Говорят, — но один Аллах всеведущ! — что в одном городе среди других городов наших отцов-арабов жили три друга, по профессии своей генеалоги[1]. И вот я расскажу теперь о них, если то будет угодно Аллаху.

Эти три друга в то же время были удальцы из удальцов и ловкачи из ловкачей. И ловкость их была такова, что они могли, забавляясь, лишить скупого его кошелька совершенно незаметным образом. И была у них привычка сходиться каждый день в одной из комнат уединенного хана, нанятой ими для этой цели. И тут они, никем не тревожимые, могли с полным удобством сговариваться о проделках, которые они затевали, чтобы позабавиться за счет жителей города, и о подвигах, которые они готовили, чтобы провести повеселее следующий день. Но должно заметить, что их действия и поступки были обыкновенно свободны от всего дурного; их манеры были изящны, а лица благообразны. И так как они были связаны дружбой, совершенно как братья, то они соединяли свои доходы и делили их по всей справедливости все равно, были ли они значительны или незначительны. И они постоянно тратили одну половину своих доходов на покупку съестных припасов, а другую — на покупку гашиша, чтобы опьяняться им на ночь после хорошо проведенного дня. И их опьянение при зажженных свечах всегда было исполнено благородства, и никогда не спускались они до ссор и брани, даже совсем наоборот, потому что гашиш приводил в возбуждение основные их качества и оживлял их ум. И в эти минуты они делались удивительно находчивы, и каждый из них поистине мог доставить много удовольствия своим слушателям.

И вот однажды гашиш, забродив в их головах, побудил их к проделке беспримерной дерзости. И лишь только у них созрел план, они отправились ранним утром к саду, окружавшему дворец султана. И тут они принялись явно ссориться и браниться и, кидая друг другу, против своего обыкновения, самые ужасные проклятия, с сильными жестами и вытаращенными глазами угрожали убить друг друга или, по крайней мере, избить.

И вот когда султан, прогуливаясь в своем саду, услыхал их крики и поднятый ими шум, он приказал:

— Привести сюда этих людей, которые производят всю эту суматоху!

И тотчас же придворные и евнухи побежали, и схватили их, и притащили, осыпая ударами, и представили между рук султана.

И вот когда они очутились в его присутствии, султан, который был потревожен во время своей утренней прогулки их неуместными криками, спросил у них с гневом:

— Кто вы, о негодяи? И чего ради вы без всякого стыда ссоритесь у стен дворца вашего султана?

И они отвечали:

— О царь времен, мы мастера в своем искусстве; и у каждого из нас своя профессия, что же касается нашего препирательства, да простит нас господин наш, то это именно из-за нашего искусства. Потому что мы спорим о превосходстве наших профессий, и так как мы в совершенстве владеем своим искусством, то каждый из нас имеет притязание быть выше двух остальных. И слово за слово мы были охвачены гневом; и очень скоро мы дошли до брани и дерзостей. И дошли мы до того, что, забывая о присутствии господина нашего султана, начали поносить друг друга непотребными словами. Да удалится нечистый!

Гнев — дурной советчик, о господин наш, и он заставляет людей благовоспитанных терять чувство собственного достоинства. Какое бесчестье над нашими головами! И мы, конечно, заслужили, чтобы господин наш султан обошелся с нами без всякого снисхождения.

И султан спросил у них:

— Но каковы же ваши профессии?

И первый из трех друзей поцеловал землю между рук султана и, поднявшись, сказал:

— Что касается меня, о господин мой, то я занимаюсь генеалогией драгоценных камней, и многими признано, что я ученый, одаренный выдающимися дарованиями в области лапидарной генеалогии[2].

И султан, чрезвычайно удивленный, сказал ему:

— Клянусь Аллахом! Если судить по твоему косому взгляду, у тебя скорее вид мерзавца, чем ученого. И это случается в первый раз, что я вижу соединенными в одном человеке науку и беспутство. Но если это так, не можешь ли ты, по крайней мере, объяснить мне, в чем заключается лапидарная генеалогия?

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Но если это так, не можешь ли ты, по крайней мере, объяснить мне, в чем заключается лапидарная генеалогия?

И он отвечал:

— Это наука о происхождении и породах драгоценных камней и искусство отличать их с первого же взгляда от камней поддельных и распознавать их с помощью зрения и осязания.

И султан воскликнул:

— Что за удивительные вещи! Но я хотел бы испытать его познания и убедиться в его таланте.

И он повернулся ко второму потребителю гашиша и спросил у него:

— А ты? Какова твоя профессия?

И второй поцеловал землю между рук султана, поднялся и сказал:

— Что касается меня, о царь времен, я занимаюсь генеалогией лошадей. И все согласны считать меня человеком наиболее сведущим среди арабов в распознавании пород и происхождения коней, потому что я могу с первого взгляда, и никогда не ошибаясь, узнать, происходит ли конь из племени Аназза, или Мутеир, или Бани Халед, или Дафир, или Шаммар. И я сразу же могу догадаться, воспитан ли он на высоких плато Неджда[3] или среди пастбищ Нефуда[4] и из породы ли он кохейлан Аджуз, или сиглави Джидрани, или сиглави Шайфи, или хамдани Самари, или кохейлан эль-Курушан[5]. И я могу точно определить расстояние в шагах, которое может пробежать конь в данное время, галопом ли, или иноходью, или ускоренной рысью. И я могу определить скрытые болезни организма его, болезни будущие и сказать, от чего умерли его отец, его мать и все предки до пятого восходящего колена. И я могу излечивать конские болезни, считающиеся неизлечимыми, и поставить на ноги животное, находящееся в агонии. И вот, о царь времен, это только частица того, что я знаю, ибо я не смею, опасаясь преувеличить заслуги мои, перечислять тебе прочие подробности моей науки. Один лишь Аллах всеведущ!

И, сказав это, он скромно опустил глаза, склоняясь перед султаном. И султан внимательно его слушавший, воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Быть в одно и то же время ученым и негодяем — что за дивное чудо! Но я сумею проверить твои слова и испытать твои генеалогические познания!

И потом он повернулся к третьему генеалогу и спросил у него:

— А ты, третий, какова твоя профессия?

И третий потребитель гашиша, самый тонкий из всех троих, отвечал, предварительно воздав ему дань уважения:

— О царь времен, моя профессия, бесспорно, наиболее благородная и наиболее трудная, потому что, в то время как мои компаньоны, вот эти двое ученых, сведущи в генеалогии камней и коней, я генеалог человеческого рода. И если мои компаньоны — ученые из числа наиболее знаменитых, то я, неоспоримо, могу почитаться венцом на их головах, потому что, о господин мой и венец головы моей, я могу распознавать истинное происхождение мне подобных, которое едва может знать только мать ребенка и которого, вообще говоря, не знает отец его. И действительно, знай, что, бросив только один взгляд на человека и только однажды услышав его голос, я могу без всякого колебания сказать ему, законный он сын или незаконный, и сказать, были ли его отец и мать детьми законными или же плодом незаконного сближения, и открыть ему, законно или незаконно происхождение членов его семьи, восходя до отца нашего Исмаила, сына Ибрахима, — да будет над ними милость Аллаха и наилучшее из благословений Его!

И я могу таким образом в силу моего знания, которым я обязан Воздаятелю, — да будет Он превознесен! — разочаровать немалое число высокопоставленных господ в благородстве их рождения и представить им самые неопровержимые доказательства, что они плод совокупления их матери или с погонщиком верблюдов, или с погонщиком ослов, или с поваром, или с ложным евнухом, или с черным негром, или с каким-нибудь рабом среди других рабов, или с кем-нибудь подобным. И если, о господин мой, человек, исследуемый мною, — женщина, я могу равным образом, посмотрев только на ее лицо сквозь покрывало, сказать ей, какого она племени, какого происхождения, а также и какова профессия ее родителей. И вот, о царь времен, это только частица того, что я знаю; ибо наука генеалогии человеческого рода так обширна, что мне понадобилось бы для одного только перечисления ветвей ее провести здесь целый день грубого моего присутствия перед очами нашего господина султана. Итак, о господин мой, ты хорошо видишь, что моя наука более удивительна и даже значительно более, чем наука моих компаньонов, вот этих двух ученых, ибо ни один человек на лице земле не обладает этой наукой, кроме меня и никто не обладал ею до меня. Но все науки — от Аллаха, все знания — ссуда от щедрот Его, и лучший из даров Его — добродетель смирения.

И, сказав это, третий генеалог скромно опустил глаза, и склонился вновь, и отступил назад, и стал между своими компаньонами перед султаном.

И султан, крайне изумленный, сказал себе: «Клянусь Аллахом, какая удивительная вещь! Если уверения третьего справедливы, он, без сомнения, наиболее выдающийся ученый этого времени и всех времен. И я желаю теперь удержать этих трех генеалогов у себя во дворце, пока не представится случай, который дозволит нам испытать удивительные познания их. А если их притязания выражены ими без всякого основания, то их ожидает кол!»

И, говоря таким образом сам с собою, султан повернулся к своему великому визирю и сказал ему:

— Пусть стерегут этих трех ученых и отведут им во дворце комнату; и пусть выдают им ежедневно положенное количество хлеба и мяса, а воды — по желанию.

И приказание было исполнено в тот же час и в ту же минуту. И три друга переглянулись, говоря друг другу глазами: «Какая щедрость! Мы никогда не слышали ни об одном султане, который был бы столь щедр, как этот, и столь же прозорлив! Но ради Аллаха, мы не напрасно генеалоги, и рано или поздно час наш придет!»

Что же касается султана, то случай, которого он желал, не замедлил представиться. И действительно, один соседний царь прислал ему очень редкие подарки, среди которых находился драгоценный камень необычайной красоты, белизны, прозрачности и воды более чистой, чем глаз петуха. И султан, вспомнив слова генеалога в области камней, послал за ним и, показав ему камень, приказал ему исследовать его и сказать, что он о нем думает. Но генеалог по части камней отвечал:

— Клянусь жизнью нашего господина султана, мне нет никакой нужды изучать этот камень ни в отношении его граней, ни в отношении его прозрачности, ни в отношении его игры, и мне даже незачем брать его в руки или даже просто смотреть на него. Для суждения о его ценности и его красоте мне достаточно только прикоснуться к нему кончиком мизинца моей левой руки, даже не открывая глаз.

И султан, удивленный еще более, чем в первый раз, сказал себе: «Вот наконец момент, когда мы найдем меру его притязаний!»

И он представил камень генеалогу камней, который, закрыв глаза, протянул мизинец и коснулся его. И в ту же минуту он поспешно отскочил и начал трясти свою руку, как будто она была ранена или обожжена, и сказал:

— О господин мой, этот камень не имеет никакой цены, ибо он не только не из породы драгоценных камней, но даже содержит червя в своей сердцевине!

При этих словах султан почувствовал, что ярость наполняет его нос и воскликнул:

— Что говоришь ты, о сын сводника?! Разве ты не знаешь, что этот камень дивной воды, прозрачный, как того только можно желать, и полный света, и что его мне прислал в подарок царь из царей?!

И, следуя только тому, что подсказывала ему его досада, он позвал палача — сажателя на кол — и сказал ему:

— Проткни основание этого недостойного лжеца!

И палач — сажатель на кол, — человек необыкновенный, схватил генеалога и поднял его, точно птицу, готовясь уже приступить к исполнению своего долга и проткнуть ему то, что должно было быть проткнуто, когда великий визирь, старец, исполненный благоразумия, умеренности и доброжелательства, сказал султану:

— О царь времен! Конечно, этот человек, должно быть, преувеличил свои заслуги, а каждое преувеличение заслуживает осуждения. Но быть может, то, что он утверждает, вовсе не так далеко от истины, и в таком случае смерть его не будет достаточно оправдана перед Господом вселенной. Ибо, о господин мой, жизнь человека, каков бы он ни был, более драгоценна, чем самый драгоценный камень, и весит гораздо больше на весах Воздаятеля. И поэтому было бы лучше отсрочить его казнь до доказательства, которое мы можем получить не иначе, как только разбив этот камень надвое. И вот если в сердцевине этого камня окажется червь, человек этот будет оправдан; но если этот камень нетронут и без всякой внутренней порчи, тогда кара этого человека будет продлена и усилена палачом — сажателем на кол.

И султан, сознавая всю справедливость слов своего великого визиря, сказал:

— Разделить этот камень надвое!

И камень тотчас же был переломлен пополам, султан и все присутствующие дошли до пределов изумления, увидав, как из сердцевины камня вышел какой-то белый червь. И этот червь, лишь только он очутился на свободе, загорелся сам собою и тотчас исчез, не оставив ни малейшего следа своего существования.

И когда султан пришел в себя от охватившего его волнения, он спросил у генеалога:

— Но каким образом ты мог узнать о существовании в сердцевине камня этого червя, которого никто из нас не мог видеть?

И генеалог скромно отвечал:

— Вследствие тонкости зрения глаза, находящегося на конце моего мизинца, и вследствие чувствительности этого пальца к теплу и холоду камня.

И султан, удивленный его познаниями и его тонкостью, сказал палачу — сажателю на кол:

— Оставь его! — и прибавил: — Отпускать ему с сегодняшнего дня хлеба и мяса вдвое против положенного, а воды — по желанию!

Вот и все, что случилось с генеалогом камней.

Что же касается генеалога по части коней, то с ним было вот что. Через несколько дней после этого происшествия с камнем, в котором находился червь, султан получил из Внутренней Аравии в знак верноподданничества от главы могущественного племени каракового коня дивной красоты. И, восхищенный этим подарком, он проводил целые дни в конюшне, удивляясь ему. И так как он не забыл, что во дворце у него был генеалог коней, он послал передать ему приказание предстать тотчас же перед ним. И когда тот явился между рук его, он сказал ему:

— О человек, поддерживаешь ли ты и теперь свое утверждение о знании коней, о каком ты недавно говорил нам? И готов ли ты к тому, чтобы мы испытали твои знания в науке о происхождении и породе коней?

И второй генеалог отвечал:

— Конечно, о царь времен!

И султан воскликнул:

— Клянусь справедливостью Того, Кто посадил меня повелителем над своими слугами, Которому довольно сказать тварям и вещам: «Да будет!», чтобы они возникли, что, если окажется хоть малейшая ошибка, неверность или колебание в твоем заявлении, я предам тебя самой жестокой смерти!

И человек отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И султан сказал:

— Привести сюда коня и поставить перед генеалогом!

И когда благородное животное предстало перед ним, генеалог бросил на него только один взгляд, один-единственный, потом он скривил лицо свое, улыбнулся и сказал, поворачиваясь к султану:

— Я видел и знаю.

И султан спросил его:

— Что же ты видел, о человек, и что ты знаешь?

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

она сказала:

И генеалог скривил лицо свое, улыбнулся и сказал, поворачиваясь к султану:

— Я видел и знаю.

И султан спросил его:

— Что же ты видел, о человек, и что ты знаешь? И генеалог отвечал:

— Я видел, о царь времен, что конь этот действительно редкой красоты и великолепной породы; что пропорции его гармоничны и движения его полны благородства; что сила его очень велика и что в действии он идеален; что у него совершенные плечи, гордая шея, высокая холка, что у него стальные ноги, приподнятый, образующий прекрасную дугу хвост, тяжелая грива, густая и падающая до земли; и что касается его головы, то она имеет все отличительные признаки, существенные для головы коня из страны арабов: она широка, не слишком мала и развертывается в верхних своих частях; расстояние между глазами и ушами значительно, глаза расставлены широко, уши же весьма близко одно от другого; и впереди голова выпукла; и глаза прекрасны, как глаза газели; и пространство вокруг глаз без шерсти и остается открытым, и непосредственно возле них кожа черна, тонка и блестяща; и кости щек велики и сухи, и кости челюстей выпуклы; и передняя часть головы книзу быстро суживается и на конце верхней губы сходится почти острием; и ноздри в покое остаются на уровне поверхности лица и заметны лишь в виде узких щелей; и нижняя губа рта шире, чем верхняя; и его уши широки, длинны, тонки и нежно очерчены, точно уши антилопы; наконец, это животное великолепно во всех отношениях. И его караковая масть — царица мастей.

И без всякого сомнения, это животное было бы первым конем на земле и ни в каком отношении нельзя было бы найти ему равного, если бы у него не было одного порока, который только что открыли глаза мои, о царь времен.

Когда султан услышал такое описание коня, которого он так любил, он сначала был чрезвычайно восхищен, в особенности тем, что для этого описания достаточно было только одного небрежного взгляда, брошенного генеалогом на животное. Но когда он услышал, что тот заговорил о пороке, глаза его загорелись, и грудь его стеснилась, и голосом, дрожащим от гнева, он спросил у генеалога:

— Что говоришь ты, окаянный пройдоха?! И о каком недостатке ты болтаешь, говоря об этом дивном животном, последнем отпрыске самой благородной в Аравии породы?!

И генеалог без смущения отвечал:

— Ввиду того что султана раздражают слова раба его, раб не скажет более ни слова.

И султан воскликнул:

— Говори, что хотел ты сказать!

И человек отвечал:

— Я не буду говорить, если султан не предоставит мне свободы!

И султан сказал:

— Говори же и не скрывай ничего!

Тогда он сказал:

— Знай, о царь времен, что этот конь чистой и подлинной породы по его отцу, но только по отцу. Что же касается его матери, то я не смею ничего сказать.

И султан с искаженным лицом закричал:

— Кто же его мать, говори скорее!

И генеалог сказал:

— Клянусь Аллахом, о господин мой, мать этого гордого животного принадлежит к породе совершенно иной, потому что она не кобыла, но самка морского буйвола.

При этих словах генеалога султан разгневался до пределов гнева, вдохнул, потом выдохнул воздух и не мог сначала произнести ни слова, и наконец он закричал:

— О собака генеалогов, твоя смерть предпочтительнее твоей жизни! — И он сделал знак палачу — сажателю на кол, — говоря ему: — Проткни основание вот этого генеалога!

И палач-исполин поднял генеалога на руках и, сажая его основанием на острие, уже был готов опустить его на него всей тяжестью его, как вдруг великий визирь, человек одаренный чувством справедливости, начал умолять царя повременить несколько мгновений с казнью, говоря ему:

— О верховный повелитель мой, этот генеалог выказал, конечно, недостаточный ум и слабое суждение, утверждая, что этот чистокровный конь происходит от матери — самки морского буйвола. И вот чтобы доказать ему, что казнь по заслугам, не лучше ли было бы позвать сюда человека, который привел коня от глав арабских племен. И наш господин султан расспросит его в присутствии этого генеалога и потребует, чтобы он передал нам футляр, содержащий акты о рождении этого коня, свидетельствующие о его породе и его происхождении, ибо мы знаем, что всякий конь благородной породы должен носить привязанный к своей шее футляр, в котором находятся его титулы и его генеалогия.

И султан сказал:

— В этом я не вижу никакого затруднения.

И он приказал привести хранителя футляра, о котором шла речь.

Когда же хранитель футляра предстал между рук царя и когда он услышал и понял, чего от него требуют, он отвечал:

— Слушаю и повинуюсь! Вот футляр.

И он вытащил из-за пазухи медный футляр искусной работы, покрытый инкрустацией в турецком стиле, и передал его султану, который тотчас же развязал его шнурки и вынул пергамент, к которому были приложены печати всех старейшин племени, в котором родился этот конь, и показания всех свидетелей, присутствовавших при покрытии его матери отцом его. И в этом пергаменте положительно утверждалось, что жеребенок, о котором идет речь, имел отцом жеребца чистой крови из породы сиглави Джидрани и матерью — самку морского буйвола, которую жеребец познал, проходя однажды по берегу моря, и которую он покрыл три раза, после того как ржал над ней известным образом. И далее говорилось, что эта самка морского буйвола, будучи поймана всадниками, по истечении определенного срока принесла каракового жеребенка и что она кормила его в течение одного года среди их племени. Таково вкратце было содержание этого пергамента.

Когда султан услышал это из уст великого визиря, который сам читал этот документ, и перечисление имен шейхов и свидетелей, которые скрепили его, он был крайне озадачен этим необыкновенным явлением и в то же время чрезвычайно удивлен безошибочными знаниями и предвидением генеалога во части коней. И он повернулся к палачу и сказал ему:

— Отпусти его!

И лишь только второй генеалог очутился опять между рук султана, он спросил его:

— Как мог ты с одного взгляда судить о породе, происхождении, качествах и рождении этого жеребца? Ибо твое утверждение оказалось верным, клянусь Аллахом, и доказано неопровержимым образом. Поспеши же разъяснить мне признаки, по которым ты мог открыть порок этого превосходного животного!

И генеалог отвечал:

— Это очень легко, о господин мой! Мне достаточно было взглянуть на копыто коня, и нашему господину остается только сделать это, как сделал и я сам.

И царь посмотрел на копыта животного и увидел, что они были раздвоены, широки и длинны, как у буйвола, вместо того чтобы быть цельными, легкими и круглыми, как у лошади. И султан, увидав это, воскликнул:

— Аллах всемогущ! — И он повернулся к своим служителям и сказал им: — Выдавать с сегодняшнего дня этому ученому-генеалогу мяса вдвое против положенного и по две лепешки хлеба, а воды — по желанию!

Вот и все, что было с ним.

Что же касается генеалога в области человеческого рода, то с ним случилось нечто совсем иное. И действительно, когда на глазах султана произошли эти два необыкновенных явления, обязанных своим раскрытием двум генеалогам, а именно происшествие с геммой, в сердцевине которой находился червь, и история с конем, рожденным от жеребца чистой крови и самки морского буйвола, и когда он сам проверил чудесные познания этих двоих, он сказал себе: «Клянусь Аллахом, я не знаю, но думаю, что третий негодяй, должно быть, ученый, еще более достойный удивления! И кто знает, может ли он открыть то, чего мы и сами не знаем?»

И он приказал тотчас же привести его пред лицо свое и, когда тот явился, сказал ему:

— Ты должен, о человек, хорошо помнить все, что ты утверждал в моем присутствии относительно твоих познаний в генеалогии человеческого рода, в силу которых ты можешь открывать прямое происхождение людей, которое может знать одна лишь мать ребенка и которого обыкновенно не знает отец. И ты равным образом должен помнить, что ты утверждал относительно женщин. Я желаю теперь узнать от тебя, придерживаешься ли ты еще своих утверждений и готов ли ты подтвердить их перед моими глазами?

И генеалог человеческого рода, третий потребитель гашиша, отвечал:

— Я говорил так, о царь времен, и остаюсь при своем утверждении! Аллах велик!

Тогда султан поднялся со своего трона и сказал человеку:

— Ступай за мною!

И человек пошел за султаном, который провел его в свой гарем, противно обычаю, но предупредив, однако, через евнухов своих женщин, которые закутались в покрывала и закрыли лица свои. И когда они пришли в помещение, занимаемое временной фавориткой, султан повернулся к генеалогу и сказал ему:

— Поцелуй землю в присутствии госпожи твоей и посмотри на нее, чтобы сказать мне потом, что ты увидел!

И третий потребитель гашиша сказал султану, поцеловав землю между рук фаворитки:

— Я уже исследовал ее, о царь времен.

И он только бросил на нее один взгляд, один-единственный взгляд.

И султан сказал ему:

— В таком случае ступай за мною!

И он вышел, и генеалог пошел за ним, наконец они прибыли в тронную залу. И султан, приказав всем выйти из залы, остался наедине со своим великим визирем и генеалогом и спросил у него:

— Что же ты открыл в госпоже твоей?

И он отвечал:

— О господин мой, я увидел женщину, украшенную прелестями, очарованием, изяществом, свежестью, скромностью, и всеми достоинствами, и всеми совершенствами красоты. И конечно, ей не остается ничего более желать, ибо она одарена всеми дарами, которые могут восхищать сердце и осушать глаза, и, с какой стороны ни посмотри на нее, она исполнена гармонии и пропорциональности; и конечно, если судить по ее внешности и по уму, который оживляет взор ее, она должна обладать во внутреннем своем существе всеми желательными качествами тонкости и понятливости. И это все, что я увидел в этой владычице, о господин мой, но один Аллах всеведущ!

Но султан раскричался, говоря ему:

— Дело идет вовсе не об этом, о генеалог, но я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты открыл относительно происхождения госпожи твоей, моей фаворитки?

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Однако султан раскричался, говоря ему:

— Дело идет вовсе не об этом, о генеалог, но я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты открыл относительно происхождения госпожи твоей, моей фаворитки?

И генеалог, приняв сразу скрытный и скромный вид, отвечал:

— Это деликатный вопрос, о царь времен, и я не знаю, должен ли я говорить или молчать.

И султан воскликнул:

— Э, клянусь Аллахом, затем-то я и водил тебя к ней, чтобы ты говорил! Ну, начинай, выкладывай, что у тебя есть, и взвешивай свои слова, о негодяй!

И генеалог, не смущаясь, сказал:

— Клянусь жизнью моего господина, эта дама была бы наиболее совершенным из творений Аллаха, если бы у нее не было одного недостатка в ее происхождении, который омрачает ее совершенства!

И, услышав последние его слова, его замечание о недостатке, султан, нахмурив брови и охваченный яростью, обнажил свою саблю и подскочил к генеалогу, чтобы снести ему голову, крича:

— О собака, сын собаки, не хочешь ли ты сказать, что моя фаворитка — потомство морского буйвола, или что в глазу у нее червь, или еще что-нибудь в этом роде?! Ах ты, сын распутства тысячи рогоносцев, пусть же этот клинок вонзится в тебя во всю длину свою!

И он неизбежно заставил бы его одним глотком испить чашу смерти, если бы благоразумный и справедливый визирь не нашелся и не отвратил его руку, говоря ему:

— О господин мой, не лучше ли было бы не лишать этого человека жизни, не убедившись в его преступлении!

И султан спросил у человека, которого он уже опрокинул и которого держал под своим коленом:

— Хорошо, говори! В чем же состоит недостаток, который ты нашел в моей фаворитке?

И генеалог человеческого рода ответил все тем же спокойным тоном:

— О царь времен, госпожа моя, твоя достопочтенная фаворитка, — предмет красоты и всех совершенств, но ее мать была публичной танцовщицей, свободной женщиной бродячего племени гавази[6], дочерью проститутки.

При этих словах ярость султана дошла до такого напряжения, что крики застряли в глубине его горла. И только по истечении некоторого времени он мог объясниться и сказал своему великому визирю:

— Ступай и приведи сюда поскорее отца моей фаворитки, управителя моего дворца!

И он продолжал держать под своим коленом генеалога, третьего потребителя гашиша. И когда отец фаворитки явился, он закричал ему:

— Ты видишь этот кол, не так ли? Так вот если ты не хочешь видеть себя на его вершине, поторопись высказать мне всю истину о рождении дочери твоей, моей фаворитки!

И управитель дворца, отец фаворитки, отвечал:

— Слушаю и повинуюсь! — И он сказал: — Знай, о господин и повелитель мой, что я хочу рассказать тебе всю правду, ибо лишь в ней одной спасение.

В юности я жил свободной жизнью пустыни, и я странствовал, сопровождая караваны, которые платили мне оброк за проход по территории моего племени. И вот когда однажды мы разбили наши палатки у Ручья Зобейды[7], — да будет над ней милость и милосердие Аллаха! — мимо проходил отряд женщин бродячего племени гавази, дочери которого, достигнув возраста зрелости, занимаются проституцией с сынами пустыни, странствуя от одного племени к другому и от одной стоянки к другой и служа своими прелестями и своими познаниями в любви молодым всадникам. И этот отряд оставался среди нас несколько дней, и наконец он покинул нас, чтобы отправиться к мужам соседнего племени. И вот после их отбытия, когда они уже скрылись из виду, я заметил сидевшую, притаившись под деревом, маленькую девочку, лет пяти, мать которой, одна из племени гавази, покинула ее или забыла в оазисе у Ручья Зобейды. И поистине, о верховный повелитель мой, эта девочка, смуглая, точно спелый финик, была так мила и так хороша, что я объявил в собрании, что беру ее на свое попечение.

И, несмотря на то что она была запугана, точно молодая лань при первом своем выходе из леса, я приучил ее к себе и доверил ее матери моих детей, которая воспитывала ее, как если бы она была собственная ее дочь. И она росла среди нас и расцветала столь пышно, что с наступлением ее зрелости с ней не могла сравниться ни одна дочь пустыни, как бы ни была она прелестна. И я, о господин мой, почувствовал, что сердце мое увлечено страстью к ней, и, не желая сойтись с ней недозволенным образом, я взял ее себе в законные жены, обвенчавшись с нею, несмотря на более низкое ее происхождение. И по милости Аллаха она принесла мне дочь, которую ты удостоил избрать своей фавориткой, о царь времен. И такова правда о матери моей дочери, и о ее племени, и ее происхождении. И клянусь жизнью нашего пророка Мухаммеда, — да будет молитва и мир над ним! — что я не прибавил ни слога к истине и что я ни слога не отнял от нее. Но Аллах более правдив, и только Он один непогрешим!

Когда султан услышал это безыскусственное признание, он почувствовал себя освобожденным от гнетущей заботы и беспокойства, полного скорби. Ибо ему уже представилось, что фаворитка его была дочерью одной из проституток племени гавази, а между тем он узнал совершенно противное, так как мать ее, хотя из племени гавази, была, бесспорно, девственна до брака с управителем дворца. И, успокоившись, он отдался чувству удивления перед словами и прозорливостью генеалога. И он спросил у него:

— Как мог ты разгадать, о ученый, что моя фаворитка — дочь племени гавази, дочь танцовщицы, дочери проститутки?

И генеалог, потребитель гашиша, отвечал:

— Вот как. Прежде всего моя ученость — но один лишь Аллах всеведущ! — открыла мне все это, когда я взглянул на закутанную молодую женщину. А затем тот факт, что у всех женщин племени гавази, как и у твоей фаворитки, брови очень густы и сходятся у переносицы, а глаза самой глубокой черноты в Аравии.

И царь, удивленный тем, что ему пришлось услышать, не пожелал отпустить генеалога, не выказав ему своего благоволения. И он повернулся к служителям, которые уже вошли, и сказал им:

— Выдавать отныне этому знаменитому ученому ежедневно мяса вдвое против положенного и две лепешки хлеба, а воды — по желанию!

Вот пока и все о генеалоге человеческого рода. Но что это еще не конец.

И действительно, на другой день султан, проведя ночь в размышлении о делах трех друзей и о глубине их познаний в различных отраслях генеалогии, сказал себе: «Клянусь Аллахом! С тех пор как мне сообщил этот генеалог человеческого рода о происхождении и племени моей фаворитки, мне остается только объявить его мудрейшим из людей моего царства. Но прежде я очень хотел бы узнать, что он может сказать мне о моем происхождении — султана, несомненного потомка стольких царей».

И замысел его тотчас же был приведен в исполнение, и он приказал опять привести и представить между его рук генеалога человеческого рода, и сказал он ему:

— Теперь, о отец науки, когда я не имею никаких оснований сомневаться в истине твоих слов, я бы очень хотел услышать, что ты можешь сказать о моем происхождении и о происхождении царского рода моего!

И тот отвечал:

— Над моей головой и перед моими глазами, о султан! Но прежде ты пообещаешь мне полную безопасность, ибо пословица гласит: «Между гневом царя и твоей шеей оставь расстояние побольше, пусть лучше осудят тебя заочно». И я, о господин мой, чувствителен и деликатен, и я предпочитаю кол заочный колу действительному, который втыкают в тебя и прокалывают за один вопрос о племени.

И султан сказал ему:

— Клянусь головой моей! Обещаю тебе неприкосновенность и, что бы ты ни сказал мне, заранее прощаю тебя!

И он бросил ему платок охраны. И генеалог поднял платок охраны и сказал:

— В таком случае, о царь времен, я прошу тебя не оставлять в этой зале никого, кроме нас двоих.

И султан спросил:

— Это почему, о человек?

И он сказал:

— А вот почему, о господин мой: среди благословенных имен Аллаха Всемогущего есть одно прозвание — Сокрытый, ибо Он любит скрывать под покровом тайны вещи, разглашение которых было бы вредно.

И султан приказал всем выйти, даже своему великому визирю.

Тогда генеалог, оставшись наедине с султаном, приблизился к нему и, наклонившись к его уху, сказал ему:

— О царь времен, ты незаконный сын и низкого происхождения.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Генеалог, оставшись наедине с султаном, приблизился к нему и, наклонившись к его уху, сказал ему:

— О царь времен, ты незаконный сын и низкого происхождения.

И, услышав эти ужасные слова, смелость которых была неслыханна, султан пожелтел и переменился в лице; и члены его упали без сил; и он потерял слух и зрение; и он уподобился пьяному без вина; и он зашатался, с пеной на губах; и, наконец, лишенный сил, он упал на землю и долгое время оставался в этом положении, и генеалог даже не знал точно, умер ли он от этого удара, или только полумертв, или еще жив. Но наконец он пришел в себя, и, поднявшись и собрав свои мысли, он повернулся к генеалогу и сказал ему:

— Теперь, о человек, клянусь истиной Того, Кто посадил меня на шею слуг Своих, если твои слова действительно справедливы и если я удостоверюсь сам в их истине путем положительных доказательств, я желаю окончательно и бесповоротно отказаться от престола, которого я недостоин, и передать царскую мою власть в твое распоряжение. Ибо ты более заслуживаешь этого, и никто не будет более тебя достоин занять это положение. Но если я найду, что слова твои ложны, я обезглавлю тебя!

И генеалог отвечал:

— Слушаю и повинуюсь! В этом я не вижу никакого неудобства!

Тогда султан, встав на обе ноги, без малейшего промедления бросился с саблей в руке к покоям султанши-матери, вошел к ней и сказал:

— Клянусь Тем, Кто воздвиг небо и отделил его от воды, если ты не скажешь мне правду, о чем хочу спросить тебя, я изрублю тебя вот этой саблей в мельчайшие куски!

И он потрясал своим оружием и вращал горящими глазами, и от ярости пена струилась с губ его. И султанша-мать, сразу запуганная и пришибленная этим непривычным ей языком, воскликнула:

— Имя Аллаха над тобою и вокруг тебя! Успокойся, о дитя мое, и спрашивай меня обо всем, что ты хочешь знать, и я не иначе буду отвечать тебе, как только по предписаниям Всеправедного!

И султан сказал ей:

— Скажи тогда мне скорее, сын ли я султана, отца моего, и сын ли я царского рода предков моих? Ибо одна ты можешь мне открыть это!

И она отвечала:

— Тогда без всяких околичностей я скажу тебе, что ты несомненный сын повара. И если ты хочешь знать, как это было, то вот. Когда султан, твой предшественник, тот, которого ты до сих пор считал своим отцом, взял меня себе в супруги, он по обычаю сошелся со мной. Но Аллах не благословил его плодовитостью, и я не могла дать ему никакого потомства, которое доставило бы ему радость и закрепило бы престол за родом его. И вот когда он увидел, что у него нет детей, он погрузился в печаль и потерял и аппетит, и сон, и здоровье. И его мать побуждала его взять надо мною еще одну супругу. И он взял себе надо мною вторую супругу. Но Аллах не благословил его плодовитостью. И мать посоветовала ему взять еще третью женщину. Тогда я, видя, что я наконец буду низведена до последнего ранга и что это, впрочем, нисколько не улучшит положение султана, решилась спасти свое влияние, спасая одновременно передачу престола по наследству. И я только дожидалась благоприятного случая, чтобы осуществить этот замысел.

И вот однажды султан, который все время был лишен аппетита и худел, захотел поесть фаршированного цыпленка. И он приказал повару зарезать одну из птиц, которые находились в клетках под окнами дворца. И этот человек пошел, чтобы взять из клетки одну из птиц. Тогда я, хорошенько рассмотрев повара, нашла, что он вполне пригоден для осуществления моего намерения, потому что он был здоровый молодой человек, широкоплечий и гигантского роста. И, наклонившись из окна, я сделала ему знак войти через потайную дверь. И я ввела его в мое помещение. И то, что произошло между мною и им, продолжалось очень недолго, потому что, лишь только он закончил свое дело, я вонзила в его сердце кинжал. И он, мертвый, упал навзничь. И я приказала верным своим прислужницам убрать его и тайно закопать в яму, вырытую ими для этого в саду. И в этот день султан не ел фаршированного цыпленка, и он пришел в большой гнев по причине необъяснимого исчезновения своего повара.

Но девять месяцев спустя, день в день, я принесла тебя в мир здорового, каким ты остаешься и до настоящего времени. И рождение твое очень обрадовало султана, к которому вернулись и здоровье, и аппетит; и он осыпал милостями и подарками визирей, фаворитов и всех обитателей дворца и устроил большие празднества и общественные увеселения, которые продолжались сорок дней и сорок ночей. И такова истина о твоем рождении, твоем племени и твоем происхождении. И я клянусь пророком, — мир и молитва над ним! — что я сказала тебе все, что знаю. Аллах всемогущ!

Услышав этот рассказ, султан поднялся и ушел, плача, от своей матери. И он вошел в тронную залу и сел на пол перед третьим генеалогом, не говоря ни слова. И слезы продолжали струиться из глаз его и текли по длинной бороде его. И по истечении некоторого времени он поднял голову и сказал генеалогу:

— Аллах над тобою, о уста истины, скажи мне, как мог ты открыть, что я незаконнорожденный и низкого происхождения?

И генеалог отвечал:

— О господин мой, когда каждый из нас дал доказательство дарований, которыми он владеет, и ты был вполне доволен нами, ты распорядился назначить нам хлеба и мяса вдвое больше против положенного и воды по желанию. И я рассудил по скудости таких щедрот и по самой природе этой щедрости, что ты не чей иной сын, как сын повара, потомок повара, кровь повара. Ибо султаны, сыновья султанов, не имеют обыкновения вознаграждать заслуги назначением мяса или чего-нибудь подобного, но вознаграждают заслуживших награду великолепными подарками, почетными одеждами и несметными богатствами. И для меня это было несомненным доказательством твоего низкого и незаконного происхождения. И в этом открытии нет никакой заслуги.

Когда генеалог произнес эти слова, султан поднялся и сказал ему:

— Снимай свои одежды!

И генеалог повиновался, и султан тоже сорвал с себя одежды и знаки царского своего достоинства и надел их на него собственными руками. И он предложил ему взойти на трон и, склонившись перед ним, поцеловал землю между рук его и воздал ему почести, как подданный своему повелителю. В тот же час и в ту же минуту он приказал войти великому визирю, и другим визирям, и всем вельможам царства и представил им нового их законного владыку. И новый султан тотчас же послал за своими друзьями, двумя генеалогами, потребителями гашиша, и одного назначил стражем и усадил по правую руку свою, и другого назначил стражем и усадил по левую руку свою. И он оставил прежнего великого визиря в должности его, приняв во внимание его удивительную справедливость.

И он был поистине великим государем.

Вот и все, что случилось с тремя генеалогами.

Что же касается прежнего султана, то его история только начинается.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А ее сестра, маленькая Доньязада, которая день ото дня, ночь от ночи расцветала и делалась все милее, и понятливее, и внимательнее, и молчаливее, приподнялась на ковре, на котором она лежала растянувшись и сказала ей:

— О сестра моя, как приятны, сладостны, увеселительны и свежи слова твои!

И Шахерезада улыбнулась ей, обняла ее и сказала:

— Да? Но разве можно это сравнить с тем, что я расскажу в следующую ночь, если, конечно, на это будет разрешение нашего господина царя!

И царь Шахрияр сказал:

— О Шахерезада, не сомневайся! Ты можешь, конечно, рассказать нам завтра продолжение этой истории, которую иначе ни к чему было бы и начинать. И ты можешь, если ты не устала, продолжить ее даже и в эту ночь, так хочется мне узнать, что случилось с прежним султаном, сыном прелюбодеяния! Да будут прокляты Аллахом неверные жены! Во всяком случае, я должен сознаться, что здесь жена султана, мать незаконнорожденного, сошлась с поваром по превосходному побуждению и вовсе не для удовлетворения своего любострастия. Да будет над нею милосердие Аллаха! Но что касается той проклятой, беспутной, собачьей дочери, которая сделала то, что она сделала с негром Массудом, то это вовсе не было для того, чтобы обеспечить трон за моим потомством, о проклятая! Да не смилуется над нею Аллах!

И, сказав это, царь Шахрияр угрожающе нахмурил брови и, поводя из стороны в сторону побелевшими глазами, прибавил:

— Что же касается тебя, Шахерезада, я начинаю думать, что ты, быть может, и не такая, как все эти бесстыжие, с которых я снял головы!

И Шахерезада склонилась перед суровым царем и сказала:

— Да продлит Аллах жизнь нашего повелителя и да дозволит мне прожить до завтрашней ночи, чтобы рассказать о том, что случилось с симпатичным незаконнорожденным!

И, сказав это, она умолкла.

А когда наступила

А маленькая Доньязада сказала сестре:

Аллах над тобою, о сестра моя! Если тебе не хочется еще спать, пожалуйста, расскажи нам поскорее, что случилось с прежним султаном, незаконным сыном повара?

И Шахерезада сказала:

— От всего сердца и почту своим долгом относительно этого великодушного царя, нашего повелителя!

И она продолжила историю так:

— Что касается прежнего султана, то его история только начинается. Вот она.

Отказавшись от престола и передав свою власть в руки третьего генеалога, бывший султан облекся в платье дервиша-паломника и, не тратя времени на прощания, которыми теперь он совершенно пренебрегал, и ничего не взяв с собою, он пустился в путь к странам Египта, где он рассчитывал жить в уединении, забвении и в размышлениях о своей участи. И Аллах предначертал ему неприкосновенность, и после странствия, исполненного трудов и опасностей, он прибыл в великолепный город Каир, этот неизмеримый город, столь отличный от прочих городов той страны и имеющий в окружности не менее трех с половиною дней пути. И увидел он, что это действительно чудо света наряду с мостом Санджа[8], маяком Аль-Искандарии[9] и Джамия-аль-Умейи[10] в Дамаске. И он нашел, что поэт вовсе не преувеличил красот этого города и этой страны, сказав:

И прогуливаясь, и приглядываясь, и удивляясь, и не утомляя себя, бывший султан чувствовал себя счастливым под своими одеждами дервиша и тем, что он может сколько угодно дивиться, к своему удовольствию, и тем, что он может ходить по произволу и останавливаться по желанию, и тем, что он свободен от забот и тягостей власти. И он подумал: «Хвала Аллаху Воздаятелю! Одним Он дает могущество и вместе с ним тягости и заботы, другим — бедность и вместе с нею беззаботность и легкость сердца. И вот последние-то — наиболее облагодетельствованные! Да будет Он благословен!»

И он прибыл таким образом, обогащаясь впечатлениями, к дворцу самого султана Каира, которым тогда был султан Махмуд.

И подошел он к окнам дворца и, опершись на свой посох дервиша, предался размышлениям о жизни, протекавшей в этом внушительном жилище султана страны, и о множестве занятий, беспокойств и всевозможных забот, в которые постоянно была погружена эта жизнь, не говоря уже об ответственности перед Всевышним, Который видит и судит все деяния царей. И он развеселился в душе своей, подумав о том, что он освободился благодаря разоблачению своего рождения от столь тягостной и сложной жизни и променял ее на существование, полное воздуха и свободы, и вместо всего своего имущества и доходов имеет только рубаху, льняную одежду и посох. И он почувствовал в себе величайшее спокойствие, которое освежило его душу и заставило его забыть все его прошлые волнения.

И вот как раз в этот самый момент султан Махмуд, возвращаясь с охоты, вступал в свой дворец. И он заметил дервиша, опирающегося на свой посох и не замечавшего ничего окружающего. И он был поражен благородной осанкой этого дервиша, и изящной позой его, и одухотворенным видом его. И он сказал себе: «Клянусь Аллахом, вот первый дервиш, который не побирается, проходя мимо богатых господ. Без всякого сомнения, история его должна быть необыкновенной историей».

И он послал к нему одного из господ своей свиты, чтобы пригласить его войти во дворец, так как он желал побеседовать с ним. И дервиш не мог сделать ничего иного, как только повиноваться и исполнить просьбу султана. И это был для него второй поворот судьбы.

И султан Махмуд, отдохнув немного после утомительной охоты, приказал дервишу войти и предстать перед ним, и приветливо принял его, и стал ласково расспрашивать о его положении, говоря ему:

— Благодать над тобою, о почтенный дервиш Аллаха! Судя по твоей наружности, я полагаю, что ты, должно быть, сын благородных арабов Хиджаза или Йемена!

И дервиш отвечал:

— Аллах один благороден, о господин мой! Я же не больше, как бедный человек, нищий!

И султан Махмуд начал опять:

— В этом нет ничего невозможного! Но какова причина твоего прихода в эту страну и твоего присутствия под стенами этого дворца, о дервиш? Это, должно быть, поистине необыкновенная история! — И он прибавил: — Аллах над тобою, о благословенный дервиш! Расскажи мне твою историю, ничего не скрывая!

И дервиш при этих словах султана не мог сдержать слез, упавших из его глаз, и сердце его сжалось от сильного волнения. И он отвечал:

— Я не скрою от тебя ничего, о владыка, из моей истории, хотя воспоминание о ней полно для меня и горечи, и сладости. Но позволь мне не передавать ее в обществе других.

И султан Махмуд поднялся со своего трона, сошел к дервишу и, взяв его за руку, отвел в отдаленную залу, где и заперся вместе с ним. Потом он сказал ему:

— Теперь ты можешь говорить без всякого опасения, о дервиш!

Тогда прежний султан, усевшись на ковре перед лицом султана

Махмуда, сказал:

— Аллах велик! Вот моя история.

И он рассказал все, что с ним произошло, от начала и до конца, не пропуская ни одной подробности: и как он отказался от престола, и как он преобразился в дервиша, чтобы, странствуя, забыть о своих несчастьях. Но не стоит повторять это.

Когда султан Махмуд услышал о приключениях предполагаемого дервиша, он бросился к нему на шею, с открытым сердцем облобызал его и сказал ему:

— Слава Тому, Кто низводит и поднимает, Кто уничижает и возвеличивает постановлениями Своей мудрости и Своего всемогущества! — Потом он прибавил: — Поистине, о брат мой, твоя история есть великая история, и твое наставление есть великое наставление! Да возблагодарится тебе за то, что ты облагородил слух мой и обогатил разум мой! Скорбь, о брат мой, есть огонь, который очищает, и коловращение времени исцеляет очи, слепые от рождения! И теперь, когда мудрость избрала твое сердце своим жилищем и когда добродетель и смирение перед Аллахом дали тебе больше титулов благородства, чем дано сыновьям царей тысячелетнего господства, не будет ли мне дозволено выразить одно желание, о величайший?

И бывший султан сказал:

— Над моей головой и перед моими глазами, о великодушный султан!

И султан Махмуд сказал:

— Я бы желал быть твоим другом! — И, говоря это, он вновь обнял бывшего султана, ставшего дервишем, и сказал ему: — Сколь прекрасна отныне будет наша жизнь, о брат мой! Мы будем вместе выходить, вместе возвращаться, и по ночам мы будем обходить, переодетыми, различные части города для того, чтобы приобретать духовные дары, которые могут дать нам эти прогулки. И в этом дворце все будет нам принадлежать пополам в полной сердечности. Пожалуйста, не отказывай мне, потому что отказ есть один из видов скупости!

И когда султан-дервиш с растроганным сердцем принял это дружеское предложение, султан Махмуд прибавил:

— О брат мой и друг, знай в свою очередь, что и в моей жизни была одна история. И история эта столь удивительна, что, будучи записана иглою во внутреннем уголке глаза, она могла бы послужить спасительным уроком для тех, кто с уважением читал бы ее. И я хочу без промедления рассказать тебе ее, чтобы ты знал с самого же начала нашей дружбы, кто я есть и кем я был.

И султан Махмуд, собрав свои воспоминания, рассказал султану-дервишу, ставшему его другом, следующее:

Знай, о брат мой, что начало моей жизни совершенно подобно концу твоей, ибо если ты, будучи вначале султаном, закончил тем, что облачился в одеяние дервиша, то я сделал совсем обратное. Ибо я сначала был дервишем, и беднейшим из всех дервишей, и только потом сделался правителем, воссев на трон египетского султаната.

И действительно, я был рожден от крайне бедного отца, который по ремеслу своему был поливальщиком улиц. И по целым дням он носил на своей спине мех из козьей кожи с водой и, склоняясь под своей ношей, поливал землю перед лавками и домами за крайне скудную плату. И я сам, лишь только достиг рабочего возраста, помогал ему в его обязанностях, и я носил на своей спине мех из козьей кожи с водой, соответствовавший моим силам или даже более тяжелый, чем следовало бы. И когда мой отец скончался по милосердию своего Господа, всем наследством, всем моим достоянием и богатством оказался мех из козьей кожи для поливки улиц. И я был вынужден для поддержания своего существования исполнять ремесло моего отца, очень чтимого купцами, перед лавками которых он поливал землю, и привратниками богатых господ.

Но, о брат мой, спина сына не всегда столь же крепка, как спина отца его, и вскоре я вынужден был — поскольку большой отцовский мех был тяжел — отказаться от тяжкого труда поливки улиц, чтобы не переломать себе кости или не увидеть себя горбатым. И, не имея ни имущества, ни состояния, ни даже духу всего этого, я мог только сделаться дервишем и протягивать руку свою перед прохожими во дворах мечетей и в общественных местах. И когда наступала ночь, я растягивался во всю длину свою у дверей мечети моего квартала и засыпал, утолив сначала голод скудным подаянием, полученным за день, и говоря, как все несчастные моего рода: «Завтрашний день, если соизволит Аллах, будет счастливее этого».

И я не забывал, что на земле неизбежно приходит час каждого человека и что мой час придет рано или поздно, хочу я этого или нет. Но самое важное — не быть рассеянным или сонным, когда он наступит. И эта мысль не покидала меня, и я бодрствовал над нею, как собака над дичью.

Но, выжидая, я жил жизнью бедняка, в нищете и убожестве, не зная никаких удовольствий существования. И вот лишь только я впервые почувствовал у себя в руках пять драхм, — неожиданный дар одного щедрого господина, у дверей которого я просил милостыню в день его свадьбы, — и лишь только я увидел себя обладателем этой суммы, я решил прежде всего хорошенько поесть и доставить себе какое-нибудь деликатное удовольствие. И, держа в своей руке эти благодатные пять драхм, я побежал на главный базар, приглядываясь и принюхиваясь по сторонам, чтобы остановить свой выбор на чем-нибудь, что я должен был купить.

И вдруг я услышал на базаре громкий взрыв хохота…

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И вдруг я услышал на базаре громкий взрыв хохота и увидел толпу людей с веселыми лицами и с раскрытыми ртами, собравшихся вокруг какого-то человека, который вел за конец цепи большую молодую обезьяну с розовым задом. И эта обезьяна, все время ступая вкривь и вкось, делала глазами, лицом и руками многочисленные знаки всем окружающим с очевидной целью позабавиться на их счет и получить фисташек, гороха и орехов.

И я, увидав эту обезьяну, сказал себе: «Йа Махмуд, кто знает, не привязана ли твоя участь к шее этой обезьяны? Вот ты теперь обогатился пятью серебряными драхмами, которые ты можешь истратить на свой желудок, и этого хватит на один раз, или на два раза, или самое большее на три раза. Не сделаешь ли ты лучше, купив на эти деньги эту обезьяну у ее владельца, чтобы потом показывать ее и верным образом зарабатывать себе ежедневное пропитание, вместо того чтобы влачить по-прежнему эту нищенскую жизнь у врат Аллаха?»

И, размышляя таким образом, я улучил минуту, когда толпа поредела, приблизился к владельцу обезьяны и сказал ему:

— Не хочешь ли ты продать мне эту обезьяну вместе с цепью за три серебряные драхмы?

И он отвечал мне:

— Она мне самому стоила десять звонких драхм, но для тебя я согласен уступить ее за девять!

— Четыре!

— Семь!

— Четыре с половиной!

— Последнее слово — пять! И молись за пророка!

— Да будут над ним благословение, молитва и мир Аллаха! Я принимаю цену — вот пять драхм!

И, разжав пальцы, которыми я держал свои пять драхм в кулаке, я передал ему эту сумму, все мое имущество и весь мой капитал, и в свою очередь получил от него большую молодую обезьяну, и повел ее за конец цепи.

Но тут я рассудил, что у меня нет ни жилища, ни какого-либо другого убежища, где бы я мог укрыть ее, и что мне нечего было и думать пройти вместе с ней во двор мечети, где я жил на открытом воздухе, так как теперь стражи отгоняли меня, осыпая крупной бранью меня и мою обезьяну. И тогда я направился к старому, полуразрушенному дому, у которого стояло прямо не более трех стен, и остановился здесь, чтобы провести ночь со своей обезьяной. И голод начал жестоко терзать меня, и к этому голоду присоединилось еще подавленное желание, которое я не мог удовлетворить лакомствами рынка и которое я и впредь не мог смягчить, так как приобретение обезьяны отняло у меня все. И мое затруднительное положение, уже и без того крайнее, теперь ухудшилось вдвое заботой о пропитании моего компаньона, будущего кормильца моего.

И я уже начал сожалеть о своей покупке, как вдруг увидел, что моя обезьяна встряхивается, производя различные странные движения. И в то же мгновение, прежде чем я успел отдать себе отчет в этом, я увидел вместо гнусного животного с лоснящимся задом юношу, прекрасного, как луна в четырнадцатый день. И в жизни своей я еще не видел создания, которое могло бы сравниться с ним по красоте, грации и изяществу. И, стоя в очаровательной позе, он обратился ко мне, говоря голосом сладким, как сахар:

— Махмуд, ты только что истратил, чтобы купить меня, пять серебряных драхм, которые составляли весь твой капитал и всю твою надежду, и вот теперь, в эту самую минуту, ты не знаешь, как раздобыть что-нибудь съестное, чтобы подкрепиться мне и тебе.

И я отвечал:

— Клянусь Аллахом, ты говоришь правду, о юноша! Но что все это значит? И кто ты? И откуда ты явился? И чего ты хочешь?

И он сказал мне, улыбаясь:

— Махмуд, не задавай мне никаких вопросов. Но возьми лучше вот этот золотой динар и купи всего, что необходимо для нашего угощения. И знай, Махмуд, что твоя судьба действительно, как ты и думал, привязана к моей шее и что я явился, чтобы принести тебе счастье и благоденствие. — Потом он прибавил: — Но поспеши, Махмуд, пойти купить чего-нибудь поесть, потому что мы оба голодны, и я и ты!

И я тотчас же исполнил его приказание, и мы не замедлили приняться за нашу трапезу наивысшего достоинства, первую в этом роде со дня моего рождения. И когда уже наступила глубокая ночь, мы улеглись рядом друг с другом. И, рассуждая, что он, конечно, изнежен более моего, я укрыл его своим старым кафтаном из верблюжьей шерсти. И он тут же заснул возле меня, как будто он никогда в жизни не жил иной жизнью. И я не осмеливался сделать ни малейшего движения, чтобы не потревожить его и чтобы он не подумал, что у меня есть какие-либо намерения относительно него, и не принял опять прежнего своего вида большой обезьяны с голым задом. И клянусь моей жизнью, я нашел, что между нежным прикосновением к телу этого юноши и к козьей коже меха, служившего мне изголовьем, поистине была большая разница! И я, в свою очередь, тоже заснул, думая о том, что я сплю рядом с судьбой своей. И я благословил Творца, пославшего мне ее под видом столь прекрасным и обольстительным.

И вот на следующий день юноша, поднявшись раньше меня, разбудил меня и сказал:

— Махмуд! После этой тяжелой ночи тебе уже пора пойти купить для нас какой-нибудь дворец, один из лучших дворцов этого города! И ты можешь тратить деньги без всякого опасения и покупать и мебель, и ковры, самые дорогие и великолепные, какие только ты найдешь на базаре.

И я отвечал, что слушаю и повинуюсь, и исполнил, не теряя времени, все его распоряжения.

И вот когда мы водворились в нашем новом жилище, которое было наиболее роскошным во всем Каире и за которое собственнику его было заплачено десять кошельков по тысяче золотых динаров, юноша сказал:

— Махмуд! Не стыдно ли тебе подходить ко мне и жить вместе со мной и в то же время одеваться в лохмотья, как ты, и делать свое тело убежищем для всякого вида блох и вшей? И отчего не пойти тебе в хаммам, чтобы помыться и улучшить свою внешность? Ибо если дело идет о деньгах, то у тебя их больше, чем у султанов, владык народов, что же касается одежд, то у тебя их сколько угодно!

И я отвечал, что слушаю и повинуюсь, и поспешил принять великолепную ванну, и вышел из хаммама освеженным, надушенным и похорошевшим.

Когда юноша увидел меня перед собою преображенным и облеченным в одежды величайшей роскоши, он долго рассматривал меня и остался доволен моей внешностью. Потом он сказал мне:

— Махмуд! Это сделано совершенно так, как я хотел. Теперь садись возле меня.

И я уселся около него, думая в душе своей: «Э! Я хорошо знаю, что это означает…»

И приготовился исполнить без промедления все, что от меня потребуется.

И вот по истечении некоторого времени юноша дружески похлопал меня по плечу и сказал мне:

— Махмуд!

— Йа сиди!

— Что думаешь ты о юной дочери царя, более прекрасной, чем луна в месяце Рамадане, которая могла бы быть твоей супругой?

— Я думаю, о господин мой, что это было бы превосходно!

— В таком случае вставай, Махмуд, возьми вот этот сверток и иди просить себе в жены старшую дочь султана Каира. Ибо это начертано в судьбе твоей. И ее отец, увидав тебя, поймет, что ты тот, который должен быть мужем его дочери. Но не забудь после первых же «салам» вручить султану в подарок вот этот сверток.

— Слушаю и повинуюсь!

И без всякого колебания, поскольку такова была судьба моя, я взял с собой раба, чтобы он нес за мною во время пути сверток, и отправился к дворцу султана.

Стражи дворца и евнухи, увидав, что я одет с таким великолепием, учтиво спросили меня, чего я желаю. И когда они узнали о моем желании говорить с султаном и вручить ему в собственные руки подарок, они без всякого затруднения тотчас же попросили от моего имени аудиенции и ввели меня и представили пред лицо его. И я, нисколько не растерявшись, как будто я всю жизнь был сотрапезником царей, бросил султану «салам» с большим почтением, но без всякой пошлости, и он возвратил мне его с грациозным видом и благосклонно. И я взял сверток из рук раба, вручил его ему и сказал:

— Соблаговоли принять этот скромный дар, о царь времен, хотя он находится не на широком пути твоих заслуг, но на скромной тропинке моего ничтожества!

И султан приказал своему великому визирю принять и открыть этот сверток и заглянул в него. И он увидел там драгоценные вещи, ожерелья и разные украшения такого неслыханного великолепия, что ничего подобного никто еще не видел. И, удивленный, он вскрикнул от красоты этого подарка и сказал мне:

— Я принимаю его! Но поторопись изложить мне, в чем состоит твое желание и что я могу дать тебе взамен, ибо султаны никому не должны уступать в щедрости и благовоспитанности!

И я не откладывая отвечал:

— О царь времен, мое желание состоит в том, чтобы породниться с тобою при посредстве этой скрытой жемчужины, этого нераспустившегося цветка, нетронутой девы, девушки, закрытой покрывалами, — твоей старшей дочери.

Когда султан услышал мои слова и понял мое желание, он некоторое время внимательно смотрел на меня и потом так ответил мне:

— Тому нет никаких препятствий. — Потом он повернулся к своему великому визирю и сказал ему: — Что думаешь ты о желании этого почтенного господина? Со своей стороны, я нахожу его совершенно подходящим. И я вижу по некоторым признакам его физиономии, что сама судьба предназначила ему быть моим зятем.

И спрошенный визирь отвечал:

— Слова царя над нашими головами! И этот господин не кажется мне недостойным быть в свойстве с нашим повелителем, и мне кажется, что родством с ним не должно пренебрегать, совсем наоборот. Но быть может, следовало бы потребовать от него, кроме этого подарка, еще иного доказательства его могущества и его правоспособности?

И султан сказал ему:

— Как же сделать это? Посоветуй мне, о визирь!

И он сказал:

— Мой совет, о царь времен, показать ему самый прекрасный алмаз твоей сокровищницы и отдать ему в жены царевну, дочь твою, только с тем условием, чтобы он представил в качестве свадебного подарка алмаз такой же ценности.

Тогда я, хотя и был чрезвычайно взволнован всем этим в душе своей, спросил у султана:

— Если я принесу тебе камень, который будет братом этого камня и будет равен ему во всех отношениях, о царь, отдашь ли ты мне царевну?

И он отвечал мне:

— Если ты действительно принесешь мне камень, подобный этому, дочь моя будет твоей женой.

И я старательно рассмотрел камень, поворачивая его во всех направлениях, и запечатлел его в глазу своем. Потом я возвратил его султану и откланялся ему, испросив разрешения прийти вновь на следующий день.

И когда я возвратился в наш дворец, юноша сказал мне:

— Как дела?

И я сообщил ему обо всем, что было, и описал камень, как если бы держал его между своими пальцами.

И он сказал мне:

— Это совсем нетрудно! Сегодня, во всяком случае, уже слишком поздно; но завтра — иншаллах[11] — я дам тебе десять алмазов, совершенно подобных тому, который ты описал мне.

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

она сказала:

Уже слишком поздно, но завтра — иншаллах — я дам тебе десять алмазов, совершенно подобных тому, который ты описал мне.

И действительно, наутро следующего дня юноша вышел в сад нашего дворца и через некоторое время принес мне десять алмазов, по красоте совершенно равных алмазу султана, обработанных в форме голубиного яйца и чистых, как глаз солнца. И я пошел преподнести их султану и сказал ему:

— О господин мой, извини меня! Но я не решился представить тебе один алмаз, предоставляю тебе выбрать его из десяти. И ты можешь разобрать их и бросить те, которые не понравятся тебе!

И он приказал великому визирю открыть маленькую эмалевую шкатулку, в которой они находились; и он был поражен их блеском и красотою и чрезвычайно изумлен тем, что их было действительно десять, во всем подобных тому, которым он обладал.

И когда он пришел в себя от охватившего его удивления, он повернулся к великому визирю и, не произнеся ни слова, сделал только рукою жест, который означал: «Что же мне делать?»

И визирь отвечал тоже жестом, которым хотел выразить: «Надо отдать ему твою дочь».

И тотчас же сделано было распоряжение, чтобы начались приготовления к нашей свадьбе. И привели кади и свидетелей, которые тут же написали брачный договор. И когда этот акт был законным образом подписан, он вручил мне его по общепринятому церемониалу. И поскольку я настоял, чтобы юноша, которого я представил султану как своего близкого родственника, присутствовал на церемонии, я поторопился показать ему договор, чтобы он пробежал его глазами вместо меня, так как я сам не умел ни читать, ни писать. И, прочитав его вслух от одного конца до другого, он вернул мне его и сказал:

— Он составлен, как того требуют правила и обычай. И ты сочетался законным браком с дочерью султана.

Потом он отвел меня в сторону и сказал мне:

— Все это хорошо, Махмуд, но теперь я требую от тебя одного.

И я отвечал:

— Э, ради Аллаха, какое обещание можешь ты потребовать от меня свыше обещания отдать тебе мою жизнь, которая и без того уже принадлежит тебе.

И он улыбнулся и сказал мне:

— Махмуд! Я хочу, чтобы ты не довершал брака, познав дочь султана прежде, чем я не дам тебе разрешение войти в нее. Ибо здесь есть одна вещь, которая должна быть предварительно выполнена мною!

И я отвечал:

— Слышать — значит повиноваться!

И вот когда наступила брачная ночь, я вошел к дочери султана.

Но вместо того чтобы делать то, что делает обыкновенно в подобном случае супруг, я сел поодаль от нее, в своем углу, вопреки моему желанию. И я довольствовался только созерцанием издалека, проникая своими взорами во все детали ее совершенств. И я провел таким образом и вторую ночь, и третью, хотя каждое утро мать жены моей приходила по обычаю справиться о том, как была проведена ночь, говоря дочери:

— Я надеюсь, уповая на Аллаха, что никаких препятствий не было и что доказательство твоей девственности получено.

Но моя жена отвечала:

— Еще ничего не сделано.

И наутро третьего дня мать жены моей огорчилась до крайних пределов огорчения и воскликнула:

— О, горе нам! Чего ради твой муж обращается с нами столь унизительным образом и продолжает воздерживаться от сочетания с тобой?! И что могут подумать об этом оскорбительном поведении наши родственники и рабы наши?! И не вправе ли они думать, что это воздержание есть следствие какой-то причины, в которой сознаться очень трудно, или зависит от каких-нибудь безнравственных соображений?!

И, полная беспокойства, она пошла в это третье утро рассказать обо всем султану, который сказал:

— Если в эту ночь он не лишит ее девственности, я обезглавлю его!

И эта новость дошла до ушей молодой девушки, жены моей, и

она передала мне ее.

Тогда я не поколебался поставить юношу в известность о положении дел. И он сказал мне:

— Махмуд! Момент наступил. Но прежде чем лишить ее невинности, тебе должно исполнить еще одно условие и потребовать у нее, когда ты будешь наедине с нею, отдать тебе браслет, который она носит на правой руке. И ты возьмешь его и тотчас же принесешь его мне. И после этого тебе дозволяется возлечь с нею и удовлетворить ее мать и ее отца.

И я отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И когда с наступлением ночи я уединился с нею, я сказал ей:

— Аллах над тобою! Действительно ли ты желаешь, чтобы я в эту ночь дал тебе радость и любовь?

И она отвечала:

— Я правда желаю этого!

И я прибавил:

— Дай мне тогда браслет, который ты носишь на правой руке твоей!

И она воскликнула:

— Я с удовольствием сделаю это, но я не знаю, к чему может послужить переход в твои руки этого браслета-амулета, который подарила мне моя кормилица, когда я еще была ребенком?

И, говоря так, она сняла его со своей руки и отдала мне. И я тотчас же вышел и отправился передать его моему другу-юноше, который сказал мне:

— Хорошо, что ты это сделал. Теперь ты можешь вернуться и лишить ее девственности.

И я поспешил войти в брачный покой, чтобы исполнить свое обещание обладать ею и доставить, таким образом, удовольствие всем ее близким.

И вот в ту минуту, когда я вошел в жену мою, ожидавшую меня в нетерпении на своем ложе, я не знаю, что случилось со мной. Все, что я знаю, это только то, что на моих глазах комната, в которой я находился, и весь дворец рассеялись, точно во сне, и я увидел, что лежу под открытым небом среди развалин дома, куда я привел только что купленную мною обезьяну. И я был совершенно лишен своих богатых одежд и лежал полуголый под лохмотьями моей старой рвани. И я узнал свой прежний кафтан, весь из заплат всевозможных цветов, и мою палку нищенствующего дервиша, и мой тюрбан, весь в дырах, точно решето.

При виде этого я никак не мог сообразить, что все это значит, и я спросил себя: «Йа Махмуд, во сне это или наяву? Грезишь ты? Или ты действительно, Махмуд, нищий дервиш?»

И, окончательно придя в себя, я поднялся и встряхнулся, как это сделала тогда обезьяна. Но я остался таким же, как был, бедняком, сыном бедняка, и ничего больше.

Тогда со скорбным духом и со стесненным дыханием я принялся блуждать, не соображая, куда я иду, и раздумывая о непостижимой судьбе, которая ввергла меня в это положение. И, блуждая таким образом, я пришел в одну малопосещаемую улицу, и тут я увидел магрибинца из Барбара[12], который сидел на земле, на маленьком ковре, и держал перед собою маленькую плетенку, покрытую бумагами, на которых были начертаны различные гадательные знаки.

И я, обрадовавшись этой встрече, подошел к магрибинцу с тою целью, чтобы попросить его вынуть мой жребий и изложить мне мой гороскоп; и я приветствовал его, и он мне ответил тем же. И я сел против него, опустившись на землю, и попросил его посоветоваться относительно меня с невидимым.

Тогда магрибинец, всмотревшись в меня своими блестящими, точно клинок, глазами, воскликнул:

— О дервиш, не ты ли жертва гнусного рока, разлучившего тебя с твоей женой?

И я воскликнул:

— Э! Валлахи! Э! Валлахи![13] Это я сам!

И он сказал мне:

— О бедняга, обезьяна, которую ты купил за пять серебряных драхм и которая так неожиданно преобразилась в юношу, исполненного грации и красоты, не принадлежит к человеческому роду сынов Адама, но есть джинн из числа злых, и он служил тебе, только с тем чтобы достичь своих целей. Знай же, что в действительности он давно уже охвачен страстью к дочери султана, той самой, на которой ты женился. Но так как, несмотря на все его могущество, он не мог приблизиться к ней, потому что она постоянно носила на себе браслет-амулет, то он и прибег к твоему посредничеству, чтобы овладеть этими браслетом и безнаказанно сделаться обладателем царевны. Но я надеюсь вскоре разрушить могущество этого злодея, одного из незаконнорожденных джиннов, восставших против закона владыки нашего Сулеймана, — да будет над ним мир и молитва!

И, сказав это, магрибинец взял лист бумаги, начертал на нем какие-то сложные письмена и передал мне, говоря:

— О дервиш, не сомневайся в величии судьбы твоей, мужайся и ступай в то место, которое я тебе сейчас укажу! И там ты дождешься прохождения отряда людей и внимательно будешь всматриваться в них. И когда ты заметишь того, который будет походить на их начальника, ты передашь ему эту записку — и он исполнит все твои желания.

Потом он дал мне указания, необходимые для того, чтобы прибыть в то место, о котором шла речь, и прибавил:

— Что же касается вознаграждения, которое ты мне должен, то ты дашь мне его тогда, когда участь твоя исполнится.

Тогда я, поблагодарив магрибинца, взял эту записку и пустился в путь, прямо к тому месту, которое было мне назначено. И я шел с этой целью всю ночь, и весь следующий день, и еще часть второй ночи. И я пришел в совершенную пустыню, в которой не было ничего, кроме невидимого ока Аллаха и дикой травы. И я сел и начал дожидаться с нетерпением того, что должно было со мною произойти. И я слышал, как будто вокруг меня летали ночные птицы, невидимые мною. И от страха одиночества уже начало трепетать сердце мое, и ужас ночи наполнял мою душу. И совершенно неожиданно я заметил на некотором расстоянии от меня большое число факелов, которые, казалось, сами собою двигались по направлению ко мне. И вскоре я мог различить руки, несущие их; но люди, которым принадлежали эти руки, оставались в сумраке ночи, и мои глаза не видели их. И бесчисленное множество факелов, несомых руками без собственников этих рук, прошли пара за парой передо мною. И наконец я увидел царя на троне, великолепно одетого и окруженного множеством огней. И, приблизившись ко мне, он взглянул на меня и начал всматриваться, тогда как колени мои дрожали от ужаса, и сказал мне:

— Где записка друга моего, магрибинца из Барбара?

И тогда я приободрился в сердце своем и передал ему записку, которую он развернул и прочитал, в то время как все шествие остановилось. И он закричал кому-то, которого я не видел:

^{И наконец я увидел царя на троне, великолепно одетого и окруженного множеством огней.}

По моему ремеслу, о господа мои и венец на голове моей, я был купцом на базаре шелковых изделий, как и мой отец, и мой дед. И я торговал только индийскими тканями всех видов и всех цветов, но лишь наивысшей ценности. И я покупал и продавал с большой выгодой и значительными барышами, как это делают именитые купцы.

И вот однажды, когда я, по обыкновению, сидел в своей лавке, ко мне вошла старуха, которая пожелала мне доброго дня и пожаловала меня приветствиями. И я ответил ей теми же приветствиями и пожеланиями, и она уселась у моего прилавка и обратилась ко мне со словами:

— О господин мой, найдутся ли у тебя отборные ткани из Индии?

И я отвечал:

— О госпожа моя, в моей лавке найдется все, что тебе угодно.

И она сказала:

— Достань мне одну из этих тканей, которые я вижу отсюда!

И я поднялся и вынул по ее указаниям из особого шкафа кусок индийской ткани самой высокой цены и передал ей в руки. И она взяла ее и, осмотрев, осталась очень довольна ее добротностью, и она сказала мне:

— О господин мой, сколько следует заплатить за эту ткань?

И я отвечал:

— Пятьсот золотых динаров.

И она тотчас же вынула свой кошелек и отсчитала мне пятьсот золотых динаров, потом она взяла кусок материи и пошла своим путем-дорогою. И таким образом я продал ей товар, за который я сам заплатил не более полутораста динаров. И я возблагодарил Подателя за Его благодеяние.

И вот на другой день старуха пришла опять, и спросила у меня другой кусок материи, и заплатила мне за него тоже пятьсот золотых динаров, и удалилась со своей покупкой. И на следующий день она пришла вновь и вновь купила у меня кусок индийской ткани, уплатив мне за нее сполна; и она поступала таким образом, о господин мой султан, день за днем пятнадцать дней, покупая и расплачиваясь с той же правильностью. И на шестнадцатый день она пришла, как обыкновенно, и выбрала новый кусок материи. И она уже собиралась заплатить мне за него, как вдруг заметила, что забыла кошелек, и она сказала мне:

— Йа хавага[15], должно быть, я забыла дома свой кошелек.

И я отвечал:

— Йа ситти, это вовсе не спешно! Если ты пожелаешь принести деньги завтра, да будет благословен твой приход, если же нет, то да будет тоже благословен твой приход!

Но она раскричалась, говоря, что никогда не согласится взять товар, за который она не заплатила, я же, со своей стороны, много раз повторял ей:

— Ты можешь унести его в знак дружбы и симпатии к голове твоей.

И между нами возгорелся спор обоюдного благородства, и она отказывалась, а я желал, чтобы она взяла. Ибо, о господин мой, после того как я получил от нее столько дохода, мне было прилично держаться как можно учтивее по отношению к ней и даже быть готовым в случае надобности отдать ей даром один или два куска материи.

Но наконец она сказала мне:

— Йа хавага, я вижу, что мы никогда не придем к соглашению, если будем так продолжать. И было бы проще всего, если бы ты оказал мне одолжение, пошел вместе со мной в дом мой и получил бы там следуемое за твой товар.

Тогда я, не желая более противоречить ей, встал, запер лавку и последовал за нею.

И мы шли таким образом — она впереди, а я позади в десяти шагах, — пока наконец не прибыли к началу той улицы, на которой находился ее дом. Тогда она остановилась и, вынув из-за пазухи платок, сказала мне:

— Необходимо, чтобы ты дал согласие завязать себе глаза этим платком.

И я, очень удивленный этой странностью, вежливо попросил объяснить мне причину такого предложения.

Тогда она сказала мне:

— Это делается потому, что на этой улице, по которой мы будем проходить, двери домов открыты, а в передних комнатах сидят женщины с открытыми лицами, таким образом, может случиться, что взор твой упадет на одну из них, замужнюю или же еще молодую девушку, и сердце твое может впутаться в любовные дела, и твоя жизнь будет истерзана, ибо в этой части города есть не одно лицо замужней женщины или девушки, столь прекрасное, что оно могло бы соблазнить самого набожного отшельника. И я очень опасаюсь за покой твоего сердца.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и умолкла, не желая по своей скромности злоупотреблять разрешением царя.

А когда наступила

она сказала:

Ибо в этой части города есть не одно лицо замужней женщины или девушки, столь прекрасное, что оно могло бы соблазнить самого набожного отшельника. И я опасаюсь за покой твоего сердца.

И после этих слов ее я подумал: «Клянусь Аллахом, эта старуха очень благоразумна».

И я согласился с ее требованием. Тогда она завязала мне глаза платком, потом взяла меня за руку и пошла со мною; так шли мы, пока не приблизились к дому, в дверь которого она постучала железным кольцом. И ее тотчас же нам отперли изнутри. И лишь только мы вошли в дом, старуха-проводница сняла повязку, и я увидел неожиданно для себя, что нахожусь в жилище, украшенном и обставленном со всей роскошью царских дворцов. И клянусь Аллахом, о господин мой султан, во всю мою жизнь я не видел ничего подобного и даже не воображал, что может быть что-нибудь столь чудесное!

Что же касается старухи, то она попросила меня подождать в той комнате, в которой я находился и которая вела в еще более прекрасную залу с галереей. И, оставив меня одного в этой комнате, из которой я мог видеть все происходящее в другой, она удалилась.

И вдруг я увидел в углу, у входа во вторую залу, небрежно брошенные в кучу все великолепные материи, которые я продал старухе. И тотчас же в залу вошли две молодые девушки, словно две луны, и каждая из них держала в руке ведро с розовой водой. И они поставили эти ведра на плиты из белого мрамора и, подойдя к груде драгоценных тканей, взяли наудачу кусок и разорвали его пополам, как будто это была кухонная тряпка. Потом каждая из них направилась к своему ведру и, засучив рукава по самые плечи, погрузила кусок драгоценной ткани в розовую воду и принялась мыть плиты пола и затем вытирать их другими кусками моих драгоценных материй, и, наконец, они стали натирать их до блеска оставшимися кусками, из которых каждый стоил пятьсот динаров. И когда эти молодые девушки закончили свою работу и мрамор сделался как серебро, они покрыли пол тканями такой красоты, что, даже если бы я продал всю свою лавку, вряд ли бы выручил сумму, необходимую для приобретения наименее богатой из них. И поверх этих тканей они разложили ковер из шерсти мускусных коз[16] и подушки, набитые страусовыми перьями. И потом они принесли пятьдесят ковриков из золотой парчи и расположили их в правильном порядке вокруг ковра, положенного посредине; затем они ушли.

И вот пара за парой начали входить молодые девушки, держась за руки, и, входя, становились они рядами, каждая против одного из парчовых ковриков; и когда они, все пятьдесят, очутились в зале, то оказалось, что все они стоят в стройном порядке, каждая перед своим ковриком.

И вот под балдахином, несомым десятью лунами красоты, у входа в залу появилась молодая девушка, столь ослепительная в белизне своей и сиянии черных глаз своих, что мои глаза закрылись сами собою. И когда я опять открыл их, я увидел перед собой старуху, мою проводницу; она пригласила меня следовать за нею, чтобы она могла представить меня молодой девушке, которая уже успела в это время небрежно разлечься на большом ковре, среди пятидесяти девушек, стоявших на ковриках из золотой парчи. И я не без опасения, видя себя мишенью взоров пятидесяти и одной пары черных глаз, сказал себе: «Нет могущества и убежища, кроме Аллаха Блаженного и Всевышнего! Очевидно, все они желают моей смерти».

И вот когда я предстал между рук царственной девушки, она улыбнулась мне и пригласила сесть рядом с нею на ковер. И я, крайне смущенный и в полном замешательстве, сел возле нее из повиновения, и она сказала мне:

— О молодой человек, что можешь ты сказать обо мне и о красоте моей? И не думаешь ли ты, что я могла бы быть твоей женой?

И при этих словах я, удивленный до пределов удивления, отвечал ей:

— О госпожа моя, могу ли я осмелиться считать себя достойным такой милости?! Поистине, я не заслуживаю большего, как только быть твоим рабом или, еще того менее, распростертым между рук твоих!

Но она возразила:

— Нет, клянусь Аллахом, о молодой человек, мои слова не заключают в себе никакого обмана, и нет ничего уклончивого на моем языке, который совершенно искренен. Отвечай же и ты мне с той же искренностью и отгони от души своей всякий страх, потому что сердце мое до краев наполнено любовью к тебе!

При этих словах, о господин мой султан, я понял и не мог уже более сомневаться, что молодая девушка действительно хочет вступить со мной в брак, но я никак не мог догадаться, почему это она выбрала меня среди десятков тысяч других молодых людей и откуда она меня знает. И наконец я сказал себе: «О такой-то, неизвестное имеет уже то преимущество, что оно не стоит мучительных мыслей. Поэтому не старайся понять все это и предоставь наступающим событиям идти своим чередом».

И я отвечал:

— О госпожа моя, если ты говоришь мне это действительно не с целью посмешить на мой счет этих почтенных молодых девушек, следуй тогда поговорке: «Когда полоса покраснела, она готова для молота». Ибо я думаю, что сердце мое столь уже воспламенилось желанием, что пора осуществить наш союз. Но скажи мне, ради твоей жизни, что должен я принести тебе как приданое и выкуп?

И она отвечала, улыбаясь:

— Приданое и выкуп уже уплачены, и тебе нечего заботиться о них. — И она прибавила: — Так как это также и твое желание, я сейчас же пошлю разыскать кади и свидетелей, чтобы мы могли сочетаться без всяких проволочек.

И действительно, о господин мой, кади и свидетели не замедлили явиться. И они завязали узел по закону, и мы немедленно были обвенчаны.

И после этой церемонии все удалились. И я спросил себя: «О такой-то, бодрствуешь ты или грезишь?»

И она приказала прекрасным своим рабыням приготовить для меня хаммам и отвести меня туда. И молодые девушки ввели меня в залу для принятия ванн, благоухающую камерунским алоэ, и передали меня банщицам, которые раздели меня, растерли и посадили в ванну, которая сделала меня легче птицы. Потом они обрызгали меня превосходными духами, надели на меня богатое убранство и поднесли мне прохладительные напитки и всевозможных сортов шербеты. И после этого они увели меня из хаммама и провели в комнату новой жены моей, которая ожидала меня, украшенная единственно красотою своей.

И она тотчас же подошла ко мне и, обняв, со страстью набросилась на меня. И я, о господин мой, почувствовал, что у меня оживилось, что тебе известно, и я выполнил, что должно было выполнить, и я уничтожил, что было ранее не уничтожено, и стрелял в то, во что должно было выстреливать, и радовался до пределов возможности тому, что происходило, и я взял, что мог, и дал, что было необходимо, и я приподнимался и опускался, атаковал и отступал, погружался и всплывал, продвигался вперед, медлил и торопился, и начинал, о мой господин, снова и снова. И в тот вечер тот, кого называют бравым молодцом, бараном, спящим молотобойцем, концом, палкой дервиша, клювом птицы-носорога, железным инструментом, следопытом, открывашкой, неутомимым ныряльщиком, мечом воина, певчим соловьем, отцом с большим хозяйством, отцом с яйцами, парнем в тюрбане, лысым феллахом, отцом удовольствий, бравым петушком, отцовским наследием, спящим малышом и капризным ребенком, работал на славу. И я думаю, о мой султан, что в тот вечер каждое его прозвище сопровождалось должным объяснением, и каждое его достоинство — должным доказательством и демонстрацией. И так прошла вся ночь, и мы встали только для утренней молитвы.

И мы продолжали это таким образом, о царь времен, в течение двадцати ночей, следовавших одна за другой, и мы доходили до пределов опьянения и блаженства. И к концу этого времени я вспомнил о своей матери, и я сказал молодой женщине, жене моей:

— Йа ситти, вот уже долгое время я не был дома, и мать моя, которая не имеет обо мне никаких известий, должна сильно обо мне беспокоиться. И кроме того, вероятно, значительно пострадали мои торговые дела, так как моя лавка была заперта все эти дни.

И она отвечала мне:

— Разве это зависит не от тебя? И я от всего сердца даю тебе свое согласие на то, чтобы ты пошел повидаться со своей матерью и успокоил ее. И отныне ты можешь уходить каждый день и заниматься своими делами, если только это тебе может доставить удовольствие, но я требую, чтобы тебя каждый раз уводила и приводила та старуха, которая и привела тебя сюда.

И я отвечал:

— В этом нет ничего для меня неудобного!

И тогда старуха подошла ко мне, завязала глаза мои платком и проводила меня как раз до того места, где она завязала мне глаза в первый раз, и тут она сказала мне:

— Возвращайся сюда вечером, в час молитвы, я буду ждать тебя на этом же месте, чтобы проводить к супруге твоей.

И, сказав это, она сняла повязку и рассталась со мною.

И я поспешил к своему дому и нашел мать свою в отчаянии и в слезах горести, за шитьем траурных одежд. И лишь только она увидела меня, она бросилась ко мне и приняла меня в свои объятия, плача от радости. И я сказал ей:

— Не плачь, о мать моя, и осуши глаза свои, потому что это отсутствие привело меня к счастью, о котором я не осмеливался никогда даже мечтать.

И я описал ей свое счастливое приключение, и она в восторге воскликнула:

— Да покровительствует тебе Аллах и да оградит тебя, о сын мой! Но обещай мне, что ты будешь навещать меня каждый день, потому что моя материнская нежность нуждается в твоей привязанности.

И я без всякого затруднения мог обещать ей это, так как моя жена дала уже мне свое согласие на свободный уход из дому. И затем остаток дня я провел за своими делами, продавая и покупая в моей лавке на базаре, и, когда наступил определенный час, я возвратился в назначенное место и нашел там старуху, которая завязала мне, как обыкновенно, глаза и провела во дворец супруги моей, говоря:

— Для тебя же лучше то, что я делаю, потому что, как я тебе уже сказала, сын мой, на этой улице множество замужних женщин и девушек проводят время в передних комнатах домов, и у всех у них нет другого желания, кроме желания подышать мимолетной любовью, как они вдыхают воздух и пьют текучую воду. Что было бы с твоим сердцем в их сетях?

И когда я пришел во дворец, в котором я теперь жил, жена моя встретила меня с невыразимым восторгом, и я отвечал ей, как наковальня отвечает молоту. И мой петушок без гребня и голоса не опоздал на встречу со своей сладкой курочкой, и он не посрамил свою репутацию бравого бойца, потому что, ради Аллаха, о, мой баран в тот вечер нанес не менее тридцати ударов рогами сражающейся с ним овце и не остановил сражение, пока его противник не взмолился о пощаде и не попросил амана[17].

И эта жизнь, полная ночных сражений, утренних баталий и дневных схваток, длилась три месяца. И каждый день я удивлялся, размышляя о судьбе своей, и так говорил себе: «Какой счастливый жребий свел меня с этой пылкой молодой девушкой и дал мне ее в жены! И что за дивный рок наградил меня вместе с этим кусочком свежего масла дворцом и всеми богатствами, какими не обладают даже цари!»

И не проходило дня, чтобы я не делал попыток узнать через рабов имя и звание той, на которой я женился, не будучи с ней знаком и не имея понятия о тех людях, дочерью или родственницей которых она была.

И вот в один день среди других дней я очутился в сторонке с молодой негритянкой из числа черных рабынь жены моей и спросил ее об этом, говоря ей:

— Аллах над тобой, о благословенная девушка, о белая внутри, скажи мне, что ты знаешь о госпоже твоей, и твои слова я оставлю в самом темном углу моей памяти.

И юная негритянка, дрожа от ужаса, отвечала мне:

— О господин мой, история моей госпожи совершенно необыкновенна, но я боюсь, что, если я открою тебе ее, я буду немедленно и неизбежно предана смерти. Все, что я могу тебе сказать, — это только что однажды она заметила тебя на базаре и избрала тебя по чистой любви.

И я ничего более не мог добиться от нее, кроме этих немногих слов. И даже когда я продолжал настаивать, она пригрозила мне пойти и доложить своей госпоже о моих попытках вывести ее на запрещенный разговор. Тогда я предоставил ей идти своим путем-дорогою и вернулся к жене своей для очередного сражения.

И таким образом, моя жизнь протекала среди страстных наслаждений и любовных турниров. Но вот однажды в послеполуденное время, когда я сидел в моей лавке с разрешения супруги моей, я заметил, бросив взор на улицу, молодую девушку, под вуалью…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Но вот однажды в послеполуденное время, когда я сидел в моей лавке с разрешения моей супруги, я заметил, бросив взор на улицу, молодую девушку, под вуалью, которая, по-видимому, направлялась ко мне. И когда она очутилась перед моей лавкой, она обратилась ко мне с самым грациозным приветом и сказала мне:

— О господин мой, вот золотой петушок, украшенный алмазами и драгоценными камнями, которого я напрасно предлагала по своей цене всем купцам базара. Но все эти люди без вкуса и понимания изящного, потому что они говорили мне, что такую вещь нелегко продать и что им невозможно будет с выгодой пристроить ее. И потому я пришла предложить ее тебе, человеку со вкусом, за ту цену, которую ты сам пожелаешь за нее назначить.

И я отвечал ей:

— Мне вовсе не нужна эта безделица, но, чтобы доставить тебе удовольствие, я предлагаю тебе за нее сто динаров — ни больше ни меньше.

И молодая девушка отвечала:

— В таком случае бери ее, и да будет эта покупка к твоей выгоде.

И хотя у меня не было никакого желания приобретать золотого петушка, я подумал, однако, что эта фигурка может доставить удовольствие моей жене, напоминая ей о моих супружеских качествах. И я направился к сундуку и вынул из него сто динаров. Но когда я хотел отдать их молодой девушке, она не взяла их, говоря мне:

— Поистине, они не принесут мне никакой пользы, и я не хочу другой платы, как чтобы ты дал мне право один раз поцеловать тебя в щеку. И это единственное мое желание, о молодой человек.

И я сказал себе: «Клянусь Аллахом! Один поцелуй в щеку за вещь, которая стоит больше тысячи золотых динаров, — это необыкновенная и очень выгодная цена».

И я не поколебался дать ей мое согласие.

Тогда молодая девушка, о господин мой, приблизилась ко мне, откинула со своего лица покрывало, дала мне один поцелуй в щеку, — и могло ли быть что-нибудь деликатнее его! — но в то же время у нее как будто вдруг появилось желание испробовать вкус моей кожи, она погрузила в мое тело свои зубы юной тигрицы и укусила меня с такой силой, что шрам от этого укуса остался у меня до сих пор. Потом она удалилась, смеясь, тогда как я пытался остановить кровь, которая текла по щеке моей. И я подумал: «О такой-то, этот случай — удивительный случай! И ты скоро увидишь, что все женщины базара придут к тебе и потребуют: одна — кусочек твоей щеки, другая — кусочек твоего подбородка, и третья — кусочек еще чего-нибудь, и в таком случае не лучше ли тебе будет сбыть свои товары и продавать только куски себя самого?!»

И с наступлением вечера я, и радостный и сердитый, вернулся к старухе, которая, по обыкновению, ожидала меня на углу нашей улицы и которая, завязав глаза мои, проводила меня к дворцу жены моей. И по дороге я слышал, как она сквозь зубы бормотала бессвязные слова, в которых, мне казалось, заключались угрозы, но я подумал: «Все старухи любят брюзжать и проводят свои дни только в том, что ворчат на все и мелют всякий вздор».

И, войдя к жене своей, я увидел, что она сидит в приемной зале, с нахмуренными бровями и одетая с ног до головы в пурпурный цвет, как одеваются цари в часы своего гнева. И осанка ее была надменна, и лицо ее было бледно. И при виде всего этого я сказал себе: «О Спаситель, заступись за меня!»

И, не зная, чему приписать эту грозную позу, я приблизился к жене моей, которая, против обыкновения, не поднялась мне навстречу и отвратила взоры свои от лица моего, и, поднося ей золотого петушка, которого я приобрел, я сказал ей:

— О госпожа моя, прими этого драгоценного петушка, эта вещь поистине достойна удивления и занимательна на вид, я купил ее, чтобы доставить тебе удовольствие!

Но при этих словах чело ее омрачилось, и глаза ее потемнели, и, прежде чем успел посторониться, я получил головокружительную пощечину, которая заставила меня завертеться волчком и едва не разбила мне челюсть. И она закричала мне:

— О собака, сын собаки, если ты действительно купил только этого петуха, скажи, откуда этот шрам на щеке твоей?

И тут, уже и без того уничтоженный сотрясением от этой жестокой пощечины, я почувствовал, что приближаюсь к могиле; и я должен был собрать все свои силы, чтобы не упасть во всю длину свою.

Но это еще было только начало, о господин мой! Увы, только начало! Ибо я вдруг увидел, как по знаку моей жены в глубине залы распахнулись занавеси, и в залу вступили четыре рабыни, и старуха шла впереди них. И они несли тело молодой девушки, у которой голова была отрублена и поставлена на середину ее тела. И я тотчас же признал эту голову за голову молодой девушки, которая отдала мне драгоценную вещь в обмен на один укус. И это зрелище окончательно доконало меня, и я, лишившись сознания, скатился наземь.

И когда я пришел в себя, о господин мой султан, я увидел себя скованным в этом маристане. И стражи уверяли меня, что я был сумасшедший. И они не говорили мне больше ничего.

Такова история мнимого моего сумасшествия и моего заключения в этот дом умалишенных. И сам Аллах направил вас сюда, тебя, о господин мой султан, и тебя, о мудрый и справедливый визирь, чтобы извлечь меня отсюда. И вы сами можете судить, связны или бессвязны были слова мои, и действительно ли поселился во мне дух, и поражен ли я безумием, манией или идиотией, или же, наконец, разум мой совершенно здоров.

Когда султан и визирь его, бывший султан-дервиш, выслушали эту историю молодого человека, они погрузились в глубокое размышление и оставались некоторое время в раздумье, со сморщенными лбами и опущенными глазами. И наконец султан первый поднял голову и сказал своему спутнику:

— О визирь мой, клянусь истиной Того, Кто сделал меня правителем этого царства, что я не буду иметь покоя и не буду ни есть, ни пить, прежде чем не разыщу молодую девушку, которая вышла замуж за этого юношу. Скажи же мне поскорее, что нам сделать для достижения этой цели?

И визирь отвечал:

— О царь времен, прежде всего надо увести отсюда этого молодого человека, разлучив его на время с двумя другими молодыми узниками; а затем мы обойдем вместе с ним улицы города и с востока, и с запада, и по правую руку, и по левую, пока нам не удастся найти тот поворот в улицу, у которого старуха обыкновенно завязывала ему глаза. И тогда мы ему тоже завяжем глаза, и он отсчитает то число шагов, которое он делал в сопровождении старухи, и таким образом приведет нас к дверям дома, при входе в который с него снимали повязку. И тогда Аллах просветит нас и укажет, как нам поступить далее в столь щекотливом деле.

И султан сказал:

— Да будет по твоему совету, о визирь, исполненный прозорливости!

И они тотчас же поднялись, приказали снять оковы с молодого человека и вывели его из маристана.

И все случилось так, как предвидел визирь, потому что, после того как они обошли множество улиц в различных частях города, они наконец очутились у поворота в ту улицу, о которой шла речь и которую молодой человек узнал без всякого труда. И когда ему завязали глаза, он начал считать шаги и привел их к дворцу, вид которого поверг султана в изумление. И он воскликнул:

— Да удалится нечистый, о визирь мой! Но в этом дворце живет супруга из числа супруг прежнего султана Каира, того самого, который оставил мне трон, не имея потомков мужеского пола. И эта супруга старого султана, отца жены моей, живет здесь со своей дочерью, которая, должно быть, и есть как раз та самая молодая девушка, которая сочеталась браком с этим молодым человеком. Аллах превыше всех, о визирь! Уж не предназначено ли всем царским дочерям быть женами людей низшего происхождения, как мы сами?! Постановления Воздаятеля всегда обоснованы, но основания эти нам неизвестны. — И он прибавил: — Поспешим же войти, чтобы увидеть продолжение всего этого.

И они постучали железным кольцом в дверь, которая зазвенела. И молодой человек сказал:

— Это тот же самый звук.

И тотчас же дверь была отперта евнухами, которые нарушили запрещение, узнав султана, великого визиря и молодого человека, супруга их госпожи.

В эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Тотчас же дверь была отперта евнухами, которые нарушили запрещение, узнав султана, великого визиря и молодого человека, супруга их госпожи. И один из них побежал предупредить свою госпожу о прибытии верховного владыки и его двух спутников.

И молодая девушка принарядилась и привела себя в порядок, и вышла из гарема и вступила в приемную залу, чтобы выразить свое почтение султану, супругу сестры ее по отцу, но рожденной другой матерью, и поцеловать его руку. И султан действительно узнал ее и знаком дал понять это своему визирю. Потом он сказал:

— О дочь моего дяди, да убережет меня Аллах от того, чтобы делать тебе упреки в твоем поведении; прошлое принадлежит небесному Владыке, нам же принадлежит только настоящее. Потому-то я желаю в настоящем, чтобы ты примирилась с этим молодым человеком, супругом твоим, так как он, в сущности, молодой человек превосходных качеств, и не питает против тебя никакой злобы, и не хочет ничего другого, как только возвратить себе твое расположение. Впрочем, клянусь тебе заслугами моего покойного дяди-султана, отца твоего, что супруг твой не нарушил супружеской верности. И без того уже он слишком жестоко наказан за свою минутную слабость. Надеюсь, что моя просьба не встретит с твоей стороны отказа.

И молодая девушка отвечала:

— Желания господина нашего султана для нас приказания, и они над нашей головой и перед нашими глазами!

И султан очень обрадовался такому решению и сказал:

— Если так, о дочь моего дяди, я назначаю его первым моим придворным. И отныне он будет есть и пить со мной за одним столом. И я пришлю его к тебе сегодня же вечером, чтобы вы могли без излишних свидетелей осуществить свое примирение. Но позволь мне увести его на некоторое время, потому что нам надо еще всем вместе прослушать истории двух его сотоварищей по заключению. — И он удалился, прибавив: — Отныне, конечно, между вами условлено, что ты ему позволяешь свободно уходить и приходить без всякой повязки на глазах, он же, со своей стороны, обещает, что никогда более ни под каким предлогом не позволит никакой женщине или девушке целовать себя.

— Таково, о благословенный царь, — продолжала Шахерезада, — окончание истории, которую рассказал султану и его визирю первый молодой человек; тот, который читал из книги в маристане. Что же касается второго молодого человека, одного из двух слушавших его чтение, то вот что случилось с ним.

^{И молодая девушка принарядилась и привела себя в порядок, и вышла из гарема и вступила в приемную залу, чтобы выразить свое почтение султану.}

О господин мой султан, и ты, о справедливый визирь, и ты, мой бывший сотоварищ по заточению, знайте, что причина моего заключения в этот маристан еще более удивительна, чем та, о которой вы только что слышали. Ибо мой сотоварищ, который был здесь заперт как сумасшедший, подвергся этому по своей собственной вине и по причине своего легковерия и самоуверенности. Но я если и согрешил, то сделал это в направлении совершенно обратном, как вы сейчас услышите, если только, конечно, вы позволите мне изложить все по порядку.

И султан, и его визирь, и новый придворный отвечали все вместе: — Ну конечно!

И визирь прибавил:

— Впрочем, чем больше ты внесешь порядка в рассказ свой, тем больше мы будем расположены считать тебя несправедливо причисленным к умалишенным.

И молодой человек начал свою историю так:

— Знайте же, о господа и венец на моей голове, что я также купец, сын купца, и что, прежде чем я был ввергнут в этот маристан, я имел лавку на базаре и продавал женам богатых господ браслеты и прочие украшения всех видов и сортов. И в ту пору, к которой относится начало этой истории, мне было не более шестнадцати лет от роду, но и тогда уже я славился по всему базару моей степенностью, честностью, основательной головой и серьезностью в делах. И я никогда не пытался завязать разговор с какой-нибудь из дам-покупательниц и никогда не говорил ни слова более того, сколько в точности было необходимо для заключения сделки. И особенно я придерживался предписаний Корана и не поднимал никогда глаз ни на одну женщину из дочерей мусульман. И купцы ставили меня в пример своим сыновьям, когда приводили их с собой в первый раз на базар. И уже не одна мать пыталась вступать в переговоры с моей матерью относительно какого-нибудь почетного для меня брака. Но моя мать воздерживалась от ответа до лучшего случая и обходила вопросы, ссылаясь на мои юные годы, и на то, что я единственный сын, и на слабое мое телосложение.

И вот когда я однажды сидел перед моей книгой счетов и проверял ее содержание, в мою лавку вошла хитрая маленькая негритянка, которая вежливо поклонилась мне и сказала:

— Это, вероятно, лавка господина купца такого-то?

И я отвечал:

— Совершенно верно!

Тогда она вытащила из-за пазухи, с бесконечными предосторожностями и осторожно оглядываясь направо и налево своими негритянскими глазами, маленькую записку и протянула ее мне со словами:

— Вот это от госпожи моей. И она ожидает благосклонного ответа.

И, передав мне бумажку, она отошла в сторону, дожидаясь моего решения.

А я, развернув записку, прочитал ее и нашел, что она содержит оду, написанную пламенными стихами в мою похвалу и в мою честь. И в заключительных строках было имя той, которая называла себя моей возлюбленной.

Тогда я, господин мой султан, почувствовал себя чрезвычайно обиженным этой попыткой, и счел это тяжким оскорблением моего доброго имени, и даже усмотрел здесь покушение вовлечь меня в какое-нибудь опасное и запутанное похождение. И я разорвал в клочки это объяснение и растоптал его. Потом я повернулся к маленькой негритянке, схватил ее за ухо и дал ей несколько оплеух и чувствительных подзатыльников. И я закончил расправу с ней ударом ногой, от которого она вылетела из моей лавки. И я плюнул ей в лицо, и сделал это совершенно открыто, чтобы все соседи видели мой поступок и не могли сомневаться в моей мудрости и моей добродетели. И я закричал ей:

— Ах ты, дочь тысячи бесстыдных рогоносцев, ступай доложи обо всем этой дочери сводников, госпоже твоей!

И все мои соседи, увидав это, начали перешептываться друг с другом от удивления; и один из них показал на меня пальцем своему сыну и сказал ему:

— Да будет благословение Аллаха над головой этого добродетельного молодого человека! О, если бы ты, сын мой, умел в его возрасте отталкивать предложения проклятых развратниц, которые подкарауливают хороших молодых людей!

И вот, о господа мои, все это произошло, когда мне было шестнадцать лет. И поистине, только теперь я вижу, насколько мое поведение было невежливо, лишено смысла и исполнено глупого тщеславия и неуместного самолюбия, насколько оно было лицемерно, малодушно и грубо. И хотя впоследствии за этот скотский поступок я испытал много неприятного, я все-таки нахожу, что я заслужил гораздо большего и что даже эта цепь, надетая на мою шею совершенно по другим причинам, следовала мне за мою бессмысленную выходку. Но как бы то ни было, я не хочу смешивать месяц Шаабан с месяцем Рамаданом и буду продолжать мою историю по порядку.

Итак, о господа мои, со времени этого происшествия прошли дни, и месяцы, и годы, и я сделался вполне взрослым человеком. И я узнал женщин и все последующее, хотя и оставался еще девственником; и я чувствовал, что уже действительно наступил час избрать какую-нибудь молодую девушку, которая могла бы быть моей супругой перед Аллахом и матерью моих детей. И вот мое желание должно было исполниться, как вы сейчас услышите. Но я не предвосхищаю ничего и буду рассказывать все по порядку.

И действительно, однажды в послеполуденное время я увидел, что к моей лавке подходит, посреди пяти или шести сопровождавших ее белых рабынь, юная дева любви, в драгоценных уборах, блистающая золотом и камнями, с руками, выкрашенными лавзонией, и с косами, ниспадающими на плечи, которая приближалась во всей своей грации, покачиваясь с благородством и манерностью.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Однажды в послеполуденное время я увидел, что к моей лавке подходит, посреди пяти или шести сопровождавших ее белых рабынь, юная дева любви, в драгоценных уборах, блистающая золотом и камнями, с руками, выкрашенными лавзонией, и с косами, ниспадающими на плечи, которая приближалась во всей своей грации, покачиваясь с благородством и манерностью. И она вошла, как царица, в мою лавку в сопровождении своих рабынь и уселась, соблаговолив бросить мне грациозное приветствие. И она сказала мне:

— О молодой человек, найдется ли у тебя хороший выбор золотых и серебряных украшений?

И я отвечал:

— О госпожа моя, каких угодно сортов!

Тогда она попросила меня показать ей браслеты для ног. И я ей принес самые тяжелые и самые красивые, какие только бывают для ног. И она бросила на них небрежный взгляд и сказала:

— Примерь их мне!

И тотчас же одна из ее рабынь наклонилась и, приподняв край шелковой одежды ее, открыла моим взорам самую тонкую, самую белую лодыжку, какая только выходила из рук Творца. И я стал примерять ей браслеты, но не мог найти ни одного достаточно узкого для очаровательного изящества этих ног, отлитых в формы совершенства. И она, увидав мое затруднительное положение, улыбнулась и сказала:

— Это неважно, о молодой человек! Я могу спросить у тебя что-нибудь другое. Но прежде скажи мне вот что. Домашние мне говорят, что у меня ноги как у слона. Верно ли это?

И я воскликнул:

— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над совершенством твоих ножек, о госпожа моя! Даже газель, увидав их, зачахла бы от зависти!

Тогда она сказала мне:

— А я думала, наоборот. — Потом она прибавила: — Покажи мне еще браслеты!

И я, чувствуя, что глаза мои полны еще видением этих восхитительных ног, пошел поискать самые лучшие и самые узкие браслеты, какие только делаются из золота и эмали, и принес их ей.

Но она сказала мне:

— Примерь их мне сам! Я сегодня что-то устала!

И тотчас же одна из рабынь поспешила к ней и приподняла рукава своей госпожи. И моим глазам представилась рука — гай! гай! — шея лебедя! Белее и глаже хрусталя! И на конце руки кисть и пальцы — гай! гай! — леденцы! О господин мой, засахаренные финики! Радость души, наслаждение, чистейшее и возвышеннейшее наслаждение! И я, наклонившись, начал примерять на эту дивную руку браслеты. Но даже самые узкие из них, изготовленные для рук детей, оскорбительно болтались на этих тонких, прозрачных запястьях; и я поспешил отойти, опасаясь, как бы прикосновение их не повредило этой нежнейшей коже.

И она улыбнулась мне, видя мое смущение, и сказала:

— Что это ты увидел, о молодой человек? Разве я однорука, или, может быть, у меня утиные лапы, или же лапы бегемота?

И я воскликнул:

— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над округлостью белой руки твоей, и над тонкостью детского запястья твоего, и над изяществом твоих пальцев, подобных пальцам гурий, о госпожа моя!

И она сказала мне:

— Что ты?! Разве это верно?! А между тем у нас дома так часто все говорили совсем наоборот. — Потом она прибавила: — Дай мне посмотреть ожерелья и золотые нагрудники!

И я, опьяненный без вина, поспешил принести ей все, что было у меня самого богатого и самого тонкого из ожерелий и золотых нагрудников. И тотчас же одна из рабынь осторожно и благоговейно приоткрыла шею и часть груди госпожи своей. И — гола! гола! — две груди! Две сразу! О господин мой! Две, из розовой слоновой кости, округлые, упругие, показались на ослепительной белизне тела ее. И они казались висящими на мраморной шее, как два близнеца на шее их матери. И я при виде этого не мог не воскликнуть, отворачивая голову:

— Закрой! Закрой! Да набросит на тебя Аллах покров Свой!

И она сказала мне:

— Что?! Ты не хочешь примерять мне ожерелья и нагрудники?! Но это неважно! Я спрошу у тебя что-нибудь другое. Но прежде скажи мне: разве я безобразна или грудаста, как буйволица, или черна, или волосата? Или же я худа и суха, как соленая рыба, или, быть может, моя грудь плоска, как столярный верстак?

И я воскликнул:

— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над твоими скрытыми прелестями, и над твоими скрытыми плодами, и над всей твоей скрытой красотой, о госпожа моя!

И она сказала:

— Но неужели меня обманывали те, которые так часто утверждали, что невозможно найти ничего безобразнее моих скрытых форм?! — И она прибавила: — Пусть будет так! Но если ты не смеешь, о молодой человек, примерять ожерелья и нагрудники, не можешь ли ты, по крайней мере, примерить на мне пояс?

И я принес ей самые гибкие и легкие пояса, какие только могут быть, из филигранного золота и скромно положил их к ногам ее. Но она мне сказала:

— Нет! Нет! Ради Аллаха, примерь их сам!

И я, о господин мой султан, не мог ответить иначе, как только послушанием и повиновением, и, представляя себе наперед, какова могла быть тонкость стана этой газели, я выбрал самый маленький и самый узкий из поясов и под платьем и покрывалами надел на стан ее. Но этот пояс, сделанный на заказ для одной малолетней царевны, оказался слишком широким для этого стана, столь тонкого, что он не отбрасывал на землю тени; и столь прямого, что он мог привести в отчаяние пишущего букву «алеф»; и столь гибкого, что он мог бы заставить дерево бан засохнуть с досады; и столь нежного, что из зависти к нему мог бы растопиться комок самого свежего масла; и столь стройного, что он мог бы заставить бежать от стыда молодого павлина; и столь волнистого, что он заставил бы зачахнуть стебель бамбука. И, увидав, что я не могу найти решительно ничего из того, что требовалось ей, я был совершенно смущен и даже не знал, как и оправдаться.

Но она сказала мне:

— Что же, вероятно, я безобразна, с двойным горбом позади и с двойным горбом впереди, с отвратительным животом и спиною верблюда?

И я воскликнул:

— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над станом твоим, и над тем, что предшествует ему, и над тем, что сопутствует ему, и над тем, что следует за ним, о госпожа моя!

Она же сказала мне:

— Я поражена, о молодой человек! Мне так часто говорили дома совершенно обратное, что вполне уверили меня в моем безобразии! Но как бы то ни было, если ты не можешь найти для меня пояса, я надеюсь, что не окажется невозможным найти для меня серьги и золотую диадему, чтобы сдерживать мои волосы!

И, говоря это, она сама откинула со своего лица покрывало и открыла моим взорам лицо свое, которое было точно луна, шествующая к четырнадцатой своей ночи. И когда я увидел эти два драгоценных камня — ее вавилонские глаза, — и ее анемоновые щеки, и ее маленький ротик — коралловый ящичек с перламутровым браслетом внутри, — и все ее поразительное лицо, у меня остановилось дыхание и я не мог сделать ни одного движения, чтобы достать ей то, что она требовала от меня.

И она улыбнулась и сказала мне:

— Я понимаю, молодой человек, ты потрясен моим безобразием. Я действительно знаю это, столько раз я слышала, как повторяли мне, что мое лицо отвратительно, что оно покрыто ямками оспы и грубо, что я крива на правый глаз и коса на левый, что у меня нос безобразный и в прыщах, что у меня рот зловонный и с шатающимися зубами, без десен и что, наконец, у меня безобразные и подрезанные уши. И я уже не говорю ни о чесоточной коже моей, ни о моих редких и коротких волосах, ни обо всех моих невидимых внутренних ужасах!

И я воскликнул:

— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над твоей красотой видимой, о госпожа моя, и над твоей красотой невидимой, о облеченная сиянием, и над твоей чистотой, о дочь лилии, и над твоим благоуханием, о роза, и над твоим блеском и белизной, о жасмин, и над всем, что можно видеть, что можно обонять, чего можно касаться! И счастлив тот, кто может видеть тебя, обонять и касаться!

И от волнения я чувствовал себя уничтоженным и опьяненным до смерти.

Тогда юная дева любви посмотрела на меня, улыбаясь продолговатыми своими глазами, и сказала мне:

— Увы! Увы! И почему это отец мой настолько ненавидит меня, что приписывает мне все те отвратительные недостатки, которые я тебе перечислила?! Потому что это и есть мой отец и никто иной, который постоянно пытался меня уверить во всех этих мнимых ужасах моей особы. Но хвала Аллаху, Который доказал мне совершенно обратное при твоем посредстве! И теперь я совершенно убеждена в том, что отец мой не обманывал меня, но что сам находится под влиянием галлюцинаций, которые заставляют его видеть вокруг только одно безобразие. И что касается меня, то он готов, чтобы избавиться от моего вида, который тяготит его, продать меня как рабыню на рынке бракованных рабов.

И я, о господин мой, воскликнул:

— Но кто же твой отец, о владычица красоты?

Она отвечала:

— Это шейх-уль-ислам[18] собственной персоной!

И я, воспламеняясь, воскликнул:

— Э, клянусь Аллахом! Быть может, вместо того чтобы продавать тебя на рынке рабов, он согласится выдать тебя за меня замуж?

И она сказала:

— Мой отец человек честный и добросовестный. И поскольку он воображает, что его дочь отвратительное чудовище, он не захочет дать согласие на союз ее с молодым человеком, обладающим такими достоинствами, как ты. Но быть может, несмотря на это, ты найдешь возможным выразить ему твое желание. И я хочу указать тебе некоторые средства, при помощи которых тебе, вероятно, удастся убедить его. — И после этих слов юная дева совершенной любви несколько минут подумала и сказала: — Вот что. Когда ты предстанешь перед отцом моим, шейх-уль-исламом, и когда ты сделаешь твое брачное предложение, он тебе наверно скажет: «О сын мой, необходимо открыть тебе глаза! Знай, что моя дочь калека, разбита параличом, горбата…» Но ты прервешь его, сказав: «Я доволен! Я доволен!» И он будет продолжать: «Моя дочь одноглаза, корноуха[19], зловонна, колченога, слюнява и нечистоплотна в постели…» Но ты прервешь его, сказав: «Я доволен! Я доволен!» И он будет продолжать: «О несчастный, моя дочь омерзительна, порочна, сонлива, вонюча.» Но ты прервешь его опять, сказав: «Я доволен! Я доволен!» И он будет продолжать: «Но ты еще всего не знаешь, о несчастный! Моя дочь усата, брюхата, с отвислыми грудями, однорука, кривонога, косоглаза, с носом, покрытым лоснящимися прыщами, с лицом, изрытым оспой, со зловонным ртом, с шатающимися и лишенными десен зубами, она отвратительна внутри, плешива, невероятно чесоточна, она ужас во всех отношениях, она гнусное проклятие!» И, предоставив ему до конца вылить на меня весь этот кувшин бранных слов, ты скажешь ему: «Э, клянусь Аллахом, я доволен! Я доволен!»

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

Но когда наступила

она сказала:

И предоставив ему до конца вылить на меня весь этот кувшин бранных слов, ты скажешь ему: «Э, клянусь Аллахом, я доволен! Я доволен!»

И когда я выслушал эти слова, о господин мой, при одной только мысли, что подобные эпитеты могли быть приложены отцом ее к этой деве совершенной любви, я почувствовал, что кровь приливает к голове моей от негодования и гнева. Но так как все-таки было необходимо пройти через это испытание, чтобы достичь брака с этой совершеннейшей из газелей, я сказал ей:

— Испытание тяжело, о госпожа моя, и я могу умереть, слушая, как твой отец поносит тебя. Но Аллах даст мне необходимые силы и бодрость духа! — Потом я прибавил: — Когда же могу я предстать между рук достопочтенного шейх-уль-ислама, отца твоего, чтобы сделать ему мое предложение?

И она отвечала мне:

— Непременно завтра же утром.

И при этих словах она встала и покинула меня в сопровождении молодых девушек, рабынь своих, простившись со мною улыбкой. И душа моя последовала по следам ее и прилепилась к ногам ее, тогда как я оставался в моей лавке жертвой невыносимых мук ожидания и страсти.

И вот на следующий день в назначенное время я не преминул отправиться к дому шейх-уль-ислама, у которого я попросил аудиенции, приказав передать ему, что у меня есть к нему неотложное дело чрезвычайной важности. И он без проволочек принял меня, осмотрительно вернул мне мое приветствие и пригласил сесть. И я заметил, что это был старец почтенного вида, с совершенно белой бородой, с полной благородства и величия осанкой, но в то же время в лице его и в глазах его виднелась безнадежная печаль и неутешная скорбь.

И я подумал: «Совершенно верно! Он страдает галлюцинацией безобразного. Да защитит его Аллах!»

Потом, сев только после второго приглашения из снисхождения и уважения к его возрасту и его высокому положению, я вновь повторил мои приветствия и поклоны, и повторил их в третий раз, каждый раз поднимаясь. И, выказав ему таким образом мою благовоспитанность и знание общественных приличий, я сел снова, но только на самый край кресла, и принялся ждать, чтобы он первый начал разговор и спросил меня о сущности моего дела.

И после того как дежурный ага[20] предложил нам по обычаю прохладительные напитки, и после того как шейх-уль-ислам перекинулся со мною несколькими незначительными словами о жаре и засухе, он сказал мне:

— О купец такой-то, чем же я могу быть тебе полезен?

И я отвечал:

— О господин мой, я предстал между рук твоих умолять тебя и ходатайствовать пред тобою по поводу госпожи, скрывающейся за занавесями целомудрия в почтенном доме твоем, жемчужины, запечатанной печатью сохранности, цветка, сокрытого в чашечке скромности, высокой дочери твоей, знаменитой девы, с которой я, недостойный, желаю соединиться законными узами и установленным договором.

При этих словах я увидел, что лицо почтенного старца потемнело, потом пожелтело и чело его печально склонилось к земле. И он оставался некоторое время погруженным в тяжелые мысли о дочери своей, без сомнения. Потом он медленно поднял голову и сказал мне с бесконечной печалью в голосе:

— Да сохранит Аллах твою молодость и да осенит тебя навсегда благодатью Своей, о сын мой! Но дочь моя, которая живет в доме моем за занавесями целомудрия, безнадежна. И из этого ничего нельзя сделать, и из этого ничего нельзя извлечь. Потому что…

Но я, о господин мой султан, я вдруг прервал его, вскрикнув:

— Я доволен! Я доволен!

И почтенный старец сказал мне:

— Да прольет на тебя Аллах благодеяния Свои, о сын мой! Но моя дочь не соответствует такому прекрасному человеку, как ты, полному приятных достоинств, силы и здоровья, ибо она несчастная калека, рождена матерью до срока вследствие пожара. И она настолько же безобразна и отвратительна, насколько ты хорош и привлекателен. И так как необходимо, чтобы ты был поставлен в известность относительно причин, вынуждающих меня отклонить твое предложение, я могу, если только ты этого желаешь, описать тебе ее, ибо страх перед Аллахом жив в сердце моем и я не могу вводить тебя в заблуждение.

Но я воскликнул:

— Я беру ее со всеми ее недостатками, и я доволен, совершенно доволен!

Но он сказал мне:

— Ах, сын мой, не обязывай отца, который дорожит достоинством своих близких, говорить о дочери своей в оскорбительных для нее выражениях. Но твоя настойчивость вынуждает меня сказать тебе, что, вступая в брак с моей дочерью, ты вступаешь в брак с самым страшным чудовищем настоящего времени. Ибо это создание, один вид которого…

Но я, избегая страшного перечисление ужасов, которыми он собирался поразить слух мой, прервал его и воскликнул с выражением, в которое я вложил всю душу мою и все желание мое:

— Я доволен! Я доволен! — И я прибавил: — Аллах над тобой, о отец мой, избавь себя от боли говорить о твоей почтенной дочери в оскорбительных выражениях, ибо, что бы ты ни сказал мне и сколько бы ни было отталкивающего в том описании, которое ты можешь мне сделать, я буду настаивать на браке, потому что у меня особенное влечение ко всяким ужасам того рода, какими страдает дочь твоя, и, повторяю тебе, я принимаю ее такою, какая она есть, и я доволен, доволен, доволен!

Когда шейх-уль-ислам услышал, что я говорю таким образом, и когда он понял, что мое решение непоколебимо и мое желание неизменно, он всплеснул руками от неожиданности и удивления, и сказал мне:

— Я очистил свою совесть перед Аллахом и перед тобою, о сын мой, и ты не можешь обвинять никого, кроме самого себя, за этот безумный поступок. Но с другой стороны, священные предписания запрещают мне препятствовать осуществлению твоего желания, и я не могу не дать тебе моего согласия.

И, дойдя до пределов радости, я поцеловал у него руку и пожелал, чтобы брак был заключен и свадьба отпразднована тотчас же.

И он сказал мне со вздохом:

— Тому нет препятствий!

И договор был написан и скреплен свидетелями; и в нем было оговорено, что я принимаю мою жену со всеми ее пороками, ее уродствами, немощами, нескладностями, болезнями, со всеми ее безобразиями и со всем остальным в этом роде. И тут же равным образом было оговорено, что, если по той или иной причине я разведусь с нею, я должен выплатить ей как выкуп за развод и как приданое двадцать кошельков по тысяче золотых динаров. И я, разумеется, от всего сердца принял все эти условия. И впрочем, я принял бы условия даже гораздо более невыгодные для меня.

И вот после того как договор был написан, мой дядя, отец жены моей, сказал мне:

— О такой-то, мне кажется, лучше всего будет довести до конца свадебные обряды в моем доме и устроить здесь твое супружеское жилище, потому что перенесение твоей немощной жены отсюда в твой отдаленный дом могло бы представить значительные затруднения.

И я отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И, сгорая от нетерпения, я говорил себе: «Клянусь Аллахом! Возможно ли это на самом деле, что я, темный купец, сделался обладателем этой юной девы совершенной любви, дочери высокочтимого шейх-уль-ислама?! И действительно ли это, что я сейчас буду тешиться ее красотою, и брать ее сколько угодно, и сколько угодно вкушать от ее скрытых прелестей, и пить их, и наслаждаться ими до насыщения?!»

И когда наконец наступила ночь, я вступил в брачный покой, прочитав вечернюю молитву, и с бьющимся от волнения сердцем я приблизился к жене моей, приподнял с ее головы покрывало и открыл лицо ее. И я увидел ее душою моею и глазами моими.

Да истребит Аллах нечистого, о господин мой султан, и да не допустит тебя никогда быть свидетелем зрелища, подобного тому, какое открылось взорам моим!

Я увидел человеческое создание, самое безобразное, отвратительное, отталкивающее, гнусное и противное, какое только можно было увидеть в самом тяжелом кошмаре. И поистине, этот предмет отвращения был еще более ужасен, чем тот, который мне описывала молодая девушка, — это было чудовище безобразия, это было столь ужасающее отрепье, что мне было бы невозможно, о господин мой, описать ее без того, чтобы у меня не сделалось сердцебиение и чтобы я не упал без чувств к ногам твоим. Но мне достаточно тебе сказать, что та, которая стала моей женой с собственного моего согласия, заключала в своей особе все пороки законные, и все мерзости незаконные, и все непристойности, и все зловоние, и все отвратительное, и все жестокое, и все гнусное, и все омерзительное, чем только могли бы быть осквернены существа, над которыми тяготеет проклятие. И я, заткнув нос и отвернув голову, уронил ее покрывало и ушел в самый отдаленный угол комнаты, ибо, если бы даже я был способен есть крокодилов, как жители Фиваиды[21], я не мог бы принудить души своей к плотскому сближению с созданием, которое оскорбляло бы до такой степени лицо Творца своего.

И, сев в своем углу, повернувшись лицом к стене, я почувствовал, как все заботы мира вторгаются в мой разум и вся боль мира поднимается в чреслах моих. И я застонал от всего сердца. Но я не имел права ни сказать слово, ни выразить малейшей жалобы, так как я взял ее себе в жены по собственному побуждению. И это был я сам, собственной персоной, который каждый раз прерывал отца ее, восклицая: «Я доволен! Я доволен!»

И я сказал себе: «Эге! Вот какова она, дева совершенной любви! Ах, умри, умри, умри! Ах, идиот! Ах, глупая скотина! Ах, поганая свинья!»

И я кусал себе пальцы и молча щипал себе руки. И гнев на самого себя час от часу возрастал во мне, и я провел всю эту роковую ночь среди мучений, как если бы я был подвергнут пыткам в тюрьме мидийцев[22] или дейлемитов[23].

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И я провел всю эту роковую ночь среди мучений, как если бы я был подвергнут пыткам в тюрьме мидийцев или дейлемитов.

И вот с рассветом я поспешил выйти из моего брачного покоя и побежал в хаммам, чтобы очиститься от прикосновения к этой жене ужаса. И, совершив свои омовения, сопровождая их ритуалом гусль[24] по причине нечистоты, я отправился немного поспать. После этого я вернулся в мою лавку и уселся в ней, испытывая головокружение, точно пьяный без вина.

И тотчас же мои друзья, и торговцы, знакомые со мною, и наиболее почтенные разного звания люди на базаре начали являться ко мне и поодиночке, и по двое, и по трое, и больше, и все они приходили поздравить меня и принести свои благопожелания.

И одни говорили:

— Благодать! Благодать! Благодать! Да будет с тобою радость! Да будет с тобою радость!

И другие говорили:

— Э, сосед наш, мы не знали тебя таким скаредным! Где же пир, сласти, шербеты, печенья, блюда халвы, где то, где другое?! Клянемся Аллахом, мы думаем, что прелести юной девушки, жены твоей, перевернули мозг твой и заставили забыть друзей и потерять память о твоих простейших обязанностях. Но это неважно! Да будет с тобой радость! Да будет с тобой радость!

И я, о господин мой, не мог разобраться, смеются ли они надо мной или действительно поздравляют меня, и я не знал, как мне держаться, и ограничился только тем, что сделал несколько неопределенных жестов и отвечал несколькими незначительными словами. И я чувствовал, что мой нос расширяется от накипавшей во мне ярости, и глаза мои готовы излить слезы отчаяния.

И мое мучение продолжалось, таким образом, с раннего утра и до часа полуденной молитвы, и купцы частью разошлись по мечетям, частью отправились на полуденный отдых — и что же! В нескольких шагах передо мною я увидел деву совершенной любви, именно ее, ту самую, которая была виновницей моих злоключений и причиной моих пыток!

И она приближалась ко мне, улыбаясь, среди своих пяти рабынь, и она мягко изгибалась, и сладострастно покачивалась вправо и влево в своих нарядах и шелках, гибкая, точно молодой ствол дерева бан посреди благоухающего сада. И она была покрыта еще более роскошными драгоценными украшениями, чем накануне, и поступь ее была столь поразительна, что жители базара, чтобы лучше видеть ее, становились шпалерами на ее пути. И с ребяческим выражением лица она вошла в мою лавку, и бросила мне самый грациозный «са-лам», и сказала мне, усаживаясь:

— Да будет для тебя сегодняшний день днем благословения, о господин мой Ала ад-Дин, и да утвердит Аллах твое благоденствие и твое счастье, и да приведет все к твоему благополучию! И да будет с тобою радость! Да будет с тобою радость!

Я же, о господин мой, лишь только заметил ее, насупил брови и начал проклинать ее в сердце своем. Но когда я увидел, с какой смелостью она играла мною и как она вызывала меня после своего поступка, я не мог уже долее сдерживаться, и вся грубость моя, на которую я только был способен, пришла мне на уста, и я разразился бранью, говоря ей:

— О котел вара, о кастрюля смолы, о колодезь вероломства! Что я тебе сделал, что ты так гнусно обошлась со мною и повергла меня в безысходную пучину?! Да будешь ты проклята Аллахом, да будет проклят час нашей встречи, да почернеет навсегда лицо твое, о распутница!

Но она, не выказывая ни малейшего волнения, с улыбкой отвечала мне:

— А, барабанщик, ты разве забыл свою вину против меня, и твои поношения на мое послание в стихах, и твое оскорбительное обращение с моей негритянкой, и ту брань, которой ты осыпал ее, и удар ногой, которым ты наградил ее, и ту брань, которую ты послал через нее мне?

И, сказав это, молодая девушка опустила свое покрывало и поднялась, чтобы уйти.

И тут-то, о господин мой, я понял, что я пожал лишь то, что посеял, и я почувствовал всю тяжесть прежней своей грусти, и увидел, насколько ненавистна во всех отношениях угрюмая добродетель и насколько отвратительно лицемерное благочестие. И в ту же минуту я бросился к ногам юной девы совершенной любви и стал умолять ее простить меня, говоря:

— Я наказан! Я наказан! Я поистине наказан за все!

И я говорил ей слова сладостные и нежные, точно капли дождя в выжженной пустыне, и наконец попросил ее остаться. И она удостоила меня прощения и сказала мне:

— На этот раз я согласна простить тебя, но пусть это не возобновляется!

И я воскликнул, целуя край ее одежды:

— О госпожа моя, я в твоей власти, я раб твой и жду с твоей помощью освобождения от того, что тебе известно!

И она сказала, улыбаясь:

— Я уже обдумала это. И как я сумела захватить тебя в мои сети, так же я сумею и освободить тебя.

И я воскликнул:

— Йа Аллах! Йа Аллах! Поторопись! Поторопись!

Тогда она сказала мне:

— Выслушай мои слова, вникни в мои указания — и ты наверняка избавишься, и без труда, от жены твоей.

И я склонился перед нею, говоря:

— О роса! О прохлада!

И она продолжала:

— Поднимайся и ступай к подножию крепости, поищи там скоморохов, фигляров, шарлатанов, шутов, танцовщиков, акробатов, балагуров, вожаков обезьян, вожаков медведей, барабанщиков, трубачей, дудочников, литаврщиков и всевозможных других шутников и условься с ними, чтобы они пришли к тебе во дворец шейх-уль-ис-лама, отца жены твоей. И перед их приходом расположись вместе с ним за прохладительными напитками на крыльце, выходящем во двор дома.

И они, когда придут, начнут приветствовать и поздравлять тебя, говоря: «О сын нашего дяди, о кровь наша, о зеница нашего ока, мы пришли разделить твою радость в этот благословенный день твоей свадьбы! Поистине, нас радует высокое положение, которого ты достиг! И когда ты будешь краснеть за нас, мы почтем за честь быть в родстве с тобою, и когда, забывая о твоих родителях, ты будешь гнать нас и выводить нас, мы не уйдем от тебя, ибо ты сын нашего дяди, наша кровь, зеница нашего ока!»

И тогда ты прикинешься, что очень смущен оглашением твоего родства с ними, и, чтобы избавиться от них, начнешь бросать в их толпу пригоршнями драхмы и динары.

И, увидев все это, шейх-уль-ислам, без всякого сомнения, будет расспрашивать тебя, и ты ответишь ему, опуская голову: «Я должен сказать тебе истину, так как мои родственники выдали меня. Мой отец действительно был балагур, вожак медведей и обезьян, таково занятия моей семьи и ее происхождение. Но впоследствии Воздаятель открыл пред нами двери успеха, и мы снискали уважение всех купцов базара и их главы». И отец жены твоей скажет тебе: «Итак, ты сын балагура из племени акробатов и вожаков обезьян?» И ты ответишь: «Невозможно, чтобы я отрекся от моего происхождения и моей семьи из любви к твоей дочери и из внимания к ее высокому положению, потому что кровь не отрекается от крови, и ручей не отрекается от своего источника». И он скажет тебе без всякого сомнения: «В таком случае, о молодой человек, необходимо уничтожить брачный договор, так как ты скрыл от нас свое племя и происхождение. И неудобно, чтобы ты оставался супругом дочери шейх-уль-ислама, верховного главы всех кади, восседающего на ковре закона, шерифа[25] и ученого, род которого восходит до родителей посланника Аллаха! И неудобно, чтобы его дочь, как бы она ни была обойдена благодеяниями Воздаятеля, находилась в распоряжении сына шута». И ты возразишь ему на это: «Ла! Ла! Йа эфенди[26], твоя дочь — моя законная жена, и каждый из ее волос стоит тысячу жизней. И я, клянусь Аллахом, не разведусь с нею, хотя бы ты предлагал мне все царства мира!»

Но мало-помалу ты допустишь его убедить тебя, и, когда слово «развод» будет произнесено, ты неохотно согласишься разойтись с супругой твоей. И ты произнесешь трижды в присутствии шейх-уль-ислама и двух свидетелей формулу развода. И когда ты таким образом развяжешься с нею, ты вернешься сюда и найдешь меня здесь. И Аллах устроит то, что останется устроить.

И при этой речи юной девы совершенной любви я почувствовал, как расширяются опахала моего сердца, и я воскликнул:

— О царица ума и красоты, долг повиноваться тебе — над головой моей и пред очами моими!

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И при этой речи юной девы совершенной любви я почувствовал, как расширяются опахала моего сердца, и я воскликнул:

— О царица ума и красоты, долг повиноваться тебе — над головой моей и пред очами моими!

И, простившись с нею и оставив ее в моей лавке, я пошел на площадь, раскинувшуюся у подножия крепости, и вступил в переговоры с главой корпорации фигляров, скоморохов, шарлатанов, шутов, танцовщиков, акробатов, балагуров, вожаков обезьян, вожаков медведей, барабанщиков, трубачей, дудочников, флейтистов и всяких других гаеров[27]; и я условился с этим главою относительно выполнения моего плана, пообещав ему значительное вознаграждение. И, получив от него обещание исполнить все по моему желанию, я пошел впереди него и вошел во дворец шейх-уль-ислама, отца жены моей, и уселся рядом с ним на крыльце, выходящем во двор.

И за шербетами я едва успел перекинуться с ним несколькими словами, как вдруг через открытые ворота во двор вступило целое шествие: впереди шли на головах четыре скомороха, за ними на носочках — четыре акробата, а за ними на руках — четыре фигляра, и, наконец, среди чрезвычайного шума и гама — все племя, обитающее у подножия крепости, и они били в барабаны, тамтамы и треугольники, и завывали, и танцевали, и жестикулировали, и проделывали всевозможные дурачества.

И здесь были все: и вожаки обезьян со своими обезьянами, и медвежьи поводыри с наилучшими своими медведями, и шуты со всей своей мишурой, и шарлатаны в высоких войлочных колпаках, и музыканты с шумными инструментами, от которых поднимался невыразимый гомон. И они вошли и разместились во дворе в стройном порядке, с обезьянами и медведями посредине, и каждый из лицедеев делал свое дело. Но вдруг раздался ужасный грохот табла[28], и вся суматоха прекратилась как по волшебству. И глава племени вышел вперед, приблизился к ступеням крыльца и от имени всех собравшихся сородичей величественным голосом приветствовал меня речью, выражая мне пожелания благоденствия и долголетия и излагая все то, чему я научил его.

И действительно, о господин мой, все произошло так, как предвидела молодая девушка. Ибо шейх-уль-ислам, услышав из уст самого главы племени объяснение всей этой суматохи, потребовал от меня признания. И я подтвердил ему, что я действительно родственник по отцу и по матери всех этих людей и что я сын фигляра, обезьяньего вожака, и я повторил ему все слова той роли, которая мне была указана молодой девушкой и которую ты уже знаешь, о царь времен. И шейх-уль-ислам, совершенно переменившись в лице, в крайнем негодовании сказал мне:

— Ты не можешь оставаться больше в доме и семье шейх-уль-ислама, ибо я могу опасаться, что тебе будут плевать в лицо и что к тебе будут относиться с меньшим уважением, чем к христианской собаке или иудейской свинье.

И я вначале отвечал ему:

— Клянусь Аллахом, я не разведусь со своей женой, хотя бы ты предлагал мне за это царство Ирак!

И шейх-уль-ислам, который хорошо знал, что насильственный развод запрещен шариатом, отвел меня в сторону и стал умолять в самых ласковых выражениях, чтобы я согласился на этот развод, говоря мне:

— Покрой мою честь, и Аллах покроет твою!

И я наконец снизошел до развода, сказав дочери шейх-уль-ислама:

— Я отвергаю ее один раз, два раза, три раза, я отвергаю ее!

Ибо такова формула безвозвратного развода. И после произнесения ее, так как я делал это по настоятельному требованию самого отца, я оказался сразу освобожденным от обязательства внести выкуп и приданое и избавленным от самого ужасающего кошмара, какой только давил грудь какого-либо человеческого существа.

И, не теряя времени на прощание с тем, кто в течение ночи был отцом жены моей, я без оглядки пустился наутек и одним духом прибежал к своей лавке, в которой меня все время дожидалась юная дева совершенной любви. И она сладчайшим голосом своим пожелала мне благополучного прибытия, со всей пристойностью своих манер поздравила меня с успехом и сказала мне:

— Вот теперь наступил час для нашего союза! Что думаешь ты об этом, о господин мой?

И я отвечал:

^{Шейх-уль-ислам, услышав из уст самого главы племени объяснение всей этой суматохи, потребовал от меня признания.}

Знай, о верховный владыка, и ты, о визирь, и вы, о досточтимые придворные, бывшие мои товарищи по заключению, знайте, что моя история не имеет ни малейшего сходства с только что вам рассказанными, потому что оба мои сотоварища были ввергнуты сюда молодыми девушками, я же нахожусь здесь совершенно по другой причине. Впрочем, повергаю мои слова на ваше собственное суждение.

Я был еще ребенком, о господа мои, когда отец мой и мать моя скончались в милосердии Воздаятеля. И я был подобран сострадательными соседями, такими же бедняками, как и мы, которые, не имея сами даже наиболее необходимого, не могли тратиться на мое воспитание и предоставляли мне шататься по улицам с открытой головой и голыми ногами, не имеющим на себе другой одежды, кроме половины рубахи из синей бумажной материи. Но я, должно быть, не имел очень противного вида, потому что прохожие, глядя на меня, когда я жарился на солнце, часто, останавливаясь, восклицали:

— Да сохранит Аллах этого ребенка от дурного глаза! Он прекрасен, как частица луны!

И бывало иной из них покупал для меня халвы из турецкого гороха или желтой тягучей карамели, которая растягивается в нитку, и, давая мне это, они похлопывали меня по щеке, или поглаживали меня по голове, или ласково потягивали меня за хохол, остававшийся на макушке моей бритой головы. И я открывал во всю ширину рот свой и одним глотком проглатывал все эти лакомства. И это заставляло восклицать от удивления тех, которые смотрели на меня, и открывать глаза зависти у уличных мальчишек, которые играли вместе со мною. И таким образом я достиг двенадцатилетнего возраста.

И вот в один день среди других дней я отправился со своими обычными товарищами поискать ястребиные или вороньи гнезда на вершинах развалин, как вдруг заметил в шалаше из пальмовых листьев, скрытом в глубине двора, неопределенную и неподвижную фигуру какого-то живого существа. И, зная, что в покинутых домах живут ифриты и мариды[30], я подумал: «Это марид!»

И, охваченный ужасом, я соскочил с вершины разрушенного дома и хотел уже бежать со всех ног и уничтожить короткое расстояние между мной и этим маридом. Но из глубины шалаша послышался ласковый голос, призывавший меня, и он говорил:

— Почему бежишь ты, милое дитя? Приди отведать мудрости! Ступай ко мне без страха! Я не ифрит и не марид, я человек, живущий в уединении и размышлении. Приди, дитя мое, я научу тебя мудрости!

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И я, задержанный в своем бегстве непреодолимой силой, вернулся обратно и направился к шалашу, тогда как сладостный голос продолжал говорить мне:

— Приди, милое дитя, приди!

И я вошел в шалаш и увидел, что эта неподвижная фигура была старцем, которому, казалось, было бесчисленное множество лет. И его лицо, несмотря на его весьма преклонный возраст, было как солнце. И он взял меня за руку и прибавил:

— Ты будешь моим учеником. И ты достигнешь того, что когда-нибудь будешь сам наставником других учеников.

И, говоря это, он запечатлел на мне поцелуй мира, усадил рядом с собою и тотчас же начал меня поучать. И я был покорен его словами и красотой учения его; и я забыл для него мои игры и моих товарищей. И он стал отцом моим и матерью моей. И я выказывал ему глубокое уважение, и необыкновенную нежность, и безграничное повиновение. И так протекло пять лет, в течение которых мне было дано дивное воспитание. И дух мой был вскормлен хлебом мудрости.

Но, о господин мой, вся мудрость ни к чему, если она не посеяна в землю, недра которой плодородны. Ибо она может быть вырвана с корнем первым же взмахом граблей безумия, которыми прочищается плодородная грядка, и тогда не остается ничего, кроме засухи и бесплодия. И я должен был испытать на себе силу инстинктов, торжествующих над предписаниями.

И действительно, однажды старый мудрец, мой учитель, послал меня на двор мечети просить милостыню для поддержки нашего существования; и я был одарен от щедрот правоверных и направился к выходу и пошел по пути, ведущему в наше уединение. Но по дороге, о господин мой, я встретил толпу евнухов, посреди которых покачивалась молодая девушка, прикрытая вуалью; и сквозившие сквозь эту вуаль глаза ее, казалось мне, заключали в себе все небо. И евнухи были вооружены длинными палками, которыми они били по спинам прохожих, чтобы сгонять их с пути, по которому шествовала их госпожа. И я услышал, как народ со всех сторон перешептывался: «Дочь султана! Дочь султана!»

И я, о господин мой, вернулся к моему учителю с взволнованной душою и с беспорядком в голове. И я сразу забыл все наставления моего учителя, и мои пять лет мудрости, и обеты отречения.

И учитель мой с печалью смотрел на меня, тогда как я плакал. И мы провели всю ночь рядом друг с другом, не произнося ни слова.

И утром, после того как я, по обыкновению, поцеловал у него руку, я сказал ему:

— О отец мой и мать моя, прости недостойного ученика твоего, но нужно, чтобы душа моя видела еще раз дочь султана, хотя бы я только бросил на нее один-единственный взгляд.

И мой учитель сказал мне:

— О сын отца твоего и матери твоей, о дитя мое, если только этого желает душа твоя, ты увидишь дочь султана. Но подумай о расстоянии, разделяющем отшельников мудрости от царей земли. О сын отца твоего и матери твоей, о вскормленный нежностью моей, разве ты забыл, насколько мудрость несовместима с посещением дочерей Адама, хотя бы они были дочерьми царей?! И разве теперь ты хочешь отказаться от мира сердца твоего?! И разве ты хочешь, чтобы я умер в убеждении, что с моею смертью исчезнет последний хранитель обетов уединения?! О сын мой, ничто не доставляет таких богатств, как отречение, и ничто не дает такого удовлетворения, как уединение!

Но я отвечал:

— О отец мой и мать моя, если я не смогу увидеть царевну, бросить на нее хотя бы один взгляд, я, без сомнения, умру.

Тогда учитель мой, который очень любил меня, видя мою печаль и мое отчаяние, сказал мне:

— Дитя, довольно ли для удовлетворения твоих желаний одного взгляда на царевну?

И я отвечал:

— Без всякого сомнения!

И он со вздохом приблизился ко мне и потер у меня под бровями какой-то мазью — и в то же мгновение часть моего тела исчезла, и во мне осталась видимой только половина человека, одно туловище, одаренное движением.

И учитель мой сказал мне:

— Перенесись теперь в центр города — и ты достигнешь цели желаний твоих!

И я отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И в мгновение ока я был перенесен на общественную площадь, где по прибытии я тотчас же был окружен бесчисленной толпой. И каждый смотрел на меня с изумлением. И со всех сторон сбегались взглянуть на это чудо — не человека, а половину человека, которая двигалась с такой быстротой. И молва об этом странном явлении вскоре распространилась по всему городу и достигла дворца, в котором жила дочь султана со своею матерью. И обе они пожелали удовлетворить свое любопытство и послали евнухов за мною, чтобы привести меня и поставить пред их светлые очи. И я был приведен во дворец и введен в гарем, и, пока царевна и мать ее с любопытством разглядывали меня, я смотрел на нее. И после этого они приказали евнухам поднять меня и отнести на то самое место, где они нашли меня. И я вернулся в шалаш моего учителя, с душою, взволнованной, как никогда, и с головою, расстроенной еще более прежнего.

И я нашел его лежащим на рогоже, со стесненной грудью и с таким желтым лицом, точно он уже боролся со смертью. Но сердце мое было слишком занято другим, и я не почувствовал в себе тревоги за него. И он спросил у меня слабым голосом:

— Видел ли ты, дитя мое, дочь султана?

И я отвечал:

— Да, но это было для меня хуже, чем вовсе не видеть ее. И отныне душа моя не найдет себе покоя, пока я не достигну того, чтобы сесть рядом с нею и насытить взоры мои ее лицезрением.

И он сказал мне, глубоко вздыхая:

— О возлюбленный ученик мой, как я опасаюсь за мир сердца твоего! Ах! Возможно ли равенство между людьми уединения и людьми власти?!

И я отвечал:

— О отец мой, если я, по крайней мере, не положу своей головы рядом с ее головой, и если я не насмотрюсь на нее, и если я не коснусь ее очаровательной шеи моей рукой, мне покажется, что я дошел до пределов несчастья, и я умру от отчаяния!

Тогда учитель мой, любивший меня, беспокоясь за мой рассудок и за мир сердца моего, сказал мне:

— О сын отца твоего и матери твоей, о дитя мое, несущее в себе жизнь и забывшее, насколько женщина есть существо взбалмошное и развращенное, ступай удовлетвори все твои желания. Но в качестве последней милости я умоляю тебя вырыть на этом самом месте мою могилу и закопать меня в ней, не обозначая камнем место упокоения моего. А теперь наклонись, сын мой, чтобы я мог дать тебе средство достичь цели желаний твоих.

И я, о господин мой, наклонился к учителю моему, и он потер веки моих глаз каким-то черным порошком и сказал мне:

— О бывший ученик мой, благодаря свойствам этого порошка ты теперь невидим для глаз людей. И теперь ты можешь безбоязненно удовлетворить все твои желания. И да будет благословение Аллаха над головой твоей и да сохранит Он тебя по мере возможного от козней проклятых, смущающих избранников уединения!

И, сказав это, достопочтенный учитель мой скончался. И я поспешил зарыть его в яме, которую выкопал под тем же шалашом, в котором он жил, — да примет его Аллах в милосердии Своем и дарует ему место избранных! После этого я поспешил к дворцу дочери султана.

И поскольку я был невидим для всех глаз, я вошел во дворец незамеченным и, следуя по избранному мною пути, прошел в гарем и направился прямо в покои царевны. И я нашел ее лежащей на ее ложе, так как это было время полуденного отдохновения. И на ней не было никакой другой одежды, кроме рубашки из мосульской ткани.

И я, о господин мой, не имевший еще в жизни случая видеть женскую наготу, был столь взволнован, что совершенно забыл всю мудрость и все предписания. И я воскликнул:

— Аллах! Аллах!

И это было произнесено таким сильным голосом, что молодая девушка полуоткрыла глаза свои, испуская вздох пробуждения, и повернулась на своем ложе. К счастью, дело ограничилось только этим, но я, о господин мой, увидел в этот момент непередаваемое! Я был поражен тем, что такая хрупкая и нежная девушка обладала таким большим задом. И я был очень удивлен, и подошел еще ближе, зная, что я невидим, и очень деликатно приложил свой палец к этому заду, чтобы пощупать его, и мое сердце было удовлетворено этим. И я почувствовал, какой он был полный, податливый, лоснящийся и зернистый. Но я не мог прийти в себя от удивления, вызванного его объемом, и я подумал: «Почему он такой большой? Почему такой мясистый?» И, думая об этом и не находя удовлетворительного ответа, я поспешил вступить в контакт с молодой девушкой. И я сделал это с бесконечными мерами предосторожности, чтобы не разбудить ее. И когда я понял, что первая опасность миновала, я рискнул сделать кое-какие движения. И очень мягко и нежно мой малыш, который тебе известен, о мой господин, вступил в эту игру, в свою очередь. И он был очень осторожен, чтобы не быть грубым или не применять недозволенное; в любом случае он также довольствовался тем, что узнал, и тем, чего узнать не смог. И ничего более, о господин мой. И мы оба решили для первого раза, что этого вполне достаточно, чтобы составить для себя суждение о нем, те есть удивительном заде этой девушки.

Но вот как раз в тот момент, когда я собирался встать, искуситель толкнул меня под руку, чтобы ущипнуть девушку прямо за одну из тех удивительных округлостей, объем которых приводил меня в такое недоумение, и я не смог устоять перед этим искушением, и вот я ущипнул девушку прямо за середину этой округлости. И — прочь от нас, нечистый! — боль, которую почувствовала молодая девушка, была так сильна, что на этот раз она проснулась, и соскочила со своего ложа, и издала крик ужаса, и начала громко звать мать свою.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она продолжила:

Прочь от нас, нечистый! Боль, которую почувствовала молодая девушка, была так сильна, что на этот раз она проснулась, и соскочила со своего ложа, и издала крик ужаса, и начала громко звать мать свою. И мать, услышав тревожные призывы своей дочери и крики ужаса, прибежала, надевая на ходу свои одежды; а за нею следовали старая кормилица молодой девушки и евнухи.

И молодая девушка продолжала кричать, приложив руку к тому месту, за которое ее ущипнули:

— Прибегаю к Аллаху от шайтана, побитого камнями!

И в то же время мать ее и кормилица спрашивали ее:

— Что с тобою? Что с тобою? И почему ты держишься за это достопочтенное место? Что там такое? Покажи нам это место!

И кормилица повернулась к евнухам и, косо глядя на них, закричала им:

— Ступайте отсюда!

И евнухи удалились, втихомолку проклиная зловещую старуху.

И я оставался невидим благодаря порошку моего покойного учителя — да помилует его Аллах!

И вот когда мать и кормилица в одно и тоже время тормошили ее настойчивыми своими расспросами и вытягивали свои шеи, чтобы получше рассмотреть, что здесь могло быть, молодая девушка, покраснев от боли, могла только произнести:

— Это тут! Это тут! Меня ущипнули! Меня ущипнули!

И обе женщины начали присматриваться и увидели красный след, уже распухший, от моего большого и указательного пальцев. И они попятились, крайне испуганные и смущенные, и закричали:

— О, проклятье! Кто это сделал? Кто это сделал?

И молодая девушка принялась плакать, говоря:

— Я не знаю! Я не знаю! — И она прибавила: — Меня ущипнули как раз в то время, когда мне снилось, что я ем большой огурец!

И обе женщины, услышав это, начали наклоняться и заглядывать за занавески и за драпировки и, не найдя ничего подозрительного, сказали молодой девушке:

— Уверена ли ты, что не ущипнула себя сама во время сна?

И она отвечала:

— Я скорее готова умереть, чем так больно щипать себя!

Тогда старая кормилица сказала:

— Нет прибежища и власти, кроме Аллаха Всевышнего и Всемогущего. Тот, кто ущипнул нашу дочь, есть неименуемый, один из числа неименуемых, населяющих воздух. И он, должно быть, вошел сюда через это открытое окно. И, увидав нашу дочь спящей и с обнаженным задом, не мог воздержаться от желания ущипнуть ее. Наверное, так оно и было. — И, сказав это, она побежала закрыть окно и двери и прибавила: — Прежде чем положить дочери нашей холодный компресс с уксусом, нам надо поспешить поохотиться за нечистым. И для этого нет более действенного средства, как зажечь в комнате верблюжий кизяк, ибо верблюжий кизяк невыносим для обоняния ифритов, маридов и других неименуемых. И я знаю слова, которые надо произносить при выкуривании их. — И тотчас же она закричала евнухам, столпившимся за дверью: — Ступайте принесите поскорее корзину верблюжьего кизяка!

И когда евнухи удалились, чтобы исполнить это приказание, мать приблизилась к дочери своей и спросила ее:

— Уверена ли ты, о дочь моя, что нечистый не сделал тебе ничего другого? И не чувствовала ли ты того, о чем я хочу сказать тебе?

Она отвечала:

— Я не знаю!

Тогда мать и кормилица опустили свои головы и осмотрели девушку. И они увидели, как я и говорил тебе, о господин мой, что все было на своем месте и что над ней не было произведено никакого насилия. Однако нюх у проклятой кормилицы был слишком тонкий, и он заставил ее сказать:

— Я чувствую над нашей дочерью запах злого джинна мужского пола! — И она закричала евнухам: — Где же кизяк, о проклятые?!

И как раз в это время евнухи вернулись с корзиной кизяка и поспешно передали его старухе через дверь, которая была приоткрыта на одно мгновение.

Тогда старая кормилица, сняв сначала ковры, которыми был покрыт пол, бросила кизяк на мраморные плиты и подожгла его. И лишь только пошел от него дым, она начала бормотать над огнем какие-то непонятные слова и чертить в воздухе какие-то магические знаки.

И вот дым от горевшего кизяка, наполнивший комнату, начал есть мои глаза так больно, что они наполнились слезами, и я был принужден несколько раз вытирать их краем одежды моей. И я не подумал при этом, о господин мой, что таким образом я мало-помалу снимаю порошок, делавший меня невидимым и которого по своей непредусмотрительности я не догадался взять побольше у моего учителя перед его смертью.

И вдруг все три женщины испустили одновременно крик ужаса, указывая на меня пальцами:

— Вот ифрит! Ифрит! Ифрит!

И они позвали на помощь евнухов, которые тотчас же наводнили всю комнату и бросились на меня с намерением убить меня.

Но я закричал на них самым страшным голосом, каким только мог:

— Если вы мне причините малейшее зло, я позову на помощь моих братьев-джиннов, и они истребят вас и обрушат этот дворец на головы его обитателей!

И они испугались и удовольствовались тем, что связали меня.

И тогда старуха закричала:

— Мои пять пальцев левой руки — на твой правый глаз, и пять пальцев другой — на твой левый глаз!

И я сказал ей:

— Замолчи, проклятая колдунья, или я призову моих братьев-джиннов, и они вгонят длину твою в ширину твою!

Тогда она испугалась и замолчала. Но через несколько минут закричала опять:

— Так как это ифрит, мы не можем убить его! Но мы можем заточить его на весь остаток дней его! — И она сказала евнухам: — Возьмите его и отведите в маристан, и наденьте ему на шею цепь, и прикрепите эту цепь к стене. И скажите стражам, что, если они позволят ему убежать, всех их ждет неминуемая смерть.

И тотчас же евнухи схватили меня, и увели, и бросили в этот маристан, где я познакомился с моими бывшими сотоварищами, нынешними достопочтенными придворными.

Такова моя история, и такова, о господин мой султан, причина моего заключения в эту тюрьму для умалишенных, и вот почему эта цепь на моей шее. И я рассказал тебе все от одного конца и до другого и надеюсь на Аллаха и на тебя, что вина моя будет мне отпущена и что ты по доброте своей извлечешь меня из этих уз и поместишь в каком угодно другом месте, но только не за этими замками. И было бы лучше всего, если бы я сделался супругом царевны, из-за которой я потерял свой разум, — Всевышний да пребудет над нами!

Когда султан Махмуд выслушал эту историю, он повернулся к своему визирю, бывшему султану-дервишу, и сказал ему:

— Вот как судьба сводит все происшествия в семье нашей, ибо царевна, в которую влюблен этот молодой человек, — последняя дочь покойного султана, отца супруги моей! И нам только остается наилучшим образом закончить последнее происшествие.

Потом он повернулся к молодому человеку и сказал ему:

— Поистине, твоя история — удивительная история, и, если бы ты даже не просил отдать тебе в жены дочь моего дяди, я тебе все-таки назначил бы ее в благодарность за то удовольствие, которое доставили мне слова твои! — И он приказал тотчас же снять с него цепи и сказал ему: — Отныне ты будешь третьим моим придворным, и я сейчас же распоряжусь, чтобы были сделаны все приготовления для твоей свадьбы с царевной, с которой ты уже познакомился.

И молодой человек поцеловал руку великодушного султана. И все они вышли из маристана и возвратились во дворец, где по случаю восстановления брака двух царевен и бракосочетания молодого человека с третьей царевной были назначены большие празднества и общественные увеселения. И все обитатели города, большие и малые, были приглашены принять участие в торжествах, которые должны были продолжаться сорок дней и сорок ночей, в честь бракосочетания дочери султана с учеником мудреца и соединения тех, которые были разъединены.

И все они жили в любовных утехах и забавах до самой неотвратимой разлуки.

— Такова, о благословенный царь, — продолжала Шахерезада, — сложная и весьма запутанная история привлекательного незаконнорожденного, который был сначала султаном, а потом бродячим дервишем, пока султан Махмуд не назначил его своим визирем, и история о том, что было с его другом, султаном Махмудом, и тремя сумасшедшими, заключенными в маристан. Но Аллах всех выше, всех щедрее, всех мудрее!

Потом, не останавливаясь, она прибавила:

— Но я не знаю, может ли эта история считаться столь удивительной и столь поучительной, как слово над девяноста девятью отрубленными головами?!

И царь Шахрияр воскликнул:

— Что это за слово, о Шахерезада, и что за головы, о которых я ничего не знаю?

И Шахерезада сказала:

О царь времен, о венец главы моей, дошло до меня, что халиф Гарун аль-Рашид — да пребудет с ним благодать Аллаха! — однажды покинул свой дворец в компании визиря своего Джафара и меченосца Масрура, которые были переодеты, как и он сам, в костюмы благородных городских купцов. И когда он подошел с ними к каменному мосту, который соединяет два берега Тигра, то увидел на земле, у самого входа на мост, слепого старика, который сидел, подогнув ноги свои, и просил у прохожих милостыню ради Аллаха. И халиф остановился перед старым калекой и положил золотой динар в его протянутую ладонь. А нищий при этом внезапно схватил халифа, который уже собирался продолжить путь свой, за руку и сказал ему:

— О щедрый податель! Пусть Аллах вознаградит тебя за этот поступок души твоей самыми избранными из благословений Своих! Но я умоляю тебя, прежде чем ты уйдешь, не отказывай мне в благодати, которую я прошу у тебя! Подними руку свою и ударь меня в щеку или дай оплеуху по уху моему!

И, сказав это, он отпустил руку халифа, чтобы незнакомый ему благодетель мог ударить его по щеке. Тем не менее, опасаясь, что он уйдет, не доставив ему должного удовлетворения на его просьбу, старик позаботился о том, чтобы схватить халифа за подол его длинного платья.

Увидев и услышав все это, халиф очень растерялся и сказал слепому:

— О дядя, пусть Аллах защитит меня от повиновения твоему повелению! Ибо тот, кто дает милостыню ради Аллаха, не должен стирать свои заслуги, плохо обращаясь с теми, кто получает выгоду от этой милостыни. И жестокое обращение, к которому ты обязываешь меня прибегнуть, — это действие, недостойное правоверного.

И, сказав это, он попытался освободиться от хватки слепого. Но он не учел бдительности старика, который, предвидя движение халифа, приложил гораздо больше усилий, со своей стороны, чтобы не отпустить его. И он сказал ему:

— О мой щедрый учитель, прости меня за мою назойливость и смелость просьбы моей. И позвольте мне снова умолять тебя дать мне эту затрещину по уху. В противном случае я предпочту, чтобы ты забрал свое подаяние, ибо я могу принять его только при этом условии, не оскорбляя себя перед Аллахом и не нарушая клятву, которую я дал перед лицом Того, Кто видит тебя и видит меня. — Затем он добавил: — И если бы ты знал, о мой господин, причину моей клятвы, ты без колебаний согласился бы, что я совершено прав.

При этом халиф сказал себе: «Я не вижу иного выхода, вероятно, у Аллаха Всемогущего есть Свои соображения по поводу доводов этого слепого старика».

И поскольку он больше не хотел привлекать к себе любопытство прохожих, поспешил сделать то, о чем его просил слепой, который, получив свою затрещину, сразу отпустил его, поблагодарив, а потом вознес обе руки к небу, чтобы призвать благословение на его голову.

И аль-Рашид, освободившись таким образом, ушел со своими двумя спутниками, и он сказал Джафару:

— Ради Аллаха! История этого слепого должна быть удивительной, а его случай — очень странным! Поэтому вернитесь к нему и скажите, что вы пришли от имени эмира правоверных, чтобы приказать ему быть завтра во дворце во время послеобеденной молитвы.

И Джафар вернулся к слепому, сообщил ему приказ своего господина, а потом вернулся к халифу. Однако не успели они сделать и нескольких шагов, как увидели на левой стороне моста, почти напротив слепого, сидевшего второго нищего — калеку с искалеченными ногами и порезанным ртом. И меченосец Масрур по знаку своего хозяина подошел к этому второму калеке с больными ногами и подал ему милостыню, которая была записана в его судьбе на тот день. И человек этот поднял голову и рассмеялся, сказав:

— Хей, валлахи, за всю свою жизнь школьного учителя я не заработал столько, сколько получил от твоей великодушной руки, о господин мой!

И аль-Рашид, которого весьма удивил этот ответ, повернулся к Джафару и сказал ему:

— Клянусь головой моей! Если это школьный учитель и он вынужден теперь просить милостыню на мосту, то его история должна быть, безусловно, очень странной. Поспеши к нему и прикажи ему явиться завтра в час, назначенный для слепого, к воротам моего дворца.

И приказ этот был выполнен, и они продолжили свою прогулку.

Но не успели они еще отойти от калеки, как услышали, как тот громко призывает благословения на голову подошедшего к нему какого-то шейха. И они решили посмотреть, чтобы понять, в чем тут дело. И они увидели, что этот шейх пытается увернуться от калеки, явно сбитый с толку благословениями и похвалами, которые он ему посылал. И они поняли, со слов калеки, что милостыня, которую только что вручил ему этот шейх, была значительнее, чем милостыня Масрура, — такая, какой этот бедняга никогда еще не получал. И Гарун выразил Джафару свое изумление, увидав, что простой человек проявил большую щедрость рук своих, чем его собственные, и он добавил:

— Я хотел бы узнать этого шейха и понять мотив его удивительной щедрости. Иди, о Джафар, и скажи ему, чтобы он явился завтра и стал между рук моих в час, назначенный для слепого и калеки.

И это приказание был тотчас же выполнено.

И они уже собирались продолжить путь свой, как вдруг увидели, что по мосту движется великолепная процессия, какую обычно могут позволить себе только цари и султаны. И впереди ехали конные глашатаи, которые кричали:

— Дорогу нашему господину, супругу дочери могущественного султана Китая и дочери могущественного султана Синда и Индии!

А во главе кортежа на скакуне, порода которого чувствовалась в каждом его движении, ехал эмир или, может быть, сын царя, облик которого был блистателен и полон благородства. А сразу за ним шли двое конюших[51], которые вели на поводу из синего шелка запряженного величественного верблюда с паланкином, в котором сидели, одна справа, а другая слева, под навесом из красной парчи и с лицами, закрытыми оранжевой шелковой вуалью, две принцессы, жены всадника. Замыкала же шествие труппа музыкантов, наигрывавших на своих инструментах необычных форм индийские и китайские мелодии.

И Гарун, изумленный и одновременно удивленный этим зрелищем, сказал своим спутникам:

— Какой удивительный незнакомец! Вероятно, он впервые в моей столице. Я принимал у себя самых могущественных царей, принцев и эмиров мира, и правители заморских неверных и из стран франков, и из областей крайнего Запада посылали ко мне свои посольства и своих представителей. Однако никто из тех, кого я видел, не был сравним с ним по красоте и изяществу.

Затем он обернулся к своему меченосцу Масруру и сказал ему:

^{Во главе кортежа на скакуне, порода которого чувствовалась в каждом его движении, ехал эмир или, может быть, сын царя, облик которого был блистателен и полон благородства.}

Знай, о эмир правоверных, что меня знают в моем квартале под именем Сиди Неман. А моя история, которую я собираюсь рассказать тебе по твоему приказу, — это тайна мусульманской веры. И она столь удивительна, что, будучи записана иглою во внутреннем уголке глаза, могла бы послужить спасительным уроком для тех, кто с уважением читал бы ее.

И молодой человек замолчал на мгновение, чтобы освежить в уме все свои воспоминания, и продолжил так:

— Когда умер отец мой, он оставил мне то, что во славу Аллаха перешло мне по наследству. И я увидел, что эти свалившиеся на мою голову по воле Аллаха блага больше и изысканнее, чем могла бы пожелать душа моя. И я увидел, помимо прочего, что в одночасье стал самым богатым и уважаемым человеком в своем квартале. Но моя новая жизнь, которая была далека от самодовольства и гордыни, только развила во мне мое горячее стремление к спокойствию и одиночеству. И я продолжал вести холостяцкую жизнь, поздравляя себя и всех мудрых в Аллахе с тем, что у меня нет семейных забот и обязанностей. И каждый вечер я думал: «Йа Сиди Неман, как скромна и спокойна жизнь твоя! И как восхитительно одиночество безбрачия!»

Но однажды, о мой повелитель, я проснулся с сильным и непостижимым желанием внезапно изменить жизнь свою. И это желание вошло в мою душу в виде идеи брака. И я в одночасье поднялся, побуждаемый внутренними движениями сердца своего, говоря себе: «Не стыдно ли тебе, Сиди Неман, жить вот так, одному в этой обители, как шакал в своей норе, без какого-либо нежного существа подле тебя, без всегда приятного женского тела, которое способно осушить глаза твои и заставить тебя почувствовать, что ты живой, и ощутить дыхание Создателя твоего? Стоит ли ждать и не познавать все прелести молодых девушек ради того, чтобы годы лишили тебя сил и сделали ни на что не способным?»

Обдумав эти совершенно разумные мысли, впервые пришедшие мне в голову, я уже не колеблясь следовал велениям души моей, ибо все ее желания заслуживают удовлетворения. Но поскольку я не был знаком ни с одной свахой, которая могла бы найти мне невесту среди дочерей знатных жителей моего квартала или богатых торговцев на базаре, я был полон решимости жениться самостоятельно, то есть оценив своими глазами прелести и качества жены моей и не следуя обычаю, согласно которому лицо невесты должно быть открыто только после заключения брачного договора и свадебных церемоний. И я решил выбрать себе невесту из числа красивых рабынь, которых продают и покупают. И я тотчас же вышел из своего дома и направился на рынок рабов, сказав себе: «Йа Сиди Неман, твое решение взять в жены рабыню, вместо того чтобы искать союза со знатными девушками, весьма разумно. Ибо таким образом ты избегаешь многих неприятностей и хлопот: не взваливаешь на свою спину всю семью жены своей; лишаешься неприятности испытывать на себе постоянно враждебные взгляды матери супруги твоей, которая, несомненно, будет старой ведьмой, а также братьев ее, взрослых и еще малых; избегаешь занудства отца жены твоей; и отвергаешь от себя будущие упреки супруги, которая не упустит ни единого случая, чтобы не попрекнуть тебя, выказывая свое высокое происхождение и доказывая, что у тебя нет над нею ни прав, ни власти и что у тебя есть перед нею только одни обязанности. Ибо тогда ты наверняка пожалеешь о своей прежней холостяцкой жизни и будешь кусать себе пальцы до крови. А выбирая себе невесту, которую ты сможешь оценить глазами своими и пальцами своими и которая не будет обременена родственными связями и будет обладать лишь одной красотой своей, ты упрощаешь свое существование, избегаешь все осложнения и недостатки брака и будешь пользоваться одними его преимуществами».

И, переполненный этими новыми для себя мыслями, о эмир правоверных, я пришел на невольничий рынок, чтобы выбрать себе подходящую жену, с которой можно было бы благословенно жить со всевозможной усладой и во взаимной любви. И поскольку по своей природе я был склонен к привязанности, я всеми силами желал найти в этой юнице, выбранной по собственному желанию, те качества души и тела, которые позволили бы мне излить на нее те накопленные запасы нежности, ни малейшего намека из которых я еще не изливал ни на одно живое существо.

Так вот, этот день был как раз рыночным днем, и в Багдад недавно привезли новых девушек из Черкесии, Ионии, островов Крайнего Севера, Эфиопии, Ирана, Хорасана, Аравии, страны румов, анатолийского берега, Серендипа[52], Индии и Китая. И когда я добрался до центра рынка, посредники и зазывалы уже собрали там различные группы невольниц, чтобы избежать беспорядков, которые могли бы вызвать смешение их различных рас. И в каждой из этих групп каждая девушка могла быть хорошо оценена, ибо ее можно было рассмотреть со всех сторон, дабы каждая сделка совершалась с умом и без обмана.

И судьбе было угодно — ведь никто не избежит своей участи! — направить первые стопы мои к группе юниц, прибывших с островов Крайнего Севера. И к тому же если бы стопы мои как будто сами собою не были направлены в ту стороны, то туда сразу обратились бы глаза мои, потому что эта группа выделялась на остальном окружавшем ее смуглом фоне своей белизною и тяжестью рассыпанных волос, желтеющих, как золото, на фоне белых тел девственного серебра. И все стоящие юницы, составлявшие эту группу, были странно похожи друг на друга, как похожи сестры, когда они от одного отца и от одной матери. И глаза у всех были голубые, как иранская бирюза[53], когда она еще сохраняет свою каменную влагу[54].

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

она сказала:

И глаза у всех были голубые, как иранская бирюза, когда она еще сохраняет свою каменную влагу. А мне, о господин мой, в жизни еще не доводилось видеть девушек столь странной красоты, и я пребывал в изумлении и чувствовал, как душа моя вырывается из груди при этом трогательном зрелище. И по прошествии часа, не сумев определиться с выбором ни одной из них, поскольку они были одинаково красивы, я взял за руку ту, которая показалась мне самой молодой, и быстро приобрел ее, не торгуясь и не скупясь. Ибо она была истинной грацией, и она была как серебро в шахте и как миндаль в скорлупе, ясная и бледная, с желтыми шелковистыми волосами, с огромными голубыми, волшебными глазами, похожими по цвету на морскую гладь, которые разили из-под загнутых темных ресниц, как клинки скимитаров[55]. И при виде ее я вспомнил следующие стихи поэта:

И я, о мой повелитель, взял эту юницу за руку и, защитив плащом ее наготу, повел в свою обитель. И она понравилась мне своей кротостью, молчаливостью и скромностью. И я почувствовал, как сильно она притягивает меня своей чужой красотою, бледностью, желтыми, как расплавленное золото, волосами и вечно опущенными голубыми глазами, которые, несомненно, из робости всегда избегали моих. И поскольку она не говорила на нашем языке, а я не говорил на ее, я избегал утомлять ее вопросами, которые должны были остаться без ответа. И я поблагодарил Дарителя, Который привел в мою обитель женщину, вид которой был для меня очарованием.

Но в тот же вечер, когда она вошла в дом мой, я заметил, как необычно было ее поведение. Ибо, как только наступила ночь, ее голубые глаза сделались темнее, и взгляд их, столь сладкий и мягкий днем, стал сверкающим, как от внутреннего огня. И ее охватило какое-то необычное волнение, которое отразилось на чертах ее, вызвав еще большую бледность и легкое дрожание губ. И время от времени она поглядывала в сторону двери, словно хотела выйти подышать свежим воздухом. Но поскольку ночное время вряд ли благоприятствовало прогулке, и к тому же пора было принимать нашу вечернюю трапезу, я сел и усадил ее рядом с собою.

И, ожидая, когда нам подадут еду, я хотел насладиться нашим уединением, чтобы дать ей понять, каким благословением стало для меня ее появление и какие нежные чувства возникают в моем сердце при виде ее. И я нежно погладил ее, попытался обнять и укротить душу чужеземки. И я нежно взял ее руку и поднес к губам и сердцу. И я сделал это с такой осторожностью, как если бы я прикасался к какой-то чрезвычайно старой ткани, готовой рассыпаться при малейшем прикосновении, и я легонько провел пальцами по соблазнительному шелку ее волос. И то, что я испытал при этом прикосновении, о мой повелитель, я никогда не забуду. Вместо того чтобы почувствовать теплоту живых волос, мне показалось, будто желтые плетенки кос ее вытянуты из какого-то холодного металла или будто рука моя прошлась по руну или по шелку, пропитанному тающим снегом. И я уже почти не сомневался, что ее волосы были нитями золотой филиграни. И я подумал в душе своей о безграничной могуществе Повелителя всех созданий, Который под нашим небом одаривает юниц черными и теплыми, как крылья ночи, волосами, и увенчивает чело светловолосых девушек Севера подобной короной из ледяного пламени.

И я не мог, о мой повелитель, не испытать одновременно испуг и восторг, сознавая себя мужем создания столь редкого и столь непохожего на женщин нашего края. И у меня даже возникло ощущение, что она не из человеческой плоти и крови. И я был близок к тому, чтобы начать внезапно приписывать ей неземные качества и неведомые добродетели. И я смотрел на нее с восхищением и изумлением.

Однако вскоре вошли рабы с нагруженными яствами подносами на головах, и они поставили их перед нами. И я заметил, что при виде этих блюд возбуждение супруги моей усилилось, и ее матовые атласным щеки кидало то в краску, то в необычайную бледность; она смотрела на окружавшие ее предметы, словно не видя их, а ее зрачки расширились.

Я же, приписывая все это ее застенчивости и незнанию наших обычаев, хотел побудить ее прикоснуться к поданным яствам, и я начал с блюда из риса, сваренного на масле, которое я начал есть по нашему обычаю, захватывая его пальцами. Однако это зрелище, вместо того чтобы пробудить в душе супруги моей аппетит, без сомнения, вызвало у нее противоположное чувство — отвращение, если не тошноту. И, не последовав моему примеру, она отвернулась и огляделась, словно ища чего-то. Затем, после долгих колебаний, когда она увидела, что я взглядом умоляю ее прикоснуться к блюдам, она вытащила из маленького костяного футляра, висевшего у нее на груди, нечто вроде тоненькой соломинки, похожей на стебелек, которыми мы пользуемся для чистки ушей. И она осторожно захватила эту маленькую заостренную палочку между двумя пальцами и принялась медленно ковырять ею рис и еще медленнее, по зернышку, подносить его к губам. И между каждым из этих проглоченных ею крошечных зернышек проходил довольно длинный промежуток времени. Таким образом, я уже закончил свою трапезу, а она еще не съела и дюжины рисинок. И это было все, что она съела в тот вечер. И я смог по ее невнятному жесту понять, что она насытилась. И я не хотел увеличивать ее смущение или пугать ее, настаивая на том, чтобы она приняла какую-то другую пищу.

Все это только укрепило меня в убеждении, что моя жена-иноземка — создание, непохожее на жителей наших краев. И я подумал про себя: «Как отличается от здешних женщин эта юница, которой для пропитания нужен корм, как маленькой птичке! И если столько необходимо для нужд его тела, то что же необходимо для души ее?!» И я решил целиком посвятить свое время попыткам разгадать ее душу, которая казалась мне непостижимой.

И я подумал в тот вечер, пытаясь дать правдоподобное объяснение такому ее поведению, что она не привыкла есть с мужчинами, тем более с мужем, перед которым, как, возможно, ее учили, она должна была проявлять сдержанность. И я сказал себе: «Да, наверняка это именно так. Однако вскоре она оставит свою сдержанность, потому что она простодушна и наивна. Не может быть, чтобы она уже поужинала! Скорее всего, она еще не насытилась и сделает это, когда останется на свободе в одиночестве».

И тогда я встал, взял ее с бесконечными предосторожностями за руку и отвел в приготовленную спальню. И там я оставил ее в покое, чтобы она могла действовать по своему усмотрению, а сам незаметно удалился.

И в ту ночь я не хотел ее беспокоить или казаться ей назойливыми и входить в спальню жены своей, как это обычно делают мужчины в брачную ночь, напротив, я думал, что своим благоразумным поведением добьюсь благосклонности жены моей и тем самым докажу ей, что мужчины в наших краях далеко не жестоки и не лишены хороших манер и что они умеют, когда это необходимо, проявлять деликатность и сдержанность. Но клянусь жизнью твоей, о эмир правоверных, у меня было желание в ту ночь войти в мою белокурую жену, дочь Севера, которая была необычайно мила и которая смогла очаровать мое сердце своей необычной грацией и таинственностью, с которой она двигалась. Но мое удовольствие от вида ее было слишком ценным, чтобы рисковать им, переломив ситуацию, и я мог бы только выиграть, подготовив нужную почву и позволив плоду потерять кислоту свою и обрести полную зрелость и благоприятную свежесть. И эта ночь была для меня бессонной, и я думал о белокурой красавице, своей юной незнакомке, которая привнесла благоухание в жилище мое и чье роскошное тело казалось мне аппетитным, как свежий абрикос, покрытый легким пушком, и столь же желанным.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она продолжила:

Золото волос ее ослепляло, и роскошное тело ее казалось мне аппетитным, как свежий абрикос, покрытый легким пушком, и столь же желанным.

А на следующий день, когда мы встретились за столом за трапезой, я поприветствовал ее с улыбающимся лицом и низко поклонился ей, как делал это, когда к нам с Запада прибывали эмиры, посланные королем франков. И я заставил ее сесть рядом с собою перед подносами с яствами, среди которых, как и накануне, стояло блюдо с рассыпчатым рисом, чудесно сваренным на масле и присыпанным молотой корицей. Но моя супруга стала вести себя точно так же, как и накануне: она прикасалась только к единственному блюду с рисом, исключая все остальные кушанья, и она накалывала рисинки одну за другой на палочку, похожую на ухочистку, и не спеша подносила их к своему рту.

И я, еще более удивленный, чем накануне, таким способом вкушения пищи, подумал про себя: «Клянусь Аллахом! Где она так научилась есть рис? Может быть, это в обычае страны, откуда она родом? Или она так поступает, потому что малоежка? Или она пересчитывает зерна риса, чтобы не съесть больше положенного? Но быть может, она поступает так из экономии, чтобы научить меня быть бережливым и не быть расточительным? Клянусь Аллахом! Она ошибается, потому что нам нечего бояться, что мои запасы иссякнут и что я смогу когда-нибудь разориться. Ибо у нас благодаря Воздаятелю есть на что жить, и мы не обязаны лишать себя необходимого».

Однако жена моя вряд ли понимала эти мои соображения и мое недоумение, поскольку она продолжала есть в своей непостижимой манере. И даже, как если бы она хотела причинить мне еще больше боли, она время от времени отбрасывала некоторые рисовые зернышки и заканчивала тем, что вытирала, не говоря ни единого слова или не глядя на меня, свою маленькую заостренную палочку и прятала ее в костяной футляр. И это все, насколько я видел, что она сделала этим утром. И вечером она ела точно так же, как и утром, и так повторялось всякий раз, когда мы садились вместе перед расстеленной скатертью за общей трапезой.

Когда же я в результате наблюдений убедился, что любая женщина просто не может жить, принимая столь малое количество пищи, я уже больше не сомневался, что в самом существовании моей супруги скрывается какая-то необычайная тайна. И это соображение заставляло меня продлевать свое ожидание в надежде, что со временем она привыкнет жить со мною так, как мне бы хотелось. Однако мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что эта моя надежда была совершенно напрасной и что мне надо решиться и попытаться любой ценой найти объяснение ее образа жизни, столь отличного от нашего. И такая возможность представилась мне, когда я этого совсем не ожидал.

После пятнадцати дней воздержания и осмотрительности с моей стороны я наконец решился и впервые попытался посетить ее в спальне для новобрачных. И вот однажды ночью, когда я думал, что моя жена крепко спит, я медленно подошел к комнате, которую она занимала на противоположной от моей стороне дома, и приблизился к ее двери, стараясь ступать неслышно, дабы не побеспокоить ее во сне. Ибо я не хотел разбудить ее внезапно, и мне хотелось полюбоваться на нее спящую, и я представлял ее закрытые глаза с длинными загнутыми ресницами такими же красивыми, как у райских гурий.

И вот, дойдя до этой двери, я услышал за нею шаги супруги моей. И поскольку я не мог понять причину, которая не давала ей уснуть в столь поздний час ночи, я решил спрятаться за дверной портьерой, чтобы попытаться понять, в чем тут дело.

И вскоре дверь открылась — и на пороге появилась моя жена, полностью одетая, и она пошла, заскользив по мраморным плитам, не издавая ни малейшего шума. И когда она проходила мимо меня в темноте, я взглянул на нее — и от изумления кровь застыла у меня в жилах. Ее лицо в темноте было словно освещено двумя горящими угольками, и то были ее глаза, подобные глазам тигров, которые, как говорят, горят в темноте и на свету, когда те встают на путь охоты и убийства. И она была похожа на тех ужасных призраков, которые нам посылают злые джинны во время сна, когда хотят, чтобы мы предвидели замышляемые против нас коварства и бедствия. И сама она уже казалась мне каким-то призраком с бледным лицом, горящими глазами и огненно-желтыми волосами, развевающимися на голове ее.

И я, о господин мой, почувствовал, как мои челюсти застучали и моя слюна пересохла во рту, и у меня сперло дыхание. И хотя я сохранил способность двигаться, я позаботился о том, чтобы стоять не шелохнувшись за занавесом и не выдавать ничем своего присутствия. И я подождал, пока она уйдет, а потом вышел из своего укрытия и перевел дыхание. И я подошел к окну, выходившему во двор дома, и выглянул наружу. И я успел заметить через это окно, выходящее во двор, что она открыла дверь на улицу и вышла, едва переступая ногами по земле.

И я выждал еще немного, а потом подбежал к двери, которую она оставила приоткрытой, и последовал за нею, держась на некотором расстоянии и неся свои сандалии в руках.

Снаружи сияла убывающая луна, и небо казалось необычайно высоким в ее трепетном свете. И, несмотря на свои чувства, я устремил душу свою к Создателю всех существ и мысленно сказал Ему: «О Всемогущий Господь возвышения и истины, будь свидетелем того, что я действовал осмотрительно и честно в отношении супруги своей, этой дочери иноземцев, хотя я ее не знаю и она, скорее всего, принадлежит к неверным и тем оскорбляет лик Твой, о Создатель! И я не знаю, что она будет делать в эту ночь под доброжелательным светом неба Твоего. Но что бы это ни было, я не являюсь соучастником ее действий, ибо я заранее осуждаю их, если они противоречат Божественному закону и учению Твоего посланника, — мир и молитва да пребудет с ним!»

Успокоив таким образом свои сомнения, я больше уже не колебался следовать за женой своей, куда бы она ни пошла. А она в это время пересекла все улицы нашего города, двигаясь с удивительной уверенностью, как будто она родилась среди нас и выросла в нашем квартале. И я следовал за ней, высматривая издалека ее мерцающие и как будто светящиеся в ночи волосы. И она пришла к последним домам города, прошла через городские ворота города и вышла на необитаемые поля, которые в течение сотен лет служили последним пристанищем для покойников. И она оставила позади первое кладбище, могилы которого были чрезвычайно старыми, и поспешила к тому, на котором продолжали ежедневно хоронить мертвецов. И я подумал: «Конечно, у нее здесь должен быть захоронен друг или сестра из тех людей, которых привезли с ней из чужеземной страны, и ей нравится выполнять по отношению к нему или к ней свои родственные обязанности ночью благодаря царящей в это время тишине и без свидетелей». Однако тут я вдруг вспомнил ее ужасный взгляд и ее пламенные глаза, и кровь моя снова заледенела в жилах.

И вот среди гробниц возникла некая фигура, и я сначала не мог догадаться, кто это вышел встречать жену мою. Однако спустя мгновение по ужасному лику и по хищной голове гиены я узнал, что этот могильный призрак — гуль[56].

И я, не чуя под собой ног, упал на землю, схоронившись за могильной плитой. И вот благодаря этому обстоятельству, несмотря на ужасающее удивление от всего происходящего, я смог рассмотреть, как гуль, не замечая меня, подошел к моей супруге и взял ее за руку, чтобы отвести к краю вырытой ямы. И они уселись на краю этой ямы друг напротив друга. Гуль опустился в яму, а затем вылез обратно, держа в руках круглый предмет, который он молча передал супруге моей. И я узнал в этом предмете отрубленную человеческую голову, которая еще совсем недавно принадлежала какому-то безжизненному телу. И моя супруга, издав дикий звериный вопль, вонзила зубы в эту мертвую плоть и принялась в нее свирепо вгрызаться.

^{Однако тут я вдруг вспомнил ее ужасный взгляд и ее пламенные глаза, и кровь моя снова заледенела в жилах.}

Знай, о господин мой и венец на голове нашей, что по моему старому ремеслу, которое также было ремеслом моего отца и отца моего отца, я был дровосеком, и самым бедным из дровосеков Багдада. И страдание мое было велико, ибо оно ежедневно усугублялось присутствием в моем доме дочери моего дяди, супруги моей, женщины скаредной, скупой, склочной, одаренной дурным глазом и мелочным умом. При этом она была ни на что не годна, а метлу нашей кухни можно было сравнить с ней по мягкости и податливости. И так как она была более приставучей, чем конский овод, и более крикливой, чем испуганная курица, то я после долгих ссор и перебранок решил никогда не перечить ей и исполнять, не обсуждая, все ее капризы, чтобы иметь возможность хоть как-то отдыхать после возвращения с утомительной дневной работы. И когда Воздаятель порой возмещал мои старания несколькими драхмами серебра, проклятая никогда не упускала случая завладеть ими, как только я переступал порог собственного дома. И так протекала моя жизнь, о эмир правоверных.

И вот в один день среди прочих дней, когда мне понадобилось купить веревку для обматывания вязанок, поскольку та, что у меня была, совершенно уже износилась, я решил, несмотря на весь ужас, который внушала мне эта мысль, обратиться к жене своей и сообщить ей о том, что я нуждаюсь в покупке этой новой веревки. И едва слова «покупка» и «веревка» вырвались из моих уст, о эмир правоверных, я услышал, как над головой моей разверзлись все врата бурь. И это была гроза ругательств и упреков, которые не нужно повторять в присутствии нашего хозяина. И она положила конец всему этому, сказав мне:

— Ах ты, худший и последний из негодяев! Ты, наверное, требуешь от меня эти деньги только для того, чтобы пойти и истратить их в компании всяких городских проходимцев?! Но успокойся, я буду приглядывать за тобой, и если ты на самом деле требуешь эти деньги на веревку, то я пойду вместе с тобой, чтобы ты купил ее в моем присутствии. А лучше всего будет, чтобы ты вообще для этого из дому не выходил.

И, сказав это, она злобно потащила меня на базар, где сама заплатила купцу за веревку, которая была нужна для моего заработка. И одному Аллаху известно, какой ценой и с какими злобными взглядами, бросаемыми попеременно то в мою сторону, то в сторону перепуганного купца, была заключена эта покупка.

Но, о мой повелитель, все это было лишь началом моих несчастий в тот день, потому что, выйдя с базара, я хотел отвязаться от жены своей, чтобы пойти работать, но она сказала мне:

— Куда это ты собрался?! И я с тобой, я не оставлю тебя! — Она взобралась на спину осла моего и добавила: — Отныне я буду сопровождать тебя в горы, где, как ты утверждаешь, ты проводишь дни свои, заготавливая вязанки, и я буду следить за твоей работой.

А я, о господин мой, при этой новости увидел, как весь мир почернел перед глазами моими, и понял, что мне остается только умереть. И я сказал себе: «О бедняга, смотри, беда не дает тебе ни минуты передышки! По крайней мере, раньше, когда ты был один в лесу, у тебя было хоть какое-то спокойствие в жизни! Теперь все кончено! Умри же от своих страданий и отчаяния! Сила и справедливость только в Аллахе Милосердном! От Него мы приходим, и к Нему же мы возвращаемся!» И я решил, добравшись до леса, лечь пластом и дать себе умереть черной смертью.

И, подумав так, я не ответил ни слова, и зашагал за ослом, который нес на своей спине всю тяжесть, лежащую на душе моей и на жизни моей.

Однако в пути человеческая душа, которой дорога жизнь, предложила мне во избежание смерти план, о котором я до сих пор и не помышлял. И я не преминул немедленно привести его в исполнение.

И как только мы подошли к подножию горы и моя жена спустилась со спины осла, я сказал ей:

— Послушай, о женщина! Поскольку от тебя уже ничего нельзя скрыть, я хочу тебе признаться, что веревка, которую мы только что купили, вовсе не предназначена для того, чтобы вязать дрова и хворост, она должна послужить для того, чтобы навеки обогатить нас.

И пока жена моя пребывала во власти удивления, которое вызвало это неожиданное заявление, я подвел ее к отверстию старого колодца, высохшего много лет назад, и сказал ей:

— Ты видишь этот колодец? Ну так вот, в нем и находится наша судьба, и с помощью этой веревки я собираюсь ее вытянуть. — И поскольку дочь моего дяди все еще находилась в состоянии недоумения, я добавил: — Да, клянусь Аллахом! Я недавно открыл сокровище, спрятанное в этом колодце, об этом было написано в книге судеб о судьбе моей. И сегодня настал день, когда я должен спуститься за ним. Поэтому-то я решился просить тебя купить мне эту веревку.

Однако, едва я произнес эти слова о сокровище и спуске в колодец, то, что я задумал, осуществилось в полной мере, ибо жена моя воскликнула:

— Нет, клянусь Аллахом! Я спущусь туда сама. И ты никогда не сможешь единолично завладеть этим сокровищем. Да и к тому же я вряд ли поверю в твою честность.

И она тотчас откинула вуаль и сказала мне:

— Пойдем, поспеши обвязать меня этой веревкой и спусти в этот колодец!

И я, о господин мой, несколько раз возразив только для вида и вытерпев несколько оскорблений за мою нерешительность, вздохнул и сказал:

— Да будет сделано это по воле Аллаха и по твоей воле, о дочь добрых людей!

И я крепко обвязал ее веревкой, пропустив ее под руки, и позволил ей спуститься в колодец. А когда почувствовал, что она добралась до дна, я отпустил веревку и оставил ее на дне колодца. И я вздохнул с удовлетворением, свободно, как не вздыхал с тех пор, как выбрался из материнского чрева. И я крикнул этой несчастной:

— О дочь добрых людей, будь благоразумна и оставайся там, пока я не приду за тобою!

И, не заботясь о ее ответе, я спокойно вернулся к своей работе и принялся петь, чего со мной давно не случалось. И я был так счастлив, что мне показалось, у меня отрасли крылья, и я чувствовал себя легким, как птица.

И, избавившись таким образом от причины всех своих невзгод, я смог наконец вкусить аромат спокойствия и покоя. Но по прошествии двух дней я подумал в душе своей: «Йа Ахмад, закон Аллаха и Его посланника — да пребудет над ним молитва и благословение! — не позволяет отнимать жизнь у существа, сотворенного по Его образу и подобию. А ты, бросив дочь своего дяди на дно колодца, рискуешь оставить ее умирать от голода. Конечно, такое существо заслуживает и худшего обращения, но не стоит тебе обременять душу свою ее смертью, тебе надо вытащить ее из колодца. И к тому же, скорее всего, это приключение навсегда исправит ее дурной характер».

И, будучи не в силах устоять перед этим голосом совести своей, я направился к колодцу и крикнул дочери моего дяди, спуская ей новую веревку:

— Эй, держи! Поспеши обвязать себя этой веревкой — и я тебя вытащу! Надеюсь, этот урок исправит тебя!

И поскольку я почувствовал, что веревку сразу схватили на дне колодца, я выждал некоторое время, чтобы дать супруге своей время надежно обвязаться ею. После чего я почувствовал, что она подергивает веревку, мол, готова, и я с большим трудом поднял ее, настолько велика была тяжесть, привязанная к концу этой веревки. И каково же было мое удивление, о эмир правоверных, когда я увидел, что к этой веревке привязана вовсе не дочь моего дяди, а огромный джинн вполне мирного вида…

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

она сказала:

То каково же было мое удивление, о эмир правоверных, когда я увидел, что к этой веревке привязана вовсе не дочь моего дяди, а огромный джинн вполне мирного вида, который, как только выбрался из колодца, поклонился мне и сказал:

— Как я благодарен тебе, йа сиди Ахмад, за услугу, которую ты мне только что оказал! Знай же, что я из тех джиннов, которые не умеют летать по воздуху, а умеют только передвигаться по земле, хотя таким образом, что их скорость очень велика, и она позволяет им двигаться так же быстро, как и воздушные джинны. И вот я, джинн земли, уже много лет назад избирал своей обителью этот древний колодец. И я жил в нем спокойно, пока два дня назад ко мне не спустилась самая злая женщина во всей вселенной. И она не переставала мучить меня, с тех пор как я стал ее соседом, и все это время она заставляла меня пахать на ней без передышки, меня, который долгие годы жил в безбрачии и утратил привычку к совокуплению. Йа Аллах! Что ж, я благодарен тебе за то, что ты избавил меня от этой беды. И конечно, столь важная услуга не останется без награды, ибо она выпадет на душу тому, кто знает этому цену. Вот что я могу и хочу сделать для тебя.

И он замолк на мгновение, чтобы отдышаться, а я, успокоенный его благими намерениями по отношению ко мне, подумал: «Клянусь Аллахом! Эта женщина — страшная бестия, раз ей удалось напугать самих джиннов и самого огромного среди них! Как же я мог так долго сопротивляться ее злобе и подлости?!» И, преисполненный сожаления о себе и о своем собрате по несчастью, я стал слушать далее.

А джинн продолжил так:

— Да, сиди Ахмад из семьи дровосеков, я хочу сделать тебя равным могущественнейшим царям. И вот каким образом. Я знаю, что у султана Индии есть единственная юная дочь, которая прекрасна, как луна в свой четырнадцатый день. Ей всего четырнадцать с четвертью, и она девственна, как жемчужина в перламутре. И я хочу, чтобы она была отдана тебе в жены султаном Индии, отцом ее, который любит ее больше жизни. И чтобы преуспеть в этом деле, я отправлюсь отсюда со своей максимальной скоростью во дворец султана в Индии, и войду в тело княжеской дочки, и на мгновение овладею ее разумом. И таким образом став одержимой, она будет казаться безумной всем окружающим, и султан, отец ее, будет стремиться исцелить ее, призывая для этого самых искусных врачей Индии. Но никто из них не сможет догадаться об истинной причине ее состояния, которое будет вызвано моим присутствием в ее теле, и все их заботы окажутся тщетными перед моим дыханием и моей волей. И вот тогда появишься ты и станешь исцелителем принцессы. И я укажу тебе способ сделать это. — И, сказав так, джинн достал с груди своей несколько листьев неизвестного мне дерева и добавил: — Как только ты познакомишься с больной юной принцессой, ты осмотришь ее так, как будто она тебе совершенно незнакома, и сделаешь вид, будто болезнь ее тебе совершенно неведома, и примешь задумчивый вид, чтобы произвести впечатление на окружающих, и в конце концов ты возьмешь один из этих листьев, обмакнешь его в воду и оботрешь им лицо девушки. И я тотчас же буду вынужден выйти из ее тела, и со временем она восстановит свой рассудок и вернется в свое первозданное состояние. И в награду за искусное исцеление ты станешь супругом этой юницы, дочери султана. И такова награда, которую я хочу дать тебе, сиди Ахмад, за ту огромную услугу, которую ты оказал мне, избавив от этой страшной женщины, которая появилась тут, чтобы сделать невозможным мое дальнейшее пребывание в этом колодце, в этом прекрасном тихом месте, где я надеялся проводить свои дни в уединении. И да проклянет Аллах эту стерву!

И, сказав так, джинн простился со мною, торопясь немедленно отправиться в Индию, а я пожелал ему счастливого пути, и он исчез с глаз моих, помчавшись по земле, как корабль, гонимый жестоким штормом.

Тогда я, о мой повелитель, зная, что моя судьба ждет меня в Индии, не колеблясь последовал указаниям джинна и тотчас же отправился в эту далекую страну. И Аллах даровал мне безопасность в пути, и после долгого путешествия, полного трудов, лишений и опасностей, о которых нет никакого смысла рассказывать господину моему, я беспрепятственно добрался до Индии, страны, где правил султан, отец принцессы, моей будущей жены.

И вот в конце моего путешествия я узнал, что действительно уже довольно давно было объявлено, что принцессой овладело безумие, и что это повергло двор и всю страну в величайший ужас, и что, напрасно испробовав науку всех искуснейших врачей, султан обещал выдать принцессу замуж за того, кто ее вылечит.

Тогда я, о эмир правоверных, следуя наставлениям, данными мне джинном, и не сомневаясь в успехе, явился на прием к султану, который раз в день давал всем, кто желал, попробовать исцелить принцессу каким-либо средством. И я уверенно вошел в комнату, где была заперта девушка, и не преминул применить на практике советы джинна, изображая задумчивость, чтобы меня восприняли вполне серьезно. Затем, как только я убедил в этом всех окружающих, я, не задавая ни одного вопроса о состоянии страждущей, намочил один из имевшихся у меня листьев и протер им лицо принцессы. И в тот же миг девушка забилась в конвульсиях, издала громкий крик и упала в обморок. И все это, вызванное стремительным выходом джинна из тела девушки, могло напугать кого угодно, но только не меня. И отнюдь не будучи взволнованным, я окропил розовой водой лицо девушки и тем самым заставил ее прийти в себя. И она очнулась в здравом уме и стала говорить со всеми разумно, мягко и взвешенно, узнавая окружающих и называя каждого по имени.

И радость от этого была огромна во дворце и во всем городе. И султан Индии, благодарный за оказанную ему услугу, не отказался от своего обещания и выдал за меня дочь свою. И наша свадьба была отпразднована в тот же день с величайшей пышностью и торжественностью среди радости и счастья всего народа.

И вот так я и стал мужем принцессы, дочери султана Индии.

Что же касается второй принцессы, которую ты видел сидящей по левую сторону паланкина, о эмир правоверных, то о ней скажу вот что. Когда огромный джинн благодаря договору, заключенному между нами, покинул тело принцессы Индии, он начал прикидывать в уме, где ему теперь жить, поскольку у него больше не было жилья, ведь колодец по-прежнему был занят этой стервой, дочерью моего дяди. Впрочем, за время пребывания в теле юницы ему понравилась такая новая для него обитель, и он пообещал себе, что после выхода из него он выберет тело другой девушки. И, немного поразмыслив, он направился к Китайскому царству на полной скорости, словно огромный корабль, гонимый яростной бурей.

И он не нашел ничего лучше, как поселиться в теле дочери султана Китая, юной принцессы четырнадцати с четвертью лет, прекрасной, как луна в свой четырнадцатый день, и девственной, как жемчужина в своем перламутре. И, ставшая вдруг одержимой, принцесса начала предаваться череде бессвязных и беспорядочных движений и начала бормотать бессвязные слова, и это заставило всех поверить в ее безумие. И хотя несчастный султан Китая вызвал к своей дочери самых искусных китайских врачей, ему так и не удалось вернуть дочь в ее прежнее разумное состояние. И он был погружен вместе с обитателями дворца своего и всего царства в глубокое отчаяние, видя, в каком состоянии находится принцесса, его единственная дочь, которая была настолько же обаятельна, сколь и прекрасна. Но наконец Аллах сжалился над отцом ее, и до ушей его дошел слух о чудесном исцелении, благодаря моим заботам, индийской принцессы, которая стала моей женой. И тотчас же султан Китая послал посла к отцу жены моей, чтобы просить меня пойти и вылечить его дочь, китайскую принцессу, и он пообещал в случае успеха выдать ее за меня замуж.

Тогда я пошел, нашел свою молодую жену, дочь султана Индии, и рассказал ей о сделанном мне предложении. И мне удалось убедить ее, что она вполне может принять в качестве сестры принцессу Китая, которую мне предложили в жены в случае ее выздоровления. И я уехал в Китай.

Так вот, о эмир правоверных, все, что я только что рассказал тебе о вселении джинна в тело китайской принцессы, я узнал только по прибытии в Китай, да и то из уст самого этого джинна, ибо до тех пор я точно не знал природы зла, от которого страдала китайская принцесса, и я думал, что мои листья сумеют исцелить ее от чего угодно. Поэтому я и отправился к ней, уверенный в своем успехе, и я не подозревал, что это был мой старый друг, огромный джинн, который, вселившись в тело дочери китайского султана, стал причиной ее недуга.

Поэтому мое изумление было крайним, когда, войдя в комнату китайской принцессы, где я просил оставить меня наедине с больной, я узнал голос моего друга, огромного джинна, который сказал мне устами принцессы:

— Смотри-ка! Да это ты, сиди Ахмад?! Это ты, на которого я излил свои благодеяния, пришел изгнать меня из обители, которую я избрал для моего спокойного пребывания?! Разве тебе не стыдно отвечать злом на добро?! И не боишься ли ты, что если ты заставишь меня убраться отсюда, то я отправлюсь прямиком в Индию и во время твоего отсутствия буду предаваться различным совокуплениям с твоей индийской женой, а потом убью ее?!

И поскольку я ничуть не испугался этой угрозы, он воспользовался возможностью поведать мне свою историю с того дня, как он вышел из тела моей индийской жены, и попросил меня ради моего же блага позволить ему спокойно остаться жить в этой новой обители, которую он для себя избрал.

Тогда я после некоторого размышления решил, что не следует быть неблагодарным по отношению к этому джинну, который, в общем-то, стал причиной моего процветания. И я уже собирался вернуться к султану Китая, чтобы заявить ему, что я не в состоянии с помощью своей науки избавить принцессу от ее недуга, когда Аллах вложил мне в голову одну хитроумную уловку. Поэтому я обратился к джинну и сказал ему:

— О вождь джиннов и их повелитель! О великий, я пришел сюда не для того, чтобы исцелить китайскую принцессу, напротив, я совершил это путешествие, чтобы молить тебя прийти мне на помощь. Ты, верно, помнишь ту женщину, с которой провел в колодце много неприятных минут. Так вот, эта женщина была моей женой, дочерью моего дяди. И это я бросил ее в этот колодец, чтобы обрести покой. Так вот, это бедствие продолжает преследовать меня. Я не знаю, кто смог вытащить оттуда эту сучью дочь, но она теперь снова на свободе и преследует меня по пятам. Она повсюду следует за мной и, на наше несчастье, через минуту будет прямо здесь. И я уже слышу, как она кричит своим гнусавым голосом во дворе дворца. О друг мой, помоги мне! Я пришел просить твоей помощи!

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И я уже слышу, как она кричит своим гнусавым голосом во дворе дворца. О друг мой, помоги мне! Я пришел умолять тебя о помощи!

Услыхав мои слова, джинн был охвачен невыразимым ужасом, и он воскликнул:

— О моей помощи! Йа Аллах! О моей помощи! Пусть мои братья-джинны сохранят меня от возможности встретиться лицом к лицу с этой женщиной! Мой друг Ахмад, спасайся, если сможешь! Что же касается меня, то я ничем не смогу помочь тебе! Спастись бы самому!

Сказав это, он с шумом вылетел из тела принцессы, чтобы дунуть прочь что было мочи, и он понесся вперед, уничтожая своими шагами расстояние с такой же скоростью, как большое судно на море, гонимое жестоким штормом.

А к китайской принцессе вернулся рассудок, и она стала моей второй женой. И с тех пор я жил с двумя султанскими дочками, проводя время с удовольствием и испытывая всевозможные деликатные наслаждения.

И я подумал тогда, что, прежде чем стать султаном Индии или Китая и утратить возможность свободно путешествовать, мне стоит снова увидеть страну, в которой я родился и где жил дровосеком, и Багдад, Город мира.

Вот поэтому-то, о эмир правоверных, ты и встретил меня на мосту Багдада во главе моей процессии, за которой следовал паланкин, в котором несли двух моих жен, принцесс Индии и Китая, в честь которых музыканты играли на своих инструментах индийские и китайские мелодии.

Такова моя история. Но Аллах знает все лучше нас!

Услышав рассказ благородного всадника, халиф встал в его честь и пригласил его сесть к себе на тронное ложе. И он поздравил его с тем, что он был избран Всевышним и в результате из бедного дровосека, каким он и был, превратился в наследника престолов Индии и Китая. И он добавил:

— Да запечатлеет Аллах нашу дружбу и да хранит Он тебя для счастья твоих будущих царств!

После этого аль-Рашид повернулся к третьему персонажу, который был почтенным шейхом со щедрой рукой, и он сказал ему:

— О шейх, я встретил тебя вчера на мосту Багдада, и, когда я увидел твою щедрость, скромность и смирение перед Аллахом, это побудило меня познакомиться с тобой поближе. И я убежден, что пути, по которыми Аллах водил тебя, чтобы порадовать своими дарами, должны быть необычайными. Мне до крайности любопытно узнать о них от тебя самого, и именно для этого, чтобы доставить мне такое удовольствие, я и вызвал тебя. Так говори со мной искренно, чтобы я порадовался, принимая участие в твоем счастье. И будь уверен, что бы ты ни говорил, ты заранее прикрыт платком моей защиты и покровительства.

И шейх со щедрой рукой ответил, поцеловав землю между рук халифа:

— О эмир правоверных, я расскажу тебе все как на духу, что стоит рассказать о моей жизни. И если моя история удивительна, то мощь и могущество Властелина вселенной еще удивительнее!

И он начал свое повествование такими словами:

Знай, о господин мой и владыка всякой благотворительности, что я всю жизнь занимался изготовлением канатов и веревок, работая с коноплей, как трудились до меня мои предки. И того, что я зарабатывал этим ремеслом, едва хватало, чтобы прокормиться вместе с женой и детьми. Но из-за отсутствия способностей к другой профессии я довольствовался, не слишком ропща на судьбу, тем немногим, что даровал нам Воздаятель, и приписывал свое несчастье только моему недостатку знаний и тугости ума. И в этом я не ошибался, должен признаться со смирением перед Повелителем умов. Но, о господин мой, острый ум никогда и не был первым достоинством канатчиков, работающих с коноплей, и его избранное место не могло находиться под тюрбаном канатчика, работающего с коноплей. И потому в любом случае мне оставалось только есть хлеб Аллаха, не высказывая невыполнимых желаний вроде попытки взобраться одним прыжком на вершину горы Каф[57].

Так вот в один из дней, когда я сидел в своей лавке с пеньковой веревкой, привязанной к пальцу ноги моей, и уже заканчивал ее плести, я увидел двух богатых жителей моего квартала, которые обычно приходили и сидели на скамейке перед моей лавкой, чтобы поговорить о том о сем, вдыхая вечерний воздух. И эти два знатных человека из моего района были дружны и любили поболтать между собой, перебирая свои янтарные четки. Но никогда еще им не случалось во время своих оживленных бесед перебивать друг друга или отказываться от тех любезностей, которые один друг обязан оказывать другому, вовсе нет. Когда один говорил, другой слушал, и наоборот. Из-за этого их речи всегда звучали разумно, а сам я, несмотря на свою малую сообразительность, мог извлекать пользу из таких красивых речей.

И в тот день, как только они отдали мне свой «салам» и я вернул его им как подобает, они заняли свое обычное место перед моей лавкой и продолжили беседу, которую они уже начали во время прогулки. И один из них, которого звали Си Саад, сказал другому, которого звали Си Саади:

— О друг мой Саади! Человек может быть счастлив в этом мире только до тех пор, пока у него есть имущество и большие богатства, чтобы жить вне зависимости от кого бы то ни было. А бедные бедны только потому, что родились в нищете, передаваемой от отца к сыну, или, родившись с богатством, они потеряли его из-за блуда, разврата, из-за каких-то дурных дел или просто благодаря одной из тех смертей, против которых бессильно любое существо. В любом случае, о Саади, по-моему, бедные люди бедны только потому, что они не могут собрать достаточно большую сумму денег, которая позволила бы им посредством какого-либо коммерческого дела, начатого в нужный момент, окончательно обогатиться. И я полагаю, что, если, став богатыми, они достойно воспользуются своим богатством, они не только останутся богатыми, но со временем и значительно приумножат его.

На что Саади ответил:

— О друг мой Саад! Скажу не для того, чтобы просто противоречить тебе, но, клянусь Аллахом, я не согласен с тобой. И прежде всего я не уверен, что вообще лучше жить в достатке, чем в бедности. Ведь богатство само по себе не имеет ничего, чем оно могло бы искушать душу без особых претензий. Оно лишь полезно для того, чтобы облегчать окружающую жизнь. Но какие у него недостатки! Разве мы сами не знаем об этом, мы, у которых ежедневно набирается столько хлопот и столько неприятностей?! И жизнь нашего друга Хасана-канатчика, что сидит здесь перед нами, не длиннее и не лучше ли в целом нашей? И потом, о Саад, ты предполагаешь, что бедняк может стать богатым, но я не уверен, что это так легко может произойти. Я полагаю, это редкий случай, ибо дело это зависит от множества обстоятельств и редко выпадающих шансов, и мы могли бы долго спорить на эту тему. Со своей стороны, я считаю, что бедняк, лишенный каких-либо начальных денег, имеет такие же шансы разбогатеть, как если бы у него их было совсем немного. Я хочу сказать, что он может без начальных средств стать безмерно богатым в одночасье, не прилагая к этому ни малейшего труда, просто потому что это записано в судьбе его. Вот почему я считаю, что экономить в ожидании плохих дней совершенно бесполезно, потому что плохие дни, как и хорошие, нам ниспосланы Аллахом, и это неправильно — скупиться и экономить добро, которое дает нам Воздаятель изо дня в день, стараясь отложить излишки на черный день. Избыток, о Саад, если он существует, должен переходить к беднякам по воле Аллаха, а держать его при себе — значит не верить в великодушие Всевышнего. Что же касается меня, о друг мой, то не проходит и дня, чтобы я не проснулся и не сказал себе: «Радуйся, о Си Саади, ибо кто знает, чем окажется сегодня благодеяние Господа твоего!» И никогда не обманывала меня моя вера в воздаяние. И потому за всю свою жизнь я ни разу не работал и не беспокоился о завтрашнем дне. Таково мое мнение.

Услыхав эти слова своего друга, благородный Си Саад ответил:

— О Саади, я вижу, что в текущий момент было бы действительно бесполезно продолжать оспаривать мое мнение. Вот почему, вместо того чтобы бессмысленно спорить, я предпочитаю поставить опыт, который сможет убедить тебя в превосходстве моего взгляда на жизнь. Я хочу без промедления отправиться на поиски по-настоящему бедного человека, рожденного таким же бесшабашным отцом, как и он сам, которому я дам крупную сумму денег, которая послужит ему исходным капиталом. И поскольку человек, которого я выберу, должен быть честным, опыт докажет, кто из нас двоих прав: ты, который все ждет милости от судьбы, или я, который считает, что нужно самому строить жизнь свою.

И Саади на это ответил:

— Хорошо придумано, о друг мой! Но чтобы найти бедного и честного человека, о котором ты говоришь, нам не нужно далеко ходить. Это наш друг Хасан-канатчик, который действительно находится в трудных жизненных обстоятельствах. И твоя щедрость не может упасть на более достойную голову.

Но, дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада увидела приближение утра и скромно умолкла, не желая продолжать его в эту ночь.

А когда наступила

она продолжила:

Разве нам нужно долго искать его? Ведь это наш друг Хасан-канатчик, который действительно находится в трудных жизненных обстоятельствах. И твоя щедрость не может упасть на более достойную голову. И Саад ответил:

— Клянусь Аллахом! Ты говоришь правду. И это простая забывчивость с моей стороны, что я хотел искать в другом месте то, что у нас под рукою.

И он повернулся ко мне и сказал:

— Йа Хасан, я знаю, что у тебя большая семья, у которой много ртов и зубов, и что ни один из пятерых детей, которых дал тебе Даритель, еще не в том возрасте, чтобы помогать тебе в чем-то. С другой стороны, я знаю, что, хотя сырая конопля и не слишком дорога, в настоящее время на базаре все же нужно иметь хоть какие-то деньги, чтобы купить ее. А чтобы иметь деньги, надо экономить. И экономия вряд ли возможна в таком домашнем хозяйстве, как твое, где вклад меньше, чем расходы. Итак, йа Хасан, чтобы помочь тебе выбраться из нищеты, я хочу пожертвовать тебе сумму в двести золотых динаров, которая послужит вкладом для расширения твоей торговли веревками и канатами. Так скажи мне, что ты действительно сможешь с этой суммой в двести динаров избавиться от неприятностей и начать зарабатывать деньги ловко и с мастерством!

И я, о эмир правоверных, ответил:

— О господин мой, да продлит Аллах жизнь твою и вернет тебе в сотню раз больше того, что предлагает мне твое милосердие! И поскольку ты снизошел до меня, я осмелюсь сказать тебе, что зерно в моей земле падает на плодородный слой и что, даже если в моих руках окажется гораздо меньшая сумма, ее будет достаточно не только для того, чтобы я стал таким же богатым, как главные канатчики моего ремесла, но даже для того, чтобы я стал более богатым, чем все канатчики, собравшиеся в этом многонаселенном и великом городе Багдаде. Если, однако, Аллах будет благоволить мне. Иншаллах!

И тогда Саад, очень довольный моим ответом, сказал мне:

— Ты внушаешь мне большое доверие, йа Хасан! — И он достал с груди своей кошелек, который он вложил мне в руки, сказав: — Возьми этот кошелек. В нем двести динаров, о которых я говорил. Воспользуйся им счастливо и разумно и найди в них зародыш богатства. И знай, что я и мой друг Си Саади будем чрезвычайно рады узнать однажды, что ты стал счастливее в достатке, чем был в лишениях.

Тогда я, о мой повелитель, взяв кошелек, дошел до пределов радости. И мое волнение было таково, что я не мог заставить язык свой произнести слова благодарности, которые было бы весьма уместно произнести в подобном случае, но мне хватило присутствия духа, чтобы склониться до земли и взяться за край одеяния моего благодетеля, который я поднес к губам своим и ко лбу. Однако он поспешил скромно отнять его от меня и отошел в сторону. И в сопровождении своего друга Си Саади он встал, чтобы продолжить прерванную прогулку.

Что же касается меня, то, когда они удалились, первой мыслью, которая, естественно, пришла мне в голову, было поискать, где бы я мог спрятать кошелек с двумястами динарами, чтобы они были в полной безопасности. И поскольку в моем бедном домике, состоящем из одной комнаты, у меня не было ни шкафа, ни даже запаха шкафа, ни ящика, ни сундучка, ни чего-либо подобного, где можно было бы спрятать вещь, я был крайне озадачен и подумал о том, что можно зарыть эти деньги в каком-нибудь пустынном месте за городом, пока я не найду способ, как пустить их в оборот. Однако я передумал, представив, что мой тайник по неосторожности может быть обнаруженным и что меня самого может заметить какой-нибудь пахарь. И тут же мне пришла в голову мысль, что лучше всего спрятать кошелек в складках моего тюрбана. И я встал, закрыл за собой дверь лавки и развернул свой тюрбан во всю длину. И я начал с того, что вытащил из кошелька десять золотых монет, которые отложил на расходы, а остальные вместе с кошельком завернул в складки полотна, начав складывать его с конца. И я свернул таким образом свой тюрбан в четыре идеально сочетающихся оборота и снова надел его на голову, и тогда мне стало легче дышать.

Так вот, завершив эту работу, я снова открыл дверь своей лавки и поспешил на базар, чтобы запастись всем необходимым. Сначала я купил себе изрядное количество конопли, которую привез в свою лавку. После чего, поскольку мы давно не видели мяса в доме, я пошел в мясную лавку и купил плечо ягненка. И я пошел в дом, чтобы отдать жене своей это плечо ягненка, чтобы она подала нам его с помидорами. И я заранее радовался радости детей моих при виде этого вкусного блюда.

Но, о мой повелитель, мои мечты были слишком хороши, чтобы остаться без наказания. Потому что это плечо я положил себе на голову и, несся его таким образом, размахивал руками, потеряв всякий ум в мечтах о богатстве. И вот голодный ястреб вдруг бросился на плечо ягненка и, прежде чем я успел поднять руку или сделать хоть малейшее движение, схватил его вместе с моим тюрбаном и со всем тем, что в нем было. И он улетел, держа плечо в клюве, а тюрбан в когтях.

А я при виде этого принялся издавать такие ужасные вопли, что живущие по соседству мужчины, женщины и дети вошли в мое положение и присоединились к моим крикам, чтобы напугать вора и заставить его отпустить свою добычу. Однако наши крики, вместо того чтобы заставить его сделать это, только побудили ястреба участить взмахи крыльями. И вскоре он исчез в воздухе вместе с моим добром и шансом разбогатеть.

И я, сильно разочарованный и опечаленный, вынужден был купить себе еще один тюрбан, что еще уменьшило количество тех десяти золотых динаров, которые я позаботился вытащить из кошелька и которые стали всем моим имуществом. Однако, поскольку я уже потратил значительную часть своих запасов конопли, того, что у меня оставалось, было далеко не достаточно, чтобы теперь я мог рассчитывать на свое богатство в будущем. И конечно, больше всего меня огорчила мысль, что мой благодетель Си Саад будет весьма расстроен оттого, что он так неудачно выбрал человека, которому можно было доверить размещение своих денег, надеясь на успех задуманного опыта. Кроме того, я подумал, что, узнав об этом несчастном происшествии, он, может быть, посмотрит на него как на выдумку с моей стороны и изольет на меня свое презрение.

В любом случае, о мой повелитель, покуда у меня были те немногие динары, что остались после похищения ястреба, мы не слишком жаловались на жизнь. Однако, когда они закончились, мы вскоре снова впали в то же ничтожество, что и раньше, и я был совершенно бессилен, чтобы вытащить себя из этого состояния. И все же я удержался от ропота против повелений Всевышнего и подумал: «О бедняга, Воздаятель послал тебе добро в то время, когда ты меньше всего этого ожидал, и он отнял его у тебя почти в то же самое время, потому что на то Его воля и это право принадлежит Ему! Смирись же перед Его указами и подчинись Его воле!» И пока я пребывал в таких чувствах, жена моя, которой я не мог не рассказать о своей утрате, когда она подошла ко мне, была совершенно безутешна. И к несчастью, оказавшись в постигшей меня беде, я также не мог не рассказать своим соседям, что, потеряв свой тюрбан, я потерял сто девяносто золотых динаров, и мои соседи, которым давно была известна моя бедность, смеялись над моими словами вместе со своими детьми, пребывая в убеждении, что потеря моего тюрбана свела меня с ума. А женщины, проходя мимо меня, говорили, смеясь:

— Это тот, кто позволил улететь своему разуму вместе с тюрбаном!

Вот и все, что случилось тогда со мною.

Так вот, о эмир правоверных, прошло около десяти месяцев, с тех пор как ястреб вверг меня в это несчастье, когда два закадычных друга, Саад и Саади, вздумали прийти ко мне и спросить, как я воспользовался кошельком с двумястами динарами.

И Саад сказал тогда Саади:

— Я уже несколько дней думаю о нашем друге Хасане, радуясь тому удовлетворению, которое я получу от того, что стану свидетелем успеха нашего опыта. И ты увидишь в нем такую большую перемену, что нам будет трудно его узнать.

И поскольку они были уже совсем близко от лавки, Саади ответил, улыбаясь:

— Клянусь Аллахом! Мне кажется, о мой друг Саад, ты хочешь съесть огурец до того, как он созреет. Что касается меня, то я думаю, что собственными глазами уже вижу Хасана, сидящего, как обычно, с веревкой, привязанной к ноге его, и никаких заметных изменений в моем взгляде на него я не замечаю. Ибо он так же бедно одет, как и раньше, и единственное отличие, которое я вижу, что тюрбан его менее отвратителен и грязен, чем полгода назад. Впрочем, посмотри сам — и ты увидишь, что я говорю правду.

Вслед за этим Саад, уже стоявший перед моей лавкой, осмотрел меня и увидел, что мое состояние не изменилось, а мой внешний вид не улучшился. И оба друга вошли ко мне, и после обычных приветствий Саади сказал мне:

— Эй, Хасан, почему у тебя такое грустное выражение лица? Без сомнения, твои дела доставляют тебе много хлопот, и перемена в твоей жизни печалит тебя.

Я же, опустив глаза, уныло отвечал:

— О мои хозяева, да продлит Аллах жизнь вашу, но судьба моя всегда является моим врагом, и мои скорби настоящего еще хуже, чем скорби прошедшего. Что же касается того доверия, которое мой господин Си Саад оказал рабу своему, то оно не оправдано, но не в силу поступков твоего раба, а в силу коварства судьбы.

И я рассказал им историю своего приключения во всех ее подробностях, как я рассказал ее тебе, о эмир правоверных. Но повторять ее бесполезно.

И когда я закончил свое повествование, то увидел, что Саади лукаво улыбается, глядя на разочарованного Саада. Затем наступило мгновение молчания, после которого Саад сказал мне:

— Конечно, результат не такой, как я ожидал, но я не стану тебя упрекать, хотя эта история с ястребом довольно странная, и я могу с полным правом оспорить ее и заподозрить тебя в том, что ты развлекался, пировал и беспечно поступал с деньгами, которые я дал тебе для совершенно иного использования. В любом случае я хочу еще раз попытать счастья с тобой и вручить тебе вторую сумму, равную первой, потому что я не хочу, чтобы мой друг Саади выиграл лишь после одной попытки с моей стороны.

И, сказав так, он отсчитал мне двести динаров и сказал:

— Мне хочется верить, что на этот раз ты не спрячешь эти деньги в свой тюрбан.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И мне хочется верить, что на этот раз ты не спрячешь эти деньги в свой тюрбан.

И когда я уже взял его руки, чтобы поднести их к своим губам, он оставил меня и ушел со своим другом. Однако я не стал возвращаться к работе после их ухода и поспешил закрыть лавку и вернуться домой, зная, что в этот час не рискну встретиться там с женой и детьми. И я отложил десять золотых динаров из двухсот, а остальные сто девяносто завернул в тряпку, которую завязал в узелок. И теперь оставалось только найти безопасное место, где можно было их спрятать. Поэтому после долгих раздумий я решил положить узелок на дно кувшина, полного отрубей, где, как я думал, его никто и не подумает искать. И, поставив кувшин обратно в угол, я вышел, в то время как жена моя вернулась готовить еду. И я сказал ей, уходя, что пройдусь по лавкам, торгующим коноплей, и вернусь к обеду.

Так вот, в то время, пока я был на базаре, чтобы сделать покупки, продавец щелока для мытья волос, который женщины используют в хаммаме, появился на нашей улице и огласил его криком, расхваливая свой товар. И жена моя, которая уже давно не ухаживала за своими волосами, подозвала этого продавца. Однако, поскольку денег у нее не было и она не знала, как ей расплатиться, она подумала про себя: «Этот кувшин, который стоит здесь уже давно, нам пока не нужен, поэтому я отдам его продавцу в обмен на его щелок для мытья волос». Так оно и случилось. И продавец, согласившись на этот обмен, заключил с ней сделку. И он унес кувшин со всем его содержимым.

Что же касается меня, то в час трапезы я вернулся домой нагруженный коноплей. И я притащил ее столько, сколько мог унести, и я закинул ее в кладовку, которую держал для этой цели в доме. Потом я поспешил бросить мимоходом взгляд в сторону кувшина, в котором находились мои надежды на будущее. И я увидел то, что увидел. И я поспешно спросил свою жену, почему она убрала кувшин с его обычного места. И она спокойно ответила мне, рассказав о заключенной сделке. И тут словно смерть вошла в душу мою. И я рухнул на пол, как человек, охваченный головокружением. И я воскликнул:

— Изыди от меня, о женщина! Ты только что променял мою судьбу, свою судьбу и судьбу наших детей на какой-то щелок, чтобы вымыть волосы! На этот раз мы пропали безвозвратно!

И в коротких словах я рассказал ей о случившемся. И в отчаянии она принялась рыдать, бить себя в грудь, рвать на себе волосы и одежду. И она восклицала:

— О несчастье! Оно случилось по моей вине! Я продала судьбу наших детей какому-то продавцу дрянного щелока, и я его совсем не знаю. Он впервые появился на нашей улице, и я никогда больше не смогу найти его, особенно теперь, когда он найдет спрятанное в кувшине.

Затем, поразмыслив, она принялась упрекать меня в моей неразумности в таком важном деле, и она говорила мне, что этого несчастья, несомненно, удалось бы избежать, если бы я поделился с ней своим секретом.

И к тому же было бы слишком долго рассказывать тебе, о мой повелитель, тебе, не знающему, сколь красноречивы бывают женщины в скорби, все то, что душевная боль вложила ей тогда в уста. И я не знал, как ее успокоить, и сказал ей:

— О дочь моего дяди, уймись, ради Аллаха! Ты же не видишь, что своими криками и плачем ты привлекаешь всех соседей, а им незачем знать об этом втором нашем позоре, когда им без того хватает насмешек, чтобы смеяться над нами и унижать нас из-за того ястреба. И на этот раз, насмехаясь над нашей простотой, они удвоят свое удовольствие. Поэтому нам, уже вкусившим горечь насмешек, лучше скрыть эту утрату и терпеливо переносить ее, подчиняясь воле Всевышнего. Впрочем, благословим Его за то, что Он любезно изъял из даров Своих всего сто девяносто динаров, оставив нам десять, использование которых не преминет принести нам некоторое облегчение.

Однако, какими бы разумными ни были мои доводы, они плохо действовали на мою жену. И лишь со временем мне удалось утешить ее, сказав:

— Мы бедняки, это правда. Но посмотри на богачей, чего у них в жизни больше, чем у нас? Разве мы не дышим тем же воздухом? Разве мы не наслаждаемся одним и тем же небом и светом? И в конце концов, не умирают ли они так же, как мы?

И, говоря так, о мой повелитель, я в конце концов убедил в этом не столько ее, сколько себя. И я продолжал свою работу с таким же легким сердцем, как будто с нами и не случились эти два ужасные приключения.

И все же оставалась одна вещь, которая продолжала меня огорчать: я волновался, когда спрашивал себя, как смогу выдержать появление Си Саада, моего благодетеля, когда он придет ко мне справиться о судьбе двухсот золотых динаров. И эта мысль омрачала жизнь мою.

Наконец настал тот страшный день, и я оказался перед лицом обоих друзей. И Саад, промедлив так долго и не навещая меня до этого дня, несомненно, говорил Си Саади: «Давай не будем спешить, чтобы найти Хасана-канатчика, ибо чем дольше мы будем откладывать наш визит, тем богаче он станет и тем более я буду этим удовлетворен». А Саади, я полагаю, отвечал ему с улыбкой: «Клянусь Аллахом! Я совершенно с тобой согласен. Только я твердо верю, что бедному Хасану предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем он доберется до того места, где его ждет богатство. Однако вот мы прибыли. Пусть теперь он сам расскажет нам, где его богатство».

А я, о эмир правоверных, был так растерян, что у меня было только одно желание — спрятаться от их взглядов; и я всеми силами хотел увидеть, как земля раскрывается и проглатывает меня. Поэтому, когда они оказались перед моей лавкой, я сделал вид, что не замечаю их, и продолжал делать вид, что целиком поглощен работой. И я поднял глаза, чтобы посмотреть на них, только когда они отдали мне свой «салам», и я был вынужден вернуть его им.

И чтобы мои мучения и моя досада не продлились долго, я даже не стал дожидаться, пока они начнут расспрашивать меня, а решительно повернулся к Сааду и рассказал ему со вздохом о втором несчастье, которое случилось со мной, а именно о кувшине, в котором я спрятал свой кошелек, и о сделке, заключенной моей женой, решившей приобрести небольшое количество щелока, чтобы вымыть и привести в порядок свои волосы. И, почувствовав от этого некоторое облегчение, я опустил глаза, вернулся на свое место и снова принялся за работу, привязав моток конопли к большому пальцу своей левой ноги. И я подумал при этом: «Я сказал то, что должен был сказать, и только Аллах знает, что теперь произойдет».

И вот Саад, который умел держать себя в руках, отнюдь не стал гневаться на меня или оскорблять меня, называя лжецом и недобросовестным человеком, и он не предавался ни малейшей досаде за то, что судьба с такой настойчивостью доказывает его неправоту. Нет, он просто сказал мне:

— В конце концов, Хасан, вполне возможно, что все, что ты мне там рассказываешь, — правда, и вторая денежная помощь ушла, как ушла и ее сестра. И все же, по правде говоря, немного удивительно, что ястреб и продавец щелока оказались в нужном месте как раз в тот момент, когда ты отвлекся или отсутствовал, чтобы утащить то, что было так хорошо спрятано. Во всяком случае, отныне я отказываюсь от попыток новых опытов. — Затем он повернулся к Си Саади и сказал ему: — О Саади, я тем не менее настаиваю на том, что без денег нет ничего невозможно и что бедняк останется бедняком до тех пор, пока он своим трудом не заставит судьбу быть к нему благосклонной.

Однако Саади ответил:

— Как ты ошибаешься, о великодушный Саад! Ты не колеблясь, чтобы возобладало твое мнение, отдал четыреста динаров: одну половину ястребу, а другую — продавцу щелока для мытья волос. Что ж, действуя со своей стороны, я не буду так щедр, как ты. Однако я хочу, в свою очередь, попытаться доказать тебе, что игра судьбы — единственный закон нашей жизни, и указки судьбы — единственные приметы удачи или несчастья, на которые мы можем полагаться.

Затем он повернулся ко мне и, показывая мне большой кусок свинца, который он только что подобрал с земли, сказал:

— О Хасан, до сих пор удача бежала тебя, но я хотел бы помочь тебе, как это сделал мой щедрый друг Си Саад. Но Аллах не соблаговолил наградить меня таким же богатством, и все, что я могу дать тебе, — это кусок свинца, который, без сомнения, потерял какой-нибудь рыбак, вытаскивая на берег свои сети.

При этих словах Си Саади его друг Си Саад рассмеялся, полагая, что он хочет со мной пошутить. Однако Саади не обратил на это никакого внимания и с серьезным видом протянул мне кусок свинца, сказав при этом:

— Возьми, и пусть Саад смеется, ибо настанет день, когда этот кусок свинца, если таково веление судьбы, будет тебе полезнее, чем все серебро из рудников.

И я, зная, каким хорошим человеком был Саади и как велика была его мудрость, не посмел обидеть его, высказав какие-либо возражения. И я взял кусок свинца, который он мне протягивал, и аккуратно завернул его в свой пустой пояс. И я не преминул горячо поблагодарить его и за добрые пожелания, и за добрые намерения. И тут оба друга покинули меня, чтобы продолжить прогулку, а я снова принялся за работу.

А когда вечером я вернулся домой и после трапезы разделся, чтобы лечь спать, я вдруг почувствовал, как что-то покатилось по полу. И, разыскав и подобрав это что-то, я обнаружил, что кусок свинца выпал из моего пояса. И, не придавая этому ни малейшего значения, я положил его на первое попавшееся место и растянулся на матрасе, где не замедлил заснуть.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Положил я кусок свинца на первое попавшееся место и растянулся на матрасе, где не замедлил заснуть.

Но в ту ночь, проснувшись по привычке своей рано, рыбак из моих соседей, осмотрев свои сети, прежде чем загрузить их на спину, обнаружил, что в них не хватает куска свинца как раз в том месте, где отсутствие свинца является серьезным недостатком для нормальной работы его приспособлений к добыванию хлеба насущного. И поскольку у него не было под рукой запасных грузил и вряд ли ему удалось купить их на базаре, учитывая, что все лавки были закрыты, он был в большом недоумении, думая, что, если он не отправится на рыбалку за два часа до рассвета, ему нечем будет накормить семью свою на следующий день. И тогда он решился сказать жене своей, чтобы она, несмотря на неподходящий час и неудобства, разбудила своих ближайших соседей и изложила им это дело, умоляя их найти ему кусок свинца, который заменил бы отсутствовавший в его сети.

И поскольку мы были ближайшими соседями рыбака, женщина постучала в нашу дверь, думая, наверное: «Я хочу попробовать попросить свинца у Хасана-канатчика, хотя по опыту знаю, что именно к нему надо идти, когда ничего не нужно». И она продолжала стучать в дверь, пока я не проснулся. И я крикнул:

— Кто там, у двери?

И она ответила:

— Это я, дочь дяди рыбака такого-то, соседа твоего! О Хасан, лицо мое почернело оттого, что я так беспокою тебя во сне, но речь идет об отце моих детей, и я вынудила душу свою к этому бесчинному поступку. Извини нас, милостивый сосед, и скажи мне, чтобы я не задерживала тебя дольше, заставив встать с постели, не найдется ли у тебя кусочка свинца одолжить моему мужу, чтобы он примотал его к своим сетям.

И тут я вспомнил про кусок свинца, который дал мне Саади, и подумал: «Клянусь Аллахом! Я не мог бы воспользовался им лучше, нежели оказав услугу соседу своему». И я ответил соседке, что у меня есть кусок свинца, который точно подойдет, и я пошел, нащупал этот кусок и передал его жене, чтобы та сама отдала его соседке.

И бедная женщина, обрадованная, что не напрасно пришла и небезрезультатно вернется домой, сказала жене моей:

— О соседка наша! Это большое одолжение, которое шейх Хасан делает нам этой ночью, и взамен вся рыба, которую мой супруг выловит с первого броска своих сетей, будет приписана вам на удачу, и мы завтра принесем ее вам.

И она поспешила передать кусок свинца нашему соседу-рыбаку, который тотчас же собрал сети свои и отправился на рыбалку по обычаю за два часа до рассвета.

Так вот, первый заброс сетей на нашу удачу принес только одну рыбу. Однако рыба эта была длинная, больше локтя, и довольно крупная. И рыбак, сосед наш, отложил ее в свою корзину и продолжил свой промысел. Но из всей рыбы, которую он добыл, ни одна не могла сравниться с первой по красоте и размерам. Поэтому, когда он закончил свой промысел, его первой заботой, перед тем как отправиться на базар, чтобы продать улов свой, было положить обещанную рыбу на слой пахучей листвы и принести ее нам со словами:

— Да сделает Аллах ее вкусной и радостной для вас! — И при этом он добавил: — Прошу вас принять этот дар, хотя он и недостаточно пристоен! Извините, о соседи! Но это ваша удача, мой первый улов!

А я же ответил:

— Это сделка, в которой ты сам себя обманываешь, о сосед! Потому что впервые мы получаем рыбу такой красоты и такой цены за кусок свинца, который едва ли стоит несколько медных монет. Но мы принимаем ее от тебя в подарок, чтобы не причинять тебе неприятностей и потому что ты делаешь это от дружеского и щедрого сердца.

И мы обменялись еще несколькими любезностями, и он ушел.

А я передал жене своей рыбу нашего соседа-рыбака, сказав ей:

— Видишь, о женщина, Саади не ошибся, когда сказал мне, что кусок свинца может быть мне полезнее, если пожелает Аллах, чем все золото Судана! Смотри, какая рыба! Такой никогда не было на столе у эмиров и царей!

И супруга моя, хотя и сильно обрадовалась при виде этой рыбы, тем не менее возразила мне:

— Да, клянусь Аллахом! Но что же мне с ней делать? У нас нет жаровни, у нас нет латки, достаточно большой, чтобы приготовить ее целиком.

А я отвечал:

— Это неважно. Не беспокойся, мы и так ее прекрасно съедим, будь она целой или разрезанной на кусочки. Так что не бойся пожертвовать внешним видом этой рыбы и не бойся разрезать ее на куски, чтобы сварить их потом с приправами.

И жена моя, разрезав рыбу посередине, вытащила ее внутренности и увидела посреди них что-то ярко сверкавшее. И она вытащила это что-то, обмыла в ведре — и мы увидели кусок стекла, большой, как голубиное яйцо, и прозрачный, как вода, стекающая со скалы. И после того как мы насмотрелись на него, мы отдали этот кусок стекла нашим детям, чтобы они сделали из него себе игрушку и не мешали матери своей, которая прекрасно приготовила нам рыбу.

Однако этим же вечером во время трапезы жена моя обнаружила, что, хотя она еще не зажгла масляную лампу, нашу комнату стал освещать какой-то странный свет. И она огляделась по сторонам, чтобы понять, откуда исходит этот свет, и увидела, что он исходит из стеклянного яйца, оставленного детьми на полу. И она взяла это яйцо и положила его на край полки, на обычное место для лампы. И мы были на пределе изумления, увидав живость исходящего от него света, и я воскликнул:

— Клянусь Аллахом! О дочь моего дяди, смотри, кусок свинца Си Саади не только кормит нас, но и освещает, и отныне он избавит нас от покупки масла для лампы!

И, освещенные дивным ясным светом этого стеклянного яйца, мы съели восхитительную рыбу, радуясь двойному благу в этот благословенный день и прославляя Воздаятеля за благодеяния Его. И мы легли спать в ту ночь, довольные своей участью и не желая ничего, кроме как продолжения такой жизни.

Однако на следующий день благодаря длинному языку дочери моего дяди слух об открытии нами этого светящегося стекла в брюхе рыбы не замедлил разнестись по окрестностям. И вскоре к моей жене пришла в гости соседка-еврейка, муж которой был ювелиром на базаре. И после саламов и приветствий с обеих сторон еврейка, долго рассматривавшая стеклянное яйцо, сказала супруге моей:

— О соседка моя, иншаллах! Благодари Аллаха, Который привел меня сегодня к тебе, потому что этот кусок стекла мне нравится и у меня есть примерно такой же, который я однажды купила и который хорошо бы сочетался с этим, поэтому я хотел бы купить его у тебя, и я предлагаю тебе, не торгуясь, огромную сумму в десять динаров из червонного золота.

Однако наши дети, услышав о продаже своей игрушки, стали плакать и умолять мать оставить ее им. И чтобы успокоить их, а также потому, что это яйцо стало для нас лампой, она уклонилась от столь заманчивого предложения, к великому огорчению еврейки, которая ушла весьма опечаленная.

Между тем я вернулся с работы, и жена сообщила мне, что только что произошло. И я ответил ей:

— Конечно, о дочь моего дяди, если бы это стеклянное яйцо не имело какой-либо ценности, эта дочь еврейского племени не предложила бы нам за него сумму в десять динаров. Поэтому я предвижу, что она вскорости к нам вернется, чтобы предложить нам больше. И в зависимости от того, что я увижу, я не буду торопиться, чтобы набить цену.

И тут мне вспомнились слова Си Саади, который предсказал, что кусок свинца может наверняка составить человеку целое состояние, если такова судьба его. И я в полной уверенности стал ждал, когда же наконец явится моя счастливая судьба, которая избегала меня так долго.

И в тот же вечер, как я и предполагал, к моей супруге пришла еврейка, жена ювелира, и после обычных саламов и приветствий сказала ей:

— О соседка моя Айша, как ты можешь презирать дары Воздаятеля? Разве надо презирать их и отвергать хлеб, который я предлагаю тебе за кусок стекла?! Но так как это для блага детей твоих, знай, что я рассказала мужу об этом яйце, и он согласился с моим желанием, потому что я беременна и желания беременных женщин не должны оставаться несбыточными, и он позволил мне предложить тебе двадцать динаров из червонного золота в обмен на твой кусок стекла.

Однако жена моя, получившая мои указания по этому поводу, ответила:

— Валлахи! О соседка, ты заставляешь меня призадуматься. Но в нашем доме у меня нет решающего слова, оно у сына моего дяди, который является хозяином дома и всего его содержимого, и именно к нему надо обращаться. Так что жди его возвращения и сделай ему свое предложение.

И вот когда я вернулся домой, еврейка повторила мне то, что она сказала супруге моей, и добавила:

— Я приношу тебе хлеб для детей твоих, о человек, за кусок стекла. И желание беременной женщины должно быть удовлетворено, и муж мой не хочет обременять свою совесть, отвергая желание беременной женщины, — вот почему он согласился позволить мне предложить тебе этот обмен с такой большой для него потерей.

А я, о мой повелитель, позволив этой еврейке обвинять меня во всем, в чем она хотела меня обвинить, не торопился отвечать ей и заканчивал всякий раз тем, что смотрел на нее, не говоря ни слова и просто кивая головой.

При виде этого иудейка пожелтела лицом, посмотрела на меня глазами, полными недоверия, и сказала:

— Молись своему пророку, о мусульманин!

Я же ответил:

— Да пребудет с ним мир и молитва, о неверующая, и избраннейшие благословения от Единого Бога.

И она возразила:

— Зачем ты смотришь так недобро, о отец детей своих, и зачем хочешь отринуть это благо Воздаятеля, данное дому твоему через нас?!

Я же ответил:

— Блага Аллаха над Его верующими, о дочь неверующих, неисчислимы! Да будет Он прославлен без посредства тех, кто блуждает в потемках!

А она мне сказала:

— Так ты отказываешься от двадцати золотых динаров?

А я снова отрицательно покачал головой.

Тогда она сказала:

— Тогда, о сосед, я предлагаю тебе за твой кусок стекла пятьдесят золотых динаров. Ты доволен?

А я снова с самым отстраненным видом отрицательно покачал головой и отвел глаза.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И я снова с самым отстраненным видом отрицательно покачал головой и отвел глаза.

Тогда жена ювелира подобрала свои юбки, словно собираясь уходить, подошла к двери, протянула руку, чтобы открыть ее и, словно внезапно передумав, повернулась ко мне и сказала:

— Последнее слово: сто золотых динаров! И я еще я не знаю, захочет ли мой муж дать мне такую огромную сумму.

И тогда я снизошел до ответа и сказал ей с деланым равнодушием:

— О соседка, я не хочу видеть, как ты уходишь недовольная, но ты все еще очень далека от своей цели, ибо это стеклянное яйцо, за которое ты предлагаешь мне ничтожную цену в сто динаров, — вещь замечательная, и история его столь же удивительна, как и оно само. И потому и только для того чтобы угодить тебе и нашему соседу и удовлетворить желание беременной женщины, я ограничусь тем, что потребую в качестве цены за это светоносное яйцо сумму в сто тысяч золотых динаров — ни больше ни меньше. Прими это или откажись, потому что другие ювелиры, которые больше знают, чем муж твой, об истинной ценности красивых уникальных вещей, предложат мне больше. Что же касается меня, то клянусь Всеведущим Аллахом, что я не вернусь к торгу и к оценке этой вещи ни для того, чтобы увеличить ее, ни для того, чтобы уменьшить ее. Уассалам!

Когда жена еврея услышала эти слова и поняла их значение, она не нашла, что возразить, и сказала мне, уходя:

— Я не продаю и не покупаю. Это дело моего мужа, и, если его это устраивает, он даст тебе об этом знать. Только пообещай мне набраться терпения и не вступать с другими в переговоры, пока он сам не увидит это стеклянное яйцо.

И я дал ей такое обещание. И она ушла. Так вот после этого спора, о эмир правоверных, я уже не сомневался, что яйцо, которое я считал стеклянным, было самоцветом из морских самоцветов, выпавшим из короны какого-нибудь морского царя. И к тому же я, как и все, знал, какие сокровища лежат в глубинах, о которых говорят дочери моря и морские царевны. И эта находка должна была утвердить меня в этом моем убеждении. И я прославил Воздаятеля, Который через рыбу рыбака вложил в мои руки этот чудесный образец украшений морских юниц. И я решил не отказываться от суммы в сто тысяч динаров, которую я установил для жены еврея, думая при этом, что, если бы я не спешил устанавливать цену, я мог бы, пожалуй, получить от ювелира-еврея и больше. Но поскольку я торжественно установил эту сумму, то не пожелал изменять себе и пообещал придерживаться того, что я озвучил.

И как я и ожидал, ювелир-еврей не замедлил явиться ко мне лично. И у него был хитрый вид, который не сулил мне ничего хорошего, а вместо этого предупреждал, что этот свинский сын собирается использовать все свои приемы, чтобы умыкнуть у меня самоцвет в любом случае. А я же, со своей стороны, насторожился, приняв при этом самый улыбчивый и приветливый вид, и я попросил его занять место на циновке.

И после обычных саламов и приветствий он сказал мне:

— Надеюсь, о сосед, что пенька в наши дни не слишком дорога и что дела твоей лавки благословенны!

И я в том же тоне ответил:

— Благословение Аллаха не оставляет верующих в него, о сосед! Но я надеюсь, что и дела на базаре ювелиров идут тебе на пользу.

И он сказал мне:

— Клянусь жизнью Авраама и Иакова, о сосед, они идут под гору! Они сокращаются! И нам едва хватает на хлеб и сыр.

И мы продолжали беседовать так довольно долго, не затрагивая главного вопроса, который только нас и интересовал, пока еврей, видя, что он ничего не добьется от меня таким образом, не начал первым, сказав мне:

— О сосед, дочь моего дяди рассказала мне о некоем стеклянном яйце, к тому же малоценном, которое служит игрушкой для твоих детей, а ты знаешь, что, когда женщина беременна, к ней приходят порой странные желания. Но к сожалению, мы должны удовлетворять эти желания, даже если они неосуществимы, иначе желаемый предмет может оказаться запечатленным на теле ребенка и тем исказить его. И в данном случае, поскольку желание моей жены остановилось на этом стеклянном яйце, я очень боюсь, что если не удовлетворю его, то увижу, как это яйцо начнет расти на носу нашего ребенка после его рождения или на какой-то другой, более деликатной части его тела, которую приличия не позволяют мне назвать. Поэтому я прошу тебя, о сосед, сначала показать мне это стеклянное яйцо и, в случае если я увижу, что такое яйцо невозможно приобрести на базаре, отдать мне его за разумную цену, которую ты мне укажешь, не слишком пользуясь сложившейся ситуацией.

А я на эти слова еврея ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И я встал и пошел к детям своим, которые играли во дворе с яйцом, о котором идет речь, и взял его из их рук, несмотря на крики и протесты. Затем я вернулся в спальню, где меня ждал еврей, сидя на циновке, и, извинившись, закрыл дверь и окна, чтобы там царила полная темнота. И, сделав это, я вытащил яйцо из-за пазухи и положил его на табурет перед евреем.

И тотчас комната озарилась, словно в ней горело сорок факелов. И еврей при этом взгляде не мог не воскликнуть:

— Это драгоценный камень Соломона, сына Давида, один из тех, что украшают его корону! — И, воскликнув так, он понял, что сказал слишком много, и, спохватившись, добавил: — Но подобные камни мне уже попадались в руки. И поскольку на них не было спроса, я поспешил их перепродать, и с убытком. Увы, почему теперь дочь моего дяди беременна и вынуждает меня обзавестись вещью, которую невозможно продать?! — Потом он спросил меня: — О сосед, сколько ты просишь за это морское яйцо?

И я ответил:

— Оно не продается, о сосед! Но я мог бы отдать его тебе, чтобы удовлетворить желание дочери твоего дяди. И я уже назначил цену этой уступки. Я не отступлю от нее, Аллах свидетель.

И он сказал мне:

— Будь благоразумным, о сын добрых людей, и не разрушай дом мой! Если бы я продал свою лавку и дом свой и продал бы себя на базаре невольников вместе с женой и детьми, я не смог бы собрать ту непомерную сумму, которую ты в шутку установил! Сто тысяч золотых динаров! Йа Аллах! Сто тысяч золотых динаров! О шейх, ни одним меньше, ни одним больше! Ты требуешь моей смерти!

А я, вновь открыв дверь и окна, тихо повторил:

— Сто тысяч динаров, и ни одним больше. Увеличение этой суммы было бы незаконным. Но и ни одним меньше. Только так и никак иначе. — И я добавил: — И еще, если бы я знал, что это чудесное яйцо — самоцвет из морских самоцветов короны Сулеймана ибн Дауда, — да пребудет над ним мир и молитва! — я попросил бы не сто тысяч динаров, а десять раз по сто тысяч и, кроме того, несколько ожерелий и драгоценностей из твоей лавки в качестве подарка моей жене, которая затеяла это дело, разгласив всем о нашей находке. Так что считай себя счастливым, что тебе оно достанется за эту ничтожную цену, о человек, и пойди принеси свое золото.

И ювелир-еврей, с вытянутым до земли носом, видя, что ничего уж не поделать, на мгновение задумался, потом решительно посмотрел на меня и, тяжело вздохнув, сказал:

— Золото у порога! Давай драгоценный камень!

И, сказав это, он высунул голову в окно и крикнул рабу-негру, стоявшему на улице и державшему за уздечку мула, нагруженного несколькими мешками:

— Хей, Мубарак, тащи сюда мешки и весы!

И негр притащил ко мне мешки, наполненные динарами, и еврей разложил их один за другим и взвесил мне сто тысяч динаров, как я и просил, не больше и не меньше. И дочь моего дяди освободила наш большой деревянный сундук, единственный, которым мы владели, от всех сокровищ, которые в нем находились, и мы наполнили его золотом еврея. И только тогда я вытащил самоцвет Сулеймана из-за пазухи, куда я положил его, и передал его иудею, говоря ему:

— Продай его в десять раз дороже!

А он рассмеялся от души и сказал мне:

— Клянусь Аллахом! О шейх, он не продается! Он предназначен для удовлетворения желания моей беременной жены!

И он ушел от меня, показав мне ширину плеч своих.

Вот и все, что случилось с евреем-ювелиром.

Что же касается Си Саада, Си Саади и судьбы моей, настигшей меня благодаря рыбе, то…

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

А что касается Си Саада, Си Саади и судьбы моей, настигшей меня благодаря рыбе, то скажу вот что. Когда я увидел себя таким, в одночасье ставшим богатым, и в гораздо большей степени, чем хотелось бы душе моей, и погребенным под золотом и богатством, я не забыл, что я всего лишь бывший бедняга канатчик, сын канатчика, поблагодарил Воздаятеля за благодеяния Его и задумался о том, как мне теперь воспользоваться своим богатством. Но сначала я хотел пойти и поцеловать землю между рук Си Саади, чтобы выразить ему свою благодарность, и сделать то же самое в отношении Си Саада, которому в конечном счете (хотя он не преуспел, как Саади, в своих благих намерениях относительно меня) я был обязан тому, кем я стал. Однако робость мешала мне сделать это, и, кроме того, я точно не знал, где они оба остановились. Поэтому я предпочел подождать, пока они сами не придут и не спросят о бедном канатчике Хасане, — да помилует меня Аллах, ибо мой земной путь еще не завершен, а начало его было несчастным.

А пока я решил как можно лучше использовать выпавшее на мою долю состояние. И первым моим поступком было не купить себе богатую одежду или роскошные вещи, а найти всех бедняков Багдада, которые жили в такой же нищете, в которой так долго находился и я. И, собрав их, я сказал им:

— Вот, Раздаватель благ с легкостью излил их на меня, хотя я был последним, кто их заслуживал! И потому, о братья-мусульмане, я хочу, чтобы милости Всевышнего не оставались в одних руках и чтобы вы могли пользоваться ими по своему усмотрению! И кроме того, с сегодняшнего дня я беру вас всех к себе на службу, взяв на себя обязательство давать вам работу канатчиков и в конце каждого дня выплачивать вам вознаграждение в зависимости от вашего мастерства. Таким образом, у вас будет уверенность в том, что вы сможете зарабатывать хлеб для семей своих, не беспокоясь о завтрашнем дне. И именно поэтому я собрал вас в этом помещении. И это то, что я должен был вам сказать, но Аллах всех щедрее и великодушнее!

И бедные канатчики поблагодарили и похвалили меня за мои добрые намерения по отношению к ним и приняли то, что я им предлагал. И с тех пор они продолжали спокойно работать от моего имени, радуясь обеспечению жизни своей и детей своих. И я сам благодаря их объединению только увеличивал свои доходы и укреплял положение свое.

И вот когда я покинул свой старый бедный дом, чтобы поселиться в другом, который я построил в большом прохладном месте, среди садов, Саад и Саади наконец подумали о том, чтобы прийти и узнать о знакомом им бедном канатчике Хасане. И их удивило, когда они увидели, что моя лавка закрыта, как будто я умер, но наши бывшие соседи, которых они спросили обо мне, объявили им, что я не только жив, но и стал одним из самых богатых торговцев Багдада, и что я живу в прекрасном дворце среди садов, и что меня больше не называют Хасаном-канатчиком, а величают Хасаном Великолепным.

Так что, получив точные указания, где находится мой дворец, они направились туда и вскоре оказались перед большими воротами, открывавшими доступ в мои сады. И привратник провел их через рощу апельсиновых и лимонных деревьев, отягощенных плодами, чьи корни освежались свежей водою, которая имела свой исток у реки и постоянно текла в арыке[58]. И так они дошли до приемной залы, находившейся под сенью прохлады и тени, среди журчания воды и пения птиц.

И как только один из моих рабов объявил мне об их прибытии, я поспешно вышел им навстречу и схватил края одежд их, чтобы поцеловать. Но они остановили меня и обняли, словно я был их братом, и я пригласил их занять место в беседке, выходившей в сад, умоляя их сесть на почетное место, которое было им положено. Сам же сел немного поодаль, как это было необходимо.

^{И как только один из моих рабов объявил мне об их прибытии, я поспешно вышел им навстречу.}

И, угостив их шербетом и прохладительными напитками, я рассказал им обо всем, что со мною произошло, от начала и до конца, не забывая ни малейшей подробности. Но нет смысла повторять это. И Саади был от этого рассказа на пределе удовольствия, и, повернувшись к своему другу, он сказал ему:

— Вот видишь, о Си Саад!

И больше он не сказал ему ничего.

И еще не пришли они в себя от изумления, в которое привел их мой рассказ, как двое детей моих, веселясь в саду, вдруг вошли, держа в руках большое птичье гнездо, которое только что отыскал для них на вершине финиковой рощи раб, наблюдавший за их играми. И мы были очень удивлены, увидав, что это гнездо, в котором было несколько птенцов ястреба, было свито на тюрбане. А я, присмотревшись к этому тюрбану повнимательнее, узнал, без сомнения, что это тот самый тюрбан, который когда-то похитил у меня злосчастный ястреб. И я обратился к своим хозяевам и сказал им:

— О хозяева мои, помните ли вы еще тот тюрбан, который я носил, когда Саад пожертвовал мне первые двести динаров?

И они отвечали:

— Нет, клянемся Аллахом! Мы не помним его в точности.

А Саад добавил:

— Но я бы, конечно, узнал его, если бы там нашлись сто девяносто динаров.

И я ответил:

— О хозяева мои, не сомневайтесь!

И я вынул из гнезда маленьких птенцов, которых отдал детям своим, взял гнездо и размотал тюрбан во всю длину его. И в самом конце в нем оказался завязанным, как я завязал его, кошелек Си Саада с находившимися внутри динарами.

И не успели еще оба моих хозяина прийти в себя от изумления, как вошел один из моих конюших, и он держал в руках кувшин с отрубями, в котором я тотчас узнал тот, который моя жена когда-то уступила торговцу щелоком, чтобы вымыть свои волосы. И он сказал мне:

— О хозяин мой, этот кувшин я купил сегодня на базаре, потому что забыл взять с собой корм для лошади, на которой я ехал, и в нем я нашел мешочек, который я отдаю в твои руки.

И в нем мы нашли второе пожертвование Си Саада.

И с тех пор, о эмир правоверных, мы все трое жили как друзья, и мы убедились в силе судьбы, дивясь тем путям, которые она использует для исполнения повелений своих. А поскольку добро Аллаха должно возвращаться к Его беднякам, я не преминул воспользоваться своим богатством для того, чтобы совершать щедроты и раздавать милостыню. И потому ты видел, как я подал щедрую милостыню нищему на багдадском мосту.

Такова моя история.

Когда халиф услышал этот рассказ великодушного шейха, он сказал ему:

— Поистине, о шейх Хасан, пути судьбы изумительны, и в качестве доказательства того, что ты рассказал мне правду, я покажу тебе кое-что.

И он повернулся к своему визирю и прошептал ему на ухо несколько слов. И визирь вышел, но уже через несколько мгновений вернулся с небольшим сундучком в руке. И халиф взял его, открыл и показал содержимое шейху, который тотчас узнал драгоценный камень Сулеймана, проданный им ювелиру-еврею.

И аль-Рашид сказал ему:

— Он оказался в моей сокровищнице в тот самый день, когда ты продал его еврею.

Затем он повернулся к четвертому человеку, который был учителем-калекой с разрезанным ртом, и сказал ему:

— Поведай нам, что ты должен нам рассказать.

И этот человек, поцеловав землю между рук халифа, начал свой рассказ так:

Знай, о эмир правоверных, что я, со своей стороны, начинал жизнь учителем и у меня под рукой было около восьмидесяти юношей. И история, приключившаяся со мной и с этими мальчиками, потрясающая.

Я должен начать свой рассказ с того, о мой повелитель, что я был суров к ним до предела и строг до такой степени, что даже в часы отдыха требовал, чтобы они продолжали работать, и отправлял их домой только через час после захода солнца. И даже тогда я не упускал случая следить за ними, следуя за ними через базары и кварталы, чтобы они не играли с молодыми негодяями, которые могли бы оказать на них дурное влияние.

Так вот именно моя строгость, о эмир правоверных, и навлекла на мою голову те бедствия, о которых ты сейчас услышишь.

И действительно, войдя в один из дней среди прочих дней в читальный зал, в котором собрались все мои ученики, я увидел, как они вдруг все вскочили и воскликнули в один голос:

— О учитель наш, какое желтое лицо у тебя сегодня!

И я был очень удивлен, но, поскольку я не чувствовал никакого внутреннего огорчения, от которого могло бы пожелтеть лицо мое, я не обратил на их возгласы никакого внимания, и я открыл класс как обычно и крикнул им:

— Начинайте, бездельники! Пора приниматься за работу!

Однако староста класса подошел ко мне с выражением озабоченности и сказал:

— Клянусь Аллахом, о учитель, у тебя сегодня очень желтое лицо, да отгонит Аллах от тебя всякое зло! Я бы мог сегодня провести урок вместо тебя, если ты приболел.

И в то же время все ученики с большим беспокойством смотрели на меня, как будто я уже собиралась отдать богу душу. И в конце концов на меня это произвело сильное впечатление, и я подумал: «О такой-то, ты, безусловно, ошибаешься о своем здоровье, не осознавая этого. А худшие болезни — те, которые проникают в организм незаметно, и их присутствие ничем особым не дает о себе знать».

А я сразу поднялся и пошел в свой гарем, где растянулся во всю длину, сказав супруге своей:

— Приготовь мне все, что нужно приготовить, чтобы оградить меня от приступов желтухи.

И я сказал это, тяжело вздыхая и кряхтя, как будто уже был во власти всех тяжких болезней и лихорадок.

А тем временем староста класса постучал в мою дверь и попросил разрешения войти. И он вручил мне сумму в восемьдесят драхм, сказав при этом:

— О учитель наш, твои добрые ученики только что решили между собой сделать тебе этот подарок, чтобы госпожа наша могла ухаживать за тобой по своему усмотрению, не заботясь о расходах.

И я был тронут такой заботой учеников моих, и, чтобы выказать им свое удовлетворение, я дал им выходной день, не подозревая, что все это и было подстроено только для этой цели. Но кто может догадываться о всех каверзах, таящихся в детской груди?!

Что же касается меня, то весь этот день я провел лежа, хотя вид денег, пришедших ко мне столь неожиданным образом, и доставил мне некоторое удовольствие. А на следующий день старший ученик снова пришел ко мне и, увидав меня, воскликнул:

— Да отгонит от тебя Аллах всякое зло, о учитель наш! Но у тебя еще более желтый цвет лица, чем был вчера! Отдыхай! Отдыхай! И не беспокойся об остальном!

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

О учитель наш, да отгонит от тебя Аллах всякое зло! Но у тебя еще более желтый цвет лица, чем был вчера! Отдыхай! Отдыхай! И не беспокойся об остальном!

И я, находясь под впечатлением от слов лукавого ученика, сказал себе: «Лечись как следует, о учитель, лечись хорошо за счет учеников своих». И, подумав так, я сказал старосте:

— Ты будешь руководить классом, как будто я там присутствую.

И я принялся жалеть и причитать про себя. А мальчик, оставив меня в таком состоянии, поспешил присоединиться к остальным ученикам, чтобы рассказать о сложившейся ситуации.

И такое положение дел продолжалось целую неделю, в конце которой староста класса принес мне сумму в восемьдесят драхм, сказав при этом:

— Это пожертвование твоих добрых учеников, чтобы госпожа наша могла хорошо ухаживать за тобой.

А я был еще более тронут, чем в первый раз, и сказал себе: «О такой-то, твоя болезнь воистину благословенная болезнь, ведь она приносит тебе столько денег без всякого труда и усилий с твоей стороны и, в общем-то, едва ли причиняет тебе истинные страдания. Так пусть она продлится подольше ради твоего же блага».

И с этого момента я решил притворяться больным, убедившись в том, что дело от этого не страдает, и я говорил себе: «Никогда твои уроки не принесут тебе столько денег, сколько болезнь твоя». И тогда настала моя очередь заставлять других поверить в то, чего не было. И каждый раз, когда старший ученик приходил ко мне, я говорил ему: «Наверное, я умру от голода, потому что мой желудок отказывается от пищи». Однако это было неправдой, ибо никогда еще я не ел с таким аппетитом и не чувствовал себя так хорошо.

И я продолжал так жить некоторое время, пока однажды ученик не вошел как раз в тот момент, где я собирался съесть яйцо. И первым моим движением, когда я увидел его, было сунуть яйцо в рот в страхе, что, найдя меня поглощающим пищу, он заподозрит истину и откроет мой обман. Раскаленное же яйцо во рту причиняло мне нестерпимую боль, а негодник, который, несомненно, кое-что подозревал, вместо того чтобы уйти, продолжал смотреть на меня с сочувствием и потом сказал:

— О учитель наш, твои щеки так опухли и ты, должно быть, очень страдаешь! Наверное, у тебя ужасный абсцесс.

А поскольку глаза у меня от мучений вылезли из орбит и я не отвечал, он сказал мне:

— Надо его вскрыть! С ним надо расправиться!

И он быстро шагнул в мою сторону и хотел было вонзить мне в щеку толстую иглу, но тут я быстро вскочил и побежал на кухню, где выплюнул яйцо, которое сильно обожгло мне щеки. И именно в результате этого ожога, о эмир правоверных, на моей щеке развился настоящий нарыв, и он вызывал невероятные страдания. И тогда привели цирюльника, который разрезал мне щеку, чтобы вскрыть этот нарыв. И именно в результате этой операции мой рот остался разрезанным и поврежденным.

Это то, что касается моего разрезанного и искалеченного рта.

Что же до моей колченогости, то скажу вот что. Несколько оправившись от ожогов, я вернулся в школу, где, как никогда, был строг и суров по отношению к ученикам своим, чьи шалости необходимо было пресекать. И когда поведение одного из них оставляло желать лучшего, я спешил исправлять его ударами палки. Поэтому я научил их такому к себе уважению, что, когда мне случалось чихнуть, они тут же оставляли свои книги и тетради, вскакивали и, скрестив руки, кланялись мне до земли, восклицая: «На здоровье! Благословение!» И я отвечал, конечно: «И вам того же!» И я также научил их тысяче других вещей, столь же полезных, как и поучительных. Ведь мне не хотелось, чтобы деньги, которые давали мне родители на их воспитание, были потрачены зря. И я надеялся таким образом сделать из них прекрасных подданных и респектабельных торговцев.

Так вот однажды в выходной день я повел их на прогулку, и мы прошли чуть дальше обычного. И оттого что мы долго шли, мы все сильно притомились. И поскольку мы как раз подошли к колодцу, я решил спуститься в него, чтобы утолить жажду прохладной водой, которая находилась внутри, и достать из него, если удастся, ведро воды для учеников своих.

И поскольку веревки у нас не было, я взял у учеников все их тюрбаны и, сделав из них довольно длинную веревку, обвязал ею себя за талию и приказал ученикам спустить меня в колодец. И они тотчас повиновались мне. И я повис над отверстием колодца, а они начали осторожно спускать меня, чтобы моя голова не ударилась о каменные стенки. И вот переход от тепла к прохладе и от света к темноте заставил меня чихнуть, и я не мог подавить этот свой чих. А ученики мои то ли непроизвольно, то ли по привычке, то ли по озорству разом отпустили веревку и, как это делали в школе, скрестили руки и воскликнули:

— На здоровье! Благословение!

Но я едва успел им ответить, как тяжело ударился о дно колодца. А поскольку воды в нем было немного, я не утонул, а лишь сломал обе ноги и плечо, в то время как ученики мои, испуганные то ли своим озорством, то ли неосторожностью, задали стрекача. И я издавал такие крики от боли, что несколько прохожих, привлеченных этими звуками, вытащили меня из колодца. И поскольку я находился в весьма жалком состоянии, они посадили меня на осла и отвезли домой, где я мучился довольно долго. Однако я так и не оправился после этого несчастного случая. И я вряд ли смогу вернуться к своей работе школьного учителя.

И потому, о эмир правоверных, я был вынужден просить милостыню, чтобы жена моя и дети мои не умерли с голоду.

И в таком положении ты и увидел меня на багдадском мосту и великодушно помог мне.

Такова моя история.

И когда искалеченный учитель с разрезанным ртом закончил рассказывать о причинах, по которым он стал калекой, меченосец Масрур отвел его к остальным приглашенным. И тогда слепой, которого они встретили на мосту, вышел вперед, нащупывая землю между рук халифа, и по отданному ему приказу рассказал то, что должен был рассказать. И он начал так:

Знай, о эмир правоверных, что я, со своей стороны, во времена моей юности был проводником верблюдов. И благодаря своему труду и упорству я оказался владельцем восьмидесяти прекрасных верблюдов. И я сдавал их в аренду караванам и для торговых дел между странами, и на время паломничества, так что это приносило мне большой доход и позволяло из года в год увеличивать мой капитал и собственность. И с каждым днем мое желание стать еще богаче увеличивалось вместе с моей прибылью, и я мечтал только о том, чтобы стать самым богатым из верблюжьих проводников в Ираке.

Так вот в один из дней, когда я возвращался из Басры порожняком со своими восьмьюдесятью верблюдами, которых я привел груженными товарами в Индию, я остановился у резервуара с водой, чтобы дать им напиться и попастись поблизости, и я увидел, что ко мне приближается дервиш. И этот дервиш подошел ко мне с радушием и после приветствий с обеих сторон подсел ко мне. И мы разделили наши припасы и по обычаям пустыни вместе приступили к трапезе. После чего мы принялись размышлять о том о сем и расспрашивать друг друга о нашем путешествии и его предназначении. И он сказал мне, что направляется в Басру, а я сказал ему, что еду в Багдад. И когда между нами воцарилась доверительная близость, я рассказал ему о своих делах и заработках и поделился с ним своими планами по увеличению богатства и достатка.

И дервиш, позволив мне выговориться, посмотрел на меня с улыбкой и сказал:

— О господин мой Баба Абдаллах, какие большие усилия ты предпринимаешь, чтобы достичь столь несоизмеримый результат, когда иногда достаточно одного поворота дороги, чтобы судьба в мгновение ока сделала тебя не только богаче всех проводников верблюдов в Ираке, но и могущественнее всех королей земли, вместе взятых. — Потом он добавил: — О мой господин Баба Абдаллах, ты когда-нибудь слышал о скрытых сокровищах и подземных богатствах?

И я ответил:

— Конечно, о дервиш, я часто слышал о скрытых сокровищах и подземных богатствах. И все мы знаем, что каждый из нас может однажды, если таково веление судьбы, проснуться богаче всех царей. И нет пахаря, который, вспахивая землю свою, не думает, что настанет день, когда он наткнется на замковый камень[59] какого-нибудь чудесного сокровища, и нет рыбака, который, бросая в воду сети свои, не верит, что настанет день, когда он вытащит жемчужину или морской камень, который доведет его до пределов богатства. Так что, о дервиш, я не невежда, и, кроме того, я убежден, что люди твоего круга знают секреты и заклинания великой силы.

И дервиш при этих словах перестал водить своим посохом по песку, снова посмотрел на меня и сказал:

— О господин мой Баба Абдаллах, я думаю, что встреча со мной — это благословенная встреча, и я верю, что этот день для тебя станет днем поворота дороги, на которой ты встретишь судьбу свою.

И я сказал ему:

— Клянусь Аллахом, о дервиш, я приму ее с твердостью и с открытым лицом, и, что бы она ни принесла мне, я приму это с благодарным сердцем!

И он сказал мне:

— Тогда встань, бедняк, и следуй за мною!

И он поднялся и пошел впереди меня. И я последовал за ним, думая: «Воистину, сегодня день судьбы моей, которого я ожидал столь долгое время». И через час ходьбы мы добрались до довольно просторной долины, проход в которую был так узок, что мои верблюды едва могли пройти по нему один за другим. Но вскоре местность расширилась вместе с долиной — и мы оказались у подножия такой непроходимой горы, что можно было не опасаться, что какое-нибудь человеческое существо когда-нибудь доберется до нас с той стороны.

И дервиш сказал мне:

— Вот мы и пришли туда, куда надо было попасть. Останови своих верблюдов и заставь их лечь на живот, чтобы, когда придет время нагрузить их тем, что ты вскоре увидишь, нам не пришлось бы этого делать.

И я ответил, что слушаю и повинуюсь, и я заставил всех моих верблюдов одного за другим лечь на живот на обширной площадке, находившейся у подножия этой горы.

После чего я присоединился к дервишу и увидел, что в руке у него огниво, с помощью которого он поджег груду сухих веток. И как только пламя разгорелось, дервиш бросил в него пригоршню ладана, произнеся слова, смысла которых я не понял. И тотчас в воздух поднялся столб дыма, и дервиш рассек его своим посохом пополам — и тотчас же большая скала, перед которой мы стояли, раскололась надвое и позволила нам увидеть широкий проем там, где мгновение назад была гладкая вертикальная стена.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

^{И тотчас в воздух поднялся столб дыма, и дервиш рассек его своим посохом пополам — и тотчас же большая скала, перед которой мы стояли, раскололась надвое.}

Мне рассказывали, о царь времен, что однажды в Дамаске на троне восседал халиф из рода Омейядов[60], который имел визиря — человека, одаренного мудростью, знаниями и красноречием, который, прочитав все древние книги, летописи и сочинения поэтов, сохранил в памяти все, что прочел, и умел, когда надо, рассказывать своему господину истории, делавшие жизнь его приятной, а время — восхитительным. И вот однажды, увидав, что халиф, его хозяин, испытывает некоторую скуку, он решил развлечь его и сказал ему:

— О господин мой, ты часто спрашивал меня о событиях жизни моей и о том, что случилось со мною до того, как я стал рабом твоим и визирем при твоей власти. И до сих пор я всегда отказывался, боясь показаться назойливым или самодовольным, и предпочитал рассказывать тебе о том, что случилось с другими, а не со мною. Но сегодня я хочу, хотя приличия и запрещают нам рассказывать о себе, поведать тебе об удивительном приключении, которое ознаменовало всю жизнь мою и благодаря которому я должен был дойти до порога твоего величия.

И, увидав, что хозяин его уже полон внимания, визирь поведал ему свою историю, начав ее так:

— Я родился, о мой повелитель и корона на голове мой, в этом блаженном городе Дамаске от отца, которого звали Абдаллах и который был одним из самых уважаемых купцов во всей стране Шам. И он ничего не жалел для моего образования, ибо я получал уроки от самых сведущих учителей, знатоков теологии, юриспруденции, алгебры, поэзии, астрономии, каллиграфии, арифметики и традиций нашей веры. И еще меня научили всем языкам, на которых говорят друг с другом люди на землях владычества твоего от моря и до моря, чтобы, если я когда-нибудь из любви к путешествиям начну странствовать по миру, это могло послужить мне в землях обитаемых. И помимо всех диалектов нашего языка, я узнал языки персов, греков, татар, курдов, индийцев и китайцев. И мои преподаватели смогли научить меня всему этому таким образом, что я запомнил все, чему учился, и меня ставили в пример нерадивым школярам.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

и Шахерезада уже приготовилась рассказывать дальше, маленькая Доньязада встала с ковра, на котором она лежала, обняла свою сестру и сказала ей:

— О Шахерезада, прошу тебя, поспеши рассказать нам историю, которую ты начала, а именно историю принцессы Зулейки!

И Шахерезада ответила:

— От всего сердца, с удовольствием и в угоду этому великодушному повелителю, одаренному столь хорошими манерами!

И она сказала:

И визирь царя Дамаска так продолжил рассказ для своего господина:

— Когда, о господин мой, благодаря урокам моих учителей я узнал все науки своего времени, а также диалекты нашего языка и языки персов, греков, татар, курдов, индийцев и китайцев и благодаря превосходному методу моих учителей сохранил в памяти все, что узнал, мой отец, успокоенный судьбой моей, без горечи увидел, как для него, как и каждого существа, приближается предписанное время срока его жизни. И прежде чем преставиться в милости Господа своего, он подозвал меня к себе и сказал мне:

— О сын мой, скоро разлучница оборвет нить моей жизни и ты останешься без наставника в море событий. Однако я утешаюсь тем, что, оставляя тебя в одиночестве, думаю, что благодаря полученному образованию ты сумеешь ускорить приближение благоприятных дней судьбы твоей. Однако, о дитя мое, никто из сынов Адама не может знать, что ждет его в будущем, и никакая предосторожность не может предотвратить решений, обозначенных в книге судьбы. Если же, о сын мой, настанет день, когда время повернется против тебя и твоя жизнь окрасится в черный цвет, тебе остается только выйти в сад этого дома и повеситься на ветке старого дерева, которое тебе хорошо знакомо. И это избавит тебя от злого рока.

И, произнеся эти странные слова, отец мой умер в покое, предоставив себя Господу и не успев сказать мне больше ни слова о подобном совете. И я во время похорон и в дни траура не упускал случая поразмышлять над такими необычными словами мудрого и почитавшего Аллаха человека, каким был мой отец на протяжении всей жизни его. И я беспрестанно спрашивал себя: «Как же так вышло, что отец мой вопреки предписаниям святой книги посоветовал мне смерть через повешение в случае неудач, вместо того чтобы полагаться на заботу Повелителя всех созданий? Это нечто выходящее за рамки моего понимания».

Затем постепенно воспоминание об этих словах стерлось из моей памяти, поскольку я любил веселье и траты, ведь, как только увидел себя владельцем немалого наследства, которое стало моей собственностью, я не замедлил начать потакать всем своим склонностям. И я прожил много лет в безумии и блуде, так что в конце концов проел все свое достояние, и однажды я проснулся нищим и голым, словно вышедшим из чрева своей матери. И я сказал себе, кусая пальцы:

— О Хасан, сын Абдаллаха, ты обрек себя на страдания по своей собственной вине, а не по велению времени. И у тебя не осталось ничего, кроме этого дома с этим садом. И ты будешь вынужден продать их, чтобы продержаться еще какое-то время. После чего ты вынужден будешь попрошайничать, потому что твои друзья откажутся от тебя, и никто не даст денег в долг тому, кто своими руками разорил дом свой.

И тут мне вспомнились последние слова отца моего, которые я на сей раз счел разумными, сказав себе: «Воистину, лучше умереть повешенным, чем просить милостыню на дороге».

И, подумав так, я взял толстую веревку и спустился в сад. И, решив повеситься, я направился к тому дереву, о котором шла речь, увидал крепкую ветку и, чтобы добраться до нее, положил два больших камня у подножия старого дерева. Затем я привязал к ветке веревку, а на другом ее конце сделал петлю, просунул в нее шею и, прося прощения у Аллаха за мой поступок, повис в воздухе над двумя камнями. И я уже размахивал руками, когда ветка, поддавшись под моим весом, хрустнула и оторвалась от ствола. И я упал вместе с ней на землю прежде, чем жизнь покинула мое тело.

И когда я пришел в себя от обморока и понял, что не умер, я был очень огорчен тем, что потратил столько усилий зря и решил довести это дело до конца. И уже встал, чтобы повторить свое преступное деяние, когда увидел, как с дерева упал камешек, и я увидел, что этот камешек горит на земле, как раскаленный уголек. И к своему удивлению, я заметил, что там, где только что произошло мое падение, земля была усыпана этими блестящими камешками и что они всё еще падали с дерева, точно из того самого места, где обломилась ветка. И я поднялся на два большие камня и присмотрелся к месту обрыва ветки. И увидел я, что в том месте ствол был не сплошной, а со впадиной и из нее выпадали те камешки, которые были бриллиантами, изумрудами и другими самоцветами всех цветов.

При виде этого, о мой повелитель, я понял истинный смысл слов отца моего и их истинную ценность, сообразив, что отец отнюдь не советовал мне убить себя, а лишь просто повиснуть на этой главной ветке дерева, заранее зная, что она поддастся под моим весом и откроет сокровище, которое он сам спрятал в ожидании плохих дней для меня в выдолбленном стволе старого дерева.

И мое сердце екнуло от радости, я побежал в дом за топором и увеличил образовавшееся отверстие. И я обнаружил, что весь огромный ствол старого дерева дуплист и до основания заполнен рубинами, бриллиантами, бирюзой, жемчугом, изумрудами и всеми видами земных и морских самоцветов.

Тогда я, прославив Аллаха за Его благодеяния и благословив в своем сердце память об отце моем, чья мудрость предвидела мои глупости и предназначила мне это неслыханное спасение, возненавидел свою прежнюю жизнь и привычку к разврату и расточительности, и я решил стать достойным и уравновешенным человеком. Во-первых, я не хотел больше жить в городе, который был свидетелем моих выходок, и я решил отправиться в Персидское царство, где меня привлекал непобедимым влечением знаменитый город Шираз, о котором я часто слышал от отца как о городе, в котором собраны все изящество духа и вся прелесть жизни. И я сказал себе: «О Хасан, в этом городе Ширазе ты устроишься торговцем самоцветами и познакомишься с самыми замечательными людьми на земле! И поскольку ты умеешь говорить по-персидски, тебе это не составит труда».

И я тут же сделал то, что решил сделать. И Аллах послал мне безопасную дорогу, и вскоре после долгого путешествия я беспрепятственно добрался до города Шираза, где правил тогда великий царь Сабур-шах.

И я добрался до самого лучшего в городе хана, где снял хорошую комнату. И, не тратя времени на отдых, я сменил свою дорожную одежду на новую, очень красивую и отправился бродить по улицам и базарам этого великолепного города.

И вот когда я только вышел из большой украшенной изразцами мечети, красота которой тронула мое сердце и вызвала у меня молитвенный экстаз, я увидел визиря из числа визирей царя Сабур-шаха, который вышел вместе со мной. И он тоже увидел меня и остановился передо мною, созерцая меня, словно я был каким-то ангелом. Потом он подошел ко мне и сказал:

— О прекраснейший из юношей, из какой ты страны? Ибо я вижу по твоему одеянию, что ты чужестранец в нашем городе.

И я ответил, кланяясь:

— Я из Дамаска, о господин мой, и пришел в Шираз, чтобы поучиться кой-чему у его жителей.

И визирь, услышав мои слова, просиял и, обняв меня, сказал мне:

— Какие прекрасные слова на устах твоих, о сын мой! Сколько тебе лет?

Я же отвечал:

— Я раб твой шестнадцати лет!

И он еще больше просиял, потому что был потомком друзей Лута[61], и сказал мне:

— Это прекрасный возраст, о дитя мое! Это прекрасный возраст! И если у тебя нет других дел, пойдем со мной во дворец, и я представлю тебя нашему царю, который любит красивые лица, и он назначит тебя одним из своих дворецких! И конечно же, ты станешь их славой и их главой!

И я ответил ему:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда он взял меня за руку, и мы пошли вместе, беседуя о том о сем. И он очень удивился, услышав, как я легко и чисто говорю на персидском языке, который не был моим родным. И он дивился моему виду и манерам. И он сказал мне:

— Клянусь Аллахом! Если все юноши Дамаска похожи на тебя, то этот город — часть рая, а часть неба над Дамаском — сам рай!

И мы пришли таким образом во дворец царя Сабур-шаха, к которому он ввел меня и который действительно улыбнулся, увидав меня, и сказал:

— Приветствую тебя, о чужестранец из Дамаска, в моем дворце! — И он спросил меня: — Как зовут тебя, о прекрасный юноша?

И я ответил:

— Я раб твой Хасан, о царь времен.

И, услыхав от меня такой ответ, он расцвел от удовольствия и сказал мне:

— Ни одно имя не подходит лучше к такому лицу, как у тебя, о Хасан! — и добавил: — Назначаю тебя своим дворецким, чтобы глаза мои каждое утро радовались при виде тебя!

А я поцеловал руку царя и поблагодарил его за проявленную ко мне доброту. И визирь увел меня, заставил снять одежду и собственноручно облачил меня в одеяние придворного. И он дал мне первый урок, как следует одеваться при дворе, и объяснил обязанности дворецкого. И я не знал, как выразить ему свою благодарность за все его внимание. И он взял меня под свою опеку, и я стал его другом. И все остальные придворные, которые были молоды и очень красивы, со своей стороны, тоже стали моими друзьями. И моя жизнь представлялась восхитительной в этом дворце, который и без того дарил мне столько радости и обещал столько нежных удовольствий.

Тем не менее до той поры, о господин мой, ни одной женщины не было в моей жизни, однако вскоре ей предстояло появиться, и вместе с ней моя жизнь должна была осложниться.

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

она сказала:

Тем не менее до той поры, о господин мой, ни одной женщины не было в моей жизни, однако вскоре ей предстояло появиться, и вместе с ней моя жизнь должна была осложниться.

И я должен сказать тебе, о господин мой, что визирь царя Сабур-шаха, мой покровитель, сказал мне еще в первый день: «Знай, мой дорогой, что всем дворецким двенадцати палат, а также всем дворцовым сановникам, офицерам и гвардейцам запрещено бродить ночью по дворцовым садам после определенного часа. С этого часа только женщины гарема могут приходить туда подышать свежим воздухом и поболтать между собой. А если кого-то, на его несчастье, застигнут в саду в этот час, он рискует головой своей». И я пообещал себе никогда так не рисковать.

Так вот однажды вечером, в прохладу, когда воздух был особенно сладок, я позволил себе уснуть на садовой скамейке. И я не знаю, как долго я пролежал. И во сне я слышал женские голоса, которые говорили: «О! Это ангел! Это ангел! Ангел! О! Какой он красивый! Какой он красивый! Какой красивый!» И я вдруг проснулся, но не увидел ничего, кроме темноты. И я понял, что это был только сон. И еще я понимал, что, если бы меня застали в этот час в садах, я рисковал бы потерять голову свою, несмотря на дружеские чувства, которые я вызывал у царя и его визиря. И, огорченный этой мыслью, я решительно вскочил, чтобы убежать во дворец, прежде чем меня заметят в этих запретных местах. Но вот из тени и тишины вдруг возник женский голос, который насмешливо сказал мне:

— Куда ты? Куда же ты, о проснувшийся красавец?

А я, еще более взволнованный, чем если бы за мной гнались все стражи гарема, хотел унести оттуда свои ноги и думал только о том, чтобы побыстрее добраться до дворца. Но прежде чем я успел сделать несколько шагов, я увидел на обочине аллеи в свете луны, вынырнувшей из-за облака, стоящую передо мной девушку невероятной красоты и белизны, и она улыбалась мне своими двумя большими глазами влюбленной газели. И тело ее было величественно, а пропорции его царственно совершенны. И луна, сиявшая на небе Аллаха, была менее яркой, чем ее лицо.

И я, оказавшись перед этим существом, вероятно сошедшим с небес, не мог сделать ничего другого, кроме как остановиться. И, полный растерянности, я опустила глаза и застыл в почтительном поклоне.

И она сказала мне своим мягким голосом:

— Куда ты так спешил, о свет глаз моих? И кто же заставил тебя так бежать отсюда?

И я ответил:

— О госпожа моя! Если ты из этого дворца, тебе, безусловно, известны причины, побуждающие меня так поспешно удаляться из этих мест. Ведь ты должна знать, что мужчинам запрещено задерживаться в садах в определенные часы и что нарушение этого правила грозит потерей головы. Поэтому оставь меня, о милостивая госпожа! Позволь пройти, прежде чем охранники заметят меня!

А молодая девушка, продолжая смеяться, сказала мне:

— О ветерок сердца, отступать поздно! Часы, о которых ты говоришь, давно прошли. И вместо того чтобы искать спасения, тебе лучше провести здесь остаток ночи, которая станет для тебя благословенной ночью.

Но я, еще более взволнованный и дрожащий, чем когда-либо, думал только о бегстве, и я плакал, говоря:

— О моя драгоценная госпожа! О дочь добрых людей, кем бы ты ни была, не приближай своими прелестями мою гибель!

И я хотел убежать, но она остановила меня, протянув левую руку, а правой откинула вуаль и сказала мне, перестав смеяться:

— Вот, посмотри на меня, юный глупец, и скажи мне, каждую ли ночь ты можешь встретить кого-нибудь красивее или моложе меня? Мне едва исполнилось восемнадцать, и никто меня еще не касался. Что же до лица моего, которым невозможно не залюбоваться, то никто, кроме тебя, не мог польстить себе тем, что видел его. Поэтому ты жестоко возненавидел бы себя, если бы позволил убежать от меня.

И я сказал ей:

— О госпожа моя! Твоя красота подобна полной луне, и, хотя ревнивая ночь крадет из моих глаз часть твоих прелестей, того, что я вижу, достаточно, чтобы быть очарованным! Но войди на минутку в мое положение, и ты увидишь, как оно печально и неопределенно.

И она ответила:

— Я согласна с тобою, о ядро сердца моего, что твое положение неопределенно, но неопределенность эта проистекает не из-за опасности, которой ты подвергаешься, а благодаря самому предмету, ее вызывающему, ведь ты не знаешь, кто я такая и каково мое положение во дворце. Что же касается опасности, которой ты подвергаешься, то она была бы реальной для любого другого, кроме тебя, поскольку я беру тебя под свою защиту и опеку. Так скажи мне, как тебя зовут, кто ты и каковы твои обязанности во дворце.

И я ответил:

— О госпожа моя, я Хасан из Дамаска, новый дворецкий царя Сабур-шаха и любимец визиря царя Сабур-шаха.

И она воскликнула:

— Ах! Так это ты тот красавец Хасан, который вскружил голову этому потомку друзей Лута! Это мое счастье, что в эту ночь ты здесь со мною один! О мой милый! Пойдем, дорогой, пойдем! И перестань отравлять минуты сладости и благодати мучительными размышлениями!

И, заговорив так, красавица насильно притянула меня к себе, и прижалась своим лицом к моему, и страстно приложила свои губы к моим губам. И я, о господин мой, хотя такое приключение случилось со мной впервые, почувствовал при этом прикосновении, как яростно живет во мне дитя моего отца, и я, обняв юницу, обмякшую в моих руках, поцеловал ее и вытащил свое дитя, поднеся его к ее гнезду. Но при виде этого, вместо того чтобы, загоревшись, задвигаться, красавица вдруг отпрянула и грубо оттолкнула меня, издав испуганный возглас. И едва я успел вернуть малыша на место, тотчас увидел, как из зарослей роз выбежало десять юниц, которые подбежали к нам, хохоча в голос.

И по их виду, о мой повелитель, я понял, что они всё видели и всё слышали и что молодая особа, о которой идет речь, забавлялась на мой счет и использовала меня только в насмешку, с очевидной целью рассмешить своих спутниц. И к тому же в мгновение ока все девушки оказались вокруг меня, и они смеялись и прыгали, как прирученные лани.

И, смеясь, они смотрели на меня глазами, полными озорства и любопытства, и, перебивая друг друга, говорили той, которая первая заговорила со мной:

— О сестра наша Каирия, ты преуспела! О, как ты преуспела!

— Каким он был красивым ребенком!

— И таким живым!

— И шустрым!

— И возбужденным!

— И галантным!

— И очаровательным!

— И большим!

— И он хорошо себя чувствовал!

— И бравым!

— И удивительным!

— И царственным!

И тут они все разразились хохотом и долго смеялись, а я был на грани смущения и растерянности. Ибо за всю жизнь свою, о господин мой, я не смотрел прямо женщине в лицо и не находился в женском обществе. А все они были дерзкими и нахальными, и о примерах такой нескромности я никогда не слышал. И я оставался там среди их веселья, сбитый с толку, пристыженный и с вытянувшимся носом, как последний глупец.

Но тут вдруг из зарослей роз вышла, как луна на рассвете, двенадцатая отроковица, появление которой неожиданно прекратило все хихиканья и насмешки. И красота ее была столь велика, что заставляла склоняться на ее пути стебли цветов. И она подошла к нашей группе, которая расступилась при ее приближении, и, внимательно посмотрев на меня, сказала:

— Воистину, о Хасан из Дамаска, твоя дерзость — великая дерзость, и твое покушение на юницу, которую ты здесь встретил, заслуживает наказания. Но клянусь своей жизнью! Как жаль мне твою молодость и красоту!

Тогда юница, которая была причиной всей этой истории и которая называла себя Каирией, подошла, поцеловала руку говорящей и сказала ей:

— О госпожа наша Зулейка, клянусь твоей драгоценной жизнью! Прости ему его поползновение, которое является лишь доказательством его порывистости! Его судьба в твоих руках! Неужели мы должны оставить его или же нам следует прийти на помощь этому прекрасному нападающему, этому совершителю покушений на юных девственниц?!

При этом та, которую звали Зулейкой, на мгновение задумалась и ответила:

— Ну что ж, на сей раз мы прощаем его, раз ты сама, перенесшая его покушение, ходатайствуешь за него! Да будет спасена его голова и да будет избавлен он от опасности, в которой очутился! И даже надо, чтобы он запомнил девушек, которые над ним потешались, и мы постараемся, чтобы приключение этой ночи закончилось для него немного приятнее, поэтому давайте возьмем его с собой и впустим в наши личные покои, которые до сих пор никто из мужчин не нарушал своим присутствием!

И, сказав это, она сделала знак одной из девушек и ее спутницам, которые тотчас же исчезли под кипарисами, чтобы через мгновение вернуться, неся в руках отрез шелка. И она разложила у ног моих эти шелка, которые превратились в прелестное женское платье, и все они помогли мне облачиться в эту одежду. И, замаскированный таким образом, я смешался с их группой, и, пробравшись через заросли, мы добрались до их апартаментов и вошли в приемную залу, отведенную для гарема. Она вся была отделана ажурным мрамором и инкрустирована жемчугом и бирюзой, и девушки шепнули мне на ухо, что это та самая зала, где единственная дочь царя имеет обыкновение принимать своих посетительниц и подруг. А еще они открыли мне, что единственной дочерью царя была не кто иная, как сама принцесса Зулейка.

И я заметил, что посреди этого красивого обширного зала стояло двадцать больших парчовых подставок, расположенных по кругу на большом ковре. И тут все девушки, которые ни на минуту не переставали незаметно подшучивать надо мной и бросать на меня сияющие взгляды, принялись по порядку усаживаться на эти парчовые подставки, а меня заставили сесть посреди них, как раз напротив самой принцессы Зулейки, которая смотрела на меня глазами, от которых трепетала душа моя.

Тогда Зулейка приказала подать прохладительные напитки — и тут же появились шесть новых рабынь, не менее красивых и богато одетых, и они стали предлагать нам на золотых подносах шелковые салфетки, а еще десять следовали за ними с большими фарфоровыми вазами, один вид которых уже был освежающим.

В эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Они стали предлагать нам на золотых подносах шелковые салфетки, а еще десять следовали за ними с большими фарфоровыми вазами, один вид которых уже был освежающим. И они подали нам эти вазы, в которых были холодный шербет, простокваша и варенье с кедровыми орешками, ломтиками огурцов и лимонов. И принцесса Зулейка налила себе первой, и той же золотой ложкой, которую поднесла к губам, предложила мне немного варенья и кусочек лимона, а потом — новой ложкой — простоквашу. Потом та же самая ложка несколько раз переходила из рук в руки, так что все девушки раз за разом пробовали эти превосходные угощения, пока в фарфоровых вазах ничего не осталось. И тогда рабыни поднесли нам ароматные вина в хрустальных кубках.

И беседа наверняка не стала бы такой оживленной, если бы мы не перепробовали все сорта вин. И я удивлялся смелости речей этих молодых девушек, которые смеялись всякий раз, когда одна из них произносила громкую и содержательную шутку насчет ребенка моего отца, вид которого волновал их в высшей степени. И прелестная Каирия, против которой было направлено мое покушение, уже не держала на меня никакой обиды и не была настроена против меня. Она смотрела на меня, улыбаясь, и давала понять языком глаз, что прощает мне тогдашнюю мою живость в зарослях роз. А я, со своей стороны, время от времени поднимал на нее глаза, а затем резко опускал их, как только замечал, что она смотрит на меня, ибо, несмотря на все усилия, которые я прилагал, чтобы на моем лице появилась какая-либо уверенность, я продолжал испытывать среди этих необыкновенных молодых девушек сильное смущение. А принцесса Зулейка и ее спутницы, прекрасно это понимавшие, всячески старались приободрить меня. И наконец Зулейка сказал мне:

— Когда же ты, о друг наш Хасан из Дамаска, решишься дышать свободно и наконец расслабишься? Неужели ты думаешь, что эти невинные девушки являются пожирательницами человеческой плоти? И разве ты не знаешь, что ничем не рискуешь в покоях царской дочери, куда никогда ни один евнух не посмеет проникнуть без разрешения? Поэтому забудь на мгновение, что ты разговариваешь с принцессой Зулейкой, и представь себя беседующим с простыми девушками, дочерьми мелких торговцев из Шираза! Подними голову, о Хасан, и взгляни в лицо всем этим молодым и очаровательным юницам! И, осмотрев их с величайшим вниманием, поспеши сказать нам откровенно, не боясь обидеть нас, какая из нас больше всего тебе нравится!

Однако эти слова принцессы Зулейки, о царь времен, вместо того чтобы придать мне мужества и уверенности, только усилили мое смятение и смущение, и я лишь бормотал бессвязные слова, чувствуя, как от избытка чувств у меня на лице разливается румянец. И в тот момент мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. И Зулейка, видя мое недоумение, сказал мне:

— Я вижу, о Хасан, что прошу тебя о том, что приводит тебя в смущение. Ибо, без сомнения, ты боишься, что, заявив о своем предпочтении одной, ты вызовешь недовольство всех остальных, которые тебя возненавидят за это. Что ж, знай, что ты ошибаешься, если такой страх заслоняет разум твой. Знай, что я и мои спутницы так сплочены и между нами существуют такие нежные узы, что любой мужчина, что бы он ни делал с одной из нас, не сможет изменить наших взаимных чувств. Так что изгони из своего сердца страхи, которые делают его таким осторожным, и осмотри всех по своему усмотрению; и если даже ты пожелаешь, чтобы мы все обнажились перед тобой, скажи это без стеснения, и мы примем твой приказ над нашими головами и перед нашими глазами. Но только поспеши сообщить нам, кто станет избранницей твоей.

Тогда ко мне, о мой повелитель, после этих ободряющих слов вернулось мужество, и, хотя спутницы Зулейки были совершенно прекрасны, что было нетрудно заметить и самому неопытному глазу, а сама принцесса Зулейка была по крайне мере столь же прекрасна, как и ее юные подруги, мое сердце страстно желало ту, от которой так сильно взволновался ребенок моего отца в саду роз, — восхитительную Каирию, любимую подругу Зулейки. Однако я был осторожен раскрывать эти чувства, несмотря на все свое желание и на ободряющие слова Зулейки, ведь так я рисковал навлечь на свою голову обиды всех прочих девственниц. И только когда я осмотрел их всех с величайшим вниманием, я повернулся к принцессе Зулейке и сказал ей:

— О госпожа моя, я должен начать с того, что не могу сравнить твои прелести с прелестями твоих спутниц, ибо сияние луны не сравнится с мерцанием звезд! И твоя красота такова, что глаза мои могли бы смотреть только на нее!

И, произнося эти слова, я не мог не бросить умоляющий взгляд на восхитительную Каирию, чтобы дать ей понять — только благопристойность продиктовала мне эту лесть по отношению к принцессе.

И, услыхав такой мой ответ, Зулейка сказала, улыбаясь:

— Ты преуспел, о Хасан, хотя лесть твоя очевидна. Так поспеши же теперь, когда ты говоришь свободнее, открыть нам глубину сердца своего, рассказав нам, какая из всех этих девушек больше всего пленяет тебя.

И в свою очередь, все девушки объединили просьбы свои с просьбой принцессы, чтобы я поспешил выразить мое предпочтение. И между ними Каирия, наверняка уже догадавшаяся о моих тайных мыслях, проявляла самое горячее желание заставить меня говорить.

Тогда я, о мой повелитель, изгнав остатки застенчивости своей, уступил всем этим повторным требованиям девушек и их госпожи, повернулся к Зулейке и сказал ей, показывая жестом на юную Каирию:

— О моя повелительница, вот, это та самая, которую я хочу! Клянусь Аллахом! Именно к милой Каирии и стремиться мое самое большое желание!

И не успел я еще произнести эти слова, как все девушки дружно разразились хохотом, не выказывая на разрумянившихся лицах ни малейшего намека на злость. И я подумал в душе своей, глядя, как они толкают друг друга локтями и умирают от смеха: «Какое удивительное дело! Это женщины среди женщин и девушки среди девушек?! Ибо с каких это пор существа этого пола приобрели такую отрешенность и столько добродетели, чтобы не позавидовать и не исцарапать лицо одной из своих товарок, глядя на ее успех?! Клянусь Аллахом! Сестры не поступили бы так дружелюбно и бескорыстно по отношению к своей сестре. Это выходит за рамки моего понимания».

Однако принцесса Зулейка не дала мне надолго погрузиться в это недоумение, сказав:

— Поздравляю! Поздравляю тебя, о Хасан из Дамаска! Клянусь своей жизнью! Молодые люди в твоей стране обладают хорошим вкусом, острым глазом и тонкой проницательностью. И я рада, о Хасан, что ты отдал предпочтение моей любимой Каирии. Она любимица сердца моего и самая драгоценная из всех. И ты не раскаешься в своем выборе, о пройдоха! К тому же ты далек от того, чтобы оценить в полной мере все достоинства своей избранницы, ибо все мы, такие уж мы есть, вряд ли можем претендовать на сравнение с нею, со всеми ее прелестями, совершенствами тела и притягательностью духа. И по правде говоря, мы ее рабы, хотя внешность может быть обманчивой.

Затем все они одна за другой принялись поздравлять очаровательную Каирию и шутить над ее только что одержанным триумфом. И она не могла отшутиться от их реплик и каждой из своих спутниц отвечала, что надобно, а я был на пределе изумления.

После чего Зулейка взяла лежавшую возле себя лютню и вложила ее в руки своей любимой Каирии, сказав ей:

— Душа моя, тебе следует показать своему возлюбленному немного из того, что ты умеешь, чтобы он не подумал, что мы преувеличили твои заслуги.

И восхитительная Каирия взяла лютню из рук Зулейки, настроила ее и, подыгрывая себе, после восхитительной прелюдии тихо запела:

И, закончив петь, она обратила на меня такой нежный взор, что я, забыв вдруг о робости своей и о присутствии царской дочери и ее злокозненных спутниц, бросился к ногам Каирии, охваченный любовью и находясь на верху блаженства. И, почувствовав аромат, исходящий от ее тонкой одежды, и тепло ее тела близ рук моих, я был в таком опьянении, что вдруг заключил ее в свои объятия и принялся страстно целовать везде где только мог, в то время как она упала в обморок, как голубка. И я вернулся к реальности, только услышав громкий смех, который издавали молодые девушки, увидав, что я ошалел, как молодой баран, достигший своего созревания.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И я вернулся к реальности, только услышав громкий смех, который издавали молодые девушки, увидав, что я ошалел, как молодой баран, достигший своего созревания.

После этого все принялись есть и пить, и говорить глупости, и беседовать между ласками, пока не вошла старая рабыня, которая предупредила всю компанию, что скоро наступит утро. И мы все вместе ей ответили:

— О нянюшка, госпожа наша, твоя воля на наших головах и перед глазами!

И Зулейка встала и сказала мне:

— Пора, о Хасан, идти отдыхать. И ты можешь рассчитывать на мою защиту, чтобы добиться соединения со своей возлюбленной, ибо я не пожалею ничего, чтобы заставить тебя прийти к исполнению твоих желаний. А пока мы тебя бесшумно выведем из гарема.

И она прошептала на ухо несколько слов своей старой кормилице, которая на мгновение посмотрела мне в лицо, а потом взяла меня за руку, велев следовать за нею. И я, поклонившись этой стайке голубок и бросив страстный взгляд на восхитительную Каирию, пошел за старухой, которая провела меня по нескольким галереям, и, миновав тысячу поворотов, мы добрались до маленькой двери, от которой у нее был ключ. И она открыла эту дверь, а я выскользнул на улицу и увидел, что вышел из дворца.

Однако, поскольку уже рассвело, я поспешил пройти обратно во дворец через большие ворота, причем так, чтобы меня заметили стражники. И я пробежал в свою комнату, в которой, едва переступив порог, увидел своего покровителя, визиря царя Сабур-шаха, потомка друзей Лута, который ждал меня на пределе терпения и беспокойства. И он встал, увидев, как я вошел, обнял меня и, нежно поцеловав, сказал:

— О Хасан, сердце мое было в великом трепете за тебя! И я не сомкнул глаз всю ночь, думая о том, что ты, чужак в Ширазе, бежишь от ночных опасностей со стороны негодяев, кишащих на его улицах! Ах! Дорогой, где ты был вдали от меня?

Я не стал рассказывать ему о своем приключении и о том, что провел ночь с девушками, а лишь ответил, что познакомился с одним купцом из Дамаска, поселившимся в Багдаде, который только что уехал в Эль-Басру со всей своей семьей, и что он продержал меня у себя всю ночь. И мой защитник был вынужден поверить мне, лишь вздохнув, и дружески пожурил меня.

И это все, что было с визирем царя Сабур-шаха, потомком друзей Лута.

Что же касается меня, то я почувствовал, что сердце мое и разум мой связаны прелестями восхитительной Каирии, и весь этот день и всю ночь я вспоминал малейшие обстоятельства нашего знакомства. И на следующий день я все еще был погружен в свои воспоминания, когда в мою дверь постучал евнух, и он спросил:

— Здесь живет господин Хасан из Дамаска, новый дворецкий господина нашего, царя Сабур-шаха?

И я ответил:

— Ты у него.

Тогда он поцеловал землю между рук моих и поднялся, чтобы вытащить из-за пазухи бумажный свиток, который он вручил мне. И он ушел так же, как и пришел.

И я тут же развернул бумагу и увидел, что она содержит следующие строки, начертанные замысловатым почерком: «Если олень из страны Шам, прогуливаясь в лунном свете среди ветвей, придет этой ночью в сады, он встретит молодую лань, ищущую любви, которая падает в обморок от одного его приближения и которая скажет ему на своем языке, как сильно она тронута тем, что стала его избранницей среди других ланей и любимицей среди ее спутниц».

И, о господин мой, прочитав это письмо, я почувствовал себя пьяным без вина. Ибо, хотя в первый же вечер я понял, что восхитительная Каирия имеет ко мне какую-то склонность, я вряд ли ожидал такого доказательства ее привязанности. Поэтому, как только я смог сдержать свои чувства, я подошел к своему защитнику — визирю царя Сабур-шаха — и поцеловал его руку. И, настроив его таким образом в мою пользу, я попросил у него разрешения сходить к одному дервишу из моей страны, недавно прибывшему из Мекки и пригласившему меня провести с ним ночь. И, получив на это разрешение, я пошел домой и выбрал из своих драгоценных камней самые красивые изумруды, самые чистые рубины, самые белые бриллианты, самые крупные жемчужины, самую нежную бирюзу и самые совершенные сапфиры, и я взял золотую нить, чтобы сделать из них четки. И как только на сады опустилась ночь, я уже благоухал чистым мускусом, и я бесшумно пробирался через заросли и прошел через маленькую потайную дверь, путь к которой я знал и которую нашел открытой как будто специально для осуществления моего намерения.

И я пробрался под кипарисы, у которых в первую же ночь позволил себе уснуть, и, задыхаясь стал ждать прихода своей возлюбленной. И ожидание это жгло душу мою, и мне казалось, что время нашей встречи никогда не наступит. И вот в лунном свете среди кипарисов вдруг мелькнуло белое пятно — и перед моими восторженными глазами предстала восхитительная Каирия. И я пал к ногам ее лицом вниз, не в силах сказать ни слова, и пребывал в таком состоянии, пока она не сказала мне голосом, похожим на журчащий ручей:

— О Хасан, любовь моя, встань и вместо этого нежного и страстного молчания дай мне истинные доказательства твоей склонности ко мне! Возможно ли, о Хасан, что ты действительно нашел меня красивее и желаннее всех моих подруг, этих восхитительных девушек, этих совершенных жемчужин, и даже самой принцессы Зулейки?! Мне необходимо услышать это еще раз из уст твоих, чтобы поверить ушам своим.

И, заговорив таким образом, она наклонилась ко мне и помогла подняться. А я взял ее руку, поднес ее к страстным губам своим и сказал ей:

— О царица из цариц! Вот тебе для начала четки из моей страны, перебирая которые ты выберешь зерна в дни своей счастливой жизни, ты будешь вспоминать раба своего, который их тебе подарил! И с этими четками, ничтожным даром бедняка, прими также признание в любви, которую я готов сделать законной перед кади и свидетелями!

И она ответила мне:

— Как я рада, что внушила тебе такую любовь, о Хасан, ради которой я подвергаю душу свою опасности этой ночи! Но — увы! — я не знаю, должно ли мое сердце радоваться, что оно завоевано, или же я должна смотреть на нашу встречу как на начало бедствий и несчастий в моей жизни?

И, сказав так, она склонила голову на плечо мое, а глубокие вздохи при этом поднимали грудь ее.

И я сказал ей:

— О госпожа моя, почему в эту светлую ночь мир представляется таким черным перед глазами твоими? И зачем навлекать на свою голову бедствия такими ложными предчувствиями?

И она сказала мне:

— Ради Аллаха, о Хасан, сделай так, чтобы эти предчувствия были ложными! Но не думай, что эти безумные страхи приходят во время нашего столь желанного свидания, только чтобы помешать нашему удовольствию. Увы, мои тревоги слишком обоснованы. — И, помолчав некоторое время, она добавила: — Знай, о самый обожаемый из любовников, что принцесса Зулейка тайно любит тебя и что она готова признаться тебе с минуты на минуту в своей любви. И что ты будешь делать, получив такое признание? И сможет ли любовь, о которой ты говоришь мне, устоять против славы иметь возлюбленной самую красивую и могущественную из царских дочерей?

Но я прервал ее и воскликнул:

— Клянусь жизнью своей, о прелестная Каирия, ты всегда будешь преобладать в моем сердце над принцессой Зулейкой! И если бы по воле Аллаха у тебя была еще более грозная соперница, ты увидела бы, что она не смогла бы завладеть моим сердцем, покоренным твоими прелестями! И даже если бы у царя Сабур-шаха, отца Зулейки, не было сына, который мог бы сменить его на персидском престоле, и если бы он собирался оставить его жениху дочери своей, я принес бы в жертву такую судьбу ради тебя, о любезнейшая из девушек!

А Каирия воскликнула:

— О несчастный Хасан, как ты слеп! Ты забываешь, что я всего лишь рабыня на службе у принцессы Зулейки! И если ты ответишь отказом на ее признание в любви, ты навлечешь ее обиду и на мою голову, и на свою, и мы оба будем изгнаны без прощения. Так что лучше будет и в наших интересах, если ты уступишь этой самой могущественной из принцесс. Это единственный путь к спасению. И пусть Аллах наложит бальзам на сердца страждущих!

Я же, услыхав такой совет, почувствовал себя на грани негодования, ибо меня заподозрили в малодушии и сочли способным поддаться таким расчетам, и я воскликнул, обнимая восхитительную Каирию:

— О величайший дар Творца, не мучай душу мою столь горькими речами! И если опасность действительно угрожает твоей очаровательной головке, давай вместе сбежим на мою родину! Там есть пустыни, где никто не сможет найти наших следов. И я благодаря Воздаятелю достаточно богат, чтобы позволить тебе жить в великолепии, пусть даже и на краю обитаемого мира.

При этих словах моя подруга грациозно высвободилась из моих объятий и сказала:

— Что ж, Хасан, я больше не сомневаюсь в твоей привязанности и хочу развеять заблуждения, в которые я намеренно ввела тебя с целью испытать твои чувства. Так знай же, что я не та, кем ты меня считаешь, я не Каирия — любимица принцессы Зулейки. Я — принцесса Зулейка, а та, которую ты считал принцессой Зулейка, — моя любимая Каирия. И я придумала эту уловку только для того, чтобы быть уверенной в твоей любви. Впрочем, ты сейчас же получишь подтверждение моих слов.

И, сказав это, она сделала знак — и из тени кипарисов вышла та, которую я считал принцессой Зулейкой, а на самом деле это была ее любимица Каирия. И она подошла и поцеловала руку своей хозяйки и церемонно поклонилась мне.

И восхитительная принцесса сказала мне:

— Теперь, о Хасан, когда ты знаешь, что меня зовут Зулейка, а не Каирия, полюбишь ли ты меня так же сильно и будешь ли испытывать к принцессе те же нежные чувства, которые испытывал к простой фаворитке принцессы?

И я, о господин мой, не преминул дать правильный ответ…

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И я, о господин мой, не преминул дать правильный ответ, сказав Зулейке, что даже не представляю, чем могу заслужить ее внимание, чтобы она соизволила подарить взгляд свой рабу ее и тем самым сделать судьбу его более завидной, чем судьбы сыновей величайших царей земли.

Однако она прервала меня и сказала:

— О Хасан, не удивляйся тому, что я делаю для тебя! Разве я не видела тебя спящим однажды ночью под деревьями при ясной луне?! И вот с того момента мое сердце было покорено твоей красотой, и я не могла поступить иначе, как отдаться тебе, не сопротивляясь порывам сердца своего.

И пока добрая Каирия прогуливалась неподалеку, чтобы следить за окрестностями, мы отдавались пылким чувствам своим, однако ничего противозаконного не произошло. И мы провели ночь, целуясь и нежно беседуя, пока фаворитка не предупредила нас, что пора расставаться. Но прежде чем я покинул Зулейку, она сказала мне:

— О Хасан, да пребудет с тобой память моя! И я обещаю, что скоро ты узнаешь, насколько ты дорог мне.

И я бросился к ее ногам, чтобы выразить ей свою благодарность за все ее милости. И мы расстались со слезами страсти на глазах. И я вышел из садов, пройдя те же повороты, что и в первый раз.

Так вот на следующий день я всей душою надеялся получить знак от моей возлюбленной, который позволил бы мне рассчитывать на новое свидание в садах. Но прошел день, и он не принес мне воплощения самой заветной надежды моей. И я не мог сомкнуть глаз в ту ночь, не понимая, в чем причина этого молчания. И на следующий день, несмотря на присутствие моего покровителя, визиря царя Сабур-шаха, который пытался угадать причину моего волнения, и на слова, которые он говорил мне, чтобы отвлечь меня, я видел все в черном свете и не хотел прикасаться ни к какой еде. И когда наступил вечер, я спустился к садам, когда они еще не были закрыты для посещений, и, к своему великому изумлению, увидел, что все рощи заняты стражниками, и, подозревая, что произошло какое-то серьезное событие, я поспешил домой. И, добравшись до дома, я нашел ожидавшего меня евнуха принцессы. И он дрожал и не мог успокоиться, находясь в моей комнате, словно из всех углов ее на него готовы были выскочить вооруженные люди, способные разорвать его на куски. И он вручил мне бумажный свиток, похожий на тот, который он уже вручал мне, и быстро удалился.

И я развернул свиток и прочел следующее: «Знай, о ядрышко моей нежности, что юная лань была удивлена появившимися охотниками, когда ее покинул грациозный олень. И теперь за ней следят стражники всего сада. Так что будь осторожен, пытаясь ночью при лунном свете найти свою лань. И будь начеку, стараясь сохраниться от преследователей наших врагов. И главное, не впадай в отчаяние, что бы ни случилось и что бы ты ни услышал в эти дни. И пусть даже сама смерть моя не заставит тебя потерять рассудок до такой степени, что ты забудешь об осторожности. Уассалам!»

Когда я прочитал это письмо, о царь времен, мои тревоги и предчувствия достигли крайнего предела, и я окунулся в поток своих бурных мыслей. Поэтому, когда на следующий день по дворцу разнеслись слухи о столь же внезапной, как и необъяснимой смерти принцессы Зулейки, душевная боль моя уже достигла своей вершины, и я, не испытывая ни малейшего изумления, упал в обморок в объятиях своего покровителя, уткнувшись головой в его колени.

И я пребывал в состоянии, близком к смерти, в течение семи дней и семи ночей, после которых благодаря трогательной заботе, оказанной мне моим покровителем, визирем царя Сабур-шаха, я вернулся к жизни с душой, полной скорби, и сердце мое забилось, окончательно отвернувшись от жизни. И не в силах больше оставаться в этом дворце, омраченном скорбью о моей возлюбленной, я решил тайно бежать оттуда при первой же возможности, чтобы погрузиться в одиночество в местах, где присутствует лишь Аллах и дикая трава.

И как только сгустилась ночная тьма, я собрал все, что было у меня самого ценного — алмазы и самоцветы, — и подумал: «Уж лучше бы судьба распорядилась так, чтобы я умер тогда на ветке старого дерева в Дамаске, в саду отца моего, вместо того чтобы вести теперь жизнь, полную скорби и боли, более горькую, чем мирра». И я воспользовался отсутствием своего покровителя, чтобы выскользнуть из дворца и из города Шираза в поисках одиночества подальше от обитаемых земель.

И я шел не останавливаясь всю ночь и весь следующий день, и ближе к вечеру, остановившись на обочине дороги рядом с источником, я услышал позади себя конский топот и увидел в нескольких шагах от себя молодого всадника, чье лицо, освещенное румянцем закатного солнца, показалось мне более красивым, чем лицо ангела Ридвана[62]. И он был облачен в великолепные одежды, какие носят только эмиры и сыновья царей. И он взглянул на меня и только махнул рукой в знак благочестивого приветствия, не произнеся обычного «салам», принятого между мусульманами. И я, вернув ему таким же образом приветствие, подумал: «Как жаль, что этот замечательный юноша — неверующий!» Однако, несмотря на это, я пригласил его отдохнуть и напоить его коня, сказав ему:

— О господин, да будет для тебя вечерняя прохлада и да будет вкусна эта вода для твоего усталого благородного скакуна!

И при этих словах он улыбнулся и, спрыгнув на землю, привязал коня за уздечку поближе к источнику, потом подошел ко мне и вдруг обнял меня и поцеловал с особенным пылом. А я, удивленный и одновременно очарованный, посмотрел на него внимательнее и громко вскрикнул, узнав в этом юноше свою любимую Зулейку, которую я считал лежащей под могильным камнем.

И какими словами, о мой повелитель, я могу теперь рассказать тебе о счастье, которое наполняет душу мою, когда я нашел свою Зулейку?! Мой язык успеет обрасти шерстью, прежде чем я смогу дать тебе представление о том, насколько была сильна радость, наполнившая наши сердца в эти блаженные мгновения! Мне достаточно сказать тебе, что, после того как мы долго пролежали в объятиях друг друга, Зулейка рассказала мне обо всем, что произошло за все эти дни моей недавней боли. И тогда я понял, что благодаря указу царя, отца своего, она оказалась под строгим надзором и что тогда, предпочитая жизнь плену, в котором оказалась, она изобразила собственную смерть и благодаря пособничеству фаворитки своей смогла выйти из дворца, чтобы следить за каждым моим движением издалека и таким образом быть уверенной в любви моей. И она захотела жить со мною вдали от великих мира сего, всецело посвятив себя моему счастью. И мы провели ночь в общих наслаждениях под оком неба. А на следующий день мы сели вместе на коня и отправились в путь, который вел в мою страну. И Аллах даровал нам безопасность в пути, и мы благополучно прибыли в Дамаск, где судьба привела меня в твое присутствие, о царь времен, и сделала меня визирем твоей державы.

Такова моя история. Но Аллаху все известно лучше нас!

— Но не думай, о счастливый царь, — продолжала Шахерезада, — что эту историю о принцессе Зулейке можно сравнить с короткими историями о беспечном отрочестве из книги «Очаровательные истории о молодых людях».

И, не дав царю Шахрияру времени высказать свое мнение по поводу истории принцессы Зулейки, она сказала:

^{Я, удивленный и одновременно очарованный, посмотрел на него внимательнее и громко вскрикнул, узнав в этом юноше свою любимую Зулейку.}