Говорят, — но Аллах Невидимый знает лучше всех! — что в старину в Египте, в Каире, жил доблестный и могущественный султан из Бахритов[1], весьма прославленной ветви тюркских правителей. И звали его султан аль-Малик аз-Захир Рукн ад-Дин Бейбарс аль-Бундукдари[2]. И под его правлением ислам засиял невиданным ранее блеском, и империя его величественно простиралась от крайних границ на востоке до самых границ запада. И на землях Аллаха под лазурным небом ничего не осталось от опорных пунктов франков и назареев, чьи цари стали ковром для ног его. И на зеленых равнинах, и в пустынях, и на водах не было ни одного голоса, который не был бы голосом правоверного, и не было слышно ни одного шага, который не был бы шагом ходящего по пути праведности. И да будет благословен вовеки Тот, Кто вел нас дорогой благословенной, и сын Абдаллы, наш господин и повелитель Мухаммед Ахмад[3], посланник Его — да пребудут над ним молитва, мир и самые избранные благословения! Иншаллах[4]! И султан Бейбарс любил своих подданных и был ими любим; и все, что прямо или косвенно их касалось, будь то обычаи и нравы или местные традиции, интересовало его до крайности. И он не только хотел видеть все своими глазами и слышать своими ушами, но он также был в восторге от историй и с удовольствием слушал рассказчиков; и он поднимал до самых высоких рангов тех из своих офицеров, охранников или знакомых, которые лучше всего знали дела прошедших лет, а также истории наших дней.

И вот однажды вечером, когда он был более готов, чем обычно, слушать и внимать, он собрал всех начальников стражи Каира и сказал им:

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне сегодня вечером, что вы знаете лучше всего из того, что достойно быть мне рассказанным.

И они ответили:

— Слушаем и повинуемся! Но хочет ли наш господин, чтобы мы рассказали, что случилось с нами лично или что мы знаем от других?

А Бейбарс ответил:

— Это непростой вопрос. Каждый из вас может рассказать, что хочет, но при условии, что история эта будет совершенно удивительной.

И они ответили:

— Эй! Валлахи[5], о наш господин! Наши души принадлежат тебе, так же как наши речи и наша верность!

И первым, кто вышел и стал между рук Бейбарса, был начальник стражи, которого звали Муин ад-Дин[6], чья печень была истощена любовью к женщинам и чье сердце постоянно находилось в плену их чар. И после пожеланий долгой жизни султану он сказал:

— О царь времен, я расскажу тебе о необычном деле, которое произошло со мной лично в самом начале моей службы.

Знай, о мой повелитель и корона головы моей, что, когда я поступил на службу в Каир по приказу нашего начальника Алам ад-Дина Санджара, у меня была отличная репутация и все сукины дети, висельники и шалавы боялись меня и бежали от меня как от заразы. И когда я проезжал верхом по городу, такие люди поглядывали на меня, а я их примечал, в то время как другие склонялись к земле и посылали мне свои почтительные саламы, приветствуя меня по дороге. А мне было дела до их жестов не больше, чем до мухи, которая вьется вокруг моего зебба. И я проезжал своим путем, не обращая на них внимания.

И вот однажды, когда я сидел во дворе вали, прислонившись спиной к стене, и думал о своем величии и важности, я вдруг увидел, как что-то тяжелое упало мне на колени прямо с неба как приговор Страшного суда. И это был полный и завязанный кошелек. И я взял его в руки, открыл и высыпал содержимое в складки своего платья. И я насчитал таким образом в нем сто драхм — ни одной больше, ни одной меньше. И я огляделся по сторонам, посмотрел и наверх, и вокруг себя, но так и не обнаружил никого, кто мог бы его бросить. И я сказал себе: «Хвала Господу, Царю царств, видимого и невидимого». И я спрятал кошелек у себя на поясе.

А на следующий день моя служба призвала меня на то же место, что и накануне, и я пробыл там некоторое время, и вдруг что-то тяжелое упало мне прямо на голову и привело этим в дурное настроение. И я гневно оглянулся и увидел, клянусь Аллахом, что это снова был полный кошелек, во всех отношениях брат первого, которому я предоставил убежище у своего сердца. И я отправил его погреться в то же место, чтобы он составил компанию своему старшему брату и был защищен от нескромных желаний. И как и накануне, я поднял голову и опустил ее, повернул направо и налево и покрутил ею во все стороны, но так и не сумел найти и следа отправителя этого очаровательного послания. И я спросил себя: «Ты спишь или бодрствуешь?» И я ответил себе: «Нет, ты не спишь, клянусь Аллахом! Ты бодрствуешь». И как ни в чем не бывало я поправил складки своего платья и с безразличным видом вышел из дворца, сплевывая через каждые несколько шагов.

Однако в третий раз я принял меры предосторожности. И действительно, как только я добрался до стены, где обычно нежился, любуясь собой, я растянулся на полу и, притворившись спящим, принялся храпеть с таким же шумом, как компания буйствующих верблюдов. И вдруг, о господин мой, я почувствовал руку на своем пупке, искавшую, уж не знаю что. И поскольку при этом обыске потерять я нечего мог, я позволил этой руке, о которой идет речь, проверить мой товар сверху донизу, и, когда я почувствовал, что она добралась до узкого пролива, я внезапно схватил ее, говоря:

— К чему это, о сестра моя?

И я поднялся со своего места, где лежал, открыв глаза и увидел, о господин мой, что обладательницей любопытной, украшенной бриллиантовыми перстнями руки, сбившейся с надежного направления на этом погибельном пути, оказалась дивная молодая девушка. И она смотрела на меня, смеясь, и была подобна ветке цветущего жасмина. И я сказал ей:

— Да будет легок твой путь, о госпожа моя! И купец, и его товар — твоя собственность. Скажи мне только, из какой клумбы появилась ты, о роза, из какого букета ты, о гиацинт, и из какого сада ты, о соловей, о самая желанная из девиц?

И, говоря так, я тем не менее удерживал ее за руку.

Тогда юница, не выказав никакого смущения ни жестом, ни голосом, сделала мне знак встать и сказала:

— О Муин, встань и следуй за мной, если хочешь знать, кто я и как меня зовут.

И я, не колеблясь ни минуты, как будто я знал ее давно или как будто я был ее молочным братом, встал и, поправив платье с тюрбаном, зашагал в десяти шагах позади нее, чтобы не привлекать к себе внимания, но при этом я ни на мгновение не спускал с нее глаз. И мы добрались таким образом в самый конец отдаленного тупика, где она сделала мне знак, что я могу приблизиться без опасения. И я подошел к ней, улыбаясь, и решил, не теряя времени даром, дать подышать свежим воздухом ребенку отца моего. И чтобы не показаться глупцом или разиней, я вытащил ребенка, о котором идет речь, и сказал ей:

— Он приветствует тебя, о госпожа моя!

Однако она презрительно посмотрела на меня и сказала:

— Верни его на место, о капитан Муин, потому что он уже надышался.

А я ответил, что слушаю и повинуюсь, и прибавил:

— Нет проблем, ты повелительница, и я подчиняюсь твоей воле. Однако, о дочь правил, раз уж тебя не искушают эти сладости и этот зебб с его начинкой, то зачем же ты одарила меня двумя полными кошельками, и пощекотала мне пупок, и привела меня сюда, в этот глухой тупик, столь благоприятный для всяких любовных дел и любовных нападений?

И она ответила мне:

— О капитан Муин, ты человек, которому я больше всего доверяю в этом городе, потому я и обратилась к тебе, предпочитая тебя любому другому! Но это совсем по другой причине, чем ты думал!

И я ответил:

— О госпожа моя, какова бы ни была эта причина, она принята. Говори, какую услугу ты требуешь от раба, которого ты купила за два кошелька по сто драхм?

А она улыбнулась и сказала мне:

— Ты проживешь долго! Знай же, капитан Муин, что я девушка, которая любит юницу. И эта любовь жжет меня изнутри пылающим огнем. И если бы у меня были тысяча языков и тысяча сердец, эта страсть, которая меня переполняет, не была бы ярче. Так вот, эта обожаемая мною юница — не кто иная, как дочь городского кади. И между ней и мной произошло то, что случилось. И в этом тайна любви. И между ней и мной был заключен договор страсти и даны обещания и клятвы любви, ибо она сгорает от меня с равным жаром. И никогда она не выйдет замуж, а меня никогда не коснется мужчина. И наши отношения длились довольно долго, и мы были неразлучны, вместе ели, и пили из одного кувшина, и спали в одной постели, пока однажды кади, ее отец, эта проклятая борода, не узнал о наших отношениях и не прервал их, полностью оградив свою дочь от меня. И он сказал мне, что сломает мне руки и ноги, если я еще хоть раз появлюсь у него в доме. И с тех пор я не могла видеть свою ненаглядную, которая, как я узнала позже, чуть не сошла с ума из-за нашей разлуки. И именно для того, чтобы облегчить мое сердце и вернуть ему некоторую радость, я и решилась прийти и найти тебя, о капитан, зная, что только от тебя я могу почувствовать облегчение и радость.

Но я, о господин мой, услышав эти слова несравненной стоявшей передо мной юницы, был удивлен до предела изумления, и я сказал себе: «О Аллах Всемогущий! С каких это пор юницы превращаются в юношей, а козлы — в коз?! Какая страсть и какая любовь могут быть страстью и любовью одной девушки к другой?! И как может огурец вырасти в одночасье вместе со всем своим содержимым на почве, непригодной для его выращивания?!» И я от удивления хлопнул в ладоши и сказал девушке:

— О госпожа моя, клянусь Аллахом! Я ничего не понимаю в деле твоей милости! Объясни мне все подробнее и с самого начала. Валлахи! Я никогда не слышал, чтобы лань вздыхала по лани, а курица — из-за курицы!

И она сказала мне:

— Молчи, о капитан, ибо в этом тайна любви и мало кто способен ее понять.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она продолжила:

И она сказала мне:

— Молчи, о капитан, ибо в этом тайна любви и мало кто способен ее понять. Тебе достаточно знать, что я рассчитываю на тебя, чтобы ты помог мне проникнуть в дом кади, тем самым ты купишь благодарность девушки, которая этого не забудет.

И я, услышав это, поразился до крайности и подумал: «Эй! Валлахи, о господин Муин, вот тебя и выбрали сводником одной девушки для другой! Такого приключения в истории сводничества еще не бывало! Однако нет проблем, ты можешь взять это на свою совесть!» И я сказал блистательной юнице:

— Голубка моя, твое дело весьма деликатное, и, хотя я не до конца его разумею, мое послушание в твоей власти, как и моя преданность. Но клянусь своей жизнью, как я могу быть тебе полезен во всем этом?!

Она же сказала:

— Облегчи мне доступ к моей обожаемой дочери кади!

И я ответил:

— Ой, ой! О моя горлица, где я, а где она, дочь кади, эта благословенная?! По правде говоря, расстояние, разделяющее нас, весьма велико!

А она сказала мне раздраженным тоном:

— О бедняга, не подумай, что я настолько лишена разума, чтобы знакомить тебя с дочерью кади. Нет, клянусь Аллахом! Я просто хочу, чтобы ты послужил мне посохом на моем пути хитрости и уловок. И я поняла, что только ты, о капитан, можешь сделать то, что я желаю!

И я ответил:

— Слушаю и повинуюсь! Я слепой и глухой посох в руках твоих, о ягненок мой!

Тогда она сказала мне:

— Так слушай и повинуйся! Этой ночью я пойду, разодетая, как павлин, в свои самые лучшие одежды и прикрытая так, чтобы никто, кроме тебя, не узнал меня, и сяду рядом с домом кади, отца моей возлюбленной. Тогда ты и стражники, которые находятся под твоим началом, привлеченные очаровательными ароматами, которые я буду испускать, подойдете ко мне. И ты почтительно спросишь меня: «Что ты делаешь в этот поздний час совсем одна на этой улице, о благородная дама?» А я тебе отвечу: «Валлахи, о доблестный капитан, я девушка из квартала при дворце, а мой отец — один из эмиров султана. Так вот, сегодня я вышла из нашего дома и района и отправилась в город, чтобы сделать кое-какие покупки. И как только я купила то, что хотела купить, и заказала то, что должна была заказать, я поняла, что опоздала, ибо, придя к нашему кварталу при дворце, я увидела, что его ворота уже закрыты. И тогда, надеясь найти кого-нибудь из моих знакомых, у кого можно было бы переночевать, я снова отправилась в город, но, к своему несчастью, никого не встретила. Жаль, что так получилось, ибо я, дочь знатных родителей, осталась без крова посреди ночи, и теперь я сижу на пороге этого жилища, которое, как мне сказали, принадлежит кади, чтобы его тень защитила меня. А с утра я вернусь к родителям, которые теперь должны считать меня мертвой или в лучшем случае потерявшейся». Тогда ты, о капитан Муин, пораскинешь умом и увидишь, что я действительно одета в богатую одежду, и подумаешь: «Нельзя мусульманину оставлять на улице такую красивую и молодую девушку, всю покрытую жемчугом и драгоценностями, ведь ее могут изнасиловать и ограбить негодяи. А если бы подобное случилось в округе, то я, капитан Муин, отвечал бы своей головой за такое покушение перед нашим хозяином султаном. Поэтому я должен так или иначе взять под свою защиту эту очаровательную особу, поставь рядом с ней одного из своих вооруженных людей, чтобы охранять ее до утра. Но было бы гораздо лучше — ибо я не очень доверяю своим стражам — выбрать без промедления какую-нибудь обитель почтенных людей, которые бы с честью приютили ее до утра. И клянусь Аллахом, я не вижу, где она могла бы переночевать лучше, чем в доме нашего господина кади, на порог которого привела ее судьба. Итак, я, капитан Муин, направлю ее к нему и, без сомнения, извлеку из этого пользу, не считая того, что эта юница, чьи глаза уже зажгли в моих недрах огонь, проникнется ко мне благодарностью». И, справедливо рассудив так, ты постучишь кольцом в дверь дома кади и введешь меня в его гарем. И таким образом я окажусь воссоединенной со своей возлюбленной. И мое желание будет удовлетворено. Вот таков мой план, о капитан, и таково мое объяснение. Уассалам!

Тогда я, о господин мой, ответил девушке:

— Да увеличит Аллах милости Свои, изливающиеся на твою голову, о госпожа моя! Это удивительный и простой в исполнении план, ибо разум — дар Воздаятеля.

Договорившись с нею о времени встречи, я поцеловал ее руку, и каждый из нас пошел своей дорогой.

И вот наступил вечер, затем время отдыха, затем время молитвы, и через несколько минут я вышел во главе своих людей, вооруженных обнаженными мечами, для ночного обхода. И, переходя из района в район, мы пришли около полуночи на улицу, где должна была находиться эта юница со своей странной любовью. И насыщенный, удивительный аромат, который я почувствовал, как только вошел в эту улицу, указал мне на ее присутствие. И вскоре я услышал звон браслетов на ее руках и лодыжках. И я сказал своим людям:

— Кажется, о сыны мои, я вижу там какую-то тень! Но какой насыщенный аромат!

И они стали осматриваться по сторонам, чтобы обнаружить его источник. А мы увидели красавицу, покрытую шелками и тяжелой парчой, которая наблюдала, как мы приближаемся, подавшись вперед и вся обратившись в слух. И я подошел к ней, как будто не узнавая, и обратился к ней, говоря:

— Что дама, красивая, нарядная, в драгоценностях, делает в столь поздний час совсем одна на этой улице? О госпожа моя, неужели ты не боишься ночи и прохожих?

На это она дала мне ответ, о котором мы накануне договорились, а я повернулся к своим людям, словно спрашивая их мнения. И они ответили мне:

— О командир наш, если хочешь, мы отвезем эту девушку в твой дом, где ей будет лучше, чем где-либо еще. И она будет тебе благодарна, мы в этом не сомневаемся, ибо она, конечно, богата, красива и вся в драгоценностях. И ты сделаешь с ней то, что сделаешь, а утром вернешь ее любящей матери.

И я крикнул им:

— Заткнитесь! Да укроет меня Аллах от ваших слов! Достоин ли мой дом принять дочь эмира?! И потом вы же знаете, что я живу далеко отсюда. Лучше всего было бы попросить для нее гостеприимства в районе кади, чей дом находится именно здесь.

И мои люди ответили, что слушают и повинуются, и стали стучать в дверь кади, которая тотчас же открылась.

И у входа, опираясь на плечи двух рабов-негров, появился сам кади. И после приветствий с обеих сторон я рассказал ему о деле и передал ему свою заботу о нем, в то время как юница стояла, завернувшись в свои вуали. И кади ответил мне:

— Пусть она будет здесь желанной! Моя дочь будет ухаживать за нею и следить, чтобы она была довольна.

И вот я вложил ему в руки этот опасный дар и доверил ему саму опасность. И он повел ее в свой гарем, а я пошел своей дорогой.

И вот на следующий день я вернулся к кади, чтобы забрать вверенную ему гостью, и сказал про себя: «Эй! Валлахи! Должно быть, эта ночь была благословенной для этих двух девушек! Но конечно, мои мозги так поизносились, что я никогда не узнаю, что произошло между этими двумя огненными газелями. Никогда я не слышал о подобном!» И, размышляя так, я пришел в дом кади и, как только вошел, наткнулся на шум, крики, перепуганных слуг и обезумевших женщин. И вдруг сам кади, этот белобородый шейх, бросился в мою сторону и крикнул мне:

— О, позор на твою голову! Ты привел в мой дом девушку, которая обобрала меня до нитки! Ты должен разыскать ее, иначе я пойду жаловаться султану, который заставит тебя напиться крови и узнать вкус смерти!

И когда я попросил его рассказать все подробности, он объяснил мне, перемежая слова с сильными междометиями, криками, угрозами и оскорблениями в адрес девушки, что ближе к утру та, кому он предоставил убежище по моей просьбе, исчезла, покинув его гарем, а вместе с ней исчез и его пояс, в котором было шесть тысяч динаров — все его состояние. И он добавил:

— Ты знаешь эту девушку, и поэтому именно от тебя я требую свои деньги!

А я, о господин мой, был так ошеломлен этим известием, что не мог вымолвить ни слова. И я прикусил край своей ладони и подумал: «О сутенер, вот ты в смоле и дегте! Где теперь ты и где она?!» Однако через некоторое время я заговорил и сказал кади:

— О господин наш кади, если все так случилось, то это должно произойти, того, что должно произойти, нельзя избежать. Дай мне всего три дня, чтобы выяснить, смогу ли я что-нибудь узнать об этой удивительной девушке. И если я не добьюсь успеха, тогда ты приведешь в исполнение свою угрозу.

И кади пристально посмотрел на меня и сказал:

— Даю тебе три дня, которые ты просишь!

И я вышел оттуда, глубоко задумавшись и говоря себе: «Нет, это невозможно! Ну конечно! Ты идиот и безмозглый болван! Ты собираешься найти во всем Каире девушку под вуалью?! Да и как искать ее в гаремах?! Туда же не проникнуть! Лучше уж проспать эти три дня, а наутро явиться к кади, чтобы доложить о своей виновности». И, решив поступить таким образом, я пошел домой и растянулся на своей циновке, где провел три данных мне дня, отказываясь выходить на улицу.

Однако я не мог скрыться и ничего не мог поделать со своими мыслями. И вот по истечении назначенного срока я встал и вышел, чтобы идти к кади. И, склонив голову, я уже приближался к судилищу своему, когда, проходя по улице, расположенной неподалеку от особняка кади, вдруг увидел за полуоткрытым решетчатым окном юницу скорби моей. И она посмотрела на меня, смеясь, и сделала мне знак, означавший: «Поднимайся скорее!» И я поспешил воспользоваться этим приглашением, к которому была привязана жизнь моя, в мгновение ока оказался у нее и, позабыв даже о приветствии, сказал ей:

^{И у входа, опираясь на плечи двух рабов-негров, появился сам кади.}

Знай, о мой повелитель, что прежде чем принять меня в мужья, дочь моего дяди — да будет милостив к ней Аллах! — сказала мне: — О сын моего дяди, если Аллах пожелает, мы поженимся, но я не смогу взять тебя в мужья, пока ты заранее не примешь мои условия, коих три — ни одним больше и ни одним меньше.

Я же ответил:

— Не возражаю. Но какие это условия?

И она сказала мне:

— Ты никогда не будешь принимать гашиш, не будешь есть арбуз и никогда не будешь сидеть на стуле.

Я же отвечал:

— Клянусь твоей жизнью, о дочь моего дяди, эти условия суровы. Но так и быть, я принимаю их с искренним сердцем, хотя и не понимаю, в чем их суть.

Она же мне сказала:

— Уж какие есть. Прими их или уходи.

И я сказал:

— Я их принимаю от всей души и от всего сердца!

И наша свадьба была отпразднована, и дело было сделано, и все прошло так, как должно было быть. И мы прожили вместе несколько лет в совершенном единении и спокойствии.

Но вот однажды настал день, когда мой разум стал обдумывать причины трех пресловутых условий — гашиша, арбуза и стула, — и я подумал: «Какой же все-таки смысл, о дочь моего дяди, защищать тебя от этих трех вещей, использование которых ни в коем случае не может причинить тебе вреда? Конечно, здесь должна скрываться какая-то тайна, которую я очень хотел бы прояснить». И, не в силах больше сопротивляться порывам души своей и желаний своих, я вошел в лавку одного из моих друзей и для начала сел на стул с набитой соломой подкладкой. Потом мне принесли отличный арбуз, предварительно остуженный в холодной воде. И, съев его с наслаждением, я вставил в его мякоть шарик гашиша и ощутил тихое веселье. И я чувствовал себя совершенно счастливым: мой желудок был полон и радовался съеденному арбузу, и благодаря мягкому стулу был счастлив мой зад, так долго отлученный от наслаждения стульями.

Но когда, о мой повелитель, я вернулся домой — гром и молния! Как только я увидел свою супругу, она быстро встала и опустила вуаль на лицо, как будто, вместо того чтобы быть ее мужем, я был для нее совершенно чужим человеком, и, глядя на меня с гневом и презрением, она воскликнула:

— О пес, сучий сын, так вот как ты выполняешь свои обязательства! Следуй за мной! Мы едем к кади за разводом!

А я, с мозгами, все еще мутными от гашиша, с животом, все еще отягощенным арбузом, и телом, отдохнувшим от того, что после столь долгого воздержания я почувствовал под своим задом мягкое сиденье, попытался дерзко отрицать все три своих прегрешения. Но только я успел отрицательно помогать головой и что-то пролепетать, как моя супруга крикнула мне:

— Прикуси язык, сукин сын! Как ты осмеливаешься отрицать очевидное?! Ты воняешь гашишем, и мой нос чует это. Ты наелся арбуза, и я вижу его следы на твоей одежде. И наконец, ты сидел на стуле своим грязным, замызганным задом, ведь я вижу, что на твоем платье, на том месте, где ты сидел, солома оставила следы свои. Итак, я больше никто для тебя, и ты больше никто для меня!

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Ты осмеливаешься отрицать очевидное?! Ты воняешь гашишем, и мой нос чует это. Ты наелся арбуза, и я вижу его следы на твоей одежде. И, наконец, ты сидел на стуле своим грязным, замызганным задом, ведь я вижу, что на твоем платье, на том месте, где ты сидел, солома оставила следы свои. Итак, я больше никто для тебя, и ты больше никто для меня!

И, сказав так, она закуталась в свою вуаль и потащила меня, несмотря на мой повисший нос, к кади. И когда мы пришли и оказались в его присутствии, она сказала ему:

— О господин мой кади! Раба твоя состоит в законном браке с этим мерзким человеком, который стоит перед тобою. Так вот, перед нашим браком я поставила ему три важнейших условия, которые он принял и соблюдал в течение определенного времени, но сегодня он нарушил их. Так вот, в соответствии с моим правом я намерена прекратить с этого момента быть его женой, и я пришла просить тебя о разводе и требовать свое пособие.

И кади попросил сказать ему, что это были за условия. И она подробно изложила их ему, добавив:

— Так вот, этот сын висельника сидел на стуле, ел арбуз и принимал гашиш, — и доказала перед лицом кади, что говорит правду, так что я, не смея отрицать очевидного, лишь смущенно опустил голову.

Тогда кади, который испытывал добрые чувства ко мне и сочувствовал моему положению, сказал жене моей, прежде чем вынести свой приговор:

— О дочь добрых людей, ты, конечно, в своем праве, но тебе надлежит быть милостивой!

Она же настаивала на своем и не хотела ничего слушать. Тогда кади и его подручные принялись настойчиво умолять ее простить меня на этот раз. И поскольку она оставалась непреклонной, они в конце концов стали просить ее просто приостановить иск о разводе, чтобы у нее было время подумать об этом деле, а в случае необходимости этот иск можно будет возобновить. Тогда жена моя, утомленная этой словесной баталией, в конце концов сказала:

— Ладно, я соглашусь примириться с ним, но при одном условии: господин кади найдет ответ на вопрос, который я ему задам.

И кади сказал:

— Я согласен. Задай свой вопрос, о женщина!

И она сказала:

— Сначала я кость, потом я нерв, потом я плоть. Кто я?

И кади опустил голову, призадумавшись. И он долго молчал, поглаживая бороду и ничего не отвечая. И в конце концов он повернулся к жене моей и сказал ей:

— Валлахи! Сегодня я, утомленный своим долгим заседанием в суде, не могу найти ответ на этот вопрос. И я прошу тебя прийти сюда завтра утром, и я отвечу тебе, успев просмотреть мои книги по юриспруденции.

На этом он закрыл заседание суда и удалился к себе. И он был так озабочен поставленным вопросом, что даже не прикоснулся к трапезе, которую подала ему дочь его, девочка четырнадцати с половиной лет. И поставленный вопрос постоянно крутился у него в голове, и он повторял про себя вполголоса: «Сначала я кость, потом я нерв, потом я плоть. Кто я? Эй! Валлахи! Кто я? Кто он? Да что же это такое?»

И он перелистал все свои книги по юриспруденции, медицине, и грамматике и научные трактаты и нигде не мог найти ответа на этот вопрос и понять эту загадку или хотя бы приблизиться к ее пониманию. И в конце концов он воскликнул:

— Нет, клянусь Аллахом, я сдаюсь! Никогда ни одна и моих книг не просветит меня в этом вопросе!

И дочь его, наблюдавшая за ним и заметившая его заботу, услышала, как он произнес эти последние слова, и сказала ему:

— О отец мой, ты мне кажешься таким озабоченным и печальным. Что, клянусь Аллахом, с тобой произошло? В чем причина твоих хлопот и забот?

И он ответил:

— О дочь моя, это задача, которую нельзя объяснить, и это дело безнадежное.

Но она сказала:

— Всегда есть ответы, ибо ничто не скрыто от мудрости Всевышнего.

Тогда он решился рассказать ей все и изложить ей задачу, которую задала ему молодая женщина, жена моя.

И она рассмеялась и сказала:

— Иншаллах! Неужели только в этом и заключается твоя неразрешимая проблема?! Но, о отец, решить ее так же легко, как перешагнуть через ручей. Решение ее очевидно и сводится к следующему: по силе, твердости и стойкости зебб человека от пятнадцати до тридцати пяти лет сравним с костью, от тридцати пяти до шестидесяти — с нервом, а после шестидесяти это уже не что иное, как висящая плоть, лишенная добродетели.

Услышав эти слова дочери, кади воспрял духом и сказал:

— Хвала Аллаху, дарующему разум! Ты спасаешь мою честь, о благословенная дочь, и предотвращаешь распад славной семьи!

И едва наступил день, он встал и, находясь на пределе нетерпения, побежал в Дом закона, где председательствовал на заседании суда, и после долгого ожидания наконец увидел, как вошла женщина, которую он ждал, а именно моя жена, и твой раб, находящийся здесь, а именно я. И после приветствий с обеих сторон моя жена сказала кади:

— Йа сиди, ты помнишь мой вопрос? Решил ли ты эту загадку?

И он ответил:

— Иншаллах! Хвала Аллаху, просветившему меня! О дочь добрых людей, ты могла бы задать мне более трудный вопрос, ибо этот решается без труда. Всем известно, что зебб человека от пятнадцати до тридцати пяти подобен косточке, от тридцати пяти до шестидесяти он становится подобен нерву, а после шестидесяти он становится не более чем ни на что не способным куском плоти.

Однако моя супруга, которая хорошо знала дочь кади и ее живой ум, догадалась, что произошло, и сказала вкрадчиво:

— Твоей дочери всего четырнадцать, но мозгов у нее хватит на двоих или даже на троих. Мои ей поздравления! Как это она успела поднабраться ума?! Валлахи! А ведь его недостает и многим зрелым женщинам. Твоя дочь, безусловно, преуспеет в науках, и ее будущее обеспечено.

При этом она сделала мне знак покинуть залу заседания суда, и вышла, оставив кади угрюмым, растерянным и с носом, вытянувшимся до земли.

И, закончив таким образом, второй начальник стражи отошел и занял свое место.

И султан Бейбарс сказал ему:

— Тайны Аллаха непостижимы! Эта история — удивительная история!

Тогда к нему подошел третий начальник стражи, которого звали Изз ад-Дин[10], и, поцеловав землю между рук Бейбарса, сказал ему:

— Со мной, о царь времен, за всю мою жизнь не случилось ничего выдающегося, достойного того, чтобы занимать уши твоего величества. Но если ты позволишь, я расскажу тебе историю, которая случилась не со мной, тем не менее она привлекательна и удивительна.

Знай, о мой повелитель, о господин наш султан, что мать одного раба знала много историй разных времен. И среди прочих историй, которые мне довелось услышать, однажды она рассказала следующую:

— Жил когда-то в краю у соленого моря рыбак, который был женат на красавице. И эта красавица делала его счастливым, и он тоже делал ее счастливой. И этот рыбак каждый день спускался ловить рыбу и продавал ее, и вырученных денег как раз хватало им обоим на пропитание. Но однажды он заболел, и день прошел без пищи. И на следующий день жена сказала ему:

— Ну что? Как дела? Ты не собираешься сегодня на рыбалку? Если нет, то на что мы будем жить? Давай, ты только поднимись, я же, раз тебе нездоровится, понесу вместо тебя рыболовную сеть и корзину. В этом случае, даже если мы поймаем только две рыбы, мы их продадим и нам будет чем поужинать.

И рыбак ответил согласием, и он встал и пошел, а жена его понесла корзину и рыболовную сеть вслед за ним. И пришли они на берег моря, где водилось много рыбы, в плодородное рыбное место, к подножию султанского дворца.

А султан в тот день стоял возле одного их окон дворца своего и смотрел на море. И он увидел жену рыбака, красавицу, задержал на ней свой взгляд и в тот же миг влюбился. И он тотчас позвал своего великого визиря и сказал ему:

— О визирь мой, я только что видел жену рыбака там, внизу, и страстно полюбил ее, потому что она прекрасна, и никого нет в моем дворце, кто бы близко мог сравниться с нею по красоте.

И визирь ответил:

— Это деликатное дело, о царь времен. И что же мы будем делать?

И султан ответил:

— Без сомнения, ты должен приказать дворцовыми стражникам схватить рыбака и убить его. Тогда я смогу жениться на его жене.

Но визирь, который был рассудительным человеком, ответил ему:

— Не дозволено, чтобы ты убил его без проступка с его стороны, иначе люди начнут плохо говорить о тебе. Например, они скажут: «Султан убил рыбака, этого беднягу, из-за его жены».

И султан ответил визирю:

— Это так. Валлахи! Так что же мне делать, чтобы удовлетворить желание свое?

И визирь сказал:

— Ты можешь достичь этой цели законными средствами. Ты ведь знаешь, что зала аудиенций во дворце длиной в арпан[11] и шириной в арпан. Мы приведем рыбака в залу, и я скажу ему: «Наш повелитель султан хочет постелить в этой зале ковер. И этот ковер должен быть цельным, из одного куска. И если ты не принесешь его, мы убьем тебя». Таким образом, его смерть будет иметь причину. И люди не скажут, что это из-за жены его.

И султан ответил, что согласен.

Тогда визирь встал и послал за рыбаком. И когда тот пришел, он привел его в залу, о которой шла речь, и в присутствии султана сказал ему:

— О рыбак, наш повелитель султан хочет, чтобы ты положил ему в этой зале ковер во всю ее длину и ширину. Для этого он дает тебе три дня сроку, и, если по истечении этих трех дней ты не принесешь ему ковер, он сожжет тебя, поэтому напиши на этой бумаге, что тебе ясно это условие и поставь на ней свою подпись.

Услышав эти слова визиря, рыбак ответил:

— Ладно. Но разве я имею дело с коврами?! Я имею дело с рыбой. Попроси у меня рыб всех цветов и разных видов — я принесу их. Но что касается ковров, то им до меня нет дела, клянусь Аллахом! И я даже не знаю ни запаха их, ни цвета. Что же касается рыб, то я согласен, я их наловлю.

Однако визирь ответил так:

— К чему эти бесполезные слова? Ты слышал приказ султана?

И рыбак сказал:

— Эй, клянусь Аллахом! Один ковер или сто ковров, это без разницы, раз уж я стал поставщиком ковров!

И, хлопнув в ладоши, он, разгневанный, вышел из дворца и пошел к жене своей.

И жена, увидев его в таком состоянии, спросила:

— Почему ты сердишься?

А он ответил:

— Помолчи и, не говоря больше ни слова, встань и возьми то немногое, что у нас есть, нам надо бежать из этого края.

Она же спросила:

— Почему?

А он ответил:

— Потому что султан хочет убить меня через три дня.

И она спросила его:

— Почему?

А он ответил:

— Он хочет от меня ковер длиной в арпан и шириной в арпан для залы его дворца.

Она же спросила:

— И только?

Он ответил:

— Да.

И она сказала:

— Хорошо. Спи спокойно, а я завтра принесу тебе ковер, о котором идет речь, и ты разложишь его в царской зале.

Тогда он воскликнул:

— Только этого мне не хватало! Наверное, ты сошла с ума, как этот визирь! О женщина, мы что, ткачи?

Но она ответила:

— Если хочешь, ты получишь его прямо сейчас, этот ковер. Я пошлю, чтобы его тотчас забрали и привезли сюда.

И он ответил:

— Да, я предпочитаю получить его прямо сейчас, а не завтра. Это успокоит меня, и я смогу спокойно заснуть.

Тогда она сказала ему:

— Раз так, о муж мой, ради Аллаха, встань и иди в такое-то место, рядом с садами. Там ты найдешь дерево с искривленным стволом, а под ним будет колодец. Ты наклонишься над этим колодцем, заглянешь внутрь и крикнешь: «Эй ты, в колодце, твоя любезная подруга такая-то посылает тебе поклон вместе со мной и велит передать тебе, чтобы ты отдала ей веретено, которое она забыла у тебя вчера в спешке, торопясь вернуться домой до ночи, потому что мы хотим обставить нашу комнату и украсить ее с помощью этого веретена!»

И рыбак ответил жене своей:

— Хорошо.

И он, не задерживаясь, пошел к тому колодцу под деревом с искривленным стволом, посмотрел вниз и крикнул:

— Эй ты, любезная подруга твоя такая-то посылает тебе поклон вместе со мной и говорит: «Отдай веретено, которое она забыла у тебя, ибо мы хотим украсить комнату с помощью этого веретена!»

Тогда та, что была в колодце, — но лишь Аллах знает, кто она, — ответила ему:

— Могу ли я в чем-либо отказать возлюбленной подруге моей? Вот тебе веретено! Возьми его и иди украшать с его помощью комнату, как тебе будет угодно, а потом принеси мне его обратно.

И он ответил, что согласен, и взял веретено, которое увидел на краю колодца, положил его в карман и пошел по дороге к своему дому, говоря про себя: «Эта такая же сумасшедшая, как и жена моя». И он продолжил свой путь, пришел к жене и сказал ей:

— О дочь моего дяди, вот я принес тебе веретено!

И она сказала ему:

— Хорошо. Иди теперь к визирю, желающему твоей смерти, и скажи ему: «Дай мне большой гвоздь». И он даст тебе гвоздь, и ты прикрепишь его в одном конце большой залы, привяжешь к нему нитку этого веретена и растянешь ковер на такую длину и ширину, как тебе будет угодно.

Тогда рыбак сказал:

— О женщина, неужели ты хочешь, чтобы перед моей скорой смертью люди посмеялись надо мною, приняв меня за сумасшедшего? Неужели ты думаешь, что внутри этого веретена скрывается ковер?

Она же сказала ему, сердясь:

— Да идешь ты уже или нет? Помолчи, о муж мой, и лишь сделай, как я сказала!

И рыбак пошел во дворец с веретеном, говоря себе: «Нет силы и могущества, кроме как у Всеведущего Аллаха! О бедняга, настал, наверное, последний день жизни твоей!»

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она продолжила:

Помолчи, о муж мой, и лишь сделай, как я сказала!

И рыбак пошел во дворец с веретеном, говоря себе: «Нет силы и могущества, кроме как у Всеведущего Аллаха. О бедняга, настал, наверное, последний день жизни твоей!»

И рыбак пошел искать султана и визиря. И султан спросил его, отведя глаза в сторону:

— Где твой ковер, о рыбак?

И тот ответил:

— Он у меня!

И султан с визирем спросили его:

— И где же он?

А он ответил:

— Он здесь, в моем кармане!

И они стали смеяться над ним, говоря:

— Он вздумал шутить перед смертью!

И визирь спросил его насмешливо:

— Неужели ковер шириной в арпан — это шарик, который можно положить в карман?

Но рыбак возразил на это:

— Какое вам до этого дело? Вы просили у меня ковер, и я доставил его, и вам больше нечего требовать от меня. Вместо того чтобы смеяться надо мной, о визирь, встань и дай мне большой гвоздь — и ковер будет перед вами в этой зале.

Тогда визирь встал, посмеиваясь над безумием рыбака, взял гвоздь и сказал на ухо меченосцу:

— О меченосец, ты останешься стоять у двери залы. А так как рыбак не сможет, когда я вручу ему гвоздь, украсить зал ковром, как ему велено, то ты, не дожидаясь от меня иного приказа, выхватишь саблю и одним ударом снесешь ему голову.

И меченосец ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И визирь пошел вручить гвоздь рыбаку, сказав ему:

— Ну, покажи нам теперь, где твой ковер!

Тогда рыбак укрепил гвоздь на одном конце залы, привязал к нему конец нити от веретена и крутанул веретено, говоря про себя: «Ну давай, накрути мне смерть, о проклятое!» Но тут по зале вдруг растянулся и разросся во все стороны великолепный ковер, какого во дворце не водилось. И султан с визирем долго изумленно таращились друг на друга, а рыбак молчал, ничего не говоря. Потом визирь как будто невзначай подмигнул султану и, повернувшись к рыбаку, сказал ему:

^{Но тут по зале вдруг растянулся и разросся во все стороны великолепный ковер, какого во дворце не водилось.}

Знай же, о царь времен, что с благословения Аллаха у рыбака и его красавицы жены родился ребенок мужского пола. И родители назвали этого мальчика Мухаммедом Премудрым в память о том дне, когда похожий малыш так их удивил. И этот их ребенок был красив, как его мать.

А у султана тоже был сын, такого же возраста, как и сын рыбака, но он был уродлив, и цвет его кожи был подобен цвету кожи сыновей феллахов.

Так вот, оба эти ребенка ходили в одну школу учиться читать и писать. И когда сын султана, который был удивительным лентяем, увидел сына рыбака, который был очень прилежным, он сказал ему, чтобы унизить:

— Эй, да будет утро твое счастливым, сын рыбака!

И Мухаммед Премудрый отвечал:

— Да будет счастливо утро и для тебя, о сын султана, и да побелит оно лицо твое, черное, как ремешки старых башмаков!

И оба мальчика ходили вместе в школу в течение года, всегда приветствуя друг друга таким образом. Но в конце концов сын султана пошел, рассердившись, рассказать об этом отцу, и он сказал ему: — Сын рыбака, этот пес, каждый день возвращает мне салам, говоря: «Ты, чья кожа черна, как ремешки старых башмаков».

Тогда султан рассердился, но поскольку он не осмелился из-за прошлого наказывать сына рыбака, он позвал шейха-учителя и сказал ему:

— О шейх, если ты захочешь прибить Мухаммеда, сына рыбака, я сделаю тебе прекрасный подарок и дам тебе наложниц и прекрасных белых рабынь.

А школьный учитель обрадовался и ответил:

— Как пожелаешь, о мой повелитель! Я каждый день буду избивать этого ребенка, пока он не умрет от такой пищи.

Поэтому, когда на следующий день Мухаммед Премудрый пришел в школу читать Коран, учитель сказал школьникам:

— Принесите все, что надо для наказания, и тащите сюда сына рыбака!

И школьники по обычаю схватили Мухаммеда, и повалили его на землю, и зажали ему ноги в деревянные колодки. А школьный учитель взял прут и стал бить мальчика по подошвам ног, пока из них не хлынула кровь и ноги его не распухли. И он сказал ему:

— Иншаллах, завтра я начну снова, о тупая башка!

И мальчик, как только его освободили из этого орудия пыток, сбежал из школы так быстро, как только мог. И пошел он к отцу и матери и сказал им:

— Видите! Шейх в школе избил меня до смерти из-за сына султана. Я больше не пойду в школу, и я хочу стать рыбаком, как отец.

И отец сказал ему:

— Хорошо, сын мой. — Он встал, дал ему сеть и корзину и сказал: — Возьми вот эти приспособления для рыбной ловли. А завтра отправляйся на рыбалку, и ты должен поймать ровно столько, сколько нужно для жизни.

И вот на следующий день на рассвете Мухаммед Премудрый пошел и забросил сеть в море. Но в сети оказался только одна-единственная барабулька. И Мухаммед вытащил сеть и сказал себе: «Я зажарю эту рыбку в чешуе и съем ее на обед». Поэтому он собрал немного сухой травы, веточек и кусочков дерева, поджег их и взял прут, чтобы поджарить ее на огне. Тогда рыбка открыла рот и обратилась к нему со словами:

— Не поджаривай меня, о Мухаммед! Я королева среди королев моря! Верни меня обратно нетронутой — и я пригожусь тебе во время несчастья, я приду к тебе на помощь в дни нужды!

И он ответил:

— Ладно, — и выпустил барабульку обратно в море.

Вот и все, что случилось с ним.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Не поджаривай меня, о Мухаммед! Я королева среди королев моря! Верни меня обратно нетронутой — и я пригожусь тебе во время несчастья, я приду к тебе на помощь в дни нужды!

И он ответил:

— Ладно, — и выпустил барабульку обратно в море.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же касается султана, то через два дня он призвал учителя и спросил его:

— Ты побил мальчишку Мухаммеда, сына рыбака?

И школьный учитель ответил:

— В первый же день я избил его так, что он едва не упал в обморок. А потом он убежал и не вернулся. И он теперь, наверное, рыбак, как и его отец.

И султан прогнал его, сказав:

— Уходи, о собачий сын! Да будет проклят твой отец и пусть твоя дочь выйдет замуж за свинью!

После чего султан позвал своего визиря и сказал ему:

— Мальчишка не умер. Что же мы будем делать?

И визирь ответил султану:

— Я найду способ, как умертвить его.

И султан спросил его:

— И как же ты собираешься это устроить?

Он же ответил:

— Я знаю одну очень красивую девушку, дочь султана Зеленых Земель. Эти земли далеко отсюда, на расстоянии семилетнего путешествия, мы прикажем привести сюда сына рыбака, и я скажу ему: «Султан, наш повелитель, очень уважает тебя и рассчитывает на твою доблесть, поэтому тебе нужно отправиться в Зеленые Земли и привезти оттуда дочь султана этой страны, потому что наш господин султан хочет жениться на ней, и никто не может привезти эту принцессу, кроме тебя».

И султан ответил визирю:

— Это хорошо. Пусть приведут мальчика.

Тогда визирь призвал отрока Мухаммеда и сказал ему:

— Наш господин султан хочет отправить тебя в Зеленые Земли, чтобы ты привез ему оттуда дочь султана.

И тот ответил:

— И с каких это пор я знаю дорогу в эти земли?

А визирь сказал:

— Это приказ.

Тогда расстроенный Мухаммед Премудрый пришел к матери своей и все ей поведал.

И сказала ему мать:

— Пойди со своим горем к реке, туда, где она впадает в море, и твое горе рассеется само собой.

И Мухаммед грустно побрел к устью реки.

И когда он бродил в расстройстве по берегу туда и сюда, ходил вверх и вниз, из моря вышла барабулька и поприветствовала его. И она спросила его:

— Почему ты в печали, о Мухаммед Премудрый?

И он ответил:

— И не спрашивай, потому что помочь мне невозможно.

И рыбка сказала ему:

— Все в руках Аллаха! Говори!

И он сказал:

— О барабулька, проклятый визирь сказал мне: «Ты должен привезти для нас дочь султана Зеленых Земель».

И барабулька сказала ему:

— Хорошо. Пойди к султану и скажи ему: «Я собираюсь отправиться в Зеленые Земли за дочерью тамошнего правителя. Однако для этого вы должны позволить мне построить золоченый корабль. И это золото для него должно быть взято из запасов твоего визиря».

И Мухаммед пошел к султану сказать, что ему велела барабулька. И султан не мог поступить иначе, как только позволив ему построить золоченый корабль из золота визиря. А визирь в результате повесил нос до земли и чуть не умер от огорчения и злости. А Мухаммед взошел на золоченый корабль и поплыл на нем вверх по реке.

А барабулька, его верный друг, плыла впереди него, показывая ему путь и проводя его через все разветвления и рукава реки, пока в конце концов он не достиг Зеленых Земель. И Мухаммед Премудрый послал в город глашатая, который кричал: «Каждый, будь то женщина, мужчина или ребенок, молодой или старый, может спуститься к реке, чтобы посмотреть на золоченый корабль Мухаммеда Премудрого, сына рыбака!»

И вскоре все жители города, взрослые и дети, мужчины и женщины, спустились к реке и стали разглядывать золоченый корабль. И они продолжали глазеть на него целых восемь дней. И тогда дочь султана Зеленых Земель тоже не смогла устоять перед любопытством и сказала отцу своему:

— О отец мой, я тоже хочу пойти, как и другие, и полюбоваться кораблем.

И правитель Зеленых Земель согласился на это и приказал заранее кричать по всему городу, что никто — ни мужчина, ни женщина — не должен был выходить из дома в тот день или ходить по берегу, когда принцесса пойдет смотреть на корабль.

И вот дочь местного султана отправилась на берег полюбоваться золоченым кораблем. И она спросила Премудрого Мухаммеда знаками, может ли она взойти на корабль и посмотреть на него также и внутри. И Мухаммед сделал головой и глазами знак, означающий «да», и она поднялась на палубу и начала осматривать корабль. И когда Мухаммед увидел, что она увлеклась осмотром, он молча скинул концы, держащие корабль у пристани, поднял парус и отчалил.

И когда дочь султана Зеленых Земель закончила свой визит, она захотела сойти на берег, но, поднявшись на палубу, увидела, что корабль уже довольно далеко от города ее отца. Поэтому она спросила капитана:

— Куда ты меня увозишь, о Премудрый?

А он ответил:

— Я увожу тебя к моему султану, чтобы он мог жениться на тебе.

Она же сказала ему:

— Неужели этот султан красивее тебя, о Премудрый?

И он ответил:

— Я не знаю. Решай сама. Ты сама скоро увидишь это собственными глазами.

Тогда она сняла кольцо со своего пальца и бросила его в реку. Но в это время барабулька тут же схватила его своим ртом и поплыла вперед, указывая кораблю путь. Принцесса подивилась этому и сказала Премудрому:

— Я не выйду замуж ни за кого, кроме тебя. И я хочу принадлежать здесь тебе по своей воле.

И Мухаммед сказал ей:

— Хорошо. Будь по-твоему.

И он взял ее и насладился ее девственностью. И так они радовали друг друга во время всего пути. И когда они достигли своей цели, Мухаммед, сын рыбака, пошел к султану и сказал ему:

— А вот и я. Я привез тебе дочь правителя Зеленых Земель. Но она просит передать тебе, что не сойдет с корабля, если ты не расстелешь для нее зеленые шелковые ковры по земле, по которым она пройдет в твой дворец. И тогда ты увидишь, как грациозна ее походка.

^{Тогда принцесса Зеленых Земель покинула корабль и пошла по зеленым коврам, покачивая прекрасным станом.}

Жил когда-то султан. И этот султан в один из дней среди прочих дней позвал своего визиря и сказал ему:

— О визирь мой!

И тот ответил:

— Слушаюсь и повинуюсь! Что прикажешь?

И султан сказал ему:

— Я хочу, чтобы ты приказал составить и выгравировать для меня такую надпись, сила которой была бы такой, что, будучи счастлив, я не стал бы гневаться, а будучи зол, не возрадовался бы. И необходимо чтобы тот, кто выгравирует эту надпись, сообщил ей должную силу. И у тебя есть три дня, чтобы выполнить это.

Тогда визирь пошел к мастерам, которые обычно делают печати и амулеты, и сказал им:

— Сделайте надпись для султана.

И он рассказал им, что потребовал султан. Но никто из них не хотел браться за такое мудреное дело. Тогда визирь покинул их в ярости, и он сказал себе: «Я не найду, что мне нужно, в этом городе. Мне нужно поехать в другие края».

И он покинул свой город, и, проезжая по сельской местности, он встретил арабского шейха, который молотил пшеницу на своем поле. И он поприветствовал его, сказав:

— Мир тебе, о арабский шейх!

И шейх вернул ему его приветствие и сказал:

— Йа сиди, куда ты идешь в такую жару?

Он же ответил:

— Я путешествую из-за дела, которое поручил мне султан.

И арабский шейх спросил его:

— Что это за дело?

И он ответил:

— Султан просит меня сделать для него надпись, сила которой была бы таковой, чтобы, будучи счастлив, он не стал бы гневаться, а будучи зол, не возрадовался бы.

И шейх сказал ему:

— И только-то? — И когда визирь ответил: «Да!», он сказал ему: — Хорошо. Присядь, а я принесу тебе поесть.

И шейх на мгновение покинул визиря и подошел к дочери своей, которую звали Ясмин, и сказал ей:

— О дочь моя, приготовь гостю поесть.

Она же спросила:

— И откуда этот господин?

И он ответил:

— От султана.

Она же спросила:

— И чего он хочет?

И отец рассказал ей об этом деле. Но нет смысла повторять это.

Тогда Ясмин, дочь арабов, приготовила блюдо из тридцати яиц, в котором было много сладкого масла, дала его отцу своему с семью хлебными лепешками и сказала ему:

— Подай это страннику и скажи ему: «Дочь моя Ясмин, дочь арабов, приветствует тебя и говорит, что именно она изготовит для тебя эту надпись. И она также велела сказать тебе: «Месяцу исполнилось тридцать дней, на море прилив, и семь дней составляют неделю»».

И ее отец ответил:

— Хорошо, — взял блюдо и ушел.

И когда он шел, масло из тарелки растеклось по его руке, поэтому он поставил блюдо на землю, взял одну из лепешек, вытер ею масло с рук своих и съел ее, а также яйцо, которое ему так хотелось съесть. После чего он поднялся и понес обед визирю, и он сказал ему:

— Дочь моя Ясмин, дочь арабов, посылает тебе привет и говорит, что именно она изготовит для тебя нужную надпись. И кроме того, она велела сказать тебе: «Месяцу исполнилось тридцать дней, на море прилив, и семь дней составляют неделю».

И визирь ответил:

— Сначала поедим, а там видно будет.

И когда он наелся, то сказал отцу Ясмин:

— Скажи ей, пусть она сделает для меня надпись, но месяцу не хватило одного дня, на море отлив, и на неделе было всего шесть дней.

Тогда арабский шейх вернулся к своей дочери и сказал ей:

— Визирь велел тебе сделать надпись, но месяцу не хватило одного дня, на море отлив, и на неделе было всего шесть дней.

Тогда девушка сказала ему:

— Как тебе не стыдно, отец мой, что ты сделал?! Я даю тебе отнести еду, а ты по пути съедаешь яйцо, лепешку и приносишь блюдо без масла!

Он же ответил:

— Валлахи, это правда! Но, о дочь моя, блюдо было полно масла, оно и пролилось мне на руку, поэтому я и вытер масло лепешкой, которую съел, а потом мне захотелось съесть яйцо, я съел и его.

Она же сказала:

— Ладно, это не имеет значения. Давай я сделаю надпись.

И она подготовила все для письма и составила такую надпись: «Любое чувство, боль или радость, приходит к нам от Аллаха». И она послала эту надпись визирю, который взял ее и, поблагодарив Ясмин, дочь арабов, ушел, чтобы отнести ее султану.

И султан, взяв эту надпись и прочитав ее, спросил визиря:

— Кто сделал эту надпись?

И визирь ответил:

— Девушка по имени Ясмин, дочь арабов.

И султан сказал визирю:

— Приведи меня в дом отца ее, чтобы я мог жениться на его дочери.

Тогда визирь взял султана за руку и пошел с ним, чтобы найти арабского шейха. И, найдя его, он сказали ему:

— О арабский шейх, мы пришли породниться с тобою.

Он же ответил:

— Это возможно. Но как?

И визирь ответил:

— Твою дочь Ясмин хочет взять за себя наш господин султан, который перед глазами твоими.

И шейх ответил:

— Хорошо. Мы слуги его. Но пусть мою дочь положат на одну чашу весов, а на другую — золото. И пусть вес этих чаш станет равным, потому что Ясмин дорога сердцу отца своего.

И визирь ответил:

— Не вижу никаких препятствий.

И они пошли за золотом, чтобы положить его на чашу весов, а арабский шейх усадил свою дочь на другую чашу. И когда девушка и золото уравновесились, сразу же написали брачный договор. И султан устроил большой праздник в арабской деревне. И в ту же ночь он вошел в дом юницы, в дом отца ее, и забрал ее девственность и порадовался вместе с нею. А утром он ушел вместе с нею и устроил ее во дворце своем.

И прошло некоторое время, и арабская красавица Ясмин во дворце султана стала томиться и затосковала до последних пределов.

И тогда султан вызвал к ней доктора и сказал ему:

— Пойди поскорее и осмотри Ясмин, дочь арабов. Я не знаю, почему она так тоскует и худеет.

И доктор пошел и осмотрел Ясмин.

Затем он вернулся к султану и сказал ему:

— Она не привыкла жить в городе, потому что она деревенская девушка, и ее грудь сжимается из-за нехватки воздуха.

И султан спросил:

— И что же делать?

А врач ответил:

— Пусть для нее построит дворец у моря, где она сможет дышать свежим воздухом, и она станет еще красивее, чем была.

И султан немедленно приказал каменщикам построить дворец у моря. Когда же он был закончен, томящаяся Ясмин, дочь арабов, была туда доставлена.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Немедленно приказал каменщикам построить дворец у моря. Когда же он был закончен, томящаяся Ясмин, дочь арабов, была туда доставлена. И после того как она прожила в этом дворце некоторое время, худоба ее прошла и она перестала томиться.

И вот однажды, когда, прислонившись к окну, смотрела на море, она увидела, как на берег к подножию дворца пришел рыбак, чтобы забросить сеть свою. И когда он вытащил ее, не увидел внутри ничего, кроме камней и пустых раковин. И рыбак расстроился, а Ясмин заговорила с ним и сказала ему:

— О рыбак, если ты захочешь снова забросить сеть в море на мою удачу, я дам тебе золотой динар.

И рыбак ответил:

— Хорошо, о госпожа моя.

И он забросил сеть в море на удачу Ясмин, дочери арабов. Он вытащил ее и нашел там медный кувшин. И он показал его Ясмин, которая завернулась в накидку, спустилась к рыбаку и сказала ему:

— Вот тебе динар, отдай мне кувшин.

Но рыбак ответил:

— Нет, ради Аллаха! Я отдам тебе кувшин не за динар, а лишь в обмен на невинный поцелуй в щеку.

И когда они беседовали так, стоя рядом, их случайно увидел султан. Бросился на рыбака, убил его мечом своим и бросил тело его в море. Затем он повернулся к Ясмин, дочери арабов, и сказал ей:

— Я больше не хочу тебя видеть! Иди куда хочешь!

И она ушла. И шла два дня и две ночи, томимая голодом и жаждой. И пришла в город, села у дверей лавки какого-то купца и сидела там с утра до полуденной молитвы.

И тогда купец сказал ей:

— О госпожа, ты сидишь здесь с самого утра. Почему?

Она же ответила:

— Я нездешняя, и я никого не знаю в этом городе. И я ничего не ела и не пила уже два дня.

Тогда купец позвал своего негра и сказал ему:

— Забери отсюда эту госпожу и отведи ее ко мне домой. И скажи там, чтобы ей дали еду и питье.

И негр привел Ясмин в дом купца и сказал жене его, своей хозяйке:

— Мой господин велит тебе дать этой девушке еду и питье.

А жена купца посмотрела на Ясмин, разглядела ее и воспылала к ней ревностью, ибо та была красивее ее. И она повернулась к негру и сказала ему:

— Хорошо. Отведи госпожу в курятник на заднем дворе. И негр взял Ясмин за руку и отвел ее в курятник.

И Ясмин оставалась там до вечера, а жена купца никоим образом не заботилась о ней, не давая ни есть, ни пить. И тогда Ясмин, дочь арабов, вспомнила о медном кувшине, который был у нее под рукой, и она сказала себе: «Посмотрим, может, там есть немного воды, и я смогу попить». И, думая так, она взяла кувшин и откинула крышку — и тут же из кувшина явилась чаша с водой, и Ясмин помыла в ней руки. Затем она подняла глаза и увидела перед собой поднос с едой и напитками в бутылях. И она ела, пила и была счастлива. Затем снова откинула крышку кувшина — и из него вышли десять молодых белых рабынь с кастаньетами в руках, которые начали танцевать в курятнике. И когда они закончили свои танцы, каждая из них бросила по десять кошельков с золотом на колени Ясмин. А потом все они исчезли в кувшине.

И Ясмин, дочь арабов, оставалась в курятнике целых три дня, и она ела, пила и веселилась с молодыми девушками, выходившими из кувшина. И каждый раз после танцев, перед тем как исчезнуть в кувшине, они бросали ей кошельки, наполненные золотом, и в конце концов курятник был заполнен им чуть ли не до потолка.

Однако в конце третьего дня негр купца зашел на задний двор, чтобы удовлетворить малую нужду. И он увидел Ясмин и был удивлен этому, потому что, по словам жены купца, она уже давно должна была уйти. И Ясмин сказала ему:

— Твой господин послал меня сюда, чтобы ты мог накормить меня или же оставить меня тут умирать от голода и жажды?

И раб ответил:

— Мой господин думал, что тебе дали хлеба и воды и что ты ушла в тот же день.

Затем он поспешил к своему хозяину в лавку и сказал ему:

— Йа сиди, бедная девушка, которую вы отправили со мной в дом три дня назад, оставалась все это время на заднем дворе, в курятнике, и у нее не было ни еды, ни питья.

И тогда купец, который был хорошим человеком, разозлился, и он немедленно вышел из лавки и пошел к жене своей. И он крикнул ей:

— Почему, черт возьми, ты не дала этой бедной девушке поесть?!

И он принялся бить ее, пока его рука не устала. Потом взял хлеб и что-то еще из съестного, пришел на задний двор и сказал Ясмин:

— Вот, возьми и поешь. И не вини нас за то, что мы что-то забыли.

Она же ответила:

— Пусть Аллах вознаградит тебя за доброту твою! Твои заботы достигли своей цели. А теперь, если хочешь продлить заботы, я попрошу тебя об одной вещи.

И он сказал:

— Говори, я слушаю.

И она сказала:

— Я хочу, чтобы ты построил для меня дворец в таком-то городе, который был бы вдвое красивее дворца султана.

И он ответил:

— На свете нет ничего невозможного! Конечно!

И она сказала:

— Вот золото для этого. Возьми сколько хочешь. И если каменщики обычно берут за свою работу драхму, ты будешь давать им четыре, чтобы ускорить строительство.

И купец ответил, что согласен. И он взял деньги и пошел собирать каменщиков и архитекторов, которые за короткое время построили дворец вдвое краше, чем дворец султана. А затем он вернулся в курятник к Ясмин, дочери арабов, и сказал ей:

— Йа ситти, дворец закончен.

А она сказала ему:

— Вот деньги. Возьми их и пойди купи мебель и ковры для дворца. И приведи иноземных слуг-негров, которые не знают арабского.

И купец пошел покупать мебель и ковры и добывать слуг, о которых шла речь и которые не понимали по-арабски, а потом он вернулся в курятник, чтобы сказать Ясмин, дочери арабов:

— О госпожа моя, теперь все в порядке! Будь любезна прийти и стать владелицей дворца своего!

И Ясмин, дочь арабов, прежде чем покинуть курятник, сказала купцу:

— Курятник, где я нахожусь, по-прежнему полон золота до потолка. Возьми его себе в качестве подарка от меня и за все твои хлопоты.

И она простилась с купцом.

И это все, что было с ним.

Что же касается Ясмин, то она вошла во дворец и, купив себе великолепную царскую одежду, облачилась в нее и села на трон. И она выглядела как блистательный правитель.

И это все, что было с нею.

Что же касается ее мужа-султана, который убил рыбака и отрекся от нее, то через некоторое время он успокоился и стал вспоминать ее по ночам. И потому он позвал своего визиря и сказал ему:

— О визирь!

И тот ответил:

— Слушаю, мой повелитель!

И султан сказал ему:

— Давай переоденемся и отправимся на поиски жены моей Ясмин, дочери арабов.

Визирь же ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И они переоделись, покинули дворец и шли два дня в поисках Ясмин, дочери арабов, расспрашивая о ней всех встречных. И вот наконец они добрались до такого-то города, где она построила себе дворец. И они увидели его, и султан сказал визирю:

— Этот дворец здесь новый, потому что я его не видел во время своих прежних путешествий. Интересно, кому он может принадлежать?

И визирь ответил:

— Не знаю. Возможно, он принадлежит какому-то иноземному правителю, который покорил этот город, а мы об этом и не знали.

И султан сказал:

— Ради Аллаха! Может, это и так. А чтобы проверить это, мы отправим в этот город глашатая, который будет кричать, чтобы никто не зажигал свет в домах в эту ночь. Таким образом мы узнаем, являются ли люди, которые живут в этом городе, нашими послушными подданными или их покорил иноземный правитель.

И действительно, глашатай султана прошел через весь город, выкрикивая этот приказ. И когда наступила ночь, султан с визирем пошли бродить по городским кварталам. И они увидели, что нигде не было света, кроме как в великолепном дворце, которого они раньше не видели. И оттуда доносились песнопения и звуки теорб[15], лютней и гитар.

И тогда визирь сказал султану:

— Вот видишь! Я же говорил, что этот город больше нам не принадлежит и что в этом дворце поселился иноземный правитель!

И султан ответил:

— Возможно. Давай выясним это у дворцового стража.

И они пошли, чтобы расспросить стража. Но поскольку он был варваром и не понимал ни слова по-арабски, то он отвечал им на каждый вопрос: «Шану», что на его языке означало: «Не знаю». И султан с визирем ушли и не могли спокойно заснуть в эту ночью от мучивших их опасений и страхов.

А утром султан сказал визирю:

— Скажи глашатаю, пусть снова кричит по городу, чтобы никто не зажигал свет этой ночью. Так мы еще раз убедимся в увиденном.

И глашатай прокричал волю султана. Настала ночь, и султан пошел со своим визирем бродить по городу. И они увидели, что во всех домах царила тьма, кроме дворца, где свет горел вдвое ярче, чем ночью ранее.

И визирь сказал султану:

— Теперь ты уверен в том, что я сказал тебе о взятия этого края чужеземным правителем?

И султан ответил:

— Значит, это правда! Но что же нам делать?

А визирь сказал:

— Пойдем спать, а завтра посмотрим.

А на следующий день визирь сказал султану:

— Пойдем погулять, как и все остальные, под стенами дворца. Я оставлю тебя внизу, а сам пройду тихонько внутрь, чтобы увидеть собственными глазами и услышать собственными ушами, из какой страны этот правитель.

И вот когда они подошли к привратнику, а тот отвернулся, визирю удалось прошмыгнуть мимо него, и он сумел пробраться в тронную залу. И когда он увидел Ясмин, дочь арабов, он поприветствовал ее, полагая, что приветствует молодого правителя. И она вернула ему его приветствие и предложила сесть. И когда он сел, Ясмин, дочь арабов, которая узнала визиря, но не знала о присутствии в городе ее супруга-султана, откинула крышку кувшина — и угощение было подано, и десять прекрасных белых рабынь вышли из кувшина и начали танцевать с кастаньетами. И после танца каждая из них бросила на колени Ясмин десять кошельков с золотом. И она взяла их и отдала визирю, сказав ему:

— Прими их как дар, потому что я вижу, ты беден.

И визирь поцеловал ее руку и сказал ей:

— Пусть Аллах дарует тебе победу над твоими врагами, о царь времен, и пусть Он продлит твои дни для нас!

А затем он ушел и пошел к султану, который сидел рядом с привратником у ворот дворца. И султан спросил визиря:

— И что ты там видел, о визирь мой?

И визирь ответил:

— Ох! Я же говорил тебе, что этот край был отобран у нас! И веришь ли, мне дали сто кошельков с золотом в подарок и сказали: «Возьми это, потому что ты бедняк». Именно так и сказали! Можно ли после этого сомневаться в том, что этот город и этот край захвачены?!

И султан сказал:

— Ты правда так думаешь? Тогда я тоже постараюсь усыпить бдительность привратника и пройти наверх, в тронную залу, чтобы увидеть этого правителя.

И он сделал то, что сказал. И когда Ясмин, дочь арабов, увидела его, она не показала виду, что узнала его. И она поднялась со своего трона в его честь и сказала:

— Будь добр, сядь!

И когда султан увидел, что человек, которого он считал иностранным правителем, встал в его честь, его сердце успокоилось, и он сказал себе: «Это, конечно, мой подданный, а не иноземный правитель, иначе он не стал бы так вставать передо мною». И он сел на указанное ему на место, и были поданы закуски, и он ел, пил и был счастлив. И, подкрепившись таким образом, он спросил Ясмин, дочь арабов:

— О незнакомые мне люди, кто вы?

И Ясмин, дочь арабов, улыбнулась и ответила:

— Мы богатые люди.

И, сказав так, она открыла кувшин — и тут же из него вышли десять чудесных белых рабынь, которые начали танцевать с кастаньетами. И прежде чем исчезнуть, каждая из них бросила на колени Ясмин десять кошельков с золотом.

И султан удивился и был на грани восхищения…

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И Ясмин, дочь арабов, улыбнулась и ответила:

— Мы богатые люди.

И, сказав так, она открыла кувшин — и тут же из него вышли десять чудесных белых рабынь, которые начали танцевать с кастаньетами. И прежде чем исчезнуть, каждая из них бросила на колени Ясмин десять кошельков с золотом.

И султан удивился и был на грани восхищения, и он сказал Ясмин, дочери арабов:

— Скажи, брат мой, где ты купил этот удивительный кувшин?

Она же ответила:

— Я не покупал его за деньги.

Тогда он спросил:

— Так за что же ты купил его?

И она сказала:

— Я увидел этот кувшин в доме одного человека и сказал ему: «Отдай мне этот кувшин за что хочешь». И он ответил: «Этот кувшин не продается и не покупается. Но если ты хочешь, чтобы я отдал его тебе, пойди и сделай со мной то, что петух делает с курицей, и тогда я отдам тебе кувшин». И тогда я сделал то, что он хотел. И он отдал мне кувшин.

И Ясмин говорила так только потому, что у нее был один план.

И когда султан услышал эти ее слова, он сказал:

— Что ж, хорошо, это нетрудно. И ты тоже мог бы сделать это со мною, если решишься отдать мне кувшин, и даже дважды.

А Ясмин, дочь арабов, сказала:

— Нет, дважды недостаточно, иначе Аллах не откроет дверь для милостей Своих.

Тогда он сказал:

— Ну ладно, тогда сделай это со мной четыре раза за этот кувшин.

И Ясмин, дочь арабов, сказала ему:

— Хорошо, встань и иди в ту комнату.

И они вошли один за другим в комнату. И когда Ясмин, дочь арабов, увидела, что султан принял нужную позу, для того чтобы заполучить этот кувшин, она стала так смеяться, что упала на спину. Затем она сказала султану:

— Машаллах[16], о царь времен! Неужели ты, султан, хочешь, чтобы тебя поимели за кувшин?! О чем же ты думал тогда, когда взял на себя грех убить рыбака, который сказал мне: «Я отдам тебе кувшин в обмен на невинный поцелуй в щеку»?!

Услышав эти слова, султан был ошеломлен и поражен. И тогда он узнал Ясмин, дочь арабов, засмеялся и сказал ей:

— Так это ты? И все придумала ты?

И он поцеловал ее и помирился с нею. И потом они жили вместе в полной гармонии, довольстве и согласии. Хвала Аллаху, Создателю гармонии и Распределителю счастья и процветания!

И, рассказав таким образом историю о Ясмин, дочери арабов, начальник стражи Нур ад-Дин замолк. И, выслушав ее, султан Бейбарс был очень доволен и сказал ему:

— Клянусь Аллахом, это необыкновенная история!

Затем шестой начальник стражи, которого звали Гамаль ад-Дин[17], подошел к Бейбарсу и сказал:

— О царь времен, если позволишь, я расскажу тебе историю, которая тебе, безусловно, понравится.

И Бейбарс сказал ему:

— Ну конечно! Разрешаю!

И начальник стражи Гамаль ад-Дин начал так:

Однажды, о правитель времен, жил султан, у которого была дочь.

И принцесса эта была очень красива, и все ее очень любили и баловали. И кроме того, она была очень кокетливой. А звали ее Далайла.

И вот однажды она сидела и расчесывала волосы. И нашла в голове маленькую вошь. И она некоторое время рассматривала ее, а потом встала, захватила ее пальцами и пошла в погреб, где хранились огромные глиняные горшки с маслом и медом. Открыла большой горшок с маслом, аккуратно положила вошь на масло, закрыла крышку горшка и ушла.

Прошли дни, прошли годы. И принцесса Далайла достигла своего пятнадцатилетия, давно позабыв о вши, которую она оставила в горшке.

Но вот в один из дней вошь, которая тоже подросла, разбила огромный горшок и вышла из него, схожая по размеру, внешнему обличью и по рогам с нильским буйволом. И смотритель, который в это время дежурил в погребе, в ужасе убежал и позвал на помощь слуг. И они окружили вошь, схватили ее за рога и притащили к султану.

И султан спросил:

— Что это такое?

А принцесса Далайла, которая стояла рядом, воскликнула:

— О! Да это моя вошь!

И изумленный султан спросил ее:

— Как это, дочь моя?

А она ответила:

— Когда я была маленькой, я однажды расчесывала волосы и нашла эту вошь у себя на голове. И я взяла и засунула ее в огромный горшок с маслом. А теперь она выросла, стала огромной и разбила этот горшок.

И султан, услышав это, сказал дочери своей:

— О дочь моя, настало время тебе выйти замуж. Вот смотри, эта вошь нынче разбила горшок, а завтра того и гляди ты разломаешь стену дворца, чтобы пойти знакомиться с мужчинами. Вот почему надо поскорее выдать тебя замуж. И да защитит нас Аллах от разбитых вещей!

Затем султан повернулся к визирю своему и сказал ему:

— Убей эту вошь, сними с нее шкуру и повесь ее на ворота дворца. А потом приведи моего меченосца и главу дворцовых грамотеев, отвечающего за написание брачных контрактов. И я отдадим дочь мою Далайлу тому, кто признает, что висящая на воротах шкура — кожа вши. А если претендент на ее руку не скажет этого, ему отрубят голову, а его кожа будет висеть на воротах рядом с кожей вши.

И визирь немедленно убил вошь, снял с нее шкуру и повесил ее на ворота дворца. Затем он послал глашатая, который стал кричать по всему городу: «Тот, кто узнает, чья кожа висит на воротах дворца, женится на эль-Сетт Далайле, дочери султана! А если не узнает, ему отрубят голову!»

И многие жители города проходили перед кожей вши.

И одни говорили:

— Это кожа буйвола. — И им отрубали головы.

А другие говорили:

— Это шкура козла. — И их головы тоже были отрублены.

И вскоре сорок отрубленных голов и сорок содранных кож висели уже рядом с кожей вши.

А затем к воротам дворца пришел…

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

А затем к воротам дворца пришел юноша, который был прекрасен, как звезда Сириус, когда она сияет над морем. И он спросил у людей:

— Что это за толпа перед дворцом?

И ему ответили:

— Кто узнает, чья это кожа, тот получит в жены дочь султана.

И тогда юноша подошел к визирю, меченосцу и шейху дворцовых грамотеев, которые сидели у дворцовых ворот, под кожей, и сказал им:

— Я скажу вам, чья это кожа.

И они ответили ему:

— Хорошо.

Тогда он сказал им:

— Это кожа вши, выросшей на масле.

И ему ответили:

— Это правда. Заходи, о храбрец, и заключи брачный договор у нашего султана!

И юноша пришел к султану и сказал ему:

— Это кожа вши, выросшей на масле.

И султан ответил:

— Верно. Пусть напишут брачный договор для этого храбреца и моей дочери Далайлы!

И договор был тотчас написан, и свадьба отпразднована. И юноша вошел в брачную комнату и насладился Далайлой. И Далайла тоже была счастлива в объятиях юноши, который был прекрасен, как звезда Сириус, сияющая над морем.

И пробыли они вместе во дворце сорок дней, по истечении которых юноша пришел к султану и сказал ему:

— Я царский сын, и я хочу взять молодую жену свою и уехать, чтобы отправиться в царство моего отца и потом остаться жить в нашем дворце.

И султан, настояв на том, чтобы тот задержался еще на некоторое время, в конце концов сказал:

— Хорошо, — и добавил: — Завтра, о сын мой, мы собираемся принести для тебя подарки, рабов и евнухов.

А юноша ответил:

— Зачем? У нас их много, и я не хочу ничего, кроме жены моей Далайлы.

И султан сказал ему:

— Хорошо. Забирай ее и уходи. Но я молю, чтобы ты взял с собой и ее мать, чтобы она узнала, где живет дочь ее, и навещала ее время от времени.

Юноша же ответил:

— Зачем нам излишне утомлять ее мать, женщину уже в возрасте? Вместо этого я обязуюсь каждый месяц привозить сюда супругу свою, чтобы вы все могли ее повидать.

И царь сказал:

— Я согласен.

И юноша взял жену и отправился с нею в свою страну.

Но на самом деле этот красивый юноша был не кто иной, как гуль, причем самого опасного рода.

И он поместил Далайлу в дом свой, который одиноко стоял на вершине горы. А сам отправился к ближайшим деревням — рыскать во тьме, устраивать засады на дорогах, совершать нападения, стращать беременных женщин до выкидышей, пугать старух и детей, выть на луну, взлаивать у дверей домов, визжать в ночи, разрывать могилы, обгладывать мертвых и причинять сотни бедствий. После этого он снова принял облик прекрасного юноши, и принес жене своей Далайле человеческую голову, и сказал ей:

— Возьми, Далайла, эту голову, запеки ее в печи и раздели, чтобы мы могли съесть ее вместе.

Но она ответила ему:

— Это же человеческая голова, а я ем только баранину.

Тогда он ответил:

— Ладно.

И он пошел за овцой, и она приготовила ее на ужин.

И так они продолжали жить в этом одиноко стоящем доме на вершине горы. И Далайла ничего не могла поделать со своим мужем-гулем, а он предавался своим злодеяниям, каждый раз возвращаясь домой со следами насилия, кровопролития и убийств. И она стала за восемь дней худой, бледной и немощной. А по прошествии восьми дней такой жизни юноша-гуль вышел из дома и преобразился, приняв облик жены своей, он облачился в женскую одежду и постучал в дверь.

Далайла посмотрела в окно и спросила:

— Кто там стучится в дверь?

И гуль ответил голосом ее матери:

— Это я! Открой, дочь моя!

Тогда Далайла поспешно спустилась вниз и открыла дверь.

И гуль в облике матери сказал ей после приветов и поцелуев:

— О милая дочь моя, я пришла, чтобы предупредить и спасти тебя, ибо мы узнали, что муж твой — гуль и он заставляет тебя есть человеческую плоть! Ах! Как же ты здесь живешь, дочь моя?! Я боюсь, он сожрет тебя! Пойдем, беги отсюда со мною!

Но Далайла, не желавшая ничего говорить против мужа, ответила так:

— Замолчи, о мать моя! Здесь нет ни гуля, ни запаха гуля! Не говори этих страшных слов на нашу погибель! Мой муж — царский сын, и он прекрасен, как звезда Сириус, когда она сияет над морем! И он подает мне каждый день жирную баранину!

Тогда гуль покинул ее, и в сердце своем он радовался тому, что она не узнала его тайну. И он снова принял вид прекрасного юноши, принес жене своей овцу и сказал ей:

— Возьми и приготовь ее, Далайла!

Она же ответила ему:

— К нам приходила моя мать, хотя я ее и не звала. И она велела мне поприветствовать тебя.

Он же ответил:

— Я очень сожалею, что припозднился и не смог встретиться с нею, преданной матерью жены моей. — А потом он добавил: — Быть может, ты хотела бы повидать и свою тетю, сестру твоей матери?

И она ответила:

— О да!

Тогда он сказал ей:

— Хорошо. Завтра я пришлю ее к тебе.

И назавтра, когда наступил день, гуль превратился в тетю Далай-лы и пришел постучать в дверь.

И Далайла спросила из окна:

— Кто там?

А он сказал:

— Открой, это я, твоя тетя! Мои мысли были о тебе, и я пришла повидать тебя!

И Далайла спустилась вниз и открыла дверь. И превратившийся в тетю гуль, расцеловал Далайлу в обе щеки, а потом заплакал долгими горючими слезами и сказал голосом тети:

— Ах! О дочь сестры моей, ах! О, несчастье на нашу голову!

И Далайла спросила:

— Что случилось, о тетя? Что произошло?

Она же в ответ только причитала:

— Ах! Ай-ай-ай!

И Далайла спросила:

— Что с тобой, о тетя? У тебя что-нибудь болит?

Та же ответила:

— Нет, о дочь сестры моей, я убиваюсь из-за тебя! Мы узнали, что тот, за кого ты вышла замуж, — гуль!

Но Далайла ответила:

— Замолчи и не говори таких слов, о тетя! Мой муж — царский сын, как и я дочь султана! Его сокровища больше, чем сокровища моего отца. И он похож на звезду Сириус, когда та сияет над морем!

В эту минуту Шахерезада заметила приближение утра и остановилась, не желая злоупотреблять полученным разрешением.

А когда наступила

она сказала:

Красотой своей он похож на звезду Сириус, когда та сияет над морем!

Затем она приготовила обед из овечьей головы, чтобы показать ей, что ее муж ест овец, а не сынов Адама. И гуль после обеда ушел довольный и обрадованный. И он не преминул вскоре вернуться в обличье прекрасного юноши с овцой для Далайлы и с только что отрубленной человеческой головой для себя.

И Далайла сказала ему:

— Моя тетя приходила навестить меня, и она просила передать тебе салам.

Он же ответил:

— Хвала Аллаху! Твои родители очень любезны, они не забывают меня. А тебе нравится и твоя вторая тетя, сестра отца твоего?

И она ответила:

— О да!

Тогда он сказал:

— Хорошо. Я отправлю ее к тебе завтра, а после ты больше не увидишь ни одного из своих родственников, потому что я боюсь, что они начнут болтать про меня.

И на следующий день он предстал перед Далайлой в образе ее тети, сестры отца ее. И после приветствий, поклонов и поцелуев с обеих сторон тетя начала горько плакать и сказала:

— Какое несчастье и какое горе на нашу голову и на твою, о дочь моего брата! Мы узнали, что тот, за кого ты вышла замуж, — гуль! Скажи мне правду, о дочь моя, ради господина нашего Мухаммеда, да пребудет над ним мир и молитва!

Тогда Далайла уже больше не могла сдерживаться и рассказала шепотом и дрожа о душившем ее секрете:

— Молчи, о тетя, или длина наша превратиться в ширину нашу! Представь, он приносит мне человеческие головы, а поскольку я отказываюсь от них, он ест их в одиночестве! Ах! Боюсь, он скоро меня сожрет!

Однако, как только Далайла произнесла эти слова, ее тетя приняла свое истинное обличье, превратившись в ужасного гуля, который заскрипел зубами. И под его взглядом Далайлу охватил смертельный ужас и она затрепетала. А он злобно ей крикнул:

— Значит, так ты хранишь мои секреты, Далайла?!

А она бросилась к его ногам и сказала:

— Я под твоей защитой, прости меня на этот раз!

А он сказал ей:

— А ты защитила меня от нападок своей тети?! Ты обесчестила меня перед ней! Нет! Я не могу пощадить тебя! И я сожру тебя!

Она же ответила:

— Ну что ж, такова, наверное, судьба моя, и ты действительно должен меня съесть. Но я такая грязная, и вкус моей плоти тебе не понравится. Поэтому будет лучше, если ты сначала отведешь меня в хаммам, чтобы я смогла там вымыться для твоей трапезы. И когда я выйду из хаммама, я буду белой и мягкой, и вкус моей плоти будет приятен для тебя. И тогда ты сможешь меня съесть, начав с любого места по твоему желанию.

И гуль ответил:

— Ты говоришь дело, о Далайла.

И не откладывая он подарил ей большой золоченый таз и полотенце для хаммама. Затем он пошел к своему знакомому, такому же гулю, как и он, и тот превратил его в осла, а сам обернулся погонщиком осла. И он посадил Далайлу на осла и пошел с нею в ближайшую деревню, в хаммам, неся таз на голове своей.

И, придя в хаммам, он сказал тамошней привратнице:

— Вот тебе три золотых динара, чтобы эта госпожа, дочь султана, смогла принять хорошую ванну. А после ты вернешь ее мне, как я теперь поручаю ее тебе.

И он проводил Далайлу до входной двери хаммама, а сам сел снаружи.

И Далайла вошла в первую комнату хаммама, раздевалку, и села на мраморную скамью. И она одиноко просидела там грустная, рядом со своим золоченым тазом и узлом с драгоценной одеждой, в то время как все молодые девушки приняли ванны и помылись. И после того как растиральщицы помассажировали их, они вернулись в раздевалку, были радостными и шутили между собой. Далайла же при этом тихо плакала в своем углу. И молодые девушки подошли к ней, и каждая спросила:

— Что это с тобой, о сестра моя, почему ты плачешь? Скорее вставай, раздевайся и прими ванну!

Но после слов благодарности она ответила:

— Может ли ванна смыть мое беспокойство?! Может ли она вылечить печаль мою без лекарств?! — и добавила: — Время принять ванну всегда найдется.

Тем временем в хаммам вошла старуха — торговка орешками и жареным арахисом, неся на голове чашу со своим товаром. И молодые девушки купили немного орешков, кто на драхму, кто на полдрахмы, кто на две драхмы. И в конце концов, желая немного отвлечься едой, грустная Далайла подозвала старуху и сказала ей:

— Подойди сюда, о тетя, дай мне орешков на драхму!

И торговка подошла, села и насыпала ей орешков на драхму. А Далайла, вместо того чтобы дать драхму, сунула ей в руку жемчужное ожерелье и сказал:

— О тетя, возьми это для своих детей!

И торговка растерялась и стала в благодарность целовать Далай-ле руки, а та сказала ей:

— Не могла бы ты дать мне свою чашу с орешками и рваную одежду, которую ты носишь, и забрать у меня взамен этот золоченый таз для мытья, мои украшения и мою одежду?

А старуха, которая была не в силах поверить в такую щедрость, ответила:

— Почему, о дочь моя, ты смеешься надо мной, бедной?

И Далайла сказала ей:

— Мои слова от сердца, о мать моя!

Тогда старуха сняла свою одежду и отдала ей. И Далайла оделась на скорую руку, взгромоздила на голову чашу с орешками, обмотала лицо рваной синей вуалью, испачкала руки грязью и вышла через дверь, у которой сидел ее муж-гуль. И, охваченная невероятным ужасом, она прошла мимо него, крича дрожащим голосом, как это делают уличные торговки:

— Каленые орешки, налетай! Жареный арахис для веселья!

И пока она проходила, не узнавший ее гуль почувствовал запах жены своей и подумал: «Как это возможно, что у этой старухи — торговки орешками — запах Далайлы? Ради Аллаха, я узнаю, в чем тут дело». И он крикнул:

— Эй, торговка! Эй ты, с арахисом!

Но поскольку на его оклик старуха даже не повернула головы, он сказал себе: «Зайду-ка я лучше в хаммам». И он встал и спросил привратницу:

— Почему госпожа, которую я тебе доверил, так долго не выходит?

И она ответила:

— Она выйдет с другими женщинами только к вечеру, когда все надушатся, украсят руки хной, а также расчешут и накрасят свои волосы.

И гуль успокоился и снова сел у двери. И он ждал там, пока все женщины не вышли из хаммама. И привратница вышла последней и закрыла хаммам. И тогда гуль сказал ей:

— Эй, что ты делаешь?! Ты что, собираешься запереть там госпожу, которую я тебе доверил?!

Она же отвечала:

— В хаммаме никого не осталось, кроме старухи — торговки орешками, — которую мы оставляем здесь спать каждую ночь, потому что у нее нет жилья.

При этих словах гуль схватил привратницу за шею, начал трясти ее и чуть не задушил. И он крикнул ей:

— О мерзкая сваха! Ты должна нести ответственность за госпожу, ведь я же просил тебя об этом!

А она ответила:

— Я отвечаю за одежду и обувь, я не отвечаю за женщин.

И тогда он еще сильнее стал трясти ее и еще крепче сжал ее шею, а она из последних сил закричала:

— О мусульмане, помогите!

И гуль начал ее избивать, и к нему со всех сторон стали сбегаться люди. А он кричал:

— Даже если бы это было на иной планете, ты должна вернуть мне ее, старая шлюха!

И пока это все, что случилось с привратницей хаммама и старухой — торговкой орешками.

Что же касается Далайлы, то с ней было вот что. Обманув бдительность гуля и выйдя из хаммама, она шла не останавливаясь, намереваясь добраться до родной стороны. И когда она уже ушла на большое расстояние от города, то нашла ручей, где вымыла руки, лицо и ноги, а потом подошла к стоящему неподалеку строению, это был дворец местного правителя. И она села под стеною этого дворца. А спустившаяся вниз по делам рабыня-негритянка увидела ее и поднялась наверх, чтобы рассказать об этом госпоже своей.

— О госпожа моя, — сказала она, — если бы не почтение и страх, которые я испытываю к твоей особе, я бы сказала не кривя душой, что на свете есть девушка красивее тебя.

И хозяйка ответила:

— Ну что ж, пойди скажи ей, чтобы она пришла сюда.

И негритянка спустилась и сказала Далайле:

— Пойди и поговори с моей хозяйкой, которая спрашивает тебя.

Однако Далайла ответила:

— Быть может, моя мать — черная рабыня, или мой отец — негр? С чего это я должна следовать за черной рабыней?

И негритянка поднялась наверх, чтобы передать хозяйке, что ей сказала Далайла. Тогда хозяйка послала белую рабыню, приказав ей:

— Пойди и позови эту женщину снизу.

И белая рабыня подошла к Далайле и сказала ей:

— Пойди, о госпожа моя, и поговори с моей хозяйкой там, наверху.

Но Далайла ответила:

— Я не белая рабыня, и я не дочь рабов, чтобы следовать за белой рабыней!

И та пошла рассказать своей хозяйке, как ответила ей Далайла.

Тогда хозяйка позвала своего сына, а это был царский сын, и сказала ему:

— Спустись и приведи сюда даму, которая находится внизу.

И молодой царевич, который по красоте был похож на звезду Сириус, когда она светит над морем, спустился вниз и сказал Далайле:

— О госпожа, будь так добра, пройди в гарем к царице, матери моей!

А Далайла на этот раз ответила:

— Я пойду с тобой, потому что ты царский сын, а я дочь султана.

И она стала подниматься по лестнице, а царевич следовал за нею.

Однако, как только он увидел, как Далайла поднимается по лестнице во всей своей красе, любовь пронзила сердце его.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Но когда молодой царевич увидел, как Далайла поднимается по лестнице во всей своей красе, любовь пронзила сердце его. И Далайла оценила в душе своей красоту молодого царевича. И в свою очередь, госпожа царица, увидев Далайлу, сказала себе: «Слова рабыни верны. Она действительно красивее меня».

И после приветствий и обменов любезностями царский сын сказал матери:

— Я хотел бы жениться на ней, ибо ясно, что она принцесса царской крови.

И мать ответила ему:

— Это твое дело, сын мой. Ты должен знать, что делаешь.

И молодой царевич сразу позвал кади, спустя некоторое время подписал брачный контракт и отпраздновал свою свадьбу с Далай-лой. И он вошел в ее свадебную комнату.

Но что же случилось с гулем за это время?

А вот что. В день свадебного торжества к царю, отцу прекрасного юноши, пришел некий человек, который привел с собою большую белую овцу, и он сказал царю:

— О мой повелитель, я один из твоих феллахов, и я принес тебе по случаю свадьбы сына твоего в качестве подарка эту большую белую овцу, которую мы откормили. Но ты должен приказать привязать эту овцу к двери гарема, потому что она родилась и выросла среди женщин, и, если вы оставите ее внизу, она будет блеять всю ночь и никому не даст заснуть.

И царь сказал:

— Хорошо, я понял.

И он подарил феллаху почетную одежду, и тот пошел своей дорогой.

А царь отдал белую овцу главе гарема, сказав ему:

— Пойди и привяжи эту овцу к двери гарема, потому что она чувствует себя спокойно только среди женщин.

Однако, когда наступила брачная ночь и царевич вошел в свадебную комнату и, сделав то, что должен был сделать, уснул рядом с Далайлой, белая овца порвала веревку, вошла в комнату и обернулась гулем. И он подхватил Далайлу с брачного ложа, спустился с нею во двор и сказал ей злобно:

— Скажи мне, Далайла, зачем ты бесчестишь меня?

Она же ответила ему:

— Я под твоей защитой! Не ешь меня!

А он сказал ей:

— На этот раз непременно!

Тогда она сказала ему:

— Прежде чем съесть меня, дай мне сходить в кабинет удобств.

И тот ответил на это согласием, провел ее к кабинету удобств и встал там, охраняя дверь и ожидая, пока она закончит.

И как только Далайла оказалась в кабинете удобств, она подняла две руки кверху и сказала:

— О госпожа Зейнаб, дочь нашего благословенного пророка, о вы, спасающие от несчастий, придите ко мне на помощь!

И святая немедленно послала ей одну из своих помощниц из числа джинний. Она проломила стену и сказала Далайле:

— Чего ты хочешь, Далайла?

Она же ответила:

— Снаружи меня караулит гуль, который съест меня, как только я выйду.

И джинния сказала:

— Если я спасу тебя от него, ты позволишь мне обнять и поцеловать тебя при случае?

И Далайла ответила утвердительно, и тогда джинния разбила стену, где стоял гуль, набросилась на него, ударила его, и он упал замертво.

Затем джинния вернулась в кабинет удобств, взяла Далайлу за руку, вывела ее оттуда и показала ей белую овцу, безжизненно лежащую на земле. И тогда они вытащили ее со двора и бросили в канаву.

И это все, что случилось с гулем.

Что же до джиннии, то однажды она появилась вновь, поцеловала Далайлу в щеку и сказала ей:

— Теперь, о Далайла, я хочу попросить тебя об услуге.

И Далайла ответила:

— Как скажешь, моя дорогая.

И джинния сказала:

— Я хочу, чтобы ты слетала со мной всего на одну минуту к Изумрудному морю.

И Далайла ответила:

— Хорошо. Но зачем?

И джинния сказала:

— Мой сын болен, и наш врач сказал, что его можно вылечить, если дать ему выпить чашу воды из Изумрудного моря. Но никто из нас не может наполнить чашу водой из Изумрудного моря, это может сделать лишь дочь Адама. И я прилетела, чтобы попросить тебя об этой услуге.

И Далайла ответила:

— Твой приказ в голове моей и перед глазами моими, если я вернусь сюда до того, как встанет муж мой!

И джинния ответила:

— Конечно!

И она подняла Далайлу к себе на плечи и понесла к берегу Изумрудного моря. И она дала ей золотую чашу. И Далайла наполнила чашу этой чудесной водой. Но она не успела отдернуть свою руку, когда волна накатила на нее, и рука ее тут же стала зеленой, как листья клевера. После чего джинния подняла Далайлу на плечи, доставила в ее спальню и положила на кровать рядом с мужем.

Вот и все, что случилось с джиннией, слугой Сетт Зейнаб, да пребудет над ней мир и молитва!

Однако у этого Изумрудного моря был весовщик, который приходил взвешивать его каждое утро, чтобы посмотреть, не украл ли кто-нибудь из него воду. И в то утро, когда на его берегу побывала Далайла, он тоже взвесил его воду и нашел, что она уменьшилась на объем чаши. И он спросил себя: «Кто же этому виновник или виновница? Кто украл воду из Изумрудного моря? Я стану рыскать по всей земле, пока не выясню это. И я узнаю его по метке на руке, оставленной водою Изумрудного моря, и приведу его к нашему царю, который решит, что с ним делать».

И он взял бусы, браслеты и кольца и положил их на поднос, который поставил себе на голову. И он стал странствовать по всей земле, крича под окнами дворцов царей: «Бусы и браслеты, о принцессы! Изумрудные перстни, о юные дамы!»

И так он бродил по странам, не находя обладательницы зеленой руки, пока не добрался до окон дворца, где жила Далайла. И тут он снова начал кричать: «Бусы и браслеты, о принцессы! Изумрудные перстни, о юные дамы!» И Далайла, стоявшая у окна, увидела на его подносе браслеты и кольца.

И она сказала продавцу:

— О продавец, подожди, я выйду и посмотрю, как они будут смотреться на моей руке.

И она спустилась к продавцу, который на самом деле был весовщиком Изумрудного моря, протянула ему левую руку и сказала:

— Примерь мне кольца и браслеты из тех, что у тебя самые красивые.

Однако продавец отказался и сказал:

— Не стыдно ли тебе, о госпожа, протягивать мне левую руку? Я не примеряю на левые руки.

И Далайла, сильно смутившись, указала ему на свою правую руку, которая была зеленой, как листья клевера, и сказала:

— Правая рука у меня больная.

Он же сказал ей:

— Что это с ней? Я хочу лишь взглянуть на нее, быть может, я смогу помочь тебе.

И Далайла показала ему руку.

Однако, как только весовщик Изумрудного моря увидел руку Далайлы, на которой была зеленая отметина, он понял, что это именно она взяла чашу воды из этого моря. И он вдруг подхватил ее на руки, доставил к царю Изумрудного моря и сказал:

— Она украла у тебя чашу воды, о морской царь! И тебе решать, что теперь с ней делать.

^{И она подняла Далайлу к себе на плечи и понесла к берегу Изумрудного моря.}

В один из дней в том месте, где я нес свою службу, один разбойник-араб прокрался ночью в дом феллаха, чтобы украсть у него мешок пшеницы. Но люди в селении услышали какой-то подозрительный шум и стали громко звать меня, крича: «Вор! Вор!» Однако тому арабу удалось улизнуть, и, несмотря на все мои старания, мне так и не удалось его обнаружить. Но когда я уже направился к воротам, чтобы уйти, я проходил мимо большой кучи пшеницы, которая лежала во дворе. А на вершине этой кучи лежал медный таз, служивший меркой. И вдруг я услышал ужасный пук, раздавшийся в куче пшеницы. И в тот же миг я увидел медный таз, подброшенный в воздух на высоту пяти футов. Тогда я, несмотря на свое изумление, решительно разрыл эту кучу пшеницы и обнаружил там араба, который прятался там задом кверху. И, поймав его и связав, я спросил его о странном звуке, который выдал мне его присутствие.

И он ответил мне:

— И впрямь это я издал его, о господин мой!

И я ответил ему:

— Да проклянет тебя Аллах и оградит нас от лукавого! Зачем же так делать, действуя против своих интересов?

И он ответил мне:

— Это правда, йа сиди, я действовал против своих интересов, это очевидно. Но я сделал это в твоих интересах.

И я спросил его:

— Как это, о сучий сын? И с каких это пор пердун, обладающий такой мощью, может кому-то послужить во благо?

И он ответил мне:

— Не оскорбляй меня понапрасну, о капитан! Я пукнул только для того, чтобы избавить тебя от лишних поисков и усталости от бесполезной беготни за мною. Поэтому я умоляю тебя воздать мне добром за добро, поскольку ты сын добрых людей.

Тогда я, о мой повелитель, не смог устоять перед таким доводом. И я великодушно отпустил его.

Такова моя история.

Услышав этот рассказ начальника стражи Фахр ад-Дина, султан Бейбарс сказал ему:

— Эй! Валлахи! Твоя снисходительность была велика!

Затем, когда Фахр ад-Дин вернулся на свое место, вперед вышел восьмой начальник стражи, которого звали Низам ад-Дин[19]. И он сказал:

— О наш повелитель, то, что я собираюсь рассказать, не имеет ничего общего с тем, что ты только что слышал.

И Бейбарс спросил его:

— Это то, что ты видел сам, или то, что ты слышал от кого-то? И тот ответил:

— Клянусь Аллахом, о мой повелитель, эту историю я слышал.

Жил когда-то бродячий флейтист. И был он женат, и жена его забеременела от него и родила с помощью Аллаха мальчика. Но у флейтиста не было дома ни одной, даже медной, монеты, чтобы заплатить повитухе и чтобы купить что-нибудь жене своей, роженице. И он не знал, что ему делать, и, расстроенный, сказал жене своей: — Пойду я по дорогам Аллаха и стану просить у прохожих подаяния. И если подадут мне две монеты, одну я дам за работу повитухе, а вторую — торговцу курами, чтобы купить тебе курицу, которую ты съешь для себя и для ребенка.

И вот он вышел из дома своего. И когда шел через поле, увидел черную курицу, сидящую на пригорке. Он осторожно подкрался к этой курице и схватил ее, прежде чем она успела убежать. И он нашел под ней отложенное яйцо, положил его в карман и сказал себе: «Благословение сошло на меня сегодня, ибо это как раз то, что мне нужно, и теперь я не пойду попрошайничать. Я отдам эту курицу дочери моего дяди, и она тут же ее приготовит, а яйцо я продам за медную монету, которую передам повитухе в качестве оплаты за труды ее». И он пошел с этим намерением на базар, где торгуют яйцами.

Однако, проходя мимо лавок ювелиров и золотых дел мастеров, он встретил своего знакомого, еврея, который спросил его:

— Что это ты там такое несешь?

И флейтист ответил:

— Курицу с яйцом.

Еврей же сказал ему:

— Дай взглянуть!

И флейтист показал еврею курицу и яйцо.

А еврей спросил его:

— Не хочешь ли ты продать мне это яйцо?

И флейтист ответил:

— Конечно!

Он же спросил:

— За сколько?

Флейтист же сказал:

— Назови цену первым.

И еврей ответил:

— Я куплю его у тебя за десять золотых динаров. Оно больше не стоит.

И бедняк сказал, полагая, что еврей смеется над ним:

— Ты смеешься надо мною, потому что я беден, ибо ты прекрасно знаешь, что оно не стоит столько.

А еврей подумал, что он просит больше, и сказал ему:

— Я предлагаю тебе в качестве последней цены пятнадцать динаров.

Он же ответил:

— Ради Аллаха!

Тогда еврей сказал:

— Вот двадцать золотых динаров! Возьми их или уходи прочь! Тогда флейтист, увидев, что предложение серьезное, отдал яйцо еврею за двадцать золотых динаров и поспешил уйти. Но еврей побежал за ним и спросил:

— А у тебя в доме много таких яиц?

Он же ответил:

— Я принесу тебе еще одно завтра, когда курица снесет его, и продам за ту же цену. Но если бы это был не ты, а кто-то другой, я не продал бы ему яйцо менее чем за тридцать золотых динаров.

Тогда еврей сказал ему:

— Покажи мне, где дом твой, и каждый день я буду приходить, чтобы, не беспокоя тебя, забирать яйцо, и я буду давать за него двадцать золотых динаров…

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и умолкла, не желая по своей скромности злоупотреблять разрешением царя.

А когда наступила

она сказала:

Вот если бы это был не ты, а кто-то другой, я не продал бы ему яйцо менее чем за тридцать золотых динаров.

И флейтист показал ему свой дом, а затем пошел и купил другую курицу, которую он поспешил отдать жене своей, чтобы та ее приготовила. И он щедро заплатил повитухе за ее хлопоты.

А на следующий день он сказал жене своей:

— О дочь моего дяди, будь осторожна и не зарежь случайно черную курицу, которая живет теперь у нас на кухне. Это благодать для нашего жилища. Она откладывает яйца, каждое из которых стоит по нынешним ценам двадцать золотых динаров, и есть еврей, который собирается покупать их у нас по этой цене.

И в самом деле, с этого дня к ним стал приходить еврей, и каждый день он забирал свежеснесенное яйцо и платил за него двадцать золотых динаров. И флейтист с той поры забыл о нужде и открыл на базаре прекрасную торговую лавку.

А когда сын его, который родился в тот день, когда была поймана черная курица, стал достаточно большим, чтобы ходить в школу, бывший музыкант, игравший раньше на флейте, построил за свой счет прекрасную школу и собрал там детей бедняков, чтобы они могли учиться читать и писать вместе с его сыном. И он выбрал для всех превосходного школьного учителя, который знал Коран наизусть и который мог читать его им даже от конца к началу.

И после всего этого бывший флейтист решил стать паломником, чтобы совершить хадж, и он сказал жене своей:

— Позаботься о том, чтобы еврей не окрутил тебя и не забрал нашу черную курицу.

И, сказав так, он уехал с караваном в Мекку.

И вот однажды, через некоторое время после отъезда бывшего флейтиста, еврей сказал жене его:

— Если я дам тебе сундук, полный золота, ты отдашь мне вашу черную курицу?

Она же ответила:

— Как я могу сделать это? Ведь муж мой перед отъездом наказал мне отдавать тебе только ее яйца.

Он же сказал:

— Если он рассердится, не волнуйся. Я беру всю ответственность за этот обмен на себя.

И он открыл сундук и показал ей золото, которое в нем находилось. И женщина обрадовалась, что у нее будет так много золота, и отдала курицу еврею. А он взял ее, сразу же зарезал и сказал жене бывшего флейтиста, чтобы та выпотрошила ее и приготовила. И добавил:

— Я скоро приду и заберу ее. Но если хоть один ее кусочек будет отсутствовать, я вскрою желудок того человека, который съел его, чтобы получить свое.

И он ушел.

А в полдень из школы вернулся сын бывшего флейтиста. И он увидел, что мать его достала приготовленную курицу из кастрюли, положила ее на фарфоровое блюдо и прикрыла муслиновым платком. И душа его страстно возжелала съесть кусочек этой прекрасной курицы. И сын бывшего флейтиста сказал матери:

— Дай мне кусочек, о мать моя!

Она же ответила ему:

— Помолчи! Она нам уже не принадлежит!

Однако, когда мать его ненадолго отлучилась по нужде, он откинул муслиновый платок, разом откусил от курицы гузку[20] и проглотил ее, еще теплую. Это увидел один из рабов, живших в доме, и он сказал ему:

— О юный господин мой, какое несчастье! Нет тебе спасения! Беги поскорей из дома, потому что еврей, который придет забирать свою курицу, распорет тебе живот, чтобы вытащить из него ту гузку, которую ты только что проглотил!

А сын бывшего флейтиста ответил:

— И то верно. Лучше мне убраться, чем лишиться этой славной гузки.

И он сел на своего мула и уехал.

А еврей не замедлил прийти, чтобы забрать курицу. И увидел, что у нее не хватает гузки. И он спросил жену бывшего флейтиста:

— А где гузка?

Та же она ответила:

— Пока меня не было, сын мой откусил ее без моего ведома и проглотил.

И еврей воскликнул:

— Горе тебе! Я отдал все свои деньги за эту гузку! Где сын твой, этот олух? Зови его сюда, чтобы я мог вскрыть ему брюхо и вытащить ее оттуда!

Она же ответила:

— Он в страхе убежал.

Тогда еврей поспешно вышел из дома бывшего флейтиста, стал бродить по городу и окрестностям, расспрашивая о мальчишке, пока не натолкнулся на него, спящего в поле. Осторожно подкрался к нему, чтобы убить, но мальчишка, который лишь дремал, проснулся.

Тогда еврей крикнул ему:

— Иди сюда, о сын бывшего флейтиста! Кто тебе сказал, чтобы ты ел куриную гузку?! Я отдал за нее целый сундук, набитый золотом, и поставил твоей матери определенное условие. А теперь условие нарушено — и ты заплатишь за это жизнью!

А мальчик, не смутившись, ответил ему:

— Иди-ка ты отсюда, еврей! Неужели тебе не стыдно, что ты проделал весь этот путь ради какой-то куриной гузки?! И разве это не еще больший срам, что из-за этой гузки ты хочешь вспороть мне живот?!

Но еврей ответил:

— Ну, погоди, вот увидишь, я это сделаю!

И с этими словами он вытащил из-за пояса нож, чтобы вспороть им мальчику живот. Но тот схватил еврея одной рукой, поднял его и ударил о землю так, что переломались все кости его и длина его вошла в ширину его. И еврей — будь он проклят! — умер в тот же час.

Однако вскоре этому отроку предстояло испытать на себе действие куриной гузки. И действительно, он решил вернуться домой, к матери, по своим следам, но заблудился по дороге и пришел в город, где увидел царский дворец, на воротах которого висели сорок голов без одной. И он спросил людей:

— Отчего висят тут эти головы?

И ему ответили:

— У нашего повелителя есть дочь, которая очень сильна в ручной борьбе. И кто победит ее, тот женится на ней, а кто не победит, тому отрубят голову.

Тогда отрок не раздумывая пошел к царю и сказал ему:

— Я хочу выйти на поле и бороться с твоей дочерью, чтобы померятся с нею силами.

И царь ответил ему:

— О мой мальчик, поверь мне, уходи! Ведь она уже победила стольких мужчин, а они были сильнее тебя! Мне будет горько убивать тебя!

На это отрок ответил:

— Я хочу, чтобы она победила меня, отрубила мне голову и повесила ее на воротах дворца.

Тогда царь сказал:

— Ну тогда напиши это на бумаге и проставь свою подпись.

И юноша написал условия поединка и подписался.

После этого во внутреннем дворе замка был разложен ковер, принцесса и отрок вышли на него, крепко схватились друг за друга, и между ними началось славное сражение. Иногда юноша брал вверх и сбивал принцессу с ног, а иногда она, увертываясь, как змея, в свою очередь, опрокидывала его на землю. И он продолжал сбивать ее с ног, и она сбивала его с ног в течение двух часов, но ни один из них не мог положить противника на лопатки. И тогда царь стал гневаться, что дочь его на этот раз быстро не справилась с противником, и он воскликнул:

— На сегодня достаточно! А завтра вы снова выйдите на поле боя!

Затем царь развел противников в стороны и вернулся в свои покои, где вызвал дворцовых докторов и сказал им:

— Этой ночью вы сделаете так, чтобы во время сна этот юноша, который боролся с моей дочерью, надышался наркотическим дымом, и, когда он произведет свое действие, вы осмотрите его тело, чтобы узнать, носит ли он на себе талисман, который делает его таким стойким. Ибо, по правде говоря, из всех доблестных рыцарей мира дочь моя победила сильнейших и заставила скатиться на землю сорок голов без одной. Почему же она не смогла победить этого молодого человека? Значит, тут должна быть какая-то скрытая причина, и именно эту причину вы и должны обнаружить, иначе ваша врачебная наука ни к чему, и ваша помощь мне будет без надобности, и я выгоню вас из моего дворца и из моего города!

Поэтому, когда наступила ночь и юноша уснул, врачи окурили его наркотическим дымом, а потом, когда он впал в глубокий сон, осмотрели тело его пядь за пядью, постукивая по нему, как постукивают по глиняным кувшинам, и в конце концов они обнаружили внутри него, в его внутренностях, куриную гузку. И они пошли за своими ножницами и прочими инструментами, сделали надрез и вытащили куриную гузку из тела юноши. А потом они зашили надрез, полили его бальзамическим уксусом и вернули все в прежнее состояние.

А под утро юноша пробудился от наркотического сна и почувствовал себя утомленным, и что грудь у него побаливает, и сам он уже не такой крепкий, как прежде, ибо силы его ушли вместе с куриной гузкой, которая обладала чудесным свойством делать непобедимым того, кто съест ее. И, почувствовав, что теперь прежней силы у него нет, юноша не захотел подвергаться опасному испытанию и сбежал, опасаясь, что юная принцесса одолеет его во время поединка и он расстанется с жизнью.

И он уносил ноги, пока не скрылся у него из виду и дворец тот, и город. А потом он встретил трех мужчин, которые ссорились между собой. И он спросил их:

— Из-за чего вы ссоритесь?

И они ответили:

— Из-за одной вещи.

И он сказал:

— Из-за одной вещи? И что это за вещь?

Они же ответили:

— У нас есть ковер. И если кто-то заходит на него и ударяет по нему вот этой палочкой, прося его подняться даже на вершину горы Каф, ковер переносит его туда в мгновение ока. И сейчас мы оспариваем обладание им.

И он сказал им:

— Вместо того чтобы препираться друг с другом за обладание этим летающим ковром, возьмите меня в качестве судьи, и я разрешу ваш спор по справедливости.

И они ответили:

— Будь нашим судьей!

Тогда он сказал им:

— Разложите этот ковер на земле, чтобы я мог оценить его длину и ширину. — А потом он встал посреди ковра и сказал: — Я изо всех сил брошу камень, и вы все трое побежите за ним. Тот, кто добежит до камня первым, и станет обладателем летающего ковра.

И когда они согласились на это, он взял камень и бросил его, и все трое побежали за ним. И пока они бежали, он ударил по ковру палочкой, сказав ему:

— Отнеси меня прямо на царский двор!

И ковер немедленно выполнил этот приказ — и в тот же миг сын бывшего флейтиста был доставлен на тот самый царский двор, где обычно происходила борьба принцессы с претендентами на ее руку.

И юноша воскликнул:

— Вот борец перед вами! Пусть придет его победитель!

И принцесса спустилась во двор и встала на ковре напротив юноши. А он сразу же ударил по ковру палочкой и сказал:

— Лети на вершину горы Каф!

И ковер, ко всеобщему изумлению, поднялся в воздух, и за меньшее время, чем требуется, чтобы закрыть глаза и открыть их, он опустил их на вершину горы Каф.

Тогда юноша сказал принцессе:

— Ну, и кто из нас теперь победитель?! Ты, что вынула из меня куриную гузку, или я, умыкнувший царскую дочь прямо из дворца?!

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Он опустил их на вершину горы Каф.

Тогда юноша сказал принцессе:

— Ну, и кто из нас теперь победитель?! Ты, что вынула из меня куриную гузку, или я, умыкнувший царскую дочь прямо из дворца?!

И она ответила:

— Я под твоей защитой! Прости меня! И если ты захочешь вернуть меня во дворец отца моего, я выйду за тебя, сказав: «Он победил меня». И я прикажу врачам положить куриную гузку обратно в тело твое.

И он ответил:

— Хорошо, однако пословица гласит: «Куй железо, пока оно горячо». И я хочу сделать с тобой, сама знаешь что, прежде чем мы улетим обратно.

И когда она ответила согласием, он лег на нее и, найдя то, что надо, приготовился бить по наковальне до полного размягчения. Но вдруг она ударом ноги сбросила его, и он скатился с ковра. Она же ударила по ковру палочкой и воскликнула:

— Лети, о ковер, и перенеси меня во дворец отца моего!

И ковер в тот же миг поднялся в воздух и понес ее во дворец. А сын бывшего бродячего флейтиста остался один на вершине горы, рискуя умереть от голода и жажды, ведь там не водились даже муравьи. И он стал спускаться с горы, кусая себе руки от ярости. И так он спускался и день, и всю последующую ночь, не останавливаясь, и к утру добрался до середины горы. И на свою удачу, он нашел там две финиковые пальмы, которые склонялись под тяжестью спелых фиников.

Так вот, на одной из этих финиковых пальм финики были красными, а на другой — желтыми. И юноша поспешил собрать финики каждого вида. И поскольку предпочитал желтые, он с наслаждением проглотил один желтый финик. Но тотчас же он почувствовал, как что-то царапает ему кожу на голове, и он поднес руку к голове своей, к тому месту, где ее что-то словно царапало, и почувствовал, как из головы его стремительно вырос рог и обвился вокруг пальмы. И как ни стремился освободиться, он оставался прикрепленным этим рогом к финиковой пальме. И тогда он подумал про себя: «Чему быть, того не миновать, но все же я предпочитаю сначала утолить голод, а потом умереть». И он принялся за красные финики. И вот как только он проглотил один из них, то почувствовал, что его рог оторвался от финиковой пальмы и голова его освободилась. И в мгновение ока рог пропал, словно его и не было, не осталось даже следа на голове.

Тогда юноша сказал себе: «Хорошо». И он принялся есть красные финики, пока не утолил голод. Затем он наполнил свои карманы красными и желтыми финиками и продолжил путь свой. И так он шел день за днем и ночь за ночью целых два месяца, пока не добрался до города своей соперницы, царской дочери.

И он пришел под окна дворца и стал выкрикивать:

— О финики, каких нынче не купишь! О финики, пальцы принцесс! О финики, друзья рыцарей! О финики!

И эти выкрики о финиках, которых невозможно было в то время достать на базаре, услышала царская дочь, и она сказала слугам своим:

— Пойдите скорей и купите мне фиников у этого продавца, да выбирайте самые спелые!

И слуги пошли купить финики, которые благодаря их редкости шли по одному динару за каждый. И они купили шестнадцать фиников за шестнадцать динаров и пошли вручить их госпоже своей.

И царская дочь увидела, что это были желтые финики, именно те, которые ей больше всего нравились. И она съела их все один за другим, все шестнадцать, едва успевая подносить ко рту, и сказала:

— О сердце мое, как они восхитительны!

Но только она сказал это, как почувствовала резкий зуд, от которого у нее в шестнадцати разных местах зачесалась голова. И она быстро поднесла руку к голове своей и почувствовала, что в шестнадцати местах равномерно и симметрично пронзают кожу и вырастают шестнадцать рогов. И не успела она вскрикнуть от ужаса, как эти шестнадцать рогов успели не только вырасти, но и прочно, группами по четыре, прикрепиться к стене.

И, услыхав крики ужаса, которые издавала принцесса вместе с ее служанками, прибежал, задыхаясь, отец ее и спросил:

— Что случилось?

И служанки ответили ему:

— О наш повелитель, мы подняли глаза и вдруг увидели, что из головы госпожи нашей выходят эти шестнадцать рогов и прирастают по четыре к стене! Сам посмотри!

Тогда отец принцессы собрал самых искусных докторов, тех, которые достали из юноши куриную гузку. И они принесли пилы, чтобы отпилить эти рога, но рога не поддавались. И они перепробовали разные другие средства, но не добились нужного результата и не смогли исцелить ее.

Тогда царь прибегнул к крайним средствам и послал глашатая в город кричать: «Тот, кто принесет лекарство царской дочери и избавит ее от шестнадцати рогов, женится на ней и будет назначен наследником престола!»

Вот так-то! И что же случилось дальше?

А дальше было вот что. Сын бывшего флейтиста, который только и ждал этого момента, вошел во дворец, стал между рук царя и сказал:

— Я избавлю принцессу от рогов.

И, подойдя к принцессе, он взял красный финик, разломал его на кусочки и положил один из них ей в рот. И в тот же миг один из рогов открепился от стены, стал укорачиваться и в конце концов на глазах у всех совсем исчез с головы принцессы.

При виде этого все придворные во главе с царем воскликнули от радости:

— О великий врач!

А он сказал:

— Завтра я уберу второй рог.

Тогда его отвели в палаты дворца, где он пробыл ровно шестнадцать дней, и каждый день он избавлял принцессу от одного рога, пока не избавил от всех шестнадцати.

И тогда благодарный царь, находясь на грани изумления, тотчас же велел написать брачный договор для этого юноши и принцессы.

И свадьба их была отпразднована с радостью, и весь город был по этому случаю освещен. А потом наступила ночь обладания и проникновения, и, когда юноша вошел в брачные покои супруги своей, он сказал ей:

— Ну, что теперь скажешь?! Кто из нас двоих победитель?! Ты, вынувшая из меня куриную гузку и укравшая волшебный ковер, или я, отрастивший на твоей голове шестнадцать рогов и заставивший их исчезнуть в мгновение ока?!

И она ответила ему:

— Так это был ты? Ах, ифрит!

И он сказал ей:

— Да это я, сын бывшего флейтиста!

И она сказала ему:

— Клянусь Аллахом! Ты мой победитель!

И легли они на брачное ложе, где были равны в силе и упорстве. И стали они со временем царем и царицей. И жили вместе в полном блаженстве и совершенном счастье.

Такова моя история.

И когда султан Бейбарс услышал эту историю от начальника Низам ад-Дина, он воскликнул:

— Йа Аллах, я уверен, что это самая красивая история из тех, которые я когда-либо слышал!

Тогда вперед вышел девятый начальник стражи, которого звали Джалал ад-Дин[21], поцеловал землю между рук султана Бейбарса и сказал:

— Иншаллах, о царь времен! История, которую расскажу я, наверняка тоже тебе понравится.

Жила когда-то на свете женщина, которая, несмотря на все старания, не зачала и не родила. И вот однажды она встала и обратилась к Небесам с мольбой: «О, дай мне дочку, даже если она тут же умрет, лишь понюхав льняные пеленки!»

И, говоря о запахе льняного белья, она хотела выпросить себе дочурку, пусть даже такую нежную, что ее мог бы убить даже безобидный запах белья.

И вот она зачала и родила дочь, которую дал ей Аллах и которая была так же прекрасна, как восходящая луна, и так же бледна и нежна, как лунный свет. И назвали ее Сетт Укхан.

И вот когда она выросла и ей исполнилось десять лет, царский сын вышел на улицу и увидел ее, прислонившуюся к окну. И любовь к ней пронзила его сердце, и он ушел домой больной от любви. И врачи принялись лечить его, толком не зная, какое лекарство ему нужно. И тогда пришла к нему старуха, которую прислала жена привратника, и сказала, посмотрев на него:

— О! Я вижу, ты влюблен!

И он ответил:

— Да, я влюблен.

Тогда она сказала ему:

— Поведай мне, в кого ты влюблен, и я стану связующей льняной ниточкой между тобой и ею!

И он ответил:

— Я влюблен в прекрасную Сетт Укхан.

Она же сказала:

— Осуши глаза свои и успокой сердце свое, я доставлю ее тебе.

И старуха ушла и вскоре нашла нужную молодую девушку, которая вышла на порог своего дома подышать свежим воздухом. И после приветствий и всяческих добрых пожеланий старуха сказала ей:

— Храни Аллах таких красавиц, как ты, о дочь моя! Все, кто похож на тебя и у которых такие же красивые пальцы, как у тебя, должны уметь прясть лен, ибо нет ничего искуснее, чем веретено в руке прядильщицы. — И с этим словами она ушла.

А девушка пошла к матери своей и сказала ей:

— О мать моя, сведи меня к мастерице.

И мать ее спросила:

— Какой мастерице?

Она же ответила:

— Прядильщице льна.

Мать же ее воскликнула:

— Замолчи! Лен опасен для тебя, а его запах губителен для груди твоей! Если дотронешься до него, то умрешь!

Она же ответила:

— Нет, я не умру!

И она так долго настаивала и плакала, что мать в конце концов отправила ее к мастерице-прядильщице.

И девушка осталась у нее на целый день, учась прясть лен. И все соседки дивились красоте ее и ловкости пальцев. Но вот одна льняная ниточка попала ей под ноготь, и прекрасная Сетт Укхан упала без сознания. И все подумали, что она умерла, пошли к отцу и матери ее и сказали:

— Придите и заберите дочь свою, и да продлит Аллах ваши дни, ибо она умерла.

Тогда отец и мать ее, для которых она была единственной радостью в жизни, разорвали одежды свои и, сотрясаемые ветром бедствия, пошли за саваном, чтобы похоронить дочь. Но в это время к ним подошла старуха и сказала:

— Вы люди богатые, и было бы позором для вас похоронить дочь вашу, просто предав ее тело земле.

И они спросили:

— А что же нам делать?

Старуха же сказала:

— Постройте для нее павильон посреди реки и уложите ее на ложе в этом павильоне. И вы будете ходить туда, когда захотите.

И тогда они построили для нее мраморный павильон на колоннах посреди реки. И они окружили его садом с газонами. И они положили дочь свою на ложе из слоновой кости в этом павильоне и ушли, плача.

Но что же было дальше?

А дальше случилось вот что. Старуха тотчас же нашла царского сына, который был болен от любви, и сказала ему:

— Иди к своей красавице. Она ждет тебя, лежа в павильоне посреди реки.

Тогда молодой царевич поднялся и сказал визирю отца своего:

— Пойдем со мной на прогулку.

И они оба вышли и последовали на расстоянии за старухой, которая показывала царевичу дорогу. И так они дошли до мраморного павильона, и юноша сказал визирю:

— Жди меня у ворот. Я надолго не задержусь.

Потом он вошел в павильон и увидел мертвую девушку. И он сел рядом, оплакивая ее и читая стихи о красоте ее. И он взял ее руку, чтобы поцеловать, и залюбовался ее пальцами, которые были такими тонкими и красивыми. И, любуясь ими, он заметил на одном, под ногтем, льняную ниточку. Он удивился и осторожно вытащил ее.

И тотчас же девушка очнулась от обморока…

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И тотчас же девушка очнулась от обморока, поднялась с ложа, села, улыбнулась молодому царевичу и спросила:

— Где это я?

А он прижал ее к груди своей и ответил:

— Ты со мной!

И он поцеловал ее и лег с нею на ложе. И они пробыли вместе сорок дней и сорок ночей, находясь на верху блаженства.

А потом он отстранился от нее и сказал:

— Я совершенно забыл о визире отца моего, которого оставил ждать снаружи. Я отведу его во дворец и сразу же вернусь.

И молодой царевич вышел из павильона, чтобы найти визиря. И он действительно нашел его и пошел с ним через сад к дворцу отца своего. Но по дороге увидел белые розы и жасмин, удивился и сказал визирю:

— Смотри-ка! Розы и жасмин такие же белые, как щеки Сетт Укхан! О визирь, жди меня здесь еще три дня, позволь мне пойти и снова увидеть щеки Сетт Укхан!

И юный царевич вернулся и пробыл с Сетт Укхан еще три дня, любуясь ее щеками, которые были похожи на белые розы и жасмин.

А потом вышел из павильона, присоединился к визирю и продолжил с ним прогулку по саду, направляясь к выходу. И он встретил по дороге рожковое дерево с длинными черными плодами, был тронут и сказал визирю:

— Смотри-ка! Стручки рожкового дерева, длинные и черные, как брови Сетт Укхан! О визирь, подожди меня здесь еще три дня, чтобы я мог снова увидеть брови Сетт Укхан!

И он вернулся в павильон и пробыл с нею еще три дня, любуясь ее прекрасными бровями, длинными и черными, как плоды рожкового дерева среди ветвей.

А потом он вышел из павильона, снова встретил визиря и продолжил с ним путь через сад к дворцу отца своего. И по дороге ему попался фонтан, единственная струя которого была так прекрасна! И юноша был тронут и сказал визирю:

— Смотри-ка! Струя фонтана напоминает мне стройную Сетт Укхан! О визирь, подожди меня здесь еще три дня, чтобы я снова мог полюбоваться на стать Сетт Укхан!

И он вернулся в павильон и просидел с нею еще три дня, любуясь ее стройностью, схожей со струей фонтана.

Затем юный царевич вернулся к визирю, чтобы продолжить с ним путь через сад к царскому дворцу. Но красавица, увидев, как ее возлюбленный поднимается и снова уходит, хотя он возвращался уже трижды, сказала себе: «На этот раз я хочу пойти и посмотреть, почему он уходит, а потом так скоро возвращается». И она вышла из павильона и остановилась за дверью, которая выходила в сад, чтобы посмотреть, как он уходит. И юноша, обернувшись, увидел, как она выглянула из-за двери. И тогда он вернулся к ней, бледный и опечаленный, и сказал:

— О Сетт Укхан, Сетт Укхан! Я больше никогда не увижу тебя! О, больше никогда!

И он ушел вместе с визирем, чтобы больше не возвращаться.

Тогда Сетт Укхан пошла бродить по саду, плача и жалея, что не умерла на самом деле. И пока она так бродила, увидала, как что-то блеснуло у воды. Она подняла и увидела, что это кольцо царя Сулеймана. И она потерла венчавший его гравированный сердолик — и перстень тотчас сказал ей:

— По твоему приказу вот он я! Что прикажешь?

И она ответила:

^{Потом он вошел в павильон и увидел мертвую девушку. И он сел рядом, оплакивая ее и читая стихи о красоте ее.}

Жил когда-то царь, у которого был сын по имени Мухаммед. И сын однажды сказал отцу:

— Я хочу жениться.

И отец ответил ему:

— Хорошо, подожди, и мы пошлем мать твою посмотреть на девушек брачного возраста в гаремах, и пусть она выберет одну для тебя.

Однако царский сын сказал:

— Нет, отец, я хочу собственными глазами увидеть такую девушку.

И когда царь согласился на это, юный царевич сел на коня своего, красивого, словно он вышел из сказки, и отправился в путешествие. И через два дня пути он встретил в поле человека, который срезал лук-порей, в то время как его юная дочь связывала его в пучки.

И царевич после приветствия сел возле них и сказал девушке:

— Не найдется ли у тебя немного воды?

И она ответила:

— Найдется.

И он сказал:

— Принеси мне напиться.

Она встала и принесла ему кувшин, и он напился. И девушка понравилась ему, и он сказал ее отцу:

— О шейх, отдашь мне в жены дочь свою?

И отец девушки ответил:

— Мы слуги твои.

И царевич сказал ему:

— Хорошо, о шейх! Оставайся здесь со своей дочерью, а я вернусь домой, чтобы приготовить все для свадьбы, а потом вернусь.

И пошел Мухаммед к отцу своему и сказал ему:

— Я обручился с дочерью султана Страны лука-порея!

А отец ему ответил:

— В Стране лука-порея теперь есть султан?

И юноша ответил:

— Да, и я хочу жениться на его дочери.

Тогда царь воскликнул:

— О сын мой, хвала Аллаху, Который дал Стране лука-порея султана! — и добавил: — Хорошо, что его дочь тебе нравится, но подожди немного, мы отправим мать в Страну лука-порея, чтобы увидеть отца-лук-порей, мать-лук-порей и дочь-лук-порей.

И царевич Мухаммед согласился. И вот мать его отправилась повидать отца девушки и обнаружила, что та, которую ее сын назвал дочерью султана Страны лука-порея, была очаровательной во всех отношениях и действительно создана для того, чтобы стать женою царского сына. И она понравилась ей до крайности, и она обняла ее и сказала:

— Дорогая моя, я царица, мать юноши, которого ты недавно видела, и я пришла, чтобы выдать тебя замуж за него!

А девушка ей сказала:

— Как?! Твой сын — сын правителя?!

И она ответила:

— Да, мой сын — сын царя, а я его мать.

И девушка сказала:

— Тогда я не выйду за него замуж.

И царица спросила:

— Почему?

Она же ответила:

— Я выйду замуж только за ремесленника.

Тогда царица рассердилась и сказала мужу своему:

— Девушка из Страны лука-порея не хочет выходить замуж за нашего сына.

И царь спросил:

— Почему?

И царица ответила:

— Потому что хочет выйти замуж только за человека, который умеет что-то делать.

И царь сказал:

— Она права.

Но юный царевич, узнав об этом, заболел.

Тогда царь встал и послал за шейхами различных цехов, и, когда все они пришли и стали между рук его, он спросил первого, который был шейхом плотников:

— Сколько времени потребуется, чтобы научить моего сына твоему ремеслу?

И тот ответил:

— Для этого нужно самое большее два года, но не меньше.

И царь сказал:

— Хорошо. Отойди в сторону.

Затем он повернулся ко второму, который был шейхом кузнецов, и спросил его:

— Как скоро ты сможешь научить моего сына ремеслу твоему?

И тот ответил:

— Для этого мне нужен год, и ни днем меньше.

И царь сказал ему:

— Хорошо. Отойди в сторону.

И так он расспрашивал всех шейхов разных ремесел, и одни отвечали, что им нужен год, другие — два, а другие — три, а то и четыре года. И царь не знал, на что решиться, когда увидел, что позади всех какой-то человек подскакивает, и делает ему знаки глазами, и поднимает руку. И он подозвал его и спросил:

— Почему ты прыгаешь?

И тот ответил:

— Чтобы меня заметил наш господин правитель, ибо я беден, а шейхи ремесленников не предупредили меня о своем прибытии сюда. Я ткач, и я научу твоего сына моему ремеслу за час.

Тогда царь отослал всех прочих шейхов и задержал ткача, и он принес ему шелков разных цветов и ткацкий станок и сказал ему:

— Научи своему искусству моего сына!

И ткач повернулся к подошедшему царевичу и сказал ему:

— Смотри! Я не буду говорить тебе: «Делай так и делай этак». Открой глаза свои и гляди! Смотри, как работают мои руки. — И в мгновение ока ткач соткал платок, а царевич при этом пристально смотрел, как тот работает. Затем ткач сказал ученику своему: — Теперь подойди и сделай такой же платок.

И юноша принялся за дело и соткал великолепный платок, изобразив на нем дворец и сад отца своего.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И в мгновение ока ткач соткал платок, а царевич при этом пристально смотрел, как тот работает. Затем ткач сказал ученику своему:

— Теперь подойди и сделай такой же платок.

И юноша принялся за дело и соткал великолепный платок, изобразив на нем дворец и сад отца своего.

И взял ткач оба платка, и подошел к царю, и спросил его:

— Какой из этих двух платков моя работа, а какой — работа сына твоего?

И царь не раздумывая показал пальцем на работу сына, где был прекрасный рисунок дворца и сада, и сказал:

— Этот твоя работа, и другой тоже твоя работа.

Однако ткач воскликнул:

— Это заслуга славных предков твоих, о царь! Прекрасный платок — дело рук сына твоего, а этот, безобразный, соткал я.

Тогда пораженный царь назначил ткача шейхом над шейхами всех цехов, и тот ушел счастливый.

После чего царь сказал супруге своей:

— Возьми платок, произведение нашего сына, покажи его дочери султана Страны лука-порея и скажи ей: «Мой сын по ремеслу своему ткач шелков».

И мать юного царевича взяла платок, пошла к его избраннице, показала ей платок и повторила ей слова царя. И та, увидев платок, удивилась и сказала:

— Теперь я выйду замуж за твоего сына.

И визирь царя привел кади, и они пошли заключать брачный договор. И была отпразднована свадьба. И принц стал жить на земле дочери султана Страны лука-порея, и у нее родились дети, и на их бедрах был знак — лук-порей. И каждый научился какому-то ремеслу. И все они жили в довольстве и процветании. Но Аллах знает все лучше нас!

Тогда султан Бейбарс сказал:

— Эта история о дочери султана Страны лука-порея понравилась мне своей прекрасной моралью. Но нет ли среди вас еще кого-нибудь, кто мог бы мне что-нибудь рассказать?

Тогда вперед вышел еще один начальник стражи, который был одиннадцатым, и звали его Салах ад-Дин[23]. И, поцеловав землю между рук султана Бейбарса, он сказал:

— Вот моя история.

Однажды случилось так, что у одного султана родился сын и в то же время чистокровная кобыла из его конюшен родила жеребенка. И султан сказал:

— Пусть появившийся на свет жеребенок будет записан на счастье моего новорожденного сына и станет его собственностью.

Когда же ребенок повзрослел, его мать умерла, в тот же день скончалась и кобыла, что родила того жеребенка.

А дни шли, и султан женился на другой женщине, которую он выбрал из дворцовых рабынь. И он повелел отдать мальчика в школу, больше не заботясь о нем и не любя его. И сын его первой жены, как сирота, всякий раз, возвращаясь из школы, приходил к коню своему, гладил его, давал ему поесть и попить и рассказывал о своих горестях и одиночестве.

Так вот, у рабыни, на которой женился султан, был любовник, врач-еврей, — да будет он проклят! И эти двое чувствовали себя очень неуверенно во время своих встреч благодаря присутствию во дворце отрока. И они спрашивали себя: «Что же нам делать?» И они додумались до того, чтобы отравить молодого принца.

И вот однажды он, как обычно, вернулся из школы и пошел к коню своему. И он нашел его плачущим и спросил его, поглаживая: — Отчего ты плачешь, о конь мой?

И конь ответил:

— Я плачу о жизни, которой вскоре ты лишишься.

Он же спросил его:

— И кто же хочет отнять у меня жизнь?

И конь ответил:

— Жена отца твоего и врач-еврей, этот проклятый.

И отрок спросил:

— И как они решили это сделать?

И конь сказал:

— Они припасли для тебя яд, который приготовили из кожи негра. И они положат его в еду твою, поэтому остерегайся вкушать ее.

И вот когда молодой принц подошел к жене отца своего, она поставила перед ним еду. Он взял ее и, в свою очередь, поставил перед кошкой жены султана, которая мяукала у его ног. И прежде чем хозяйка успела помешать ему, кошка проглотила еду и тотчас умерла. А принц встал и вышел, сделав вид, что ничего не заметил.

Тогда жена султана и врач-еврей спросили каждый в душе своей: «Кто мог предупредить его?» И они решили, что никто не мог это сделать, кроме коня его. Тогда жена султана сказала себе: «Ну ладно» — и притворилась, что заболела. И султан призвал этого проклятого врача-еврея, который был их придворным врачом, чтобы тот осмотрел больную. И он осмотрел ее и сказал:

— Лекарство для нее может быть приготовлено из сердца коня, рожденного чистокровной кобылой такого-то цвета.

И султан сказал:

— У меня есть только один конь, который подходит под это описание, это конь моего сына, рожденного первой женою моей.

И когда юный принц вернулся из школы, отец сказал ему:

— Твоя мачеха больна, и нет для нее другого лекарства, кроме сердца коня твоего, рожденного породистой кобылой.

И юноша ответил:

— Хорошо, о отец мой, но я еще ни разу не седлал коня своего. И я хотел бы сначала поскакать на нем, а потом пусть его зарежут и заберут сердце его.

И когда султан согласился на это, юноша вывел коня, взобрался на него и пустил его вскачь прочь от дворца султана. И вскоре они исчезли из вида, а султан пустил за ними погоню, но всадники не смогли найти их.

А конь с принцем прискакали в другое царство, и конь остановился возле царского сада. И он дал юноше пучок волос из своей гривы и огниво и сказал ему:

— Если я тебе понадоблюсь, сожги один из этих конских волосков — и я тотчас же появлюсь. А теперь я лучше оставлю тебя, во-первых, чтобы позаботиться о собственном пропитании, а во-вторых, чтобы не мешать тебе встретиться с судьбой твоей.

И сын султана обнял коня своего, и они расстались.

И пошел принц к главному садовнику и сказал ему:

— Я здесь никого не знаю. Не возьмешь ли ты меня к себе на службу?

И садовник ответил ему:

— Хорошо. Мне как раз нужен человек, чтобы управлять волом, который крутит водяное колесо для полива.

И молодой принц подошел к колесу для полива и принялся погонять вола садовника.

И вот в тот день по саду гуляли дочери царя, и младшая увидела юношу, погонявшего вола, который крутил водяное колесо. И любовь вспыхнула в ее сердце. Однако, не подав вида, она сказала сестрам своим:

— О сестры мои, как долго мы будем обходиться без мужей? Наверное, отец наш хочет, чтобы мы тут прокисли. Наша кровь от этого свернется.

И сестры сказали ей:

— Это правда. Мы киснем тут, и наша кровь сворачивается.

И они, все семеро, собрались, пошли к матери своей и сказали ей:

— Неужели отец наш хочет, чтобы мы кисли тут в одиночестве? Наша кровь от этого свернется. Или, может быть, он наконец найдет для нас мужей, которые уберегут нас от этой печальной участи.

Тогда мать их пошла к царю и поговорила с ним об этом деле. И царь приказал кричать по городу, чтобы все юноши прошли под окнами его дворца, потому что принцессы должны выйти замуж.

И все юноши прошли под окнами его дворца его. И всякий раз, когда кто-нибудь из них нравился одной из сестер, она бросала ему свой платок. И таким образом все шестеро заполучили мужа по собственному выбору и были этим очень довольны.

Однако младшая дочь так никому и не бросила свой платок. И царю сказали об этом, и он спросил:

— Значит, в городе больше не осталось ни одного юноши?

И ему ответили:

— Остался только бедный юноша, который крутит водяное колесо в твоем саду.

И царь тогда сказал:

— И все-таки он тоже должен пройти под окнами дворца, хотя я знаю, что дочь моя его точно не выберет.

Пошли за ним и привели под окна дворца. И тогда младшая дочь бросила ему свой платок и вышла за него замуж. И от такого горя царь, отец ее, заболел.

И тогда собрались врачи и приказали ему в качестве диеты и лекарства пить молоко молодой медведицы, хранящееся в бурдюке из только что снятой медвежьей шкуры.

И царь ответил:

— Это легко устроить. У меня есть шесть зятьев, они прекрасные наездники, ничуть не похожие на того проклятого, седьмого, крутильщика водяного колеса. Скажите им, чтобы они принесли мне это молоко.

Тогда шестеро царских зятьев сели на прекрасных коней своих и поехали, чтобы достать молоко медведицы. А муж младшей дочери взобрался на хромого мула и тоже отправился в путь, и все над ним смеялись. Однако, оказавшись в отдаленном уединенном месте, он ударил по огниву, сжег один конский волос — и явился конь его. Юноша обнял его и рассказал ему все, о чем должен был рассказать.

А через некоторое время из странствий вернулись шестеро царских зятьев, и они привезли бурдюк из шкуры медведицы, наполненный медвежьим молоком, вручили его царице, матери жен своих, и сказали ей:

— Прикажи отнести этот бурдюк нашему царю!

Царица хлопнула в ладоши — и прибежали евнухи. И она сказала им:

— Отдайте это молоко врачам для осмотра.

И врачи осмотрели молоко и сказали:

— Это молоко старой медведицы, оно находится в бурдюке из старой шкуры и может принести только вред здоровью царя.

И тогда евнухи сразу вернулись к царице, передали ей слова врачей и сказали:

— А этот бурдюк нам только что вручил юноша на коне, который был красивее ангела Харута[24].

И царица сказала им:

— Отнесите и этот бурдюк врачам, чтобы они осмотрели его.

И врачи осмотрели его и сказали:

— Вот то, что мы искали. Это молоко молодой медведицы в бурдюке из свежеснятой медвежьей шкуры.

И они дали его пить царю, который в одночасье исцелился и сказал:

— Кто принес это лекарство?

И ему ответили:

— Это юноша на лошади, который красивее ангела Харута.

И царь сказал:

— Пусть передадут ему от меня кольцо царствования и посадят его на мой престол. А потом я встану и пойду, чтобы развести младшую дочь мою с этим парнем, крутильщиком водяного колеса. И я выдам ее замуж за того красавца, который заставил меня вернуться из страны смерти.

И его приказ был немедленно исполнен.

Затем царь встал, оделся и пошел в тронную залу. Он пал к ногам прекрасного юноши, который сидел на троне, и поцеловал их. И он увидел рядом с ним младшую дочь свою, которая улыбалась ему. И он сказал ей:

— Вот и славно, о дочь моя! Я вижу, ты уже развелась с этим парнем, крутильщиком водяного колеса, и остановила свой выбор на этом юноше, который красивее ангела Харута.

И младшая дочь сказала ему:

— О отец мой, парень, крутильщик водяного колеса, и юноша, который принес тебе молоко молодой медведицы и сейчас восседает на престоле царствования, — это один и тот же человек.

И царь был ошеломлен этими словами и, обратившись к прекрасному юноше, сидящему на троне, спросил:

— Это правда?

И тот ответил:

— Да, чистая правда. И если ты не хочешь, чтобы я был твоим зятем, то сделать это легко, потому что твоя дочь еще девственница.

И царь обнял его и прижал к груди своей. А затем он отпраздновал его свадьбу со своей младшей дочерью. А потом, после первой брачной ночи, юноша вел себя так хорошо, что навеки лишил молодую супругу свою возможности скиснуть, а ее кровь — свернуться.

После чего он во главе многочисленного войска вернулся с нею во владения отца своего. И обнаружил, что его отец умер, а жена его заправляет всеми делами султаната вместе с врачом-евреем, да будет он проклят! И тогда он схватил обоих и испепелил их в один миг, и жизнь их закончилась, и они обратились в пепел.

И это все, что случилось с ними.

Хвала Аллаху, пребывающему вовеки!

И султан Бейбарс, услыхав эту историю Салах ад-Дина, сказал:

— Как жаль, что больше некому рассказывать мне подобные истории!

Тогда вперед выступил двенадцатый начальник стражи, по имени Наср ад-Дин[25], который после приветствий сказал султану Бейбарсу:

— Я еще ничего не рассказывал, о мой повелитель! И после меня уже никто ничего не расскажет, потому что уже больше нечего будет рассказывать.

И султан Бейбарс обрадовался и сказал ему:

— Тогда расскажи, что там у тебя припасено!

И двенадцатый начальник стражи рассказал следующее:

Рассказывают, — но есть ли кто-то более сведущий, чем Аллах? — что жил на земле царь. И этот царь был женат на бесплодной царице. И вот однажды к царю пришел магрибинец и сказал ему:

— Если я дам тебе снадобье, чтобы жена твоя зачинала и рожала столько, сколько она пожелает, ты отдашь мне своего первого сына?

И царь ответил:

— Хорошо, я отдам его тебе.

Тогда магрибинец дал царю две сладкие таблетки, одну зеленую и одну красную, и сказал ему:

— Ты съешь зеленую, а жена твоя — красную. А остальное сделает Аллах.

И, сказав это, он ушел. И царь съел зеленую таблетку и дал жене своей красную, и она съела ее. И она забеременела и родила сына, которого они назвали Мухаммедом — да будет благословенно это имя! И ребенок стал подрастать, и был он способным в обучении и одарен красивым голосом.

А потом царица родила второго сына, которого они назвали Али, и он стал расти неуклюжим и криворуким. После чего она снова забеременела и родила третьего сына, по имени Махмуд, который стал расти глупым и ленивым.

И вот по прошествии десяти лет магрибинец пришел к царю и сказал ему:

— Отдай мне своего первого сына!

И царь сказал:

— Хорошо. — И пошел он к супруге своей и сказал ей: — Магрибинец пришел к нам просить нашего старшего сына.

И она ответила ему:

— Никогда! Отдадим ему нашего неуклюжего Али.

И царь сказал:

— Хорошо.

И он подозвал неуклюжего Али, взял его за руку и отдал магрибинцу, который взял его и ушел.

И он бродил с ним по дорогам по жаре до полудня, а потом спросил его:

— Ты не голоден? Не хочешь ли пить?

И мальчик ответил ему:

— Клянусь Аллахом! Что за вопрос?! Неужели ты думаешь, что после полудня, проведенного без еды и питья, я не испытываю голод и жажду?!

Тогда магрибинец хмыкнул, взял мальчика за руку, привел его к отцу и сказал:

— Этот не мой сын.

И царь спросил его:

— А который же твой?

И магрибинец ответил:

— Покажи мне всех троих, и я узнаю его.

Тогда царь позвал трех сыновей своих. И магрибинец протянул руку и взял старшего, Мухаммеда, который был умным и одаренным красивым голосом. И он ушел и ходил с ним полдня, а потом спросил его:

— Ты не голоден? Не хочешь ли пить?

И умный сын ответил:

— Если ты голоден или хочешь пить, то и я голоден и хочу пить.

И тогда магрибинец обнял его и сказал:

— Это так, и ты умен, и ты действительно мой сын.

И он повел его в свою страну, вглубь Магриба, и привел его в сад, где дал еду и питье. После чего магрибинец принес ему гримуар[26] и сказал:

— Читай эту книгу!

И юноша взял книгу и открыл ее, но он не смог понять в ней ни одного слова.

И тогда магрибинец разозлился и сказал ему:

— Как?! Ты мой сын и не умеешь расшифровывать этот гримуар?! Клянусь Яджуджем и Маджуджем[27] и огнем вращающихся звезд, если через месяц ты не будешь знать всю эту книгу наизусть, я отрублю тебе правую руку!

И после этого он оставил его и вышел из сада.

И юноша взял гримуар, принялся читать и читал в течение двадцати девяти дней. Но по прошествии этого времени он еще даже не знал, как его нужно правильно держать и в каком направлении читать его тексты. И тогда он сказал себе: «Раз у меня остался всего один день, судьбы мне не избежать. Пойду погуляю по саду и не буду продолжать таращить глаза на этот гримуар». И он зашел далеко под деревья сада и вдруг увидел перед собой молодую девушку, повешенную за собственные волосы. И он поспешил ее освободить. Она же поцеловала его и сказала:

— Я принцесса, попавшая под власть этого магрибинца. Он подвесил меня здесь, потому что я выучила гримуар наизусть.

Тогда Мухаммед сказал ей:

— Я тоже царский сын, и магрибинец дал мне свой гримуар, чтобы я выучил его наизусть за тридцать дней, и до моей погибели остался только завтрашний день.

И принцесса сказала ему:

— Я научу тебя читать гримуар, но, когда придет магрибинец, скажи ему, что ты его не познал.

Потом она села рядом с ним, обняла его, поцеловала и научила читать гримуар.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Тут она села рядом с ним, обняла его, поцеловала и научила читать гримуар. А потом сказала ему:

— Ты должен оставить меня в таком виде, в каком увидел.

И он повиновался ей.

А под конец тридцатого дня пришел магрибинец и приказал юноше:

— Читай гримуар!

А тот ответил:

— Как же я буду читать его, если я не понял в нем ни слова?

И магрибинец тотчас отрубил ему правую руку и сказал:

— У тебя еще есть срок в тридцать дней! Если через это время ты не познаешь гримуар, я отрублю тебе голову!

А когда он ушел, юноша пошел в сад, держа в левой руке свою отрубленную руку, чтобы найти там девушку. И он снова освободил ее, а она сказала ему:

— Вот три листа одного растения, которое я нашла, в то время как магрибинец ищет его уже сорок лет, чтобы пополнить с его помощью свои знания о магии. Наложи два из них на обе части руки твоей — и она заживет.

И юноша сделал это, и его рука стала как прежде.

Тогда девушка, читая что-то в гримуаре, потерла третий листок — и в тот же миг из-под земли явились два быстроногих верблюда и опустились на колени, чтобы принять их на свои спины.

И девушка сказала юноше:

— Давай отправимся домой, к нашим родителям! А потом ты приедешь просить моей руки во дворец отца моего, в такое-то место, в такую-то страну.

И она ласково поцеловала его. И по взаимному их обещанию каждый пошел в свою сторону.

И юный Мухаммед прибыл к своим родителям на быстроногом верблюде. Однако он ничего не сказал им о том, что с ним произошло. Он только передал верблюда их главному евнуху и сказал ему:

— Иди и продай этого верблюда на рынке, но поостерегись продавать веревку, которая у него в носу!

И евнух взял верблюда за веревку и пошел на рынок, где продавали и покупали скот. И там он встретил продавца гашиша, который захотел купить этого верблюда. И после долгих споров и препирательств он купил его у евнуха по очень низкой цене, так как обычно евнухи ничего не смыслят в купле-продаже. И чтобы завершить сделку, он продал его вместе с веревкой.

И вот продавец гашиша повел верблюда мимо своей лавки, чтобы заставить своих обычных клиентов, потребителей гашиша, восхищаться им. Он принес таз с водой, чтобы напоить верблюда, и поставил его перед ним, в то время как потребители гашиша наблюдали за этим. И верблюд поставил обе передние ноги в таз, чем рассмешил зрителей. Тогда продавец гашиша ударил его, крикнув:

— Назад, о проклятый!

А верблюд, услышав это, поднял две задние ноги и нырнул головой вперед, прямо в таз, пропал в воде и больше не появлялся.

При виде этого продавец гашиша всплеснул руками и воскликнул:

— О мусульмане, на помощь! Мой верблюд утонул в тазу!

И, крича так, он показывал на веревку, оставшуюся у него в руках. А собравшиеся со всех концов базара люди говорили ему:

— Молчи, о человек! Ты, верно, сошел с ума! Как верблюд может утонуть в тазу?!

А он отвечал им:

— Уходите! Что вы здесь делаете? Говорю вам, он утонул в тазу, бросившись в него головой! Вот его веревка, она осталась у меня в руках! Спросите у почтенных, которые сидят тут, у меня, говорю я правду или лгу!

Но здравомыслящие базарные купцы сказали ему:

— Ты и те, кто сидит у тебя, — потребители гашиша, вам нельзя доверять.

И вот пока они так спорили, магрибинец, заметивший исчезновение юноши и принцессы, пришел в безграничную ярость, укусил себя за палец и, чуть не откусив его, воскликнул:

— Клянусь Яджуджем и Маджуджем и огнем вращающихся звезд, я догоню их, пусть даже они окажутся на седьмой планете![28]

И он помчался сначала в город Авис, и он вошел в него как раз в разгар спора между потребителями гашиша и народом на базаре. И, услыхав историю о веревке, верблюде и тазе, который послужил для него морем и могилой, он подошел к продавцу гашиша и сказал ему:

— О бедняга, если ты потерял своего верблюда, я готов заплатить тебе за него. Ради Аллаха, отдай мне только то, что от него осталось, а именно эту веревку, и я дам тебе цену, которую он тебе стоил, и еще сто динаров.

И сделка была тут же заключена, и магрибинец взял у продавца гашиша верблюжью веревку и тихонько ушел, радуясь своей удаче.

Дело в том, что эта веревка обладала силой захвата. И как только магрибинец показал ее издалека царевичу, тот сразу же сам просунул в нее голову, тотчас же превратился в бегового верблюда и опустился на колени перед магрибинцем, а тот взобрался к нему на спину.

И магрибинец погнал его в сторону города, где жила принцесса. И вскоре они оказались под стенами сада, который окружал дворец отца ее. Но в тот момент, когда магрибинец тянул за веревку, чтобы заставить верблюда опуститься на колени и лечь, мудрый Мухаммед в образе верблюда смог ухватить веревку зубами и перекусить ее посередине. И тут же сила, присущая этой веревке, была уничтожена. А мудрый Мухаммед, чтобы спастись от происков магрибинца, превратился в большой гранат и спрятался на ветвях между цветами гранатовых деревьев.

Тогда магрибинец вошел к султану, отцу принцессы, и после приветствий и пожеланий мира, сказал ему:

— О царь времен, я пришел попросить у тебя гранат из твоего сада, потому что дочь моего дяди беременна и душа ее горячо желает гранат. А ты знаешь, какой грех не удовлетворять желания беременной женщины.

И султан удивился этой просьбе и ответил:

— О человек, нынче не сезон для гранатов, ведь гранатовые деревья в моем саду лишь вчера расцвели.

А магрибинец ответил:

— О царь времен, если в твоем саду не найдется спелого плода граната, пусть мне отрубят голову!

Тогда султан позвал своего главного садовника и спросил его:

— Правда ли, о садовник, что в моем саду есть спелые гранаты?

И садовник ответил:

— О мой повелитель, разве нынче время для спелых гранатов?

И тогда султан обратился к магрибинцу и сказал ему:

— Пропала твоя голова!

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И когда султан сказал магрибинцу: «Пропала твоя голова!» — тот ответил:

— О царь времен, прежде чем моя голова отделится от тела, прикажи своему садовнику поискать в саду спелые гранаты.

И султан согласился и махнул садовнику рукой, чтобы тот проверил, нет ли на деревьях спелых гранатов, несмотря на то что для них пока не сезон. И садовник спустился в сад и нашел на одном из гранатовых деревьев большой плод, который не был похож на любой другой гранат, виденный им в жизни. И он сорвал его и принес султану.

И султан взял этот гранат и поразился безмерно, и он не знал, оставить ли его при себе или отдать этому человеку, который попросил его для своей беременной жены. И он сказал визирю своему:

— О визирь мой, я хотел бы съесть этот большой гранат! Что скажешь?

И визирь ответил ему:

— О мой повелитель, скажи, если бы гранат не нашли, разве ты не отрубил бы голову этому магрибинцу?

И султан ответил:

— Да, конечно!

Тогда визирь сказал:

— Значит, гранат принадлежит ему по праву.

Тогда султан собственноручно вручил гранат магрибинцу. Но как только магрибинец дотронулся до него, гранат лопнул и все зерна посыпались из него и покатились в разные стороны. А магрибинец принялся собирать их одно за другим, пока не добрался до последнего зерна, которое упало в небольшую ямку у подножия царского трона. Так вот именно в этом зерне и была скрыта жизнь мудрого Мухаммеда. И магрибинец вытянул шею и протянул руку, чтобы взять его и раздавить. Но вдруг из этого зернышка вылетел кинжал и во всю длину своего клинка вонзился в сердце магрибинца. И он умер в ту же минуту, извергнув свою душу неверного вместе со своей кровью.

А юный царевич Мухаммед явился во всей своей красоте и поцеловал землю между рук султана. И в этот самый момент вошла принцесса, дочь султана, и сказала:

— Вот этот юноша, отвязавший мои волосы с дерева, на котором я висела.

И султан сказал:

— Раз уж этот юноша тебя освободил, тебе ничего не остается, кроме как выйти за него замуж.

И девушка ответила согласием, и их свадьба была пышно отпразднована. И их брачная ночь была благословенной. И с тех пор они жили вместе, довольные и счастливые, и имели они детей, сыновей и дочерей.

И это все, что случилось с ними. Слава и хвала Единственному, у Которого нет ни начала, ни конца!

Так говорил двенадцатый начальник стражи, которого звали Наср ад-Дин. И он был последним среди рассказчиков.

И султан Бейбарс содрогнулся от удовольствия, которое доставил ему этот рассказ, и радость его дошла до крайних пределов. И чтобы отметить начальников своей стражи, которые так его развлекли, он назначил их всех дворцовыми камергерами[29] с жалованьем в тысячу динаров в месяц из царской казны. И он сделал их своими сотоварищами и не расставался с ними больше ни во время войны, ни в мирное время. И да пребудет над ними милость Всевышнего!

Сказав это, Шахерезада улыбнулась и скромно замолчала. И царь Шахрияр сказал ей:

— О Шахерезада, как коротки теперь ночи, жаль, что они не позволяют мне слышать большего из уст твоих!

И Шахерезада ответила:

— Да, о царь! Тем не менее я верю, что и сегодня, если ты позволишь, я успею рассказать тебе историю, которая оставляет далеко позади все, что ты слышал ранее.

И царь Шахрияр ответил:

— Конечно, Шахерезада, ты можешь начать рассказывать ее, так как она, я в этом не сомневаюсь, достойна восхищения!

Тогда Шахерезада начала так:

О царь времен, говорят, что в городе Аль-Искандарии[52] жил юноша, который после смерти отца своего стал владельцем огромного состояния и большого имущества, хозяином орошаемых земель и надежно построенных зданий. И этот отрок был рожден по благословению Небес, и он был наделен духом, обращенным на путь праведности. И он знал о заповедях священной книги, которые предписывают раздавать милостыню и рекомендуют быть щедрыми, но он колебался в выборе наилучшего средства делать добро. И, находясь в недоумении, он решил пойти и посоветоваться с почтенным шейхом, другом покойного отца своего. И он объяснил ему свои сомнения и колебания и попросил у него совета. И шейх думал с час. Затем, подняв голову, он сказал ему:

— О сын Абдеррахмана, — да наполнит Аллах покойного милостью Своей! — знай, что раздавать золото и серебро обеими руками нуждающимся — это, без сомнения, самый достойный поступок перед взором Всевышнего. Но такие действия, о дитя мое, по силам лишь первому среди богачей. И совсем необязательно обладать большой добродетелью, чтобы отдавать излишки того, что у тебя есть. Однако есть истинная щедрость, которая словно бы благоухает и доставляет удовольствие Владыке миров, и это, о дитя мое, щедрость духа, потому что тот, кто может распространять блага духа своего на существа, лишенные знаний, достойнее всех прочих. А чтобы распространять такие блага, нужно иметь хорошо развитый ум. И чтобы заполучить его, существует только один способ — читать сочинения высокообразованных людей и размышлять над ними. Итак, о сын друга моего Абдеррахмана, развивай ум свой и будь щедрым, следуя по пути развития духа! И это мой тебе совет. Уассалам!

И состоятельному отроку хотелось попросить шейха дать ему дальнейшие разъяснения. Но шейх больше нечего ему не сказал. Поэтому он решил не отказываться от этого совета, вознамерился применить его на практике и, поддавшись этому своему порыву, пошел на базар книготорговцев. И он собрал всех торговцев книгами, а у некоторых из них были рукописи, попавшие к ним из дворца книг, который христианские румы[53] сожгли, когда Амр ибн аль-Ас[54]вошел в Аль-Искандарию. И он приказал им принести все ценные книги, которые у них были, в его дом. И он платил им за них даже сверх их запросов, не торгуясь и без колебаний. Однако эти приобретения его не удовлетворили. И он послал гонцов в Каир, Дамаск, Багдад, Персию, Магриб, Индию и даже в страны румов, чтобы купить самые известные книги из этих разных стран, и он велел гонцам не экономить и не обращать внимания на их цену. И через некоторое время посланники вернулись один за другим с тюками, набитыми драгоценными рукописями. И юноша поместил их в должном порядке в шкафы под великолепным сводом, который он специально построил для этой цели и на фронтоне которого над главным входом большими золотыми и лазурными буквами были начертаны простые слова: «Собрание книг». И, проделав все это, юноша принялся за работу.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И проделав все это, юноша принялся за работу. И он посвятил себя методичному, медленному и вдумчивому чтению книг своего чудесного собрания. И поскольку он был рожден по благословению Небес и его поступки были отмечены успехом и благом, он сохранял в своей счастливой памяти все, что читал и отмечал. Таким образом за весьма короткое время он достиг крайнего предела образованности и знаний, и его ум был обогащен дарами, более изобильными, чем все имущество, которое досталось ему по наследству. И тогда он мудро подумал о том, что настало время принести пользу окружающим за счет даров, обладателем которых он стал. И с этой целью он устроил под сводами своей библиотеки большой пир, на который он пригласил всех друзей своих, близких и дальних родственников, рабов своих, конюших и даже бедняков и нищих, обретавшихся у порога его дома. И когда они поели, выпили и поблагодарили Создателя, богатый юноша встал посреди круга своих гостей, которые ему внимали, и сказал им:

— О гости мои, сегодня вечером вместо певцов и музыкантов пусть образованность руководит нашим собранием! Ибо мудрец сказал: «Говори и черпай из своего ума то, что знаешь, чтобы ухо слушающего тебя наполнилось знаниями. Ибо обладающий знаниями обретает огромное благо. И Создатель дает мудрость тому, кто ее алчет, и ум был создан по Его воле, однако лишь небольшое количество сыновей человеческих обладают духовными дарами». Также Всевышний устами Своего благословенного пророка — да пребудет над ним мир и молитва! — сказал: «О правоверные! Подавайте милостыню из лучшего, что вы приобрели, потому что вы достигнете совершенства только тогда, когда раздадите милостыню из того, что вы больше всего цените, иначе вы будете походить на скалистые холмы, едва покрытые землей, ибо, едва ливень обрушится на них, остаются лишь голые камни. Такие люди не получат прибыли от дел своих. Но те, кто воистину великодушен и кто укрепляет души свои, подобны саду, посаженному на склоне холма, и, орошаемые обильными небесными дождями, они удваивают свои плоды. А если дождь не упадет на них, они возьмут влагу от росы, и они войдут в сады Эдема».

Поэтому давайте устремим наши взгляды в люкарны знаний и станем таким образом свидетелями чудесного шествия древних мудрецов. И пусть от этого шествия умы наши прояснятся и, освещенные, двинутся вперед по пути к совершенству! Аминь.

И все гости богатого юноши подняли при этом обе руки к лицам своим и ответили:

— Аминь.

Затем юноша сел посреди их безмолвного круга и сказал:

— О друзья мои, я не мог бы найти лучшего начала для распространения замечательных знаний, чем истории, которые я хочу представить вашему вниманию и из которых можно извлечь пользу, узнав о жизни наших предков, арабов песков, чьи великолепные поэты не умели ни читать, ни писать, и для которых божественное вдохновение было даром Небес, и которые без чернил, калямов и наставников сформировали арабский язык, на котором мы по преимуществу разговариваем и который Всевышний предпочел всем прочим, чтобы продиктовать на нем Свои слова Своему посланнику — да пребудут над ним мир, молитва и самые лучшие благословения! Аминь.

И гости снова ответили ему хором:

— Аминь.

И тогда юноша продолжил:

— Итак, вот история из тех древних героических времен, история среди тысячи ей подобных.

Рассказывают, что однажды вождь Дорейд, сын Симмы, шейха племени Бани Джучи[57], живший в древние времена[58], доблестный наездник, а также признанный поэт, владелец многих шатров и красивых пастбищ, совершил набег на соперничающее с ним племя Бани Фирас, шейхом которого был Рабиа, самый бесстрашный воин пустыни.

И Дорейд был во главе отряда всадников, выбранных из лучших представителей своего племени. И когда он подошел к долине, расположенной на вражеской территории племени Бани Фирас, он увидел вдалеке, на противоположном конце долины, идущего пешком мужчину, который вел за собой верблюда, на котором сидела женщина. И Дорейд, быстро осмотрев свой конвой, повернулся к одному из всадников и сказал ему:

— Пришпорь коня своего и узнай, кто этот человек!

И всадник ускакал, и, достигнув пределов досягаемости своего голоса, крикнул мужчине:

— Стой, трус! Оставь мне женщину и спасай жизнь свою!

И он повторил свой призыв трижды. Но человек позволил ему подойти, а затем спокойно и умиротворенно, не торопясь обратился к женщине, которая сидела на верблюде, и речитативом пропел ей следующее:

После этого он ринулся на приблизившегося к нему всадника, вырвал у него копье и уложил им его замертво. После чего он подхватил под уздцы оставшуюся без хозяина лошадь и, поклонившись своей даме, запрыгнул в седло и двинулся вперед как ни в чем не бывало, невозмутимо и без всякой спешки.

В эту минуту Шахерезада заметила приближение утра и остановилась, не желая злоупотреблять полученным разрешением.

А когда наступила

она продолжила:

Поклонившись своей даме, запрыгнул в седло и двинулся вперед как ни в чем не бывало, невозмутимо и без всякой спешки.

Не дождавшись возвращения посланника своего, Дорейд послал на разведку другого всадника. И тот, заметив на дороге безжизненный труп своего товарища, ринулся к путнику и прокричал ему издалека те же слова, что и первый посланник. Однако человек вел себя так, словно ничего не слышал. А второй всадник поскакал к нему, размахивая копьем. Тогда этот человек снова бросил уздечку верблюда госпоже своей и внезапно бросился на всадника, обратившись к нему с такими стихами:

И второй всадник был повержен, как и первый, и он упал с пробитой печенью наземь. И он испил чашу смерти одним глотком. А его победитель не торопясь продолжил свой путь.

И Дорейд, полный нетерпения и обеспокоенный судьбой двух своих всадников, направил третьего, дав ему те же указания. И разведчик прибыл на место и нашел двух своих товарищей безжизненно лежащими на земле. А потом он увидел незнакомца, который спокойно ехал, одной рукой держа узду верблюда, на котором сидела женщина, а другой беззаботно придерживая копье, волочившееся за ним по земле. И третий всадник крикнул путнику:

— Оставь ее, пес!

Но мужчина, даже не оглянувшись на нападавшего, сказал своей даме:

— Ступай, друг мой, к нашим ближайшим палаткам.

Затем он оказался перед своим противником и прокричал ему следующие строки:

И, сказав это, он ринулся на третьего всадника, сбил его с лошади при первом же наскоке и проткнул ему грудь копьем, которое от силы этого удара сломалось. Но Рабиа, — ибо это был именно всадник ущелий и оврагов, — зная, что он уже был рядом со своим племенем, даже не захотел нагибаться, чтобы поднять оружие врага. И он продолжил свой путь, не имея иного оружия, кроме сломанного древка копья своего.

А тем временем Дорейд, удивленный, что ни один из его всадников не вернулся, сам поехал выяснить, что же случилось. И он натолкнулся на распростертые на песке безжизненные тела своих товарищей, а потом он вдруг увидел, что у изгиба холма появился сам Рабиа, враг его, с его несуразным оружием. И Рабиа, со своей стороны, узнал Дорейда и в душе пожалел перед лицом такого противника о своей неосторожности, которую он совершил, не подхватив копье последнего нападавшего на него всадника. Однако, несмотря на это, он остался спокойно поджидать Дорейда, сидя в седле со сломанным деревянным древком в руке.

И Дорейд с первого же взгляда увидел, что Рабиа плохо вооружен, однако его благородная душа побудила его так обратиться к герою Фирасиду:

— О глава всадников племени Бани Фирас! Конечно, таких людей, как ты, не убивают. Однако мои люди, завоевавшие эту страну, захотят отомстить тебе за смерть своих собратьев, и, поскольку ты не вооружен, одинок и так молод, возьми мое копье. Что касается меня, то я возвращаюсь, чтобы попытаться отговорить своих товарищей преследовать тебя.

И Дорейд быстро поскакал к своим людям и сказал им:

— Тот всадник, защищая свою даму, убил трех наших людей и, кроме того, нацелил на меня свое сломанное копье. Он и вправду доблестный рыцарь, и нам следует воздержаться и не нападать на него.

И они повернули назад и, не совершая больше набегов, вернулись в родные края.

Прошли годы. И Рабиа умер, как умирают рыцари без страха и упрека, — в одном из кровавых столкновений с представителями племени Бани Джучи. И чтобы отомстить за него, отряд Фирасидов отправился в новый набег на племя Бани Джучи. И, внезапно ночью напав на их стан, они убили тех, кого убили, и взяли много пленных, и увели с собой женщин, и захватили много разного добра. И среди этих пленных был и сам Дорейд, сын Симмы, шейха Джучидов. И, оказавшись в стане победителей, он постарался скрыть свое имя и ранг свой и в результате был помещен под охрану вместе со всеми прочими пленниками. Но женщины племени Бани Фирас, пораженные его красотой, с кокетливым видом подошли к нему и медленно прошли рядом.

И вдруг одна из них воскликнула:

— Ради черной смерти![59] Какой доблестный удар был нанесен им, о дети Фирасидов! Вы знаете, кто это? — Все подошли еще ближе, посмотрели, и женщина сказала: — Это один из тех, кто уменьшил наши ряды!

^{Он остался спокойно поджидать Дорейда, сидя в седле со сломанным деревянным древком в руке.}

Рассказывают, что у поэта Финда, когда ему было сто лет и он был вождем племени Бани Зимман, которое было ветвью великого племени Бекридов и первым из племен Рабиа, были две юные дочери; старшую из них звали Офайра Солнце, а младшую — Хозейла Луна. И в то время племя Бекридов находилось в состоянии войны с многочисленными и могущественными Талабидами. А Финд, несмотря на свой преклонный возраст, считался достойным воином, потому что он был самым известным всадником своего племени, и он встал со своими соратниками во главе семидесяти всадников, чтобы присоединиться к общей военной кампании Бекридов. И две его юные дочери были в числе этих семидесяти.

И гонец, который был отправлен объявить общему собранию Бекридов о прибытии военного отряда племени Бани Зимман, сказал тем, к кому он был отправлен:

— Наше племя посылает вам отряд из тысячи воинов и еще семьдесят всадников.

И этим он хотел сказать, что один Финд стоил войска в тысячу человек. И затем, когда были собраны все военные отряды племен Бекридов, война разразилась с мощью урагана. И именно тогда произошла известная во всех воспоминаниях битва, которая была названа Днем срезания вихров из-за великого унижения, которое победившие Бекриды причинили своим пленникам, отрезав им волосы перед отправкой к своим собратьям Талабидам, дабы продемонстрировать их поражение. И именно в этой запомнившейся многим битве отличились две дочери Финда, яростные фурии, героини того дня.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Отличились в этой запомнившейся многим битве две дочери Финда, яростные фурии, героини того дня. В разгар битвы, когда успех казался шатким, две молодые девушки внезапно спрыгнули с лошадей, разделись в мгновение ока и, отбросив одежду и кольчуги, обнаженные, бросились вперед на врагов, и одна оказалась в середине правого крыла армии Бекридов, а другая — в середине ее левого крыла. И они, дрожащие от ярости, обнаженные, лишь с зеленой боевой раскраской на головах, во время рукопашной схватки выкрикивали во весь голос каждая свою импровизированную военную песню в тяжелом ритме тетрахорда[65].

Вот первая военная песня Офайры Солнце:

А вот военная песня, которую выкрикивала с гневом Хозейла Луна, чтобы поднять дух тех, кто окружал флаг племени Бани Зимман вместе с ее отцом Финдом, который подрезал сухожилия своему верблюду, чтобы отрезать себе путь к отступлению:

При звуках этих песен отваги и смерти, энтузиазм вновь вскипел в сердцах Бекридов, их ярость удвоилась, и решающая и окончательная победа осталась за ними.

Вот как сражались наши отцы-основатели и вот каковы были их дочери! Да не будет огонь геенны по отношению к ним слишком жесток!

А затем молодой человек сказал своим восторженным слушателям:

— Теперь же послушайте о любовном приключении принцессы Фатимы и поэта Муракиша, они тоже жили в стародавние времена.

Говорят, что у Немана, царя Хиры[66], в Ираке, была дочь по имени Фатима, которая была столь же красивой, сколь и пылкой. И царь Неман, знавший о таком характере молодой принцессы, принял все меры предосторожности, чтобы не допустить позора или бедствия для своего рода, и он запер ее в далеком дворце. И из уважения к своей дочери, а также из благоразумия он позаботился, чтобы днем и ночью вокруг этого дворца дежурила вооруженная охрана. И никто не имел права войти в это убежище, кроме служанки принцессы, охранявшей добродетель Фатимы. И помимо всех этих мер предосторожности, каждый вечер с наступлением темноты вокруг дворца протаскивали по песку большие шкуры, дабы выровнять песчаную поверхность земли, на которой могли остаться отпечатки следов молодой девушки, а также чтобы на следующий день узнать, не оставил ли там свои следы какой-нибудь бродяга, пробравшийся к замку в поисках приключений.

И прекрасная пленница каждый день поднималась на вершину своей крепости, коей для нее был этот замок, смотрела оттуда на прохожих вдалеке и вздыхала. И однажды она увидела, как ее молодая служанка, которую звали Бинт-Иджлан, разговаривала с красивым молодым человеком. И в конце концов принцесса выведала от молодой девушки, что этот молодой человек, в которого служанка была влюблена, был известным поэтом Муракишем и что она уже много раз наслаждалась его любовью. А служанка, будучи и сама красавицей, восхваляла ей достоинства своего возлюбленного и великолепные волосы этого поэта, причем в таких возвышенных выражениях, что пылкая Фатима, в свою очередь, страстно возжелала увидеть его и насладиться им. Но прежде всего, будучи утонченной и взыскательной принцессой, она захотела выяснить, обладает ли красавец поэт должным врожденным благородством. И, выказывая такую разборчивость, она показывала благородство своего происхождения, которым, безусловно, обладала и которым выгодно отличалась от своей менее благородной, а потому менее щепетильной и менее требовательной предшественницы.

И для достижения своей цели принцесса-затворница решила устроить для поэта испытание, поэтому, когда она в следующий раз заговорила с молодой девушкой о поэте, она в конце беседы сказала ей:

— Послушай! Когда завтра ты будешь с этим молодым человеком, дай ему деревянную зубочистку из ароматной древесины и курильницу, в которую ты бросишь благовония. А после попроси его встать над курильницей, чтобы он мог пропитаться ее ароматом. И если он воспользуется зубочисткой, не отрезав и немного не покусав ее кончик, или если он вообще откажется взять ее, он обычный человек, без всякой деликатности. А если он встанет над курильницей или вообще откажется от нее, он ничего из себя не представляет. И каким бы великим поэтом он ни был, этот человек, не обладающий хорошими манерами, недостоин принцессы.

И на следующий же день молодая служанка, отправившись на поиски своего возлюбленного, не преминула его испытать. Поставив зажженную курильницу посреди комнаты и бросив в нее благовония, она сказала молодому человеку:

— Подойди поближе, чтобы надушиться!

Но поэт не стал беспокоиться и ответил:

— Поднеси ее сама ко мне поближе!

И когда молодая служанка сделала это, поэт не стал вставать над курильницей, а довольствовался тем, что окурил ею только свою бороду и шевелюру. После этого он взял зубочистку, подаренную ему его возлюбленной, отрезал и выбросил ее кончик, размочалил ее, превратив в гибкую маленькую щеточку, и протер ею свои зубы и десны.

Вот что случилось между ним и молодой служанкой.

А когда та вернулась в охраняемый дворец, то рассказала своей требовательной госпоже о результатах испытания.

И Фатима немедленно приказала:

— Приведи ко мне этого благородного араба! И побыстрее!

Однако ее охранники были суровы и не допускали никаких поблажек. И каждое утро соглядатаи царя Немана, отца принцессы, проходили вокруг замка, чтобы посмотреть на свежие следы, отпечатавшиеся на песке. И они всегда говорили своему повелителю:

— О царь времен, сегодня утром мы заметили отпечатки только маленьких ступней молодой Бинт-Иджлан.

Так что же придумала сообразительная помощница принцессы, чтобы познакомить ее с поэтом, не выдав его страже?

А вот что. В одну из ночей, назначенных ее хозяйкой, она пришла с молодым человеком к замку и, недолго думая, взвалила его к себе на спину, надежно закрепив его там с помощью накидки, концы которой она завязала у себя на животе. И таким образом она доставила, не опасаясь выдать себя, соблазнителя к принцессе.

И поэт провел с неистовой царской дочерью благословенную ночь, ночь белизны, сладости и страсти. И он исчез еще до рассвета точно так же, как и появился, а именно на спине молодой служанки.

А что же произошло утром?

Царские соглядатаи, как и каждое утро, пошли осмотреть следы, оставленные на песке. А затем они пришли к царю, отцу принцессы, и сказали ему:

— О господин наш, сегодня утром мы видели только следы маленьких ног Бинт-Иджлан. Однако эта молодая девушка, должно быть, изрядно потолстела в замке, поскольку отпечатки ее ног стали глубже проникать в песок.

И так продолжалось некоторое время; двое молодых людей любили друг друга, и каждый раз юноша прибывал на спине служанки, а соглядатаи говорили о том, что она потолстела. И не было бы никаких причин для прекращения такого положения вещей, если бы поэт собственными руками не разрушил свое счастье.

У прекрасного Муракиша был любимый друг, которому он никогда ни в чем не отказывал. И когда он сообщил ему о своем необычном приключении, этот юный друг стал уговаривать доставить его таким же образом к принцессе Фатиме, а он благодаря темноте ночи и сходству по размерам и манерам притворится самим Муракишем. И Муракиш позволил себе уступить мольбам юноши и пообещал исполнить его желание. И когда наступила ночь, юный друг занял его место на спине служанки и был доставлен к принцессе.

И в темноте ночи началось то, что должно было начаться. Но, несмотря на темень, внимательная Фатима сразу же поняла подмену, заметив мягкость там, где была твердость, и теплоту, где ранее горел огонь, и бедность там, где было изобилие. И, быстро соскочив с ложа, она пренебрежительно оттолкнула злоумышленника, и его подобрала служанка, которая вынесла его из замка своим обычным способом.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и умолкла, не желая по своей скромности злоупотреблять разрешением царя.

А когда наступила

она продолжила:

Пренебрежительно оттолкнула злоумышленника, и его подобрала служанка, которая вынесла его из замка своим обычным способом.

И с тех пор царская дочь отвергла поэта, ведь она не могла простить ему подмену. И чтобы избавиться от боли и сожалений, он сочинил следующую касыду[67]:

Поэт Муракиш был одним из тех, кто умер от любви.

И, рассказав эту историю, молодой человек сказал своим слушателям:

— Прежде чем мы доберемся до исламских времен, послушайте еще этот рассказ о царе киндитов[68] и его жене Хинде.

И он поведал следующее:

Из преданий древних отцов нам стало известно, что царь Худжр, вождь племен киндитов и отец Имру аль-Кайса[69], величайшего поэта древности, был человеком среди арабов, которого больше всего боялись за его свирепость и бесстрашное безрассудство. И он был так суров даже с членами своей семьи, что его сыну, принцу Имру аль-Кайсу, пришлось бежать из шатров отца, чтобы дать волю своему поэтическому гению, потому что царь Худжр считал, что публично называться поэтом было бы для его сына пренебрежением к его знатности и высокому положению.

И однажды, когда царь Худжр находился далеко от своих земель, участвуя в военной экспедиции против враждебного племени Бани Асад, случилось так, что кодайды, его давнишние враги, внезапно вторглись под командованием Зийада на его земли. Они совершили этот набег, захватив значительную добычу, огромные запасы сушеных фиников, множество лошадей, верблюдов и крупного рогатого скота, а также множество женщин и девочек-киндиток. И среди пленниц Зийада была самая любимая жена царя Худжра, прекрасная Хинда, жемчужина его племени.

И как только известие об этом событии дошло до царя Худжра, он поспешил вернуться назад со всеми своими воинами и направился к тому месту, где думал встретить своего врага Зийада, похитителя киндиток. И, довольно быстро добравшись до лагеря кодайдов, он встал от него на некотором расстоянии и немедленно послал двух проверенных разведчиков, Сали и Садуса, чтобы они обследовали место и собрали как можно больше сведений о войсках Зийада.

И этим разведчикам удалось незаметно пробраться в лагерь. И они собрали ценные данные о численности врага и расположении лагеря. И после нескольких часов, потраченных на осмотр всего, что должно было быть осмотрено, Сали сказал своему товарищу Садусу:

— Все, что мы только что видели, кажется мне достаточным для того, чтобы рассказать царю о Зийаде и его войске. И я немедленно сообщу Худжру обо всем, чему мы стали свидетелями.

Однако Садус ответил:

— А я не уйду, потому что мне еще нужно разузнать кое-какие детали.

И он остался в лагере кодайдов.

Когда настала ночь, люди Зийада пришли, чтобы присмотреть за шатром вождя своего, и расположились вокруг него группами. И Садус, разведчик Худжра, опасаясь быть обнаруженным, смело хлопнул рукою по плечу одного из охранников, который сидел на земле, как и другие, и повелительно обратился к нему:

— Кто ты?

И охранник ответил:

— Я сын такого-то.

И Садус сказал ему ясным и твердым голосом:

— Это хорошо.

А затем он подошел и сел рядом с палаткой вождя Зийада, и никто не подумал его побеспокоить. И вскоре он услышал разговор внутри палатки. Это был голос самого Зийада, который, встав рядом со своей прекрасной пленницей Хиндой, целовал ее и заигрывал с нею. И среди прочего Садус услышал следующий диалог.

Голос Зийада сказал:

— Как ты думаешь, Хинда, что бы сделал твой муж Худжр, если бы знал, что прямо сейчас я нахожусь с тобою бок о бок?

И Хинда ответила:

— Он бы покарал тебя смертью! И он обязательно побежит по твоему следу, как волк, и остановится лишь перед твоими палатками, кипящий от гнева и ярости, жаждущий мести, и рот его будет полон пены, как у верблюда, который ест горькие травы.

И Зийад, услышав эти слова Хинды, был охвачен ревностью и, ударив свою пленницу, сказал ей:

— Я понимаю тебя. Худжр — это дикий зверь, тебе он нравится, ты его любишь, и ты хочешь унизить меня.

Но Хинда резко воскликнула:

— Клянусь аль-Лат, аль-Уззой и Манат[70], нет мужчины, которого бы я ненавидела больше, чем мужа своего Худжра. И раз уж ты меня спрашиваешь, к чему мне скрывать от тебя мысли свои? По правде говоря, я никогда не видела человека более бдительного и осмотрительного, чем Худжр, независимо от того, спит он или бодрствует.

И Зийад спросил ее:

— Как это? Объясни.

И Хинда сказала:

— Слушай же. Когда Худжр спит, он держит один глаз закрытым, а другой открытым, и половина его существа всегда начеку. И это именно так, ведь однажды ночью, когда он спал рядом со мной, а я наблюдала за его сном, из-под циновки внезапно появилась черная змея и поползла прямо к его лицу. И Худжр во сне инстинктивно отвернулся. А змея проскользнула по руке к его раскрытой ладони. И Худжр немедленно сжал ее. Затем смущенная змея двинулась к его вытянутой ноге. Но Худжр, все еще спавший, согнул ногу и подтянул ее. И сбитая с толку змея, не знавшая, куда ползти, решила покуситься на миску с молоком, которую Худжр советовал мне всегда ставить возле его кровати. И, оказавшись у миски, змея начала пить молоко, но затем ее стошнило прямо в миску. И я при этом зрелище подумала, радуясь в душе своей: «Какая неожиданная удача! Когда Худжр проснется, он выпьет это отравленное молоко и мгновенно умрет, и тогда я избавлюсь от этого волка». И, испытывая жажду и прося молока, Худжр проснулся через некоторое время. Он взял миску из моих рук, но сначала решил понюхать ее содержимое. И вот его рука дрогнула, а миска упала и перевернулась. И таким образом он был спасен. И так он поступает всегда, при в любых обстоятельствах. Он обо всем думает, все планирует, и его никогда невозможно застигнуть врасплох.

И разведчик Садус, услыхав эти слова, больше уже не услышал ничего из того, что говорилось между Зийадом и Хиндой, кроме звука их поцелуев и вздохов, поэтому он медленно встал и ушел из лагеря. И, оказавшись за его пределами, он быстро двинулся вперед и уже до рассвета оказался рядом со своим господином Худжром, которому он рассказал все, что видел и слышал. И он закончил свой отчет, сказав:

— Когда я оставил их, Зийад положил голову к Хинде на колени, и он заигрывал со своей пленницей, которая с удовольствием отвечала ему.

И при этих словах Худжр издал перекатывавшийся в его груди рык и, вскочив на ноги…

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

При этих словах Худжр издал перекатывавшийся в его груди рык и, вскочив на ноги, приказал немедленно атаковать лагерь Зийада. И все отряды киндитов двинулись вперед и быстро пришли в лагерь Зийада, где началась яростная схватка. И воины Зийада вскоре были повержены и обратились в бегство, а их лагерь, взятый штурмом, был разграблен и сожжен. И многие были убиты, и все, кто остались в живых, были рассеяны ветром ярости.

Что же касается Зийада, то Худжр его заметил в толпе, когда тот пытался остановить бегущих. И Худжр, ревя и рыча, взвился над ним, как хищная птица, а потом схватил и вскинул на коня своего. И он поднял Зийада в воздух, на мгновение удержав его в сильных руках своих, а затем ударил его оземь, сокрушив его кости. И он отрезал ему голову и привязал к хвосту своей лошади.

И, удовлетворив свою месть по отношению к Зийаду, он направился к Хинде. И он привязал ее к двум коням, которых стал нахлестывать, заставляя идти в противоположные стороны. И пока кони таким образом разрывали ее на куски, он кричал ей:

— Умри, о женщина, ты была так сладкоречива, но у тебя были такие горькие тайные мысли!

И, рассказав об этой дикой мести, молодой человек сказал своим слушателям:

— Поскольку мы все еще находимся в этом благословенном доисламском веке, послушайте историю, которую нам рассказывает о манерах арабских женщин того времени любимая жена пророка, — да пребудет над ним молитва и мир! — мать правоверных Аиша[71], самая красивая и высокочтимая женщина ислама, женщина ума, страсти, нежности и храбрости, чья блистательная речь обладала энергией сильного молодого человека и чей красноречивый язык имел здоровую и свежую красоту юной девственницы.

Однажды в моем доме собирались несколько знатных йеменских женщин. И они клятвенно договорились между собой рассказать друг другу, ничего не скрывая, всю правду о своих мужьях, какие они есть, хорошие или плохие.

И первая женщина, взявшая слово, сказала:

— Что сказать о моем муже? Он уродлив, неприступен и напоминает мясо старого верблюда, сидящего на вершине труднодоступной горы. И при этом он такой худой и такой высохший, что в его костях, наверное, уже не найдешь ни капли костного мозга. Это изношенный коврик.

А вторая йеменская женщина сказала:

— А мой… Я вообще не хочу о нем говорить, потому даже разговоры о нем меня раздражают. Несговорчивое животное! Если я ему возражаю, он сразу грозит отвергнуть меня, а если я промолчу, он меня подначивает и держит словно бы на острие копья.

А третья сказала:

— А мой очаровательный муженек, если он ест, то до дна горшка, если пьет, то до последней капли, если садится, то тут же встает, а если собирается убить какое-нибудь животное, чтобы накормить меня, то он всегда убивает самых сухих и изможденных. В остальном он меньше, чем ничего, и он не станет даже скользить по мне рукой, чтобы узнать, как там у меня дела.

А четвертая сказала:

— Сын моего дяди недалек от этого. День и ночь он тяжесть на моих глазах и на моем сердце. Сосуд пороков, расточительности и безумия, он может ударить по голове или, подскочив, ткнуть в живот, может наброситься и избить, он причиняет боль. Это опасный волк, чтоб он сдох!

А пятая сказала:

— О! А мой муж добр и прекрасен, как чудная ночь в Тихаме[72]; он щедр, как дождь из облаков, и его уважают и боятся все наши воины. У него походка величественного и сильного льва. Он велик и щедр, его очаг открыт для всех, и он всегда полон изобилия. Род его высок и величествен. Он всегда трезв и сохраняет голод для ночи пиршества. Он бдителен, он никогда не спит ночью, когда угрожает опасность. Он гостеприимен, он поставил свой дом поближе к площади, чтобы первым приветствовать путешественников. О! Как он высок и красив! И как он мил! У него мягкая кожа, а его волосы словно кроличий мех, который восхитительно тебя щекочет. А запах его дыхания — сладкий аромат зарнаба[73]. И при всей его силе и мощи, я делаю с ним все что захочу.

Наконец, шестая йеменская женщина мягко улыбнулась и сказала, в свою очередь:

— А мой муж — Малик Абу Зар, великолепный Абу Зар, известный всем нашим племенам. Он взял меня из бедной семьи, когда я еще была отроковицей и жила в тесноте и убожестве, и он привел меня в свой красивый шатер и украсил мои уши драгоценными подвесками, грудь — красивыми украшениями, руки и щиколотки — великолепными браслетами. Он почтил меня как свою жену и ввел в дом, где беспрерывно звучат теорбы, где прекрасные копья сверкают своими наконечниками на отполированных древках, где ржут кобылы и кричат верблюды, собирающиеся в огромных парках, где слышен шум спешащих по делам людей и различные звуки, несущиеся от двадцати стад. С ним я говорю как хочу, и он никогда не бранит и не винит меня. Если я иду спать, он никогда не оставит меня в одиночестве, если я хочу подремать, он позволяет мне еще поспать. И он удобрил мое чрево и подарил мне ребенка, и это такой чудесный мальчуган! Он так мил, так хорошо воспитан, так очарователен, что когда ходит, покачиваясь, на своих пухлых ножках со складочками, то он лишает рассудка всех, кто на него смотрит! И еще у меня есть дочь, которую мне подарил Абу Зар! Она такая милашка, эта восхитительная дочь Абу Зара! Это жемчужина нашего племени. Она в меру пухленькая, на ней отлично сидит ее наряд, туго облегающий ее тело. У нее плоский живот, тонкая талия и пышные бедра. Руки ее изящны и щедры, у нее большие, широко открытые глаза с темной радужкой и черными зрачками, брови ее тонкие и плавно изогнут, нос слегка выгнут, как острие дорогой сабли, рот красивый и правильно очерченный. Она умеет откровенно и искрометно веселиться, речь ее освежает, как тень, ее дыхание мягче шелка и ароматнее мускуса, уносящего душу! Йа Аллах, храни меня, Абу Зара, сына Абу Зара и дочь Абу Зара! Да сохранит Аллах их для моей нежности и моей радости!

И после того как шестая йеменская женщина сказала так, я поблагодарила их всех за то, что они доставили мне удовольствие их слушать их, и, в свою очередь, сказала:

— О сестры мои, да сохранит Всевышний благословенного пророка! Он мне дороже крови отца моего и матери моей!

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

она сказала:

И Аиша, в свою очередь, сказала:

— О сестры мои, да сохранит Всевышний благословенного пророка! Он мне дороже крови отца моего и матери моей! Но рот мой, конечно, недостаточно чист, чтобы петь ему дифирамбы. Вот почему я ограничусь повторением вам только того, что он однажды сказал мне о нас, женщинах, которые в геенне собирают многочисленные угли, которые пожирает красный огонь.

Однажды, когда я просила его дать мне совет, как обрести путь в рай, он сказал мне:

— О Аиша, моя дорогая Аиша, пусть жены мусульман следят за собой, проявляют терпение в печали и благодарность — в благополучии, рожают мужьям своим много детей, окружают их добротой и заботой, и пусть они никогда не пренебрегают благословениями Аллаха, данными через них. Ибо, о моя возлюбленная Аиша, возмездие изгоняет по своей милости женщину, которая пренебрегает щедротами Его. Ту женщину, о Аиша, что, устремив на мужа наглые взгляды, скажет ему в глаза или за его спиной: «Как безобразно лицо твое! Какой ты ужасный, какой ты уродливый!» — Аллах скрутит, сделает кривоглазой, удлинит и деформирует тело ее, сделает ее мерзкой, отвратительной, дряблой, скрюченной, морщинистой, обвисшей, болтающейся плотью.

^{Он взял меня из бедной семьи, когда я еще была отроковицей и жила в тесноте и убожестве, и он привел меня в свой красивый шатер.}

Говорят, что эмира правоверных Умара ибн аль-Хаттаба, который был праведным халифом и самым самоотверженным человеком в исламе, прозвали аль-Фарук[75], что означает Разделитель, потому что он имел привычку рассекать пополам ударом сабли любого человека, отказавшегося подчиниться приговору, вынесенному ему пророком, — да пребудет над ним мир и молитва!

А его простота и бескорыстие были таковы, что однажды, сделавшись хозяином сокровищ царей Йемена, он раздал всю добычу мусульманам. И каждому в свой черед достался кусок полосатой ткани из Йемена. И Умар получил свою долю, как и самый последний из воинов его. И у него была новая одежда, сшитая из полосатого полотна из Йемена, и, одетый таким образом, он взошел на кафедру Медины и воззвал к мусульманам о новом походе против неверных. Но вот один из собравшихся встал и прервал его речь, сказав ему: — Мы не станем слушаться тебя!

И Умар спросил его:

— Почему?

И человек ответил:

— Потому что, когда вы делили на равные части полосатые ткани из Йемена, каждый из мусульман получил по одному куску, и ты сам тоже получил один. Однако этого куска явно было недостаточно, чтобы сделать из него длинную одежду, какую мы видим на тебе сегодня. Если бы ты не взял без нашего ведома большую долю, чем та, которую ты дал нам, у тебя не оказалось бы этого платья, тем более что ты человек довольно крупный.

Тогда Умар повернулся к своему сыну Абдаллаху и сказал ему:

— О Абдаллах, ответь этому человеку, потому что его замечание правильное.

И Абдаллах встал и сказал:

— О мусульмане, знайте, что, когда эмир правоверных Умар хотел сшить одежду из полосатой ткани, ее оказалось недостаточно. И поскольку у него не было подходящей одежды, чтобы надеть в этот день, я дал ему часть своей полосатой ткани, чтобы завершить его наряд. — И, сказав это, он сел.

Тогда человек, который обращался к Умару, сказал:

— Слава Аллаху! Теперь мы будем слушаться тебя, о Умар!

А в другой раз Умар, после того как завоевал Сирию, Месопотамию, Египет, Персию и все страны румов, основал Басру и Куфу в Ираке, вернулся в Медину облаченный в такую поношенную одежду, что казалось, она была сшита из дюжины лоскутов, весь день простоял на ступенях, ведущих к мечети, выслушивая жалобы последнего из своих подданных и воздавая с равной справедливостью и эмиру, и последнему погонщику верблюдов.

В то время кесарь Ираклий[76], правивший румами Константинии, прислал к нему посла, которому было дано тайное поручение оценить собственными глазами средства, силы и действия эмира арабов. Поэтому, когда посол вошел в Медину, он спросил у жителей города:

— Где ваш кесарь?

И ему ответили:

— У нас нет кесаря, у нас есть эмир! И это эмир правоверных, халиф Аллаха, Умар ибн аль-Хаттаб!

Посол же спросил:

— И где же он? Отведите меня к нему!

И ему ответили:

— Он вершит суд, а может, и отдыхает.

И ему показали дорогу к мечети.

И посол кесаря Ираклия пришел в мечеть и увидел Умара спящим под полуденным солнцем на раскаленных ступенях мечети. И его голова лежала прямо на камнях, и пот стекал по его лбу, образуя большую лужу вокруг головы его.

При этом зрелище страх охватил сердце посла кесаря, и он не мог не воскликнуть:

— Вот, этот нищий — тот, перед кем склоняют головы все цари земли и кто хозяин крупнейшей империи своего времени!

И он долго стоял так, в страхе, и говорил себе: «Когда народом правит такой человек, все должны одеваться в траурные одежды».

А во время завоевания Персии среди других чудесных предметов, взятых из дворца царя Йездегерда[77] в Истахре[78], был ковер длиной и шириной в шестьдесят локтей, который представлял собой клумбу, каждый цветок которой был сделан из драгоценного камня, стоящего на золотом стебельке. И глава мусульманской армии Саад ибн Абу Ваккас[79], хотя и не очень хорошо разбирался в рыночной стоимости драгоценных предметов, тем не менее понимал, сколько может стоить такое чудо, и он достал его из разграбленного царского дворца, чтобы подарить Умару.

Однако суровый халиф, — да покроет его Аллах милостью Своей! — который уже во время завоевания Йемена не хотел брать из трофеев завоеванной им страны больше куска грубого полосатого полотна, чтобы сшить себе платье, не хотел, принимая такой подарок, поощрять роскошь, которой он опасался для своего народа. И он сразу же разрезал этот драгоценный ковер на столько частей, сколько в то время было мусульманских лидеров в Медине. А сам он не принял участия в этом дележе. А ценность этого богатого ковра, пусть даже и разделенного на части, была такова, что Али[80] — да пребудет над ним особая милость Его! — смог продать сирийским купцам клочок, который ему достался, за двадцать тысяч драхм.

А во время вторжения в Персию сатрап[81] Хармозан, который мужественно сопротивлялся мусульманским воинам, в конечном счете согласился сдаться, полагаясь на халифа и доверив ему судьбу свою. А поскольку Умар был в это время в Медине, Хармозана доставили в этот город под охраной конвоя, которым командовали два эмира, самые храбрые среди правоверных. И когда они прибыли в Медину, эти два эмира, желая подчеркнуть в глазах Умара важность и ранг своего персидского пленника, заставили его надеть расшитую золотом мантию и высокую сверкающую тиару, которую обычно носили сатрапы в Персии. И, украшенный таким образом знаками своего достоинства, персидский правитель был доставлен к ступеням мечети, где халиф восседал на старой циновке в тени портика. И, предупрежденный бродившими в народе слухами о прибытии важной персоны, Умар поднял глаза и увидел перед собою сатрапа, одетого со всей пышностью, свойственной дворцам персидских царей. И со своей стороны, Хармозан увидел Умара, но он отказался узнать в нем халифа, хозяина новой империи, ведь это был араб в заплатанной одежде, который в одиночестве сидел на старой циновке во дворе мечети.

Но вскоре Умар, узнав в этом пленнике одного из тех гордых сатрапов, которые так долго заставляли дрожать самые гордые племена Аравии, воскликнул:

— Хвала Аллаху, Который воздвиг благословенный ислам, чтобы смирить вас и вам подобных! — И он приказал снять с перса золотые одежды и накрыть его грубой тканью жителей пустынь, затем он сказал ему: — Теперь, когда ты одет по своему достоинству, чувствуешь ли ты руку Господа, Которому и принадлежит все величие?

И Хармозан ответил:

— Конечно, я узнаю ее без труда. И свидетельствую обо всех наших прошлых победах и всей нашей славе, когда боги не вмешивались. Но Господь, о Котором ты говоришь, должно быть, сражался за вас, поскольку вы, в свою очередь, только что победили нас.

И Умар, услышав эти слова, в которых согласие было слишком близко к иронии, нахмурился так, что перс стал опасаться, что их диалог закончится смертным приговором. Тогда, изображая сильную жажду, он попросил воды, и, взяв поданный ему глиняный кувшин, устремил взор свой на халифа, и, казалось, не решался поднести его к своим губам. И Умар спросил его:

— Чего ты боишься?

И персидский правитель ответил…

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И персидский правитель ответил:

— Я боюсь, что моментом, когда я буду пить, воспользуются, чтобы убить меня.

Но Умар сказал ему:

— Да сохранит нас Аллах от таких подозрений! Ты в безопасности, пока эта вода не освежит губы твои и не утолит жажду твою.

При этих словах халифа хитрый перс бросил кувшин на землю и разбил его. И Умар, связанный своим словом, великодушно перестал его беспокоить. А Хармозан, тронутый этим величием души, принял веру и был облагорожен исламом, Умар же назначил ему пенсию в две тысячи драхм.

Во время взятия Иерусалима, — священного города Исы, сына Мириам, — в сторону храма которого до прибытия нашего величайшего пророка господина Мухаммеда (да пребудет над ним мир и молитва!) верующие первоначально обращались за молитвой, патриарх Софроний[82], вождь народа, согласился капитулировать, но при условии, что сам халиф придет и овладеет святым городом. Узнав об этом обещании, Умар отправился в путь. И человек, который был халифом Аллаха на земле и который склонял головы властителей перед знаменем ислама, покинул Медину без стражи, приказав ей не следовать за ним. И поклажи у него было всего два мешка, в одном был ячмень для верблюда, а в другом — финики. А перед ним было деревянное блюдо, а за ним — бутылка с водой. Идя день и ночь, он останавливался только для того, чтобы помолиться или совершить правосудие среди племени, встреченного им на своем пути, таким образом он и прибыл в Иерусалим, где подписал капитуляцию. И ворота города были открыты. И Умар, подойдя к христианской церкви, увидел, что близок час молитвы, и он спросил у патриарха Софрония, где он может выполнить этот

долг правоверных. И христианин предложил ему саму церковь. Но Умар воскликнул:

— Я не пойду в эту церковь молиться, и это ради вас, христиане, потому что, если бы халиф молился в каком-то месте, мусульмане немедленно захватили бы его, а это расстроило бы вас до невозможности.

И, повернувшись к святой Каабе и прочитав молитву, он сказал патриарху:

— А теперь покажи мне место для возведения мечети, где отныне мусульмане смогут собираться для молитвы, не мешая твоим людям совершать их поклонения.

И Софроний привел его к тому месту, где был храм Сулеймана ибн Дауда, к тому самому месту, где заснул Якуб[83], сын Ибрахима[84]. И это место, служившее вместилищем городского мусора, было отмечено камнем. И поскольку камень Якуба был покрыт разными нечистотами, Умар, подавая пример рабочим, наполнил подол своего платья навозом и пошел отнести его подальше от этого места. И так он расчистил место для мечети[85], которая до сих пор носит его имя и которая является самой красивой мечетью на земле.

Умар — да осыплет его Аллах избранными дарами Своими! — имел обыкновение держать в руке палку, и, одетый в платье с прорехами и зашитое в разных местах, он гулял по базарам и улицам Мекки и Медины, строго следя за торговцами и даже наказывая их своей палкой, если они обманывали покупателей или переоценивали свои товары.

И однажды, проходя мимо лавок с молоком и простоквашей, он увидел старуху, у которой было несколько мисок с молоком на продажу. Он подошел к ней, посмотрел некоторое время, как она это делает, и сказал ей:

— О женщина, остерегайся обманывать мусульман с этого момента, ибо я только что видел, как ты это делаешь, больше не обманывай их, добавляя воду в молоко.

И старуха ответила:

— Слушаю и повинуюсь, о эмир правоверных!

И Умар ушел. Но на следующий день он направился к молочным лавкам и, подойдя к старой доярке, сказал ей:

— О несчастная, разве я не предупреждал тебя, чтобы ты не добавляла воду в молоко?

И старуха ответила:

— О эмир правоверных, уверяю тебя, я больше этого не делала.

Но едва она произнесла эти слова, когда изнутри лавки послышался негодующий голос молодой девушки:

— Как, мама?! Ты осмелилась солгать эмиру правоверных, тем самым добавив к обману ложь, а ко лжи — непочтительность к халифу! Да простит тебя Аллах!

И Умар, услышав эти слова, замер в удивлении. Однако он не упрекнул старуху. Но, обратившись к своим двум сыновьям, Абдаллаху и Асиму, которые сопровождали его в поездке, он сказал им:

— Кто из вас двоих хочет жениться на этой добродетельной девушке? Есть все основания надеяться, что Аллах благовонным дыханием милости Своей даст этому ребенку добродетельное и подобное ей потомство.

И Асим, младший сын Умара, ответил:

— О отец мой, я женюсь на ней!

И был заключен брак дочери доярки с сыном эмира правоверных. И это был счастливый брак, потому что у них родилась дочь, которая позже вышла замуж за Абд аль-Азиза ибн Марвана[86]. И именно от этого последнего брака родился Умар ибн Абд аль-Азиз[87], взошедший восьмым на трон Омейядов, и он стал одним из великих халифов ислама. Хвала Тому, Кто возносит, кого хочет!

И Умар также говорил, что никогда не оставит убийство мусульманина без возмездия. И однажды, когда он проводил судебное заседание на ступенях мечети, к нему принесли труп еще безволосого отрока, с такими же мягкими и гладкими щеками, как у молодой девушки. И ему сказали, что этот отрок был убит неизвестным и что его тело было найдено брошенным на дороге.

И Умар собрал сведения и попытался выяснить подробности убийства, но не смог ничего ни узнать, ни обнаружить след убийцы. И ему было больно в душе своей вершителя правосудия видеть бесплодие попыток своих. И он воззвал к Всевышнему: «О Аллах! Позволь мне в конце концов найти убийцу!» И потом часто можно было слышать, как он повторял эту молитву.

И вот на следующий год к нему принесли новорожденного, еще живого, который был найден брошенным в том самом месте, где было найдено тело отрока.

И Умар немедленно воскликнул:

— Слава Аллаху! Теперь кровь жертвы будет отомщена и то преступление будет раскрыто, если пожелает Аллах.

И он встал и пошел найти надежную женщину, которой отдал новорожденного, и он сказал ей:

— Позаботься об этом бедном маленьком сироте и не беспокойся о его нуждах. Но постарайся внимательно слушать все, что будут говорить вокруг тебя об этом ребенке, и будь осторожна, не отпускай его далеко от себя и не позволяй увести его кому-либо далеко от глаз твоих. И если ты встретишь женщину, которая станет его целовать и прижимать к груди, потихоньку узнай, где она живет, и сразу дай мне знать.

И кормилица сохранила в памяти эти слова эмира правоверных.

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И кормилица сохранила в памяти эти слова эмира правоверных.

И ребенок стал благополучно подрастать. И однажды, когда ему было два года, молодая рабыня подошла к кормилице и сказала ей:

— Моя хозяйка послала меня просить тебя, чтобы я привела твоего ребенка к ней домой, потому что она беременна и желает из-за красоты этого ребенка — да сохранит Аллах его для нас и удалит от него лукавого! — провести несколько минут, глядя на него, чтобы ребенок, которого она носит в утробе, сформировался по его подобию.

И кормилица сказала:

— Хорошо. Отведи к ней ребенка, а я буду сопровождать тебя.

Так и было сделано. И молодая рабыня пошла с ребенком к своей хозяйке. И как только та женщина увидела этого ребенка, она бросилась к нему, плача, и обняла его, и на пределе волнения стала покрывать его поцелуями.

Что же касается кормилицы, то она поспешила пойти и оказаться между рук халифа, и она рассказала ему о том, что только что произошло, добавив:

— И эта женщина — не кто иная, как Салиха[88], дочь почтенного шейха, который видел нашего благословенного пророка — да пребудет над ним мир и молитва! — и который стал его преданным учеником.

И Умар размышлял некоторое время, а затем встал, взял меч свой, спрятал его под одеждой и пошел в указанный дом. И он нашел шейха сидящим у дверей своего жилища и сказал ему после приветствия:

— О достопочтенный шейх, что сделала дочь твоя Салиха?

И шейх ответил:

— О эмир правоверных, моя дочь Салиха? Да вознаградит ее Аллах за добрые дела! Моя дочь известна всем своим благочестием и примерным поведением, своим благонравием в исполнении своих обязанностей перед Аллахом, своим рвением в исполнении молитв и всех обязательств, которые налагает наша вера ради сохранения чистоты.

И Умар сказал:

— Хорошо. Но я бы хотел поговорить с нею, чтобы попытаться укрепить в ней любовь к добру и воодушевить и далее к совершению достойных дел.

И шейх сказал:

— Да наполнит тебя Аллах милостями Своими, о эмир правоверных, за твою доброжелательность по отношению к дочери моей! Останься здесь ненадолго, пока я не вернусь, я собираюсь объявить ей о твоем намерении. И он вошел и попросил Салиху принять халифа. И Умар был представлен ей.

И тогда Умар приказал присутствующим удалиться. И все немедленно вышли и оставили халифа и Салиху в полном одиночестве. И тогда Умар, внезапно вытащив меч свой, сказал молодой женщине:

— Я хочу получить от тебя точные сведения об убийстве молодого человека, обнаруженного тогда-то на дороге. Эти сведения у тебя есть. И если ты попытаешься скрыть от меня правду, между тобой и ней встанет этот меч, о Салиха!

Но она ответила, не волнуясь:

— О эмир правоверных, ты нашел то, что искал. И — клянусь величием имени Всевышнего и заслугами благословенного Его пророка (да пребудет над ним мир и молитва!) — я расскажу тебе всю правду. — И, понизив голос, она сказала: — Знай же, о эмир правоверных, что при мне жила старуха, которая всегда сопровождала меня, куда бы я ни пошла. И я почитала ее и любила, как дочь любит мать свою. И со своей стороны, она проявляла огромное внимание и заботу ко всему, что меня трогало и интересовало. И так происходило долгое время, и я опекала ее и слушалась ее с уважением и почтением.

И вот настал день, когда она сказала мне: «О дочь моя, я должна съездить к своим родственникам. Но у меня есть дочь, и я боюсь, что, пока она меня ждет, с ней может произойти несчастье. Поэтому я прошу тебя позволить мне привести ее к тебе и оставить ее с тобою до моего возвращения».

И я сразу дала ей свое согласие, и она ушла.

А на следующий день ко мне домой пришла ее дочь. И она оказалась молодой девушкой, красивой, высокой и ухоженной. И я очень к ней привязалась. И я уложила ее спать в той же комнате, где спала сама.

И однажды после полудня, когда я прилегла вздремнуть, я внезапно почувствовала, что на меня напали во время сна — какой-то человек навалился на меня всем своим весом, и он не давал мне двинуться, схватив за руки. И он обесчестил меня, а когда я наконец смогла освободиться от его объятий, то, потрясенная, я схватила нож и воткнула его в живот своему неизвестному противнику. И тут я обнаружила, что была обманута, и молодая девушка, моя спутница, на самом деле была юношей, который лишь рядился в женские одежды.

И когда я убила его, я приказала убрать тело и бросить его туда, где оно и было найдено. И Аллах позволил мне стать матерью от незаконных действий этого человека. И когда я родила ребенка, я также оставила его на дороге, куда было брошено тело отца его, ибо я не хотела обременять себя перед Аллахом воспитанием этого ребенка, который родился у меня против моего согласия. И такова, о эмир правоверных, истинная история этих двух созданий. И я сказала тебе правду, и Аллах мне в том свидетель.

И Умар воскликнул:

— Конечно, ты сказала мне правду, да изольет на тебя Аллах милость Свою!

И он был восхищен добродетелью и храбростью этой молодой женщины, и он пожелал ей стойкости в добрых делах и послал свои молитвы о ней на небеса. А потом он ушел и, уходя, сказал отцу ее:

— Да наполнит Аллах дом твой благословениями Своими! Твоя дочь добродетельна, да будет она благословенна! И я буду молиться за нее.

И достопочтенный шейх ответил:

— Да приведет тебя Аллах к счастью, о эмир правоверных, и дарует Он тебе милости Свои, которых желает душа твоя!

А потом состоятельный молодой человек, немного отдохнув, продолжил так:

— Теперь я расскажу вам, чтобы сменить тему, историю певицы Голубая Салама.

Прекрасный поэт, музыкант и певец Мухаммед аль-Куфи рассказывал следующее:

— Среди молодых девушек и рабынь, которым я давал уроки музыки и пения, у меня никогда не было более красивой, живой и привлекательной ученицы, более духовной и более одаренной, чем Голубая Салама^[89]. Эту темноволосою девушку назвали Голубой, потому что над ее губой был заметен очаровательный оттенок голубоватых усиков, похожих на небольшую полоску, которую оставляет на бумаге перо ученого писца или легкая рука каллиграфа. И когда я давал ей уроки, она была еще очень молодой, только что сформировавшейся девушкой, с маленькой, еще растущей грудью, которая приподнимала и отодвигала ее легкую одежду. И лицезрение ее было чистым восторгом, и вид ее мог расстроить разум, ослепить глаза и украсть разум. И когда она была в компании женщин, даже если это были самые известные красавицы Куфы, каждый смотрел только на нее; и ей было достаточно появиться, чтобы люди начали восклицать: «Ах! Смотрите, Голубая Салама!» И все, кто ее знал, страстно, безумно и безнадежно любили ее, в их числе был и я. И хотя она была моей ученицей, я был для нее лишь скромным подданным, послушным слугой, преданным рабом. И если бы она попросила меня достать лекарственную уснею^[90], то я пошел бы искать ее на край света.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И если бы она попросила меня достать лекарственную уснею, то я пошел бы искать ее на край света.

И именно в память о ней я сочинил эту песню, музыку и слова, когда ее хозяин Ибн-Гамин отправился в паломничество, взяв с собой ее и других рабов своих.

И однажды хозяин Саламы пришел к ней и сказал:

— О Голубая, скажи, из всех тех людей, кто любил тебя безрезультатно, был ли кто-либо, кто добился от тебя тайного свидания или поцелуя? Скажи, не скрывая от меня правды.

И на этот неожиданный вопрос Салама, опасаясь, что ее хозяину рассказали недавно о какой-нибудь маленькой вольности, которую она позволила себе в присутствии нескромных свидетелей, ответила:

— Нет, конечно, никто никогда ничего не получал от меня, кроме разве менялы Язида ибн Ауфа, который обнял меня всего один раз. Кроме того, я согласилась поцеловать его, потому что в обмен на этот поцелуй он вложил мне в рот две великолепные жемчужины, которые я продала за восемьдесят тысяч драхм.

И, выслушав это, хозяин Саламы ответил:

— Хорошо.

И он не добавил ни слова, хотя чувствовал, как ревнивый гнев проникает в его душу. И он стал преследовать Язида ибн Ауфа, пока однажды не настиг его и не заставили его умереть под ударами плетей.

Что же касается обстоятельств, при которых Язид получил этот уникальный и роковой для него поцелуй Голубой певицы, то вот они. Однажды я, как обычно, шел к Ибн-Гамину, чтобы дать Голубой урок пения, когда по дороге встретил Язида ибн Ауфа. И после приветствия я спросил его:

— Куда ты идешь, о Язид, такой разодетый?

И он ответил:

— Я иду туда же, куда и ты.

И я ответил:

— Отлично! Пошли!

И когда мы прибыли и вошли в дом Ибн-Гамина, мы сели в зале для собраний. И вскоре появилась Голубая, наряженная в оранжевую мантию и великолепное красное платье. И нам показалось, что мы увидели яркое солнце, встающее с ног до головы великолепной певицы. И за нею следовала молодая рабыня, несшая теорбу.

И Голубая пела под моим руководством в новой манере, которой я научил ее. И ее голос был богатым, глубоким и трогательным. В какой-то момент ее хозяин извинился перед нами и оставил нас одних, чтобы пойти и распорядиться о еде. И Язид, охваченный любовью к певице, подошел к ней, моля о любви глазами. И она, казалось, оживилась и, продолжая петь, посмотрела на него, и в ее взгляде был ответ. И Язид, опьяненный этим взглядом, провел рукою по одежде своей и достал две великолепные жемчужины, которым не было равных среди им подобных, и он сказал Саламе, которая на мгновение замолчала:

— Смотри, о Голубая! За эти две жемчужины я заплатил сегодня шестьдесят тысяч драхм. И если бы ты захотела, они стали бы твоими.

И она ответила:

— И что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы доставить тебе удовольствие?

И он ответил:

— Я хочу, чтобы ты спела для меня.

Тогда Салама, подняв руку ко лбу в знак согласия, настроила инструмент и спела следующие строки своего сочинения на свою же музыку в ритме, который имеет такое глубокое воздействие:

И, спев эту прекрасную песню, положенную на нежную мелодию, она добавила, глядя на Язида:

— Ну а теперь дай мне то, что ты можешь дать!

И он ответил:

— Конечно, как скажешь, все, что ты хочешь. Но послушай, о Голубая. Я поклялся клятвой, которая связывает мою совесть — а каждая клятва священна, — что я передам эти две жемчужины только своими устами твоим устам.

И при этих словах Язида рабыня Саламы возмущенно поднялась и подняла руку, чтобы увещевать влюбленного. Однако я остановил ее и сказал, чтобы отвлечь от вмешательства в это дело:

— Успокойся, о юная девушка, и оставь их! Как видишь, они словно на рынке, и каждый из них хочет получить для себя прибыль с наименьшими потерями. Оставь их!

Что же касается Саламы, то она засмеялась, когда услышала, что Язид выразил свое желание. И вдруг, решившись, сказала ему:

— Ну ладно! Дай мне жемчуг, как ты хочешь!

И Язид встал на корточки и так пошел к ней, с двумя прекрасными жемчужинами во рту, между губ своих. А Салама, издавая тихие боязливые возгласы, стала отступать, натягивая на себя накидку и уклоняясь от Язида. И она побежала вправо, влево, вернулась, запыхавшись, тем самым спровоцировав новые покушения со стороны Язида. И эта игра длилась довольно долго. Однако, поскольку все еще было необходимо завоевать жемчуг на принятых ею условиях, Салама сделала знак своей рабыне, которая внезапно бросилась на Язида и крепко схватила его за оба плеча, удерживая на месте. И Салама, доказав всей этой кутерьмой, что победила, подошла к нему сама и, немного сбитая с толку и с испариной на лбу, попробовала взять своими красивыми губами великолепные жемчужины изо рта Язида, который, отдавая, обменял их на поцелуй. И как только жемчужины оказались у нее в руках, Салама сказала Язиду, смеясь:

— Клянусь Аллахом! Ты потерпел поражение во всех смыслах, мой меч пронзил тебя!

А Язид ответил:

— Клянусь твоей жизнью, о Голубая, я побежден, но меня это не беспокоит! Восхитительный аромат, который я собрал с губ твоих, останется в моем сердце, пока я живу на свете, как самый восхитительный запах на земле!

Да пребудет милосердие Аллаха с Язидом бен Ауфом! Он умер мучеником любви.

А затем богатый молодой человек сказал:

— А теперь послушайте пример тофаилизма. И вы знаете, что наши арабские отцы-основатели понимали под этим словом, происходящим от имени гурмана Тофаила, привычку, когда некоторые люди устраивали себе пиры, во время которых поглощали всевозможную еду и напитки без разбора.

Говорят, что эмир правоверных аль-Валид ибн Язид[93], часто наслаждался жизнью в компании известного гурмана, любителя хороших и разнообразных блюд, которого звали Тофаил Застольник и чье имя с тех пор использовалось для характеристики нахлебников, появляющихся на свадьбах и пиршествах. Этот Тофаил, кроме того, что был гурман, был умным, образованным и умеющим пошутить человеком, который за словом в карман не лез. Кроме того, его мать была осуждена за супружескую измену. И именно он создал несколько коротких практических правил для нахлебников:

Таков был кодекс поведения, установленный Тофаилом для переработки угощений в городе Куфе. И по правде говоря, Тофаил был отцом этих сокрушителей еды и венцом нахлебников.

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

она сказала:

Таков был кодекс поведения, установленный Тофаилом для переработки угощений в городе Куфе. И по правде говоря, Тофаил был отцом этих сокрушителей еды и венцом нахлебников.

И вот один из тысячи эпизодов из его жизни. Один житель города пригласил своих друзей, чтобы отведать вместе с ними блюдо из прекрасно приготовленной рыбы. И вот в дверях послышался всем известный голос Тофаила, говорящего с рабом-привратником.

И тогда один из гостей воскликнул:

— Да сохранит нас Аллах от этого сокрушителя еды! Вы все знаете невероятные способности Тофаила, поэтому давайте поспешим уберечь этих прекрасных рыб от его зубов — спрячем их в углу комнаты, оставив на подносе только очень маленьких рыбок. И когда он съест маленьких, поскольку есть ему будет больше нечего, он уйдет, а мы будем лакомиться большой рыбой.

И поспешно большая рыба была отложена в сторону. И затем вошел Тофаил и, непринужденно улыбаясь, бросил всем: «Салам!» И, услышав в ответ: «Бисмиллах!», он протянул руку к подносу, но, увы, там были только никчемные недоростки. И гости, радуясь своей задумке, сказали ему:

— Эй! Господин Тофаил, что ты думаешь об этих рыбах? Кажется, это блюдо тебе не нравится.

Он же ответил:

— Уже долгое время я в плохих отношениях с рыбным семейством, я очень зол на них, потому что мой бедный отец, который утонул в море, был ими съеден.

И гости сказали ему:

— Хорошо, теперь у тебя есть прекрасная возможность отомстить за своего отца, съев этих малышек.

И Тофаил ответил:

— Вы правы, но подождите! — И он схватил одну из рыбок и поднес ее к уху. А его ненасытный глаз нахлебника уже заметил отодвинутый в угол комнаты поднос с большой рыбой. И вот, казалось бы, внимательно прислушавшись к маленькой жареной рыбке, он внезапно воскликнул: — Вот это да! Знаете, что мне только что сказал этот малыш из мальков?

И гости ответили:

— Нет, клянемся Аллахом! Откуда нам знать?

И Тофаил сказал:

— Ну знайте тогда, что он сказал мне следующее: «Я не был свидетелем смерти твоего отца, — да пребудет он в милости Аллаха! — да я и не мог этого видеть, поскольку я слишком молод, меня тогда и на свете не было». Затем он прошептал мне на ухо следующие слова: «Возьми лучше ту красивую большую рыбу, которая спрятана в углу, и отомсти за себя, ибо это и есть одна из тех, что когда-то набросились на твоего покойного отца, и именно они его и съели».

Услышав эти слова Тофаила, гости и хозяин дома поняли, что их хитрость была разгадана нахлебником. И они поспешили подать прекрасную рыбу Тофаилу и сказали ему со смехом:

— Ну съешь ее тогда поскорее и пусть она вызовет у тебя несварение желудка!

Затем молодой человек сказал своим слушателям:

— А теперь послушайте печальную историю прекрасной рабыни судьбы.

Летописцы и хронисты рассказывают, что третий из аббасидских халифов, эмир правоверных Мухаммед ибн Мансур аль-Махди[95], умирая, оставил трон своему старшему сыну Мусе аль-Хади, которого он не любил и к которому даже испытывал сильное отвращение. Однако он ясно дал понять, что после смерти аль-Хади непосредственным преемником власти должен стать его любимый сын Гарун аль-Рашид, а не старший сын аль-Хади.

Но когда аль-Хади был провозглашен эмиром правоверных, он начал с растущей завистью и подозрением наблюдать за своим братом Гаруном аль-Рашидом, и он сделал все, что мог, чтобы лишить Гаруна права на наследство. Однако мать Гаруна, проницательная и преданная аль-Хайзуран, никогда не переставала пресекать все интриги, направленные против ее сына. И в конечном итоге аль-Хади возненавидел ее, как собственного брата, и он смешивал их обоих в одном своем злобном чувстве и только и ждал возможности заставить их исчезнуть.

И вот однажды аль-Хади сидел в своих садах под богатым куполом, поддерживаемым восьмью колоннами, у которых было четыре отверстия, и каждое из них выходило на одну из точек в небе. У его ног сидела его любимая прекрасная рабыня Гайда, которой он владел всего сорок дней. И еще рядом был музыкант Ишах ибн Ибрагим из Мосула. И любимица аль-Хади в этот момент пела под аккомпанемент самого Ишаха. И халиф подрагивал от удовольствия ногами, так ему было приятно. Наступала ночь, и луна взошла между деревьями, и вода журчала в тени под деревьями, и порывы ветра мягко вторили ей.

И вдруг халиф, потемнел лицом и нахмурился. И вся его веселость исчезла, и мысли его стали черными, как осадок на дне чернильницы. И после долгого молчания он сказал глухим голосом:

— У каждого своя судьба. И ничто не остается, кроме жизни вечной. — И он снова погрузился в зловещее молчание, которое внезапно прервал, воскликнув: — Скорее позовите сюда Масрура, меченосца!

А именно этот Масрур, исполнитель мести и гнева халифа, был опекуном аль-Рашида в детстве и носил его на руках и на плечах своих. И вскоре он прибыл и предстал перед аль-Хади, который сказал ему:

— Немедленно пойди к моему брату аль-Рашиду и принеси мне его голову!

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Затем аль-Хади сказал меченосцу Масруру:

— Немедленно пойди к моему брату аль-Рашиду и принеси мне его голову!

И, услышав эти слова, которые были смертным приговором тому, в адрес кого они произносились, Масрур был ошеломлен и словно громом поражен. И он прошептал:

— Мы принадлежим Аллаху, и все мы вернемся к Нему.

И он наконец вышел от халифа, шатаясь, как пьяный.

И он пошел, находясь на пределе возбуждения, чтобы найти принцессу аль-Хайзуран, мать Мусы аль-Хади и Гаруна аль-Рашида. И она увидела его, сбитого с толку и расстроенного, и спросила его:

— Что случилось, о Масрур? Почему ты появился здесь в этот час, так поздно ночью? Скажи мне, что с тобой?

И Масрур ответил:

— О госпожа моя, нет прибежища и силы, кроме как во Всевышнем Аллахе! Вот наш господин халиф аль-Хади, сын твой, только что отдал мне такой приказ: «Немедленно иди к моему брату аль-Рашиду и принеси мне его голову».

И аль-Хайзуран, услышав эти слова меченосца, исполнилась трепета, и ужас спустился в ее душу, и горькие чувства охватили сердце ее. И она опустила голову и на мгновение задумалась, затем сказала Масруру:

— Скорее пойди к моему сыну аль-Рашиду и приведи его сюда!

И Масрур ответил, что слушает и повинуется, и ушел.

И он вошел в комнату Гаруна. А Гарун к этому времени уже был раздет и лежал в постели, его ноги были под одеялом. И Масрур быстро сказал ему:

— Встань во имя Аллаха, о мой воспитанник, и немедленно пойдем со мною к госпоже, твоей матери, она зовет тебя!

И аль-Рашид встал и, наскоро одевшись, прошел с Масруром в покои Сетт Хайзуран. И как только она увидела своего любимого сына, встала, подбежала к нему, поцеловала его и, не говоря ни слова, затолкала его в маленькую потайную комнату, дверь которой она закрыла за ним, а он не стал даже протестовать или просить объяснений.

И после этого Сетт Хайзуран послала за главными людьми дворца халифа. И когда все они собрались в ее покоях, она сказала им из-за шелковой занавески гарема следующее:

— Я прошу вас во имя Всевышнего и во имя Его благословенного пророка, скажите, слышали ли вы когда-нибудь, что мой сын аль-Рашид имел какое-либо попустительство, отношения или связи с врагами власти халифа или с зиндиками[96] или что он когда-либо пытался совершить хоть малейшую попытку неповиновения или восстания против своего правителя аль-Хади, моего сына и вашего повелителя?

И все единогласно ответили:

— Нет, никогда.

И Хайзуран немедленно продолжила:

— Знайте же, что в этот час мой сын аль-Хади посылает принести голову своего брата аль-Рашида. Вы можете объяснить мне причину этого?

И все были так потрясены и изумлены, что никто не осмелился произнести ни слова. Но визирь Рабиа встал и сказал меченосцу Масруру:

— Иди сейчас же и предстань между рук халифа! И когда он увидит тебя, спросит: «Ты закончил?», а ты ответишь ему: «Твоя любимая аль-Хайзуран, мать твоя, жена твоего покойного отца аль-Махди, мать брата твоего, увидела меня, когда я бросился к аль-Рашиду, она остановила меня и оттолкнула. И вот я перед тобой, так и не сумевший выполнить твой приказ».

И Масрур вышел и сразу пошел к халифу.

И как только аль-Хади увидел его, он сказал ему:

— Ну что? Где то, о чем я просил тебя?

И Масрур ответил:

— О господин мой, принцесса Хайзуран, моя госпожа, видела, как я бросился на твоего брата аль-Рашида; она остановила меня, и оттолкнула меня, и помешала мне выполнить мою миссию.

И халиф, находясь на грани негодования, встал и сказал Ишаху и певице Гайде:

— Оставайтесь здесь, где сидите, пока я не вернусь!

И он пришел к матери своей Хайзуран и увидел всех сановников и эмиров, собравшихся у ее дома. И принцесса, увидев его, поднялась;

и все люди, которые были в зале, тоже встали. И халиф, повернувшись к своей матери, сказал ей задыхающимся от гнева голосом:

— Почему, когда я что-то хочу и приказываю, ты противишься моим желаниям?

И Хайзуран воскликнул:

— Да сохранит меня Аллах, о эмир правоверных, от противодействия любому твоему желанию! Но я только хочу, чтобы ты мне сказал, почему ты требуешь смерти моего сына аль-Рашида. Это твой брат и твоя кровь, он подобен тебе душой и наследием отца твоего.

И аль-Хади ответил:

— Раз ты хочешь это знать, знай, что я хочу избавиться от аль-Рашида из-за сна, который мне приснился прошлой ночью и который наполнил меня ужасом, ибо в этой комнате я увидел аль-Рашида, сидящего на троне вместо меня. А рядом с ним была моя любимая рабыня Гайда, и он пил и играл с ней. И я, любящий свою власть, трон и свою фаворитку, не хочу больше бесконечно видеть рядом этого опасного соперника, пусть он и брат мой.

И Хайзуран ответил ему:

— О эмир правоверных, это всего лишь иллюзия и ложь сна, это дурное видение, вызванное острой пищей. О сын мой, сон редко бывает реальностью.

И она продолжала так с ним разговаривать, одобряемая взглядами сановников. И она делала это так хорошо, что ей удалось наконец успокоить аль-Хади и развеять его опасения. А затем она позвала аль-Рашида и заставила его дать клятву, о которой он никогда и не помышлял, что у него нет ни малейшего замысла восстать против власти халифа и что он никогда не предпримет таких попыток.

И после всех этих объяснений гнев аль-Хади улетучился. И он вернулся в купол, где оставил свою любимую Гайду с Ишахом. И он отпустил музыканта и остался наедине с прекрасной Гайдой, чтобы развеяться, возрадоваться и позволить себе проникнуться смешанными наслаждениями ночи и любви. И вдруг он почувствовал резкую боль в ступне. И он тут же приложил руку к больному, зудящему месту и потер его. И через несколько мгновений там образовалась небольшая опухоль, которая быстро выросла до размера лесного ореха. И она стала невыносимо зудеть. И он снова потер ее, а она увеличилась до размера грецкого ореха и в конце концов лопнула. И сразу же аль-Хади упал навзничь мертвый.

А причина всего этого заключалась в том, что Хайзуран в те несколько мгновений, пока халиф оставался с нею после примирения, дала ему выпить тамариндового шербета, в котором содержалось веление судьбы.

И первым о смерти аль-Хади узнал евнух Масрур. И он тотчас побежал к принцессе Хайзуран и сказал ей:

— О мать халифа, да продлит Аллах дни твои! Мой хозяин аль-Хади только что умер.

И Хайзуран сказала ему:

— Хорошо. Но, Масрур, держи эту новость в тайне и не разглашай это внезапное событие. А теперь иди как можно скорее к моему сыну аль-Рашиду и приведи его ко мне.

И Масрур пошел к аль-Рашиду и нашел его спящим. И он разбудил его, сказав ему:

— О господин мой, Сетт Хайзуран зовет тебя прямо сейчас.

И расстроенный Гарун воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Мой брат аль-Хади снова замышляет против меня и собирается раскрыть какой-нибудь задуманный мною заговор, о котором я никогда и не догадывался.

Но Масрур прервал его, сказав:

— О Гарун, быстро вставай и следуй за мной! Успокой сердце свое и осуши глаза свои, ведь все идет к процветанию и ты найдешь только успех и радость!

И Гарун встал и оделся. И сразу же Масрур поклонился ему и, поцеловав землю между рук его, воскликнул:

— Салам тебе, о эмир правоверных, имам слуг веры, халиф Аллаха на земле, защитник священного закона и того, что он налагает.

И Гарун, полный удивления и неуверенности, спросил его:

— Что означают эти слова, о Масрур? Некоторое время назад ты просто звал меня по имени, а теперь ты величаешь меня титулом эмира правоверных. К чему я должен отнести эти противоречивые слова и такую непредвиденную смену речи?

И Масрур ответил:

— О господин мой, жизнь имеет свое предназначение, а всякому существованию свое время. Пусть Аллах продлит дни твои! Твой брат только что скончался.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Твой брат только что скончался, о господин мой, ведь жизнь имеет свое предназначение, а всякому существованию свое время. И пусть Аллах продлит дни твои! И аль-Рашид ответил:

— Да помилует его Аллах!

И он поспешил уйти без страха и беспокойства, и он вошел в дом матери своей, которая при виде его воскликнула:

— Радость и счастье! Счастья и радости эмиру правоверных!

И она встала, и надела на него мантию халифа, и дала ему скипетр, царскую печать и знак власти.

И вошел глава евнухов гарема и сказал аль-Рашиду:

— О наш господин, прими весть о счастье, у тебя только что родился сын от твоей рабыни Марахиль!

И тогда Гарун испытал двойную радость и дал своему сыну имя Абдаллах по прозвищу аль-Мамун[97].

И смерть аль-Хади и восшествие аль-Рашида на трон халифа стали известны жителям Багдада еще до рассвета. И Гарун посреди представителей верховной власти получил клятву повиновения от эмиров, знати и собравшихся людей. И в тот же день он возвысил эль-Фадля и Джафара, обоих сыновей Яхьи Бармакида, до уровня визирей. И все провинции и страны империи, и все исламское население, арабы и не арабы, турки и дейлемиты, признали власть нового халифа и поклялись ему в повиновении. И он начал свое правление в процветании и великолепии и сел на трон, сияя в своей новой славе и силе.

Что же до фаворитки Гайды, на руках которой скончался аль-Хади, то с ней было вот что. С вечера восхождения на престол аль-Рашид, знавший ее красоту, хотел обратить на нее свои взгляды. И он сказал ей:

— Я желаю, о Гайда, чтобы я и ты вместе посетили сад и купол, где мой брат аль-Хади — да не забудет его Аллах в милости Своей! — любил радоваться и отдыхать.

И Гайда, уже в траурной одежде, склонила голову и ответила:

— Я покорная раба эмира правоверных.

И она отошла на мгновение, чтобы снять траурные одежды и заменить их соответствующими украшениями. Затем она вошла под купол, где Гарун усадил ее рядом с собою. И он сидел там, не сводя глаз с этой красивой юницы, не уставая восхищаться ее грацией. И от радости его грудь широко вздохнула, а сердце расцвело. Затем, когда подали нравившиеся Гаруну вина, Гайда отказалась пить из чашки, которую халиф протянул ей. И он спросил ее с удивлением:

— Почему ты отказываешься?

И она ответила:

— Вино без музыки теряет половину своей щедрости, поэтому я была бы очень счастлива видеть с нами, хранящими гармонию, замечательного Ишаха, сына Ибрагима.

И аль-Рашид ответил:

— Нет проблем!

И он немедленно послал Масрура за музыкантом, который вскоре пришел. И он поцеловал землю между рук халифа и воздал ему почести. И по знаку аль-Рашида он сел напротив фаворитки.

И с той минуты чаша не раз переходила из рук в руки, и было выпито несколько напитков, и так продолжалось до темной ночи. И вдруг, когда вино забродило в головах, Ишах крикнул:

— О! Вечная хвала Тому, Кто меняет события по Своему желанию и ведет их череду через превратности судьбы!

И аль-Рашид спросил его:

— Что ты хочешь этим сказать, о Ишах, сын Ибрагима?

И Ишах ответил:

— Увы, о господин мой, вчера в такой же час брат твой из этого купола смотрел, как под луной, похожей на невесту, бегут журчащие воды и раздаются мягкие и легкие голоса ночных певцов. И при виде этого кажущегося счастья он начал бояться судьбы своей. И он захотел заставить тебя выпить чашу унижения.

И аль-Рашид ответил:

— О Ишах, сын Ибрагима, жизнь всех созданий записана в книге судеб. Мог ли он забрать эту жизнь у меня, своего брата, если бы ее срок не истек? — И он повернулся к прекрасной Гайде и сказал ей: — А ты, о юная девушка, что ты скажешь?

И Гайда взяла лютню и после вступления глубоким и трогательным голосом спела следующие строки:

И, закончив эти строки, фаворитка аль-Хади внезапно упала, потеряв сознание, она опустилась на землю и больше не двигалась. И халиф с Ишахом стали ее трясти, но она уже была не с ними, отойдя в лоно Всевышнего.

И Ишах сказал:

— О господин мой, она любила покойного. И у нее не хватило сил ждать, пока могильщик достроит его гробницу. Да изольет Аллах милость Свою на аль-Хади, ее любимца, и на всех мусульман!

И из глаз аль-Рашида упала слеза. И он приказал вымыть тело мертвой девушки и положить его в могилу аль-Хади. И он сказал:

— Да изольет Аллах милость Свою на аль-Хади, ее любимца, и на всех мусульман!

И, рассказав таким образом эту историю несчастной юницы, богатый молодой человек сказал своим слушателям:

— Послушайте же теперь о еще одной игре неумолимой судьбы, историю траурного ожерелья.

Однажды халиф Гарун аль-Рашид, услышав похвалы в адрес талантливого музыканта и певца Хашема ибн Сулеймана, послал за ним. И когда певца представили, Гарун заставил его сесть перед собой и стал умолять исполнить ему что-нибудь из его собственных сочинений. И Хашем спел кантилену[98], три строчки, с таким искусством и таким красивым голосом, что халиф, находясь на границе энтузиазма и восторга, воскликнул:

— Ты достоин восхищения, о сын Сулеймана! Да благословит Аллах душу отца твоего!

И, исполненный благодарности, он снял с шеи великолепное ожерелье, украшенное изумрудами размером с мускатную виноградину, и надел его на шею певца.

А Хашем при виде драгоценных камней не выказал радости и удовлетворения, — глаза его наполнились слезами. И печаль проникла в сердце его, и лицо его пожелтело.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И Хашем при виде драгоценных камней не выказал радости и удовлетворения, — глаза его наполнились слезами. И печаль проникла в сердце его, и лицо его пожелтело. И Гарун, совершенно не ожидавший такой реакции, был очень удивлен и счел, что его подарок не по вкусу музыканту. И он спросил его:

— Ради Всевышнего! Откуда эти слезы и эта печаль? И почему, если тебе не нравится это ожерелье, ты неловко молчишь и ничего не говоришь?

И музыкант ответил:

— Да изольет Аллах милость Свою на голову самого щедрого из царей! Но причина, которая заставляет мои слезы течь и переполняет сердце мое грустью, совсем не в том, о чем ты можешь подумать, о господин мой. И если ты позволишь, я расскажу тебе историю и объясню, почему вид этого ожерелья погрузил меня в это состояние, в котором ты меня видишь.

И Гарун ответил:

— Конечно, я позволяю тебе, потому что история этого ожерелья, которое я получил в наследство от отцов моих, должна быть в высшей степени удивительна. И мне любопытно узнать, что ты знаешь об этом, чего не знаю я.

Тогда певец и музыкант, собрав свои воспоминания, рассказал следующее:

— Знай, о эмир правоверных, что история, связанная с этим ожерельем, относится ко времени моей очень ранней юности. В то время я жил в стране Шам, я там родился.

И вот однажды вечером я гулял в сумерках по берегу озера, и я был одет в костюм арабов пустыни Шам, и лицо мое было прикрыто до глаз головным платком. И там я встретил великолепно одетого мужчину, которого сопровождали две юные девушки редкой элегантности, и, судя по музыкальным инструментам, которые они несли, это были, без сомнения, певицы и музыкантши. И внезапно я узнал в этом путешественнике халифа аль-Валида II, который покинул Дамаск, свою столицу, чтобы приехать в наши окрестности на берегу озера Табария поохотиться на газелей.

Халиф же, со своей стороны, повернулся к своим спутницам и сказал им, думая, что его поймут только они одни:

— Клянусь Аллахом! Вот араб пустыни, дикий и неумытый, но я позову его, чтобы он составил нам компанию, и мы немного повеселимся за его счет.

И он махнул мне рукой. И когда я подошел, он усадил меня рядом с собою на траву перед двумя певицами.

И вот по желанию халифа, который никогда меня не видел, одна из молодых девушек настроила свою лютню и трогательным голосом спела песню моего сочинения. Однако, несмотря на все свое мастерство, она допустила несколько небольших ошибок и даже сбилась с такта в нескольких местах. И я, несмотря на сдержанную манеру поведения, которой решил придерживаться для того, чтобы не навлечь на себя неудовольствие халифа, не мог не воскликнуть, обращаясь к певице:

— Ты ошиблась, о госпожа моя!

И молодая девушка, услышав мое замечание, насмешливо рассмеялась и сказала, обращаясь к халифу:

— Ты слышал, о эмир правоверных, что сказал нам сейчас араб-бедуин, погонщик верблюдов?! Наглец! Он не боится обвинить меня в ошибке!

И аль-Валид, посмотрев на меня с насмешкой и неодобрением, сказал мне:

— Разве в вашем племени, о бедуин, тебя учили петь и играть на музыкальных инструментах?

А я почтительно поклонился и ответил:

— Нет, клянусь своей жизнью, о эмир правоверных! Но если ты не возражаешь, я докажу этой замечательной певице, что, несмотря на все ее искусство, она допустила ошибки в исполнении.

И когда аль-Валид позволил мне это сделать, я сказал молодой девушке:

— Подтяни вторую струну на четверть, а четвертую отпусти и переходи на другой тон мелодии, и тогда ты увидишь, как это повлияет на выразительность и яркость песни, и несколько кусочков, которые ты слегка сократила, восстановятся сами собой.

И удивленная молодая певица, услыхав, что бедуин говорит в такой манере, настроила свою лютню в соответствии с тем, о чем я ей говорил, и снова запела. И это было так красиво, что она сама была одновременно глубоко тронута и удивлена. И, внезапно поднявшись, она бросилась к моим ногам, воскликнув:

— Ты Хашем ибн Сулейман, клянусь Аллахом!

И поскольку я был взволнован не меньше, чем девушка, и поскольку я не ответил, халиф спросил меня:

— Ты действительно тот, о ком она говорит?

И, открыв лицо свое, я ответил:

— О эмир правоверных, я раб твой, Хашем-табариец![99]

И халиф был чрезвычайно доволен, узнав меня, и он сказал мне:

— Слава Аллаху, Который поставил тебя на моем пути, о Хашем, сын Сулеймана. Эта девушка восхищается тобой больше, чем все музыканты своего времени, и она никогда не поет мне ничего, кроме твоих песен и твоих мелодий! — И он добавил: — Я хочу, чтобы ты с этого момента был моим другом и сотоварищем!

И я поблагодарил его и поцеловал его руку. Тогда молодая девушка, которая пела, обратилась к халифу и сказала ему:

— О эмир правоверных, в этот счастливый момент у меня есть к тебе просьба!

И халиф сказал:

— Говори!

Она же сказала:

— Я прошу тебя позволить мне отдать дань уважения моему господину и подарить ему одну вещь в знак моей благодарности.

Он же ответил:

— Конечно, позволяю!

Тогда очаровательная певица расстегнула великолепное ожерелье, которое было на ней и которое халиф подарил ей, и надела его мне на шею, сказав:

— Прими это как подарок в знак моей благодарности и извини меня!

И именно это ожерелье я получаю сегодня снова в подарок от твоей щедрости, о эмир правоверных. И вот это ожерелье исчезло из рук моих, чтобы вернуться ко мне сегодня…

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И вот это ожерелье исчезло из рук моих, чтобы вернуться ко мне сегодня, и вот почему его вид заставляет меня плакать. Ведь после того, как мы некоторое время пели, на озере задул прохладный ветерок. И тогда аль-Валид встал и сказал нам:

— Давайте совершим прогулку по воде.

И тут же подбежали стоявшие вдали слуги и подвели лодку. И сначала в нее вошел халиф, а потом я. И когда пришла очередь молодой девушки, подарившей мне ожерелье, она вытянула ногу, чтобы ступить в лодку. Но поскольку она обернулась в свой шарф, чтобы не быть замеченной гребцами, она смутилась, поскользнулась и, потеряв равновесие, упала в озеро. И прежде чем кто-либо успел ее подхватить, она опустилась на дно. И, несмотря на все поиски, которые мы проводили, нам так и не удалось найти ее тело. Да пребудет с ней Аллах в сострадании Своем!

Горе и страдание аль-Валида были очень глубоки, и слезы текли по лицу его. И я тоже пролил горькие слезы о гибели этой несчастной молодой девушки. И халиф, который долгое время хранил молчание после трагедии, сказал мне:

— О Хашем, легким утешением к моему горю было бы иметь в руках ожерелье этой бедной молодой девушки в качестве воспоминания о том, что она дала мне за свою короткую жизнь. Но пусть Аллах удержит меня от того, чтобы забрать у тебя то, что тебе подарили. Поэтому я прошу тебя согласиться продать мне это ожерелье.

И я немедленно отдал ожерелье халифу, который по прибытии в город приказал отсчитать мне тридцать тысяч серебряных драхм и осыпал меня драгоценными дарами. И такова, о эмир правоверных, причина, которая заставила меня заплакать сегодня. И Всевышний, лишивший халифов Омейядов суверенной власти в пользу племени Бани Аббас, чьим славным потомком ты являешься, позволил этому ожерелью попасть в твои руки вместе с наследием твоих благородных предков, чтобы оно вернулось ко мне по этой окружной дороге.

И аль-Рашид был очень тронут этой историей о Хашеме ибн Сулеймане, и он сказал:

^{Вчера в такой же час брат твой из этого купола смотрел, как под луной, похожей на невесту, бегут журчащие воды и раздаются мягкие и легкие голоса ночных певцов.}

Среди различных рассказов, дошедших до нас от музыканта и певца Ишаха ибн Ибрагима из Мосула, есть такой:

— Однажды, как обычно, я вошел в дом эмира правоверных Гаруна аль-Рашида и нашел его сидящим в компании его визиря эль-Фадля и шейха из Хиджаза, у которого было очень красивое лицо, и от всего его облика веяло благородством и серьезностью. И после приветствий с обеих сторон я осторожно наклонился к визирю эль-Фадлю и спросил его, как зовут этого шейха из Хиджаза, которого я никогда не видел. И он ответил мне:

— Он внук старого поэта, музыканта и певца Маабада из Хиджаза, известность которого вам знакома.

И поскольку я был очень рад узнать внука старого Маабада, которым я так восхищался в юности, эль-Фадль прошептал мне:

— О Ишах, шейх из Хиджаза, если ты будешь с ним любезен, познакомит тебя со всеми композициями своего деда и даже споет для тебя. Он доброжелателен и наделен очень красивым голосом.

Поэтому я, желая поэкспериментировать с его методом и вспомнить старые песни, которые очаровывали меня в юные годы, проявил полное внимание к шейху из Хиджаза, и после дружеской беседы о том о сем я сказал ему:

— О благородный шейх, не мог бы ты напомнить мне, сколько песен написал твой дед, прославленный Маабад, гордость Хиджаза?

И он ответил мне:

— Шестьдесят, ни одной больше и ни одной меньше!

И я спросил его:

— Не будет ли слишком тяжелым испытанием для терпения твоего, если я спрошу, какая из этих шестидесяти песен тебе больше нравится благодаря поэтическому размеру или каким-нибудь другим особенностям?

И он ответил мне:

— Несомненно, самая прекрасная во всех отношениях сороковая песня, которая начинается строкой:

И простое повторение этой строчки словно бы пробудило в нем вдохновение, и он внезапно взял из моих рук лютню и после очень короткой прелюдии спел эту кантилену. И его чудесный голос придал этой старой мелодии, сыгранной с непередаваемым искусством, новое очарование и новые чувства. И, услышав ее, я содрогнулся от удовольствия, я был ослеплен, вне себя, на пределе восхищения. И поскольку я был уверен в своей способности запоминать новые мелодии, какими бы сложными они ни были, я не захотел сразу же повторять перед шейхом из Хиджаза новую для меня восхитительную кантилену, которую он только что сыграл. И я просто поблагодарил его. И он вернулся в Медину, свой родной город, а я вышел из дворца, опьяненный этой мелодией.

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

она сказала:

И он вернулся в Медину, свой родной город, а я вышел из дворца, опьяненный этой мелодией. И, вернувшись домой, я взял свою лютню, которая висела на стене, и, взяв несколько аккордов, настроил все струны с возможным тщанием. Но — клянусь Аллахом! — когда я хотел повторить мелодию песни, которая так тронула меня, я не смог вспомнить ни малейшей ноты или даже манеры, в которой она была исполнена, хотя обычно помнил кантилены из ста стихов, лишь раз внимательно их прослушав. Но на этот раз между моей памятью и этой мелодией упала непроницаемая вуаль, и, несмотря на все мои попытки что-либо вспомнить, я не мог повторить то, что стало мне так дорого.

И с тех пор днем и ночью я старался пробудить в моей памяти эту мелодию, но все было напрасно. И в отчаянии я забросил лютню и уроки свои и пошел бродить по Багдаду, Мосулу и Басре, а затем и по всему Ираку, ища эту мелодию и спрашивая о ней всех старейших певцов и певиц, но мне не удалось встретить никого, кто знал бы ее или смог бы указать на того, кто ее знает.

И, видя, что все мои поиски бесполезны, я решил, чтобы избавиться от навязчивой идеи, совершить путешествие через пустыню в Хиджаз и отправиться в Медину, чтобы встретиться с шейхом и попросить его еще раз спеть мне кантилену его деда.

Я принял это решение в Басре, гуляя по берегу реки. И тут ко мне обратились две молодые девушки, одетые в неброскую, но дорогую одежду, которые выглядели как женщины высокого ранга. И они схватили узду осла моего и остановили его, приветствуя меня.

И я, очень недовольный и думавший только о хиджазской кантилене, сказал им властным тоном:

— Уходите! Оставьте меня!

И я хотел забрать у них узду осла моего. Тогда одна из них, не приподнимая чадру на лице своем, улыбнулась и сказала мне:

— О Ишах, как поживает твоя страсть к прекрасной хиджазской кантилене «О прекрасная шея моей Малаики!..»? Ты перестал искать ее? — И она добавила, прежде чем я успел оправиться от удивления: — О Ишах, я видела тебя из-за ограды гарема, в то время как шейх из Хиджаза пел в присутствии халифа и эль-Фадля, и древняя мелодия заставляла тебя подпрыгивать и приказывала танцевать неодушевленные предметы вокруг. В каком восторге ты был, о Ишах! Ты отбивал ритм руками, кивал головою и мягко покачивался. Ты был словно пьяный. Ты словно сошел с ума.

И, услышав эти слова, я вскрикнул:

— Ах! Клянусь памятью отца моего Ибрагима, я сейчас как никогда безумен из-за этой красивой песни! Йа Аллах! Я бы отдал все, чтобы услышать ее еще раз, пусть даже искаженную, даже урезанную! Нота из этой песни — за десять лет моей жизни! А теперь, заговорив со мною о ней, о моя дорогая, ты безжалостно разожгла огонь сожалений моих и раздула тлеющие угли отчаяния моего! — И я добавил: — Пожалуйста, уйди, оставь меня! Я должен срочно подготовиться, чтобы немедленно уехать в Хиджаз.

А юница при этих словах, не отпуская узды осла моего, заразительно рассмеялась и сказал мне:

— А что, если бы я сама спела тебе хиджазскую кантилену: «О прекрасная шея моей Малаики!..»? Будешь ли ты по-прежнему стремиться в Хиджаз?

И я ответил:

— Ради отца твоего и матери твоей, о дочь хороших людей, не мучай меня, это не более чем безумие!

И тогда юница, все еще держащая узду осла моего, внезапно спела кантилену, которую я так искал, голосом и способом, в тысячу раз более прекрасным, чем то, что я когда-то слышал из уст хиджазца, хотя она пропела ее тихим голосом. И я, на вершине восторга и счастья, почувствовал великую сладость, утешающую измученную душу мою. И я соскочил с седла, бросился к ногам девушки и поцеловал ее руки и подол платья. И я сказал ей:

— О госпожа моя, я раб твой, купленный твоею щедростью! Хочешь принять мое гостеприимство? И ты будешь петь мне кантилену о Малаике, и я буду петь ее тебе весь день и всю ночь! Ах! Весь день и всю ночь!

Но она мне ответила:

— О Ишах, я знаю твой скверный характер и твою жадность, нежелание делиться собственными сочинениями. Знаю, что никто из твоих учеников никогда не получил и не научился от тебя ни одной песне твоей. То, что они знают, ты передал им через иноземцев, таких как Алавия, Вахдж эль-Кара и Мухарик[101]. Но непосредственно от тебя, о слишком ревнивый Ишах, никто никогда ничему не научился. — Затем она добавила: — Итак, поскольку я знаю, что ты недостаточно любезен, чтобы обращаться со мной должным образом, нет необходимости идти к тебе домой. И если ты хочешь разучить мелодию о Малаике, зачем ходить так далеко? Я с радостью спою еще раз, пока ты ее не запомнишь.

И я воскликнул:

— Взамен, о дочь неба, я пролью за тебя кровь свою! Но кто ты? Как зовут тебя?

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Нет необходимости идти к тебе домой. И если ты хочешь разучить мелодию про Малаику, зачем ходить так далеко? Я с радостью спою еще раз, пока ты ее не запомнишь.

И я воскликнул:

— Взамен, о дочь неба, я пролью за тебя кровь свою! Но кто ты? Как зовут тебя?

И она ответила:

— Я простая певица среди певиц, которая понимает, что листья говорят птице, а ветерок — листьям. Я Вахба[102]. Я та, о которой поэт говорит в кантилене, носящей мое имя.

И она пропела следующее:

И эта очаровательная кантилена, слова которой были написаны поэтом аль-Фараджем[103], была положена на прелестную мелодию, которую Вахба сочинила сама. И этой песней она окончательно лишила меня разума. И я так умолял ее, что она в конце концов согласилась посетить мой дом со своей сестрой. И мы провели весь день и всю ночь в экстазе, распевая песни под музыку. И я нашел в ней, без сомнения, самую замечательную певицу, которую когда-либо слышал. И любовь проникла в душу мою. И в конце концов она подарила мне тело свое, как подарила голос свой. И она украсила мою жизнь в счастливые годы, подаренные мне Создателем.

И после этого богатый юноша сказал:

— А теперь послушайте историю о танцовщицах халифа.

В Дамаске во времена правления халифа Абд аль-Малика ибн Марвана[104] жил поэт и музыкант по имени Ибн Абу Атик. Он с безумной расточительностью тратил талант и искусство свое для эмиров и простых людей. Однако, несмотря на значительные суммы, которые он зарабатывал, он постоянно нуждался, и ему было очень трудно прокормить своею большую семью, ибо золото в руках поэта и терпение в душе влюбленного подобны воде в решете.

Однако у этого поэта был друг — один из приближенных халифа, визирь Абдаллах. И этот Абдаллах, который уже много раз обращал внимание важных людей города на поэта, решил привлечь к нему благосклонность самого халифа. И вот однажды, когда эмир правоверных был в благодушном настроении, Абдаллах подошел к нему и рассказал о бедности и нужде того, кого в Дамаске и во всей стране Шам считали самым выдающимся поэтом и музыкантом своего времени. И Абд аль-Малик сказал:

— Ты можете направить его ко мне.

И Абдаллах поспешил объявить приятную новость своему другу, повторив только что состоявшийся разговор с халифом. И поэт поблагодарил своего друга и пошел во дворец.

И когда его представили, он увидел, что халиф сидит между двумя великолепными танцовщицами, которые нежно покачивали гибкими, как два стебля, талиями, и каждая с очаровательной грацией помахивала веером из пальмовых листьев, чтобы освежать своего повелителя. И на веере одной из танцовщиц золотыми и лазурными буквами были написаны следующие строки:

А на веере второй танцовщицы были написаны, также золотыми и лазурными буквами, такие строки:

И когда поэт взглянул на двух чудесных девушек, его охватило смятение и глубокая дрожь. И внезапно он забыл о несчастьях и печалях своих, лишениях семьи своей и жестокой реальности. И он как будто очутился в райском саду наслаждений между двумя избранными гуриями. И их красота заставила его посмотреть на других женщин, память о которых он хранил, как на уродливые орехи пекан[105].

Что же касается халифа, то после обмена приветствиями он сказал поэту:

— О Ибн Абу Атик, на меня произвел впечатление рассказ Абдаллаха о твоем шатком положении и страданиях твоих. Так что проси у меня все, что хочешь, — все будет исполнено тотчас же.

А поэт от волнения, которое он испытывал при виде двух танцовщиц, даже не понял значения слов халифа, а если бы и понял, то вряд ли стал бы просить денег или богатства, до которых ему не было дела. В тот момент его умом, ослепленным красотой двух танцовщиц, владела только одна идея: он желал владеть ими и всегда быть опьяненным взорами их и чарами их. Поэтому на щедрое предложение халифа он ответил так:

— Да продлит Аллах дни эмира правоверных! Однако раб твой уже пользуется благами Воздаятеля. Он богат, ему всего хватает, как и эмиру! Его глаза, ум и сердце счастливы. И кроме того, я сейчас нахожусь здесь, пред солнцем и между двумя прекрасными лунами, и, даже если бы я пребывал в абсолютной нужде и был бы погружен в темную пучину несчастья, я бы считал себя самым богатым человеком во всем царстве.

И халиф Абд аль-Малик был чрезвычайно доволен этим ответом, и, видя, как глаза поэта страстно выражали то, чего не вымолвил язык его, он встал и сказал ему:

— О Ибн Абу Атик, две молодые девушки, которых ты видишь и которых я только сегодня получил в подарок от императора румов, — твоя законная собственность, и ты можешь владеть ими, как тебе будет угодно. — И с этими словами он ушел.

А поэт взял танцовщиц и отвел их к себе домой.

Однако, когда Абдаллах вернулся во дворец, халиф сказал ему:

— О Абдаллах, твое описание нищенского положения этого поэта и музыканта явно преувеличено, потому что только что он сказал мне, что совершенно счастлив и что ему абсолютно всего хватает.

И Абдаллах почувствовал себя в сильном замешательстве и не знал, что и подумать.

А халиф продолжил:

— Клянусь моей жизнью, о Абдаллах, этот поэт и музыкант, кроме того, был в состоянии счастья, в котором я никогда не видел ни одного другого человека.

И он повторил то, что сказал ему Ибн Абу Атик. И Абдаллах, досадуя и смеясь, ответил:

— Клянусь головой своей, о эмир правоверных, он солгал! Ему хорошо?! Он счастлив?! Да он самый несчастный человек на свете, лишенный всего! При виде его жены и детей слезы наворачиваются на глаза! Поверь, о эмир правоверных, что никому во всем царстве не нужно более твое благословение, чем ему.

И халиф при этих словах не знал, что и подумать о поэте и музыканте Абу Атике.

А Абдаллах, покинув халифа, поспешил к другу своему. И он нашел его в приподнятом состоянии духа с двумя прекрасными танцовщицами, и одна из них сидела на его правом колене, а другая — на левом, а перед ними стоял поднос, уставленный разными напитками.

В эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

И он нашел его в приподнятом состоянии духа с двумя прекрасными танцовщицами, и одна из них сидела на его правом колене, а другая — на левом, а перед ними стоял поднос, уставленный разными напитками. И он окликнул его недовольным тоном:

— О чем ты думал, болван, отрицая мои слова о тебе перед халифом?! Ты заставил меня потерять лицо и выставил лжецом!

А поэт, находясь на вершине ликования, ответил:

— Ах, друг мой, как мог я заявлять о бедности или о страданиях в той ситуации, в которой неожиданно оказался?! Если бы я так поступил, то это было бы в высшей степени неприличным, по крайней мере, по отношению к этим двум гуриям, если не ко мне.

И, сказав это, он протянул своему другу огромную чашу, в которой искрилась жидкость, благоухающая мускусом и камфорой, и он сказал ему:

— Пей, о друг мой, за темные глаза! О эти темные глаза! Я схожу от них с ума! — И он добавил, указывая на двух великолепных танцовщиц: — Эти две благословенные — моя собственность и мое богатство. Чего еще я мог желать, не рискуя оскорбить щедрость Воздаятеля?

И пока Абдаллах, вынужденный улыбнуться такой изобретательности, подносил чашу к губам, поэт и музыкант взял теорбу и, оживив ее блестящей прелюдией, спел такие строки:

Поэт и музыкант Абу Атик продолжил, как и прежде, беззаботно жить, доверяя судьбе и Владыке всех существ. И две танцовщицы оставались утешением его в скверные дни и счастьем его на всю оставшуюся жизнь.

После этого молодой человек сказал:

— Сегодня вечером я еще поведаю вам историю о фисташковом креме.

Во времена правления халифа Гаруна аль-Рашида верховным кади Багдада был Абу Юсуф аль-Ансари[106], образованный человек и самый сведущий и лучший законовед своего времени. Он был любимым учеником и соратником имама Абу Ханифы[107]. И именно он, обладая широчайшей эрудицией, стал первым, кто собрал, согласовал и аргументированно записал замечательную доктрину, установленную его учителем. И именно эта доктрина, составленная таким образом, служила руководством и основой для ортодоксальных ханафитов[108]. И он сам рассказывал о своей юности, начале своей деятельности, а также историю, связанную с фисташковым кремом и серьезным судебным казусом.

— Когда мой отец умер, — да пребудет с ним Аллах в милости Своей и да сохранит за ним избранное место! — я был еще ребенком и сидел на коленях у матери своей. И поскольку мы были бедными людьми, а я был единственной опорой в доме, мать, как только я подрос, поспешила отдать меня в ученики к местному красильщику, так что я достаточно рано начал зарабатывать, чтобы мы могли прокормиться.

Однако, поскольку Всевышний не записал в судьбе моей ремесло красильщика, я не мог заставить себя проводить все дни возле чанов с краской. И я часто убегал из мастерской красильщика, чтобы пообщаться с внимательными слушателями, которые внимали религиозному учению имама Абу Ханифы — да благословит его Аллах самыми избранными дарами Своими! Однако мать моя, которая следила за моим поведением и часто следовала за мною, категорически не одобряла этих визитов и часто приходила, чтобы забрать меня с собрания, на котором люди внимали речам почтенного учителя. И она тащила меня за руку, пилила и давала тумаки, чтобы заставить вернуться в красильню.

А я, несмотря на эти усердные попытки и домогательства со стороны матери, всегда находил способ постоянно следовать урокам уважаемого имама, который уже заметил меня и даже стал поощрять рвение мое и пыл слушать его наставления. И дело дошло до того, что однажды мать моя, разгневанная моими побегами из красильной мастерской, пришла прилюдно, на глазах у возмущенной публики отругать Абу Ханифу, и она прокляла его, сказав:

— О шейх, ты причина того, что этот ребенок, сирота без средств к существованию, пропадает неизвестно где и того гляди станет бродягой. А я не могу получать достаточно, зарабатывая своим веретеном, и, если этот сирота ничего не будет зарабатывать, мы скоро умрем с голоду. И ответственность за нашу смерть ляжет в Судный день на тебя.

И мой достопочтенный господин, выслушав эти суровые обвинения, не потерял свое душевное спокойствие и примирительным тоном ответил матери моей:

— О бедная женщина, да одарит тебя Аллах милостью Своей! Уходи, не кричи больше и ничего не бойся. Этот сирота попробует однажды крем, приготовленный из муки тонкого помола с фисташковым маслом.

И мать моя, услышав этот ответ, убедилась, что у достопочтенного имама не все в порядке с головой, и она ушла, бросив ему напоследок еще одно оскорбление:

— Да сократит Аллах дни твои! Ты старый дурак, совсем лишившийся разума!

Однако я сохранил в памяти эти слова имама.

Итак, поскольку Аллах вложил в мое сердце страсть к учебе, эта страсть сопротивлялась всем препятствиям на своем пути и в конце концов все их победила. И я горячо привязался к Абу Ханифе. И Воздаятель даровал мне знания и все преимущества, которые они дают, так что я постепенно поднимался в своем ранге и в конечном итоге приступил к исполнению обязанностей верховного кади Багдада. И я был допущен к постоянному общению с эмиром правоверных Гаруном аль-Рашидом, который часто приглашал меня разделить с ним трапезу.

И вот однажды, когда я обедал с халифом, в конце трапезы рабы принесли большой фарфоровый поднос, на котором дрожал чудесный белый крем, посыпанный молотыми фисташками, и запах этого крема был чрезвычайно приятен.

И халиф повернулся ко мне и сказал:

— О Юсуф, попробуй это! Это блюдо удается не каждый день! Крем сегодня вышел отличный!

И я спросил:

— Как называется это блюдо, о эмир правоверных? И почему этот крем так приятен для глаз и так вкусно пахнет?

И он ответил:

— Это балуза[109], приготовленная из сливок, меда, муки мелкого помола и фисташкового масла.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Но почему этот крем так приятен для глаз и так вкусно пахнет?

И эмир правоверных Гарун аль-Рашид ответил:

— Это балуза, приготовленная из сливок, меда, муки мелкого помола и фисташкового масла.

И я, услышав это, вспомнил слова моего уважаемого учителя, который предсказал, что со мною должно произойти. И я не мог не улыбнуться, вспомнив этот случай.

И халиф спросил меня:

— Что же заставляет тебя улыбаться, о Юсуф?

И я ответил:

— Только хорошее, о эмир правоверных. Просто воспоминание из моего детства пришло мне в голову, и я невзначай улыбнулся ему.

И он сказал мне:

— Так поспеши же мне рассказать, в чем было дело. Я убежден, что мне будет интересно послушать.

И я, чтобы удовлетворить желание халифа, рассказал ему о своих начинаниях в изучении наук, о моем усердии в следовании учению Абу Ханифы, об отчаянии моей бедной матери, которая видела, что я бросаю ремесло красильщика, и о предсказании имама о креме с фисташковым маслом. И Гарун был очарован моей историей, и он заключил:

— Да, конечно, учеба и наука всегда приносят плоды, и их преимущества многочисленны и среди людей, и в вопросах, касающихся веры. По правде говоря, достопочтенный Абу Ханифа был отличным предсказателем, и он видел внутренним взором то, что другие люди не могли видеть глазами. Да прольет Аллах на него самую приятную из милостей Своих!

Вот и все о балузе, приготовленной из сливок, меда, муки мелкого помола и фисташкового масла.

Что же касается юридического казуса, о нем речь впереди. Однажды вечером, чувствуя себя уставшим, я рано лег спать. И я крепко спал, когда в мою дверь постучали. Услышав шум, я поспешно встал, обмотал свои чресла шерстяным изаром и пошел открывать. И я узнал Хартама — доверенного евнуха эмира правоверных. И я поздоровался с ним, но он, даже не удосужившись вернуть мне мой салам, что привело меня в большое замешательство и предвещало грозу из сгустившихся вокруг меня темных туч, сказал мне не терпящим возражения тоном:

— Иди скорее к нашему господину халифу! Он хочет поговорить с тобой!

И я, пытаясь преодолеть свое замешательство и как-то разобраться в этом деле, ответил:

— О мой дорогой Хартам, я хотел бы, чтобы ты проявил чуть больше внимания к больному старику, которым я являюсь. Уже очень поздно, и я не верю, что действительно есть достаточно серьезное основание, чтобы требовать, чтобы я пошел во дворец халифа в этот час. Поэтому я прошу тебя подождать до завтра. А к тому времени эмир правоверных или забудет об этом деле, или передумает.

Однако он ответил мне:

— Нет, клянусь Аллахом! Я не могу отложить выполнение данного мне приказа до завтра!

И я спросил его:

— Ты можешь хотя бы сказать мне, о Хартам, почему он зовет меня?

И он ответил:

— Его слуга Масрур быстро прибежал, запыхавшись, чтобы найти меня, и он приказал мне, не давая никаких объяснений, передать тебя в тот же час в руки халифа.

И я, находясь на пределе недоумения, сказал евнуху:

— О Хартам, ты позволишь мне хотя бы быстро умыться и немного надушиться? Потому что, если речь идет о каком-то серьезном деле, я буду соответствующим образом подготовлен, а если Всевышний дарует мне милость, как я надеюсь, найти это дело не доставляющим мне неудобств, то эта забота о чистоте тем более не повредит мне, а, напротив, будет кстати.

И евнух уступил моему желанию, и я поднялся наверх, чтобы вымыться, надеть подходящую одежду и надушиться. Затем я спустился к евнуху, и мы быстро пошли в сторону дворца. И когда я добрался до него, увидел, что Масрур ждет нас у дверей.

И Хартхам сказал ему, указывая на меня:

— Вот кади.

И Масрур сказал мне:

— Пойдем!

И я последовал за ним. И, следуя за ним, я сказал ему:

— О Масрур, ты как никто знаешь, как я служу нашему господину халифу, и ты знаешь об уважении, которое он испытывает к людям моего возраста и к моей должности, поэтому ради нашей старой дружбы, которая меня с тобой связывает, скажи мне, ради Аллаха, почему халиф заставляет меня прийти к нему в такой поздний час ночи.

И Масрур ответил:

— Я и сам не знаю.

И я, еще более обеспокоенный, спросил его:

— Можешь ли ты хотя бы сказать мне, кто находится в его дворце?

И он ответил:

— Там только один человек, Иса, камергер, и в соседней комнате жена камергера.

Поэтому я, все еще не понимая, в чем дело, воскликнул:

— Полагаюсь на одного Аллаха! Нет силы и спасения, кроме как во Всеведущем Аллахе!

И когда я добрался до помещения, предшествовавшего комнате, где обычно бывал халиф, он, по-видимому, услышал звук моих шагов и спросил из-за двери:

— Кто там, у порога?

И я немедленно ответил:

— Твой слуга Юсуф, о эмир правоверных.

И голос халифа сказал:

— Войди!

И я вошел. И увидел, что Гарун сидит, а справа от него стоит камергер Иса. И я прошел вперед, простерся ниц и поприветствовал его саламом. И к моему огромному облегчению, он вернул мне мой салам. А потом он сказал мне, улыбаясь:

— Мы побеспокоили тебя, потревожили и, быть может, напугали?

И я ответил:

— Я немного напуган, о эмир правоверных, я и те, кого я оставил дома. Клянусь головой своей, мы все немного сбиты с толку!

И халиф любезно сказал мне:

— Садись, отец закона.

И, освободившись от своих опасений и страхов, я с облегчением сел.

А через несколько мгновений халиф сказал мне:

— О Юсуф, знаешь ли ты, почему мы вызвали тебя в ночной час?

И я сказал:

— Не знаю, о эмир правоверных.

Он же сказал:

— Так слушай! — И, показывая мне на своего камергера Ису, он сказал: — Я послал за тобой, о Абу Юсуф, чтобы ты стал свидетелем клятвы, которую я собираюсь дать. Знай же, что у Исы есть рабыня. И я попросил Ису отдать ее мне, но он извинился и отказался сделать это. Тогда я попросил его продать ее мне, но он и это отказался сделать. Ну ладно. И теперь я хочу поклясться перед тобою, о верховный кади Юсуф, именем Всевышнего, что, если Иса будет упорствовать в нежелании отдать мне свою рабыню тем или иным образом, я тут же, без сомнения, лишу его жизни!

И я, полностью успокоившись на свой счет, строго повернулся к Исе и сказал ему:

— Какими же такими качествами или какими необыкновенными добродетелями наделил Аллах эту девушку, твою рабыню, что ты не хочешь уступить ее эмиру правоверных? Разве ты не видишь, что своим отказом ты ставишь себя в унизительное положение и губишь себя?

И Иса, не показывая, что его тронули мои увещевания, ответил:

— О наш господин кади, поспешность в суждениях к добру не приводит. И прежде чем делать мне какие-либо замечания, ты должен был поинтересоваться мотивом, которым продиктовано мое поведение.

И я ему сказал:

— Хорошо. Но может ли быть в мире веская причина для такого отказа?

И он мне ответил:

— Да, конечно! Клятва ни при каких обстоятельствах не может быть признана недействительной, если она была принесена добровольно, в здравом уме и твердой памяти. И я связан силой торжественной клятвы, ибо поклялся девушке, о которой идет речь, никогда не продавать и не отдавать ее, а в противном случае я должен освободиться от всего, чем владею, включая рабов обоих полов, и раздать все свое имущество и богатство бедным и мечетям…

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Клятва ни при каких обстоятельствах не может быть признана недействительной, если она была принесена добровольно, в здравом уме и твердой памяти. И я связан силой торжественной клятвы, ибо поклялся девушке, о которой идет речь, никогда не продавать и не отдавать ее, а в противном случае я должен освободиться от всего, чем владею, включая рабов обоих полов, и раздать все свое имущество и богатство бедным и мечетям.

И при этих словах халиф повернулся ко мне и сказал:

— О Юсуф, есть ли способ разрешить эту трудность?

И я не задумываясь ответил:

— Конечно, о эмир правоверных!

И он спросил меня:

— И как это сделать?

И я ответил:

— Все просто. Чтобы не нарушить свою клятву, Иса должен подарить тебе половину девушки, рабыни, которую ты желаешь, и продать тебе вторую ее половину. И таким образом он будет пребывать в мире со своей совестью, поскольку он не будет ни отдавать тебе, ни продавать эту девушку.

И Иса при этих словах повернулся ко мне с нерешительным видом и сказал:

— И таково твое судебное решение, о отец закона? И это законно?

И я ответил:

— Без сомнения!

Тогда он немедленно поднял руку и сказал мне:

— Что же, тогда я беру тебя в свидетели, о кади Юсуф, в том, что, имея таким образом возможность освободить свою совесть, я отдаю эмиру правоверных половину моей рабыни, а вторую ее половину я продаю ему за сто тысяч драхм — за сумму, в которую она мне обошлась.

И Гарун тут же воскликнул:

— Я принимаю этот подарок и покупаю вторую половину за сто тысяч золотых динаров! — И он добавил: — Пусть приведут ко мне эту девушку!

И Иса немедленно отправился искать свою рабыню в приемной, в то время как были принесены мешки с сотней тысяч золотых динаров.

И вскоре хозяин девушки представил ее халифу, сказав:

— Возьми ее, о эмир правоверных, и пусть Аллах накроет тебя Своими благословениями рядом с нею! Она твоя вещь, твоя собственность!

И, получив сто тысяч динаров, он ушел.

Тогда халиф повернулся ко мне и с беспокойством сказал:

— О Юсуф, есть еще одна трудность, которую нужно разрешить.

И я спросил:

— В чем проблема, о эмир правоверных?

И он сказал:

— Эта молодая девушка, будучи рабыней другого человека, должна была, прежде чем стать моей собственностью, пройти через предусмотренный период ожидания, чтобы можно было удостовериться, что она не станет матерью в результате действий своего первого хозяина. Но теперь, если с этой самой ночи я не буду с нею, моя печень, я уверен, просто лопнет от нетерпения, и я обязательно умру.

И, подумав мгновение, я ответил:

— Решение очень простое, о эмир правоверных. Этот закон создан только для рабынь, но он не предусматривает дней ожидания для свободной женщины, поэтому немедленно освободи рабыню и женись на ней как на свободной женщине.

И аль-Рашид, лицо которого озарилось радостью, воскликнул:

— Я освобождаю свою рабыню! — А потом, внезапно встревожившись, он спросил меня: — Но кто же на законном основании сможет поженить нас в столь поздний час? Потому что именно здесь и сейчас я хочу быть с нею.

И я ответил:

— Я сам, о эмир правоверных, в этот час выдам ее за тебя замуж по закону.

И я вызвал в качестве свидетелей двух слуг халифа: Масрура и Хосейна. И когда они появились, я прочитал молитвы, нужные формулы и ритуальную речь и, поблагодарив Всевышнего, произнес слова свершившегося союза. И я поставил условие, что халиф должен согласно обычаю выплатить невесте ее приданое, которое я установил в размере двадцати тысяч динаров. А потом, когда эта сумма была принесена и отдана невесте, я приготовился уйти восвояси. Однако халиф кивнул головой слуге своему Масруру, который немедленно ответил:

— Что прикажешь, о эмир правоверных?

И Гарун сказал ему:

— Немедленно принеси для кади Юсуфа за причиненные ему неудобства сумму в двести тысяч драхм и двадцать почетных одежд.

И я ушел, поблагодарив Гаруна и оставив его на вершине ликования. И меня проводили домой с деньгами и платьями.

Но как только я прибыл в дом свой, увидел, как ко мне вошла старуха, которая сказала:

— О Абу Юсуф, о благословенный, та, которую ты освободил и которую ты объединил с халифом, дав ей титул и звание жены эмира правоверных, стала твоей дочерью, и она посылает меня передать тебе свои приветствия и пожелания счастья. И она умоляет тебя принять половину брачного приданого, данного ей халифом. И она извиняется, что в данный момент не может лучше отблагодарить тебя за то, что ты для нее сделал. Однако — иншаллах — однажды она сможет лучше выказать тебе свою благодарность.

Сказав это, она оставила мне десять тысяч золотых динаров, что составило половину приданого, выплаченного этой юнице, поцеловала мою руку и пошла своей дорогой. А я поблагодарил Воздаятеля за благословения Его и за то, что в ту ночь я сменил свои страхи и опасения на радость и удовлетворение. И я благословляю в сердце своем почитаемую мной память моего учителя Абу Ханифы, чьи наставления научили меня всем тонкостям кодексов канонического и гражданского права. Да покроет его Аллах дарами Своими и милостью Своей!

А затем богатый молодой человек сказал:

— А теперь, о друзья мои, послушайте историю о юной арабской девушке у фонтана.

Когда власть халифа перешла к аль-Мамуну, сыну Гаруна аль-Рашида, это было благословением для царства. Ибо аль-Мамун, который, без сомнения, был самым блестящим и просвещенным халифом из всех Аббасидов, облагодетельствовал мусульманские страны миром и справедливостью, он защищал и почитал ученых и поэтов и ввел наших арабских отцов-основателей в мир науки.

Однако, несмотря на свои упорные занятия и дни, полные работы и учебы, он умел находить часы для радости, веселья и пиршеств. И множество музыкантов и певиц получали его дары — улыбки и благословения. И он умел выбирать, чтобы сделать своими законными женами и матерями детей своих, самых умных, самых просвещенных и самых красивых женщин своего времени. И вот один пример из двадцати других, как аль-Мамун выбрал женщину и сделал ее женою своей.

Однажды, когда возвращался с охоты в сопровождении всадников, он подскакал к фонтану. А рядом стояла молодая арабская девушка, которая собиралась взвалить себе на плечи мех, в который она только что набрала воды из фонтана. И эта молодая арабка была наделена Создателем очаровательными размерами, пропорциями и грудью, отлитой по образцу совершенства, а в остальном она была похожа на луну в полнолуние.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Когда однажды он возвращался с охоты в сопровождении всадников, подскакал к фонтану. А рядом стояла молодая арабская девушка, которая собиралась взвалить себе на плечи мех, в который она только что набрала воды из фонтана. И эта молодая арабка была наделена Создателем очаровательными размерами, пропорциями и грудью, отлитой по образцу совершенства, а в остальном она была похожа на луну в полнолуние.

И когда молодая девушка увидела прибытие блестящего отряда всадников, она поспешила поднять мех на плечи и удалиться. Но поскольку в спешке ей не хватило времени, чтобы как следует завязать его, когда она сделала несколько шагов, завязки ослабли и вода потекла из меха широкой струей. И девушка закричала, повернувшись к дому своему:

— О отец, отец, держи мех! Он меня не слушается! Я больше им не повелеваю!

И эти три фразы были произнесены молодой арабкой с такой очаровательной интонацией, что халиф в изумлении остановился. И пока молодая девушка, не видя приближающегося отца, снимала мех свой, чтобы окончательно не промокнуть, халиф подошел к ней и спросил:

— О юница, из какого ты племени?

И она ответила своим восхитительным голосом:

— Я из племени Бану Килаб[110].

И аль-Мамун, который очень хорошо знал, что племя Бану Килаб было одним из самых благородных среди арабов, захотел поиграть словами и заодно испытать молодую девушку, и он сказал ей:

— И что ты скажешь, о прекрасное дитя, о своей принадлежности к племени сыновья собак?[111]

И девушка, насмешливо посмотрев на халифа, ответила ему:

— Ты в самом деле не знаешь истинного значения слов? Так узнай, о незнакомец, что племя Бану Килаб, в котором я родилась, — это племя щедрых и безупречных людей, которые умеют быть великодушными по отношению к чужеземцам и в то же время умеют, если нужно, наносить точные сабельные удары. — Затем она добавила: — А ты, о всадник, не из наших мест. Расскажи о своем происхождении!

И халиф, все более и более удивляясь языку этой арабской юницы, сказал ей, улыбаясь:

— Так ты, о прекрасное дитя, в дополнение к твоим чарам обладаешь познаниями в генеалогии?

И она ответила:

— Ответь на мой вопрос — и ты узнаешь.

И аль-Мамун, немного задетый этим ответом, сказал себе: «Я действительно хочу посмотреть, знает ли это арабка о моем происхождении».

И он сказал ей:

— Знай, что я из рода Бану Мудар Красный[112].

И молодая арабка, которая очень хорошо знала, что это название рода Мударов произошло из-за красного кожаного шатра, которым в свое время владел Мудар ибн Низар, основатель племени Бану Мудар, совершенно не удивилась словам халифа и ответила ему:

— Хорошо, но скажи мне, ты из какой ветви племени Бану Мудар?

И он ответил:

— Из той, что является самой прославленной его ветвью, овеянной великой славой предков, и самой уважаемой среди Бану Мудар Красный!

И она сказала:

— Значит, ты из племени Бану Кинана[113].

И удивленный аль-Мамун ответил:

— Это правда! Я из великого племени Бану Кинана!

А она улыбнулась и спросила:

— Но к какой ветви Кинанидов ты принадлежишь?

Он же ответил:

— Той, чьи сыновья самые благородные по крови, самые чистые по происхождению, люди щедрых рук и в то же время самые опасные и почитаемые среди своих собратьев!

И она сказала:

— Судя по этим особенностям, ты из Курайшитов[114].

И аль-Мамун, все более и более изумляясь, ответил:

— Ты говоришь верно, я из Курайшитов.

И она продолжила:

— Но Курайшитов много. Из какой ты ветви?

Он же ответил:

— Я от того, на кого пришло благословение!

И тогда девушка воскликнула:

— Клянусь Аллахом! Ты потомок Хашима аль-Кураши[115], прадеда пророка — да пребудет над ним мир и молитва!

И аль-Мамун ответил:

— Это правда, я Хашимит.

Она же спросила:

— Но из какой семьи Хашимитов?

И он ответил:

— Из той, которая находится выше всех, которая есть честь и слава Хашимитов и которой поклоняются все правоверные на земле!

И молодая арабка, услышав этот ответ, внезапно поклонилась и, поцеловав землю между рук аль-Мамуна, воскликнула:

— Почет и уважение эмиру правоверных, наместнику Владыки миров, славному аль-Мамуну Аббасиду!

И халиф был поражен и глубоко взволнован, и, исполненный невероятной радости, он воскликнул:

— Клянусь Создателем и заслугами моих славных предков! Я хочу, чтобы эта замечательная юница стала моей женой! Она самое дорогое достояние, записанное в судьбе моей!

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Клянусь Создателем и заслугами моих славных предков! Я хочу, чтобы эта замечательная юница стала моей женой! Она самое дорогое достояние, записанное в моей судьбе!

И он тут же позвал отца девушки, который был не кем иным, как шейхом ее племени. И он попросил у него отдать ему в жены эту замечательную юницу. И, получив его согласие, он предложил ему в качестве приданого за его дочь сумму в сто тысяч золотых динаров и отписал ей доход от налогов со всего Хиджаза за пять лет.

И брак аль-Мамуна с благородной девушкой отмечался с размахом, которого никогда не было ранее, даже во время правления аль-Рашида. А в первую же брачную ночь аль-Мамун высыпал в честь своей матери на голову этой прекрасной юницы тысячу жемчужин, которые хранились на золотом блюде. И в их брачном чертоге он сжег огромный факел из серой амбры, который весил сорок мин[116] и был куплен на сумму, полученную от ежегодных налогов с Персии.

И аль-Мамун стал для своей арабской жены сердцем ее жизни и ее радостью. И она родила ему сына, которого назвали Аббасом.

И она была причислена к числу самых удивительных, образованных и красноречивых женщин ислама.

И, рассказав эту историю, богатый молодой человек сказал своим слушателям, собравшимся в его библиотеке:

— Теперь я поведаю вам еще одну историю из жизни аль-Мамуна, но совсем из другой области.

Когда халиф Мухаммед аль-Амин[117], сын Гаруна аль-Рашида и Зобейды, был убит после своего поражения по приказу главнокомандующего войском аль-Мамуна, все подчинявшиеся ему до этого провинции поспешили присягнуть аль-Мамуну, брату его, сыну аль-Рашида и рабыни по имени Марахиль. И аль-Мамун начал свое правление с широких жестов милосердия по отношению к своим бывшим врагам. И он обычно говорил: «Если бы мои враги знали всю доброту сердца моего, они все пришли бы и присягнули мне, признав свои преступления».

Однако главной чинительницей всех неудобств, которые аль-Мамун испытывал при жизни своего отца аль-Рашида и брата аль-Амина, была не кто иная, как сама Сетт Зобейда, жена аль-Рашида. Поэтому, когда она узнала о плачевном конце сына своего, она сначала подумала о том, чтобы укрыться на священной территории Мекки, чтобы спастись от мести аль-Мамуна. Однако она долго не решалась и все думала, что и как ей следует предпринять. Затем внезапно решила передать судьбу свою в руки того, кого она лишила наследства и которому издавна отравляла жизнь.

И она написала аль-Мамуну следующее письмо: «Любая ошибка, о эмир правоверных, какой бы большой она ни была, становится ничтожной по сравнению с твоей милостью, и любое преступление превращается в простую ошибку перед твоим великодушием. Я умоляю тебя, воскреси в памяти дорогие тебе воспоминания, прости меня и отнестись ко мне благосклонно! Итак, если ты захочешь сжалиться над моею слабостью и бедственным положением моим и проявить милосердие к тому, кто не заслуживает пощады, ты поступишь в соответствии с духом того, кто был бы моим заступником, будь он еще жив. О сын отца своего, вспомни его и не закрывай свое сердце для молитв оставленной всеми вдовы!»

И когда халиф аль-Мамун прочитал это письмо Зобейды, его сердце переполнилось жалостью, он был глубоко тронут и стал оплакивать печальную судьбу брата своего аль-Амина и жалкое состояние его матери.

И он ответил Зобейде так: «Твое письмо, о мать моя, дошло до того места, где оно должно было быть, и мое сердце сжалось от сожаления о твоих несчастьях. И Аллах свидетель, что мои чувства к вдове того, чья память для меня свята, есть чувства сына к матери. Человек ничего не может сделать против веления судьбы, однако я сделал все возможное, чтобы облегчить боль твою. Я только что отдал приказ вернуть тебе конфискованные владения, твою собственность, вещи и все, что капризная судьба отняла у тебя, о мать моя. И если ты захочешь вернуться ко мне, ты восстановишь свое первоначальное положение, а также уважение и почитание всех наших подданных. И знай, о мать моя, что ты не потеряла в моем лице того, кто пошел по пути милостей Аллаха, потому что сыновья кровь говорит во мне сильнее, чем ты можешь пожелать. И да пребудет с тобою мир и безопасность!»

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

она сказала:

Знай, о мать моя, что ты не потеряла в моем лице того, кто пошел по пути милостей Аллаха, потому что сыновья кровь говорит во мне сильнее, чем ты можешь пожелать. И да пребудет с тобою мир и безопасность!

И когда Зобейда пришла, чтобы броситься к его ногам, ее глаза были полны слез, и она была близка к обмороку, а аль-Мамун встал в ее честь, поцеловал ее руку и заплакал у нее на груди. Затем он вернул ей ее прежнее положение жены аль-Рашида и принцессы крови Аббасидов и обращался с нею до конца ее жизни так, как если бы он был сыном ее чрева. Но Зобейда, несмотря на свое положение, не могла забыть, кем она была, и мучения сердца своего при известии о смерти аль-Амина. И до самой смерти она хранила глубоко в груди своей негодование, которое, как бы тщательно оно ни было скрыто, не ускользало от проницательного аль-Мамуна.

И более того, много раз аль-Мамуну приходилось безропотно страдать от этого состояния дремлющей враждебности. А вот случай, который лучше, чем любой другой, говорит о непрекращающемся негодовании Зобейды, которую ничто не могло утешить.

Однажды, войдя в покои Зобейды, аль-Мамун внезапно увидел, как она шевелит губами и что-то бормочет, глядя на него. И так как он не мог понять, что именно она шепчет, он сказал ей:

— О мать моя, мне кажется, ты проклинаешь меня, думая о своем сыне, убитом персидскими еретиками при моем восшествии на престол, на котором я сменил его. И все же только Аллах управляет нашими судьбами!

Но Зобейда воскликнула:

— Нет, клянусь святой памятью отца твоего, о эмир правоверных! Я далека от таких мыслей!

Тогда аль-Мамун спросил ее:

— Так ты можешь сказать мне, что ты бормотала сквозь зубы, глядя на меня?

Однако она опустила голову, как человек, который не хочет говорить, из уважения к своему собеседнику, и ответила:

— Пусть эмир правоверных извинит меня и избавит от необходимости объяснения того, о чем он меня спрашивает.

Но аль-Мамун, охваченный острым любопытством, начал так горячо настаивать и мучить Зобейду расспросами, что, доведенная до белого каления, она в конце концов сказала ему:

— Так вот, я проклинала настойчивость, бормоча: «Да устыдит Аллах докучливых людей, пораженных пороком настойчивости!»

И аль-Мамун спросил ее:

— Но по какому поводу или в результате какого случая ты ее осуждала?

И Зобейда ответила:

— Если уж ты так хочешь знать это, то вот, — и рассказала следующее: — Знай же, о эмир правоверных, что однажды, играя в шахматы с твоим отцом, эмиром правоверных Гаруном аль-Рашидом, я проиграла партию. И твой отец приказал мне в качестве штрафа обойти посреди ночи дворец и сад совершенно обнаженной. И, несмотря на мои молитвы и просьбы, он настоял, чтобы я сделала это, если не хочу заплатить еще один штраф. И мне пришлось раздеться и сделать то, что он меня просил. И когда я закончила этот обход, я была ужасно зла и умирала от усталости и холода.

Однако на следующий день я, в свою очередь, победила его в шахматной игре. И на этот раз я должна была поставить ему свое условие. И, поразмыслив, что может быть для него наиболее неприятным, я приказала ему провести ночь в объятиях самой уродливой и грязной рабыни из кухонных рабынь. И поскольку той, кто соответствовал этим условиям, была рабыня по имени Марахиль, я указала ему на нее как на ту, с кем он должен искупить свое поражение.

И чтобы убедиться, что все будет без обмана, я сама привела его в грязную комнату рабыни Марахиль и заставила его лечь рядом с ней и заниматься с ней любовью всю ночь напролет, вместо того чтобы провести ее с одной из красивых наложниц, которых я так часто преподносила ему в подарок. И к утру его состояние было плачевным, а запах ужасным.

И теперь я должна сказать тебе, о эмир правоверных, что ты родился именно в результате соития отца твоего с этой ужасной рабыней в каморке, примыкающей к кухне. И я, поспособствовав таким образом твоему появлению на свет, сама того не ведая, стала причиной гибели моего сына аль-Амина и всех несчастий, постигших наш род за последние годы. Однако всего этого не произошло бы, если бы я так сильно не настаивала на том, чтобы отец твой покувыркался с этой рабыней, и если бы он, со своей стороны, не был так настойчив, заставляя меня сделать то, о чем я тебе рассказала.

Вот такова, о эмир правоверных причина, которая заставила меня бормотать проклятия в адрес настойчивости и против докучливых людей.

И аль-Мамун, услышав все это, поспешил проститься с Зобейдой, чтобы скрыть свое замешательство. И он удалился, сказав себе: «Клянусь Аллахом! Я заслужил этот урок, который она мне только что преподала. Без моей настойчивости я бы не услышал эту неприятную историю».

И молодой человек, владелец библиотеки, рассказав все это своим слушателям и гостям, сказал им:

— Это лишь часть богатства, которое можно без затрат и опасности накопить, читая книги и совершенствуясь в учебе. Однако сегодня я больше ничего не расскажу. Но в другой раз — иншаллах — я раскрою вам другую сторону чудес, которые были переданы нам как самое драгоценное наследие наших отцов.

И, сказав это, он раздал каждому из гостей по сотне золотых монет и по отрезу ценной ткани, чтобы вознаградить их за внимание и поощрить их рвение к образованию, потому что он сказал себе: «Следует поощрять добрый нрав и облегчать путь благонамеренным людям».

Затем, угостив их превосходной едой, среди которой не было недостатка в замечательных блюдах, он отпустил их с миром.

И это все, что случилось с ним. Но Аллаху все известно лучше нас!

И Шахерезада, закончив рассказывать эту длинную серию замечательных историй, замолкла.

И царь Шахрияр сказал ей:

— О Шахерезада, как ты меня просветила! Но ты, наверное, забыла рассказать мне о визире Джафаре. И я давно хотел услышать, что знаешь о нем. По правде говоря, этот визирь удивительно похож на моего главного визиря, твоего отца, вот почему мне так хочется узнать от тебя его историю во всех деталях, и она должна вызывать восхищение.

Но Шахерезада опустила голову и ответила:

— Пусть Аллах удалит от нас несчастья и бедствия, о царь времен, и пусть Он проявит сострадание к Джафару Бармакиду и всей семье его! Пожалуйста, избавь меня от рассказов о нем, потому что его история полна слез. Увы! Кто не уронит слез, услышав о гибели Джафара, отца его Яхьи, брата его эль-Фадля и всех Бармакидов?! Их конец плачевен, и даже камни будут растроганы!

И царь Шахрияр сказал:

— О Шахерезада, тем не менее расскажи мне все! И пусть Аллах удалит от нас лукавого и все бедствия!

И Шахерезада начала: