«Есть только два способа прожить жизнь. Первый — будто чудес не существует. Второй — будто кругом одни чудеса».

А.Эйнштейн

Наш городок совсем небольшой, некоторые проезжие называют его захолустьем, и если смотреть на него из окна самолета, то и видом и размером он будет напоминать шахматную доску. С одной стороны лужа моря, а с другой зубья скал, а посередине бегаем мы — маленькими черненькими точками. Наши дома не бывают выше деревьев, но и люди у нас не высокомерные, все приземленные и спокойные. Мне нравятся наши тихие улицы, с ровно высаженными кустами, под которыми спят бродячие собаки. Птицы весело прыгают по деревьям, и щебечут над нами, когда мы проходим мимо. Обожаю разгоняться на велосипеде по этим тротуарам и сбивать ладонью, распускающиеся лепестки яблонь и вишен, которые заполняют мой нос негой, а дорожку позади белым снегом. Дороги у нас ровные, потому что машин почти ни у кого нет, все либо ходят пешком, либо как я на велосипеде катаются. Да и ездить особо не куда, все нужное всегда под рукой, городок маленький, со всех сторон магазины и море.

Я люблю наш город, здесь много теплых и светлых дней, летом я каждый день с солнцем засыпаю и при солнце встаю. Зимой снега выпадает по колено, но только в горах, куда мы ездим, перематывая цепями колеса велосипеда, чтобы не скользить по льду, и смотрим на свой город с самой верхней точки земли, и от туда он выглядит еще краше, будто лежит на невидимой ладони неба, с раскинутыми дорогами, как пальцами. Сидим, болтая ногами на обрывистом утесе, разглядывая памятники над городом, красные крыши своих домов и голубизну сверкающего лучами синего моря, которое отсюда похоже на небо, и выглядит как его зеркальное отражение. Кто вообще придумал жить так низко и думать так низко, надо строить города в горах, ведь оттуда виднее. Одно время мы с приятелями заключили пакт об основании нового города на пересечении трех горных троп, и обязались свозить туда каждый день по тележке найденных камней. Не прошло и трех дней, как все разом отказались от этой затеи, так как поняли, что ходить на рыбалку и купаться оттуда гораздо дальше и дольше. Видимо древние не зря закладывали города в низинах, у них были на то свои причины.

Одно время наш город признавали самым чистым, но не от мусора, а от промышленных отходов, ведь у нас нет ни одной трубы с черным дымом, кроме безумного шляпника, который живет в конце улицы, и жжет в своем камине старые книги. Он безумный, его то забирают в психушку, то отпускают, нам детворе он всегда рассказывает, что тайно управляет миром, и некоторые из нас, как например мой одноклассник верят ему. У него всегда серьезный вид когда он секретничает об этом, и всегда наклоняется к уху и шепчет, чтобы никто об этом больше не узнал. Если бы не эти нелепые шляпы разных цветов и размеров, которые ему не идут, то наверное и я ему бы поверил. В общем, тайна, рассказанная всем на ушко шепотом, уже никакая не тайна, поэтому я свои тайны стараюсь не скрывать, только так в них никто не верит.

Несколько раз замечал, что если признаться раньше, чем это обнаружат, то в большинстве случаев мне отказываются верить. Теперь, когда я вижу вдалеке извилистую походку шляпника, то сразу сворачиваю на другую сторону, ведь все его тайны, уже известны всему городу. В нашем районе все рыбаки и фермеры, зато наша рыба известна на весь мир, так кричат торговцы на рынке, когда рассказывают, что за ней приезжают даже из Азии. Я несколько раз пытался найти эту страну на карте, но ничего не вышло, видимо ее еще не открыли, или торгаши ее просто придумали. Рынок это наша достопримечательность, с ним нам никакие заводы не нужны, от него так воняет на весь город, особенно по выходным, когда там завоз, просто ужас. Одно время его хотели вынести за черту города, но потом опомнились — «это ведь наша единственная гордость, отмеченная на туристических картах, на которую приезжают посмотреть даже из самой Азии», — заявили градоначальники, затыкающим свои носы жителям.

В маленьком городе жить хорошо, если кого и не знаешь по имени, то точно узнаешь его лицо и поймешь, чей он друг и где чаще всего бывает. В нашем городе незнакомый человек не потеряется, на него сразу обратят внимание, начнут бросать неодобрительные взгляды и перешептываться за спиной. Однажды заезжий курьер украл пакет яблок на почте, так его задержали через два квартала и десять минут. Он пытался спрятаться в единственном баре, где все друг друга знали, и сразу его выдали. На суде он сказал, что взял яблоки, чтобы накормить ежиков в лесу, ему не поверили и присудили общественные работы в виде посадки яблоневых деревьев вдоль городских улиц. Я часто вспоминаю его, когда сбиваю их белые лепестки рукой, когда мчусь на велосипеде на берег. Сначала я купался в аромате цветущих яблонь, а потом в соленом море.

В этом году у нас новое достижение, наш город стал самым безопасным городом в стране; мы так все радовались, что забыли уточнить, что это значит. Позже объявили по радио, что в нашем городе за последние 13 лет не было ни одного преступления, что наши дома даже на замок никто не закрывает, а наши полицейские получают ни за что государственные оклады. Но даже после этого не все поняли, что это значит и что оно нам дает. Как они узнали, что никто не запирает двери, они что обходили и каждую из них и дергали. Вчера соседу влетело, зато что ручка на входной двери слетела, так я теперь знаю чьих это рук дело. Кто вообще составляет эти рейтинги и зачем, вот если бы от них зависел улов рыбы или цены на мороженное, тогда все бы к ним стремились и радовались. А так мы узнали о них и сразу забыли, так как «для нас ничего не изменилось», — так мне потом сказал отец. Он вообще редко мне что-то говорил, обычно либо кряхтел, когда сомневался, либо хлопал дверью и кричал маме «он весь в тебя!», когда был не согласен, либо молча улыбался, когда разделял мою точку зрения, но это было реже всего. Летом он учил мен сверлить стены, а зимой чистить от сугробов дорожки. Тогда я понял, что работать это здорово., после роботы всегда спится крепче, и дышится легче. Я не любил только скучную работу, такую как мыть полы или готовить обед, нарезая овощи кружочками, в общем все ту работу, которую девченки любят. Не зря нас все-таки Бог разделил, — чтобы каждый из нас делал свою работу лучше другого.

Она жила прямо напротив, через один дом, нас разделяла всего дорога, ей было 8, а мне 9, мы ходили в одну школу, то есть ходили раздельно и в разное время, но в одну школу. Ее родители переехали сюда только в этом году, поэтому мои родители с ними только здоровались, но в гости друг друга не приглашали. Однажды она махнула мне рукой, когда я выносил пакет с мусором, а я не смог махнуть ей в ответ, потому что обе руки тащили огромный черный мешок. Со стороны это наверное было похоже, будто я мелкий пацан избавляюсь от трупа какого-нибудь оленя, которого случайно сбил своим велосипедом. Когда поставил мешок на землю, она уже зашла в дом, громко хлопнув дверью, что мой кот подпрыгнул и убежал в кусты. Если бы не этот мешок и грязная футболка, я легко мог бы подойти к ней и предложить пойти в кафе-мороженое. К этому моменту моя копилка уже вмещала 32 эскимо, и один пломбир. Только вот разбивать ее не хотелось, она была в виде Халка, который отлично сочетался с другими моими игрушками на полке. Но если надо было, то я бы пошел и на эти кардинальные меры. Моя мама говорит, что «Мир принадлежит смелым», а папа говорит «Что выживают только параноики». Так что я не знаю, кому из них верить, но учитывая то, что я не до конца понимаю кто такие параноики, склоняюсь к маминой версии.

Так что я мог бы одеть новую футболку с баскетбольным мечом посередине и угостить даму парой мороженных. Я думаю она бы не отказалась, да ни кто в здравом уме никогда не откажется от лишнего эскимо. Пока она бы его лизала, я бы рассказал ей о своей коллекции комиксов и игрушки супергероев, которую я собирал с 2 класса, когда мне подарили первый раз подарили Бэтмана. И тогда я поставил цель, во чтобы не стало собрать всю коллекцию супергероев из той серии, которую в том же году уже перестали выпускать. Пришлось потратить годы труда и жестких переговоров с этими занудными владельцами на то, чтобы обменять у них свои новые игрушки на их старые. Только через два года все они выстроили на моей книжной полке в ряд, и ласкают мой взор до сих пор так же, как наш кот свои кошачьи прелести. НО если бы она попросила, я думаю мог бы ей легко дать поиграть Человека-Паука или Бэтмана, а Электру мог бы даже подарить. Ну как подарить, ну если бы она согласилась меня поцеловать за это, ну хотя бы в щеку. Ведь мы с пацанами всегда меняемся, даже когда говорим что дарим друг другу что-то. «Это закон джунглей, детка!» — так часто говорит мой кузен. Ей бы я так не сказал. Да, это я сейчас, в фантазиях такой смелый, а как увижу ее, снова проглочу язык, и буду притворяться слишком занятым для всяких пустых разговоров. Хотя каждый вечер пялюсь в ее окно часами. Интересно чем пахнут ее губы, наверное каким-нибудь фруктом, или резиновой краской как губы кукол моей сестры. Нет, я не пытался их целовать, я же не извращенец, просто понюхал их однажды. А что, я ведь еще маленький, и так познаю мир.

Каждый вечер я гасил свет в своей комнате, и пытался высматривать, что она там делает. Бинокля у меня тогда не было, они были жутко дорогие в то время, а тот, что заказал в интернете со скидкой, был так слаб, что лучше б я его не доставал из коробки. Только зря из-за него расстроился. Шторы ее комнаты были такими плотными, что сквозь них невозможно было разобрать даже ее силуэт. С таким же успехом я мог наблюдать за Годзилой, или маньяком в ее комнате, и ничего об этом не подозревать. Вообще шпионить за другими не хорошо, да я это знаю, но в этом есть что-то первобытное, чем-то это будоражит и интригует, затягивает какой-то таинственностью. Хотя на самом деле давно пора было бы бросить это бессмысленное занятие, когда каждый раз упираешься во все те же бежевые непроницаемый шторы, и ничего кроме них не видишь. Но я ведь не животное какое-нибудь, который не видя жертву разворачивается и уходит, вовсе нет, у меня есть воображение, и я все что не вижу, просто до фантазирую.

Так я представлял, как она сидит у зеркала и причесывается, медленно спуская расческу как корабль по волнам. Как она разглядывает фотокарточки из модного журнала, и те, которые ей понравятся, она клеит у себя над кроватью, чтобы она их видела каждый раз когда просыпается. Я представлял, как она читает книгу, лежа на животе и болтая своими ножками от радости от прочитанного, а потом переворачивалась на спину, и обнимая подушку, закатывала глаза от внезапно накатившего на нее сладкого сна. И пока она спала, я представлял как наблюдаю за ней, как она дышит, как переворачивается вздыхая на другой бок, и кутается в одеяло с головой. Да что там, мне хватало смелости представлять, что она сидела вечерами у окна и думала обо мне, какой я классный, и как я круто выносил этот пакет с мусором, после чего она в меня влюбилась. Ну а что, представлять же можно все что угодно, если об этом никто не узнает, конечно. Помню, однажды наша соседка слева на совместном пикнике оговорилась, что представляла себя с тренером по плаванию, и ее муж после этого не пускал почему-то домой, она почти неделю жила у нас на первом этаже в гостиной. За ней я не подглядывал, она ведь не в моем вкусе, да к тому же замужем, а я джентльмен и чту брачные узы. Одно не мог понять, за что он обиделся, ведь мечтать можно обо всем, но после этого оказалось, что нет.

Когда я уставал думать о ней, да и такое часто случалось. И как мы будем с ней жить вместе, если я уже через пару часов от нее устаю. Ну ладно это вопрос не будем пока поднимать, ведь живут же как-то взрослые десятки лет друг с другом. Ну приставляют себя иногда с другими, но живут же. Главное что они не подглядывают за другими в окно, как я, а значит и у меня это надеюсь скоро пройдет. Когда мои глаза начинали слезиться от однообразия неменяющегося вида, я спрыгивал с подоконника на всегда холодный пол, и шаркая уже оборванными тапками шел к столу и включал красную лампу. Это был мой мир, нет, это была моя вселенная, где я был самым главным и самым важным человеком, без меня там не происходило ни одно событие. Я доставал из скрипучего ящика свои пластиковые игрушки темных расцветок, в виде людей мутантов и обычных мускулистых охотников, и начинал крутить их руками и ногами, будто одни убегали, а другие догоняли их. Когда те нечаянно спотыкались, вторые налетали на них, и начинали требовать философский камень, которого у них никогда не было, но те об этом не знали. В общем вы поняли сюжеты придумывались на ходу, по мере того увлекала ли меня игра, или уже надоедала, когда они все внезапно погибали, и смахивались ладонью руки все в тот же картонный ящик. Честно говоря я мог так проиграть с ними и несколько часов подряд, раньше когда я был еще моложе, мог просидеть с ними и весь день пока родители не возвращались с работы.

Раньше когда у меня их не было, я запирался в ванной, а эти игрушки мне заменяли мои пальцы, я их так скручивал, что из каждой ладошки получалось по две ноги и по две руки. Они носились по водной поверхности, прыгали друг за другом в «океан», прятались в его глубинах или за высотными зданиями на берегу, которыми были обычные банки с шампунями. Потом появлялись катера, лайнеры и баржи в виде пустых мыльниц или тюбиков от зубной пасты. Иногда там было такое обилие вспомогательных декораций, что можно было фильм снимать. Самое интересно, что в следующий раз я продолжал с того места, на котором остановился тогда, повторяя последнюю фразу и действие. Таким образом, я совсем не купался, а просто откисал в ванной, пока она незаметно через щелочку не спускалась до моих колен, и я вылезал весь в мурашках. Тех больших супергероев из редкой по сегодняшним меркам коллекции, которые у меня стоят на отдельной полке, я даже руками боюсь трогать, и бережно протираю от пыли каждые выходные. Меня греет сама мысль, что они у меня есть, и что они у меня есть в полном составе, и ни у кого нет их больше, чем у меня. Если же их кто-то начнет небрежно трогать своими грязными руками, то меня начинает передергивать, ну разве можно так грубо хватать их за голову. Ну в общем эти взрослые совсем ничего не понимают в жизни, ведь у них своих роботов, в которые они могли бы как я играть перед сном, и тех которыми можно было просто любоваться, когда проснешься.

Заскрипела дверь, ударившись как обычно в стоявший за ней шкаф, это мой кот входит, перекатываясь с лапы на лапу в комнату с недовольным видом, «ну кто меня будет сегодня гладить?». Ну конечно он знает, что я один ему чешу за ушком, когда он этого просит, остальные же его отшвыривают ногами, или сбрасывают с кровати. Когда-нибудь, я почему-то в этом уверен точно, так же я буду чесать и ей за ушком, которая сейчас прячется от меня за толстенной шторой. Буду так же гладить ее по голове до шеи, и скрести пальцем под ушком. Если мой кот от этого урчит как наш дачный холодильник, то ей это значит, что ей тоже наверняка понравится. Кот любит засыпать со мной на одной кровати, растянув свои лапы на моем лице и смешно положив свою крошечную головку на огромную для него подушку передо мной. Он вообще любит копировать мое поведение. Я повернусь на спину, и он перекатится на спину, я лягу на бок и он перевернется на бок. Иной раз приходишь со школы, а он лежит в моей позе на моей кровати, осталось одеть на него мою футболку, и может за меня в школу на экзамены ходить. Засыпая на подушке, к утру он оказывается уже в моих ногах, потому что я люблю ворочаться во сне, ведь каждое ленивое движение ночью такое нежное, как вкус яблочной пастилы, прилипшей на зубах.

Перед сном я думаю о чем мечтают мои игрушки, которые сейчас лежат в коробке, и не будут ли они прыгать по мне, когда я усну; не будут ли разбрасывать вещи по комнате, которые мне надоело собирать по утрам; не будут ли оттягивать хвост коту, который и так уже начал здорово линять. По телевизору сказали, если кот линяет, то ему не хватает жира, только я не прослушал его этим жиром натирать надо или кормить. Но я человек пытливый, поэтому попробовал и то и другое, — линять он не перестал. При каждом поглаживании вверх взлетает такая прядь шерсти, что можно из нее свитер связать, ну шарф точно. А что наверное отлично бы смотрелся рыжий шарф с моей желтой зимней шапкой, которая то же линять уже начала. Может ее тоже жиром натереть, а кто знает, я ведь пытливый человек, вдруг открою новый способ восстановление старых вещей. Когда тишина начинает залазить в ухо, и начинает там тихо пищать, заглушая мои фантазии, я валюсь новогодней елкой на кровать, от чего она издает скрип, словно велосипед резко затормозил. Так здорово, погрузиться в запах свежепостиранного постельного белья, словно в теплый сугроб, и проспать так, как бурый медведь, всю зиму. Мне нравиться залазить под одеяло с головой, и не слышать там никого, кроме своего дыхания, это мой маленький дом, в котором я чувствую себя в безопасности всегда. Там внутри, шепот моего замедляющегося дыхания начинает меня укачивать, как мама раньше, когда качала меня в детстве в люльке.

Я полон надежд, что завтрашний день будет полон чудес и открытий, может быть завтра она не задернет штору, и помашет мне рукой в знак приветствия и дружбы. Потом переворачиваюсь на спину и очень продолжительно зеваю, затем чувствую, как мои переполняющиеся желания щекочут меня изнутри, бегают как белки на мягких лапках по кругу, а потом закручивают меня водоворотом в свой мир сказочных сновидений. От этого я испытываю неописуемое удовольствие, как будто внутри меня из ничего рождается новая звезда. Во сне я всегда представляю себя где-нибудь, не важно где, но обязательно лежащим на солнце. И это солнце меня ласково греет, как будто мое дыхание притягивает его лучи ко мне. Бархат его теплых рук щекочет мои перышки, и от этого я весь целиком начинаю таять, как плоский снежок лежащий зимой на подоконнике. По мере того, как я превращаюсь в лужу, скрипя снежинками и потрескиваясь, как дрова в камине, я постепенно отхожу ко сну. Мое сознание плывет как теплая река вниз к озеру.

Солнце из-за легкого тумана казалось как несколько кругов отходящих дуг от друга, словно от брошенного в жидкое небо камня. Утром было полно дел: надо было выточить из дерева новую рогатку, которая сломалась, когда я на нее наступил нечаянно, ведь сам же на нее бросил полотенце, вместо того, чтобы повесить его на дерево высыхать. После этого съездить снова на берег — проверить свой шалаш, за одно и искупаться после сладкого обеда, который мама всегда готовит по выходным. Для этого нужно сначала поменять щелкающую цепь на велосипеде, которая стала скрипеть еще более невыносимее, а при переключении скоростей вовсе слетать. Бабушка мне всегда говорила, что по выходным нельзя работать, не знаю почему именно мне, наверное я ей казался самым загруженным тогда. По выходным всегда еда вкуснее, шума на дорогах меньше, воздух чище, и настроение устойчивее. Говорят, что на ошибках надо учиться, но если я выучу все ошибки, и больше никогда не буду ошибаться, то, что я тогда буду делать. Ходить вечно с одной и той же рогаткой, и ездить на одном и том же велосипеде, ну уж нет. Это быть как наш дядя, который ходит в одной одежде уже пятый год, от того что ее бережет, и бережно стирает своими руками и сушит на газете, чтобы не было растяжек и катышков. Если постоянно беречь себя, то зачем тогда вообще жить. Нет, я хочу менять одежду каждую неделю, хочу ходить в разноцветных футболках, поэтому я просто обязан рвать ее, лазая по деревьям и падая с велосипеда. Конечно, это больно, но ведь еще больнее ходить в одном и том же вечность. Она, — и я невольно посмотрел в сторону ее дома, — наверняка любит тех, кто умеет красиво одеваться.

В этот момент перед ее домом повернул большой крытый фургон и остановился прямо у ее окна. Мне стало дико любопытно, кто это и зачем приехал, ведь мы как ни как были с ней уже как пара, только она об этом еще не знала. Я подкатил свой велосипед к лужайке, чтобы было видно что происходит у ее дома, и перевернул его на руль. Прокрутил педали, стеклянный скрип в цепи не проходил, я аккуратно начал вытирать вся вязкое масло, после чего накапал нового. Поставил снова на колеса, сел, закрутил педали, попытался переключить скорость, и цепь снова слетала. И опять упала в землю и покрылась сухой пылью. Нет ничего обиднее чем напрасный труд, и необходимость повторять все те же самые действия, которые совершал только что. Но родители говорят, что работа взрослых, только из этого состоит каждый день, так что надо привыкать. Я снова достал тряпку и стал стирать с цепи песок, который на ярко черном фоне сильно выделялся, и скрипел даже в моих глазах.

В дверях я увидел маму, которая звала меня к себе, махая рукой и призывая указательным пальцем. Что бы ни случилось, но такие жесты ничего хорошего не предвещали. Хоть бы это было из-за кота, ведь он часто гадит в родительские вещи, а влетает почему-то мне, но я не сильно расстраиваюсь, поскольку не чувствую своей вины, а родители успокаиваются, так как находят хоть кого-то виноватого. Один кот при этом устается доволен, так как свои дела сделал где приспичило, а виноватым оказался другой. Наверное поэтому он всегда ходит с такой довольной и ехидной физиономией, пряча за ней свое злорадство. Я давно знал, что коты не так глупы, как хотят казаться, ведь не зря у них такой умный взгляд, — умнее многих людей, которых мне доводилось встречать. Мама пристально смотрела на меня и молча ждала кода я подойду поближе, значит скорее всего схватит меня за руку и запрет в наказание в моей комнате. И опять я просижу в ней весь день читая, эти скучные книги вроде Жюля Верна или Александра Дюма. Чем ближе я подходил, тем виноватее у меня был взгляд, и тем сильнее я его хотел спрятать. Она смотрела укоризненно на мою робкую походку, будто точно зная, что такого проказника, как я, всегда есть за что наказать.

— Через полчаса будет готов обед. Давай, заканчивай, свои гаражные дела.

— Да-да, мам я успею. Ты меня только за этим звала? — я понимал, ведь что нет. Она полезла в карманы под кухонным халатом и достала две цветные бумажки.

— Ты уже большой. Вот тебе деньги и иди сходи нам за хлебом. А то к обеду есть нечего. — Я протянул пальцы и впервые в жизни коснулся денег, из-за которых столько шумихи среди взрослых. Я повертел их в руках, они были похожи на обертки от больших конфет или мороженого. Было такое ощущение, что самое вкусное уже съели, а мне оставили лишь эти обертки, — которые они называли деньгами. Неужели на эти обертки мне могут, что-то дать в магазине. Надо будет попробовать им потом предложить мои вкладыши.

— Но я не доделал еще свой велосипед. Мне чуть-чуть осталось. Только…

–..Все, потом доделаешь. Посчитай сам сколько тебе должны дать сдачу, и смотри ее не потеряй. Покажи карманы хоть не дырявые? Не успел их еще порвать? — я вывернул их, и оба оказались дырявые. А я думаю, куда мои орехи и гайки пропадают из них, и почему в комнате все время наступаю на что-то колкое. А я все кота за это журю, мол опять костей мне нанес в комнату.

— Тогда неси в руках и смотри не потеряй. Все идти, дорогу ты знаешь, как раз к обеду должен вернуться. Ни с кем по пути не разговаривай. Туда и обратно! — она махнула рукой в сторону магазина, и закрыла за собой дверь. Из кухни доносился запах свеже-сваренного овощного супа с крапивой, моего любимого.

— Не забудь одеть кепку, а солнечный удар будет! — донеслось уже приглушенно из кухни.

— В кепках только деды ходят, а у меня бейсболка! — с гордостью похлопал я себя по козырьку.

— Ну, именно ее и имела в виду. — Выглянув из окна, сказала удивленно мама.

Я развернулся и побежал по дорожке, не почувствовал ног под собой, ведь хотелось еще успеть вернуться, и доделать велосипед. А уже после обеда поехать на нем на берег проверить свой шалаш. Я так никогда не бегал, мимо проносились дома, на встречу словно реактивные самолеты пролетали машины, иногда собаки открывали свои пасти, будто я утащил у них кость, а во рту стоял сухой колкий воздух от учащенного дыхания. Солнце словно махало мне рукой и кричало: «Быстрее! Догоняй меня!», и мои желания стали обгонять мои ноги, из-за чего я незаметно для самого себя, упал, растянувшись доской на асфальте. Монеты дзинькая и сверкая металлом, рассыпались из кармана и попрятались кто в щели, кто в траву. Мои ладони и колени обожгла шипящая боль, а кожа вокруг них окрасились красной жидкостью. Асфальт сразу стал таким жестким, грубым и чужим, ведь раньше я никогда не прикасался к нему так близко. Жаль велосипед так и не успел доделать, а то ведь к его скоростям давно привык, а бегать уже разучился совсем. Ну вот, теперь точно не то, что его починить не успею, а на мамин обед, и мне опять влетит по полной. Ползая на четвереньках, как собака я собрал восемь холодных монеток, но к сожалению я уже забыл сколько у меня их было. Я подкинул кучку в кулаке, и почувствовал схожий вес, значит все на месте.

Ноги стало стягивать усталостью, и почему в одиночестве путь такой тяжелый. Вот и знакомый порожек магазина, куда я уже не раз ходил с родителями за мороженным, теперь можно и сбавить темп. Вывеска уже давно выгорела на нашем солнце, так же как урна, которая была переполнена. Занавеска виляла волной, намекая на то, что там работает охладитель или ускоритель воздуха. Совсем скоро и я погружу свою запыхавшуюся голову туда, камни перед магазином просто накалились до бела. Когда я отдернул занавеску, то увидел ее в том же платье, она стояла у кассы спиной, и ковырялась в своей детской сумочке. Продавщица со скучающим видом разглядывала мух на потолке, видимо эта сцена длилась уже долга.

— Сейчас. Сейчас. Я найду, я перед выходом все пересчитывала. Наверное закатились в сумочке.

— Девушка у меня клиент пришел, вы мне создаете очередь. Оплачивайте или уходите. — Кивая на меня головой вульгарным голосом сказала продавщица. Я тут же подскочил к прилавку и выпалил как из пушки:

— Я заплачу. — Она подняла глаза на меня, и на дне их сверкнуло «спасибо». — Сколько не хватает? — И я мигом высыпал из кармана монеты, которые со звоном покатились по столу. Она накрыла мою руку своей, и я почувствовал ее тепло, несмотря на то что она была чуть прохладнее меня. В затылок настойчиво дул вентилятор, а внутри летали бабочки от тепла только что коснувшейся кожи. Крошечное прикосновение и такой бескрайний океан приятных волн, мне показалось, что я уже лежал на берегу. Кассирша пододвинула пальцем пару монет к себе, а остальное широкой ладонью отодвинула обратно:

— Это лишнее. Вот твое мороженое, забирай. — Обратилась она к девушке. — А вам что молодой человек? — После чего перевела свой тяжелый и в тоже время желеобразный взгляд на меня. Мне показалось, что она на меня смотрит точно так же безразлично, как на муху, которую только что разглядывала на потолке.

— Мне пакет хлеба. Пожалуйста. — И отодвинул обратно обеими ладонями кучку монет к ней. Она стала считать, подвигая монеты к своему краю стола и сбрасывая их к себе в кулак. Они со звоном падали.

— Тут не хватает 2 рублей, молодой человек. — Она подняла все тот же безразличный взгляд на меня. У меня пересохло во рту, за спиной я услышал, как девушка уже надкусила мороженое и с любопытством смотрела на нас. Теперь еще и хлеба не принесу, вот же мне влетит, помимо того что на обед опоздаю. Возникло молчание, как в фильмах вестернах, когда оба ковбоя ждут первого выстрела. На стене лишь гудел монотонно вентилятор. — Могу предложить на эти деньги вам крендель, как раз без сдачи.

— Отлично, беру! — сразу же подхватил я, подумав, что лучше что-то чем ничего, а потом понял, что одного кренделя на троих будет маловато. Отец снова выйдет из кухни, объявив, что я весь в маму. Взяв свой крендель, а она свое мороженое, мы молча вышли из магазина, и встали у порога. Я смотрел на нее, а она смотрела на уже появившуюся малиновую начинку в глубине мороженного. Солнце грело волосы.

Она украдкой посматривала в мою сторону, с таким видом, будто еще не решила, благодарить меня или нет. Но пару раз откусив мороженое, поняла, что оно такое вкусное, что все таки стоит. Сделав шаг навстречу, сказала, наклонив голову в бок, но глядя вниз, как будто заглядывая под собственные губы.

— Спасибо тебе. — Донеслось до меня, когда она тщательно разглядывая начинку, выковыривая из нее своими острыми глазками ягоды. — Ты вроде живешь напротив нас? — Как бы между случаем спросила она. — Я тебя вчера видела, когда ты тащил какой-то черный пакет? Это же был ты? — Она подняла брови.

— Да, я тоже видел тебя. — Значит она меня узнал, а значит я ей понравился, а по другому не бывает. — Да не за что. — Продолжил я, краснея, будто собирался попросить поцеловать себя за это.

— Ну что же, пошли домой, ведь нам с тобой по пути. — Сказала деловито она. — Хочешь откусить? Только кусай коржик, а не начинку! — она протянула мне мороженое, не отпуская его из своих рук.

Я поплелся с ней вровень, стараясь не отставать, ведь теперь мы с ней друзья, — нас теперь связало это мороженное. Пронесся ветер и утащил за собой сухие листья, а вместе с ними и наши мысли. В голове стало свежо, и я почувствовал запах высыхающей коры вокруг, и запах зеленых листьев. Морской ветер стал охлаждать кожу, вытягивая ее волосы к моему лицу, которые пахли цветочной пыльцой. Небо стало сереть, и клубиться облаками, которые уже срастались. В нашем климате такое часто бывает, короткие дожди приходят так же внезапно, как и исчезают. Синоптики их даже не могут предсказать из-за их внезапности и быстроты, за день таких водяных набегов может быть до десяти. Как и ожидалось, заморосил дождик, касаясь нас своими мелкими холодными пальчиками. Мы не задумываясь, тут же свернули под большую старую яблоню. Капли зашумели по листьям над головой, сухой воздух сменился влагой. От асфальта пошла легкая испарина, земля с жадностью глотала ручьи своими кривыми трещинками. Не успела земля потерять твердость, как ручьи сразу сузились и шум листьев заглох над головой. Дождь закончился, и в небе начали разбегаться тучи, уступая место яркому белому солнцу.

— Как тебя зовут? — Внезапно спросил я, пока она внимательно разглядывала обертку от мороженного.

— У меня много имен. — С загадочностью ответила она, поднимая свои тоненькие брови, как это делают взрослые актрисы. — Иногда, я мечтаю, как гуляю в розовом платье по Парижу с мален6ькой собачкой, и там в этих фантазиях меня зовут Матильда. Там все кавалеры во фраках оглядываются на меня и вежливо подают мне руку. А иногда, мне кажется, что меня никто не любит, ни родители, ни подружки… и там меня зовут Ильза. Есть еще несколько имен, впрочем ты можешь называть меня как хочешь, я придумаю новый мир, где мы с тобой гуляем только вдвоем. И в этом новом мире нам никто не нужен будет.

— Здорово! Тогда я буду звать тебя Марта, а ты зови меня Август! Это будут наши тайные имена в новом мире, где мы одни и нам никто не нужен. — Выпалил я и про себя подумал: «Где счастье льется рекой, а радость светиться солнцем», но постеснялся ей это сказать. Внутри меня запели воробьи, прыгая на ветках. При этих словах мы оба заулыбались и посмотрели на солнце, которое за листьями деревьев, уже махало нам своими руками, и приглашало продолжить свой путь под его присмотром. В животе от радости щекотало, будто там разлегся клубочком мой кот после сладкого обеда.

— Идти ко мне, будем вместе в тени. Тут место на двоих хватит. — Вежливо предложил я.

— Нет уж. Я люблю спать на солнце. — С той же элегантностью ответила она, подняв брови.

— Но тебе же напечет! Будет солнечный удар! — удивился я ее беспечности.

— Ну и пусть. Зато я буду во сне дышать солнечным воздухом, а ты ночным.

— Так ты думаешь, что свет — это часть солнца, а тень — часть ночи?

— А почему бы и нет. Ведь все сходится. — Она сказала это очень серьезно, а я не стал возражать.

В этот момент нам обоим было легко, как этим листьям, тихо шелестящим на дереве. Мне казалось, что мы дышим не здесь под деревом, а наше дыхание где-то там над ним. И эта легкость кружила нам голову и клонила в сон. В такие моменты солнце начинает светить по другому, ветер начинает дуть по другому, все кажется другим, легким и невесомым, будто вот-вот оторвется от земли и полетит как пух. Наши мысли точно тогда улетели. Пока мы витали в облаках, к нам незаметно подошел безумный шляпник, и склонившись над ней, своим скрипучим, как ржавая телега голосом прошептал ей прямо на ухо:

— Я управляю этим миром. Меня наделили этими полномочиями главные правители мира. — Он посмотрел на ее реакцию, — она была в шоке, глаза ее чуть не вылезли, поскольку она только переехала и видела его впервые. — Только это большая тайна, ты не должна никому об этом говорить. Поняла! — почувствовав в ней внушаемую личность и незнакомую персону, продолжил свой гипноз шляпник.

— Оставь ее! Никто не верит твоим сказкам уже! Проходи мимо! Хватит нам тут заливать! — выпалил я. Он медленно обернулся на меня, с таким видом, будто я только что его забор свалил, или его раскрасил. Узнав во мне бывалого, он демонстративно поправил на бок свою широкополую фиолетовую шляпу и откинул голову назад с достоинством самого знатного герцога.

— Дай откусить! — И он потянул свое противное лицо к остаткам мороженного, убежденный в том, что в такую жару он достоин его, так же как и мы. Она с отвращением отдернула руку и нахмурила брови. В ответ он надул губы, и поправил свою шляпу уже на другой бок, после чего плавной походкой стал удаляться, так же не заметно, как и приблизился до этого к нам.

— Побежали домой, а то уже задержались тут слишком долго! — подхватил я, и мы резко с криком побежали вперед, обгоняя испуганного этим нашим визгом, шляпника. Вокруг через дома то скрывалось, то появлялось солнце, мелкие камешки под ногами сверкали в его лучах. Мы бежали на одном дыхании, держась невидимыми руками, в едином порыве безумия и радости. И казалось, в этом порыве сливалось все, что нас окружало: дома, деревья, улыбки, смех, птицы и отблески солнца, на всем где оно отражалось. Вот и наши дома стали виднеться знакомыми заборами и лужайками. Я понял, если мы сейчас просто так расстанемся, то в следующий раз неизвестно когда встретимся снова, а мне этого не хотелось бы. Я взял ее за руки, и она остановилась, глядя на меня запиханными от бега глазами, не понимая, что я затеял.

— Давай каждый вечер, когда заходит красное солнце, смотреть друг другу в окно, и показывать друг другу руками то, о чем мы хотим сказать, или какое у нас настроение. Или прикладывать к окну свои рисунки.

— Давай! Это здорово ты придумал! — Она предвкушая уже что изобразит, заулыбалась. — Ну все, до встречи! — Она вырвалась из моих рук и побежала к своему дому, а я смотрел ей в след, и думал обернется ли она или нет. И вот она замедлила шаг возле калитки, но открыла ее так и не обернувшись. Неужели забыла обо мне так быстро, этого не может быть. Я пристально глядел за каждым ее уставшим шагом, понимая, что больше ее уже не увижу, — видимо это была случайная для нее встреча, которая для нее ничего не значила, кроме вкуса этого мороженного. И вот перед самой дверью она внезапно обернулась, и радостно замахала мне рукой, — у меня снова запрыгали на ветках воробьи. Я тут же помахал ей в ответ, пока она не скрылась за дверью, и только после этого, под чириканье воробьев, слегка подпрыгивающей походкой побежал к своей лужайке. Из дома уже пахло супом, хлеба для которого я так и не купил.