Я всё вижу, но почему-то звуки исчезают. Не все, правда, голова раскалывается от чудовищного звона. Такое со мной уже случалось, но тогда пуля вошла в мою грудь, а сейчас я невредим.

Сначала нужно врача. Я опускаю Айгуль на землю. Потом Киргиза. Вскакиваю на ноги. Сначала врача, потом Киргиза. Трясу головой. Дайте звук! Телефонная будка здесь рядом, на углу дома. Бегу туда и… звон постепенно отступает…

Когда возвращаюсь к Айгуль, Киргиза нет. Я щупаю пульс. Едва ощутимый, но есть. Есть пульс. Есть…

Потом раздаётся вой сирен, разноцветные всполохи расцвечивают темноту. Скорая, милиция, мелькают должностные лица при исполнении. Всё это несётся бесконечной кинолентой.

Но я думаю про Киргиза. Ушёл, сука, ушёл…

— Неизвестный мужчина, — повторяю я раз за разом, — чёрное пальто, тёмные усы и короткая борода, очки. В руке пистолет. Потребовал отдать ему деньги. У нас не оказалось. Девушка закричала. Он выстрелил.

Мне больше не хочется отдавать Киргиза милиции, поэтому я выдумываю неизвестного мужика и помогаю составить фоторобот Уолтера Уайта, потому что теперь хочу сам свести с ним счёты. Сам.

— Что с девушкой, вы мне можете сказать? В каком она состоянии?

— Идёт операция.

Сколько времени я провожу в отделении не знаю, теряю счёт, много. Потом появляется Прокудин и увозит меня домой, в квартиру Айгуль. Судя по всему, в розыск меня ещё не объявили.

Так что Суходоев, ещё не знает, что я сейчас в Новосибирске. Но, наверное, скоро узнает. Запросы там пошлют и всё такое. С какой я здесь целью? Да вот, приехал по комсомольским делам на мероприятие… как бишь оно называется? Позвоните первому секретарю нашего горкома.

Дома меня встречает Лида.

— Операция ещё не закончилась, — говорит она. — Пять минут назад звонила.

Я киваю. На самом деле, я уже договорился через Прокудина, мне сообщат сразу, как закончат. Или если что-то изменится, или если… в общем, позвонят в любом случае…

Хочу лечь в постель. Усталость наваливается тяжёлым грузом. Хочу спать, но приходится отложить, потому что заваливается Цвет.

— Не могу поверить, что Киргиз её застрелил, — качает он головой.

Могу, не могу. По барабану мне, во что ты там веришь… Мы заходим в гостиную. Он садится на диван, а я в старое облезлое кресло.

— Хотел меня мочкануть, а она выскочила вперёд. Я не удержал.

Касаюсь пальцами груди. Вот здесь, под правой ключицей должна была появиться дырка. В той жизни она была именно здесь.

— Чё ментам сказал?

— Что она приехала поступать в универ. К криминальным делам, на сколько мне известно, не имеет отношения. Ни Киргиза, ни Тумана не знаю. Адрес её не говорил, сказал, не знаю, где она остановилась. Познакомились только сегодня. Сам живу у Прокудина. Твоё имя вообще не всплывало.

— Про Тумана откуда знаешь?

— Так что мне знать, они спрашивали, я отвечал. Ну, а так-то я знаю, что это типа дядька её.

— Сука Киргиз, — качает он головой. — Где его теперь искать…

— Извини, Цвет, при всём уважении. Если его найду я, ему не жить.

— Заткнись! — поднимает он руку с выставленным в мою сторону указательным пальцем. — Если бы не ты, здесь бы ничего и не было.

— Да, точно, если бы не я, ничего бы и не было. Вообще ничего. Кроме проблем с Киргизом.

— Водка есть? — спрашивает он.

— Нет. Я не пью. У Айгуль…

— Есть, — говорит Лида, входя в гостиную. — В холодильнике была. Наверное, Киргиз пил.

Она приносит и ставит на журнальный столик начатую бутылку и стакан, потом выходит. Цвет наливает себе половину и в два глотка выпивает.

— Ладно, — говорит он и встаёт с дивана. — Завтра что у нас, всё в силе?

— Show must go on, — отвечаю я. — Шоу должно продолжаться. Матч состоится в любую погоду…

Ночью сплю хреново. Верчусь на раскладушке и просыпаюсь от скрипа. Мне снится, что я успеваю вытолкнуть её из освещённого круга, убрать с линии огня, и горячий расплавленный металл пробивает мою грудь.

И я чувствую то самое, настоящее, когда словил пулю-дуру. И от этого тоже просыпаюсь. В общем, мучусь всю ночь и поднимаюсь разбитым.

Захожу на кухню. Лида готовит завтрак. Уже сходила в магазин и делает яичницу.

— Поспал? — спрашивает она и, вдруг подойдя, обнимает меня одной рукой и целует в щёку. — Сейчас позавтракаем. Звонили из больницы. Операцию сделали, но о результатах пока говорить рано. Сейчас Айгуль в реанимации. Состояние тяжёлое, но не безнадёжное. Так что будем надеяться на лучшее, да?

Она вздыхает и, чуть наклоняясь вглядывается в мои глаза. Я прижимаю её к себе и легко целую в губы.

— Лид, злишься на меня?

— Нет, — серьёзно отвечает она. — Мы с тобой хорошие друзья. И даже больше, чем просто друзья.

Это точно… Друзья-полюбовнички…

— С Первым мая тебя, — чуть улыбаюсь я.

— И тебя, — она тоже улыбается.

— А где Айгуль? — спрашивает Миша Бакс. — Мне тут для неё крутое кимоно притортали, просто закачаешься! Шик!

Я не отвечаю и прохожу в зал, проверяя готовность. Лида тихонько объясняет ему ситуацию и, бросив на них взгляд, я замечаю, как Бакс меняется в лице и сникает. Ну да, не часто с таким встречаешься в мирной жизни…

Кстати, он, кажется, действительно запал на Лиду. Но она чувствует себя страшно неловко и при мне старается держаться с ним официально и демонстративно холодно.

— Егор, ты просто запугал девушку! — сетует он. — Разве это по-человечески? Почему ты запрещаешь ей разговаривать с мужчинами? Работе это не помешает, уж я-то знаю…

Надо будет с ней поговорить. Но не сейчас, потом, сейчас не до этого.

В пять часов мы распахиваем двери перед довольно внушительной толпой желающих сразиться с судьбой и испытать фортуну.

Пройдя двойной фейсконтроль, они устремляются в зал.

Антонов жахает с жаром и страстью. Молодец, Юра! Помимо солидного гонорара, он получает бесплатные фишки, чтобы расплачиваться в баре, покупая напитки и еду. Ну, и поиграть сможет, если захочет.

Фейсконтроль у нас двойной, напитки, в основном, импортные, а музыка живая и совсем недешёвая.

Игровые столы расставлены, все правила соблюдены. Зал выглядит просто роскошно. Без ложной скромности, просто роскошно! Всё, от самой маленькой фишки, до подиума, бара и набора напитков — больше, чем роскошно. Восхитительно. Такое я только в Москве видел в двухтысячных, и то там было всё иначе. Обыденнее. Смайлик.

Итак, что мы имеем. Длинную шикарную барную стойку. Полностью импортозамещённую, сияющую полированными поверхностями с юргинской мебельной фабрики. Ладно, может быть, не идеальную, но я точно присуждаю ей 97 из 100. Вдоль неё стоят барные стулья с хромированными ножками, приехавшие из далёкой заграницы.

У окон с чудесным видом на столицу Сибири размещаются столы и стулья. Белые скатерти, крахмал, хрусталь и чешский фарфор из гостиничного ресторана. Неувядающая классика. Очень элегантно.

У дальней стены — подиум, небольшая эстрада. На ней музыканты, найденные Баксом, и великолепный Антонов в белоснежном двубортном пиджаке с золотыми пуговицами и тёмно-синих брюках.

Верю, Юра, верю… Как тут не верить! Музыканты джазовые и это придаёт музыке налёт богемности и лампового тепла.

Вот… Ну, и собственно ради чего мы здесь сегодня собрались… Два стола для игры в блэкджек. Игра чуждая нам, а социально близким элементам — тем более. С другой стороны, интересно, что-то новенькое и от зэковского флёра дистанцируемся.

Ну, в общем, решили, что будет блэкджек, а не двадцать одно. Так что придётся народу чуть-чуть переучиваться, игры-то похожие. Крупье расскажут и объяснят. В крайнем случае, если совсем не зайдёт, будем на этих столах в двадцать одно рубиться.

Стол для покера установили между рулеткой и эстрадой, а шикарный, белый, лаковый, сияющий как концертный рояль стол для рулетки поставили посреди зала. Колесо тоже шикарное, правда белого не было, пришлось заказать чёрное. Но в принципе на контрасте смотрится хорошо.

Посетители ходят, осматриваются, поигрывают приобретёнными заранее фишками, попивают Советское шампанское, заморский коньячок, вина из стран социалистического содружества, а кто и простую горькую. Дамы в платьях, как в оперном театре. Мужчины в костюмах. Все они впечатлены.

— О! Это же Юрий Антонов!

— Невероятно!

— Потрясающе!

А как вы думали? То ли ещё будет. Пока никто не играет. Будет официальная церемония. После неё — пожалуйста. Все желающие будут приняты и по-дружески тепло инкассированы. Правда официальная церемония в японском стиле отменяется. Зря мучили Айгуль этим дурацким акцентом…

Хочется убить кого-нибудь.

Касса у нас устроена прямо в отеле, снято три номера рядом друг с другом. Но это только на сегодня, ради дня открытия. Три — чтобы не было толпы и охранять было удобно. А охраняют профессионалы. Прокудин подогнал охрану, которая возит инкассаторов.

Первый контур охраны зала сегодня тоже доверен ментам. Разумеется, в частном порядке, но, тем не менее. Целое подразделение готово оказать отпор и наказать правонарушителей. Работают ребята не за деньги, а за большие деньги! Разница есть. Вооружены и очень опасны, враг не пройдёт. У них даже липовый приказ имеется.

Второй контур держится урками. Молодчики не модельной внешности, конечно, но в костюмах. Выглядят представительно, хотя искушённый взгляд влёт распознает кастовую принадлежность этих стражей.

Все наши уже здесь. Большак, Цвет, Куренков, Прокудин, Лида и даже Алик пожаловал. Рулит Бакс. Он администратор и фактический начальник.

— Смотрите, — тихонько говорит Прокудин нам с Куренковым. — Вон тот седой дядя из обкома партии. Начальник отдела. А с ним рядом, видите, кобелиного вида, директор СМУ-17. А там у рулетки директор ЦУМа, за ним мелкие дельцы. Вон тот кент патлатый с проплешиной, директор дома быта. Художественный руководитель Оперного театра. Художник. Диктор из Дома радио. Газетчик. Писатель. Актёр. Актриса. Директор базы. Директор магазина. Вон тот невзрачный — мой коллега. Помогает мне.

Народу много, но рабочих, крестьян и служащих низшего звена здесь нет. Ну, оно и понятно — откуда у них деньги, которые не жалко прожигать? А прожигать надо со вкусом, со смаком.

— А вон тот жиртрест, — незаметно показывает Роман на обрюзгшего, влажного от пота и поправляющего несвежие волосы человека в мятом костюме со стаканом в руке, — очень любопытный персонаж. Игрок с большой буквы. Все катраны страны прошёл.

— Знаем мы его, — кивает Прокудин.

— Надо же, и кто он такой? — интересуюсь я. — Явно, не джентльмен. Купчина какой-нибудь? Спекуль? Или авторитет? Не, на вора не похож.

Куренков посмеивается:

— Физиогномист из тебя пока не очень. Давай ещё версии.

— Кто же он такой… — прикусываю я губу. — Смотрит презрительно, даже брезгливо… Глаза мутные, пьёт, за собой особо не следит, нет необходимости, официанта подзывает властно, как барин… Привык повелевать. Какой-то начальник. На обкомовского не похож… Есть в нём что-то такое… такое… Казарменное… Нет, не военный… А, точно, ментовской взгляд!

— Ну что же, — удивлённо качает головой Роман Александрович, — беру свои слова обратно. Да, он из УВД.

Меня как молнией пронзает. Неужели?

— Это… Печёнкин что ли?

— Так точно, генерал-майор Печёнкин. Новый глава нашего областного управления.

Пришёл-таки… Я щурюсь и продолжаю его разглядывать. Вот ты какой, вражина. И как к тебе подступиться-то, а?

— Ну, Егор, — хлопает меня по плечу Платоныч. — Неплохо ты развернулся. Молодец. Удачный старт — это добрый знак. Знал бы что так здорово будет, пригласил бы Маркусса с Мартой.

— А Марта обещала приехать, когда будем линию запускать, — говорю я, продолжая поглядывать на Печёнкина. — Она нам наладчиков привезёт. Можем к собственному открытию приурочить, если успеем. Чтобы в нашем казино и самогон тоже наш был. Ой, простите, виски.

— А Казанцева, — посмеивается он, — сейчас в командировке, кстати.

— Казанцева? — переспрашиваю я.

— Она самая, технолог ЛВЗ, помнишь? В Ереване, между прочим. Так что, скоро коньячок приедет. Не знаю, как там виски, а французский коньяк рекой польётся.

Поговорив с ним, подхожу к Цвету, стоящему у барной стойки:

— Паша, ну как впечатление?

— Посмотрим, — отвечает он, пожимая плечами, — когда кассу снимем. Тогда я тебе и скажу, как впечатление.

— Прагматичный подход, — киваю я. — Ценю, партнёр.

Он бросает на меня хмурый взгляд, но ничего не отвечает.

Вдруг я обращаю внимание на неопределённый шум, лёгкий непорядок. Оборачиваюсь ко входу и вижу несущегося к нам Мишу Бакса. Он старается выглядеть непринуждённо, чтобы не привлекать внимания, но дикие глаза и напряжённая походка сигналят, что-то не так.

— Там, — дрожащим шёпотом докладывает он, — Корней скандал устроил. Обещает всех перестрелять.

— Корней? — лицо Цвета делается каменным. — А в чём дело?

— Я не понял… Он сказал, если вы сейчас не выйдете, будет… э-э-э… Нехорошо, в общем.

— Ну, чё смотришь? — цедит Цвет, глядя на меня. — Каратист, мля. Иди, разруливай…

Я, честно говоря, не понимаю, что за претензии. Надо было что, отдать им Айгуль? Капец, предъявы… Главное, проблема же не в Киргизе. Впрочем, это он несерьёзно, просто понимает, что ничего сделать не может, вот и злится.

Мы проходим по коридору и выходим за первый кордон, туда, где дежурят инкассаторы, вернее их охранники.

— Цвет, братишка, чё за хренота? Ты где этих халдеев взял? Они же на нашем древнем языке вообще не разговаривают.

Здоровый амбал с крупными чертами лица широко и добродушно улыбается, глядя на Цвета. Впрочем, правильнее сказать, «как бы добродушно», потому что в его глазах сталь и лёд, а ещё свинец, способный убить наповал.

Блин, с таким на ринг выходить было страшно наверное. Человек-гора, Гулливер и дядя Стёпа. Это и есть Корней, живая легенда и крёстный отец Новосиба. Пока. Но мы тебя подвинем. Если живы будем.

Сзади него стоят два таких же здоровенных чувака. Все они в джинсах и кожаных пиджаках. Да, дресс-код тот ещё.

— Корней! Здорово! Рад тебя видеть. Что за проблема? — отзывается Цвет.

— У меня по жизни проблем отродясь не было, а ты мне создал. Хочу посмотреть, как ты ту т устроился в моей епархии, но вот эти странные ребята не хотят меня пропускать. А за мной видишь какая очередь уже. Даже и не знаю, как нам всем быть.

Цвет впивается взглядом в охранника.

— Почему не пропускаете?

— Гражданин без костюма. У нас строгие инструкции.

— Этому… гражданину можно и без костюма, — царственным голосом заявляет Цвет.

— Рад за него, — кивает охранник, глядя в сторону. — Мне пока начальник не скажет, я не пропущу.

Корней, услышав это, начинает хохотать.

— Ну, у тебя и охрана! Хозяина не слушает. Ну, ты в натуре перемудрил, братан. Сам себя перехитрил.

— Вы отойдите в сторонку, — предлагает охранник, — не мешайте людям проходить.

— Слышь, ты чё, в натуре! — начинает терять терпение Цвет. — Бро, это чё?

Охраннику всё происходящее по барабану, он имеет инструкции и чётко их выполняет. Молодец. И кто же у нас начальник, выдавший эти инструкции? Уж не Мося ли?

— Одну секунду, — уверенно говорю я. — Сейчас всё решим.

Я прохожу за дверь и устремляюсь в зал. Миша стоит рядом с барменом и, похоже, жёстко его отчитывает. Лида находится рядом и кивает его словам.

— Миша! — зову я, подходя ближе. — Быстро сюда. Кто инструктировал охранников?

— Я и этот… ну, Прокудин. Только мы говорили не с личным составом, а с их командиром.

— Быстро этого командира сюда. Пулей.

Что такое факап на мероприятии? Это вот такая дурацкая хрень. В данном случае, маленькая недоработка, которая может загубить всю вечеринку. А недоработка эта в том, что до охраны не довели чьи, команды, кроме своего собственного начальства, они обязаны неукоснительно исполнять.

— Сейчас всё уладим, — вежливо, но не слишком тепло улыбаюсь я, возвращаясь к дверям. — Слишком хотели сделать всё идеально.

— И сколько ждать? — насмешливо спрашивает Корней.

Отвечать на этот вопрос мне не приходится, потому что к нам подбегает командир охранников и Прокудин, и всё благополучно разрешается. Корнея, наконец, пропускают.

Я киваю Мише Баксу и он провожает Корнея к столику. Он делает знак и вокруг наших випов начинают кружить официанты.

— Дай им бутылку коньяка от заведения, — поручаю я Баксу, — и фишек на триста рублей. Скажи это подарок от клуба. И что мы всегда рады их видеть.

Миша уносится исполнять.

— Не жирно им будет? — хмурится Цвет. — Давай-ка отойдём в сторонку.

Мы выходим в зал для особых случаев. В нём по центру стоит покерный стол для особых игр.

— Подстава, Бро. Как так?

— И на Баруха бывает проруха, — пожимаю я плечами. — Охрана из ментов. Только на сегодняшнее мероприятие. Исключительно, в честь открытия. На самом деле, нормально всё вышло. Показали Корнею его место. Какого хрена он в кожане припёрся, как Мурка, в натуре? Типа Глеб Жеглов что ли?

— Да какая разница! Я-то подставился!

— Мля, как ты подставился-то? Пришёл чел в неформате. Ты всё решил за пять минут. Считай, главный наш прокол в том, что мы это не планировали, а оно само так вышло. Показали Корнею его место. В другой раз может и не пропустим. Дали подачку с барского плеча, всё. Вопрос закрыт. Тебе в любом случае придётся его скидывать рано или поздно.

— Чего? — округляет он глаза.

— У города не может быть двух хозяев, — пожимаю я плечами. — Так что я ставлю на тебя. Если тебе есть до этого дело, я верю именно в тебя.

Плевать мне на хозяина города, мне важно, чтобы дело приносило бабло, бесперебойно и чётко.

— Хорош мне грузить, Бро. Давай уже играть начинать.

— Начнём, не волнуйся. Да успокойся, в натуре. Всё ништяк, чё ты кипешуешь?

К нам снова подбегает Миша Бакс.

— Что, Миш, одарил Корнея? — спрашиваю я.

— Да, но он снова вас просит, — говорит Миша, морщась.

— Прям просит? — уточняю я.

— Не совсем, — кисло улыбается он. — Тебя тоже, Егор…

Мы подходим, и Цвету хватает ума сесть за стол к Корнею, не дожидаясь приглашения. Я поступаю так же. Он мерит нас взглядом, глядя то на одного, то на другого.

— Так ты и есть Бро? — спрашивает он внимательно меня разглядывая.

В ответ я сдержанно киваю. Никогда не хотел быть популярным и узнаваемым, даже сочувствовал артистам и музыкантам, потому что им бедным незаметно и из дому нельзя выйти. Обязательно кто-нибудь будет пялиться.

— Чёт ты молодой больно, — щурится он.

— Это временно, — серьёзно отвечаю я.

— Ага, с годами пройдёт, — хмыкает Корней. — Так это ты отделал моих архаровцев?

— Был пару дней назад инцидент, но я не уверен, о нём ли мы говорим. Те, с кем нам пришлось иметь дело, не говорили, что от тебя. Я спрашивал, причём задавал и прямой вопрос, от тебя они или нет.

— А кому это нам? Ты с кем там был-то?

— С Айгуль. Они собственно, крайне невежливо с ней разговаривали, пытались запихать в машину и увезти.

— Это сестра Киргиза что ли? Та, что сейчас того…

Того, блин, того…

— Да.

— И ты сказал им, что под Цветом ходишь? — прищуривается Корней.

— Нет, — пожимаю я плечами. — Мы партнёры в нескольких проектах.

— Партнёры? — вздёргивает он брови. — В нескольких проектах? Неужели? То есть, ты можешь и моим партнёром стать?

Цвет начинает едва заметно ёрзать.

— Боюсь, — отвечаю я, — В настоящее время это невозможно, ведь мы сейчас плотно работаем. А эти… архаровцы. Так это твои люди? К сожалению, Айгуль сейчас не может подтвердить, но спроси их сам, они не сказали ни кто такие, ни от кого, ни чего хотят. Они спросили, где Киргиз, но она ответила, что не знает.

Повисает напряжённая пауза. Корней буравит меня взглядом. Тяжёлый у него взгляд, неприятный, но я его выдерживаю. Сегодня я не в настроении идти на компромиссы.

— Ладно, расслабься, — неожиданно улыбается Корней. — Пацанчики не мои, шушера какая-то, видать Киргиз ваш киданул их. Это в его стиле в последнее время. Но мне он тоже нужен. Есть разговор серьёзный. Так что, если увидите, скажите, что мол Корней ищет.

Я если его увижу, вряд ли кому-нибудь буду об этом рассказывать. Может, Платонычу только. И то потом уже.

— Нормально всё, пацаны, молодцы, — одобрительно кивает боксёр. — Когда играть начнём?

— Так сейчас и начнём, — говорю я и, оглянувшись, отыскиваю глазами Мишу Бакса.

Он, поймав мой взгляд, тут же бросается к музыкантам, и они, закончив мелодию замолкают.

— Дорогие друзья, прошу минуточку внимания, — говорит он в микрофон. — Я хочу поприветствовать вас в нашем ви-ай-пи клубе.

И он выдаёт приветственное слово, почти не заглядывая в бумажку. Коротко, но доходчиво и от души.

— Ну а теперь, — заканчивает он свой привет, приглашаю всех поднять бокалы за удачу. Она вам сегодня понадобится! Бейтесь, как герои и добудьте несметные богатства. Игра начинается! Вперёд! Задайте жару Фортуне!

И игра действительно начинается. Народ двигает к столам и очарованный красотой, непринуждённой атмосферой и эфемерной близостью упомянутых несметных богатств, щедро рассыпает фишки.

Мы встаём из-за стола и расходимся по залу.

— Малыш, — раздаётся позади меня немного пренебрежительный голос. — Малыш, не слышишь?

Кто-то легко хлопает меня по плечу. Это я малыш? И что же там за Карлсон такой? Я неспешно оборачиваюсь. На лице вежливая и слегка высокомерная улыбка. Улыбка эта, впрочем, сразу теряет голливудский лоск. Потому что перед собой я вижу обрюзгшее лицо генерала Печёнкина.

— Ты же здесь типа за главного, да? — впивается он в меня взглядом мутных утомлённых глаз.

Смотрите-ка, наблюдательный какой.

— Чем могу помочь? — поднимаю я брови.

— Можешь, можешь, сынуля, — кивает он. — Обязан просто помочь дедушке. Во-первых, я играю в покер, а желающих пока не вижу. Найди или сам поиграй. Во-вторых, вон ту девку, что за Удлером ходит, я раньше у него не видал. Но не суть. Короче, я её буду первый тарабанить. Где тут у вас комнатка специальная? Чтоб никто не занимал. Понял меня?

— Боюсь, второй пункт реализовать не удастся.

Он снисходительно улыбается. Неприятно так улыбается, и в этой улыбке я читаю пренебрежение к чужой боли, и неотвратимость этой боли, и безразличие к человеку в принципе, и к Лиде в частности. Он знает и ни капли не сомневается, что заведёт её в специальную комнату и отделает так, как захочет.

Урод. Мне очень хочется с ним сразиться. Возможно, это и есть его план. В таком случае посмотрим, кто кого, товарищ генерал-майор?

— Ну что же, — улыбаюсь я. — Для игры мы сейчас кого-нибудь найдём. Прошу вас.

Мы направляемся к столу для покера. Не так уж много сегодняшних посетителей горят желанием испытать счастье в техасском холдеме. Впрочем, когда мы приближаемся, рядом со столом уже стоят трое.

Это невзрачный лысеющий мужчина с пресным лицом бухгалтера, сухощавый джентльмен лет шестидесяти, выглядящий, как мрачный Калиостро, одетый во всё чёрное, и седая, довольно высокая дама, увешанная бриллиантами и похожая на красиво состарившуюся королеву Нидерландов.

Интересно, кто она такая? Жена какого-нибудь коммерса или функционера, решаю я и радуюсь, что есть в наших краях тайные любители игры и адреналина, люди со стальными… нервами. Впрочем, не только любовь к адреналину движет ими, но ещё азарт и, возможно, банальное желание разбогатеть.

— Если выигрываю, то ведёшь девку прямо сейчас, — тихонько говорит генерал так, чтобы слышал только я.

Я не отвечаю, просто качаю головой, показывая, что даже и обсуждать это не собираюсь. Они рассаживаются за столом.

Слева от дилера садится дама, потом бухгалтер, генерал и последним — чёрный Калиостро. Перед каждым из них стоит маленький контейнер с фишками.

— Минимальная ставка десять рублей, — объявляет дилер.

Стол большой, поэтому четверо игроков выглядят не очень представительно, но лиха беда начало. Вокруг начинают собираться любопытные.

— Малый блайнд, большой блайнд, — произносит дилер и королева ставит пять рублей, половину минимальной ставки.

Именно она оказывается в положении малого блайнда и должна сделать первую ставку, поскольку белая фишка с буквой «D» в этой раздаче лежит перед дилером. Бухгалтер ставит десятку, аккуратно подвигая вперёд две младшие фишки.

Дилер раздаёт по две карты и игроки, как в кино, аккуратно отгибают уголки, проверяя, что там пришло. Я с интересом за ними наблюдаю. Все они хранят невозмутимый и беспристрастный вид, будто по десять раз на дню только и занимаются игрой.

Генерал, взглянув на карты, повышает ставку до двадцати. Калиостро коллирует, то есть поддерживает предыдущую ставку и тоже ставит двадцать. Собственно, если он хочет продолжать игру, то может ставить столько же или больше.

Круг замыкается на бухгалтере. Пока все остаются в игре. Дилер выкладывает три карты. Тройку, семёрку и туз. Не хватает только пиковой дамы. Уж полночь близится, а Германна всё нет.

Королева Нидерландов дважды стучит по столу, то есть отвечает чеком, оставаясь в игре без повышения ставки. Бухгалтер сбрасывает карты. Я внимательно наблюдаю за генералом Печёнкиным и… неужели?

— Сто, — говорит он и я замечаю, как у него чуть-чуть дёргается верхняя губа, почти незаметно, он и сам этого не чувствует, наверное.

Вернее, даже не сама губа, а изгиб, называемый аркой купидона. Этот изгиб переходит во впадинку, идущую к носу. С одной стороны этой впадинки у генерала белеет маленький шрам.

Вероятно, там повреждены нервы. Не знаю, не суть, главное, что в этом месте краешек губы чуть-чуть подёргивается.

Калиостро мрачно смотрит на генерала и тоже ставит сотню.

— Поддерживаю, говорит он.

Начинается новый раунд, терн. На столе появляется ещё одна карта. Это не пиковая дама, а червовая десятка.

— Пас, — бесстрастно произносит королева и сбрасывает карты.

Бухгалтер уже не в игре и теперь слово за генералом. Я не свожу с него глаз, не отрываясь наблюдаю за его губой и… есть! Она опять едва-заметно дёргается, и на столе появляется его ставка. Двести рублей.

Калиостро, прикусив губу, смотрит на выложенные карты, потом приподнимает свои и заглядывает в них. После повышения ставки генералом, чекать он уже не может, поэтому сейчас он должен либо повысить ставку, либо выйти из игры.

Принять это решение оказывается непросто… Но делать это приходится. Дёрнув головой, он сдаётся и сбрасывает карты. Банк переходит довольному Печёнкину. Он высокомерно улыбается и переворачивает карты. У него семёрка и дама. Как раз та самая, пиковая. А у Калиостро десятка и тоже дама.

У обоих очень слабые комбинации. Генерал, с учётом выложенных на столе карт, имеет только пару семёрок, а Калиостро — пару десяток. То есть у него более сильные карты, чем у генерала, а вот воля, кажется наоборот.

Печёнкин поправляет пятернёй несвежие волосы и бросает на меня победные взгляды. Триумфатор, твою мать…

Но на этом игра не заканчивается. Игроки меняются, остаются неизменными только королева и генерал. Вскоре перед ним оказывается изрядная кучка фишек. Отыскав меня взглядом, он поднимается из-за стола и собрав своё богатство, подходит ко мне.

— Веди, — говорит он. — Давай сюда свою девку. Надо отпраздновать победу.

Тут впору было бы посоветовать закатать губу. Потому что она его сдаёт с потрохами. Неужели он об этом не догадывается. Невероятно.

— Глеб Антонович, — говорю я, чуть наклоняя голову. — Отпраздновать победу вы можете в баре. Девушки в нашем заведении услуг, не связанных с игрой, не оказывают.

— Знаешь меня, щенок, — самодовольно кивает он. — Значит, понимаешь, что я вам всем устрою. Сейчас вызову группу захвата и конец вашей богадельне. Ясно тебе? Вот так вот, на раз-два закрою.

Он поднимает руку и щёлкает перед моим носом своими толстыми пальчиками. Свиное рыло. Знаешь, сколько я таких упырей, как ты на своём веку повидал?

— Это вряд ли, — пожимаю я плечами. — Кто вам даст-то? Во-первых, вы здесь уже не работаете, во-вторых, должны знать, большой мальчик уже, что ваши здесь ничего не решают. Предприятие по другому ведомству проходит. А в-третьих, вот по вам конкретно в этом другом ведомстве вопрос открыт. И шаг вправо, шаг влево — полетит донесение с фотографиями и суммами выигрыша и копия вашему министру.

— Ах ты! — в глазах его вспыхивает гнев, а лицо становится красным.

Не хватил бы его здесь удар, а то будет дело.

— Щенок! — выплёвывает он и вдруг… начинает хохотать, подрагивая всем телом.

Отсмеявшись, он вытирает глаза указательным пальцем.

— Дурак, — говорит Печёнкин. — Но наглый. Ты знаешь, что я здесь, в вашей сраной Сибири торчу только потому, что в министерстве все узнали, что я играю? Тоже мне секрет. А что у меня дядя замминистра слыхал, сынуля? Веди бабу, говорят тебе. А то я тебя вместо неё оприходую. И никто мне слова не скажет.

Это уж через край. Меня вдруг такая злость берёт, ещё эта неопределённость с Айгуль, да и то что Куренков не дал подробную информацию об этом уроде. В общем, я срываюсь.

— Да пошёл ты нах*й, Печёнкин, — отвечаю я. — Я уже одного такого снял и тебя сниму. У меня рука в ЦК. А министру вашему уже скора пи*да. Ты ещё не знаешь, а я знаю. Ему сейчас героя соцтруда дадут, а потом мозги вышибут. Он до первого кагэбэшника держится, ты понял? Как только ваши первого грохнут, его и накроют этим органом. Помяни моё слово.

— А ну-ка!

Я отворачиваюсь, чтобы отойти. Вот сука, разозлил меня. Что-то нервишки, как у деда старого. Это из-за Киргиза, мля. Поймаю — убью. Реально грохну! И одноногого до кучи. Какого хрена я всё это наговорил! Теперь эта жаба жирная всё сделает, чтобы я сел, причём как можно жёстче. Идиот, вот из-за этой своей особенности я до сих пор подпол, хотя пацаны уже и до генералов дослужились…

Отойти я не успеваю. Генерал хватает меня за плечо и резко поворачивает к себе.

— Чё ты сказал? Повтори! Откуда знаешь?

— По роже видно, — отвечаю я, обрубая все пути к отступлению.

Накрылась карьера в Комсомоле. А жаль, там деньжат немеряно будет через несколько лет. Значит пойдём другим путём… Я птица вольная. Куда захочу, туда и двину, в конце концов.

— Ты мне не хами, засранец, — осекает меня генерал. — Откуда знаешь, про героя? А дядьке моему чего дадут?

— Про дядьку вашего, — возвращаюсь я на «вы», мне ничего не известно. Я и вами-то не интересовался до поры до времени. Но это мы исправим.

— Не хами, я сказал, — хмурится он и легонько хлопает пятернёй меня по лицу. — Ты что ли и есть тот самый Брагин?

Я не отвечаю.

— Они дебилы весь Узбекистан на уши поставили, а он тут казино открывает. Под боком. Ну ты и кентяра, Брагин. Хитрожопый и наглый. Я тебя за яйца подвешу, и муравьёв в жопу запущу, понял?

— Ну что же, — отвечаю я, — значит дуэль.

— Много чести, — гремит он, но тут же понизив голос и прищурившись, спрашивает. — Ты за что Троекурова вышиб? Мне вот интересно просто. И как, главное.

— За то, что не хотел делать, то что мне надо было.

— Понтов у тебя дохера, — кивает Печёнкин. — Даже интересно было бы тебя на дыбу вздёрнуть. Посмотреть, такой ли ты крутой, как пишешься. Но ладно, это ещё успеем. Давай дуэль. За столом тебя тоже проверить интересно. Играем не на фишки, на бабки. Минималка тысяча. Если проиграю, закрою твоё дело. Если выиграю, девку эту оттарабаню.

— На девушку игры не будет. Если выиграете я у нас казино открою, чтоб в Новосиб не надо было мотаться.

— Хер тебе на лысый череп, — отвечает он со смехом. — И так откроешь. Только девка.

— Если проиграю, буду делиться информацией из ЦК, — блефую я.

— Чего? — морщится он. — Да откуда у тебя информация, заморыш?

Я пожимаю плечами.

— Ну а вот это всё откуда? — обвожу я рукой. — В лотерею выиграл? Ладно, попрошу ещё, чтоб вас пореже в отчёты о работе включали.

Он пренебрежительно хмыкает:

— Значит так, сынуля. Твои отчёты мне до одного места. Ты кого пугать вздумал, дурачок малолетний? Я вот так мизинчиком шевельну, и тебя не станет. И никто даже не заметит, кроме мамки твоей. Плюну, и ты утонешь. Исчезнешь во мраке. Понимаешь, что я говорю? Доступно излагаю? Но ты меня заинтересовал. Как зверушка в зоопарке. Любопытство моё вызвал. Так что слишком-то не расширяйся, не важничай. Я тебе сказал, если проиграю, дело твоё закрою. Если выиграю, оттарабаню девку твою, а тебя законопачу на пятнашку. Все висяки на тебя повешу. Ты у меня из комсомольца в маньяка-рецидивиста превратишься. Не хочешь играть, не надо. Сегодня же по этапу поедешь.

— Ладно, — говорю я задумчиво и несколько секунд выжидаю, — если проиграю верну тебя в Москву в течение года. Если не верну, посадишь. Через год.

Он наклоняет голову вперёд и смотрит, набычившись. Глаза наливаются кровью. Повисает пауза.

— Ишь ты, — наконец, произносит он. — Сучий потрох. Ну ладно, но если не вернёшь я лично и девку и тебя отымею и поедешь ты прямёхонько в петушатник сексуальный опыт нарабатывать. На том и порешим. Минимальная ставка тысяча, лимит на раздачу двадцатка. Давай, организовывай. Я пока горло промочу, да скажу, чтоб деньги привезли.

— За счёт заведения, — бросаю я проходящему мимо официанту и указываю на генерала.

Я нахожу Бакса и говорю ему, чтобы готовил приватный зал для большой игры. Потом подзываю Лиду и прошу позвонить в больницу, узнать информацию о состоянии Айгуль.

— Лида, если будет информация во время игры, подходи ко мне и сразу докладывай. Тихонько только.

После этого подхожу к Цвету.

— Я возьму из кассы тысяч двадцать. Буду играть с Печёнкиным в приватном зале. Если проиграю, возмещу из своей доли.

— Мы столько ещё и не заработали наверное.

— Неважно, говорю же верну.

— Ну, смотри, Бро. Рискуешь.

— Знаю.

— Мля, ты в натуре отчаянный кент, — хмурится он. — От Айгуль есть чё?

Я отрицательно мотаю головой. Отчаянный, да. Не отчаянный, а слетевший с катушек. Чёт как-то всё в тумане, ёлки-палки. Пойду с Платонычем поболтаю.

— Дядя Юра, ну как ты тут? — приобнимаю я его за плечо.

— Ничего, Егор, а ты?

— Да, так как-то.

Я вкратце рассказываю ему последние события и он огорчённо качает головой.

— Туда пройти-то можно будет, чтоб моральную поддержку оказать? — спрашивает он.

— Можно, конечно. Ты же дядька родной. И спасибо, что мозги мне не выносишь.

— Так чего выносить-то? Делу не поможешь.

И то верно.

Примерно через час мы проходим в отдельный зал. Я, Платоныч, Цвет, Печёнкин и двое чуваков с постными рожами со стороны генерала. Играть будем вдвоём. Фишка дилера будет переходить по очереди от меня к нему. Это, по сути, означает лишь, кто первый будет делать ставку, а кто отвечать в каждой раздаче.

Блайндов не будет. Минимальная ставка — тысяча рублей. Ну, вот, собственно и всё. Мы садимся напротив друг друга, а дилер усаживается сбоку между нами. Зрители встают за дилером.

Перед нами лежат пачки денег. По десять пачек десятирублёвых у каждого.

— Ну что, понеслась? — говорит Печёнкин и кивает своим парням. — Колода будет наша. Надеюсь возражать не станете.

— Конечно, — отвечаю я и киваю дилеру, невзрачному мужичку с усами подковой и волосами расчёсанными на прямой пробор.

Дилер берёт колоду у спутника генерала, тщательно тасует и с независимым видом выдаёт две карты мне и столько же Печёнкину. Чувствую себя Джеймсом Бондом. Правда без технической поддержки и сухого мартини, зато с несгибаемой волей.

Мы смотрим полученные карты, отгибая уголки, чтобы никто не смог подглядеть.

Печёнкин крякает и двигает на центр стола две тысячи. Я делаю то же самое. Дилер выкладывает на стол первые три карты. Это червовый валет, пиковый король и трефовый туз.

— Ваше слово, — говорит дилер, обращаясь к моему визави.

Генерал хмурится, соображая, и пялится на выложенные карты. Потом отсчитывает четыре пачки и выдвигает на центр. После этого поднимает глаза и безо всяких эмоций смотрит на меня. А я смотрю на него и тоже стараюсь выглядеть совершенно бесстрастно.

Это напоминает вестерн Серджио Леоне, когда на экране идут очень долгие крупные планы. Там только глаза. Только глаза. Но в нашем случае ещё и губы. Сердце замирает. Краешек губы под миниатюрным шрамом, самый верх арки купидона едва заметно дёргается. Есть! Лишь бы не среагировать, чтобы он не понял, что я заметил.

Но у меня каменное лицо. Это точно. Только по спине бежит маленькая холодная струйка…

— Уравниваю, — спокойно говорю я и тоже отодвигаю от себя четыре тысячи.

Дилер выкладывает четвёртую карту, это бубновый валет.

В этот момент в зал заходит Лида. Она идёт, покачивая бёдрами и, подойдя ко мне, низко наклоняется. Я смотрю на генерала, а он пожирает её глазами. Ему сейчас явно не до карт. Лида тихо, чтобы никто не слышал говорит:

— Сейчас заканчивают повторную операцию. Медсестра пока ничего не знает, как поговорит с доктором, сразу позвонит. Я сообщу.

Я киваю. Какая ещё повторная операция. Блин…

Лида выпрямляется и, стуча каблучками выходит из зала. Печёнкин облизывает губы и провожает её глазами до самого выхода. Потом проводит рукой по сальным волосам и задумчиво смотрит на выложенные перед дилером карты.

— Поднимаю, — наконец заявляет он и отодвигает от себя пять тысяч.

Он сразу задирает планку очень высоко. Если сейчас я сброшу, то в следующей раздаче у меня останется слишком мало денег и я не смогу ответить на высокую ставку… Мда… Значит, придётся снова залезать в кассу. Цвет может заартачиться… Ладно, карта у него херовая, если верить дрожащей губе…

Чуйка, где ты? Ведь была же она у меня и ни раз спасала за столом… Был в моей жизни период, когда я играл. Хорошо играл, удачливо, дерзко. Как месье Ле Шифр… И кончил примерно как он, правда в отличие от него ещё несколько лет выплачивал долг… А сейчас у меня будет только год и минус двадцать тысяч, если что… Или докуда мы там дойдём…

— Поддерживаю.

Я двигаю пять тысяч на середину стола.

Дилер выкладывает последнюю пятую карту. Это бубновый король.

Печёнкин дважды поворачивает голову, разминая шею, как борец перед схваткой. Потом достаёт из кармана пачку «Мальборо» и зажигалку «Зиппо». Прям заправский америкос, поглядите на него…

Он откидывает крышку у зажигалки и тут же захлопывает. Открывает и закрывает. Делает так раз двадцать, методично и монотонно. Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк… При этом на лице его не двигается ни один мускул.

Лицо его выглядит несвежим и обрюзгшим. У него влажная кожа, мешки под глазами, на носу проступают бордовые прожилки сосудов. Но всё это совершенно неподвижно, и только глаза шарят по выложенным на столе картам. И вдруг, губа… Она дёргается! Дважды! Он блефует!

Сердце заводится, как мотор мотоцикла, моментально набирая немыслимые обороты. Блефует! У него ничего нет, он хочет, чтобы я сбросил карты.

— Ставлю всё, — говорит он и двигает оставшиеся деньги вперёд.

Матёрый… И рисковый… Тук-тук-тук, стучит сердце.

Пламенный мотор, да…

— Отвечаю, — говорю я и двигаю пачки вперёд.

В банке сорок тысяч. Неплохие деньжата, что ни говори… Отработать двадцатку будет не так просто. Несмертельно, но потребует времени и усилий… А вот с моим обещанием генералу будет посложнее…

— Ставку сравняли, — говорит дилер. — Прошу открыться.

На лице Печёнкина появляется гаденькая усмешка. Он двигает вперёд свои карты, но не торопится их открыть.

— Прошу открыться, — повторяет дилер.

Я беру свои карты и начинаю переворачивать, но в этот момент в зал вбегает Лида. Я пытаюсь понять, что за весть она несёт по глазам, но она смотрит вниз.

Она подбегает ко мне и наклоняется, и генерал, глядя на неё, облизывает жирные губы.

— Ну что, позвонила медсестра? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она и коротко кивает.

Я киваю, ожидая продолжения и, дразня Печёнкина, поворачиваюсь к Лиде, отчего наши губы практически соприкасаются. От неожиданности она замолкает и какое-то время просто хлопает глазами.

— Так что? — спрашиваю я.

— Всё то же самое. Операция прошла успешно, но Айгуль в реанимации. Состояние по-прежнему тяжёлое. Подключили к аппарату искусственного дыхания.

И в чём успех этой операции, если к лучшему ничего не изменилось, а, кажется, даже наоборот?

— Ну что, голубки, — недовольно бросает генерал. — Вы нам тут язык любви будете демонстрировать или мы вернёмся к делу?

Я с невозмутимым видом поворачиваюсь и, не говоря ни слова, переворачиваю свои карты. Это червовые король и туз.

— Фулл хауз, — объявляет дилер. — Короли и тузы.

С картами дилера у меня получается три короля и два туза. Такую комбинацию переплюнуть крайне трудно, но я пока остаюсь непроницаемым, не выказывая никаких чувств.

— Пожалуйста, — говорит дилер, глядя на прикусившего губу Печёнкина.

Он с явным усилием прогоняет со своего лица грусть и, едва заметно пожимает плечами, мол, что ж поделать, раз так вышло. Переворачивает две свои сложенные карты, но видно пока только верхнюю. И это трефовый валет. Он снова чуть пожимает плечами и чуть мотнув головой и прищурив один глаз, аккуратно, указательным пальцем сдвигает карту. И из-под неё появляется валет пик.

Печёнкин со скорбным лицом нависает над своими картами, словно прощается с надеждами. Посидев так несколько секунд, он поднимает голову и смотрит на меня. И я замечаю разительную перемену, происходящую с ним прямо на моих глазах.

Встретившись со мной взглядом, он виновато растягивает свои жирные губы и вдруг начинает хрипло смеяться. Да не смеяться, а просто ржать.

— Оп-ля, — выкрикивает он сквозь смех и колышется всем телом.

— Каре на валетах, — объявляет дилер. — Старшая рука. Вы выиграли.

— А ты, — утирая слёзы и прекращая, наконец, стонать, говорит Печёнкин, — подумал, что я блефую, сынуля? Наверное, смотрел, как у меня губа дёргается, да? Так она как хочет, так и дёргается, совершенно неуправляемая, как трудный подросток. Уф-ф-ф… Давно так не смеялся. Второй раз за сегодня. Вот такие пироги с козлятами. Ну, что? Первого мая тысяча девятьсот восемьдесят первого встретимся, правильно я понимаю? Вы вот с девушкой вдвоём и я со своими псами. Ну… либо ты сделаешь, что обещал.

Он встаёт из-за стола и выходит из зала, а его спутники собирают деньги. Игра окончена. Фанфары, оды, панегирики. Ну, а кому-то наоборот — пепел и проклятья.

Будто кувалдой по голове! В ушах звон, под ложечкой лёд. Неприятное чувство. А последствия пока трудно предсказуемы.

Платоныч качает головой и хлопает меня по плечу.

— Ничего, — тихонько говорит он, — ничего. Отыграемся. Деньги я тебе дам, не переживай. Никаких проблем. Всё буде хорошо.

Я благодарно сжимаю его запястье. Ну что же, по крайней мере, выиграл себе год свободы. А это уже неплохо. Можно и домой возвращаться.

Я подхожу к Цвету.

— Красиво, — улыбается он. — Ничего не скажешь. Ну, и когда ты планируешь компенсировать проигрыш?

— Сразу, как вернёмся домой. Может, даже всё отобьётся за первые несколько дней. Люди вон активно играют.

— Ты, наверное, думаешь, что мы в Лас-Вегасе, городе в пустыне, да? Но нет, это всего лишь Новосиб, и сюда не везут бабки озабоченные игроки со всех концов мира. Просекаешь? Это значит, не так всё будет быстро.

— Ну, как будет, так и будет, — развожу я руками. — Какая разница? Я же сказал, что всё отдам. Сразу, как домой приеду.

— А ты когда ехать-то собрался?

— Да вот хоть бы и прямо сейчас. Дело сделано, всё пучком.

— Торчком-на, — смеётся он и легонько бьёт меня в плечо. — Да дело сделано.

— Ты рад? — спрашиваю я. — По-моему, всё достойно вышло. И даже игра вот эта приватная, она пойдёт в копилку легенд и вожделений. Как часть шоу.

— Какого ещё шоу? — смеётся он.

— Нашего шоу. Бизнес, рассчитанный на людей, а не на госзаказы, к примеру, должен иметь черты шоу. Развлекать и стричь купоны. Понимаешь?

— Это ты типа сейчас сказал, что я клоун?

Я смеюсь:

— Что-ты, такое мне бы и в голову не пришло. Злой клоун убьёт каждого, кто хотя бы улыбнётся.

— Чё? — делает он свирепое лицо и, не сдержавшись, начинает хохотать.

Надо же, все мы люди, все мы человеки. Смеётся. И я смеюсь вместе с ним, до слёз, до колик в животе. Должно быть, это напряжение последних дней вырывается наружу, стравливается, защищая мою дурную головушку от ментальной Хиросимы и Нагасаки.

В зал снова заходит Лида. Но теперь она выглядит по-другому… Что-то изменилось в её облике за последние пятнадцать минут. Осанка теперь не такая прямая, и красота будто утратила силу молодости, а взгляд…

Мы встречаемся с ней глазами, и мне сразу всё становится ясно. И смех застревает в горле, превращаясь в клёкот, в лай шакала. А слёзы, выступившие из глаз, теперь получают приоритет и законное право литься по щекам. Да вот только они мгновенно высыхают… Айгуль…

Цвет тоже всё понимает, и я вижу, как он меняется в лице, и как сжимает кулаки. Воцаряется тишина.

— Считай ведь с самого детства… — шепчет он и выдаёт совершенно неуместную на мой взгляд, но очень эмоциональную словесную конструкцию.

Я выхожу в большой зал. Здесь царит оживление. Сияют хрустальные люстры, хрустит крахмал салфеток и звякают серебряные приборы, задевая фарфор и благородное стекло. Здесь слышится звон золотых россыпей и стоны игроков, шарик стучит по вращающемуся колесу фортуны, и крупье беспристрастными голосами вершат судьбы…

Кто-то рождается, кто-то умирает, а жизнь идёт своим чередом. Кто-то рыдает, а кто-то веселится, и нет в этом ничего, что ещё не случалось в этом мире и того, что бы не случилось снова. Звучит музыка, но я её не слышу, потому что в моей голове разрываются слова ещё не написанной песни…

— Пятьдесят семь штук, о*уеть! — мотает головой Цвет, когда мы с ним и Куренковым заходим в закрома родины. — Включая те, что ты просадил, конечно.

— Блин! Да сказал же отдам! Чё ты начинаешь-то!

— Да ладно, братан, чё ты. Я ж не к тому.

— Каждый раз так не будет, — замечает Роман.

— Да, сегодня пипл на хайпе баблос сливал, — соглашаюсь я.

— Ты на каком языке сейчас высказался? — удивляется Цвет. — Это круче фени по-моему.

— На языке будущего, мля… Комсомол — это передовой отряд молодёжи. Слыхал?

Он не задирается, всем сейчас нелегко, просто легонько хлопает меня по голове. Вроде как и поддержка, и… хрен знает, что ещё…

Домой я еду с Большаком, на его служебной «Волге». Мы сидим с ним сзади, а Лида — на переднем сиденьи. Уже практически утро и такое ощущение, что кончилась сказка моей реинкарнации, потому что сейчас я чувствую точно то, что много раз чувствовал в своей первой жизни — горечь во рту, пустоту в груди и боль в желудке.

Ничего страшного, это психосоматика. Ничего страшного, это скоро пройдёт. Ничего страшного, это просто жизнь и какая, к херам, разница, где она протекает, в совке или, например, в древнем Риме. Человек не меняется и всегда чувствует боль одинаково.

И ещё, раз пошла такая пьянка, как говорится, сегодня я чувствую себя невероятно одиноко. Как снежинка, что мечется на ветру…

Ладно, пофиг. Надо брать жопу в руки и идти дальше. Но только не сегодня, ладно? Завтра. А сегодня просто посижу, ни о чём не думая… Я закрываю глаза и делаю вид, что сплю. А потом действительно засыпаю. Без снов.

Домой я заваливаюсь утром.

— Егор! Сынок! Ну наконец-то, мы уже тут с ума сходим!

Они с отцом поочерёдно тискают меня в объятиях, а Радж… тот просто впадает в истерику и носится, как сумасшедший, сшибая всё на своём пути.

— Тут милиция такое творила! У меня сердце про…

— Мам, они больше не будут. Вопрос разрешился. Все подозрения, обвинения и прочая чухня отменяется.

Она смотрит с удивлением, но мои слова столь соблазнительны, что мама очень хочет им верить. И верит. Безоговорочно и сразу.

Дом, милый дом. Приятно, когда тебя ждут. А я даже подарков не привёз. Вот же хрень какая. Но ничего. Это мы исправим. Подарки будут.

Мы завтракаем, я гуляю с Раджой, а потом надеваю старые штаны, свитер, брезентовую штормовку и натягиваю на ноги резиновые сапоги. Сегодня выходной и родители не идут на работу. Май, весна, бурление чувств, шашлыки и посадка картошки. Нужное подчеркнуть.

У нас нет дачного участка и поэтому, мы сажаем картошку на делянке, являющейся частью большого участка, выделяемого ежегодно маминому НИИ. Папа берёт завёрнутые в мешок лопаты, а я бесформенный брезентовый рюкзак с провиантом и чем-то ещё, не менее важным.

Твою ж дивизию! Вот, это, конечно, то, что мне сейчас больше всего нужно — сажать картошку на колхозном поле. Как я мог забыть об этом прекраснейшем времяпрепровождении, выпадающем обычно на второе мая. Если нет заморозков, конечно. А в этом году их, как раз, нет.

— Семена наши не перепутают там? — беспокоится папа.

— Не должны, — пожимает мама плечами. — Я подписала на тряпочных ярлычках химическим карандашом и подвязала к мешкам. Я тебе говорила уже.

Мы идём пешком к месту сбора — к маминому институту. Там вместе с её весёлыми и воодушевлёнными предстоящими трудовыми подвигами коллегами, грузимся в автобус и едем около часа хрен пойми куда. В поле. Народ веселится, балагурит, поёт песни.

— Ну, расскажи про Ташкент, — просит мама.

— Ты что, в Ташкенте был? — оживляется её коллега.

— Был, — киваю я. — Ташкент — город хлебный.

Смеются. Это они и сами знают.

— Да я толком и не видел ничего. Одни заседания да конференции…

— Нет, ну как… А вот ты ходил на рынок? У меня там сестра двоюродная живёт, прямо рядом с рынком…

— Егор! Ну, ты чего хмурый такой, как будто только что с похорон. Что такое-то?

— Не выспался просто… Простите…

Приехав, мы практически сразу находим свой участок по меткам. А вот найти свои семена оказывается тем ещё квестом, но родители справляются. И я тащу мешки на себе примерно полкилометра. А ещё чуть позже мы начинаем копать.

Технология как раз на троих. Один выкапывает лунку, другой бросает в неё проросшую картофелину, а третий засыпает землёй. Сначала меня страшно ломает, а потом я втягиваюсь и, как ни странно, в этой механической, монотонной работе нахожу успокоение и чувствую облегчение.

Сбрасываю куртку, сбрасываю свитер, и, оставаясь в старой папиной офицерской рубашке, рою землю, превращаясь в механизм с заложенным простым алгоритмом.

А потом, чуть позже, когда солнце оказывается в зените, мы сидим в жидкой тени куста с проклёвывающимися листочками и жадно вдыхаем запахи весны — земляную пыль и сладкий смолистый аромат молодой зелени. Летают мухи, жужжат и звенят другие неведомые создадния, щебечут ошалевшие от тепла птицы. И, вот что значит инстинкт, сердце наполняется простой первобытной и беспричинной радостью.

Мама расстилает старое одеяло и извлекает из рюкзака термос с чаем, варёные яйца, хлеб, сыр и колбасу. Я ем эту простую еду и мне кажется, что ничего вкуснее и быть не может. И лучше, чем этот момент в моей жизни и припомнить трудно…

Мы приезжаем домой уже вечером. Грязные, уставшие, но довольные. Всё-таки, труд облагораживает, кто бы ни использовал эту фразу. Я гуляю с собакой, быстро ужинаю, принимаю душ и падаю в постель.

Сплю без снов и просыпаюсь отдохнувшим. В кои-то веки выхожу из дому раньше Рыбкиной. Стою, как Ромео, и жду у подъезда.

Поглядываю на часы. Что такое? Куда она подевалась? Что-то изменилось за время моего отсутствия? Нет, выходит, выбегает, и…

— Егор! Ты когда приехал?!

Я ничего не говорю, только улыбаюсь, глядя на неё, а потом беру за руку и веду к себе домой. Родители уже разбежались и нам никто не помешает.

— Куда ты меня тащишь? Егор! Что происходит? Загадочный какой! Ну, Егор!

Она начинает сопротивляться, требуя объяснений. Но я полон решимости. Сейчас всё закончим. Сейчас я всё скажу и… и всё. Всё наладится и мы будем заниматься своими делами. Точка. Большая жирная точка.

— Просто поговорим, Наташ. Я тебе сейчас скажу что-то важное. А потом мы пойдём в школу и будем получать знания и всё такое прочее. Давай плащ.

— Мы же опоздаем! — возражает она, но не по-настоящему, я вижу, она хочет, чтобы я настоял на своём, и я настаиваю.

Я стягиваю с неё плащ и тащу в комнату.

— Подожди, — сопротивляется она, — дай разуться!

Но я не даю и вытаскиваю её из прихожей.

Она стоит обескураженная, недоумевающая, ждущая чуда. Но чуда не будет. И её доверчивые глаза, губки-вишенки, тяжёлые каштановые волосы, коричневое платье с тщательно отглаженной плиссировкой, возбуждающий фантазию фартук, капроновые колготки, кожаные сапожки… всё это, вся эта красота, томление юного тела, жажда и мучительное ожидание останутся неоплодотворёнными моими чувствами. Нет не чувствами, а действиями. О чувствах, пожалуй, умолчим…

Я касаюсь её волос и она широко раскрывает глаза. Тыльной стороной ладони я провожу по её щеке. Губы приоткрываются. Я касаюсь их большим пальцем, а потом провожу пальцами по шее. Она дрожит. Милая моя…

Прижимаю её к себе и целую. Крепко, по-настоящему, с языком. Из неё словно дух выходит, она будто в обмороке. Я резко разворачиваю её, прижимаю к себе и с силой сжимаю грудь. Любая потеря, любая смерть требует жизни, исступлённого доказательства, что мы-то пока ещё живы…

Она вскрикивает, и я отскакиваю в сторону.

— Егор… — жалобно шепчет она. — Что…

Я выдыхаю, беру её за руку и, подведя к дивану, заставляю сесть, а сам опускаюсь на пол у её ног.

— Наташ, — начинаю я, чуть помолчав. — Видишь… Скрыть невозможно, я очень тебя люблю… но скажу сразу. Раз и навсегда…

Я замолкаю, подбирая слова. Как это всё объяснить… Она тоже молчит, окаменев и превратившись в скульптуру.

— В общем… Мы не можем быть вместе. И не будем. Я не тот, кто тебе нужен.

Она бледнеет, но ничего не говорит. Тупые, банальные, киношные слова…

— Я… понимаешь, рядом со мной нет нормального будущего. Я не для любви, не для семьи, не для детей и не для общей старости. Я в любой миг могу исчезнуть, сесть в тюрьму, погибнуть в потасовке и всё такое… Я опасность и угроза. У меня есть предназначение и оно опасно для близких.

— Что ты говоришь такое…

— Не знаю, как это объяснить. Короче. Я твой брат, я твой друг, я твой страж, я всегда помогу, всегда приду на помощь, но…

Она не даёт мне договорить, вскакивает и бежит в прихожую.

— Наташ…

— Я всё поняла! — выкрикивает она. — Да, я не дура! У тебя есть другая! И я даже знаю, кто!

Ну, что за дурацкая идея была… Разве можно такие вещи девчонке говорить? Баран старый… Ну ладно, неважно. Сказал и — камень с души. Чем раньше всё расставить по местам, тем меньше будет боли. У неё. Пройдёт месяц-другой, перестрадает, перемелет, передумает, а там и универ, мальчишки, старшекурсники. Найдёт хорошего парня, выйдет замуж, детей нарожает. Идиллия, твою дивизию…

Ну а для меня — никаких отношений, никаких привязанностей… Лидку похищали, могли убить. Ирку похищали, могли убить. Айгуль убили. Все, кто рядом со мной в опасности. Вывод прост. Держаться подальше от тех, кто мне дорог. Вполне очевидно.

В общем, только дело и ничего, кроме дела. Ладно, дело и случайные половые связи. Так и запишем. Ну что? Так-то лучше. Выше голову, хорош ныть, а то как баба. Поднимай зад и вперёд.

И я встаю. Захожу на кухню. Сейчас вскипячу чайник, заварю чай, попью с пряничками, а потом пойду займусь делами. Дел у меня — в шапку не соберёшь.

Но чайник поставить я не успеваю, потому что в дверь звонят. Блин. Сто процентов, Рыбкина. Я тяжело вздыхаю. Блин. Хреново. Не любитель я мелодрам, сцен и объяснений. Всё же сказано, чего десять раз повторять…

Неохотно иду в прихожую. Ладно, пусть выскажется и закроем уже тему.

Я открываю дверь, но вижу за ней не Наташку. Там стоит следователь Суходоев, а за ним ещё три здоровенных мента.

— Брагин, — радостно восклицает следак. — Дома! Счастье-то какое. А я уж думал, придётся в школу за тобой топать. Ну, и как там Ташкент? Или Новосибирск? Ну, ты и жучара. Давай, собирайся.

— Куда? — хмурюсь я. — Вы, товарищ старший лейтенант, ухи поели или что?

— Ты повыступай мне ещё, — вмиг делается он неприветливым и злым. — Сейчас ребята тебя скрутят и дубинками отмудохают.

— А вы не забыли лет мне сколько? Прокуратуру ещё не упразднили вроде. Или я не знаю чего-то?

— Ага, — щерится он. — Не знаешь, что мне вообще похерам, сколько тебе лет и чё ты здесь блеешь. Я тебя сейчас в овощ превращу и мне не будет ничего. Хочешь проверить? Ну, давай проверим. Сержант, вытаскивай его нахер!

Смотрю, настроены ребята серьёзно. Ну что же, драться с представителями власти да ещё и при исполнении не будем.

— Ну ладно, раз уж вы настаиваете, пойду вам навстречу. Сделаю только звонок своему представителю и всё.

Но Суходоев, кажется, адвокатуру ни в грош не ставит. Он кивает здоровому, заплывшему салом сержанту, и тот вытягивает меня из прихожей.

— Дайте хоть дверь закрыть, беспредельщики!

Они вытаскивают меня из квартиры, защёлкивают браслеты, выводят из подъезда и запихивают в свой бобик, в ту его часть, что предназначена для перевозки различных неблагонадёжных элементов.

— Суходоев, — говорю я через решётку, пока мы катим к отделению. — Я позавчера с Печёнкиным познакомился. Вот как позвоню ему и он тебе как выпишет пистон за противоправные действия. А прокурор ещё один. И пойдёшь ты, ветром гонимый и никому не нужный, на все четыре стороны. Восвояси буквально потому что выпрут тебя из органов. Нравится перспектива?

Он молчит. Они все молчат. Похоронная команда какая-то.

— Эй, Суходоев, чего молчишь? Язык проглотил? А ещё невесты твои, когда разберутся, что их на свете столько же, сколько детей капитана Шмидта, повырывают жидкую растительность на твоей головушке. Может, и ещё где…

Стойкий гад, никак не удаётся вывести его из равновесия. Блин, как-то не нравится мне это всё. Больно дерзко он повёл себя. Сам он, наверное, не смог бы такое придумать на трезвую голову. И кто же его надоумил? Есть у меня одна мыслишка, подозрение. Но пока я не хочу к ней относиться серьёзно.

Приезжаем на место мы довольно быстро. Уазик заезжает со двора и меня ведут прямиком в казематы, туда, где меня держал другой беспредельщик, Артюшкин.

— Браслеты, алё! — кричу я, когда они выходят из камеры.

Суходоев нехотя кивает сержанту и тот снимает с меня наручники.

— Ну, и как это называется? — спрашиваю я. — Явно не социалистической законностью, а как-то иначе. Мне, вообще-то в школу надо. Я жаловаться буду!

Они ничего не отвечают и просто уходят. Блин. Ложусь на лавку. Где наша не пропадала… Не пропала же пока… Погружаюсь в мысли. С Рыбкиной не так получилось, как планировал… Хотя я, вообще-то ничего особо и не планировал …

Неоднозначно. Типа прощальный поцелуй на память… Вообще-то, я её целовать не собирался. Спонтанно получилось, наложилось одно на другое. Витька Рябушкин, кореш мой, психолог из прокуратуры, любит разглагольствовать под пивко на тему секса и смерти.

Скорбь приводит к повышению сексуальности, с умным видом обычно утверждает он, потому что секс помогает избавиться от фрустрации, чувства потерянности и боли, и предотвратить депрессию. Это благодаря тому, что соитие приводит к выбросу дофамина. Ну, и потом, секс, по его словам — это символический акт создания жизни. Поэтому на подсознательном уровне мы и испытываем потребность в нём. Человек умер, и тут же человек был зачат. Такая психологическая математика.

Говорит, что приходя с поминок, сразу лезет на жену, потому что стояк после похорон такой, что можно орехи колоть. Впрочем, Витька Рябушкин тот ещё гусь. Соврёт, недорого возьмёт… А сейчас он вообще пока ещё карапуз безмозглый, так что пояснений к своей теории дать не сможет.

Не знаю, с Наташкой, думаю, другое…

Мои размышления прерывает лязг замка. Я сажусь на лавке. Дверь открывается и входит Зарипов с табуреткой и резиновой дубинкой. Зарипов — это тот самый сержант, что уже помещал меня сюда, в эту камеру.

Он ставит табуретку напротив меня, а сам отходит к двери и замирает. Интересно, и кого это мы ждём? Что-то мне подсказывает, что не Суходоева. И, как говорится, «предчувствия его не обманули»… Ну, конечно, как же я не догадался, вернее, не хотел догадаться… Печёнкин, хрен жирный, кто же ещё. Собственной персоной.

— Ну, как ты тут? — улыбается он и садится на табурет напротив меня. — Нравится? Симпатичная квартирка, да?

— Не очень, — качаю я головой. — Запах неприятный, да и выйти нельзя. А мне на уроки надо. Я ведь школьник ещё, а подчинённые ваши притащили меня сюда, невзирая на справедливый советский закон.

— Так это они по моему приказу, — улыбается генерал лоснящимися губами. — Я велел.

Сегодня на нём мундир. Фуражки нет, ворот рубахи расстёгнут, галстук немного сбит набок, волосы чуть растрёпаны. Выглядит неопрятно, но очень важно, как настоящий хозяин жизни. Что же, я молчу, ничего не отвечаю, жду продолжения и пояснений, для чего это всё затеяно. Не удивлюсь, если все наши договорённости будут отменены. И мне даже становится стыдно, что я как малолетний дурачок клюнул на его обещания.

— И что, Брагин, тебе действительно нисколечко не страшно? — недоверчиво улыбается он. — Прям ни капельки?

Я не отвечаю и смотрю ему прямо в глаза. Участвовать в его репризах и комических диалогах не хочется.

— Ну ладно, — пожимает он плечами и поворачивается к Зарипову. — Этот, как тебя…

— Зарипов, — подсказываю я.

— Да, Зарипов, — кивает Печёнкин. — Давай.

Зарипов подскакивает ко мне и заносит руку с дубинкой. Серьёзно? Охренеть! Заносит и резко опускает. Он метит по ногам. Я быстро убираю их, но он успевает заехать по бедру.

— А! — ору я. — Вы тут охренели?! Пытки, да ещё и по отношению к несовершеннолетнему!

— Давай-давай, поточнее, — подбадривает Зарипова генерал. — Чё попасть не можешь?

Может. И попадает урод. Больно, блин…

Он наносит несколько ударов и выжидательно смотрит на начальника. Тот удовлетворённо крякает. И, подумав, заявляет:

— Давай ещё. Как следует, смотри, не отлынивай.

И Зарипов, гоняя меня по камере, наносит ещё несколько ударов. Судя по всему, заканчивать они не собираются. Поэтому я решаю прекратить эту хрень и, вместо того, чтобы в очередной раз попытаться увернуться, ставлю блок, перехватываю руку и забираю дубинку себе, заставляя Зарипова взвыть.

Очень хочется пройтись по его хребту, но опасаюсь, что за это они будут гасить меня всем отделением.

— Отдай дубинку, — кивает Печёнкин.

Ага, щас прям, разбежался. Зарипов протягивает руку, и я легко, но чувствительно бью по ней резиновой палкой.

— Что за подстава, товарищ генерал-майор? — спрашиваю я. — Мы ведь с вами договорённости имеем.

— Да, — охотно подтверждает он, — имеем. Отдай палку человеку. Это как раз к нашим договорённостям относится. Отдай сказал, не заставляй взвод вызывать!

— И как же это относится? — уточняю я, поигрывая дубинкой.

— А так. Хочу показать тебе, кто в доме хозяин, ясно? Чтоб ты понял, что я могу делать всё, что захочу.

— А как же другие карающие органы, прокуратура например?

Он выпучивает на меня глаза и смотрит в упор, чуть покачивая головой, вроде как удивляется, какой же я тупой.

— Карающий орган у нас только один, во всей области, — говорит он с апломбом, — и тот у меня в штанах, ты понял? А все остальные, и ты в том числе, это караемые органы. Такая вот раздача, Брагин. Улавливаешь мысль? Вот взять прокурора вашего, Севку Кокшенова. Я его, как облупленного знаю, и он меня. Бывали мы в ситуациях. И я тебе так скажу, на меня он залупиться не посмеет. И первый не посмеет. Секретарь в смысле. Сечёшь? Я здесь у вас, как волк, пасущий стадо.

Как козёл в огороде, хочу сказать я, но сдерживаюсь.

— Так что, Брагин, пойми меня правильно, я могу с тобой сделать всё, что пожелаю.

А что ж ты тогда в Сибири торчишь, которую ненавидишь, раз такой могущественный?

— И никто даже не пикнет. Но меня заинтересовало твоё предложение. Хотя, я думаю, это было враньё. Ну, а с другой стороны, а вдруг нет? Или, например, это было враньё, но учитывая перспективы, которые тебя ждут, ты вывернешься наизнанку и сделаешь невозможное. Может ведь такое быть? Чисто в теории, хотя бы? Может. Ну вот поэтому я и даю тебе твой год. Но тут очень важно, чтобы у тебя не было никаких иллюзий, понимаешь? Чтобы ты не думал, что с какого-то перепугу вдруг сможешь меня поиметь. Улавливаешь мысль? Кивни хотя бы, чтоб я понял.

— Да мысль-то несложная, товарищ генерал. Не нужно быть академиком, чтобы вас понимать.

Он хмыкает:

— Дерзкий ты парень, но ладно. С этим потом разберёмся, через годик.

Он встаёт с табуретки и кивает Зарипову, чтобы тот забрал обратно свой «демократизатор».

— Вот поэтому, сынуля, — заканчивает Печёнкин выступление, — я тебя и пригласил на это совещание. Вопросы есть?

Я качаю головой и отдаю Зарипову дубинку. Нет вопросов. Всё кристально ясно.

— Ну, и отлично. Иди и не забывай о моих словах. Время-то оно быстро летит. Ты по юности лет не понимаешь, а я тебе, как человек пожилой, могу авторитетно заявить, не успеешь глазом моргнуть, а год уже того, ту-ту.

— Глеб Антонович, есть вопрос всё-таки.

— Ну, давай, — милостиво разрешает он.

— А как вы к творческим процессам относитесь?

— Это каким-таким? — хмурится он.

— Ну, связанным с экономическими инициативами трудящихся.

Печёнкин внимательно смотрит на меня и снова садится на табуретку. Смерив меня взглядом, он кивает Зарипову и тот лупит меня дубинкой по хребту. Вот же скот!

— Иди теперь, за дверью постой, а мы ещё поговорим немного.

Зарипов выходит.

— Больно? — участливо спрашивает генерал.

— Хотите попробовать?

— Не зарывайся, — он проводит рукой, поправляя волосы. — Это хорошо, что больно. Память об этих ощущениях будет направлять тебя по верному пути.

Он ухмыляется.

— Про творчество я тебе так скажу. Будем решать вопросы по мере их возникновения.

— Так может их и задавать-то нельзя. Вы уж прямо скажите, заинтересованы в экономическом сотрудничестве?

— Б**ть! Ты, Брагин, и бревно из себя выведешь. Заинтересован, да.

— Тогда ещё вопрос. А предводитель местного КГБ тоже караемый орган?

— Сейчас Зарипова позову! — грозит он мне коротким толстым пальцем.

— Не хотите отвечать. Ладно. Ещё вопрос.

— Чёт ты разговорился больно.

— Как с вами связываться по вопросам творчества? Нужен доступ к телу.

— Чего?

— К вашему, естественно.

— Ногой хочешь дверь ко мне открывать? — щурится он.

— Ногой не обязательно, — отвечаю я, — но контакт какой-то необходим. Может доверенное лицо, я не знаю, адъютант, жена, дочь.

— Я тебе яички оторву за жену и дочь, понял? Вот этими руками. Не побрезгую. А в принципе, хочу сказать, что ты, наглец, мне даже симпатичен. Но, повторяю, не строй иллюзий, каким бы ни оказалось твоё творчество, если через год я не окажусь в Москве на солидной должности, тебе пи**ец. Говорю прямо и откровенно.

— Да понял я уже, сколько можно одно и то же. Понятно всё. Ладно, выпускайте, а то мне на бюро горкома надо.

— Деловой, — хмыкает он. — Ну пошли. Зарипов! Открывай!

Мы выходим из отдела вместе.

— Глеб Антоныч, — говорю я на прощание, когда мы подходим к его «Волге».

— Чего ещё? — морщится он.

— Предупредить хочу. Когда в Москву буду вас отправлять, имейте в виду, я вас тоже дубинкой отх**чу. Может, того же Зарипова возьму для этого дела. Чтобы и вы там в столице с памятью своей советовались.

Он даже рот открывает. И снова, как уже было, глаза его быстро наливаются кровью, но вместо того, чтобы разораться, он начинает хохотать.

— Ох, Брагин, ну ты и кадр, — едва выдавливает он сквозь свои кудахтанья. — Ну, ты и кадр. Жалко будет тебя в топку истории бросать.

— Не придётся, — отвечаю я. — Вы, кстати, тоже тот ещё фрукт. Но ничего, бывает и хуже.

Видал я таких. Видал. Мне кажется, теперь я его насквозь вижу. Впрочем поживём — увидим.

В школу сейчас идти уже нет никакого смысла. Поэтому иду сразу в горком. По прямой здесь десять минут ходу. На здоровых ногах, а на отбитых чуть подольше. Скотина, Печёнкин этот. Я тебе ещё устрою. Ты ещё попляшешь у меня…

У Новицкой оказываются посетители, поэтому, поторчав немного в приёмной, я иду в малый зал, туда, где будет проходить наше заседание. В коридоре сталкиваюсь с Леной Ивановой, несущей пачку распечаток для сегодняшнего бюро.

— О, Егор, привет! — улыбается она. — Сияй, Ташкент, звезда востока, столица дружбы и тепла. Так что ли? Что-то ты бледный, не загорел на солнце?

Мы заходим в зал.

— Лен, какой загар, — возмущаюсь я, — пахал, не покладая рук.

— Не смеши меня, пахарь. Отчёт в бухгалтерию не забудь сдать.

— Сдам-сдам. Вы-то как тут жили без меня?

— Жили не тужили, но тебя вспоминали.

— Что со свадьбой? Когда и где? Я приглашён, кстати? Я бы пришёл полюбоваться твоим счастьем.

Она мрачнеет:

— Издеваешься? Не ожидала от тебя.

— Ой, — становлюсь я серьёзным. — Чего? Прости, я не специально…

— Ты же знаком с этой лярвой?

— С какой, Антониной Сухостоевой?

— Вот именно…

— Ну, я её один раз в жизни видел-то всего. Она знакомая моей знакомой.

— И как она тебе показалась? — спрашивает Лена, буравя меня взглядом.

— Да не знаю даже. Девчонка как девчонка. Медсестра. Так, вроде ничего, симпатичная… Но с тобой не сравнится. Ни по красоте, ни по уму.

— Да ну тебя, Брагин, — как бы недовольно говорит Иванова, но я вижу, что мои слова ей приятны. — Подхалим.

— Фуй, какое слово противное, — кривлюсь я. — Так что, она с твоим Суходоевым мутит что ли?

— Да там вообще не разберёшь. Сначала говорил, что это его сестра.

— Ага, фамилии похожи, — киваю я с усмешкой.

— Вот правда что… Теперь выясняется, что не родная, а двоюродная и не его, а дядькиной жены.

— А тебе не пофигу, чья она там сестра и чей дядька?

— Мне, конечно, пофигу, но я тут выяснила, что эта Тоня у него ночует. Он говорит, что вроде между ними ничего быть не может, потому что они родственники, а тут до меня стали доходить слухи, что она везде треплет, будто выходит за него замуж.

— То есть, получается за брата? Капец.

— Да какой он ей брат? Кровного же родства нет…

— Лен, — беру я её за руку, — а ты вообще как с ним познакомилась? Ты меня, конечно извини, но мне он совсем не нравится, Суходоев твой. Плохой человек, ненадёжный. Это, конечно, лишь моё частное мнение, но всё-таки, нахера он тебе такой сдался? Ты девка красивая, самостоятельная, вон положение у тебя какое!

— Как ты узнал? — в ужасе шепчет она, и глаза её вмиг становятся влажными.

— Чего узнал-то? Это ж невооружённым глазом видно, — отвечаю я и прикусываю язык. — Что?! Серьёзно? Я-то имел в виду социальное положение, то, что ты в горкоме работаешь…

Она начинает плакать и, махнув на меня рукой, прикрывает рот ладошкой и убегает.

— Егор! — восклицает Новицкая, входя в зал. — Привет! Ты что ли Иванову до слёз довёл?

— Я нечаянно.

— За нечаянно бьют отчаянно. Опять шуры-муры за моей спиной водишь?

— Ирусь, не смеши мои седины.

— Когда поседеть-то успел? Или Панночку в Ташкенте отпевал, как Хома Брут?

— Так, — качаю я головой, — в Гоголя углубляться не будем.

— Ладно, не будем, — соглашается она. — Сегодня вечером придёшь ко мне домой.

— Во сколько? — уточняю я. — У меня ещё тренировка сегодня.

— Так, Брагин, ты опять бесишь? — она не дурачится, хмурится всерьёз. — Специально что ли? В восемь чтобы был. Ясно?

— С ночёвкой? — с улыбочкой спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку.

— Нет, — серьёзно отвечает Новицкая. — Поговорим и домой пойдёшь. Ночёвок больше не будет.

Тыдыч… Кажется, я превращаюсь в одинокого волка. Впрочем, разрыв с Ириной был ожидаем, но, всё равно, на душе начинают скрести кошки. Так что ли говорят…

На заседании не происходит ничего особо интересного. Закончив, я иду домой. Обедаю, а потом собираюсь часок поваляться перед тем, как идти на тренировку. Но на глаза попадается гитара. Я беру её и вместо того, чтобы подремать «после сытного обеда по закону Архимеда», терзаю струны.

Тренькаю и даже что-то мурлычу себе под нос. И как-то отвлекаюсь от текущего момента. Не полностью, конечно, но становится легче. Мысли носятся вокруг Печёнкина. Так ли он силён, как говорит, и что с ним делать. Ноги от ударов Зарипова болят, и спина болит. Скотина. И позаниматься нормально не получится, как пить дать… Как пить дать…

Выхожу из дома и бреду к школе. Всё тело болит, словно я в молотилке побывал. Может разомнусь, так получше станет… Посмотрим… Прохожу мимо Политеха, через площадь Волкова, мимо беляшной.

На окошке висит прилепленный пластырем клетчатый листок из тетради: «Беляш рыбный, 11 коп». А мясной где, думаю я… Иду по Весенней вдоль домов, прямо, ни на кого не обращая внимания, никого не трогая.

Думаю свои тревожные думы и даже не сразу обращаю внимание на голос окликающий меня, кажется, уже далеко не первый раз.

— Брагин, мля!

Я останавливаюсь и разворачиваюсь на голос.

— Слышь, Брагин!

Вот так встреча, сто лет не виделись и ещё столько же не видел бы. Передо мной стоит Фриц.

— А ты отчаянный, — недоумённо произношу я. — Или просто неумный?

— Базар есть, — надменно отвечает он.

Видать, мало ему наказаний и казней египетских, что уже обрушились ему на голову.

— Ну, давай, базарь, раз есть, — хмыкаю я вижу, как разгорается в его глазах злоба.

Он делает шаг, приближаясь ко мне. Ногу всё ещё приволакивает.

— Категорически не советую приближаться ближе, — говорю я спокойно. — Могу не сдержаться.

Злой огонёк в глазах вспыхивает сильнее, но, тем не менее, он останавливается. Я киваю, поощряя здравый смысл и послушание.

— Ты думаешь ты тут царь горы-на? — цедит он.

— Ты меня остановил, потому что хотел узнать ответ на этот вопрос? — недоверчиво интересуюсь я. — Если нет, переходи сразу к главному. Не трать моё время. И ты, кстати, откуда взялся? Бегаешь за мной?

Мои слова его бесят. Но мне вообще пофиг, честное слово. Я понимаю, что он, скорее всего, вышел из Политеха, а тут я иду. Ну, и чего надо?

— Короче, Брагин, я теперь под Парашютистом хожу.

— Должно быть это что-то очень хорошее, — отвечаю я помолчав, — судя по твоему воодушевлению. Хотел бы за тебя порадоваться, да только ты мне глубоко отвратителен прям на физическом, животном уровне. Так что не могу. Ещё есть новости? Делись, чего уж там, мне ведь нехрен делать, постою послушаю под кем ты там ходишь, сидишь и лежишь.

— Ты чё, козёл, — багровеет он, — не врубаешься? Теперь тебе капец! Будешь с блатными тереть, ты понял?

Я вздыхаю и, ничего не ответив, поворачиваюсь и шагаю дальше. Но ему это не даёт покоя. Вот же пёс смердящий.

— Эй! — кричит он мне в спину и устремляется вслед за мной.

Доносятся торопливые шаги. Догоняет.

— Э, слышь! Брагин, оглох что ли?!

Он хватаем меня за плечо и с силой разворачивает к себе. Эмоции дают плохие советы. Неумные. Я быстро скидываю его руку и, схватив за мизинец, выворачиваю так, что он скручивается в спираль и начинает орать. Алле-гоп. Я тут же его отпускаю. Борец, мля.

— Ты даже мёртвого заколебёшь, да? — тихонько спрашиваю я. — Ты наверное мазохист, Фриц. Знаешь ведь, что будет бо-бо, и всё равно прёшь на рожон. Нравится, когда тебя наказывают, а?

— Сука, — шипит он. — Сука. Я на тебя заяву написал, ты понял, чмо?

— А ты блатным своим сообщил, что в милиции справедливости ищешь? Ладно, пойду я, а то вот разговариваю с тобой, и ощущение такое, будто рядом с кучей дерьма стою. Отстань, Фриц, не подходи ты ко мне больше. Не приближайся. Я тебя не полюблю. Я по тебе решение принял, менять не собираюсь. Досвидос.

Видать, очень сильно уязвлено его чувство собственной важности, раз он никак успокоиться не может. Да и хрен с ним, думать мне больше не о чем, как о его ЧСВ.

— О! Пропащий явился!

— Егорыч, здорово!

— Ты где пропадал-то?

— Здорово, братан!

— Брагин, привет!

— Здорово, пацаны. Как же я рад вас видеть!

Они все уже здесь, а я чуть припозднился. Сейчас мне Скачков пропишет клистир с патефонными иголками.

Запах спортзала, как запах конюшни — приятным не назовёшь, но родной ведь, как дым отечества, буквально.

— Егор! Это что за херота?! — показывает Скачков на мои ноги, когда я возвращаюсь из раздевалки.

— Полицейский произвол, — улыбаюсь я. — Здравствуйте, Виталий Тимурович.

— Ну ты даёшь! Нет, правда, даже понять не могу, что это.

— Резиновая дубинка.

— Правда что ли? — удивлённо качает он головой. — А ты тренироваться-то сможешь?

— Посмотрим, — пожимаю я плечами.

— Чего?! — сразу начинает реветь он.

— Смогу, конечно! — бодро, как на плацу кричу я.

— То-то! Так, разминаемся, ребятишки!

Сказать сказал, а вот смочь не смог. Тренироваться не получается. Ноги болят, к спине прикоснуться невозможно. В общем, мучение одно. Ну, попадёшься ты мне, Печёнкин. Уж я тебя отделаю. До конца тренировки сижу на скамье и слежу за ребятами. Надо сказать, что прогресс у них уже заметен. Так что молодец Скачков, реально молодец.

— Ну что, не появлялись больше фашисты? — спрашиваю после тренировки. — А то я сейчас Фрица видел.

— Это тот, который в жопу раненый? — уточняет Трыня.

— Ага, он самый.

— Не, не приходили. А ты думаешь, мы ещё не переломили хребет фашистской гадине?

— Похоже нет, блатными меня стращал. Обещал, что я испытаю чувство бесконечной тоски и боли. И что-то ещё в этом роде.

— А ты ему рога не поотшибал?

— Нет, рога не поотшибал. На улице люди ходят, не удобно как-то. Думаю я, что скоро придётся снова бой давать. Как-то не похоже, что человек всё осознал и успокоился. Такое ощущение, что он будет биться башкой в стену, пока не разобьёт либо то, либо другое…

— Ну что же, надо будет — дадим.

Все одобряюще гомонят.

— Пацаны, — двигает идею Юрка, — а пойдём сегодня на дискотеку в ДК Строителей! Как патруль, в натуре. Если увидим, что эти уроды девок обижают, сразу на месте им наваляем. Глядишь и отучатся.

— Воспитатель, — качает головой физрук. — Макаренко, мля, и Сухомлинский, вместе взятые.

— Не, ну а чё? Нормальная тема! Я ж не просто так предлагаю их отп***ть, а за дело.

Возникает бурная дискуссия, но здравый смысл берёт верх и очередное избиение псов-рыцарей откладывается на неопределённое время.

После тренировки мы идём с Трыней по Красноармейской до Красной. Там он пойдёт к себе направо, а я к Ирке налево. Для меня это крюк, но я хочу пройтись с Андрюхой, поболтать — давно не виделись.

— Егор, а правда, что ты с Цветом в Новосибе казино открыл?

Вот же блин! Это как так? Все уже знают что ли?

— Правда, киваю я, а ты как узнал-то?

— Да блин, у нас все знают. А чего мне не сказал?

— Андрей, ну а чего говорить-то? Как бы рабочий процесс. Дело подпольное, зачем трепать?

— Не доверяешь, что ли? — щурится он.

— Я тебе прямо скажу и ты, пожалуйста, не обижайся. Во-первых, я тебе доверяю. Не сомневаюсь в тебе. Могу с тобой любые свои дела обсуждать и знаю, что ты меня не продашь. Но есть дела мои, а есть дела, в которых я участвую не один. И если я кому-то даю слово, я его держу, понимаешь? То есть, допустим есть у меня несколько корешей. Ты и Платоныч. Два всего. Есть деловые партнёры. Цвет, например, ещё там другие. Так вот, допустим, я с тобой что-то затеял, какое-то дело, и об этом лучше не болтать. Мы с тобой даже не просим друг друга помалкивать. Это само собой подразумевается. Это значит, что Платоныч, для которого я как сын, ни одного слова от меня не услышит о наших с тобой делах. Не потому, что я ему не доверяю. Доверяю, так же как и тебе. Просто тут дело в том, что я не могу распоряжаться тайной, которой не владею единолично. Понимаешь? Так и тут. Я тебе доверяю, но сказать о том, что не принадлежит исключительно мне, не могу. Без обид, ладно?

Он кивает и, кажется, действительно улавливает мысль.

— Да, понял. Всё чётко ты сказал. Только слухи всё равно уже ходят. И что типа сестру Киргиза того…

— Чего того? — я даже останавливаюсь.

— Ну что типа там разборка какая-то была, и что её грохнули…

И кто же это у нас языкастый такой? Вот уж правильно немцы говорят, что знают двое, знает и свинья…

— Ну, давай, рассказывай, что ещё болтают ваши юные джентльмены удачи.

— Про Киргиза, что типа его Корней завалить пообещал, а для Цвета Киргиз, как родной, они с его батей прям братаны. Поэтому типа Цвет с Корнеем закусились. Ещё говорят, что Сергача Цвет завалил, а Парашютист недоволен, что ничего с этого не поимел и теперь втихую капает на Цвета, что он беспредельщик. Ну и всё, больше ничего не говорят.

— Понятно, — киваю я. — Спасибо, добрый человек. Теперь мне будет чуть проще ориентироваться в мире криминала. А одноногий не проявлялся?

— Не, про него молчок, никто не знает.

— Ну и хрен с ним.

— Ага, — кивает Трыня, — за нас с вами и за хрен с ними!

Мы доходим до Красной и разбегаемся в разные стороны.

— Забегай, Андрюх. Завтра выходной.

— А ты что, дома будешь? — подозрительно смотрит он.

— Надеюсь, буду, — отвечаю я.

— Я уж думала, не придёшь, качает головой Новицкая, закрывая за мной дверь.

— Ир, только это… Я прям с командировки. Тьфу… С тренировки. А душа у нас там нет.

Она чуть усмехается:

— Хочешь моим душем воспользоваться?

— Ну да, — отвечаю я тоже усмехаясь. — Хорошая идея, ибо гигиена превыше всего.

— Присядь пока, мой потный возлюбленный, — приказывает она. — Поговорим. Чаю хочешь?

— Хочу, конечно. А ещё творог хочу. Есть у тебя? И сметану с грецкими орехами.

— Куда тебе, ты и так всегда готов, как Приап в пионерском возрасте. Отодрал уже небось эту жопастую? Да садись ты уже… Вот сюда, на диван. Прыгай.

Я сажусь и аккуратно откидываюсь на спинку, стараясь не показывать, что это весьма… чувствительно.

— Ты чего, как дед старый? — спрашивает Ирина.

— Да-а-а… — неопределённо тяну я.

— Чего, да, отодрал?

— О ком ты говоришь, о Куренковой что ли? — недоумеваю я.

— Смотри-ка, сразу догадался, — кивает Новицкая. — Так да или нет?

— Нет, конечно, с чего бы? Что мне драть некого?

— Нахал, — зло сверкает она глазами. — Знаю я тебя. Насквозь вижу. Кобель ты, Брагин, каких мало.

— Ир, вот сейчас обидно было. С чего эти обвинения, беспочвенные и дурацкие? Нет у меня никаких отношений с ней. Клянусь страшной клятвой.

— Клянётся он, — щурится она. — А с какой это радости она тебя на Швейку направляет? И почему ты мне об этом не сказал ничего? Я вот не пойму, ты действительно думал, что я не узнаю о ваших шашнях? Просил он за неё. Ясно всё с тобой!

— Ир, ты дура? — я резко выпрямляюсь на диване.

— Что?!

Хрясь! С размаху лепит она мне пощёчину. И неслабо так лепит, я даже откидываюсь на спинку и не успеваю сдержать стон. Вырывается, гад, наружу.

— Нечего здесь неженку изображать! — зло бросает Новицкая. — Ласковое теля двух маток сосёт, да?

— Ира, я прикасался к Куренковой только во время рукопожатий.

— Меня интимные подробности о твоих касаниях не интересуют.

— Да, бл*дь! С чего вообще такая мысль тупая?! Нет у меня ничего с ней! Я думаю, она, может быть, с Крикуновым мутит. А может, и нет. Я вообще не при делах. Да у нас даже и намёка никогда не было, ни искриночки, чисто деловые отношения.

— Серьёзно? И что у вас за дела?

— Дела у меня с её батей, а не с ней. И начались они после того, как ты ей разрешила райком возглавить. Но только после того, как он перестал под тебя копать. Вспоминаешь или нет?

— Что мне вспоминать-то? Я такие вещи не забываю никогда. А что со Швейной фабрикой? Только не смей врать! Учти, я всё уже знаю, просто хочу посмотреть, как ты будешь выкручиваться.

— Блин, капец! Когда я тебе хоть раз соврал? Что за наезд такой? Дездемона, где платочек! И что ты там такое знаешь? Прям тайна мадридского двора. Да, она со мной говорила на эту тему. Сказала, парень ты ушлый, толковый, батя говорит, что ещё и надёжный, поэтому, не хочешь ли ты возглавить довольно крупную комсомольскую организацию Швейной фабрики? Это типа тебе в копилку пойдёт, в резюме. В армии, говорит, послужишь, что тоже хорошо. Попросишь Ирину Викторовну, она тебе поможет по комсомольской линии службу пройти.

Ирина смотрит на меня, будто рентгеновскими лучами просвечивает. Неприятное чувство, когда тебе не верят.

— Ну, а дальше?

— Всё. Пока никакого дальше не было. Я сказал, что надо подумать, посоветоваться. А она предупредила, чтобы слишком долго не размышлял, ей надо скорее отвечать.

— И что ты ответил?

— Блин, да я ничего не ответил. Я хотел с тобой посоветоваться, но меня неделю в городе не было, и вообще не до того было.

— А где ты был, кстати?

— В Новосибирске.

Она кивает:

— Так. И почему ты там сидел неделю?

— Я тебе говорил. Под меня менты копали, момент был довольно острый, поэтому нужно было уехать. Спасибо тебе, что прикрыла. Я очень тебе благодарен.

— Благодарен, — с презрением повторяет она. — Да ты в принципе не умеешь быть благодарным!

— Вот уж неправда!

Она пренебрежительно машет рукой, мол ладно уж, молчи лучше.

— Ну и как, разрешилась твоя ситуация с милицией?

— В общем да. На год я получил отсрочку и за это время должен буду кое-что сделать.

— Допустим, — кивает Новицкая. — Так что там со Швейной фабрикой?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — В принципе предложение вроде неплохое. Но здесь важно, что ты скажешь. Если, конечно, в таком состоянии ты сможешь что-нибудь мне сказать. Если честно, я в последнее время об этом даже и не вспоминал, других дел было много.

— Ладно… — буравит она меня недоверчивым взглядом. — Звони ей.

— Сейчас? — удивляюсь я.

— Ну, а что? Время ещё детское. Давай.

— Ну ладно, а что сказать?

— Не знаю. Скажи что-нибудь, чтобы я поверила тому, что ты тут наплёл.

— Блин, ну ты вообще. Фрау Мюллер. Я её номер не знаю. Куда звонить-то?

— А я тебе скажу. У меня записан. Иди, набирай.

Я встаю и подхожу к телефону.

— Диктуй. А ты как узнаешь, что она мне будет отвечать? Вдруг я тебе инсценировку прогоню?

— Не беспокойся, у меня в спальне параллельный телефон. Я всё буду слышать.

— Вот же ты иезуитка!

Она диктует, и я набираю.

— Алло, — практически сразу отвечает Куренкова.

— Валя, привет, — говорю я. — Это Егор Брагин. Я не поздно?

— О, Егор! Привет. Я уж заждалась твоего звонка. Не поздно. Ну, ты где пропал? Я жду-жду, мне нужно понимать, принимаешь ты моё предложение или нет.

— Я вот как раз поэтому и звоню. Валь, слушай, дай мне, пожалуйста, ещё денёк. Я тут уезжал в Ташкент на конференцию, а она плавно перетекла в пленум, короче, вообще некогда было подумать. Мне ещё посоветоваться надо.

— Ты с Новицкой не говорил ещё? Как она к этому отнеслась?

— Не говорил, в том-то и дело. Завтра постараюсь к ней на приём попасть и обсужу всё.

— Надо было, наверное, мне с ней самой поговорить. Но я просто думала, что тебе проще. По-семейному, так сказать, — она смеётся.

— Так, — говорю я строго.

— Ну, в смысле, бюро горкома, это же одна большая семья, — продолжает ржать она.

— Да, в этом смысле всё верно. Ну так что, ждёшь до завтра?

— Ну что уж с тобой делать, жду конечно. Но давай уже не позже завтрашнего вечера, хорошо?

— Да, железно.

— Ну ладно. Зашёл бы хоть как-нибудь, а то всё занят да занят.

— Так у меня экзамены скоро, сама понимаешь…

Мы ещё перекидываемся несколькими ничего не значащими фразами, и я вешаю трубку. Из спальни выходит Новицкая и внимательно на меня смотрит.

— Хм… — наконец, произносит она. — Заранее договориться о таком разговоре было бы сложно, конечно. Но что у тебя со спиной?

— А это-то тут причём? Моя спина — моё богатство. Чего?

— Поцарапался, да?

— В смысле?

Блин, у неё реально крыша поехала. Ну и дела…

Задери рубашку.

— Да ты чего, Ир?

— Задери рубашку, я сказала.

— Пока не объяснишь не задиру, — мотаю я головой.

— Крупнозадая твоя любит мужикам спины царапать, вот я и хочу взглянуть, отчего ты там стонешь. Показывай!

— Знаешь что! Я тебе крепостной актёр что ли? Если это шутка, то нихрена не смешная. Я тебе сказал, что у меня с ней ничего нет? Ты мне что, не веришь? Тебе слова моего мало? Тогда я пошёл, х*ли я вообще здесь делаю? Я, как мартышка дрессированная, по телефону поговорил и дал тебе подслушать. Кто бы мне сказал, что я это сделаю по желанию бабы! Писец! И тебе мало? Нихера себе ты царица! Да пошла ты! Начальница ты вон там, в километре отсюда. А здесь мне начальники на**й не нужны. Чао, бамбино, сорри.

— Ах, ты, щенок! — возвышает она голос. — А ну, стоять!

Знала бы ты сколько раз я про этого щенка слышал.

Она подскакивает ко мне и, схватив обеими руками за воротник рубашки, рывком разводит их в стороны. Раздаётся треск и стук пуговиц о паркет. Охренеть! Сицилийские страсти. Она заскакивает мне за спину и рывком приспускает рубашку. А-ай!!! Ну ладно, любуйся. Бешеная.

Ирина замирает и долго ничего не говорит.

— Ну, нагляделась? — спрашиваю я. — Теперь пуговицы собирай.

— Это… — голос её дрожит. — Это кто сделал?

Биполярочка, похоже…

— Менты, кто ещё.

— Что? Это у нас в милиции произошло?

— Молодец, догадалась. Ищи пуговицы, говорю тебе, а то мне к Куренковой пора.

Она легко касается кончиками пальцев к моей спине.

— Больно?

— Есть маленько. Так нет, но когда одежду срывают чувствительно.

— Прости, — шепчет она и касается спины губами.

— Ладно, чего уж там. Нервишки разыгрались. За рубашку мать, конечно, шкуру спустит. И, главное, объяснить трудно, как такое случиться могло. Типа меня подъёмный кран крючком зацепил, вот пуговицы и не выдержали?

— Дурак, — сквозь смех говорит Новицкая. — Ты что, сразу сказать не мог?

— Да ну тебя! — говорю я сердито. — Всё, пошёл я раны зализывать. А ты тут валерьянки прими, ноль семьдесят пять.

— Так, — голос её снова становится жёстким. — Говори, кто это сделал! Я это так не оставлю. Сейчас в обком партии позвоню, первому. Мы всех этих тварей посадим!

— Точно, — соглашаюсь я. — На электрический стул. Ира, тебе ничего не нужно делать. Я всё уже сделал. Или ещё сделаю. Прекрати.

Она обходит вокруг меня, разглядывая моё тело в поисках других следов побоев.

— Нет! — говорит она. — Даже и не думай, что…

Я не даю ей договорить, притягиваю к себе и целую. Она не сопротивляется. Разумеется, нет. Обхватывает мою голову и отвечает со всей страстью перенервничавшей женщины. Её руки соскальзывают ниже. Она гладит мою грудь, плечи и, наконец, крепко прижимается и обнимает меня с чувством и недюжинной силой.

Я непроизвольно дёргаюсь, когда её руки задевают ушибленное место. Она разжимает объятия и отскакивает.

— Ой, прости-прости! Идиотка… Прости.

Она снова начинает гладить мою грудь и замирает.

— Сделаем по-другому, — шепчет она. — Чтобы тебе не было больно.

Она опускается на колени и расстёгивает ремень.

— Ира, — говорю я, — мне в душ надо.

— Ничего, — шепчет она, — это ничего…

Но стянув штаны, она смотрит совсем не на то, к чему только что испытывала горячий интерес. Она смотрит на чёрные синяки на моих ляжках…

Потом я всё-таки иду в душ и мы кое-как утоляем свой голод. Мои движения скованы и оба мы больше думаем не об удовольствии, а о том, как не сделать мне больно. В общем…

Когда я собираюсь уходить, она берёт меня за руку.

— Послушай, Егор, — говорит она. — Мы оба знаем, что вот это всё не навсегда. Скажу тебе по секрету, я собираюсь в Москву. Надеюсь, что ещё в этом году меня возьмут в ЦК. Разумеется, мы не сможем продолжать встречаться. Даже сейчас уже это становится очень опасным для моей карьеры. Короче, скоро нам придётся расстаться. Мне горько думать об этом, но жизнь есть жизнь. Ты мальчик смышлёный, должен это понимать.

Я ничего не говорю. Молчу.

— Но пока я здесь, — продолжает она, — пока я никуда не уехала, ты — мой. Тебе ясно? Если я узнаю, что ты за моей спиной кого-то поё***аешь, я тебе не позавидую. Сегодняшние побои тебе покажутся невинно игрой по сравнению с тем, что я тебе устрою. Ты меня понял?

— Заинтриговала, — ухмыляюсь я.

— Эту интригу лучше оставить нераскрытой. Поверь.

И я верю.

После прогулки с Раджем я проскальзываю в ванную. Снимаю изуродованную рубашку и натягиваю футболку. Внимательно проверяю не видны ли синяки и тогда только двигаю на кухню. В позднем ужине есть своя прелесть — он кажется гораздо более вкусным, чем обычно.

Только я отправляю в рот кусок котлеты, раздаётся телефонный звонок.

— Егор, ответь, — кричит мама, — мы уже легли.

Ну что же, я отвечу. Не сомневаюсь, что звонят мне. В это время суток принимать звонки моя прерогатива.

— Алло, — не очень чётко произношу я, дожёвывая котлету.

— Егор! — слышу я встревоженный голос Наташки.

На заднем плане раздаются громкие и недовольные вопли её родителя.

— Егор, это я. Прости, что поздно. Можешь помочь? Отец сегодня разошёлся, как никогда. Ты бы не мог прийти?

Хороший вопрос…

Только опускаю трубку на рычаг, телефон звонит снова. Спасибо котлете, не успеваю сказать: «Да, Наташ». Потому что на этот раз звонит не Наташа, а Ира.

— Егор, слушай, — говорит Новицкая по-деловому сухо, будто мы с ней час назад не любовью занимались, а отчёты по вступлению в ВЛКСМ составляли. — Завтра в полдевятого утра будь у меня.

— А ты уже проснёшься? — спрашиваю с усмешкой.

— У меня в горкоме, — отрезает она. — Решим твою судьбу на ближайшее время. Оденься прилично. Костюм не обязательно, но чтобы не как колхозник.

— Издеваешься? Когда это я как колхозник выглядел?

— Просто на всякий случай предупреждаю.

— Кто будет?

— Минимально, Ефим.

— Понятно. К чему быть готовым?

— Будь готов показать себя, как ответственного, умного и преданного делу партии комсомольца.

— Всегда готов! — чеканю я.

— Не пионэра, а комсомольца, — усмехается она. — Ладно, всё. Спокойной ночи.

До утра ещё дожить надо. Сейчас вот другие дела нужно сделать. Я выскакиваю из дома и бегу к Рыбкиным. Дверь открывает Наташка.

— Муэыа! — мычит хозяин дома, приветствуя меня. — Зять! Твою мать!

— Чего он, куролесит? — спрашиваю я, стараясь не пялиться на босоногую в короткой ночнушке Рыбкину.

Сто процентов, специально так оделась, да ещё и ворот расстегнула, для возбуждения воспоминаний о призрачных видениях. Я человек, измученный первым секретарём комсомольского горкома, но по-прежнему живой, имеющий нормальные реакции.

Впрочем, не пялюсь я на неё не потому, что опасаюсь какой-то там реакции, а просто потому, что неловко на голого человека смотреть, особенно в присутствии её папаши. Хоть и кривого до невменяемости.

— Дядя Гена, здорово. Ты чего тут бузотёришь? Желаешь чего?

— Желаю! — соглашается он, кивая с такой силой, что я опасаюсь, как бы он на ногах удержался.

— Холодца желаю и гуся. Грудку с квашенной капустой. Остальное всё без разницы. И наливай давай, чё сидим-то, я не понял!

— Никак не могу угомонить. Орёт на меня, ругает последними словами, за то что не наливаю.

— А у тебя есть?

— Шутишь, что ли? Откуда я возьму-то? Сегодня он вообще неугомонный. Да даже если бы и было, ему налей, так он вообще весь дом разнесёт.

— А пожрать есть?

— Ты голодный? — спрашивает Наташка.

— Я… ну, кстати только ужинать сел и ты позвонила, — я усмехаюсь. — Впрочем, котлету я по пути к тебе дожевал. Но я интересуюсь не для себя. Думаю может папеньку накормить, раз холодца просит?

— Егорий! — голосит папенька. — Егорка! Егорушка! Иди сюда, щучий сын!

— Дядя Гена, ты есть хочешь? — спрашиваю я, подходя к нему.

Он стоит посреди гостиной и раскачивается, как маятник.

— Д… молчи! Иди сюда!

— Так куда идти? Вот же я.

— Иди сказал! Ну, подойди! Да не ссы ты!

Он наваливается всей тушей и, обняв за шею, практически повисает на мне.

— Ай, дядя Гена, так не пойдёт. У меня спина болит. Убери руку, по-хорошему прошу.

— Да обожди ты, — машет он головой. — Обожди, Генка… ну, то есть я Генка, а ты нет. Бр-р-р…

Он трясёт головой и, отцепившись от меня, хватается руками за голову.

— Егор, ты меня прости, понял? Извини дядю Гену, слышишь? — он замолкает и долго балансирует с закрытыми глазами. — Я ведь чё? Он взял мою записку и порвал. Я чё ему сделаю? Он, сука, генерал! У него одна звезда, как сто моих… Не, ну я ещё написал, а кто её читал? Хер с горы? Вот так! Это жине…

Он замолкает и, кажется, пытается осознать, что только что наговорил.

— Ты понял? — спрашивает он, направляя на меня лучи своих глаз.

Они сейчас излучают фотоны, как прожектора противовоздушной обороны.

— Это жине… заявление. У-сёк?

— Какой жене?

— Не! Не жене, это же не… за…явление, а за…писка… Усёк? Наливай, Наташка! Зять пришёл…

Блин, кто его за язык тянет со своим зятем.

— Горько!

Твою ж дивизию!

— Давай холодец!

— Пап, нет холодца. Будешь пельмени?

— А где холодец? — по-детски наивно спрашивает он, точно Женя Лукашин из «Иронии Судьбы».

— Пельмешки хочешь?

— Хочу, — подумав, соглашается Рыбкин и со стоном бьёт себя ладонью по лбу. — А холодца-то нет! Про*бошили холодец! Ы-а-а! Егорка! Не виноват я! Порвал, сука, мои показания. На мелкие кусочки…

Он рассказывает о подлом генерале с большим звёздами снова и снова, и из глаз его начинаю течь слёзы.

— Порвал, сука… Вот такая звезда, вот такущая… Я, говорит, тебя, Генка, во!

Наташка убегает на кухню. А Генка плюёт в ладонь и складывает пальцы в большой кукиш, демонстрируя это самое «во».

Наконец, пельмени оказываются сваренными и мы ведём чуть живого дядю Гену за стол. Быстро и без разговоров едим и тащим, клюющего носом участкового в постель. Он не сопротивляется и даёт себя уложить. Я поворачиваю его на бок и на всякий случай подтыкаю одеялом и подушками, чтобы он не перевернулся на спину.

— Спасибо, — вздыхает Рыбкина.

— И тебе спасибо, — говорю я. — Пельмени сама делала?

Она кивает.

— Молодец ты, Наташка.

— Знаю, — снова кивает она со вздохом.

— Ну ладно, пойду я. Времени много уже…

— Погоди, — удерживает меня она и, взяв за руку, подводит к разложенному и застеленному дивану. — Присядь. Я тебе скажу просто и всё. Быстро, не беспокойся.

Мы садимся на самый край и какое-то время просто сидим молча, не глядя друг на друга.

— В общем…

Она вздыхает. Видно, что волнуется, не зная как начать. Кусает губы. Руки теребят краешек подола короткой ночнушки.

— Ладно. Я вот, что хочу тебе сказать… Я согласна… Давай просто будем друзьями. Или братом с сестрой…

Я недоверчиво смотрю на неё.

— Не беспокойся, я смогу. И больше не буду мучить тебя своими чувствами …

Она снова вздыхает и отворачивается. Мне кажется, пытается не зареветь…

— Короче… Если тебе сейчас не до чувств, я подожду. Делай, что хочешь, ты мне ничего не обещал… Но я думаю, что ты… — она опять вздыхает.

Я опускаю глаза и слежу за её пальцами, сворачивающими и разворачивающими край ночной сорочки. Смотрю на острые колени, на красивые руки… и отворачиваюсь. Ну не хочу я подвергать её риску. Не могу. Лучше пусть помучается, зато останется живой… Такое чувство, будто я сам себя пытаюсь уговорить и не верю. Сам себе не верю…

— Мне кажется, — продолжает она, — что ты меня… что ты меня любишь, но почему-то боишься в этом признаться. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Ты с пятого класса на меня глаз положил…

— А ты на меня с какого?

— Не помнишь?

— Может и помню. Скажи сама.

— В седьмом классе на школьной дискотеке… когда мы танцевали, я почувствовала…

Ах ты ж, Брагин! В седьмом классе дал девочке почувствовать, а я теперь расхлёбывать должен. Так что ли? Я даже какую-то ревность чувствую по отношению к тому, доисторическому Егору, который тыкался в как бы мою Наташку три года назад на дискотеке. Поглядите-ка, ботаник, а туда же. Любовь у него, понимаете ли…

— Мы тогда ещё поцеловались с тобой… Неужели не помнишь.

— Да что ты, разве такое можно забыть, — говорю я, ёрзая…

Блин, держись, Егор. И держи свой уд, завязанным на узелок. Не смей даже думать о невинной девчонке, ненасытный мазафака.

— Наташ…

— Погоди-погоди, я уже почти сказала, что хотела… В общем, я тебя не буду дёргать. Я готова ждать… Сколько потребуется. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты будешь моим и подожду, пока ты сам это не поймёшь…

Ну вот и славно. Как всё отлично складывается… Жди меня, и я вернусь… А пока будешь ждать найдёшь кого-нибудь более спокойного и безопасного… И почему я не чувствую радости? Даже не знаю… Наверное, просто устал, и всё тело болит, отвлекает от радостных чувств.

— Наташ… ты мне очень дорога. Но я тебе уже сказал, я приношу не счастье, а что-то совсем другое. Поэтому я не требую от тебя, чтобы ты хранила мне верность. Я очень хочу, чтобы ты была счастливой.

Она кивает, ничего не говорит, и даже отворачивается. А я встаю и ухожу. Долгие проводы, как там говорится… лишние слёзы, так что ли?

В половине девятого утра я захожу в кабинет первого секретаря горкома ВЛКСМ.

— Разрешите, Ирина Викторовна?

На мне костюм, белая рубашка, галстук в бело-красную полоску, на лацкане комсомольский значок. Образцовый активист. Даже взгляд соответствует образу, одновременно горящий и циничный.

— Заходи, — кивает она.

Я осматриваюсь. В кабинете никого, только мы вдвоём.

— Садись поближе, — кивает Ирина. — Мы вчера отвлеклись, не договорили. А вопрос серьёзный, между прочим.

Я улыбаюсь.

— Нечего-нечего, — ненатурально строжится она. — Ишь, глазки масляные. Одно на уме. Как твои побои, кстати?

— Прекрасно. Начинают желтеть.

— Бодягой надо.

— Сделаем, раз надо…

— Итак, — говорит Ирина, — ты через полтора месяца заканчиваешь школу. Что дальше?

— Прежде, чем мы начнём, ты можешь, пожалуйста, нашу директрису чем-нибудь наградить? Дать ей звание какое-нибудь охренительное? И чтобы гороно отметило её эксклюзивную роль в деле воспитания настоящего советского человека, будущего передовика и героя.

— Зачем тебе? — хмурится Новицкая.

— Очень надо. Сможешь?

— Ну… постараюсь, а вообще… лучше Ефима об этом попросить. Ладно, это потом, давай к делу, а то мало времени.

— Хорошо. После школы я пойду учиться в ВУЗ. Но, поскольку я и так очень умный, а времени у меня мало, я пойду в такой вуз, чтобы мне не нужно было напрягаться, зато была возможность ударно работать. По предварительным моим расчётам это филиал Заочного Института Советской Торговли, учётно-экономический факультет.

— Торговый? — морщится она.

— Да, там у моего родственника есть блат, и я планирую им воспользоваться.

— Ну что же. Можно и торговый, конечно…

— Экономика и учёт — наше всё, — говорю я, поднимая вверх указательный палец.

— Ну хорошо. Даю тебе добро на Швейную фабрику. Иди работай, но ненадолго. Примерно через полгода я планирую переехать в столицу. Только, пожалуйста, ни с кем это не обсуждай, ни с какими Куренковыми. Ясно тебе?

— Абсолютно, — киваю я.

— Хорошо. Моё место освободится и Ефим хочет вместо меня поставить Пашу Журкина, командира областного штаба ВССО.

— Блин… — чешу я затылок.

— Чего ещё?

— Мы же Куренкову обещали…

— Я лично ничего ему не обещала. Ну, и ты сам подумай, эта жопастая ещё и года не отработает к тому времени. И что? Сразу горком возглавлять? Это чтобы все охерели что ли? Успеет ещё. Не перебивай. Журкин займёт моё место. Дорофеев хочет его поставить первым секретарём Томского обкома, но это через год ещё. Он уже со всеми договорился. Вот тогда твоя Куренкова и взойдёт на престол. Но она меня мало интересует. Я о тебе говорю. Итак, Журкин перейдёт сюда. Его зам Алфёров возглавит штаб, а ты пойдёшь его заместителем. Бросишь швейную фабрику и пойдёшь в ВССО. Ефим очень хочет, чтобы ты там поработал.

— Мне через год в армию. Имеет ли смысл так скакать?

— Имеет. Во-первых, для анкеты хорошо, а, во-вторых, Ефим что-то хочет тебе поручить особое. Так что смысл есть. По армии посмотрим, что будет через год. Может, отсрочку получишь, а там я тебе помогу. Я ведь не исчезну и на другую планету не улечу. Наши отношения изменятся, но ты всегда сможешь на меня рассчитывать, а я, надеюсь, — на тебя.

— Естественно, — киваю я. — Моё сердце навсегда отдано тебе, ты же знаешь.

— Врёшь, но приятно, — кивает она. — Ладно. Диспозиция ясна?

— Да.

— Хорошо.

Вскоре появляется первый секретарь горкома КПСС Ефим Захарьин, командир областного ВССО Павел Журкин и первый секретарь обкома ВЛКСМ Сергей Дорофеев. Обсуждение проходит более-менее гладко. Под чай, коньяк, мясо-колбасные и икорно-рыбные деликатесы, а также домашние пироги с яйцом и луком, принесённые Ефимом, вопросы решаются довольно легко.

Дорофеев сначала сомневается, что такого молодого и неопытного функционера, как я можно ставить заместителем в областной штаб, но Ефим в два счёта разбивает все его сомнения, рассказывая, насколько я талантлив и перспективен.

Я переполняюсь чувством собственной важности и сам себе начинаю казаться исключительно гениальным руководителем. Когда этот совет в Филях заканчивается, мы остаёмся втроём — Ефим, Ирина и я.

— Ну что, — спрашивает меня Ефим. — Ты уже познакомился с Печёнкиным?

— Да, — киваю я, не вдаваясь в объяснения.

— Ну и как он тебе показался? Говорят, ты имел возможность пообщаться с ним довольно тесно.

Откуда они всё знают, эти, что бесконечно говорят?

— Редкостная скотина, Ефим Прохорович.

Он заходится в смехе, превращаясь в Олега Табакова. Смеётся он так заразительно, что и мы с Ириной начинаем подхохатывать.

— Да, точное определение, — выдыхает Захарьин, отсмеявшись. — Молодец, Егор.

— Мне, — говорю я, — жизненно необходимо сплавить его в Москву. Можете мне помочь?

— Это ты через край хватил, — качает головой товарищ Ефим. — Скорее небо упадёт на землю, чем Печёнкина возьмут обратно в Москву. Исключено на семьсот процентов! Даже на семьсот тысяч процентов. Его могут только куда подальше сослать.

Ну спасибо тебе, дорогой товарищ, вселил ты в меня надежду…

От Ирины мы выходим вдвоём с Ефимом.

— Наслышан о твоих успехах, — говорит он, хлопая меня по плечу. — И рад, что МВД оставило тебя в покое.

Это он спину мою не видел…

— Нам, Егор, — продолжает он. — Много дел предстоит. Очень много. И начнём мы со стройотрядов. Понимаешь примерно, что нужно будет делать?

— Цель ясна, а вот что конкретно делать буду разбираться. Единственное, что меня смущает, так это то, что когда нужно будет собственно строить, я уйду в армию.

— Отсрочку я тебе сделаю, не переживай, — машет он рукой…

— Мне ещё швейку нужно обустроить. И всего лишь за полгода.

— Да, верно понимаешь задачу, — соглашается он. — Считай, это тебе испытание. Проверка. Насколько хорошо её пройдёшь, настолько успешно и дальше будешь двигаться. От точки к точке. От победы к победе.

Не многовато ли мне проверок? Но, как говорили шутники с «Русского радио» в моём времени, взялся за гуж, иди в душ…

— У Швейной фабрики потенциал большой и у стройотрядов тоже. Там же живые деньги. Как заместитель, ты будешь отвечать за формирование планов. Только я тебе советую не сбрасывать этот вопрос на линейные отряды, а самому, лично объехать всю область, сверстать все планы и добиться стахановских результатов по извлечению экономической выгоды. Соображаешь?

Ага.

— А на фабрике работа уже идёт, — продолжает Ефим. — Бестолково, насколько мне известно, и самодеятельно, но идёт. И там тебе нужно поставить всё под контроль, переподчинить все процессы и замкнуть на себя. С твоими способностями это будет нетрудно. Это партийное задание, Егор. Секретное, тайное и очень важное.

Очень и очень циничный тип товарищ Захарьин. Но не злой, по крайней мере…

— Ефим Прохорович. По Печёнкину я не шутил. Надо его в Москву переводить. Если этого не сделать, он меня посадит. Понимаете? Даже неважно за что. А если мы его устроим на хорошую должность… он, конечно, дрянь, как известно, но иметь свою собственную дрянь в столице мало кто откажется. Так ведь?

Он ничего не отвечает, только задумчиво на меня смотрит.

— И у меня ещё просьба есть. Мне надо директора школы чем-то наградить, она мне помогает с экзаменами.

— Да её уже награждать нечем. Она все существующие награды по нескольку раз получила. Ей что, специально что-то придумывать надо?

— Давайте что-нибудь придумаем, — киваю я.

Покончив с карьерным планированием, я бегу к Платонычу. Сегодня мы едем в нашу винокурню. В колхоз. Там ещё полно дел и до выхода первой продукции далеко. Но работа уже кипит. Во всю кипит.

— Ты чего так долго? — Хмурится Платоныч, когда я, наконец-то прихожу к нему.

— Да, Ефим задержал. Перспективы рисовал. Расскажу сейчас по пути.

— Время-то поджимает уже.

— Ну, не мог убежать раньше, дядя Юра. Там толпа начальников была.

— Начальников, — повторяет он с лёгким презрением. — Нам ещё на стадион нужно?

— Это на пять минут, не больше, — поднимаю я руки вверх.

— Знаю я твои пять минут. До обеда не выедем.

— Ну, это же дело тоже важное. Не можем же мы его бросить. Надо нам своих двойников завести, чтобы всё успевать.

— Поехали уже, болтун! — злится Большак.

До стадиона мы доезжаем за пять минут. Мне действительно нужно только глянуть и убедиться, что всё нормально. В следующие выходные у нас открытие «Олимпии». Сейчас здесь Миша Бакс и Лида. Они занимаются подготовкой, всеми процессами. Меня почти не дёргают и я им за это очень благодарен. Собственно, они только начали.

Миша приехал сегодня утром и сразу взялся за дело. Ну, и Лида тоже. Она здесь начальник, так что ей, как говорится, и карты в руки. Формально здесь нет никакого казино. Тут располагается секция лечебной физкультуры. И занятия реально проводятся, вернее будут проводиться. Лида организовывает и это. Так что, постоянное присутствие людей не должно вызывать подозрений.

Мы с Платонычем заходим внутрь. Здороваемся с Удлером, Лидой и всем персоналом. Работа кипит, так что, я надеюсь, всё получится не хуже, чем в Новосибе.

— Моисей, на кого ты оставил хозяйство? — спрашиваю я.

— У меня есть крайне толковый заместитель. Я им очень доволен.

— Это хорошо, потому что тебе чаще придётся заниматься открытием нового бизнеса, чем управлением старого. Ты привёз отчёты?

— Конечно, мой строгий босс, — пожимает он плечами и трясёт перед собой пальцами, сложенными в щепоть. — У Миши Бакса всё, как в аптеке, точность до десятитысячной доли миллиграмма.

Мы пробегаем по самым важным вопросам и я ухожу. Договариваемся, что ближе к вечеру я вернусь и тогда уже поговорим обо всём детально.

— Сколько нам ехать? — спрашиваю я, когда мы садимся в машину и выезжаем.

— Минут сорок, — отвечает дядя Юра.

Я подробно рассказываю ему о встрече в горкоме.

— Не знаю, Егор, — качает он головой, — как ты всё успеешь. С институтом я тебе помогу, без вопросов. Можешь туда даже и не приходить, хотя разобраться в учёте было бы неплохо. Это важная часть нашего бизнеса, согласись.

— Согласен. И даже, больше того, имею намерение стать отличником и хорошим студентом. Но осуществятся ли эти намерения, пока не знаю. Посмотрим. Одно могу сказать, буду стараться. А что касается того, как всё успеть, нужно постоянно заниматься подбором и подготовкой кадров, чтобы было кому, как Мише Баксу, поручать целые направления.

В принципе, Большак одобряет план, предложенный Ефимом и обещает помогать и страховать по мере сил. Обсудив мои перспективы, мы переходим к главному на сегодняшний день, к нашему бутлегерству.

— Знаешь, Егор. Мы с Казанцевой обсуждали наши возможности и перспективы и оба склоняемся к тому, что экзотика в виде импортных напитков — это хорошо, но основные деньги нужно делать на массовом продукте. И этот продукт совсем не виски. Это водка. Поэтому мы подобрали такую площадку, где можно будет наладить такое производство.

Я внимательно слушаю.

— В Плотниково, — продолжает Большак, — у нас имеется пивзавод, рыбное хозяйство с прудами и передовой Колхоз имени XXV съезда КПСС. Колхоз животноводческий, но зерно они тоже выращивают. И наше, в рамках потребкооперации, производство по производству натуральных соков мы тоже здесь открываем.

— Да, — киваю я, — это прям то, что нужно.

— А ещё будем, как ты и предлагал, работать на опытной площадке. Мы её уже организовали. Трудимся над производством инновационных кормов для увеличения надоев и массы скота. В общем, здесь у нас солод, ферментация солода, перегонка и розлив. Всё в одном кусте.

— Дядя Юра, ну ты просто звезда, честное слово. Очень грамотно всё, прямо на пятёрочку с плюсом.

— На неделе, — кивает он, — приедет Марта с наладчиками. Мы оборудование уже разгрузили, но пока ничего не запускали. Так что работы будет выше крыши. Казанцева, Марта, колхозники — будем всё отрабатывать, налаживать и потихоньку запускать. Но вопрос сбыта мы не прорабатывали.

— Часть сбыта отдадим на откуп Цвету. Как не прискорбно, но в нашей империи ему отдаётся не самая последняя роль.

— Уркам отдавать продажи? Это как-то странно. Что они умеют? Сколько смогут выпьют, а остальное перебьют?

— Дядя Юра, за рубежом мафия занимается торговлей наркотиками и все основные бабки делает на этом. Наш наркотик водка. Да, ты прав, я тоже думал, что нужно будет осваивать и массовый продукт. Таксисты, притоны, поезда, дискотеки, шашлычки и прочее отдадим блатным. Они в этом плане ближе к народу. Так что им и сподручнее.

— Ну, может быть. Но этого мало, мне кажется.

— По мере развития производства будем расширять сбыт. Нужно будет выходить в соседние области. Как там наш Игорёша поживает? Через магазины тоже нужно будет сбывать.

За разговорами время пролетает быстро, и я не замечаю, как мы оказываемся на месте. Мы подъезжаем к металлическим воротам, они открываются, и мы оказываемся в большом дворе, ограждённом забором из железобетонных плит.

Я выхожу из машины и разглядываю здание, похожее на то, где производится колбаса. От ворот к нам ковыляет мужичок в расстёгнутой телогрейке.

— Юрий Платоныч, — окликает он Большака. — Там к тебе начальство какое-то пожаловало.

— Какое начальство? — хмурится Платоныч.

— Да кто их знает, — пожимает плечами привратник. — Докýмент показали и всё, пущай, говорят и дело к стороне.

— И где они сейчас?

— Так тама, — машет он рукой — в цеху. Ходють, всё обсматривають, интересуются. Только я что сказать могу? Ждите говорю, может кто и подъедет из спецов наших…

— Хм, странно, — качает головой Большак. — Пойдём-ка глянем, что это за начальство такое.

Мы быстро идём в сторону здания и заходим в цех. Здесь в полумраке стоит оборудование. Что-то распаковано, а что-то ещё в ящиках. И между этими ящиками действительно ходят двое. Им лет по сорок, лица постные, одеты они в серые плащи, на головах шляпы. Весь их внешний вид кричит о том, что они из органов.

— На ловца и зверь бежит, — громко восклицает один из них, увидев нас.

— Прошу прощения, — говорит Большак, — но посторонним здесь находиться запрещено.

— Да какие же мы посторонние? — смеётся тот же мужик. — Мы самые, что ни на есть, свои. Вы Большак? А мы как раз к вам.

Он достаёт из внутреннего кармана красную корочку и небрежно раскрывает перед Платонычем.

— Я подполковник Самойлов из ОБХСС. Хочу с вами поговорить, о том, что тут у вас происходит. Очень надеюсь, что речь не идёт о цехе по незаконному производству спиртного. Впрочем, как бы то ни было, надеюсь на вашу откровенность. Как говорится, лучше суровая правда. Да?

— Вы что, арестовываете меня? — спрашивает Большак.

Подполковник Самойлов в ответ улыбается.

— А вы сами как думаете?

Подполковник как-то уж чересчур игриво хлопает глазами и улыбнувшись спрашивает:

— Так всё-таки есть за что?

— Ну, а если не за что, — уверенно говорит Большак и указывает прямой ладонью на дверь, как на площадях советских городов это делает дедушка Ленин. — Прошу на выход.

— Экий вы прямолинейный, — хмыкает подполковник. — В ваших же интересах поговорить с нами, а не доводить дело до такого пике, из которого невозможно выбраться, даже в случае невиновности. Понимаете? Всегда лучше поговорить, чем молча прыгать с обрыва. Не ждите, когда мы заявимся с обыском. Поговорите с нами сейчас.

— То есть вы проникли на территорию предприятия, не имея законных оснований? — спрашивает дядя Юра.

— Ой, да бросьте вы, предприятие, тоже мне. У вас оборудование ещё не распаковано, а туда же.

— Ну, так о чём говорить, если ещё и работа не начиналась? — интересуется Платоныч.

— А работа может в любой момент начаться. Я пальцами щёлкну и работа закипит.

Платоныч усмехается:

— Я не про вас сказал, а про нас. У нас работа ещё не начиналась, а вы уже что-то там предъявить пытаетесь.

— Так давайте об этом и поговорим, — предлагает подполковник.

— Так мы вроде уже разговариваем…

— Верно, — соглашается мент, — разговариваем, но сейчас это больше похоже на пикировку, чем на взрослый разговор. А поговорить, в общем-то, в ваших же интересах.

— Ну, хорошо, — пожимает плечами Юрий Платоныч. — Государственные интересы превыше всего. Давайте.

— У вас же не частная лавочка, правда?

— Нет, не частная, — качает головой Платоныч, — но вы, наверное, и сами знаете. Говорите уже, чего надо.

— Здесь что будут делать в этом цеху?

— Пастеризовать сок и разливать.

— А сбраживать? — хитро подмигивает мент.

— Чего сбраживать? Сок? Такой технологии у нас нет. Не предусмотрено.

— Ну, — поджимает губы Самойлов, — допустим. А вот скажите, вы из чего соки будете делать?

— В основном из ягод. Черноплодка, смородина, другие сезонные плоды, пригодные для отжима. Сданный населением берёзовый сок тоже здесь будет разливаться. Здесь также будут изготавливаться компоты, желе и джемы. И летом ещё квас. Но это в другом помещении. Вся продукция будет направляться в нашу торговую сеть для жителей села.

— А в какую тару будете это всё заливать?

Он хитро прищуривается и ему под глаз садится бабочка. Ненастоящая. Это небольшое родимое пятно под левым глазом.

— В стеклянную. В основном, в банки.

— А зимой?

— Зимой производство также будет задействовано. Вы точно из ОБХСС? У нас ведь проект утверждён наверху, всё по правилам, так что напрасно вы в нём изъян пытаетесь найти. Если вы так интересуетесь нашим производством, приходите, когда мы запустимся, я вам экскурсию организую.

— А вот это что такое? — подходит Самойлов к перегонному кубу.

— Это, насколько мне известно, перегонный куб, — пожимает плечами Большак.

— Что вы говорите, как интересно. А для чего вам куб? Что перегонять, собственно?

— Ароматические эссенции будем делать для своих напитков. В период цветения. Заодно, для кондитерского применения. Но лучше вам будет поговорить с главным инженером предприятия. Я многих технических подробностей не знаю.

— Ясно всё с вами, — скалится посетитель.

— Не понимаю.

— Да тут и понимать нечего. Знаем мы всё. Будете тут алкоголь производить. Нелегально, разумеется.

Мы с Платонычем переглядываемся. Что это за театр абсурда, честное слово?

— Так, вам чего надо? — хмурится Большак. — Просто поговорить хочется или чего-то конкретного?

— Ага, конкретного. Коньячку бы стаканчик. Вы кому платите? Кто вас прикрывает?

— Родному советскому государству.

— Вот это правильно! И мы, как представители этого самого справедливого государства, как его сторожевые псы, теперь будем неустанно и неусыпно заботиться о вас. Металлические бочки, которые находятся у вас на складе, содержат спирт. И непростой, а виноградный. Из Армении. Вернее даже смесь виноградных спиртов возрастом до трёх лет. Спиртам меньше трёх, а вот вам дадут, в случае выявления нарушений гораздо больше трёх. Сами понимаете. Не маленькие. Но ехали эти бочки на Ликёро-водочный завод. А оказались у вас. Как же это объяснить?

— А можно на ваше удостоверение взглянуть? — вступаю я.

— А ты кто такой? — хмурится Самойлов.

— Я? — переспрашиваю я удивлённо, вроде как меня-то и без представления все знать должны. — Неравнодушный гражданин.

— Показывал уже, — надменно кривит губы обэхээсник. — А сейчас вот рассказываю. А кто не поймёт, пойдёт в тюрьму.

— И что надо делать, чтобы не пойти? — уточняю я.

— Загладить вину и заплатить налог.

— А как вы хотите, единовременно или регулярно? Ну, налог то есть, — интересуется дядя Юра.

— Ну вот, наконец-то начались правильные вопросы. Единовременный и регулярнй.

— Всего и побольше? — уточняет Платоныч. — И что взамен?

— Спокойная работа, полная безопасность, защита от судебного преследования.

Мы с Платонычем переглядываемся, и я едва заметно киваю. Он тоже кивает и говорит Самойлову:

— В принципе, мы не против. Сколько хотите?

— Пятнадцать сразу, — вступает спутник Самойлова, до сих пор хранивший молчание, — и по десятке в месяц. Это сначала. А дальше увидим.

— Грабёж! — моментально реагирует Большак.

— Нужно, чтобы вы подтвердили свои полномочия, — заявляю я. — А то пришли какие-то охрененные чуваки, которых никто никогда не видел и говорят, мол давай бабки. И чё? Может, лучше вы нам бабки дадите, а мы вас защитим?

— Обыск достаточное подтверждение полномочий? — угрюмо спрашивает Самойлов и лицо его искажает недовольная гримаса.

Надо же иметь такое невыразительное, скучное и пресное лицо. Это прямо талант или, вернее, дар.

— Ну, давайте, показывайте постановление.

— Когда я приду с постановлением, — мрачно объявляет он, платить будет поздно. — Тогда нужно будет дырку в затылке ожидать.

— А генерал Троекуров знает о вашей инициативе? — спрашиваю я, чуть наклоняя голову вбок.

— Генерала Троекурова уж нет давно, — поучительно-пренебрежительно отвечает Самойлов. — У нас сейчас другой генерал командует.

— Кто? — удивляюсь я.

— Х*й в пальто! Так что, насчёт бабок?

— Надеюсь, вы понимаете, что с собой-то такой суммы нет, — разводит руками дядя Юра. — Деньги большие, нужно собрать.

— Значит поедем на кичу. И будем там прохлаждаться, пока не случится чудо и не появятся бабки.

— Так просто физически невозможно предоставить вам нужную сумму сегодня.

— И вообще, откуда такие числа? Ещё ни грамма не продали, а деньги отдай такие, будто уже целый год успешно торговали.

— Завтра утром значит! — снова оживает при упоминании денег спутник Самойлова.

— Завтра только три тысячи смогу, — качает головой Большак. — Больше не найти. Остальное в рабочие дни.

Наши будущие покровители переглядываются и, подумав, соглашаются.

— Ладно. Завтра в десять утра три тысячи. В понедельник в двенадцать часов остальная сумма. Ясно?

— Где?

— Давайте прямо в ментуре, — предлагаю я. — На самом видном месте всегда безопаснее всего.

— Исключено, — Самойлов чуть выставляет руку вперёд. — Категорически нет.

— Ну, а где тогда?

— В кинотеатре «Юбилейный», — говорит он и достаёт из кармана серо-голубую полоску бумаги. Вот билет.

Смотри-ка, матёрые. Билеты заранее купили.

— Что за кино? — спрашиваю я. — Империя страсти?

Подполковник не обращает на меня внимание.

— На месте слева будет сидеть наш человек.

— Я впечатлён, — с чувством говорю я. — Сразу видно, ребята, вы профессионалы. А где ваша машина, я не заметил перед зданием?

Он с чувством превосходства кивает. Мол мы-то крутые шпиёны… И бэтмобиль тоже припрятали неспроста. Должно быть, это их «тройка» стоит за забором. Надо бы её сюда закатить…

— Короче, самогонщики, чтоб завтра в указанное время бабки были! — приказным тоном объявляет Самойлов. Ясно?

Конечно, ясно. Яснее некуда.

— Будут, — кивает Платоныч. — Только нам нужны железные гарантии, товарищ подполковник.

— Вы не в том положении, — отвечает тот, чтобы диктовать условия. — Желаете проверить на деле, чем кончится? Ничем хорошим, уверяю. Лично мне вы даже чем-то симпатичны, и будет жалко видеть вас сломленными, подавленными и может быть даже опущенными. Пораскиньте мозгами. Это ведь веский аргумент, чтобы поверить, не так ли? Так что, давайте уж без лишних сомнений, трепыханий и терзаний. Отдаёте деньги и живёте спокойно, ни о чём не волнуетесь. Так что, по рукам?

— По рукам, — задумчиво отвечаю я.

Платоныч немного рассеянно кивает.

— Ну что же, — одаривает нас Самойлов лучезарной улыбкой. — Желаю вам успехов в труде и счастья в личной жизни. Если до завтра передумаете, вам крышка. Моментально, бесповоротно и неотвратимо. Ясно?

Мы двигаемся к двери. Она большая, двустворчатая, требующая небольшого ремонта. Одна её створка наглухо заклинена, так что открыть не представляется возможным. Поэтому проходить можно только по одному.

Подполковник Самойлов идёт первым. За ним следует молчаливый спутник, пробуждающийся к жизни и начинающий выдавать связные слова лишь при упоминании денежных средств. Следом двигаю я, и замыкает шествие Платоныч.

Мы покидаем производственное помещение. В том, что здесь ещё ничего не готово и ведутся работы есть, кстати, большой плюс — тут находится довольно много посторонних предметов. Например, лопата-подборка.

Её-то я и подхватываю, проходя мимо. И теперь, когда один из так называемых ментов уже прошёл в дверь, а в торой поднимает ногу, чтобы перешагнуть порог, лопата получает возможность сыграть заметную роль во всей этой драматичной и, вместе с тем, немного комичной истории.

Я резко её поднимаю и с неожиданно громким звоном опускаю на шляпу спутника Самойлова. Он бедный даже ойкнуть не успевает. Молча и совершенно безропотно и даже покладисто он начинает валиться на бетонный пол. Всё-таки способность держать язык за зубами определённо можно назвать добродетелью.

Привлечённый странными звуками, Самойлов оборачивается. На лице его отображается явное недоумение и даже беззащитность. Кажется, он совершенно не ожидает удара в спину. Впрочем, получает он его и не в спину вовсе. Он получает удар лопатой по голове. Бам!

В данном конкретном случае «БАМ» означает звук от удара.

Мы с Платонычем стоим над поверженными врагами и смотрим друг на друга. Неординарная ситуация, чего уж…

— А вдруг всё-таки менты? — спрашивает он.

— Да не похоже, дядя Юра. Какие-то неаутентичные они. Ненастоящие то бишь. К тому же не возразили, когда я Трегубова генералом назвал. А он ведь полковник.

— А по-моему, генерал, — многозначительно поднимает брови Большак.

— Да?

— Ладно, тащи верёвку. Вон моток, видишь?

Вижу. Мы связываем своих шантажистов толстой верёвкой, примотав спинами к опорной колонне. Вовремя, между прочим, потому что они весьма быстро приходят в себя. Сначала один, а потом и другой.

— Э! Вы чего творите, олухи! — громыхает Самойлов, пытаясь выглядеть грозным. — Мы при исполнении!

— Ты откуда про спирт узнал, упырь? — спрашиваю я, внимательно изучая его служебное удостоверение.

Но он в ответ только матерится.

— Ну что, дядя Юра, их повезём в контору или кагэбэшников сюда вызовем?

— А как везти-то?

— Ну, одного в багажник засунем, того, что поменьше, а второго бросим на сиденье и ветошью закидаем. Надо позвонить. Тут телефон есть?

— У сторожа. Он, кстати, видел их.

— А у него когда смена заканчивается?

— Не знаю. Ладно. Иди позвони… Пойдём вместе. Я его отвлеку, а ты позвонишь. Никуда они не уползут у нас?

— Если только вместе со столбом.

Мы выходим. Платоныч разговаривает со сторожем, а я звоню Куренкову и обрисовываю ситуацию. Удостоверение, кстати, похоже на настоящее, но выдано УВД Улан-Удэ. Явно не наш резидент. Залётный.

Большак отправляет сторожа в магазин, а сам садится за руль «Лады» и загоняет её в ангар. Ну, хотя бы так. Мы дожидаемся сторожа и возвращаемся в цех.

— Безопасность никудышная, — ворчу я. — Что это за сторож такой, что любого встречного-поперечного впускает на территорию?

Тут крыть нечем, факт налицо, так что Платоныч молчит. Нужно будет всё это брать под контроль, чтобы сменить благодушную сельскую пастораль на настороженную и боеготовую бдительность.

Примерно через час приезжает Куренков с заплечных дел мастером, тем самым, что пытал меня в застенках конторы.

Не могу сказать, что рад его видеть, но, по крайней мере, у нас появляется шанс узнать некоторые подробности миссии этих как бы стражей законности. И мы узнаём. Не сразу, конечно. Для начала палачу приходится открыть свой чемоданчик со зловещего вида инструментами и продемонстрировать их участникам опроса. Эффект получается весьма сильным.

Выясняется, что эти ненатурально выглядящие ребята действительно не имеют никакого отношения к ОБХСС. Да и вообще к органам. Зато они имеют прямое отношение к Парашютисту. Что-то он в последнее время становится популярным. Сначала Фриц к нему в объятья попал, теперь вот мусора-разбойники от него же.

Своего босса горе-полковники сдают сразу, а вот откуда взялась информация по спирту, не говорят. Вроде как не знают. Заканчивается всё тем, что мы грузим их в машину к Куренкову и он увозит их в свои казематы, а мы с Платонычем возвращаемся домой.

— Где-то у нас очень серьёзная протечка, — говорю я. — Как какой-то Парашютист может знать о содержимом бочек у нас на складе? А Казанцева не может лить инфу?

— Вряд ли, — задумчиво говорит Большак. Она совсем не заинтересована в этом. Тут у неё такой фронт работ. Перспектива.

— Надо постепенно ЛВЗ захватывать, — вслух размышляю я. — Здесь мы можем только мелочёвкой заниматься, а горизонты на самом деле куда более широкие…

Платоныч подвозит меня к дому, и у подъезда я встречаю Рыбкина. Он сидит на лавке и о чём-то размышляет.

— Здорово, дядя Гена, — приветствую его я и останавливаюсь напротив.

— Привет, — кивает он. — Садись.

Я присаживаюсь.

— Чего скажешь, что нового? Как самочувствие после вчерашнего?

— Про вчерашнее я ничего не помню, — отвечает он. — Так что если ты пытаешься таким вот образом как-то намекнуть, на то что вчера произошло, то сначала должен будешь рассказать подробности.

— Нет уж, это пусть тебе дочь рассказывает.

— Да, — машет он рукой. — Мне и без этих воспоминаний нормально.

— Как расследование? Знаешь, что Фриц теперь вроде с Парашютистом связался.

— Ну, и дурак, — пожимает плечами Гена. — Хотя, какая разница, ему всё равно скоро на нары придётся собираться. Я ведь тут сложа руки не сижу, работаю потихонечку. У меня уже четверо потерпевших имеется. Ну, то есть девки все. Приходили в ДК на танцы и получали весь набор удовольствий. Заявления не писали, не желая огласки. Да и эти уроды запугивали. Есть одно групповое и три обычных. А у тебя какие новости? Что там по бате его? Нашли факты хищений?

— Не знаю ещё, — качаю я головой. — Сейчас позвоню и разузнаю. Ты посиди пока, я к автомату сбегаю.

Я поднимаюсь с лавки, но прежде чем уходить, решаю задать вопрос.

— Слушай, дядя Гена, тебе печень свою не жало? Ты же каждый день бухаешь. А тебе ещё дочь поднимать, на ноги ставить. Хоть перед ней бы держался, не рассупонивался.

— Знаешь что, Егорий, — говорит он, расстёгивая пуговицу на вороте рубашки. — отвали, понял? Нашёлся здесь учитель. Профессор кислых щей…

Я отваливаю. Подхожу к телефону-автомату, засовываю в монетоприёмник двушку и, услышав длинный гудок, набираю номер майора Баранова.

— Здорово, Вилен Терентьевич, — приветствую я его. — Это Егор Брагин.

— О, приехал? — уточняет он.

— Приехал, да. Как ты тут без меня справлялся?

— Справлялся, — отвечает он. — По ДК нарыл кое-чего. При встрече расскажу. Есть, есть за что за жопы их подёргать.

— Молодец, — одобряю я. — Давай, как-нибудь пресечёмся в ближайшее время. Обсудим успехи и перспективы. Но сейчас я по другому вопросу. Хочу поинтересоваться, нет ли у тебя в памяти человека по имени Самойлов? Предположительно это твой коллега. Подполковник Самойлов.

— Хм, — отвечает Баранов. — Как нету, есть конечно.

У меня челюсть отвисает… Ну, и челюсть-челюстью, а на сердце делается неспокойно. Одно дело урку лопатой по голове двинуть, а другое — подполковника ОБХСС.

— Алло, Егор, ты меня слышишь?

— Да слышу-слышу, — прикусываю я губу. — И чем он занят по службе?

— Самойлов-то? Да хрен его знает. Он редко мелькает. Видать где-то в других местах по-стахановски пашет. А чего? Зачем он тебе?

— А скажи мне, пожалуйста, как он выглядит. Есть ли приметы особые или ещё что?

— Хм, ну так немного, но есть. Внешность у него заурядная, но есть кое-что необычное…

Баранов задумчиво замолкает.

— Ну давай, майор, не тяни…

Внутри телефонной будки душно, воздух концентрированный. Пахнет нагревшимся за день металлом, пластиком и ещё чем-то неуловимым. Телефонная трубка кажется горячей от солнца, тепла рук случайных абонентов, да и от моей собственной руки.

— У него под глазом такое маленькое родимое пятно, — говорит Баранов и мне делается немного не по себе.

— Чем он у вас занимается? — спрашиваю я.

— Да говорю же, хрен знает. Он зам начальника группы.

— Что за группа такая? Скажешь ты уже всё, что знаешь или нет?!

Похоже, мент настоящий. Но тогда вообще всё становится чрезвычайно запутанным. Причём здесь Улан-Удэ?

— Ну типа они там какими-то особыми делами занимаются, так что об этом много не говорят.

Особыми делами. Это нами что ли?

Я быстро заканчиваю разговор с майором и звоню Куренкову. Он сейчас должен быть на работе. Должен, но нет. По крайней мере, трубку не берёт. Набираю домашний. Такая же фигня. Куда ты делся, Рома? Уже собираюсь вешать трубку на рычаг, как в трубке раздаётся томный женский голос:

— Алло…

— Здравствуйте, я бы хотел с Романом Александровичем поговорить. Это Егор Брагин звонит.

— Рома, тебя! — звучит тот же голос чуть в стороне, и трубка бьётся о твёрдую поверхность.

Потом наступает тишина и довольно долго ничего не происходит. Наконец, я слышу Куренкова.

— Да, — коротко бросает он.

Похоже я его отвлёк от чего-то важного.

— Это Егор, — сообщаю я.

— Чего? Говори скорей, я мясо кручу.

— Надеюсь, не Самойлова?

— Что? — напряжённо переспрашивает он и я понимаю, шутка не самая удачная.

— Просто он, кажется, действительно сотрудник. Наш, кстати, не из Улан-Удэ.

— Погоди-погоди… Как это?

— Ну вот, по приметам выходит, что он. Так что надо бы как-то убедиться и помягче, может быть, не знаю…

— Понял тебя. Ладно, всё, некогда мне. Потом поговорим.

Ну, потом так потом. Возвращаюсь к Рыбкину.

— Дядя Гена, подробностей не знаю, но дело закручивается. Есть за что Фрица-старшего прихлопнуть. Так что скоро будем этот рассадник ликвидировать. До седьмого колена. Готовьте посадки.

— Посадки? — хмыкает он и, щелчком отбросив окурок, поднимается и двигает к своему подъезду.

— Брагин! — громогласно и требовательно обращается ко мне директриса. — Ну-ка зайди ко мне!

Караулила она меня что ли? Только мы с Наташкой вошли в школу сразу наткнулись на неё.

— Здравствуйте, Алевтина Ивановна.

— Садись, — кивает она на стул.

Я сажусь и смотрю на неё невозмутимо.

— Чего это ты в чёрном весь, а? Траур по несданным экзаменам?

— Это не по экзаменам, — отвечаю я серьёзно. — На похороны иду.

— Ой, — осекается она. — Извини. Кто у тебя умер?

— Близкий друг.

— Да что ты! Молодой?

— Да, на два года меня старше, — киваю я.

— Горе какое… А что случилось?

— Несчастный случай, Алевтина Ивановна.

— Ой, беда-беда… — вздыхает она. — Ну что же поделать… Некоторые оценки невозможно исправить… Не горюй, Егор… Я тебе соболезную.

— Спасибо.

То, что я выгляжу и держусь, как обычно, на самом деле, ничего не значит. Внутри у меня бушуют снежные ураганы и дуют студёные северные ветры. Сегодня в двенадцать на новом кладбище состоится погребение Айгуль… Так что после второго урока я смоюсь. А может, и после первого. Как настроение будет…

— Я, собственно, две вещи хотела тебе сказать, — продолжает после паузы директриса. — Во-первых, вопрос с экзаменами окончательно решён, можешь расслабиться, сдавать не будешь. А, во-вторых, спасибо. Мне лично Ефим Прохорович звонил. Я его давно знаю, ещё по школьным делам, он же из наших, из педагогов. Звонил и поздравлял с наградами. Наша школа опять стала лучшей в городе и, возможно, окажется первой и в областном смотре. Сказал, что во многом это произошло благодаря твоим горячим пожеланиям. Так что, Егор, хочу сказать, что я очень рада, практически счастлива. Но радуюсь я не потому, что снова вырвала победу, как сказал Захарьин, а потому, что не ошиблась в тебе. Я знала, что ты будешь биться за свою школу до самого победно конца. Молодец. Мы сегодня решили с педагогическим коллективом повесить твою карточку на стенд «Ими гордится школа».

— Карточку? — рассеянно переспрашиваю я, не врубаясь, о чём речь.

— Да, фотографию. Так что зайди, пожалуйста, в фотосалон и снимись на доску почёта. Посерьёзнее только, понял?

— Понял, сделаю.

— Ну всё, иди, а то на урок опоздаешь. Тебе во сколько на кладбище?

— К двенадцати.

— Если будут спрашивать, скажи я разрешила уйти.

— Да, спасибо большое…

— Давай-давай, иди…

После второго урока я выхожу из школы, перехожу через дорогу и приближаюсь к гостинице. Сегодня первый по-настоящему летний денёк. Солнце хорошенько припекает, и в костюме даже жарко. В тени ещё прохладно, ветер прохладный. Ну, собственно, так, наверное, и должно быть.

В воздухе чувствуется мелкая пыль и пыльца. Такое чувство, будто руки и глаза в пыли… Хотя, с глазами, возможно, совсем другая история… На стоянке стоят две машины такси. Толстопузый и совершенно не эмпатичный шофёр заламывает цену, готовясь выдать сентенцию вроде «не хочешь — не бери», но я соглашаюсь, не торгуясь.

Едем на Южный. Зелени ещё мало и после зимы всё выглядит неухоженным и печальным. Кузнецкий громыхает грузовиками и несущимися, точно сумасшедшими трамваями. За военкоматом сворачиваем направо. А вон и моё «Русское поле». Надо будет заехать на обратном пути, навестить тётю Любу. Правда гостинца нет … Ну да ладно, просто так, посмотреть на неё и на Зинку.

Дорога ведёт через железнодорожный переезд и врезается в частный сектор. Старый, наверное, ещё довоенный. Таким вот и должен быть путь на погост, напоминающий о бренности бытия. Покосившиеся, громоздящиеся друг на дружке домишки, чёрные крыши, чёрный дым из труб, избёнки, вросшие в землю по самые окна.

Таксист останавливается на большой площади у открытых решётчатых ворот. Ждать отказывается и, нервно газуя, уносится прочь, будто боится, что, если задержится здесь хоть на минутку, то уже никогда не вырвется из этого царства мёртвых.

Я прохожу в ворота и осматриваюсь. Кладбище молодое, пока ещё неухоженное, как дикое поле. Хотя здесь, у ворот всё вполне прилично — асфальт и порядок. Вот могилы ветеранов и выдающихся людей.

Аллея с огромными гранитными памятниками, скульптурами и барельефами в честь безвременно почивших криминальных героев ещё не появилась, с десяток лет придётся подождать. Хотя вон тот гигантский холм, заваленный начавшими выцветать богатыми венками, возможно принадлежит Пеше Богдановичу. Принадлежит… Слишком мало принадлежит нам на самом-то деле. Слишком мало…

Я сажусь на лавочку, залитую солнцем, и жду. В небе кружат стаи ворон. Пахнет сыростью, весной и смертью.

Пришедших проститься с Айгуль немного. Если бы хоронили Цвета, тут бы, наверное, полгорода было. Венки речи, водка, делёж влияния. Хорошо, что к Айгуль это не относится. Цвет мрачно кивает, молча жмёт руку и идёт вслед за «Пазиком» с окнами, завешанными плюшевыми занавесками.

Его окружают серьёзные и пытающиеся скорбеть братки. Я смотрю на почерневшую заплаканную женщину. Это её я видел в доме Киргиза. Должно быть, его мать и тётка Айгуль. Кажется, для неё это действительно потеря. Она не голосит, не причитает, но и не стирает льющихся слёз.

Оркестр из нескольких затрапезного вида музыкантов, пропитанных спиртом не очень стройно выдувает траурные звуки. Сейчас, в смысле в будущем, никаких похоронных оркестров больше нет, а сейчас, в смысле сейчас, они довольно часто идут за гробами и оглашают округу печалью.

Автобус останавливается и из него выносят две табуретки. Потом некрасиво и не благоговейно вытаскивают гроб, обитый малиновым плюшем, и крышку с чёрным атласным крестом. Крышку ставят на асфальт, привалив к Пазику. Священника нет. Оркестр смолкает, и все немногочисленные участники прощания подходят к гробу.

Странное действие. Неорганизованное, неупорядоченное и неосознанное. Нет никакого плана и, кажется, всё подчиняется инстинкту, такому же, как первый крик, как первый секс…

Четверо здоровенных гробовщиков, не обращая внимания на нас, на скорбь и на близость вечности, переговариваются между собой, скалят зубы и кажутся максимально отстранёнными от происходящего.

Я смотрю на то, что осталось от Айгуль. Жёлтый пергамент кожи, подвязанная платком челюсть, дешёвые кружева, связанные марлей руки.

— Развяжите! — шепчет кто-то. — Надо ей ручки развязать и ножки.

Ручки и ножки… Какая-то старушка наклоняется над гробом и развязывает узлы. Потом она достаёт из кармана иконку и вкладывает в руки Айгуль. Наклоняется и прикасается губами ко лбу, а потом несколько раз крестит её и что-то шепчет.

Со святыми упокой…

Будничные мордовороты, получив сигнал от Цвета, накрывают гроб крышкой и вбивают четыре гвоздя. Буднично, будто трудятся в столярной мастерской. Взяв подготовленные полотенца или, не знаю, что это, они несут гроб мимо свежих могил. Бодро и даже лихо опускают его в приготовленную яму и хватаются за лопаты.

— Подождите, — останавливает их Цвет и, наклонившись, берёт в руку горсть чёрно-жёлтой, смешанной с глиной земли.

Подойдя к краю, он бросает землю вниз, и она со звонким стуком бьёт в крышку гроба. Как в барабан, думаю я, а потом, когда подходит моя очередь, повторяю то же самое. Пусть земля будет тебе пухом. Так шепчут старушки.

Могильщики бойко и бодро, словно сдают нормы ГТО, засыпают яму и прихлопывают лопатами холмик. Из него торчит деревянный крест. Сверху кладутся пластмассовые венки и живые цветы. Цветов, впрочем, немного, всего одна охапка, привезённая Цветом. Белые гвоздики.

— Поедешь на поминки? — тихонько спрашивает он, наклонившись к моему уху.

— Посижу здесь немного, — так же тихо отвечаю я.

Он кивает.

— Ладно, подтягивайся, если что. Мы в «Кавказкой кухне» будем.

— Хорошо.

Постояв немного, все уходят. А я остаюсь. Сажусь на лавочку у соседней могилы. Она, похоже, прошлогодняя. Холм провалился, металлическая пирамида сложной формы со звездой на вершине наклонилась, как пизанская башня, а вот лавочка стоит, как влитая.

Я сажусь лицом Айгуль. Сижу и смотрю. Ни о чём я не думаю, не вспоминаю моменты, не размышляю о вечности. Просто сижу, как воробей, пригревшийся на солнце. Оно движется по небу, а я даже не шевелюсь. Времени проходит довольно много. Может быть, час и, возможно я даже проваливаюсь в дремоту, потому что не замечаю, как здесь появляется человек.

Он стоит и тоже смотрит на свежую могилу, а потом поворачивается ко мне лицом. Да я уж и так знаю, кто это. Киргиз, разумеется. Мы смотрим друг на друга, а потом я снова перевожу взгляд на могилу. Если честно, я сейчас ничего к нему не испытываю — ни злости, ни ненависти, ни желания убить. Будто это и не он, а призрак чего-то несуществующего.

— Х*ли ты сюда припёрся, — хрипит он, и мне становится ясно, что, в отличие от меня, он преисполнен страстей. — Доволен? Радуешься? Смотришь на плоды рук своих? Сука!

Не хочется вступать с ним в перепалку, но я против воли начинаю заражаться его яростью. Айгуль бы это, наверное, не понравилось, но я не совершенен. Даже наоборот. Я соткан из пороков, и гнев, внезапный, разрушительный, беспощадный — одна из терзающих меня бед.

— Заткнись, — кое как сдерживаясь, говорю я. — Не тебе брызгать ядом на этой могиле. Тебе бы землю грызть да слезами умываться, а ты вон попранную справедливость изображаешь. Не хотел говорить такое на могиле Айгуль, но рано или поздно я тебя убью. Не сейчас, потом, но не сомневайся, я слов на ветер не бросаю.

Лицо его перекашивается от злобы, дикая ярость захлёстывает и заставляет дрожать. Гнев и злость получают над ним полную и безраздельную власть. Он приступает ко мне, готовясь наброситься и, возможно, кто его разберёт, впиться зубами мне в горло.

Глядя на это, я совершенно не испытываю беспокойства. Я испытываю воздушную лёгкость, вдруг наполняющую моё тело. И я вижу будущее. Пусть не очень далеко, всего на несколько мгновений вперёд, но всё же вижу.

Я вижу, как легко уклоняюсь от удара и демонстрирую поистине молниеносную реакцию. Вижу, как пригнувшись и свернувшись пружиной, перемещаюсь и, оказавшись там, где противник меня не ждёт, наношу серию ударов, а потом снова оказываюсь в неожиданном месте. Я жалю его, причиняя боль и жестоко уязвляя гордость.

Мне открывается эта великолепная картина и единственное, что меня огорчает, то что схватка происходит над гробом Айгуль. Впрочем, возможно, в том, чтобы сделать всё у неё на глазах, как раз и кроится смысл.

Не знаю как, но то что я представлял мгновенье назад я повторяю с исключительной точностью. Враг хрипит от бешенства и злости, а я наношу удар за ударом, причиняя новую боль. И вот в момент, когда я готов отправить его минимально в нокдаун, я вдруг сам испытываю острую боль. В районе затылка. Что за хрень, успеваю подумать я, и мир гаснет. Наступает полная темнота.

Когда я открываю глаза, темнота не рассеивается. Я касаюсь глаз рукой. Глаза на месте, никто, кажется, их не выколол. Уже неплохо. Выставляю руку и пытаюсь понять, где я. Кажется не в гробу, иначе это был бы очень просторный гроб.

Я лежу, подо мной твёрдая поверхность. Болит голова. Пахнет землёй, табачным перегаром и затхлостью.

Ощупываю поверхность на которой лежу. Грубые доски. Приподнимаюсь… Так… Ага, подо мной дощатый пол. Встаю на ноги и, вытянув перед собой руки, медленно иду вперёд. Утыкаюсь во что-то мягкое… Похоже на одежду, угу, это кажется ватные фуфайки. Да, точно. Два ватника, висят на крючках. Это вешалка… Хорошо.

Нащупываю стену. Гладкая, похоже сделана из ДВП. От влаги его выгнуло крупными пузырями. Иду вдоль стены и нахожу дверь. Дёргаю, пытаюсь открыть, но она, кажется, запертой. Ладно… Шарю рукой по стене и, о, чудо, нахожу выключатель.

Щёлк и… да будет свет, сказал электрик… Становится светло. Я жмурюсь, в первое мгновение глазам больно, но они быстро привыкают. Я стою внутри небольшой бытовки. Вешалка, пустой стол покрытый газетой, эмалированная кружка, топчан, заваленный тряпьём, табурет. Ещё один табурет. Лопат и другого инструмента нет. Заглядываю под лежанку. Только пыль клочьями.

На стене плакат. Рука, состоящая из пяти разноцветных лент, держит горящий факел. На нём символ Олимпиады. Кремлёвская башня, составленная из полос, символизирующих беговые дорожки. На заднем плане кремль и золотоглавая Москва. Вселяющая гордость надпись гласит: «Москва столица игр XXII Олимпиады».

Итак, что мы имеем? Пока я собачился с Киргизом, кто-то подкрался и долбанул меня по затылку. Я осторожно ощупываю голову. Да. На затылке волосы в запёкшейся крови. Больно кстати. Прикосновение болезненное, да и вообще, голова болит. Гудит, как чугуняка.

Значит долбанули по затылку и вырубили. Очевидно, это было спланировано. Так что гнев Киргиза, мог быть постановочным, хотя и не факт… И вот я здесь, в темнице. Я подхожу к выключателю и вырубаю свет. Незачем сигнализировать о своём возвращении из небытия.

Двигаясь вдоль стены, я подхожу к окну и раздвигаю плотные занавески. За окном темно. Не абсолютная темнота, конечно, но огней не видно. И звёзд нет… почему? Я приглядываюсь и замечаю на стекле капли. Дождь… А ещё замечаю решётку, защищающую окно.

Нащупываю ручку и раскрываю узкие створки. Внутрь врывается свежий воздух, прохладный и влажный. Я протягиваю руку и пробую пошевелить решётку. Прикручена намертво, даже на миллиметр не поддаётся. Мне приходит в голову, что я дёргал дверь на себя, но не попробовал толкать в другую сторону.

Разумеется, в процентах вероятность того, что она заперта, составляет девяносто девять целых и девять, девять, девять, девять, девять… после запятой. Но проверить, всё-таки стоит. Я возвращаюсь к двери, пересекая помещение и по-прежнему держа руки вытянутыми.

Глаза привыкают к темноте, но свет снаружи почти не попадает, поэтому нихрена практически я не вижу. Я нащупываю дверь, нахожу ручку и берусь за неё. И в этот момент она резко открывается.

Передо мной возникает чёрный силуэт человека. Твою дивизию! От неожиданности и, чего уж там, с перепугу, а также подчиняясь инстинкту и движимый условными рефлексами, я превращаюсь в могучий таран, бронебойное орудие и сваеукладчик, и наношу максимально сильный удар головой. Раздаётся хруст и слабый стон.

Не мешкая ни секунды, я изо всех сил отталкиваю, стоящего передо мной человека и выскакиваю из вагончика. Делаю пару шагов и… останавливаюсь… В мокром сумраке ночи всё же видимость гораздо лучше, чем в бытовке. И, разумеется, я замечаю несколько человек, стоящих вокруг.

— Эй, ты куда это разогнался? — раздаётся насмешливый голос.

Голос хриплый и низкий, но мне кажется, принадлежит он женщине. Я бросаю быстрый взгляд. Их всего восемь, и один стонет, ползая по земле. И ещё где-то рядом должен быть Киргиз… Значит, десять… Почему его нет, кстати?

— Где Киргиз? — спрашиваю я, с трудом разлепляя губы и пытаясь получше разглядеть этих людей.

Во рту пересохло и язык почти не слушается, но я заставляю его шевелиться. В груди снова закипает злость. Что за маскарад? У них чёрные плащи с капюшонами. Серьёзно? Это прикол такой?

— Где Киргиз? — повторяю я.

— В тебе много ярости, — скрипит голос. — И это хорошо. Это то, что мне надо. Я заберу её всю, всю твою ярость! Давайте, порочные рабы ночи, выбейте из него ярость, но не смейте забирать жизнь. Eius vita ad me pertinet! Вперёд, чёрные братья. Deinceps!

Это звучит так же тупо, как тот чувак из ютубчика, который «ломай меня полностью». Впрочем, я не успеваю поразмыслить над тем, что это за хрень, потому что порочные братья, или кто они там, набрасываются на меня и начинают дубасить деревянными кольями. Впрочем, делают они это непрофессионально и даже неумело, поэтому жизненно-важные органы, мне удаётся уберечь. Но, в любом случае, приятного в этом нет ничего.

Несколько раз они сами вскрикивают и матерятся, попадая друг по дружке. Что за бредятина вообще! Совершенно ясно, что это не урки, а ряженные клоуны. Сраные реконструкторы. Инквизиторы, мля. Было бы их чуток поменьше или без палок хотя бы…

Я падаю на землю и они расступаются.

— Сознание потерял, — тяжело дыша, говорит один из моих палачей.

— Сorruit in terram! — торжественно объявляет скрипучий. — Верните его в вагончик! Но на этот раз свяжите, потому что он слишком дерзок, и его Ид слишком неукротим.

Ид? Серьёзно? Это что-то из психоанализа вроде. Меня скручивают и заносят обратно в бытовку, кладут на пол и обматывают верёвкой. Они практически превращают меня в кокон, но не могут завязать ни одного нормального узла. Эти ребята явно не скауты.

— Брат Куспис, возьми непосвящённого и вместе с ним сторожите это тело.

Кто-то несильно пинает меня в живот.

— Нос мне сломал, сука…

— Ничего брат, Ултор, ты ещё насладишься страданиями виктимы.

Похоже, из дурки был массовый побег. Иначе, я просто не знаю, чем это можно объяснить…

Все расходятся и оставляют меня в покое. Я лежу, опутанный верёвками у лежанки, головой к двери. Мои стражи садятся на табуретки к столу.

— Выключи свет, — говорит один из них.

Второй встаёт и, подойдя к двери, щёлкает выключателем. Потом возвращается за стол. За окном становится чуть светлее, должно быть, луна вышла. Стало быть, и тучи растащило.

— А что значит Куспис? — спрашивает тот, кто ходил выключать свет. — Почему тебя зовут братом Кусписом?

— Это значит остриё, лезвие, — горделиво поясняет он и чиркает спичкой. — Латынь. Тебе придётся подучить малёха. Драп будешь?

— Что-то не хочется…

— Да ладно, чё ты, на дёрни. Это инфернальный огонь в твоей руке. Магистресса одобряет.

До меня долетает облачко дыма, пахнущего немного коноплёй, немного запаренным берёзовым веником и очень сильно коровьим навозом.

— Хорошо, да? Да ты не ссы. Всё нормально будет. Сегодня вообще церемония торжественная, так что тебе повезло, что акцепт на сегодня назначен.

Парень закашливается, видать глубоко вдохнул дым этого коровяка. Тот, который бывалый, именуемый Кусписом, начинает ржать.

— Продирает, да?

— Ага, — соглашается новичок, откашлявшись. — А ты значит здесь сторожем работаешь?

— Точно. Наслаждаюсь, можно сказать, близостью к смерти.

— И что, один на всё кладбище?

— По штату да, только один сторож в смену, но по факту вдвоём с Ипатычем. Он, копщик, здесь прям и живёт, в бытовке копщиков. У него погоняло знаешь какое? Ипат-копат.

Он снова ржёт.

— Бомжара. Но прижился. Копает вообще отлично.

— А он не появится? Или он из наших?

— Не, он не появится. Я ему поллитровку дал. До утра будет мёртвым, а потом оживёт.

Какое-то время они молчат. Куспис глубоко затягивается и выдыхает свой смердящий дым.

— А тебя как по-настоящему зовут?

— Куспис. Других имён у нас нет. Тебя сегодня тоже нарекут.

Снова замолкают.

— А ты чем помимо кладбища занимаешься? — допытывается молодой претендент.

— Я в институте культуры доучиваюсь. На культурно-массовом. А ты?

— Я в универе. На юридическом. А ты как в… ну… в организацию попал?

— Да, — начинает Куспис и замолкает. — Из-за бабы, в общем… Она сукой оказалась, а видишь как, выходит мне этого и надо было…

— А что сегодня такое, почему церемония особая?

— Сегодня знаменательный день, вернее ночь! — довольно провозглашает Куспис, и я отмечаю, что его речь становится более развязной. Должно быть из-за воздействия той штуки, что он курит.

— Почему? — удивляется новичок.

— Потому что сегодня к нам присоединится Блуждающий Жнец.

— Это кто?

— Блуждающий Жнец? Ты не знаешь? Блуждающий жнец — это эмиссар Чёрного дракона. Он единолично может решить, принимать какой-то ковен в орден или нет. Поэтому, вполне возможно, после сегодняшней ночи мы станем частью чего-то большого.

— Частью Чёрного дракона? Ого…

— Вот именно! Только представь! Ты можешь сразу вступить в могущественный орден.

— Обалдеть! — соглашается соискатель.

— В этом случае мы будем иметь такой же вес, как Новосиб и сможем создавать собственные звенья и принимать под своё крыло новые ковены уже без жнеца. Только, чтобы доказать, что мы достойны, сегодня придётся постараться. Для этого и нужна виктима.

Виктима — это, судя по всему, я. Интересно, какую роль в этом всём играет Киргиз? Как он это всё подстроил? Может, это он тайный глава местной ячейки? Нет, там магистресса какая-то… А может, он Блуждающий жнец? Как раз из Новосиба приехал…

— Только, — понижает голос уже изрядно обкуренный адепт зла, — придётся идти до конца. Понимаешь? Нужна кровь…

Капец, они, похоже не только курят, но ещё и втирают себе что-то очень забористое. Молодые ведь пацаны, студенты. Жесть. Чёрный дракон — одна из нескольких сект, насколько я помню и просуществовала она чуть ли не до конца девяностых. В Союзе пять-семь подобных было.

И вроде никого даже не посадили. Куча трупов, по всей стране, так ни на кого и не повешенных… Блин, точно не помню, я этой хренью не особо интересовался. Но у них конспирация была очень сильная, круче чем у Ильича… Это точно.

— Слушай, — продолжает интересоваться новичок, проявляя упорство журналиста, почуявшего сенсацию, — а правда, что нужно… ну… с магистрессой сношаться?

— Для тупых овец это сношение, а для нас — открытие горящего тоннеля и соединение с чёрным огнём. И да, правда. Без этого нельзя вступить в ковен.

— Ты прости, конечно, но так-то она не очень… ну, не красавица… А вдруг не встанет?

— Исключено. Ты будешь хотеть её больше всего на свете. Она в этот момент будет не человеком.

— И что… все будут смотреть?

— Все будут смотреть и участвовать.

Брр… мерзость какая… Так, надо как-то выбираться. А то они уже на кровушку мою облизываются. Упыри хреновы. Да и с обрядами у них как-то напряжённо всё.

— Мужики… — слабым голосом почти шепчу я, — дайте водички… Умираю…

— Не подохнешь, — весело и иронично отзывается Куспис, сучёнок.

— Если помрёт, и из-за этого сорвётся обряд, — замечает новичок, — магистресса, наверное, расстроится.

— Расстроится? — переспрашивает Куспис со смешком. — Да она нас вместо него использует, вернее тебя, ты же ещё не посвящённый.

Он хохочет.

— Так себе перспектива. Может, лучше дадим ему попить?

— Ну дай, если такой сердобольный. Вон, на плитке чайник.

Парень встаёт, подходит к двери, включает свет, потом шагает в дальний угол, где на тумбочке стоит плитка. Он берёт чайник, болтает им, проверяя, есть ли в нём вода, и несёт мне.

— Помоги присесть… — шершавым голосом хриплю я.

Он ставит чайник на пол и, наклонившись ко мне, пытается привалить меня к стене.

— Развяжи, — тихо шепчу ему на ухо, пока он меняет моё положение в пространстве. — Не бери грех на душу. Убьют меня.

— Да выключи ты свет! — распоряжается кладбищенский сторож. — А то прям на виду у всех.

Любопытно, у кого у всех? Он мертвецов имеет в виду?

Будущий юрист выполняет распоряжение, а потом, наклонившись ко мне, пытается развязать завязанный на бантик узелок. Это просто, и у него получается. Но вот размотать руки задача уже не самая простая.

— Чё ты там с ним возишься? — недовольно спрашивает Куспис.

— Да, пытаюсь его усадить, чтобы не захлебнулся, кода пить будет.

— Да, похеру, пусть захлебнётся. Всё равно подохнет скоро.

— Так он же виктима, — с недоумением заявляет будущий юрист.

— А, точно… Ну, ё-моё! Бляха! Придётся вставать. Где вы тут…

Он подходит и наклоняется ко мне. К этому моменту мои руки уже оказываются свободными.

«Удар по ушам выполняется кистями рук со сложенными пальцами так, чтобы они приняли чашевидную форму.

Последствия ударов:

Лёгкий удар — сотрясение вестибулярного аппарата и, как следствие, потеря ориентации; Удар средней силы — болевой шок, потеря сознания; Сильный удар — болевой шок, могут лопнуть барабанные перепонки, возможно внутреннее кровоизлияние с летальным исходом».

— Иди сюда… — бормочет Куспис. — А чё это такое… А чё верёвка…

Он не успевает договорить, потому что я выбираю удар средней силы, но, поскольку не до конца уверен насколько средний отличается от сильного, хлопаю скорее сильно, чем средне. Ещё и размахнуться как следует не удаётся, приходится, в общем, лупить со всей дури.

Надеюсь, до кровоизлияния не дойдёт. А вот потеря сознания — это хорошо, то что нам нужно.

— Вижу, в последний момент Господь сжалился над тобой, — говорю я студенту-юристу, — и оградил от падения в эту бездну. Давай, скорей помоги снять верёвки с ног.

Он добросовестно помогает.

— Я журналист, — шепчет он. — Веду расследование…

— А главред в курсе? Что-то я сильно сомневаюсь… Ладно. Потом расскажешь.

Я вскакиваю и едва не падаю.

— Твою дивизию…

— Что?

— Ноги затекли. Сейчас…

Сажусь на пол и начинаю их тереть и бить кулаком. На бедном моём теле места живого нет, а я снова его наказываю. Наконец, горячие иголочки разбегаются по мышцам. Я снова поднимаюсь и потихонечку начинаю двигаться, делая неуверенные шаги.

Открываю дверь, прислушиваюсь, высовываю голову и осматриваюсь. Вдыхаю свежий ветер. Ух-ты, луна-то какая полная. И светит ярко. Это нехорошо — нас будет издалека видно… Но облака тоже имеются. Ветер усилился и теперь гонит по небу обрывки туч.

— Ты знаешь, где мы? — тихо спрашиваю я. — Где главный вход?

— Знаю, — кивает он и показывает рукой, — там административное здание, и за ним ворота. Минут пять отсюда. Но идти по дороге небезопасно…

— Хорошо. Как только вон то облако закроет луну, сразу выскакиваем и бежим. Когда снова выглянет, падаем и лежим между могилами до тех пор, пока опять не спрячется. Ферштейн?

— Да, — кивает он.

И мы бежим, как чёрные пантеры, сливающиеся с ночью и не отбрасывающие теней. Мы сами становимся тенями, скользящими между надгробий и свежих земляных холмов. Запинаемся, но не падаем, а возносимся над землёй в бешеном желании избежать участия в жутком ритуале.

Луна, как осветительная бомба, накрывает всё кладбище сияющим серебром, и мы падаем ничком. Во, как напугали сектанты проклятые. Луна исчезает и мы бежим дальше.

Добираемся до административного здания. Предательский спутник Земли снова озаряет погост белым светом и мы вжимаемся в тёмную стену. И в этот момент до меня доносятся звуки торопливых шагов. И приглушённый голос:

— Магистресса! Виктимы нет!

— Что это значит? — гневно скрипит она.

— И непосвящённого нет, а брат Куспис валяется на полу и у него из ушей кровь идёт…

Сколько их здесь? Если они без дубин и их не больше четырёх… ну ладно, пяти, думаю, я их обезврежу. В эту же секунду я слышу топот ног и гомон. Блин! Все они что ли тут?

— Они где-то здесь, они не могут уйти далеко! Слишком мало времени прошло!

Голоса и шаги приближаются к нам. Жуть! Я киваю моему спутнику и двигаюсь, прижимаясь спиной к спине. Он следует за мной. Мы пытаемся отойти от голосов на более приемлемое расстояние. Но они, как на зло, идут ровнёхонько за нами.

Мы идём по периметру здания.

— Ищите! — гневается предводительница. — Они здесь! Переверните всё! Быстро! Время уходит!

— Да, магистресса, конечно. Они здесь, поблизости. Если бы они ушли, мы обязательно бы их увидели.

Блин! Голоса раздаются с двух сторон от нас! Они идут навстречу друг другу и сейчас обязательно нас увидят! Десять, девять, восемь… Спина моментально становится влажной. Японский городовой… Так, вот входная дверь. Конечно же, закрытая… Я нажимаю на ручку и… О!!! Дверь беззвучно открывается. Мы проскальзываем вовнутрь. Уфф….

Крадёмся в сторону коридора, подальше от двери, потому что в любой момент эти люди тоже смогут её открыть. Мы заскакиваем в первый же кабинет. Здесь стоит два письменных стола и на каждом из них стоит по телефону.

Я закрываю дверь и… волосы встают дыбом, потому что за дверью обнаруживается штыковая лопата и теперь она падает на пол, и через полсекунды создаст шум и грохот. Я резко подаюсь вперёд и подхватываю лопату.

Фу-у-у…. На лице выступают бисеринки пота…

— Держи, — шепчу я и протягиваю инструмент своему спутнику, а сам тихонько поднимаю телефонную трубку и, подгоняя циферблат, набираю номер Куренкова. Ну же, хватит отдыхать, займись делом!

Но Куренков не получает мой летящий через толщу расстояния вызов.

— Проверьте каждый закуток! — резко кричит кто-то и небольшое административное здание заполняется топотом и шумом.

Я выпускаю телефонную трубку из руки, и она летит вниз…

— Наставь на меня лопату, — шепчу я студенту, — Давай, припри меня к стене. Ясно?

Он молча кивает и в этот момент распахивается дверь и в комнату врываются преследователи. Они резко замолкают и разыгрывается немая сцена.

— Он развязал верёвку, — объясняет будущий юрист, — но в темноте этого было не видно. Попросил пить и брат Куспис наклонился, чтобы проявить милосердие. А этот… он напал и ударил. И тут же выскочил за дверь. Я нашёл лопату и побежал за ним. Я видел, как он вошёл в здание и тут его нашёл. Хорошо, что вы появились. Я уж не знал, что с ним делать.

Молодец студент, мозги работают…

Включается свет и я вижу перед собой несколько человек в тёмно-коричневых монашеских балахонах. Главная у них баба, как раз, эта самая магистресса, наверное. Выглядит она действительно не очень. Чёрные волосы, глаза навыкате с большими чёрными кругами вокруг. Большие жабьи губы искривляет брезгливая улыбочка. Странная, несвежая, измученная запорами и странными мыслями психопатка. Так бы я охарактеризовал эту «харизматичную» повелительницу секты.

— Молодец, непосвящённый. Это большой плюс в твоё личное дело. А Куспису урок, как проявлять милосердие. В следующий раз будет умнее. Если жив останется.

Личное дело? Серьёзно? У сатанистов есть личные дела? Прости меня, Господи, что я здесь делаю…

Меня вытаскивают на середину кабинета и тоже рассматривают. Магистресса, судя по блеску в глазах, остаётся довольной увиденным. Она подаёт сигнал и мне на шею накидывают петлю из толстой верёвки. На руки тоже.

— А! — вскрикиваю я. — Вы что творите, уроды! Меня видела здесь куча людей. Завтра они сюда вернутся и такого вам понаделают!

— Пусть понаделают, — скрипучим голосом смеётся магистресса. — Даже интересно понаблюдать. Они что, все могилы перекопают?

Все глумливо смеются.

— Так, тащите его к жертвенному камню! — прерывает веселье атаманша. — Время уходит, и Блуждающий жнец ждёт.

— А он что, пришёл уже?

— Ему не нужно приходить, Чёрный дракон и так здесь. Всегда!

Она исторгает из себя короткий жуткий вопль, и меня выволакивают из административного здания. Тянут за верёвки, как буйного, но обещающего большую прибыль раба.

Мы идём минут десять в полной тишине. Сосредоточенно и довольно быстро. Проходим мимо вырытых ям, могил где ещё никто не похоронен. Какое-то время двигаемся по полю и заходим в маленькую рощицу с редкими деревьями.

За ней внезапно оказывается глубокий овраг и мы спускаемся прямо в него. Здесь меня ждёт неожиданность. На небольшой площадке с утоптанной землёй я, наконец, вижу Киргиза. Только он никакой не жнец и вообще не член секты. Он лежит на грязном, видимо выкопанном из могилы гробу.

Гроб этот водружён на строительные козлы. Киргиз лежит на животе, спустив руки и ноги по сторонам этого гроба. К его рукам и ногам привязаны грубые верёвки, такие же, что сейчас на мне. Верёвки эти туго натянуты и другими концами привязаны к колышкам, вбитым в землю. То есть, можно сказать, что Киргиз растянут, как палатка.

Рядом в земле вырыта продолговатая яма, символизирующая, должно быть, могилу. В ней пылает огонь.

Меня ставят напротив Киргиза так, что костёр оказывается между нами. Верёвки, привязанные к рукам, мои мучители прикрепляют к верхушкам молодых согнутых берёзок. Деревца разгибаются и весьма ощутимо натягивают мои руки.

Верёвку с головы снимают, но зато привязывают две таких же к ногам и тянут ноги в стороны.

— Эй! — ору я. — Ку-клукс-клан! Вы чего творите!

Но на меня никто не обращает внимания. Просто и сосредоточенно, они делают свою работу. В этом спокойствии и уверенности я вижу крайне неприятный знак.

Я становлюсь похожим на рисунок Леонардо да Винчи, как человек с расставленными руками и ногами, вписанный в круг. И мне делается жутко. Покончив с привязыванием, сектанты встают полукругом вокруг костра так, чтобы видеть меня и Киргиза. Ну вот. Капец. Не ожидал я, что буду вместе с ним принимать мученическую смерть.

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! — кричу я не ради того, чтобы позлить этих дебилов, но в искренней надежде на спасение. — И да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога!

Твари начинают шипеть. Действует моя молитва! Хоть бы все они сгорели на месте! Вспыхнули бы и превратились в пепел… И почему я такой дурак, не учил молитвы, когда бабушка велела? Дальше-то я слов не знаю…

— Заткните его! Снесите ему голову! Забейте угли ему в пасть!

— Тихо! — раздаётся вдруг негромкий, но звучный голос.

Трубный. И от этого голоса становится ещё тревожнее, он пробирает насквозь. Все оборачиваются на звук и видят ещё одного человека в балахоне. Он медленно спускается в овраг. В его руке факел, а на лице под капюшоном белая тряпичная маска. Ну чисто ку-клукс-клановец, честное слово.

— Тихо, — повторяет он и по толпе пробегает шепоток.

— Жнец, жнец, жнец, жнец, — шепчут уста сектантов.

Он подходит и встаёт напротив полукруга, с другой стороны костра.

— Начинайте, — повелевает он.

Магистресса что-то шепчет стоящему слева от неё пареньку, и он тут же бросается ко мне. В его руке я замечаю кривой нож. Неужели? Он хватается за ворот моей рубашки и, подсунув под неё нож, в один момент вспарывает и рубашку, и импортный, купленный по блату пиджак.

Холод майской ночи лижет мою грудь, а этот урод легко проводит остриём ножа от шеи до пояса брюк, оставляя красную влажную линию. Тварь.

Сделав это, бес возвращается в строй. Тогда вперёд выходит магистресса и выкрикивает какое-то слово. Совершенно нечленораздельное. Потом она повторяет его и начинает медленно раскачиваться вправо и влево. И снова повторяет. Снова и снова. Это длится несколько минут. Монотонное покачивание и выкрикивание одного и того же слова, возможно, на древне-арамейском языке.

Вдруг это действие прекращается, и в её руках появляется чаша, похожая на спортивный кубок. Кто-то из бойцов передаёт её ей. Эта баба делает несколько больших глотков и снова что-то выкрикивает. Потом она подходит ко мне и начинает раздеваться.

А чаша, тем временем, отправляется по рядам. Все, к кому она попадает, делают несколько глотков и передают дальше. Магистресса сбрасывает всю одежду и остаётся совершенно голой. Ужас. Кожа да кости. Её тело покрыто жуткими татуировками и кожа во многих местах пробита кольцами и гвоздями. Страх, одним словом.

Толпа последователей раскачивается и монотонно произносит какую-то белиберду. Со своего места мне не очень хорошо видно Киргиза, но его дикий взгляд я вижу отлично. В другое время я бы многое отдал, чтобы увидеть его в таком состоянии.

Раздевшись, магистресса начинает извиваться передо мной в жутком медленном танце. Жнец тоже приближается к нам. Встав рядом, он тихим голосом обращается к извивающейся бабе:

— Руфь, какого хрена ты делаешь? Это что за церемония? Откуда ты это взяла?

Но она не отвечает, её глаза светятся безумием. Кажется, напиток имеет большую силу. Что-нибудь из мухоморов, возможно.

Не обращая внимания на слова жнеца, магистресса бежит на другую сторону, к Киргизу, и начинает отплясывать там. Толпа выкрикивает какой-то непонятный лозунг, а предводительница поднимает с земли длинный шест с металлическим наконечником. Она делает знак и трое последователей приближаются к ней.

Они принимают пику из её рук и нацеливают на задницу Киргиза. У меня возникает ощущение, что они собираются насадить его на этот трёхметровый шампур. Твою ж дивизию…

Жнец возвращается на своё место, а эта ведьма снова кидается ко мне. Бедный студент. Я так понимаю, ему ещё предстоит совокупиться с этой тварью на глазах у всех. Надеюсь, я этого уже не увижу. А если мне удастся ещё раз переродиться, новую жизнь я посвящу борьбе с такой вот нечистью.

Магистресса, подбежав к огню, наклоняется и поднимает с земли стакан. Она высыпает его содержимое в костёр и пламя вспыхивает зелёным светом. Пахнет серой. Все замолкают, а эта гадина начинает выкрикивать латинские слова. Двое крепких парней подводят ко мне непосвящённого студента и вкладывают ему в руку здоровенное мачете.

— Сангиус! Сангиус! — начинает скандировать толпа.

Это слово я знаю, оно означает «кровь». Кажется эти твари хотят моей кровушки. Обидно, что шевелить могу я только головой. Очень обидно. Я бы напоследок обязательно забрал кого-то с собой. Впрочем, хочется верить, что пункты назначения у нас будут разными.

Ведьма и парни отходят к костру, а я остаюсь один на один со студентом. И между нами огромный нож. И держу его не я…

— Сангиус! Сангиус! — тихо и зловеще повторяют члены ордена.

Я смотрю в глаза студенту и не вижу в них ничего, что могло бы меня обнадёжить или утешить! Кажется, он переусердствовал с горячительными напитками. Или прохладительными, не знаю, чего они там пили.

— Сангиус! Сангиус! — разносится над оврагом.

Это слово задаёт ритм и становится незримым, но сильными и мощным каркасом действительности. На него насаживается плоть момента и дух ожидания.

— Сангиус! Сангиус!

— Хинени, хинени, — шепчу я, неизвестно откуда всплывшее в памяти.

В его глазах ужас и готовность, а ещё отрешённость и… наркотический дурман. Подлый настой из мухоморов. Его взгляд затуманен, я не вижу в нём мысли, только морок и дурман, только дикий огонь и дикие видения. Ну нахрена ж ты пил эту гадость, брат?!

Твою ж дивизию! Меня колотит. Я покрываюсь льдом. Внутри меня ледяная корка и пока ещё горячее сердце, пытающееся разбить ледяной панцирь…

Замечаю, что жнец потихоньку пятится в сторону, явно не желая оставаться, чтобы увидеть самое интересное.

— Ну же, — скрипит магистресса, — Выпусти ему кишки, брат Круэнтум, стань одним из нас. Лучшим из учеников!

— Сангиус! Сангиус!

— Брат Круэнтум, стань лучшим!

На мгновенье мне кажется, что в глазах вновь названного брата оживает мысль, но она тут же исчезает в густом тумане, и он решительно поднимает руку с ножом.

Сердце вырывается наружу, адреналин выплёскивается и вытесняет кровь, я почти задыхаюсь, хриплю и уже почти теряю контроль над разумом.

— Сангиус, брат Круэнтум! — отзывается в голове. — Нам нужна его кровь!

И брат Круэнтум резко и неотвратимо опускает оружие, с силой нанося удар…

Он с силой бьёт ножом и воздух, рассекаемый им, стонет от мощи удара. Но удар не вспарывающий, а рубящий. Именно это меня и спасает. Слава тебе, Боже! Слава тебе, Боже!

Брат Круэнтум перерубает верёвку! Да! Одну, другу, третью и четвёртую. Он освобождает меня! По крайней мере, даёт шанс на освобождение, но им ещё надо суметь воспользоваться. Распрямляясь, деревья выстреливают листвой, как катапульты. А я тру затёкшие конечности.

— Вонзайте жало! — орёт магистресса и начинает хохотать, как полоумная. — Разорвите его потроха! Пусть остриё выйдет из глазницы!

Натурально ведьма! Она подлетает к моему спасителю и запрыгивает ему на плечи, как панночка у Гоголя. На противоположной стороне я вижу оживление. Трое с пикой примеряются и действительно хотят исполнить требования этой полоумной. Киргиз хрипит, чувствуя близкую и мучительную кончину.

Я мягко забираю мачете из руки студента и бью рукоятью в лоб магистрессы. Ужас! Её это не берёт, только веселит. Она завывает и хохочет, и мне приходится нанести ещё пару ударов, чтобы заставить её заткнуться и свалиться на землю. Вот же шабаш!

Разгневанные адепты зла подступают ко мне. Жнец медленно поднимается по склону оврага, а пикейщики настраиваются на проникновение внутрь Киргиза. И что с ними делать? Не резать, не рубить же их. Опять самооборона, мля.

Решаю пробиваться с помощью навершия рукоятки, благо оно довольно массивное. Эти бесы хоть и напились своего адского пойла, тянутся ко мне, как зомби. И также, как зомби они кажутся неповоротливыми, но настойчивыми. Я вывожу из строя одного, другого, отправляя в бессознательный сумрак. Херачу рукоятью по головам. Идите туда, где вам самое место! В появившийся прогал я выталкиваю студента и выскакиваю сам.

Зомбаки поворачиваются и с рычанием, выставив руки вперёд гонятся за мной, мешая друг другу. Рядом с костром валяется груда жердей и палок покороче.

— Хватай кол, — кричу я студенту и сам подбираю крепкую дубину.

Перехватываю нож левой рукой и, не сдерживаясь, от души херачу преследователей по бокам палицей. С другой стороны кострища раздаётся душераздирающий вопль Киргиза. Твою мать! Они всё-таки решили сделать это?

Я бросаюсь туда. Нет, он, безусловно, тварь и урод, и я сам грозил убить его, но вот такое… это просто ни в какие ворота. Это дикость какая-то.

Я обрушиваю свою дубину на спину копейщика, и он, не удержавшись валится с ног. Уперевшись в копьё кулаками с зажатым в них оружием, я толкаю остальных двух экзекуторов и рублю верёвки. Пока только с одной стороны.

К счастью для Киргиза, они так ещё и не вонзили в него копьё, а орал он больше от ужаса, когда наконечник тыкался ему в мягкие ткани, прорывая брюки. Пока я вожусь с верёвками, студент не даёт подняться остальным копейщикам, осыпая их градом ударов по бокам и ногам.

— Догони вон того и не дай уйти! — показываю я на жнеца. — Переломай ему ноги, только не убивай.

Студент бежит наверх, а я обрубаю оставшиеся верёвки и сталкиваю Киргиза с гроба. Он падает на землю и пытается двигать ногами и руками. Затекли они у него не на шутку. Между тем, магистресса с лицом, залитым кровью и поднятая на руки своими солдатами, каждый из которых в разное время был её сексуальным партнёром, показывает пальцем на меня:

— Разорвать его!

Твою ж дивизию! Судя по их рожам, ни у кого не появится и малейшего сомнения, прежде чем он начнёт исполнять распоряжение своего духовного лидера. Пожалуй, лучше отступить. Киргиз кое-как поднимается и взяв в руки полено, валявшееся здесь же, поднимает его над одним из копейщиков, извивающимся на земле.

— Только не по голове! — успеваю крикнуть я и слышу хруст костей и душераздирающий вопль.

— Отходим, — командую я. — Отступаем и отбиваемся. Они обдолбанные, реагируют медленно.

Киргиз не возражает, но, прежде чем начать выполнять мой боевой приказ, ломает рёбра второму сатанисту, покушавшемуся на его целостность.

— Брось его, — говорю я. — Надо отходить!

И мы отходим. На удивление эти упыри становятся более живыми, поэтому нам приходится отбиваться, и, лишь поломав пару-другую ключиц и рук, мы разворачиваемся и даём дёру.

Студент бьётся со жнецом, который вовсе не собирается легко сдаваться. Мне приходится прийти ему на помощь. Подбежав сзади, я хреначу его по ногам и этот сумрачный или какой он там, блуждающий, что ли жнец со стоном падает на землю. Я подхватываю его под руку и киваю студенту, чтобы сделал то же с другой стороны. Этого гада бросать нельзя, слишком ценный кадр. Надо брать, причём живым. Во что бы то ни стало.

Мы тащим его наверх из оврага, а снизу подступают одурманенные бесы с окровавленной пчеломаткой на своих руках. И как-то сами собой в голове складываются слова из песни Миши Елизарова:

Мне кажется даже, что я слышу его голос. Но это ошибка, это не он. Это автоматная очередь и усиленный мегафоном голос:

— Всем оставаться на своих местах! Ведём огонь на поражение.

Адепты нихрена не понимают и прут наверх, а отсюда сверху, навстречу им бегут зелёные человечки. Нет, не зелёные, чёрные, но сути это не меняет. Я оборачиваюсь и ищу глазами Киргиза. Но его нет, вот же хитрый хорёк. Надо было его бросить там. Жалко, что я так не могу…

Я устало опускаюсь на землю. Студент тоже. Ну а жнецу ничего другого и не остаётся. Куда он с перебитыми-то ногами денется…

— Я Игорь, — устало говорит мой спаситель и я улыбаюсь.

Всё складывается, один к одному.

— А я Егор, — говорю я сквозь смех. — Спасибо, Игорёк, что не выпустил мне кишки.

— Ёлки-палки, Егор, ты как муха на мёд или ещё на что похуже! — качает головой Куренков. — Обязательно влипнешь. У тебя прям талант влипать на ровном месте. Как такое возможно? Ты поделись, скажи.

Он протягивает мне крышку термоса с горячим ароматным кофе. Я делаю глоток и закрываю глаза.

— Роман Александрович, вы как меня нашли в этом аду?

— Да тебе хоть маячок ставь в одно место. Это ты как нашёл этот ад?

— Я вам функционера из Чёрного дракона поймал. Это не просто хрен с горы, он ходит по разным кружкам и знает гораздо больше, чем девять человек одной ячейки. У него вся организация в голове. Он реально видел дохрена кого, поэтому если его расколете, можете всему дракону ощутимо крылышки подрезать, а то нет на него управы никакой.

— Точно? Ты уверен, что он знает?

— Да, это Блуждающий жнец.

— Охренеть! Ну, Егор, ну молодец! Не ошибаешься?

— Нет вроде, не ошибаюсь. Местная ячейка ждала его, хотела в орден вступить и, чтобы доказать свою пригодность решила человеческие жертвы принести — меня и Киргиза. Не нашли его, кстати?

— Нет, не нашли.

— Ушёл козлина хитрозадый. Надо было оставить его там, но пожалел. Они хотели его пикой насквозь проткнуть. Через зад — в глаз.

Куренков ржёт:

— Как в анекдоте про достижения советской медицины?

— В каком? Когда гланды через зад удаляют?

— Ага.

— Наверное.

Мы смеёмся. Приятно посмеяться, когда всё уже позади. А вот ещё полчаса назад мне было совсем не до смеха.

— А где студент? Игорёк?

— Да там же, где и все, — пожимает плечами Куренков.

— Не-не! Они его грохнут! Это же он меня спас. Жизнью ему обязан, а вы его к бесам! Он ведь расследование журналистское ведёт. Наверняка, у него куча полезной инфы. Надо его срочно вытащить!

Роман распоряжается и за Игорем убегают.

— Так как вы меня нашли-то? Появились, как волшебники, всех разбомбили.

— Хорошо, что ты мне позвонил, — объясняет он, — а иначе ещё неизвестно, чем бы всё кончилось.

— Так вы же трубку не взяли, — удивляюсь я.

— Я взял, только позже, должно быть. Зато услышал, как тебя захватывают эти мракобесы. Они про могилы там что-то говорили, но я и проверил по своим службам откуда был звонок. Кладбище, всё понятно. Ну, а дальше дело техники, как ты понимаешь.

— Так здесь ведь площадь большая, как нашли?

— Площадь большая, — усмехается он, — но вы там так орали, что невозможно было не найти.

— Хорошо, что всё хорошо кончается, — выдыхаю я.

— Так-то оно так, но когда слишком часто, может и не сработать такое правило.

Может, конечно, но пока срабатывало…

Народ готовится к экзаменам, а я и в ус не дую. Вернее, дую, конечно, но совсем по другому поводу. У меня открытие «Олимпии».

Ну, или как-то так. Песня не советская, конечно, но из памяти её не вытравишь.

Опять всё то же. Но теперь у нас больше опыта, который, не убив в прошлый раз, сделал нас сильнее. У нас город, конечно, поменьше Новосибирска, поэтому и очень важных персон тоже меньше. Нет, неправильно сказал. Важных персон у нас едва ли не больше, а вот интересных обычных посетителей действительно в Новосибе чуток побольше.

Слухи об открытии уж давно ходили и подогревали интерес людей с деньгами. Я ведь и не знал никогда, что их не так уж и мало в наших краях. Как выяснилось не только имеются, но и покрасоваться не против. Есть у состоятельных людей желание продемонстрировать свои финансовые достижения, а сделать это, как при царе-батюшке и при надвигающемся капитализме невозможно.

Показное приобретение недвижимости и движимости весьма затруднено, как и другие способы пускания пыли в глаза. А десять золотых колец на один палец не насадишь. Вот и приходится быть «как все», а деньга, как известно, ляжку жжёт.

Поэтому вытащить из погреба трёхлитровую банку, набитую купюрами и немного посорить деньгами вполне приятное, ласкающее эго, самолюбивое дело. Ну, и мы, разумеется, совсем не против. Приходите и ласкайте.

Впрочем, есть люди, которых видеть сегодня не очень приятно. Например, генерал-майор Печёнкин. Но куда же без него родимого…

— Ну что, раскусил я тебя, Брагин? — смеётся он.

— В каком это смысле, Глеб Антонович?

— А вот, в том самом! Я сразу сказал, что ты у нас тоже откроешь свою богадельню. А я вот возьму тебя и прихлопну. А? Как тебе такой вариант? И по совокупности к твоему пожизненному сроку накину ещё годков… сто!

— Чай не в Америке, — хмыкаю я. — У нас такой номер не прокатит.

— Гляди-ка, грамотный какой. Ну что, я вижу, ты и сюда ту ж девку притащил? Решил подразнить меня, сынуля? Так я тебе не советую. Оттарабаню и все дела.

Разумеется, Лида здесь. И не только она. И Бакс здесь, и Алик и ещё некоторые ребята, зарекомендовавшие себя в прошлый раз.

А вот Антонова в этот раз нет, зато есть Кобзон. И в политическом смысле это гораздо лучше, и правильнее. Пусть именно он будет амбасадором нашего бренда.

— Друзья, — говорит Иосиф Давыдович поднимаясь на подиум с бокалом шампанского. — Теперь все мы на вопрос, как вы пришли к игре, сможем честно отвечать, через физкультуру и спорт. И это действительно так, ведь чтобы попасть в этот роскошный зал, все мы прошли через зал лечебной физкультуры. И всё это происходит на стадионе.

В зале раздаются смешки и аплодисменты.

— Но это, разумеется, шутка, — продолжает он. — А вот то, что игру со спортом роднит азарт — это чистая правда, это я знаю совершенно точно. Сегодня всем вам я желаю победы и не терять жизнелюбия.

После этого он начинает петь «Я люблю тебя, жизнь». Вот такая подводочка.

— Сынуля, — не отлипает от меня Печёнкин, — реванш сегодня будет?

— Нет, — качаю я головой.

— Придётся всё-таки вашу контору прикрыть, а организаторов — под суд.

— В таком случае, это будет означать, что вы отступили от наших договорённостей, потому что после этого вас не только в Москву не возьмут, но даже на кладбище не любое примут.

Он хохочет и треплет меня по щеке.

— Нравишься ты мне, Егор, хороший мальчик. Глупенький ещё, но хороший. Ладно, ты подумай, я бы сыграл по-крупному. Не хочешь сам, предложи кому-нибудь другому.

Он приглаживает толстой ладошкой свои как всегда несвежие волосы и, переваливаясь из стороны в сторону, не торопясь идёт к барной стойке.

— Егор, — хлопает меня по плечу Большак. — Смотри, кто у нас здесь.

Я оборачиваюсь. Ну надо же… В платье из струящегося шёлка, с красивой причёской, сумасшедшими украшениями, высокая, элегантная, словно заграничная кинозвезда, на меня смотрит Марта. Смотрит и улыбается.

Как сказал бы господин Бонасье, в исполнении Каневского: «Берет прекрасен!»

— Марта! Какой чудесный сюрприз! Как приятно тебя видеть.

Мы обнимаемся, но не успеваем толком поговорить, потому что меня отвлекает Цвет.

— Бро, народ хочет сыграть.

— В смысле? — поднимаю я брови. — А что тут вокруг происходит? Вроде же все и так играют.

— Ладно, хорош дурковать, ты же понял, — хмурится он. — Давай без лимита в отдельном зале.

— А кто? — спрашиваю я.

— Мент этот жирный. Ты чё, не хочешь отыграться?

— Блин, да я за прошлое только рассчитался, а ты меня опять в долги хочешь вогнать? Кто ещё?

— Я хочу.

— Ну, это совсем другое дело. Если хочешь ты, я пожалуй возражать не буду. Но если мы оба проиграем, сам понимаешь, опустошим кассу.

— Не проиграем. Ещё Кобзон желает.

— Серьёзно? — удивляюсь я.

— Да.

— Короче, давай организовывай. Пощекочем нервишки.

— Хорошо, но без меня.

— Не, ты чё, без тебя как? Ты вон в прошлый раз как рубился.

— Нет.

Я иду к Баксу и снова натыкаюсь на Печёнкина.

— Ну так как, будет игра? — уточняет он.

— Да, сейчас распоряжусь.

— Отлично! — его блестящие жирные губы расплываются в улыбке. — Готовь попку, я тебя опять сделаю.

— Я сегодня не играю.

Улыбка с ползает с его лица.

— Не пойдёт. Если не будешь играть, я наши договорённости аннулирую.

— Ага, щас прям. С чего это? Вроде ж вы себя человеком слова называли.

— А мне по*уй, понял? Я сказал, будешь играть. А то бабу твою оттарабаню. И эту, и ту каланчу иностранную. Обеих сразу. Давай за стол, сынуля. Чисто на бабки, без дополнительных условий. Идёт?

Меня такая злость охватывает, что я соглашаюсь. Неправильное решение, поспешное и принятое на эмоциях, но желание наказать этого самодовольного борова, вспыхивает вместе с гневом и перевешивает голос разума. А гнев, как известно мой старый враг.

Мы садимся за стол. Перед каждым из нас куча денег. Только у Кобзона чуть меньше, чем у остальных. Поскольку он не привёз с собой наличность в необходимых количествах, казино даёт ему в долг. В порядке исключения, разумеется, и как человеку порядочному и хорошо известному.

Парашютист, желавший тоже поучаствовать, в последний момент сдувается, так что мы оказываемся за столом вчетвером. Надо было мне тоже отказаться. Да и вообще соглашаться не стоило. Сейчас деньги нужны. Если проиграю, это нас затормозит на какое-то время. Можно, конечно, у Платоныча опять перехватить, но блин, какого хрена…

Слева от дилера садится Иосиф Давыдович, за ним Цвет, далее генерал и, наконец, я.

Развивается игра потихонечку. Никто особо не рискует, приглядываясь к остальным. Небольшие суммы кочуют от игрока к игроку. Но передо мной и генералом кучи постепенно увеличиваются.

Начинается новая раздача. Сначала всё идёт спокойно, но вдруг генерал резко повышает ставку и мне приходится отвечать.

— Три тысячи, — подтверждаю я.

Дилер выкладывает четвёртую карту, и теперь на столе оказываются червовый туз, а так же восьмёрка, шестёрка и четвёрка пик.

— Прошу господа, — обращается к нам крупье.

Господа все в Париже…

— Дальше.

— Дальше.

— Чек.

Я дважды стучу пальцами по столу. Дальше…

— Все остались, — сообщает беспристрастный дилер. — Вчетвером.

Какая-то смутная тоска начинает сосать сердце. Я поднимаю голову и смотрю на «болельщиков», с серьёзными лицами стоящих вокруг стола. Платоныч с Мартой, Лида, Парашютист, Миша Бакс, Куренков.

Дверь в зал открывается и к Баксу подходит один из сотрудников и что-то шепчет на ухо. Тот кивает и быстро выходит. От всего этого тревога не утихает… Может соскочить, сбросить карты, пока не поздно? Перевожу взгляд на банк. Сейчас там уже лежит шестнадцать тысяч…

Дилер выкладывает пятую карту. Пиковый туз.

— Дальше, — говорю я.

— Дальше, — повторяет за мной дилер.

— Шесть тысяч, — вдруг объявляет Кобзон и отодвигает от себя всю свою наличность.

— Ставка, шесть тысяч. Ну а вы? — кивает дилер Цвету.

Тот сидит какое-то время, поигрывая желваками и глядя на деньги, а потом сгребает все свои пачки и двигает к банку.

— Десять, — заявляет он.

— Десять тысяч. Ва-банк.

В зале наступает полная тишина. Я не отвожу глаз от сидящего напротив меня Печёнкина. Краешек губы опять дёргается, да только что толку. Думаю, гораздо полезнее наблюдать за его лицом, которое сейчас становится влажным и немного краснеет.

Генерал чуть прикусывает губу, очевидно нервничая. Он заглядывает в свои карты, смотрит на карты, выложенные на столе и кладёт руку на пачку денег. Проходит довольно много времени и он наконец принимает решение.

— Поднял, — заявляет он и двигает деньги.

— Пятнадцать тысяч, ставка, — фиксирует сумму дилер.

Все замирают, глядя на меня, а я всё смотрю и смотрю на Печёнкина, на его потную красную рожу, на бегающие глазки и дёргающуюся губу. Поймав мой взгляд, он словно удивляется и тут же расплывается в улыбке, чуть поигрывая бровями. Паяц…

И почему-то мне кажется, что у него ничего нет…

— Ва-банк, — бросаю я и двигаю все свои двадцать две тысячи.

По залу пробегает вздох.

— Ваше слово, — обращается дилер к Печёнкину.

Тот поднимает глаза и у меня возникает чувство, что он с трудом сдерживает улыбку. Он оглядывает Кобзона и Цвета, бросает взгляд на дилера, потом смотрит свои карты и в стотысячный раз проверяет карты на столе. Ну давай же уже! Не тяни, скотина…

Генерал, смотрит на меня, пряча гаденькую улыбку, и снова смотрит на деньги. Все взгляды в этом зале сейчас направлены на него. Но он не торопится, явно наслаждаясь моментом.

Сердце томится и стучит часто-часто, как у зайчишки. Я провожу рукой по шершавому сукну стола, пытаясь сохранять спокойствие. Но это очень трудно. Да, это даётся мне с большим трудом. Я не ведусь на ужимки Печёнкина и сохраняю видимое спокойствие.

— Э… — вырывается у него вместе с насмешливой улыбкой.

Ну, давай!

— Знаете, — наконец говорит он, — а я пожалуй отвечу вам.

И он отодвигает от себя все свои кучи. Двадцать девять тысяч советских рублей.

— Вскройтесь, — предлагает дилер.

Повисает пауза. Все игроки внимательно смотрят друг на друга. Кхе… Напряжённый момент… Понятно, что первые двое на выигрыш претендовать не могут, но карты должны показать все.

— Джентльмены, — повторят дилер, — прошу открыться.

Кобзон кивает и двигает вперёд свои карты.

— Флеш, старшая карта туз.

Неплохо…

Цвет пренебрежительно откидывает свои карты. Две восьмёрки, трефовая и червовая.

— Фулл хаус, восьмёрки и два туза…

Хорошая карта…

Печёнкин вдруг делается очень серьёзным и, поджав губы, резким волевым решением переворачивает карты.

Трефовый туз и червовая шестёрка… Охренеть!

— Фулл хаус старше, — объявляет дилер. — Тузы и две шестёрки.

В зале поднимается гул. Я встречаюсь глазами с Платонычем. Он подбадривающе кивает, мол не беда, главное, все живы. Да уж, утешение так себе, если представить, что опять нужно хренову тучу денег забирать из дела.

Я перевожу взгляд на Цвета, он отворачивается, как бы говоря, да-да, ты был прав, возьми с полки пирожок.

А вот нефиг кривиться! Послушался бы меня и не пришлось бы теперь кислую рожу корчить и огромную сумму собирать. Вот какой я мудрый. У меня чуйка. У меня дар предвидения.

Он, разумеется, не будет никакие деньги собирать, дождётся, когда накопится необходимая сумма и просто оставит её в кассе. И я не буду. Но по другой причине.

Печёнкин лоснится, как блин на масленицу, сияет и лучится. Надо отдать ему должное, он пытается, вот правда, очень сильно пытается быть джентльменом, но предательская улыбка так и рвётся наружу, пытаясь выгнуть, искривить и украсить его жирные губы.

Но тут, как говорится, пытайся-не пытайся, но если ты не джентльмен, то все потуги бессмысленны.

— Чижик-пыжик, где ты был… — насвистываю я и вздохнув, переворачиваю свои карты.

Свои жалкие пятёрку и семёрку. Пиковую пятёрку и пиковую семёрку. По залу пролетает вздох. Громкий и даже, можно сказать, восхищённый. А потом раздаются аплодисменты. Но больше всего меня радуют не деньги, хотя сколько там, восемьдесят три тысячи что ли, сумма немаленькая. Больше всего меня радует рожа моего визави генерала Печёнкина.

Прошу заметить, не я это предложил. Игру, в смысле.

— Пять и семь пик, — говорит дилер. — Докуплен стрит-флеш. До восьмёрки. Старшая рука.

Говоря это, он выкладывает мою комбинацию. Четвёрка, пятёрка, шестёрка, семёрка и восьмёрка. Все пиковые.

— На Фонтанке ноги мыл! — допеваю я «Чижика».

Генерал испытавший, судя по его роже, сильнейшее разочарование своей жизни, молча встаёт и свирепо смотрит на меня. На его лице довольно ясно читаются все желания, терзающие его в эту нелёгкую годину.

Признаюсь, очень, ну просто очень хочется рассмеяться, пожать плечами, развести руками и сказать что-нибудь ободряющее, типа, ничего, в следующий раз обязательно повезёт или про везение в любви. Но я этого не делаю, показывая, кто здесь на самом деле джентльмен.

Честно говоря, большого счастья я не испытываю. Нет, деньжищи — это круто, но вот ненависть главы областного УВД не самое лучшее приобретение. И так с ним всё непросто, а тут ещё кучи бабок лишили. Надо ему золотую карту что ли подарить, с безлимитным кредитом на выпивку.

Мы заказали такие карточки на полиграфкомбинате. Вчёрную, разумеется, за нал. Для ВИП персон. Думаю, чувак, который спустил кучу денег, заслуживает такой подарок. Кстати, в кассу из суммы выигрыша мы отправим целых двадцать процентов. Немало.

Мы все возвращаемся в общий зал. Меня обступают друзья и коллеги, хлопают по спине и поздравляют.

— Ну вот, — говорит Цвет, — а ты не хотел играть. В другой раз слушай нормальных пацанов. Так что, если бы не я, ты бы не поднялся сегодня на такую сумму. Поэтому пятьдесят процентов мои.

Что? Это что за разводка, вообще?

Увидев моё лицо, он начинает ржать:

— Да ладно-ладно, ты чего напрягся? Шутка, братан. Шутка.

Наконец, мы остаёмся втроём с Мартой и Платонычем. Я подвожу их к стойке и покупаю выпить.

— Игра была просто потрясающей, — улыбается Марта. — Даже руки зачесались самой сыграть.

— Серьёзно? — улыбаюсь и я. — Ты играешь?

— Ну, как играешь, играла пару раз. Так что заядлым игроком меня не назовёшь, но иногда можно для отдыха. Но если такая игра, как сегодня, то лучше не надо. Я стоя поодаль и то чуть разрыв сердца не получила, а если бы была на твоём месте, точно не смогла бы выжить.

Она смеётся.

— Ну так что же, — пожимаю я плечами. — Поиграй. Почему нет.

Я достаю из кармана фишки на тысячу рублей и вкладываю ей в руку.

— Вот, даю тебе свою удачу. Сейчас тебе точно повезёт, и ты обчистишь наше казино вчистую.

— О! Округляет она глаза! Ты сошёл с ума, толстосум.

— Скажи ещё олигарх, — посмеиваюсь я. — Идём. С чего начнём?

— С рулетки, — решает она, и мы идём к столу в центре зала.

Игра складывается в её пользу, новичкам, говорят, везёт. Марта, конечно, не абсолютный новичок, но и далеко не профессионал. Мы с Платонычем стоим за её спиной и наблюдаем, как она предаётся пороку.

— Ну что, — говорит Большак, — завтра поедешь с нами? Марта ведь привезла наладчиков.

— Конечно, обязательно, если возьмёте.

— Как не взять, — смеётся он. — У тебя деньжат вон сколько стало, так что ты теперь получаешь статус потенциального инвестора.

— Несовременно говоришь, дядя Юра. Ты часом не из будущего?

— Нет, — мотает он головой. — Но видения бывают.

Мы оба смеёмся.

— Брагин, отвлекись-ка на минутку, — раздаётся за мной голос Печёнкина. — Поговори с дедулей. Давай, отойдём в сторонку.

Ну, давай. Мы отходим.

— Глеб Антонович, держите, — протягиваю я ему карточку. — Это вам от заведения. Как почётному гостю.

— Что это?

Он берёт жёлтую картонку в руку и рассматривает. Там написано «Олимпия» и чуть ниже мелкими буквами: «Очень важная персона».

— Это значит, что в баре вас будут обслуживать бесплатно.

Он хмыкает.

— Это мне сколько лет надо свою тридцатку отбивать, даже если каждый день я буду у вас выпивать… ну, пусть даже на сотку?

— Всего-то триста дней. Правда, на сотку тяжело, но если на полтинник, то за пару лет можно всё наверстать.

— Только для этого не карточка нужна золотая, а золотая печёнка. Генерал Печёнкин с золотой печёнкой.

Я вежливо улыбаюсь:

— Весьма остроумно.

Он внимательно на меня смотрит, пытаясь проникнуть в глубины моего разума. Да только это не слишком-то легко.

— В общем, вот что скажу, — наконец, кивает он. — Игра есть игра. А я человек чести, как ты мог убедиться.

Вот уж правда, убедился, до сих пор тело синее.

— Специально, — продолжает он, — тебя прижимать не стану, не ссы. Но уговор наш остаётся в силе. И ещё мне потребуется реванш. Ясно?

— Так это же и был реванш, вы чего!

— Это был твой реванш, а теперь мой должен быть.

— Так мы с вами никогда играть не кончим, — качаю я головой.

— В этом и смысл, сынуля. Посуди сам, мы с тобой самые крутые игроки в этом зале.

— Ну, ещё от карт кое-что зависит, — пожимаю я плечами.

— Ты так думаешь? — удивляется он. — Всё зависит только от игрока. Игра психологическая. Помнишь, как я тебя в первый раз с губой обдурил, а?

Человек чести заливается смехом, просто ухохатывается. А потом вмиг становится серьёзным.

— Я слыхал, ты на днях тут сектантов поймал? Чёрного дракона?

— Это они меня поймали, честно говоря. Едва жив остался.

— Понятненько, — поправляет он пятернёй волосы. — А чего не мне позвонил? За этими драконами давно ведь охота идёт. Сейчас гэбэшники знаешь сколько медалек наполучают?

— Но вы пока мне номер даже не дали. Куда же звонить? Да, и я думал, честно говоря, что это дело фээсбэшников.

— Чьё дело? — выкатывает он глаза.

— Ой, КГБ то есть.

— А ты как сказал? Фээсбэшников? Это чего за херь такая?

— Э-э-э…

Чего сказать-то?

— Чего ты экаешь? Может ты шпион американский, а Брагин?

— Мы с товарищем в детстве страну придумали, ну типа фантастическую. Книжку хотели сочинить. Так вот у нас там была Федеральная Служба Безопасности, ФСБ. Так и прилепилось с тех пор. Но вы-то поняли, что я сказать хотел.

— Поняли-поняли. Короче, если ещё будешь преступления раскрывать, сразу мне сообщай, ясно? Но чепуху разную не надо. Уловил?

— Так точно.

— Ну и всё. Готовься играть опять.

— Блин…

— Без блинов! А то я вас тут всех натяну на одно место.

— Порву, как Тузик грелку?

— Как? — переспрашивает он и начинает тихонько смеяться. — Как Тузик грелку? Запомню. И порву. Кто вам эту хероту выдумывает? Может, правда ЦРУ? Как Тузик грелку.

Смотри-ка, понравилось ему. Он легонько шлёпает меня по щеке.

— Толковые дела, чтоб мне отдавал, а не конторщикам. Если секту вот такую же прям хоть ночью звони. Ты понял меня, Тузик грелку?

Не дожидаясь ответа, он разворачивается и вразвалочку идёт к барной стойке, отоваривать карточку на продукты.

А я подхожу к Цвету.

— Ну что, товарищ Цвет, как настроение?

— Какое настроение? — скучает он. — Ты меня на бабки кинул. Настроение тебе. Подбил на игру, катала.

Это он так как бы шутит.

— А я предупреждал, — поучаю я.

— Предупреждал он. Сам-то вон всех ободрал, даже жабу мусорскую.

— Тише-тише, услышит кто, конфуз будет.

— Не услышит, — кривится он. — Чё дальше-то? Какой план, бизнесмен-на?

— А план такой, что можем заказать ещё оборудование. Пора в Красноярск двигать, а там глядишь, и в Иркутск. И в Свердловск.

— А в Лас-Вегас не хочешь? — ухмыляется Цвет.

— Так там конкуренция, да и бабок мы ещё не нарубили на Лас-Вегас.

— А в Свердловске нет конкуренции, думаешь? — спрашивает Цвет. — Там катраны нормальные знаешь какие.

— Ну, ты же авторитетных людей знаешь, и они тебя знают.

— И чё?

— Чё-чё, договариваться надо, вот чё, административный ресурс привлекать. Наши клиенты коммерсы, так? Вот их и привлекать лоском и безопасностью. Нам расширяться нужно или нет?

— Ты гляди, — кивает он, — сам-то особо не расширяйся.

— Не буду…

В общем, открытие проходит хорошо. Поёт Кобзон, шелестят карты, постукивают фишки, звенят бокалы и шуршат машинки для счёта денег. Впрочем, машинки — лишь в моём воображении.

На следующий день едем в деревню. Спецы, привезённые Мартой, расставляют оборудование, распаковывают, что ещё не распаковано и разбираются, чего не хватает и где это недостающее взять. Выясняется, что нужно искать шланги, патрубки, сальники и запорную арматуру.

С арматурой дело хуже всего, хорошие чешские и немецкие вентили, клапаны и затворы в магазине не продаются. Впрочем, у Большака появляется идея. У него есть друзья на химическом объединении, так что он обещает раздобыть всё необходимое.

К наладчикам мы ставим работника, который будет непосредственно заниматься производством. Его приводит Казанцева, наш директор и главный инженер. Да она и сама тоже постоянно будет находиться здесь. Она уволилась с ЛВЗ, чтобы вплотную заняться нашим проектом.

Своего человека на заводе терять жалко, но она уверяет, что может организовать сотрудничество с начальником отдела снабжения и с директором. Но надо решить вопрос с кураторами. Ну что же, посмотрим, что там у нас выйдет… Это задача на будущее.

В любом случае, в прямо сейчас у нас нет необходимости постоянно находиться здесь, в цеху. Работа кипит, люди заняты делом и, что немаловажно, люди хорошо зарабатывают и дорожат местом, а мы дорожим ими, этими людьми.

Покрутившись в цеху до обеда, мы возвращаемся в город. Погода хорошая и делать, в кои-то веки не особо есть чего. Марта живёт в гостинице, расположенной напротив моей школы. Правда в школу я уже не хожу, занятия закончились и теперь идёт подготовка к выпускному. Вернее, идут экзамены, но не для меня. Мой аттестат уже заполнен.

Большак уезжает на работу, а Марта остаётся на мне. Нужно её развлекать. В кино мы с ней уже ходили, мороженое ели. Сегодня возьму её на тренировку. У нас в зале, кстати, есть баскетбольные кольца, так что она тоже вполне может подвигаться.

Мне бы вот только поговорить с Куренковым. Никак не могу понять, что там с Самойловым, тем ментом с родимым пятнышком-бабочкой. Какая-то мутная история. Единственное, что знаю, это то что его отпустили и он уехал. Подробности Роман обещал рассказать при встрече, да только вот он в последние дни то занят, то в отъезде, то ни жив, ни мёртв. Он даже на открытие не смог прийти, поскольку улетал в Москву. Служба, ничего не попишешь.

В назначенное время мы встречаемся с Мартой у школы и идём в спортивный зал. Её появление производит весьма заметный эффект. Девушка она красивая. И высокая.

— Это что за чудо, Брагин? — спрашивает тренер, любуясь моей гостьей.

— Я вот решил свою хорошую подругу позвать к нам на тренировку. Просто посмотреть.

— Посмотреть? — переспрашивает Скачков.

— Ну да, — подтверждаю я. — Она спортсменка.

— Вот как, — кивает он. — И каким видом спорта занимается?

А то не видно, чем она занимается. Художественной гимнастикой.

— Марта, знакомься, это Виталий Тимурович. Ты не думай, что он такой суровый. Просто у него от твоей красоты голова закружилась.

— Брагин, — одёргивает он меня, но Марта очаровательно улыбается и буквально его обезоруживает.

— А это, — продолжаю я, — наши бесстрашные волки. Андрей, Юра, Глеб Алексеевич. Он у нас физрук, поэтому для нас с отчеством, а для тебя, думаю, просто Глеб.

— Да-да, — расплывается он в улыбке. — Просто Глеб.

— Он, кстати, меня из-под колёс грузовика вытащил и не дал погибнуть. Мировой парень. Бдительный.

Я представляю ей всех, всю братию, весь орден. А потом уже Марту представляю своим соратникам.

— А это Марта, — говорю я. — Прошу любить и жаловать. Она, к вашему сведению, дважды чемпион Советского Союза, и чемпион Европы, а скоро станет и олимпийским чемпионом. У неё несколько дней отдыха, а потом будут сборы. В общем, Марта играет в «Даугаве».

Все стоят, открыв рты, даже Скачков оказывается под глубоким впечатлением. Поэтому тренировка превращается в некоторое подобие петушиных боёв. Все распушают хвосты, красуются и очень стараются привлечь внимание довольно крупной, но совершенно очаровательной чемпионки. Особенно Юрик. Он у нас самый высокий, но даже он уступает Марте. Впрочем, его это совершенно не смущает. Молодец, правильно.

В конце Юра просит Марту показать, как она бросает мяч в корзину. Она не ломается и сразу соглашается. Мячи у нас, конечно, так себе, малобюжетные, но это не мешает ей несколько раз подряд без промаха попасть в кольцо, бросая через весь зал.

После тренировки мы ещё долго не расходимся, вернее, не отпускаем Марту и сидим на лавочке рядом с гостиницей. Вечер тёплый, уходить не хочется, и даже Скачков сидит с нами и рассказывает армейские байки.

Когда я возвращаюсь домой, у подъезда встречаю Рыбкину. Она делает вид, что случайно встречается со мной, но, на самом деле, я вижу, что она меня ждала.

— Привет, Наташ. Ты чего так поздно?

— Да, — как бы беззаботно отвечает она. — К подруге ходила.

— Ну, хорошо, не на дискотеку, — усмехаюсь я.

Я ничего такого не хотел, но она вспыхивает и я это вижу даже в сумерках. Блин, бестолковый. Кто вот меня за язык тянул.

— А тебе, — стараясь казаться безразличной, отвечает она, — девочки повыше нравятся, да?

— Что? — хлопаю я глазами.

Ясно всё, ну конечно. Увидела где-то меня с Мартой. Я против воли улыбаюсь.

— Просто интересно, — говорит она.

— Это для осанки очень хорошо, — усмехаюсь я.

— Чего? — шире раскрывает она глаза.

— Ну, как чего! Разговариваешь с высокой девушкой и, во-первых, сам тянешься, а во-вторых, голова поднята, когда на неё смотришь и поэтому не сутулишься. Я теперь только с высокими буду дело иметь.

Рыбкина хлопает ресницами, не понимая, что я говорю.

— Наташ, это шутка. Ты наверное видела меня с Мартой. Она приехала проведать Юрия Платоновича. Это дочь его близкого друга. И он попросил показать ей город и немного развлечь. У нас с ней сложились дружеские отношения, но никаких амуров там и в помине нет. Я тебя с ней познакомлю, и ты сама всё увидишь.

— Нет уж, — решительно и печально отвечает Рыбкина. — Меня с ней знакомить не надо. Развлекайтесь сами. Третий, как известно, лишний.

— Ну, Наташ! — пытаюсь воззвать я к её здравому смыслу, но она разворачивается и уходит.

Ну, а через несколько дней наступает то, ради чего, собственно, все мы в течение десяти, а некоторые и одиннадцати лет ходим в школу. Выпускной.

Начинается всё, разумеется чинно и благородно. Выпускники в сопровождении своих родителей и других членов семьи поднимаются на пятый этаж и проходят в актовый зал. Здесь происходит временная сегрегация. Ученики проходят на передние ряды, а все остальные рассаживаются сзади.

Потом проходят скучные выступления директора, завуча по воспитательной части, классных руководителей и звёздных гостей — секретарей райкомов и горкомов.

Потом звучат ответные слова от учеников. После этого все расходятся по классам для участия в лёгких фуршетах, ну а после вкушения яств, а кое-где и горячительных напитков, снова возвращаются в актовый зал, где к тому времени становится темно, мигают разноцветные лампочки и гремит музыка.

Вот такая у нас программа. Классическая.

На свой выпускной я прихожу, конечно же, со своими родителями. Но, кроме них, приглашаю Платоныча и, соответственно, Марту. Завтра рано утром она улетает. Так что сегодня мы устраиваем ей последнее развлечение.

Усадив родителей и Большака в актовом зале, я беру Марту и веду на маленькую экскурсию по школе. Тут, собственно, и смотреть-то особо нечего. Провожу по коридорам. Вот тут у нас учительская, тут кабинет истории, а вот это портрет Менделеева. А это комитет комсомола. Хочешь глянуть?

Я открываю дверь своим ключом и завожу её внутрь. Поскольку здесь тоже смотреть нечего, собираюсь выходить, но Марта меня останавливает.

— Погоди, Егор.

Я поворачиваюсь к ней, останавливаясь у порога. Она подходит ко мне ближе и, чуть наклонившись, смотрит в глаза.

— Просто хотела сказать спасибо за заботу и время, которое ты посвятил мне. Было очень приятно.

— Да что ты, — улыбаюсь я. — Это мне было очень приятно. Расставаться с тобой не хотелось.

Она смеётся.

— Дамский угодник, — говорит она и делается серьёзной. — Когда ты решишь сделать заказ, сразу мне позвони. Или лучше папе, потому что сейчас я буду постоянно на сборах. Даже не в Риге. Вот, позвони и мы всё решим. Хорошо?

— Да, хорошо, конечно. Очень хорошо. Я надеюсь, в течение месяца мы уже точно определимся с ближайшими планами.

— Ладно, — говорит она и снова улыбается. — Спасибо тебе ещё раз за внимание и заботу. Мне с тобой было очень хорошо и приятно. Приезжай в Ригу. Я тоже тобой там позанимаюсь.

— С удовольствием, соглашаюсь я.

После этого обмена любезностями, Марта наклоняется и, чуть обняв легко и по-дружески целует. Легко и по-дружески, безо всякого сексуального подтекста. Но надо же такому случиться, именно в этот момент открывается дверь и за ней оказывается Наташка Рыбкина. Следила за нами, не иначе.

В её глазах я вижу ужас и боль. Она думает, что поймала нас на чём-то очень серьёзном и это глубоко ранит её сердце. Судя по всему. Иначе, я не знаю, как объяснить то, что она зажмуривается и хлопает меня по щеке. Получается довольно звонко.

— Врун! — вскрикивает она и, повернувшись, убегает.

Вернее, не убегает, потому что сразу же налетает на стоящую за ней и внимательно наблюдающую за происходящим Ирину Новицкую.

— Рыбкина! — строго восклицает Крикунов, сопровождающий Новицкую. — Простите, Ирина Викторовна.

Вот такой водевиль.

— Интересно живёшь, Егор Брагин, — качает головой первый секретарь горкома. — Ох, как интересно… Пойдём-ка со мной. На одну минуту.

Ириш, я всё объясню… Нет, не так. Ириш, это не то, о чём ты подумала… Нет, опять не то… лучше уж так… не виноватая я, он сам… пришёл. Она, в данном случае.

Это было бы смешно, если бы не было так глупо, даже без учёта далеко идущих последствий.

— Подождите, пожалуйста, снаружи, — непонятно к кому обращается Новицкая. — Нам с товарищем Брагиным кое-что обсудить нужно.

— Марта, прошу прощения, я на одну минуточку, — виновато улыбаюсь я. — Ирина Викторовна, это же…

Но Ирина Викторовна меня не слушает, а просто запихивает внутрь.

— Я пока ту девочку поищу, — улыбается и пожимает плечами Марта.

— Ира, ты чего, — пытаюсь взывать я к голосу разума, когда она закрывает дверь. — Это же Марта. Из Риги. Помнишь, я ходил с ней встречаться?

— А, ты, значит уже тогда с ней снюхался?

— Снюхался? Да что с тобой? У нас чисто деловые и дружеские отношения.

— Брагин! Я тебя предупреждала, чтоб никаких других баб? Какие у тебя могут быть с ней дела?

— Да блин! Всё те же, и у меня нет других баб, — развожу я руками.

— Да-да, я заметила. Нет, ладно бы эту каланчу, я бы ещё могла понять, мало ли, может экзотики человеку захотелось, но школьницу?

— Чего школьницу?

— Шпилишь, вот чего.

— Чего делаю? Ты откуда такие словечки знаешь?

— Всё Брагин, с этой минуты отлучаю тебя от тела.

— Нет! — кричу я, как Джимми из «Танцора диско». — Нет, Ира, только не это!

— Не паясничай. Ты как вообще с первым секретарём разговариваешь, комсомолец?!

— Ир, ну харэ. Марта просто чмокнула меня в щёку. Ну, ты же видела.

— Только не нужно вот этих грязных подробностей.

— Она неделю гостила у Платоныча, а я её развлекал, водил…

— Ах, развлекал! Наглец! И ты даже не стыдишься мне об этом рассказывать? Так, с меня хватит!

— Да нет, безо всякого сексуального подтекста! Ну почему ты такая подозрительная! Она пришла с дядей Юрой на выпускной. А завтра утром улетает домой. У неё Олимпиада на носу. Она, правда, запасная, но тренироваться всё равно нужно.

— Хорошо осведомлён, как я посмотрю.

— Я её провёл по школе, она попросила, и в комсомольскую комнату завёл. Всё. Ну, она поблагодарила и поцеловала. В щёку, Карл!

— Чего?!

— Ничего, присказка такая. Она же на западе живёт, у них это принято. Итальянцы вон и с незнакомыми людьми целуются два раза. Два раза до и два раза после — когда встречаются и когда прощаются. И ничего, не поубивали друг друга из ревности, а там Сицилия, горячие страсти и чёрное вино из Аволы.

Новицкая смотрит на меня, как на моль.

— А тут, — не сдаюсь я, — Рыбкина нарисовалась. Открыла дверь и увидела этот невинный дружеский поцелуй.

— И кто такая эта Рыбкина?

— Одноклассница.

— Она что, влюблена в тебя? А впрочем, мне всё равно, как на самом деле. Вот, видишь, грамоты?

Она достаёт из папки два красивых листа с изображением Ленина, знамён и золотыми надписями «Почётная грамота».

— Из горкома и обкома. Это тебе. Держи. А, нет погоди.

Она кладёт папку на стол и рвёт на две части мои награды.

— Ирка! — восклицаю я. — Ну ты чего такая дура!

Грамот мне не жаль, а вот то, что она мне не верит, вызывает раздражение.

— Поздравляю с окончанием школы, кстати, — говорит она, как ни в чём не бывало. — Теперь ты уже не ребёнок, получишь аттестат половой зрелости и можешь начинать активную половую жизнь. Ой, ты что, уже начал? Ну ладно. Надеюсь, завтра увидеть тебя в комитете комсомола Швейной фабрики. У нас там будет выездное бюро.

Сказав это, она открывает дверь и выходит из комнаты.

— Андрей Михайлович, я Брагину грамоты уже вручила. Остальным сам вручишь. Дел много, решила не оставаться на ваше мероприятие. До свидания, товарищи. Хорошо вам повеселиться.

Она идёт по длинному коридору, строго и принципиально стуча своими острыми каблучками, как и следует настоящей революционной комиссарше. Не хватает только кожанки и маузера. Вихри враждебные веют над нами… Вихри веют, а мы с Крикуновым провожаем её долгим, неотрывным взглядом.

— Ну что ж ты так-то, Брагин? — вздыхает он.

Я молчу, а что тут скажешь, что типа ведь я же ничего не сделал?

— Ну, где ты пропал? — спрашивает мама.

— Да, грамоты получал. Первый секретарь лично вручила.

Актовый зал гудит в предвкушении последнего школьного праздника. Лёгкое волнение, звон в голове и чувство свободы. Всё! Глубокий вздох. Теперь над нами ничего не висит и этот страшный чудовищный груз и тяготы школы наконец-то сброшены. Падут оковы и у входа нас встретит радостно свобода…

Милые вы мои и несмышлёные дети. Вся несвобода и весь трындец только начинается. И весь этот праздник не в честь вашего освобождения, совсем нет. Это изощрённое жертвоприношение и жертвы тут вы, ну, и я вместе с вами. И приносят нас в жертву действительности и всё ускоряющемуся бегу времён.

Я вопросительно киваю Марте, она в ответ лишь пожимает плечами. Прохожу на своё место и сажусь рядом с Рыбкиной. Она бросает на меня сердитый взгляд и отворачивается.

— Ну что ты надулась, как мышь на крупу? — спрашиваю я.

Она резко оборачивается и глаза её расширяются, типа нихрена себе, какая наглость! По её представлениям я должен был бы говорить что-то совсем другое. А мне делается смешно, и я начинаю смеяться, сначала тихонько, а потом уже ржу в голос.

Все присутствующие здесь учителя оборачиваются и с неодобрением, с порицанием и ещё с чем-то там смотрят на меня, и мне кажется, что все они одновременно начинают высказывать своё неудовольствие:

— Слишком много баб вокруг тебя! Достало!

— Ты с Рыбкиной своей заколебал уже!

— И Печёнкина в твоей жизни слишком много! И покера!

— И вообще, как ты живёшь! Сплошная гонка!

— Ты безмозглый и совершенно невзрослый! Подполковник, называется!

Ладно вам, чего накинулись? Тоже мне, учителя… Когда-нибудь, может, и я изменюсь. А пока имеем то, что имеем. Вот такой я есть. Я, может, и здесь-то оказался, потому что не соответствовал чьим-то строгим представлениям. Так что, если не хотите…

— Так, успокаиваемся все! — раздаётся строгий голос Крикунова и прерывает мой воображаемый диалог. — Сейчас выступит директор нашей школы Валеева Алевтина Ивановна.

Она поднимается на сцену, окидывает присутствующих тёплым взглядом и начинает речь:

— Дорогие выпускники, дорогие родители, дорогие коллеги учителя. Сегодня у нас очень радостный и немного грустный день…

— Наталья, — говорю я, чуть наклоняясь к Рыбкиной.

Она смотрит с опасением, не зная, чего ещё от меня ждать.

— Марта моя приятельница, даже подруга, но никакой плотской любви между нами нет. У меня с тобой и то гораздо больше секса было, а с ней вообще только дружеский чмок, почти без соприкосновения.

— Что ты несёшь!

Она моментально краснеет и, вжав голову в плечи осторожно оглядывается, проверяя, не слышал ли кто-нибудь мои слова.

— Я тебя видел голой почти дважды, — шепчу я, целовал… ну, и ещё кое-что. Ты сама знаешь. Так что…

— Прекрати, — шепчет она.

— Это просто, чтобы ты знала про Марту. Ничего подобного, прикинь. Это дочь Большаковского друга из Риги. Завтра, кстати, она уезжает. Так что не думай, я веду жизнь монаха и не отвечаю на проявления твоих чувств не потому, что имею другую привязанность, а лишь потому, что слишком хорошо знаю жизнь.

— Знаток, — отвечает Рыбкина изрядно приободряясь. — Мне это не интересно.

И чуть помолчав, добавляет:

— Монах в синих штанах.

— Ладно, — пожимаю я плечами. — Не забудь, что вальс ты обещала мне.

— Когда это? — фыркает она.

— Когда про Ростову сочинение писали.

— А я, чтобы ты знал, уезжаю в Новосибирск.

— Вот и правильно, съезди, развейся. Хороший город, много всего интересного. В оперу можешь сходить. Но это же после вальса будет?

— Да, только я не на экскурсию еду, а поступать.

— Ты же в наш универ хотела, — удивляюсь я.

— Передумала. Там сильнее программа.

— Ну что же, значит будешь сильной учительницей, — киваю я и понимаю, что эта новость мне совсем не нравится.

Она внимательно следит за моей реакцией и ничего не заметив, поджимает губы. А выпускной набирает обороты и закручивает в свою спираль отчаянно счастливых выпускников.

Всё наладится. Всё всегда налаживается, если перефразировать известное выражение царя Давида. Поэтому все мы веселимся и становимся немного более счастливыми. Особенно те, кто приобщается к заранее принесённому мною шампанскому и армянскому коньяку.

— О! Егорыч! Ну, ты красава, в натуре!

— Ну, а вы как думали! Естественно. Жеж!

После работы, так сказать, по секциям, учителя и выпускники возвращаются в зал, а родители и гости отправляются восвояси. Наступает время танцев, братаний, примирений и жажды подвигов.

Я прощаюсь с Мартой и договариваюсь созвониться. Деньги на ткань, фурнитуру и нить для джинсов переданы, остаётся освоить производственные мощности, переданные мне Валей Куренковой. Завтра уже нужно идти на фабрику. Вот она свобода, надвигающаяся тень трудовой повинности.

Никаких вальсов и мазурок, разумеется, никто не танцует. Над танцполом, вернее просто полом между двумя массивами кресел в актовом зале, гремит музыка. Бони М, Ирапшн, АББА, Би Джиз и, конечно же Челентано! Матушки свет, «Соли», какой там вальс, вот лучшая песня, рвущая сегодня сердца и заставляющая гореть глаза надеждой и испугом, радостью и немножко тоской:

От первых же звуков сжимается сердце, и я вижу себя хренову тучу лет назад и другую девочку и вот такой же выпускной, полный радости и, чего уж там, восторга и ожиданий… И впервые я чувствую себя не убитым жизнью дядькой, воткнутым в чужое тело, а действительно молодым, юным и полным сил, и планов. Да, планов.

И во что, кстати, они превратились? Некоторых особо одарённых жизнь ничему не учит, и они при первой же возможности начинают строить планы покруче прежних. Во что превратятся новые грандиозные прожекты? Я не знаю… Сейчас мне по барабану. Я тут с детством прощаюсь, если что…

Наташка висит на мне, и очарование этой ночи захватывает нас обоих. Мы движемся то быстро, то медленно, я, то кручу её, то прижимаю к себе, а этот гад Челентано нашёптывает: «Только я, только ты, только ты»… Хорошо, что она слов не понимает… Впрочем, ей и не нужно понимать, и так ведь всё ясно.

У меня едет крыша от жара, от дыхания, от звуков, от ритма и от ощущения того, насколько огромное у меня сердце. И я уже даже говорю себе, что надо плюнуть на все глупости и соображения, просто взять эту сияющую влюблённую девчонку и уже никогда не отпускать от себя. В конце концов, я что не смогу её защитить? Да и что такого ей угрожает? Хватит уже её мучить. Страдает человек.

— Я сейчас приду, — шепчу я ей прямо в ухо, касаясь его губами.

Она кивает и выпускает меня из объятий. Я иду на выход из зала. Мне надо освежиться. Прежде чем выйти, оборачиваюсь и бросаю на неё взгляд. Она болтает с девчонками, такими же как она, юными принцессами…

Спускаясь по лестнице, бросаю взгляд на парня, стоящего у окна на лестничном пролёте. Лицо незнакомое. Явно не из нашего класса и не из параллельного. Может быть из девятого? Странно, я его точно никогда не видел…

Впрочем, слишком долго я о нём не думаю. Мысли перескакивают на что-то другое. На Наташку, на Швейную фабрику, Новицкую, палёный виски, казино и спортивные ставки. А ещё на архитектуру безопасности, в которую хотелось бы включить и Печёнкина.

Мыслей много, ещё и сектанты хреновы нет-нет, да и напомнят о себе. Живёшь-живёшь и даже представить не можешь, что такая хрень творится по всей стране. Куча сект и молодых людей, оказавшихся в их сетях. Тьфу.

Спускаюсь с пятого на третий этаж и иду по длинному коридору. Все наверху, здесь никого. В туалете страшно накурено. Кажется, сегодня никого и не гоняют. Праздник непослушания. Мы ж типа уже взрослые…

Ну что, Рыбкина, добилась своего? Терпенье и труд всё перетрут? Ладно, ведь как мы хорошо помним, самое дорогое у человека жизнь и прожить её надо так… Впрочем, я уже об этом говорил.

Я выхожу из туалета и… тут же получаю удар под дых. Ого! Как они подкрались? Я вообще ничего не слышал. Пока пытаюсь разогнуться, получаю ещё несколько тумаков. Рука загибается за спину, а лицо практически втыкается в пол. Серьёзные ребята. Кто такие? Какого хрена? В рот засовывают тряпку. Твою ж дивизию.

Меня выводят не через главный вход, а проводят мимо столовой и ведут к боковой двери у спортзала. Мы выходим в прохладу ночи, двигаясь довольно быстро и заходим за угол школы. Там стоит машина. Кажется, я её знаю. Это серая «буханка» с красными крестами.

И ребятишки, похоже те же самые. Техничные ребятишки. И чьи же они? Цвета? Зачем бы ему было устраивать такое шоу. Если бы появились вопросы, решить их можно было куда проще.

Совершенно ясно, что это и не Айгуль. Остаётся её брателло. Киргиз, спасённый мною от мучений с, возможно, смертельным исходом. Ну что же, по крайней мере, ясно, что чувства благодарности он ко мне не испытывает. Вот говорила же моя теперь уже бывшая жена, не делай добра, не получишь г**на. А я не верил, балбес великовозрастный.

Не могу сказать, что душа моя очерствела настолько, чтобы не чувствовать страха. Признаюсь, чувствую я себя не очень уверенно. Поэтому предстоящая встреча вызывает у меня серьёзное беспокойство, и адреналин заставляет сердце работать на повышенных оборотах.

Мы приезжаем на место и въезжаем во двор. Ну и где же нам встречаться с Киргизом, как не в бане? Давненько я бани не посещал… Здесь рядышком и знакомый мне угольный склад, хранивший его клад. Немой укор, так сказать. Сейчас темно, поэтому как выглядит двор летом, я рассмотреть не могу. Да мне и не до этого сейчас.

Меня проводят по двору и заводят в баню. Пахнет берёзовыми вениками. Под потолком горит тусклая лампочка. Через пару минут заходит Киргиз. Не здоровается. Садится на скамью, на меня не смотрит.

— Здорово, — говорю я и тоже сажусь на скамью, только не на ту же, а на другую.

Киргиз поворачивается ко мне. Лицо спокойное, суровое, без эмоций. Взгляд холодный, неприступный.

— Вот, что я тебе скажу, Бро, — начинает он. — План был такой. Перерезать тебе глотку там же в туалете и бросить подыхать у параши, чего ты, собственно и заслуживаешь.

Отличный план. Фантастически прекрасный. Спасибо, что поделился…

— Но тут вмешались эти конченные у*бки. Сатанисты они или просто припи**нутые, науке неизвестно, но известно другое. Ты повёл себя не как сука. Меня это удивило, учитывая наши взаимные обещания.

Я молчу, вслух ничего не говорю. Слушаю.

— Ты меня озадачил, — продолжает Киргиз. — И, как бы то ни было, не бросил с теми… уродами. За это я плачу тебе тем же, тоже спасаю твою жизнь. Поступаю благородно. Цени. Поэтому ты и не остался на толчке с располосованной глоткой. Так что мы квиты.

Я киваю. Окей, логика есть, но что дальше?

— А дальше, — говорит он, будто читая мои мысли, — полученную жизнь надо суметь сохранить. Я из-за тебя теперь вынужден шкериться от легашей. Так что капусты надо много. Поэтому сделаем так. Ты отдашь мне мои бабки и ещё сверху положишь столько же. А через полгода ещё столько же. К Цвету можешь не бежать, он мне никто. А после того, как он ссучился и с ментами начал дела делать, ему недолго остаётся. Короче, мои бабки завтра. Пятнашку. Вторую пятнашку через неделю. Кент от меня придёт и заберёт. Всё. Теперь вставай и можешь идти. Обсуждать мы ничего не будем. Я сказал, ты услышал.

Он подходит к двери и, открыв её, выходит наружу. Ребятушки, что привезли меня сюда выводят меня за ворота и закрывают их. Отвозить обратно меня никто не собирается. Денег в кармане нет. Отлично. Придётся идти пешком. Твою дивизию. Погуляли. Главное, Рыбкина сделает вполне очевидные выводы. Уже сделала.

Я отправляюсь в путь. Что делать с Киргизом я сейчас думать не хочу. Иду и не думаю ни о чём. Повторяю тот самый маршрут, по которому нёс добычу. Кажется сто лет с тех пор прошло…

Домой я заявляюсь под утро. И сразу падаю на свой диван. Спать остаётся два с половиной часа.

Утром умываюсь, принимаю душ, хватаю свои документы и бегу на Швейную фабрику. На меня уже выписан пропуск. Охранник впускает меня и объясняет, как пройти в комитет комсомола.

Я поднимаюсь по лестнице и вхожу в просторное помещение комитета.

— Здравствуйте, — приветствую я трёх присутствующих девушек. — Я Егор Брагин, ваш Комсорг.

Они отвечают на приветствие и смотрят на меня с интересом. Смотрят, но ничего не говорят. Могли бы сказать что-нибудь, сориентировать меня как-то. Ну ладно, сам спрошу, надо только понять, что именно спрашивать.

— А где у вас отдел кадров? — интересуюсь я. — Думаю, мне туда нужно зайти.

— Да-да, — быстро соглашаются они и кивают очаровательными головками. Блин, у меня что ни головка, то очаровательная.

— Надо спуститься по… — договорить они не успевают, потому что дверь резко распахивается и на пороге появляется молодой мужчина лет тридцати.

Он в костюме, кажется даже импортном, лицо красное, рыжие волосы растрёпаны. Выражение он имеет самое серьёзное.

— Я Снежинский! — заявляет он. — Из обкома Комсомола. Кто комсорг?

— Он, — показывают на меня девушки.

— Ты? — обрушивается на меня этот Нежинский.

— Сегодня мой первый день, — с примирительной улыбкой говорю я. — Чем могу помочь?

— Что?! — взрывается обкомовец. — Помочь? Да ты!!! Да ты у меня комсомольский билет выложишь!

— Погодите, товарищ Снежинский. Сейчас во всём разберёмся, — пытаюсь я его урезонить.

— Ах ты, сука буржуазная! — орёт он и обеими руками хватает меня за грудки. — Под суд пойдёшь, мерзавец! На зону! Да таких, как ты к стенки ставят! Имя!

Эк его разобрало. Что же там случилось-то такое, что обкомовский стручок так разволновался?

— Я Брагин Егор Андреевич, — отвечаю я сдержанно и без раболепия. — Сегодня мой первый рабочий день. Теперь, пожалуйста, объясните в чём дело и, если можно, уберите от меня руки, а то с такими замашками под суд, возможно, вы гораздо раньше пойдёте, хотя бы под товарищеский.

Девчонки ахают, а хрен обкомовский конкретно подвисает. А может просто воздуха побольше всасывает, чтоб завизжать и засвистеть, как Соловей-Разбойник. Глаза его делаются страшно большими и выпуклыми, будто что-то их выдавливает из черепа. Вероятно, огромное ЧСВ, чувство собственной важности.

Как ни странно, это напряжение выливается в пшик:

— Щенок, — цедит он сквозь зубы, стравливая гнев и неохотно убирает руки.

И тут же серые водянистые глаза возвращаются в орбиты, ноздри успокаиваются и уже не трепещут, как у оленя, а крупные конопушки, рассыпанные по широким монгольским скулам светлеют. Неужели? Приступ бешенства закончился? Прекрасная работа по управлению гневом.

— Иди за мной! — приказывает он и направляется к двери.

Я, обернувшись, бросаю взгляд на трёх своих комитетчиц. Они стоят, как мешком прихлопнутые и пучат глаза. Хорошие девушки, толковые.

— Я прошу прощения, — говорю я, когда мы спускаемся по лестнице. — Вы бы не могли сказать имя и отчество, а то неудобно как-то по фамилии.

— Знать надо вышестоящее начальство, — презрительно бросает он. — Эдуард Фридрикович.

— Что же, очень приятно. Будем знакомы.

— Ничего приятного, — довольно резко отвечает он. — Любуйся, комсорг! Вот, как ты решил дела вести, да? Ничего, на бюро обкома мы обязательно обсудим этот вопиющий случай.

Он протягивает руку и я любуюсь. На стене красуется стенд с красивой красной надписью: «Комсомольская организация Швейной фабрики „Сибирячка“». Там размещена всякая белиберда — почётные грамоты, машинописные тексты, фотографии неизвестных мне людей, фотографии субботников, листок «Комсомольского прожектора» и большой портрет лысого человека с лукавыми глазами и улыбкой. И, собственно, на нём так и написано чёрной блестящей краской: «Лысый х*й».

Свежо. А, главное, смело.

— Ты уже всё утро здесь, а вот это безобразие до сих пор не убрано! Немедленно решай, иначе я это так не оставлю!

Да уж, кто же это покусился на Ильича? Поколение вандалов.

— Надо выяснить, — размышляю я вслух, — кто имеет доступ к чёрной краске.

— А это кузбасслак, между прочим, его попробуй ещё ототри. Давай, чего смотришь, решай проблему, комсорг, твою мать!

Опять начинает заводиться, раскручивая маховик своего психоза. Был у нас сержант точно такой же в школе. Орал, пыжился строил из себя не пойми кого, усами шевелил, рыжими, кстати. А потом мы с пацанами как-то раз устроили ему тёмную, и человек моментально переменился, открыл в себе скрытые резервы дружелюбия и эмпатии.

Я смотрю в глаза этому Снежинскому и размышляю, что мне сделать — дать ему в морду или озадачить девчат поисками растворителя либо исполнителя.

— При чём здесь буржуазия, я не понял? Это же простой вандализм. В худшем случае антисоветчина. Вы на каком основании меня сукой буржуазной назвали да ещё и в присутствии товарищей?

— Что?! — в очередной раз задыхается он.

Я не отвечаю, а молча бью локтем в нос. Не ему конечно, а портрету дедушки Ленина. Стекло со звоном разлетается. Снежинский вздрагивает, а я поворачиваюсь лицом к стенду и аккуратно вынимаю из рамы оставшиеся осколки.

— Вот, — киваю я на вождя мирового пролетариата. — Смотрите, проблема решена. Так будет и с остальными задачами, не сомневайтесь, Эдуард Фридрикович. А кощунника и осквернителя мы найдём, обязательно найдём. И стекольщика направим. Так что, давайте уже дружить. Мне с вами ссориться нужды нет. А вам со мной?

Он ошарашенно смотрит на портрет, потом на меня, потом снова на портрет. А потом разворачивается и идёт к выходу.

— Эдуард Фридрикович, а вы по какому вопросу приходили?

Он даже не оборачивается. Ну что же, не очень приятный человек.

Я возвращаюсь в кабинет. Одна из девчонок с сосредоточенным лицом разговаривает по телефону. Увидев меня, она сразу оживляется:

— А вот он, вот он зашёл как раз!

Выслушав, что ей говорит собеседник, она протягивает трубку мне.

— Слушаю, Брагин.

— Ты чего там, уже в конфликты вступаешь?

— Что вы, Ирина Викторовна, — отвечаю я. — Никаких конфликтов, всё уже улажено. Человек непростой, конечно, но, кажется, вопросов больше нет.

— Ну, хорошо, если так, — усмехается Новицкая. — Вообще-то со Снежинскими уладить всё в принципе невозможно, но молодец, что не растерялся.

— Кто, я? Обижаете, Ирина Викторовна.

— Ну-ну, не зазнавайся, ведь это пока только одна незначительная победа.

— Ладно, не буду. Во сколько вы приедете с товарищами?

— Я одна приеду, — отвечает она. — Собирай комитет на шестнадцать часов.

— Понятно. Ладно, будем рады вас видеть.

— Голос-то нерадостный что-то. Расстроился, что каланча твоя уехала?

— Ирина Викторовна, — говорю я со смехом. — Вы, как всегда, в самую суть проблемы зрите. Восхищаюсь я вашей прозорливостью.

— Ну-ну, бесстыжая рожа. Рад небось, что здесь у тебя одни девки кругом, да ещё и в подчинении?

— Вы же знаете, для меня на первом месте всегда стоит дело. Решения съезда ВЛКСМ. А всё остальное вторично. Кроме… В общем за одним единственным исключением.

— На меня поди намекаешь?

— Разумеется, — подтверждаю я.

— То-то же, — усмехается Новицкая. — Ладно, всё. До встречи.

Я кладу трубку на рычаг.

— Ну что, девушки, давайте знакомиться? Я Егор. А вы кто?

Положение у нас вырисовывается следующее. В комсомольской организации швейной фабрики на учёте состоит восемьсот тридцать девять комсомольцев в тридцати пяти первичных организациях.

Комитет комсомола складывается из тринадцати человек — секретаря, заместителя секретаря, начальника штаба «Комсомольского прожектора» и заведующих секторами. Секторов у нас десять, а именно сектор политического образования, сектор учёта, производственный, учебный, спортивный, шефский, бытовой, культурно-массовый, и наставнический. В общем, целая орава комитетчиков, а ещё и в «Прожекторе» работают пятеро. Зачем столько…

Освобождённый работник один, только я. Остальные совмещают основную работу с общественной, но, насколько я понимаю, не слишком перенапрягаются на рабочих местах. Парней в комитете теперь двое, со мной. Есть ещё некий Валера Кулисевич, зав производственным сектором. Он из бригады наладчиков, очень серьёзный парень. В отличие от меня. Остальные — барышни.

Галя Алёшина мой зам — щуплая долговязая шатенка с двумя хвостиками. На вид ей лет двадцать семь, она носит очки, у неё острый, наверняка холодный носик, тонкие губки, большие глаза и очень серьёзный взгляд. И никаких следов косметики.

Аня Кузьмищева, крупная, пышущая энергией блондинка с сочными, чуть не лопающимися и постоянно улыбающимися, губами, возглавляет сектор учёта. Похоже, та ещё хохотушка.

И третья из присутствующих — Настя Курганова, начальник штаба «Прожектора». Миниатюрная брюнетка с короткой стрижкой «под мальчика». Она, в общем-то, даже немного напоминает мальчика. На ней клетчатая мужская рубашка и брюки.

— Девочки, — спрашиваю я, когда мы заканчиваем знакомиться. — У вас тут как заведено, на «ты», надеюсь?

— Конечно, Егор Андреевич.

— Тогда давайте просто Егор и тоже на «ты».

Они переглядываются.

— Галя, — обращаюсь я к своей заместительнице, — оповести, пожалуйста, всех членов комитета, что сегодня в шестнадцать часов у нас внеплановое собрание. Будет первый секретарь горкома.

— А Снежинский? — спрашивает она.

— Надеюсь, нет, — качаю я головой.

Девчонки хохочут.

— Егор Андреевич, — заливается смехом крупная Аня. — А лихо вы его отбрили. И правильно, а то он совсем уже охамел.

— А что он здесь делал? — интересуюсь я. — И кто он вообще такой. Сказал, что из обкома Комсомола.

— Да, зам заведующего производственным отделом. Он у нас передовиков курирует.

— А чего злой такой? На такого посмотришь, вообще работать не захочешь, не то что передовиком становиться.

Девчонки опять смеются.

— Какой вы весёлый секретарь, Егор Андреевич. Это здорово, мы вас любить будем. Всей комсомольской организацией.

Снова смех. Ну ладно, всё-таки, это приятнее, чем слёзы.

— А сколько вам лет?

— Так, девочки, давайте поддерживать дух товарищества и боевого комсомольского братства, а не бюрократической надстройки. Мы же договорились по имени и на «ты». А лет мне семнадцать.

— Ого…

Они замолкают и внимательно меня разглядывают. Теперь, буквально новыми глазами.

— Какой молодой и на ответственную должность.

— Да, молодой, но у меня сердце старика, а что касается ответственности, то она просто зашкаливает. Тем не менее, я буду остро нуждаться в вашей всесторонней помощи и поддержке. Надеюсь их от вас получить.

— Конечно, в нас не сомневайтесь, — говорит Настя, та, что из «Прожектора». — Но только нам от вас тоже нужна поддержка и всесторонняя помощь. У нас вот в штабе, например, работа очень сложная и люди её, как правило, не понимают или даже не одобряют. Особенно руководители низшего и среднего звена. И чтобы их убедить, нужно бывает применять весь свой опыт, вес и знания.

— Могу обещать, что всячески буду способствовать и помогать изо всех сил.

Настя кивает, но вряд ли мои посулы выглядят так уж убедительно. Тем более слишком активный «Прожектор» — та ещё заноза. Надо куда-то её перевести на повышение…

На столе звонит телефон. Галя смотрит на меня вопросительно. Я киваю, чтобы она ответила.

— Комитет комсомола, — говорит она. — Да, Олег Константинович, здесь, передо мной стоит… Поняла… Хорошо…

Она кладёт трубку.

— Егор… это вас… то есть тебя. Директор звонил, просит, чтобы ты прямо сейчас к нему зашёл. Хочет познакомиться.

— Отлично. Я и сам хочу. Подскажите мне только, где его кабинет находится.

Мне подсказывают и я иду. Прохожу мимо Ильича, лишённого стекла с неуважительной надписью и двигаю в приёмную.

— Здравствуйте. Я Брагин, новый комсорг.

Секретарша с любопытством меня осматривает и разрешает пройти в кабинет. Я прохожу и оказываюсь в довольно просторном помещении, отделанном некрасивыми деревянными панелями. За рабочим столом сидит крупный мужчина лет пятидесяти. Ровесники, значит.

Голова гладко выбрита, черты лица довольно крупные, практически монументальные. Он встаёт из-за стола и делает пару шагов навстречу мне. Действительно, человек-монумент, прям-таки каменный гость, командор. От его шагов пол дрожит.

— А вот и Егор, — говорит другой человек, тоже находящийся в кабинете. — Знакомьтесь, товарищи.

Этот другой человек — не кто иной, как Куренков. Неожиданная расстановка, однако.

Рукопожатие у директора крепкое, соответствующее фигуре, но мои кости выдерживают и остаются целыми.

— Очень приятно познакомиться, Олег Константинович, — по-рабочему сдержанно заявляю я. — И вас, Роман Александрович, очень рад видеть.

— Присаживайся, — указывает директор на место у приставного стола. Я сажусь и оказываюсь напротив Куренкова.

Похоже, работа здесь уже какая-то ведётся и начинать нужно будет не с нуля. Теперь, собственно, понятно, где истоки такого щедрого предложения от Вали Куренковой. Батя её спроектировал всю эту конфигурацию.

— Ну что же, — улыбается Роман. — могу с радостью сказать, что уже долго ждал этой встречи. Того, как мы обсудим все дела и начнём уже извлекать выгоду. Олег Константинович, могу порекомендовать Брагина, как отличного организатора. Мне уже доводилось работать с ним по другим направлениям, и я остался доволен. Так что пусть вас не смущает его юный возраст. Ему достанет умения руководить вашей большой комсомольской организацией и другой стороной, скрытой от посторонних глаз, но очень важной для всех нас.

— Что скажешь? — кивает мне Ярцев. — Справишься?

— Справлюсь, — говорю я твёрдо. — Хоть мы и не обсуждали ничего заранее, главную свою задачу вижу в том, наладить или усовершенствовать бизнес-процессы и постараться вывести производство на новый уровень прибыли.

— Хорошо, — соглашается директор. — Тогда тебе и карты в руки.

Немного двусмысленно с картами. Я улыбаюсь.

— А вот в карты с ним лучше не играть, — тоже улыбается Куренков. — Не советую.

— Ну, вы уж меня шулером не выставляйте, Роман Александрович — качаю я головой. — С кем можно обсудить нынешнее положение вещей? Для того, чтобы начать входить в курс.

— Да, со мной и с зам по сбыту. Завтра проведём совещание на троих и всё тебе расскажем.

На том и останавливаемся. Мы ещё како-то время разговариваем, а потом прощаемся. Выходим от директора вместе с Куренковым.

— Роман Александрович, — качаю я головой, — а вы великий комбинатор. Главное, меня даже не спросили. Странно, почему заранее не обсудили? Не были уверены?

— А чего спрашивать, и так с тобой всё ясно, — хмыкает он. — Как это ты там задвинул, налаживать бизнес-процессы? Вот. Надо налаживать, это правильно. Молодец, умеешь сказать красиво и весомо. Вот и давай, налаживай.

— А что там с Самойловым? — меняю я тему. — Вон как долго с вами не виделись. Расскажете уже, что там к чему? Что за чудеса?

— Расскажу, Егор, давай только в более удобной обстановке. Лады?

— Блин, таинственно как. Такое чувство, будто там целый роман. «Война и мир».

— Нет. Просто надо обмозговать ещё кое-что.

— Ну, тогда вот ещё что обмозгуйте. Я, конечно понимаю, корпоративная честь и всё такое, но Печёнкина надо к рукам прибирать. Интегрировать в наши процессы. Его особо и уговаривать не придётся. Ну, и через год надо его в Москву отправлять, либо к праотцам. Про праотцов шутка, конечно, но что-то делать надо.

— Хорошо. Давай мы с тобой встретимся, скажем завтра в обед или послезавтра. И всё обсудим. И про корпоративную честь тоже. Объяснишь, что это за зверь такой.

— Лады, — отвечаю я.

К четырём часам приезжает Новицкая.

— Здравствуйте товарищи. Все здесь? — спрашивает она.

— Все, — отвечаю я. — Галя, протокол.

— Да-да, Егор Андреевич. Я сама буду вести.

— Товарищи, — заявляю я. — Председателем сегодняшнего заседания предлагаю назначить Анастасию Курганову, начальника штаба «Комсомольского прожектора». Секретарём — Галину Алёшину, заместителя секретаря комитета комсомола. Возражения или другие предложения?

Все качают головами.

— Хорошо, — киваю я. — Голосуем. Кто за? Против? Воздержались? Единогласно. Прошу внести в потокол.

Курганова довольно бойко ведёт заседание. Молодец девчонка.

Слово предоставляют Новицкой. Говорит она немного. Характеризует меня с самой лучшей стороны и обещает всем нам помощь горкома.

— Ну, и в завершение своей речи, хочу вручить товарищу Брагину почётные грамоты обкома и горкома.

Вот это поворот…

— И с чего это ты решила мне боевые ордена вернуть? — спрашиваю я, когда иду провожать Ирину к машине. Это ты на фоне отъезда Марты подобрела?

— Так, Брагин, не зли меня. Опять ты меня бесишь, ясно тебе? Завтра вечером придёшь. Оправдываться будешь, а я посмотрю, что с тобой делать.

— Отлучение отменяется?

— Посмотрим на твоё поведение.

— Ты, кстати, говорят сегодня Снежинского победил? С ним надо очень аккуратно себя вести. Он страшно злопамятный. И если на кого начал зубы точить, обязательно вопьётся, да так, что мало не покажется. Подставит, оговорит, скинет и всё такое. Так что имей в виду.

Мало мне уродов, вот ещё один нарисовался.

После работы я ловлю попутку и еду в «Кавказскую кухню». Днём договорился встретиться с Цветом, хочу поговорить по поводу Киргиза. Знаю, разговор непростой и как бы Киргиз ни косячил, для Паши Цвета он всегда будет оставаться близким человеком, почти братом.

Разумеется, никакие сорок пять тысяч я Киргизу отдавать не собираюсь. Поэтому нужно что-то решать. Ведь он придёт и будет требовать. Я бы мог попытаться решить вопрос самостоятельно, так, как сам это вижу ссориться с Цветом мне пока не хочется. Совсем не хочется.

Конечно, врагов у Киргиза хватает, но в случае его безвременной кончины вопросы возникнут и ко мне. В общем посоветоваться надо. Очень хотелось бы закрыть эту тему.

Я выхожу из такси и подхожу к ресторану, проигрывая в голове, с чего я начну. Захожу внутрь, даю себя обыскать и двигаю к Цвету. Вон он сидит чуть в стороне от окна. С каким-то мужиком.

— Привет, — говорю я, подойдя к столу и испытываю трудно скрываемое недоумение. Напротив Цвета сидит Киргиз. Собственной персоной.

— Здорово, Бро, — говорит он с усмешкой. — Ты мне бабки принёс? Ну, давай выкладывая карты на стол.

Вообще-то не принёс…

Я молча сажусь за стол, не дожидаясь приглашения. Здрасьте-насте.

— Здравствуйте, товарищи, — отвечаю спокойно, но внутри заводится тревожный моторчик.

— Какие тебе тут товарищи, сука ты ментовская, — зло улыбается Киргиз.

Цвет никак не реагирует и выглядит непроницаемо.

— Где бабки, я тебя спрашиваю?

— Что-то не припомню, — хмурюсь я, — чтобы мы с тобой здесь договаривались встретиться.

— То есть, — ухмыляется он, — деньги готовы, просто с собой не принёс?

— Вообще-то не готовы, — пожимаю я плечами.

— Почему? — становится серьёзным он. — Собрать не успел?

— Может не успел, а может не решил ещё, как с тобой поступить.

— Да ты чё, — щерится Киргиз, — тебе недостаточно того, что я сказал? Тебе решение надо принять? А ты не боишься моего решения?

— А давай мнением авторитетного человека поинтересуемся. Цвет, как думаешь, если перевести на деньги, на сколько потянет спасение от мучительной и позорной смерти?

— Ты рот свой прикрой, понял? — превращается Киргиз в злобного, оскалившегося волка. — Если не хочешь удвоить свой должок.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Тогда переговорим позже.

— Говорили уже. Человек мой придёт, капусту ему отдашь. Ну, а если не отдашь, тогда уже и поговорим. Недолго только.

Сказав это, Киргиз резко поднимается из-за стола и, кивнув Цвету, выходит из зала.

Любопытно, что за всё это время Цвет не произносит ни слова. Я смотрю на него вопросительно.

— Что? — реагирует он.

— Да вот, пришёл, чтобы совета твоего спросить насчёт Киргиза, а он, я вижу, и сам у тебя советы спрашивает.

— Я советы не даю, — говорит он, пожимая плечами. — Рассказывай, чего хотел.

— Ну, ты сам видел, Киргиз меня прессует конкретно. Бабки требует. Надо бы с ним что-то порешать, да только он как бы твой человек. Поэтому у тебя и спрашиваю.

— И что ты хочешь с ним решить? Опять ментам сдашь?

— Да раскаялся уже тысячу раз, что пожалел его дважды. Надо было вальнуть его, из его же ствола, когда шанс был. Или этим сатанистам оставить, пусть бы его пикой проткнули. Не хотел грех на душу брать. Опять же, ты за него заступаешься. Брат твой. Ну, ты уйми, пожалуйста, брата своего в таком случае. Он, кстати, не особо горит братскими чувствами. Сукой ментовской тебя называет. Знаешь ты об этом?

— Что мне надо, я всё знаю, — кивает Цвет. — Сколько он хочет?

— Сорок пять. Три раза по пятнадцать. Сегодня первую пятнашку.

— А ты у него сколько подрезал?

— Пятнадцать. Взял в качестве компенсации за причинённый ущерб. Он знаешь, что…

— Я знаю, что он сделал, — перебивает меня Цвет и, чуть помолчав, добавляет, — Сегодня он меня на сходняк вызвал, говорит, короноваться будет и неплохо бы мою рекомендацию получить.

— Так он же не законник, как он может сходняк собирать?

— У нас каждый вор пока ещё может.

— А тебя там не вздрючат? За Сергача, например? Как-то странно… он случайно не на твоё место метит? Цвет одаривает меня тяжёлым взглядом и не отвечает.

— Слушай… — задумчиво произношу я. — А вот у меня есть идея. Тебе может понравиться. Я читал такую книжку, называется «Крёстный отец» и там описывалась одна интересная ситуация…

Из «Кавказской кухни» я еду на такси. Сижу сзади и, заново прокручивая разговор с Цветом, глазею в окно. Смотрю на вывески и лозунги, на спешащих людей, текущую своим чередом жизнь, и на мгновенье перестаю верить в то будущее, из которого якобы прилетел сюда.

А может, у меня просто что-что с головой, и я на самом деле Егор Брагин, а не вымышленный кем-то подполковник Добров? Нет, вряд ли… На проспекте Ленина мы долго стоим за троллейбусом, и я внимательно изучаю огромную красочную афишу. «Крупнейшее иллюзионное ревю под управлением Игоря Кио».

Надо будет сводить Рыбкину, посмотреть, как будут распиливать ящик с помещённой в него женщиной. И… вдруг на меня накатывают воспоминания. Я… Точно, да я ведь уже видел эту красную, такую манящую и притягательную, полную загадочности афишу!

Я… у меня даже дыхание перехватывает. Ведь я был на этом ревю. Как не быть, все ребята из класса ходили, и я тоже, с мамой, как сейчас помню. Я даже вспоминаю ассистентку в сверкающем блёстками купальнике с немного рыхлыми боками.

— Извините, — обращаюсь я к водителю, — а вы можете меня на Предзаводской отвезти? Мне на улицу Павленко надо, дом тринадцать.

— Рубль сверху счётчика. Я там никого не найду на обратную дорогу, — неохотно отвечает он и что-то бормочет под нос.

Я соглашаюсь на рубль. У меня вдруг возникает нестерпимое желание увидеть самого себя, того маленького, настоящего Егорку и его родителей…

Машина едет по немного странным, будто вышедшим из фильмов пятидесятых годов, улочкам Предзаводского, некогда посёлка, а в моё время уже микрорайона. Старые трёхэтажные здания, классическая архитектура, большой дом культуры. Всё построено немецкими военнопленными.

Квартира у нас была неплохая, но близость огромного химического комбината и удалённость от «цивилизованных» районов города обесценивали все плюсы. Ну, и криминальная атмосфера, странно большое количество бывших зеков, осевших здесь, и любящих бухнуть после смены работяг, превращали нашу часть города в закрытое гетто.

Я расплачиваюсь с таксистом и захожу во двор. Протоптанная через газон дорожка, перезревшие одуванчики, рассеивающие своих парашютистов, качели с почерневшей от времени деревянной доской, песочница с выбитым с одной стороны бортом… Я всё это узнаю, и сердце сжимает лёгкая грусть.

Разумом я понимаю, что странно тосковать по этой убогости, но сердце никак не соглашается, отзываясь на ожившие воспоминания.

— Здрасьте, баба Шура, — говорю я, проходя мимо первого подъезда.

Она, как всегда, сидит на лавочке и внимательно следит за происходящим. Сейчас она подозрительно смотрит на меня и провожает долгим недоверчивым взглядом. Поправляет белый хлопковый платок и подслеповато щурится.

Уже вечер, поэтому она поднимается на ноги и медленно идёт домой. Надо же, её имя само всплывает в памяти. Я дохожу до своего подъезда и останавливаюсь. Интересно, решусь ли я подняться и позвонить в свою квартиру, как сделал это в Риге? Нет, наверное, не сегодня…

Открывается дверь и оттуда выходит грузный и, как всегда, поддатый дядя Лёша, свирепый на вид, но добрый и мягкий внутри. Скоро он совсем сопьётся и почему-то умрёт. Не знаю почему, но помню его похороны и музыкантов из оркестра, такого же, что провожал в последний путь Айгуль.

Из-за дяди Лёши выскакивают три сорванца. Нет, одна девочка и два мальчишки. Ленка, Севка… Надо же, я помню их имена… и я… Да, это же я…

Не могу сказать, что земля уходит из-под ног, но, что ни говори, момент довольно волнительный.

— Егор, — окликаю я себя…

Маленький семилетний Егор останавливается и, чуть нахмурившись, смотрит на меня, а потом, ничего не ответив, припускает вдогонку за своими друзьями, а я вдруг вспоминаю этот вечер. Всё до мелочей. И даже узнаю запах. Вечерний воздух с разлитым в нём букетом химических соединений.

Бах! Бах, раздаётся вдруг с середины двора. Это Севка. У него в руке маленький револьвер. Я тут же вспоминаю гладкий блестящий металл и его прохладную тяжесть. Барабан у него не крутится, но зато вставляется рулончик с пистонами. Стреляет он удивительно громко, и я вспоминаю, как сильно хотел иметь такой же, но у нас они не продавались. Севке его привёз отец из Ленинграда.

— Дай мне! — кричу я и тяну руки к револьверу.

То есть, конечно, не я нынешний, а тот я, маленький Егор Добров. Севка даёт, он не жадный, и я с восторгом несколько раз подряд жму на спусковой крючок, а Ленка закрывает ладошками уши и визжит. Вот значит, откуда во мне вся эта воинственность и любовь к оружию…

И тут, как и в прошлый раз, из-за железного гаража появляется парень лет четырнадцати. Грязный, неумытый и бесхозный. Он подбегает к детям и выхватывает у маленького меня пистолетик.

— А ну, — кричит он, — дай посмотреть. Да не ссы, чё ты! Щас отдам! Не ной!

Сказав это, он поднимает руку над головой и нажимает на курок.

— Обманули дурака на четыре кулака, — хохочет хулиган.

— Отдай! — кричит Севка.

— А ты полай! — усмехается наш обидчик и отвешивает Севке пендаль, от которого тот валится с ног.

Ленка начинает лаять, но переростка это лишь сильнее веселит, и он продолжает гоготать. Егор Добров бросается на него и со всей силы толкает, но едва может сдвинуть обидчика с места. Зато злой подросток легко справляется с Егоркой и зажав его нос между согнутыми указательным и средним пальцами, хочет поставить «сливку». Это больно и унизительно.

И в этот момент появляется какой-то парень, неизвестный защитник притесняемых, местный Робин Гуд. Он хватает хулигана за ухо и тихо говорит:

— Быстро отдал.

И я вдруг вспоминаю лицо этого парня. Точно! Оказывается, оно очень хорошо врезалось в мою детскую память. Это же лицо… Егора Брагина.

Я крепко держу пацана за ухо и повторяю:

— Быстро отдал детям игрушку.

Перепугавшись и, судя по всему, будучи смелым лишь с тем, кто младше и слабее, он опускает руку с пистолетиком и отдаёт его Севке.

— Я пошутил, отпусти, — тянет он плаксивым голосом, — отпусти-и-и-и…

Я отпускаю, и он с места задаёт знатного стрекача. Отбежав метров на десять, он останавливается и орёт, повернувшись ко мне:

— Козёл! Я тебя вы*бу! Ты понял?!

Я наклоняюсь и подбираю обломок кирпича. Замахнуться не успеваю, потому что этот фрукт демонстрирует хорошо отработанные инстинкты пса и моментально убегает. Он ещё раз останавливается и что-то злобно выкрикивает из-за гаражей, но уже нельзя разобрать, что именно.

— Спасибо, дяденька, — говорит Севка.

Он всегда был вежливым.

— Пожалуйста, отвечаю я и не спускаю глаз с маленького себя.

— Дяденька, а вы кто? — спрашивает Ленка.

Она улыбчивая, круглолицая и большеглазая, с длиннющими ресницами, делающими её похожими на куклу, умеющую говорить слово «мама». В будущем станет телеведущей на местном канале. И вот, она спрашивает, кто я.

Я прекрасно помню, что ответил дяденька, с которого все мы не сводили глаз в тот вечер. Ведь во многом это определило мою дальнейшую судьбу. Его ответ отпечатался в моём мозгу и заставил выбрать тот путь, который я выбрал. Ну, может, и не заставил, но подтолкнул, это уж точно.

«Я мент в штатском», — ответил тогда Егор Брагин, и Егор Добров тоже очень захотел стать таким же таинственным милиционером в штатском, чтобы, как Чёрный тюльпан или Зорро, появляться в нужный момент, защищать слабых и мстить подлым и сильным.

Но вот вопрос, хочу ли я такой судьбы для Егора Доброва? Нет. Разве не пожалел я миллион раз о том, что стал ментом? Пожалел. Так зачем портить себе жизнь? Значит нужно ответить что-то другое. Например, сказать, что я программист, разработчик видеоигр, экономист или юрист… Нет, юрист слишком рискованно, можно и из юристов в менты попасть… А может, сказать, чтобы в две тысячи восьмом обязательно купил побольше биткоинов?

Я набираю воздух и, пристально глядя в глаза маленькому Егору отвечаю то единственное, что, собственно, и должен ответить:

— Я… мент в штатском…

Ничего не происходит. Не раздаётся гром и огненный столп не обрушивается на меня. Дети убегают в сторону дома, а я, постояв немного, иду на остановку автобуса. Ну, какой из меня программист, в конце-то концов?

Придя домой, первым делом я звоню Наташке. Нехорошо с ней получилось — исчез с выпускного, ничего не сказал. Что она обо мне подумала? Ладно, неважно, уж как-нибудь выпрошу у неё прощение. Обрадую её, и ей не захочется на меня дуться. Свожу её в цирк…

Трубку поднимает дядя Гена.

— Слушаю вас.

— Дядь Ген, привет. Это Егор.

— А, здорово, Егор.

— Позови Наталью к телефону, пожалуйста.

— Наталью? — усмехается он. — Так нет её. Упустил ты голубку свою. В Новосиб она сегодня укатила.

— Чего так? — удивляюсь я.

— Как чего? В универ будет поступать. Там тётка у ней, сестра моя. Вот у тётки и поживёт, пока будет готовиться, а там общагу дадут. Так что проворонил ты своё счастье. Там женихов знаешь сколько… Но ты не грусти, Егорка. Она тебе письмецо оставила. Заходи, я тебе передам.

— Письмецо? — повторяю за ним я. — Ладно, сейчас забегу. Пойду с Раджем гулять и забегу.

— Ну, забеги, Ромео, — хмыкает он и бросает трубку.

Какого хрена! Она ведь даже не предупредила. Странно… очень странно и на неё непохоже. Я выскакиваю во двор и, не дав собаке даже опомниться, сразу бегу к Рыбкиным. Гена открывает дверь и выглядит трезвым, что тоже странно.

— Заходи, зятёк, — кивает он, — несостоявшийся. Две новости у меня. Одну ты уже знаешь. Дочь моя села на поезд и отправилась во взрослую жизнь. А вторая та, что на этой неделе будем твоего Фрица поганого брать. Его и подельников. Вот так-то. А, есть ещё третья. Сам догадайся. Посмотри на меня и догадайся.

Я внимательно его осматриваю и делаю осторожное предположение:

— Зашился?

— Тьфу на тебя, — мрачнеет он. — Почему зашился-то? Просто завязал и всё. Не пью больше.

— Молодец, — киваю я, — рад, что ты внял голосу разума. Поздравляю. Давай письмецо-то от дщери твоей.

Он протягивает конверт, и я не глядя запихиваю его в карман.

— Про Фрица я могу сообщить оперативные данные, прошу их учесть, при планировании задержания.

— Ладно, — соглашается Рыбкин, — давай свои данные.

— Завтра или послезавтра, — отвечаю я. — Созвонимся, дядь Ген. Побежал я. У меня ещё пёс негуляный.

— Ну-ну, пёс, — хмыкает он. — Беги уж, читай.

Действительно, мне не терпится прочитать это послание, но у дома меня поджидает смурной тип с железными зубами.

— Здорово, Бро, — цедит он. — Давай бабки.

— Скажи Киргизу, что я не успел собрать, — отвечаю я. — Будут дня через два, но сразу тридцать. Скажи, Цвет всё разъяснил. Бабло будет. Сумеешь запомнить?

Он сплёвывает под ноги:

— Сумею. Только это ещё не всё.

— Ну, а что ещё?

— Тебя Парашютист вызывает.

— Вызывает? — хмурю я брови. — А кто такой Парашютист, чтобы меня вызывать?

— Твой новый батя, ёпта… Прыгай в тачку.

Он кивает на «Копейку», стоящую рядом и вылезающего из-за руля бугая.

— Да мне похеру ваш Парашютист, — отвечаю я.

— А ты ему походу не похеру, — пожимает плечами железная челюсть. — Лезь в тачку.

Я, конечно, как колобок — и от бабушки могу уйти, и от дедушки. Но надо ли? Может, в свете последних событий стоит узнать, чего он хочет, Парашютист этот? Как-то странно он ведёт себя. В прошлый раз, когда мы виделись, он едва в штаны не наделал, а сейчас явно нарушает директиву Цвета и приближается ко мне ближе, чем ему разрешено.

Возможно, там хороводит мой «друг» Киргиз. Что же, посмотрим…

— Ну, ладно, — равнодушно говорю я и пожимаю плечами. — С собакой догуляю, домой её заведу и поедем.

— В тачку, сказал! — наседает серебряная челюсть. — Плохо слышишь, что ли? Или не догоняешь просто?

— Я-то, хорошо слышу, и даже догоняю неплохо, а вот ты походу имеешь когнитивное расстройство. Я же тебе ответил. Значит услышал, то, что ты сказал, правильно?

Я усмехаюсь и поворачиваю в сторону.

— Э! — бросает мне в спину зубастый и, догнав в один, шаг хватает за плечо.

Радж этого допустить никак не может и поэтому моментально оказывается рядом. Он начинает злобно рычать и лаять.

— Тише, Раджа, тише, — успокаиваю его я и, резко повернувшись, сбрасываю руку с плеча. — Ещё раз прикоснёшься, сломаю, авторитетно заявляю.

Для убедительности я заламываю руку зубастому, поворачивая его, как балерину, на сто восемьдесят. Бугай из-за руля устремляется ко мне, но я отпускаю серебряную челюсть прежде, чем тот приближается. Биться с ними я не собираюсь.

— Или ждёте, или сваливаете, всё просто, — говорю я и, как коня, потрепав собаку по холке, веду на прогулку.

Вернувшись через пятнадцать минут, вижу понурых бандосов, ждущих у моря погоды. По моим соображениям, мочить меня Киргиз ещё не готов, поскольку деньги ему, действительно нужны. Так что, посмотрим, чего он хочет.

— Мам, покорми, пожалуйста, Раджа. Я отойду ненадолго, — кричу я, запуская пса домой, и возвращаюсь во двор.

Подхожу к машине и забираюсь на заднее сиденье. Мои сопровождающие тоже садятся в машину. Один — за руль, второй — на место переднего пассажира.

Едем по вечернему городу, правда совсем недолго. Сначала по прямой по 50 лет Октября в сторону больницы, где я лежал с Платонычем. Если честно, такое чувство, будто прошло уже сто лет с тех пор… Потом сворачиваем к Крытому рынку и останавливаемся у «Волны». Это ресторан. Насколько мне известно, далеко не самый лучший.

Это потом, в оптимистичные двухтысячные здесь на некоторое время воцарится гастрономический дух, и каким-то ветром сюда занесёт французского шефа. Правда, еда будет странной и не совсем французской, зато очень дорогой. Но до этого ещё дожить нужно. Ну, а сейчас здесь дух не гастрономический, а базарный. Близость рынка и обилие удачливых купцов из среднеазиатских республик, а также странная, вокзального вида публика, тусующуюся вокруг, всегда рисовали в моём воображении картины из Ростовской жизни. Ростов-папа и всё такое. Как там в песне поётся, «В Ростове шикарные плюхи» …

Мы выходим из машины и идём почему-то не к главному входу, а за угол. А там, пройдя через служебный вход, двигаем по тёмному коридору с крашеными стенами и бетонным полом. Потом мы неожиданно оказываемся на большой и шумной кухне. Стены здесь обложены белым кафелем, повсюду снуют люди в поварских куртках и колпаках, горят конфорки большущих газовых плит, а внушительных размеров электрические котлы парят как пробуждающиеся вулканы.

Мы, как ни в чём не бывало проходим через кухню, преодолевая завесу из пара и запаха солянки. Выходим в вестибюль с туалетами и проходим в дверь с надписью «Не входить». Это небольшой салон или кабинет. В центре стоит стол, покрытый белой скатертью, плотно заставленный блюдами с едой и бокалами. У стены стоит немного просиженный диван с пёстрой обивкой и такое же кресло.

За столом сидит Парашютист.

— Какие люди, — довольно скалится он. — Я уж думал, что ты не придёшь. Что так долго?

Он делает знак моим конвоирам, они отходят в сторонку и садятся на диван.

— Присаживайся к столу, Бро, — продолжает он. — Бери, что на тебя смотрит. Угощайся.

Я сажусь, но на еду, разумеется, не обращаю никакого внимания. Смотрю на Парашютиста, ожидая объяснения.

— Да ты угощайся, чё стесняться-то? Я же тебя приглашаю.

— Так это приглашение было, — усмехаюсь я, — а я думал требование.

— Приглашение, конечно, — фальшиво улыбается он. — А что, ребята перегнули с уговорами?

Я хмыкаю, но ничего не говорю. Из вежливости кладу на тарелку пару тонких ломтиков балыка.

— Я вот решил, — ласково говорит Парашютист, — поближе с тобой познакомиться. Да ты ешь. Водку будешь? Борек, свисни там халдея.

Водитель поднимается с дивана и выходит из зала.

— Мне нельзя после травмы, — отвечаю я, не сводя с него глаз.

Он похож на крестьянина. Прямые соломенные волосы подстрижены не под горшок, конечно, но как-то безыскусно. Водянистые серо-голубые глаза смотрят с хитрецой, мясистые щёки покрыты оспинами.

— Кто не курит и не пьёт, — глумливо хихикает он, — тот здоровеньким помрёт. Так что ли?

— Так мы же не торопимся, — усмехаюсь я. — Поживём — увидим.

— И то верно, — соглашается Парашютист. — Но и часа своего не знаем. Правильно?

— Я молча киваю.

— Ну, и как тебе под Цветом живётся? — двигается он дальше. — Подо мной было бы лучше. Стопудово, отвечаю.

Да ты что? Серьёзно? Желаешь баблишко в свои карманы перенаправить? Ну, ты шустрый малый, вперёд всех подсуетился.

— Хочешь, чтобы я твоим данником стал? — делаю я удивлённое лицо. — А зачем это мне?

— Ну, как зачем? Ты же умный кент, говорят. Платить мне будешь меньше, чем Цвету, охранять тебя лучше, чем он буду, опять же с Киргизом порешаю. Чем плохо? Всяко лучше, чем сейчас. Я же не зверь половину брать.

— А с крышей как? И с крышей порешаешь?

— А-ха-ха, — смеётся он, делая хитрое лицо. — Думаешь, я не знаю, что ты с крышей напрямую завязан? Знаю. Я всё знаю, так что думай. Выгода налицо. Ты ешь-ешь…

— С Киргизом замириться — это дело, конечно, — киваю я. — Парень он толковый и жалко с ним собачиться. Да вот только Цвету это всё не понравится, как пить дать. И как с ним решать? И ещё вопрос немаловажный. Сколько ты хочешь?

— Цвета не бойся, это моя забота. Главное, сам не кипишуй и ничего ему не говори. Он мне дохера бабок должен, так что отдаст тебя в счёт долга. Ты главное не менжуйся, я с ним сам перетру. Так что всё путём будет. Ну как тебе такое?

Он подмигивает и внимательно смотрит мне в глаза. Губы его вроде бы растягиваются в улыбке, да вот только глаза остаются холодными и злыми.

— Красиво всё на словах-то, — задумчиво говорю я, — да вот только жизнь всё расставляет по-своему. А если не сложится у тебя с Цветом? Он явно не в восторге будет. А мне потом как с ним работать? Не, я против него не попру.

— Да говорю тебе, Цвета на бойся. Сегодня он есть, а завтра пойдёт другими делами заниматься. Главное, чтобы мы между собой договорились. Ты, да я.

— Я тебя услышал, — киваю я. — А что с Киргизом? Как с ним решить хочешь?

— Ну, а чё тут решать-то? Пятнадцать штук по-любому вернуть надо, тут хоть как крути. А остальные он простит. Я его попрошу, он ведь в доле со мной будет.

Неужели он серьёзно всё это говорит? Или это типа такая тупая проверка на вшивость? Но с чего бы ему-то меня проверять? Вряд ли ему Цвет бы дал такую команду. И он явно заодно с Киргизом, или, по крайней мере, в одном союзе. Ведь за бабками Киргиза приехал человек Парашютиста.

— Ты подумай, — продолжает он. — Я тебя не тороплю, конечно, хотя времени у нас в обрез.

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому, что я буду с Цветом долги выравнивать, так что ясность поскорее нужна. Ну, и ты сам-то подумай, насколько бабок станет больше, когда мы тебе будем лишних двадцать процентов оставлять.

— Не лишних, — качаю я головой.

— Ну вот, сам видишь.

Блин, что за тупая игра. Мне очень хочется встать и отправить этого Парашютиста куда подальше. Ну, ладно он, но Киргиз-то должен понимать, что вот этой лабудой очень сложно будет меня переманить. Невозможно даже.

И зачем им моё согласие, если они считают, что я просто плачу Цвету, а не являюсь его полноправным партнёром? Сами дело вести не умеют и поэтому хотят заручиться моей лояльностью?

Кажется, назревает переворот и мне предстоит пройти через него так, чтобы не оказаться вовлечённым в междоусобную брань криминальных элементов.

— Да ты хавай, малой. Чё, как неродной-то? Ты главное, это… Цвету чтоб ни полслова, понял? Он ведь тебя моментом закопает, если узнает, что ты за его спиной чё-то трёшь.

А тебя не закопает? Ты же видел, что с Сергачом было. Я ничего не отвечаю, пытаясь понять, что делать. Извечный вопрос. Пока решаю, прокручиваю в голове все возможные выходы из ситуации, он гнёт своё:

— Пойми, ему-то похеру, ты дело ведёшь или ещё кто. Незаменимых нет.

— А тебе значит, не похеру? — спрашиваю я.

— Не, ну если ты нормально капусту рубишь, зачем мне тебя убирать, правда? Тем более, как мне сказали, ты пацан правильный, с понятиями. Опять же, без тебя дело встать может, ты же у нас тут специалист.

Так, вообще какая-то хрень пошла. Явно он обо мне ничего не знает, да и вообще о предмете разговора имеет смутное представление. Либо это какая-то подстава, либо ему самому навешали на уши крепкой лапши.

Пока я пытаюсь сообразить, что происходит, открывается дверь и в зал заходит Фриц. Парашютист поднимает на него тяжёлый взгляд недовольного хозяина. Так должно быть он стал бы и на меня смотреть, перейди я к нему в подчинение.

— Ты в уши долбишься-на? — бросает он. — Я тебе, где сказал быть? Тебя чё, в натуре, в розыск подавать надо, мля? С мусорами тебя разыскивать? Ты собрал?

— Не полностью, — начинает отвечать он, оправдываясь. — Тарасов попросил пару дней по…

— Да мне не надо рассказывать, кто и что у тебя попросил! — осаживает его Парашютист. — Смотри, как бы я тебя не попросил под товарняк прыгнуть. Расскажи вон Саньку. И отчёт полный дай.

Фриц отходит к дивану.

— Тупой, в натуре, — качает головой Парашютист. — Только и умеет, что девок портить. Студент, мля. Щас.

Он встаёт из-за стола и подходит к дивану. Идёт очень важно, с чувством собственной значимости, всем видом показывая, какой он охренительно крутой босс. Стало быть, его дружелюбно-заискивающий тон по отношению ко мне, я должен воспринимать, как величайшую милость. Да, так и есть, должно быть.

— Санёк, ну чё этот непуть, блудень в натуре, голимый, добыл чего?

— Ну а чё такого, — обиженно восстаёт Фриц, — он ведь мне прямо…

— Это я тебе прямо сейчас пропишу, ты понял, фуфломёт, в натуре? Иди и уделай его, порви на куски, но, чтобы бабки были, ты въезжаешь? Или отрежь ему что-нибудь. Ясно тебе? Исчезни с глаз моих.

Встретившись с Фрицем взглядом, я ему подмигиваю и тоже поднимаюсь из-за стола.

— Короче, Бро, — снова обращается ко мне Парашютист. — Думай давай, да не затягивай, гляди. Я тебя жду, в натуре, с объятиями. Мораль в том, что не ссы, со мной лучше будет.

Фриц уходит.

— Я слыхал, ты этому олуху, — кивает на дверь Парашютист, — отвёртку в зад вогнал?

— Не сошлись во мнениях, — пожимаю я плечами. — Он тогда сам по себе был.

— Был-был, да это я просто интересуюсь. Ладно. Короче, я тебе всё сказал.

— Я тебя услышал, — повторяю я с серьёзным видом и выхожу из зала.

Выйдя за дверь, я сталкиваюсь с Киргизом. Он явно удивляется, увидев меня.

— Ты чего тут? — спрашивает он.

— Твой новый босс на беседу приглашал, — хмыкаю я.

— Чего? — презрительно щурится он.

— Говорит, надо от Цвета к нему уходить. Вот, никак не пойму, что бы это значило.

— Вот же тупой баран, — зло цедит Киргиз. — Дёргают его за язык.

— Ещё говорит, что с тобой все вопросы уладит. Ну, то есть, наши с тобой дела.

— У меня с тобой никаких дел нет. Ты бабки принёс?

— Нет, — качаю я головой. — Надо ещё несколько деньков. Не успел собрать.

— Сука, Бро, счётчик включу, будешь всю жизнь на меня горбатиться. В прямом смысле, как раб. Даю тебе два дня, потом разговор другой будет. Если будет, конечно.

Он идёт в зал, задев меня плечом и зло хлопает дверью. Везти меня домой никто не собирается, и я иду пешком, благо, здесь по прямой недалеко, минут двенадцать быстрым шагом.

Я останавливаюсь у ближайшего телефон-автомата и набираю номер Цвету. Трубку снимает он сам. Я подробно рассказываю о состоявшемся разговоре.

— Не кипишуй, — говорит он. — Прорвёмся. Пока всё ожидаемо. Надо просто получше подготовиться. Как ты и сказал.

— Ну, скажу прямо, он меня удивил, конечно. Торопится больно, тебе не кажется?

— Парашютист немного туповат, сам видишь. Спит и видит себя паханом всех паханов. Вот и сейчас шкуру неубитого медведя делит. Ладно, ты всё правильно ему сказал.

— Значит, будем делать, как я предложил?

— Посмотрим, — отвечает Цвет. — Сегодня ещё с кентом одним переговорю и решу.

Утром, как только я прихожу на фабрику, меня вызывают к директору на производственное совещание. Помимо него, в кабинете оказывается полный, немного рыхлый человек. Это, похоже, и есть зам по сбыту.

Ему лет сорок, физиономия выглядит самодовольной, губы и глаза едва сдерживают улыбку. Чуть рыжеватые волосы слегка вьются и выглядят непослушными.

Вместе с директором они составляют парочку крайне непохожих друг на друга людей. Один из них твёрдый и монолитный, как скала, а другой мягкий и аморфный, как холодец. Впрочем, это лишь внешность, что там у них внутри, будет ясно несколько позже.

— Это Дмитрий Аркадьевич Спицин, а это Егор Андреевич Брагин, — представляет нас директор.

— Очень приятно.

— Взаимно…

— Ну, что же, — говорит Ярцев, — поскольку мы все в одной лодке, и в общем-то, понимаем, чего хотим добиться, предлагаю говорить прямо и открыто, оставив язык Эзопа.

Мы со сбытовиком киваем.

— Давайте начнём сразу с проблем, — продолжает он, — которые нам предстоит решать в первую очередь. Во-первых, мы подошли к тому, что у нас наметился дефицит сырья. Ткани, фурнитура, да, собственно, и модели. Они не отвечают требованиям времени. Нужно шить джинсовые брюки и куртки. А джинсовой ткани хорошего качества мы не имеем. Заклёпки, замки, этикетки — всё это тоже ненадлежащего качества.

Сбытовик кивает практически после каждого слова директора.

— Следующая проблема, — продолжает тот, — это чрезмерно развившаяся активность «Комсомольского прожектора». Начальник штаба Курганова слишком рьяно занимается поисками нарушений и идёт буквально по пятам за нами. Егор Андреевич, надо будет с ней что-то решать, потому что сейчас она перекраивает графики рабочих смен и нарушает наш, так называемый, ночной процесс. Мы же не можем всех работниц использовать для наших целей, ну, вы понимаете. А она со своими улучшениями и оптимизацией нам все карты путает.

— Совершенно верно, — подтверждает рыхлый зам.

— Ещё у нас намечается проблема со сбытом. Поскольку джинсы по официальным каналам мы продавать не можем, нам нужно выстраивать собственные линии сбыта. Вот, собственно, основные задачи, которые мы надеемся решить с вашей помощью, Егор Андреевич.

— С Кургановой я позанимаюсь, — киваю я. — По остальным позициям… Мне нужно больше информации. Если имеется какая-то отчётность, хотелось бы с ней познакомиться, да и вообще понять более точно, как всё работает.

— Это не вопрос, — кивает Спицын. — Сейчас, прямо после совещания можем всё посмотреть, пройти по цехам, глянуть на склад. Я вам всё расскажу и покажу.

Мы ещё какое-то время обсуждаем наши дела, а потом я ухожу с замом знакомиться с делами. На лестнице мы сталкиваемся с Настей Кургановой.

— Здравствуйте, — говорит она, останавливаясь. — Егор, мне нужно поговорить.

— Привет, Настя, — отвечаю я. — Я сейчас занят с Дмитрием Аркадьевичем. Он согласился познакомить меня с производством. Давай чуть позже поговорим.

Она нетерпеливо поджимает губы.

— Боюсь, — отвечает она, — это не терпит отлагательства. Вопрос серьёзный.

— Ну хорошо, говори, решим его оперативно.

Курганова бросает короткий взгляд на Спицына и мотает головой.

— Нет, это может… В общем, я думаю, нам нужно вызывать ОБХСС. Мы с ребятами кое-что обнаружили…

— Серьёзно? — спрашиваю я с неподдельной тревогой в голосе. — Что-то требующее немедленного решения?

— Боюсь, что да, — кивает головой начштаба «КП».

— Ну что же, идёмте скорее в комитет. Думаю, Дмитрию Аркадьевичу тоже будет необходимо послушать.

Курганова снова бросает короткий взгляд на Спицына и качает головой.

— Я бы хотела сначала с вами это обсудить… прежде, чем обращаться к руководству предприятия…

Вот ведь какая. Неловкая, конечно, ситуация… Главное, надо вести себя естественно.

— Ну, хорошо… — я поворачиваюсь к Спицыну. — Извините, Дмитрий Аркадьевич, сначала мы должны сами всё тщательно взвесить, чтобы не наводить беспочвенные подозрения, а тем более, обвинения, а потом уже будем выходить на уровень руководства.

Он нервно крякает.

— Это неслыханно! — бросает он возмущённо, но кивнув, разворачивается и уходит, возвращается обратно.

Думаю, идёт к директору, а я с Настей Кургановой захожу в её маленькую коморку, где стоит небольшой стол и четыре стула. На стене рисованные портреты Ленина и Дзержинского. У окна, закрывая свет, громоздится внушительного размера сейф.

— Ну, — вопросительно киваю я, — чего нарыла? Рассказывай.

— Егор, я, конечно, не на сто процентов уверена, но, думаю, милиция разберётся, что и как.

— Разберётся, ясно дело. Но если тревога будет ложной, тебе неслабо прилетит по ушам. Да и для репутации всего предприятия будет нанесён удар.

— Вот же все заладили! — закипает она. — Доброе имя, да доброе имя! И ты теперь с этой репутацией туда же! А хищения, значит, пусть процветают, лишь бы только никто о нас плохо не подумал? Так что ли?

О, как разошлась, личико красное, густые брови сведены, нахмурены, грудь вздымается, кулаки сжаты. Горит человек на работе.

— Нет, мой дорогой товарищ, — отвечаю я, сдерживая улыбку. — Не так. За то, что ты со своими соратниками выявила нарушения, я тебя благодарю. Хищениям не должно быть места в нашей жизни, и мы хотим защитить общество от подобных проявлений. Но ты сама подумай. Если обвинишь человека и все будут смотреть на него, как на врага, а потом выяснится, что он не причём, невиновен, каково ему будет?

— Да, я это всё понимаю, но у нас на складе, — понижает она голос, — имеется неучтённая продукция.

— Точно? — прищуриваюсь я.

— Боюсь, что да. Сегодня меня туда не впустили, иначе я бы сейчас тебя туда отвела, но вчера мы с ребятами проводили сверку и обнаружили изделия, которых вообще нет в нашем плане.

— И что это за изделия?

— Брюки мужские, хлопчатобумажные, синего цвета. Джинсы.

— Джинсы? А мы что, шьём джинсы? — удивляюсь я.

— В том-то и дело, что нет.

— И ты сама их видела?

— Видела, хоть и не разглядывала, — твёрдо говорит она. — У нас есть две бригады, которые постоянно заняты на сверхурочных работах. Мы беспокоились, что это нарушает их права, но они все в один голос утверждают, что всем довольны.

— Так они, наверное, получают надбавку за сверхурочные?

— Разумеется.

— Ну, поэтому и довольны, — пожимаю я плечами.

— Так вот они, наверное, и шьют левак.

— Левак? На фабрике? Думаешь, это возможно? Нужно ведь сырьё провести по бумагам и потом всё это… ну… короче сфабриковать кучу поддельных документов. Это возможно только с ведома руководства. Ты об этом не думала?

— Ну да, в том-то и дело, поэтому я и не хотела обсуждать проблему при замдиректора.

— А может, нужно было всё-таки задать вопросы? Вдруг есть простые объяснения всему, что ты нашла. Ты не обращалась к руководству?

Она достаёт из сейфа пачку бумаг.

— Во-первых, руководство-то как раз и вставляет палки нам в колёса, а, во-вторых, я им не доверяю, поэтому не могу к ним обращаться. Ты человек новый, поэтому я и рассказываю тебе всё это. Вот смотри сколько у меня здесь бумаг и зафиксированных подозрительных фактов. Это всё уже подготовлено нами для ОБХСС. Так что, нужно вызывать.

— Уверена?

Она задумывается, но тут же трясёт головой и подтверждает:

— Уверена.

— Хорошо. Тогда давай вызывать.

— Прямо сейчас?

— Ну а чего тянуть? Все на борьбу с хищениями социалистической собственности.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Ты единственный, кто сразу со мной согласился…

— Я придерживаюсь такого мнения, что, если ты с твоими бойцами проделала большую работу, и все вы пришли к единому заключению, значит нужно доводить дело до конца. Не переживай, если вдруг окажется, что тревога ложная, я тебя на съедение не отдам.

— На съедение? — растеряно повторяет она.

— Ну, разумеется. Если окажется, что все эти факты неверно интерпретированы, на тебя обрушится недовольство начальства. Ты же это понимаешь?

— Да, — говорит она уже не так твёрдо.

— Разгневанное руководство может даже попытаться тебя уволить.

— Понимаю, — кивает она.

— Но мы тебя отстоим, не переживай. Только я хотел бы глянуть бумаги, разумеется.

Настя несколько секунд размышляет над моими словами, и пауза затягивается.

— Хочешь показать только милиции?

— Да, — несколько раз кивает она. — Милиции.

— Ты прям, как группа Гдляна и Иванова, — усмехаюсь я. — Что вот с тобой делать? А вдруг там чепуха какая-нибудь?

— У меня такое чувство, будто ты тоже хочешь меня отговорить, — чуть прищуривается она.

— А ты та ещё штучка, — качаю я головой. — Может, тебя в школу милиции направить от предприятия? Принципиальная, целеустремлённая, подозрительная, будто из тридцать седьмого года. У тебя парень-то есть?

— Что? — она вдруг вспыхивает, краснеет и, резко вздёрнув подбородок, восклицает девичьим звенящим голоском. — Какое это вообще имеет значение?!

— Никакого, это я так для себя, чтобы понимать, есть ли у меня шанс. Ладно, пошли звонить. Запирай вещдоки свои.

Я выхожу из её коморки. Вот же заноза в одном месте. Не успел ещё работать начать, а вся деятельность уже оказалась под угрозой. Захожу в комитет комсомола и беру в руки телефонный справочник.

— Может, по ноль-два? — предлагает вошедшая следом за мной Курганова.

Я не отвечаю. Просматриваю номера и, выбрав, что мне нужно, кручу прозрачный диск. Тёмно-красный «Вэфовский» телефон сверкает гранями. Новенький, похоже недавно только поставили. Набираю я, конечно же, номер из головы, по памяти. Звоню Баранову.

— Майор Баранов, — отвечает он после второго гудка.

— Здравствуйте, вас беспокоит секретарь комитета комсомола Швейной фабрики «Сибирячка» Егор Брагин.

— Угу, — соглашается он.

— Вот какое дело, товарищ майор. Наш штаб «Комсомольского прожектора» считает, что вышел на серьёзные нарушения и, возможно, даже хищения. Могли бы вы организовать немедленную, но аккуратную проверку, чтобы не привлекать лишнего внимания?

— Ну… соображает он, — так-то можно. — Мы с ДК твоим уже практически закончили. Там мелочёвка, конечно, но за горло можно схватить. Так что, ждём команду. А на фабрике такая же задача?

— Нет-нет, совсем наоборот. У начальника штаба «КП» есть материалы. Я с ними не знаком, но она уверена, что дело нечисто. Поэтому ваша помощь просто необходима.

— Ладно, объяснишь потом.

— Хорошо, — с энтузиазмом отвечаю я. — Только для начала, может быть, не нужно бригаду? Может, вы сам приедете и посмотрите сначала на материалы, а там уже и решите, проводить проверку или нет?

— Что значит решите! — сердито шепчет Настя. — Обязательно проводить.

— Когда надо, сегодня что ли? — пыхтит майор.

— Если бы получилось сегодня, было бы просто отлично.

— Ладно, часа в три подкачу. Ты там будешь?

— Буду, обязательно буду. Но вам, главным образом Анастасия Курганова ну жна на первом этапе. Это она раскопала всю информацию.

— С товарищами, — шепчет Настя.

— С товарищами, — повторяю я за ней.

— Так чего делать-то? — спрашивает майор. — Обнаруживать нарушения или нет?

— Нет-нет, что вы, не нужно. Вы нас найдёте в комитете комсомола.

— Ладно, приеду. А там разберёмся. Часика в три нормально?

— Конечно. Спасибо большое.

Я кладу трубку.

— Часа в три приедет.

— Один? — спрашивает Настя.

— Один пока. Поговорит с тобой, а дальше уже примет решение. По обстановке, что называется.

Она прикусывает губу.

— Чего? — удивляюсь я. — Тебе что сразу маски шоу надо устроить? Чтобы группа захвата и лицом в пол плюс арест всех компов?

— А? — хлопает она глазами. — Ты чего сказал сейчас?

— Ничего. Сказал, что начинаю злиться. Всё, иди, работай. ОБХСС тебя найдёт.

Она неожиданно вдруг улыбается, кивает и говорит:

— Нет, кстати.

— Чего нет? — действительно злюсь я.

— Парня нет, но тебе не светит.

— И почему? — делаю я суровое лицо.

— Ты младше меня, к тому же, мы коллеги и товарищи. А крутить любовь на работе — последнее дело.

— Всё, Настя, иди уже.

Я качаю головой и отворачиваюсь от неё. Помимо этих пустых хлопот у меня и другие делишки имеются. Надо ещё с Цветом встретиться. Проводив Курганову долгим взглядом, я встаю из-за стола и тоже направляюсь на выход.

Ничего у неё попка, да вот только характер не самый лёгкий. Упёртая зараза. Ну, и ладно, на неё у меня планов нет. Блин! Рыбкина! Вот на кого у меня уже начали было появляться планы… Я же письмо от неё так и не прочитал! Начинаю шарить по карманам и точно, вот оно, во внутреннем кармане пиджака.

Я достаю сложенный вдвое конверт. На нём написано: «Егору». Просовываю под уголочек карандаш и разрываю по верхней стороне. Бумага рвётся с трудом и неаккуратно. Достаю листок в линеечку, вырванный из тетрадки, и верчу его перед глазами. Текста немного.

Аккуратные, одна к одной, буковки под выверенным углом. Каллиграфический почерк, не то, что мой. Не решаюсь читать, будто стою с занесённой для стука рукой перед кабинетом стоматолога.

Вот такие пироги…

Может быть, конечно, всё, что ни делается, всё к лучшему, да вот только как-то муторно немного…

Звоню Куренкову. Раз сейчас, всё равно, еду в центр, может и с ним получится переговорить заодно. Расскажу об активистах, кстати. И потребую рассказать про Самойлова.

— Ну, давай в кафе «Льдинка», — соглашается он, — раз тебе не терпится пообщаться.

Я выхожу с территории фабрики и останавливаюсь на обочине. Почти сразу рядом со мной тормозит уже знакомая мне «Волга», и я ныряю на заднее сиденье.

— Здорово, — хмуро кивает Цвет.

— Привет.

— Ну что, не передумал? — спрашивает он.

— Нет. Я не передумал. Наоборот, учитывая ситуацию, я думаю, это единственно верное решение. Официальный вызов уже пришёл?

— Нет, ничего ещё не пришло.

— А тебе не кажется это странным? Чего так долго? Может, уже и не придёт, в смысле, что всё отменили?

— Не кипишуй. Не может не прийти. На вот пока бандероль, получи и распишись.

Он протягивает мне небольшой свёрток, тщательно завёрнутый в толстый полиэтилен. Это пистолет. Собственно, план довольно простой, почерпнутый из известного в моё время кинофильма с Марлоном Брандо.

По дороге мы почти не разговариваем. Я было начинаю повторять вчерашнюю историю, но Цвет меня прерывает и едва заметно кивает на водителя. Я замолкаю.

Мы доезжаем до улицы Красной, и я выхожу, не прощаясь. Прохожу метров двести и сворачиваю к рынку, но иду в ресторан «Волна». В обед здесь делают чебуреки и шашлык. Можно покупать через окошко и есть на улице, а можно зайти внутрь и пообедать там. Не в ресторанном зале, а вот в этом чём-то вроде кафетерия.

Я так и поступаю. Заказываю себе шашлык и получаю тарелку с размазанной по ней ложкой горчицы и, собственно, шашлыком на тонком шампуре и наколотом на него кусочком белого хлеба.

Я беру свой заказ и отхожу к высокому коктейльному столику, за которым нет посетителей. Шашлык жестковатый, но, можно сказать, вкусный, хоть и отдаёт уксусом. Я быстро с ним расправляюсь, рассматривая обедающих со мной граждан. В основном это люди с рынка. Главное, никто не обращает друг на друга внимания.

Я выхожу из зала, но иду не на выход, а в сторону туалетов, только не тех, что находятся под лестницей за гардеробом, а других, расположенных в вестибюле рядом с залом, где я встречался с Парашютистом. Надеюсь, сейчас подобной встречи удастся избежать.

Прохожу прямо в туалет и закрываюсь. Бачки в наше время в общественных помещениях устанавливают высоко, и это, конечно, жутко неудобно. Мне приходится встать на край унитаза, чтобы дотянуться до бачка и опустить запечатанный в пластик свёрток. У Цвета будет не так много времени, чтобы его извлечь и распаковать. Опускаю шнурок, идущий от пакета, за обратную сторону бачка, и выхожу. Дело сделано. Не всё, конечно, но весьма важная его часть.

Выхожу и наталкиваюсь на… Фрица.

— Я не понял, — тянет он, — чё ты здесь делаешь?

— Не понял? — усмехаюсь я. — Ничего удивительного. Это, как я вижу, твоё обычное состояние.

— Ну, ты остряк, в натуре, Парашютиста нет, чё ты здесь трёшься?

— На тебя пришёл посмотреть. Приятно видеть, как тебя босс и в хвост, и в гриву стегает.

— Посмотрим, как он тебя отстегает. Если мои пацаны тебя раньше времени не уделают.

— А ты что здесь типа вертухай с пацанами со своими? Охраняешь помаленьку?

— А тебя еб*т что ли? — говорит он со злобой. — Мечтаю, чтобы ты сюда зашёл, когда сходняк будет, я тебя сломаю, ты понял? На кол насажу.

— Да ты чё, — качаю я головой. — Серьёзный ты чел. Ну, лады, не буду мешать нести службу. Бывай, вохра.

Фриц багровеет, но ничего мне не отвечает и я, непойманный, выхожу из «Волны».

Мне надо ещё поговорить с Куренковым и зайти к Новицкой, а потом мчаться на фабрику. У нас же там целое расследование, как-никак. Надо было предупредить директора, а то, как бы они там ничего не выкинули со страху…

Я выхожу из ресторана и двигаю во «Льдинку». Здесь недалеко, минут десять максимум. Надеюсь, Фриц действительно, не слишком умён, чтобы сопоставить моё сегодняшнее посещение туалетной комнаты с событиями, которые должны произойти после сходки.

Цвет полагает и, думаю не без основания, что его постараются не просто развенчать, но и устранить физически. Мне кажется, это всё идёт с подачи Киргиза. Сам по себе Парашютист вряд ли бы на него попёр. Впрочем, точно не знаю. Он пытается выяснить, но готовится и к решительным действиям.

Размышляя о предстоящих делах, я подхожу ко «Льдинке». Думаю, вазочка мороженого с сиропом будет сейчас очень даже кстати. Небольшой выброс дофаминчика мне не повредит. Я иду со стороны главпочтамта и замечаю, как у тротуара паркуется чёрная «Волга». Из неё выходит Куренков и энергичной походкой идёт к кафешке.

Меня он не видит. Не видит он и того, как за его машиной паркуется другая такая же. Точь-в-точь, как у него. Из этой машины выходят два человека, одетые в серые костюмы, такие же, как и у него. Да и вообще, они все похожи, как агенты Смиты.

Что за чудеса. Я сбавляю ход и останавливаюсь, не доходя до кафе. Роман поворачивает голову в мою сторону и, заметив меня, тоже останавливается. И в этот момент его настигают его «двойники».

Мне не слышно, что они ему говорят, но я вижу, как они показывают ему удостоверения. И ещё вижу, как глаза его становятся удивлёнными и тревожными. На меня он больше не смотрит.

Один из двух молодцев делает гостеприимный жест, указывая ладонью на машину, и Куренков, дёрнув головой, соглашается с неизбежностью и покорно идёт вместе с ними к автомобилю.

Они подходят к машине и забираются внутрь. На переднее сиденье садится один из Смитов. За ним, на заднее место определяется Куренков, а второй Смит, захлопывает его дверцу, идёт к машине Романа и садится рядом за руль.

Кстати, давненько не брал я гитару в руки… Мда… И что же это за структура такая могущественная, что аж круче КГБ? Это кто, Мен ин Блек? Или воины матрицы? Кто бы ни были, но с мороженым облом-с вышел, товарищ Роман.

Я бросаю тоскливый взгляд на двери кафе и, развернувшись на сто восемьдесят, двигаю в обратную сторону.

Какой песенный денёк сегодня. Настоящий «с песней по жизни». Но песни песнями, а делать-то, собственно, что? Если Рому накрыли по всем фронтам, то ниточки потянутся и ко мне, и к прочим участникам игровых забав. Он слишком много знает, чтоб ему дали спокойно промолчать. Хорошо, что с Платонычем он близко не успел сплестись своими преступными щупальцами…

Значит вскоре они всё разнюхают… Не всё, но многое… Есть, конечно, шанс, что это ложная тревога и это событие не связано с теневой деятельностью Романа Александровича. А с чем тогда? Ну, с чем-нибудь другим. Может, он человека сбил на машине или подрался по пьяной лавочке. Бред, конечно, но вдруг? Ведь моё попадание сюда тоже было не особенно вероятным…

На подобный случай неплохо было бы иметь план отступления — документы, счета, легенду, полностью другую личность. Сел в автобус, уехал в соседнюю область и вот ты уже не Егор Брагин семнадцати лет отроду, а молодой специалист Егор Добров с дипломом и толстой сберкнижкой.

В общем, слишком беспечно были прожиты последние несколько месяцев. Слишком беспечно. Хотя, с другой стороны, времени-то и не было, да и денег свободных тоже.

Я захожу в телефонную будку и звоню Платонычу. Но его, как на зло, не оказывается на месте. Блин, обидно…

Если всё обойдётся, и мы выгребем из этой заварухи, надо будет обязательно заняться прикрытием тылов. Куплю домик в Геленджике или каком-нибудь Армавире, чтобы фрукты, тепло и пропади оно всё пропадом, всё, что мешает жить и наслаждаться процессом.

Я прихожу в горком и привычно включаю режим ждуна в приёмной Новицкой. В свете последних событий расследование Баранова будет весьма кстати и представит меня в выгодном свете. Правда, если дойдёт до выдвижения обвинений, никакой выгодный свет не поможет…

— Войдите… Егор Андреевич, Ирина Викторовна вас ждёт. Проходите, пожалуйста.

Новицкая смотрит с недоумением:

— Я же тебе велела приходить домой! А ты чего?

Надо же, велела она, понимаете ли…

— Соскучился, — отвечаю я, пожимая плечами.

— А не выглядишь. Складывается впечатление, что ты по делу пришёл. Говори, раз так.

Прикусываю губу. Вообще-то я не по делу. Ну… пусть будет по делу…

— Есть у вас отчётность по победителям соцсоревнований в производстве тканей? По стране.

— Это вряд ли, — отвечает она. — За подобными вещами надо обращаться в Госплан или даже скорее в ЦСУ.

— Где-то, наверное, это должно публиковаться?

— Сходи в областную библиотеку. Там все подшивки, бюллетени и прочая туфта. Наверняка найдёшь, что нужно. Зачем, кстати?

— Ну как… Для налаживания новых производственных отношений.

— Тебе комсомольскую работу нужно налаживать, а не производственные отношения. Директор, главный инженер. Начальник отдела снабжения — они пусть и налаживают производственные отношения. А тебе надо в комсомол принимать тех, кто не принят, а их там человек четыреста, наверное. Сколько? Сам-то знаешь?

— Сто семьдесят три человека, — импровизирую я с равнодушным видом.

Она смеётся:

— Тебе в МГИМО надо, будешь международные переговоры проводить с большим успехом.

— Не, пойду в торговый. Купцам умение вести переговоры больше, чем дипломатам необходимо.

Ирина пристально смотрит и, помолчав, заявляет:

— Ты, Егор, какой-то не такой сегодня. Случилось чего?

— У меня? — усмехаюсь я. — У меня всегда что-то случается. А если нет, значит в жизни какой-то непорядок.

— Ну, не хочешь говорить, не надо.

Не хочу, верно подмечено.

— Ладно, Ириш, пойду я.

— Чего приходил-то?

— На тебя посмотреть. Вот, посмотрел, и на сердце полегчало.

Она покачивает головой:

— Вечером-то придёшь?

— Постараюсь…

Выхожу и двигаю на Швейку.

— Егор! — встречает меня Курганова. — Завертелось!

Глаза по полтиннику, блестят, щёки горят, я её, конечно, плохо знаю, но тут и знатоком быть не нужно, чтобы заметить нервное возбуждение.

— Ну, поздравляю, мисс Марпл, комиссар Мегрэ и Шерлок Холмс. И Павлик Морозов заодно. Началась мясорубка.

— Не поняла про Павлика, — хмурится она. — Он же не сыщик.

Не прошла она переоценки ценностей в девяностых и простодушно верует в благородные порывы этого самого Павлика, если такой был на самом деле.

— Ай, — машу я рукой, — забудь. Чего там с проверкой?

— Приехал майор в штатском. ОБХСС, мордатый, злющий. Всех, говорит, проклятых расхитителей социалистической собственности надо к стенке ставить.

— Силён, — киваю я и едва сдерживаю улыбку, потому что только теперь понимаю, что он отдалённо смахивает на Моргунова. — Где он сейчас?

— В столовой…

Ха, вот так удивил Баранов. И то верно, где же ему быть-то…

— Он меня спрашивал?

— Ну, так… задал несколько вопросов, но неглубоко… Сказал, сначала с материалами ознакомится.

— А ещё с кем говорил?

— Да ни с кем. Я даже удивлена немного…

— Ну, пойду сам с ним попробую поговорить, — говорю я. — Пошёл искать мордатого мильтона. Как звать его?

— Майор Баранов, — с готовностью отвечает Настя.

— О, так я с ним и разговаривал, когда звонил. Ладно, пошёл.

— Давай я тебя провожу. Покажу его тебе.

— Не надо, сам разберусь, не будем ажиотаж разжигать.

Захожу в столовую. Народу почти никого, время уже далеко послеобеденное. Так что даже если бы я не знал майора в лицо, спутать его было бы ни с кем невозможно.

— Здравствуйте, — говорю я с едва заметной улыбкой. — Я комсорг фабричной организации Егор Брагин.

Он ничего не говоря, бросает на меня взгляд и тут же утыкается в тарелку, будто первый раз меня видит.

— А вы майор Баранов? Можно с вами поговорить?

Я присаживаюсь за стол.

— Нет, здесь говорить не будем, — едва слышно произносит он и добавляет громогласным командным голосом. — Напрасно присел, сынок. Говорить будем только когда все документы проверю.

— Но это же я вам звонил. У меня есть несколько вопросов.

— Нет, — отвечает он громко и категорично. — Никакого давления, никаких обсуждений, ничего вообще, пока не проверим все документы. Потом, если у меня возникнут вопросы, я их задам.

— Ну ты орёл, — бросаю я тихонько и поднимаюсь. — Ладно. До свидания тогда.

Ответить он не считает нужным.

Я возвращаюсь к себе и натыкаюсь на Спицына. Он тоже взбудоражен, но совсем не так, как Курганова. У него руки трясутся, как у Янаева на пресс-конференции ГКЧП.

— Егор! — возмущённо и одновременно облегчённо выпаливает он. — Где тебя носит?! Идём со мной! Директор рвёт и мечет!

Действительно, директор пребывает в плачевном состоянии.

— Брагин! — громыхает этот казавшийся ранее воплощением спокойствия человек-гора. — Какого хрена! Ты что правда вызвал ОБХСС? Вместо того, чтобы урезонить свою зарвавшуюся подчинённую, ты у неё же пошёл на поводу?

— Не совсем так, Олег Константинович.

— Что ты мне тут жопой крутишь — не совсем так, да совсем не так? Какого хрена, я тебя спрашиваю?! Тебя поставили развивать то, что создано, а ты решил похерить всё одним ударом? Ещё и Куренкову дозвониться не могу весь день…

— Так, товарищи, отставить панику!

— Да ты! — багровеет директор. — Да я тебя!

— Значит так, — машу я на него рукой. — Слушайте сюда. Курганова собрала на вас кучу инфы. Накосячили вы знатно.

— Что? Я не понял… — вставляет Спицын.

— Я говорю, что «Комсомольский прожектор» выявил кучу проколов, которые вы допустили. Допустили и не прибрались за собой. А она всё это нашла и зафиксировала. Можно было нажать на неё и заставить притухнуть…

— Ну так и что же не нажал? — практически кричит директор. — Уж лучше бы так, чем…

— Но тление бы осталось, — продолжаю я, не обращая на него внимания. — И рано или поздно полыхнуло бы так, что мама не горюй.

— Какая мама! Оно уже полыхнуло так, что жопа горит!

— Успокойтесь, пусть гаснет, то что у вас разгорелось. Я вызвал Баранова, потому что он мой, карманный. Ничего не найдёт, всё погасит, Курганову успокоит. Вы, главное, ей не мстите, а хвалите. Пошлём её на повышение со временем, а здесь всё обустроим.

— Что значит «мой карманный»? — подвисает Ярцев.

— Это значит, что он сделает так, как я ему скажу.

— Да? То-то он с тобой даже говорить не захотел в пустой столовой!

— Неплохо у вас поставлена передача информации, — усмехаюсь я. — Но вы же не усомнились, что между мной и им нет ничего общего. Вот пусть все так и думают. А вот Куренкову названивать по тысяче раз в день не стоит. Зачем привлекать внимание?

— Чьё внимание? — испуганно спрашивает зам по сбыту.

— Ну, он же не один в «конторе» работает. Коллеги могут интересоваться, понимаете? Конспигация, товагищи, и ещё газ конспигация!

Я картавлю, как Ильич, взывая к революционному генокоду своих боевых товарищей.

— А у вас с этим делом проблемы. Девчонка вывела на чистую воду, а что умудрённые опытом обэхээсники найдут даже подумать страшно. Но ничего, мы это поправим. Готовьтесь сотрудничать со следствием так, чтобы объяснить все косяки, включая неучтённые джинсы на складе.

— Джинсы?

— Джинсы, да.

— То есть правильно я понял, — снова вступает Спицын, — что милиционер не настоящий?

— Нет, неправильно, — качаю я головой. — Мент настоящий, целый майор, между прочим. Но он сделает так, что все комсомольские вопросы получат законные ответы. И вам для этого придётся постараться.

Сеять панику, сообщая о задержании Куренкова я не хочу. Во-первых, я не знаю, задержание это или нет. Во-вторых, если задержание, то совершенно неясно за что именно. Полагаю, причин для этого гораздо больше, чем те, о которых мне известно.

Это может быть, как что-то связанное со мной, так и совсем другое. Впрочем, если взялись за него хорошенько, то на меня рано или поздно выйдут. Так что ещё непонятно, в каком русле придётся вести следствие майору Баранову. А вот мне всё-таки стоит подумать о способах эвакуации.

А Баранову, кстати, надо браться за Фрица старшего. А мне за младшего. Сделаем мир чище.

— Так что, — резюмирую я, — как говорится, работайте, братья, работайте. И ничего не бойтесь. Пока мы едины, мы непобедимы. Извините, что не предупредил и заставил переволноваться, но было бы очень подозрительно, если бы я отправился прямиком к вам после разговора с Настей Кургановой. А так всё получилось очень естественно. Не забывайте, что руководство благодарно «Прожектору» за бдительность и не собирается увиливать, а, наоборот, хочет во всём разобраться вместе со следственными органами. Но пасаран!

Не дожидаясь ответа, я выхожу за дверь, предоставляя начальству возможность выдохнуть и для снятия напряжения накатить коньячку, может быть даже французского.

— Ну что, — с тревогой спрашивает Настя, когда я захожу в комнату комитета комсомола. — Орали?

— Орали, конечно, — отвечаю я, обводя присутствующих взглядом.

Народу поднабралось прилично. Смотрят на меня с тревогой, ждут, что я им отвечу.

— Главным образом потому, что их не предупредили о вызове милиции. Впрочем, в хищения на предприятии они не верят, но Настю поминают добрым словом, типа молодец, что бдительная. Да вот только, говорят, что со всеми подозрениями нужно идти к директору, а не к майору Баранову. Как бы то ни было, милиция наш сигнал приняла и, как видите, оперативно начала отрабатывать. Настя, ты молодец. Остальные товарищи, пожалуйста, вернитесь к исполнению своих прямых обязанностей. Мы, комсомольцы, должны личным примером показывать молодёжи, как нужно трудиться на благо нашей великой родины.

Всем спасибо, все свободны, одним словом. Когда все, включая Настю, расходятся, я снимаю трубку и набираю номер Платоныча, и он отвечает. Очень хорошо.

— Дядя Юра, привет. Это Егор. Очень соскучился, надо бы поговорить, как можно скорее.

— Случилось что? — тревожится он.

— И да, и нет. С нами, к счастью, ничего не случилось, но поговорить надо.

— Ну давай после работы, — предлагает Большак. — Приходи ко мне.

— Ладно, приду.

И я прихожу. Дядя Юра очень серьёзно воспринимает известие о предположительном аресте Куренкова. И не менее серьёзно — о моём желании сделать липовые документы и приобрести частный дом где-нибудь поближе к морю.

— Времени слишком мало, — говорит он, потирая лоб. — Ну, то есть, я не знаю много или мало у нас времени, но просто сейчас будем действовать быстро, впопыхах, можем наследить и всё такое. Не знаю, может, Баранова привлечь? Не хочется, конечно, чтобы кто-то из возможных фигурантов был в курсе. Понимаешь?

— Понимаю. Не хочется…

— Ну, может, тогда ты охмуришь паспортистку? — криво усмехается он.

— Да уж, отличная идея, — соглашаюсь я, прихлёбывая кофе. — Доки действительно надо делать через того, кто с нами никак не связан. Кстати, про уехать. Мне нужно раздобыть тканей для фабрики. Хлопок, джинса и всё такое. Наша джинса, конечно, отстойная, но она нужна, по-любому. Под её прикрытием можно будет и от Марты нормальную фирменную ткань брать…

Платоныч ничего не отвечает, глубоко задумываясь.

— В Узбекистане есть знакомые производители, — наконец, говорит он. Но джинса дефицит, даже такая некачественная. Так что надо ехать и на месте договариваться. Может, тебе действительно уехать в командировку?

— Ну, я-то к производству не очень прямое отношение имею.

— А ты со снабженцем поезжай. Фонды-то у вас есть, насколько я знаю. А по комсомольской линии что-нибудь придумаешь.

— У нас, кстати, ОБХСС облаву устроили.

— Что?! Так это, наверное, звенья одной цепи, Куренков-то и с фабрикой связан.

— Нет, это всё-таки Баранов же.

Я рассказываю о ситуации, в которую попал с первых дней работы. Платоныч немного успокаивается, но всё-таки остаётся задумчивым и мрачным.

— Про доки могу у Цвета спросить, — размышляю я вслух, — но, честно говоря, не хочу, чтобы и он знал, о моём втором паспорте. Да и паспорт этот нужен настоящий, не рисованный…

Мы замолкаем и долго ничего не говорим, впадая в размышления. Мои мысли постепенно перескакивают на предстоящий визит к Ирине, и я воочию представляю, с каким энтузиазмом буду гасить волнения и неуверенность сегодняшнего дня в её горячих объятиях.

— Ну что же, пошёл я, дядя Юра, — сообщаю я. — Мне ещё к Новицкой надо.

— Вот, пусть она тебя и отправит на какое-нибудь мероприятие.

— Она меня уже в Узбекистан отправляла.

— Тем более, — усмехается он, — где раз, там и два.

Подойдя к дому Ирины, я вдруг принимаю решение заглянуть к Вале Куренковой. Возможно, у неё имеется какая-то информация. Живёт она практически по соседству с Новицкой. Преклонного возраста ресепционистка сначала наотрез отказывается меня принимать, но я уговариваю её позвонить в квартиру Вали и меня пропускают.

Я поднимаюсь на лифте и подхожу к двери, где она меня уже поджидает.

— Прости, что без звонка, — извиняюсь я, — но я буквально на минуточку.

— Какие извинения, — машет она рукой. — Проходи, рада тебя видеть.

Я захожу в прихожую.

— Какими судьбами? — улыбается Валя. — Ты гость у нас редкий. Может, решил поменять сложившийся порядок?

— Не то, чтобы, — улыбаюсь я. — Хотел узнать у тебя об одном человеке.

— У меня? — удивляется она. — Проходи, пожалуйста. И что это за человек?

Я двигаю вслед за ней в гостиную.

— Уж не я ли? — вдруг раздаётся знакомый голос со стороны кухни.

Я быстро оборачиваюсь и вижу Романа Куренкова собственной персоной. Он, как толстовский упырь, явившийся домой позже срока, хмуро взирает на меня.

— Что же, скрывать не буду, — улыбаюсь я.

— Значит, молодец, что пришёл. Давай, на кухню…

— Мы тут как раз кофе пили, — говорит Куренков. — Хочешь?

— Не откажусь, — соглашаюсь я.

Он кивает и молча наливает из гранёной гейзерной кофеварки чёрный ароматный напиток в маленькую чашку. Я присаживаюсь за стол. Роман ставит чашку передо мной и садится напротив.

— Шоколад, печенье, угощайся, — обводит он стол рукой.

Я киваю и делаю глоток. Хороший кофе. Но у Платоныча лучше.

— Ну, спрашивай, чего хотел? — буравит меня взглядом Куренков.

— Да чего спрашивать-то? Сами рассказывайте, выкрутились или нет, касается ли это наших дел, какова обстановка.

— Обстановка напряжённая, но пока нам ничего не угрожает.

— А угрожало?

— Угрожало, да. Алкоголь — это исключительная монополия государства, а ты на «святое» покусился. И я вместе с тобой.

— Так мы ещё ни одного литра не произвели.

Он хмыкает.

— И не произведём, наверное. Ты про Самойлова спрашивал. Так вот, он гэбэшник, как выяснилось.

— Так вас из-за него дёрнули сегодня?

— Ага. Приехала шишка из Москвы и за мной оперов послали. Привели в камеру, как Штирлица.

— Пытали?

Он бросает колючий взгляд и, пропустив вопрос, идёт дальше.

— Короче, подробности тебе незачем знать, но суть такая. Самойлова наши внедрили в МВД, чтобы раскрутить алкогольное дело. Вернее, не дело, а чтобы скинуть тех, кто окопался на ЛВЗ и, я так думаю, влезть самим. Там сейчас не пойми что творится — менты, блатные и обкомовские. В общем, клубок. И желающих влезть только больше и больше. Наши хотят под себя подмять.

— А кто из блатных там?

— Гриша Звездочёт. Дядя он солидный, но на ЛВЗ представлен слабо. Он, кстати, на твоего Цвета бочку катит.

— А почему у Самойлова удостоверение из Улан-Удэ?

— Да там вообще цирк. МВД, вернее, уже конкретно ОБХСС направили его в Улан-Удэ, расследовать подобную схему, но уже с участием наших, конторских.

— Капец, — качаю я головой. — Очень похоже на уробороса, змея, пожирающего свой хвост, вам так не кажется?

— Креститься надо, когда кажется, — отвечает Куренков и подливает себе ещё кофе. — Будешь?

— Нет, мне хватит уже, спасибо. Я не пойму только, если он такой хитрозакрученный, Самойлов этот, он вам всё просто взял и рассказал?

— Ага, сейчас прям, чтобы это размотать, мне пришлось потрудиться.

— А как он на нас-то вышел? — задумчиво спрашиваю я. — О наших делах вообще ещё никто не в курсе. Контора уже выпасла что ли?

— Нет, контора ни причём. Он приехал сюда типа в командировку, а тут его Звездочёт подрядил проведать ваши дела.

— Так, стоп-стоп-стоп. Я тут как-то нить потерял. А как Звездочёт может обэхээсника подрядить?

— Егор, я думал ты в курсе. Звездочёт зама Печёнкина держит за шарики. Или компромат какой имеет, или ещё что, но держит. Благодаря этому он и на ЛВЗ пролез, Звездочёт то есть.

— Мля… А Звездочёт откуда про нас знает? Я ведь и Цвету ещё ничего толком не рассказывал.

— Значит, кто-то льёт воду на чужие мельницы.

— И что, вынюхал он у нас что-то или нет?

— Да кто его поймёт, вроде нет. Звездочёт, по моим данным, хочет Цвета из законников турнуть, развенчать, так сказать, а все дела его и доходы себе прибрать.

— Больно желающих много, — говорю я, качая головой.

— А кто ещё? — удивляется Роман.

— Парашютист, разговаривал со мной на тему, что он будет мне добрым хозяином.

— А ты чего?

— Ничего…

— Этот-то куда губу раскатал? Ему, как скажет Звездочёт, так он и сделает.

— Так может сказал уже, — пожимаю я плечами. — Только я вот не пойму, наше производство, оно ведь с Цветом никак не связано. Он там пока вообще не при делах. Да и со мной тоже. То есть выходит, под Большака кто-то роет?

— Ну, давай поищем, кто бы это мог быть…

— А где сейчас этот Самойлов?

— Уехал к месту службы, наверное. Точно неизвестно.

Мы замолкаем и сидим так несколько минут, как шахматисты за шахматной доской.

— Ну, — наконец оживает Куренков, — о чём думаешь?

— Думаю, кто знает наши планы по виски. И как нам всех звездочётов и парашютистов одним махом прихлопнуть. А ещё думаю, как контору переиграть и ЛВЗ себе захапать…

— Брагин, — вдруг расплывается он в улыбке. — А ты как танк, да? Из тех, кто прёт к цели, невзирая на непреодолимые преграды и неминуемые потери?

— А я, может быть, для этого здесь и очутился, — я тоже улыбаюсь, правда улыбка у меня выходит не слишком радостной.

— Очутился он, — хмыкает Роман.

— Так вам что, просто сказали не трогать Самойлова или настучали по голове? Или вы всё-таки Штирлиц? Я надеюсь на последнее.

— Да, сказали не трогать и да, я Штирлиц.

— Выкрутились, да ещё и с пользой для себя?

— Ну, типа того, — не без самодовольства кивает он.

— А случайно… случайно не вас поставили курировать наш ЛВЗ?

Он пристально смотрит мне в глаза и некоторое время молчит, не отвечает.

— Ну ладно, хорош интриговать, да или не да?

— Не совсем, — качает он головой. — Но, если смогу вышибить тех, кто там сейчас окопался, стану контролировать предприятие. Грубо говоря.

— Ну, так надо вышибать значит!

— Значит, надо. Но не просто вышибить, ты ж понимаешь, а со сроками.

— Ясно. Самойлов, выходит, уже ни в счёт?

— Да, по нему корректировка, — соглашается он.

— Однако надо понять, кто его навёл на нас. Иначе, как дальше двигаться? Оборудование закуплено, нужно работать, а мы не понимаем, насколько это безопасно.

— Надо, — кивает он. — Надо.

— А с нашими фабричными ещё не говорили сегодня? — спрашиваю я.

— Нет, а надо было?

— Да как сказать, у них там одно место конкретно подгорело.

Я улыбаюсь, вспоминая, какой шухер устроил директор фабрики. Рассказываю Куренкову, что там у нас произошло. Он выслушивает очень серьёзно.

— Точно твой Баранов не начудит? — озабоченно спрашивает он. — Зря ты, конечно, поторопился. Надо было со мной посоветоваться. В другой раз так не делай.

— Другого раза и не будет, — усмехаюсь я. — Сейчас всё проверят и выяснится, что у нас всё в идеальном порядке. Злопыхатели и подозрительные граждане окажутся посрамлёнными и на годы вперёд никто к нам и не сунется. Отлично всё сложилось, а если бы не сложилось само, такую операцию надо было бы выдумать.

Куренков не отвечает, но вижу, что со мной согласен.

— Ладно, Роман Александрович. Пошёл я, у меня ещё дела имеются. В общем, рад, что вы в порядке и я вместе с вами. Со Звездочётом я вам помогу. Думаю, что помогу.

— Как это?

— Не могу пока сказать.

— Смотри, не перемудри.

— Смело, товарищи, в ногу, — тихо напеваю я. — Духом окрепнем в борьбе. В царство свободы дорогу грудью проложим себе.

— Ну, — говорит Новицкая и смотрит хмуро, сердито. — Что так поздно?

— Ира, Ирочка, Иришка, — улыбаюсь я, — ты зачем такая серьёзная?

— Брагин, я тебя почему ждать должна? — продолжает она злиться.

Я делаю к ней быстрый шаг и обхватываю руками.

— Что за пролетарщина! — зло бросает она и пытается вырываться из моих объятий. — Работяга фабричный. Отпусти, говорю!

— И не подумаю, — шепчу я, зарываясь в её волосы и пробираясь к шее. — И не подумаю.

Я прикасаюсь губами к нежной коже и чувствую электрический импульс, пробегающий по её телу. Будто воздушным шариком по волосам… Искринки щёлкают, проносятся по коже заставляя топорщиться каждый волосок.

— Отпусти, — шепчет она уже не так сурово и подставляет губы поцелую.

И я её целую. Сначала нежно, а потом требовательно и властно. Подхватываю на руки и несу в спальню.

— Поставь, — шепчет она. — Слышишь?!

Слышу, конечно, как не слышать… Аккуратно кладу её на кровать и присаживаюсь рядом. Провожу кончиками пальцев по лицу, соскальзываю к вырезу, касаюсь ключицы. Кожа нежная, бархатистая, молодая и упругая. Как шёлк. И сладкая, как мёд. Ладонь скользит поверх блузки по упругим округлостям, по соблазнительным линиям, по пленительным изгибам.

— Брагин, — шепчет она.

— Ты пахнешь шорохом утреннего леса, — тоже шепчу я.

— Ты меня бесишь… — говорит она и, поднеся к губам, целует мою ладонь.

А потом мы валяемся на широкой кровати, пока ночь не опускается на город. И тогда, как в игре, честные граждане ложатся спать, а на улицы города выходит мафия. Не я, если что. Мафия поджидает меня у подъезда моего дома. Бедолаги, устали ждать, наверное. Знал бы, поторопился со своими амурными делами. Хотя нет, не стал бы торопиться.

Этих я уже знаю, они от Цвета.

— Бро, в натуре, где тебя носит! Поехали давай.

— Вы чё, серьёзно? Спать пора. До завтра не терпит что ли?

— Цвет сказал, хоть во сколько!

— Вы учтите, вам меня ещё обратно везти.

— Садись давай, пассажир.

Я сажусь, и мы отправляемся. В другой раз я наверное и не поехал бы на ночь глядя, да только в том и дело, что время у нас сейчас особое и тревожное. Хотя, по большому счёту, когда оно другим было.

Я сажусь на заднее сиденье, а парни едут впереди.

— Пацаны, — обращаюсь я к ним, — а вот скажите, какой у вас предел мечтаний?

— Чего? — сердито спрашивают они.

— Ну блин, сколько и чего вам нужно, чтобы можно было сказать, что жизнь удалась? Вот прям по максимуму.

Сейчас скажут, как Шура Балаганов по шесть тысяч четыреста рублей, вот смеху будет. Но они не говорят.

— Да ну тебя, Бро, — отмахиваются они. — Чё за под**бка, в натуре?

— Ну вы, чё! Скажите, я обещаю, это будет чисто, между нами, чего вы хотите добиться лет через пятнадцать?

— Я хочу, — мечтательно говорит водила, — чтобы меня по ночам не отправляли разных чудаков вроде тебя возить.

Они оба ржут.

— Ну что же, достойная мечта, — киваю я.

И как вот с такими людьми светлое будущее строить?

Цвет провожает меня в дом и наливает чаю. Гобеленовый ковёр на стене, старая мебель и, в общем-то довольно аскетичная обстановка никак не выдают высокое положение этого человека.

— О, какой чай шикарный! — хвалю я. — Сам собираешь?

Он только головой покачивает, скептически поджимая губы и давая понять, что я явную глупость спрашиваю. А чаёк правда хорош. Я улавливаю в нём ароматную до одури душицу и карамельный дым ферментированного вишнёвого листа, травянистую кислинку кипрея и энергичный дурман чёрной смородины.

Подхватываю из вазочки кубик медовых сот. Он сочится старым потемневшим золотом и благоухает на всю комнату. Отправляю его в рот и разминаю воск. Мёд тоже отличный.

— Алтайский, — кивает Цвет, предвосхищая мой вопрос.

— Суперский, — хвалю я, разламывая баранку.

Жрица любви нынче кормила меня лишь любовью, так что внезапно вспыхнувшее чувство голода вполне объяснимо.

— Ну, ты набил брюхо? — спрашивает Цвет, когда я допиваю вторую кружку.

— Заморил червячка, — улыбаюсь я.

Признаюсь, после встречи с Ириной я испытываю прилив оптимизма, поэтому разговор, к которому планирует приступить Цвет, не вызывает у меня сумрачных чувств.

— Ну чего ты мрачный как туча? — подмигиваю я. — Чёрную метку получил?

Он достаёт из пачки, лежащей на столе, «беломорину» и, покатав между ладонями и сделав фирменную папиросную гармошку, вставляет в зубы. Первый раз вижу, чтобы он курил.

— Я так-то бросил, — говорит он, поймав мой взгляд. — Балуюсь иногда. Как Шерлок Холмс, чтобы мозги лучше работали.

— Это да, — соглашаюсь я, — никотин мощный ноотроп. Вштыривает не по-детски и мозгу даёт пендаля.

Цвет чиркает спичкой и глубоко затягивается. Силён брат, даже не кашляет, а «Беломор», надо сказать, та ещё отрава. Проще гаванскую сигару в затяг курить.

— Когда? — спрашиваю я. — Завтра?

— Послезавтра.

— В «Волне»?

— Угу…

— Звездочёт будет?

— Звездочётом его только мусора зовут, — хмыкает Цвет. — А так он Гриша Шахтинский. Он, как раз и собирает сходку. Типа самый авторитетный вор у нас.

— А он на ЛВЗ крепко сидит?

— Да нет, пытается закрепиться, но всё никак не выходит. Если завтра всё получится, сами туда залезем.

— Не, не сейчас, там конторские кружат. Сейчас не время.

— Ладно, неубитых медведей пока не трогаем.

— Паш, — говорю я, — выхода у тебя два, так? Или в бега, или наверх, правильно? Третий выход, летальный, я даже не упоминаю.

— Да хорош ты, с агитацией своей. Решили уже, так чё из пустого переливать? Короче, давай всё пройдём ещё разик. И смотри, не прощёлкай ничего.

— Да ладно, чё ты, разыграем, как по нотам. Во сколько, кстати?

— В три, в пятнадцать то есть.

— Во как, — удивляюсь я. — Нечисть же по ночам выползает обычно.

На это он ничего не отвечает. Мы обсуждаем план, и я отправляюсь домой. Но, прежде чем отправиться спать, я захожу к дяде Гене. Шанс застать его трезвым в это время минимальный, но мне везёт.

— Ты чего, Егорий, по ночам шарахаешься? — недовольно бурчит он. — Я уж спать лёг.

Выглядит он действительно сонным.

— Дядь Ген, завтра работаем.

— Как это? — сон вмиг слетает, и он заметно напрягается. — Ты чего творишь? Это, по-твоему, заранее? Я же тебе велел загодя сообщить! Не знаю ничего! Как я тебе успею?!

— Дядя Гена, ты не ори зря, лучше подумай. По-другому не получается. Нужно завтра, но вечерком, аккуратно, точечно, чётко. Завтра, кстати, дискотека должна быть, если я правильно помню. Наверняка опять туда попрутся, вот там их и накрыть бы. Я и Баранчика туда же запущу, чтобы шухеру побольше было.

— Не знаю, — чешет в затылке Рыбкин. — Придётся подмазывать.

— Подмазывать, чтобы заставить выполнять свои обязанности? Серьёзно?

— Ускорение, как-никак. Требуется стимул.

— Блин, а кому, тебе или парням?

— Всем нужен, — разводит он руками. — Давай по соточке. Мне и ещё там двоим. Всего четыреста.

— Тебе двести что ли? — хмурюсь я.

— Умный ты пацан, — ржёт он. — Вот чем тебе дочь моя не угодила? Хорошая ж девка, ладная, трудолюбивая, вон любит тебя дурака… Ну, не дурака, конечно… Стал бы зятем моим, мы б с тобой такие дела крутили.

— Дядь Ген, о ней же беспокоюсь. Сам посуди.

— Ай, да ну тебя, — машет он рукой. — Давай премию, в общем. Или жди неделю, пока машина правосудия пары наберёт и на крейсерскую скорость выйдет.

Я выдаю восемь бумажек по пятьдесят.

— Вот! — с торжеством в голосе восклицает Рыбкин. — Я всегда говорил, что наша страна лучшая в мире. Ну, где ещё обычный комсорг с заштатной швейной фабрики спокойно носит при себе четыреста рублей. Или сколько там у тебя?

— Ни в одной стране мира, кроме нашей, рублей не водится, — усмехаюсь я. — Дядь Ген, я на тебя, как на самого себя надеюсь, ясно? Не уйди в загул раньше времени.

— Дурак ты, — беззлобно говорит он. — Какой загул! Это я дочке на приданное коплю.

Утром на фабрике всё идёт нормально. Руководство успокоилось, «Комсомольский Прожектор» гордится своей работой, Баранов не появляется, изучая материалы. Думаю, на спокойствие директора больше повлиял разговор с Куренковым, чем со мной, но это и не важно. Важен, в конце концов, результат.

В обеденный перерыв я убегаю встретиться с Юркой Ширяевым. И с тренером. Сначала с Юркой, потом со Скачковым. Юрка, ясное дело, не просто готов к приключениям, он их хочет всем сердцем. Ему не терпится испытать свои умения на практике, в полевых условиях, чтобы по-настоящему, без придуривания.

А вот со Скачковым разговор складывается непростой.

— То есть ты теперь вершитель судеб, надо полагать? — крепко хмурится он. — А ты знаешь, что значит человеку шею свернуть? Нет, не в теории, а на практике. Или, допустим, позвоночник щёлкнуть, чтобы он, если выживет, инвалидом остался на всю жизнь… А вот я-то знаю.

Я вообще-то тоже знаю, только распространяться на эту тему не могу по понятным причинам. Да и не желаю. Не могу и не хочу.

— Ты говоришь, они бандиты, да? Ну а мы-то в таком случае кто? Палачи? Рука возмездия? И кто нас на эту роль назначил? Мы сами?

— Конечно, мы сами, а ещё несовершенство мира, — развожу я руками, — и безнаказанность тех, о ком все знают, что они бандосы, да только сделать ничего не могут или не хотят.

— Языком чесать ты горазд…

— Не только, — пожимаю я плечам. — Не только языком чесать, но и действовать. Хочу своими собственными руками пользу родной стране принести. А вы?

— Все хотят, да вот только не все блатных истребляют.

— А вот, по-моему, сделать мир чище — хороша идея.

— Ладно, кривится он. Я ещё подумаю.

Некогда думать-то, но он упрямый, так что пусть. В крайнем случае, без него повеселимся.

Вечер у меня выдаётся свободным. В коем-то веке я торчу дома. Вдруг накатывает желание, и я беру в руки гитару. Я жду звонка от Рыбкина и не могу дождаться. Время тянется очень медленно. Я то и дело поглядываю на круглые настенные часы, но стрелки меня не радуют, ни большая, ни маленькая.

Я тренькаю, бью по струнам, пытаясь вспомнить студенческие годы. Родители умиляются, что я наконец вспомнил об их подарке, а я не знаю, как им сказать, что мне предложили очень хорошую комнату в общаге, и я принял это предложение.

В общем, я тоже как Шерлок Холмс. Цвет пыхает табачным дымом, а я играю почти фуги Баха и почти на скрипке.

Наконец, раздаётся звонок. Я отбрасываю гитару и подлетаю к телефону:

— Алло!

— Это я, — сообщает голос Рыбкина.

— Здорово, дядя Гена. Ну что там слышно?

— Да что… Взяли четверых, но так, мелкую сошку. А вот Фриц твой на дискотеку не пришёл.

— А дома? Дома его ждут?

— Ждут пока, но как долго ещё будут ждать, я не знаю…

А вот это не очень хорошо, совсем даже нехорошо…

— Ладно, — говорю я. — подождём ещё. Как будет информация, сразу дай знать.

— Дам, — соглашается он, но как-то без энтузиазма.

Блин… По большому счёту, отсутствие Фрица ничего не меняет, но мне хотелось сделать всё красиво и окончательно закрыть с ним вопрос. Ладно, подождём, может он ещё проявится…

— Радж, пойдём погуляем.

Пёс уже не может дождаться, когда я закончу с музыкой и вспомню о нём. Услышав любимое слово, он начинает суетиться и бегать по кругу, громко фыркать и цокать когтями. Мы выходим во двор. Темнеет у нас поздно, но сегодня небо затянуто тучами, поэтому кажется, что уже глубокая ночь.

Воздух тёплый, напоенный сладкими запахами цветущих яблонь, сирени, клейких тополиных почек и черёмухи. Радж самозабвенно носится, обнюхивает столбы, углы, пни и деревья. Я неспешно шагаю, раздумывая о завтрашнем дне.

Мы идём по нашему обычному маршруту. Проходим через двор, заходим за соседний дом, и двигаемся мимо детского сада. Место здесь глухое, прохожих практически не бывает, так что если бы я планировал засаду, то выбрал бы именно это место.

Вот и эти ребята, судя по всему, именно поэтому толкутся здесь — поджидают свою добычу, то есть меня. Вернее, они не толкутся, а появляются будто ниоткуда. Трое спереди и двое сзади.

— Здорово, Бро, — говорит один из них.

— Фриц, ты что ли? — спрашиваю я. — Вот ты где, а мы-то тебя ищем, лбы порасшибали.

Он достаёт что-то из-под куртки, длинное и чёрное, разумеется. Я слышу щелчок.

— Это обрез, — театрально произносит Фриц. — Так что не дёргайся.

— Блин, ну ты чудило — восклицаю я.

У меня даже адреналин не вырабатывается, и я действительно просто пытаюсь понять, чего он хочет.

— И что тебе надо, человек с ружьём, обрезанным?

— Я тебе сейчас башку отстрелю, — пафосно заявляет он.

— Капец. А попадёшь в темноте? И, кстати, ты у хозяина своего спросил разрешение?

— У меня нет хозяина, это ты, как пёс ждёшь, когда тебя за поводок дёрнут.

— А что же тогда Парашютист тебя чихвостил и в хвост, и в гриву давеча? Это типа товарищеские отношения у вас? Ну ладно, прости, как скажешь. Значит, ты поджидал меня со своими скудоумными дружками, чтобы отстрелить голову из обреза. Я правильно тебя понял? Ты поправь, если я неправ.

— Ты, сука, мне заплатишь, ты понял?

— За что? За то, что в жопу тебе…

Я не успеваю ответить, потому что сзади мне довольно сильно пинают под колени. Вот же сволочи. Ноги, естественно, подгибаются и меня тут же обрушивают вниз, ставят на колени, на голову ложится рука и тут же грубо и весьма болезненно в лоб втыкается обрез двустволки.

— Проси прощения, — требует Фриц. — Я видел, как ты перед Парашютистом пресмыкался, чмо.

— Не понял, за то, что якобы пресмыкался перед Фрицем?

В лоб прилетает ощутимый тычок.

— Не за это, — цедит Фриц. — Ты сам знаешь.

— Всё-таки за жопу?

В этот момент я обращаю внимание на звук учащённого дыхания, соскальзывающего в тихий угрожающий рык. Совсем близко.

— Ты чё сука, — начинает Фриц, но я, на самом деле, не интересуюсь тем, что он собирается сказать.

Я перехватываю рукой ствол и, чуть отведя, убираю из-под него голову. Очень быстро, разумеется, молниеносно, в режиме мухи. Одновременно с этим, я бросаю короткое слово:

— Фас!

И в тот же миг ужасный, обладающий чудовищной разрушительной силой дракон, заточённый в теле моего верного пса Раджа, вырывается наружу и обрушивает гнев на жестокого, но глупого и беспечного врага.

Радж вгрызается в тело Фрица. От неожиданности тот орёт и, должно быть, рефлекторно жмёт на спусковые крючки. Следует вспышка и сдвоенный звук выстрела. Двустволка — это сила. И, тут же раздаётся крик.

После этого начинается настоящая суматоха. Я слышу лай и удаляющийся топот шагов. Нас остаётся только трое — истекающий кровью соратник Фрица, принявший на себя выстрел практически в упор, сам Фриц с поломанными пальцами и прокушенной ляжкой, и я. Ну, и Радж, конечно же.

— Идиот, — взываю я к разуму Фрица. — Если не хотел стрелять, зачем заряжал свой дурацкий обрез? А если собирался стрелять, зачем так долго молотил языком?

Мне кажется, он сам не понимал, чего он собирался делать. Наверное то, как при мне с ним обращался Парашютист, больно ранило его самолюбие. Да и нож для разрезания бумаг, вонзённый в мягкие ткани, вероятно, неважнецки повлиял на самооценку. Но, честно говоря, другого, кажется, он и не заслуживает.

Впрочем, ему сейчас не до моих рассуждений, он оплакивает переломы. Отдача была хорошая, судя по всему, а держал он своё орудие как попало. Вот, спусковая скоба и долбанула по пальцу. Впрочем, надо отдать ему должное, соображать он всё-таки начинает, и даже несмотря на тьму, содеянное им ясно открывается его взору.

Он вдруг прекращает выть и, резко повернувшись, пытается дать дёру. Но я это дело пресекаю жёсткой подсечкой. Тяжёлый груз его тела низвергается наземь, поднимая незначительную волну вибраций.

Радж оглушительно лает и победные звуки его лая гармонично сочетаются со стонами раненных и приближающимся звуком милицейской сирены. Апофеоз фантасмагории.

Разбирательства занимают довольно много времени, но чувство удовлетворения от этого не становится менее глубоким, как мог бы выразиться наш любимый генсек.

Когда мы с Раджем возвращаемся домой, часы уже показывают глубокую ночь. Тем не менее, я набираю номер Рыбкина и, выслушав отборный мат, произношу коротко:

— Фрица взяли за незаконное и применение. Неплохой довесочек, неправда ли?

Разумеется, это чистая правда. Дружок Фрица, принявший на себя два заряда мелкой дроби помещён в реанимацию. Он также проходит и по многочисленным эпизодам изнасилований. Никакого сочувствия я не испытываю, это вам не обаятельный проходимец Миша Бакс, к которому и в той жизни я применял закон с некоторым сожалением.

Времени на сон остаётся совсем немного, но поспать надо. Завтрашний, вернее, уже сегодняшний денёк обещает быть довольно жарким во всех отношениях. По прогнозу завтра тридцать один градус. Лето вступает в права. Вот и мы планируем вступить по итогам дня в новые права. Так что нужно немного вздремнуть.

Утром я поднимаюсь как обычно, делаю зарядку и вывожу Раджа на прогулку. Единственное отличие — завтрак. Перед операцией я никогда не ем. Эта привычка ещё из прошлой жизни. Выхожу из дома и шагаю на работу. От дома мне всего несколько минут пешком.

Первый, кого я встречаю, это Баранов. Сегодня он в форме и выглядит весьма представительно.

— Ты комсорг? — спрашивает он.

— Да.

— Где мы можем потолковать, чтобы никто не мешал?

— В комитете комсомола. Идёмте, товарищ майор.

Мы заходим в комитет. Там уже находится Настя Курганова и Галя Алёшина, моя заместительница.

— Девочки, — говорю я. — Оставьте, пожалуйста, нас с товарищем майором на несколько минут.

Они с пониманием кивают и выходят.

— Ты следующая, — хмуро кивает майор Кургановой. — Далеко не уходи.

Я закрываю дверь и показываю на стул, приглашая его присаживаться.

— Ну что там? Посмотрел материалы?

— Посмотрел, — недовольно отвечает Баранов. — Там на пятнашку точно набрать можно, а то и на вышку. Трудно будет всё это закруглить.

— Насколько трудно? — чуть щурюсь я.

— Тыщ на семь.

— Ты чего, Вилен Терентьевич? С каких это пор несколько пар джинсовых брюк из отечественной ткани «Орбита» тянут на высшую меру? Опытная партия, экспериментальная, потребителю не отгружалась. Ну, напортачили чуток в документах, так за это пожурить надо, а ты уж сгустил краски.

— Егор Андреич, — крутит он головой, — ты мне мозги-то не компостируй. Там знаешь сколько эпизодов? И без отечественной ткани «Орбита» хватит на долгие годы вперёд. Так что вы тут ребята знатно обгадились и семь штучек — это самый, что ни на есть, кандидатский минимум.

— Это для кандидатов в члены политбюро что ли?

— Это для кандидатов на пулю в затылок в узком коридоре у бревенчатой стены.

— Во как… А пятёрочка не спасёт отца русской демократии?

— Не, мне семь надо, — говорит он с кислой физиономией.

— Машину что ли берёшь?

— Квартиру хочу кооперативную, вот здесь недалеко, сразу за кондитерской фабрикой, в тридцать седьмом доме.

— Смотрите, какой конкретный. Ладно, пойду выбивать тебе семёрочку. А ты, пожалуйста, как закончишь, бери этого хрена из ДК Строителей, Михаэлиса, или как он там. Фрица старшего, в общем.

— Да, Михаэлис. Только я его потрясти хотел, а если взять сразу, потом уж не выпустить.

— Не, у него связи там какие-то имеются, может настучать на тебя. А так возьмёшь его и всё. Закон соблюдён, начальство счастливо, премия опять же.

— Да какая премия, я тебя умоляю. Ты бы знал.

— Знаю, майор, знаю. Гораздо лучше, чем ты можешь представить. В общем бери Фрица старшего, а то он, я чувствую, уже носится, отпрыска своего отмазать пытается.

— А его за что?

— Убить меня пытался.

— Чего? — пучит глаза Баранов.

— Ага, — киваю я. — Криминальная семейка. Ладно. В общем, ты работай, а я пошёл фонды тебе выбивать.

Я выхожу из кабинета и киваю Кургановой:

— Заходи, тебя ждёт.

— Что сказал-то? Нарыл чего или это всё ерунда?

— Не знаю, Насть. Ничего не сказал, только вопросы задавал. Сама у него попробуй поспрашивать.

Настя скрывается за дверью, а я иду к директору. Секретарша меня сразу пропускает, несмотря на то что в приёмной ожидает куча народу.

— Его вызывали, — объясняет она и я захожу прямой наводкой.

— Здравствуйте, Олег Константинович, — приветствую я директора, подходя к столу.

— Новости? — тревожно спрашивает он.

Я киваю.

— Спицына звать?

— Думаю, можно, — соглашаюсь я.

Директор тут же нажимает кнопку селектора и приказывает секретарше срочно найти зама по сбыту. Пока ждём Спицына, я излагаю суть разговора с Барановым, опуская информацию о кооперативной квартире.

— Грабёж! — багровеет директор. — Мы столько не заработали, сколько он хочет для своей жирной рожи.

— У него свои резоны, — пожимаю я плечами. — Говорит, что очень рискует, что материалы там убойные. Ну… я вам уже сказал. Если не хотите решать с ним, я могу его отозвать, привлекайте кого-то другого.

— Ты это… тише, особо не умничай, а то подумаю, что ты с ним в доле.

— Это не соответствует действительности, — пожимаю я плечами. — Просто смотрите на вещи объективно, вот и всё.

Заходит Спицын.

— Косяков вы наделали на несколько сроков. Так что семь тысяч, на мой взгляд…

— Сколько?! — с ужасом восклицает Спицын.

— Семь кусков хочет, жаба! — громыхает директор.

— Да проще было придавить эту активистку твою!

— Так! — говорю я резко и хлопаю ладонью по столу. — Прекратите нытьё. За вами тут дерьмо вывозят, а вы недовольны. Одна активистка ничего не решает, у неё целый штаб и куча доказательств хищений. А вы тут жопами закрутили. Скажите спасибо, что я вам Уинстона Вульфа подогнал.

Они, кажется, охреневают от того, как я повернул дело.

— Нихера сами не можете, — продолжаю я, — так скажите спасибо, когда за вами подчищают. Не нравится, выметайтесь нахер отсюда. Я найду толковых людей, которые не будут как вы косячить, а если уж налажают, найдут возможность это исправить. А к завтрашнему дню прошу продумать комплекс мер, чтобы подобные ситуации больше не повторялись.

Не давая им опомниться, я выхожу из кабинета. Да, это было борзо. И да, они сейчас будут звонить Куренкову. И почему-то мне кажется, он примет мою сторону.

Я сегодня немного на взводе. Холодная голова и горячее сердце — это не про меня, я же не чекист. И на директора с замом, возможно, именно поэтому наорал. Впрочем, сейчас это совершенно не имеет значения. Сейчас имеет значение лишь собранность и внимательность. Есть только цель, остальное неважно.

— Я в горком, — предупреждаю я свою заместительниц и собираюсь выйти из кабинета.

— Погоди-погоди, — останавливает меня Галя. — Сейчас в гараж позвоню. Если есть свободная машина, тебя отвезут.

— Да ну, неудобно, — возражаю я.

— Нет-нет, мы всегда так делаем. Это директор распорядился. Там есть дежурная «Волга» для таких вот случаев. Это для тех, у кого нет персонального автомобиля.

Машина оказывается свободной, и это, на самом деле здорово, потому что на улице жара, самое пекло и идти пешком, а тем более, ехать в переполненном общественном транспорте удовольствие так себе.

Двадцать первая «Волга» мчит меня по улицам города. Окна раскрыты, волосы развиваются, о кондиционерах никто и слыхом не слыхивал.

Я доезжаю на машине до горкома, но двигаюсь, разумеется, не в горком. Захожу за угол и направляюсь в «Волну», туда, где можно пообедать стоя за высоким столиком. Я прихожу первым и заказываю кофе.

Никакой еды перед делом. Это не примета и не что-то из этого же разряда. Просто перед любой операцией мне совершенно не хочется есть и не просто не хочется, а даже делается противно от одной мысли о еде. Особенность такая.

Вскоре появляются Юрка и физрук. Они встают в разных местах зала, не подавая вида, что знакомы друг с другом. Придёт Скачков или нет? Справимся, конечно и без него, но с ним будет спокойнее и надёжнее, чего уж там.

Трыня, несмотря на острое неудовольствие с его стороны, участие в операции принимает не как боец, а как дозорный. На нём, собственно, всё и держится. Ещё один парень, Костян Пестов по прозвищу Пест или Пистон, пока не появился. Запланировано, что он сегодня будет проходить боевое крещение вместе с нами.

Это Юркин дружбан из восемьдесят четвёртой школы. Нормальный парняга. Года полтора до прихода к нам занимался каратэ в «Динамо». Скачков его хвалит, талантливый, говорит, ну и так вроде человек неплохой, порядочный и отзывчивый.

План у нас простой. Трыня тусуется на лестнице и следит, когда Цвет выйдет из зала, зайдёт в туалет, а потом выйдет. На лестнице есть такое место, которое не попадает в поле зрения, если находишься в вестибюле. Поэтому бандосы, которые без сомнения будут охранять сходку, его не увидят. Не должны увидеть.

Собрание проходит на территории Парашютиста, поэтому охранять будут его люди. Это не как в девяностые, двадцати человек с калашами тут не будет. У них и пистолеты-то далеко не у каждого.

Как только Трыня даёт сигнал, мы быстро и без шума вырубаем охрану. Действовать надо будет, как молния. К тому моменту, когда Цвет достанет из кармана пушку и грохнет всех, кого посчитает нужным, охрана должна быть нейтрализована. Выскальзываем по одному и разбегаемся. Цвет садится в свою тачку и, как говорится, рвёт когти.

План простой, этим и хорош. Но если что-то… Так, стоп, никаких что-то, потому что назад пути нет. Ведь люди Цвета, пока мы здесь зачищаем всевозможную мразоту, должны нанести удар по людям Гриши Звездочёта. Так что удар запланирован вроде как серьёзный и сокрушительный. Если ничего не случится. Да, и, к тому же, как все мы помним, «скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается».

В общем, я стою и осматриваю кафетерий, подмечая, сколько пришло наших. Неприметно озираюсь. Юра подходит к своему столу. От прилавка он несёт тарелку с лежащим на ней шампуром. Шашлык-машлык. Не знаю, голоден он или нет, но еду берёт в чётком соответствии с нашим планом. Физрук поступает так же, только вместо шашлыка у него чебуреки.

В зал заходят двое узбеков в тюбетейках. Эти явно с рынка. Припозднились с обедом поэтому набирают по два шашлыка. Вслед за ними появляется и Пистон. Наконец-то. Взмыленный, запыхавшийся. Смотрит на меня, делает какие-то знаки. Типа извиняется, что опоздал. Никакой конспирации, мля…

Я отворачиваюсь и не смотрю на него. Он успокаивается и идёт к прилавку делать заказ. А Скачкова так и нет… Жалко, что он решил всё-таки отстраниться от сегодняшней операции. А так было бы общее дело, которое сплотило бы всю нашу группу. Ну что же, ничего не поделаешь.

Я перевожу взгляд на входную дверь и тут же опускаю вниз, утыкаю в гранёный стакан с кофе. В зал входит тот чувак с железными зубами, что возил меня к Парашютисту. Блин, какого хрена ему тут надо?! Их там обслуживают не из кафетерия. Ёлки! Узнал он меня или нет?

Если и узнал, виду не подаёт. Он спокойно проходит к прилавку и что-то тихонько говорит буфетчице. Та подобострастно кивает и убегает куда-то в глубины и закрома, а зубастый резко оборачивается, и я едва успеваю отвести глаза и сделать независимый вид. Но смотрит он не на меня, а на узбеков.

Возвращается буфетчица и кивает. Бросив пару слов, зубастый поворачивается и, ни на кого не глядя, выходит из зала. Похоже, не узнал или, скорее, не обратил внимания. Мало ли кто здесь отирается в обеденное время.

Сейчас ему явно не до меня, речь идёт о еде. Наверное, для своих пацанов заказ сделал. Ну что же, очень хорошо, вот за едой мы их и возьмём… Будем считать, что в качестве последнего желания они заказали отходную пирушку.

Да, было бы ресурса побольше, я бы не стал так подставляться, но людей у нас кот наплакал, да ещё и не все явились, поэтому приходится рисковать. Я делаю большой глоток, допивая остывший и совсем не вкусный кофе.

В дверях появляется коротко стриженный парень с волчьим взглядом. Он, как пастух, проверяющий своё стадо, оглядывает немногочисленных посетителей и, выцепив взглядом меня, едва заметно кивает.

Он входит в зал и идёт ко мне.

— Слышь, Бро, — очень тихо говорит он. — За мной иди.

Появившийся в дверях человек с железными зубами, подаёт мне ясно читаемый знак. На выход. С вещами. Ну а что делать, раз тут такая ситуация. Я окидываю зал взглядом и, кивнув коротко стриженному, выхожу из-за стола.

Мы проходим по коридору и оказываемся в вестибюле. В том самом. Из него ведёт дверь в небольшой зал, где восседает «верховный совет». Перед дверью топчутся пятеро братков с тяжёлыми квадратными челюстями и не менее тяжёлыми холодными взглядами.

Один из охранников точно вооружён — я замечаю характерное отвисание подмышкой. Про остальных ничего сказать не могу. Мы проходим мимо и останавливаемся у небольшой двери рядом с туалетом. Подсобка какая-то, что ли. Второй чувак, тот что подошёл к столу, стриженный, меня обыскивает и обхлопывает с головы до ног. Но я чист. Моё главное оружие — это я сам.

«Челюсть» открывает дверь, и я вхожу в маленькую душную каморку, где имеется только металлический стеллаж с жёлтыми пластиковыми флаконами «Белизны» и ведро с крепкой деревянной шваброй. Сам он остаётся стоять на пороге.

— Чё ты тут делаешь? — спрашивает меня обладатель устрашающего вида железной челюсти. — Чё вынюхиваешь?

— Я типа отчитываться перед тобой должен? — хмурюсь я. — А ты что здесь делаешь? И что мы оба делаем в этой конуре?

— Ну, ты в натуре борзый, Бро. Со мной-то всё ясно. Я смотрю, чтоб разные мутные фраера типа тебя академикам на сходе карту не попутали. Вкурил? Так что ты пока здесь побудь, на киче, пока там Цвету предъявляют.

— Э-э, какая кича, ты охренел что…

Закончить я не успеваю, потому что он отступает назад и захлопывает дверь. Тотчас раздаётся звук поворачивающегося ключа. Капец… В каморке жарко. Жёсткие, палящие лучи послеобеденного солнца превращают маленькое помещение в настоящую духовку.

Я подхожу к окну. Старая деревянная рама, покрашена неизвестно на сколько раз, шпингалет не поддаётся. Даже форточку с первого раза открыть не получается. Но я не прекращаю попытки и она, наконец, чуть вздрогнув под моим натиском, открывается, разламывая толстый слой засохшей краски.

Правда, это мне ничего не даёт, кроме притока раскалённого воздуха. Сам я в неё ни за что не пролезу. Возвращаюсь к двери.

— Эй! — кричу я и долблю кулаками в дверь.

Как его зовут-то, я даже не знаю. Поворачиваюсь спиной и стучу ногой.

— Открывай, брателло! Эй! Чё за хрень!

Сначала ничего не происходит, никакой реакции, но потом вдруг раздаются шаги и голос моего тюремщика:

— Ты замолкни там. Сходняк закончится и выйдешь спокойно. Чё орёшь-то?

Но я не замолкаю, понимая, что он не заинтересован в том, чтобы мои крики дошли до боссов, до глав семей. Продолжаю буянить, вынося дверь ногами и кулаками.

— Да успокойся, или мы тебя сейчас сами успокоим, — доносится голос из-за двери.

Успокоите вы меня, ну-ну, попробуйте. Я долблю с ещё большей силой. «Челюсть» не выдерживает и распахивает дверь. Делает он это вовремя, иначе я бы просто упустил момент.

— Ты чё базлаешь?! — хрипит он, чуть наступая на меня, и я вижу, как из двери туалета выходит Цвет.

Тут же к нему подходит здоровый лось, типа конвоир, и ведёт в салон. Цвет меня не видит, но это и не нужно, у него своя задача, у меня своя. Теперь самое важное сделать всё синхронно, чтобы не спугнуть добычу.

Не спугнуть…

— А где туалет, мужики, здесь? — раздаётся знакомый голос, и у меня камень с души падает.

Это Скачков. Он заваливается в вестибюль вместе с Пистоном и физруком.

— Э, вы куда! — отвечает один из бандюков. — Здесь не работает. Обратно идите.

«Челюсть» оборачивается на звук.

— Да ладно, командир, нам отлить только.

— Ты чё-то не понял, в натуре?

Не дожидаясь, пока «Железная Челюсть» снова сконцентрирует внимание на мне, я наношу коронный и безотказный удар головой снизу вверх сбоку в челюсть. Тыдыч. Неожиданно, понимаю. Направляю падающее тело внутрь кладовой. Упс… Надо бы потише, конечно.

— Э, аллё!

— Тише-тише…

Рраз, голова следующего цербера чуток скручивается набок, и тело грузно оползает вниз. Поспи. Ну что, товарищи грабители, насильники и убийцы, кто следующий? В вестибюль влетает Юрик и… Трыня! Вот это зря, я же не хотел, чтобы он участвовал!

Громила с пистолетом тянет руку к кобуре. Он стоит чуть в сторонке и мне до него не дотянуться, а остальные бойцы заняты своими противниками. Я хватаю, стоящую рядом швабру, и со всей дури бросаю в него, как древний человек бросал копьё в мамонта. Целюсь в голову, но немного промахиваюсь и попадаю в кадык.

Он моментально забывает об оружии и, схватившись за горло, падает на колени. Скачков оказывается рядом и одним движением выдёргивает ствол из-под его куртки.

Проходит не больше двух минут и отряд моих ассасинов обезвреживает элитную охрану Парашютиста. Мы перетаскиваем свои жертвы в кладовую и запираем. И в тот же момент открывается дверь зала, и с дикими глазами оттуда выскакивает Цвет.

Первая мысль — операция провалена. Это из-за того, что звуков выстрелов не было. Но заметив, что он сжимает в руке пистолет с глушителем, я догадываюсь, что всё прошло по плану.

— Уберись здесь, — рычит Цвет, и я не сразу понимаю к кому он обращается, но когда вслед за ним выходит бледный Парашютист, всё становится на свои места. Он стоит ни на кого не глядя и руки у него трясутся.

— Уходим, — командую я своим. — Выходим по одному, как и приходили.

Скачков бросает ствол на пол и быстро идет к лестнице. Остальные ребята убегают вслед за ним.

— А ты, — вновь начинает говорить Цвет, и я замечаю Киргиза, тоже уцелевшего в этой разборке — Считай, я тебе жизнь спас, и ты мой должник. Но больше мне на глаза не попадайся. Живи с этим. Если ещё раз встретимся, один из нас точно сдохнет. Убирайся из моего города и не смей появляться ни здесь, ни в Новосибе, ни где-то ещё, где у меня есть или будут дела.

Киргиз ничего не отвечает и, в отличие от Парашютиста, выглядит вполне спокойно. Он опускает голову и идёт прочь. Единственный, на кого он поднимает глаза, это я. Он вскользь проводит по мне бешеным обжигающим взглядом и выскакивает из вестибюля.

А Цвет, оказывается, сентиментальный. Я бы, честно говоря, тоже не смог убить того, кто был мне братом, даже если бы он сам попытался меня грохнуть. Вот такой я дефективный…

Я подхожу к двери и заглядываю в зал. Это прямо «Красная свадьба» из «Игры престолов». Две обоймы потрачены с толком.

— Где его дол***бы? — спрашивает у меня Цвет.

— В кладовой, — киваю я на место своего недавнего заточения.

— Парашютист, в натуре, ты всё понял, что тут произошло? — снова переходит на рык Цвет и, схватив его за волосы, поднимает лицо, вглядываясь в испуганные глаза.

— Д-д-да… — заикаясь отвечает тот и, повалившись на колени начинает ловить руку Цвета.

Поймав, он тут же прижимается к ней лицом и целует татуировку в виде перстня. Цвет брезгливо отнимает руку и ещё раз повторяет:

— Приберись здесь! Завтра утром приползёшь в «кухню». Буду с тобой решать. И чтобы от остальных привёз народ. Понял меня? От Гришки в первую очередь.

Парашютист молча и часто кивает.

Я возвращаюсь на работу.

— Егор, тебя директор просил зайти, — сообщает мне заместитель Галя.

— Понял, спасибо, сейчас зайду. Галь, можешь найти список мероприятий для привлечения новых членов?

— Ой, — подвисает она. — Это надо Аньку Кузмищеву дёрнуть.

— Дёрни, пожалуйста. А ещё лучше, скажи ей, чтобы подготовила презу и всё…

— Чего? — округляет глаза Галя. — Презу? Это то, что я подумала?

— Преза — это презентация. Пусть доклад, короче, подготовит к завтрашнему дню. Коротко и по делу. Ясно?

Она кивает, а я иду к директору. В этот раз приходится подождать, пока он разделается с предыдущим посетителем. Ожидание затягивается, и я прошу разрешения у секретарши, воспользоваться её телефоном. Набираю прямой номер Платоныча.

— Большак, — раздаётся в трубке после нескольких гудков.

— Юрий Платонович, это Брагин.

— А, Егор, ну как там дела?

— Всё хорошо, всё по плану. Хочу ещё раз попросить порекомендовать мне производителей. Помните, мы с вами разговаривали недавно?

— Да-да, Егор, — отвечает он. — Есть кое-что. У меня сейчас совещание, так что созвонимся попозже. Или зайди вечерком.

Открывается кабинет директора и из него выходит главный инженер.

Секретарша поднимает трубку селектора и коротко бросает:

— Брагин… Хорошо. Заходите, Олег Константинович вас примет.

Я захожу.

— А, Егор, — приветствует он меня, — проходи-проходи. Поговорили мы с твоим Барановым. Чуть сбили его цену. До пяти с половиной опустили. Но ты уж знаешь, наверное.

— Нет, не знаю. Договорились и хорошо. Я к вашим взаиморасчётам отношения не имею. Если он согласился — отлично. Главное, чтобы никак не отразилось на результате.

— Да он вроде пообещал.

— Ну и прекрасно, Олег Константинович. Я тут в командировку собираюсь.

— Куда это? По комсомольским делам?

— Как бы да, но на самом деле по делам производства. Хочу тканей добыть дефицитных. Можно, конечно, на контрабандных работать, но риск больше и цена. Так что, сами понимаете.

— Надо с Куренковым согласовать, — хмурится директор.

— Согласую, не беспокойтесь. Я, как раз, к нему сейчас собираюсь.

Распрощавшись с директором, я действительно отправляюсь на встречу с Куренковым. Снова во «Льдинке», на втором этаже. Народу в этот час мало. Официанты лениво и с чувством собственного достоинства перемещаются по залу. Мы заказываем по вазочке мороженого и кофе.

— Кофе дрянь, — качает головой Роман, — но когда набираешь в рот мороженого и делаешь глоток, получается очень даже неплохо. Рекомендую.

— Да, действительно, соглашаюсь я. Неплохо.

— Ну что нового, Егор?

— Уголовная хроника интересует?

— Меня всё интересует, — усмехается он.

— Ну тогда слушайте. Баранов всё замнёт, как я и обещал и возьмёт с фабричных пять с половиной тысяч. Хотел семь, но они с ним сторговались.

— Ну, это я уже знаю. Ещё есть чего?

— Ага, — киваю я. — Сегодня Цвет устранил Гришу Звездочёта и ещё парочку авторитетов — Андрона Беловского и Толяна Чёрного.

— И что теперь? — щурится Куренков.

— Можно потихонечку заходить на ЛВЗ.

— Так мне надо там результат какой-то дать.

— Ну, а может, нам туда Печёнкина заманить? Тогда можно его либо подвесить за кокушки, либо скормить вашим волкам конторским. Там сориентируемся, что полезнее будет.

— И как его заманить?

— Не знаю пока. Можно его крупно проиграть в карты, чтобы почувствовал дефицит налички. Тогда на любую наживку клюнет.

— Не, карты не будем. Зачем нам подставляться? В общем надо подумать. Воровской расклад поменялся, так что надо всё обмозговать. Ты мне подробности, кстати, не желаешь рассказать?

— Ну, а зачем? Факты передела поляны, так сказать, я до вас донёс. А подробности и сам не знаю. Цвет, конечно, сейчас очень сильно рискует, но я думаю, он заручился чьей-то поддержкой. Думал он долго, по крайней мере.

Куренков машет рукой, мол ладно, проехали. Хорошо иметь дело с понимающим человеком.

— Ещё два вопросика. Хочу смотаться в командировку, поискать поставщиков тканей. И хочу знать вашего зама. Не по штатному расписанию, а по нашему делу. На случай, если вы в отъедете по делам или в отпуск. Кто-то нужен для связи, сами посудите.

— Тебе не понравится, — хмыкает он.

— Это тот, что меня истязал? — догадываюсь я. — Вот же кровавая гэбня.

— Но-но, — на полном серьёзе грозит мне пальцем Роман. — Давай-ка без этих инсинуаций.

— Ну хорошо, — ухмыляюсь я. — Без, значит без. По командировке не возражаете?

— Принципиально нет, нам же нужно расширять горизонты. А детально обсудим, когда будет что-то более конкретное, чем просто намерение. Окей?

— Окей-окей, — соглашаюсь я со смехом. — Экий вы американизированный. Вы не засланный казачок, случайно? Может, хотите наш строй изнутри раскачать?

— Ладно, хватит умничать. Ещё вопросы есть?

— Нет, вопросов нет, — качаю я головой.

— Ну, значит поговорили, — подводит он итог.

Выходит, что так. Я доедаю свой пломбир и, выйдя из кафе направляюсь к Платонычу. В городе царит жара. Дело уже к вечеру, но жар не унимается. Здания раскалены и повсюду плывёт густой зной.

Я иду в тени лип. Прохожу мимо главпочтамта, перехожу улицу и двигаю мимо горисполкома, невольно оглядываясь туда, где упал зам мэра Женька Суриков, сражённый пулей в спину. Сердце сжимается от воспоминания об этом, но я утешаю себя тем, что в новой реальности этого, скорее всего, не произойдёт. По крайней мере, не по моей вине… Это уж точно.

Платоныч меня уже ждёт.

— Есть хочешь? — спрашивает он.

— Окрошку?

— Нет, окрошки нет.

— Тогда, «Боржоми». Холодненькую, если есть. Как мы только выживаем без кондиционеров в машинах, общественных местах и некоторых домохозяйствах?

— Просто мы крепче своих хилых потомков, — смеётся он.

— Ага, это точно, — соглашаюсь я. — Гвозди бы делать из этих людей, да?

Захожу в ванную, умываюсь холодной водой и возвращаюсь на кухню. Вечернее солнце светит в окно и никуда от него не скрыться.

— Это ничего, — веселится Большак. — Считай, что это тренировка перед настоящими испытаниями.

— То есть? — хмурюсь я, предчувствуя подвох.

— Ну, а что «то есть»? Ты же собирался за тканями ехать? Так вот, есть такой чудесный город Ташкент.

— Не-е-е-т, — издаю я стон. — Отложим до осени.

— Как скажешь, — посмеивается он. — Но там есть люди, которые делают шикарную джинсу.

— Типа «Орбиты»? — скептически хмыкаю я.

— Нет, типа «Левиса». Маркус говорит, джинса отличная. «Орбита» почему плохая? Во-первых, краска по ГОСТу должна быть износостойкой. Поэтому джинсы не вытираются во время носки. Во-вторых, на «Большевике», где её делают, нет необходимого оборудования. В десяти квадратных сантиметрах ткани того же «Левиса» двести восемьдесят девять продольных нитей и сто восемьдесят девять поперечных, а в «Орбите» — двести шестьдесят и сто сорок. Плотнее сделать нельзя, вот она и вытягивается на коленках поэтому.

— Это Маркус рассказал?

— Ну, да, Маркус. Он сказал, что поставил из Польши оборудование в Узбекистан, и на нём там делают шикарный деним. От фирменного точно не отличишь. А тебе, кстати, надо и в Родники смотаться, выбить и «Орбиту».

— Это в Ивановской области?

— Ага, — кивает Платоныч.

— Так и знай, — напеваю я, — я уеду в Иваново, а Иваново город невест.

— Это, наверное, песня из будущего, — пожимает плечами он. — Я такую не знаю.

— Через год или два узнаешь, дядя Юра. Её Миронов петь будет.

Он рассказывает всё, что узнал от Маркуса, а я сообщаю подробности о Барановской проверке, о резне в «Волне» и о встрече с Куренковым. Все свои новости. Мы обсуждаем все эти события и долго сидим на кухне. Жара постепенно отступает и в открытое окно начинает вползать вечерняя прохлада, а вместе с ней доносится смех и детские голоса.

Раньше дети гуляли допоздна и носились шумными ватагами по дворам. Ну как раньше… вот, прямо сейчас. Интернета на них нет.

Через два дня я улетаю в командировку в Ташкент на очередную конференцию по развитию лёгкой промышленности. Я везу комсомольский привет от сибирских ткачих и текст доклада. Как говорится, коротенько, минут на сорок.

Сначала лечу в Новосибирск. Сорок пять минут на Ан-24, и я на месте. Четыре часа ожидания и Ту-134 несёт меня сначала в Караганду, а потом и в Ташкент. Полтора часа туда и ещё примерно полтора сюда.

В общем, три часа, полёт нормальный. Выхожу из самолёта на трап и окунаюсь в густой тёмный вечер. Одежда моментально нагревается. Всего-то тридцать один градус, а вот днём будет под сорок. Надо купить себе тёплый стёганный халат и выпить горячего чая. Говорят помогает.

В аэропорту меня встречает Алишер. Угрюмый узбек лет сорока пяти. На нём светлые брюки и белая рубашка с короткими рукавами. Он неразговорчивый и выглядит очень уставшим. Его мне предоставил, если так можно сказать, Куренков. Но он не гэбэшник, а мент, работающий на гэбэшника, с которым у Романа есть деловые отношения.

Честный мент и донкихот, пытающийся биться с ветряными мельницами. В МВД республики его деятельность поддержки не находит, поэтому он и связался с Куренковским коллегой, но это типа, как если бы волк овец пас. В любом случае, до восемьдесят четвёртого года никаких особо громких дел точно не появятся. А потом придёт Гдлян и повыбивает признаний из многих больших шишек.

Мы подходим к белой «Ниве». Алишер закуривает и открывает багажник. Я бросаю сумку и сажусь на пассажирское сиденье. Давненько я в такой тачке не сиживал. У Женькиного отца была такая… Алишер заводит машину и молча выезжает с парковки.

— В «Узбекистан»? — спрашивает он, имея в виду гостиницу.

— Да.

Он молча кивает. С таким не поболтаешь.

— Жарко, — говорю я, открывая окно.

Он молчит, мол ясно дело, жарко. Что толку об этом трепаться…

— А до Навои как можно добраться? — не теряю я надежды разговорить его хотя бы немного.

— На машине, — отвечает он совершенно безо всякого интереса. — Вот на этой.

— То есть… То есть вы сможете меня отвезти? — Уточняю я.

Он кивает.

— О, здорово, — реагирую я. — Спасибо большое, а то знае…

Я не успеваю закончить, потому что в этот самый момент нас подрезает машина. Подрезает и резко тормозит перед нами. Алишер жмёт по тормозам. Я повисаю на ремне безопасности, а машина, подрезавшая нас, включает полицейскую мигалку. Из неё выскакивают четверо ментов и бегут к нам. Все они сжимают в руках оружие.

— Алишер! — говорит молодой капитан, заглядывая в салон машины. — Давай, выходи. Попался ты.

Алишер, вообще-то Алишер Асетович, сидит, сложив тяжёлые руки на руль и молча глядит вперёд на включенную мигалку, заставляющую окружающую нас действительность пульсировать космической синевой.

— Ты чего, майор, — капитан касается его плеча через открытое окно, — не слышишь? Выходи, говорю. У меня приказ.

— Мамедов, — наконец, отвечает Алишер, не поворачиваясь к капитану. — Какой же ты медный лоб. Но не дадут тебе моего места, хоть в клочья зад разорви. Не дадут и точка. Езжай домой спокойно, видишь, гость у меня. Завтра в управлении встретимся и ты всё мне скажешь, что хотел.

— Так до завтра ты сто раз уедешь. Убежишь, как шакал.

— Из-за чего? — устало спрашивает Алишер, по-прежнему глядя вперёд. — Из-за якобы превышения полномочий? Из-за путёвки на курорт? Так я её не просил даже. Хасам, ты сам-то подумай. Ты бы побежал из-за такой глупости?

— Я — не ты, Алишер Асетович. Я тебе верил, как честному человеку, чистому, как родник, а ты оказался совсем не таким. Поэтому…

А что, собственно, поэтому? Этого мы узнать не успеваем, потому что резкий хлопок внезапно обрывает разглагольствования Хасама Мамедова. И, похоже, вместе с жизнью. Крайне неприятный поворот. Мягко говоря.

Время растягивается, растягивается, растягивается… Алишер медленно поворачивается к окну, а моя рука тянется к двери, нашаривает ручку и тянет на себя.

За окном со стороны водителя стоит сержант славянской внешности. В его руке пистолет Макарова, на губах брезгливая улыбка. Он похож на зловещего призрака, то исчезающего в душном мраке ночи, то вдруг появляющегося в синем всплеске милицейской мигалки.

Хасам уже не виден, словно вместе с жизнью он утратил и само право пребывать на исторической сцене, исчезнув и растворившись. Стал меркнущим воспоминанием.

В ярких лучах фар нашей машины появляются ещё два сержанта. Их руки медленно тянутся к оружию, а в глазах загорается недоумение, испуг и смятение. Оружие они достать не успевают, потому что, как зайцы в свете прожектора представляют собой чудесные цели для опытного стрелка.

Раздаётся ещё два хлопка и время восстанавливает обычную скорость. Стрелок бросает пистолет на землю и растворяется в темноте. И тут же, прямо в тот же миг его силуэт возникает на фоне фар третьего автомобиля. Машина со скрипом тормозит, резко останавливаясь.

Алишер выскакивает из своей «Нивы» и поднимает с дороги оружие. Стрелок спокойно и не глядя в нашу сторону, садится на переднее сидение, появившейся из темноты машины и уезжает. Это Уазик. Алишер жмёт на спусковой крючок, но ничего не происходит. Кажется, в пистолете было всего три патрона.

Тогда он быстро подходит к багажнику, открывает и вытаскивает мою сумку.

— Беги туда, — машет он рукой перпендикулярно дороге. — Они сейчас за тобой приедут. Ты единственный свидетель и здесь быть не должен. Бери сумку и уходи. Немедленно. Свяжись с Гасановым и всё ему расскажи. В милицию не ходи, только к Гасанову. Всё, пошёл!

Я хватаю сумку и бегу с дороги. Твою ж дивизию! «Бегу» — это явное преувеличение, потому что сначала я застреваю в кустарнике, а потом падаю, подвернув ногу. Встаю и ковыляю в темноту, спотыкаясь и ругаясь последними словами.

Неудачное начало миссии, что и говорить. Алишер должен был меня познакомить с обстановкой, но за то время, что мы провели вдвоём, едва ли произнёс несколько слов. Так что я не имею ни малейшего понятия, во что вляпался. Похоже на подставу. То есть его и так дёргают за превышение, или что там, а теперь и три трупа…

А я единственный свидетель. Мои слова, конечно, для местного правосудия не так уж и весомы, но проще, чтобы моё имя вообще не всплывало. То есть, для людей, уложивших трёх ментов при исполнении, явно не возникнет вопросов, как поступить с приезжим малолеткой, способным доставить неприятности.

Немного неясно, почему на дороге из аэропорта так мало машин. Вероятно, мы поехали не по основной. Она оказалась довольно узкой и неосвещённой, просто идеальной для подобной операции. Ладно, сейчас главное — уйти подальше отсюда, а там уже будем разбираться.

Но уйти далеко я не успеваю. От дороги раздаются звуки подъезжающей машины, стук дверей и голоса. Что именно они говорят я не слышу, но догадаться, в общем-то несложно.

Внезапно я оказываюсь в световом луче. Ненадолго, лишь на миг. Он прочерчивает ночь, как небо над осаждённым городом. Я падаю на землю и лежу, не шевелясь и гадая, заметили меня или нет.

Заметили. Голоса становятся громче и начинают приближаться. Я не знаю, сколько там людей, но они явно вооружены. И, хотя они, скорее всего, не заинтересованы в том, чтобы оставлять мой труп поблизости, ничто не мешает им грохнуть меня здесь и перевезти бездыханное тело туда, где никто уже не найдёт.

Их оказывается двое. По крайней мере, именно два пляшущих луча двигаются в мою сторону. Это фонари. Я пытаюсь спрятаться в какой-нибудь яме или найти каменную гряду, чтобы укрыться хотя бы на время и попытаться оценить обстановку. Но нет, ничего подходящего. Здесь равнина, горячая земля.

Если бы не подвёрнутая нога, я бы, разумеется, задал стрекача и вряд ли в этой темноте они смогли бы меня поймать. Но ситуация осложнилась. Я, конечно, бреду, стараясь уйти в сторону от преследователей, но они значительно быстрее меня.

— Вон он! Стой, засранец!

— Стой, тебе говорят!

Громкие шаги быстро приближаются. Бежать бессмысленно. Гораздо разумнее остановиться и попытаться обезвредить противника. Но они останавливаются на расстоянии. Действительно, их двое и они с оружием.

Я не могу их разглядеть и стою в свете фонарей. Свои «Макаровы» они предусмотрительно показывают сразу.

— К дороге! — приказывает один.

— Пацан какой-то, — хмыкает другой. — Ты кто такой вообще? Родственник что ли?

— Какой родственник, ты не видишь, он русский.

— По жене, возможно… Давай, быстрее шагай.

Они оба идут сзади, показывая направление лучами фонарей. Вот же незадача. Когда мы выбираемся на дорогу, я замечаю Алишера, стоящего под дулом пистолета и того самого стрелка, что уложил здесь кучу народу. Он стоит так, чтобы дотянуться до него было невозможно. Хитрый гад.

— Быстро, быстро! — подталкивают меня мои конвоиры, запихивая в Уазик, перекрывающий дорогу и светящий фарой-искателем в сторону, откуда мы только что пришли.

Вдалеке раздаётся звук милицейской сирены.

— Быстро! — снова раздаётся окрик.

Я оказываюсь зажатым между двумя крепкими узбеками. Водитель газует и, развернувшись, подъезжает к стрелку. Тот пятится назад и быстро открыв дверцу, оказывается на переднем сиденьи.

Мы рвём с места, насколько это можно ждать от Уазика и уносимся в темноту.

— Ты кто такой? — спрашивает стрелок, повернувшись ко мне с переднего сиденья.

— Егор, — неохотно отвечаю я. — А ты?

— Дерзкий щенок, — качает головой мой «сосед» справа.

— Миша, — отвечает стрелок. — Но я имею в виду, кто ты Алишеру и что делал у него в машине?

— Он меня в аэропорту встретил и в гостиницу вёз. Мой отец служил с его другом. Вот такая связь.

— Отец мент? — спрашивает Миша.

— Нет, боевой офицер. В Анголе воевал.

— Ну, а ты чего припёрся? За анашой?

— На конференцию по лёгкой промышленности. У меня завтра выступление должно быть. Я комсорг швейной фабрики.

— Ну-ка, комсорг, — кивает он, — сумку свою давай.

Сосед справа тянется к перекинутому через моё плечо ремню и стягивает его через голову. Потом берёт сумку, стоящую у меня на коленях, и протягивает Мише.

— Рашид, он и сам бы смог, — посмеивается тот. — Немаленький уже. Фонарь дай.

Рашид протягивает здоровый, как дубина, «круглый» фонарь с большим отражателем, рассчитанный, кажется, на четыре батарейки. Стрелок берёт его и направляет вглубь моей сумки.

— Ты что, комсорг, — удивлённо восклицает он, — веришь в эту ахинею? Я думал все комсорги давно уже поняли, что коммунизм — это обман народа ради материальных благ правительства и партии.

Он достаёт из сумки увесистый том «Капитала» и, повертев в руках, наклоняется и кладёт на пол.

— Ты откуда такой взялся, фанатик? Паспорт, кстати, давай. И бабки. Они пока что тебе без надобности.

Я протягиваю кошелёк и паспорт, доставая их из заднего кармана.

— О, — оживает стрелок, — я бывал в вашем городе. Ну надо же, как тебя судьба-то наказала, хороший парень жить бы ещё и жить. Зачем только по конференциям мотаешься?

Он заканчивает осмотр сумки, но мне её не отдаёт. Засовывает мой скарб обратно и принимается за изучение паспорта.

— И что теперь с тобой делать, Егор Андреевич Брагин?

Понять и простить, что же ещё! Как вариант, отвезти в отель и извиниться. Но этого, конечно, не произойдёт, потому что я сразу заявлю о случившемся в милицию. Правда в милиции у них, кумовство и беззаконие, как нам когда-нибудь расскажут Гдлян и Иванов, а также братья Вайнеры, и помощи ждать совершенно неоткуда. Так что нужно как-то выпутываться самому. Учкудук, три колодца.

— А вы кто? — спрашиваю я и осторожно оглядываю своих соседей слева и справа.

— А мы никто, нас не существует, — ухмыляясь, отвечает Миша. — Призраки.

— И куда вы меня везёте, граждане призраки?

— Не решили ещё. Ты бы хотел в гостиницу, наверное? У тебя бронь или ты у Алишера должен был жить?

— В «Узбекистане» бронь, — отвечаю я. — Можете проверить, кстати.

— Да, хорошая гостиница, современная, — соглашается стрелок Миша. — Проверять не буду, и так верю. Вижу, парень ты хороший, хоть и краснопёрый в доску. Комсорг.

— А вы зачем в наш город приезжали? — спрашиваю я.

— Делишки были.

— По службе?

Все четверо начинают ржать.

— Ага, по службе, — сквозь смех соглашается стрелок.

То, что он называет меня хорошим парнем, не вводит меня в заблуждение ни на секунду. Думаю, он полностью лишён эмпатии, способность сострадать явно не самое главное его качество. Для него убить человека вообще не проблема.

Он только что грохнул троих милиционеров, чтобы подставить Алишера. Ну, то есть про Алишера не уверен, конечно, но я так думаю. Интересные у них тут игры. То есть выгнать из партии, уволить из органов и впаять какой-нибудь условный срок за злоупотребление им показалось недостаточно, так что пришлось устранять целых трёх человек. И тут уж все баллистические и прочие экспертизы не будут иметь никакого значения. Алишер Асетович уже замазан, уже зашёл за черту вседозволенности, выбил окольными путями какую-то там дефицитную путёвку, так что теперь все трупы без сомнения будут висеть на нём. А может, и ещё висяков подкинут, а потом получат ордена за поимку оборотня в погонах. Так пока не говорят, но суть от этого не меняется.

Вот и получается, что для Алишера единственная надежда на спасение и шанс избежать не только вышки, но и судимости — это я. Так что, каким бы хорошим парнем я ни был, от меня избавятся. Вернее, попытаются.

— Михаил, — говорю я. — Вижу, ты человек опытный и знающий. И хладнокровный к тому же.

— Чего? — удивлённо поворачивается он ко мне.

— Знаю, что у тебя на уме, но вот какое дело…

— Серьёзно? Знаешь, что у меня на уме? — перебивает он. — Ты, может, гипнотизёр или, как его, телепат?

— Нет. Но у меня есть личное дело к Ферику Ферганскому. Мне надо с ним встретиться.

— Чего? — снова говорит он и все мои спутники, за исключением водителя, поворачивают головы. — А с Рашидовым ты не желаешь встретиться? Да чего там с Рашидовым, может сразу с Брежневым?

— У меня к нему поручение, — поясняю я. — Я бы и без вас его нашёл, но теперь вы меня взяли в плен, как я понимаю.

— Чё ты гонишь! — делается злым Миша. — Это ты через Алишера его хотел найти?

— Нет, — спокойно говорю я. — Не через него, а через Шухрата. Не все мы оказываемся теми, кем кажемся на первый взгляд. Я вот тебя сначала за мента принял.

— А может, я и есть мент? — бросает он.

— А я и есть комсорг швейной фабрики. Но не только, да?

Воцаряется тишина. В свете фар навстречу нам несётся чёрное дорожное полотно и редкие сухие кусты.

— Давай, к Нематулле, — резко говорит стрелок и кладёт руку на плечо водителю.

— Подожди, братан, — откликается мой сосед справа. — Мы же решили уже!

— Решили? — сердито отзывается Миша. — А теперь перерешили. Давай, к Нематулле, я сказал. Пусть сам разбирается, что это за пацан, который всех знает. Или ты хочешь перед Шухратом или Фархадом ответ держать?

— Да кто о нём узнает-то? Нет человека, нет проблемы! — не сдаётся мой сосед.

— Ты дурак что ли? — злится стрелок.

— А если он гонит? Вдруг наврал всё со страху?

— Ну, пусть Нематулла и решает тогда. Тебе-то что? Это уже не наше дело будет.

Дать бы тебе по тыкве, дорогой сосед справа. Это я могу, кстати.

Через несколько минут машина сворачивает на грунтовую дорогу. Все окна открыты, ветер шумит и треплет волосы, но прохлады нет. Это, как сидеть в сауне с вентилятором. Преувеличиваю, конечно, но в принципе, не очень далеко от истины.

Уазик трясётся на колдобинах, выбивая из нас дух. Все молчат. Я шевелю ногой. Вроде ничего страшного. Наступаю на неё. Побаливает, но нормально… Да, думаю, ходить смогу.

— Михаил, — говорю я, — можно остановиться? Мне отлить надо.

Он долго не отвечает, но потом говорит водителю:

— Останови.

Машина останавливается. Так, теперь нужно быть предельно внимательным. Первым выходит Миша и, вынув пистолет, открывает правую заднюю дверь. Из неё выходит мой сосед справа, а тот, что слева остаётся сидеть на месте. Это неплохо, с двоими справиться проще.

Но стрелок матёрый чел. Он держит меня на прицеле, находясь на расстоянии, и выводит к капоту машины так, чтобы я оказался в свете фар. Сосед тоже держит в руках пистолет. В свете их короткого спора давать повод застрелить себя при попытке к бегству мне не хочется. Поэтому, справив нужду я возвращаюсь к двери. С ногой действительно всё почти в порядке.

Здесь стоит водитель с фляжкой и льёт воду мне на руки. Ну да, всё правильно. Хочется пить, но я не уверен в качестве воды, поэтому предпочитаю терпеть. Можно его крутануть и спрятаться, как за живым щитом, но шанс словить пулю достаточно велик, а учитывая, что я нахожусь хрен знает где и идти всё-таки придётся вдоль дороги, понимаю, что лучше не рисковать. Придётся играть свою игру до конца.

— Не советую, — тихо цедит стрелок.

— Что? — прикидываюсь я дурачком.

— Не советую пытаться, — повторяет он. — Шансов ноль.

Я молча забираюсь в душную машину. Следом за мной появляется мой конвоир. Миша тоже садится на своё место, и мы едем дальше.

Примерно минут через сорок впереди показывается небольшое село, всего несколько домов. Тусклые огоньки в окнах, рассмотреть почти ничего нельзя. Мы сбавляем скорость и медленно подъезжаем к воротам крайнего дома с высоким забором.

— Сидите, — бросает Миша и, открыв дверь, выходит из машины.

Я чувствую себя не очень спокойно. То, что мы в глуши, всё усложняет. Даже, если воспользоваться его отсутствием и попытаться вырубить своих охранников, что в машине будет совсем непросто, если вообще возможно, то что потом? Бежать в пустыню пешком? Мне вообще-то и сумка моя нужна.

Можно попытаться завладеть тачкой. Но нет, не успею. На шум могут набежать ещё бойцы, и тогда капец, всему делу венец…

Открываются ворота, и мы заезжаем во двор, освещённый тусклым фонарём и не очень яркой луной. Там я вижу Мишу стрелка и ещё двух людей с автоматами. Охренеть. Куда это мы попали? Эта мафия, пожалуй, не хлопковая, а опиумная…

Ворота за нами закрываются, и мы выходим из машины. Я оказываюсь в центре круга из шести вооружённых людей.

— Где Айгюль? — спрашивает Миша одного из автоматчиков.

— Сейчас придёт, — отвечает тот.

Что? Айгуль? Я не ослышался? Сердце тоскливо сжимается. Разумеется, это не Айгуль, не моя Айгуль…

Примерно через минуту, как к нам приближается высокая стройная девушка. Я не могу толком рассмотреть её лицо. На голове у неё платок, а одета она в какую-то военную форму. Приблизившись ко мне, она кивает одному из автоматчиков и тот включает фонарь и светит мне в лицо.

Я жмурюсь и отворачиваюсь, но она протягивает руку и, взяв меня за подбородок, поворачивает к себе. Хорошенько рассмотрев моё лицо, она отпускает меня. Фонарь гаснет, а в глазах продолжают прыгать красные пятна.

Постояв и помолчав, она бросает короткое:

— В яму.

И меня тут же хватают под руки.

Яма, как яма… В темноте особо и не разобрать. Я спускаюсь по стремянке, убеждаемый выразительными взглядами автоматных стволов. Как только касаюсь ногами земляного пола, стремянка уезжает наверх, и мне остаётся лишь романтический вид на тёмный круг высоко над головой. Он обильно усыпан бриллиантами звёзд.

«Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах». Это из Чеховского «Дяди Вани» … Как-то вспомнилось…

Во всём нужно искать положительную сторону, учила меня моя собственная мама сто лет назад. Интересно, решусь я когда-нибудь встретиться с ней или нет?.. Для начала неплохо было бы выбраться отсюда, а потом уже планы строить…

Так вот, положительная сторона моего ночлега заключается в том, что в яме нежарко и жить, в принципе, можно. Тьфу-тьфу-тьфу, надеюсь не жить, а провести одну ночь, не больше…

Глаза привыкают к темноте, но увидеть хоть что-нибудь мне не удаётся. Слишком темно. Я вытягиваю перед собой руки и медленно бреду вперёд. Останавливаюсь, уткнувшись в сухую шершавую стену. Поворачиваюсь и снова иду, на этот раз, считая шаги. Один, два, три… семь…

Понятно. Теперь обхожу своё узилище по периметру. Касаюсь стены и медленно передвигаюсь. Сбиваю брякающее ведро. Кажется, оно пустое. Запаха нечистот нет. Пахнет только землёй. Приходит мысль о «Погребённых заживо» Эдгара По. Настоящая литературная каша в голове. Ещё «Кавказский пленник» и Балабановская «Война». В общем, есть о чём поразмыслить…

Обойдя несколько раз своё пристанище и убедившись, что оно более-менее круглое, вернее, цилиндрическое, я присаживаюсь у стены. Итак, что мы имеем?

Какие-то люди крепко подставили Алишера и взяли меня в плен. Вернее, сначала они хотели меня устранить по-тихому, но услышав имена местных авторитетов призадумались и привезли к другим людям, а те бросили меня в яму. Стены в ней отвесные и выбраться без лестницы не представляется возможным.

Значит нужно сохранить побольше сил. Воды могли бы дать, а то пить хочется. Ладно, надо постараться заснуть. Я закрываю глаза и, честно говоря, мало что изменяется. Ничего… сейчас вздремну и сразу станет лучше…

Ночь тянется бесконечно, и выспаться, разумеется, не удаётся. Я постоянно просыпаюсь, тело начинает ныть от неудобной позы. Приходится разминаться — приседать, растягиваться, отжиматься.

С приходом утра чернота ямы становится чуть светлее и прозрачнее. Звёзды тают и, вопреки утверждениям Аристотеля и Плиния, с наступлением дня становятся невидимыми. Может быть, дело в том, что я забрался недостаточно глубоко. Но днём звёзды на небе не видны.

Над краем моего колодца появляется голова, тёмный мужской силуэт.

— Э! — обращается он ко мне. — Вода.

Вслед за этим в яму спускается верёвка с привязанной к ней флягой. Ну, хоть что-то.

— Шеф, во сколько завтрак обычно? — спрашиваю я. — Если что, можешь уже подавать, я готов.

Ответом меня не удостаивают. Я, впрочем, и не жду. Отвинчиваю крышечку и проверив запах и вкус, начинаю пить. Медленно, маленькими глоточками. Кажется, жизнь налаживается.

Утолив жажду, впадаю в дремоту. Время тянется медленно. Похоже, никто мной не интересуется. Так что это заточение может и затянуться. Выбраться из ямы без верёвки или лестницы не представляется возможным. Только, если научиться летать. Здесь метров шесть.

При свете дня я заново осматриваю свою темницу. Утоптанная глина на полу, довольно гладкие глинистые, с белыми меловыми пластами, стены и, собственно, всё. Больше ничего нет. Можно погулять. Шесть шагов туда, шесть обратно. Можно посидеть. Можно полежать. Крыс вроде нет, но жуки ползают.

Пытаюсь спать, но получается плохо. Всё равно, стараюсь уснуть. Жрать не дают, вода, думаю выдана на весь день, поэтому нужно экономить ресурсы организма…

День проходит в голодной полудрёме. Чего мурыжат, собаки… По штанине ползёт паук.

— Ну, привет. Ты меня с мухой, надеюсь, не спутал?

Голос звучит глухо… Блин, в принципе я уже вполне готов выйти на поверхность. Каково оно сидеть на дне ямы примерно понятно, так что можно эксперимент заканчивать… Поднимаюсь на ноги и задираю голову.

Телескоп, на дне которого я стою, даёт плохой обзор — мне виден только маленький ярко-синий кружок знойного узбекского неба.

— Эй! — кричу я, но ответом мне остаётся безмолвие и тишина…

Я некоторое время вслушиваюсь в эту тишину, а потом снова кричу, на этот раз, вкладывая в крик гораздо больше энтузиазма и сил. Впрочем, на результат мои усилия не влияют. Попробовав ещё несколько раз, я замолкаю и привалившись к стенке затихаю.

Время тоже затихает и ползёт медленно-медленно под моим присмотром. Я бросаю взгляды на циферблат своих часов каждую минуту. Тик-так, тик-так, тик-так.

В начале шестого над краем ямы показываются две головы. Понаблюдав за мной с полминуты, они исчезают, не обращая внимания на мои попытки завязать контакт. Собаки. Чувствую себя зверушкой в зоопарке. Думаете, начну прыгать за печеньками и яблочками? Да вот хрен вам. Сажусь к стене и стараюсь думать о чём-нибудь приятном. О Лиде и об Ирке. Но, почему-то вместо них перед глазами появляется Наташка Рыбкина.

— Ну как ты там, Егорушка? — спрашивает она. — Не соскучился?

Соскучился, Наташ, соскучился. А ты как в чужом городе? Не тоскуешь?

— Тоскую, конечно. Ну а что же делать было? Из-за тебя ведь…

— Эй! — перебивает Наташку тот, кто приносил мне воду. — Эй, ты! Уснул что ли? Вставай!

Ага, щас прям. Тебе надо, ты и вставай.

— Эй, слышишь? Давай, вылезай оттуда!

Ну, вот это предложение уже поинтереснее. Сверху появляется лестница. Я поднимаюсь с земли и ставлю ногу на перекладину.

Вылезаю из ямы и оказываюсь в довольно просторном дворе с низкорослыми глинобитными постройками и большим глиняным же забором. Рядом с ямой стоит мужик, похожий на басмача Абдулу из «Белого солнца пустыни». На нём офицерская полевая форма без опознавательных знаков и небольшая чалма.

Осматриваюсь. Под ногами лежит белая, похожая на мел пыль и утоптанная глина. У ворот дежурит человек. Он в халате и тюбетейке, в руке держит автомат. Судя по отрешённо-сосредоточенному лицу, выстрелит не раздумывая.

Посреди безжизненного, иссушенного солнцем двора стоит раскидистое и очень красивое дерево. И это не чинара. У него толстый невысокий ствол и ветви с маленькими кожистыми листочками и светло зелёными водорослями побегов. В густой тени этого дерева установлен дастархан с невысоким длинным столом посередине и красивыми яркими подушками, разложенными вокруг.

Стол уставлен яствами. Плов, лепёшки, шурпа, ещё что-то невероятно привлекательное…

— Стой здесь, — приказывает Абдула.

Время уже глубоко послеобеденное, но солнце палит нещадно. Я моментально покрываюсь потом.

— Долго стоять? — спрашиваю я. — Жарко. Если долго, я лучше в яме подожду.

Он свирепо, как разгневанный бай, смотрит на меня и едва заметно покачивает головой. Я бросаю взгляд на часы с видом, будто мне некогда. Вообще-то, сегодня должно быть моё выступление на конференции, а я тут глупостями занимаюсь.

Проходит минут пять, не меньше, прежде чем в доме, прилепившимся к стене у самых ворот, открывается дверь и из неё выходит та самая девушка, что была здесь вечером. Думаю, это она. Она замотана в красивый платок василькового цвета и одета в военную униформу. Правда, в отличие от Абдулы, это не советский офицерский мундир.

На ней высокие кожаные ботинки на толстой подошве, короткая, обтягивающая крутые бёдра, юбка цвета хаки и такая же куртка, сшитая по фасону джинсовой. Она идёт в мою сторону, вышагивая, как на подиуме. Красиво идёт, чуть виляя тугим задом и выбрасывая длинные стройные ноги.

Ого. Огонь просто. Я даже про голод и жажду забываю. Горбатого, как говорится, только могила исправит.

Она приближается ко мне и останавливается в паре шагов. Красотка. Высокая, горячая, смуглая. Большие карие глаза, свежая кожа, юный персик, широкие скулы, чувственные губы. Голливуд бы такую с руками оторвал, да только нам самим мало.

Она тоже рассматривает меня, причём я не вижу и следа кротости и смущения, которые ждёшь от восточной девушки в кишлаке с глиняными домами.

Глаза Айгюль чуть прищуриваются. Она исследует меня молча. Наконец, как следует рассмотрев, кивает в сторону ломящегося от еды стола.

— Проходи, — показывает она на дастархан, и её грудной низкий голос звучит более, чем приглашающе.

— После тебя, — улыбаюсь я.

Она хмыкает и поднимается на дощатый помост. Я следую за ней. Мы садимся друг напротив друга к столу. Несмотря на мини юбку она усаживается мастерски, не оставляя мне ни единого шанса на запретное зрелище.

Абдула подходит к нам и из металлического, покрытого эмалевым орнаментом сосуда, наливает в керамические стаканы мутноватую розовую жидкость.

— Щербет, — говорит Айгюль. — Пей.

Я благодарю и беру стакан в руку. Сама она, тем не менее, этого не делает и с любопытством поглядывает на меня.

— Почему не пьёшь? — спрашивает с удивлением.

Отведай ты из моего кубка, вот почему.

— Хотел бы сначала прояснить ситуацию, кто ты, где я и зачем я здесь.

Она кивает с видом «ах, вот оно что» и, поднеся стакан к губам, делает несколько глотков.

— Ты же, вроде сам хотел попасть сюда? — чуть хмурится она.

— Я хотел встретиться с Фериком Ферганским. Ты ведь не он, правильно?

— Тебе придётся говорить со мной.

— А с ним?

— Угощайся, — обводит она рукой стол. — Голодный, наверное. Ешь.

Она говорит очень чисто, по-московски, без малейшего акцента. Я опускаю голову, пытаясь сообразить, как себя вести дальше. Айгюль, между тем, словно забывая обо мне, накладывает в свою тарелку плов, из огромного дымящегося блюда, стоящего посреди стола.

— Ешь, — повторяет она. — Позже поговорим.

На столе лежат ложки. Серьёзно? Она набирает плов в ложку и отправляет в рот. Вообще-то его нужно есть руками, и я, кстати, это умею, у меня был друг узбек, он меня научил в своё время. А тут такое святотатство — узбечка ест ложкой.

— Ты не в Сорбонне училась? — уточняю я.

Она только хмыкает и в третий раз повторяет:

— Ешь.

Ну ладно, после третьего приглашения противиться я больше не могу и нападаю на яства. Голод, как известно, лучший усилитель вкуса, куда там глутамату натрия, но говорю авторитетно, еда невероятно вкусная.

Я не приступаю сразу к плову, сначала пробую другие чудесные блюда, выставленные на столе, и чувствую себя Ходжой Насреддином на пиру у хана. Лишь, когда румяные чебуреки и роскошные манты снимают первый голод, я перехожу к плову.

— Это в мою честь такое пиршество? — спрашиваю я.

— Вообще-то в мою, — серьёзно отвечает Айгюль. — Я здесь редко бываю. Так что, считай тебе повезло. Во всех смыслах, кстати. Жизнь, еда, вода, вряд ли бы у тебя это было сейчас, если бы не я.

— Хм, — качаю я головой. — И почему ты дала мне всё это?

— Подумала, а вдруг ты не соврал и действительно хочешь что-то передать Фархаду Шарафовичу.

— Кому? — я сначала даже не врубаюсь, что речь идёт о Ферике Ферганском, но поймав её взгляд, соображаю. — А, ну да…

— Хотя то, как ты выглядишь, особого доверия не вызывает, — продолжает она. — Он мой дядя, кстати. Так что можешь говорить мне. Сомневаюсь, что сможешь подобраться к нему ближе.

— Он, как волшебник изумрудного города что ли?

— Нет, конечно, волшебник был обманщиком, а мой дядя очень серьёзный человек. Серьёзнее Рашидова, я думаю.

Это вряд ли, конечно, всё-таки Рашидов первый секретарь ЦК. По крайней мере, на скрижалях истории, насколько я помню, такая запись отсутствует.

— Где мои личные вещи? — спрашиваю я. — Можно ли их получить?

— Ты действительно комсомольский секретарь? — игнорирует она мой вопрос.

— Ну, да, — киваю в ответ. — Сегодня должен был выступать на конференции. Это можно проверить.

— Я уже проверила, — спокойно отвечает Айгюль. — Тем не менее, прятать деньги в томе «Капитала» было плохой идеей. Какой идиот возит с собой Маркса? Сразу понятно, что в книге что-то есть.

Блин! Твою дивизию! А что, надо было брать книгу Алишера Навои? Разумеется, я предполагал, что они найдут, просто старался об этом не думать. Двадцать тысяч! Две пачки стольников!

— Не все эти деньги для Ферика… то есть для Фархада Шарафовича.

— Ты же не блатной, вот и называй его по имени отчеству, — кивает Айгюль. — Тем более, сам ты ещё слишком молод, чтобы быть неуважительным. Рассказывай, какое у тебя к нему дело.

— И в мыслях не было проявлять неуважение.

— Ну, и отлично.

— Передать кое-что надо. Деньги и на словах.

— От кого?

— От Паши Цвета.

— Понятно, — кивает она. — Хочет заручиться поддержкой? За то что народ пострелял, его самого могут вздёрнуть. Десятки для этого мало. Да и двадцатка-то не слишком серьёзная сумма. Только благодаря личной симпатии к Паше он может принять эти деньги.

— Классно разводишь, — усмехаюсь я. — Точно в Сорбонне училась.

— По-французски я говорю свободно, — кивает она. — И в шампанском неплохо разбираюсь, но училась в МГИМО. Зачем мне их Сорбонны нужны?

— А ещё какие языки знаешь?

— Какой внезапный интерес к моей персоне, — Айгюль улыбается. — Мне, конечно, льстит, но не утруждайся. Давай продолжим о деле.

— Так вот, о деле это всё, — развожу я руками. — Больше сказать нечего.

— Ну, ты же, судя по тому, что не хочешь отдать все деньги дяде, ещё что-то собираешься провернуть у нас в Узбекистане. Говори, мне можешь всё рассказать.

— Хочу ткань заказать для своей швейной фабрики, — поколебавшись признаюсь я.

— У тебя своя фабрика? — поднимает она брови.

— Нет, фабрика государственная, но есть некоторые собственные идеи…

— Понятно. Мелкие пакостные делишки. Ну-ну. А что-то большее не желаешь попробовать?

Мне тоже понятно, о чём она спрашивает. Не сомневаюсь, что они тут гонят трафик. Здесь и Афган рядом, тем более что наши уже там, и свои плантации имеются.

— Я о тебе справки навела, — говорит Айгюль. — Сказали, что парень ты толковый.

— Любопытно, кто это мог меня таким образом аттестовать? Я ведь не знаменитость и знать меня никто не знает. Мне даже восемнадцати нет ещё, ты же паспорт мой посмотрела, наверное. Так что прихватывать меня, типа «за тебя нормальные пацаны сказали» не надо. Ты меня не знаешь, я не знаю тебя. Паритет, можно сказать.

— Ну, кое-что всё-таки знаю, Бро, — усмехается она. — Знаю, что у некоторых людей зуб на тебя. От Сибири и до Прибалтики. К семнадцати годам это умудриться надо. Мне даже интересно стало поговорить с тобой. Так что за плов скажи спасибо своим недругам. И смотри, здесь хотя бы не наживи себе врагов.

— Врагов не врагов, но попал я не в гостиницу, а к тебе в яму, хотя ничего и не делал. Никого не трогал. Это твои люди подставили Алишера Асетовича Абдибекова?

— Ты про вчерашнее? Нет, не мои. Это менты были, у них свои дела. Он кое-кому серьёзно дорогу перешёл.

— Почему же они меня в живых оставили? — интересуюсь я. — Это магия имени твоего дяди?

— Скорее всего. К тому же я им пообещала выяснить, что тебе надо, а потом грохнуть.

Чудесный фруктовый щербет из моего стакана, прохладный и освежающий, при этих словах проливается на брюки.

— А ты, надо полагать, — упавшим голосом говорю я, — имеешь репутацию человека, который слов на ветер не бросает?

— Обычно да, — с улыбкой соглашается она. — Хотя, МВД — это отдельная тема. Могу поступать с ними, как захочу. Могу даже попытаться твоего Алишера вызволить.

— А взамен что?

— А взамен нужно просто съездить вместе со мной и помочь с одним дельцем. Хочу увидеть, на что ты способен. Как ты на это смотришь?

Она улыбается широкой и открытой улыбкой, хотя мы оба понимаем, в том, что она только что сказала нет ничего весёлого.

— Знаешь, — продолжает Айгюль, — на мой взгляд самое ценное во всех этих Оксфордах, Кембриджах и Йелях, ладно, пусть и Сорбоннах тоже, это то, что, окончив некоторые из них, ты оказываешься хорошо знаком со многими очень влиятельными людьми этого мира. Но этой же цели можно добиться и другими путями. Именно это я тебе и предлагаю прямо сейчас. Ты меня понял?

Понял, как не понять. Я киваю. Хорошо бы ещё и живым остаться после лабораторных в твоём универе.

— Я тебя понял, — говорю я и чувствую вкус металла во рту.

А это явное предчувствие крепкой заварушки. Айгюль встаёт и делает знак Абдуле. Тот моментально подскакивает к нам.

— Махмуд, — приказывает она. — Проводи нашего гостя, пусть переоденется.

Абдула, оказавшийся Махмудом, молча кивает, в духе «слушаю и повинуюсь, моя госпожа».

— Спасибо за угощение, — говорю я, тоже вставая.

— На здоровье. Иди за Махмудом и приготовься. Через полчаса выезжаем.

Мне выдают армейскую хб, афганку без опознавательных знаков. Ткань гладенькая, так называемая «стекляшка», редкая и желанная в моё время. Я быстро переодеваюсь. Кроссовки разрешают оставить.

— Давай-давай, пошёл, — подгоняет меня Махмуд.

Тоже мне, замкомвзвода. Ты мне сначала баньку истопи, спать уложи, а потом уже командуй. Демонстративно неспешно выхожу во двор. Я ведь не просто боец, я человек с репутацией.

Но, что касается баньки, то её и просить не надо. Жара всё ещё не отступает. Хэбэшка не продувается, да, собственно, и ветра никакого нет, одно лишь плавкое отупляющее марево.

Провожу тыльной стороной ладони по лбу. Всё лицо мокрое. Несколько дней понадобится на адаптацию. Во дворе стоит защитного цвета буханка. Пять минут назад её ещё не было. Рядом с ней переминаются трое парней в такой же одежде, как и я. Из дома выходит старый сухощавый дед с редкой бородой. Он в халате и шлёпанцах с загнутыми носками. Хоттабыч.

— Нематулла, Нематулла, — шепчут парни.

Он что-то сердито говорит по-узбекски, а потом поворачивается ко мне. Осмотрев с ног до головы, повелительно машет рукой, мол подойди. Я подхожу.

— Здравствуйте, уважаемый, — говорю с почтением.

Он молча ест меня глазами.

— Тебе лет сколько? — наконец спрашивает по-русски.

— Семнадцать.

— Щенок совсем. Пороха не нюхал.

Он начинает крутить головой и вдруг неожиданно громко кричит:

— Айгюль! Где тебя носит?! Айгюль!

Вот молодец старикан, использует положение, гарантируемое возрастом по полной программе. Что мне нравится в Средней Азии — это уважение и почтительное отношение к старикам. Впрочем, это, наверное, связано с тем, что я уже и сам не дитя. Чем старше становишься, тем больше ценишь подобные вещи.

Айгюль выходит из другого здания, маленького и косенького.

— Подойди, — прикрикивает Нематулла завидев её, и машет рукой.

Она подходит с улыбкой, с какой обычно разговаривают с детьми.

— Зачем, — сердито продолжает старик, — тебе этот нестреляный юнец? От него только и жди неприятностей. И себя защитить не сможет, что уж говорить про других. Эй, Махмуд, ну-ка врежь ему как следует!

Смотри, какой кровожадный. Это что вообще значит, «врежь»? Махмуд, похожий на Абдуллу из «Одинокого солнца», быстро подходит и, не слова не говоря, резко замахивается и наносит удар, вернее, пытается нанести. Козлина!

Я на автомате, не задумываясь и, в общем-то, не отдавая себе отчёта, отступаю, блокирую его руку и резко выворачиваю. У него даже кости трещат.

— Отпусти, — велит Нематулла и качает головой.

— Так, — вступает Айгюль уже безо всякой улыбки. — Садимся в машину. Ехать далеко, а времени уже много. Давайте. Резвиться потом будете, когда дело сделаем.

Махмуд смотрит хмуро и потирает плечо. Ну а что ты хотел?

Я замечаю, что у всех есть небольшие вещмешки.

— А где мои личные вещи? — уточняю я.

— Получишь, когда вернёмся, — отвечает Айгюль и поворачивается к Махмуду. — Почему он без вещмешка?

Махмуд молча кивает и уходит в сторону дома. Через минуту появляется с таким же мешком, как у всех. Там котелок, кружка, смена белья, консервы. Ничего особенного.

— Всё, по местам! — снова командует Айгюль, и на этот раз мы забираемся в машину.

Она садится на переднее сиденье, а я с остальными парнями размещаюсь на жёстких продольных лавках в салоне. Мда… Путешествие будет приятным. И комфортным…

— Сегодня доедем до Джизака, — объявляет Айгюль. — Будем ехать часов пять. Там заночуем и рано утром отправимся дальше. А завтра в пути проведём целый день.

Выезжаем. Вот такое путешествие. Вместо конференции и торговых переговоров я участвую в неназванной операции в составе диверсионной группы. Я, конечно, не знаю, что у нас за задачи, но выглядит это всё как-то стрёмно.

Бабки мои забрали и, мало того, что я не знаю, кто такая на самом деле эта Айгюль и действительно ли она связана с Фериком Ферганским, так ещё и не понимаю, куда влип и для чего еду с басмачами, переодетыми в зелёных человечков.

И едем мы, вообще-то совсем не в сторону Ташкента, если я верно помню географию родной страны. Завтра в пути будем целый день. И куда же это мы направляемся? Уж не на границу ли с Афганом? Блин… Зад будет квадратным после такой поездочки. На этой лавочке даже не уснуть нормально. Хотя, чего это я, давно ли в неженку превратился? Спать в случае чего и стоя можно, опыт есть…

— Ребят, — нарушаю я всеобщее молчание после часа медитативного созерцания природных красот и шума ветра и двигателя. — А когда у вас дыни пойдут?

Горы, холмы, не слишком буйная, мягко говоря, растительность, всё это чрезвычайно красивое однообразие и неудобное положение тела, с невозможностью погрузиться в сон, немного утомляют. Горячий воздух, врывающийся в открытые окна, треплет волосы, а неопределённость сосёт сердце.

Никто даже звука не издаёт, чтобы утолить моё любопытство. Понятно. Путешествие рискует стать самым увлекательным в моей жизни. Я качаю головой и прикрываю глаза. Не сплю, разумеется, но и думать особо не получается.

Время едва тянется, но, всё же, ползёт и продолжает оставаться неумолимым. Наконец, мы прибываем в пункт назначения. Никакого города я не вижу. Заезжаем в кишлак и останавливаемся во дворе довольно зажиточного дома с большой территорией, обнесённой высоким забором.

Выползаю из «буханки». ЁПРСТ… Скрюченный, переломанный, чувствую себя стариком. Осталось только начать кряхтеть при каждом шаге. А ещё и завтра целый день скакать на этой доске. Короче, будем воспитывать спартанский дух.

Контуры раскидистой чинары проступают на фоне неба, усыпанного звёздами. К дому жмутся различные пристройки, вероятно жилые. На противоположной стороне двора замечаю несколько хозяйственных строений. Пахнет овцами.

Женщина, вышедшая из дома, в свете тусклой лампы поливает нам из чайника, чтобы мы могли умыться. Две другие женщины, вернее ещё девушки, начинают выносить еду и расставлять на скатерти-самобранке, расстеленной под деревом.

— Где туалет? — спрашиваю я у Абдуллы.

— Там, — машет он рукой, показывая на глиняный скворечник, стоящий чуть поодаль.

Душно. Солнце не жарит, но земля и камни отдают накопленное тепло. Нахрена я вообще сюда попёрся, сидел бы сейчас в сибирской прохладе… Но, как говорил Фоменко, взялся за гуж, иди в душ. Двигаю в сторону туалета. Меня догоняет девушка и протягивает керосиновый фонарь.

Спасибо. Туалет типа «сортир». Местная специфика заключается в том, что вместо круглой дырки здесь в земляном полу устроена узкая щель. Меткость, судя по всему, обязательный навык. Ну что же, будем соответствовать.

Ополаскиваю руки из чайника и иду к столу. Братья по оружию уже рассаживаются, поджимая под себя ноги.

— Иди, — машет мне рукой Айгуль, — сядь рядом.

Дважды просить меня не нужно.

— Ну что, четыре спартанца и Айгуль, может, уже расскажете, куда мы путь держим?

— Пойди туда, не знаю куда, — говорит старец, сидящий с нами, и лукаво улыбается. — Принеси то, не знаю что.

Вот же, действительно, союз нерушимый. В наше время далеко не каждый знает, что такое аксакал, а вот этот аксакал из глухой деревни, пожалуйста, цитирует название русской сказки. Это, как я понимаю, хозяин дома. Он лысый, с жидкой седой бородой и, разумеется, в халате.

— Почему спартанцы? — удивляется наша предводительница.

— Потому что мы, кажется, нежданно проявляем сочувствие их системе ценностей. Полдня тряслись на жёстких скамьях, не имеем возможности помыться, а спать даже и не знаю, будем ли вообще. И они, кстати, были крайне немногословными.

— Нет, никакие вы не спартанцы, — усмехается старик и обводит рукой «поляну». — Посмотри на этот стол. Спартанцев так не кормили, а для тебя вот даже дыню нашли. Внучка специально к соседу сбегала. Кушай, дорогой гость.

Действительно, рядом с собой я замечаю блюдо с ломтями дыни. Вот бы в дорогу с собой взять.

— Помыться тоже можно будет, — продолжает улыбаться хозяин дома. — Всё можно.

Атмосфера постепенно теплеет и становится более непринуждённой. Кажется, отток крови от мозга к желудку способствует раскрепощению. Мои спутники начинают переговариваться, растрачивая былую спартанскую суровость. В такие моменты понимаешь, что человеку нужно не так много. Только, если этот человек… не я…

После ужина нас отводят в пристройку, освещённую тусклой лампой. Пол и стены здесь устланы и завешаны коврами, кругом лежат подушки. Мои предположения оправдываются, спать нам предстоит на полу. Ну что же, это не самое страшное испытание в жизни. Жарко будет, но, в любом случае, лучше, чем прошлой ночью в яме.

Перед тем, как опуститься на ковёр, я делаю растяжку. Не по полной программе, но минут пятнадцать уходит. Мои братья по оружию наблюдают с интересом, хотя никак не комментируют. Впрочем, Абдулла, со мной заговаривает.

— Ты меня сегодня подловил, — хмуро бросает он. — Я, признаюсь, не ожидал от тебя. Хочу с тобой побороться немного, не против?

— Сейчас? — удивляюсь я.

— А зачем тянуть? Хочу познакомиться с твоими способностями.

Я соглашаюсь. На удивление, он оказывается довольно ловким противником и легко справиться с ним у меня уже не получается. В бою он мне не доверяет и часто разгадывает задумки. Шахматист хренов. Один раз даже умудряется положить меня на лопатки под одобрительный гомон членов отряда.

В разгар спарринга заходит Айгуль. Дождавшись завершения боя, она удовлетворённо хмыкает:

— А ты ничего, Егор. Не зря, всё-таки, мы тебя взяли.

Махмуд-Абдулла смотрит на меня не то, чтобы потеплевшими глазами, но, по крайней мере, уже не как на ошмёток глины, налипший на сапог.

— Иди за мной, — делает мне знак Айгюль и выходит из пристройки.

Во дворе уже никого. Ворота закрыты, наша «буханочка» отдыхает, готовясь к новому броску.

— Вон та избушка, — показывает атаманша, — помывочная. Там стоит фляга с водой. Вода из арыка, пить не рекомендую, но, если хочешь освежиться, можешь туда заглянуть. Но только после меня, понял? Так что жди, заодно охраняй.

Кивнув, она поворачивается и идёт буквально в баню. Я же остаюсь на месте, наблюдая, как колышутся её бёдра, затянутые в тугой хлопок короткой юбки. Красотка… И почему на моём пути так много искушений?

Подождав, пока она скроется за дверью и досчитав до трёхсот, я иду к ней.

— Не сомневалась, — говорит она со смехом, — что ты придёшь. Молодой, дерзкий, не признающий авторитетов. Это так мне тебя охарактеризовали.

В тёплом свете керосинового фонаря она выглядит волшебно, словно ожившая иллюстрация из «Тысячи и одной ночи». Шахерезада. Тёмная царица ночи. Её блестящая от воды кожа мерцает в неярких отблесках фонаря. Чёрные волосы рассыпаются по плечам.

Невероятное зрелище. Вот же чудеса, я, будучи взрослым дядькой, не видел столько голых красавиц, сколько успел разглядеть, превратившись в неопытного юнца.

А она действительно красавица. Высокая, стройная, с трепещущими юными персями и манящими чреслами.

— Даже не думай приближаться, — смеётся она. — У меня чёрный пояс по каратэ.

Подумаешь, каратэ, кого это испугает? Я улыбаюсь, бесстыдно разглядывая её наготу. Приближаться я и не думаю, слишком уж всё странно.

— Ты невероятно красива, Айгюль, — заявляю я. — Твоя красота меня просто ошеломляет.

Она заливается смехом.

— Кажется, всех мужчин учат говорить по одной методичке. Это забавно.

Врёт! Не верю, что мои предшественники говорили абсолютно то же самое. Но то, что красива, наверняка говорили.

— Хочешь знать, куда и зачем мы едем? — спрашивает она, стоя передо мной, и мне нравится, что она не испытывает ни малейшего стыда или даже смущения. Хорошая девочка…

— Хочу, — соглашаюсь я. — Очень даже.

Она кивает:

— На задание.

— Серьёзно? Кто бы мог подумать!

— Ага. Я не могу пойти, поэтому с Махмудом пойдёшь ты. Я хочу проверить тебя в деле. Если ты сделаешь всё чётко и выполнишь задачу, дальше будет всё хорошо. Будем партнёрами и друзьями.

— Какими? — уточняю я.

— Хорошими друзьями.

— А партнёрами?

— Не теми, что ты думаешь, — насмешливо говорит Айгюль. — Взаимовыгодное сотрудничество, поддержка, бизнес и всё такое. Со мной дружить хорошо, веришь?

— Я себе не верю, — улыбаюсь я, — а тебе верю.

— Вот и правильно, вот и молодец. Нагляделся? Теперь подай полотенце.

Я озираюсь и, найдя большой белый плат, зацепленный за крючок, подаю Айгюль. Она оборачивает его вокруг себя.

— Хорошо, — говорит она. — Просто чудесно помыться после такого дня. Можешь раздеваться. Я тоже хочу на тебя посмотреть.

Ну что же, партнёрство — значит партнёрство. Я разуваюсь и стягиваю пропотевшее за день хб. Ступаю на мокрый цементный пол, подхожу к молочному алюминиевому бидону, такому же, как у тёти Любы в молочном отделе.

Заставляю себя думать о сметане и прочих «технических» вещах лишь бы только не о теле Айгуль. Почему-то мне кажется, что я должен во что бы то ни стало избежать демонстрации признаков заинтересованности.

Впрочем, молодой организм решает иначе и выдаёт мою пылкость и энтузиазм самым очевидным образом.

— Так, — хохочет Айгюль, — ладно, я пошла, а ты уж тут как-нибудь сам справляйся с возникшей ситуацией. И постарайся выспаться, а не думать всю ночь о чепухе.

Спасибо за мудрый совет. Она выскальзывает из бани, а я плещусь, поливая себя тёплой, нагревшейся за день водой и, заодно, гашу неожиданно вспыхнувший пожар.

Для меня полотенце никто не приготовил, поэтому, помывшись, я просто натягиваю форму на мокрое тело и возвращаюсь к своим собратьям, уже крепко спящим.

Утром мы встаём ни свет ни заря и загружаемся в машину. Чувствую себя разбитым, но не настолько, чтобы жаловаться, как принцесса на горошине. На дорожку нам дают вкусных лепёшек, и мы выезжаем, держа направление на Юго-Запад. Целый день я трясусь на твёрдой лавке под палящим солнцем. Мы делаем редкие остановки, а в остальное время просто несёмся навстречу Термезу. Значит, всё-таки в Афган.

«Предчувствия его не обманули.»

На одном из привалов Айгюль отводит в сторонку меня и Абдуллу.

— Скоро приедем, — говорит она мне. — Поэтому пора поговорить о деле.

Она подробно инструктирует меня, а Махмуд вставляет редкие уточняющие замечания.

К вечеру мы подъезжаем к границе. На дороге встречается много нашей техники, в ту и другую сторону движется техника, то и дело приходится останавливаться и показывать документы. Собственно, документы показывает только Айгуль. Она каждый раз выходит из машины и, открыв кожаную папку демонстрирует какие-то бумаги. Вопросов не возникает, и мы продолжаем движение.

Вот значит и первая загранкомандировка. И первый опыт работы в ЧВК. Не так я представлял себе поездку в Узбекистан, совсем не так…

Мы подъезжаем к небольшому блокпосту. Айгюль выходит. Я слышу, как она говорит:

— Скажи, что Айгюль здесь.

Некоторое время ничего не происходит, а потом раздаётся громогласный мужской голос:

— Айгюль! Приехала! Ну, наконец-то!

— Здравствуйте, Анатолий Иванович, — радостно отвечает она. — Заждались?

— Не то слово! — громыхает Анатолий Иванович. — Привезла?

— Ну разумеется, я же обещала.

Абдулла выскакивает из машины и коротко командует:

— Юсуп, Рашид, ко мне! Достаньте два ящика из багажника и отнесите, куда скажет капитан!

Бойцы исполняют. Мы тоже выползаем из машины.

— Рашид, — окликает одного из них Абдулла. — Остаёшься с Айгюль, ты понял?

Рашид молча кивает.

— Хорошо, ну а вы идите за сержантом! — распоряжается Махмуд и кивает на паренька с автоматом.

— Далеко отсюда до Афгана? — спрашиваю я.

— Это уже Афган, — отвечает Махмуд.

Ну, вот. Здравствуйте…

Молоденький сержантик ведёт нас к палатке. Внутри стоят раскладушки. Вот счастье-то! Никогда не думал, что буду так радоваться этим неудобным кроватям.

Мы быстро ужинаем лепёшками и тушёнкой и ложимся спать, но выспаться я не успеваю, подъём наступает слишком рано. Мы едем ещё примерно час по горной виляющей дороге и заезжаем в небольшой городок. Похоже, здесь операция и пройдёт. «Буханка» останавливается на небольшой, но оживлённой площади. Я смотрю в окно. Снаружи доносятся звуки стройки.

Небольшие дома жмутся друг к дружке, народу довольно много. Все женщины в платках, лица красивые и тревожные. На площади работает небольшой рынок, а на первых этажах домов размещаются лавки. Над прилавками висят красивые хлеба, а рядом пластиковые лейки и бледно синие женские одежды. На тележках разложены огурцы, зелень и ещё что-то продолговатое и жёлтое. Много всего.

Тут же стоят понурые ослики. Чуть в сторонке на пыльных коврах, поджав ноги, сидят женщины с детьми. Громко спорят два мужика. Кто-то покупает, кто-то продаёт, ест, пьёт, присматривается. Некоторые люди ходят без обуви. Солнце придаёт картине яркости и даже радости жизни.

— Какой дом? — спрашиваю, разглядывая в окно стройбатовцев и местных душманов в «платьях» и шапках, похожих на пироги.

Махмуд кивает в окно:

— Вот этот.

Мы выходим из машины. Все, кроме водителя.

— Сиди на месте и не выключай двигатель, — говорю я. — И развернись, чтобы мы могли сразу рвануть. Только встань здесь же, мы должны тебя видеть из дома.

Рядом кипит стройка. Наши возводят какой-то объект для братского народа Афганистана. В общем, жизнь бурлит и на нас никто не обращает никакого внимания.

— Бабки оставляем в машине, — говорю я, перенимая инициативу.

Ну, а как? Раз хотите меня испытать, значит делайте, что говорю. Задание для меня необычное требует внимания и сосредоточенности. Абдулла согласно кивает.

— Мы с Махмудом, — продолжаю я, — идём туда. Вы двое стоите здесь и не отвлекаетесь ни на баб, ни на жратву. Если через пятнадцать минут мы не выходим, значит пи**ец. Врываетесь и начинаете стрелять без предупреждения. Идём.

Абдулла снова кивает и протягивает мне пистолет. Я засовываю его за ремень на пояснице и прикрываю курткой.

— Погнали! — коротко бросаю Махмуду и, не дожидаясь его реакции, двигаю к указанному дому.

Сначала я осматриваю здание. Обойти его со всех сторон невозможно, поскольку оно зажато между соседними строениями. Наверх ведёт открытая лестница, на первом этаже располагается пекарня.

Я озираюсь. На Майами это мало похоже, но меня не покидает прочное ощущение, что я оказался внутри фильма «Человек со шрамом». Кругом суетно и многолюдно и на нас с Абдуллой никто не обращает внимания.

Я прохожу вперёд и сделав несколько шагов, киваю ему. Он тоже озирается, оглядывается и идёт за мной. У меня вдруг появляется чуть пляшущая походка, как у Тони Монтаны.

— Ну, ты особо-то не расширяйся, — цедит Абдулла. — Дело обычное, не перегибай палку.

— А ты знаком с продавцом? — чуть слышно спрашиваю я.

Он кивает.

— Он сам здесь будет? — уточняю я.

Абдулла отрицательно качает головой. Понятно, молчание золото. Я останавливаюсь перед дверью и, оглянувшись, вопросительно смотрю на Абдуллу. Он кивает, даёт добро, но я стучу не сразу. Бросаю с лестницы взгляд на площадь, на нашу машину.

Парни разговаривают с торговкой, вместо того чтобы следить за лестницей. Со стройки доносятся ритмичные удары по железу и звуки пилорамы. Чуть качнув головой, я с силой стучу в дверь. Она открывается практически сразу, и на пороге появляется афганец, настоящий моджахед.

— Ас-саляму аллейкум! — расплывается он в улыбке.

— Ва-аляйкуму с-салям, — киваю я.

Мужик просто сияет и лоснится, как блин. Весь такой радушный и доброжелательный. Глаза его, однако остаются холодно-настороженными. Он отступает, делает шаг назад и приглашающе взмахивает рукой, одновременно окидывая взглядом Абдуллу.

А я разглядываю его самого. Вернее, не то, чтобы разглядываю, на самом деле, я стараюсь, чтобы он не заметил, как я его осматриваю.

— Давай, Махмуд, заходи, — говорит он мне с дружелюбным смехом.

Это он так думает, что я Махмуд и ещё, будто бы смех у него дружелюбный, но на самом деле получается довольно зловеще. Как у злого клоуна. Я прохожу внутрь, а он тянется, к двери, чтобы закрыть её.

— Не возражаешь, — останавливаю его я, — если мы оставим дверь открытой? Пусть мой брат всё видит, ладно?

— Конечно! — поднимает он руки, на мгновение прекращая смеяться. — Никаких проблем.

Я осматриваюсь. Комната довольно убогая. В ней стоит кровать, заваленная яркими подушками и тумба. На кровати сидит унылый старик, а на тумбе лежит старый потёртый чемодан. Дверь, ведущая в соседнюю комнату открыта. Там, судя по всему, ванная и больше никого нет.

Я останавливаюсь посреди комнаты.

— Знакомься, — говорит продавец и показывает рукой на старика, глядящего прямо перед собой и не обращающего на нас внимания, — это Аббас.

— Аббас? — переспрашиваю я и внимательно смотрю на замотанного в ткань тщедушного старика с красными слезящимися глазами. — Хорошо. Здравствуй, Аббас.

Он не удостаивает меня взгляда. Возможно, не говорит по-русски.

— Я Ибрагим, — продолжает улыбчивый афганец.

Я перевожу взгляд на него. На нём длинная серая рубашка из хлопка, такие же брюки афгани и тёмный жилет. На ногах запылённые сандалии. Да он весь запылённый — лицо, волосы и руки. Несмотря на это, лицо, изъеденное оспинками, кажется жирным.

— А я Махмуд, — говорю я, прищуриваясь.

— Отлично, Махмуд, — улыбается он. — Как у тебя дела?

— Нормально, — киваю я. — А у тебя? Как твои дела, Ибрагим?

— Замечательно, — отвечает он медовым голосом. — Омар передаёт тебе привет.

Я киваю. Хрень какая-то…

— Ну, а ты… — разводит руки в стороны Ибрагим. — Деньги у тебя?

— А товар? — спрашиваю я. — Товар здесь?

— Да, — кивает он. — Но не прямо здесь, не при мне. Я скажу и мне принесут. А где деньги?

Что за хитрожопая хрень!

— Денег у меня тоже нет. Деньги тоже рядом.

Он кивает и на мгновенье лицо его делается злым. Что-то не нравится он мне, вот просто совершенно не нравится…

— Где? — спрашивает он.

— А где товар? Слушай, Ибрагим, может, я сейчас выйду, а потом ещё разок зайду, и мы начнём всё заново?

Он смеётся:

— Ты такой юный. Откуда ты, Махмуд?

— Какая нахер разница откуда, уважаемый? — излишне резко бросаю я. — Из Медельина годится?

— Тише, тише, — взмахивает он руками и говорит так, будто мне лет шесть отроду. — Просто хочу понять, с кем имею дело.

— Поймёшь, — делаю вид, что злюсь я, — когда мы наконец приступим к этому самому делу, а пока не трахай мозги, окей?

— Махму-у-д! — качает он головой, мол, ну разве можно так говорить со старшими и тут…

— Егор! — вдруг доносится короткий резкий вскрик с лестницы и в тот же миг в комнату вваливается настоящий Махмуд, он же Абдулла.

К его затылку приставлен пистолет, а к горлу — здоровенный нож. В комнату его вводит ещё один моджахед. Всё происходит моментально, просто молниеносно, и я не успеваю ничего предпринять. Но не потому, что теряюсь, а потому, что апатичный старик с воспалёнными глазами, скинув тряпьё, направляет на меня ствола «калаша».

Ибрагим шустро вытаскивает у меня из-за пояса пистолет и грубо приставляет к виску.

— Где деньги?

— Тупой план, — отвечаю я. — Ты же видишь, денег нет, а вот тебе пришёл пи**ец.

— Этого в ванну, живо, — кивает Ибрагим парню, держащему на мушке Абдуллу.

Тот ведёт его в соседнюю комнату. Если вся эта постановка сделана, чтобы проверить меня, то это невероятно глупо.

— Давай, — тычет в меня стволом продавец, также подталкивая к ванной.

Я захожу. Абдулла стоит с залепленным скотчем ртом. Руки заведены за спину. Похоже, он пристёгнут к трубе.

— Отдашь деньги? — шепчет Ибрагим. — Или сперва убить твоего брата?

Я стараюсь придать своему взгляду надменности и безразличия. Не на того напал, дебил. Но сердце бушует и скачет, как сумасшедшее.

— А потом и тебя, — заканчивает Ибрагим.

— Да пошёл ты!

— Да? Пошёл я?

Я не отвечаю. Он отходит к тумбочке, я стою практически в дверях и мне видно часть комнаты. Старик что-то злобно, словно оглашая приговор, выкрикивает, подёргивая стволом автомата. На розыгрыш это похоже всё меньше, уж слишком хорошо он играет свою роль.

Ибрагим открывает чемодан. Я замечаю там несколько запечатанных, замотанных скотчем пакетов и «Дружбу». Вернее, не прямо «Дружбу», а какую-то другую, гораздо более компактную бензопилу.

Он дёргает стартёр, и пила начинает реветь. Вряд ли это привлечёт чьё-то внимание, учитывая звуки стройки.

— Пошёл я? — переспрашивает он, перекрикивая рвущийся из рук инструмент. — Нет, это пошёл ты!

Тот чувак, что приковал Абдуллу отходит в сторонку и направляет пистолет на меня. Мозг работает лихорадочно быстро, выхватывая детали, вот этот пистолет, например. Хороший пистолет, большой, американский.

Ибрагим подходит к Абдулле и поворачивается ко мне:

— Где деньги?

Я чувствую, как по виску скатывается капля пота. Я весь мокрый, как в бане. Второй моджахед делает шаг ко мне и приставляет ствол к голове. Такое чувство, будто металл раскалён…

— Нет? — орёт Ибрагим. — Не скажешь?!

И, уже не дожидаясь моего ответа, проводит пилой по руке Абдуллы. Неглубоко, едва касаясь, вскользь. Но кровища хлещет так, будто ему руку отпилили. Брызги летят во все стороны, попадая на меня и стоящего рядом афганца.

Вжик. И тут же ещё раз вжик, но уже по бицепсу второй руки. Вжик, вжик! Глаза Абдуллы лезут из орбит, и он пытается орать, но скотч, заклеивший рот, не даёт ему этого облегчения.

Сердце ускоряется настолько, что время замедляется. Я вижу каждую каплю крови, медленно летящую по ванной, каждую каплю пота, застывшую на лицах участников этого жуткого спектакля. Надо продержаться, пока не придут наши солдаты, оставшиеся в машине.

Удар по руке правой и максимально сильный — в ухо левой рукой. Моджахед жмёт на спуск, но пули уходят мимо, медленно выбивая брызги из кафельных стен. Я оказываюсь за ним, и старик на мгновение замирает в нерешительности, не желая подстрелить своего.

Это мгновение оказывается последним в его жизни. Сквозь грохот пилы я различаю редкие звуки автоматной очереди. Это наши. Поспели вовремя. Старик начинает плясать странный и страшно медленный танец, сопровождаемый появлением красных пятен на его одежде.

Не давая опомниться чуваку с пистолетом, я втыкаю ему по почкам и выламываю руку, направляя пистолет в сторону Ибрагима. Но тот сам уже плывёт мне навстречу, желая вонзить в моё тело тянущую звуки пилу.

Вместе с моим «партнёром» мы делаем выстрел, меняя траекторию движения Ибрагима. Пуля врезается в бок, и он резко поворачивается, круша пилой матовое стекло окна. По комнате медленно разлетаются острые кристаллы, а сам он, вываливаясь в освобождённый проём, падает на лестницу.

Я бью не желающего сдаваться моджахеда локтем в нос, и он, дёрнувшись, обмякает. Вырываю из его руки удлинённый Кольт 1911 и бросаюсь к окну.

— Заберите чемодан и Махмуда! — командую я своим ребятам, и прыгаю на лестницу.

Ибрагим, держась за окровавленный бок и припадая на ногу, похожий на переломанного паука или робота-трансформера, ковыляет вниз по лестнице. Как он ещё на ногах-то стоит…

Я прицеливаюсь и посылаю пулю. Он вздрагивает и замирает. Тело, вмиг утратив жизненные силы, обрушивается вниз на лестницу, как крепкое бетонное здание, идущее под снос и подорванное заложенными в его основание зарядами.

Время восстанавливает бег. Из открытой двери появляются парни, волокущие окровавленного Абдуллу. Чемодан! Чемодан они не взяли. Мне приходится подняться на один пролёт и снова забежать в комнату. Теперь она выглядит иначе. Повсюду следы выстрелов и кровь. Расстрелянный старец на полу и ноги того, второго чувака, торчащие из ванной.

Я подскакиваю к тумбочке, хватаю чемодан, поднимаю автомат и возвращаюсь на лестницу. Машина уже стоит прямо у входа. Я распахиваю задние дверцы, бросаю свою добычу, вскакиваю внутрь и принимаю изодранного Абдуллу.

Похоже, совсем не привлечь внимания нам не удалось. Чуть поодаль от «Буханки» стоит кучка мужчин, внимательно следящих за нами. Блин! Кто-то машет руками, а от торговых лотков в нашу сторону бегут настоящие моджахеды с калашами и ещё несколько наших солдатиков.

— Скорее! — ору я своим ребятам.

Машина начинает двигаться, и они запрыгивают буквально на ходу. Раздаются выстрелы. Твою ж дивизию! Только бы никто не преградил дорогу — ни верблюды, ни овцы, ни вооружённые головорезы.

Уазик скачет по кочкам и колдобинам, хлопая задними дверками. Истекающий кровью Абдулла стонет на полу.

— Перевязывайте! — кричу я ребятам.

Мы выскакиваем из городка, оставляя погоню за собой и не встречая никаких препятствий. Водитель притормаживает, и я, наконец, захлопываю дверцы. Дальше едем молча. Только Махмуд, лёжа на полу, тихо вздыхает.

Доехав до части, где расстались с Айгюль, мы забираем её и мчимся в небольшой госпиталь. Капитан медслужбы принимает Махмуда и после осмотра сообщает, что придётся делать операцию, но жизни его ничего не угрожает.

Мы оставляем его на попечение врачей и отправляемся в обратную дорогу, такую же муторную и невесёлую. Когда, наконец, на второй день мы приезжаем в дом, где я сидел в яме, Айгюль отводит меня в сторонку.

— Егор, — говорит она, — тебе нужно побыть здесь пару дней.

— Опять в яме? — спрашиваю я.

Она улыбается.

— Нет, на этот раз не в качестве пленника, а в качестве гостя. Отдохнёшь, придёшь в себя, а я пока постараюсь поговорить с Фархадом Шарафовичем. Он человек очень занятой, но я надеюсь, завтра-послезавтра мне это удастся. Твои вещи в твоей комнате. Деньги я ему передам.

Я киваю. Может, так даже лучше, чем я бы выходил на Ферика Ферганского через Куренковского кагэбэшника. А может и не лучше. Пока не знаю…

— А с Алишером можно что-то сделать? — спрашиваю я.

— В смысле? — хмурится она. — С каким Алишером?

— С Абдибековым, тем ментом, которого подставили. Ну, типа он своих пострелял.

— А что с ним сделать? — пожимает она плечами.

— Ну, он же не виноват и вроде как из-за меня пострадал. Если бы он не поехал меня встречать, ничего этого и не было бы.

— Я не знаю, как ему можно помочь, — разводит Айгюль руками. — Ты здесь вообще не причём. Они бы его в любом случае подловили, днём раньше, днём позже. Заявляться в милицию я тебе не советую, пойдёшь, как соучастник. Тут всё ясно. Так что не представляю, можно ли ему вообще помочь. Сейчас, как ты понимаешь, ему вышка светит.

— В том-то и дело…

Она долго пристально смотрит на меня, будто что-то взвешивая.

— Ладно, — наконец, говорит Айгюль. — Я подумаю об этом. Но ничего не обещаю.

Следующие два дня я пребываю в праздности. Кроме растяжки и ранних утренних прогулок по деревне, я лишь сплю и ем в компании Нематуллы. В статусе почётного гостя. Вероятно, после моих подвигов он относится ко мне более уважительно. А я к нему — почтительно, как к человеку старшему и более опытному. Хотя, это ещё неизвестно, у кого из нас опыта больше.

Постоянная жара, хоть я и начинаю к ней привыкать, всё ещё мучает меня, так что днём стараюсь не выходить из тени большого дерева. Даже обливания мутноватой водой в купальне не слишком помогают. Время течёт неспешно, и я стараюсь получать удовольствие от незапланированного отпуска. Хотя бы от гастрономической его части.

Вечером второго дня в комнату, выделенную мне, стучится дочь хозяина. На вид ей столько же лет, сколько и мне, но точно я не знаю. Она всегда очень смущается в моём присутствии и практически ничего не говорит. Сначала я пытался её разговорить, но потом махнул рукой.

— Идите, пожалуйста, ужинать, — робко бросает она и сразу исчезает.

Должно быть, получила строгие наставления от своего многомудрого отца, в том плане, что овцам не стоит приближаться к волкам. Я выглядываю из своей комнаты и гляжу вслед быстро удаляющейся девичьей фигурке. Платье с традиционным ярким орнаментом, чёрные косы, шапочка, шлёпанцы. Вспоминаю Рыбкину. Как там она во взрослой жизни? Надеюсь, у неё всё хорошо.

Выхожу на крыльцо, и та же барышня поливает мне на руки из чайника. Иду к дастархану, стоящему под моим любимым саксаулом и вижу там не Нематуллу, а Айгюль. На ней белая свободная блуза и голубая юбка. Чёрные сияющие волосы заколоты на затылке. Никакого хаки. Никакого хиджаба. Настоящая светская львица и красавица.

— Привет, — улыбается она мне.

— О, свет моих очей, о, отрада моей души, — произношу я, прикладывая руку к груди.

Хохочет.

— О, услада моего сердца… — продолжаю я.

— Точно сердца? — сквозь смех уточняет она. — Присаживайся, медоречивый и юный визирь. Услаждай свои уста этими яствами, а не смешными словами.

Я опускаюсь к богато накрытому столу.

— Ну что, не засиделся здесь? — подмигивает Айгюль. — Хорошо тебе в цветнике Нематуллы?

— Если ты о его дочерях, — пожимаю я плечами, — то они дики и пугливы. С ними даже не поговорить.

— А ты хочешь поговорить?

— Конечно, — улыбаюсь я. — Хочу поговорить.

— Ну давай, — говорит Айгюль, передавая мне блюдо с сушёными фруктами. — Поговорим. Завтра утром мы уезжаем.

— Опять на дело?

— Нет, поедем в Ташкент. Ты сможешь встретиться с Фархадом Шарафовичем. Я договорилась.

— Отлично, — киваю я. — Спасибо.

— Это было непросто! — поднимает брови Айгюль, немного разочарованная слишком скупыми проявлениями благодарности с моей стороны. — Это было намного тяжелее, чем ты думаешь.

— Тяжелее, чем забрать десять кило гашиша, не заплатив ни копейки?

Она вспыхивает.

— Ну, знаешь, может, и тяжелее! Не слишком-то возносись, ты, кажется, не один свои подвиги совершал! Отдай обратно сладости.

— Как там Махмуд? — спрашиваю я, возвращая блюдо. — Это не он, кстати, в «Белом солнце пустыни» снимался?

Айгюль фыркает:

— Нет, не он. Тебе тоже кажется, что он на Абдуллу похож?

— Просто вылитый.

Мы оба смеёмся.

— А с Алишером Абдибековым удалось что-нибудь решить? — интересуюсь я.

— Пока ничего не могу сказать, — делается она серьёзной. — Посмотрим, может, что-то и получится, но позже.

Я киваю. Мы приступаем к еде.

— Нематулла научил меня есть плов руками, — сообщаю я. — Правда, он считает, что я ем, как женщина.

— Что, вся рука в рот не входит? — улыбается Айгюль.

— Точно.

— А почему мы не едем в Ташкент сегодня? — спрашиваю я.

Она бросает на меня серьёзный взгляд и тут же опускает глаза.

— Хотела побыть немного здесь. Мне здесь нравится.

Она поднимает глаза и взгляд её становится пытливым и требовательным.

— Тут я отдыхаю душой, — тихо продолжает она. — Это совершенно особое место. Ты разве не почувствовал?

— Конечно, почувствовал, как не почувствовать? Особенно, когда в яме сидел.

— Нельзя в сердце держать обиду.

Она чуть качает головой и её роскошные волосы рассыпаются по плечам. Кажется, тут же опускается сумрак. Как в волшебной сказке. Чёрные, как ночь, глаза Айгюль загораются тёплым светом.

Я любуюсь шёлковым сиянием её мягких волос. Непостижимым образом все мысли, растворяются и остаётся только одна. Мне становится чрезвычайно интересно, какие волосы у неё… там — жёсткие, мягкие, волнистые, прямые… Не разглядел в прошлый раз.

Она поднимается на ноги.

— Достаточно ли ты насладился ужином? — спрашивает она с улыбкой.

Я вскакиваю вслед за ней.

— Вполне, — говорю я с готовностью.

— Вполне? — хмыкнув переспрашивает она. — Ну что же, это хорошо. Потому что теперь ты можешь идти спать. Завтра рано утром мы уедем. Оденься поприличнее, пожалуйста.

Сказав это, она поворачивается и идёт к дальней пристройке, а я слежу за тающими в темноте бёдрами, призывно колышущимися в такт её шагам.

Моя комната разительным образом отличается от ямы, в которой я провёл ночь в прошлый раз. Ковры, мягкие подушки и гостеприимная благожелательность хозяина, лично показавшего мне её. Ну что же, спать значит спать. Давай ляжем, выспимся и наберёмся сил… Да вот только в духоте ночи трудно найти облегчение и отдых.

Сон совсем не торопится окутать меня волшебным туманом. Я кручусь, вздыхаю и пытаюсь найти удобное положение. Тщетно, конечно же. Мои мысли в этот момент слишком активны, чтобы сосредоточиться на сне, и часть из них крутится вокруг тугих бёдер восточной красавицы.

Повертевшись около полу часа с бока на бок, я поднимаюсь и выхожу во двор. Беру керосиновую лампу и двигаюсь в сторону купальни. Захожу в маленькую избушку и обливаюсь водой. Становится легче. Не в том смысле, как рубка дров у Челентано, просто делаетсяв не так жарко.

Выхожу в темноту двора и думаю, что если попытаться уснуть прямо сейчас, пока снова не навалилась жара, можно добиться в этом деле успеха. Это точно. Делаю несколько шагов и понимаю, что иду не к себе, а в сторону покоев Айгюль.

Подойдя к двери, я останавливаюсь и прислушиваюсь. Никаких звуков. Полная тишина. Наверное, уже спит. Надо было сразу двигать за ней… Потоптавшись немного, я уже собираюсь уходить, как из глубины пристройки вдруг раздаётся голос:

— Ну, долго ты будешь стоять?

Не стоит торопиться, если речь идёт о красивой девушке. Никогда. Поэтому я не отвечаю и ещё некоторое время не двигаюсь с места, прежде чем войти внутрь. Наконец, делаю шаг и оказываюсь в густой атмосфере насыщенной сладостью благовоний.

— Погаси! — требовательно шепчет Айгюль, когда неяркий свет моей лампы выхватывает из тьмы соблазнительные линии её смуглого тела. — Погаси огонь.

Я подчиняюсь и несколько секунд остаюсь неподвижным, пока глаза привыкают к темноте. Темнота в будуаре принцессы не абсолютная. В плошке на столе бьётся тусклый огонёк, отравляющий воздух сладким возбуждающим дымом.

Айгюль стоит передо мной абсолютно голая. Её кожа светится в темноте, делая её похожей на янтарную статую. Она отступает и опускается на ковёр, садится, поджимая ноги. Я делаю шаг к ней, на ходу расстёгивая пуговицы. Опускаюсь рядом и замечаю в её руке чашу.

— Выпей щербета, — шепчет она и я принимаю чашу из её рук.

Делаю глоток. Прохладная фруктовая влага с травяным привкусом. Айгюль поддерживает чашу так, что я не успеваю глотать и жидкость начинает течь мимо, попадая на грудь. Спасибо. Я не успеваю возразить, потому что она убирает чашу в сторону и, резко подавшись вперёд, прижимается ко мне всем телом.

Я вздрагиваю, как от ожога и обхватываю её руками, а она обхватывает меня, мою голову и нежно, сначала нежно, а потом жадно целует. Разумеется, я тут же забываю о пролитом щербете и начинаю покрывать поцелуями её лицо, шею, плечи…

Происходящее теряет реальность. Возможно, она подсыпала или подлила в напиток какое-то зелье, потому что мои ощущения становятся совершенно необычными, но до невозможности яркими и фантастическими. Опоила зельем, но это не точно. Впрочем, эта мысль уходит на второй план, а потом и вовсе растворяется в телесных радостях и удовольствиях этой ночи.

Раз за разом мы затеваем схватку, словно два непримиримых борца. С той лишь разницей, что победа одного наполняет и другого горячим мёдом и восторгом. Это длится бесконечно, снова и снова. Опять и опять.

Полностью истратив силы и обезумев от страсти, мы засыпаем лишь под утро. Схватив посильнее, переплетаясь и прорастая в тело друг друга, мы проваливаемся в темноту, когда за окном начинает брезжить рассвет.

— Прямые и жёсткие, — шепчу я, засыпая.

— Что?

— Твои волосы.

Не устаю восхищаться силой и энергией юности. Если бы я провёл такую ночь в своём первоначальном теле и проспал после этого только пару часов, целый день чувствовал бы себя, как с похмелья. Зато сейчас, будучи Егором Брагиным, ощущаю готовность к новым успехам на любовных фронтах. Впрочем, жизнь требует от меня совсем другого.

— Егор, — горячо шепчет Айгюль и резко пихает меня в бок. — Вставай! И постарайся, чтобы тебя не заметили.

Она выглядит немного смущённой. Я не могу оторвать от неё взгляда. Растрёпанная и трогательная. И нереально прекрасная.

— Иди, — шепчет она, уворачиваясь от моего поцелуя. — Уходи! И не вздумай трепать языком! Ты меня понял? У нас ничего не было, нет и не может быть!

— Ты что, — притворно гневаюсь я, — меня использовала?

— Иди, — повторяет она, не покупаясь на шутку. — И не попадайся никому на глаза.

Ну что же, идти, значит идти. Я вскакиваю, натягиваю одежду и, ступая неслышно, выхожу во двор. Приоткрываю дверь и, оглядевшись по сторонам, выскальзываю наружу. Быстро иду к себе и, сделав пару шагов, резко оборачиваюсь, почувствовав на себе чей-то взгляд.

У купальни стоит дочь Нематуллы с кувшином в руках и молча смотрит на меня.

— Привет, — беззаботно киваю я и скрываюсь в своих «апартаментах».

Первое, что я делаю, приехав в Ташкент и оказавшись в своём номере в гостинице «Узбекистан», встаю под душ. Настоящий, с упругими прохладными струями, душ. Блаженство. Жизнь налаживается. Выйдя из ванной, подхожу к телефону и набираю номер Гасана Саидмагометовича Джурабаева.

Это кагэбэшник, чей контакт я получил от Куренкова. Его коллега и доверенное лицо. Надо сказать, что у Куренкова везде оказываются свои люди. Насколько им можно доверять, я, конечно, не знаю, тем не менее, это немного похоже на некоторое подобие организации федерального масштаба.

Выслушав меня, он назначает время. Мы договариваемся встретиться в отеле, но не сейчас, потому что сейчас я поеду совсем на другую встречу. Я надеваю белую рубашку, галстук и костюм. Спускаюсь в фойе и выхожу на крыльцо. Ко мне сразу подъезжает чёрная «Волга».

— Эгор? — спрашивает водитель, перегнувшись к пассажирской двери.

— Да, — киваю я, забираясь на переднее сиденье.

Водитель выглядит представительно, на нём костюм и галстук. Он больше похож на офицера ФСО, чем на члена криминальной группировки. Горячие струи воздуха, врываясь в открытые окна, треплют волосы и делают жару не такой страшной. Водитель сурово молчит, игнорируя мои попытки завязать лёгкий разговор. Ну, и хрен с ним.

Мы въезжаем в металлические ажурные ворота, открываемые двумя торопливыми привратниками. Дворец какой-то. Зачем было назначать встречу в таком пафосном месте? Машина проезжает мимо центрального входа и, повернув за угол, въезжает на узкую дорожку и, проехав ещё не много, останавливается.

— Выходить? — интересуюсь я. — Приехали?

Молчаливый водитель кивает. Я выхожу и оказываюсь перед небольшой дверью. Толкаю её и вхожу в сумрачную прохладу таинственного чертога.

— К кому? — хмуро интересуется двойник моего водителя.

К Ферику Ферганскому, чуть не выпаливаю я, но, вовремя остановившись говорю:

— К Фархаду Шарафовичу Матчанову.

— Паспорт, — требовательно говорит страж, и я протягиваю ему свою серпастую и молоткастую книжицу.

— Ожидайте, — бросает охранник и скрывается за дверью.

Это что вообще? Это я к авторитету пришёл или к председателю Совета Министров? Чудеса, однако. Через пару минут человек в костюме возвращается и предлагает пройти вместе с ним. Он ведёт меня по длинному коридору и оставляет в огромной приёмной с кожаными диванами.

— Ожидайте, — снова говорит он и исчезает.

В приёмной нет никого, кроме меня. Стол секретаря скучает в одиночестве, посетителей не наблюдается. Ну что же, подождём. Я разваливаюсь на мягком кожаном диване и в тот же миг, словно специально дожидаясь меня, из боковой двери появляется Айгюль в чёрном офисном костюме. Наглухо застёгнутый жакет и юбка-карандаш, обтягивающая бёдра.

Хороша Айгюль. Хоть в хаки, хоть в деловом костюме.

— Вставай-вставай, — бросает она. — Не сиди!

Я нехотя поднимаюсь. Что? Что за спешка? Дверь кабинета открывается и из него выходят два важных джентльмена с видом хозяев жизни. Абсолютных хозяев. Оба они уже вступили в период зрелости, но выглядят подтянутыми и полными энергии, а главное, полными силы и власти.

В одном из них я сразу узнаю Рашидова, хозяина Узбекистана, а второй, судя по всему, и есть Ферик Ферганский. Неплохо он здесь окопался. Он с чувством жмёт руку первому секретарю и тот энергично выходит из приёмной, не глянув в мою сторону.

Дождавшись, когда Рашидов уйдёт, Ферие подходит к нам с Айгюль и чуть хмурясь переводит взгляд с неё на меня.

— Это он? — наконец спрашивает он у Айгюль, и та кивает.

— Да, он.

Ферик щурит и без того узкие глаза и внимательно меня рассматривает. А я рассматриваю его. У него живой острый взгляд, мясистый нос, смуглая кожа и жёсткие поджатые губы.

— Тебе сколько лет? — спрашивает он меня. — Или ты с родителями приехал?

Я набираю воздух, чтобы ответить, но Айгюль меня опережает.

— Мы его проверили, — говорит она.

— Знаю-знаю. Ты уже говорила. Ладно, пойдём побеседуем немного.

Я иду вслед за Фериком, а она остаётся в приёмной.

— Так сколько? — останавливается он посреди огромного роскошного кабинета.

— Почти восемнадцать, — пожимаю я плечами, дескать, какая разница-то?

Он недовольно качает головой.

— Ну, расскажи, кто такой и чем занимаешься.

Я рассказываю. Особо рассказать, конечно, нечего, но я говорю, как есть. Тотализатор, казино, швейная фабрика. По некоторым вопросам сотрудничаю с Цветом.

— Сотрудничаешь? — удивлённо поднимает брови Ферик. — То есть он ко мне своего партнёра прислал? И чего ты хочешь?

— Хочу быть и вашим партнёром, — скромно улыбаюсь я.

— Чего? — сдвигает брови Ферик, становясь похожим на Зевса, но тут же расплывается в улыбке и начинает смеяться. — Ну, присаживайся, партнёр.

Я опускаюсь на диван, а он — в кресло напротив меня. Он нажимает на кнопку и в кабинет вбегает ассистентка с подносом с кофе и пахлавой. Всё-таки она существует, не пахлава, а секретарша.

— И как это понимать, что в семнадцать лет ты такой умный и занимаешься взрослыми делами, комсорг?

Я делаю сладкое лицо, как у восточного мудреца и развожу руками:

— Как можно стать умным? — спросили Ходжу Насреддина. — Если при тебе говорит умный человек, — отвечал мудрец, — ты прислушайся к его словам. А если тебя слушают, то прислушайся к своим словам. Вот тогда и станешь умным.

— Смотри-ка, тебя, похоже, не грех и моллой величать, — усмехается Ферик. — Ну, а если ты уже такой умный, то зачем тебе Цвет? Он же уголовник.

— Цвет? — переспрашиваю я и делаю небольшую паузу. — При всём уважении, он человек новой формации. Он в первую очередь бизнесмен, а потом уже вор.

— Значит, он новый, а я уже отживший своё, старый? — усмехается Ферик.

— Судя по тому, что я вижу, — отвечаю я, — и по тем большим людям, которые к вам приходят, вы, как раз образец для таких, как он и я.

— Вот как? Образец, значит? — он задумывается.

— И очень надеюсь, что партнёр.

— И в чём же партнёр? Казино меня не интересует.

— Казино, кстати, довольно прибыльная вещь, но не единственная, занимающая меня. Нужны ткани, джинсовая, например. В ближайшее время мы также начнём поставки виски и рома. Можем вам стройотряды присылать.

— Значит, цвет не ворованным товаром приторговывает, а на большую дорогу хочет выйти? — размышляя, произносит Ферик, будто сам с собой разговаривает. — Ну, а что же он сам не приехал? Как я понимаю, основная причина для нашей встречи не эта?

— Не эта, — соглашаюсь я. — Коллектив хотел практически по беспределу с ним разобраться, вот ему и пришлось принять меры.

— А ты, значит, ему помог? Наверное, ещё и надоумил?

— Я человек маленький и юный, сами видите. Стал бы он меня слушать?

— Ну я же слушаю, — хмыкает Ферик, — время своё на тебя трачу. Так что ты давай-ка, молла Насреддин, рассказывай, всё как есть.

И я рассказываю всё, как есть, поскольку получил от Цвета именно такие рекомендации. Ну, или почти всё. Фархад Шарафович слушает внимательно, чуть наклонив голову и потом, когда я завершаю, ещё некоторое время молчит.

— Ладно, — после довольно долгой паузы произносит он. — Ладно. Накосячили вы знатно ребята, но Цвета я уж давно знаю и ценю. Всегда думал, что из него может толк выйти. Ты, собственно, это и подтвердил сейчас. Вступлюсь я за него. Не из-за денег, а потому что верю в него. Так и скажи. Скажи, что сам в Москву приеду, когда по нему решать будут. И ещё хороших людей попрошу вступиться.

Я киваю.

— И про тебя мне Айгюль хорошее сказала. Она тоже молодая, тоже умная и дерзкая. Наша смена. Молодым, как сказал Лебедев-Кумач, везде у нас дорога. Правильно?

Я киваю.

— Ну, и хорошо. Ладно. Поезжай. Будет тебе джинса. Я Айгюль скажу, с ней договоришься. Вообще, все вопросы ко мне решай только через неё, понял?

Я снова киваю:

— Понял, Фархад Шарафович.

— Если б не она, ты б и близко ко мне не подошёл. И погорел бы твой Цвет. Вот так. Ладно, иди.

Я прощаюсь и выхожу. В приёмной находится только секретарша.

— Пожалуйста, — говорит она, показывая на дверь. — Спускайтесь по лестнице, автомобиль вас ожидает.

Действительно, как только я выхожу из дворца, пройдя теперь по парадной лестнице, ко мне подскакивает чёрная «Волга». Я забираюсь в машину и мчусь по проспектам процветающей столицы советского Узбекистана. И при этом поглядываю на часы.

К счастью, успеваю. Кагэбэшный товарищ Куренкова по фамилии Джурабаев уезжает в командировку, поэтому он назначил мне встречу на тридцать минут назад. Надеюсь, он ещё не ушёл, потому что провалить эту встречу мне совсем бы не хотелось.

Я вхожу в ресторан и останавливаюсь. Современная роскошь советского Узбекистана, призванная впечатлить гостей республики, производит впечатление. Высокие треугольники накрахмаленных салфеток, красно-коричневая кожа стульев, хрусталь, строгий деревянный декор и геометрические формы светильников вполне себе западного дизайна. Любуйтесь достижениями социализма.

— Молодой человек, — подходит ко мне метрдотель. — Вы, должно быть, ошиблись. Сюда без взрослых нельзя, а по вечерам и со взрослыми нельзя, так что…

— Меня ждут, — отвечаю я, не обращая внимания на его слова. — Гасан. Отведите меня к нему.

Метрдотель некоторое время переваривает, что человек, назвавшийся Гасаном, ждёт именно меня, а потом, кивнув, приглашает идти за ним. Он подводит меня к суровому узбеку, отдалённо напоминающего Гармаша в местном колорите, и немедленно растворяется.

Гасан-Гармаш оценивающе смотрит на меня и кивает:

— Джурабаев.

— Брагин, — отвечаю я. — Егор Брагин.

— Садись, — говорит он безо всяких эмоций. — Чего хочешь от меня, Брагин, Егор Брагин?

— Да, собственно, хочу познакомиться, Гасан Саидмагометович. Земля круглая, вдруг сможем быть друг другу полезными.

Он хмыкает, типа, какая уж от тебя польза, сопляк желторотый.

— Ты же вроде хотел на Ферика выходы?

— Нет, уже не актуально.

— Чего так? Передумал?

— Нет, не передумал. Я с ним уже переговорил. Вот только что, сразу после товарища Рашидова.

Гасан резко хмурится и, чуть вжав голову в плечи осматривается по сторонам.

— Ты слишком-то не трезвонь, — бросает он.

— Думаю, смогу со временем кое-какую инфу сообщать, когда начнут вас трясти. В смысле, республику. Сейчас Ильич всё дела притормозил, но годика через три опять всё закрутится. Ваш-то босс неугомонный, сами знаете.

— Инфу? — ошарашенно переспрашивает он.

— Да, информацию то есть. Могу прямо сейчас рассказать, что происходило при аресте майора Алишера Абдибекова.

Он ещё сильнее хмурится.

— Ну, давай, рассказывай.

И я рассказываю. В подробностях. А потом передаю ему записанные показания на бумаге. Об афганской вылазке там, само собой, ничего не сказано.

— Вот такие дела, — подвожу я итог. — В общем, если понадоблюсь, обращайтесь. Правда, если показания нужно будет дать официально, попрошу охрану при отъезде. Ну, сами понимаете, чтобы чего не вышло.

Он задумчиво кивает. Мы ещё разговариваем минут пять, а потом нам приносят плов и водку. Для меня, разумеется, только плов. Я, конечно, в нём не спец, но на мой неискушённый взгляд, приготовлен он ничуть не хуже, чем в деревнях, где мне довелось попробовать настоящую домашнюю кухню.

Мы выходим в фойе и прощаемся. Гасан заметно размягчился и ведёт себя значительно более дружественно, чем в начале нашего знакомства. Думаю, в мою особую осведомлённость в узбекских делах он поверил не слишком, но за данные по Алишеру благодарен.

— Ладно, товарищ Егор Брагин, бывай здоров, — ухмыляется он и трясёт мою руку. — А за информацию я тебя благодарю. Охрана, пожалуй, тебе не нужна, так что езжай домой спокойно. Всё, что ты рассказал, поможет нам поймать преступников. Ну, или…

— Здравствуйте, — раздаётся позади меня звонкий девичий голосок.

Я резко оборачиваюсь и вижу перед собой Айгюль. На ней тонкое, на узких лямочках платье из шёлка. В нём она выглядит невероятно привлекательной. Как модница из западного журнала мод. Красивая и… дерзкая, как сказал Ферик.

Шёлк облегает фигуру, выставляя напоказ все изгибы, выпуклости, будто прорываясь под натиском острых вершинок девичьей груди. Открытая шея и плечи, чёрная копна волос, гладкая кожа и пьянящий запах заставляют голову кружиться.

Я не представляю Айгюль Гасану, а, взяв под руку увлекаю к лифту. Сердце стучит, предвкушая сладкие объятия и поцелуи. Ах, юность, до чего же ты прекрасна. И даже немного дикий и ошарашенный взгляд кагэбэшника Гасана не вызывает во мне ничего, кроме торжества победителя.

В лифт, как на зло, забиваются два пузатых узбека, и мы едем до своего этажа в молчании. Выскочив из лифта, мы заныриваем в номер, и я, нетерпеливо захлопнув ногой дверь, тянусь к Айгюль.

— Погоди, — улыбается она, и в её глазах начинают прыгать хитрые огоньки. — Иди сюда.

Она проходит из коридора в комнату.

— Отвернись, — шепчет Айгюль и тянется к сумочке. — У меня для тебя сюрприз.

Я отворачиваюсь. Что же, сюрпризы я люблю, но… Я не успеваю закончить мысль, потому что на голову мне обрушивается что-то очень тяжёлое. В быстро наступающей темноте мелькают звёздочки. Она меня вырубила… Какого хрена…

Когда наступает просветление и тьма отступает, звёздочки всё ещё мелькают перед глазами. Голова раскалывается от боли, а во рту чувствуется привкус металла. Я разлепляю пересохшие губы. Не думаю, что я так уж долго был в отключке.

— Голова — это моё слабое место, — пытаюсь улыбнуться я и замечаю, что времени, пока я путешествовал по дальним галактикам выключенного сознания, оказалось достаточно, чтобы довольно крепко меня связать.

Я лежу на широкой двуспальной кровати, а прекрасная нимфа, ещё несколько минут назад будившая во мне романтические и даже сладострастные чувства, стоит надо мной, скрестив на груди руки, и глаза её мечут молнии.

— Кажется, у нас тут биполярочка завелась, да? — беззлобно спрашиваю я. — Между прочим, у меня совсем недавно был сотряс. Я лежал в больнице, балансируя на краю жизни и смерти. Меня даже от экзаменов в школе освободили. А ты опять по голове. Разве ж так можно? Вдруг теперь буду гадить где попало? Чем хоть саданула-то?

— Рукояткой пистолета, — спокойно отвечает Айгюль.

— Пипец! — дёргаюсь я и морщусь от боли. — Серьёзно?! А зачем? Что на тебя нашло вообще? Вроде же всё хорошо было.

— Было, — соглашается она. — Но потом ты сдал нас КГБ.

— Чего?

— Думал, я этого опера не знаю, да? Как его, Гасан что ли?

— Гасан-то он Гасан, да только ты здесь причём? С тобой у меня одни дела, с ним другие.

— Разумеется, — кивает она. — Да вот только я видела, как ты ему свои показания отдал. Думала, ты умнее. На глазах у всех, в той же гостинице, где живёшь? Переоценила я тебя, похоже. Ну что же, не так жалко будет с тобой расставаться.

— Расставаться? — повторяю я за ней.

— Точно, — соглашается она. — Расставаться.

— Ты имеешь в виду типа навсегда что ли? — уточняю я.

Она лишь плечами пожимает.

— Слушай, ты прикалываешься? О наших с тобой делах я и слова не сказал. А показания — это про Алишера. У меня вообще-то дел много и разных. Думаешь, все они связаны с тобой и твоей семьёй?

— А это мы сейчас узнаем.

— Как это? — любопытствую я. — Пытать что ли будешь?

— Буду, если надо будет, — хмыкает она, и мне почему-то кажется, что она не лукавит.

Повисает пауза. Айгюль прохаживается по номеру, не слишком-то, кстати большому, а я молча слежу за ней глазами.

— Дай хоть водички попить, жестоковоыйная, — взмаливаюсь я.

— Я такого слова не знаю, но чувствую в нём что-то оскорбительное. Так что придётся тебе потерпеть.

— И как ты меня пытать будешь? — интересуюсь я. — Меня, между прочим, в КГБ уже пытали, так что опыт имеется.

— Лучше тебе не знать заранее, — недобро улыбается она.

— То, что ты мне воды не даёшь — уже пытка. Дай попить!

— Ладно, — соглашается она. — Так и быть, а то отрубишься раньше времени, а у меня к тебе куча вопросов.

— Так ты задавай, может я и без пыток отвечу.

Она подходит к столу и наливает из графина воду в гранёный стакан. Потом приближается ко мне, наклоняется, одну руку подсовывает мне под голову, а вторую, со стаканом, подносит к моему рту.

Прекрасный момент, чтобы действовать! Если бы сейчас мои руки не были связанными… Да только они и так не связаны. Нет, они конечно были, Айгюль неплохо потрудилась, замотав меня моим же ремнём, но я сумел его ослабить и вот теперь, в момент, когда она наклоняется надо мной, внезапно хватаю её за руку, сжимающую стакан.

Вода выплёскивается, а сама Айгюль в одно мгновенье оказывается подо мной, и теперь уже я планирую связать её так, чтобы сама она точно не развязалась. Впрочем, не так быстро, поскольку не так это просто. Она отчаянно выворачивается и справиться с ней не так уж легко, особенно когда у тебя связаны ноги. А ноги у меня всё ещё связаны.

Мы, мокрые от разлитой воды, падаем с кровати и катаемся кубарем. Очень надеюсь, что в номере подо мной сейчас никого нет и соседи снизу не вызовут милицию. Это было бы совсем некстати.

С грехом пополам мне удаётся подмять Айгюль, зафиксировать на полу, завести… то есть немного заломить руки за спину и накинуть петлю из ремня. Затянув её как следует, я развязываю простыню на своих ногах и повязываю её на ноги Айгюль. Всё, дело сделано.

Я поднимаюсь, беру её на руки и кладу на кровать. Волосы её растрёпаны, глаза горят гневом, губы плотно сжаты, бретелька платья спущена, а платье немного порвано в пылу борьбы, и поэтому её левая грудь оказывается практически обнажённой. Подол платья задран, обнажая белые кружева и великолепные стройные ноги. Босоножки во время потасовки разлетелись по разным углам комнаты, оставив хозяйку босой.

Я осматриваю свои трофеи.

— Как ты прекрасна, — говорю я с улыбкой. — Я даже и не представлял, как подобные игры меня заводят. Готов даже простить тебе шишку на затылке.

Я притрагиваюсь к голове рукой и ойкаю. Больно! Раскроила мне башку, зараза! Смотрю на руку, на ней видны следы крови. Раскроила башку.

— Знаешь, что я буду с тобой делать? — спрашиваю с улыбкой. — Не бойся, пытать не буду. Я тебя любить буду, хоть ты и дурочка совсем. Как мне тебе доказать, что Гасану о делах с твоей семьёй я ничего не говорил?

Она молчит, как партизанка.

— Мы должны больше доверять друг другу, — качаю я головой. — Нам столько всего интересного ещё предстоит сделать вместе, а у нас тут процветает паранойя и подозрительность. Это очень плохие союзники. Ты уж мне поверь.

Я поднимаю стакан с пола и, подойдя к графину, наливаю в него воду. Выпив до дна, перевожу дух. Так, ладно. Что дальше-то делать? Нужно расставить все точки, иначе точку, большую и жирную можно будет ставить на всей моей миссии, включая заделы на будущее.

— Послушай, Айгюль, какой злой дух в тебя вселился? И как нам выйти из этой передряги? Как отмотать назад?

— Невозможно! — уверенно произносит она. — Тебе и так не сдобровать, а теперь, после этого нападения вообще можешь считать, что тебе конец.

— Отлично! А чего так резко? Как-то тебя это не красит.

— А мне… — начинает Айгюль, но не успевает договорить, потому что раздаётся звонок телефона.

— Слушаю, — снимаю я трубку.

— Где Айгюль? — раздаётся раздражённый голос.

— Здесь, — отвечаю я.

— Дай ей трубку.

Я смотрю на неё, взвешивая, стоит ли давать ей возможность поговорить со своими. Но, честно говоря, хоть ситуация и дурацкая, решать её всё равно придётся, поэтому усугублять своё положение попыткой соврать представляется плохой идеей. Она ещё и заорать ведь может. Покачав головой, подношу трубку.

— Да, — бросает она.

На том конце провода что-то говорят. Она молча слушает.

— Поняла, — наконец говорит Айгюль. — Да поняла я, поняла.

Айгюль отворачивается, и я догадываюсь, что сеанс связи можно считать завершённым. Подношу телефонную трубку к своему уху, но там звучат короткие гудки. Опускаю её на рычаги и наклоняюсь над Айгюль.

— Ну? — киваю я. — Чего сказали?

— Развязывай, — хмурится она.

— В смысле?

— В прямом. Развязывай.

— А ты на меня не кинешься? — недоверчиво спрашиваю я.

— Не бойся, не кинусь, — недовольно отвечает она.

— Нет уж, ты сначала объясни, что к чему, а там посмотрим, — решаю я и присаживаюсь на кровать.

— Тебя оправдали.

— Это как? На основании чего?

— Гасан, как оказалось, работает на нас.

— А ты не знала? — поднимаю я брови.

— Да, не знала. Об этом вообще мало кто знал. Развязывай говорю.

— Хм… А теперь зато много кто, да?

— Чего ты тут умничаешь! — злится Айгюль. — Развязывай!

— А как мне узнать, что ты сейчас не врёшь, а говоришь правду? Ты же вон аферюга какая. Отвернись, у меня для тебя сюрприз, а сама бах по башке и дело к стороне. Я тебя развяжу, а ты мне мозги вышибешь.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю?

— Ну, да, что ты предлагаешь? Чтобы я теперь навсегда связанной осталась?

— Хм, а это мысль, — улыбаюсь я и отгибаю лоскут, едва прикрывающий грудь Айгюль. — О!

— Эй! А ну! Развязывай, сказала!

Она начинает извиваться, пытаясь освободить руки. Но я свои узлы знаю, просто так не развяжешься. Я наклоняюсь и прикасаюсь к ней губами. Она вздрагивает и рычит от ярости.

— Нет, пока ты не успокоишься развязывать тебя нельзя, — смеюсь я и провожу кончиками пальцев по её щеке и шее, по ключице и плечу, а потом медленно двигаюсь к тому месту, которого только что касались губы.

— Егор! — хрипит она, и я уже не понимаю, чего в этом восклицании больше — гнева или мольбы.

Я легко сжимаю её грудь и она чуть слышно стонет.

— Не смей… — шепчет она, и я думаю, что она говорит «не смей останавливаться!»

Ну чего не сделаешь ради прекрасной дамы. Разумеется, я не останавливаюсь и избавляю её прекрасное тело от кружев, а потом развязываю узел на ногах.

— Хорошо, — жарко шепчет она, — что ты не оказался предателем.

— Это точно, — соглашаюсь я. — Но за разбитую голову придётся взыскать с тебя по полной.

И я взыскиваю. Ох, как взыскиваю.

В аэропорт меня везёт чёрная «Волга». Айгюль меня не провожает. Наше взаимное влечение — страшная тайна, о которой не должна знать ни одна живая душа.

Вчера она знакомила меня с поставщиками тканей и обещала подумать, возможно ли мне выйти на министерство пищевой промышленности. А за день до этого разбила голову рукоятью пистолета. Вот такие проявления чувств. Ну что же, секрет — значит секрет. Хранить тайны я вроде умею.

Домой я везу фрукты в дорожном ящике, сколоченном из тонких реек и напоминающем ящик для инструментов или даже саквояж. Все эти фрукты можно найти на нашем рынке, хотя, может и не той степени зрелости, учитывая различные методы транспортировки.

Мама приходит в восторг от этих гостинцев и от шёлкового платья с крупным узбекским рисунком. Раджа прыгает и лает от радости безо всяких подарков. Вечером я беру самые сочные и спелые фрукты и двигаю к Платонычу.

— Ну как, дядя Юра, скучал без меня?

— Скучал, конечно. И ещё немного волновался. Вернее, если говорить честно, много. Много волновался. Ты вот даже не позвонил ни разу, хотя наверняка мог бы в перерывах между пленарными заседаниями.

— А я на конференцию-то и не попал даже, — усмехаюсь я.

— Серьёзно? Чего так, с самого начала был похищен юными узбечками?

— Ты, дядя Юра, как всегда, в корень зришь. Да, был похищен и даже свезён в Афган ради проверки на вшивость и едва головушку свою буйную не сложил.

— Чего?

— Ага.

Я подробно рассказываю обо всём, что со мной произошло в поездке. Мы обсуждаем, обмениваемся мнениями и делаем прикидки, оценивая перспективы.

— Я понимаю, — говорит Большак, — обстоятельства так сложились, надо было жизнь свою спасать, но скажи мне, мы ведь не будем этим опиумом, или что они там тащат, заниматься?

— Нет, конечно. Об этом речи не было и быть не может. Я точно этого не буду делать.

— А если Ферик прижмёт? Возьмёт и скажет, что мол надо, брат, это будущее и всё такое и поставит перед выбором — или продавай отраву эту, или харакири. Что тогда?

— Сольём его сразу, — пожимаю я плечами.

— Сольём? Так у него кагэбэшники не самые последние в республике на довольствии стоят и сам секретарь. И как ты его сольёшь? Кому? В ООН письмо напишешь?

— Придумаем что-нибудь. Время есть ещё. Сначала он захочет к нам присмотреться, в любом случае.

— Ну не знаю, тревожно как-то. Надо страховаться. Наркотики — это очень грязный бизнес. Во-первых, он убивает людей, а во-вторых, самих торговцев тоже убивают.

Это уж я лучше тебя знаю, дядя Юра. Насмотрелся. И в жизни, и в кино. Сейчас всё как раз только начинается. Эскобар, например, только три года, как свой Медельинский картель создал. Так что весь шухер ещё впереди. И не просто шухер, а настоящая лавина. Остановить её я пока не в силах, могу только в сторонку отойти, но торговать дурью точно не буду.

Сидим долго, допоздна, а на следующее утро я иду к Куренкову и детально отчитываюсь о том, что, на мой взгляд, может представлять для него интерес. Кажется, он остаётся довольным моей миссией. Ну что же, я тоже доволен, что он доволен.

Следующий визит, вернее встреча у меня должна быть с Цветом, но я решаю сначала навестить генерала Печёнкина. Долго не мог принять решение, но всё-таки решил, поэтому бегу в областное УВД с надеждой, что он окажется на месте.

— Слышь, эй, ты куда?! — кричит мне молоденькая секретарша.

Почему не адъютант какой-нибудь, в конце концов? Раньше другая была, кстати, в годах. Я не обращаю на неё внимания и, приоткрыв дверь, заглядываю в кабинет.

— Ты что творишь!

Секретарша выскакивает из-за стола и летит ко мне.

— Да я только в щёлочку заглянуть, — усмехаюсь я, убедившись, что Печёнкин у себя. — Доложи. Скажи Брагин Егор Андреевич принять просят.

— Я сейчас охрану вызову, ты понял?! — грозно и громко шепчет она, в то же время, выдыхая с облегчением от того, что моя выходка осталась не замеченной со стороны шефа.

— Если не доложишь, пожалуюсь Глебу Антонычу, он тогда тебя у-ух! — пытаюсь запугать её я, да вот только он и так её уже наверное «у-ух»…

— Немедленно выйди отсюда! — наседает она, но и я не сдаюсь, поскольку очень хочу поговорить с Печёнкиным.

— Докладывай, я тебе говорю! Дело первостепенной важности, практически государственной.

— Дружкина! — доносится недовольный голос генерала и дверь распахивается. — Что за возня?!

— Да вот… — бормочет спавшая с лица и вмиг побелевшая секретарша. — Пытался прорваться без записи. Говорит, Брагин какой-то…

— Без записи?! — сводит брови Печёнкин и буравит меня взглядом. — Да ещё и Брагин? Пожар что ли? Что за бардак?!

— Я ему говорила…

— Говорила она! — презрительно бросает начальник УВД, не спуская с меня глаз. — Плохо, значит, говорила. Голос вырабатывай командный, поняла?

Секретарша сникает.

— Ну заходи, молодой нахал без записи. Надеюсь, дело стоящее, иначе на порог больше не пущу.

Он отступает вглубь кабинета, и я прохожу за ним, бросая взгляд на поникшую секретаршу. Ну прости, милая. Надо будет ей подарить что-нибудь, чтоб не сердилась.

— Ну, — тянет генерал, разваливаясь в кресле за столом, заваленном бумагами, — с чем пришёл, сынуля?

— Да вот, Глеб Антонович, возникла одна мысля интересная.

— Серьёзно? — надменно спрашивает он. — То есть ты думаешь, что с каждой своей дурацкой мыслёй можешь врываться ко мне в кабинет? Тебе тут что, юридическая консультация что ли? Совсем, как я погляжу, ты совесть потерял.

— Так в том-то и дело, — парирую я, — что она вроде совсем не дурацкая, а даже наоборот.

— Что, билет на Москву пора покупать?

— Каждый шаг, что мы сделаем вместе приближает вас к столице.

Он тяжело смотрит в упор, никак не комментируя это высказывание.

— Вот какое дело, — подаюсь я вперёд, опуская локти на полированную поверхность приставного стола. — Полагаю, о том что местных воров постреляли вы в курсе?

— И? — реагирует Печёнкин.

— И Гришу Звездочёта тоже.

— Допустим. Тебе-то что за дело? Или правду говорят, что это Цвет твой устроил?

— Чего не знаю, того не знаю, — пожимаю я плечами. — Зато знаю кое-что другое, гораздо более интересное. Например то, что заместитель ваш, товарищ подполковник Евстратов с облегчением вздохнул. Заметили, как он приободрился в последнее время?

Генерал не отвечает, только брови хмурит.

— И связано это с тем, что с его горла, или не горла, исчезла рука сжимавшая железной хваткой то, что сжимала. И рука эта принадлежала, как раз, Звездочёту. А другая рука Звездочёта жала сухую и бескомпромиссную руку товарища Каховского, настоящего коммуниста, между прочим и выдающегося хозяйственника. Улавливаете, к чему это я?

— Ты давай сказку сказывай, а что я улавливаю или нет — не твоя забота.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Рассказываю. Вы, возможно, не в курсе, но товарищ Каховский не так давно лишился своего места второго секретаря обкома и, соответственно, возможности эффективно поддерживать, страховать и защищать криминального авторитета Звездочёта. И это становится одним из важных факторов, ослабляющих позиции вашего заместителя.

— Так! — хлопает по столу пухлой ладонью Печёнкин. — Ты или говори толком, или иди на хер, ты меня понял? Чего ты здесь плетёшь паутину шпионскую?!

— Да я, вроде, и рассказываю. Последовательно и доходчиво, чтоб… любому понятно было.

Он крякает.

— Звездочёт, продолжаю я, — внедрил на ЛВЗ своих людей, а крышевал их и продолжает это делать ваш заместитель Евстратов. Да вот только защищать его сейчас некому. И если вы не возьмёте его дело в свои руки, оно очень скоро перейдёт к кому-то другому. Вы же, наверное, знаете, что «контора» этим объектом активно интересуется. В общем, вот, что я хотел вам сказать. Это, собственно, всё. Берите своего зама, сажайте, увольняйте и всё такое прочее. Людей на заводе тоже заменим, поставим своих, проверенных. Поддержка горкома партии будет. Так что…

— Так ты что же, — перебивает меня Печёнкин, глядя в стол, — щенок, меня отыметь решил? Крышевал, твою мать, слово-то какое нашёл… Ты значит решил меня того самого, так что ли?

Он поднимает на меня глаза, покрасневшие и налившиеся кровью и яростью, и я понимаю, что, возможно, поспешил с визитом…

— Это тебя твой Куренков надоумил? — едва сдерживаясь рычит генерал. — Или подельник по кличке Цвет? Ловко ты решил меня подставить. Ах, ты же сучий потрох. Ах, ты же хрен моржовый! Ну, ничего, сейчас посмотрим, кто кого поимеет. Лариса! Лариса, твою мать!

Он орёт в сторону двери, от волнения не находя нужную кнопку на селекторе. Испуганная секретарша, эта юная дурочка, вбегает в кабинет и замирает, с подобострастием глядя на разгневанного босса.

— Быстро Евстратова ко мне! И конвой вызывай. Бегом, х*ли застыла, как статуя! Пи**ец тебе, Брагин! Ты понял меня? Пи*дец!

Авторство идеи совместное. Заметьте, не я это предложил, как сказал бы Велюров из «Покровских ворот». Просто, мы с Платонычем подумали, что нехорошо все яйца хранить в одной корзине, вот и решили, так сказать, уравновесить влияние элитных группировок.

Рома Куренков, конечно, парень неплохой, даже хороший, да и надёжный вроде, да вот только обстоятельства иногда меняются и интересы людей тоже. И хорошо бы иметь страховку на случай чего, хотя бы даже такую ненадёжную, как Печёнкин. Противовесик, так сказать.

— Да бросьте вы, Глеб Антонович, — говорю я спокойно, не проявляя никакой нервозности перед замаячившей возможностью снова оказаться в казематах. Сейчас всё расскажете своему заму и окажетесь на вторых ролях. Пожизненно. А там, хочу вам сказать денежный ручеёк ожидается немаленький, сами прикиньте. Потом, опять же, нужно будет отлаживать логистику, маркетинг, дистрибуцию и все вот эти совершенно необходимые процессы.

— Ты тут словечками заморскими не сыпь, сокамерники не оценят, я тебе как человек знающий советую.

— А, насколько я понимаю, зам ваш человек недалёкий и жадный, вероятно. Нового покровителя в партийных органах он не нашёл? Нет. А почему? Вот и соображайте. Можем сделать, что расследование горком инициирует, как реакцию на обращение граждан. А в ЦК нас поддержат, понимаете? Партия на подобного рода хищения сами знаете, как смотрит. Это же покушение на основы государственной экономики, подкоп под режим.

— Какой-такой режим?! Тебе тут что, хунта что ли?!

— И тут ещё такой моментик имеется, — не реагирую я на его праведный гнев. — Если не вы, то «конторские» Евстратова вашего возьмут в оборот, и вы туда точно уже не пролезете. Я имею в виду, на ЛВЗ. Будете покупать его продукцию в магазине и слёзы лить.

— Разрешите, Глеб Антонович? — раздаётся от двери и в кабинете появляется подполковник.

Ну и рожа. Где они их берут только? Наверное жёсткий кастинг проводят. Голова, напоминающая формой яйцо гладко выбрита. Лицо, как сказали бы классики девятнадцатого века, геморроидальное. Жирный, отёчный, потный.

Глазки шаловливо бегают, пытаясь найти причину неожиданного и срочного вызова к шефу. Видать причин этих существует намного больше одной, вот и потеет бедолага, пытаясь угадать, за который из косяков его сейчас нахлобучивать будут. Тем более, в приёмной уже наверное появился конвой.

— Заходи, — недовольно бросает Печёнкин.

Евстратов, а это несомненно он, проходит к столу на полусогнутых. На меня бросает недоумённые и испытующие взгляды. Что мол за пацан и как он связан с поспешным вызовом на ковёр?

— Здравствуйте, — на всякий случай говорит он мне, кривя блестящие влажные губы в подобии улыбки.

Здорово, коли не шутишь.

— Здравствуйте, — внешне благосклонно киваю я.

— Евстратов, твою мать! — зло и напористо, как маленькое цунами, напускается генерал на своего зама и вдруг замолкает.

Воцаряется пауза. Печёнкин выглядит немного потрёпанным и крайне задумчивым и, как бы, зависшим. Зам тишину не нарушает, стоит и глазами лупает. Луп-луп. Луп-луп.

— Евстратов, — наконец выходит генерал из ступора. — Ты когда отчёт по хищениям социалистической собственности сдашь?

Подполковник пыхтит и пучит глаза, пытаясь понять, зачем его нужно было тащить сюда по столь незначительному вопросу. Наверное, это связано со мной, но я, опять-таки, слишком юн, чтобы быть причастным к этим проблемам. Не проверяющий же я, в самом деле. В общем, полное замешательство.

— Х*ли ты молчишь?! — взрывается генерал. — Дар речи потерял? Чтоб завтра до обеда отчёт был у меня! Понял?

— Так точно! — кивает Евстратов.

— Конвой там? — спрашивает Печёнкин.

— Да, — снова кивает зам.

— Ну, так отпусти! Нечего по приёмным околачиваться да на девок пялиться!

— Есть, — покорно и подобострастно отвечает зам с лёгким кивком.

— Свободен!

Евстратов опять кивает, на этот раз молча, и снова на полусогнутых, как Годзилла из старинных чёрно-белых фильмов, идёт к выходу.

— Аресты нужно проводить уже сейчас, — говорю я, как только дверь за подполковником закрывается. — Готовить посадки. Иначе не успеете, КГБ уже по пятам идёт. Ойкнете только, а они уже всё предприятие себе загребут. Ещё и ордена получат. Так что хватайте, бросайте в застенки и колите. Фамилии я продиктую. Записывайте.

— Ты в галоп-то погодь, не скачи. С места в карьер, ишь, больно прыткий, я гляжу. Посадки ему…

— Так время, Глеб Антонович. Время — деньги! Как говорится, когда видишь деньги — не теряй времени. Куй железо, не отходя от кассы! Как говорит наш шеф, Мыхал Мыхалыч.

— Тоже мне, кинолюбитель. Рассказывай давай, объясняй все расклады, а то конвоиров недолго вернуть, да и Евстратов, думаю, с радостью поможет собрать твоё дело так, чтоб в суде впаяли от души. Врубаешься, о чём я говорю? О посадках.

— Врубаюсь. Хорошо, что и вы врубились, да назад отыграли.

— Ты давай, не умничай и не зли дедулю, а то налетишь на кутак по самые гланды.

— Приятно с интеллигентным человеком поговорить, — хмыкаю я.

— Лариса, — бросает он, отыскав-таки заветную кнопку на селекторе. — Меня нет. Ни с кем не соединять, никого не впускать.

— Лариса, значит? — улыбаюсь я, выйдя из кабинета Печёнкина. — А я Егор.

— Да, — поджимает она губы. — Я тебя запомнила. Придёшь ещё.

Совсем ещё девчонка, тоненькая, неопытная, нескладная. Зато накрашена, причёска, туфельки, юбочка — мама дорогая, как говорится. Неужели этот боров её того? Эх, с кем приходится работать…

— Такая юная и уже такая строгая. Ты как здесь очутилась вообще? Тут же тебя сожрут с потрохами.

— О себе беспокойся, тоже мне, мудрец многоопытный.

Да уж поопытнее некоторых.

— Если обижать будут мне звони, — говорю я с покровительственными нотами. — Записывай телефон.

— Да иди ты, — хмурится она. — Нашёлся здесь ухажёр с потугами на остроумие.

Смотрите какая.

— Записывай давай, а то шеф взгреет, скажет, какого хрена ты Лариса Дружкина не записала телефон Брагина? Ищи, скажет, теперь где хочешь.

Но мои доводы оказываются не слишком убедительными для юной секретарши, и я покидаю её, отправляясь на встречу с Цветом.

Я подъезжаю к «Кавказской кухне» чуть позже, чем мы договорились.

— Ты чего так долго? — недовольно хмурится он. — Ждать тебя.

— Ну, извини, в «конторе» задержался.

— В конторе-на. Мог бы со мной сначала перетереть, а потом уже по конторам бегать. Рассказывай, короче. Ферика видел?

— Видел, — усмехаюсь я. — Был у него во дворце. Сразу за первым секретарём ЦК на аудиенцию попал.

— Что ответил? Сразу скажи, а потом уже подробности набросаешь. Не томи, короче, не в кино.

— Сказал, впишется за тебя.

— Ну вот, хорошо, — говорит Цвет с явным облегчением. — Ну давай теперь, сказочник, повествуй по порядку от и до.

Ну, я и повествую, в который раз уже. Каждому своё.

— И чё, думаешь предложат нам анашу барыжить?

— Надеюсь, нет. В любом случае, я этой гадостью заниматься не буду. Без меня, в общем.

— А чё так? Вдруг выгодно?

— Может, и выгодно, да только я не буду. Гнилая тема детей травить.

— Каких нахрен детей, ты гонишь, это же для дебилов, алкашей и прочих отбросов. Ну и пусть ширяются, без них мир чище станет.

— При всём уважении, так это не работает. Забирает отрава, в первую очередь, молодых. Так что нет, я в эту игру играть не буду. И тебе не советую. Те, кто в деле тоже долго не живут, уж поверь. Последи, сколько Эскобар протянет, а у него-то вон какие ресурсы.

— Ладно, Эскобар, по-любому никаких предложений пока не было, так что, считай, это шкура неубитого медведя.

— Когда наедет, скажет типа, Цвет, я тебя от казни спас поработай теперь на меня, нужно быть готовым ответить.

— Чтобы ответить, мне готовиться не надо, я всегда готов.

— Ну, смотри, — качаю я головой, — пионер, как бы жалеть не пришлось, что впрягся в эту бодягу.

— Ладно, учитель, в натуре, надо в Москву ехать, — меняет он тему. — Вызывают.

— Надо значит надо, — соглашаюсь я. — Ничего не бойся, езжай спокойно. Узбекистан за тебя горой.

— Горой-горой, — подтверждает он. — Со мной поедешь.

Вот тебе раз.

— Я-то тебе зачем? Я в вашей среде человек чужой, чего мне делать там? Я даже феней не владею, мне переводчик нужен с языка блатного на общечеловеческий.

— Ты мне мозги не канифоль, понял? Сказал поедешь, значит поедешь.

— Да нахера? У тебя вон бригада какая.

— Не обсуждается. Ты с Фериком тёр, а это тоже вес имеет.

— А ты чего сам-то не поехал к Ферику? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что это было рискованно, не зная чью сторону он примет.

Цвет даже здесь, в своей вотчине, так сказать, и то сейчас не чувствует себя в безопасности. Охраны вокруг ресторана немеряно, да и по городу в одиночку не передвигается. Надо, кстати, со своими пацанами встретиться, на тренировочку сходить.

— Не поехал, значит так надо было, — огрызается Цвет. — Готовься, короче. Послезавтра летим.

— Нет, — качаю я головой. — Не полечу. У меня другие дела намечены. Посмотри сам, я тебе на сходняке помог с ребятами? Помог. К Ферику поехал? Поехал, ещё как поехал. И бабки отвёз и голову подставлял. Меня бензопилой чуть не покромсали, но не суть. Дело я сделал? Сделал. К Ферику попал, всё порешал. Теперь осталось уладить техническую сторону вопроса. Ну так и улаживая. У тебя вон сколько народу. Я зачем?

— Да ты чёт разговорился, я гляжу, — бычится Цвет. — Ты, попутал походу в натуре.

— Да нет, — спокойно отвечаю я, вставая из-за стола. — Ничего я не попутал. Всё чётко. Планы у нас грандиозные. Тебе надо Красноярск подгребать с Иркутском, мне казино открывать. Алкашка скоро попрёт, частично через тебя. Фирменный шмот. Дел в шапку не соберёшь. Мы с тобой партнёры, друзья-товарищи. Но только ты мне не начальник, не кум, да? Улавливаешь мысль, партнёр? И приказывать, что мне делать не можешь. Мнение я твоё ценю, но я не твой. Я за тебя горой стоял, но не потому, что ты мне царь-батюшка. Вот такие дела. Пошёл я, а ты покумекай, не отмахивайся, подумай о моих словах.

Он ничего не отвечает, хотя вижу, что хочет. Может, хочет сказать, как другим своим партнёрам бошки поотстреливал? Может и так. Напоминать не надо, я помню, но подминать себя не дам. У нас ведь действительно планы. А голову отстрелить невелика хитрость. Я и сам, в случае чего, смогу.

Вернее, не отстрелить, а напустить других своих партнёров. Отличная у меня конфигурация вырисовывается. Уголовник, кагэбэшник и мент. И мы с Платонычем. Мы-то как раз и должны так дело поставить, чтоб эти элитные группировки друг друга уравновешивали, а мы только за ниточки дёргали и со всех сливки снимали. Есть у нас, правда, ещё партийный босс, тоже охочий до сливок. Надо и его куда-то встроить.

Я иду к двери и чувствую на спине тяжёлый, придавливающий, как три пуда, взгляд Цвета. Ничего, не раздавит. Сейчас перебесится, а в другой раз уже подумает, как со мной разговор строить. Поехать-то я могу, конечно, если надо. Но вот только особой надобности и нет вроде.

Вечером иду на тренировку. Все пацаны на месте.

— О, Егорыч! — жмёт мне руку Юрка. — Явился, не запылился. Куда пропал?

— В Ташкент ездил на конференцию, — улыбаюсь я. — Вот пахлавы вам привёз.

— Это чё такое? Какие ещё похвалы?

— Восточные сладости.

— Так, Брагин! — вступает Скачков. — Никаких сладостей перед занятиями. Ты совсем что ли?

— Это на потом. Гостинцы.

— Гостинцы тебе. Ну-ка быстро на ковёр. Я тебе сейчас устрою гостинцы.

И устраивает. Ломает, крутит и вертит, как резиновую куклу, а я и сделать ничего не могу. Да, за формой следить надо. Пацаны смеются, а я выползаю с тренировки, как выжатый лимон и сдувшийся шарик. Трыни, кстати нет. Уехал на каникулы к родакам. Страдает там небось…

— Виталий Тимурович, — отвожу я в сторонку тренера после занятий. — На пару слов.

— Ну, чего тебе?

— Мы ж после того раза не поговорили с вами.

— Чего говорить-то? Ты попросил, мы сделали. Такие вот правила жизни.

— Про жизнь это вы точно подметили, — соглашаюсь я. — Один за всех, все за одного. Вы на меня тоже можете положиться в случае чего.

— Посмотрим, — кивает он.

— Но я вот о чём. Ребятки у нас подобрались прям зачётные все.

— Какие ещё зачётные? — хмурится тренер.

— Ну, классные. Все, как на подбор. Элитные войска, гвардия.

— Ну-ка, ну-ка, какая ещё гвардия? Ты это дело на конвейер что ли поставить хочешь?

— Никак нет. Таких дел не предвидится, но вы точно идею уловили. Нужен отряд, который может решать задачи любой сложности.

— И зачем тебе этот спецназ? Бандитов хочешь устранять? Или ментов?

— Не знаю ещё. Задачи-то разные возникать будут. Надо работать над боеготовностью и над боеспособностью. Я вам, кстати, премию принёс за прошлый раз.

— Чего? Ты совсем уже? Мы тебе за деньги что ли?

— Нет, конечно, не за деньги. Дружба не продаётся, это я знаю. Но премия лишней не будет. Я сейчас думаю о постоянных выплатах.

— Это от кого деньги, от бандитов?

Блин, деньги от меня, конечно, но как сказать, чтобы самому не заработать репутацию бандита?

— В данном случае, — отвечаю я чуть замешкавшись, — да, от бандосов. Я у них выбил премиальный фонд, нефиг им расслабляться. А на будущее, думаю, смогу договориться с предпринимателями, чтобы…

— Мы их охраняли? — перебивает Скачков.

— Нет, о прямой охране речь сейчас не идёт. Но, возможно, иногда…

— Надо тогда специальную подготовку с парнями завести, чтоб охранять могли.

Я киваю. Надо, мысль хорошая.

— И машину все должны уметь водить, и мотоцикл. И стрелять. В общем, пока идея не оформилась окончательно, но вскоре мы создадим нашу частную военную кампанию. Держите, распределите между парнями сами, как захотите.

— Это шутка такая? — недоумённо спрашивает Скачков, глядя на деньги.

— Никаких шуток. Здесь десять тысяч. Вам, как руководителю больше, остальным по штучке. Ну, это идея такая была. Но вы, Виталий Тимурович, сами решайте.

Он качает головой и какое-то время задумчиво смотрит на пачки.

— Ну ты даёшь, Егор, — наконец, хмыкает он. — Ладно, придумаем, как распорядиться бандитскими деньжищами. Не пропадут.

— Только в фонд мира не перечисляйте. Бесполезно.

— Ты что, против мира что ли?

— Нет, конечно, за мир. Только фонд этот вряд ли миру поможет. Такие вот дела.

Когда захожу домой, мама разговаривает по телефону.

— О, вот и он. Сейчас! Удачно вышло. Егор, подойди, тебя Андрюша к телефону.

— Трыня что ли? — спрашиваю я.

Мама кивает и протягивает мне трубку.

— Алло, Андрюха, здорово! А я вот только с тренировки зашёл.

— Везёт тебе, — грустно вздыхает он. — А я тут на улице чалюсь. Мои там зажигают, полный пипец. В дом не войдёшь. Орут, бухают, курят. Менты каждый день приезжают. Там типа прав хотят лишать.

— И как ты выдерживаешь? Где спишь вообще? Тебе есть куда пойти?

— Да… — неуверенно отзывается он. — Есть. Типа…

— Типа?

— Ну… к бабке могу пойти, но там свои заморочки, короче. Жду, когда эти каникулы уже закончатся.

— Слушай… — я прикусываю губу, задумываясь.

— Да ладно, не заморачивайся, — тускло говорит он.

— Нет-нет, послушай. Приезжай ко мне. Когда последний автобус сегодня?

— Не знаю. Ушёл уж наверно.

— Ну беги на автовокзал да узнай. Есть деньги на билет?

— Деньги-то есть, я от бати заныкал, а то он бы выгреб.

— Ну и всё. Беги скорей. Позвонишь мне оттуда.

— А с родаками чё?

— Скажи, что в интернат возвращаешься. А сам у меня поживёшь.

— Так это… а ты со своими-то поговори сначала…

— Да не парься, поговорю. Всё нормально. Беги давай.

Я опускаю трубку на рычаг.

— Я, конечно, могу понять, — говорит мама довольно строгим голосом, — что у Андрея проблемы, но, прежде чем приглашать его пожить у нас, ты бы мог сначала со мной и с отцом посоветоваться.

— Мам… тут такое дело…

Я замолкаю. Блин, нехорошо вышло, надо же было подготовить как-то, а не так вот сразу с бухты-барахты…

— В общем, — помолчав, продолжаю я, — мне на фабрике общежитие дали. Хотел вот посоветоваться с тобой и с папой. Как думаешь, наверное мне пора уже в самостоятельное плавание выходить?

В это время раздаётся звук поворачиваемого в замке ключа. Отец. Что-то он поздно сегодня. Мама замирает, превратившись в античную статую. От неё исходит такой ужас, что даже Раджа не лает, приветствуя отца, а стоит понуро опустив хвост.

— Что случилось? — спрашивает папа, входя в комнату и меняясь в лице, заметив маму. — Что?!

— Тебе же ещё и восемнадцати нет! — со слезами в голосе восклицает она и, обхватив руками голову, опускается на диван. — Андрей, он хочет переехать в общежитие!

Резкий звонок телефона во вмиг сгустившейся тишине производит эффект разорвавшейся бомбы. Даже я вздрагиваю и, выйдя из короткого оцепенения, подхожу к аппарату.

— Алло.

— Егор! — почти кричит Трыня, сквозь шум и грохот. — Меня короче не пустят…

— Ну ты так, без спросу давай.

— Ах ты, сучёныш! — вклинивается пьяный голос. — Я тебе щас башку на*уй оторву. Дай сюда телефон бл*дь! Сюда-на…

После этого я слышу только звуки борьбы, крики и многоэтажный мат. На заднем плане звучат пьяные голоса, раздаётся женский визг и переливаются трели дверного звонка. Да, влип Андрюха, похоже.

— Андрей! — кричу я. — Трыня!

Он не отзывается, но через короткое время трубка оживает и тот же хриплый пьяный голос зло произносит:

— Я тебя пи**раса, вы*бу, ты понял? Пи*ор, ты понял нах? Чтоб к моему пи***нышу близко не подходил-на! Петух конченный!

Трубка с грохотом падает на рычаг и я слышу короткие гудки.

— Чего там? — спрашивает мама.

— Да, похоже ничего хорошего, — отвечаю я, набирая Рыбкину.

Только бы не набухался ещё.

— Слушаю, — раздаётся голос участкового, вроде бодрый.

— Дядя Гена, привет.

— Здорово, Егорий, коли не шутишь.

— Блин… Опять ты за старое. Ладно, дело есть.

— Какое дело на ночь глядя? — ворчит Рыбкин. — Сейчас у нас только одно дело может быть. Пельмени, водка и баю-бай.

— Магазинные?

— Нет, Наташка налепила перед отъездом.

— Ясно, — торопливо говорю я. — Не пей пока, я сейчас подбегу.

— На тебя не рассчитывал, — угрюмо отвечает Гена.

— Не претендую.

Я бросаю трубку и подскочив к серванту выдвигаю ящик.

— Ты чего ищешь? — удивляется мама.

— Да от Трыни открытка приходила. Ты не видела? Такая, с видами Берёзовского.

— А, да, она там. А зачем тебе?

— Адрес. Там адрес обратный, я его Гене скажу. Пусть пошлёт коллег, а то у Андрюхи прям побоище какое-то. Родители алкаши. Выручать надо.

Я выскакиваю из дома и бегу к Рыбкину.

— Ну, чего хотел? — спрашивает он.

— Хотел тебе дать сто рублей, дядя Гена.

— Давай, — как ни в чём ни бывало говорит он и протягивает руку, будто я ему каждый день по стольнику отщёлкиваю.

— Не просто так. Надо в Берёзовский сгонять.

— Чего?

Он смотрит на меня, как на сумасшедшего и, видимо, чтобы у меня точно не осталось никаких сомнений, крутит пальцем у виска.

— Да-да, ради ста рублей придётся зад поднять.

— Ты повыступай ещё, — недовольно бросает он. — Чего хочешь-то? Говори.

— Короче, нужна патрульная машина, на которой мы поедем в Берёзовский за Трыней. У него родители забухали и чинят над ним домашнее насилие. Избивают, не кормят и всё такое прочее, за что обычно родительских прав лишают.

— Прав лишить не так уж и просто, — рассеянно говорит Гена, обдумывая вводные данные.

Я нетерпеливо слежу за работой его мыслительного аппарата.

— Нет, — наконец, выдаёт он своё умозаключение. — Не выйдет.

— Должно выйти! Почему не выйдет?

— Мало. Не хватит ста рублей. Одному только Хаблюку за прокат нужно будет не меньше сотки отдать. А начгар? Ну… начальник гаража то есть. Ему тоже надо… Минимально пузырь, а максимально полтинник, а то и всю сотню. Короче, давай три.

— Блин, дядя Гена, какой же ты меркантильный. Там пацанёнка мучают, а ты бабки считаешь. Капиталист.

— Ну, знаешь, — обиженно парирует участковый, — сам ты капиталист! Я ж тебе по-человечьи объясняю. Расход. Помочь ведь пытаюсь, а ты, тоже мне, «капиталист». Это я-то капиталист? Да я с тобой после этих слов…

— Ладно-ладно. Пошутил. Не капиталист, нет конечно. Ты рука правосудия и страж галактики. На вот держи, три сотни.

Обида моментально проходит и три сотенных бумажки исчезают в руках Рыбкина так быстро, что ему позавидовал бы и Арутюн Акопян. Ловкость рук и никакого мошенства.

— Ну, погнали скорее! — тороплю я. — Ещё ехать вон сколько.

— Не кипишуй, доедем минут за тридцать.

— Ага, ещё скажи за тринадцать. Давай, звони скорей своему начгару.

Вот что за человек? Толковый, понятливый, ответственный. Геннадий Аркадьевич Рыбкин называется. Не пил бы ещё, цены б ему не было. Через полчаса мы уже мчимся на жёлтом уазике в Берёзовский. За рулём сержант Хаблюк, рядом с ним на переднем сиденьи Гена, а сзади я.

Хаблюк упитанный, с красными злыми от водки глазками и сердитым лицом человека, вынужденного постоянно доказывать свою важность. Он уверенно ведёт машину, комментируя действия всех встречных водителей.

Мы летим, несёмся, оглашая окрестности завыванием сирены. Редкие в это время участники движения тут же расступаются, кидаются в стороны, пропуская нас. Приятное чувство. Вызывает привыкание. Но это не точно.

Уже вечер, но ещё светло. В наших краях темнеет поздно — почти белые ночи. Берёзовский я не знаю, не был здесь ни разу, но Хаблюк немного ориентируется и, прибегая к помощи интуиции, а так же знаниям редких прохожих, довозит нас до места.

Дом тот ещё. На улице ошивается шпана, подъездная дверь выбита, сам подъезд загажен. Полный набор радостей из неблагополучного района. Идём на шум, поднимаемся на третий этаж. Рыбкин жмёт на кнопку звонка, но громкая переливистая трель, кажется, не способна привлечь внимание участников вечеринки.

Он несколько раз колотит по двери кулаком и пинает форменным ботинком. К нему присоединяется Хаблюк и тоже колотит по двери.

— А ну, открывайте быстро, милиция!!!

Сразу видно, человек на своём месте.

Наконец, минут через пять дверь приоткрывается и в щёлочку выглядывает тощая и совершенно пьяная женщина, похожая на Голлума. Жидкие рыжие волосы прилипли ко лбу, а мокрое платье, похожее на ночнушку — к отвисшей обезьяньей груди.

— Да пошёл ты на**й, — выдаёт она вместо приветствия и, икнув, расплывается в идиотской улыбке.

Хаблюк грубо отодвигает её в сторону и, распахивая дверь, вламывается в квартиру.

— Где несовершеннолетний Андрей Терентьев? — рычит он.

— А-а-а-а!!! — неожиданно заходится в визге баба.

Хаблюк в сердцах сплёвывает и устремляется вглубь вертепа. Отрабатывает он свою сотню хорошо, с самоотдачей. Мы с Рыбкиным идём следом. На кухне царит дикий кавардак, грязная посуда с недоеденной едой, бутылки, консервные банки, окурки, смрад, насекомые. Жуть. Людей не оказывается, пьяные крики доносятся из комнаты.

Пока менты идут в гостиную на голоса, я заглядываю в спальню. Вернее, пытаюсь заглянуть, но дверь не поддаётся. Я стучу. Никто не отвечает.

— Андрюха! — кричу, перекрикивая шум. — Ты там?!

Снова стучу, но не получаю ответа. Комната, совершенно однозначно, заперта изнутри.

— Андрей! Это я!

Никакой реакции.

— Забираем ребёнка у тебя! — орёт Хаблюк и буквально тащит упирающегося детину. — Где он? Ты слышишь, что я говорю? Где твой сын?!

— А ты кто такой?! — пьяно тянет тот.

— Фельдмаршал Кутузов, б**дь. Где твой сын, тебя спрашивают.

— Вы пид***сы! — орёт алкаш и замахнувшись, пытается врезать Хаблюку по физиономии, но тот неожиданно быстро уклоняется и сам бьёт ему в нос.

Пьяный начинает голосить и, размахивая ручищами, как лопастями мельничного колеса и переть на Хаблюка. Тут подскакивает Гена и пытается сзади удержать разошедшегося выпивоху. Но из комнаты выбегают гости и собутыльники и обрушивают на него свой пьяный гнев.

На меня, впрочем, тоже. Начинается потасовка. Гвалт и грохот стоит такой, что хоть святых выноси. Жесть. Ну и угораздило же. Но блин, уворачиваясь от алкашни, я всё думаю про запертую изнутри комнату. Какого хрена! Если Андрюха там, то он не мог не слышать, что я его звал, да и вот эту всю симфонию не услышать невозможно.

Ладно, частной собственности у нас нет, а на личную плевать. Выбрав момент я с силой пинаю дверь, пытаясь высадить, выбить замок. И у меня получается. Дверь распахивается и я врываюсь в комнату и… да, вижу Трыню, сидящего на полу и прислонившегося спиной к батарее. В руках он держит книгу.

Увидев меня, он вскакивает и непонимающе смотрит на происходящее, пытаясь осознать, что именно происходит.

— Ты чего не открывал?! — удивляюсь я. — Я же тебе кричал. Спал что ли?

Трыня непонимающе хмурится, глядя на меня. И лишь через пару мгновений его лицо проясняется и на губах появляется улыбка. Он кивает и поспешно вытаскивает что-то из ушей. Собственно, ясно что — беруши.

— Ты как здесь? — спрашивает он, не обращая внимания на боевую фантасмагорию в коридоре. Я это… ну, чтоб не слышать просто…

— А неплохо ты тут устроился, — усмехаюсь я оглядывая его комнату.

Собственно, оглядывать-то и нечего. В комнате на зашарканном деревянном полу стоит раскладушка. Из мебели это всё.

— Ага, — соглашается он. — Необходимое превыше избыточного.

— Точно. Ну пошли, философ. Там батя твой разошёлся.

Хаблюк уже вовсю орудует экспериментальной резиновой дубиной, сея вопли и раскаянье.

— Пид***сы! — надрывает глотку, по всей видимости, отец Трыни.

— Твой? — киваю я в его сторону.

— Ага, — грустно подтверждает Андрюха.

— А эта? — показываю я на женщину-Голлума.

— Нет, что-ты, — машет он головой. — Мою уже схоронили давно. Вот после этого и начался весь этот беспредел.

Понятно. Мы выбираемся из квартиры, отмахиваясь от своры колдырей, тянущих руки, как зомбаки, почуявшие живую плоть. Бр-р-р…

— Спасибо, — нехотя цедит Трыня, бросая сумку на заднее сиденье милицейского бобика.

Боится, что кто-нибудь увидит, как он с «мусорами» разъезжает. Крах репутации и всё такое. Но уж лучше так.

— Смотри, — говорю я, когда мы заходим в подъезд. — Нужно уметь находить общий язык со всеми социальными группами. Даже блатные с ментами дела имеют. По необходимости, ясное дело, но всё же. А ты разве блатной?

— Нет, — фыркает он.

— А хочешь стать?

— Да ну тебя, Егор. Не хочу я ничего.

— Ну, а что же ты так застремался дядю Гену? Он мужик нормальный, между прочим, вместо того, чтобы водочку кушать с пельмешами, поехал тебя выручать от родителя твоего горемычного.

О премии в сто, а то и в двести рублей, которую получил участковый, я не упоминаю, незачем развращать юный ум. За деньги всего не купишь, а вот в моём светлом будущем об этом позабыли, похоже.

— Голодный? — спрашиваю я, когда Радж прекращает радостно облаивать Трыню.

— Есть маленько, — соглашается он.

— Ну ладно, сходи пока с собакой погуляй, а я чего-нибудь соображу.

— А он не убежит от меня? — чуть сомневается Андрюха, но я вижу, что идея ему очень нравится.

— Нет, конечно. Он же умный парень. Зачем бежать? Он без дома никуда.

— А я вот наоборот, — вздыхает Трыня и ведёт Раджу.

— Я уж с ним погуляла, — говорит мама, заходя на кухню и садясь к столу.

— Ну ничего, ещё разик прогуляется.

— Спас Трыню своего?

— Спас, ага. Дядя Гена помог. Мы за ним на уазике милицейском ездили.

Мама вздыхает. Видно, что беспокоит её не столько Трыня, сколько я.

— Мам, — миролюбиво говорю я. — Ну вот ты же сама говоришь, никакого покоя со мной. Ты уже спала бы давно, а я туда-сюда, то Трыня, то командировка, то ещё что-нибудь приключится.

— Ну и как тебя оставить без заботы, если у тебя вечно что-то приключается?

— Ма-ам…

— Вот тебе и «мам». Ох, Егорка, смотри, ты ещё такой глупенький, ребёнок совсем. Доверчивый ты у меня и порядочный. Тебя любой облапошит. Ты мне скажи, ты что невесту нашёл на своей швейке?

— Какую невесту? — искренне удивляюсь я.

— Ну а зачем из дому уйти хочешь?

— Во-первых, я не хочу уходить из дому. Я буду приходить всё время. С Раджой вон гулять. В общагу его не пускают пока, но я договорюсь, ты не волнуйся. А во-вторых, всё равно скоро в армию, в институт, в стройотряд, в командировки. Вам одни волнения же.

— Ты главное не женись рано, зачем? Погуляй ещё, ты ж мальчишка совсем, а женишься — всё, совсем другая жизнь начнётся.

— Да у меня и в мыслях… — начинаю я, но вдруг раздаётся телефонный звонок.

— Кто это на ночь глядя? — всплёскивает руками мама.

— Наверное мне.

— Лишь бы не отцу из училища…

Я подбегаю к телефону и снимаю трубку.

— 3-11-04? — раздаётся в трубке торопливый и безучастный голос телефонистки. — Ташкенту ответьте. Говорите.

— Алло…

— Егор, ты?

Это Айгюль. Я сразу её узнаю.

— Привет, Айгюль, — расплываюсь я в улыбке и кошусь на маму.

— Привет. Как дела? Я вообще-то по делу. Ты будешь на конференции в Москве?

— Конференции? — не врубаюсь я.

— Ну да, послезавтра. По проблеме вашего делегата.

— А, по проблеме делегата… Ну да, ясно… То есть, я-то не планировал лететь. Тут знаешь сколько дел…

— Я как раз хотела попросить, чтобы ты прибыл вместе с вашим делегатом.

— А зачем?

— Во-первых, — начинает она и замолкает.

— Ага…

— Во-первых, я тоже приеду в Москву. В конференции я не участвую, но… но мы могли бы увидеться…

— Да, этого достаточно, — смеюсь я. — «Во-вторых» и не требуется.

— Но «во-вторых» имеется, — отвечает она. — Во-вторых, мой… э-э-э… руководитель хотел бы переговорить с тобой лично. Поэтому я тебя очень прошу приехать.

Ну что тут скажешь, поедем значит…

— Ну вот, — говорю я, положив трубку. — Опять в командировку.

— И что это за Айгюль, которая звонит так поздно? — хмурится мама.

— Так в Москве ещё практически рабочее время. Придётся ехать. Конференция ткачей. Видишь, никакого тебе покоя. Как думаешь, Андрюху в общагу пристроить или пусть здесь поживёт до моего возвращения?

— Да пусть уж здесь, — вздыхает мама.

— Ладно, ты это, — говорит Цвет и как бы немного смущается что ли. — Короче, спасибо, что решил поехать со мной.

Смотри-ка обдумал человек мои слова и вывод сделал.

— Для друзей, — отвечаю я, — всё что угодно.

Он хмыкает и ничего не отвечает. Мы останавливаемся в гостинице «Москва». Сначала, правда, пришлось ехать в ЦК ВЛКСМ на Маросейку. В Домодедово нас встретила чёрная «Волга» с водителем, не похожим на бандита. Москва, культура, высший класс. В ЦК я проторчал в канцелярии минут тридцать, но всё-таки получил направление в гостиницу по заявке нашего горкома.

— А почему номера одноместные? — спросила меня строгая прокуренная дама бальзаковского возраста. — Это что за безобразие? Ошибка или стремление к роскоши?

— Суровая необходимость, — уверил её я, практически вырывая заветные бумажки из рук.

Любимая гостиница. У меня снова номер с видом на музей Ленина, а у Цвета — на Госплан. Это далеко друг от друга, но в номерах есть телефоны. Можно звонить. Первым делом мы идём, разумеется, в ресторан, как реальные пацаны, ну а что? Котлета по-киевски, борщ, салат с камчатским крабом — вот они гурманские свидетельства изобилия в стране победившего социализма.

— Вкусно, — хвалю я. — Кофе, конечно, так себе, но в целом, по-моему, хорошо. Как тебе по сравнению с «Кавказской кухней»?

— Нормально, — кивает Цвет, избегая демонстрации восторгов.

Ну, оно и правильно, человек в законе, всё-таки. Пока, по крайней мере.

— Ешь-ешь, — как бы шутит он, — а то неизвестно удастся ли ещё когда-нибудь. Хоть сходняк в кабаке будет, жрать не придётся по-любому. Ты смотри, там не говори ничего, пока не спросят. Думаю, к тебе вопросов не будет, вообще-то.

А зачем же ты меня с собой тянул, если вопросов не будет?

— Да мне и сказать-то нечего, я же на твоём акте превышения самообороны не присутствовал.

— Ну-ну, нечего, — усмехается он. — В общем, молчи, а чего спросят говори коротко и по делу.

— Лады, — киваю я и делаю глоток кофе.

Через два часа мы выезжаем в Крылатское к ресторану «Самарканд». Машина закреплена за нами, так что можем ездить куда хотим. Москва ждёт гостей, хотя обстановка как всегда — санкции, бойкоты и вся вот эта хрень. Ничего в этом мире не меняется, но я-то знаю, Олимпиада пройдёт и пройдёт отлично.

Повсюду видны транспаранты с Мишками и стилизованной под беговые дорожки Спасской башней. Кстати, очень удачная эмблема, надо сказать. И Москва сразу узнаётся и спорт, как говорится, на лицо.

«Спорт, Мир, Дружба!», «Продолжим эстафету прославленных олимпийцев!», «К вершинам спортивной доблести!»

Из радиоприёмника несётся бодрый голос Тыниса Мяги:

Вспоминаю, отцовского одноклассника дядю Володю, с которым они ходили в городскую баню. Он работал журналистом на областном радио и был очень весёлым. Меня иногда брали с собой, хоть в детстве я баню и не любил. Они выпивали по стопочке после омовений и болтали. Володя много шутил и, помню, называл Тыниса Мяги пенисом мягким. Мне было смешно, но надо было сохранять серьёзное лицо и делать вид, что до меня не доходит.

Я тоже стартую, как в первый раз, хоть пока и не в небе, а на воровской сходке. Но оттуда до неба дорога может оказаться очень короткой. Для нашего празднования, типа дня рождения, снят отдельный кабинет. Всё правильно, всё по законам жанра.

Перед входом в кабинет нас прощупывают и обхлопывают здоровые бугаи, так что на какой-то момент начинает казаться, что будущее уже наступило. Им бы ещё цепи в палец толщиной поверх футболок и пиджаки, необязательно даже малиновые…

Мы приезжаем к назначенному времени, но главные действующие лица уже здесь. Их немного, но авторитет у каждого многотонный, так что решение по Цвету они примут легко. Вполне возможно, что они заседают уже давно и первую часть посвятили другим делам, а нас, вернее Цвета, оставили на сладкое. Правилка на десерт.

Он не особо волнуется, поскольку судить сегодня будет Ферик, а он настоящий академик и пообещал поддержку. Так что, даже если оба остальных участника будут настроены категорически, он сможет их переубедить, надавить, настоять. Ну, в общем, как бы дело в шляпе, но правила должны быть соблюдены.

Немного непонятно, какая у меня роль во всём этом представлении и зачем было меня тащить на эти разборки. Я вообще не из их мира, так что мне сюда дорога заказана, по идее. Ну, ладно, посмотрим. Вечер в хату, как говорится, часик в радость.

Мы входим в кабинет. Стены покрыты узбекским орнаментом, но выглядит это слабовато. По всему видать, заведение не высшего уровня, хотя стол ломится от угощений. Плов, разумеется, ещё что-то из еды и водка. Впрочем, никто не ест и не пьёт, всё это лишь для антуража, похоже. Ворам не до еды, решают важные вопросы.

Все присутствующие обращают на нас взгляды. Тяжёлые, пронизывающие, недружелюбные. Предчувствие у меня не очень. Врождённая и годами натренированная ментовская чуйка посылает сигналы, и сигналы эти не самые приятные. Беги, говорит она, беги, Егор… Да вот только бежать уже некуда.

— Привет честной компании, — без улыбки говорит Цвет.

Его прожигают холодные отчуждённый взгляды. Возможно, что-то пошло не так… Скоро уже узнаем

Цвет держится спокойно, демонстрируя уверенность и правоту. Собаке нельзя показывать, что боишься, вору — тоже.

— Здравствуй, Паша, — кивает Фархад Шарафович. — Присаживайся.

На меня он внимания не обращает, поэтому, когда Цвет садится к столу, я остаюсь стоять, как неприкаянный. Блин, а какого хрена вообще? Зачем было меня тащить сюда? Чтобы я поработал декорацией? Белиберда какая-то.

Ладно, Ферик, допустим хотел со мной поговорить. Но разговор явно не здесь и не сейчас состоится. Цвет же так мне и не объяснил, зачем потащил с собой. Как свидетеля своей невиновности? Смешно. Да и кто вообще меня слушать будет?

Фархад Шарафович сидит во главе стола, а слева и справа от него располагаются ещё два авторитетных человека. Справа пристроился Абрам, который на самом деле грузин Мамука из Кутаиси, а слева Кот — круглый, похожий лицом на Роберта Рождественского московский вор.

Абрам, в отличие от него, выглядит худым и сухим, но злым, с огромным карикатурным носом. У Кота внешность добряка, но это обманчиво. В зале ещё находится крепкий парняга, вероятно отвечающий за безопасность.

— Давно нэ виделись, Цвэт, — покачивая головой, цедит Абрам. — Жаль, что по такому вот поводу, да?

Ведёт себя картинно, будто на сцене исполняет театральную пародию на грузинского вора в законе. Забавный дядечка. Цвет в ответ кивает.

— Претензии к тебе, — говорит Ферик. — Вот, я даже специально прилетел, чтобы помочь разобраться. Говорят, ты по беспределу уважаемых воров порешил и стремаг ещё каких-то. Есть что сказать?

— Кто предъявляет? — уточняет Цвет.

— Да тут и предъявлять незачем, итак всё ясно, — ласково улыбается Кот. — Картина маслом и факты налицо. Но если хочешь, предъявим честь по чести. Парашютист, вот кто предъявляет.

Упс… Парашютист? Вот это по ворот.

Кот кивает здоровому громиле, и тот сразу выходит из комнаты в боковую дверь. Возвращается он меньше, чем через минуту. За ним входит сникший испуганный Парашютист. Увидев нас с Цветом, он ненадолго замирает, превратившись в скульптуру, но быстро берёт себя в руки. Жалко, я не вижу лица Цвета, потому что нахожусь за его спиной.

— Давай, — кивает Кот.

Парашютист, похожий на сморщенную сливу, бубнит ни на кого не глядя:

— Цвет застрелил Сергача якобы за то, что тот стучал мусорам. Без сходняка, сам решил, сам грохнул, не дал даже объясниться. И ещё пацанов вальнул до кучи, за то что они ему предъявить хотели. А потом, когда авторитетные воры собрали сходку, чтобы спросить за блудняк, он с помощью вот этого всех зажмурил.

При словах «с помощью вот этого» Парашютист кивает на меня.

— А ты, — обращается к нему Ферик, — на обоих сходках был и сам своими глазами всё видел?

— Да, — кивает Парашютист.

— А зачэм два раза живым остался? — интересуется Абрам.

— Ну… — теряется тот. — Я на него не наезжал, не беспредельничал.

— Почему то есть, а не зачем — щерится Кот.

— А остальные, значит, бэспредэлничали? — уточняет грузин.

— Нет, ну…

— Так это ж ясно, Абрам, — улыбается Кот. — Он Цвету нужен был, вот и остался в живых.

— Да, — соглашается Парашютист. — Без меня бы он не справился, вот и не тронул.

— Ну, Паша, — хмурится Ферик. — Обоснуй. Только даже если по делу ты всех урыл, не по правилам это, не по закону, как заочник, приговорил, не давая возможности прояснить. А если бы и мы с тобой сейчас так поступили?

— Сергачу всё было честь по чести предъявлено, — пожимает плечами Цвет, — с бумажками из ментовки и магнитофонной кассетой. Ты, Парашютист сам всё видел. Я лично тебе показал все документы. Сергач стучал и через это пацаны наши сроки получили.

— А откуда милицейские материалы? — ласково спрашивает Кот. — У тебя в ментуре люди или как?

— Имеется человечек. Это сейчас неважно, потому что Сергач признал, что стучал. Вот и все дела.

— Не признавал, сказал, что ментов нахлабучивал, — парирует Парашютист.

— Ну а с остальными как вышло? — интересуется Кот.

— А остальные берега попутали. Они меня прям на сходняке хотели завалить, чтоб добро моё раздербанить. Чисто подстава. Я чё, лёха битый? Лох по-твоему?

— А как ты дуру пронёс? — не унимается Кот. — Всех ведь шмонали.

— В карман положил и пронёс, — хмыкает Цвет, пожимая плечами. — Парашютист, а ты чё в глаза не смотришь? Лепишь ты, уши академикам шлифуешь. Ты бес, в натуре, ботало. Ты чё думаешь самый хитрожопый? Ты рысь что ли? Баламут-на, вот ты кто. Моё забрать хочешь? Шишку тебе, сука! Надо было тебя тоже мочить со всей шоблой. Сявка, а не вор. Чмо, в натуре.

Парашютист стоит, как оплёванный, но ничего не отвечает.

— Ну, ладно-ладно, — добродушно останавливает Цвета Ферик. — Смотри, как разошёлся. Ты лучше скажи, а вот у этого баклана роль какая?

Ого… Это уже обо мне. Ферик ведёт себя так, будто видит меня в первый раз. Ну ладно, окей, я подыграю, раз так…

— Парашютист, рассказывай, — приказывает он.

— Так он эту бадягу и замутил. У него есть бригада каратистов, вот он с ними и уделал всю охрану.

— Что значит, уделал? Завалил?

Ферик пристально смотрит на меня.

— Нет, — неохотно отвечает Парашютист, — не наглухо, вырубил просто.

— Понятно… Значит, всё было заранее спланировано?

— Ну, ясен пень, заранее.

— И ты знал?

— Нет, я не знал, — часто машет головой «обвинитель».

— Можэт, и не знал, да догадывался, — вступает Абрам. — А про Киргиза почему молчишь, он же тоже там был и живым остался, так?

— Да, — соглашается Парашютист.

— Погоди, — прищуривается Кот. — А ты после Сергача почему сразу кипишь не поднял? Чего ждал?

Парашютист мнётся.

— Так он же от Сэргача и других там территорию забрал, — хмыкает Абрам. — Бабло поднял, вот и молчал. Соучастником стал. Так?

— Нет, ну… если так посмотреть… — теряется Парашютист, — то как бы Сергач в натуре это, ну… с мусорами повязан был…

— Ты чё секелишься? — кривится Кот. — Нормально излагай. С тебя самого корону сорвать надо. Предъявитель, в натуре, двух слов связать не можешь.

Парашютист смотрит на Кота растеряно, будто хочет сказать, мол, ты чего, мы же на одной стороне, я же за тебя…

— Зачэм сход собирали? — спрашивает Абрам. — Хотели правилку что ли устроить?

— Хотели, — кивает парашютист.

— Или, чтобы конкретно Цвэта замочить и дела его себе прибрать?

— Нет, ну как…

— Ну как, в натуре. Вот так! У тебя там кукан или кунка в штанах? Киргиз шепнул, что ты пэрвый орал, что Цвэта валить надо, место его хотел занять. Да или нэт?

— Гонит Киргиз, брата своего выгораживает.

— Так ты и подельничка моего к себе хотел прибрать, — рычит Цвет. — Намекал ему, что скоро мне амбец, не припоминаешь?

Это он под подельником меня имеет в виду.

Парашютист только глазами хлопает.

— Ну, дело ясное, — задумчиво произносит Ферик. — Ладно, говори, Абрам, что думаешь.

Ясное? Да чего же здесь ясного-тр? Мне, например, совсем не ясно, какого хрена Парашютист все эти разборки устроил. Какая цель у него? Цвет ему выделил поляну, там окучивать да окучивать, нормально можно бабла поднимать.

Уважение, почёт, авторитет — всё у него есть. И зачем тогда? Думал, что весь город под себя подомнёт? Ну, это даже такой дебил, как он ожидать не мог. И я здесь всё-таки зачем? Как свидетель или как обвиняемый? В чём обвиняемый?

Грузин теребит себя за нос и задумчиво переводит взгляд с одного на другого. Помолчав, неторопливо и важно, тщательно произнося каждое слово, говорит:

— Я думаю, Цвэт действовал по обстоятельствам. Рэагировал! То, что сам в одиночку всё по Сэргачу решил, нэправ, конэчно, но раз доказательства желэзные, можем простить. А по второму дэлу… Тут тоже ясно. Парашютист походу возню мышиную затеял, чтобы у Цвэта дела забрать и раздэрбанить между своими шакалами. Думаю, надо с него корону снять, а Цвэта отпустить с миром.

— Понятно, — кивает Ферик. — Кот?

— По Парашютисту согласен, — с улыбочкой говорит тот.

Правда на кота похож, на ленивого и наглого.

— Ты чего, Кот?! — расширяется Парашютист. — Ты же сам велел…

— Тихо! — прикрикивает вдруг Фархад Шарафович. — Тебе слово раньше давали! Теперь помолчи! Продолжай, Кот.

— А по Цвету согласиться не могу, — продолжает Кот. — Не по закону он повёл себя, неправильно. Это какой пример молодым ворам? У кого в руке волына, тот может делать что хочет? Мы что стая свиней? Нет, мы воры. Этим всё сказано. Короны с обоих и точка. Моё слово.

Ферик задумывается. Воцаряется тишина, никто её не нарушает.

— Ну что же, — наконец говорит он, тяжело вздыхая. — Трудное решение, но принять его надо. Думаю, Абрам в этой ситуации…

Он замолкает, облизывая пересохшие губы и тянется к бутылке «Нарзана». Медленно наливает шипящую жидкость в фужер и, поднеся к губам, делает три больших глотка.

— Во как, — удивлённо качает он головой. — Даже горло пересохло. Короче, думаю, что Абрам … неправ, а Кот прав. Корону с обоих.

Лицо Кота расплывается в широкой самодовольной улыбке, а у меня отвисает челюсть. Чего? Выпнуть из законников? Парашютист меня не интересует, хрен бы с ним, как говорится, а вот с Цветом у меня связаны большие планы и если его понижают в иерархии, это ставит планы под угрозу.

Блин, двадцать штук-то он спокойно взял, «да-да» говорит… И что теперь? Вот же урка хренов. Нельзя им верить, сто раз зарекался. Поговорить он со мной хотел, «приезжай, пожалуйста». Охрененно поговорили! Лучше некуда! Он меня и с джинсой ещё так же подставит козлина.

Надо срочно с Мартой связываться. Проще будет из Польши гнать. Пока я в Москве можно и в Ригу мотануть по-быстрому. Всё равно надо по фурнитуре для джинсов договариваться, почему бы не сейчас… Ещё Айгюль не видел, вообще-то. Блин, от неё тоже подставы ждать нужно, в прошлый раз башку мне расшибла, до сих пор не прикоснуться. Семейка разбойничья.

Придётся наверное пересматривать подходы и плюнуть на блатных, больно ненадёжные они. Нужно свой боевой отряд усиливать и развивать, так вернее будет, сто процентов. И казино сами откроем, и всё остальное. Пошли вы все!

— Ступайте, — говорит Ферик. — На этом всё. Конец фильма. Прогон я самолично сделаю, оповещу всех, кому надо знать.

Цвет встаёт из-за стола. Злой, смурной, громовержец, мля. Без короны только. Бросает взгляд на Парашютиста и тот от одного этого взгляда трястись начинает. Да, ему не позавидуешь, Цвет эту предъяву не забудет, это уж точно, жилы из него вытянет из живого.

К нам подходит амбал и вежливо указывает на дверь. Первым идёт Цвет, вторым Парашютист, а я замыкаю. Уже выходя в дверь, слышу, как Кот тихонько спрашивает:

— А с этим, с бакланом-каратистом что делать?

— То же, что и с…

Дверь за мной закрывается и я не успеваю узнать, что именно сказал Ферик Ферганский. Но почему-то начало его фразы мне совсем не нравится. А чуйка моя бьёт в набат, трезвонит во все колокола, разрывает сердце, гонит адреналин. Твою ж дивизию!

Так, тихо! Успокойся, не паникуй, где наша не пропадала. Сейчас вырвемся, всё решим. Два раза не умирать…

Мы выходим в холл. Здесь толпится ещё несколько амбалов. Увидев нас, они подбираются, делаются собранными. Двое проходят вперёд, двое встают у двери, ведущей в коридор и на выход. Рядом со мной идёт тот громила, что присутствовал на сходе.

Цвет и Парашютист проходят за первыми двумя молодцами, за ними проходят два других и, когда подходит моя очередь, выходить в дверь, я резко останавливаюсь и с силой толкаю амбала, стоящего рядом со мной. Моя коронка.

От неожиданности он делает два гигантских шага назад, пытаясь сохранить равновесие. Воспользовавшись заминкой, я рву с места и, в три шага проскочив через холл, вылетаю в другую дверь.

Я оказываюсь в общем зале и со всей дури врубаюсь в официанта, несущего огромный поднос с блюдами. Классика жанра. Успеваю засечь лишь его дикий взгляд и мчу дальше, подгоняемый грохотом бьющихся тарелок. И шагами амбала Кинг-Конга, спешащего за мной.

Всё, как в кино. Шухер, вскрики, всеобщее недоумение, гомон и огонь в крови, гонящий вперёд. Скорее! Скорее!!!

Скорее, да, но этот здоровяк догоняет. Вылетаю из зала и, притормозив, со всей силушки отправляю тяжёлую дверь навстречу преследователю. Бинго! Это же надо додуматься бежать вперёд головой. Он успевает смягчить удар, подставив руку, но я его останавливаю, а сам лечу дальше, через кухню, расталкивая обалдевший персонал — поваров, официантов и не знаю, кого ещё.

Выскакиваю в коридор, на этот раз служебный и вон там впереди, похоже, выход. Подлетаю, толкаю дверь и да! Она открывается! Свобода! Я вылетаю наружу и… втыкаюсь в двоих амбалов, успевших пробежать вокруг ресторана.

Ни слова не говоря, они хватают меня под руки и закидывают в грузовую «Буханку». Окон нет и когда за мной захлопываются дверки салон погружается во мрак. Правда за короткий миг, предшествующий этому, я успеваю заметить сидящих на полу Цвета и Парашютиста.

— Какого хрена, Цвет?! — спрашиваю я.

— Вон у этой сучки спроси, — зло отвечает он.

— Я не при делах, Паша, — канючит Парашютист. — Меня Кот заставил. Я не собирался ничего предъявлять, клянусь, бля буду. Это его мутки, ты видишь, он меня тоже кинул.

— А сначала ты меня, да?

— Ну он заставил! Я не хотел!

— А как честного вора заставить можно?!

— Цвет, ну ты чё в натуре, я же и сам пострадал! Мы же в одной лодке щас! Друзья по несчастью.

— Петух опущенный тебе друг, — рычит Цвет. — Ты понял?

Машина трогается, и я резко заваливаюсь, ударившись плечом. Попадос так попадос. Как-то всё вдруг херово стало, да и пазл у меня в голове не складывается никак. Что-то здесь не стыкуется. То есть, меня выманили, чтобы прихлопнуть одним ударом вместе с Цветом и этим уродом?

Зачем? Почему? Кому я помешал? Вроде наоборот, перспективы и всё такое… И зачем так сложно? Правилка, развенчание законников… Можно было просто убрать по-тихому и никто бы даже не спросил, куда это делись Цвет и Парашютист… Хотя, нет, там их люди, можно было зарубиться, засветиться и всё, а тут просто всё… Блин…

Едем мы около часа, может чуть больше. Парашютист всю дорогу ноет. А какой орёл был, когда меня к себе вызывал. Король Олень, мля. Цвет молчит, ничего не говорит. Я тоже помалкиваю, что толку причитать.

— Да засохни ты, — не выдерживает Цвет и он затыкается, как провинившийся пёс.

Наконец, машина останавливается. Раздаются голоса, и двери нашей консервной банки открываются. Я вижу всё тех же амбалов, но теперь они вооружены. Чьи они, Котовские или Абрамовские? Скорее всего, люди Кота, он неплохо, говорят, укомплектован и дела делает большие, с размахом. К тому же, Абрам в Москве, наверное, людей не имеет…

— Выходим! По одному давайте. По одному, я сказал.

Я выпрыгиваю первым. Останавливаюсь и осматриваюсь.

— В сторону отходи! Давай, не задерживай!

Блин, лес.

— Шагай, не стой.

В спину мне бьёт ствол пистолета. В принципе, если бы он был один, я бы с ним поработал, но слева и справа идут другие головорезы. Где их набрали, из десантников, что ли… Для афганцев рановато…

Минут десять мы идём вглубь леса. Ветки хрустят под ногами, птицы поют, воздух сладкий, дышится легко. Красота просто. Эх, бросить бы всё, дурацкие планы и всю эту ахинею… Гори оно всё огнём. Синим пламенем. Начать бы жить обычной жизнью, наслаждаться молодостью, получать удовольствия. Ещё десять лет покоя мне обеспечено.

Схожу в армию, выучусь, женюсь, наколочу бабла, куплю биткоины. И всё, считай жизнь удалась. А вы все делайте, что хотите. Так нет же, за державу видите ли обидно. Сознательный, твою мать. Раз получил второй шанс, нужно его использовать с пользой.

Может надо было перестрелять всех Калугиных, Горбачёвых, Ельциных и прочих «реформаторов»? И остаться в «застое» на подольше… Э-хе-хе… Кабы знать…

Вдруг деревья расступаются и мы выходим на довольно большую поляну, окружённую лесом. На ней стоит маленькая покосившаяся избушка с редким почерневшим деревянным забором. А рядом — приличного размера котлован с начатым фундаментом. У фундамента пыхтит зилок с цистерной с надписью «Цемент», как в «Джентльменах удачи».

— А чё, прям сюда нельзя было подъехать? — тихонько бурчит один из бандитов.

— Ну ты мозги-то включи, — отвечает другой. — Они, вообще, есть у тебя? Тогда надо было бы через деревню проезжать, на виду у всех.

— Ну а чё, мало ли кто куда ездит…

Мы подходим к котловану и останавливаемся. Хороший кто-то себе домик строит на опушке леса, терем настоящий. Стоим. Ничего не происходит. Чего ждём?

— Чего ждём? — спрашивает один из толпы.

— Тебе чё больше всех знать надо? Сказано стоять вот и стой.

— Шеф сейчас приедет, — говорит ещё кто-то.

Цвет стоит с непроницаемым видом, хотя, разумеется, понимает, к чему всё идёт. Я на свою беду тоже понимаю и внимательно слежу за бандосами, пытаясь найти брешь в их строю, зацепиться хоть за какую-то возможность.

Проходит минут пятнадцать и из леса выходят два человека. Понятно. Один из них Кот. Так я и думал. Ну, послушаем, что он скажет, видать есть что сказать раз сам пожаловал.

— Ну что, бывшие авторитетные воры, — широко улыбаясь говорит он. — Заждались? А вот и я.

Он прямо лучится от счастья, будто тройной оклад получил или в лотерею выиграл.

— Дай-ка, сам хочу. Глушак тоже дайте.

Он берёт у одного из своих людей пистолет и осматривает. Потом передёргивает затвор. Прикручивает глушитель.

— Давай цементовоз на эту сторону, — командует Кот и делает шаг вперёд.

Мы стоим на самом краю, Парашютист, я и Цвет. Первым Кот подходит к Парашютисту и останавливается примерно в двух метрах. Руку не перехватишь, приём не применишь, да ещё и свора рядом, у всех оружие. Откуда столько, арсенал что ли взяли?

Умирать не страшно… Хотя нет, неправда, страшно, конечно, но я ведь уже умирал однажды. А вдруг ещё куда перенесусь? Впрочем, второй шанс, наверное только однажды выпадает. Ну вот, заодно и проверим…

— Дурак ты, Парашютист, — с улыбкой, будто сказку рассказывает, говорит Кот. — Дурак. Повёлся? Ну ничего, ты же гнида, за свою шкуру всех продать готов. Так что тебя и не жалко. Тем более аппетит у тебя вообще не по возрасту и не по уму. Думал тебя вместо Цвета поставят? Ты когда в общак нормально платил последний раз? Всё слёзы крокодильи лил? Сдохни, короче.

— Кот! — орёт Парашютист. — Ну ты чего! Я же за тебя горой. Я же всё сделал, как ты велел! Я же всё сделал и сделаю. За что?! Я ведь не знаю даже.

Он падает на колени и тянет руки к Коту. Кот смотрит на это умильным взглядом, а потом хмыкает, чуть качнув головой и, быстро подняв руку с пистолетом, нажимает на спусковой крючок.

Раздаётся металлический, щёлкающий звук плевка, не такой уж и тихий, между прочим, но и недостаточно громкий, чтобы заподозрить в нём звук выстрела. Парашютист чуть дёргается и вмиг делается неживым. На лбу его вздувается шишечка с красным кратером посерёдке, а из затылка вырывается красный фонтанчик.

Я хорошо его вижу и слышу очень тихий чавкающий звук. Был Парашютист и нет. Выражение его лица вмиг меняется и становится неестественным. Мертвенным и отчуждённым. Его коленопреклонённое тело несколько секунд продолжает стоять, но жизни в нём больше нет. Постояв на коленях, телесная оболочка Парашютиста чуть наклоняется вперёд и падает, втыкаясь лицом в мягкий, как специально насыпанный в этом месте песок, мелкий и сырой…

Жаль загубленную жизнь? Да… Я поднимаю голову и смотрю в небо. Красота-то какая. Птицы кружат, вдали летит вертолёт, ещё выше самолёты прочерчивают лазурь жёлтыми следами. Это всё тоже жаль…

— За что, за что… Место твоё понадобилось хорошим людям, вот за что.

Не прекращая улыбаться, Кот подходит ко мне.

— Вот и ты, Бро… Я ведь тебя и не знаю совсем. Возможно, ты нормальный кент. Наверное, тоже хочешь знать за что? — улыбаясь, мяукает Кот и поднимает руку.

Честно говоря, не очень. Какая разница теперь-то уж, когда сделать, по всей видимости, ничего не получится. Сейчас мой мысленный взор переносится к моей тайной недостроенной империи. И её жаль. Только всё налаживаться начало, стало вырисовываться, контуры появились. Скоро польются виски и ром, а ещё и водка. Не «Белуга», конечно, но тоже хорошая, а главное, нужная трудящимся.

Швейная фабрика начнёт выпускать джинсы, джинсовые куртки и юбки, колбаса, опять же, отличного качества, между прочим, и уже на потоке. Два казино уже работают, но это капля в море, сколько ещё открыть нужно, и букмекерские конторы, это вам не спортлото, здесь выигрыш реальный.

А ещё в перспективе у нас что? Строительство. ВССО. Нужно налаживать работу, посылать студентов в Узбекистан, да и у нас в области тоже работа найдётся. А внешнеэкономическая деятельность? До этого ещё конечно далеко, но без неё никак, вот совсем никак.

И всё это в тесном сотрудничестве с партией, КГБ и МВД. Эх, не жизнь, а… служение. Служу Советскому Союзу. Как могу, конечно, по мере своего понимания.

И потом, Наташка, наверное расстроится… Почему-то грустнее всего становится от воспоминания о ней… Ну вот, зато я всё-таки прав был, что не стал с ней шуры-муры крутить… Но, если бы сейчас удалось спастись, тогда совсем другое дело… Да… И родители тоже расстроятся. И Трыня. И, конечно же Платоныч. Прощай, дядя Юра… Уехал ваш Егор и не вернулся, стал надеждой и опорой, буквально фундаментом подмосковной дачной недвижимости. Короче…

— В отличие от Парашютиста, к тебе у меня нет претензий, — гнёт своё Кот, выводя меня из раздумий. — Странно, да? Действительно ведь странно. Жизнь вообще штука странная. Но тут вот какое дело, ничего личного, поверь. Просто кореш попросил, а я пообещал, так что вот, Киргиз привет передаёт.

Он замолкает и какое-то время разглядывает меня. Лицо его из улыбчиво-сказочного становится удивлённым.

— Что, неужели не страшно? — спрашивает он. — Совсем что ли? Правда? Ну, и ладно.

Я смотрю прямо перед собой. Время замедляется. В минуты особой опасности со мной такое случается. Я вижу, как указательный палец Кота медленно-медленно ложится на спусковой крючок. Для мухи время еле тянется, а для человека несётся быстро, поэтому прибить её бывает очень трудно, ведь человек всё делает крайне медленно с её точки зрения. Вот, как Кот сейчас.

И я представляя, что стал мухой, бросаюсь вперёд. С места. Сразу на таран. Быстро и дерзко. Кто быстрее, я или он? Ему лишь нажать на спуск, а мне пролететь два метра и провести атаку. А чего терять-то? Два раза же не умирать… Ах, ну да…

Почему-то я слышу звук выстрела. Растянутый, медленный и очень громкий. Если пуля уже в голове, по идее, я не должен её слышать… Наверное, я стал быстрее чем пуля. Я даже успеваю мысленно улыбнуться этой мысли. А потом наступает темнота.