В начале 1591 года по христианскому летоисчислению визири Мурада Великого^{1} — третьего османского султана, носящего такое имя, Хранителя Двух Святынь^{2}, Халифа Халифов — собрались во Дворце счастья^{3}, что в Константинополе, в стране турок, и отправили посольство в далекое, бессолнечное, отсталое, промозглое, языческое королевство на самом краю цивилизованного мира. Султан назначил послом человека преданного, достойного доверия — пусть и не играющего важной роли при дворе, — и уполномочил его вести переговоры с обитателями этого клочка сырой земли.

Так или иначе, было необходимо послать кого-нибудь, чтобы обсудить торговлю, охранные свидетельства и возвращение на родину несчастных турецких моряков, захваченных пиратскими судами, которые прятались в гаванях этого варварского острова. Пираты процветали под покровительством взбалмошной султанши, ожесточившейся из-за нищеты, слабости, вселяющей страх изоляции и противоестественного статуса незамужней женщины у власти. Она также умоляла османского султана о поддержке в борьбе с врагами, поскольку увязла в кровавой и бесконечной сектантской войне с себе подобными в связи с каким-то непостижимым разногласием по поводу их фальшивой религии. Султан счел, что пришло время отправить компетентного человека на остров англичан, чтобы добиться от королевы уступок.

И вот посол и его свита собрались на край света. Посол — евнух, который родился христианином в Португалии и постиг истину Мухаммеда, в возрасте одиннадцати лет попав в плен — возглавлял небольшую компанию, всего четырнадцать человек: его главный советник, доктор медицины, слуги, писцы, охранники. Он вез для султанши, помимо множества других подарков, пару львов, ятаган, рог единорога и десяток английских пиратов, захваченных турецкими моряками.

Этот последний подарок обеспечил послу и его спутникам торжественную встречу с факелами в Лондоне, возле церкви Святого Лаврентия у Гилдхолла^{4}, где толпа горожан таращилась на гостей, пока они извилистым путем направлялись к большому дому, где им предстояло жить пять месяцев до возвращения в Константинополь.

Доктор Махмуд Эззедин, отвечавший в первую очередь за здоровье посла и по остаточному принципу — всех прочих участников посольства, пытался избежать этого путешествия, но о его участии попросили особым образом.

Он обогатился и приобрел репутацию, заполучил расположение и почет, жену и ребенка, дом и безопасность исключительно благодаря тщательно накопленным медицинским знаниям. Он возвысился до того, чтобы стать одним из врачей, которым были доверены тела самого султана и его семьи, и жил в Константинополе, ни в чем не нуждаясь. Не было ровным счетом ничего приятного в том, чтобы на год расстаться с женой, не видеть, как растет сын, не пытаться зачать второго ребенка. Успеха в этом деле пока что не наблюдалось, но доктор наслаждался процессом. И, что не менее важно, не было ничего приятного в том, чтобы оказаться вдали от семьи властителя, чье здоровье он оберегал и лелеял даже больше, чем собственное.

Он осмелился поинтересоваться у влиятельного придворного, нельзя ли сделать так, чтобы вместо него послали другого врача. Придворный сказал, что попробует разузнать, но, должно быть, сделал это неуклюже, ибо через несколько дней к Эззедину домой явился Джафер^{5} бин Ибрагим — будущий главный советник посла в экспедиции.

— Доктор Эззедин, — сказал Джафер за кофе и инжиром, которые укутанная в прозрачное покрывало жена доктора, Сарука, принесла во внутренний двор и подала в тени иудиных деревьев^{6} в розовом цвету. — Это я предложил султану отправить вас в Англию. И он с энтузиазмом воспринял идею, что вы будете нас всех оберегать. Неужели вы отказываетесь?

— Ну что вы, я и не думал отказываться.

— Рад слышать это из ваших уст. Я ошибочно истолковал речи некоего придворного недоумка, который исказил ваши слова и душевные порывы. Будьте осторожнее с тем, кому вы их доверяете. Могу я взять еще один инжир?

Сын доктора, Исмаил, проплакал две ночи после того, как узнал о приближающемся отъезде отца в христианскую Англию.

— Но ведь я не уезжаю так уж надолго, — сказал доктор Саруке, когда мальчик устал рыдать и заснул. — Привезу ему что-нибудь английское в подарок. Приятно думать, что по мне будут так скучать.

Он потянулся через кровать к руке жены.

— Он боится, что ты не вернешься, — сказала она. — Он говорил мне, что боится, будто тебя съедят львы.

— Я успокою его. У англичан нет львов.

Однако на следующее утро мальчик был не в том настроении, чтобы с ним сюсюкались.

— Я не говорил «львы»! — заявил он, топнув ножкой. — Я сказал — Львиное Сердце. Ты отправляешься туда, откуда пришел Ричард Львиное Сердце.

Эззедин постарался не рассмеяться.

— Но Львиное Сердце давно умер. И все крестоносцы давным-давно потерпели поражение. Крестоносцев больше нет.

— Но его народ все еще может быть таким же, как он. И они захотят тебе навредить.

— Обещаю, со мной все будет хорошо, — сказал доктор Эззедин, целуя мальчика в макушку. Пахло чем-то сухим и сладким, как цветочная пыльца.

Сарука сказала ему вечером перед отъездом:

— Плохо, что ты уходишь. Я не хочу смотреть, как ты уезжаешь. Поэтому я тренируюсь: воображаю, что это уже случилось, и пытаюсь принять случившееся. Я не хочу проклинать твое отсутствие.

Утром на улице, пока сын цеплялся за его ногу, жена поцеловала Махмуда Эззедина.

— Я принимаю, — сказала она, прежде чем заплакать и оттащить плачущего мальчика.

Доктор отправился к морю. Он старался не оглядываться, но ничего не вышло.

В период пребывания в Англии посол и его люди побывали на аудиенциях у английской султанши в Гринвичском дворце^{7} и еще одном, Несравненном^{8}, а сами, в свою очередь, принимали ее и сопровождающих на пирах à la Turkeska ^* в резиденции посла, где самостоятельно забивали животных и готовили мясо надлежащим образом. Официальные переговоры тянулись несколько месяцев, в холодных комнатах королевских дворцов или в принадлежащих владычице зеленых парках. Стороны достигли соглашения относительно морских путей и свободных сухопутных проходов, обмена захваченными пиратами/моряками, различных иммунитетов и способов защиты для англичан, путешествующих по Османской империи. Дипломатия, в основном, представляла собой дуэль воображений, конструирование событий, которые еще не произошли, но внезапно стали весьма насущными.

— А если англичанин, путешествующий по Константинии, пожелает обратиться в религию Мухаммеда? — спросил главный советник посла Джафер бин Ибрагим.

Этот конкретный вопрос позабавил английских переговорщиков, которые никогда не покидали родину, но глубоко встревожил других, кому довелось путешествовать, особенно в магометанских землях. О любой религии, которая обещала богатство, возможности и жен в этом мире, а не в загробном, можно было сказать многое. (Туркам эта истина была близка, как воздух, и жить с нею приходилось постоянно. Дома, в Константинополе, бин Ибрагим всегда поспешно продавал рабов-христиан, подумывающих о переходе в истинную веру, поскольку иначе пришлось бы освободить их себе в убыток: порабощение единоверцев — дело противозаконное.)

И наоборот, возник вопрос о турецких купцах, путешествующих по Англии, об их свободном и безопасном проезде по всему королевству, о том, какую защиту королева могла бы гарантировать гипотетическому магометанскому покупателю, скажем, олова. Мог ли такой человек невозбранно поселиться в Лондоне? Или отправиться на рудники вглубь страны? И молиться Аллаху и его святым, как того требовал закон, пять раз в день? Даже когда было указано, что евреи (которые, очевидно, были хуже и опаснее) иногда могли беспрепятственно передвигаться, англичане сочли перспективу турка, свободно путешествующего по их землям, настолько удивительной и явно нездоровой для политики, что эту тему временно отложили. Но затем один из тайных советников королевы, Роберт Бил^{9}, отметил, что если (как настаивали турецкие переговорщики) любому англичанину в Османской империи, который со свободной совестью желает присягнуть на верность Мухаммеду, нельзя помешать поступить подобным образом, то любой магометанин, желающий заявить о своей преданности Иисусу Христу, также может сделать это, находясь в Англии. Посол Османской империи с готовностью согласился на подобную взаимность, не в силах представить себе ни единого соплеменника, который увидел бы выгоду — духовную или денежную — в вероотступничестве или, если уж на то пошло, поселился бы на этом острове навсегда. Англия была попросту слишком бедной, а христианство — слишком малообещающим в том, что касалось жизни бренной. На самом деле, туркам с трудом удалось убедить некоторых английских пиратов покинуть Константинополь. Включая тех, которые сидели в тюрьме.

Тем временем, по предложению доктора Эззедина, все члены посольства собрали закят^{10} — кто сколько смог — и заплатили за освобождение или благополучие турецких заключенных, содержащихся в Англии. Эззедин на этом не остановился и в сопровождении стражников обследовал самые темные районы Лондона в поисках общины мавров, которые, по слухам, ожидали охранных документов или денег, позволяющих отправиться в более благоприятные края. Доктор Эззедин щедро одарил бы этих несчастных, сумей он их найти.

Что бы Сарука и Исмаил подумали об этом месте? Он обрисовал его для них при помощи картинок и слов, все дворцы и скрипучие деревянные здания, где так и не удалось обнаружить мифических мавров. Но истину невозможно было запечатлеть на бумаге. Исмаил часто заявлял, что хочет путешествовать по миру, изведать каждый уголок империи султана, но все еще стеснялся других мальчиков и прятался за ногами отца. Эззедин подозревал, что один вид домов, разрисованных знаками, предупреждающими о чуме, лишит его сна на несколько ночей. «Иногда гораздо приятнее оставаться дома», — говорил Исмаил отцу почти каждый вечер в течение нескольких недель, когда был поменьше.

Позже Эззедин привел Исмаила посмотреть хранилище карт в Блистательной Порте^{11}, показал ему отдаленные уголки империи, где находились Сараево, Буда, Афины, Иерусалим и Каир — до них было так много трудных месяцев пути, в разлуке с Константинополем и птичками в клетках, любимицами Исмаила. В знак уважения к доктору мальчику разрешили посмотреть на глобусы и даже покрутить один из них. Эззедин наблюдал, как ребенок с беспокойством начинает осознавать вопрос размеров и расстояний.

— Неужели мы все живем на этой крошечной точке? Но как такое может быть?

Эта идея завладела разумом мальчика на целый месяц, и временами доктор отчаивался заставить сына понять, что к чему.

— Даже мама? Даже мои птицы? Даже ты? Все мы живем внутри черной точки? Но ведь земля снаружи не темная…

В конце концов Сарука преуспела там, где потерпел неудачу сам Махмуд Эззедин. Исмаил объяснил отцу:

— Посмотри, какими маленькими кажутся лодки на воде, когда мы стоим на вершине холма. Но они не маленькие, когда мы рядом с ними. Они не меняются, просто выглядят маленькими. И если бы какая-нибудь птица летела очень высоко, для нее мы казались бы достаточно маленькими, чтобы поместиться в одной точке.

В тот вечер Сарука поддразнивала мужа:

— Если хочешь, чтобы я сама занялась воспитанием мальчика, так и быть — поищу время, свободное от всех ежедневных забот.

На протяжении невыносимо влажного и холодного лета посла и его людей развлекали по приказу королевы, устраивая одно торжество за другим, но частенько они не могли есть большую часть подаваемых яств. Оставалось лишь созерцать спектакли и маскарады, танцоров и музыкантов, даже акробата-турка, который уже много лет состоял на службе у Елизаветы. Эззедин спросил его, как он оказался в Англии, но мужчина занервничал, не пожелал беседовать с бывшими соотечественниками, и даже деликатный подход доктора не помешал ему сбежать.

В первый же месяц посольство дважды увидело любимейшее развлечение королевы: кота, наряженного католическим папой, сажали на спину лошади и привязывали к седлу. Лошадь, задрапированная английскими знаменами, рысила по кругу, пока медведь, одетый в ливрею мистера Уолсингема^{12}, недавно скончавшегося государственного секретаря ее величества, не сбрасывал кота, чтобы разорвать его на куски.

— Это аллегория, — объяснила придворная дама Эззедину.

Доктор отвел взгляд, не желая смотреть, как умирает животное.

Главнейшие из членов посольства отправились кататься верхом с хозяином лошади, фаворитом королевы (который, как рассудили турки, совершенно очевидно являлся сожителем английской султанши в интимном смысле), графом Эссексом^{13}. Граф был рад поохотиться с парой соколов, привезенных послом в подарок ее величеству. Он счел посла достойным и общительным джентльменом и обнаружил, что главный советник Джафер бин Ибрагим «необычайно искусен в обращении с благородными птицами». Именно бин Ибрагим научил Эссекса произносить команды на арабском языке, которые хищники понимали лучше всего. Затем бин Ибрагим удостоился чести быть гостем за столом Эссекса и охотиться с ним наедине. Он часто беседовал с английским военачальником, задавая наивные вопросы, которые заставляли графа говорить без умолку, получая очевидное и предсказуемое удовольствие от возможности чему-нибудь научить невежественного, как ребенок, иноземца.

Бин Ибрагим поощрял членов посольства, которые говорили по-английски или на каком-нибудь языке, понятном англичанам, часами беседовать со странными обитателями этого странного места. Позже, в резиденции посла, он вызывал соотечественников по одному и лично выслушивал доклад обо всем, что они обсуждали, о всяком английском слове и интонации. Затем каждый получал дальнейшие инструкции о том, с кем следует пообщаться на следующий день и на какие темы.

Джафер бин Ибрагим сводил все эти отчеты в устное резюме для посла, которое ежевечерне излагал хозяину в его покоях, удаляя и добавляя определенные детали, чтобы посол все как следует понял. Затем бин Ибрагим возвращался за свой стол, чтобы подготовить для некоего визиря в Константинополе письменное свидетельство. Его бин Ибрагим отправлял всякий раз с уходящим кораблем, в то время как посольство оставалось в Лондоне. Хотя визирь сказал ибн Ибрагиму, что ни один англичанин — ни одна живая душа на всем острове — не может читать по-арабски, все же он зашифровывал донесения. Еще долго после того, как кроткий толстячок-посол начинал удовлетворенно похрапывать, бин Ибрагим вертел гравированную спираль из красного дерева: по ее поверхности перемещались изящные плитки, каждая с двумя буквами, причем одна буква во всякой паре была перевернута. После завершения трудов он крутил шифровальную палочку в обратную сторону, упорядочивая плитки для следующего дня в соответствии с системой, согласованной с визирем до отъезда посольства. И все равно просыпался по крайней мере один раз за ночь в страхе, что допустил какую-нибудь фатальную ошибку и превратил зашифрованное сообщение в абракадабру.

Джафер бин Ибрагим мечтал о том, чтобы знать все и всегда, и во сне его тело переполнялось блаженством — ощутимым и в щеках, и в паху, и в почках, — как будто он превращался в сосуд, до отказа набитый фактами и секретами, и это беспредельное знание весьма напоминало рай. Он действительно мечтал о рае — не таком, каким его описывали, но таком, на какой сам надеялся: чтобы всякий вопрос получил ответ, чтобы у знания не было изъянов и чтобы его вечно юную душу ласкали во множестве безупречные копии женщин, коими он восхищался на протяжении земной жизни, включая султаншу, дам, совсем недавно покинувших султанский сераль ввиду возраста, жен других придворных. Самой важной и прелестной среди них была бы супруга Махмуда Эззедина: дочь богатого человека, приз, нелепым образом потраченный впустую на провинциального врача; женщина, чьим лицом Джафер бин Ибрагим любовался сквозь прозрачную вуаль, и чьи глаза, несомненно, выдавали похотливую натуру.

В часы бодрствования бин Ибрагим довольствовался неполным знанием, хотя с особым интересом наблюдал, как доктор Эззедин — по натуре застенчивый — подружился с Джоном Ди^{14}, королевским колдуном. Казалось маловероятным, что Эззедин осознает, насколько ценным источником информации может быть этот человек, но подобное невежество могло сослужить бин Ибрагиму хорошую службу; по крайней мере, открытого и честного доктора не надо было просить лгать или играть какую-нибудь роль. Он просто пересказывал застольные беседы.

Махмуд Эззедин родился в Бейруте и был настолько светлокожим, насколько подобное случалось с людьми из этого выгоревшего на солнце уголка турецкой империи.

— Вы могли бы быть итальянцем, — сказал ему один из английских придворных.

Этого человека называли «рыцарем», но он не носил доспехов, лишь тонкий как прутик меч, негодный для битвы. Эззедин на протяжении всей своей жизни слышал много историй о крестоносцах и христианских мародерах — их рассказывали, чтобы напугать и приструнить расшалившихся детишек, — однако этот рыцарь совсем не походил на дьяволов, какими были те люди. Доктор подумал, что с радостью поведает сыну: похоже, христиане с тех давних пор ослабли. Он хотел бы оказаться дома тем же вечером, разбудить мальчика и сказать ему: «Исмаил, я видел христиан. Они вовсе не крестоносцы. Скорее, они похожи на человечков из палочек, которых ты мастеришь с товарищами по играм».

— Да, несомненно, вы могли бы быть итальянцем.

Тон придворного подразумевал, что это лишь чуть более приемлемый вариант, чем если бы Эззедин был мавром. Английский рыцарь, как и многие его соотечественники, был таким вялым и худым, с тонкими руками и ногами, таким своеобычным и женоподобным, что Эззедин задался вопросом, сколько среди них евнухов. Позже смеющийся мальчик-паж заверил его, что у христиан так не принято, и тогда доктор поставил диагноз: большинство англичан страдали от слишком водянистой крови, не способной содержать в себе много тепла или энергии. Из-за сырого климата на этом острове, как правило, не рождались на свет мужчины, наделенные физической красотой и мощью. Погода (слава Аллаху) обрекла эту нацию на слабость, как по отдельности, так и в совокупности. Возможно, уплывая на юг, англичане становились сильнее и в Африку или Иерусалим прибывали на пике могущества.

Тощий рыцарь продолжил говорить с доктором по-французски.

— Я бывал южнее итальянских земель. Там живут люди, похожие на вас — загорелые, но не такие темнокожие, как африканцы или даже как некоторые другие турки из тех же краев. Вы видели портреты дикарей Америки? Двоих доставили сюда, ко двору. Надо сказать, они действительно удивили кое-кого. Вероятно, их несколько миллионов, можете себе представить? Они ничего не знают о Боге. О мире. О вашей империи — тоже ничего, доктор. Это… — Рыцарь налил себе еще вина, затем посмотрел на резной и расписной потолок одного из залов Гринвичского дворца. — Ваш народ действительно не пьет вино? Надо же. Об этом даже думать тревожно. Откуда могло взяться так много красных дьяволов? Сколько веков они существуют? И мы про них не ведали? Как думаете, есть ли другие такие земли, полные народов, о которых мы ничего не знаем? Если подсчитать… сколько миллионов может проживать к востоку или к западу от нас… Я вообще никогда о таких вещах не размышлял — с чего бы? Но если бы христиане в целом… поймите, я не ученый… если бы они не представляли собой большинство… я не в состоянии объять это разумом, вот что я пытаюсь сказать.

Эззедин с трудом понимал, что именно из этого странного и тревожного разговора он должен пересказать бин Ибрагиму.

Доктору Эззедину казалось, что его собственное тело размягчается и расплывается, будто стремясь сделаться похожим на тело какого-нибудь англичанина. Жизненная сила и тепло покидали его в этом больном воздухе, посреди жутких улиц. Он дрожал даже днем, даже когда стояла сухая погода. Кашлял, но никак не мог откашляться. Плохо спал по ночам, зато быстро засыпал в полдень. Он был далеко от своей собственной семьи и семьи возлюбленного султана. Он твердил себе, что ему по-прежнему доверяют, что дома ничего не изменилось в его отсутствие, но иногда расстояние ощущалось непреодолимым и незыблемым, как будто между Махмудом Эззедином и вверенным ему драгоценным телом в султанском дворце пролегла бесконечность. Иногда доктор испытывал ребяческий страх перед грядущим и трижды видел мучительные сны, в которых узрел самого себя дряхлым, седым и иссохшим, совершенно одиноким среди отбросов и ручьев из человеческих нечистот, которые текли по бесполезным улицам отсталого Лондона. Он всякий раз просыпался, коря себя за трусость.

В те месяцы, которые посольство провело в Лондоне, обязанности доктора Эззедина были, по большому счету, необременительными. Ему надлежало заботиться о здоровье посла, но этот евнух каким-то образом оставался в добром здравии без особых усилий, словно английский воздух на него не действовал. Возможно, он был под защитой, потому что родился христианином: так иные дети переболевших чумой сами для нее неуязвимы. Кроме того, посол ввиду дипломатического протокола был недосягаем для английской пищи и в результате механического вмешательства не подвержен искушению, которое представляли гротескные англичанки, эти влажные, потные средоточия скверны, источающие то аромат роз, то запах лука.

Эззедин помолился, возблагодарил Аллаха. Он напомнил себе, что олицетворяет здесь силу и уверенность перед лицом бесконечных странностей, угроз здоровью и крепости ума. Он должен упрочить тела соотечественников (включая собственное) и снабдить их умы защитой против всего, что в этой стране было неправильным: полуобнаженных женщин, еды, тумана, грязи, опьяняющих напитков, интеллектуальной мягкости, бытующих на острове разновидностей ложной веры с ее ревностными сторонниками. В те дни, когда доктор мог нормально работать и дышать, чувствовать благодарность и надежду на будущее, а не горечь и страх, он засыпал, напоминая себе, что честно заработает награду по возвращении. Прикосновение Саруки станет воздаянием за храбрость перед лицом этих противоестественных созданий; смех Исмаила — за то, что он слушал их разговоры; приготовленные Сарукой яства — за кислые фрукты, которыми его угощали в хлипких дворцах; компания Исмаила, его маленькая рука в отцовской руке — за насмешки христиан, произнесенные шепотом.

И он просыпался, готовый снова приступить к своим обязанностям. Помимо общения с англичанами и пересказывания их речей ненасытному в своем любопытстве Джаферу бин Ибрагиму, Эззедин составлял гороскопы для посла и занимался жалобами других соотечественников на их физическое состояние: раздавал порошки и мази от болезней желудка и высыпаний на коже, готовил полезный бальзам для тех, кого угораздило развлечься с какой-нибудь англичанкой. В оставшееся время он изучал местные травы и растения и все больше сближался с алхимиком-астрономом королевы и натурфилософом доктором Ди. Этот добрый христианин с интересом беседовал с Эззедином. Обнаружилась удивительная вещь: доктор Ди обладал значительными познаниями в математике и медицине и даже читал переводы Аверроэса, Авиценны и аль-Хорезми. Двое мужчин сидели рядом на пиру в посольстве, потому что так устроил бин Ибрагим. «Мне говорили, вы оба любите рассматривать траву и грязь. Возможно, он знает секреты, которыми поделится с вами».

После этого празднества Ди пригласил Эззедина к себе домой, и бин Ибрагим одобрил визит, утвердив свою власть — с течением времени она делалась все более явственной — и контроль над передвижениями людей из посольства. «Потом расскажете мне, чему вы там научились. Если ему ведомы лекарства, о которых вы не знаете, проявите предприимчивость — и султан будет доволен. Если он захочет поведать об использовании королевой магии для ведения войн с иноземцами или переговоров с нами, еще лучше. Любые гороскопы, которые он составил для придворных, вы должны запомнить и немедленно пересказать мне».

Но про интриги или дворцовые тайны они совсем не говорили. Вместо этого ученый муж Ди застенчиво продемонстрировал своему новому другу философские инструменты для чтения по звездам, библиотеку и собственную стеклянную оранжерею для выращивания лекарственных трав. Все это значительно превосходило то, что Эззедин ожидал увидеть за пределами турецких или мавританских земель, и он похвалил хозяина дома, выразив надежду, что когда-нибудь сможет отплатить ему тем же, показав обширные чертоги, выделенные ему для ученых занятий в Новом дворце. Ди охотно принял приглашение, искренне желая совершить такое путешествие, и Эззедин был рад пробудить в англичанине некоторую зависть к знаниям магометан. Ди даже с сожалением признал, что построенное на средства султана, скорее всего, затмит то, что можно соорудить в Англии, где «люди слишком часто нервничают, узнавая о вещах, противоречащих их драгоценным заблуждениям».

Доктору Эззедину понравился доктор Ди — он понравился бы ему при любых обстоятельствах. Эззедин восхищался мудростью христианина, который мог шагнуть навстречу свету, увидеть проблески истины во тьме. Когда Ди однажды увез его за пределы Лондона в лес, где принялся по-латыни объяснять щедрость английской земли, Эззедина глубоко тронули энтузиазм и познания собеседника, а также обилие чудес, которые скрывали в себе чужеземные заросли. То был крайне редкий момент, когда Эззедин не стремился немедленно умчаться прочь с отвратительного острова.

— У меня есть сын. Его зовут Исмаил.

— Исмаил, — медленно повторил Ди, проговаривая каждый звук. — Вы гордитесь своим ребенком?

— Очень сильно. Он мудрый мальчик. Ему восемь лет. Он наделен неким родством — полагаю, это верное слово, — дарующим понимание животного мира, и отдельных животных тоже. Я не помню такого в себе, когда был в его возрасте. Недавно я случайно увидел его лежащим на камнях во дворе дома. Сначала я испугался. Я увидел только его маленькие толстые ножки, вытянутые на земле, но, завернув за угол, узрел маленькую собачку, сидящую на груди Исмаила. Я не знал ни эту собаку, ни откуда она взялась. Я наблюдал. Они не заметили меня. Мой мальчик почесывал собаку за ушами. Мне кажется, собаке явно нравилось мое дитя. Я наблюдал за ними, пока собака не отошла, решив понюхать что-то в углу.

— Мне случалось такое видеть. Кажется, он добрый и нежный малыш.

— Но подождите: собака ушла, а мой ребенок остался лежать на спине. Он не встал и не пошевелился. Мне кажется, он знал, что я наблюдаю за ним, но я могу и ошибаться. А затем, к моему изумлению, две птицы слетели вниз и приземлились на него — одна на грудь, где только что была собака, другая на руку, поближе к запястью. Так все и было. И он, казалось, ничуть не удивился происходящему. Он считал совершенно правильным, что птицы так доверяют ему. Они оставались на нем, прогуливались и распевали птичьи песни несколько минут! Я даже попытался их зарисовать, пока стоял там. В тот вечер на ужин моя жена приготовила цыпленка. Она приготовила его как обычно, с гранатовыми зернами в йогуртовом соусе. Это любимое блюдо как мое, так и Исмаила. Но в тот вечер…

— Он отказался от еды? — предположил доктор Ди.

— Верно. Я спросил, все ли в порядке с его здоровьем. Он пухлый малыш. Это не похоже на него — отказываться от какой бы то ни было пищи. «Я не болен, отец», — сказал мой мальчик. Мать упрекнула его: «Если хочешь быть сильным и мудрым, как твой отец, ты должен есть». И знаете, что он сделал?

Доктор Ди задумался, потом догадался:

— Выразил скорбь?

— Вот именно. Он заплакал. Прямо за столом. И никак не мог утешиться.

— Ну разумеется, — сказал английский друг Эззедина. — Разумеется.

Каждый вечер, после молитвы магриб^{15}, которую посланцы султана совершали все вместе, Эззедин писал сыну: у доктора получился длинный дневник, который он намеревался привезти в Константинополь сам, после завершения миссии, не рискуя отдельными письмами и гонцами на торговых кораблях, которых вполне могли перехватить алжирские (или английские) пираты до того, как они попадут в Константинополь, к его мальчику.

Доктор беспечно записывал впечатления о чужеземцах и их обычаях, их редких проблесках здравого смысла (Ди он восхвалял как особый случай, достойный отдельной категории), их преобладающей нечистоплотности. Он писал о королеве, которую видел за столом и во дворце и которая несколько раз разговаривала с Эззедином лично. Она с интересом взирала на турецких мужчин, даже долго смотрела им в глаза.

За несколько месяцев до этого Сарука, сидя перед домом, ощипывала курицу. Жена доктора Эззедина широко раздвинула ноги и расстелила на коленях кусок ткани. Исмаил собирал перья и бросал их по одному через стену. Время от времени ветерок подхватывал перышко и отправлял в долгий полет вдоль всего склона холма, до самого моря. Женщина вытерла тыльной стороной ладони открытый лоб, и на коже осталось немного куриной крови.

Чувство, которое он к ней питал, было похоже на голод. Он шагнул ближе и дал знать о своем присутствии. Она испуганно подняла глаза.

— Моего мужа нет дома, господин.

Джафер бин Ибрагим изобразил легкое разочарование.

— Какая жалость. У меня для него кое-какие новости про наш отъезд в Англию. Могу ли я присесть и немного отдохнуть, прежде чем вернусь к своим обязанностям?

Джафер бин Ибрагим был мужчиной среднего роста, среднего интеллекта и среднего таланта, но при этом обладал в высшей степени развитым чутьем на выживание, совсем как у старого шакала. Его послали в Англию в качестве главного советника посла по уважительной причине. Он не только умел говорить по-английски, но и гораздо лучше, чем кроткий посол, различал слабость и силу, мягкость и нерешительность, а также (султан знал, что это характерная английская черта) некомпетентность и невежество, спрятанные под высокомерным безразличием.

Во Дворце счастья бин Ибрагим был одним из многих, кому султан доверял в вопросах вынюхивания заговоров и интриг, заранее зная, что их запах как таковой его не привлечет. Султан умел выделять из толпы людей, которые понимали, какова истинная логика жизни, и принимали ее без труда. Владыка Османской империи знал, что личные интересы Джафера совпадут с султанскими в переговорах с королевой Англии. Джафер был из тех людей, которым султан позволял возвыситься до определенного предела, а затем тщательно и регулярно проверял, ища приметы ядовитого честолюбия. Схожим образом доктор Эззедин настаивал на том, чтобы дважды в год осматривать султана на предмет любых едва заметных проявлений какой-нибудь коварной болезни на коже, в мокроте или в пузырящейся урине.

Джон Ди стоял рядом с доктором Эззедином, на приличном расстоянии от птиц и охотников, и наблюдал, как соколы поедают мясо.

— Послушать графа, — проговорил английский доктор, кивая в сторону Эссекса, возлюбленного королевы, — так птицам свойственно благородство. Они знают, что такое уважение, мужество, верность.

— Но вы полагаете, что они научились просто отслеживать еду, — сказал турецкий лекарь.

— Я верю, что они, как и мы, склонны к формированию привычек. Возможно, даже предпочитают все знакомое. То самое запястье. Тот самый колпак. Я не думаю, что они ценят одну руку в перчатке превыше другой. Хотя история о вашем мальчике и птицах заставляет задуматься. И преданность некоторых собак и боевых коней подталкивает к размышлениям о том, не могут ли они чувствовать и понимать нечто большее.

На другой стороне парка, рядом с графом Эссексом, Джафер бин Ибрагим ослабил ремни птичьего колпака, выпустив моргающую голову хищника на свет. Существо уставилось в небо, и бин Ибрагим бросил его в синеву, в то время как загонщики и псы погнали певчих пташек и воробьев прочь с деревьев и кустов. Эссекс попросил вина. Когда его подали, бин Ибрагим отказался, затем повернулся, чтобы кивнуть и слегка поклониться двум врачевателям на противоположной стороне зеленого луга.

— Пойдемте прогуляемся, — сказал Ди и взял своего турецкого друга под руку.

Эззедин последовал за своим обожаемым англичанином дальше в лес. Ди с энтузиазмом принялся тыкать пальцем. Его удовольствие от разговора было очевидным:

— Яд… облегчение боли… избавляет от фурункулов… от затрудненного мочеиспускания… от прочих недугов мужского органа…

В отличие от английских физиономий, эти бутоны, листья и черенки милостиво позволяли Эззедину себя различать. Некоторых он знал по турецкой почве; других счел родственными известным растениям; наиболее интересными, конечно, были уникальные для английской земли. Ди разломил веточку надвое и поднес к носу Эззедина.

— Замедляет кровотечение.

Эззедин собрал несколько образцов и спрятал в сумку.

— Я думаю, было бы показательно сделать надрезы в двух местах и нанести на один пасту, приготовленную из английского корня, а на другой — пасту, приготовленную из трав, которые я привез из Константинии. А потом посмотреть, какая быстрее остановит кровотечение.

Ди рассмеялся, как ребенок.

— Мы должны это сделать! Давайте так и поступим сегодня же вечером. Это очень проницательно с вашей стороны, мой друг. Если бы только на каждый вопрос можно подыскать такой же блестящий ответ.

— Вы слишком добры.

— Ваша компания скоро вернется в Константинополь. Вы готовы покинуть наш остров?

Эззедин сказал своему единственному другу:

— Я буду сожалеть о наших прогулках и беседах, но увижу свою жену и сына, поэтому даже из дипломатических соображений не буду притворяться, что отъезд меня огорчит. Они нуждаются во мне, и, если честно, пока я здесь, меня терзает чувство утраты.

Ди рассмеялся.

— Мой друг, это совершенно очевидно, даже для такого дипломатичного человека, как вы.

Когда они углубились в лес, доктор Ди рассказал, как часто ему за всю свою жизнь приходилось сталкиваться с раздором, вызванным неспособностью отвечать на вопросы столь элегантными решениями, как предложенный Эззедином эксперимент.

— Бесспорное величие нашей королевы заключается в ее мудрости в одной конкретной области. Я не знаю, как обстоят дела среди магометан, но, к сожалению, христианские королевства ненавидят друг друга и расходятся во мнениях относительно того, как лучше проявлять любовь к Иисусу Христу. Если вдуматься, какое безумство — ненавидеть из-за стремления лучше любить. Но так оно и есть. Будем снисходительны к детям и тем, чьи души изменчивы, как у детей. Для многих это нормальный порядок вещей. Каждый человек моего возраста трижды столкнулся с тем, как привычная жизнь перевернулась с ног на голову, и, придя в отчаяние от невозможности отыскать правильный способ верить, некоторые выбрали не верить ни во что. Однако это не уберегло их от пламени и топора, коим орудовали сперва католики, потом протестанты, и так далее, и тому подобное. Пока наша мудрая королева, в чьей душе обитает божественная искра любви, не поняла, что нам вовсе не следует заглядывать в сердца другим людям. Нам надлежит — я верю, что она это знает, хотя иногда забывает в те периоды, когда католики грозят трону, — научиться быть равнодушными к ошибкам остальных, даже к их проклятиям. Ибо то, что мы, с присущей нам слабостью, уверенно считаем чужими ошибками… следует признать, что это могут быть вовсе не ошибки, а подобное рассуждение подтолкнет нас к выводу, что заблуждаемся как раз мы сами. Я убежден, она это понимает. Отсюда вывод: давайте по воскресеньям все будем вести себя одинаково, как хорошие англичане, и никаких больше пересудов. Возможно, люди могли бы привыкнуть к существованию, осененному сомнениями. Я считаю, толика сомнений — необходимый элемент для жизни.

Пораженный словами Ди, Эззедин молчал и слушал, пока философ не закончил, и молчание не сделалось оскорбительным. Наконец он позволил себе заговорить, но нервничал из-за того, что ему придется сообщить бин Ибрагиму, и боялся, что кто-нибудь другой мог бы рассказать (хотя свидетелей у разговора не было) о самом Эззедине, и поэтому осторожничал со словами, будучи не совсем честным.

— Есть ли предел допустимой ошибки в мыслях других людей? Вы бы полюбили своего соседа-англичанина, будь он магометанином?

— Я люблю своего дорогого друга из страны турок и не ощущаю стремления в чем-то его исправлять.

Эззедин ничего не мог с собой поделать: он восхищался этим смирением, этой открытой душой.

— А если бы сосед, как поэт-гость в вашем доме недавним вечером, вообще не верил ни в какого бога, ни под каким именем — ни моим, ни вашим?

При этих словах Ди рассмеялся, и Эззедин вздрогнул — вдруг кто-то услышит?

— Не надо слишком серьезно относиться к гримасам проказника. А вы знаете, что во Франции есть английские католики, которые изучают насилие и намереваются проникнуть в Англию, чтобы творить зло? Они прекрасно знают, что их поймают, будут пытать и убьют, и они жаждут этого! Они называют себя мучениками! От этого болит душа. И мне стыдно за нас перед магометанином, как за католиков, так и за протестантов.

Все это Эззедин попытался запомнить слово в слово. Он записал разговор после того, как они с Ди обнялись на прощание (и запланировали надрезать друг другу руки и вместе нанести пасту), хотя сперва зарисовал и описал листья и корни, про которые ему рассказал друг.

Он записал слова Ди, чтобы точно ничего не забыть. Таков был его долг.

Он записал слова Ди, чтобы когда-нибудь показать сыну, как возрастает мудрость. Это он собирался сделать не только из чувства долга, но и с радостью.

Он записал слова Ди, потому что мысли доктора доставляли Эззедину удовольствие. Вернувшись домой в Константинополь, он с наслаждением вспоминал бы на досуге речи друга. Возможно, они продолжат доброжелательную научную переписку. Возможно, он мог бы послать лекарства обратно в Англию.

Но сначала долг требовал обо всем доложить бин Ибрагиму: он, конечно, так и поступит. А может, сообщит лишь о том, что разговор касался натурфилософии, медицины, ботаники. Он не хотел даже намеком продемонстрировать, как доктор Ди высказался по поводу слабости христиан, тем самым становясь потенциальным тайным слугой бин Ибрагима.

Выйдя из леса в открытый парк, где все еще охотились Эссекс и бин Ибрагим, Ди и Эззедин прошли мимо трех придворных дам. Когда женщины повернули головы и мило улыбнулись одними губами, Эззедин последовал примеру Ди: поклонился, одновременно поворачиваясь, и попятился.

— Вон та дама — камеристка. Она одевает королеву, помогает ей принимать ванну, очищает во всех смыслах. У вашего султана и султанши есть такие слуги?

Эззедин чувствовал, что было бы жестоко говорить правду: на любого английского пажа, служанку или красавицу, вроде этой женщины, на каждого воина, музыканта или повара у султана в Блистательной Порте имелась дюжина. Некоторые получали жалованье, некоторые были рабами, некоторые служили по любви. Султан жил среди толпы тех, кто жаждал прикоснуться к волосам владыки, подкрасить лицо, почистить зубы, вытереть нечистоты. Английский двор не мог превзойти султанский в богатстве — не считая зеленой травы, которую Эззедину нравилось ласкать, опускаясь на колени.

— Потому что, — продолжил Ди, — я случайно узнал, что она спрашивала о вас. Вы привлекли внимание великой красавицы, мой друг, своими экзотическими обычаями и магометанской мудростью. И, подозреваю, рыжей бородой.

Эззедин не сразу понял намек.

— Я польщен, — просто сказал он, хотя и не был в этом смысле полным профаном.

В Константинополе какая-нибудь придворная дама вполне могла возжелать мужчину, который не приходился ей мужем. Результатом могли стать отрубленные головы или просто яд, подсыпанный в кубки, и поэтому противозаконные желания сдерживались без особых трудностей. Конечно, чем большей милостью султана пользовался человек, тем больше свободы ему предоставлялось, и, как один из султанских врачей, Эззедин — как ему казалось — мог делать в Блистательной Порте практически все, что душе угодно. Он знал некоторых людей, действовавших сообразно желаниям и свободе, которую давало положение. И все же сам не испытывал никаких желаний, кроме тех, чьим объектом была жена. Ему никогда не приходило в голову, что это необычно. Он также не замечал, какие аппетиты она пробуждала в других мужчинах.

Два врача обошли опушку и оказались на уединенной зеленой лужайке, похожей на бухту, с трех сторон окруженную деревьями, чьи ветви отбрасывали на траву узор теней. Три акробата — тощий мужчина удивительно высокого роста, мальчик и еще один человек, пол которого Эззедин не смог определить, — ожидали проходящих зрителей и теперь, при виде двух беседующих докторов, поспешили начать представление.

— Алле-оп!

Таинственный третий взобрался мужчине на плечи и принялся жонглировать тремя мячиками. Мальчик бегал кругами, притворился, что падает, затем подпрыгнул и вскарабкался наверх, не останавливаясь, пока не оказался на плечах второго циркача. Устроившись на этом насесте, высоко над докторами, он вытащил из кармана четыре мячика и тоже принялся ими жонглировать. Над существующим кольцом из мячиков возникло еще одно, побольше.

— Я могу забросить эти мячи в небеса! — кричал мальчик, швыряя их все выше и выше, рисуя пересекающиеся дуги и орбиты, гармонические круги. Два доктора откинулись назад, как тростинки во власти ветра, чтобы посмотреть, как летающие мячики образуют собственную маленькую вселенную над башней из людей.

Позади раздался голос:

— Это я и хотел продемонстрировать в вашем доме недавним вечером.

В густой траве шаги чужака были неслышны, и его голос прозвучал почти над ухом Эззедина. Это оказался тот самый молодой человек из дома Ди — друг одного из лордов, поэт, который чуть ли не хихикал от порочного удовольствия, играя опасными идеями и изрекая крамольные слова.

— Вот оно, мои дорогие доктора: жонглер, совсем как священник, заявляет, будто может заглянуть Господу прямиком в ноздри — и мы, находясь всего-то несколькими ярдами ниже, просим его сообщить нам, какова длина растущих там небесных волос.

Эззедин никак не мог вспомнить имя этого человека. Ди только покачал головой, спокойно и неодобрительно, но явно готовый простить юношу, как прощают младенца, который перемазался в собственных испражнениях.

— Кит — трудный мальчик, — сообщил Ди Эззедину с улыбкой, виноватым тоном. — Именно такие речи, как я уже говорил, нам нужны меньше всего.

И все-таки сегодня в этом молодом человеке было что-то такое, что сразу же понравилось Эззедину, прежде чем внутри него зазвучал голос осуждения. Поэт богохульствовал, как будто ожидал, что его будут хвалить, а не карать — хвалить за мудрость и отчаянную дерзость. В обычных обстоятельствах (богохульство против Мухаммеда!) Эззедин был бы рад видеть его наказанным, но в нынешних условиях виделось нечто (богохульство против христиан, среди христиан!), позволяющее Эззедину взвесить ценность парнишки на каких-то других весах, не связанных с доктриной. А потом Кит вызвал у него симпатию. Ему понравилось желание юноши быть любимым, рассмешить доктора Ди — и тот на самом деле рассмеялся, качая головой в неубедительном порицании, а Кит все продолжал шутить и провоцировать, якобы опираясь на исторические свидетельства. За ужином он сказал (Эззедин забыл сообщить об этом бин Ибрагиму): «Знаете ли вы, что в Новом Свете есть народы, которые живут на земле уже более шести тысяч лет? Это больше, чем вся история человечества, изложенная в нашей невнятной книжке».

Мальчик-жонглер на вершине башни крикнул вниз:

— Господа! А вы сумеете поймать то, что прилетит из горних высей?

С этими словами маленький циркач выпустил из верхней части круга один из мячиков, и три других слились в размытое пятно, похожее на нимб. Выпущенный мячик упал с неба, пролетев стрелой мимо трех тел и шести других мячиков. Эззедин попытался его поймать, но ему не хватало навыков в подобных упражнениях. Мячик упал между стоящими внизу, и его схватил поэт.

Кит упрекнул доктора:

— Ну что же вы его не поймали, сэр Турок? Даже паписты, которых мне доводилось встречать, время от времени не прочь изловить и пощекотать то один, то другой волосатый шарик.

Эззедин попытался поиграть словами, вторя остроумию Кита:

— Неужели для Бога земля — попросту детский мяч?

— Нет, — промолвил поэт, — он считает ее всего лишь шариком навоза.

Эззедин затаил дыхание, но в пределах слышимости не было никого из членов посольства, чтобы засвидетельствовать подобные речи.

— Должен заметить, я тоже о ней невысокого мнения, — прибавил Кит.

— А вас разве не накажут за подобные… заявления? — спросил доктор.

— Конечно, он рискует, — хмыкнул Ди. — Просто считает, что обрел бессмертие благодаря друзьям.

— О, люди без чувства юмора не настолько глупы, чтобы видеть во мне угрозу. Но если бы я им надоел, то сбежал бы с вами в Константинополь и поселился в серале.

— Сомневаюсь, что султан приветствовал бы такое вторжение. Или что ему понравилось бы ваше остроумие.

— Славный турок, я убежден, что ваш народ способен на большее. Я дам вам золотую монету из ваших же родных краев, если пригласите меня в Блистательную Порту, чтобы я сообщил султану следующее: как бог евреев, бог Рима и бог англичан, так и бог мусульман рождены из одной и той же грязи, имя которой — людское тщеславие. Я докажу каждому мужчине при дворе султана, да и гарему заодно, что говорю правду. Когда я уйду, никто из тамошних обитателей не потратит больше ни дня на что-нибудь иное, кроме табака, вина и сладострастия.

— Сперва отдайте монету — после такой лекции вы вряд ли сможете это сделать.

За неделю до отъезда в Константинополь доктор Эззедин, как обычно, после молитвы пришел в личные апартаменты посла, кивнул стражникам снаружи, дважды постучал, объявил о себе и сразу открыл дверь, не дожидаясь приглашения — настолько комфортно он себя чувствовал, действуя согласно общепринятым правилам.

Но если в предыдущие ночи посол был одет ко сну и ждал лишь снадобий, дарующих быстрый сон, да хотел поговорить с доктором о проблемах со здоровьем, то на этот раз он сидел за письменным столом, и единственная свеча, мерцая, озаряла часть его круглой безбородой физиономии и редкие каштановые волосы.

— Садитесь, — со вздохом велел он.

Доктор сел напротив посла, который не спешил говорить: он потер глаза, посмотрел в потолок, снова потер глаза.

— Вас что-то беспокоит? — спросил Эззедин.

Посол помолчал еще несколько тягостных мгновений, затем снова вздохнул, и слова хлынули из него неудержимым потоком.

— Вы совершили поразительную глупость. Теперь у меня нет другого выбора, кроме как ввязаться в эту чушь. Это раздражает. Я считал вас более осторожным и более внимательным к моим потребностям.

— Не понимаю, каким образом я мог не выполнить свой долг перед вами.

— Мальчишка заявил вам, что Господь считает мир дерьмом.

— Откуда вы об этом узнали?

— И вы приняли его предложение заплатить вам за организацию визита ко двору, где он затем поведал бы свою ересь султану и удовлетворил потребности в султанском серале, перед этим заставив всех придворных предаться пьянству и похоти.

— О, нет-нет, все это было в шутку. В английском стиле.

— Шутка? Вы над ней смеялись? А он?

— У них шутят по-другому. Они говорят противоположное тому, во что верят.

— Он именно так поступил?

— По крайней мере, я — да.

— Так вы все это действительно сказали? Донесение правдивое? И вы ничего не сообщили Джаферу.

— Я забыл об этом, когда отчитывался, — слабым голосом ответил Эззедин, хотя отлично помнил момент, когда решил не рассказывать Джаферу ни о чем, кроме обсуждения трав и сексуальной репутации графа Эссекса.

Посол долго смотрел на подбородок Эззедина, потом наконец глубоко вздохнул и сказал, почти улыбаясь:

— Вы знаете, что обладаете в Константинии определенными вещами, которых он желает.

— Вещами? Кто желает?

— Как же вы могли допустить такую ошибку… — Это был не вопрос. Это было сказано почти с жалостью, включая жалость к самому себе: — Он устроит скандал при дворе, когда мы вернемся домой. Ума не приложу, как вам уйти безнаказанным. Будут выдвинуты обвинения, и на них придется ответить; какой-нибудь визирь, который защищает и продвигает Джафера, будет назначен судьей; кого-то из вас накажут. И должен сказать вам, доктор, как человек, который вас уважает, который вам благодарен: Джафер в этом деле вас превосходит. Я сомневаюсь, что вам удастся одержать верх в формулировании своей позиции или привлечь внимание людей, которые смогут повлиять на султана.

Эззедин был ошеломлен потоком известий.

— Но я служил султану верой и правдой.

Посол посмотрел в потолок и сказал:

— Да, возможно.

Подтекст был ясен.

— Кто и чего желает? Я вас не понимаю.

— Вы действительно не понимаете?

Джафер пришел к нему домой, принял кофе и инжир от Саруки. Он восхищался ее изяществом, домом, садом. Он сказал, что сам убедил султана отправить доктора Махмуда Эззедина в Англию.

Карьера Эззедина как целителя совершенно не подготовила его к переломным моментам путешествий, к мимолетным определяющим возможностям, когда результат зависел от решения. В Константинополе, будучи врачом семьи турецкого султана, он вел комфортную жизнь и мог распознать симптом, по симптому — причину, по причине — лекарство, будь то трава, диета или что-нибудь астрологическое. Даже если случался тяжелый и внезапный как землетрясение медицинский кризис — лихорадка, пустула, перелом, рана, — всегда можно было сперва начать какую-нибудь процедуру, нанести мазь. Но в ситуации иного рода, когда решения, от которых зависела жизнь, были политическими или личными, а не медицинскими, он мог защититься, лишь действуя наугад. Способность увидеть угрозу ослабела, притупилась или просто покинула его. Он даже не осознавал, что заразился, пока болезнь не стала почти смертельной.

Махмуд Эззедин попытался говорить отважно.

— Даже если он убьет меня, она свободная женщина. Она может отказать ему. Она не рабыня, которую можно отдать победителю.

— Конечно. Но давайте не будем тратить время впустую и еще сильнее портить вечер. У меня ноги болят.

Но реальность власти — область исследований, которую Эззедин игнорировал, даже когда извлекал из нее выгоду, — нельзя было отрицать бесконечно. Он понял, что подчинится ее непреложным законам, независимо от того, изучал ли он их или притворялся, что их не существует.

Много лет спустя доктор вспомнит эту сцену, и, наконец, станет бороться, требовать, просчитывать и разрабатывать стратегию. Но в тот момент Эззедин по-детски испугался за свою жизнь, как будто она все еще имела ценность, и подумал, что лучше ничего не говорить; в конце концов, вернувшись мыслями в прошлое на несколько месяцев и постепенно осознав смысл услышанных слов и замеченных взглядов — все благодаря упоминанию о «вещах, которых он желает», — доктор спросил:

— Если вердикт султана окажется не в мою пользу, какую защиту вы можете предоставить моей жене и ребенку от Джафера? Они не должны принадлежать ему. Чтобы обеспечить их безопасность, я, возможно, могу предложить вам сейчас что-нибудь ценное. Все, что пожелаете.

Посол оценил стремление Эззедина побыстрее разобраться с последствиями.

— Я подумаю об этом. Но, доктор, займитесь сейчас же моими ногами — они болят.

До зависящего от ветра возвращения в Константинополь оставалось меньше недели, и посольство получило приглашение к королеве на торжество в честь третьей годовщины неудавшегося испанского завоевания. В помещении было жарко и душно, от каминов и факелов на потолке плясали узоры из теней и света — то языки, то демоны. Эззедин попытался встать у окна, поближе к толике прохладного воздуха и серого дневного света, но толпа, застенчивость и собственные заботы выпихнули его в заднюю часть Зала аудиенций. В это же самое время церемониймейстер скользил по комнате, подавая сигналы: прекратить песню, поскольку вот-вот начнется речь, а после нее из другого угла должна была зазвучать новая песня.

Эззедин, проведший уже несколько месяцев в Лондоне, почти привык к этому холодному, темному королевскому двору детских размеров, пародии на богатство и пышность, ожидающие его дома. А вот музыку в некотором смысле полюбил. Он слушал, рассеянно размышляя, и в конце концов решил, что попросит ноты — заберет их с собой в Константинополь, если они написаны по той же системе, которой пользуются турецкие музыканты. Если в Константинополе доктора посадят за содеянное, за вежливую (и дипломатичную, как он будет настаивать) терпимость к вероотступничеству иноземцев, если его выставят богохульником лишь потому, что Джафер бин Ибрагим возжелал жену Махмуда Эззедина, он, по крайней мере, вернется домой с чем-то ценным. Но нет, нет! Его не посадят в тюрьму, потому что бин Ибрагиму не поверят. Эззедин — слишком ценный слуга султанской семьи, бесспорно преданный и благочестивый человек. А может, его не посадят, потому что Джафер бин Ибрагим не удовлетворится временной мерой и настоит на казни, чтобы забрать собственность Махмуда Эззедина насовсем. Но посол защитит доктора. Он все объяснит султану. Ведь все упирается в лояльность, а в этом смысле Эззедин безупречен.

Посол улыбался, наблюдая за происходящим. Королева попросила пересказать историю ее обращения к своим войскам. Граф Эссекс поклонился и начал пафосную речь:

— Не мягкая женщина, но строгий монарх обратился к суровым мужчинам в Тилбери^{19}, воинственным гласом призывая из горних…

И тут какой-то из менее знатных дворян протиснулся в первые ряды лордов и леди, которые переминались с ноги на ногу, скрывая усталость. Казалось, он нарочно привлекал к себе внимание, расталкивая всех, кто попался на пути, включая фаворита королевы посреди тирады.

— Негодяй, ты обезумел? — крикнул кто-то.

Рассмеялся паж. Какая-то графиня ударила спотыкающегося дворянина по пальцам, когда он потянулся к ней, а потом несчастный рухнул на пол, содрогаясь всем телом. На его губах выступила пена, и он заговорил на неизвестных языках. Какой-то великан позади толпы шагнул было навстречу суматохе, но его остановило легчайшее прикосновение женской руки.

Эссекс решил проигнорировать помеху и продолжил выступать — его чутье на политические жесты в нужный момент всегда оставляло желать лучшего. Вскоре его заглушили крики.

— Он одержим демоном! — громким шепотом заявила одна из фрейлин королевы, а другая мгновением позже выкрикнула те же самые слова, но как плохая актриса, неубедительно и без малейшего следа тревоги.

Эззедин наблюдал: лежащий на полу лорд был во власти конвульсий, его глаза закатились, подбородок увлажнился; королева следила за происходящим не шевелясь, хотя слегка наклонилась вперед на своем троне, чтобы лучше видеть. Эззедин мог бы спросить разрешения у своего посла, но ему такое не пришло в голову. Случись все иначе, возможно, он воссоединился бы со своей нежной женой и толстым сыном в доме на холме, вблизи от самого синего моря в целом свете. А еще его могли бы убить на французском корабле, возвращающемся в Константинополь (при прямом участии Джафера), или казнить за вероотступничество по возвращении (при косвенном участии Джафера), или… Эти вероятности не имеют значения: он не прожил иные жизни и не умер иной смертью. А все потому, что не обратился к послу за дозволением позаботиться о пораженном болезнью англичанине.

Когда доктор Эззедин — конечно, одетый как магометанин — склонился над бьющимся в конвульсиях английским лордом, в зале вряд ли нашелся бы человек, который не сжался внутренне от коллективной национальной памяти при виде такого зрелища: сарацин, присевший на корточки возле своей жертвы-крестоносца. Магометанский врач извлек из-под мантии изогнутое орудие из полированного дерева длиной в ладонь, и тем самым довершил свое превращение в одного из Сулеймановых убийц — в тюрбане, со смертоносным кинжалом с резной рукоятью. И все же ни один англичанин не выступил вперед, чтобы спасти павшего товарища, если он и был таковым, а сама королева только склонила голову набок, зачарованная театральным действом, развернувшимся подле ее трона.

Эззедин опустился на колени рядом с трясущимся мужчиной и быстро сунул ему в зубы отполированный до блеска деревянный полумесяц. Стражник решил, что с него хватит, и зашагал вперед, на ходу опуская алебарду, но не кто иной, как сама королева велела ему оставаться на месте. Как следует затолкав скользкую деревянную штуковину между стиснутыми челюстями, Эззедин схватил дергающиеся руки лорда и прижал к бокам. Лишь потом доктор наконец-то вспомнил о протоколе.

— Ваше величество, наипочтеннейшая, прошу меня простить… — сказал он.

Затем повернул Генри Фэрли, третьего барона Морсби, на бок, обратив его лицо прочь от королевы (вследствие чего повернулся к ней спиной и лорда вынудил сделать то же самое, но другого выхода не было), поскольку точно знал, что произойдет дальше; собрал щедрый поток баронской рвоты в тряпки, которые извлек из недр собственного одеяния. Королева слегка выдвинула ногу в украшенной драгоценными камнями туфельке из-под юбок, как будто раздумывая, не встать ли, чтобы лучше видеть, но осталась сидеть на самом краешке своего трона в Зале аудиенций.

Наконец, крепко удерживаемый турком еще одну-две минуты, которые тянулись очень долго, барон перестал биться в припадке. Закрыв глаза, вжав голову в плечи по самые уши и отвернувшись, притиснув кулаки к щекам, английский лорд как будто вновь стал ребенком и погрузился в беспамятство. Произведенная им мерзость была стерта и спрятана милостивым доктором, который столь же незаметным движением убрал изогнутый кусок дерева, помешавший англичанину проглотить собственный язык.

Наблюдательная королева, которая всегда славилась умением соображать быстро и мыслить стратегически, сразу поняла, что Морсби не одержим демоном и что мусульманин не причинил вреда христианину, а скорее исцелил его, и что барон теперь явно не способен жить при дворе, вследствие чего должен будет вернуть некоторые ценные королевские патенты в королевские руки. Елизавета была в некоторой степени готова к такому повороту и предварительно проинструктировала двух своих дам провизжать что-нибудь о демонах, если они увидят, как барон Морсби бьется в конвульсиях — ведь все уже давно украдкой насмехались над этим, рассказывая друг другу, что с ним такое иной раз случается без свидетелей или в компании единственного доверенного слуги.

Джафер бин Ибрагим предпочел бы, чтобы высокомерного и коварного врача заперли в его комнате, а затем — в каюте на корабле, идущем домой, и не выводили, пока визирь не будет готов предъявить ему обвинения. Но это был официальный повод, и посол настоял, чтобы на торжестве присутствовало все посольство без исключений. Тем не менее, Джафер отвел доктора в сторону, прежде чем королева вошла в зал, и с тревожной улыбкой произнес несколько фраз по-арабски: «Я надеюсь, вы сможете объяснить свою позицию султану более убедительно, чем могли бы мне или послу. Я искренне надеюсь на это. В противном случае мы все столкнемся с утратой». Возможно, этого будет достаточно, чтобы доктор сбежал до того, как они доберутся до Константинии. Дом этого человека был так восхитительно расположен на холме. Во дворе находился фонтан с колодезной водой, чистой и пригодной для питья, прохладной круглый год. С ребенком рано или поздно придется разобраться, но султан, конечно, не станет препятствовать браку. Вдова сочтет большой удачей найти себе новую партию. Узнав о преступлениях и исчезновении своего мужа, она ухватится за это предложение.

Не прошло и сорока минут, а Эззедин уже возился с бьющимся в конвульсиях, блюющим английским лордом, дамы кричали «Демон!», ленивые лорды безучастно наблюдали, как магометанин вертел и крутил тело их соплеменника, в то время как королева высунула единственный изукрашенный драгоценностями пальчик из-под многочисленных юбок. Джафер бин Ибрагим превратился в ничто, в свободно парящие глаза и уши, и в этом могущественном облике заметался по залу, собирая бесценные сведения. Он испытывал физическое удовольствие, покидая тело таким образом, перетекая с произвольной скоростью на любое расстояние, незаметно скользя под потолком или у ног собравшихся, заглядывая им в рот, а оттуда и в голову — он был способен на все, стоило лишь постараться.

Джафер проплыл рядом с дамами, кричащими «Демон!», и увидел, как они переглянулись, а затем услышал тайные слова, которые каждая хранила в своем разуме: они не думали, что в происходящем замешаны демоны, а просто действовали по инструкции. Тело бин Ибрагима далеко в другом конце зала содрогнулось от удовольствия, доставленного этим присвоенным знанием. Он не возбуждался так сильно, если трудилось его материальное тело — например, когда он проник один в библиотеку городского дома графа Эссекса, будучи гостем этого пэра, и быстро прочитал все письма, какие нашлись на столе. Там, в одиночестве, вовлеченный в физическом смысле в опасный акт вторжения, он чувствовал удовольствие — и очень сильное, — но оно не шло ни в какое сравнение с приливом крови и дрожью в чреслах, которые стали вознаграждением за нынешнее развоплощение. Благодать ангелов Аллаха наполнила Джафера, его душа взлетела над юбками этих дам, проникла в разум графа Эссекса, барона Морсби и даже соотечественника, доктора Эззедина. Что узнал бин Ибрагим? Что не открылось ему, пока его тело испытывало такие небесные ласки, как будто вечное наслаждение в раю началось раньше всякого разумного срока?

В ту ночь на королевской барже, где искусственные огни расцветали на фоне неба и заливали красным пламенем Темзу, в которой прыгали и резвились механические морские свиньи с людьми внутри, королева сказала османскому послу, что его врач — великий мастер своего дела и что она благодарна ему за то, что он сохранил жизнь ее верному пэру. Она захотела преподнести посольскому врачу подарок в знак королевского уважения. Подняла руку, и прислужник вручил послу кольцо с голубым камнем. Посол произнес нужные слова — такие дипломатические процедуры происходят по сценарию и после многочисленных повторений выполняются рефлекторно, механически. Было ли суждено кольцу найти палец врача, которому оно предназначалось? Такие вещи нелегко узнать, и ни одну из сторон это не волновало.

Ибо в этот самый момент Аллах прошептал на ухо послу решение всех проблем и неприятностей, ожидающих его по возвращении в Константинополь, где хотелось бы почивать на лаврах и наслаждаться султанской милостью. Аллах сообщил послу точные слова, которые следовало повторить английской султанше, и оттого, что так повеяло небесной мудростью, все невзгоды исчезли без следа.

Не подозревая о разговоре между королевой и послом, Эззедин провел два дня, собирая вещи, мысли его блуждали, пока он сам прогуливался в садах резиденции посольства, чтобы снова набраться решимости. Он каким-то образом обратится непосредственно к султану. Он будет умолять. Нет, он не станет умолять. Он открыто заявит о своей любви к семье владыки и объяснит, что Джафер взалкал его жену. Султан тем скорее сжалится над ним, чем честнее и мужественнее он объяснится.

А если его приговорят к смерти, он, по крайней мере, составит план побега для Саруки. Кто бы мог ему помочь?..

Несмотря на страстное желание вернуться домой, трепет перед тем, что будет дальше, замедлял доктора, иногда вынуждая его застывать на несколько минут. Стряхнув с себя оковы жути, преисполненный надежды, он потратил дополнительное время на упаковку и складывание огромного количества новых и хрупких предметов: жидкостей, семян и черенков, которые подарил ему друг, доктор Ди, во имя общей любви к знаниям «и ради нашего Создателя, под каким бы именем мы ни восхваляли Его и какими бы методами мы Ему ни поклонялись». Типичная провокационная манера речи его английского друга. «Когда-нибудь вы покажете мне свои сады».

За две ночи до того как делегация должна была покинуть Лондон и отправиться в Дептфорд на ожидающий их корабль, идущий в Константинополь и Новый дворец, посол вошел в покои Эззедина. Он впервые за все месяцы их пребывания в Англии пришел к врачу сам.

— Мой доктор. Мой друг! — Даже если бы Эззедин не столь остро чувствовал подступающую тревогу, он бы все равно заметил, что посол выражается причудливо. Коротышка-евнух сел на кровать врача, вытянув ноги, и вид у него был весьма взволнованный — но почему? — Султан сообщил мне о своих пожеланиях. Он доволен нашей экспедицией к англичанам и условиями соглашений, которые мы с ними заключили. Он упоминает вас, в частности, как человека, достойного высокой чести.

— Он упомянул меня? Я абсолютно недостоин такого дара.

Вот так! Угроза Джафера бин Ибрагима устранена. Махмуд Эззедин вел себя как ребенок, и ему стало стыдно за то, что он усомнился хоть на миг в покровительственной любви своего владыки.

Посол наклонился вперед, положив мягкие ладони на толстые бедра.

— Да, это весьма ценный дар… и чтобы заслужить большего, о, можно сделать что угодно. По крайней мере, я бы ни перед чем не остановился.

— Естественно.

— И султану особенно приятно использовать вас для умножения славы империи, для укрепления доверия в дальнейших переговорах между ним и английскими неверными — восхвалим же его великую мудрость!

Эззедин не ответил.

— Вы сомневаетесь в его великой мудрости, в его стратегии в принятии решений?

— Разумеется, нет. Разве я способен на такую глупость? Я не претендую на то, чтобы считать звезды на небе.

— Тогда возрадуйтесь, мой дорогой друг. Ибо он избрал вас для того, чтобы совершить нечто великое. Такое можете сделать только вы. Стать цементом, тем самым мостом, который он строит между Лондоном и Константинией.

— Вы говорите так, словно цитируете мирный договор.

— Неужели? — Посол хихикнул. — Махмуд! Действительно, договор! Вы должны стать живым воплощением договора! Вы получаете подарок немыслимой ценности! Он его вам вручает! Я завидую!

— Когда он сообщил вам об этом?

— Странный и неуместный вопрос. Лучше спросите, что вам следует сделать, чтобы остаться достойным его необыкновенного доверия и великодушия. А теперь приготовьтесь, мой дорогой друг. Приготовьтесь излиться потоком благодарностей. Ибо, когда это произойдет, я должен точно отметить, что вы сделаете и скажете, ведь в конце концов я предстану перед султаном, чтобы пересказать слово в слово, как на вас подействовал его дар. Вы готовы? Каждый ваш жест, каждое ваше слово — я готов запечатлеть в своей памяти мельчайшие подробности.

— И я не буду присутствовать, чтобы лично выразить ему свою благодарность?

— Это маловероятно. Но ваша жена и ребенок там будут, когда я опишу вашу реакцию. И султан отнесется к ним соответственно.

Эззедин стоял, недвижный и бессловесный, тщетно желая обрести власть над собственным пульсом, и слышал, как мысли медленно блуждают кругами, бесполезные и растерянные…

— Готовы ли вы выразить свои чувства? Совершенно, абсолютно готовы?

В этом поступке была доброта, переплетенная с жестокостью, неразрывно связанная с ней. В последующие годы, когда Эззедин воспроизводил эту сцену, пересказывал историю в тишине или одиночестве, он мог оценить заботу, проявленную евнухом в должный момент. Посол дал Эззедину время вспомнить про навык, которым должен обладать любой придворный: умение скрывать свои мысли. Он предупредил Эззедина, что придется приложить неимоверные усилия, но провал повлечет за собой еще более тяжкие последствия, порождая угрозу для его жены и ребенка.

Посол развалился на кровати и занялся приятным делом — потягиванием эля, вкус которого ему предстояло с большим трудом забыть еще до возвращения. О том, что они его пробовали — все, кроме бин Ибрагима, — никто не посмеет рассказывать. (Вода на этом грязном острове была недостаточно чистой для питья; через несколько недель после прибытия Эззедин получил одобрение посла и проинструктировал всех членов посольства, что английское пиво и вино можно употреблять, и это не грех, поскольку они не алкоголь, а, соответственно, английская дождевая вода и бычья кровь.)

Эззедин не стал готовиться к худшему, что мог себе вообразить. Вместо этого он сразу подумал о своем доме, о Саруке и Исмаиле, о животных и травах в саду, о часах, проведенных при дворе султана, и о том удовольствии, которое все это принесло ему в жизни, о глазах жены и запахе дыхания сына, когда тот был младенцем. Он даже насладился предвкушением, которое испытывал, находясь в Англии и думая о возвращении ко всему этому. Это был очень мудрый выбор: поскольку своим ответом он должен был всё защитить, он держал это на переднем плане разума, ставя ценность и важность превыше боли, которую мог ощутить от утраты. Таков был лучший способ заботиться и любить. Эззедин несколько раз сглотнул слюну, и незримое лезвие все время вонзалось ему в горло, а в желудке закипала кислота.

Он глубоко вздохнул, и когда был готов — посол не торопил его, — пробормотал сквозь слезы:

— Не терпится узнать, как я могу угодить нашему султану наилучшим образом.

В конце концов, когда евнух в витиеватых выражениях разъяснил суть Эззедина-подарка, Эззедин-человек спросил, не согласится ли посол передать письмо его жене — сохранить послание в тайне и при необходимости прочитать ей вслух.

— С радостью, — ответил толстячок, сам преисполнившись любви и благодарности к доктору за то, что тот сыграл свою роль так плавно и без сопротивления. Теперь он был столь добр, что Эззедин пожалел о причиненных послу неприятностях и понадеялся, что султан похвалит евнуха за предложенное решение и произнесенную ложь, поскольку было совершенно немыслимо, чтобы все это задумали в Константинополе. Письмо жене было существенной просьбой, и в последующие годы Эззедин иногда даже прощал посла за то, что тот ее проигнорировал.

После завершения пьесы — комичной истории о женщине, которая вела себя с мужем жестоко и непокорно, пока он не приструнил ее с помощью голода, — посол встал перед королевой на том самом месте, которое покинули актеры. Он призвал доктора Эззедина выйти из толпы и присоединился к нему. Некоторые актеры кружили в дальней части зала, спорили из-за места, откуда можно было как следует увидеть и услышать аристократов и набраться опыта, необходимого для убедительного воссоздания на сцене их самих и их предков.

— Завтра, великая королева, — начал посол, — мы отплываем от ваших берегов, успешно выполнив задачу, поставленную нашим владыкой-султаном, ибо мы обрели на этом острове мир между народами и любовь к вашему великому королевству. Мы узрели народ настолько довольный жизнью и процветающий, насколько это можно себе представить. Советников мудрее всех, кого мы когда-либо знали. И королеву, которая возглавляет державу — правит без короля, но с мощью и мудростью, которым может открыто позавидовать любой король или даже султан.

Елизавета улыбнулась этой речи, а ее советники и сопровождающие их лорды и леди поклонились и тихо зааплодировали.

— Как думаешь, ты мог бы сыграть турецкого евнуха? — прошептал актер одному из своих стройных молодых коллег, все еще в платье после выступления в роли сварливой жены. — Если мы положим подушку тебе под рубашку? А причиндалы привяжем и затянем между ног?

— Мурад Великий — третий османский султан, носящий такое имя, Хранитель Двух Святынь, Халиф Халифов, — зная, что Махмуд Эззедин оказал услугу ее величеству Елизавете, королеве Англии, Франции и Ирландии, Защитнице Веры, очень гордится тем, что знания мастера Эззедина в области медицины делают его одним из самых уважаемых мудрецов, проживающих в наших краях, — и поэтому наш султан желает преподнести вам подарок, чтобы всякий день, прожитый в добром здравии, напоминал вам о добрых отношениях между нашими королевствами, о дружбе, словно мост соединяющей нашу империю и вашу собственную. Чтобы вы могли повелевать и извлекать пользу, какую сочтете нужной, чтобы вы могли царствовать во здравии столько, сколько отмерено монарху, Махмуд Эззедин, врач турецкого султана, останется в Англии и будет исполнять желания вашего величества до тех пор, пока сможет приносить вам удовлетворение.

— Столь дружественные и любезные отношения между нашими народами навсегда останутся одним из моих главных поводов для гордости за все время правления, — сказала Елизавета. — Пожалуйста, поведайте своему султану, что английская подруга благодарит его за доброту.

Она устремила на доктора Эззедина внимательный взгляд, подмечая всякую мелочь, которую могла рассмотреть на его лице повыше бороды и усов.

— Доктор. Желаете ли вы сами такой судьбы? Жить среди нас, англичан?

— О великая королева, я желаю служить моему султану, и если он повелел, чтобы я служил вам, то я тоже этого желаю, со всей душевной теплотой. Служить вашему величеству — значит служить ему. Таковы мой долг и радость.

— Красиво сказано, — проговорила она, когда доктор поклонился.

Эссекс громко рассмеялся.

— Но ведь он не сможет жить здесь, среди нас, вечно? Он же магометанин?!

Королева посмотрела на дерзкого фаворита, тем самым вынудив его умолкнуть, а затем перевела смягчившийся взгляд на коленопреклоненного, склонившего голову турка.

Итак, в конце августа 1591 года Махмуда Эззедина впервые превратили в подарок.

Корабль ушел без него. Его бросили. Еще до того, как он успел передать письма своим сыну и жене.

То ли насмешница-судьба, то ли смердящие демоны вышвырнули его на крошечный, влажный и ветреный остров, невероятно далекий от цивилизации, от дома, от любви, и он остался там, словно потерпевший кораблекрушение, будто пария. Он стоял один на этом острове, населенном, как в детской сказке, дикарями, еретиками и слабоумными, а больше всего профессиональными лжецами, чьи речи неизменно сбивали с пути истинного. То, с какой быстротой все изменилось, могло бы привести в замешательство самого Господа, если бы Он решил взглянуть на происходящее: за считаные месяцы — считаные дни! — уважаемый и удачливый человек превратился в раба; человек, знавший свое почетное место, сделался объектом чужой щедрости или презрения. Он почти мгновенно был отрезан от своей преданной семьи, от своей страны, оторван даже от любящего Бога и брошен скитаться в одиночестве в пустыне вдали от всего, чем дорожил.

И все, пряча фальшивые улыбки, поздравили его с изгнанием.

Когда жизнь преподносит людям награду за наградой, воздавая должное их уму, они начинают верить, что ум способен бесконечно служить защитой, что им отведено заслуженное, незыблемое и привилегированное место в мире, сотворенном Аллахом, что они по сути своей никоим образом не схожи — и никогда не будут схожи — с теми, кому не повезло. Но Махмуд Эззедин, начав свое долгое и неуклюжее погружение в дипломатию и шпионаж, придворную политику, интриги иноземцев, религиозные войны, был огорошен, словно человек, попавший в ловушку событий, выходящих за рамки его понимания. Он поглупел — или вынужден был признать, что всегда был глупцом. Он упустил из виду симптом, а когда его предупредили, отреагировал инстинктивно и бестолково. И так случилось, что в ту эпоху, когда лишь везучие доживали до пятидесяти, у Махмуда Эззедина десяток лет отняли с той легкостью, с какой воришка срезает кошелек в переполненном театре.

Десять лет спустя, когда доктора рвало посреди шотландской пустоши, где рядом не было ни души, он понял, что от высокомерия и глупости так и не исцелился.

Махмуду Эззедину предстояло стать подарком — олицетворением чьей-то щедрости — еще четыре раза.

— Все еще ничего? — спросил Роберт Сесил^{20}, вытирая глаза с таким видом, словно именно он лежал в постели изнуренный, сам себя измучив голодом, и развлекал сидящую рядом Смерть.

— Выпила глоток вина.

— Но не поела?

Придворная дама покачала головой, поэтому Сесил прошел мимо нее и опустился на низкий табурет рядом с королевской кроватью, испытывая легкую боль в горбатой спине.

— Ваше величество.

— Мой пигмей… — прохрипела королева.

Она вот уже пятые сутки отказывалась от еды.

— Я попробовал бульон. Если позволите заметить, он столь же хорош, как и все, что вам когда-либо случалось отведать.

Елизавета закрыла глаза. Она так исхудала, что кости можно было разглядеть под тонкой кожей рук; в этой женщине, с точки зрения Сесила, не осталось ничего величественного, ничего царственного или прекрасного, подобающего владычице, и все-таки, сидя рядом, он ощущал внутри искорку былого трепета, который испытывал в детстве, наблюдая из темного уголка за отцом, поддерживающим ее власть на пике могущества с усердием садовника в пышно цветущем саду. Он увидел, как Елизавета погружается в дрему, потер ноющее плечо и стал ждать, когда она проснется.

И ее величество открыла глаза. Сесил вновь принялся настаивать на том, чтобы она поела, но Елизавета прошептала:

— Я получила такие чудесные сведения. Из-за границы.

Она ждала, хотела, чтобы он спросил, в чем дело — даже в нынешних условиях пыталась распалить в нем интерес.

— Мадам?

Она слабо улыбнулась и объявила:

— Я жду ребенка.

Сесил склонил голову и снова попытался поднести чашу к губам своего монарха.

— Англия, — провозгласила она, затем отвернулась.

Возможно, ребенка следовало назвать Англией; возможно, она носила в своем древнем и девственном чреве всю нацию. Вероятно, подумал Сесил, королева нарочно изъясняется поэтично или завуалированно: она, измученная голодом и болезнью, готова наконец-то обсудить давний, мучительный вопрос о своем преемнике. Поздновато.

У двери Сесил спросил, часто ли королева высказывала эту фантастическую идею.

— Она пару раз говорила что-то подобное, — призналась камеристка.

И поэтому государственный секретарь попросил даму со всей возможной любезностью, чтобы она никому ничего не пересказывала, но даже для его собственных ушей слова прозвучали как угроза. Он желал иного — желал, чтобы его голос звучал плавно и чарующе, чтобы его лицо вызывало привязанность и доверие. Жизнь стала бы гораздо проще, если бы он не выглядел так, словно постоянно строит козни, собирается что-то потребовать, возразить или пригрозить. Но этот навык его тело тоже не желало приобретать.

Даже подобие угрозы не помогло замкнуть рты, уши или двери, ибо на следующий день в приемной Сесила обнаружился не кто иной, как Джеффри Беллок собственной великанской персоной: дождавшись появления государственного секретаря, он попросил выделить немного времени, причем не стал утруждать себя вежливостью.

— Пока не родилось королевское дитя, сэр, — тихо сказал Беллок, когда Сесил попытался от него отделаться, и поэтому Сесил, пряча страх, открыл незваному гостю дверь, предупредив, что у него в распоряжении лишь несколько быстротечных минут.

В самом кабинете Сесил носом указал Беллоку на складной табурет с кожаным сиденьем, самую низкую точку, которую мог предложить. Но даже после того как сам устроился в большом кресле на возвышении, Беллок продолжал смотреть на государственного секретаря сверху вниз.

— Какому делу вы теперь себя посвятили, Джефф? Благородным пенсионерам^{21}?

— Посланникам королевы, сэр, — сказал Беллок. — Уже больше десяти лет. Мистер Уолсингем проявил в мой адрес великодушие, пока был еще жив.

— Вы действительно осколок очень старых времен. Древний дождевой червяк.

— Дождевой червяк, милорд?

Сесил беззвучно рассмеялся.

— Мой отец и мистер Уолсингем так называли подобных вам — тех, кто копошится в грязи.

— Ваш отец и другие джентльмены были добры, признав мои невеликие заслуги.

— Сколько я историй наслушался в детстве о таких парнях, как вы. О вашем отчаянном героизме. О том, как вы прятались под кроватями католиков, в самой гуще событий. Вечно в опасности. Вы спасали всех нас от папистских козней, от дурных старых времен. Когда вы начали ловить католиков?

— С тех пор, как мне исполнилось девятнадцать, сэр, может быть, немного раньше. Примерно в то время, когда я был во Франции с мистером Уолсингемом.

— Ну и что же случилось сегодня? Пришли просить об одолжении?

— Нет, милорд. Я пришел как своего рода посланник. По тому же самому вопросу.

— Ловле католиков?

— Да, сэр. И я пришел от имени куда более благородных людей.

— Ах. — Сесил откинулся назад и склонил голову набок.

— Мы так поняли, она отказывается от еды, милорд.

— Вы это слышали в канцелярии посланников? Сплетни.

— Как я уже сказал, сэр, меня прислали частным образом.

— Очень драматично, Джефф. От актерства так и не избавились? Сплошной театр.

Беллок вызвался выполнить эту задачу добровольно, за ужином согласился пересказать государственному секретарю мнение мистера Била и прочих джентльменов и потребовать каких-нибудь действий; он собирался настаивать, пока Сесил не прислушается. «Помыслы у него такие же кривые, как и спина», — подумал Джефф. Встретив Сесила в какой-нибудь гостинице, он бы не доверил ему свой багаж.

— Вы на своем посту все еще новичок, сэр, и, возможно, некоторые вопросы пока что не привлекли вашего внимания. Во времена вашего отца могло показаться, что это достаточно отдаленная проблема, которую можно оставить без ответа, но теперь, сэр, джентльмены послали меня, чтобы сообщить вам следующее: с вопросом необходимо разобраться срочно. Тот факт, что она отказывается от еды, эту срочность лишь усугубляет. Ее разум, как вы и сами знаете, помутился.

— Кто вам это сказал? Как вы смеете говорить о…

— Темп событий грозит перейти в галоп, сделав любые приготовления бесполезными, сэр Роберт. Если мы хотим, чтобы все прошло мирно, нужна определенность. Нет ничего постыдного в том, чтобы обсуждать это здесь и сейчас, за закрытыми дверями. — Джефф неумолимо гнул свою линию. — Король Яков может считать, что Англия у него в кармане, но дела обстоят иначе.

Сесил поморщился и потер горбатое плечо; с точки зрения Джеффа это выглядело неуклюжей актерской попыткой изобразить, будто его ударили ножом в спину.

— Ну и как же они обстоят? О ком речь? Вы слишком много о себе…

— Кое-кто беспокоится.

— Надо же, какая неожиданность! Совсем как дождь!

Беллок промолчал. В подобных делах, если разговоры становились бесполезными, ему всегда помогал собственный внушительный вид. Он понял это много лет назад, когда зарабатывал на жизнь, помогая выбивать долги, реальные или подразумеваемые, из состоятельных людей.

— Итак. — Роберт Сесил забрался в кресло с ногами, оставаясь спиной к свету из окна, и положил на стол руки с растопыренными пальцами. — Мы имеем дело с компанией анонимных сплетников. Они посылают гонца-великана допрашивать государственного секретаря ее величества и требовать от него мер по противозаконному вопросу, который связан с еще не наступившим событием. Вы же знаете, у меня нет права голоса в этом смысле. Наследование просто… состоится.

— Они интересуются, милорд — как люди, повидавшие темнейшие времена и худшие преступления католиков и преданно защищавшие ее величество от вторжений и козней, — сможет ли претендент на трон принести с собой мир и можно ли положиться на то, что он не станет сжигать своих подданных заживо прямо на улицах. Кажется, вопрос сформулирован достаточно четко. Они требуют недвусмысленного ответа: он протестант или нет?

— А-а. — Сесил рассеянно махнул рукой, как будто отгоняя муху, и обмяк в кресле, позабыв о попытках казаться массивнее, чем на самом деле. — Да разве кому-то придет в голову, что это не так? Он говорит, что протестант. Он ходит в протестантскую церковь каждую неделю. Если это все, что их беспокоит…

— Если он католик, они не пустят его в Англию. Если они поверят, что он католик, милорд, рано или поздно начнется война — или гражданская война. Снова будет бойня. Католики воспрянут, чтобы приветствовать его, и начнут убивать. Я был в Париже с мистером Уолсингемом во время резни в канун дня Святого Варфоломея.

— Я видел пьесу.

— Все было хуже, чем в пьесе.

— Да уж, аргумент.

Но эта тема, казалось, измотала Сесила. От его гордости и бахвальства ничего не осталось. Он снова потер плечо и налил себе немного вина, не предложив своему мучителю.

Беллок продолжал давить:

— У Якова есть испанский мальчик, который дает ему советы в постели.

— О, у Якова всегда были любимчики. Ни один не продержался долго.

— Они все католики.

— У вас по-прежнему имеется сеть разведчиков в Шотландии, Джефф?

Вместо ответа Беллок открыл кожаный футляр, который все это время держал под мышкой.

— Мы кое-что приготовили для вас. Краткий отчет.

— Опять эти «мы»? — Сесил не мог долго изображать спокойствие. — Сколько вас, смельчаков?

Беллок развернул листы и положил их на стол Сесила. Они были озаглавлены изящным секретарским шрифтом^{22}: «Хронология несомненных фактов относительно ЕГО деяний».

Если Сесил и был впечатлен или удивлен предоставленным сведениям, Джеффри Беллок этого не заметил. Сообразив, что великан не собирается отвечать, кто его послал, горбун хмыкнул и снизошел до того, чтобы опустить взгляд и приступить к чтению. Он задавал вопросы, не поднимая глаз. Когда Беллок получил эти свидетельства? И сколько времени прошло, пока он все записал? И кому еще он рассказывал о том о сем? Сохранил ли аналогичные краткие отчеты по другим вопросам, связанным с разведкой? Кто скрывается под псевдонимом Урсиний? И почему, если Беллок — «Прошу прощения, если эти ваши анонимные джентльмены…» — располагали таким обилием фактов, они все еще не отыскали ответ на самый важный из вопросов, а вместо этого докучают Сесилу, требуя выяснить, «является король Шотландии Яков VI, вероятный наследник английского престола, тайным католиком или нет?»

Вся информация в папке была двусмысленной, почти умышленно раззадоривающей воображение, как будто ответ и отсутствие ответа постоянно качались туда-сюда на чашах весов. Вот, к примеру: торговец свечами из Эдинбурга выиграл контракт на поставку в сам Холирудский дворец^{23} определенного количества свечей каждую неделю. Это была отличная возможность наконец-то поместить глаза и уши внутрь королевской резиденции Якова VI. Но после того как торговец повысил цены до, по его мнению, посильного для королевской семьи уровня, его перестали интересовать смешные деньги, которые он зарабатывал, продавая информацию в Лондон. Чем ближе он подбирался к миру Якова, тем меньше времени уделял ответам на зашифрованные письма. Однако то немногое, что он написал, дразнило: в своем заключительном отчете за 1590 год торговец упомянул, что из заказанных дворцом свечей часть он собственными руками поместил в серебряные подсвечники с распятиями, хранившиеся в небольшой часовне, отдельной от главной часовни дворца. «И когда я должен был прикрепить их, сэр, к этим подсвечникам, мне разрешили войти только в переднюю часть часовни. Остальное было скрыто от моего взгляда длинной черной занавеской, сквозь которую я не мог ничего увидеть и не осмелился подглядывать, поскольку там был стражник. Он следовал за мной по всему дворцу, когда я доставлял и разносил свои товары, позволяя и запрещая входить в определенные комнаты, приказывая не забираться дальше положенного и отворачиваться лицом к стене, когда кто-нибудь шел к нам по коридору или когда звучал рог, колокол или чей-то голос».

Лондон давил на торговца, чтобы тот завербовал дворцовых слуг, но он ответил молчанием. На вопрос, не пытался ли торговец сперва поговорить со стражником о незначительных вопросах, а затем — о важных, ответом вновь стало молчание. К тому времени, когда Беллок планировал отправиться в Шотландию, чтобы собственноручно проучить нерадивого соглядатая, хозяин Беллока, Уолсингем, умер, и планы изменились. С этого момента докладами разведки могли заниматься только мистер Сесил или граф Эссекс, а Беллок отошел от секретных дел, вышел на сцену в ином качестве — начались его годы в роли посланника королевы, годы беспокойства и скуки.

Хронология несомненных фактов относительно ЕГО деяний.

Сесил поднял глаза.

— Потрясающе, Джефф. Кто же сорвал покров тайны с этого поразительного факта? Я вас умоляю. Якова должным образом воспитали кальвинисты. В детстве никто не считал его католиком.

Беллок ответил теми же словами, которые он и джентльмены, пославшие его сегодня, использовали много раз:

— Папа отлучает Елизавету от церкви и велит ее подданным восстать и убить ее, но он не делает этого с Яковом, который схожим образом утверждает, что он протестант.

Сесил пожал плечами и вернулся к чтению.

— Да-да, но женился он на протестантской принцессе.

Беллок не остался в долгу:

— Которая в 93-м…

— И, милорд, некоторые считают, что брак с протестанткой мог быть заключен с благословения папы, чтобы заставить нас поверить, будто он не идолопоклонник.

— Ах. Значит, если вести себя как протестант — это доказывает, что ты католик?

— В некоторых случаях, как вы прекрасно знаете, милорд, — да.

— А где в то время были вы? — прервал чтение Сесил. — Когда Марию держали в Чартли^{24}?

— Я был там, — сказал Джефф.

— Что-то припоминаю, — Сесил внимательно посмотрел на него.

— Она мне про него рассказывала. Про Якова.

— Вы были так близки с Марией?

— Был. Она говорила о своем сыне как о католике.

— Она говорила с вами? О нем? А-а, так вы были рядом с нею до конца?

— Да.

— Наверное, это… Хм, Джефф. Мне кажется, вы просто испугались. Вы ненавидите всю семью. Неудивительно, что вы так хотите разобраться с этим вопросом. Вы же его ненавидите? Сейчас не зазорно в этом признаться, — задумчиво проговорил Сесил. — Впрочем, мне кажется, вы никогда не сможете поверить в его честность, поскольку склонны считать его лжецом.

Сесил позавидовал тому, как была организована секретная работа — кто-то сумел заглянуть в личный дневник королевского священника-протестанта, — но скрыл свои чувства и не сделал Беллоку комплимента.

— Они не слишком уж хорошо справились, эти чародеи, — сказал Сесил.

— По-моему, сэр, дело не в этом.

Сесил тяжело вздохнул, устало кивнул: совокупное бремя доказательств окончательно лишило его возможности подыскать какое-нибудь невинное объяснение.

— Это раздражает, — признался он. — По крайней мере, он точно не прилагает никаких усилий, чтобы прояснить ситуацию. — Государственный секретарь дважды начинал говорить снова и останавливал себя, пока не изрек: — Очевидно, этого недостаточно. Я знаю… — пробормотал он после короткой паузы. — Но подумайте сами. — Сесил в последний раз попытался выступить адвокатом дьявола: — Если Яков благоволит католикам, разве наш друг мистер Николсон не стал бы свидетелем этого на месте? Он должным образом рассказывает нам о еженедельном богослужении и не упоминает никакой тайной папистской чепухи.

— Сэр, Джордж Николсон одиннадцать лет был представителем ее величества при дворе Якова. Если, как мы опасаемся, ритуалы и вера Якова предназначены только для того, чтобы продемонстрировать их миру, то мир в данный момент сжат до размеров Джорджа Николсона, которому доверили наблюдать за этой комедией и сообщать о ней в Лондон. Мистер Сесил, позвольте мне объяснить, каково это, когда ты в самом пекле и далеко от дома. Мистер Николсон каждый день проводит время рядом с человеком, которого все считают… следующим. Он знает, что некоторые люди в Уайтхолле смирились или больше не задают вопросов, подобных нашим. Если ничего не изменится, нужда в английском посольстве при дворе в Эдинбурге отпадет сама собой. Когда все закончится, Николсон вернется в Лондон вместе с новым монархом. Может быть, любой посол в конце концов начинает служить только самому себе. Мистер Николсон думает: «Я здесь со следующим, а не там с… предыдущей». И тот шотландец думает: «Вот мистер Николсон, мой первый и самый верный английский подданный, который сделает так, как я скажу, который доложит своим временным хозяевам в Лондоне то, что я велю. Он скажет им, что я протестант, и когда настанет день…»

Беллок наблюдал, как истина неотвратимо пробирается в разум Сесила, а затем воспользовался своим преимуществом:

— Несомненно, человек может устраивать спектакль каждое воскресенье, если зрители выигрывают от того, что верят в правдивость его выступления. Как мало усилий требуется, чтобы сыграть воскресного протестанта: все, что ему нужно — это пойти на проклятую римскую исповедь, когда пьеса закончится. И весь Лондон только и ждет возможности оказать ему услугу, которой он желает больше всего на свете.

У Сесила сделался такой вид, словно он вдруг занемог желудком.

— Господин секретарь, мы опаздываем. Это опоздание чревато серьезными последствиями. Мы считаем, что Англии необходим окончательный ответ.

— Скажите мне хотя бы… поскольку я все понял и согласен, Джефф, да, я согласен… кто такие эти «мы»?

Сесил был откровенно раздражен и пытался сорвать злость на посыльном.

— Советники ее величества, члены парламента, лорды, военачальники.

— Так ли это? Возможно, вы всего лишь один человек, по понятным причинам боящийся семьи Стюартов — вы же практически собственноручно проводили леди на казнь. Откуда мне знать, что через вас со мной действительно разговаривают важные люди?

— Я знаю, что вы и сами обеспокоены тем же вопросом.

Роберт Сесил за время этой беседы ни разу не встал, не желая демонстрировать на фоне Джеффа Беллока свой малый рост и телесную немощь.

— Я в курсе, что вы были креатурой мистера Била, поэтому буду считать, что он один из отважных безымянных. У него имеется целый круг единомышленников? Больше, чем я в состоянии отследить?

Но Джефф придержал язык и дождался от Сесила кивка. Испытывая боль от попыток выглядеть массивным и сохранить тело в вертикальном положении, государственный секретарь немного соскользнул с кресла.

Джефф изложил вывод:

— Если Яков — сын своей матери и Рима, если у него душа и намерения католика, страна не выживет, вобрав его в себя. Его остановят прежде, чем он пересечет Твид. Прольется кровь. Граждане будут убивать граждан. Как в Париже. А если он лжет нам и будет нас дурачить всю дорогу, пока не окажется здесь? Все обернется еще хуже. Для всех. По улицам потекут кровавые реки. Что касается тех из нас, кто помог расправиться с его матерью… Да, я склонен думать, что нам — я же не одинок — лучше бы оказаться в Амстердаме.

— Намекаете, что я сын своего отца.

— Ваш отец бы не позволил…

— Что ж, я — не он. Никто не сожалеет об этом больше, чем я, Джефф.

Сесил, наконец, сдался. Джефф это видел; повторное сравнение с великим отцом сделало свое дело, и Беллок испытал облегчение разведчика, который наконец-то отыскал в замке пружину. Государственный секретарь тем временем продолжал сдавать позиции.

— Давайте говорить без обиняков. Возможно, Яков играет роль и прячет сердце римского тигра. До меня доходили слухи, дескать, призрак мистера Уолсингема все продолжает стенать из-за отсутствия у нас полезных сведений по этому вопросу. Полагаю, я тоже виноват. Вы, мистер Бил и ваше окружение думают, что я был легковерен, принимая спектакль Якова за чистую монету.

— Милорд, ни я, ни кто-либо из моих знакомых никогда не усомнились бы в вашем стремлении позаботиться о королевстве, но если их не убедить, они могут поддержать других претендентов. И не только словами.

— Вот мы и добрались до самого главного. — Волосы Сесила были черными, а борода — рыжей, из-за чего возникало (ложное) впечатление, что он красит то или другое. — Вы не хуже меня знаете, что из… сколько их сейчас?.. двенадцати персон с более-менее сносными претензиями никто не является более привлекательным, чем Яков. Я не думаю, что вы или ваши безымянные друзья жаждете увидеть на троне испанскую принцессу или Антонио Португальского^{26} больше, чем я.

Он налил себе еще вина, по-прежнему не предлагая Беллоку.

— А если ваши друзья ошибаются? Если Яков и впрямь протестант, как сам утверждает, но он не сумеет вас убедить или вы не сможете убедить своих друзей, и они вступят с ним в бой, убьют его — как думаете, что произойдет? Снова вторжения. Испанское, португальское. Еще одна война. И на этот раз колдуны могут правильно направить ветер.

— Нельзя опираться на неосведомленность.

— Ладно, мистер Беллок. Если у вашей группы сложилось впечатление, что вопросы решены, то на самом деле все обстоит не так. Иногда избыток осторожности не помешает, вот в чем суть. Так что же вы предлагаете? Раз уж я столь дурно справился с защитой королевства от неминуемой катастрофы? — Теперь Сесил сделался угодлив, с проблесками уязвленной гордости: — Мой отец, стоит заметить, не потерпел бы такого рода слухов и угроз…

— Нам необходим сценарий расследования, милорд. Одобренный вами. На результаты вы будете полагаться в той же степени, как и мы. Последняя решительная попытка узнать суть Якова, пока не стало слишком поздно.

— Да-да, ладно, я понимаю. Вы спасаете королевство, мой тайный герой из числа парней Уолсингема. Но как вы думаете, если он лжет, то можно ли раскрыть тайну так, чтобы не осталось никаких сомнений?

— С помощью денег, усилий и тщательного планирования — да, милорд, это возможно. По крайней мере, я в этом не сомневаюсь.

— И ответ, в любом случае, лучше, чем неосведомленность и надежда на лучшее. Я согласен.

— Благодарю вас, милорд.

— А теперь расскажите, — проговорил Сесил, пытаясь подавить упрямое раздражение, — что могло бы стать достаточным доказательством состояния незримой души Якова Стюарта? Что удовлетворит ваших друзей? Я не безразличен к их заботам, так что вперед, не стесняйтесь излагать свои догадки. Как вы это сделаете? Он может солгать вам, как и всем остальным. За все годы сбора донесений вы лишь нагнали еще больше тумана.

— Позвольте поразмыслить об этом день-два, раз уж теперь у нас есть ваше благословение. Мне что-нибудь придет в голову.

— Не представляю себе, как вы сможете дать ответ достаточно полный, чтобы удовлетворить всех заинтересованных лиц. Впрочем, ладно. Ступайте. Узнайте правду, будь она проклята, но, пожалуйста, держите рот на замке. Это касается всех вас. Выбирайте себе доверенное лицо. Вам придется положиться на добытые им сведения, и я не буду вмешиваться — но, прошу вас, мне бы хотелось сперва одобрить этот ваш сценарий.

— Разумеется.

Сесил закрыл глаза, потер их, повел челюстью из стороны в сторону, отчего она щелкнула. Его голос изменился, стал менее раздраженным.

— Я действительно ощущаю ответственность. Настал трудный момент. Полагаю, я рано или поздно пришел бы к тому же вопросу, что и вы. Я просто… немного опоздал. — Государственный секретарь вдруг показался смущенным, и Джефф позволил ему в полной мере осознать это чувство. — Я виню себя за недостаток подозрительности. У вас все еще есть друзья на севере? На границе? Или, может быть, дальше? Есть кто-нибудь при дворе Якова, о ком я не знаю?

— Нет, милорд. Мне жаль говорить «нет». Но не могли бы вы послать меня к его двору открыто, чтобы организовать наблюдателей поблизости? Дайте мне документы, как вашему слуге.

Сесил улыбался в потолок ровно столько, сколько потребовалось для демонстрирования непреодолимой социальной дистанции.

— Но ведь вы же не из дипломатов, Джефф. Вы, скорее, знаток кинжалов и трактирных драк. — Государственный секретарь налил себе еще вина и посмотрел на человека в ливрее посланника королевы: великан, казалось, с трудом помещался в комнатке. — И вы известны в католических кругах после всех ваших подвигов. Правила игры изменились. Тюремные камеры теперь ничего не решают. Теперь все не так, как в те времена, когда старые «дождевые черви» делали свою работу. Вам следует подумать о других способах. Чтобы мы могли обрести ясную картину, без изъянов. Вот чего мы хотим. Полная ясность, четкое представление о том, что у Якова в душе.

— А если мы узнаем худшее, милорд? Если Яков — католик?

Слегка вздрогнув от прямоты вопроса, Сесил сосредоточился на том, чтобы провести влажным от вина пальцем по позолоченному ободку бокала, и тот запел. Государственный секретарь поднял брови на Джеффа при этом звуке.

— Испанцы пытались убить моего отца, Джефф. Я не дурак. Если Яков — папист, нам следует хорошенько подумать о том, как защититься. И как быстро подготовиться к иным вариантам будущего.

Джеффри Беллок отнес в канцелярию посланников королевы письмо от Сесила, в котором грядущее отсутствие объяснялось деликатными вопросами государственной важности и заранее прощалось все, что он мог сделать, занимаясь секретными делами ее величества, после чего покинул коридоры Уайтхолла на несколько недель или месяцев.

Королева, храни ее Господь, старая и бездетная, пережила всех убийц, подосланных папами, королями Франции и Испании, королевой Шотландии, а также яростными и воинственными католиками родом из самой Англии. Война против католиков — то теневая, где главную роль играли сладкоречивые шпионы и коварные священники, то опосредованная, заплутавшая и увязшая в голландских болотах, то охота почти вслепую за отголосками заговора, выпестованного шотландской королевой, то подобное пушечному выстрелу реальное вторжение испанской Армады — не закончилась; возможно, она никогда не закончится, даже если в 1601 году события были не такими опасными или очевидными, как когда-то. Неудивительно, что Сесил разленился или принимал желаемое за действительное. Некоторые твердили, что война — дело прошлое, неуместное, и подобные речи Джеффу Беллоку приходилось терпеть слишком часто: от актеров в подпитии, от джентльменов при дворе и от вдовы, которая сдавала ему комнаты.

Возвращаясь к активной работе, Джефф испытывал радость и был полон сил, и все-таки именно сегодня двор казался ему особенно скучным. Все его знакомые по горячим денькам были мертвы или почти мертвы — так ему казалось. Все вели себя так, будто оглохли целиком или частично, пусть молодые придворные и продолжали сражаться за внимание, вымаливать его и выторговывать, а потом хвастаться тем, что им разрешили войти в комнату, примыкающую к другой комнате, которая ведет в еще одну — ту самую! — комнату. Беллок остановился в холле у кабинета капитана королевских посланников. Он ждал. Рядом был стол из цельного древесного ствола, с золотой вазой с коричневыми яблоками на нем, а по яблокам скользили три маленькие сороконожки. Беллок наблюдал, как юный паж оттянул рукав и медленно придавил большим пальцем одно насекомое — недостаточно сильно, чтобы поранить его, но в самый раз, чтобы воспрепятствовать бегу над полюсом коричневой планеты, которую существо огибало по кругу. Сороконожка прекратила восхождение, ее многочисленные конечности тщетно загребали, как будто она пыталась плыть там, где не было никаких волн. Паж отвлекся от своей микроскопической жестокости и увидел, что Джеффри Беллок пристально смотрит на него. Мальчишка оскалился и нажал сильнее, размазывая зеленые внутренности сороконожки по увядающему яблоку.

Когда Роберт Бил нашел Джеффа, он был ненамного старше этого безмозглого мальца.

Джеффри Беллоку исполнилось четыре, когда он увидел, как человека сжигают заживо, и осознал, что именно видит. Это был не первый раз, когда он оказался рядом с подобным костром, но первый, который запомнил на всю жизнь. Католическая сестра Елизаветы^{27} была королевой Англии, и протестантов сжигали сотнями. В тот день, оказавшись в одиночестве посреди толпы, он осознал источник этого неповторимого запаха и тотчас же понял, что обонял его раньше, иногда несколько дней и ночей подряд. Это был привычный элемент лондонского воздуха, просто Джеффри до сих пор не знал, что тот собой представляет. Звуки, которые издавал казнимый, он тоже слышал до того дня. Он слышал, как люди издавали подобные звуки, обжигаясь металлом в кузне, или когда их резали лезвиями, или когда их пожирала чума, так что ни звуки, ни запахи не были чем-то новым даже для четырехлетнего мальчика.

Человек в конце концов исчез без следа на глазах у маленького Джеффри.

Смерть не была чем-то новым. Иногда люди умирали, а мертвые тела, пролежавшие на виду несколько дней, в конце концов уносили, убирали с глаз долой. Иногда живой человек (например, женщина, живущая через дорогу, которая однажды дала ему половину сладкого яблока) внезапно исчезал, и кто-нибудь объяснял, что он умер и не вернется (и яблоками уже не поделится).

Но этот несчастный стоял на вершине холма из дров и тюков соломы, и в течение нескольких часов он превратился в ничто. Джеффри наблюдал, как все происходило: как добавляли больше топлива, забирали топливо, которое слишком сильно дымило (чтобы приговоренный не задохнулся чересчур быстро). Мужчина смотрел Джеффри в глаза и даже попросил мальчика о помощи, хотя тот понятия не имел, какую помощь может или должен оказать. Так или иначе, он следил за происходящим от начала до конца. Без каких бы то ни было трюков — никто не мог забрать человека из костра, потому что Джеффри ни разу не отвернулся, — все исчезло: волосы, кожа, внутренности. Ничего не осталось.

Отец Джеффри нашел его сидящим на земле, уставившимся на серые и обугленные руины, пытающимся понять, что это была за магия и какие чувства вызвало в нем событие, свидетелем которого он оказался.

— Не самое подходящее место для тебя. Ты не должен был этого видеть.

Джеффри выглядел неважно, не был похож на себя обычного, и поэтому, хотя сын был великоват для такого, отец поднял его и посадил себе на плечи. Унес подальше от этого зрелища, и Джеффри повернулся назад, чтобы посмотреть, не обнаружился ли сейчас какой-нибудь трюк, но все было по-прежнему.

— Надо поступать так, как велят римские священники, ты меня слышишь? — наставлял его отец. — Они теперь Господни посредники, так уж вышло. Нельзя, чтобы с тобой или со мной сотворили то же самое, ты меня понял?

Родители Джеффри умерли, когда ему было двенадцать, и чума почти вычистила два дома. Сам он спасся, потому что за год до этого его отдали в ученики к шпорному мастеру, довольно далеко от старого жилища, и он узнал о смерти родителей только через несколько недель после того, как все было кончено.

Мастерская была удачным местом для мальчика, но попасть туда оказалось нетрудно: он по росту уже годился для такого занятия. К тринадцати годам он был достаточно силен, чтобы сжимать железные клещи не хуже учителя и скручивать тонкие сверкающие листы металла в плотно сомкнутые конусы или изготавливать колесики со сплющенными шипами, детали шпор.

Пока Джефф не перерос учителя, он безропотно принимал побои от его рук, хотя собственный отец ни разу в жизни не ударил сына. Джефф знал, что шпорник был католиком (в елизаветинском Лондоне на эту тему все чаще приходилось помалкивать), и сносил удары, понимая, что по какой-то причине таким людям свойственна жестокость.

Если бы шпоры были единственным видом деятельности мастера, на еду и постельное белье для мальчика пришлось бы как следует потратиться, но вскоре Джефф стал достаточно высоким и широкоплечим и принялся помогать работодателю в более прибыльном деле: взыскании долгов. К пятнадцати годам молодой человек начал собирать деньги, которые задолжали надежные, но забывчивые клиенты. Вскоре после этого он спокойно стоял за спиной у шпорника, который взимал платежи по счетам за другие товары, а также возвращал ссуды, продуманные хитрым образом, чтобы не нарушить законы, ограничивающие выдачу денег под проценты. Вскоре о таланте Джеффа узнали те, кто промышлял ростовщичеством, и уже они стали платить мастеру, желая взять великана Джеффри в аренду и уладить собственные дела. Применять силу доводилось нечасто; обычно хватало присутствия и взгляда с непринужденным намеком на угрозу. Когда же для получения монет требовалось насилие, Джефф проявлял еще более ценный навык: он выверял количество жестокости, необходимой для достижения результатов, и не преступал черту. Ему не составляло труда остановиться посреди избиения, и он, казалось, не получал никакого удовольствия, когда кого-то лупил.

В 1570 году, когда в мастерскую пришел Роберт Бил с двумя угрюмыми слугами, чтобы заказать два комплекта шпор, Джеффу было лет семнадцать. Визиты джентльменов всегда вызывали интерес, и Джефф, которому выпало встретить Била в одиночку, завел разговор с богатым клиентом: ему требовались шпоры в течение ближайших десяти дней, до его предполагаемого возвращения в Париж.

Семь дней спустя Джеффа отправили на улицу, чтобы дать своему целеустремленному хозяину возможность побыть наедине с вернувшимся покупателем. Джефф, стоявший через дорогу лицом к мастерской, разговаривал с двумя сопровождающими Била, выспрашивая, как они попали на службу к своему хозяину и на что похожа жизнь в Париже. Бил вышел на улицу с товаром в руке. Поскольку двое его слуг стояли спиной к лавке, Беллок увидел, как карманник мимоходом срезал кошель мистера Била, и помчался за убегающим вором, прежде чем сам Бил или его люди сообразили, что произошло.

Вор свернул дважды, опрокидывая ручные тележки, перепрыгнул через забор и вполне мог скрыться навсегда, если бы не Беллок, который одним прыжком перемахнул через преграду и, догнав преступника через три перекрестка, повалил его на землю. Не прошло и пяти минут, как Беллок вернулся с окровавленными кулаками и кошельком Роберта Била. А его слуги ничего не видели и отказались от погони на первом же крутом повороте.

— Нехорошо, сэр, что вас вообще ограбили, но перед нашей мастерской — такое и вовсе никуда не годится.

Бил успел и поблагодарить парнишку, и посмеяться над своими людьми.

— Ты сильно ранен? — спросил он, когда Джефф вытер тряпкой кровь с ободранных костяшек. — Прими эту монету в знак моей благодарности и позволь пригласить тебя на ужин сегодня вечером.

Ужинали они вдвоем в задней комнате, в то время как двое бесполезных охранников Била ждали снаружи.

— Славный замысел, — сказал Бил.

— Сэр?

Бил взял одну лапищу Беллока и размотал повязку.

— Стена или земля? — спросил он.

— Сэр?

— Вор не позволил бы избить себя, раз все случилось без свидетелей.

Лицо Беллока застыло от замешательства, и в то же время он мысленно перебирал варианты: соврать, сбежать, подраться с людьми за дверью. Он решил еще немного тянуть время:

— Я вас не понимаю, сэр.

Бил понаблюдал за тем, как на лице Джеффа отражаются его размышления, и, наконец, сказал:

— О, я думаю, ты нам отлично подходишь.

Так и случилось, что Джеффри Беллока освободили от последних лет ученичества, и за это не пришлось платить, поскольку Беллок рассказал своему новому хозяину, Билу, о том, что гневливый шпорник практикует католические обряды. Беллока вывезли из Лондона и Англии, доставили в английское посольство в Париже, чтобы он там служил посыльным, телохранителем, а также парой полезных рук и глаз для Роберта Била, заместителя посла, сэра Фрэнсиса Уолсингема.

Через семнадцать месяцев после прибытия Беллока Париж взорвался: на улицах началась резня, и Джефф снова увидел, на что способен католицизм. Он помогал держать дверь посольства, преграждая путь убийцам, в то время как кровь струилась по дорогам, словно дождевая вода. Католики насаживали младенцев на пики. Протестантов — мужчин, женщин и детей — рубили на куски, пока они ломились в двери английского посольства, а в это время Уолсингем, Бил и Джефф Беллок из кожи вон лезли, чтобы спрятать в подвале тех немногих, кому повезло. Католики были как будто пьяны или одурманены похотью. Джефф видел из окна, как солдат-католик изнасиловал и убил протестантку одновременно, словно эти действия были неразделимы; два его желания оказались настолько сильны, что одно не могло дождаться завершения другого. (Позднее у папы на потолке появилась роспись с изображением резни в канун дня Святого Варфоломея; Джефф знал человека, который побывал в Ватикане и видел ее. И каждый год в годовщину бойни папа собственноручно убивал заключенного-протестанта или наблюдал, развалившись, как его убивают ради удовольствия понтифика. По крайней мере, так сообщил разведчик.)

Когда Беллок вернулся в Лондон, природа врага была ясна ему вне всяких сомнений, и Джеффа подготовили к новым обязанностям. Мистер Бил привез подручного в пансион в Финсбери, где парнишку обучили методам и стратегиям, сюжетам и сценариям, которые должны были дать Джеффу возможность остаться в живых и при деньгах в ближайшие годы. Бил процитировал Уолсингема, который, недавно провозгласив себя руководителем всех тайных дел королевства, учил, что люди — это «всего лишь ящики с крышками на пружинных защелках, и в каждом ящике — еще больше ящиков и больше потайных защелок, которые нужно разыскать и открыть. Распахнешь очередной — и сразу же начинай искать защелку еще меньшего размера. Пока, наконец, не доберешься до сути, и вот там-то припрятано искомое, лежит себе в уютном темном гнездышке. Если только это не окажется еще один ящик. Нам не дано знать наверняка, достигли мы конца или нет».

Извлекать полезную информацию из людей было интереснее, чем служить наемными кулаками, поэтому Роберт Бил объяснил Джеффу, чего хотели непонятные джентльмены из далекого Уайтхолла и как это получить. Самой насущной потребностью Англии было выяснить, где прячутся католики и что они замышляют.

— Ящики внутри человека откроются, если он тебя полюбит, но это большая редкость. Чаще всего люди притворяются влюбленными, чтобы лучше скрыть правду. Ящики, конечно, откроются, если применить силу, но тогда рискуешь повредить содержимое. Ящики открываются из-за страха, что их вынудят открыться, и это уже лучше, но тогда ты не поймешь, достиг ли истинного или притворного секрета. И, наконец, мужчины раскрываются ради удовольствия, но каждый раз, когда ты возвращаешься к ним, запросы растут: нужно больше выпивки, женщин или мальчиков, денег. И поэтому мы должны признать: ни одно решение не работает вечно. Мы должны постоянно находить новые пути к истине, никогда не определяя свое местоположение в лесу с уверенностью. Удовольствие, сила, любовь, страх: то одно, то другое. Чего мы, возможно, никогда себе не позволим, так это соблазна доверия. Невежество убьет нас. Слепое доверие убьет нас. Вера в людей убьет нас. Мы не смеем верить, что достигли конца. Слишком велика опасность погрязнуть в роскоши невежества. Лучше предположить, что нам постоянно лгут враги, которые гораздо умнее нас самих.

Джефф полюбил обоих: учителя Била и мудрого отца Уолсингема, такого далекого и редко оказывающегося в поле зрения, что он выглядел почти мечтой или божеством. Оба были необходимы для борьбы с врагами-католиками и для того, чтобы возвысить Джеффа, заурядного лондонского сироту, из одиночки сделать его частью чего-то большего. Он страстно желал, чтобы они гордились им, стремился стать мастером-открывателем запертых ящиков, находить все более маленькие, все более темные ячейки в сердцах людей.

Первая миссия была простой: отправиться туда, куда пошлет мистер Бил, сидеть и пить, не пьянея, прислушиваться к разговорам вокруг. А затем рассказать об услышанном мистеру Билу или человеку, который назовет пароль. И кое-что из этого принесло ему деньги. Вот так просто.

Беллок наслаждался деньгами, а Бил платил (только за результаты, не за усилия). Но гораздо приятнее было слышать от Уолсингема, что Беллок умен, что он сделал нечто хорошее и необходимое: «Джефф — умница, настоящий проныра». Уолсингем понимал чужие желания до того, как человек сам их осознавал, он мог читать в людских душах побуждения, к которым люди были слепы. Намек: в конце концов Джефф будет жить при дворе. Обещание: он наконец-то отыскал надежную гавань, он никогда больше не будет влачить унылое существование, страдать от бедности и бродяжничества, чувствовать себя сиротой-безотцовщиной. И, конечно, было кое-что получше: уверенность в том, что благодаря трудам Беллока католическую заразу удастся сдержать (или вовсе искоренить) на английской территории. Уолсингем приготовил зелье по рецепту, строго соответствующему запросам Джеффа Беллока: деньги, безопасность, успех, любовь, гордость, похвала, будущее, победа, справедливость, Бог. Чтобы контролировать Беллока, не нужен был страх. Позже Беллок повстречал людей, которые действительно боялись Уолсингема — и было за что, — но сам Уолсингем счел Беллока достаточно податливым и преданным, как перчатка, сделанная на заказ. Уолсингем мог подбирать ключи и открывать людей, чтобы изучить их суть, так, что петли только чуть-чуть поскрипывали.

— Если поставленная задача должна быть достигнута, а наш человек по натуре не склонен воплотить ее в жизнь самостоятельно, надо пробудить в нем желание сделать это. Лишь в случае неудачи мы должны напомнить ему о страхе.

Покинув Уайтхолл с разрешительными письмами от Сесила и посланцев королевы, Джефф рысью отправился на запад, к Чизвику, где через час заплатил паромщику, чтобы тот перевез его в Барнс.

— Джеффри Беллок. Мой мальчик. Мой бульдог!

Роберт Бил, как и все остальные, невероятно постарел; все герои и злодеи из юности Джеффа как будто загримировались графитовой пылью под древних стариков, словно Беллок заснул в приемной канцелярии посланцев и проснулся тридцать лет спустя. Бил удалился в свой дом в Барнсе — в кабинет, к книгам, бумагам и долгому послеполуденному сну, — пытаясь оттуда распространить свое влияние и мудрость на расположенный в семи милях Уайтхолл. В те времена, когда Бил был заместителем Уолсингема, самым сокровенным ядром тайного королевства, он выслушивал донесения агентов, держал их подальше от Уайтхолла, а иногда вознаграждал, приводя на аудиенцию к своему начальнику. Эти мужчины и женщины приходили в полночь и раболепствовали, повествуя о своих подвигах и испытаниях, выпрашивая награду у казначея, по долгу службы нечистого на руку. Везунчикам удавалось вымолить у Била хотя бы часть желаемой суммы.

После смерти Уолсингема Бил попытался написать наставление, как должным образом руководить секретной службой, как повторить успех Уолсингема и извлечь уроки из его ошибок. Он попробовал все это перенести на бумагу: не только кем были агенты и куда их отправляли, не только откуда текла секретная денежная река, но и как именно надлежит поступать, как управлять изобретением Уолсингема — он попытался все объяснить новому поколению. Как распоряжаться агентами и сетями, как определять цели и составлять планы, как сравнивать отчеты из нескольких источников и находить что-то похожее на истину. Роберт Бил предположил, что у преемников будут те же опасения и страхи по поводу вторжения католиков; возможно, этой борьбе не суждено закончиться. Бил закончил «Трактат относительно должности советника и государственного секретаря ее величества», но не было никаких доказательств того, что Роберт Сесил, новый государственный секретарь, удосужился его прочитать.

И вот теперь постаревший Роберт Бил, выпихнутый из своего кабинета Сесилом, говорил с Беллоком так, будто он всегда любил Джеффа-Великана больше всех других Проныр — и, возможно, так оно и было. Идея, безусловно, выглядела заманчиво.

— Джеффри, ты добрый и дорогой человек, моя душа поет, когда я вижу тебя.

Бил с некоторым трудом приподнялся и, к вящему удивлению гостя, обнял его. Джефф вернул бывшему начальнику кожаный футляр и конспект, а тот, в свою очередь, предложил верзиле апельсин.

— Расскажи мне новости. По-моему, у тебя морда в крови. Ты вцепился ему в глотку — сам едва не задохнулся, но держал, пока он не сдался?

Он велел принести пиво и вино, потом в кабинет начали прибывать тарелки с мясом и хлебом, и среди угощений действительно оказался апельсин с нутром, похожим на жеоду^{28}. Роберту Билу захотелось, чтобы Джефф увидел его полным сил, и он предложил прогуляться по саду. Поющая душа, неудержимый ритм слов, все былые привычки — проворная вежливость, желание помочь, суетливая энергия (встал, как только сел; пошел, как только встал; сел, как только остановился), демонстративное разочарование от неспособности найти нужное письмо на рабочем столе с высоченными бумажными утесами — все это никуда не делось, но для выполнения старых дел требовались новые усилия, которые для Джеффа, с его взглядом опытного театрала, были очевидны. Возможно, Бил уже много лет назад, в приемной Уолсингема, устраивал такие спектакли.

— Идем, идем, — он подал Джеффу руку.

Вскоре старик выдохся, и они сели на скамейку под ивой у искусственного ручья.

— А теперь рассказывай. Ты здесь, ты не арестован — многообещающее начало.

— Да. Сесил готов сотрудничать, может быть, даже убежден. Но он такой неопытный.

— Он не является идеалом английской силы и коварства.

— Он сразу догадался о вашем участии, сэр.

— Конечно. Следовало ожидать. Это заставляет его чувствовать, что он в курсе дела. Я не обеспокоен.

— Он был уязвлен, узнав, насколько сильным остается сопротивление Якову. И что он не может угадать остальных. В конце концов, он согласился. Католик Яков не приедет в Лондон.

— Надеюсь, так и случится, независимо от того, согласен мистер Сесил или нет. Люди сейчас принимают меры на всякий случай. Яков обнаружит, что дорога в Лондон непроходима, если ты подашь нам знак, Джефф. Так или иначе, ты хорошо поработал: Сесил знает. Он знает, что мы знаем. Он принимает неизбежное. И он примет любой ответ, который мы найдем. Итак, вопрос: это довольно сложная головоломка… как ты собираешься ее решить?

— Я думал об использовании актеров. Поэты за столом Якова, беседующие о возвышенных вещах. Комедианты, каждый вечер исполняющие перед ним пьесы о его страхах и мечтах. Представление о ведьмах могло бы подтолкнуть его к откровенности. Я соберу труппу из дюжины шпионов за день. Красивые и свободные от предрассудков юноши могли бы получить определенный доступ либо к нему, либо к легату папы римского, либо к испанскому послу.

Бил улыбнулся, и Джефф почувствовал себя до неловкости довольным беззаботным весельем старика. Он ел курицу Роберта Била и его виноград, пил его вино, и они говорили о том, как украдкой выведать самую сокровенную тайну хитрого Якова-Шотландца.

— Это напомнило мне, что ты мог бы кое о чем предупредить своих друзей-актеров.

Старик повел Джеффа обратно в кабинет, где принялся быстро перебирать бумаги в хитроумно соединенных шкафах со скрытыми панелями. Он нашел нужную страницу в пещере внутри одной из бумажных гор. Откашлялся и провозгласил торжественным тоном, словно выражая почтение третьей профессии Джеффа, после шпорных дел мастера и шпиона:

— «Прискорбно, что лондонские комедианты высмеивают короля и народ этой страны в своей пьесе; и желательно, чтобы эту проблему как можно скорее устранили, пока король и страна не пришли в ярость». — Роберт Бил взглянул на реакцию публики. — Это прислали совету. От Николсона^{29}.

Да, далеко все зашло… Жители Лондона больше не могли смеяться над шотландцами на сцене. И англичанин, занявший место рядом с Яковом, ясно дал понять, что говорит от его имени. Требование было исполнено: Лондон уже пытался угодить шотландскому королю.

— Ты когда-нибудь видел, что это был за «Эдуард III»? — спросил Бил.

— Я участвовал в той постановке, сэр.

— Ха! А как насчет «Короля Артура», которого Слуги лорда-камергера ставили в «Глобусе»?^{30} Там шотландцы строят козни ради английского трона, потому что у короля Англии нет наследников.

Беллок видел эту пьесу на сцене. Конечно, намек был отнюдь не тонкий. Беллок смеялся вместе со всем Лондоном, когда Фрэнсис Кобб в роли дряхлого короля Страны пиктов вразвалку пересек сцену. На гербе у него была взбесившаяся белка, а монолог он произнес, изо всех сил изображая шотландский акцент — пообещал устроить «вихрь мучительства и палачества». В компании испанского монаха он размахивал знаменем с французским крестом и римскими ключами, украшенными шотландским чертополохом, после чего, устремив на толпу насмешливый взгляд, произносил:

Отсюда и письмо Николсона, в котором он жаловался на то, как шотландцев изображали на лондонской театральной сцене. Короля Якова VI заботило, что англичане думают о его соотечественниках. Король Яков VI хотел покончить с шотландскими королями, которые напыщенно, амбициозно и грубо строили козни, чтобы занять английский престол.

Пока что любые обсуждения завтрашнего дня были под запретом. По мере того как давление грядущего становилось почти невыносимым, разум, стремясь не обращать на него внимания, бегал кругами в лихорадочном темпе, и это изнуряло. Вот уже несколько лет все соразмеряли разговоры, если не мысли, с идеей, что будущее всегда будет выглядеть точно так же, как настоящее, и неустанно превозносили вежливость, позабыв о чувстве меры. То, о чем любой человек размышлял в потаенных глубинах души, все больше расходилось с тем, что он говорил в компании. Однако «завтра» неизменно наступает, и теперь джентльмены в Уайтхолле, стремясь успокоить Якова, запрещали оскорбительные представления. Якова следовало баловать, а не высмеивать и поучать, и при этом оставалось противозаконным даже думать о том, что у Англии когда-либо будет иной правитель, кроме Елизаветы.

Каким-то образом все сложилось так, что после стольких лет резни и огня католики могли просто посадить своего человека на английский трон без единой стычки. Никакой Армады, никакого смертоубийства, просто шотландец-католик войдет в Уайтхолл. И хлынет кровь.

Бил пожевал виноградину, поморщился, некоторое время погонял ее вокруг больного зуба, а потом кончиком языка вытолкал половину на салфетку. Он попробовал еще одну ягоду, забыл прожевать ее с более здоровой стороны рта — если таковая существовала, — и ее постигла та же участь.

— Яков убьет нас всех. Я полагаю, он не прикончит Сесила, но тех из нас, кто участвовал в той истории? Если он католик, нам всем будет проще сразу набить карманы камнями и войти в реку.

В снах Джеффа король Шотландии — крупный мужчина, похожий на шотландца, которого он однажды встретил в таверне; этакий варвар, скорый помахать кулаками. (Хотя образ никоим образом не соответствовал тому, что Уолсингем сообщил королеве Елизавете и Роберту Билу и что Бил, в свою очередь, пересказал Беллоку: Яков VI был хилым, подверженным немощи; он поддавался влиянию любого собеседника и опасался ведьм и гоблинов; в бороде у него вечно виднелись крошки от сегодняшнего ужина, а на рубахе — пятна от вчерашнего; он чувствовал себя удобно только верхом, потому что ходил неуклюже, покалеченный страхом еще внутри утробы Марии, когда какой-то тан^{31} угрожал ей клинком.)

Но в снах Джеффа Яков VI — персона царственная, недоступная восприятию почти любого шпиона. Яков проверяет свои двери, прикрывает замочные скважины, бросает монету через всю комнату, чтобы обмануть тех, кто его подслушивает, заставить их сделать неосторожный шаг и сообщить о своем местоположении. Он зашторивает окна, заглядывает под кровать, протыкает шпалеры клинком или копьем. И наконец король Яков, публичный протестант, одобренный кальвинистскими проповедниками, чтобы произвести впечатление на всю Англию и ее жителей, которые на все глядят сквозь пальцы, достает свои папистские игрушки и реликвии из запертого ящика. Итальянский торговец мессами, бормочущий на латыни, спускается с насеста под потолком, и они вместе крестятся и кланяются серебряной дарохранительнице с гравировкой, исповедуются друг другу, возлагают запятнанные кровью хлебцы на язык. Ритуал требует все большей близости: сплетенные тела, кровь Христа, кровь двух мужчин, гвозди Истинного Креста, постоянно растущие волосы святой Агнессы в количестве шести штук.

Джефф просыпается в темноте. Он говорит девушке, лежащей с ним в постели, чтобы уходила. Пинает ее, пока она не подчиняется.

Кто сопровождает короля в самые сокровенные моменты? Кто спит в ногах его кровати? Какой-нибудь любовник, ставший графом и, скорее всего, католик. Есть ли у шотландского короля Камергер стула^{32}? А он вообще умеет пользоваться клозетом? Все шотландцы, которых когда-либо знал Джефф, воняли так, словно никогда в жизни не подтирали зад.

Значит, кто-то из низших придворных — тот, кого я мог бы заменить или подчинить своей воле, разомкнуть ему уста монетой или угрозой… Но он должен иметь достаточно высокий статус, чтобы свободно перемещаться по двору, чтобы видеть короля во время уединенных размышлений и молитв.

И Джефф снова просыпается. Девушка все еще рядом, дрыхнет. Он лишь думал, что проснулся, а на самом деле продолжал спать, и это красноречивый факт: Яков заставит меня думать, что я узрел правду, когда я еще буду спать. Он притягивает девушку ближе и нюхает ее волосы в темноте, радуясь, что на самом деле не прогнал ее. Она издает невнятный звук и отворачивается, посапывая.

Хватит снов. Что мог бы увидеть или услышать мой шпион, что могло бы доказать Сесилу истину, понятную нам с Билом, что могло бы спасти Англию, пока не стало слишком поздно? Мой шпион видит книгу, хранящуюся под подушкой короля. Этого недостаточно. Сесил усмехнется: «Возможно, это чья-то чужая книга». Мой шпион видит, как Яков причащается по-католически. Этого недостаточно. Сесил пожмет плечами и вздохнет: «Он делает это, чтобы успокоить свою жену-католичку».

Что может увидеть мой слуга, искренность чего нельзя проигнорировать или как-то иначе объяснить? Король на стульчаке, изо всех сил старается извергнуть остатки какой-то плотной трапезы, крестится и поднимает глаза к небу. Этого будет достаточно? Король хранит в потайной нише своих покоев шкатулку с какой-нибудь фальшивой реликвией. Король в частной беседе с испанским послом или легатом папы обещает, что, когда станет владыкой Англии, то откроет всем правду, пригласит инквизицию и иезуитов прийти и повеселиться, сжигая протестантов на манер Марии Кровавой, посадит в тюрьму людей, которые поймали и убили его мать (другую проклятую Марию), таких людей, как Бил и Беллок, и всех, кто им служил. Король Яков VI, которого мы на своем горбу понесем дальше под именем Якова I, будет отмыт и каким-то образом возрожден англичанином, станет первым с таким именем, а не шестым — и вот он крестится в спальне, когда думает, что один, но каким-то образом мой слуга там, наблюдает; каким-то образом он может рассказать мне, что видел, и каким-то образом я убеждаю Сесила, и он позволяет кому-нибудь другому взойти на трон, когда Елизавета его покинет, и Англия спасена, мой народ спасен, я спасен, на улицах нет резни, нет младенцев на пиках, нет людей, превращенных в пепел, с воплями уходящих в небытие. Каким-то образом. Каких доказательств будет достаточно? Как заставить нечестного человека высказаться правдиво? Что вынуждает лучшего актера выйти из роли и на мгновение забыть про свои реплики, сцену, публику? Что подталкивает его к тому, чтобы прерваться и продемонстрировать истину выражением собственного лица?

Король перед сном опускается на колени, чтобы помолиться. Он думает, что один. Он подносит руку ко лбу. Останавливается ли он на этом, почесывается, да и все, или его рука продолжает спускаться, рисуя незримый крест? Стои`т ли его католическая королева на коленях рядом с ним? Или он даже перед ней прикидывается протестантом (как притворяется, что ему по нраву ее общество в постели), позволяет ей верить в это в холодном Эдинбурге, и только когда воссядет на трон в Лондоне, наконец преподнесет ей величайший подарок: свою католическую душу.

Джеффу снова снятся сны. На распятии из крови и огня — живой Христос: «Услышь меня. Услышь меня».

Джеффри Беллоку исполнилось двадцать два или двадцать три в 1575 году, когда он сидел в трактире, перед слишком большим количеством выпивки и слишком большим количеством ушей, и говорил всем, кто желал услышать, что не заплатит штраф, назначенный за отказ посещать приходские службы протестантской английской церкви и за отрицание превосходства королевы Елизаветы в религиозных вопросах. Он не заплатит никакого штрафа, и пусть она провалится к чертям — и он в очередной раз громко поклялся, что католическая вера, старая вера, которая была достаточно хороша для его английской семьи с сотворения мира и начала времен, это единственная истинная религия, поэтому он не позволит своей душе вечно гореть в огненном озере только потому, что еретичка, дочь незаконнорожденной любовницы развратного короля Генриха, сказала иначе. Никого не шокировало (меньше всего честолюбивых профессиональных информаторов, которые пили с ним, поощряли его к безрассудным разговорам, а затем принялись строчить доносы, как только он заснул), что Джеффа Беллока вскоре арестовали и бросили в тюрьму Клинк^{33}, более известную как Тюряга; просто еще один бунтарь-католик, вообразивший себя мучеником за Римскую церковь, упрямый или идеалистичный, размечтавшийся о святых или ностальгирующий и тоскующий по картинам, которые украшали стены английских церквей до того, как протестанты их закрасили, расплавили все серебро, снесли статуи, разбили витражи, заставили священников говорить на простом английском, а не на волшебной латыни.

Заключение в ужасной темнице не смягчило его отношения к протестантскому обществу или вопросам теологии. Он провел четыре недели, тихо молясь в одиночестве, собирая камешки со стен своей кельи и волосы с головы, чтобы смастерить хрупкие четки; он выцарапывал крест на камнях узилища, пока пальцы не начали кровоточить, и эта самая кровь запятнала рубашку в трех местах, когда узник перекрестился. Прошло четыре недели безумного уединения, прежде чем его пригласили присоединиться к другим католикам Тюряги, миссионерам и пленным иезуитам, ради совместных молитв и евхаристической литургии с пресуществлением. Джефф со слезами на глазах принял отпущение грехов от посвященных.

Три месяца спустя, когда милостивая королева приказала освободить Беллока вместе с прочими папистами и велела им покинуть Англию немедленно и навсегда, Джефф принял предложение других католиков отправиться с ними в Дуэ во Францию, где его, английского товарища-беженца, приняли в католическую семинарию. Английские католики не могли стерпеть тиранию отлученной от церкви королевы-еретички и сатанинского отродья, государственного секретаря-пуританина Фрэнсиса Уолсингема, начальника шпионской сети этой потаскухи. Они охотнее согласились жить вдали от Англии и планировать возможное возвращение, свое и Божье, независимо от того, окажется ли оно мирным или по необходимости кровавым.

Джеффри Беллок прожил в колонии английских изгнанников почти год. Его отчеты о том, что он видел и слышал, начали поступать на стол Уолсингема в Лондоне через двадцать недель после пьяного (и предварительно лицензированного, в письменной форме) выступления в таверне, через четыре недели после того, как он с воплями и жестами был изгнан с английских берегов. На протяжении этого периода он играл свою роль, одновременно описывая невидимыми чернилами (теми, которые выдавал его собственный мочевой пузырь) грызню и интриги, предательства и планы, целью которых было вернуть Англию в католическое стадо овец Христовых посредством вооруженного нападения и убийства протестантов. Если бы он к тому времени не страшился и не ненавидел католиков, то увиденное в Дуэ окончательно расставило бы все по местам. Они говорили о Боге — а затем о мести, о спасении посредством добрых дел — а затем об английской крови, которую прольют. Беллок узнал о планах собрать армию из католических знатных семей вдоль шотландской границы, заплатить им испанским золотом, вооружить их и проповедовать им в римском стиле, пока они не почувствуют себя достаточно благословленными, чтобы восстать и убить королеву Елизавету, а потом посадить ее кузину, католичку Марию Стюарт, на английский трон, а после нее — сына Марии, Якова. Он писал о священниках, которые проповедовали, что Елизавета, как отлученная от церкви, может быть убита, и это не грех. «Они действительно изрекают вслух идеи, которые я не в состоянии объять своим умом», — написал он в своем донесении, тщательно составив фразу с двумя безупречно сформулированными смыслами: заявлением о своей честности и одновременно защитой, поскольку даже воображать себе смерть королевы было самой настоящей государственной изменой. Каким-то образом, намекал Беллок, он записал идею, не позволяя себе думать о том, что она означала.

Джефф прятался в лесу за пределами Дуэ и сообщал о сплетнях, а также о заговорах. Он описывал личности и слабости, которыми впоследствии могли воспользоваться другие шпионы: «Католик Джон Херли любит изысканные яства и, возможно, в обмен на что-нибудь вкусное будет менее крепко хранить верность Дуэ, где, по его словам, „еда горькая“, а в перинах больше копошащихся личинок, чем мягкого пуха». Скрючившись в тени, он поспешно записывал имена и особые приметы английских католических священников, которые въедут в Англию, выдавая себя за голландских торговцев, и то, как они планировали прятаться в подвалах, на чердаках и сеновалах великих северных семей в качестве агентов как религиозной лжи (проведение тайной мессы), так и подрывной деятельности и гражданских беспорядков (организация перевозки оружия и испанского золота для шотландских претендентов).

Донесения Беллока подтверждались другими отчетами, хотя он не знал, кто еще работал на Уолсингема, пока не вернулся в Англию. Так или иначе, точность его сведений доказывали результаты: мятежные священники прибыли туда, куда сказал Джефф, пошли путями, о которых сказал Джефф, ночевали в католических подвалах католических домов, о которых сказал Джефф, и были схвачены преследователями вдали от мест их высадки под голландскими именами, по скрупулезно продуманным причинам, далеким от горькой правды, которая заключалась в том, что Джефф Беллок их предал. Когда католиков схватили, чтобы на несколько оставшихся дней кинуть в Тауэр или Маршалси, прежде чем их жизнь закончится на эшафоте, где каждого рассекут от пупка до шеи, выставив на всеобщее обозрение внутренности и гениталии, никто из них так и не узнал, что Джефф Беллок всему виной — они просто решили, что допустили какую-то оплошность по прибытии, может, перекрестились, не подумав о свидетелях. Они умерли, проклиная себя за ошибку в одобренной небом миссии по спасению Англии от скверны.

Вернувшись наконец в любимую, благословенную Англию, Беллок познакомился с другими джентльменами из кабинета мистера Уолсингема и мистера Била: мистером Фаунтом, мистером Миллсом, мистером Грегори, мистером Ваадом, мистером Фелиппесом^{34}, всеми этими пожилыми джентльменами, работающими в благоухающем Уайтхолле, в то время как парни вроде Джеффа — Проныры, как они сами себя называли, — выполняли свой долг в тюремных камерах, военных лагерях и в тылу врага. Джентльмены встречались с Беллоком у него дома, затем в садах частных особняков; наконец, приглашенный посланником королевы, Джефф прибыл в Уайтхолл. Он склонил голову, не умещаясь под притолокой из-за гигантского роста, затем выпрямился, заполняя собой комнату, и в этот самый момент мистер Бил сказал Фрэнсису Уолсингему:

— Из всех Проныр ни один не сравнится с нашим Джеффом по сообразительности. Он проник, сэр Фрэнсис, в сердца папистов за меньшее время, чем требуется, чтобы месяц превратился в полную луну или даже чтобы испортилась груша.

Болезненный человек с серым лицом, сидящий за столом, заваленным бумагами и печатями, посмотрел на Джеффа печальными и сочувственными глазами. Он носил простую черно-серую одежду, как истинный пуританин, в то время как остальные придворные тщились перещеголять друг друга роскошью нарядов. Он встал, сутулый и худой, хотя в нем все еще можно было разглядеть красивого молодого мужчину. Возможно, он вел себя по-стариковски ради Джеффа, поскольку ощутил, что тот нуждается в отце.

— Я помню тебя по Парижу. Ты, вероятно, преодолел ради нас весьма мучительные испытания. Мы благодарим тебя, как, впрочем, и королева.

Да уж, и королева.

Любой бы удивился при виде того, как великаном вроде Беллока овладевают сильные чувства. Джефф притворялся, что испытывает боль и скорбь в тюрьме (или, по крайней мере, притворялся, что появились новые причины для страданий, которые он действительно испытывал), но теперь, в кабинете государственного секретаря королевы, верзила искренне плакал, рыдал, как мальчишка, благодарный за уделенное внимание, гордый тем, что сделал для женщины, которую никогда не видел; он жаждал добрых слов, сказанных стариком, который назвал его «мой мальчик». А потом он рассмеялся — над своими собственными странными слезами, над собой за то, что пролил их, и от какой-то в той же степени огромной радости. Смех, казалось, подействовал на других мужчин, так как полноватый Роберт Бил и усталый старый секретарь начали смеяться вместе с ним. Когда Джеффу выписали чек на сумму, которую можно было забрать в другой конторе, Уолсингем проявил щедрость, существенно превосходящую все мечты, которые посещали Беллока во французских лесах, когда он, опасаясь разоблачения, успокаивал душу фантазиями о деньгах.

Он потратил несколько пенни на театр: Слуги лорда Говарда и другие труппы, «Одинокий рыцарь», «История ошибок»^{35}. Лучшие из актеров заставляли его верить в то, что делали, когда выкрикивали проклятия и дрались, вливали яд в уши королей, говорили о мести и ненависти; когда пастухи ухаживали за девушками, философ продавал душу дьяволу, шотландский король строил козни, пока опасно отвлеченные англичане сражались с опасно отвлекающими французами. Беллок глядел на все это с завистью и удивлением. Он испытывал странное удовлетворение от окончания каждой пьесы, когда в эпилоге давались ответы на все вопросы. Судьба каждого персонажа была ясна. Как приятно было узнать, что случилось со всеми в конце концов.

По большому счету, Джефф тоже был своего рода актером, но не знал всех финалов. Он играл свою роль достаточно хорошо, чтобы остаться незамеченным среди врагов. Он также был в каком-то смысле автором пьес и сочинил правдивую историю достаточно хорошо, чтобы опасных людей остановили до того, как они совершат зло. Если и существовала труппа Проныр — Слуг мистера Уолсингема, Слуг государственного секретаря, — то он был ее частью.

Беллок познакомился с другими членами своей костюмированной гильдии. Мистер Бил представил его новому человеку, который будет передавать все дальнейшие инструкции, так как Джефф не мог открыто встречаться с Билом для выполнения следующего задания, и этот новый человек, в свою очередь, представил его еще четверым, с которыми он будет выполнять новую миссию. Джефф кое-кого узнал, видел их в других местах. Они пили, шутили, оценивали друг друга, говорили об игре, о том, что сделали, удивленные тем, что все это время были на одной стороне. Джефф предложил назваться «Слугами Тюряги» — они же, как-никак, своего рода актерская труппа. Некоторые поняли шутку. Но название не прижилось.

«Брат, да ты же настоящий человек-гора!»

Джефф был там, в критический момент, в самом пекле, холодным, сырым поздним летом 1586 года, в лесу за парком, окружающим замок Чартли — играл роль в событиях, которые предопределили его дальнейшую жизнь.

Неделей раньше в небе появилась новая звезда^{36}, предвещая великие события, и теперь Джефф стоял в сумеречном лесу почти один. Он привязывал потерявшего сознание человека к дереву и размышлял, следует ли перерезать ему горло, или это будет превышение полномочий, или так окажется лучше для миссии в целом. Он представил себе семью этого человека не без укола зависти, но жалость перевесила. Независимо от того, кому негодяй присягнул на верность и каковы были его убеждения, Джефф не испытывал к нему такой ненависти, чтобы убить хладнокровно, без сознания, связанным. Кроме того, так поступали они, а у него совсем другие правила. Труд, схватка, а теперь четкое решение: Джефф был очень счастлив, и он это осознавал. Он совершил невероятные вещи. Он был свидетелем важнейших событий своей — и не только — эпохи, он принял участие в том, как изменялся мир, в защите всего самого главного. Он был свидетелем потрясений, которые люди запомнят навсегда, напишут о них книги, поставят спектакли. Более утилитарный аспект: он заработал немного денег (что весьма непросто для человека, который почти всю жизнь прожил сиротой); ему доверяли и грамотно использовали джентльмены-наниматели со значительным влиянием при дворе, а их обещания заплатить Беллоку еще щедрее звучали восхитительно правдоподобно; он кое-чего ожидал от будущего, и, что еще лучше, прямо сейчас был в каком-то смысле защищен, и даже более того, стоял посреди леса, будучи хозяином положения, точно знал, что следует делать, и никто не мог приказывать ему или отчитать за содеянное. Он защищал Англию, Бога и королеву, которую успел один раз, издалека, увидеть и которая оказалась не просто красивой — она была чем-то лучшим, чем-то более драгоценным, и Беллок просто не мог подобрать нужного слова. Он носил невидимую ливрею Фрэнсиса Уолсингема, которую предпочитал любому бархату. Он сражался на праведной стороне в этой сатанинской войне, против объединенного войска людей и демонов. Связанный мужчина издал какой-то тихий звук, скривился и выпалил: «Глазам своим не верю — Джефф? Миляга Джефф?» Он что-то еще сказал — оскорбительное, по поводу того, чем Джеффу платили за услуги, — и Беллок стукнул его, заставив снова замолчать, после чего воткнул кляп и завязал покрепче.

Со временем Джефф понял более грандиозную цель своих трудов, пусть в тот день в лесу он по необходимости не имел представления о том, как та или иная задача вписывалась в общую историю, задуманную Уолсингемом. Джефф поразмыслил и пришел к выводу, что это была битва между двумя воображаемыми историями. Только одна могла воплотиться: более сильное воображение получало в награду реальность. Мария Стюарт задумала свергнуть Елизавету. Уолсингем задумал умертвить ее историю непосредственно перед тем, как она могла бы принести плоды. Дитя, которое зачал он, будет жить; а вот ребенок Марии появится на свет только для того, чтобы зачахнуть — и ей останется лишь в ужасе на это смотреть.

Мария, королева-мать Шотландии, католическая претендентка на престол Англии, замыслившая убить свою кузину Елизавету, была схвачена, все доказательства ее козней ясно изложены в ее собственных письмах, расшифрованных рябым и очкастым Томом Фелиппесом и прочитанных сэром Фрэнсисом Уолсингемом. И когда начались аресты, Джефф в одиночку помешал нескольким сторонникам обреченной королевы вмешаться в происходящее. Несколько месяцев спустя Мария Стюарт рассталась с головой, и Джефф был там, в зале в замке Фотерингей, когда это случилось, он видел, как ее маленькая собачка лакала кровь и закричала, словно человеческое дитя, когда с эшафота подняли тело ее вероломной хозяйки.

Так много заговорщиков было поймано, так много католических северных семей распалось из-за злодеяний Марии, что следовало наградить причастных. Роб Бил посетил Джеффа в ночь после казни и сказал престранную вещь: «Я думаю, мы наконец-то в безопасности, Джефф». Беллок посмотрел на него с некоторым удивлением. Это было совсем не похоже на вечно обеспокоенного заместителя Уолсингема. То же самое можно было сказать о том, как он легкомысленно и весело обнял своего великана-подручного. Джефф счел это своего рода опьянением без участия выпивки (и, конечно, оно оказалось таким же ложным, как и оптимизм любого пьянчуги).

Но за тем столом в 1587 году, когда Мария умерла, а Елизавета была в безопасности, Джефф позволил себя убедить. Он взял деньги Била, принял полные любви послания от Уолсингема и ушел с секретной работы, нежно с нею попрощавшись.

В марте 1587 года Джеффри Беллок сменил поприще, подобное изменение было необычно для человека его класса и эпохи. Ему исполнилось тридцать четыре или тридцать пять, и Англия наконец-то оказалась в безопасности. Так все твердили. Потому он и стал актером, его приняли в другом сообществе, состоящем в основном из сирот и нищих третьих сыновей.

В начале 1588 года дом в Чипсайде предъявил миру тридцатую, тридцать первую, тридцать вторую и тридцать третью жертвы чумы за неделю, и поэтому театры закрылись. Джефф Беллок бежал из чумного Лондона вместе с труппой Слуг графа^{37} и отправился в турне по внутренним дворам, ратушам и частным поместьям вплоть до Камберленда. Разрешение на передвижение по стране без риска оказаться арестованными за бродяжничество выдали через несколько дней, напомнив всем, и не в первый раз, насколько сильно их жизнь и средства к существованию зависели от покровителя. Без него, без театра, они становились бродягами и были обречены. Граф хотел, чтобы они могли путешествовать; они могли путешествовать; они путешествовали. И избавились от риска умереть от чумы.

Невидимая ливрея Уолсингема, несомненно, была самой странной из всех, но быть актером означало носить самые разные ливреи, становясь то лордом, то королем, то королевой. Когда Джефф изображал на сцене дряхлого и глупого короля Шотландии, он надевал кое-что из вещей, подаренных на прощание Билом — переданных, по его словам, самим Уолсингемом. Отставной шпион носил одежду главы шпионской сети, изображая дряхлого врага.

С утра труппа путешествовала, а днем играла в каком-нибудь дворе. По вечерам актеры были свободны, хотя, конечно, они не были богатыми людьми, поэтому вечера, как правило, походили друг на друга, и в этом смысле у гастролирующих актеров на протяжении веков ничего не менялось: бурные попойки, достойный сожаления секс, плохое жилье, и все под аккомпанемент нытья по поводу тусклого освещения, необузданной публики и политической возни, произрастающей из зависти и интриг по поводу распределения важных ролей.

А потом как-то раз, в том же году, после «Эдуарда III», где Джефф вновь сыграл задиристого короля Шотландии, которого сильно освистали, появился маленький Джек Карсон, добиравшийся от самого Уайтхолла. Он дождался возможности пригласить Джеффа выпить и сказал, что Роберту Билу нужно, чтобы Джефф-Великан отправился в Шотландию, и не в качестве актера. В тот год появился испанский флот, пытаясь захватить всю страну, убить королеву, поработить англичан, и поэтому Беллок оставил свой любимый театр, вернулся на службу к Уолсингему, чтобы сыграть новые роли в более грандиозных спектаклях. Испанцы распространились по всей Шотландии и искали помощи у Якова VI, который, несомненно, аж подпрыгивал от нетерпеливого желания отомстить за смерть матери. Яков наблюдал за действиями испанцев со злорадным интересом, однако не стал помогать им добраться до Лондона, удовлетворившись тем, что они должны были убить или ослабить его врагов, но не преуспеть настолько, чтобы помешать ему сделаться королем Англии. Джефф был неподалеку: помогал другим тайным агентам выслеживать испанцев, шныряющих туда-сюда через шотландскую границу, переодетых лудильщиками, моряками, цирюльниками и пастухами. Беллок решил никогда больше не верить сладкоречивым заверениям в том, что католическая угроза миновала, что никакие гадюки с севера ее не пестовали.

В 1589 году, после того как испанская Армада затонула или развеялась по ветру (немногие счастливчики стали мужьями ирландских женщин), Джефф вернулся на сцену — он изменился, стал нетерпимее к ученикам, которые забывали свои реплики, или к зрителям из «ямы»^{38}, бросающим в актеров яблоки. Через несколько месяцев — на протяжении этого времени он, казалось, успокоился, и товарищи по сцене утверждали, что приручили медведя, — Беллока навестил после представления «Тамерлана» Кита Марло сам Роберт Бил. Он пригласил Джеффа-Великана выпить и поесть… и вновь до свидания, театр! Остаток 1589 и большую часть 1590 года Беллок провел в Ланкашире: докладывал Билу через агентов-помощников о католических надеждах, которые даже тогда теплились, словно угли великих пожаров 1586-го и 1588-го, этакие неугасимые чаяния свергнуть Елизавету с трона при помощи клинка и короновать того или иного католического дворянина, а то и Якова Шотландского, вместо нее.

Самой серьезной опасностью такой работы — среди множества прочих — было сделать ее чересчур хорошо. Джефф так блестяще сыграл роль католического слуги на службе у католического лорда, что в 1590 году его арестовали вместе почти со всеми обитателями поместья. Католическая ярость Беллока по отношению к английским солдатам, которые избивали его и надевали оковы, оказалась настолько убедительной, что его бросили в Тауэр, в узкую камеру с низким потолком, вместе с главным конюхом лорда — стариком, который Беллоку нравился. Беллок мог отдать должное любви печального соседа к былым ритуалам и детским привычкам из жизни, прожитой далеко к северу от Лондона. Оказаться в камере с таким крупным мужчиной, как Джефф-Великан, было дополнительным наказанием, и Беллок жалел его.

Джефф прислонился к стене и слышал доносящиеся из коридора звуки: его так называемый друг проверял крепость своих убеждений на дыбе. Джефф попытался произнести несколько слов утешения, когда упрямого старика швырнули обратно: бедняга плакал и не мог стоять. Беллок все еще по необходимости играл роль, когда попытался ухаживать за сломленным товарищем, но его жалость была подлинной. Был ли сам Джефф хорошим человеком или великим актером, он не мог понять, и ему не хватило времени разобраться: на следующий день его вывели из камеры и поволокли в ту же комнату, с дыбой.

Там ждал Ричард Топклифф^{39}, королевский… следователь. Джефф никогда не встречался с этим человеком, но за много лет наслышался о его мастерстве от католиков, которые хромали, горбились, ковыляли, тряслись и плакали во сне всю оставшуюся жизнь. Джефф храбрился, поскольку знал, что вскоре с его истинным статусом разберутся, и еще он глядел немного свысока на худощавого лысого мужчину с тонкими руками, который обосновался в комнате с дыбой. Если бы они столкнулись в обычной обстановке, Джефф мог бы разорвать его пополам.

— Я человек Уолсингема, — тихо сказал Беллок, и безразличие на лице Топклиффа вызвало у него сильнейший страх за всю жизнь. — Вы должны сказать ему, что я здесь. У меня было разрешение.

Топклифф что-то передвинул на столе в углу, потом сунул руки в широкие штаны и принялся забавляться со своим детородным органом. Джефф слегка растерялся.

— Сообщите Роберту Билу, что я здесь. Я Джеффри Беллок. Он все объяснит. У меня с самого начала было разрешение.

Позже Джеффу пришло в голову, что Топклифф вполне мог ему поверить.

— У меня тоже есть разрешение, — прозвучало в ответ.

Голос был мягкий. Мучитель не воспринимал Джеффа как еще одного человека, вопящего о своей невиновности. Он просто хотел повеселиться, пока у него не отняли новую игрушку. То, что Джефф был мужчиной такой силы и роста, вероятно, делало предстоящий день еще более увлекательным для тощего следователя. Он снял рубашку, повесил ее на крючок, опять засунул руки в штаны.

Время от времени такое случалось. Еще в 1581 году (все Проныры об этом знали), Кат Поултер был на пути к виселице, его пытали и собирались повесить, а он все время кричал, что он Проныра и кто-то должен быстро сбегать за Билом или Уолсингемом. Может, Кат говорил правду, и случилась большая ошибка. Но, может, это была ложь. И, возможно, даже Кат не знал наверняка, не мог помнить изо дня в день, кем он был: католиком или охотником на католиков, который притворялся католиком; католиком, каким на самом деле был его отец, или охотником на католиков, как тот, кто платил ему жалованье; католиком, как его друзья в Реймсе, или охотником на католиков, как его друзья в Лондоне; насмешником над католиками, каким он был в таверне, или набожным католиком, каким он был на мессе. Или просто двадцатидвухлетним парнем, который не мог разобраться в себе, которому казалось легче и шпионить, и дружить, если он постоянно говорил правду, пусть даже противоположную по смыслу той правде, что звучала накануне. Так или иначе, Ката повесили, вскрыли ему брюхо и разрубили на куски^{40}.

Теперь Беллок кричал Топклиффу подождать, умолял, угрожал:

— Всего несколько часов, пока кто-нибудь не сможет встретиться с сэром Фрэнсисом, лопни твои глаза, если ты прикоснешься ко мне, он сдерет с тебя кожу живьем, пожалуйста, друг, послушай меня…

Но Фрэнсис Уолсингем в тот момент умирал в своем доме за пределами Лондона, и Беллоку повезло: в порыве чувств начальник шпионской сети попросил о встрече с несколькими своими Пронырами и велел Билу, который бодрствовал рядом с хозяином, разузнать, где нынче Джефф-Великан. Бил послал кого-то узнать о Беллоке — доложил ли тот о своем пребывании на севере? Несчастный узник как раз плевал в Топклиффа, когда дверь открылась и надзиратель ввел посланника королевы, который и сообщил, что Джеффри Беллок освобожден по приказу мистера Била. Джефф навсегда запомнил выражение лица королевского мучителя, когда тот освободил его от ремней и кандалов: разочарование и сдерживаемый гнев, плохо спрятанные за влажным, трусоватым смешком. «Мы встретимся снова, в более благоприятных обстоятельствах».

К 1591 году, после всех этих подвигов, Джефф оказался одним из тех, чье лицо и имя стали чересчур хорошо известны, чтобы они могли когда-либо вновь появиться в поле зрения врага и остаться незамеченными. Бил был добрее обычного, иногда угощал Беллока, и они разговаривали о былых временах. А еще Бил скучал. После смерти Уолсингема приятной работой занялись другие мужчины и другие фавориты, сам Бил оказался почти не у дел. Так или иначе, они беседовали, тревожились и помогали друг другу справиться с беспокойством. Они знали секреты, знали безжалостные методы врага, знали, что чувствует человек, застигнутый врасплох кровожадностью католиков, когда время упущено и остановить угрозу почти невозможно, и еще они знали, что если принять желаемое за действительное, погибнут хорошие, честные люди. Ни один из них никогда больше не скажет: «Я думаю, мы наконец-то в безопасности». Но большинство людей, оглядываясь по сторонам, думали, что страна и впрямь наконец-то в безопасности.

После смерти Уолсингема Бил был достаточно добр и позаботился в меру сил, чтобы некоторым доверенным людям предоставили пенсии и работу. Ники Бердена назначили королевским поставщиком домашней птицы. Бил был достаточно благороден и щедр, чтобы сделать Джеффа посланником королевы с жалованьем 36 фунтов стерлингов в год за легкую и безопасную работу: держи ухо востро, доставляй депеши бдительно. И как офицер-герольд Джефф также имел право немного подзаработать, выполняя ордера на арест и отслеживая тех католиков, которые по-прежнему пытались въехать в Англию, припрятав смерть и разрушение в своих папистских душонках. Подручные Джеффа были люди своеобразные — они зарабатывали на жизнь охотой на папистов, но частенько брали деньги у богатых папистов и позволяли им сбежать. Они легко путешествовали среди католиков, потому что сами когда-то были ими, и кто мог сказать наверняка — может, в глубине души они по-прежнему противились арестам, при этом зная, что когда-нибудь исповедуются католическому священнику и душа их ускользнет в рай?

Беллок проводил дни в суде, рассылая посланцев туда-сюда по общеизвестным и тайным делам, которыми руководили сперва лорд Берли^{41}, а затем Роберт Сесил, с которым Беллок даже не встречался. Время от времени он сам доставлял важные депеши в Лондон или в пределах Англии, иной раз в Париж или в Нидерланды. Случалось, Джефф наслаждался тем же мимолетным ощущением, которое испытал в лесу в 1586 году, когда весь мир был у его ног — чувством, что он делает нечто очень важное. Но такое бывало редко. Он скучал по сцене и подумывал о том, чтобы вернуться, но актерское жалованье не шло ни в какое сравнение с тем, что платили посланцам.

Поскольку в кабинете Уолсингема теперь хозяйничал Роберт Сесил, Джеффу нечасто приходилось пускать в ход свой острый ум. Он уже не играл роли, не вербовал и не допрашивал разведчиков, не писал зашифрованные письма, не получал приглашений на тайные собрания, где обсуждали новые стратегии против католиков или католические заговоры, с которыми следовало расправиться. За пределами таких кабинетов, занимаясь лишь доставкой запечатанных пакетов и ожидая в приемной другие такие же пакеты, которые надо было отвезти исходному отправителю, Беллок с трудом мог отделить факты от вымысла. Время от времени он видел мистера Била, который неизменно был с ним дружелюбен. Беллок смотрел, как его старые друзья по сцене играют в спектаклях при свечах перед королевой. Однажды, после такого представления, он стоял менее чем в десяти ярдах от ее величества, когда какой-то дворянин рухнул на землю, сотрясаясь в смертельно опасном припадке, от конвульсий прижав кулаки к лицу — и все это закончилось тем, что его спас турецкий колдун.

На следующее утро после того, как Роберт Сесил одобрил разработку сценария, позволяющего определить истинные убеждения Якова VI, Джеффри Беллок проснулся с ощущением, которое у него иногда возникало во время миссии в тюрьме или в Дуэ, среди папистов, где приходилось притворяться даже во сне: внезапный спазм в животе от страха, что он пропустил тайный знак гонца, неправильно расшифровал письмо, прошел мимо предупреждения, оставленного ему в каком-нибудь логове. Загадочные сны продолжались всю ночь и ничего не прояснили: феникс смеялся, тлеющий католик сходил с костра и с торжеством улыбался Джеффри, гора обрушивалась на Беллока и всех его безликих друзей, отрубленная голова Марии Стюарт соблазняла его, пока ее смеющаяся собачка лакала кровь из лужи. «Брат, да ты же настоящий человек-гора!» Ни покоя, ни ясности.

В тот день Джефф сидел на самой высокой галерее «Розы»^{42}, спектакль «Сэр Джон Олдкасл»^{43} подошел к концу. «Яма» почти опустела, только несколько женщин далеко позади заканчивали со своими самыми медлительными, подвыпившими клиентами. Самым молодым подмастерьям труппы до наступления ночи надлежало выполнить особые поручения: они трудились недалеко от женщин, прибираясь в «яме», складывали подушки-за-пенни^{44}, чтобы спрятать их под замок, а также собирали костюмы и прочее имущество, которые следовало пересчитать, почистить и спрятать в сундуки, пока солнце еще не зашло и работа не потребовала затрат на свечи и факелы, что вызвало бы неудовольствие пайщиков^{45}.

Джеффри Беллок послал весточку, и вскоре его друг присоединился к нему на самой высокой скамье с восточной стороны; последние лучи солнца пробежали по их лицам, по деревянной оштукатуренной стене театра, а потом купол над ними налился синевой — точнее, синим, стремящимся к черному. Они выпили спиртное, которое Джефф прихватил с собой в качестве вдохновения и награды.

— Давай придумаем сюжет, — сказал Беллок, как у них было заведено в былые годы.

— Расскажи, что ты замыслил, — ответил его друг-драматург.

И Беллок сформулировал историю следующим образом: некий молодой король жаждет обладать соседним королевством, которое больше и богаче его собственного. Он собирается править обоими королевствами. Но сначала ему придется убедить бо`льшее королевство в своей истинной вере.

— Король знает, что у него нет надежды завоевать своего более крупного соседа. Его предки уже пытались и потерпели неудачу, им посчастливилось сохранить после этого собственные земли.

— Значит, по образцу Шотландии? — громко спросил драматург.

— Нет. Только не это. Никакой Шотландии.

— Нет?

— Решительно нет.

Бен Тейлор поджал губы. Некоторое время он забавлялся тем, что корчил Джеффу рожи, а затем кивнул и сделал большой глоток.

— Обойдемся без Шотландии.

— Пусть это будет Иллирия. В качестве наказания, — продолжил Джефф, — королю Иллирии приходится подчиняться строгим рамкам, установленным большим королевством — Богемией — в том, что касается войск. Никаких боевых коней, строго определенное количество солдат, пушек и прочего. Этот король знает…

— Но как об этом узнают зрители, дружище? Объяснять такую предысторию довольно утомительно. Даже в собственных пьесах я с трудом выслушиваю первые пятнадцать минут — все эти растолкования, кто кому мстит, и почему…

— Тогда давай поспешим к первому сюрпризу. Монолог: король убежден, что если проявить терпение, соседнее королевство ему попросту подарят. Возможно, он законный наследник, возможно, нет, но многие так считают, и он сам так считает. Однако он не осмеливается заявить о своих правах открыто.

— Хм. Ладно, как тебе такая история: король великой Богемии видит опасность, быстро женится на какой-нибудь девушке и начинает строгать наследников. Это бесит нашего маленького иллирийца, и мы приступаем ко второму акту.

Беллок заговорил вновь, чуть менее завуалированно.

— Давай лучше скажем, что Богемией правит королева, дряхлеющая королева, слишком старая, чтобы оставить наследников. И она не выйдет замуж. Король Иллирии об этом осведомлен.

— Ой. — Бен Тейлор изменился в лице: он испытывал физическое возбуждение от того, что подошел прямо к краю обрыва, прежде чем отвернуться, чувствуя головокружение. — Ой, — снова сказал он. — Ой-ой. На Шотландию, конечно, совсем не похоже.

Они выпили еще, и синий купол совсем потемнел. Беллок ждал, но его друг хранил молчание, и наконец он снова заговорил сам:

— Это просто такая история. Древняя. Ничего общего с сегодняшним днем.

— Распорядитель празднеств не одобрит. На такую постановку не дадут лицензию.

— И не надо. Только частные представления.

— Ой, — опять сказал Тейлор. — Вниз.

Они спустились на следующий уровень галереи, а затем в пустую «яму», откуда можно было подняться на сцену. Бен Тейлор сел на краю, зажав между ног бутылку, которую дал ему Беллок, а тот остался стоять внизу.

— Что за сюжет ты здесь видишь, дружище? Я-то не в силах разглядеть никакой истории, кроме повествования о терпеливом короле, который ждет смерти своей старой соседки-королевы.

— Это основное действие, но есть другая сюжетная линия, и она решающая. Мне нужна история о том, как некто разгадал самый тщательно охраняемый секрет короля — причем таким образом, что не осталось никаких сомнений.

Чтобы написать пьесу, нужно представить, как поступит персонаж; чтобы с пользой применить шпионское донесение, нужно представить, как поступит объект шпионажа.

— Как обманом заставить хитреца продемонстрировать свое сокровище? Я хочу знать, что находится в душе у этого человека. В ее самых укромных уголках. Ведь его монологи состоят из вранья.

Драматург похлопал по сцене рядом с собой, потребовал, чтобы Беллок запрыгнул туда и сел. Их ноги свисали с дощатого помоста, и «яма» растворялась в быстро сгущающейся ночной тьме.

— Ты когда-нибудь встречался с ним? С королем Иллирии?

— Нет, но я бывал там довольно часто. Ловил его сообщников. Один из них был цирюльником — подумать только, он странствовал вдоль границы, предлагал свои услуги, и в его дорожном сундуке, заполненном инструментами для выдергивания зубов, имелась секретная панель. Перевернешь ее вверх дном — а там зашифрованные письма от короля Испании.

— Удивительное дело, — проговорил Тейлор. — Такие вещи существуют, и люди, как ты, должны их предотвращать.

Драматург допил бутылку, предназначенную для вознаграждения за результат.

— Теперь мне нужна твоя помощь. Ты гениальный. Во что он верит на самом деле и как нам это определить, пока не стало слишком поздно? Пожалуйста. Давай придумаем сюжет, Бен. Разве не здорово будет оказаться полезным? Кем-то больше обычного актера?

И Бен Тейлор попытался вообразить акт кражи, при котором жертва не обеднеет от потери и не узнает о похищении.

Уже стемнело, когда они вышли из театра, Тейлор был достаточно трезв, чтобы самому проверить все цепи и замки. Он взял Беллока под руку, повел его мимо борделя «Роза» и Тюряги, через уличную вонь и ночную жизнь, в сторону реки. Факелы в высоких креплениях оставляли достаточно теней, и среди них два друга прислонились к стене — так, чтобы видеть любого, кто мог приблизиться слева или справа.

Джеффу пришло в голову, что их могут подслушать сверху, и он с облегчением увидел, как Тейлор взглянул на стену, прежде чем произнести хоть слово; там не было ни балконов, ни оконных переплетов.

— Вот что я думаю относительно того, как это можно устроить. Ходят слухи, что евреи на смертном одре просят попить христианской крови: надеются, что она защитит их в том случае, если христианская вера возьмет и окажется истинной…

Бен теперь по-настоящему опьянел, а вот Беллок задрожал, трезвый, при мысли о том, какое будущее породил хороший рассказчик.

Джефф сплел достойную уважения паутину в Шотландии еще в 1588-м, во время нападения испанцев — хозяева гостиниц и борделей, его собственные Проныры, актеры, любовники, бакалейщики, сборщики таможенных пошлин, которые могли конфисковать ввозимые четки и распятия, портовые рабочие, проститутки и конюхи, слуги в благородных северных домах, где католическим наклонностям потворствовали почти открыто, — но у него никого не было ни в Холирудском дворце, ни в Эдинбургском замке. Теперь ему требовалась веревка — достаточно длинная, чтобы свинцовое грузило достигло дна самого глубокого озера в Шотландии.

В былые времена узники тюрем доказали свою полезность в выполнении определенных задач. Воровские навыки часто стоили того, чтобы положиться на чью-то сомнительную честность. Но на этот раз от них не было никакого толку, как признался самому себе Джефф, потратив несколько дней в Маршалси и Гейтхаусе^{46} на расспросы наименее способных бедолаг («наименее способных» в эмпирическом смысле, как выразились бы натурфилософы, поскольку любой вор, сидящий в тюрьме, был пойман на месте провала). Когда эти скулящие карманники, вскрыватели замков и банкроты переставали твердить о своей невиновности и удивляться иллюзорной удаче (они же как-то привлекли, сидя в темных и сырых камерах, внимание выдающейся персоны!), они демонстрировали — все без исключения — свое нутро заурядных ловкачей. Обладая ограниченным воображением, ни один из них не смог бы выдать себя за кого-то другого. Воровская профессия читалась по лицам; грим, костюм римского священника, дамский парик или духи не смогли бы никого из них преобразить. С детских лет эти люди сосредоточили все силы ума на тренировке пальцев, небрежно позволив времени и обстоятельствам сформировать прочее. Но Джеффу-то требовалось извлечь тайну из сердца человека, а не монету из его кошелька.

(Раздраженный напрасной тратой времени, Беллок ушел, а они остались гадать, чего же хотел этот джентльмен на самом деле, сожалея почти до безумия, что не смогли подыскать слов, которые избавили бы их от топора, раз уж судьба предоставила такой шанс. Они что-то выкрикивали вслед затихающим шагам Беллока: признания вины, угрозы, предложения доставить ему удовольствие в постели или убить его врагов. Некоторые утверждали, что обладают сведениями о католических кознях против королевы. «Я приведу тебя к заговорщикам. Я знаю норы, где они прячутся». Эта формула очаровывала, пусть и ненадолго: самых умных продержали в живых еще день-два, пока Беллок посылал весточку, в ответ на которую приходили другие люди, обладающие даром убеждения, и расспрашивали, где же засели бесчисленные папские агенты.)

Для воров задача оказалась слишком сложной, потому что требовала сообразительности и импровизации, а для большинства актеров — слишком пугающей, пусть Беллок и мог бы положиться на их умение хранить секреты. Чересчур много других навыков, которым пришлось бы учить импровизаторов, чересчур много усилий, чтобы успокоить их в связи с риском для жизни и души. И еще чересчур многие отказались от работы такого рода после убийства Кита Марло. Беллок подозревал, что в этом колодце воды не осталось, и беспокоился, что с учетом происходящего в спальне Елизаветы дальнейшее промедление будет стоить ему слишком дорого. Тем не менее, один вечер в кругу старых друзей мог подсказать чье-то имя — и пусть эта персона будет новой, обаятельной, опасной и преданной своему делу.

Когда все кровопролития завершались, злодеи были наказаны, влюбленные сочетались браком и еще до захода солнца каждая история получала свой финал, труппа обращалась к истинному актерскому призванию: выпивке. Джефф поймал приятелей в дверях театра, специально предназначенных для актерской братии, и они все вместе засели в «Голове Парда».

Устроившись сбоку от Джеффа, малыш Том Прескотт просил, чтобы Беллок использовал свое влияние при дворе (в воображении актеров оно было куда значительнее, чем в жизни) и заставил королеву явиться на представление его новой пьесы.

— О, она должна это сделать! Она должна ее увидеть. Обещай мне. Джефф, я умоляю тебя, поговори с кем-нибудь. Пожалуйста. С тем, кто будет тебя слушать. Попроси кого-нибудь прийти в «Розу», и они захотят устроить постановку при дворе, для нее. Я представлял себе, как она будет ее смотреть, когда писал. Для ее рождественских пирушек или…

— Остановись. Я же там не главный. Я просто…

— Эта пьеса лучше всего, что ты читал или в чем играл. Всего, что ты видел у Кита или Мидди^{47}. Я все сам написал. Каждую строчку.

Том Прескотт схватил лапищу Джеффа Беллока и сжал изо всех сил, умоляя. Тот засмеялся, встал и оторвал его от пола одной рукой, как в те времена, когда Том был мальчишкой, потому что у него сделалось такое же лицо, как и в детстве, когда он умолял Джеффа украсть из какого-нибудь благородного дома сладости на Рождество.

— Верни мне мою руку. Вот так, хорошо. Ладно: я сам приду и посмотрю. Это уже что-то, верно? Если все так хорошо, как ты говоришь…

— Джефф, она чудесна! У меня получилось совсем как у… как у Теренция или Сенеки^{48}. Это лучшее, что я написал. Филипу придется начать платить мне больше шести фунтов за пьесу. Знаешь, сколько драматургам Камергера причитается в «Глобусе»? Мандей^{49} мне сказал. Драматург получает часть денег за проданные билеты, как и пайщики. И забирает свою долю первым! Но тут дело не только в деньгах. — Том посмотрел в свой стакан, на тыльные стороны ладоней, на потолок и небеса, скрывающиеся где-то над ним, и на его лице заиграла таинственная полуулыбка.

Том Прескотт родился на Силвер-стрит, недалеко от того места, где жил Джефф. Том сказал ему об этом в тот день, когда они встретились, когда мальчик появился, прося принять его в ученики: «Силвер-стрит, сэр. Я вас там постоянно видел». Довод был сильный, и поэтому в актерский период карьеры Джеффа он сотни раз убивал Тома, как Муж убивает Жену в Йоркширской пьесе^{50}. Беллок до сих пор испытывал к своей «убитой жене» сильную нежность.

— Конечно, ты ведь лучший писатель из всех. Я бы предпочел сыграть в твоей самой дрянной пьеске, чем во второй части «Тамерлана»^{51}.

— Я пишу пьесу о Марии Стюарт, — сказал Джил Эймс, сидевший по другую сторону от Джеффа.

— Я бы не стал так рисковать. Подручные распорядителя празднеств^{52} немного щепетильны по поводу всего, что происходит в Шотландии.

— Я сделаю ее сожительницей дьявола.

— Недалеко от истины, но я все равно не стал бы рисковать. — Джефф допил свою порцию и попросил еще. — Я вам про это когда-нибудь рассказывал? Вы оба были мальчишками, когда я угодил в водоворот событий, ловил ее, расставлял силки. Я знал ее. Ей не терпелось призвать всех к вероломству, к смертоубийству… — Тут Беллок увидел лица молодых людей: да, он уже говорил им об этом раньше. Он не помнил, как и когда, но они смеялись над ним.

Том сказал:

— Стоит отдать ей должное: такого конца она не заслужила. Пытаюсь найти способ написать об этом так, чтобы аудитория ее ни капельки не пожалела. Такое распорядитель празднеств точно не пропустит.

— С этим спорить не буду. Я видел ее смерть. Я там был. Не люблю вспоминать. Пришлось помочь готовить сцену и эшафот. Убедиться, что всем зрителям будет хорошо видно. Совсем как в театре. Но то, что было потом… Ее маленькая собачка подбежала, слизнула кровь, заплакала. Маленькая собачка взяла и заплакала.

Том Прескотт ущипнул своего друга-великана за красную и щетинистую щеку.

— Вечно ты про эту собаку вспоминаешь.

Он оттолкнул руку мальчика.

— Я лишь хочу сказать, что было больно на это смотреть. Пусть она и заслуживала такой участи.

Эймс присвистнул, вообразив себе случившееся, и закрыл глаза, представляя себя там.

— Она была настоящей королевой.

— Верно. Но и наша тоже, и шотландцы поступили бы с ней еще хуже. Никогда не забывай об этом. Она укокошила собственного мужа, ты же знаешь.

— Знаю.

— Они такие.

— Кто? Королевы? Шотландцы? Католики?

— А ты догадайся. Ну, не королевы, очевидно. Но в остальном…

— Рад, что все это в прошлом, — сказал Том Прескотт.

Джефф возразил:

— Я бы тоже обрадовался, но ничего еще не закончилось. Папа римский такого не допустит. Испанцы. Шотландцы. Мы так и бродим в темной лесной чаще. И тут водятся волки.

Смеялись ли юные Прескотт и Эймс над ним за его неутолимую ярость и готовность сражаться в древней войне? За речь, на которую его можно было спровоцировать, когда он был пьян — на это можно было положиться, и Эймс теперь был должен Прескотту пенни? Смеялись, разумеется.

Но затем с другого конца донеслись слова, которые заставили Джеффа навострить уши.

— …пока вы не узнаете, какие новости пришли из Франции…

Сразу же проявилась способность Беллока казаться увлеченным одним и в то же время напряженно прислушиваться к другому: он не изменился в лице, дожидаясь французских новостей. Они могли оказаться полезными, их можно было выгодно продать или обратить против того, кто пустил слух; да, глупая мысль не заставила себя ждать. Глупая, потому что, конечно, пускать эти способности в ход было безумием: он сидел не среди государственных мужей или за одним столом с заговорщиками или католиками, замыслившими убить королеву; он был с актерами, их женщинами и их мальчиками. Выпивка притупила остроту его ума и затруднила маскировку, и в конце концов он понял, что может просто повернуться к потенциальному осведомителю и задать вопрос — что и сделал.

— Что еще за новости из Франции? Про флот?

Ричард Брейдел, исполнитель ролей героических рыцарей, великанов, монстров, убийц и — сегодня — Мефистофеля, упорно и безуспешно старался захмелеть. Вопроса Джеффа хватило, чтобы он, наконец, разразился пьяным хохотом.

— Думаешь, мы тут получаем новости про флот? Ну ты и дурень. Речь о куда более насущном вопросе. Скажи ему, — проинструктировал он свою женщину, кладя гигантскую ладонь на ее золотистую шею так, что его любящие пальцы почти сомкнулись на горле спереди.

— Вероятно, — продолжила она тоном, который Беллок сразу узнал: осведомитель доволен, тайна так и прет наружу, и жадное внимание слушателей наделяет его могуществом. — Вероятно, во Франции обнаружили… но надо начать чуточку издалека, чтобы вы все как следует поняли.

Она набрала воздуха, упорядочивая известия в голове, не скрывая удовольствия от того, как разгоралось пламя нетерпения. Остальные могли лишь ждать.

— У меня есть подруга, — снова начала она. — Мы с ней долго служили в одном доме. Я повстречала ее на прошлой неделе после трех лет разлуки, и она все такая же болтушка. Внешне не изменилась — настоящая красавица, джентльмены! Совсем не постарела, а ведь все мы накапливаем прожитое время в мешочках, притороченных к щекам и к заднице. Сейчас она служит одной женщине, чей муж то и дело ездит во Францию для торговли всяким-разным, и моя подруга ему очень нравится. Поэтому, вернувшись в Лондон, он привез ей в подарок французский шелк и ароматную воду. Не то что некоторые.

Брейдел сжал ее шею, заставив поднять плечи и взвизгнуть.

— Рассказывай давай! — прорычал актер. — Хозяева Джеффа при дворе ему с радостью отсыплют деньжат за такое.

— Муж хозяйки рассказал моей подруге… убери от меня свои лапы, грязный медведь!.. он ей рассказал великую тайну, которую привез из Франции, прямо из Парижа. Хочешь услышать? А ты?

Беллок, уже немного пьяный, позволил себе задуматься, могут ли эти сплетни не первой свежести иметь какую-нибудь ценность. Он видел в жизни и более странные вещи, подлинные сведения секретного характера, которые переходили из уст в уста в постели или за столом. Он скучал по этой игре больше, чем думал. Ни разу в жизни — ни в любви, ни на сцене — он не испытывал острых ощущений, которые могли бы сравниться с этими странными, пронзительными моментами.

— Похоже, в Париже, при дворе, обнаружили…

Могла ли эта женщина действительно каким-то образом услышать информацию, которая проясняла какой-нибудь тайный уголок постоянно меняющейся карты войны, религии и монархов, католических козней и яда?

— …способ, позволяющий мужчине и женщине наслаждаться друг другом, — способ, отвечающий на все пять фундаментальных вопросов.

Беллок выдохнул и налил себе еще.

— Не смейся, добрый посланник. Это благая весть: есть поза — он опробовал ее с моей подругой, и она попыталась сделать набросок для меня, — в которой женщина не забеременеет. Это раз.

— Сдается мне, в Англии тоже знают про in ano.

— Нет-нет. Не так. В этой позе один не заразит другого оспой или чем-то подобным. Это два.

— La bouche [1]? Думаю, французы обнаружили этот способ еще во времена моего папаши.

— Нет, опять неправильно. В этой позе мужчина испытает самое полное удовольствие, истинный восторг. Это три. Но и женщина почувствует то же самое. Это четыре.

— Как-то сложновато для понимания. Может, кто-нибудь хочет со мной ее опробовать?

— И, наконец, пять: если до соития женщина была девственницей, то после него таковой и останется. Ею можно наслаждаться, не испортив. Казна никогда не опустеет. Итак, вот они — ответы на все пять вопросов.

— У кого-нибудь есть чернила и бумага? Рисовать умеешь, детка?

Она изобразила восторженный трепет: втянула голову в плечи, склонила ее набок, зажмурилась, прижала кулаки к щеке и затряслась с головы до ног.

И два дня спустя после того, как Господь даровал ему вдохновение, Джефф Беллок помчался галопом на север, получив одобрение Била и Сесила на воплощение в жизнь своего сценария.

Мэтью Тэтчер гулял в парке почти каждый день в любую погоду, как правило один, и спотыкался о камни или ветки, если рассеянность брала над ним верх. Он сидел в одиночестве, иногда часами, рассматривая залив — этот язык океана — и бесконечную границу между небом и водой. Поначалу, будучи здоровее, он делал наброски каждой разновидности птиц в царстве господнем, пытался передать словами необычность их щебета, и когда всякая увиденная им птаха стала знакомой по его собственным рисункам и подписям, оказалось, что прошел целый год.

Он пытался составить для библиотеки своего лорда каталог всех растений и трав — почек весной, листьев летом, — а также грибов, которые появлялись осенью на влажных и голых корнях и под мягкими, крошащимися стволами упавших деревьев. Он сортировал травы, пробовал каждую разновидность зелени, ягод и грибов, пытался в своих покоях определить их действие и ценность в изготовлении настоек, дистиллятов и пасты, записывал то, в чем был уверен, изучая каждый листок в плане влияния на сон и пищеварение, боли в ногах, пятна и нити, проплывающие сквозь его поле зрения и сквозь тени, где когда-то ярко горели воспоминания, которые он спешил погасить, прежде чем они его сожгут.

Сны с годами приходили все реже и делались менее конкретными, менее верными прошлому, и поэтому теперь их можно было терпеть. Ранние боли, которые когда-то так безжалостно пронзали его, уступили место череде мелких, ребяческих горестей, как будто процесс вынужденного забвения превратил его в мальчика. Эти незначительные жалобы могли растравить душу Мэтью Тэтчера сверх всякой причины, и временами, будучи в одиночестве — в своей комнате или в парке, — он принимался рыдать из-за жестокости животного, ребенка или слуги, одновременно ненавидя самого себя за слабость.

Например, он боялся одной из собак из псарни больше, чем остальных. Смотритель знал об этом и поэтому выпускал собаку на Тэтчера в парке — по крайней мере, так подозревал сам Тэтчер. Младший сын лорда, которого Мэтью обучал естественной истории, математике, географии и латыни, развлекался тем, что крал чернила своего наставника; однажды мальчик упал, ударился головой и пришел в себя только для того, чтобы снова упасть, на этот раз от отека, который так и не прошел, и ребенок умер. Еще одна потеря, принесшая Тэтчеру на удивление сильную боль.

Мэтью Тэтчер сидел в парке, вновь постаревший, с образцами древесины и зелени в руках. Он раздавил один лист на ладони, раскрыл его плоть на половину глубины ногтем большого пальца, нажал. Вдохнул слабый аромат и сразу же, быстрее, чем мог бы этому воспротивиться, ощутил запах лимона. Он боялся, что скорее вспоминает, чем обоняет, ведь откуда в камберлендском листочке хоть толика лимона? Он был почти уверен, что уже рисовал и изучал это растение, и в прошлый раз от него совсем не пахло далекой радостью.

Мэтью уронил лист на землю, как будто обжегся, вытер ладони и ушел в лес. Тяжело опустился на поваленное дерево, и сгнившая ветка немного поддалась под его весом.

Грибы, поганки и бревна в лесу, на которых они росли: почему Бог учил каждого кролика и каждую белку тому, какие из них питательны, а какие ядовиты, чтобы зверек мог пропустить два одинаковых дара природы, прежде чем вкусить от третьего, который был — если не считать едва уловимый оттенок бахромы на ножке или розоватый отлив на шляпке — с виду в точности таким же? Почему Бог наставлял зверей, но позволял людям глотать все подряд и время от времени корчиться в муках или умирать сразу, если только кто-то, изучающий природу, сперва не понаблюдал за зайцами, не запечатлел эти особым образом окрашенные ножки и отливающие румянцем шляпки, не описал и не посоветовал поварам, каких грибов следует избегать? Мэтью Тэтчер в первый год в поместье написал — и сопроводил рисунками — руководства для поваров и мальчиков на побегушках, так что все слуги барона с огромным трудом были доведены до уровня знаний, коим могла бы похвастать юная белка. Бог не слишком заботился о своей пастве. Или Он ожидал, что люди сами о себе позаботятся.

Если кто-то ошибался, он умирал, а Господь вместо этого взирал на зайца, с которым все было в полном порядке. И если кому-нибудь были ведомы тайные лесные законы, но он отвлекся, собирая грибы, позабыл уделить божественному замыслу должное внимание, выпил крепкого, прежде чем отправиться на сбор, или просто посмотрел вверх и усладил взгляд небом, которое сотворил Бог (и Он знал, что на его творение смотрят с благодарностью), а затем собрал эти смертоносные шляпки, не рассмотрев ножки и прочее…

Или — Тэтчер позволил себе продолжить размышления (или Сатана сподвигнул его на такой шаг) — что, если бы некто лишь притворится, что не знает разницы, вообще никогда про нее не знал, и вкусит от розовой шляпки, позволит себе отрешиться от всего, за что в этой жизни цеплялся ценой таких усилий, изнемогая? Тэтчер мог бы тогда избежать того карающего орудия, которое Господь нацелил на самоубийц, как вещал человек на помосте, и все отпустить — воспоминания и наряды, ложь и утраченные миры, ребенка, растущего без него, жену, которую ласкали и обнимали чужие руки, которая давно забыла его, пока он боролся, чтобы изгнать ее пылающий образ из собственной памяти. Он мог бы просто поесть ядовитых грибов, погрузиться в вечный сон, и запах лимонов стал бы последним запахом в его жизни.

Какому богу будет не все равно? Богу белок и кроликов? Богу, который припрятал яд вот здесь, а не вон там? Почему я не могу это съесть, как будто я сделался зайцем, который слишком стар, чтобы подобные вещи его тревожили, или мальчиком, который так и не удосужился задать нужные вопросы, ведь тогда я мог бы сбросить — как множество тяжелых мешков — все потерянные впустую годы, всю свинину и вино, употребленные под этими подозрительными взглядами на протяжении многих лет, жестоких и трудных лет, что волочатся за мной, пока я стремлюсь вернуться туда, в сад на вершине холма, где пахнет фиговым цветом и лимонами, где внизу колышется синева, такая же яркая и прозрачная, как и бескрайний синий купол наверху, и все это я не могу забыть, как ни стараюсь.

Я не использовал истинное имя Бога. Имя Бога, по правде говоря, не должно иметь значения. С какой стати Его волнует, как я Его называю? Разве Он не знает, что на самом деле происходит в моей душе, что бы ни изрекал мой рот? Евреи не называют вообще никакого имени, даже не пишут его, но не забывают. А вдруг забыли? Все равно боятся, любят и поклоняются Ему, даже если никто не может вспомнить слово, которое их учили никогда не произносить. Когда меня омыли по-христиански, то попросили забыть истинное имя Бога. И поэтому с тех пор я никогда не произносил его при свидетелях, и в течение многих лет даже не слышал в собственной голове. Я не помню, когда в последний раз слышал Его имя в своем спокойном разуме. Но разве я забыл это слово?

На вершине холма, над морем, стоит дом с фруктовым деревом. Мальчик, чье имя не произнесу ни в мыслях, ни вслух, любит его плоды. У плодов есть имя, но я не стану… Она, мать мальчика, которая подарила мне этого мальчика, мать мальчика, чье имя я не произнесу в мыслях своих, она сказала, что это хорошее место для такого дерева, с круглыми плодами, о которых не следует думать, поскольку их больше нет, и поэтому обо всем следует забыть.

Мальчик, мать мальчика, корни и листья, круглые плоды. Я знал их имена, но не стал бы их произносить и причинять себе боль, потому что я трус. Он знает мою суть и считает, что я заслуживаю порицания.

А вот грибы, у каждого название, у каждого свой Господом данный вкус и предназначение, и некоторые могут положить всему этому конец.

Мэтью Тэтчер обычно принимал пищу, сидя обособленно за столом на козлах, недалеко от главного стола. Он много лет спал в том же зале с другими слугами на подстилке из тростника, хотя никто не ложился рядом с ним из-за слухов или страха перед его старым именем («Они отрезали тебе конец, когда ты был мальчиком?»). Мэтью пал от Турции до турецких ковров Елизаветы с ее турецким акробатом, а оттуда — до этого пола, соломы, смешанной с травами, которые, как он предложил, маскировали запахи еды, тел и прочего. Он жил так до тех пор, пока Морсби, испытывая растущую зависимость, не потребовал, чтобы Тэтчер ночевал на тюфяке в ногах кровати его светлости.

Домочадцы обедали в основном в тишине, если не считать звуков, с которыми слуги приносили блюда. Иногда по ночам, особенно после смерти ее светлости, барон мог разозлиться на некомпетентность Тэтчера, в целом несправедливо. Сегодня вечером барон Морсби поплотнее укутал мехом свое хилое тело и при этом пролил вино. Доктор Тэтчер заметил гнев господина, пока слуги убирали беспорядок и снова наполняли его чашку, и пригляделся, не задрожит ли рука. Так и вышло, что позволило Тэтчеру рассчитать, сколько времени осталось до начала конвульсий. Сегодня придется потрудиться больше обычного — или, по крайней мере, не меньше того, что стало привычным в последние месяцы. Никакие травы не удерживали пациента в нормальном состоянии дольше, чем день или два, и небольшие приступы гнева лишь сокращали время между его припадками.

Снова соленая свинина. Это больше не оказывало никакого влияния на Тэтчера, не казалось направленным лично против него испытанием или насмешкой. Вот свиньи; их убивали и съедали, солили мясо и подавали его снова и снова. Так требовал барон, хотя Тэтчер осторожно предположил — чтобы никто не подумал, будто он тайком пытается обратить господина в свою веру, — что свинина, возможно, провоцирует новые припадки. Но господин требовал мяса все чаще с тех пор, как оспа унесла его жену (и нескольких слуг), и, возможно, с каждой забитой свиньей он пытался прикончить самого себя, на самом деле поверив совету доктора.

Первая свинина? Большой зал, стюарды и привратники, блюда с кусками мяса. Все глядят на Тэтчера, ожидая его реакции, комичной или разоблачающей вероломство. Чья-то жестокая, испытующая вежливость: «Доктор Тэтчер, если еда вас оскорбляет…» В зале воцарилась звенящая тишина, когда он ответил: «Ваша щедрость и доброта являются образцом для нас, и я вполне доволен тем, что мне посчастливилось разделить пищу со всеми христианами за вашим столом».

Тэтчера, конечно, кормили свининой сотни раз с тех пор, как он обратился и провел годы с бароном, и это неизменно повторялось при посещении нового дома или знакомстве с человеком, который уже слышал про него. Мясо больше не вызывало ни тошноты, ни спазма в горле, который он бы мог скрыть от сидящих рядом. Было время, когда он говорил себе, что это Мэтью Тэтчер ел свинину, но она не касалась губ Махмуда Эззедина. Он помнил этот мысленный трюк спустя много лет, но не мог понять, верил ли когда-нибудь в него по-настоящему.

Он также говорил себе, что Аллах способен преобразить свинину ради истинно верующего, который не хотел никого оскорблять и в силу сложившихся обстоятельств должен проглотить мясо — тогда по воле Аллаха оно стало бы чистым еще до того, как коснется его губ. Это, конечно, весьма смахивало на христианское пресуществление, за веру в которое — как должен был горячо надеяться добрый протестант доктор Тэтчер — все католики должны гореть ярким пламенем в свои последние минуты жизни на земле, а затем бесконечно в загробном мире. Впрочем, однажды Махмуд Эззедин уже сочинил похожую историю, назвав вино бычьей кровью, и его вымысел все приняли с благодарностью, хотя на самом деле никто не поверил. В последующие годы доктор Тэтчер рассматривал вино и эль как необходимое противоядие от постоянной английской островной меланхолии, хотя более проницательный разум, чем его (или его собственный, только моложе), мог бы догадаться, что они — не противоядие, а скорее причина недуга.

— Начинается, — пробормотал барон.

Нож со звоном выпал из его руки, но доктор Тэтчер некоторое время наблюдал за приближением припадка и был уже рядом. Он подхватил своего все более легкого лорда на руки, опустил на пол, повернул голову, сунул изогнутый деревянный инструмент между оставшимися зубами, крепко сжал ослабевшие конечности, чтобы не допустить конвульсий, которые однажды, наверняка очень скоро, достигнут сердца и превзойдут способности Мэтью Тэтчера вернуть таковое к жизни, восстановив должный ямбический ритм.

В 1591 году барон Морсби впервые пришел в себя лицом к лицу с турком. Сначала очнулся, а миг спустя испытал ужас. Турок в тюрбане склонился над ним и спросил:

— Внутри вашего тела и головы теперь спокойно? Не болит? Света нет?

Еще один мерзкий припадок, и этот турок все видел. Морсби по глупости попытался сесть на мягкую скамью в приемной, куда его перенесли, подальше от королевы, но двигался слишком быстро. Турок схватил его поперек груди и удержал. Пажи маячили в углах комнаты.

— Это не первый раз, когда вы переживаете такой кризис, милорд?

Турецкий волшебник даже это знал? Морсби взмахом руки велел пажам убираться прочь.

— Все ли были свидетелями случившегося?

Махмуд Эззедин замолчал, сбитый с толку вопросом.

— А раньше никто не видел?

— Никогда.

— Неужели это в первый раз? Я не склонен думать, что такое возможно.

Вопросы турка, его осведомленность, его тон: он все знал?

— Я чувствую, когда вот-вот начнется. Ощущаю, как горит запал. Я всегда один и ухожу, прежде чем кто-нибудь меня увидит.

— С какой целью? — спросил Эззедин. — Вам ничего не грозит, если вы не один. Я не думаю, что ваша разновидность конвульсий смертельна. Полагаю, вы страдаете этим с детских лет.

— Как вы можете все это знать?

Эззедин слегка застенчиво пожал плечами, как будто это знание не было тщательно хранимым секретом Морсби, тайной, за которую платили и убивали на протяжении многих лет беспокойства и осторожности.

— С тех пор, как я был юношей. Но в последние месяцы приступы участились. И время между предвестием и припадком сократилось. Сегодня я, похоже, не успел даже покинуть ее величество.

Эззедин в замешательстве изучал лицо мужчины.

— В чем дело? Почему вы на меня так смотрите?

— Я приношу свои извинения. Пожалуйста, простите мое невежество. Но какое имеет значение, если весь мир узнает о ваших страданиях? Они никоим образом не влияют на ваши таланты или вашу мудрость в совете.

В ответ последовала лишь тишина. Барон наконец собрался с силами, чтобы встать. Он в нескрываемом изумлении уставился на магометанского врача, и внутри его головы постепенно угасали шумы, прекращалось движение.

— Вы уже видели несчастных, подобных мне? У себя на родине?

— Конечно.

— Это у вас не считается чем-то страшным?

— С какой стати?

— Но турки — дикари.

Морсби все еще считал их таковыми, даже когда новый врач королевы начал лечить его от недугов. Зависимость барона от него стала настолько очевидной, что доктора вызвали к королеве.

— Доктор Тэтчер. Милорд Морсби в течение стольких лет был одним из мудрейших советников моего королевства. — Королева изучила черты лица своего врача-христианина, недавно избавившегося от бороды. — Его преданность нам во всех вопросах является образцовой. Страдания, однако, обременяют как его дух, так и наш собственный, и любовь к нему вынуждает принять во внимание то, в каком жалком состоянии он ныне пребывает. Мы тронуты вашей нежной заботой о нем, которую мы созерцали и которая, в свой черед, привела вас под нашу опеку.

— Ваше величество, милорду ничто не угрожает. Его болезнь — это аномалия жидкостей, она создает некоторые неудобства для него, и только.

— Вы сняли бремя с нашей души, но мы все равно боимся за него. Ответьте честно, сэр: разве ему не пошло бы на пользу, если бы он находился вдали от шума и беспокойства Уайтхолла и Лондона, дышал воздухом, который не вреден? Он очень отважен и будет сопротивляться нам в исполнении этого желания. И поэтому мы освобождаем его от здешних обязанностей и позволяем ему наслаждаться жизнью…

Королева продолжила говорить: она великодушно избавила припадочного барона от бремени заботы о ней, отвергла его смелые попытки быть полезным, несмотря на опасную болезнь. То, что барон не присутствовал на этом обсуждении, немного смутило Тэтчера, пока он не опознал церемонию — в точности то же самое совершили с ним несколько месяцев назад, хотя он не был достаточно сведущим, чтобы расслышать в ее словах сопутствующую потерю земли, богатства, патентов и привилегий, которую взгромоздили на его пациента под видом медицинской помощи, и он не знал, какие преступления совершил барон — связаны ли они с верой, со словом изреченным или просто с шуткой.

— И поскольку вы были так мудры, ухаживая за ним все эти месяцы, доктор Тэтчер, и мы хотим показать нашу любовь к нему и благодарность, мы даруем ему еще одно благословение от нас — так что, если ему понадобится ваша мудрость…

Так случилось, что Мэтью Тэтчер, которому никогда по-настоящему не доверяли при дворе Елизаветы, несмотря на защитный стратегический шаг, коим стало обращение в христианскую веру, во второй раз за четыре месяца превратился из человека в подарок. В первом случае его попросили отказаться от своего имени и религии, своей семьи и дома, а во втором — лишь от надежды на то, что каким-то образом, оставаясь в непосредственной близости от королевы и покорно сменив веру сообразно чужим ожиданиям, он может когда-нибудь, скоро, вернуться в Константинополь, прощенный, избежавший опасности и даже удостоенный почестей за свою безропотную службу султану (про обращение в христианство, конечно, он никогда никому не расскажет).

Но нет: большая часть этой надежды жестоким образом вырезали, и он двинулся на север. Он смотрел, как Уайтхолл, а затем Лондон исчезают позади, ощущая тоску женщины, которая, потеряв ребенка, проклинает Бога еще громче, когда затем теряет еще и свою кошку.

Подарок был доставлен в местечко под названием Камберленд; нежеланный дар ненадежному дворянину. Мэтью Тэтчер стал непостижимым иноземцем в маленьком доме, все еще окутанный миазмами подозрения, не только из-за неправильного поклонения их божеству (в чем его подозревали в Лондоне), но еще из-за того, что он явно был шпионом ненавистной королевы, которая тираническим образом лишила барона Морсби городского дома на Темзе и прибыльной лицензии на импорт определенного сорта сладкого вина и сослала неугодного подданого в его единственное оставшееся поместье, Морсби-Холл, небольшой дом среди озер и ручьев, как будто готовый рухнуть прямо в Ирландское море. Мэтью Тэтчер был ежедневным свидетелем слабости униженного лорда, той самой слабости, которую королева использовала, чтобы уничтожить припадочного бедолагу.

И вот так Мэтью Тэтчер был отброшен еще дальше от дома, вглубь затянутого туманом острова. Обитатели поместья и селяне были еще сильнее, чем лондонские придворные, напуганы его акцентом и репутацией, которая появилась либо намного раньше него, либо очень скоро после него.

Крещение в Лондоне стало необходимостью. Следует признать, ему не приставили меч к горлу и, к счастью, ничего не требовали до тех пор, пока все потенциальные свидетели-турки не вернулись в Константинополь, но это было нужно сделать, если он хотел обитать при дворе Елизаветы, где еще оставались надежды на возвращение. Теперь, изгнанный из Лондона даже будучи христианином, он чувствовал, как умирают надежды и растет отчаяние, а его христианский наряд тяготил куда сильнее.

В течение многих месяцев доктор из Константинополя пытался запомнить и тайно сохранить в себе Махмуда Эззедина, изображая англичанина-христианина Мэтью Тэтчера при посторонних, в той мере и с той частотой, какие требовались. Как бы ни сложились обстоятельства, он не станет им перечить, но не превратится в вероотступника, даже если судьбе будет угодно сделать так, что он никогда не покинет этот сырой и серый край, куда его забросили, эту сцену, на которой придется выступать вечно, эту земную преисподнюю, похожую на потусторонний мир, где, по мнению христиан, добродетельные язычники обитали бок о бок с нерожденными младенцами^{54}.

Он по-прежнему мог молиться Аллаху, когда оставался один. Запирал дверь в комнатку, прикрывал замочную скважину, вставал в углу — так, чтобы кровать была между ним и дверью, — прижимался к стене, прячась от того, кто мог заглянуть в единственное окно. Там он умудрялся вставать и преклонять колени, кланяться и вновь выпрямляться, скрещивать руки и касаться пола. Прошло много месяцев, прежде чем он забросил попытки делать это пять раз в день, и еще немного месяцев, прежде чем два раза не начали казаться достаточным выражением преданности истинной вере, а через много лет он с трудом вспоминал нужные слова или, что еще хуже, совсем не мог их вспомнить, и отсутствие слов представлялось чем-то непримечательным, строки молитвы пересекались и повторялись, день за днем проходили без того, чтобы он обратился к Богу, назвав Его истинным именем.

Пока умирала надежда, воспоминания продолжали терзать, и поэтому он приступил к поэтапному забвению. Он мог ходить по коридорам своего дома в Константинополе, но при этом не сводил глаз с потолка, ничего и никого не замечая. Он мог сидеть во дворе или на холме над морем и позволять себе вдыхать запах воздуха или лимонного дерева, но целенаправленно оставался в одиночестве.

Он ценой немалых усилий применял защитную забывчивость даже во сне, пробуждаясь от приятнейших видений, ведь они были уловками, заставляющими стремиться к тому, что Бог сделал недостижимым.

Даже месяцами не видя снов о доме, он испытывал потрясение, вспоминая давние сны; их тоже нужно было как-то забыть — эти воспоминания о воспоминаниях, абсурдные, но оттого не менее болезненные. Он помнил свои ощущения, когда просыпался, обуреваемый сильными чувствами: чувствовал запах от волос жены, чувствовал тепло камня утром под босыми ногами, прямо у порога. Долгое время он просыпался от грез внезапно, как будто его сбрасывали с небес, как будто вознесли в рай только для того, чтобы столкнуть со скалы. Во сне он приближался к Константинополю с огромной скоростью, пересекал море, проносился мимо французских кораблей и пиратских судов, летел, как птица или мысль, и волны поднимались от его ног, когда они рассекали водную гладь, точно плавник морской свиньи, если бы это создание могло плыть над водой с той же грацией, что под нею. Он подлетал к берегу Босфора, но его отбрасывало назад, как будто там стояла невидимая стена, за которой жена и ребенок не слышали его криков.

Старому барону Морсби перевалило за пятьдесят. Более одного раза в неделю господина хватали челюсти рока и трепали, как треплет пойманного кролика миниатюрный бигль, протыкая зубами мех, кожу, кровеносные сосуды, мышцы — до самой кости. В памяти барона зияли дыры, теперь они поглощали не только сам припадок, но и несколько часов до него. Возникающий в результате гнев из-за каждой потери прожитого времени становился все сильнее. Предупреждения о том, что надвигается припадок, теперь почти отсутствовали или были настолько вписаны в обычное поведение, что все или ничто казалось предвестником, и он снова просыпался, рвоту на его лице вытирал терпеливый и спокойный доктор, так что временами Морсби мог даже рассмеяться над очередным повторением докучливой сцены.

Доктор Тэтчер лечил конвульсии барона и настаивал на естественном объяснении его страданий, к их взаимной выгоде и защите. (Популярное руководство по охоте на ведьм определяло припадки как простое и очевидное доказательство одержимости, которое могло бы привести к казни барона, будь он мужчиной меньшего ранга или женщиной любого ранга.) В Камберленде Тэтчер больше ни о чем и ни о ком не заботился. У баронессы был свой любимый врач и препараты до самой ее смерти, и она не позволяла ни детям, ни немногочисленным дамам-спутницам соприкасаться или даже разговаривать с магометанином (вероятно, до сих пор упорствующим в своих заблуждениях). Если бы не зависимость барона от него, доктор Тэтчер оказался бы изгнанным из поместья, человеком без хозяина в чужой стране, без дома, друзей или работы.

Но барон определенно нуждался в нем. Милосердное изгнание Елизаветой Генри Фэрли, барона Морсби, со двора, из-за жары, сутолоки и дыма Лондона, должно было привести — по собственным предположениям доктора — к меньшему количеству припадков, но в сельской местности они происходили чаще и с менее выраженными предвестниками. Страдальцу становилось все труднее скрывать свою болезнь, и вскоре он перестал даже пытаться. Он требовал, чтобы врач чаще оставался рядом с ним, даже во время молитвы, что привело к странному зрелищу: барон посещал богослужения (слегка католические здесь, на севере, вдали от лондонской реформаторской моды), поддерживаемый под руку турком.

Морсби не мог освободиться от своей потребности в этом турке (для многих в Морсби-Холле это было исчерпывающим свидетельством противоестественной одержимости). Временами барон считал доктора шпионом Елизаветы или Сесила. Тем не менее, после припадка, когда Морсби приходил в себя вдали от общества, умытый от рвоты, которая сопровождала его пробуждения с тринадцати лет, и лоб его был охлажден водой и бальзамом, и лист душистой жимолости таял во рту, дворянин мог даже испытать некоторую привязанность к этому языческому врачу, чье колдовство, или предательство, или извращенная преданность, или называйте как хотите, уже не имело значения в такие моменты. Морсби чувствовал что-то, но слово ускользало от него, ибо для человека в его положении не придумали нужного слова.

Однако под покровом зависимости бурлили неизбежные отвращение и стыд. Этот турок, каким бы обращенным он ни был, символизировал все, что Морсби потерял, и было бы странно, если бы барон мог считать человека, который лечил его низменный недуг, чужестранца, подосланного королевой, которая его уничтожила, кем-то еще, кроме негодяя. Более того, было бы очень странно, если бы открытое баронское презрение в манерах и словах не перешло к его приживалам, которые стремились действием и отношением завоевать благосклонность господина, и поэтому доктор Тэтчер был одновременно свободным человеком и объектом насмешек, уважаемым и отвергнутым. Как высшие, так и низшие члены семьи Морсби считали его скрывающим свои пороки, и их суждения путем слухов и сплетен легко передались жителям деревни, крестьянам и торговцам, пока все в радиусе нескольких миль от Морсби-Холла не узнали Мэтью Тэтчера как магометанина в христианской одежде, волшебника, защищенного зачарованным лордом по причинам, которые никто не мог понять (если только они не слышали о припадках лорда, и тогда становилось ясно, что турок держал своего покровителя-христианина в рабстве с помощью жестокой магии).

Но Тэтчер уже много лет не был турком, и иногда он кричал на них, крестьян и перешептывающихся дам, поваров, которые судачили о нем, зная, что он слышит. Он кричал им, что бросил все и он не больше турок, чем они сами. Но кричал он молча, и потому был единственным зрителем этого драматичного представления.

Спустя долгих десять лет он больше не говорил себе, что поступает худо, притворяется, пытается выглядеть таким же, как они. Вместо этого он часто — по нескольку дней подряд — просто чувствовал, что всегда жил на этом острове и всегда будет жить. И когда приходило осознание — что он уже несколько дней бродил вслепую, забывая, что он человек единого истинного Бога, слуга султана, — он уже и не испытывал боли, как в былые времена. Усилием воли мог прогнать воспоминания из своего разума. Чтобы выжить, требовалось забвение, подчинение, убийство бессмысленной надежды.

Сегодня вечером, доедая ужин, слуги почти не таращились, хотя некоторые перекрестились, чтобы защититься от демонической заразы. Тарелки убрали; свинину унесли до следующего дня. Барон подтянул ноги к груди, защищаясь от холода, который чувствовал только он. Доктор Тэтчер завернул его в меховую накидку и вместе со слугой перенес на кушетку, где дворянин прижался к своему врачу, как младенец к матери, крепко притиснув кулаки к подбородку. Сквозь зубы, все еще сжимая челюсти в судороге, пока сон пытался овладеть его лицом и конечностями, Генри Фэрли, третий барон Морсби, прошептал:

— Пожалуйста, Мэтью, не оставляй меня.

И заснул, страдая и корчась, в объятиях своего врача.

Тэтчер пробудился в темноте, все еще на кушетке, его руки онемели от веса хрупкого, неподвижного тела Морсби. Крупный мужчина, весь в пыли от поездки верхом, стоял рядом и внимательно наблюдал за ним. Он держал свечу, а за его спиной виднелся любопытный конюх с еще одной. Два источника света озаряли только нижние половины лиц. Крупный мужчина придвинул свечу ближе к Тэтчеру и сам погрузился во тьму.

— Доктор Эззедин? Вы меня помните?

Джеффри Беллок стоял и незаметно наблюдал, как Мэтью Тэтчер рассматривает залив Солуэй-Ферт, этот палец Ирландского моря, который проникал в Англию, изгибался, соскабливал, собирал песок и почву, унося прочь. Ветер играл с волосами доктора-турка, а плащ развевался, пока магометанин не натянул его плотнее, защищаясь от холодного и нерешительного дождя.

— Вы голодны? У меня есть кое-что необычное.

Доктор повернулся и посмотрел на гостя барона, импозантного мистера Леверета, который вынимал из сумки сверток. Леверет встряхнул его, тряпки упали, и тогда он вытащил нож из-за пояса. Как это часто бывало, вид ножа вызвал у Тэтчера образ, даже желание броситься на лезвие или просто вздохнуть в знак согласия, когда его обладатель вонзит сталь ему в грудь.

— Помню, как вам нравился сад королевы, — сказал Леверет.

Тэтчер задрал голову и ненадолго задержал взгляд на лице великана, прежде чем посмотреть вниз и увидеть, что тот протягивает ему плод граната. Зрелище сбивало с толку: казалось, Тэтчер сам призвал плод из прошлого; смотрел на море до тех пор, пока у него не заслезились глаза, тосковал по далекому саду, и тем самым позволил одному из его даров воплотиться в жизнь.

— В самом деле? Вы меня видели? Напомните, мистер Леверет, пожалуйста, где мы познакомились. Я думал, это было вчера вечером, когда вы приехали.

Доктор говорил по-английски довольно хорошо, намного лучше, чем десять лет назад, но с теми же странными интонациями, скрежещущими звуками, которые перенесли Джеффа в лето 1591 года с его османскими голосами и запахами, наполнявшими двор в те месяцы, когда даже взгляды были чужими и трудными для перевода.

Но если на мгновение показалось, что с тех пор не прошло и минуты, взглянув на Тэтчера, Джефф поправил хронологию: десять лет на севере состарили турка, и Беллок подумал, не следует ли ему пойти в другое место и начать все сначала, сказав Сесилу и Билу, что он просчитался. Но это было бы дорогостоящей, возможно, фатальной задержкой.

Доктор был толще в нескольких местах, но худее почти всюду, его голову и плечи клонило навстречу земле и неизбежному, его волосы стали белыми и жесткими, глаза утонули в гротах из костей и кожи. Возможно, возраст облегчит контроль над ним и его включение в пьесу. Старики выходят на сцену незаметно и без сопротивления; зрители инстинктивно чувствуют, что они не совершают никаких действий, только комментируют; какой вред они могут причинить? Важные персонажи просто продолжают говорить в их присутствии, как будто те глухие, пока, наконец, существование пожилых не признают раздраженным «Ну, чего тебе?»

Дэвид Леверет достаточно точно описал сцены, участниками которых были они оба: барон бьется на полу Зала аудиенций, прижав кулаки к щеке; леди кричит об одержимости демонами; доктор использует инструмент, чтобы защитить язык Морсби; и странная деталь, которую сам Тэтчер никогда не забывал, — ножка королевы Елизаветы, украшенная драгоценными камнями, появляется из-под красно-золотого платья, когда монархиня наклоняется вперед, чтобы жадно взглянуть на конвульсии барона.

Кончиком кинжала Леверет вытолкнул несколько набухших красных семян с их воскообразного ложа на белую ладонь турка. Колючий дождь ветром несло вбок, и фрукты блестели от капель воды и бледного, затуманенного света.

— Я не думаю, что английский сорт так хорош, — признался Леверет. — Отец королевы посадил первое дерево в Англии, так что они все еще в новинку. Полагаю, турецкие намного слаще, от вашего жаркого солнца.

Тэтчер дал семенам, твердым и пузатым, осесть у него на языке, а сам наблюдал, как небо, расчерченное наискосок, проясняется, как солнце окрашивает серый потолок в желтый цвет, и вот дождь прекратился, капли почти повисли в воздухе, сияющие. Десять лет прошло с тех пор, как он в последний раз пробовал гранат, не считая снов и тщательно сдерживаемых воспоминаний. Он сжал зубы, стискивая рубин, пока тот не лопнул. Холодный красный выброс сока породил чуть ли не эхо внутри его черепа.

Леверет дал ему еще, наблюдая сверху (где было легко скрыть свой взгляд, как будто он тоже рассматривал только море и скалы, и королевство Якова на краю света, сразу за заливом).

— Подарок от друга при дворе, — сказал Леверет с легкой гордостью в голосе. — Это, вероятно, один из пятисот английских плодов в этом году. Не более того.

— Вам очень повезло, — сказал Тэтчер, оттенок красного пятнал его белые усы у самой губы (гранатовый сок или остатки природного цвета).

— Думаю, в Турции они дело обычное? Воображаю улицы, усеянные плодами одичалых деревьев…

— Местами почти так и есть. Как яблони-дички с их кислыми яблоками в этих краях.

— Завидно. Возьмите еще. Есть ли там фрукты, которых у нас в Англии вообще нет?

— Есть. Вкусы и ароматы трудно описать.

— Но легко запомнить, я бы предположил. Воспоминания о годах юности, запахи и вкусы, не теряют свежести с годами.

Леверет вырезал еще несколько зернышек, наблюдая, как мужчина жадно их берет.

— Пожалуйста, возьмите все целиком. Подарок.

Тэтчер слегка рассмеялся, посмотрел на Леверета и затем кивнул.

— Это очень любезно с вашей стороны. Я даже не могу вежливо притвориться, что не хочу его. Это невероятно. Я как ребенок, желаю предаться обжорству и не задумываюсь о том, какую цену придется за это заплатить.

Великан рассмеялся.

— Никакой цены. Честное слово, это просто подарок.

Он предложил свой нож, но Тэтчер отказался и вместо этого выковырял зерна ловким большим пальцем.

— Да, я действительно помню вас, совершенно отчетливо, доктор. И, конечно, о вас много говорили, даже восхваляли.

— Это был всего один день. Я просто исполнил долг лекаря.

— О, это не все. Ваша слава еще долго жила в Лондоне после вас. Неужели вы не знаете остаток истории?

Беллок наблюдал и ждал, не заговаривая снова, пока Тэтчер не признал любопытство, выразив свою первую потребность в Беллоке, уже подозревая, что влезает в долги. Доктор жевал, не торопясь отвечать или вообще как-то реагировать на это загадочное заявление — навык, который он приобрел за годы пребывания чужестранцем в Англии. Никогда не знаешь, когда выдвигается обвинение или расставляется ловушка. Беллок наблюдал за естественной защитой этого человека и был доволен. Доктор отлично подходил для миссии.

— Моя слава?

— Вопреки нашим ожиданиям не так уж много турок переходят в христианство. Помнится, в 85 или 86 году был один парень^{55}. Он должен был стать первым из тысяч; мы все были в этом уверены. Но какое-то время никого не было, а потом… вы. Лондон довольно долго говорил об этом. Человек, который выбрал Англию, Христа и Елизавету, отказался от султана и богатств Турции. Вы были женаты, сэр?

— Полагаю, все еще женат, если она жива. Несомненно, Господь примет брак, заключенный между язычниками.

— И от этого вы тоже отказались. Мне еще говорили про ребенка.

Тэтчер только слегка кивнул — гигант задавал вопросы, но уже знал ответы. Доктор осмотрел плод, который теперь казался тяжелым, почувствовал застрявшие между зубов кусочки разрезанных семян. Когда снова начался дождь, Беллок отметил, как Мэтью слегка наклонился, макушка его головы приблизилась к земле всего на дюйм.

— Была еще пьеса, основанная на вашей истории. — Наконец-то от потрясения на лице доктора появилось не выверенное заблаговременно выражение; теперь Беллок знал, как выглядит искренне удивленный Мэтью Тэтчер. — Имя изменили. Было несколько представлений. Многое добавили, конечно — любовную интригу и другого турка, злого, который хотел помешать вам принять крещение у алтаря.

Губы доктора шевельнулись, но, казалось, он сам не знал, что хочет сказать, пока наконец не прозвучало:

— Пьеса?

— «Месть турка». Смысл был двойной, и это славно. Ваша месть состояла в том, чтобы стать христианином, но потом другой турок тоже отомстил. Немного трагичный конец. Кучка драматургов сочиняла ее вместе. Мандей и Четтл сделали основную часть, я думаю, — добавил он небрежно, как будто мистер Леверет совсем не был уверен в интересе Тэтчера ко всему этому. Он видел, что для доктора все было немного чересчур — и подробности относительно финала пьесы, и сам факт ее существования, и личность гостя, и цель, ради которой он приехал из самого Лондона… возможно, чтобы отыскать Тэтчера? — Для вас это было совсем по-другому? Я имею в виду крещение. Вы взрослый. Интересно, вы почувствовали, как вода смыла ваши суеверия? Я бы предположил, что младенец не чувствует ничего, кроме купания. Но мужчина…

— Я изучал христианское право и Священное Писание с доктором Ди. Он подготовил меня к обращению, к людям, которые меня проверяли.

— Но само крещение, доктор Тэтчер. Чувствовалось ли… как бы это сказать… что это был верный поступок? Что ваша вера крепка?

— За прошедшие годы она не смылась, — сказал доктор Тэтчер.

— А здесь, на севере, вас не потянуло к старым обычаям?

— Почему я должен чувствовать себя более магометанином на севере?

Беллок рассмеялся с облегчением, подставив лицо возобновившемуся дождю.

— Нет, мой друг, я не об этом — вы не ощутили притяжения католиков?

— Сэр, я не уверен, что когда-либо встречал католика. Узнаю ли я их по внешнему виду?

— По делам и словам.

— Я приехал в Англию только в 1591 году. Я так понял, что к тому времени католики были уничтожены.

— Легче избавить остров от крыс, доктор. Вы прибыли всего через три года после Армады.

— Мне об этом говорили. Вы не возражаете, если мы пройдем к скамейке? Мне нужно немного посидеть.

Беллок наблюдал, как мужчина медленно приближается к каменной скамье под ольхой. Наверное, у него болели колени. Даже это казалось многообещающим. Все, что касалось турка, теперь не представляло угрозы. Он был интересным, но ни в коем случае не опасным. Он прекрасно вышел бы на сцену. Тяжело опустившись на мокрый камень, доктор потер лицо, вынуждая капли, осевшие из-за тумана на густых бровях, отступить к влажным вискам.

— Вам больно? Ноги?

— Не на что жаловаться. Я думаю, вы все еще молоды, мистер Леверет? Приходит день, когда, подобно реке, меняющей направление, мы каждый день стараемся терять как можно меньше сил.

— Хотите ее прочитать?

— Что прочитать?

— Пьесу. «Месть турка». Я привез с собой книгу, она в поместье. В начале месяца наткнулся на нее на распродаже у Святого Павла^{56}.

Тэтчер вытащил зернышко граната из ложа внутри плода. Человек, которого он не мог вспомнить, приехал из Лондона с экзотическим фруктом и экземпляром пьесы, вдохновленной его жизнью.

— Вы знаменитый и благочестивый человек, доктор Тэтчер. Вы прославились благодаря религиозности и верности королеве.

— Я хотел бы прочитать, если это не покажется вам нескромным. Чем она заканчивается?

— Она отнимет у меня даже это? — спросил Морсби.

— Милорд, ее великодушие по отношению к вам проявляется каждый день.

Леверет указал через узкое окно на маленькую часовню позади дома, служившую семье со времен Завоевания, без каких-либо изменений в ее содержании или убранстве. Он взломал дверь часовни в ту ночь, когда приехал, заплатив полпенни конюху, чтобы тот отвел взгляд: серебряные подсвечники, резное распятие, раскрашенная статуя плачущей Марии, латинская Библия, алтарная преграда, маленькая шкатулка с осколками дерева и чьими-то черными ногтями, настенная роспись: ад, рай, чистилище, лимб.

Такой католицизм, как в семействе Морсби, все еще был распространен на севере — в Камберленде, Нортумберленде, Ланкашире, шотландских пограничных землях. Вдали от Лондона сохранилась старая ложь, адские угли горели в подвалах и часовнях, старые священники бормотали суеверные бредни, ожидая короля-спасителя, благословленного Римом. Эта северная грязь была как пол, который нужно постоянно драить, иначе он ни за что не станет достаточно чистым. Семьи с многовековой историей, более мудрые члены которых правильно и истово молились в обществе королевы, на севере наряжали своих домашних священников в стихари, возносили Тело Христово, чтобы превратить его в плоть живую, использовали старые молитвенники, пекли бледные гостии на стародавних кухнях. Елизавета знала. Она позволяла кое-как изображать смирение, если им хватало здравого смысла молчать и не браться за оружие. Морсби должен был преклонить перед ней колени в знак благодарности за каждый день, когда его не выпотрошили на плахе.

И барон был достаточно осторожен. Весьма многие разведчики Сесила — раньше ими руководил сам Беллок — навещали этот дом; слуги, поэты и прачки слушали застольные беседы и выдумывали то, чего на самом деле не слышали, потому что иначе в Лондоне им бы не заплатили даже пенни.

— В Лондоне вы были человеком Уолсингема, — простонал Морсби. — Скажите правду.

— Был.

— И вы подослали сюда своих людей? Они были среди моих слуг?

— Были.

— Турок один из них?

— Нет. Я бы сказал, что он служит вам из любви и чувства долга.

Когда наступит день — если этот день наступит, — и король Яков отправится на юг, в Лондон, ему понадобится маршрут, который будет вести от сторонника к стороннику и позволит набрать силу по мере продвижения к столице. Цепь должна протянуться от Эдинбурга до Уайтхолла, и первые ее звенья находятся здесь, на севере, где владения Морсби притулились к шотландским границам, где старая религия пап, Марии Кровавой и предателей почти не уступила более чистым ритуалам. Если Яков VI взойдет на трон, ему придется пройти через эти земли или проплыть мимо них. Если Яков найдет здесь любовь, это случится потому, что северные лорды сочтут его другом: по меньшей мере терпимым к их вере, а то и настоящим католиком. Если он действительно католик, то за один день соберет армию, которая с готовностью будет сопровождать его остаток пути на юг. Беллок, пусть для этого ему пришлось слегка напрячь воображение, видел, в чем заключается трудность Якова: весь мир требовал, чтобы шотландец лгал во весь голос, и вместе с тем этот же мир умолял его шепотом сообщить правду. Но подобная двойственность изящно вписывалась в желания Джеффа: у Морсби теперь были все основания угодить человеку, которого он считал своим будущим королем.

— Дайте мне ту накидку, — хрипло скомандовал Морсби.

Человек по имени Леверет подчинился. Даже доведенный до такого состояния, исхудавший как щепка, барон излучал мощную силу, которая, словно простой рычаг, могла сдвинуть человека вдвое больше его в другой конец комнаты. Джефф почувствовал в себе прежнюю непроизвольную готовность повиноваться благородному голосу, идти куда прикажут. Он накинул меховой плащ на плечи старика.

Когда Джефф в последний раз видел барона, который бился в конвульсиях на сверкающем паркете Зала аудиенций, вельможа был уже немолод, а сам Джефф — на два-три стоуна легче, но эта старая развалина, сгорбившаяся и дрожащая под тяжестью накидки, могла быть отцом человека, которого Елизавета изгнала на север.

Знаменитый подарок, передача турецкого доктора барону — возможно, в тот момент ставшая оскорблением для обоих, — утешила Морсби в старости и политической ссылке. Но скрытый смысл этого дара порождал волны, и Беллок чувствовал, как они исходят от турка, где бы конкретно тот ни находился в доме: волны, похожие на кольца вокруг серебристого лосося, который исчез под черной поверхностью реки в тот самый момент, когда наблюдатель смотрел в другую сторону, услышав лишь мелодичный плеск воды.

— Великодушие, говорите? — Слово жгло Морсби, пока стояло безмолвие, и он уже не мог держать рот на замке. — Ее великодушие? После того, как она так со мной обошлась? После утраты патентов и всего, что я имел, включая пошлины, после отчуждения моих земель и дома в Лондоне, она отправила меня сюда, в таком состоянии… — Этот гнев созревал в нем на протяжении десяти лет. Ярость была сильнее тела, и он закашлялся. Мистер Леверет наблюдал: очередной спектакль, чья суть — медленная капитуляция перед неизбежным. Он ждал, и вот наконец случился следующий шаг в танце: — С какой стати?

— С какой стати вы должны повиноваться сюзерену? — тихо спросил Леверет. — Вам требуется иная причина, кроме той, что она вас об этом просит?

— Это вы так говорите. Почему ее величество сама не сделает этот проклятый подарок? Я не смогу ее остановить.

— Она желает, чтобы вы с Яковом стали добрыми друзьями. Она просит, чтобы вы совершили дарение самостоятельно.

Морсби даже в гневе выглядел так, словно вот-вот уснет.

— И я говорю: да, так лучше, милорд, — вы и сами хотите благосклонности Якова. Она великодушна и в этом, позволяя вам наслаждаться радостью Якова от вашей доброты. Вы должны знать, что говорят в Лондоне.

Очнувшись от почти сна, но едва не закашлявшись, Морсби гневно произнес:

— Что говорят в Лондоне? Откуда мне знать о таких вещах, мистер Леверет? Скажите сами, уж окажите любезность.

— Они говорят, что он следующий — так что вы, проявив щедрость, окажете услугу одновременно своей королеве и будущему королю. Он захочет знать, кто на этом пути благосклонен к нему, а кто будет создавать препятствия. На обдумывание этого вопроса было затрачено много времени. Вы могли бы сделать такой необычный подарок королю Шотландии, чтобы он узнал о вашей любви. Вы могли бы написать письмо, сформулированное согласно указаниям, которые я привез из Лондона. Я думаю, будет лучше, если вы адресуете его королю, а мистер Николсон обо всем позаботится.

— Но из всего, что я мог бы предложить…

— Королева желает, чтобы вы дали именно это, от чистого сердца и без всякого упоминания о ней.

— Мистер Леверет!

И вот оно! Даже здесь, с бароном! Можно подумать, что их благородство чего-то да стоило, но нет: настал момент, когда голос напрягся, стал льстивым, и натренированный Уолсингемом глаз смог увидеть, как испуганный разум начинает торговаться с позиции слабого, когда клещи уже сомкнулись вокруг жертвы. Как человек, который задолжал шпорнику больше, чем мог заплатить, как священник, проводящий мессы и застигнутый в тайном логове на месте преступления, как заговорщик, в самый ответственный момент осознавший, что все сообщники только притворялись и ждали его ошибки, на протяжении месяцев подсчитывая и записывая все его мерзкие мыслишки; та самая перемена в голосе, повышение тона, блеск в глазах и улыбка, болезненный оскал.

— Мистер Леверет, поймите… — взмолился иссохший старый рыцарь.

И с этими словами Джеффри Беллок понял, что все будет улажено по его вкусу. Ему даже не пришлось прибегать к угрозам.

Доктор Тэтчер стоит на четвереньках среди своих грибов, рассматривает бревно, нюхает шляпки, слегка сжимает пружинистые, пятнистые поганки, ощущая их бархатистость. Дети из поместья смеялись и дразнили его; он не возражал, если вообще замечал их. Сегодня, чтобы потренировать способности, которые, как он иногда опасался, могли зачахнуть, он заставил себя повторить название каждого гриба, дерева и травы в баронском лесу, снова и снова, на английском, латыни и арабском. Еще раз, быстрее. Он вернулся в парк с тяжелой сумкой. Втер пасту, приготовленную по собственному рецепту, в горящие, опухшие колени. А потом для еще одной тренировки — и чтобы одним воспоминанием заслониться от другого — перечислил имена обитателей поместья Морсби: управляющий, жена управляющего, дети управляющего, столько-то конюхов, столько-то привратников, простые слуги, швея, конюх, псарь и его помощник. Затем настал черед покоев. На мраморной скамье под ольхой у залива доктор зажмурился и начал ходить из комнаты в комнату, вверх и вниз по каждой лестнице, поднимал и опускал предметы в каждом закутке, видел план дома так же ясно, как на бумаге, и когда он снова открыл глаза, перед ним стоял один из тех нетерпеливых мальчиков — слуг и одновременно пажей, ради экономии, — чье имя Тэтчер только что отрепетировал.

— Ты ему нужен прямо сейчас, — сказал мальчик, пристально глядя на мужчину, который только что сидел с закрытыми глазами, бормоча себе под нос странные магические слова на причудливых языках — безусловно, это были заклинания для поимки христианских душ, — но мальчик не боялся (на самом деле он очень боялся, но планировал пересказать все это другим мальчикам, если переживет поручение, и заявить им, что был готов сразиться с колдуном).

— Он нездоров? — спросил доктор.

— Он сказал прийти сейчас. Не спрашивай меня почему. Не знаю.

Тэтчер прибыл куда велели и обнаружил, что хозяин сидит у огня, завернутый в бесчисленные накидки и меха. Генри Фэрли, барон Морсби, даже не взглянул на него.

— В деревне есть аптекарь. Объясни ему все, что ты делаешь для меня, и как ты узнаешь о приближении приступов. Научи его быстро. Но ему Господь не дал ума.

Тощая рука появилась из-под накидок, схватила кочергу и слабо стукнула ею по поленьям. Морсби по-прежнему не смотрел на своего врачевателя. Снова прозвучал ослабевший голос, но теперь он был еще тише, и в нем слышалась какая-то другая нотка, кроме слабости.

— А потом собери все свое законное имущество. Не трогай ничего, что не принадлежит тебе по праву или обычаю!

— Милорд?

— Ты уезжаешь утром.

— Милорд…

— Бери только то, что принадлежит тебе, и ничего, что тебе не принадлежит.

— Как надолго я уезжаю?

— Навсегда. Ты мне больше не нужен.

Узнав в третий раз о том, что его собираются подарить, доктор подумал о нескольких вещах, про которые можно было сказать вслух, но все они были неправильными.

— Слуга этого Леверета придет утром за тобой.

Барон плотно закутался в меха, увеличившись вдвое, встал и подошел к огню. У него почти не осталось волос, а кожа истончилась до полупрозрачности. Тэтчер шагнул вперед, намереваясь помочь, но Генри Фэрли отвернулся и буркнул, что ему причитаются несколько фунтов стерлингов; утром аудитор пришлет кого-нибудь с деньгами.

— Милорд, — снова попытался начать доктор Тэтчер, но говорить было больше не о чем.

У Мэтью Тэтчера не было другого выбора, кроме как покориться, и вот он прибыл в Эдинбург. Оставив в конюшне последнюю кобылу, которая ему послужила, он устроился на ночлег в гостинице позади дубильной мастерской. Он с трудом привык к необычайной вони и с удивлением осознал, что оплакивает потерю относительной роскоши Морсби-Холла. Обстоятельства его жизни вновь ухудшились, и в этом было что-то комичное. От Дворца счастья до смрадного обиталища за дубильней. Надежда исчезла много лет назад; с воспоминаниями приходилось сражаться, как с захватчиками, несущими отчаяние. Так или иначе, в Эдинбурге одиночество Мэтью ухудшилось, поскольку новые хозяева и все боги его бросили, вынудив вновь учиться смирению, и от этого воскресала память, сильная и приносящая боль. В Коране его звали Айюб, в Библии — Иов.

Когда Тэтчер ужинал в одиночестве в главном зале гостиницы, чрезвычайно маленький человечек, почти получеловек, с трудом взобрался на табурет напротив него и откупорил бутылку подслащенного вина.

— Выпьешь со мной? — спросил он без приглашения и без всякого повода.

Карлик — звали его Гидеон — оказался парнем веселым и беззаботным. Он щедро наливал себе и Тэтчеру, но от выпитого ничуть не осоловел и не сделался менее разговорчивым. Новый знакомец сообщил Тэтчеру, что он актер, и его труппа ставит «Сераль султана» на следующий день во внутреннем дворе неподалеку.

— Я объездил этот остров вдоль и поперек, и даже танцевал с ирландцами, но, к моему стыду, никогда не путешествовал по землям турецких дикарей и безбожников.

— Я был одним из них, — сказал наконец доктор.

— Славно! Ты-то мне и нужен. Завтра, недалеко отсюда, разыщи дом с изображением лебедя и поднимись по лестнице — там будет комната, где тебя ждут. Она без окон. Доберись туда до полудня. Встретишь друга. И ты пьешь, но не пьянеешь. Это очень славно. Знаешь, как правильно озираться? Проверять, не идет ли кто-то по твоим стопам?

— Зачем кому-то идти по моим стопам? — пошутил Тэтчер.

Будучи иноземцем, он постоянно чувствовал, что за ним следят и наблюдают, если только не сидел в одиночестве в лесу. Карлик начал объяснять несколько способов сделаться невидимым и избавиться от слежки. Доктор рассмеялся: именно в такие игры они с Исмаилом играли давным-давно.

А на следующий день в «Лебеде», в комнате без окон, великан Дэвид Леверет приветствовал доктора Тэтчера с улыбкой и обнял как старого друга, словно их давнюю любовь можно было выразить лишь сейчас, здесь, наконец-то оказавшись в Шотландии.

— Мой доктор, мой доктор! — почти пропел Леверет. — Герой нашей истории. Как я рад, что Гидеон нашел вас. Он может быть утомительным, но зато ему не надо платить, потому что он любит приложиться к бутылке. Ему всегда можно доверять, как моему посланнику, всегда. Вы будете с ним часто видеться. Он ваш единственный верный друг в Эдинбурге, не считая меня, но нельзя, чтобы нас с вами заметили вместе, так что Гидеон будет передавать вам сообщения или приводить ко мне. Но я забегаю вперед. Нам многое нужно обсудить. Вы голодны?

Это был тот момент, когда более слабый человек потерял бы самообладание, потребовал объяснения событий, находящихся вне его власти, внезапных перемен в том, что касается лояльности и долга. Но, невзирая на загадочное хорошее настроение Беллока и его витиеватые речи, врач совсем не разгневался, и Беллок от удовлетворения почувствовал омолаживающий прилив сил: он не ошибся, выбрав Мэтью Тэтчера.

— Выходит, теперь меня подарили вам, мистер Леверет.

— Только ненадолго. И это наш секрет, ваш и мой, доктор. Что будете есть?

Турок не хотел ни есть, ни пить — возможно, наконец научился остерегаться брать что-либо, прежде чем подтвердится стоимость угощения. Беллок обдумал свой подход к сердцу этого человека: до чего же непростой зверь! Интересно, как бы Роберт Бил или Уолсингем выслеживали его.

— Если я подарок барона Морсби вам лишь ненадолго, то кто же я тогда?

Сначала похвала:

— Морсби очень дорожит вами — вы, по его словам, «заветный приз». Вы прожили достойную жизнь в Англии, доктор. У вас репутация благочестивого и мудрого человека. Вы известны как великий целитель. Вами дорожат.

— Полагаю, я не раб, потому что беру плату за свои услуги, но милорд Морсби принял меня в дар от королевы, которой я тоже был подарен. И теперь он отдает меня вам. Никто не думает обо мне иначе, как о подарке. — Беллок уловил нотку жалости к себе. — Мистер Леверет, подарок не гордится тем, что он подарок, уверяю вас. Он просто служит.

— Видимо, это какая-то магометанская аксиома. Каким бы ни было настроение подарка, ваша ценность удвоилась за годы, проведенные с Морсби, — вы же теперь два подарка в одном.

Тэтчер покорно склонил голову и стал ждать.

— Вас ждет другой получатель. Морсби уже сообщил ему, что вы в пути. Он написал, руководствуясь моими подсказками, о вашем великом мастерстве и знаниях. Он не сообщил, кто будет вашим новым хозяином? — Тэтчер покачал головой, не проявляя серьезного интереса к этому вопросу. — Что ж, тогда у меня для вас есть несколько невероятных известий. Вы, как вскоре станет известно всем, подарок вашего лорда Морсби Якову VI, королю Шотландии.

Доктор казался равнодушным. Беллок продолжил:

— Завтра вы отправитесь в замок. Если мы с вами достигнем согласия в этом вопросе.

— Значит, мое согласие необходимо?

— Конечно.

— Тогда, пожалуйста, говорите со мной откровенно. Я подарок лорда Морсби вам или шотландскому королю?

— По правде говоря, мне, хотя никто этого не поймет. И королю — с точки зрения широкой публики, — но только на время, и только по моему тайному желанию и вашему тайному согласию. Для разной публики — разные спектакли. Но оба подарка — это воля королевы Елизаветы.

Тэтчер уставился на свои руки, лежащие на столе, и Леверет позволил своей новой марионетке обдумать ситуацию. Поскольку молчание Тэтчера все длилось, великан направился к двери.

— Вы меня правда очень порадуете, если согласитесь что-нибудь поесть и выпить. Во дворцах Якова вас ждет легкая жизнь, но до той поры я сделаю все возможное, чтобы быть достойным хозяином. — Леверет крикнул вниз по лестнице, чтобы принесли еще миску и чашку, потом закрыл дверь и прислонился к ней. — Доктор, все периоды вашего служения долгу согласованы друг с другом: султан, королева, Морсби, снова королева и — смею надеяться, ваш друг, то есть я. Это будет очень просто. В конце вашей службы вы можете попросить меня, Морсби, королеву об одолжении, и оно будет вам дано.

— Но не королем Шотландии.

— Возможно, и им тоже. Возможно, он будет вам благодарен. И вы захотите остаться с ним навсегда. Но… — великан одарил Тэтчера улыбкой, словно обещая ему нечто замечательное, — я думаю, для вас возможно кое-что получше.

Доктор кивнул, как будто все было так ясно и просто, как предлагал мистер Леверет. Леверет рассмеялся — звук был похож на восторженный лай охотничьей собаки.

— Мы пришли к вам, потому что нам нужен знахарь. Мне — королеве — нужен ваш точный диагноз относительно состояния Якова. Только и всего.

В них было трудно разобраться, в этих англичанах. Каждый был лжецом или клоуном на свой лад, забавлявшимся собственными парадоксами и притчами.

— И чем же, с вашей точки зрения, он болен?

— Смертельно опасной и чертовски заразной болезнью. Той же самой, от которой страдали его мать и отец. Той, которая способна причинить бесконечные страдания всей Англии. Вы поможете мне побороть этот недуг, доктор? Вы спасете больше жизней, чем за всю свою карьеру. Я ни в малейшей степени не преувеличиваю. Если спасение жизней — роль, уготованная вам на пажитях Господних, то Он предлагает вам возможность стать величайшим из всех врачей.

На следующий день Гидеон пришел в комнату Тэтчера в гостинице за дубильной мастерской и велел доктору (пока сам мочился в его горшок) поторопиться в конкретную рыбную лавку на самом краю города. Доктор должен был пройти мимо фасада, обогнуть здание и войти в задний двор, где лестница приведет его в комнату без окон, а там снова:

— Мэтью, друг мой. Продолжим наш разговор.

Эдинбург смердел с прежней силой, и доктор Тэтчер попытался сосредоточиться на уроках и умышленных тайнах Дэвида Леверета, своего необычного друга, который объяснял, почему Мария (мать Якова), испанская Армада, северные аристократические семьи, папа римский, принц Португальский и французские католики были частью одной и той же войны, объединенными силами зла с уничтожением Англии в качестве общей цели, и почему истина относительно убеждений Якова Шотландского представляла собой великую тайну и самый насущный вопрос в масштабе целого мира.

— Неужели никто в Англии не видел короля? — спросил Тэтчер.

— Он никогда не бывал в Англии. Человек, который когда-то был моим учителем, как-то раз приехал в Шотландию с дипломатической миссией. Он сказал, что Яков незрел и ребячлив, у него сложный характер, и случаются истерики, как у малыша. Вся семья сумасшедшая, вы же знаете. Его отец убил любовника его матери. Она, в свою очередь, убила его отца. Она также пыталась убить нашу королеву, на что Яков не выразил ни малейшего протеста. Теперь король проводит половину своего времени в постели с сожителями мужского пола, и все они агенты папы римского.

Если Беллок рассчитывал, что на лице Тэтчера отразится удивление или даже веселье, некоторая готовность посмеяться над Яковом Стюартом, что облегчило бы задачу турка и превратило его лояльность Леверету в очевидный факт, то англичанина ждало разочарование.

— А что, в султанских дворцах люди всегда так себя ведут?

— У вас есть его портрет? — невозмутимо спросил доктор. — Чтобы я смог его узнать.

— Полагаю, это будет молодой человек в короне.

— Разумеется. Приношу свои извинения.

— Я просто пошутил, Мэтт.

— Неужели все и впрямь так ужасно? Христиане действительно так отличаются друг от друга? Но ведь отец Елизаветы был католиком? И все короли и королевы до него? Разве он не приказал убить ее мать?

Тэтчер, насколько мог судить Беллок, спрашивал искренне. В том, как чужеземец относился к происходящему, было что-то забавное и обнадеживающее: он вряд ли мог запутаться и сбиться с пути, поддавшись эмоциям.

— Ну, это были совсем другие обстоятельства. Послушайте, мой добрый доктор, я иногда размышлял о том же самом, в те жаркие деньки. Я думал: неужели католики действительно могут быть такими ужасными? Как вы верно подметили, все были католиками, включая моего собственного деда. Разве нет какого-нибудь мирного способа договориться? Но я их видел. И его нет. Они сожгли бы вас заживо просто за неправильные мысли об Иисусе или разрубили на куски, задайтесь вы вопросом, не была ли гостия обычным хлебцем, испеченным знакомым пекарем, а их бормочущий по-латыни священник сказал бы вам, что вы прокляты, если не исповедуетесь, и ваша мать в аду — чтобы ее освободить, надо ему заплатить, и неважно, что этот самый святой отец всего лишь младший брат того самого мальчишки, которому вы каждый день надирали задницу, когда оба были детьми. Уверяю вас, католики были более жестокими, чем мы, и до сих пор такими остаются. Я бы подумал: ну в самом деле, к чему вся эта суета? Зачем сжигать сотни людей только потому, что мы хотим услышать слово Божье на понятном языке? Вы, магометане, не излагаете свои истории на чужом языке, верно? Не проповедуете по-гречески? Нет. Когда я говорю вам, что Яков не может быть католиком и королем одновременно, это не потому что меня волнуют мелкотравчатые вопросы теологии, которые обсуждает университетский люд. Да что я вообще знаю про лимб?

— Разве протестанты, в свою очередь, не убивают и не пытают католиков?

— Сравнение методов без сравнения причин.

— Вы же говорите, что причины — слишком тонкая материя, чтобы некоторые люди могли понять, в чем разница.

— Верно. Так что же тогда остается? Они и их костры, или мы с нашими. Я выбираю нас. — Беллок скорее надеялся, что доктор посмеется над этим. — Нет, серьезно, я говорю вам, что у нас не должно быть короля-католика, потому что мы, англичане, наконец перестали делить людей по этому признаку. Мы договорились. Мы можем жить в мире. Мы англичане и протестанты, два слова — смысл один и тот же. Это величайшее благодеяние Елизаветы. Но если католик придет, чтобы править нами, Лондон истечет кровью, как истекал кровью Париж. Они опять будут сжигать людей заживо так, что останется лишь пепел, или вскрывать, чтобы отыскать в дымящихся внутренностях Господню любовь. Если это не принесет вред здоровью народа, то я даже не знаю, что принесет. И человек, который посвятил себя исцелению, доктор, может предотвратить все это, поставив своевременный диагноз.

Леверет откинулся на спинку стула, перевел дух и посмотрел на своего собеседника, проверяя, что из сказанного до него дошло.

Тэтчер кивнул.

— Какие у них отличительные знаки? Как их можно узнать?

— Кого узнать, дружище?

— Католиков.

— Это облегчило бы мою работу, доктор. Они выглядят совсем как мы. Возможно, это различие не имеет для вас смысла, — сказал великан более спокойным голосом. — Возможно, в вашей религии нет ничего подобного.

— В моей религии? Я для вас по-прежнему мусульманин? Я так долго пытался быть одним из вас, боясь, что стану никем, если не смогу, по крайней мере, быть вами. Но никто мне так и не поверил по-настоящему. Это… досадно. Вы хотите, чтобы я ненавидел католиков? Что ж, ладно — я их ненавижу.

По крайней мере, когда состоялась их следующая встреча, запах был терпимым. Карлик Гидеон велел Тэтчеру побродить часок, а затем как бы случайно оказаться за пекарней и подняться по еще одной задней лестнице в еще одну комнату без окон, где Дэвид Леверет снова ждал, теперь уже с теплым хлебом и мясом.

— Сегодня я проясню последние важные моменты. Джордж Николсон, английский эмиссар при дворе Якова, вам не друг. Как и агенты французов, испанцев, папы римского, которые наверняка тоже будут там и сделают все возможное, чтобы подольститься. Сначала все будут наблюдать, чтобы понять, тот ли вы, за кого себя выдаете. Считайте, что на вас смотрят. Постоянно. Вы актер на сцене: простодушный, славный доктор. Вы когда-нибудь ходили в театр? Хорошо. Так или иначе, внутри дворцовых стен у вас нет друзей. Никого нет. Вы просто врач, с любовью подаренный бароном Морсби. Вы рассчитываете провести остаток своих дней, делая все, о чем бы ни попросил вас король Яков. По правде говоря, ваш единственный друг — я, потому что только мне по силам сделать для вас все то хорошее, чего бы вы ни пожелали в этой жизни.

Беллок ждал чего-то — сопротивления, благодарности, негодования, торга, ярости — чего угодно, только не этого кроткого смирения.

— Все, что вы напишете — даже на турецком, даже зашифрованное, — будет открыто и прочитано до того, как оно покинет Эдинбург, кто бы ни утверждал, что доставит ваше письмо. Печати на письмах ненастоящие; их можно сломать и заменить, и никто об этом не узнает. Не пишите того, что не должен прочитать король Шотландии или папа римский. Есть определенные фразы, пароли, я хочу, чтобы вы запомнили их сейчас, и если они будут произнесены в вашем присутствии, то знайте, что говорите с одним из моих надежных друзей.

— Сколько фраз?

Беллок наблюдал, как доктор потягивает вино, ест свежий хлеб и закрывает глаза, но не от усталости, а в каком-то выжидательном покое, который казался самым чуждым во всем его облике. Он мог просто замереть и ждать, не тратя силы на любопытство или чувства.

— Я понимаю, что прошу вас выполнять странные и сложные задачи, — продолжил Леверет. — И, возможно, не все инструкции пригодятся. Наши решения будут зависеть от того, как все пойдет. Мы поговорим, вы и я, прежде чем сделать какой-либо окончательный выбор.

Доктор долго не отвечал, а затем сказал:

— Я проверю убеждения короля, насколько смогу. Но если не смогу, то… Разве то, о чем вы попросите, не противоречит заповедям любого Бога?

— Любой поступок справедлив, если его цель справедлива.

— Но разве вы не слышите голос совести, возражающий против этого утверждения?

— Да, конечно, я слышу. Он громкий. Но такова самая большая жертва, которую мы можем принести во имя справедливости: даже наша совесть должна страдать. Мы готовы причинить себе подобную боль, поскольку поступаем справедливо.

— Разве Бог не накажет нас за это?

— Нет. Если моя вера сильна, Он не будет судить меня, кроме как за мою веру. И какой более сильный знак моей веры я сумею продемонстрировать, чем готовность страдать от мук совести ради служения Ему? Если я не смогу уснуть из-за воплей моей совести, то я преподнес великий дар моему Богу.

Англичанин, казалось, ждал, что Тэтчер одобрит его логику, и поэтому доктор слегка кивнул и снова замолчал.

Снова тихое смирение. Этого было недостаточно. Беллок поручил Гидеону следить за комнатой доктора каждую ночь, но турок не покидал гостиницу, не пробирался в конюшню, чтобы поискать лошадь и удрать поскорей. Он, казалось, был готов исполнить волю Беллока из чувства долга, потому что ощущал себя обязанным, подчинялся или не видел других вариантов. Но этого мало: Джефф хотел на случай крайней необходимости завоевать сердце турка по-настоящему, и он не сомневался, что сможет заставить доктора желать того, что мог дать ему только Беллок.

Леверет предложил:

— Давайте это отложим и обратимся к чему-то более приятному: к вопросу о вашей награде. У меня есть друзья при дворе в Лондоне, которые меня очень любят. Они были бы рады оказать мне или моим друзьям любезность. Вы человек, обладающий великими знаниями, ценный человек. Хотите вернуться в Лондон, чтобы жить там? После того, как эта задача будет выполнена? В богатстве и комфорте при дворе? Или в собственном доме? С жалованьем.

— Мне это не нужно.

— Богатства земные не впечатляют ваш языческий разум, Мэтт?

— Я не желаю больше того, в чем нуждаюсь. И мне мало что нужно.

— Сдается мне, вы страдаете от невозможности утолить вечную жажду знаний. Хотите комнату корней? Отряд людей, которые будут приносить вам образцы из теплиц королевы?

— Мне не нужна взятка, мистер Леверет, я выполню вашу просьбу, потому что так требует долг. — Турок только пожал плечами, как будто этот вопрос его совершенно не интересовал.

И поэтому Беллок предложил главный приз, который держал в резерве до этого последнего момента.

— А если я смогу устроить так, что вы уедете гораздо дальше?

Сначала Тэтчер, казалось, не понял, о чем речь.

— Я знаю нашего посла в тех краях, Генри Лелло^{57}.— Тишина. Тишина. — Вы же хотите вернуться, не так ли?

Беллок понял, что чем-то разозлил его, хотя ответ доктора прозвучал мягко:

— Я умру в Англии, мистер Леверет. Или в Шотландии.

— И не вернетесь в Турцию, даже если это будет возможно?

Лицо доктора на мгновение исказилось и постарело, прежде чем снова расслабиться с явным усилием.

— Это невозможно. Я давным-давно постарался уничтожить такое желание. Нет смысла даже думать о подобном.

— Полагаю, не думать об этом стоило огромных усилий.

— Как бы то ни было, я бы не хотел, чтобы эти усилия оказались напрасными.

— Понимаю…

Джеффри Беллок и впрямь наконец-то понял, осознал, в чем суть покорности турка и этой единственной вспышки гнева. Во дворце, в критический момент или в относительной безопасности рядом с Яковом, человек, действующий из чувства долга, может усомниться, может слишком долго прислушиваться к доводам совести или просто променять миссию на роскошь королевского двора. Но несчастный, который тоскует по дому, не сделает ни того, ни другого. Мэтью Тэтчер совершенно точно видел Константинополь в своих снах.

— Я бы не стал предлагать вам то, что не смогу обеспечить. Я бы не просил вас надеяться без оснований. Послужите мне, королеве, и мы вознаградим вас за службу. Так может случиться.

— И султан захочет, чтобы я вернулся? — Снова гнев, чуть более яростный. — Я был подарком от его имени, а теперь меня вернут? Как лошадь, которую отсылают назад, потому что она захромала?

Беллок скатал кусок хлеба в шарик, собрал им грязь со стола, швырнул через всю комнату. Оторвал себе кусок побольше.

— Я полагаю, в Камберленде вы мало что слышите про новости, Мэтт, но… султан, которого вы знали, умер. Теперь султаном сделался его сын. Я правильно говорю? Мехмед? Мехмет? Мехмет Третий, как я слышал. Почему вы смеетесь?

— Я лечил его. В детстве. У него было… нет, это неважно.

— Вы были надежным человеком. Я полагаю, вам нравилась ваша работа.

— Я не жаловался.

— Когда вы узнали, что стали подарком султана? Наверное, это был сюрприз. Ну и что потом? Вы хотели быть англичанином и христианином? Сомневаюсь. Вы подчинились. Так поступает хороший турок, верно? Вам сказали остаться — и вы остались. Если бы вы сказали «нет», что бы с вами случилось? Или, может быть, с кем-то на родине? Возможно, вы защищали их.

— Мистер Леверет, давайте оставим эти вопросы, пожалуйста.

— А-а, так вот в чем дело. Я сам никогда не был женат, Мэтт. Не люблю, когда кто-то все время рядом, наблюдает за мной. Да и что потом? Она болеет, стареет, и ты мучаешься от утраты… Это не для меня. А вот вы, сдается мне, из тех мужчин, которые признательны женщине, посвятившей себя заботе о них. Может, даже любят ее и заботятся о ней в свой черед. Послушайте, неужели я ошибаюсь, видя в вас человека, принявшего свою судьбу из чрезмерной добродетели? Верность, терпение, долг — это все про вас, да? Но такой человек мог бы, скажем, задаться вопросом, нельзя ли ему каким-то образом вернуться к жене и ребенку, привезти с собой сокровище, которое могло бы продемонстрировать туркам, что он заслуживает теплого приема. Мы могли бы предоставить вам что-нибудь, чтобы сделать ваше возвращение еще более ценным для них. Допустим, вы похитили нечто ценное у королевы, узнали какую-то великую тайну двора. Как я уже сказал, можно написать нашему послу, подготовить почву. Про крещение никто и не узнает. Такую новость дома восприняли бы очень плохо, верно? И вы вернетесь. Туда, где растут гранаты.

Тишина. Турок сидел неподвижно, двигались только его пальцы, отрывая кусочки хлеба.

— Для начала можно попросить посла навести справки о ком-нибудь, если вы хотите узнать, что да как. Как ее зовут, Мэтт?

Но Тэтчер, подвергшийся нападению и разоблачению после нескольких дней в компании странного шпиона, отказался играть по предложенным правилам. Леверет достиг этого момента: предложил ему невозможное, разбередил рану и заставил думать о месте, которого, возможно, больше не существует, или оно населено совсем другими, незнакомыми людьми, или там обитает лишь мертвая жена, или жена, которая желает ему смерти, или вообще не вспоминает о нем, и еще мальчик, который может не узнать его при встрече. Он десять лет исторгал желания и надежду из своего сердца, выжигал их каленым железом, и это болезненное лечение было возможно лишь в изоляции Камберленда, куда не доходили никакие слухи, ничто не могло вызвать воспоминания — ни лицо, ни слово, — и даже надежда на письма в любом направлении была нелепой. Мэтью Тэтчер совершил медленное убийство надежды — или, что одно и то же, наблюдал в беспомощных муках, как она совершает самоубийство. Но наконец все было кончено. Надежда лежала у его ног, бездыханная.

А потом ему подсунули медленный яд вместе с зернами граната.

Поэтому теперь он попытался сменить тему, неуклюже повторяя вопросы, как будто забыл ответы, которые изучал последние три дня.

— Скажите мне еще раз, пожалуйста, как понять разницу между приверженцами истинной религии и теми, кто предпочитает папистские суеверия.

Но Дэвид Леверет встал и взял его за плечи, не желая выпускать добычу.

— Скажите мне правду сейчас, Мэтт. Все это спектакль? Десять лет назад саженец так и не прижился? Вы по-прежнему магометанин под личиной христианина.

— А если так? Я слыхал, что стало с евреем — врачом королевы^{58}, когда кому-то пришло в голову, что на самом деле он не поменял свою веру.

— То была совсем другая история, Мэтт. Мне было бы все равно, даже если бы вы продолжали поклоняться Мухаммеду. Я бы подумал, что логично и тем более разумно отправить вас домой после того, как все закончится.

— Если бы я все еще был магометанином… раз уж теперь, наконец, безопасно говорить вам правду, мистер Леверет… тогда я бы признался, что все вы, христиане, сумасшедшие. Отсталые. Что может лучше доказать истину Аллаха и Мухаммеда, как не следующее: христианская медицина неполноценна. Ваша способность рассуждать, наблюдать, вычислять, постигать божественное творение — все неполноценно. Полагаю, я бы сказал, что это достаточное доказательство, за исключением того, что христианские идеи также неполноценны, безотносительно истины Мухаммеда, и поэтому вы сражаетесь друг с другом. И как же отличить одну разновидность христианских безумцев от другой? Этот человек — заблудшая овца, потому что преклоняет колени или нет, молится по-латыни или нет, доверяет своему священнику заклинать волшебный хлеб или нет. Следовательно, того или другого человека надобно сжечь заживо. Даже король в замешательстве! Значит, каждый мужчина, женщина и ребенок в Англии обречены на адское пламя, и они должны восстать и убить сбитого с толку монарха. Таково христианское безумие, а если бы вы только приняли истину, все познали бы не только мир, но и спокойствие со всеми его плодами в виде знаний: медицину, астрономию, математику, поэзию. Послушайте, пожалуйста, мистер Леверет, послушайте, каких мастеров породила эта истина: Аверроэс, Альгазелес, Абу-Бечет, Аль-Фарабиус, Абу Машар, Алькинди, аль-Маджусти, Абу Бакр аль-Хассар, Аль-Караджи, Авиценна, Гебер, Альхазен^{59}. Я могу продолжать часами.

Имена слетали с языка Тэтчера, и его акцент с каждым слогом становился все более турецким, как сразу заметили оба мужчины. Он ненадолго умолк.

— Вот что вам сказал бы магометанин, мистер Леверет, вот что он подумал бы о вашей странной просьбе. Но я не буду этого делать.

— В самом деле?

— Да, потому что для меня это не игра. Я благодарен Англии и Истинной Церкви, красоте, о существовании которой я даже не подозревал слишком долго в своей жизни. Я англичанин, христианин, протестант.

— Вы не стремитесь вернуться в Константинополь.

— Не стремлюсь.

— И там нет никого, кто жаждет увидеть вас снова?

— Нет.

— Значит, ваши жена и сын останутся в Константинополе, а вы собираетесь умереть тут? Не верю, что вы этого желаете больше всего.

— Чего я желаю больше всего? — Его голос почти дрогнул, но он выдержал это возобновленное нападение на последнюю линию обороны, на заминированные стены и рвы, и бросил в нападавшего все, что осталось от арсенала, чтобы защитить труп, за который платил в рассрочку целое десятилетие: — Верность султану требовала, чтобы я служил королеве, которая, в свою очередь, попросила, чтобы я служил милорду Морсби. И теперь он отдает меня вам, чтобы служить со всей преданностью, накопленной до сих пор: ему, королеве, султану. Теперь я всем обязан вам, Дэвид Леверет из Лондона, и поэтому ничего так не желаю, как добиться вашего удовлетворения.

Беллок наблюдал за лицом мужчины. Он был зол, без сомнения. Этого было достаточно.

— Мэтт, я думаю, что вы, по крайней мере, лжец, и это хорошо. Потому что в одном я могу быть уверен: вы не католик. Вы прекрасно справитесь с миссией в замке Якова.

Благодаря письму барона Морсби доктору Тэтчеру предоставили для ночлега небольшую комнату в Эдинбургском замке. По предложению Леверета он также попросил и получил вторую комнату для работы, чтобы быть полезным, сделаться своего рода аптекарем, резать и готовить травы, предлагать другим обитателям дворца такие лекарства, какие он мог. Любезный помощник управляющего счел просьбу разумной и даже сжалился над человеком, которого послали сюда, чтобы он служил врачом — неожиданно, без спросу и, вероятно, необходимости, так что ему не суждено было стать желанным гостем.

Когда Тэтчер положил свои немногочисленные пожитки на низкую кровать в каменной комнате, такой же негостеприимной, как небо и воздух Шотландии, он осмотрел жилище в соответствии с инструкциями Леверета и Гидеона.

«Будучи в одиночестве, считайте, что на вас все время смотрят».

Он уже некоторое время находился в этом замке, забыв, что за ним незримо наблюдают. А вдруг он сделал или сказал что-нибудь глупое по невнимательности? Леверет научил его забираться на стол и прощупывать самые высокие доски на стенах и потолке, ложиться на пол и всматриваться, нет ли выступов. «У вас есть линза?»

Возле узкого окна стоял стол и три разномастных стула, как будто к доктору кто-то мог прийти в гости. Он подумывал о том, чтобы передвинуть стол в угол, встать на него и осмотреть потолок и стены, как его учили, но, конечно, если бы за ним наблюдали так внимательно, как предсказывал Леверет, какое возможное объяснение он мог бы предложить по поводу того, что стоял на подвижных предметах, ощупывал стены, использовал линзу, чтобы найти отверстия для прослушивания? Пусть слушают, пусть смотрят. Пусть наблюдают за его нормальным поведением, пока он как будто ничего не замечает; это, по крайней мере, взывало к его истинной природе.

«Даже если Яков примет вас как брата или исповедника, существуют послы и легаты из католических земель, и они будут наблюдать за вами. Там будут и другие англичане, но они вам не друзья, им нельзя доверять. Они уже решили поддержать Якова в его планах, независимо от его убеждений, или выбрали кого-то другого, и будут рассматривать вас как угрозу своим амбициям, даже если вы продемонстрируете, что вас совершенно не интересует ничего, кроме растений, животных и мазей — что и составляет вашу природную склонность. Мистер Николсон, мистер Вильерс, мистер Грин, мистер Байам и мистер Шоу — все эти англичане будут наблюдать за вами, проверять вас и лгать вам. Ваши единственные друзья — те, кто произнесет наши фразы-пароли».

Тэтчер старался выполнять указания Леверета. Но проходили дни, а на него не обращали внимания: кормили, не трогали и не обращали внимания. Он спрашивал, когда его могут представить королю, и на него день за днем не обращали внимания.

— Доктор Крейг возьмет вас на поруки, — сказал управляющий, когда весть о существовании Тэтчера дошла до кого-то более высокопоставленного. Но Джон Крейг, врач короля Якова и королевы Анны, при встрече с Тэтчером не смог произнести ни единого слова. Вежливость Тэтчера — «Доктор Крейг, сэр, для меня будет большой честью помочь вам, чем бы я ни мог…» — была встречена простым прищуром одного глаза и беззвучным движением губ. Тэтчер забеспокоился, не находится ли этот человек на пороге страшного апоплексического удара; уж слишком его искаженное лицо напоминало один из предвестников приступа барона Морсби. Крейг несколько раз кивнул — слишком много раз, чтобы выразить какое-либо согласие с чем-либо; просто безмолвная череда яростных кивков. А потом он повернулся и медленно пошел прочь. Доктор понял: не будет никакого коллегиального обмена травами и лекарствами, никаких разговоров на латыни или робких приглашений вместе составить гороскопы.

Тэтчер лег на кровать, и для того, чтобы оторвать ноги от пола, потребовалось почти непреодолимое усилие, от которого он едва не застонал. Напряжение в конечностях и жилах, заставлявшее все время быть начеку, быть внимательным к каждому слову и каждому взгляду, едва ли оставляло ему силы, чтобы пробудиться ото сна или погрузиться в него. Он должен собрать необходимые сведения, немедленно поставить окончательный диагноз. «Срочность невозможно переоценить, Мэтт». Закрыв на мгновение глаза, он вспомнил: «Вся ваша корреспонденция будет прочитана».

За рыбной лавкой и над пекарней были тщательно выучены разговорные коды, шифры, которые ему надлежало помнить, но сейчас доктору хотелось спать. «Если вы принесете с собой книги о природе, или о религии, или о чем-нибудь еще, они будут прочитаны».

Он отправится в поля и напишет о шотландской природе, умело скрывая в тексте свои наблюдения за противоестественными привычками шотландского короля. «Если вы сделаете заметки о растениях, они будут прочитаны».

Мэтью Тэтчер очень устал. Он должен был в соответствии с инструкциями Леверета выполнить какое-то задание, прежде чем заснуть, но ведь было сказано, что теперь ни одно имя не определено раз и навсегда, не дается на всю жизнь. Яков VI хотел сменить свое имя на Яков I. «Я просто пошутил, Мэтт». За кем-то нужно было наблюдать и с кем-то общаться, и этот кто-то объявит о себе, если скажет «мистер Тэтчер» — значит, он или она друг Леверета, если скажут «доктор Тэтчер», если скажут «доктор Эззедин», но этого друга нужно встретить как можно скорее…

«Если будете бродить в одиночестве, за вами будут наблюдать. Если вы поговорите с королем, за вами будут наблюдать. Вы не будете знать, наблюдает ли за вами кто-то. Вы не будете знать, следует ли кто-то по вашим стопам».

Тэтчер спросил:

— Тогда как мы придем к столь желанной ясности? Неужели сам король не осведомлен о происходящем? Вдруг он не ответит на мои вопросы, зная, что другие слушают, — или изречет ложь, адресованную им, в то время как я поверю, что это правда, адресованная мне?

Неужели Тэтчер заговорил вслух? Он открыл глаза, его глаза открылись. Он попытался сесть на деревянной кровати, но почувствовал, что не может этого сделать. Он вспотел, несмотря на холодный сквозняк из закрытого окна. Неужели он кричал? Неужели раскрыл себя в первые же дни? «Мэтт, я хочу, чтобы вы подумали об успехе. О том, что вы могли бы у меня попросить. О том, что королева могла бы даровать вам в своем великодушии и благодарности. О том, что наши люди в Константинополе могли бы узнать от вашего имени. Дайте волю своему естественному любопытству».

Внезапно он смог двигаться быстро, как молодой человек, как человек, который будет бороться за свое собственное дело и судьбу: он взлетел к потолку, не двигая стол и оставаясь незамеченным. Он обнаружил, что на него смотрят чьи-то глаза, и быстро скрыл от них любые признаки своих подлинных намерений. Он нашел уши под половицами и наполнил их ложью. Мистер Леверет и его карлик появились и снова сказали ему, что нет такого момента, когда бы за ним не наблюдали.

— Но напомните мне, пожалуйста, мистер Леверет: идея, что за нами всегда наблюдают, — это то, во что верят католики или английские протестанты? — спросил Тэтчер.

— Это то, во что верит шпион, который доживет до завтрашнего дня, — сказал Леверет.

Пока Тэтчер парил над столом и стульями, он использовал линзу и нашел участок потолка, который пересек, как бассейн в Новом дворце, а потом Эззедин с глубоким вдохом проплыл сквозь потолок и вынырнул мокрым, разгоряченным в этих самых купальнях. В один миг выскочил из бассейна, вытерся, поклонился султану и Аллаху и полетел к себе домой, к жене и сыну. Кто-то из них был старше, чем когда он уехал в Англию, кто-то моложе. Этого следовало ожидать, учитывая, сколько лет доктор провел на далеком острове, но он удивился, обнаружив, что оба слепы: их глаза казались молочными, словно под быстрыми ресницами застыли облака. Стук сердца, раскаты грома, залпы христианских пушек за городскими стенами — все это заставило его растеряться, но он пришел в себя и повел испуганную семью в безопасное место, на несколько миль опережая Дэвида Леверета и королеву Англии.

Выпив достаточно, чтобы их очевидная дружба выглядела убедительно для любого стороннего наблюдателя, пьяный карлик Гидеон провел пьяного доктора через шумную таверну, через двор и за конюшню, где Леверет ждал его, в тени и в тишине.

— Мэтт, какое облегчение вас видеть. Я беспокоюсь, вы же знаете. Расскажите новости. Каков прогресс за эти недели?

— Я выразил готовность служить. Мне дали комнату. Комнаты. Я собираю травы в полях. Я жду, когда меня представят королю. Я спрашиваю каждый день.

Гидеон рассердился.

— Ты играешь в какую-то игру, турок? Столько недель?!

— Мне жаль, если это плохой отчет. Я чувствую, что пробыл там всего несколько дней. Меня еще не представили. Я даже не видел короля.

Беллок взглядом успокоил Гидеона, и они оба замолчали, пока доктор Тэтчер объяснял трудности, безразличие к его присутствию, дни ожидания. Беллок не был зол и не был готов изображать гнев, чтобы контролировать своего шпиона, но чувствовал что-то близкое к панике.

— Мэтт… Дела в Лондоне идут тревожно, вы понимаете? Мне нужно, чтобы вы были немного менее кротким ради нашего дела. Мне нужно, чтобы вы приблизились к своему пациенту с деликатной настойчивостью. Если бы у него была катреновая лихорадка^{61}, вы бы не стали ждать приглашения, не так ли, доктор?

Через два дня после встречи с Леверетом и мрачно-угрюмым, разочарованным карликом Тэтчер обнаружил, что ошибался: на самом деле он видел Якова VI, сам того не зная; король Шотландии все-таки не носил корону.

В один из дней, пока доктор Тэтчер ждал, что его заметят, он бродил по садам и лесам замка и чуть не столкнулся с двумя мужчинами, которые лихорадочно слились воедино за деревьями. Тэтчер застыл как вкопанный: его никто не увидел. Белокурый мужчина не мог видеть вообще ничего, он преклонил колени в сосновых иголках, его лицо было прижато к паху стоящего мужчины, пальцы которого крепко вцепились в светлую шевелюру. Стоящий мужчина, чьи черные локоны ниспадали на малиновую куртку, повернул голову в сторону застывшего Тэтчера, зажмурившись. Доктор тихо отступил и вышел из леса.

Через два дня после встречи с Леверетом и Гидеоном, во дворце, снова прося разрешения войти в Зал аудиенций, задаваясь вопросом, как же проявить «деликатную настойчивость», доктор Тэтчер увидел черные кудри, малиновую куртку, глаза, теперь открытые, но окруженные тенями и сонные. Мужчина, прошедший мимо, на этот раз был в короне. Выходит, это и есть Яков, король Шотландии.

Монарх не обратил внимания на низкий поклон Тэтчера, если и заметил его. Он прошел мимо, тихо беседуя с пожилым мужчиной, который был на голову выше. Тэтчер выпрямился и посмотрел вслед удаляющейся паре: король смотрел снизу вверх на своего сутулого и худого как щепка советника, чья борода была похожа на лишайник, карабкающийся по камням там, где таковые преобладают в пейзаже. Яков великодушно запрокинул голову, прислушиваясь к тихим репликам собеседника. Король казался довольно молодым человеком, еще не достигшим морозных, одиноких высот сорокалетия. Но он был так же обеспокоен шотландским холодом, как и Тэтчер, и указал подбородком на мальчика, держащего меховую накидку, которую вскоре опустили на королевские плечи. Тэтчер опытным взглядом подметил хромоту Якова — или некое подобие хромоты, этакую замедленность королевской походки из-за дискомфорта, вызванного обыкновенной ходьбой. Господь сделал Якова королем, но отказал помазаннику в естественной легкости, которую даровал многим людям низшего сословия.

Яков был третьим властелином доктора. Бог направил Тэтчера на такой странный путь, по которому мало кто когда-либо ступал. Кем был Мэтью Тэтчер, чтобы путешествовать среди королей и королев? Вот он стоял в очередном дворце, имея возможность наблюдать за еще одним человеком, помещенным высоко над всеми остальными. Он жил при трех королевских дворах. Переход от великого к убогому, от надежного к никчемному был подобен прыжкам, уводящим все дальше от Рая.

Он обдумал миссию, порученную Дэвидом Леверетом: не привела ли судьба к ее завершению? Возможно, он уже случайно нашел честный ответ: возможно, поведение короля с блондином в лесу доказывало, что Яков был католиком или протестантом? Он скажет карлику Гидеону, чтобы тот передал эту новость Леверету. Если близость мужчин, которые считали себя незамеченными, позволяла поставить окончательный диагноз, Тэтчер сможет покинуть Эдинбург. Он уедет из Шотландии. Он вернется в Морсби, если барон примет его обратно.

Остальное из предложенного Леверетом было невозможным, ложным, и Тэтчеру несдобровать, если он позволит себе поверить в иное. Было жестоко даже намекать на что-то в этом духе.

Два дня спустя Тэтчер проснулся до восхода солнца, и это было его двадцать третье утро на деревянной кровати в маленьком чулане Эдинбургского замка.

— Сегодня утром, доктор, ждите в Зале аудиенций, — сказал мальчик, в двенадцатый раз посланный управляющим дворца, который сообщил Тэтчеру еще по прибытии и после прочтения письма от барона Морсби, что пришлет слугу за ним утром, для представления. Одиннадцать раз доктор готовился, его вели в приемную и просили подождать. Одиннадцать раз его выводили оттуда только для того, чтобы без всяких объяснений вернуть в собственную комнату.

В двенадцатый раз, этим двадцать третьим утром, доктор снова прождал несколько часов в той же маленькой приемной, украшенной только портретом матери короля, Марии. Паж рассказал ему, кто позировал художнику, но обошелся без подробностей. В аналогичной комнате при дворе Елизаветы было бы десять картин, а при дворе Мурада (теперь при дворе Мехмеда, поправил он себя) — шторы, диваны, миски с едой, графины со сладкой водой, окна, выходящие в сады, фонтаны, музыка; еще там было бы тепло. Но сегодня, в кирпичной комнате с плохо застекленным окном, под нарисованным взглядом женщины, которая собиралась убить Елизавету, но лишилась головы, Мэтью Тэтчер прождал еще несколько часов; его мысли, сообразно привычке и силе духа, были сосредоточены на формулах и значении трав, организованных по странам происхождения, страницы из трудов Авиценны легко приходили в голову и прокручивались в памяти:

— Котовник, каламус, окалина, квасцы жженые, нивяник…

Он мог мысленно воспроизвести страницы на арабском, латыни или английском языках.

— Мацис, адиантум, алтей…

Знания сияли внутри него, озаряя мрачную комнату и портрет кровожадной королевы:

— Виды грибов (сапрофиты, паразиты, не патогенные, условно-патогенные, патогенные), произрастающих в различных почвах или на ландшафтах…^{62}.

Он смог запомнить эти страницы более тридцати лет назад, прочитав их немногим больше одного раза, и ни одно слово не было потеряно! Он начал повторять про себя названия смесей первой ступени materia medica… но осекся: понял, что воображает, будто учит этому списку своего сына. И произносит слова вслух.

Тэтчер начал заново, уставившись на портрет Марии, чтобы изгнать из головы образ сына, теперь стараясь не шуметь, и вскоре поток его мыслей хлынул в сторону миссии, детали которой он репетировал снова и снова, опасаясь, что они ускользнут из памяти именно в тот момент, когда он в них будет нуждаться: «Мастер Леверет требует во имя безопасности своей страны моего свидетельства под присягой, содержащего любые неоспоримые доказательства того, протестант ли Яков или католик. Такие эмпирические доказательства могут включать в себя сотворение крестного знамения, требование тайного осуществления латинской мессы, исповедь, поднятие Тела Христова над головой священника во время богослужения, наличие распятий в королевской часовне и гардероб священника, включающий ризу, а не просто мантию или стихарь. Кресты, фрески, облачения, папские книги, святая вода, кадила — все это должно было быть подсчитано, занесено в каталог и увидено в использовании самим королем».

Какой-то шум за окном. Доктор Тэтчер встал и забрался на стул с торчащими из сиденья пучками пожелтевшего конского волоса, решив посмотреть, что происходит внизу. Он увидел, как стражники открыли ворота для группы из двадцати всадников, в центре которой ехал, ощущая себя куда увереннее, чем при ходьбе, тот самый хрупкий молодой человек, король Шотландии. Отряд — у каждого на груди был черный завиток, обрамленный золотом, королевский символ — выехал по мосту на дорогу. Тэтчер, наблюдая с высоты, понял, что Яков VI уехал на охоту или в другой дворец, расположенный в миле отсюда. Доктору предстояло вечно ждать в этой темной комнате с голыми стенами, в компании с суровой Марией, королевой Шотландии.

Все, что требовалось от Елизаветы — заставить себя полюбить мужчину или, еще проще, пусть бы она просто позволила мужчине жениться, покрыть ее, зачать ребенка. Если бы это произошло, то Тэтчер, по крайней мере, лежал бы сегодня вечером в Морсби-Холле. Но отец Елизаветы отрубил голову матери Елизаветы за ее сексуальную неверность, и, возможно, это был момент, после которого их дочь раз и навсегда перестала доверять мужчинам. Возможно, именно тогда жизнь Мэтью Тэтчера (которая еще даже не началась в Бейруте) оказалась написана до конца на крошечном клочке гористой земли под названием Шотландия.

Слишком чистосердечный в молодости, слишком верный обетам, которые давал тем, кого не заботила верность, если она относилась не к их собственной персоне, — он мог начать думать о себе вот так, составлять перечень жалоб и готовить обвинительный акт против всех, кто причинил ему боль, но это было как-то слишком по-доброму в свой собственный адрес. Нет, в глубине души Мэтью Тэтчер был преступником. Он мог воображать, что его обидели — Джафер, посол, султан, королева Елизавета, барон Морсби, Дэвид Леверет, — но разве кто-то из них смирился с гибелью своей жизни и семьи? Кто-то из них отказался с легкостью от своей истинной религии только для того, чтобы защитить себя в чужой стране? Никто. Никто не отвернулся от своей семьи и от Бога так быстро-неспешно, постепенно-полностью, как человек, рожденный Махмудом Эззедином и позабытый Аллахом. И Леверет, один из многих профессиональных лжецов этого острова, легкомысленно пообещал, что сможет вернуть ему прошлое.

И вновь, в этом темнеющем чулане, ожидая, когда ему позволят вернуться в другую темную комнату, он практиковал жесты протестантов и католиков, закрепляя их отличительные траектории в памяти своего тела.

Джеффри Беллок получил сообщение из Лондона: Елизавета встала с постели и снова перекусила, посидела на аудиенции, но почти сразу заснула на троне. Навряд ли это что-либо проясняло, но, безусловно, отведенный срок близился к концу. Он сидел с карликом Гидеоном и размышлял. Они выпили, и Беллок предался воспоминаниям.

— Я думаю, каково ему в том замке, и вспоминаю свои ощущения. Когда постоянно барахтаешься в кипятке, подкрадывается причудливая, стойкая паника. Ты пытаешься справиться с ней с помощью ритуалов и осторожности. Но настроение, с которым ты живешь постоянно, как краеугольный камень для всех остальных настроений, — это страх. Потенциальная катастрофа поднимается по лестнице прямо сейчас, идет к тебе. Некоторые парни и все женщины-шпионы, которых я знал, просто так жили и принимали это: они постоянно перебирали в голове списки текущих дел; они смотрели на всех и вся, оценивая. Дела, с которыми надо разобраться. Ложь, которую надо произнести. Люди, которых надо отвлечь или подставить, чтобы они понесли наказание за то, что натворил ты сам. Не забывать, что ты сказал такому-то; незаметно переключить внимание такой-то на что-нибудь другое.

Он немного помолчал.

— Но еще я знал, что некоторые из них — такое случалось лишь с мужчинами — пойдут противоположным путем. Они притворятся, что ни страха, ни беспокойства нет. Нацепят маску безразличия. Они могут даже поверить в свое спокойствие, в то, что они выше всего этого — как будто у них чистая душа, или Божья воля на их стороне, или есть иное подходящее средство, и все подтверждается легким сном, спокойным пульсом и ровным голосом. Но это ненадолго, сам знаешь. — Он наполнил чашку своего маленького помощника. — Они всегда ломаются самым кошмарным образом. В этой игре есть несколько гениев, но гениальность встречается среди шпионов не чаще, чем в любой другой профессии.

Он посмотрел в потолок, затем спросил Гидеона:

— Думаешь, я выбрал не того человека?

— Ваше величество, — прохрипел старик в накидке из пятнистого, местами потертого меха. — Английский лорд Морсби шлет вам заверения в своей преданности и любви.

— Это похвально. Он наш ближайший сосед в этих краях. Мы действительно надеемся почтить его своим присутствием, причем в обозримом будущем. — Как любезно человек мог намекнуть на смерть избранной Богом королевы Елизаветы, живя на дальней стороне пограничных земель и имея все основания выиграть от этого события. — Его владения лежат между Лидделом и Солуэй-Фертом, не так ли?

— Вы географически точны, ваше величество. Барон приглашает вас в гости, когда вам будет угодно, и надеется, что это произойдет скоро. Он также с почтением и любовью посылает вашему величеству подарок.

Старый герольд зачитал письмо, меняя первое лицо на третье, повторяя строки, которые Беллок продиктовал Морсби.

— Он посылает вам, о король, доктора Мэтью Тэтчера, своего самого надежного и мудрого врача, который продлил его годы и даровал то утешение, кое можно отыскать в сей земной юдоли. Он надеется, что доктор Тэтчер сумеет предоставить все свои обширные знания и мудрость, включающую богоугодные способы исцеления, престолу и двору Шотландии, тем самым обеспечив длиннейший и достославный срок правления вашего величества.

Король, рассевшийся на троне, закинув ноги на подлокотник, положил руку поверх руки белокурого мужчины, который стоял рядом с ним, лаская королевское плечо.

— Это дар любви. Но желает ли этот врач поступить к нам на службу? Я бы не забрал его из дома хозяина против воли, если бы он предпочел остаться там, в зеленой и теплой Англии.

— Великодушное предположение, ваше величество, однако он здесь и теперь может сам заявить о своей воле перед всем двором.

— Так ли это? Должен ли наш доктор Крейг расспросить его о знаниях и определить, достаточно ли он мудр, чтобы остаться с нами? Или это значит отнестись к подарку неблагодарным образом? Что по этому поводу говорит Церковь, мистер Споттисвуд?

Церковник — изможденный и седой, ростом выше короля — низко поклонился и что-то тихо сказал. Король и его друг рассмеялись над словами, произнесенными шепотом. Мистер Споттисвуд обнял себя и судорожно стиснул локти, как будто пытаясь согреться.

— Повторите его имя — как зовут этого доктора? — потребовал мужчина в черном, повернувшись к герольду.

— Мэтью Тэтчер, — ответил старик в древней меховой накидке.

— Я про него слышал. Он здесь? Приведите его к нам, — приказал Споттисвуд.

Король раздраженно отпустил руку своего фаворита.

— Я уже отдал такой приказ, сэр. Церкви не нужно проявлять столь чрезмерную любовь, чтобы повторять каждое мое слово.

Споттисвуд отступил на шаг и опустил голову.

Но, конечно же, Тэтчер был на виду у каждого мужчины, женщины и мальчика в зале на протяжении всего этого разговора. Они могли заметить его и спросить о чем угодно в любое время. Он просто был невидим, как будто отсутствовал, пока король Яков не сказал:

— Я тоже слышал эту историю, Джон. Турок. — Король сразу же повернулся лицом к Тэтчеру. — Вы Мэтью Тэтчер? Доктор из Аравии?

— Я Мэтью Тэтчер, врач — к вашим услугам, ваше величество. Я приехал совсем недавно из Камберленда.

— Кажется, Мэтью — не сарацинское имя, не так ли?

Когда Тэтчер обрел зримость под пристальным вниманием короля, он почувствовал, что все взгляды устремлены на него — несколько десятков мужчин и женщин, послов и легатов, танов и дам, все более бедные в одежде и манерах, чем при дворе Елизаветы. Наступила тишина, если не считать одинокого музыканта, который продолжал играть где-то далеко в зале, никем не замеченный.

— Для меня большая честь, что ваше величество что-то знает о моей скромной жизни. Что вы проявили хоть какой-то интерес к моей печальной истории. Но, да, когда я был избавлен от своей слепоты и благословлен даром Божьей единственной истинной веры, мне была жалована привилегия выбрать имя. При крещении моими восприемниками стали Джон Ди и человек по имени Мэтью^{63}, и я решил назвать себя в честь него и святого Матфея, который настолько мудр и любим, что даже в моей бывшей стране его уважают, хотя там его зовут Матта. Я стремлюсь подражать его жизни, посвященной вере и знаниям.

Король встал, неуклюже подошел, оберегая правую ногу, и Тэтчер подумал, не падал ли он когда-нибудь с лошади. Яков пристально осмотрел Тэтчера, и тот опустил взгляд в пол, но сначала увидел пятна и кусочки пищи на королевском наряде. Белокурый юноша, оставшийся стоять у трона, наблюдал, прикрыв рот рукой.

— Мистер Споттисвуд, — сказал король. — Вы знали, что магометане говорили о наших святых таким образом? Что им известны такие подробности об истинной вере?

Мужчина в черном одеянии протестантского священника до предела опустил уголки рта вниз, прежде чем ответить:

— Они действительно изучают эти вопросы, ваше величество, но только из-за своего особого безумия: они думают, что способны нас превзойти. Как наш Господь Иисус превзошел и заменил закон и Священное Писание евреев, так и люди Мухаммеда верят, что их книга дополняет и отменяет, улучшает Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна.

— Это правда? Они действительно так думают? — Король от изумления громко рассмеялся, и многие последовали его примеру. — Так ли это на самом деле, доктор Тэтчер, скажите? Я не могу поверить, что Споттисвуд прав.

— Я сожалею, что это так, ваше величество. Магометане — народ, сбитый с толку ложными учениями, пленники невежества.

Король перестал смеяться, казалось, ему сразу сделалось больно от этой отвратительной новости.

— Это необходимо исправить. В тот самый момент, когда я стану королем всей Британии, мы начнем карать за такое безумие и наставлять заблудших на путь истинный.

После минутного изучения взглядов и поз друг друга присутствующие пришли к единому мнению, что король говорит серьезно, а не затеял какую-то сложную остроумную игру, и поэтому не было смеха, а только кивание и торжественное согласие.

— Да, да, — сказал светловолосый фаворит в золотом колете. У него был акцент, который Тэтчер не смог определить. Юноша прямо спросил короля: — С чего вы начнете? Какой урок преподадите им в первую очередь?

Яков, оживленный разговором о своем будущем правлении, о бесчисленных английских армиях, которыми он собирался командовать, показался намного моложе, чем Тэтчер предположил поначалу. Король, в свою очередь, внимательно осмотрел своего нового врача.

— Доктор Тэтчер, мы с вами поговорим об этом, и я узнаю от вас, какой образ мыслей присущ магометанину.

— Для меня будет честью, ваше величество, поделиться с вами своими скромными знаниями и помочь в ваших усилиях по просвещению погруженной во мрак нации.

— Мистер Споттисвуд — самый ученый Божий человек в моем королевстве и великий ум в нашей церкви. Итак, мистер Споттисвуд, скажите нам, пожалуйста, сколько их насчитывается, этих приверженцев Мухаммеда?

Споттисвуд не стал колебаться или прочищать горло, а сразу же заявил:

— Едва ли три миллиона, мой король. Гораздо меньше, чем в царстве праведных, даже если не брать в расчет папистов.

— Во всех странах? Аравия, Турция, мавры? Так мало? Впрочем, это не важно… и все же, почему ни один государь в христианском мире не взял на себя задачу указать им верный путь на протяжении стольких веков?

У Тэтчера закружилась голова, им овладела неуверенность по поводу происходящего и собственного положения. Неужели они все молча смеялись над ним? Неужели готовились все эти долгие недели ожидания к какому-то жестокому розыгрышу, которого он не понимал? Если король и весь его двор насмехались над ним, значит, он уже провалил задание Леверета, и его судьба скоро будет решена. Или, может быть, он потерял представление о мире за годы изгнания? Неужели мелкотравчатый властитель знал что-то такое, чего сам Тэтчер не ведал? Возможно, за десять лет мир перевернулся с ног на голову. Эззедин покинул страну, которая затыкала за пояс христианский мир, смеясь над историями о вечно проигрывающих, но злобных и жестоких крестоносцах. Однако уверенность короля в том, что этот крошечный остров — точнее, это куцее украшение верхушки крошечного острова — может каким-то образом обратить в другую веру народ, численность которого, как знал бы любой путешественник, неисчислимо велика… Мысли доктора превзошли возможности слов, и в его голове возникли образы: его сад, плечи султана, клинки отряда янычар в строю, муравьи вдоль ножки стола…

— Что вы думаете, доктор? Поскольку вы первый из всех, кого мы знаем, кто справился с заблуждениями, известными ему с детских времен, чему вы можете научить нас о народах Мухаммеда и их детях, чтобы мы могли повторить ваше великое обращение в огромном количестве и с большой скоростью?

— Я должен это обдумать, ваше величество.

— И я уделю вам все свое внимание. Мы обсудим этот вопрос вместе. Это станет чрезвычайно важной задачей, когда я окажусь в Лондоне.

Тэтчер низко поклонился. Если они не издевались над ним, то он, возможно, совершил самый трудный шаг, порученный Леверетом. Если вскоре ему предстоит обсудить религию наедине с этим молодым человеком, то вполне возможно, что Яков опишет, как христианский Бог открыл Себя королю Шотландии. Все может сложиться весьма просто, и больше никаких отчаянных действий предпринимать не нужно.

Будущее, если о нем вообще можно сказать, что оно существует, несомненно, отчасти формируется воображением. В ту ночь, оставшись один в маленькой комнате, Тэтчер позволил себе представить — впервые за много лет — что может случиться с ним дальше. Он лег на кровать и закрыл глаза. Он повернул голову, чтобы уловить эхо далекого шума, и годы дисциплины и болезненной муштры растаяли без следа. Он позволил себе узреть свое возвращение — видение все эти годы ждало, когда Тэтчер ослабнет…

Вода и мост, камни перед его домом, которые нагревались до позднего вечера и сохраняли свое тепло даже после захода солнца, и влага собиралась на них бусинками. Он приложил ладони к закрытым глазам, чтобы насладиться тем, что происходило под веками, запечатать видения, прежде чем они исчезнут, прежде чем к нему вернутся силы и он прогонит все эти образы как работу дьявольских искусительниц.

Мэтью Тэтчер ждал королевского приглашения, поручения стать доверенным лицом Якова VI по вопросам теологии, в ходе обсуждения которых надлежало получить односложный ответ, срочно необходимый мистеру Леверету: «католик» или «протестант». При наличии ясности, если доктор сможет с уверенностью отчитаться перед мистером Леверетом, не имело значения, какое слово он скажет. Оно в любом случае приведет Махмуда Эззедина в Константинополь.

Однако он не мог до конца в это поверить, даже когда ради собственного удовольствия крутил и вертел эту историю в уме — а удовольствие, как он знал, было опасной вещью, потому что оно грозило смертью, если история не воплотится в жизнь.

И, конечно, король не спешил приглашать османа на разговор. Тэтчер провел еще несколько дней, а затем и недель в одиночестве, всеми забытый. Те же подозрения, которые годами витали вокруг него в Морсби-Холле, теперь тащились за спиной, когда он проходил по залам Эдинбургского замка, а когда двор переселился на расстояние мили — по залам Холирудского дворца. Как и в Камберленде, он гулял один, чтобы успокоиться, теперь на территории дворца и на земле за воротами. Он ел в одиночестве, в поле или в своей комнате. Он ходил под окнами, где, по его мнению, мог находиться король, в надежде, что Яков увидит турецкого доктора и позовет. Прошло еще две недели, писать было нечего, сказать мистеру Леверету было нечего, и ни один посыльный не возник внезапно перед Мэтью Тэтчером, чтобы прошептать секретный пароль.

В одной из тайных комнат его заставили вызубрить три набора секретных слов. В тот момент он не мог их вспомнить. Леверет сказал, что есть способ, которым они будут произнесены, подразумевающий не только порядок слов, но и тон, что-то необычное, подтверждающее личность любого, кто преподнесет Тэтчеру фразу как опознавательный знак, но теперь все ускользнуло от доктора.

И вот, наконец, после дополнительных недель молчания и забвения, Тэтчера вызвали.

Он решил, что побыстрее начнет разговор. Он добудет свое единственное слово.

Однако в маленькой комнате, куда Тэтчера привели, он обнаружил не короля, а высокого худощавого молодого человека с веснушками и ярко-рыжими волосами. На оловянной цепочке у него на шее, поверх черной одежды, кое-где украшенной мехом и цветными вставками, висела печать. Паж, который привел доктора в комнату, попятился и сразу же закрыл за собой дверь. Рыжеволосый мужчина низко поклонился Тэтчеру, который поклонился в ответ, и двое мужчин, оставшись наедине, уставились друг на друга, ожидая, что произойдет дальше.

Наконец молодой человек достал документ на нескольких страницах из задубевшего и грязного кожаного футляра.

— Его величество присоединится к нам здесь для моего доклада? Или вы отведете меня к нему?

С некоторым трудом Тэтчер вызнал, что этот человек был коронером Эдинбурга, вступившим в должность только в этом году, после смерти отца, и что он приехал, дабы предоставить королю ежегодный отчет о своей работе. По такому случаю коронер облачился в свои лучшие одежды (в рамках дозволительной роскоши) и в разумной степени надеялся, что его увидит сам Яков, поскольку его отца дважды принимала Мария, мать Якова. Доктор робко осведомился о дальнейшем у пажа за дверью, тот передал вопросы не названным старшим и через некоторое время лениво вернулся с инструкциями: Мэтью Тэтчер в качестве недавно назначенного королевского советника по болезням должен получить отчет коронера, устно и на бумаге.

— От кого пришло это назначение и предписание? — спросил Тэтчер, но у пажа не было ответа, он только пожал плечами и рассказал крайне бессвязную историю: дескать, он спросил другого пажа возле другой двери, тот исчез и вернулся со словами, которые только что сообщили доктору, их готовы повторить снова, если турку необходимо услышать наставления еще раз.

Поэтому Тэтчер вернулся к Адаму Страткину, коронеру Эдинбурга, с трудом справился с желанием извиниться и вместо этого приложил все усилия, чтобы молодой и нервный человек почувствовал себя желанным и важным:

— Для меня будет честью получить ваш отчет от имени его величества Якова, шестого с таковым именем, rex Scottorum.

Смысл услышанного дошел до Адама Страткина не сразу. Его разочарование было очевидным, и доктор снова захотел извиниться.

— Пожалуйста, сэр, начинайте немедленно. Король с нетерпением ждет, когда я передам ему ваши отчеты, — великодушно приказал Тэтчер.

Молодой человек глубоко вздохнул и, сделав отработанный театральный жест, подходящий для полного и внимательного зала придворных и членов королевской семьи, прошелся взад и вперед, поднимая руку то к небу, то к дальней стене зала, все так, как учил его молодой актер в начале этой недели. Он перечислил записанные потери Эдинбурга, которые проштудировал и тщательно закрепил в памяти, поскольку с детства его готовили именно к работе с такими перечнями:

— Город за последние двенадцать месяцев не был унесен в море, не был захвачен ведьмами или монстрами. Мы также не обезлюдели от чумы, хоть она и унесла 997 жизней. Далее: 320 абортов и мертворожденных; 6 напуганных до смерти; 556 созрели до предела, как вино или сыр; 10 настиг апоплексический удар; 2 разорваны на части; 443 скончались ввиду болезненных разрастаний разных видов; 209 от злоупотребления лекарствами; 1229 от чахотки; около 115 матерей в родах; 3 от уныния; 44 от стесненного дыхания…

Позже Тэтчер в одиночестве стоял у сторожевых ворот, через которые несколько часов назад выехал королевский отряд охотников. Он попытался придумать оправдание, как будто у него были какие-то реальные дела в этом уголке дворца. Присел, безмерно уставший, и прислонился к внешней стене, а потом, должно быть, заснул, так как внезапно понял, что стало темнее, и с ним заговорили, хотя звуки сначала не воспринимались как четкие слова: ты… може… по… д-рцу. Тэтчер не видел этого человека уже несколько недель. Толстый и плотно укутанный в бархат, с раздвоенной и навощенной бородой, доктор Крейг был (снова или все еще) зол на Тэтчера. Через мгновение после пробуждения Тэтчер смог различить некоторые слова сквозь чудовищный акцент этого человека, как будто весенний ветерок смел мертвые прошлогодние листья:

— …шныряешь все это время. Мы в тебе не нуждаемся. И чтоб ты знал, мы вообще в турецких докторишках не нуждаемся, чтоб вы все провалились. Он здоров и останется таким, благодаря Господу и моим стараниям. Так что катись-ка ты обратно к Морсби, и не глупи, ага?

— Вы превосходнейший королевский врач, доктор Крейг. Я слышал рассказы о вашем мастерстве и мудрости. Его величеству очень повезло, что у него есть вы.

Крейг уставился на «турецкого докторишку». Челюсть шотландского врача сперва отвисла, потом выдвинулась вперед и как будто потянула за собой голову. Глаза исчезли под веками, чьи густые рыжие ресницы напоминали живую изгородь.

— Да что ты? Нет уж, турок, хватит с меня твоих бредней.

Или что-то в этом роде, подумал позже Тэтчер, все еще пытаясь уловить смысл в неистовом акценте шотландца.

Ворота с визгом поднялись, подковы зазвенели по камням, и Тэтчер осознал, что уже некоторое время слышал, как охотники поднимаются по крутой тропинке к замку, потому и спровоцировал Крейга на разговор — отличный предлог, чтобы постоять в засаде. Король прошел через ворота первым, его друг в золотом ехал за ним на том же коне, обхватив сюзерена за талию. Перед коленом монарха висела седельная сумка с тисненым гербом Шотландии, а внутри нее сидела миниатюрная гончая — было видно только коричневую голову с мягкими ушами, слегка просвечивающими в лучах заходящего солнца. Собака прищурила зеленоватые глаза от яркого света. Какая-то добыча оставила немного крови на мордочке. Король проехал мимо низко кланяющихся докторов, с высоты седла видя только их затылки и спины. Он натянул поводья и крикнул обоим, когда они выпрямились:

— Мои врачи! Беседуют! Превосходно! — Яков развернул нетерпеливого коня мордой к ним. — Вы охотитесь, доктор Тэтчер?

— Нет, ваше величество. Я плохо езжу верхом.

— Тогда что же делают люди вашей нации, желая скоротать несколько часов?

— Обычные люди, мой король? Или подобные вам, великие — например, султан?

— О, ну надо же! А вы знаете привычки турецкого султана, Мэтью? Это экстраординарное заявление.

Друг короля рассмеялся позади него, крепко прижимаясь к Якову, несмотря на покорную неподвижность коня.

— Я знаю, ваше величество, потому что когда-то я был его доверенным и личным врачом. И с юных лет я был его соперником в шахматах. Хотя он значительно превосходил меня в том, что касается игры.

— Вы играли в шахматы с турецким султаном, доктор Тэтчер?

— Расскажите мне о его дворце.

— Новый дворец султана, как и замок вашего величества, расположен на вершине большого холма, видимого со всех сторон.

— А его двор, — начал король, но сделал вид, что занят, старательно расставляя свои фигуры точно по центру начальных клеток, удостоверяясь в правильных расстояниях между ними. — Его двор, это…

Тэтчер знал, что молодой человек хочет что-то спросить и надеется услышать конкретный ответ. В этот момент Яков напомнил Тэтчеру его собственного сына, Исмаила, хоть сравнение и казалось нелепым. Что-то таилось в жестах или выражении лица: как маленький мальчик, король боялся ответа, но стремился к вопросу, словно мотылек к пламени.

— Дворец султана превосходит дворцы Елизаветы? — наконец проговорил Яков с демонстративным детским безразличием. — Я слышал, что Несравненный, например, она любит больше всех.

Тэтчер не мог позволить себе резкий ответ, но тут даже Эззедин был бы вежлив. Помимо шпионской политики или врачебной доброты, тактичность Тэтчера произрастала из некоторой неуверенности: ведь он десять лет все старательно забывал.

— В разных местах все по-разному. Например, при дворе султана обитают животные и птицы. Я видел собак при дворе Елизаветы и при вашем дворе, ваше величество, но во дворце султана их не было. Вместо этого, по его дозволению, там с важным видом расхаживают павлины.

Король оторвал взгляд от своих фигур: то же самое детское лицо, но теперь озорное.

— Выходит, султан любит цыпочек?

— Очень, ваше величество.

Король рассмеялся, как мальчишка, а Тэтчер был озадачен. Из группы людей, которые ходили кругами, пытаясь выглядеть занятыми, но на самом деле просто нуждаясь в том, чтобы дышать одним воздухом с королем, отделился мужчина в черно-золотом бархате и придвинул стул поближе, чтобы посмотреть, как начинается шахматная партия. Его лицо было изуродовано, исковеркано знакомыми следами оспы.

— Ваше величество, — сказал он с акцентом, который Тэтчер распознал как испанский или французский, — я надеюсь многому научиться, наблюдая за вашей игрой.

Яков проигнорировал этого человека. Он облизал пальцы и выдвинул вперед пешку.

— Мне любопытно, что за игрок султан. Смелый? Безрассудный? Осторожный?

Тэтчер сказал:

— Я часто чувствовал, что он предвидел мои ошибки и помогал мне быстрее их совершить.

Доктор столкнулся со сложностью, знакомой шпионам: ему было трудно расставить приоритеты в том, что касалось вранья. Проверить короля на предмет религии, огородить от истины, заключающейся в том, что его царство (и царство, которое он надеялся унаследовать и найти богатым) было постыдно бедным по сравнению с султанским, похвалить короля за новый опыт игры в шахматы с шахматистом султана, одновременно превознеся его за то, что он был лучшим игроком, чем султан или его врач?..

— Это же не «епископ» в вашей стране? — спросил король, и Тэтчер расслышал в его словах давно знакомый вызов.

— Англия была моей страной. А теперь Шотландия, ваше величество.

Король раздраженно отмахнулся от этих слов.

— Не надо об этом сейчас, дружище. Как турки называют эту фигуру?

— «Боевой слон». Хотя я встречал людей, которые путешествовали по арабским пустыням, и там она известна как «верблюд».

— Замечательно. И все же они двигаются как «епископ»?

— Да, верно, они могут только подниматься или спускаться — по диагонали.

— А ваши «всадники»? Они вооружены изогнутыми клинками, как сарацины?

— Некоторые, ваше величество, напоминают конных воинов пустыни или янычар.

— И ездят на узнаваемых арабских лошадях в резном виде?

— Этого я не могу сказать. Боюсь, я очень мало знаю о верховой езде. Похожи ли эти фигуры на шотландских лошадей? Я думал, они все мелкой породы.

— Вовсе нет! — сказал король с внезапным пылом. — Наши лошади на удивление разнообразны. Очень разнообразны! Но остальные фигуры те же самые? Это «король»? Или вы его называете «султаном»?

— Шах, ваше величество. И само выражение «shah mat» происходит из Персии: «Король беспомощен».

— Ух ты! Шахматы — это ваше слово? Хитро придумано. Да, очко в пользу магометан.

— Но другие фигуры отличаются. Вынужден признаться, что «королева» не является таковой среди магометан. Женщинам не место на доске. Эту фигуру предпочитают называть «визирем» или «советником». Секретарем, как сказали бы вы. Вроде мистера Споттисвуда. И я не могу понять, почему мы, шотландцы, называем эту фигуру «замком», когда она движется так быстро. Несомненно, турки что-то знают, поскольку именуют ее «боевой колесницей»: она бросается вперед или в сторону, чтобы защитить шаха.

Король облизал пальцы и обдумал следующий ход.

— Я удивлен, что игра — это одна и та же игра на огромном пространстве континентов, но какие-то мелочи для людей пустыни или в Шотландии будут разными.

Тэтчер передвинул свою фигуру и ответил:

— Я видел по всему миру и более причудливые отклонения. В некоторых странах люди даже считают себя творением богов, которые, как мы знаем, являются ложными.

— Интересное сравнение, доктор. Или они просто называют Бога ложным именем? И после некоторого вразумления научатся правильно обращаться к Нему?

Ветер переменился, и дождевой туман поплыл по аркаде, вторгаясь в королевскую игру. Брызги намочили красные фигуры короля, на одной стороне у них как будто вздулись крошечные волдыри, и Тэтчер вспомнил, как однажды ночью его поспешно привезли в Константинополь, лечить маленького мальчика: мельчайшие пустулы покрыли каждый дюйм болезненно-алой кожи будущего императора. Бисерный шотландский дождь усилился и заструился по красной короне обреченного короля, но Яков не сделал ни малейшего движения, чтобы переместиться в какое-нибудь укрытие.

— Меня вразумили, как ваше величество изволили выразиться, около десяти лет назад. Я часто думал о том самом вопросе, который вы задали. Неужели католики Рима не знают истинной природы Бога? Неужели они воображают Бога, которого не существует? Сбиты ли они с толку или проявляют злую волю в том, как предпочитают обращаться к единому истинному Богу? Поскольку араб думает, что «епископ» — это «верблюд», он называет его «верблюдом».

— Но, доктор Тэтчер, присмотритесь внимательнее: фигура воистину имеет сходство с верблюдом, хотя движется как «епископ». В этом араб не ошибается. Он действительно может пощупать верблюда в своей стране и, назвав его епископом, мог бы прослыть сумасшедшим. А вот еще пример: я размышляю о ведьмах. Я написал философскую книгу, расширяющую познания человека о колдовстве до самых дальних пределов.

— Должен признаться, увы, я ничего не знаю об этом предмете.

— Моя книга — такой же труд по естественной философии, как и ваше философское исследование трав и лекарств. Следуя точно таким же метафорам относительно доказательств, взаимосвязей и так далее, я бесспорным образом продемонстрировал ложность давних убеждений. Позвольте мне кое-что продемонстрировать. Прямо сейчас. Закройте глаза, доктор. Хорошо. А теперь окажите любезность и представьте себе — если это вас не испугает — ведьму. Не бойтесь думать о ней. Вы уже подумали? Что ж, позвольте предположить, что вы вообразили себе старую женщину.

— Я действительно так и сделал. Я ошибся, ваше величество?

Король хлопнул в ладоши и поднял два указательных пальца к небу.

— Доктор Тэтчер, ведьма не обязательно принимает облик старухи! Это общепринятое, но опасное заблуждение, оно убаюкивает нас, заставляя думать, что существует лишь одна разновидность угрозы. На самом деле описаны эпизоды колдовства, связанные с человеческими существами любой мыслимой формы. Но ваши речи напомнили мне о некоем примечательном факте, касающемся женщин, которые действительно практикуют колдовство: они, по-видимому, искренне убеждены, что ничего подобного не делают, даже если их поймали на акте ворожбы. Я присутствовал на нескольких допросах ведьм и видел, как их пытали. Этот многое проясняет, доктор. Когда женщина, виновная в предъявленном обвинении, подвергается телесной боли…

Тэтчер понял, что попытки обсудить католицизм придется отложить до лучшего времени: король так увлекся темой колдовства, что забыл про партию (и грядущий проигрыш). Следующим вечером за шахматами Яков с нетерпением продолжил говорить о черной магии.

«Брат, да ты же настоящий человек-гора!»

Беллок хорошо знал (и учитывал в своих планах) неизбежный окольный путь разведывательных изысканий: от помощника управляющего к служанке, от курьера к Гидеону и после к самому Беллоку: доктор начал регулярно играть в шахматы с Яковом Стюартом, почти каждый день, а иногда и более одного раза в день. Это была первая хорошая новость за последние недели, и Беллок наконец-то хорошо выспался той ночью, ему приснилась мать Якова, и он проснулся, снова вспоминая о том, когда видел ее почти в последний раз.

Мария попросила, чтобы в маленькой комнате в замке Чартли не было никого, кроме Джеффри Беллока — с ним она могла смеяться, и чувствовала себя в безопасности, потому что он был настоящий великан, и ощущала себя достойной его католического благочестия, и ей было хорошо, и она была красива, ведь он так смотрел на нее, застенчиво и с обожанием.

— Брат, да ты же настоящий человек-гора! — Убедившись, что они остались одни, она взяла его гигантскую лапищу в свою крошечную руку. — Теперь наклонись, брат, и поцелуй меня в щеку.

Джеффри сделал так, как просила изгнанная, заключенная в тюрьму королева Шотландии.

— Теперь ты можешь коснуться моего лица. Обеими руками.

Притянув Беллока достаточно близко, чтобы было слышно самый тихий шепот, она велела ему поцеловать себя в губы и опустить руки в вырез платья, где специально для него припрятано сокровище. Для него, английского парнишки-великана, который был готов на все ради Марии Стюарт или Марии из Назарета, попробуй их отличи.

Его пальцы скользнули между твердым как доска корсетом платья и мягкой плотью груди, пока не коснулись крошечного сложенного квадратика бумаги и нащупали единорогов на печати, которая скрепляла пакет.

— Милости вашего величества в пределах моей досягаемости, — прорычал фаворит.

Мария позволила себе обычную человеческую радость в виде еще одного поцелуя, еще одного мгновения, пока его пальцы продолжали гулять по ее телу, и затрепетала, прежде чем закричать:

— Отстань от меня, собака! — Королева Шотландии ударила оскорбившего ее мужчину по лицу, по плечам. — Пошел вон!

Низко поклонившись в качестве извинения, Джеффри попятился из комнаты, и любой из людей Елизаветы, которые держали Марию под домашним арестом в Чартли, подумал бы, что шотландская шлюха решила подразнить одного из своих последователей, изнывая от скуки в бесконечном заточении.

Беллок отнес письмо на кухню. Там стояли пустые пивные бочки, ожидая возвращения в пивоварню, где их должны были снова наполнить. Он большим пальцем надавил на часть обруча, окрашенную чуть по-другому, и открылась небольшая сухая полость, куда шпион и вложил пакет. Он знал, что корреспонденция Марии продолжит свое путешествие: бочонок отправится в пивоварню; пивовар заберет письмо и проследит, чтобы оно дошло до предполагаемого получателя, сэра Энтони Бабингтона, который сломает печать и расшифрует содержимое. Только позже Джефф узнал, что в этом конкретном письме Мария поощряла план Бабингтона согласовать вторжение католических держав с восстанием англичан-католиков для того, чтобы убить Елизавету и возвести Марию на английский престол.

Джефф узнал об этом, потому что пивовар тоже был агентом Фрэнсиса Уолсингема. Прежде чем передать запечатанное письмо доверенному посланнику, выбранному одним из английских сообщников Марии, пивовар вручил его Артуру Грегори, который терпеливо ждал рядом в пивоварне, затачивая и нагревая лезвия. Грегори был одним из немногих людей в стране, которые могли незаметно взломать печать. Скопировав зашифрованное письмо и безупречно запечатав его, он вернул оригинал пивовару, и роковое послание Марии продолжило свой путь до места назначения. Копию тем временем доставили Тому Фелиппесу, который ждал в гостинице менее чем в миле от пивоварни, протирая очки и изучая шифровальные листы. Он расшифровал письмо без труда, поскольку взломал систему Марии еще несколько недель назад, и отправил простой текст Уолсингему в Лондон с помощью быстрого курьера. Государственный секретарь прочитал письмо Марии еще до того, как оно дошло до обреченного Энтони Бабингтона, и почти до того, как Джефф вернулся в замок Чартли и продолжил, как мальчишка, любоваться великолепной шотландской королевой.

В последний раз, когда он видел королеву Марию, она посмотрела ему в глаза не более чем за шестьдесят секунд до того, как ей одним взмахом отрубили голову. Она не выглядела воплощением зла. Когда она увидела Джеффа на галерее, ее губы на мгновение перестали дрожать, удивление взяло верх над страхом и печалью — и Джефф вспомнил, как эти губы коснулись его собственных, вспомнил, как пальцы касались плоти ее груди, и лишь потом сумел напомнить самому себе про убийства, на которые она столь радостно собиралась пойти.

Тэтчера разбудил в темноте знакомый мальчик-паж, и когда он наконец смог открыть глаза, нетерпеливый ребенок просто сказал:

— Шахматы.

Несколько минут спустя, расставляя фигуры на доске, рядом с которой находились тарелки с хлебом и бараниной, доктор краем глаза наблюдал, как бессонный король греется у камина.

— Я не мог найти покоя сегодня вечером. Вы знаете многих англичан? — спросил Яков, снова расхаживая своей особой походкой, наклоняясь вперед в талии почти при каждом движении больной ноги. Он был одет для сна, а его фаворит дремал на диване в углу, отвернувшись от свечей и огня.

Открылась дверь, и вошел тот же человек, который уже наблюдал за несколькими их играми с близкого расстояния, каким-то образом предупрежденный, что готовится полночная партия. Он тоже выглядел растрепанным, и его глаза были затуманены сном.

— Ваше величество, — сказал он, кланяясь, — я узнал, что вы тоже вышли в ночной дозор. Пришел составить вам компанию.

Яков хмыкнул и отмахнулся от него, едва взглянув. Мужчина снова поклонился и выволок свое разочарование за дверь.

— Зануда испанский… — проворчал король. — Полагаю, султан может играть в шахматы в любое время без помех со стороны посла из Мадрида. Но я спросил, много ли вы знаете англичан?

— Я знал многих, мой король, — ответил Тэтчер, наблюдая за походкой короля. — Могу я спросить, ваше величество, не болят ли у вас ноги?

— В седле — не болят. Любопытно, да? — Яков взял напиток у слуги. — В седле я сразу чувствую себя комфортно. Вы охотитесь, доктор? Ах, я уже спрашивал раньше, и вы сказали «нет». Но, воистину, нет ничего прекраснее охоты.

Король с усталым взглядом и неуклюжей походкой, нервный даже когда старался быть царственным, на короткое время стал другим, более счастливым, еще более молодым человеком, когда разговор зашел о лошадях и охоте, и Тэтчер снова почувствовал к нему что-то вроде отцовской привязанности. Или это была всего лишь жалость пожилого человека к молодому, еще не осознающему, как мало значат многие вещи. У Тэтчера возникло странное ощущение, что он видит за титулом и короной Якова мужчину не слишком внушительного. С султаном он никогда так не общался. Было невозможно отделить этого человека — даже когда Эззедин смазывал его порезы и вскрывал волдыри — от впечатляющей мощи его положения. Мурад был султаном до мозга костей, до последней капли крови, до волос, которых лишился в юности, и усов, которые поседели еще до того, как ему исполнилось тридцать. Мурад III был властителем во сне, на стульчаке, под перевязывающей или режущей рукой Эззедина. Даже Елизавета, с ее выдающимся зобом, болтающимся мешком кожи под челюстью, меланхоличная и желтозубая, могла когда-то быть — должна была когда-то быть! — королевой великой красоты и силы, и она каким-то образом сохранила это внутри. Она одна — женщина! — собрала войска, когда кровожадные испанцы были совсем рядом с побережьем. Но этот… этот уродливый мальчик, с пятнами еды на ночной рубашке, который — Леверет сказал ему — кричал, когда слышал гром во сне: он был обычным человеком в первую очередь, вторую, третью, и с ним обращались как с королем из-за отсутствия лучших кандидатов где-либо в этой бесплодной земле.

— Вы должны увидеть моих лошадей, доктор. Я покажу вам самых благородных зверей после нашей игры. Скажите мне теперь, вы же любите лошадей, хотя и не ездите верхом? Мне говорили, что арабы — отличные наездники. Но я спрашивал вас, и вы не ответили: вы жили среди англичан, — сказал король, когда Тэтчер закончил расставлять фигуры. В тоне Якова не было упрека; это было похоже на требование мальчика рассказать еще одну историю или на простое удивление — даже турок сделал то, чего не сделал король, он успел пожить среди англичан.

Но тут королева Шотландии вошла в комнату через дверь в дальнем конце, видимо, разыскивая пропавшего мужа. Последовали поклоны и паузы, церемониальные стояния и сидения, поцелуи рук, пока она и ее дамы снова не скрылись из виду, и король с облегчением опустился в кресло напротив своего врача, взял пальцами кусок влажной баранины. Он внимательно посмотрел на Тэтчера.

— Доктор, королева Анна красивее моей кузины-королевы или нет?

Тэтчер вытер усталые глаза и попытался изобразить, будто разбирается в женской красоте на этом острове отвратительных женщин. Трудность заключалась в том, чтобы успокоить мужскую гордость короля — а в это время французский юноша в золотой одежде подошел, чтобы погладить королевскую щеку теперь, когда королевы не было в комнате, — восхваляя будущую королеву Англии, не оскорбляя нынешнюю. И вокруг завидной шахматной доски неизменно кружили чужие уши, подбираясь все ближе; уши в плену у Испании, Рима, лондонских фракций и их будущих соперников.

Тэтчер разнервничался и обнаружил, что забыл имя нынешней королевы Англии.

— Ваше величество, вашу королеву по красоте не превзойдет ни одна женщина.

— Включая даже… — подсказал король, и его молодой человек рассмеялся. Яков, казалось, хотел услышать конкретную формулу.

— Включая даже. Даже королеву… королеву… вашу лондонскую кузину.

Яков рассмеялся над неудобством, которое, как ему казалось, он вызвал у своего противника. Потом облизал пальцы и передвинул пешку.

— Не позволяйте противнику вывести вас из равновесия! Конечно, султану это известно, мой доктор.

Тэтчер добродушно склонил голову в ответ на остроумие короля. Слово «Елизавета» неторопливо пришло ему на ум.

— Но что это за люди? — снова потребовал король. — Я имею в виду англичан.

Настойчивый вопрос, похоже, был испытанием, ибо, несомненно, король всех шотландцев должен знать от своих агентов и дипломатов, что за люди эти англичане. Поэтому он спрашивал не о том, что за люди англичане, а о том, что за человек сам Тэтчер, хотя спрашивал каким-то закодированным способом, который доктор изо всех сил пытался понять. Он знал, что должен быть честен с этим королем — но только, разумеется, не раскрывать причины, по которой он здесь находится, не говорить, кем он был, как стал этой другой версией самого себя и насколько хорошо умеет играть в шахматы (или, по крайней мере, раньше умел: ему приходилось закрывать глаза, чтобы вспомнить старые схемы атаки, а затем смотреть в оба, чтобы ненароком не применить их против слабого, но всенепременно победоносного короля Шотландии).

— Ваше величество, конечно, знали англичан? Они ездят к вам, платят дань, передают послания?

— Такие люди, как мистер Николсон и все эти маленькие человечки, которые суетятся у его ног, приходят подглядывать и рыскать ради той женщины в Лондоне или просить меня об одолжении. Люди, которые приходят и остаются слишком надолго и сами не знают, кому служат, люди, которые оценивают будущие выгоды, взвешивая свои нынешние слова. Жиды! Они знают, что я буду их королем, и поэтому не могут говорить со мной честно ни о чем. Они изображают ее слабее, чем на самом деле, чтобы я считал дни и надеялся, как спаниель. Возможно, изображая ее слабой, они ослабляют ее на самом деле. Или льстят мне, чтобы, когда все-таки приеду в Лондон, я взял их с собой, сделал их танами того-сего.

— Англичане, если ваше величество позволит мне говорить открыто, просто люди. Они кажутся мне не сильно отличающимися от шотландцев, какими я их видел. Но я родом из далекого места, где народ совсем другой, и поэтому я могу быть слеп ко всем важным различиям между шотландцами и англичанами.

Король широко улыбнулся, хлопнул в ладоши, встал и прошелся по комнате, прихрамывая. Вид у него был довольный.

— Да! Да, сэр, я тоже так думаю. Мы, по правде говоря, один народ, и такой человек из чужой страны, как вы, видит это сразу. Мы все — британский народ. Я чувствую это. Со времен Юлия Цезаря и до этого самого момента все остальное было просто путаницей и раздорами. «Английский» и «шотландский» — это просто слова, такие как «север» или «юг».

— Не вижу причин думать иначе. Мой друг в Лондоне, доктор Ди, говорил о Британской империи.

Король остановился, сдерживая энтузиазм. Он вернулся к столу и, все еще стоя, рассматривал доску, лениво теребя бороду, проводя длинными волосками из усов между зубами. Потом монарх понюхал пальцы и облизал их, очищая от бараньего сока. Передвинул слона, снова облизал кончики пальцев, и Тэтчер сразу увидел в безрассудном движении фигуры детские и нетерпеливые надежды короля на то, что противник допустит ошибку.

— Однако, возможно, есть одно различие, которое нельзя упускать из виду, — сказал Яков. — Англичанина можно запросто определить как британца, который гордится тем, что он не шотландец.

— Следует отметить, такие англичане действительно существуют.

— Вы кого-то похожего знали? Они преобладают?

Доктор Тэтчер ломал голову над доской, размышляя, сделать ли мудрый ход и избежать довольно очевидной ловушки или шагнуть в нее и посмотреть, как она захлопнется, чтобы угодить тщеславию короля, если только король не расставил такую очевидную западню, желая проверить мастерство Тэтчера как шахматиста — или, что еще более вероятно, испытать его честность. Будет ли этот новый компаньон еще одним чужеземцем, который будет потакать самым незначительным усилиям короля? Как сводит с ума корона, когда люди скрывают лучшее в себе из страха обидеть и худшее — от стыда, а самому королю при всей его власти позволено видеть только вежливую улыбку и одобрительные кивки, даже от самых тупых и бесчестных.

Тэтчер избежал ловушки и захватил королевского коня.

— Клянусь Богом, — сказал король Шотландии. — А вы не дурак.

Мэтью Тэтчер вышел из Эдинбургского замка, миновав стражников у ворот во внутреннем дворе, чьи прерывистые речи с монотонным шотландским акцентом все еще бывало непросто разобрать. Он подозревал, что они нарочно говорили то более внятно, то совсем непонятно, поскольку следует быть осторожным, если рядом ошивается арабский колдун.

Он прошел через ворота на улицы Королевской мили. Исследовав маленькие сады короля в первые недели в Эдинбурге, составив каталог того, что осталось от коллекции корней и мазей, привезенных с собой из Морсби-Холла, и подсчитав семена, которые произошли от подарков доктора Ди, к концу зимы Тэтчер чувствовал себя нагим: его запасы трав истощались.

Он вышел из города, оставил стены позади, выбрал направление наугад. Снег припорошил холм примерно в двух милях от замка, названный в честь короля Артура. Ранним утром иней посеребрил коричневую траву. Она потрескивала под ногами. Зайцы и лисы держались от чужака на расстоянии, но продолжали заниматься своими утренними делами. Он наблюдал за ними, отмечал, что они принимали, а что отвергали: таковы были ориентиры в зимних травах и корнях здесь, на далеком севере.

При нем не было денег, ничего ценного, только нож и сумка. У Морсби он всегда держался в миле от города или дома. Но Шотландия была другой, и вскоре город не просто затерялся позади холмов — сам Тэтчер перестал понимать, откуда пришел. Интересно, шотландский разбойник, обратив внимание на человека без денег, оставит его невредимым? Или зарежет ради удовольствия, просто чтобы развеять скуку шотландской жизни? Тэтчер почти наяву увидел еще одного косноязычного простолюдина, пахнущего говядиной и собственным дерьмом, вытаскивающего лезвие и требующего от доктора подчинения, как будто Махмуд Эззедин еще недостаточно подчинился. Возможно, Тэтчер на этот раз, наконец, не подчинится, а будет сражаться, хотя у него не было ничего годного для битвы, но он будет сражаться только за то, чтобы стоять на своем и не подчиняться. Он не любил боль, но, может, если разбойник хорошо знает свою работу, будет не слишком больно.

Конец. Он умирает: блеск стали, влажный рвущийся звук, и труп падает на холодные камни, на влажную коричневую землю. Должен быть конец, так почему бы и не такой? Разница между воображением, страхом и желанием на мгновение исчезла, и Махмуд Эззедин и Мэтью Тэтчер умерли на шотландской пустоши, кровь из перерезанного горла запачкала воротник.

Царство людей быстро отступило, и Тэтчер ощутил под ногами горние земли. Вот каково это — быть лжецом и трусом, ступать по миру лжецом. Он давно говорил себе, что его покорность спасла жизни жены и ребенка, но на самом деле он просто был трусом. Да, именно так. Однозначный повод для осуждения. Сколько уголков земли он обошел как лжец? Гораздо больше, чем как честный человек. В последний раз он был честным человеком в Лондоне. Затем он притворился, что спасает свою семью, и притворился, что забыл своего Бога, и это был его конец, хотя с тех пор ему было позволено дышать долгие годы и забыть свои прошлые радости, свои многочисленные преступления, свои клятвы и печали, слова и правильные обычаи.

Пока его не попросили сказать новую ложь, и тогда он вспомнил, как далеко зашел в своем преступлении, вспомнил каждый обман, до которого опустился, потому что его вынудили, и он поддался, и всякий был немного хуже предыдущего: притвориться христианином, притвориться англичанином, притвориться подарком, притвориться верным своему новому господину, притвориться, что восхищается королем, пытаясь украсть у него секреты, и если он не прогонит всю эту неправду прочь, тогда появится еще одна, уже написанная профессиональными лжецами. И все началось, когда трус притворился, что его трусость — на благо жены и сына.

Он поднялся по наклонным тропинкам холма короля Артура, и колеблющееся солнце смыло снег, открыв плоские черные плиты, холодные и предательски скользкие — вот еще одна смерть, которую он заслужил как коварный и скользкий человек.

Доктор бродил по еще одной стране, еще дальше от того места, где его изгнали, еще более холодной, еще более влажной, еще более каменной. Более каменной, чем Лондон, более каменной, чем Камберленд, более коричневой, непостижимо, невозможно, и все же более коричневой. Он шел медленно, наклонившись вперед, высматривая достаточно выносливые растения, которые могли бы упрямо втиснуться между камнями. Здесь было мало ценного, даже среди того, что он мог распознать. Не так давно часть земли обгорела. Он отщипнул несколько фиолетовых листьев с толстого зеленого стебля.

Стоя на коленях, склонившись над срезанными крошечными побегами, укладывая их в сумку, доктор заметил кролика, затем второго, а затем целую плеяду, либо недавно собравшуюся, либо ставшую заметной только сейчас, когда его глаза привыкли к коричневым плоскостям, обнаженным отступающей пеленой тумана. Тэтчер оставался неподвижным, пока ближайшее к нему существо стояло на страже, искоса наблюдая за ним, пока остальные паслись на той же земле, на которую пришел пастись доктор. Зверь быстро рассчитал расстояние, местность и возраст Тэтчера и решил, что прямой угрозы нет. Миновав более зеленую поросль, кролик, все еще не сводя одного глаза с коленопреклоненного человека, сорвал с ветки коричневые листочки с зазубренными краями. Второй кролик присоединился к первому, попробовав это растение, выбранное неведомо почему. И вот Тэтчер встал и медленно подошел к ветке, от которой они быстро сбежали, попробовал листочек сам. Тот сперва сопротивлялся зубам, а затем поддался и породил легкую горечь. Тэтчер собрал столько, сколько смог найти, тревожа существ, подсказавших важность находки.

Он сидел и ждал, пока они снова привыкнут к нему. Они, как никто другой, могли видеть, что он не представляет опасности.

И если кролики могли, то, несомненно, Аллах заглянул в его душу, даже если Тэтчер больше не мог сделать этого сам. Воистину, все было хорошо там, куда мог заглянуть только Аллах. Бог был велик и знал, что Тэтчер симулировал любопытство к христианским обычаям, привычку одеваться и брить лицо, как они, молиться, как они, только потому… потому что…

Как часто случалось, когда зима переходила в весну, Мэтью Тэтчер снова рассказал себе историю о том, как он оказался на этой земле. История то и дело менялась. Иногда она казалась правдивой, иногда даже мерещилось, что случившееся с ним было следствием выбора, и этот выбор привел его сюда — значит, так надо, и с этим можно было просто жить дальше. Однако бывали случаи, когда он едва мог вспомнить лица Джафера бин Ибрагима или королевы Елизаветы, посла, доктора Ди и священника, который омыл его и привел к христианской вере, или шум толпы в тот день, приветствовавшей грядущее завоевание католицизма армией обращенных мусульман, таких как новый христианин, Тэтчер. А потом грозили появиться Сарука и Исмаил, и Тэтчер открывал глаза, находил что-нибудь, чтобы отвлечься.

Достаточно. Работа. Мистер Леверет сказал, что это возможно. Сперва надо сделать шаг. Мистер Леверет пообещал — если слово такого человека может что-то значить.

Он стоял в поле, все кролики держались на расстоянии, тучи сгущались. Он огляделся по сторонам: не наблюдает ли кто-нибудь?

— Католик, — продекламировал он достаточно громко, чтобы еще лучше запечатлеть в памяти раздражающие детали и сравнить услышанные слова с теми, которые произнес Леверет. — Католик преклоняет колени, чтобы получить свой волшебный хлеб, крестится, закрывает глаза и верит, что хлеб преображается в кусочек плоти пророка Иссы. Однако настоящий англичанин…

Тэтчер остановился. Конечно, Леверет не называл Иисуса Христа «пророком Иссой». Нет. Надо начать заново. Он закрыл глаза, постоял, покачиваясь в темнеющем от туч поле, и еще раз собрал воедино объяснения Леверета, все звуки и слова, которые тот изрек прошлой осенью, стуком по столу отделяя факты друг от друга. Вспомнил голос Леверета, который был выше, чем можно было предположить по мощному телу и широкой грудной клетке, и тише, но каким-то образом от этого угроза не ослабевала, а усиливалась. «Пророк Исса», — снова произнес он в памяти Тэтчера. Доктор слышал этот голос, высокий и грозный: «Пророк Исса!» — но знал, что такого не могло быть, ни за что на свете не могло быть.

— Правильный, благородный и благочестивый английский реформат не будет осенять себя крестным знамением, никогда не прикоснется к изображению Господа и не склонится ни перед каким символом или изображением, кроме креста. Католик, грязный и суеверный, поверит в любую реликвию, хранящуюся в церковном склепе — обрезки ногтей святого, кусочек Истинного Креста, блюдо или сундук, к которому прикасался святой или апостол, или даже пророк Исса…

Голос Леверета каким-то образом переплелся с голосом старика в Константинополе, обсуждавшего Коран со своим старым другом, когда Эззедин проходил мимо них, кивая в знак приветствия. Тот старик обсуждал пророка Иссу, когда Эззедин проходил мимо, почти пятнадцать лет назад. В событии не было ничего запоминающегося, но вот оно, на этой шотландской равнине, требовало внимания Тэтчера, маскируясь под указание его тайного хозяина. Звуки константинопольской улицы. Здесь и сейчас.

Он опустился на колени, осенил себя крестным знамением, охватывающим лицо и грудь. Склонил голову, «как часто делают католики, но не повсеместно и не исключительно», затем поднял голову к небу, «как должны делать благословенные английские христиане, смиренно прося о подтверждении спасения своих душ». Он поднес пальцы к губам, и запах коричневых листьев с зазубренным краем, любимых кроликами, ударил в нос, напомнив о чем-то: еда? Соус? Приправа к курице, которую он не ел уже дюжину лет, на расстоянии целого континента от того места, где сейчас стоял в одиночестве?

Он поцеловал кончики пальцев, стараясь сохранить аромат живым, как некоторые католики подносят к губам четки, крест или нарисованное изображение вопреки всей святости Лондона (или Константинополя), в нарушение святых заповедей.

Если бы король Шотландии сделал это, а затем стал королем Англии, началась бы война, и Англия бы вспыхнула: мужчины, женщины и дети перед неизбежным попаданием в ад сначала оказались бы в тисках войны на земле, и все государство забилось бы в припадке, словно барон во время одного из своих приступов.

Но если бы Яков не делал ничего подобного, не целовал никаких символов, насмехался над реликвиями, не ел воспеваемых облаток, это бы означало, что его душа чиста по английским стандартам, и последовал бы мир, в этой жизни и в раю после нее.

Или же все тайные знания бесполезны. Возможно, грязная и изодранная душа Якова так хорошо запрятана, что ее невозможно разглядеть сквозь завесу осторожности и обмана. Леверет сказал: «Вы не освобождены от обязанности быть бдительным и отчитываться передо мной, потому что не нашли никаких доказательств католических чувств. Отсутствия доказательств недостаточно, чтобы успокоить нас. Скорее, мы будем ждать вашего уверенного заявления о том, что король Шотландии не питает папистских чувств и искренен».

Задача, поставленная сумасшедшим. Поиск, способный свести с ума. Тэтчера послали сюда искать невидимое. Или охотиться за несуществующей добычей, пока он не испустит дух. Возможно, ответ, в котором так отчаянно нуждался Лондон, был не просто еще неизвестен, но буквально непостижим. Или окутан бесчисленными другими завесами обмана, без конца, настолько скрытый, что его можно было обнаружить только теоретически, как конкретную и специфическую песчинку на дне черного шотландского озера в принципе можно было обнаружить ценой немалого труда. Существует ли эта единственная песчинка? Да. «Тогда, пожалуйста, доктор, привезите ее обратно в Лондон, только эту песчинку, никаких других, и побыстрее! От этого зависит королевство!» С таким же успехом можно отправиться в это грязное, сырое царство тумана и камня с заданием привезти отсюда самого Господа. Какова религия этого странного человечка? Сколько песчинок весит душа? «Доктор Тэтчер, поспешите в Шотландию, сэр, и немедленно измерьте вес души безумного короля. Подсчитайте, пожалуйста, количество ангелов на небесах. Немедленно подстригите волосы на заднице дьявола и сплетите из колючей стружки букетик, чтобы порадовать королеву, когда она будет восседать на своем нужнике, ведь королевский пердеж необходимо приукрасить. И если вы вернетесь, и мы сочтем ваши труды не впечатляющими, тогда мы сразу же начнем потрошить вас на сцене перед толпой, жаждущей крови магометанского колдуна. Как вам это понравится?»

Яков не был дураком. Он был странным, часто глупым и ребячливым, но он не был ребенком. Не придумали еще столь увлекательную шахматную партию, чтобы король, утратив бдительность, раскрыл свою разновидность христианской веры, чтобы Тэтчер взял ее со стола, как захваченного «епископа».

Доктор Тэтчер ненавидел это крошечное королевство далеко к северу от всего. По сравнению с ним даже земли барона, расположенные всего в ста тридцати милях к югу от того места, где Тэтчер соскребал листья с коричневой земли, удвоив усилия, чтобы не думать о Константинополе, казались мягкими, зелеными и тучными. Камни и грязь Шотландии, непригодные ни для чего, находились слишком далеко, гибельно далеко от всех оттенков синего Константинополя, и расстояние грызло его, ослабляло решимость не думать о семье и доме сильнее, чем за многие годы. Он ненавидел свою работу, он ненавидел Шотландию, он ненавидел все коричневое, он жаждал цвета, синевы неба, синевы моря, синевы купола примерно в ста тридцати шагах от входной двери дома, двери, за которой ждали его жена и ребенок.

И он сломался, да, сломался. Волевые усилия не вспоминать больше не могли сдерживать потребность увидеть их, узнать, что с ними стало, попытаться — даже если тщетно — объяснить, почему он не вернулся и не послал им весточки. Почему он думал, что защищает их? Первые образы, которые нагрянули в ответ, были так странно прозаичны: порез на ее руке от приготовления пищи, и Эззедин говорит ей оставаться неподвижной, чтобы он мог смыть кровь. Она скалит зубы от боли. И это… ее боль…

Он окунул тряпки в горячую воду, а затем вытащил их из воды палкой, дал остыть ровно настолько, чтобы можно было отжать. Он откинул платье жены подальше от живота, ее кожа была упругой, как у девочки, и он положил теплую влажную ткань на живот Саруки, и она вздохнула.

— Так лучше?

— Ты же знаешь, что да. Неужели я должна каждый раз возносить тебя до небес? Я самая счастливая из женщин, что у меня есть ты.

— Ты вспоминаешь об этом только раз в месяц.

— Скажи мне сейчас правду и не лги. — Сарука провела рукой по теплым полотенцам и по животу, который терзали яростные спазмы. — Он заставил тебя лечить наложниц от этого? Ты кладешь теплые полотенца на двадцать сердитых животов? Наложницы вздыхают и говорят, что ты величайший из всех мудрых целителей? Потому что, если ты это делаешь, мне придется сделать тебя евнухом. И я сделаю.

Она улыбнулась, а затем чуть не рассмеялась вместе с ним, несмотря на свою боль. Эззедин немного надеялся, что она хвасталась своим подругам заботой, которую он ей оказывал, надеялся, что они немного ревновали.

Возможно, он мог бы вернуться. Возможно, она была еще достаточно молода, чтобы страдать от этих ежемесячных болей, и была бы рада снова видеть его. И Махмуд Эззедин перевернулся на бок, один в поле, и заплакал от горя потерянных лет и обжигающего, затопляющего возвращения порочной надежды, ее возрождения во внутренностях, сведенных судорогой.

Прохладное и далекое солнце снова скрылось, завеса облаков пронеслась по небу со скоростью стаи осенних птиц. Холод был внезапным и слишком сильным для его плаща, слишком пронизывающим для костей. И все же он преклонил колени, как это делают католики, а затем поклонился, как это делают только магометане, склонил лицо к камню и дроку, колючкам и сорнякам. Без солнца, которое вело бы его, без воспоминаний о том, где оно мерцало в последний раз, он не мог сказать, где восток, и потому поцеловал землю и смиренно предстал перед Аллахом, стоя лицом к Дублину.

Тэтчер направился в город по дороге длиной в милю, что вела от дворца Якова к его же замку. Он остановился там, где уличный артист собрал толпу в одном из темных переулков Эдинбурга. Он подумал о константинопольских жонглерах и глотателях клинков, магах огня, наперсточниках с каштанами и кубками. Даже у Елизаветы был турецкий акробат в те месяцы, когда Эззедин служил в османском посольстве.

Но нынешний актер на захолустной улице Эдинбурга был другим, и что-то в нем встревожило Тэтчера.

Доктор сперва обошел толпу, потом проник в нее (чувствуя неизбежную шотландскую вонь, немного отличную от английской вони, более мясистую, но даже спустя годы так непохожую на сладкие ароматы Константинополя и его жителей). Мужчина левитировал над приподнятой деревянной платформой у дороги. Он летал. Он парил в трех-четырех футах над платформой, не так, как если бы стоял на какой-то скрытой второй платформе, но покачивался, иногда почти падая, словно непостоянным ветрам снизу едва хватало силы, чтобы выдержать его вес. Если бы его удерживали веревки (как однажды веревка наверняка удержала бы за шею такого человека, как он), они должны были заставить детей, собравшихся рядом (и тех, кто высунулся из окон), закричать и раскрыть обман. Но дети неимоверно радовались, видя летающего человека, так как все они мечтали о полете.

Фокусник некоторое время парил в воздухе, двигаясь вверх-вниз, вперед-назад, а потом выполнил медленное сальто. Дети начали сами кувыркаться на каменистой улице, возможно, считая это первым болезненным шагом к овладению его навыками. Один мальчик наверху высунул обе ноги из окна и собрался броситься вперед в ничто, ожидая, что по-настоящему воспарит, как воспарил этот демон у него на глазах. Женщина схватила ребенка за плечи и втянула внутрь, невзирая на вопли.

Фокусник в это время висел вниз головой, и рубаха упала на его свободно болтающиеся руки. Он немного поиграл в клоуна, развернулся, как доска, обратно в вертикальное положение с выражением ужаса на лице, стыдясь своего неопрятного наряда.

— Не даст ли кто-нибудь монетку, любезные? — взмолился он. — Я куплю одежду лучшего покроя.

Монеты зазвенели на платформе внизу, и когда он наклонился, чтобы собрать их, раздался громкий звук лопнувшей ткани. Мужчина смущенно выпрямился в полный рост. Он напрягся, пытаясь увидеть причину звука позади себя, но в результате лишь завертелся вокруг своей оси, демонстрируя толпе, что порвал свои широкие штаны, и теперь его волосатый зад торчит наружу. Когда клоун снова повернулся лицом к смеющейся толпе, он сделал вид, будто ничего не понял.

— Ваша сумка сделана из телячьей кожи? — спросила Тэтчера молодая женщина. — Очень красивая сумка.

Тэтчер инстинктивно прижал сумку поближе к себе, ожидая, что ее схватит карманник или куснет любопытный пони, но женщина, по-видимому, была одна и искренне хвалила его вещь. Она держала в руках собственную корзинку. Она посмотрела ему в глаза и снова спросила:

— Она сделана из телячьей кожи?

— Я полагаю, что это так, — ответил доктор. — Если честно, не знаю. Я купил ее на рынке. В Камберленде.

Что-то в его ответе или голосе обеспокоило ее и, похоже, испугало. Доктору было знакомо такое выражение лица: словно у деревенской девушки, которая боится магометанина и говорит с ним только для того, чтобы доказать свою храбрость. Она подождала мгновение, затем отвернулась, бросив напоследок:

— Всего хорошего.

— И вам тоже, — ответил Мэтью Тэтчер, поворачиваясь к артисту.

Но потом сумку снова похвалила другая женщина, второй раз за час. Это была простая кожаная сумка, крашенная, но выцветшая после стольких лет использования. Вторая молодая женщина нашла его в четверти мили от первой, слегка коснулась запястья и спросила:

— Ваша сумка сделана из телячьей кожи? Очень красивая.

Несомненно, это был какой-то способ воровства. Иначе зачем бы хорошеньким девушкам вообще с ним разговаривать и использовать… о нет!

— Ой! — сказал Тэтчер. — Да. Конечно. Нет, это не из телячьей или конской кожи, а из простой, английской.

Заученные слова прозвучали в правильном порядке, но он торопился от волнения.

— Почему вы отказали ей? У вас были причины бояться? За вами наблюдали?

— Да, — сказал он. — Именно так и вышло. Показалось, что кто-то на меня смотрел.

Она повела его далеко, в публичный дом, поднялась по лестнице и со вздохом и пожатием плеч передала Леверету и Гидеону.

— Думал, за ним следили. Я никого не видела, мистер Леверет.

— Тогда поторопитесь, Мэтт. Я должен получить отчет. Вы слишком долго молчали. Расскажите мне новости с шахматного стола.

— Я еще не знаю. Ответа. Этот человек… Вы понимаете, кого я имею в виду? Этот человек? Понимаете?

— Да, да, Боже мой. Я знаю, кого мы обсуждаем.

— Ну, как мне кажется, этот человек не демонстрирует явных признаков ни того, ни другого. Иногда кажется, что он одно, но иногда больше похоже на другое.

Женщина стояла спиной к двери и громко рассмеялась. Гидеон недоверчиво спросил:

— И это все? После всего этого времени? После дюжины партий в шахматы?

— Вы знаете о шахматах? Как? Я думал, вы будете рады, что я завоевал его внимание.

— Так и есть, Мэтт. Очень рады. Итак, вы были в его спальне?

— Нет, доктору Крейгу разрешено входить, но мне нет.

— Вы видели его личную часовню? Или королевы Анны?

— Нет. Я участвую в богослужениях вместе с остальными членами семьи по воскресеньям и святым дням. Король молится наедине с мистером Споттисвудом или в присутствии других, и, полагаю, ведет себя совершенно по-протестантски.

Карлик подтянулся и забрался на стол, в то время как Леверет в задумчивости закрыл глаза. Гидеон протянул руку и схватил Тэтчера за нос, достаточно сильно, чтобы у доктора заслезились глаза.

— Мистер Леверет хочет ясности. Абсолютно прозрачного, безупречного знания. Как мыльный пузырь. Ты, мой турецкий друг, мой сын Мухаммеда, должен… — он сжал сильнее нос, — …как следует… — повернул, — …постараться.

И пощечина от маленькой ладони.

— Хватит, Гид, хватит, — сказал Леверет, открывая глаза. — Мэтт, пожалуйста. Скажите мне, что вас беспокоит.

— Он не говорит со мной о Боге. Ведьмы, да. Мухаммед и султан, да. Его уверенность в том, что он станет королем Англии, да, но никаких разговоров о Риме, папе, облатках для причастия. Я не могу…

— Можете. И сделаете. — Леверет помолчал. — Мэтт. Кажется, мы прибыли, по вашему собственному выражению, к повороту дороги.

Леверет сказал женщине, которая привела Тэтчера:

— Теперь выйдите на улицу.

Он махнул рукой Гидеону, чтобы тот тоже вышел. Они сразу же подчинились, и Леверет сказал доктору:

— Ответ все еще неясен. Я не виню вас, но это так. Нам остается лишь действовать согласно плану.

Тэтчер посмотрел на свои руки, лежащие на столе.

— Как думаете, это можно сделать?

— Полагаю, что можно.

— И вы все еще против?

Теплые влажные тряпки на животе Саруки, тепло камней за дверью. Он не бросит ее снова из-за страха или мук совести; он не струсит.

Тэтчер посмотрел Дэвиду Леверету в глаза.

— Вы действительно можете вернуть меня в целости и сохранности? Туда, где все началось?

— Я могу. — Леверет взял своего разведчика за руку. — Я могу, Мэтью.

Тэтчер вернулся на поле, где видел кроликов. Просидел там достаточно долго и достаточно тихо, пока не стемнело. Он вернулся к воротам замка, и его заставили поклониться и прижаться лицом к камням, потому что стражники сумели поднять ворота только на два-три фута от земли.

— Заело, сэр, — сказал один. Они прилагали огромные и шумные усилия, поднимали и тянули, боролись с толстыми цепями, но… — Это бесполезно, сэр, я думаю, сломалось поворотное колесо.

Итак, доктору Тэтчеру пришлось лечь на землю и извиваться под сочащимися влагой зубами подъемной решетки, в то время как стражники смеялись до колик. Он протолкнул свою сумку первой, плотно закрыв ее, чтобы кролик, которого он заманил в ловушку, не смог удрать.

Наверху, из окна своей мастерской, успокаивая кролика на руках, он наблюдал, как ворота плавно открылись для тележки, доверху нагруженной ящиками и снедью.

Времени было мало, и определенные шаги, которые следовало выполнять один за другим — в порядке, оговоренном с Леверетом в комнате за рыбной лавкой, когда доктор еще сопротивлялся плану великана, — были предприняты одновременно, несмотря на то что в них надо было вносить исправления при первом же намеке на ошибку. Сюжет, недооформленное чудище, рожденное в результате пьяных рассуждений на сцене пустого театра в Лондоне, в рамках спектакля выглядел еще более неуклюжим, чем предполагало его грубое, полное изъянов зачатие. Перепутались связи между простыми причинами и следствиями. Вопросы проплывали мимо, оставаясь без ответа. Наказания предшествовали преступлениям. Меры предосторожности придумывались одновременно с принятием рисков или позже. Точность измерений? Невозможна. Жизненно важна — и невозможна.

И вот Мэтью Тэтчер сидел на полу своей мастерской, держа на коленях кролика, который не дышал, и его сердце не билось, несмотря на все манипуляции.

И вот Мэтью Тэтчер, не зная свой точный вес, толком не понимая, какова сила этих северных трав, упал на колени посреди оттаивающих полей далеко от города — он забрел туда без присмотра, как протестант; упал на колени, как католик; склонился до земли, как магометанин; бормотал, тяжело дышал, блевал, как проклятый.

И вот Мэтью Тэтчер, собрав посильные заметки и наблюдения, продолжил — полуслепой, на четвереньках — свой путь через смертоносную пустыню невежества.

— Я позорно мало могу предложить вам, ваше величество, в знак благодарности за прием при дворе и за радость общения с вами в эти месяцы. Я бедный человек. У меня имеются медицинские знания, но, боюсь, нет ничего такого, чем доктор Крейг не обладал бы в избытке. И все же у меня есть это — я держал его при себе долгие годы, и хотя бедность подарка смущает меня, все же было бы безмерной честью, если вы его примете.

Тэтчер склонился перед любопытным королем, снова мальчиком, обрадованным предстоящим сюрпризом. Доктор достал из сумки резную шкатулку. Крышка бесшумно поднялась на гладких деревянных петлях.

— Вы проявили интерес к различиям, когда мы играли в первый раз. С тех пор я размышлял, подходит ли это для короля.

Яков заглянул внутрь шкатулки и увидел маленькие боевые колесницы и визирей, слонов, шахов и янычар с изогнутыми луками и клинками. Несколько луков сломались за годы, прошедшие с тех пор, как Махмуд Эззедин упаковал любимый набор и отправился из Константинополя в море на французском корабле.

Яков брал каждую фигуру по очереди, помещая их на доску после того, как смахнул фигуры из своего обычного набора. Когда доска была заполнена, король посмотрел на доктора и сказал:

— Они превосходны, Мэтью из Турции. Теперь мы будем использовать только этот набор, вы и я, он лишь для нас. Я всегда буду играть белыми.

— Я сам буду расставлять их каждый раз, когда вы захотите поиграть, ваше величество.

— Дон Диего, пожалуйста, обратите внимание на подарок, который я получил от моего скромного доктора. Красиво, не правда ли?

— Действительно, ваше величество. Хотите набор от короля Фелипе? Я немедленно напишу ему.

— Нет, обезьяна вы этакая. Я хочу, чтобы вы восхитились этим прекрасным набором, который мне только что подарили.

— Весьма замечательно, ваше величество.

Дон Диего, не желая отставать и вдохновленный гневом короля, который об этом и не подозревал, через неделю преподнес Якову свой собственный подарок: обезьянку в черно-золотом бархате, похожем на обычные одежды испанского посла.

Не так много игр спустя король Яков смотрел на доску, нахмурившись, как будто был разочарован своим затруднительным положением, как будто не помнил ни одного хода, которые привели к этому моменту. Доктор Тэтчер наблюдал за королевским лицом. Хмурое выражение было напускным, но, похоже, оно не скрывало никакой стратегической мудрости, что доказали следующие неструктурированные атаки и отступления. Яков снова напомнил Тэтчеру сына, который корчил гримасы, пытаясь выглядеть серьезным, и Тэтчер, как безумный, чуть не упомянул Исмаила.

Королевская обезьяна быстро научилась подражать венценосному господину: зверек наклонил голову, рассматривая доску точно так же, как это делал Яков. Сложил передние лапы вместе, как руки, и держал их под подбородком, пока размышлял. У него даже были остатки еды на курточке. Он облизал лапу, взял фигуру и задумчиво кивнул, в точности воспроизводя привычку короля. Яков и Тэтчер оба рассмеялись, и обезьяна, казалось, была довольна собой. Она повторила трюк. Яков скормил зверьку виноградину, пока Тэтчер возвращал фигуры к status ante simia ^*[2].

— Как восхитительно, как забавно, когда животные подражают нам и стремятся вести себя как мы! — сказал король Шотландии.

— Проблема возникает позже, — заметил Тэтчер, — когда мы, занимаясь своими обычными делами и только ими, понимаем, что стали похожи на животных и меньше — на людей. Мы склоняем головы и всматриваемся в свои шахматные доски, и кажется, что осознанности или ума у нас не больше, чем у обезьяны на поводке.

Король Яков VI облизал пальцы и толкнул своего шаха в тень стоящей неподалеку боевой колесницы, под защиту.

— Без сомнения, бывают ложные донесения, — сказал он, возвращаясь к теме разговора несколькими минутами ранее. — Не всякое заявление о чародействе или колдовстве сделано честно или правильно. Любое сообщение должно быть расследовано. Тщательно и спокойно. Используя весь здравый смысл, который даровал нам Господь. Можно даже сказать, смиренно. Случалось, завистливые соседи возводили напраслину на богатых в надежде украсть их собственность. Иной раз блудники пытались избавиться от ненужных жен путем яростных обвинений в темных искусствах. Я размышлял о своей собственной матери. Ее худшее поведение, если рассматривать его в определенном свете, стало поводом для необдуманных обвинений. Полагаю, некоторые из тех, кто провозгласил ее ворожеей, сделали это по доброй воле. В детстве я видел немало насилия, часто в ее присутствии. По ее наущению. И, кроме того, мужчины нередко влюблялись в нее. Чары могут принимать разные формы. Ничто из этого не означает, что она была ведьмой.

Тэтчер медленно вывел своего слона на поле боя и осторожно убрал руку, как бы предупреждая короля, чтобы он был внимательнее. Обезьяна сидела на плече монарха. Яков снова облизал пальцы и безрассудно толкнул своего собственного слона через всю доску.

— Она, знаете ли, убила моего отца.

Доктор предпочел взять слоном янычара, а не боевую колесницу. Он изобразил разочарование и самобичевание, когда король, облизав пальцы, отомстил обидчику. Тэтчер не был особенно искусен в демонстрации досады и часто вообще забывал ее изображать. Хуже того, он иногда забывал делать ошибки вместо Якова. В то же время, в какой-то момент он понял, что нет особой необходимости подрывать собственную игру — он больше не был в ней так хорош, как в молодые годы. Доска в целом, эта рама для меняющихся форм, труднее поддавалась пониманию. Доктор осознал, что теряет способность видеть закономерности и уже не может запросто вообразить, какой станет партия после принятия решений.

Когда после следующего хода Тэтчера король ничего не сказал, доктор оторвал взгляд от доски. Яков смотрел в никуда, обезьяна трогала его ухо. Король встал с внезапностью, поразившей Тэтчера, с шахматной фигурой в одной руке и бокалом в другой. Красное вино выплеснулось на его украшенные драгоценными камнями пальцы, колет и доску. Обезьяна спрыгнула на боковой столик.

— Этот король… я был всего лишь младенцем и еще не родился, все еще пребывал в утробе королевы Марии. К ее раздутому животу приставили клинок, а я был в дюйме или двух от острия. Видите ли, мой отец убил ее секретаря из ревности. В гневе другой мужчина угрожал убить мою мать, он хотел возглавить протестантское восстание против нее, так как она была католичкой. Понимаете, я все это слышал. Я слышал, как она нашла слова, чтобы избежать опасности, в которую мы оба угодили. Она очаровала всех, в первую очередь моего отца, вернула его себе и римской Матери-Церкви. Меня немного прижали, я повредил ногу, что для вас теперь очевидно. Так или иначе, я никогда не забуду ту власть, которую она имела над ними, ее умение обращаться со словами и тоном голоса. Разновидность чар, но не колдовства, я настаиваю на этом и по сей день.

Доктор Тэтчер сидел неподвижно и молча, наблюдая за тем, как король вспоминает историю, известную в лучшем случае с чужих слов. Он задавался вопросом, воспроизводил ли Яков эти события с некоторой регулярностью, чтобы не забыть их или извлечь из них какой-то урок, или он был вынужден сделать это, захваченный прошлым и перипетиями, связанными с жизнью и смертью матери. Обезьяна под шумок опорожнила мочевой пузырь на пол. Яков ничего не заметил, он продолжал говорить о колдовстве, о яростном и непостоянном христианстве своих родителей.

— Конечно, некоторые вполне могут возразить, что только практикующий колдовство мог обладать подобной силой. Или руководить убийством моего отца вскоре после того случая. Я думаю… — проговорил он, немного успокоившись, — что бывают эпизоды, когда простое человеческое красноречие и обаяние не являются колдовством.

Король, еще раз испытав свою мать и убедившись в ее невиновности, вернулся на свое место, не выказывая ни толики смущения из-за волнения, ни беспокойства из-за обезьяньей мочи. Он слизнул вино с пальцев. Промокнул шахматную доску манжетой и собрал капли с ткани губами, поставил фигуру, которую держал все это время, обратно на доску — не особо задумываясь об игре, выбрав место наугад.

— Учитывая все это, нужно сосредоточиться на случаях несомненной злобы, примерах поклонения Сатане и противоестественных преступлениях, святотатстве и ереси. Это вопросы правосудия и безопасности государства, которые возложены на меня. В Лондоне будет то же самое. Я стану карающим мечом для колдовства, каким был и здесь.

— Ваша мать была католичкой, и ваш отец тоже, ваше величество?

— Да. Все дело в Матери-Церкви, понимаете. А теперь, хм, скажите мне одну вещь, Мэтью Турок.

— Ваше величество?

— По-вашему, смерть через повешение — неправильная казнь для ведьм?

— Я не эксперт в таких вопросах, но если их можно наставить на путь истинный, а не наказать, то, я полагаю, повешение может быть…

— Да! Вот именно! — Король хлопнул в ладоши, и обезьянка прыгнула ему на колени, подставила личико для поцелуя, и монарх подчинился. — Это мера, полная милосердия и любви, для тех, кого можно наставить на путь истинный — именно таких женщин и ждет повешение. Так мы демонстрируем свою милость и одобряем их раскаяние, преображение их душ к лучшему. Хорошо сказано, доктор. Но других — нераскаявшихся, неисправимых дьяволиц — ждет костер.

Ранним апрельским утром Мэтью Тэтчера вызвали в королевские апартаменты. Это был первый раз, когда он получил подобное приглашение, и доктор опасался, что произошла медицинская катастрофа. Он принес все лекарства, которые, по его мнению, могли понадобиться, но по прибытии обнаружил, что доктор Крейг уже на месте и лечит не что иное, как фурункул на шее короля; Тэтчера вызвали только для беседы и игры в шахматы, пока шла операция и дюжина лакеев бессмысленно суетилась вокруг.

Крейг с отвращением хмыкнул при появлении Тэтчера и вернулся к разглядыванию бугорка, выросшего прямо над королевским плечом. Испанская обезьяна сидела в кресле, выбирая из серебряной тарелки редиску. Доктор Крейг провозгласил:

— С вашего разрешения, ваше величество, теперь я прикоснусь к воспаленной плоти.

— Для этого вы здесь, дружище! Долой деликатность. Я же не дама.

— Конечно, нет, ваше ве…

— Господь всемилостивый! Что ты со мной делаешь? — заорал Яков и тотчас же вскочил, помешав Крейгу давить на источник неприятных ощущений.

В комнату ворвался стражник с алебардой, и король взмахом руки велел ему исчезнуть, смущенный шумом, который сам же и поднял. Обезьяна швырнула тарелку в доктора Крейга. Король пробормотал:

— Я хочу сказать…

— Я смиренно прошу прощения, мой сеньор.

— Прощаю. Я думал о страданиях Иисуса. Пожалуйста. Приступайте. Скажите мне, Мэтью Турок, — проговорил король, медленно выдыхая и собираясь с силами, — в чем источник вашей мудрости. Откуда проистекают ваши познания в области естественных наук и способность разбираться в природных недугах?

Через плечо короля Крейг закатил глаза на своего языческого соперника.

Тэтчер закончил готовить стол для шахмат и не удивился, когда король, облизывая пальцы, двинул вперед свою привычную первую пешку.

— От учителей — с тех пор, как я был мальчиком. Из текстов, как древних, так и современных, принадлежащих моему народу, грекам и евреям, преуспевшим в поиске секретов, спрятанных Господом среди растений, деревьев и внутри наших тел. Из моих собственных наблюдений за здоровьем и болезнями. Из моих частных исследований по составлению мазей из трав, которые, как я видел, животные употребляют, когда им больно, потому что их немая мудрость — благословение Всевышнего, посредством коего он наставляет нас.

— Ну вот, наконец-то! Вы все же вспомнили про Всемогущего Господа. Ибо это Он, в первую и последнюю очередь, наделил вас той мудростью, какой вы обладаете.

— У меня нет в этом ни малейших сомнений.

— Ибо Он также даровал мне способность исцелять людей от определенных болезней. Не столь обширное знание жидкостей, как у вас…

Тэтчер низко склонил голову в знак благодарности королю за его великодушное смирение.

— …но все же настоящую способность исцелять. Золотуха. Вы можете вылечить ее?

— Я пробовал делать припарки. Иногда мы вырезаем пораженные участки. Удаление в некоторых случаях препятствует их дальнейшему разрастанию. Но это тяжелая болезнь.

— Ну, а я могу исцелить больного, просто прикоснувшись к нему. Потому что я помазанник Божий.

«Похоже, он в это верит», — подумал Тэтчер. Или это был тот же самый человек, который изобразил неправдоподобно слабую шахматную партию: он снова спрашивал Тэтчера, намерен ли тот быть льстецом, не имеющим практической пользы для короля Шотландии? Тэтчер посмотрел на доктора, стоявшего позади сидящего короля, но Крейг пристально изучал фурункул, скривившись от беспокойства.

— Вы многих избавили от страданий, ваше величество?

— Еще нет. Я никогда не совершал этой церемонии. Это делают государи Англии и Франции. Мы в Шотландии так и не отважились. Ритуал кажется… слегка папистским.

Король облизал пальцы и двинул свои фигуры дальше — навстречу опасности, от которой Тэтчер не мог долго и убедительно его избавлять. Король с интересом посмотрел на доктора и снова спросил о том, какие травы лучше всего справляются с золотухой, которую еще называли «королевская хворь», а затем поинтересовался, возвращая на прежнее место поднятого было янычара:

— Думаете, это слишком по-католически? Попахивает римской ересью, не так ли? Встать в церкви и возложить руку на страждущего, осенив его крестным знамением, призвать Божью силу, а затем дать бедняге монету с изображением ангела на ней.

— Я не знаток теологической науки, ваше величество. Конечно, мистер Споттисвуд…

— Мой опыт свидетельствует, что вы уникальны, поскольку пришли к вере по собственному выбору. Стали протестантом. Ваша душа, несомненно, принадлежит к числу избранных.

— Если короли и королевы Англии совершали этот акт, ваше величество… Разве к чудесам не относятся с подозрением? На то они и чудеса? Я даже не знаю… А такое и впрямь случается? Да? Королевское прикосновение действительно исцеляет людей?

Яков ответил с порывистой и сердитой уверенностью:

— Если государь избран Богом и восседает на троне по Божьему велению — да, доктор Тэтчер, люди действительно и бесспорно исцеляются благодаря королевскому прикосновению. — Но потом он усомнился. — Или так было, когда не существовало никаких сомнений в авторитете Матери-Церкви, подозрений в ее развращенности…

Тэтчер увидел, как дрожь неуверенности пробежала по беззащитному королевскому лицу. Вполне можно было беспокоиться, заполучив второе царство, где твоя нога ни разу не ступала, что больные могут покинуть церемонию точно в том же состоянии, в каком прибыли. И поэтому, вероятно, не стоило даже пытаться исцелять.

Яков испытывал неуверенность, раздраженно заявляя о своей магической силе. Возможно, все дело было в этом — или в его поврежденной ноге, его неряшливости, его любви к французскому парнишке, которого остальные придворные ненавидели, или в том, что он был женат на королеве, которая в его жизни почти отсутствовала; так или иначе, Тэтчер пожалел молодого короля, а потом осознал, что тот ему нравится. В Лондоне или Константинополе ему бы и в голову не пришло задаться таким вопросом — нравится или не нравится? — как будто ему нравилась туча или он мог довериться одному льву больше, чем другому. Но вот перед ним был молодой человек, полный сомнений, неубедительно пытающийся заявить, что он в чем-то убежден. Это потрясло Тэтчера, пока он наблюдал, как Крэйг вскрыл нарыв на плече короля и выплеснул содержимое в серебряный тазик: Леверет послал его сюда, чтобы копать, пока он не разыщет внутри повелителя Шотландии тайную уверенность, но Яков был не уверен почти во всем, включая собственные секретные глубины, силы, воззрения. Он мог бы со всей честностью заявить, что он католик, и это заявление привело бы к войне, которой опасался Леверет, но в следующий момент тот же самый король внезапно осознал бы, что вообще не чувствует никакого католического рвения.

Тэтчер вспомнил ощущение, которое он часто испытывал в компании Исмаила, желая отдать свою силу кому-то более молодому и слабому, кому она была нужна — толстому маленькому мальчику во дворе, вымощенном каменными плитами, с фигой во рту, с фигой, взятой без разрешения, из-за чего Сарука притворилась сердитой, или вот этому молодому нервному королю с кровью, стекающей по плечу, которое Крейг исполосовал со всем мастерством подмастерья мясника в первый рабочий день.

Доктор сказал:

— Ваше величество, моему невежественному уму кажется, что если короли Англии успешно совершали этот акт с тех пор, как Англия покинула лоно католической церкви, то доказано, что лечение не является чересчур католическим обрядом, поскольку Бог продолжает проявлять Свою милость и назначает монарха избранным, способным излечивать людей от золотухи.

Пока лакеи окунали тряпки в теплую воду, чтобы омыть королевские плечи, Яков посмотрел через доску на пожилого мужчину — врача, которого не просили заниматься медицинскими вопросами, но который так хорошо понимал христианскую мысль.

— Я так понимаю, какова бы ни была природа этого обряда, ваше величество беспокоит тот факт, что вы можете принять участие в церемонии, которую кто-то другой все-таки может счесть излишне католической? — неуклюже предположил шпион.

— Ответьте мне на один вопрос, доктор Тэтчер. Если вы научились своему мастерству, когда были мальчиком и жили на земле турок, до того, как приняли Иисуса Христа, почему Всевышний наделил вас такой мудростью? Ибо в то время вы отказывались от Него, ставили себя выше, были грешником-язычником.

В голосе короля зазвучали сердитые нотки. Возможно, он представлял себе молодого неверного, дерзкого в своей ненависти к христианскому Богу, или он сомневался, что Тэтчер действительно изменился после крещения. Или он, что вполне естественно, был раздражен тем, что сотворили с его собственной помазанной плотью. Тэтчер попытался внести некоторую ясность ради Леверета, подтолкнув сомневающегося монарха сделать полшага в сторону Лондона или Рима:

— Я не смею вникать в вопрос о том, почему Бог может допускать такие вещи. Может, Он знал, что я дорасту до света? Или Он допускает искусство исцеления даже среди тех, кто отвергает Его, проявляя по отношению к ним Свою милость. Возможно, страдания любого из Его творений причиняют Ему боль, даже если это творение заблудшее. Ведь многие, кто утверждает, что любит Его, заблуждаются.

Король улыбнулся витиеватым мыслям врача, и до желанной ясности, возможно, оставался всего один ответ на простой вопрос, каким бы тот ни был… Яков не сводил глаз с Тэтчера, пока Крейг отчаянно пытался остановить поток королевской крови и скрыть собственное смятение.

— Нет. Вы, доктор Тэтчер, были выбраны Им за особые знания.

— Я родился и вырос в стране, где все — монарх, священники, матери и отцы — почитают священную книгу и святое слово, которые вы справедливо называете языческими. Я действительно ошибся в выборе пути, но не со зла. И поэтому я верю, что Бог пожелал благословить меня каким-то проблеском света, который, к моему счастью, привел меня в ваше царство и к вашему величеству.

Из-за королевского плеча Крейг посмотрел на Тэтчера с нескрываемым беспокойством, то ли прося помощи в остановке кровотечения из гигантского пореза, то ли опасаясь, что Тэтчер скажет вслух очевидное: Крейг устроил из простого вскрытия нарыва настоящую резню.

— Если ваше величество считает, что я как-то заблуждаюсь в своем понимании Иисуса, то я все еще ребенок, хотя значительно старше вас — ведь меня всего несколько лет назад привели к Библии и свету истины… Если вы думаете, что мистер Споттисвуд должен и дальше наставлять меня, или…

Король развеселился по какой-то причине, известной ему одному.

— Нет, по правде говоря, я не стал бы как-то менять вашу душу или даже взирать на нее. Она ваша. Я просто удивляюсь, почему Господь вознаградил вас, когда вы Его все еще презирали.

— Это тайна, мой король. Она никому не ведома. И это для меня большое чудо. Заблудшие могут не знать, что сбились с пути. Скажем так — ибо я слышал, как об этом говорили в Англии, — испанец или папа римский прискорбно ошибаются. Но, может, они понимают это не больше, чем я или мои родители знали о наших ошибках, когда я был мальчиком в Константинополе?

— Легат папы римского и испанский посол находятся здесь, при дворе. Должны ли мы спросить их, считают ли они себя заблудшими? Встаньте позади меня, когда мы будем спрашивать.

Но потом король потерял интерес к разговору и рявкнул на доктора Крейга:

— Вы уже закончили со своими вторжениями в королевское тело, сэр? Вы вообще оставили мне хоть каплю крови?

Девять дней спустя королевская обезьянка умерла после скоротечной болезни, и доктора Тэтчера вызвали, чтобы осмотреть бедное животное, все еще одетое в одну из своих прекрасных бархатных курток, хотя шапочка из той же ткани соскользнула на стол, куда положили покойницу.

— Я не знаю, на что вы надеетесь, — тихо признался доктор. — Это существо уже мертво.

Примас^{64} Шотландии Споттисвуд нервно кивнул и провел одной длинной костлявой рукой по своим седым, как дождевые тучи, волосам, а другой — по губам. Церковник пытался осмыслить все неудобные аспекты задачи, которая стояла перед ним.

— Король будет опечален. Он обязательно спросит о причине смерти животного. Мне дали понять, что оно было молодым. Его величество может обвинить в своей безвременной потере вмешательство темных практик. Если его враги смогли нанести удар на расстоянии и он пришелся так близко к королевскому телу, нам потребуется защита. И, я полагаю, надо будет отыскать виновных. — Эта мысль, казалось, лишила примаса сил. — С другой стороны, если бы это было вызвано естественным расстройством, которое вы, доктор Тэтчер, могли бы объяснить как трагическую, но неизбежную и заурядную смерть, тогда мы могли бы быть спокойнее за безопасность короля. Ваш вывод относительно причин гибели этого животного был бы очень полезен. Доктор Крейг признался в своем невежестве. Естественное объяснение, если вы можете его подтвердить, было бы самым умиротворяющим.

— Жаль, что меня не вызвали, когда животное заболело. Я мог бы…

Но никто ничего не ответил, и Тэтчер сам не понимал, что он мог бы сделать.

Доктор поднял обезьяну. Началось трупное окоченение; голова и конечности слегка поплыли вниз в его руках, но медленно, как будто сквозь густую жидкость. Зверек весил восемь или десять фунтов.

— Пожалуйста, скажите, сколько времени прошло между первыми симптомами и смертью? — Несколько лакеев и мальчиков-пажей посовещались, прежде чем смогли найти ответ, хотя никто, казалось, не был в нем уверен. — И когда именно впервые появились признаки болезни?

Тэтчер рассчитал вес, время, интервалы. Казалось разумным спросить:

— Какова была его обычная диета?

Нетерпение Споттисвуда прорвалось сквозь его сдержанность.

— Хватит ходить вокруг да около, турок. Чума? Яд убийцы? Или все-таки колдовство?

— Конечно, это не успокоило бы ни вас, ни короля, — тихо сказал доктор. — Я думаю, что лучше и точнее всего будет сказать, что любимец короля погиб от лихорадки, вызванной расстройством почек.

Споттисвуд медленно кивнул, воодушевляясь и подбадривая врачевателя.

— Кроме того, я убежден, что обезьяньи лихорадки такого рода не заразны для людей.

Споттисвуд едва не улыбнулся от этой дополнительной хорошей новости.

— И, если это успокоит разум короля, мы могли бы также сообщить, что его питомец не мучился. Если только его величество не засвидетельствовал обратное?

Ответом было огромное удовлетворение и благодарность мудрому доктору.

Затем Тэтчер провел большую часть дня в своей рабочей комнате, выполняя различные вычисления: одни беспокоили его своими результатами, другие тревожили неполнотой. Сведения, которых ему не хватало, давили на него, как будто отсутствие могло давить сильнее, чем присутствие.

Пока Тэтчер играл в шахматы с королем, расчеты были изучены и поспешно скопированы пажом на жалованье испанского посла, но ни паж, ни посол не смогли понять смысла кое-как нацарапанных цифр и букв. Даже копия, отправленная в Мадрид, оставила самые проницательные криптографические умы испанского двора в недоумении относительно намерений турка.

Тэтчер начисто вытер шахматные фигуры, множество раз машинально облизанные королем Шотландии. Он положил их обратно в футляр и вымыл руки в серебряной чаше с распятием, выгравированным в самом глубоком месте. Она была в его комнате с самого приезда. Никто не обратил на это внимания. Свидетельство католицизма короля или просто его терпимости к католицизму королевы? Или свидетельство протестантского презрения всего двора, поскольку это папское блюдо оставили врачу — бывшему магометанину, чтобы он мыл руки в комнате с тремя мертвыми кроликами на столе?

— Махмуд Эззедин, — говорит человек во сне той ночью, после того как Тэтчер выбросил кроликов в поле и поборол собственный прилив тошноты с помощью пузырька с белой жидкостью. — Махмуд Эззедин, — говорит мужчина, и это он сам, только намного моложе. Он кланяется сновидцу, молодой Эззедин приветствует старого Тэтчера. Ему едва исполнилось тридцать пять, возраст короля Шотландии. У него черные волосы, упругие мускулы, густая борода. Во сне Тэтчер пытается протянуть руку, чтобы коснуться лица молодого человека. Он в Бейруте, еще моложе, а мгновение спустя постарел и вернулся в Константинополь, рядом с ним его жена и сын. Его разум силен — Тэтчер видит это с того места, где парит или сидит, высоко над дорогой, по которой Эззедин проходит короткое расстояние от своего дома до Блистательной Порты. Они ни в чем не нуждаются, его жена и сын. Тэтчер, проснувшись, моргает холодной шотландской ночью: они ни в чем не нуждались, потому что молодой доктор Эззедин мог лечить людей от многих болезней, и султан с радостью позволял ему делать это в самом богатом и удивительном городе мира.

Тэтчер снова засыпает, и молодой доктор Эззедин уже ждет его, приветствуя возвращение сновидца в Константинополь. Молодой человек честолюбив и мечтает прославиться, а заодно и восславить Аллаха. И он будет жить здесь вечно, даже если мужчина, которого он принимает сегодня вечером, умрет в Шотландии. Доктор Эззедин объясняет доктору Тэтчеру, что с годами он обретет все большую важность среди врачей султана по мере того, как будет накапливать знания, никогда не старея, только бесконечно наполняясь все большей и большей мудростью относительно мазей и лекарств, анатомии и того, как можно возвращать людям целостность.

— Все это случится, доктор Тэтчер, — говорит он пожилому мужчине, который изо всех сил пытается устоять на жаре Константинополя. — Потому что я служу Создателю и величайшему из всех людей. Султан попросил меня остаться на ночь в стенах дворца, убедиться, что у юного принца больше не будет лихорадки в самые темные часы.

— Ты добьешься успеха. Я помню, — говорит доктор Тэтчер, теперь вынужденный сидеть в тени желтой стены, неспособный ходить, потому что его ноги расплавились. — Ты спасешь принца, а потом, после, сам султан — не посланник — сам султан придет, чтобы поблагодарить тебя и выразить свою любовь.

Принц открывает маленькие глазки в густейшей ночной тьме, его взгляд медленно фокусируется по мере того, как тиски лихорадки слабеют, и он говорит доктору Тэтчеру:

— Вы добрый.

Эззедин когда-то был в возрасте этого мальчика, спал на открытом воздухе, на песке у Срединного моря в Леванте, вдали от своей будущей славы. Тэтчер пинает спящего мальчика на пляже, пинает себя снова и снова, но не просыпается, просто катается по песку, удовлетворенно похрапывая. Тэтчер кричит своему младшему спящему «я»:

— Придворный, начальник канцелярии, голос евнуха — это не воля султана. Если кто-нибудь придет к тебе и скажет, что ты должен служить послу султана, отправившись с ним на корабле в Англию, не слушай!

Но мальчик отказывается просыпаться, пьянящий сон слишком восхитителен для юных:

— Еще минуточку, пожалуйста…

А для стариков сон слишком сухой, изнурительный и неуловимый, и теперь он почти проснулся.

— Ты вернешься к нам, еще больше почитаемый и любимый султаном, через год, даже меньше. Мы вызовем тебя, — говорит посол доктору Эззедину, не подозревая или не интересуясь тем, что Эззедин обратится в христианскую веру и тем самым утратит право называться честным человеком, успокаивая несчастного доктора, пока весла ждущей их лодки шлепают по воде в унисон с парусами, которые громко хлопают на ветру в Саутгемптоне.

Доктор Тэтчер полностью проснулся от грома, от стука в дверь. Меховое покрывало упало с его тюфяка. Серый свет Шотландии ничего не предвещал. Доктор точно знал, что означает этот стук: ясность. Он был готов сделать все необходимое.

Но он ошибся. Перед пересохшими очами Тэтчера возник мальчик в бархатной одежде, со свечой, и сказал:

— Быстрее. Ты нужен ей прямо сейчас.

— Ей? Кому? — Тэтчер прислонился к двери: у него закружилась голова.

— Королеве.

— Но я подчиняюсь приказам короля. — Он понял, что это глупо, как только заговорил, потому что ничего не делал по приказу короля, кроме игры в шахматы, но в мыслях так долго репетировал свое поведение в присутствии прикованного к постели Якова в подобную ночь или утро: репетировал, как проницательным образом постигнет глубины королевской души, где и наткнется на каменное ложе доктрины.

Паж слышал о прошлом Тэтчера и считал себя выше задачи общения с исмаилитами.

— Неужели я должен тебе все объяснять? Король приказывает королеве. Королева приказывает тебе. И она командует мной. И поэтому я… — он подумал о слове «приказываю», но не стал его произносить, — …поэтому я должен тебя привести. Разве ты не можешь просто делать то, что тебе говорят? — Мальчик раздраженно поднял глаза к небу, ожидая, что Иисус войдет сюда и разберется с этим дурнем.

Итак, доктор Тэтчер последовал за шотландским ребенком по множащимся коридорам и вверх по деревянной лестнице в другие коридоры, освещенные только маленькими окнами в дальнем конце, и к закрытой двери на полпути по еще одному неосвещенному проходу. Он никогда не был в этой части замка и подозревал, что не сможет найти дорогу обратно в свою комнату, если его оставят одного.

Дама в ночном платье ждала за закрытой дверью с единственной свечой, и паж, выполнив свой неприятный долг, поднял руки, как бы демонстрируя женщине, что они чистые и пустые. Он отвернулся, чтобы найти какое-нибудь незагрязненное место, оставив Тэтчера на ее попечение.

— Спасибо, — сказала женщина. Она плакала. — Спасибо, что пришли. Доктор Крейг отказался. Но я слышала, как о вас говорили, и королева разрешила мне. Она страдает, хотя и не очень сильно жалуется.

— Королева? Здесь?

Она не ответила, но открыла дверь и провела его в темную комнату с низким потолком, подпертую наклонными деревянными балками, которые грозили голеням и голове. Внутри не оказалось ничего, кроме пяти соломенных тюфяков на полу; только один был занят. Зловоние достигло ноздрей Тэтчера прежде, чем он увидел его источник — другую женщину, примерно того же возраста, что и дама, которая привела его, лет тридцати пяти, хотя трудно было сказать наверняка. Он услышал, как закрылась дверь. Страдалица с явным усилием открыла глаза и медленно повернула голову, чтобы посмотреть на него:

— Это же ты волшебник?

Он сел рядом с ней на коврик. На полу стоял кувшин с водой. Он поднес его к ее потрескавшимся и окровавленным губам, остальная часть тела была неподвижна под тонким одеялом. Ее лицо дрожало от лихорадки, дряблая кожа тряслась, словно рябь бежала по воде. Жидкость капала с губ, не способных сжаться, и он вытер ей подбородок.

— Я не волшебник. — Она казалась — насколько ее лицо могло выразить что-либо, кроме боли, — разочарованной, и он поспешил добавить: — Я занимаюсь медициной, и такие знания любой человек может честным образом получить от природы.

— Ты исцелишь меня?

— Я еще не знаю, что причиняет тебе боль. Как тебя зовут?

— Маргарет. Почему ты так разговариваешь? Ты испанец?

— Нет, я приехал из Англии, милая Маргарет.

— Я тоже англичанка.

— Ах. Ну, тогда мы сородичи. Пожалуйста, покажи мне, что причиняет тебе боль, Маргарет. Меня зовут Мэтью.

Она отодвинула грязное одеяло и развязала шнурок у горла, стянула рубашку, прикрывавшую грудь. Не выказала ни скромности, ни стыда, только ту же вибрирующую боль в каждом малейшем движении. То, что осталось от нее под рубашкой, было жалким и искалеченным источником смрада, который теперь, не сдерживаемый одеялом и одеждой, атаковал Мэтью. Кожа больше не смыкалась в пораженных местах. Кое-где она лопнула, как слишком туго натянутый барабан, как будто намокла, высохла, нагрелась, высохла, намокла и снова высохла на ярком солнце. И все же доктор склонился над обесцвеченной плотью, глубоко вдохнул отвратительный запах, чтобы различить в нем разъедающую бедное создание болезнь, оспу или рак, которые заподозрил ранее. Он проделал это еще дважды, пока не учуял, что скрывалось в ней.

— Ты ужасно страдаешь, Маргарет?

— Да. Я бы заплакала, но не могу.

— Вижу. Кажется, твоя подруга плачет вместо тебя. У тебя здесь много друзей? — Он снова поднял ее рубашку, сам завязал, натянул одеяло на истерзанное тело. Она слегка улыбнулась вместо ответа. — Ты совсем не производишь воду? — Она покачала головой. — Как давно?

Позади женщина, которая встретила Тэтчера, снова начала тихо плакать. Она только сейчас услышала, что ее подруга не может плакать сама.

Маргарет сказала:

— Ты обещаешь исцелить меня?

— Я обещаю попытаться.

— Я умру?

— Это знает Бог, а не я или ты, — сказал он, хотя и почуял однозначный ответ Бога.

— Ты еврей?

— Боже мой, нет. Конечно нет. Почему ты спрашиваешь об этом?

Она отвела взгляд, с трудом скрывая сомнения.

— У тебя есть семья, которая может забрать тебя домой, Маргарет?

— Нет.

Он пригладил ее волосы и положил руку ей на лоб, а она повернула к нему голову, чтобы впитать это нежное прикосновение.

— Я могу приготовить несколько мазей и питье, которые уменьшат твои страдания. Я вернусь с ними совсем скоро, Маргарет. Но ты должна стараться пить больше и производить воду. Это поможет твоему самочувствию.

В коридоре доктор спросил плачущую женщину, как ее звали: Эннис.

— Эннис, она ужасно страдает и будет страдать еще больше до конца.

— Конец? Вы уверены?

Он кивнул и взял Эннис за руку.

— Она не заразна. Это не чума, а рак. Остальные, кто спит здесь — ты одна из них? Да. Ты самая храбрая из всех и осталась с ней, когда остальные ушли. Но вам всем ничего не угрожает.

Эннис сжала его руку и кивнула, стыдясь за других и за себя.

— Она издает такие ужасные звуки. И запах. Остальные нашли другие места для ночлега.

— Я вполне понимаю. Но ты не такая, как все. Ты посидишь с ней и успокоишь ее, пока я не вернусь. Я дам ей что-нибудь, чтобы помочь ей уснуть, но конец близок.

Она кивнула и вытерла глаза. Он спросил, как снова найти свою комнату, но Эннис беспокоило другое:

— Если Маргарет действительно умирает, ей нужно исповедаться в своих грехах.

— Исповедаться? Значит, она католичка?

Эннис кивнула и вернулась в комнату, закрыв за собой дверь. Тэтчер, пытаясь вспомнить путь, по которому пришел, сделал несколько шагов в одном направлении, затем пошел в другую сторону, представляя, с какой стороны коридора Эннис ждала некоторое время назад. Его сердце сильно билось, и вскоре он запыхался, хотя еще ничего не сделал, а состояние женщины, безусловно, было не самой страшной болезнью, которую он когда-либо видел.

В конце коридора он увидел еще одно жалкое узкое окно, предназначенное для того, чтобы пропускать лишь минимум света и воздуха ради выживания во время осады. Он раздумывал, в какую сторону повернуть, когда наглый паж появился снова.

— Королева желает, чтобы ты сейчас же явился к ней.

— Я должен принести девушке лекарства. Я обещал ей немедленную помощь.

Мальчик засмеялся над мавром:

— Мэг подождет. Теперь королева.

— Она страдает. Маргарет страдает.

— Да-да, ну пойдем же, что ты стоишь?

И вот Тэтчера повели по новым бесконечным коридорам, которые становились все более освещенными по мере его продвижения, а затем попросили подождать в комнате с факелом на стене и огнем в камине. Он не мог вернуться к себе, чтобы принести единственный пузырек, который успокоил бы Маргарет, избавив от боли. Вместо этого он то вставал, то сидел в маленьком помещении с мягкой скамеечкой и гобеленом с двумя единорогами, пока не открылась дверь, и какой-то другой паж прошел от одной двери к другой, не сказав ни слова и даже не взглянув на Тэтчера. Когда дверь открылась вновь, ему велели следовать за придворной дамой.

— Я благодарю вас за заботу о нашей служанке, — сказала королева Анна, когда Тэтчеру наконец разрешили войти к ней. Двое других мужчин, которых доктор видел при дворе, но не знал по имени, стояли в углу, а сбоку дежурил стражник, одновременно настороженный и скучающий. — Вы же из дальних стран, как и я, доктор Тэтчер?

— Мадам, я родился в стране турок, но теперь я англичанин, что, надеюсь, по нраву вам и вашему царственному супругу.

— Красивая фраза! Я из Дании, и шотландка в той степени, в какой с этим согласны окружающие.

Доктор Тэтчер поклонился и набрался терпения. Где-то там Маргарет ждала его, но обещание вернуться грозило стать враньем.

— Знаете ли вы, доктор, что я приехала сюда с шестнадцатью датскими фрейлинами, и, поскольку король постепенно судил обо мне все больше и больше как о шотландке, их возвращали в Данию по одной за раз? В конце концов София оставила меня, они все уехали, потому что я наконец сделалась безупречно шотландской королевой.

— Я бы никогда не подумал о вас иначе, ваше величество.

— Сдается мне, если бы вы были королевой, вас бы все еще сопровождало несколько турецких слуг. Итак, скажите мне, доктор: не побеспокоило ли мою маленькую Мэг, что свирепый сарацин смотрел на нее, нагую?

— Она совсем не испугалась меня, ваше величество. И, поскольку ни у одного мужчины или женщины нет причин бояться меня, это к лучшему.

Королева улыбнулась.

— Я надеюсь принести ей еще немного утешения сегодня вечером.

— И вы это сделаете. С нашей благодарностью и Божьей любовью, доктор. — Он подумал, что его отпускают, но когда начал кланяться и поворачиваться, она добавила: — Доктор, скажите мне, пожалуйста, что носят женщины у милорда Морсби в этом сезоне? И вы были в Лондоне, видели Елизавету?

— Да.

— А она? Расскажите мне, пожалуйста, о ее мантиях. Она действительно носит одну из золотых нитей? С манжетами из чистого золота, которые выглядят невесомыми, хотя и украшены жемчугом?

— Мадам, увы, я прискорбно неопытен в том, чтобы подмечать детали одежды. — Он знал, что должен был сказать какие-то слова, произвести на свет нужную фразу, чтобы превознести красоту этой датчанки, но нужные фразы отказывались повиноваться, ускользали от него. — Ваше платье будет приемлемым среди англичан.

— Мы рады, доктор. — Ее разочарование было физически ощутимым.

Он поклонился, не зная, что еще сказать или сделать, лишь бы подготовить ее к тому, чтобы стать королевой Англии.

— Мэг страдает? — спросила она.

— Да, ваше величество, и я должен вернуться к ней, с вашего разрешения.

— Очень хорошо. Но скажите нам вот что: она скоро умрет?

Он взял себя в руки и сказал королеве правду:

— Жаль вам об этом говорить, но я полагаю, ее призовут на небеса в течение одного-двух дней.

— Тогда ей нужен мой духовник. — Королева повернулась к наглому пажу, которой был первым живым существом, кого Тэтчер возненавидел в Шотландии: — Немедленно приведи отца Фойла к Маргарет.

Паж поклонился и убежал.

Вот так просто: духовник королевы. Отец Фойл. Королева Шотландии открыто заявила о своем католицизме, ничуть не смутившись.

— Я могу быть полезнее ей, ваше величество, если вернусь в свои комнаты и приготовлю какое-нибудь снадобье.

— Тогда ступайте немедленно. Я лишь хотела лично поблагодарить вас.

— Я к вашим услугам — в этом и во всех прочих вопросах.

Но королева как будто ничего не услышала, да и про собственные слова забыла. Она обратилась к одному из молчаливых придворных в углу комнаты:

— Мой дорогой мистер Николсон, не могли бы вы, пожалуйста, отвести нашего доброго и заботливого доктора к королю? Он будет рад сыграть в шахматы со своим любимым противником.

Один из двух мужчин, чьи лица были Тэтчеру знакомы, поклонился королеве, а затем и самому доктору. Мистер Николсон до сих пор стоял, сложив руки спереди, а теперь он посмотрел на гостя, собираясь выполнить поручение королевы. Он был свидетелем того, как Анна звала своего католического священника: выходит, это и был представитель королевы Елизаветы при шотландском дворе, человек, который должен был отчитываться в Лондоне обо всем, что тут происходило.

Тэтчер низко поклонился и попятился. (Даже сейчас, много лет спустя, он все еще чувствовал, что ведет себя оскорбительно и почти вероломно, если не опускал голову до самой земли и не прикасался привилегированными губами к несравненной туфле знатной особы.)

«Николсон вам не друг, — снова и снова повторял Леверет. — Он сделал свой выбор. Если Яков станет королем Англии, Джордж Николсон сделается его самым близким англичанином. Чем больше времени он проводит в Шотландии, тем меньше друзей в Уайтхолле отводят ему место в любом другом варианте будущего».

— Доктор Тэтчер, прошу, — сказал Джордж Николсон, выводя его из апартаментов королевы по коридорам, мимо солдат и дам, рыцарей и придворных пресмыкающихся. — Ваша репутация и прошлое много обсуждались здесь, когда новость о вашем прибытии впервые дошла до нас.

— Я благодарю вас.

— Правда? Вы меня неправильно поняли.

— Король и впрямь ждет меня на шахматы сию секунду? Я должен вернуться в свою комнату, а затем к служанке, которая страдает. — Но Николсон не замедлил шага. — Разве это не… Королева попросила католического духовника. Значит, король разделяет ее веру? Они следуют другим законам, чем мы в Англии?

— Мы? — Николсон застыл. Взял край накидки Тэтчера, потер между пальцами. Они остановились в темноте между лужицами серого света из окон и желтого — от факелов. — Мы? Я думал, доктор, что вы нераскаявшийся магометанин, который притворяется англичанином, а теперь вы проявляете глубокий интерес к вопросам христианской веры? — Николсон улыбался, почти смеялся. — Королева — католичка. Король терпимо относится к ее заблуждениям. Это ни для кого не секрет.

Посол Елизаветы крепко сжал воротник Тэтчера, наклонился и прошипел доктору на ухо:

— Делай то, для чего ты здесь, и поспеши, понял? Служанки — не твоя забота.

— Приходил отец Фойл? Королева сама за ним послала.

— Приходил.

— И ты поговорила с Богом? Ты чувствуешь, что сейчас все в порядке?

— Да.

— Маргарет, я так рад. Ты выпьешь это? Поможет уснуть.

— Пожалуйста, посиди со мной, — сказала Маргарет почти неслышно.

Эннис сидела на стуле у двери.

— Конечно, я так и сделаю, — сказал Мэтью Тэтчер. — Столько, сколько захочешь.

Он сел на тюфяк. Держал ее голову у себя на коленях. Слегка приподнял ее, ровно настолько, чтобы влить зеленоватую жидкость между губами и подобрать пролившиеся капли.

— Я знаю, что тебе больно. Мне так жаль, Маргарет. Ты хорошая и милая женщина. Ты не заслуживаешь страданий. Но ты не одинока. Господь на небесах любит тебя, и твоя королева любит тебя, и твоя подруга Эннис любит тебя.

В полях у холма короля Артура доктор держал на коленях пойманных кроликов, пытаясь и терпя неудачу, пытаясь снова. Он чувствовал, что их сердца стучат, как барабаны, под мягким мехом, когда они слизывали по одной зеленоватой капле с его пальцев. В послеполуденный холод он сидел и наблюдал, а сердцебиение замедлялось, замедлялось, камни вдавливались в его лишенные плоти голени и ноющие бедра. Еще одна капля, и кролик заснул, или почти заснул в руках Тэтчера. Шел дождь, и ветер бросал холодные капли в глаза и на щеки доктора, на жесткий мех зверька. Он забрызгал почти безволосую кожу внутри уха кролика и тыльные стороны ладоней Тэтчера, и существо продолжало спать, его сердце билось намного медленнее, чем у самого доктора, в то время как другие кролики наблюдали из укрытия за таинственной судьбой сородича.

Наблюдала также вторая молодая женщина, которая так восхищалась сумкой Тэтчера и привела его к карлику Гидеону. Она незаметно подошла к нему в поле, ковыряя что-то на земле, собирая призрачные полевые цветы — специально для тех, кто наблюдал, оставаясь незамеченными. Дождь прекратился. Солнце так и не появилось, но день стал светлее.

— Привет, — сказала она, и Тэтчер не поднял глаз. Теперь у доктора в руках был другой флакон, с мутно-белой жидкостью — и он отсчитывал капли по одной, вслух, чтобы не запутаться.

— Раз… два… три…

Это длилось до тех пор, пока кролик с трепещущим сердцем не начал так сильно брыкаться, чтобы вырваться из хватки доктора, что Тэтчеру с трудом удавалось сдерживать его, не выронив свои два флакончика.

Кролик рванулся прочь, потом споткнулся и упал замертво. Мгновение спустя он снова вскочил и устремился под прикрытие далеких деревьев и ожидающих, покачивающихся голов своих соплеменников. Тэтчер встал и обратился лицом к девушке.

— Что он сказал? — спросила она.

— Очень мало об интересующем нас вопросе. Он сказал, что в Шотландии больше видов лошадей, чем можно себе представить.

— Это интересно, хотя к делу не относится.

— Он попросил меня описать магометанский рай.

— Как будто это было реальное место? Или так, как это представлял себе твой народ?

— Может, как способ непонимания Истинной Церкви.

— Что это для него значит?

— Я еще не понял. Я пытаюсь.

— Неужели все это, — она взмахом руки указала на озадаченных кроликов, вереск, небо, промокшего под дождем старика, — приближает нас к тому, чего хочет мистер Леверет?

— Да. Как мне было велено. Но я еще не готов.

— Тогда действуй быстрее, или всему придет конец.

Она сказала это ласково, уже поворачиваясь, чтобы уйти.

— Мистер Леверет говорит, времени больше нет. — Она обернулась напоследок: — И он велел мне передать тебе еще кое-что. Он получил письмо. Сарука и ее мальчик в порядке.

Взошло солнце и в кои-то веки озарило Эдинбург ярким светом, чей слабый отблеск запоздало проник в комнату Маргарет и Эннис. Эннис спала на тюфяке. Тэтчер держал голову мертвой женщины у себя на коленях, чувствовал последние удары сердца и ждал, когда Эннис проснется, хотя не хотел ее будить.

Самым громким звуком, после стука копыт по камням, были не крики людей, зовущих доктора Крейга, не скрежет цепей и скрип поднимающихся ворот, а странный вой. Маленький пес в седельной сумке короля поднял тревогу и требовал немедленной помощи так же неистово, как и любой из испуганных людей рядом, каждый из которых представлял себе, что во дворец уже пробралась чума, или что страной теперь неуклюже станут править сын короля, еще совсем младенец, и жена Якова, чужестранка. Все вокруг постепенно приходили в ужас от того, что жизнь и покой шотландцев теперь зависят от доктора Крейга.

Когда четверо мужчин спустили Якова с лошади, песик спрыгнул со своего высокого насеста и неуклюже приземлился на камни внизу. Он сразу же вскочил и начал лаять на людей, несущих его хозяина, явно выкрикивая команды. Его с большим трудом удерживал мальчишка-псарь, пока короля не унесли в замок — песик теперь не мог видеть хозяина, но по-прежнему мог унюхать. Из нескольких слов, сказанных Яковом между седлом и дверью, три прозвучали отчетливо: «Тс-с, Пабло, тише». Той ночью Пабло (король назвал его в честь молодого и красивого католического священника, который несколько лет назад был в составе испанского посольства, избранный на этот пост именно за молодость и привлекательность) пытался сбежать из псарни так настойчиво, что главный псарь, наконец, уступил непоколебимым требованиям собаки и попросил пажа отвести его в покои короля. Пабло никогда раньше не разрешали входить в замок, но он натянул поводок так, что чуть не задохнулся, и по запаху повел спотыкающегося слугу в королевские покои, не сделав ни одного неверного поворота.

Беготня, стук в двери и далекий лай. Из своего окна Тэтчер видел, как короля внесли в замок, и даже отсюда понял, какие симптомы проявились первыми. Затем Тэтчер сидел в приемной за пределами королевских апартаментов, рассчитывая, что его позовут; он не сразу понял, что звать его не собираются. На турка никогда не смотрели как на королевского врача — или как на нечто большее, чем шахматиста и гробовщика обезьян, — невзирая на уверенность Беллока в том, что его герой, зачатый на лондонской сцене девять месяцев назад, сумел бы заслужить доверие благодаря своим медицинским навыкам.

Дважды Тэтчер посылал сообщение через пажа, умоляя дать ему возможность применить свою мудрость с пользой для его величества. Первое сообщение было получено самим доктором Крейгом, который, пребывая всего лишь на заре неизбежного провала, весело посмеялся над дерзостью магометанина и отослал пажа обратно со злобным ответом. Второе сообщение, отправленное несколько часов спустя, подсказанное внутренними расчетами Тэтчера относительно вероятного развития недуга и обеспокоенным лицом старшего лакея, когда тот поспешил мимо, было доставлено королеве Анне. На этой стадии болезни короля она стояла на коленях у его постели и позвала отца Фойла присоединиться к ней в молитвенном бдении. На этот раз паж нашел чуть более сочувственное ухо. Королева видела, что у Крейга ничего не выходит, и он все больше беспокоится о будущем короля (и своем собственном), однако она также вспомнила, что последняя пациентка Тэтчера умерла вскоре после того, как он начал ухаживать за ней. Королева не винила турка за это, но ощущала определенную нерешительность или предчувствие, что повторение одного и того же шага дважды приведет другую пострадавшую сторону к тому же месту назначения. Она спросила доктора Крейга, не будет ли ему полезен другой врач, и когда тот уныло, но непреклонно ответил, что не нуждается во вмешательстве турецкого колдуна, сочла за лучшее послать свой ласковый отказ от второго предложения Тэтчера.

Доктор, уверенный в том, что происходит в покоях короля, походил туда-сюда по коридору, не зная, что делать, затем вернулся в свою комнату, не зная, что делать, и сел на кровать, не зная, что делать, пока не провалился в чуткий и беспокойный сон.

Беготня, стук в двери, то отдаленный, то близкий, затем далекий лай. Каждый раз, когда Тэтчер просыпался, он испытывал шокирующую уверенность — обновленную и душераздирающую — в том, что ошибся в дозировке или способе применения, что кто-то другой прикасался к шахматным фигурам короля, что он не вытер их должным образом или не вымыл руки. Он снова погружался в сон, неотличимый от тревог наяву.

А потом появился Джордж Николсон и заговорил с ним, как раз когда Тэтчер, неуверенно и тяжело дыша, возвращался к бодрствованию. Николсон закрыл за собой дверь и произнес со спокойной настойчивостью:

— Король Яков, как вы знаете, серьезно заболел. Вас не звали. На самом деле, они, похоже, готовы позволить Крейгу загнать его в королевскую могилу. Но я пришел сюда, чтобы найти вас. Потому что я очень уверен в ваших способностях. И я думаю, что они необходимы сейчас, иначе мы опоздаем. Речь о ваших особых способностях, доктор.

Тэтчер кивнул и попытался сказать то, что сказал бы любой целитель, свободный от чувства вины или страха:

— Надеюсь, я смогу помочь. Его ве-ве-ве… величеству.

Николсон наклонил голову и пристально посмотрел на Тэтчера.

— Вы знаете, где находитесь, доктор?

— Что? Да, конечно, знаю, — сказал Тэтчер и схватился за дверной косяк, чтобы не упасть.

Английский дипломат повел доктора наверх, по коридорам дворца и, что удивительно, мимо приемной, которая была его предыдущей комнатой ожидания. Короля перенесли на другую кровать в другие личные покои. Грязь и экскременты королевского тела превзошли любую способность содержать помещение в достаточной чистоте.

Преподобный Споттисвуд, лакеи, джентльмены, камердинеры и слуги, несколько вооруженных людей, королева Анна и две дамы, отец Фойл и доктор Крейг — все стояли в маленькой спальне, не зная, что делать или как лучше себя вести. Песик Пабло, успокоившись, сидел на скамейке возле кровати и следил за происходящим. По прибытии Николсона и Тэтчера Крейг, весь в поту и на грани паники, все равно двинулся к двери, чтобы предотвратить оскорбительное турецкое вторжение. Николсон — более высокий, широкоплечий и энергичный — просто оттолкнул доктора в сторону и повел Тэтчера за руку, доставив врача к постели пациента.

— У вас будет все необходимое. Пожалуйста, приступайте немедленно.

Затем Николсон повернулся к остальным присутствующим и властно объявил:

— Прошу вас, оставьте короля и его врача в покое. Ваше величество, — прибавил он, обращаясь к королеве более спокойным тоном, — для обследования пациента доктору потребуются тишина и уединение.

Николсон начал сложный дипломатический и логистический процесс перемещения сопротивляющихся или послушных участников из комнатки через три доступные двери, сортируя аристократов в соответствии со своими собственными методами.

Когда зрители расступились и подчинились приказам Николсона, Тэтчер смог увидеть свою жертву-пациента. Король ослабел, его почти парализовало, и при виде изнеможения и ужасных страданий Якова — дрожащего, несмотря на одеяла, грязного, несмотря на заботу слуг, задыхающегося и едва ли способного говорить, — Тэтчер ощутил глубину собственного отчаяния. Пересохший кончик королевского языка метался в поисках влаги, а на потрескавшихся губах появились белые прожилки сгустившейся слюны, как будто ему зашили рот.

— Ваше величество, — сказал Тэтчер.

Ему пришлось наклониться ближе, чтобы услышать, как король тихо ответил:

— Shah mat.

Страдания молодого человека в пустой комнате, скорбь песика, наблюдающего за хозяином с собственническим беспокойством, несколько месяцев странной дружбы между новообращенным турком и шотландским королем, а теперь эти два слова на персидском языке: все это подействовало на Тэтчера, и он сразу повернулся к Николсону, который чуть ли не выталкивал последних сопротивляющихся за дверь. Тэтчер отчаянно хотел покончить с болью молодого короля.

— Знаете, я думаю, в моей комнате есть кое-что, и я могу попробовать это применить, кое-какие препараты, травы…

На лице Николсона отразилось безошибочно узнаваемое, сильное разочарование.

— Что за ерунда, друг мой! Даже я знаю, как надо поступать в таких случаях, доктор. Сперва ставят диагноз, потом выбирают лечение. — Дипломат почти кричал. — Сэр, нужен точный диагноз!

— Я не знаю, что делать, — пробормотал Тэтчер.

При этих словах Николсон, который успел переселить почти всех в три соседние комнаты, повернулся и посмотрел на короля и доктора.

— Я весьма опечален необходимостью задать этот вопрос, но… если не случится великого озарения, король умрет?

— Разумеется, нет, — буркнул потный доктор Крейг, все еще медля, и Николсон сразу же выпихнул его и мальчика-слугу из спальни.

Король с усилием перевел взгляд на Тэтчера.

— Я умру, турок?

— Ваше величество, я боюсь… Я боюсь…

— Говорите, — приказал Николсон.

— Я боюсь, что пришло ваше время, — сказал Тэтчер.

— Да, — сказал король. — Я чувствую это нутром.

С этими словами Николсон закрыл двери в две из трех смежных комнат.

— Доктор Тэтчер. Посмотрите на меня. Посмотрите на меня, сэр. Сделайте вдох. Хорошо. Итак: поставьте определенный диагноз и действуйте соответственно и быстро, чтобы помочь ему так, как считаете наилучшим. Вы можете это сделать?

Тэтчер слегка кивнул, и Николсон, пятясь, закрыл за собой третью дверь, оставив только Тэтчера, Якова и чрезвычайно внимательного пса. Николсон действовал основательно; это был первый раз, когда Тэтчер оказался наедине с королем.

— Я в твоих руках, Мэтью, — сказал король, тратя последние силы на то, чтобы слова прозвучали по-доброму, как будто интуиция подсказала ему сбросить выученную царственность и в минуту уязвимости продемонстрировать любезность.

— И Бога, ваше величество.

Король издал те же звуки, что и многие другие люди, когда они болеют, но не могут разомкнуть губ, и все слова застревают в горле, далеко за языком. Мэтью Тэтчер знал, что королю оставалось еще несколько часов мучений, прежде чем он встретится со своим Создателем. Он был сильнее кролика, крупнее обезьяны, здоровее бедной, больной раком Маргарет. Но неумолимость времени сделалась очевидной, когда Тэтчер сосчитал пульс короля, осмотрел его язык, понюхал дыхание, прижал ухо к груди и послушал слабые и замедляющиеся удары сердца.

Яков снова пробормотал:

— Shah mat.

— Мой король. — Тэтчер почувствовал, как его собственный голос стал хриплым и медленным, движения конечностей затормозились, как во сне, когда перемещение требует мыслей и сил, на которые ты не способен.

— Что говорит… магометанин… когда смерть близка?

— Какое это имеет значение? Вы не турок, а король христианского мира.

— Исповедуется ли он святому человеку? Султан бы исповедовался?

Тэтчер подумал обо всех мужчинах, женщинах и детях, которых видел умирающими, — стойких, испуганных, несчастных, скорбящих, сердитых, смеющихся.

— Нет, мой король. Магометане не зовут священников. Аллах читает сердце праведника без какого-либо посредника между ними. — И в этот момент, наконец, Мэтью Тэтчер вспомнил и произнес правильные слова: — Как бы вы, ваше величество, ни общались с Богом, настало время заключить с ним мир.

— Я умру? Это точно?

— Да. Это несомненно.

— Я готов.

— Вы хотите, чтобы я кого-нибудь позвал?

— Нет. Мы стоим пред Господом, нагие. Никакого священника. Бог знает мое сердце с самого рождения. Вера, и только. Только верою… спасемся^{65}. Я готов.

Мэтью Тэтчер держал за руку Якова Стюарта, чувствуя, как слабеющие пальцы пытаются сжать его ладонь и тем самым о чем-то попросить — может, не о жизни, а о признании каких-то заслуг. Глаза короля закрывались, и доктор позвал на помощь.

В тот же миг Джордж Николсон вошел в центральную дверь и закрыл ее за собой.

— Вам ясен ваш диагноз?

— Да.

— Никаких сомнений? — Николсон уже почти кричал.

— Никаких.

— Тогда что вы будете делать теперь?

— У меня кое-что есть в рабочем кабинете. Я могу дать ему немного сейчас и приготовить еще. Это может… Я не знаю, но это может быть в некотором роде…

— Идите немедленно. Идите! — Николсон распахнул дверь, ведущую в главный коридор, и приказал пажу тотчас же доставить доктора в его комнаты и обратно.

Паж поспешил по коридору вместе с турком. Николсон повернулся к королю, глаза которого были почти закрыты, дыхание замедлилось.

Николсон открыл крайнюю левую дверь и с поклоном пригласил обратно всех, кого запихнул в этот чулан. Когда они вошли, король слегка проснулся, достаточно, чтобы перекреститься с ужасным усилием, и отец Фойл приступил к соборованию. Фойл был одновременно печален и удовлетворен, а дон Диего, испанский посол, закрыл глаза и медленно кивнул. Яков попытался заговорить:

— Я должен признаться во всех своих… во всех… — Он запнулся, переходя на латынь, и отец Фойл взял его за руки, чтобы поддержать:

— Да, сын мой, ничего не бойся, не говори ничего, кроме тех слов, которые в твоем сердце. Покайся, и пусть Бог простит тебя за ошибки. Моли Бога в своем безмолвном сердце, чтобы Он принял твое сожаление. Твои благодеяния на Его земле очевидны для всех нас.

Король снова перекрестился:

— Боже, прости меня; Боже, прости мою опрометчивость, жестокость и похоть.

Испанский посол опустился на колени рядом с отцом Фойлом у королевской кровати и влился в поток бормотания на латыни. Королева сидела в кресле, с настороженным песиком на коленях.

Доктор Тэтчер вернулся, обливаясь потом от усилий, которые ему потребовались, чтобы пробежать в обе стороны, собрать все, что он приготовил в своей мастерской, включая травы, которые понадобятся в дальнейшем. Он больше не покинет Якова, пока не будет уверен в его выздоровлении. Он поклялся. Тэтчер запыхался и разозлился на свой возраст, на холод этого острова, который навсегда въелся в кровь и кости. Николсон открыл дверь и провел его в почти пустую комнату: король и королева, песик и никто другой.

— Ваши величества. — Тэтчер с усилием поклонился.

— Пожалуйста, — сказала королева, — используйте свою магию, чтобы помочь нашему возлюбленному господину.

Ее иностранный акцент звучал отчетливее, чем в последний раз, когда она говорила с ним, как будто сегодня вечером у нее не было сил, необходимых, чтобы сдержать его и выглядеть шотландкой. Тэтчер подошел к кровати. Король, казалось, сдал даже за то время, которое потребовалось доктору, чтобы сбегать в свой рабочий кабинет и вернуться. Тэтчер коснулся лба монарха.

Яков с усилием открыл глаза. Несмотря на прерывистое дыхание, капли пота на лице, слабость пальцев и прискорбно тихий голос Яков, король Шотландии, шестой из носивших это имя, все еще пытался повелевать.

— Это оно? Твое турецкое зелье? Дай его мне.

От царственных манер осталось лишь воспоминание. Голос был таким сухим и слабым, что Тэтчер испугался — как бы ни разрыдаться от жалости.

Доктор предложил выпить его первым.

— Я не могу поручиться, что не допустил какой-нибудь ошибки в расчетах или не выбрал травы, которые могут быть не такими сильными… время года, холод почвы так далеко на севере… Давайте рассмотрим воздействие на здорового человека.

— Хватит. Будь смелее. Дай.

Руки Тэтчера дрожали, когда он выливал весь приготовленный белый сироп из деревянной чаши в кубок рядом с кроватью короля, золотое свидетельство дня его свадьбы с датской принцессой. Король медленно моргнул, с усилием приподнял подбородок и раздвинул губы, чтобы принять струйку жидкости. Тэтчер поддержал королевскую голову. Он попросил разрешения, но король был слишком слаб, чтобы дать его или отказать в нем.

Кончиком пальца доктор собрал убегающие капли и переместил в королевский рот, прежде чем они могли бы достичь бороды и пропасть навсегда. Король откинулся на подушку и вцепился в палец Тэтчера. Он попытался улыбнуться:

— В елизаветинской Англии отравителей принято варить заживо.

Тэтчер пожал плечами.

— В мавританских землях их лишают зрения.

— Здесь так не поступают, мой друг, — сказал Яков, хотя было неясно, был ли шотландский закон более милосердным или более жестоким. Король сжал палец Мэтью Тэтчера и снова погрузился в беспокойный сон.

Доктор Тэтчер мелко нарезал все травы, которые у него были, и сварил еще порцию сиропа в камине напротив королевской кровати, на балках которого были вырезаны защитные символы, чтобы подручные сатаны, демоны, не напали на короля через дымоход. Он охлаждал сироп каплями воды, вина или пива, когда пажи приносили кувшины, и вливал все, что мог, в рот спящему королю, пока длилась ночь. В самые мрачные часы Мэтью Тэтчер потерял всякую веру в ту самую математику, которую когда-то изучал Махмуд Эззедин. По мере того как король продолжал потеть, погружался в глубокий сон, по мере того как его сердцебиение замедлялось, математика утрачивала свою незыблемость. Возможно, вся алгебра, которую использовал Тэтчер, была неправильной. Он начал сомневаться, что тонкие ножки арабских цифр достаточно сильны, чтобы поддерживать бремя реальной жизни. Тэтчер дал королю больше сиропа, чем было пропорционально необходимо для его восстановления, учитывая количество, которое он влил первому (и единственному) выжившему кролику и самому себе, когда принял куда меньше яда. Он пересчитал вес и объем, и математика уверенно предсказала: король выживет. И все же Яков лежал неподвижно, его сердце билось вяло, а дыхание становилось все более зловонным.

Растущая тяжесть давила на отчаявшегося, виноватого доктора: если и впрямь только математика имела значение, то милосердная и смертельная доза, которую Маргарет приняла с благодарностью и с открытыми глазами, была всего лишь зеленоватой крупицей того, что король мог слизать с пальцев за десятки шахматных партий. И даже хуже: точное количество яда, проглоченного Яковом, не поддавалось измерению, ведь он не выпил все разом, а поглощал неопределенно малые дозы несколько недель. Обезьяна, с учетом ее веса, умерла через считаные дни после начала воздействия и до того, как Тэтчера вызвали для осмотра, так что доктор упустил самое важное — не смог проверить свойства белого лечебного средства. Маленькое существо, похожее на человека, которое проглотило яд таким же образом, как и король, могло бы великодушно решить все вопросы, подтвердить все переменные (и даже выжить). Но Тэтчера не позвали.

И поэтому доктор, чье предчувствие катастрофы росло с каждой минутой, просто резал травы и готовил все новые порции, вливая белесый сироп в рот короля дрожащими руками, глотая предписанное самому себе горькое зелье раскаяния, смирения и угрызений совести, в котором была слабая — разбавленная почти до неэффективности — примесь надежды, даже множества надежд, и аромат чего-то далекого.

Николсон разбудил Тэтчера на стуле в приемной, где тот спал сидя: его пальцы были в пятнах, а потрескавшаяся белая корка вокруг губ свидетельствовала о том, что он ставил эксперименты на себе всю ночь.

— Он зовет вас, — сказал англичанин.

Короля приподняли, осмотрели со всех сторон, вымыли и побрили, ногти отполировали до блеска. Он сильно похудел. Французский юноша вернулся, одетый в голубое, как и королева, только она была в белом. Тэтчер потер усталые глаза, попытался разгладить собственную одежду, ощущая резкие телесные запахи на фоне благоухания духов. Королева и француз стояли по разные стороны от короля, но оба смотрели на доктора. Это был первый раз, когда Тэтчер видел этих двоих так близко друг к другу, и он удивился миру между этой троицей. Комната гудела от благородных прислужников и пажей.

Тэтчер начал кланяться, но Яков остановил его:

— Мэтью Тэтчер. Стойте прямо перед своим королем.

— Силы и здоровье вашего величества возвращаются. Хвала Господу. Ваше королевство и ваш народ возрадуются.

— Моя жизнь принадлежит Богу, но вы, несомненно, были Его орудием. Я знаю, Мэтью, что вы сделали.

Тэтчер склонил голову. Он не мог поступить иначе. Он ждал.

Тишина в комнате, глаза в комнате.

— Я стоял на пороге смерти. Вы стояли рядом со мной.

Вооруженные люди у дверей.

— В момент величайшей опасности, словно в бою, мой самый верный человек был рядом. Мне говорили, хотя я и не помню, что вы оставались со мной, не зная отдыха. Ваша проницательность и белая магия защитили меня.

— У меня нет слов, ваше величество. Я благодарен Богу за ваше здоровье.

— Да. Ну, я думаю, дело не только в этом. И вы будете щедро вознаграждены, Мэтью Тэтчер. Настанет день, когда я стану королем всей Британии: Шотландии, Англии, Уэльса. И Ирландии тоже. И моим королевским врачом станет человек, исполненный великой мудрости, который не покинул меня в мой самый темный час.

Тэтчер почувствовал, как подступают слезы. Как глупо. Надежда грозила прорваться сквозь легкие, из глаз. У него задрожал подбородок.

— Но есть еще один подарок, который я хотел бы сделать в первую очередь. — Король посмотрел на мистера Николсона. — Я получил мудрый совет. Когда мое здоровье полностью восстановится, и не раньше, я хочу отдать другому властителю то, что было так щедро дано мне. Когда я поверил, что моя жизнь на этой земле подходит к концу, я почувствовал спокойствие и умиротворение оттого, что обо мне заботился такой человек, как Мэтью Тэтчер. В Лондоне есть женщина, которая, боюсь, скоро окажется в аналогичной ситуации. Я не могу придумать более подходящего подарка от вечно любящего кузена и наследника, чем предоставить ей такое же утешение в ее конце, какое было у меня, когда я думал, что столкнулся со своим собственным.

Николсон повел Тэтчера обратно в его комнаты и в его собственную кровать.

— Это была моя идея, — сказал он, — и я думаю, довольно толковая. Вы ценный подарок — спаситель королей, как ни крути. Королева будет довольна, и получит аллегорическое напоминание о том, как он заботится о ее благополучии. Она не усомнится в его великодушии, когда настанет час трудных решений. Вы, собственной персоной, самим вашим бытием, доктор, символизируете любовь Якова к Елизавете. Она должна смотреть на этот символ до конца своих дней. Более того, вы могли бы оказаться полезным, услышав тот или иной разговор возле тела умирающей королевы — о том, как различные придворные смотрят на происходящее. Вы сможете сообщить мне об этом напрямую, не так ли?

Тэтчер опасался, что его отправят в Лондон прежде, чем он найдет Леверета. Он чуть не сказал: «Но мне обещали, что я уеду в Константинополь».

— Когда-нибудь я увижу вас в Лондоне, доктор, — сказал Джордж Николсон. — Вы снова будете служить своему суверену, и я присоединюсь к вам на этой службе.

Когда король поправился настолько, что его можно было оставить на попечение сильно ослабевшего и несчастного доктора Крейга, Мэтью Тэтчер возобновил ежедневные вылазки в поля и пустоши, на холмы, после которых возвращался за городские стены, неся свою сумку, пока однажды не получил комплименты по поводу ее качества от проходящей молодой женщины. Он сказал ей, что у него есть ответ для мистера Леверета, абсолютно надежный и полный неоспоримой ясности.

Джеффри Беллок выслушал донесение Кэтрин за рыбным рынком на дальней окраине Эдинбурга. Заставив молодую женщину повторить послание Тэтчера дважды, он почувствовал прилив радости, экстаз от воспоминания — и переживания — того, что ощущали его сердце и конечности, когда он был намного моложе. Сбросив двадцать лет, он наградил Кэтрин дополнительной монетой, а затем прижал к стене, и рыбья чешуя отражала солнечный свет у его ног, как драгоценные камни на туфельке под платьем, и образ королевы Елизаветы, какой Джеффри ее увидел впервые, посетил его, как часто бывало в такие моменты, и Беллок упивался славой от того, чего достиг. Лицо юной королевы Елизаветы сияло перед ним, когда он на пике наслаждения вцепился в бедра Кэтрин. После, необычайно бодрый и все еще взволнованный, он решил отложить свое возвращение в Лондон, чтобы снова услышать донесение непосредственно от агента, чтобы быть уверенным в результате, но также и насладиться еще одной пьянящей дозой хмельного омолаживающего средства. Джентльмены в Уайтхолле понятия не имели, что это такое. Они никогда не бывали в самом пекле, как Джефф, как доктор. Да благословит Господь этого турка. Он всех спас.

Был вечер, когда Мэтью Тэтчера в Морсби-Холле встретил несчастный привратник, раздраженный тем, что спустя несколько месяцев сарацинский колдун вернулся. Доктору приказали подождать, а затем повели не к барону, а к Дэвиду Леверету, одиноко стоявшему у огня в боковой кухне — под дубовыми балками великану пришлось немного сгорбиться.

Беллок, по-прежнему полный юношеского блаженства, обнял Тэтчера и оторвал его от пола. Мощные объятия вызвали слышимый треск рвущейся ткани.

— Мой мудрейший доктор!

— Нас могут увидеть вместе? — спросил измученный Тэтчер, падая на деревянную скамью и делая большой глоток вина, предложенного великаном.

Беллок заметил, что каждая морщинка и складка на лице разведчика были испачканы грязью и пылью от тяжелой поездки на юг, как будто его загримировали, чтобы он появился на сцене в образе старика, которого могли бы рассмотреть даже зрители на самой высокой галерее.

— Сейчас это не проблема. И я хочу вам кое-что сказать: вы можете называть меня Джеффри. Это мое настоящее имя.

— В Англии вы не Дэвид Леверет?

Беллок рассмеялся.

— Нет. Иногда у людей бывает много имен, верно? А теперь, пожалуйста, расскажите мне все, Мэтью, друг мой: Яков действительно поправился?

— Так и есть. В последний раз я видел его за шахматным столом. Он был самим собой. Играл моим старым турецким набором. Очищенным, конечно. Он был щедр в своей благодарности. Он хороший и добрый король.

— И вы уверены, что он заслужил лечение?

— Разве я не рассказал той женщине в Эдинбурге все? — спросил Тэтчер со всей искренностью, но Беллок принял его тон за раздраженное сопротивление, распространенный симптом у агентов, возвращающихся домой, освободившихся от заговоров. Их снова и снова просят рассказывать о содеянном, в то время как им хочется лишь насладиться своим возвращением, найти бабу, поговорить, не боясь ошибиться, потратить на выпивку и любовь все деньги, которые им наконец-то заплатят.

— Скажите еще раз. Иногда в пересказе появляется какая-то деталь. Он знал, что умрет?

— Он говорил со мной по-персидски. Он сказал, что беспомощен.

— По-персидски? Он говорил на языке магометан? Магометанский король Англии: к такому результату я не был готов. Пожалуйста, будьте со мной сейчас серьезны, доктор. Он, несомненно, знал, что умирает?

— Я сказал ей, вашей женщине, что изначально…

— Вы бы на его месте подумали, что умираете.

— Да. Я бы так и сделал. Никаких сомнений.

— И если врач сказал вам, что вы умираете…

— Врач так ему и сказал. Он мне это повторил. Он был уверен. Потому что это не было уловкой. Король умирал, Джеффри, и он знал это. Яков проявил храбрость.

— Он вам нравится. Ну ладно. Когда он понял, что умирает, что он сделал? Он перекрестился? Попросил о возможности исповедаться в своих грехах на латыни?

— Я сказал ей! Он не сделал ничего такого. Он страдал. Он кивнул мне, показывая, что понял мои слова. Что он обречен. И помолился.

— Кто еще был с вами в комнате в тот момент?

— Никто. Позже — мистер Николсон. Затем королева. Потом появились лакеи, пажи и стражники. Вернулся доктор Крейг, католический священник Фойл, протестантский священник Споттисвуд, испанский посол, французский фаворит короля. Но все они пришли позже. Мы с ним были одни. Полностью. А, еще собака.

— Скажите мне, когда вы точно узнали наш ответ.

— Я был уверен почти сразу. Яков отказался от священника. Я предложил привести одного, но он отказался. Он сказал: «Только верою». Я распознал эту фразу как доказательство. Вы научили меня. Доктор Ди научил меня. Яков так сказал, зная, что он наверняка умрет. «Только верою».

Беллок с трудом мог поверить в точность результата, в кристальное совершенство своей секретной работы. Он придумал это на сцене, и теперь все было исполнено идеально для восхищенной аудитории из одного человека. Он перенес королевство в безопасное место с помощью рычага-сюжета. Не будет ни войны, чтобы предотвратить приход Якова, ни гражданской войны по его прибытии, ни инквизиций и поджогов, ни убийств на улицах. Все это сделал Беллок.

Правда, это могло бы принести больше удовлетворения, окажись Яков католиком, и Эззедину пришлось бы прикончить его, отказать в лечении, но они добыли ясность, Джефф Беллок выследил и поймал ее. Роберт Бил умер, ожидая ясности, поэтому Джефф передаст ее Роберту Сесилу и джентльменам, которые любили Била и доверяли ему. Их тайные армии отступят; воображаемые битвы и кровопролитие никогда не произойдут; Англия в безопасности, потому что Джефф доказал, что она в безопасности, и теперь Джефф объявит о ее безопасности.

Он заговорил быстрее, ощущая, как ускоряется пульс, и стал расправляться с возможными ошибками по очереди.

— Вы были наедине? Никого другого, кому могли бы предназначаться эти слова?

— Никого. Ни слуг, ни лакеев. И он говорил так тихо, что его бы не услышали и с другой стороны кровати. Он прошептал эту истину на ухо мне одному.

— И будучи уверенным в том, что умирает?

— Я снова говорю вам, что он умер бы в ту ночь без лекарства. И его тело знало это.

Беллок моргнул. Он медленно провел огромными ручищами по бедрам и коленям в каком-то порыве удовольствия; он не мог сохранять неподвижность.

— Вы привели помазанного короля на край утеса, и он продемонстрировал нам свою сокровенную суть. Боже мой, доктор, что вы наделали.

— Что я наделал?

— Вы предотвратили войну, Мэтью. Вы. Вы! Вы обеспечили мир в стране. Вы! Мир еще не видел более успешного сценария разведывательной операции. Вы спасли этим больше жизней, чем за все годы исцеления. Дети, женщины, мужчины. Это вы их спасли!

— В самом деле? — Тэтчер казался не застенчивым или сомневающимся, а удивленным. Он отвернулся, чтобы погреть руки у огня. — А вам сейчас ничего не угрожает, мистер Джеффри? Если он протестант, тогда он будет вашим королем. Разве он не будет искать тех, кто виновен в смерти его матери?

— Он вполне может, — Джефф пожал плечами. — И если он захочет отомстить, я вполне могу оказаться в верхней части его списка. Но я думаю, что Яков способен закрыть на это глаза. Английский трон, с его точки зрения, стоил того.

Мэтью Тэтчер больше не слушал, только вспоминал мизансцену, запахи и панику, которую испытал. Если бы все случилось немного иначе в тот миг лихорадочного страха, когда люди становятся детьми, от ужаса забывая все, чему научились на протяжении долгой жизни, когда от растущей боли они выкрикивают всевозможные волшебные слова или жалобные мольбы, по их мнению, способные поторопить Бога с их спасением; если бы в тот момент страдающий молодой человек Яков Стюарт попросил католического священника или перекрестился, не задумываясь, словно отдернув руку от пламени, тогда Тэтчер изобразил бы невежество и поражение, неподдельный стыд и отчаяние, и накормил его новой порцией зеленого яда, замаскированного под лекарство, оказавшееся бессильным. Шотландец, наконец проявивший свой католицизм (пусть даже кратковременный и мимолетный), умер бы от руки Тэтчера, медленно отравленный в шахматных партиях, которые король как будто выиграл, и все тот же убийца сдержал бы собственную руку, не дал ему белое лекарство. Убийца Эззедин, проклятый Тэтчер: оба были бы отправлены обратно в Константинополь, чтобы жить, все их долги были бы погашены, медицинская работа завершена — Яков мертв, Морсби умирает, Елизавета умирает. До чего же великий, одаренный целитель!

Возможно, думал он сейчас, глядя на пляшущий огонь в кухонном очаге Морсби, годы подарили бы ему некое благословение, очистив от вины, от отступничества, обмана и причинения смерти королю, нервному молодому человеку. Ступая по брусчатке Константинии, чистым он вошел бы под арку своего дома. Исмаил, мальчик лет девяти или девятнадцати, терпеливо ждал бы его там, скармливая кусочки апельсина птицам в деревянных клетках. Сарука стояла бы рядом с сыном, боясь даже поднять глаза на вернувшегося мужа, чтобы не завыть от радости и боли.

Нет, никогда: он не стал бы достаточно чистым для них, если бы Яков оказался католиком. Доктор возблагодарил Создателя, под каким бы именем Он ни хотел, чтобы Его знали, за то, что он направил сердце Якова в том направлении, которого желали Леверет и его хозяева, за то, что позволил Тэтчеру вылечить его от болезни, которую вызвал сам Тэтчер, он поблагодарил Бога под всеми именами сразу.

— Скажите мне прямо сейчас, Джеффри, пожалуйста, если вы не можете сделать то, что обещали. Проявите милосердие, прошу — скажите мне сейчас, а не позже.

— Спокойнее, Мэтт. Не переживайте. Я немедленно отправляюсь в Лондон. Вы последуете за мной через несколько дней, как подарок Якова королеве, если я все верно понял. Когда мы встретимся в следующий раз, мой дорогой друг, то снова притворимся, что не знаем друг друга. Но вы получите обещанную награду. Мне нужно только немного времени, чтобы все устроить. — Беллок прикусил губу, пытаясь снова увидеть все движущиеся фигуры, пытаясь разобраться в финальных сценах своей пьесы. — Королева должна сначала принять вас, а затем разрешить вернуться к семье, и все это не обидев Якова, поскольку он ожидает, что когда-нибудь вы станете его врачом в Лондоне. Наберитесь терпения, пока все это будет улажено, пожалуйста. Мы пытаемся развлечь множество зрителей, у каждого из которых свои пристрастия в драматургии. Мне нужно немного подумать, но я вручу вам обещанный дар. Я обещаю это еще раз, друг мой.

Турок по-прежнему стоял над огнем, Беллок видел только его дрожащую спину.

— Мэтт? Вы меня понимаете?

Беллок взял своего плачущего агента за плечи и повернул его лицом к себе, прочь от огня. Он положил руку на затылок Тэтчера и нежно прикоснулся губами к макушке турка.

— Вы совершили нечто необыкновенное, мистер Махмуд Эззедин. Вы вручили моей стране бесценный подарок. Вы спасли как души, так и тела. Вы настоящий герой.

Джеффри продолжал держать старика, пока тот задыхался, бился в конвульсиях и трясся всем телом от необъяснимых рыданий.

Елизавета, то засыпая, то просыпаясь в своем кресле, принимала Сесила почти в одиночестве, несколько женщин ждали в тени, чтобы подхватить ее величество, если та утратит контроль.

— Мой эльф, ты веришь этим сообщениям своих разведчиков? Давай мы сами взглянем на твои депеши. Несут ли они «сияние и очарование истины»? Так говорил твой дорогой отец.

Роберт Сесил, государственный секретарь ее величества, удивлялся тому, что даже сейчас, несмотря на возраст, она изо всех сил старалась очаровать его, как будто все еще была женщиной, которой служил его отец, молодой и — если верить воспоминаниям стариков и лживым портретам — не лишенной красоты. Двор в те времена был иным. Сесил вспомнил кое-что, свои робкие и тревожные детские впечатления об этой женщине, этом кресле, этой комнате. Все казалось намного больше, когда он стоял сзади, уже сделавшись объектом насмешек из-за своего тела. Комната тоже пахла как-то по-другому. Отец Сесила следил за месячными королевы; теперь голова Елизаветы дрожала от простых усилий удержать ее прямо. Кожаный бурдюк под подбородком колыхался, как наполненные ветром паруса в битве десятилетия назад, когда она командовала флотом.

— Роберт, как ты думаешь, Джейн когда-нибудь позволяла Эссексу с ней сношаться?

— Ваше величество. — Сесил ответил на первый вопрос, чтобы избежать второго, хотя, возможно, это и было намерением королевы с самого начала. — Новости об испанских махинациях поступают из нескольких источников, и в этом отношении они кажутся заслуживающими доверия, но ни в одном случае я не смог лично допросить так называемых свидетелей.

Она посмотрела на Сесила из-под редких ресниц, улыбнулась сомкнутыми губами, чтобы скрыть черные зубы:

— Прочти мне то, что наводит на размышления. Мне нравится получать сведения непосредственно от шпиона. Нравится воображать их голоса. Твой отец читал их донесения вслух. — Она посмотрела на свои руки с чем-то вроде тоски по прошлому, по своему старому секретарю, старым секретам, тайным эмоциям.

Сесил поклонился ее лжи и театральному жесту, фальшивому до кончиков пальцев. Его отец никогда не читал ей ничего подобного. Он и Уолсингем предупреждали, чтобы молодой Сесил не волновал королеву, напрямую передавая сообщения от шпионов. Ей не хватало присутствия духа, как женщине, обуреваемой страстями (а теперь и сбитой с толку прошедшими десятилетиями), чтобы смести многочисленные слои неопределенности, которые покрывали донесения, словно нарастающий с каждой сменой времен года перегной. (Уолсингем как-то передал молодому Сесилу урок, преподанный государственному секретарю отцом самого Сесила: «Надо считать, что шпион лжет. А если он честен, то выдает желаемое за действительное так рьяно, что сам поверил в свою весть. Если все видел отчетливо, собственными глазами, то неверно понял увиденное. Если его точка зрения точна, он лишь воспроизводит чужую ложь. Если он говорит правду, его слова плохо подобраны и подразумевают совсем не те факты, которые мы извлекаем, расшифровывая письмо. Возможно, даже при внимательном изучении и точной передаче смысла путем языковых средств, шпион видел только маленький уголок огромного гобелена, слишком мало, чтобы понять его целиком. Даже если шпион видел все и описал правдиво, он опоздал; события изменились, и его донесение больше не имеет ни малейшей ценности. Наконец, и это наименее вероятно: шпион представил своему хозяину в Лондоне совершенно полную, честную, проницательную, точную, своевременную и действительную картину событий. Но его отчет противоречит трем другим ложным сообщениям, поступившим ранее на той же неделе, подготовленным авторами получше».)

— Скажи мне, Роберт: ты скучаешь по Лиззи?

— Ну конечно, ваше величество. Она была хорошей женой. И с любовью служила вам.

— Да. Правда. Но я думаю, что тебе, как и мне, лучше быть одному. Мы можем по-настоящему любить только Англию, ты и я. Мой маленький пигмей.

Когда меланхоличная королева отпустила секретаря, помощник Николас Фаунт ждал его в кабинете.

— Беллок вернулся. У него ясность. — Он протянул Сесилу письмо: — А это пришло сегодня от Николсона, другим путем.

Сесил не позволил Фаунту привести Беллока, пока не прочитал письмо Николсона и, что более важно, пока не откинулся на спинку стула, возвышающегося на платформе за письменным столом. Беллока снова усадили напротив него, на низкий складной табурет с кожаным сиденьем. Бессмысленно: невозможно было выбрать угол зрения, который мог бы изменить расклад. У Сесила болела спина; позвоночник устал держать неравномерно распределенную тяжесть его тела. Он ссутулился.

— Джеффри, добро пожаловать домой. Успех, я читаю его на вашем нетерпеливом лице.

Фаунт тихо закрыл дверь, попятился, подняв глаза в последнюю секунду, когда дверь закрылась, и Беллок остался наедине с государственным секретарем королевы. Великан перевел дыхание и начал:

— Успех, да. Полная ясность, и результат не может радовать сильней.

Джефф, начиная с той самой ночи, сделал так, как просил Сесил, и принялся успокаивать своих анонимных и жестоких друзей секретными новостями и определенной ясностью, благодаря своему успешному сценарию. Сесил мимоходом сказал Беллоку, как будто чуть не забыл упомянуть об этом: «О да, Джефф, вы оказали бы услугу всем, и ей в первую очередь, если бы все спокойно разъяснили тем, кто в этом нуждается».

На самом деле Джеффу было приятно унять всех, поделиться собственным недавно обретенным спокойствием. Со смертью Роберта Била Джефф стал единственным, кто знал имена всех его сомневающихся коллег, включая заседающих в совете, и поэтому им нужно было срочно узнать про новоявленную ясность, прежде чем они создадут какие-либо дополнительные трудности для развивающихся планов. Другими были шепчущиеся придворные и праздношатающиеся лорды, которые с восторгом слушали разговоры на частных обедах в домах, где ценился Бил, там беседы шли откровенно и бесстрашно. Джефф даст им всем понять, что он наконец-то полностью удовлетворен: человек на севере был бесспорной удачей — наследником, подходящим для этой работы, прочным, как сталь. Слухи будут плыть, дрейфовать. И, наконец, будущее застынет в представлении каждого еще до того, как наступит; будущее придет легче, спокойнее, потому что его сначала поняли и вообразили. Высшая задача разведки: представить себе будущее, а затем сгладить его приближение.

Доверенный шпион старого Роберта Била Беллок — за вином, у камина, за игровыми столами — должен был привыкнуть выдавать секреты, и после некоторых усилий он нашел в этом удовольствие, распространяя правду, чтобы избавить мир от кровопролития.

— Почему, черт возьми, ты так уверен в нем, Джефф? — спрашивали там и сям, и, конечно, Беллок не стал раскрывать причину своей уверенности, но, как и надеялся Сесил, более чем достаточно было просто услышать, как избранный Робертом Билом человек, который ненавидел католиков, как кошки ненавидят мышей, который пожирал их еще до того, как большинство окружающих появилось на свет, говорит, что он уверен в протестантских убеждениях Якова. Как будто глас Божий изрек, что прошлое осталось в прошлом, и теперь все улажено, и люди могут смотреть в будущее и думать только о своем богатстве и положении в грядущих переменах. Больше не будет ворчания из неких кварталов Лондона, не будет ропота о том, что Яков — не тот самый, и больше не будет разговоров о поддержке других надежд. Теперь этот вопрос закрыт, как и должно быть. Сесил мог перевести дух.

— Ваш человек оказал нам исключительную услугу, — сказал он Беллоку. — Но это вы придумали сюжет. Благодаря вашим талантам, Джеффри. Мы должны подумать, куда вас направить дальше.

Удовольствие Джеффа было отчетливым, как оттиск печати. Сесил признавал существование таких людей, как этот великан — они тратили столь много времени на притворство и заговоры, что, когда возвращались домой, остро это чувствовали, а потому их лица расслаблялись и становились совершенно искренними.

— Я сказал доктору, что мы найдем способ отправить его обратно в Константинополь с почетом. Я написал нашему человеку Лелло в Турцию.

— Он хочет вернуться к туркам? Значит, так и не обратился по-настоящему? Хм-м. Но, да, мы можем это сделать. Письмо ее величества султану, чтобы сопроводить его домой. Я прослежу за этим.

На севере испанский посол и папский легат написали свои собственные зашифрованные депеши из Эдинбурга: «Бог позволил мне быть свидетелем определенных событий, — писал каждый своему хозяину, не подозревая, что его подбор слов почти тожественен подбору товарища-католика. — Любой подумал бы, что обречен. Король и был обречен. Он молился об отпущении грехов вместе со священником своей жены. Он совершил последний обряд». Оба писали на латыни, но разными шифрами. «Королева Анна оказала свое влияние, как мы давно надеялись. Его преданность Матери-Церкви наконец-то подтвердилась. Еретики, убившие его благословенную мать, только укрепили истинную веру Якова. Он играет с ними, пока не воцарится над протестантами. Еретики обнаружат его своим королем прежде, чем поймут, кто он на самом деле».

В ста тридцати милях к юго-западу доктор Тэтчер услышал историю своих собственных приключений от барона Морсби, который каким-то образом тоже узнал новости, но в его версии Тэтчера нигде не было видно: «Мне сказали, что в Эдинбурге произошло чудо. Вы знали об этом, или все случилось после того, как вы ушли? Помазанник Божий, Яков, заболел чумой. Но Бог пощадил жизнь короля, когда любой другой человек на его месте погиб бы. Молитвы верующих были услышаны, Яков — тому живое свидетельство». Семейная часовня Морсби озарилась светом свечей и отраженным блеском серебряных кадил и распятия. Семейный священник в тот вечер облачился во все великолепие, на которое были способны старые одежды, и говорил на латыни чуть громче, а не привычным шепотом более сдержанных дней. Достаточно скоро Яков вернет Англии Бога и здравый смысл.

— Какую работу вы проделали, Джеффри, — восхитился Сесил. — Просто чудесно. Мы снова можем дышать полной грудью. Но теперь надо скрупулезно изучить ваши разведданные. Этого недостаточно, чтобы мы могли почивать на лаврах. Теперь наша священная задача — позаботиться о безопасности Якова, чтобы у него не было проблем с прибытием сюда, когда наступит день. Ясность — наш друг здесь, в этом кабинете, при дворе и в мыслях Якова на севере. Но в масштабе целого мира слишком большая ясность может навредить нам и ему. Провоцируйте наших врагов. Когда он отправится на юг, хотелось бы пожелать, чтобы мы могли наколдовать немного тумана, а тот двинулся в путь вместе с ним. Пока он благополучно не прибудет сюда. Наш враг сейчас — это слишком большая ясность. Не хотите ли немного вина? Мы должны надеяться на то, что он преодолеет эти мили, когда наступит день (Боже, храни королеву), и все будут ему аплодировать, и позволят спокойно продолжать, с мыслями, что их тайные желания сбудутся. Поэтому мы будем поощрять секретные мечты каждого. Пусть все на что-нибудь надеются. Окутаем нашего друга максимально плотным туманом.

Беллок стоял в «яме», очарованный актерской игрой и небом.

Неудивительно, что распорядитель празднеств выдал лицензию на эту пьесу. В конце концов, действие происходило в безобидной древней Иллирии. Учитывая требования, предъявляемые к Бену Тейлору — выучить одну пьесу утром, сыграть роль в другой днем, а вечер провести по уши в выпивке и мальчиках, — казалось чудом, что он вообще справился, пусть прошло несколько месяцев с тех пор, как они с Джеффом выпили у реки и разродились сюжетом.

Герцог Иллирии лежит в своем саду, откинувшись на спинку кресла, обитого леопардовой шкурой. Золотой кубок выпадает из его пальцев. Герой дремлет, ему снится дочь дожа, которую он хотел бы выкрасть из Венеции под покровом ночи. Он вздрагивает и просыпается. Перед ним стоит Мавр и заявляет испуганному герцогу:

Мавр держит вне досягаемости кашляющего страдальца пузырек с прозрачным, безупречным противоядием. Если иллирийский герцог правдиво ответит на один-единственный вопрос, он выпьет остужающее зелье, и в мгновение ока яд, который прямо сейчас терзает его внутренности… герцог хватается за живот, падает на спину, он встал бы, но не может…

История запечатлена будущим, и поэтому ее начало искажено. Конечно, нет другого способа написать ее, но она всегда сияет от противоестественной ясности, исключающей все возможности, которые не воплотились в жизнь. Настоящее же не кажется звеном в цепи, ведущей к конечному внятному историческому событию, и непрожитые варианты будущего бесконечно превосходят по численности ту статистически невероятную реальность, что имела место быть.

Яков VI Шотландский стал Яковом I Английским после смерти королевы Елизаветы в 1603 году. Он отправился на юг — из Эдинбурга в Лондон — по суше, собирая свидетельства верности английской знати (как протестантов, так и тайных католиков), по маршруту, тщательно спланированному совместно со своим ранним, непоколебимым и хорошо вознагражденным союзником Робертом Сесилом, последним государственным секретарем старой королевы, первым государственным секретарем нового короля; ее мистером Сесилом, его графом Солсбери; ее «пигмеем», его «маленьким биглем». Сесил выполнил свой долг перед королевой так, как считал нужным, одного за другим устранил всех конкурентов Якова на престол, тайно переписывался с ним, чтобы заверить его в будущем, никогда не обсуждая это будущее с Елизаветой, одновременно убеждая всех влиятельных людей — соплеменников и чужеземцев, — что Яков станет именно тем королем, которого они хотели, и неважно, каким конкретно. Протестантом, католиком, терпимым, нетерпимым? Да.

Сесил сделал ставку на определенный исход рано и тайно; было бы чрезвычайно благоразумным так не поступать. А затем он защитил свои опасные инвестиции; было бы крайне безрассудно поступить иначе.

До самого конца и Елизавета, и папа римский считали Якова единоверцем и надежным союзником. Его процессия покатилась на юг, и все католические властители, наблюдавшие за происходящим с Континента, сопротивлялись желанию вмешаться и силой посадить на трон в Лондоне такого же человека, как они сами, надеясь, что Яков на самом деле католик. Все более торжествуя с каждой милей, Яков встречался с каждым графством, каждым лордом, каждым городом, и он побеждал их, с некоторыми по-прежнему оставаясь нечестным, но он получал их клятвы, их людей, их доспехи, их лошадей. К тому времени, когда он прибыл в Лондон на свою коронацию, он мог бы снять маску и оказаться папой римским — все равно было бы слишком поздно.

В результате, объединив Шотландию и Англию… Яков всю жизнь продолжал исповедовать протестантскую религию. Он был протестантом, несмотря на жену-католичку; несмотря на тайные переговоры с католическими вражескими странами; несмотря на его терпимость к католическим дворянам при дворе и в постели; несмотря на отца-католика, убитого матерью-католичкой, которая затем была казнена за католическую интригу и измену своей двоюродной сестре-королеве Елизавете; несмотря на католическое рождение и католическое крещение, и папу римского, и Испанию, и Францию, и всех англичан-католиков, которые надеялись, что Яков сможет восстановить Старую Религию или, по крайней мере, смириться с ее открытым существованием. Его вера никогда не была уловкой — если Яков и колебался, он никогда не колебался достаточно сильно и долго, и вообще не слишком осознавал свое сомнение. Он оказался, в итоге, протестантом. Он даже пережил экстравагантный заговор^{68}, организованный католическим подпольем (это было буквальное подполье, возможно, даже породившее сам термин: буквальные заговорщики под буквальными половицами).

Беллок остался после спектакля, прошел за кулисы, чтобы поздравить Бена Тейлора с написанием пьесы и исполнением роли обреченного Мавра.

— Выпьешь с нами сегодня вечером, — сказал ему Бен, вытирая с лица жженую пробку. — Я заплачу. Думаю, я должен тебе этот вечер. Ты же мне очень помог с этой пьесой.

Подарок короля Якова королеве Елизавете, символ здоровья или, по крайней мере, смертельного спокойствия, положил начало собственному путешествию из Камберленда в Лондон. После нескольких дней в Морсби-Холле, где он остался, чтобы оказать посильную помощь, улучшить угасающее здоровье барона и преподать урок своему преемнику-врачу в некоторых вопросах растительной медицины, Мэтью Тэтчер, наконец, отправился на юг, чтобы забрать письмо, которое доставит его в Константинополь.

В Константинополе его могли ждать почести за верность отцу нового султана, безопасность по возвращении. Возможно, Джафер бин Ибрагим давно мертв или не имел никакого влияния на распоряжения нового владыки. Но даже если нет, так тому и быть. Пришло время просить об одном: чтобы он смог увидеть их, своих сына и жену. Если другой взял ее в жены, если она по необходимости отдалась бин Ибрагиму или кому-то еще, если люди наговорили дурного его сыну, если, как только он их увидит, его арестуют и будут судить за преступления, которых он не совершал, и даже если новый султан сочтет нужным разрезать его шкуру на десять тысяч ремней, или выжечь ему глазные яблоки, или раздробить пальцы на ногах, или выдрать ногти, а затем прибить руки гвоздями, так тому и быть, и Эззедин не станет отрицать, что так и должно случиться. Но он все равно вернется к ним и выполнит все свои обещания, людям или Богу, кому бы ни поклялся.

Был вторник, поэтому Джеффри Беллок, возвращаясь домой из театра в сгущающихся сумерках, наткнулся на сборщика пожертвований для больницы бедняков. Мальчик нес ящик через толпу, и Джефф бросил несколько пенни в фонд выкупа за английских моряков, удерживаемых османами, маврами или исмаилитами. Он шел дальше, надеясь, что его щедрость будет замечена Богом и принесет ему награду в какой-нибудь более поздний день или ускорит Тэтчера, чтобы тот благополучно вернулся домой, к жене и мальчику, в Турцию. Он свернул на Силвер-стрит, прежде чем с содроганием осознал, что благотворительность в надежде на вознаграждение здорово смахивала на католический поступок.

Пьеса Бена Тейлора заканчивается местью герцога Иллирии. Хотя в искаженной версии столетие спустя мораль изменится, и зрители предпочтут другой конец, и другой драматург порадует их смертью герцога и справедливым спасением Мавра. Злодейство и героизм за прошедшие годы обменялись нарядами.

Отравитель — не ведавший храбрости, с которой заблаговременно предупрежденный король Шотландии добровольно слизывал яд с пальцев, дабы нуждающиеся в ясности обрели ее; с которой король пожертвовал собой, как это сделал единственный Сын Божий, дабы заплатить за грехи тех, кто еще не родился — отравитель покинул Морсби-Холл, чтобы встретиться со своими сообщниками и получить тридцать сребреников. И пусть государственные дела требовали, чтобы отправление правосудия было тайным, справедливость все равно восторжествовала. Итак, Мэтью Тэтчера встретили в гостинице недалеко от города Линкольн люди, которых он знал достаточно хорошо, чтобы принять в свою компанию. Они тоже ехали из Эдинбурга. Это было приятное совпадение — встретить знакомые лица в таверне.

Мэтью Тэтчер умер в задней комнате линкольнской таверны, пронзенный кинжалом в глаз и в мозг, разумеется, по мстительной прихоти божественно назначенного монарха. Это была смерть, замаскированная под несколько различных видов убийств, чтобы угодить нескольким разным, но жизненно важным зрителям; сама смерть доктора прибавила защитного тумана вокруг намерений Якова и его решающего путешествия на юг. Смерть Махмуда Эззедина (ибо на последнем издыхании он вполне мог быть человеком с таким именем) была тщательно расписана ради будущего каждого англичанина; многие из их жизней и смертей зависели от того, как различные стороны игры увидели и поняли его конец.

Или.

Или. Золотое слово: «Или». Возможности, перерождения, иные пути. Или Мэтью Тэтчер делает какой-нибудь более мудрый шаг. Он не останавливается в Линкольне, а продолжает дорогу до Лондона, не сталкивается с людьми, которых смутно помнит по Эдинбургскому замку, нигде не останавливается, пока не встретит мистера Леверета именно там, где они договорились.

Или, если он все-таки остановится в Линкольне, и улыбающиеся мужчины попросят его выпить с ними, он откажется, притворится усталым, уйдет в свою комнату, затем ускользнет верхом еще до рассвета, впервые в жизни попытается скакать галопом. И он сбежит. Спасется бегством от своих убийц. Сбежит из Англии. Сбежит из Христианского Мира.

Мэтью Тэтчер мало что берет с собой на корабль в Саутгемптоне. Свою кожаную сумку. Письма сыну, которые так и не отправил, с годами они превратились в журнал надежды и отчаяния, научных рисунков и антропологических исследований британцев и их верований. Он носит с собой разрешительное письмо Тайного совета, любовное послание султану от королевы Англии, деньги, которые Джефф дал ему с последним благодарным объятием. Мэтью Тэтчер владел и другими вещами за годы своего посольства и изгнания. Одни он запамятовал взять с собой, о существовании других забыл, о существовании третьих помнит, но не может сказать, где видел их в последний раз.

Агент уверенности, главный шпион в шотландском сценарии, озаглавленном «Ясность», ключ, с помощью которого Джефф Беллок открыл самое сокровенное в сердце Якова Стюарта, начинает свое возвращение в Константинополь. Есть судно, на котором Мэтью Тэтчер плывет из Саутгемптона в Кале, есть лошади, которые везут его из Кале в Марсель, и есть еще одно судно в Марселе, на котором он отправится в путешествие по прозрачному голубому Средиземному морю, и во время пути почувствует, что постепенно вновь становится Махмудом Эззедином, который когда-то мчался по этим волнам и кланялся своему Восточному Богу пять раз в день, как и этот пожилой человек, стоящий на палубе судна у дальней оконечности Италии.

Или.

Или его останавливают перед посадкой на корабль незнакомые люди из Эдинбурга, они говорят, что им нужно всего лишь поговорить с ним наедине, прежде чем он уедет. Он подчиняется, предполагая, что они связаны с мистером Леверетом. И Мэтью Тэтчер никогда не ступает на борт корабля.

Спроецированные на нечто вроде экрана, или на сцену (что-то непостижимо отличное от сцены), или в виде текста на невообразимой странице, все эти возможности играют и видоизменяются, а затем воспроизводятся снова и снова, образуя бесконечность совершенного и полного знания.

Махмуд Эззедин получает от своего Создателя, на протяжении вечности размышлений, всеобъемлющую перспективу, которая позволяет понять каждый момент и каждый побудительный импульс его жизни, каждый совершенный им выбор и каждый вздох, изучить их со всех мыслимых ракурсов. На свитке или пленке, на сотканном полотне или в луче проектора, выходящими из-под пера или начертанными золотыми письменами на стенах своего сердца — Махмуд Эззедин видит все свои поступки, хорошие, плохие и необдуманные, изображенными в таких мельчайших подробностях, с таким пониманием и сочувствием, что любая попытка отделить добродетель от греха, следствие от намерения может привести лишь к возникновению двух равных и совершенных бесконечностей.

В раю (Джафер бин Ибрагим пусть и не до конца, но постиг его истинную суть) Махмуд Эззедин проживает все бесконечные жизни, которые ему не удалось прожить на самом деле: вот он не уезжает из Константинополя в Англию, вот позволяет Якову Шотландскому умереть, вот возвращается вместе с посольством и в суде сражается с обвиняющим его ревнивцем Джафером бин Ибрагимом, а вот он в детстве так и не покинул Бейрут, состарился там в одиночестве. Все эти видения и прочие возможности дарует Махмуду Эззедину любящий его Бог.