Всё это случилось сравнительно недавно. В прошлом или, может, позапрошлом году. В наши, так сказать, дни. Я узнал об этой истории от одного своего знакомого, а он, в свою очередь, услышал ее из уст своего давнего приятеля, имеющего какое-то достаточно близкое отношение к милиции и к органам следствия. Сам он ничем подобным, насколько я понял, не занимается, и то ли преподает в школе милиции, то ли работает в одной из обслуживающих их ведомство лабораторий – что-то в этом духе, – а посему имеет многочисленные знакомства среди тех, кто непосредственно расследует всякие уголовные преступления. Вот таким длинным извилистым путем дошла до меня эта любопытная история, так и просившаяся, чтобы ее запечатлели на бумаге.

Читатель, знакомый с моими предыдущими детективами, может ожидать, что автор пойдет по уже накатанному пути и сделает услышанный им случай сюжетной основой для пухлого детективного романа. Сразу скажу: ничего этого не будет. Начиная свое повествование, я предполагаю написать рассказ (ну, может, небольшую повестушку) на криминальную тему и вовсе не замахиваюсь на детективный роман. И у такого моего решения помимо свойственной мне неприязни к длительному ежедневному труду (а я на собственном опыте убедился, что сочинение романа требует значительного труда и немалой усидчивости – одним полетом фантазии здесь не обойтись) есть и объективные причины.

Во-первых, детективность попавшего в мои руки сюжета вызывает определенные сомнения. История эта, конечно, запутанная и бестолковая, но загадочной и даже абсурдной ее можно назвать лишь в самом конце, когда она сумела озадачить даже много повидавших и ко всему привычных милиционеров, занимавшихся расследованием гибели ее главного героя. А до того никаких обстоятельств, требовавших вмешательства Великого сыщика, в ней не просматривалось. Он в это дело и не вмешивался. Без него всё обошлось, и разумный смысл в поведении действующих лиц обнаружился сам собой при известии о некотором скрытом до тех пор факте. И лишь после этого луча истины, осветившего события с неожиданной стороны, история обрела свою литературную завершенность. Однако я не вполне уверен, что подобный сюжет можно назвать детективным.

Во-вторых, я вряд ли смог бы построить на нем полноценный роман, слишком уж я далек от того, о чем повествует рассказанная мне история. Описываемые события происходили в отдаленных от нас краях – в одном из крупных городов на Волге. Что-то вроде Нижнего Новгорода или, может, Волгограда[1], Самары. Но дело, разумеется, не в этом. Главное в том, что я совершенно не знаком со средой, в которой разыгрывались события. Стороной прошла мимо меня вся эта стре­мительно возникшая и пышно расцветшая vita nuova, якобы буржуазная, а на поверку представляющая собой противоестественный, казалось бы, сплав богемно-уголовной тусовки и партийно-хозяйственного актива советского образца. Нигде и ни в чем я, слава богу, не сталкивался лицом к лицу с этими самыми новыми русскими. Мне совершенно непонятны ни их нравы и развлечения, ни мотивы их поведения, ни они сами, среди которых я не в состоянии отличить секретного агента от поп-звезды, и бывшего секретаря горкома от криминального авторитета или православного публициста – все в малиновых пиджаках и в золотых цепях, согласно господствующей в их кругу моде. Чужая, далекая от меня жизнь. Ничего я в ней не знаю, не ориентируюсь в ней, и у меня нет ни малейшего желания в этом разбираться. А потому моя попытка написать об этих людях роман, как-никак предполагающий более или менее живописные картинки, детали, подробности быта, характерные словечки, неминуемо привела бы к появлению в тексте разнообразных ляпсусов и к отсутствию у автора уверенности в том, что он пишет. Очевидно, что мне не стоит и браться за роман, основанный на таком материале. До меня дошла лишь сюжетная канва этой – наверняка, богатой разнообразными оттенками и яркими красками – истории. Вот ее-то я и постараюсь изложить в своем рассказе, обращая внимание, в основном, на логику событий и сознательно жертвуя полнотой их описания.

На этом я заканчиваю свое – мне кажется, не лишнее здесь – вступление и могу переходить к делу.

В истории, какую я хочу рассказать, два действующих лица – Она и Он. Все остальные – не более чем статисты, исполняющие эпизодические роли, на них можно было бы пригласить кого угодно. Нет ни ее подруг, ни его приятелей или хотя бы собутыльников или каких-то друзей детства. Ни одним словом не упоминаются родственники главных героев[2]. А ведь должны же были они существовать в реальности. Вероятно, и существовали. Но в рассказанной мне истории им и прочим друзьям и знакомым не уделено ни малейшего внимания – ее участниками они не стали. В действие были вовлечены лишь два этих центральных персонажа, и только на их взаимоотношениях и происходящих с ними событиях концентрируется весь интерес.

При том речь вовсе не пойдет об одном из вариантов любовной истории. Здесь не найти ничего похожего ни на «Дикую собаку динго», ни на «Бэлу» или «Гранатовый браслет», ни даже на «Леди Макбет Мценского уезда» (история-то, как я уже говорил, криминальная). Вполне возможно, что у наших героев и были некие романические чувства друг к другу. Учитывая, что уже много лет они были связаны, как раньше выражались, узами брака, нетрудно предположить, что какая-нибудь любовная история – счастливая, печальная, а может, и сопряженная с африканскими страстями и сладострастными восторгами – имела здесь место. Если и не в описываемый период их жизни, то в их прошлом. Однако наша история совершенно не интересуется этой стороной дела. Какие там были чувства? И были ли они вообще? Об этом мне ничего не известно. Да и не важно всё это.

Тем не менее, кое-что сказать об этих героях необходимо. Осветить, так сказать, предысторию описываемых событий, чтобы смысл их был сразу же понятен читателю. Так как душевные побуждения и мужа, и жены, их чувства и мечты остались вне поля зрения рассказчиков, я поневоле вынужден ограничиться лишь бытовой стороной их жизни, видимой окружающим, и кратко описать их социально-экономический статус (если уместно использовать здесь это выражение, редко попадающее в художественную литературу). Сначала я – по возможности кратко – опишу героиню, принимая во внимание, что почти всё последующее повествование будет связано с ней и её поступками. А затем чуть более пространно опишу ее мужа. Такой дифференцированный подход к главным действующим лицам вполне, по-моему, оправдан, если учесть, что практически всё, касающееся нашего героя, относится к предыстории событий, в то время как в самой истории он играет роль покойника, и, следовательно, от него не приходится ожидать каких-либо значимых действий.

Замуж наша героиня вышла незадолго до окончания пединститута, и, приняв при регистрации фамилию мужа, из Ани Коломойской превратилась в Анну Владимировну Чебакову. Ни юная Аня, ни Анна Владимировна, видимо, не блистали какой-то особенной красотой, но люди, встречавшиеся с ней в более зрелом ее возрасте, говорили о ней, как о женщине с приятной внешностью, способной задержать на себе мужское внимание, и с ровной, благожелательной манерой общения. Был ли ее будущий муж очарован ею или всё происходило как-то иначе, сказать невозможно, но как бы то ни было, он остановил свой выбор на ней и предложил ей руку и сердце. Вновь образованная ячейка общества была самой обыкновенной советской семьей, и навряд ли кто-то, глядя со стороны, мог бы заметить в этой семейной паре нечто особенное и выбивающееся из привычного ряда. Жена работала в школе – преподавала то ли иностранные языки, то ли русский и литературу, – муж, за несколько лет до того окончивший какой-то технический вуз, тоже где-то трудился на инженерной должности. Их семейные доходы, если даже и несколько превышали среднестатистический уровень подобных молодых семей, то всё же не настолько, чтобы бросаться в глаза и чтобы стоило об этом специально упоминать. Всё как у всех.

Но к началу девяностых, то есть в те бурные годы, которые вошли в историю под именем «перестройки», положение этой семейной пары (детей у них, насколько я понял, не было) быстро и радикально изменилось. Он – Анин муж, Виктор Чебаков (его отчество осталось для меня неизвестным) – в считанные годы из рядового совслужащего (ИТР, так сказать) превратился в бизнесмена новейшей формации. Какой-то кооператив при конторе, в которой он до того протирал штаны, затем один из первых в городе видеосалонов (пусть за этой вывеской скрывалась всего лишь каморка, вмещающая десяток зрителей, но денежки-то потекли), потом пара ларьков на барахолке (это уже после девяносто первого) – шаг за шагом, и вот уже совсем другой социальный статус. Не наемный работник, прозябающий на скудном государственном жалованье, а один из хозяев жизни, буржуй, советский Мистер Твистер. Конечно, не надо преувеличивать – владельцем заводов, газет, пароходов он в одночасье не стал, как некоторые его современники и соотечественники (для этого надо было стартовать с другого уровня), но на фоне подавляющего большинства своих бывших сослуживцев, перебивающихся с хлеба на квас и не знающих, куда им теперь приткнуться, он выглядел уже весьма значительной персоной и вовсе не собирался останавливаться на достигнутом.

Жена его, правда, первые годы как была, так и оставалась рядовой учительницей, но это уже просто по инерции. Её зарплату, которую и платили-то нерегулярно, муж мог в любой момент вытащить из своего бумажника (а мог и две, и три, если бы потребовалось!), так что экономическая необходимость в ее учительских трудах напрочь отпала – никакого влияния на семейный бюджет они уже не имели. А посему, когда они переехали из своей однокомнатной квартирки в задрипанном микрорайоне в роскошные – иначе не скажешь (высокие потолки, огромные прихожая и кухня, евроремонт и так далее) – четырехкомнатные хоромы на одной из центральных улиц и ездить на работу Анне Владимировне стало слишком далеко, она уволилась из своей школы и ни в какую другую устраиваться не стала. И муж давно склонял ее к этому, да и она, по-видимому, не слишком отстаивала свое право на труд.

Я думаю, читателю ясно, что никто мне ничего подобного не рассказывал, и это я сам – по своей привычке – пытаюсь домысливать, примеряя себя на место героини. И мне кажется, я более или менее понимаю мотивы ее поведения. И до того обычная советская школа по царящей в ней атмосфере неуклонно приближалась к дурдому, а в те годы и вовсе покатилась вниз по лестнице, ведущей вниз. Общество окончательно убедилось, что образование ничего существенного не дает в борьбе за материальное благополучие и что, даже если ты, в конце концов, станешь профессором (высшая степень образованности в обыденном понимании), то это вовсе не гарантирует тебе прожиточный минимум. Не в этом, оказывается, счастье! И дети – чуткий барометр социальных настроений – восприняли этот тезис как руководство к действию (тем более, что он идеально совпадал с их испокон веку существовавшим нежеланием делать уроки и вообще открывать скучные учебники). Если кто пом­нит, согласно социологическим опросам школь­ников, чуть ли не половина подростков в те годы собирались в будущем стать бандитами и валютными проститутками и на этом пути завоевать себе место под солнцем. Не надо, конечно, слишком уж доверять всем этим внезапно расплодившимся «социологам» и раздувающим такие темы журналистам (многие из них и сами-то недалеко ушли от упомянутого идеала), но то, что подобная общественная тенденция существовала, отрицать не приходится. Вот и рассказывай таким детям про Чацкого с товарищем Нетте или про склонение количест­вен­ных числительных! А потому естественно пред­положить, что потерявшая необходимость ежедневно ходить на работу учительница вполне могла махнуть рукой на это дело, разочаровавшись в избранной ею профессии (если, разумеется, она когда-то считала преподавание своим призванием).

Как бы то ни было, к началу нашей истории Анна Владимировна уже несколько лет нигде не работала и пребывала в статусе «домохозяйки» (воспользуюсь этим откровенно совковым термином, поскольку не знаю, как принято сегодня именовать жен успешных бизнесменов). Она уже, надо полагать, достаточно освоилась в этой новой для нее реальности. Привыкла к сытой, обеспеченной жизни, к покупкам нарядов и украшений, к ужинам в модных ресторанах, к посещениям всяких там бутиков, косметических салонов, концертов с приезжими знаменитостями и к прочим – совершенно неизвестным мне – радостям жизни женщины, имеющей богатого и не страдающего излишней скаредностью мужа. Будем считать, что такая жизнь ее вполне устраивала и ничего другого она от нее не ожидала. Выпал ей в жизненной игре счастливый номер, вот она и пользовалась теми благами, которые принесло ей удачное замужество.

Теперь я должен более подробно охарактеризовать, насколько смогу, второе действующее лицо рассказываемой истории – Виктора Чебакова – будущего покойника, вокруг которого и оказалась заверчена вся интрига. По имени-отчеству к нашему герою обращались, видимо, только его подчиненные и какие-нибудь официальные лица или случайные знакомые, а в более тесном кругу друзей и недругов, в котором он вращался, Виктор был известен под кличкой «Пескарь» (или, как вариант, «Витя-Пескарь»). Прозвище это приклеилось к нему в некие незапамятные времена, когда о его будущей бизнес-карьере не было еще и речи, но сохранилось до его последних дней. За глаза его никто иначе и не называл. Во всяком случае, до меня эта история дошла как примечательное описание не столько жизни, сколько смерти Вити-Пескаря. Можно только догадываться, почему он стал «Пескарем»? Казалось бы, ему естественней было бы называться «Че­баком», но давние Витины приятели, давшие ему это прозвище, решили по-своему. Вероятно, определенную роль в этом сыграли как его внешний вид (мордастенький такой, с некоторой – заметной уже в юности – округлостью форм), так и его живость, юркость, скорее присущие именно этой рыбке, чем более плоскому, инертному и вялому на вид чебаку.

К моменту своей первой смерти Пескарь уже сильно раскрутился, даже если сравнивать не с застойными временами, а с теми первыми годами, когда они переехали в новую квартиру. Он был уже хозяином довольно крупного магазина, в котором продавались ставшие обыден­ностью компьютеры, видео- и оргтехника, а также единоличным владельцем парфюмерно­го и занимавшего почти весь нижний этаж большого здания магазина хозтоваров, по-прежнему носившего «старорежимное» название 1000 ме­лочей. Продолжали функционировать (даже увеличившись в числе) и появившиеся в начале его бурной карьеры ларьки, торговавшие всякой «мягкой рухлядью»: от вьетнамских маек и неясного происхождения пуховиков до шикарных кожаных курток, дубленок и норковых шуб. При этом его торговые точки ориентировались теперь не столько на розницу, сколько на мелкий опт, снабжая своим товаром приезжавших в город коммерсантов из области. Ясно, что в этом конгломерате предприятий крутились уже серьезные деньги, по сравнению с которыми расходы на жизнь, на ежедневные потребности и прихоти, включая развлечения начинавшей входить во вкус Витиной жены, составляли лишь незначительную долю контролируемых Пескарем капиталов. Но самой известной частью всей этой «микроимперии» был ресторан «Три пескаря», с вывески которого посетителям приветливо улыбались лиса Алиса и кот Базилио, – этакая современная харчевня, не поражающая размахом, но довольно популярная среди окрестного жулья, чиновников средней руки и прочих баловней судьбы, имевших возможность обедать, ужинать и праздновать свои юбилеи и деловые успехи в такого рода заведениях. Наверное, доходы с этого ресторанчика не делали погоды в общем обороте принадлежащих Пескарю коммерческих предприятий, но это была его, так сказать, визитная карточка. Всякий человек со стороны, поинтересовавшийся: кто это такой – Чебаков? – неминуемо получил бы ответ: ну этот, который «Три Пескаря». Здесь была Витина «штаб-квартира», здесь проще всего было его застать, здесь назначались деловые встречи, велись нескончаемые переговоры, улаживались конфликты, обсуждались всяческие «биз­нес-планы», передавались из рук в руки дипломаты с изрядными суммами, подписывались и тут же «вспрыскивались» контракты... А впрочем, не буду морочить читателю голову – я уже сознался, что ничего про эту жизнь не знаю и пишу о ней по канве, усвоенной из телевизионных передач. Однако ясно, что нечто подобное происходило и на самом деле.

Предвосхищая будущие события, чрезвычайно интересно было бы узнать, подоплеку столь стремительного взлета этого самого Пескаря. Из грязи, можно сказать... ну пусть не в князи, но в число каких-то купцов I гильдии или даже боярских детей, то есть в круг тех, кто уже достаточно близко соприкасается с настоящими князьями и боярами нашего времени. Он ведь уже и в мэрии имел каких-то влиятельных знакомых и даже туманно намекал на свои планы заняться политической деятельностью – в горсовет что ли собирался баллотироваться? То есть пер и раздувался прямо как на дрожжах. Вот и возникает вопрос: как ему это удавалось? Ну, активный, шустрый, в любую щель без мыла пролезет, но ведь таких молодцов полно в любой конторе и их на два порядка больше, чем хлебных мест, на которые они стремятся протолкаться. Конечно, Пескарь и до того как-то умел пристраиваться невдалеке от начальства. Он, видимо, не связывал своих планов на будущее с полученными в институте профессиональными знаниями (да и были ли они?), а больше напирал на общественную активность: всякие там смотры самодеятельности, спартакиады, ленинские зачеты, студенческие стройотряды и так далее. Сам он, ясное дело, не пел, не танцевал, с шестом не прыгал и, тем более, не махал топором на строительстве какого-нибудь откормочного цеха, но в организации всех этих комсомольско-молодежных инициатив и начинаний Витя был не последним человеком. Во всём он участвовал (хоть и не на первых ролях), что-то планировал, координировал, контролировал и готовил отчеты, мотался туда и сюда, так что за студенческие годы успел объездить полстраны. И при этом, естественно, всегда был на виду. Не только институтские проректоры и деканы хорошо знали этого студента, но и в комсомольских райкоме и горкоме он постоянно фигурировал в каких-то планах и отчетах. В президиумах он, пожалуй, сидел крайне редко, но вот чести пожать при знакомстве ручки тех, кто по праву занимает места в президиуме, удостаивался регулярно. Такой вот хорошо известный в советское время типаж. Достаточно было в рассказанной мне истории употребить словосочетание комсомольский деятель, чтобы я мог, не сомневаясь, вставить в известную с юных лет картинку никогда не виденного мною Пескаря. Можно предполагать, что и, попав на завод, он продолжал двигаться по намеченной и уже протоптанной дорожке, с присущей ему энергией участвуя в деятельности заводских общественных организаций.

Правда, из того, что нам известно, можно заключить, что его кипучая деятельность и способность быть на виду не приносили ему каких-то заметных дивидендов. Что-то он всё же, по-видимому, получил: и при распределении после защиты диплома он попал на крупный завод в областном центре (а не поехал, как многие, на Камчатку или в полюбившиеся мне Березники), и свою первую квартирку он получил как молодой специалист (а большинство имевших тот же статус так и осталось ни с чем). Но пробиться на хотя бы маленькую начальственную должность ему за все эти годы не удалось, и настоящая карта поперла к нему лишь с началом «перестройки». Правда, опять же можно сказать, что основными козырями, накопленными Пескарем за предшествующие го­ды, были его обширные знакомства на самых разных уровнях общественной пирамиды. Главным образом, в том самом слое «комсомольских активистов» и прочих молодых прохиндеев, на всё готовых, но при этом еще не обремененных наличием в биографии судимости по уголовному делу, которые и стали первичным массовым кадровым резервом при переходе на квазикапиталистические рельсы в нашей стране.

И всё-таки трудно отделаться от подозрения, что в истории восхождения Вити-Пескаря из грязи в купцы I гильдии, нам остаются не видны какие-то важные пружины. Уж очень быстро и гладко произошла эта метаморфоза. Так и подмывает предположить, что была у нашего героя некая, если не мохнатая лапа, то, по крайней мере, влиятельная ручонка, которая сообщила ему первоначальный импульс и придала достаточное для отрыва от земли (от грязи) ускорение, а затем на последующих этапах оберегала его от многочисленных опасностей. И в самом деле: не пристрелили Пескаря еще на подступах к строительству его «микроимперии» и не обобрали до нитки, размахивая утюгом и паяльником. В отличие от многих Витя счастливо избежал этой участи. И милиция им не заинтересовалась, а ведь ни для кого не секрет, что всякий наш бизнесмен (на любом уровне богатства) повинен, по меньшей мере, в отношении нескольких статей уго­ловного кодекса, не говоря уже о прочих строжайших инструкциях и предписаниях властных инстанций. Без нарушения этих записанных в законе и подзаконных актах норм (молчу уже о моральных нормах) никакая деятельность у нас просто невозможна – законы сочиняют опытные люди, и они всё заранее предусмотрели. Не протиснуться через эту сеть, ни за что не зацепившись, – и, если ты начал что-то делать, значит, ты уже на крючке. Можно брать любого и сажать его на какой тебе заблагорассудится срок. Но ведь не вмешивалась милиция в Витину карьеру и не тыкала носом в его мелкую (а может, и крупную – это как посмотреть!) уголовщину. И налоговая инспекция его особенно не прижимала, хотя, наверное, могла бы, если бы захотела. Избежал он – до поры, до времени – всех таких напастей. Видно, ворожил ему кто-то, обладающий серьезными возможностями в этом плане.

Ясно, что все такие вопросы можно снять одной фразой: Пескарю просто везло. Может ведь кому-то повезти, и не один раз, а несколько раз подряд в самых разных ситуациях? Может, конечно. С этим не поспоришь. Однако жизнь показывает, что если попристальней присмотреться к тем из «везунчиков», о ком мы можем хоть что-то узнать, то в большинстве случаев окажется, что «повезло» этому заинтересовавшему нас типу гораздо раньше, чем он попал в наше поле зрения. Он родился в нужном месте, в нужное время, и его папа (или мама, или дядя, или друг детства, или папа его жены – а часто и все они вместе) занимает в социальной структуре некую позицию, которая дает ему широкие возможности влиять на ход событий в какой-то сфере жизни[3]. Так у председателя Госконцерта (или как он там называется?) дочка, наверняка, обладает исключительным голосом, что обеспечило ее певческую карьеру и позволило стать солисткой популярной группы, претендующей на участие в конкурсе «Евровидения». Ну и так далее. (Всем нашим так называемым «социологам», «политологам» и всяким другим «бизнес-аналитикам», озабоченным долгосрочными экономическими прогнозами на основании данных Роскомстата и Международного банка развития и тому подобной ерундой, следовало бы в первую оче­редь детально выяснить, кто на ком женат и чем занимаются их дети, двоюродные братья, племянники и прочие родственники и свойственники, а также их однополчане и друзья по преферансу. После составления такой карты родственно-клановых связей истинная структура общества, в котором нам выпало жить, стала бы намного прозрачнее и логичнее). Однако про Пескаря ничего подобного не известно – его родителям, родственникам или однокашникам по школе и институту рассказчики не уделили ни малейшего внимания. Но, может, что-то здесь всё же было?

Мой знакомый, непосредственно переска­зав­ший мне занятную историю упадка и разрушения Пескаревой империи и последовавших за этим событий, предполагал, что еще со студенческих лет Витя (попавшись, вероятно, на каком-то прегрешении, грозившем исключением из комсомола и из вуза) был завербован КГБ. Или – как вариант – имел близкого родственника, тесно сотрудничавшего с этой организацией. В таких рассуждениях, безусловно, есть свой резон. Можно не сомневаться – это ведь видно невооруженным взглядом, – что почти все деятели, всплывшие на поверхность в ранние перестроечные годы, были ставленниками этой очень скупо рекламирующей свою деятельность «конторы», да и вся пресловутая «перестройка» подготавливалась в ее недрах и шла под ее контролем. И сам Михаил Сергеевич ориентировался в своей партийной карьере на Андропова, входя в его ближайшее окружение, и те, кого он потом, став генсеком, тащил на самый верх, были из той же самой команды. Неудивительно, что получивший такую закалку наш первый демократически избранный президент, всей душой приверженный общеевропейским ценностям и правам человека, при случае не пренебрегал и саперными лопатками в качестве средства переубеждения еще не доросшей до этих ценностей публики. Точно такими же гуманистами и демократами были и его ближайшие сподвижники, вытащенные им на высшие посты государственной власти, а затем возглавившие ГКЧП. Ну и по нисходящей: практически все известные глашатаи и прорабы перестройки были детьми и внуками командиров чоновских отрядов, зарубежных спецкоров «Комсомольской правды», ТАСС и АПН или тех неизвестных широкой публике трудяг, что несли свою нелегкую службу в советских посольствах и торгпредствах, всяких там Комитетах защиты мира, организациях ЮНЕСКО, Институтах США и Канады, Комитетах по делам печати... и так далее и тому подобное. Несть числа таким конторам и конторкам (что и созданы-то, главным образом, для трудоустройства этих детей и внуков, размножающихся без сталинских отстрелов в геометрической прогрессии), уже сама принадлежность к которым свидетельствует об истинном роде занятий индивида с не меньшей достоверностью, нежели предъявленное служебное удостоверение в темно-вишневых корочках. Бесчисленное множество таких «детей юристов», окончивших МГИМО, Академию внешней тор­говли или Институт восточных языков и тому подобные вузы, ринулись в открытые Горби и его командой шлюзы и создавали «политические партии», выступали в советах всех уровней, вещали с экранов о новом мышлении и возвращении к светлым идеалам русского предпринимательства. Однако их активность вовсе не ограничивалась созданием такого идеологического прикрытия происходящей социальной трансформации. Аналогичные процессы шли и в малозаметной для рядового гражданина экономической сфере. Передача власти и финансовых рычагов управления от замшелых партийных чинуш той руководимой кураторами из КГБ новой поросли, о которой идет речь, шла полным ходом. Так что первыми легальными советскими «коммерсантами» становились не столько бывшие деляги и фарцовщики, сколько скромные завлабы, кэвээнщики, активисты «комсомольского прожектора» и тому подобные выходцы из народной гущи, давно сотрудничавшие с могущественной организацией, которая, вырвавшись из-под партийного контроля, претендовала на первое место в новой структуре государственной власти. Почему бы и не предположить, что обсуждаемый нами Пескарь так же, как и многие его соратники по комсомольской деятельности, воспользовался давними связями и, ввязавшись в опасные авантюры, был незримо опекаем людьми в погонах, которые направляли и контролировали всю его «коммерцию»? Это хорошо объяснило бы его удивительную везучесть.

Вполне возможно, что так оно и было. Но есть, однако, и существенный факт, плохо вписывающийся в доморощенную конспирологию моего знакомого. Пескарь, вне всякого сомнения, был теснейшим образом связан с одной из городских криминальных группировок, возглавляемой местным уголовным авторитетом, известным под кличкой «Тимоша». Никто не говорил о близком приятельстве этого откровенного бандита, имевшего соответствующую родословную и личную биографию, с внешне вполне респектабельным и законопослушным Пескарем, ни разу не побывавшим под судом и следствием. Вероятно, они как-то контактировали между собой, но этих отношений не афишировали. Тем не менее, тот факт, что братки из Тимошиной ОПГ облюбовали в качестве места своих постоянных встреч и дружеских застолий уже упомянутую харчевню Три пескаря – днем там мог столоваться кто угодно, но попозже вечером, туда не стоило соваться посторонним, все столики были заранее «заказаны» для своих, – неопровержимо свидетельствовал о существовании каких-то серьезных соглашений между этими высокими договаривающимися сторонами. Но еще более важным подтверждением альянса «Пескарь-Тимоша» служило то, – хорошо известное компетентным органам – обстоятельство, что почти все крупные Пескаревы сделки обеспечивались кредитами Волго-Камского инвестиционного банка, в котором Тимошины подельники были главными акционерами и распорядителями финансовых операций. Ясно, что взаимоотношения упомянутых сторон далеко выходили за рамки обычного «крышевания» и основывались на неких совместных деловых проектах. Что-то они, по-видимому, совместными усилиями «от­мывали», «отжимали» и проворачивали. Возможно ли, чтобы стоявшие за плечами Пескаря чекисты смотрели сквозь пальцы на его заведомо противозаконные махинации в сговоре с матерыми уголовниками и даже поощряли такую «коммерцию»? У меня нет уверенного ответа на такой вопрос, но мой пресловутый знакомый, выслушав мои сомнения, просто отмахнулся от таких аргументов, сказав: «Ну и что? Может, у Тимоши был тот же самый куратор, что и у Пескаря?»

Откуда я могу знать, возможно ли это или вовсе невероятно? Всё, что я слышу и вижу в последние десять лет, не дает мне ни малейшей возможности разобраться в происходящем, да и острого желания выяснить подоплеку этой жизни у меня не возникает. Как я уже говорил, что чекисты, что воры в законе, что православные иерархи, что звезды эстрады – все они настолько далеки от меня и настолько чужды – словно жители каких-то далеких африканских стран – моим обыденным понятиям, что делать о них какие бы то ни было предположения, я не решаюсь. Что в их среде возможно, а что совершенно непредставимо? Бог их ведает!

Но вот в чем я совершенно уверен – так это в том, что читатель уже потерял терпение и клянет мою всегдашнюю склонность к длинным отступлениям и разглагольствованиям на отвлеченные темы. Дескать, автор опять, забыв про свое повествование, на протяжении трех страниц предается рассуждениям и предположениям, не имеющим прямого отношения к рассказываемой истории. Не стану оправдываться – недостатки и слабости своей литературной манеры я вижу не хуже любого читателя. Но в данном случае, я считаю, нужно принять во внимание жанровую специфику сей повести. Если бы речь шла о детективе, можно было бы не заботиться слишком о правдоподобии описываемых событий и не обосновывать всеми возможными способами реалистичность восхождения Пескаря к желанному уровню богатства. Читатели детективов привыкли к различного рода отклонениям от привычного хода событий, наблюдаемого в повседневной жизни, их не удивишь чудаковатыми персонажами или экзотическими мотивами их поведения – всё это благодушно списывается на присущие жанру условности, облегчающие писателям сочинение эффектных загадок. Пусть в жизни такое и не встречается, но зато какой замечательный сюжет удалось построить автору, воспользовавшись этим малозначимым отступлением от строгого следования суровой правде жизни. Однако наша повесть построена иначе, чем стандартный детектив, и представляет собой нечто, заслуживающее, как мне кажется, названия «история из жизни». То есть повесть, сугубо реалистическая по своему сюжету, хотя и выделяющаяся на унылом фоне нашего каждодневного существования благодаря редкому стечению необычных обстоятельств. А посему мне крайне не хотелось бы, чтобы история покойного Пескаря и его безутешной супруги, воспринималась читателем как красивая сказка: был, дескать, такой премудрый Пескарь, которому попала в руки золотая рыбка, сделавшая его чуть ли не вельможей, но потом что-то пошло не так, и сам Пескарь бесславно сгинул, а жена его возвратилась в свою старую хату с разбитой стиральной машиной. И я, соответственно, стараюсь подстелить в скользких местах соломки, чтобы избежать такого впечатления от рассказываемой истории. Это после знакомства с историей Али-бабы и сорока разбойников было бы глупо задаваться вопросом: А как отреагировали окружающие на неожиданное появление богатства у бывшего бедняка, промышлявшего заготовкой дров? Не заинтересовался ли этим фактом какой-нибудь арабский криминальный авторитет и не дошли ли слухи о нем до жадных приспешников султана? Сказка выносит всю такую прозу жизни за скобки, предполагая, что и ее слушатели сделают то же самое. Но я, как автор, взявшись за «историю из жизни», лишен такой возможности и вынужден какими-то способами обосновывать описываемые события, не забывая о той реальности, в которой действуют герои. Насколько мне это удалось – судить читателю, но я приложил все старания, чтобы наилучшим образом выполнить поставленную перед собой задачу.

Теперь я могу покончить с затянувшимся отступлением от непосредственного изложения событий и рассказать о той сделке века, которая – по замыслу – должна была принести феноменальные барыши и означать очередной взлет Пескаря с вознесением его на следующую ступеньку социальной пирамиды, но на деле привела этого везучего до тех пор пройдоху к печальному финалу.

В один прекрасный осенний день Пескарь, видимо, давно готовившийся к этому рывку, занял, у кого только смог, кучу денег, взял кредит на колоссальную по его меркам сумму в родном (читай Тимошином) Волго-Камском банке, оформил какие требовалось бумаги, набил наличкой уже не дипломат, а прямо-таки большую спортивную сумку (на неизбежные расходы, которые невозможно оплатить по безналичному расчету) и под охраной двух особо доверенных мордоворотов отбыл куда-то в Прибалтику. Через неделю он вернулся в сопровождении огромной транспортной фуры, доверху набитой компьютерами новейших моделей и разнообразными приладами к ним. Товар был выгружен в специально арендованный для этой цели склад, охраняемый какими-то крутыми профессионалами. А уже на другой день некие люди, предъявив подписанные Пескарем контракты и другие необходимые документы с подписями и печатями, резво сгрузили все коробки в свои транспортные средства и уехали в неком – только им известном – направлении. След их растаял, и никто, похоже, даже не пытался его всерьез разыскивать. Дело было сделано ловко, оперативно, аккуратно – комар носа не подточит.

История умалчивает, побледнел ли или наоборот побагровел Пескарь, узнавший о происшествии, и хватался ли он рукой за сердце или, жутко матерясь, брызгал слюной и топал ногами, но какая-то реакция с его стороны, безусловно, была – не мог он хладнокровно выслушать такое известие. Он уверял, что предъявленные налетчиками документы поддельные, и ничего подобного он не подписывал. Но имело ли это теперь значение? Заявление в милицию о краже Пескарь подал, и, вероятно, было заведено соответствующее уголовное дело, но ни заявитель, ни принявшие от него заявление не связывали с этим делом никаких надежд на будущее. Ищи ветра в поле. Тем не менее, получивший сокрушительный удар Пес­карь, лишившийся в течение какого-то часа основной части своих капиталов, не впал в апатию и не наложил на себя руки, а в течение нескольких дней пытался что-то выяснить и как-то разрешить ситуацию с наименьшим ущербом для себя. Жена потом рассказывала следователю, что в эти три или четыре дня Виктор приходил домой очень поздно, весь измотанный и неразговорчивый, и, хлопнув полстакана водки, тут же валился спать, а рано утром опять куда-то уезжал – и опять до поздней ночи. Ей он ничего толком не объяснял, и кое-какие обрывки информации доходили до нее через знакомых – таких же «домохозяек», которые что-то слышали о Пескаревых проблемах от своих супругов, занимавшихся теми же делишками, что и ее муж.

По сведениям, полученным позднее, Пескарь подозревал в организации всей проделки с его компьютерами Тимошу и его шайку – во всяком случае, такие мысли он высказывал в кругу своих ближайших сотрудников. И действительно, такое предположение напрашивалось само собой. Именно тесно сотрудничавшим с ним бандитам было проще всего провернуть такое дело: они были в курсе всех деталей компьютерной сделки и легко могли оформить нужные бумажки, заранее зная, что, где и когда будет происходить. Соблазн прикарманить весь барыш от продажи ценного товара, забрать за долги перед банком все Пескаревские магазины, да еще оставив при этом ограбленного Пескаря в неоплатном долгу, был слишком велик, чтобы не придти в голову прожженным жуликам. Когда появляется возможность рывком перетянуть всё одеяло на себя, любые прошлые договоренности между партнерами легко теряют свою прочность, если за ними не стоит некая внешняя сила. С другой стороны, Тимоша и его дружки до самого последнего момента в этой истории продолжали утверждать, что за пресловутым «грабежом» стоял сам Пескарь, заранее спланировавший от начала до конца всю компьютерную аферу. На сторонний взгляд, их подозрения звучат даже более убедительно, чем Пескаревы обвинения своих блатных партнеров. Дескать, Пескарь, сволочь этакая, решил всех надуть, набрал долгов и таким образом превратил в товар основную часть своих капиталов, после чего сам же умыкнул ком­пьютеры (то есть продал их какому-то стороннему покупателю, а полученные денюжки перевел на какие-то лишь ему известные счета за рубежом) и теперь он – по всем документам – банкрот и взятки с него гладки. Но зря он надеется, что ему это сойдет с рук – не на тех напал. У нас свои методы взыскания долгов: отдаст всё до копеечки и будет еще рад, что остался в живых, – пусть покукует, гад, на инвалидскую пенсию.

Как там на самом деле было, до конца осталось невыясненным. Ясно только одно: огромные – по меркам описываемой среды – деньги (стоимость всей партии компьютеров) исчезли и больше на поверхности не появлялись. Кто их прибрал к рукам? Пескарь? Тимоша? Если считать, что подозрения партнеров относитель­но друг друга были не беспочвенны и один из них оставил другого в дураках. И помогал ли им кто-то провернуть всё это дело, требующее участия неких исполнителей со стороны? Если у них, действительно, был куратор (я сам начинаю как-то склоняться к этой версии), то на чьей стороне он выступил – а, может, он сам и возглавил организацию всей аферы? Хотя, конечно, он мог ничего и не знать про планы своих подопечных – ушли они из-под его контроля.

В то же время, нет серьезных оснований совсем отбрасывать тот вариант событий, в котором фура компьютеров была экспроприирована какими-то лихими ребятами со стороны, выехавшими, так сказать, в этот город на гастроли. Разведка донесла – прибыли, изъяли желаемое – и были таковы. Больше они в этой истории не появятся. Думать об этом и строить всякие предположения можно сколько угодно, но окончательного решения нет и не предвидится. Могло быть так, но могло – и этак. Не исключаю, что у милиции, которая, в конечном итоге, серьезно занималась расследованием обстоятельств смерти нашего героя, были и некие – не дошедшие до меня – дополнительные данные на этот счет. Но осведомленные об этих подробностях милиционеры, передавая из уст в уста занятную историю, даже в своей среде о них умалчивали. Да и понятно – чем меньше знаешь, тем спишь спокойнее.

Однако нам не стоит особенно сожалеть по этому поводу, потому что тот давний криминальный эпизод с хищением компьютеров – лишь присказка, только описание фона, на котором разворачивалась наша история из жизни. Прологом к нашей истории стало исчезновение Пескаря. Дня через три после пресловутого «грабежа» Виктор уехал, как и до того, рано утром, и, как всегда, было неизвестно, куда. По делам! – вот и весь сказ. Правда, пообещал, что в этот раз постарается вернуться пораньше. По словам жены, он даже невнятно намекнул, что, может быть, они куда-нибудь выберутся вечером. Но именно в этот вечер он не пришел. Ни пораньше, ни попозднее, и даже с утра дома он не появился. Нельзя сказать, что это можно было назвать незаурядным случаем, – хотя и не часто, но всё же случалось, что Пескарь возвращался домой лишь к исходу следующего дня и отговаривался какими-то очень срочными делами. Однако, учитывая то, что ей стало известно в предыдущие дни, Анна Владимировна умеренно обеспокоилась: Куда пропал-то? Мог бы и позвонить. Напрасно прождав мужа еще сутки, она попыталась разыскать Пескаря по телефону, хотя это было совершенно не принято в их семейной жизни – муж считал, что семья и работа не должны пересекаться, и она привыкла не лезть, куда ей не положено: придет и сам расскажет всё, что ей следует знать. Но сейчас ситуация явно вышла из обыденных рамок, и просто сидеть и ждать она уже не могла. Однако там, где он мог быть и где могли знать о его местонахождении, ничего утешительного и определенного выяснить ей не удалось. Пескаревы служащие сами были в недоумении и тревоге. Хозяин уже два дня не давал о себе знать, а слухи о его грядущем (или уже свершившемся?) крахе и его остром конфликте с Тимошей были в полном разгаре. Они сами пытались выведать у Анны Владимировны хотя бы крохи информации о текущем положении. Что им делать и куда им плыть, и даже кто у них теперь хозяин: по-прежнему Пескарь или уже кто-то другой? Естественно, подобные вопросы вселяли неуверенность и не давали им спокойно работать. Но что она могла им сказать, когда и сама не знала, что ей делать и на что надеяться.

На следующий день потерявшая покой женщина отправилась – скрепя сердце и опасаясь резкого недовольства супруга после его возвращения из неожиданной отлучки – в райотдел милиции и подала официальное заявление о пропаже мужа. Разговаривали с ней сочувственно, заявление приняли и посоветовали не отчаиваться: будем искать. Но не слишком обнадеживали – по-видимому, в милиции знали о ситуации, сложившейся вокруг микроимперии Трех пескарей и ее хозяина, даже больше, чем никогда не вникавшая в деловые вопросы жена пропавшего. По крайней мере, ей неофициально сообщили, что последним, кто видел Пескаря (или точнее, кто сообщил, что его видел) был его шофер. Утром он привез хозяина к подъезду Волго-Камского банка, тот вышел и велел шоферу его не дожидаться – машина ему, дескать, сегодня не понадобится. Зашел ли Пескарь в банк и виделся ли там с кем-то, пока что было не известно. Забегая вперед, ска­жу, что так оно и осталось в дальнейшем: след Пескаря обрывался у ступенек этого самого банка, и с тех пор его никто не видел или не захотел сообщить об этом.

Опять же, чтобы не связывать себя точной хронологией событий – она здесь совершенно не нужна, в двух словах изложу результаты поисков Пескаря милицией. Ясно, что милиционеры не слишком уж старались разыскать пропавшего – носом землю не рыли. Да и вообще, такие заявления о пропаже взрослого человека не вызывают обычно всплеска милицейской активности. Тем не менее, кое-какие действия были предприняты, но к положительным результатам они не привели. В моргах и больницах пропавший не числился, опросы его сотрудников и знакомых ничего существенного не дали, никто из милицейских информаторов в уголовной среде и городских деловых кругах не мог сообщить ничего интересного, если не считать таковым слухи о том, что Тимошины друганы не теряют надежды отыскать своего бывшего партнера и посчитаться с ним. Ничего не добавили к имевшимся сведениям и беседы с работниками Волго-Камского банка – никто Пескаря в означенный день не видел, да и вообще, они с трудом вспоминали, о ком идет речь. Что тут скажешь? Создавалось впечатление, что Пескарь, выйдя из машины и дождавшись, когда она уедет, незамедлительно провалился сквозь землю.

На старания найти пропажу отрицательно влияли и те простейшие соображения, которые не могли не прийти в голову милиционерам, занимавшимся этим делом. Исходно было ясно, что возможные объяснения внезапного исчезновения Виктора Чебакова почти на сто процентов исчерпываются двумя вариантами развития событий. Либо сам Пескарь решил смыться, оставив с носом своих подельников и кредиторов, либо Тимошины бойцы, не создавая излишнего шума, изъяли из обращения своего бывшего бизнес-партнера. В первом случае можно было предполагать, что Пескарь заранее спланировал всю аферу и смылся, захватив солидный куш. Но точно также могло быть, что, став жертвой чужой аферы, он поспешил убраться подальше, не без оснований опасаясь Тимошиных костоломов, которые могли в любой момент перейти от высказываемых сквозь зубы угроз к активным действиям и уже готовят требующиеся для этого электронагревательные приборы. Как бы то ни было, решив исчезнуть, Пескарь, наверняка, тщательно подготовился к этому шагу и сделал всё, чтобы не оставить за собой ни малейших следов. Человек он был здравый и неглупый, и бесполезно было ожидать от него грубой, выводящей на след ошибки. Столь же ничтожные шансы на успех розысков оставлял милиционерам и второй вариант: Тимоша и его братки – бандюги опытные, профессионалы своего рода, и если это они прихватили Пескаря, то искать место, где они его, в конечном итоге, закопали, только терять время. Ничего найти не удастся, и никто не проронит об этом ни слова. Исходя из такого взгляда на дело, милиция только «приглядывала» за женой исчезнувшего и двумя-тремя его ближайшими сподвижниками на тот случай, если он всё же жив, и попытается выйти на связь с кем-то из оставшихся в городе. А ничего не давшие более или менее активные розыски бы­ли прекращены недели через две после пропажи Пескаря.

Что касается Анны Владимировны, то в нашей истории нет ни малейшего намека, указывающего, какой именно версии исчезновения мужа она придерживалась в глубине души. Кто ж ее знает? Даже если она и делилась с кем-то своими мыслями и переживаниями, история об этом умалчивает. В милиции она упрямо утверждала – несмотря на все нажимы и хитрые подкопы расспрашивающих, – что пропавший исчез не по своей воле и что, если бы он собирался сбежать, то непременно поставил бы ее в известность о своих планах. Я своему мужу доверяла и доверяю, он не стал бы меня обманывать, – вот и всё, что удалось из нее выжать. Однако всякому ясно, что именно такой позиции и следовало ожидать от нее, если они с Пескарем обо всем заранее договорились. Так что... темна вода в облацех...

Но если о душевном состоянии нашей героини можно думать всё что угодно, то фактическая сторона ее жизни в тот период оказывается достаточно ясной. В ближайшее время обнаружилось, что Анна Владимировна уже не может считаться хорошо обеспеченной и даже богатой женщиной, которой нет необходимости трудиться ради ежедневного пропитания. Хотя по закону она являлась полноправной совладелицей всего имущества, принадлежащего ее мужу и приобретенного им за годы брака с ней (то есть всех предприятий, хозяином которых был Пескарь), быстро выяснилось, что брать ей под свое управление фактически нечего (и соответственно, никаких доходов не предвидится). Торговые точки на барахолке были проданы вместе со всем находящимся в них товаром. А магазины и ресторан пока еще числились в собственности прежнего хозяина, но на деле уже, можно сказать, ему не принадлежали, поскольку были обременены огромными долгами, о погашении которых не стоило и заводить речи. Перед поездкой за компьютерами Пескарь взял крупные займы под залог своих предприятий, и когда теперь оказалось, что возвратить занятые деньги в срок нет никакой возможности, кредиторы уже запустили процесс передачи им в собственность объектов, которые служили залогом. Даже если после завершения всех этих юридических процедур что-то и осталось бы на долю бывшего хозяина, то на эти сиротские деньги тут же наложил бы лапу Волго-Камский банк, тоже одномоментно утративший надежду на возвращение выданного Пескарю кредита. Получалось, что, затеяв дорогостоящую покупку компьютеров, Пескарь обратил практически весь свой капитал в деньги и поставил их на карту. После чего то ли – понимай как хочешь! – сорвал жирный куш и скрылся с ним, то ли потерпел сокрушительный крах и сбежал с мелочишкой в кармане. А может, он и вовсе уже закончил свое земное существование. Но в любом случае на долю Анне Владимировне ничего не осталось. Их совместный с мужем банковский счет, которым она время от времени пользовалась, не слишком заботясь об экономии (ведь это всё были копейки, по сравнению с реальными доходами их семейства), был пуст – Пескарь заблаговременно выгреб и эту относительно небольшую сумму. Даже их роскошный «Мерседес», который использовался, главным образом, для представительных выездов (в быту Пескарь обходился машинами попроще из числа тех, что обслуживали его магазины), оказался проданным за две недели до поездки в Прибалтику, хотя передать его новому владельцу Пескарь обязался лишь через месяц после продажи. (Деталь, кстати сказать, наводящая на определенные размышления, хотя и ничего не доказывающая). Но, пожалуй, наиболее чувствительным ударом судьбы стала для Анны Владимировны (предполагая, что она всё же не была в сговоре с мужем) потеря их большой и тщательно ухоженной квартиры. Она также оказалась заложенной, и заимодавец, теперь претендовавший на нее, предложил растерянной женщине в качестве щедрого подарка что-то около пяти или десяти процентов ее реальной стоимости. Посоветовавшись со знающими людьми, она вынуждена была согласиться с тем, что этот ростовщик и кровопийца увел у нее жилье, стоившее раза в два больше, чем сумма, полученная Пескарем в виде займа, – если бы квартиру выставили на торги (ясно же, как они проводятся!), бывшей хозяйке и того бы не досталось.

Таким образом, период беззаботного времяпровождения с посещениями салонов и бутиков в жизни нашей героини внезапно закончился, и ей – волей-неволей – пришлось возвратиться на ту грешную землю (если не сказать, в грязь), с которой она – благодаря верному выбору спутника жизни – так удачно вспорхнула несколько лет назад. Не стоит, конечно, преувеличивать степень нищеты, которая ожидала Анну Владимировну на новом жизненном этапе. Хоть она в одночасье и потеряла, как говорится, всё, но кое-что у нее, тем не менее, и осталось. Смотря с чем сравнивать: по отношению к своим подругам-«домохозяйкам» она опустилась до нищенского существования – посещать модные рестораны она уже была не в состоянии, но если сравнить ее с давними коллегами-учительницами, она и в новом положении была довольно богатой особой.

Хотя четырехкомнатные хоромы пришлось спешно освободить, никто не претендовал на оставшееся в распоряжении соломенной вдовы содержимое квартиры: новехонькую импортную мебель, бытовую технику, все эти сверкающие никелем кухонные агрегаты, ковры, антикварные сервизы, массивные и увесистые на вид столовые приборы и прочие аксессуары претендующего на богатство и комфорт жилья. Большую часть всего этого движимого имущества пришлось продать за полцены, особо не торгуясь, но в целом сумма получилась вполне приличная. Надо полагать, были какие-то наличные и до распродажи мебели. Пусть их пачка была не такой уж пухлой – потоньше, чем те, что показывают по телевизору в сценах изъятия награбленного имущества при обысках у не поладивших с кем-то взяточников и разных там оборотней в погонах, однако нам ли с вами сочувствовать человеку, держащему в руках такую аккуратненькую пачечку зеленых бумажек, – нам бы такую! Остались и драгоценности – подарки Пескаря и самостоятельные приобретения Анны Владимировны, – накопившиеся за годы их роскошного житья. А кроме того куча всякого тряпья и косметики: все эти флаконы, баночки, кофточки, туфельки, сапожки, брючные костюмы, три прекрасные шубки, сумочки, шарфики... Обычной женщи­не, не избалованной подарками судьбы, такой груды добра на полжизни хватит.

А самое главное, наша попавшая в серьезный переплет героиня осталась владелицей своей старой однокомнатной квартиры, когда-то приватизированной на нее одну и – вероятно, по причине своей незначительности и сопряженных с нею хлопот – выпавшей из поля интересов кредиторов, рвущих на части Пескареву империю. Анна Владимировна незамедлительно перевезла туда оставшееся после распродаж барахло, поставила на вход солидную железную дверь и стала осваиваться в новой для себя реальности. Широкого выбора у нее не было и, подумав немного и оглядевшись, она опять стала работать учительницей – вбивать основы грамотности в головы беспрерывно галдящих и бестолковых, но еще по-детски безобидных пяти- и шестиклассников. Правда, в свою бывшую школу она не пошла – кому хочется ловить на себе ехидные взгляды знавших ее по прежней жизни коллег: ну что? вернулась голубушка? Нечего было и залетать так высоко! В новой школе, также находившейся недалеко от ее нынешнего жилья, о жизненных перипетиях новенькой учительницы, конечно, знали, но вела она себя скромно, без вызова, ни с кем особенно не сходилась и из общей толпы не выделялась (шубы висели дома в шкафу, а на работу она ходила в таком же, как и у большинства, задешево купленном пуховике). Поговорили какое-то время и забыли – потянулись обычные трудовые будни. Зарплата, ясное дело, такая, что не позавидуешь, но на квартплату, на хлеб, картошку, прочие продукты хватает. Единственное, что она себе позволила в текущих обстоятельствах, – перевела на эту квартиру свой телефон. В какую-то сумму ей это обошлось, но отказываться от такого – ставшего уже привычным – удобства она не захотела.

Так прошло несколько месяцев. Жизнь нашей героини вошла в новую колею и катилась по ней без достойных упоминания происшествий и событий. Видимо, и в личной жизни Анны Владимировны (а ей, наверное, и сорока еще не было) никто за это время не появился. Тоска, короче говоря. О Пескаре – ни слуху, ни духу, и шансы когда-либо услышать о нем постепенно снизились почти до нуля. Был человек – и нет его.

Однако ранней весной – в начале апреля – пропавший в ноябре Пескарь внезапно вынырнул из небытия. Но уже в виде своих бренных останков.

То, что осталось от приписанного Пескарю человеческого тела, было случайно найдено работниками тепловых сетей в закрытом тяжелой металлической крышкой колодце в двух или трех кварталах от той – известной читателю – квартиры, в которой этот незадачливый бизнесмен проживал перед своим таинственным исчезновением. Проводившие свои профилактические или ремонтные работы сантехники сдвинули крышку колодца, находившегося несколько в стороне от стоявших вокруг многоэтажных домов, и в нос им шибануло таким смрадом, что выяснять – что это там такое? – они не стали, а, поставив крышку на место, отрядили младшего звонить в милицию. Даже если окажется, что речь идет о дохлой собаке, пусть менты и разбираются с ней.

Ясно, что покойник, пролежавший несколько месяцев в сыром колодце, через который проходили трубы с горячей водой для отопления одного из близлежащих зданий, ни для какого внешнего опознания не пригоден. Не удалось даже установить конкретную причину смерти. Дырок в черепе, свежих переломов костей и тому подобных свидетельств насильственных действий обнаружено не было, но был ли человек зарезан, удушен, отравлен или же он умер без постороннего вмешательства (например, вследствие инфаркта или иной болячки) определить было невозможно. Однако следователям посчастливилось найти одну маленькую деталь, которая и решила дело.

Вызванной в райотдел Анне Владимировне не стали предъявлять для опознания то немно­гое, во что превратилось человеческое тело после нахождения в теплом и сыром колодце, – это было бы и бессмысленно и могло нанести свидетельнице тяжелую психическую травму. В качестве объектов, подлежащих опознанию, ей были предъявлены полуистлевшие остатки спортивного костюма, в который был одет покойник, и та самая вещичка. Относительно одежды наша героиня не могла сказать ничего определенного: да, был на нем костюм «Адидас», и расцветка подходит, но в таких костюмах сейчас щеголяют сотни и тысячи, так что сказать, принадлежал ли именно этот костюм ее мужу, она не в состоянии. Его ботинки и теплая куртка, в которой он вышел из дому, обнаружены не были. Но вот узенькое обручальное колечко, чудом не соскользнувшее с того, что было когда-то безымянным пальцем, она опознала сразу и без колебаний. Несмотря на стандартность кольца спутать его с другим подобным было невозможно: на внутренней его поверхности были выгравированы две буквы – «А + В» – и год их с Виктором свадьбы. Увидев их, вдова расплакалась и, сняв с пальца свое кольцо, показала следователю аналогичную гравировку: «В + А». Все сомнения были сняты, и смерть Виктора Чебакова была юридически зафиксирована. Дело о пропаже без вести было переквалифицировано в дело об убийстве (если оно не было заведено еще до находки Витиных останков), и оно почти без промедления было сдано в архив, ввиду очевидной невозможности установить лиц, совершивших это преступление. Хотя ни у кого, разумеется, не было ни малейших сомнений в том, что в жизни разыгрался второй из предполагаемых вариантов исчезновения Пескаря и что он пал жертвой кровавой разборки со своими бывшими подельниками. Все было ясно, но доказательств не было никаких. И даже то, что налицо убийство (а не смерть в результате естественных причин), имело статус хорошо обоснованного предположения, но не более того. Продолжать активное следствие по этому делу было совершенно бессмысленно.

Во всём этом эпизоде с опознанием найденного трупа была определенная нестыковка, логическая несуразность, которая сразу бросилась мне в глаза, но почему-то ускользнула от внимания следователей, – во всяком случае, никакого комментария рассказчиков она не удостоилась. И это было странно. Мне показалось невероятным, что такие мастера своего дела, как Тимоша и его дружина хоробрая, так неосмотрительно схоронили покойника. Сколь бы долго он ни пролежал в этом колодце, но в конечном итоге, на него просто обязаны были наткнуться. При этом труп мог быть обнаружен и в считаные дни после того, как попал в колодец, – это зависело только от обстоятельств, которые никто не мог заранее предусмотреть. И следовательно, еще относительно свежий труп мог быть легко опознан, а судмедэксперт мог бы многое сказать о причинах смерти исчезнувшего бизнесмена. И почему бандюги не увезли покойного куда-нибудь за Волгу и не зарыли в глубокую яму, где его никогда бы не обнаружили до дня Страшного суда? Нет, они подкинули его в колодец невдалеке от дома, так что уже само местоположение трупа связывало его с пропавшим без вести Пескарем. Ну и последнее: почему они не сняли кольцо с пальца? С таким же успехом они могли бы прилепить к внутренней стороне колодезной крышки паспорт покойного, завернутый для сохранности в полиэтиленовый пакетик. Что за непонятная халатность при выполнении серьезного дела?

Однако, поразмыслив над этим еще какое-то время, я пришел к выводу, что у всех этих бросающихся в глаза «накладок» может быть и своеобразная цель. Не исключено, что исполнители допустили их сознательно и рассчитывали, что Пескарь будет достаточно быстро найден, опознан и причина его смерти установлена. Вполне логично, по-моему, предположить, что опытные профессионалы и мастера своего дела были заинтересованы в том, чтобы народная молва, а особенно мнение, распространяющееся в уголовной среде и в широких кругах приблатненной публики, приписали смерть Пескаря действиям Тимоши и его приближенных. Чтобы воровская репутация их атамана оставалась незапятнанной, и никто не мог сказать, что был, дескать, один умник – Пескарь, который оставил Тимошу с носом и был таков, только его и видели. Если посмотреть на дело под этим углом зрения, то все видимые «несуразности» получают свое обоснование и без усилий укладываются в ясную, логичную картинку. Вероятно, что опытные в такого рода делах милиционеры сразу же пришли к подобному истолкованию найденных улик, а потому и не придавали им серьезного значения в своих рассказах.

Прах кремированных останков Пескаря выдали его вдове, и она безо всякой помпы захоронила его на городском кладбище. На погребении кроме нее присутствовало лишь несколько бывших служащих покойного и две «домохозяйки», знавшие его при жизни и пришедшие выразить близкой знакомой свои соболезнования. Мы не знаем, что чувствовала героиня сей истории, получив окончательное подтверждение смерти ее мужа. Но не будет слишком фантастичным предположить, что уже почти смирившаяся с потерей супруга (а чего еще она могла ожидать по прошествии нескольких месяцев) Анна Владимировна могла испытать и некоторое удовлетворение: всё же ее прежние горестные сомнения оказались напрасны­ми – Виктор не бросил ее, как предполагали некоторые, на произвол судьбы в тяжелой ситуации, а погиб от руки бандитов. Конечно, он сам виноват, что связался с таким зверьем, но он и сполна заплатил за свои ошибки. Мир его праху и смилостивится над ним Господь!

Памятник, который вдова вскоре установила на могиле раба божьего Виктора Чебакова, был довольно скромный, но тем не менее приличный, мраморный, и общий вид места последнего упокоения шустрого и верткого при жизни Пескаря – с аккуратной оградкой, скамеечкой у входа и высаженными на могилке цветочками – производил весьма благопристойное впечатление, ничем не напоминая о бурной, не слишком добродетельной и весьма драматично закончившейся жизни покоящегося здесь субъекта. В качестве даты смерти на памятнике фигурировал день исчезновения Виктора – более точно определить эту дату было невозможно, а спрашивать о ней у Тимоши вдова не стала.

Как догадывается проницательный читатель...

А именно такого читателя я представляю, когда обращаюсь к нему в своих детективно-криминальных повествованиях. Читать их может всякий, кому они не покажутся скучными, но мне – как автору – интересны лишь такие вдумчивые и внимательные к подробностям читатели, которые заметят каждый огрех, любую ошибку и натяжку и которые не дадут автору спуску, если обнаружат, что тот в чем-то схалтурил или, не сумев свести концы с концами, попытался отделаться невнятными и неубедительными разъяснениями. Мне интересен такой читатель, которого на мякине не проведешь. Только его мнение имеет для меня значение, и только для таких читателей я пишу. Точнее сказать, пишу я для себя (если можно так выразиться) и не рассчитываю на публичный успех и популярность – эта сторона дела меня не волнует. То есть я стараюсь писать так, чтобы мне самому было бы интересно читать эти книжки – естественно, не будь я их автором и не знай я их содержания. Пока что мне это вроде бы удавалось, хотя трудно избавиться от мыслей, что, играя сразу за обе стороны – и за белых, и за черных, – я могу невольно подыгрывать сам себе и, заняв позицию читателя (проницательного, разумеется), я неосознанно льщу самому себе, находящемуся в позиции автора книги. Однако с этим ничего поделать нельзя, и, вероятно, многим авторам известны подобные сомнения. Так вот, твердо укрепившись на той позиции, что я – взыскательный художник – сам себе высший суд, и мой приговор поневоле окончательный – ни на кого в этом деле я полагаться не могу, я всё же надеюсь, что среди тех, кому попадут в руки мои сочинения, найдутся и проницательные читатели, которые ими заинтересуются и с удовольствием их прочтут. Будет ли такое или это пустые мечтания, узнать мне не дано, но мне приятно думать, что такая встреча с проницательным читателем, с интересом воспринимающим написанное мною, все-таки возможна. Почему бы и нет?

Правда – и здесь я возвращаюсь к началу предыдущего абзаца, – я несколько опасаюсь, что среди любезных моему сердцу проницательных читателей найдутся и такие, чья проницательность и литературная опытность намного превосходят мои собственные способности этого рода, так что эти суперпроницательные типы смогут предсказывать основные события и повороты сюжета, ожидающие читателей на последующих страницах. Все авторские ухищрения будут видны им как на ладони, и все мои загадки будут ими разгаданы, как только я открою рот, чтобы загадать их, а все придуманные мною заячьи петли, выверты и тонкие психологические уловки не смогут сбить их с толку и побудить к такому восприятию текста, какое старался заложить в него автор книги. Ясно, что подобным читателям не могут быть интересны мои опусы – не их это уровень. Но с такой опасностью я ничего поделать не могу – выше себя не прыгнешь, – и с этим приходится смириться. В то же время не стоит, вероятно, забивать себе голову надуманными проблемами. Читателей моих сочинений и вообще-то немного, и только небольшая часть из них заслуживает наименования проницательных читателей, а уж, если среди этой горстки, и попадется кто-то из сверхпроницательных уникумов, то, наверняка, это будет происходить очень-очень редко. Скорее всего, такого никогда и не случится при той исчезающе малой читательской массе, на которую могут рассчитывать – в самом лучшем случае – мои не претендующие на популярность книжки.

Итак. Как догадывается проницательный читатель, первые похороны несчастного Пескаря стали лишь зачином той истории из жизни – трагедии? фарса? трагифарса? – которую я взялся изложить на этих страницах. На этой печальной процедуре дело вовсе не закончилось. И прошло не так уж много времени с того момента, когда на памятнике появились даты рождения и – через тире – предполагаемой кончины Виктора Чебакова, как Анне Владимировне позвонили, и незнакомый мужской голос, предварительно осведомившись, попал ли он по желаемому номеру, задал совершенно неожиданный и вызвавший у нашей героини бурю эмоций вопрос: Можно ли поговорить с Нюсей? Этот телефонный разговор, состоявшийся в сере­дине лета (и следовательно, месяца через три или четыре после ужасной находки в канализационном колодце), продолжался относительно не­дол­го, но привел к весьма значимым последствиям. Через день-два после этого вдова быстро собралась – благо она была в отпуске – и вылетела в Москву, а оттуда в Кишинев.

Вернулась она приблизительно через неделю и привезла с собой еще одно свидетельство о смерти Виктора Чебакова, однако дата кончины оного, стоявшая в этом – выданном в Молдавии (в Республике Молдова) – документе была уже другой. Согласно молдавской официальной бумаге и заверенному у нотариуса ее переводу на русский язык, смерть героя сей истории наступила в один из летних (точно мне неизвестно, но, по-видимому, июльских) дней. Более того, повторно признанная вдовой Анна Владимировна привезла еще одну урну с пеплом Пескаря, имевшего, надо полагать, несколько жизней – может, и поменьше, чем у кошки, но по отношению к людям и это уже явный перебор.

Хотя кратковременный вояж в ближнее зарубежье был предпринят нашей путешественницей без участия и содействия городской милиции, но, возвратившись из него, она не могла не поделиться сногсшибательными новостями с теми, кто беседовал с ней раньше и предъявлял для опознания мужнино обручальное кольцо. Она по собственной инициативе обратилась в райотдел и поведала тому сотруднику, который оформлял дело об убийстве Пескаря, следующую нетривиальную – граничащую со сказкой – байку. Мы не знаем, как отнеслись к услышанному в милиции, но в нашу историю этот эпизод вошел в том виде, в каком он прозвучал в рассказе вдовы Пескаря.

По ее словам, всё началось с уже известного нам вечернего телефонного звонка по межгороду. Звонивший осведомился о возможности поговорить с Нюсей, и когда она, сознавшись, что это она и есть, стала выяснять, кто звонит и чего ему надо, то ее собеседник представился капитаном молдавской полиции из Кишинева и в нескольких фразах изложил суть интересовавшего их вопроса. За несколько дней до того в одной из кишиневских трущоб был обнаружен труп мужчины лет сорока – сорока пяти (по оценке экспертизы). Соседям, обитавшим в тех же заброшенных и обреченных на слом домах, он был известен, но никто (якобы) не знал, кто он и откуда. Он ни с кем не сходился и непонятно, чем занимался, а единственный его интерес был ограничен получением очередной дозы наркотика, и что удивительно, он каким-то образом эти дозы регулярно получал. (Все подробности Анна Владимировна узнала, конечно, не в кратком телефонном разговоре, а уже в Кишиневе, но я не стану делить эту информацию на части и сразу же сообщу всё, что ей стало известно). Экспертиза установила, что у покойника была хроническая героиновая интоксикация, и в качестве непосредственной причины смерти выставила передозировку наркотика. Никаких вещей у погибшего не было найдено, если не считать надетых на нем замызганной майки и тренировочных штанов. Ни копейки денег. А ведь должны были у него быть деньги – как-то же он расплачивался за свою дурь, что-то ел, пил, ездил на автобусе. Но поскольку первыми его труп обнаружили соседи-бомжи, ничего другого не следовало и ожидать, – не такие они лопухи, чтобы не подобрать оставшееся без хозяина имущество. При этом, как всегда, никто ничего не видел, не слышал и не знал. Как жил? Как умер? С кем встречался? Где брал героин? Про то один бог ведает. Даже нет смысла пытаться это выяснить.

К счастью, в кармане штанов покойника нашли паспорт и маленькую затрепанную записную книжку. Больше в той каморке, в которой он лежал на брошенном на пол матрасе, абсолютно ничего не было. Найденный паспорт практически ничего не дал расследующим это дело. Выданный на имя гражданина Молдавии Такого-то Такого-то, он быстро был квалифицирован как поддельный. С полустертой фотографией, с подчистками и исправлениями он, возможно, годился для получения почты «До востребования», но не мог выдержать серьезной проверки. А вот с записной книжкой дело обернулось иначе. Записей в ней было немного, да и те, сделанные простым карандашом, сокращенные и частично затершиеся, были бесполезны для выяснения личности умершего мужчины. Несколько страничек каких-то подсчетов или расчетов: что это? денежные суммы? в леях? рублях? долларах? А может, это миллиграммы или километры? Или вовсе зашифрованные записи? Кроме того, шесть телефонных номеров с неясными пометками: номер (телефон аптеки) и рядом буквы КД или номер (кафе Bisquit) и пометка 17-30. Что из этого можно извлечь? Какие-то еще сокращенные записи, разобрать которые способен лишь тот, кто их писал. Почерк неровный, неразборчивый – строчки загибаются, наезжают друг на друга. Ничего не поймешь. Анне Владимировне показывали эту книжку, но и она ничего не смогла в ней разобрать.

Но была в книжке еще одна – отдельно стоящая на предпоследней странице и сделанная чернилами – запись: номер домашнего телефона Чебаковых (вместе с кодом города) и имя – Нюся. Вот она-то и вывела полицейских на верный след.

Когда капитан звонил по найденному в книжке номеру и спрашивал Нюсю, он, конечно, стрелял наудачу, но попал он в самую точку. Анна Владимировна, уяснив себе сущность стоящей перед кишиневской полицией проблемы, рассказала (не вдаваясь в детали) о своем без вести пропавшем в ноябре прошлого года муже и сразу согласилась приехать, чтобы решить, не его ли тело ждет опознания в морге молдавской судмедэкспертизы. Капитан дал ей телефон городского УВД, чтобы она могла удостовериться, что речь не идет о чьей-то злой, издевательской шутке, и просил сообщить, когда она прибудет в Кишинев. Он был очень любезен и заверил, что ее встретят и по прибытии оплатят ей расходы на дорогу и проживание. Так всё и вышло. Сама процедура опознания длилась недолго, и наша героиня признала в покойнике своего мужа. По ее словам, он очень исхудал – килограммов на тридцать – и выглядел просто ужасно: заросшие черной с проседью щетиной впалые щеки и длинные корявые – как у дурного старца – ногти на ногах. Ничего похожего на чистенького, гладенького, всегда аккуратно выбритого и подстриженного Пескаря. Но всё же у нее не было сомнений, что предъявленное ей для опознания человеческое тело принадлежало при жизни ее мужу – Виктору Чебакову. Точно так же она подтвердила, что чернильная запись в найденной книжке была сделана им же – его почерком, – хотя относительно автора карандашных заметок такой уверенности у нее не было. Да я еще, когда ехала, не сомневалась, что это он, – рассказывала дважды вдова беседующему с ней милиционеру. – Никто кроме него меня Нюсей не называл. Это его было домашнее словечко: когда особенно расчувствуется или подлизаться захочет, вот тогда – Нюся, Нюсенька.

Лишь в Кишиневе – после опознания – Анна Владимировна созналась тамошним полицейским, что у нее уже есть свидетельство о смерти мужа, которое она и предъявила не ожидавшему ничего подобного капитану, ведущему это дело и опекавшему ее во время пребывания в Молдавии. Несмотря на возникшее в начале замешательство, всё было, в конце концов, улажено, и необходимые документы были написаны и подписаны. Такие случаи ложных опознаний и подобных ошибок, по-видимому, хоть и очень редко, но бывают, и надо полагать, существуют какие-то циркуляры и инструкции, регламентирующие их исправление и фиксацию в документах истинного положения дел. Наверное, что-то было сделано и в данном случае. Результаты опознания были надлежащим образом оформлены, и кишиневский ЗАГС (или как он у них там называется?) выдал ей свидетельство о смерти В.Чебакова с новой датой его кончины, отменив тем самым предыдущую бумажку. Тело усопшего было без промедлений кремировано, после чего вдова увезла его прах в родной город и похоронила (уже без всяких церемоний) под высившимся на могиле памятником. Пришлось, конечно, изменить на нем да­ту смерти, но призванному для этой цели масте­ру удалось сделать это достаточно аккуратно – издали ничего и не заметишь. Здесь надо сказать, что вдова не стала извлекать из могилы урну с прахом того неизвестного, который до тех пор числился В.Чебаковым, – посчитала это не­при­личным и отталкивающим. Да и ку­да его де­вать? На помойку не выбросишь. Разбирательство с этим вопросом, наверняка, сулило долгую бюрократическую волокиту. Нет уж, раз так получилось, пусть лежит в этой братской могиле. Вряд ли Виктор станет жаловаться на тесноту в своем последнем месте упокоения.

Никакого ажиотажа известие о повторной смерти Пескаря не вызвало, да оно, вероятно, мало до кого и дошло. Анна Владимировна на эту тему не распространялась, хотя, может, и рассказала кому-то из знакомых. Кого теперь интересовал этот Пескарь? Жил и помер – чуть раньше, чуть позже – какая кому разница? Милиционеры, по-видимому, были довольны, закрыв – в связи с отсутствием состава преступления – висящее на них дело об убийстве, но трубить об этом на всех углах у них не было ни малейшего повода. Единственными, кого могло это сообщение всерьез заинтересовать, были Тимоша с компанией и их тесный, так сказать, круг общения. Для них, нет сомнений, был весьма значим тот факт, что сбежавший Пескарь сумел ускользнуть – и теперь уж навсегда – от их справедливой мести. Надо заметить, что рассказ Анны Владимировны (и со многими подробностями) стал известен Тимоше чуть ли не сразу же после посещения ею райотдела милиции. Приходится сделать вывод, что не только милиция имеет секретных агентов в криминальных кругах, но и противоположная сторона широко пользуется услугами своих Клеточниковых и Штирлицев в милицейской среде (да и в газетах об этом нередко пишут). Можно предполагать, что Тимоша и его друганы не были обрадованы дошедшим до них сообщением, но им не оставалось ничего иного, как скрывать свою досаду и шипеть: вот... сбежать хотел... ан нет, от смерти не сбежишь... нашла его, собаку... Однако злорадные комментарии мало кого могли обмануть и выглядели как размахивание кулаками после несостоявшейся драки.

Эпопея районного масштаба, описывающая взлет и падение Пескаря, окончательно завершилась, и даже созданные ею круги на воде того болотца, в котором жили наши герои, разгладились, не оставив следа. Так это выглядело в конце лета, но уже через три месяца выяснилось, что это – не более чем иллюзия, и у нашей истории имеется третий (смотри название повести), заключительный акт.

Драматический эпизод, ознаменовавший начало последней части нашей истории, разворачивался без видимого участия известных читателю персонажей, но приблизительно в том же районе, где жила главная героиня. Так что дом, о коем пойдет речь, располагался на той же улице, что и школа, в которой она учительствовала. Самый обыкновенный дом – построенная уже в восьмидесятые типовая девятиэтажка, протянувшаяся чуть ли не на целый квартал. Примыкавшие почти впритык к ней два дома более старой постройки и металлическая ограда бывшего детского сада, занятого с некоторых пор подозрительными частными лавочками медико-оздоровительного профиля, отгораживали замкнутое со всех сторон пространство, войти куда можно было с любого угла, но въехать – только через узкую арку, прорезавшую девятиэтажку насквозь[4]. Обычный городской двор с детской площадкой – налицо песочница и сваренная из водопроводных труб городушка для гимнастических упражнений (лазалка, как говорят дети), – с непременными стоящими там и сям лавочками и с довольно жиденькими, уже облетевшими по случаю поздней осени кустиками. Стандартная картинка уютного городского двора периода позднего совка, которая сегодня уже не вызывает особой гордости у проживающих здесь горожан, в массе своей переехавших сюда из еще более невзрачных мест обитания, а то и прямо из сельских изб. Жизненные стандарты разительно изменились, и в своих мечтах большинство теперь вовсе не связывает будущее с тусклым прозябанием в таком доме, а видит себя в увитом виноградными лозами дворике скромного двухэтажного особнячка на берегу Адриатического – или, в крайнем случае, самого синего в мире Черного – моря.

Около двух часов дня в описанный двор въехал сверкающий черным лаком навороченный джип, на которых разъезжают лишь крутые ребята, обычно не удостаивающие своими визитами жильцов подобных домов. В это время во дворе почти никого не было, только на лавочке сидели и вяло обсуждали вчерашний бразильский сериал две пожилых женщины и совсем уж ветхая старушка. Кроме них дворовая общественность была представлена двумя возившимися в песочнице карапузами, небольшой стайкой девочек младшего школьного возраста, галдевших в сторонке около нарисованных мелом на асфальте монстриков, и компанией мальчишек, того же возраста, время от времени проносившихся через двор с истошными воплями, размахивая пластмассовы­ми пистолетами и автоматами. Эта мирная картинка была нарушена появлением плохо вписывающегося в нее джипа, завернувшего сюда из какой-то другой жизни. Но нарушена не надолго. Бандиты пожаловали. Чего им тут? – без особой тревоги в голосе заметила одна из женщин. Мальчишки, привлеченные видом роскошной машины, потаращились на нее из отдаления, поспорили, какой она марки, и опять умчались. Вот и вся реакция случайных зрителей на поворотное в нашей истории событие.

Правда, при взгляде со стороны, ничего особенного и не происходило. Трое приехавших мордоворотов вышли из машины, после чего разделились: тот, что помладше, остался у джипа и закурил, а двое постарше вразвалочку направились ко второму с краю подъезду девятиэтажки. Вид у них был специфический, и, надо полагать, причислившая их к бандитам женщина была права – у всех визитеров это было, что называется, на морде написано. Причем трудно было предположить, что они пытаются как-то скрыть и замаскировать свою принадлежность к указанному привилегированному сословию. Скорее, напротив, своим прикидом, манерой держать себя, жестами и прочими трудно определимыми, но легко распознаваемыми на глаз деталями поведения они всячески старались подчеркнуть свое радикальное отличие от окружающих, всех этих лохов, способных служить только кормовой базой для настоящих людей, но не представляющих для них ни малейшего интереса. У одного из приехавших – возможно, старшего среди них по званию – на шее поблескивала и пресловутая золотая цепочка[5]. Конечно, бандиты – кто ж еще? Но ни о каких грабеже, разбое или бандитских разборках с мордобоем, поножовщиной и стрельбой речь, по-видимому, не шла. Всё было тихо и мирно.

Оставшийся у машины браток, покурив, сел за руль и развернул свой джип носом к выезду из двора, полистал журнальчик и затих в ожидании своих напарников. Они появились минут через сорок. Нельзя сказать, что они выбежали из подъезда, но видно было, что спешат. Хлопнули дверцы, и джип сорвался с места. Еще минута, и они бы благополучно скрылись – и не было бы никакой нашей истории. Всё кончилось бы банально, и произошедшее в этом сером доме не вызвало бы ни у кого интереса. Ну, завели бы дело, помусолили бы его без видимых результатов какое-то время и отправили в архив. А что можно было бы сделать? Была какая-то подозрительная троица – их никто толком и не разглядел – и что? Даже неясно, имеют ли они какое-то отношение к расследуемому делу – не одни же они заезжали во двор за эти несколько дней. А сколько людей пешим ходом сюда заходило? Типичный висяк, как (если верить телевизору) выражаются милиционеры. Но фортуна переменчива, и кому, как не бандитам, знать об этом ее свойстве. На этот раз им серьезно не повезло.

Заторопившийся водитель джипа не успел, вероятно, вовремя среагировать, и их автомобиль крупно зацепил большой мебельный фургон, который, въезжая во двор, как раз в этот момент частично просунулся через арку. Ба-а-мс! Машины остановились, и затем неудачливый бандитский шофер со страшным скрежетом на пару метров сдал назад. Вся троица выскочила из джипа, и виновник автотранспортного происшествия воочию убедился, что смятое крыло цепляет за колесо. Чтобы ехать дальше, его надо как-то отогнуть или просто оторвать вовсе. Очень некстати в создавшемся положении. Тем не менее, поторопившимся смыться побыстрее браткам это еще не грозило никакой катастрофой. Вряд ли шофер фургона, также понесшего некоторый ущерб, и сидевшие в его кабине два мужичка рискнули бы качать права и требовать возмещения убытков от грозных на вид бандюг. Несмотря на всякие там монтировки и гаечные ключи, они явно не имели шанса выйти с победой из стычки с таким противником. Скорее всего, им пришлось бы взять вину за столкновение на себя и, в конечном итоге, заплатить за ремонт покуроченного джипа – право всегда на стороне больших батальонов[6]. Еще несколько минут, и после кратких переговоров, исход которых был бы фактически предрешен, крутые ребята укатили бы на своем крутом джипе с оторванным крылом – ищи их, свищи. Да и кто бы их искал? А водителя фургона они и сами найдут.

Но черная полоса для попавших в нашу историю Тимошиных бойцов на этом еще далеко не закончилась. Кто-то из жильцов, наблюдавших за любопытной ситуацией из окна, не поленился позвонить в рядом находящееся отделение милиции и сообщить, что во дворе такого-то дома назревает серьезная разборка, которая может привести к тяжким телесным повреждениям ее участников, если не хуже. Так что, не успел бандитский старшой еще записать данные о фургоне и его шофере и сформулировать свои условия, на которых он настойчиво предлагал разрешить возникший инцидент, а его реальный виновник – водитель джипа – еще возился с погнутым крылом, пытаясь восстановить нормальную подвижность колес, как в арку протиснулся сержант милиции, а за ним и два омоновца с автоматами наперевес.

– О-о-о! Какие люди! – дурашливо радушным тоном приветствовал бандюг сержант, узнав­ший среди них своего старого знакомца. – Крендель! И какими это ветрами тебя занесло? Ведь это же не ваш район.

Ясно, что с прибытием на место столкновения омоновцев ситуация переменила знак, и было уже нереально надеяться сорвать с лоха возмещение за вину своего растяпы-водителя. Однако и в этот момент для вляпавшихся в переделку бандитов еще не всё было потеряно. Достаточно было признать вину своего водителя, и, чтобы не связываться с длительной канителью (вызов гаишников, составление про­то­кола и т.д.), урегулировать вопрос на месте. Разбитая у фургона фара, поцарапанное крыло – ну, на сколько это может потянуть? Пары сотен баксов за глаза хватит. Чепуха. Быстро сообразив всё это, старшой пробормотал нечто примирительное заметно приободрившемуся водителю фургона и уже готов был полезть в карман за бумажником. Еще чуть-чуть и вся напряженность ситуации сошла бы на нет. Понятно, что на последовавшей за этим бандитской «летучке» Тимоша, вероятно, наложил бы на провинившегося водилу солидный штраф за халатность в управлении автотранспортным средством, которая привела к значительному повреждению дорогостоящего автомобиля и поставила под угрозу выполнение боевого задания. Легко бы не отделались и старшой со своим напарником – они ведь тоже напортачили. Может, старшого и разжаловали бы в рядовые бойцы или еще как-то наказали. Но всё это было бы пустяками, по сравнению с тем, что последовало на самом деле. Трудно противостоять закону чередования светлых и темных полос в жизни каждого из нас. Никакая рациональная стратегия здесь неприменима. Всякий, с кем произошла какая-либо неприятность, может ожидать от судьбы и других пакостей – раз пошла такая полоса, – но, с чем они будут связаны и откуда ждать опасность, предсказать невозможно. Ясно только одно: пришла беда – отворяй ворота. Остается только надеяться, что полоса эта долго не продлится и сменится на более светлую, приносящую успех и удачу во всех твоих делах. Так вот, в описываемом случае темная полоса, в которую угодили братки, еще только разворачивалась и гарантировала им всё большие передряги.

Дотошный сержант, которого что-то, по-видимому, насторожило в поведении бандитов – возможно, ему показалась подозрительной именно уступчивость этого самого Кренделя и его явное желание побыстрее уладить конфликт, – велел омоновцам обшмонать, на всякий случай, бандитского старшого и его подручных и не спускать с них глаз – пусть ждут. Водителю фургона, успевшему получить от Кренделя две зеленые бумажки и внутренне бурно радующемуся тому, что так удачно обернулось дело, было сказано заехать во двор и тоже никуда не отлучаться. Сам же милиционер, недолго побеседовав с расположившимися на лавочке женщинами, отправился в указанный ему подъезд. Вышел он оттуда минут через десять, и его серьезный озабоченный вид говорил о том, что ему удалось наткнуться на нечто заслуживающее пристального внимания. В подъезде он, как можно предположить, нашел свидетелей, которые что-то видели и что-то слышали. Например, крики и звуки падения чего-то тяжелого (мебели?), доносящиеся из квартиры на четвертом этаже, где проживал некий иностранец, с неделю назад снявший это жилье у Людмилы – хозяйки квартиры, обитавшей где-то в другом месте. На настойчивые звонки и стук в двери попавшей под подозрение квартиры никто не отвечал, и сержант, сопоставив этот факт с нетерпением братков, стремящихся побыстрее убраться куда-нибудь подальше, резонно заключил, что дело здесь не чисто.

Из своей патрульной машины он по рации вызвал на предполагаемое место происшествия оперативную группу и сообщил выясненный у соседей телефон Людмилы, чтобы предупредить хозяйку и доставить ее на место. Сам же сержант со своими подчиненными отконвоировал задержанных бандитов вместе с их джипом в отделение милиции. Туда же, по указанию милиционера, пешком отправился и водитель фургона.

И часа не прошло, как прибывшие по указанному адресу оперативники вместе с захватившей свои ключи Людмилой перешагнули порог заподозренной квартиры. Достаточно было беглого взгляда в комнату, чтобы главный в этой группе скомандовал:

– Стоп. Тормозим. Ерошкин, давай по соседям – понятые нужны.

Не вдаваясь в детали (которых я, впрочем, и не знаю), открывшаяся их глазам картина в основном сводилась к следующим немногочисленным, но красноречивым фактам. Посреди комнаты стоял стул, и к нему скотчем были примотаны руки и ноги смуглого усатого мужчины в возрасте приблизительно сорока лет, в котором хозяйка квартиры признала своего арендатора. С первого взгляда было ясно, что этот человек мертв и что уже поздно приступать к мерам первой помощи, способным вернуть его к жизни. Врач тут же констатировал смерть от удушья, что было полностью подтверждено при последующем вскрытии тела. Найден был и полиэтиленовый пакет со следами слюны, который бандюги надевали на голову своей жертвы, не выдержавшей, в конечном итоге, пытки и скончавшейся от недостатка кислорода. Личность покойного была сразу же установлена со слов хозяйки квартиры, хоть и потрясенной увиденным, но еще больше, по-видимому, испуганной грозящими ей карами за отсутствие у жильца временной прописки[7]. Надо сказать, что свидетельство нежданно-негаданно попавшей в лапы милиции Людмилы было, пожалуй, и излишним. Лежавший на столе паспорт, фотография в котором прямо указывала на его покойного владельца, убедительно сообщал, что погибший был гражданином Республики Мол­дова Штефаном Мунтяну. Еще один интересный официальный документ, найденный в квартире, свидетельствовал, что этот самый Мунтяну намеревался вступить в брак с гражданкой РФ Чебаковой А.В. и подал совместное с ней заявление в районный ЗАГС. Бракосочетание было назначено по истечении месяца после да­ты подачи заявления, но молдавский бедолага не дожил каких-то три недели до радостного дня. Как его путь пересекся с Тимошиными бойцами и что они от него вымогали, было неясно, но исход такого пересечения судеб оказался для приезжего жениха фатальным. Правда, и для схваченных – можно сказать, ин флагранти[8] – братков оно тоже ничего радостного не сулило.

Беспорядок в квартире – валявшийся на полу телевизор, пустой чемодан, вещи из которого были вывалены на диван, и так далее – не оставлял сомнений в том, что прикручивание жертвы к стулу не обошлось без некоторой борьбы и что бандиты подвергли временное жилище своей жертвы обыску, хоть и поверхностному, но не оставившему без внимания ни кухни, ни даже совмещенного с ванной туалета. По крайней мере, крышка сливного бачка была снята и валялась на полу. Тщательный обыск, проведенный уже милицией, не обнаружил в квартире никаких денег, ценностей, оружия, наркотиков и тому подобного. Не найдены были и отпечатки пальцев задержанных братков, с тоской ожидавших в райотделе своей участи, – подтверждая репутацию профессионалов, они не поленились воспользоваться перчатками. Однако и в этом их ждал удар с неожиданной стороны – на долларах, изъятых у старшого (и даже на тех двух сотнях, которые ему пришлось отдать шоферу фургона), обнаружились отпечатки, принадлежащие покойному Мунтяну. Как видно, черная полоса, в которую угодили бандюги, и не думала заканчиваться.

Собственно говоря, следствие по делу об убийстве иностранного подданного (гостя нашего города, как именуют таких личностей в газетах) можно было считать законченным. Тяжкое преступление было раскрыто по горячим следам в рекордно короткий срок, и дело – после уточнения некоторых деталей и оформления необходимых документов – можно было хоть завтра передавать в суд. Как бы ни отрицали подозреваемые свою причастность к смерти Мунтяну, это ничем не могло им помочь. Суду и не требовались их признания. Всё было очевидно, ясно как на ладони, и приговор – в соответствии со степенью участия каждого из пойманной троицы – был уже фактически предрешен. Милиционеры могли праздновать оче­ред­ную победу над растущей преступностью, а бдительный сержант мог справедливо рассчитывать на похвалу начальства и повышение по службе.

Если бы этот – рядовой в условиях большого города – криминальный эпизод так и закончился: труп погибшего Мунтяну в запаянном гробу или в виде урны с прахом отправили бы на родину, бандюги пошли бы на кичу, а сержант стал бы старшим сержантом, я бы, наверняка, никогда и не услышал о нем. С какой стати он стал бы предметом досужего любопытства? Что в нем такого примечательного? И, как я уже говорил, никакой нашей истории из жизни просто не появилось бы на свет. Однако очень быстро возник в этом деле ничем не предвещаемый поворот, заставивший следователей взглянуть на события с совершенно иной точки зрения. (Хотя я ничуть не сомневаюсь, что проницательный читатель ожидал этого поворота с самого начала сей главки, а сопоставив национальность погибшего и фамилию невесты, окончательно убедился в безошибочности своих предположений).

Угрюмо молчавшие и вяло отнекивающиеся поначалу соучастники убийства, достаточно быстро поняли, что такая отработанная и нередко успешная стратегия поведения в данном случае не может принести им никаких выгод. Следователям и так всё было преподнесено на блюдечке – ни в каких добровольных признаниях в обмен на обещания учесть их при формулировании обвинительного заключения они не нуждались. И наиболее, видимо, смышленый из этой троицы, а потому и запевший первым, старшой попытался найти иные пути, дающие надежду на смягчение будущего приговора.

– Да мы ведь не хотели его кончать, – начал он гнуть свою новую линию, дающую, как ему казалось, хоть какую-то перспективу в создавшихся условиях. Для этого ему пришлось предварительно признать, что в указанной квартире они были, жильца оной связали, найденные в квартире полторы тысячи зеленых и тощую пачечку рублей забрали, после чего стали допрашивать этого гада, слегка его придушивая и затем возобновляя доступ кислорода. Ясно было, что, отступив с исходной позиции я тут ни при чем и ничего об этом не знаю, которую уже невозможно было отстаивать, он пытается найти какую-то другую линию защиты:

– Это же нечаянно вышло, что он вдруг затих... и готов. Здоровый на вид мужик... Не собирались мы до этого доводить. Можно сказать, несчастный случай (на производстве – ехидно добавил записывающий его слова в протокол милиционер)... Кто ж знал, что так выйдет. Не надо было ему молчать – ясно ж было, что не поможет это. Вот и доупрямился... Ну, конечно, и мы перестарались. По неопытности... В первый раз ведь...

– Ну да, ну да, – криво усмехнулся допрашивающий. – Ты, Крендель, новичок в таких делах. Кто ж этого не знает? Ладно. Ты эту лирику до суда побереги – может, адвокат и воспользуется. А ты вот что скажи: чего вы от него добивались? О чем он молчал-то?

– А то вы сами не знаете? – хмуро отбрехнулся старшой. – Не о чем тут говорить.

– Э, нет! Так не пойдет! Начал объяснять, почему так вышло, – вот и растолкуй всё до конца, чтобы и нам ясно было.

– Вы ж знаете, что это за тип – чего еще объяснять?

– Погоди. Какой тип? О ком ты?

– О ком, о ком – о жмурике этом. Вы что ж, в самом деле, думаете, что он молдаван?

– Та-ак... И кто он, если не молдаванин?

Озадаченный и уже не уверенный в правильности избранной линии защиты Крендель помолчал, помычал что-то себе под нос, но загнав сам себя в тупик, не нашел другого выхода:

– Пескарь это. Хоть кого спросите. Он. Который в прошлом году с чужими денежками смылся. Хоть и говорили, что он помер, а он – вот он. Но теперь уж точно – помер.

После столь радикального превращения иностранного подданного в хорошо известного городской милиции Пескаря и после того, как следователи связались с тем райотделом, в котором было возбуждено, а потом закрыто первое дело об убийстве В.Чебакова, а новое дело забрали в городскую прокуратуру, на первый план, естественно, вышла наша героиня. И заняла собой всю сцену.

К этому времени с взятых «на горячем» Тимошиных подручных было уже выжато всё, что только возможно. Собственно, вся эта добавочная информация сводилась к смутному указанию на то, что местонахождение Пескаря выдала бандитам некая баба, позвонившая кому-то из связанных с Тимошей людишек. Что за баба и что еще она говорила, младший из повязанных братков сказать не мог. Да и откуда ему это знать? Ребята болтали – вот и весь сказ. Даже эту (не столь уж, вероятно, и существенную) деталь вымучили из него после длительного допроса, на котором балбеса убеждали не сердить следователя и рассказать всё как есть. Ты же не был в квартире – вот и не бери на себя лишнего. Тебе и без этого постараются навесить. Дружки-то твои не молчат, выкручиваются. Вот и ты не строй из себя... Глядишь, и снисхождение тебе какое будет. Но что из него можно было выжать? Ясно, что Тимоша с ним своими планами делиться не стал бы. Старшой, вероятно, уже раскаялся, что невольно выдал ментам не­из­вестную им до тех пор тайну, и молчал как рыба. Ничего не удалось добиться и от его партнера по расправе с попавшим им в лапы неудачливым аферистом. Тот вообще ничего не знал и не ведал: Какой Пескарь? Не знаю я такого. Да и настолько ли важно для расследуемого дела, что они знали и чего не знали? И так ведь всё ясно.

Никто даже не пытался допрашивать Тимошу, который мог бы, по-видимому, многое прояснить по существу дела. Во-первых, бессмысленно. Каких показаний можно было от него ожидать? Ну, скажет что-то вроде уже слышанного: Кто это Чебаков? А, этот... Так он же умер недавно, как я слышал – и что дальше спрашивать? А во-вторых, вряд ли кто-то из рядовых служителей закона решился бы вызывать на допрос столь известную в городе авторитетную персону. Не тот уровень. Такие решения принимаются, надо полагать, в гораздо более высоких кабинетах.

Принимая всё это во внимание, приходишь к выводу, что единственным источником ценной дополнительной информации оставалась наша героиня, и за нее взялись по полной программе.

Поначалу Анна Владимировна не собиралась раскрывать свою роль в предшествовавших событиях и пыталась свести ее к минимуму. Она, конечно, опознала своего мужа в покойнике, приехавшем в Россию по паспорту Мунтяну, – куда ж ей было деваться: у Пескаря в городе были сотни знакомых. Но даже в этом доверия ей уже не было. Она ведь уже участвовала в опознаниях, и первые два не вызвали ни у кого сомнений, но известно же, к чему это привело. А посему процедуру повторили еще несколько раз, пригласив для этой цели бывших служащих пескаревских магазинов и его близких знакомых. Не поленились вызвать из другого города и двоюродного брата Пескаря, который также удостоверил личность покойного, и тем самым окончательно была официально подтверждена смерть несчастного Виктора Чебакова. Вышедшая из доверия вдова получила и третье свидетельство о его смерти. На этот раз уже не подлежавшее никаким исправлениям и переписываниям. С третьей, так сказать, попытки Пескарю удалось, наконец, действительно умереть – и теперь уж навеки. Через некоторое время урна с его прахом была захоронена в той же самой могиле, где лежали результаты первых двух попыток, а дата на памятнике была еще раз исправлена, и таким образом, сообщаемые – и здесь, и в официальных документах – сведения о В.Чебакове были приведены в соответствие с фактическим положением дел. Каков бы он ни был, и каких бы грехов ни висело на этом герое рассказываемой здесь истории, но, погибнув от рук своих бывших «компаньонов», он ушел от суда людского и теперь может лишь надеяться, что Господь будет милостив к нему.

Пришлось Анне Владимировне, допрашиваемой в качестве свидетельницы по делу об убийстве, признать и то, что она подавала документы в ЗАГС с целью еще раз зарегистрировать брак со своим мужем, но уже выступавшим под именем Штефана Мунтяну. А что ей оставалось делать? Она и не пыталась опровергнуть этот факт – ведь копии ее документов лежали в ЗАГСе, а сотрудники сего учреждения указывали именно на нее, как на женщину, что всего лишь несколько дней назад приходила к ним вместе с гражданином Молдавии, чтобы подать совместное заявление о регистрации брака. Что было, то было – тут не отопрешься.

Однако, рассказывая о своих действиях на предыдущих этапах и о своих контактах с мужем, она надеялась отделаться благостными сказочками. И ничего-то она не знала, и всё было точно так, как она объясняла в милиции, вернувшись из Кишинева. Но веры ей уже не было: каждое ее слово подвергалось сомнению и вызывало кучу дополнительных вопросов, которые запутали и сбили бы с толку любого, будь он даже чист как стеклышко. Допрашивали ее подолгу и не один раз, стараясь изловить на всяких оговорках и противоречиях и угрожая уголовной ответственностью за дачу заведомо ложных показаний. Совершенно вымотанная и запуганная она, в конце концов, смирилась и поведала то, о чем поначалу изо всех сил стремилась умолчать. Да и могла ли обычная учительница противостоять опытным специалистам своего дела, привыкшим раскалывать матерых преступников? Ясно, что никакого другого выхода у нее просто не было. Даже удивительно, что на первых допросах она еще смогла какое-то время выкручиваться и сопротивляться нажиму следователей.

История, которую вдова Пескаря[9] в конечном итоге выложила допрашивающим, заметно от­личалась от ее первоначального варианта. Надо сказать, что от облика невинной женщины, ставшей жертвой не зависящих от нее обстоятельств, почти ничего и не осталось – рыльце у нее оказалось в густом пушку. С другой стороны, может быть, и не стоит слишком впадать в обличительный раж – еще неизвестно, как бы мы с вами, читатель, повели себя, оказавшись на ее месте. Я, по крайней мере, не могу, положа руку на сердце, утверждать, что в подобном случае ни на йоту не отступил бы от закона. Ну, а вы уж сами за себя решайте.

По словам Анны Владимировны, события складывались следующим образом. Приблизительно дней за десять до звонка кишиневского капитана полиции ей по домашнему телефону позвонил сам Пескарь. Хотя она в этот момент ничуть не сомневалась, что ее муж погиб от руки бандитов, и давно его уже оплакала (так она, по крайней мере, утверждала), она сразу же узнала его голос и, конечно, в полном смятении чувств обрушила на него груду вопросов: где ты? что с тобой? как это понимать? и так далее. Но Пескарь ничего объяснять не стал, велел ей молчать (видимо, опасался прослушки телефона), а на следующий день к двум часам прийти на переговорный пункт главпочтамта – он ее вызовет и расскажет, что да как. Так и вышло. Ее муж, так неожиданно воскресший из мертвых, весьма невнятно объяснял, почему до сих пор не давал о себе знать, а вопрос о том, как его обручальное кольцо оказалось у похороненного под его именем трупа, и вовсе оставил без внимания (о том, что его признали умершим, он откуда-то уже знал), но зато настойчиво убеждал не бросать его в беде и сделать то, чего он от нее просит. Муж (или уже бывший муж – как, с юридической точки зрения, трактовать их брак после появления свидетельства о смерти одного из супругов, мне не вполне ясно) уверял растерянную и ничего толком не понимающую Анну Владимировну, что ни на минуту не забывал о ней и что передряги, в которые они попали, скоро закончатся и всё уладится. Надо только немного потерпеть и предпринять необходимые действия, после чего они заживут еще лучше прежнего. Пескарь как всегда был напорист, не слушал никаких возражений (не боись – всё получится) и дал подробные инструкции, как ей себя вести и что говорить в молдавской полиции. И своего добился: она, несмотря на страх и сомнения, согласилась сделать то, о чем он просил (если можно было назвать это просьбой – Пескарь ничуть не сомневался, что она выполнит его поручение).

Тут, разумеется, возник важный вопрос: зачем Пескарь добивался, чтобы его еще раз признали умершим, – ведь он уже числился по разряду покойников и знал об этом. Но добиться от допрашиваемой какого-то осмысленного ответа не удалось. Либо она всё же что-то знала (или хотя бы догадывалась), но говорить об этом упорно не хотела (непонятно только, чем это могло ей повредить, а если не могло, то зачем ей сохранять Пескаревы тайны – уж ему-то теперь и вовсе ничего не грозило). Как ее не выпытывали, она продолжала твердить, что не знает, в чем тут дело, и единственное объяснение, пришедшее ей на ум (а она и сама много на эту тему размышляла): значит он и там впутался в какие-то опасные махинации. Либо надо ей поверить и считать, что осторожный Пескарь не стал делиться с ней своими соображениями, целями и планами. Как рассказывала Ан­на Владимировна, муж и раньше никогда не посвящал ее в свои дела и в связанные с бизнесом заботы: он, хоть прямо так и не говорил, но – ясно же – считал, что не бабье это дело. Он сам всё решал – куда и когда мы поедем, какую машину покупать и прочее, не говоря уже о его финансовых или производственных проблемах, – а меня он только ставил в известность: сделаем то-то и так-то. В принципе, могло быть, конечно, и такое. И хотя следователи не верили на слово этой ненадежной – как они уже убедились – свидетельнице, но проверить истинность ее высказываний и прижать ее было нечем, так что вопрос зачем? так и остался повисшим в воздухе.

Как читателю уже известно, затеянная Пескарем афера с опознанием прошла без сучка и задоринки. (Особенно раздражала следователя выдумка с этой самой Нюсей: гладенько так, психологически убедительно – не прикопаешься. Капитан-то в Кишиневе, наверное, радовался: как он удачно наткнулся на того, кого нужно. Вот сукины дети! И дамочка эта – всё разыграла как по нотам... Актриса... И теперь, может, то же самое – а мы опять уши развешиваем). С мужем наша героиня виделась в Кишиневе очень кратко: поговорили минут двадцать перед самым ее отъездом. Пескарь, якобы, так ничего ей, в сущности, и не объяснил. Он бурно благодарил ее за помощь, уверял в своей неизменной любви, туманно обещал какие-то златые горы в недалеком будущем: ты не пожалеешь, что не оставила меня в беде, я скоро тебя заберу и заживем тогда по-настоящему... И еще… И опять о том, что они никогда не расстанутся, что он понимает, как ему повезло с женой... И… Но по существу, обещал только, что он вскоре свяжется с ней: жди – уже недолго осталось. По словам Анны Владимировны, она уже не верила тому, что говорил ей муж. Для нее не прошли даром те долгие месяцы, когда она всё больше и больше уверялась в том, что Виктор сбежал – даже не предупредив о своем намерении – и оставил ее на произвол судьбы. Смылся, – говорила она, – а ты тут, как хочешь, так и выкручивайся. И квартиру, и машину... Ничего мне не оставил. Хорошо хоть старая квартирка на мне была записана. Как можно после такого ему доверять? Правда, потом – когда его будто бы нашли – я себя сильно себя осуждала за такие мысли, но ведь, как выяснилось, не напрасно я так думала. Так ведь оно и оказалось. Потому она пропускала, можно сказать, все мужнины слова и обещания мимо ушей: Жить он без меня не может, ну как же! Понадобилась я ему – вот он и вспомнил. Но теперь всё! Не услышу я больше про него – и ладно. Я уже привыкла быть одна, проживу как-нибудь. Я ему помогла, когда попросил, – не могла отказать: муж всё-таки, но теперь я ему больше ничего не должна. И от него мне ничего не надо. Будем считать, что мы так необычно развелись – с помощью свидетельства о смерти.

Таким образом, если верить пустившейся в откровения вдове, она считала, что все обещания Пескаря – лишь пустые слова и не более чем сотрясение воздуха: связываться с ней в будущем и «забирать» ее куда-то он вовсе не планирует. Так поначалу и вышло. В течение трех с лишним месяцев у нее не было повода сомневаться в своих выводах: от обещавшего «вскоре объявиться» Пескаря не было ни слуху, ни духу. Но, в конечном итоге, как мы знаем, дело обернулось по-другому.

Виктор позвонил, как и в прошлый раз, внезапно, напугав и встревожив Анну Владимировну – чего ему еще надо? В двух словах сообщил, что он в городе и что нужно срочно встретиться: есть серьезный разговор. Встреча состоялась в тот же день. В полупустом зале большого продовольственного магазина – по всем правилам конспирации. Не похожий сам на себя Пескарь (дочерна загорелый, с усами – просто цыган какой-то, сходу и не узнаешь – в Кишиневе, он так не выглядел) нагрузил полную корзину разных консервов, коробок, пакетов и ждал ее у стеллажа с соусами и приправами, разглядывая какую-то яркую баночку, а когда она как бы случайно подошла, сунул ей в руку записку с адресом. Когда уже начало смеркаться, она пришла в квартиру на четвертом этаже уже знакомой нам девятиэтажки, и здесь они смогли обстоятельно поговорить. Как ни странно, их свидание вовсе не походило на долгожданную встречу не видевшихся целый год супругов – по крайней мере, так его описывала рассказчица. Мне не до того было – зачем приехал? чего хочет? – да и не было уже у меня к нему никаких чувств: перегорело всё – оставил бы меня в покое, и ничего мне больше не надо. Но и он – совсем не то, что в Кишиневе, – про чувства не вспоминал... Сумрачный был, нервный... Я решила, что он сильно опасается, что кто-нибудь его случайно встретит и узнает. Хотя он старался выходить из квартиры как можно реже – я по его просьбе даже приносила ему на неделе це­лую сумку продуктов – но всяко ведь может быть.

Таким образом, если верить словам вдовы, встреча свелась к деловому разговору. Причем содержание его было неожиданным и странным, особенно если учесть уже описанный эмоциональный фон. Если о любви и о том, чтобы не расставаться до гроба, не было и речи... (Кстати сказать, никто же не мог предвидеть, что одному из них до гроба осталось всего несколько дней, и Пескарь, надо полагать, собирался жить еще долго и вовсе не намеревался подводить жизненные итоги). Так вот, если чувства здесь не играли важной роли, то зачем им снова вступать в брак? Какой в этом смысл? А ведь, как мы знаем, именно об этом шел разговор. Опять же, жених отнюдь не предложил Анне Владимировне вторично свою руку и сердце и не замер в волнении, ожидая, каков будет ее ответ. О ее бракосочетании с гражданином Молдавии Штефаном Мунтяну он говорил, как о деле уже решенном, и ничуть, видимо, не сомневался, что противиться этому заключению брака она не будет. Речь шла о том, как это оформить, что надо сделать и какие документы для этого необходимы.

Не менее странно, что невеста (жена? вдова? – не знаю, как ее тут называть), ни о чем так, по ее же собственным словам, не мечтавшая, как о том, чтобы муж исчез и больше не появлялся на ее пути, тем не менее, Пескарево предложение приняла и согласилась пойти в ЗАГС. Спрошенная следователем, почему же она все-таки согласилась на нежеланную (и даже, заметим, противозаконную) регистрацию брака, Анна Владимировна – помявшись и как бы собираясь с духом – призналась, что в этот момент стала уже бояться своего мужа и не решилась ему перечить. Я же видела, – говорила она, – он уже всё решил и спланировал. У него и в мыслях не было, что я могу отказаться. И я не смогла ему прямо сказать, что мне это не нужно, что я не верю в его планы и хочу, чтобы он оставил меня в покое. Мы были одни в этой квартире... и вообще... Он очень изменился за то время, как пустился в эти свои бега. Что-то в нем появилось такое, чего раньше не было. Или я до того просто не замечала... Я не думаю, что он сам убил этих двух... ну, тех, что я опознавала. Нет, конечно. Но всё-таки... Кто-то же подобрал ему подходящих покойников. Он с этими бандитами общался, давал им задания, торговался... Я ведь хорошо его знала – много лет. Я бы и не поверила никогда, если бы такое про него сказали. Но ведь было же. Да и сама я видела: он уже не тот стал. Что-то в нем появилось такое... опасное, так, наверное, надо сказать. И тут, как ни удивительно, поясняя свои слова, вдова сослалась на мою любимую книгу: Вот знаете, как Ипполит Матвеевич в конце «Двенадцати стульев»: какой-то дикий проблеск у него в глазах появился[10]. Я и не стала в тот момент с ним спорить – уже не уверена была, чего от него можно ожидать.

Так ли это было или не совсем так, но через день после этого разговора супруги Чебаковы, намеревающиеся стать супругами под фамилией Мунтяну, подали в ЗАГС соответствующие документы и должны были дожидаться обусловленного законом месячного срока. На вопрос, собиралась ли свидетельница довести дело до конца и действительно зарегистрировать брак со своим мужем, скрывающемся под именем Мунтяну, Анна Владимировна ответила отрицательно. Она утверждала, что подала заявление только для того, чтобы не вступать в прямой конфликт с мужем и усыпить его бдительность, а на деле она уже решила, что на регистрацию она не пойдет и уедет из города за несколько дней до этой даты. Она предполагала, что таким образом она заставит мужа отказаться от своей затеи: не будет же, дескать, он, не зная, куда она делась, сидеть здесь еще месяц и ждать ее – помечется день-другой, да и уедет. Согласно такому плану, она уже подала у себя на работе заявление о полуторамесячном административном отпуске по семейным обстоятельствам. А там Новый год, каникулы – не может же он столько ждать, поймет, что дело не сладилось. Куда ему деваться? Недоверчивые и дотошные следователи не поленились проверить ее слова и убедились, что такое заявление она, действительно, подала. Завуч – непосредственная начальница Анны Владимировны – подтвердила, что заявление Чебаковой у нее, и, хотя оно еще не подписано и хотя удовлетворение этой просьбы ведет к определенным сложностям в учебном процессе, она всё же собирается – учителя ведь на дороге не валяются – разрешить ей этот заранее не запланированный отпуск. Спрошенная далее, почему же она избрала такой сложный план для того, чтобы избавиться от нежеланной регистрации брака, а не обратилась в милицию, где бы ее, несомненно, защитили от любых противоправных действий со стороны мужа, наша героиня была, по-видимому, поражена возможностью такого хода мысли и с некоторым даже возмущением спросила: Это что же? Я должна была сама сдать мужа в милицию? Ну, нет. Павлик Морозов из меня никакой! Это мне не подходит! (Задававший вопрос, очевидно, не исключал возможности того, что бабой, сдавшей Пескаря бандитам, была именно та, кого он допрашивал. Однако мало ли что он предполагал? Ни единого повода утверждать это у него не было, и свидетельница ему такого повода не дала, с порога отвергнув, что у нее могли быть подобные мысли).

Относительно дальнейших планов Виктора Анна Владимировна ничего существенного сказать не могла (или не захотела опять же). По ее словам, Пескарь предполагал через некоторое время после регистрации забрать ее и увезти с собой. Говорил: квартиру продадим, и я тебя увезу – как будто я на такое согласилась бы. Отлично придумал – квартиру продать! Он бы потом меня опять бросил, и что дальше? А куда увезти хотел?.. Ну, сначала, я так поняла, в Кишинев. Но долго он там, вроде бы, не собирался задерживаться, говорил, что Европа большая и что у него уже есть кое-какие заточки. Не знаю, что он имел в виду. Да я особенно и не вникала – знала, что никуда я не поеду. Вот так, в изложении нашей героини, выглядели планы ее мужа на будущее. Обманывала ли она следователей? Или, может, это он ей врал? Не исключено, что и оба они врали. Но, может, так было и на самом деле? Никто этого уже не узнает.

По своим каналам (которые, наверное, еще с советских времен остались) милиция попыталась выяснить, кто такой Штефан Мунтяну и какую позицию он занимал в молдавском обществе. Полученные ими сведения были любопытными, но особой ценности для следствия не представляли, поскольку знание их никуда не вело и не связывало покойного Пескаря с некими новыми лицами и фактами. Сообщалось, что Штефан Мунтяну чуть больше полугода назад прибыл в Кишинев из провинции и устроился на должность инженера по снабжению в одну из фирм, торгующих запчастями к автомобилям. Среди коллег по работе ничем не выделялся, жил на съемной квартире, ни в каких чрезмерных тратах замечен не был, никакой недвижимостью не владел и ни в одном официальном реестре собственников не значился. Не было у него ни банковских вкладов, ни ценных бумаг, не числился он хозяином ИЧП или акционером ООО, и даже собственного автомобиля у него не было, хотя он, вроде, и собирался в недалеком будущем купить подержанные «Жигули». То есть о его богатстве – если оно у него было, а ведь именно это вытекало из его слов, – никто ничего не знал. С виду он был рядовой инженеришка, живущий на свою зарплату. Ну, может, что-то и подворовывающий – не более того. Внимания местной полиции он к себе не привлекал, и ни малейших слухов о его контактах с орудующими в столице Молдавии криминальными группировками известно не было. Единственное умозаключение, которое можно было сделать на основании этих данных, сводилось к тому, что Пескарь сумел надежно скрыть свои связи с местными бандитами (а ведь были же они: кто-то же сделал ему паспорт, подобрал требующегося для опознания наркомана и так далее) и глубоко запрятать (скорее всего, на зарубежных счетах) свои – немалые, по всей видимости – капиталы. Надежды разыскать их теперь – без его непосредственного участия – не было ни малейшей.

Да и так ли уж стремились следователи найти следы этих исчезнувших вместе с Пескарем сокровищ? Мне кажется, навряд ли. Во-первых, они должны были иметь в виду, что истинными владельцами этих денег могут оказаться очень серьезные люди, которые с помощью Пескаря и прокрутили всю аферу и которые могут косо посмотреть на излишнюю ретивость служителей закона. Стоило ли искать неприятностей на свою голову? А во-вторых, если даже считать, что Пескарь действовал на свой страх и риск, то разысканные суммы должны были бы в большей своей части пойти на уплату Пескаревских долгов Волго-Камскому банку – со всеми набежавшими за год процентами и прочими издержками. То-то радости лезть из кожи, выискивая тайные хранилища хитромудрого Пескаря, чтобы спасти от убытков Тимошиных дружков? Так что, думаю, следователи в душе только порадовались, что ни из показаний вдовы, ни из агентурных данных не удалось найти выхода на какие-то связи погибшего, требовавшие дальнейшего расследования.

На этом, собственно говоря, допросы Анны Владимировны и закончились. Следователи пытались еще копнуть там и сям, уточнить те или иные детали, надеясь поймать допрашиваемую на каких-нибудь противоречиях, но всё это уже были мелочи. После того, как, расколовшись в лжесвидетельстве при опознании кишиневского трупа, вдова Пескаря стала на путь при­зна­тель­ных показаний, она упорно твердила одно и то же, не поддаваясь ни на какие уловки и, видимо, не собираясь ничего добавлять к уже сказанному. Следователи, разумеется, вовсе не принимали показания нашей героини за чистую монету и с крайним сомнением оценивали их истинность. С одной стороны, всё могло быть так (или почти так), как она рассказывала, но с другой... Можно ли было полагаться на свидетельницу, которая уже наглядно продемонстрировала, что вполне способна хладнокровно лгать представителям закона и – по предварительному сговору со своим мужем – добиваться получения ложного свидетельства о его смерти? А если доверять ей нельзя, то как провести границу между тем, что в ее рассказах соответствует действительности, и тем, что она выдумывает, чтобы утаить истину от ведущих допрос или по каким-то своим соображениям представить ее в искаженном виде? И как раз в этом отношении следствие вынуждено было продвигаться в густом тумане – никакой определенности добиться здесь было невозможно. Ясно ведь, что, будучи женщиной неглупой, Ан­на Владимировна быстро призналась в фальшивом опознании, поскольку ложность сведений, данных ею кишиневской полиции, была очевидной. Но она прекрасно понимала, что всё остальное в ее свидетельствах проверке не поддается: тот, о ком она рассказывала, был мертв, а других фигурантов, способных уличить ее во лжи или в существенном искажении фактов, просто не существовало. Единственный, о чьих словах и поступках она поведала следователям, был Пескарь, и следовательно, она могла спокойно приписывать ему всё, что считала нужным. Возразить ей он уже не мог.

Наиболее подозрительными в показаниях свидетельницы следователи считали два момента. Во-первых, определенные сомнения вызывало ее утверждение о том, что муж подался в бега внезапно, ни словом не предупредив ее об этом своем решении, и что она ничего не знала о его судьбе до находки в колодце приписанных ему останков и затем до якобы ошеломившего ее звонка от супруга, ни с того, ни с сего надумавшего «воскреснуть» и при этом попросившего еще раз его официально «похоронить». Конечно, нельзя исключить, что так было и на самом деле. Но не менее вероятным кажется и предположение, что уговор между супругами существовал уже с самого начала сей истории и что наша героиня на протяжении всех этих месяцев была в курсе происходящих с Пескарем событий, а, возможно, и поддерживала с ним какую-то связь. Правда, в этом случае картинку сильно портит совершенно нелогичное и не имеющее никакого объяснения появление на свет второго свидетельства о смерти. С какой бы стати решивший бесследно исчезнуть Пескарь загодя запланировал бы фальсификацию двух (!) своих похорон и заранее договорился бы с женой о том, как она будет дважды опознавать его останки? Может ли в этом быть какой-то рациональный смысл? Что он такое мог планировать? Что это за планы, для осуществления которых мог потребоваться такой неординарный финт? Сколько ни ломай голову, ничего разумного по этому поводу в нее не приходит. В то же время такие рассуждения нельзя и считать противоречащими возможности пресловутого сговора. Была ли договоренность между супругами или ее не было, это никак не может повлиять на оценку второго свидетельства о смерти как абсолютно бессмысленного, а мотива, побудившего Пескаря вторично инсценировать свою смерть, как загадочного и не находящего разумного объяснения в известных нам материалах дела[11]. Насколько мы знаем (и отнюдь не со слов сомнительной свидетельницы), Пескарь к этому времени уже легализовался под именем Мунтяну, никто беглеца уже не искал, а все, у кого были к нему претензии, могли, в лучшем случае, отправиться на кладбище и облегчить себе душу, плюнув на могилу ненавистного мошенника и ворюги, – он уже был похоронен, и взять с него было нечего. Но тогда какой же смысл снова возвращаться к этой теме и еще раз подтверждать, что Пескарь и в самом деле умер? Могла ли вдова внести ясность в этот несообразный со здравым смыслом эпизод? Теоретически рассуждая, такой возможности исключить было нельзя, хотя она и уверяла, что сама не понимает, зачем ее муж это затеял. Но какого разъяснения загадки можно было бы от нее ожидать? Что такое она могла знать и упорно скрывать? И зачем бы это было ей нужно? Как ни крути эту проблему, и так, и сяк, ничего придумать не получается.

Второй момент, вызывающий серьезные подозрения допрашивающих, касался звонка неиз­вестной бабы, который инициировал, как мы знаем, цепь событий, в итоге приведших к появлению третьего свидетельства о смерти Виктора Чебакова. Несмотря на удивление и возмущение, проявленные свидетельницей на допросе, когда была затронута близкая к этой теме материя, следователи вовсе не исключали возможности того, что звонившей была именно она. Уж очень хорошо вписывалось такое предположение в общую картину событий. Чем предполагать, что Пескарь был случайно опознан и выслежен до дверей снимаемой им квартиры некой неизвестной женщиной, имевшей почему-то на него зуб и желавшей ему отомстить, не проще ли примерить на эту роль его жену, которая прекрасно знала, где скрывается задолжавший бандитам Пескарь, и к тому же всерьез его опасалась. Конечно, о том, что у нее были такие опасения, мы знаем только с ее слов – ни в чем ином они не проявились. Если не считать ее заявления об отпуске, поданного завучу еще до этого звонка и до смерти Пескаря, – оно могло подтвердить ее решение исчезнуть из города, чтобы не регистрировать брак. Наличие этого заявления оказывается ключевым фактом, на который могут опираться наши рассуждения. Оно убедительно свидетельствует: Анна Владимировна не предполагала доводить начатое дело до конца и вновь регистрировать брак с мужем. И тут уже совершенно не важно, в действительности ли она боялась мужа или же это лишь легенда, предназначенная для следователей.

Предположим, что ее показания достаточно верно описывают реальное поведение героини нашей истории и выражают ее истинные настроения и планы. Ведь такое вполне могло быть. Молодая женщина, живущая в свое удовольствие и чувствующая себя за спиной мужа как за каменной стеной, внезапно оказывается в катастрофической ситуации. Муж исчезает неизвестно куда и вместе с ним исчезает и вся материальная основа прежнего благопо­лу­чия. На протяжении нескольких месяцев она не получает от пропавшего никаких известий, а все подробности его исчезновения подталкивают к мысли, что ее супруг, попав в переплет, решил спасаться в одиночку, бросив жену на произвол судьбы. И даже невозможно исключить, что, позарившись на большой куш, наш герой с самого начала запланировал расстаться с ней таким предательским образом. А ведь при женитьбе он, наверное, клялся быть ей верным и до гроба делить с ней все радости и невзгоды. Легко представить себе разочарование, горечь, а в конечном итоге, и озлобленность преданной и брошенной женщины. Пусть через некоторое время она и корила себя за эти чувства и мысли – погибнув, он оправдался перед ней. Но, когда выяснилось, что муж всё же жив, они должны были возродиться и вспыхнуть с новой силой. О доверии к тому, кто ее так подло предал, не могло уже быть и речи. А где отсутствует доверие, там невольно появляются подозрения и опасения. Так что, если вдова не врала в своих показаниях, и они – хотя бы в общем и в целом – отражают ее действительные переживания, то нет ничего удивительного в предположении, что в своем стремлении избавиться от мужа, поющего сладкие речи о верности и счастливом супружестве, чтобы под их прикрытием опять втянуть ее в какую-то непонятную авантюру, озлобленная и загнанная в угол женщина могла пойти на решительные действия. Она не могла не понимать, что позвонив бандитам или кому-то с ними связанному, чей телефон она могла знать (директору «Трех пескарей», например), она обрекает мужа на страдания и, скорее всего, смерть, но при этом оправдывать свой поступок и считать, что муж сам довел ее до такого шага.

Предположим теперь, что основная часть рассказанного вдовой – чистая выдумка, призванная оправдать ее в глазах следствия. На самом деле, муж ее вовсе и не бросал, а с самого начала действовал в сговоре с нею и поддерживал с нею постоянную связь, а ее показания на первом и втором опознаниях были заранее запланированы в их совместно обговоренном сценарии. Точно так же ими была предусмотрена и повторная регистрация брака. Всё это возможно и не противоречит известным нам фактам, так что мы можем придерживаться и такого взгляда на описываемые события. Но тогда мы приходим к неизбежному выводу: заявление об отпуске прямо свидетельствует, что еще до того, как совместный план супругов о регистрации брака под фамилией Мунтяну и о последующем переселении «куда-то в Европу» наткнулся на непреодолимое препятствие в лице бандитов, Анна Владимировна уже знала, что будет следствие и готовила для себя оправдательные документы. Но откуда она могла это знать, если она не собиралась сдавать Пескаря его злостным врагам? То есть рассуждение, основанное на этом варианте событий, делает подозрение о том, что звонила именно она, не просто правдоподобным, а почти что подтвержденным. Таким образом, независимо от того, посчитаем ли мы показания свидетельницы заслуживающими доверия или же злостными выдумками, подозрение о том, что она выдала своего мужа, выглядит достаточно обоснованным. В первом варианте, ее рассказ дает весомый мотив для такого поступка (страх), во втором – заявление об отпуске прямо указывает, что она загодя знала, чем всё закончится. Но подозрения – подозре­ниями, а как было на самом деле? Ответа на сей кардинальный вопрос у следователей не было, и ожидать, что в деле появятся новые свидетели и новые материалы, проливающие свет на эту темную историю, было бы чересчур оптимистично.

Стоит кроме того сказать, что и вообще вся эта третья часть похождений Пескаря производила впечатление глупой, неправдоподобной выдумки. Ее трудно было бы принять всерьез, если бы не лежащие в ЗАГСе документы. Следователи, надо полагать, прекрасно видели, что по своей бессмысленности (и даже абсурдности) эпизод с повторной регистрацией брака (и не где-нибудь, а в районном ЗАГСе по месту жительства Анны Владимировны!) ничем не уступает уже обсуждавшемуся эпизоду с повторением «похорон» нашего героя. Зачем это дурацкое (иначе не скажешь) «бракосочетание» – с цветами, поздравлениями, обменом кольцами[12] – могло понадобиться вполне здравому и в высшей степени прагматичному Пескарю? К чему вся эта комедия? Если он собирался «забрать» свою жену и увезти ее в какие-то розовые дали, то что мешало ему сделать это безо всяких предварительных церемоний? Почему бы ей не проделать весь этот путь в качестве вдовы Виктора Чебакова, а уже в Кишиневе (или «где-то в Европе», то есть на месте их нового жительства) оформить новый брак с молдавским подданным Мунтяну? Ведь очевидно, что таким простым способом Пескарь мог избежать тех опасностей, которые поджидали его в родном городе. Что заставило его пойти на этот серьезный риск? Для этого требовалась чрезвычайно важная для него причина, о которой следователи не имели не малейшего представления: сам Пескарь умолк навеки, а его вдова отговаривалась незнанием его мотива. Ссылки на обуревавшее его желание никогда не расставаться со своей суженой, ничего не объясняли: уговорил бы ее (по телефону) приехать к нему и не расставался бы – зачем для этого совать голову в пекло?

При этом трудно сомневаться в том, что инициатива с регистрацией брака исходила от самого Пескаря. С большой степенью достоверности можно утверждать, что Анна Владимировна не собиралась повторно регистрировать брак. Даже если вынести за скобки ее недоказуемое участие в выдаче бандитам местонахождения задолжавшего им Пескаря, всё ее поведение (а не только словесные показания) говорит, что она намеревалась избежать этой процедуры. Пусть в ее исходном уговоре с мужем такая регистрация под новым именем и присутствовала (полностью исключать эту возможность нет достаточных оснований), но к тому времени, когда ее надо было осуществить, планы нашей героини уже были другими. Она уже не была в этом заинтересована. Так что заинтересованным лицом мог быть только Виктор – никакие другие выводы здесь невозможны. Если бы это она настаивала на регистрации, то чем бы она могла аргументировать свое предложение мужу приехать сюда и здесь оформить брак? Что могло побудить его презреть вполне реальную опасность и пойти навстречу ее просьбам? Ведь, не будь на то его желания, он легко мог отказаться от ее приглашения, сказав: О чем разговор? Приезжай сюда, тут и поженимся. Могла ли она что-то возразить в этом случае? Нет. Единственное – более или менее разумное – объяснение, вытекающее из всех этих рассуждений, сводится к тому, что заинтересованным в получении брачного свидетельства был именно Пескарь. Лишь такое предположение как-то сочетается с известными нам фактами: муж твердо решил оформить брак со своей же вдовой, но сомневался, что, находясь от нее на большом расстоянии, сможет уломать ее на этот шаг. Поскольку без нее эта процедура была невыполнима, он и решил вернуться в город несмотря на грозившую ему опасность, – видно, он был уверен, что в его присутствии она не сможет противостоять его воле. Но зачем ему была так нужна эта бумажка, что ради нее он пошел на смертельный риск? Опять непроницаемый для взгляда туман и никаких разумных предположений.

К счастью для следователей, вся эта предыстория убийства нашего героя, крупно рисковавшего и павшего жертвой криминальных разборок (а возможно, и доноса со стороны желавшей от него избавиться жены), не имела большого значения для того конкретного уголовного дела, которое они расследовали. Как уже говорилось, с тем делом всё обстояло очень просто, ясно и логично. Не добившись ничего путного от допросов вдовы покойного, дело завершили, и вскоре оно было передано в суд. Я не знаю, что говорили на суде обвиняемые и какую меру наказания им определили судьи, да это и выходит за рамки нашей истории.

Для нас важно только, что в материалах дела Анна Владимировна так и осталась свидетельницей. Никаких обвинений ей предъявлено не было. Да и в чем ее можно было обвинить, подведя ее поступки под определенную статью Уголовного кодекса? В намерении выйти замуж при живом муже? Но это звучит просто смешно. Даже если трактовать это как намерение по изготовлению подложных документов (ведь она знала, что ее муж живет по фальшивому паспорту), то она легко могла опровергнуть такое обвинение, заявив, что такого намерения она не имела, а лишь делала вид из страха перед своим связавшимся с бандитами мужем. Гораздо опаснее для нее были вполне обоснованные подозрения в том, что она – своим звонком – сдала мужа бандитам. Это можно было бы подвести и под соучастие в убийстве. При том, что в качестве мотива преступницы можно было ука­зать как страх перед мужем, так и желание отомстить ему за то, что он ее бросил. Но могли ли ведущие дело следователи надеяться, что они смогут убедительно доказать ее вину в этом отношении? Очевидно, что дело это было бы гиблое, и никаких серьезных доказательств они бы привести не смогли. Ни один прокурор не стал бы утверждать такое обвинительное заключение. Тем более, что защита без особого труда доказала бы, что сам факт пресловутого звонка неизвестной бабы ничем не подтверждается и зиждется исключительно на слухах. Можно ли осудить человека на основании того, что какие-то ребята что-то там болтали? Правда, наша героиня сама признала, что лжесвидетельствовала в молдавской полиции при предъявлении ей трупа неизвестного наркомана, в котором она опознала своего мужа. Так что ее вполне можно было осудить за сообщение официальным лицам заведомо ложных показаний, что привело к появлению фальшивого свидетельства о смерти. Но, во-первых, возбуждать такое дело было исключительной прерогативой молдавской полиции, а никак не местных милиционеров. А во-вторых, любой толковый адвокат, несомненно, посоветовал бы своей подзащитной занять простейшую, но весьма эффективную позицию: утверждать, что на опознании она элементарно ошиблась (бывает же такое?), а никакого преступного умысла она не имела. А то, что касается ее признаний при допросах в российской прокуратуре, то на суде она вполне могла от них отказаться: дескать, на меня давили, угрожали арестовать и посадить в тюрьму, я со страху и подписала всё, что мне было велено. Попробуй докажи, что дело было не так. К тому же немаловажное значение в подобных случаях может иметь и моральная сторона дела. Как это будет выглядеть со стороны: хорошую, никогда ни в чем не замешанную женщину обвиняют в том, что она, стремясь спасти своего непутевого мужа от мести бандитов, идет на сделку с совестью и нарушает закон. Никакого корыстного умысла здесь усмотреть невозможно и нельзя указать ни одного конкретного человека, ставшего жертвой ее показаний (не Тимошу же считать такой жертвой). Конечно, так поступать нельзя, но можно ли расценивать такой проступок как серьезное уго­ловное преступление? Мутное какое-то дело получается, и неясно, захотят ли молдавские коллеги с ним связываться. Так что следователи могли как переслать в Кишинев копии соответствующих допросов, поставив молдавскую полицию в известность о преступлении, совершенном Анной Чебаковой, так и наплевать на это дело – кому же охота брать на себя дополнительные хлопоты? Как было на самом деле, дошедшая до меня история умалчивает. Да это и не важно. Для нас важно лишь то, что следственные действия в отношении нашей героини не были продолжены, и, несмотря на все подозрения в отношении нее и на все претензии к ее сомнительным показаниям, она была отпущена с миром. Милиция и прокуратура перестали ей интересоваться.

Можно сказать, что и сама Анна Владимировна не стремилась к общению с окружающими и не стала задерживаться в родном городе. Не выходя из разрешенного ей школьной администрацией отпуска, она подала заявление об увольнении по собственному желанию, распродала – особенно не торгуясь – всё свое имущество, включая и так ценимую ею квартиру, и вскоре после Нового года с тремя чемоданами отбыла из города в неизвестном направлении. Вряд ли в ее решении уехать подальше отсюда можно усмотреть нечто удивительное. Многие, оказавшись на ее месте, сделали бы то же самое. Понять ее не трудно. Редкостная, необычная история о том, как она трижды опознавала тело своего мужа и три раза получала свидетельства о его смерти, а также о трех урнах с прахом Пескаря, захороненных под его памятником, очень быстро распространилась по городу, встречая живой интерес особенно среди тех, кто знал Пескаря и его жену. Вот и скажите, может ли нормальный человек жить обычной жизнью, зная, что за его спиной постоянно шепчут: это она, та самая... трижды хоронила мужа... сама же и сдала его, когда ей мешать стал... Ясно, что при таких перспективах многие решат бросить всё и, уехав куда подальше, где о тебе никто не слышал, начать новую жизнь на новом месте.

На этом под нашей историей из жизни была подведена жирная, но... – как видимо, уже сообразил проницательный читатель – еще не окончательная черта.

Я почти не сомневаюсь, что если бы история о трехкратных «похоронах» никому не известного владельца «Трех пескарей»[13] осталась в том виде, как она здесь представлена, она никогда не достигла бы моих ушей. Несмотря на всю свою экзотичность (и даже подобие волшебной сказке) она не настолько занимательна, чтобы приковать к себе внимание широкой публики и побудить слышавших ее к дальнейшим пересказам своим знакомым. Не тянет она, грубо говоря, на образец современного городского фольклора. Да, в жизни такое, вероятно, может быть, но в качестве литературного произведения ей не хватает внутренней цельности. Никак не обоснованные самим ходом событий и характерами героев повторения всех этих опознаний, свидетельств о смерти, похорон, так раздражавшие своей бессмысленностью и алогичностью следователей, отрицательно влияют и на восприятие текста слушателем или читателем. Следящему за сюжетом не достает в этой повести естественных мотивировок, прозрачных для понимания и обус­ловленных внутренней логикой событий. Понятно, почему герой скрылся, подложив вместо себя труп какого-то бомжа, окочурившегося от чрезмерного употребления алкогольных суррогатов, но зачем ему понадобилось второе свидетельство о смерти? И скажите, какого черта он поперся в этот город, где, как он и опасался, ему пришлось окончить свои дни? Что за вопиющая, граничащая с натуральным сумасшествием, бестолковость и бессмысленность поведения? Какой же из него ловкий, удачливый деляга? Болван он! И правильно, что жена так решительно от него избавилась. Поделом ему! Близкое к этому, хотя и несколько смягченное впечатление производит на слушателя и героиня повести. С одной стороны, ее рассказы следователям складываются в жалостливую и даже убе­ди­тель­ную, если не придираться, историю о предательстве любимого мужа и о поруганном женском достоинстве. Героиня претендует на человеческое сочувствие, и трудно ей в этом отказать. Но с другой стороны, как повествователь, так и вся картина событий постоянно напоминают слушающему о том, что не стоит так уж развешивать уши и соболезновать несчастной женщине, – вполне возможно, что значительная часть рассказанного далека от истины и предназначена скрыть и замаскировать ее реальные побуждения и поступки. Сдала она своего мужа или не сдала? Вроде бы вся совокупность известных нам фактов подталкивает к выводу: сдала. Ну, и как это вяжется с образом обыденной женщины, ставшей жертвой мужского вероломства? Вовсе не вяжется. Но может, мы напрасно подозреваем ее в такой жестокости? Ответа повесть не дает, и ее финал не рассеивает густой туман, закрывающий от слушателя суть происходящего.

Подытоживая это краткое обсуждение, можно сказать, что экстраординарность описываемых событий и определенная занимательность сюжета не могут полностью компенсировать чисто литературные недостатки этой повести. Познакомившийся с ней человек – речь, конечно, о тех, кто никогда до тех пор не слышал о Пескаре или о его жене и не знает, кто это такие, – скорее всего не станет пересказывать ее далее. Что ему за дело до причудливых судеб неизвестных ему людей? Поэтому я и сказал, что у такой повести почти что не было шансов дойти до сведения слушателей, непосредственно не соприкасавшихся с ее героями и живущих, как я, на большом отдалении от места ее действия.

Но ведь дошла же. Через множество рассказчиков и через тысячи километров, отделяющих меня от того города, где происходили события. И это стало возможным, я считаю, только потому, что у этой – уже известной читателю – истории из жизни появилось небольшое, но существенно изменившее всю картинку дополнение. Всего лишь один факт, который был неизвестен во время расследования дела об убийстве Виктора Чебакова и о котором я еще не сообщил читателям. Дополненная этим – сни­мающим множество недоуменных вопросов – фактом конструкция нашей истории радикально изменилась: она стала внутренне связной и прозрачной, в ней появилась эстетическая завершенность. Можно сказать, что из разряда «вот оно как бывает в жизни», то есть почти что сплетен, интересных, главным образом, тем, кто знаком с их действующими лицами, она перешла в разряд современных быличек, зачастую не лишенных определенных литературных достоинств и интересных всякому, кого могут привлечь разнообразные занимательные истории. В том числе и поклонникам детективного жанра. Заинтересовала она и меня. Надеюсь, будет интересна и проницательному читателю.

Вышеупомянутый факт заключался в следующем:

Через три приблизительно месяца после того, как наша героиня покинула свое постоянное местожительство, до городского управления МВД по неким внутриведомственным каналам дошла любопытная информация. Один из работающих за рубежом источников[14] сообщил, что бывшая жительница описываемого города А.В.Чебакова подала (через некоего французского юриста) в одну из канадских нотариальных контор документы, подтверждающие ее права на получение наследства, оставленного гражданином Канады Джоном Чейбом, умершим весной прошлого года. На момент смерти покойному было уже далеко за семьдесят, последние годы он страдал неизлечимым заболеванием (что-то связанное с онкологией), и для близкого окружения Джона Чейба его кончина не стала неожиданностью. Однако старик не торопился сдавать позиции и чуть ли не до последних дней продолжал руководить принадлежавшей ему крупной фирмой. Отчасти это можно было объяснить тем, что семьи у Чейба не было, и он не имел возможности переложить свои обязанности на сына или зятя.

Для нашей истории важно, что во время оно сей канадский бизнесмен назывался Иваном Чебаковым и был родным старшим братом отца нашего героя. Из переданной источником справки было неясно, каким образом он оказался за границами СССР. Был ли он военнопленным, вывезенным в Германию рабочим или бежал на Запад, будучи пособником немецко-фашистских оккупантов и опасаясь справедливого возмездия, а может и просто, воспользовавшись случаем, переметнулся на другую сторону в надежде на лучшую жизнь – всё это осталось неизвестным. Как бы то ни было, но во время войны или сразу же после ее окончания он очутился за рубежом, и третья волна эмиграции вынесла его на канадский берег.

Не менее важно, что родной – как выяснилось – дядя известного нам Пескаря был весьма богатым человеком. Начавши с нуля (а что могло быть у эмигранта? разве что мешочек с золотыми колечками и зубными коронками, выдранными у замученных карателями жертв? но это вряд ли ему удалось бы провезти в Канаду), он шаг за шагом поднялся до очень высокого уровня благосостояния. Канадский дядюшка ока­зался очень удачливым дельцом – можно предполагать, что перешедшие нашему герою чебаковские гены и здесь проявили свое благотворное воздействие на деловую активность их носителей. Имевший некое химическое образование и более или менее ставший на ноги после прибытия в Канаду Чейб одним из первых наладил производство каких-то полимерных материалов, развернул его, разработал и запатентовал составы новых полимеров и, в конечном итоге, стал во главе успешно функционирующей и развивающейся фирмы, состоящей из нескольких производств, научно-исследователь­ской лаборатории, конструкторского бюро и прочих связанных общими задачами подразделений. «Микроимперия» Джона Чейба, в которой он был владельцем основного пакета акций, а следовательно, полноправным и бессменным руководителем, была никак не сравнима с владениями Пескаря и, по крайней мере, на два порядка превосходила их по масштабу. Согласно приводимым в справке сведениям, принадлежащие Чейбу активы оценивались суммой в размере от нескольких десятков до чуть ли не двух сотен миллионов долларов.

И что самое важное, все это баснословное богатство было завещано родному племяннику Чейба – Виктору Чебакову. Поскольку дядюшка не имел точных сведений о судьбе племянника, в завещании была сделана оговорка, что если Виктора к моменту смерти наследодателя не окажется в живых, либо если в течение трех лет после этой даты его не удастся разыскать, то фирму требовалось продать, а полученная сумма должна быть употреблена на благотворительные цели, для чего был указан ряд организаций и фондов, между которыми, в таком случае, следовало распределить наследство.

Знакомство со всей этой информацией, ставшей доступной местным служителям закона лишь тогда, когда предпринимать что-либо было уже поздно, представило известные им события в совершенно новом свете и сняло практически все вопросы относительно внешне бессмысленного поведения одного из главных героев нашей истории. Всё стало ясно, прозрачно, и то, что выглядело необъяснимой дурью, ока­за­лось вполне осмысленным и даже неизбежным ввиду того положения, в которое попал Пескарь, решивший инсценировать свою смерть, чтобы уйти от мести бандитов.

Можно представить себе ужасную досаду этого проныры и ловкача, когда он узнал о смерти своего дяди и о его завещании. Ведь надо же было такому случиться! Рассчитывай он на подобный поворот судьбы, он сидел бы тихонечко и не делал никаких резких движений. И теперь вмиг бы поднялся, ничем не рискуя, – получил бы упавшее с неба богатство на безупречно законном основании. Он же, погнавшись за синицей в небе, упустил журавля, который только и ждал, как бы попасть к нему в руки. Исключительно по своей глупости и неумению выждать подходящий момент он остался с разбитым корытом – тот сладкий кусок, что ему удалось урвать перед бегством, теперь, конечно, казался ему жалкими грошами, ерундой, не сравнимой с дядькиными капиталами. Тем более, что в погоне за этой ерундой он пошел на большой риск и даже теперь не может быть совершенно спокоен: вдруг Тимошины друганы вычислят его местонахождение и разыщут задолжавшего им «компаньона». Он, вроде бы, тщательно замел следы и до какой-то степени обезопасил себя, имитировав свою гибель и выдачу ЗАГСом свидетельства о смерти, но даже в этом ему не повезло – не числясь среди живых, он не мог теперь претендовать на завещанное ему имущество. Можно сказать, своими руками сделал всё, чтобы фортуна посмеялась над ним таким изощренным способом.

Надо отдать должное нашему герою – держать удар он умел. Он не сел на пенек и не залился горючими слезами, проклиная свою злосчастную судьбу. А если и сел, то быстро поднялся и стал соображать, нельзя ли как-то поправить создавшееся положение. Объявить себя живым, дезавуировав результаты опознания трупа и свидетельство о смерти, он не мог – если он опять будет признан живым, спрятаться под собственной фамилией ему будет крайне трудно. Тимоша непременно разыщет его – хоть в Канаде, хоть где еще. И никаких капиталов не хватит от них откупиться. Да еще и припаяют через своих дружков какую-нибудь статью вроде «злостного банкротства» или еще чего – найдут формулировку. Выдача в Россию по уго­ловной статье, тюрьма, а там понятно, что будет с нарушителем воровского закона. Нет, этот путь исключается.

Однако, если поразмышлять далее... Пескарь умер, но у него есть единственная бесспорная наследница – вдова, которая может законно претендовать на получение того дядюшкиного наследства, которое сам наследник не ус­пел получить по причине своей внезапной гибели. И всё было бы замечательно, если бы в свидетельстве о смерти наследника не стояла дата, предшествующая смерти его дяди. Таким образом, выход остается один: изменить дату в свидетельстве о смерти Виктора Чебакова. Проблема определилась, и, надо сказать, Пескарю удалось быстро и успешно ее решить. Путь к наследству Джона Чейба был для вдовы Виктора Чебакова оперативно расчищен: можно бы­ло ехать куда-то подальше, куда не смогут дотянуться шаловливые ручонки российского закона и всей стоящей за ним карательной сис­темы, и подавать нотариусам документы, обосновывающие права вдовы на заманчивое наследство.

Казалось бы, все препятствия устранены, но многомудрый Пескарь смотрел в будущее с дальним прицелом. Он, надо полагать, испытывал определенные сомнения относительно крепости уз, связывающих его с той, которая теперь стала считаться его вдовой. Может быть, он осознавал, что, бросив ее и убежав со всеми денежками, он подал ей дурной пример, которому она вдруг да и решит последовать. В этом был очевидный риск. Теперь она – законная наследница Джона Чейба, а он – всего лишь некий молдавский гражданин, не имеющий к наслед­нице ни малейшего отношения. Как поведет себя стандартная российская домохозяйка, внезапно преобразившаяся в очень богатую канадскую гражданку – кто ее знает? Вдруг она посчитает, что бывший муж ей теперь вовсе не пара, и надумает выйти замуж за Пола Маккартни или какую-нибудь другую знаменитость, или, например, увлечется обаятельным французским аристократом, обворожившим ее своей галантностью и великосветскими манерами. Всякое может быть. А посему следующей задачей в плане Пескаря стало – тут мы можем не сомне­ваться – юридическое оформление законной связи с той, что была его женой, а говоря проще, заключение брака между Штефаном Мунтяну и Анной Чебаковой.

Нам не удастся достоверно узнать, почему Пескарь так долго тянул с этим шагом – прошло ведь несколько месяцев между получением второго свидетельства о смерти и появлением в городе нашего героя в качестве молдавского жениха. Можно только предполагать, что ему понадобился некоторый срок, чтобы раздобыть недостающие документы на имя Мун­тяну. Однако возможна и иная причина: ему пришлось долго, упорно и, в конечном итоге, безуспешно уговаривать свою жену приехать в Кишинев для скорейшего заключения брака. И когда он понял, что Анна Владимировна, хотя прямо и не отказывается пойти навстречу его желанию, но всячески уклоняется от конкретных действий и раз за разом откладывает свой приезд – тянет резину, как говорится, – ему не оставалось ничего иного, как приехать самому, невзирая на опасность такого шага. По всей видимости, Пескарь до самого последнего момента, как мне кажется, не раскрывал жене истинной причины своих решений и поступков – отделывался смутными намеками на какие-то свои «заточки» и уверениями в неугасимой любви. Однако по приезде он, вероятно, убедился, что времена переменились и что всегда бывшая послушной его жена, обретя статус вдовы, не собирается безропотно идти у него на поводу и отнюдь не стремится возвращать­ся на положение послушной жены Штефана Мун­тяну. Пришлось ему открыть карты и выбросить на стол свой главный козырь – ослепительный приз, которым они завладеют, если она согласится следовать его плану. Теперь мы знаем, что Пескарь недооценил значение метаморфозы, которая – его же стараниями – произошла в душе нашей героини за прошедший год[15], и сделал рисковый ход, решивший его судьбу. С одной стороны, посвящение героини в тайну канадского наследства оказалось весьма эффективным: завороженная заманчивыми перспективами огромного – даже по западным меркам – богатства и роскошной заграничной жизни Анна Владимировна согласилась оформить брак с Мунтяну и в дальнейшем следовать указаниям мужа. Но с другой стороны, знание о наследстве и понимание ситуации в целом поставило ее перед соблазном одним ударом убить двух зайцев. Она ясно осознала, что достаточно ей решиться и сделать всего лишь один звонок, как она окажется единственной владелицей несметного богатства и одновремен­но избавится от мужа, ставшего теперь не­нуж­ным и уже не вызывающим к себе никаких теплых чувств. И мы знаем, что она решила.

Вот теперь мы можем подвести и окончательную черту под нашим рассказом – я уже изложил всё, что дошло до меня о событиях, происходивших в наши дни в далеком городе на Волге. Ну и добавил – для занимательности и убедительности повествования – кое-какие свои невинные выдумки, не исключая и легкомысленных рассуждений о том, о сём, без чего не обходится ни один написанный мною текст. История закончена. Писать больше не о чем. Но перед тем, как поставить точку, я позволю себе еще одно небольшое рассуждение: хочу вернуться к уже промелькнувшему на этих страницах сравнению нашей истории из жизни с известной всем с детства Сказкой о рыбаке и рыбке.

В обоих случаях сюжет строится на взаимоотношениях трех действующих лиц: и в сказке, и в нашей истории фигурируют Он, Она и Фортуна (судьба, удача), которую в сказке олицетворяет Золотая рыбка. В повести Фортуна не персонифицирована – она присутствует лишь как видение большого богатства, обладание коим означает долгожданное счастье и исполнение всех желаний. Однако при желании можно подставить на это место и канадского дядюшку, который на склоне лет ни с того, ни с сего вспомнил про племянника и пожелал одарить того сверх всякой меры. Можно также заметить и некоторое расплывчатое соответствие между кличкой нашего героя Пескарь и кличкой Фортуны в пушкинской сказке. Хотя биологическое родство между всем известным пескарем и экзотической золотой рыбкой (карась китайский) весьма отдаленное, но оно всё же существует, и оба вида зоологи относят к семейству карповых. Если придавать такому соответствию существенное значение, то напрашивается вывод: характеристику нашего героя – несомненного авантюриста и ловца удачи – следует дополнить указанием на его стремление присвоить себе права Фортуны. Он, так сказать, не собирался ждать милостей от судьбы, а полагал, что с его умом, ловкостью и отсутствием моральных предрассудков он сам преподнесет себе все те дары, которых другие (лохи – что с них взять!) ожидают от Фортуны.

Если для сравнения положить рядом два текста, то бросается в глаза, что фигурирующие в народной сказке Он и Она, перейдя в нашу историю, как бы обменялись характерами. Свойства, которыми обладает Он в сказке – добродушный дедок, даже не пытающийся перечить своей властной старухе и целиком покорный ее воле, в повести как бы переданы Ей: именно такова наша героиня – послушная, целиком во всех вопросах полагающаяся на мужа и, главное, полностью удовлетворенная своей судьбой. На всех этапах своей жизни (за исключением самого последнего, решающего момента) она никуда не рвется и довольствуется тем, что предлагает ей жизнь, – а точнее, тем, что приносит в клюве ее супруг, неутомимый ловец удачи, наделенный неиссякаемой алчностью и энергией. Аналогичным образом, основная черта, которую демонстрирует Она в сказке, передана герою нашей истории: всё, что мы знаем о Пескаре, не оставляет сомнений, что сколько бы ему – правдами и неправдами – не удалось урвать от жизни, ему всё будет мало. Никакое столбовое дворянство его не удовлетворит, и он – даже смертельно рискуя – будет карабкаться всё выше и выше. В этом суть его характера.

Правда, такая перемена свойств персонажей осуществлена в нашей истории не полностью. Всё же одна существенная функция Старика из народной сказки[16] осталась в описании нашего героя: он по-прежнему выступает в роли ловца Фортуны, через него приходит к героям желанное богатство. Точно так же одна черта сказочной Старухи – надо сказать, крайне неприятная – оставлена в характере нашей героини, и даже в усугубленном виде. Героиня повести демонстрирует (пусть только в самом конце) ту же самую жестокость по отношению к герою, которую мы видим в характере старухи из сказки. Такой вот своеобразный кроссинговер (если воспользоваться термином классической гене­тики) – большая часть свойств каждого из членов пары переходит к партнеру, но некоторая их часть остается на прежнем месте.

Этот (удивительный, на мой взгляд) параллелизм между сравниваемыми текстами – в реальной жизни как бы разыгрывается, с небольшими вариациями, один из вечных, запечатленных в фольклоре сюжетов – практически полностью разрушается в финале нашей истории. В сказке милостивая и щедрая поначалу Фортуна, выведенная из себя наглыми, не имеющими границ требованиями Старухи, отворачивается от героев и возвращает их в исходное безблагодатное состояние – к их разбитому корыту. Наказаны в финале оба: Старуха – за свою гордыню, алчность и жестокость, Старик – за свою бесхребетность и послушность злой воле. Мораль сказки ясна, и вообще: блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Наша же история завершается совершенно иначе. Пескарь – аналог Старухи, – беспринципный, алчный субъект, возомнивший себя повелителем удачи, кончает еще хуже, чем героиня сказки: ему, наскоро схороненному в братской могиле, и корыта не досталось. Но героиня повести, несмотря на проявленную в конце подлость и жестокость, оказывается вознагражденной в полной мере. А ведь она пошла на преступление и перешагнула через собственные моральные принципы лишь потому, что поддалась осуждаемому сказкой стремлению: жажде не удовлетворяться тем, что дает тебе судьба, а любой ценой лезть всё выше и выше. Жизнь, таким образом, оказывается менее ригористичной, чем воплощенная в древних сказках народная мораль, и не все виновные получают в реальности то, что заслуживают. Некоторым Фортуна и улыбается, невзирая на отягощающие их грехи.

И всё же рискну предположить: если народная мудрость, которая аккумулировала в себе опыт бесчисленных поколений наших предков, так и сяк судивших о жизни и в итоге пришедших к определенным выводам, нас не обманывает, то – где-то там, за пределами нашей истории – Анну Владимировну уже ожидает пресловутое разбитое корыто.