Тело Алена больше ему не подчинялось, его сковало изнутри, словно кровь превратилась в бетон и намертво застыла в венах. Он не мог шевелиться; ни руки, ни ноги, ни даже язык больше его не слушались. Веки чугунными створками закрыли глаза. Голова лежала на автомобильной подушке, а тело было пристегнуто к пассажирскому сиденью. Ему казалось, что он парит в черном оке урагана, а вокруг кружат звуки реального мира — то слышится звук мотора и движение машин на трассе, то негромко играет радио, а убийца, хрустя арахисом, подпевает в тон мелодии. Он чувствовал запах подгоревшего дешевого кофе, которым пропитался воздух. Вязкий страх, неведомый ему ранее, сжимал горло, туманил мысли. Обездвиженный, беспомощный, он ждал, что вот-вот захлебнется чернотой этой ночи, но удары сердца по-прежнему предательски стучали в ушах, а воздух плавно втекал в легкие и вытекал из них. Ален пытался думать об отце, его доме и просторе бескрайних полей, вспоминал задорный смех Агнес и ее удивленно вскинутые брови, последнюю улыбку матери, тепло ее рук. Но, как он ни вызывал в себе эти воспоминания, их тут же гасил липкий ужас осознания случившего.

— Мы отправимся в путешествие, — услышал он словно откуда-то извне. — Хотелось, чтобы все было по-другому, детектив. Ты мог бы познакомиться с ней и за чашкой кофе или, может, чая, выслушать наши объяснения, наш рассказ, нашу историю, но, увы, ты выбрал свой путь ищейки. Рыскать до самой последней минуты, вместо того чтобы вершить правосудие. Только не переживай, я не собираюсь тебя убивать. По крайней мере, пока… — В ушах Расмуса раздался тихий, но леденящий сердце смех. — В твоем теле всего-то парализующий препарат, поэтому ты не можешь шевелиться сейчас и в ближайшее время. Не трать силы зря, просто слушай. Ты теперь отличный слушатель.

Радио замолчало, и только механический голос навигатора известил, что впереди их ждет долгий путь.

— Зачем все это, наверное, спросил бы меня ты. У меня пока нет точного ответа. Мне приходила мысль бросить все и сбежать, но так делают только трусы. А мы с тобой не из их числа, не так ли? Я думаю, ты должен знать правду. Нет, ты достоин знать правду! Я делаю тебе одолжение, ты — тот, кому я собираюсь рассказать обо всем. Знаешь, меня всегда вдохновляла работа детективов. Мне казалось, что вы боретесь за справедливость. Но, увы, вы всего лишь следуете правилам и выполняете чужие приказы. А должны бы защищать слабых и наказывать виновных. Но вы никогда не приходите вовремя, не появляетесь в нужный момент, не делаете то, что должны. Мне казалось, что детективу так же важно узнать кто, как и узнать почему. Надеюсь, тебе важно, Ален Расмус!

Он хотел бы ответить, повлиять, сделать хоть что-то, но ему оставалось только слушать голос, улавливать настроение, интонацию и надеяться, что ему выпадет хоть один шанс на спасение.

— Интересно, твоя жизнь стоит этой правды, этого одолжения?

Месяц назад

В этот весенний солнечный день в маленькой квартирке на четвертом этаже пятиэтажного дома собралась целая толпа мужчин в форме. Кто-то делал снимки, кто-то внимательно разглядывал убогую обстановку. А кто-то, застыв от ужаса, смотрел на обнаженный труп молодой женщины, напоминающий тряпичную куклу, которую посадили на пол, прислонив спиной к кровати. Бледно-серую кожу исполосовали многочисленные порезы, руки лежали ладонями вверх, голова была закинута на край кровати, а ноги напоминали чуть раскрытые ножки циркуля. На лице жуткой улыбкой чернел длинный разрез, мутные потухшие глаза смотрели в потолок. Дополняли эту пробирающую до нутра картину губы девушки, все в проколах, из которых торчали толстые черные нити. Складывалось впечатление, что вначале ее рот был грубо зашит, а потом в награду или же в наказание за что-то распорот одним движением, высвобождающим так и не прозвучавший крик о помощи.

— Что скажете? — спросил детектив Ален Расмус коронера Фридрека Пальта, склонившегося над телом.

— Скажу, что приблизительное время смерти десять — четырнадцать часов назад, точнее укажу в своем отчете. Предполагаемая причина смерти — потеря крови от многочисленных порезов, но это вы и сами видите, Ален, — серьезно ответил коронер.

Фридрек Пальт был уже немолод и обладал чуть писклявым от природы голосом. Коллеги и знакомые звали его просто доктор Фил, не утруждаясь произнесением не самого звучного имени.

Ален достал планшет из кармана длинного темно-коричневого пальто и что-то отметил в нем.

— Понятно, Фил, — хрипло сказал он. — Когда будет отчет?

— Не напирай, Расмус, всему свое время, — ответил с ноткой раздражения Фил. — Сам видишь, тут работы — непочатый край. А у меня почти все холодильники заняты ожидающими.

— Значит, завтра в восемь утра, и ни минутой позже. Остальным клиентам придется еще подождать, — сухо бросил детектив и, не слушая возмущенного ответа, направился к патрульным.

— Личность жертвы установлена?

— Да, сэр. Это Линда Смит. Двадцать девять лет, проживала в этой квартире. Ее паспорт лежал в сумочке. — Молодой патрульный указал в сторону небольшой черной сумки из потертого кожзама, все еще висевшей на крючке в коридоре.

Детектив кивнул и внимательным взглядом обследовал скудно обставленную комнату, где у кровати сидела растерзанная Линда. У стены справа стоял видавший виды серый шкаф — дверца повисла на одной петле. Напротив кровати располагался небольшой комод, лишившийся ножек, вероятно, в далеком прошлом, а на нем громоздился старый телевизор. Справа от кровати прямо на полу стояла жестяная банка из-под фасоли, наполненная бычками от сигарет, и валялась пустая упаковка от чипсов. Узкий подоконник был заставлен пустыми бутылками и банками из-под дешевого пива и наполовину пустой бутылкой хорошего виски. Ален, поправив резиновые перчатки, подошел к подоконнику и аккуратно приподнял бутылку — не эксклюзив, но дороговата для такой обстановки. Продается, скорее всего, во всех крупных магазинах, но стоит проверить.

Он вернул бутылку на место и продолжил осмотр. Стены грязно-серого цвета — в потеках, потолок, пожелтевший от дыма, пол — липкий и грязный. То там, то здесь валялись упаковки от презервативов, а в углу пылилась пустая пачка сигарет.

— Ну и местечко, а запах — аж глаза режет, — произнесла, осторожно входя, Агнес Крус — бахилы с трудом отдирались от липких пятен на полу. Это была невысокая подтянутая женщина лет тридцати пяти, с ясными карими глазами и густыми русыми волосами. Короткая стрижка подчеркивала красиво очерченные скулы.

— Ужасного тебе дня, — произнес с подобием улыбки Ален.

— И тебе того же, напарник. Подбросила нам судьба дельце, — угрюмо констатировала Агнес, рассматривая тело.

В отличие от своей напарницы Ален был высоким и крупным. Ему уже стукнуло тридцать семь, и его послужной список насчитывал множество раскрытых, но «незначительных» дел, как он нередко отмечал в разговорах с отцом. Уже лет пять он мечтал о повышении, о «том самом деле», которое вытолкнет его из списка обычных детективов, работавших в Центральном полицейском управлении Пятого округа. Крупный нос, крупный рот и волевой подбородок делали его лицо приятным и располагающим, а зеленые глаза с характерным прищуром придавали загадочности и особого шарма. Правда, из-за казавшейся многим высокомерной манеры общения, коллеги часто считали его неприятным и отталкивающим типом. Он обожал порядок в делах, но при этом не слишком заботился о чувствах других людей и был не особо тактичен, если полагал, что это мешает ему соблюдать тот самый порядок. С Агнес они работали в паре уже больше трех лет, и только она со своим легким, ироничным отношением к жизни смогла приспособиться к суховатому напарнику, к его повадкам, привычкам и, само собой, правилам.

— Что думаешь, Агнес? — сердито спросил Ален, после того как глянул на часы и отметил про себя, что она прибыла на место преступления аж на десять минут позже, чем ожидалось.

Уловив направление его взгляда, девушка усмехнулась, потом подошла к напарнику и, чуть прижавшись плечом к его плечу, тихо произнесла низким голосом:

— Если ты спрашиваешь про мое опоздание, то, каюсь, не могла сорваться мгновенно после звонка. Войска моего дружка уже были подняты и требовали схватки.

— Агнес, ты знаешь, я спрашивал не об этом, — пробурчал Ален, пытаясь скрыть улыбку.

Иногда она сводила его с ума своим нахальством и непредсказуемостью, но это же зачастую разряжало напряжение.

— А-а-а, так ты о деле, — насмешливо протянула девушка. — Итак, что же я думаю? Думаю, что жертва была убита.

— Агнес, я серьезно, — закипая, прошипел детектив Расмус.

Что-то подсказывало ему, что дело предстоит серьезное. Внутри уже билась мысль, что именно это расследование может стать его взлетной полосой.

— Я тоже. Множество хаотичных порезов по всему телу, ее поза, нитки, торчащие из губ, распоротый рот — жуть полнейшая. В общем, все говорит, что это не самоубийство, не несчастный случай и, скорее всего, не случайное бытовое убийство. Теперь тебя мой ответ устраивает? — Агнес постояла еще минуту, осматривая комнату, и, не дождавшись реакции напарника, добавила: — Судя по скудной обстановке, квартирка выдана ей в социальный найм, мебель, думаю, с барахолки. Грязь повсюду — ну, это уже вопрос к хозяйке. Могу предположить, что ее жизнь была далека от идеала. — Она взглянула на напряженное лицо Алена. — На ограбление не похоже, но отработаю и эту версию, хотя даже в голове не укладывается, что тут можно украсть. В общем, преднамеренное убийство, как я и сказала ранее.

— Да, — сухо согласился детектив, давясь смрадным воздухом.

Ален и Агнес обсудили с коллегами вопросы по осмотру квартиры, опросу соседей, поиску информации и улик. Ален хотел тщательно осмотреть место преступления, но, чем дольше он оставался в комнате с жертвой, тем сильнее в нем росла необъяснимая смутная тревога, какая-то давно забытая неуверенность.

Он вспомнил свое первое расследование убийства, как впервые увидел место преступления, жертву. Тогда каждый шаг давался ему с трудом, хотелось сбежать и больше никогда не возвращаться. Его единственной мыслью было подавить подступающую к горлу желчь, но она все равно вырвалась наружу. К тридцати семи годам Ален повидал множество преступлений, убийств и трупов, но это, последнее, отличалось особой жестокостью и сумасшествием, больной игрой воображения. А от въевшегося в стены тлетворного запаха гнили, канализации и мертвого тела желчь вновь, как когда-то, подступила к самому горлу.

Ален быстро вышел из комнаты и, достав из кармана сигарету, поднес ее к носу. Делая неглубокие вдохи и более глубокие выдохи, попытался сдержать приступ тошноты. Она чуть отступила, но все еще была где-то неглубоко.

Детектив осмотрел гостиную, где стоял разобранный бордовый диван, покрытый грязными разводами и следами, оставленными когда-то тлеющими сигаретами. Ален подошел к старому темно-коричневому серванту, заваленному всяким хламом. На полках валялись упаковки таблеток, письма о неуплате коммунальных платежей, счета за телевидение и телефон, стояло две банки с окурками и пластмассовый стакан с мелочью. На серванте среди толстого слоя пыли гордо возвышался горшок с засохшим растением. Детектив прошел в крохотную кухню, где увидел несколько тарелок с заплесневелыми отходами, раковину, полную грязной посуды, и тумбу с пустыми пластиковыми контейнерами.

Желчь вновь поднялась к самому горлу. Ален задержал дыхание и шагнул в ванную, где обнаружил только маленький кусок мыла, старую зубную щетку с растрепанной щетинкой и пластмассовую расческу с клочками высветленных волос.

Зафиксировав общую картину, Ален в сопровождении Агнес быстро вышел из квартиры, потом из дома и только на улице сделал большой глоток чистого воздуха, после чего закурил сигарету, которую крутил в руках последние десять минут.

Все мое детство прошло на отшибе — отшибе города, отшибе жизни, отшибе существования. Я, как и моя сестра, были нежеланными детьми. У наших родителей просто не было денег на презервативы, так они объясняли наше появление на свет. Сестра заменила мне отца и мать, и поверь, была куда лучше их обоих вместе взятых. Она была старше всего на три года, но мне казалась такой взрослой, умной, недосягаемой.

Воспоминания из детства начинаются с покосившегося домишки, который наша семья заняла не совсем законно. Может, когда-то он был приспособлен для нормальной жизни, но это было задолго до нашего появления на свет. Мне дом казался большим и уютным, но это потому, что сравнивать было не с чем. В нем пахло жареными картофельными оладьями, рыбой и табаком. Нам с сестрой была отведена маленькая комнатушка в подвальном помещении по соседству с кладовкой, где хранились овощи с огорода и прятались бутылки самогона, который гнал отец. В комнате имелось окошко на одном уровне с землей, но для нас оно было дверью в мир солнечного света, чистого воздуха и надежды. В комнате стояла сколоченная отцом из деревянных поддонов кровать, где мы с сестрой спали. Вдвоем было теплее и уютнее. Еще у нас был стол с полками, так мы считали. На самом же деле — просто еще три деревянных поддона, поставленных друг на друга. Поначалу мы к этому столу почти не подходили, потому что занозы от него очень больно впивались в кожу. Но потом сами ошкурили его до гладкости, убив на это занятие не одну неделю и стесав не один слой кожи со своих детских рук. Постелили поверх найденную на свалке клеенчатую скатерть оранжевого цвета и были счастливы. Апельсиновая скатерть придала комнате хоть какую-то радостную нотку. На голые бетонные стены нам позволялось клеить вырезки из найденных старых журналов и наши рисунки. Поэтому к тому времени, когда мне стукнуло десять лет, вся стена, у которой стоял стол, была украшена «цветными обоями». Может, тебе она показалась бы аляповатой и некрасивой, но нам она представлялась картой мира, счастливого другого мира.

Наш дом стоял на отшибе вымирающего городка. Чтобы добраться до асфальтированной дороги, нужно было пройти через лес примерно два километра по петляющей дорожке. Подъезд к дому давно зарос высокой осокой, у родителей машины не было, да и знакомых или других людей, которые могли бы приехать к нам на машине, тоже не имелось. А все, что долгое время не используется человеком, возвращается в лоно природы, уж так устроена жизнь.

Сестра с самого детства брала меня с собой гулять в лес, так, по крайней мере, она мне рассказывала. А я помню тот особенный день, когда мы бродили среди солнечных лучей, которые пробивались меж листьев деревьев, словно пушистые золотые птицы. Мы играли в «поймай лучик», улыбаясь, бегали по лесу, потом вышли на затерянную в глубине леса поляну. Сестра сказала:

— Хочешь, покажу фокус?

Улыбка просияла на моем лице, хотя мне тогда было неизвестно, что такое фокус. Но у меня всегда было безграничное доверие к сестре. Это чувство живет во мне по сей день, пусть с тех пор прошел уже не один десяток лет. И конечно, мне очень хотелось узнать, что такое этот самый фокус.

— Скажи «да», повторяй за мной: да-а-а.

Ее голос звенел, как ручей, к которому мы иногда ходили, а улыбка согревала. Она и сейчас согревает меня самыми темными ночами, отвлекая от мрачных мыслей и поступков.

К пяти годам мной так и не было произнесено ни одного слова, так, мычалось что-то на своем языке. Но отцу и матери было не до меня, только сестра пыталась привить мне человеческую речь и другие человеческие качества. Не знаю, насколько у нее это получилось.

Я помню свои попытки выдавить из себя нужный звук, но после очередной неудачи следовал кивок, который четче выражал мысли.

— Ничего, скоро получится, — сказала сестра и взяла меня за руку. — А теперь нагнись и загляни под красивые резные листики, вот эти, вдруг там что-то есть?

Она всегда умела сделать из будней праздник, из тяжелых ежедневных обязанностей — игру, увлекательную и интересную.

Мы, широко раскрыв глаза, заглянули под зеленые листья, и нам открылась сокровищница. Спрятанные от всех висели маленькие красные ягоды. Сестра сорвала одну и дала мне попробовать. Ягодка была сладкая и душистая. Даже сейчас я помню этот неповторимый вкус земляники. Никакой фрукт и никакая другая ягода не сравнится с этими маленькими красными жемчужинами. Мы ползали на коленках, заглядывали под листья и собирали их в ладошки, а потом закидывали сразу по несколько в рот. На одной ягоде сидел блестящий жук, их постигла одна судьба. Что-то твердое оказалось на моем языке, жужжащее и движущееся. Рот мой с воплем распахнулся, пытаясь избавиться от незваного гостя. Сестра рассмеялась и сказала, что лучше жучков не есть, но и страшного в этом ничего нет, после чего вытерла мне язык краем платья и протянула самые крупные ягоды, которые собрала.

Они были такие вкусные, пахли конфетами и ее заботой. Дома у нас никогда не водились сладости из магазинов, на это просто не было денег, но лето баловало ароматными дарами. Через дорогу от нашего дома скрывался среди елей заброшенный фруктовый сад. Ветви деревьев сгибались под весом яблок, персиков, абрикосов и слив. Мы — спасители — освобождали ветки от тяжести, и в награду нам доставались сочные, сладкие, наполненные солнцем плоды. Помню, как персиковый сок сбегал дорожками по ладоням, мы громко смеялись, облизывая пальцы и руки до самых локтей.

Каждый день мы уходили с сестрой в лес, собирали грибы, ягоды и плоды, рвали травы, чтобы положить в салат и заварить чай. Ты знаешь, что молодые листья одуванчика вкусны и вполне съедобны? Впрочем, откуда тебе знать.

В еловом пролеске, который клином распарывал лиственный лес, мы собирали шишки для растопки печи и для коптильни, на которой отец готовил пойманную в реке рыбу. Рыба шла в основном на продажу или отцу с мамой, нам с сестрой она доставалась только по праздникам. Но мы не расстраивались, к рыбе и мясу были абсолютно равнодушны, предпочитая лесные плоды или овощи, выращенные на огороде.

В тот год осенью сестра пошла в школу. Каждое утро мы вместе добирались до асфальтированной дороги, возвращаться мне приходилось уже без нее. Часы без сестры были самыми грустными и одинокими, мне оставалось только рисовать палкой на земле всякие загогулины, рассматривать букашек в траве, бродить вокруг дома. Или, как верному псу, сидеть на крыльце и ждать ее возвращения. Сестра взяла за правило, сделав домашнее задание, час уделять занятиям со мной. Мне доставляло удовольствие быть ее тенью, сидеть рядом с ней и наблюдать, как она что-то пытается писать в тетради или решает задачки, слушать, как она читает вслух, особенно стихи. Мне лично учиться не хотелось, это же не сравнится с прогулкой по лесу или купанием в реке. Но она так радовалась, когда у меня получалось выговаривать более-менее понятные звуки, а потом и слова, или, когда мне удавались наипростейшие вычисления на пальцах. Ее похвала рождала во мне щенячий восторг и пробуждала желание учиться, стараться, запоминать все подряд. Мне хотелось делать ее счастливой, рассказывая ей о проделанной мной «важной» работе. Мои рассказы всегда вызывали у нее улыбку и смех, дружеский отклик, сестринское умиление. Это была чудесная осень, когда она научила меня говорить и привила любовь к знаниям.

Детектив Расмус оторвался от монитора и взглянул на часы. Было уже пол-одиннадцатого ночи, и он давно мог уехать домой. Но у него всегда находилась масса предлогов задержаться в кабинете, в офисе, в этом старом здании Центрального полицейского управления Пятого округа. Ален посмотрел в окно, на желтый свет фонарей, хрустнул затекшими суставами и закрыл ноутбук. Несмотря на приятную мужественную внешность и завораживающий взгляд зеленых глаз, он так и не нашел женщину, которая была готова разделить с ним дом и свою жизнь. Не сказать, что у него были завышенные требования к семейной жизни. Скорее, счастливому браку препятствовала цель стать известным и всеми уважаемым детективом. Это отнимало все его время, а путь к цели лежал не через званые ужины и семейные обеды, а через трущобы, преступления и трупы. Он был детективом из криминального отдела, и этим все было сказано. Да, мимолетные встречи, бурные ночи и короткие романы временами возникали на страницах его жизни, но ни к чему серьезному так и не привели. Не существовало ни одного человека в этом душном городе, ради кого Расмус был готов уйти с работы хотя бы в девять вечера. И его такая жизнь устраивала.

«Может, если бы отец жил где-то поблизости», — подумал Ален про себя.

Его отец жил в пятидесяти километрах от города в небольшом бревенчатом доме, отстроенном на своем участке земли в два гектара. Хирург на пенсии выращивал овощи, радуясь каждой завязи огурцов, фрукты и виноград, из которого делал домашнее вино и граппу.

«Кого я обманываю. Я бы все равно был тут, в своем кабинете, или на вызове, рассматривая разлагающиеся тела, раны, кровавые следы, места преступлений. Я ведь сын своего отца. Он всю жизнь провел на работе, в ночных сменах, со скальпелем в руке у операционного стола. А у меня в руке пистолет. — Ален машинально провел ладонью по кобуре. — Я все равно не поехал бы к нему», — подумал детектив, чувствуя горьковатый вкус застарелой обиды.

Он встал, задвинул стул и нехотя вышел из кабинета.

К семи годам сестра научила меня не только говорить, но и писать, читать и считать. Все лето мы были неразлучны, как два бутона на одном стебле. Наши родители окончательно от нас отстранились и все глубже и глубже тонули в болотной трясине алкогольного дурмана. Мать забросила огород и все домашние дела, а отец полностью перестал зарабатывать даже крохи на продаже рыбы. Не потому, что рыба не продавалась. Он просто перестал утруждать себя ее ловлей, да и иными занятиями тоже. Ну кроме самогоноварения. В этом он преуспел.

Каждый день, если отец был дома, мы убегали. Если же не успевали убежать, то прятались в подвале, в нашей комнате, придвигая стол к двери, в надежде, что про нас просто не вспомнят, а если вспомнят, то не смогут открыть дверь. Мы никогда не знали, что принесет нам новый день. Иногда между родителями царил мир, и они идиллически кормили друг друга с ложечки, не задумываясь о наших потребностях, но мы не огорчались, ведь это были тихие и мирные дни. Мы с сестрой уже давно научились добывать себе пищу сами и довольствоваться тем, что имеем. А вот дни, когда родители воевали, были мучительными и страшными.

Таким днем стало жаркое и сухое второе июля. В то лето солнце было огромным, беспощадным и яростным. Огненный шар, сжигающий все под собой. Дождя не было уже больше трех недель. Растения на нашем огороде, за которыми мы с сестрой ухаживали несколько месяцев кряду, тратя время и силы, засохли окончательно и восстановлению не подлежали. А ведь для нас овощи и зелень были очень важны, это была единственная возможность наполнить желудки. Тебе, наверное, этого не понять. И хорошо, никому не пожелаю такой жизни.

Все живое сгорело под палящими лучами солнца. Река обмелела, ближайший ручей из бурлящего потока жизни превратился в тонкую жалкую струйку теплой воды. Поскольку отец уже как месяц не просыхал, помощи в ремонте сооруженной им когда-то водокачки мы не ждали. Теперь, когда вода в реке далеко отошла от берега, длины шланга не хватало метров на пятнадцать, а может, и больше. Другого у нас не было, и мы не знали, как дотянуть его до усыхающей реки. Таскать воду ведрами оказалось непосильным трудом, нас хватило всего на пару заходов, и то с горем пополам. Куда уж было нам, тощим скелетам, тягать тяжелые ведра с водой. Пробовали носить воду бутылками, но это оказалось утомительным и бестолковым занятием. В то утро мы пораньше выбрались из дома и поспешили в лес на поиски еды. В доме уже дня два ничего не было — ни крупы, ни остатков овощей, ни муки, никаких банок или залежавшихся продуктов. В желудках громко урчало.

— Давай поищем грибы или какие-то ягоды? Или, может, остались фрукты в заброшенном саду?

— Будем искать, — со вздохом ответила сестра.

— Сейчас бы яблок или персиков, ну или слив, — вырвалось у меня жалобное бормотание.

Сестра не любила нытья, и мне не хотелось ее расстраивать. Но все немногочисленные деревья, которые росли поблизости, мы уже обчистили, съели даже зеленые кислые яблоки. Как-то попытались пожарить на костре зеленые сливы, было весело, но не очень вкусно, скорее даже, несъедобно. Грибы на костре — куда вкуснее. Но постоянное неумолимое солнце этого лета и весенние проливные дожди лишили нас обычного урожая, на который мы рассчитывали и в этом году.

Добрались до сада и заново обошли деревья, но нашли всего пару мелких яблок на земле, уже принадлежащих насекомым. Нас это не смущало, и мы покусали еще целые места. Но, скажу честно, от голода это не спасло, только раздразнило желудки. Я и сейчас помню то навязчивое, болезненное ощущение голода, когда тошнота и слабость накатывают волнами, когда ты можно на все пойти ради еды. Буквально все.

— Что будем делать?

Она с грустью пожала плечами и присела на корягу, положив лицо на свои тонкие кулачки. Потом подняла голову, и ее ясные глаза смотрели в меня, в мою душу, пытаясь найти ответ. В то время она была такая… растерянная, но при этом сильная.

— Как думаешь, малыш, — сказала она вдруг. — Если мы отправимся в путешествие, ты сможешь долго-долго идти? Нам придется пройти километра три-четыре, а может, и все пять только в одну сторону, а потом еще обратно.

— Конечно, — вырвалось у меня. — Я же не ребенок! — Мои бледные впалые щеки раздулись от гордости.

Хотя мне нравилось, когда она звала меня малышом, своим малышом.

Она взяла меня за руку, и мы пошли сначала к дороге, а потом по пролеску вдоль нее. Шли долго, ноги болели и саднили, мы были босиком. Мне дважды в ногу впивались толстые занозы, и приходилось останавливаться. Сестра проводила операции по их извлечению, после чего мы продолжали наш путь. Перешли по мосту через реку и опять свернули в пролесок. Шли, сворачивали, отдыхали недолго и вновь шли. Через какое-то время настроение у меня испортилось, эта затея уже не казалась прекрасным и волшебным путешествием. В животе постоянно бурчало, во рту скопилась кислая слюна, тошнота от голода и невыносимой жары накатывала все чаще, а силы и желание идти испарились.

— Куда мы идем, Си? Я больше не могу.

— Да, малыш, я тоже. Но уже скоро. Мы идем на свалку.

— Свалку?

— Да, — грустно ответила она. — Это место, куда привозят вещи, которые уже никому не нужны. Люди в городе выкидывают всякую всячину, и еду тоже. Может, мы там что-то и найдем.

— Выкидывают? Они что, дураки, выкидывать еду? — вырвалось у меня.

Она только пожала плечами.

— У них ее много, не то что у нас.

Мы пошли дальше, но вопросы так и сыпались из меня.

— А почему у них много еды?

— Они покупают еду в магазинах, у них ее слишком много, больше, чем они успевают съесть. И через какое-то время еду выкидывают и вновь идут в магазин. Так принято в городе.

— Ох, как жаль, что мы не живем в этом городе.

Уже года три или четыре родители не брали нас с собой, когда шли в магазин за самым необходимым. А о прошлых походах по магазинам мне изредка рассказывала сестра, из моей памяти эти воспоминания испарились бесследно. Иногда, лежа в кровати темным вечером, когда желудки наши урчали от голода, а ноги и руки мерзли под тонким одеялом, она рассказывала, как раньше мы с родителями ездили в большой гипермаркет и закупали продукты на целый месяц. Мы с ней сидели в тележке, полной продуктов, а мама катила нас по магазину и разрешала выбрать что-то сладкое. Тонкий голосок сестры казался пропитанным волшебством, ее воспоминания напоминали чудесные сказки, под которые сон приходил быстро и уносил в удивительный мир изобилия.

— А зачем они покупают много еды?

— Я не знаю, малыш.

— А почему мы не покупаем еду в магазине?

— Зачем ты задаешь эти глупые вопросы? — рассердилась она.

— Почему они глупые? Мои вопросы не глупые.

Мне было слишком мало лет, чтобы понять ее.

— Потому что ты прекрасно знаешь, что у нас нет денег на магазины, — резко сказала сестра и остановилась.

В ее глазах стояли слезы, поблескивая на солнце, как папина блесна. Сестра обняла меня, и мне расхотелось задавать глупые вопросы, хотелось выхватить из воздуха уже вылетевшие слова, и спрятать их поглубже в карман. Мне повезло в жизни, в отличие от многих. У меня была она — моя сестра, целый мир, принадлежащий мне.

— К черту магазины. Кому они нужны, когда есть лес, огород и рыбалка. А?

Она улыбнулась и, пройдя еще немного, мы увидели за деревьями горы чего-то разноцветного, почувствовали жаркий смрадный запах, такой горько-приторный, что запершило в горле.

Мы стояли у огромной, необъятной горы мусора и не верили своим глазам.

«И это все выкинули, а могли бы съесть или поделиться с нами».

Над всем этим богатством кружили птицы, тоже, наверное, удивляясь человеческой беспечности и глупости.

Мы аккуратно спустились с холма, прямо в развалы вонючего мусора. Звучит не очень, но в тот день впервые за несколько недель мой желудок был полон. Конечно, потом мне стало плохо, но это было привычно. Всего лишь побочные эффекты неправильного питания, вот и все.

Мы взяли немного еды про запас, столько, сколько смогли положить в снятую с меня футболку и в косынку сестры, и побрели домой. Добычу спрятали неподалеку от нашего дома, в лесу, под большой корягой. Даже сейчас помню, что это было: банка зеленого горошка, сухари, банка консервированных персиков, увядшие яблоки, почерневшие бананы и проросшая картошка. Вот был наш клад, который мы тащили всю дорогу обратно.

Наконец сокровища были спрятаны, и мы в сумерках, опустившихся на лес, весело направились по тропинке к дому. Внезапно послышался душераздирающий крик, истерический вопль загнанного зверя — нашей матери, а следом — ругательства, вылетающие из пасти отца. Мы рванули к дому, хотя понимали, что лучше бы нам рвануть в обратную сторону. Но какой ребенок не кинется на крики матери, даже самой плохой?

Влетев в дом, увидели разъяренного отца, который бил лежащую на полу маму по уже окровавленному лицу. Что он говорил ей заплетающимся, гнусным языком, мы не понимали. Сестра кинулась к отцу, попыталась расцепить его кулак, в котором были зажаты спутанные темные пряди — он придерживал мотающуюся голову мамы за волосы. Но он был силен и вдребезги пьян и только отшвырнул Си в сторону. Она поднялась на тонкие ножки и снова бросилась к нему, умоляя остановиться. Мне кажется, в тот вечер в него вселился сам дьявол. А как еще объяснить, когда родной отец хватает свою девятилетнюю дочь и выбрасывает в окно?

Закрываю глаза и слышу лязг, скрежет, звон разбитого стекла и быстрый кроткий вскрик Си. Меня больше не волновало, что творилось внутри дома. Мне кажется, в тот вечер отец выключил мое детство, и какая-то дверь навсегда захлопнулась прямо перед моими глазами.

Мыслей не было, только механические движения. Сестра лежала на твердой вытоптанной земле, ее посеревшая от времени футболка покрылась темно-красными разводами. Она не плакала, не кричала, только тихо скулила и пыталась встать, прижимая ладонь к окровавленному лицу. Меня шатало и метало из стороны в сторону. В ноги впивались осколки стекла, но боли не было, в тот миг ее просто не существовало. Физической боли для меня вообще больше не существует. Она осталась там, на отшибе, когда мне шел седьмой год.

Сестра остановила мои метания, схватив за руку липкой влажной ладонью. Нужно было что-то делать. У меня получилось поднять ее с земли, она обхватила мою шею одной рукой, и мы медленно пошли к реке. Си хромала и вздрагивала. Через каждые несколько шагов мы замирали, чтобы она могла немного отдышаться, а я прийти в себя. До сих пор помню липкость крови и запах ее страха. Тот запах, который хотелось поскорее смыть раз и навсегда. В ту ночь ребенок, который живет в душе каждого из нас, вылетел в окно вместе с сестрой, разбив вдребезги детские мечты и сказочное голубое небо. Именно тогда во мне впервые зародились гнев и жестокость. Такая вот смесь в одном флаконе. А еще проснулась лютая голодная ненависть…

Прибыв в приют Святой Марии, Ален и Агнес поднялись на третий этаж в кабинет заведующей. Из-за стола им навстречу поднялась крупная высокая женщина в строгом платье ниже колен, с темными, почти черными волосами, уложенными в каре.

— Проходите, детективы, я ждала вас. Меня зовут Самира Мом, и я заведую данным учреждением.

— Здравствуйте, я — детектив Агнес Крус, а это — детектив Ален Расмус. — Агнес показала на Расмуса.

Тот кивнул и сразу начал бесцеремонно рассматривать многочисленные фотографии девочек рядом с женщинами в строгих платьях, которыми была увешана вся стена.

— Спасибо, что сразу приняли нас. Мы расследуем смерть Линды Смит и хотели бы побеседовать с вами и ее дочерью Милли, — продолжила Агнес.

Заведующая глубоко вздохнула, кивнула и, вернувшись в свое кресло, жестом указала на стулья для посетителей. Агнес тут же села, а Расмус остался стоять у стены.

— Мы оповещены о печальной кончине матери Милли, — проговорила заведующая. — Девочке уже сообщили.

— Спасибо, — сказала Агнес.

— Чем я могу вам помочь?

— Расскажите, как девочка попала к вам в учреждение? — спросил без церемоний Расмус.

— Ох, у нас в приюте сто пятьдесят детей, и каждый ребенок с тяжелой историей. Кого-то родители бросили в больнице, кого-то — на ступенях приюта или оставили на улице.

— Нас интересует Милли Смит, — перебил Расмус и был награжден неодобрительным взглядом Агнес.

— Да, да, конечно. У Милли тоже было непростое детство. Она попала к нам из городской больницы, после того как ее подлечили. Но девочка оказалась истощена не только физически, но и эмоционально. Она была одинока, сбита с толку, напугана, о ней никто не заботился, она недоедала, не посещала школу, и сейчас мы пытаемся заполнить огромные пробелы, просто дыры, в ее развитии. Ее мать отстранилась от воспитания и содержания ребенка. Милли нуждалась в заботе, которую получает у нас в приюте.

Заведующая тяжело дышала, ее большая грудь вздымалась в такт словам.

— Девочка почти не разговаривает, хотя прошло уже почти полгода, как она у нас. Наши специалисты делают все возможное, чтобы вернуть ее к нормальной жизни, но пока мы движемся очень медленными шажками.

— Мы можем с ней побеседовать? — спросил Расмус.

— Запретить я вам не могу, вы же представители власти.

— Кроме того, мы расследуем убийство, — вставил несдержанно Расмус.

— Убийство? — удивилась заведующая, ее глаза широко открылись, брови взлетели вверх. Она сцепила руки и встряхнула головой, словно стряхивая с себя эту информацию. — Я думала, ее мать умерла от болезни, вызванной пагубными привычками, которые заполонили ее жизнь.

— Мы не можем разглашать детали следствия, но она умерла не от естественных причин, — ответила Агнес более мягко, чем сказал бы Расмус.

— О, Святая Мария, — испуганно пролепетала заведующая и прижала левую руку к груди.

— Вернемся к разговору с девочкой, — напомнил Расмус.

— Да, еще раз повторю, что не могу вам запретить, но я бы рекомендовала провести беседу только вашей коллеге. Без вашего присутствия.

— Это почему же? — удивился Расмус.

— Ну у нас приют для девочек, и Милли, как и многие наши постоялицы, не очень доверяет мужчинам. Откровенно говоря, она им совсем не доверяет и очень боится. Поэтому если вы хотите услышать от нее хоть слово, хотя и этого обещать не могу, то предпочтительнее, чтобы вы обождали в коридоре или саду и не попались ей на глаза.

Расмус демонстративно задумался, провел крупной рукой с выступающими венами по небритому лицу.

— Хорошо, так и поступим, — сказала за него Агнес.

— И еще, при разговоре будем присутствовать я и наш психолог миссис Пимс. А вы, детектив, можете пока побеседовать с внештатным специалистом по поддержке и адаптации детей мисс Иллаей Стоун. Она тоже занимается Милли, и, возможно, поможет вам в чем-то.

Расмус кивнул.

— Где я могу ее найти? — сухо спросил он.

— Подождите во внутреннем саду, я ее позову. А мы с вашей коллегой пойдем к Милли.

Детектив Расмус принялся расхаживать по внутреннему двору перед приютом. По периметру здания цвели яблоневые и вишневые деревья, под окнами красовались аккуратные клумбы с разноцветными яркими тюльпанами. Напротив здания на огороженном сеткой поле играли одетые в одинаковую форму девочки, периодически настороженно поглядывая в его сторону. Он попытался им улыбнуться, но они все разом отвернулись и с визгом побежали к противоположному краю.

Среди звуков звенящего в воздухе задорного смеха и болтовни Ален расслышал ровный стук каблуков и обернулся. По ступеням к нему направлялась молодая, лет тридцати, девушка с каштановыми кудряшками, которые весело блестели на солнце, как шоколадные завитки. Светло-карие глаза ее улыбались и светились какой-то детской добротой, маленький курносый нос был чуть присыпан веснушками, уголки четко очерченных губ цвета были приподняты к солнцу. Детектив замер, невоспитанно уставившись на ее милое лицо, пока она не окликнула:

— Детектив?

— Да? — опомнившись, произнес Расмус, сам не ожидавший от себя такого поведения. — Прошу прощения, меня зовут Ален Расмус, и я детектив Центрального полицейского управления Пятого округа. — Он неуклюже попытался достать из кармана удостоверение.

— Не надо, поверю вам на слово, — усмехнулась она. — А я — Иллая Стоун, занимаюсь адаптацией детей в этом приюте.

— Приятно познакомиться, миссис Стоун, — выдавил, к своему удивлению, Расмус и протянул ей руку.

— Мисс Стоун, — уточнила она и вложила свою небольшую ладонь с бежевыми аккуратными ноготками в его крупную лапу.

Ален почувствовал бархатистость кожи, хрупкость пальцев, и его как током ударило. Пожав нежную ладонь, детектив быстро убрал руку.

Ее брови чуть приподнялись от удивления.

— Пройдемся по территории? — спросила она.

— Да, конечно. Расскажите, чем вы занимаетесь в приюте?

— Я специалист по социализации детей, по поддержке в адаптации к окружающему миру и принятии себя и окружающих. В приюте я внештатный работник, посещаю детей примерно один-два раза в неделю.

— А если сказать проще, чем вы занимаетесь? — уточнил он скорее для себя чем для дела.

— Помогаю детям принять себя и приспособиться к внешним обстоятельствам и окружающему их обществу. Стать его частью.

— То есть вы психолог или психотерапевт? Что-то такое? — сумбурно переспросил он.

Мысли его разлетались в разные стороны от сладкого аромата, который исходил от нее, а может, от цветущих деревьев, окружающих их.

— О нет, — серьезно ответила девушка. — Если бы я была психологом или, не дай бог, психотерапевтом, я бы так и сказала. А я специалист, оказывающий помощь в адаптации. Да, по квалификации я — дипломированный психотерапевт. Но психотерапией давно не занимаюсь. По крайней мере, с детьми.

— И в чем разница? — бесцеремонно прервал ее Расмус.

Она улыбнулась.

— Разница в сути. Я думаю, вы не обладаете излишком времени, чтобы вдаваться в подробности. Поэтому объясню просто и кратко. Я не лезу детям в душу и не тревожу их память. Этим пусть занимаются другие специалисты. Если дети желают, то могут рассказать мне все, я всегда к их услугам. Но в основном говорю я, показываю им этот мир, даю советы и подсказки, как выжить в нем. К примеру, пересаживая растение из горшка в клумбу, мы не можем просто положить его на землю и ждать, что он сам все сделает. Мы должны выдернуть сорняки, выкопать ямку, оставив достаточно места для корней, налить воды, потом поместить внутрь цветок, засыпать землей и так далее. Вот и я помогаю детям приспособиться к новой земле, а взрослым даю советы, что нужно сделать, чтобы цветок прижился.

— Теперь стало немного понятнее, — неуверенно констатировал детектив. — И вы занимаетесь с Милли Смит?

— Да, именно поэтому я и беседую с вами, — чуть насмешливо произнесла Иллая.

И Расмус, вместо того чтобы испепелить ее в ответ взглядом, лишь улыбнулся.

— Мы расследуем убийство матери Милли. Скажите, почему девочка сбежала из дома? Может, она вам что-то рассказывала? Вдруг ей известно, кто желал ее матери смерти?

— Вы задали мне сразу три объемных, не связанных друг с другом вопроса одним махом, — констатировала задумчиво специалист.

— Да? — Расмус широко улыбнулся. — Вы предпочитаете все раскладывать по полочкам?

Она пожала плечами и продолжила:

— На первый вопрос я не дам ответа, не имею права, поскольку это может рассказать только сама Милли. Но я сообщу общеизвестные факты и выскажу сугубо личное мнение.

— Я бы очень хотел выслушать ваше мнение, — произнес детектив.

В его голосе промелькнула игривая нотка, но он остановил себя и прервал улыбку, и нотка растаяла в воздухе, а девушка сделала вид, что не заметила ее.

— Насколько я знаю из данных, которые мы получили от службы опеки, мать Милли употребляла алкоголь и наркотики, водила в дом мужчин, удовлетворяла все свои низменные потребности. А вот свой основной долг, долг матери, она не исполняла. — Ее мягкий голос стал жестче, словно в нем натянулась невидимая металлическая пружина. — Женщина забывала кормить ребенка или, может, не забывала, а просто не хотела. Она не водила Милли в школу, не покупала ей вещи, не мыла ее, не лечила. Как девочка продержалась тринадцать лет с такой матерью, не знаю. Она сильная и добрая девочка, которой не повезло с родителями, вот и все. Вот мое мнение. Причин для побега было достаточно. Что стало спусковым крючком, лучше вам спросить у нее, но не думаю, что она когда-то и кому-то об этом расскажет. Может, больше не могла терпеть такое отношение. А может, случилось что-то еще. Но девочка сделала свой выбор, и я ее в этом поддерживаю. Тут ей намного лучше, тут ее кормят, одевают, учат, учитывают ее интересы, о ней заботятся, — закончила Иллая решительно.

— Понятно. А другие мои вопросы?

— Может ли она подсказать вам, кто желал ее матери смерти, я не знаю. Она здесь уже около шести месяцев, и за эти шесть месяцев мать ни разу не приезжала к ней, не писала и не звонила. Я полагаю, она была рада, что избавилась от дочери. Поэтому — еще раз повторю, это только мое мнение — Милли вряд ли сможет вам помочь. Но ваша коллега сейчас разговаривает с ней, и вы сможете уточнить ответ на этот вопрос у нее.

Девушка остановилась у поля, где девочки играли в мяч.

— Спасибо вам, Иллая, — зачем-то сказал детектив.

— Не за что, всегда готова помочь. Как детям, так и доблестным детективам, — снова мягко сказала она и с улыбкой, чуть внимательнее посмотрела на Алена.

Они развернулись и направились обратно к зданию приюта.

— А вы давно занимаетесь с детьми? — спросил Расмус, чтобы не прерывать беседу, которая по какой-то странной причине, доставляла ему удовольствие.

— Вы хотите убедиться в моей компетенции? — с вызовом спросила Иллая.

— Нет, что вы! Я бы не посмел. Просто хотел продолжить разговор, — признался он смущенно.

— Вот оно что. Скажу откровенно, у меня сегодня еще очень много дел, и мне пора возвращаться к девочкам. Но иногда, — она чуть улыбнулась, — вечерами, я бываю свободна для простой беседы за чашечкой кофе, но не в качестве допрашиваемой, конечно.

Он не ожидал такого ответа и застыл, утопая в янтаре ее глаз. На верхней ступени лестницы появилась Агнес и позвала его. Очарованное мгновение прервалось, и девушка, шагнув на первую ступень, мягко добавила:

— Вам тоже пора, детектив, до встречи.

Она, легко постукивая каблучками, взбежала по лестнице и исчезла за дверью. Расмус смотрел ей вслед, не произнося ни слова, словно надеясь продлить встречу.

— Ален, ты чего замер? — еще раз окликнула его Агнес.

— Иду я, — уже обычным для себя сухим тоном проворчал он.

Было обеденное время, и напарники в полном молчании заехали в закусочную, купили по комплексному обеду и сели за стол.

— Ну, что узнала? — спросил наконец Расмус, забрасывая в рот куски тушеной говядины.

Агнес неторопливо поедала рис с курицей и ухмылялась.

— Агнес, — нетерпеливо окликнул ее детектив.

— Как тебе мисс специалист? Очаровательна? Ты хоть слюни подбирал? — веселилась напарница.

— Прекрати, иначе я за себя не ручаюсь, — выдавил Расмус, пытаясь скрыть улыбку. — Мы просто беседовали о деле. Да, она приятная девушка, умная, любящая свою работу и детей.

— Вот, вот.

— О деле, Агнес, — пробурчал он, опуская глаза и безуспешно пытаясь остановить уголки губ, ползущие вверх, и выступающий на лице румянец.

«Где женщин учат вычислять чувства мужчин по одному взгляду? Наверное, пока мы в школе мастерим табуретки, они проходят специальные курсы по управлению мужским сознанием. И взрослые особи передают молодым секреты бытия. А все Ева, наверняка началось все с нее, — подумал Ален, внимательно глядя на Агнес. — Вот они, эти хитрые коварные женщины».

— О деле, — сказала напарница, как ни в чем не бывало отодвигая тарелку с недоеденным рисом. — Девочка замкнутая, за всю беседу толком не произнесла ни слова. Иногда кивала или качала головой. В общем, ничего нового. Она ничего не знает или не хочет рассказывать. Про жизнь с матерью совсем отказалась говорить, просто смотрела в окно или на свои руки. А эта психолог, миссис Пимс, нет, чтобы помочь, так она только повторяла: «Все хорошо, если не можешь, не говори. Мы с тобой», — передразнила женщину Агнес. — Мне лично показалось, что Милли очень боялась мать и как-то даже облегченно вздохнула, когда я спросила, знает ли она, что ее мама умерла. Но это только мое ощущение. Да и кто ее осудит? Куда смотрит наша опека, Ален?

— Никуда, вот и ответ, — гневно буркнул Расмус, делая пометки в планшете. — Надо бы навестить представителей опеки, — дожевав мясо, кинул он.

Прихватив контейнер с лимонными кексами и большой бумажный стакан черного ирландского кофе, детектив вышел из-за стола.

Сидя в кабинете у начальницы отдела опеки по Промышленному району, детективы рассматривали длинные шкафы, забитые папками, и стол, заваленный бумагами.

— Интересно, куда они поставят предложенные нам чашки с кофе? — спросила Агнес товарища, криво ухмыльнувшись.

Он только покачал головой. Его настроение оставляло желать лучшего, а о накатывающем гневе можно было догадаться по побелевшим костяшкам сжатых в кулак пальцев.

— Добрый день, детективы, — важно произнесла вальяжно прошествовавшая к своему месту начальница отдела. — Чем могу быть полезна?

— Добрый день, мы бы хотели узнать подробности дела Милли Смит, которая сейчас содержится в приюте Святой Марии, — спокойно произнесла Агнес.

— Для получения материалов ее дела вам понадобится официальный запрос, таковы правила, — холодно ответила дама, разводя мясистые ладони. Ее пальцы были унизаны золотыми кольцами с крупными камнями разных цветов. Взгляд Алена машинально упал на полную шею, обвитую толстой золотой цепочкой необычного плетения. Дорогие украшения, пухлые румяные щеки, поджатые губы, надменный взгляд и приторный голос только сильнее распалили детектива.

— Да, конечно, и потрудитесь сразу подготовить объяснительную, почему органы опеки бездействовали тринадцать лет, — рявкнул Расмус. — Таковы правила, — добавил он таким же надменно-холодным голосом, сдерживая клокочущую внутри злость.

— Что вы имеете в виду? — взвизгнула пораженная его обращением женщина.

— Я имею в виду то, что говорю, — скрежеща зубами, процедил он. — Почему органы опеки не знали об обстановке в семье, почему неблагополучная семья не стояла у вас на учете, почему вы не знали, что девочку не кормили, не лечили, не учили? Разве это не зона ответственности органов опеки? Разве основной целью вашего отдела не является забота о детях? Тема объяснительной понятна?

Она покраснела, надулась, как рыба фугу, вскочила со своего большого кресла, резким движением откинула с лица длинную челку и пошла к шкафу. Порылась на полках и вытащила тонкую серую папку.

— С нашей стороны не было допущено никаких нарушений, — скрипучим голосом выдавила дама, пролистывая документы.

— Ага, — кинул Расмус, посмотрев на Агнес.

— Мы не можем следить за каждой неблагополучной семьей. Мы не ходим по квартирам и не выясняем, кто и как живет. Мы работаем с обращениями. Но на эту семью никаких жалоб или обращений не поступало.

— До случая шестимесячной давности, — вставил детектив.

— Да, до случая шестимесячной давности. Как мы могли узнать, что происходит за закрытой дверью?!

— Не знаю, вопрос к вам.

Она фыркнула на его грубость, вернулась в кресло за столом и положила перед собой папку.

— Жду официальный запрос, детективы.

Расмус хотел еще что-то добавить, но передумал. Напарники встали и вышли из кабинета.

— Ален, почему ты не можешь вести себя по-человечески? — разозлилась Агнес. — И с чем мы остались? Придется потерять без малого дней семь, и все потому, что ты был возмущен!

— В этой папке нет ничего интересного или нового, я уверен. Сделай запрос, но он нам ничего не даст. Они сами ни черта не знают. Определили ее в приют и забыли. Вот и все! Жизнь и история этой девочки для них — всего лишь очередная папка в шкафу.

В ту ночь теплая вода реки смыла с сестры кровь, а мои тонкие пальцы вынули осколки стекла. Через какое-то время мы вернулись к дому. Могли переночевать на берегу или в лесу, но сестра всегда говорила, что большие ссадины или глубокие порезы надо обязательно и как можно быстрее прижигать спиртом. По этой причине мы решили вернуться, не дожидаясь следующего дня. В доме было тихо и темно, все уже спали, а может, были без сознания. Мы осторожно шмыгнули к себе в подвал, сестра легла на кровать, а мне предстояло пробраться в погреб. Темнота сгустилась, мои руки чуть дрожали, но тихие всхлипы сестры подстегивали, и вскоре бутылка самогона была у меня в руках. Какое-то время пришлось просто сидеть рядом с ней, наблюдая, как кое-где из глубоких порезов на руках и ногах выступает черная кровь. Она все стонала, хныкала и звала маму. А у меня от этого слова внутри зарождался гнев, настоящий, лютый, как стоградусный мороз. Ее рука легла на мою бритую голову, слабым движением она провела по короткому ежику волос. Нужно было набраться храбрости, собрать остатки сил и сделать то, что от меня требовалось. Одинокая слезинка скатилась по щеке, и шепот разрезал тишину:

— Надо прижечь.

Она кивнула, придвинулась к окну и зажмурила глаза. Хорошо хоть луна в эту ночь была полная и яркая. В руках у меня уже была моя самая любимая и единственная чистая футболка, которую всего пару дней назад сестра отстирала от грязи. Мутноватая жидкость из бутылки вытекла на футболку, распространяя по комнате вонючий резкий запах. Си обхватила мою дрожащую руку с влажной футболкой и, начиная с ног, мы стали прижигать каждый порез. Одна ее рука сжимала мою, вторая держала подушку, которой она закрывала лицо, и при каждом прикосновении футболки к ране чуть слышно всхлипывала и вздрагивала. Через какое-то время ее ноги, руки, живот и спина были обработаны. От меня и моей дезинфицирующей футболки скрылось только ее лицо.

— Си, дай посмотреть лицо.

Она замотала головой и прижала меня к себе, через подушку, которую все еще крепко сжимала. Мои слезы, вызванные то ли резким запахом, заполонившим комнату, то ли ее жалобными всхлипами, то ли крепкими объятиями, капали на ее плечо. Она погладила меня по голове, потом осторожно села и взяла из моих рук футболку. Сама обильно смочила ее самогоном, расправила и резким безысходным движением прижала к лицу. Громкий вскрик боли разорвал мое сердце, словно стая голодных волков. Тело безвольно сползло на пол, а рыдания заполнили комнату. Мои всхлипы были сильнее и громче ее, словно огромные волны, накрывающие нас с головой.

На следующий день отец сходил в город и вызвал скорую помощь, которая еле продралась к нашему дому по заброшенной дороге. Если бы мои усилия, слезы и мольбы не вытолкнули сестру к врачам, отец ничего не сказал бы о ней. Его волновала только жена. Про Си он даже не вспомнил. Мать и сестру забрали в больницу, и там они оставались какое-то время. На вопросы, что произошло, отец сказал, что они поскользнулись и обе упали. Мне пришлось слушать его вранье, лживый мусор, сыплющийся у него изо рта, и молчать. Не думаю, что ему кто-то поверил. Несколько раз приходили какие-то люди в форме и задавали ему вопросы. На это время он закрывал меня в подвале или выгонял к реке со словами, что если они заберут его, то и меня тоже, и я никогда не увижу сестру. Если бы в тот раз мать рассказала правду, рассказала врачам или полицейским всю правду ну или хотя бы часть… Если бы она не стала выгораживать этого монстра, то все могло сложиться по-другому. Но уж как сложилось.

Вечером, когда участок почти опустел, а стрелка на часах перевалила за восемь, на планерке собрались все те же пять человек. Детектив Расмус пил остывший чай, потому что лимит кофе был исчерпан еще в обед. Агнес зевала, не прикрывая рот, посматривая на фирменные яблочные наручные часики.

«Больше двенадцати часов на ногах второй день подряд. Хочу домой в горячую ванную. И бокал красного вина», — думала она.

Остальные члены команды устало ожидали начала собрания.

— Посмотрим, что мы имеем по делу, — начал Расмус. — Мы с Агнес побывали в приюте Святой Марии, потом заехали в отдел опеки Промышленного района. Я беседовал со специалистом по адаптации Милли, Агнес пообщалась с девочкой, но информации, которая могла бы нам помочь в расследовании, не получили. Агнес, расскажи чуть подробнее о беседе с ребенком.

— Да, конечно. Жизнь Милли с матерью, как мы и предполагали, была не сахар. Девочка очень замкнутая, испуганная и неконтактная. Последние полгода содержится в приюте. Жертва с ней на связь не выходила. Про то, кто желал ее матери смерти, она не произнесла ни слова. Вот так, — вяло дополнила Агнес.

— Сегодня получен отчет патологоанатома, — продолжил Ален. — Все ознакомились? — Он оглядел присутствующих, и все кивнули. — Теперь мы точно знаем, что жертва убита примерно между десятью вечера и часом ночи. Причина смерти — кровопотеря от многочисленных ножевых ранений.

— Проще говоря, истекла кровью, да? — зачем-то вставил Чак и хмыкнул, посмотрев на Алена, но, не найдя отклика на свой комментарий, опустил глаза и начал раздраженно ковырять заусенцы на пальцах.

Ален сделал небольшую паузу и продолжил:

— На жертве обнаружено тринадцать ран. Три раны в брюшной полости — колотые, остальные — резаные. Все сделаны одним и тем же предметом, что подтверждено в заключении. Раны нанесены хаотично, без прослеживаемой системы. Орудие убийства на месте не найдено.

— Я беседовала с Филом и еще одним экспертом, — вставила Агнес. — Коронер сказал, что, скорее всего, причиной смерти стали именно раны брюшной полости. Все порезы сделаны, пока жертва была еще жива. По мнению эксперта, характер ран напоминает порезы от перочинного ножа, его еще называют охотничьим. Но определить оружие с достоверностью и включить это в официальный отчет они не могут.

— Почему? — перебил ее Расмус.

— Ты не дал мне договорить. Обычно такие ножи имеют утолщенное своеобразное лезвие. За счет такого лезвия они хорошо перерезают толстые и твердые ткани. Но при этом не оставляют филигранных, по словам доктора, порезов, как на жертве. Этот же нож хоть и имел утолщенное лезвие, но резал не хуже медицинского скальпеля.

— Спасибо, — произнес Ален. — В крови также был обнаружен парализующий препарат.

— То есть жертва была обречена, да еще и без возможности сопротивления, — хмыкнул Чак с гнусной улыбкой на губах.

Расмус глубоко вдохнул и продолжил:

— Что касается ран на губах. Проколы довольно толстые, как и нить, которая осталась в них. Эксперты предполагают, что они сделаны иглой для меховых изделий, но подождем официального отчета. На сегодня установлено, что рот жертвы был зашит еще при жизни, но распорот уже после смерти. Вопрос, который меня беспокоит, — зачем? Он обездвижил ее, она не кричит и не сопротивляется. Тогда к чему зашивать рот? Брать иглу, нить, тратить на это время, рисковать, оставлять определенный след. Что это может означать для убийцы? Он хотел, чтобы она молчала при жизни, но могла говорить после смерти? Или это какое-то послание для нас? Возможно, это ритуал, религиозный обряд. Есть у кого-то предположения?

Никто не отозвался.

— Надо отработать эту версию. Чак, это на тебе.

— Хорошо. А если он просто псих? — спросил Чак, пожимая плечами.

— Может, и так. Том, проверь по базам, выходил ли кто-то из специальных учреждений недавно.

— Принято, — серьезно сказал Том и сделал пометку в своем планшете.

— Так, что еще… Замки в двери не взломаны, следов сексуального насилия не выявлено. В крови обнаружен алкоголь в большом количестве. А это значит, что жертва, скорее всего, впустила убийцу сама.

— Она могла ничего не подозревать, выпить до прихода гостя или вместе с ним, — сказала Агнес.

— Да, а помнишь недопитую бутылку Jack Daniel’s в квартире Линды? Среди пустых банок из-под дешевого пива.

— Да. Он мог принести с собой виски. Она его впустила, они выпили. Она была расслаблена, не чувствовала страха.

— В первую очередь делаем акцент на тех, кого она знала, кому доверяла, с кем выпивала. У меня больше ничего по отчету и нашему дню. Кто продолжит?

С места встал Роберт — высокий сутуловатый парень с коротко остриженными русыми волосами. Его бледное лицо было покрыто редкой щетиной, узкие губы напоминали полоску бледно-розовой ленты. Он посмотрел на коллег тусклыми серыми глазами, пролистал бумажный блокнот и начал тихим бесцветным голосом:

— Я обошел и допросил всех соседей. Ничего нового. Никто ничего не видел и не слышал. По их словам, жертва вела свободный образ жизни. В квартире с ней никто не проживал. На втором этаже в квартире четырнадцать проживает, — он заглянул в свой блокнот и перелистнул несколько страниц, — Сандра Лестон, тридцати пяти лет. Она сказала, что иногда они с жертвой общались. Сандра работает в баре «Дикий медведь» в этом же районе, недалеко от рабочего квартала. Так вот, жертва почти каждые выходные, точнее в пятницу и субботу, наведывалась в этот бар и знакомилась там с мужчинами. Как сказала Сандра, иногда она уходила с ними по желанию, иногда за деньги. Я съездил в бар после обеда, но он был закрыт, открывается только после семи вечера.

— Принято, Роберт. Но тогда моя версия, что, скорее всего, убийца был знакомым, не подходит, так? Если она уходила из бара с незнакомыми мужчинами, значит, это было для нее нормой, она не боялась новых знакомств, выпивала с ними, ну и так далее. Но начнем все же с тех, кого она знала, — подытожил задумчиво Расмус. — Том, что по камерам?

— По камерам туго. Есть на дороге М7, но она в трех километрах от дома жертвы. В районе я пока обнаружил только одну камеру у входа в магазин, который через дом на перекрестке. Это, конечно, не Центр, где на каждом углу глаза, — с унынием в голосе заметил Том. — Запросил разрешение на вскрытие телефона жертвы, пока жду.

— Чак?

— Я сегодня изучал улики, — важно произнес тот, не вставая с места. — В квартире жертвы нашли старую записную книжку, куда она вносила номера телефонов. Могу предположить, что это номера клиентов или «знакомых».

— Откуда такие предположения? — поинтересовался Расмус, чуть приподняв густые брови.

— Напротив номеров часто встречаются пометки типа: «с деньгами», «отвратительный», «женат» и всякое такое, — сказал Чак с сальной ухмылкой. — Многие страницы грязные или склеенные, словно на них пролили кока-колу, а может, колу и виски. — Он негромко присвистнул.

Расмус вновь поднял брови и хотел уже что-то сказать, но Чак продолжил:

— А вообще записи старые, так скажем, мир новых умных технологий берет свое, так что нужно проверять телефон. Другой техники на месте преступления не обнаружили. Я обзвонил номера из записной, сколько успел. Многие телефоны отключены, а те, кому дозвонился, вообще ее не помнят. Вот и вывод — разовые знакомые, а не близкие друзья.

— Ясно. Таким образом, на сегодня у нас ни подозреваемых, ни свидетелей, ни улик, — подытожил Расмус. — Агнес, когда будет отчет по отпечаткам?

— Ох, не скоро, Ален, — удрученно протянула женщина, предчувствуя его реакцию на этот ответ. И она не ошиблась.

— Что это значит? — возмутился детектив.

— В ее квартире все было усеяно отпечатками, множеством отпечатков. Она, наверное, не убиралась там месяцами, а может, и годами, — рявкнула Агнес в ответ на грубый тон напарника.

Детектив ничего не ответил, молча направился к выходу.

— Спасибо, коллеги, за работу, все свободны на сегодня, — сказала Агнес вместо него.

Ален упал в свое скрипучее кресло и уставился в потолок. Это убийство может стать шансом, светом в конце туннеля, или изничтожить в прах все его надежды и планы. У него нет времени, совершенно нет времени на проволочки. Шеф следит за каждым шагом, за каждым решением. А все, словно сговорившись, ведут себя, как на курорте. Они что, не понимают, что в этот раз надо делать огромные шаги вперед, а не семенить на месте?

Интересно почему это дело шеф передал ему? Хочет проверить его компетенцию, сомневается в нем? Черт, черт, черт! Дурацкое дело, и так не вовремя. Настолько не похоже на остальные преступления, с которыми он сталкивался столько лет подряд.

Его мысли, словно шальные искры петарды, метались в разные стороны, чувство неуверенности разрасталось внутри. Если он не справится с делом, то что? Он до пенсии будет копаться с наркоманами и бомжами? Детектив чертыхнулся и постарался сосредоточиться на деле.

В преступлении всегда есть цель, задуманная или спонтанная, мотив, пусть и самый изощренный, но тот, который прослеживается в деталях. Так писали в книгах по раскрытию убийств. У детектива после первого взгляда на место преступления должен сформироваться образ, портрет преступника и картина, пусть и не полная, но схематическая картина убийства. Все прославленные детективы утверждали, что они интуитивно знали, кого ищут, оставалось только свести детали воедино и подтвердить выводы уликами.

Но Расмус, представляя перед собой жертву и место преступления, никак не мог увидеть преступника, не понимал, что им двигало, чем он руководствовался. Предположим, это обычный рослый пьяный мужчина. Но зачем ему зашивать жертве рот, и где он взял толстую иглу и нить? На месте преступления они не обнаружены. Тогда Ален представил уродливого психа с иглой в одной руке и ножом в другой. Но зачем он это сделал, почему выбор пал на Линду. Он ее знал? Познакомились в баре?

Детали расследования хаотично метались голове броуновскими частицами. Преступление представлялось кубиком Рубика, который Ален никогда не умел собирать. Оно было слишком сложным, продуманным, извращенным, с множеством вращающихся разноцветных граней. И пока у детектива не было ни одного подозреваемого, ни одной стоящей улики, ни одной зацепки.

Он встал и широкими шагами начал мерить кабинет. Что-то не клеилось, что-то во всем этом было дико и противоречиво. Он упускал какие-то детали, не видел их, они, словно маленькие мячики, закатившиеся под стол, прятались от него в тени. Ален сделал еще несколько шагов по кабинету, обдумывая дальнейшие действия.

«Мне просто надо найти всех, кто желал ей смерти, и выяснить, была ли у них возможность воплотить свои желания в реальности. И тогда все сложится. Все сложится, как надо», — думал детектив, кусая обветренные губы.

Он посмотрел на темно-серый шкаф в углу, где хранились копии нераскрытых им дел. Его ладони вспотели, воздух в кабинете стал спертым, плечи напряглись. Детектив Расмус больше всего боялся нераскрытых дел, они жирным пятном ложились на его белую наглаженную рубашку послужного списка. Он ненавидел висяки всем своим нутром, а это преступление так и рвалось встать в очередь в этот ящик. Такое пятно уже не отстирать. Ален отвел взгляд от шкафа, но чувство собственного бессилия, ощущение изъяна, своего изъяна детектива сдавливало горло. Он желал услышать голос Агнес: «Эй, напарник, не стоит расстраиваться, мы не всесильны, это просто работа». Но он его не слышал, а это дело может стоить ему всех его надежд. Оно грозило стать его личным поражением.

— Пока, Ален. — Агнес вырвала его из глубокой задумчивости.

— До завтра, напарник, — произнес он устало.

Расмус вновь опустился в свое кресло и уставился на погасший монитор. В это мгновение он внезапно поймал себя на мысли, которая поразила его самим своим существованием:

«Как хорошо, если бы и меня дома кто-то ждал».

Перед глазами всплыло лицо Иллаи, ее спокойные черты, лукавый взгляд, темные завитки волос. Она даже не оставила ему свой номер телефона, а он, дурак, не спросил. А если бы и спросил, разве он набрал бы его? Отважился позвонить и позвать на свидание? Эти вопросы заставили Алена еще пять минут перекладывать с места на место бумаги, бестолково заглядывать в ящики стола в поисках неизвестно чего, собирать ненужные вещи, раскиданные вокруг клавиатуры, точить карандаши, которыми он никогда не пользовался.

Он вышел из участка уже после десяти вечера и поехал домой. Но дома не пошел в свою одинокую квартиру, а достал из багажника набитую спортивную сумку и спустился в подвальный спортзал, где периодически выпускал пар. Но сегодня, сколько он ни старался отвлечься от реальности с помощью железных могучих зверей, которые в борьбе с ним выжимали остатки сил, в его памяти всплывали то прислоненное к кровати израненное тело, то нежное лицо специалиста по адаптации. Как эти кардинально противоположные мысли могли так молниеносно сменять друг друга, он не знал. Но и затолкать их в темный угол сознания, совладать с ними, было не в его силах.

Ночь тоже не дала Алену желанного отдыха и умиротворения. Сны его были неспокойными и скомканными, он то и дело просыпался среди ночи, вставал к холодильнику, выпивал несколько глотков холодного кефира и возвращался в мир темных грез. И так до самого утра, когда будильник наконец прекратил его бесплодные попытки расслабиться.

Расмус поднялся с кровати без малейшего признака хорошего расположения духа, но с четким намерением продвинуться дальше в расследовании. Пока его тело собиралось на работу, мозг обдумывал следующие шаги, указания группе, необходимые действия.

Прибыв в участок с опозданием на целых семь минут, он быстро прошел мимо коллег к комнате совещаний и огласил:

— Собираемся.

Все вяло встали со своих мест и потащились к переговорной, оставляя на столах только что заваренный кофе.

Чак язвительно шепнул Роберту:

— И что же изменилось за ночь?

Роберт чуть улыбнулся на комментарий, а Агнес послала ему негодующий взгляд. Она не терпела, когда кто-то за спиной обсуждал действия ее напарника, пусть и не очень логичные.

— Приступим, — начал Расмус, хотя группа еще не успела рассесться по местам. — Обсудим, кто и что будет делать дальше.

Поскольку отчеты по дактилоскопии не поступили, он попросил Агнес оказать давление и поторопить экспертов. Она с ухмылкой ответила, что возьмет служебный пистолет и будет стоять над экспертами с взведенным курком, пока не добьется от них отчета.

Разрешения на вскрытие телефона тоже еще не было, и он поручил Тому ускорить процесс, заметив, что, если сегодня разрешения не будет, придется действовать без него. Глаза у Тома испуганно расширились и забегали. Он старался всегда и во всем соблюдать установленные правила и следовать инструкциям. А по инструкции вскрытие телефона возможно было только после получения соответствующего разрешения. Но по уставу Тому полагалось исполнять приказы старшего по званию и тем более руководителя группы. Том насупился и полез в планшет искать верный вариант действий.

Роберту Ален поручил помочь Чаку с записной книжкой, а вечером отправиться в бар и допросить всех, кто там будет. Роберт был взбудоражен, но в тоже время растерян, представляя себя в одиночестве в темном баре среди громил и нарушителей закона. Посмотрев на выражение его лица, Ален добавил, что они с Агнес составят ему компанию. Роберт громко выдохнул, что вызвало улыбки у всех собравшихся, отчего он покрылся ярким стыдливым румянцем.

— И еще, Том, поищи в базе совпадения по делам. Давай пока по нашему округу.

— Хорошо, шеф, — ответил Том.

Все уже собирались разойтись, но Расмус добавил:

— Попробуй разные сопоставления по делам. Не только стандартные. Поищи по манере преступления, по позе жертвы, по характеру порезов, особенно рта, и другим критериям. Отчет жду вечером.

Том застыл на месте, ошарашенно уставившись на Расмуса. Придя в себя, он начал бурчать что-то невнятное про то, что это невозможно в такие сроки.

Расмус тут же прервал его:

— Что найдешь. Нас ждет тяжелая кропотливая работенка, ребята. Нас всех. Но мы должны ее сделать.

Остальные кивнули и разошлись по своим местам.

День пролетел быстро и незаметно, кто-то составлял отчеты о проделанной работе, Роберт и Чак обзванивали номера телефонов из записной книжки, Агнес занималась запросами и ответами, а Ален вместе с Томом блуждали в полицейской базе данных.

Вечером, ближе к восьми, Ален, Агнес и Роберт отправились в бар «Дикий медведь».

По дороге детектив Расмус спросил Роберта:

— Ну что, есть новости?

— Я обзвонил порядка пятидесяти номеров, и все впустую. Вероятно, последние год или полтора она совсем не пользовалась этой записной.

— Почему ты так решил?

— Несколько человек, которым я сумел дозвониться, — Роберт сделал эффектную паузу, — вспомнили жертву и сказали, что контакт с ней был года полтора-два назад, после они не встречались.

— А цель их встреч, ну два года назад, какая была?

— Как мы и думали, она предпочитала секс за деньги. Я попробовал узнать, был ли у нее сутенер, но они сказали, что она не из таких. Они все познакомились с ней в разных барах и просто хорошо проводили время, но не бесплатно. Вроде не работа, а так, помощь, как сказал один мужчина.

— Как думаешь, стоит их вызвать в участок?

— Сомневаюсь, но, если необходимо, могу пригласить всех, до кого дозвонился.

— Пока не будем. Сначала найдем тех, с кем она контактировала в последнее время. Но составь список тех, до кого дозвонился, с указанием ориентировочных дат.

На что Роберт устало кивнул.

На улицу опустилась глубокая влажная ночь. Луну и звезды закрывали густые темные облака. Бар «Дикий медведь» расположился в Рабочем районе, недалеко от мебельной фабрики. Огни заведения среди безлюдных улиц, в окружении темноты спящих зданий, казались дверью в какой-то райский солнечный мир. Они прошли в бар, где уже набралось довольно много людей. В основном посетителями были мужчины, работавшие поблизости. Кто-то сидел в рабочей робе, кто-то — в простой повседневной одежде. Роберт увидел за барной стойкой соседку жертвы и сразу протиснулся к ней.

— Добрый вечер, — сказал он чуть тише, чем этого требовала обстановка. — Мы хотели бы пообщаться с теми, кто знал Линду.

— Минуточку. — Она кивнула, крикнула что-то официантке и пошла в сторону зала.

Ален и Агнес, стоя у крайнего, возле двери, еще свободного стола, внимательно осматривали небольшое душное помещение. Играла незатейливая музыка, сквозь которую пробивалась отменная ругань и грубый смех постояльцев. Роберт подошел к детективам и сказал, что позвал Сандру Лестон.

— Как думаешь, а эта Сандра Лестон могла иметь зуб на Линду? — спросил Расмус.

Лицо Роберта Смарта приняло какое-то детское выражение удивления.

— Я не думал…

— Роберт, ты должен рассматривать все версии, даже самые нежизнеспособные. Все. В этом смысл нашей работы — видеть то, что другие не замечают. Тебе не показалось странным, что она — единственная из соседей, кто сказал про бар. Ты думаешь, больше никто из подъезда в пятьдесят квартир не знал, что она ходит в этот бар?

— Ну, может, Линда общалась только с Сандрой.

— Никаких «может». Преступление — это не плоский лист, на котором написано имя убийцы. Зачастую преступление — это шестиугольный кубик, и ты должен видеть все стороны, даже те, которые от тебя скрыты твоей же ладонью.

Младший детектив кивнул, но было видно, что это замечание сильно его расстроило.

Прошло пять минут, но Сандры Лестон все не было, и Роберт вновь отправился за ней.

— Как таких зеленых новичков присылают к нам в центральное управление? — прохрипел Ален на ухо Агнес.

— Ты слишком суров, Ален. Ему недостает опыта.

— Ну вот бы и набрался сначала опыта там, у себя в городке.

— Да что ты говоришь? Ты же знаешь, там, где он работал, кроме мелких краж и пакостей ничего не происходит. Он бы там и через двадцать лет не набрался опыта. А у нас в Управлении, да у тебя в команде…

— Не льсти мне, Агнес, он все равно не готов.

— Мы все были когда-то не готовы, Ален. Я тоже была не очень-то «спелая», когда попала в Управление. И не помню, чтобы ты жаловался, когда я стала твоим напарником. Я не узнаю тебя, Ален.

Она внимательно взглянула на него. Ее глаза, чуть сморщенный нос, насупленные брови, все выражало осуждение и несогласие.

— Или жаловался? Ален, отвечай немедленно, ты и на меня жаловался кому-то? — спросила она грозным тоном.

Их прервал Роберт, который подошел к столу вместе с Сандрой.

— Мы еще к этому вернемся, детектив Расмус, — произнесла Агнес угрожающим шепотом.

Он ухмыльнулся. Только она умела так выворачивать ситуации в свою пользу.

— Извините, была занята.

Сандра хотела продолжить, но Расмус прервал ее вопросом:

— И чем?

— Что? — не поняла она.

— Детектив Смарт подходил к вам минут пять или семь назад, и я видел, как вы закрыли кассу и двинулись в служебное помещение. Что вы делали там это время?

— Вы меня в чем-то подозреваете? — резко ответила она вопросом на вопрос и занервничала, как и все, кого допрашивал Расмус.

Он любил бить в лоб неудобными вопросами, напряженным тоном, не давая времени опомниться, не позволяя придумывать, юлить. Он умел уцепиться за слово и вытащить все, что ему было нужно.

— Мы работаем в убойном отделе, расследуем убийство. И это вынуждает нас подозревать всех. Вы удивлены?

Он заметил, как ее лицо чуть дрогнуло, как расширились зрачки, а губы самопроизвольно сжались.

— Я просто думала, вы хотите опросить посетителей, а не меня. Мы уже разговаривали с детективом Смартом. — Девушка гневно посмотрела на Роберта.

— Да, но вы еще не разговаривали со мной, — спокойно продолжил Расмус. — И я так и не услышал ответ на свой вопрос.

— Я просто предупреждала сотрудников, что отойду к вам, — пытаясь взять себя в руки, ответила Сандра.

— Долго же вы их предупреждали, — заметил как бы про себя Расмус.

Она попыталась сделать отчужденное лицо и пожала плечами. Но детектив видел, как девушка потрогала карман джинсов, словно хранила в нем какой-то секрет, затем положила руки на спинку стула и сжала его.

— Хорошо, тогда расскажите нам еще раз, — он сделал выразительную паузу, — о жертве. Вы дружили?

— Нет, — быстро бросила Сандра. — Скорее, перебрасывались парой слов время от времени, — уточнила она.

— При этом вы были соседями?

— Мы живем… жили в одном подъезде.

— Вы с ней не ладили? Какие-то конфликты?

— С чего это вы решили? — насупилась она. — У нас не было конфликтов, просто она была… настоящей сукой, вот.

— И как вы это поняли?

— Да что тут понимать. Это все знали!

— Но я спрашиваю лично вас. Почему вы считаете ее именно такой?

— На нее нельзя было рассчитывать. Никому.

— У вас были инциденты? — не унимался детектив.

— Нет, просто таким, как она, не доверяю.

— Мне казалось, моему коллеге вы сказали, что общались.

Она не ответила и только сильнее сжала спинку деревянного стула.

— А таким, как она, это каким?

— Гулящим, — выдавила она ехидно.

— Понятно, — сказал протяжным тоном Расмус.

В ответ Сандра фыркнула.

— Подскажите, с кем она контактировала в баре?

— Да со всеми, — Сандра оглянулась, — со всеми мужчинами.

— А с женщинами? Может, есть подруги, с кем она здесь отдыхала?

— Она предпочитала компанию мужчин и не любила конкуренции, — буркнула Сандра.

— Когда вы ее видели последний раз?

— В субботу вечером, она, как обычно, была в баре.

— Вы что-то заметили в тот вечер? Может, что-то странное в ее поведении?

— Нет, как обычно, клеилась к мужикам.

— И?

— И больше ничего.

— С кем она ушла в ту ночь?

— Я не знаю, не следила за ней, — ответила девушка сухо, но при этом ее лицо напряглось, а глаза наполнились странным блеском.

— Спасибо, если у нас появятся еще вопросы, мы к вам подойдем.

Она кивнула и вернулась за барную стойку.

— Что думаешь? — спросила Агнес.

— Думаю, что она знает, с кем ушла Линда в тот вечер. Вопрос — почему она не хочет, чтоб об этом знали мы?

Все внимательно смотрели на Расмуса, пока он оглядывал посетителей.

— Ну, приступим, — сказал он, и направился к компании мужчин за дальним столиком.

Около часа Расмус выслушивал рассказы о жизни жертвы. Большинство из опрошенных мужчин имели те или иные отношения с ней, кто-то сам рассказывал о них, кто-то признавался неохотно. Но никто из опрошенных не сказал, что был с Линдой в последние часы ее жизни. Они видели ее в баре, говорили, что в субботу она засиделась допоздна, но не помнили, ни во сколько она ушла, ни с кем.

После опроса постояльцев «Дикого медведя», который не всегда шел гладко, команда собралась у входа.

— Ну что, кто-то завладел ценными сведениями? Удалось что-то узнать?

— У меня пусто, не считая десятка предложений хорошо провести ночь, — ответила Агнес и усмехнулась сама себе. — Никто толком не знал, чем она занималась, с кем встречалась, чем жила. Она была невидимка, просто одна из многих, с кем можно расслабиться. Удручающая жизнь, скажу я вам.

— У меня и того меньше, — пробубнил Роберт. — Никаких предложений. — Он обменялся с Агнес улыбкой.

— Может, кто-то привлек ваше внимание? Кто-то подозрительный?

— Ален, ты их видел? Они все подозрительные. — Агнес хохотнула.

— Понятно. Тогда до завтра, — буркнул Расмус и направился к своему старому, но верному автомобилю.

— Спасибо, коллеги, за проделанную работу, — театрально сказала Агнес сама себе, изображая Расмуса. — А сейчас — отдыхать.

На что Расмус, не оборачиваясь, отсалютовал, сел в машину, бибикнул на прощание и уехал.

Домой Ален приехал не столько уставший, сколько рассерженный отсутствием результата. Он оглядел свою просторную квартиру, обставленную практичной неброской мебелью. Пустые стены светло-серого цвета, ни картин, ни фотографий. Такие же пустые полки серванта, пустая поверхность комода, на которой он иногда оставлял солнцезащитные очки или пачку сигарет. Всё сегодня казалось ему безжизненным и нелепым. Иногда в такие же одинокие ночи он садился за барную стойку на кухне со стаканом холодного пива и, созерцая эти безликие стены, думал о жизни. Его квартира, как и его жизнь, напоминала необжитый, холодный, никому не принадлежащий гостиничный номер. Есть и ремонт, и практичная новая мебель, только вот души не хватает, чего-то личного. Ален налил себе виски, достал из морозилки несколько ледяных камней, кинул их в бокал и включил телевизор. Но мысли понеслись в совершенно ином направлении.

«Интересно, чем сейчас занята Иллая? Есть ли у нее тот, с кем она проводит вечера и ночи? — думал он, делая очередной глоток прохладно-обжигающего напитка. — Наверное, она не страдает от одиночества. Такая хрупкая, но при этом сильная. Красивая, другая. Даже имя — Иллая — мягкое, звучное, словно журчание ручья, бегущего по кромке дикого леса. — Его губы безмолвно произнесли ее имя. — Она ведь намекнула мне, что не против еще одной встречи, причем не по работе. Разве не так? А может, это только из вежливости? Нет, в ее взгляде и манере было что-то игривое, озорное».

Он мягко улыбнулся своим мыслям, одним глотком допил виски, сполоснул бокал и отправился в душ смывать сегодняшний день.

На следующий день после событий той ночи меня охватило отчаяние, единственным выходом оказались затяжные прогулки по лесу. Оставаться в одном доме с отцом было невыносимо. И в какой-то день мне повстречался новый друг, который влюбил меня в себя. Ты удивишься, но им стал старый пластмассовый солдатик без правой руки, выброшенный на обочину. Так же, как и я. Мне кажется, он скрасил в те дни мое безграничное одиночество и спас меня от реальности.

Где-то через неделю, а может, и того меньше, сестра вернулась домой, чем очень огорчила отца. Он-то ждал возвращения только своей жены, которая все еще оставалась в больнице. Зато возвращение Си безмерно осчастливило меня. Моя радость не знала границ, мне хотелось поведать ей все, что случилось за эти дни, познакомить ее с найденным другом, угостить запасами, которые удалось найти и спрятать. Но сестра изменилась. Меня не отталкивали грубые стежки на ее лице и теле, но меня дико пугали ее грустные поблекшие глаза и новая улыбка, в которой больше не было ни энергии, ни радости. В ее чертах застыла бесконечная печаль.

«Ты чего, Си?», «Си, посмотри сюда», «Си, смотри, кто у меня есть! Хочешь, подарю?»

Но она молчала, склоняла голову или отворачивалась, а по щекам тонкими блестящими полосками бежали слезы, то вдоль, а то поперек красных штопаных линий. Ее верхняя губа была сильно рассечена той ночью, и даже когда порез зашили, было понятно, что ее улыбка навсегда потеряла свою симметрию и прежнюю красоту.

Она плакала каждую ночь. Каждую ночь в нашей маленькой комнате был слышен вой ее души, постоянный скрежет железных засовов, которыми ее сковало событие той ночи. В одну из таких тоскливых ночей она повернулась ко мне, обняла крепко-крепко, как раньше, и наконец уснула. Утром она сидела на краю кровати и смотрела в окно.

— Си, ты чего так рано? Солнце только взошло.

— Я теперь такая на всю жизнь, — тихо прошептала она.

— Какая?

— Уродливая.

— Перестань, Си. Ты есть ты. Шрам заживет, посмотри на мою руку, помнишь, у меня был жу-у-у-ткий порез. — Она нежно погладила меня по руке, не отрывая взгляда от окна. — Ну помнишь мой самый лучший прыжок в реку? Там оказалась какая-то железка, и мне казалось, что руку придется отрезать, а кровь все текла и текла и было о-о-очень больно. А ты меня успокаивала и оторвала кусок от желтой юбки и замотала мою руку? Ну помнишь?

— Помню, — тихо сказала она и чуть улыбнулась.

— Ну вот, а сейчас, смотри, только полоска осталась. Если не загорать, так ее вообще не видно. Она уже не болит, совсем не болит, я ее даже не замечаю. У нас будут одинаковые полоски по телу. У меня на руке, а у тебя — на губе. А хочешь, я сделаю себе полоску на щеке? Хочешь, Си?

— Нет, малыш, не хочу. — Ее пальцы коснулись моей щеки.

— Порезы скоро заживут, не бойся.

— Не заживут, малыш. Врачи сказали, что мне может помочь только пластическая операция.

— Какая операция?

Она хмыкнула.

— Ну давай сделаем тебе эту операцию.

Она только помотала головой.

— Ты боишься? Болючая эта штука, операция, да? — Мне хотелось, чтобы она перестала грустить.

— Нет, просто я ее никогда не смогу сделать. — Си повернулась ко мне и посмотрела прямо в душу. Тогда мне было не понять ее, возраст не позволял. Но ее загнанный взгляд заставил меня замолчать и больше не задавать вопросов.

Со временем ее раны затянулись, но осталось множество шрамов, которые отец своими действиями и мать своим бездействием оставили не только на ее коже, но и на сердце. Ну и на моем тоже. Мое сердце было не то что в шрамах, оно было покрыто глубокими кровоточащими ранами, которые так никогда и не смогли затянуться.

С того самого дня она больше не вплетала свежие цветы себе в волосы и не надевала платья. Она стала одеваться так, как с самого детства одевали меня. Помню свои шорты, зачастую грязные и рваные, которые болтались на тощих ногах, футболку, протертую и выцветшую на солнце, и никакой обуви. Еще бритая голова в кепке — беспризорник, да и только. Сестра тоже стала носить широкие футболки, но с длинными рукавами, даже в самую жаркую погоду, и длинные шорты до самых колен. А мне она нравилась в платьях, пусть они часто были ей не по размеру, и мы вмести пытались их подшить грубыми стежками толстых ниток. Мне поручалось держать ткань, пока она орудовала иглой с ниткой. Эта работа была для меня самой важной и ответственной.

С того дня Си мало разговаривала и почти не смеялась, кончились беззаботные игры в лесу, радостные вопли, когда мы бежали навстречу ветру по склону и бросались в воды реки. Вместе с маленьким зеркалом, которое раньше обитало на нашем столе в комнате, она спрятала и все радости, которым мы когда-то беззаботно предавались. Когда-то…

С самого утра на столе у Расмуса лежал отчет по дактилоскопии из квартиры убитой. Проведя короткий утренний брифинг, он вернулся в свой кабинет, открыл отчет и, пролистав несколько страниц, набрал внутренний номер Агнес.

— Они это серьезно? — спросил он озадаченно.

— Ты про отчет?

— Да, а есть что-то еще?

— Ладно, в общем, по отчету полный ужас. Десятки неизвестных отпечатков, плюс десятки неполных и частичных отпечатков. Вероятно, в ее квартире устраивали бурные вечеринки или что-то типа того. При этом, я так понимаю, убираться она не очень любила. В общем, как выудить из этого списка золотую рыбку, не представляю, — вздохнула Агнес.

— Ладно, давай допросим тех, чьи данные у нас уже есть. И будем надеяться на удачу.

— Ну на сегодня у нас есть пятнадцать распознанных отпечатков, среди них отпечатки дочери жертвы и соседки из «Дикого медведя», она имеет в прошлом судимость за кражу в магазине. То есть еще двенадцать человек, которые так или иначе фигурируют в полицейской базе.

— Вот с них и начнем. Нераспознанные отпечатки пока оставим, если будут зацепки, будем сопоставлять.

— Поняла, тогда начинаем обзванивать счастливчиков.

Детектив хмыкнул, после чего, повесив трубку, отправился на кухню сделать себе первую чашку горького кофе.

Агнес заглянула на кухню со словами: «И кстати, тебя искал и просил зайти», после этого она подняла брови и показала указательным пальцем в небо.

— Хорошо, сейчас схожу.

Вскоре Ален уже сидел в мягком кресле напротив руководителя полицейского управления. Начальнику Алена, Якобу Скару, было около шестидесяти трех лет. Он прошел все ступени полицейской службы и хорошо понимал, что к чему. Три года Скар занимался политическими вопросами управления, не участвуя в расследованиях, но сложные дела всегда брал на контроль и до сих пор углублялся в детективную работу сотрудников управления.

Как он говорил своим подчиненным: «Детектив во мне уснет только тогда, когда мой мозг перестанет функционировать, потому что расследование — это зависимость. А бывших детективов вообще не бывает». Это было его кредо, его вторая любовь после единственной дочери Мари.

— Здравствуй, Расмус, как продвигается расследование убийства Линды Смит?

— Доброе утро, шеф. Медленно, — угрюмо сказал Ален.

— Печально. Ты слышал, как раздули это дело в СМИ?

— Не интересуюсь мнением гиен.

— А зря. Им очень интересно, почему мы не ищем этого монстра. Они даже раскопали некоторые подробности дела, — многозначительно произнес Скар и протянул Алену открытую на развороте газету. Набранный крупными буквами заголовок статьи вопрошал: «В городе объявился маньяк?»

— И сразу маньяк. Что они вообще в этом понимают? — с негодованием вдохнул детектив, потом добавил: — Мы ищем, шеф.

— А им так не кажется. Нужен результат, тебе ли этого не знать, Расмус.

— Я знаю. Я делаю все, что в моих силах.

— Послушай. Я помню о твоих планах и знаю, что это не типичное для тебя расследование. Лично мне оно совершенно не нравится, прям волосы встают дыбом. За мой долгий век в профессии у меня появилось настоящее чутье на гнусные дела. Вот это из таких. И ты должен сделать больше чем в твоих силах! — Шеф устремил пронизывающий взгляд на Расмуса. — Я надеюсь, ты меня понимаешь? Не хотелось бы передавать такое дело кому-то другому. Ты сам понимаешь, к чему это может привести.

— Понимаю. Я все сделаю.

— Вот так и надо, детектив. Делать все. Вы искали по совпадениям с другими преступлениями?

— Это оскорбительно, шеф!

— Извини, Ален. — Скар широко улыбнулся.

— Ищем, но пока ничего.

— Поищите еще, может, по соседним округам что-то будет.

— Конечно, шеф, посмотрим и все смежные округа в том числе.

— Знаешь, не могу объяснить, но это преступление мне что-то напоминает. Эта дерзость, безжалостность. Не то что я помню что-то похожее, нет, но сам характер. У каждого подобного преступления есть характер. Характер самого преступника. Как он бы ни пытался скрыть свое отношение к миру, свои черты, они все равно проступают, как скрытые чернила, которые проявляются на бумаге под ультрафиолетом. Вот и в этом преступлении есть что-то знакомое. Может, стоит просмотреть нераскрытые убийства, совершенные с особой жестокостью?

— Я лично этим займусь. Только вот в сутках всего двадцать четыре часа, — с досадой сказал он скорее самому себе.

— Знаю, детектив. Знаю.

Ален возвращался домой, когда зазвонил телефон. На экране высвечивался незнакомый номер.

«Опять эта реклама. Когда же запретят эти бестолковые звонки?!» — с возмущением подумал он и сунул телефон в карман.

Но звонки продолжились, раз за разом телефон разражался трелями у него в кармане. Расмус поджал тонкие губы, достал телефон и, нажав на зеленый круг, нервно рявкнул:

— Что хотели?

С той стороны раздался строгий женский голос. Звонили из Центрального полицейского управления и вызывали на беседу. В понедельник.

Он растерялся и быстро дал согласие. А что делать, они застали его врасплох. Отказываться было бы еще хуже. Руки моментально вспотели, пульс участился, мысли метались от одного события к другому.

Что им от него нужно, что они могли узнать?

Ален как в тумане вышел из электрички и вдохнул весенний воздух, пропитанный металлическим запахом поездов. Ему нужно было дышать. Дышать и думать. Необходимо скорее добраться до дома и все проверить. Уничтожить все следы той, другой стороны его жизни.

Он вспомнил слова противной высокомерной женщины-психолога, у которой был пару раз: «Ты должен принять себя, понять, а потом сделать все, чтобы побороть своих демонов. Только тогда ты сможешь жить здесь и сейчас». Так она говорила? Или нет?

«Черт с ней, я не псих! Да, у меня есть свои пристрастия, но я же пытаюсь с ними бороться. Иногда срываюсь, ну а кто не срывается? Это же зависимость, слабость».

Ноги несли его вперед, он почти бежал. Добрался до метро, впрыгнул в поезд, который приближал его к дому. Потом нужно было проехать три остановки на автобусе, еще каких-то пятнадцать минут, и он откроет дверь своего убежища. А вдруг они там уже побывали? Он замер посреди остановки среди немногочисленных людей. Оглянулся. Обычные люди, не замечающие ничего вокруг. А вдруг…

Ему не хватало воздуха. Он облокотился о столб, — казалось, сейчас рухнет на грязный асфальт. Автобус не шел, а воздух вокруг сгущался все сильнее. Три остановки, несколько километров. Расмус оторвался от столба и широкими шагами направился в сторону дома. Просто шел, автоматически переставляя ноги. Услышал звонкий гудок, сделала шаг назад, оказалось, пошел на красный. Ругань водителя немного растормошила его, и он оглянулся. Никто не шел следом, не бежал. Все было как обычно. Ален выдохнул, дождался зеленого сигнала и перешел дорогу. Решил не сокращать путь, а пройти через сквер, где уже вовсю бушевала зелень и весенние цветы. Посидел на твердой прохладной скамейке, посмотрел, как играют дети. Через какое-то время дошел до невысокого пятиэтажного здания с облупившейся штукатуркой. Открыл ключом металлическую дверь в подъезд и поднялся на второй этаж. Оглядел свою темно-коричневую дверь в квартиру, посмотрел на замок, потрогал его пальцами. Холодный и гладкий, никаких зазоров или чего-то еще, что могло бы свидетельствовать о вторжении. Вставил ключ, провернул два раза и аккуратно открыл дверь.

Тело напряглось, он вслушался в тишину. Сделал шаг, и ему показалось, что он входит не в свое убежище, а в незнакомую комнату. Закрыл дверь на ключ и на цепочку. Подергал ручку, еще раз проверяя, закрыт ли замок. После этого звонка он больше не чувствовал себя в безопасности, не ощущал прилива сил и спокойствия. Раньше он думал, что за этой дверью начинается его мир, где только он хозяин и господин, где он может делать то, что хочет. Но сегодня это чувство не пришло к нему. Вместо него пожаловал страх и неуверенность.

Огляделся, включил везде свет, открыл краны, перекрывающие воду и газ. Все, как он оставлял. Прошел в спальню, переоделся, включил телевизор. Тот же канал «Охота и рыбалка», что и всегда. Тяжело выдохнул и сел на жесткий матрас кровати.

«Что же мне делать, что делать? Надо уничтожить все! — Но при этой мысли руки обмякли, а на глазах выступили слезы. — Завтра, завтра я избавлюсь от них. Или схожу в полицию, а потом сделаю все правильно, буду правильным, таким, как все».

Умывшись и налив в металлическую кружку черного растворимого кофе, он еще раз осмотрел квартиру, выглянул осторожно в окно и, убедившись, что никто за ним не следит, достал из-под дивана свой ноутбук. Ввел сложный, как ему казалось, пароль и вошел в Сеть.

Им надо было двигаться вперед, искать убийцу. Но они топтались на месте, то констатируя отсутствие улик, то разгребая отпечатки пальцев, номера телефонов из записной книжки, опрашивая множество мимолетных знакомых жертвы. Расмус заглянул в технический отдел и вышел оттуда, неся под мышкой проектор. У себя в кабинете детектив подключил проектор к планшету, вывел изображение на светлую пустую стену и позвал свою команду.

Когда все собрались, на стену уже была выведена начерченная детективом схема. В центре было написано имя жертвы, а от него тянулись в разные стороны стрелки. Дверь в кабинет была закрыта, а воздух стал наэлектризованным и жарким.

— Начну планерку с того, что меня вызывал к себе начальник управления. Теперь это дело широко освещается в СМИ и стоит у него на контроле. От нас ждут результата. Как мы его достигнем, никого не волнует. Мы должны найти убийцу. Хочу для наглядности отметить то, что мы имеем.

Он написал в планшете напротив первой стрелки «Чем? Орудие».

— Что у нас есть?

— Орудие убийства не было обнаружено, — сказала Агнес. — По результатам экспертизы, жертву предположительно убили охотничьим ножом с наточенным лезвием. Утверждать стопроцентно эксперты не готовы, с учетом отсутствия полного совпадения со стандартными лезвиями популярных марок охотничьих ножей.

— Выводы? — спросил Расмус и посмотрел на свою группу.

— Нож редкий или самодельный? — неуверенно произнес Роберт.

— Возможно. Еще предположения?

— Может, эта марка не распространена в нашем округе? Может, из другой страны? — сказал Том.

— Допустим. Но я бы сделал акцент на том, что, если орудием убийства не являлся первый попавшийся предмет, к примеру, кухонный нож, значит, наш убийца либо все время носит с собой охотничий нож, либо…

— Он планировал это убийство, — закончила за детектива Агнес.

— Верно. — Расмус дописал рядом со словом «орудие» слово «нож» и провел две стрелки напротив которых написал «носит с собой» и «спланировано».

— Кто может носить с собой такой нож? — последовал следующий вопрос детектива.

— Охотник, военный, мясник, — послышались варианты, которые тут же появлялись на экране. — Дальнобойщик, мастер.

— Надо проверить, кого можно отнести к этим категориям из знакомых жертвы и посетителей бара «Дикий медведь». Чак, это на тебе. Если убийство было спланировано, то какой мотив? Могут быть мотивом деньги? Что у нас по ее счетам, страховка?

— На единственном счету пусто, она снимала социальные выплаты в день, когда они поступали. Никаких кредитных карт, никаких вкладов, ничего. Страховки тоже нет, — сказал Том.

— Понятно. Религиозную составляющую посмотрели, Чак, Роберт?

— В церковь она не ходила, в ближайших приходах ее тоже никто не знает. Чего-то похожего на религиозные обряды, мы пока не нашли, — ответил Чак.

— Ревность, безответная любовь? Кто мог убить из ревности? — продолжил детектив.

Никто не ответил. Расмус написал «ревность, деньги» и поставил знак вопроса. Еще мотивы?

— Предательство, обида, может, она кого-то шантажировала? — предположил Роберт.

— Хорошо, отработай эти версии и свои предположения.

Роберт кивнул, а Расмус повернулся к экрану и написал в планшете напротив второй стрелки, отходившей от жертвы, «Отпечатки».

— Что мы имеем?

— Обзваниваем, пять человек сегодня придут на допрос. Троих не смогли найти, указанные в базе телефоны не обслуживаются, мы проедем по их адресам. Еще двое придут в понедельник, их нет в городе. И до двоих не смогли дозвониться, но мы их постараемся найти, — ответила Агнес.

Следующая стрелка была названа «Иные улики»

— Том, что с телефоном?

— Занимаюсь. Я получил разрешение и вскрыл его. Пока ничего стоящего, список контактов короткий, распечатался на одной странице, несколько приложений с играми, несколько фотографий дочери и ряд нескромных фотографий ее самой. Сейчас проверяю, была ли она зарегистрирована в социальных сетях, чатах, группах.

— Продолжай, сегодня это приоритетная задача. Если что-то обнаружишь, сразу сообщи мне. Что по камерам?

— Ничего, но сейчас отложил просмотр и занимаюсь телефоном.

— Если потребуется помощь, скажи.

Том только кивнул.

— Что еще?

— Игла и нить, — подсказала Агнес.

— Верно, Агнес. — Детектив сделал запись «игла и нить» и продолжил рассуждать: — На месте преступления не обнаружены, значит, можно предположить, что помимо ножа преступник принес с собой иглу и нить. По отчету, нить утолщенная, хлопчатобумажная, цвет черный, стандарт. Проколы сделаны специальной скорняжной иглой размер номер два, которая имеет трехгранное острие. Как мне разъяснили, такие иглы используются для сшивания кожаных изделий.

На экране появилась запись «специальная». Ален хотел перейти к следующему шагу, но его прервал Роберт, протянув руку вверх, как застенчивый школьник.

— Да, Роберт?

— Раньше, когда я работал у себя в городе, в маленьком полицейском участке, у нас в штате было всего четверо полицейских и Анна, наш секретарь. У Анны было трое детей, которые постоянно болели. Она частенько брала больничный.

— Роберт, к чему ты ведешь, давай к сути, — прервал его Расмус.

— Ну вот, — неуверенно произнес Роберт, — иногда мне приходилось самому вести архив и сдавать, оформлять дела, и у нас там не было всяких специальных приспособлений, в общем, я сам сшивал дела. Для этого у нас тоже была специальная толстая иголка и нить. — Он попытался показать размер иглы тонкими длинными пальцами.

— Спасибо, Роберт, это очень интересно. — Расмус тут же сделал пометку «сшивка дел?». — Это может быть зацепка, хорошая зацепка, молодец, Роберт, — скупо улыбнувшись, произнес детектив.

— Еще ждем анализ земли, которую нашли в прихожей, — добавила Агнес. — Но не уверена, что она нам что-то даст, на выходных был дождь, и эту землю вполне могли принести со двора. И парализующий препарат — сомневаюсь, что он продается в аптеках и без рецепта.

— Надо проверить, сделай запрос по аптекам. — Детектив пометил: «Иные улики». Под следующей стрелкой от жертвы появилось слово «Допросы».

— Жду результатов от каждого из вас. Я уверен, не существует идеальных преступлений, всего предугадать нельзя. И мы найдем промахи. А сейчас за работу.

Он оставил схему на стене и пошел к столу, а его команда разбрелась по своим местам, только Агнес осталась в кабинете.

— Ты пойдешь со мной на допросы? — поинтересовалась она.

— Нет, Агнес, возьми с собой Чака. — Ален многозначительно улыбнулся.

— Ладно. — Она чуть скривилась. — А ты чем займешься?

— Поищу информацию про иглы и нитки, а затем закопаюсь в архивах.

— О, ты выбрал себе са-а-а-мое интересное занятие, — протянула она.

— Ну кто-то же должен делать грязную работу. Не верю, что это первое такое убийство, слишком оно… даже не знаю, какое слово подобрать.

— Продуманное?

— Проработанное. Когда идешь на преступление первый раз, невозможно так все предусмотреть. Тебе не кажется?

— К сожалению, кажется. Ладно, пошла общаться с прекрасными представителями мужского пола, — произнесла девушка, выходя из его кабинета.

— Все пятеро — мужчины? — уточнил Расмус.

— Напарник, ты в этом сомневался?

Он улыбнулся, посмотрел в монитор и, не отвечая, приступил к изучению архива.

Дневной свет за окном потух еще час назад, а Ален все просматривал одно за другим преступления, выбранные искусственным интеллектом по тем или иным вводимым им параметрам. Но в его округе похожих убийств пока не обнаружилось. Допросы тоже ничего не дали. Он устало посмотрел на Агнес, которая распахнула дверь в его кабинет.

— Ален, сегодня пятница и уже восемь вечера, заканчивай и иди домой.

— Так точно, босс, — сказал он с усталой улыбкой на губах.

— Впереди выходные, и не смей приходить в управление. Нам всем необходим перерыв, и тебе тоже стоит отвлечься.

— И какие у тебя планы, Агнес?

— Ты уверен, что готов это узнать?

Они громко рассмеялись.

— Хороших выходных, Агнес, и чтоб в понедельник была тут в восемь утра.

— Не начинай, босс. Я вообще никогда не опаздываю. — И она, подмигнув ему, помахала рукой.

Девушка уже хотела уйти, но Ален остановил ее вопросом:

— Агнес, у тебя есть контакты того психолога из приюта?

Ее глаза вспыхнули, губы дрогнули в улыбке.

— Той, что была со мной, пока я беседовала с Милли Смит? Или ты имеешь в виду ту жаркую малышку, с которой ты мило проводил время в саду?

Ален сердито посмотрел на нее.

— Не-а, но могу найти, — тут же ответила Агнес.

— Не надо, спасибо.

Она исчезла за дверью его кабинета, многозначительно ухмыляясь.

Ален встал с кресла, размялся, сделал себе очередную чашку кофе и вернулся к монитору. Он закрыл рабочую программу, открыл браузер и ввел имя «Иллая Стоун». Перед ним замаячили страницы, которые описывали ее научные труды, изданные статьи, выступления на конференциях. Он мельком прошелся по написанным ею статьям об адаптации и поддержке детей, посмотрел фотографии с различных форумов и конференций. И на очередной странице наткнулся на ее статью о влиянии детских психологических травм на формирование поведенческого типа. Следом он увидел несколько более старых работ, в которых она писала о выявлении в поведении преступников влияния событий, произошедших в детском возрасте. После этого детектив уверенным движением выключил компьютер, посмотрел на часы, подаренные отцом в первый день его службы, и направился к приюту Святой Марии.

В восемь пятьдесят Ален уже выходил из машины на стоянке приюта. У ворот его встретил охранник, он преградил посетителю путь и принялся бурно объяснять, что приют уже закрыт. Но детектив, дергая ручку калитки сказал:

— Мне необходимо увидеть Иллаю Стоун, если она сейчас здесь, или же узнать ее контакты. Я детектив Ален Расмус. — Он показал свое удостоверение.

— Подождите минуточку, — сказал охранник и скрылся за забором.

Через несколько минут к нему вернулся охранник, открыл калитку и пустил его на территорию приюта. В холле главного здания его уже ждала заведующая приютом.

— Детектив, что-то случилось? — возбужденно спросила она.

— Нет, миссис Мом, не переживайте. Мне просто нужно связаться с мисс Стоун. Хотел задать ей еще несколько вопросов.

Заведующая выдохнула с облегчением и неодобрительно посмотрела на детектива.

— Да уж, детектив, напугали вы меня своим поздним визитом. Мисс Стоун, конечно, здесь сейчас нет, — и она глянула на часы, висевшие на стене. После чего подозрительно посмотрела на Алена. — Но она будет в понедельник, если хотите, я договорюсь с ней о встрече с вами.

— Время не мой союзник, заведующая, — уже более жестким тоном произнес Расмус. — Вы могли бы дать мне ее контакты?

— Да, конечно, — она достала из кармана свой телефон и продиктовала номер, при этом еще раз уточнила, точно ли ничего не случилось. Расмус ответил, что просто нуждается в ее консультации и эти вопросы не связаны с деятельностью приюта.

— Детектив, я все-таки хочу напомнить, что наши специалисты не вправе разглашать какую-либо информацию о наших подопечных без моего согласия.

Расмус кивнул, поблагодарил за содействие и быстрым шагом вышел из здания. Он выехал со стоянки приюта по направлению к дому. Но ее номер в его телефоне, эта возможность услышать загадочно умиротворяющий голос не давали ему покоя. Юношеское нетерпение, странное волнение, сумбур мыслей переполняли его, и, поддавшись нарастающему желанию, он припарковался у ближайшего продуктового магазина. Взял в руки телефон, посмотрел на записанные имя и номер, затем положил телефон на соседнее сиденье и достал сигарету. Вдохи дыма были нервно глубокие, а руки предательски потели. Докурив вторую сигарету, Ален вытер ладони о брюки и снова взял телефон. Выждав еще несколько минут, он нажал кнопку звонка.

— Да? — произнес в трубке тихий успокаивающий голос.

— Добрый вечер, мисс Стоун. Это детектив Ален Расмус.

— Здравствуйте, детектив. Что-то произошло?

— Нет, нет, мисс Стоун. Я звоню вам, чтобы задать несколько вопросов.

— Хорошо, спрашивайте, детектив.

Расмус задумался:

— Даже не знаю, с чего лучше начать, — неуверенным голосом произнес он и откашлялся.

— Ну вы можете начать с основной причины вашего звонка, — продолжала она строго, при этом сделав акцент на слове «основной».

Ален немного растерялся, но взяв себя в руки и еще раз откашлявшись произнес торжественно-серьезно:

— Мисс Стоун, вы не согласитесь выпить со мной чашку кофе?

Тихий кроткий смех раздался в трубке.

— И ради этого вопроса, детектив, вы ездили этим поздним вечером в приют и ошарашили там заведующую? Я-то уж подумала, что у вас есть более важный предлог для звонка, — немного отчитывая его, сказала Иллая.

— Что? — взволнованно уточнил Расмус.

— Заведующая звонила мне буквально пять минут назад и сказала, что вы ворвались в приют и потребовали мой номер. Какие только цели этого она себе не вообразила, — уже звонко и в полную силу рассмеявшись, добавила Иллая.

Ален сидел с телефоном в руке, уставившись в одну точку.

«Это провал, полный провал», — думал он.

— Приношу извинения, мисс Стоун. Но хочу заверить вас, что это был только первый вопрос из моего списка, — собравшись уточнил Ален. — Остальные я задам за чашкой кофе. Таков был план.

— Ох, детектив, придется поверить вам на слово, но только на этот раз, — игривым тоном произнесла она. — Давайте завтра в час дня встретимся в кофейне «Сена», там варят отличный кофе. Ваши вопросы могут подождать до завтра? — саркастично уточнила Иллая.

— Да, спасибо. Тогда завтра в кафе «Сена».

— До встречи, детектив, — закончила она.

— До завтра, — и Расмус повесил трубку.

«Вот же болван, так опозориться, а?!» — подумал он, нервно сжал сухие губы и машинально потянулся за сигаретой. Прикурил, после чего посмотрел на себя в зеркало заднего вида и поехал домой.

На следующий день Расмус сидел за столиком у окна в кафе «Сена» и ждал Иллаю. Его переполняло странное чувство трепета. Он ощущал себя маленьким мальчиком, ожидающим большого и такого долгожданного подарка. Детектив уже много лет ничего и никого так не ждал. Эти эмоции были им давным-давно заперты и забыты, словно их покрывал толстый слой пыли, который Иллая стерла своим появлением, пробуждая в нем сладкие ощущения предвкушения. Ему хотелось выглядеть серьезно, но губы самопроизвольно растягивались в улыбку при одной мысли о ней.

«Что за ребячество. Прям подросток, которому понравилась недосягаемо-притягательная девочка из старших классов», — подумал он и взлохматил отросшие темные волосы.

Все утро Ален моделировал в своих мыслях эту встречу, представлял ее улыбку, походку, смех. Он составлял вопросы и пытался предугадать ее ответы. В работе он всегда знал, когда и в какой момент задать тот или иной вопрос, чувствовал нужную интонацию, знал, как застать человека врасплох. Это было его сильной стороной, его умением и суперсилой. Но при общении с ней он терял контроль, а она, наоборот, полноправно управляла ситуацией, читая его между строк.

«Мне уже седеть пора, а я все бегаю за юбками, да еще и мешкаю перед хрупкой девушкой».

В дверях появился ее подтянутый силуэт. На ней была легкая бежевая ветровка с капюшоном, черные с потертостями джинсы, которые обтягивали спортивные ноги, и классические ботинки на толстой подошве песочного цвета. Ее волосы непослушными завитками падали на плечи, один завиток был небрежно заправлен за ухо, а в глазах блестели веселые искры. Она запомнилась детективу хрупкой девушкой, делающей размеренные небольшие шаги на высоких каблуках. Но сегодня он увидел ее спортивное тело, гордую осанку, уверенный и широкий шаг.

— Доброго дня, детектив, — произнесла Иллая, подходя к его столику и широко улыбаясь. Детектив встал со своего места и тоже с улыбкой ответил:

— Доброго, мисс Стоун.

Устроившись в мягких светло-бежевых креслах, Иллая взяла меню и, подозвав официанта, заказала миндальный раф, а детектив взял двойной эспрессо. Когда официант отошел от их стола, она свободно откинулась на спинку кресла, положила руки на подлокотники и, посмотрев на Алена, произнесла:

— Зовите меня Иллая, и можно на «ты».

От ее взгляда и голоса по всему телу детектива прошел разряд тока, он чувствовал, как во рту пересохло и стянуло сухие губы, как ему не хватает воздуха, общего с ней воздуха. Он попытался сглотнуть, и был предельно счастлив, когда официант поставил перед ним маленькую чашку эспрессо и стакан воды. Ему пришлось прервать этот обескураживающий контакт их взглядов и сделать несколько больших глотков воды, что вызвало еще одну ее игривую улыбку.

— Спасибо, мне будет приятно называть тебя по имени. Меня можно звать просто Ален.

— Хорошо, Ален. Хотя называть тебя детективом доставляет мне большое удовольствие.

Щеки Расмуса залил яркий румянец, губы непроизвольно растянулись в улыбке.

— Тогда на твое усмотрение, Иллая.

Она легко кивнула, и непослушный завиток волос упал на лицо. Дыхание детектива вновь остановилось, он смотрел на гладкую кремовую кожу, на карие глаза, на ее манящий рот и блестящую на солнце прядь волос.

— Все хорошо, детектив? — спросила девушка, возвращая его к действительности.

Ален выругался про себя, поправил темно-синюю рубашку, которую надевал только по торжественным случаям, и спросил:

— Как твои дела?

Она прикрыла глаза рукой и игриво сказала:

— Детектив, вы меня пугаете. Что с вами сегодня? Куда делся важный серьезный мужчина, которого я встретила в приюте?

— Прости, я совсем разучился общаться не по работе, да и вообще не привык проводить время так. Это мое чистосердечное признание.

— Постоянно на службе? — уточнила она с каким-то сочувствием.

— Да, в кафе я последний раз выбирался, дай подумать… Обед в забегаловке между рабочими часами считается?

Она отрицательно покачала головой.

— Ох, тогда так давно, что уже и не вспомнить.

— Значит, необходимо это исправлять.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Каждому человеку нужен отдых, смена обстановки. Ты слышал о выгорании на работе?

— Не-а, для полицейских это непозволительная роскошь, — с горькой улыбкой ответил детектив.

— Ален, я серьезно. Эта проблема целеустремленных людей, чью жизнь поглотила работа. И когда беда случится, будет гораздо сложнее все исправить, чем сейчас. Так что я предлагаю тебе сделку.

— Ого, даже так? И каковы условия этой сделки?

— Назовем это сделкой-марафоном. Первое и основное условие — выделить время на отдых и не принимать работу близко к сердцу.

— Это непросто.

— Конечно, условия таких сделок редко бывают легкими. Но это важно, и, поверь, пойдет тебе на пользу. Мысли прояснятся, состояние улучшится, сон нормализуется. Я уверена, что со сном у тебя тоже бывают проблемы.

— Ты думаешь, все так плохо?

— Я вижу, — призналась Иллая, внимательно вглядываясь в него и отпивая раф из длинного стакана. — В мире всегда будут преступники, которых нужно поймать, всегда будут срочные и суперважные дела. Но если посмотреть на жизнь со стороны, то нет ничего важнее, чем эта самая жизнь. Как-то так.

— Да, ты права, просто сейчас не самое подходящее время для этого.

— Да? — Ее глаза широко раскрылись. — И когда же будет то самое время? Когда оно наступит? — поинтересовалась Иллая без улыбки.

— Я надеюсь, после раскрытия дела Линды Смит.

Она хмыкнула и сделала еще один глоток.

— Тогда появится еще одно важное дело, и еще, и еще. Я слышала за свою практику столько отговорок, что уже не удивляюсь. У тебя есть дети, Ален? — Она снова подняла на него свои бездонные темные глаза.

— Нет, у меня нет ни жены, ни детей.

— Это хорошо. — Она вновь замолчала.

Опешив, детектив растерянно вглядывался в ее невозмутимое лицо. Заметив его взгляд, она мягко улыбнулась и сказала извиняющимся тоном:

— В ином случае мне пришлось бы ужесточить условия сделки и прочитать тебе длинную нудную нотацию.

— А-а-а, — только и смог выдавить детектив.

— Ален, пойми меня правильно, просто в жизни есть вещи, которые намного важнее работы, да и всего остального. Это дети, это жизнь, это семья.

— Да, Иллая, ты права, ты совершенно права. Поэтому у меня пока нет ни жены, ни детей. Я знаю, кто я и кем работаю, — Расмус одним глотком допил эспрессо. Ему хотелось развеять напряжение, повисшее в воздухе. — Ну а какие еще условия и какова награда, если я выполню свою часть сделки?

— Ты выбрал верное направление, — сказала Иллая, и ее лицо вновь приобрело умиротворенное выражение. — Я помогу тебе во время марафона. Подскажу, чем занять свободное время, чтобы ты не халтурил. А награда будет сюрпризом. Так же интереснее, детектив?

Он широко улыбнулся и уверенно кивнул.

— Теперь вернемся к основной цели нашей встречи. Я готова ответить на все твои важные вопросы.

Ее глаза заблестели, а лицо детектива приняло серьезное выражение. Поставив локти на стол, он наклонился вперед.

— Я немного почитал о тебе в интернете. — Он сделал паузу, наблюдая за ее реакцией.

Иллая не стала скрывать удивление, детективу даже показалось, что он впервые застал ее врасплох.

— Даже так? — произнесла она задумчиво. — Я польщена интересом к своей скромной персоне.

— Но это только для пользы следствия, — произнес Ален тоном, в котором отчетливо слышались нотки оправдания.

— Ну конечно, а как же иначе. — Иллая звонко рассмеялась. — Прости, я вся внимание.

— Я знаю, что ты не считаешь себя психологом и тем более не связана с полицейскими делами. Но я увидел, что лет пять назад ты писала статью о влиянии травм детства на развитие преступных наклонностей, ну или что-то в этом роде.

— Да, что-то в этом роде, — подтрунила девушка.

— Ну и вот, я хотел спросить, не согласишься ли ты помочь в этом расследовании?

— Я? — удивилась она.

— Ну, если, конечно, у тебя есть немного времени и желания. Нет. Не желания, какое тут может быть желание. Скорее, возможность помочь мне.

— Время всегда можно найти, Ален, только не понимаю, чем я могу тебе помочь?

— Например, составить психологический портрет преступника.

— Прости, Ален, но это не по моей части. Одна из главных истин: «Не навреди», и она очень подходит к этой ситуации. Я не берусь делать то, в чем не специалист.

— Но, может, ты увидела бы то, чего не вижу я? Это, конечно, против правил, но я хотел бы просто выслушать твое мнение, если оно у тебя появится, после того как ты выслушаешь подробности. Я не прошу тебя делать ничего из того, чего бы ты не хотела или не могла. Просто мнение со стороны, мнение специалиста.

— Мнение мозгоправа, ты это имел в виду?

— Ну не совсем мозгоправа. — Он улыбнулся.

Иллая посмотрела на детектива, потом — на стол, на руки Алена, сжимающие почти пустой стакан воды, и сказала:

— Хорошо, я постараюсь. Смена обстановки мне тоже не повредит. Но еще раз повторюсь, я не могу ничего обещать. Ты должен это понимать. Никаких гарантий.

— Я понимаю.

— Вот и хорошо.

Она посмотрела на свои часы, чуть поджала губы и извиняющимся тоном добавила:

— Мне уже пора, через час у меня консультация.

— Да, да, конечно, спасибо тебе, Иллая. Скажи, когда мы сможем встретиться в следующий раз?

— Ты имеешь в виду профессиональную консультацию или встречу за чашечкой кофе?

— И то, и другое.

— Ален, тебе пора научиться выбирать. — Она улыбнулась. — Давай так, я заеду во вторник вечером в участок и посмотрю, чем могу тебе помочь. А насчет чашечки кофе договоримся позже. Тебя это устроит?

— Да, спасибо еще раз. И до вторника.

Она встала, шепнула «до вторника» и выскользнула из кафе. А Расмус откинулся на спинку кресла, пытаясь снять напряжение, в котором пребывал все время встречи. Он провел ладонями по горящему лицу, взъерошил волосы, сцепил руки в замок и поставил на них подбородок. Ему одновременно хотелось танцевать от переполнявшей его энергии и злиться при мысли, что он навсегда попал в ее плен. Он хотел бы остаться все тем же детективом Аленом Расмусом, которым был последние десять лет, — строгим, неэмоциональным, хмурым, эгоистичным. Но что он мог изменить? Как мог отгородиться от постоянных мыслей о ней, которые вызывали волнение и жажду, от которых потели ладони и напрягалась спина?

Он усмехнулся, вспомнив, что совсем недавно сам мечтал, чтобы появилась причина не задерживаться на работе, и вот кто-то невидимый услышал его и исполнил просьбу. Встряхнув головой, детектив расплатился за кофе и побрел не спеша в Управление.

Остаток выходного дня Ален провел в своем кабинете, просматривая базу данных преступлений, но никаких схожих случаев так и не обнаружил.

Утром в воскресенье его разбудил разрывающийся от звона телефон.

— Алло, — сонным голосом пробурчал Ален.

— Доброе утро, сын. Ты что, заболел?

Ален откинулся на подушку, включил громкую связь и, положив рядом телефон, закрыл глаза.

— Нет, папа, я просто еще сплю.

— Ален, уже восемь утра, а ты все еще в постели? Собирайся и приезжай.

Детектив поморщился, размял шею, хотел уже сказать, что не сможет, что занят на работе, но в голове зазвучал настойчивый голос Иллаи, и он неохотно произнес:

— Встаю, встаю. Через пару часов буду у тебя.

— Вот и отлично, сынок. Сегодня я научу тебя настоящей мужской работе. — Громкий смех отца зазвучал в комнате.

Через несколько часов Ален уже был на ферме у отца. Ферма Марта Расмуса представляла собой участок земли в тридцать соток, на котором располагались небольшой бревенчатый дом, несколько теплиц, старый сарай и большой гараж-мастерская, где отец то копался в старом мотоцикле, то мастерил мебель для дома или всякие приспособления для теплиц и сада. Одинокая жизнь пенсионера на большом плодородном участке земли кардинально изменила жизнь Марта и его самого. Приезжая к отцу, Ален каждый раз поражался произошедшим в нем переменам. Однажды он даже спросил, куда подевался настоящий Март Расмус. Может, его похитили пришельцы? Отец, усмехаясь, ответил, что все может быть.

Март и Ален выпили по чашке крепкого кофе, съели по тосту с сыром.

— Ну что, Ален, готов запачкать руки? — поинтересовался отец.

— Что ты задумал на этот раз?

В ответ он получил интригующую ухмылку.

— Я думаю, пора отремонтировать сарай. Как считаешь?

— Давно пора, я вообще удивляюсь, как это сооружение еще не рухнуло от малейшего ветерка, — ответил Ален. — Но, может, мы, как все нормальные люди, наймем кого-нибудь для этой работы? — начал он, заранее зная, что это бессмысленный вопрос.

— Еще чего. А мы с тобой на что? — удивился Март. — Ты там на своей работе совсем засиделся. Мы — двое здоровых мужчин с руками и мозгами, у меня есть все инструменты. Так зачем нам другие люди?

— Ну-у-у, — протянул Ален, потом осекся и кивнул головой.

— Вот и ладно. Иди переодевайся и приступаем.

Воскресный день был чудесный — солнечный и теплый. Ален переоделся в давно запачканные краской спортивные штаны и затертую черную футболку «Металлика» и отдался физическому труду, освобождающему его от постоянных мыслей о деле, Иллае и самом себе.

К вечеру, когда отец и сын сели ужинать, мышцы детектива гудели и ныли от проделанной физической работы, но моральная усталость и напряжение прошедшей недели словно вышли из него вместе с потом. Он расслабленно сидел за столом, поглощая пюре с мясом и запивая их домашним вишневым компотом.

— Ну как, сын, не хочешь бросить свой город и перебраться на ферму?

Ален рассмеялся и откинулся на спинку стула.

— Не сегодня, отец, не сегодня. Но это был чудесный день. Спасибо.

— Эй, это тебе спасибо, что не бросил старика на амбразуру старого сарая. Но работы еще полно, так что жду тебя в следующие выходные. И никаких «но».

— Никаких «но», — подтвердил Ален.

В понедельник с болью в мышцах, но с бодрым настроем и ясными мыслями Ален сидел в кабинете и изучал все те же сведения о преступлении, выведенные на стену.

Агнес зашла в кабинет, огляделась.

— Доброе утро, шеф. Выглядишь посвежевшим. Чем занимался, а? — Она поиграла бровями, как обычно, намекая на бурные выходные.

— Был у отца, помогал на ферме.

— Оу, я ожидала услышать другой ответ. Но и этот сойдет. Как дела у Марта? Он все такой же бравый красавчик?

— А то, иногда мне кажется, что в нем силы побольше, чем во мне.

— Извини, Ален, но тебе не кажется. — Она звонко рассмеялась. — Планерка будет?

— Вечером.

— Ок, передам остальным.

— Какие планы на сегодня?

— Жду двоих на допрос. Роберт проедет по адресам тех, до кого мы не смогли дозвониться. Чака пошлю к экспертам, пусть поторопит их с результатами, а потом заедет в опеку и получит документы по Милли.

— Отлично, спасибо, Агнес.

Она кивнула и вышла. Расмус доложил начальнику Управления, как движется расследование, заверил, что не нуждается в дополнительной помощи и сам справится с этим делом. Но сегодня он легко прочитал на лице начальника неуверенность и сомнения в его словах.

Удрученный разговором, Расмус шел по длинному коридору, еле переставляя ноги. На полпути к кабинету его внезапно перехватила Агнес.

— Ален, в приемной сидит очередной счастливчик. Не хочешь отвлечься и поболтать с ним? Все заняты, а мне одной скучно. Наша жертва, видимо, специально выбирала себе в друзья особо мерзких типов.

— Веди его ко мне, — буркнул он, не останавливаясь.

Через несколько минут напротив него сидел высокий несуразный мужчина. Под глазами у него темнели фиолетовые круги, бледное лицо покрылось двухдневной щетиной. Он старался сидеть спокойно, но чем серьезнее и неприветливее на него смотрел Расмус, тем неуютнее становилось мужчине. Он ерзал и не знал, куда девать свои длинные руки.

Агнес, откинувшись на спинку стула, невозмутимо просматривала документы в папке.

— Леон Петрос, это детектив Ален Расмус, я — детектив Агнес Крус. У нас к вам есть несколько вопросов. Скажите, где и как вы познакомились с Линдой Смит?

— С кем? Я не знаю никакой Линды Смит, — резко ответил мужчина.

Агнес достала из папки фотографию улыбающейся Линды и протянула ему. Он внимательно посмотрел на нее, и его рука, лежавшая на колене, машинально сжалась.

— Вы знаете эту женщину?

— Нет, я ее не узнаю.

Агнес подняла взгляд с фотографии на мужчину и спокойно продолжила:

— Вы уверены? Посмотрите еще раз. Надеюсь, вы помните, что я взяла у вас подписку и разъяснила, какая предусмотрена ответственность за ложные показания.

Он еще раз взглянул на фотографию, и его лицо сморщилось.

— Ну, может быть, я и общался с ней, но очень давно. Понимаете, я постоянно в разъездах, и у меня нет времени знакомиться и встречаться с женщинами, как это делают те, кто работает в офисе.

— И? — уточнил Расмус, не отрывая от него взгляда.

— Ну я и зарегистрировался на всяких разных сайтах знакомств. Так проще найти кого-то. Знакомишься, общаешься и все такое, никаких обязательств, — бубнил Леон, уставившись на свои руки.

— Значит, вы встречались с Линдой?

— Нет, нет, мы не встречались. Мы просто общались на сайте. Но это было очень давно, правда. Полгода или год назад. И звали ее не Линда, а как-то по-другому. Но уже и не вспомнить.

— Хорошо. А на каком сайте вы с ней познакомились?

— Не помню, говорю же, это было давно.

— Про давно я услышал. Вы подумайте, повспоминайте. Год, тем более полгода — не такой уж длительный срок, а мы никуда не торопимся, правда, детектив Крус?

— Никуда, — подтвердила Агнес.

— Я правда не помню. И вообще не понимаю, почему меня вызвали. Меня в чем-то обвиняют?

— А мы разве предъявили вам какие-то обвинения? Детектив Крус, вы предъявляли какие-либо обвинения в адрес Леона Петроса?

— Не-а, — равнодушно сказала Агнес.

— Тогда почему меня допрашивают? Она что-то наговорила про меня?

— Леон, первое правило сотрудников полиции заключается в том, что именно они задают вопросы, а приглашенный гость на них отвечает. После наших вопросов вы сможете задать свои. Ход нашей беседы вам понятен? Иначе мне придется проводить вас в комнату для допросов, и тогда уже это будет не просто беседа, которую я тут с вами веду.

— Да, детектив, — выдавил угрюмый мужчина, вжимая длинную шею в плечи.

— Итак, на каком сайте знакомств вы познакомились с Линдой Смит?

— Возможно, на «Фиола», или на «Дот», или еще на каком.

— Хорошо, а когда вы с ней виделись последний раз? — продолжал Расмус.

— Мы не виделись, только общались на сайте.

Расмус смотрел в упор на Леона.

— То есть вы с ней ни разу не виделись в реальности, я правильно вас услышал?

— Да, — нервно сказал Леон.

— Интересно, — протянул детектив. — Очень интересно.

Расмус замолчал и, взяв у Агнес папку, стал внимательно просматривать ее содержимое, наращивая напряжение в комнате. Тело Леона против его воли выдавало нарастающее волнение.

— Леон, тогда объясните мне, пожалуйста, как отпечатки ваших пальцев оказались в квартире Линды Смит? — Ален достал из папки фотографию тела Линды Смит и положил перед Леоном.

— О Боже! — взвизгнул тот. — Она мертва? Это она? Я ничего не делал, я не убивал ее, детектив, я ее не убивал! — судорожно затараторил он.

— Хорошо, Леон, тогда я спрошу вас еще раз. Когда вы видели Линду Смит в последний раз? Жду откровенных ответов.

Леон еще сильнее побледнел и ссутулился, сжимая и разжимая ладони.

— Мы с ней… ее звали не Линда, ну, на сайте. Не помню точно как. Мы общались не очень долго. Она предложила мне выпить у нее пива. Но это было где-то в начале осени. Ну я согласился. Приехал к ней, мы выпили пива, ну и я уехал. А больше мы не встречались.

— Вы состояли с Линдой в интимных отношениях?

— Нет, ничего не было. Она предлагала, но я отказался.

— Она предлагала, а вы отказались? — переспросил Ален.

Леон закивал головой.

— Интересно. И почему?

— Что? — спросил растерянно Леон.

— Почему вы, одинокий мужчина, который ищет женщин на сайтах знакомств, отказались?

— Ну… в общем, она оказалась не в моем вкусе.

— А-а-а, — протянул детектив. — Что-то еще припоминаете? Может, она что-то рассказывала?

— Нет, мы просто болтали ни о чем. И после того раза я больше с ней не общался и не встречался.

Ален и Агнес задали еще несколько вопрос и завершили беседу.

— На этом сегодня все. Просьба не покидать город в ближайшее время. Возможно, у нас возникнут еще вопросы или вы вспомните что-то полезное для расследования.

Леон кивнул и неловко поднялся со стула.

— Детектив Крус, оформите, пожалуйста, все и возьмите у Леона расписку.

Агнес увела мужчину с собой, а Расмус поднял трубку стационарного телефона и набрал номер Тома.

— Да, шеф?

— Зайди ко мне. — И повесил трубку.

Через несколько минут в кабинете Расмуса сидел Том, поправляя узкие очки, сползающие к кончику носа.

— Том, двое допрашиваемых в пятницу сказали Агнес, что познакомились с жертвой в интернете на сайте знакомств. Сейчас на допросе еще один мужчина тоже упомянул сайт знакомств. Название «Фиона» или «Фиола» и еще «Дот». Мне кажется, те же сайты были в рапортах Агнес и Чака по другим допросам. Уточни у них и проверь информацию. Да, и сделай запросы в администрацию сайтов. В общем, узнай что-нибудь о ее виртуальной жизни.

Том кивнул и быстрым шагом вышел из кабинета.

Осенью меня отправили в школу. Мать притащила вещи из благотворительного фонда, и мне было в чем пойти в первый класс. Появились сандалии, которые натирали огромные мозоли и от которых скрючивались пальцы ног, но, как сказала сестра, без них нельзя, не пустят даже на порог. Каждый день меня мучили эти сандалии, пока сестра не отрезала ремешок. Как сейчас помню эту жгучую боль. Теперь всегда покупаю обувь на размер больше. Но знаешь, все неудобства были ничто для меня, потому что теперь можно было не просто провожать ее до дороги, а потом томиться в ожидании, но и садиться с ней в школьный автобус и даже быть там, где ей так нравилось. Мои мечты сбылись, у меня появилась возможность проводить время с сестрой вне дома круглый год, делать так, чтобы она гордилась мной, помогать ей. Но реальная жизнь всегда вносит свои коррективы, исправляет жирным черным маркером написанные карандашом желания.

Сказать, что мне понравилось учиться в школе я не могу. Скорее так — узнавать новое мне нравилось, учеба давалась довольно легко, особенно, если предмет вызывал интерес или учитель — симпатию. Но вот находиться в школе среди других детей не доставляло никакого удовольствия. Поначалу дети меня сторонились, косились, перешептывались. Я их понимаю. Лысый беспризорный ребенок, одетый в лохмотья, который ест руками, живет на отшибе и не знает правил и приличий. Мне приходилось пересиливать себя, чтобы держаться «по-человечески», как называли это учителя. Но дикий нрав то и дело прорывался в стрессовых ситуациях, а стрессом был для меня каждый день. Но это не моя вина, надеюсь, ты понимаешь? Чтобы адаптироваться к обществу, у меня ушел не один год. Но об этом я расскажу позже.

В тот день после уроков, которые прошли для меня без происшествий, мне не удалось найти сестру в школьных коридорах. Пришлось расположиться на траве под большим кленом, растущим во дворе. После очередного звонка она сбежала по ступеням, низко опустив голову, и крепко обняла меня. Ее лицо было красным, веки набухли, словно ее покусали осы. Надо было ее расспросить, что-то сказать, много чего надо было сделать.

— Пошли домой пешком, — попросила она тихо-тихо.

Как ее предложение могло не обрадовать? У меня вырвался звонкий крик восторга. Многие взрослые, да и дети, настороженно посмотрели в нашу сторону. Си улыбнулась, отряхнула брюки от невидимой грязи, взяла меня за руку, и мы пошли в сторону дома. Мы слышали смех и какие-то выкрики за спиной, но мне и в голову не могло прийти, что они были обращены к нам.

Больше сестра в школу не ходила, убеждая меня, что так решили учителя. Только я знаю, что ей просто стали невыносимы издевательства одноклассников. Но мне она запретила учиться дома, сказав, что нужно быть среди сверстников и не давать себя в обиду. Совет был принят. Теперь она провожала меня по утрам до дороги, а потом встречала после занятий.

Через несколько недель одноклассники и другие ученики стали дразниться, говорить гадости о моей одежде, родителях, обо мне. Было тошно от их слов, но приходилось притворяться, что я ничего не замечаю. А вот когда до моих ушей долетели гнусные слова о сестре, пробудившийся когда-то гнев прорвался мгновенно. Они ничего не знали, они не имели права даже заикаться о ней. Не помню свои ощущения или мысли в тот момент, но мой кулак ударил в нос самого высокого мальчишку, который шире всех ухмылялся. Что было дальше, ты, наверное, представляешь. Он упал на пол, схватившись за нос, из которого, как из крана, лилась красная жидкость. Но мне было этого мало. Мне было необходимо ударить его несколько раз ногой. Хотя, наверное, это было лишним. А может, и нет.

Меня оттащил проходивший мимо учитель и отвел к директору. Пригласили психолога. Хотели вызвать родителей, но это было бесполезно. Да и как бы с ними связались, если в нашем доме даже телефона не было? Мне прочитали длинную лекцию о нормах поведения, о школьных правилах, но все эти слова пролетели мимо ушей. В тот день мне впервые удалось ее защитить, отстоять, закрыть от обиды. И вкус власти и мести показался сладким, чуть пахнущим металлом. Я и сейчас люблю этот запах, это чувство, что делаешь то, что нужно, чтобы защитить.

Через пару недель эти же мальчишки избили меня всей толпой после школы. Но мне было не больно, они не умели бить, как отец, их удары просто щекотали кожу. Наши стычки продолжались какое-то время, пока в пасмурный день декабря у меня в руках не оказался украденный у отца раскладной нож, которым он раньше потрошил крупную рыбу. Хорошо, что мне не удалось его применить, поскольку бдительный учитель заметил подозрительный блеск в моих глазах. К тому времени, а это было уже начало зимы, мне удалось усвоить одну истину — в людском лесу все средства хороши, и особенно — ложь. Учитель поверил моим словам, что мне лишь хотелось похвалиться ножом перед мальчиками, заслужить их уважение, но нож все равно отобрал, к моему яростному негодованию.

Скажу честно, драться мне нравилось, это немного тушило пожар гнева, который испепелял изнутри. Но драки пришлось прекратить, когда директор, добродушный мужчина, предупредил: еще одна выходка, и он будет вынужден меня исключить. Это очень расстроило бы сестру и лишило бы нас еды. Да, еда в школе была отменная, и ее было так много, что мне удавалось прятать большую часть ланча в пакет и относить домой. Когда в школе шли занятия, нам с сестрой не приходилось искать пропитание. Оно у нас было каждый день. А по пятницам мне удавалось потихоньку собирать со столов оставленные булочки, кексы, невскрытые йогурты и фрукты. Как-никак два дня без школы. Хорошие были деньки…

Во вторник в семь часов вечера Ален, стоя у входа в полицейское управление, с нетерпением ждал Иллаю. Он вышел чуть раньше, выкурил две сигареты и потянулся за третьей.

— Детектив, я смотрю, ты меня уже заждался? — спросила она игриво, подходя.

— Привет. Да нет, я просто вышел немного подышать.

— Тогда дыши и не трави свои легкие этим гадким дымом, — произнесла она строго и глубоко вдохнула свежий вечерний воздух.

— Слушаюсь и повинуюсь. — Ален убрал пачку обратно в карман пиджака.

Они поднялись по ступеням и вошли в суровое серое здание. В коридоре им встретилась Агнес, которая шла в столовую за очередным сэндвичем. Расмус немного замешкался, но потом уверенно сказал:

— Детектив Крус, это Иллая Стоун, специалист из приюта Святой Марии.

— Добрый вечер, детектив Крус, приятно познакомиться, — с улыбкой произнесла Иллая.

— Добрый вечер. Вы что-то узнали от Милли? — прямо спросила Агнес.

Иллая мягко улыбнулась.

— Нет, я здесь по просьбе детектива Расмуса.

— Вот как? — Агнес внимательно посмотрела на напарника. — Ладно, тогда еще увидимся, я думаю. — И она продолжила путь, но пару раз озадаченно оглянулась.

— Я не стал посвящать всех в свои планы. Давай пройдем в мой кабинет, — быстро и тише обычного проговорил Ален.

— Как скажешь, — только и ответила девушка.

Заглянув через несколько минут в кабинет Расмуса, Агнес увидела, как Иллая, с кружкой кофе в руках, внимательно рассматривает их заметки на стене. На столе были разложены фотографии с места преступления.

— Ален, можно тебя на минутку? — произнесла сурово Агнес. Он кивнул и вышел из кабинета.

— И как это понимать? — гневно спросила напарница.

— Я позвал Иллаю, чтобы она помогла мне.

— Да? И чем же она может помочь? Я думала, ты на нее запал, но приводить ее в управление и показывать наши заметки?! Ты совсем спятил?

— Она психолог, я хочу услышать ее мнение о личности убийцы.

— Ален, друг, она работает с детьми, а не с маньяками и преступниками.

— Да, Агнес, я знаю, но я почитал о ней в интернете. Она написала много научных работ, в том числе о формировании личности преступника. Она — настоящий психолог, просто не хочет в этом признаваться. Я решил попробовать. Хуже не будет.

— А если кто-то узнает? Это нарушение регламента, не мне тебе рассказывать.

— Никто не узнает. А если узнает, это только моя вина. Ты ничего не знаешь. Так что иди домой, рабочий день уже закончился.

— Ох, напарник, — выдохнула Агнес. — Пригласи ее просто на свидание и больше не приводи в управление, вот мой совет.

Ален молчал и смотрел сквозь нее.

— Ладно, как знаешь. Я заканчиваю отчет и еду домой. Приму ванну, выпью рюмку рома и постараюсь забыть, что я ее вообще видела тут.

— Спасибо.

Расмус вернулся в кабинет и присел на угол своего стола.

— Что скажешь? — спросил он.

— Давай поступим по-другому. Ты говори, что думаешь, как видишь преступника, а я буду подтверждать или опровергать твои выводы, исходя из того, что вижу я.

— Ладно, — хмыкнул детектив. — Давай так. Я вижу, что преступление совершено с особой жестокостью.

— Да, — согласилась она.

— Оно было продумано заранее.

— Почему ты так решил?

— Потому что преступник специально принес с собой иглу, нить и нож, а не использовал то, что попалось под руку.

— Верно, если только он не нашел эти предметы в квартире жертвы или не носит их с собой всегда в силу своей профессии, — заметила Иллая. — Но твоя версия кажется мне более вероятной. Лично я не знаю таких профессий.

— Еще я думаю, есть мотив, его мотив. Может быть, месть, или шантаж, или деньги. Или же он просто псих или будущий серийный маньяк, для которого цель — это само убийство, и он получает от этого удовольствие. Или для него это игра. Можно придумать еще десятки разных мотивов, и пока я его не найду, это останется тайной.

— В этом я с тобой не согласилась бы.

— Да? Почему? — с интересом спросил он.

— Давай рассмотрим версию, что это убийство спланировано. Каждый шаг продуман, убийца готовился к нему. Так что, даже если это просто игра, в ней есть свои правила и своя цель. Цели могут быть абсолютно разными, и, конечно, сказать с достоверностью, что двигало этим человеком, невозможно. Но мы может смоделировать несколько вероятных сценариев. Я предлагаю также подумать над самой невероятной версией. Она тоже может иметь место. И мой тебе совет, подключи всю свою группу. Накидайте все цели, какие только приходят в голову, даже самые неправдоподобные.

— Типа это был инопланетянин, который так развлекался?

— Да, примерно, но уж не впадай в крайность. — Уголки ее губ слегка поднялись. — Давай попробуем. Я начну. Например, он хотел скрыть случайное убийство, то есть замаскировать его под спланированное.

— Ого, я о таком даже не подумал.

Ее губы приоткрылись, и Расмус увидел ровные белые зубы.

— Второй сценарий — шантаж, хотя я в это слабо верю. Если человек хотел просто убить Линду, он застрелил бы ее или напоил до смерти. Преступление из ревности… Я его таковым не вижу. Может, преступник хотел, чтобы она замолчала, но тогда что она знала?

— Хороший вопрос. Еще месть, как вариант, — добавил Ален.

— Да, и аналогичный вопрос: за что? Если узнаешь, «почему», найдешь и «кто». Давай подумаем над самым невероятным, за исключением пришельцев и людей в черном.

— Она украла деньги у мафии, пусть это будет моя странная версия, — усмехаясь, выдал детектив.

— Тогда моя невероятная версия — ее убили, потому что она была плохой матерью.

— То есть ты допускаешь, что это сделала ее дочь?

— Однозначно нет. Милли на это не способна, и у нее отсутствовала такая возможность. Она живет в закрытом учреждении и не может свободно гулять по улицам ни днем, ни ночью. Но Линда получила по заслугам, вот моя версия.

— Иллая, я и не знал, что ты можешь быть такой жестокой, — пошутил Ален.

— Я не жестока, просто я работаю с морально покалеченными детьми, — печально сказала девушка. — И, если бы в жизни существовала справедливость, каждый взрослый получал бы по заслугам. Неважно, каким способом. Но наша жизнь несправедлива.

— Да, — тихо согласился он.

— А теперь давай также накидаем версии о самом преступнике. Начинай, — предложила Иллая, не давая тишине затянуться.

— Он должен быть сильным, — начал Ален.

— Скорее всего.

— Жестоким, бессердечным.

— Как вариант, или, если брать шантаж, это может быть человек, которого загнали в угол. Отчаявшийся хуже бессердечного. Еще, я думаю, он собранный, расчетливый, уверенный в себе, если не брать версию с шантажом.

— Чувствует свою безнаказанность.

— Или наказывает себя сам, даже таким поведением, которое не соответствует общепризнанному.

— Он может быть вспыльчивым.

— Не думаю, слишком все продумано. Предлагаю пока притормозить. Мы сейчас говорили с тобой об общих чертах, но я все-таки предложу тебе разделить мотивы и после составлять мнение о человеке, который под действием тех или иных обстоятельств способен на это преступление.

Расмус кивнул и еще раз посмотрел внимательно на заметки.

— Он должен был ошибиться хоть в чем-то. Идеальных преступлений не бывает. Мне нужно выловить ошибку, увидеть его промах.

— Тогда смотри на картину в целом и обращай внимание на то, что выбивается из общего.

— Постараюсь. Спасибо тебе, Иллая. Ты мне очень помогла.

— Да? Я бы так не сказала. Я не судебный психолог и не работаю с преступниками. Чем же я тебе помогла?

— Свежим взглядом. И я хотел бы тебя отблагодарить и пригласить на ужин.

— Ах вот она, твоя главная цель! — ее звонкий голос разнесся по маленькому кабинету. — Детектив, на будущее, ты можешь приглашать меня на ужин и просто так.

Ален согласно кивнул.

— Предлагаю в субботу, заодно отвлечемся от работы.

— Я обещал отцу помочь в доме, но если ты не против компании двух мужчин семейства Расмус, то я приглашаю тебя на ферму. Отец выращивает прекрасные овощи и кресс-салат.

На ее лице промелькнуло сомнение, в глазах словно вспыхнула искорка страха, она несколько раз моргнула, потом улыбнулась и сказала:

— Даже не знаю, ты уверен в своем приглашении? Звать в гости к отцу без его согласия как-то неправильно.

— Он заранее согласен, поверь мне. Это мне надо переживать, как бы этот джентльмен не приударил за тобой и не составил мне конкуренцию.

Иллая внимательно посмотрела на Расмуса. От ее взгляда по всему его телу прошла волна жара, в горле резко пересохло, пульс участился и все его тело словно запульсировало в одном ритме.

— Хорошо, приглашение принято.

На следующий день детектив провел мозговой штурм с группой. Они придумали десятки разных мотивов, прикинув процент вероятности каждого, и выделили несколько самых популярных версий. Расмус предложил каждому члену команды выбрать по версии и подумать, что требуется, чтобы подтвердить или опровергнуть ее. Агнес выбрала предположение «мафия», Том — «шантаж», Роберт — «ревность», а Чак предпочел «случайное убийство». Сам Ален взял версию «маньяк, игра» и, заварив себе огромную чашку черного чая, поудобнее устроился в кресле и погрузился в архив преступлений всей страны. На этот раз он убрал фильтр по местности, откорректировал фильтр по периоду, установив его в десять лет, и стал просматривать самые жестокие убийства.

Им ничего не известно. Эта дотошная детективша задавала вопросы и смотрела так, будто все знает. Хотела поймать меня, но я-то хитрее. У них ничего нет и не может быть. А этот второй детективишка! Как бы я хотел сказать ему, что он — ничтожество, серая крыса, которая копошится в отходах нашего мира, думая, что все у него под контролем. Но ему ума не хватит посмотреть наверх, на то, что происходит выше его уровня. В мире живут не только крысы, есть еще волки, которые едят таких, как он.

Он схватил коробку с таблетками, которые прописал очередной психиатр и бросил ее в мусор.

Я больше не буду слабым и вялым. Я не овощ, я — волк, который вышел на охоту. Если бы еще не эта, как ее там… Линда. Это она виновата, мерзкая лгунья. Все они такие. Лгут, лгут, лгут. А я был готов на все. Я собирался отдать ей все. Все. Но нет, опять обман. Ее виноватый взгляд и пьяный голосок: «Я могу все исправить». И вот чего она добилась! Лгунья!

Мне-то что надо было? Всего ничего. Вживую увидеть, удовлетвориться, прочувствовать.

Они это каждый день делают, наслаждаются. А я только смотрю, смотрю и смотрю. Хватит!

Он схватился за голову и потянул себя за редкие волосы. Виски давило от переполнявшего его гнева и ненависти.

Теперь эти детективы от меня не отстанут, они будут преследовать меня, следить. Указывать, что мне делать. Ну уж нет! Я им не позволю. Нет у них права меня останавливать. Они считают, что они — закон. Но они ошибаются. Я — в своей жизни закон. Начну все сначала.

Его руки до сих пор тряслись, хотя он уже был дома. Он достал из холодильника прохладную бутылку пива, открыл ее с третий попытки и сделал несколько глотков. Вспомнил надменную улыбку детектива, его чуть прищуренные глаза, этот омерзительный взгляд, и в нем снова всколыхнулся гнев. Он со всего маха стукнул по столу.

Они думают, я такой трусливый, мелкий человечишка, что мной можно помыкать?! О нет, господа детективы. Я столько лет собирал их, заботился, хранил. Я не могу их уничтожить, они мои и только мои. Один раз я уже позволил, но больше этого не повторится.

Он вспомнил пощечины и крики своей несостоявшейся жены. Как она металась по комнате много лет назад, как разбрасывала его вещи. Потом хлопнула дверь, опустела квартира и она исчезла из его жизни навсегда. А он вместо жалости и сожаления чувствовал только облегчение. Он не пошел за ней, не стал переубеждать, а только улыбался самому себе. Он сам будет руководить своей судьбой, он — хозяин. Теперь ему не нужно скрываться, притворяться, жить чужой жизнью.

Он прошел в кухню, открыл дверцы большого шкафа, достал груду кастрюль, за которыми скрывался его секрет, и потянул к себе картонную коробку, а потом просто сидел на полу, смеялся и обнимал ее. Никто не сможет украсть у него его жизнь. Он не позволит.

На следующее утро, подойдя к своему кабинету, Расмус увидел Тома, усталого, в помятой вчерашней одежде.

— Доброе утро. Что-то случилось? — встревоженно спросил Ален.

— Кажется, я кое-что нашел. Не уверен до конца, что именно, но я провел тут всю ночь, и мне есть что рассказать.

— Хорошо, Том. Собирай всех в переговорке, я пока налью тебе и себе кофе. Или, может, тебе лучше чаю?

— Не, я уже перебрал с энергетиками, так что воздержусь.

Через пять минут вся команда сидела в переговорной комнате и настороженно разглядывала ходящего туда-сюда Тома.

— Рассказывай, что нашел? — потребовал Расмус.

— В общем, после того как сразу от троих допрашиваемых поступили сведения о сайтах знакомств, я смог найти ее анкеты, хотя в телефоне никаких приложений не было. Ни записанных паролей, никакой истории поиска в Google. Но это уже не важно. Я покопался с паролями и вошел в ее аккаунты. Стал просматривать переписки, контакты, в общем, пришлось читать все, что там было. Поначалу чтиво было совсем бесперспективное. Она знакомилась со всеми, кто ей писал, одним рассказывала одну историю, другим — другую. С кем-то договаривалась о встрече и сразу писала, что общение будет на материальной основе. Кого-то просто просила захватить выпивку и сигареты. Не знаю, как она решала, кому что написать. Полная неразбериха. Я просмотрел сайт «Дот», потом «Фиолу». Линда была зарегистрирована еще на нескольких известных сайтах знакомств, но там почему-то появлялась редко. — Том помолчал, внимательно глядя в окно. — Не найдя там ничего интересного, я решил просмотреть переписку с тем парнем, который приходил вчера. Пролистал историю, но переписку не обнаружил. Удивился, почему ее нет. Пришлось потратить кое-какое время, и, может, я чуть превысил свои полномочия… — Том, затаив дыхание, нерешительно глянул на Алена.

— Я не возражаю, Том, — тут же успокоил его детектив.

— Хорошо. Так вот, мне удалось восстановить часть удаленных контактов и историю переписок. Жертва не до конца провела процедуру удаления, просто скинула в виртуальную корзину. Ладно, это не важно. Просмотрев содержимое корзины, я заметил, что почти все контакты удалены где-то полгода назад. То есть в один день она удалила почти десять историй переписок с разными мужчинами, в том числе и с Леоном Петросом. Я посмотрел на дату, сверил с теми данными, которые у меня были, и это оказался следующий день, после того как полицейские нашли Милли на улице. Тогда я занялся восстановлением текста самих сообщений, это заняло еще какое-то время. В общем, я смог прочитать их. — Его взгляд стал удрученным, скулы напряглись, а губы сжались.

— Что там было, Том? — серьезно спросил Расмус.

Том молчал.

— Том? — произнесла встревоженно Агнес, подходя к нему.

— Она… она продавала ее.

— Что ты хочешь сказать? Кого она продавала? — встрял Чак, все еще с дурацкой ухмылкой на губах.

— Она продавала Милли.

— Это как? — уже без малейшей улыбки на лице спросил Чак.

— Она предлагала секс со своей дочерью, — резко ответил Том.

Расмус провел широкими ладонями по лицу.

— Ну и дела, — присвистнул Чак.

— Перекинь мне всю переписку, Том, посмотрим, кто у нас интересуется детьми, и есть ли среди них те, чьи отпечатки были на месте преступления, — с отвращением в голосе произнес Расмус. — Еще есть новости?

Роберт встал со своего места.

— Я вчера ездил по адресам тех мужчин, чьи отпечатки опознаны, но до которых мы не смогли дозвониться. Одни из отпечатков принадлежат Грегу Пинклу.

— И кто этот Грег? — поинтересовалась Агнес.

— А вот это-то и есть самое интересное. Я не застал его дома, но встретил на этаже его сестру, которая была на него очень зла. Она сказала, что Грег периодически живет у нее в квартире, но сейчас почти не бывает, так как он вновь сошелся со своей барменшой, вот как она сказала. А имя этой барменши — Сандра Лестон, это та самая, которая работает в баре «Дикий медведь». Грег, кстати, тоже работал в этом баре на кухне. Как вам такое?

— Я не помню никого с таким именем, — задумчиво произнесла Агнес.

— Да, и мне он не попадался. Как оказалось, в тот день, когда мы пришли в бар, он самовольно ушел с работы в самый разгар вечера, за что и был уволен.

— Теперь понятно, на что ушли эти пять минут у Сандры. Спасала своего дружка, — сказал спокойно Ален.

— Да, шеф. А еще его сестра рассказала, что они помирились только на этой неделе. Когда я спросил, не случалось ли что-то странное или необычное за последние несколько недель, она вспомнила, что в то самое воскресенье, когда убили Линду, к ним ворвалась взбешенная Сандра и кричала на Грега, как сумасшедшая, потом кинула в него кружку, но попала в стену. И угадайте, кого Сандра проклинала и клялась убить?

— Линду Смит? — уточнила Агнес.

— Фамилию Сандра, конечно, не называла. Но, со слов сестры, кричала, как полоумная: «Я убью эту суку Линду! Я ее уничтожу!», ну и все в этом духе, — закончил Роберт.

— Отлично, Роберт. Вызывай на допрос Сандру Лестон, можешь даже поехать за ней, и пошли патрульных, чтобы нашли и привезли ее друга. Мы пока изучим переписку. Том, тебе нужно поспать хотя бы пару часов, а потом мне нужна будет твоя помощь.

Я познакомился с Люси, когда мне было восемнадцать, ей в то время только стукнуло шестнадцать. Мы жили в небольшом невзрачном городке и, как и все, мечтали о светлом будущем. Я хотел стать продавцом автомобилей, а она надеялась открыть свою кондитерскую. Такой красотки, как она, я никогда больше не встречал ни до, ни после нее. Я влюбился с первого взгляда, первого вздоха ее воздуха, пропитанного запахом раскаленного масла. Она тогда подрабатывала в местной забегаловке, и я приноровился заглядывать к ней почти каждый вечер. Люси всегда подходила ко мне с улыбкой, едва я успевал присесть за стол, и приносила самый вкусный кофе и сэндвич. Нет, я не был богатеньким мальчиком, никогда им не был. Мой отец — простой работяга, а мать всю жизнь проработала горничной в гостиницах. Я подрабатывал на стройке, а все деньги тратил в той самой забегаловке. Хотел удивить Люси, хотел казаться не тем, кем был на самом деле. Иногда я покупал букет цветов и приносил в забегаловку, а потом просто «забывал» на столе.

Через месяц после знакомства мы стали встречаться. Никто не был против. Моим родителям вообще было плевать, где я и с кем провожу дни и ночи, лишь бы не просил денег и приходил домой пореже. А ее родители… Мать была занята только собой и своими многочисленными поклонниками. Она была еще та стерва. Мне кажется, ее немного задевало, что я выбрал Люси. Но я старался ей понравиться, постоянно делал комплименты, и это возымело нужный эффект. Я тогда был красавец хоть куда. А отец Люси уважал меня за сильные руки и дерзкий нрав. Он был шахтером на пенсии и все время торчал у телевизора. Нам с ним было что обсудить. Я ждал ее с работы, потом провожал до дома, иногда тайком пробирался к ней в комнату и ночевал в ее постели.

В те времена мы мечтали о грандиозном. Помню, как валялись в городском саду на сочной зеленой траве у озера, смотрели в небо и представляли, как изменим свою жизнь, как будем жить в собственном большом доме, Люси будет печь тыквенные пироги, а я — разгуливать в деловом костюме и хвастаться годовой зарплатой. Но время шло, я завалил экзамены в колледж. Денег даже на самое скромное обучение не было, и мне пришлось устроиться на стройку на полный день. Люси расстроилась, но быстро утешилась, и мы решили, что я поступлю на следующий год.

Время шло, перемены так и не наступали. Я работал на стройке, она — в придорожной забегаловке. Мы стали чаще гулять в компаниях, а не вдвоем, пить пиво и покуривать травку. Люси нравилось внимание других парней, и когда наши мечты и мои рассказы о светлом будущем рассеялись, она стала все больше тянуться к вольной жизни, свободе от меня. Ну а что я мог сделать? Я, конечно, колотил в стену кулаками, пинал ветки по дороге к ней или от нее, и все равно шел.

В очередной летний день я сел за руль своей старой колымаги, собрал все деньги, какие у меня были скоплены, и увез Люси из этого городка. Она сопротивлялась, но я обещал, что все изменится, у нас начнется новая жизнь, а сейчас мы едем в незапланированный отпуск, который продлится до тех пор, пока не найдем место для нашего нового дома.

Первый месяц все складывалось прекрасно, у нас были деньги, ночлег и вкусная еда. Мы ни в чем себе не отказывали. Когда Люси соглашалась на мое предложение, основным ее условием была ее личная свобода. Ну а что я мог? Я согласился. И это согласие стало отправной точкой разложения, моего краха. Я всю свою жизнь любил только ее. А она? Она тоже любила только себя, не отказывала себе абсолютно ни в чем: ни в выпивке, ни в марихуане, ни в мужчинах. Я оставался в машине и просиживал там, сдерживая свой гнев, пытаясь уничтожить в себе все чувства, которые еще хоть как-то трепыхались. Повторюсь, я любил ее, вот и все. Когда деньги стали заканчиваться, а ее живот — расти, мы уже проехали не одну тысячу километров, и нужно было где-то обосноваться. Ночевать в машине — не лучший вариант, и мы остановились в Богом забытом городке, на последние деньги сняли номер в самом дешевом придорожном отеле, который смогли найти. Вечером вышли прогуляться и разговорились с тучной женщиной, которая сидела за стойкой администратора. Я рассказал, что мы ищем пристанище, что наши дела хуже, чем может показаться. Она оглядела уже довольно большой живот Люси и сказала, что за городом на отшибе стоит брошенный домишко, уже лет пять никем не используемый и не очень пригодный для жизни, но сильные и умелые руки смогут привести его в приличное состояние. Она сказала, что хозяева в течение двух лет пытались продать его, но желающих не нашлось, тем более, что он находится недалеко от свалки. Я задумался, угасшая было во мне надежда затеплилась вновь.

— Вот наш шанс! — сказал я Люси.

Она мне уже не верила и только пожала плечами.

На следующий день мы нашли этот дом. Я светился от счастья, но Люси он не приглянулся. Конечно, она мечтала о другом.

— Он будет прекрасен, — сказал я ей. — Я все сделаю сам. Это будет наш райский уголок на отшибе.

Я верил в то, что говорил, действительно верил. Понимаешь? Я верил, что все будет хорошо.

Работа в группе бурлила, каждый предвкушал приближение финала, поимку убийцы, а лучше — сразу двоих. В первой комнате для допросов сидела Сандра Лестон, во вторую пару часов назад доставили Грега Пинкла.

Чака и Роберта послали за Леоном Петросом, чтобы повторно допросить по поводу всплывшей переписки.

Остальные личности с сайта, сообщения которых Линда удалила, пока не были установлены. Номера телефонов оказались или одноразовыми, или давно отсутствовали в Сети. Имена и адреса электронных почт тоже не дали результата. Том направил полицейские запросы в администрации сайтов с предоставлением всей информации в отношении тех, с кем Линда Смит вела противозаконную переписку. Но владельцы сайтов не были расположены к общению и никакой информации не предоставляли, создавая формальные препятствия расследованию.

— Агнес, начни с Сандры, а я допрошу Грега. Потом при необходимости поменяемся, — произнес Ален, направляясь ко второй допросной.

Он грубо распахнул дверь и уверенной походкой вошел в комнату, где за столом сидел огромных размеров мужчина. Его крупные волосатые руки лежали на столе, плечи были чуть ссутулены, а бритая голова наклонена вперед.

— Грег Пинкл, меня зовут детектив Ален Расмус, и я занимаюсь расследованием смерти Линды Смит, — громко и уверенно произнес Ален, подходя к столу.

Тело Грега чуть дрогнуло, голова поднялась, и на Алена устремился сонный взгляд светло-карих глаз.

— Повторите, пожалуйста, что вы сейчас сказали, я всю ночь не спал, и вот, пока ждал вас, немного прикорнул.

Голос у него был вяло-спокойный, в нем чувствовалась многолетняя усталость и какое-то смирение. Легко было представить, что этот здоровяк говорит нахальным хрипловатым голосом или раскатистым басом. Но только не этот тихий глухой звук. Детектив на мгновение замер у стола, потом не спеша отодвинул стул и сел напротив.

— Я детектив Ален Расмус, занимаюсь расследованием смерти Линды Смит, — медленно повторил он.

— Приятно познакомиться, а я — Грег Пинкл, и я ее не убивал, — произнес спокойно подозреваемый.

— Хорошо, но давайте начнем с самого начала. Я буду задавать вопросы, вы — на них отвечать.

Громила кивнул головой.

— Вам зачитали ваши права?

— Да, и я расписался там, где мне сказали.

— Вы готовы отвечать на мои вопросы в отсутствии адвоката?

— Я отказался от адвоката. Я ничего не сделал, а это лишние хлопоты и затраты.

Ален немного удивился, но продолжал.

— Хорошо, тогда приступим. Вы знакомы с Линдой Смит?

— Да.

— В каких вы были отношениях?

— Отношений между нами не было, но иногда я заходил к ней, когда был в ссоре с Сан, и мы занимались сексом.

— Сан, это Сандра Лестон?

— Да, она.

— Когда вы последний раз видели Линду?

Грег потер ладони, потом сцепил их в замок, постарался сглотнуть, но захрипел и закашлялся.

— Принести вам воды?

— Да, — прохрипел он.

Ален набрал номер, и через несколько минут им принесли пластиковый стаканчик с водой. Расмус не отрывал глаз от допрашиваемого. Тот сделал несколько больших глотков.

— Спасибо.

— Почему мой вопрос застал вас врасплох, Грег?

— Потому что, детектив, я был с Линдой в субботу, а убили ее в воскресенье. Вот. И я, наверное, главный подозреваемый. Я люблю смотреть детективные сериалы. Там всегда так происходит. Но я ее не убивал, я ее не трогал. Когда я уходил, она была жива. Это было утро воскресенья. Но с учетом моих размеров и наличия судимости, я все понимаю.

— Расскажите мне подробно про субботу, про ваши отношения с Линдой.

— Так, суббота. Я был в баре, я работаю помощником повара и делаю разную работу на кухне. Моя смена заканчивалась в два ночи. Мы с Сан были в дикой ссоре, у нас такое иногда бывает. Где-то в час ночи я вышел покурить на улицу и встретил там Линду. Я знал, что она иногда занимается сексом за деньги, но каждый зарабатывает как может. Я ее не осуждал. Мы разговорились, она сказала, что на мели, и сегодня нет никакого клева. Так она это называла. Сказала, что не клюет совсем, — прямо как будто и правда была на рыбалке. Я сказал, что у меня нет денег, но есть упаковка пива в машине, и, если она захочет, мы можем просто хорошо провести время. Она согласилась. Иногда она бывала не стервой, а просто девушкой, которой хотелось внимания. Мы договорились встретиться у нее. Я закончил смену и поехал к ней. Сан работает обычно до пяти-шести утра по выходным, поэтому я не переживал. Мы выпили пива, занялись сексом и где-то в полпятого утра я уехал. Не хотел столкнуться с Сан в коридоре, знал, что в таком случае мне несдобровать.

— Было что-то странное в ту ночь? Может, Линда говорила, с кем собирается встретиться в воскресенье?

— Не припомню. Она говорила, что на мели, что вид у нее уже не тот, и сложно найти клиентов, а на дорогу или под сутенера она идти не хочет. Она вообще из тех, кто не любит работать, прямо отторжение у нее было. Говорила, что проще своровать и сесть в тюрьму, там хотя бы кормят и не надо переживать ни о чем. Я сказал, что она так говорит, потому что никогда там не была. А я вот был, нет там ничего хорошего. Про воскресенье вообще ничего не говорила, она жила одним днем.

— Хорошо, если вы ушли в половине пятого, как о вашем визите узнала Сандра? Вы столкнулись с ней на улице?

— Я не знаю, но в воскресенье она ворвалась в квартиру сестры, я тогда у нее кантовался. Чуть не выбила дверь, влетела на кухню, скидывая все, что попадалось под руку, даже кружку Анны, моей сестры, разбила, запустив в меня. И кричала, кричала, кричала.

— А вы как на это реагировали?

— А что я мог? Извинялся, повторял, что виноват, и просил прощения. Потом она умчалась. — Грег пожал плечами. — Но Сандра ее не убивала, я знаю. В воскресенье вечером, где- то в восемь я нашел ее в баре, она уже достаточно выпила и плакала. Ну, в общем, я был с ней весь вечер воскресенья и всю ночь.

— Вы были в баре всю ночь? Кто может это подтвердить?

— Нет, я увел ее где-то через полчаса, и мы поехали к ней. Мы были вдвоем у нее.

— Понятно. Вы видели Линду вечером в воскресенье?

— Нет, ее не было дома.

— С чего вы так решили?

— Ну, когда мы шли, точнее, когда я тащил Сандру, я посмотрел на ее окно, и там было темно.

— Почему вы посмотрели на ее окно?

— Я подумал, что это она рассказала Сандре, просто чтоб побесить ее. Линда в основном была сукой. Вот я и посмотрел, злился на нее.

— То есть вы не отрицаете, что в вечер убийства находились в одном доме с жертвой и злились на нее?

— Да, детектив. Звучит это плохо, но я ее не убивал, клянусь. Я вообще женщин никогда не трогал, даже ударить не мог, что бы они ни сделали. Мама так воспитала — уважать женщин, даже таких, как Линда.

— А какой, по вашему мнению, была Линда?

— Никудышной. Во всех отношениях.

— Вы что-нибудь знаете о ее дочери?

— Знаю, что ее зовут Милли, что она с Линдой не живет. Больше ничего.

— Подскажите, а кто был отцом Милли?

— О, этого я не знаю. Думаю, даже сама Линда этого не знала.

— Это ваше предположение? Или она вам что-то рассказывала?

— Нет, Линда никогда ничего не рассказывала про дочь.

— А она вам не предлагала ничего запрещенного?

— Что вы имеете в виду? Что она могла предложить? Наркотики? Так она их никогда не продавала, иногда сама баловалась, но только иногда, когда были деньги.

— А в отношении дочери?

— О нет, детектив, что вы! Она совсем крошка. Да и что Линда могла предлагать? — Едва Грег это произнес, в его глазах непонимание сменилось искренним испугом. — Нет, нет, детектив. Этого не может быть. Она, конечно, была плохой матерью, это я знаю от Сандры, но чтоб такое… Это уже перебор. — Его передернуло.

— Хорошо, Грег. Вы сказали, что Линда иногда употребляла наркотики, когда у нее были деньги. Но откуда у нее могли появиться деньги, если она не работала и жила на пособие. Проституцией постоянно она тоже не занималась.

— Я не знаю. Но, мне кажется, примерно в конце лета или начале осени у нее были деньжата. Я просто помню, как она пришла в бар в новом платье, красное такое, в цветочек, и даже угостила меня выпивкой. И знаете, когда она расплачивалась, то достала целую пачку наличных. Я еще удивился, мы все знали, что с деньгами у нее постоянно беда. Я даже спросил, не выиграла ли она в лотерею, но она только подмигнула мне и ничего не ответила. И это видел не только я. Сандра тоже заметила и другие посетители бара. Мы там все, как в одной кастрюле варимся, слухи быстро расходятся.

— Интересно. А вы так и не узнали, откуда у нее деньги?

— Не-а, я не знаю откуда они были. Может, и правда повезло в лотерею. — Он хмыкнул и пожал огромными плечами.

— А как часто у нее появлялись деньги?

— Не часто. По крайней мере, я такого больше не помню. А те, что были в тот раз, она просадила за неделю, и уже в следующие выходные у нее даже на выпивку не хватало. Вот так она и жила, детектив.

Расмус закончил допрос и, выйдя из комнаты, пошел к Агнес.

— Ну как?

— Да так себе. За первые пятнадцать минут она не произнесла ни слова, кроме: «Я требую адвоката», но, когда я сказала: «Хорошо, тогда вместо пары часов разговора придется проводить тебя в камеру и ждать адвоката, который может приехать и завтра», она еще подумала, а потом ответила на все мои вопросы. В общем, мне кажется, она ее не убивала. Вот если бы у Линды голова была разбита о стену, или ее задушили голыми руками… да, это было бы ее рук дело. В общем, в воскресенье бар закрылся раньше обычного — примерно в полпятого утра, — из-за отсутствия посетителей. Подходя к дому, она увидела Грега, который вышел из подъезда и сел в свою машину. Она удивилась, подумала, может, он ждал ее и не дождался. Перехватить его она не успела, а телефон сел. Затем она заметила свет на кухне у Линды и подумала, что, наверное, та кого-то подцепила и, как обычно, притащила к себе. Но, зайдя в квартиру, Сандра поняла, что Грег в квартире не появлялся. Ну мало ли, потерял ключ и ждал у дома. Она легла спать, а утром, когда шла в магазин, встретила Линду, ну и спросила, как прошла ее ночь и кого она привела на этот раз. А та ответила, что никого — она ушла домой и легла спать. Сандра вернулась домой, включила телефон, а там ни сообщений, ни пропущенных от Грега. Тогда ей все стало ясно, и она рванула к нему. В общем, она уверяет, что Линду не убивала, так как в воскресенье после визита к Грегу отправилась в бар и там надралась. А вечером Грег притащил ее домой и остался с ней. Но во сколько это было, она, конечно, не помнит. Уверяет, что всю ночь Грег провел с ней, так как ей было плоховато и сильно тошнило. Вот такая история. Это, конечно, не алиби, но убить ее таким способом ни у Грега, ни у Сандры просто не хватило бы фантазии.

— Это да. Пойдем к ней, хочу еще кое-что спросить.

Сандра Лестон с важным видом сидела на стуле, ковыряя свои короткие неухоженные ногти.

— Добрый день, Сандра.

— Да уж, для кого добрый, а для кого и не очень. Я тут уже полдня сижу.

— Да, потому что вы не рассказали нам всю правду сразу. И у меня есть еще несколько вопросов к вам.

— Валяй.

— Вы знаете, кто был отцом Милли?

Она хмыкнула:

— Да мне-то откуда знать?

— Может, Линда рассказывала вам про ее отца или жаловалась, что он ее бросил с ребенком, и какой он плохой? Вдруг называла имя, — уточнила Агнес.

— Нет, Линда никогда ничего такого не говорила. Она и про Милли-то редко вспоминала, а про ее отца так вообще никогда. Ее больше волновала выпивка, деньги и мужики.

— Ясно. А деньги у Линды были? Какой-то заработок?

— Нет, она жила на пособие. Ну иногда спала за деньги, я это уже рассказывала.

— Да, вы рассказывали. Но мне стало известно, что в начале осени у нее появились деньги. Вы что-то об этом знаете?

Она скривилась, отгрызла кусочек ногтя, сплюнула его и, посмотрев на Расмуса, ответила:

— Да, как-то раз такое было. Расхаживала в новом платье, даже сама за выпивку платила. Но когда это было, точно не скажу.

— Расскажите подробнее про тот раз, подумайте, может, что-то вспомнится.

— Дай подумать. Скорее всего, это был сентябрь того года. Ее еще спрашивали про платье, неужели она принарядилась ко дню знаний? А я спросила ее, собрала ли она Милли в школу. Она только фыркнула и ничего не ответила. Да, это было начало сентября.

— А она не рассказывала, откуда у нее деньги?

— Нет, хотя я спрашивала, и не один раз. Подумала, может, она нашла работу, или постоянного мужика, или придумала еще какой-то способ добыть денег. Но потом она снова оказалась на мели, и я больше не интересовалась.

— Спасибо, — сказал Расмус и вышел из комнаты.

— Возьми у них подписку о невыезде и отпусти, — велел он Агнес.

— Ты уверен? У них же нет алиби, а остальное они могли придумать.

— У нас все равно нет доказательств.

— Но зато есть мотив и ревнивая неуравновешенная женщина.

— Да, но… не знаю, не похоже, что это они.

— Ладно, — сказала Агнес.

Расмус вошел в свой кабинет как раз, когда раздался телефонный звонок.

— Детектив Расмус слушает.

— Детектив, — прозвучал в трубке довольный голос начальника Управления. — Я слышал, вы сегодня вызвали сразу трех подозреваемых. Убийца среди них?

— Не могу пока сказать. Двоих допросили, но отпускаем под подписку. У нас нет ничего стоящего против них, кроме подозрений. Но я жду, когда доставят еще одного, и у меня есть несколько зацепок.

— Печально это слышать. Я думал, ты уже знаешь, кто убийца, и принесешь мне его на блюдечке к ужину.

— Я тоже на это надеялся, начальник.

— Хорошо, жду отчет к вечеру. — Начальник повесил трубку.

«Вот черт», — подумал Расмус и рухнул в свое кресло. Через час к нему в кабинет зашел встревоженный Чак.

— Леона нигде нет, а его телефон отключен.

— Да твою же мать, — выругался Расмус. — Объявляй его в розыск, пусть разошлют ориентировку по всем вокзалам и аэропортам. И на машину тоже. Его надо найти.

Они отпустили его всего-то за какую-то закорючку, которую он поставил в их бланках. Это значит, у него есть время скрыться. Он не трус, нет, нет, никогда не был трусом. Это только его роль, так он сбивает всех с толку, заодно обдурил и этих глупых полицейских. Какая наивность, верить, что подпись сможет удержать в городе того, кто хочет исчезнуть.

«И кто теперь самый умный? Кто?» — думал он, ухмыляясь.

Он должен сохранить свою жизнь, свой секрет, свои сокровища.

На следующий день после посещения полицейского управления он снял все деньги, которые были на картах. Пришлось зайти аж в пять банкоматов, чтобы не вызвать подозрения. Он ездил по городу в автобусах и на метро от одного торгового центра к другому. Это требовало времени, но в банках лучше было не появляться, вдруг они все же следят за ним. В каждом торговом центре пришлось что-то купить, чтобы его поведение не показалось странным. Ну и пусть, две кофты, джинсы, майка и трусы пригодятся в дороге, и не так уж это дорого. Он давно не тратил деньги на себя, все берег их для подходящего случая.

Ему нужно было выйти на работу, но он не решился. А вдруг его босс или кто-то из надменных, скользких коллег заодно с копами? Они все чертовы доносчики, такие же крысы, как и этот детектив. Он работал в компании уже три года, но так и не получил повышения. Его не звали посидеть в баре, сыграть в бильярд, да вообще никуда не звали. Только и знали, что отправляли в командировки, снимали ему самые дешевые мотели, давали копейки на еду.

«Ну и к черту их всех, кому нужны эти мелкие жалкие букашки, которые только и могут, что жаловаться на жизнь и на своих страшных, располневших жен. Они даже не представляют, чего лишены. Но так даже лучше, меньше конкуренции, больше удовольствия…»

Сундук с сокровищами пришлось хорошенько спрятать, на это ушло много времени. Он целый день петлял по городу, старался заметать следы, отсиживался в кафе в ожидании, что заметит полицейских под прикрытием, но так ничего странного и не обнаружил. Может, он просто новичок в отношениях с полицией? Раньше никто не приближался к нему так близко.

Если бы не тот дурацкий случай с его несостоявшейся женой… Он и не думал, что его отпечатки остались в базе. Теперь надо быть очень осторожным, больше ошибаться нельзя.

Он заказал еще чашку чая, обдумывая свое предстоящее путешествие. Он любил строить подробные маршруты, бронировать билеты, мотели, рестораны и все, что только можно было забронировать. Но сейчас в его положении это было недопустимой роскошью. Да и платить картой нет возможности, теперь у него только наличные. Придется просто поехать на вокзал и взять билет по факту. Так даже лучше.

К вечеру он сделал то, что задумал, и, прогуливаясь по вечернему городу, вернулся домой. Разогрел замороженную пиццу, выпил бутылку холодного пива, посмотрел расписание поездов.

Самолеты он не любил. Скорее, не сами самолеты или полет на них, а предшествующие этому процедуры, когда каждый кому не лень, досматривает содержимое его сумки, обыскивает его, а потом сотрудники наверняка обсуждают чужие жизни за чашкой кофе и смеются. Он поморщился и сделал еще несколько глотков. Ехать автобусом слишком долго, и на дороге множество патрульных постов. Поезд — лучшее решение, которое поможет ему исчезнуть из этого грязного города.

А потом он вернется, обязательно вернется и заберет их с собой. Когда полиция перестанет за ним следить, когда он найдет новое убежище.

Он взял с собой самые необходимые вещи, а квартиру вычистил дезинфицирующими средствами. Следующие несколько дней лучше перекантоваться в квартире, снятой через какой-нибудь неизвестный сайт.

«Пусть ищут, сколько хотят», — хмыкнул он.

И вот он сидит в теплом уютном вагоне поезда. У него все получилось, секрет надежно спрятан, а он едет в новую жизнь, туда, где они не смогут его найти.

Расмус хотел отменить субботнюю поездку к отцу и ужин с Иллаей, но она даже слушать об этом не захотела, сказав, что приедет на ферму, будет он там или нет. Поэтому в субботний весенний день Расмус встал пораньше, начисто выбрил заросшее трехдневной щетиной лицо, надел свои любимые джинсы и новую футболку и поехал к отцу.

— Боже ты мой, Ален, ты куда так нарядился? — иронично спросил отец.

— Я же говорил, что к нам на ужин приедет моя знакомая, — негодующе ответил Ален.

— Да, но я не думал, что твоя знакомая такая важная персона, ради которой мой сын мало того, что встал ни свет ни заря, так еще и разоделся, как на свидание.

— Пап, прекрати.

— Так, так, так. И кто же эта цыпочка? Видимо, она поймала тебя на крючок, мой дорогой.

— Она помогла мне в расследовании дела, и я просто хотел ее отблагодарить, — запротестовал Ален.

— Ну да, так я тебе и поверил. А теперь переодевайся, и приступим к нашему сараю, — хмыкнул Март и еще раз оглядел сына. — Отблагодарить он ее собрался, ага.

Вечером к дому подъехала машина, из которой плавно выбралась Иллая и достала из багажника несколько пакетов с продуктами. Ален все еще копался в ванной, пытаясь оттереть с себя краску и злясь, что он весь пропах ацетоном.

— Добрый вечер, прекрасная дама, — произнес Март Расмус, забирая у нее пакеты.

— И вам доброго вечера. Меня зовут Иллая, и мне очень приятно познакомиться с вами.

— А я Мартин Расмус, можно просто Март, и никаких мистер Март, договорились?

— Конечно, Март. И никаких «сэр»? — уточнила она шутливо.

— Ну уж нет, ни в коем случае никаких «сэр».

Девушка утвердительно кивнула, и они прошли в дом. Внутри было уютно и светло. Март провел Иллаю в небольшую гостиную. На стене висел телевизор с плоским экраном, напротив стоял коричневый диван, накрытый вязаным покрывалом. Одна стена была закрыта стеллажами, полными книг, а другую украшали многочисленные фотографии отца и сына.

— У вас очень красивый дом. Вижу, вы, как и я, любитель книг, — произнесла Иллая, ненадолго оторвавшись от фотографий.

— О да. Я люблю три вещи в этой жизни: свою землю, книги и сына, — важно произнес Март.

— Да? Ты уверен, что любишь меня? Особенно, когда заставляешь заниматься тяжелой физической работой, которую можно было поручить кому-то другому, — произнес Ален, входя в комнату.

— Не слушайте его. Он всегда преувеличивает. Ну что, пошли на кухню готовить ужин? — предложил Март.

— Я привезла кое-какие продукты, но поскольку Ален сказал, что вы выращиваете овощи, брала только то, что не растет в огороде, — сказала Иллая, все еще рассматривая фотографии и стеллажи с книгами.

Март взял девушку под локоть и торжественно проводил на кухню. Помещение оказалось просторным даже для трех человек, не говоря уже об одиноком мужчине. Там поместился бежевый кухонный гарнитур, два духовых шкафа, большой холодильник, морозильная камера и прочая современная техника. К гарнитуру примыкал разделочный стол, а справа стоял светлый овальный стол на шесть персон.

Но больше всего Иллаю привлекла стеклянная стена, за которой открывался потрясающий вид на сад, а за ним — поле до самого горизонта.

Гостью усадили за стол, Ален разлил по бокалам домашнее вино, а Март приступил к приготовлению ужина.

— Ну как тебе моя кухонька? — спросил он с улыбкой.

— Впечатляет. Даже не знаю, что и сказать.

— Впечатляет — самое подходящее слово для этой кухни! — гордо произнес Март, нарезая овощи.

— Мой отец просто помешан на своих овощах и фруктах. Он их не только готовит, но и консервирует, сушит, замораживает. В общем, извращается, как может. Поэтому у него такая большая кухня, — вставил Ален. — Ты еще не видела его погреб! — Он увернулся от подзатыльника, которым хотел наградить его отец.

— О-о-о. И что же мне ожидать на ужин? — спросила Иллая, обмакнув губы в вино. — Потрясающий вкус, что вы добавляете в вино, Март?

— Только виноград, милая, только свой виноград. В этом и весь секрет. А на ужин я приготовлю спагетти с томатами и форель на мангале. Кстати, Ален, подготовь мангал и сделай мне угольков, — сказал Март. — И, конечно, салат из моих овощей. Поверь мне, Иллая, таких овощей ты еще не ела.

— На это я и рассчитывала, — пошутила она.

Ален, бурча что-то себе под нос, вышел на задний двор и занялся мангалом.

— А чем занимаются твои родители? Работают или, как и я, прохлаждаются на пенсии? — спросил Март невзначай.

— Они погибли, — быстро ответила она.

— Прости старого дурака. Я не хотел расстраивать тебя, просто Ален не предупредил меня об этом.

— Он не знает. Но вы не расстроили меня. Это было давно. Я это пережила, — спокойно ответила Иллая, покрутив бокал в руке.

— Мне очень жаль, — сочувственно произнес Март. — Но давай сменим тему. Расскажи, как вы познакомились? Где мой сын-трудоголик, вечно торчащий в управлении, нашел такую милашку? Надеюсь, ты не работаешь в полиции? — Он грозно насупил брови.

— Нет, Март. — По кухне разнесся звонкий девичий смех. — Я не из полиции, но мы познакомились на работе. Оба были, так скажем, при исполнении.

— Ты, случаем, не грабила в тот момент банк? — спросил Март с улыбкой. — Тут недавно показывали в новостях.

— Это будет наш с вами маленький секрет, — отшутилась Иллая.

— Я надеюсь, ты не против моих вопросов? Если надоест, можешь смело сбежать от меня к Алену.

— Нет, мне приятно отвечать вам.

— Тогда чем ты занимаешься?

— Работаю с детьми. Помогаю им адаптироваться к нашему миру.

— Вау, так ты не только красотка. Ну и повезло же этому прохвосту, — усмехнулся Март, продолжая мыть, резать, варить. — Это, наверное, очень интересно и важно. У тебя есть дети?

— Нет, я, как и Ален, всю жизнь посвятила работе и пока не обзавелась своей семьей.

— Но ты хочешь семью? Я не осуждаю карьеристов, но семья и дети — это, понимаешь, совершенно иное. Это счастье, которое не описать словами. Никакая работа не сможет заменить семью. Я знаю, что говорю.

— Я мечтаю о счастье и люблю детей. А чем вы занимались до пенсии? — спросила девушка, аккуратно меняя тему.

— Я был хирургом. Очень хорошим хирургом, любил свою работу, и она любила меня. Но я много чего упустил в жизни из-за этой любви. А самое важное — я упустил время, которое мог провести с сыном. Сейчас пытаюсь наверстать его, но не уверен, что у меня это хорошо выходит. — Март сделал глубокий выдох. — Всему свое время.

— Ваша правда, — согласилась Иллая.

— Мой сын — хороший парень. Но он повторяет мои ошибки.

— Да? — она прикусила нижнюю губу и чуть приподняла брови.

— Да. Он, к сожалению, влюблен в свою работу. Но ты же сможешь отбить его у этой противной ревнивой хищницы? — с улыбкой спросил Март и внимательно посмотрел девушке в глаза.

— Я постараюсь. Только пусть это будет еще одним нашим секретом, — она театрально подмигнула.

Он кивнул, закинул спагетти в кипящую воду и попробовал соус с ложки.

Его привычные легкие движения напоминали танец. А может, Март и правда чуть пританцовывал, пока готовил ужин, под музыку, которую слышал только он.

— У тебя получится, уже получается. Главное не давать ему право выбора. У мужчины вообще не должно быть такого права, — заметил Март, слизнув томатный соус с пальца.

— О чем это вы так мило болтаете, о каком выборе? — поинтересовался Ален, внося с собой свежесть вечернего воздуха, смешанную с запахом дыма. — Мангал готов.

— Рыба в холодильнике. Я рассказываю, каким ты был несносным ребенком, и убеждаю Иллаю переключиться на меня. Но она пока не поддается моим чарам.

— Ну уж нет. Иллая, я спасу тебя от него. Не хочешь подышать вечерним воздухом и составить мне компанию? — Ален протянул ей руку.

Она вложила пальчики в его ладонь и поднялась со стула. По телу детектива промчалась волна тепла и возбуждения. Он чувствовал шелк ее кожи, смотрел в ее темные манящие глаза, на непослушные завитки волос, на мягкие приоткрытые губы, потемневшие от вина.

— Ален, рыба в холодильнике, — вырвал детектива из приятного тумана подтрунивающий голос отца.

Расмус отпустил ее руку, хмуро покосился на отца и направился к холодильнику. Иллая хихикнула, и на ее щеках вспыхнул румянец.

Они вышли во двор, на поля уже опустилась мягкая ночь, в небе зажигались звезды.

— Надеюсь, он не утомил тебя?

— Нет, он очень обаятельный и милый.

Расмус рассмеялся и прошептал, почти прижавшись к ее уху:

— Только ему это не говори.

Она чуть отодвинулась и глубоко вдохнула. Он растерянно посмотрел на нее, а потом переключил внимание на рыбу и мангал.

— А что это за постройки? — спросила Иллая, прерывая повисшую тишину.

— Это теплицы. А там, — Расмус показал направо, — тот самый сарай, который мы ремонтируем. Чувствуешь запах краски?

— Немного есть.

— Это мы сегодня облагораживали фасад. Я весь измазался, а эта краска еще и очень плохо оттирается. — Он продемонстрировал свои руки.

Девушка взяла одну ладонь и внимательно осмотрела.

— Все в порядке, краски почти нет. — Она мягко сжала его руку. — Как дела с расследованием?

Он тяжело вздохнул.

— Глухо?

— Наоборот. Узнали много нового, даже есть подозреваемые.

— Это же отлично, — воскликнула Иллая. — Почему же ты не рад?

Он нахмурился, опустил плечи, на лице отразилась злость, смешанная с тоской.

— Это касается Милли.

— Милли? — удивилась она. — Не думаешь ли ты, что Милли замешана в убийстве? Этого не может быть! Ей всего тринадцать, и она очень хорошая девочка.

— Нет, нет, — прервал ее Ален. — Мы не думаем, что Милли замешана в преступлении. Но мы узнали кое-что… В общем, я собираюсь в понедельник заехать в приют и поговорить с девочкой.

— Это плохая идея, детектив Расмус.

Он заметил резкий переход в интонации, жесткие ноты в ее голосе, то, как она к нему обратилась. Иллая отпустила его ладонь и сложила руки на груди. Ему показалось, что ей стало холодно, хотя они стояли перед пышущим жаром мангалом.

— Давай не сегодня, Иллая. Не будем о работе. Я хотел поговорить с тобой, но сначала поужинаем. Иди в дом, помоги отцу накрыть на стол. А то готовить он умеет, а вот раскладывать приборы совсем не мастак.

Девушка кивнула, внимательно посмотрела на него и быстрыми шагами направилась в дом. За ужином он чувствовал ее напряжение, она улыбалась, но не открыто и не так, как ему хотелось бы. Она ела спагетти, рыбу и салат, но он видел, что она делала это через силу, и удовольствие на ее лице было притворным.

После ужина Март накинул ей на плечи плед, налил смородинового ликера и отправил на веранду к мангалу.

— Милая, начинай, мы сейчас к тебе присоединимся. Поверь, это самое приятное на ферме, сидеть завернутой в плед и попивать смородиновый ликер.

Она кивнула, вышла на веранду, устроилась в большом плетеном кресле, поджав под себя ноги.

— Что произошло, Ален, что ты там ей наговорил, а?

— О чем ты?

— Да на ней лица нет, после того как она вернулась с улицы. Не смей обижать эту девушку. Она и так осталась без родителей. Ей нужен человек, который о ней позаботится, — если ты этого еще не понял.

— Я и не обижал, просто ляпнул кое-что. — Ален замер. — Что? Что ты сказал про ее родителей? Откуда ты знаешь?

— Она сказала, что ее родители давно погибли. Это я, как дурак, спросил, чем они занимаются. Представляешь, как я мог ее обидеть. Почему ты этого не знал? Ты же, черт побери, детектив. Ты хоть что-то о ней знаешь? Интересуешься ее жизнью? Или, как обычно, думаешь только о себе и своей работе?

— Вот такой я детектив, мужчина и сын.

Ален чертыхнулся и пошел в туалет. Хотелось смыть с себя напряжение. Иллая, его отец, Агнес. Они все правы. Он погряз в работе, утонул в этом зыбком, протухшем болоте преступлений. Впервые ему по-настоящему понравилась девушка, но он даже не удосужился ничего о ней узнать. Не спросил, чем она увлекается, что предпочитает, есть ли у нее семья или она совсем одна в этом мире.

Плеснув несколько раз себе в лицо прохладной водой, Ален вернулся на кухню. Отец убирал остатки пиршества со стола.

— Иди к ней и загладь свою вину, исправь все, что натворил. Такую, как она, еще поискать. А ты… — Отец тяжело выдохнул. — Я не хочу, чтобы ты на пенсии остался один. Я не вечный, мое время тоже придет. А у тебя ни семьи, ни детей. Ни одного человека, которому ты небезразличен, который бы заботился о тебе. А на работе они отправят тебя на пенсию и забудут в тот же день.

Март всучил Алену плед, рюмку с ликером и подтолкнул к двери.

— Я тут сам все уберу. И не возвращайся, пока все не исправишь, — добавил он и похлопал его по плечу.

Ален накинул плед и вышел во двор. Пододвинул второе кресло к Иллае, которая смотрела на поле, затянутое мглой, сел рядом и взял ее руку. Она чуть дернулась, но руку вынимать не стала.

— Мне здесь нравится. Чувство ностальгии, — произнесла она мягко, уже без напряжения и сухости в голосе.

— Тогда почему ты не живешь в пригороде, в доме?

— В таком доме нужно жить семьей. У меня осталась только сестра, но она живет далеко и перебираться ко мне не намерена. А раньше мы любили с ней смотреть на звезды.

— Познакомишь нас? Я бы очень хотел с ней познакомиться.

Она еще раз посмотрела на звезды и сказала:

— Да, когда-нибудь я вас обязательно познакомлю.

— Отлично, я могу надеть костюм.

Она посмотрела на него и мягко улыбнулась:

— Мне и так нравится.

Он расплылся в улыбке.

— Ты первая женщина, которой я нравлюсь в футболке, потрепанных джинсах и с краской на руках.

— Это добавляет тебе шарма, — усмехнулась она.

— Вот это признание.

— Здесь ты выглядишь собой, истинным собой. Здесь ты — Ален, сын Марта, который красит сарай и жарит рыбу на гриле. А в костюме ты — детектив Расмус, расследующий убийства. — Иллая пожала плечами.

Они сидели, глядя на спящие поля, и слушали потрескивание углей в мангале. Ален, ничего не говоря, нежно сжимал ее руку, а Иллая наслаждалась простором и свободой этого места.

Время шло своим чередом. Пролетело еще три года, а за ними еще три.

Сестра стала скованной, зажатой и почти не разговаривала. Она по-прежнему брала меня за руку, и мы бродили по лесу, слушали скрип деревьев, шум ветра, пение птиц, шорох трав и жужжание насекомых. На свалку ходили только при крайней необходимости, еду приносили из школы, одежду мать доставала на барахолках и в благотворительной организации нашего округа.

Осенью мне стукнуло тринадцать, и мой мир разбился вдребезги. Твердую почву, на которой мы с сестрой стояли, прорезали огромные бездонные трещины. Как нам удалось не упасть в них, я и сейчас не знаю. А может, не получилось, может, нас давно заполнила черная бездна.

Наши тела менялись, мысли накалялись, мне хотелось выплыть на поверхность, а сестре — погрузиться на дно.

— Ну скажи, что со мной?

— Ты взрослеешь, — отвечала она, поджимая губы.

— Но другие так не взрослеют.

— На то они и другие, — убеждала меня Си, при этом ее глаза блестели от едва сдерживаемых слез.

Эти слезы всегда сдерживали поток моих вопросов, останавливали слова, оставляя их несказанными. Но мысли никуда не исчезали. Дети в школе обзывали меня, говорили, что я с браком, как сломанная игрушка, как тот солдатик, который теперь всегда был со мной. Может, так и было.

Отец стал злее, но мы старались избегать его. Мать же стала еще отстраненнее. Казалось бы, куда же еще, но она полностью охладела к нам. Мне кажется, для нее мы превратились в мышей, которые живут сами по себе в подвале, вроде никому не мешают, но лучше, чтоб их не было вовсе.

Тот сентябрьский день был прекрасен. Теплое солнце, река, я и моя сестра. По дороге к реке мы набрали ягод, а на берегу развалились на песке. Она то читала вслух старую книгу, которую давным-давно нашла на барахолке, то закрывала глаза и нежилась в лучах солнца. Она улыбалась небу. В тот день Си была прежней, спокойной и безмятежной. Ее руки, шея и лицо обрели оттенок молочного шоколада. Все ее тело могло стать таким, если бы хоть иногда она надевала купальник или хотя бы майку вместо кофты. Но этого не произошло. Белые полосы шрамов заковали ее в тюрьму, плотная одежда стала стенами, а мысли — металлическими решетками. А вот мое тело после жаркого лета наводило на мысли о тощих жителях африканских стран. Мне не хватало только кольца в носу. Мы, сияя улыбками, вернулись домой и уже хотели прошмыгнуть в свой подвал, но отец поджидал нас на кухне.

— И где вы шатаетесь целыми днями? — гаркнул он.

Высокий, сутулый, заросший непослушной курчавой бородой, с впалыми блеклыми глазами, он важно сидел на своем стуле-троне и смотрел на нас в упор.

— У реки, — еле слышно ответила сестра.

— Что ты там мямлишь? Идите сюда, есть разговор.

Сестра взяла меня за руку. Мы напряглись, хотелось только одного — сбежать. Но мы знали: если убежим, завтра будет еще хуже. Мое тело вытянулось в тонкий, но твердый бамбуковый стебель, руки превратились в ледышки, внутри все окаменело. Когда отец обращал на нас внимание, это не сулило ничего хорошего.

— Мне долго ждать? И расцепитесь вы уже. Вы не сиамские близнецы, черт вас дери! — рявкнул он и глотнул самогона из кружки.

Мы разжали руки и, войдя в кухню, встали прямо перед ним. Воздух здесь пропитался алкогольными парами и дешевым табаком. От этого в пересохшем горле запершило, хотелось выплюнуть из себя воздух, но приходилось задерживать дыхание, чтоб не разозлись его еще сильнее. Сестра опустила взгляд, словно разглядывала наши грязные босые ноги. Мои же глаза смотрели прямо в его глаза. Отцовский палец с обкусанными заусенцами и грязью под огрызками ногтя, был направлен на меня.

— Больше ты в школу не пойдешь. Будешь, как сестра, на домашнем обучении.

Ужас охватил меня. Не хотелось верить в его слова, но это был мой отец, а он никогда не шутил. Вопросы — почему, за что, что случилось, — крутились в голове волчком.

— Почему? — вырвалось у меня против воли.

Отец привстал, но пошатнулся и рухнул обратно на стул.

— Ты позоришь меня! — бросил он.

— Чем?

— Своим рождением, — пьяно ответил он и зашелся оглушительным, гнусным смехом.

Мои кулаки сжимались, грудь вздымалась и опускалась, гнев, как смерч, зарождался внутри.

— Я хочу ходить в школу!

Лицо отца перекосилось от презрения. Никто в нашем доме не смел ему перечить, тем более я. Мне всегда казалось, что к сестре он относится добрее, а ко мне более суров, но это не мешало мне любить ее. Она была чем-то недосягаемым и священным.

Мгновение, и я лежу на полу, во рту — вкус крови, а веко набухает, закрывая глаз. Сестра склонилась надо мной и попыталась поднять.

— Вставай быстрее, — шептала она.

Слышу, как его тяжелые неровные шаги медленно приближаются. Реакция к тому времени у меня была отличная, а чувство боли — привычное. Мне удалось вскочить. Схватившись за руки, мы с сестрой рванулись к выходу, но отец успел ухватить ее за футболку и резко потянул к себе.

«Больше не позволю ему ее обидеть», — эта мысль пронзила меня молниеносно, и мои зубы впились в его толстую вонючую кожу. Он заорал и отшвырнул меня, как надоедливого щенка. Его рука была в крови, но не в его, скорее в моей. Заминка дала нам несколько драгоценных секунд, и мы кинулись вон из дома, слыша за спиной разъяренные крики. Месть — сладкая штука, особенно, когда так долго ее ждешь.

Мы бежали босиком по земле, по еловым иглам, веткам, камням, не останавливаясь, с огромной, не подвластной детям скоростью. В какой-то момент мы просто рухнули на траву и закатились в истерическом смехе. Когда успокоились, сестра подползла ко мне и спросила:

— Больно?

— Терпимо.

— Ничего он тебе не сломал? — Она попыталась разглядеть в сумерках мое лицо. Пришлось ощупать челюсть и заодно все лицо.

— Не-а, все цело, я — камень!

— Аккуратнее, камень, у отца кулаки, знаешь ли, железные, — усмехнулась она.

Мы лежали на прохладной земле и смотрели в огромное, бесконечное небо.

— Как думаешь, за что он так со мной?

Она молчала, долго молчала, а потом с выдохом повернулась ко мне, погладила опухшую скулу и сказала:

— Он просто козел!

И мы снова отдались неудержимому смеху. В ту ночь мы долго пробыли в лесу. И тогда чувство гордости, всемогущества, силы, плескалось и растекалось внутри меня. А знаешь почему? Потому что никто и ничто не могло нас сломить.

В девять утра понедельника детективы Расмус и Крус стояли у приюта Святой Марии.

— Нас ждет сложный разговор, — сказала Агнес.

Расмус кивнул и открыл дверь. Они поднялись на третий этаж, и Расмус постучался в кабинет заведующей.

— Проходите, — послышался голос изнутри.

При виде напарников на лице заведующей отразилось удивление.

— Детективы? Не ожидала увидеть вас сегодня. Что-то еще случилось?

— Мы приехали без предупреждения, но у нас есть несколько вопросов к Милли.

— Детективы, вы же знаете, что Милли — не очень контактная девочка. А вы, детектив Расмус, только сильнее напугаете ее.

— Мисс Мом, нам необходимо допросить девочку.

— Ваше появление влияет на нее не самым положительным образом, — возмущенно произнесла заведующая.

— Да, мы понимаем. Но мы расследуем убийство. Нам стали известны некоторые факты, также мы получили документы из опеки, в том числе медкарту и результаты обследований.

— Что вы этим хотите сказать, детектив Крус? — нервно спросила заведующая.

Сегодня Расмус молчал, предоставляя инициативу Агнес. Им требовалась помощь заведующей, им нужно было получить ответы.

— Согласно обследованию гинеколога…

— Хватит, не нужно, я поняла, о чем вы. Милли работает с психологом, но мы не можем и не станем разглашать эти данные.

— Мы хотим поговорить с девочкой. Если вы не пустите нас сегодня, мы приедем через день с официальным разрешением на беседу. Но мы бы хотели от вас участия и содействия расследованию. Если она откажется говорить, мы просто уйдем, — сказала спокойно Агнес.

Заведующая вопросительно посмотрела в лицо детективу Расмусу.

— Если она откажется, мы уйдем, — подтвердил он.

— Подождите в коридоре, я посоветуюсь с психологом и мисс Стоун.

Детективы вышли в коридор и сели в фойе на небольшой серый диван. Через несколько минут в кабинет прошла миссис Пимс. Она сухо поздоровалась и настороженно оглядела Расмуса. Шедшая следом Иллая помимо приветствия одарила их грустной улыбкой. Через пять минут детективов тоже пригласили зайти.

— Детективы, я даю добро на беседу с Милли, — недовольно произнесла заведующая. — Но при этом будут присутствовать миссис Пимс и мисс Стоун. Если они заметят, что состояние девочки ухудшилось, беседа прервется. В таком случае рекомендую вам в следующий раз сначала подготовиться и получить официальное разрешение.

— Нас устраивает, — сухо бросил Расмус.

— Хорошо, тогда следуйте за мной, а мои коллеги приведут Милли.

Они спустились на первый этаж и прошли длинным коридором к пустующему классу.

— Ожидайте тут, — велела заведующая и оставила детективов в пустой комнате для рисования.

— Она нам не рада, и я ее понимаю, — сказала Агнес. — А тут хорошо, у меня в школе такого класса по ИЗО не было.

Скоро в класс зашли миссис Пимс и Иллая, держащая за руку Милли. Увидев чужаков, девочка замерла в дверях.

— Не бойся, Милли, мы с тобой. Это детектив Агнес, помнишь, она уже беседовала с тобой? А это детектив Ален, он беседовал со мной.

Милли внимательно посмотрела на Иллаю и неохотно шагнула в класс.

— Где мы с тобой сядем? — спросила Иллая.

Девочка показала на стулья у окна, и они прошли туда.

— Агнес, Ален, идите к нам, тут светло и видно двор и цветочные клумбы, — с улыбкой сказала Иллая. — Я вот обожаю цветы, особенно на клумбах. А вы?

— Я люблю вьющиеся розы, — сказала Агнес. — А ты, Ален?

— А я — когда деревья цветут, — произнес детектив как можно мягче. — Я в детстве залазил на яблони, когда они цвели, и тряс ветки. Мы с друзьями представляли, что вместо лепестков падает снег.

Милли чуть улыбнулась и посмотрела в окно.

— А ты, Милли, любишь цветы? — спросила Агнес. Девочка кивнула. — Тоже на клумбе, или розы, или цветущие деревья?

— Анютины глазки, — тихо сказала девочка.

— Очень интересный выбор, Милли, — сказала Иллая. Девочка снова кивнула, не отпуская ее руки.

— Милли, а ты любишь рисование, любишь занятия в школе? — начала издалека Агнес, пытаясь не дать девочке уйти в себя.

— Да, — ответила та.

— А ты всегда любила учиться? Я вот не очень любила цифры, математика мне не давалась. И домашние задания тоже не любила.

Девочка пожала плечами.

— Когда ты жила с мамой, ты ходила в школу? Делала домашнее задание?

Взгляд девочки потух, она отвернулась от окна и теперь смотрела на пол перед собой, сжавшись и втянув голову в плечи. Потом помотала головой.

— Милли, Ален и Агнес — детективы, они ловят плохих людей и защищают хороших. Им нужно задать тебе несколько вопросов, чтобы раскрыть преступление. — Иллая запнулась, потом продолжила: — Мы с миссис Пимс рядом, и, если ты не сможешь или не захочешь отвечать, имеешь право это не делать. Но им очень нужна твоя помощь. Если ты им поможешь, мы все будем тобой гордиться. Я уже горжусь тобой, ты самая смелая девочка, какую я знаю.

Милли кивнула, но ее взгляд был все так же устремлен в пол.

— Агнес… — Иллая дала знак продолжать.

— Ты ходила в школу, до того, как попала сюда?

— Редко, — выдавила девочка. — У мамы не было денег.

— Денег на школу? — уточнила Агнес.

— На меня. У нее не было денег на одежду, обувь, тетради и все такое. Я ходила, когда было тепло, но не всегда.

— Хорошо, расскажи нам, почему ты сбежала из дома?

Она сжала губы и зажмурилась.

— Милая, ты не готова это рассказать? — спросила миссис Пимс.

Милли продолжала сидеть, сжавшись в комок.

— Ты в этом не виновата, ты ни в чем не виновата. И никто не осуждает тебя за то, что ты сбежала из дома. Агнес просто хочет знать причину.

— Она хотела опять обидеть меня, — выдавила девочка еле слышно.

— А раньше она обижала тебя? — тихо спросила Агнес.

— Бывало, но не так. Так только один раз.

— И поэтому ты убежала, чтобы она так тебя больше не обидела?

Девочка кивнула.

— Милли, скажи, пожалуйста, что она сделала?

Она помотала головой.

— Она сама сделала тебе больно?

Девочка снова помотала головой.

— Она не защитила тебя?

По лицу Милли потекли слезинки, которые капали на ее форму, а она все сжимала руку Иллаи.

— Детективы, я думаю вам лучше уйти, — сказала миссис Пимс.

— Ты не виновата, Милли. И тебе нечего стыдиться. Ты умница, тебе больше нечего бояться, ты здесь, с нами, — успокаивающим голосом приговаривала Иллая, прижав девочку к себе.

Детективы продолжали сидеть в ожидании ответа. Милли открыла глаза, в которых читался страх, еще сильнее вжалась в Иллаю и хрипло сказала:

— Она заперла меня в комнате с ним и запретила плакать и кричать. Сказала, чтоб я делала все, что он скажет. А когда он ушел, сказала, что я хоть для чего-то пригодна. А я, а мне, мне было… — Она разрыдалась.

Иллая обняла ее и стала укачивать, поглаживая по волосам.

— Вы получили свой ответ? — спросила она грубо.

Расмус кивнул, достал из кармана несколько фотографий.

— Милли, спасибо тебе. Ты нам очень помогла. У нас есть несколько фотографий, ты можешь на них взглянуть?

— Детективы, я думаю сейчас не лучшее время, — проговорила Иллая безапелляционным тоном, вставая вместе с Милли, зажмурившей глаза. — Подождите меня на улице, — добавила она, и они втроем вышли из класса.

Агнес стояла на ступенях приюта, а Ален отошел в сторону и затягивался горьким дымом, когда в дверях показалась Иллая.

— Детективы, Милли не готова разговаривать на такие темы. Это ее ранит, рушит все, что мы выстраиваем здесь кирпичик за кирпичиком.

— У нас нет времени ждать, Иллая. Мы ищем убийцу, — возмутился Ален.

— Да, детектив Расмус, только жертве уже ничем не помочь, ей не важно, найдете вы убийцу или нет. А вот Милли еще можно вернуть к нормальной жизни. Заведующая была против допроса, но я решила помочь, и теперь буду расхлебывать последствия. — Девушка метнула в Расмуса испепеляющий взгляд.

— Извини, но это наша работа.

Иллая молчала, не сводя с него глаз.

— У меня есть к тебе просьба.

— Нет, я не могу тебе помочь.

Они бурно пререкались между собой. Агнес, поняв, что ее просто не замечают, сделала несколько шагов в сторону и наблюдала за этой сценой.

— Иллая, тот человек, который сделал это с Милли, на свободе и продолжает это делать, только с другими маленькими девочками. И я хочу помочь не жертве, а другим девочкам избежать той же участи, — горячо произнес Расмус.

— Пока взрослые не начнут брать на себя ответственность или же государство не будет принимать нужные меры, ничего не изменится, Ален, — не уступала она.

— Но мы можем это изменить.

— И каким же образом?

— Поймать хотя бы одного или нескольких выродков.

— И что это даст? Они отсидят свои сроки и выйдут. А в их отсутствие появятся другие, а потом другие.

— Да, но…

— Хватит, мне пора возвращаться в приют.

— Я не сдамся. Вот фотографии подозреваемых, просто возьми их. Мне нужно знать, есть ли среди них тот самый.

Она взяла фотографии, внимательно всмотрелась в мужские лица и убрала в карман.

— Я ничего не обещаю, Ален, не проси меня.

— Спасибо, Иллая, спасибо за все, — сказал он, уже уходя, потом обернулся и добавил: — Прости за то, что я — не Ален, за то, что в жизни я — детектив Расмус.

Ответа не последовало.

По дороге в участок Расмусу позвонил взволнованный Чак и сообщил, что поступил сигнал: на имя Леона Петроса куплен железнодорожный билет на поезд, который отправляется с Южного вокзала в десять сорок пять, то есть через тридцать минут. Они направили туда группу захвата, но дорога до вокзала занимает сорок минут. Ален развернул автомобиль, включил сирену и рванул на вокзал. Без пробок туда можно было добраться за десять минут, но в центре, как всегда, было не протолкнуться. Расмус, ругаясь в несвойственной ему манере, съехал по тротуару с главной дороги и попытался прорваться узкими улицами и дворами, сигналя всем, кто попадался на пути.

В десять тридцать семь детективы подъехали к вокзалу и, бросив автомобиль у входа, побежали внутрь. У входа их остановили патрульные, Ален оставил Агнес разбираться, а сам кинулся на перрон. Поезд еще стоял, но ступени уже были подняты. Он заскочил в открытую дверь, чуть не сбив проводника с ног.

— Что вы творите? Просьба предъявить ваши документы и билет, — возмутилась крепкого телосложения женщина.

— Вот мой билет, — Ален протянул ей свое удостоверение. Дверь закрылась, и поезд тронулся с места. — В этом поезде находится человек в розыске, и мне нужно его найти. Сколько времени поезд едет до следующей станции? — чуть отдышавшись, спросил Расмус.

— Через два часа станция Уок, — испуганно произнесла проводник.

— Предупредите железнодорожную полицию и проводите меня к начальнику поезда. И… сохраняйте спокойствие, пассажирам ни слова.

Она кивнула, и они направились в вагон к начальнику поезда.

— Что случилось? — спросил невысокий мужчина лет пятидесяти с густыми черными усами.

— Добрый день. Меня зовут детектив Ален Расмус. У меня есть информация, что в этом поезде едет человек, который находится в розыске. Мне нужно посмотреть список пассажиров.

Мужчина внимательно изучил удостоверение детектива, потом связался со службой железнодорожной безопасности, после чего достал планшет и открыл список.

Ален пролистал имена — Леон Петрос, вагон номер восемь, место семнадцать.

— А вот и он, — сказал детектив. — Я не знаю, есть ли при нем оружие, поэтому предупредите, чтобы на следующей станции нас ждала группа захвата.

Мужчина кивнул, а детектив вышел в пассажирский вагон, достал телефон и набрал Агнес.

— Ален, ты где? — прозвучал ее встревоженный голос.

— Я в поезде, и мы едем к станции Уок. По списку он находится в восьмом вагоне. Надеюсь, он не увидел, как я запрыгнул в поезд, или хотя бы не узнал меня. Будем надеяться на чудо. Следующая остановка через два часа.

— Хорошо, будь осторожен.

— Постараюсь.

Ален выкурил в тамбуре сигарету и пошел к восьмому вагону. Пассажиры мирно сидели на своих местах, кто-то читал прессу, кто-то пил кофе из бумажных стаканчиков, а большинство устраивалось поудобнее, чтобы вздремнуть. Подойдя к дверям восьмого вагона, он осторожно заглянул в небольшое мутное стекло и увидел полный вагон людей. Там, почти в другом конце, виднелась длинная фигура Леона Петроса. Его место находилось у прохода, он читал книгу и периодически смотрел в окно, скользя взглядом мимо молодой девушки, сидевшей рядом.

Ален отодвинулся от стекла — не хватало еще, чтобы Петрос его заметил. Прижавшись к стене у дверей, он лишь изредка поглядывал в окно, наблюдая за подозреваемым. Иногда ему приходилось отходить в темный угол, когда кто-то из пассажиров направлялся в его сторону, чтоб посетить туалетную кабину, которая располагалась в тамбуре. Прошло уже около часа, когда Расмус в очередной раз машинально глянул в стекло. Высокая фигура направлялась в его сторону. Ален быстрым нервным движением попятился от дверей, оглядел пустой тамбур, достал пистолет и вжался в самый темный угол. Его сердце рвалось из груди, хотя он старался задерживать дыхание. Время замерло, детектив отсчитывал секунду за секундой. Все его мышцы напряглись, слух обострился, в ноздрях стоял запах пыльного вагона и собственного пота. Ладони, сжимавшие пистолет, вспотели, руки начали неметь от напряжения, но он не шевелился, только смотрел в одну точку и ждал того самого момента.

Дверь в тамбур открылась, и длинная фигура, не глядя в его сторону, направилась к двери в туалет. Как только спина в бледно-голубом свитере оказалась перед детективом, он рванул из темного угла и прижал Леона к двери, приставив к спине пистолет:

— Не двигаться, — грубо крикнул Расмус, и его голос отрикошетил от стен тамбура.

Леон дернулся от неожиданности, и вот его лицо уже вжато в пластмассовую дверь, глаза широко раскрыты от удивления.

— Руки поднять, чтобы я их видел, — прохрипел детектив, чуть отстраняясь.

Леон аккуратно поднял трясущиеся руки, после чего Расмус вновь всем телом вдавил его в дверь, быстро достал наручники, защелкнул сначала на одной руке, потом сделал шаг назад, завернул руку Леона за спину.

— Вторую руку.

Леон подчинился, и вот обе руки подозреваемого в наручниках. В тамбур вошла пожилая женщина, и детектив быстрым движением убрал пистолет в кобуру.

— Что происходит? — встревоженно спросила она.

— Не переживайте, этот человек хотел устроить дебош, но мы его высадим на следующей станции.

— А он не очень похож на дебошира, — не унималась она.

— Возвращайтесь на свое место, мэм.

И Ален для убедительности достал свое удостоверение. Она внимательно рассмотрела его, потом помотала головой, словно не верила, что такое могло случиться, и вернулась в вагон. Ален поискал оружие у Леона и, не найдя никаких опасных предметов, сказал:

— Леон Петрос, вы арестованы по подозрению в убийстве Линды Смит. Сейчас я провожу вас в купе начальника поезда и зачитаю вам ваши права. И не советую вам оказывать сопротивление. — Расмус потянул мужчину за локоть к двери в другой вагон.

— Но, детектив, я не убивал ее. Я же вам говорил. И там мои вещи, в вагоне.

Расмус не слушал жалобное блеянье, а спокойно проталкивал тело Петроса вперед, зачитывая при этом права, как полагалось по инструкции.

В управление Расмуса привезли на патрульной машине только поздней ночью, так как на обратном пути они попали в жуткую пробку из-за аварии на дороге, где столкнулись четыре автомобиля. Телефон Алена полностью разрядился, и он, оформив необходимые бумаги, отправился прямиком домой. Тело ломило от напряжения, руки чуть потряхивало, он вызвал такси, поскольку садиться в таком состоянии за руль было против его правил. Часы показывали полтретьего ночи. Дома Расмус постоял под горячим душем, чтобы хоть как-то снять напряжение и усталость. Спать оставалось часа четыре. Расмус воткнул в телефон зарядку и нажал кнопку «Включить». Экран ожившего телефона показал множество пропущенных от Агнес и других коллег, один пропущенный от начальника управления, несколько звонков от отца. Он просмотрел входящие сообщения, и среди них было только одно, которое привлекло его внимание, — от Иллаи с одним-единственным словом «Прости». Он включил будильник и откинулся на подушку, пытаясь забыть сегодняшний день.

В девять тридцать утра Ален уже взбегал по ступеням в полицейское управление. Он не услышал сигнал будильника, не успел нормально принять душ, его рубашка оказалась не настолько выглаженной, как он ожидал, да вдобавок дома закончился кофе. Настроение детектива соответствовало пасмурной и дождливой погоде. Его машина осталась около участка, куда ее отогнала Агнес с вокзала, а такси в такую погоду было не дождаться, и пришлось добираться до работы на автобусе, что заняло еще кучу времени.

— Ален, доброе, — начала Агнес, но увидев напарника — небритого, с синяками под глазами и в промокшем пиджаке, просто отошла в сторону.

— Он в допросной? — спросил Расмус.

— Да, ждем тебя, может, тебе кофе налить, да покрепче?

— Не откажусь, дома закончился.

— Бывает. Звонил Скар, хочет получить отчет.

— Получит, — буркнул Ален, направляясь в свой кабинет.

В кабинете он скинул влажный пиджак, попытался пригладить рубашку, которая еще больше помялась в переполненном автобусе. Агнес тихо зашла в кабинет и поставила перед ним кружку черного кофе.

— Неважно выглядишь, Ал.

— Знаю, Агнес, но спасибо, что не промолчала, — проворчал он.

— Ты молодец, осталось только получить признание, и дело закрыто.

— Как он ведет себя?

— Бледный, с трясущимися руками, как и в первый раз.

— Хорошо.

Расмус глотнул кофе, сморщившись, посмотрел на Агнес.

— Что? Сахар вреден, а тебе нужно было проснуться.

— Ну спасибо, напарник, ты настоящий друг, — выдавил детектив, сделал еще один глоток, взял папку с делом и направился в допросную.

Ален и Агнес вошли в комнату. Леон Петрос сидел за столом, потирая запястья.

— Доброе утро, Леон. Как провел ночь? — поинтересовался ехидно Расмус.

— Неважно, детектив, я ведь был в камере. И я не буду говорить без своего адвоката.

— Хорошо, это ваше право.

Расмус и Агнес тут же вышли из допросной.

— Когда приедет его адвокат?

— Вот ждем, обещал к десяти. Общественный защитник.

— Тогда подождем.

— Ален, может, нам поднажать на него, не дожидаясь адвоката?

— Чтобы потом нас раскатали в суде? Ну уж нет. Хочет адвоката, будет ему адвокат.

— Ну как скажешь.

Через сорок минут детективы вернулись в допросную. Рядом с Леоном уже сидел пожилой тучный мужчина и читал дело.

— Доброе утро, детективы, я защитник Леона Петроса.

Они пожали руки и сели за стол.

— На каком основании вы задержали моего клиента?

— Он нарушил подписку о невыезде, — сухо ответила Агнес.

— И это все? Или вы предъявите ему другие обвинения? — уточнил адвокат.

— Нет. Ваш клиент был вызван на допрос по делу об убийстве, ему разъяснили все права и обязанности, взяли подписку о невыезде. Поскольку ваш клиент покинул город без предупреждения, — Агнес выразительно помолчала, — мы были уполномочены задержать его для проведения повторного допроса.

Адвокат кивнул.

— Приступим, — сказала Агнес. — Почему вы уехали из города, Леон?

— Мне… мне нужно было по работе, — невнятно ответил он.

— У вас есть подтверждающие документы, командировочный лист?

— Нет, мне его не дали, я не знал, что это так важно, — продолжал неуверенно Петрос.

— Мы звонили вам на работу, и нам сказали, что вы несколько дней не появлялись без уважительной причины. В командировку вас никто не отправлял. Ваш телефон отключен, в квартире по месту регистрации вас тоже не было уже несколько дней. Так что спрошу еще раз, куда вы направлялись и почему?

— Мне просто нужно было проветриться, я хотел отдохнуть, отвлечься.

— Отдохнуть от чего? — уточнила Агнес.

— От всего, от работы, от окружения. Ведь у всех такое бывает, раз, и надо уехать.

— И часто у вас такое бывает? — спросил детектив Расмус.

— Иногда.

— Но ваш начальник сказал, что вы за три года ни разу не просили отпуск, периодически берете дежурства и еще никогда не прогуливали работу. Так что на вас так повлияло, Леон? Может, вы хотели скрыться от нас?

— Детектив Крус, прошу не давить на моего клиента. Леон, вы можете не отвечать, — встрял адвокат.

Петрос сцепил руки в замок и рассматривал свои ногти.

— Так, значит, вы не хотите содействовать следствию. Я это отмечу, — продолжала спокойно Агнес.

— Я готов содействовать, просто не понимаю, что вы хотите от меня. Я ее не убивал.

— Где вы были с десяти вечера первого апреля до часу ночи второго апреля?

— Я был дома, один, я вам уже рассказывал. Я эту Линду не видел уже полгода, зачем мне ее убивать?

— Это вы нам расскажите, Леон.

— Я не знаю! — возмутился он. — Я же говорю, мы только общались на сайте, потом один раз выпили пива, и на этом все.

— Вы уверены?

— Да! — воскликнул, не выдержав, Леон.

— О чем вы общались с жертвой на сайте знакомств? — спросил сурово Расмус.

— Ни о чем таком. О жизни там, о работе.

— Значит, ни о чем таком. Мы получили распечатку вашей переписки в чате сайта «Фиола», — сказал спокойно Расмус и достал из папки распечатанную переписку.

Лицо Леона побледнело, глаза выпучились, словно он не мог поверить в то, что ему сказал детектив. Стиснув руки и задыхаясь, он быстро переводил взгляд с распечатанной переписки на дверь, словно вот-вот кто-то должен был войти и сказать ему, что все это неправда, что никто ничего не узнал.

— Это ничего не значит. Это просто переписка.

— Да? Вы так считаете? — с интересом продолжал Ален.

— Я ничего не сделал, ничего!

— Мы этого не знаем. Но мы знаем из переписки, что Линда Смит предложила вам секс со своей несовершеннолетней дочерью за кругленькую сумму. Вы договорились созвониться и обменялись телефонами. Нам также известно, что через день после переписки вы сняли пятьдесят тысяч со своего счета, а после этого были у жертвы дома. И теперь Линда Смит мертва, а вы уезжаете из города, отключив телефон. Я ничего не упустил?

— Вы не понимаете, — возмутился Леон.

— Я как раз все понимаю, — зарычал Расмус и всем телом подался к Леону. — И тебе повезло, что вчера я держал себя в руках.

— Вы угрожаете моему клиенту, детектив Расмус? — вставил адвокат, внимательно посмотрев на Алена.

Ален откинулся на спинку стула, хрустнул шеей и уже спокойнее сказал:

— Нет, я просто констатировал факты.

— Прошу больше не оказывать давление на моего клиента, — сказал адвокат и снова уставился в бумаги.

— Детектив, я ничего не сделал. Да, это выглядит странно, но я не делал, — произнес Леон, акцентируя каждое слово.

Его глаза блеснули, на лице выступили желваки.

— Я напоминаю вам, Леон, что вы вправе не отвечать на вопросы, — опять вставил свою реплику адвокат.

Леон весь напрягся и кивнул.

— Мой клиент больше не намерен отвечать на вопросы. Если вам нечего предъявить, детективы…

— У нас есть право задержать его на трое суток, — рявкнула Агнес.

— Да, но не больше. Или вы его отпускаете, или вам потребуется постановление суда о взятии моего клиента под стражу. А для этого нужно предъявить обвинение, и не мне вам, детективы, об этом рассказывать.

— Не вам, защитник.

Агнес и Ален вышли из допросной.

— Что будем делать? — спросила Агнес.

— Искать дальше.

— Искать улики против него?

— И улики тоже.

— Но, Ален?

— Ты видела его? Он мерзкий трусливый тип. Я верю, что он может только насиловать маленьких девочек, но вот пачкать руки в таком убийстве. Да и, чтоб такое сделать, нужно быть…

— Психом?

— Да, настоящим психом. Но он однозначно что-то скрывает. Возьми ордер и обыщи его квартиру. Его вещи досмотрели, есть что-то интересное?

— Ничего стоящего. Но проверим еще разок.

— Давай подержим его у нас, а там, если найдем, что можно предъявить, поговорим уже по-другому. Подготовь отчет и отправь его Скару, пожалуйста.

— Хорошо, напарник. Вся грязная и скучная работа, как всегда, достается мне.

— Ну-ну. И скажи всем, чтобы продолжали работать. Мы подобрались уже близко, совсем близко.

— Передам. А ты чем займешься?

— Посмотрю еще раз, что мы имеем. И давай соберемся около пяти в переговорной.

Она отсалютовала ему и пошла к своему столу. Он стремительно пересек общий зал, скрылся в своем кабинете и закрыл дверь. Рухнул в кресло, сделал очередной глоток жуткого, уже остывшего, кофе. Достал телефон и увидел пропущенные и от Иллаи, и от отца.

Ален набрал номер.

— И где тебя черти носят? — начал разговор отец.

— Я работал.

— Мог бы выделить хоть пару минут и перезвонить мне.

— Я звоню.

— Да уж, растишь, растишь, а потом тебе же еще делают одолжение.

— Отец, я не в настроении сегодня. Зачем звонил?

— Хотел узнать, как дела?

— Какие именно дела тебя интересуют? — устало уточнил Ален.

— Ну уж не рабочие, это точно. Как с Иллаей?

Ален тяжело вздохнул, подбирая слова.

— Ален, почему ты молчишь? Неужели она послала тебя? Хотя я ее прекрасно понимаю. Ты ей так же не перезваниваешь, да?

— Пап, я сам разберусь. Хватит!

— А вот и нет, ты не разберешься, потому что ты слеп и упрям, как осел! — возмутился Март.

— Да? Так же слеп, как был ты, когда мама нас бросила? — В трубке повисла тишина, но Ален не унимался: — И как ты можешь мне помочь, когда ты сам себе не помог, а, отец? Расскажи, я хочу послушать.

Но на том конце раздались гудки.

— Вот черт! — рявкнул Ален и бросил телефон на стол.

Потом его вызвал к себе начальник управления, и из его кабинета Расмус вышел взвинченный до максимума, потому что от него требовали решения, которое он не желал принимать. Всем хотелось закрыть дело, всем, кроме него. Ему же требовалось поймать преступника, а не просто поставить галочку.

В начале шестого все собрались у Расмуса в кабинете, поскольку переговорка была занята другой группой. Подключая проектор, Расмус подумал об Иллае, вспомнил про ее сообщение и пропущенный звонок, но отмахнулся от этих мыслей и вгляделся в улики.

— Эти дни мы, словно бешеная стая собак, гнались за костью, но, увы, она вновь ускользнула от нас.

— То есть ты не собираешься предъявлять обвинения Леону? — спросил Чак.

— Я этого не говорил, но у нас недостаточно улик для суда. Мы должны продолжать работать. Может быть, кому-то из вас удалось найти веские улики, которые помогут запрятать этого урода туда, где ему самое место?

— У меня кое-что есть, не знаю, насколько это сможет помочь, — вновь сказал Чак, уже без возмущения, а с усталостью в голосе.

— Выкладывай.

— Я тут еще раз просматривал все отчеты, которые мы запрашивали, и перечитал отчет о земле, которую обнаружили на месте преступления.

— Хорошо, подожди секунду. — Расмус вывел отчет на стену. — Что ты заметил?

— Эксперты предположили, что землю принесли со двора, но окончательно не подтвердили вывод, потому что ее состав можно разложить на две части. Одна часть, более свежая, идентична составу земли во дворе. Это вполне логично, в ту ночь прошел дождь, и земля легко могла налипнуть на подошвы. Но был еще фрагмент земли с другим составом. То есть эксперты установили совпадение с местностью только на шестьдесят процентов. Да, есть вероятность, что в этой обуви ходили по разным местностям, и поэтому совпадение не сто процентов. Но я решил посмотреть с другой стороны: а что, если взять за основу сорок процентов несовпадения? В этой самой части были примеси, которые, как говорится в отчете, могут содержаться в земле, расположенной рядом со свалкой. Но у нас в городе нет крупных свалок. И еще найден кусочек еловой иглы. А ели, особенно этой разновидности, растут только за городом, и то я не смог вспомнить ни одного елового леса в округе. Возможно, это растение есть у кого-то в саду, и там же находится свалка, то есть мусор, закопанный в землю, но это — отдельная версия, которую тоже можно проработать. Я решил сначала проверить первое предположение.

— Что этот кусочек из определенной местности? — уточнила Агнес.

— Да. Мы с Томом пропустили его состав через базу и указали как дополнительный критерий наименование породы дерева и свалку. Мы не поверили своим глазам. — Чак сделал паузу. Расмус вздохнул, уступая Чаку эту минуту славы. — Мы нашли стопроцентное совпадение. Прикиньте?

— И? — спросил Расмус, не поддаваясь его восторгу.

— Третий округ, пригород города Ром.

— И там растут эти деревья?

— Там целый лес, а неподалеку — свалка от Третьего округа, — возбужденно произнес Чак.

— Отличная работа. И вы нашли связь Леона и этого места?

— Пока нет. — Пыл Чака быстро угас. — Но мы ищем. Я попросил Роберта помочь, нам прислали кипы маршрутных и командировочных листов из компании, где работал Леон. Будем сверять.

— Это хорошая новость. Продолжайте. Может, кто-то еще из наших подозреваемых был там проездом. Надо проверить всех, Агнес. Но в первую очередь этого мерзавца Петроса.

Через три месяца после того, как мы перебрались в дом на отшибе, родилась дочь. Дом я немного отремонтировал, но времени было маловато. Я устроился разнорабочим в городе, а когда не работал, все время уходило на Люси и ее желания. Когда появился ребенок, я верил, что он изменит нашу жизнь, изменит нас. Но разве такое могло произойти?

Люси от нечего делать развела огород рядом с домом, я соорудил водокачку, которая качала воду из реки. Первые полгода после рождения дочки все шло как по маслу. Я работал, Люси занималась огородом и ребенком. Дочь была славной малышкой, плакала мало и постоянно улыбалась. Но я хотел мальчика. Я очень хотел сына. А Люси, она вообще не хотела детей, но так случилось. Пока мы были счастливы, я отгонял от себя мысль, что это не мой ребенок, но периодически она все равно всплывала в моей голове.

Вскоре все изменилось.

Люси надоело такое существование. Она хотела вернуться к прежней жизни. Ребенок и заботы о нем ей тоже надоели. Возвращаясь с работы, я стал заставать дома то каких-то одиноких гостей, то целые компании. Чужаки пили, горланили песни, жарили рыбу во дворе и, может, делали еще что-то, я не знаю. Жгучая ревность и гнев подняли головы. Они, словно змеи, душили меня. Я срывался и кричал Люси все, что я о ней думал, каждый раз кричал. Она же спокойно отвечала, что устала от такой жизни, что ожидала другого, что свихнется, если будет сидеть наедине с ребенком. Тогда я осознал, что малышку никто не хотел и не ждал в этом мире. Да, я отвратительный отец, такой же, каким был мой собственный папаша. Как я уже говорил, в этой жизни я любил только Люси, и больше никого.

Как-то вечером, выпив очередную рюмку настойки, я предложил ей отдать ребенка в приют.

— Там ей будет лучше, — убеждал я.

Но Люси была непреклонна.

— Нас же как-то воспитали, и мы сможем.

— Почему? — спрашивал я. — Ты же ее не любишь, ты ею не занимаешься, на черта это все?!

— Мать не может не любить своего ребенка. Я ее кормлю, меняю пеленки.

— Раз в день?

— Два раза. Пусть привыкает, жизнь не сказка, — сказала она и закрыла тему.

Я замолчал, ведь это я подвел ее, не оправдал надежд. Видя, что в мое отсутствие в нашем доме постоянно кто-то бывал, я понял, что больше не могу так существовать, не могу жить с этим. Я бросил работу и подал заявку на пособие. Был готов на все, лишь бы эта желчь больше не поднималась к горлу. Люси мой выбор не обрадовал, но я был тверд. Сказал, что позабочусь о ней, и ей больше не будет одиноко. Она была вынуждена согласиться. Еще какое-то время все было гладко, мы вместе занимались огородом и ребенком, я рыбачил, она собирала грибы, вечерами мы сидели у костра и обнимались. Но и эта жизнь ей скоро надоела, и в наш дом вернулось пьяное веселье. Со временем мы научились жить на пособие, на работу я больше не устроился. Ели в основном то, что давали огород, лес и река. Я научился гнать самогон, мозг и сознание все сильнее затуманивались.

Я чувствовал, что не устраиваю Люси, что не о такой жизни она мечтала. Но я никогда не отпустил бы ее, никогда не позволил бы уйти. И она это знала, поэтому жила той жизнью, от которой ее тошнило. Жила со мной, но назло мне. Больше мы не обнимались, в этом не было необходимости.

Через два года родился второй ребенок…

Когда мы поняли, что Люси вновь беременна, я упрашивал ее сделать аборт, умолял ее. Но она отказалась. Почему, не знаю. Наша жизнь тогда уже не походила на нормальную. Жили мы по-прежнему на пособие, которого едва хватало только на самое необходимое, все в том же неотремонтированном доме, где частенько собирался людской сброд.

Люси сказала: «А вдруг будет мальчик?» — и я отстал от нее с предложениями избавиться от него. Я очень хотел иметь сына. Он помогал бы мне с хозяйством, мы ловили бы рыбу и играли в мяч. Я опять поверил в перемены, стал представлять новую жизнь. Но это, как и все остальное, было только в моей голове. Стоял прохладный дождливый день, когда Люси сказала, что пора. Пара женщин, которые жили у нас уже неделю, помогли Люси с родами, пока я пил самогон на улице с одним из наших постоянных гостей. Я отмечал рождение еще не родившегося сына.

Расмус вышел из управления, когда на часах было девять вечера, и сразу увидел знакомую машину, припаркованную на стоянке для посетителей. Из нее вышла Иллая в бежевом свитшоте и обтягивающих черных брюках. Он замер посреди улицы, глядя, как она неспешно приближается к нему. С одной стороны, ему хотелось расплыться в улыбке и сказать, как он счастлив видеть ее здесь, в этот вечер, после очередного тяжелого рабочего дня. С другой стороны, он понимал, что, несмотря на чувства, он не сможет дать ей то, чего она хочет. Он не тот, кто ей нужен, он никогда не сможет отказаться от себя, не изменится, даже если пообещает ей это.

— Детектив, — только и сказала она мягким, струящимся в ночи голосом.

— Иллая, что ты тут делаешь?

— Жду тебя.

Он сосредоточенно посмотрел на нее.

— Ты не отвечаешь на сообщения, не берешь телефон. Вроде взрослый мужчина, а ведешь себя, как маленький обиженный мальчик.

Он встрепенулся. Она поняла его неправильно, думает, что он избегает ее, игнорирует. Но ведь это не так? Или так?

— Прости, были бешеные дни, — быстро произнес он. — И я не обижен, просто устал. Но, может, ты составишь мне компанию в итальянской пиццерии? Уже несколько дней не ел нормальной еды.

Девушка слабо улыбнулась и кивнула.

— Тогда я веду уставшего детектива в пиццерию и угощаю, — миролюбиво сказала она.

— Ну уж нет, я пригласил, я и угощаю. Но ты можешь нас отвезти. Все по-честному. — Он устало улыбнулся.

— Договорились.

Они добрались до пиццерии и уселись за небольшой столик у дальней стены. Помещение обволакивал приглушенный мягкий свет и запах запеченного хлеба и томатов. Подошел официант. Иллая заказала апельсиновый свежевыжатый сок и салат из рукколы, грейпфрута, вяленых томатов и курицы, а Расмус взял стейк, пиццу с ветчиной и бокал темного пива.

— Ты и правда проголодался, — улыбнулась девушка.

— Да уж, голоден, как слон или лев.

Вскоре на столе стояли бокалы с напитками, а Иллая и Ален расслабленно откинулись на спинки комфортабельных стульев.

— Ален, — начала Иллая, — я хочу извиниться за свое поведение. Я не имела права так себя вести, недооценивать значимость твоей работы.

— Извинения приняты, — сухо произнес он, делая глоток холодного пива. — Отличное пиво, прямо как я люблю, с нотками темного хлеба и тмина. Хочешь попробовать?

— Спасибо, но я не люблю пиво. Мой сок намного вкуснее, — ответила Иллая, поняв, что тема закрыта. — Как Март? — спросила она невзначай.

Ален сделал еще один большой глоток и резко поставил стакан на стол.

— Что-то не так, Ален? — встревожилась девушка.

— Мы немного повздорили, — неохотно ответил он.

— Я надеюсь, не из-за меня?

— Нет, просто я был уставший и злой и наговорил того, чего не должен был.

— Ясно.

Иллая отпила сок и перевела взгляд на кухню. Сегодня им обоим было неловко, словно они незнакомцы, которые впервые встретились за этим столом. Официант принес салат и пиццу, и они все в том же напряжении приступили к еде. Иллая вяло ковыряла вилкой листья, словно выискивая то, чего там не могло быть. Расмус старался не смотреть на нее, машинально поглощая пиццу. Ему хотелось приглушить не только голод, но и жгучее чувство тоски, которое разливалось при мысли о том, как они сейчас далеки друг от друга. Он положил очередной кусок пиццы на тарелку и посмотрел на Иллаю. Бледная нежная кожа, точеные черты, чувственные, но сжатые губы. Неожиданно Ален поймал ее взгляд — тот, который бил стрелой в самое сердце, который будил желание и трепет, оживлял и питал его. Детектив отвел глаза и сделал еще глоток пива. Как он мог позволить себе влюбиться, как? Эта девушка, как и все остальные, никогда не поймет его, уйдет так же, как уходили остальные, так же, как ушла его мать. Он постарался отмахнуться от воспоминаний, но они уже накатывали огромной волной.

— А как у тебя? — спросил Расмус, лишь бы отвлечься.

— Я волновалась.

— Не стоило.

— Возможно, но я уже ничего не могла с этим поделать, — тихо сказала она.

Перед Расмусом поставили стейк, но аппетит пропал.

— Понимаешь, Иллая, я — детектив, в этом вся моя жизнь.

— Я знаю, детектив, — рассмеялась девушка, но смех на этот раз прозвучал фальшиво.

— И я буду таким и дальше. Я не могу измениться. Да и не хочу. Я тебя не виню, ведь ты хочешь нормальных отношений, семьи.

— Откуда тебе знать, чего хочу я? — с вызовом сказала Иллая, сделав ударение на слове «я».

— Просто знаю.

— Нет, ты меня не знаешь, Ален.

Он вперил в нее взгляд, его тело напряглось, словно натянутая пружина, готовая порваться от малейшего движения.

— Я это уже проходил, — сквозь зубы прорычал он.

— Интересно, интересно. Что же ты такое проходил?

— Когда говорят, что хотят быть вместе, а потом уходят, бросают, оставляя после себя выжженную пустыню несбывшихся надежд.

— Ох, это не новость, Ален. Каждому человеку хоть раз кто-то говорил «я буду с тобой всегда, в горе и радости», а потом уходил. Забудь эту девушку, отпусти обиды и живи дальше. Это мой тебе самый дорогой совет, который я даю бесплатно.

— Это была не просто девушка, это была моя мать.

Поздним вечером худенький, высокий двенадцатилетний мальчик лежал на узкой кровати в своей комнате, накрыв голову мягкой подушкой, чтобы не слышать невыносимые звуки родительской ссоры. Но тонкий пласт микрофибры никак не мог заглушить неразборчивые крики.

Родители часто ругались, но утром следующего дня снова всходило солнце, мама готовила завтрак, и они втроем собирались за большим столом. Завтра будет воскресенье, значит, отец, возможно, останется дома, они вместе выберутся в парк или в их любимый ресторанчик, где пекут самые вкусные пироги с мясом. А может, в этот раз они поедут в большой гипермаркет, накупят всякой всячины, вечером будут смотреть новый фильм о пришельцах. Мальчик пытался думать о хорошем, упорно представлял, что скандал скоро закончится, что завтра будет весело.

Через какое-то время Ален, не выдержав все еще продолжающегося крика, откинул подушку и стал рыться в ящике прикроватной тумбы, где были свалены самые важные вещи: новый комикс, джойстик от приставки, наклейки с супергероями, игровые фишки. Под руку попалась открытая пачка печенья, которую пришлось достать и отставить в сторону.

— Ну где же они? — бормотал он.

В этот момент до его слуха отчетливо донесся взвинченный голос отца.

— Я не отдам его, никогда на свете! Никогда!

Наконец в дальнем углу ящика он нащупал спутанные провода наушников. Несколько жутких минут ушло на распутывание узлов, — пришлось слушать, как отец кричал, повторяя одни и те же слова, которые звучали в его снах даже тогда, когда он стал взрослым: «Этого никогда не будет!»

«Что же они опять не поделили?!» — подумал мальчик, после чего уши были закупорены и в сознание ворвался ритм и слова дерзкого рэпера. Мальчик откинулся на подушку и уставился в темный потолок, пытаясь рассмотреть очертания завтрашнего дня. «Завтра, завтра все наладится, завтра они помирятся», — повторял он про себя.

И опять ему пришла ненавистная мысль, что лучше бы отец не вернулся домой.

«Раз, и нет его. Все было бы супер, никаких ссор, криков, слез. Он не доставал бы своими упреками и запретами. Да что он вообще понимает? Испоганил нам прекрасный субботний вечер. Вот мама — другое дело. Я играл бы в приставку до позднего вечера, потом она принесла бы в комнату печенье и сок, пожелала спокойной ночи и ушла в гостиную, а там, как обычно, заснула бы на диване, не выключив телевизор. Так было бы куда лучше! Утром встану и скажу ему все, пусть проваливает и остается на своей дурацкой работе или где он там бывает, да подольше, или вообще всегда!»

Глаза широко открыты, а внутри кипит злость.

«Зачем она каждый день его ждет, нам же без него только лучше? Но она ждет, готовит ужин, «как папа любит», ставит для него тарелку, а он все равно опаздывает или вообще не приходит».

Выругался вслух назло отцу, жаль, что он не слышит. Подумал о маме, его мысли ей не понравились бы, она-то отца любит. Мальчик попытался успокоить свою злость, обдумать аргументы. Вот бабушка — мама отца — всегда говорит, что семья не может быть без мужчины, что папа заботится о нас, зарабатывает деньги, и мы должны быть ему благодарны. Но она недолюбливает маму и всегда защищает только отца, так говорит сама мама. Ее защитить некому. Бабушка и дедушка умерли, когда я был маленьким. Мама говорит, что, если бы они были живы, мы каждую зиму гостили бы у них. Их дом находился в другом округе у самого края леса, где росли одни елки. Там всегда пахло Новым годом, даже летом. Прикольно. Вот было бы супер с мамой, бабушкой и дедушкой играть в том доме за большим столом в лото или есть тыквенный пирог.

Ему так захотелось взять маму за руку, сбежать с ней из этой квартиры в центре города, подальше от криков, гула машин, мчащихся по дороге без остановки, от отца и уехать в этот несуществующий дом на краю землю.

Он глубоко вдохнул, пытаясь представить запах леса, мандаринов и тыквенного пирога, семейным рецептом которого мама так гордилась. Но в этой комнате не пахло ничем, воздух был безвкусный.

Следующим утром, когда мальчик открыл глаза, рядом на подушке валялись наушники, а на полу — плеер. Он встал с кровати и выглянул из комнаты. Окна задернуты шторами, везде царят сумерки и полнейшая тишина.

«Вот и здорово, видимо, еще не проснулись», — подумал Ален.

Умылся, почистил зубы, надел любимый серый домашний костюм с изображением героя старого фильма о пришельцах и вышел из комнаты. Дверь в родительскую спальню была закрыта, наверное, отец еще не проснулся, он не любит, когда его будят воскресным утром. Ален на цыпочках прошел мимо двери и направился в гостиную. На часах было уже больше десяти. Ален принюхался, но, к его удивлению, из кухни ничем не пахло. Мама всегда вставала первая, и, к тому времени, когда просыпались остальные, квартира наполнялась запахами блинов, каши с маслом и какао. Заглянул в кухню, но там было пусто, в раковине лежала вчерашняя грязная посуда. Видимо, долго скандалили. Ален достал йогурт из холодильника, налил себе сок и позавтракал, после чего отправился в гостиную, забрался на диван и включил негромко телевизор. Время шло, но никто не выходил к нему, хотя дело шло к полудню. Мультики закончились, терпение вышло, ему хотелось горячего завтрака, желательно — оладий с вареньем, и скорее узнать о планах на сегодня. А он просиживает на диване, хотя мог бы, к примеру, пойти погулять на улицу.

Ален выключил телевизор и уже тяжелыми шагами направился к спальне родителей, аккуратно потянул ручку вниз. Дверь оказалась заперта. Тогда он тихонько постучал. Никто не ответил. Он постучал громче, затем еще громче, и еще.

— Мама, папа, вы чего закрылись? Время уже двенадцать.

Ответа не было. Он постучал еще и еще. Снова позвал родителей. И что-то у него внутри оборвалось, упало и разбилось на мелкие осколки. Страх поглотил его, окутал толстой паутиной. Он с криками принялся колотить в дверь руками, ногами, всем телом. Наконец, замок повернулся, и дверь открылась. Ввалившись в комнату, он упал на мягкий темно-серый ковер. Перед ним стоял отец с красным лицом, с синяками под опухшими глазами. Ален вскочил на ноги и уставился на пустую заправленную кровать. Потом побежал в родительскую ванну, но там никого не было. Вернулся в комнату и налетел на отца.

— Где она, отвечай? Что ты с ней сделал? — кричал он и бил осунувшегося отца кулачками.

Отец обнял его и крепко прижал к себе.

— Отвечай, отвечай, где мама? — Он вырвался из объятий. — Мама, мама, ты где?

Ответа не было.

Отец опустился на пол, прижался к кровати спиной, закрыл лицо руками и тихо заплакал.

Ален застыл перед ним в пустой комнате, пустой квартире. В пустом мире.

Спустя двадцать пять лет, окутанный прохладным ночным воздухом, он все так же пытался отдышаться. Ее теплая ладонь легла ему на руку.

— Ален, я не хотела. Мне очень жаль, что я не догадалась.

Он еще несколько раз глубоко вдохнул, достал сигарету и закурил.

— Ты не виновата, Иллая. Не могла знать, что меня бросила собственная мать.

— Могла бы догадаться. Но поспешила с выводом и снова огорчила тебя. Мне жаль, что так случилось.

Она взяла его холодную руку, прижала к своей горячей щеке.

— Давай прогуляемся? — предложила она.

Ален кивнул, и они пошли по освещенной фонарями улице.

— Мне было двенадцать, когда она ушла.

Она молча прижалась к нему плечом.

— Я любил ее, любил больше отца, больше всего на свете. Она была моим другом, моим союзником, моей мамой. Я бы сделал для нее все. Я бы выбрал ее, если бы мне дали право выбора, — еле слышно закончил он.

— А сейчас? Где она сейчас?

— Я не знаю. Она ушла и больше никогда не объявлялась. А я остался с отцом, которого…

— Так и не смог простить?

— Да.

— А ты не пытался ее найти?

— Когда я в ней нуждался, я был мал и не мог отправиться на ее поиски. А когда повзрослел, мне уже не хотелось. Разве не она должна была найти меня?

— Она… Но у тебя есть отец, который любит тебя.

— Да.

Они дошли до большого перекрестка и повернули назад. Теперь уже Ален держал Иллаю за руку, не желая отпускать тепло и уют.

Когда девушка довезла Алена до парковки полицейского управления, он спросил, вглядываясь в нее:

— Может, выйдешь из машины?

Еле заметное удивление отразилось на ее лице, но она выполнила просьбу Алена. Он подошел к девушке в плотную, одна его рука обхватила ее за талию, а вторая нежно провела по ее лицу, и тут же он прижался губами к ее губам. Ее тело напряглось, но уже в следующую секунду она прижалась к нему и отдалась его сильным рукам и властным движениям. Он целовал ее так, как не целовал никого до этого. Ему хотелось насытиться этим поцелуем, вобрать ее в себя. Сейчас мир вращался вокруг них, пока он чувствовал ее мягкие губы, податливый язык, упругую сильную фигуру. Непослушные кудри щекотали его щеки, и он невольно улыбнулся.

— Поехали ко мне? — возбужденно спросил Ален.

Она улыбнулась и покачала головой:

— Не сегодня, детектив.

— В следующий раз?

— Именно, — засмеялась Иллая. — Мне пора домой, как и тебе. Ты нуждаешься в отдыхе, а не в бессонной ночи, — добавила она шутливо.

— Вот оно что. — Он снова поцеловал девушку. Так не хотелось ее отпускать, но Ален сделал шаг назад. — Тогда до следующего раза.

Иллая поцеловала его в щеку, отстранилась и юркнула на водительское место. Ален медленно побрел на служебную парковку, открыл дверь машины и уже собирался сесть, но услышал ее оклик. Иллая подбежала к нему и отдала фотографии.

— Чуть не забыла. Она не знает никого из людей со снимков. Сказала, никогда не видела. — Она еще раз легко поцеловала его в губы и быстро исчезла.

Расмус стоял на улице и непонимающе смотрел на фотографии подозреваемых.

Рано утром детектив Расмус сидел напротив невыспавшегося, помятого Леона Петроса.

— У меня есть все основания предъявить тебе обвинения в убийстве Линды Смит. — Ален открыл папку и стал перечислять: — На месте преступления обнаружена твоя ДНК. Также мы имеем переписку с сайта знакомств. Ну и, конечно, алиби на время убийства у тебя отсутствует. И еще ряд других «моментов». — Детектив, брезгливо вздернув верхнюю губу, с отвращением посмотрел на Леона.

— Но ничего стоящего, — спокойно ответил тот.

— Ну это уж пусть суд и прокурор решает, что стоящее, а что нет.

Тот только пожал плечами.

— Предлагаю тебе ответить на мои вопросы и оказать содействие следствию. Это может упростить тебе будущую жизнь.

— А как же мое право на адвоката?

Лицо Петроса исказила улыбка извращенного удовольствия.

— Будет тебе адвокат, когда я предъявлю обвинение. И все последующее время ты проведешь в общей камере с другими преступниками в ожидании встречи со своим адвокатом. И поверь, это будет не самое прекрасное времяпрепровождение. Ведь они узнают не только про убийство. — Расмус сделал паузу. — Я даю тебе шанс помочь себе и признаться в убийстве. Назовем это явкой с повинной.

— И зачем мне это?

— Затем, что я постараюсь забыть о твоих грязных «увлечениях».

— А микрофон вы когда включите?

Детектив с ненавистью посмотрел на Леона, хлопнул папкой по столу и вышел из допросной. За дверью его уже ждала Агнес.

— Друг, ты чего творишь? — с беспокойством спросила она.

— Подумал, может, он сегодня заговорит.

— Или нажалуется адвокату. Не думал?

— Да пошел он, урод. Получила ордер на обыск его квартиры?

— Пока нет. Будь осторожен, Ален. Твои действия могут навредить расследованию. Понимаешь? Если он наймет хорошего адвоката, он нас в пыль разотрет в зале суда.

Ален только кивнул.

— Как сам?

— Полон сил.

— Не заметно. Ты допрашивал подозреваемого без адвоката, без записи, с нарушением всех правил. Мне пора уже за тебя переживать, напарник?

— Нет, все почти отлично.

— Ясно. И как это понимать?

— Милли его не узнала, — угрюмо произнес он, направляясь в свой кабинет.

— Какого хрена?

— Да вот и я думаю, какого хрена.

— Откуда ты это узнал? Ты же не вызывал ее ночью на опознание?

— Нет, Агнес. Мне это сообщил достоверный источник.

— А-а-а. Это теперь называется «достоверный источник».

— Агнес!

— Ты попал, дружище, — лукаво улыбнувшись, тихо произнесла она.

— Прекрати! — возмутился Расмус. — Иди лучше работай и подумай, как нам найти улики.

— Только этим и занимаюсь, — фыркнула Агнес. — Шеф будет в бешенстве.

— Знаю. Но у нас ничего нет, только предположения. Мы так и не знаем, кто отец Милли?

— Не-а.

— А что с поиском по Третьему округу?

— Глухо, как в понедельник в баре, — хмыкнула Агнес.

— Остроумно, но неуместно. Тогда продолжаем искать.

Ален закрыл дверь своего кабинета, открыл планшет и начал в очередной раз просматривать все зацепки. После обеда они с Робертом съездили в квартиру жертвы, и еще раз там все осмотрели. Роберт по третьему кругу расспрашивал соседей. К вечеру удрученный Расмус вернулся в участок. «Свежий взгляд» на место преступления ничего не дал. Ален уже повесил пиджак в шкаф и собирался идти за чашкой чая, как в его кабинет влетел Том с широко распахнутыми глазами, взлохмаченный, с мятыми листами бумаги в руках.

— Что случилось, Том? — угрюмо спросил Ален.

— Я нашел, я нашел! — завопил тот.

Хандру как ветром сдуло, и детектив возбужденно уставился на коллегу.

— Мне кажется, я нашел совпадение! В общем, мы до этого искали совпадения преступлений по нашему Пятому округу и по соседним округам. Безуспешно, ничего похожего. Но вы сами сказали, что нельзя совершить такое преступление без подготовки. И когда мы узнали, откуда земля, я запустил поиск по преступлениям Третьего округа за последние пять лет — ничего. Потом десять лет — снова ничего. Но также не бывает. Тогда я решил просмотреть новости Третьего округа и ввел такие характеристики, как «жестокое убийство», ну и всякое подобное, и через какое-то время нашел статью в газете десятилетней давности про убийство в городе Ром. Я посмотрел фамилии и запросил архивный материал. Когда он поступил, я не поверил своим глазам.

Том разложил перед Расмусом распечатанные на принтере черно-белые фотографии. На одной из них было тело женщины с зашитым ртом.

— Десять лет назад? — уточнил Расмус, внимательно рассматривая фотографии.

— Чуть больше десяти. Мужчина Питер Роттер заживо сгорел в своем доме, а его жена Люси Роттер была найдена убитой перед домом.

— Убийцу поймали?

— Нет. Архивных данных очень мало. Но это же оно? Это же самая настоящая зацепка? Может, это его первое пробное убийство?

— Да, — выдохнул Ален. — Молодчина, Том, скоро мы посадим этого гада. Завтра еду в Ром.

Отец твердо решил, что в школу я в этом году больше не пойду. Мама отмалчивалась, как обычно, или говорила, что отцу виднее. Интересно, что ему было виднее? Я думаю, ей не хотелось вникать в наши проблемы и перечить ему. Ее можно было понять, но не нам.

Остаток сентября мы с сестрой обдумывали, где теперь брать еду и как получать знания. Си всегда говорила, что школа — наш шанс сбежать из этого подземелья. А мне оно нравилось несмотря ни на что, ведь там мы были вместе. Кроме нее у меня никого не было, понимаешь?

Каждый вечер, ложась в кровать, сестра просила Бога помочь нам выбраться из такой жизни. Иногда вопросы сами собой слетали с моих губ:

— А что будет там? Что будет, когда мы выберемся?

А она всегда отвечала:

— Там будет новая счастливая жизнь.

Это было нашей традицией, нашим пожеланием на ночь. Люди желают спокойной ночи, а мы говорили: «Увидимся завтра», закрывали глаза и думали о светлом счастливом будущем, которое нас ждет.

В конце сентября мы с сестрой отправились в школу за учебниками и заданиями. Взяв у заведующей домашним обучением тетради, книги, листы с заданиями и расписание проверочных экзаменов за триместр, мы вышли в коридор с тяжеленными сумками. Сирена пошла в туалет, оставив меня ждать ее в коридоре. Из-за угла показалась одна из моих любимых учительниц, преподававшая язык и литературу.

— Доброе утро.

— Привет. Мне сказали, что тебя перевели на домашнее обучение, почему? У тебя хорошие результаты в учебе.

— Отец. — Мои глаза смотрели в пол.

— Ясно. Только не переживай. Я кое-что придумала. Пошли со мной.

Из туалета вышла сестра, и пост охраны тяжелых сумок перешел к ней.

Мы поднялись на третий этаж, в кабинет учительницы, и она распечатала на трех листах перечень литературы.

— Я поговорила с другими, и мы сделали для тебя подборку дополнительных материалов для изучения. Поэтому, если будешь трудиться, то ничего не упустишь на домашке, — дружески сказала она, после чего дала мне еще пять тетрадок с заданиями.

— Ого, они совсем новые!

Она рассмеялась.

— Ну в старых могли остаться ответы предыдущих учеников, надеюсь, расчет был не на это?

Мой ответ был: «Конечно нет». Спасибо ей за то, что она никогда не акцентировала внимание на социальном статусе нашей семьи, даже виду не показывала. По ее словам, она делала это, поскольку видела во мне талант и способности. И меня это устраивало. Надеюсь, так и было.

— Спасибо, спасибо большое!

— Не за что. И послушай, все книги из списка есть в местной библиотеке, покупать ничего не надо. Ходи в библиотеку, бери книги, читай, занимайся. Не упускай свой шанс. — Учительница внимательно посмотрела на меня.

Мне уже хотелось бежать к Сирене и рассказать ей о проявленном ко мне внимании, но тут учительница добавила:

— И еще, я приобрела тебе абонемент в компьютерный класс в библиотеке. Там ты можешь заниматься на компьютере, пользоваться интернетом, искать информацию. Тебе это нужно, мир не стоит на месте. У тебя же дома нет интернета?

Мои щеки загорелись пламенем, у других детей были компьютеры, планшеты, телефоны и еще уйма гаджетов. Но у меня их никогда не было. Какой там интернет, когда у нас в доме даже телефона не было.

Мои губы сжались в узкую полоску, голова поникла.

— Это не страшно, в компьютерном классе есть все необходимое. Если нужно будет, там каждый месяц проходят бесплатные мастер-классы по разным программам и много чего еще. В общем, полюбишь библиотеку, и мир откроется перед тобой, — ласково закончила учительница и погладила меня по бритой голове.

— Спасибо.

Мне так хотелось отблагодарить ее за доброту, что слезы навернулись на глаза. Но проявление слабости в нашей семье не приветствовалось и пришлось, шмыгнув носом, молниеносно выскочить из кабинета.

На следующий день мы с сестрой отправились в библиотеку. Мы сотни раз проходили мимо этого небольшого сумрачного здания, которое стояло на втором от нашего поворота перекрестке, но еще ни разу не были внутри. Все учебники выдавались в школьной библиотеке, а другие книги мы брали на барахолке, или же мне давали их сердобольные учителя. Узнав меня поближе, заметив мои способности к учебе, они часто помогали канцтоварами и книгами, разными интересными журналами и материалами. И вот мы переступили порог чего-то неизведанного.

Внутри мы остолбенели от тишины и непривычной атмосферы, множества стеллажей, выстроенных в ряд и наполненных знаниями. Здесь было прохладно, несмотря на жару снаружи, а еще — пыльно и пахло бумагой. Мне никогда до этого не доводилось видеть столько книг. Дыхание перехватило. Школьная библиотека и в подметки не годилась этой. Там всегда царил хаос, дети переговаривались, смеялись, кто-то умудрялся бегать между стеллажей. Но тут все было по-взрослому. Подойдя к сидевшей за стойкой молодой девушке, сестра спросила, как нам взять книги из списка. Та внимательно осмотрела нас, спросила имена и взяла список. Как оказалось, читательский билет на меня уже был оформлен, еще раз спасибо добрым учителям. Девушка объяснила, как расположены стеллажи и расставлены книги, рассказала с милой улыбкой, что можно читать прямо здесь, в тишине, или брать книгу домой, но с обязательным возвратом. Увидев мои ошарашенные и испуганные глаза, она встала и сказала, что покажет, как искать, на примере одной книги, а потом мы должны разобраться сами. Сестра кивнула и вежливо поблагодарила ее. Со взрослыми в городе мы всегда были вежливы и учтивы.

Втроем прошли по длинному коридору и по библиотечным шпаргалкам нашли первую книгу из списка. Девушка достала ее и отдала сестре, после чего улыбнулась и вернулась за стойку администратора. А мы с Си сели за старый потертый стол, который пустовал.

— Интересно, есть хоть один человек на планете, который все это прочитал?

Сестра с улыбкой ответила:

— Сомневаюсь.

— Почитаем?

Она кивнула и пошла выбирать вторую книгу для себя. Какое-то время мы мирно читали в атмосфере спокойствия и умиротворенности. Потом в библиотеке появились несколько подростков, за ними еще какой-то мужчина, и сестре стало неловко. С той ночи она не могла долго находиться в присутствии других людей.

— Может, почитаем в лесу, на нашей полянке?

Она кивнула.

Остаток дня мы провели в лесу, читая новые для нас, но старые книги. Чтение для меня было блаженством, перемещением в иные миры, иную жизнь. Книги поглощались, как сладкие сочные персики. Они помогали существовать, терпеть реальность. Конечно, художественная литература была заманчивее, чем учебники, но и они вызывали интерес. Там было столько всего нового и неизведанного, что казалось, я чувствую, как мой мозг шевелится в голове, получая информацию, как проходят импульсы и создаются новые нейронные связи. Странное ощущение, но мне оно нравилось, мне доставляло удовольствие наполнять себя другим миром. Сестра же в основном пропадала в любовных историях и фэнтези. Иногда, вычитав что-то в своей книге, она вставала на цыпочки и начинала танцевать или кружиться, закинув голову и устремив взгляд в облака. Тогда на ее лице расцветала счастливая улыбка, ощущение безмятежности и счастья, а щеки покрывались нежным румянцем. Единственное, что она ненавидела, так это истории с плохим концом. Поэтому мы решили, что каждая книга вначале должна пройти через мои руки, и, если история закончится хорошо, сестра прочитает ее следом. Если же финал меня не устроит, то Си обойдет историю стороной.

Хорошо бы уметь и в жизни обходить плохие финалы.

Подъем у Алена был в четыре утра, в пять он уже вышел из дома. На улице было темно, солнце пряталось за горизонтом. Тишина спящих улиц придала сказочно умиротворяющую окраску этому утру, ночная прохлада бодрила сознание. Ален сделал глубокий вдох и, закурив сигарету, сел в машину.

Город проехал быстро по еще пустынным дорогам и через полчаса мчался по трассе в сторону города Ром. Когда утро приветствовало его, он написал Иллае, что уехал в командировку и вернется, скорее всего, поздно ночью.

Дорога до города, как показывал навигатор, занимала пять с половиной часов. Детектив пытался направить мысли в нужное русло, планировал день, общение с начальником полиции Рома, думал о материалах дела. Но его сердце рвалось к Иллае, и он вдруг начинал мечтать, как на обратном пути заскочит к ней с пирожными и кофе. Представлял ее удивленное лицо, приподнятые брови и мягкую улыбку. А в субботу он сводит ее в ресторан или в кино, а потом они поедут к нему.

Детектив вел машину, слушал мелодичную музыку и в мечтах уже видел, как станет руководителем отдела. Иллая переедет к нему. По вечерам она будет прижиматься к нему всем телом, сидя на большом удобном диване, а все преступления, весь другой мир останется где-то далеко за стенами их квартиры. Мечты прервал звонок Агнес, доложившей, что теперь все разговоры с Леоном будут проводиться только в присутствии его адвоката, и что начальник управления был крайне недоволен выходкой Алена на допросе и желает с ним побеседовать. Расмус выслушал ее утешения, но сам ничего не сказал. Это стало не важным. Он найдет улики и посадит Петроса, но теперь не просто как убийцу, а как серийного убийцу, который десять лет разгуливал на свободе. А там и повышение, новый кабинет, признание и заслуженный отдых. Ален улыбнулся. Теперь все в его руках.

«Мы должны следовать зову своего сердца, научиться его слушать и слышать. Только оно поможет нам найти выход. Все остальное — препятствия, которые мы должны преодолеть на своем пути», — говорила ему как-то Иллая.

«В чем смысл твоей работы, Ален? — спросила она прошлым вечером.

— Ловить преступников, — ответил он, рассмеявшись.

— Ты уверен?

— Да.

— А мне казалось, смысл твоей работы — защищать беззащитных.

— Да, это тоже.

— Ты любишь свою работу?

— Люблю, конечно.

— Это твое призвание? — продолжала она.

— Я искренне надеюсь.

— Тогда какая разница, в какой ты должности, на каком этаже, в каком кабинете сидишь? Это влияет на защиту людей и поимку преступников?

— Ну это скорее мои желания.

— Они влияют на твою работу?

— Не знаю, наверное, нет, но…»

Она права, конечно права, но у него есть цель, мечта, и он не может свернуть почти у самого финиша.

Ален добрался до полицейского участка Рома только к обеду, простояв в пробках в Четвертом округе, поскольку, черт его знает почему, решил сократить путь и поехал через город, а не в объезд. Полицейский участок представлял собой небольшое серое здание, около которого стояла одинокая патрульная машина. Внутри справа от входа сидел за столом дежурный, у левой стены расположились металлические лавки для посетителей, а прямо была лестница и узкий коридор. Ален представился, и дежурный попросил его подождать.

— Добрый день, — поприветствовал его спускавшийся по лестнице молодой мужчина в форме. — Я Шон Месс, начальник этого участка. — Он протянул Алену руку.

— Добрый день, детектив Ален Расмус из Центрального управления Пятого округа. — И детектив пожал протянутую руку. — Мой коллега звонил вам вчера и должен был предупредить о моем приезде.

— Да, пройдемте в мой кабинет.

Они поднялись на второй этаж, где, кроме небольшой зоны для посетителей, находились три двери.

— У нас участок маленький, под стать городу. Численность населения всего сотня тысяч человек, а может, и того меньше. Не то что в большом городе, да?

Расмус утвердительно кивнул.

Они прошли в самую дальнюю дверь и оказались в уютном, но строгом кабинете. У окна — серый офисный стол, черное кресло и два обычных стула напротив. Вдоль стен стояли шкафы с папками.

— Присаживайтесь. Кофе будете? — Месс с довольной улыбкой кивнул на стоявшую на тумбе капсульную кофемашину. — Сам купил, не перевариваю растворимый кофе.

— Нет, спасибо, я уже выпил свою норму.

— Ладно, тогда чем я могу вам помочь?

Расмус достал распечатанную бумагу с номером дела, датой, именами жертв.

— Мы расследуем убийство Линды Смит, нашли сходство с убийством десятилетней давности, которое произошло в Роме. Из архива к нам поступил очень скромный материал. Насколько я понял, дело должно храниться в архиве вашего участка. Кроме того, хотелось бы пообщаться со следователем, который его вел.

Начальник участка улыбнулся и хмыкнул.

— У нас тут, конечно, не криминальный центр, и я постараюсь вам помочь, но, вы думаете, что следователь помнит дело десятилетней давности?

— Это дело, возможно, — ответил Расмус.

— Ну тогда надо наведаться в архив. Хотя, как вы знаете, все материалы направляются в общую электронную базу. А через десять лет бумажные версии утилизируются, кроме нераскрытых дел, конечно. Не уверен, что мы его вообще найдем.

— Я понимаю.

Они спустились на первый этаж и прошли по коридору к дальней двери. За ней оказалось небольшое помещение с несколькими столами и еще одна дверь. Шон достал из кармана связку ключей, нашел нужный и открыл дверь. Они прошли в довольно большую комнату, заставленную высокими, до самого потолка, стеллажами.

— Так, приступим, — сказал Шон и пошел по рядам, внимательно рассматривая папки. Через несколько минут он вытянул с полки блеклую картонную папку.

— Вот и она, тонковата, конечно, — произнес он, протягивая папку Алену. — Вы можете посмотреть материалы за столом в соседней комнате, а я пойду к себе и сделаю кофе. Как закончите, скажите дежурному, он закроет.

Ален благодарно кивнул. Примерно через час он поднялся к Мессу.

— Быстро вы. Нашли, что искали? — спросил тот.

— Не совсем. А это единственная папка по этому делу?

— Да, конечно. Только она. Даже коробки с вещдоками нет. Наверное, отправили в центральный архив. А что?

— Тут не все материалы, не все страницы.

— Этого не может быть! — Начальник участка взял папку и стал смотреть опись, листы дела. Дойдя до фотографий, он вдруг затаил дыхание, словно кто-то сдавил ему шею, и вытаращил глаза.

— Ну и ну! — выдохнул он.

— Вы не знали, что в городе произошло подобное убийство?

— Я переехал в Ром по назначению только пять лет назад, даже и не ожидал такого от этого тихого городка. Тут даже кражи совершаются всего несколько раз в год. В основном мелкое хулиганство, драки в баре, но ничего подобного! — Он перевел взгляд на Алена.

— Для такого дела материалов маловато, вам не кажется?

— Возможно, но я с таким еще не сталкивался. А с чего вы решили, что здесь не все?

— Я не нашел пяти страниц. Хотя все пронумеровано, но реальное количество не сходится с описью.

— Может, ошиблись, когда составляли?

— Или кто-то вынул страницы из дела.

— Да ну, кому это могло понадобиться?

— Вот и я бы хотел узнать.

— Думаю, просто человеческий фактор. Не верю, что на моем участке могли выкрасть страницы, если вы на это намекаете. У нас тут все строго. Я знаю всех своих служащих, их семьи, мы собираемся вместе каждое Рождество. Да и вообще, говорю же, городок маленький, всем все известно. Если бы кто-то был замешан в чем-то таком, я бы уже знал.

— Но убийство произошло десять лет назад, вас тут тогда не было.

— Тоже верно. — Шон провел рукой по аккуратно подстриженным волосам.

— А могу я проверить журнал запроса дел из архива? Может, кто-то брал это дело для ознакомления?

— Конечно. Но такие запросы у нас редкость. — Шон включил компьютер и повернул экран, чтобы Расмусу было видно. — Так журнал мы ведем в электронном виде в полицейской базе. Данные хранятся пять лет, потом удаляются.

— Хоть что-то.

— Да, спасибо новым технологиям, сейчас проверю по номеру дела.

Шон вошел в систему и ввел идентификационный номер. За текущий год отметки отсутствовали.

— Теперь проверим через архив.

Он перешел на другую страницу и опять ввел параметры. Вновь нулевой результат.

— Ясно, — сказал Ален. — А могло такое быть, чтобы кто-то взял дело, не внося данные в журнал?

— Нет, детектив. Даже я вношу сведения, когда беру дело. И кстати, себя и вас я тоже внесу. — Месс широко улыбнулся. — Вы что-нибудь нашли, кроме ошибки в описи?

— Пока нет. Нам прислали те же материалы. Более глубоким изучением занимаются мои коллеги, я здесь, чтобы найти дополнительную информацию. — Ален шумно вздохнул. — Я могу увидеть следователя… — Расмус посмотрел на дело. — Детектива Максима Короту?

— Он в участке не работает, я его не застал, но сейчас мы все узнаем. — Месс поднял трубку на стационарном телефоне и набрал номер.

— Добрый, милая, да, спасибо, буду. Зайди ко мне, пожалуйста, в кабинет, — улыбаясь проговорил начальник. — Сейчас нас угостят вкусными пирожками, и не вздумайте отказываться, — добавил он, обращаясь к Алену.

Через несколько минут дверь распахнулась, и в кабинете появилась крупная седая женщина в очках. Она, чуть прихрамывая, подошла к стулу и осторожно села, поставив на стол тарелку с пирожками.

— Я Нэнси, угощайтесь.

— Детектив Ален Расмус, спасибо. — Ален вежливо взял пирожок.

— Нэнси заведует у нас документооборотом и финансами. Можно сказать, она здесь начальник, — пошутил Месс.

— Ой, Шон, ты мне льстишь. Я просто не люблю сидеть дома, внуки слишком шумят, хуже, чем пойманные хулиганы. Это я вам заявляю, как мать троих детей и бабушка семерых внуков.

— Ого, — промычал Ален, жуя ароматный пирожок. — Скажите, Нэнси, давно вы тут работаете?

— Детектив, так долго не живут! — Нэнси задорно рассмеялась. — С самой молодости я присмотрела это здание и эту работу, и так и не смогла им изменить.

— Отлично, а вы случайно не помните о деле десятилетней давности, — начал Расмус.

— Милый мой, тут, конечно, деревня, но каждое дело я не в силах помнить. — Женщина рассмеялась грудным смехом, ее щеки чуть зарумянились, а пухлая рука потянулась к пирожку.

— Убийство супругов Роттер.

— Ох, вы про это дело. Его я, само собой, помню. Жуткое зверство. Что тогда творилось в городе, с ума сойти. Все были на ушах. Такая жестокость.

— Дело не было закрыто?

— Нет, не хватило улик, насколько я помню. Но все знали, кто это сделал.

Расмус проглотил последний кусок пирожка и внимательно посмотрел на Нэнси.

— И кто же?

— Ясное дело, этот гнусный Питер Роттер, — сказала она в сердцах.

— То есть муж, который сгорел в доме? — уточнил детектив.

— Да, это он сотворил. Он и не на такое был способен. Когда его не стало, многие вздохнули с облегчением. Столько он всего натворил. Пил не просыхая. Говорили, что он убил жену и сделал с ней эти зверства. Но знаете что? Бог все видит! Вот Питер и заснул с непотушенной сигаретой и сгорел сам.

— Понятно. А вы знаете следователя, который вел это дело?

— Конечно, Максим возглавлял следствие. Но он уже на пенсии.

— А вы не могли бы дать мне его адрес или телефон?

— Могу. Только надо дойти до моего стола и открыть записную книжку. Я не очень люблю все эти технологии. Вдруг что-то сломается, а мне нужно будет срочно позвонить. Я все еще записываю номера телефонов и адреса на бумагу. — Нэнси повела округлыми плечами.

— Спасибо, — сказал Расмус.

Женщина вышла из кабинета, но через десять минут вернулась с листком, на котором аккуратным почерком были выведены номер телефона и адрес.

Детектив попрощался с Шоном, еще раз поблагодарил Нэнси и направился к машине.

Дом Максима Короты находился в десяти минутах езды от участка, в конце тупиковой улице на окраине города. Детектив припарковал машину на свободном месте, которое было не единственным вариантом для парковки в этой глуши.

«Вот бы у нас всегда были свободные парковочные места», — подумал он, и постучал в деревянную дверь.

— Кто там? — произнес хриплый голос.

— Детектив Ален Расмус, Центральное полицейское управление Пятого округа. Я ищу Максима Короту.

— И что? — спросил голос.

«И что?» — удивился Расмус.

— Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

— О чем? — перебил его голос.

— О деле, которое ВЫ вели десять лет назад.

— Кто вас подослал? Откуда у вас мой адрес?

— Меня никто не подсылал, я расследую преступление. Ваш адрес дала мне Нэнси в полицейском участке.

— Ясно. Какое она имеет право раздавать мой адрес направо и налево, а? — спросил голос и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Просуньте удостоверение под дверь, я должен убедиться.

Расмус с нарастающим возмущением закатил глаза, но повиновался. Достал удостоверение и сунул под дверь. Через несколько минут дверь открылась. Перед ним стоял невысокий тучный мужчина лет семидесяти — короткие седые волосы, крупный нос, широкие брови и настороженные серые глаза.

— Проходите, детектив, только обувь оставьте за порогом. Предлагать ничего не буду, надеюсь, вы скоро уйдете.

Расмус снял черные туфли, поставил их у порога и прошел в дом.

— Идем на кухню. Стул найдешь сам.

Дом, в отличии от хозяина, оказался весьма симпатичным. В нем было множество фотографий, книг, старых пластинок. Одна стена была украшена пестрым коллажем из сотен разнообразных пивных пробок.

— Хобби мое, собираю крышки, — буркнул старик.

— Интересное хобби, — ответил Ален, стараясь быть вежливым.

— Я посмотрю, чем ты займешься на пенсии, — обиделся старик.

Видимо, тон Алена не соответствовал его истинным мыслям. Была бы тут Агнес, она бы сгладила неловкость. Но он не Агнес. Детектив промолчал, машинально сдвинув брови к переносице, и следом за хозяином ступил на светлую кухню, окна которой выходили на небольшой огород.

— Выращиваете что-нибудь? — попытался найти контакт Расмус.

— Конечно, иначе для чего мне огород? Давай к делу, скоро начнется передача по телевизору, — раздраженно произнес тот.

— Да, конечно, — сдался Ален. — Десять лет назад вы расследовали убийство супругов Роттер.

— Не припомню.

— Муж сгорел в доме, а жена была жестоко убита. — Расмус достал несколько фотографий и положил на стол перед мужчиной.

— А, да. Было дело, — отмахнулся тот, поморщившись.

— Насколько я понял, убийца так и не был пойман?

— А что его ловить? Сгорел убийца, муженек ее это сотворил.

— Почему тогда дело попало в нераскрытые?

— Потому что не было достаточных доказательств, чтоб его закрыть.

— А вы рассматривали иные версии? Может, были еще подозреваемые?

— Я рассматривал все версии и пришел к одной. Муж убил жену, а сам сгорел, потому что много пил и курил в доме. Вот и вся история.

— Но я видел в заключении пожарных, что были обнаружены следы горючего вещества.

— Да, было такое. Но, может, это горючее вещество было там ранее?! Эти двое, знаешь ли, не были сладкой парочкой. Он постоянно колотил ее, а она терпела. Может, в этот раз решила уйти, а он не захотел ее отпустить. Или она вздумала сжечь этот чертов дом. Черт их знает.

— Я расследую убийство некой Линды Смит. — Расмус положил перед мужчиной фото с места преступления.

Глаза старого сыщика расширились, он поднес фотографию к лицу, чтобы внимательно рассмотреть ее, но затем резко швырнул на стол.

— Я на пенсии и не собираюсь рассматривать всякие ужасы. И я ничем не могу тебе помочь.

— Может, вы что-то вспомните? Были подозреваемые, но не было доказательств?

— Я уже сказал, главным подозреваемым был ее муженек. Хотя к нам в город раньше наведывалось много всякого сброда. Но они, как появлялись, так и исчезали. Учет я не вел.

— Ясно. Подскажите еще вот что. Я поднял дело в архиве и не досчитался нескольких страниц. Может, у вас сохранилась копия этого дела?

— Нет, я копии не делал, это против правил, если ты не в курсе. Это могла быть просто описка, раньше мы все заполняли от руки, могли ошибиться и в описи.

— Я не говорил про опись, — серьезно заметил Ален.

— А я и не спрашивал, это и так понятно, если вы страниц не досчитались. Такое бывало, могли поспешить или отвлеклись, или еще какая хрень, — сказал быстро мужчина, но в его движениях и словах чувствовалась нервозность и неуверенность.

— А мог кто-то намеренно вынуть листы из дела?

Старик рассмеялся каким-то искусственным смехом.

— И кому, по-вашему, это надо? Да про их дело с тех пор никто и не вспоминал. Вообще, скажу вам откровенно, эти супруги Роттер были гнойным прыщом на лице нашего города. Таким, как они, на этой земле не место. Их дорога лежала прямиком в ад.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею, и мне не стыдно за свои слова. Я много чего повидал. А они… — Старик резко встал и сплюнул в раковину. — Они загубили своих детей, а сами продолжали пьянствовать, будто ничего не случилось.

— У них были дети? — уточнил Ален. — В деле ничего про детей не говорится.

— Да, были. Сирена и Александр Роттер.

— Я могу с ними поговорить? Вы знаете, как мне их найти?

— Знаю, дам вам адресок. — Старик, загадочно улыбнувшись, взял со стола салфетку, сходил в комнату за ручкой и написал адрес. — Больше мне нечего сказать. Тебе пора, — добавил он, показывая на дверь.

— Спасибо, — недовольно произнес Расмус, поднялся, взял со стола салфетку и направился к выходу.

Прошел еще год, на дворе стояла поздняя осень, мне стукнуло четырнадцать. Уже второй год все свободное время мы с сестрой проводили за чтением книг и решением задач в лесу, в библиотеке и в компьютерном классе. Библиотека стала нам вторым домом, все сотрудницы меня знали и хорошо относились, а может, просто жалели. Они приносили мне всякие вкусности — домашние пироги, кексы, конфеты, иногда целый обед, только без мяса, которое мне так и не полюбилось. Да и как оно мне могло понравиться, когда дома его никогда не было. Вот колбаса и сыр мне пришлись по вкусу, и всегда принимались мной с большой благодарностью. А картофельная запеканка от Анны — пальчики оближешь, особенно с поджаренной хрустящей сырной корочкой. Ох, это было блаженство. Анна, администратор библиотеки и по совместительству волонтер в фонде помощи бездомным, подсказала мне место, где каждый день можно было получать бесплатно горячую еду. Еще там раздавали одежду и всякие средства гигиены. Мы с сестрой частенько наведывались туда во время раздачи еды, ели, пусть не домашний, но наваристый и довольно вкусный суп. На гарнир давали то пюре, то рис, иногда бывали чечевица или горох. Нас с сестрой все знали и оставляли нам самые лакомые кусочки и хорошую одежду. Для нас всегда находилось мыло, шампунь ну и другие средства гигиены, облегчающие жизнь. Мы никогда не брали лишнего, только то, в чем действительно нуждались. Бывали радостные деньки, когда нам подкидывали шоколад или бананы, или целую пачку печенья, которую мы с сестрой растягивали на несколько недель. Представляешь? Да, нам требовалось совсем немного, и мы ценили доброту, каждый маленький подарок, каждую крупицу заботы.

Когда компьютер, программы, виртуальная сеть стали моими друзьями, мне посчастливилось вступить в компьютерное сообщество, которое было организовано учителем информатики. Там у меня появилась парочка сетевых виртуальных друзей, одним из которых стал Дэйв, мой соратник и компаньон по решению сложных программных задач, а также напарник в виртуальных играх. Мы никогда не встречались в реальности, но общаться с ним виртуально мне нравилось. Он был человеком, который воспринимал меня всерьез, уважал мое мнение и поддерживал меня.

Наверное, когда я рассказываю о своем детстве, тебе кажется, что такой жизни не существует. Ты вырос среди любящих тебя людей, в доме, где холодильник всегда был полон еды, а шкаф — одежды. Я не жалуюсь, нет, у меня просто было по-другому. У нас не было холодильника, а вместо шкафа стояли картонные коробки. Но это все в прошлом, в таком далеком прошлом, что иногда кажется, что это было сном.

В тот день сестра осталась дома с температурой. Меня она отослала в библиотеку со словами, что я мешаю ей спать. Но, скорее всего, она просто хотела для меня лучшего, чем прозябание в подвале. Тем более она знала, как я всегда рвусь на урок информатики.

Три часа обучения пролетели незаметно, потом меня поглотила бесконечная прекрасная библиотека и новая фантастическая книга.

Когда меня выпроводили домой, на улице смеркалось, воздух был прохладным, но легкой рубашки поверх футболки было вполне достаточно, чтобы не замерзнуть. В наших краях погода делилась по двум критериям: «очень жарко» и «терпимо жарко». Дорога до дома пролегала вдоль домов, через два больших перекрестка, один сквер и несколько проулков. Последний проулок был пройден, когда за моей спиной послышался громкий смех и выкрики. Меня сегодня слишком переполняло счастье, чтобы обращать на кого-то внимание. Следовало лишь ускорить шаг и не оборачиваться. Но такое развитие событий не устраивало моих преследователей, и через пару минут они меня нагнали.

— Эй, педик, как дела? — крикнули мне.

Осталось каких-то пятьсот метров, а потом начинался мой лес, где я смогу убежать и оторваться ну или просто спрятаться. Они не знали лес, как я.

Толчок в спину повалил меня на асфальт и заставил посмотреть на обидчиков.

— Педик, что, язык проглотил? — сказал высокий тощий парень с черными грязными волосами и волчьим оскалом.

— Я не педик.

Мне нужно было встать с асфальта, но нога другого упитанного парня угодила в живот. Воздух толчком вышел из легких, а боль пошатнула сознание.

— Мерзкий педик, — сказал третий и плюнул в меня.

Мыслей не было, только дикая злость и ненависть. Мое тело рефлекторно кинулось на него, но кто-то схватил меня за руку, что отвлекло от цели, а следом прилетел яростный удар в лицо. И вот перед глазами снова асфальт и мелкие камушки. Меня швырнули на твердый пыльный тротуар, и мозг с бешеной скоростью прокручивал варианты. Вставать не было смысла: убежать не получится. Если драться — их трое против меня, они сильнее однозначно, глупо рассчитывать на положительный исход, тем более, когда нечем даже отбиваться. И мой мозг выдал единственную здравую мысль — сгруппироваться, закрыв лицо.

Они били ногами, а предательские слезы текли по моему лицу. Хорошо, что они этого не видели, хорошо, что никто не видел. Мне не было страшно или так уж сильно больно, чтобы плакать. Было безгранично обидно и горько, что они так меня назвали, а у меня не хватило сил доказать им обратное.

Послышался скрежет колес по асфальту, звук открывающейся дверцы машины. Удары прекратились, остался только стук быстро удаляющихся шагов. Голова кружилась и болела, камушки на асфальте рябили и расплывались перед глазами, к горлу подкатывала тошнота то ли от пыли, которая при каждом вдохе попадала внутрь, то ли от ударов. Мне удалось провести ладонями по лицу, отирая грязь, непрошеные слезы, слюни и липкую кровь из носа и в некоторых местах на голове.

— Эй, с тобой все в порядке? Тебе надо в больницу, — сказал подошедший мужчина.

Мне нужно было встать. Боль толчками проходила по телу, давая о себе знать то в одном, то в другом месте.

— Я не педик! — единственное, что удалось выдавить из себя, пока ноги стремительно несли меня в сторону дома.

В лесу приходилось постоянно останавливаться, хвататься за стволы и ветки деревьев, чтобы вернуть пошатнувшийся мир в устойчивое состояние. Несколько раз меня вывернуло, после чего идти стало еще труднее. Шаги давались медленно и тяжело. Походка была какая-то пьяно-виляющая, так обычно отец расхаживал по дому. Зачем он пьет? Это ведь так неудобно, когда ноги не чувствуют твердой земли. Уже недалеко от дома пришлось остановиться и сесть на землю. Все тело гудело и сотрясалось от спазмов. Хорошо хоть, что сегодня мной была съедена только булочка, которой меня угостили в библиотеке. Иногда очень полезно недоедать. Мне хотелось поскорее добраться до нашей темной комнаты, забраться в кровать и спрятаться под одеялом.

Кожа покрылась пупырышками, тело пульсировало болью, в ушах шумел ветер, а расплывающаяся перед глазами листва была неспокойна. Неподалеку лежал поваленный ствол, у меня вышло подползти к нему и облокотиться спиной. Отдышаться и прийти в себя не выходило, а от прикосновения к животу передернуло от боли. Силы покидали меня.

Не знаю, через сколько времени, но в лесу послышались чьи-то шаги, хруст сухих игл и треск тонких веток под ногами. Шаги приближались. Сердце замерло, а потом бешено забилось. Второго натиска сегодня я не переживу, это уж точно. Но встать, а тем более бежать, не было сил. Оставалось только зажмурить глаза и ждать своей участи. А шаги были все ближе и ближе. Потом кто-то остановился совсем близко, справа от меня.

— О, Святая Мария, ты чего тут сидишь? — ее голос разорвал тишину леса.

Глаза открылись. Передо мной стоял мой ангел, мой спаситель, моя сестра.

— Что с тобой? — воскликнула она и кинулась ко мне.

И тут слезы прорвались и бурным потоком хлынули из глаз, изливая всю горечь раздирающих изнутри страха и стыда, всю ту боль, что была во мне. Сестра села рядом, прижала меня к себе, обняла своими тонкими руками и стала укачивать. Потом, когда буря стихла, помогла подняться и довела до дома. Сходила за водой и смыла с меня всю грязь, пыль, кровь и страх. Она тяжело вздыхала и периодически вытирала слезы со своих щек.

— Все хорошо. Мне уже не больно.

— Ну конечно, — улыбнулась она. — Ты же мой непробиваемый камушек, мой алмаз.

Когда мы лежали в нашей темной маленькой прохладной комнатке, укрывшись одним старым одеялом, она спросила:

— Расскажешь, что произошло?

Слова сухо выходили изо рта, а слезы вновь бежали тонкими дорожками по щекам и падали на подушку.

— Я же не педик? — вопрос вылетел из меня, словно пуля из пистолета.

Только ее ответ был решающим для меня. Она обняла мое худое тело крепко-крепко, до боли.

— Прости, прости, — извинялась она.

— Ничего.

— Ты не педик, малыш, они просто придурки, — произнесла она, сжимая зубы. Чувствовалось, как злилась сестра, как напрягалось ее тело, как она пыталась успокоиться, глубоко вдыхая и выдыхая, но у нее ничего не получалось. Тогда мне было до конца не понять на кого она злилась, то ли на меня за то, что не хватило сил дать отпор, то ли на этих козлов, которые избили меня, то ли еще на кого-то.

Уже смеркалось, и Ален жаждал побыстрее закончить свою командировку. Он ввел в навигатор адрес, который ему дал детектив на пенсии, и направился в пригород за ответами.

«Почему при расследовании не допросили детей? Почему в деле вообще ни слова про детей?» — размышлял он, постукивая пальцами по рулю и беспощадно сигналя нерасторопным водителям.

Пачка сигарет была почти пуста, когда его машина подъехал к черным обветшалым воротам, которые преграждали путь на кладбище. Он еще раз перепроверил адрес на салфетке.

«Неужели старый черт решил пошутить надо мной?»

Остановив машину у самых ворот, детектив быстрым шагом прошел к будке сторожа и постучал. Ему открыл угрюмый невысокий парень с сонным выражением на лице.

— Мы уже закрыты, если что-то срочное, позвоните в администрацию. — Он указал на листок бумаги, прикрепленный скотчем к двери.

— Я детектив Ален Расмус, ищу Сирену и Александра Роттер, мне дали этот адрес.

— Ясно. Сейчас посмотрю, — недовольно ответил парень. Он достал толстый журнал и стал медленно перелистывать. — Вам придется подождать. Никак не сделают электронный учет, а мне было бы намного легче.

Ален достал последнюю сигарету и закурил, рассматривая старое кладбище, на которое безмятежно опускались сумерки.

Минут через десять парень выглянул из-за двери и сказал:

— Я нашел только Сирену Роттер. Девятая секция, шестой ряд, седьмое место.

— Что? — растерялся детектив.

— Его еще не нашел. Ладно, попробую еще раз. — Сторож пожал плечами и скрылся за дверью.

«Вот старый говнюк, — разозлился Ален. — Не мог сразу сказать, что посылает на кладбище. Я мчался сюда как сумасшедший, чтоб задать вопросы мертвецам. Я это так не оставлю, старый бес. Жди в гости, раз не хочешь по- нормальному».

Ален еще раз взглянул на кладбище, сказал парню, что заедет завтра утром, и поехал в город.

«Вот и управился за день, застрял в этом городишке, и никаких тебе пирожных с Иллаей», — расстроился Ален.

Он остановился по дороге у первого попавшегося придорожного мотеля. Небольшое трехэтажное здание было подсвечено разноцветными огоньками. Расмус снял одноместный недорогой номер, который на удивление оказался чистым и уютным, с двухместной кроватью, свежим бельем и телевизором. В шкафу прятался маленький холодильник, но, к разочарованию Расмуса, он оказался пустым.

«Уж колой могли бы снабдить, — подумал детектив. — Надеюсь, еду можно заказать в номер».

Он скинул пиджак, заказал по телефон ужин и отправился в душ, ругая себя, что не подумал захватить сменное белье.

Часы показывали десять вечера, когда Ален, доев бургер с резиновой котлетой и выпив стакан темного пива, рухнул в кровать и набрал номер Иллаи.

— Привет, детектив, — раздался в трубке ее веселый голос.

— Привет. Как прошел твой день?

— Мой — прекрасно, сам как? Уже дома?

— Нет, мне придется еще задержаться в этом городишке. Вот остановился в мотеле, поужинал отвратительным бургером с пережаренной картошкой, выпил невкусного пива и звоню тебе, чтоб хоть как-то исправить сегодняшний день.

В трубке послышался тихий смешок, и Расмус представил, как сочные губы дрогнули в улыбке, как возле уголков губ появились тонкие линии, как блеснули ее глаза, и как она рукой заправила за ухо взбалмошную прядь волос.

— Ну, детектив, надеюсь, мой голос подействует на тебя положительно. И где же это ты решил задержаться? Что за место, где дают невкусные бургеры и пережаренную картошку?

— В городе Ром Третьего округа, но ты вряд ли о нем слышала.

Ответа не последовало.

— Иллая, ты еще тут?

— Да-да, Ален, прости, отвлеклась. Где ты, я не расслышала? — переспросила она.

— Я в городе Ром. Надеюсь, завтра вернусь домой. Ужин у меня еще в силе?

— Конечно, — немного растерянно ответила она. — И что же ты там делаешь? Это касается расследования?

— Да, ищу улики. У нас есть подозреваемый, но недостаточно доказательств.

— Ясно. И как продвигаются поиски?

— Пока никак, сплошные загадки.

— Понятно. Если потребуется моя помощь, ты знаешь, где меня искать, — заманчиво отозвалась она. — И возвращайся скорее.

— Что я слышу? Неужели непреклонная Иллая скучает по ужасному детективу?

— Ну уж нет. По детективу я не скучаю, а вот по милому парню, возможно.

— А-а-а, на нашем фронте без перемен, значит, — серьезнее, чем ему хотелось, ответил Ален. — Я жду нашего вечера. Может, мне все-таки заказать столик в каком-нибудь хорошем ресторане?

— Нет, это слишком скучно, — уверенно ответила она. — Я с удовольствием поужинаю у тебя. Только никаких бургеров.

— Никаких.

— Ну тогда до встречи, Ален.

— Хорошего вечера, Иллая.

Он повесил трубку, взял новую пачку сигарет и в одном халате прошел в конец коридора, где располагалось место для курения. Вдохнув дым, Ален набрал номер Агнес.

— Привет, напарник, как съездил? — зазвенел в ухе ее голос.

— Я еще тут, Агнес, пришлось задержаться.

— Вот блин. Не нашли дело или не дали? Может, запросик им официальный скинуть?

— Нет, тут другое. Дело нашли, материалы я видел. Но там то же самое, что нам выслали. Хотя мне кажется, что в деле не хватает листов. В общем, долгая история, приеду расскажу.

— Ну есть хоть какие-то зацепки? Хоть что-то, чтобы оставить этого урода под стражей?

— Ничего, Агнес. Все говорят, что муж, — как его, Питер Роттер, — и есть убийца, но, как ты помнишь, он сгорел в своем доме в ту же ночь. Странно да?

— Да, очень. Но если это муженек, почему тогда дело не закрыли?

— В этом-то и вопрос. Как сказал детектив, который вел расследование, не было доказательств. Но меня смущает отчет пожарных, и надо нам самим повнимательнее изучить дело. В общем, меня ждет долгая ночка. Агнес, посмотри и ты материалы из архива, вдруг что-то накопаешь.

— Будет сделано, босс.

— У вас там нет изменений?

— Не-а. Перепроверяем все по третьему кругу.

— Ладно, держи меня в курсе.

— Конечно. До встречи.

Ален вернулся в свой номер, достал копии дела, разложил их на столе и стал изучать.

Утром невыспавшийся детектив покинул мотель и отправился прямиком на кладбище. Оставив машину на парковке, он заглянул к сторожу, но тот сказал, что так и не нашел могилу Александра Роттера.

Ален шел по главной аллее кладбища. Закрываясь от пронизывающего ветра, который гулял среди могил, он вжал голову в плечи и, стараясь не смотреть по сторонам, быстрым шагом добрался до деревянного столба с табличкой «9 секция», повернул налево, через несколько минут нашел шестой ряд и вскоре оказался перед заброшенным маленьким клочком земли с номером семь. Не было ни ограды, ни каменной плиты, только небольшой самодельный полусгнивший крест, к которому прибита табличка «Сирена Роттер 12.11.1989 — 27.11.2005». По земле стелилась сорная трава, подтверждающая заброшенность старой могилки.

«Ей было всего-то шестнадцать», — подумал Ален и еще раз оглядел могилу. Никаких признаков, что хоть кто-то бывал здесь в последнее время.

Детектив выкурил сигарету, вглядываясь в крест, будто искал какие-то ответы, которых здесь быть не могло.

Вернувшись к машине, ввел в навигатор адрес полицейского участка и направился туда. По дороге заехал в небольшую кофейню, выпил чашку крепкого кофе и съел яичницу, все время обдумывая, что необходимо сделать.

Набрал Чака:

— Доброе утро, — прозвучало в трубке, как всегда, надменно.

— Чак, я хочу, чтобы вы с Томом нашли все, что есть на Сирену и Александра Роттеров.

— А это кто такие?

— Дети убитых. Узнайте, что сможете.

— Сделаем. Вы еще там?

— Да, завтра буду. — И Ален повесил трубку.

Когда он вошел в полицейский участок, по коридору шла Нэнси с целой тарелкой ватрушек и пирожков.

— Доброе утро, детектив, вы еще не уехали?

— Доброе утро, Нэнси. Нет, мне требуется дополнительная информация.

— Но больше по тому делу у нас ничего нет.

— Да, но я хотел бы узнать о Сирене и Александре Роттерах.

— А-а-а, хорошо. Сейчас спрошу у начальника. Будете ватрушку или пирожок с яблоками?

— Не откажусь, спасибо. — Ален взял один пирожок, от которого шел сладкий манящий аромат яблок и корицы.

— Пойдемте ко мне, я налью вам чаю или кофе.

Они прошли в кабинет, где стоял ее стол и еще два стола. Расмус сел на предложенный стул, Нэнси поставила перед ним чай и тарелку, на которую положила ватрушку и еще один пирожок, а сама пошла к начальнику.

— Он не против, я вам все найду. Мы рады вам помочь чем можем, — сказала Нэнси, заходя в кабинет и тяжело дыша. — Эти лестницы меня добьют, — с улыбкой добавила она.

— Не торопитесь, я подожду.

Она села за свой стол, взяла пирожок и включила компьютер:

— Так, посмотрим в архиве. Что у нас есть?

Она что-то невнятно бурчала, пытаясь справиться с новой программой, введенной в полицейских участках около года назад.

— Ну вот, наконец. Так. Сирена Роттер. Бедная девочка, — страдальческим голосом произнесла она. — Само дело уже уничтожено, осталась только карточка и заключение в картотеке, сейчас распечатаю.

Она подала детективу три листа, выплюнутых старым принтером.

— Вы пока смотрите, а я поищу про Александра.

Он быстро просмотрел данные и тяжело втянул воздух, усмиряя злость на эту новую электронную базу, которая сохраняла лишь крохи дел и позволяла уничтожать остальное.

— Да, у нас тоже бывают несчастья в городке. Куда уж без них, — грустно произнесла Нэнси. — По Александру в две тысячи шестом году было заявление о пропаже без вести. Через год, в две тысячи седьмом, признан судом умершим. Распечатываю.

И вновь загудел принтер, выплевывая листы.

— А фотографии нет?

— Нет, к сожалению, больше ничего. Вы можете проехать в суд или в администрацию, попробовать запросить у них административный материал, но, думаю, он тоже уже утилизирован. Только эта информация из архивной базы.

— Спасибо вам, Нэнси, вы мне очень помогли.

— Да не за что, детектив. Вы вчера были у Макса?

— Да, но встретил он меня не очень приветливо.

— Он хороший человек, просто одиночество его допекло. Жена ушла от него, а дети давно разъехались и не вспоминают о нем. Как тут не озлобиться? А все из-за этой дурацкой работы.

— Еще раз спасибо, и за пирожки тоже, очень вкусно, — сказал детектив и быстро вышел из кабинета.

Он закурил сигарету, стоя у своей машины, и набрал Агнес.

— Привет, напарница, — пытаясь говорить бодро, произнес он.

— Привет, друг. Ты как? Что-то нашел?

— Скорее нет, чем да.

— Блин, у нас тоже полное болото.

— Я вот что хотел спросить, как бы ты наладила отношения с противным, ворчливым и всем недовольным детективом на пенсии?

— Ого, что это ты задумал?

— Хочу еще раз наведаться к детективу, который вел дело. Он что-то знает, но не рвется рассказывать мне.

— Ну я бы как-то к нему подмазалась, вероятно.

— Интересно, как?

— Ну, к примеру, если бы этим детективом был ты, что вполне реально лет так через двадцать…

— Что?

— Ладно, пусть через тридцать, — звонко рассмеялась она. — Я бы притащила тебе пиццу и хороший виски.

— И ты думаешь, что пиццей ты меня подкупила бы?

— Пиццей, может, и нет, хотя, если побольше сыра и пармской ветчины… а? И, конечно, отличный виски сделал бы свое дело.

— Ладно, уговорила. Придется попробовать твой метод.

— Я в тебя верю. Вытяни из него все. Ты же это умеешь. Ну и улыбнись, спроси, как дела, чем занимается. Знаешь, пожилые любят поболтать.

— Что мне еще сделать? Станцевать перед ним?

— Попробуй, вдруг сработает. — Агнес снова рассмеялась.

Через час Ален усердно стучал в дверь Максима Короты. В одной руке у него был пакет с готовой едой из ресторана, который ему посоветовала Нэнси, когда он вернулся к ней за советом, а в другой — пакет с разными стеклянными бутылками пива.

— Иду, иду, не надо ломиться в мою дверь, — раздался голос из-за двери. — Снова ты? Я тебе все рассказал вчера, проваливай, — не открывая двери, сказал Максим.

— Детектив, — называть так его посоветовала тоже Нэнси. — Мне нужна ваша помощь.

— Опять?

— Да, в очередной раз, — сдерживая недовольство, произнес Ален. — Я захватил нам обед из «Горячей утки».

— Ладно, — нехотя сказал Максим, открывая дверь. — Не разувайся, пойдем в сад, — добавил он.

Они прошли в сад, к столу с одним стулом.

— Сейчас притащу еще один, а ты пока доставай, что принес.

Старый детектив принес табуретку из кухни и поставил ее рядом с Расмусом, давая понять, что удобный садовый стул займет он сам. Тем временем Ален выставил еду и бутылки пива.

— Ты что, думаешь, я сейчас с тобой наглотаюсь пива, и ты выудишь из меня информацию, а? Таков план?

Ален, прикусив губу, сказал:

— Нет, я просто пытался подмазаться, вот и набрал еды, которую посоветовала Нэнси, и разного пива, не зная, есть ли эти крышки у вас в коллекции.

— Хорошо, люблю честность. А все эти крышки у меня есть. Оставь светлый эль, остальные убери в пакет и поставь вон туда, в тенек.

Ален выполнил указания. Они сели за стол и приступили к трапезе. Еда была действительно вкусная. Пиво разлили по бокалам и с наслаждением потягивали его в полной тишине. Когда обед был съеден, а пиво выпито, старый детектив откинулся на спинку кресла и, внимательно посмотрев на Расмуса, спросил с легкой ухмылкой:

— Ну что, детектив, пообщался с Сиреной?

— Нет, ведь вы отправили меня к ее могиле.

— Да, она умерла давным-давно, когда я еще служил в полиции. Ее тело случайно поймал на удочку один из рыбаков. Утонула, бедняжка.

— Это было самоубийство?

Старый детектив пожал плечами:

— Так мне сказал мой коллега. Дело не заводили. Хотя я бы все-таки открыл.

— Почему? — спросил Ален, посмотрев прямо в глаза детективу.

— На теле были множественные ушибы. На голове тоже. Но это могло произойти и при падении. Да и, я уже говорил, отец у них был скотина. Он напивался и колотил их. Но Люси терпела и молчала. Вот так. Я думаю, у девочки сдали нервы от такой жизни.

— А их сын?

— О нем я вообще мало что могу рассказать. Где-то через полгода после смерти Сирены в опеку поступило обращение из школы, в которой он учился, что за последний семестр он не сдал экзамены, не появлялся в школе и еще в каких-то кружках. В общем, наши ребята наведались в дом и выяснили, что ребенок пропал полгода назад, но никто не заявил в полицию. Ребята притащили Люси в участок, и она написала заявление, что он сбежал. У нее не нашлось ни одной фотографии своих детей. Я сам принимал у нее заявление. Не мать, а чудовище. — Старик грубо сплюнул на землю. — Мы объявили парня в розыск, но без результата. Река у нас буйная, могла унести обоих. Ей повезло, ее нашли, а ему могло не повезти. Через год по административной процедуре его признали умершим. Вот так. Родители не возражали, насколько я помню, только жалели, что не будет больше пособия на ребенка. Для них это было важнее.

— А ваше мнение, детектив, он еще жив?

— Лично мое — нет. Но я был бы счастлив узнать, что ребенок смог выжить на улицах чужого города.

— Может, ему кто-то помог?

— Я таких не знаю. Городок у нас хороший, но каждый сам за себя, как и везде. Никто не помогал этим детям пятнадцать лет, все закрывали глаза на то, что происходило в их доме, и я в том числе. Так что вряд ли кто-то помог бы ему тут или еще где-то. Скорее, если бы его нашли, даже в другом городе, то отправили бы в опеку или отвели в полицию. Но тогда его не признали бы умершим, понимаешь?

— Да, общая база, вам бы поступила информация.

— Вот именно.

— Спасибо, детектив. И еще кое-что. Я ночью изучал материалы дела, и мне не дает покоя одно обстоятельство.

— Какое же? — заинтересовался старый детектив.

— Был свидетель, который говорил, что видел в вечер пожара неизвестную машину, которая съезжала в сторону их дома. Но я не нашел в деле ни фотографии следов шин, ни какой-либо информации по этой машине.

— Ну если не нашел, значит, не было никаких следов. Просто кто-то ошибся поворотом, вот мое мнение.

— Ясно. А вы мне не подскажете, где живет свидетель?

Детектив хмыкнул:

— Адресок тот же. Он умер еще года два назад.

— Ладно, и на том спасибо. — Расмус поднялся с твердой табуретки, размял ноги.

— Детектив Расмус, я скажу вам свое мнение, хотя вы меня об этом не просили. Вы ищете не там. Езжайте обратно в Пятый округ и ищите убийцу среди знакомых, любовников, недоброжелателей, да кого угодно. Не тормошите местные могилы. Вот мой совет.

— Я услышал ваш совет, детектив. Но не обещаю, что воспользуюсь им.

Ален кивнул и направился к выходу. В машине он нашел адрес единственной школы в городе и поехал туда.

Через два часа детектив вышел из школы, хмурый и недовольный, держа в руке копию старой фотографии, на которой были запечатлены дети, пришедшие в первый класс.

С того дня, как меня избили, прошло несколько месяцев, раны затянулись, воспоминания еще приходили темными ночами, но они смывались холодной водой из реки. А вот сестра замкнулась еще сильнее. Она постоянно о чем-то думала, словно была не здесь и не сейчас. Даже когда мы сидели в лесу или у реки, она брала книгу, но не читала ее, а задумчиво смотрела на страницы. Ее мысли постоянно были чем-то заняты, словно она обдумывала план, взвешивала что-то, но никак не могла принять решение.

В тот день, двадцать седьмого ноября две тысячи пятого года, как сейчас помню эту дату, мне вопреки странному нежеланию, пришлось, поддавшись на уговоры Си, тащиться в библиотеку, чтобы отнести прочитанные книги. В библиотеке меня угостили десертом, сказав, что это итальянский торт «Тирамису», который мы с сестрой еще никогда не пробовали. Это обстоятельство скрасило хмурый день и дождливую погоду. И меня несло домой с мыслью, что сейчас утащу Си в лес, мы сядем на наше бревно под густые еловые ветки и будем вместе поглощать очень вкусно пахнущий десерт.

Около дома послышались громкие крики, доносившиеся изнутри. Кричала сестра. Раньше она никогда так не кричала, тем более в доме, — с надрывом, с ненавистью. Ее голос срывался на визг, казалось, что она захлебывается слезами.

— Заткнись и вали прочь, пока не получила за свои слова, — гаркнул уже выпивший отец.

Мы умели различать по интонации голоса степень его опьянения. И, скажу тебе, он был хорошо пьян в тот вечер.

— Сирена, тебе лучше уйти проветриться, — сказала мама, как всегда, спокойно и безучастно.

— Нет, нет, нет! Это неправильно! — надрывалась сестра, почти умоляя.

— В этом доме правильно то, что я говорю, — взбесился отец. — Это мой дом и мои правила.

— Ты что, не понимаешь? — не унималась сестра.

О стену разбился какой-то предмет. Мое дыхание участилось, руки сжали контейнер с тортом, зубы сомкнулись.

Отец сидел за столом красный, будто подставил свое лицо костру, мать же и сестра — бледные, словно окунулись в ледяную воду. Сестра казалась испуганной, ее веки опухли, а глаза покраснели.

— Разговор окончен, — сказал отец и потянулся за табаком.

— Нет, не окончен! — настаивала сестра. — Скажи правду!

— Ты что, мелкая дрянь, вздумала мне перечить?! — Отец приподнялся со своего трона.

Единственным выходом было метнуться вперед, закрыв сестру собой, и встать прямо между ними. Но Си схватила меня за руку, развернула к себе и, глядя заплаканными глазами, сказала:

— Прости меня, прости. Малыш, ты должен знать! Ты, ты… — слова никак не срывались c ее подрагивающих губ. Наконец она сжала руками мои плечи и медленно, надрывно произнесла: — Тебя обманывали, мы все тебя обманывали.

Она не успела договорить, отец оторвал ее от меня и швырнул в угол. Контейнер с тирамису упал на меня и открылся, измазав бежево-коричневой гущей. Но в тот момент все, кроме схватки с отцом и защиты Си, было не важно, не имело никакого значения. Моя нога взметнулась и ударила его в спину, когда он наклонился над ней и занес свой кулак. Отец упал рядом с Си, как и мягкие куски десерта, которые разлетались с меня в разные стороны.

«Не смей, козел! Ублюдок, не трогай ее!»

Сестра забилась в угол, сжалась в маленький и такой беззащитный комок. Мне удалось протиснуться мимо отца и вытащить ее из угла. Но он был проворным, всегда был злым и проворным. Этого ему не занимать. Отец схватил меня и поволок из кухни. Мне приходилось брыкаться, бить его кулаками по рукам, размазывая по нам липкую кашу несъеденного десерта, отчаянно кричать: «Беги, Си! Беги, беги, беги!!!»

Он дотащил меня до нашей подвальной комнаты и, швырнув внутрь, захлопнул дверь, загородил ее чем-то тяжелым. Несколько попыток сдвинуть преграду не увенчались успехом. Оставалось только надеяться, что этого времени сестре хватило, чтобы сбежать.

Оставалось только смотреть в маленькое окно на двор, где было мирно и спокойно, как в последние минуты перед страшной бурей. Хотелось орать: «Беги, беги, беги, не переживай за меня, я выберусь и найду тебя!»

Но во дворе так никто и не появился.

В темной прохладе комнаты со мной осталась только надежда, что она успела, что она в безопасности в нашем лесу. Мы столько раз убегали от него, столько раз. А у нее была фора, роскошь, которая нам не часто выпадала. Она же не могла не убежать?! Сомнения и страх разъедали меня изнутри. За дверью не были слышны ни крики, ни шаги, ни другие тревожные звуки. Захотелось просочиться в узкий створ окна, но мне и без попытки давно было известно, что мое тело стало слишком большим, а проем остался слишком маленьким.

Отдышавшись, я вновь пытаюсь выбить дверь с разбегу. Попытка первая, вторая, третья… Результат: дверь заперта, содранная кожа и разбитый большой палец на ноге. Тело обессилело, пришлось сдаться, сесть на кровать и собрать с себя остатки десерта, машинально сунув их в рот. Он и правда был вкусным, этот размазанный по мне тирамису.

Через какое-то время слезы потекли по щекам от безысходности и бессилия, а еще от слов Си. В этой оглушающей тишине темного и безжизненного подвала ее слова об обмане звенели в голове, отдавались множественным эхом в мыслях.

Она не могла обманывать меня, только не она. И в чем был обман? Что она хотела рассказать мне?

На улице кто-то подошел к окну, приставил фанеру, полностью закрывающую просвет, и забил пятью ударами молотка. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

На реакцию сил не осталось, да и что можно было изменить? Меня замуровали в подвале. Неразборчивые звуки и тихие всхлипы просачивались в тишину из моего приоткрытого рта, а вырвавшиеся демоны страха и сомнений рвали сердце, грудную клетку, горло и мысли на мелкие кусочки.

Ранним утром Ален уже был в участке. Пока никто не пришел, он внес пометки в их схему улик. В девять утра пять полицейских собрались на планерке.

— Доброе утро всем. Я был в городе Ром эти два дня, но вы это и так знаете. Увы, не могу похвастаться чем-то стоящим. Скан документов и краткий отчет я разослал всем по почте. Вкратце о том, чего нет на бумаге. Детектив, который вел дело, уже отдыхает на пенсии, но я его навестил. Он считает, что жестокое убийство Люси Роттер совершил Питер Роттер, муж жертвы, который в эту же ночь уснул с сигаретой и сгорел в собственном доме. Но даже если предположить, что это так, то меня смущает время смерти супругов в одном временном промежутке. То есть человек, который не просто убил свою жену, но и сделал с ней то, что мы видели на фотографиях, тут же спокойно пошел в дом, закурил сигарету и уснул в своей кровати, оставив тело на улице, не боясь, что его могут обнаружить. И почему он не покурил на улице, не понравился вид? Это первая странность, которую я заметил. Вот вам вторая — заключение пожарных. Чак, ты смог что-нибудь узнать?

— Я звонил в пожарную часть. Сейчас из той бригады, что выезжала на место, никто не работает. Давненько это было. Но Том нашел телефон одного из пожарных, который продолжает работать, но уже в пожарной части Первого округа. Я ему дозвонился, он вспомнил тот случай из-за изуродованной женщины перед домом. Подтвердил, что их версия была поджог, так как обнаружили следы горючих веществ. Почему в заключении указано «возгорание от непотушенной сигареты», он не знает. Подписывал заключение не он, а начальник пожарной части города Ром. Но он умер от рака в тот же год. Полдня вчера провисел на телефоне, — недовольно добавил Чак.

— Ясно, — задумчиво произнес Расмус.

— Забыл сказать. Этот пожарный мне еще сказал, что тело мужчины было обнаружено на кухне, а не в спальне. А в деле об убийстве указана спальня.

— А он уверен? Прошло больше десяти лет.

— Говорит, что помнит этот дом и обгоревший труп на кухне, а из сгоревшего окна был виден труп женщины.

— Вот оно что. Хорошая работа.

Услышав похвалу, Чак расправил плечи, выпятил грудь, изогнул губы в довольной улыбке. Ему не нравилось подчиняться, особенно надменному детективу Расмусу. Он считал себя лучшим в этой команде и был уверен, что, если бы расследование дела доверили ему, — на что он неоднократно намекал начальнику полицейского управления, — он давно бы его раскрыл. Имелось столько подходящих кандидатов, а вместо предъявления обвинения, да хоть этому жуткому Петросу, они все еще рылись в архивах и сидели на телефонах. Да еще это дело десятилетней давности… Но похвала за проделанную работу, причем от самого Расмуса, чуть притушила постоянно одолевавшие его чувства зависти, возмущения и скрытого гнева. Чак оглядел хмурого, невыспавшегося Алена с синяками под глазами и отросшей щетиной и почувствовал себя еще лучше.

— Это все, Чак? — прервал его размышления Расмус.

— Да, — ответил тот, ухмыляясь.

— Тогда продолжим. Еще одно мое наблюдение, это несоответствие количества листов дела описи, не хватает трех листов. Хотя меня заверили, что это, скорее всего, просто чья-то ошибка, я в это не верю.

— Я просмотрел электронные записи за последние годы, никто дело из архива не брал. Но электронный учет введен всего несколько лет назад, — добавил Том.

— Да, это мне сказали и в полицейском участке Рома. Есть мысли?

— Неужели ты думаешь, что кто-то из своих вытащил материалы дела? — удивленно спросила Агнес.

— Я ничего не думаю.

— Может, ты кого-то подозреваешь? — влез Чак.

Расмус смерил его своим холодным испепеляющим взглядом:

— Я всех подозреваю.

— Кому надо копаться в старом деле? — спросил тихо Роберт.

— Это хороший вопрос. Но меня больше волнует, что пропало из дела. Видимо, это было что-то очень важное.

— Или просто описка, — снова встрял Чак.

Ответа на его комментарий не последовало.

— Агнес, ты изучила дело?

— А то. От корки до корки. И бинго — есть машина, которую видел свидетель в ту ночь.

— Да, только свидетель уже мертв, а данных о машине в деле нет.

— Так точно. Но супруга свидетеля жива, и я ей позвонила.

— Продолжай, Агнес.

— Как я поняла, в их городке не так-то много происходит преступлений, тем более таких. Конечно, она о нем знает и помнит, что ее муж был свидетелем. Он рассказал ей в тот вечер, что по дороге с рыбалки увидел, как большой темный «рено» поворачивает к дому этих пьянчуг Роттеров. Это ее слова, от себя я ничего не добавила. Вот, а еще она рассказала, что к ним после этого неоднократно приходил детектив Корота и расспрашивал про машину. Она не помнит описание машины или деталей, но обещала порыться в вещах мужа, поискать какие-то тетради, в которых тот записывал все важные события, вел свою хронику. Так она сказала.

— Когда она тебе ответит?

— Наберу сегодня.

— Держи меня в курсе. Есть еще что-то?

— Ничего. Мы с Робертом допросили пару человек, кого смогли вычислить по сайту знакомств. Но истории те же. Ничего не знаем, просто общались. Но мы прибегли не совсем к полицейским методам. — Агнес прикусила губу.

— И как это понимать?

Агнес рассказала, что зарегистрировалась на сайтах и стала писать тем самым людям, с кем общалась жертва. Трое попались на крючок, она узнала их телефоны и даже сходила с Робертом к ним на «свидание». Но прижать их не смогли, как и выведать что-то новое.

— У меня тоже кое-что есть, — сказал Том. — Я продолжил изучать переписку Линды на сайтах. Пытаюсь восстановить все удаленные сообщения, хотя это оказалось сложнее, чем я думал. Но я заметил кое-что другое. За месяц до убийства к Линде в собеседники добавился некто под ником «Александр». Их переписку я не смог найти, и не знаю, с чем это связано. Но странно не это. Александр зарегистрировался на сайте за день до того, как добавился к Линде, и удалил свой аккаунт через несколько дней, после того как Линда умерла.

— Александр? — переспросил Расмус, поднеся руку к губам.

— Да, именно. Я обратил на него внимание только после твоего звонка, — добавил Том.

— Тебе это что-то говорит, Ален? — спросила Агнес.

— Еще как. Сына Роттеров, пропавшего без вести много лет назад, звали Александр. Он признан умершим, но тело найдено не было.

Вся группа внимательно уставилась на Расмуса.

— Еще у них была дочь Сирена, но она умерла, когда ей было шестнадцать. Я навестил ее заброшенную могилу. После ее смерти, это был две тысячи пятый год, пропал и Александр. Я только не понимаю, почему мы не заметили этого Александра ранее?

— Ну, во-первых, у меня не было полного доступа к данным сайта. Его мне предоставили только после повторного судебного запроса. А во-вторых, мы смотрели на тех, с кем общалась Линда, но переписки между ней и Александром не было. Может, они и не общались, я не могу этого объяснить. Или переписку кто-то почистил, кто-то, имевший доступ к данным сайта или взломавший его. Если бы ты не назвал вчера его имя, я бы вообще не обратил внимания. Он просто был в восстановленном списке тех, кто добавился к ней на страницу, — ответил Том.

— Ты попробовал что-то о нем узнать? Если это наш Александр, который каким-то чудом выжил, то должно быть что-то о его жизни.

— Пока ничего. Официальная жизнь Александра Роттера закончилась с постановлением о признании умершим. Есть, конечно, однофамильцы, но у них другая семья, и они никак не связаны с нашим делом. Но я еще ищу.

— Он мог изменить имя и стал ну, к примеру, Леоном. Правда, в то время ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Задача не для подростка. Но это зацепка, мать ее, это зацепка, — подытожил Ален. — Ни за что не поверю в такое совпадение. У меня есть копия старой фотографии, на которой есть Александр. Роберт, попробуй узнать, кто-нибудь сможет состарить лицо с фото, чтобы мы могли увидеть черты взрослого человека. Но, скажу сразу, качество фотографии ужасное.

— Мне кажется, такое только в фильмах бывает, — вставил Чак.

— Да? Тогда ты, Чак, займешься этим с Робертом. Он ищет среди специалистов, работающих на полицейский участок, а ты — в интернете.

Чак цокнул языком, но ничего не ответил.

— Том, ты продолжаешь копать про Александра. Агнес, тебя я попрошу узнать, кто владелец участка, на котором стоял дом Роттеров в городе Ром. Если нужно, сделай запрос. Я вчера доехал до места, хотел посмотреть сгоревший дом, но наткнулся на забор и запертые на добротный замок ворота. Он не ржавый, не старый, обычный металлический замок из магазина.

— Принято, — бодро ответила Агнес.

— И когда истекает срок задержания Петроса?

— У нас в запасе пара дней, я продлила срок задержания в связи с обыском жилища.

— Отлично. Надо еще раз его допросить после обыска, пока он снова не сбежал.

К вечеру Агнес заглянула в кабинет Расмуса.

— Как дела, напарник?

— Движутся, но медленно. Я уверен, что теперь мы идем по нужной тропинке и скоро мы его прижмем. У нас будут такие доказательства, что ему не отвертеться.

— Как из такого миловидного мальчика мог вырасти такой монстр? — спросила Агнес, рассматривая лежавшую на столе распечатанную фотографию первоклашек из города Ром.

— Не знаю, Агнес. Но на все есть свои причины. И когда мы их поймем, все встанет на свои места.

— Если мы ничего не найдем, придется его отпустить. Судья больше не пойдет нам на уступки.

— Тогда будем искать дальше.

— Да, само собой. Но…

— Что такое?

— Я переживаю за тебя.

— За меня? — удивленно спросил Ален.

— Да, ты стал словно одержимый. Раньше для тебя дела были просто работой. А сейчас ты изменился. Ты замкнут, говоришь только по делу. Когда мы последний раз собирались на выходных у тебя? А когда ты заходил ко мне в гости?

— Агнес…

— Да ладно в гости. Когда ты последний раз спросил у меня, как моя жизнь, что нового? Я не жалуюсь, ты у нас никогда не был душой компании. Но хочу тебе открыть глаза: за пределами управления есть жизнь.

Ален только угукнул в ответ.

— Последние дни ты сам не свой, словно поселился в этом преступлении. Ходишь из угла в угол, от страницы к странице, от зацепки к зацепке. Так и свихнуться недолго.

— Я встречаюсь с женщиной, если ты не знала. И как у тебя дела?

— Да? Встречаешься? И как часто?

— Мы каждый день переписываемся.

— Очень удобно. И кто же пишет первым?

— Давай закроем на этом тему. Я пытаюсь найти убийцу и сделать что-то стоящее.

— То есть дела до этого были нестоящими? Все, что мы с тобой делали?

— Я не то хотел сказать. Просто это дело… другое, — начал закипать Ален, заводясь от мысли, что Агнес даже не пытается понять его.

— И чем же? Она умерла, ее уже не спасти.

— Но можно спасти других. Понимаешь, если это тот, о ком я думаю, то я даже не представляю, сколько было преступлений за эти десять лет. Сколько жизней он покалечил. Я хочу остановить его, а не просто поставить галочку и закрыть дело.

— Да, это наша работа останавливать таких парней. Но ты остановишь одного, а появятся двое.

— И что ты предлагаешь? Сидеть и ничего не делать? — вскипел Ален.

— Я предлагаю жить, Ален. И твой отец звонил мне, спрашивал, как ты.

— Ах вот оно в чем дело.

— Нет, не в этом. Ты обидел его и прошел мимо, забыл. Не звонишь ему. Тебе важнее поймать выродка, чем простить отца.

Ален сжал кулаки, его скулы напряглись, челюсть сжалась.

— Уйди, Агнес, — сказал он сквозь зубы.

— Прости, я не хотела…

Но Ален встал и пошел на нее, вынуждая отступить. Когда она была вне его кабинета, он с силой захлопнул дверь. Вернулся к столу, все мышцы были напряжены, глаза блестели от гнева, сердце судорожно барабанило в грудь.

«Я должен его раскрыть. Она никогда меня не понимала! А я не хочу быть больше детективом второго сорта, не хочу быть одним из многих. Я… Я достоин большего. А отец хорош: позвонил, нажаловался. Тоже мне. Может, я и был не прав. А может, прав. Она ушла из-за него. Она бросила меня только из-за него!»

Резким движением он сбросил на пол все, что лежало на столе. Кружка, подаренная Агнес, упала на пол и раскололась на несколько частей, выплеснув остатки чая.

«Да пошло оно все к черту!»

Ален схватил свой пиджак и быстрыми большими шагами вышел из кабинета, из отдела, из здания управления. Прыгнул в машину, закурил сигарету и, нажав на газ, поехал за город. Через час он уже, сидя в машине, курил и смотрел на дом отца, не в силах заставить себя выйти из этого металлического убежища.

— Ален? — сказал удивленно Март, подходя.

Детектив продолжал сидеть в машине. Март приблизился к водительскому окну и постучал костяшкой пальца. Ален распахнул дверь и вышел.

— Что-то случилось? — забеспокоился Март.

— Да. Зачем ты позвонил Агнес?

— Я хотел узнать, как дела у моего сына. Я бы позвонил Иллае, но ты не оставил мне ее номер.

— Отец, я взрослый мужчина, который сам может позаботиться о себе.

— Ален, ты мой сын. Я имею на это право. И не разговаривай со мной в таком тоне.

— Да? Почему тогда ты не позвонил мне?

— Потому что не хотел с тобой разговаривать. И если бы не твой дикий вид, не разговаривал бы и сейчас. Но это не значит, что ты мне безразличен.

— Оставь меня в покое!

— Что? Это ты приехал к моему дому. Проваливай. Поговорим, когда придешь в себя.

— Я в себе. Я всегда в себе. Я был в себе и тогда, когда она ушла. Я старался не плакать. А ты, ты даже не стал ее искать. Ты просто продолжил жить. А я? Я любил ее, я хотел быть с ней.

— Ален, я…

— Не надо. Если бы ты хоть раз подумал обо мне, а не о себе, то она бы не ушла. А если и ушла, то ты мог бы вернуть ее. Или отвезти меня к ней. А ты просто вычеркнул ее из нашей жизни. Не только из своей, но и из моей. Ты спросил меня, хочу ли я потерять мать? — кричал Ален на отца, а по щеке его одиноко катилась слеза.

Потом он резко развернулся, сел за руль, вдавил педаль газа и умчался прочь от дома, который любил и ненавидел, от человека, которого любил и ненавидел.

— Прости, Ален, — хрипло сказал Март.

Он вернулся в дом, опустив голову. В этот момент Март выглядел бессильным стариком.

В комнате было дико темно, словно меня замуровали в пещере, как какого-то демона или вампира. Это было время мрака и ожидания. Сначала родители должны были успокоиться, напиться и отключиться, и тогда Си вернулась бы и освободила меня. Поскольку в этом гробу до меня не доносились никакие звуки, приходилось ждать.

Время шло, но она не приходила.

«А вдруг она ждет в лесу или в камышах у дальнего края реки в небольшом углублении, где мы обычно с ней скрываемся? Она же не может знать, что отец запер меня в подвале, да еще и окно заколотил!»

Эта мысль пронзила сознание, накрыла волной паники.

Нужно было выбираться. За вторым поддоном кровати у нас была спрятана свечка и спички на крайний случай. После того, как было подцеплено несколько заноз при ощупывании необработанных частей деревянного поддона, у меня получилось найти клад, и в комнате появился свет. Из второго тайника был добыт складной нож, который мы с сестрой выкрали еще пару лет назад у спящего приятеля отца. Нож был острый и с красивой зеленой ручкой. Скажу сразу, нож не помог ни открутить болты, ни сделать дырки в двери. Также не сработали другие гениальные идеи, которые меня посетили. Ни одна. Можно было поджечь дверь, и пусть все горит синим пламенем. Но тогда и меня бы уже не было. Сестра осталась бы одна, а это было недопустимо. Одной из «прекрасных» идей было порвать простынь и, намотав на кулаки, попытаться выбить окно и прибитую со стороны улицы фанеру. Результатом стали только сильно израненные руки.

«Жалкие попытки жалкого человека».

Вот какие мысли приходили мне в голову на голом матрасе в обнимку с подушкой сестры. Через какое-то время меня разбудил скрежет. С той стороны двери что-то отодвинули. Дверь приоткрылась, послышались удаляющиеся шаги. Не задерживаясь ни секунды в этом ящике, я рвусь к свету и выбегаю на улицу. На дворе снова сумерки, но ноги несут меня в лес. В тот момент мне не хотелось ни есть, ни пить, меня не волновала боль в руках и ногах, только одна мысль — найти Си. Она так долго ждала, наверняка вся измучилась, а может, злилась, что так долго пришлось меня ждать. Мне не удалось отыскать ее ни в наших любимых местах в лесу, ни на тропинке до самой дороги. Следующими пунктами были река, камыши, пара мест, где мы еще бывали. Но и там ее не оказалось. Отчаяние, дикое отчаяние охватывало меня каждый раз, когда наши тайные места оказывались пустыми.

В поисках прошли следующие четыре дня.

Лес, река, тропинка до дороги, библиотека, барахолка, приют для бездомных, лес, река, дом, лес, река, тропинка до дороги, библиотека, двор у школы, лес, дом…

Каждая ночь дома была наполнена тягучим бесконечным ожиданием. Но Си не возвращалась. За эти дни мое тело истощилось, словно дерево, усыхающее без воды, страшно было смотреть на свое отражение. Ребра и кости выпирали, лицо побледнело и осунулось, под глазами чернели тени от бессонных ночей и недоедания. Мне даже показалось, что мой нос стал острым, как стрела.

Возвращаясь домой на пятый день неудачных поисков, я замечаю возле дома двух мужчин в форме, разговаривающих с отцом и мамой. Пришлось свернуть с тропинки и притаиться за бесхозным курятником. Через несколько минут полицейские вместе с родителями зашли в дом, а еще минут через десять двое полицейских вышли из дома и направились в сторону дороги. Может, отец ходил в полицию по поводу пропажи сестры? Может, они помогут в поисках? После их ухода отец и мать тоже вышли из дому и ушли к реке.

«Пошли искать! Ну наконец!»

В тот момент во мне проснулось давно забытое чувство симпатии к ним или что-то еще, кроме ненависти и злости.

Пока никого не было поблизости, нужно было отодрать от окна фанеру, вдруг сестру скоро найдут. Сестра любила, когда лучи солнца пробивались в окно и освещали комнату. Но сделать это руками не получилось, нужны были отцовские инструменты или какой-нибудь лом. А еще надо было переодеться, нельзя, чтобы Си застала меня в таком виде. Меня внесло в нашу комнату на огромных крыльях возродившейся надежды. И когда зажегся свет, там, в нашей комнате, на незаправленном матрасе сидела сестра. Ее стройный силуэт, освещенный лампой, словно лучами солнца, тонкие кисти, волосы, падающие на плечи тонкими паутинками. Моей радости не было предела, но она прервала мой взрыв бешеной радости.

— Тш-ш, — сказала она тихим, глухим голосом.

Пошатнувшись, рухнув перед ней на колени, смотрю на нее, как в детстве, по-щенячьи преданно, и не сдерживаю горячие соленые капли, которые бегут по щекам. За эти дни она тоже очень похудела, стала такой бледной и безжизненной. Но это не имело значения, ведь она тут, она вернулась.

— Прости меня, прости. Меня заперли, он забил окно и перегородил чем-то дверь. У меня не получалось выбраться.

— Я пришла за тобой, — прервала меня сестра.

— Спасибо, спасибо тебе. И меня не волнует, что ты сказала, мне не важно, если ты обманывала меня. Си, я не выживу здесь без тебя.

— Нам надо уходить. Пора бежать, — сказала она еще тише, чем раньше, так тихо, что стук сердца заглушал ее голос.

— Да, да, да.

— Собери вещи на первое время, как только рассветет, уходи, подожди в лесу несколько часов, а потом иди в библиотеку. Встретимся там и решим, как поступим дальше.

— А ты?

И меня словно иглой кольнула мысль, что я потеряю ее вновь.

— Я тебя не брошу, слышишь? Никогда тебя не брошу! — сказала она и выскользнула из комнаты.

Мне пришлось сжаться, обхватить себя руками и держать, чтобы не вцепиться в ее руку и не остановить, чтоб не побежать за ней. Хотя мне очень и очень этого хотелось.

Вскоре вещи были сложены в хозяйственную сумку, в которой мы обычно таскали книги из библиотеки. В ней поместились зубные щетки, пара трусов, четыре не протертых до дыр футболки, две моих и две — сестры, ее любимые шорты и мои спортивные штаны, которые мне казались самыми незаношенными, то есть без больших дыр.

Утром, когда солнце только выглядывало из-за горизонта, мне удалось бесшумно покинуть дом на отшибе в надежде, что я никогда туда не вернусь.

Ален написал Иллае, что хотел бы увидеться, и они договорились, что он заберет ее из Центра реабилитации жертв насилия в восемь вечера. Чтобы снять напряжение, детектив пропотел в тренажерном зале, потом остудился под прохладными струями воды и, переодевшись, поехал за Иллаей. Он приехал чуть раньше и ждал около машины на парковке, отключив телефон, не желая больше никому причинять боль. Тело ломило от физических нагрузок, а мысли ломило от осознания произошедшего. Он заводился от воспоминаний и одновременно впадал в состояние самобичевания от сказанных сегодня слов.

Иллая подошла к нему тихо, незаметно и сказала:

— Бу.

Ален чуть вздрогнул. Но, увидев ее игривую улыбку, обнял ее и оторвал от пола.

— Детектив, что ты вытворяешь? — возмутилась она, смеясь.

— Я так соскучился по тебе, — ответил он, ставя ее на асфальт.

— Заметно. Когда ты звонил, у тебя был грустный голос. Что-то случилось? — настороженно спросила Иллая.

— Поехали, расскажу, — произнес Ален на выдохе.

Они отправились в китайский ресторан в спальном районе. В машине все внимание Алена было сосредоточено на дороге. Его руки крепко сжимали руль, словно его тело вот-вот оторвется от сиденья и вылетит в приоткрытое окно.

— Может, возьмем что-нибудь навынос и посмотрим на ночной город с высоты птичьего полета? — предложила Иллая.

Ален мягко улыбнулся, сегодня ему меньше всего хотелось сидеть в ресторане и делать вид, что ему там нравится. Они заехали по дороге в «Макдоналдс», набрали целый пакет вредной еды и два молочных коктейля.

На смотровой площадке, расположенной на южном холме города, было всего несколько машин. Они остановились в стороне, под кронами высокого дуба. Иллая вышла из машины, захватив напитки и еду. Поставила их на капот, а сама подошла к перилам. Внизу раскинулся светящийся, бурлящий ночной город — словно карта местности, подсвеченная разноцветными яркими огнями. Ветер тормошил кудри девушки, а Ален стоял у машины и смотрел на самый красивый вид в своей жизни.

— Эй, там же ничего не видно, иди сюда, — крикнула ему Иллая, перебивая ветер.

— Ты не поверишь, но у меня лучшее место на этой площадке.

— Ну уж нет. Сначала посмотри на город, а потом повтори то, что ты сейчас сказал.

Ален подошел к ней и прижал ее к себе. Ему хотелось закрыть ее от ветра, от мира, от ночной темноты. Иллая устремила на него пронзительный взгляд, и в этот момент ему показалось, что не он, а она защищает его своим теплом, своим спокойствием, своей уверенностью. Она словно снег, который закрывает могучие корни дерева от мороза.

Ален еще крепче прижал ее к себе.

— Ну что, повторишь? — лукаво спросила она.

— Сотню раз.

— Одного достаточно. — Она улыбнулась, легко шлепнув его по руке, которая спустилась ниже дозволенного. — Пошли поедим, а то все уже остыло, наверное.

Они вернулись к машине, облокотились на капот и посмотрели в ночное небо в золотом свете уличного фонаря.

— Что произошло, Ален? — спросила Иллая, глядя прямо ему в глаза.

— Просто ужасный день.

— Ну уж нет. Меня не проведешь. Давай рассказывай.

И Ален рассказал, выплескивая в мир скрываемые много лет эмоции. Он поведал про уход матери, про отца, про свое детство, про работу и неидеальную карьеру. Иллая слушала, не перебивая, давая ему высказать все, что скрывалось в темных закоулках его мыслей, иногда сжимая его руку.

— Я, наверное, утомил тебя своими жалобами. Мы должны были отдыхать, а я заставил тебя работать.

— Это не работа, ты же не мой пациент, — как всегда, с улыбкой ответила она. — Все наладится, после бури всегда выходит солнце.

— Обещаешь?

— Обещаю. Я знаю, о чем говорю.

— Тогда безоговорочно тебе поверю. — Ален нежно прижался губами к ее губам.

Когда они оторвались друг от друга, Иллая сказала:

— Ну прям подростки.

— Да, именно так. С тобой я чувствую себя подростком.

— Я тоже. Но давай вернемся во взрослый мир.

— Не хочется.

— А надо. Я хочу, чтобы ты посмотрел с разных сторон на свою жизнь и проанализировал события. Но не как маленький мальчик, затаивший обиду, а как взрослый мужчина. Можешь даже посмотреть на свое детство и уход матери, на ваши отношения с отцом как детектив. Может, у Марта были свои основания так вести себя? Может, он не делал, не говорил, не спрашивал не ради себя, а ради тебя. Возможно, ты в своих воспоминаниях идеализируешь мать, но при этом преуменьшаешь заслуги отца. А твое стремление добиться успеха в работе — это детское желание доказать ей, что ты достоин ее внимания.

— Хватит, Иллая. Давай на этом закончим.

— Хорошо, просто подумай над моими словами, когда будешь готов. А раз эта тема закрыта, то расскажи, как дела с расследованием, что ты делал в том городе?

Ален выдохнул и сухо сказал:

— Дела продвигаются. Ты действительно хочешь об этом узнать?

— Конечно, я же встречаюсь с детективом.

— Встречаешься? То есть ты согласна быть девушкой детектива?

Она прищурилась и хитро улыбнулась.

— Ну хорошо. В общем, у нас есть подозреваемый, но не хватает улик. Мы раскопали похожее убийство супругов Роттер в городе Ром. Но оно произошло больше десяти лет назад. Есть еще несколько зацепок, которые привели нас к их сыну, который пропал без вести в две тысячи пятом году и признан судом умершим. Но тела не нашли, так что вполне вероятно, что он жив, здоров и может оказаться нашим убийцей. С этим старым делом одни вопросы. Мозг уже кипит. Есть подозреваемый, есть старое дело, пропавший парень и разрозненные улики, которые никак не складываются в единое целое. Вот такая вот шарада.

Глаза Иллаи расширились, она смотрела на Алена с изумлением.

— Ты удивлена?

— Да, — глотнув молочный коктейль, сказала она. — Настоящий ребус.

— И не говори. Но идеальных преступлений не бывает, это я знаю точно. Нам просто нужно еще немного времени.

— Ты справишься, я уверена.

— Замерзла? — спросил Ален, посмотрев на Иллаю.

Он почувствовал, как дрожь прошла по ее телу.

— Прохладный ветерок тут. Пора бы перебраться в тепло. Я просто поражаюсь тому, как вы, детективы, расследуете дело. Как находите какие-то частицы, цепляетесь за них и идете по лабиринту к самому выходу.

— Да ладно, это просто множество часов кропотливой работы. Ты вот блуждаешь по воспоминаниям и подсознанию людей, а мы — по уликам.

— И то правда, — сказала она, легкими движениями обогнула машину и проскользнула внутрь.

По дороге обратно Ален настойчиво предлагал продолжить вечер у него, но Иллая не менее упорно отказывалась.

— Потерпи до выходных. Или в пятницу я могу забрать тебя из участка, и мы поедем к тебе, — твердо произнесла она.

— А я планировал приготовить ужин и встретить тебя в домашнем трико. — Он хихикнул.

— Ну уж нет. Давай лучше закажем еду, выпьем вина, а вот завтрак я позволю тебе приготовить, — игриво произнесла она.

— Уговорила.

Он довез ее до дома, нежно поцеловал на прощание и уехал. На душе детектива стало спокойно, вокруг него витали запахи ночного города и ее духов. Вернувшись домой, Ален включил телефон, проверил пропущенные, но никому не стал перезванивать, даже начальнику полиции, от которого было два звонка.

«Пусть весь мир подождет», — подумал он и налил себе глоток виски. После поменял постельное белье, прибрался в квартире, закинул разбросанные вещи в шкаф и с чувством выполненного долга отправился в кровать.

Но сон никак не шел. Разговоры с Иллаей и отцом крутились в голове снова и снова. Почему спустя столько лет он все еще ведет себя, как обиженный мальчишка? Чувствует себя брошенным, тем, от кого отвернулся весь мир после ухода матери. Почему он винит отца? Он ведь ничего не знает, но в воспоминаниях видит в зеркале взгляд того мальчика, которым был когда-то.

Ален лежал на твердом матрасе и удобной ортопедической подушке, отбросив одеяло в сторону, и смотрел в потолок. Сегодня он отверг слова Иллаи, но, может, она права? Может, его мать не была такой идеальной, как он ее помнит. А он так и не смог вырасти, повзрослеть, посмотреть на ситуацию незаплаканным взглядом. Почему отец ни разу не поговорил с ним о ней, ее уходе, о том, какой она была на самом деле. Иллая предположила, что отец не хотел его ранить, не хотел, чтобы его воспоминания о ней омрачились реальностью. Намекала, что Март принял удар на себя, стал мишенью для его злости, ненависти, грубых слов. Наверное, это и есть отцовская любовь. Или это любовь отца к матери, которая так и не прошла, и отец продолжал оберегать пусть не маму, но память о ней. Ведь он так больше ни с кем и не жил. Только Ален и он.

В ушах детектива стучали барабанной дробью слова Иллаи. Она была права.

«Выходит, моя погоня за мечтой стать великим детективом, о котором пишут в газетах, который раскрывает громкие дела, важна мне не потому, что я этого хочу? Может, мне это нужно, чтобы доказать, что я больше не маленький мальчик, которого можно оставить в своей комнате и забыть?»

Горький вкус реальности, желчь его мыслей и поступков, брошенные отцу слова заполонили сознание. Он пытался сглотнуть, но все внутри его пересохло и напряглось. Он взял телефон и набрал номер отца.

В трубке раздался сонный голос:

— Ален, что-то случилось?

— Нет. Прости меня, отец, — выдавил он хриплым голосом, сдерживая слезы.

Ему столько хотелось сказать, столько спросить, но он добавил только три слова: — Я люблю тебя. — И закончил вызов.

На следующий день детектива ждал неприятный разговор с начальником управления, который в это пасмурное утро, словно еще одна грозовая туча, надвигающаяся на город, выплеснул на Алена потоки негодования. Новости о том, что они продвинулись в деле, что у них есть подозреваемый, и что, по его мнению, они на финишной прямой, не смягчили гнев Якоба Скара.

— Я даю тебе неделю, и это твой последний шанс, детектив Расмус, — сказал он напоследок. — Иначе я передам дело Чаку, а ты отправишься ловить бомжей и наркоманов или разбирать бумажки в архиве.

— Не бывать этому, — бросил Ален и вышел из кабинета.

Проходя мимо Агнес, он заметил, как она демонстративно отвернулась. Сегодня от нее исходил аромат гвоздики, а не цитрусов, волосы были зачесаны назад, что, как он знал из опыта, не означало ничего хорошего. На ее столе стояла банка энергетика, что было признаком плохого сна и, соответственно, ужасного настроения.

«Она готовится к бою, битве со мной», — подумал про себя Ален, но, ничего не сказав, прошел мимо.

Он хотел вначале провести планерку, а потом уже решать личные проблемы. Не хватало еще, чтобы это дело возглавил Чак.

— Собираемся у меня через десять минут, — объявил он всем и, сделав себе кофе, прошел в кабинет.

Ален вывел таблицу улик на стену, добавил имя Александра Роттера и все зацепки, что они имели.

— Раз все в сборе, начинаем, — сказал он, посмотрев на суровое лицо Агнес. — Хотел обсудить с вами, что мы имеем против Леона Петроса. Можно ли сказать, что он и есть Александр Роттер? Как нам это доказать или опровергнуть? Давайте начнем с мотива убийцы.

— Она его шантажировала, — предположил Том.

— Или не удовлетворила, — хихикнул Чак, но, увидев серьезные лица коллег, добавил: — Я имел в виду, унизила своим отказом.

— По словам Петроса, это он ей отказал, — заметила сухо Агнес. — Я предположу, что Милли Смит — его дочь.

— Все версии хороши. Как и та, что она просто была похожа на его мать или девушку, которая его бросила.

— Или на сестру, — добавил тихо Роберт.

— Черт, да что угодно могло спровоцировать его на убийство, — произнес Том взволнованно.

Остальные члены команды кивнули, соглашаясь с ним.

— Но что стало спусковым крючком? — спросил Ален.

В кабинете повисла неуютная тишина.

— По оружию и другим уликам, я надеюсь, мы найдем что-то, когда обыщем сегодня квартиру Леона. Агнес, ордер на обыск получен? — продолжил он сухим голосом.

— Жду к десяти часам. У них какие-то проволочки. От адвоката поступил протест.

— Поторопи их. Но, если ничего не обнаружим, надо понимать, с чем мы остаемся. Что у нас есть на Леона сегодня?

— Земля с места преступления, которая из Третьего округа, может помочь установить связь. Возьмем его обувь из квартиры на анализ, — тихо, но уверенно сказал Роберт.

— Странно будет, если Леон и Александр — одно и то же лицо, — задумчиво произнес Том.

— Что тебя смущает?

— Две страницы на сайте. Зачем он общался от своего имени, когда мог это сделать со страницы Александра? Попробую еще раз узнать адрес, с которого была проведена регистрация или удаление аккаунта Александра, — произнес Том.

— У нас есть отпечатки Леона на месте преступления. Но только на старой банке пива. Может, он забыл их стереть. Основная задача на ближайшие дни — приложить все усилия, чтобы разыскать связь между Леоном и Александром. Или найдите мне пропавшего пятнадцать лет назад человека.

— Сомневаюсь, Ален, что мы сможем найти связь. Очень много нестыковок. Убийца действовал слишком продуманно. Скорее всего, он был в перчатках, а нож выкинул в какую-нибудь урну, и тот уже валяется на свалке в груде мусора. С землей он, скорее всего, что- то упустил, хотя на его месте я бы надела бахилы. Или эта земля не с его ботинок, — сурово высказалась Агнес.

Глаза Алена вспыхнули, ноздри раздулись.

— Да, Агнес, скорее всего, он надел бахилы, но вспомни тот день на месте преступления. Твои бахилы периодически прилипали к липкому, грязному полу. У нас нет другого выхода, кроме как цепляться за то, что есть! — резко ответил он.

Агнес развела руками, но промолчала.

— Что у нас с владельцем дома в Роме?

— Жду ответ из реестра.

— Когда?

— Обещали сегодня.

— Поторопи их.

Она отсалютовала ему с недовольным лицом.

— Еще что-то появилось?

— Пока тебя не было, нет, — грубо буркнула Агнес.

Детектив Расмус пропустил ее тон мимо ушей.

— Тогда работаем, а ты, Агнес, останься, пожалуйста.

Все вышли, и Расмус закрыл за ними дверь кабинета.

— Что-то еще, детектив Расмус? — холодно спросила она, закатив глаза к потолку. — Новые приказы?

— Прости, Агнес, я не понимаю, что вчера на меня нашло. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Просто не хочу, чтобы кто-то вторгался в мою жизнь.

— Это не вторжение, — возмутилась она. — Это дружба и забота. Я просто думала, что мы больше чем просто напарники. Видимо, я ошибалась.

Ален прикусил губу и посмотрел ей в глаза.

— Агнес…

— Знаю, Ален. Работа превыше всего. Выше семьи, дружбы, любви. Да?

— Нет, нет. Я не знаю, — сдаваясь, произнес детектив.

— Зато я знаю. Ладно, забей. Давай уже раскроем это чертово дело.

— Давай, — сказал Ален, улыбнувшись.

У них и раньше бывали похожие стычки, но топор войны быстро зарывался в будничных делах и дружеских разговорах. Ален знал отходчивость Агнес, ее привязанность к нему. Он знал ее и любил как лучшего и верного друга.

— А когда наденем на него наручники, я обещаю, мы соберемся у меня и напьемся дорогим виски, — сказал Ален.

— Договорились, — ответила она.

Агнес уже выходила из кабинета, когда он спросил:

— А старушка, ну та жена свидетеля, что-то нашла?

— Пока не звонила. Сейчас наберу ее еще раз. Говорит, у нее на чердаке десять коробок его записных книжек.

В полдень группа полицейских, экспертов и детективов работала в квартире Леона Петроса. В квартире было стерильно чисто, как в гостиничном номере. Все вещи выстираны, выглажены и лежали ровными стопками в шкафу в гостиной. Вымытая обувь стояла ровным рядом в коридоре. В ванной остался только кусок мыла и рулон туалетной бумаги. На журнальном столике лежал старый журнал о машинах. На кухне — пустой холодильник и полки с посудой. Никаких фотографий, личных бумаг, техники. Ничего.

— Вот говнюк. Все намыл, нагладил, настирал. Ни пылинки, ни соринки. Да еще и с хлоркой мыл, представляешь? Даже чертовы кастрюли протер, — сказала рассерженно Агнес.

— Да, плохи наши дела. Он приготовился к нашему приходу, когда собирался бежать.

— Это уж точно.

— Ты заметила около дивана розетку с отдельным входом для интернета?

— Что с ней не так?

— Роутера для Wi-Fi нет, значит, он подключался к интернету через эту розетку. Но при нем не было ни ноутбука, ни планшета, в квартире техники тоже нет.

— Может, у него только телефон, но для телефона такая розетка не нужна. Хотя эта розетка могла достаться ему от прошлых жильцов.

— Может. Но есть вероятность, что он где-то спрятал ноутбук или компьютер. Надо проверить его передвижения за последние дни перед отъездом.

После обыска впервые за прошедшие несколько недель Ален отправился с Агнес и Робертом на обед в кафе рядом с управлением. Они болтали о планах на выходные, о предстоящем отпуске Агнес, которая собиралась провести его в жарких странах, попивая клубничную «маргариту» у бассейна. Ален подумал, что не был в отпуске уже много лет, и решил, что сегодня предложит Иллае провести с ним неделю-другую где-нибудь в тихом местечке у озера, а может, в домике у подножия гор.

Вернувшись в управление, Роберт занялся перемещениями Леона, а Агнес обнаружила документы от администрации Третьего округа и, распечатав их, пошла к Алену.

Оба не отрываясь смотрели на черные буквы на белом листе.

— Этого не может быть, — произнес Ален. — Она не могла купить участок спустя семь лет после своей смерти.

— Да уж, и не говори.

Согласно сообщению, участок со сгоревшим домом был приобретен Сиреной Роттер в две тысячи тринадцатом году и по настоящее время находился в ее собственности.

— Участок приобретен с торгов через юридическую компанию, деньги перечислены через ту же фирму, которая предоставляла документы для сделки.

Ален мотнул головой:

— Куда ни ткнемся, везде тупик. Как слепые котята, ползаем по грязному полу. Найди эту фирму, и пусть чертовы адвокаты явятся в управление и объяснят нам, как умершая девушка могла купить дом.

— Пошла искать. И наберу старушке, узнаю, как движется разбор дневников ее мужа.

Сестра, как и обещала, ждала в лесу. Счастье заполняло меня при одном взгляде на нее. Не было ни страха неизвестности, ни паники, ни сожаления. Только радость от того, что она рядом, вернулась, не бросила меня.

Следующие несколько недель мы просто шатались по городу и лесу. Днем зависали в библиотеке, а вечером возвращались в чащу или к реке. Когда ночи стали прохладнее, мы ходили ночевать в прибежище для бездомных. Там была большая комната с кроватями, мы прошмыгивали почти незамеченными. Спали на одной кровати, стоявшей в самом углу. Пусть тесно, но мы так привыкли, да и не хотели лишать других людей ночлега. Еще там был душ с горячей водой, хотя мы по привычке все равно мылись прохладной. А еще нас кормили. Приятное такое заведение, сейчас оно уже закрыто, говорят, перестали получать финансирование от администрации. Те, у кого есть деньги, никогда не смогут представить, что это место значило для голодных и бездомных. Но люди злые и жадные, и эти болезни, к сожалению, не лечатся. Через какое-то время в библиотеке и в приюте стали задавать слишком много вопросов, особенно новые сердобольные работницы. Сколько мне лет, где мои родители и всякое такое. Надо было бежать. А однажды вечером мы увидели около приюта незнакомую женщину в строгом костюме, которая кого-то поджидала. Мы не могли рисковать, не могли вернуться обратно. Куда угодно, но только не домой. Сестра сразу сказала, что больше никогда туда не вернется. Никогда. В этом вопросе она была непреклонна.

За последний год в школе мои знания в компьютерных программах и Всемирной сети стали отличными. Кроме того, у меня появились виртуальные друзья, такие вот сетевые соратники, с которыми мы обсуждали новые фишки, тенденции, прикольные программы и всякую компьютерную чепуху подростков-ботанов. Один из них, насколько мне было известно, жил в нашем городе и даже как-то зазывал меня в гости порубиться в новую игру, которую ему купили родители. Нам нужно было выбираться из города, но без денег и документов это было подобно прыжку с самолета без парашюта или хотя бы зонтика. И мы отправились к моему приятелю. Сестра осталась ждать на лавочке в сквере поблизости, а мне пришлось пройти мимо клумбы ярких цветов к светло-серому симпатичному дому и позвонить.

Дверь открыла приятная женщина в светлом спортивном костюме, с пучком забранных на затылке высветленных волос. Ее взгляд стал немного ошеломленным, — а может, и много, — когда она оглядела меня с ног до головы. Перед ней стояло нечто худое, длинное, в свободной, уже заношенной одежде, с ежиком торчащих волос.

— Здравствуй, ты к кому? — спросила она почти дружелюбно, но голос выдавал нежелание продолжать беседу.

— А Дэйв тут живет?

Почему-то мне казалось, что он должен был обитать в темной прокуренной квартирке многоэтажки, а может, в темном маленьком доме, где по стенам тянутся лианы.

— Дэвид? — уточнила женщина, ее глаза округлились, а рот так и остался приоткрытым.

— Да, мы состоим в одном компьютерном кружке.

Она никак не могла мне поверить, никак не могла сопоставить своего Дэвида со мной.

— Подожди тут минуточку, я сейчас узнаю у него, — сказала женщина как-то очень осторожно, а потом закрыла дверь и повернула замок. Мне осталось стоять на крыльце, рассматривая красивые яркие цветы. Через несколько минут дверь открылась, и из-за нее с опаской выглянуло мальчишеское лицо со светлыми волосами, светло-голубыми глазами, широким носом и сжатыми узкими губами.

— Мы знакомы? — спросила голова.

— Я Алекс, мы, это, с тобой раньше общались в группе у ушлого старика.

Так мы называли между собой нашего преподавателя.

— О-о-о, Алекс, блин, никогда бы тебя не узнал.

— Я тебя тоже.

— Мам, это Алекс, — крикнул он. — Я тебе рассказывал.

Он широко распахнул дверь и пропустил меня в дом.

— Ты порезаться в игру хочешь? Блин, у меня на носу контроша по алгебре, я сейчас не смогу, если только через пару часиков, — затараторил он, чуть гнусавя.

— Послушай, я тут в такой ситуации. Мне, в общем, нужна помощь.

— Крутяк, ладно, тогда пошли в комнату, а то мама услышит. Поднимайся на второй этаж, дверь, думаю, узнаешь. Есть или пить будешь?

В животе заурчало, уже как сутки, а может, и больше, мы с сестрой ничего не ели.

— Можно, если у тебя есть.

— Ты шутишь? Конечно есть, полно. Что будешь?

— Что есть, то и буду.

— Прикольно. Ладно. Иди, я ща принесу.

Дом внутри оказался невероятно красивым, светлым, уютным. Мне было неловко ступать по начищенному до блеска полу своими грязными и порванными сандалиями. Пришлось очень аккуратно, на носочках, подняться на второй этаж. Первая дверь была бежевого цвета, но ничем не примечательна. На второй красовались сразу два огромных круглых знака: «Опасно» и «Вход воспрещен». В комнате за этой крутой дверью была чистая заправленная кровать, угловой стол с огромным монитором, шкаф с книгами, где целая полка была завалена хаотично лежавшими комиксами и журналами о компьютерных играх. А на полу распластался мягкий светло-серый ковер с длинным ворсом.

— Че стоишь? Садись на ковер, ток сандалии сними, а то мама убьет. Я короче принес бутеры, а еще стырил чипсы, пока она не видела. И колу пьешь? Или надо было спрайт захватить?

— Спасибо, пью.

Мы разместились на ковре и стали поглощать все, что он принес. Один за другим у меня во рту молниеносно исчезали небольшие бутерброды с сыром и ветчиной. Потом туда же канула целая охапка чипсов.

— Ты че? — спросил Дэйв, удивленно наблюдая за мной. — Тебя че, дома не кормят?

Пришлось притормозить и кивнуть в ответ. Рот был все еще занят.

— Накосячил? Меня мама тоже лишает всех благ, когда я косячу, — сказал Дэйв и тоже взял бутерброд. — Ну, что случилось?

— Да мы тут с сестрой из дома сбежали.

— Ого, и что будете делать? Что, совсем родоки достали?

— Ага, совсем. Хотим уехать. Но нужны документы, так сказала сестра. Мы были в библиотеке и нарисовали их в программе. Нужно распечатать.

— Э-э-э, друг, так не пойдет. Тебя с распечатанными доками сразу возьмут, — сказал он важно тоном знатока.

— И что делать?

— Я тут в виртуалке с одним крутым пареньком общаюсь. Он хакер от бога. Говорит, что может все. Давай я с ним свяжусь и уточню, что делать.

— Давай.

— Вы где кантуетесь сейчас?

Непонимание отразилось на моем лице.

— Ну где тусуетесь? Где тебя найти? Телефона вроде у тебя не было?

— Не, телефона нет.

Мне потребовалось время, чтобы ответить на этот вопрос. Если сказать, что мы тусуемся в лесу, это прозвучит слишком странно. А придумать что-то не хватало фантазии и знаний обычной жизни. Где обитают подростки, когда сбегают из дома?

— Давай мы с сестрой сами заглянем завтра.

— Давай.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возникла его мама.

— Дэвид, тебе еще заниматься, ты помнишь наш уговор? — укоризненно спросила она.

Он подскочил к ней и, быстро протараторив:

— Да, да, сейчас, — закрыл перед ней дверь в комнату.

— Ладно, мне пора, а то сестра заждалась, наверное. Можно я возьму с собой?

Мои глаза показывали на оставшийся бутерброд.

— Да, конечно, забирай, и колу возьми, у меня еще есть.

— Спасибо. До завтра.

— Оки, — произнес он и подмигнул мне.

Следующим пасмурным субботним утром вся команда собралась у Расмуса в кабинете. Под глазами Тома и Алена залегли темные тени, Роберт и Чак, небритые и в помятых рубашках, выглядели измученными. Агнес развалилась на стуле, придерживая голову рукой.

Ален тяжело вздохнул.

— Завтра нам отпускать Леона Петроса из-под стражи, и мне нечего ему предъявить. Обыск, как вы все знаете, ничего не дал. Давайте сегодня выжмем из себя остатки сил и сделаем еще один рывок.

Все внимательно смотрели на Расмуса.

— Агнес, начнем с тебя.

— То есть с плохих новостей? — хмыкнула она. — В общем, той фирмы, которая занималась покупкой дома и земельного участка Роттеров, уже нет в помине, фирма-однодневка, как нам пояснили в налоговой Восьмого округа. Мы с Томом рыли до последнего, но фирму создала другая фирма, которая была зарегистрирована в Европе. Данные о ней мы получим не раньше, чем через месяц. А скорее всего, вообще не получим, так нам сказал консультант по международным отношениям. Другое государство, не наша юрисдикция и упущенное время. Официально в фирме числился только ее директор, знаешь, кто это?

— Даже угадывать не буду.

— Умерший задолго до ее создания начальник пожарной части, который подписал тот самый отчет о пожаре. Каково, а?

— Уму непостижимо! — бессильно ответил Ален.

— Это тупик. Да еще старушка никак не может отыскать нужную записную книгу. Может, мне поехать к ней и помочь?

— Ты нужна мне здесь. Роберт, что с передвижениями Леона?

— Есть кое-что интересное. В изъятых вещах, которые были при Леоне, когда его взяли, был проездной на общественный транспорт. По его номеру получил от транспортников маршрут перемещений в те дни. Мы с Томом полночи его изучали. Он исколесил весь город. Но есть одна зацепка. За два дня до отъезда одной из его остановок была вокзальная площадь. Но мы знаем, что билет на поезд он купил в день отъезда. Я направил ночью срочный запрос в администрацию вокзала, есть ли арендованная на его имя камера хранения. Мы с Чаком после планерки планируем съездить туда.

— Отлично, и сразу отзвонитесь мне. Том, Чак, у вас есть что дополнить?

— Я все еще занимаюсь сайтами, — удрученно произнес Том. — Как оказалось, большинство переписок, в том числе с Александром, не подлежит восстановлению. Данные о посетителях сайта нам не раскроют, они направили ходатайство в суд. Так что если чего и добьемся, то месяца через два, не раньше. Я связался с их юристом по защите персональных данных, и они мне сказали, что для них клиенты превыше всего. Никаких поблажек.

— Мне нечего дополнить, хотя я пообщался со специалистами, и ту фотку невозможно состарить, ну как я и говорил, — вяло произнес Чак и зевнул.

— Понятно, тогда за работу. Чак, как вернетесь, посмотри еще раз наши материалы, вдруг мы что-то упустили.

Чак искренне удивился. Такой чести он не ожидал.

— Принято.

Все вышли из кабинета Расмуса, и только Агнес осталась стоять у его стола.

— Как сам?

— Не знаю, Агнес. Ты была права. Нет никакой связи между этим призраком Роттером и Леоном. Придется в понедельник начинать сначала. У меня не осталось версий, мыслей, предположений.

— И не говори. Мой запал поиссяк, как и у всех в группе. Нам нужна передышка, выходной, холодная бутылочка пива и сосиски на гриле, к примеру.

— Я бы не отказался.

— Может, завтра у меня устроим барбекю, отвлечемся?

— Я обещал провести выходные с Иллаей. И видишь, сижу в участке в субботнее утро, вместо того чтобы нежиться с ней в кровати.

— Ну если что, я свободна.

Через несколько часов у Расмуса зазвенел телефон.

— Да?

— Шеф, мы нашли, где Леон снял камеру хранения.

— Отлично. На вокзале?

— Нет. Вокзальная администрация мурыжила нас целый час, проверяя правомерность запроса, после чего сказала, что у них ничего не арендовали. Мы вышли с вокзала и увидели огромный баннер у дороги, на котором фирма «Сундук» предлагала свои услуги по хранению вещей. И мы зашли к ним. Они были более сговорчивы и без запроса подтвердили, что Леон снял у них камеру хранения. Но откроют они ее после получения официального документа. Вот ждем, Том сейчас из офиса решает бюрократические вопросы.

— Хорошо.

К вечеру Ален и Агнес стояли около допросной, куда привели Леона Петроса и несколько минут назад зашел его адвокат.

Ален потянул ручку и резким движением распахнул дверь.

— Добрый вечер, детективы, — чванливо произнес адвокат, растягивая гласные.

— Добрый вечер, господа, — сказала Агнес.

— У вас еще какие-то вопросы к моему клиенту или вы хотите в очередной раз незаконно продлить его задержание?

— Полицейским управлением не допущено никаких нарушений. Мы хотим еще раз задать вопросы вашему клиенту.

— Детектив, я вам клянусь, я не убивал эту женщину, — начал Леон, уронив свое лицо в бледные ладони.

— Тогда расскажите нам всю правду, если вам нечего скрывать, — резко кинул детектив. — С самого начала.

— Я уже все рассказал вам, — встрепенулся Леон.

— Не все. У нас появились данные, что вы арендовали камеру хранения за два дня до задержания. Мы сейчас ждем ордер. Вы уверены, что не хотите ничего добавить?

Лицо Леона стало смертельно бледным, руки задрожали, глаза распахнулись, а губы сжались в тонкую нить.

— Вы не имеете права, — прохрипел он.

— Это не вам решать. Там есть что-то ценное?

— Они мои.

— Кто? — спросил Расмус.

— Они мои, мои. Вы не имеете права! — визгливо закричал подозреваемый.

— Вы будете сотрудничать с полицейским управление или подождем, пока ваш клад доставят в участок? — спросила Агнес.

— Если я вам все расскажу, вы отдадите их мне?

— Смотря что вы расскажете и что мы должны будем отдать. Если там запрещенные законом вещи, оружие, наркотические средства и так далее, то они подлежат изъятию.

— Они мои, они мои, они мои, — только и повторял Леон, глядя куда-то мимо детективов.

— Леон, расскажите еще раз о Линде Смит.

— Леон, вы имеете право не рассказывать, — вставил адвокат.

— Я… я… — Леон сглотнул, встряхнул головой и продолжил: — В общем, я знакомлюсь на сайте с молодыми девушками, но в этом нет ничего противозаконного, верно? — Он посмотрел на адвоката, который важно кивнул. — На сайтах всегда написано, что им есть восемнадцать, и я верю этой информации. Но я… ну, я предпочитаю молодое тело. И готов за это платить. Но я никогда ничего такого не делал, — судорожно сказал подозреваемый. — В общем, как-то эта Линда написала мне. Я ответил, но просто от нечего делать. Мы стали общаться, она предложила встретиться, но я сказал, ну, что предпочитаю девушек моложе. В тот день я был без настроения, а ее глупая переписка меня раздражала. После моего сообщения она, в отличие от многих, не заблочила мою страницу. Ну как это бывает, когда я срываюсь. Сказала, что ей есть что мне предложить. И прислала фото.

— Чье фото? — уточнил детектив, хотя уже понял, о ком идет речь.

— На этом фото была она, ну Линда, и ее дочь. Я сначала даже не понял, о чем она, а потом и вовсе испугался. Она дала свой номер, и я, ну я позвонил. Она сказала, она клялась, что все нормально, что это ее дочь и ей семнадцать лет. А через несколько недель вообще стукнет восемнадцать. Да, именно так она и говорила.

Лицо детектива перекосила гримаса отвращения, но он сжал зубы и не произнес ни слова.

— А еще она сказала, что дочь не против. Я, конечно, удивился, но… она была молодая и такая красивая, и я решил, что матери лучше знать, сколько ее дочке лет. Может, она просто выглядит моложе. Не знаю. Линда была настойчива, и я, ну, я согласился.

— Конечно, — прошипела Агнес, почти одними губами.

Леон поднял на нее глаза, а потом быстро отвел их в сторону Расмуса.

— Мы договорились, что я приду в гости через несколько недель, то есть в сентябре прошлого года. Она сразу сказала, что они очень нуждаются в деньгах и назвала сумму. Я копил деньги, но потом решил, что они им нужнее.

— Вы прям очень отзывчивый и щедрый человек, — не удержавшись, рявкнул детектив.

Леон сцепил пальцы в замок, посмотрел на наручники, которые сковывали его руки, и продолжил:

— В общем, я снял деньги и в назначенный вечер приехал по адресу, который она мне дала. Купил упаковку пива и шоколадку. Но когда пришел в квартиру, то там была только эта женщина.

— Линда Смит? — уточнил детектив.

— Да. Я зашел, мы выпили пива, она сказала, что дочь скоро придет. Но время шло, а дочки все не было. Линда поднабралась пивом и предложила заняться сексом с ней за небольшую плату, как она выразилась. Но я отказался и ушел. И больше ее после этого не видел.

— То есть Линда предложила вам секс, но вы просто встали и ушли?

— Да, именно так и было.

— То есть дочь Линды вы так и не встретили?

— Нет, я же уже говорил.

— И позже тоже?

— Я никогда ее не видел. Клянусь вам.

— Линда вам что-то еще говорила?

— Надо вспомнить. Когда я уходил, она вроде пробормотала что-то типа: «Эта мелкая сучка удрала, но рано или поздно ей придется вернуться домой» и добавила, что она мне напишет. Но я сказал, что больше не приеду. И, кстати, заблокировал ее на сайте.

— Да? Почему вы это сделали? — спросила Агнес.

— Не люблю таких женщин. Она вела себя развязно и агрессивно. Вот.

На следующий день Дэйв дал мне бумажку с контактами и сказал, что Круп, так звали его друга, ждет нас у себя. Он позаботится обо всем и даст нам какую-то справку, по которой выдадут настоящие документы. Дэйв добавил, что Круп сказал, в его городе у него все на мази. Не знаю, что это означало, но любая помощь была нам нужна.

Как оказалось, Круп жил в городе покрупнее нашего, примерно в трехстах километрах от города Ром.

— Как будете добираться? — спросил Дэйв.

— Наверное, пешком.

Он громко рассмеялся.

— Блин, дружище, когда сбегаешь из дома, нужно хотя бы деньги с собой прихватить.

Мне нечего было сказать, не хотелось объяснять, что денег в нашем доме никогда не было.

— Ладно, я так и понял. Но я о тебе позаботился! — Дэйв гордо сунул мне несколько купюр. — Это мои скромные сбережения, а еще я немного взял у мамы из кошелька. Так что, скорее всего, ближайший месяц я буду сидеть дома без игр и чипсов. Но вам нужнее!

— Спасибо, ты… ты настоящий друг!

— А где сестра? Познакомишь?

— Она прячется. Не любит незнакомых людей.

— А, ну ладно. Передавай ей привет.

— Передам. И еще раз спасибо, что выручил.

— Забей, — сказал он, пожал мне руку и ушел.

Этих денег хватило, чтобы добраться до дома Крупа на автобусах, что оказалось намного быстрее и удобнее, чем идти пешком, скажу я тебе. Тем более с сумкой.

Круп оказался крупным веселым парнем, который жил с бабушкой и любил пиццу. Пока его бабушка угощала меня пиццей и лимонадом собственного производства из апельсинов и мяты, он сходил к себе в комнату и принес две бумажки, сказав, что это справки о том, что наши с сестрой документы сгорели, по ним нам выдадут новые. Нам нужно всего-то прийти в регистрационный кабинет, заполнить анкеты и приложить справки, ничего сложного.

Вскоре пришлось поблагодарить и распрощатьсь с Крупом и его бабушкой. Они предлагали остаться у них и пожить, пока документы не будут готовы. Мне очень хотелось согласиться, задержаться в маленькой аккуратной квартире на четвертом этаже, с кроватью, телевизором, горячей водой и битком забитым холодильником. Тем более у меня никогда не было бабушки, а бабушка Крупа оказалась чудесной заботливой старушкой с серебристо-фиолетовыми волосами. Она мне понравилась, даже слишком, особенно, когда после пиццы предложила на десерт тыквенный пирог с изюмом и ложкой ванильного мороженого. Сложно представить что-либо вкуснее этого тыквенного пирога. Но меня ждала сестра — на улице, без пирога и пиццы. Нужно было обсудить с ней это предложение, но ответ мне был известен. Бабушка дала с собой пирога и немного конфет и поцеловала меня в щеки. Чудо-женщина, побольше бы таких.

Сестра, конечно, отказалась остаться даже на одну ночь. Она настаивала, что нам нужно скорее делать документы и ехать дальше. Куда дальше, она не пояснила, но ей было виднее. И мне пришлось согласиться, послушать ее, как и всегда. Мы нашли здание, где находился регистрационный кабинет. Кстати, в этом же здании по соседству оказалось и полицейское управление. Она отправила меня за анкетами и ручкой, а сама ждала в сквере на лавочке. Светило яркое теплое солнце, а мы собирались заполнить анкеты нашей будущей жизни. Первым делом нужно было вписать имя, мое имя. Она посмотрела на меня и спросила:

— Скажи, кем ты хочешь быть? Кто ты?

К тому времени она мне все рассказала. Открыла страшную тайну всей моей жизни. Но правда не помогла мне, она только усугубила смятение и страх, поселившиеся внутри.

Никто до этого не спрашивал меня, кто я и кем хочу быть. Сестра смотрела на мои худые ноги, на руки с тонкими пальцами и обгрызенными ногтями, на тело, на лицо. Нервные вдохи и выдохи рвались из груди, зубы стирали эмаль друг о друга.

Я смогла выдавить только одно:

— Хочу быть, как ты.

Она улыбнулась и мягко произнесла:

— Тогда в графе «пол» ставь: «женский».

Следом шли графы, где нужно указать имя и фамилию. Если я напишу свою, то нас сразу найдут и вернут в ад. Сестра была спокойна, словно она знала ответ.

— Я давно придумала тебе имя. — И шепнула мне его на ухо. — Мне кажется, это имя тебе подходит намного больше, чем Александра.

Мне оно понравилось, и улыбка расцвела на губах. Мое настоящее имя было мне ненавистно, ведь я не Александр.

— Так, а фамилию предлагаю взять ту, которая характеризовала бы тебя, как тебе идея? — спросила она.

Губы еще сильнее растянулись в улыбке. Мне казалось, что в ушах звучит тихий ритм моего нового «я».

— Как бы ты себя охарактеризовала? — спросила она, сделав ударение на окончании «а». Я задумалась, сморщила лоб, закусила губу. Она только хихикнула.

— А я вот знаю.

— И как же? — пораженно спросила я.

Она всегда все знала, всегда.

— Ты сильная, твердая, непробиваемая. Давай свою анкету.

Она взяла лист и вписала мое новое имя и фамилию. В те минуты и родилась новая я. Когда моя анкета была заполнена, я взяла второй чистый бланк и протянула его сестре.

Но она сказала, что лучше, если мы подадим наши заявления в разные дни, ну чтобы было достовернее. Я кивнула, встала с лавочки и протянула ей руку, чтобы вместе войти в здание. Она помотала головой.

— Лучше по одному, — сказала она мне тогда.

Не лучшее ее предложение, скажу я тебе. Я взяла справку и направилась в здание, она осталась с сумкой в сквере.

Не буду долго рассказывать, что было, но, конечно, мне не поверили, а моя справка оказалось просто распечатанной бумажкой с нарисованной в фотошопе печатью пожарной инспекции. Задумка была стоящая, только вот исполнение хромало, да и на вид мне никак нельзя было дать восемнадцать. Маленькое, бледное, измученное существо, такой ходячий скелет. В те дни на вид мне и пятнадцати не дали бы, максимум лет двенадцать.

Женщина, которая принимала анкеты, внимательно прочитала мою, оглядела меня и проводила в небольшую комнату «ожидания». Там стояли несколько столов и по два стула у каждого. Больше в комнате ничего не было. Я села за дальний стол и стала ждать. Странно было, что в этой комнате я оказалась единственной ожидающей, но кто знал их правила.

«Может, они меня просто испугались, — подумала я, — вот и изолировали от других».

Люди часто меня обходили стороной на улице, а в школе я всегда сидела одна за самой дальней партой. Да и в библиотеке рядом со мной в основном никто не садился. Поэтому поначалу мне это странным совершенно не показалось. Но я все ждала и ждала, а время тянулось, как жвачка на горячем асфальте, которая приклеилась к подошве сланцев. В какой-то момент я решила проведать сестру, подошла к двери, но она оказалась заперта, и я вернулась за стол и положила на него голову. Стало ясно, что меня поймали. Слава Святой Марии, что я пошла одна. Я надеялась, что сестра, прождав столько времени, поняла, что что-то неладно, и убежала. Тем более на всякий случай я сказала ей адрес Крупа, и мы договорились, что, если что-то пойдет не по плану, мы встречаемся у него.

«Надеюсь, она уже там, ест пиццу и пьет домашний лимонад», — подумала я и с облегчением выдохнула.

Спустя еще какое-то время дверь отворилась, и в комнату зашла крупная женщина в больших круглых очках, с темными коротко подстриженными волосами, а за ней — молодой парень в форме полицейского и еще какой-то мужчина в светло-сером костюме и белой рубашке. Я вжалась в стул и смотрела на дверь. Наверное, они уже нашли родителей, те приехали сюда, и сейчас отец ворвется в комнату и мне очень сильно влетит. Я уже видела, как он за шкирку выволакивает меня из кабинета и тащит на улицу, а там…

Что я только не представила себе за эти несколько секунд. Но мужчина в костюме закрыл за собой дверь, и я выдохнула застрявший в горле воздух. Они втроем разместились за моим столом, прямо напротив меня. Нас разделяло только это небольшое светлое полотно.

— Здравствуй, милая, — доброжелательно произнесла женщина в очках.

— Здравствуйте, — сказала я еле слышно.

— Меня зовут Маргарет, и я из отдела опеки, это рядовой Эрик, — показала она на молодого парня в форме, — и мистер Норман, начальник здешнего отделения регистрации.

Я кивнула.

— Мы получили твое заявление и хотели бы задать тебе несколько вопросов.

Я снова кивнула.

— Скажи, как тебя зовут?

Я неуверенно произнесла новое имя.

«Они точно уже знают мое настоящее имя», — думала я про себя.

— Приятно познакомиться.

— А сколько тебе лет?

Мои пальцы карябали край стола, глаза бдительно следили за ними. Я выдавила из себя «восемнадцать» и оторвала глаза от своих пальцев.

Женщина в очках мягко качала головой и поджимала пухлые губы. Она мне не верила, и меня это очень сильно расстроило.

— Мне кажется, тебе еще нет восемнадцати. Может, ты просто хочешь поскорее стать взрослой? Или у тебя есть другие документы, подтверждающие твой возраст?

Я покачала головой.

— Хорошо, а кто-нибудь сможет подтвердить твой возраст? Родители?

Я снова покачала головой. Не могла же я выдать сестру.

— А где твои родители, детка? — спросила она осторожно.

Я расслабилась, — они их не нашли. В этот момент я поблагодарила всех святых, что у нас дома не было телефона.

— У меня нет родителей, — сказал я сквозь зубы.

— А с кем ты живешь?

— Ни с кем, — буркнула я.

— Совсем одна? Может, у тебя есть опекуны, или ты живешь с кем-то из взрослых, и мы могли бы сейчас с кем-то связаться?

— Совсем одна, — еще более сухо и глухо кинула я и снова уставилась на свои руки, которые никак не могли успокоиться.

— Хорошо, а где ты живешь? Может, расскажешь нам? Мы просто переживаем, что ты одна.

— Не переживайте, — сказала я и дернула плечами.

— Но мы не можем не переживать. Мы должны убедиться, что у тебя все хорошо, это наша работа.

— У меня все хорошо, моих слов недостаточно? — вдруг резче, чем хотелось, сказала я.

Я хотела извиниться, но женщина накрыла мою ладонь своей и просто кивнула, словно прочитала мои мысли.

— Так где ты живешь, милая, назови адрес.

— Далеко.

— А давай попробуем начать с названия города?

— Я живу в лесу.

— В лесу? — Ее брови взлетели вверх.

— Да, в лесу.

Она громко вдохнула, а мужчина в костюме провел ладонью по своему лицу.

— И с кем ты жила в лесу? — не унималась женщина.

— С собой, — соврала я. — В лесу много ягод и плодовых деревьев. А еще в сезон идут грибы. Я умею разводить костер, я знаю травы. В лесу хорошо и безопасно, — зачем-то продолжила я. Мне хотелось убедить их, что в лесу намного лучше, чем дома.

— Боже ты мой, — произнесла женщина, и ее рука непроизвольно поднялась к шее.

Они еще задавали мне кучу бессмысленных вопросов, после чего встали и вышли в коридор, прикрыв дверь. Но стены были тонкие, и я слышала, как молодой парень в форме сказал, что в базе они ничего не нашли обо мне, что никто не заявлял о пропаже девочки с таким именем, и что никого похожего в базе пропавших без вести за последний год тоже нет.

Я сидела в этой маленькой комнате и ждала своей участи. Но я была спокойна, потому что знала — сестра на свободе, и она обязательно меня вытащит.

На часах было без пяти шесть, когда в кабинет Расмуса с диким криком ворвалась Агнес, а за ней вбежали и все остальные члены команды.

— Спокойнее, Агнес. Что случилось?

— Она нашла, она нашла запись мужа о том вечере. Боже, храни эту женщину. До сих пор не могу в это поверить! — Агнес начала трясти перед лицом Алена бумажкой. — Она продиктовала мне номер машины, марку и то, что цвет был темный. Представляешь?

Вся команда смотрела на пританцовывающую Агнес с листком в руке и Алена, который чертыхнулся и посмотрел в телефон.

— Эй, ты чего, не рад?

— Я дико рад, Агнес, — серьезно ответил Ален.

— Тогда что не так?

— Иллая приехала за мной, ждет в машине на парковке, придется отменить наш чудесный многообещающий субботний ужин.

— Ну уж нет. Я так долго искала тебе женщину, что не позволю это.

— Ты искала? — сухие губы Алена растянулись в улыбке.

— Езжай с ней, мы с Томом поищем владельца. Ты знаешь, скорее всего, это займет уйму времени, а может, вообще это окажется очередной мертвец. Я уже ничему не удивлюсь.

— Я не могу, ты же знаешь.

— Ален, прошу. Если мы что-то обнаружим, я тут же тебе напишу или даже позвоню, и ты с грустным видом извинишься и вернешься в управление. Идет?

— Но…

— Никаких «но». Сегодня вечер субботы, мы все равно ничего не сможем пока сделать. Все уже отдыхают. И я обещаю сразу же написать. Честное слово.

— Ладно. Кто-то еще желает остаться на работе вместе с Агнес и Томом в этот субботний вечер?

— Давай иди уже, тебя ждут. Мы тут сами разберемся, — сказала Агнес, все еще пританцовывая.

Ален взял пиджак, в карманах которого лежали все документы, и отправился к Иллае.

«Она важнее всего, она заслуживает быть на первом месте», — убеждал он себя по дороге к ее машине.

Он сел на пассажирское сиденье, нежно поцеловал ей руку, прижал к своей щеке, после чего она заставила его пристегнуть ремень безопасности, и они тронулись с места.

— Ну что, из какого ресторана закажем еду? — спросил Ален. — Можем заехать по дороге и забрать заказ, а дома разогреть.

«Так будет быстрее», — подумал он про себя.

— У меня небольшой сюрприз, детектив, — произнесла она загадочно. — Мы сейчас заедем на заправку, нам потребуется бензин, и кое-куда поедем.

— Что? Я думал, это будет ужин у меня дома, — забеспокоился Ален.

— Ну без бензина машине все равно нельзя, а я спешила к тебе и не успела заправиться. Не против?

— Прости, нет, конечно.

Они заехали на заправку, и Иллая вышла из машины. Через несколько минут она вернулась с большим бумажным стаканом кофе, орешками и банкой энергетического напитка. Они выехали с заправки, и Расмус сказал:

— Прости, Иллая. Я сейчас не могу уехать далеко. Я очень хочу поехать с тобой, куда бы ты меня ни везла, но не сегодня. Мы почти нашли убийцу и в любой момент мне могут написать. Я обещал вернуться в участок. Понимаешь?

— Я не знала. Ладно, давай тогда заедем в магазин, купим всякой гадости и поедем к тебе, — грустным голосом произнесла она. — Мне еще нужно кое-что достать из багажника.

Они припарковались на большой полупустой парковке за гипермаркетом.

— Посиди, пожалуйста, это был сюрприз, но, раз у нас ограничено время, то придется раскрыть карты прямо сейчас.

Иллая вышла из машины и пошла к багажнику.

Она вернулась и села на свое место, в это же время Расмус услышал, как пиликнул телефон, извещая о поступившем сообщении.

— Читай, это же так важно для тебя, — произнесла безнадежно Иллая.

Ален открыл сообщение и не поверил своим глазам. И тут же он почувствовал резкую боль в бедре. Детектив в ступоре посмотрел на свою ногу, из которой Иллая вытаскивала иглу шприца, а потом поднял взгляд на ее спокойное лицо. Она смотрела на него все так же мягко, поправляя выпавшую из-за уха кудряшку, и улыбалась, приподняв левый уголок губ.

Когда роды закончились, одна из женщин позвала меня в дом. Я на нетвердых ногах поднялся на крыльцо, прошел прямиком в нашу спальню и увидел лежавшую на кровати измученную Люси. Еще одна женщина держала на руках маленький живой грязный комок плоти.

— Ну что? — спросил я.

Женщина с радостной улыбкой сказала:

— Это девочка, такая прелесть.

После этих слов пол затрясся у меня под ногами, и я рухнул.

Девочка, опять девочка, опять не моя! Я был уверен, что моим ребенком может быть только он, только мальчик. В моем доме опять появился подкидыш, плод ее разгульной жизни. Я зарычал диким зверем и швырнул в стену стул, который попался мне под руку. Женщина вздрогнула и крепче прижала к себе маленький сверток.

— Положи на кровать, — прорычал я.

— Но… — хотела что-то сказать она.

Если бы она стала мне перечить, я бы швырнул о стену и ее. Наверное, она это поняла по моему взгляду, поэтому просто положила сверток на кровать и шмыгнула в дверь.

— Опять, значит? — спросил я Люси. — Опять девка?

Она только устало пожала плечами.

— В моем доме больше не будет девок, ты слышишь?! — заорал я.

Она только отвернулась и посмотрела в окно.

— Значит, ты не в силах создать мужика, — вот что Люси посмела мне тогда сказать.

Я метнулся к ней, схватил за ворот рубашки и хорошенько встряхнул, а потом прорычал:

— Это не мой ребенок.

Она не ожидала от меня этих слов, хлестнула по щеке холодной влажной ладонью. Я отпустил ткань, и Люси упала на кровать. Она с ненавистью посмотрела на меня, а потом на ребенка.

— Может, это к лучшему, — сказала она обессиленно.

Она даже не отрицала, не пыталась меня переубедить. За последние годы я ни разу не заставал ее с другим мужчиной. Но подозрения остались, они основывались на нашем прошлом. Иногда на больших пьянках я, отлучившись куда-то, возвращался и не находил ее в толпе, потом она появлялась с кем-нибудь как ни в чем не бывало. Или было множество ночей, когда я просто напивался и засыпал, где придется. Что она делала в это время, я тоже не знал. Она всегда умела находить возможности удовлетворять свои низменные дикие желания, но без меня.

Ну так вот, в тот день я ненавидел себя, но еще больше я ненавидел их, всех троих. Я сидел на полу и жалел себя, утирая горькие слезы. Почему даже самое простое мое желание иметь сына, она и то не смогла исполнить? И тут тишину комнаты разорвал плачь нового создания, которое я уже ненавидел.

— Если ЭТО останется в нашем доме, ты будешь растить его как сына, поняла? — сказал я, вставая с пола.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, морща нос, словно презирала меня, презирала каждое мое слово.

Я наклонился к ней и медленно, выплевывая горькую слюну, произнес:

— У нас родился сын.

— Но…

— Заткнись. Или это сын, или убери это с моих глаз, избавься от нее, поняла? — рявкнул я.

Она замолчала. Она знала, что с этого дня ее мнение больше не имеет для меня никакого значения. В этом доме будет только так, как скажу я.

Я вышел из дома и продолжил отмечать рождение сына.

Через неделю, когда Люси окрепла, мы взяли с собой сверток с новорожденным и пошли в город. Там мы нашли ветхое здание в два этажа, где, как нам сказали в городской больнице, регистрировали новых членов общества. Взяли заявление и заполнили его. Ее рука дрогнула над пустым квадратом «пол», я выхватил ручку и сделал это за нее. Официально родился мальчик по имени Александр. Старая уставшая женщина попросила справку из больницы, но мы пояснили, что роды были дома и мы никого не вызывали. Она тяжело вздохнула, посмотрела на нас неодобрительно, но заявление зарегистрировала. Она даже не заглянула в сверток, который мы принесли. В этом городе, как и в большинстве мелких умирающих городов, всем было плевать на жизни других. Никого не интересовало, кто рождался и кто умирал. Мы были лишними бумажками, которые им приходилось раскладывать.

Я вообще не стал бы регистрировать рождение второго ребенка, но Люси сказала, что это увеличит размер нашего пособия, а этим в нашем положении пренебрегать не стоило. Денежки на полу не валяются.

Вот так у нас появился сын. Я хотел растить его, как сына, но каждый раз, когда смотрел на этот комок, видел только ошибку, которую допустил.

Время шло, а ненависть росла. Галочка напротив «М» не помогла мне принять этого ребенка. Да и первую дочку я тоже не любил. Я просто хотел, чтобы все было, как прежде, когда их не было, когда мы с Люси могли путешествовать, когда нас ничто не связывало по рукам и ногам, когда мы любили друг друга.

Я умолял ее отдать их, отнести в город и оставить хоть у входа в больницу. Но она отвечала, что сойдет и так, как-нибудь вырастим. При этом не делала ничего для этого. И я не делал. Я просыпался по утрам в этом сарае и мечтал, что, может, сегодня не увижу их и не услышу. И с каждым днем я все больше убеждался, что они не мои. Ну невозможно же так не любить родных детей.

Никто так и не смог найти следов моего прошлого существования. Ну а как бы они нашли, если Иллая Стоун до этого не существовала, а Александра Роттера подали в розыск только через год, да и то, как мальчика?

Меня растили мальчиком. Да, именно так.

Ты, наверное, спросил бы, как я не понимала, что что-то не так, что-то неправильно?

Я понимала, только не могла сложить все детали воедино.

Мне на барахолке выбирали только мальчишескую одежду, брили наголо и всегда обращались, как к мальчику, особенно в присутствии отца. А потом по привычке обращались так и когда его не было рядом. В школе я тоже числилась как мальчик, против свидетельства о рождении не пойдешь. Стоит крестик — значит мальчик. Вот я и росла мальчиком, считала себя мальчиком и думала, что так и есть. Так меня вырастили, и такой я была.

Очень сложно для ребенка, который живет в закрытом мирке, в глуши, не общается со сверстниками, понять, что его обманывали с самого рождения. Хотя понять не так сложно, а вот принять, это другое дело. Или смириться, а если не смириться, то что делать?

Может, я и хотела бы быть собой, Александрой или Иллаей, но мне не позволили. Мне просто не дали такого права. Не всем везет родиться в нужной семье и в нужное время. Мне просто не повезло.

Со временем я приспособилась быть для людей тем, кого видят они, а внутри быть тем, кем меня сделали при рождении.

С самого детства, лет с девяти, ну мне так кажется, я задавалась вопросом, почему я другая, почему не такая, как они. Вроде похожа, но все наоборот. Но никто не давал мне ответа. Поначалу сестра отмалчивалась, ну а что она должна была сказать? У отца я ни разу не спрашивала, лишний синяк мне был не нужен.

Как-то я помогала матери в огороде, не помню, то ли мне было десять, а может, и одиннадцать, — память странная вещь, что-то помнится в мелких деталях, ярких цветах и красках, а что-то — крупными мазками, диалогами, просто картинками.

Ну так вот, солнце еще не накалило землю, и она окучивала грядки с овощами, а я таскала воду и рвала сорную траву. После очередного принесенного ведра я встала напротив нее и спросила:

— Мама, почему я не похож на папу?

— Что? Слава богу, что не похож, радуйся, — ответила она.

— Но мальчики ведь другие, а я — как ты и сестра, — не унималась я.

— И что в этом плохого? — ответила она вопросом на вопрос, в принципе, как и всегда.

— Но почему?

— Потому, — рявкнула она.

— Мам, кто я тогда?

Она распрямилась и посмотрела на меня.

— Ты человеческий детеныш.

— Да, но…

— Вот и радуйся, — оборвала она.

— Я радуюсь, но все-таки, почему я такой? — не отставала я.

— Ты такой, какой есть. Такой, каким захотел видеть тебя твой отец. Все вопросы к нему, — поставила она жирную точку в нашем разговоре.

Я, конечно, ничего не поняла, но больше вопросов не задавала. А если и задавала, то она отсылала меня к отцу, зная, что у него я никогда этого не спрошу.

Сестру я тоже пыталась расспрашивать, но она начинала плакать, и я перестала приставать. Просто приняла то, что я другая. Мы все разные, сестра часто так говорила. Мы все индивидуальны, все непохожи, все другие. Не бывает двух одинаковых людей, поясняла она, и мне становилось легче. Нет, не понятнее, но легче. Эта мысль отступала. И хорошо, иначе я просто сошла бы с ума, свихнулась от этого раздвоения. Но ты же понимаешь, что это не могло длиться вечно, не могло. Я взрослела.

Кстати, мама звала меня Илаем с самого рождения. Когда я была маленькой, мама ходила к реке и сажала меня на песок, а я постоянно лезла в ил и полностью в нем измазывалась. Так имя и прицепилось, детеныш в иле. Отец вообще никак не звал, словно я не достойна имени. А Сирена называла «малыш». Дома никто не называл меня именем, записанным в свидетельстве. Зачем они его вообще вписали, я так и не знаю.

Меня определили в приют, где я провела еще три года. Сестра так и не появилась, не вытащила меня. Все эти годы я злилась на нее. Злилась на то, что она не нашла меня, не забрала, за то, что ее не было со мной все эти годы. Но моя соседка по комнате уверяла, что таких взрослых, как она, в приют не берут. Может, это и было причиной.

В приюте было не плохо, нет. Там имелось все для нормальной жизни. За эти годы я смогла адаптироваться, привыкнуть к себе и окружающему миру. В учебе я была лучшей, окончила школу с отличием и поступила в университет. Мне даже досталась достойная стипендия на обучение.

В приюте, лежа одинокими ночами в кровати, я думала о том, кто я и чего хочу. И в какой-то момент осознала, что хочу помогать таким же детям, как я, потерянным, оторванным от жизни. Может, ничего и не произошло бы, может, я стала бы такой, как все, и прожила бы обычную жизнь. Но случилось еще кое-что.

Я училась на психолога и была на втором курсе университета. Передо мной лежали две дороги, одна вела к клинической психологии, а вторая — к социальной. Я интересовалась обоими направлениями, но никак не могла решиться.

На дворе стояла ранняя весна. Я участвовала в волонтерской программе помощи пожилым людям, нуждающимся в уходе. За мной были прикреплены два совершенно немощных старика и одна еще бодрая, но сумасбродная бабулька. Это воскресенье было ее днем, и я с самого утра помогала ей не только в уборке, готовке, но также пыталась объяснить, что не стоит с балкона бросаться кашей в прохожих, иначе ее определят в какой-нибудь затхлый государственный дом престарелых. Я потратила на разговоры, уверения и разъяснения часа четыре. В итоге она согласилась, что это не так уж весело. Мы договорились, что, если она еще захочет покидаться в кого-то кашей, то позвонит мне, и мы пойдем в городской парк кидаться кашей в уток. Им это наверняка понравится.

С облегчением я вышла от бабки и направилась в общежитие. На улице уже сгустились сумерки, стояла промозглая погода, я посильнее завернулась в теплую кофту, накинула капюшон и пошла к остановке. Простояв около десяти минут, я так и не дождалась автобуса. Пришлось плестись в общежитие пешком. Так и теплее, и быстрее, подумала я. Тем более что до студенческого городка было всего-то пять остановок. Дойду, а заодно забегу и куплю стаканчик кофе. Пройдя несколько кварталов, я решила сократить путь и пойти не по маршруту автобуса, а срезать угол. Наверное, это была не самая лучшая идея, но тогда она показалась мне очень даже удачной.

Я брела по темным безлюдным переулкам, пока не вышла на освещенную улицу, где витрины светились разными огоньками, а у тротуара столпились девушки, скажем так, зарабатывающие тем, что умели. Я шла, опустив голову и только изредка поглядывая в их сторону. Они громко смеялись и даже звали меня к себе. Я не реагировала и шла дальше. Пройдя почти всю эту яркую веселую улицу, остановилась на светофоре и оглянулась, чтобы еще раз взглянуть на них. Вот тут я заметила ее. Маленькое тощее тельце в короткой ярко-желтой юбочке и тонкой полупрозрачной кофточке. На голове — короткий ежик, лицо ярко и безвкусно накрашено, а под левым глазом темнеет след чей-то тяжелой руки.

Загорелся зеленый свет, я сглотнула и хотела опустить голову и идти дальше, но так и вросла в асфальт. Снова посмотрела на нее, и по телу прошел разряд тока, вся кожа покрылась мелкими противными мурашками. Словно я смотрела на себя, ту, кем могла стать, если бы не оказалась в приюте. Губы были сухие, а руки в карманах влажные. Перешла через дорогу и подошла к ней. На вид — не больше тринадцати, глаза крупные и полные страха, на шее, щеке, руке — ссадины.

— Привет, — сказала я. — Тебе холодно?

Она не ответила и с ужасом посмотрела себе за плечо.

Из темного угла выплыл толстый мерзкий мужчина с редеющей бородкой и рытвинами по всей физиономии. Он назвал сумму. Я вначале не поняла, а потом, посмотрев на нее, кивнула. Мы пошли к двери в соседнем здании, которую я даже не приметила. Тяжело сглотнула, заходя в темный прокуренный бар подвального типа, где было много свободных столиков и сидела парочка уже пьяных посетителей. Внутри у меня все сжалось от запаха алкоголя, сердце рвалось из груди, все мышцы напряглись. Хотелось развернуться и бежать куда глаза глядят, бежать подальше отсюда. Но в баре мы не остались, а прошли в какую-то дверь и дальше по коридору. Через мгновение я оказалась в маленькой комнате, где стояла деревянная низкая кровать с застеленным серым бельем и одна прикроватная тумба, на стене была прибита вешалка для одежды, а на потолке висела одинокая лампочка без плафона. Достала деньги и отдала мерзкому типу, после чего дверь за ним закрылась.

Мы разулись, и она начала раздеваться, но я, очнувшись, резко сказала:

— Стоп, стоп, не надо.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Есть хочешь? — спросила я.

Она кивнула.

— А пить? Колу? Чай?

— Кофе с коньяком, если можно, — промямлила она, потупив взгляд.

— А как заказать? Надо вернуться в бар? — спросила я, мои руки тряслись, во рту пересохло.

— Я позвоню, — сказала она.

Кому-то позвонила, заказала картофель фри, мне — чай, себе — кофе с коньяком.

— Может, шампанского? — спросила она, но я отказалась, алкоголь я не пила вовсе, да и было не до шампанского.

Через пять минут нам принесли на подносе наш заказ. Мы придвинули тумбу к середине кровати и поставили на нее еду и напитки. Она молча поглощала картошку, запивая кофе, а я пыталась протолкнуть в себя горячий чай.

— Сколько тебе лет? — спросила я.

— Восемнадцать, — с полным ртом проскрипела она детским голосом.

— Не похоже, — констатировала я.

— Ты что, из полиции? — испуганно спросила она.

— Ну уж нет, — бросила я.

Она улыбнулась, потом дожевала картошку, допила одним большим глотком кофе и спросила:

— Что хочешь? Что мне сделать?

Я замерла от ее вопросов. Просто остолбенела, потерялась.

— Хочу поговорить, — выдавила я.

— Просто поговорить? — удивилась она. — Мне нельзя разговаривать с клиентами. Меня накажут.

— Но это же мое желание, пусть накажут меня, — уверенно сказала я.

Девчонка ухмыльнулась.

— Желание клиента закон, — согласилась она и залезла с ногами на кровать.

Я сделала тоже самое. Потом легла на свою половину и уставилась в потолок.

— О чем хочешь говорить? — спросила она, уже лежа рядом.

— О тебе. Только без вранья, начистоту и шепотом.

Она ничего не ответила, но я знала, что она кивнула.

— Возраст, имя, история, — начала я.

— Четырнадцать, Рая, история, как у всех. — Она втянула носом воздух. — Тебе не понять в твоей безупречной жизни, как другим приходиться выживать. — И снова втянула воздух.

— Двадцать, Иллая, у меня далеко не безупречная жизнь. Если бы ты только знала, какое у меня было детство, — спокойно произнесла я. — Где твои родители?

— Дома.

— Почему ты тут?

— Потому, — резко обрубила она.

Я молчала, и она молчала.

— Как давно?

— Сто три дня.

И снова мы лежали и молчали. Что я могла ей сказать? И каких слов я ждала от нее? Через какое-то время, она сказала, что скоро закончится оплаченное время, и нам лучше смять кровать, чтоб хозяин не задавал лишних вопросов. Мы стащили одеяло и смяли руками, а потом ногами — простыню. Она улыбалась, а я нет. Внутри просыпался старый монстр, тот гнев, который эти пять лет я пичкала снотворным и обезболивающим. В конце, когда мы уже обувались, я кинула:

— Я ищу сестру.

— Как ее зовут?

Я замерла, уже много лет не произносила ее имя, хотя постоянно искала. Поиски на разных сайтах в Сети, ничего не дали, еще я просмотрела все адресные книги нашего города и близлежащих, но тоже без результатов. Я искала ее в списках школ и университетов, колледжей, приютов. Но ни одного следа, ни одного отпечатка. Я знала, что домой она ни за что не вернулась бы, скорее всего, просто очень хорошо спряталась. Прятаться она умела. А может, поменяла имя, как я. Это было в ее духе. Если она придумала имя мне, то себе, наверняка, тоже подобрала. Но я даже представить не могла, какое.

— Ее зовут Сирена, — сказала я.

Она кивнула. Потом вернулся тот противный тип и проводил меня к выходу. Я хотела сказать ей, что вернусь, но мои губы остались сжатыми.

Я медленно шла в сторону общежития, оставалось пройти студенческий сквер, и вот мой новый дом. И тут в темноте у толстого дуба увидела тень. Я замерла. Тень стояла, прислонившись к стволу, и я видела только ее очертания, до боли знакомые очертания наклона головы и положения ног. Это не могла быть она, просто не могла. Но что-то внутри кричало и рвалось к тени. Я подошла и почувствовала ее запах. Это была она, все такая же тонкая и хрупкая, со светлыми волосами-паутинками и ясными глазами. Я стояла, впитывая ее очертания, а из глаз текли слезы.

Я не могла пошевелиться, мне хотелось кинуться к ней и обнять ее крепко-крепко, ведь я столько раз представляла этот момент. Но другая моя часть рвалась от нее, хотелось развернуться и убежать, чтоб больше никогда не почувствовать боль утраты, горечь, обиду и одиночество, лютое злобное одиночество.

Она смотрела на меня, потом улыбнулась и произнесла:

— Иллая, ты что, замерла? Я думала, ты обрадуешься.

— Ты бросила меня, — выдавила я.

Я стояла напротив нее, не делая ни шага к ней, ни шага от нее.

— Я столько тебя искала, я… я так…

Слова застряли во мне, остались где-то глубоко внутри. Они не имели никакого значения, когда она стояла передо мной.

— А я была рядом, присматривала за тобой, — просто и искренне шепнула она, будто все это игра, какая-то шуточная детская игра. — Просто так было нужно, понимаешь?

— Нет, не понимаю, — грубо бросила я.

— А должна бы. Ты уже совсем взрослая, и такая красивая стала. Такая женственная, и эта стрижка тебе идет, мне нравится.

Я вытерла слезы.

— Ты обещала мне, обещала не бросать, — как всегда, не могла угомониться я.

Она вздохнула, отделилась от дерева и подошла вплотную. Ее рука провела по моему лицу, словно она хотела оставить мои очертания на своей ладони.

— Если бы я осталась… Ох. Если бы я осталась с тобой, нас разделили бы навсегда. Или, того хуже, отправили обратно. Они бы поняли, кто мы. Они бы все узнали. А так ты начала новую жизнь, как мы и мечтали.

— Да, начала. Только эта жизнь была без тебя. Я была вынуждена ее начать сама, одна. А мы мечтали о другом. Я мечтала о другом.

— Иллая, мечты не всегда воплощаются в жизнь именно так, как мы себе это рисуем, — сказала она все также мягко.

— Я была одинока, я была брошена, предана всеми, кого я любила. Да что там, я и сейчас одинока.

— Ты никогда не была одинока, потому что я всегда была с тобой. Мы сестры, и этого у нас никто не отнимет. Никто. Рядом я или за тридевять земель. Разве расстояние имеет значение?

— Имеет, — перебила ее я.

— А для меня нет. Я тоже скучала, но ты всегда была со мной. Всегда. Каждую минуту, каждый момент моей жизни. И никто и ничто не смог бы отнять тебя у меня. Вот так.

Я опустила голову. Она, как всегда, была права. И от этого становилось еще больнее.

— Почему сейчас? — спросила ее я.

Она улыбнулась еще шире, поняв, что между нами ничего не поменялось. Мы все те же сиамские близнецы. Я тоже улыбнулась.

— Потому что тебе нужна моя помощь.

— Помощь?

— Да, пора принять решение, кем ты будешь.

Я ничего не понимала. Я училась на психолога уже два года, была волонтером, летом подрабатывала в кафе. Я сделала свой выбор и знала, кем буду. Каждую свободную минуту поглощала книги. Они стали моим миром, миром в котором я хотела существовать. Реальность же всегда была для меня каким-то странным сном. Сном, где я играла разные роли.

Она увидела мое замешательство и показала рукой в сторону одиноко стоящей лавочки. Мы прошли к ней и сели, соприкасаясь плечами.

— Я не понимаю, — сказала я, рассматривая свои сцепленные в замок ладони. Я всегда так делала, когда нервничала или не знала, что мне делать.

— Ты всегда была необычным ребенком. Уж так сложилось. К сожалению, нам не суждено выбирать нашу жизнь.

Я хотела возразить ей, но она остановила меня и продолжила:

— Да, мы вправе делать выбор в тот или иной момент, иногда решающий выбор. Но жизнь сама выбирает, в какие ситуации нас вовлечь, к какому выбору подтолкнуть, какие препятствия поставить на нашем пути. А мы просто идем по этой дороге. И у тебя своя судьба, своя жизнь, та, которая уготована только тебе. Ты — особенная. А я помогу тебе это понять.

И сестра объяснила мне, для чего я пришла в этот мир, и что же мне уготовано.

Вначале я не согласилась с ней. Я говорила себе: «Нет, не может быть, это не так. Я не такая». Но с каждым днем, с каждой мыслью, я понимала, что и в этот раз сестра права. Я именно такая. Это мое. Только мне под силу что-то изменить, только меня жизнь наградила этим правом. И обходить свою дорогу стороной, сворачивать и искать более простые пути, не имеет никакого смысла. Эти тропинки, эти ответвления все равно привели бы меня обратно на ту же самую дорогу. И спустя неделю я приняла свой путь и пошла по нему, не сворачивая. Боялась ли я? Может, совсем немного, даже скорее, не боялась, а все еще мучилась сомнениями. Я же понимала, какая это ответственность и сколько сил и подготовки потребуется. Поэтому стала усерднее, не жалела себя, училась и готовилась. Я стала читать литературу не только по психологии и художественную, но и по криминалистике, по медицине, по праву. Я углубилась в клиническую психологию, в психиатрию и информационные технологии. Проходила кучи тренингов и уроков, в том числе в Сети. Изучала химию, биологию и другие необходимые мне науки, к которым раньше не питала особого интереса. Я сдала на права и приобрела дешевенький старый «рено», которому уже перевалило за десять лет, но он отлично справлялся со своими задачами. Еще я арендовала дом на отшибе где-то в семидесяти километрах от города. Плата была мизерная, никто не хотел так далеко ехать, да и удобств в нем почти не было. Это не была дачная усадьба, коттедж или хотя бы милый деревенский домик. Накренившийся дом в низине у холма, с трех сторон окруженный заброшенными полями. С четвертой к нему подступал лес. Стены дома кое-где пошли трещинами, окна первого этажа оплел дикий плющ. Удобства были на улице. На участке имелся заброшенный сад и старый сарай, сколоченный, как мне показалось, на скорую руку. К участку даже не вела асфальтированная дорога. Когда шли проливные дожди, туда можно было проехать только на внедорожнике, и то по полю, или же надо было идти от ближайшей деревни километров пять. Ближайшая деревня почти вымерла. Осталось всего несколько жилых домов. В одном доживала свой век пожилая пара, ему было восемьдесят три, а ей — семьдесят девять. Но их сад всегда был ухожен. Каждый раз, отправляясь в арендованный дом, я заезжала к ним и завозила продукты и всякие садовые прелести. Иногда покупала саженцы для их огорода. А они угощали меня вкусными овощными запеканками. Их дети и внуки жили своими жизнями в больших городах и не имели времени для частых поездок в деревню, ну так мне рассказывали. А мне было несложно приносить хоть немного радости, да и в их компании я чувствовала себя уютно, я была нужна. Во втором доме обитал бывший председатель этой деревни, а ныне — обычный старый пьянчуга. Меня всегда поражало, где он доставал выпивку, если магазин и заправка были примерно в двадцати пяти километрах от деревни. Но пьян он был почти всегда. Трезвым его и видно не было.

Еще я тренировалась — упорно, постоянно, без прогулов. Моя фигура и до того была сухой и поджарой, ела я, как и раньше, очень мало. Но со временем тренировки помогли мне почувствовать силу в руках и ногах. Я больше не была тростинкой, скорее, хорошо сложенной спортивной девушкой, под кожей которой находились мышцы, а не скелет.

Сестра иногда приходила ко мне в гости в студенческое общежитие, помогала, подсказывала. Только благодаря ей я стала тем, кем стала. По совету Сирены, в другой, видимой всем реальности я выбрала для специализации социальную психологию, продолжала свою волонтерскую деятельность, спасала бездомных животных. В каждом человеке есть два «я». То, которое мы выставляем на «витрине» напоказ обществу, и наше сокровенное «я», которое спрятано где-то глубоко, в самом темном углу магазина, а может, даже накрыто покрывалом на нашем внутреннем складе. Иногда мы стягиваем покрывало, и вот оно — наше настоящее «я».

Может быть, моя уверенность дрогнула бы, если бы не жизнь, не ситуации, которые она мне преподносила раз за разом, снова и снова. Ты хочешь узнать, что стало спусковым крючком? Конечно, хочешь, и я расскажу. Ты должен знать все, может, тогда ты сможешь нас понять.

Когда я была готова, а это произошло не через месяц и даже не через полгода, я вернулась на ту самую продажную улицу. Прошлась по ней еще теплой осенней ночью, в поисках той, кто была моим отражением в страшном кошмаре. Я помнила о ней, каждый день помнила. Эти большие глаза, истощенное тело, потерянное детство, наше общее растоптанное детство. Улица пестрила лицами, но все они были не те.

Я возвращалась туда поздними вечерами снова и снова, но так и не нашла ее. В очередную безлунную ночь я просто остановилась на том же перекрестке и стала ждать. Ко мне подходили желающие заработать, но, взглянув в их лица, я только мотала головой. Через какое-то время из тени ко мне выплыл тот самый мерзкий тип.

— Чего ищешь? — спросил он, своим прогнившим голосом.

— Девушку, — сказала я сухо.

— У меня много девушек. Какую предпочитаешь?

Во рту скапливалась горечь. Мои губы, язык не хотели произносить слова, но я выжимала их из себя, выдавливала, словно гной, из раны.

— Я с ней уже… была. Ты нас отводил в комнату в этом баре. — Я показала на дверь.

— Не припомню.

— Это было давно. Молодая, худая, волосы сбриты, как зовут, не помню, — соврала я, прекрасно помня ее имя.

Ее звали Рая, только я не хотела его произносить в этом разговоре.

— Не припомню такой, — сказал он фальшиво. — Может, не моя девочка.

Он нагло мне врал, смотря прямо в глаза. Я не могла понять, почему. Может, она сбежала? Я должна была ее найти, она была мне нужна. Я должна была ее спасти.

— Хорошо, тогда покажи, кто у тебя есть, — кинула я.

Он кивнул, и мы углубились в темноту улицы. Он зашел в какую-то дверь, я осталась на улице. Через несколько минут передо мной стояло семь девушек — молоденьких, худощавых, ярко накрашенных. Я внимательно вглядывалась в их лица. Мне нужно было найти ту самую, ту, которая смогла бы мне помочь. Я выбрала самую молодую на вид, с наглыми розовыми губами, в обтягивающих ноги легинсах и короткой маечке, еле прикрывающей еще не оформившуюся грудь. Нас проводили в одну из комнат в том же самом баре. Когда дверь закрылась, и мы остались наедине, она молниеносно стянула с себя одежду, даже не дав мне себя остановить, потом села передо мной на кровать, раздвинула ноги и тонким голосом сказала:

— Что мне делать? Женщины к нам редко заходят, знаешь ли.

Я опешила от ее голоса, от ее поведения и от всего, что сейчас происходило. Злость на себя и на нее раздирала изнутри. Я сжала зубы, закрыла глаза, сделала вдох через нос, выдох через рот и твердо произнесла:

— Оденься сейчас же.

Она опешила, быстро натянула одежду и с виноватым видом промямлила:

— Прости, я не знала, что ты хочешь, сама меня раздеть или что это…

— Замолчи ты, ради всех святых, — сказала я и прошла к кровати.

Потом села и обхватила голову руками. Все шло не по плану, этого в нем явно не было.

— Прости, пожалуйста, прости, — бормотала она. — Не говори ему, прошу, иначе…

— Не скажу, — оборвала я.

— Что мне делать? Скажи, я буду все делать, я буду послушной.

— Да угомонись ты уже! Лучше закажи себе что-нибудь из еды, займи рот, пока я думаю.

Она позвонила, и нам принесли шампанское, какой-то вонючий дешевый сыр и соленый арахис. Это создание забрало бутылку и тарелку, подвинуло тумбу и разлило по стаканам шампанское. Один протянула мне, но я не взяла.

— Не хочу, — буркнула я.

Она стала большими глотками вливать в себя жидкость.

— Сколько тебе лет? — спросила я.

— Уже девятнадцать.

— Ясно.

— Ты любишь помоложе, да?

— С чего ты взяла? — спросила я, внимательно ее рассматривая.

— Ну, босс тебе показал самых молоденьких из всех.

— Это все его девочки? Ну, молоденькие?

— Ну да, только Би не было, но ей двадцать, я моложе.

— А кто самая молодая?

— Ну…

— Не переживай, свое ты получишь, я тебя не верну, — сказала я уже мягче. — И ничего не расскажу, если и ты не расскажешь.

— Я молчок, — сказала она. — Самая молодая — Крис, ей шестнадцать, но выглядит она так себе.

— Почему?

— Колется.

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок.

— Я тебе не нравлюсь, ты меня не хочешь?

— Это не важно. Мне никто не нравится. Я хотела найти другую девушку. Я была с ней где-то месяцев восемь-девять назад. Здесь. Но ее нет. Как думаешь, где бы я могла ее найти?

— А как ее зовут? Может, она на кого-то другого работает? Хотя это почти невозможно. Босс бы из нее душу выбил, если бы она попробовала уйти.

— Ее зовут Рая, знаешь?

— Не-а, не встречала, но я работаю где-то полгода. Могу поспрашивать.

— Нет, спасибо.

— А что она такого делала, что тебе понравилась?

— Молчала, — усмехнулась я.

Она тоже хихикнула.

— Ладно, мне пора, — сказала я сухо и начала вставать с кровати.

— Но время и…

— Скажи, что я получила то, что хотела.

Я встала и направилась к двери, но вдруг резко повернулась и, посмотрев на нее, спросила:

— Как думаешь, а кто из девочек работает на босса давно? Кто мог ее знать?

— Ну многие девочки тут уже давно.

— А кто любит поболтать?

— Никто. — Она опустила глаза.

— Так, ладно. А кто из девочек самая хорошая, самая добрая, ну если так можно сказать. И чтоб давно работала на твоего босса.

Она задумалась, выпила еще шампанского и сказала:

— Пепси, она хорошая.

— А как я ее узнаю?

— Легко, у нее азиатские глаза, такие вот узенькие, — сказала она без малейшего чувства неловкости.

— Она одна такая?

— У босса, да.

— Хорошо, спасибо, надеюсь, наш разговор останется между нами.

Я вытащила деньги и хотела положить их на стол, но она замотала головой:

— Не надо, он их заберет. Лучше кинь в урну на той стороне улицы, я утром после работы найду. Лады?

Я кивнула и вышла из комнаты.

В следующую субботу я сидела в той же комнате, а передо мной пила джин Пепси, невысокая девушка азиатской наружности, с длинными черными волосами и смуглым оттенком кожи, словно только что вернулась с отдыха на море. Она была спокойная, тихая, с безнадежным выражением в глазах. В этом проявлялся ее возраст и не первый год работы.

— Я хочу только поговорить, — сказала я, присаживаясь рядом с ней на кровать.

— Знаю, — спокойно ответила она и сделала еще один глоток джина. — У нас с девочками нет секретов, они мне доверяют.

«Это хорошо», — подумала я. Не потребуется лишних слов.

— Продли время до трех часов, мне нужна передышка, и мы спокойно поговорим, — произнесла она.

Я кивнула. Деньги с собой у меня были. К тому времени, помимо приличной стипендии, я еще подрабатывала. Да и деньги мне было тратить не на что, привыкла наслаждаться тем, что есть.

Я залезла на кровать, уложила подушку под спину и просто сидела и ждала, когда она допьет джин. В комнате пахло алкоголем, и меня подташнивало. До сих пор не переношу этот запах. Она сделала еще глоток и села рядом.

— Кого ты ищешь?

— Раю, — открыто ответила я.

— Я так и подумала. Но зачем она тебе?

Я молчала.

— Ты не похожа на тех, кто любит забавляться с молоденькими девочками.

— С детьми, — поправила ее я.

— Да, с детьми.

— Почему? — уточнила я. — Почему я не похожа?

— Слишком молодая, — усмехнулась она. — И… знаешь, я много кого повидала в этих комнатах. В твоем взгляде есть что-то притягивающее и отталкивающее одновременно. Словно ты все понимаешь, но никак не можешь смириться.

Я чуть улыбнулась.

— Да, я не развлекаюсь с детьми.

— А зачем тогда? — открыто спросила она.

— Хочу ее спасти.

Она хмыкнула и потерла тонкие руки. Я заметила, что ее кожа на руках покрыта какой- то корочкой, словно среди ровной глади воды всплыли соленые ребристые островки.

— Ее уже не спасти, поздновато ты, — сказала она удрученно.

— Она сбежала? Вырвалась? — уточнила я.

— Можно и так сказать.

Я задумалась.

— Расскажи мне о ней.

— Она была маленькой, чистой и доброй. И такой наивной, — усмехнулась она. — Она верила в чудеса и в то, что это… это все временно. Я старалась приглядывать за ней, но не все в моих силах. Ей было четырнадцать, когда мать отправила ее работать.

— Работать? Сюда? — не поверила я своим ушам.

— А куда же еще, не в магазин же.

— Почему?

Она внимательно оглядела меня с ног до головы.

— Тебе, наверное, повезло. Ты не знаешь, какими жестокими бывают родители.

— Знаю, — произнесла я сухо.

— Тогда что мне объяснять. Эта шлюха, ее мать, давно была не в спросе, а ей нужно было колоться. Вот и сказке конец. Она отправила Раю, зная, что за нее дадут больше. Продала ее.

Мои челюсти сомкнулись, как капкан, руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Голова закружилась, в ушах звенел голос, к горлу подступил уже не сглатываемый ком, когда я представляла Раю, слушающую мать. Тут перед глазами всплыло воспоминание, как она, доверчиво улыбаясь, ерзала по кровати и сминала простынь руками.

Я пошла в туалет, и меня вывернуло. После этого сидела на полу в туалете глухую вечность. Не могла заставить себя встать, не могла пошевелиться. Просто сидела, уставившись в одну точку, и видела эту картину, смотрела этот фильм жизни. Когда я вышла из туалета, задала только один вопрос:

— Ты знаешь, где она сейчас?

— Записывай адрес.

Я достала телефон и записала.

На следующий день я стояла на небольшом кладбище рядом с ее новым домом. Пепси была права и в том, что я опоздала, и в том, что она убежала. Теперь она была свободна. А я… я была полна уверенности в своем предназначении.

Мне не нужна была причина ее смерти и имена тех, кто виноват. Я и так это знала. Виноваты были все, и я в том числе. Но был только один человек, который открыл ей дверь в этот жуткий мир, а потом затолкал в темный склеп. И этот человек должен был ответить за все. За свои действия и за бездействие, за безразличие, за безграничную нелюбовь и предательство.

Нашла ее адрес, это не составило проблемы, просто очередной вечер с Пепси. Я знала, что бы ни случилось, она меня не выдаст, она поймет и будет молчать. Я ей доверяла, а она приняла меня такой, какая я есть.

Где-то еще месяц ушел на подготовку. Я следила за ней, пыталась понять ее распорядок дня, которого не было и в помине, пыталась отследить, кто и когда к ней наведывается. Выходные вылетали сразу, в эти дни она усердно работала телом, а потом «улетала» далеко и надолго. Но я хотела, чтобы в тот самый день она была в сознании, в этой реальности. Чтобы она понимала, что происходит.

Подобрала место, где, по мне, было тихо, спокойно и безлюдно. Я заранее все подготовила, но за несколько дней до намеченной даты при итоговой проверке обнаружился новый замок на воротах склада. Это меня расстроило, необходимо было все перепланировать — маршрут, место действия. И цикл подготовки начался заново. Мне срочно нужно было определиться с местом. Ночами я колесила по городу, присматривала районы, места, скверы, склады. Но ничего, что соответствовало всем моим параметрам, не находилось. Я устала от постоянного напряжения, я выдохлась. В этот вечер заглянула сестра. Мы сидели на моей кровати, и она сказала:

— Конечно, склад был идеален, но лес ничем не хуже. А может, даже лучше. Он подходит под все наши критерии.

Я неохотно улыбнулась. Арендованный дом был прекрасным местом для преступления, и подходил нам, но я сомневалась. Не хотелось осквернять его присутствием всякой нечисти. Так я ей и объяснила.

— А мы не будем осквернять дом. На участке есть сарай, просто его надо привести в порядок, подготовить. Я помогу тебе.

Я еще полежала на кровати, обдумывая ее слова, после чего встала, собрала небольшую сумку с вещами, предупредила старосту, что мне срочно нужно уехать дней на пять по очень важным семейным делам, и мы отправились в дом. По дороге мы заехали в крупный гипермаркет, где помимо продуктов я приобрела все инструменты и материалы, которые нам могли потребоваться.

Через три дня сарай был готов. Вначале мы его почистили от всякого хлама и мусора, полы и стены покрыли пленкой, подготовили шкаф с инструментами, лопату, тачку для перевозки, ведра и еще кучу всякого запасного инвентаря. На четвертую ночь я отправилась в город. В бардачке у меня лежал шприц со снотворным и пачка наличных, чтобы она потеряла бдительность. В эту ночь она должна была работать на Седьмой улице. Припарковав машину на углу Седьмой и Пятой, я стала следить. Скучная работенка, скажу я тебе, не такая интересная, как показывают в фильмах. Работы в эту ночь у нее было мало, и она стояла до последнего. Когда я теряла ее из виду, сидя в машине, то приходилось покидать свой наблюдательный пункт и прогуливаться по улице. Было уже около четырех утра, и я потеряла ее из виду. Расстроившись и трижды выругавшись, вернулась к машине и собиралась уже отправиться домой, как почти перед машиной появилась она и застучала каблучками, направляясь вглубь квартала. Это была судьба, моя и ее. До дома ей было идти минут пятнадцать по еще спящим улицам. Фонари не горели, а пасмурная погода задерживала рассвет. Я подождала минут пять и тронулась с места, поехав за ней. Она прошла первый квартал, когда я нагнала ее и притормозила. Она остановилась и заглянула в машину. Я знала, что ей требуется. Опустила окно и спросила:

— Работаешь?

Она замялась и посмотрела по сторонам. Скорее, не из страха, а проверяя, нет ли поблизости сутенера. Потом уверенно кивнула.

— Я еду с вечеринки, и мне хочется продолжения, что скажешь?

Она сомневалась, но потребность уколоться пересилила все внутренние знаки «стоп». Она назвала цену, я кивнула. Она открыла дверь и залезла в машину. Я тронулась и привезла ее на парковку у причала. Мне нужно было, чтобы она уснула и не подняла шум, когда мы поедем из города.

— Расслабишься на дорожку? — спросила я, открывая бардачок, где лежали несколько готовых шприцев и пачка денег.

Ее глаза заблестели, и мерзкая сальная улыбка растянулась во все лицо. Она протянула мне руку, и я сделала укол. Все оказалось просто, слишком просто. Она отключилась. Я выкинула шприц и поехала к дому. Сестра встретила меня на участке, была спокойной и умиротворенной.

— Все получилось, — сказала я.

Она кивнула и ушла в дом. Я подогнала тачку и перевезла тело в сарай, привязала ремнями к стулу, руки дополнительно связала за спиной жгутом, в рот запихнула грязную тряпку и заклеила скотчем. После чего пошла отдыхать.

Днем несколько раз заглядывала к ней, смотрела, как она хлопает глазами, как пытается высвободиться, но только делает хуже, сдирая кожу. Ближе к вечеру, когда я зашла в сарай, то увидела, что она вместе со стулом лежит на боку. Видимо, расшатала и упала вместе с ним. На лбу у нее была шишка и небольшая рана, из которой на клеенчатый пол вытекло чуток ее черной ртутной крови. Я подняла ее со стулом и снова ушла. Вернулась, только когда стемнело.

— Ты можешь кричать, сколько влезет, вокруг нет ни одной живой души, — сказала я ей.

Ну чтобы она знала, чтобы понимала безнадежность ситуации, чтобы оценила все. Не знаю, собиралась я вытаскивать кляп, или нет. Хотела ли я услышать оправдания из ее грязного рта.

Она умоляюще смотрела на меня. Ее глаза то просили о пощаде, то метали молнии. Я смотрела на нее спокойно, уверенно, зная, что она никогда не выйдет из этого сарая.

— Ты, наверное, весь день раздумывала, почему ты тут, что происходит, — произнесла я. — И знаешь, я уверена, ты не смогла догадаться. А стоило бы. Хотя давай проверим, даже интересно.

Я подошла, рывком содрала скотч и вытащила слюнявую тряпку.

— Сука, я…

После этих слов я влепила ей пощечину.

— Еще одно слово без разрешения, и я запихну тебе эту тряпку в самое горло.

Она взглянула на меня и закрыла рот.

— Ну так, я хочу услышать твои предположения, почему ты тут. Покайся, — добавила я и хмыкнула.

— Ты от Сэма, я верну деньги, обещаю, отработаю.

— Мимо, — ответила я.

Она замерла. Думаю, она была уверена в правильном ходе своих мыслей.

— Еще варианты?

— Ты чокнутая сука, — тявкнула она.

— Утверждение верное, но снова мимо. У тебя еще одна попытка.

Я чувствовала запах ее страха, ненависти, безысходности. А еще я ощущала внутри что-то невероятное, собственную легкость, значимость, власть. Теперь я знала, что могу открыть двери гневу, который переполнял меня все эти годы. Знала, что я там, где должна быть, и я та, кто я есть.

— Я не знаю, не знаю. Что я сделала? Я готова все исправить, развяжи меня, и я сделаю все, что пожелаешь. Денег у меня нет, но я отработаю. Я найду деньги.

— Мне не нужны деньги, — сказала я и широко улыбнулась. — Зачем они мне? Эти бумажки. А знаешь, что мне надо, знаешь, чего я хочу?

Она замотала головой и изобразила внимание на своем лице.

— Верни Раю, исправь то, что ты сделала. Можешь?

Она замолчала, и я увидела абсолютное непонимание на ее лице. Она смотрела сквозь меня. Я думаю, редкие мысли метались в ее пустой голове, ударяясь о стенки черепной коробки.

— Но Рая… она умерла, — тихо констатировала она.

— Да, именно. Она умерла, — зашипела я. — А до этого ей пришлось продавать свое тело, унижаться, недоедать. Что скажешь, мамочка? Кто же в этом виноват?

И тогда я увидела все, что хотела увидеть в ее глазах, — осознание, что ей не выйти из этого сарая. И она закричала громко и пронзительно. Пришлось врубить пылесос, я специально купила старую модель на распродаже, хотя меня предупреждали, что он очень сильно шумит. Комбинация крика и рева пылесоса немного действовала на нервы, но нужно было сохранять спокойствие. Я взяла небольшой нож, подошла к бешеной мамочке, которая кричала и старалась вырваться, и приставила его к ее щеке.

— Если ты сейчас же не замолчишь и послушно не откроешь рот, я просто проткну твою пустую башку и буду вкручивать в тебя нож.

Когда лезвие чуть вошло в ее кожу и появилась струйка крови, она замерла всем телом и открыла рот. Я затолкала поглубже ту же тряпку, заклеила рот скотчем, а потом выключила пылесос. После чего сделала то, что должна была, то, что мне хотелось с ней сделать. А хотелось мне располосовать ее на множество мелких лоскутков, на множество огрызков, чтобы она уже никогда не смогла бы собраться.

Следующие два дня я приводила сарай в порядок. Долгое это дело, скажу я тебе, — уничтожать улики. Пришлось очистить машину, сжечь одежду, сначала вымыть, а потом уничтожить целлофан и предпринять еще множество действий. Хорошо хоть у меня была пошаговая инструкция, которую мне помогла составить сестра, где мы все прописали, и я следовала ей, шаг за шагом. Я не просила Си участвовать, она всегда была более мягкой и хрупкой. Это могло расстроить ее психику или отразиться на ее здоровье. Так что я все сделала сама. Она ждала меня в доме. Когда я вернулась, посмотрела на меня и крепко обняла, как раньше.

Голос доносился до Алена откуда-то издалека, из глубины, а потом его поглотила кромешная тьма.

Очнувшись, он почувствовал, как в кожу рук и ног что-то впивается, удерживая его в сидячем положении. Веки набухли, но, приложив усилия, Ален смог открыть глаза. Он находился в просторном помещении, стены которого были сложены из огромных деревянных досок, обтянутых клеенкой. Мебели не было, слева, в дальнем углу стоял большой устаревший пылесос. Справа от него — небольшая тумба, на которой лежал скотч, молоток, ножницы. Что было внутри, он не знал, но думать об этом совершенно не хотелось.

Тот самый сарай, о котором рассказывала Иллая. К горлу подкатила тошнота, когда он представил женщину, сидевшую на этом стуле до него. Как она могла, как могла творить такое? Он не верил, не хотел верить. Эта чуткая, добрая девушка, любящая детей. Ее мягкий взгляд, теплая улыбка. Она просто больна, у нее раздвоение личности, или очень серьезная степень шизофрении, или еще что-то. Ей нужна помощь. Он смог бы помочь ей, если бы только она рассказала, если бы позволила ему.

Его размышления прервал ее голос:

— Привет, детектив, и добро пожаловать.

Во рту было сухо, язык казался размякшим и не хотел шевелиться. Иллая подошла к нему и показала бутылку воды.

— Будешь? Клянусь, в ней ничего нет.

Он только кивнул и постарался уловить ее взгляд. Она улыбалась, а в ее взгляде проскальзывало снисхождение. Девушка открыла бутылку и поднесла к его губам. Он стал жадно глотать воду. Когда закончил пить, она убрала почти пустую бутылку.

— Почему? — прохрипел он.

— Что почему, детектив?

— Зачем все это? Тебе нужна помощь, Иллая. Я смогу помочь.

Она улыбнулась.

— Нет, Ален. Я такая, какой он меня создал. Мои родители сделали меня такой. И ты не сможешь мне помочь. Даже не так. Я не нуждаюсь в твоей помощи, потому что это мой путь.

— Это ты убила своих родителей?

Это был мой праздник, выпускной в университете. К тому времени на моем счету уже было исчезновение трех плохих мам и одного отвратительного папы. Но именно в тот вечер я захлопнула дверь в прошлое навсегда и сделала еще один шаг в будущее.

— Вы с Сиреной росли вопреки всему, — сказал он мне, привязанный к любимому стулу на кухне. — Несмотря на то, что мы с Люси перестали вас замечать, вы, словно сорная трава, пробивались к свету, росли и крепли. Ты выжил, сын, только потому, что она любила тебя. Ох, Сирена любила тебя больше всех на свете. Как только ты родился, она не отходила от тебя, возилась с тобой, делилась едой. Пока она была маленькой, она считала, что у нее есть брат. А когда она поняла, что я сделал, заметила мою злость и ненависть к тебе, презрение поселилось в ее взгляде. Каждый божий день, когда наши глаза встречались, я видел в них упрек. Да кто она была такая, чтобы обвинять меня? Кто наделил ее этим правом? Чем старше она становилась, тем больше пыталась мне противоречить. Когда я ловил ее на непослушании, во мне не было жалости, я лупил ее сильнее, чем дворовую собаку. Но она была упряма, вся в мать. Она была вся в мать…

Я сжала кулаки и ударила его по лицу. Это он не имел права даже заикаться о ней.

— А теперь развяжи меня, Александр, — зарычал он. — Посмотри, каким ты стал, весь такой умный и важный. А кем бы ты был, если бы у тебя было все? Если бы все было по-другому? — спросил он с какой-то гордостью, словно это была его заслуга.

— Я была́ бы, — ответила я. — Была́ бы любимой дочерью, любимой сестрой, я была бы нормальной, — прошипела я.

В тот вечер, я смотрела в глаза зверя, которого боялась все детство. Зверя, которому теперь могла противостоять, монстра, которого могла уничтожить.

— Где мать? — взревел он. — Мелкая ты дрянь.

Я только улыбнулась его словам. Теперь и он признал, что я девушка.

— Она тебя уже не слышит, — сказала я спокойно.

Его глаза широко раскрылись, он стал бешено дергаться. Его тело, словно под током, билось в необузданных конвульсиях. А я улыбалась и смотрела, как он мучается от осознания того, что теперь их жизни зависят от человека, которого он не хотел пускать в этот мир, от человека, которого он ненавидел.

— Дочка, пожалуйста, отпусти меня. Или скажи, что с ней все в порядке, что ты просто связала ее, как и меня.

— Дочка? У тебя нет второй дочки, и никогда не было, ты что, забыл?

— Скажи-и-и-и, — заорал он, разбрызгивая свою вонючую слюну.

— Что сказать? — издевалась я, и улыбка играла на моих губах.

— Скажи, где она? Скажи, что с ней все в порядке!

— Ладно, папочка. Она сидит там, на улице, прямо перед окном. Просто темно, и ты ее не видишь. Все ли с ней в порядке? Посмотри сам.

Я повернула стул так, чтобы он мог смотреть в окно. Вышла из дома и подошла к ней. Она сидела прижатая спиной к бревну, служившему скамейкой. Ее рот был зашит, мне не хотелось, чтобы она громко кричала, она была этого недостойна. Хотя, может, это было лишним, ведь она уже не смогла бы издать и звука. Уже час она горела в аду, ведь кровь имеет свойство очень быстро вытекать из открытых отверстий.

Я подошла к ней и развела костер напротив. Мы когда-то любили с сестрой сидеть перед огнем и греть руки и ноги, пока в доме гуляли взрослые. Пламя быстро схватилось, в магазине мне действительно предложили хорошие сухие дрова. Я смотрела на костер и слышала вопль монстра, который увидел свет. Я взяла подготовленный из палки и тряпки факел, подожгла его в костре и вошла в дом. Оно, привязанное к стулу, валялось на полу и бешено вопило. Если бы я не хотела услышать историю, которую он мне рассказал, давно бы зашила рот и ему. Но у меня не осталось времени, нужно было ставить точку и возвращаться домой.

— Знаешь, детектив, что самое грустное в этой истории?

Ален устало мотнул головой.

— Даже перед смертью он не извинился, не раскаялся, не захотел исправить то, что натворил. Даже в самом конце, зная, что я так просто не уйду, он думал только о ней. А вот она никогда о нем не думала, да и вообще не думала ни о ком, кроме себя. С ней было бесполезно говорить, поэтому она ушла первой.

— Кстати, я тут влезла в твою личную жизнь. Знаю, так поступать нельзя, но ты был в отключке, а Агнес очень настойчиво названивала. Она такая упрямая, написала кучу сообщений о том, что машина принадлежит мне. Ну ты это и так понял, поэтому я выключила твой телефон и выкинула его по дороге. Пришлось сделать небольшой крюк, чтобы они не поняли, куда мы направились. Ты же не против?

— Они скоро найдут этот дом.

— И как же?

— Пробьют по базе все имущество, которое у тебя есть.

— Не хочу тебя разочаровывать, но договор на этот дом составлен ни на меня, ни на мое прошлое имя, ни на сестру. Она отказалась арендовать этот дом.

— Но, Иллая…

— Он зарегистрирован на Максима. Вряд ли они догадаются. Он хороший человек, который понял, что важно в этой жизни.

— Он помогал тебе, — на выдохе произнес Ален.

— Немного. Он был отличный детектив и нашел меня вскоре после гибели родителей. Я все ему рассказала, не могла держать это в себе. Я готова была сдаться, но он принял иное решение. Правосудие давно его не устраивало. Преступники оставались на свободе, нанимая адвокатов и выискивая лазейки в порочной прогнившей системе. Свидетели молчали, люди проходили мимо, родители предавали своих детей. У него не хватало духу предпринимать что-то, а у меня хватило. Он не осудил меня, потому что полицейские должны защищать любой ценой. Руки не сильно давит? — спросила она скорее из вежливости, чем для того, чтобы что-то изменить.

— Терпимо.

— Ты же понимаешь, что между нами не могло ничего быть?

Он промолчал.

— Не могу представить семейную жизнь, сразу снятся кошмары, в которых есть он.

— Отец?

— Да, — хмыкнула она. — Печально, но даже после всего никак не могу изгнать его из своей жизни. Я не оправдываюсь перед тобой и не нуждаюсь в сочувствии. Эти чувства принижают меня, мои достижения, кромсают весь смысл моей жизни. Мне просто хочется, чтобы ты понял, увидел всю картину целиком, осознал, что все было неизбежно. Каждый должен нести ответственность за свой выбор. За свои поступки. Я вот не переживаю, и нет во мне страха, если меня поймают. Это закономерный итог моих действий. Единственное, за что я переживаю, что мне не хватит времени, чтобы спасти еще одного несчастного ребенка.

— Зачем ты убила Линду? Милли была в приюте, ей уже ничего не грозило, она была в безопасности.

— Если бы все было так. Я знаю, что нельзя убивать там, где живешь, но у меня не было выбора. Когда я начала работать с Милли, она рассказала мне, что сделала ее мать. И кстати, я знаю имя и телефон того ублюдка, кто сделал это с Милли. Линда, пытаясь спасти свою шкуру, всё мне выложила, ну, или с учетом невозможности говорить, написала. Но это не важно, его имя я уже занесла в свой список. Вернемся к тому, почему я навестила Линду. Милли была в приюте полгода, я утешала ее, поддерживала, пыталась собрать осколки маленького разбитого сердца. Но в конце марта я нашла Милли, забившуюся в угол своей спальни. Ее трясло, она не могла говорить, она была переполнена ужасом. Я провела с ней весь день, читала сказки, гладила по волосам, пыталась забрать ее боль себе. Но я не знала причину, а потом она сказала, что, когда гуляла у ограды после уроков, то увидела мать. Та быстро подошла к забору и схватила ее за руку. И знаешь, что Линда сказала Милли?

Ален удрученно помотал головой.

— Она сказала, что это не конец, она заберет Милли из приюта и тогда… У меня не было другого выхода, я не могла предать Милли. Я пообещала ей, что Линда никогда больше не вернется и не заберет Милли.

— Иллая, но ты могла обратиться в органы, а ты… Ты убийца, Иллая.

— Да, потому что по-другому нельзя. Я никогда не обижу невиновного. Никогда.

— У тебя нет на это права, — не унимался Ален. — Есть закон, суд, полиция.

— Да? И где был твой закон, твоя полиция, твой суд, когда нас с Сиреной избивал отец, а мать молчала? Где все они были, когда Рая умерла? Или когда Милли продала собственная мать! А? Где был ты?

Ему нечего было ответить. Он не знал, что должен был сказать ей в эту секунду.

— Но я невиновен, а ты собираешься убить меня. Что сделал я?

— Ты? Ален, я пока не собираюсь тебя убивать. Я просто хотела тебе все рассказать. Представляла, что все будет иначе, но я прокололась с убийством Линды. Хотя нет, не прокололась, а недосмотрела, не успела подготовиться основательно, нужно было действовать. И я не заметила, что бахилы так сильно прилипли к грязному полу, что порвались, когда я резко дернула ногой. Но времени мыть ее полы не было, начинало светать. И вот вы нашли горсть земли и вцепились в нее. Я как раз ездила до этого в Ром, проверяла, как там наш с Си дом. Мы с ней подумывали, что бы такое сделать на участке. И конечно, Ален, я хотела познакомить тебя с сестрой.

Он недоверчиво смотрел на нее. В его глазах было полное непонимание.

— Иллая, если ты раньше была Александром Роттером, то твоя сестра — Сирена Роттер.

— Именно так, вы очень догадливы, детектив, — веселилась она.

— Но, Иллая, ты не можешь познакомить меня с ней.

— Это почему? Я жду ее.

— У тебя есть ее телефон? Ты можешь позвонить ей?

— Си не любит телефоны, она очень скрытная.

— Ты была у нее когда-нибудь, ты знаешь адрес, где она живет? У нее есть муж, дети, друзья?

— Она живет в этом доме. А прошлый адрес я никогда не спрашивала. Зачем ты задаешь мне эти глупые вопросы, детектив? К чему ты клонишь?

— Иллая, Сирена умерла много лет назад, в две тысячи пятом году.

— Что за бред ты несешь! Не смей такое говорить!

— Но это правда. Кто-нибудь, кроме тебя, ее видит?

Она нервно пожала плечами и отмахнулась от его слов, словно от осы, которая хотела ее ужалить.

— Ты врешь, Ален. Это очень жестоко с твоей стороны. Я же рассказывала тебе, что все это время она была со мной.

— Иллая… Я видел ее могилу, она утонула в ноябре две тысячи пятого года. Детектив Корота рассказал мне, что ее тело выловил из реки местный рыбак.

Ей не хватало воздуха, словно его слова высасывали из ее легких кислород. Ее лицо вмиг побледнело, потеряв выражение спокойствия и уверенности. Взгляд метался по полу, словно в поисках каких-то подсказок.

— Иллая, ты одна сотворила все эти ужасы. Тебе нужно в больницу.

Но она его больше не слушала. Она кинулась к тумбе, вытащила ампулу, набрала что-то в шприц и вонзила иглу в шею Расмуса.

Расмус слышал издалека звуки сирен, чувствовал запах дыма, ощущал спиной прохладную влажную землю и что-то, что щекотало кожу лица. Он открыл глаза и увидел перед собой сочную зеленую траву, сквозь которую просачивался рассеянный дым. Его руки были связаны спереди толстой веревкой, а вот ноги оказались полностью свободными. Все тело ныло от неудобной позы, мышцы закостенели, но никакой боли он не чувствовал. Оперся руками о землю и приподнялся. Он лежал на поле, солнце только выходило из-за горизонта, а справа ярким факелом горел дом и сарай. Рядом с ним на траве лежал сломанный солдатик, к которому была привязана записка.

Ален осмотрел свое тело и, не заметив повреждений, взял солдатика и аккуратно встал на затекшие ноги. Ощупал карманы, они были пусты. В кобуре отсутствовал пистолет. Он чертыхнулся и побрел в сторону костра.

Через несколько часов его забрала Агнес. Она расплакалась при встрече.

— Все хорошо, Агнес. Не плачь.

— Боже, Ален, я думала такое! Я не знала, что думать.

— Да, я тоже не знал, что думать. Пожарные сказали, что в доме никого не было.

— Тебе надо в больницу.

— Я отказался, у меня пара синяков на руках и ногах, и то от веревки. Она не тронула меня.

— Не могу поверить, что она на такое способна.

— Вы объявили ее в розыск?

— Да, когда она похитила тебя.

— Я думаю, у нее есть другая машина.

— Еще бы. Кстати, знаешь, что было в ячейке у Леона?

— Не было времени подумать об этом, — иронично ответил Ален.

— Целая коллекция детских фотографий из интернета. Вот он, его клад, черт побери! Что за уроды ходят по нашей земле, Ален? Мы передали всю информацию и эти фотографии в отдел по преступлениям против несовершеннолетних, пусть они с ним разбираются. Надеюсь, его упрячут куда подальше.

— Поехали, Агнес, я знаю, куда она могла направиться. Нам надо в Ром.

— В Ром?

— Да, расскажу по дороге. И кстати, она оставила мне записку с именем того, кто надругался над Милли. — Ален достал из кармана солдатика и записку, в которой было написано имя, телефон и адрес.

— Но откуда она… — Агнес замолчала на полуслове.

— Да, Агнес. Линда дала ей эту информацию перед смертью, если это можно так назвать.

Когда они въезжали в пригород Рома, раздался звонок на мобильный Агнес. Она включила громкую связь.

— Слушаю.

— В Роме машина съехала с моста прямо в реку. Сейчас туда направлены все службы. Но полноводье, и в это время года сильное течение. Она почти сразу ушла под воду, как говорят очевидцы.

— Принято. — Агнес нажала отбой. — Едем к реке? — спросила она.

— Успеем, давай сначала заедем на кладбище.

Через полчаса Агнес и Ален стояли у могилы Сирены Роттер и смотрели на увядающие белые ромашки и голубые васильки, рассыпанные по богом забытому месту.

— Она была здесь, — сказала зачем-то Агнес.

— Она не могла не побывать здесь. Ей нужны были доказательства. А до этого она, скорее всего, побывала у Максима Короты.

— А потом съехала с моста?

Он не ответил.

Через месяц дело об убийстве Линды Смит было закрыто. Доказательств против Максима Короты не было, он все отрицал. Копаться в этом дальше и привлекать к ответственности заслуженного детектива-пенсионера, возраст которого перевалил за семьдесят, желания ни у кого не возникло. Машина, вытащенная из реки, была похожа на смятую промокшую картонку. В бардачке лежал кошелек и пистолет Расмуса, а также тот самый нож, которым была убита Линда Смит. На заднем сиденье за ручку зацепилась сумка Иллаи с документами и пачкой денег, которые превратились в комок мокрой бумаги. Последний сигнал, который послал ее телефон, шел со дна реки.

Ее тело так и не было найдено.

Через два года солнечным летним днем в доме Марта Расмуса собралась целая толпа празднично одетых людей. Март попивал вино из бокала и нервно расхаживал по веранде. В саду был накрыт шатер, внутри стояли огромные вазы с цветами, праздничные столы с угощением и располагалась небольшая сцена, на которой стоял импровизированный алтарь. Дом и веранда звенели громкими разговорами и радостным смехом. Чак и Роберт пили прохладное пиво, начальник полицейского управления пожимал руку Марту, Том разглядывал просторы за садом.

Ален в светло-сером костюме вышел на веранду.

— Ну и как тебе тут живется? — спросил Роберт.

— Не жалуюсь.

— Да, сельская жизнь тебе к лицу, это точно, — подтвердил Чак. — Как мебельный бизнес?

— Развивается, спасибо. Я даже не ожидал, что люди так любят мебель, сделанную своими руками. У нас уже выстроилась целая очередь на наши столы.

— Я рад за тебя, — сказал подошедший Якоб Скар. — И я счастлив, что ты сделал ее счастливой.

Ален довольно улыбнулся и кивнул.

— Ну и где наша невеста? — спросила пухлая женщина в красном платье.

— Пытается надеть платье, — усмехнулся Ален.

— Когда ждете пополнение? — спросил Якоб.

— Моего внука ожидаем в октябре. Комната готова, кроватку мы с Аленом тоже уже соорудили, — произнес довольный Март. Его плечи были расправлены, грудь выпячена вперед.

Все заулыбались, а Якоб похлопал Расмуса по плечу.

За тихой музыкой и голосами Ален услышал, как к дому кто-то подъехал, звук напоминал рокот мотоцикла. Он огляделся — вроде, все гости были уже в сборе, священник стоял у алтаря, не хватало только невесты, которая была у себя и пыталась втиснуть с каждым днем увеличивающийся живот в купленное месяц назад платье. Да и кто мог приехать на мотоцикле на их свадьбу?

Ален прошел через дом, открыл дверь и увидел на полу белый конверт. Огляделся по сторонам — никого, только оседающую пыль на дороге. Наклонился, взял в руки конверт. Ни адресата, ни отправителя. Никаких надписей. Он вернулся в дом, прошел в дальний угол гостиной и вскрыл конверт.

«Привет, детектив.

Поздравляю с днем свадьбы тебя и Агнес. Вы отличная пара! И вот мой тебе подарок:

Кэрол Смит (Каролина Расмус), Первый округ, город Восточный, Девятая улица, дом тридцать семь.

Удачи. Передашь маме привет?»