Под Винницей, между селами Стрижавкой и Коло-Михайловкой, есть туристский кемпинг. Неподалеку от шоссе в небольшом сосняке виднеются дачные домики, белеют палатки. Сразу же за ними можно увидеть нечто похожее на следы космической катастрофы: квадраты поваленного леса, тут и там разбросанные обломки железобетонных глыб. Трудно даже представить себе, для какого сооружения понадобился железобетон трехметровой толщины. Какая сила смогла разбить и разбросать, как щепки, многотонные глыбы?..

Когда-то все это называлось объектом «Вервольф»[1]. Во время Великой Отечественной войны на берегу Южного Буга находилась ставка Гитлера на Восточном фронте. В то время мало кто знал о ней. «Вервольф» был объектом строжайшей секретности.

Сооружение «Волчьего логова» началось в первые месяцы войны. Свидетель тех событий, руководитель Стрижавской подпольной организации Михаил Середович сообщает в своем письме авторам этой повести:

«Осенью 1941 года в Стрижавке и Коло-Михайловке появилась группа фашистов, которые старательно изучали местность. Вскоре сюда перебазировались подразделения военно-строительной организации ТОДТа. Силами местного населения на территории бывшего Коло-Михайловского колхоза гитлеровцы начали строительство лагерей для военнопленных, которых привозили сюда с других оккупированных территорий.

По-зверски жестоко обращались фашисты с советскими людьми. Каждый вечер за колоннами, которые возвращались со строительства ставки, ехали телеги, нагруженные (именно так — нагруженные) обессилевшими от тяжелого труда и голода военнопленными. На территории лагеря их сбрасывали в ямы, где они и замерзали».

Неподалеку от нынешнего кемпинга, по ту сторону шоссе Винница — Киев, стоит памятник. Он сооружен над братской могилой, в которой похоронено более четырнадцати тысяч тех, кто строил эту железобетонную берлогу. Большинство из них — советские военнопленные, а также поляки, чехи, бельгийцы, норвежцы… На другом конце Стрижавки, за Бугом, есть еще одна могила. И в ней тысячи безымянных строителей «Вервольфа».

Ставка фашистского фюрера сооружалась с большим комфортом. Поэтому из многих стран Европы завозили сюда специалистов: мостостроителей из Праги, столяров-краснодеревцев из Варшавы, из концлагерей доставляли электриков, монтажников, теплотехников разных национальностей. Им начисляли заработную плату, проставляли процент выполнения норм, бухгалтеры даже обсчитывали их. Однако после завершения строительства и электриков, и краснодеревцев, и каменщиков — всех палачи уничтожили, похоронив в одной яме вместе со многими тысячами военнопленных, которые тут работали.

Строительство велось ускоренными темпами. Цель и назначение объектов тщательно засекречивались. Фашисты умышленно распускали слухи, что сооружают дома отдыха для немецких солдат и офицеров, которые воюют на Восточном фронте. Даже вывеску установили: «Санаторий». Бомбоубежище, которое сооружалось не в центральной зоне, называлось холодильником.

За короткий срок (год с небольшим) здесь были сооружены бункер главной квартиры Гитлера — бомбоубежище с железобетонными стенами толщиной более трех метров, электростанция, две радиотелеграфные станции, столовая для высших офицеров, кинозал, казино, плавательный бассейн, взлетная полоса для самолетов, многие подсобные помещения для охраны. Проложенные под землей кабели обеспечивали «Вервольфу» прямую связь с Берлином, временно оккупированными гитлеровцами Киевом, Харьковом, Ровно.

Ставку тщательно охраняли эсэсовские войска и несколько зенитных дивизионов. Специальное подразделение истребителей, которые базировались на Калиновском аэродроме, должно было прикрывать ее с воздуха. Неподалеку от села Сальник стояла танковая часть, готовая по первому сигналу ринуться в бой. Центральная зона, где размещался железобетонный бункер с жилыми помещениями фюрера и его генералитета, была, кроме этого, опоясана двухметровой стальной сеткой, над которой тянулись провода высокого напряжения. По ту сторону сетки хозяйничала внутренняя охрана, которая придирчиво проверяла документы даже у фашистских генералов, приезжавших сюда по делам.

Поле перед Михайловским лесом не засеивалось. Зато на протяжении лета охрана тщательно подкашивала траву. Там, в глубоких траншеях, находились помещения для солдат и зенитные установки, а в лесу — скрытые посты.

Но фашистам и этого казалось недостаточно. Всю местность на десятки километров вокруг они разбили на нумерованные районы, зоны, квадраты. Во всех близлежащих селах гитлеровцы проводили «фильтрацию». От хаты к хате ходили фашистские чиновники. С ними староста, полицаи, переводчик. В каждом дворе проверяли всю семью.

С немецкой пунктуальностью они забирали всех, кто хоть чем-нибудь вызывал у них подозрение, и уничтожали. Так, 10 января 1042 года тайная полиция расстреляла в Стрижавке сразу 227 местных жителей[2]. А через месяц, 12 февраля 1942 года, в донесении начальнику личной охраны Гитлера Ратенхуберу сообщалось:

«…Были проверены усадьбы села Стрижавка… Проверено 476 усадеб. Во время проверки выявлено 14 бывших коммунистических деятелей и активистов. Среди них был один, который принадлежал к ГПУ. Этих лиц, которые представляют большую опасность для сооружений в части шпионажа и саботажа, мы арестовали и отправили в полицию и СД для ликвидации»[3].

То же самое происходило в близлежащих селах и городах: Виннице, Калиновке, Павловке, Мизяковских Хуторах, Сосонке, Переорках, Самотне, Янове и многих других.

Охраной «Вервольфа» командовал начальник полицейской службы безопасности, бывший полицейский, которому Гитлер присвоил знание генерала СС, — Ратенхубер. Он большую часть времени находился в Берлине, однако обо всем, что происходило в районе «Вервольфа», ему докладывали немедленно. В самой же ставке охраной командовали унтерштурмфюрер СС Даннер и военный комендант подполковник Штреве[4]. Они создали свои комендатуры во всех прилегающих к району ставки селах.

Приезд в ставку Гитлера и его сатрапов всегда был неожиданным. Из леса быстро выгоняли всех, кто там работал. Всех без исключения. Движение по Киевскому шоссе, которое проходит через Стрижавку и Коло-Михайловку, прекращалось. Местные жители не имели права выходить из хат. Улицы сел, все перекрестки наводнялись эсэсовцами, гестаповцами, жандармами с собаками. Со стороны Винницы появлялись 15–20 легковых автомобилей с зашторенными окнами — так называемая «серая колонна». Ее сопровождали мотоциклы и бронемашины. И только после того, когда фюрер с эскортом сворачивал с Киевского шоссе в лес, движение возобновлялось. Но пока он находился в ставке, патрули всегда оставались усиленными.

Каждая бумажка, что появлялась на свет в этом волчьем логове, строжайше засекречивалась.

В послевоенные годы все чаще стали публиковаться фашистские документы, которые в свое время столь тщательно засекречивались. Издан, в том числе и на русском языке, ряд стенограмм совещаний, которые проводил Гитлер со своими приспешниками в ставке под Винницей.

Теперь мы знаем: вопросами безопасности ставки и близлежащих районов занимался Гиммлер. Известно и то, что в распоряжении местной охраны, вернее — ее составной частью были специальные шпионские школы, из которых высылались лазутчики в партизанские отряды и подпольные организации.

Но, несмотря на тотальный шпионаж, на расстрелы и фильтрацию, на многочисленные воинские подразделения, расположенные вблизи и находящиеся в постоянной боевой готовности, ни один гитлеровец не мог спать спокойно даже в районе ставки своего фюрера.

С начала 1942 года и до 25 сентября 1943-го самими гитлеровцами в районе «Вервольфа» было зарегистрировано 1360 актов сопротивления, которые квалифицировались как покушение на безопасность рейха[5].

Долгое время не было известно, что это за люди, доставлявшие столько неприятностей оккупантам, какова их судьба. Однако постепенно открываются все новые и новые страницы этой героической борьбы. И пусть пока что не все 1360 актов сопротивления советских людей фашистам возможно описать, но уже сегодня о некоторых из них мы знаем с документальной достоверностью.

Фашисты упоминают в своих донесениях Василия Клименко — «бывшего политрука» и «руководящего коммуниста», который «на допросе ничего не сказал и не показал». Нам больше известно про Василия Клименко. Мы знаем друзей, с которыми он действовал в подполье, знаем, с кем находился в одной тюремной камере и даже с кем его выводили на расстрел, — некоторым смертникам удалось бежать.

В фашистских документах фигурируют восемь партизан, которые в селе Мизякове «напали на коменданта ночной охраны и забросали его гранатами. При этом у одного из них оторвало ногу. Он умер в селе»[6]. Ныне мы можем уточнить, что партизан было шестеро, что четверо из них получили ранения, а Михаилу Каверину оторвало ногу, и он был зверски замучен гитлеровцами.

Люто мстили оккупанты не только партизанам, но и их односельчанам, родственникам. Так, узнав, что комсомолец Владислав Муржинский из села Самотни ушел в партизаны, жандармы арестовали его мать Юлию Марьяновну, брата Стася и замучили их. Григорий и Катя Гуменчуки из села Павловки тоже стали партизанами. Жандармы схватили их мать Александру Мефодьевну и младшего брата, десятилетнего Павлика, бросили их в тюрьму, где они погибли.

Все члены семьи Волынцев из села Павловки боролись с врагом. Старший сын Петр был секретарем подпольной комсомольской организации, а потом комиссаром партизанского отряда имени Ленина. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 8 мая 1965 года за выдающиеся заслуги, мужество и героизм, проявленные в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в период Великой Отечественной войны, ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. После гибели Петра фашисты арестовали его отца Каленика Васильевича. За смерть отца и брата мстил врагу другой сын — Сергей. Однако он тоже погиб. Фашисты схватили самого младшего из детей — девятилетнего Лесика… Мать — Лидия Леонтьевна — после гибели мужа и трех сыновей сама пошла в отряд со своим последним из оставшихся в живых сыном — 14-летним Иваном, она стала партизанской матерью. А после войны эта мужественная женщина возглавила колхоз в родном селе, в самую страшную разруху поднимала его хозяйство. Она избиралась депутатом Верховного Совета УССР.

В нестерпимо тяжелых, адских, казалось бы, невозможных условиях советские люди боролись с врагом, уничтожали оккупантов. Больше того — они мечтали о будущем, писали стихи, пели песни, дружили и влюблялись.

О людях мужественных, решительных и отважных мы и хотим рассказать. В нашей повести нет вымышленных лиц, как нет и вымышленных эпизодов. Во всей книжке найдется лишь несколько видоизмененных фамилий. Остальные — это люди, которые живы или жили тогда.

У некоторых из участников борьбы против немецко-фашистских захватчиков в зоне ставки Гитлера после прочтения повести может возникнуть вопрос: почему в ней отражены не все боевые эпизоды, не упомянуты многие из действовавших там партизан.

По нашему мнению, о каждом, кто по велению совести и сердца вступил в неравный поединок с врагом, можно написать отдельную повесть. А в событиях, о которых повествуем мы, принимали участие многие сотни советских патриотов. Поэтому в основу книги мы взяли деятельность отряда имени Ленина, борьбу тех, кто еще в 1941 году создал подпольную организацию и 10 февраля 1943 года первым вышел в лес. Небольшая группа полубезоружных сельских юношей выросла со временем в хорошо вооруженный партизанский отряд, а потом и в большое партизанское соединение. Прежде всего мы хотели правдиво показать людей, их чувства, их мужество и верность социалистической Родине.

И если нам удалось помочь читателю заглянуть в бесстрашную, преисполненную веры в победу, поэтическую и широкую душу партизана, мы будем считать, что с поставленной задачей справились.

19 июля 1941 года немецко-фашистские войска захватили Винницу. Как раз в этот день от ворот Калиновского райвоенкомата Винницкой области двинулась на восток колонна допризывников, с которой отступал и Петро Довгань.

Вышли только под вечер и шли, не останавливаясь, всю короткую летнюю ночь. Утром отдохнули, а когда солнце поднялось высоко, снова глотали серую пыль. Где-то впереди продвигались колонны, которые вышли днем раньше. С ними отступали друзья Петра — Игорь Коцюбинский, Милентий Кульчицкий, Петр Волынец.

Для завершения мобилизации не хватало времени. В первую очередь призвали тех, кто уже отслужил в армии и имел какую-то воинскую специальность. Допризывников своевременно отправить не успели, хоть они толпами осаждали райвоенкомат. 7 июля 1941 года, на третьей неделе войны, 17-я фашистская армия перехватила дороги между Винницей и Киевом. Колонны допризывников шли пешком по проселочным дорогам в направлении Погребища через южные районы Киевской области к Днепру.

Довгань шел во главе колонны, которая растянулась почти на полкилометра. Его назначили старшим в группе павловских хлопцев.

Они прошли уже добрый кусок пути. Люди спешили. По ночам то справа, то слева от них где-то впереди полыхали пожары.

По пути колонна увеличивалась, к ней приставали беженцы. На третий день под вечер остановились у дороги, на околице какого-то села. Утомленные люди разбрелись по нескошенной пшенице, некоторые направились к ближним хатам, а Довгань со своими хлопцами обосновался возле опрокинутого комбайна. Трактор тоже лежал на боку, беспомощно задрав к небу большое зубчатое колесо. Насквозь пропыленный, сроднившийся с землею, трудяга не смог отступить. И чтобы не оставлять врагу, его разбили. Повалили на бок и молотом пробили картер. По спицам колеса, на котором он лежал, по земле, словно запекшаяся кровь, расползлось масло. Оно высыхало и тускло поблескивало в лучах заходящего солнца. Из разбитого картера виднелись шатуны, шестерни. Парни молча рассматривали их. Дети хлеборобов, они и сами успели немало поработать в поле, они понимали, сколько тонн пшеницы мог бы еще собрать этот железный конь.

Когда парни из Петровой группы развели возле комбайна небольшой костер, к ним подошли две сельские женщины. Внимательно всматривались в их лица. В пытливых взглядах женщин — скорбь, материнская тревога.

— Хлопчики, — сказала одна, — может, где-то там моего Иванка встретите, скажите, что жду я от него весточку. Пусть знает, что мать всегда его ждет…

Эти слова, очевидно, она выносила за те два-три дня, которые минули после ухода сына. Очевидно, в спешке прощаясь, не нашла, что сказать ему на дорогу, и теперь сожалела об этом.

— А как зовут вас, тетенька? А то ведь надо знать, чей Иванко, — серьезно спросил у нее Вася Гринчук.

— Мотря. Так и скажи: мама твоя Мотря ожидает тебя.

— Обязательно скажем, мама.

Все переворачивается в душе Довганя, когда он вспоминает эту сцену. А сердечный павловский хлопец Вася Гринчук, которого такая же мать еще ползунком в любистке купала — чтобы он красивым был, чтобы добрым рос, чтобы отзывчивое сердце имел и мог с природой, как с человеком, разговаривать, — спал тогда с ним рядом. И дышал так, будто стонал: от усталости, от задухи, которая была в деревянной коробке комбайна, где разместились они с Довганем на ночлег. Протяни в темноте руку — и коснешься его горячего тела. Когда мать купала его в пахучих травах, очевидно, крепко верила в их чудодейственную силу. И скорее всего эта вера, а не только сами травы, сделала его сердце таким, что и шепот трав, и щебет птиц ему так же понятны, как человеческая речь. Потому что с иным сердцем нельзя было принять всерьез просьбу тетки Мотри.

Позже колонна встретила группу мужиков из Корделевки, которые неделю тому назад погнали на восток колхозный скот. Погонщики рассказали, что далее уже везде немцы.

Но тем, кто отступал с колонной, не было куда возвращаться. Они не представляли себе, как можно остаться на территории, оккупированной врагами.

Забросив за спины отощавшие торбы, парни шли дальше, поднимая пыль: кто пересохшими сапогами, кто облупленными ботинками, кто парусиновыми на резиновой подошве туфлями. Слева ощетинилось пшеничной стернею бесконечное поле. Хлеб уже был скошен, но не обмолочен. По другую сторону дороги кланялись ветру головастые подсолнухи.

Довгань оглянулся. Позади них от колонны по одному, по двое стали отделяться люди. С юга донесся низкий рокот. Он все крепчал, наполняя собою простор. Показалось звено самолетов, которые на небольшой высоте, словно отяжелевшие шмели, медленно, с густым ревом тянулись над полем. Вот один из них отделился. И тут же впереди колонны раздались взрывы. Взметнулись к небу тучи пыли. Послышались короткие пулеметные очереди… Кажется, можно посчитать количество выстрелов в каждой: трак-трак-трак-трак…

— Ложи-и-ись! — кричал командир колонны.

Только теперь Петро увидел, что один из самолетов летит прямо на них. Закрывая лицо руками, он бросился между жесткими, словно обернутыми наждачной бумагой, стеблями подсолнухов. Люди топотали справа и слева от него. Пробежав немного, он услыхал пронзительный, как внезапная зубная боль, свист бомб и повалился вниз лицом на горячую землю. И вдруг забило дух, что-то спрессовало воздух так плотно, что в груди закололо. Колыхнулась земля, рыжей пеленой застелило глаза. Загребая пальцами землю, Петро хотел ухватиться за нее, но какая-то сила подняла его и кинула прочь. Громыхнул, как током ударило, взрыв. Потом еще, еще… Земля двигалась, бросалась, и все это — в непроглядной туче пыли и копоти.

Неожиданно все стихло.

Туча медленно оседала, а из нее выплывали силуэты безголовых подсолнухов. И в этой тишине раздался женский вопль, а за ним — плач, крики, стоны. Петро кинулся отыскивать товарищей. К счастью, все остались целы.

Человек десять из колонны погибло. И среди них — комиссар. Значительно больше было раненых. Какая-то женщина билась в пыли рядом с неподвижным телом мальчика. Кого-то утешали, перевязывали, кого-то разыскивали, громко крича. Но не это оставило первую и самую глубокую зарубку в сердце Петра Довганя.

На дороге сидела девочка лет трех. Осколком бомбы ей оторвало ножку немного ниже колена. Девочка была в полном сознании. В горячке и страхе она еще не успела почувствовать боли. Двумя ручонками она поднимала культю.

— Я так не хочу! Мне не надо так!..

Люди стояли возле нее пораженные, не осмеливаясь взглянуть друг другу в глаза. А девочка все поднимала ножку и плакала, как плачут дети, потеряв игрушку.

Петро схватил ее на руки и, не помня себя, закричал:

— Бинт! Дайте чем-нибудь перевязать! Ну же!..

К нему потянулись десятки рук. Девочку забрали. Довгань отошел в сторону, чувствуя, что еще миг, и он потеряет сознание. Но это было только начало тех испытаний, которые ожидали его и его друзей…

В этот же день колонну еще раз бомбили, а потом фашистские мотоциклисты, не останавливаясь, открыли по ней пулеметный огонь. Те, кто успел спрятаться в оврагах и балках, в нескошенной пшенице, остались живы. У них, оборванных и голодных, теперь не оставалось выбора: надо было возвращаться в родные села.

Над Павловкой стоял тревожный звон. Его удары волнами накатывались в окна, плыли по улицам, выгоняя людей из дому. Под окнами хат раздавались крики:

— На сход!..

— На схо-од!..

По улицам брели женщины, мальчишки. Насупясь, с опаской, шли мужчины. А в хатах хозяйничали фашисты. Гремела посуда, из окон летели домашние вещи. Солдаты кропили в горницах какой-то вонючей жидкостью — для дезинфекции, и денщики вносили туда офицерские чемоданы. Регулярная воинская часть ненадолго размещалась в селе, чтобы затем передать его оккупационной администрации.

На площади возле бывшего сельсовета собралась толпа. Но не судачат о своих делах женщины, не ведут мужчины обычных разговоров про виды на урожай, не обсуждают хозяйских планов на будущее. Площадь переполнена, а тихо, как на погосте. Темные тени кленов хмуро ложатся на выцветшие одежды крестьян, заросшие щетиной мужские лица, на женские, опущенные до самых глаз головные платки. Чужое, даже враждебное крыльцо бывшего сельсовета: там теперь стоит пулемет и его караулит солдат в поблескивающей зеленоватой каске. Дуло пулемета смотрит в толпу.

Проходит час, другой… Уже и солнце поднялось высоко. На улице нестерпимая жара, какой она бывает в последние дни июля. Утомленные люди давно бы уже разошлись, но солдаты никого не отпускают.

Наконец на крыльце появился толстый человек в полувоенной форме, крикнул на ломаном русском языке:

— Тихо! Зечас будет сказать официр. Ви дольжен снять шапка.

На крыльце появился одетый как на парад офицер. Колхозники с удивлением уставились на его перчатки — в такой-то жаре! Он принял позу и начал «речь».

— Мы вас освободили, — говорил вслед за ним переводчик. — Теперь вы свободны. Однако за это вы обязаны верой и правдой служить великой Германии и фюреру-освободителю, выполнять все распоряжения немецкого командования. Вы обязаны: выдать всех коммунистов и их семьи, всех евреев и комсомольцев, политических клеветников; сдать оружие и радиоприемники, ходить по селу только до восьми часов вечера. За нарушение любого из этих требований виновные будут расстреляны…

Далее гитлеровец сказал, что сейчас он вместе с собравшимися должен учредить местную власть. Он достал блокнот и авторучку и едва успел вопрошающе поднять глаза, как к нему кинулись несколько бывших кулаков, что запечными тараканами сидели в тени долгие годы. Брызжа слюной, оттирая локтями один другого, претенденты на власть бросились на колени. Немец сначала не понял столь бурного выражения верноподданнических чувств и даже испугался, сделал поспешный шаг назад. Одновременно попятилась и толпа, как бы отделяя себя от этих соискателей власти.

Когда комендантом был назначен Геник, а старостой Омелько Неквапа, из толпы иронически спросили:

— Землю будете делить, пан Омелько?

— Ему, плюгавому, и полтора метра хватит! — зло выкрикнул кто-то.

— Что же это происходит, пан комендант! — спросил Неквапа у Геника, растерянно глядя на опустевшее крыльцо. Офицер уже успел уйти в помещение.

Вот так Неквапа стал старостой. И началась для него прямо-таки собачья жизнь. Он мечтал иметь землю, двух-трех батраков (надеялся еще выпросить парочку военнопленных). Мечтал Омелько иметь свое и приумножать свое. А заставили его грабить не для себя, да и еще отвечать за награбленное. С утра до вечера выискивал он оружие, отнимал у людей продукты и теплые вещи, заготавливал хлеб и дрова, металлолом и всякую дребедень, чтобы отвезти это в Калиновку и сдать немцам. Большого труда стоило обеспечить эти перевозки транспортом. Но главная морока была с поставкой людей: сегодня дай двадцать человек дорогу чинить, завтра тридцать — сено косить, потом хлеб вывозить… Хотел он нагайкой учить других, а сам ближе всех находился к этой нагайке.

А сколько трудностей было с выездом в великую Германию! Казалось бы, полно в Павловке народа, а набрать полсотни человек для отправки в Германию — хлопот не оберешься. Тот больной, тот калека, третий поехал на заработки и неизвестно когда вернется, четвертый женатый…

Вначале семейных не брали. Люди узнали об этом — и зачастили в селе свадьбы. Дошло до того, что стали женить подростков. Начальство на него ногами топает, выполнения разнарядки требует. И знает порой Неквапа, что женитьба липовая, но попробуй докажи!

На одну из таких свадеб пригласили и его. Сидят жених и невеста заплаканные, носами шмыгают — им бы еще в школу бегать, а перед ними две деревянные ложки ленточкой повязаны. На столе самогонка, кислые огурцы; тонкими, аж светятся, ломтиками сало нарезано. Горе горькое, а не свадьба! Музыкантов только двое. Один с барабаном, а другой на губе играет…

Омелько помнил, как этот до войны играл. Поднесет свой кулак ко рту и такое выкамаривает — заслушаешься. То дудкой заиграет, то балалайкой затенькает, то вроде бы флейта у него во рту спрятана — такой мягкий и грустный свист льется. А теперь не музыка, а телячье мычание. Да и барабан отсырел вроде бы.

Выпил Омелько несколько стопок самогона, вспомнил, что за невыполнение разнарядки начальство с него спросит, и не выдержал — нервы сдали. Подскочил к музыкантам и — мать-перемать — стал их за плохую музыку разносить.

— Вы, собачьи души, при большевиках не так играли. Симулянты! Если сейчас же не заиграете как надо, инструменты побью!

Испугались музыканты — особенно тот, который на губе играл, — и совсем приуныли.

Попал Неквапа в руководство, как жаба в вентерь.

Августовской ночью возвратился Петро Довгань в родной дом. Пришел он в недобрый час. В селе разбойничали фашисты. В сопровождении старосты ходили по хатам, описывали имущество, брали на учет скотину и сельскохозяйственный инвентарь.

Начались аресты, издевательства над людьми, реквизиции, голод, расстрелы.

В августе в Павловку вернулись многие парни, которым не удалось перейти линию фронта. Среди них был и Гриша Гуменчук. Через несколько дней после него явился и Милентий Кульчицкий. Он помог добраться до села и тяжело больному Игорю Коцюбинскому.

Еще два года назад Петро и его товарищи учились в одной школе. По вечерам друзья собирались во дворе Гуменчуков. Большое село Павловка, на несколько километров растянулось оно вдоль леса, а одним концом подходит к самой Калиновке. Там были и клуб, и железнодорожная станция, и школа. Однако многие парни по вечерам собирались именно у Гуменчуков. Там было весело: ребята приходили к Грише, а девушки к его сестре Кате…

Потом Гриша поступил в ремесленное училище, Катя — в педагогический институт в Виннице. Там же учились Петро Довгань и его тезка Волынец. Игорь Коцюбинский учился на курсах пионервожатых.

Перед самой войной друзья разъехались кто куда.

Гриша, окончив ремесленное училище, работал на электростанции в Каменец-Подольском; Петро Волынец перешел на заочный и учительствовал в младших классах в селе Заливанщина. В первые дни войны он ушел добровольцем в Красную Армию.

Теперь, оказавшись в оккупации, юноши собирались, как и прежде, у Гуменчуков или у Коцюбинских, обсуждали положение, в каком они оказались, делились новостями. Все говорило о том, что надо быть готовыми к худшему.

В сентябре Петро Довгань отважился пойти в Винницу, чтобы разыскать товарищей по пединституту и посоветоваться с ними, как начинать борьбу против фашистов. Однако никого из нужных ему людей разыскать не удалось. Даже попал в облаву и еле унес ноги, вскочив в первый попавшийся подъезд. Вернулся он ни с чем.

Едва зашло солнце и землю окутали сумерки, Довгань незаметно вышел из дому.

С первых дней фашистской оккупации он с тяжелым сердцем следил за тем, что происходило вокруг. В укладе всей жизни села произошли какие-то ужасающие перемены, как будто ожили странички школьного учебника истории средних веков. Людей снова гоняли на панщину. А как еще иначе назовешь работу в земхозе, в этом «земельном хозяйстве», созданном оккупантами на базе колхоза, где никому ничего не платили, а в поле выгоняли под страхом розг и расстрела?

Возвращаясь с такой работы домой, мать молола в ручных каменных жерновах горсть украденной пшеницы. Сгодилась и старая ступа, какой крестьяне Винни-чины уже разучились было пользоваться. Теперь в ней толкли просо, чтобы получить стакан пшена. Павличане, которые даже в самые черные дни гитлеровской оккупации не теряли чувства юмора, коротко и метко говорили о своем нынешнем положении: «Ступа, жернов да беда чорна».

Эти невеселые, тревожные мысли будто подгоняли Довганя. Он быстро прошмыгнул левадами, переступил через перелаз и очутился возле хаты Коцюбинских. Его приятель Игорь, сгорбившись, сидел на завалинке. Петро подошел, опустился рядом с ним.

— Мать дома?

— А где же еще? В клуб теперь не ходят, на собрания тоже… Где ты сегодня днем был?

— Свеклу копал. Нас туда… аж под лес гоняли… Знаешь, — сказал Довгань, — а я еще пять советских газет нашел. Три вместе, а две так, по одной.

— Вот здорово! — оживился Игорь. — Теперь мы одну себе оставим, а остальные можно в селе разбросать. Айда в хату.

Вошли в кухню, плотно прикрыв за собой двери. Игорь зажег коптилку. Петро развернул газету размером в полстраницы «Правды», датированную 2 августа 1941 года. Под заголовком «За Радяньску Україну» шла строка из стихотворения Тараса Шевченко: «И вражьею злою кровью волю оросите». Передовая статья была написана в форме обращения к населению временно оккупированных районов. Публиковались сообщения с фронтов, советы партизанам, некоторые материалы рассказывали о зверствах фашистов на нашей земле. Газету подписала редакционная коллегия в таком составе: Микола Бажан (ответственный редактор), Ванда Василевская, Андрей Василько, Александр Корнейчук.

Друзья вчитывались в каждое слово, стараясь запомнить все, что касалось борьбы в условиях фашистской оккупации.

— Пусть читают… Пусть люди читают! — повторял Игорь, рассматривая газету. — Все должны понять, что Советскую власть нельзя победить… Пусть знают, что ни одному слову фашистов нельзя верить.

— Но ведь в Павловке несколько сот дворов, — заметил Довгань, — поэтому наши пять газет — капля в море.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Игорь.

— Может быть, нам выписать самое главное, чтобы поместилось хоть на одну страничку тетрадки? Самое главное. Каждый из нас таких листочков за одну ночь может штук тридцать написать.

Идея понравилась, и потому к работе приступили немедленно.

Однако дело пошло не так быстро, как хотелось. Просидев до полуночи, хлопцы написали на листочках в клетку первый десяток листовок и, пройдя по селу, расклеили их.

На следующий вечер Игорь прибежал к Довганю.

— Не думал, — возбужденно рассказывал он Петру, — что такой переполох будет в управе. На ночь назначен усиленный патруль. Будут ходить по селу. Так приказал комендант в связи с появлением листовок.

Игорь работал посыльным в сельской управе и знал все, что там происходило.

— Представляешь, — продолжал он через минуту, — в управу попали только три листовки и одна газета. Все остальное — у людей на руках. Прячут, хоть и знают, что за это их могут расстрелять. Это уже о многом говорит.

Через несколько дней Довгань побывал и у Гуменчуков. Во дворе, возле увитой диким виноградом и фасолью стены, сидел на корточках Гриша и большими ножницами резал жесть.

Поздоровавшись с Петром, Гриша пошел в сени, вынес лавку. Это был среднего роста, крепкий, широкоплечий парень. Среди Гришиных сверстников не было в Павловке парня, который мог бы помериться с ним силой.

— Что делаешь? — спросил Довгань.

— Ведра мастерю. Нашел оцинкованные ящики из-под патронов. Не пропадать же добру!

— Ну и как, получается?

— Еще бы! Куда им деваться! Ведра крепкие, железные… Вот только немного протекают…

Зашелестели ветви в саду, и во дворе появился Милентий Кульчицкий — небольшого роста, худенький парнишка, хоть и было ему уже шестнадцать лет.

— Ну как? Вы уже что-нибудь решили? — спросил у товарищей.

— Нет, — покачал головой Гриша, — мы о деле еще не говорили.

Дождавшись Игоря, Гриша Гуменчук обратился к комсомольцам, что собрались в его дворе.

— Нам уже и к делу приступать пора, а связей с подпольем пока что установить не удалось. Надо решить, как быть дальше?

— А что, если подпольщиков нет в нашем селе, ни даже в Калиновке? — спросил Игорь. — Ну вот нету?!

— Это невозможно, — возразил Гриша. — Плохо ищем.

— Ну а вдруг не найдем?

— Если в ближайшее время так и не найдем ниточки к партийному подполью, — в раздумье сказал Довгань, — тогда… тогда создадим свою организацию.

— Да ты хоть представляешь себе, какая это ответственность посылать людей на смерть! — взволнованно сказал Игорь. — Чтобы отдавать такие приказы, надо иметь полномочия…

— А призывы к комсомольцам и молодежи, которые мы в газете читали, — разве это не полномочия?! — ответил Довгань. — Я уверен, что по радио тоже передают приказы Родины. Жалко, что у нас нет радиоприемника…

В конце концов парни пришли к заключению, что они вправе создать свою организацию, которая, решили они, временно не будет иметь связи с партийным подпольем. Потом вспомнили Каленика Васильевича Волынца, заядлого радиолюбителя, который до войны мастерил радиоприемники, премии на всяких конкурсах за свои конструкции получал.

— Э, то когда было! — махнул рукой Милентий. — Он еще при наших, как только началась война, по приказу все свои катушки и жестянки посдавал.

— Ну и что? — вмешался в спор Игорь. — Давайте попросим его, может быть, что-нибудь и придумает.

На том и порешили. Уже прощались, договариваясь о следующей встрече, пожали друг другу руки, когда Милентий вспомнил, что на блокпосту станции Калиновка-вторая есть взрывчатка.

— Наши части, — пояснил Кульчицкий, — отступая, не успели ее вывезти. Мне об этом один железнодорожник рассказывал.

Стали думать, как забрать взрывчатку. На станцию можно попасть только с пропуском, а раздобыть его не так просто.

— Но все-таки кому-то пропуска эти выдают? — рассудительно заметил Гриша.

— Только тем, кто работает на железной дороге.

— Так в чем дело? Может быть, ты и пойдешь туда работать? — предложил Довгань, взглянув на Милентия. — Мы с Игорем будем продолжать поиски связи с подпольем, писать листовки, Гриша подумает, как достать оружие.

— Хорошо, я попробую, — согласился Милентий.

Скрипнула калитка, и во двор вошел сельский полицай. Хлопцы молча, будто не замечая его, начали расходиться. Полицай пропустил их мимо, обшаривая каждого вопросительным взглядом (ведь в школу вместе ходили, а никто с ним даже не поздоровался!), но Милентия Кульчицкого, с которым был знаком ближе, остановил.

— Зря ты, Кульчицкий, с ними связался. Они тебя добру не научат.

Полицай видел, что люди его сторонятся, и чувствовал себя беспомощно, как мальчишка, который набедокурил. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, чтобы успокоиться. Милентию тоже было интересно знать, что думает и чувствует человек, который стал полицаем, продался врагу. Молчание Милентия пробудило в душе полицая слабую надежду найти в нем если не сообщника, то, по крайней мере, нейтрального собеседника. Полицай продолжал, надеясь вызвать парня на откровенность:

— Думаешь, я дурак, не заметил, что вы там ни в карты, ни в лото не играли, хоть Гриша и вынес кубики.

Милентий растерялся. Полицай своим вопросом застал его врасплох. Надо было что-то немедленно придумать. «Он хочет откровенности, — подумал юноша, — надо это использовать».

— Ай, — театрально вздохнул Милентий, — разве теперь лото на уме? Ты, например, вроде и неплохо устроился, а все же у тебя на душе неспокойно. А хлопцам же совсем плохо. Игорь Коцюбинский числится при управе. Работа тоже ничего, вроде бы интеллигентная, возле власти. Но кто он? Куда пошлют. Хуже уборщицы. А Довгань? Разнорабочий. И это после того, как человек целый год в институте проучился! Думаешь, легко? То же самое и у Гриши. Того и жди, что из родного села куда-нибудь запроторят или в концлагерь бросят. А что — призывной возраст! А мне так еще хуже — ни туда, ни сюда. На приличную работу вроде твоей еще не берут, я же моложе всех, а согласно немецким законам подлежу мобилизации. А жрать-то надо каждый день. Вот и думаем. А ты говоришь — лото. Какое тут, к черту, лото!

— Да, — думая о чем-то своем, сказал полицай, — я не прогадал. И форму дали, и паек. А Советы теперь уже за Уралом, немцы уже в Москве. К Новому году война кончится, и мне тогда вспомнят, что я в такое трудное время фюреру служил.

— Слушай, — прервал его рассуждения Милентий, — помоги и мне к немцам на работу устроиться. На станцию. Там же не то, что в общхозе коням хвосты крутить. Год-другой поработаю, смотришь — и специальность получу.

— Молодец! Это можно. Я в полиции поспрошаю. Если что — найдем блат. Денька через два-три заходи. Не бойся.

Когда они расстались, Милентий не мог сдержать довольной улыбки. Еще бы! Этот долгий и нудный разговор с полицаем, безусловно, поможет ему выполнить первое подпольное задание. Кроме того, он выручил друзей, отведя от них подозрения этого предателя.

В темную октябрьскую ночь, когда влажный воздух, кажется, липнет к лицу, к одежде, а грязища, будто капкан, хватает за ноги, Катя и Гриша Гуменчуки пробирались по улице, прижимаясь к заборам.

— Если немцы нагрянут, то и до леса по такой грязи не добежишь, — сказала сестра.

— Успокойся, — ответил брат, — в такую погоду они по улицам не разгуливают.

По каким приметам ориентировались — они и сами, очевидно, не могли бы сказать. Вокруг тьма. Изредка где-то за окном блеснет огонек лучины или коптилки, и снова мрак. Но если ты родился в этом селе, то и с закрытыми глазами дорогу не будешь спрашивать.

Тяжело дыша, оба наконец обошли какой-то поваленный плетень, пригибаясь, прошли по садовой тропке и остановились. Скорее почувствовали, чем увидали, что кто-то идет им навстречу.

— Это вы? — услыхали голос Оли Слободянюк.

— Мы с Гришей, — ответила Катя.

— Вытирайте сапоги, проходите.

В небольшой хатке под соломенной крышей, где было всего два окошка, собрались павловские подпольщики на организационную встречу. Окна плотно завешены, на колченогом столике так называемая десятилинейная керосиновая лампа — единственная роскошь по тем временам. В ее скромном свете лица присутствующих кажутся особенно рельефными, глаза полны таинственной торжественности. Взяв в руки бумажку, Довгань чувствует, как от волнения дрожат его пальцы.

Он окидывает взглядом верхнюю одежду собравшихся, которая развешена возле печи, потом смотрит на Катю и Гришу Гуменчуков, Олю Слободянюк, Игоря Коцюбинского, Милентия Кульчицкого, Катю Кособуцкую, Сергея Волынца… Кажется, все.

Тихо. Слышно даже, как потрескивает фитиль в лампе. Все ждут: кто же начнет? Наконец поднимается Гриша:

— Товарищи, — строгим, не свойственным ему голосом говорит он, — для ведения собрания надо выбрать председателя. Да и… секретаря тоже.

— Пусть Гриша и ведет собрание, — предложил Игорь.

— А протокол пусть пишет Оля, — сказал кто-то.

Началось собрание. Один за другим говорили подпольщики. Сначала обсудили и договорились, как точнее записать задания организации. «Всеми средствами бороться с оккупантами, — с общего согласия записывала Оля, — саботировать их распоряжения, вести советскую пропаганду среди населения, делать все, что может принести пользу Красной Армии».

Потом проголосовали за то, чтобы свою комсомольскую подпольную организацию назвать именем В. И. Ленина. Утвердили первый устав и согласно с ним выбрали командира. Гриша предложил кандидатуру Довганя. Все проголосовали «за».

Чтобы обеспечить конспирацию, решили основной боевой единицей считать пятерку. То есть каждый из присутствующих подбирает себе группу из пяти человек, которые знают в лицо только его. Члены пятерки, в свою очередь, могут также подбирать себе группы, однако общаться между собой они должны лишь в исключительных случаях. Из этих же соображений решили в дальнейшем называть друг друга только по имени или подпольной кличке. Так, Екатерина Гуменчук стала Катей Белой, а Екатерина Кособуцкая — Черной. Именно в этот день Петро Кугай стал Петром Довганем.

При обсуждении практических задач было решено, что каждый член организации должен закрепиться в Павловке, раздобыть необходимые документы, надеть на себя маску лояльного обывателя.

Теперь, когда фронт отодвинулся далеко на восток, гитлеровцы принялись наводить «новый порядок». Арестовывали уже не первых попавшихся, а действовали в соответствии с заранее разработанными списками. Поэтому в селе проводился переучет населения. Эта большая по объему и кропотливая работа оказалась не под силу штатным сотрудникам управы. Вот и привлекли к ней кое-кого из образованной молодежи.

Катя Кособуцкая (Черная), которая незадолго до собрания тоже устроилась на работу в управу, была занята выпиской документов. Подслушивая разговоры в кабинете старосты, девушка не раз предупреждала подпольщиков об очередных облавах на молодежь, которую вывозили на каторжные работы в Германию. Вскоре об этом становилось известно в селе, и на время облавы в хатах оставались только старики и дети. Достаточно было кому-нибудь шепнуть: «Слыхал, что завтра будет облава?» Где слышал, от кого — не спрашивали. Через один-два часа новость обходила все село.

…Однажды патрули задержали четверых подозрительных вблизи станции. Позже выяснили, что это были люди из Павловки, посланные старостой по требованию железнодорожного мастера. Случалось и ранее, что посланные старостой не являлись к месту работы. Дорожный мастер, не дождавшись обещанных людей, пожаловался начальству. Высокое железнодорожное начальство сделало нагоняй Калиновскому гебитскомиссару. Заварилась вся каша по той причине, что задержанные не были обеспечены необходимыми пропусками. Поэтому гебитскомиссар перетянул нагайкой по спине старосту Неквапу за то, что он до сих пор не обеспечил кого следует пропусками — аусвайсами. А для Неквапы что-нибудь написать — мука адская. Он сильно утомлялся даже оттого, что подписывал бумаги.

Документы ему на подпись готовила Катя Черная. По спискам, которые составлял писарь, она заполняла бланки справок, а иногда и аусвайсов и ждала той минуты, когда пан староста будет «в форме». Он долго и тупо рассматривал первый документ. И если видел незнакомую ему фамилию, начинал расспрашивать, как она попала в списки. В конце концов нужные бумажки находились: требование бригадира, записка уличного надзирателя. Только после этого он ставил свою подпись и печать. Если же на глаза ему попадались две-три знакомые фамилии — успокаивался и выводил свои крюки не глядя.

Так Катя и рассчитывала. Сверху клала документы тех, кто появился в Павловке недавно, потом — несколько пропусков на лиц, хорошо известных старосте, а после них можно было подсунуть и несколько «липовых» аусвайсов на людей, которых в Павловке и не знали.

— Снова тебя черти принесли? — раздраженно буркнул староста, когда Катя положила на стол пачку аусвайсов. — Можно бы и завтра их подписать…

— На завтра я приготовила не меньше.

Он молча взял первый документ и почти по слогам стал читать:

— Ми-лен-тий Кульчицкий. Гм…

— Его на железную дорогу взяли работать, — комментировала Катя. — Справка необходима для получения постоянного пропуска, пан староста.

— Ладно. Давай дальше.

Далее староста подписывает не читая. Он даже вспотел, но, прикусив язык, терпеливо выводит свои каракули.

Катя один за другим подает ему «липовые» документы, а сама глаз с него не сводит, следит за каждой тенью на его лице. Вот он вдруг насторожился — и она тут же подает документ снизу пачки. Омелько чешет затылок, вздыхает. Очевидно, с похмелья его клонит ко сну. Значит, можно еще одну «липку» подсунуть.

Когда все подписано, печати поставлены, Черная в сопровождении полицая несет документы в Калиновку. Там их заверит гебитскомиссар, и дело сделано.

Когда юные подпольщики установили связь с группой военнопленных из Калиновского лагеря, аусвайсы очень пригодились. Их передавали в лагерь вместе с другими документами, добытыми Катей Черной.

Однако составление инвентаризационных и подушных списков в управе подходило к концу, и Катю со дня на день могли освободить от работы. А задание организации в том и состояло, чтобы любой ценой остаться на постоянной работе в управе.

Секретарем у Неквапы, или, как его называли, писарем, в то время работал Самсонюк Макар. Он держался уверенно, однако вел себя с достоинством и довольно осторожно: никто не мог понять его настроений.

Одни считали, что он карьерист и метит на более высокую должность, другие — что это человек, по воле обстоятельств вынужденный аккуратно исполнять свои обязанности.

Чтобы раскусить его, нужно было время. А где его взять? Не сегодня-завтра староста скажет Кособуцкой выходить на другую работу и двери в управу перед нею закроются. Поэтому она пошла на риск: когда в управе, кроме нее и писаря, никого не было, подошла к его столу и выложила листовку.

— О том, на что я сейчас решилась, знают наши люди, — сказала она. — Вы, Макар Захарович, можете выдать меня фашистам, однако прежде подумайте о себе.

Писарь побледнел и долго молча всматривался в текст листовки. Пока он думал, Кате казалось, что от волнения ее сердце может выскочить из груди. Но вот Самсонюк одним движением смахнул листовку в ящик стола, запер его на ключ и, не поднимая головы, спросил:

— Что вы хотите от меня?

— Я должна остаться на работе в управе, а вы, когда уходите на обед, не запирайте свой стол.

— Хорошо… Однако в таком случае вам придется работать здесь в качестве уборщицы, других мест нет. Правда, — поспешно добавил он, — я скажу, что вы будете помогать мне вести дела.

На этом разговор окончился. Ни Самсонюк, ни Черная больше не возвращались к этой теме. Однако, когда в управу приходили какие-то важные распоряжения: о конфискации теплой одежды, о новом наборе на работы в Германию, о новых налогах или розыске каких-то лиц — ящик стола оставался незапертым, а нужные документы лежали сверху.

Со временем Катя почти полностью перешла на конторскую работу, хоть официально числилась уборщицей и по утрам подметала и мыла полы. Малограмотный староста поручал ей заполнять бланки, готовить отчеты по различным мелочным вопросам, которые без конца требовали оккупационные власти.

Кончалась осень 1941 года. Чаще выпадали дожди. Деревья растеряли свою позолоту, и хаты, укрытые летом в вишневых садах, вылезали своими небелеными облупленными боками на улицу. Заметнее становился и каждый человек, появлявшийся в селе.

Несмотря на то, что власти почти каждый день устраивали облавы, выгоняли людей на работу — в земхоз, на лесоразработки, на железную дорогу или аэродром, — каждый обыватель, кроме того, должен был сам искать средства для пропитания. Человек, который не имел каких-то частных подработок, даже вызывал подозрение.

Строго придерживаясь решения общего собрания, подпольщики делали все возможное, чтобы выглядеть лояльными обывателями. Григорий Гуменчук, например, продолжал мастерить: делал ведра, паял кастрюли, чинил замки; Милентий числился на постоянной службе в железнодорожной ремонтной бригаде. Он уже не однажды приносил тол в полотняной сумке, в которой брал в собой на работу поесть. Как-то были устроены и другие. Тревогу вызывала неопределенность положения Игоря Коцюбинского, который потерял свою временную работу в управе.

Однажды, наведавшись к нему, Довгань сказал:

— Мы тебе, дорогой, интересную работенку подыскали.

— Какую? — спросил Игорь.

— Пойдешь в полицаи.

— Ты что, сдурел?

— Без паники. Нам свой человек в полиции во как нужен! Получишь оружие, дадут тебе паек, а там, смотришь, и нашей рукой в полиции станешь. Надо же знать, что у них там делается.

— А люди будут в спину проклинать меня, считать предателем.

— Ничего… Придет время — люди правду узнают.

— До этого времени еще дожить надо… — вздохнул Игорь.

— В полицаи тебя примут, — продолжал Довгань. — Пойдешь и скажешь, не ради куска хлеба пришел, а из идейных соображений. Сообщишь, что твоего отца в тридцать седьмом посадили…

— Ну уж этого я им, сволочам, говорить не буду. Захотят — сами узнают.

В это время в хату вошла мать.

— Чем вы тут занимаетесь? — поздоровавшись с Довганем, спросила она.

— Да вот ведем разговор о том, что немцы набирают людей в Калиновскую железнодорожную полицию.

— Ну и что с того? — пожала плечами мать. — Мало ли кого и куда они теперь набирают… — и тяжело вздохнула.

Эта уже немолодая, волевая женщина догадывалась, чем занимаются сын и его друзья, но в их дела не вмешивалась.

— А что вы скажете, если туда пойдет служить Игорь?

— Мой Игорь? Да вы что?

— Я серьезно, — продолжал Петро. — Понимаю, вам не безразлична репутация ваших детей. Однако мы все многое бы выиграли, имея там своего человека.

— Это зависит от того, кто «вы»… А впрочем, разве от матери правду скроешь. Я давно догадывалась. Вы путь избрали себе, дети, вам и решать…

Через час, как и было договорено заранее, пришел Михаил Киселев, бывший военнослужащий. Выглядел он несколько постарше парней, среднего роста, крепкий, подтянутый.

Под Уманью его часть попала в окружение, потом плен, побег. В Павловке он появился недавно. Его приютила тетка Оли Слободянюк.

— А, Миша, — шагнул ему навстречу Петро. — Заходи. Познакомься, Игорь. Это и есть тот товарищ из лагеря.

— На вот тебе документ, он подтверждает, что ты родился в Павловке. — Игорь протянул справку, полученную накануне от Кати Черной. — Теперь ты наш земляк. Правда, с украинским языком у тебя того…

— Пустяки, — сказал Петро, — он родился в Павловке, а воспитывался, допустим, в Рязани. В связи с войной вернулся на родину матери, которая доводится родной сестрой Олиной тете. Не забудешь?

Все трое рассмеялись. Потом Петро отдал Михаилу несколько аусвайсов на разные фамилии, чтобы он передал их в Калиновский лагерь для военнопленных.

Игорь с Петром пошли проводить Киселева. Уже стемнело. Погода стояла сырая, порывистый ветер бросал в лицо холодные, почти ледяные дождевые капли. Поеживаясь в своей тоненькой тужурке, Киселев поблагодарил за аусвайсы, попрощался и пошел, словно растаял во тьме.

Друзья возвращались домой. Шли осторожно, прислушиваясь к шуму дождя.

Вдруг раздались шаги, чавкнула грязь под чьей-то неосторожной ногой. Оба повернулись на звук и увидали мужской силуэт. Незнакомец приблизился, окликнул их. Оба онемели от удивления, узнав в нем старшего из братьев Волынцов — Петра, о котором с начала войны ничего не было слышно. Бросились его обнимать.

Вместе с Волынцом вернулись в хату Коцюбинских. Игорь открыл дверь в комнату, где уже спали мать и младшая сестра Оля. Молча рассматривали друг друга. Волынец был худой, почерневший, но глаза блестели бодро и весело.

— Ты когда явился в Павловку? — спросил Довгань.

— Сегодня на рассвете.

— Почему сразу не оповестил? Хоть бы Лесика прислал…

— Ну рассказывай, откуда ты, что с тобой?

— Обо всем — долго. На фронте был. Раненный, попал в плен. Из лагеря бежал — поймали. Снова за колючую проволоку… Нет, не стоит об этом. Я там такого насмотрелся, что и мертвый буду кусаться.

— А мы о тебе вспоминали, — сказал Довгань.

— Спасибо, Сергей мне кое-что о вас рассказал. Принимаете к себе?

— Завтра соберем собрание. Тебя нам особенно не хватало.

Петро Волынец лежит рядом с братьями — все впокат, под одним одеялом, — слушает, как за стеной позванивает подойник, шумно вздыхает корова… Петро думает о предстоящем разговоре с матерью. До сих пор они всегда понимали друг друга. А теперь?

Вчера состоялось комсомольское собрание павловских подпольщиков. Его приняли в организацию, а Довгань после этого сказал:

— Надо нам Петра Волынца избрать комсомольским секретарем. В наших условиях ему как комиссару очень много работы будет, а опыта у него больше, чем у любого из нас.

Довганя поддержали и выбрали его, Волынца, секретарем. После этого Оля Слободянюк заговорила о том, что агитационная работа среди населения ведется еще слабо.

— Нужна пишущая машинка. Организация растет, есть возможность распространять гораздо больше листовок.

— Правильно! — поддержала подругу Катя Белая. — Писать от руки очень трудно, да и риск большой.

С мнением девушек все были согласны. Довгань изложил план, как с помощью поддельных документов приобрести в одном из частных магазинов пишущую машинку. В Виннице такие магазины были. После детального обсуждения распределили роль каждого в этой операции, даже стали советоваться, какой марки машинка была бы для них удобнее. И вдруг кто-то спросил:

— А деньги?

— Что, деньги? Какие деньги?

— Но ведь за машинку надо платить. И немало. Тысячи четыре.

Наступила неловкая пауза. Блестяще разработанный план в ту же секунду мог лопнуть как мыльный пузырь. Денег, естественно, в организации не было.

— Я дам деньги, — сказал тогда Петр Волынец. — Ну, вернее, мы дадим. Наша семья.

Когда они с Сергеем возвращались после собрания домой, прижимаясь к заборам, где было меньше грязи, брат молчал. Он думал, вероятно, о том, откуда Петр рассчитывает взять деньги. Петр помалкивал и украдкой посматривал на Сергея: догадается или нет? «Вот он перебрал все возможности нашей семьи — нет денег. Теперь он мысленно переставляет мебель, заглядывает в комод, но, увы, вещи все нужные и не очень ценные. За них теперь и тысячи не дадут. — Петр следит за братом и почти безошибочно угадывает его мысли. — Покончив с хатой, он перешел в хлев…»

— Ты думаешь, что мать решится? — спросил Сергей.

— Думаю, что да. Но разговор будет нелегкий. Я на ее месте и то задумался бы. Но она решится. Я знаю мать… На святое дело ничего не пожалеет.

И вот теперь, слушая, как она доит корову, Петр готовился к разговору. Он встал, вышел в сени, умылся.

Накрыв куском марли высокий глечик, мать цедила в него молоко.

— Мамо, у меня к вам разговор, — начал он несмело.

— Говори.

— Нашей организаций очень нужны деньги.

— Все, что у нас есть, отдам.

— Это мало, мамо. Мы с Сергеем должны тысячи три-четыре дать.

— Где же их взять, сынок?

— Надо продать корову, мамо.

Она посмотрела на него долгим пристальным взглядом. Прочитав в его глазах уверенность, Лидия Леонтьевна оставила подойник, села на табурет, опустив руки на колени, и сказала:

— Хорошо, сынок, продадим. Только будьте осторожными.

…Через несколько дней Лидия Леонтьевна и Кале-ник Васильевич погнали на базар корову. Вечером того же дня мать подала Петру завернутую в платок пачку денег.

— На, сынок, возьми… Если что останется — вернешь. Тут все.

И, не сдержав слезу, виноватым голосом добавила:

— В селе удивляются: в такое голодное время многодетная семья…

— Ну что уж теперь, — успокоил ее Каленик Васильевич, — каждый делает то, на что он способен.

Отец в действительности делал все, что мог. Он не бросал слов на ветер. Уже несколько месяцев Каленик Васильевич что-то мастерил по ночам, готовя подпольщикам сюрприз.

Довгань одним движением вскочил с лавки и уже стоял, прислушиваясь. Кто-то настойчиво стучал в окно.

— Кого это там черти носят? — ворчал отец, подходя к окну.

— Вы что, оглохли? Одного человека с вашего двора на расчистку путей от снега!

— Ах, чтоб у вас руки отсохли! — ругался отец. — Хоть бы рукавицы дали или обувку какую. Гоняют людей, когда тут грешное тело прикрыть нечем, да еще в такую погоду. — И с ворчливой добротой сказал сыну: — А ты… не форси. Наматывай на ноги побольше тряпок да надевай галоши. Кожух возьми.

Кое-как одевшись и взяв лопату, Довгань пришел в управу. У крыльца толпились люди. Полицай вытащил замусоленный список дворов, откуда должны были дать людей на расчистку снега, и сделал перекличку. Потом повел всех на станцию.

Эта зима, первая военная зима 1941/42 года, была холодной и многоснежной. Почти каждую неделю, начиная с середины декабря, людей выгоняли расчищать железнодорожные пути.

Дорогой к Петру подошел Сергей Волынец. Шагая рядом, шепнул:

— У меня в шапке двадцать листовок. Это первые, отпечатанные на машинке.

Железнодорожный перегон между Калиновкой и Хмельником, куда полицаи согнали людей из окрестных сел, был разбит на отрезки. Каждое село имело свой участок. Фашисты разъезжали от станции до станции на дрезине, проверяя, как люди работают.

Петро взялся не спеша лопатить снег. Он знал по опыту, что, если управишься быстрее других, тебе найдут новую работу. За ночь намело высокие сугробы. Снизу снег был сырой и тяжелый.

Не поработал и часа, как к нему подошел Милентий Кульчицкий. Старательно выполняя приказ организации, он с успехом входил в доверие к железнодорожному мастеру.

— Иди за мной, — сказал он Довганю, — вроде бы я проверяю твою работу.

Пошли вдоль колеи, расчищенной от снега. Наклоняясь к Петру, Милентий сказал вполголоса:

— Сегодня после работы прямо здесь, на путях, организуют облаву. На расчистку вышли самые сильные, а план вывоза людей в Германию горит. Вот и будут хватать. Тут не то, что в селе, — спрятаться негде. С трех районов жандармов и полицию собирают. Передайте людям, пусть разбегаются, не дожидаясь вечера.

Вскоре Петро встретил Сергея, который уже успел раздать листовки, и пояснил ему ситуацию. Тот сразу же пошел предупредить людей.

Хитро задуманная облава в тот день фашистам не удалась. Вместо нескольких сот здоровых парней и девчат, которых они рассчитывали задержать здесь, после полудня на дороге осталось несколько десятков стариков и старух.

Вечером в хате Волынцов царило праздничное настроение. Каленик Васильевич, чтобы не вызывать излишних подозрений соседей, пригласил подпольщиков к себе именно на 13 января. Новая власть положительно относилась к тому, когда обыватели вспоминали что-либо старое, дореволюционное — церковные праздники, частное предпринимательство, отжившие обряды. Вот старый Волынец и решил праздновать Новый год по юлианскому календарю.

Но не маленькая елочка, примощенная в углу, привлекала внимание гостей. Присутствующие с уважением поглядывали на старый велосипед, который на зиму внесли в хату. Неподалеку стояла металлическая кровать, а на подоконнике стакан с крупой и валялась баночка от обувного крема. Это, собственно, и был радиоприемник, сделанный Калеником Васильевичем. На ободе велосипедного колеса под резиновой покрышкой были уложены один к другому элементы электрической батареи, кровать служила антенной, сам «приемник» находился в стакане с крупой, а наушник — в баночке от обувного крема. Ничего ловить этим приемником нельзя было. Он только включался и выключался и со дня своего создания был настроен на Москву.

Слышимость обеспечивалась хорошая. На всем огромнейшем пространстве от Павловки и дальше к Виннице, Киеву, Минску до самой Москвы трамваи не ходят, заводы лежат в руинах, высоковольтные линии электропередачи взорваны. Помех никаких…

Когда все собрались, Каленик Васильевич включил свое «изобретение».

Довгань взял коробочку и кончиками пальцев почувствовал, что она потихоньку дрожит. Потом поднес к уху коробок, услышал сухое потрескивание и вздрогнул от неожиданности.

«Вста-вай, проклятье-ем заклей-мен-ный!..» — звучала мелодия позывных Москвы.

Звуки были отчетливые, выразительные. Их услышали сгрудившиеся возле Довганя и другие подпольщики.

«Кипит наш разум возмущенный…»

Эти звуки, как гигантский магнит, притягивали душу, наполняли ее силой. У Довганя мороз пошел по коже. Вся семья Волынцов замерла. Даже Лидия Леонтьевна, заглянув в горницу, остановилась, потупилась.

«Говорит Москва! Говорит Москва! От Советского Информбюро…»

И уже кажется, что голос этот гремит, рокочет над заснеженными просторами нашей необъятной Родины, летит над лесами и полями, над линиями окопов, будит покрытые руинами города и села.

Со слезами на глазах слушали подпольщики знакомые голоса московских дикторов. Они сообщали об успехах нового наступления Красной Армии, которое началось 7 января. Ожесточенные бои велись севернее Новгорода, под Старой Руссой, Ржевом, Юхновом… Героически сражались защитники Севастополя. В наступлении были наши войска Ленинградского, Волховского, Калининского, трех Западных фронтов. Выходит, наши не только оказывают сопротивление фашистам, а еще и наступают!

Когда закончилось сообщение, Довгань спохватился:

— Быстренько карандаш и бумагу! Надо записать.

— Не спеши, — усмехнулся Каленик Васильевич взволнованному юноше, — сегодня будут еще несколько раз повторять. Успеем.

Отныне подпольщики каждый день будут слушать Москву, слово в слово записывать сообщения Совинформбюро, а потом общими усилиями составлять тексты листовок. Их будут десятки, сотни, изготовленных на основе советских радиопередач, отпечатанных на машинке, написанных от руки. В то время, когда геббельсовская пропаганда поддерживала в своих вояках надежды на молниеносную войну, для фашистов эти листовки были страшны, как бомбы.

Населению оккупированных областей вдалбливалось в головы, что война уже практически закончена. Официально в фашистских газетах, которые издавались на украинском языке, утверждалось, что гитлеровские войска дошли до Урала и Москва давно в их руках. В результате из этого следовало, что оказывать какое бы то ни было сопротивление, саботировать распоряжения гитлеровской администрации бессмысленно. Советские люди, которые остались на оккупированной гитлеровцами территории, должны им покориться, ибо, утверждалось, у них просто нет другого выхода.

А в листовках рассказывалось об ожесточенных боях на всех фронтах, героизме советских воинов, про развитие партизанского движения, создание антигитлеровской коалиции великих держав, про людоедские планы Гитлера по уничтожению «излишнего» славянского населения. И люди, читая эти листовки, приходили к выводу, что единственная возможность сберечь Советскую Родину, будущее своего народа — это бороться.

Торба, которую Милентий носил через плечо, к вечеру стала порожней. Он сказал мастеру «ауфвидерзеен»[7] и пошел домой, как всегда, через всю станцию, чтобы пройти мимо блокпоста. Часовые его уже не трогали — знали в лицо. В этот день возле переезда меняли стрелку и работу закончили поздно.

Без приключений добрался Кульчицкий до блокпоста и, задыхаясь от волнения, полез к окну второго этажа. Взобравшись на подоконник, спрыгнул вовнутрь.

В помещении было темно, на полу лежал снег. Милентий на ощупь нашел ящик с толом. Холодными брусками загрузил торбу, потом сунул туда связку бикфордова шнура и долго искал запалы. Наконец, шаря ладонями по полу, нащупал металлические палочки. Горстями стал сыпать их за пазуху. Потом бросил туда еще два бруска тола.

Милентий знал, что нынче он пришел сюда в последний раз, и потому хотел взять как можно больше взрывчатки. В течение всей зимы он время от времени выносил отсюда один-два бруска тола. Гриша помог ему подобрать ключ к замку, каким были заперты двери блокпоста. Но несколько дней назад на дверях рядом с замком появилась еще и свинцовая пломба. Нарушить ее было опасно, однако оставить работу незавершенной он тоже не мог. Он не подумал раньше и до сих пор выносил только тол, полагая, что маленькие запалы всегда вынести успеет.

Как только прошел патруль, Милентий выбрался на подоконник и свесил ноги. Одной рукой взялся за трос, а другой промахнулся. Потерял равновесие и свалился на землю. В то же мгновение послышалось немецкое «хальт!»[8].

Очевидно, услышав шум, патрульный не понял, в чем дело, и закричал на всякий случай.

За блокпостом начиналась лесопосадка, по ту сторону за железнодорожными путями росли молодые елочки, а за ними начинался уже настоящий лес. Милентий, не чувствуя боли, бросился к спасительным елочкам.

Патрульные услыхали топот, Темноту вспороли два узких луча карманных фонарей. И едва Милентий выскочил из-под вагона, чтобы спрятаться за следующим товарняком, в глаза ему ударил свет. Ослепленный, он споткнулся и упал, больно ударив ногу. Очевидно, это неожиданное падение его и спасло.

Громыхнул выстрел, потом другой. Не поднимаясь, юноша пополз по шпалам под вагонами. Лучи фонарей метнулись вдоль состава, а Милентий, перебравшись через второй рельс, прыжками бросился к посадке. Петляя меж елочек, побежал, прикрывая локтем глаза от веток.

Катя Белая и Оля Слободянюк устроились посудницами в немецкую столовую на станции Калиновка-вторая. Это нужно было для установления связи с военнопленными, которых каждый день под конвоем приводили из лагеря сюда на работу. Столовая обслуживала только немцев, однако, работая на территории станции, девушки всегда имели возможность поговорить с военнопленными, передать им необходимые сведения и документы. Немец-повар был доволен работой девушек, тем более что выполняли они ее за кусок хлеба и тарелку супа. Девушки попросили повара взять к себе еще и Сергея Волынца, которому пришла повестка, чтобы явился для выезда в Германию. А работая на станции, он мог спастись от фашистской неволи.

Два дня Сергей выносил помои, рубил дрова, выполнял другую подсобную работу. А на третий, ни с кем не советуясь, сломал замок на дверях склада с оружием, взял автомат и несколько магазинов к нему, а склад поджег.

Но его заметили. Поднялся переполох, началась стрельба. Солдаты кинулись догонять Сергея. Один из преследователей даже схватил его за воротник. Неудачливому диверсанту удалось выскользнуть из собственного кожуха и убежать, бросив при этом украденный автомат.

Девушкам, которые рекомендовали Сергея на работу, теперь угрожал концлагерь. Выручил их тот же повар. Инспектору из гестапо он сказал, что сам, по своей инициативе, взял на работу этого оборванца, согласившегося помогать ему за кусок хлеба. Винил себя за то, что даже не спросил у него документы. Однако, выручив таким образом Катю и Олю, повар прогнал их прочь.

Петро Волынец и Довгань хорошо понимали, что борьбу надо вести иначе, в больших масштабах. Организация переросла начальный период своего становления…

Они пытались связаться с коммунистическим подпольем. С этой целью Петро Волынец в течение зимы несколько раз побывал в Виннице. Ему даже удалось разыскать людей, которые обещали устроить встречу с «представителями центра». О каком именно центре шла речь — расспрашивать было неуместно. В следующий раз Волынец отправился в Винницу вместе с братьями Беспалько — Петром и Анатолием. Оба они жили в селе Заливанщине, где Волынец накануне войны учительствовал, а теперь создал там подпольную комсомольскую организацию.

В связи со строительством ставки Гитлера «Вервольф» в Виннице проводилась тотальная чистка, которая на десятки тысяч человек уменьшила население города, нанесла большой урон подполью. Начались провалы. Люди, которые обещали познакомить парней с представителями подпольного центра, в назначенное время на явку не пришли. Связные сами попали в облаву. Пришлось им ночью бежать через Буг по льду.

На поездку своего комсорга в Винницу в организации возлагали большие надежды. Однако он и на этот раз вернулся ни с чем.

В тот вечер, когда Милентий Кульчицкий прибежал со станции с толом и запалами за пазухой, Довгань отчитал его за неосторожность, которая могла навлечь беду на всю организацию.

— Ведь, падая, — говорил он раздраженно, — ты мог взорваться!

— Так ведь тол отсырел… — оправдывался Милентий, виновато шмыгая носом.

— Ты забываешь, что принадлежишь не только себе. Если сам не понимаешь ничего в подрывном деле, мог бы посоветоваться.

На следующий вечер Довгань наведался к Волынцам. Войдя во двор, он увидал, что в хату, высоко подхватив руками подол, влетела соседка. Вид у нее был весьма воинственный. Довганя взяла досада, однако возвращаться уже не имело смысла, она его видала. Но главное — Довгань заметил в руках у этой разгневанной соседки кусок… тола. Точно такой, какой вчера показывал ему Милентий. У Петра похолодело под сердцем. Уже позднее, когда буря утихла, Сергей рассказал ему, каким образом в руки соседки попала взрывчатка.

…Дождавшись, когда мать уйдет со двора, хлопцы взяли несколько брусков тола и положили их на теплую лежанку — просушить. Однако мать вскоре возвратилась, и не одна, а с соседкой.

— Ой, что это? — спросила соседка, показывая на тол.

Хлопцы онемели. Лидия Леонтьевна посмотрела на них и с неуверенностью в голосе сказала:

— Что-то похожее на мыло. Где это вы достали?

— Ага! Мыло! — обрадовались хлопцы.

Но недолгой была их радость. Тут же пришлось раскаиваться.

— Ой, Лидочка Леонтьевна, — сладким голосом запела соседка, — дайте мне хоть кусочек, а я за то вам криночку свежего молока принесу.

У Лидии Леонтьевны душа добрая, она взяла с лежанки брусок тола и протянула соседке. Через пять минут та притащила крынку молока.

Какое-то время мальчишки — Сергей, Иван, Лесик — были подавлены и растерянны. Они не знали, как себя вести. Для Лидии Леонтьевны ничего необычного в том, что хлопцы что-то достали, купили из-под полы, выменяли у пьяного интенданта, не было. Когда соседка, оставив молоко, ушла, мать спросила:

— Где это вы взяли, мальчики?

Пришлось рассказать матери правду. Молоко они выпили, однако до самого вечера чувствовали себя так, будто под них подложили этот кусок тола. А вечером разразилась буря.

Проскочив мимо еще ничего не знающего Довганя, соседка влетела в хату и понесла:

— Чтоб мое молоко у вас через глаза слезами вылилось! Чтоб вам всю жизнь в такой пене купаться, какую я от этого мыла видела!

Довгань вошел в хату следом за нею. Хлопцы, которые полдня ждали этого, теперь вроде бы даже повеселели. Они растерянно смотрели на соседку, ожидая, пока истощится запас ее красноречия. Но Довгань знал, что, если она «раскочегарит», ее хватит надолго. Полдеревни может собрать. Поэтому, не раздумывая, он положил руку ей на плечо и спросил:

— А почему вы ругаетесь?

— Да как же не ругаться. Я им дала утрешнее молоко, неснятое и неразбавленное, а они мне вместо мыла — чтоб им таким мылом на старости лет внуки хлеб мазали — кусок глины дали!

— Ну-ка, разрешите взглянуть! — Довгань взял брусок тола, уже зная, что теперь из рук его не выпустит. Рассматривал его, а сам соображал, как отвязаться от соседки. И его осенило:

— Так это же эрзац!

— Что-что? — спросила она.

— Эрзац, говорю. Немецкая продукция. Эрзац-мыло. Во всех газетах сейчас пишут, что граждане должны теперь пользоваться только эрзацами. Эрзац-валенками, эрзац-мылом. Так сказал фюрер. Настоящие продукты и вещи идут только для нужд германской армии. Не вздумайте про какой-нибудь эрзац при чужих людях плохо сказать. Выпорют вас перед всем селом — сраму не оберетесь. А вы детей ругаете. Вам один кусок немецкого мыла попался, а вот Волынцы столько денег ни за что ухлопали. Им еще обиднее.

Присмирела соседка и попятилась к двери. Однако, едва выйдя на улицу, снова стала отводить душу:

— Чтоб тому хлюреру таким мылом мозолю натерли, чтоб его в детстве вниз головой уронили!..

Довгань хотел отругать хлопцев, но, взглянув на соседку, которая еще ругалась, проходя через двор, не мог сдержать улыбку.

Командир с комиссаром обсудили поведение Милентия и Сергея. Обдумывали, как укрепить дисциплину в организации.

— Это трудно сделать, — хмурясь, сказал Довгань. — Ведь у нас нет какой-то конкретной близкой цели, ежедневных заданий. Вот и пытаются парни действовать самостоятельно.

Конечно, подпольщики могли выследить и убить ночью какого-то фашиста или полицая. Но уже с рассветом явится конная жандармерия. Гитлеровцы разыщут и уничтожат виновных вместе с их семьями или арестуют двадцать-тридцать первых попавшихся из села и расстреляют их как заложников. Что же делать?

Горячий разговор по поводу тактики и стратегии подполья состоялся в начале апреля на очередном комсомольском собрании.

Подпольщики осудили неосторожность Милентия, недисциплинированность Сергея. Но оба они не хотели признавать себя виновными.

— Я хоть нервы им попортил, цейхгауз сжег. А что мы вообще как организация делаем?

— Людям правду о войне рассказываем. Ты ведь сам видишь, как теперь люди работают — лишь бы похуже, лишь бы фашистам меньше пользы было, — сказала Черная.

— А в том, что полторы сотни наших военнопленных сбежали из лагеря и еще несколько сотен человек не поехали на каторгу в Германию, разве не наша заслуга? — поддержал ее Волынец-старший. И, обращаясь к комсомольцам, продолжил: — Конечно, товарищи, такие результаты нас еще не устраивают, однако это не значит, что каждый имеет право действовать самостоятельно. Зачем вы тогда вступали в организацию? Если бы Сергей рассказал Довганю о своем намерении напасть на оружейный склад, мы имели бы возможность разработать план операции, обеспечить непричастность Кати и Оли к этой истории.

— А Игорь и Милентий ходят с кинжалами, которые сделал им Гриша, — вспомнил Довгань. — Чем можно оправдать такой риск, ведь за это могут сразу к стенке поставить?

— Хорошую, дельную инициативу мы будем только приветствовать, — взял слово Петро Волынец. — Больше того, я вот думаю, что следует нам создать небольшую боевую группу, которая под руководством Довганя займется поисками оружия. Без этого мы как организация уже завтра не сможем обойтись.

Предложение комсорга поддержали все.

Первые операции, которые разрабатывали Волынец, Довгань, Гриша и Игорь, так и не удалось осуществить. Три ночи подряд они устраивали засады в лесу возле шоссе Калиновка — Хмельник, но все напрасно. После захода солнца фашисты туда и носа не показывали.

Где-то в мае подпольщикам удалось раздобыть охотничье ружье. Парни возились несколько дней, чихали и кашляли, ходили все закопченные: из березового угля, серы, английской горькой соли изготавливали порох. Игорь набил этим порохом патроны, в лесу испробовал оружие. В одну из ночей боевая группа собралась для решительных действий. Перед рассветом друзья попрощались: Довгань пошел в одну сторону, Гриша, Игорь, Милентий — в другую. Планов было два, и для верности решили испробовать оба.

Когда группа в предрассветных сумерках добралась до леса, упала роса. Парни шли цепочкой, ружье несли в разобранном виде. Там, где они ступали, трава приобретала голубоватый, с сизым отблеском оттенок. Постепенно туман таял.

Вскоре вышли к шоссейной дороге, которая вела к Бугу, и направились вдоль нее. Спокойно всходило солнце, день обещал быть погожим.

Пройдя кочковатое болотце, очутились в низинке, где густо теснились чахлые березки и осинки, а дальше, за старой вырубкой, шумел, как море, величественный дубовый лес. Тут они и остановились, чтобы организовать засаду.

Главная цель операции состояла в том, чтобы добыть оружие. Каждое утро по этой дороге проезжала бричка с жандармами. После обеда гитлеровцы возвращались. Это было проверено не однажды. Поэтому, устроившись в кустах, хлопцы терпеливо ждали, когда на дороге появится знакомая пароконная подвода.

Солнце поднялось уже высоко, а подводы, за которой они охотились, все не было. Ожидание становилось очень томительным. Парни нервничали, а время приближалось к полудню. И вдруг послышался рокот мотора. По разбитому шоссе, петляя во все стороны, чтобы объехать многочисленные выбоины, на мотоцикле ехал гитлеровец в черной форме.

Решение пришло молниеносно. Гриша и Милентий заняли свои места, Игорь поднял ружье и стал целиться.

Когда мотоциклист поравнялся с их засадой, громыхнул выстрел. Водитель резко дернулся, но руль удержал в руках. Взревел мотор, и мотоцикл метнулся к противоположной обочине шоссе. Гриша и Милентий ожидали второй выстрел, после которого они должны были подняться во весь рост, чтобы преградить путь немцу. Однако выстрела из второго ствола не последовало. Мотоциклист тем временем проехал мимо них и уже удалялся, оставляя на шоссе голубой дымок. Через минуту и эта голубая пелена растаяла.

Как оказалось, второй ствол дал осечку.

Гриша вышел на дорогу, поднял фашистскую пилотку. Она была пробита в нескольких местах, а серебряный кант прошила большая, с горошину, дробина. (Дробь тоже была самодельная, обкатанная меж двумя сковородками.)

Парни постояли еще немного на дороге и, опустив головы, пошли в лес.

Придя в село, они послали Милентия Кульчицкого к Довганю, им не терпелось узнать, удалась ли хотя бы ему задуманная операция.

Еще на рассвете Довгань выехал на велосипеде на Киевскую трассу. Все утро ездил туда и обратно по шоссе между Калиновкой и Корделевкой, но подходящего случая для нападения не было.

Наконец, выехав на взгорок возле Калиновского аэродрома, он увидал на обочине шоссе черный мотоцикл с коляской. Над ним склонился гитлеровец, очевидно, пытался устранить какое-то повреждение в моторе. Автомат лежал возле него, в люльке мотоцикла.

Проехав немного вперед, Петро остановился, снял с велосипедного руля портфель, в котором лежал нож, и, положив велосипед на обочине, с портфелем в руках направился к мотоциклисту. Тот поднял голову, потом выпрямился, разминая затекшую поясницу, и посмотрел вопросительно на Довганя. Показывая зажатую в вытянутых пальцах сигарету, Петро попросил прикурить.

Мотоциклист утвердительно кивнул головой. Полез в карман, достал зажигалку. Расстегнув портфель, Довгань вынул сигареты и хотел угостить немца. Но тот отказался, подождал, пока Петро прикурит, и, засунув зажигалку в карман, снова склонился над мотоциклом. Дрожащей рукой Петро опустил сигареты в портфель, вытащил быстро нож и…

Очевидно, Довгань уже упустил наиболее выгодный момент, потому что мотоциклист попытался уклониться от удара. Кинжал вошел не в спину, а в лопатку или в плечо, словом — в кость.

Довгань резко выпрямился и снова замахнулся ножом. В ту же секунду грохнул выстрел. Петро оглянулся. К ним бежал офицер с пистолетом в руке. Это его, очевидно, вез мотоциклист и по его просьбе остановился возле кустиков. Петру ничего не оставалось, как бежать. Подхватив велосипед, он вскочил на него и завертел педалями. Поднялась стрельба на аэродроме, офицер еще несколько раз стрелял из пистолета, пока не догадался взять автомат своего раненого водителя. Но было уже поздно. Только одна пуля попала в обод колеса, разбив его. Петро полетел кувырком. Но тут же вскочил на ноги и, волоча за собой велосипед, скрылся в лесу.

Выстрелов уже не слыхать. В изнеможении Довгань падает, проклиная себя за неопытность и беспомощность. Только тут замечает, что правая рука в крови. Кровь каплет и с виска.

Тяжело тащить поврежденный велосипед. Довгань бросил бы его, но это означало бы выдать себя. В округе велосипедов не так уж и много, найти владельца не представит особого труда.

Товарищи встретили его далеко за селом, помогли добраться до хаты Игоря, до которой отсюда было ближе. Велосипед забросили на чердак. Оля и мать Игоря промыли ему раны, смазали йодом, забинтовали ушибленную руку.

После этого Гриша Гуменчук пошел к Довганям и предупредил стариков, чтобы не волновались, поскольку Петро сегодня домой не придет. Тем временем Милентий направился к Волынцам.

Едва он успел рассказать о неудачах боевой группы, о том, как они встретили Довганя, как дверь растворилась и вошел Каленик Васильевич. Он только что вернулся с работы. Лицо его сияло.

— Живем, хлопцы! — обрадованно воскликнул с порога. — Оказывается, неподалеку от нас действуют партизаны! Сегодня на станции такой был переполох — возле Гущинцов гитлеровского мотоциклиста-связного подстрелили. Смертельно ранили, он успел доехать до станции и там свалился замертво. Вначале еще хотел позвонить куда-то, просил, чтобы ему помогли добраться до телефона, но уже не успел даже сойти с мотоцикла.

От села и до участка, где валили лес, километров шесть. Шли все вместе — Петро Довгань, Гриша Гуменчук, Михаил Киселев, Петро и Сергей Волынцы. Довгань и Гриша все еще не могли успокоиться: были под впечатлением недавних неудач.

Работали абы день до вечера. Сергей все время молчал, думал о своем… Другие время от времени переговаривались. По делу — не больше. Когда кончили работу, уже темнело.

— Какой дорогой пойдем домой? — спросил Гриша.

— Давайте так: я с Волынцами мимо лесника, а вы с Мишей — по просеке. По разным дорогам больше шансов… Понятно?

И разошлись.

Киселев с Гришей пробирались по лесной тропе, напевая какой-то грустный мотивчик, у них это неплохо получалось.

И вдруг оба одновременно увидали фашистского офицера. Он шел по той же тропе. Гитлеровец приблизился, но Гриша не сворачивал с узкой тропы. И когда сошлись почти вплотную, офицер схватился за кобуру пистолета, нервно стал ее расстегивать.

Михаил с топором на плече стоял рядом. За несколько месяцев, которые он провел на фронте, ему не довелось убить ни одного врага. Он только в плену видел их вблизи. Фашистские охранники ходили откормленные, как кабаны, по ту сторону колючей проволоки, а он лежал в грязи голодный и замерзший, думая, что сегодня или завтра умрет, как умирали на его глазах в этом болоте его товарищи. Это были кошмарные месяцы в его жизни. Но, даже пройдя через это пекло, ему было страшно и жутко своими руками убить человека.

Гриша одним движением выхватил из-за голенища сапога самодельный кинжал и ударил им фашиста.

Гриша пришел в себя, когда Михаил пытался снять с убитого офицерский ремень, на котором висела кобура с пистолетом. Брезгливо скривив губы, Гриша сказал: «Не надо» — и тем же кинжалом срезал кобуру с ремня. Сунул ее за пазуху, крикнул:

— Бежим!

А на следующий день, когда парни с новым парабеллумом сидели в засаде у шоссейной дороги Калиновка — Хмельник, выжидая гитлеровцев, в Павловку нагрянули каратели. Они арестовали в качестве заложников человек двадцать и отправили их в тюрьму. Особенно упорно жандармы разыскивали Михаила Киселева. К счастью, в это время его в Павловке не было.

В те тревожные дни подпольщики где-то прослышали, что в Гайсинских или в Дашевских лесах появились партизаны. Поэтому после некоторых размышлений решили отправить Михаила в те края. И сам спасется, и, возможно, наладит связь с партизанами. Пока Черная готовила ему необходимые документы, Киселев перепрятывался в лесу.

Вскоре подпольщикам стало известно, что списки людей, которые подлежали вывозу в Германию, староста Павловки должен подать в Калиновскую жандармерию. За ними из Калиновки на велосипеде приехал один из чиновников жандармерии. Гриша и Милентий, предупрежденные Черной, напали на него, выбрав для этого пустынный участок лесной дороги. Но не успели они свалить его с велосипеда, как из-за поворота выехала машина. Пришлось оставить его и бежать.

На следующее утро Милентий пришел на работу в лес, куда послал его староста. Сначала все было тихо, но часов в десять утра его вызвали в контору.

У Кульчицкого еще была возможность убежать, но он не решался: возможно, что этот вызов и не связан со вчерашним нападением, возможно, тут какая-то иная причина. А если сбежишь, в любом случае арестуют и мать и сестру.

Возле конторы стояла полицейская машина. В помещении Милентий увидал рыжего верзилу, вчерашнего велосипедиста с синяком на щеке, и полицая.

— Этот? — спросил полицай.

— Вроде бы он, — ответил потерпевший. — Я выпимши был, но мне кажется — он. Вот второго я лучше запомнил. Сорочка на нем была вышитая.

— Да он это, он! — аж подпрыгнул от нетерпения фашистский прихвостень.

Милентий узнал его. Это был полицай из Павловки — до войны первый лодырь и любитель погулять за чужой счет. Постоянный объект отдела сатиры в колхозной стенгазете. Злобно поглядывая на Милентия, он продолжал:

— Косил это я траву. С разрешения начальства, конечно. Слышу, на дороге кто-то крикнул. Ну, я оставил косу, а сам к дороге. Вижу: двое на одного навалились. Я уже хотел помочь, а они в разные стороны вдруг кинулись. Один мимо меня пробежал. И я узнал — наш, павловский, Милентий Кульчицкий. Я его еще вот с таких лет знаю.

— Кто был второй? — спросил фашист. Он встал и подошел к Милентию.

— Я ничего не знаю. Я вчера был на работе, потом дома.

— Брешешь! — аж подпрыгнул полицай. — Кто был с тобой?

Гитлеровец ударом кулака свалил Милентия с ног. Потом схватил за ворот и одним рывком поставил на ноги.

— Кто был второй?

И снова посыпались удары.

Через полчаса Милентия повели в жандармерию. Когда вели через Калиновку, Игорь Коцюбинский направлялся на свой пост. Он увидал Милентия, который ковылял с завязанными за спиной руками. Еле дождавшись, когда уйдет начальник, Игорь быстренько залез под высокий порог погрузочной площадки, спрятал там винтовку и побежал в Павловку.

Недалеко от хаты Волынцов увидал Ивана, который полол огород.

— Милентия арестовали, — сказал ему Коцюбинский. — Предупреди Гришу. Они вчера вместе были…

И, тут же повернувшись, побежал назад, напрямик через поле.

Добежав до крайних стрелок, где паровозы заправлялись водою, перевел дух и, махнув рукой — э, мол, что будет, то будет! — открыл кран. Из высоко подвешенного железного рукава хлынул мощный поток воды. Игорь, одетый в полицейскую форму, стал под этот поток. Вода лилась ему на плечи, голову, била по локтям, пригинала холодной тяжестью вниз.

Наконец он закрыл кран и пошел к погрузочной площадке. Вытащил винтовку, тяжело уселся на порожек и свесил ноги. Через минуту прибежал старший караульный начальник.

— Ты где был, собака паршивая? Почему покинул пост? — и с силой ударил Игоря по лицу.

Проведя мокрым рукавом по разбитой губе, Игорь, виновато моргая, ответил:

— Жарко. Под паровозной заправкой купался. Оттуда пост видно. Я с него глаз не спускал.

— А меня, почему меня не заметил, когда я тут тебя искал?

— Заметил, только испугался… Боязно было подойти.

Игорь еще оправдывался, но с радостью и облегчением чувствовал: пронесло.

Тем временем в павловскую комендатуру ворвалась группа полицаев из Калиновки во главе с заместителем начальника полиции Павлом Мельником. Прикрыв за собой двери, Мельник со злостью процедил:

— Ни одна сволочь не выйдет отсюда, пока мы не выясним один вопрос. Сегодня жандармерия арестовала Милентия Кульчицкого, которого опознал наш полицейский. Арестованный с другим типом совершил бандитское нападение на верного слугу великой Германии. Потерпевший утверждает, что другого бандита он мог бы узнать в лицо. Это кто-то из павловских, близко знакомый с Кульчицким, примерно его же возраста. Он был одет в вышитую сорочку.

Мельник ждал ответа. В управе в то время находились староста Неквапа, Катя Черная, комендант села Геник и два полицая. Все стояли и молча смотрели на Мельника. Лично с Кульчицким была знакома только Черная.

— Вы хам, Мельник, — взорвался Геник, вспомнив, очевидно, что он хоть и ниже по должности, но все-таки фольксдойч и в случае скандала немцы поддержат его. — Славянское хамство так и прет из вас. Я полагал, что случилось нечто чрезвычайное, что заставило вас потерять всякое людское подобие… Только интересы дела не позволяют мне вышвырнуть вас вон. Прикажите старосте послать уборщицу за нашим полицаем. Он, кажется, учился вместе с Кульчицким, хорошо его знает.

Мельник, проглотив обиду, гаркнул на Омелька:

— Ну, марш бегом, делай, что тебе велено!

— Катерина, — сказал Неквапа, — разыщи полицая.

Повязав платок по самые брови, Катя выбежала из управы, прошла немного по улице, а потом свернула и бросилась к Гуменчукам.

Дома у них никого не было. В саду двое мальчишек: младший брат Гриши Павлик и Лесик Волынец что-то мастерили. Подозвав Павлика, Катя спросила:

— Где Гриша? Ему немедленно надо бежать. С минуты на минуту сюда могут прийти. Где он?

— Уже нет. Час назад сбежал. Игорь предупредил его.

Катя с облегчением вздохнула и направилась к Чумаку.

Поздно вечером Михаил Киселев подался пешком на Гайсинщину, а его тайник в лесу занял Григорий Гуменчук.

Станция Калиновка-первая — это железнодорожный узел, через который проходит двухколейная железная дорога Жмеринка — Киев и вторая — на Староконстантинов. Здесь же к ним примыкает узкоколейка. А вокруг раскинулся пристанционный поселок.

Александра Мефодьевна, мать Гриши и Кати Гуменчуков, шла знакомыми улочками и не узнавала их: облупленные, запущенные дома чернели, дощатые заборы перекосились и попадали. Никто теперь не белил их, не чинил. Столбы и стены облеплены, как паршой, фашистскими приказами и объявлениями. Между ними, выделяясь своими размерами, аккуратно расставленными параграфами, было и такое:

«Смертью будет покаран каждый, кто прямо или косвенно поддерживает или укрывает членов банды, саботажников, бродяг и сбежавших из лагеря, или окажет кому-либо из них помощь в пропитании или еще в чем-либо. Все его имущество будет конфисковано. Точно так же будет покаран тот, кто не известит своего старосту, ближайшего полицейского начальника, войсковую команду или немецкого сельскохозяйственного руководителя о появлении банд или сбежавших…»

Тому, кто окажет помощь фашистам, было обещано денежное вознаграждение. Внизу подпись: «Рейхскомиссар Украины КОХ. Ровно, июнь 1942 г.».

Взволнованная прочитанным, Александра Мефодьевна только теперь в полной мере осознала, какой опасности она подвергала людей, к которым шла. С чего начать разговор, как пояснить Марфе Давыдовне Полянчук, бывшей учительнице, причину столь поспешного и тайного отъезда сына? Однако, только она переступила порог Марфиной хаты, как забыла о своих сомнениях.

Увидав ее, Марфа Давыдовна обняла, расцеловала, подала стул. Учительница была еще молодой, красивой женщиной. Только на висках пробивалась едва заметная седина и еще больше стали глаза: глубокие, умные, все понимающие.

Учительница сама повела разговор. Не давая воли чувствам, рассказала, как с последним эшелоном наших войск оставил Калиновку ее старший сын Юрий. Вот уже год она ничего не знает о его судьбе. Александра Мефодьевна, в свою очередь, рассказала о событиях в Павловке, про расстрелы и аресты заложников.

— Неделю назад арестовали Милентия Кульчицкого, а теперь ищут моего Гришу. Ему надо уехать отсюда немедленно. Вот и пришла к вам, чтоб из вашей хаты прямо к поезду его проводить… А то его на перроне задержать могут.

— Тут надо подумать. От нас перрон не видно, надо, чтоб кто-то возле вагона стоял, — вслух размышляла Марфа Давыдовна, — а другой на улице подавал знак.

— Все это хлопцы сделают… — увлекшись беседой, заметила Александра Мефодьевна.

— Какие хлопцы?

— Какие, да из ихних же… — Она уже хотела назвать имена, одинаково знакомые и ей и учительнице, но тут же спохватилась. Ей было строго-настрого приказано никаких имен не называть. — Ну, с которыми он дружил…

Учительница, конечно, заметила, как осеклась ее собеседница, и с грустной улыбкой сказала:

— Я понимаю, Александра Мефодьевна, что у него есть друзья, как и у каждого парня его лет. Вот пусть бы кто-то из них и пришел сюда, посоветовались бы, разработали бы своего рода план… Тут надо действовать наверняка.

— А давайте вот вдвоем и посоветуемся! — схитрила мать.

— Какой из меня советчик, — терпеливо, как школьнице, сказала учительница. — Есть советчики получше меня.

— Кто? — насторожилась Александра Мефодьевна.

— Хотя бы я.

С этими словами, отодвинув пеструю занавеску, из второй комнаты к ним вышел незнакомый Александре Мефодьевне мужчина лет сорока. Говорил он по-русски, слова получались четкие, жесткие.

— Знакомьтесь, — сказала учительница.

— Блохин, — протянул он руку.

Александра Мефодьевна пугливо отпрянула, но потом поспешно встала и пожала ему руку.

— А вы не волнуйтесь, — спокойно, размеренно выговаривая каждое слово, сказал он, — у меня больше оснований бояться, но, как видите, я даже согласен помочь другим. К сожалению, только советом…

Держался он уверенно, был подтянутый, с военной выправкой. Гражданский пиджачишко совсем не шел ему.

— Извините… — Александра Мефодьевна не знала, как назвать его: Блохин, товарищ Блохин или пан Блохин? Поэтому решила никак не называть. — Извините, но я хотела только договориться насчет того, чтобы Гриша пересидел здесь до поезда. А больше я ничего не знаю.

— Это не беда. Пусть подойдет кто-то из его товарищей, и мы гут все подготовим.

— Хорошо. Хорошо. Я пойду. До свидания… — заторопилась она.

Марфа Давыдовна провела ее до крыльца и, заглянув в глаза, сказала:

— Передайте вот что: Марфа Давыдовна ручается за этого человека. Ему можно доверять. Ясно?

Через несколько дней Петро Довгань, Петро Волынец и Игорь Коцюбинский направились в Калиновку, чтобы разведать обстановку. Шли втроем, чтобы там можно было соблюсти все предосторожности.

Не успели дойти до края села совсем немного, когда навстречу им вышли трое в форме — два немца и полицай. Узнали в третьем Чумака. Это было особенно некстати. Петро Довгань сунул руку за пазуху, где лежал парабеллум, и поставил его на боевой взвод.

Когда поравнялись, немцы сняли с плеч винтовки, поставили их прикладами на землю и один вяло сказал:

— Хальт!.. Документ…

Хлопцы вытащили аусвайсы, а Игорь полицейское удостоверение. Петро Довгань сверлил глазами Чумака, но тот, повернувшись к нему боком, сказал немцу:

— Пан жандарм, эти все трое товарищи Милентия Кульчицкого и Гуменчука Григория, которого ищут. Одна компания.

Из всего этого немец понял только слово «товарищи». Тыча пальцем то в Довганя, то в Волынца, он спросил, растягивая это слово:

— То-ва-ри-щи? Кам-ра-де?

— Да, да! — широко улыбаясь, сказал Волынец по-немецки. — Мы с ним камрады. И я, и вот Игорь, он в полиции служит, и Петя. Все мы когда-то с вашим коллегой, — Волынец кивнул в сторону Чумака, — учились в одном классе. Мы его товарищи.

Все это Волынец говорил по-немецки, быстро, не задумываясь, со смешком. Немцы смотрели на полицая. Тот не возражал, потому что ничего не понимал. Он даже разинул рот от напряжения, пытаясь вникнуть в смысл слов Петра.

Немцев же такие сентиментальные воспоминания совсем не интересовали. Один из них нетерпеливым жестом остановил Волынца и, повернувшись, зашагал дальше. Полицай и второй жандарм пошли за ним следом. Чумак ничего не мог понять, но и дальше объяснять что-либо немцам не решался. Могли дать по зубам, чтобы не был навязчивым.

Когда хлопцы пришли в Калиновку, Игорь направился в свою железнодорожную полицию, в казарму, чтобы узнать, спокойно ли вокруг. В любом случае его пропуск и форма полицая могли пригодиться. Волынец остался караулить возле дома. Порог переступил только Довгань.

Но дома, кроме Мити — младшего сына учительницы, никого не оказалось.

— Вы посидите трошки, а я сейчас позову дядю Григория.

Митя надел пеструю кепочку и выбежал из дому. Петро тоже вышел на крылечко, стал в тени под вишней и, подождав, пока подойдет Волынец, сказал:

— Последи, сколько их будет идти. Блохина нет. Митя побежал за ним.

Вернувшись в дом, Довгань сел у окна. Вскоре пришел и Блохин. Вошел, улыбнулся, протянул руку.

— Блохин.

— Петро… Довгань.

— Это что, фамилия или кличка?

— Я ж у вас не спрашиваю…

— Ну хорошо. На чем погорел ваш товарищ?

— Хотел украсть велосипед… Пацан еще. Покататься захотелось.

— Угу… — Блохин испытующе посмотрел на Петра, — а вы кем ему доводитесь? Родственник?

— Мы в Павловке все родственники.

— Значит, каждый вам дядя… и каждая тетя…

— Нет. Зачем же так. Никто он мне, — ответил Довгань.

Каждый хотел взять инициативу в разговоре.

— И много у Гриши — так, кажется, зовут этого парня — родственников вроде вас?

— Да есть немного.

— Голыми кулаками из камня высекаете искру? Кто же еще, кроме вас?

Петро встал.

— Бувайте здоровеньки! Если мое не в лад, то я со своим назад. На допрос мне можно и в управу попасть. Мы многого не просили — посадить товарища в поезд. Да и просили не вас, а Марфу Давыдовну. Вы же тут допрос учинили.

— Ну извини, — спохватился Блохин, — не горячись. Я ведь старше. Вот и хотел о вас побольше узнать.

— А чего обо мне узнавать? Я тут родился. Меня тут каждая собака знает. А вот кто вы, как в этот теплый угол попали — мне неизвестно. Чужой человек да еще такой любопытный. В наше время это опасно.

— Хорошо, хорошо! Садись. Расскажу о себе. Итак, Григорий Блохин. Солдат. Попал в окружение. Марфа Давыдовна, добрая душа, приютила меня.

— Ну а тут как устроились? — осторожно спросил Довгань. — В наше время без настоящих друзей не выживешь.

— Есть кое-кто… Мир не без добрых людей, — уклонился Блохин от прямого ответа.

— Может быть, познакомите?

— Знаете, давайте уж проводим вашего Гришу. А там будет видно. Идет?

Довгань согласился.

Возвращаясь домой, подпольщики, очевидно, не случайно встретились с Марфой Давыдовной.

— Ну и как Блохин? — спросила она. — Договорились? Нашли общий язык?

— Пока что, — сказал Довгань, — он больше похож на Фому неверующего.

— Да… — вслух рассуждала учительница, — тут ничем не поможешь. Доверие — оно приходит через общее дело. Необходимо время. А с Блохиным вам надо сойтись ближе. Как — не знаю, но надо.

— Марфа Давыдовна, — обратился к ней Волынец, — нам нужны старшие люди, партийные, с которыми посоветоваться можно, которые знают больше, чем мы. Неужели наши, отступая, не оставили таких людей!

— Хорошие вы мои… Найдите Лысячука, может быть, он что-то знает об этом. И еще я недавно встретила на улице человека… Такое знакомое лицо… Хотела поздороваться, а он поспешно отвернулся. Долго я не могла вспомнить, кто же это. Сами знаете, у меня пол-Калиновки училось за последние пятнадцать лет. Долго не могла вспомнить. А потом как озарило: Архипович. Бывший наш секретарь райкома комсомола. Разыщите его, он где-то в Калиновке, и то, что он отвернулся, — не случайно. Если не хочет, чтобы его узнали, зачем тут ходит? А если вынужден это делать, значит, что-то его обязывает. Я так думаю.

…В воскресенье со всеми предосторожностями Гришу благополучно посадили на поезд. После этого, переговорив с Блохиным, подпольщики принялись разыскивать Архиповича и Лысячука, о которых им говорила Марфа Давыдовна.

Минуло еще два-три месяца, когда наконец после ряда неудачных попыток парням удалось разыскать Николая Архиповича, бывшего секретаря Калиновского райкома комсомола. Это был первый их успех в поисках связей с партийным подпольем.

Перед войной Петро Довгань, который был секретарем комсомольской организации школы, несколько раз встречался с Николаем Архиповичем. Однако год войны может изменить человека больше, чем двадцать лет мирной жизни. Теперь Архиповича трудно было узнать. Он работал в Куравском отделении бывшего совхоза вместе с военнопленными.

Именно туда и направился Довгань, чтобы встретиться с ним.

Сарай, где сушили и перерабатывали табак, тщательно охранялся, и Петру пришлось ждать, пока закончится рабочий день. Тогда он вышел из своего укрытия и, присоединившись к толпе, пошел вместе со всеми. Отыскал глазами Архиповича и не выпускал его из поля зрения.

На развилке дорог часть рабочих пошли в сторону, потом отделились еще несколько человек. Наконец уже перед самой Калиновкой Архипович остался один. Тогда Довгань подошел к нему.

— Можно вас на минутку?

— Я слушаю.

— Давайте закурим для начала, — вытащил Петро свой кисет.

Когда они молча раскурили цигарки, Довгань повел разговор.

— Если не ошибаюсь, вы Николай Петрович, бывший секретарь райкома комсомола?

— Ошибаетесь, юноша. Я был на фронте. Меня ранило, и я попал в плен. Из плена меня отпустили только потому, что я украинец. Вам, должно быть, известно, что немцы протягивают руку настоящим украинцам, плененным на их родной земле.

— Да… а мне хотелось поговорить с вами откровенно, как с бывшим секретарем. Я не предатель. Подумайте, провокатор давно бы вас выдал. Того, что о вас известно, вполне достаточно.

— Я сегодня слишком устал для таких шуток.

— Так я приду завтра, — сказал Петро.

— Дело ваше.

В следующий раз на это же место Петро Довгань пришел вместе с Волынцом. Было уже далеко после полудня. Комиссар, вооруженный пистолетом, должен был идти поодаль за Довганем и следить, не тянется ли за ними «хвост», а в случае опасности принять решительные меры.

Когда работа окончилась и из сараев вышли люди, Архиповича между ними не было. Довгань вышел из кукурузы, чтобы своевременно смешаться с толпой и получше рассмотреть, не пропустил ли он Архиповича. И вдруг кто-то спросил его по-русски:

— Явился?

Оглянулся. На него снизу вверх смотрел невысокого роста курносый парень: ладный, крепкий, в драном пиджачишке, который туго подпоясан. Петро сразу узнал того, который подходил вчера после работы к Архиповичу и перебросился с ним несколькими словами.

— Пришел.

— К Архиповичу?

— Да.

— Я за него, сойдет?

— Не сойдет! — передразнил его Петро. — С Николаем мы были немного знакомы перед войной. У меня к нему дело есть. Теперь, сам знаешь, время нелегкое, всякое знакомство может пригодиться.

— А откуда ты? — спросил курносый.

— Та здешний я. Петром зовут.

— А я Николай…

— Вот и познакомились, — впервые улыбнувшись, сказал Довгань. — Понимаешь, в нашем селе глушь, ни одного парня, ни одного из военнопленных (при этом он выразительно посмотрел на Николая), даже поговорить не с кем.

Они шли, разговаривали, а потом оба, как сговорившись, замедлили шаг и остановились на дороге.

— Понимаешь, мне не надо в Калиновку, — сказал Николай.

— Вообще-то и мне не туда. Шел с тобой, чтобы поговорить просто. У нас в селе такая тоска — с ума сойдешь!

Они повернули в обратную сторону и прошли несколько сотен метров. А Волынец, который был все время настороже и издали наблюдал за ними, вдруг замер от удивления: вместо Архиповича, которого он тоже хорошо знал до войны, рядом с Довганем шел совсем другой человек, совсем непохожий на бывшего секретаря райкома комсомола.

«Нет, тут что-то не то…» — подумал Волынец и решил: пока не поздно, надо подойти к ним, вмешаться в разговор.

Когда Волынец вышел на дорогу, спутник Довганя насторожился.

— Знакомься — мой друг, тоже Петро, — сказал ему Довгань.

— А это, как я догадался, Архипович? — вместо того чтобы протянуть руку, недобрым тоном спросил Волынец.

— Н-нет… Я Сидоренко, — растерянно произнес незнакомец.

Потом он внимательно посмотрел на Волынца. Шагнул к нему, еще раз заглянул в лицо, даже голову при этом склонил набок и, как к родному брату, бросился навстречу:

— Друг! Дорогой! Ты жив?

— Что за провокация? — попятился Волынец. — Я тебя первый раз вижу.

— А! Плевать на это. Зато я тебя не впервой вижу! Помнишь временный лагерь возле ставки? Помнишь первую бочку с водой, когда сами себя топтали?

Волынец смотрел на этого разгоряченного парня и начинал кое-что припоминать. А Николай Сидоренко, не ожидая ответа, продолжал:

— Это же ты делил воду, когда капитана подстрелили?

— Я…

Нет, такое не забывается.

…Это было в начале августа сорок первого. Тысячи изнывающих от жажды военнопленных… Жарища, вот уже трое суток на небе ни облачка. Их загнали за колючую проволоку и забыли. Тысячи людей умирали от жажды, от ран, задыхались от трупного запаха.

А вода рядом. В двухстах метрах от лагеря поблескивает зеркало небольшого пруда. На вышках, по углам ограды — пулеметы и томящиеся от безделья охранники.

На четвертый день ворота лагеря отворились, и слепая кляча втянула туда бочку с водой. Все, кто мог ходить или ползать, кинулись к бочке. Люди ошалели от жажды. Те, кто напирал сзади, давили передних, оказавшихся у бочки. Толпа затаптывала самое себя. И вдруг, перекрывая рев и стоны, прозвучал властный голос:

— Товарищи! Люди! Остановитесь… Так мы передавим самих себя и разольем воду.

На мгновение толпа притихла. И все увидали на возу крепкого человека лет сорока. Его решительность кадрового командира немного успокоила обезумевших людей.

— Погубим воду, погубим своих товарищей, сами погибнем. Разве можно так. А-ну отступись! Взгляните, над нами фашисты потешаются.

Он указал рукой за ограду, где группа охранников приготовилась, очевидно, к интересному зрелищу. И кто-то из этой группы вдруг выстрелил. Командир, взмахнув руками, свалился на головы тех, что плотным кольцом окружили бочку.

Петро Волынец лежал неподалеку от ворот. Когда привезли бочку с водой, его самого едва не затоптали. Когда громыхнул выстрел, люди отпрянули. Отступили назад. Командир, подстреленный охранниками, лежал под телегой. Он пытался еще что-то сказать, но его уже не слушали. И тогда, забыв об опасности, Волынец вскочил на бочку и закричал:

— Отступи! Отступи! Воду будем делить: по баклажке на четверых!

И чтобы не дать безумству людей снова взять верх, твердо сказал:

— Командиру — первому, последнему — мне. Разберись по четыре!

Волынец вздрогнул. То были жуткие минуты. Будто и теперь на него смотрели сумасшедшие глаза тысяч людей, которые погибали от жажды. Очевидно, среди них были и глаза этого парня, который пришел сегодня вместо Архиповича.

— Я тебя узнал! — говорил Николай, с удивлением и восторгом рассматривая Волынца. — Теперь я уверен, что вы наши люди. Ну а с моими товарищами скоро познакомитесь.

Через несколько дней разыскали комсомольцы и Лысячука, о котором говорила им Марфа Давыдовна. Это был худощавый, небольшого роста человек, бывший военный финансист, который теперь работал на конюшне.

Хлопцам довелось дежурить возле его хаты целые сутки, и лишь на второй день они дождались прихода хозяина. Он шел заросший, сгорбленный, в рваных кирзовых сапогах, неся что-то в мешке за плечами. Подойдя к своему разгороженному двору, воровато оглянулся. Потом подбежал к одному окну, приник лицом к стеклу, как будто хотел выяснить, дома ли хозяин. Потом заглянул в другое окно своей же собственной хаты и лишь после этого стал открывать ржавый замок.

Волынец, Довгань и Игорь издали наблюдали за ним. Вот он открыл замок и с лязгом отодвинул тяжелый засов.

— Не пустит, — сказал Волынец.

— Разве что если я подойду в форме и попрошу… — прошептал Игорь.

— Тогда, возможно, откроет, но правды не скажет, — заключил Довгань.

Вдруг дверь снова открылась, Лысячук выбежал и, озираясь, стал отламывать доску от своего же сарайчика. Отодрал, поколол ее топором, собрал в охапку и понес в дом. Волынец пошел за ним. Открыв сапогом дверь, Лысячук переступил порог и только повернулся, чтобы ногой же закрыть ее, как увидал Волынца.

— Драстуйте, дядьку!

— Что вам надо? — спросил Лысячук вместо приветствия и увидел, что приближается еще одна незнакомая фигура. Это был Довгань.

— Да тут вроде бы неудобно вести разговор, — спокойно сказал Волынец, — вы бы нас в хату пригласили.

— Заходите, быстрей заходите, — как будто о чем-то вдруг вспомнив, заторопился он.

И едва Петро Волынец и Довгань переступили порог, он быстро запер двери.

— Что вам от меня надо?

— Слушайте, дядько, в хату вы нас пустили, а двери заперли. Значит, боитесь не нас, а еще кого-то. Будем откровенны. Мы хотим бить фашистов, но в сорок первом не успели получить необходимые инструкции и оружие.

— Провокаторы! Я вас не знаю! Вон!

— А чего шуметь? — спокойно спросил Довгань. — Вы нас не знаете, поэтому выдать не можете. Вот мы напрямик и спрашиваем.

— Я пока еще никого не выдал! — со слезой отчаяния в голосе сказал Лысячук.

Трудно было определить его возраст: заросший, ощетинившийся, весь какой-то издерганный, с красными, слезящимися глазами.

— Мы не шутим, дядько. И если вы нам не поможете, сделаете большое зло для Советской власти.

— Я не обязан вам помогать!

— А кто же нам тогда поможет?

И тут он разрыдался. Было жалко смотреть, как взрослый мужчина всхлипывает, кривится и как из-под его воспаленных век сбегают слезы. Утерев нос рукавом, он сказал:

— Уходите, хлопцы! Разве не видите, что вокруг делается? Погибла Советская власть, пропало все. Лег через триста будут вспоминать ее, как мы Парижскую коммуну. Разве устоишь с добрым словом против железной машины? Немцы уже на Волге. К зиме будут на Урале.

— Дядько, — жестко сказал Волынец, — будете плакать, когда уйдем. Нечего нас волком пугать. Мы решились воевать! И если умрем, то не запечными тараканами.

А Довгань, пристально глядя Лысячуку в глаза, добавил:

— Вы же военный человек, а сами себя демобилизовали… Мы вам не судьи. Вас будет судить Советская власть. А нам отдайте оружие. Расскажите, может быть, знаете какие-то явки, имеете связь?..

— Донкихоты! — качая головой, сказал Лысячук и умолк.

— У вас что, и пистолета не было? — спросил Довгань.

— Был. Теперь нет. Избавился я от него.

— Эх вы… дядька! Сами себя похоронили, — сказал Волынец.

Хлопцы хотели было уходить, но Лысячук вдруг кинулся к ним, как бы ища сочувствия и оправдания.

— Да, да… я труп. Я завидую вам, но я не могу… Я не сплю в хате, остаюсь на конюшне. Мне, интеллигентному человеку, спокойнее с лошадьми. Я не регистрировался в комендатуре, но вначале еще ходил по утрам к яме, где расстреливали… Что я видел, что я видел! После этого я ничего не могу. Слушайте, вы сильные, отчаянные. Я вам что-то подскажу. Есть такой Галайдюк… Не спрашивайте, откуда я знаю это имя. Но мне кажется, что ему кое-что известно. А ко мне забудьте дорогу. Имя мое забудьте.

— Забудем, — сказал Волынец.

Они вышли из этого страшного дома. Их просто тянуло на свежий воздух. Уже взошла луна. Лысячук же, задвинув засов, подбежал к окну. Он видел, как его нежданные гости пересекли двор и завернули за угол. Тогда он приник к другому окну, из которого было видно улицу. И тут на улице к этим двум подошел полицейский. (Это был Игорь.) У Лысячука оборвалось что-то внутри. Он ждал, что сейчас его гости полезут в карманы за аусвайсами, а если их нет, то за ножами хотя бы. Но они взяли за руку полицейского, как своего друга, и все трое, пригнувшись, о чем-то стали разговаривать.

Лысячук отошел от окна, отыскал в чулане веревку, приладил ее на сволоке, где было вделано кольцо для подвешивания детской колыбели, и, не ожидая, пока кто-то еще раз постучит в его дверь, повесился.

Вскоре комсомольцы разыскали и Евгения Галайдюка. Через него удалось установить еще одну важную связь. Галайдюк устроил им встречу с Григорием Чайчуком — дежурным по станции. У того, как стало известно позже, была небольшая, хорошо законспирированная группа железнодорожников, которые уже проводили диверсионную работу.

Так начался процесс сближения подпольных групп, которые действовали на территории Калиновского, а затем и соседних с ним районов.

Руководители различных организаций, групп имели свои взгляды на формы и методы борьбы в тылу врага. Однако все они одинаково ненавидели оккупантов и их прихлебателей, были полны решимости помогать Красной Армии громить фашистов.

Процесс сближения подпольных групп и организаций в Калиновском районе продолжался почти всю осень 1942 года.

Милентия Кульчицкого посадили в Калиновскую тюрьму. Это было каменное здание на окраине поселка. Неподалеку находилась казарма полицейских. Здесь их муштровали: учили маршировать, падать, прыгать через барьер, стрелять. Возле глухой стены выставляли мишени. Во дворе — ни травинки, все вытоптано. Напротив, через дорогу, — базарная площадь. Посреди нее виселица.

Неряшливый немец, больно подталкивая Милентия в спину, завел его в большую комнату. За столом сидел дежурный. Все помещение было перегорожено решеткой. Милентия втолкнули за решетку, и он услышал, как за его спиной щелкнула задвижка.

Обхватив голову руками, Милентий старался ни о чем не думать. Стреляло в виске, и такой шум в ушах — как на карусели, до тошноты. Он сидел, уставившись в грязный дощатый пол. Не знал, сколько времени прошло: час или десять? Его взяли за ворот и поставили на ноги, чтобы отвести из тюрьмы в жандармерию.

Едва его ввели в низкую комнату с цементным полом, как вошел следователь, а за ним Лерен — переводчик.

— Раздевайся, — не глядя на Милентия, буркнул Лерен. — Ну, что стоишь? Тебе говорят.

Милентий стал стягивать рубаху, потом штаны. Подумал: «Сначала надо было разуться». Но двое гитлеровцев, не дождавшись, пока он расстанется с ботинками, подхватили его и бросили вниз лицом на топчан.

«Я ничего не знаю. Я ничего не знаю, — лихорадочно долбил себе Милентий, — это недоразумение, ошибка». Он настойчиво вбивал это себе в голову.

Тонкая проволока, которой его привязали к топчану, больно впивалась в тело. Рыжий следователь подошел к топчану, присел на корточки и, глядя Милентию в глаза, что-то спросил.

— Кто твои сообщники? — перевел Лерен.

— Я ничего не знаю. За что меня арестовали?

Не ожидая, пока Лерен переведет ответ, рыжий встал и что-то сказал. Тут же Милентий прянул от боли, а проволока обожгла плечи, ноги. Ему показалось, что ударили в самое сердце. Потом еще, еще… Вот, кажется, рванули кожу с самого низа спины и теперь лоскут за лоскутом сдирают ее, тянут с ребер, с лопаток…

Его уже не били, но тело еще разрывалось на куски, горело нестерпимой болью. И снова бешеные глаза рыжего рядом, они сверлят мозг. Рыжий кривит рот, кричит…

— Кто был с тобой на дороге? — это голос Лерена.

— Я нигде не был. Что вы хотите?

— Ну что ж, — сказал Лерен, — у тебя будет время подумать и вспомнить.

И все четверо, громыхая сапогами, вышли. Щелкнул замок, и Милентий остался один, привязанный к топчану…

Они вернулись через некоторое время. Снова допрашивали, снова били. Потом ушли.

Развязали его, очевидно, уже на следующее утро. Но он все равно не мог встать. Отнялись руки, затекли. Прошло еще какое-то время, пока он смог одеться. В тюрьму его сопровождали следователь и Лерен. Милентий еле переставлял ноги.

Во дворе тюрьмы в это время занимались полицейские. Следователь подозвал старшего и что-то сказал. Милентия схватили и поволокли к каменной стене. Поставили. Потом десяток полицейских выстроились перед ним. Старший прошел перед строем и раздал каждому по патрону.

По команде все вскинули ружья, щелкнули затворами. Милентию заложило уши. Он ничего не слышал. Раскрывал рот старший из полицаев, размахивая руками, Лерен переводил, а Милентий видел нацеленные на него дула винтовок.

Следователь дал знак полицаям отвести в сторону винтовки, подошел к Милентию и, собрав в кулак его расстегнутую на груди рубаху, что-то закричал.

— Не знаю…

Следователь отошел. Старший полицай скомандовал, и Милентий будто перешел границу между сном и явью. Он услыхал грохот, закрыл глаза, а когда открыл их, увидел рыжую щетину на небритом подбородке следователя.

— Не знаю….

И тогда рыжий ударил его сапогом в живот так, что Милентий потерял сознание.

…Когда он пришел в себя, первое, что увидел, — ноги. Много ног. Обутые в нечищеные, побитые сапоги, ботинки, резиновые чуни, галоши, в «рябчики» — тапочки из расслоенной прорезиненной ленты…

— Очухался? — спрашивал кто-то.

— Очухался, — ответил другой голос.

Милентий хотел подняться, подтянул к себе локти, уперся в пол, и… поплыли круги перед глазами. Но чьи-то руки взяли его за плечи и посадили, прислонив спиной к стенке.

— За что попал? — спросили сверху у Милентия.

— Не знаю…

Собрав все силы, он поднялся на ноги. И только теперь увидал почти всю камеру. Над дверью небольшое, зарешеченное, но без стекол окошко. Через него из коридора поступал воздух. Поэтому здесь толпились заключенные. Дальше сидели и лежали один к одному человек сорок. Тут же у двери, только по другую сторону от Милентия, стоял бачок и прикованная к нему цепью кружка.

Он подошел к бачку. Сильно болело в животе, во рту все пересохло, как будто вместо языка там была сухая тряпка. Выпил кружку теплой воды и тут же сел на пол. В камере было тихо. Из угла спросили:

— Новый очухался?

— Будто бы…

И опять молчание. Вскоре в коридоре послышались шаги. Люди в камере замерли. И никаких других звуков во всей тюрьме. Только неторопливые шаги нескольких пар ног.

Звякнул засов. Распахнулась дверь. И прямо напротив Милентия на пороге выросли двое полицаев. В коридоре, не заходя в камеру, стоял немец с бумажкой в руке. На ломаном русском он стал называть фамилии.

— Ша-ти-лоф!

Из-за спины Милентия, коснувшись рукой его плеча, вышел мужчина в бушлате. Один из полицаев подтолкнул его в коридор.

Ду-да-рен-ко! — продолжал читать немец. — Ре-бро!

Вышли еще два человека. Один из них дошел до двери, вдруг, о чем-то вспомнив, вернулся в дальний угол. Полицай за ним. Арестант наклонился, чтобы взять свой узелок. Полицай рывком повернул его к себе лицом и рявкнул:

— Дурак! Тебе уже ничего не нужно.

В этот раз из камеры забрали сразу человек пятнадцать.

Как узнал после Милентий, по вторникам и пятницам выводили на расстрел. В эти дни интендант не выдавал обед до тех пор, пока не уводили обреченных. Паек на них еще выписывался. Интендант таким образом выгадывал килограмм-другой хлеба. В тюрьме знали: если обед дали — до завтра доживешь.

День клонился к вечеру. В полутемной камере стало еще сумрачнее. Люди сидели нахохлившиеся, как куры в дождливый день.

— Фомич, а Фомич! — попросили из дальнего угла. — Расскажи что-нибудь. Издохнуть от тоски можно.

— Не могу. Сейчас нашим товарищам фашисты жизнь обрывают.

— Они в любой час кому-нибудь жизнь обрывают, — отозвался другой голос. — А так сидеть — с ума сойти можно. Лучше уж сразу под пулю.

— Ну а чего б тебе рассказать? — смягчился Фомич.

— За что арестовали?

Милентий пытался рассмотреть и того, кто просил, и Фомича. Разговаривая с Фомичом, из угла переполз к нему поближе худой, нескладный парень. Он был в нижнем белье. Очевидно, взяли ночью с постели и не дали одеться. Фомичу было около сорока. Умные, живые глаза, кудрявая бородка. Его щеки впалые, виски с проседью.

— А так и арестовали. Дочки у меня близнецы. По семнадцать годов каждой. Им велено в Германию ехать, а они в лес сбежали. Ну, меня вместо них и взяли.

— Да, жалко… — сказал парень.

— Чего жалко? Кого? — переспросил Фомич.

— Близнецов. Если в Германию угонят, то уж не быть им вместе.

— Не угонят, — уверенно сказал Фомич и… осекся, испугавшись не столько своих слов, сколько- тона, каким они были сказаны. И чтобы не останавливаться на полуслове, продолжал: — А какие свадьбы я им закатил бы!

— Да… — сказал парень мечтательно, — мне бы на такой свадьбе хоть среди музык постоять. Я в бубен здорово бью и на скрипке немного играю.

— Такого казака, — улыбнулся Фомич, — я и в женихах с радостью увидал бы! Это ты сейчас в подштанниках… Всех нас судьба, можно сказать, застала в подштанниках. А одень тебя, причеши — ты же видный парень! Один рост чего стоит!

Парень засмущался, всей пятерней взъерошил свой давно не стриженный чуб и попросил:

— А вы хоть расскажите, как бы свадьбу стали справлять. Что за чем… В этом деле ведь целое расписание есть.

— А и правда, — поддержали парня другие заключенные. — Сельская наша свадьба — как в хорошем театре. Если по всем правилам, то настоящая постановка.

— Я всех правил не помню, — стал отказываться Фомич.

— Как-нибудь подскажем, — донеслось из угла камеры.

— Как-нибудь? Я хочу по всем правилам, — как о чем-то очень серьезном и важном сказал Фомич. — Это мои дочери. Хочу, чтобы все, кто тут есть, вроде бы побывали на свадьбе. Я пригласил бы на нее каждого.

Всех, кто сидел в камере, заинтересовал разговор. Он позволял забыть о том, что только что произошло, что будет завтра или днем позже.

— А вы свадьбу в лицах разыграйте, — предложил мужчина в вязаных тапочках на босу ногу. У него было интеллигентное лицо, морщинистый лоб с высокими залысинами. Лежал он у самой двери и дышал открытым ртом. Чувствовалось, что ему не хватает воздуха. — Назначьте жениха, невесту… Подруг, родственников… Каждый что-то вспомнит, и полная картина свадьбы получится.

Идея интеллигента всем понравилась. Люди оживились, и Фомич сдался. Он сказал:

— Ну хорошо. Давайте договоримся, кто кем будет. Женихом будешь ты, — Фомич ткнул пальцем в долговязого парня. — Как тебя зовут?

— Микола.

— Хорошо. Посмотрите, мужчины, что там Ребро в узелке оставил? Может, запасные штаны… А то неудобно жениху в подштанниках быть.

— Не… тут пара исподнего…

— Слышь, парень! Жених Микола! Возьми! На мне двое штанов. Хватит и одних.

В это время в дверь камеры гулко застучали.

— Тише! Сволота недобитая! А то пан комендант парочку на выбор вздернет посреди двора.

На минуту все умолкли.

— Давайте тише. Вполголоса…

И свадьба продолжалась.

Милентий на какое-то время даже забыл о противной тошноте. Он будто снова ходил по селу, слушал песни и припевки, видел визжавшую от восторга детвору и ясную сваху, которая плывет через улицу, и ее распирает от спеси.

Лязгнул засов. Опять, увлекшись свадьбой, заключенные не услыхали, как к двери подошли полицейские. Внесли в камеру верейку со свеклой. Ужин. Каждому раздали по корню. Полицаи пошли дальше, а заключенные начали ужинать.

Каждый ногтями соскребал остатки земли с корня, тер его об одежду, ковырял, выгрызал и выплевывал подгнившие места. Сосредоточенно ели. Милентий тоже получил свою порцию. Свекла была сахарная — желтоватая, сладкая до тошноты. Милентий грыз ее, и его душил стыд. Такое было состояние, как будто всех заставили есть из одного большого свиного корыта. И люди — очень хорошие люди — толпились на четвереньках у этого корыта и покорно чавкали. Было что-то позорное в этом уничтожении сырой свеклы.

За окном темнело, но никто уже не решился заговорить о свадьбе. Молчали. Только двое или трое, хорошо знавшие друг друга, очевидно, еще до тюрьмы, вполголоса разговаривали.

На следующее утро после завтрака (морковный кофе и липкий брусочек черного хлеба) опять стали просить Фомича, чтобы продолжал «свадьбу». Он не стал отказываться. В этот день дела пошли еще живее. Очевидно, вечером и за долгую ночь многие постарались припомнить мельчайшие подробности виденных когда-то свадеб. Даже Милентий не удержался.

В субботу в камеру загнали человек десять новых. А во вторник всех их увели. Так и шли дни. И лишь на тринадцатый или четырнадцатый день снова вспомнили про Милентия. Сразу после завтрака за ним зашел часовой и повел его в жандармерию. Спина у него уже почти зажила, но в животе, куда ударил сапогом рыжий, часто покалывало.

Он не знал, что все эти дни в Павловке хватали хлопцев, с которыми он учился, или встречался, или жил по соседству, и водили их на очную ставку с сотрудником жандармерии. Но ни в ком из приведенных он не узнавал сообщника Милентия.

Тем временем в Павловку дошли слухи, что Милентия в жандармерии истязают, добиваясь одного — кто был с ним на дороге? Поэтому, когда Гриша благополучно уехал в Турбовский район, отпала необходимость скрывать его имя. Теперь Кульчицкий мог, не подвергая никого опасности, назвать Гришу и настаивать на том, что они просто хотели покататься на велосипеде, поэтому и напали на чиновника. Хотели, мол, отнять велосипед.

Эту мысль решил подсказать Милентию Петро Волынец, которого в числе других павловских хлопцев привели на очную ставку с потерпевшим. Тот посмотрел на Волынца и сказал:

— Не он, только сорочка похожа.

— А ты знаешь, кто мог быть с Кульчицким, когда он хотел убить этого человека? — спросил у Волынца следователь.

— Знаю, — сказал Волынец.

Лерен от неожиданности поднял брови на лоб. Рыжий немец-следователь подошел к Волынцу.

— Я только не слыхал, чтобы он собирался кого-то убивать, — сказал Волынец. — Гриша Гуменчук еще до войны копил деньги на велосипед. В связи с войной деньги, конечно, обесценились. А он мечтал иметь велосипед. Бывало, увидит кого-то с велосипедом, сразу просит: «Дай покататься!» А после нападения, когда Милентия арестовали, Гриша тут же и скрылся.

Лерен и следователь обменялись несколькими фразами. Тогда Волынец сказал рыжему по-немецки:

— Вы со мной можете говорить без переводчика, я хорошо все понимаю.

— Тем лучше… — сказал рыжий. — Кто это из них говорил тебе, что он собирается на кого-то напасть?

— Никто не говорил…

— А откуда ты знаешь все?

— Догадываюсь. Я лучше старосты знаю свое село. Они дружили. Гриша мимо чужого велосипеда равнодушно пройти не мог. Что же тут думать!

— Хорошо. Ты сиди и молчи, пока я у тебя не спрошу. — И, повернувшись к Лерену: — Немедленно сюда Кульчицкого!

Тот на минутку вышел. Рыжий приблизился к Волынцу и доверительно спросил:

— Ты ни у кого из них не замечал оружия?

— Нет… Бои прошли в стороне от нашего села, так что оружия ни у кого нет. Откуда взять его? Да и запрещено иметь оружие!

— Но как это Гуменчук мог идти на такое дело без оружия? Ведь они напали на взрослого мужчину!

— Вы, господин следователь, не знаете Гуменчука. Он одним ударом кулака не то что взрослого мужчину — быка свалит. Крепкий парень. Он у нас в селе любого мог побить.

— Не пытайся меня в чем-то убедить! — раздраженно сказал следователь. — Твое дело — отвечать, мое дело — спрашивать.

— Извините, господин следователь.

Когда привели Кульчицкого, Волынец даже вздрогнул. Милентий, казалось, стал еще меньше, лицо его почернело, ссохлось.

— Вот он утверждает, что твоим сообщником был Григорий Гуменчук, — сказал Лерен. — Так это или не так?

— Это же Гриша хотел покататься, — быстро и уверенно сказал Волынец. — Сознавайся, Миля.

Следователь, который направился к Милентию, остановился, чуть повернулся и ударил Волынца в лицо.

— Молчать! Это не у тебя спрашивают.

Петро, прижимая рукав к губе, поспешно сказал:

— Извините, господин следователь. Я буду молчать.

— Пошел вон отсюда! И не вздумай еще раз попасть ко мне!

Волынец сделал шаг назад к двери и, резко повернувшись, выскользнул из комнаты.

Милентий совсем растерялся. Все эти дни он не думал ни о ребятах, ни о Грише, а когда мысль сама по себе возвращалась в Павловку, он сжимал виски и упрямо повторял: «Я ничего не знаю». И когда ушел Волынец, Милентий все еще не мог произнести фамилию Гриши.

— Ну, так кто с тобой был?

— Гриша… Гуменчук.

— Почему вы напали на служащего жандармерии?

— Хотели взять велосипед… Покататься.

— С чего все началось?

— Мне Гриша предложил. «Давай, — говорит, — отнимем, а я тебе за это буду давать кататься». Гриша сильный. А меня он взял, чтоб надежней было.

— Какой у него был пистолет?

— Пистолет? — Милентий изменился в лице. До сих пор его о пистолете не спрашивали. А пистолет у Гриши действительно был. В кармане. Только это был старый, ржавый наган с двумя патронами. Им можно было разве что напугать.

— Как это так — вместе шли на дело, и ты не знаешь, как твой дружок был вооружен!

— Знаю. У него был в кармане складной ножик. И все.

— Потерпевший утверждает, — сказал Лерен, — что в кармане у твоего дружка был пистолет. Однако он не успел им воспользоваться.

— Это мог быть портсигар. Гриша курит.

— Пан следователь говорит, что если ты ответишь, где Гуменчук достал пистолет, то сейчас же из этой комнаты пойдешь ко всем чертям, как ушел Волынец, как уходили другие, которых приводили на очную ставку.

— У Гриши пистолета не было.

Выслушав ответ, следователь снова заговорил. Лерен переводил:

— Ты недавно говорил, что вообще ничего не знаешь. Тебя били, но ты отказывался. Почему?

— Гриша сказал, чтобы я молчал.

— Но почему ты выполнил приказ своего Гриши, а не следователя?

— Мы с Гришей в одном селе живем.

— Дурак! — Это Лерен уже от себя, не ожидая, что скажет следователь. — Дурак! То, что ты живешь с немцами на одной земле, в сто раз важнее того, что в одном селе с каким-то Гришей. Пан следователь говорит, что если ты не скажешь, где Гуменчук достал пистолет, то сегодня тебя расстреляют. Так что сейчас ты сам себе вынесешь приговор. Ну?

— У Гриши пистолета не было.

Рыжий нажал кнопку. Вошли два полицая.

— Отведите его на стрельбище, пусть выроет себе могилу, и расстреляйте.

Полицай кивнул головой, показывая Милентию на дверь.

После тесной вонючей камеры Милентий полной грудью вдыхал свежий, пахнущий горьковатой полынью воздух. Полицаи вели его полевой дорогой в сторону выгона. Место было неудобное, бугристое, заросшее кустарником. Теперь сюда по субботам пригоняли колонну евреев из гетто и расстреливали.

Был конец августа, время шло к полудню, в воздухе чувствовалась густая, зрелая теплота. Это теплота плотного колоса, кремового пушка абрикоса, тяжелой пыли. Даже солнце было не такое пронзительное, неистовое, как весной, а спокойное, отяжелевшее, как сладкое спелое яблоко. Как будто в первый раз в жизни Милентий смотрел на воробьев, которые весело орали в пыли.

В смерть он не верил. Еще тогда, когда его поставили к стенке во дворе тюрьмы, в глубине души жила надежда, что все обойдется. Сейчас это была не слабая надежда, а почти уверенность. Пока он не сказал то, что им нужно, не расстреляют.

Может быть, это у всех, идущих на смерть, живет уверенность, что они каким-то чудом останутся живы? Может быть, это для всех справедливо: когда есть я — смерти нет, когда есть смерть — нет меня?

Бежать Милентий и не собирался. Местность открытая, из винтовки достанут сразу. Да и сил не было. Они подошли к обгоревшим под солнцем кустикам. И сразу стало видно все, что делается за ними.

На небольшом склоне, идущем в сторону каменоломни, работали люди. Их было человек сто. Милентий никогда в жизни не видал, чтоб в одной толпе или в одной колонне были и мужчины, и женщины, и старики, и дети, и даже грудные младенцы. Почти все они стояли по колено, а может быть, немного глубже, в свежевыкопанном рву и продолжали углублять его. Совсем немощные старики сидели рядом на рыжей траве, которая росла редкими кустиками. Возле этих стариков у края ямы были сложены узелки, несколько ободранных чемоданчиков, смирно, как маленькие старички, сидели дети. Все же остальные — лет от четырнадцати и до шестидесяти — сосредоточенно работали лопатами. Полицай подвел Милентия к краю рва, толкнул его туда и сказал:

— А ну дайте-ка ему лопату.

Несколько человек распрямились и смотрели на Милентия. Он спрыгнул в ров и взялся рукой за черенок лопаты, которую держала высокая старуха. Платье на ней болталось, как на шесте. Легонько потянул к себе лопату, не глядя ей в лицо. Она неуверенно разжала жилистые, но еще нестарые руки. Милентий поднял глаза и увидал, что женщине не больше тридцати. Просто она была худа, высока, и рот казался каким-то обугленным.

У рва было человек пять немцев и столько же полицаев. Гитлеровцы с автоматами, у одного ручной пулемет, а полицаи с винтовками. У кустиков стояла телега, распряженная лошадь невдалеке искала траву, высоко подбрасывая спутанные передние ноги.

Дело подвигалось медленно. Немцы в кустиках посасывали из фляжек и от нечего делать играли в карты. Дети, которые сидели между узелками, вели себя как взрослые. Плакали беззвучно или сидели нахохлившись, как будто над ними не солнце, а моросящая туча.

Милентию все это казалось сном. Он ковырял слежавшуюся глину, выбрасывал ее комья, задевал локтями работающих рядом. В его поле зрения попадал то рваный парусиновый ботинок, то нитяной сморщенный чулок. Он слышал тяжелое, как сдерживаемые стоны, дыхание.

Солнце заметно передвинулось по небу и стало снижаться. Старший из немцев встал, что-то скомандовал. Полицаи отбирали лопаты и складывали на телегу. Всем приказали выйти на край рва и раздеться. Милентий забыл о смерти, забыл обо всем. Ему было страшно поднять глаза, чтобы не увидеть раздетых пожилых людей с их детьми рядом с чужими людьми. Он смотрел только себе под ноги и тоже раздевался. Сбросил ботинки, штаны, рубаху… но больше не стал. Не мог. Если бы заставляли — на штыки бросился бы. Он не понимал, что происходит, и не верил, что так может быть.

Несколько полицаев спрыгнули в яму и принялись расставлять в ней людей, чтобы стояли не кучей, чтобы равномерно распределились по всей длине. Милентия схватили за руку и отвели на самый край ямы.

Потом ударил пулемет… С треском разряжались автоматы. Все сдерживаемые до сих пор стоны, вздохи, беззвучный крик и бесслезный плач — все это теперь вырвалось в одном душераздирающем вопле, который нестерпимым пламенем рванулся к небу…

— А ну вылезай. Бери лопату — закапывать будешь.

Его вернули в Калиновскую тюрьму. Потом еще дважды водили на допрос, били, но теперь он знал наверняка, что даже во сне не скажет им больше ничего.

После второго допроса его поместили в другую камеру. В ней сидели только три человека. Милентий был четвертым. Через несколько дней двоих из них повесили. Из окон было видно двор и виселицу.

Больше месяца Милентия не трогали. Снова успели зажить раны от побоев. Но однажды ночью в камеру вошел полицай:

— Кульчицкий, иди в жандармерию полы мыть.

Милентий взял ведро, тряпку и пошел вместе с часовым. До рассвета, пока в жандармерии никого, кроме оперативного дежурного, не было, он вымыл полы в служебных помещениях.

Когда работа была окончена, отжал тряпку, положил ее на дно пустого ведра и вместе с конвоиром пошел обратно. Наступал рассвет. Милентия вели через базарную площадь. И в это время на фоне бледнеющего неба он увидал, что на перекладине виселицы болтается приготовленная петля. Сразу вспомнил, что сегодня воскресенье. А именно по воскресеньям, в базарные дни, на площади казнили обреченных — на страх другим.

С тяжелой душой прошел он по коридору до своей — последней налево — камеры. В ней уже не спали. Тяжело опустившись на нары, Милентий сказал:

— Сегодня опять кого-то повесят. Петлю приготовили.

И тут услыхал шаги. В такую рань могли идти только по одной причине — за обреченным. Вот шаги в коридоре. Ближе, ближе… Милентий прикидывает в уме, как они прошли мимо одной двери… Мимо второй… Шаги равномерные, неотвратимые. Вот и третью дверь миновали. Дальше дверей в коридоре нет — только в их камеру.

— За кем-то из нас, — побледнев, сказал сосед и отошел к окну.

Звякнул засов, распахнулась дверь. Занимая собой весь проем, широко расставив ноги, стоял жандарм. На груди полумесяцем болтается какая-то железка, френч с накладными пухлыми карманами, рукава засучены. Не спеша полез в карман, достал вчетверо сложенную бумажку и прочитал:

— Куль-тши-ски…

И только теперь Милентий поверил, понял, почувствовал, что это смерть. Он встал с нар и… потерял сознание.

Подпольщики, конечно, не забывали о том, что Милентий в тюрьме. Товарищи пытались связаться с ним, изучали систему охраны тюрьмы, пытались разведать, кто там служит. Но ничего утешительного не узнали. Только Игорю удалось поговорить с Лереном. В полицейской форме ему это было удобнее сделать.

— Ко мне приходила мать Кульчицкого, — говорил Игорь. — Она хотела бы хоть чем-то облегчить его участь… Передачу в тюрьму передать или, может быть, еще чем-то помочь. У меня нет никого знакомых в жандармерии — решил обратиться к вам… Она, конечно, щедро отблагодарит вас. У нее довольно состоятельные родственники.

— Сейчас об этом не может быть и речи. Он не говорит, где они взяли пистолет!

— Что вы! Мальчишка, возможно, и не знает ничего о пистолете.

— Будьте осторожны, — назидательно сказал Лерен, косясь на полицейскую форму Игоря, — такой бандит может выстрелить в спину и мне и вам.

На этом разговор и окончился.

А Милентий и в этот раз пережил свою смерть. Когда он пришел в себя, сосед по камере сообщил:

— Ушли. Когда ты грохнулся, сапогом твое лицо повернули, посмотрели и ушли.

После этого случая у Милентия как будто внутри что-то обломилось. Он целыми днями сидел на нарах и прислушивался к шагам в коридоре. Не знал Милентий, что фашистам теперь не до него. Они нервничали. Все упорнее ходили слухи о тяжелейших боях и больших потерях в Сталинграде.

Надвигалась зима, а конца войны, который они уже второй год ожидали со дня на день, не было видно. С 16 июля штаб верховного руководства во главе с Гитлером и генеральный штаб сухопутных войск находились здесь, под Винницей. В Калиновке, Коло-Михайловке, Стрижавке, Ольховой и других селах, расположенных рядом с «Вервольфом», разместились многочисленные руководящие органы гитлеровской военной машины: связисты, охранные войска, снабженцы. Даже Геринг перенес сюда свою ставку главнокомандующего воздушных сил… Почти ежедневно в Калиновке появлялись всякие инспекции и комиссии. Поэтому полицейские чины от руководителей гестапо до следственных работников жили в постоянном напряжении и страхе. А тут, как назло, в каждом из окрестных сел то листовки, то нападение на представителей местной власти, то акты саботажа и диверсий.

Рыжий следователь видел все время перед собой кнут и пряник. Кнутом была постоянная угроза отправки на фронт, а пряником — перспектива повышения по службе. Найти хотя бы тоненькую ниточку, которая ведет к подпольной организации, означало для него — выжить. Об этом каждый день напоминали ему и в устных и в письменных приказах, распоряжениях, циркулярах и сам начальник личной охраны Гитлера Ратенхубер, и руководители охраны «Вервольфа» Штреве, и Даннер.

Вот и не спешил следователь расставаться с теми, за кого при нужде можно было ухватиться, как за соломинку. Хоть не для дела — для отчета, для показа многочисленным проверяющим, а может быть, и для передачи в более квалифицированные руки. Таких, как Милентий, у него было несколько.

В конце октября Милентия снова стали водить на допрос. Били, пытали с не меньшей жестокостью, чем раньше.

Однажды в камеру за ним пришел сам следователь. Милентий лежал без сознания. Рыжий долго стоял, тупо уставясь на него.

— Капут, — сказал наконец он и ушел.

Вечером по просьбе Лерена в камеру пришел врач, тщательно осмотрел Милентия, сделал ему какой-то укол. Лерену он сказал:

— Безнадежен. Его дни сочтены. Серьезные повреждения внутренних органов.

И лишь после этого Лерен подошел на станции Калиновка к Игорю.

— Ну что ж… — сказал он. — Пусть мать Кульчицкого несет свою благодарность. Есть возможность перевести ее чадо из тюрьмы в больницу.

Уговаривал ли он следователя или сам так решил, но на следующий день Милентия из тюрьмы перенесли в больницу, в изолятор с решетками. Правда, в решетках особой необходимости не было. Милентий был в таком состоянии, что, если бы его койка стояла в чистом поле, он бы не смог даже упасть с нее.

Одна мысль не давала Волынцу покоя. В последние месяцы они с Довганем, Гришей и Игорем сумели установить связи со многими подпольными группами. Сам он по неделям не бывал дома, находясь то в Гущинцах, то в Яневе, то в Заливанщине. Обошел десятки сел, завел новые или упрочил старые знакомства с сотнями людей, но так и не нашел той ниточки, которая вела бы через линию фронта. И чем обширнее были связи с другими подпольными группами, тем меньше шансов оставалось на то, что такая ниточка существует. Вот о чем все чаще он думал.

И этой своей мыслью он не хотел делиться ни с кем, лишь еще настойчивее присматривался к людям. Петро Малой (так называли Волынца в отличие от Петра Довганя) считал, что, имея за своей спиной фронт, три побега из плена, хорошо зная немецкий язык, он вправе рисковать больше других. И рисковал.

Однажды на рассвете, отшагав за ночь добрых три десятка километров, он подходил к своему дому. У Петра были свои, уже проверенные подходы, где не залают собаки, подняв шум на все село, где можно проскользнуть незамеченным, но самому увидать все, что делается на улице. У крайних хат он постоял немного за стожком сена, прислушался. Все спокойно. И тут увидал, что по сельской улице идет чужой человек. Явно чужой. Высокого роста, в шапке-ушанке армейского образца и ватной фуфайке. Незнакомец как будто стеснялся своего высокого роста: пригнул голову, втянул ее в плечи. Пройдя несколько шагов, остановился, оглянулся по сторонам и пошел дальше. Потом снова остановился и стал оглядываться.

«Дурак, — подумал о нем Волынец, — если кого-то боишься, то зачем по середине улицы идешь? Ну и ковылял бы спокойно вдоль плетня, а еще лучше — задворками. А уж оглядываться совсем ни к чему… Плохой конспиратор. Новенький. Не жил в оккупации».

И вдруг как молния — мысль: «А если не жил в оккупации — кто он?» Петро проскользнул от стожка к плетню крайней хаты и, раздвинув кусты обшарпанной сирени, смотрел, куда пойдет незнакомец. Несколько раз оглянувшись, он подошел к калитке Братковых и вошел во двор.

«Что же он делает? Ведь окна все видят, особенна те, что плотно завешены».

Незнакомец тихонько свистнул. Из переулочка вышел второй человек, точно так же одетый, только ростом пониже. Быстрым шагом пройдя полпути до калитки, остановился, повертел по сторонам головой, а потом направился во двор к первому. Оба поднялись на крыльцо, постучали щеколдой, и их тут же впустили в хату.

Волынец с двух часов вчерашнего дня ничего не ел, всю ночь он шел, однако в эту минуту у него и сон и голод пропали. Он хорошо знал усадьбу Братковых, как, впрочем, и многие усадьбы в Павловке. Не раздумывая, перелез через плетень и осторожно проник в хлев. Он был пустой — корову немцы забрали еще зимой. Взобравшись на чердак, очень низкий и пыльный, потихоньку оторвал полуистлевшую дощечку и стал наблюдать за домом.

Ждать пришлось недолго. На крыльцо вышла жена Арсеня Браткова — Юлька, держа руки под передником. Что у нее там было в руках, он так и не понял. Юлька осмотрелась, сошла с крыльца и направилась к соседям — там жила Полина Война и ее муж Доминик. Для того чтобы попасть во двор к соседям, на улицу можно было не выходить, дворы разделял чисто символический плетень — невысокий, перешагнуть можно. Была и дорожка с перелазом в плетне.

Юлька быстро вернулась. Следом за ней к Братковым пришла Полина Война, а потом другой сосед — Яков Коник.

«Что за чертовщина! — думал Волынец. — Мы уже год ищем связей, на двадцать километров всю округу обшарили, а тут под боком деловые люди. Как это мы раньше не познакомились поближе! И хаты эти под самым лесом стоят, и Катя Черная тут живет неподалеку. Эти двое могли появиться недавно, но ведь Братковы, Коник, Войниха всегда тут жили. Не случайно же попали к ним эти двое!» Петр стал припоминать все, что знает об этих семьях, что могло бы подсказать ему какое-то решение. Муж Войнихи — Доминик — появился в селе как-то незаметно то ли перед самой войной, то ли в первые дни оккупации. У него и фамилия была какая-то другая.

На секунду появилось желание самому зайти к Войнам, сейчас же. Выдумать благовидный предлог и зайти. Но тут же Петро понял, что это глупость. Его случайный приход они могут расценить как свой случайный провал. Да и вообще, войдя туда, выйдет ли он оттуда?.. Решение пришло тут же.

Осторожно покинув чердак, Волынец вышел к лесу, сделал еще крюк по опушке и вернулся домой. Попросив у матери поесть, взял какую-то старую одежину и ушел. Он вернулся к тому самому стожку, стоя у которого утром впервые увидал незнакомца. Закопавшись в сено, быстро уснул.

Это было удобное место: лес рядом, за спиной слева — Белая дорога, как называли этот выезд из села, хорошо видны крайние хаты и отрезок улицы до поворота.

Спал долго, но, кажется, даже во сне знал, зачем он здесь. Проснувшись после полудня, попил воды из бутылки, которую захватил из дому, съел кусок хлеба и почувствовал себя бодрым, отдохнувшим. Он не ждал, что увидит что-либо интересное до наступления сумерек, но все же не спускал глаз с дома Братковых и их соседей, с Белой дороги. И не скучал. Он напряженно думал, прикидывая в уме возможные варианты встречи с незнакомцами.

Тут же, сидя в стожке, Волынец твердо решил отказаться от каких бы то ни было попыток связаться с этими людьми через Братковых или Коника. «Они не должны знать обо мне ничего. Совсем ничего — чтобы в случае провала не потянулись ниточки к друзьям, к организации».

К вечеру Волынец стал внимательнее присматриваться к двору Братковых. Надвигались сумерки. «Если они выйдут из дому, то очень скоро, — решил Петро, — пока не взошла луна». Покинул стожок и подошел к самому углу крайней усадьбы. И не ошибся. Во дворе Братковых задвигались какие-то тени, и он услыхал отчетливые тяжелые мужские шаги. Они приближались. Волынец затаился. Но вдруг шаги стихли.

— Ты что остановился? — спросил один голос.

— Не хочется в обход. Может быть, через село прошмыгнем? — ответил другой.

— Зачем тебе лишние неприятности? Напорешься на полицая, знаешь, какой скандал будет?

— Дрянь дело! — выругался второй.

Волынец старался запомнить каждую фразу. Но его поразило, что последние слова «Дрянь дело!» были сказаны по-немецки. Причем сказаны машинально, как у нас говорят «черт побери!». И уже по одной этой фразе он тут же отметил про себя, что незнакомцы не такие уж и неподготовленные люди. Они прошли мимо него. Волынец затаился, пока оба отойдут на приличное расстояние, и двинулся вслед… Но они больше не разговаривали. Шли молча, сунув руки в карманы. Далее дорога проходила по открытой местности, и Петру пришлось немного отстать. Но он все же не терял их из вида, стараясь ступать бесшумно. Это он делать умел, как и умел видеть в темноте.

А вот они не умели. Шли не очень быстро, и тот, что повыше, иногда спотыкался. Они свернули на малонаезженную дорогу вдоль села. Сначала двигались к Калиновке, потом на одной из полевых развилок повернули в направлении Ольховой.

Волынец не чувствовал усталости. Он приготовился идти за ними хоть всю ночь.

Но они, дойдя до леска, остановились. Закурили.

— Посидим? — спросил один.

— Посидим.

Волынец замер. Теперь, когда они уселись в траву и умолкли, ему надо быть особенно осторожным — любой шорох могли услышать.

И вот тут происходило что-то непонятное. Они сидели полчаса, час… Раза три закуривали. За все время обменялись двумя-тремя ничего не значащими фразами, а через часа полтора поднялись и пошли обратно. Волынец проводил их до самого дома Братковых.

«Ни черта не понимаю! — в отчаянии думал он. — Или там, где они сидели, был кто-то третий, или они выходили проверить, нет ли за ними слежки, или им в какое-то время нельзя было оставаться в селе?.. Не могли же они просто перед сном моцион делать? Не на прогулку же выходили? А возможно, проверяли, нет ли слежки, заметили меня и вернулись? Не может быть. Они в таком случае не должны были возвращаться в хату Братковых. Значит, не заметили».

И Волынцу стало казаться, что на поляне действительно был кто-то третий, которому они молча могли что-то передать или от которого могли что-то получить.

Утро он провел в стожке, а днем покинул свой пост, отыскал то место, где ночью сидели двое, нашел несколько окурков папирос «Броненосец „Потемкин“». «Это что ж, выходит, такие папиросы и у Братковых курят?» Но никаких следов пребывания тут третьего человека не было. Не нашел Петр и никакого тайника. «А кто из нас охотник? — пришла ему в голову мысль. — Что, если за мной следят уже? Никогда не следует считать, что ты хитрее всех…» Ему стало жутковато, и он поймал себя на том, что оглядывается точно так же, как оглядывался незнакомец перед тем, как войти к Братковым.

Очень хотелось есть, но домой он не пошел. Снова занял свою позицию в стожке и дождался вечера. Село жило своей жизнью. Дважды за день проезжали немецкие мотоциклисты. Кучка женщин и стариков, сопровождаемая полицаем, проходила на работу — убирали в земхозе свеклу — и с работы. Двое девчат ходили в лес за хворостом. От взгляда Петра не ускользнуло, что какой-то дед возвращался с поля после всех, один, воровато таща под мышкой что-то завернутое в мешке — определенно украл несколько килограммов свеклы. Да и у тех, что возвращались перед этим с полицаем, карманы оттопыривались. В одну из крайних хат приходил посыльный из управы. Очевидно, принес какую-то повестку.

С наступлением сумерек село замирало. Хождение в это время категорически запрещалось, и любой полицай имел право стрелять в прохожего без предупреждения.

В это время от Братковых и вышел один из постояльцев. Петро думал, что он станет ждать второго. Нет, не стал. Пошел один.

Волынец понял, что более подходящий момент вряд ли будет, и поэтому решил подойти к незнакомцу. Тот шел понуро, опустив голову, не торопясь. На всякий случай Волынец взял в левую руку нож и держал его лезвием вверх в рукаве телогрейки.

Когда незнакомец миновал развилку, Петр сошел с дороги, сделал большой крюк по полю, обогнал его и пошел навстречу.

Встречный остановился. «Заметил», — решил Волынец и тоже придержал шаг. Оба стояли шагах в пятнадцати друг от друга.

— Ты один? — спросил Волынец, чтобы тот лишний раз убедился, что и он, Петро, тоже один.

— Я? Да, пока один.

— Тогда подходи ближе, познакомимся.

— Подходи ты. Меня зови Семеном…

— Хорошо, — согласился Волынец, — только ты вытащи руки из карманов. Я — Петр.

…Оба уже пообвыкли в темноте, сидели довольно близко друг от друга, и каждый понял, что, чем бы ни кончился разговор, разойдутся мирно. Поле широкое, ночь темная, дорог много. Есть где разойтись. И Волынец решил вести разговор начистоту.

— Ты, друг, видать, человек бывалый и, судя по всему, нездешний.

— Откуда ты взял? — спросил Семен.

— Да оттуда, что я-то здешний. В деревнях мужиков солдатского возраста не так уж и много осталось.

— Это правда, — согласился Семен. — Так что ты от меня хочешь?

Волынец засмеялся.

— А что я сказал смешного? — спросил Семен.

— Ничего. Это ответ мой очень смешной. Я-то хочу доверия. В нашем положении рассчитывать на доверие — что может быть смешнее?

— Да… — согласился Семен, И по голосу Петро почувствовал, что он сказал это с улыбкой. — Но, с другой стороны, мы сейчас можем друг другу сказать все. Ты что — партизан?

— Партизан.

— Из командиров небось?

— Комиссар.

— А если я тебя прихлопну? Что ж это ты, других, наверное, осторожности учишь, а сам вот так с одним ножом вышел…

— Не прихлопнешь. Тебе ведь тоже помирать не хочется. А риск большой. Вот ты сидишь и думаешь, что поле ровное и никого вокруг. А в десяти шагах за моей спиной — воронка от снаряда. Есть кто в ней или нет — ты не знаешь. А я знаю.

Они еще долго говорили вокруг да около, прощупывая один другого. Наконец Семен пошел «на сближение».

— Как я понял, ты бы хотел познакомиться ближе, чтоб действовать вместе.

— Ты догадливый, — согласился Волынец, — только кому вы служите? Может быть, батьке Бандере?

— Мы служим Красной Армии! — серьезно заявил Семен.

— И много вас?

— Немного…

— А связь, — скрывая волнение, спросил Волынец, — связь с партийным подпольем или прямо через линию фронта имеете?

— Ну, если бы имели с подпольем, ты бы знал об этом. Ты же комиссар. А вот через фронт — как тебе сказать?.. Мы сами и есть связь.

— Хочу видеть вашего командира! — сказал Волынец.

— Так я тебя и повел! — хохотнул Семен. — Давай лучше ты веди меня в свой отряд.

Они еще долго торговались. Сошлись на том, что завтра через час после захода солнца встретятся здесь же. Семен приведет своего командира или, в крайнем случае, получит необходимые инструкции от него, а Петро приведет своего командира.

И разошлись.

Волынец свернул с дороги и прямо по полю быстро пошел прочь — куда глаза глядят. Удаляясь, он все ускорял и ускорял шаг, потом резко остановился и лег. Прислушался. Так оно и есть: пригнув голову, в его сторону осторожно шел Семен. «Дурак, за кем следить вздумал», — рассмеялся в душе Волынец. Откатился в сторону, противоположную той, куда направлялся Семен, притаился. Тот, проваливаясь ногами в пахоту, спешил, еще глубже втянув голову в плечи и пытаясь что-то разглядеть в фиолетовой темноте ночи. Когда он прошел, Волынец осторожно поднялся и пошел вслед, время от времени пригибаясь, чтобы разглядеть его силуэт на фоне звездного неба. Когда Семен останавливался, Волынец присаживался пониже. Так они с полчаса бродили по полю, пока Семен, убедившись, очевидно, что Волынец исчез, свернул круто к селу.

Он возвращался в Павловку. Волынец проводил его до самого дома Братковых.

Теперь Петро почти окончательно убедился, что это советские парашютисты. «У них должна быть рация. Прибыли они с каким-то заданием… Скорее всего их интересует секретный объект, что расположен в районе Стрижавки и Коло-Михайловки». О том, что это очень важный для немцев объект, Волынец знал наверняка.

Да тут и не надо быть очень догадливым. Во-первых, вокруг него существовал двойной, а возможно, и тройной пояс охраны, никого из населения туда и близко не подпускали. На всех дорогах, на всех тропках стояли только немецкие патрули. Среди них не было ни одного местного полицая. По крайней мере, Волынец ни разу не видал в составе патрулей, выезжавших оттуда, ни одного полицая. Даже переводчики носили эсэсовскую форму. Во-вторых, всю зиму там шло огромное строительство, новый мост через Буг соорудили, дороги строили и тащили без конца стройматериалы в лес возле Коло-Михайловки. Но при всем этом ни единого человека из местных туда на работу не гоняли. На военном аэродроме — это ведь довольно важный объект — и то использовали для работы местное население, а тут ни одной души. А ведь люди им очень нужны были! Часто привозили туда эшелоны военнопленных, но никакой связи с ними установить не удавалось. Больше того, не удавалось связаться даже с жителями Стрижавки и Коло-Михайловки, потому что каждая хата в этих селах находилась под наблюдением.

О парашютистах Волынец тоже был наслышан немало. Немецкая пропаганда иногда упоминала о них. Было даже объявление, в котором за поимку или выдачу немецким властям советского парашютиста обещалась большая награда «хлебом, деньгами или земельным наделом».

«Парашютисты», — решил Петро. Но ему как-то не верилось, что обосновались они именно в Павловке, Он допускал, что здесь у них запасная квартира, что это одна из явок, но в то, что здесь, а не где-то в лесной сторожке, на глухом хуторе, расположился их центр, их руководство, ему не верилось.

Решив, что это парашютисты, он нашел и оправдание их якобы бесцельной прогулке прошлой ночью. Возможно, они в определенное время выходили на связь, но нужный им человек в отведенный час не пришел.

Как бы то ни было, Волынец решил и дальше дежурить у хаты Братковых, пока не установит надежный контакт с руководством этой группы. Конечно, ни одной фамилии он не назовет, разве что познакомит их с Довганем и Игорем. Одному нельзя поддерживать связь. Вдруг что с ним случится — и связь лопнула. Двух запасных надо иметь обязательно. Командир их должен понимать, что в условиях конспирации всякие имена, фамилии и адреса излишни. Тем более что эти двое ведут себя очень неосторожно…

Волынец перелез через плетень двора Братковых, уселся шагах в десяти от калитки и приготовился к ночному дежурству. Он уже подумывал и над тем, что в случае облавы выдаст себя, но этих людей предупредит. Их теперь стоило охранять. Сейчас он узнает, действительно ли командир парашютистов здесь, в Павловке, или в каком-то другом месте. Если не здесь, кто-то из этих двоих должен сегодня же ночью сходить к нему. Другого времени нет. Встреча назначена на завтра, а до рассвета осталось не так уж и много.

Петро не ошибся. В сенях кто-то завозился, и из хаты вышел Семен со своим другом. Подошли к калитке, постояли, всматриваясь в глухую и темную сельскую улицу.

— А все-таки Арсень брешет, — сказал Семен, — или он, или кто-то из его друзей навел этого хлопца на меня.

— Ты хоть лицо его запомнил?

— Ночью все кошки серы. Так… небольшого роста, грамотный, судя по разговору.

— А чего Арсеню лепить горбатого? Он же с нами теперь одной веревочкой…

— Он — да, а те, кого ищем, — нет. Арсеню могли запретить… Ты б послушал, как мы разговаривали. Точнее, чем Подольская губерния, адреса не назвал. Я не уверен, что он сейчас не дежурит где-то в конце улицы. Ты дорогой прислушивайся.

Они вышли со двора и направились по сельской улице. У Волынца даже сердце, кажется, перестало стучать. Вот они прошли рядом с ним, по ту сторону плетня. Семен остановился и свистящим шепотом сказал своему другу:

— Иди. В конце улицы подожди. Я проверю.

И присел под плетнем шагах в пяти от Волынца. Затаив дыхание, Петро прислушивался к тяжелой походке Семенова друга.

Подождав несколько минут, Семен поднялся, долго всматривался в сгустки теней под горбатыми, крытыми соломой хатами, а потом быстро пошел вдоль плетня. Волынец через дворы, через сады выбрался к перекрестку, вернее, к тому месту, где дорога меж хатами круто сворачивала.

Волынец легко проскользнул вслед за парашютистами до самого выхода из села.

Отойдя с километр от села, Семен и его друг несколько успокоились и вели себя не столь осторожно. Иногда даже о чем-то разговаривали, но нельзя было разобрать слов. Кончились поля, дорога пошла по лесу.

…Уже около двух часов шли они в сторону Винницы. Осталась в стороне справа Медведка, слева Дубова. Они хорошо ориентировались, потому что ловко обходили места, где всегда дежурили полицаи или жандармский патруль. Волынец это оценил. По его предположению, уже совсем немного осталось до Коло-Михайловки. «Где-то они должны свернуть, — думал он, — ведь там ничего не стоит напороться на немцев. Там секреты стоят и в лесу и в поле сплошным заслоном».

Но Семен, как только кончился лес, повернул влево, поближе к шоссе Киев — Винница. Волынец, конечно, подвергался меньшей опасности. В случае чего останавливать будут этих двоих, а он успеет скрыться. Но он готов был сам пойти вперед, чтобы только обезопасить их.

Вот и шоссе — серой, тускло блеснувшей полосой оно подрезало край поля и растворилось дальше в ночи. До него оставалось не больше сотни метров. Конечно, Семен не мог не видеть, что впереди шоссе, но спокойно шел к нему, напрямик.

«Чего это его понесло туда? — с тревогой думал Волынец, — если уж надо пересечь шоссе, то лучше всего сделать это немного дальше, где лес подступает к самой дороге. Там удобнее осмотреться и прошмыгнуть незамеченным».

Но вот двое спустились в ложбинку — продолжение дренажой канавы — и остановились. «Ага, значит, хотят перейти на ту сторону под дорогой, по дренажной трубе… Но это риск, тут совсем недалеко главный пост, где даже у немцев документы проверяют, машины осматривают».

Вот оба присели. Сидят.

«Нашли место, где выяснять отношения!» — подумал со злостью Волынец и подполз еще ближе. Он был уже на расстоянии всего нескольких метров от них.

— Да не вздумай через село возвращаться, — тоном старшего говорил Семен. — Жди на опушке леса…

— Ну уж — без тебя я сам себе начальник.

— Дурак, тебе же на пользу говорю. Напорешься на полицая, дойдет до майора. Оба в концлагере будем.

— Коли встречусь, перо ему в ребра вставлю.

— Ну довольно. Меня коробят твои блатные шуточки. Договорились — я пришел один, а ты из села и не уходил.

Страшная догадка мелькнула в сознании Волынца. «Какой концлагерь? Откуда у парашютистов концлагерь?» Но анализировать услышанное не было времени. Семен поднялся и вышел на асфальт. А его друг, чуть поотстав, двинулся вслед по дну придорожного кювета. Волынец отполз в сторону, приподнялся и, зная, что серьезно рискует, пошел поодаль от дороги к немецким постам. Ему хорошо было видно облитого светом луны Семена, который шагал по обочине шоссе.

— Хальт!

Семен поднял обе руки и остановился. К нему направились двое автоматчиков. И когда они подошли почти вплотную, он вполголоса сказал:

— Бремен.

Волынец отчетливо услыхал это слово. Весь дальнейший разговор велся по-немецки и вполголоса. Он не разбирал слов, хотя знал немецкий, он лишь видел, как Семен опустил руки и с независимым видом прошел в сторожку, возле которой стояли два мотоцикла и еще какой-то солдат.

Петро сел в траву и взволнованно думал: «Что делать? — Кровь стучала в ушах: — Что делать? Что делать? — Впору было хоть землю грызть от досады. — Провокаторы, шпионы! Мало им колючей проволоки, патрулей, секретов, фильтрации — они хотят еще и человеческие души наизнанку вывернуть. Какую чуму они охраняют там под Стрижавкой?»

Пораженный только что виденным, Волынец на минуту забыл о втором «парашютисте». А вспомнив, пополз прочь от дороги, напрягая слух и всматриваясь в черноту ночи.

Ждать пришлось недолго. Далеко слева, сокращая путь от шоссе к лесу, шла черная тень. Волынец поднялся, вытащил нож и, зажав его в правой руке, двинулся наперерез, чтобы подойти к опушке первым.

Он успел. Переходя от дерева к дереву, вышел к нему навстречу и притаился, ощущая щекой теплую и шершавую кору сосны. Не дойдя до Волынца несколько шагов, приятель Семена остановился и стал закуривать. Закурил. Спичка осветила его плоское лицо, глубоко посаженные глаза. Вот он поравнялся с Волынцом, вот сделал шаг…

Дальнейшее Волынец не мог вспомнить. Он только слышал приглушенный крик и треск сучьев под упавшим телом. Петр был настолько взволнован, что даже не обыскал его, не взял оружия. Лишь отбежав несколько шагов, он вытер лезвие пучком травы и, содрогаясь от внутренней дрожи, пошел в Павловку.

Придя домой на рассвете, отпечатал на машинке несколько слов: «Двое, которые жили у вас, — немецкие шпионы». И положил эту записку на порог дома Братковых, придавив ее камнем.

…Но из трех крайних дворов никто никуда не ушел. А на следующее утро из Стрижавки приехала машина с немцами. Они арестовали Арсеня Митрофановича Браткова, его жену Юлию Константиновну Ровинскую, Степана Браткова, Якова Коника, Полину Войну и ее мужа Доминика. Никто арестованных больше никогда не видел.

Таня проснулась от громкого стука в окошко. Она осторожно повернулась на узкой кровати, чтобы не разбудить старшую сестру, та, не открывая глаз, жалобным тоном спросила:

— Кого это черти мучают?

И в ту же секунду в кухне послышался приглушенный голос отца:

— Слышу, слышу. Чего шуметь? Заходи в хату!

Таня подхватилась с постели и, зябко скрестив на груди руки, выглянула из комнаты. В хату вошел мальчишка-рассыльный из конторы и высоким голосом почти выкрикнул:

— Дядько, голова колгосп… радгосп… тьху, щоб вони подавылыся — земгоспу сказав, щоб Таня йшла до конторы!

Отец испуганно посмотрел на мальчишку и стал расспрашивать, зачем ее вызывают. Но рассыльный ничего толком ответить не мог. Он натянул на уши картуз, хлопнул палкой по голенищу драного, доставшегося в наследство от старших братьев сапога и вывалился за дверь.

Отец озабоченно и жалостливо посмотрел на Таню.

— Собирайся, дочко. Пойдем вместе.

В комнатке председателя сидел Карпо Тыщишин — уже старый, флегматичный человек, который лучше всего на свете знал землю и тяжелый труд. Танин отец еще в 1929 году одним из первых вступил в колхоз, все годы был членом правления, и Карпо уважал его. Он сказал Тане:

— Вот пришла бумажка… Открывают немцы сельскохозяйственную школу. Вроде техникума. Из наших людей хотят для себя агрономов готовить. Пришло распоряжение, чтобы и мы кого-то направили в Павловку. Там эта ихняя школа будет.

Тыщишин говорил все это Тане, но обращался он к ее отцу. Тот стоял молча. Слушал.

— Вас у отца трое девчат, — продолжал Карпо, — все равно какую-нибудь заберут в Германию. Придет разнарядка — и никуда не денешься. Лучше иди в Павловку. Близко… почти дома. Выйдет у них что-нибудь из этой затеи или нет — не наша забота. Главное — пережить страшное время.

Отец не проронил ни слова. Он был согласен с Тыщишиным. И уже на следующий день с узелком в руках Таня шла в Павловку.

От Янева до Павловки, если идти пешком, путь не близкий. Но вот уже позади Гущинецкие хутора. За ними дорога долго-долго тянется под самым лесом, она прижалась, укрывшись от ветра, к самым стволам берез. По другую сторону — огромное, сжатое поле. Лишь в самом конце, где-то там, перед железной дорогой, за горизонтом, вдоль полей тянутся сады. Это Яблунивка.

Солнце зацепилось уже краем диска за верхушки сосен, когда Таня вошла в село. Но в школу попасть не удалось. Шепелявый хлопец с черной заплаточкой над бровью, который стоял у порога, заступил ей дорогу.

— Ляйтер прикажал никого не пушкать!

Таня пошла по селу, чтобы попроситься к кому-то на ночлег. По улицам бродило немало таких же, как она, ребят и девчат. Пристроилась к одной из групп. Наконец добрая душа пустила их в дом.

Утром к школьному двору со всех концов Павловки потянулись помятые, заспанные шуляки. Это словечко она услыхала уже в селе. Кто-то из хлопцев в шутку назвал товарища студентом. Тот возразил:

— Какие мы студенты. В этой «шуле»[9] тебе дадут студента. Шуляки мы.

Теперь шуляки и шулячки выстраивались посредине большого школьного двора. Девчата в одну колонну, хлопцы — в другую.

Когда все были построены, из дверей вышел белесый остроносый немец средних лет в военном мундире, но без погон. Он свирепо обвел взглядом всех присутствующих и сказал:

— Медхен — дьевушки, напра-фо! Ви тут цванцих кругоф бежаль… марш!

Побежал сам и, толкнув кулаком в бок ту, что стояла в голове колонны, показал, как надо бежать. Девчата побежали. Сначала хихикали, наступали одна другой на пятки, толкались. Потом смешков не стало. Девчата ступали кто ботинками, кто разбитыми довоенными туфлями на каблуке «полукантес». Все тяжелее дышали, все больше растягивалась колонна. После десятого круга Люба Охрименко вышла из строя и, качаясь, прислонилась к стволу клена. Немец подскочил к ней, схватил за волосы и с силой вбросил в строй бегущих.

У Тани пересохло в горле, пекло в груди. Она задыхалась, хотелось набрать как можно больше воздуха, но легкие были полны, их разрывало, вдохнуть уже было некуда. Вот упала одна, другая. Потеряв сознание, повалилась еще одна девушка.

Только после этого послышалось: «Хальт!»

Настала очередь хлопцев. Их построили в длинные три шеренги, поставили в шахматном порядке на расстоянии вытянутых рук, и немец скомандовал:

— Лягаль!

Это очень похоже на украинское слово «лягай», то есть ложись. Поэтому большинство легли. Немец подождал, пока лягут остальные, и тут же скомандовал:

— Ставаль!

И началось: «Лягаль!.. Ставаль!.. Лягаль!.. Ставаль!..»

Панас Риндюк из Янова, казалось, даже обрадовался. Хлопцы, наблюдавшие, как бегают девчата, и сами готовились к какому-то испытанию. Они ожидали худшего. Но после полусотни раз «лягаль-ставаль» их лица побледнели, пот заливал глаза. Уже не дышали — хрипели. После команды «Ставаль!» кто-то не смог подняться. Не переставая командовать, немец подошел к нему и ударом сапога заставил встать. Потом пошел к другому и со злостью поддал в бок сапогом. Так он ходил между рядами, не переставая командовать и раздавать увесистые пинки, пока не устал сам. У кого-то из ребят пошла из носа кровь. Другой лежал, хоть немец бил его сапогом, — не мог подняться.

Тогда гитлеровец сказал что-то директору и скрылся в помещении школы. Шуляки пришли в себя, отдышались. Кого-то из ослабевших отвели в сторонку.

Лишь после этого снова появился немец, стал перед строем и гаркнул:

— Будет больше опоздаль? Я есть ляйтер тут шуле. Опоздаль — плац, опоздаль — карцер.

Лишь теперь шуляки поняли, что это было наказание за опоздание. Даже в первый день они должны были явиться к восьми утра на занятия, а они собрались лишь к десяти…

Фашисты действовали в соответствии с девятым разделом так называемых «Двенадцати заповедей поведения немцев на Востоке и обращения с русскими». Там говорилось:

«Мы не хотим обращать русских на путь национал-социализма, мы лишь хотим сделать их орудием в наших руках. Мы должны подчинить молодежь, указывая ей ее задания, энергичнее взяться за нее и карать, если она саботирует или не выполняет эти задания».

На любую подлость шли гитлеровцы, лишь бы «покорить» молодежь, сделать ее «орудием» в своих руках. Сельскохозяйственная школа в Павловке, или просто «шуля», как ее тут называли, являла собой один из экспериментов фашистской пропагандистской машины. О ней говорили как о среднем специальном учебном заведении для украинцев, а истинной целью обучения в ней была попытка вытравить из юношей и девушек «советский дух», заставить их забыть о своем человеческом достоинстве, превратить их в послушных батраков. О настоящих намерениях устроителей этой школы читатель узнает позже.

…Ночью Таня лежала на узенькой железной койке, сжавшись в комочек под убогим байковым одеяльцем. Ей было холодно. Женское общежитие размещалось тут же, в школе, на втором этаже, в большой комнате. Койки стояли вплотную, одна к другой парами, чтобы меньше занимать места. Таня прислушивалась к тому, как ворочались, стонали во сне, посапывали ее соседки, и не могла согреть душу. Это был какой-то внутренний холод от сознания своей беспомощности, от тоски и одиночества.

Еще немногим больше года назад она могла пойти куда хотела, могла петь, шутить, смеяться. Могла мечтать, не сомневаясь в том, что ее мечты сбудутся. И все это она воспринимала как должное. Неужели так было?

Ляйтер с одинаковой легкостью раздавал зуботычины и ученикам и учителям, добиваясь одного — астрономической точности в исполнении всех параграфов расписания. Само содержание учебы его, видимо, даже не интересовало. Главное — покорность, исполнительность, работа.

Никогда еще Тане не было так тяжко. Если бы свершилось чудо! Если бы в черной ночи найти хоть какой-то светлый лучик, чью-то верную дружескую руку… Тогда по одному движению этой руки она пошла бы хоть на край света, хоть на смерть.

Издевательствам не было границ. После какой-то провинности ляйтер выгнал их класс на улицу, под дождь. Некоторые на ходу успели захватить верхнюю одежду, некоторые только шапки, а Таня, как была в одном платьице, так и оказалась под дождем.

Построились, разошлись на расстояние вытянутых рук, и началось обычное «Лягаль! Ставаль!». Прямо напротив Тани оказалась лужа. Она падала в холодную ноябрьскую воду, поднималась, чувствуя, как по ногам холодными пиявками сползают ручьи, снова падала. Плакала, глотала соленые слезы…

А на следующий день она уже не смогла пойти на уроки. Температура — сорок. Все ушли на занятия, но в последнюю минуту в комнату возвратилась староста их группы Оля Коцюбинская. Чернобровая, гибкая, с еле заметной усмешкой в уголках губ. Она подошла к Таниной кровати. Села у ног. Посмотрела строго, а потом, как будто скинув с себя какую-то вуаль, потеплевшими глазами заглянула в Танины глаза, наклонилась, положила прохладную маленькую ладонь на лоб и спросила:

— Что у тебя болит, Таня?

— Да ничего… Пройдет…

От волнения у нее на глазах выступили слезы. Она, кажется, уже целую вечность не слыхала самого обыденного, такого простого, человеческого вопроса: «Что у тебя болит, Таня?» Что у нее болит? Господи, да у нее больше всего болит душа: от грязи, от грубости, от одиночества, оттого, что никто здесь не задавал ей такого вопроса. Она благодарно подняла отяжелевшие, воспаленные веки и увидела капельки слез на ресницах Оли…

Пока Таня болела, они так подружились, что водой не разлить. Порядочный человек не только сам нуждается в участии, дружеской теплоте, но еще более он нуждается в проявлении собственной доброты, своего человеческого достоинства. Быть кому-то нужным, необходимым, заботиться о ком-то — неотъемлемые качества сильных натур. И Оля и Таня слишком долго были лишены возможности проявить эти свои качества.

Теперь они не могли нарадоваться друг другом. Стали неразлучными. Эта святая и трепетная девичья дружба помогла им подняться, воспарить над всей грязью и низостью фашистской «шули».

Они дополняли друг друга: женственная, уравновешенная, умеющая взглядом сказать больше, чем языком, Оля дополняла маленькую, порывистую и прямолинейную в поведении Таню, которая оставалась взрослым ребенком.

…Однажды на уроке биологии учитель тоскливо посмотрел на класс и сказал:

— О кариокинетическом способе размножения клеток расскажет нам… э-э-э, — он порылся в журнале, — Джуринская.

Таня поднялась и с вызовом, отчеканивая каждое слово, ответила как по писаному.

— Садись, пять, — удивленно взглянув на нее, сказал учитель.

Это была чуть ли не единственная пятерка, полученная шуляками за все время их учебы. Наступила тишина. Таня покраснела и почувствовала какое-то беспокойство. Как будто на нее навели солнечный зайчик. Она чувствовала его правой щекой, краем глаза… Обернулась. И сразу же наткнулась на пристальный, напряженный взгляд голубых глаз. Тут же отвернулась. Но взгляд тянул к себе как магнитом. Не выдержала, обернулась. Опять встретилась с ним и, покраснев, опустила глаза.

Через несколько дней этот взгляд стал ее беспокоить еще больше. Очень хотелось нагрубить этому хлопцу! Но… он знакомства не навязывал, с вопросами не подходил. Он только смотрел. Иногда и сам поспешно отводил взгляд, если Таня оборачивалась.

Впервые заговорить помогли им обстоятельства.

После того как директор Иваницкий за какую-то проделку избил двух хлопцев, а остальных шуляков долго отчитывал, обзывая их «нечестивыми» комсомольцами, к Тане подошел этот парень:

— А почему вы не шумите, «нечестивая» комсомолка? Кстати, вас не оскорбило такое обращение директора?

— Наоборот, обрадовало! — резко ответила она.

— Неужели? Чем это объяснить?

— Старой привычкой.

Таня вся напряглась, как перед прыжком в ледяную воду. Но пальцем все так же выводила узоры на потном стекле. Тогда он не выдержал и, взяв ее за плечо, повернул к себе, очевидно, для того, чтобы вывести из оцепенения. Она посмотрела в упор в синие, такие настороженные глаза и не выдержала, вскрикнула:

— Ну что тебе надо?

Ей показалось, что он увидел насквозь ее смятенную душу. И, не в силах больше сдерживать себя, опустилась на парту, уронила голову на руки и разрыдалась.

Он растерялся. Он не ожидал такой бурной реакции.

— Ну что вы… Зачем? Я не хотел обидеть…

Она и сама не могла объяснить свои слезы. Просто в груди что-то лопнуло, оборвалось, и не осталось сил сдерживать себя. Собрав тетради, она выбежала из класса.

Вечером в комнате к ней подошла Оля. Села рядом, взяла ее руку и положила на ладонь какую-то бумажку.

— Это тебе от Толи.

— Какого Толи? — спросила она, хотя сразу же поняла, о ком идет речь.

— От Толи Беспалько. Этого беленького.

Отойдя к окну и прикрывшись корочкой раскрытой книги, Таня развернула записку. Она могла ожидать что угодно, но то, что увидела, смешало все понятия о нынешней ее жизни. Первая строка, напечатанная на машинке и подчеркнутая жирной линией, гласила: «От Советского Информбюро».

Одним духом пробежала глазами листовку, в которой рассказывалось о наступлении наших войск под Сталинградом и в конце содержался призыв не слушать «фашистской брехни, скрываться от угона на германскую каторгу», объединяться, чтобы всеми силами вредить врагу.

Таня так и стояла над листовкой, разглаживая ее на листке книжки, читая и перечитывая, повторяя про себя каждое слово. Наконец вспомнила, что эта листовка от Толи.

— Вот оно что выходит… А я-то, глупая, думала…

Она сорвалась с места и побежала искать Анатолия.

Обошла всю школу, заглянула во все закоулки, но он как сквозь землю провалился. Может быть, в свою «сороковку» ушел? (Сороковкой называли зал старого клуба, где вокруг железной печки стояли сорок коек хлопцев-шуляков.) Выбежала на порог и тут увидала его. Смутилась и, почему-то снова переходя на «вы», сказала:

— Извините меня, Толя… Я просто ошиблась в вас…

Он широко, с такой неподдельной мальчишеской радостью улыбнулся, как будто никогда и не могло быть того ждущего, настороженного взгляда пронзительных синих глаз.

— Ну что ты, что ты! — немного оторопело и радостно говорил он. — Разве в этом дело? Дело ж совсем не в этом. То все пустяки… Главное же — что я в тебе не ошибся!..

…Время самостоятельной подготовки к урокам, когда на дворе темно, ляйтер уже в Калиновке, а дежурный учитель сам где-нибудь тянет самогон, шуляки называли «годыною опивив, малювання та бильного кохання», то есть часом пения, рисования и свободной любви. В эти часы разбредались кучками по всем коридорам, что-то рассказывали, с отрешенным видом, иногда не замечая набегавших слез, пели.

В это время Толя и Таня, заняв заднюю парту в самом углу, склонились над раскрытыми конспектами. Он, не поворачивая головы, говорил. Она, не поворачивая головы, слушала.

— Пока мы тут отсиживаемся, пережидая грозу, люди работают. Их очень интересует наша «шуля». Тут молодежь со всех районов области. Это очень удобно для распространения листовок, организации явочных квартир. Тут можно разрабатывать очень тонкие диверсии…

— А кто эти люди? — не выдержала Таня.

— Ты хочешь у них что-то спросить? Или передать им что-то? Можешь сказать мне. — И, не меняя выражения лица, Толя продолжал: — Нам надо создать в «шуле» подпольную комсомольскую организацию. Но только к людям присматриваться со всех сторон!

— Оля! — не задумываясь сказала Таня.

Он краем рта улыбнулся.

— Оля давно в нашей организации. Она и рекомендовала тебя…

В «шуле» было пять групп — пять старост. На каждого из них возлагались обязанности назначать дежурных по комнате, по кухне, выводить группу на зарядку, в столовую, в поле, следить за дисциплиной. По-разному вели себя старосты. Особенно старался отличиться перед ляйтером Стецько Козуля. И такой случай подвернулся…

Когда будущие агрономы вкусили все прелести немецкой науки да посидели на голодном пайке, многие стали искать возможность покинуть школу. Самовольно сделать это было опасно. В лучшем случае могли угнать в Германию, а в худшем…

Петро Возный, здоровый увалень из Улановокого района, решил отпроситься у ляйтера, главное, полагал он, найти вескую причину.

Выбрав момент, он попросился в кабинет к ляйтеру и примерзшим к нёбу языком стал объяснять:

— Я хочу… из «шули» до дому… Чтоб пан ляйтер отпустил меня. У меня там, — Петро при этом неопределенно махнул рукой, — одна мама.

— У тебя один мама, — сказал, приближаясь к нему и наливаясь кровью, гитлеровец, — а у меня што — два мама?!

И со злостью наотмашь ударил Петра. Потом открыл дверь, позвал старосту. Тяжело дыша, вбежал Козуля. Ляйтер набросился на него, ругался, путая русские, украинские и немецкие слова.

— Дай ему ф рожу! — приказал он Козуле.

Козуля беспрекословно сделал два шага к Возному и старательно ударил его в нос.

Ляйтеру, вероятно, удар не понравился. И тогда он решил пробудить в Козуле злость. Для чего приказал, чтобы уже Возный ударил Козулю. Исполнительный Козуля, понимая, что приказ исходит от ляйтера, и не подумал отвернуться или как-то защититься. А Возный — парень при здоровье — с виду даже вяло взмахнул рукой, но от удара голова старосты дернулась, а сам он, взмахнув руками, открыл спиною дверь и, повалив два стула, растянулся на полу коридора.

— Теперь даль ему нох… еще раз! — прохрипел гитлеровец Козуле, когда тот поднялся с пола, вытирая рукавом кровь с разбитой губы.

Но удар Петра оказал противоположное действие. Козуля не столько разозлился, сколько испугался.

— Не надо, — стал он просить ляйтера, — я знаю, как его наказать. Как всех наказывать! Это еще хуже!

Гитлеровец схватил за руку Возного, отвел и запер его в карцере, а Козулю пригласил в кабинет. Там при закрытых дверях, как оказалось потом, Стецько доказывал ляйтеру, что, если заставить провинившихся хотя бы пять минут походить гусиным шагом — в глубоком приседе, — это окажет более сильное действие, чем любая оплеуха.

Судя по тому, что Стецько вышел из кабинета довольный, можно было понять — выслужился, угодил ляйтеру.

С этого дня первым наказанием для группы провинившихся стал гусиный шаг — мучительное и унизительное наказание. А Стецько почувствовал себя в новом качестве. Он даже на директора Иваницкого стал посматривать с этакой наглецой, при встрече с ним не втягивал голову в плечи, как делал это раньше. Даже в комнату девчат стал заходить смелее.

И на следующий день Петра Возного в карцере сменила Таня.

Для карцера была специально оборудована будочка под лестницей, что вела на чердак. Ни сесть, ни лечь, только стоять, да и то чуть согнувшись. Попавшему в карцер полагалось сто граммов хлеба и кружка воды в день.

Но Таня была маленькая, легкая, и ее не так выматывало стояние, не так мучил голод, как пронизывающие сквозняки: разбитое окно и открытый люк на чердак. Уже через два-три часа она оцепенела и не чувствовала ни рук, ни ног.

Несколько раз подходил ляйтер, заглядывал в карцер, но Таня не поднимала глаз на него. Он ожидал слез, думал, что она станет просить прощения. Но она молчала. И свою и ее долю слез выплакала Оля. Из двадцати четырех часов, которые Таня отсидела, вернее отстояла, в карцере, двадцать — под дверью находилась Оля. Тане было трудно разговаривать — холод сводил судорогой скулы, и Оля горько, потихоньку всхлипывала по другую сторону двери.

Когда Таню выпустили, она с помощью Оли еле добралась до койки. Ноги, руки и даже лицо распухли, ей трудно было держать открытыми глаза, надо было напрягаться, чтобы поднять набрякшие веки. На обед не пошла. И не потому, что не могла. Чувствовала она себя, как ни странно, здоровой и дойти до столовой могла бы, но стыдилась с опухшим лицом выйти из комнаты. Оля принесла ей обед.

Она поставила миску с супом на окошко, ела и с тоской смотрела в туманный, очерченный совсем близким горизонтом мир. Отошли осенние колючие дожди.

Все чаще срывалась крупка — не то снег, не то дождь, не то град. Раздетая роща стынет на ветру, слезится кора берез оседающим на них туманом, все краски земли выцвели, поблекли, размылись. Село как вымерло. Подслеповатые, без света, окошки уставились на покосившиеся плетни. Тоска.

Перед вечером в комнату зашел Толя.

— Оденься и выйди на улицу. Тебя ждут, — шепнул он ей.

— Хорошо. Я сейчас…

Быстро стала одеваться. Взволнованно стучало сердце. На улице ожидали те, кто мог располагать ею так, как никакому ляйтеру и не снилось. Она еще не знала имен этих людей, но уже доверилась им. Если бы теперь она оказалась ненужной им, то уже наверняка была бы не нужна и самой себе.

Быстро сбежав по лестнице, вышла на цементный порожек с тремя ступеньками у дверей школы. В нескольких шагах от нее, подставив ветру спины, стояли двое: Толя и незнакомый парень в поношенной кубанке, из-под которой выбивались русые волосы. Он стоял к ней вполоборота. Черное демисезонное пальто обтягивало немного сутулые плечи, вокруг шеи обмотан большой клетчатый шарф. Толя первым заметил ее появление и кивком головы попросил подойти. Сбегая по ступенькам, она поскользнулась, едва не упала. Но сильные руки парней подхватили ее у самой земли. Толя от души смеялся, а этот незнакомец, сдерживая добрую улыбку, успокаивал:

— Ничего, ничего… бывает.

Впору было разреветься от огорчения. А он, как бы подчеркивая, что ее неловкость — уже забытый эпизод, сказал просто:

— Будем знакомиться. Волынец.

Сколько она ждала этой встречи! Очень хотелось, чтобы в нее поверили так, как она сама в себя верит, чтобы поручили самое серьезное, самое опасное дело!

— Мне Толя немного рассказывал о вас, — сказал Петро Волынец, — поэтому я сразу буду о деле… Вы знаете, кто я?

— Немного… — ответила Таня.

— Вот и хорошо. Этого достаточно, чтобы задать вам несколько вопросов… Вы знаете, чем угрожает вам наша совместная работа или даже знакомство с нами?

— Знаю.

— Не обижайтесь. Вы слабая, хрупкая девушка. Достанет ли у вас сил, ведь доверие ко многому обязывает?

— Я сильная, это только с виду небольшая…

В ее словах было столько убежденности, решительности, что Волынец улыбнулся. От этого его лицо стало совсем юным, на щеках появились ямочки.

— Так чем же? — переспросил он, все еще не согнав улыбку с лица.

— Смертью… — совершенно серьезно, как о чем-то давно обдуманном, ответила она.

И снова на его лицо легла тень, проступила бледность.

— Да, Танюша, смертью. И она будет подстерегать вас на каждом шагу. Сейчас вам еще не поздно выбирать: с нами или нет.

— Я выбрала.

— Ну и хорошо! — со вздохом облегчения закончил он этот нелегкий разговор. — Вы славная девушка… Ну да я не о том. Сегодня уже поздновато, а завтра вам надо будет идти в Янов. Наверняка придется ночевать там. Придумайте причину, чтобы отпроситься на сутки домой. А что вам делать в Янове — скажет Толя, Сегодня вечером.

Он протянул Тане руку, попрощался. Но она не торопилась вернуться в помещение школы. Тогда Волынец заботливо сказал:

— Идите уже. Простудитесь. В наших условиях здоровье тоже оружие. Счастливо…

А на следующее утро — было это в воскресенье — Таня шагала домой в Янов. Она отпросилась у ляйтера, конечно, как и положено, через старосту Олю, чтобы дома починить сапоги. Вообще воскресные отпуска разрешались, а вернее — даже поощрялись. И дело не в том, что полуголодный шуляк принесет из дома кусок сала, хотя это, надо полагать, тоже учитывалось. Скорее всего расчет был на показуху. Придет на воскресенье парень домой в село — каждому видно. Смотрите, мол, немцы не только разрушать пришли. Война, трудности, а они уже о местных кадрах заботятся. А жестокости — куда, мол, денешься! — время военное, рассусоливать не приходится…

Как бы там ни было, но Таня шагала домой и за подкладкой ватного полупальтишка несла пачку листовок с обращением к железнодорожникам.

Первая часть листовки состояла из десятка строчек «от Советского Информбюро». Дальше шло обращение. Железнодорожникам предлагалось вооружаться, устраивать диверсии, саботировать мероприятия германского командования, мстить ненавистному врагу.

Придя домой, она дождалась вечера и с листовками направилась на станцию Холоневскую.

Ночь была сырая, темная. Таня долго сидела пригнувшись у станционного заборчика, прислушиваясь к шорохам осенней ночи. Оставив на заборе листовку, осторожно прошла в депо. Передвигалась медленно, стараясь не появляться на открытых местах. И вот уже листовки приклеены к дверям бухгалтерии, нарядной, или, как ее называли, брехаловки, на тендерах паровозов, что стояли на путях.

Станция не спала. Светились фитили керосиновых фонарей на стрелках, тяжело дышали во тьме паровозы, свистел вдали составитель поездов, описывая фонарем огненные дуги. Таня от забора к стене, от стены к столбу переходила с места на место, готовая в любую секунду броситься бежать со всех ног. Она обошла уже всю станцию, расклеила десятка три листовок, а их еще штук двадцать осталось. Тогда она пошла второй раз по тем местам, где уже была, подсовывая листки под двери запертых помещений, оставила в коридоре дежурного, у окошка билетной кассы… Только после этого широко, по-мальчишечьи размахнувшись, зашвырнула баночку с остатками клейстера и побежала домой.

— Стой! Стой, тебе говорю! — раздалось за ее спиной.

Обернулась. Кричал сторож угольного склада. Она шла по насыпи, и ему хорошо было видно и ее и мешок. Быстро повернулась, кусок угля шмякнулся об рельс, рассыпавшись брызгами. Она пригнулась — второй кусок угля ударил ее в спину. Но не очень больно — уже на излете. Это швырял сторож. Пригнувшись, сбежала с насыпи.

Утром на станции побывал Волынец. Он сам проверил, как Таня выполнила задание. В организации постепенно совершенствовались методы работы. Когда новый человек выполнял свое первое боевое задание, на котором он должен был показать свое умение рисковать и вместе с тем быть осторожным, где проверялась его комсомольская добросовестность, по его следам шел Довгань или Волынец. Руководители организации — или командир, или комиссар — лично должны были удостовериться, что на этого человека можно положиться.

Этой встречи ждали многие подпольщики в Калиновке, Павловке, Самотне, Заливанщине, Козинцах и других селах, которые лежали в зоне «Вервольфа». Проклятая зона! Из Калиновки и Стрижавки начинались карательные экспедиции, выезжали танковые патрули, комиссии для «фильтрации» населения. Поэтому подготовить встречу руководителей подпольных групп было неимоверно трудно. Почти до последнего часа никто не знал, где и когда эта встреча состоится.

Одним из немногих рядовых, которые знали, когда и где это произойдет, был Митя Гуменчук, или, как его звали, Митя Маленький, сын Марфы Давыдовны Полянчук.

Нахлобучив потертую ушанку и перепоясав потуже ватник, он еще до наступления темноты вышел на улицу. Чем может заниматься мальчишка с рогаткой в руках, полным карманом увесистых камешков и подбитой вороной у пояса?

Митя спокойно расхаживал возле двора и зорко следил за тем, что происходит вокруг. Через дорогу от его дома была школа, где до войны работала мать и учился он сам. Теперь там стоял немецкий гарнизон. Рядом, на станции, все время дежурили полицаи — и железнодорожные, и из районной жандармерии. По дороге тоже время от времени проходили патрули. А в Митином доме в это время собирались на свое первое общее совещание руководители нескольких подпольных групп.

День был холодный, прозрачный. С деревьев облетали последние листья. От этого и на станции, и во дворе у них было неуютно, голо, и в душе у часового росла тревога. Он вспомнил, как в первый день появления немцев в Калиновке к ним в дом вошел один из завоевателей. Прибитые пылью сапоги, выгоревшая на солнце, с белыми разводами выступившей под мышками соли рубашка, облупленный нос и белесые, как будто выцветшие, глаза. Вошел, посмотрел на Митю и Марфу Давыдовну, перевел взгляд на шкаф, стол, снова на Митю, потом на буфет… И все тем же взглядом, как будто перед ним пустая, покинутая людьми квартира. Открыл дверцы буфета и почти спрятал за ними голову, вынюхивая, что там внутри. Нашел сахар. Вывернул свой карман, вытряхнул из него крошки табака, обрывки бумаги, все это тут же, на пол. Потом пересыпал в карман сахар. Нашел в вазочке полдесятка яиц. Сложил их в одну руку и, так держа перед собой, пошел к выходу. У порога оглянулся: не забыл ли чего? Потом присвистнул и вышел.

Когда захлопнулась за ним дверь, Марфа Давыдовна взялась за голову:

— Как все просто… Как просто! Как будто никогда не было цивилизации. Полиции нужен ордер на обыск, вору и грабителю — темная ночь, нищему — язык. А этому ничего не нужно. Мы живы только потому, что ему не пришло в голову убить нас. А пришло бы — так и убил бы. Митя, Митя, что будет с нами?

За год с небольшим, который миновал с той поры, Митя Маленький стал опытным подпольщиком. На него как на часового можно было положиться.

Со стороны дальних стрелок станции показался невысокий мужчина в потертой спецовочной тужурке, подпоясанный широким брезентовым ремнем. На плечах большие металлические кошки. За версту видать, что идет электрик. Митя узнал Каленика Васильевича Волынца. Он подошел к калитке, задрал голову, разглядывая фарфоровые изоляторы на столбе, скосил глаза на Митю и пошел в дом.

Минут через двадцать, опустив голову, походкой усталого человека пришел Барилов. Он работал маляром в Калиновской управе и руководил подпольной группой, в которую входили и Митя и Блохин.

Начинало смеркаться. По Митиным подсчетам, в доме уже собрались человек семь-восемь. Николай Сидоренко привел какого-то старика с бородой. «Ну прямо как Михаил Иванович Калинин», — подумал мальчишка. Он не знал, сколько человек должно прийти. Он подошел к дому и заглянул в окно, но ничего не увидел. На пороге появилась мать.

— Ты чего, мам?

— Митя, где ты? — вполголоса спросила Марфа Давыдовна. — Иди сюда.

А когда он подошел, спросила:

— Озяб? Нет? Ну хорошо. Иди помоги Каленику Васильевичу и можешь побыть в хате. Я полчасика подежурю. Еще одного нет.

Митя пошел домой. В сенях стоял Каленик Васильевич.

— Я тебе через форточку подам проволоку — так ты ее куда-нибудь повыше привяжи, — сказал он.

Митя прошел вдоль стены к окну, взял из рук Каленика Васильевича конец антенны, потом пригнул высокий гибкий побег яблони и привязал. Когда опустил ветку, конец антенны взметнулся над крышей.

У Мити внутри все горело от нетерпения. Послушать радио, поймать Москву! Именно сегодня — это была почти фантастика. Сегодня — 7 ноября 1942 года, в день 25-й годовщины Советской власти, в тридцати шагах от немецкой казармы…

Он пошел в хату. В горнице было накурено и тесно. Уже давно в их комнате не собиралось столько людей. А тут — человек десять. Каленик Васильевич возился за занавеской. Митя подошел к нему. Каленик Васильевич сунул ему в руку какую-то коробочку:

— Прижми к уху и слушай.

А сам сунул проводки в свою брезентовую сумку, что стояла на окне, поколдовал над нею, потом достал эбонитовую коробочку и стал покалывать ее металлическим шилом.

— Ну? Слышно?

— Не слышно.

— А теперь?

Они провозились так минут двадцать. И вдруг в наушнике что-то зашуршало и послышался далекий, но отчетливый голос:

«Мы передавали речь товарища Сталина. Послушайте несколько сообщений наших корреспондентов…»

Митя урывками слушал сообщения о боях под Ленинградом, о мужестве ленинградцев, о великой битве на Волге. Рассказывалось о том, что свыше ста тысяч оккупантов за два месяца боев нашли свою могилу на подступах к Сталинграду. Каленик Васильевич то отдавал ему коробочку, то снова забирал, прислушивался сам, скручивал проводки, переставлял с места на место свою сумку.

Митя вспомнил, что пора уже сменить на посту мать, с сожалением оставил наушник и пошел. Но в это время явился и переступил порог комнаты последний из тех, кого ожидали. К Митиному удивлению, им оказался Гриша Гуменчук, которого около четырех месяцев назад они отсюда выпроваживали в Турбовский район.

— Ну что там? — спросила мать, когда Митя вышел за калитку.

— Приемник наладили. Своими ушами Москву слушал! В боях под Сталинградом сто тысяч фашистов убито.

Марфа Давыдовна резким движением обняла его. «Вот и второй сын стал взрослым», — подумала Марфа Давыдовна. И трудно было ей понять, то ли горечь, то ли радость стеснила душу. И хоть Мите исполнилось всего пятнадцать лет, ему вполне можно было доверять, как взрослому.

Совещание, на котором Павловскую организацию представляли Петро Довгань, Петро Волынец, Игорь Коцюбинский, Калиновскую — Николай Барилов, Григорий Блохин, Самотнянскую — Вячеслав Мессарош, Николай Сидоренко (он же связной от группы Архиповича), Козинецкую Турбовского района — Григорий Гуменчук, Куравскую — Петр Лукашевич, затянулось до позднего вечера. Здесь, в хате Марфы Давыдовны, была окончательно оформлена Калиновская районная подпольно-партизанская организация имени В. И. Ленина во главе с советом в составе: В. Н. Мессарош, П. Т. Кугай (Довгань), Г. И. Барилов, Г. А. Блохин, П. К. Волынец, Н. И. Сидоренко, Н. П. Архипович.

Председателем совета избрали кадрового офицера, коммуниста В. Н. Мессароша. Вячеславу Николаевичу было тогда около сорока лет, он носил рыжую клинышком бородку, поэтому выглядел гораздо старше. Вместе с Николаем Сидоренко он работал в Калиновском отделении бывшего совхоза и входил в группу Архиповича. Но позже они с Николаем Сидоренко перебрались в село Самотню, создали там самостоятельную подпольную группу. Первыми их помощниками стали Юлия Марьяновна Муржинская, у которой они снимали комнату, и ее взрослые сыновья — Стасик и Владик.

Члены районного совета по-разному понимали тактику партизанской борьбы в условиях Калиновка Довгань, Волынец, Сидоренко и их ровесники предлагали немедленно идти в лес, чтобы начинать боевые действия, не обращая внимания на лютые морозы, снежные заносы, отсутствие баз, оружия и даже теплой одежды. Мессарош, Барилов, Блохин как могли удерживали товарищей от неосмотрительных действий, обращали их внимание на важность политической работы, более тщательной подготовки к открытым боевым действиям.

14 ноября радио сообщило, что в «Правде» опубликован приказ о награждении двух тысяч партизан.

— Вы слышали? — торжествовал Волынец. — Две тысячи! Возможно, вы скажете, Вячеслав Николаевич, что их наградили за идеальную конспирацию и распространение листовок?

— А почему бы и нет? — спокойно ответил Мессарош. — Мы должны поднимать народ на борьбу. Организовывать диверсии на железной дороге — значит наносить очень ощутимые удары по врагу. А это можно делать и тут, в Калиновке.

Но убедить молодежь в том, что с выходом в лес следует подождать хотя бы несколько месяцев, пока потеплеет, Мессарош не мог.

На следующем совещании объединенной Калиновской подпольной организации имени В. И. Ленина молодежь добилась того, что было принято решение приступить немедленно к боевым действиям и этим самим помочь защитникам Сталинграда. Совет организации сформировал боевую группу для осуществления диверсий и добычи оружия. На этом же совещании были приняты устав и клятва подпольщика. Согласно уставу высшим руководством подполья, как и будущего боевого формирования, оставался совет организации.

В боевую группу вошли Петро Волынец, Николай Сидоренко, Петро Довгань, Игорь Коцюбинский, Григорий Чайчук…

Вскоре после совещания к Марфе Давыдовне прибежал запыхавшийся Григорий Чайчук. Переступив порог, спросил:

— Где Блохин?

— Будет вечером. Что ему передать?

— Марфа Давыдовна, надо, чтобы Митя немедленно его разыскал.

— А что случилось, Гриша? — встревоженно спросила учительница.

— Понимаете, есть подходящий случай. Правда, времени в обрез. Если до вечера не найду кого-нибудь из членов совета, сам пойду с боевой группой.

— Я разыщу Блохина, — сказал Митя, выходя из другой комнаты.

Он уже был одет и поспешно завязывал шарф.

— Что передать? — спросил у Чайчука, а сам посмотрел на мать, успокоил ее: — Все будет в порядке, мама. Я знаю, где его искать. Одна нога тут, другая в Павловке.

— Поторопись, Митя. Передай Блохину или Довганю, что в первой половине ночи будет «работа». Кто из них сможет, пусть придет. А пока что я попробую встретиться с Мессарошем и Игорем. Понял?

Вечером у Марфы Давыдовны собрались Мессарош, Блохин, Довгань, Волынец, Игорь. Докладывал Чайчук:

— Сегодня у нас на станции застрял поезд из Винницы. Машинист еле дотянул до первых стрелок. Это винницкие ремонтники постарались, чтобы паровоз вышел из строя. В некоторых вагонах был срочный груз, поэтому начальство проталкивает их, цепляя по одному, по два к другим маршрутам. Остальные будут стоять на путях, пока не починят паровоз. И среди этих оставленных вагонов два — с людьми. Фашисты наловили их в Виннице во время облавы. Везут в Германию.

— Что ты предлагаешь? — спросил Мессарош.

— Уничтожить часовых и освободить людей.

— А после этого гитлеровцы возьмут заложников и расстреляют, — заметил Вячеслав Николаевич..

— Нет, мы должны все сделать так, вроде бы пленники освободились сами.

— Сколько часовых? — спросил Волынец.

— Трое, — ответил Чайчук, — а вагонов два!

— Ну и что с того? — пожал плечами Мессарош. — Риск большой. Допустим, гитлеровцы поймают хотя бы одного из беглецов (а что они поймают, и не одного, — это наверняка), и пойманный сознается, что освободили их железнодорожники…

— А мы сделаем так: открывая один вагон, скажем, что сами мы выбрались из другого, потом наоборот. Кто-то из наших товарищей побежит вместе с освобожденными, чтобы указать им наиболее безопасный путь.

Подпольщики разработали план операции. Проводить ее решили с минимальным количеством людей, чтобы не привлекать внимание железнодорожников. Группу назначили в таком составе: Чайчук, Волынец, Довгань и Игорь.

Когда стемнело, Чайчук провел Довганя и Волынца за депо, вынес каждому по молотку. Потом они направились к вагонам. Впереди, присвечивая фонариком, шел Чайчук. Когда минули пакгаузы, заметили чью-то тень. Это был Игорь. Он пришел к месту намеченной операции пораньше, чтобы выяснить обстановку. Сообщил:

— Одного из часовых нет. Пошел, очевидно, на станцию за харчами. Двое других на месте. Один спит в тамбуре, а другой сидит на ступеньках с винтовкой.

Как и договорились, Волынец в сопровождении Игоря, который был в форме полицая и с винтовкой, подошли к вагонам. Чайчук и Довгань перебежали на ту сторону пути. Волынец постучал по колесам одного вагона, потом другого, где на ступеньках тамбура сидел часовой. Заглянув под колеса, Волынец позвал гитлеровца. Тот нехотя поднялся и подошел к «железнодорожнику». Волынец стал ему показывать какую-то неисправность под вагоном.

Подпольщики действовали решительно и согласованно…

В то время, когда сильный удар в затылок повалил часового на землю, Довгань и Чайчук ворвались в тамбур. С другим гитлеровцем тоже покончили тут же. Волынец отослал Игоря к пакгаузам высматривать третьего часового и, если тот появится, обезвредить его.

Чайчук забрал оружие убитых и понес, чтобы спрятать его вместе с железнодорожным инструментом, который они брали для маскировки. Обыскав часовых, нашли ключи от вагонных задвижек. Одновременно раскрыли двери обоих вагонов и, не поднимая шума, сказали крайним, примостившимся у самых дверей:

— Люди! Мы выбрались из вагона, убили часовых. Бегите!

В темноте началась суматошная возня. Заключенные, вполголоса переговариваясь, с лихорадочной поспешностью решая, куда бежать, пересекали железнодорожные колеи, исчезали во тьме. Довгань догнал большую группу убегающих.

— Я здешние места знаю, — сказал он, отдуваясь. — Кто хочет — айда со мной.

Минут через пять группа увеличилась человек до тридцати. Когда отбежали от станции километра полтора, он остановился и сказал:

— Я дальше не побегу. У меня тут есть знакомые. А вы давайте напрямик. Километра через два будет лес.

Подпольщики, которые принимали участие в операции, собрались в условленном месте. Все вместе направились к тупику, перенесли туда и труп третьего часового. Обезвредил его Игорь, когда тот возвращался к вагонам.

— Давайте еще какую-нибудь шкоду фашистам сделаем, — предложил Волынец. — Пусть думают, что это беглецы им отплатили.

— Можно! — поддержал его Чайчук. — Тут недалеко стоят две цистерны с горючим. Его для Калиновского аэродрома привезли и не успели разгрузить.

— Веди! — сказал Волынец.

Игоря оставили на посту. Остальные, следуя за Чайчуком, разыскали цистерны. Быстро раскрутили крепления нижних люков и разбежались: Довгань с Волынцом пошли в Павловку, Чайчук — на станцию, а Игорь — к Мессарошу, чтобы рассказать об итогах операции.

…Кончался 1942 год. Исполненный тревог, опасности, он был и годом закалки всего подполья, годом первых боевых успехов. Молодежь, которая входила в состав организации имени Ленина, окрепла, закалилась, набралась опыта конспирации и подпольной борьбы. Мелкие диверсии, пропагандистская работа на территории нескольких районов Винницкой области, изготовление и распространение листовок среди населения — все это стало обычными, будничными делами.

В ночь под Новый год подпольщики собрались в хате Волынцов для очередного прослушивания сводки Совинформбюро.

Из сообщения об итогах шестинедельного наступления наших войск под Сталинградом, из новогоднего приветствия Михаила Ивановича Калинина, в котором говорилось и об огромном размахе партизанского движения на оккупированных врагом территориях, подпольщики делали выводы: затрещал наконец хребет фашистского зверя.

В комнате дарило праздничное настроение.

— Вот это настоящая партизанская война! — с восторгом и завистью говорил Игорь.

— Главное — «несмотря на многочисленные карательные экспедиции»… Теперь ясно, каким масштабом надо мерить и наши боевые действия, — поддержал его Петр Волынец.

Эти сообщения быстро становились известными всем подпольщикам. Новости о положении на фронтах, о жестоких боях в тылу оккупантов распространялись в селах, поднимая боевой дух всех патриотов, укрепляя надежды на долгожданное освобождение от фашистского ига.

А фашисты тем временем еще больше лютовали. Стало известно о массовых арестах подпольщиков в Немирове, Теплике, Жмеринке, Виннице. На очередном заседании совет организации обсудил вопрос о характере подрывных действий и расширении масштабов борьбы с врагом. 5 февраля 1943 года был издан приказ № 1, в котором говорилось: «Учитывая сложившуюся обстановку и заботясь о безопасности отряда, во всех группах приказываем подготовиться к выходу в лес. Каждому при себе иметь: вещмешок, хлеба 2 кг, жиру 0,5 кг, пару белья, полотенце, мыло, теплую одежду, иголку, нитки».

Договорились, что вначале в лес выйдет небольшой отряд во главе с Довганем. Кроме павловских подпольщиков, в состав этого передового отряда вошла группа полицаев с железной дороги, среди которых большую политическую и агитационную работу провел Игорь. Решение присоединить к отряду этих людей, которые, натянув форму полицаев, еще не успели причинить людям зла и охотно перешли на сторону партизан, обусловливалось двумя обстоятельствами. Во-первых, полицаи в отличие от большинства подпольщиков были тепло одеты, во-вторых, они имели оружие.

В хате Волынцов никто не спал. Лидия Леонтьевна собирала сыновей в дорогу. Каленик Васильевич сидел за столом у окна. Он волновался и, поправляя фитиль в каганце, изредка поддакивал жене, если дети с ней не соглашались. Она настояла, чтобы Петро и Сергей надели на себя все, что можно было отыскать в их небогатой хате.

Довгань и Оля Слободянюк сидели тут же, их присутствие нисколько не стесняло хозяев, да и сами они не ощущали неловкости. Наоборот, Петро иногда вмешивался в разговор и давал советы.

— Ты, Сережа, не форси. Надевай на портянку чулок. И теплее, и портянка будет легче держаться.

Олю вначале не хотели брать. Обживемся, мол, в лесу, закрепимся, тогда и вызовем. Но она и слушать не хотела. Она вообще терпеть не могла, когда пытались провести какую-то разграничительную линию в делах службы между парнями и девушками. Однако, добившись разрешения Довганя идти вместе с ними, она на всякий случай весь вечер не отставала от него.

Волынцы собрались быстро, нацепили на плечи котомки, потопали на земляном полу, проверяя, удобно ли обулись… Лидия Леонтьевна обняла Петра, потом Сергея, потом снова Петра. Слезы бежали по ее щекам.

— Сыночки… Может, не пойдете сейчас? Через месяц тепло будет, снег таять начнет.

Иван и Лесик с завистью смотрели на старших братьев. Те, чтобы не затягивать сцену прощания, тем более что все уже оговорено, поочередно поцеловали дрожащие щеки отца, обняли младших и вывалились прямо в метель. Но и за свистом пурги в первые секунды было слышно, как, дав себе волю, рыдала мать.

У Довганя все было уже собрано. Ему оставалось забежать домой, чтобы взять котомку и проститься с отцом, матерью, сестричкой Олей. Он знал, что без слез тут не обойдется, поэтому не пригласил друзей в хату, а с напускной суровостью сказал:

— Подождите, я одну минуту всего…

Потом зашли к Игорю Коцюбинскому, а потом к его брату Андрею…

Последней на их пути к лесу была хата Васи Гуменчука, куда уже пришли вшестером: двое Коцюбинских, двое Волынцов, Довгань и Оля. По-деловому, не спеша собрав сына, отец попросил всех присесть перед дорогой — на счастье. После минутного молчания сказал:

— Никаких советов — вы уже взрослые. Но одно слово бывалого человека послушайте. Если взялись воевать, то делайте это всерьез, без оглядки. Что бы ни случилось, назад вам пути нету.

С ним легко было прощаться. В глазах у отца ни слезинки, ни тени — только где-то глубоко затаенная зависть к их решительности, их горячности, их молодости, когда можно не задумываясь повергнуть в костер истории и головешку своей собственной жизни.

Он обнял каждого за плечи:

— Вы теперь друг для друга дороже брата родного, дороже отца с матерью. Только так кто-то из вас доживет до победы. Слышите, только так!

Хлопцам из полиции не повезло. Перед тем как они перешли на сторону партизан, сменилось начальство. Винтовки и патроны у них забрали, выдавая только в часы дежурства. Пришлось уходить без оружия. Они сделали огромный крюк — километров пятнадцать. День пересидели в селе, а вечером, разведав, что вокруг все спокойно, прибыли в условное место в Павловку.

…Колючая поземка, что тянула еще с вечера, разбушевалась в бешеную метель. Снег бил в лицо, в спину, временами казалось, что ветер вдруг вылетал из-под ног, забивая снег под полы одежды.

Довгань шагал впереди, как аист, задирая ноги. Идти было тяжело, снег по колено. Потом его сменил Вася Гуменчук (Звонок). Пройдя с километр, согрелись, повеселели.

Отыскали на просеке условленное место, повернули правее в глубину леса и остановились. В чащобе на небольшой полянке разгребли пушистый сугроб, наметенный возле криволапой ели, и стали устраиваться на ночь. Они наломали как можно больше сосновых лап и выстелили ими расчищенную площадку. Вокруг нагребли снежный барьер высотой около метра, оставив узкий проход под еловыми лапами.

— Сегодня постов выставлять не будем, — сказал Довгань. — В такую метель ни одна собака сюда не придет. Будем спать.

Все стояли перед снежной ямой, переглядываясь, кто ляжет первым и как будет ложиться. Разгоряченные после ходьбы, хлопцы теперь несколько поостыли и со страхом и недоверием посматривали на приготовленную постель. Довгань понял, что ему предстоит лечь первому. Сбросив с плеча «сидорок» и неся его перед собой в руке, согнулся, опустился на колени, полез в яму. Положил «сидорок» в головах и лег…

Постепенно все улеглись. Но холод не давал уснуть. В голову приходили невеселые мысли: «Выдержу ли до утра? А может быть, весной в этой берлоге найдут семь замороженных чурбанов?»

Поскрипывают замерзшие деревья, глухо стонет ветер в вершинах. Иногда в яму на лица сыплется снег. И льется, льется сверху холод. Надо все время держать мышцы в напряжении, чтобы сохранить капельку тепла, как сохраняют в горсти мерцающую на ветру спичку.

Не спали почти до утра. Едва один начинал смежать глаза, как другой пытался высвободить затекшую руку. Вертелись, кашляли. А когда на минуту утихали, слышно было, как надоедливо, заунывно плачет вьюга.

А утром, едва только вылезли из ямы, через две-три минуты закоченели. Такая предательская, обезоруживающая стужа, что ни руки, ни ноги не гнутся. Завтракать не смогли — сводило челюсти.

— Пошли на просеку, — сказал Петро. — Может быть, Игоревы хлопцы пришли… Или Блохин.

Проваливаясь по колено в снег, спотыкаясь, шли в один след. Чтобы удержать равновесие, размахивали руками. И пока брели, стало легче. Согрелись мышцы, гибкими стали пальцы.

На просеке никого не было. Решили вернуться к яме, позавтракать, а потом снова прийти к условленному месту.

Это был очень трудный, но очень важный для них день. К вечеру встретили двоих хлопцев из железнодорожной полиции. Их привела Катя Черная. Через нее Довгань передал подпольщикам, что выход прошел успешно, пусть идут другие, с кем договорено, и пусть захватят топор и пару лопат. Надо зарываться в землю.

На следующий день ожидали новую группу, но никто не пришел. Только к вечеру появилась в лесу Катя Черная. Она пришла одна. Выяснилось, что в других группах люди оказались не подготовленными к выходу.

Григория и Митю Блохиных задержали непредвиденные обстоятельства. Был у них в Киеве третий брат — Саша. Через верных людей ему передали, чтобы приезжал воевать вместе. Они со дня на день ожидали его приезда, каждый раз выходили к поезду. 12 февраля, когда надо было уже идти в лес, они, как всегда, вышли на перрон. У Григория были документы настоящие. Он все еще числился охранником на железной дороге. У Мити документы не хуже, но все-таки липовые. Их отпечатали на настоящих бланках, но на машинке павловских подпольщиков, а печати мастерски подделывал Николай Сидоренко.

Братья волновались. И это, вероятно, подвело их. Павло Мельник, который о чем-то оживленно беседовал с новым шефом железнодорожной полиции, через окно увидал братьев. Что-то в их поведении показалось ему подозрительным. Он вышел на перрон с немцем. Тут же были два других полицейских.

— Ваши документы!

Григорий и Митя вытащили свои удостоверения. Мельник внимательно посмотрел на одну бумажку, потом на другую и торопливо полез в боковой карман.

Гриша и Митя недоуменно смотрели на него. Эти документы десяток раз проверялись и ни у кого не вызывали сомнения. Что так обеспокоило Мельника? Почему он закрутил носом, как пес, взявший след?

Из кармана мундира предатель вытащил… листовку. Да, обыкновенную листовку об итогах Сталинградской битвы. Таких листовок павловские подпольщики напечатали несколько сотен. Их печатали под копирку, по шесть-семь экземпляров сразу. Но в руках у Мельника был именно первый экземпляр, на нем четко видны все особенности шрифта именно этой машинки: и кособокое «к», и грязная, похожая на верхнюю половинку «о» буква «е», и «з», которое отбивалось чуть ниже строчки.

Мельник взглянул на Митино удостоверение — оно было напечатано тем же «почерком» машинки. И не успел Дмитрий принять какое-то решение, как увидал перед собой пистолет:

— Руки вверх!

Григорий оглянулся. За его спиной стояли гитлеровцы.

— Наконец-то, господин шеф, мы найдем ниточку к этой подпольной банде, — сказал полицай.

— Братьев Блохиных арестовали! — первое, о чем сообщила Катя, придя в лес.

— Они знали место сбора? — спросил Довгань.

— Знали…

— Надо уходить с этой стоянки. Не имеем права рисковать, — сказал Петро Волынец.

— Вот что, Катя, — распорядился Довгань. — Сюда пусть никто не приходит. Мы уйдем. Когда нужно будет, сами дадим знать. Ты зайди к шулякам, которые остались в Павловке, — к Степану Харитончику, Сене Богачуку, Саше Лукомскому, Петру Возному. Пусть они завтра на ночь будут в Янове. У Франека Цербовского. Остальное — наше дело.

В ту же ночь маленький отряд перешел Буг возле Гущинец и направился в Черный лес.

Зимою жизнь в Янове вроде бы замерла. Утром, перед рассветом, пройдут по улицам те, кого гитлеровцы заставили работать в своих организациях, и все стихает. Целый день как в пустыне: тихо, безлюдно. Только мечется между хатами холодный февральский ветер, молча сносят его удары стройные тополя. Голые, почерневшие, упрямые, они кажутся откованными из железа.

С первыми вечерними сумерками возвращаются люди с работы. Перебежит улицу какой-нибудь подросток, посланный матерью к соседке за щепотью соли, — и снова никого. Такое впечатление, что каждый в своей халупке отгородился от всего мира, что каждая хата с краю.

На самом деле все было не так. Таня Джуринская не раз удивлялась тому, что слухи о действиях партизан распространялись моментально. Как будто между крытыми соломой хатами существует тайная радиосвязь.

Вчера вечером сестра пришла с работы и рассказала, что на станции Калиновка-вторая партизаны перебили фашистов, забрали оружие и скрылись. О том, что 25 февраля группа во главе с Довганем совершила нападение на охрану Яновского железнодорожного моста и при этом уничтожила пять часовых, захватила шесть винтовок, Таня не могла знать. Но поведение оккупантов свидетельствовало, что у них большие неприятности. Она видела, что в Янов прибыл взвод жандармов, вместе с ними — несколько десятков полицаев. Очевидно, готовится карательная экспедиция.

Шуляков распустили на каникулы. Таня впервые пожалела о том, что она сейчас не в «шуле». Там многое можно было узнать и даже, может быть, в чем-то помочь хлопцам. Она не сомневалась, что эта калновская история — дело рук ее новых друзей.

Вечером Таня услышала какой-то шум в сенях.

Перепуганная насмерть мама ввела в комнату бесцеремонную ораву немцев. Все в шинелях, фуражках с кокардами, в руках карабины. Кроме домашних, в комнате был сосед, который пришел к Таниному отцу, чтобы починить обувь. Отец сапожничал.

— А-а-а… Шустер, шустер. Эс ист гут![10]

Таня вскочила с лежанки. Знакомый голос.

— Ах, чтоб тебе повылазило, — цедит сквозь зубы мама, — не могла накрыться, чтобы тебя немцы не заметили.

Таня растерялась. Ведя за собой несколько человек, в комнату ввалился Довгань, одетый с иголочки в немецкую форму. Он покосился на Игоря, который хотел что-то сказать матери, и, оттеснив его плечом, спросил у Тани:

— Медхен, во ист шнапс?[11]

— Они хотят, — обернулась Таня к растерявшейся матери, — чтобы я показала, где достать самогон.

Таня уже натягивала валенки.

— Та куда ж ты посреди ночи с этими антихристами пойдешь? — не на шутку перепугалась мать.

Она подошла к Довганю и, умоляюще глядя на него, тыкала себя пальцем в грудь: — Я пойду. Слышь, пан, я покажу тебе, где шнапс достать.

Довгань не выдержал ее взгляда, отвел глаза:

— Найн, мутер, — отрицательно покачал головой.

— Что ты разволновалась, мама, — набросилась на нее Таня, — лишних неприятностей хочешь? Я их из хаты выведу, покажу где корчма. Им самогон нужен, а не я.

Быстро накинула полушубок и вышла во двор.

У порога стояли Петро Волынец, Сеня Богачук и еще какие-то парни.

— Керосина возьми, — сказали ей.

Взяла в коридоре банку с керосином. А когда вышли на улицу, Довгань спросил:

— В комендатуре была?

— Была.

— Веди.

Дорогой она подробно рассказала, каково расположение комнат в комендатуре, где лежат документы, как проникнуть в нее… Ночь была светлая. В морозном небе горели звезды, светился молодой снег. Когда шли мимо зернохранилища, на улице никого не было. Полицай, охранявший его, еще издали заметив ораву немцев, спрятался от греха подальше и наблюдал за ними из-за укрытия.

В эту ночь Таня долго не могла уснуть. Она прислушивалась к каждому шороху. Вдруг где-то в самом центре села раздался выстрел, за ним другой. Автоматная очередь. И вот уже несколько автоматов, захлебываясь, залаяли, как деревенские злые псы. Потом все стихло.

Таня сжалась под одеялом. Прислушивается. «Что там произошло? Как там у хлопцев? Хоть бы с ними беды не случилось».

За окном послышались голоса, шаги. Подплыла и остановилась какая-то тень. Через тюлевые занавески видны силуэты вооруженных людей. Таня обмерла: «Неужели вернулись хлопцы? Может быть, раненого некуда деть — решили занести? Может быть…» Вскочила с кровати и бросилась в сени, чтобы открыть быстрее дверь. Но тут будто ее в грудь толкнули. Остановилась. Еще раз бросила взгляд на окно. Прислушалась. Стоят, разговаривают. Голоса незнакомые. Постой-постой… Вся напряглась. Мамочки! Да это же голос местного полицая. Ну, конечно, гундосит. А вот… немец что-то белькает по-своему.

Осторожно, чтобы не скрипнуть половицей, отошла от дверей, легла. Снова скрипит снег. Ушли. Таня лежала как в забытьи. Когда раздался стук в дверь, вздрогнула. Но осталась в постели. Прислушалась. Стучат снова. Только тогда поднялась.

— Кто там?

— Я, Таня.

Это Люба пришла с работы. Схватила сестру за рукав и потащила в угол, чтобы не разбудить мать.

— В селе полно фашистов, — рассказывала сестра, — вся полиция на ногах, ищут какую-то девушку в белом платке и белом полушубке. Говорят, ходила с вооруженными людьми — это были партизаны. Полицай возле зернохранилища видел. Меня задержали, все допытывались. Но я в черном.

— А что случилось?

— Сожгли все документы в комендатуре, на масло-пункте побили аппаратуру, все масло забрали. Зав-пунктом жандармы уже арестовали за то, что долго не отправлял масло со склада.

— Тс-с… Тише, — прервала Таня рассказ сестры. — И вообще матери ничего не говори. Они тут были. Понимаешь? Партизаны были у нас. Все думали, что немцы.

В Черном лесу все было почти так же, как в Павловском: такая же снежная яма, такая же постель из хвои. Разница лишь в том, что в лес возле Павловки связной мог добраться за два часа, а чтобы прийти сюда и вернуться в Павловку или Калиновку, надо было потратить день, миновать несколько немецких постов, да еще и перейти Буг.

Зарываться в снег с каждым разом было все труднее. Уже неделю партизаны жили как волки. Хорошо, если раз в сутки удавалось поесть. Люди почти не спали — не давал холод. Длинные переходы изматывали. Каждый мечтал об отдыхе. И вот однажды вечером к комиссару отряда П. Волынцу подошли двое из бывших железнодорожных полицаев.

— Товарищ комиссар, — втянув голову в плечи, официально и с опаской сказал один из них, — мы хотим вас просить… Хотим сказать… Отпустите нас!

Волынец вначале не понял, в чем дело. В темноте ему не было видно лиц собеседников. Луна и незапятнанная белизна снега позволяли хорошо различать фигуры людей, но не лица. Комиссар озабоченно спросил:

— Куда вас отпустить?

— До дому.

— Не можем мы в снегу спать, сил больше нет, — пожаловался другой. — Я вот если еще раз влезу в эту яму — умру, не встану.

Петро Малой позвал Довганя.

Тревожные ноты в голосе Волынца привлекли внимание и других бойцов. Вместе с Довганем подошли Игорь, Вася, Оля.

— Вот полюбуйся — первые дезертиры. Они хотят уходить домой, к маме.

Партизаны молчали. Только пар от дыхания поднимался над группкой людей, в центре которой стояли те двое. Даже те, кто ладил ночлег, пришли сюда, учуяв что-то недоброе.

— Так что будем делать? — спросил Волынец. — Разве мы имеем право отпустить их? Они возвратятся в село, а там, естественно, попадут в лапы к фашистам и на первом допросе все расскажут. Тогда фашисты расстреляют наших родных, сотни односельчан…

— Какие будут предложения? — спросил Довгань. — В нашем положении есть только один безопасный выход: судить дезертиров, как изменников.

— Расстрелять! — замерзшими губами сказала Оля.

— Расстрелять! — поддержал ее Игорь.

Остальные молчали. Их было не так много — остальных. Еще два-три голоса, и судьба дезертиров будет решена.

— Хлопцы, за что же? Мы не стали служить фашистам. Мы не враги. Вот только не можем в снегу спать…

Оба они понимали, что еще несколько минут, и их расстреляют. О побеге не могло быть и речи. Дезертиры знали, что система связей подпольщиков действует безупречно. Они не догадывались, что через организацию «шули» Волынец и Довгань были связаны со множеством сел своего и прилегающих районов. Бывшие полицаи только диву давались, когда, подходя ночью к какому-то селу, Волынец встречал на околице местного хлопца или девушку, узнавал, что происходит в селе, и спокойно шел впереди отряда. На другой околице местный проводник, оставляя их, возвращался домой. Им это казалось волшебством — в отряде десяток человек, но в любом селе есть свои глаза и уши.

А ведь самое страшное — прятаться, когда не знаешь, от кого. Нет, бежать из отряда они не хотели. Хотели выпроситься. Но дело оборачивалось не так, как они рассчитывали.

Вася Гуменчук — всегда и всем довольный, всегда ко всему готовый и безотказный Звонок — сказал:

— Есть у нас командиры, пусть и решают. Мы им доверяем.

Васю поддержали. Довгань и Волынец отошли в сторонку, стали совещаться. А эти двое ждали решения своей судьбы. От них все отошли, они были одиноки, как прокаженные…

Конечно, холодный разум подсказывал, что живыми из леса выпускать этих двоих нельзя. Нельзя из-за них рисковать жизнью всего отряда. Но и в лесу их оставлять рискованно. Ведь оба изменили Родине дважды: и когда взяли оружие из рук врата, и теперь, решив дезертировать, хотя хорошо знают, что только кровью могут смыть свою вину. Выход один — расстрелять.

Но как убьешь человека, с которым делился крохами хлеба, с которым спал в одной снежной яме, согреваемый его дыханием? Условия, в которых оказался отряд, не из легких, поэтому, возможно, еще кто-то не выдержит. И если этих двоих расстрелять, то другие не станут проситься — уйдут тайком.

Взвесив все обстоятельства, командир и комиссар отряда после совещания объявили: дезертиров прогнать, предупредив, что до освобождения Винничины от фашистов ни один из них не имеет права показываться людям на глаза.

Такое решение было принято с облегчением. После этого подпольщики, предупрежденные Волынцом, установили контроль за местностью, где проживали бывшие полицаи.

Дальнейшее показало, что в таких предосторожностях нужды не было. Исключенные из отряда более года перепрятывались в погребе, а с приходом Красной Армии были призваны в действующие войска и воевали до победы.

Но как только дезертиры покинули лагерь, партизаны стали собираться в дорогу. На рассвете они отыскали нужное место в Павловском лесу. Принялись копать землянку. Олю послали в село, чтобы восстановить связь. Она возвратилась вечером, а на следующий день Катя Черная привела в лес В. Н. Мессароша и Сашу Блохина, которому так и не довелось увидать братьев. Встретил его Вячеслав Николаевич. Он привел парня в лес, а сам в этот же день возвратился в Калиновку, где его, как руководителя подполья, ожидали неотложные дела.

Довгань попросил Катю Белую пойти в Самотню и ускорить выход в лес Сидоренко и Архиповича с их людьми.

Девушки-связные рисковали на каждом шагу. Это подтверждают и документы, которые после разгрома немецко-фашистских захватчиков попали в руки советских следственных органов. О том, что в феврале — марте 1943 года охрана ставки Гитлера и весь полицейский аппарат Винницы прилагали все силы к тому, чтобы напасть на след партизан, свидетельствует, в частности, докладная записка штурмшарфюрера СС, криминального обер-секретаря Рабе руководству охраны «Вервольфа»:

«После того, как в районе Калиновки снова поднялись партизанские группы и принятые меры не дали желаемых результатов…я с пятью чиновниками лично выехал в Калиновку для подготовки ведения дела… Вечером мы прибыли в бывший совхоз. Один криминальный чиновник, выдавая себя за партизана, попросил какого-то подозрительного типа проводить его. Тот привел к известному Михаилу Климанову. Этот вместе с Мазуром, который жил у него, были тут же арестованы… В ту же ночь в совхозе снова устроили обыск, при этом удалось арестовать сбежавших военнопленных, бывшего политрука Клименко Василия и еще 5 человек. Клименко — руководящий коммунист и тоже собирался перейти к партизанам. До сих пор на допросах он ведет себя упрямо и ничего не показал»[12].

С Василием Клименко — связным группы Архиповича — Катя Белая встретилась 17 февраля. За Архиповичем уже тогда следила полиция. И вскоре его группу разгромили. Некоторых арестовали, некоторые погибли. И только единицам удалось спастись. Вырвался и Николай Архипович. Около двух недель он скрывался. Но фашисты шли по его следу и в селе Катюжинцах настигли. Темной ночью 5 марта 1943 года хату, в которой ночевал Николай, окружили каратели. Архиповича хотели взять живым, но он храбро защищался и погиб в бою.

По всей округе началась новая волна арестов. Фашистам удалось схватить людей из многих групп, связанных с отрядом имени Ленина. Связные привели в партизанский лагерь Михаила Каверина, бывшего военнопленного, члена подпольной группы из Корделевки. Он был одним из немногих, кому удалось вырваться из западни.

Все эти печальные события — аресты, разгром группы Архиповича, гибель многих подпольщиков — случились в конце февраля и начале марта. Тогда, в это же время, всю вторую половину февраля, повязавшись платком до самых глаз, Катя Белая обходила окрестные села и передавала подпольщикам приказ выходить в лес.

Получив это распоряжение, Николай Сидоренко начал готовить людей. Договорились и о дате — 20 февраля. Чтобы не вызывать излишних подозрений, решили: пусть каждый подпольщик подготовится самостоятельно, а потом в условленный час все соберутся в хате Юлии Марьяновны Муржинской.

Удивительным человеком была Юлия Марьяновна. Она вырастила двух сыновей. Старший — Стасик — с детства был тихим, мечтательным и довольно болезненным мальчиком. Младший — Владик — учился неплохо, характер имел веселый, ему ни секунды не сиделось на месте. Перед войной Муржинские жили в селе Самотня. Стасик работал в конторе колхоза, а Владик — пионервожатым в школе. За несколько месяцев до начала войны его пригласили на работу в редакцию районной газеты «Соцперебудова» («Социалистическая перестройка»). С приходом немецко-фашистских захватчиков семья осталась без куска хлеба. Не в пример другим жителям села у них не было ни своего сада, ни огорода. Несколько грядок под окном Юлия Марьяновна засеивала цветами.

В ночь на 20 февраля в хате Муржинских собирались подпольщики, Юлия Марьяновна хлопотала, давала советы, встречала гостей, а сама вся светилась счастьем. Вместе с партизанами уходил в лес и ее сын Владик.

Все были в сборе, кроме Владимира Кулибабы. Он что-то задерживался. Парни возбуждены, шутят, дымят махоркой. Всем хорошо. Только Стасик чувствует себя неловко. Он старше Владика, но вот в лес не идет. Не с его хлипким телосложением жить в снегу. Хотя по убежденности, по духу своему он имеет такое же право быть среди них.

— Я выйду, — говорит он, — вдруг Кулибаба в темноте не может отыскать нашу хату, а спрашивать опасно.

Стасик вышел, но через минуту влетел и с порога:

— Бегите! Фашисты окружают дом!

— Много их? — спросил Сидоренко.

— На двух санях едут.

Сидоренко первый подхватился и выбежал в сени. Во тьме протянул руку, чтобы открыть дверь, но она, как по мановению волшебной палочки, сама распахнулась перед ним. Николай поднял обрез. И тут же в темно-синем проеме двери увидал черную тень полицая. Почти одновременно громыхнули два выстрела. Николаю обожгло висок, закружилась голова.

Он отпрянул и очутился в комнате. Схватился за висок и вытащил впившуюся в кожу щепку, отколотую, вероятно, пулей полицейского.

— Выходите и через соседнюю усадьбу — к роще. Я придержу их.

Сидоренко осторожно вышел на крыльцо. Товарищи по одному бросились на огород, через межу — на соседскую делянку. А Николай тем временем отстреливался, не позволяя карателям окружить хату. Пропустив всех, он стал отступать.

Юлию Марьяновну и Стасика, которые не собирались уходить в лес, фашисты арестовали и раздетых по морозу пешком погнали в Калиновку, откуда затем перевели в Винницкую тюрьму. Там немцы глумились над Стасиком и на глазах у матери замучили его.

Юлия Марьяновна на всю тюрьму выкрикивала все, что знала об итогах Сталинградской битвы. Кстати, это было новостью не только для предателей-полицаев, но и для многих рядовых немцев. О Сталинграде они знали, но об истинных размерах своих потерь, о сдавшихся в плен, а тем более генералах, слышали впервые. Юлия Марьяновна даже во время казни плевала в лицо палачам, смеялась над ними. Сила духа этой женщины потрясала всех, кто видел ее в эти последние дни ее жизни.

Кончался февраль. Отряд жил в напряженном ожидании. Партизаны отсиживались в землянке, бродили по лесу в поисках прошлогодней калины, чтобы как-то заморить голод, но из лагеря никто не отлучался. Все ожидали Мессароша. Он уже дважды передавал через Катю Белую, что вот-вот будет сам в лесу, и до своего прихода категорически запретил бойцам проводить операции. «Мы еще не готовы, — передавал он через связных, — и один неосторожный шаг может погубить все. Кто этот шаг сделает — предаст общее дело».

Через несколько дней после выхода в лес группы Сидоренко несколько партизан, в том числе Владик Муржинский и Коцюбинский Андрей (Малой), решили наведаться в село Самотню.

Хата Муржинских стояла опустошенная, с выбитыми окнами и дверьми настежь. Лучше бы Владику не смотреть на все это, лучше бы не видеть наметы ржавого снега под печью, на голой сетке маминой койки. В соседней хате, куда они постучались, женщина, не зажигая света, испуганным шепотом рассказала, что забирают всех, кто в родстве с партизанами. Достаточно опознать партизана — и смертный приговор его семье готов. Получалось, что партизану даже мертвому нельзя было попадать в руки к фашистам.

Что и говорить, гитлеровцы действовали согласно наставлениям своего фюрера. Когда на совещании в ставке Гитлера обсуждался проект наставления по борьбе с партизанами, он высказался довольно откровенно:

«Что, например, делать, если те свиньи (вот как партизаны сидели у него в печенках!) забаррикадировались в хате, а в хате и бабы и дети? Можно поджечь хату или нельзя? Если подожжешь, сгорят и невиновные. В таких случаях вопросов не может быть: надо поджигать».

Владик вместе с Андреем зашли по дороге в Куравское отделение бывшего совхоза. Управляющего не застали. Забрали у него пару серых в яблоках коней, запряженных в легкие санки. На них и возвратились в отряд.

Вскоре пришел в лес и принял командование отрядом В. Н. Мессарош. Вячеслав Николаевич предлагал создать прежде всего надежную систему снабжения отряда, усовершенствовать связь, организовать базу, необходимую для приема новых людей в отряд.

— Иначе воевать нельзя, — говорил он партизанам. — А как придет весна, зазеленеет лес — под каждым кустиком будет наш дом. Тогда и начнем добывать оружие, действовать, искать контакты с фронтом или каким-то подпольным центром.

Волынец, который все время вел разведку, следил за деятельностью фашистских гарнизонов в селах и имел там надежных людей, несколько раз предлагал организовать диверсию в том или ином селе, ссылаясь на благоприятные обстоятельства. Но Вячеслав Николаевич твердо стоял на своем. В чем-то он был прав. Это доказали ближайшие события.

В середине марта Петро Волынец узнал, что в село Мизяков приехал большой фашистский начальник. (Теперь мы знаем, что это был главный интендант гитлеровской ставки «Вервольф».) Остановился он в хате коменданта сельской полиции. Волынцу донесли, что охрана у него небольшая, а в самом Мизякове немецкого гарнизона нет, только полицейский участок…

Бойцы стали уговаривать Мессароша, чтобы разрешил пойти на операцию всем отрядом. План был такой: ворваться одновременно и к полицаям, и в хату коменданта. После долгих колебаний командир согласился послать небольшую группу. Договорились, что партизаны не будут ввязываться в бой. Они нападут лишь на группу фашистского начальника, заберут оружие и немедленно покинут село.

С наступлением сумерек из лагеря выехали Петро Волынец, Довгань, Вася Гуменчук (Звонок), Саша Блохин, Михаил Каверин. Правил лошадьми Андрей Коцюбинский (Малой).

…Глухой ночью подъехали к селу. Было ветрено и темно. На пожухлом снегу смутно чернели хаты. Вокруг ни звука. Далеко слышно, как пофыркивают лошади.

Заехав в глухую улочку, оставили сани и приказали Андрею Малому дожидаться их тут.

— Если перестрелку услышишь, — уже на ходу сказал Волынец, — подъедешь нам навстречу.

Волынец знал расположение села лишь по рассказам разведчиков. Попетляв немного в переулках, все пятеро вышли на широкую улицу и, прижимаясь к заборам, приблизились к хате коменданта. Постучали.

За дверью долго возились, потом спросили:

— Кто там?

— Пану коменданту срочный пакет! — сказал Довгань.

— Передайте старосте, — раздраженно ответили из коридора.

Партизаны снова постучали. Тогда из-за двери громыхнул выстрел. Таиться больше не имело смысла, поэтому партизаны бросили в окна гранаты. Раздались взрывы, из окон вырвалось пламя. Довгань послал Васю за хату, а сам бросился на крыльцо. Два выстрела на уровне засова, и дверь распахнулась. Не сговариваясь, все четверо вскочили в темные сени. И в ту же секунду сверху — там был люк на чердак — упала и между ними взорвалась граната. А с крыши спрыгнул какой-то человек и бросился бежать. Стоявший за домом Вася Гуменчук два раза успел по нему выстрелить. Тот упал, но сразу же поднялся и, ковыляя, побежал дальше. А Вася уже бросился помогать товарищам.

Положение было серьезное. Каверину перебило обе ноги, несколько осколков попали в живот. Довганю пробило левую руку и ногу. Волынцу — правую ногу, руку и щеку. Все лицо его было в крови. И только Сашу Блохина слегка поцарапало и оглушило.

Подхватив Каверина, товарищи оттащили его за угол хаты. Весь их путь был отмечен дорожкой крови… Что делать? Все планы строились с расчетом на успех. И вдруг все так неудачно сложилось.

…Михаил терял сознание. С каждой минутой слабели и Волынец и Довгань.

— Вот что, — сказал Волынец, — я еще могу ходить. Мы с Сашей пойдем к лошадям — тут недалеко, и подъедем забрать вас.

— Добро, — согласился Довгань. — Только помогите оттащить Мишу…

Оттащив Каверина, Волынец с Сашей ушли. Довгань отдал Волынцу свой пистолет. Оставшись стеречь раненых, Вася Гуменчук первым делом сорвал с себя нижнюю рубаху и поверх штанов замотал ногу Каверина. Ее перебило пониже колена, голень свободно болталась, и Вася боялся, что при неосторожном движении нога совсем отвалится… С Довганем было легче. Он стонал, морщился, но сознания не терял и сам помогал перевязывать.

А Волынца с лошадьми все не было. Хлопцы замерзли. Не только под Кавериным, но и на том месте, где, привалясь к забору, стоял Довгань, снег почернел от крови. Откуда-то из глубины села донеслись приглушенные голоса… Довгань начинал волноваться. Самым страшным было то, что они почти безоружны. Одна винтовка у Васи, но к ней мало патронов.

Уже прошло около часа. Что же делать? Каверин временами умолкает, не стонет, и тогда Васе кажется, что он умер. А рассвет уже скоро. Как быть? Говорят, что ждать и догонять — хуже всего. Но кто так ждал, как они тогда ждали?

На какое-то время Каверин очнулся. И когда Вася склонился к нему, сказал:

— Хлопцы, занесите меня в любую хату и давайте в отряд… Иначе все тут погибнем. Я сейчас умру от холода.

Вася отдал винтовку Довганю, а сам подхватил Каверина, взвалил его на спину и понес. Прошли до последней хаты — дальше уже лес… Если возвращаться из лесу за Кавериным, легче будет подойти незамеченными.

Постучались.

Хатенка небольшая, бедненькая, соломой крытая, плетень разорен наполовину и на две стороны покосился: один кол во двор, другой кол на улицу. Открыли им сразу. На порог, накинув на себя одежину, вышел дед. Вопросительно посмотрел на хлопцев и сразу склонился над лежащим у порога Кавериным. Дед вел себя так, точно он ожидал всего этого.

— В ноги? — спросил, рассматривая Михаила.

— В ноги.

— Тяжело?

— Тяжело.

— Быстрее в хату.

Довгань помогал Васе, а сам еле держался на ногах. Он видел, что Мишу кладут на нерасстеленную постель. Возле деда девочка-подросток, очевидно внучка. Вот они промывают раны Каверину. Последнее, что видел Довгань, — бело-розовую кость…

— Ой, падает! — вскрикнула девчонка.

Василий обернулся и увидал, как Довгань медленно оседает, скользя спиной по стене.

Старик посмотрел на Василя.

— Где один, там и двое… Отвечать одинаково.

— Нет, нет! Что вы, диду! Он же… ничего. Этого надо в отряд. Он скоро очнется.

Дед не стал его уговаривать, а вытащил из сарая самодельные детские сани, помог устроить на них Довганя.

Василий пообещал старику явиться завтра за Кавериным, впрягся в сани и напрямик полем двинулся к лесу.

Андрей, услыхав выстрелы, дернул вожжи и направился туда, где стреляли. Но заехал в тупик. Пока в темноте кружил по переулкам, выстрелы утихли, и он потерял направление. Того места, в котором его оставили партизаны, он тоже не мог уже отыскать. И долго гонял лошадей по селу.

Волынца и Сашу он встретил случайно. Комиссар быстро отыскал хату коменданта, отыскал то место, где оставил ребят. Было видно и их следы… Но сами они как в воду канули. А рассвет приближался. Каждая секунда в селе после провала операции грозила смертью. Полицаи, которые после первых выстрелов разбежались по хатам, наверняка уже успели позвонить в Калиновку. С минуты на минуту могли нагрянуть каратели. Но Волынец все погонял лошадей, останавливаясь возле каждой тени. И только тогда, когда стало светать, он уступил вожжи Андрею.

…Василя рассвет застал в лесу. Он обливался потом и тащил санки. Вконец выбившись из сил, он решил зайти к леснику Вакуличу.

С этим человеком партизаны познакомились еще в феврале. В самое трудное время. Вакулич жил вдвоем с женой на одном из кордонов Черного леса.

Когда впервые парни постучались к леснику, он выглянул в окно и увидал на некоторых из них полицейскую форму.

«Идите подобру-поздорову, — сказал сердито. — Будете стучать — пальну через окно из двустволки. У меня она на волка заряжена». Долго пришлось убеждать Вакулича, что они партизаны. В конце концов он открыл дверь, пригласил в дом. Он, как и Анисим Борисюк из Каменогорки, как дядя Миша Молостов из Перелеска и многие другие, стал одним из первых партизанских помощников.

Теперь вся надежда была на него. У Василя дрожали коленки, от усталости он сам еле стоял на ногах. Дотащив санки до хаты, постучал в окно.

Вакулич и его жена Маруся сразу же сделали Довганю перевязку. Лесник порубил и сжег санки. После этого хозяин с помощью Васи затянул Петра на чердак сарая, забитый сеном.

Василий ушел в отряд.

Утром Петро проснулся от рева моторов. Повернулся и поморщился от боли. Заныла рука, нога распухла, как колода. Довганю стало не по себе. «Сожгут Вакулича, — подумал он, — а с его хатой сгорю и я». Хлопали двери, скрипел под ногами снег, слышались немецкие команды. Петр понял только одно слово «партизанен».

— Не знаю, господин офицер. Никого у меня не было, — это ответил Вакулич.

Послышалась какая-то возня, скрипнули внизу двери, потом кто-то стал подниматься на чердак. Что делать? Он лежал, лишь слегка присыпанный сеном, в углу чердака. Оружия нет. Выступающие на чердак концы лестницы шевелились. Вот показалась каска, потом ствол автомата, и, наконец, сразу выросла голова немца. Тараща глаза в полутьме чердака, он осматривался.

Потом, глядя в угол, что-то сказал. Снизу ему ответили. Солдат нехотя поднялся еще, влез на чердак и отошел. Довгань видел его совсем рядом. Это был почти мальчишка. Из ворота шинели торчала цыплячья тонкая и грязная шея, пальцы до посинения сжимали автомат. Он стоял как на тонком льду. Довгань сжал в руке бутылку с водой, которую принесла ему Маруся.

Снизу нетерпеливо крикнули. Немец повернулся и, облегченно вздохнув, стал спускаться вниз. Через несколько минут взревел мотор, тяжким звоном откликнулись гусеницы. Когда все утихло, на чердак проник едкий запах солярки.

Влез Вакулич. Принес хлеба, кринку молока.

— Ешь, — сказал Петру.

— Спасибо вам! — вырвалось у Довганя.

— Э… да что мне. Мы с Марусей знали, на что идем. А вот скажи другое: сжег я это сани, затащил тебя на чердак, а сам пошел по дороге, по которой Вася тебя тянул. Идешь, идешь… кровь. Чудь дальше — снова кровь. Где капля, где две, и выводит на дорогу в Мизяков. Я, конечно, затираю, снежком присыпаю, но время идет. День белый уже. И вдруг смотрю — мне навстречу мизяковские лесники Наум Харченко и Вакула Гринюк. Сапогами дорогу ковыряют. Они, оказывается, тоже эти следы затирают. Сошлись мы на дороге, сказали друг другу «здравствуйте» — и в разные стороны. Я сюда, а они — в Мизяков. Вот такие наши люди, хлопче.

…Лишь на второй день за Довганем приехал Андрей и увез его в отряд. Там уже было известно о судьбе Михаила Каверина.

Утром его схватили фашисты. К дому старика их привела политая кровью дорожка, что начиналась у комендантского порога. Михаила пытали, но он ничего им не сказал. Так его и замордовали.

Положение раненых становилось все хуже. У Довганя стала опухать нога. У Волынца все время кровоточила пробитая насквозь щека, засевшие в ноге осколки гранаты при каждом движении причиняли боль. Хлопцев надо было спасать. Всех троих, в том числе и Сашу Блохина, решили отправить в Павловку, к Ивану Павловичу Томчуку.

Хата сельского учителя Томчука стояла на краю села. Сразу за хатой начинался заболоченный луг, поросший отдельными островками кустов лозняка, чахлыми осинками, такими же березками, которые почему-то не росли ввысь, а кустились, пускали без конца новые отростки. Местами на лугу торчали кочки и росла осока.

Сюда и привезли их глубокой ночью Игорь и Андрей Коцюбинские.

Еще год назад, когда Волынец организовал подпольные курсы медсестер, он в нескольких селах оборудовал «партизанские госпитали». Правда, вся аптека такого госпиталя состояла из двух-трех пузырьков йода, бутылки самогона-первача и нескольких пакетов бинта.

Ивану Павловичу пришлось принять всех троих. Он помог перенести их в горницу. Поскольку на кровати могли поместиться только двое, стянул постель на пол и уложил всех рядом. Выйдя в комнату, разбудил на печи старшую дочь — десятилетнюю Катю. Девочка, еще не открыв как следует глаза, поспешно натягивала кожушок, обувалась, не попадая тоненькой ногой в валенок.

Пока Довгань и Волынец давали Игорю наставления, договаривались, как и через кого будут поддерживать связь, вернулась девочка, ведя за собой встревоженную Катю Кособуцкую — Черную. Она кончила подпольные курсы медсестер и жила неподалеку отсюда.

Увидев среди раненых и командира и комиссара, она побледнела. Но потом повернулась к Игорю, который все еще топтался в хате, решительно сказала:

— Уходите. Чего вы тут толчетесь все. Я сделаю все, что смогу.

…Игорь возвратился в отряд, доложил Мессарошу, где и как устроил раненых, а сам стал готовиться к поездке в Калиновку. Он подбросил в санки сена, спрятал в него две гранаты, винтовку и поехал. Стоял белый день. Игорь нахлестывал лошадь, ехал в открытую. Правда, шинель полицейского он сменил на обыкновенный кожух.

Он рисковал. Его знали многие, да и кони были приметные. Но тут могла выручить только дерзость.

Подкатив на санях к дому Марфы Давыдовны, он привязал лошадь и вошел в комнату. Рядом в двухэтажном здании, которое нависало над низким домом Марфы Давыдовны, жили немецкие офицеры. «Им и в голову не придет, — рассуждал Игорь, — что возница, спокойно привязывающий под их окнами лошадь, — партизан».

Марфа Давыдовна работала. Деревянной мешалкой она шуровала в стоящем на печи котле — варила мыло. Это Игорь учуял по запаху. Больше года назад подпольщики посоветовали ей пойти к немцам и попросить разрешения на производство и торговлю мылом и красками. Под видом покупателей к ней ходили партизаны и подпольщики.

— В чем дело, Игорь? — спросила хозяйка.

Игорь Коцюбинский был первым, кто отважился зайти к ней после ареста Блохиных.

— Нужен доктор, Марфа Давыдовна, настоящий.

— Ты что, с собой его повезти хочешь?

— Да. Конечно. Доставку гарантирую.

— Попробую договориться с Аникеевым. Хороший человек. Мы до войны оба были депутатами. Когда ты приедешь за ним?

— Сегодня. Как только стемнеет.

От гестапо больницу отделял лишь забор. По одну сторону больничный дворик, по другую — двор гестапо. В эту больницу не так давно перевели из тюрьмы Милентия Кульчицкого. Он пролежал здесь несколько месяцев. И неизвестно, что стало бы с Милентием, если бы не Аникеев. После Сталинградской битвы Гитлер строжайше запретил пускать в Германию раненых и обмороженных солдат, которых удалось вывезти самолетами из-под Сталинграда. Все госпитали, в том числе и в Калиновке, были заполнены гитлеровцами. Местных больных или отдавали родственникам, или просто выбрасывали. Эти обстоятельства позволили Аникееву перевести Милентия в Гущинецкую сельскую больницу как обычного больного — в палату без решеток. И когда он немного поправился, его забрала оттуда мать. Здоровье Милентия было подорвано, и в партизаны идти он уже не мог. Но до самого дня освобождения оставался их верным помощником и разведчиком в подполье.

Аникеев не имел связи с партизанами, но всегда был готов помочь им. Зная активную натуру Марфы Давыдовны, он ни на минуту не сомневался в том, что она связана с подпольщиками. И когда Марфа Давыдовна, выждав длинную очередь, попала к нему на прием, сухо спросил:

— Что у вас?

— Андрей Никитович, у меня ничего не болит. Вот только душа…

— Когда болит душа, обращаются к священнику…

— Мне надо, чтобы вы пошли со мной. Моего больного сюда нельзя привести.

— Куда мне надо прийти?

— Ко мне домой сегодня вечером.

— Хорошо, — и, не дав ей сказать больше ни слова, громко выкрикнул: — Следующий!

А вечером Марфа Давыдовна угощала его чаем с калиной, рассказывала о своем житье-бытье. Они просидели весь вечер, разговаривали и вместе с тем прислушивались к тому, что происходит на улице. Но Игорь так и не приехал. Попив предложенного учительницей чайку, Аникеев наконец стал прощаться.

— Ну, лечить, вероятно, сегодня мы уже никого не будем. До свидания, Марфа Давыдовна. А если что случится — не стесняйтесь. Приходите прямо ко мне домой. Я ведь живу при больнице.

В этот день до позднего вечера между Гущинцами, Павловкой и Калиновкой разъезжал танковый патруль. Поэтому Коцюбинский смог приехать лишь на следующий вечер.

— Вы не ходите, Марфа Давыдовна. Зачем двоим рисковать? — сказал он.

Игорь сел в сани, пустил лошадь спокойным шагом. До Аникеева тут и ехать метров семьсот всего. В Калиновке вообще все близко. Тут и станция, и другая станция, и офицерское общежитие, и солдатские казармы, тут и полиция, и жандармерия, и тюрьма, и базар, и гестапо.

Оставив коня у дальнего угла больничной ограды, Игорь разыскал нужное окно и постучал.

Выглянув в окно, Аникеев кивнул и через несколько минут вышел, неся в руках баул. Игорь пошел к саням. Врач — за ним.

— Постелите сена и ложитесь, — сказал Игорь. — Вдруг стрелять придется — безопаснее.

Одному ему известными закоулками Игорь привез врача к хате Томчука. Аникеев осмотрел раненых и тут же приступил к операции. Провозившись часа два, он вытащил еще несколько осколков, зашил Волынцу щеку, сделал всем уколы, дал необходимые советы и стал собираться.

— Я сделал все, что можно в этих условиях. Остальные осколки вытащим, когда придут наши. Счастливого выздоровления!

Игорь повез его домой. Едва показались первые дома Калиновки, Андрей Никитович сказал:

— Остановите. Дальше я пойду сам. И вам рисковать незачем, и мне тоже. Я спокойнее доберусь пешком.

После посещения Аникеева раненым стало заметно лучше, и Волынец попросил Ивана Павловича передать товарищам, чтобы принесли в партизанский госпиталь пишущую машинку. Он не хотел терять времени. Целыми днями сидел и печатал листовки. Иногда его сменял Довгань.

О том, что раненые находятся в хате Томчука, в селе, кроме Кати Белой и Кати Черной, ни одна живая душа не знала. Даже родным ничего не говорили.

К Волынцу очень привязались дети Томчука. Их было трое: десятилетняя Катя, восьмилетняя Ганя и шестилетний Павлик. Томчук перед войной овдовел, за детьми ухаживала его мать — старая, немощная женщина. Она из-за недостатка сил, Иван Павлович из-за нехватки времени очень мало занимались детьми. А Петро рассказывал им бесконечные сказки, которые тут же сочинял, объяснял в доступной для них форме, почему идет война и кто за кого воюет, сочинял стихи и песенки, выдумывал всякие забавы, делал игрушки.

Так они прожили больше десяти дней. Но каждый день пребывания раненых в селе был сопряжен с большим риском. Едва поправился Саша Блохин, его забрали в отряд. Потом Сергей с Игорем приезжали за Волынцом. Но привезенные ему сапоги оказались тесными. Сергей предложил брату свои сапоги. Но Петро отказался.

— Еще не хватало, чтобы ты простудился. В другой раз заедете.

У Довганя положение было серьезное: беспокоили мелкие осколки, глубоко засевшие в ноге. Его Игорь отвез к Марфе Давыдовне. Вечерком подошел Аникеев и оказал партизану помощь.

После ухода Аникеева Довгань собрался было снова лезть на чердак, чтобы подремать до вечера, но в это время увидел на улице знакомую фигуру Григория Блохина. Марфа Давыдовна еще ночью, едва Петро с Игорем переступили порог ее хаты, со слезами рассказала, что Митю Блохина замучили в гестапо. А Гришу выпустили. Только он какой-то «не такой» стал…

Тогда Петро так и не понял, каким именно стал Григорий. И теперь со смешанным чувством любопытства и волнения ждал, когда тот войдет в хату.

Вот он скрипнул входной дверью и переступил порог. Поздоровался и устало опустился на стул. Марфа Давыдовна ушла, чтобы дать возможность мужчинам переговорить. Довгань не узнавал Григория. Он привык его видеть подтянутым, собранным, сильным. А теперь перед ним сидел обмякший, раздавленный человек с пустыми, поблекшими глазами. Довгань стал его расспрашивать, кто их пытал, какими сведениями интересовались фашисты, каким образом ему удалось вырваться.

— Не беспокойся… Я никого не выдал… А больше не спрашивай. — И вдруг сорвался, хриплой скороговоркой, глотая окончания слов, стал говорить: — Что они делали, что они делали! Вы как хотите, а я не могу больше, не могу больше! Ну почему они меня не убили! Я никогда ни о чем так не мечтал, как о смерти…

Григорий умолк, нахмурился, а потом встал и, не сказав ни слова, вышел из дому.

Довгань еле дождался сумерек. Он знал, какими дорожками ездит Игорь, и, с трудом доковыляв до кустиков, стал ждать. Он был рад, что благополучно выбрался из дома Марфы Давыдовны. Ведь Григория выпустить могли только с одной целью — выследить круг его знакомых.

Игоря пришлось ждать долго. Наконец он приехал, помог Петру сесть в сани.

— Сегодня утром двое наших пропали, — сказал он.

— Как пропали?

— А так… Послал Мессарош их за чем-то в Калиновку. Троих: Колю — военнопленного, с аэродрома который, Леню Толстихина — эвенка, и Герфана Кильдиярова — татарина. Ни одного местного с ними. Ну, хлопцы и заблудились в лесу. А потом заспорили. Леня говорит, что надо налево идти, а те двое — направо. В общем, так и не договорились. Разошлись в разные стороны. Леня пришел в отряд, а те двое где-то еще блукают…

— А еще какие новости? Ты что-то недоговариваешь.

— Да… понимаешь, по селу пошел слух, что тебя убили. Откуда? Не знаю. В общем, твоя мать ходит по селу как вроде того… не в своем уме. Плачет, у всех спрашивает, собирается завтра в гестапо пойти. Там, говорит, все знают, может, хоть мертвого разрешат последний раз посмотреть, может, похоронить отдадут.

Петро представил себе, как ходит по селу безутешная мать, представил себе, к чему это может привести, и сказал:

— Завези меня, Игорь, домой. Я день у матери побуду, а вечером сам доплетусь до Томчука. Мне бы еще хоть денечек-два отлежаться.

Игорь подъехал к довганевскому саду.

— Иди по тропе. Чтоб следов не было, — посоветовал Петру и покатил дальше.

Довгань постучал в окошко. Поднялась занавеска, и показалось усатое лицо отца. Луна светила вовсю, и разглядеть контуры фигуры человека было нетрудно. Занавеска опустилась. Петро прошел к сеням. Он слыхал, как открывалась дверь из комнаты, как лязгнул засов. Отец дал ему руку, помогая переступить порог. И все молча.

И вдруг из-за его спины мать:

— Сынок! Живой!

Дед Трофим зажал ей ладонью рот и оказал шепотом:

— Ну что ты! Разве можно шуметь!

— Петя! — уже, прошептала мать. — Сыночек…

Она провела его в комнату, помогла раздеться, потом спохватилась и стала выставлять на стол ужин. Сама села в углу, подперла щеку рукой и все смотрела на сына. Как он ест, как разговаривает с отцом.

Завесив детскую кровать, она растопила печь, сняла все с сына, дала ему взамен кожух. Она стирала, маячила по комнате, подавала на стол, а глаза все время были прикованы к Петру. И все, что делала, делала незаметно, молча, не мешая мужскому разговору. Петро, например, стягивал рубашку, не глядя подавал ее матери, а сам в это время или что-то говорил, или слушал, что говорит отец. И такой уют в душе у Петра, такое спокойствие…

Где-то перед утром, надев чистое отцовское белье, Петро завернулся в кожух и полез на чердак спать. Все его вещи мать убрала с глаз — на всякий случай.

Разбудили Довганя выстрелы. Прислушался… Вспорола тишину пулеметная очередь. Стреляли, судя по всему, в селе. Петро кубарем скатился с чердака и запрыгал на одной ноге от боли. Прыгал на одной — болела другая. Быстро стал собираться. Это или облава, или кого-то из партизан преследуют.

— Не спеши, — сказал отец, — я выйду посмотрю. Если вздумаешь бежать, лучше сразу через улицу и по садам в лес. Но пока подожди.

Вернулся он побледневший, озабоченный.

— В селе фашисты. Надо бежать.

— А где стреляют? — опросил Петро.

— Не знаю. На краю села. Под лесом. Бежать надо немедленно.

В это время распахнулась дверь, и в хату влетела Катя Белая.

— Ой, тетя Юзя, беда! Немцы окружили Томчукову хату. А ведь там и Волынец, и ваш Петро. Отстреливаются.

— Как хату Томчука? — выбежал из комнаты Петро. — О ней ведь никто не знал.

— Ты?.. — Катя посмотрела на Петра и не могла сказать ни слова. Потом бросилась к нему, схватила за руки, как бы удостоверилась, что это он тут.

— Так кто же у Томчука? — спросила Катя.

— Петро Волынец… Но что случилось?

— Говорят, немцы кого-то из партизан поймали. Вроде бы Герфана. Он всех и выдает.

Петро сразу же вспомнил рассказ Игоря. Значит, те двое партизан, которые, заблудившись, не захотели идти с Леней Толстихиным, попали к немцам.

Петро еще не знал, что попался только Герфан. Вместе с Колей — бывшим военнопленным, они блукали по лесу до темной ночи. А потом решили сесть под деревом и передремать до утра. Но когда рассвело, оказалось, что спали они в двух метрах от изгороди немецкого военного хозяйства. Часовые их заметили и схватили. Коле удалось вырваться, но его скосили автоматной очередью. А Герфана взяли. На первом же допросе он не выдержал. Стал выдавать товарищей. Многих партизан и подпольщиков он не знал вообще, а других знал по кличкам. Поэтому немцы искали в селе Катю Белую и Катю Черную. Они арестовали многих Кать. А хату Томчука Герфан указал как одну из явок.

— Бегите, — сказал отец, — вот сейчас. Может быть, в этих минутах ваше спасение.

— Как же бежать? — всполошилась мать. — Он еле ходит!

— Жить захочет — побежит, — сказал отец. — А ты, Катя, домой уже не заходи.

В селе гремела беспорядочная стрельба. Катя и Петро, петляя меж хатами и выбирая глухие закоулки, вырвались из села в сторону Калиновки. Путь к лесу был отрезан.

Они вышли в поле, еще голое, не засеянное, где ни подсолнуха, ни кукурузного стебля, чтобы укрыться. Довгань опирался на Катино плечо, морщился от боли.

— Куда же идем? — спросила Катя.

— В Козинцы к Грише.

— Нас на переезде могут арестовать. Железную дорогу не обойдешь…

— Но вознестись на небо я не могу! — огрызнулся он.

Не будь рядом Кати, он выл бы от обиды, от боли. А со стороны села прямо в сердце били винтовочные выстрелы. Это Волынец вел бой.

Вот и переезд…

— Не хромай, — просит его Катя.

Петро сжимает зубы, отпускает ее плечо и твердо ступает больной ногой. Пот покрывает его лоб, но хромоты уже нет. Каждый шаг пронизывает все тело острой болью. Петро подходит к переезду как во сне, апрельское солнце стоит перед глазами черным кругом.

Только подошли они к шлагбауму, как из будочки вышел сержант и поднял руку.

— Документ!

Оба протянули свои аусвайсы. Повертев документы в руках, сержант, не читая, сказал что-то по-венгерски и отпустил их. Очевидно, переезд охраняли венгерские солдаты.

А в селе возле дома Томчука шел бой.

Волынца разбудило урчание автомобиля. Он быстро встал с постели и приподнял занавеску на окне. Рядом с хатой Томчука разворачивался грузовик, из которого выпрыгивали немцы.

— Иван Павлович!

Хозяин в одном белье подбежал к окну, выглянул и, ни слова не говоря, стал одеваться.

— Иван Павлович, мне на моих ногах бежать некуда. А ты уходи. Я их задержу.

— А дети?

— Забирай детей. В ближайшей хате оставишь, а сам дальше.

— Нет уж… Поздно. Сколько их?

— Одна машина. Значит, человек двадцать.

— Думай, как бой принимать, — сказал Томчук.

Петро снова посмотрел в окно.

— Ну… вначале они подойдут к хате в расчете на то, что мы спим. Тут мы их встретим. А потом… Надо держаться до вечера.

Томчук разбудил мать и детей. Перепуганные девочки вопросов не задавали. Схватив сонного шестилетнего братишку, они полезли за печь. А Иван Павлович и Волынец стали у окна, из которого был виден двор.

Усадьба уже окружена. Пятеро идут к хате.

— Мои первый и третий… — сказал Петро и выстрелил из обреза.

Почти одновременно с ним открыл огонь Томчук. Стреляли метко. Фашисты попадали. Это, правда, положения не меняло. Каратели залегли, ожидая команды. И сразу по окнам, по крыше ударили из винтовок.

— Иди в горницу, — громко крикнул Петро Ивану Павловичу, — там посматривай. Я здесь их не пущу.

Фашисты постреляли и утихли. Очевидно, советовались, как быть. Потом несколько человек укрылись за машиной и открыли стрельбу по окнам, а трое тем временем перебежками двинулись в обход. Петро прижался к стене и тщательно целился. Когда, пробежав шагав десять, эти трое плюхнулись на землю, он выстрелил. Гитлеровцы стали отступать, вдвоем таща третьего: раненого или убитого.

Тут же рвануло воздух, посыпалась со стены глина — под хатой взорвалась граната.

Фашисты то поднимают стрельбу, то снова советуются. Из троих, что с самого начала остались лежать на дорожке перед дверью, один живой. Он стонал, звал на помощь, но отползти не мог.

Петро ни на секунду не спускал глаз с улицы. В побитые пулями окна свободно пролетал ветер, приносил запахи оттаявшей земли, в палисаднике черные комья с оплывшими краями набухли от влаги, косые лучи апрельского солнца впивались в них, и от этого вода вскипала…

Иногда там, за забором, Петро замечал какие-то перемещения мышиных мундиров, но не стрелял. Спешить было некуда, да и мало оставалось патронов.

Вдруг с двух сторон к дому бросились, как будто из-под земли выросли, несколько человек. На бегу строчили из автоматов. Сыпануло горохом пуль по окнам, по комоду в глубине комнаты, по остаткам стекла. Петр, прижимаясь к стене, выстрелил, потом упал, переполз к другой стене и снова выстрелил. Он видел, как один немец, раненный им, очевидно, в руку, схватился за предплечье и побежал к машине.

Снова под окном взорвалась граната. Пока Петро отряхнул посыпавшуюся на него глину, пока поднялся, прижимаясь к стене, фашистов перед домом не было. «Стоят у стены, прорвались», — мелькнуло в голове. Тогда он выхватил гранату, сорвал чеку, выбросил за подоконник… Как и рассчитывал, граната упала под стену. Он почувствовал, как вздрогнула стена. Быстро выглянул в окно. Под дверью валялся опрокинутый взрывом бидон с бензином, и в стороне горел кусок пакли.

— Иван Павлович! — крикнул в дверь горницы. — Сжечь нас хотят. Сейчас бензин вспыхнет.

— Дети сгорят. — Иван Павлович посмотрел на Петра. — Я попробую их выпустить.

Он позвал детей. Поцеловал каждого… Петро, чтоб не видеть всего этого, приник к окну. А когда обернулся, Иван Павлович лежал на полу. Девочки тормошили его.

— Тату! Що робыты?

— Вдоль хаты, дети, вдоль хаты.

Бабушка и Павлик успели выйти, а Катя, увидев, что отца ранили, взялась перевязывать ему руку. Немцы не спешили. Решили, очевидно, не терять понапрасну своих людей и ждать развязки. Девочки, взявшись за руки, выскочили из хаты. Их — Катю и Ганю — фашисты схватили. Арестовали и мать Ивана Павловича. Только маленький Павлик исчез. Его спрятали люди.

Огненной дорожкой пылал бензин. Было жарко, воняло копотью. Уже более четырех часов длился этот неравный бой. Иван Павлович попросил, чтобы Петро помог ему добраться до окна. Привалясь к стене, он уселся там с дробовиком.

— Чтобы тебя сзади не схватили, — пояснил он.

Около полудня, когда уже не оставалось ни патронов, ни надежд, когда уже языки пламени врывались в окна, Петро Волынец в порванной одежде, в залитой кровью рубашке подполз к Ивану Павловичу.

— Пора, — сказал Иван Павлович, — живыми не сдадимся, — и с трудом поднял глаза на Петра.

Лицо Волынца было перепачкано кровью и копотью, неестественно резко обозначились скулы, жестче стала линия запекшихся губ. Он был похож на обугленный пшеничный колос. Только русые мягкие волосы выглядели пушистой, лихо сдвинутой шапкой.

— Пора, — согласился Петро.

Он опустился рядом с Томчуком, поднял до уровня груди последнюю гранату и выдернул чеку. До взрыва у них оставались еще секунды, чтобы успеть посмотреть друг другу в глаза…

…Катя Черная, услыхав в селе выстрелы, выскочила на улицу и увидела, что немцы осаждают хату Томчука. «Мамочки!.. Там раненые партизаны, беззащитные Томчуковы дети…»

О том, что в этой хате партизанский госпиталь, в селе знали она и Катя Белая. Кто же мог выдать? Первой мыслью было бежать. За нею еще не пришли, и этим надо воспользоваться, ведь придут обязательно.

Выдали госпиталь, а она медсестра этого госпиталя. Бежать немедленно! Для нее, связной, это не составляет труда, лучше ее вряд ли кто знает партизанские тропы.

Она вернулась в хату, накинула платок, и… остановилась. На полу впокат спали шестеро ее родных братишек и сестренок. Если она одна сбежит, их всех убьют. И мать. И отца. Всех…

Обвела взглядом стены родной хаты и… пошла в управу. Все село, взбудораженное стрельбой, затаилось, на улицах ни души. В управе тоже никого. В такой ранний час только она, уборщица, тут и может быть. Принесла воды, плеснула полведра на пол и замерла с тряпкой в руках.

Громыхая сапогами и тяжело дыша, в управу вошел полицай. Увидев Катю, он разинул рот. Не застав ее дома, он подумал, что сбежала. Уже приготовился, наверное, получить нагоняй от немцев за то, что проворонил партизанку. А она тут. На месте.

— Уф! — отдувался он облегченно. — Пошли!

Он вывел ее из управы, щелкнул затвором и, держа винтовку перед собой, пошел позади.

— Марш к хате Томчука! Дорогу небось хорошо знаешь.

Когда подходили к хате, стрельба утихла. Гитлеровцы залегли, пока их командиры о чем-то совещались. Партизаны, вероятно, тоже не спешили расходовать патроны. Неподалеку от хаты Томчука глубокий ров, чтобы отводить от улицы вешние воды. Во рву уже сидят человек двадцать ее односельчан. Полицай командует, чтоб и Катя садилась рядом с ними. Среди арестованных она увидела старенькую мать Ивана Павловича, его дочек — Катю и Ганю. Только теперь заметила, что за сараем стоит еще группа арестованных.

Полицай закурил.

— Они не все знают — арестовали Марию и Катю Козицких, — шепчет ей старушка, мать Томчука.

Катя сразу сообразила… Козицкие к организации не имеют никакого отношения. Значит, немцам известно совсем немного, если они арестовывают просто по подозрению. Значит, не все потеряно. Значит, есть еще надежда спасти организацию, связи, спасти этих детей.

Девочки испуганно прижимались к Кате — они-то ее хорошо знали. И сознание того, что можно еще что-то сделать, спасло и ее, Катю Черную. Иначе ее сердце не выдержало бы устроенного фашистами зрелища. Горела хата, черным скелетом под шапками огня проступали стропила крыши, корчились от огня рамы окон, а оттуда, из этого ада, одиночные выстрелы, которые не позволяли фашистам приблизиться.

И Катя знала, что там побитые осколками партизаны. Немцы бросают гранаты. Гудит огонь, трещит пылающее дерево. Все ждут, что сейчас оттуда, из огня, кто-то выбежит. И вдруг там, внутри, громыхнул взрыв. Почти тут же рухнул потолок.

Полицаи по приказу немцев вошли в догорающие развалины и стали выносить оттуда: сначала пишущую машинку — ту самую, которую она, Катя, вместе с Довганем покупала в Виннице, потом аптечку, собранную ее руками… Среди прочих вещей вынесли и кубанку комиссара с нашитой на ней красной лентой. Потом вытащили два обгоревших трупа. Трудно было узнать, кто это.

Только два? И оба одного роста. А где же Довгань? Да и среди арестованных она не видит родственников Довганя. Нет, не все потеряно! Только бы фашисты не вымучили признания у этих двух девочек, у дочек Ивана Павловича. Надо их подготовить.

— Миленькие, — шепчет она им, — не верьте немцам. Ни одному слову не верьте. Они убили вашего отца. Они хотят убить вас, вашу бабушку, всех людей, которых сейчас забрали. Что бы у вас ни спрашивали — говорите, что не знаете. Вас отец закрывал в кухне, а в ту комнату не пускал. Вы не знаете, кто приходил туда. Вас будут бить, потом будут кормить конфетами, будут обещать… Ну что бы немцы ни делали — вы ничего не знаете. Тогда и вас отпустят. Нас всех сейчас поведут в тюрьму. Там, в тюрьме, могут сидеть будто бы ласковые дяди и тети. Им тоже не верьте. Их нарочно посадили немцы, чтобы узнать от вас, кто приходил к отцу.

Гитлеровцы согнали арестованных в одну группу и повели в Калиновку. Катя шла рядом с девочками и всю дорогу готовила их к предстоящим испытаниям. Арестованных было много, больше тридцати человек, но чувствовалось, что хватали фашисты всех подряд. Из подпольщиков, кроме самой Кати Кособуцкой, были еще Степа Харитончик — верный связной из организации «шули», отец Васи Гуменчука, Каленик Васильевич… На этих можно было положиться. Главное, чтоб выдержали девочки.

На первом же допросе Катя быстро поняла, в чем дело. Герфан Кильдияров сказал, очевидно, фашистам, что руководят подпольем из Павловки Петро Довгань и Петро Малой, а связные Катя Белая и Катя Черная, что явочная квартира для отправки людей в лес у Ивана Павловича — учителя. Ни одной фамилии Герфан не знал. Руководствуясь такими сведениями, легче всего было, конечно, отыскать учителя — их в селе не так много. Потом стали перебирать круг его знакомых и вспомнили, что в школе была учительница Мария Козицкая, которой он, вдовец, судя по всему, нравился. А у Марии родная сестра Катя. Блондинка. Вот и решили, что это Катя Белая. А Катя Кособуцкая хорошо была знакома с Козицкими. Вот вроде и Катя Черная есть.

Однако никаких доказательств у гитлеровцев не было. Ничего не дала и очная ставка с Герфаном. Он видел Катю Белую, когда она приходила к Архиповичу и Сидоренко сообщить, что надо торопиться с выходом в лес. Поэтому Катю Козицкую он не признал той самой Белой, что приходила в Самотню. А Катю Черную он вообще никогда не видел, только знал о ней из разговоров партизан.

Однако, несмотря на это, арестованных пытали. Жестоко били сестер Козицких, Марусю Тютюнник. Арестованные все прибывали. В тюрьме становилось тесно. Большими группами людей вывозили на расстрел.

Черную вызвали на допрос лишь на седьмой день после ареста. Следователь задавал ей общие вопросы про Волынца и Томчука: год рождения, был ли коммунистом, чем занимался и т. п. Все ответы тщательно сверял с имевшимися у него записями. Наконец часа через два такого бесплодного допроса он сказал переводчику:

— Выходит, что она ничего не знает!

Переводчик ответил:

— Это она говорит, что ничего не знает, но на самом деле…

Катя не дала ему окончить фразу:

— Если ты знаешь, что мне известно, то для чего спрашиваешь?

Следователь удивился:

— Как? Вы знаете наш язык?

И, показав переводчику пальцем на дверь, спросил, где она изучала немецкий.

— В школе. Потом сотрудничала в управе. Совершенствовала свои знания, работала со словарями. Приходилось часто помогать местному населению находить общий язык с немцами.

— О! Так вы иногда нам помогали?

— Да, когда в этом была необходимость.

— Не вспомните ли конкретный случай такой помощи и кто может это подтвердить?

Катя вспомнила две-три фамилии немцев из жандармерии, которые приезжали в Павловку пьянствовать. Следователь вызвал одного из названных ею немцев. Получив необходимое подтверждение, спросил:

— А что имел в виду переводчик, когда утверждал, что вы знаете нечто большее, чем говорите?

— У нас в селе свои отношения между людьми, господин следователь.

Катя замолчала, боялась поверить, что есть возможность вырваться отсюда. Но следователь вызвал кого-то из немцев и сказал:

— Пусть идет домой.

Вместе с Черной отпустили сестер Козицких, установив за ними надзор.

Великие муки выпали на долю малолетних дочерей Ивана Павловича Томчука. Их пытали, морили голодом, мучили жаждой, потом увещевали, соблазняли сладостями и игрушками, подсылали провокаторов. Но девочки все выдержали и не выдали ни одного человека, а знали они по именам и в лицо многих партизан и подпольщиков. Не добившись от них ничего, девочек выпустили как приманку. Но дети и тут оказались умнее, чем о них думали. Они не пошли ни в одну из «партизанских» хат. Добрые люди в селе, зная, что хата Томчуков сгорела, кормили детей по очереди, препровождая их из одной семьи в другую…

Большинство арестованных погибли. И среди них Степа Харитончик, знавший все связи «шули», но не сказавший ни слова, отец Васи Гуменчука (Звонка), погибла Ксения Лукашевич. Ее ребенка, родившегося в концлагере, на глазах матери сожгли в печи, погибли в застенках гестапо Каленик Васильевич Волынец и Лесик, Александра Мефодьевна Гуменчук — мать Гриши и Кати Белой, а также их брат Павлик.

Только на следующий день Довгань и Катя Белая добрались до села Козинцы Турбовского района, где Гриша создал подпольную группу и был ее руководителем. В нее входили Андрей Рыбак, Стефания Сидорчук, се сын Георгий и группа военнопленных. Увидав сестру, которая почернела от усталости, и еле стоявшего на ногах Довганя, Григорий пришел в отчаяние. Он только собрался покинуть Козинцы. Свои люди из управы передали, что его персоной заинтересовались в жандармерии. А тут такие гости!

Пришлось в тот же вечер всем троим покинуть Козинцы и остановиться в соседнем селе. Переночевав там, направились в отряд. Но найти его оказалось не таким простым делом. Целый день бродили они в Павловском лесу, и все напрасно. Довелось ночью идти в Павловку и вызывать разведчиков из «шули», которые могли бы пояснить, что случилось с отрядом.

Оля Коцюбинская рассказала, что накануне приходил Игорь и передал: отряд пойдет за Буг, в Черный лес. Где именно отаборятся партизаны — будет знать Молостов из Русского поселка. Это осложняло задачу. Чтобы пробиться через Буг к Молостову, надо было иметь оружие.

Выручил их один из подпольщиков «шули» — Вася Крижавчанин. Согласно решению комсомольского собрания он создал свою пятерку в селе Медведке. В нее входили Константин Зареченый, Александр Дорощук, братья Остапчуки, Николай и Ганя Гончарук. Это была небольшая крепкая группа, которая уже имела свое оружие. Вася отдал Грише СВТ — десятизарядную винтовку — и две горсти патронов к ней. С помощью этой винтовки Довгань с Гришей сняли часового на мосту через Буг и проникли в Черный лес. Там уже без приключений добрались в Русский поселок.

Официально эти несколько десятков изб посреди леса назывались Перелеском. В нем жили старообрядцы из России, которые поселились тут с незапамятных времен. Местные жители называли этот поселок Русским хутором. Тамошние мужики носили бороды, говорили «окая», даже избы ставили по-своему. На одном из таких подворий в трудный для партизан момент их и обогрели и накормили. С тех пор хата Михаила Васильевича Молостова стала для народных мстителей и надежной явкой, а его семья — партизанской. Он сам, и жена, и дочь, и сын были связными, снабженцами, проводниками. Со временем они совсем перебрались в отряд.

Разыскав с помощью дяди Миши партизан, друзья узнали, что Павловский лес прочесывали каратели. Бойцам отряда еле удалось оторваться от преследователей. Их перевез на лодке через Буг Петр Лукашевич. Лед только что сошел, и Лукашевич на неустойчивой лодчонке больше десяти раз пересек Буг в оба конца.

Вскоре после возвращения Довганя и прихода Гриши бойцы отряда подвели итог своей партизанской деятельности. Результаты оказались неутешительными. Погибли Петро Волынец, Иван Томчук, Каленик Васильевич, Михаил Каверин, арестованы несколько надежных разведчиков из «шули». Большие потери понесло подполье.

— Фашисты разгромили пять подпольных групп, с которыми я лично имел связь, — с горечью говорил Мессарош. — А партизаны без подполья, что дерево без корня…

— Что же нам делать? — спросил Довгань. — Покинуть леса? Это будет шаг назад. Я на это не согласен.

— Тогда возвращусь я, — предложил Мессарош. — Ты командуй тут, как и без меня до сих пор командовал, а я буду создавать широкое подполье.

— Вам в Калиновке, даже в Калиновском районе нельзя показываться. Сразу схватят, — зашумели партизаны.

— Но мы должны возродить подполье, наладить надежную связь между отрядом и окрестными селами, вести пропаганду среди населения…

Григорий предложил Мессарошу пойти в Козинецкую подпольную организацию, которую он, Гуменчук, сам создал и которая имела неплохую базу. Вячеслав Николаевич согласился. Гриша написал письмо козинецким подпольщикам и отдал его Мессарошу. Николай Сидоренко подделал на его имя аусвайс. Все партизаны толпой провожали Вячеслава Николаевича до самой опушки. Тепло попрощавшись, возвратились в лагерь.

В начале апреля в отряд пришли подпольщики из Брусленова — Георгий Павлович, Демид Головащенко и Алексей Ващук, которые сообщили, что в селе Майдан-Бобрик, которое стоит в лесу, находится отделение лагеря для военнопленных, так называемая рабочая команда. Пленных содержат в двух больших бараках за колючей проволокой. Фашистский офицер живет в центре села, еще два гитлеровца квартируют в одной хате на окраине. Все остальные охранники — в специальном помещении при лагере.

Начальника охраны даже сами немцы, даже более высокие чином, когда случается им приехать, называют бароном Вилли и очень заискивают перед ним. Говорят, что этот барон из какого-то баснословно богатого и древнего тевтонского рода. Хотя жители села знают его как бабника и пьяницу.

Партизаны решили уничтожить охрану, забрать оружие и освободить военнопленных. План был простой: Петро Довгань и Оля Слободянюк заходят вечером в хату, где живет фашистский офицер, и представляются как муж и жена, которые ищут богатое село, где можно наняться и хорошо заработать. Если барон Вилли дома, то никаких объяснений не нужно. Выстрелом в упор Петро его убивает — это и служит сигналом для нападения на других. Если же офицера нет дома, они просятся переночевать и ждут его. Если им отказывают, задерживаются как можно дольше и, выйдя из дому, остаются где-нибудь поблизости в засаде, ожидая его возвращения. Но первым надо убить офицера. В этом половина успеха операции.

В ночь на 7 апреля в направлении Майдан-Бобрика вышли во главе с Довганем Оля Слободянюк, Григорий Гуменчук, Николай Сидоренко, Игорь и Андрей Коцюбинские, Петр Лукашевич, Иван Глуханюк, Сережа Волынец, Петр Возный, Леня Толстихин, Владик Муржинский и другие. В течение дня отдыхали в лесу неподалеку от Майдан-Бобрика, а с наступлением первых сумерек вошли в село.

На околице, чтобы следить за дорогой, ведущей в село, оставили Сергея Волынца. Он должен был дать сигнал, если вдруг к немцам будет идти подкрепление.

Партизаны незаметно пробрались в село, заняли свои позиции. Чтобы в случае опасности подстраховать Олю с Петром, Гриша и Игорь залегли возле перекрестка улиц. У Гриши — десятизарядная винтовка СВТ, у Игоря — кавалерийский карабин. Им хорошо было видно двор, в который направились командир и Оля.

Вдруг во дворе, за которым следили партизаны, появились какие-то люди. Это из хаты вышли офицер и солдат с овчаркой на поводке. Они о чем-то поговорили, и офицер возвратился в помещение, а солдат с собакой вышел за ворота и направился куда-то по улице.

Петру и Оле поворачивать было поздно. Проводив глазами удаляющегося солдата, они поднялись на порог и вошли в сени. По обе стороны сеней — двери. Довгань наугад открыл те, которые вели в комнату направо. На низенькой табуретке сидела хозяйка и ощипывала курицу.

— Добрый вечер, тетя, — сказала Оля. — Нельзя ли у вас переночевать?

— Ой, что вы, детки! Идите отсюда, пока целы. Немцы у нас стоят. Немцы, — шепотом и расширив от страха глаза, сообщила хозяйка, — в горнице двое сидят, а третий — Ганс — за водкой пошел к себе домой.

— Неуже… — не успел раскрыть рот Петро, как за его спиной раскрылась дверь и на пороге вырос офицер.

— Кто такие? — спросил он по-немецки.

— Та ось шляфен[13] попросились на айн нахт[14], — путая русские, украинские и немецкие слова, пояснила хозяйка.

— Ком, — сказал фашист и кивнул головой, указывая на дверь.

Петру и Оле ничего не оставалось делать, как зайти в горницу. Там было накурено, стоял плотный запах добротного самогона. За столом сидел ефрейтор. Китель расстегнут, лысина мокрая, в руках гитара.

— Документ? — вяло спросил офицер.

Петро достал документ.

Офицер с презрением смотрел на «гостей». Вот, мол, куда-то идут, о чем-то заботятся, а все чувства этих варваров, их стремления мелки и нищенски. Дикари да и только! Ну что стоит их жизнь?

Ленивым жестом взял он засаленные справки. Они были в полном порядке. Ему лень было думать, разбираться в одиссее этих русских бродяг. Но и отпускать их так с миром он не решался.

— Садитесь, — вдруг приказал он.

Петро сел на краешек лавки, чувствуя в кармане пальто холодную тяжесть немецкого парабеллума.

Офицер что-то доедал, обсасывая какую-то кость, и не обращал на них внимания. А время шло. Петро не знал, как быть. Кто-то мог случайно наскочить на партизан, сидящих в засаде, — и все пропало. Надо было действовать. Он уже собрался было незаметно сунуть руку в карман, чтобы вытащить пистолет, но, случайно взглянув в окно, замер: возле хаты, опираясь на воротца, стояли три полицая, вооруженные винтовками. Их головы и плечи выхватывал из тьмы свет, что падал из окон хаты.

Стрелять? Но ведь врагов теперь пятеро! Двух фашистов еще можно успеть уничтожить, а полицаи? Но и дожидаться, пока вернется третий гитлеровец, который к тому же с собакой, тоже нельзя.

Когда разрабатывали план операции, Гриша говорил, что от квартиры офицера и до хаты, где живут два других гитлеровца, метров пятьсот-семьсот. Значит, третий может возвратиться минут через пятнадцать. Время еще есть…

И вдруг где-то в селе послышались выстрелы. Барон Вилли и ефрейтор вскочили как ужаленные.

— Вставай! — крикнул офицер Петру, вынимая пистолет. — Марш! — показал на двери.

Все вышли на улицу. Полицаи получили приказ бежать туда, где стреляли. Оба гитлеровца, подталкивая впереди себя Петра и Ольгу, направились к перекрестку.

— Стреляй, ну стреляй! — шепчет Оля.

— Как? Немцы-то за спиной.

Снова послышалась стрельба. Фашисты прибавили шагу, и офицер оказался впереди Петра, а ефрейтор рядом. Довгань выхватил пистолет и трижды успел выстрелить в офицера и лишь потом в растерявшегося ефрейтора. Офицера убил сразу. Раненый ефрейтор скатился в канаву и начал отстреливаться. Там его достал Гриша из своей СВТ.

В селе поднялась пальба. Не мешкая, Петро, Оля и Гриша с Игорем, которые вышли из своей засады, забрали оружие убитых и быстро направились к околице, где был назначен сбор. Они пробегали мимо дома, где жили младшие командиры охраны. Именно сюда направился за самогоном третий гитлеровец. Петро вздрогнул, едва не споткнувшись об него. Собаковод лежал мертвый у самой калитки.

Потом уже хлопцы узнали, как все началось. Когда посланный офицером гитлеровец подходил к дому, его собака учуяла чужих людей и бросилась на них. Это лежали в засаде Владик Муржинский и Леня Толстихин. Владик выстрелил в собаку, а потом они с Леней прикончили и ее хозяина. Именно их выстрелы и послужили сигналом к началу операции. Партизаны, окружившие казарму, ожидали сигнала. Вот и решили, что это их командир расправился с бароном Вилли.

Хлопцы из основной группы ворвались в казарму, уничтожили охрану, захватили пирамиду с оружием и всю, какая там была, одежду. Открыв ворота лагеря, объявили пленным, что они свободны.

…Сергей Волынец слышал выстрелы, которые гремели в глубине села, потом стали доноситься со стороны лагеря и казармы. Сергей напрягся, пытаясь представить себе картину боя, и услыхал, что прямо на него, отстреливаясь, бегут какие-то люди. Вот топот ближе. Он уже слышит тяжелое дыхание и в свете луны видит двух тяжело бегущих людей. Они в нижних рубашках.

Сергею Волынцу очень недоставало партизанского опыта. Выйдя из тени дерева прямо на залитую лунным светом дорогу, он поднял винтовку и крикнул:

— Стой! Кто идет?

Вместо ответа раздался выстрел. Единственный выстрел.

Земля цвела. Нежным зеленым бархатом покрывались пригорки, первые полевые цветы тянулись к солнцу. А оно, соскучившись за зиму по родной, изрытой снарядами, политой кровью земле, дарило ей свои ласки, рассыпало яркие, почти осязаемые лучи. Просыхала солома на крышах деревенских хат, и крыши становились светлее.

Но по селу ходила смерть. От сознания того, что каждую секунду она может войти под любую из этих соломенных крыш, тоскливо сжималось сердце. Прошла всего неделя после гибели Петра Волынца, как гитлеровцы, остервенелые, снова бросились рыскать по улицам.

После партизанского налета на Майдан-Бобрик фашисты организовали погоню. Старательно прочесывая ближайшие леса, они нашли свежую могилу. Ее раскопали, вытащили труп партизана. Стали обыскивать. В кармане нашли бумажку, которую не заметили его друзья, когда ночью впопыхах хоронили. Это оказался аусвайс, выданный на имя жителя Павловки Сергея Калениковича Волынца.

Лидия Леонтьевна ничего об этом не знала. После ареста мужа и гибели старшего сына она места себе не находила. И только мысль об ушедшем в партизаны Сергее, забота об оставшихся сыновьях заставляли ее держаться, что-то делать, заполнять сутки какими-то заботами.

Однажды апрельским утром она сидела у окна — ближе к свету — и вязала Сергею носки. Для нее он еще был живым. Думала о живом сыне, и отступала на минутку, притуплялась боль недавних утрат… Время от времени отрывалась от работы и смотрела в окно.

И вдруг увидала возле ворот жандармов.

«Иван», — первое, что подумалось ей. Ивану уже почти четырнадцать, и его могут арестовать, забрать, увести с собой как заложника. Надо его спасать. Лесик еще совсем мал, его не тронут.

Она схватила за руку Ивана, чтобы спрятать его в хате своей матери, и уже из сеней крикнула Лесику:

— Скажи им, что мы ушли в соседнее село хлеб менять.

Ввалившись в хату Волынцов, гитлеровцы увидели мальчика, который сидел на лавке, прислонясь спиной к печке. Его ноги не доставали пола.

Фашисты обыскали хату, чердак, обшарили все. Тогда полицай, который их сопровождал, спросил у Лесика:

— Где ваши?

— Петра немцы убили, — ответил мальчик, — батьку тоже немцы забрали, а мама с Иваном пошли в Янов хлеба менять.

— Ком! — гаркнул гитлеровец, схватил Лесика за руку, больно дернул и потащил с собой. Его посадили на телегу и увезли.

Пришли гитлеровцы в этот день и в хату Гуменчуков. Гришу и Катю они, конечно, не застали. Для них уже не было секретом, что брат и сестра — в партизанах. Матери дома не было. Тогда они забрали десятилетнего Павлика.

Вернувшись домой и не застав младшего сына, мать бросилась в Калиновку, в жандармерию. Там арестовали и ее, втолкнув в одну камеру с сыном…

Побывали в этот день гитлеровцы и во дворе Довганя. Тут они избили до полусмерти деда Трофима, допрашивая его, где сын, с кем он водил дружбу, перед тем как уйти из села. Старик кашлял кровью, но ни слова не сказал.

Вечером, полулежа на подушках, он успокаивал жену:

— Ну, что ты, бабо, хоронить меня собралась! Я больше всего за тебя боялся. Не стерпишь, думаю, да и назовешь кого-нибудь. Еще большей беды наделаешь.

Он кашлял, умолкал. А жена, сдерживая плач, все всхлипывала, все зажимала себе рот углами хустки.

— Не плачь. Если бы не ты да не внуки, я бы им показал, что может козак! Когда ударили, такая злость взяла меня, что голыми руками душил бы их. Но посмотрел я на вас, беззащитных, и сдержался. Побороть в себе ярость — это, знаешь, тоже сила нужна. За нас уже сыны им отомстят.

Утром дед Трофим, разгладив обмякшие на пожелтевшем лице усы, попросил:

— Мне лучше, бабо. Помоги — хочу на улицу выйти. Сегодня солнце хорошее.

Он встал с постели и с помощью жены вышел на порог. Прислонился к стенке хаты и сказал:

— Иди. Я постою.

Югина Трофимовна пошла в хату. Но едва закрыла за собой дверь, как на улице что-то упало. С черным предчувствием в сердце выбежала она на порог и увидала, что ее Трофим обнимает землю. Он лежал у порога на сырой, только что оттаявшей земле, и его узловатые пальцы почти не отличались от нее по цвету.

Кинулась поднимать мужа, но он уже был мертв.

Несколько дней еще в селе стоял стон. Каждый день кого-нибудь арестовывали. Руководство охраной гитлеровской ставки метало громы и молнии. В своих донесениях, которые передавались по прямому проводу непосредственно в Берлин Ратенхуберу, местные чины указывали на наличие «многочисленных групп партизан», называли предположительную численность отряда — несколько сот штыков. По близлежащим селам днем разъезжали танковые патрули, время от времени прочесывались отдельные рощи и небольшие участки леса. Но идти в глубь леса фашисты не решались. Они лихорадочно искали какую-нибудь ниточку, ведущую в партизанский лагерь. Ради этого готовы были убить хоть всех жителей села.

В марте 1943 года партизанское соединение под командованием М. И. Наумова с боями пробивалось на север через Винничину. Хорошо вооруженные, имеющие надежную связь с Большой землей, наумовцы были грозной силой. Верхом на лошадях они делали за ночь значительные переходы, выбивали из сел и даже небольших городишек фашистские гарнизоны.

Но, странное дело, чем ближе к Виннице, тем ожесточенней сопротивление врага. Уже за партизанами неотступно следит авиация, по утрам самолеты забрасывают бомбами участки леса, где, по предположениям фашистов, должно укрываться соединение.

Еще в Головановских лесах немцам удалось сомкнуть мощное кольцо вокруг партизан. Несколько дней непрерывных боев… Ранило командира соединения. И тогда на прорыв была брошена группа опытных партизан во главе с Иваном Алферовым и политруком Иваном Цыбулевым. Эта группа мощным ударом прорвала наступающие цепи врага. Но успех не был развит. Фашисты подбросили в место прорыва свежие силы и прикрыли брешь. Прорвавшаяся группа оказалась отрезанной от своих.

Постепенно соединение небольшими группами вышло из окружения. Самостоятельно продолжала движение и группа Алферова — Цыбулева.

Потом в селе нашли проводника, который отвел их в Черепашинецкий лес. От проводника же узнали, что отсюда и до Черного леса, Калиновки, почти до самой Винницы очень много немецких гарнизонов, что стоят здесь отборные эсэсовские части.

— Не пойму, — говорил Алферов, — почему немцы за здешние леса, как черт за грешную душу, держатся? В каждом селе гарнизоны, как в большом городе!

Когда конники вошли в Черепашинецкий лес, об этом стало известно начальнику охраны «Вервольфа», а также и начальнику личной охраны Гитлера в Берлине Ратенхуберу. К утру лес окружили около двух тысяч солдат.

Бой был неравный. Лес стал адом. Грохотали разрывы гранат, трещали автоматы и пулеметы, сыпались сбитые сучья деревьев, метались по лесу обезумевшие кони. Наумовцы были хорошо вооружены, но, куда бы ни устремились они, всюду гитлеровцы наступали несколькими цепями.

Только после войны стало известно, что группа Алферова оказалась на территории ставки Геринга, в зоне ее охраны.

Ни один партизан не сдался. На следующий день гитлеровцы подбирали и вывозили своих убитых и раненых солдат и офицеров. А ночью местные жители похоронили двадцать четыре партизана. Среди них была и золотоволосая девушка.

…Игорю в одном селе рассказали, что видели человека в красноармейской шинели, с автоматом и солдатским котелком у пояса. В другой раз знакомый дядька сказал, что вчера приходил к нему мужчина лет сорока в русской шинели и попросил поесть.

— С автоматом?

— С автоматом.

— И алюминиевый котелок у пояса?

— Ага.

— Вы его накормили?

— Эгеж. Десятка два яиц дал.

Игорь в Пикове был своим человеком. Еще до войны он здесь работал в школе пионервожатым. В этот раз он по каким-то делам приходил сюда с Владиком Муржинским и Андреем Рыбаком.

На обратном пути в отряд, когда уже километра на полтора углубились в лес, Игорь остановился и потянул носом.

— Стойте, хлопцы. Неподалеку отсюда кто-то костер развел.

Андрей и Владик тоже стали принюхиваться. Не сговариваясь, сошли с тропинки и двинулись на запах. За два с половиной месяца жизни в лесу у них обострились и нюх, и слух, и зрение. Игорь, например, и ночью ходил по лесу бесшумно, не спотыкаясь, не цепляясь одеждой за сучья.

Прошли метров сто, запах дыма стал ощутимее. Пошли осторожней, один за другим метрах в пяти… Игорь увидал, как вдали метнулся человек и вот уже из-за дерева прямо в глаза ему уставилось дуло автомата.

— Стой, не стреляй, — крикнул Игорь, отступив за сосну.

— Иди сюда, — послышалось в ответ. — Только оставь оружие.

— Хорошо, — сказал Игорь, — и ты положи автомат.

Игорь отдал карабин Владику и пошел вперед. Незнакомец положил у ног автомат, но из-за дерева не выходил. Было видно только одно его плечо и половина лица. Подойдя ближе, Игорь увидел в сторонке небольшой костер, на нем крышка от котелка с яичницей. И уже в двух шагах от незнакомца протянул ему открытую ладонь.

— Игорь.

— Иван.

Крепко пожали друг другу руки и… оба не могли понять, почему так получилось — обнялись.

Сотни людей потом приходили в партизанский лагерь. Почти всех тщательнейшим образом проверяли. И никто другой с первого знакомства так не расположил к себе хлопцев, как Иван Касьянович Цыбулев. Может быть, сказалось и то, что Игорь уже, по меньшей мере, дней десять назад познакомился с ним заочно по рассказам людей.

Иван Касьянович до войны был колхозным бригадиром в Хинельском районе Сумской области. Был он человеком веселым, хорошо играл на гармошке. Но в отряд он пришел, еще не оправившись от ран. Единственный из двадцати пяти уцелевший после боя в Черепашинецком лесу, он очнулся ночью. Лежал в камышах на колхозном пруду с простреленной грудью. Добрые люди подобрали его и перепрятывали в селе Заливанщине, пока он не поправился.

Цыбулев рассказал о наумовском соединении, о тяжелых боях, рассказывал о трагедии, разыгравшейся в Черепашинецком лесу. Он не приукрашивал, не скрывал того, какие невзгоды переносили наумовцы. Но, несмотря на это, его рассказ воспринимался как красивая сказка. Еще бы! Иметь двустороннюю связь с Большой землей, выполнять задания фронта, получать советское оружие — что уж, если не это, называть счастьем?!

Цыбулевский автомат — наш, советский, с круглым диском — партизаны видели впервые. Он ходил из рук в руки. Иван Касьянович утверждал, что на севере Украины действуют несколько крупных партизанских соединений, которые имеют постоянную связь с штабами партизанского движения, принимают самолеты с Большой земли, получают оружие и боеприпасы. Он мимоходом назвал имя раненого товарища-партизана, которого самолетом отвезли в… Москву. Лечиться.

Конечно, из сообщений радио хлопцы знали, что есть уже среди партизан даже Герои Советского Союза, что партизанское движение приобрело огромный размах… Но они не предполагали, что есть Украинский штаб партизанского движения, что существует четкая организация связи, снабженческой службы…

А вскоре в отряде появились еще два наумовца, два Николая — Руденко и Спиридонов, которые тоже отбились от соединения, долго блукали, и в той же Заливанщине, в хате Беспалько (отца Толи Беспалько из «гнули») их приютили и помогли пробраться в партизанский отряд. Прибился в отряд и отставший от соединения С. А. Ковпака автоматчик Саша Шевченко.

И тоска, которую носили в себе бывшие подпольщики с первых дней войны, тоска, которая тлела все эти годы в сердцах, как тупая зубная боль, теперь взяла их за горло, вспыхнула с новой силой. Это была тоска по своим.

Посоветовавшись, стали собирать группу партизан, которая пошла бы на север искать связи с большим соединением. Конечно, лучшей кандидатуры на роль командира группы, чем Цыбулев, не было. Но Иван Касьянович просил повременить, пока у него заживут раны. Ждать уже никто не мог. От имени отряда написали письмо, поставили на нем свою партизанскую печать и зашили письмо в Игореву фуражку. Игорь шел командиром группы. Вместе с ним уходили Андрей Рыбак и Андрей Коцюбинский. Первый — потому что одно время служил в Полесье и знал тамошние места, второй — потому что очень просился.

Договорились, что в случае неудачи возвращаются в отряд, а если к тому времени отряд перейдет на другую базу, у трех берез будет закопана бутылка с запиской. Если кто-то из троих откопает бутылку, должен разбить ее.

Первые две ночи они шли без приключений. Впереди шагал Андрей Рыбак, одетый в немецкую форму. Высокого роста, с великолепной армейской выправкой, Андрей-Большой был лейтенантом Красной Армии, попал в плен, бежал, скрывался в Козинцах, где познакомился с Гришей. Когда Гриша с Довганем пришли в отряд, а Мессарош уходил в Козинцы, через него передали Рыбаку разрешение на выход в лес.

Андрей Коцюбинский — Малой — шел в гражданском костюме, а Игорь — в русской гимнастерке, русской шинели, в офицерской фуражке со звездочкой. Все трое специально оделись по-разному: мало ли какие обстоятельства могут встретиться в пути!

К исходу второй ночи подошли к селу Тараски Улановского района. Часов с трех ночи зарядил мелкий колючий дождик, одежда набухла. Чувствуя приближение рассвета, хлопцы решили зайти на дневку в село. Отодвинув кривобокую калиточку, подошли к одной из хат и постучались.

— Кто там?

— Свои, дядьку, откройте.

За дверью несколько секунд молчали, потом щелкнул засов, и на пороге появился хозяин.

— Заходите.

У печи стояла женщина в накинутом на плечи полушубке.

— Мы партизаны, дядько. Нас в селе никто не видел. Если разрешите, обсушимся у вас и пойдем дальше.

Хозяйка достала молока, краюшку черствого хлеба и несколько вареных картошек. Хлопцы поели и влезли на чердак. Зарылись в сено и тут же уснули как убитые.

Но недолго им довелось поспать. Хозяин разбудил Игоря.

— Что делать, хлопцы? Приходил сейчас староста, он видел вас ночью… Велел мне ехать в Уланов за немцами. Я отказался. Говорю — боюсь, мол. Он сам поедет. Ваше счастье, что у нас в селе нет телефона.

Хозяин еще что-то говорил. Но хлопцы кубарем скатились с чердака один за другим, сказали дядьке:

— Бывай… И за то спасибо.

И огородами вышли в поле.

Настало утро. Ярко светило майское солнце. Парила, подсыхая после ночного дождика, земля. Вокруг бескрайнее поле. Нигде ни деревца, ни кустика. Видно все как на ладони. Отдохнув немного, партизаны двинулись на север. Вскоре увидали длинную скирду прошлогодней соломы. Подошли. Там были люди. Прячась от ветра, на солнечной стороне под скирдой сидели три женщины, подросток и дед. Резали картошку для посадки.

Подошли ближе. Познакомились, поговорили… Крестьяне разложили небольшой костер. Бросили туда десяток картошек. Но испечь их не успели. Андрей первым увидел, как на полевой дороге остановилась машина и из нее стали выпрыгивать солдаты. По сырому полю машина не смогла бы идти. Развернувшись цепью, гитлеровцы двинулись к скирде.

Партизаны обогнули скирду и под ее прикрытием пошли прочь. Прямо по полю. Пошли быстро, след в след.

— Хоть бы ярок какой, — сказал Андрей Рыбак.

— Так они за нами будут идти, пока не выгонят или к селу, или к дороге. А там прижмут…

Хлопцы, не останавливаясь, искали удобную для боя позицию. Игорь увидал чуть в стороне какие-то кустики. Повернул туда. Там оказалось небольшое озерцо, вернее — лужа метров на шесть в поперечнике. Этот клочок земли с впадинкой не запахивали, сюда свозили бурьяны с поля, а кустики, на которые обратил внимание Игорь, оказались большими кучами пырея, вырванного при расчистке поля и свезенного сюда.

Солдаты уже миновали скирду и шли во весь рост. У партизан оставались минуты, чтобы приготовиться к бою.

Гитлеровцев было человек двадцать пять, скрытно подойти к партизанам они никак не могли, так что партизаны находились в выгодной позиции. Вооружены они были хорошо. У Игоря автомат, пистолет и две гранаты. У Андрея Рыбакова СВТ с подпиленным шепталом. Эта винтовка могла действовать как пулемет, выстреливая одной очередью все свои 10 патронов. У Андрея Коцюбинского был голландский карабин с разрывными пулями.

Когда фашисты приблизились метров на триста, Игорь сказал:

— Сербиянка (так иногда звали Андрея Коцюбинского за неунывающий характер), попробуй свой карабин. Только не спеши.

Андрей прицелился и выстрелил. Шагавший впереди дернулся плечом вперед и упал. Остальные сразу залегли. Партизаны знали, что голландская разрывная пуля, попав в цель, создаст необходимое впечатление, отрезвляюще подействует на других. Фашисты лежали с полчаса, очевидно, советовались.

— Приготовь сэвэтэ, — сказал Игорь Рыбаку. — Если они вздумают идти в атаку, не жди. Только поднимутся — давай всю обойму. Пусть думают, что у нас пулемет.

Один из гитлеровцев что-то закричал, поднялся во весь рост, за ним стали подниматься и остальные. Рыбак не стал ждать, пока они бросятся в атаку, и выпустил всю обойму, стараясь целиться именно в «инициаторов». Вся цепь снова залегла.

Лежали долго. Игорь сказал Рыбаку, чтобы тот отполз к противоположному краю выемки и посматривал там. Преследователи опять совещались, ползали на животах, но в атаку не поднимались. Солнце не грело больше, а только освещало поле. И тут Игорь заметил, что один из гитлеровцев поднялся далеко позади цепи и побежал к скирде.

— С донесением пошел, — определил Игорь. — Дай-ка, Сербиянка, твой карабин.

Игорь тщательно прицелился, выстрелил, и посыльный упал.

— Ожидают ночи, — сказал Игорь, — умирать никому не хочется. А мы тоже подождем. Пусть потом нас ищут.

Как только солнце зашло, партизаны, прикрывая друг друга, стали отползать от ямы. Потом встали и пошли, круто повернув в сторону.

В селе Рогинцы постучались в какую-то хату, выходившую торцовым окошком прямо на улицу. Хата новая. В сенях потолка еще нет. Видны чердак и крыша. Хозяйка дала им поесть, по лесенке взобрались на чердак. Хозяин втащил туда охапку соломы и бросил ее под самый край, к той стенке, что выходила на сельскую улицу. Хлопцы легли все впокат.

Утром их разбудили выстрелы. Под крышу пробивалась яркая полоска солнечного света, а в дымоход, высекая из него пыль и кусочки глины, впивались пули. Стоял треск, слышались голоса. Командуют по-немецки. Через секунду Андрей перекатился через Игоря, через Малого Андрея и шмыгнул за дымоход. Братья — за ним.

Рыбак сидел, прижимаясь спиной к дымоходу, и… снимал ботинок. Носок ботинка разворочен…

Бах! Бах! Летит глина. Стреляют по тому месту, где они лежали. С улицы стреляют…

— Что с тобой?

— В ногу ранили.

Андрей снял ботинок, стянул портянку — Игорю стало не по себе. Ступня Андрея вся в крови. Прямо портянкой он обтер ее и скривился. Второй, третий и четвертый пальцы перебиты, болтаются на коже. Андрей вынул перочинный нож, открыл его. Бах! Бах! Это уже вылез кто-то на крышу рядом стоящей хаты и бьет через соломенный скат. Андрей торопливо перочинным ножом отрезал себе один палец, второй, на третьем нож уперся в кость. Андрей закрыл глаза и рванул… Игорь раздавил в руках ампулу с йодом и вылил все на ногу другу.

Пока Андрей заматывал той же портянкой ногу, пока, кривясь, натягивал разбитый ботинок, братья подползли к лестнице.

Андрей Малой поставил сапог на лестницу, как будто намеревался слезть. Сразу же две пули одна за другой ударили рядом. Игорь пополз в дальний конец чердака, жестом позвав к себе товарищей. Андрей уже надел ботинок и тоже приполз. Оторвали доску обшивки. Внизу была узкая щель, из которой пахнуло запахом навоза.

Это был сарайчик, пристроенный к задней стене хаты со стороны огорода. Его покатая крыша без чердака поднималась чуть выше стены хаты. Хлопцы оторвали еще одну доску и через этот сарайчик стали выбираться.

Игорь вылез первым и залег под стеной с автоматом. Перед ним тянулась дорожка со двора на огород, но что делается во дворе, он не знал. Боялся выглядывать, чтобы не обнаруживать себя, пока не вылезут товарищи. Больше всего боялся, что гитлеровцы обойдут его с тыла.

— Бегите! — махнул он рукой хлопцам, когда они оказались рядом. Оба Андрея, пригнувшись, бросились по огороду к меже и дальше вдоль нее. Рыбак прихрамывал, но бежал быстро, от своего тезки не отставал.

И лишь когда они побежали, Игорь выглянул из-за угла сарайчика. На крыше соседней хаты сидели двое и палили по чердаку, который покинули партизаны. Со стороны улицы стояли несколько полицаев и десятка полтора гитлеровцев. Самые смелые из них вошли во двор меж двумя хатами. Они были рядом — в десяти шагах от Игоря.

И сразу выстрелы стихли, поднялся галдеж. Все закричали и стали показывать в сторону огорода. Стоявшие во дворе гитлеровцы повернулись и, не замечая Игоря, смотрели на огород. Очевидно, только теперь они заметили убегающих. Игорь сделал шаг вперед, чтобы удобнее стрелять, и почти в упор дал из автомата длинную очередь. Немцы попадали. Стоявших за забором на улице как ветром сдуло. Вскинул было винтовку один из сидящих на соседской крыше — Игорь опередил его короткой очередью. Тот с крыши упал, а второй успел перебраться через конек на ту сторону.

Только тут Игорь услыхал выстрел со стороны огорода. Значит, отбежав, хлопцы залегли и готовы прикрыть огнем его отступление. Не теряя ни мгновения, бросился к меже, пересек ее, сделал еще пять-шесть шагов и упал. Быстро вскочив, пробежал еще немного и снова упал. Ноги его не слушались.

Гитлеровцы поумнели. Шли за ним по одному, перебежками. Игорь приготовился и, только поднялась очередная фигура, дал короткую очередь. Услыхал крик. Поднялся — и бежать. Петлял, падал. Перепрыгнул канаву, обсаженную вербами.

Еще с огородов он заметил какие-то кустики и бросился туда. Когда наконец кусты надежно скрыли его, отполз метров десять в сторону, потом снова поменял направление и увидал, что кустики тут кончаются, а дальше идет вспаханное поле. Пополз в другую сторону — и все понял. Перед ним торчал угол разрушенной хаты, or него тянулись остатки фундамента. То, что он принял за рощицу, было всего-навсего старой усадьбой, одиноким хутором.

Игорь в два прыжка пересек дворик и упал. Он не ошибся. Вместо погреба осталось углубление, заполненное водой.

Но почему не стреляют? Его это тревожило. И тут почувствовал, что на него кто-то смотрит. Оглянулся — прямо над ним, прицелившись в него из винтовки, стоял молодой фашист, мальчишка лет восемнадцати.

У Игоря автомат был в левой. Он взял под себя правую руку, как будто собрался опереться на нее и встать, вытащил из-за пояса пистолет и через плечо, не глядя, выстрелил. Тут же раздался винтовочный выстрел, и Игоря что-то больно ударило по спине. Это на него упал гитлеровец. Игорь откатился в сторону и, стараясь не глядеть на убитого, осторожно сполз в яму погреба.

Воды было по пояс.

Игорь напряг слух. Он знал, что зеленый островок, в котором сидит, невелик. Пригнулся, чтобы его не заметили. Холодная вода поползла по груди к горлу. В кожаном патронташе на поясе у него про запас было насыпано десятка три патронов. Восемь патронов в обойме и девятый — в патроннике. Все вроде бы сделал. Холодно. Солнце высоко — еще до вечера далеко. А шинель осталась на чердаке.

Игорь утешал себя, а сам с тоской смотрел на солнце. Холод как ножом резал тело. Он переминался с ноги на ногу, грязь засасывала сапоги. Опирался локтями на сухой бережок, подгибал коленки и несколько секунд висел в воде. Холодно. «И фашисты почему-то молчат. Окружили — это наверняка, а вот в кусты идти боятся. Выжидают. Да, собственно, куда им, сволочам, спешить, — со злостью размышлял он, — по очереди, пока светло, сходят пообедают — пунктуальные. Потом… А что они будут делать потом?» Игорь задумался и решил, что немцы, очевидно, не знают, в каком примерно углу усадьбы он находится. «Ага, — подумал он, — черта с два я себя выдам». А было так холодно, что, кажется, сама мысль могла закоченеть. Сверху светило майское солнце.

И тут он услыхал подозрительный шелест. Осторожно выглянул. Пригибая головы и оглядываясь на все стороны, вдоль остатков фундамента крадучись шли двое. Игорь выстрелил в первого.

И зашумели, затрещали кусты. «Полицаев послали, — подумал он, — сами побоялись. А второй хорош. Надо было в него стрелять. Бросил своего. Убежал».

Через несколько минут раздался стон. Игорь выглянул. Подстреленный им полицай лежал на боку и хватал одной рукой ветви кустов. Потом повернулся вниз лицом и утих.

Чтобы стука его зубов не услыхали в засаде, Игорь сунул в рот пальцы. Зубы били по пальцам. Он чувствовал во рту соленый вкус крови из собственных пальцев. Лег на спину и стал двигать ногами, а холодная дрожь подбрасывала его, трясла.

И когда дрожь стала не столь жестокой, сунул за пояс пистолет, повесил на шею автомат и пополз, низко пригибая голову. Больно жалила лицо молодая крапива. Было такое ощущение, будто лицо в крови.

Когда дополз до конца усадьбы, показалось, что в канаве, через которую он прыгал, сидят двое. Один похож на Андрея Рыбака. Силуэт пилотки, большой нос…

— Андрей… — позвал негромко.

В ответ громыхнули несколько выстрелов. Игорь метнулся в кусты и снова ползком — в другую сторону. Забрался в самый угол усадьбы. На две стороны видать поле. Посидел немного. Надо уходить, но боязно покидать эти кустики, эту заросшую бурьяном мертвую усадьбу. А тут, как назло, взошла луна.

Игорь решил ползти прямо в сторону луны. Стоит ему удалиться отсюда метров на пятьдесят — и уже на прицел его не возьмешь. Луна будет засвечивать.

Распластавшись на земле, Игорь медленно полз. Он затаил дыхание, но не делал ни одного резкого движения, только сердце стучало сильно. Первые десять метров он полз минут пятнадцать. Может быть, через час он был метрах в пятидесяти, а потом быстрее, быстрее. Земля была не вспахана, колола руки стерня, а он все прибавлял скорости. Вот уже чувствует землю голыми коленями — брюки протерлись, вот уже и локти горят…

Он полз долго. Уже с него градом катился пот. Вот и дорога из Острожка на Рогинцы. Ее пересекает дорога на Антонополь. Игорь узнал это место по могильным крестам. В этом месте, упираясь в перекресток, находилось кладбище. Огромное дерево вознеслось над чьей-то могилой. Игорь отполз в его тень, тогда лишь поднялся, перешел дорогу и тяжело уселся на надгробную плиту.

Можно было перевести дух.

Пришлось сделать большой крюк и переходить речку вброд — по грудь в воде. Вот и Пиковская дача. Небольшой лесок. Но оставаться в нем нельзя. Надо идти и идти, как можно дальше от Рогинец, от кладбища, от Пиковской плотины, где он оставил следы.

Село Жигаловка. Небольшое, затерянное в степи. Игорь чувствует, что дальше идти нет сил, что скоро рассвет и он не сможет укрыться на день в Янове. А до Янова всего несколько километров, там добрый десяток хат — свои.

Отчаявшись, свернул в Жигаловку и зашагал прямо по дороге, по единственной улице меж рядами хат. Держался ближе к плетням. Предрассветный туман липнул к телу, не давал подсохнуть мокрой одежде. А той одежды осталось всего дырявая гимнастерка и штаны с окнами от сапог до карманов. Из дыр торчали голые, изодранные в кровь колени.

На постой проситься он уже ни к кому не хотел. Да и как прийти к людям в таком виде? Хотел найти какой-либо сарайчик с сеном, заброшенную хату с чердаком, чтобы потихоньку забраться самому и пересидеть день. Лишь на самой окраине он увидал сарай с чердаком, стоявший поодаль от хаты. Но не успел приблизиться, как выскочила собака и подняла лай. Пришлось выйти из села.

А небо уже серое. Уже нет ни одной звезды, и луна, как не успевший раствориться кусочек сахара, еще белеет, но уже не светит. Из редеющего тумана показалось чучело, стоявшие посреди огорода. Игорь, не раздумывая, подошел к чучелу. Сбросил горшок, который изображал голову, потом снял с крестовины одежду. Это были остатки фуфайки без рукавов и с одной полой. Но была спина, была одна пола.

Раздев чучело, пошел в сторону Пикова. Через четверть часа было уже светло. Увидев большую скирду, подошел к ней, забрался наверх, сделал в соломе углубление и завалился в него как мертвый, двумя руками прижимая к груди автомат.

На следующую ночь он был уже в родном Черном лесу. Но чем ближе подходил к условленному месту, где должна быть оставлена бутылка с запиской, тем больше волновался. Что он скажет партизанам? Где, в каком состоянии бросил он друзей? Андрей Рыбак раненный… «Кто мне поверит, что так все получилось?» — думает Игорь. И ему самому все случившееся кажется невероятным. Бросил товарищей, прибежал в отряд живой-здоровый, хоть бы раненным был…

Ему очень хотелось, чтобы бутылка оказалась разбитой. Это означало бы, что брат или Андрей Рыбак уже воспользовались ею… Дрожащими руками раскапывал он землю в условленном месте. Даже палкой не воспользовался: «Порежу руку — только обрадуюсь». Но руку он не поранил. Бутылка была цела. Значит, его товарищей здесь еще не было. Игорь разбил бутылку и прочитал записку: «Два километра северо-восточнее старого лагеря».

Собрал стекляшки, побросал их в яму, меж двумя стекляшками оставил записку и присыпал все это землей.

В отряде его не узнали. Он был похож на выходца с того света. Такая разительная перемена за столь короткий срок подействовала на друзей сильнее всяких рассказов.

Уже на третий день все с надеждой подходили к каждому, возвращавшемуся в лагерь, расспрашивали, не видал ли он Андреев — Рыбака и Коцюбинского? Игорь переживал. Каждый такой вопросительный взгляд он воспринимал как укор в свой адрес.

Пришли они лишь на пятый день. Вернее, Андрей Коцюбинский притащил Рыбака. Их возвращение было сопряжено с не меньшими опасностями, чем возвращение Игоря. Все рассказанное ими до бегства из хаты в Рогинцах слово в слово совпадало с рассказом Игоря. А дальше случилось вот что.

После того как хлопцы залегли и прикрывали убегающего Игоря, он упал, оба подхватились и отбежали еще немного. А когда второй раз хотели прикрыть Коцюбинского огнем, он пробежал пять шагов и упал. Поднялся и снова упал. Они решили, что Игорь убит.

Потом добрые люди несколько дней перепрятывали их. Андрей Коцюбинский двое суток стерег друга, когда тот лежал в копне, доставал ему поесть и даже раздобыл где-то все необходимое для перевязки.

Часто ночью, обходя спящий лагерь, Петро снова и снова пересматривал некоторые свои поступки, пытаясь дать им объективную оценку. Он уже многое видел и пережил. Знал, что Ваня Волынец по ночам сквозь сон зовет братьев, знал, что Катя и Гриша тяжело переживают гибель Павлика и родной матери. Да и сам он тяжелым камнем носил в сердце гибель Сергея Волынца, о которой рано или поздно узнает Лидия Леонтьевна.

Чем дальше, тем больше вопросов ставила перед ним тревожная партизанская жизнь. В отряде было уже около сорока человек, но не все еще имели оружие, не хватало боеприпасов. Перед каждой операцией надо было прикидывать: стоит ли игра свеч, удастся ли захватить боеприпасов больше, чем их будет израсходовано?

Не раз думал Довгань о том, имеет ли он право отказывать в приеме в отряд людям, которые приходили в лес без оружия или вызывали какие-то подозрения? Волновало командира и то, что в планировании боевых действий отряда не всегда принимают участие опытные бойцы, коммунисты. Слишком большую ответственность приходилось взваливать на свои плечи одному человеку.

Своими соображениями он поделился с Цыбулевым. Иван Касьянович имел за плечами, можно сказать, партизанскую академию. Он поддержал предложение Довганя о создании партизанского актива, который помогал бы командиру решать сложные вопросы, выдвигаемые суровыми и часто меняющимися условиями партизанской войны.

— Кроме того, — сказал Иван Касьянович, — мы уже можем создать парторганизацию отряда. У нас есть три коммуниста, я — кандидат в члены партии.

— Так это совсем хорошо! — обрадовался Довгань.

На следующий день партизаны-коммунисты провели свое первое собрание в отряде. Секретарем партгруппы избрали А. Мичковского. Довганя по рекомендациям Цыбулева и Мичковского приняли кандидатом в члены партии.

Это было важное в жизни отряда событие. Парторганизация вместе с командиром разработала план действий отряда. Первоочередным заданием было решено считать войну на рельсах.

К тому времени в состав отряда уже вошла группа Григория Чайчука, который во время оккупации работал дежурным по станции и был связан с подпольной организацией имени Ленина еще в 1942 году. Чайчук со своей хорошо сколоченной группой не раз устраивал диверсии на железной дороге.

Чайчук и предложил провести дерзкую операцию на станции Калиновка-вторая, или, как ее называли немцы, Калиновка-цву.

Об открытом нападении нечего было и думать. В Калиновке столько всяких полицейских и войсковых подразделений, что отряду, даже в десять раз большему, на успех в бою нельзя рассчитывать. Тут надо действовать дерзко, в открытую и без единого выстрела. Любой шум, который мог быть воспринят как сигнал тревоги, означал бы провал операции. И все же парни решились.

…Ночью по железнодорожному полотну, в такт бухая тяжелыми сапогами, идут шесть партизан, одетых в немецкую форму. У командира в руках фонарик, на поясе пистолет. Остальные пятеро с винтовками на плечах. Командир — широкоплечий обер-лейтенант, вполголоса отдает команду, и «немецкий патруль» подходит к будке блокпоста. Обер-лейтенант и ефрейтор вошли в освещенную будку. У телефонного аппарата дежурил местный парень, а в углу, поставив в сторонку карабин, дремал немец. Он полуприлег на деревянном железнодорожном диване.

Увидав вошедших, дежурный вскочил, вытянул руки по швам, посмотрел на обер-лейтенанта и глазам своим не поверил. Это был хорошо знакомый ему Гриша Гуменчук.

— Тсс… — приложил Гриша палец к губам, — что на дороге?

— Недавно прошел в сторону Калиновки эшелон. Проследует без остановки. Больше ничего.

— Нам придется твой аппарат поломать.

Игорь, вошедший вместе с Гришей, уже держал в своих руках карабин спящего немца. Да и хозяина пора было будить. Но тут дежурный — Гриша его тоже узнал, это был Василь Коник — стал делать руками знаки: свяжите, мол, меня.

— Об этом не беспокойся, — успокоил его Игорь.

Он взял за борта шинели немца, встряхнул его и поставил на ноги.

— Мы партизаны. Ферштейн?

Услыхав слово «партизаны», гитлеровец одним махом задрал руки вверх.

— Нет, не надо, — сказал Гриша, проверяя его карманы и отбирая документы, — руки можно опустить.

Он взял за рукав Василя Коника, поставил его рядом с гитлеровцем спиной к спине, связал обоих одной веревкой.

— Ты объясни ему, — сказал Гриша Василю, — что чем дольше вы будете здесь связанными, тем лучше для вас. Наши десантники занимают станцию, поднимется стрельба. Может быть, их с воздуха поддержат… Так что в будке безопаснее.

Партизаны порезали провода, разбили телефонную аппаратуру и, не задерживаясь, ровным строем двинулись на станцию. Их тяжелые сапоги мерно бухали рядом со шпалами. Вот уже прошли границу станции, навстречу им два полицая из железнодорожного отделения. Посветили фонариком и, когда луч скользнул по офицерским погонам Гриши, торопливо отошли в сторону. От беды подальше. Немцы да еще во главе с офицером — лучше не встречаться с ними.

Пришли на станцию. На путях стояло несколько эшелонов. Один из них у самого перрона. Вдоль него расхаживал часовой. Другие поезда тоже охранялись. Все это помимо постоянных постов железнодорожной полиции.

На Калиновке-второй пассажиров не было. Тут принимались только товарные и воинские эшелоны.

Пройдя по перрону, партизаны вошли в вокзал. Из большого зала ожидания несколько дверей вели в боковые комнаты. В одной из них, слева от входа, сидел дежурный из местных, поодаль от него — телеграфистка.

Владик Муржинский и Вася Крижавчанин с оружием наготове остались в зале, а Игорь, Гриша и Чайчук вошли к дежурному. Андрей Коцюбинский остался у входа.

Игорь подошел к дежурному и, показав пистолет, скомандовал:

— Встань… Уступи место нашему.

Дежурный встал. Его место занял Чайчук. Девчонка-телеграфистка тоже поднялась, но Игорь приказал ей оставаться на своем месте.

— А где твой напарник? (Обычно на станции, как и на блокпосту, местного дежурного дублировал немец.)

— Спит, — и показал на боковую комнатку.

Игорь вошел в боковушку. Свет падал сюда из комнаты дежурного. На деревянном диване вверх лицом спал огромный детина. Он отпустил пояс, расстегнул верхние пуговицы кителя и прикрыл лицо фуражкой, чтобы в глаза не падал косой свет.

— Иди буди его, — сказал Игорь.

Дежурный подошел и стал будить гитлеровца. Тот, очевидно, привык просыпаться среди ночи, выходить встречать поезда. Поэтому сразу сбросил ноги с дивана, встал, надел фуражку, застегнул пуговицы кителя… И все это механически, еще не открывая глаз. Он вышел из комнатушки, не заметив Игоря. Гриша встал у него на пути. Немец, как человек, который торопится, рукой отстранил его. В это время Игорь расстегнул за спиной у гитлеровца кобуру и стал вытаскивать пистолет. Лишь тут он окончательно проснулся, схватил Игоря за руки… Но в это время получил удар по затылку.

Обезоружив гитлеровца и приведя его в чувство, Игорь сказал по-немецки:

— Мы десантники. Если хочешь жить, делай, что скажем. Будешь вызывать своих солдат в зал. Ну, что стоишь? Двигай!

Услыхав решительную команду, гитлеровец бодро вышел в общий зал, где находились Владик и Вася. Подскочив к Грише, Вася Крижавчанин сообщил:

— Товарищ командир, лейтенант Сорокин передает, что его взвод заминировал стрелки и направляется к водокачке.

Из общего зала несколько дверей вели в комнаты, где жили немцы. Подталкиваемый Игорем гитлеровец подходил к одной из дверей и неестественно высоким для его фигуры голосом выкрикивал:

— Людвиг! Ком!

Выходил заспанный Людвиг, на него направляли винтовки и отводили в угол зала, ставили лицом к стене. Затем раздавалось:

— Вилли!

И выходил Вилли.

Всех, кого уводили в угол, раздевали до белья. Правда, большинство выходили на голос дежурного раздетыми узнать, что случилось. Их одежду и оружие забирали прямо со спинок стульев. В каждой комнате стояли по две двухэтажные койки. Но не все двенадцать были на месте. Трое с вечера ушли в село и где-то бражничали.

Надо было спешить, потому что каждую минуту мог явиться кто-то из отсутствующих. Но пока что план, разработанный Григорием Чайчуком, действовал безотказно. Вася на минутку вышел на перрон, и тут же влетел Андрей Коцюбинский:

— Взвод Кривобабы, — орал он, вытянувшись перед Гришей по стойке «смирно», — занял пакгаузы. Часовые сопротивления не оказали. Кривобаба спрашивает, как быть с пленными?

— Передайте, пусть запрет их куда-нибудь… Если, конечно, не окажут сопротивления.

Вася вихрем метался по станции. Уже у стены стояли восемь немцев. Охранял их фактически один Владик. Чайчук сидел у аппаратов, Андрей Коцюбинский — у входа на часах, Гриша и Игорь собирали оружие, связывали в узлы одежду.

В компании стоявших у стены не хватало коменданта. Но дежурный пояснил, что комендант на ночь запирается на засов, обил свою дверь железом и никого не впускает. И как ни хотелось хлопцам дать жару этому эсэсовцу, взламывать двери, обитые железом, они не решились. Излишний шум мог. сорвать всю операцию.

— Хлопцы, поезд! — крикнул Чайчук, увидав, как мимо окошка проскочил, притормаживая, паровоз.

Теперь можно было лишь сожалеть о том, что они побили аппаратуру на блокпосту и не были предупреждены о подходе поезда. Деваться некуда. Чайчук надел красную фуражку, взял жезл и направился к выходу. Одевать немца и заставлять его встречать поезд было уже поздно.

В это время, соскочив с подножки одного из вагонов, к служебному помещению направился молоденький лейтенант, очевидно, начальник поезда. Андрей Коцюбинский винтовкой преградил ему путь в помещение. Но лейтенант, возмущенный (как оказалось, дежурный должен был вынести жезл-путевку и на ходу отдать его поездной бригаде, чтобы состав прошел без остановки), оттолкнул Андрея и, даже не взглянув в его сторону, вошел к дежурному. Чайчук столкнулся с ним у порога. Сердито, срываясь на визг, лейтенант стал что-то кричать Чайчуку…

Положение было критическим. Стоявшие в другой комнате могли понять, что ни взвода Сорокина, ни тем более взвода Кривобабы тут нет. И когда лейтенант замахнулся, чтобы дать оплеуху Чайчуку, перед ним вырос Гриша в погонах обер-лейтенанта. Не вдаваясь в подробности, Гриша размахнулся и ударом кулака чуть не свернул разгоряченному лейтенанту челюсть. Потом выхватил жезл из рук Чайчука и сунул его под нос лейтенанту.

— Вэк! — закричал Гриша. И еще: — Марш!

Гитлеровец повернулся кругом, дисциплинированно щелкнул каблуками и вылетел вон. Через полминуты поезд тронулся и покатил дальше.

— Уф! — Гриша сел в кресло дежурного, облегченно расстегнул верхние пуговицы кителя. Жарко. Надо уже уходить.

— В нашем распоряжении считанные минуты, — сказал Чайчук.

— Почему? — спросил Гриша.

— Потому что этот воинский эшелон пойдет в тупик. Стрелки ему никто не приготовил… Пока опомнятся… Вот и считай.

А комендант в это время спал сном праведника. Он проснулся от шума. Топали в коридоре сапоги, доносились голоса. Потом несколько затихло. Комендант злился на то, что его разбудили. Он долго ворочался, пытаясь уснуть. Но сон не шел. И чем больше он ворочался, тем больше злился. В конце концов он стал забываться. И тут снова: топ, топ — кованые сапоги.

Какие-то крики. «Ну, это уж слишком, — решил он, — опять эти кобели к телефонистке пристают».

Он встал, открыл дверь и в комнатных туфлях, придерживая одной рукой спадающие кальсоны, вышел в зал. Прикрывая свободной рукой глаза от яркого света, стал орать по-немецки:

— Свиньи! Сколько раз я говорил, что трогать телефонистку можно только в свободное от дежурств время. По трое суток гауптвахты!

Он приподнял ладонь и вместо солдат увидел нацеленный на него пистолет.

— Василий, — сказал Гриша, — обыщи комнату коменданта.

В комнате коменданта было темно и душно. Вася включил карманный фонарик и обомлел. В постели, ничем не прикрытая, лежала молодая женщина… с зелеными ногами[17]. Васе было семнадцать лет. Первым его решением было позвать кого-нибудь из хлопцев. И не потому, что он не мог обыскать комнату. Женщина была голая, и он не знал, куда глаза деть. Но потом подумал, что, если сейчас вернется в зал, хлопцы будут над ним смеяться.

Тогда он решительно подошел к койке и, не глядя на перепуганную шлюху, сказал:

— Рубашку надень, бесстыжая. И пошли со мной.

Она торопливо натянула рубашку, и Вася вывел ее в зал. Хлопцы хохотали. И то, что операция шла как по маслу, и что воинский поезд удачно спровадили, и появление комендантской красотки с зелеными ногами развеселило их.

Пора было уходить, но тут осмелел и высказал свою претензию комендант.

— Господа, я офицер, и мне завтра докладывать начальству. Не могу же я сделать это в кальсонах…

— Отдайте ему брюки, — сказал Гриша.

Брюки отдали. Комендант попросил и китель. Но его уже надел Владик Муржинский.

— Хрен ему, а не китель, — сказал Владик. — Пора это кончать, а то еще и пистолет попросит.

С Владиком нельзя было не согласиться. Гитлеровцев снова заставили повернуться к стене, и партизаны направились к выходу.

— Вы идите, товарищ командир, — сказал Игорь Грише, — а я останусь. Пойду еще посты поснимаю.

Гриша понял его. Партизаны вышли в коридор, но оттуда не на перрон, а через окно — и в посадку, вдоль нее к лесу. Игорь, оставшись один, сказал немцам:

— Если кто отойдет хоть на шаг — стреляю без предупреждения.

Потом тихо вышел и догнал товарищей.

Чтобы сбить немцев со следа на случай погони, партизаны свернули с дороги, ведущей в лес, и направились… к отделению бывшего совхоза. Там связали сторожа, запрягли пару коней в добрый фургон, погрузили все оружие и амуницию и двинули на Гущинцы. Благополучно добрались до моста через Буг.

К мосту они подъезжали, когда уже рассветало. На мосту маячил часовой. Игорь пустил лошадей галопом, Когда подъехали к самому шлагбауму, часовой растерялся: то ли документы спрашивать, то ли шлагбаум поскорее открывать — ведь немцы мчатся как сумасшедшие. Гриша опередил его. На ходу спрыгнул с брички и, размахивая пистолетом, бросился к шлагбауму. Опешивший часовой стал помогать обер-лейтенанту.

— Шнель! Шнель! Партизанен! — кричал Гриша.

И уже гремят колеса по мосту. На той стороне Гриша сует пистолет под нос полицаю и кричит:

— Партизан!

Отъехав от моста метров триста и не желая больше испытывать судьбу, повернули в лес.

А через несколько дней разведчики принесли в отряд сведения, добытые у немцев. На Калиновку-два, рассказывали они, наши выбросили десант. Около ста человек были только в здании вокзала. (Это комендант своему начальству так доложил.) Десантники были в немецкой форме и вели себя корректно, как люди, уверенные в своей силе.

Парни ходили и думали, как заставить взрывчатку сработать именно в тот момент, когда над ней пойдут колеса? К Петру подходили с самыми невероятными прожектами.

Однажды подошел Владик Муржинский и сказал:

— Пошли, покажу что-то, — и повел в глубь леса.

Где-то в полукилометре от лагеря он подошел к огромной сосне, поднял лежавший возле нее кончик шпагата и сказал:

— Вот теперь представь себе, что за той ольхой идет поезд. Вот он подходит… А под рельсами, конечно, мина. Командуй. Ну, считай до трех…

— Что ты комедию разыгрываешь, — пожал плечами Довгань, — объясни, в чем дело?

— Ну не хочешь, я сам сосчитаю: раз, два… три!

Со словом «три» он дернул шпагат, и в ту же секунду громыхнул взрыв. Довгань, оглушенный скорее неожиданной радостью, чем взрывом, схватил Владика за плечи.

— Как ты это сделал?

— Очень просто, — ответил тот, скромничая, — взял гранату, выдернул и выбросил предохранительную чеку. Оттянул ручку и вставил между гранатой и кожухом ручки планочку. А к ней привязал шпагат. Когда дернул, планочка выскочила, и граната сработала. Вот и вся мудрость.

— А вдруг бы граната взорвалась в руках?

— Видишь, после удара бойка проходит две-три секунды. Можно успеть лечь под деревом.

— А как на рельсах? Там деревьев нет. Да и заряд будет большой.

…На следующий день Довгань вызвал Гришу, Игоря, Владика. Дело было серьезное. На эту диверсию он возлагал большие надежды, поэтому, посоветовавшись с хлопцами, решил сам возглавить группу. Гришу оставил в лагере за старшего. С Довганем шли Владик и Игорь. Кроме того, решили взять одного новенького. Где же еще, как не на таком деле, присмотреться к человеку? И хоть новых было много, решили взять Мишу Середовича из Стрижавки. Стрижавская подпольная группа, действовавшая в самом пекле, особенно интересовала партизан.

Сборы заняли не больше десяти минут. Партизану собраться — что голому подпоясаться. Оружие проверил, сапоги переобул — можно идти. Но едва Довгань вышел из землянки, как перед ним вырос Вася Крижавчанин. Этот хлопец все больше и больше нравился ему. Высокий, подтянутый, всегда аккуратно застегнут. Он встал перед Довганем и посмотрел на него добрыми, как у ребенка, глазами.

— Вы… меня не вызывали?

— Нет. Мы уходим на задание…

Вася ничего не ответил, но как-то весь сник. Казалось, что он вот-вот заплачет. Так бывает, когда ненароком обидишь искренне любящего и преданного тебе человека. Он не чувствует на тебя обиды, ему просто больно, и эта боль вся в глазах.

— Ну хорошо, — не выдержал этого взгляда Довгань. — Пойдешь с нами.

К намеченному участку железной дороги, который заранее выбрали разведчики, партизаны добрались поздно вечером. Все пятеро выбежали на полотно. В оба конца убегали поблескивающие рельсы. Ночь была светлая, лунная: на полсотни метров вправо и влево можно сосчитать шпалы. Довгань послал в разные стороны Васю и Мишу Середовича — занять посты, а Владик с Игорем принялись копать гравий. Через полчаса, сделав углубление под рельсом, положили туда четыре шашки тола, привязали к ним гранату и замаскировали.

— Вы идите, — сказал Владик, — ни к чему всем нам рисковать.

Довгань и Игорь отошли на порядочное расстояние, но и оттуда хорошо было видно Владика, который склонился над рельсом. Оттянув рукоятку привязанной под рельсом гранаты, он колдовал над планочкой шириною в два пальца с вырезом на краю, к которому и был привязан шпагат.

Владик вытащил чеку, оттянул ручку гранаты и стал вставлять между нею и корпусом деревянную планочку. Вставил. Вот его фигура будто замерла над рельсом. Он долго не отваживался отпустить ручку. Довгань весь напрягся, наблюдая за ним. На какие-то секунды все замерли. Но вот Владик разогнулся во весь рост, постоял так, а потом взял в руки конец шпагата и стал сматывать его с клубка, раскладывать по траве от полотна к лесу.

Что это был за шпагат? Какие-то шнурки, веревочки, тесемки — все пошло, чтобы набрать сто метров. Постучали камнем по рельсу: сигнал постовым, чтобы возвращались.

Медленно текли минуты ожидания. Наконец послышался шум поезда. Он приближался со стороны Хмельника.

— Ложитесь все, чтобы волной не ударило, — сказал Довгань.

Легли. Владик, прижавшись к земле, намотал на руку конец шпагата и следил за быстро приближающимся поездом. Только паровоз подъехал к мине, Владик дернул шпагат… перехватил его на метр дальше и еще раз дернул. А поезд мчался. Уже половина вагонов прошли над зарядом. Веревка порвалась посередине от собственной тяжести.

А поезд растаял в ночи.

Не сговариваясь, все подхватились и побежали к железной дороге. Решили укоротить шпагат.

Партизаны долго ожидали следующий поезд. Дважды проходили патрули, но они ничего не заметили.

И снова поезд. Паровоз и три вагона всего. «Сказать Владику, чтобы пропустил? Э, да черт с ним! Для первого раза и это было бы неплохо», — думал Довгань и пристально всматривался в кусты, где лежал Владик. Вот он повернулся на бок, подтянул правую руку… Довгань не смотрел на железную дорогу, он слышал шум приближающегося поезда и следил за Владиком. Вот Муржинский чуть приподнялся и дернул…

Снова оборвался шпагат. Партизаны кинулись к Муржинскому.

— К черту! — сказал Владик. — Оставлю всего метров двадцать. Тогда не оборвется.

— Тебя же взрывом убьет, — возразил Довгань.

— Чего там убьет. Осколков ведь никаких… Ну разве что контузит, отбросит взрывной волной. Вы же меня не бросите тут?

— Хорошо, — решается Довгань, — обрезаем бечевку до штабеля щитов. А вот кто будет ее дергать — потянем жребий.

— Товарищ командир… — с надеждой посмотрел на него Василь Крижавчанин, — разрешите мне?

— А что, я хуже? — пожал плечами Игорь. — Жребий так жребий…

— Нет! Не будем тянуть жребий. Это сделаю я, — решительно заявил Миша Середович.

И Довгань понял, что должен разрешить. Он тогда и не пытался понять — почему. Но почувствовал, что согласится с предложением новенького. Может быть, ему тяжелее было потерять здесь кого-то из тех, с кем давно сросся душою, чем человека нового, которого еще не успел так полюбить. А может быть, в эту минуту он понял, что человек, решившийся на такое, не может быть трусом и предателем? А Довганю очень хотелось, чтобы товарищи из Стрижавки оказались настоящими патриотами, которым можно до конца верить и в самую тяжкую минуту.

Скоро рассвет. Хлопцы, кажется, перегорели и уже не так волнуются. Они смертельно устали. Уже бледнеют звезды, и трава под ногами становится влажной от росы. Воздух потерял свою прозрачность… Наконец послышался ритмичный шум за стеной темноты. Насторожились. Через несколько минут показался поезд. Довгань еще раз взглянул туда, где перед щитами, чуть приподняв голову, лежал Миша Середович.

— Ну, ни пуха тебе ни пера! Я верю, что все будет хорошо. Мы отходим и будем ждать тебя в лесу.

А поезд приближался, спешил, тяжело пыхтел дымом и паром. Видны цистерны, площадки с каким-то грузом, покрытым брезентом, часовые на открытом тамбуре. Сыплются под черным брюхом сверкающие жаринки из поддувала.

Хлопцы видали, как рядом с щитами поднялся Середович, взмахнул рукой и, сделав несколько шагов, плюхнулся вниз лицом. Почти одновременно рвануло, до предела уплотнило воздух страшным взрывом. Больно ударило по ушам. Все, что они увидели дальше, было как в замедленном кино. Паровоз резко вздрогнул, состав начал быстро уменьшаться. Исчезли просветы между вагонами сначала у самого паровоза, потом дальше, дальше. Вагоны как бы входили один в другой. А когда все просветы между ними исчезли, паровоз, окутанный клубами пара, медленно сполз боком на шпалы, а задний вагон подпрыгнул и стал все больше и больше отделяться от рельсов. Вот он уже высоко в воздухе, а за ним тянутся другие вагоны. Весь хвост состава задирается и рушится на середину, на цистерны. Что-то взрывается, взлетает в вечернее небо темно-красное пламя, и в его отблесках Довгань видит Мишу Середовича, который бежит, размахивая руками и качаясь из стороны в сторону.

Игорь подхватывает его под руку. Довгань что-то крикнул и сам не услышал собственного голоса.

Партизаны побежали к лесу. Запыхавшись, остановились.

С сияющими лицами смотрят друг на друга и бросаются обнимать Мишу и Владика.

По вечерам все население лагеря, кроме тех, кто ушел на задание, собиралось у костра. Каждый, направляясь к огню, тащил охапку сучьев.

Хорошо поет Лукашевич. Голос его, чуть-чуть прогорклый от дыма, от вечной боли, которую носит он в груди, западал в сердце каждому.

Если Гриша Гуменчук сидел у костра, то Вася Крижавчанин обязательно рядом с ним.

— Что ты шепчешь? — спрашивал Гриша.

— Так… стихи сочиняю, — отвечал Вася.

— Про войну?

— Зачем мне война… Про звезды. Очень красиво они падают. Вот летит, горит, а падает в никуда. Понимаешь?

— Не понимаю, — говорит Гриша.

— Это ж очень красиво. Вот она есть: яркая, чистая… Потом летит, рассекает небо. И всем видно. На полземли, может быть, видно. А куда упала — никто не видит. Не бывает лежачей звезды. Красиво умирают… На лету и без остатка.

А у костра уже поют самые новые песни: «Жди меня», «Вася-Василек»… Это принесли их в отряд партизаны-наумовцы: Николай Руденко, Николай Спиридонов. Все они в тяжелых боях отстали от своего соединения, и каждый после тысячи приключений добрался в отряд.

Руководство отряда через подпольщиков получало различные сведения о размещении и передвижении вражеских войск, о засекреченном объекте под Стрижавкой, в котором разместилась (теперь они это знали точно) ставка Гитлера. Но для того чтобы передать командованию фронтом эти сведения, нужна была связь с Большой землей. Со слов наумовцев они знали, что крупные партизанские соединения постоянно имеют такую связь.

Учитывая печальный опыт Коцюбинских и Рыбака, которые шли разыскивать такие соединения ранней весною, когда поля только начинают зеленеть и негде спрятаться, они не торопились со второй попыткой. Наконец в начале июня под вечер весь отряд собрался на лужайке, где провожали товарищей, идущих на север.

Командиром группы Довгань назначил комсорга отряда Николая Сидоренко. Это решение было понятно всем. Николай — человек военный, прошел концлагеря, бежал, хорошо знает подполье, да и партизанского опыта ему не занимать. В роли политрука с ним шел Цыбулев, уже однажды прошедший этот путь.

Вместе с ними уходили еще десять человек: Петр Лукашевич, Иван Глуханюк, Леонид Толстихин, Александр Шевченко, Николай Руденко, Анатолий Мичковский, Георгий Белов, Николай Спиридонов, Михаил Тетеря, Василий Бармотин.

Когда все выстроились, к Довганю подошла Оля Слободянюк.

— Куда это годится? — спросила она. — Хоть бы мальчишка с ними, хоть бы старик какой… А то и в разведку послать некого. Ну, вдруг как в селе немцы, а зайти надо обязательно?

— Так что ты предлагаешь? — спросил Довгань.

— Пойду и я с ними. Возьмешь, Коля?

Николай Сидоренко испытующе посмотрел на Довганя.

— Возьмет, — махнул рукой командир отряда, — а куда денется! Нет у него причин тебе отказать. Разве что… вот чертова дюжина получается.

Все засмеялись.

— А что с того? — отозвался Цыбулев. — Чертова дюжина — она для фашистов несчастливая. А для нас, я бы сказал, чем больше, тем лучше.

И «чертова дюжина» ушла в ночь. Ушли хорошо вооруженные и, самое главное, золотые парни: Иван Глуханюк, Цыбулев, Сидоренко, Оля Слободянюк, Лукашевич. Всем отрядом проводили их до опушки леса и долго еще стояли, прислушиваясь к ночным шорохам, к шуму ветра в верхушках сосен.

…Бойцы шли без остановки всю ночь. И каждый так был занят своими мыслями, своими надеждами, что всю ночь почти не разговаривали. С рассветом, когда сквозь низкие тучи, как сквозь матовый экран, почувствовалось еще невидное солнце, решили остановиться. Озимка была по колено. Зернышки в колосе еще салатного цвета и начали наливаться молочком.

Позавтракали, выставили часового и, распластавшись на земле, улеглись спать.

Часам к одиннадцати многие уже выспались. Только Иван Глуханюк, прикрыв лицо картузом и разбросав руки, спокойно поднимал и опускал грудь. Он мог спать где и когда угодно. Хорошо ел. Но мог и трое суток быть без сна, и голод переносил лучше других.

Где-то часам к двум дня партизаны изнемогали от жары и жажды, а Иван Глуханюк спал. В отряде знали, что нет такого рискованного дела, от которого отказался бы Иван. Посылают его на опаснейшее задание, почти верную смерть, а он и переспрашивать не станет.

— Добре, — скажет, — а кашу доесть можно? Или сразу идти?

Доест, спрячет ложку в сапог — и готов хоть в пекло. Над ним часто подтрунивали, но он на шутки не обижался. А однажды, когда очень уж допекли, ко всеобщему ликованию обиженно заявил:

— А меня тато и мама за харчи и сон никогда не бранили…

К вечеру сидеть в хлебе стало уже невыносимо. Губы хлопцев потрескались. Цыбулев с кривой улыбкой утверждал, что у него язык во рту шелестит. Оля, сомкнув губы, молчала. Она очень боялась, что хлопцы подумают, будто ей тяжелее, чем им.

И опять всю ночь шли. Рассвет застал их возле села Большой Острожок. Чтобы не повторять вчерашней ошибки, решили где-то укрыться от солнца. Но вокруг только поле. Поэтому, набредя на неглубокую балочку с кустами ивняка, решили провести дневку здесь.

Уселись и стали ждать, пока совсем рассветет и можно будет осмотреться. При свете дня настроение партизан упало. В балочке не оказалось ни ручья, ни криницы. Метрах в пятистах она выполаживалась и снова переходила в поле.

Хлопцы даже не могли представить себе, что им придется провести еще один день, похожий на вчерашний. «Вот убей меня гром, здесь должна быть вода», — заявил Лукашевич. И пока партизаны устраивались на дневку, пока Сидоренко определял порядок дежурств, Лукашевич на четвереньках пополз по балочке, ощупывая траву, тыча временами в землю пальцем, чуть ли не принюхиваясь к каким-то одному ему известным приметам. Наконец, кажется, найдя, что искал, он позвал своих друзей:

— Леня! Ивана!

Те, зная, что Лукашевич без дела не позовет, отставили свои сборы ко сну и направились к нему. А Петр уже орудовал широким немецким штыком, ковыряя слегка влажную, но не очень сырую землю. Не спрашивая ни о чем, они сняли штыки со своих винтовок и стали ему помогать.

— Петро! Может, нам дерево поискать, чтоб журавель над твоим колодцем сделать?

— Какой колодец? — отвечает другой шутник. — Это Лукашевич подкоп под Гитлера делает. Петро! Слышь? А в какую сторону завернешь — к Виннице или к Берлину?

— Лошади, — добродушно сказал Лукашевич, когда окончил работу, — я вас сейчас поить буду.

Этот день партизаны спокойно спали, пили студеную родниковую воду и снова спали. А вечером, проходя мимо какого-то пруда, увидали рыболова и пригласили его с собой в качестве проводника. Вел он их одному ему известными тропами, и к утру группа была уже на территории Житомирской области, возле небольшого местечка Янушполь. Там передневали, а вечером, отпустив проводника, двинулись дальше.

Еще дневка, еще переход, потом еще… Пересекли железную дорогу Бердичев — Полонное — Шепетовка. Через день вышли к шоссе Бердичев — Шепетовка. Неподалеку от местечка Чуднов. Здесь уже начинались лесистые районы.

В Чуднове поймали полицая. Зная, что от партизан ему добра не ждать, он готов был расшибиться в лепешку, лишь бы сберечь шкуру, поэтому помог благополучно перейти оживленное и охраняемое шоссе, мост через речку Тетерев. Подсказал, что в Чуднове можно разгромить маслозавод и магазин при нем. Заводишко был небольшой, и хлопцы основательно испортили все оборудование. Полицай усердно помогал им.

Захватив продуктов в магазине, отряд ушел из местечка.

На седьмой или восьмой день пути Леня Толстихин, который стоял на посту, когда отряд отдыхал, привел незнакомого человека. Это был высокий худой мужчина с кудрявой бородкой.

— …Следим за вами второй день, — сказал он откровенно. — Убедились, что вы партизаны. Нас шестеро. Я и еще один товарищ — из военнопленных. Оба офицеры. Четверо других местные. Они нам помогали скрываться. Трое мужчин и женщина. Жена одного из них. У вас тоже есть женщина… Возьмите нас в отряд.

— А где твои остальные? — спросил Цыбулев.

— В ложке сидят. В полукилометре отсюда.

— Сколько, ты говоришь, их? — спросил Цыбулев.

— Пятеро. Я шестой.

— Оружие у вас есть?

— У двоих только.

— В какой стороне этот ложок?

Бородатый показал. Цыбулев вскинул автомат и пошел. Минут через двадцать он возвратился, ведя за собой четверых мужчин и одну женщину.

Так в группе стало не тринадцать, а девятнадцать человек. Но и это не все. Прибывшие предложили забрать еще двоих подпольщиков, бежавших из Житомира после провала подпольной организации.

Группа выросла до двадцати одного человека. И первое, что предложили вновь прибывшие, — напасть на немецкое тыловое хозяйство, которое было неподалеку, в двух часах ходьбы от леса. Там находились какие-то склады и при них человек пятнадцать охраны.

Партизаны сняли охрану и подожгли склады. Но самое главное — отсюда они уже двигались на колесах, потому что забрали в хозяйстве три пары лошадей с повозками. Тут же к ним присоединились несколько наших военнопленных, работавших грузчиками на складе.

В конце второй недели своего похода «чертова дюжина» превратилась в отряд. Хлопцы осмелели и по дороге громили молокопункты, полицейские участки.

В последних числах июня к ним пришли два ладно одетых парня с гранатами за поясами, с автоматами и заявили, что они связные одного из партизанских отрядов соединения Шитова.

А еще через сутки Николай Сидоренко докладывал о деятельности партизанского отряда имени Ленина первому секретарю Винницкого обкома партии Дмитрию Тимофеевичу Бурченко.

Члены подпольного обкома Василий Ермолаевич Нижник, Владимир Васильевич Сашко и командир соединения полковник Яков Иванович Мельник, начальник штаба соединения майор Михаил Иванович Владимиров засыпали Николая вопросами. Он еле успевал отвечать.

«Да, есть предположение, что это ставка Гитлера на Восточном фронте… Во всех ближайших селах есть связанные с партизанами люди… Чем ближе к Виннице, тем крепче и многочисленней фашистские гарнизоны, тем сильнее охрана мостов, дорог».

Сидоренко долго еще рассказывал о партизанских делах отряда имени Ленина. Вспомнил и хорошее и плохое. Его так дотошно расспрашивали обо всем по той причине, что соединение Мельника — Бурченко готовилось к рейду на юг, в Винницкую область.

Вся группа партизан из Черного леса, посланная для установления связи, была зачислена в главразведку партизанского соединения полковника Мельника. Несколько человек, приставших к группе в дороге, остались воевать в одном из отрядов партизанского соединения Шитова.

В лесу бывало всякое. Случалось, что голодали, зимой мерзли. Уходя на задания, по нескольку суток обходились почти без сна. Иногда постирать рубашку было такой же проблемой, как достать кусок хлеба, десяток патронов. От частого поджаривания над костром рубашки на многих были прогоревшие, кителя с дырками.

Лишь одного у партизан было вдоволь — окружающей их красоты. В яркое утро солнечные лучи стояли между деревьями столбами, как стволы второго, призрачного леса.

Василь Крижавчанин имел душу поэта. Девчата называли его подпольной кличкой — Вася Красивый. И это не только за его привлекательную внешность. Он был смелый, порывистый, очень искренний. Правда, кроме Гриши, никому не давал читать свои стихи. Он прочно закрепился в группе разведки, привык к Гуменчуку, старался подражать ему во всем. В разведке, в бою, в какой-то серьезной операции Василь действовал решительно, находчиво… Но в самые горячие моменты он загорался, как заядлый игрок, и тогда его удаль граничила с безрассудством.

Поэтому Гриша внимательно следил за этим общим любимцем отряда, настойчиво учил его тяжелому и опасному делу разведчика.

Часто по утрам Вася бродил вокруг лагеря, навещал свою белочку, которую кормил с рук, собирал ромашки, колокольчики, кукушкины черевички, посылал букеты партизанской матери Лидии Леонтьевне. Однажды, проводив связных Таню Джуринскую и Олю Коцюбинскую, партизаны возвращались в отряд.

Гриша остановился, поджидая, пока его догонит Вася. А тот, как журавль, переступал через папоротник, легко нагибался и рвал огромные, голубые, как небо, колокольчики. Увидав, что Гриша придержал шаг, ожидая его, выпрямился и, спрятав за спину букет, подошел.

— Я вот что хотел сказать, Вася… Девчата приходили затем, чтобы мы забрали в лес двух человек. Они сейчас прячутся у Коцюбинских.

— Кого?

— Митю Малого из Калиновки, сына Марфы Давыдовны. Он после тюрьмы у деда скрывался, а теперь уже невмоготу стало, в Германию угнать могут… Вот. И еще одну девушку из вашей Медведки. Она уже повестку получила, а твоя сестра привела ее к Коцюбинским.

— Кто эта девушка? — спросил Василь.

— Не знаю, — пожал плечами Гриша. — Кажется, ее зовут Ганя.

Вася покраснел, опустил глаза. Ганя из Медведки, из его боевой пятерки… Он любил ее, любил давно, хоть так и не осмелился сказать ей об этом.

— А кто пойдет за ними? — волнуясь, спросил он у Гриши.

— Не знаю. Кажется, Довгань уже кого-то послал.

— Можно я до утра посижу в секрете? У просеки. Буду сидеть, и все. А вдруг понадоблюсь тем… которые возвращаться будут.

— Хорошо, — разрешил Гриша. — Только я утром приду тебя проведать… А может быть, и ночью. Если заскучаю.

На следующее утро, едва рассвело, Гриша направился проведать его. Проходя едва заметной, но хорошо знакомой ему тропкой, Гуменчук встретил вдруг незнакомого человека.

— Руки вверх!

Человек, одетый в невообразимые лохмотья, вскинул руки, покачнулся и упал. Гриша подошел вплотную и, опустив карабин, как можно спокойнее сказал:

— Ну, вставай, не бойся…

Упираясь черными, трясущимися пальцами в землю, человек встал, и партизан увидал, что у него заросшее щетиной лицо, беззубый рот, а сквозь лохмотья просвечивает тело. Возраст его даже приблизительно нельзя было определить.

— Кто ты? — спросил Гриша. — Что тут делаешь?

— Я Фроим, — ответил незнакомец срывающимся голосом. — Так меня звали. Меня расстреляли фашисты, но я вылез из ямы. А вся моя семья осталась в яме. Старый отец. Пятеро детей. Их всех убили. Я вылез из ямы, но лучше бы меня совсем убили…

Гриша вернулся в лагерь вместе с Фроимом. Партизаны накормили его, переодели, потом сожгли старые лохмотья. Когда Фроим разделся, это был высохший, как мумия, старик. Лишь через несколько дней хлопцы узнали, что «деду» Фроиму всего лишь около сорока лет. Но для партизан он так и остался дедом. Он попросил определить его конюхом на партизанскую конюшню.

Пока кормили и брили деда Фроима, возвратились партизаны, которые ходили в Павловку за Митей Малым и Ганей. У Мити тут было много знакомых. Целый год бегал он связным между подпольными группами разных сел. Он еще немного прихрамывал — побаливали пятки после допросов.

Ганя была стройной, красивой девушкой с очень пышной и длинной, ниже пояса, косой. Гриша провел ее к партизанской кухне, познакомил с партизанской матерью. Почти все новички начинали свое знакомство с базой отряда отсюда. Лидия Леонтьевна, потеряв троих сыновей и мужа, теперь всю свою материнскую любовь и заботу отдавала молодежи.

Забегая вперед, скажем, что Лидия Леонтьевна пронесла эту любовь через всю жизнь. И сейчас каждый год 10 февраля, в день выхода первой группы комсомольцев из Павловки в лес, когда бывшие партизаны отряда имени Ленина собираются возле своей первой землянки, почетное место за дружеским столом у костра принадлежит Лидии Леонтьевне. Из какой бы республики ни приехали бывшие бойцы отряда, первый визит — к партизанской матери.

В тот день, когда Ганя впервые увидала ее, Лидия Леонтьевна ласково заглянула девушке в глаза и, как у маленькой, спросила:

— Проголодалась? Вот возьми блинчик.

— Нет, спасибо. Можно напиться?

Девушка зачерпнула кружкой воды, отпила немного.

— Ганя, тебя к командиру, — подбежал, запыхавшись, Василь.

Взглянув на парня, она вспыхнула румянцем и, глядя себе под ноги, осторожно обошла его. А Вася красивый, отчаянный разведчик, покраснел, как помидор, и растерянно топтался на месте. Потом быстро схватил кружку, которую только что оставила Ганя, и одним залпом допил остатки воды.

Они еще не говорили слов любви, они боялись выдать свои чувства друг другу, хотя невольно выдавали их всем, кто видел их рядом. Выпало молодым полюбить в то грозное, военное время. Многим их сверстникам приходилось вот так, прячась, вздыхать, скрывая свои чувства, чтобы в случае смерти не причинить любимому или любимой мучений и боли. Ведь на каждом шагу партизан подстерегала смерть. Вася оберегал тайну своей любви, надеясь на лучшие времена.

На следующую ночь Василь вместе с группой разведчиков отправился на очередную боевую операцию в село Ксаверовку. Подпольщики сообщали, что там расположен небольшой гарнизон гитлеровцев, которые охраняют прямой кабель Берлин — Винница.

Ночью партизаны пришли в Ксаверовку и залегли неподалеку от здания школы, в которой теперь фашисты устроили свою казарму.

Из засады было хорошо видно, чем занимаются солдаты. Доносился здоровый хохот. Потом они учились ходить в атаку, ползали, бегали, протыкали штыками мешки с соломой.

Как только стемнело, Гуменчук подал команду, и разведчики подошли к школе. Только в одной комнате и в коридоре был свет. Заглянув в окно, которое выходило в садик, партизаны через дыры в светомаскировочной бумаге увидали двух солдат, играющих в карты.

Оставив тут Игоря и Середовича с гранатами наготове, Гриша и Василь обошли казарму. У входа стоял часовой. Гуменчук приказал Василю проползти немного по двору, залечь и прикрыть его огнем в случае надобности. Сам же он встал во весь рост и пошел на часового.

Тот заметил Гришу уже шагах в десяти от себя и торопливо дернул винтовку с плеча… Но большего не успел. Не поднимая руки, Гриша выстрелил в него из пистолета. И тут же внутри помещения взорвалась граната, которую бросил в окно Игорь.

Гриша кинулся к двери, но в ту же секунду свет в коридоре погас. Значит, там кто-то ожидал его… Рывком бросился к порогу и прижался спиной к кирпичной стене рядом с дверью. Идти внутрь он уже не осмелился. И тут увидал, что Василь вскочил и бежит через двор. А навстречу ему со стороны сельской улицы — гитлеровец. Свет фонаря едва достигал туда, и Гуменчук только увидел, как слились две тени, рухнули и покатились по земле. Стрелять уже нельзя было. Он подбежал, когда Вася вытирал о чужой мундир свою финку.

И тут поднялась пальба в селе. Из помещения школы кто-то стрелял через дверь. Хлопцы подхватили две винтовки — часового и убитого Васей гитлеровца, и бросились в кукурузу.

Все обошлось благополучно. Собрались в лесу, немного отдохнули… Стали думать, куда идти. В расположение отряда до утра им не добраться. А окрестный лес завтра с утра будут прочесывать. Это они знали наверняка.

Решили идти к Мизяковским хуторам. На рассвете миновали их и, перейдя дорогу, залегли в конопле, чтобы пересидеть там до вечера.

Солнце уже поднялось высоко, когда Крижавчанин, который стоял на посту, заметил на дороге жандармов. Они вели какого-то оборванного, избитого и обессиленного человека. Он загребал босыми ногами пыль, еле плелся. Конвоиры подгоняли его прикладами винтовок.

Василь разбудил товарищей.

— Смотрите, наверно, схватили кого-то из местных подпольщиков, — сказал он.

Середович взял винтовку, вопрошающе взглянул на Гришу и, не встретив возражения, прицелился. Он был хорошим стрелком, почти таким, как Игорь…

Раздался выстрел. Один из конвоиров упал, а другой и тот, которого они вели, бросились бежать в разные стороны. Тогда на дорогу выскочил Крижавчанин. Он быстро догнал гитлеровца и почти в упор выстрелил.

Очевидно, в это время в селе или где-то неподалеку находилась фашистская команда, потому что не успел Василь вернуться в коноплю, как затарахтели вражеские автоматы.

— Отходим к лесу!.. — крикнул Гриша. — Овражками!

Середович прикрывал огнем отступление товарищей, а когда они немного отошли и залегли, догнал группу. Разобравшись в ситуации, гитлеровцы стали наступать короткими перебежками. Но поздно, лес уже был рядом. Гуменчук выбрал позицию на опушке в придорожной вырубке и приказал бойцам отходить поглубже з лес. Он готов был встретить преследователей огнем, как только они выйдут на открытую местность по ту сторону дороги.

И в то время, когда Григорий напряженно ожидал появления гитлеровцев, кто-то открыл огонь рядом с ним. Быстро оглянулся и увидал, что к нему бежит Крижавчанин. Автоматная очередь срезала листья над головой Василия.

— Ложись! — крикнул Гриша. — Ты почему задержался здесь?

Уже вдвоем, отстреливаясь, они догнали Игоря и Середовича, которые тоже были обеспокоены исчезновением Василя. Все четверо бежали километра два и лишь после этого, почувствовав себя в относительной безопасности, остановились.

Гуменчук поставил разведчиков по стойке «смирно» и отчитал Крижавчанина:

— Не геройство, а позор — погибнуть по-дурному! За невыполнение приказа в бою партизану Крижавчанину — пять суток гауптвахты.

Дальше они уже без приключений добрались в отряд. А наутро этот случай обсуждали на комсомольском собрании. Васю посадили на партизанскую «губу» — под «штрафным» дубом — без пояса и оружия.

Дружба дружбой, а служба службой…

Трудно бывает объяснить, как рождается дружба. Грише Гуменчуку, кажется, сам бог велел быть не только правой рукой Довганя, но и закадычным другом. Правда, у Довганя было много забот, много обязанностей, и их личная дружба как-то отошла на второй план. Зато с приходом в отряд Крижавчанина Гриша почти не разлучался с ним. Василь же просто боготворил своего командира.

Крепкая дружба связывала Игоря и Владика, хотя были они очень разными по характеру людьми. Владик был года на четыре старше, Владик был дерзок, Владик был ненасытен в своей ненависти к фашистам. На прикладе автомата он выжег цифру 100 и от этой цифры на каждого убитого им гитлеровца делал зарубку. Число зарубок уже приближалось к двум десяткам. Владик был безжалостен к врагам. От бежавших из Винницкой тюрьмы подпольщиков он знал, как погибла мать, знал, что Стасику, перед тем как утопить его, выкололи глаза. Месть не утоляла его ненависти, она падала на сердце, как капля воды на раскаленный металл, и тут же испарялась.

А Игорь Коцюбинский был отчаянным, но добрым, даже ласковым. Его привыкли видеть веселым, неутомимым, он почти не жил в лагере, часто уходил на задания, в разведку, проскальзывал через все кордоны. Казалось, что он на километр видит все, что происходит в данную минуту в лесу. Но Игорь никогда не смог бы расстрелять безоружного, будь это даже предатель, осужденный партизанским судом.

И Муржинский, и Коцюбинский, как и многие другие партизаны, никогда не исключали, что с каждым может случиться худшее, и будто спешили одарить друг друга искренними знаками мужской дружбы и преданности.

— И вот если случится самое страшное, — говорил с мягкой улыбкой Игорь, — если мне вспорет живот или оторвет ногу, а немцы будут наступать, то ни один из наших не выполнит моей просьбы и не дострелит меня. А Владика попрошу — не откажет. Конечно, если другого выхода не будет. И я ему в таком случае не откажу подарить смерть. Мы это оба знаем.

Однажды Муржинский и Коцюбинский, одетые в немецкую форму, пошли в разведку на станцию Холоневскую. Оттуда до Калиновка по узкоколейке ходил пассажирский поезд. Говорили, что в нем в Калиновку по вечерам возвращается из сел местное оккупационное начальство.

Разведав, как производится посадка, сколько и каких вагонов в составе, какова поездная бригада, друзья решили заглянуть в помещение вокзала. В окна станции им было видно десятка два пассажиров, ожидающих поезд. Владик заглянул в окно буфета. Там за крайним столиком сидели фашистские солдаты и выпивали. На рукавах их мундиров виднелись нашивки с черепом и костями.

— Ну, я им покажу, — сказал Владик, — ты стой здесь, Игорь. В случае чего просовывай ствол карабина в окно, прямо через стекло. Вообще, будь хозяином на перроне, я ретироваться сюда буду.

Войдя в общий зал, он прошел мимо мешочников, мимо дремлющего полицая и открыл дверь в буфет. Теперь его видел и Игорь. Небрежно приподняв автомат, он спокойно что-то сказал. По движению губ и по тому, как реагировали гитлеровцы, Игорь догадался, что друг скомандовал:

— Хенде хох!

Все трое, не вставая со стульев, откинулись от стола и четко подняли к ушам ладони. Буфетчица разинула от удивления рот. Владик еще что-то сказал. Очевидно, что в случае чего будет стрелять без предупреждения. Нагнулся — не опуская головы! — к винтовкам, которые стояли ближе к нему, и стал вынимать затворы. Вынул первый… Одной рукой это неудобно было делать. Прислоненная к стене винтовка вертелась.

Владик увлекся. И в это время один из гитлеровцев сделал едва заметное движение рукой — вроде она устала — и чуть опустил локоть… Игорь не раздумывая сунул в стекло дуло винтовки. Раздался звон, немцы повернули головы к увидали наведенный на них карабин. Тот, что пытался опустить руку, резко вскинул ее вверх.

Когда Владик вытащил затворы и рассовал их по карманам, Игорь в проломленное стекло сказал:

— Обыщи их. Сначала того — среднего.

Владик заставил гитлеровцев встать, похлопал их по карманам, забрал все документы, а у того, который собирался опустить руку, вынул из кармана брюк русский наган. Потом приказал всем взять в руки винтовки и через общий зал выходить на перрон.

С винтовками в руках вышли они в общий зал, мимо дремлющего полицая, и на перрон. И тут, как сговорившись, фашисты бросились в разные стороны. Одного перехватил Игорь… Владик в тот вечер сделал на ложе своего автомата еще две зарубки.

Об успехах Красной Армии крестьяне узнавали из партизанских листовок. Битва под Сталинградом была фашистам только задатком, расплата началась на Орловско-Курской дуге. Советские войска неудержимо прорывались к Днепру. Эти добрые вести передавались из хаты в хату.

И чем больше поражений терпел враг на передовой и в тылу, тем больше людей стремились вступить в партизанский отряд.

А база у него в Черном лесу была отличная. Нет, не богатые тайники и капитальные строения составляли ее основу, а люди. Сеть подполья, созданная Волынцом, разрасталась. Ни одно мероприятие немцев не оставалось тайной для партизан. Они знали все, что происходило в округе от Винницы до Хмельника — Казатина. У них не было особой нужды иметь капитальные продовольственные склады, потому что население десятков деревень регулярно делилось с ними последним куском хлеба.

Здесь, под самым логовом главного фашистского зверя, они и месяца не смогли бы прожить без таких помощников, как лесники Анисим Борисюк — их надежный связной и разведчик, лесник Флор Зверхшановский, а разве можно переоценить помощь таких подпольщиков, как учителя Иван Томчук и Анатолий Сабат? Оба беспрекословно выполняли боевые приказы своих бывших учеников, являли пример дисциплинированности и оба героически погибли. Благодаря им и сотням таких, как они, позиции отряда в Черном лесу долго оставались неуязвимыми. И многие шли сюда в поисках партизан.

Так большой группой пришли полицаи с Уладовского сахарного завода. Было их человек до десяти. Все в немецкой форме, все с винтовками. Командовал ими тот же человек, который командовал, когда служили немцам, — Михайлов, здоровый дядька с усами. Встал вопрос — как с ними быть? Десять вооруженных людей, хорошо знакомых друг с другом, — это уже сила. Это Довгань по своим хлопцам знал. Но не станешь же ты с ними лес делить?

Их приняли. С опаской, правда. Предложили подумать над тем, какую бы провести операцию, чтобы побольнее укусить фашистов. Михайлов понимал, что это их первая проверка на деле.

Под Уладовкой находился большой лесосклад. Туда часто приезжали автомашины за специальным лесом, из которого готовили топливо для газогенераторных двигателей. Бензина у гитлеровцев не хватало, многие автомобили работали на газогенераторном топливе.

Михайлов предложил устроить на лесоскладе засаду. Вечером Довгань вызвал в свой шалаш Игоря и Владика Муржинского.

— Вы пойдете с уладовскими полицаями. Есть риск. В бой не лезьте, не ваше это дело. Следите друг за другом и за Михайловым. Ясно?

Через полчаса к командирскому шалашу подошел Михайлов и, поправляя усы, сказал:

— Мы готовы, товарищ командир. Будем идти.

Этот плотный, матерый мужик, очевидно, немало повидавший на своем веку, видя перед собой молодого парня, как-то не совсем уверенно произносил «товарищ командир».

— Можете идти. С вами будут наши разведчики Муржинский и Коцюбинский.

— Свидетели?

— Нет, помощники.

Ночью, совершив небольшой переход, благополучно добрались до лесосклада. Часовые стояли только у ворот. Отыскав в заборе оторванную доску, пробрались на территорию и спрятались между штабелями дров.

Часов в семь утра послышалось завывание мотора.

Грузовик преодолевал рытвины на лесной дороге. По команде Михайлова все стали приближаться к центру лесосклада, где был погрузочный пятачок и начатые штабеля березовых чурок.

Во двор склада въехал грузовой «опель-блиц», за ним другой. Из первой машины вышел офицер, из кузова второй выпрыгнуло шестеро солдат. Первым делом составили винтовки в козлы, потом стали открывать борта автомобилей, чтобы легче было грузить.

И тут Михайлов повернулся к своим, вполголоса сказал:

— Сидеть всем до моего выстрела.

Поднялся, вышел из-за штабеля и направился навстречу офицеру. Игорь наблюдал за ним. Вот офицер обернулся, и… лицо его расплылось в улыбке.

— Герр Михайлофф!

Он протянул руку в перчатке. Михайлов выстрелил. В упор. Офицер упал. Игорь уложил тут же шофера, михайловские парни в два залпа покончили с остальными гитлеровцами.

Из бензобаков слили горючее, облили машины и подожгли. Забрали трофеи и, не мешкая, быстрым шагом в лагерь.

Через несколько дней — это было уже в августе — в отряде появился Мичковский, который в числе тринадцати уходил на север и там вместе с товарищами остался в Винницком партизанском соединении Мельника — Бурченко.

19 июля 1943 года это соединение вышло в свой второй рейд, чтобы прийти на Винничину и развернуть на ее территории активные боевые действия. Во время рейда партизаны прошли по территории нескольких областей, нанося чувствительные удары по коммуникациям и тылам вражеских войск. С тяжелыми боями народные мстители вступили на территорию Винницкой области, однако продвинуться дальше или закрепиться для разворачивания более широких действий не смогли. Чем ближе к Виннице, тем больше плотность фашистских войск, тем ожесточенней бои с превосходящими силами противника. Во второй половине августа соединение возвратилось в Полесье.

Анатолий Мичковский, как и другие партизаны из «чертовой дюжины», продвигался в голове соединения с разведгруппой. Каким-то образом он оторвался от нее и прибыл в партизанский отряд имени Ленина.

Встретили его с радостью. Он рассказывал про соединение полковника Мельника, про подпольный обком. Мичковского засыпали вопросами:

— А как там наша Оля Слободянюк? — интересовались партизаны.

— В главразведке.

— А Николай… Что с Николаем Сидоренко?

— Живой.

— А Лукашевич?..

Расспрашивали и о других.

В тот день только и разговоров было, что про подпольный обком, партизанское соединение, связь с Большой землей. Вскоре после возвращения Мичковского прибыл и Иван Касьянович Цыбулев. Он с ходу окунулся в диверсионную работу. Под его руководством партизаны жгли сельскохозяйственные машины и хлеб, который фашисты собирали для отправки в Германию.

В середине августа отряд, в котором насчитывалось уже более двухсот партизан, был разделен на отдельные диверсионные группы и подразделения.

Партизаны провели собрание. Командиром отряда избрали Цыбулева, а комиссаром — Мичковского. Эти люди, которые набрались партизанского опыта в соединении, воюя плечом к плечу с секретарем подпольного обкома партии, пользовались тут, в лесу, большим авторитетом. А Ивана Касьяновича, кроме того, в отряде любили как человека доброго, смелого, откровенного.

Каждый день в лагерь приходило пополнение по пять-десять человек. Их надо было проверить, научить пользоваться оружием, познакомить с тактикой партизанской борьбы. Командование с утра до вечера занималось организационной работой, налаживало деятельность партийной и комсомольской организаций, создавало тыловое хозяйство…

Тем временем диверсионные группы и отряды, как и ранее, проводили операции в десятках километрах вокруг Черного леса. Они возвращались на базу, чтобы отдохнуть, сдать трофеи и обсудить план новой диверсии.

Но запасы взрывчатки были израсходованы, и дела диверсионных групп разладились. А таких групп было несколько: Петра Довганя, Василя Качура, Ивана Деминского, Григория Чайчука. Действовали также группы Муржинского, усатого Михайлова. Но недостаток патронов, гранат, взрывчатки не позволял проводить более масштабные операции. Даже на железную дорогу, случалось, ходили с ломами и лапами.

…Толя Беспалько, который еще не привык как следует к лесу, тащил железнодорожный ключ, спотыкаясь во тьме. Такой же ключ нес и Петро Возный — один из активнейших шуляков. Саша Линник, который пришел из Уланова, сгибался под тяжестью большой стальной лапы, с помощью которой вытаскивали из шпал костыли. На очередную диверсию группу вел Довгань.

Это был обычный выход, как и многие другие. Но речь идет о нем потому, что неожиданными оказались результаты диверсии. Тут парням, можно сказать, улыбнулось партизанское счастье. А про счастье как же не рассказать!

До восхода луны пришли в Гущинцы. Село спало, и только фашистские патрули разгуливали по улицам. Партизаны хорошо знали все переулки и перелазы, поэтому шли не задерживаясь.

Буг разделял село на две равные части. Заречная сторона называлась Кучери. Туда обычно переправлялись на лодке. Был, правда, и мост, но он охранялся. Партизаны тоже держали свою лодку, спрятанную в ивняке.

Довгань со своей группой на этой лодке перебрался через Буг. Было уже за полночь, когда шесть теней напрямик, полями, добрались до железнодорожной линии Казатин — Гречаны. Прямо перед ними на той стороне дороги лежало село Байковка. В этом месте параллельно шли две железнодорожные линии: узкоколейная и обычная.

— Присядем, — скомандовал вполголоса Довгань, — отдохнем немного.

Партизаны с облегчением побросали тяжелые инструменты и уселись на рельсах широкой колеи. Вытащили взятые с собой припасы: ломоть хлеба, луковицу, завернутый в жесткую от соли тряпочку кусок сала. Разделили. Молча съели.

Саша Линник, который впервые шел на такое задание, попробовал, как действует гаечный ключ. Скрутил одну гайку, другую. Потом решил опробовать лапу… Брошенные им ключи взял Толя Беспалько. И он отвертел несколько гаек. Удалось вытащить десяток разболтанных костылей. Пора было идти дальше, привал кончился, но не бросишь наполовину сделанную работу! Общими силами раскрутили стык, вытащили все костыли в одном звене рельса и, поддев лапой рельс, сдвинули его в сторону. Потом поднялись и пошли.

Перед рассветом добрались до Заливанщины — к родителям Беспалько. О том, что дневать будут здесь, договорились заранее. Это очень удобно, потому что железная дорога Жмеринка — Киев проходит неподалеку от села.

Толина мать, Матрена Емельяновна, чем могла накормила партизан, отец, Максим Иванович, посоветовал бойцам отдохнуть до вечера.

Удивительная это была семья. Матрена Емельяновна и Максим Иванович Беспалько воспитали восьмерых детей, восьмерых сыновей. Старшего, Степана, война застала в армии, он познал всю тяжесть боев 1941 года и погиб на фронте. Емельян еще до войны служил кадровым офицером и теперь где-то воевал на суше. Николай сражался на море, Осип был танкистом…

Толя был пятым сыном в семье. Он возглавлял в селе подпольную группу. Когда в Павловке открылась «шуля», по совету Волынца пошел в нее и стал создавать там организацию. В селе вместо него остался его родной брат — шестой из сыновей Беспалько — Петр. Ему активно помогал пятнадцатилетний Андрей. Лишь восьмой брат не дорос до таких дел.

Когда опустились сумерки, партизаны покинули гостеприимный дом. Вместе с ними теперь шли и четверо подпольщиков из Заливанщины во главе с Петром Беспалько. Этот младший братишка Толи был почти на голову выше его. Все в нем казалось увеличенным: и большой нос, и большие глаза.

Придя на место, которое заранее разведали Петр Беспалько, Арсен Лещук и Виктор Горецкий, Довгань осмотрелся. При ровном свете убывающей луны он увидал широкое двухколейное полотно, спрятанное в небольшом углублении меж пологих холмов. На откосах и с той и с другой стороны росли молодые елочки, а дальше раскинулось поле.

Подпольщики сказали, что дорогу охраняют венгерские хортисты. Круглые сутки они разгуливают с винтовками наперевес, а когда темнеет, патрули объединяются, очевидно, без ведома начальства. И уже вчетвером разгуливают по четырехкилометровому участку, появляясь в одном и том же месте приблизительно через час.

Довгань разослал заливанских хлопцев на полкилометра в одну и другую сторону, а группа принялась за дело. На стыке рельсов раскрутили все болты и первым делом сняли накладки. Отнесли их подальше и бросили в траву. Потом стали один за другим выдирать костыли. Это была трудная работа.

Вдруг справа зазвенел рельс.

— Патрульные! — сказал Довгань.

Хлопцы быстро собрали костыли, инструмент и бегом в посадку. Из тьмы сначала донеслась чужая речь. Луна посеребрила плечи, стволы винтовок шагавших в ночи солдат. Крайний патрульный взобрался на рельс и, ступая как по льду, держался одной рукой за плечо товарища… Вот он ступил на освобожденный от костылей рельс, прошел по нему, и через минуту партизаны увидали спины удаляющихся солдат.

Снова все возвратились на пути и продолжали высвобождать рельс. В это время услыхали шум паровоза.

— Толя! Саша! — сказал Довгань. — А ну попробуем, может быть, сдвинем рельс?

Поддели один рельс лапой и ломом, стали налегать плечами, как на рычаги. Рельс подался сантиметров на пять, еще…

А поезд — вот он. Вынырнул из тьмы и быстро стал расти, увеличиваться, наступать черным сгустком металла и огня. Пришлось бежать в посадку. Паровоз катил перед собой две площадки, груженные камнем. За ним три крытых вагона.

Хлопцы впились глазами во тьму под колесами. Но ничего не видать. Вот проскочила площадка, другая… паровоз… Еще минута — и скрылся из глаз последний вагон.

Поезда как не было. Бегом бросились к рельсам и сразу поняли свою ошибку: завернули рельс вовнутрь, а локомотив бандажами колес выдавил его на свое место и проскочил.

— Стойте, — сказал Довгань, — давайте дождемся, пока вернутся патрули, а потом сделаем уже как надо…

Полежали еще с четверть часа в елочках, пока не вернулись патрули, а потом вышли на путь, высвободили от костылей почти целиком два рельса и раздвинули их на полметра: один вовнутрь, другой — наружу. Трижды постучали, созывая постовых. И не успели те подойти, как со стороны Казатина стал нарастать шум движущегося поезда.

На этот раз все было сделано как надо, и партизаны полем побежали прочь от железной дороги. Они успели отбежать с полкилометра, как раздался грохот, скрежет, ночную тишину разорвали гулкие удары, треск… За их спинами послышались выстрелы, в небо поднялась осветительная ракета. А минут через десять на месте катастрофы полыхал пожар. Партизаны огородами подходили к селу, когда увидали, что со стороны Казатина, непрерывно подавая тревожные гудки, идет спасательный поезд.

На второй день фашисты оцепили всю местность и никого из населения близко не подпускали. К вечеру, когда сами немцы убрали трупы и какие-то предметы, которые не должны были попасть в чужие руки, они прислали военнопленных и стали строить объездной путь. Трое суток движение на этом участке было прервано. А подпольщики сообщали, что по этой линии до диверсии каждые сутки только в сторону фронта проходило 15–20 эшелонов.

И когда по объездному пути движение было восстановлено, на месте аварии еще работал железнодорожный кран, растаскивая искореженные вагоны.

Вскоре выяснилось, что и в другом месте, возле Байковки, где партизаны устраивали привал и на всякий случай раскрутили рельсы, пошел под откос эшелон с гитлеровскими асами.

После госпиталя или после отдыха возвращалось на фронт летное пополнение. В нескольких пассажирских вагонах ехали летчики, а на платформах везли самолеты с отделенными от фюзеляжей крыльями. На протяжении двух суток, пока партизаны отсиживались в Заливанщине, место катастрофы было оцеплено фашистами. Сюда приезжали какие-то высокие чины, ходили с озабоченными лицами, что-то записывали…

Да, это было партизанское счастье: за одну операцию два эшелона, да еще каких!

Наступила осень 1943 года. Это было время стремительного наступления наших войск на Левобережной Украине. В течение сентября фашисты были вышиблены из Донбасса, наши войска заняли Полтаву, а в конце месяца весь левый берег Днепра от Запорожья до северных границ Украины был очищен от оккупантов.

В это время командование и партийная организация соединения большое внимание уделяли организации боевой деятельности отрядов, укреплению воинской дисциплины, воспитанию высоких моральных качеств у бойцов-партизан, проведению политической и пропагандистской работы среди населения области.

После партийного собрания, которое состоялось в сентябре, был налажен прием партизан в партию.

Окрепли связи отрядов с населением, четче, более согласованно стала работать редакция стенной газеты «Красный партизан», активное участие в ее издании принимала комсомольская организация соединения.

Активизировались подпольные группы и в соседних районах. Они нападали на гитлеровцев, захватывали оружие и уходили в лес. Но, не имея необходимого опыта, баз, они несли неоправданно большие потери. Некоторым группам и организаторам удалось установить связь с партизанским соединением имени Ленина. Пришла группа подпольщиков из Каменогорки: Леонтий Ищук, Влас Полищук, Степан Мельничук, Евдокия Краснощекова и другие; из Яновского подполья, организованного Муржинским, пришли Павел Пушкин, братья Николай и Евгений Муляры, 14-летний Генрих Новотарский, который позже погиб смертью героя… Создал Владик в Янове и еще одну подпольную группу — в детском доме.

Этот детдом не успел эвакуироваться. Его обитатели, в возрасте от семи до четырнадцати лет, остались, можно сказать, сами по себе: у них не было ни продуктов, ни одежды, ни копейки денег. Но многие воспитатели, проживавшие в Янове, продолжали ходить в детдом как на работу, жители носили туда кто старую одежду, кто кусок хлеба, кто ведро картошки. Дети сами сажали огород, и все, что могли достать где-то старшие, несли в общий котел, чтобы не умерли с голоду младшие.

Все старшие мальчишки были влюблены в Муржинского, который часто туда наведывался, а если шел в дальнюю разведку, то мог и заночевать там спокойно — мальчишки всю ночь несли дежурство, охраняя его сон. Естественно, что все они были помощниками в деле разведки. Многие из них просились в отряд, а Миша Перебендя и Витя Белорус чуть ли не самовольно собирались уйти в лес. Владик им сказал, что без оружия в отряд даже взрослых не принимают. И тогда эти двое… сбежали из детдома.

Они отсутствовали около двух недель, а когда появились, то оба были вооружены немецкими пистолетами. Оказывается, они все эти дни жили в Виннице, ночевали на чердаках и в подвалах разрушенных домов, пока не стащили два пистолета. Они говорили, что автомат украсть было бы гораздо легче, но с ним не пройдешь по городу. Пришлось обоих взять в отряд. Оба впоследствии отлично воевали.

В лагере каждый день кого-то встречали, кого-то провожали на боевое задание. А по вечерам часто обсуждали, когда и как выступать всем соединением навстречу Красной Армии.

6 ноября советские войска освободили Киев, и в конце месяца подошли к Житомиру и были в десяти километрах от Белой Церкви. А это, казалось, совсем рядом, и партизаны ждали удобного момента, чтобы броситься в открытый бой с фашистами, не дать им отойти на новые позиции.

В соединении уже насчитывалось около пятисот человек, и если раньше люди приходили сюда группами, то теперь стали присоединяться целые отряды и организации. Коммунистам соединения довелось провести большую организаторскую работу. Личный состав был поделен на пять отрядов и несколько диверсионных групп. Была создана главразведка и комендантский взвод. Командиром соединения избрали А. Мичковского, комиссаром — Д. Садовника (Васильев), секретарем партийного бюро — П. Басалаева.

Немало интересного можно рассказать об отряде В. Ф. Слюсаренко, который пришел из Жмеринского района. Из села Головчинцы, где много лет назад бил панов, боролся за народную волю Устим Кармелюк, прибыли Мнацакан Оганян, Николай Ус и другие. Десятки военнопленных, которые убегали из лагерей и ходили по селам Винничины, не раз слыхали такой совет: «Идите в Головчинцы. Там все село — бунтари». Кстати, после войны село стало называться Кармелюково.

В годы Великой Отечественной войны в Головчинцах собирались десятки таких беглецов. В селе возникла подпольная организация. Ее разведчики, возглавляемые С. Т. Марченко и Н. Ф. Усом, пришли в Черный лес и присоединились к отряду имени Ленина. По их следам из Жмеринского района пришел весь отряд (больше тридцати человек) во главе с В. Ф. Слюсаренко.

Глубокой осенью за короткое время в партизанский лагерь пришли: группа П. Т. Красноярчука и С. А. Поздеева и комсомольца Вани Михайлюка из Якушинец, в которой были люди разных национальностей, в том числе и один серб, гражданин Югославии Сретен Панайотович; затем пришла группа сбежавших из концлагеря во главе с А. Сафроновым, отряд в 120 человек под командованием Т. М. Шкрабоцкого из Турбовского района; Е. Т. Посвятенко привел 48 бойцов, небольшой отряд пришел из Литинского района. Приходили люди и из Козинец, но без Мессароша — сам он в эту осень погиб.

В начале декабря в лагерь пришли советские офицеры капитан Иван Куливар, лейтенанты Василий Данилов и Нефедов. С гордостью смотрели партизаны на этих представителей возмужавшей Красной Армии. Их часть прикрывала отход наших войск под Житомиром во время контрнаступления гитлеровцев. Они держались до последнего, а потом, оказавшись в полном окружении, две недели бродили по лесам в поисках партизан.

Но удивительным было другое: они пришли в полной военной форме: звезды на погонах, ордена на груди, все документы при себе и личное оружие. Даже партбилеты держали в карманах. Один вид этих офицеров был великолепным пропагандистским залпом в пользу нашей доблестной армии.

Однажды Довгань, возвращаясь с задания, был остановлен у пятого поста необычным окриком:

— Петя, это ты? Живой!

Довгань остолбенел от удивления — перед ним стоял бывший студент четвертого курса Винницкого пединститута П. П. Мельник.

— Паша, здорово!

Еще осенью 1941 года, когда Довгань по поручению павловских друзей ходил в Винницу искать связи с партийным подпольем, он встретил П. Мельника. Естественно, разговор был вокруг да около. Оба осторожничали, каждый ожидал откровений от собеседника, а сам старался не сказать ничего существенного. Так и разошлись ни с чем.

А у Павла Павловича (так его звали подчиненные) уже была не совсем обычная боевая группа, состоявшая из мальчишек от одиннадцати до пятнадцати лет И вот теперь Павел Павлович пришел в отряд, с которым, кстати, давно поддерживал связь (не называя, конечно, своего настоящего имени). Вместе с ним пришли человек десять мальчишек — все со своим оружием! Среди них были Сева Семенец, Володя Михайлов, Юра Курий, Толя Березовский, Толя Медведев и другие.

В то же время была налажена и первая связь с Большой землей. Многие из вновь прибывших рассказывали, что они наслышаны о действиях крупного партизанского формирования в Гайсинских лесах. И командование соединения имени Ленина направило туда группу разведчиков во главе с Т. Шкрабоцким. Одному из них в шинель вшили лоскут белой ткани, на котором с помощью пишущей машинки отпечатали текст письма командиру этого соединения, действующего в Гайсинских лесах. Более точного адреса, естественно, не имелось.

Но разведчики нашли адресата. Им оказался командир 2-й партизанской бригады имени Сталина Анатолий Герасимович Кондратюк (партизанская кличка «Юра»). Он хорошо принял посланцев из Черного леса и направил вместе с ними рацию и опытного радиста Валерия Сибякова. Впервые была налажена связь с. Большой землей, с командованием 1-го Украинского фронта.

Среди прибывших в отряд оказалось немало знающих, находчивых людей. Из трофейного оборудования бойцы смонтировали походный радиоузел, а на деревья повесили громкоговорители. Теперь над лесным лагерем звучали голоса московских дикторов.

Те, кто приходил из подполья, услышав такую передачу, часто не могли сдержать слез радости.

Была в партизанском лагере и своя типография. Парторганизация, кроме выпуска листовок, наладила издание боевых листков «Красный партизан». В состав редакции входили комсомольцы Мария Драчук, Михаил Середович, Григорий Ткачук и Ганя Крот.

Несколько слов про Марию Ивановну Драчук. В 1942 году Центральный Комитет ЛКСМУ направил ее на Винничину для подпольной работы. В августе, спустившись на парашюте, она попала в село Осолинку Литинского района. Создав там подпольную группу, наладила связь с подпольщиками села Каменогорки Калиновского района, а через них и с отрядом имени Ленина. Группе Марии Драчук удалось организовать подпольную типографию, издавать и распространять листовки. Подпольщики прятали и лечили раненых партизан, снабжали отряд продуктами питания.

В сентябре 1943 года Мария Драчук и некоторые подпольщики Осолинки, захватив типографские шрифты и необходимые к ним принадлежности, перешли в Каменогорку. Вместе с тамошними товарищами они присоединились к отряду имени Ленина.

Вот одна из листовок, изданных в лесу:

«Смерть немецким оккупантам!

Тов. железнодорожники!

Вам хорошо известно, какое огромное значение имеет железная дорога во время событий, которые сейчас происходят. Прекращение работы железных дорог означало бы прекращение быстрой доставки и переброски фашистских войск, боеприпасов на фронт и вывоз награбленного добра в Германию.

Мы призываем вас:

1. Выводите из строя паровозы и вагонный парк.

2. Поджигайте военные и легковоспламеняющиеся грузы на базах и в пути движения.

3. Организуйте крушения поездов.

4. Разрушайте мосты и переезды.

5. Расстраивайте связь и селекторное хозяйство.

6. На железнодорожных узлах создавайте пробки.

7. Немедленно прекращайте работу.

Выполнение этих указаний поможет Красной Армии в ближайшее время освободить нашу землю от фашистских банд…»[19]

В партизанских листовках рассказывалось о событиях на фронтах, давались советы молодежи, как избежать угона на каторгу в Германию, как действовать тем, кто решил с оружием в руках помогать Красной Армии освобождать родную землю.

По инициативе коммунистов и комсомольцев партизаны оказывали большую помощь людям, которых фашисты выселяли из окрестных сел. С этими людьми гитлеровцы обращались особенно жестоко: за малейший протест или неповиновение расстреливали на месте. Такая «эвакуация» осуществлялась в Майдан-Бобрике, Бруслинове, Пеньковке, Павловке, Яцковцах, Супрунове…

Вот как рассказывал об одной из таких эвакуаций начальник охраны «Вервольфа» унтер-штурмфюрер СС Даннер своему непосредственному начальнику обер-фюреру СС Ратенхуберу:

«…В первом часу ночи началась эвакуация населения, в три часа закончилась. Жителям разрешалось брать с собой только то, что они смогут унести в руках. 15 человек выделили для сбора и вывоза скота. Некоторые жители, поддерживающие партизан, не подчинились, но это быстро было улажено, так как у нас имелось необходимое количество солдат. Они действовали достойно, во имя выполнения задания… Приходилось прибегать к таким мерам, как расстрел, ранения, в случае сопротивления населения. Ровно в шесть часов тридцать минут села были освобождены. Все дома, огороды были переданы Лафорке.

Хочу еще предупредить, господин начальник, что эта эвакуация населения проходила не просто как переселение жителей, а как штрафное наказание всех тех, кто помогал партизанским бандитам…»[20]

И тот, кто писал этот документ, и тот, кому этот документ адресовался, ясно понимали, что «штрафные меры» проводились не только для того, чтобы запугать население и лишить партизан его поддержки. Трудоспособных мужчин и женщин фашисты пытались вывезти в Германию, а остальное население попросту выгнать из сел. Беспомощных стариков и детей, больных и слабых они обрекали на смерть от голода и холода. Это был один из приемов выполнения варварского плана освобождения земель от ненужного фашистскому рейху населения.

Партийная организация партизанского соединения имени Ленина не могла допустить, чтобы тысячи, десятки тысяч людей умирали от голода и холода, оставшись под открытым небом в преддверии зимы. Коммунисты, комсомольцы ходили по селам, к жителям, которых фашисты еще не успели выселить, разговаривали, объясняли, что каждая семья должна дать приют двум-трем семьям, выброшенным фашистами на улицу. Но устроить тысячи стариков, детей, больных было делом нелегким. И комсомольцы-разведчики обходили десятки сел соседних районов, подготавливая их жителей к приему выселенных.

Довгань, Гриша, Игорь, девушки-связные принялись спасать шуляков. Уже поступило распоряжение о вывозке всех их в Германию, правда, шулякам объявили, что все их заведение переводят в Кожухов… Но подпольная разведка своевременно оповестила молодежь об истинных планах гитлеровцев, и почти все шуляки успели либо сбежать в Черный лес, либо перейти на нелегальное положение.

В родном селе Довгань побывал уже по первой пороше. В эту ночь он со своими хлопцами был в разведке и, оказавшись неподалеку от родного села, не выдержал. Отпустил ребят и, пригнувшись к шее коня, садами направил его к своей хате. Снег слепил глаза, падал за воротник, холодными струйками сползал по спине.

Перед ним, за глухою стеною тьмы, лежала Павловка. Его Павловка. Теперь это было только направление, ничем не обозначенное, лишенное зримых признаков, но знакомое до боли. Он знал его, чувствовал всем своим существом, хоть и справа, и слева, и вокруг во влажной тьме только шелестел мокрый снег. Если оглянуться, то едва различишь несколько следов конских копыт.

Чем ближе подъезжал он к селу, тем тяжелее становилось на сердце, тем острее становилось чувство, что в любую минуту ночную тьму может разорвать выстрел в упор. Пламя на миг высветлит мрак — и ты в последний раз увидишь нечеткий силуэт родной хаты.

«И несут же тебя черти в Павловку! — думал Довгань о себе, как о ком-то постороннем. — Что связывает тебя с этим селом? Ведь той Павловки, которую ты знал, давно нет. Нет отца, нет друзей, нет старшего брата. Нет Советской власти, колхоза. Нет той единственной, к которой ты бегал протоптанными между огородами и садами стежками. Нет людского тепла. Павловка стала одним из населенных пунктов в зоне сплошной фильтрации, в самом очаге коричневой заразы».

Любимые старятся, но не старятся их образы в наших душах. Петру казалось, что второго такого села, как Павловка, нет и не будет. Разбросав свои хаты на несколько километров вдоль леса, она не имела ни одной прямой улицы. Тут с незапамятных времен на непригодной болотной почве, перед которой даже лес отступал, селились беглецы от панов и другие «вольные люди».

Петру, чтобы согреться хотя бы воспоминаниями, вдруг захотелось представить себе Павловку осени 1940 года. Тогда они с Петром Волынцом каждую субботу приходили домой из Винницы, где учились в пединституте. Они шли закрученными улицами, под отяжелевшими от плодов яблонями, раскланивались у каждого двора с односельчанами, а за их спиной пожилые люди говорили с уважением: «Студенты… Учителями будут».

Петро чувствовал, что без Павловки он ничто. И хоть она поругана, хоть в ней недостает большей половины жителей, она остается его главным рубежом на войне. И даже если бы от нее осталась только обгоревшая земля, отвоеванная людьми у болота, он пришел бы сюда, несмотря на все опасности, чтобы набраться сил. Отсюда для него начиналась Родина. И если бы путь к ней лежал вокруг света, он, не задумываясь, пустился бы в дорогу, презрев любые опасности. Все эти трудные месяцы, когда он жил в лесу, воевал, хоронил друзей, погибших в боях, он всегда ощущал себя частичкой этой Павловки. Она жила в нем, была тем источником, который давал силы.

Задумавшись, Петро не заметил, как въехал в чей-то сад, мокрые ветви коснулись его лица, зашуршали по одежде. Узнав одну из крайних хат, повернул коня, чтобы проехать полями.

Он въехал во двор. Настежь раскрытые двери хлева печально смотрели на разгороженный палисадник. Хата облупилась, куски глины размокали под стенами, и обнаженные дранки были похожи на пожелтевшие ребра. Подъехав под соломенную стреху, нагнулся и постучал в окно. С коня не слезал. Так и держал в левой руке мокрые поводья, а в правой парабеллум.

С непокрытой головой, накинув на плечи кожух, выбежала мать. Конь под ним, перебирая ногами, попятился. Мать дрожащими руками схватилась за стремя, припала грудью к сапогу. Отпустив повод, Петро левой рукой погладил ее заскорузлые руки.

— Сыночек, милый… Живой!

— Живой, мамо.

Падал и падал тяжелый снег, садился на небольшой узелок маминых кос. Конь, сторожко подняв уши, замер.

— Ну, я поеду, мамо.

— Как? Уже? — Она встрепенулась и тут же сникла.

Знала, что нельзя задерживать его, что каждая секунда промедления несет смерть ему, ей и Оле, которая, завернувшись в лохмотья, спит сейчас на холодной печи в насквозь продуваемой хате.

— Петя… я мигом. Лепешки у нас есть, вишни сухие.

И побежала в хату. Через минуту выскочила с узелком, протянула ему… Перехватив ее руку, нагнулся, поцеловал в жесткую ладонь и тронул коня.

А вскоре павловцев выселили из родных хат.

…Вначале баба Югина подумала, что это ей почудилось. Уже третий день она лежала больная на холодной печи. Оля, как могла, ухаживала за нею. После смерти деда Трофима старшая дочь забрала своих детей, и в хате, кроме них с Олей, жила только двухлетняя дочь старшего сына Ивана Лада, которую оставила ее невестка во время эвакуации.

Но нет, не почудилось. Донеслись выстрелы, женский крик.

— Мамо, мамо! Это к нам стучат, — крикнула испуганно Оля.

— Сейчас открою, — отозвалась мать.

Оля начала слезать с печи, а за дверью ругались и кричали, чтобы поторапливались. Баба Югина по голосу узнала полицая. Едва переставляя ноги, вышла в сени, отодвинула засов, и в хату ввалились трое: два фашиста и с ними полицай.

— Вот так, — сказал он, — пять минут вам на сборы. Население Павловки, которое опозорило себя связями с партизанами, выселяется. Немцы хотели всех вас пострелять. Но вам дарят жизнь для того, чтобы по всем дорогам рассказывали, какая кара постигнет каждое село, если оно станет поддерживать связь с бандитами. А ну, вон из хаты!

Баба Югина растерялась. Она и представить себе не могла, что ее выгонят из родной хаты. Дрожащими руками схватила малую внучку и чуть не упала — еще была очень слабая. Оля забрала у нее девочку и вышла первой. Взяв со стола какой-то узелок, за нею вышла и мать.

А на улице в окружении фашистов стояла толпа павловцев, человек триста. Ветер бросал холодные капли мелкого дождя. Плакали детишки, стонали, не в силах утешить их, женщины. Иногда то в одном, то в другом конце села гремели выстрелы. Там тоже собирали людей в колонны.

Потом всех погнали, как скот. Старую Югину кто-то поддерживал за руку, ребенка у Оли тоже забрали, чтобы она могла помочь больной матери. На повороте толпа остановилась. Там сходились огороды нескольких усадеб, а возле мостика через канаву, которая весной заполнялась водой, стояла на отшибе хата.

Неожиданно все присмирели. Стало тихо. Зачем их остановили? Но вот во тьме послышался голос полицая:

— Они не хотят выходить из хаты, пан офицер.

— Стрелять, — не задумываясь, ответил тот.

Потом что-то сказал своим солдатам, и те пошли во двор. Послышались две короткие автоматные очереди, и в ту же минуту слепящее белое пламя метнулось по стене, ударилось в соломенную крышу и разбежалось с шумом по ней… Облитая бензином хата полыхала и под осенним дождем.

На околице их колонна слилась с другой, еще большей. То тут, то там горели усадьбы, освещая черные лица, грязные лохмотья, которые успели натянуть на себя люди, отблески играли на оружии в руках фашистов. Пламя пожаров отражалось зелеными огоньками в глазах холеных овчарок.

Какой-то старик, упав посреди дороги вниз лицом, не мог встать. Тогда гитлеровцы спустили овчарку. Одним большим прыжком она кинулась на лежащего и схватила зубами за шею. Толпа, ахнув, замерла. Одну-две секунды человек бился, как рыба на берегу, а потом вытянулся, замер и остался черным бугорком на дороге.

Немцы с собаками и полицаи сопровождали толпу километров пять. Потом всех остановили, и переводчик сказал:

— Идите куда глаза глядят. Знайте, вам запрещено возвращаться. Каждый, кто подойдет ближе чем на пять километров к Калиновке, Павловке, Стрижавке, Коло-Михайловке, Гущинцам… — он перечислил десятка три сел, — будет расстрелян без предупреждения, а все его родственники будут считаться бандитами.

Массовое выселение людей в зоне «Вервольфа» приобретало катастрофические размеры. Лесными дорогами от села к селу брели толпами полураздетые, голодные, изможденные люди. Подготовленное партизанской пропагандой население более отдаленных сел давало пристанище жертвам фашистского террора. Каждый день в партизанские отряды вливалось пополнение.

В связи с тем, что партизанское соединение росло, появилась необходимость создать особый отдел, который занимался бы проверкой вновь прибывших. Возглавил его командир Красной Армии, бывший работник военной прокуратуры Анатолий Кучерявенко. Это был принципиальный, умный, интеллигентный человек. Он пришел в отряд после разгрома фашистами Проскуровской подпольной организации. Вместе с ним пришли Константин Захарченко и Антонина Романова, которые стали разведчиками.

Особый отдел проводил большую работу, день и ночь выясняя очень важный в то время вопрос: «Кто ты?»

Группа (а затем отряд) Довганя квалифицировалась на диверсиях. Все труднее было действовать на железной дороге. Да и не только на железной дороге. Лишь вторая, третья вылазка завершалась успехом. Чтобы взорвать мост или пустить под откос эшелон, приходилось много дней вести подготовку, а в решительную минуту и вступать в открытый бой с охраной.

Между прочим, выражение «пустить поезд под откос» стало чисто условным. Куда важнее было так его подорвать, чтобы заварить «железную кашу», устроить пробку из влезших один на другой вагонов, чтобы надолго задержать движение.

Большие заботы свалились и на плечи Григория Гуменчука. Служба Кучерявенко заботилась о том, чтобы чужой человек не проник в отряд. А разведчики Гриши зорко следили, чтобы никто не мог незаметно уйти из лагеря.

Такие меры, как показала жизнь, были не лишними. Обеспокоенное размахом партизанских действий, командование охраны «Вервольфа» добилось перевода специальной школы диверсантов из Севастополя в Гущинцы.

Где-то в сентябре или октябре гущинские подпольщики сообщили Грише, что в их селе фашисты открыли школу шоферов, в которой обучают военнопленных для использования их на работах в тылу. Из этой школы время от времени «убегали» шоферы и пробирались в партизанские отряды. Подпольщицы из Гущинец Мария Герасимчук и Дуся Дудник раздобыли некоторые сведения об этой школе. Вызывало подозрение то, что в школе большую часть времени отводили не автоделу, а физической подготовке. Да и автоделом занимались в закрытых классах, куда строжайше запрещалось заходить обслуживающему персоналу. Вскоре стало известно, что школа называется «Вахткоманда-101» и руководит ею фашистский майор.

Этими сведениями Гриша поделился с Кучерявенко, который занялся перепроверкой всех вновь прибывших.

Как он это делал, трудно рассказать. У него были и профессиональные навыки, и хорошие помощники. Перепроверили всех бывших военнопленных, попавших в отряд где-то на протяжении последнего месяца, и выявили одного гущинецкого «шофера», который выдал еще двоих. Кроме того, предатель сообщил следующее. Когда его привезли в Гущинцы из концлагеря, из «школы» уходила группа провокаторов, которые обучались в ней еще в Севастополе. Они «сбежали» на второй день после прибытия, и их лиц он не успел запомнить.

Поэтому теперь не было уверенности, что по вечерам не сидит у партизанского костра кто-то из «шоферов». А он сидел. В этом партизаны вскоре убедились. Группа разведчиков захватила штабную машину. Два фашиста, которые ехали в ней, во время перестрелки были убиты. Но на захваченной у них карте точно было обозначено расположение партизанского лагеря.

Первый снег сошел, и снова наступило какое-то безвременье — зима не зима и осень не осень: въедливые, колючие дожди.

Еще затемно вышел из лагеря дозор, который вел Михаил Климанов. Он в 1943 году сбежал из лагеря военнопленных, а после второго ареста — из винницкой тюрьмы. Вместе с ним шли Ерин, Митя Гуменчук, Андрей Кухар. Последний — из шуляков-подпольщиков, большинство которых уже перебрались в партизанский отряд.

Холодный предутренний туман перешел в ледяной дождичек. Митя, и без того не отличающийся ростом, съежился, осторожно обходил кусты — стоило зацепиться за ветку, как на тебя летели тяжелые холодные капли. Мерзкая погода. Мряка, как говорят украинцы.

Мутный свинцовый рассвет застал их уже на большой просеке.

— Вот что, — сказал Климанов, — мы с Ериным пойдем в Русский поселок, а вы, пацаны, прогуляйтесь к Гущинцам, посмотрите, что там на дорогах делается.

Митя и Андрей Кухар, действительно, были еще мальчишками. Одному. шестнадцать, другому на год больше. Но на заданиях никто не делал скидки на их возраст. Да в этом и нужды не было.

Расставшись со старшими, они напрямик пошли к Гущинцам. Перед каждой просекой внимательно осматривались. Открытые места старались обходить стороной, но от их внимательного взгляда ничто не ускользало. Так прошли до самой опушки леса, к дороге, что идет вдоль Гущинец. Все спокойно. Холодным стальным лезвием поблескивает Буг. Село еще спит. Съежившись от холода, глубоко надвинув на глаза капюшоны плащей, прошли по крайней улице патрульные — два немца и полицай. На мосту через речку мокнет часовой. Еще светится окошко в караульной будке.

Тихо. Только шелестит дождь. Не выходя из лесу, Андрей и Митя направились вдоль дороги и, как ни обходили они кусты, как ни пригибались под отяжелевшими лапами сосен, изрядно намокли.

По лесу вышли на другой край села. Вдруг Митя насторожился и тронул за рукав Андрея. Придержав шаг, остановились за большим кустом шиповника у обочины. У Мити за поясом обрез, у Андрея в руках автомат. Сначала за пологим поворотом проплыли какие-то тени, и вот они уже видят двух мужчин. Оба в плащах. Руки в карманах… Андрей — руки за спину и там держит автомат.

Когда незнакомцы подошли ближе, хлопцы вышли из-за куста на середину дороги. Идущие им навстречу остановились. Не вытаскивая из карманов рук, один из них сказал:

— Идите сюда! Ну, чего боитесь?

Хлопцы переглянулись и пошли… Незнакомцы спокойно ждали, пока они подойдут. Но шагах в пяти партизаны выхватили оружие.

— Руки вверх!

Это было так неожиданно, что незнакомцы — один хмурый, с побитым оспой лицом, другой горбоносый, высокий, с проницательными серыми глазами — растерянно улыбнулись.

— Руки! — крикнул Митя и встряхнул обрезом, готовый в любой миг выпалить из него.

Рябой потянул руки из карманов. Митя не смотрел в его глаза, а только на руки. Андрей держал под прицелом горбоносого. Тогда и тот медленно вытащил руки из карманов плаща и поднял их.

— Ну и что дальше? — спросил он с иронией.

Действительно, что дальше? Двое здоровых мужчин стояли перед хлопцами.

— Обыщи их, — сказал Андрей.

Незнакомцы переглянулись.

Если Митя опустит обрез и подойдет к ним, он прикроет их собою от автомата Андрея. По лицам ребят можно было читать их мысли и чувства. И тогда Митя, не оборачивая лица к другу, решительно сказал:

— Ты… если они чуть что, давай очередь по всем троим. Меня не жалей. Договорились?

— Договорились, — побледнев, ответил Андрей.

И незнакомцы не столько с их слов, сколько по их лицам поняли, что «в случае чего» Андрей будет стрелять по всем троим.

Митя подошел вначале к горбоносому, уперся дулом обреза ему в живот и запустил руку в карман плаща. Вытащил оттуда новенький, вороненой стали наган и, не оборачиваясь, через себя бросил к ногам Андрея. Из другого кармана вынул гранату. Попятился, положил ее на песок. Потом подошел к рябому. Тот был вооружен точно так же.

— Зря это вы, хлопцы, — все еще тоном старшего говорил горбоносый, — мы партизан ищем, а вы так разволновались, что друг в друга стрелять готовы.

— А мы и покажем дорогу.

Митя собрал оружие, один наган сунул в карман Андрею, который так и держал незнакомцев под прицелом, другой — себе. Потом заставили арестованных опустить руки и заложить их за спину. Хлопцы повели задержанных в Перелесок. В отряд идти значительно дальше, а в Перелеске сейчас должны быть Климанов и Ерин.

Шли по дороге. Впереди арестованные, хлопцы за ними. Вдруг Андрей скомандовал:

— Стойте! Не оборачивайтесь. Не бойтесь, стрелять не будем. Митя, пощупай, что у правого в рукаве.

Митя подошел к сведенным на пояснице рукам горбоносого, ощупал широкие рукава его плаща и… вытащил гранату РГД.

Когда снова двинулись по лесу, Митя сказал:

— Вы с нами шутить не вздумайте. А то так и не попадете к партизанам.

Когда пришли в Перелесок, арестованных завели в хату дяди Миши Молостова.

Это был умный и рассудительный человек. Широкий в кости, высокий, с большой русой бородой клином. Это один из тех людей, которые не меняют ни друзей, ни веры, ни своих убеждений. Он жив и сейчас. В его хате в одном углу висят украшенные вышитым рушником портреты обоих погибших сыновей, в другом углу, под такими же рушниками — старинные, почерневшие от времени иконы.

Сразу поняв, в чем дело, дядя Миша привел арестованных и хлопцев в горницу, а сам ушел. Через полчаса с ним пришли Климанов и Ерин.

Пока хлопцы ожидали указаний, Климанов в это время в дворовом сарайчике с глазу на глаз разговаривал с рябым. Через полчаса он позвал хлопцев и сказал:

— Оба они из школы «шоферов», трое ихних сегодня ушли в Каменогорку. Так что мы с Ериным с ходу двинем туда, а вы этих ведите в отряд. Смотрите в оба! Это такие птицы, с которыми шутить опасно. Передайте их из рук в руки или Грише, или Кучерявенко.

Хлопцы свою задачу выполнили. А к вечеру вернулись Климанов и Ерин. Они привели только одного из трех «шоферов», ушедших в Каменогорку. Двое других оказали сопротивление и были убиты.

Через несколько дней предателей судили. Рябой на допросах все валил на горбоносого. Оказывается, тот был заместителем начальника шпионской школы и после нескольких неудач его учеников решил проверить все сам. Предателей расстреляли.

В отряд приходили последние подпольщики из Павловки, Стрижавки, Янова, Каменогорки… Довгань с Игорем решили забрать в отряд и Олю Коцюбинскую. Просилась в отряд и Таня Джуринская.

Партизаны встретились с подпольщиками в условленном месте, на знаменитом пятом посту лесного лагеря. Довгань просил Таню остаться еще на некоторое время в подполье.

— Стрелять у нас есть кому, — пояснил он, — а представь себе, как смогли бы мы жить без таких помощников, как ты, как Милентий Кульчицкий, как лесники Анисим Борисюк, Флор Зверхшановский и его сестра Марта?

— Вообще-то… конечно, — нехотя соглашалась Таня. — В Янове и лекарства можно достать, человека спрятать, нужные сведения раздобыть. Ладно, подожду еще…

После этого партизаны с Олей пошли в отряд, а Таня с тетей Катей — матерью Игоря и Оли Коцюбинских, — тяжело вздыхая, направились в свой Янов. В это время «шуля» уже перестала существовать. Партизаны осуществили нападение на квартиру ляйтера и сожгли все документы. Самого коменданта уже не застали: его, по всей вероятности, отправили на фронт.

Придя домой, Таня заболела, а когда немного поправилась, получила важное задание.

Дело в том, что партизаны раздобыли несколько пудов взрывчатки и находилась она теперь в Корделевке. Надо было ее доставить в отряд, а для этого переправить через Буг. Но мост усиленно охранялся.

Эта «закавыка» не давала Тане покоя. Может быть, переправить груз в лодке? Но в районе Янова, чтобы выйти на берег реки, надо долго идти по тонкому болоту…

Штаб охраны моста находился в одном из помещений бывшего детдома. Начальником охраны был низенький толстый немец, пьяница и бабник. В этот детдом по старой привычке ходила к «своим» детям и Танина сестра Люба, которая до войны работала там воспитательницей. Почти все воспитатели каждый день оккупации оставались с детьми. Начальник охраны поэтому был немного знаком с Любой, как и с ее коллегами.

Вот и решили, что в воскресенье Люба отметит свой «день рождения» и пригласит в гости начальника охраны. Партизаны подъедут под видом родственников из Гущинец и тоже будут за столом. Если удастся, взрывчатку вывезут сразу же, а если не удастся, оставят ее у Джуринских до тех пор, пока не придумают более надежный способ доставки.

Операция удалась. Партизаны подпоили фашиста, и он сам сопровождал сани до моста. Там его высадили, и он, напевая себе под нос какую-то песенку, поплелся в село. Охрана молча пропустила сани. Только на противоположном берегу один из немцев засунул руку в сено… Хлопцы подстегнули лошадей, запели… и помчали заснеженной дорогой.

В условиях жестокой борьбы с оккупантами, под руководством партийной организации, которая имела теперь свои группы во всех отрядах, быстро взрослели юноши, становились настоящими бойцами. Сознание того, что гитлеровцы за каждый неосторожный шаг народных мстителей, за каждое нападение на фашистов и полицаев в каком-либо селе или вблизи него будут мстить партизанским семьям, сознание того, что за каждого убитого фашиста расплачиваются ни в чем не повинные советские люди, постепенно заставляло партизан изменять тактику, да и условия для этого становились все более подходящими.

Теперь после удачно проведенной диверсии или засады не было необходимости оставаться неизвестными, отсиживаться в каком-либо селе. Партизаны с боем отступали к лесу, куда оккупанты небольшими силами заходить не отваживались. Большие же карательные экспедиции, которые пытались организовать охранные подразделения «Вервольфа» и винницкой жандармерии, не имели успеха. Отдельные отряды соединения, расположенные в Пеньковском, Людовском, Майдан-Куриловском и Черном лесах, оперативно приходили на помощь друг другу. Прошло то время, когда партизаны боялись «поднимать шум», теперь, наоборот, своими действиями они как бы подчеркивали, что против оккупантов выступают хорошо организованные отряды.

В тот день в отряде Довганя только и разговоров было, что о немецкой мортире, которую притащили в лес партизаны. Началось все на удивление просто. Андрей Коцюбинский и Ганя были в дозоре. Когда они вышли на опушку, чтобы взглянуть, что делается на дороге Хмельник — Калиновка, увидели колонну немецких автомашин. Побитые борта, понурые солдаты в рваной, обгоревшей одежде — все это говорило, что часть отходит в тыл для отдыха или доукомплектования…

Долго смотрели они, как тянулись и тянулись машины. Потом все смолкло. Колонна прошла. У Андрея был карабин, у Гани — винтовка СВТ, та самая, которую принес Довганю Вася, с которой в последние перед гибелью дни воевал он сам. Ганя проводила глазами колонну и чертыхнулась. Хоть бы одна машина отстала…

И вдруг раздалось чиханье мотора, и из-за поворота выкатился грузовичок, тянущий на прицепе пушку. В кузове сидели трое или четверо солдат.

— Ты бери шофера, — только и успела сказать Ганя Андрею.

После гибели Васи Крижавчанина эта хрупкая девушка воевала за двоих: за себя и за него. Воспользовавшись СВТ как пулеметом, почти в упор дала очередь по сидящим в кузове. Машина тут же вильнула, свернула в кювет и уткнулась радиатором в дерево.

Все произошло так быстро, что кто-то из солдат, оставшись в живых, рванул через лес в противоположную сторону и, лишь отбежав метров сто, стал отстреливаться.

А из-за поворота показались еще две машины. Значит, не одна эта отстала от колонны. На счастье, поблизости оказались Владик с Игорем и Петр Возный. Владик выскочил на обочину и в упор стал расстреливать наползающие машины. Потом перебежал на противоположную сторону дороги, чтоб не упустить тех, кому удастся выпрыгнуть из кузова. И вовремя. Из-за поворота выползли, но там же остановились еще две машины. Потом стали разворачиваться. Лесная дорога узкая. Привлеченные выстрелами, подоспели другие партизаны.

Это был неожиданный и очень удачный бой. Все пять отставших от колонны машин остались в западне, мало кому и из солдат удалось спастись.

Игорь сел в один грузовик и кое-как запустил двигатель.

— Вот что, хлопцы! К этой мне цепляйте пушку, я прямо в лес ее повезу, а остальные можно сжечь.

И он потащил по лесным просекам пушку. В кузове подпрыгивали пятнадцать ящиков снарядов к ней, в каждом ящике по три снаряда.

Это была вторая пушка в соединении. Первую — нашу сорокапятку — удалось раздобыть немного раньше.

В тот декабрьский день группа партизан во главе с Григорием Чайчуком, разобрав рельсы на железной дороге Винница — Киев, пустила под откос сразу два поезда. Случилось так, что один поезд сошел с рельсов на виду у встречного. Машинист уже не успевал остановить встречный состав, и он врезался в терпящий аварию поезд. Один из двух был наливной, с горючим. Разразился огромный пожар. Горели шпалы, раскаленные рельсы свивались змеями.

После радостных переживаний, вызванных такой удачей, отряд спал. Только Довгань ворочался в своей землянке и не мог уснуть. Он долго беседовал с Чайчуком, только что вернувшимся с удачной операции. «Есть в этом случае и какая-то доля везения, партизанского счастья, — думал он. — И все же нельзя сбрасывать со счетов опыт. Ведь Чайчук до войны работал дежурным по станции».

Рядом с землянкой послышались шаги, приглушенные звуки команд. Выглянул и увидал группу партизан. Подошел.

— Что это тебе не спится? — спросил командир комендантского взвода Петр Забаштанский, который выводил своих хлопцев на очередное задание.

— А вы куда собрались?

— За пушкой. Наши разведчики сообщили, что на Люлинецкой опытно-селекционной станции есть сорокапятка с полным комплектом снарядов.

Довгань когда-то был на этой станции. Тогда с группой партизан он забрал только две винтовки у охранников. А теперь, говорят, там развернуто большое хозяйство, работает профессор из Берлина, проводит какие-то опыты. И вот, оказывается, еще и пушка там есть.

— Гм… Возьмите и меня с собой, — сказал Довгань.

— Пожалуйста… Если хочешь. Может, скажем Мичковскому и ты будешь руководить всей операцией?

— Нет, зачем же? Тебе поручено… Я только предупрежу своих хлопцев.

Они вышли из лесу и до рассвета были в селе Поповке. Тут предстояло провести день. Весь взвод в одной хате не разместишь, решили разделиться на две группы, соответственно распределили и обязанности.

Довгань с одной группой пошел к сельскому полицаю, другая — в соседнюю хату. Сердюк давно работает в контакте с партизанами. Но Довгань встречался с Сердюком и раньше.

Выставив часовых, группа отдыхала. Довгань позвал Сердюка:

— Вот что я вам хочу сказать… Если вам целый день в селе не показываться — подозрительно. А нам, кроме того, очень нужно узнать, что делается на селекстанции. Так что одевайтесь и идите туда. Придумайте повод, чтобы подольше там побывать и все разведать.

И Сердюк пошел. Часа два его не было. А вернулся с винтовкой, с двумя гранатами.

— Откуда это? — спросил Довгань.

— Фашисты дали. Я им стал выдумывать повод, зачем пришел. «Партизан боюсь, — говорю им, — по ночам не сплю. Или дайте мне оружие, или снимайте со службы». Вот дали.

И стал рассказывать, что удалось узнать. Селекционная станция представляла собой нечто вроде отдельного поместья. Там был большой двухэтажный дом, множество хозяйственных построек, большая конюшня.

Винничину, плодороднейший край, как и многие другие оккупированные области, гитлеровцы хотели превратить в большую плантацию, снабжающую вермахт продуктами питания. Намеревались поставить это на широкую ногу. В Люлинцы прислали профессора для проведения селекционной работы и дали ему десяток лаборанток. Станция выглядела как кусочек рая, и, пронюхав о ней, командование охраны «Вервольфа» стало часто навещать лаборанток.

По субботам и воскресеньям фашисты приезжали сюда поразвлечься. И если в 42-м они ездили в легковых автомобилях, то в 43-м — только в броневиках. Командовал всей станцией по традиции профессор, но был еще и комендант.

Сердюк принес неожиданное известие: сегодня ночью там ожидают группу власовцев, которые прибывают для охраны станции. Кроме того, он рассмотрел, что весь первый этаж главного здания забаррикадирован, окна заложены мешками с песком.

Довгань позвал Забаштанского. Посоветовались. Решили воспользоваться вестью о прибытии власовцев. Разработали подробный план, каждому растолковали, что он должен делать. И лишь вечером двинулись на станцию.

Двигались по узкоколейной железной дороге, на которой селекционная станция имела свой железнодорожный полустанок. Валил снег. Собравшись с духом, партизаны запели. С этого момента они должны были выдавать себя за власовцев. Особенно громко звучали грузинские песни. В комендантском взводе была большая группа военнопленных грузин. Запевал Давид Кобзаридзе.

На вокзальчике их встретили с улыбками. Тут тоже ожидали прихода власовцев. Разоружив охрану, оставив своих людей возле аппаратов, партизаны сразу же направились к главному зданию селекстанции. А Довгань, Забаштанский, переводчик и еще двое партизан подошли к дверям. Второй этаж светил всеми окнами, а первый был темен и глух. Постучали… Еще постучали.

За дверью послышались тяжелые шаги.

— Откройте, мы — группа казаков генерала Власова.

Анатолий Софронов сбежал из власовской армии и пришел в отряд, хорошо владел немецким. Переводил:

— Устали люди. Расквартировать надо.

За дверью долго колебались. Наконец звякнул засов, медленно, со скрежетом дверь открылась. На пороге появились два немца: у одного в руках пистолет, у другого — русская винтовка. Партизаны спокойно, не проявляя и тени нетерпения, подождали, пока они выйдут во двор, а потом разоружили их.

Шесть партизан поднялись на второй этаж, вошли в большой освещенный зал. Там ужинали. За накрытыми столами сидели несколько женщин и среди них профессор.

— Спокойно, — сказал Довгань, — мы партизаны, а не фашисты. Безоружных не убиваем, с женщинами не воюем.

Тем временем бойцы разыскали на подворье пушку. Снарядов к ней был немало. На чердаке нашли ящик гранат «макогонов», как их называли украинцы.

Миша Оганян, Степан Зверхшановский, Иван Деминский распоряжались на конюшне. В трое саней запрягли по паре лошадей, кроме того, вывели шестнадцать коней под седлами. Забрав по дороге своих, которые оставались дежурить на вокзале, партизаны к полуночи были уже в лагере.

Соединение выросло, окрепло. В любую минуту его командование могло посадить на лошадей больше сотни человек и оперативно перебросить из одного леса в другой. В лагере было и несколько автомобилей, среди них красавец «опель-адмирал». На нем однажды среди белого дня вернулись из разведки Игорь, его брат Андрей Коцюбинский и Владик.

Вот как его захватили. Шли по Яновской дороге. Увидели, что навстречу им идет черный легковой автомобиль. Раздумывать не было времени. Игорь взял у Андрея карабин и, почти не целясь, выстрелил в шофера. Машина заковыляла, влетела в кювет и остановилась. Открылись задние двери, из них выскочили два фашиста. Братья кинулись за ними, стреляя на бегу.

Владик подбежал к машине, рванул переднюю дверцу и взял за плечо водителя, чтобы вытащить его из машины. Но тот оказался живой. Игорь только ранил его. Когда Владик наклонился, гитлеровец выстрелил, потом еще и еще… Но с перепугу не попал. Да и стрелять ему было не с руки. Владик навалился на него, пытаясь завладеть пистолетом. И когда они возились в тесноте переднего сиденья, шофер зубами поймал палец Владика и откусил бы его, но партизан свободной рукой выхватил нож, который висел у водителя на поясе, и воспользовался им.

Андрей и Игорь уже расправились со своими беглецами, услышали выстрелы и бросились к машине. Когда подбежали, запыхавшийся Владик сказал:

— Наверно, еще не отлили пулю, которая для меня… — И показал две дырки от пуль на своем кителе.

Лобовое стекло «опеля» было повреждено. Партизаны выбили его совсем. Игорь сел за руль, запустил двигатель. Владик устроился рядом и положил на раму перед собой автомат, выставив дуло в выбитое стекло.

— Ну, — шутил Игорь, — я чувствую себя, как шофер рядом с великим начальником.

— А что, Владик, — сказал Андрей, — вид у тебя как у настоящего коменданта.

Не знали тогда друзья, что пройдет совсем немного времени, и они еще вспомнят тот шутливый разговор.

Приближался Новый год. Партизаны копали землянки, готовили запасные базы на случай блокады. Фашисты уже не один раз пытались разгромить их лагерь в Черном лесу. Атаковали значительными силами, однако каждый раз, встретив упорное сопротивление, отступали.

В последних числах декабря командованию соединения стало известно, что оккупанты приготовили к взрыву спиртовой и сахарный заводы в Уладовке. В то время в селе Уладовка действовала крепкая подпольная группа, которая поддерживала постоянную связь с разведчиками из Черного леса. В эту группу входили Лука Коновал, Вячеслав Стельмашевский, Владимир Медин, Анисья Загородняя, Григорий Присяжнюк, Лена Григорчак и другие. Вот они-то и сообщили, что заводы со дня на день могут быть взорваны. Сдерживает фашистов то, что на заводских складах скопилось много невывезенной готовой продукции. Гитлеровцы ожидали обещанные порожние вагоны, чтобы вывезти спирт и сахар, а потом взорвать заводы.

Сообщение уладовцев командование соединения обсудило с командирами и комиссарами отрядов, с членами партийного бюро. Как раз в это время шло доукомплектование отрядов, велась подготовка к решительному выступлению навстречу Красной Армии. Из сообщений Совинформбюро все знали, что 28 декабря танкисты под командованием Ивана Никифоровича Бойко захватили Казатин — важный железнодорожный узел на территории Винничины, город, в котором фашистское командование держало свои огромные склады оружия, продовольствия, военного снаряжения. В любой день можно было ожидать решительного наступления наших войск на Винницу и Калиновку.

Однако, если вывести все отряды в наступление на Уладовку, можно завязнуть в оборонительных, наименее выгодных для партизан боях. Ведь заводы надо защищать, их с собой в лес не увезешь. И все же надо было помешать фашистам взорвать их, не дать вывезти в Германию тысячи тонн сахара и спирта.

— Кто хочет высказаться? — спросил командир соединения.

— Надо готовиться к операции, — сказал Гриша. — Нельзя не учитывать, что население Уладовки всегда поддерживало нас. Там много наших людей, сильны традиции подполья. Это, безусловно, облегчит дело.

— Есть и другие связи, — дополнил его усатый Михайлов. — Я лично знаком с начальником охраны сахарного завода. Ведь, кроме фашистского гарнизона, там есть еще и внутренняя охрана из полицаев. Могу поговорить с их начальником.

— А провокации не боишься? — спросил его Басалаев.

— Риск есть, но теперь, когда наши уже в Казатине и в Погребищах, полицаи дрожат за свою шкуру.

Предложение Михайлова поддержали. Решили атаковать Уладовку небольшими силами, а именно — четвертым и шестым отрядами. В помощь им придавалась партизанская артиллерия и разведгруппа.

Утром 31 января 1943 года Михайлов, Муржинский и Коцюбинский с пистолетами и гранатами в карманах подошли к воротам Уладовского сахарного завода.

Михайлов попросил товарищей подождать, а сам зашел в караульное помещение. Туда заходили и выходили оттуда какие-то люди, по дороге к железнодорожной станции маршировал взвод фашистов. А Михайлов все не появлялся. Наконец он вышел вместе с начальником охраны.

— Идите за мной, — сказал тот партизанам.

Михайлов направился в лес, а Муржинский и Коцюбинский — вслед за полицаем. Все трое прошли через боковые ворота и остановились возле склада. Начальник охраны достал связку ключей и, отворив двери, впустил разведчиков в помещение.

— Заходите, — сказал он. — Я вас запру, чтобы никто случайно не влез сюда. Приду, как только начнет смеркаться.

Склад под потолок был забит мешками с сахаром. Меж штабелями оставались узкие проходы. Игорь и Владик вошли в глубь помещения и расположились так, чтобы видеть двери. В их задачу входило обследовать ночью территорию, наметить, где удобнее перелезть через ограду, снять посты и дать условный сигнал партизанам.

Время шло, а начальник охраны не появлялся. Друзья заволновались. Неужели западня?

Наконец двери отворились, и в помещение вошел начальник охраны. Позади него шли три гитлеровца в портупеях, вооруженные пистолетами. Они молча направлялись в глубь склада, как раз туда, где сидели Владик и Игорь. Начальник охраны, с опаской поглядывая по сторонам, шел за ними. Владик выхватил пистолет и выстрелил в первого гитлеровца. Почти одновременно выстрелил Игорь. Он целился во второго, но не попал. Начальник охраны отскочил за мешок и выстрелил в гитлеровца. Третий поднял руки. Начальник охраны, не выходя из-за мешка, сказал:

— Не жандармы это — интендантские чиновники с управления железной дороги. Приехали посмотреть, сколько вагонов нужно, чтобы вывезти в Германию сахар. Я не успел вас предупредить.

Партизаны вместе с начальником охраны пошли в караульное помещение. Там собрались полицаи, охранявшие завод. Через полчаса пятнадцать полицейских, теперь уже, так сказать, бывших, во главе с Игорем и Владиком строем прошли через Уладовку и направились к лесу. А через час в результате короткого и удачного боя отряды народных мстителей захватили уладовские заводы. Гитлеровцы с большими потерями отступили на железнодорожную станцию.

Партизаны не теряли времени. В лес подводами вывозили сахар, продукты питания, спирт, а также взрывчатку, с помощью которой фашисты собирались уничтожить уладовские заводы.

Много продуктов было роздано населению. Владик Муржинский рьяно выполнял свои комендантские обязанности, он разъезжал на черном «опеле» и даже выступал:

— Берите больше. Придет Красная Армия, лишнее вернете.

На третий день на железнодорожную станцию стали прибывать эшелоны с гитлеровцами. Завязался бой. Партизанские пушки били по вагонам прямой наводкой. Много живой силы потеряли фашисты, пока разгрузили первые два эшелона и открыли сильный минометный огонь. Партизаны были вынуждены отступить к лесу. Там же на опушке стояла их артиллерия: 45-миллиметровая пушка и трофейная мортира. Командовал ими опытный артиллерист майор Иогансон, который пришел в отряд с группой военнопленных.

Во время боя на шоссейной дороге между Каменогоркой и Майдан-Бобриком остановилась колонна автомашин с фашистскими солдатами. Партизаны, не теряя времени, встретили их артиллерийским огнем. Несколько машин загорелись, прежде чем солдаты сориентировались в обстановке. Началась паника. Некоторые шоферы тщетно пытались развернуть машины на узкой дороге. Одна за другой они вспыхивали от огня партизан. Оставив раненых, каратели отступили.

Вскоре на станцию прибыл фашистский эшелон с танками, и партизаны, захватив богатые трофеи, ушли в лес.

Но уладовские заводы были спасены, самое дорогое оборудование снято и надежно закопано, вся продукция вывезена. Железнодорожная станция в результате артиллерийского обстрела и пожаров была на две недели выведена из строя.

Вернувшись из Уладовки, Довгань занимался делами отряда: проверял, как бойцы одеты, вооружены, обуты, сколько у кого осталось боеприпасов, делил трофейное оружие. А вечером, когда уже угасал короткий зимний день, в отряде поднялся переполох. Услыхав крики «ура!», Петро вышел из землянки и увидал, что партизаны кого-то качают.

Подбежал к крайнему:

— Что случилось?

Но тот, к кому он обратился, поднял глаза и бросился его обнимать, выкрикивая:

— Петя, здоров! Живем, воюем!

Это был Петр Лукашевич. Вскоре сбежались бойцы всего отряда. Пришли Гриша, Игорь, Владик… Оказывается, партизанское соединение под командованием полковника Я. И. Мельника, при котором находился и Винницкий подпольный обком партии во главе с Д. Т. Бурченко, пришло с боями в здешние места и остановилось неподалеку, в селе Николаевке. Среди прибывших разведчиков — почти все здешние, бойцы из «чертовой дюжины»: Саша Шевченко, Андрей Рыбак, Иван Цыбулев, Иван Глуханюк…

На следующий день состоялось общее собрание коммунистов, на котором выступил секретарь Винницкого подпольного обкома КП(б)У Дмитрий Тимофеевич Бурченко. Он рассказал о положении на фронтах Великой Отечественной войны, о первоочередных задачах партизанского движения, познакомил присутствующих с последними указаниями Центрального Комитета КП(б)У.

На собрании командиры и комиссары отрядов соединения имени Ленина заявили о желании действовать сообща с Винницким соединением, чтобы вместе бороться против оккупантов. Все присутствующие единогласно одобрили задачи, поставленные обкомом партии.

Подпольный обком принял 5 января постановление, в котором говорилось:

«Соединение партизанских отрядов, созданное в районе винницких лесов, подчинить в оперативной и боевой деятельности обкому партии и областному штабу партизанского движения.

Поручить тов. Бурченко ознакомиться с командно-политическим составом соединения и довести до него задания, поставленные ЦК КП(б)У и Украинским штабом партизанского движения.

Сохранить соединение имени Ленина как самостоятельно действующее. Поручить товарищам Нижнику и Кузнецову ознакомиться с состоянием партийно-политической работы в соединении имени Ленина и направить ее согласно с решениями ЦК КП(б)У.

Предложить командованию соединения подготовить личный состав к рейду по районам области на 8.1.1944 года»[21].

Несколько дней лес кишел как муравейник. Все командиры и комиссары отрядов готовили людей к сложным переходам, боям на марше, перенимали опыт товарищей из соединения Мельника — Бурченко, которое уже побывало в нескольких рейдах. Бойцы готовили оружие, пополняли свои НЗ.

8 января бывшие руководители соединения имени Ленина подписали приказ, в котором говорилось, что отныне соединение в полном составе переходит в подчинение подпольному обкому. Всем отрядам было приказано собраться в Черном лесу и быть в походной готовности к 16 часам 9 января.

В то время в партизанском лагере было немало женщин, подростков, пожилых людей, раненых и больных бойцов. Посоветовавшись, члены обкома решили оставить в Черном лесу двадцать хорошо вооруженных бойцов для охраны оставшихся до прихода Красной Армии. Командиром этой группы назначили Д. Д. Садовника.

Защищая раненых и больных партизан в Черном лесу, отряд попал в блокаду. В бою с карателями, умело маневрируя и ведя короткие, неожиданные бои, народные мстители вышли из окружения, спасли небоеспособных товарищей и сохранили отряд от разгрома. Большую роль в этом сыграл Михаил Молоснов, знавший лес, как свой собственный дом.

А теперь продолжим рассказ о партизанах, которые собирались в условленном месте, чтобы двинуться в свой первый рейд.

Всех бойцов разделили на семь отрядов. Подпольный обком старался сохранить эти боевые единицы приблизительно в том же составе, в каком они действовали в предыдущих боях. Довгань выходил в рейд командиром седьмого отряда. Комиссаром к нему назначили Г. П. Федорова, а позже комиссаром отряда стал Е. С. Миронюк. Главразведку возглавил Григорий Гуменчук. Другими отрядами командовали: Е. Т. Посвятенко (комиссар К. Д. Кузнецов), Т. М. Шкрабоцкий (комиссар А. Т. Пархоменко), В. Ф. Слюсаренко (комиссар П. И. Иванов), К. Ф. Вальчук (комиссар К. И. Чернявский), А. В. Кокарев (комиссар П. И. Басалаев), А. С. Шевляков (комиссар С. Т. Марченко).

Постановлением подпольного обкома от 9 января было решено сохранить соединение под тем же наименованием — имени В. И. Ленина. Его командиром был назначен начальник штаба соединения полковника Мельника майор Красной Армии, участник финской войны 1939–1940 годов Михаил Иванович Владимиров, награжденный за боевые заслуги орденом Ленина, а комиссаром — член подпольного обкома Василий Ермолаевич Нижник.

Все было готово к выходу в рейд. Но накануне произошло событие, которое едва не изменило планы двух партизанских соединений.

Лагерь еще спал, когда группа бойцов, которые уходили в дозор, пришла на кухню к тете Лиде. После нападения на Уладовку сахару было вдоволь, и партизаны баловались чайком с калиной, с малиновыми побегами, с шиповником… Тетя Лида знала, что дозорные уходят часа за два до рассвета, и к этому времени завтрак бывал готов.

Пока партизаны — Петр Ерин, Андрей Кухар, Митя Малой, Ваня Волынец, Влас Полищук, Михаил Климанов — пили терпкий, горячий и сладкий чай, Лидия Леонтьевна поправила сыну шарф, пришила пуговицу к кожуху Мите, заметила Климанову, что пора бы починить сапоги, а сына заставила переобуться.

От чая хлопцы согрелись и двинулись в путь. Тишина вокруг — торжественная, загадочная. Неглубокий снежок подсвечивает лес изнутри, слегка похрустывает под ногами дозорных. Они идут гуськом — след в след. Это уже привычка. Митя Малой тянет вперед ногу, чтобы попасть в размашистые следы Климанова.

Шли к Гущинецкому мосту через Буг. В этом месте лес вытянутым языком вклинивается меж двумя дорогами. Одна, шоссейная, сбегая с моста, ведет на Хмельник, другая, проселочная, отделяясь от нее, тянется вдоль реки до Мизякова.

Вскоре вышли к Хмельникской дороге. Прямо перед ними — Гущинцы, справа, если бросить взгляд вдоль дороги, видны расплывчатые очертания моста. Но что это в серой дали ленивого рассвета? Очертания моста кажутся необычными… Климанов щурит глаза, вытягивает шею.

— Каратели! — первым определяет Кухар.

Да. Теперь и другие видят, что по ту и другую стороны моста стоит большая колонна автомашин с немцами. Скрываясь за деревьями, дозорные подошли немного ближе, к этому времени чуть посветлело. Стали считать: одна, две… пятнадцать, двадцать… Насчитали до трех десятков автомашин, а дальше не видать — хвост колонны скрыт за Бугом. Тут же у моста три танка.

Колонна стоит на обочине, а посреди шоссе — две легковые машины. Дверцы распахнуты, несколько офицеров столпились меж ними и о чем-то говорят. Потом трое уселись в одну машину, и она, качнувшись взад-вперед, осторожно съехала с шоссе и повернула на дорогу к Мизякову. Некоторое время партизаны видели ее, пока она не скрылась за выступом леса.

— Хлопцы, пальнем по начальству? — волнуясь, спросил Климанов. И сам же ответил: — Пальнем. Они поехали к слободскому мосту, скоро должны возвращаться.

И партизаны, срезая угол леса, который вклинивается между двух дорог, бросились к противоположной опушке. Пробежать надо было с километр. Митя снял карабин с плеча, чтобы не хлопал по спине на бегу. Рядом, обняв двумя руками винтовку, бежал Ваня Волынец. Все шумно дышали и гулко топали. А Климанов забирал все правее и правее, увеличивая путь до опушки. Оно и понятно, во-первых, хорошо встретить эту машину подальше от колонны, чтоб оттуда за лесом не видно было, во-вторых, там дорога все ближе и ближе подходила к лесу, почти прижимаясь к нему.

И вот, когда перед глазами бегущих уже заплясали просветы меж деревьями, когда до конца леса оставалось метров пятьдесят, они услыхали выстрелы. Сначала справа, потом неподалеку от них на дороге, потом слева.

Выбежав на опушку, увидели задний буфер «опеля». Это из машины постреливали по лесу. Очевидно, хотели прощупать — не ответят ли? Но хлопцы не ответили. Не успели. Совсем немного не успели. «Опель» зачихал и быстро покатился по дороге.

— Надо немедленно в лагерь, — сказал Климанов, — поднимать людей по тревоге. Андрей, Митя… Сейчас пройдем немного вместе, взглянем, что возле мизяковского мостка делается, — и вы побежите в лагерь, доложите Грише. А мы тут будем дальше вести наблюдение.

Скрываясь за деревьями, они прошли вдоль опушки еще метров сто, не больше, как Митя, оглянувшись, крикнул:

— Едет! Возвращается!

Это опять черный «опель» катил вдоль леса.

— Ложись! — крикнул Климанов. — Мы с Ериным бьем по шоферу.

В этом месте дорога отходила от Буга и почти прижималась к лесу, к самому склону речной поймы. И едва машина поравнялась с залегшими партизанами, в морозном воздухе сухо щелкнули выстрелы. Машину резко занесло, и она остановилась, глядя на лес остатками лобового стекла. Из распахнутых дверок выскочили два офицера и тут же плюхнулись в кювет. Отстреливаются. Но партизан не видать, они наверху, над дорогой. Один фашист ткнулся в землю носом, другой пытался отползти за машину и тоже успокоился. И, чуть не наткнувшись на подбитый «опель», вылетел второй автомобиль, что стоял возле моста.

Резко остановившись, так что заскрежетали тормоза, шофер попытался развернуть машину и возвратиться. Партизаны дали залпом по второй машине. Они стреляли прицельно, лежа, каждый расчетливо и спокойно выбирал себе цель.

Не израсходовав и по обойме, партизаны перебили всех офицеров и бросились обыскивать машины. Климанов первым делом схватил большой планшет. Митя заглянул на заднее сиденье и увидел эсэсовскую шинель с витыми погонами.

— Миша! Где этот чин?

Те, которых они перестреляли, были младшие и средние офицеры, а это — очень высокий чин. Вернее — его шинель. Где же хозяин?

Митя захлопнул дверцу, сделал несколько шагов и отпрянул от неожиданности. Из-за машины выскочил здоровенный фашист и бросился бежать к Бугу. Митя стал дергать карабин, пытаясь снять его с плеча. Как назло, это получилось не очень быстро. Митя приложился с колена и выстрелил. Бежавший кубарем покатился по снегу.

— Гитлер капут, — сказал Митя.

Партизаны спешили. Облили машины бензином, подожгли и, не теряя времени, бросились в лес.

На этот раз карательная экспедиция сорвалась. Очевидно, гитлеровцы решили, что партизаны заранее узнали об их планах и очень тщательно приготовились к «встрече». Не могли же они подумать, что всех руководителей карательной экспедиции, выехавших на рекогносцировку, перестреляли партизанские дозорные, что эти дозорные еще час назад и сами не знали о предстоящем бое!

Партизаны весь день провели в напряженном ожидании.

Однако в лесу целый день обстановка оставалась напряженной. На карте, которую нашли в планшете, красным кружком был обведен квадрат леса, где находился партизанский лагерь, и жирно наведено немецкое «Р» — «партизанен». Вокруг леса, вдоль просеки и дорог синим карандашом размалеваны стрелы, значки, пунктирные линии. Без труда можно было прочесть замыслы немцев, которые в этот раз так и не удалось осуществить.

А на следующий вечер длинная колонна поотрядно выстроилась в лесу. Два партизанских соединения под командованием полковника Мельника и майора Владимирова параллельными курсами выходили в рейд. В лесу ожидать прихода наших оставались и Лидия Леонтьевна Волынец, и матери Игоря Коцюбинского и Довганя, и десятки других матерей и отцов, люди из сожженных сел, оставались добрые помощники дядя Миша Молостов, лесники Зверхшановские и многие другие.

В этот час разлуки каждый думал о друзьях и товарищах: доведется ли им встретиться после победы?

Великим счастьем было бы знать бабе Югине, что ее сын, Петро Довгань, уже через несколько месяцев возвратится в Винницу, чтобы возглавить там городскую комсомольскую организацию. Для Оли Коцюбинской эта разлука тоже закончится радостью — ее брат Игорь, закончив войну в далеком Берлине, возвратится в родные места, чтобы учить детей любить и понимать эту землю, он станет, как и Ваня Волынец, директором школы; а ее любимый Гриша, поправившись после тяжелейшего ранения, снова возьмет в руки оружие. После Победы он возглавит сельсовет, а потом колхоз в родной Павловке. Возвратятся победителями и станут воспитателями подрастающего поколения, педагогами Катя Гуменчук и Оля Слободянюк, Петр Лукашевич и Митя Гуменчук… Званием Героя Социалистического Труда будут отмечены Иван Деминский и Василий Качур; нелегкий путь ученого изберет Николай Сидоренко, инженера — Михаил Середович, в Винницком облисполкоме станет заведовать отделом Милентий Кульчицкий. В лесу останется только Василий Гуменчук. Останется, чтобы ухаживать за ним, выращивать людям на радость. Он будет водить одного из авторов этой повести по местам прошедших боев, не забывая при этом показать и заросли малины, и места, где можно «косой косить» грибы.

Но не все доживут до Победы. Уходя в далекий поход, не знали друзья-партизаны, что через месяц смертью героя погибнет Владик Муржинский, что отдадут жизнь за нашу победу Иван Касьянович Цыбулев, Андрей Коцюбинский — надежный друг, которого звали Андреем Малым и за веселый нрав — Сербиянкой.

Многие из тех, которые оставались в лесу, погибнут во время облав и в боях с гитлеровцами. Смертью храбрых погибнут молодой учитель Анатолий Саббат, отважная разведчица Наташа Шморгун и ее старший брат Николай. Указ о награждении Наташи Шморгун орденом Красного Знамени, как и Указ о присвоении звания Героя Советского Союза Петру Калениковичу Волынцу, будет издан через 20 лет после Победы.

Но не за славой шли в бой народные мстители партизанского соединения имени Ленина. Они шли отстаивать Советскую власть, идеи нашей партии, политую кровью, но всегда милую и единственную, как мать, родную землю.

В составе соединения имени Ленина выходило более семисот бойцов. Почти все были на лошадях: больше двухсот человек верхом, остальные на санях. Проводы, волнующее прощание, слезы и напутствия… Впервые все население лагеря и отрядов, которые дислоцировались в других местах, собралось вместе на одной просеке. Посмотреть на этих вооруженных, прошедших суровую, даже жестокую лесную школу людей — силища!

Довгань сидел в седле впереди своего отряда. Рядом, у стремени, стояла мать и, не смея перед лицом рядовых бойцов давать ему наставления вроде того, что «не простудись», она только смотрела на него, омывала своим взглядом, как живой водой.

Быстро надвигались сумерки. Но вот заскрипели полозья, послышалось фырканье лошадей, возгласы прощания, команды — и вся колонна тронулась в сторону Брусленова. В течение ночи надо было пройти десяток сел, форсировать шоссе Винница — Проскуров и выйти в район Майдана-Почапинского.

Сбылась мечта юношей — они шли выполнять задание Украинского штаба партизанского движения, задание, согласованное со штабом фронта.

Шли от своих сел, а чувствовали себя так, будто после долгой и тяжелой разлуки приближались к родному порогу. И пронзительное воспоминание про Петра Волынца, про погибших товарищей, которые мечтали об этом времени, но не дожили до него, уносили партизаны в дальний и нелегкий путь.

Ночь… Едва слышно продвигается по дороге колонна. Впереди разведчики Гриши Гуменчука. Колонну ведет боевой командир, профессиональный военный, майор Владимиров, а за ним — опытные и храбрые партизаны. По первому сигналу тревоги каждый займет свое место, все они с полуслова понимают друг друга.

Товарищи, боевые друзья… Как дорого обошелся им первый пистолет. Не забыть и двустволку, и «аркебузу», и самодельный порох. Потом был первый выстрел в мотоциклиста, который вместо пистолета оставил им пробитую дробью пилотку… Все это вспоминается четко, до мельчайших подробностей. И тот эпизод, когда они захватили пушку…

Но первый пистолет им был дороже пушки. Возможно, что операция по захвату пушки начиналась не тогда, когда Довгань подошел к Забаштанскому, а еще в те дни, когда они неопытными юнцами вместе с Волынцом осмелились создать свою подпольную организацию. Даже Днепр с небольших родников начинается. Притоки только питают реку. Без них она может пересохнуть, но рождают ее только они — глубинные ключи.

Черной рекой растянулась колонна. Партизаны в мыслях измеряли тот путь, который прошел отряд имени Ленина от первой ночевки в февральском снегу. Они четко представляли себе трудности, которые предстоит одолеть.

Но в их душах росла уверенность, сознание силы и правоты тех, кто шел рядом.

Карающим мечом шли они по тылам врага, чтобы перерезать коммуникации, сеять панику в его прифронтовом резерве, встречать убийственным огнем отступающие колонны. Через два с половиной месяца непрерывных боев соединение, превратившись в партизанскую кавалерийскую бригаду, соединилось с частями Красной Армии на освобожденной земле Винничины.

Рукопись этой документальной повести я прочитал с большим интересом и волнением. Перед глазами встали события минувшей войны, и я будто вернулся в те тревожные годы, когда решалась судьба нашей Родины.

Много эпизодов, описанных Петром Кугаем и Станиславом Калиничевым, мне известно не только из рукописи. В начале января 1944 года Винницкий подпольный обком партии, который я тогда возглавлял, изучал боевую и политическую деятельность партизанского соединения имени В. И. Ленина. Мы разговаривали с командирами, комиссарами, коммунистами. В основном это были люди опытные, они прошли военную подготовку еще перед войной. Но на командных постах я видел и тех, которым раньше и винтовку в руках не доводилось держать. Для них «военной академией» стали годы подполья и партизанской борьбы.

Среди командиров особенно выделялся высокий, худой юноша с большими внимательными глазами. Он чаще всего молчал, и вначале показался мне застенчивым. Но по тому, как относились к нему опытные партизаны, чувствовалось: пользуется большим уважением и влиянием. Это был Петр Кугай, о котором мне рассказывали Н. Сидоренко и И. Цыбулев. Во главе группы партизан они пришли к нам в Винницкое партизанское соединение еще в июне 1943 года как посланцы отряда имени Ленина.

Подпольный обком решил провести партизанский рейд по районам области. В связи с этим соединение имени Ленина было частично переформировано, утверждены командиры и комиссары отрядов, согласован порядок взаимодействия с соединением полковника Мельника, в котором я был комиссаром. Петра Кугая мы утвердили командиром одного из боевых отрядов — имени Чапаева.

После войны, работая секретарем обкома партии, а потом председателем облисполкома, я не однажды встречался с Петром Кугаем, который был избран первым секретарем Винницкого горкома комсомола. И в условиях мирного строительства выявились лучшие черты его характера.

Хочу отметить только одну из этих черт — умение подчинить свое личное общему делу. Оно было присуще большинству участников Павловского подполья, людям, которые составляли ядро отряда и партизанского соединения имени В. И. Ленина. Эта черта была присуща и их комсомольскому вожаку, незабываемому комиссару Петру Волынцу, с которым мне, к сожалению, не довелось встретиться, однако о котором я очень много наслышан.

Конечно, каждый боец имел свой характер, свои привычки, однако в условиях жестокой борьбы, которая требовала суровой дисциплины, она, эта чудесная черта, стала для неопытных юношей и девушек качеством определяющим, она помогла им провести большую политическую и организационную работу, создать под носом многочисленной охраны «Волчьего логова» разветвленную сеть подполья, организовать партизанский отряд, установить связь с подпольным обкомом партии, научиться наносить врагу чувствительные удары.

А условия, в которых подпольщикам организации имени Ленина довелось начинать свою деятельность, были ужасными, особенно на фоне событий трудного сорок первого…

С первых дней гитлеровского нашествия на Винничине, как и на других временно оккупированных территориях Советского Союза, фашисты стали вводить «новый порядок». Все, что находилось на захваченной ими земле, от колхозного добра, строений, природных богатств и до личных вещей граждан, объявлялось собственностью «третьего рейха». Зондеркоманды, ейнзатцкоманды, полиция, жандармерия, гестапо — весь этот аппарат насилия и грабежа опирался на регулярные воинские части и с особой жестокостью действовал на Винничине, где находилась ставка Гитлера и Геринга на Восточном фронте. Районы области покрылись сетью концентрационных лагерей, в них погибли сотни тысяч ни в чем не повинных советских людей. Так нацисты осуществляли свои заранее разработанные планы методического уничтожения славянских народов.

И именно в это самое тревожное и мрачное время, осенью 1941 года, когда геббельсовская пропаганда твердила, что солдаты вермахта заняли Москву, а нарушение любого распоряжения оккупантов каралось смертью, тысячи советских людей сделали свои первые шаги в борьбе против захватчиков.

Народные мстители наносили удары по коммуникациям врага, а во время наступления Красной Армии помогали освобождать территорию области. Они уничтожили десятки тысяч гитлеровцев и их наемников, захватили большое количество оружия.

Кроме групп, организованных людьми, оставленными в тылу врага нашими партийными органами, действовали и другие.

Народные массы, воспитанные советской действительностью, поднимались на бой с фашизмом. Среди первых подпольных групп, которые возникли по инициативе патриотов, была и комсомольско-молодежная организация имени В. И. Ленина в селе Павловка Калиновского района. Ее основатели — дети колхозников, студенты П. Кугай, О. Слободянюк, Е. Кособуцкая, Е. Гуменчук, молодой рабочий Г. Гуменчук, пионервожатый И. Коцюбинский, ученики М. Кульчицкий, С. Волынец, Л. Коник и другие, в то время не имели связи с партийным подпольем, но, как умели, боролись с врагом.

Какую убежденность, какую идейную закалку надо было иметь тем, кто, не колеблясь, пошел в лес, стал партизаном! В февральскую вьюгу юноши спали в снегу, умывались им, употребляли его вместо воды, но врага били, подавая пример тысячам других. Волю нашего народа, веру его в непобедимость идей Ленина, Коммунистической партии не смогли сломить ни многочисленные карательные команды, ни охранные войска, ни разветвленный аппарат насилия с тюрьмами и концлагерями.

Маленький отряд пережил немало утрат, но из каждого боя выходил окрепшим, возмужавшим, а на место одного павшего вставали десятки новых бойцов. Менее чем за год отряд имени Ленина вырос в партизанское соединение.

До января 1944-го, то есть менее чем за год открытой борьбы, партизанами отряда, а потом соединения имени Ленина было уничтожено более тысячи гитлеровских солдат и офицеров, свыше 70 автомашин, пущено под откос 17 эшелонов, взорвано 6 железнодорожных и 25 шоссейных мостов, захвачено у врага две пушки, много пулеметов, винтовок, патронов.

Конечно, после выхода в рейд, когда соединение, реорганизованное затем в кавалерийскую бригаду, действовало под руководством подпольного обкома вместе с Винницким партизанским соединением, оно нанесло врагу еще более чувствительные удары, уничтожив свыше 6 тысяч гитлеровцев.

Авторы правдиво показывают всю сложность условий борьбы с врагом, особенно в первый период, поиски подпольщиков в выборе тактики и стратегии борьбы, легкомыслие, которое порой допускали юноши, расплачиваясь за это тяжелыми потерями. Такая правда поучительна. Ведь перед нами — молодые патриоты, живые, искренние люди с их поступками и размышлениями.

А еще хочется сказать, что величие Победы не всегда измеряется количеством совершенных боевых операций, уничтоженной техникой и захваченными трофеями. Оно, это величие, измеряется и тем чрезвычайным напряжением, которое выдерживает боец по велению сердца и во имя великой идеи.

Именно в этом отношении документальная повесть П. Кугая и С. Калиничева высокопатриотична. Она несет в себе огромный воспитательный заряд: учит мужеству, решительности в отстаивании своих идейных убеждений, учит в любых ситуациях по-настоящему любить и защищать нашу социалистическую Родину.

Д. БУРЧЕНКО,

бывший секретарь Винницкого подпольного

обкома КП(б)У

Wеrvоlf — оборотень (нем.).

«Винницкая правда», 1959, 21 апреля.

Партархив Винницкого обкома партии (в дальнейшем — ПАВОП), ф. 136, оп. 15, ед. хр. 62, с. 23.

См.: «Вінниччина в роки Великої Вітчизняної війни 1941–1945 рр.» Одесса, «Маяк», 1971, с. 53–54.

ПАВОП, ф. 136, оп. 15, ед. хр. 6, с. 8.

ПАВОП, ф. 136, оп. 15, ед. хр. 62, с. 22.

Auf Wiedersehen — до свидания (нем.).

Halt! — стой! (нем.).

Sсhulе — школа (нем.).

A-а… Schuster. Es іst gut! — A-а… Сапожник. Это хорошо! (нем.).

Мädсhеn, wo ist Schnaps? — Девушка, где водка? (нем.).

Вінниччина в роки Великої Вітчизняної війньї 1941–1945 рр. с. 74.

Schlafen — спать (нем.).

Еіnе Nасht — одна ночь (нем.).

Громада — люди, общество, сельский сход (укр.).

Hände hoch! — Руки вверх! (нем.).

Специальный корреспондент «Комсомольской правды» С. Крушинский, который побывал в Виннице в первые дни ее освобождения от немецко-фашистских захватчиков, писал в номере от 4 июня 1944 года: «Считая Винницу прочно и навсегда завоеванной, сюда понаехали так называемые „цивильные“ немцы. Слово это не имеет ничего общего со словом „цивилизация“ и означает только — невоенные. Это были грабители не в военных мундирах…

Приехали немки с крашеными ногами. Да, такая была привезена ими мода: не чулки надевать, а красить ноги под цвет платья. Эти зеленоногие шлюхи кутили в ресторане в центре города, устраивали там скачки вокруг столов на стульях…

А в это время молодые винничанки рыдали, бросившись на землю. Их насильно угоняли в Германию. Девушки бросались на колючую проволоку…

Мы познакомились с двумя молодыми партизанами. Один сейчас выдвинут на должность секретаря горкома ВЛКСМ. Его фамилия Кугай, он до войны учился в Винницком пединституте. Немецкое нашествие застало его в родном селе близ станции Калиновка…

Впоследствии кружок Кугая соединился с таким же кружком на железнодорожной станции, и подпольщики все вместе ушли в леса. Они были зачинателями будущего партизанского соединения имени Ленина».

ПАВОП, ф. 136, оп. 15, ед. хр. 465, лл. 1–2.

ПАВОП, ф. 136, оп. 15, ед. хр. 13, с. 2.

ПАВОП, ф. 136, оп. 15, ед. хр. 6, с. 6–7.

Партархив Института истории партии ЦК КПУ, ф. 1, оп. 9, д. 3, л. 73.