Маленький пыльный человек, маленькая пыльная комната. Таким я его всегда и представлял. Маленький пыльный человек в маленькой пыльной комнате.

Ни одной уборщице не разрешалось заходить в этот кабинет, где грязные портьеры плотно занавесили выходящие на Бердкейдж Укк окна. И вообще никто не смел переступить порог кабинета в отсутствие его владельца — полковника Рэйна.

И ни одному человеку не пришло бы в голову обвинить полковника в нетерпимости к пыли.

Она была повсюду. На полоске дубового паркета вокруг потертого ковра. На книжных шкафах, полках с папками для бумаг, радиаторах батарей, ручках кресел и телефонах. Толстый серый слой ныли покрывал поверхность обшарпанного письменного стола. Прямоугольные темные островки виднелись только в тех местах, где до этого лежали бумаги. Тысячи пылинок деловито отплясывали в узком луче солнца, пробивающемся сквозь щель между занавесками в центре окна. Виновата тут игра света или нет, но не нужно было обладать особым воображением, чтобы увидеть слой пыли на жидких, гладко зачесанных седых волосах сидящего за столом человека, представить, как глубоко она въелась в темные складки морщин на впалых, серых щеках и высоком лысеющем лбу.

Но потом вы замечаете под тяжелыми, сморщенными веками глаза и напрочь забываете о пыли. Отливающие ледяным аквамарином гренландского айсберга, они казались еще холоднее.

Он поднялся, приветствуя меня, пока я подходил, протянул костлявую и холодную, похожую на грабли клешню, кивнул в сторону стула, стоящего напротив нелепой светлой фанеркой панели, зачем-то прилепленной к передней части письменного стола из красною дерева, а сам уселся в кресло. Спина подчеркнуто прямая, пальцы туго сцеплены, руки слегка касаются пыльной поверхности стола

— Добро пожаловать домой, Бентолл. — голосок вполне соответствовал взгляду: как будто с сухим треском где-то крушилась льдина.— Вы быстро управились. Хорошо съездили?

— Нет, сэр. Один текстильный магнат из глубинки, которого пришлось ссадить с самолета в Анкаре, чтобы освободить мне место, остался недоволен. Теперь жду вестей от его адвокатов. Кроме того, он грозился навсегда прикрыть авиакомпанию БЕА. Остальные пассажиры подчеркнуто воротили от меня нос, стюардесса проходила как мимо пустого места, да и летели так, что чуть душу наизнанку не вывернуло. А в остальном все было прекрасно.

— Бывает,— рассудил он. Еле заметное подергивание в левом уголке тонкого рта могло быть, с известной долей воображения, воспринято как улыбка. Но... Если двадцать пять лет совать нос в чужие дела на Ближнем и Дальнем Востоке, как эго делал полковник, не мудрено заработать атрофию лицевых мышц.

— Спали?

Я покачал головой:

— Ни секунды.

— Жаль.— По его лицу этого не было заметно. Он деликатно прокашлялся.— Боюсь, что вам придется снова отправляться в путешествие, Бентолл. Сегодня вечером. Одиннадцать ноль-ноль. Лондонский аэропорт.

Я выразительно подождал несколько секунд, пытаясь мысленно внушить ему то, что хотелось сказать ему в ответ, потом смиренно пожал плечами.

— Обратно в Иран?

— Если бы я собирался переводим, вас из Турции в Иран, то не стал бы вызывать па свою голову гнев столпов текстильной промышленности, заставляя прибыть в Лондон, чтобы узнать эту новость.

Снова легкое подергивание в уголке рта.

— Значительно дальше, Бентолл. Город Сидней, Австралия. Новые места для вас, верно?

— В Австралию?—я вскочил с мест раньше, чем понял это.— В Австралию! Послушайте, сэр, вы что, не получили мою телеграмму на прошлой педеле? Восемь месяцев работы, всё практически готово, оставалось только застегнуть последнюю пуговицу, мне хватило бы недели, от силы двух...

— Садитесь! — Опять голос под стать взгляду. Как будто ледяной водой из ведра окатили. Он внимательно посмотрел на меня, и его тон потеплел, до уровня чуть ниже точки замерзания.— Я ценю ваше усердие, но оно никому не нужно. Будем надеяться, ради вашего же блага, что вы не недооцениваете своих... ээ... противников. Так же, как тех, кто вами руководит... Вы отлично поработали, Бентолл. Я совершенно уверен, что в любом другом правительственном учреждении, более открытом, чем наше, вы бы наверняка были занесены в список на получение Ордена Британской Империи или чего-нибудь в этом роде, но ваша миссия исчерпана. Я не хочу, чтобы мои сотрудники, добывающие информацию, использовались и в качестве палачей.

— Простите, сэр,— робко сказал я.— Я не полностью информирован...

— Выражаясь вашим языком, осталось только застегнуть последнюю пуговицу.— Он продолжал, как будто не слыша моих слов.— Утечке информации из нашего Отдела по исследованию ракетного топлива в Хепуорте, чуть было не приведшей к печальным последствиям, вот-вот будет положен конец. Окончательный и бесповоротный.— Он поднял глаза на электронные часы на стене.— Часа через четыре, по моим оценкам. Можем считать, что это уже в прошлом. Кое-кто из кабинета министров будет спать спокойно сегодня ночью.— Рэйн замолчал, расцепил пальцы, оперся локтями на стол и посмотрел на меня поверх сложенных вместе ладоней.— Выражаясь точнее, они могли бы спать спокойно.— Он вздохнул, издав тихий сухой шелест.— Но в эти дни, когда надо всем царят соображения безопасности, причин для министерской бессонницы нет числа. Этим объясняется ваш вызов. Конечно, другие были под рукой, но, к несчастью, никто из них не обладал необходимой в этом случае конкретной квалификацией. У меня возникает подозрение, весьма смутное и неловкое, что это в какой-то степени связано с вашим предыдущим заданием.— Он потянулся рукой в сторону лежащей на столе розовой пластиковой папки и подтолкнул ее мне.— Взгляните, пожалуйста.

Я поборол желание отмахнуться от нахлынувшей на меня пыльной волны, раскрыл папку и вытащил оттуда полдюжины скрепленных листков бумаги.

Это были вырезки с предложением работы за границей из «Дейли телеграф». На каждой сверху красным карандашом была помечена даты. Самая ранняя — восьмимесячной давности. На каждом листке тем же красным цветом жирно обведено одно объявление. Кроме первого листка, где таких объявлений было три.

Все помеченные объявления принадлежали техническим, инженерным, химическим исследовательским фирмам в Австралии и Новой Зеландии. Люди, которым они были адресованы, должны были быть специалистами в самых передовых областях современной технологии. Мне доводилось и раньше видеть подобные объявления из самых разных стран мира. Эксперты по аэродинамике, электронике, сверхзвуковым летательным аппаратам, физике, радарам и топливной технологии в наши дни нарасхват. Но отличительной чертой этих объявлений, помимо того, что все они исходили из графически близких источников, было то, что приглашались специалисты на руководящие административные и директорские места, с соответствующими, на мой взгляд, астрономическими окладами. Я слегка присвистнул и взглянул на полковника Рэйна, но его холодные глаза сосредоточенно разглядывали что-то па потолке. Поэтому я еще раз пробежал мельком колонки объявлений, вложил их обратно в папку и подтолкнул к нему через стол. В отличие от осторожного полковника, я вызвал на пыльном пруду стола настоящую бурю.

— Восемь объявлений,— сухо, вполголоса проскрипел он.— В каждом более ста слов, но вы, если потребуется, сможете воспроизвести любое наизусть. Верно, Бентолл?

— Думаю, смогу, сэр.

— Необыкновенный дар,— прошептал он. Я вам завидую. Что можете сказать, Бентолл?

— Там есть одно довольно витиевато сформулированное объявление: специалиста по жидкому топливу приглашают для разработки аэродвигателей, предназначенных к эксплуатации с числом Маха более десяти. Откровенно говоря, таких аэро-двигателей не существует. Только ракетные двигатели, для которых проблемы с подбором металла уже решены. Им нужен знаток ракетного топлива, а кроме нескольких человек в ведущих аэрофирмах и парочке университетов все мало-мальски стоящие специалисты работают в Хепуорте.

— Именно здесь возможна привязка к вашей прежней работе,— кивнул он.— Это только догадка, и она может запросто оказаться ошибочной. Всего лишь соломинка из соседнего стога. — Он что-то рисовал на пыльной поверхности стола указательным пальцем.— Что еще?

— Все объявления происходят почти из одного и того же места,— продолжал я.— Новая Зеландия или восточное побережье Австралии. Везде специалисты требуются срочно. Всем предлагается бесплатное жилье, переходящее в собственность жильца в случае успешной работы, и зарплата по крайней мере в три раза больше той, которую могут предложить лучшему из них в этой стране. Очевидно, что идет охота за нашими лучшими головами. Все объявления подчеркивают, что претенденты должны быть женаты, но добавляют, что принять детей нет возможности.

— Вам это не кажется несколько необычным? — лениво спросил полковник Рэйн.

— Нет, сэр. Естественно, что иностранные фирмы предпочитают женатых. Люди зачастую поначалу чувствуют себя неуютно в незнакомой стране, а если у человека семья, то меньше шансов, что он вдруг соберет вещички и махнет домой на ближайшем пароходе. Эти работодатели выплачивают сразу только месячную зарплату. На те деньги, которые человек скопит за первые несколько месяцев, невозможно перевезти домой семью.

— Но речь идет не о семьях, а только о женах,— настаивал полковник.— Одних женах.

— Возможно, они опасаются, что топот детских ног отвлечет высокооплачиваемые умы от работы.— Я пожал плечами.— Или у них с жильем проблемы. А может, дети должны приехать позже. Там просто сказано: «Возможностью устройства детей не располагаем»...

— Ничто не кажется вам подозрительным?

— С общей точки зрения, нет. При всем уважении, не пойму, что вас может настораживать, сэр. Множество наших лучших умов за последние годы уплыло за границу. Но, конечно, если вы сообщите мне то, что наверняка не договариваете, я, вполне возможно, начну разделять ваше беспокойство.

Еще один еле заметный тик в левом уголке рта. Что-то он сегодня разошелся. Выудив из кармана небольшую темную трубку, Рэйн начал выскребать из неё остатки табака перочинным ножом. И, не поднимая глаз, произнес:

— Есть еще одно странное совпадение, о котором мне следовало бы упомянуть. Все ученые, откликнувшиеся на эти объявления, так же как и их жены, исчезли. Бесследно.

Вместе с последним словом он снизу вверх бросил на меня взгляд своих арктических глаз, проверяя, как я отреагирую. Не люблю, когда со мной играют в кошки-мышки, поэтому, в свою очередь, бесстрастно вперил в него глаза и спросил:

— Исчезли здесь, по дороге или после прибытия?

— Мне кажется, вы действительно подходите для этого дела, Бентолл,— ни с того, ни с сего ляпнул он.— Все они выехали из этой страны. Четверо, похоже, пропали по дороге в Австралию. По сведениям из иммиграционных служб Австралии и Новой Зеландии нам стало известно, что один человек прибыл в Веллингтон и трое в Сидней. Это все, что они знают. Больше властям этих стран неизвестно ничего. Люди прибыли, потом исчезли. Конец.

— Есть какие-нибудь зацепки?

— Ни одной. Возможно несколько вариантов. Но я никогда не трачу времени на гаданье, Бентолл. Все, что нам известно — и это объясняет большое беспокойство официальных кругов, — состоит в следующем: хотя все эти люди работали в промышленных исследовательских лабораториях, их уникальные знания могут быть легко использованы в военных целях.

— Насколько тщательно их искали, сэр?

— Можете сами представить. И мне кажется, что полиция в ... ээ... странах другого полушария ничуть не хуже, чем у нас. Но эта работенка вряд ли по плечу полицейским, верно?

Он откинулся на спинку кресла, выпустил сизые клубы вонючего дыма в и без того спертый воздух комнаты, выжидательно посмотрел на меня. Я почувствовал усталость, раздражение, мне не нравился тот оборот, который принимала беседа. Он ждал, что я проявлю сообразительность. Ничего не поделаешь, придется подчиниться.

— В качестве кого я туда отправлюсь? Специалиста по ядерной физике?

Он погладил ладонью ручку кресла.

— Я буду греть это кресло для тебя, мой мальчик. Придет день, когда оно станет твоим.— Вы можете себе представить веселый айсберг? Ему почти удалось его изобразить.— Никаких фокусов, Бентолл. Поедете в том самом качестве, в каком работали в Хепуорте, когда мы обнаружили ваши уникальные способности в другой, не совсем академической области. Вы поедете как специалист по ракетному топливу.— Он вытащил из другой папки листок и протянул мне.— Прочтите внимательно. Девятое объявление. Появилось в «Дейли телеграф» две недели назад.

Я не притронулся к этой бумаге. Даже не посмотрел в ее сторону.

— Повторное объявление о специалисте по топливу,— сказал я.— А кто откликнулся на первое? Я должен его знать.

— Разве это важно, Бентолл? — его тон похолодел на несколько градусов.

— Конечно, важно.— Я тоже в долгу не остался.— Возможно, они — кем бы «они» ни были — с ним прокололись. Он слишком мало знал. Но если это был кто-нибудь из ведущих специалистов, то все усложняется. Что-то произошло, и им потребовалась замена.

— Это был доктор Чарльз Фейрфилд.

— Фейрфилд? Мой бывший шеф? Второй человек в Хепуорте?

— А кто же еще?

Фейрфилда я хорошо знал. Блестящий ученый и одаренный археолог-любитель. Мне это дело нравилось все меньше и меньше, что должно было быть видно полковнику Рэйну по выражению моего лица. Но он изучал потолок с сосредоточенностью человека, ожидающего, что крыша рухнет с минуты на минуту.

— И вы просите, чтобы я...

— Вот именно,— перебил он. В его голосе вдруг прозвучала усталость. Просто невозможно было вдруг не проникнуться симпатией к человеку, на плечах которого такое тяжелое бремя.— Я не приказываю, мой мальчик, я прошу,— глаза его все еще буравили потолок.

Я пододвинул к себе листок и взглянул на обведенное красным карандашом объявление. Оно почти в точности повторяло то, что я читал за несколько минут до этого.

— Наши друзья просят срочно телеграфировать ответ,— медленно произнес я.— Видимо, их время поджимает. Вы отослали телеграмму?

— От вашего имени и с вашего домашнего адреса. Надеюсь, вы не обидитесь на меня за подобную беспардонность,—сухо проскрипел он.

— Инженерная компания «Аллисон и Холден», Сидней,— продолжал я.— Действительно существующая и уважаемая компания, разумеется?

— Конечно. Мы навели справки. Фамилия их управляющего по кадрам указана верно. Письмо, которое пришло четыре дня назад с подтверждением получения телеграммы, отпечатано на фирменном бланке компании. Подписано от лица управляющего. Только подпись не его.

— Что вам еще известно, сэр?

— Ничего. Прости. Совершенно ничего. Видит Бог, я бы хотел тебе помочь.

Возникла короткая пауза. Я подтолкнул к нему листок и сказал:

— Вы, по-моему, просмотрели одну вещь. В этом объявлении, как и в остальных, требуется человек женатый.

— Я не могу просмотреть то, что очевидно,— без выражения произнес он.

Я вылупил глаза.

— Да как вам...— и осекся. Через некоторое время пришел в себя. — Вы наверное уже побеспокоились об оглашении имен брачующихся, и невеста ждет в церкви?

— Я сделал лучше,— опять щека чуть дернулась. Он потянулся к ящику стола и вытащил пухлый конверт размером четыре на девять дюймов. Подтолкнул его по столу в мою сторону.— Берегите его, Бентолл. Это ваше брачное свидетельство. Выдано муниципалитетом Кэкстона два с половиной месяца назад. Можете проверить, если угодно, но думаю, что придраться не к чему.

— Все же придется посмотреть, — проворчал я.— Не хотелось бы мне вляпаться во что-нибудь противозаконное.

Он как будто меня не слышал.

— А теперь вам наверняка не терпится познакомиться с женой. — Он поднял телефонную трубку: — Пригласите ко мне миссис Бентолл, будьте любезны.

Трубка его догорела, и он возобновил прочистку с помощью все того же перочинного ножа и с той же тщательностью, время от времени исследуя состояние трубки. Мне исследовать было нечего, и посему я праздно водил глазами по комнате, пока мой взгляд вновь не наткнулся на фанерную панель письменного стола. Предысторию возникновения этой панели я знал. Не более девяти месяцев назад, сразу после гибели в авиа-катастрофе предшественника полковника Рэйна, в кресле, в котором устроился теперь я, сидел другой человек. Это был один из личных агентов Рэйна, но, к несчастью, полковник не знал, что агент этот — двойник и завербован еще и в Центральной Европе. Его первое задание — оно же оказалось и последним — поражало своей дерзостью: ни много ни мало — убийство самого Рэйна. В случае успешного завершения этой операции шеф секретной службы полковник Рэйн (никогда не знал его настоящего имени) унес бы с собой в могилу тысячи секретных данных. Невосполнимая потеря. Полковник ни на мгновение не предполагал опасности до тех пор, пока не увидел в руках агента направленный на него револьвер. Но и агенту было известно далеко не все. Впрочем, до того момента об этом не ведал никто: под рукой, в кресле, полковник Рэйн всегда держал наготове «люгер» с глушителем и со снятым предохранителем, прикрепленный с помощью пружины зажима. После этого случая ему и пришлось ремонтировать, а вернее просто менять переднюю панель стола.

Намеренно убивать полковник Рэйн никого не собирался. Но как только возникала необходимость розоружить или ранить противника, он его наверняка убивал. Он был самым безжалостным человеком, которого мне когда-либо приходилось встречать, и я не припомню случая, чтобы мне пришлось изменить свою точку зрения. Именно не жестоким, а безжалостным. В его понимании, цель всегда оправдывала средства, и если эта цель была, по его мнению, достаточно значительна, он не останавливался ни перед чем, чтобы ее достигнуть. Поэтому он и сидел так прочно в этом кресле. Но когда безжалостность превратилась в бесчеловечность, я решил, что наступил момент выразить протест.

— Вы серьезно намерены послать со мной туда женщину, сэр?

— Я не намерен,— спокойно сказал он, заглянув в который раз в недра своей трубки с видом геолога, обследующего кратер вулкана.— Таково решение.

Думаю, у меня на несколько единиц подскочило кровяное давление.

— Пусть так, но мне кажется, вы должны знать: что бы ни случилось с доктором Фейрфильдом, жена наверняка разделила его участь.

Он положил на стол трубку и нож и посмотрел на меня взглядом, который, видимо, считал удивленно-насмешливым. Мне же в тот момент показалось, что в меня летит не менее пары отточенных, как бритвы, стилетов.

— Вы сомневаетесь в правильности моего решения, Бентолл?

— Я сомневаюсь в гуманности и законности решения, вследствие которого женщина должна выполнять работу, предполагающую возможную гибель.— Я злился и не пытался это скрыть.— И сомневаюсь в необходимости посылать ее со мной. Вы знаете, полковник, я одиночка по натуре и вполне справлюсь, объяснив отсутствие жены болезнью. Не желаю, чтобы на шее у меня камнем повисла женщина.

— Повесить себе на шею такую женщину,—сухо сказал Рэйн,— многие мужчины посчитали бы за честь. Советую отказаться от ваших претензий. Более того, считаю необходимым ее присутствие там. Эта молодая леди добровольно вызвалась. Она умна, умела и чрезвычайно опытна. Кстати, Бентолл, гораздо опытнее вас. Может случиться так, что не вам придется ее опекать, а ей вас. Что касается заботы о себе, она справляется с этим превосходно. У нее есть оружие, с которым она никогда не расстается. Думаю, что вы...

Он замолчал, потому что в этот момент открылась боковая дверь и в комнату вошла девушка. Я сказал «вошла» потому, что не знаю другого слова, каким характеризуется перемещение человеческого существа на двух нижних конечностях. Но про нее надо было бы сказать «вплыла», «вскользнула» или еще что-нибудь вроде этого, пытаясь словом изобразить ту грациозную плавность, с которой двигалась эта женщина. На ней было светло-серое платье из шерстяного трикотажа, настолько плотно облегавшее фигуру, что как будто с восхищением облизывало ее; тонкая талия стянута узким темно-серым кожаным пояском, сочетавшимся по цвету с туфлями на низком каблуке и сумкой из крокодиловой кожи. Там, наверное, револьвер, подумал я, больше ей негде его спрятать, платье слишком облегающее. У нее были шелковые золотистые волосы, расчесанные на косой пробор так, что основная их масса падала на левую сторону лица; темные брови и ресницы, карие глаза и золотисто-смуглый оттенок кожи.

Я знал, откуда этот загар, и знал ту, которой он принадлежит. Она работала по тому же договору, что и я, но большую часть времени проводила в Греции. Пару раз я встречал ее в Афинах. Если быть точным, видел ее теперь в четвертый раз. Я знал ее, но ничего не знал о ней. Кроме того, что звали ее Мари Хоупман, что родилась она в Бельгии, но не была там с тех пор, как умер отец, инженер, который привез ее и мать-бельгийку с континента после падения Франции. Родители ее погибли в авиакатастрофе, и девочка, оставшись сиротой, воспитывалась в приюте на чужой земле. Заботиться о себе она наверняка научилась. Во всяком случае, я так решил.

Я встал. Полковник Рэйн сделал приглашающий жест и светским тоном провозгласил:

— Мистер и... э-э-э... миссис Бентолл. Вам ведь уже приходилось встречаться, не правда ли?

— Да, сэр.

Как будто ему это неизвестно! Мари Хоупман одарила меня холодным твердым пожатием руки и таким же взглядом. Может быть, работа со мной и была мечтой всей ее жизни, но внешне это, пожалуй, ничем не выражалось. Мне уже представился в Афинах случай почувствовать эту свойственную ей отчужденность и самоуверенность, и все же теперь это не помешало мне высказать то, что намеревался.

— Рад вас видеть, мисс Хоупман. Во всяком случае, должен быть рад. Но не здесь и не сейчас. Вам известно, на что вы идете.

Она широко распахнула свои карие глаза, насмешливо изогнула бровь и, слегка скривив в улыбке губы, отвернулась к полковнику.

— Неужели у мистера Бентолла имеются на мой счет рыцарские притязания, полковник? — Не говорит, а щебечет.

— Боюсь, что так оно и есть, в некоторой степени,— признался полковник.— Впрочем, в ней нет ничего предосудительного для молодой супружеской пары.— Он просунул ершик в мундштук своей трубки и, вытащив его наружу чернее сажи, удовлетворенно кивнул и произнес почти мечтательно:— Джон и Мари Бентолл. Неплохо звучит.

— Вы тоже так считаете? — Она обратила ко мне сияющий взор и обворожительнейшую из улыбок.— Я вам несказанно благодарна за участие. Вы так добры...— Немного помолчала и добавила: — Джон.

Я не ударил ее только потому, что такое поведение, по-моему, свойственно троглодитам. Я позволил себе ледяную загадочную улыбку и обратился к полковнику.

— Относительно одежды, сэр. Думаю, придется кое-что подкупить. Там теперь лето в самом разгаре.

— У себя дома, Бентолл, вы найдете два чемодана со всем необходимым.

— Билеты.

— Прошу.— Он протянул мне конверт.— Они были отправлены на ваше имя четыре дня назад. Оплачены по чеку человеком по имени Тобиас Смит. Никто о нем слыхом не слыхивал, но банковский счет его в полном порядке. Полетите не на восток, как, вероятно, предполагаете, а на запад, через Нью-Йорк, Сан-Франциско, Гавайи и Фиджи. Кто вас ужинает, молодой человек, тот вас и танцует, как говорится.

— Паспорта?

— Оба в чемоданах.— Знакомый тик прервал его.— Ваш, для разнообразия, выписан на настоящее имя. Пришлось. Все равно они будут вашу подноготную выяснять — образование, род занятий и так далее, и тому подобное. Мы сделали так, что ни одному любопытному и в голову не придет, что вы покинули Хепуорт год назад. В своем чемодане также обнаружите чековую книжку «Америкэн экспресс банк» на тысячу долларов.

— Надеюсь, мне будет на что их потратить. Кто поедет с нами, сэр?

Молчание в ответ, только две пары глаз, узкие зеленоватые льдинки и огромные, теплые, влажные, смотрят на меня не мигая. Мари Хоупман заговорила первой:

— Может быть, вы соблаговолите объяснить...

— Ха! Может быть, и соблаговолю, хотя и вас тоже из числа подозреваемых не исключаю. Шестнадцать человек вылетают отсюда в Австралию или Новую Зеландию. Восемь из них прибывают в никуда. Пятьдесят процентов. Значит, пятьдесят процентов за то, что мы прибудем туда же. Так вот, я предполагаю, что в самолете будет находиться представитель полковника Рэйна, который в случае необходимости будет знать, на каком месте воздвигнуть надгробие. А скорее всего, бросить поминальный венок на воды Тихого океана.

— Мысль о возможности непредвиденных обстоятельств во время перелета приходила мне в голову,— невозмутимо заявил полковник.— Так что сопровождающий будет, и не один и тот же на всем протяжении пути. Мне сдается, что вам лучше их не знать.— Он поднялся и обошел вокруг стола. Брифинг окончен.— Приношу искренние извинения, но другого выхода у меня нет. Посудите сами: приходится действовать как слепцу, в полной тьме. Будем надеяться на лучшее.— Он по очереди протянул нам руку и сокрушенно покачал головой.— Еще раз великодушно простите. И до свидания.— Он вернулся и сел за стол.

Я открыл дверь, пропустил вперед Мари и оглянулся— захотелось убедиться, насколько искренни его сожаления. Как и следовало ожидать, на лице ни намека на печаль: сосредоточенно занят самым важным — ковыряется в трубке. Я тихо прикрыл за собой дверь и оставил его одного — маленького и пыльного в маленькой пыльной комнате.

Пассажиры самолета, ветераны рейса Америка— Австралия, на все лады расхваливали отель «Гранд Пасифик» в Вити Леву, как самый лучший в западной части Тихого океана. И при первом же беглом знакомстве с ним я вынужден был признать, что они оказались правы. Старомодный, но величественный и сверкающий, как новенькая серебряная монетка, он любого служащего английских гостиниц поверг бы в панический ужас королевской безукоризненностью своего обслуживания. Спальни обставлены с роскошью, еда — превосходна (память об обеде из семи блюд, который нам подали в тот вечер, останется, вероятно, навеки), а великолепный вид, открывающийся с веранды на пологие вершины гор, ограждающие залитую лунным светом гавань, принадлежали, казалось, иному, неземному миру.

Но нет в мире совершенства — замки в дверях номеров отеля «Гранд Пасифик» никуда не годились.

Понял я это, когда посреди ночи проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Правда, вначале я подумал не о замке, а об этой назойливой нетактичной руке. Пальцы были невероятно сильными, пожалуй, мне с такими не приходилось встречаться — как будто отлиты из стали. Я с трудом открыл глаза, сопротивляющиеся яркому свету и усталости, и, наконец, усилием воли смог сосредоточить взгляд на своем левом плече. И тогда понял, что удивился крепости пальцев не зря, поскольку это были вовсе не пальцы, а дуло автоматического кольта 38-го калибра. Видимо, для того, чтобы исключить ошибку, если мне заблагорассудится выяснить, кто хозяин этого оружия, он поднял дуло на уровень моего правого глаза. Я решил, что ошибаться не стоит. Так, оружие в полном порядке, дальше волосатое запястье, чуть выше — белый рукав и, наконец, смуглое, не слишком доброжелательное лицо. В довершение всего — белая шапочка яхтсмена. Больше смотреть было не на что, поэтому я вернулся к изучению кольта.

— Ладно, приятель,— выдавил я, надеясь, что это восклицание прозвучит легко и небрежно, но мне не повезло — получился хриплый рык, приблизительно такой, наверное, издавали участники рыцарских турниров в замке Макбет.— Я уже понял — это револьвер. Ухоженный, вычищенный, смазанный. Но не лучше ли его слегка отодвинуть, во избежание неприятностей? Револьверы — опасная штука.

— Умный какой! — Вот ему-то как раз удалось изобразить то, что не получилось у меня, холодное спокойствие.— За спиной у женушки спрятался, герой. Но ведь тебе на самом деле совсем не хочется изображать героя, правда, Бентолл? И кашу заваривать ты не собираешься. А?

Вот как раз кашу заварить мне в этот момент очень хотелось. Просто руки чесались вырвать у него из рук эту пушку и садануть по башке. Я очень плохо себя чувствую, когда в меня дулом тычут — во рту сохнет, сердце начинает учащенно биться, адреналина сверх меры в крови накапливается. Только я начал представлять себе, что бы еще с ним сделал, как он кивнул на другую сторону кровати.

— А если собираешься, то сперва взгляни туда.

Я медленно и аккуратно повернул голову, чтобы не дай Бог никого не потревожить. У того, кого я там увидел, только глаза были желтые, все остальное черное: костюм, морская тельняшка, шляпа, а главное — лицо, чернее не видел; узкое, длинное, остроносое — лицо настоящего индийца. Он был узкоплечий и низкорослый, но рост и мускулы ему были ни к чему — то, что он держал в руках, вполне заменяло и то и другое. Обрез двуствольного дробовика двенадцатого калибра. От его первоначального размера осталась одна треть. Смотришь в него как будто в сдвоенный железнодорожный тоннель. Я все так же медленно повернул голову от черного человека к белому.

— Я вас понял. Можно сесть?

Он кивнул и отступил на пару шагов. Я опустил ноги с кровати и взглянул в другой конец комнаты, где на своей постели сидела Мари Хоупман, а рядом с ней стоял третий гость, тоже черный. На ней было голубое шелковое платье без рукавов, и именно потому, что оно было без рукавов, мне удалось увидеть пять темных отметин на ее руке. Видимо, тот, кто ее будил, был не слишком галантен с дамой.

Я был тоже почти полностью одет, не считая башмаков, галстука и пиджака. И все это несмотря на долгое мучительное путешествие, которое нам пришлось завершить всего лишь несколько часов назад. Путешествие вынужденное, вызванное отсутствием ночлега в аэропорту на другом конце острова.

Неожиданная оккупация отеля «Гранд Пасифик» несчастными авиапассажирами была настолько стихийна, что недоумения по поводу требования двух отдельных постелей для мистера и миссис Бентолл не последовало. Но то, что они посреди ночи были почти полностью одеты, не имело ничего общего с застенчивостью молодоженов, обманом или чем-то еще. Этого требовали соображения безопасности. Вторжение в гостиницу было вызвано незапланированной задержкой самолета на местном аэродроме. А вот причина этой задержки и являлась предметом моих постоянных размышлений. Официально задержка была вызвана воспламенением электрической проводки па нашем ДС-7 сразу же после того, как были отсоединены шланги, по которым заправляли горючее. И хотя пожар был потушен в мгновение ока, командир корабля отказался продолжать полет до тех пор, пока с Гавайев не прилетят механики для определения степени повреждения и его возможного устранения. Но мне было более всего интересно, что именно вызвало тот пожар.

Я глубоко верю в случайные совпадения, но вера отступает на пороге идиотизма. Четверо специалистов с женами уже исчезли по пути в Австралию. Вполне возможно, что пятую пару подстерегала та же участь и что остановка для дозаправки в Фиджи, на аэродроме Сува, была запланирована для осуществления планов по нашему исчезновению. И вот именно поэтому мы не стали раздеваться, заперлись на все замки и назначили дежурство: я был на вахте первым и просидел до трех ночи, безмолвно пялясь в темноту. Потом растормошил Мари Хоупмап, а сам завалился спать. Я заснул мгновенно, и, вероятно, точно так же поступила она, потому что, кинув взгляд па часы, я с недоумением установил, что было всего двадцать минут четвертого. Или я недостаточно ее растряс, или она еще не отошла от предыдущей бессонной ночи перелета Сан-Франциско — Гавайи. Временной пояс нам пришлось поменять так быстро, что даже привычные ко всему бортпроводники падали с ног. Но теперь выяснение причин уже помочь не могло.

Натянув башмаки, я взглянул на нее. Не было в ее лице ни страха, ни напряжения, ни отчужденности. Только усталость — бледная, голубые тени пролегли под глазами, короче, замученная путешественница, лишенная ночного сна. Она увидела, что я на нее смотрю, и заговорила.

— Я... боюсь, я...

— Молчи! — рявкнул я.

Она сморгнула, как будто получила пощечину, и, поджав губы, уставилась на свои босые ноги. Человек в белом рассмеялся тем приятным музыкальным смехом, который похож скорее на водоворот сточных вод в канализации.

— Не обращайте внимания, миссис Бентолл, он не хотел вас обидеть. Таких, как ваш муж, пруд пруди.

Снаружи вроде ничего, крепенький, а внутри один кисель. Как разнервничаются, так на других злость срывают. Душу отводят, но, конечно, только на тех, кто не может дать сдачи.— Он бросил на меня взгляд, в котором было все, кроме восхищения.— Разве я не прав, мистер Бентолл?

— Что вам нужно? Что значит это... это вторжение? Мне кажется, вы теряете время. У меня наличными денег очень мало, думаю, не больше сорока долларов. Есть чеки, но они вам не годятся. Драгоценности жены...

— Почему вы оба одеты? — перебил он меня.

Я нахмурился.

— Не вижу необходимости...— Что-то острое уперлось мне сзади в шею. Не знаю, кто обрезал стволы этого дробовика, но он явно не позаботился о том, чтобы края обработать шкуркой.— Мы с женой путешествуем по личным делам.— Очень трудно сохранить благородное негодование и при этом делать вид, что напуган до смерти.— У меня неотложное дело. Я уже сообщил об этом... администрации аэропорта. Мне дали понять, что внеочередные задержки в Суве иногда бывают при дозаправке, и пообещали посадить на ближайший самолет, вылетающий рейсом на запад. Администрация гостиницы тоже предупреждена, и поэтому мы с минуты на минуту ожидаем вызова.— Это, конечно, неправда, но дневная гостиничная смена уже ушла, так что быстро проверить мои объяснения было нелегко. Но я видел, что он мне поверил.

— Очень интересно. И главное, удобно,— пробормотал «белый».— Миссис Бентолл, подойдите к своему мужу и поддержите за руку. Он того и гляди в обморок свалится.— Мари подошла и села не менее чем в двух футах от меня, уставившись неподвижным взглядом прямо перед собой. Тогда «белый» сказал: — Кришна!

— Да, капитан? — Ответ последовал от индийца, который был приставлен к Мари.

— Выйди на улицу и позвони в регистратуру гостиницы. Скажи, что звонишь из аэропорта и что для миссис и мистера Бентолл есть два места на самолете компании КЛМ, который через два-три часа заканчивает дозаправку. Скажи, мол, они должны поторопиться и выехать немедленно. Понял?

— Есть, капитан.— Индиец сверкнул белоснежными зубами и бросился исполнять приказ.

— Не туда, идиот! — «Белый» кивнул на другую дверь, выходящую на веранду.— Хочешь, чтобы на тебя все полюбовались? После того, как позвонишь, хватай такси своего приятеля, подъезжай к парадному входу и скажи, что тебе тоже позвонили из аэропорта. Просили забрать миссис и мистера Бентолл. Потом поднимайся сюда за чемоданами.

 Индиец кивнул и испарился. «Белый» затянулся сигарой, выдохнул на нас облако черного вонючего дыма и осклабился:

— Здорово, правда?

— Что вы, собственно, намерены сделать?

— Отправлю вас в небольшое путешествие. Он снова ухмыльнулся, обнажив прокуренные желтые зубы.— Никто вас и не хватится, все решат, что вылетели самолетом в Сидней. Разве не печально? — Он измывался над нами.— А теперь вставайте, руки за голову и лицом к стене.

Увидев направленные на меня три ствола, я решил, что самое лучшее — подчиниться. Тем более что один из стволов находился от моей драгоценной физиономии не далее, чем в восемнадцати дюймах. Он уже увидел, что я уже всласть насытился зрелищем сдвоенного железнодорожного тоннеля, и ткнул меня в спину. Я повернулся, и он опытной рукой, которая едва ли упустит коробок спичек, обшарил меня сверху донизу. Наконец, я почувствовал, как давление ствола на мой несчастный позвоночник ослабло.

— О’кей, Бентолл, садись. Даже странно, обычно такие слюнтяи, как ты, не могут удержаться от удовольствия потаскать в кармане пушку. Может, она у тебя в чемодане. Ладно, потом поглядим.— Он, хитро прищурившись, посмотрел на Мари Хоупман.— Ну, а вы, леди?

— Не смейте до меня дотрагиваться, вы... ужасный человек.— Она вскочила и стояла теперь, вытянувшись как вахтенный, во фрунт, руки по швам, кулаки сжаты, дышит глубоко. Не думаю, что без каблуков в ней было больше пяти футов четырех дюймов, но в гневе она казалась гораздо выше. Просто цирк.— За кого вы меня принимаете? Неужели думаете, что я могу носить оружие?!

Он медленно и задумчиво обвел взглядом ее фигуру, обтянутую довольно выразительно легким платьем, и вздохнул.

— Было бы просто чудо, если бы вы его носили. Разве только тоже в чемодане. Но вам не удастся их открыть до тех пор, пока не прибудем на место.— Он задумался.— Кстати, мадам, а сумочки у вас разве нет?

— Не смейте трогать мою сумку своими грязными лапами!—снова взорвалась Мари.

— Они вовсе даже не грязные.— Он для пущей убедительности сам их осмотрел.— По крайней мере, не очень. Сумку, миссис Бентолл.

— В тумбочке,— презрительно фыркнула Мари.

Он двинулся в другой угол комнаты, не спуская с нас глаз. Я подумал, что, видимо, он не слишком уверен в своем помощнике вместе с его дробовиком. Достав из тумбочки маленькую сумочку из крокодиловой кожи, он щелкнул замочком и высыпал содержимое на постель. Куча всякого барахла — деньги, носовой платок, расческа, косметичка, в которой тоже, в свою очередь, было много всякой женской белиберды, но только не оружие. Оружия не было, это определенно.

— Похоже, вы действительно не из тех.— У него в голосе даже виноватые нотки послышались.— Но знаете, леди... для того, чтобы дожить до пятидесяти, нужно научиться никому не верить, даже собственной матери... — Он вдруг замолчал, взвешивая на руке пустую сумку. Что-то она тяжеловата...

«Белый» заглянул внутрь, пошарил там рукой, потом ощупал дно снаружи... Послышался щелчок, и второе дно открылось, повиснув на петлях. Глухой стук, и некий предмет лежит на ковре. Что же это? Он нагибается и поднимает маленький коротконосый пистолетик.

— Наверное, одна из забавных игрушек-зажигалок. А может быть, духи или распылитель пудры? Чего только сейчас не придумают.

— Мой муж ученый и очень известный человек в своей области,— заявила Мари Хоупман, сохраняя каменное выражение лица.— На него уже дважды покушались. У меня есть разрешение полиции на это оружие.

— Я тоже дам вам разрешение, не беспокойтесь, леди. Все будет в ажуре.— Он не сводил с нас подозрительного взгляда, но тон оставался спокойным.— Ну ладно, Рабат,— это уже индийцу с дробовиком.— Выйди на веранду и посмотри, не балуется ли кто-нибудь около такси.

Да, у этого типа все продумано до мелочей. Даже если бы я захотел, все равно не мог ничего предпринять. Но я и не хотел, во всяком случае, сейчас. В расход он нас явно не собирался отправлять, а вопросы, которые меня мучали, бегством не решишь.

В дверь постучали, и он, быстро задвинув шторы на открытом окне, спрятался за ними. Вошел коридорный в сопровождении Кришны и подхватил три чемодана. На Кришне форменная фуражка таксиста, через руку перекинут плащ. Вполне естественно в дождливую погоду, но я мог поклясться, что рука его под плащом была не безоружна. Он почтительно выждал, пока мы вышли из номера, и, взяв четвертый чемодан, последовал за нами. Дойдя до конца коридора, я заметил, что из нашего номера вышел «белый» и пошел следом. На таком расстоянии его нельзя было заподозрить в причастности к нашей компании, но в случае, если бы мне взбрела в голову какая-нибудь фантазия, он успел бы подскочить. Меня все время мучила неотвязная идея, что он уже когда-то все это проделывал.

Ночной дежурный, худой, темнокожий, со свойственным такого рода служащим выражением утомленного всезнайства, уже держал наготове наш счет. «Белый», с сигарой в зубах, небрежной походкой подошел к дежурному и кивнул ему как старому знакомому.

— С добрым утром, капитан Флек,— почтительно приветствовал его дежурный.— Ну как, разыскали своего приятеля?

— Да, все в порядке. Надменная холодность на его лице сменилась беспечным дружелюбием.— Он сказал, что человек, который мне нужен, в аэропорту. До чего же не хочется посреди ночи тащиться в такую даль! Но ничего не поделаешь, придется. Ты не мог бы мне машину устроить?

— Конечно, сэр.— По всей видимости, этот Флек считался здесь крупной шишкой.— Вам срочно, капитан Флек?

— У меня несрочных дел не бывает.

— Конечно, конечно,— засуетился дежурный. Он явно побаивался Флека и изо всех сил старался услужить.— Дело в том, что мистер и миссис Бентолл тоже сейчас туда едут и их уже ждет такси...

— Рад познакомиться, мистер Бентолл,— расплылся в улыбке Флек и правой рукой стиснул мою стальным пожатием морского волка. При этом левая рука, почивавшая в кармане, привела его широкую бесформенную куртку в полный беспорядок, выставив дуло револьвера настолько далеко из кармана, что мне показалось: этот несчастный карман вот-вот с треском оторвется.— Меня зовут Флек. Мне очень срочно нужно попасть в аэропорт, и, если вы не возражаете... расходы пополам, конечно... я был бы вам несказанно благодарен.

Если у меня и оставались какие-либо сомнения относительно его профессионализма, они тут же уступили место твердой уверенности в его полной компетентности. Нас выпроводили из гостиницы и заткнули в такси с такой учтивой поспешностью, с какой метрдотель проводит вас к самому паршивому столику в переполненном зале ресторана. На заднем сиденье я оказался плотно сдавлен с одной стороны Флеком, с другой — Рабатом. Надежные тиски. Мало того, в бока мне туг же ткнули слева — двустволку, справа— револьвер прямо под нижние ребра. Двинуться я был просто не в состоянии и сидел ни жив ни мертв, моля Бога, чтобы старые изношенные рессоры нашего такси и неровная ухабистая дорога не помогли моим телохранителям невзначай нажать курки.

Мари Хоупман сидела впереди рядом с Кришной: спина прямая, плечи расправлены, короче, исполнена собственною достоинства. Я вспомнил, как она себя вела в кабинете полковника Рэйна два дня назад, и попытался предположить, смогла ли эта дива сохранить до сего дня свою самоуверенность и чувство юмора. Трудно сказать. Мы покрыли сообща расстояние в 10000 миль, а я до сих пор так ничего о ней и не узнал. По всей видимости, она за этим строго следила.

Ни малейшего представления я не имел о городе Сува, но даже если бы это было не так, все равно едва ли смог бы теперь определить, куда нас везут. Двое впереди, двое по бокам, а окна задернуты завесой дождя — как тут разглядишь. Вот мелькнули темные очертания кинотеатра, а вот это, наверное, банк, канал с тускло поблескивающим на поверхности мрачных вод отражением уличных фонарей; вот мы оставили позади несколько узких неосвещенных улочек, тряско перебрались через железнодорожные пути, на которых мне удалось заметить длинную кишку небольших вагонов со штампами КСР на влажных боках. Все это, в особенности товарный состав, совпадало с моими представлениями об острове, расположенном на юге Тихого океана. Обдумать свои впечатления мне не пришлось. Такси резко остановилось, и при этом мне показалось, что двустволка проткнула мой бок насквозь. Флек мгновенно выскочил и приказал последовать его примеру.

Я вылез из машины, не слишком при этом торопясь и, потирая измученные бока, стал оглядываться. Темно было, как в могиле, да при этом еще лило как из ведра. Так что я поначалу ничего разглядеть толком не мог, кроме, пожалуй, размытых контуров двух изогнутых конструкций, которые по виду напоминали строительные краны. Но должен заметить, что глаза мне в тот момент не слишком требовались, чтобы определить наше местонахождение, вполне хватало носа. Я вдыхал запах дыма, гари, горючего, дегтя, пеньковых канатов и других снастей, но прежде всего и превыше всего — пронзительный, ни с чем не сравнимый запах моря.

Нельзя сказать, что после бессонной ночи и всей той кутерьмы, которая обрушилась па меня за последние часы, я хорошо соображал, но, во всяком случае, вполне достаточно, чтобы понять: Флек привез нас в порт вовсе не для того, чтобы посадить на самолет, отлетающий в Австралию. Я хотел было открыть рот, чтобы выразить справедливый протест, но он тут же дал мне понять, чтобы я заткнулся, поднял из маслянистой радужной лужи два чемодана, которые Кришна успел туда аккуратно поместить, и приказал мне взять два других и следовать за ним. Ребра у меня назойливо ныли от длительного соседства с двустволкой Рабата, и сам я уже тоже порядком устал от его настойчивости. Видимо, Флек основательно напичкал своего приятеля однообразным содержимым американских гангстерских комиксов.

Флек, в отличие от меня, вероятно, видел в темноте, как кошка, а может быть, он хорошо представлял себе расположение всех этих бесконечных канатов, швартовых, кнехтов и тому подобной снасти на пристани, потому что ни разу не споткнулся. Я же свалился раз пять, пока мы не свернули направо и не стали спускаться по каменной лестнице. Тут даже он замедлил шаг и рискнул осветить путь фонарем. Но я бы не стал обвинять его в неосмотрительности: ступени поросли скользким зеленоватым мхом, а перилами тут не пахло. Желание опустить на его голову один из моих чемоданов возникло и исчезло почти одновременно, но не только потому, что в спину мне по-прежнему упирались старые железные знакомые. Дело в том, что глаза мои понемногу все-таки привыкли к темноте и теперь я уже разглядел некое судно, пришвартованное у подножья той самой лестницы, по которой мы спускались. От моего удара Флек получил бы незначительные синяки и несколько более значительный ущерб самолюбию. Думаю, настолько серьезный, что он смог бы и пренебречь соблюдением тишины и таинственности в пользу немедленного реванша. Никак он не походил на человека, который не воспользуется такой прекрасной возможностью, и посему я, глубоко вздохнув, покрепче вцепился в чемоданы и продолжил свой путь вниз по осклизлым, неверным ступеням с осторожностью пророка Даниила, прокладывающего путь в логове спящих львов. Пожалуй, мне было даже потрудней, поскольку мои хищники бодрствовали. Несколько секунд спустя я услышал за спиной шаги Мари Хоупман и двух индийцев.

Вода теперь была уже не более чем в восьми футах, но как я ни старался пристальнее разглядеть форму и размеры судна, мне не удавалось этого сделать — дождевые тучи, нависшие над головой, были чернее воды. Широкопалубное, футов семьдесят в длину (впрочем, я вполне мог ошибиться в ту или другую сторону на добрых двадцать футов), две-три мачты (за точность тоже ручаться не мог), объемная рубка, дверь в которой внезапно открылась, выплеснув яркий пучок света и разрушив таким образом мое с таким трудом наладившееся зрение. Некто длинный и худой, как мне показалось, выскользнул из образовавшегося светового прямоугольника, и дверь закрылась.

— Все в порядке, босс? — Никогда мне не приходилось бывать в Австралии, но австралийцев встречал, и немало, так что характерный выговор распознал сразу.

— Порядок. Забирай их. И смотри, со светом поосторожнее. Мы уже поднимаемся на борт.

Поднимаемся — легко сказано. Выполнить это было гораздо труднее. Верхний край борта находился на уровне пристани, где мы стояли. Надо было ступить на нею и прыгнуть вниз на палубу. Когда я почувствовал ее под ногами, то мысленно констатировал, что она была деревянная, а не стальная. Когда мы все благополучно спустились, капитан Флек сказал:

— Мы готовы к приему гостей, Генри? — Мне показалось, что он повеселел. Видимо, почувствовал облегчение, оказавшись там, куда стремился.

— Каюта готова, босс.— Голос у него был хриплый, а слова он растягивал как резину.— Проводить?

— Давай. Я буду у себя.— Он оглянулся на меня.— Все, Бентолл. Оставь чемоданы здесь. Увидимся позже.

Генри пошел по палубе в сопровождении двух индийцев. Между ними вклинились мы с Мари. Подойдя вплотную к надстройке, он повернул направо, включил фонарь и остановился у небольшого люка. Наклонился, откинул задвижку и поднял крышку. Потом отступил на шаг и указал фонарем вниз.

— Спускайтесь, оба.

Я пошел первым: десять влажных узких ступенек по стальной вертикальной лестнице. За мной спускалась Мари. Не успела ее голова сравняться с поверхностью палубы, как крышка люка захлопнулась и мы услышали, что замок тоже вернулся па свое место. Мари осилила последние две ступеньки, и мы огляделись.

Какая, к черту, каюта?! Камера, темная, как могила, тюремная камера. Нет, правда, не совсем темная. Крохотная лампочка в стеклянном плафоне, опутанном стальной сеткой. Только-только чтобы разглядеть, куда ступить. Но какая вонь! Как будто здесь прошлась бубонная чума, вильнув смердящим шлейфом смерти. Я никак не мог понять источника этой вони. Вот, пожалуй, и все, что я мог бы сказать о том трюме, куда нас спустили. Выход из него был единственный. Он же и вход. В кормовой части поперек судна шла деревянная переборка. Меж двух досок я заметил щель. Заглянув в нее, ничего не увидел, но почуял запах. Машинное масло, а следовательно, машинное отделение, сомнений никаких. В этой же переборке обнаружил небольшую дверь. Она была незаперта и вела в примитивного устройства туалет. Там же находилась и старая проржавевшая раковина. Из крана при небольшом усилии можно было выжать небольшую струйку бурой воды неморского происхождения. С обеих сторон переборки, ближе к углам, я обнаружил два отверстия в полу диаметром по шесть дюймов каждое. Туда тоже сунул нос, но, как и следовало ожидать, ничего интересного не нашел. Вероятно, вентиляционные ходы, изобретение века. Но в такую безветренную ночь и на стоянке они вообще бесполезны.

По всей длине переборки выстроились в четыре ряда перегородки из деревянных реек, по типу штакетника. Между двух рядов, ближних к правому и левому бортам, были сложены до самого верха деревянные ящики и открытые коробки. Свободными оставались только вентиляционные отверстия. Между внутренними и внешними рядами реек тоже были сложены ящики и еще мешки, но только до середины высоты переборки. Между двух внутренних рядов, идущих от того места, где предполагалось машинное отделение, и до двух небольших дверей в противоположном направлении был небольшой проход приблизительно фута в четыре шириной. Пол в этом месте, по всей видимости, мыли в последний раз во время вступления на престол короля.

Итак, я внимательно оглядывал наше безрадостное прибежище и, чувствуя, как сердце потихоньку пробирается в пятки, надеялся только на то, что в такой темноте Мари Хоупман сможет различить па моем лице выражение непоколебимого мужества, которое я все время пытался сохранить. В этот момент желтовато-грязный свет, исходящий от лампочки сверху, поменялся на густо-красный, со стороны кормы послышался пронзительный вой, секунду спустя затарахтел дизельный двигатель, судно нервно затряслось как в падучей, потом постепенно успокоилось, и я услышал над головой шлепанье ног по палубе. Небольшой крен на правый борт (отход от пристани дал нам дополнительное доказательство тому, что мы уже в пути).

Я отвернулся от переборки и тут же натолкнулся на Мари Хоупман, схватил ее за руку, чтобы поддержать, да и самому ненароком не свалиться. Кожа на руке у нее была влажная, «гусиная» и ледяная. Я чиркнул спичкой и взглянул на нее, но Мари от неожиданной вспышки света зажмурилась. Светлые волосы спутанной копной падали на лоб и щеку, тонкое шелковое платье настолько вымокло и облепило ее, что походило скорее на оболочку кокона. Мари тряслась, как в лихорадке. Тогда я вдруг почувствовал сам, что в этой крысиной дыре чертовски холодно и сыро. Я загасил спичку, стащил с ноги башмак и принялся колотить им по переборке. Никакого эффекта. Поднялся на несколько ступенек и заколотил в крышку люка.

— Что это вы такое вытворяете?! — возмутилась Мари Хоупман.

— Если нам немедленно не отдадут одежду, у меня на руках окажется больная двусторонней пневмонией.

— А не лучше ли поискать оружие? Вам не приходило в голову задаться вопросом: почему и зачем нас сюда притащили?

— В расход что ли пустить? Ерунда! — Я попытался небрежно рассмеяться, но у меня ничего не получилось. Вместо смеха послышалось настолько неубедительное кудахтанье, что самому неловко стало.— О том, чтобы пустить нас на корм рыбам, не может быть и речи. Во всяком случае, не теперь. Зачем надо было тащить меня сюда? Это можно было сделать и в Англии. А если так необходимо уничтожить меня, то зачем тогда вы здесь нужны? Это во-первых, и во-вторых. А в-третьих, к чему такие сложности с посадкой на корабль? Мы проезжали по дороге сюда канал — по булыжнику на шею и... бултых! Все шито-крыто. Есть еще и в-четвертых: капитан Флек похож на кого угодно — хулигана, мошенника, но только не на убийцу.— Так держать, Бентолл! Если будешь повторять это через каждые пять минут, может быть, и сам поверишь. Мари Хоупман притихла. Может быть, в моих философствованиях действительно есть разумное зерно?

Через пару минут я решил повторить попытку и снова заколотил в переборку. На этот раз меня, видимо, услышали, потому что не прошло и полминуты, как поднялась крышка люка и яркий луч фонаря скользнул вниз.

— Будьте так любезны, дорогие гости, перестаньте барабанить.— Голос у Генри был чрезвычайно недовольный.— Поспали бы лучше.

— Где наши чемоданы? Нам нужно переодеться в сухое. Моя жена промокла насквозь.

— Даю, даю,— проворчал он.— Идите сюда, оба.

Мы подошли. Он спустился вниз и, приняв сверху от кого-то, кого мы не видели, четыре чемодана, отошел в сторону, чтобы пропустить того, кто спускался следом. Это был капитан Флек: с револьвером, фонарем и окутанный парами виски. Этот запах принес приятное разнообразие в душную вонь трюма.

— Прошу прощения, что заставил ждать,— радостно провозгласил он.— Замки на ваших чемоданах очень хитрые. Итак, Бентолл, у вас нет оружия?

— Конечно, нет.— Было, но осталось под матрасом в отеле «Гранд Пасифик», — Что это за вонь здесь?

— Вонь? Неужели? Он принюхался с блаженством знатока, склонившегося над бокалом «Наполеона». Копра и плавники акулы. В основном копра. Говорят, очень полезно.

— Да уж, конечно,— буркнул я.— И сколько же нам придется торчать в этой дыре?

— Это вам не яхта...— возмутился было Флек, но вдруг осекся.— Не знаю, посмотрим. Может быть, еще несколько часов. Завтрак в восемь.— Он осветил фонарем все помещение и сказал уже несколько виноватым тоном: — Нам нечасто приходится принимать на борту женщин, мадам, во всяком случае, таких. Надо было, конечно, получше все прибрать. Не снимайте на ночь башмаки.

— Это еще почему?

— Тараканы.— Он сокрушенно покачал головой.—  Любят кусать за ноги, подлюки. — Он быстро направил луч фонаря на одну из стен, и мы тут же увидели парочку темно-коричневых усатых монстров не менее двух дюймов в длину, которые поспешно скрылись из виду.

— Какие... огромные!..— прошептала Мари Хоупман.

— Это из-за копры и машинного масла,— мрачно объяснил Генри.— Их излюбленная пища, не считая ДДТ. Мы им галлонами скармливаем все это. Те, что вы видели, детишки. Родители слишком умны, чтобы появляться на свету.

— Ну ладно, хватит,— оборвал столь увлекательный рассказ Флек и сунул мне в руку фонарь.— Возьмите, пригодится. До завтра.

Генри дождался, пока голова Флека исчезнет в люке, вытащил пару досок из тех, что ограничивали проход, и положил на чемоданы. Получилась платформа фута в четыре высотой.

— Спите здесь.— Он кивнул на сооружение. — Другого места нет. До завтра.— С этими словами он исчез, и крышка люка плотно закрылась.

Ну что ж поделаешь, если больше негде? Так мы и спали плечом к плечу на кровати из чемоданов и досок. Во всяком случае, Мари спала. А у меня было над чем поразмыслить.

Три часа кряду она спала как мертвая. Я едва слышал ее дыхание. Со временем движение судна становилось все менее плавным и, наконец после одного из наиболее сильных толчков, Мари проснулась, и я заметил в ее глазах смятение, может быть, даже страх. Через несколько минут она, видимо, вспомнила все, что произошло накануне, и села.

— Привет.

— С добрым утром. Ну как, лучше?

Корабль еще раз основательно тряхнуло, наверху заколотились друг о друга ящики, и Мари схватилась за доску на нашем ложе.

— Долго я не протяну, если будет так продолжаться. Ничего не могу с собой поделать. Не выношу качки. Который час? Половина девятого на твоих? Как поздно! Куда все-таки направляемся?

— То ли на север, то ли на юг. Качка бортовая, значит волна у нас на траверзе. Я мало что понимаю из географии, но хорошо знаю одно: в это время года пассаты дуют с востока на запад, гоня волну. Вот и остается только север или юг.

Я спустил ноги с нашей шикарной кровати и прошел по центральному проходу к тому месту, где были не загороженные ящиками вентиляционные отверстия. Подошел по очереди к каждому и потрогал потолок с левого и правого борта. Слева он был явно теплее. Значит мы все же двигаемся в южном направлении. Ближайшей землей должна быть в таком случае Новая Зеландия, приблизительно в тысяче миль отсюда. Удовлетворенный полученной информацией, я уже хотел было удалиться, но услышал голоса. Они доносились сверху — слабо, но все-таки слышно. Я вытащил из-за рейки ящик, встал на него и прижался ухом к вентиляционной трубе.

Она, вероятно, выходила из радиорубки и благодаря своей форме служила идеальным рупором для приема и усиления звуковых волн. Мне было слышно тарахтение морзянки, а внакладку — беседа двух людей. Настолько отчетливо, как будто они разговаривали в трех футах от меня. Но вот беда, разговаривали они на языке, который был мне незнаком. Понять я все равно ничего не мог и посему спрыгнул со своего постамента, водрузил ящик на место и вернулся к Мари.

— Что ты там так долго делал? — укоризненно спросила она. Бедняга, ей было совсем не по себе в этом мрачном смердящем склепе. Впрочем, и мне тоже.

— Прошу прощения. И все же ты должна оценить мои старания. Я окончательно убедился в том, что мы направляемся на юг, и к тому же обнаружил, что можно запросто подслушать, о чем говорят люди на верхней палубе.— Я рассказал ей о результатах своих исследований.

— Эго может пригодиться.

— Еще бы! Есть хочешь?

— Как тебе сказать...— Она скорчила гримасу и погладила живот.— Не могу утверждать, что из меня плохой моряк, но эта вонь...

— Да уж. А вентиляция ни к черту. Но мне кажется, чаю все же можно было бы выпить. — Я подошел к переборке и напомнил о своем существовании тем же способом, что и несколько часов назад. Минуты не прошло, как люк открылся.

Я зажмурился от яркого света, ворвавшегося в пашу могилу. Кто-то спускался. Узколицый, худой, скорбного вида человек. Имя его было Генри.

— Что за шум?

— Нам обещали завтрак,— напомнил я.

— Вы его получите через десять минут.— Сообщив эго, он ушел, закрыв за собой крышку люка.

Даже скорее, чем он обещал, люк снова открылся, и появился коренастый молодой человек с темными курчавыми волосами. Он аккуратно спустился с лестницы с деревянным подносом в руках, приветливо мне улыбнулся,прошел по проходу и водрузил поднос на один из ящиков рядом с Мари. Потом снял крышку с оловянного блюда с видом Искофера, сбрасывающею покрывало со своего последнего творения. Я недоверчиво взглянул на коричневую клейкую массу и с трудом различил там рис и нарезанные кусочками кокосы.

— Это что такое? Отходы недельной давности?

— Пудинг «дало». Очень вкусно, сэр.— Он показал на эмалированный кофейник.— А тут кофе. Тоже хороший.— Он поклонился Мари и удалился так же бесшумно и быстро, как появился. Само собой разумеется, крышку люка накрепко запер.

Объяснить, что представлял собой этот пудинг, очень трудно. Некий студень, по вкусу и виду напоминающий подгоревший казеиновый клей. Совершенно несъедобно, но восхитительно по сравнению с кофе — чуть теплой болотного цвета жижей, словно водой, процеженной через старый мешок из-под цемента.

— Тебе не кажется, что они хотят нас отравить? — спросила Мари.

— Невозможно. Все равно такую бурду есть никто не будет. Во всяком случае, европейцы. Но вполне возможно, что полинезийцы почитают ее наравне с черной икрой...— Я осекся и подался к ящику, который стоял за подносом.— Черт побери, а вот, кажется, и завтрак. Это же надо, четыре часа просидеть спиной к такому богатству!

— У тебя па затылке нет глаз,— логично заметила Мари. Но я не ответил, потому что был очень занят: светил фонарем в щели между рейками, из которых был сбит ящик.

— По-моему, но лимонад.

— По-моему, тоже. Ты собираешься нанести ущерб собственности капитана Флека?

Я усмехнулся, просунул свою антикрысиную дубинку под верхнюю перекладину ящика, сорвал планку и, вытащив бутылку, с победным видом протянул Мари.

— Взгляни-ка. Может быть, это самогон для аборигенов.

Но это был не самогон, а лимонный сок. Классная вещь, но только для утоления жажды. Для завтрака маловато. Я снял пиджак и принялся тщательно исследовать содержимое трюма.

К своему удивлению, мы обнаружили, что капитан Флек занимался безобидным делом перевозки продуктов питания. Пространство между двумя рядами деревянных загородок с обеих сторон было заполнено коробками с продуктами и напитками: мясо, фрукты, безалкогольные напитки. Скорее всего, он погрузил этот товар до того, как взять на борт копру. Догадка казалась вполне обоснованной, и все же Флек не производил впечатление человека безобидного.

В результате я позавтракал тушенкой с грушами. Мари это меню отвергла, брезгливо передернув плечами. Утолив голод, я принялся исследовать содержимое ящиков, заполнивших пространство между внешними загородками и стенами трюма, но не слишком в этом преуспел. Стойки в этом ряду не так легко отдирались, как во внутреннем. Они были привинчены сверху так, что могли подниматься вверх и внутрь, но поскольку их плотно снизу прижимали ряды ящиков, сделать это было совершенно невозможно. И все-таки две стойки, те, что стояли прямо за ящиками с лимонадом, оказались свободными. Я посветил фонарем наверх — не привинчены ли к потолку? Судя по светлым пятнам на дереве, шурупы были только недавно выкручены. Я раздвинул стойки так широко, как только мог, и рискуя сломать шею (судно по-прежнему швыряло из стороны в сторону, да и груз был не из легких) снял верхний ящик, поставил его на наше ночное ложе.

Ящик был два фута в длину, около восемнадцати дюймов в ширину и фут в высоту. Сколочен из проолифенных сосновых реек. На всех четырех углах крышки стрелообразный фирменный знак Королевского морского флота. Над этим знаком, полускрытым под жирной черной чертой, надпись: «оборудование». Чуть пониже: «Компасы спиртовые». И еще ниже: «Излишки. Подлежит списанию». Вместо точки — корона. Очень впечатляет. Я с большим трудом свернул крышку и увидел, что надписи не лгали —шесть немаркированных спиртовых компасов, укутанных в солому и белую бумагу.

— Заманчиво. Эти фирменные знаки мне уже приходилось встречать. Кстати, излишки — это типично морской термин, обозначающий «непригодный к употреблению». На гражданке можно получить хорошую цену. Может быть, капитан Флек подвизается в качестве легального агента по торговле списанным армейским оборудованием?

— Он больше похож на частного производителя маркировочных знаков.—Мари скептически поджала губы. Ну, а что в следующем?

Я снял следующий ящик. На нем была надпись «Бинокли», и внутреннее содержание этой надписи соответствовало. На третьем ящике снова стоял знак КМФ, опять-таки полу-зачеркнутый, и над ним надпись: «Комплект надувного спасательного оборудования». Маркировка не обманула и на этот раз: внутри оказались надувные спасательные пояса ярко-красною цвета, баллончики с углекислым газом и желтые цилиндры с пояснительной надписью: «Средство от акул».

— Знаешь, мы теряем время,— сказал я. При такой качке стаскивать и вскрывать ящики было совсем непросто. По мере того, как солнце на воле поднималось вес выше, жара в трюме становилась невыносимой. Пот уже градом катился у меня по лицу и спине. Он просто доморощенный спекулянт.

— Доморощенные спекулянты не похищают людей,— возразила Мари.— Давай снимем еще один. У меня предчувствие.

Я подавил желание огрызнуться, что, мол, предчувствовать гораздо легче, чем потеть, и потащил четвертый тяжеленный короб, еще немного укоротив аккуратно сложенную колонну. Все та же маркировка, надпись на этот раз другая: «Запальные свечи «Чемпион». 24 дюжины».

Пять минут труда и два дюйма содранной кожи с правой руки — вот чего мне стоило снять крышку с этого ящика. Мари на меня не смотрела: может быть, была неплохим телепатом, а может быть, уже начинала страдать морской болезнью. Но как только крышка поддалась, она заглянула внутрь, а потом задумчиво перевела на меня глаза.

— Все-таки, похоже, капитан Флек занимается изготовлением поддельных маркировок.

— Пожалуй,— согласился я. Этот ящик был заполнен металлическими барабанами, которые содержали вовсе не свечи, а пулеметные ленты, причем в достаточном количестве для того, чтобы совершить небольшой военный переворот. — Вот это уже интересно.

— А что он мне сделает, этот капитан Флек? Пусть приходит, если хочет. — И я стащил пятый ящик. Надпись та же (ха-ха, знаем!), а под крышкой, которую я свернул с помощью удачной комбинации из рычага и пары точных ударов, содержимое, обернутое толстой синей бумагой, надпись на которой, видимо, уже соответствовала содержанию. Я вернул крышку на место с нежностью и почтительностью гангстера, возлагающего венок на могилу своей последней жертвы.

«Аммонал, 25% порошка алюминия!» Мари тоже успела прочитать надпись на бумаге.

— Господи, это еще что такое?

— Чрезвычайно сильное взрывчатое вещество, вполне достаточное для того, чтобы вывести эту шхуну вместе со всем ее населением на околоземную орбиту.— Я со всеми возможными предосторожностями вернул ящик на место и облился теперь уже холодным потом, вспомнив, каким варварским способом его открывал.— Каверзная штука. Не та температура, неаккуратное обращение, избыточная влажность— шуму будет! Мне уже совсем разонравился этот трюм.— Я схватил ящик с пулеметными лентами и, как пушинку, водрузил на жуткую пороховую бочку.

— Ты что, хочешь все обратно поставить? — Мари сдвинула брови.

— Что ты об этом думаешь?

— Тебе страшно?

— Страшно — не то слово. В следующем ящике может оказаться нитроглицерин или еще что-нибудь вроде этого. Вот это было бы здорово! — Я вернул на место все остальные ящики, сдвинул рейки и, взяв фонарь, продолжил осмотр. Ничего особенно интересного больше не обнаружил: шесть доверху заполненных канистр с машинным маслом, керосин, ДДТ, несколько канистр с водой, по пять галлонов в каждой, с лямками для того, чтобы можно было таскать за плечами. Я решил, что они нужны Флеку для доставки пресной воды на наиболее отдаленные острова при отсутствии других погрузочных средств. По правому борту обнаружил пару квадратных металлических коробок, а в них беспорядочно наваленные и наполовину проржавевшие железки — гайки, болты, шурупы, кронштейны, полиспасты, воротки и даже пара гарпунов. Я долго в нерешительности смотрел на них и все же оставил на месте: трудно представить себе, что капитан Флек их прошляпил, но если даже и так, все равно гарпун гораздо медленней пули. Да и спрятать его нелегко.

Я вернулся к Мари Хоупман и увидел, что она бледна как мел.

— Больше ничего нет. Что теперь делать будем?

— Ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, а меня сейчас стошнит.

— О, Господи! — Я заколотил в переборку, и когда подбежал к люку, крышка уже открылась. На меня смотрел капитан Флек собственной персоной: глаза ясные, лицо отдохнувшее, свежевыбрит, в белых парусиновых брюках, с сигарой в зубах. Прежде чем говорить, он соизволил вынуть сигару изо pта.

— Великолепное утро, Бентолл...

— Моей жене плохо,— перебил я. Ей нужен свежий воздух. Разрешите ей подняться на палубу.

— Плохо? —Тон его изменился. Простудилась? Жар?

— Морская болезнь! - завопил я.

— В такой день? — Флек распрямился и оглядел то, что в его понимании считалось спокойным морским пейзажем.— Минутку.

Он щелкнул пальцами, сказал что-то, чего я не расслышал, и дождался, пока к нему подбежал мальчишка, который приносил нам завтрак. На этот раз он держал в руках бинокль. Флек не торопясь оглядел горизонт, постепенно развернувшись на 360°, и опустил бинокль.

— Она может подняться. Ты тоже, если желаешь.

Я подозвал Мари и пропустил ее вперед. Флек подал ей руку и сочувственно произнес:

— Мне очень жаль, что вы плохо себя чувствуете, миссис Бентолл. И выглядите неважно. Что правда, то правда.

— Благодарю вас, капитан Флек. Вы очень добры.— Меня ее тон покоробил, но на Флека, видимо, произвел впечатление, потому что он снова щелкнул пальцами, и подскочил все тот же паренек с двумя шезлонгами, снабженными зонтиками.

— Можете оставаться здесь сколько захотите, но если вам скажут вернуться вниз, вы должны немедленно исполнить приказ. Понятно?

Я молча кивнул.

— Прекрасно. Надеюсь, что вы не допустите неосмотрительных поступков. Наш друг Рабат призов на соревнованиях по стрельбе не брал, но с такого расстояния едва ли промажет. — Я оглянулся и с другой стороны люка увидел маленького индийца, по-прежнему в черном, но уже без пиджака. На коленях у него лежал неизменный обрез, направленный дулом мне в голову. Взгляд у него был тоскливый, но в причинах его тоски мне было разбираться недосуг.— А теперь я должен вас покинуть.— Флек улыбнулся, продемонстрировав прокуренные зубы.— У нас, моряков, дел много. Увидимся позже.

Он пошел на капитанский мостик, который располагался над радиорубкой. Мы уселись в шезлонги, и Мари со вздохом закрыла глаза. Краска постепенно стала возвращаться к ее лицу. Не прошло и десяти минут, как она заснула. Я бы и сам не отказался вздремнуть, но полковнику Рэйну это вряд ли бы понравилось. «Бдительность и еще раз бдительность, мальчик мой» — его излюбленная фраза. Вот я и торчал тут без сна, изображая бдительность, но причин для такого самопожертвования в данном случае не видел.

Над головой — раскаленное добела солнце на фоне выгоревшего блекло-голубого неба, на запад — сине-зеленые морские воды, на восток—те же воды, но уже темно-зеленые, подсвеченные теплым, ласкающим поверхность моря ветром в двадцать узлов. На юго-востоке у самого горизонта темноватые очертания чего-то, что могло быть островами, а возможно, и плодом моего воображения. И по всему пространству морскому ни одного суденышка, ни даже дельфина. Удостоверившись в этом, я устремил свой бдительный взгляд на шхуну.

Наверное, это было не самое отвратительное судно на семи морях (всех я, честно говоря, не видел), но уверен, что далеко не самое лучшее. Оно было больше, гораздо больше, чем мне показалось с самого начала, наверняка не меньше ста футов в длину, но замасленное, заплеванное, грязное до чрезвычайности и некрашеное к тому же. То есть, может быть, когда-то его и красили, но это было очень давно, и краска вся облупилась и выгорела. Две голые мачты одиноко торчали над рубкой в тоскливом ожидании парусов, но парусов не было и в помине, зато с одной из них тянулся к радиорубке провод антенны, приблизительно в двадцати футах от того места, где я сидел. Над открытой дверью рубки виднелась проржавленная труба вентилятора, чуть выше помещение, которое, скорее всего, служило каютой самому Флеку, а может быть, штурманской рубкой, еще выше — застекленный капитанский мостик. За всеми этими постройками, по моему предположению, должны были располагаться матросские кубрики. Минут пять я глазел на все это, и меня все время не покидало чувство, что что-то не так — не так, как должно быть. Можем быть, полковник Рэйн сообразил бы быстрее, я вот не мог. Я чувствовал, что на настоящий момент полностью выполнил свои долг по отношению к полковнику и большего сделать не в силах. Закрою ли я глаза и засну или буду изо всех сил пялить их, не изменит ровным счетом ничего — все равно нас привезут туда, куда намерены привезти, хотим мы этого или нет. За последние сорок восемь часов спал я всего три, поэтому глаза я все-таки закрыл. И сразу заснул.

Проснулся, вероятно, уже после полудня. Солнце стояло прямо над головой, и дул прохладный пассат. Тени от наших зонтиков стали шире. Капитан Флек уселся по соседству с люком. Какое бы дело его ни задержало, оно, по всей видимости, теперь было завершено, а догадаться, какое именно это было дело, не составляло труда — судя по запаху, он брал долгое и содержательное интервью у бутылки виски. Помимо запаха, его выдавали блестящие осоловелые глаза. Но сознание, по всей видимости, еще не совсем затуманилось, поскольку он принес с собой поднос со стаканами, бутылкой шерри и керамическим кувшином.

— Скоро вам принесут поесть.— В голосе его снова проскользнула виноватая нотка.— А пока я решил предложить вам выпить.

— А что там? — я кивнул на кувшин. Цианистый калий?

— Скотч, — коротко ответил он и, налив два стакана, содержимое своего проглотил в один присест.— Как миссис Бентолл? — Мари спала, повернув голову лицом к нам, почти полностью спрятав его под волосами.

— Пусть спит. Ей нужен отдых. Кто отдает вам приказы на все это, Флек?

— Приказы? — Он пошатнулся, по сохранил равновесие. По всей видимости, у него была чрезвычайно высокая переносимость алкоголя.— Приказы? Какие приказы? Чьи приказы?

— Что вы собираетесь с нами делать?

— Не терпится выяснить, Бентолл?

— Я просто в восторге от всего происходящего. А вы не слишком общительны, должен заметить.

— Лучше выпей еще стаканчик.

— Я и не начинал. Сколько вы еще собираетесь нас задерживать?

Он подумал, потом медленно с расстановкой произнес:

— Не знаю. Ты не столь уж далек от истины, я действительно в этом вопросе не главный распорядитель. Есть человек, которому позарез захотелось с вами встретиться.— Он опрокинул в себя еще порцию виски.— Но сейчас он в некоторой растерянности.

— Он мог бы сказать вам об этом до того, как вы забрали нас из гостиницы.

— Нет, тогда он не знал. Радиограмма пришла всего пять минут назад. Он еще раз свяжется с нами в 19.00. Ровно. Вот тогда вы и получите ответ на ваш вопрос. И мне кажется, он вам придется по душе.— В голосе его проскользнула какая-то мрачная интонация, и она мне не понравилась. Флек перевел взгляд на Мари и долго молча смотрел на нее.— Красивая женщина у тебя, Бентолл.

— Красивая, Флек. И к тому же моя жена. Так что смотри в другую сторону.

Он послушался моего совета и взглянул на меня. Выражение лица у него было жесткое и холодное, но было в нем и еще что-то, чего я никак нс мог ухватить.

— Будь я на десять лет моложе или хотя бы на полбутылки трезвее, Бентолл, ты бы мне за эти слова заплатил передними зубами.— Он мечтательно посмотрел на морскую зеленоватую гладь. Стакан виски застыл в руке.— У меня есть дочь. Всего лишь на год-два младше твоей жены. Она сейчас в Калифорнийском университете. Изучает искусствоведение и думает, что ее старик служит капитаном в Морском флоте Австралии.— Он поболтал виски в стакане.— Ну и пусть себе думает. Наверное, лучше, если она вообще больше никогда меня не увидит. Но если бы я только узнал, что не смогу ее больше видеть...

Я понял. Я не Эйнштейн, но все-таки нескольких ударов по башке мне достаточно, чтобы сообразить очевидное. Солнце шпарило как безумное, но я уже этого не ощущал. Мне не хотелось, чтобы он осознал, что говорит не только сам с собой, но и со мной тоже, поэтому я спросил:

— Ты ведь не австралиец, Флек?

— Разве нет?

— Нет. Выговор присутствует, но какой-то ненатуральный.

— Я англичанин, так же как и ты, но мой дом в Австралии.

— Кто же тебе за все это платит, Флек?

Он поднялся, собрал на поднос пустые стаканы и бутылки и ушел, не сказав ни слова.

Только в половине шестого вечера Флек приказал нам спускаться вниз. Может быть, он узрел где-то на горизонте другое судно и побоялся, что нас увидят, когда оно подойдет ближе, а может, просто решил, что хватит с нас блаженствовать наверху. Перспектива возвращения в вонючую крысиную нору не вызывала у нас восторга, но и сопротивляться мы не стали. Во-первых, выспавшись за целый день, чувствовали себя гораздо лучше, а во-вторых, погода испортилась: солнце скрылось за тяжелыми черными тучами, подул холодный ветер, и, того гляди, должен был начаться дождь. Ночь предполагалась не из веселых. Но именно такая должна была устроить капитана Флека, а нас, по моему разумению, и того больше.

Крышка люка захлопнулась за нами, и задвижка тоже вернулась на свое место. Мари слегка дрожала и крепко обхватила себя руками.

— Так, наступает вторая ночь в «Рице». Надо было тебе попросить еще батареек. Этих нам для фонаря на всю ночь не хватит.

— А нам и не надо. Прошлую ночь худо-бедно перебились на этой консервной банке, а этим вечером, как только стемнеет, ее покинем. Если выйдет так, как задумал Флек, то с чугунными гирями на ногах, а если так, как задумал я, то без них. Если бы я любил держать пари, то поставил бы на Флека...

— Что ты хочешь сказать? — прошептала Мари.— Ты ведь был уверен, что с нами ничего не случится. Вспомни, какие ты приводил доводы, когда мы сюда попали ночью. Еще сказал, что Флек не похож на убийцу.

— Я и сейчас так считаю. По своей натуре не убийца. Во всяком случае, он сегодня целый день накачивался виски, пытаясь умиротворить свою совесть. Но в жизни человеку частенько приходится делать то, что противно его естеству, даже убивать. И причины бывают разные: шантаж, отчаянная нужда. Я разговаривал с ним, пока ты спала. Похоже, что тот, по чьему распоряжению я здесь оказался, больше во мне не нуждается. Для чего я был нужен — не знаю, но конец операции, видимо, не предполагает моего непосредственного участия.

— Он сказал тебе, что мы... что нас...

— Прямо он ничего не сказал. Просто намекнул, что человеку, который организовал похищение, я больше не нужен... или мы не нужны. Окончательное решение должно прийти к семи часам, но из того, что и как говорил Флек, я понял, что особой надежды нет. Кажется, ты старине Флеку пришлась по душе, но говорил он о тебе так, как будто ты — уже прошлое. Эдак трогательно и печально.

Она потянула меня за руку, заглянула в глаза, и в ее глазах вспыхнул свет, которого я раньше не замечал.

— Мне страшно. Знаешь, как странно, я вдруг заглянула в будущее, ничего там не увидела и испугалась. А ты?

— Конечно, мне тоже страшно! — возмутился я.— А ты как думала!

— Мне почему-то кажется, что ты не боишься, только говоришь об этом. Я уверена, что не боишься, во всяком случае, смерти. Не то чтобы ты был храбрее всех нас, но просто если смерть придет — ты будешь так занят всякого рода планированием, вычислением, проектированием, расчетами, короче — тем, как ее победить, что просто не заметишь ее прихода. Вот ты сейчас строишь планы, как ее перехитрить, и уверен, что тебе это удастся. Смерть для тебя, если есть хоть один шанс из миллиона ее избежать, просто оскорбление.— Она отрешенно улыбнулась и продолжала: — Полковник Рэйн мне много о тебе рассказывал. Он сказал, что когда обстоятельства складываются самым нежелательным образом и наступает отчаянное положение, для любого человека вполне естественно смириться. Но не для тебя. И не потому, что ты считаешь это ниже своего достоинства, а просто потому, что не знаешь, как это делается. Еще он говорил, что ты единственный, кого он мог бы бояться, потому что если тебя посадят на электрический стул и палач уже положит палец на кнопку, ты все равно будешь искать способ выскользнуть.— Все это время она машинально крутила пуговицу на моей рубашке и та уже готова была оторваться, но я молчал. Какое может иметь значение пуговица в такую ночь — одной больше, одной меньше. Мари подняла на меня глаза и снова улыбнулась — в качестве самозащиты, как мне показалось.— Мне представляется, что ты человек очень самонадеянный, полностью уверенный в своих силах. Но наступит такой день, когда эта вера не сможет тебе помочь в жизни.

— Запомни мои слова,— язвительно вставил я — Ты забыла добавить: «Запомни мои слова».

Улыбка на ее губах увяла, и она оглянулась, так как в этот момент открылся люк. Появился наш старый знакомый, смуглолицый фиджиец, и принес суп, нечто вроде жаркого и кофе. Удалился он так же молча, как и вошел.

Я взглянул на Мари.

— Зловещий, правда?

— Не поняла,— холодно буркнула она.

— Да наш приятель — фиджиец. Утром его физиономия еще сияла как медный таз, а сейчас явился со скорбным видом хирурга, который только что зарезал на столе больного.

— То есть?..

— А вот что,— терпеливо объяснил я.— Не слишком-то гуманно песни-пляски разводить, когда приносишь последний ужин приговоренному к казни. Богобоязненные прихожане обычно в таких случаях напускают на себя печаль.

— А...— протянула Мари.— Понятно.

— Изволите откушать эту бурду, мадам, или прикажете выкинуть за борт?

— Не знаю. Вот уже сутки как крошки во рту не держала. Попробую.

Попробовать следовало. Суп был недурен, жаркое еще лучше, а кофе просто восхитителен. Одно из двух: либо с поваром с утра произошло чудесное перевоплощение, либо его просто пристрелили и взяли другого. У меня появилась дополнительная гема для размышлений. Я допил кофе и посмотрел на Мари.

— Надеюсь, ты плавать умеешь?

— Не очень хорошо, но на воде держусь.

— Если предположить, что ноги твои будут свободны от железных колодок, сгодится. А теперь предлагаю тебе немного поработать подслушивающим устройством, пока я займусь другим делом.

— Конечно.— Кажется, она решила простить мне мои прежние прегрешения. Я снял пару ящиков и поставил их один на другой прямо под вентиляционным отверстием.

— На такой высоте ты вряд ли пропустишь хоть слово из того, что они будут говорить. Самое главное, не пропустить то, что будет сказано в радиорубке или около нее. Скорее всего, до семи ничего интересного не будет, но... кто знает? Предупреждаю: у тебя может несколько пострадать шея от напряжения, но обещаю сменить на посту, как только освобожусь.

Сам я отправился к железной лестнице, взобрался на три ступеньки и постарался на глаз определить расстояние между верхней ступенькой сразу под крышкой люка и нижней. Потом спустился вниз, пошуровал в железных коробках правого борта и, обнаружив отвертку, спрятал ее вместе с парой крепких деревянных стоек за ящиками.

Сразу за нашим импровизированным ночным ложем я отыскал две незакрепленные стойки, отодвинул их, осторожно снял ящики с компасами и биноклями, отставил их в сторону и, наконец, докопавшись до ящика со спасательным снаряжением, опорожнил его.

Спасательных поясов там было всего двенадцать штук — резиновые с полотняным покрытием и кожаными ремнями. В дополнение к баллончику с углекислым газом и жидкостью от акул, в каждый комплект входил еще один водонепроницаемый баллон с проводком, ведущим к маленькой красной лампочке, укрепленной на левой заплечной лямке. Внутри, по всей видимости, должна была находиться батарейка. Я нажал небольшую кнопку, и лампочка сразу загорелась, подсказывая, что снаряжение хоть и предназначено для употребления не в самые веселые моменты в жизни, но новое, исправное и полностью готовое к употреблению. И все же не мне и не в такое время верить на слово. Я взял наугад четыре из двенадцати поясов и вытащил из одного затычку.

Шипение вырвавшегося на свободу сжатого газа мне показалось настолько громким, что я испугался, как бы его не услышали на верхней палубе. Но думаю, что мне это только показалось, хотя Мари все же услышала и тут же, соскочив со своего насеста, подбежала ко мне.

— Что случилось? Откуда этот шум?

— Ни крыс, ни змей, ни новых врагов,— заверил я. Шипение прекратилось, и я поднял другой, надутый пояс для демонстрации.— Вот, проверяю. Похоже, в порядке, но хочу все-таки еще пару-тройку опробовать. Постараюсь не так шумно. Ты что-нибудь слышала?

— Ничего. Болтают без передышки, в основном Флек и австралиец. Но все в основном о картах, курсах, островах, грузах и всем таком прочем. И еще о своих приятельницах в Суве.

— Ну что ж, это интересно.

— Не в том смысле, в каком они рассказывают,— фыркнула Мари.

— Ужасно,— согласился я.— Это как раз к вопросу о том, на что ты жаловалась прошлой ночью. Все мужчины одинаковы. И все-таки полезай обратно, пока не пропустила чего-нибудь позаманчивей.

Она окатила меня высокомерным взглядом, но мне было не до того: я уже снова вернулся к работе контролера ОТК и, накрыв двумя одеялами очередной пояс, выпускал из него дух. Все четыре были без изъяна, так что шанс, что остальные тоже окажутся исправными, повысился. Я взял еще четыре пояса, спрятал их за ящиками, а те, что проверял, уложил обратно и поставил ящик на место. Минуту спустя все было в первоначальном виде: ящики на местах, стойки тоже.

Я взглянул па часы — без четверти семь. Совсем мало времени осталось. Тогда я подошел к канистрам с водой и исследовал их с помощью фонаря: широкие полотняные заплечные лямки, щит под спину, пяти-дюймовая в диаметре крышка на защелке, а на днище кран. Выглядели эти канистры вполне внушительно. Я вытащил наугад две из них, открыл крышки и заглянул внутрь: почти полные. Тогда я вернул крышки в первоначальное положение и потряс канистру изо всех сил — ни капли не брызнуло, герметичность полная. Я открыл краны на обеих канистрах, и вода полилась на палубу. Пусть себе, не мой же корабль— и когда канистры опорожнились настолько, насколько это было возможно, краны плотно закрыл, вытер канистры насухо своей свежей сорочкой, которую достал из чемодана, и, наконец, вернулся к Мари.

— Ну что?

— Ничего.

— Я тебя сменю. Держи фонарь. Затрудняюсь предположить, что может случиться ночью в Тихом океане, но то, что со спасательными поясами может случиться все что угодно, это точно. Поэтому мы возьмем с собой пустые канистры из-под воды. У них плавучесть даже большая, чем нам может потребоваться, поэтому можно в них запихнуть еще кое-что из одежды — все, что ты считаешь, может понадобиться. Только не слишком долго выбирай. Обычно женщины таскают с собой полиэтиленовые пакеты для всякой ерунды. Если они у тебя тоже найдутся, можно запихнуть одежду в них. Есть?

— Один-два найдется.

— Доставай один.

— Хорошо.— Она замялась.— Я, конечно, ничего не понимаю в кораблях, но мне кажется, что этот за последний час один, а то и два раза изменил курс.

— С чего ты взяла? — Старый морской волк Бентолл снисходительно относится к сухопутным черепахам.

— Нас больше не качает, факт, правда? А волны катятся с кормы. И эти обстоятельства меняются уже во второй или даже в третий раз.

Она была права. Волнение заметно утихло, и небольшой плеск волн доносился только с кормы. Я тоже это заметил, но не обратил особого внимания, поскольку знал, что пассат обычно утихомиривается к ночи и местное течение может измениться. Беспокойства этот факт у меня не вызывал. Все это я ей и сказал, и она ушла, а я прижался ухом к нашему рупору.

Поначалу единственное, что услышал, это барабанный бой по радиатору, и этот барабанный бой становился все громче и настойчивее. Дождь, догадался я, и проливной к тому же. Такие дожди обычно заряжают надолго. Это на руку и мне и Флеку.

В этот момент я услышал голос Флека. Сначала торопливый топот шагов, а потом его голос. Я понял, что он стоит в дверях рубки.

— Пора нацепить наушники, Генри.— Голос слегка вибрировал и приобретал металлический призвук, проходя сквозь вентиляционную трубу, но слышен был отчетливо.— Время.

— Еще шесть минут, босс.— Генри, который, по всей видимости, сидел за столом радиста, находился от меня футов на пять дальше, чем Флек, но слышно его было не хуже: вытяжка работала безотказно.

— Неважно, настраивайся.

Я так вжал ухо в отверстие, что мне показалось, будто я сам туда влез наполовину, но больше все равно ничего не услышал. Через пару минут меня дернули за рукав.

— Все готово,— сказала Мари.— Вот фонарь.

— Хорошо.— Я спрыгнул и помог ей взобраться на постамент.— Ради всего святого, не уходи отсюда. Наш друг Генри как раз готовится к приему интересующей нас информации.

У меня оставалось совсем мало дел, и через три-четыре минуты я освободился. Запихнул в полиэтиленовый мешок одеяло, тщательно затянул мешок сверху веревкой и почувствовал, что надежды на успех у меня удвоились. С этим одеялом было связано множество «если». Если мы сможем отпереть люк, если сможем убраться с корабля, не приобретя по нескольку лишних дырок от пуль, если не утонем и нас не слопают акулы или еще какие-нибудь хищники, которым мы успеем приглянуться за несколько часов пребывания в воде и в темноте, вот тогда будет невероятно приятно на следующее утро расстелить на солнечном берегу насквозь промокшее одеяло и растянуться на нем. Но тащить лишнюю тяжесть в эту ночь мне не хотелось, а промокшее одеяло легким не бывает; и поэтому я тщательно упаковал его в полиэтилен. Потом привязал пакет к одной из канистр и успел вложить внутрь той же канистры одежду и сигареты, когда подошла Мари.

Без всякого предисловия и без видимого страха она спокойно произнесла:

— Мы им больше не нужны.

— Ну что ж, во всяком случае мои труды не пропали даром, не зря провел подготовительные работы. Они обсуждали этот вопрос?

— Да. Но с таким же успехом они могли бы обсуждать прогноз погоды. Мне кажется, ты по поводу Флека ошибаешься, он не испытывает никаких угрызений совести. Он все это обговаривал как просто интересное мероприятие. Генри спросил, как они будут от нас избавляться, а Флек ему: «Надо это сделать тихо, спокойно, как цивилизованные люди. Скажем, что шеф передумал, и они должны предстать перед ним как можно скорее. Извинимся, расшаркаемся, пригласим их в каюту, предложим выпить, подольем в виски снотворное, а потом аккуратно перебросим через борт». Вот что он сказал.

— Очаровательный малый. Мы безропотно пойдем на дно, а если когда-нибудь и где-нибудь всплывем, то дырок от пуль на наших трупах не обнаружат, а посему и лишних вопросов не последует.

— Да, но вскрытие может показать наличие яда или наркотиков...

— Если наши трупы и захотят вскрыть, то доктор, который будет при этом присутствовать, даже не потрудится вынуть руки из карманов. Если нет переломанных костей, то причину смерти обнаружить не удастся, так как от нас после встречи с глубоководными обитателями останутся только два чистеньких аккуратных скелета. Хотя... может быть, акулы и кости любят поглодать?

— Ты считаешь необходимым разговаривать со мной в таком тоне? — холодно спросила Мари.

— Просто пытаюсь поднять настроение самому себе.— Я протянул ей два спасательных пояса.— Закрепи лямки таким образом, чтобы оба пояса легли на талию один над другим. Постарайся ненароком не повредить баллончики с углекислым газом. Надувать будешь уже в воде.— Давая эти указания, я и сам облачался. Она завозилась с лямками, и я сказал: — Пожалуйста, поторопись. .

— Не к чему торопиться. Генри сказал: «Я думаю, надо подождать пару часов». А Флек ему: «Да уж, как минимум». Наверное, они хотят дождаться темноты.

— А может быть, не хотят, чтобы команда знала. Причины меня не интересуют. Они имеют в виду, что через два часа пустят нас на корм рыбам, а прийти за нами могут в любую минуту. И потом ты упустишь из виду, что, обнаружив наше исчезновение, они сразу же начнут поиски. Мне совсем не улыбается перспектива быть перерезанным носом шхуны или перемолотым на котлеты винтом. Даже просто мишенью для стрелковой практики мне тоже служить не нравится. Чем быстрее мы испаримся, тем меньше шансов, что нас найдут, когда пустятся в погоню.

— Пожалуй, об этом я не подумала.

— Эх ты, а ведь полковник тебя предупреждал: «Бептолл — малый не промах».

Видимо, она решила не комментировать мое последнее замечание, поэтому мы продолжили одеваться молча. Покончив с этим, я протянул ей фонарь и показал, куда светить, а сам, прихватив штопор и две припасенные стойки, полез вверх по лестнице, намереваясь открыть люк. Одну стойку положил на верхнюю ступеньку, конец отвертки воткнул в деревянную крышку прямо над ступенькой и отвинтил верхний шуруп настолько, что он твердо уперся в другую стойку, которую я подставил для упора под крышку. Дождь без устали колотил по крышке, и я плечами передернул, представив себе, как тут же промокну насквозь. А потом понял, что ничего глупее предположить не мог, так как в ближайшем будущем должен оказаться там, где на влажность жаловаться не принято.

Крышка поддавалась легко. Может быть, дерево было старое и сухое, а может быть, винты, которые держали задвижку, проржавели, но мне пришлось всего раз десять провернуть в центре, как крайние болты стали вылезать сами но себе, и я услышал треск поддающегося дерева. Еще десяток поворотов, и сопротивление совсем ослабло, задвижка вышла из пазов, и путь оказался свободен... Конечно, в том случае, если Флек со своими приятелями не стоял сейчас прямо над нами и не ждал, пока я высуну голову. Проверить это можно было только одним способом, не слишком надежным, но, во всяком случае, логичным — высунуть мою буйную головушку и посмотреть, что из этого выйдет.

Я спустил вниз обе стойки и отвертку, проверил, под руками ли канистры от воды, шепотом приказал Мари выключить фонарь и, приоткрыв крышку на несколько дюймов, стал нащупывать задвижку на внешней стороне. Она была там, где ей и положено,— свободно лежала на крышке. Я аккуратно, стараясь не издать ни звука, положил ее на палубу, согнувшись в три погибели и подпирая спиной крышку, поднялся еще на три ступеньки и вцепился пальцами в край крышки... потом одним резким движением распрямил и спину и руку. Крышка встала по вертикали, а моя голова выскочила из люка фута на два, не хуже любого чертика из табакерки. Как ни странно, выстрела не последовало.

Выстрела не последовало потому, что стрелять было некому, а стрелять было некому потому, что никому, кроме совершенно слабоумных, не придет в голову торчать на палубе в такую непогодь без видимых причин. Но и такому недоумку пришлось бы облачиться в броню. Если бы вы решили встать на дно Ниагарского водопада, и то, что на вас лилось сверху, назвали бы дождиком, то вам и этот поток был бы тогда нипочем. Если бы какой-нибудь изобретатель додумался сконструировать пулемет, стреляющий водой, то, наверное, получилось бы именно то, что было в ту ночь. Огромного размера ледяные капли обрушивались на шхуну в тесной близости друг от друга, образуя глухую стену, и били по палубе с такой свирепой яростью, как будто намеревались пробить ее насквозь. Гигантские капли, которые я сравнил бы с пушечными ядрами, вскипали на палубе белой пеной, и гребни этой пены подскакивали высоко вверх. Безжалостность, с которой стихия обрушилась на мою спину, ужасала. Пяти секунд не прошло, как на мне не осталось сухой нитки.

Пришлось преодолевать страстное желание захлопнуть крышку и вернуться в нашу нору, которая теперь показалась теплой и уютной. Но тут же перед глазами мысленно возник Флек, готовящий адское зелье, и два обглоданных скелета на дне морском, и, не успев толком сообразить, что делаю, я откинул до конца крышку и выскочил наружу, протянув руки за канистрами.

Секунд через пятнадцать Мари стояла рядом со мной, и я аккуратно закрыл крышку люка, водрузив на место задвижку на тот случай, если кому вздумается сделать вечерний обход.

Ночная тьма и ливень позволяли видеть не более, чем на несколько футов вперед. Поэтому мы скорее прощупывали, чем видели путь к борту. Перегнувшись через перила левого борта, я попытался определить местонахождение винта. Из-за плохой видимости Флек, наверное, дал распоряжение сбавить ход, и шхуна делала не более трех узлов, но все же винт мог бы нас располосовать за милую душу.

Поначалу я не видел ничего, кроме поверхности моря, которое превратилось в белую бурлящую и шипящую пену, но постепенно глаза привыкли к темноте, и я смог различить темную заплату на воде там, где она оказывалась под прикрытием далеко выдающейся кормы. Совсем черной ее, конечно, нельзя было назвать, поскольку она искрилась и фосфоресцировала, и я довольно быстро определил область максимальной турбулентности, которая и являлась причиной всего этого фейерверка. Вот там и есть винт, довольно далеко, так что мы вполне можем нырнуть с кормы, не боясь попасть в водоворот винта.

Мари пошла первой. В одной руке она держала канистру, а за другую я спускал ее все ниже, пока она наполовину не погрузилась в воду. Потом настал мой черед, и пять секунд спустя я сам очутился в воде.

Никто не видел и не слышал, как мы удалились. А мы не видели, как удалилась шхуна со своим капитаном. В эту ночь Флек не включил противотуманных огней. Видимо, на него столько дел навалилось, что он забыл, где находится выключатель.

Шла война, и я находился в самом центре поля битвы. Мне было неведомо, кто находился справа и слева от меня, не было уверенности даже в том, была ночь или день. Но война была в самом разгаре, и в этом я был совершенно уверен. Тяжелые орудия вели перед атакой артподготовку. Но я далеко не герой. Позвольте мне остаться в стороне. Я не собираюсь служить пушечным мясом для кого бы то ни было. Я двинулся вперед, чуть не поскользнулся и почувствовал острую боль в правой руке. Шрапнель, а может быть, пуля. Теперь я ранен и, вероятно, смогу уйти с передовой. А потом я открыл глаза и выяснил, что никакой передовой нет и в помине. Прост я удивительным образом ухитрился выпасть из кресла и приземлиться на деревянный пол веранды профессора Уизерспуна. Приземление прошло удачно, если не считать ушибленного правого локтя, который теперь и болел.

Мне снился сон, но звуки взрывов и вибрация земли под ногами были наяву. Пока я нянчил ушибленный локоть, стараясь при этом не слишком рьяно скакать по веранде, послышалась еще пара взрывов, приглушенных расстоянием, и пол веранды оба раза довольно серьезно тряхнуло. Не успел я сообразить, откуда и по какой причине могли стрелять, как в дверях веранды появился Уизерспун собственной персоной с тревожным выражением на лице. Во всяком случае, тревогу выдавал голос, поэтому я и решил, что лицо, скрытое от меня за густой листвой, должно соответствовать тону.

— Дорогой друг, /дорогой друг! — Он мчался ко мне, вытянув вперед руки, как будто боялся, что я вот-вот грохнусь в обморок.— Я услышал звук падения. Да такой громкий! Вы наверняка ушиблись. Что стряслось?

—С кресла свалился,— невозмутимо сообщил я. — Решил, что идет вторая мировая война. Нервы.

— Бог мой, Бог мой.— Он бессмысленно прыгал вокруг меня и суетился.— Вы что-нибудь себе повредили?

— Только чувство собственного достоинства.— Я осторожно помял пальцами локоть.— Кости целы. Всего лишь шишку заработал. Откуда эта стрельба?

— Ха! — Он с облегчением улыбнулся.— Я так и думал, что вы заинтересуетесь, и как раз собирался вам показать. Вам ведь наверняка хочется пройтись по окрестностям.— Он внимательно оглядел меня.— Хорошо поспали?

— Прекрасно, если бы не такое пробуждение.

— Вместо обещанных вами двух часов вы проспали все шесть, мистер Бентолл.

Я взглянул на часы, потом на солнце, которое уже давно пересекло экватор, и понял, что он прав. Но к чему устраивать по этому поводу такую суету? Я вежливо поинтересовался:

— Надеюсь, мой столь долгий сон не доставил вам неудобств? Вместо того, чтобы работать, вам пришлось со мной возиться.

— Вовсе нет, вовсе нет. Я живу не по часам, молодой человек, и работаю когда хочу. Вы голодны?

— Нет, благодарю вас.

— Хотите пить? Может быть, стакан гонконгского пива перед тем, как отправиться на прогулку? Прекрасный сорт. Холодное. Ну как?

— Заманчиво, профессор.

Итак, мы пошли и выпили пива, и оно оказалось именно таким, как он обещал. Мы пили его в гостиной, там, куда он привел нас по прибытии, и теперь я разглядывал различные предметы, выставленные в застекленных шкафах, которым нашлось место между книжных полок. Для меня это была просто коллекция костей, окаменелостей, раковин, каменных пестиков и ступок, обугленных деревяшек, глиняной утвари и различной формы камней. Поскольку профессор боялся людей, проявляющих интерес к археологии, мне не пришлось демонстрировать интерес к коллекции. К счастью, интереса не было никакого. Так что притворяться не пришлось. Но, как видно, он по моему поводу уже успокоился, так как, перехватив мой равнодушно скользнувший взгляд, воскликнул:

— Великолепная коллекция!

— Боюсь, не смогу оценить ее по достоинству, -извинился я.— Не знаю...

— Конечно, конечно! Я совершенно от вас этого не требую.— Он подошел к круглому столу, вынул из ящика кипу газет и журналов и протянул мне.— Это поможет вам понять.

Я быстро пролистал газеты и журналы. Все они были шестимесячной давности, и восемь из них, пять лондонских еженедельников и три центральные американские газеты, свои первые полосы посвятили профессору. Да, для старика это был, вероятно, урожайный день. Большинство заголовков были в духе: «Археологическое открытие века», а статьи посвящались Тутанхамону, Трое и свиткам из Мертвого моря. Каждое археологическое открытие оценивается таким образом всегда, но последнее открытие профессора все же стоило восхвалений. Океания была давно белым пятном для археологов и их исследований, но теперь выяснилось, что профессор Уизерспун нашел на острове Варду, к югу от Фиджи, доказательство миграции полинезийцев с юго-востока Азии и тому, что уже в V веке до нашей эры зам были признаки простейшей цивилизации, то есть еще за пять тысяч лет до того, как считалось в науке до сих пор. Во всех трех журналах давалась подробная публикация, а в одном из них портреты профессора и доктора Карстерса. Мне показалось, что они стояли на разбитом булыжнике, но подпись к фотографии гласила, что это была надгробная плита. Внешность у Карстерса была довольно впечатляющая: не менее шести с половиной футов роста и огненно-рыжие усищи невероятных размеров и пышности. Теперь мне стало понятно, почему его прозвали Рэдом[2].

— К сожалению, все это прошло мимо меня. Я в это время находился на Ближнем Востоке и был от всего отрезан. Но странно, что в последнее время я ничего об этом не читал.

— С тех пор газеты не освещали этих событии и не будут этого делать до тех пор, пока не завершу нынешнюю работу,— мрачно пробурчал профессор.— Я по глупости доверился информационным агентствам и позволил корреспондентам газет и журналов появиться здесь, когда слухи о моих открытиях вызвали шум. Они наняли корабль из Сувы и напали на меня как саранча. Просто как саранча, поверьте, сэр. Носились повсюду, совали нос во все мои дела, разрушили работу нескольких недель. Я против них оказался беспомощен. Совершенно беспомощен.— Он на моих глазах приходил в ярость.— Да и шпионов среди них хватало.

— Шпионов? Простите...

— Конкуренты. Пытались меня обокрасть, присвоить результаты моей работы. — Для старика это, по всей видимости, было тягчайшим из преступлений, поскольку касалось непосредственно его самого. — Они пытались стянуть ценнейшие образцы, ценнейшие образцы, когда-либо обнаруженные в районе Тихого океана. Никогда нельзя доверять коллегам, мой мальчик,— с горечью заключил он.— Никогда.

Я заверил его, что не буду этого делать, и он продолжил:

— Один из этих пиратов пару месяцев назад сделал попытку пробраться сюда на яхте. Американский миллионер. Занимается археологией в качестве хобби. Хотел войти в долю. Можете не сомневаться, он убрался отсюда ни с чем. Археологам доверять нельзя. Их надо вышвыривать вон. Вот почему я к вам отнесся с подозрением. Откуда мне было знать, что вы нс какой-нибудь репортеришка? Во всяком случае, с первого взгляда, правда?

— Я вас прекрасно понимаю, профессор.

— Но теперь на моей стороне правительство. Заручился поддержкой, — с гордостью произнес он. — Ну, конечно, поскольку это территория Британии. Все подъезды к острову закрыты до окончания работ.— Он допил пиво.— О, Господи, я наверняка вам надоел со своими проблемами. Итак, пошли на прогулку?

— С удовольствием. Но, если не возражаете, я бы сначала проведал жену.

—Конечно, конечно, идите.

Я открыл скрипучую дверь, и Мари Хоупман зашевелилась, повернулась и открыла глаза. Постель была самого что ни на есть примитивного устройства (деревянная рама с металлической проволочной сеткой), но мне показалось, что Мари это не смущало.

— Прости, что разбудил. Как дела?

— Ты меня не разбудил. Мне гораздо лучше.— Похоже на то: круги под глазами исчезли, прихватив с собой и нездоровые красные пятна на скулах. Она с удовольствием потянулась. — Вот так бы лежала, лежала... Он такой добрый, правда?

— Да уж, нам здорово повезло, согласился я и не старался говорить тихо. И вес же тебе было бы лучше еще поспать, дорогая.

Она удивленно сморгнула при слове «дорогая», но решила оставить вопрос без выяснений.

— Это будет совсем не трудно. А ты?

— Профессор Уизерспун любезно согласился показать мне окрестности. Кажется, он сделал здесь какие-то важные археологические открытия. Это очень интересно. — Я добавил еще несколько банальностей, которые должны были не слишком насторожить профессора, и вышел. Он дожидался меня па веранде: пробковый шлем, тростниковый посох — британский археолог за границей. Просто заглядение.

— Вон там живет Хьюелл.— Он указал палкой на ближайший дом.— Мой надсмотрщик. Американец. Поддельный бриллиант, безусловно.— По тону, каким были сказаны эти слова, я понял, что он всех 180 000 000 американских граждан причисляет к этой категории. Но умелый. Ничего не скажешь. Очень умелый. Следующий дом предназначается для моих гостей. Сейчас там никто не живет, но он всегда готов к приему. Пожалуй, слишком открытый. — И он не преувеличивал, так как все, из чего состоял дом,— это пол, крыша и четыре столба по углам.— Зато удобно. В соответствии с климатом. Бамбуковая штора делит его пополам, а стены-экраны из пальмовых листьев могут быть подняты и опущены но желанию. Позади кухня и ванная. В такого типа домах эти помещения не могут находиться внутри. А следующий длинный дом — для рабочих, землекопов.

— А вот эта штука? — Я кивнул на железную уродину.— Камнедробилка?

— Вы недалеки от истины, мой мальчик. Не слишком красивое сооружение, не так-ли? Собственность или, скорее, бывшая собственность Британской фосфатной компании. Если подойти поближе, увидите сбоку табличку. Мельница. А ангар позади, с плоской крышей — сушильня. — Он обвел полукруг своим посохом. — Уже скоро год, как они убрались, а все еще по-прежнему покрыто ужасной пылью. Почти всю растительность в этой части острова уничтожили. Ужасно.

— Да, действительно некрасиво,— согласился я.— Но что же британская фирма могла делать в этом столь отдаленном уголке?

— Не только британская. Скорее международная, но по большей части новозеландская. Вгрызаются в камни, конечно. Добывают фосфат из известняка. Год назад добывали по тысяче тонн в день. Ценная порода.— Он подозрительно взглянул на меня.— Разбираетесь в геологии?

Вероятно, профессор с подозрением относился ко всем, кто хоть что-то знал о чем-либо, поэтому я поспешил его успокоить, что не разбираюсь.

— Ну конечно, а впрочем, кто сейчас в этом разбирается?— философски заметил он.— И все-таки я немного просвещу вас, мой мальчик. Да будет вам известно, что этот остров некогда лежал на дне морском, а поскольку морское дно в этих краях находится на глубине трех миль, то это становится интересным, не правда ли? И вот однажды (однажды с точки зрения геологов, вы понимаете, на самом деле этот процесс происходил в течение миллионов лет) дно морское поднялось почти на поверхность. Результат бурной жизнедеятельности вулкана, постоянно выбрасывавшего лаву. Наверное, так, хотя... кто знает? — Он прокашлялся с явным неуважением к теме разговора.— Когда о чем-то известно слишком мало...— Я понял, что если он о чем-либо знает мало, то все остальные, кто знает больше, в его представлении лжецы. —...нельзя быть догматиком. Короче, в результате чего бы то ни было вершина подводного острова оказалась не только над поверхностью воды, но на 120 футах над уровнем моря.

Он взглянул на меня, ожидая естественного вопроса, и я не стал сопротивляться.

— Как вы можете быть столь уверенным в том, что происходило миллионы лет назад?

— Потому что это коралловый остров,— триумфально объявил он. — И полипы, которые выстраивают коралловые рифы, должны жить в воде, но на глубине 120 футов погибают. Некоторое время спустя...

— Еще миллион лет?

— Плюс-минус миллион. Это наверняка был глубоководный коралловый риф, когда его вытеснило на поверхность. И это вытеснение наверняка совпало с началом эры птиц. Остров был убежищем несметного количества птиц. Таких в Тихом океане множество. И они существовали здесь множество лет. Очевидно, что вся поверхность острова состояла из толстого слоя птичьего гуано в пятьдесят футов толщиной, может быть. Миллионы тонн, миллионы гони. А потом кораллы и гуано осели на дно.

У меня создалось впечатление, что история этого острова расписана по минутам.

— Еще некоторое время спустя,— продолжал он,— остров стал снова подниматься. К этому времени морские отложения и соленая вода превратили гуано в чрезвычайно обогащенную фосфатную известь. Потом начался долгий и трудный процесс формирования почвы, появления растительности — травы, деревьев, всего этого тропического чуда. И, вероятно, в последний ледниковый период сюда прибыли морские кочевники с юго-востока Азии и поселились в этом раю.

— Если это был рай, то почему они его покинули?

— А они и не покидали. И по той же причине, почему богатейшие залежи извести до сих пор, то есть до последнего времени, не были открыты, в то время как те же залежи в других районах Тихого океана были обнаружены еще в конце прошлого века. Этот район, мистер Бентолл, вулканический. До сих пор, знаете ли, на соседних островах Тонга есть действующие вулканы. В один прекрасный день, в течение нескольких часов, гигантский вулкан вышел из морских вод и потопил половину этого острова, покрыв вторую, оставшуюся на поверхности половину вместе с кораллами, известью, растительностью и несчастными людьми, проживавшими здесь, огромным слоем базальтовой лавы. Извержение вулкана в 79 году нашей эры, которое похоронило Помпею, — пренебрежительно завершил свою лекцию профессор, — было просто пустяком по сравнению с этой стихией.

Я кивнул на вершину, острым конусом торчавшую за нашими спинами.

— Это и есть вулкан?

— Безусловно.

— А что же стряслось с его второй половиной?

— Результат почвенных формирований, происходивших, очевидно, одновременно с извержением. Однажды ночью он просто раскололся надвое и скрылся в пучине, утянув с собой цепь коралловых рифов, тянувшихся с севера. Видите, с этой стороны вход в лагуну открыт.

Он двинулся вперед быстрыми мелкими шажками, по всей видимости, нисколько не отягощенный мыслями о катаклизмах природы. В мире, в котором он существовал, они считались в порядке вещей. Он шел вверх по холму, огибая камнедробилку, и где-то менее чем в трехстах ярдах от нее мы вышли на неожиданно возникшую в теле скалы расселину. Она была приблизительно семьдесят футов в высоту и тридцать в ширину, вертикальная, с плоским полом, ведущим в круглую пещеру. Из пещеры тянулась узкая одноколейка, огибала расселину и пропадала из виду в направлении на юг. У входа в пещеру я заметил два-три небольших строения. Из одного доносилось невнятное тарахтение, которое становилось все более явным по мере нашего приближения. Бензиновые генераторы. Конечно, как это мне самому в голову не пришло? Ведь если профессор со своими помощниками возился в горе, ему необходим был электрический свет и вентиляция.

— Ну вот мы и пришли,— объявил профессор.— Именно здесь один из наблюдательных геологов фосфатной компании, заметив расселину, начал поисковые работы и, не успев углубиться на три фута от поверхности, наткнулся на фосфат. Одному Богу известно, сколько тонн горной породы они угробили. Гора превратилась в медовые соты. Как раз в тот момент, когда они заканчивали работу, кто-то обнаружил несколько черепков и причудливой формы камней. Их показали археологу Веллингтону, а он тут же переслал их мне.— Профессор скромно кашлянул.— Все остальное, конечно, история.

Я последовал за исторической личностью, и мы, пройдя по извилистой тропинке, оказались в огромном, круглой формы; карьере, вырубленном в скале. Это была гигантская каверна, сорок футов в высоту, двадцать по периметру круглых стен, подпираемых бетонными столбами, и порядка двести футов в диаметре. Полдюжины маленьких лампочек, подвешенных к деревянным столбам на высоте десяти футов, освещали серый грязный камень пещеры, отчего она становилась еще более мрачной и жуткой. По периметру этой почти идеально круглой каверны уходили вглубь еще пять тоннелей, в каждый из которых тоже вела одноколейка.

— Что вы на это скажете, мистер Бентолл?

— Прямо как римские катакомбы. Но, пожалуй, не такие веселые.

— Великолепный экземпляр шахты, — строго заявил профессор. Он не мог допустить фривольностей по отношению к своим любезным сердцу драгоценностям, а драгоценности эти всегда были не чем иным, как дырами в земле и скалах.— Очень трудно работать с известковой породой, а когда приходится все время ставить опоры еще и под толстый слой базальтовой лавы и сдерживать половину веса вулкана, это трудно вдвойне. Эта часть горы испещрена подобными пещерами, и все они соединены тоннелями. Гексагональная система. Эти сводчатые крыши придают большую прочность конструкции, но есть предел в их размерах. Компания успела получить только одну треть предполагаемого запаса известняка, потому что строительство всех этих бесконечных опор стало приносить убыток.

— Разве раскопки в таких условиях не опасны? — Я понадеялся, что вовремя заданный вопрос невежды вернет мне его расположение.

— Ну что ж, пожалуй, задумчиво произнес он.— Приходится рисковать. В нашей работе без риска не бывает. Этого требует наука. Пойдемте, покажу вам, где были найдены первые образцы.

Он повел меня через пещеру к тоннелю, расположенному напротив того, через который мы вошли, и мы двинулись вперед, перепрыгивая через шпалы одноколейки. Пройдя ярдов двадцать, мы оказались в другой пещере, по высоте, ширине и количеству тоннелей в точности повторяющей предыдущую. Освещение там было очень бедное и исходило от одной-единственной лампочки, прикрепленной к проводу, протянутому по потолку пещеры и уходящему вглубь дальнего тоннеля. И все же этого освещения мне хватило, чтобы разглядеть, что входы в два других тоннеля были перегорожены бревнами.

— Что там случилось, профессор? Обвал?

— Боюсь, что так.— Он сокрушенно покачал головой.— Два тоннеля и пещера, в которую они вели, обвалились одновременно. Но это случилось еще до моего прибытия, конечно. Кажется, в пещере, которая находится от нас по правую руку, погибли тогда трое. Они только начали ее копать. Опасное дело, опасное.— Он помолчал, чтобы дать мне понять, насколько он уверен в опасности, а потом радостно воскликнул: — Вот оно, это историческое место.

В стене, справа от тоннеля, через который мы вошли в пещеру, я увидел нишу. Для меня это было просто углубление футов на пять. Но для профессора Уизерспуна это был храм, в котором он служил проповедником.

— Вот здесь,— провозгласил он, — была решена загадка Полинезии и полинезийцев. Здесь были найдены деревянные инструменты, пестики и каменные ступы. Здесь было сделано самое великое открытие археологии нашего поколения. Не заставляет ли это задуматься, мистер Бентолл?

— Еще как заставляет! — откликнулся я, стараясь определить, над чем я должен задуматься. А потом схватился за кусок породы, выступающей от стены более других, и легко оторвал его. Он был влажный и скользкий на ощупь.— Довольно мягкая штука. Мне кажется, кирки и пневматические отбойные молотки здесь были бы не менее эффективны, чем взрывчатка.

— Именно так, мой мальчик, именно так. Но как вы собираетесь колоть базальт? Тоже кирками и лопатами? Это уже совсем другое дело,— с веселым ехидством сказал он.

— Об этом я как-то не подумал,— признался я.— Конечно, когда лава разлилась, она все погребла под собой. Но что можно найти под лавой: глиняную и каменную утварь, топоры? Что-нибудь вроде этого?

— И это только небольшая часть того, что было найдено,— согласился он. Помолчал и добавил: — По правде говоря, как всякий скупой торговец, я выставил в своем доме напоказ только самую ерунду. Вещи, которые вы видели, я отношу к разряду безделиц. У меня тут есть пара укромных местечек — даже не просите, чтобы я вам намекнул, где именно, — в которых хранится фантастическая коллекция полинезийских редкостей времен неолита. В свое время они потрясут научный мир. Потрясут.

Он пошел дальше, но вместо того, чтобы идти вдоль электрического провода в сторону к огонькам, брезжущим в конце противоположного тоннеля, включил фонарь и свернул в первый тоннель справа, указывая на места, откуда были выкопаны все эти полинезийские сокровища. Остановившись посреди большого известнякового карьера, он сказал:

— А отсюда мы выкопали останки того, что должно было быть когда-то деревянным жилищем, самым древним деревянным жилищем в мире. И совсем в недурном состоянии. -

— Сколько же ему лет?

— Семь тысяч, ни много ни мало, — быстро сказал он. — Ван Дюпре из Амстердама, который приезжал сюда со сворой газетчиков, заявил, что этому дому от силы четыре тысячи лет, но он, этот болтун, конечно, глуп как пробка.

— А на чем вы основываетесь, определяя возраст?

— Опыт и знания, мой мальчик. Ван Дюпре, несмотря па свою громкую славу, не обладает в достаточной мере ни тем, ни другим. Дурак, и все тут.

— Хм,— сказал я безотносительно к тому, что думал, и взглянул на третью пещеру, открывшуюся перед нашим взором.— Как глубоко мы сейчас находимся под землей?

— Около ста футов, думаю. Возможно, сто двадцать. Мы, видите ли, все время двигались в глубь горы. Нервничаете, мистер Бентолл?

— Должен признаться, да. Никогда не предполагал, что археологи вгрызаются так глубоко в землю для того, чтобы добыть следы древней жизни. Вы наверняка побили рекорд.

— Почти, почти,— уклончиво пробормотал он.— Когда долину Нила и Трою раскапывали, тоже довольно глубоко забрались, знаете ли.— Это признание ему далось явно с трудом, и он решил переменить тему. Мы пересекли пещеру и вошли в тоннель, тускло освещенный лампочками фонарей. — Здесь мы должны встретить Хьюелла и его команду.— Он взглянул на часы.— Они уже, наверное, сворачиваются. Целый день здесь просидели..

Когда мы подошли к четвертой пещере у выхода из тоннеля, они еще работали. Их было девять человек. Некоторые откалывали куски известняка ломами и топорами, увеличивая уже и так громоздкие кучи у себя под ногами, другие складывали эти куски в вагонетки, а один гигант, облаченный только в холщовые штаны и майку, внимательно осматривал каждый кусок, освещая его фонарем.

И на этого гиганта, и на всех остальных стоило поглядеть. Все рабочие были китайцами, но такими высокими и мощными, каких я не предполагал в этой низкорослой расе. Судя по лицам, и характеры у них были не менее твердыми, чем мускулы. Но, может быть, это только так казалось: освещение тусклое, лица покрыты пылью, как тут не ошибиться!

Но относительно одного из них, который осматривал породу, я не ошибся наверняка. Он как раз бросил в вагонетку очередной ком и подходил к нам. Этот действительно плотью и духом был отлит из стали. Шесть футов три дюйма роста, но при такой ширине грудной клетки и плеч он казался приземистым; два толстенных окорока вместо рук, оканчивающихся пятипалыми граблями, болтались где-то в районе колен. Лицо как будто высечено из камня скульптором, который, не заботясь о качестве, гнал халтуру. На этом лице не было линии, которая была бы достойна называться линией — гранитная плоскость, которая вызвала бы восторженный поросячий визг у любителей кубизма. Вместо подбородка у него была лопата, вместо рта — глубокая рана, на месте носа — клюв кондора, а черные с холодным блеском глаза так глубоко посажены под кустистые брови, что создавалась иллюзия, будто на вас смотрит хищник из тьмы глубокой пещеры. Стороны его лица (щеками их назвать просто невозможно) и лоб изборождены морщинами с навсегда въевшимся загаром, похожим на древнюю пергаментную рукопись. Не думаю, что ему когда-нибудь удалось бы получить роль героя-любовника в музыкальной комедии.

Профессор Уизерспун представил нас друг другу, и Хьюелл, протянув руку, сказал:

— Рад познакомиться, Бентолл.

Голос у него был глубокий, пещерный, я бы сказал, а радовался он нашему знакомству приблизительно так, как радовался тысячи лет тому назад на этих островах вождь каннибалов последнему из оставшихся в живых вкусных миссионеров. Я весь сжался, когда мою руку охватила эта звериная лапа, но пожатие оказалось на удивление мягким. Ощущение было такое, что рука попала в тиски, но когда он мне ее вернул, все пальцы оказались на месте, слегка помяты, но все же на месте.

— Слышал о вас сегодня утром,— прогрохотал он с характерным акцентом. Канада или северо-запад Америки, предположил я наугад.— Жена, говорят, у вас нездорова. Острова. На островах все что угодно может случиться. Вам, наверное, досталось.

Мы немного поговорили о том, как нам досталось, а потом я полюбопытствовал:

— Наверное, нелегко набрать желающих на такую работу?

— Очень нелегко, очень, мальчик мой. — Ответил, конечно, Уизерспун. — Индийцы не годятся — ленивые, неповоротливые, подозрительные и слабосильные к тому же. У фиджийцев сил хоть отбавляй, но они умрут от инфаркта, если им предложить поработать. То же самое с любым белым — подобие человека. А вот китайцы — совсем другое дело.

— Лучшие рабочие, какие у меня когда-либо были,— признался Хьюелл. У него была странная манера говорить, почти не раскрывая рта.— Когда приходится начинать строительство железных дорог или тоннелей, без них не обойтись. Все железные дороги на западе Америки я строил с ними.

Я пробормотал что-то подходящее случаю и огляделся. Уизерспун тут же забеспокоился:

— Что вы ищете, Бептолл?

— Реликвии, конечно.— Мне удалось выбрать верный тон неподдельного удивления.— Очень было бы интересно увидеть, как их добывают из горы.

— Сегодня, боюсь, увидеть не удастся,— колоколом прогудел Хьюелл.— Хорошо, если раз в неделю что-нибудь находим. Правда, профессор?

— Да, если очень повезет, согласился Уизерспун.— Ну ладно, Хьюелл, не будем вас задерживать, не будем задерживать. Я просто привел Бентолла показать, откуда весь шум. Увидимся за ужином.

Уизерспун вывел меня из шахты на яркое веселое солнце и всю дорогу до дому болтал, не закрывая рта, но я его больше не слушал. К чему? Я увидел и услышал все, что хотел. Подойдя к дому, он извинился и сказал, что его ждет работа, а я пошел к Мари. Она сидела в постели с книгой в руках, и вид у нее, во всяком случае на первый взгляд, был вполне здоровый.

— Ты сказала, что еще будешь спать.

— Вовсе нет. Я сказала, что не сдвинусь с места. Есть разница? — Она с удовольствием откинулась на подушку.— Теплый день, прохладный ветерок, шепот пальмовых листьев, голубые воды лагуны и белый песок пляжа — что может быть прекрасней?

— Прекрасней? Ничего. А что ты читаешь?

— Книгу о Фиджи. Очень интересно.— Она кивнула на стопку книг на тумбочке подле кровати.— Тут еще есть о Фиджи и кое-что по археологии. Их принес Томми-китаец. Тебе тоже не мешало бы их прочитать.

— Как-нибудь в другой раз. Как ты себя чувствуешь?

— Все-таки нашел время поинтересоваться?

Я нахмурился и кивком головы указал назад. Она тут же поняла.

— Ах, прости, дорогой! — Этакое искреннее сожаление. Прекрасно сыграно.— Я не должна была так говорить. Мне лучше, гораздо лучше. Честное слово. А как ты погулял? — Вопрос тоже задан вовремя и с той же превосходной наивной интонацией любящей женушки.

Я уже дошел до середины своего рассказа о прогулке, как в дверь легонько постучали, и мы услышали покашливание Уизерспуна. По моим подсчетам он простоял за дверью минуты три. Когда дверь открылась, я увидел за его спиной две атлетические фигуры Джона и Джеймса, знакомых фиджийцев.

— Добрый вечер, миссис Бентолл, добрый вечер. Как вы себя чувствуете? Лучше? Неужели? Как я рад! Да, конечно, вы и выглядите гораздо лучше.— Взгляд его упал на книги и сразу потемнел.— Откуда эта литература, миссис Бентолл?

— Надеюсь, что я не сделала ничего недозволенного, профессор Уизерспун? — заволновалась Мари.— Я попросила Томми принести что-нибудь почитать, вот он и принес. Я только взялась за первую книгу...

— Это редкие и очень ценные издания. Очень редкие, очень редкие. Личная библиотека, знаете ли... Вообще археологи такой народ... Не слишком любят давать книги. Томми не имел никакого права... Впрочем, не обращайте внимания. У меня прекрасная подборка беллетристики: драмы, детективы, можете брать все, что вам угодно.— Он улыбнулся, и мы поняли, что инцидент исчерпан.— А я принес вам хорошую новость. Вы с мужем можете располагаться в доме для гостей на весь срок вашего пребывания. Джон и Джеймс сегодня весь день его чистили и мыли.

— О, профессор! — Мари пылко схватила его руку.— Вы так добры. Даже не знаю, как вас благодарить!

— Никакой благодарности, дорогая моя, никакой благодарности.— Он погладил ее по руке и задержал в своей гораздо дольше необходимого, раз в десять дольше. — Мне просто подумалось, что вам захочется остаться наедине.— Он так сморщился, что можно было решить, будто у него начался приступ желудочных колик, но на самом деле он таким образом изображал лукавое кокетство. — Вы ведь недавно женаты. А теперь, скажите, миссис Бентолл, хватит ли у вас сил прийти к нам сегодня на ужин?

Как ей удалось заметить мое едва заметное отрицательное покручивание головой, не представляю. Она за все время ни разу даже не взглянула в мою сторону. И тем не менее:

— Ради Бога, простите, профессор, мне так жаль.— Совместить чарующую улыбку с выражением нескрываемого сожаления, на мой взгляд, очень трудно, но ей удалось.— Больше всего на свете мне бы хотелось этого, но боюсь, что еще слишком слаба. Если бы вы только могли меня извинить... Завтра утром...

— О чем вы говорите?! В чем извиняетесь?! Конечно! Безусловно! Виноват только я в своей поспешности.— Мне показалось, что он снова порывается схватить Мари за руку, но потом, видимо, передумал.— Ужин вам пришлют. И вас перенесут. Вам не придется пошевелить пальцем.

По его сигналу фиджийцы подхватили с двух сторон кровать вместе с Мари так, как будто она ничего не весила, и пошли вслед за профессором. В это время появился китаец с нашим небогатым скарбом, и вся процессия двинулась в сторону дома для гостей. Мне ничего не оставалось делать, как шагать рядом с кроватью. Когда мы проходили меж двух домов, я наклонился, взял Мари за руку и, изобразив на лице беспокойство заботливого мужа, шепнул ей на ухо:

— Попроси у него фонарь.

Я не подсказал ей причину, по которой она должна высказать такую просьбу, просто потому, что не смог ее выдумать, но Мари превосходно справилась с заданием. Когда профессор отпустил носильщиков и разлился соловьем о несравненной архитектуре дома для гостей, построенного из даров природы — стволов и стеблей различных сортов пальмовых деревьев, — она как будто невзначай перебила его:

— А... туалетная комната тут есть, профессор?

— Ах, какой же я недотепа! Конечно, дорогая. Вниз по лестнице налево, и вы сразу увидите небольшой домик. Рядом с кухней. Сами понимаете, в таких домах нельзя устраивать эти помещения.

— Конечно, конечно. Но... ночью, наверное, темно... То есть...

— Господи помилуй! За кого вы меня принимаете? Конечно, вам нужен фонарь. Вы получите его сразу после ужина.— Он взглянул на часы.— Жду вас через полчаса, Бентолл.— Еще несколько любезностей, улыбка, поклон Мари, и он удалился.

Солнце уже опускалось на западе за гору, но дневная жара еще висела в воздухе. Несмотря на это, Мари зябко поежилась и натянула простыню до подбородка.

— Будь так любезен, опусти шторы. Эти пассаты такие коварные. Особенно ближе к вечеру.

— Опустить шторы? Чтобы к нашим окнам тут же прилипли любопытные?

— Ты думаешь? Ты что-то подозреваешь? Считаешь, что профессор Уизерспун...

— Считаешь, подозреваешь... К черту подозрения. Я на сто процентов уверен, что тут нечисто. И понял это с того самого момента, как мы тут появились.— Я придвинул стул к постели и взял Мари за руку. Голову могу дать на отсечение, любопытствующая аудитория уже собралась где-то поблизости, и мне не хотелось ее разочаровывать.— Ну, а как ты? По-прежнему поглощена своими женскими предчувствиями и фантазиями?

— Не груби,— спокойно сказала она.— Я ведь уже извинилась за дурное поведение. Ты сам сказал, что это результат высокой температуры, бред. И все-таки, назови это интуицией или предчувствием, слишком уж тут все красиво. И место идеальное, и фиджийцы так ласково улыбаются, и этот превосходный китайский слуга, и безупречный голливудский образец британского археолога — слишком уж все гладко. Прямо идиллия. Появляется ощущение некоего театрального фасада. Сказка, да и только. Понимаешь?

— Ты бы чувствовала себя лучше, если бы профессор носился со зверским выражением лица и ругался матом, как сапожник? А его помощники валялись под крыльцом и сосали виски прямо из горлышка?

— Ну, что-то вроде этого.

— Я где-то слышал, что этот район Тихого океана часто влияет на людей таким образом поначалу. Вызывает чувство нереальности. Не забывай, что я несколько раз видел профессора по телевизору. Он действительно мировая знаменитость. А если хочешь поставить точку над i, подожди, когда появится приятель Хьюелл.

— А что? Как он выглядит?

— Затрудняюсь описать. Ты слишком молода и фильмов о Кинг-Конге не видела. И все же, думаю, ты его не пропустишь, а заодно, пока будешь наблюдать за ним, посчитай, сколько человек войдет и выйдет из рабочего барака. Поэтому я и не хотел, чтобы ты ходила на ужин.

— Это не такое уж сложное задание.

— Не скажи. Они все китайцы и покажутся тебе на одно лицо. И все-таки — будь повнимательней. Сколько из них останется в доме, что вынесут с собой те, что выйдут. Но помни: нельзя, чтобы кто-то понял, что ты считаешь. Когда совсем стемнеет, опусти шторы. Если в них щелей не будет, потихоньку выгляни...

— Почему бы тебе все это не записать? — язвительно улыбнулась Мари.

— Ладно, извини. Совсем забыл, что ты профессионал. Просто подстраховываюсь. Хочу ночью прогуляться, но при этом неплохо бы выяснить поточнее, на каком мы свете.

Она не всплеснула руками, не запричитала, не пыталась меня разубедить. Я даже не стал бы утверждать, что она крепче сжала мою руку. Просто сказала:

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Нет. Надо убедиться, не врут ли мне мои собственные глаза. И поскольку неприятностей я не ожидаю, не вижу необходимости в твоем присутствии. Но, чур, без обид.

— Ну что ж, револьвер мой остался у Флека, полицейских тут не дозовешься, так что не думаю, что оказалась бы на высоте, если бы на меня набросились. Но если бы кто-то набросился на тебя, я бы...

— Ты все на свете перепутала,— терпеливо принялся объяснять я.— Твой организм не рассчитан на быстроту реакции. А мой рассчитан. Тебе едва ли доводилось видеть кого-нибудь, кто с большей скоростью улепетывает с поля брани, чем Бентолл.— Я пересек комнату, мягко ступая по полу из стеблей кокосовой пальмы, взял вторую кровать (такую же, самодельную) и пристроил ее рядом с кроватью Мари.— Не возражаешь?

— Располагайся.— Она смотрела на меня из-под полуопущенных век, и внезапно губы ее тронула насмешливая улыбка, но насмешка была совсем не та, что когда-то в кабинете полковника Рэйна, в Лондоне.— Тогда я буду держать тебя за руку. Оказывается, ты трусливая овечка в волчьей шкуре.

— Погоди, пока я закончу эго дело,— угрожающе прорычал я.— Ты, я, огни Лондона — берегись.

Она долго молча смотрела на меня, потом оглянулась на темнеющую лагуну.

— Ее совсем не видно.

— Точно. Как обманчива природа. Хорошо, что я не такой впечатлительный. Кстати, о кровати. Не хотел бы тебя разочаровывать, но, боюсь, на время моего сегодняшнего ночного отсутствия придется положить куклу. Не думаю, чтобы кто заподозрил неладное, если моя кровать будет стоять так близко к твоей.— Я услышал голоса и, взглянув в ту сторону, откуда они доносились, увидел, что Хьюелл со своими китайцами рабочими возвращается с работы. Что-то было в Хьюелле типично обезьянье — осанка огромного гороподобного тела, переваливающегося с ноги на ногу, медленное покачивание мощных лап, болтающихся чуть не у самых колен.— Если хочешь наяву увидеть ночной кошмар,— предложил я Мари,— взгляни: наш приятель вернулся домой.

Жалкие извинения, вливание в глотку пациента нескольких капель бренди, наложение шины и тугой повязки на лодыжку отняли около десяти минут. После этого они, поддерживая с двух сторон, отволокли меня обратно в гостевой домик. Боковые шторы были опущены, я видел пробивающийся сквозь них свет. Профессор постучал в дверь и замер. Дверь отворилась.

— Кто это, кто здесь? — Мари набросила на плечи что-то вроде покрывала, и свет от керосиновой лампы у нее за спиной создавал причудливый ореол вокруг пушистых роскошных волос.

— Не беспокойтесь, миссис Бентолл,— успокоил ее Уизерспун. — С вашим мужем произошла небольшая неприятность. Боюсь, что он слегка повредил себе ногу.

— Небольшая неприятность! — завопил я.— Повредил ногу! У меня лодыжка, к чертям собачьим, сломана,— оттолкнув от себя поддерживающие меня руки, я попытался проковылять через порог, споткнулся и растянулся во весь рост на полу.

Что-то я в последнее время пристрастился измерять собой размеры полов в комнатах.

Мари срывающимся от волнения голосом произнесла что-то, что не дошло до меня на фоне собственных стонов, и бросилась было передо мной на колени, но профессор галантно поставил ее на ноги, в то время как Хьюелл подхватил меня и положил на кровать. Во мне веса почти двести фунтов, но он проделал все это так же легко, как девочка укладывает куклу, разве что опустил не слишком нежно. Однако пружинные кровати оказались прочнее, чем могло показаться на первый взгляд, и я не грохнулся па пол. Еще немного постонав, я повернулся на бок и чуть приподнялся, упершись на локоть. Пусть видят, как настоящие англичане, сжав зубы, переносят страдания. Чтобы меня правильно поняли, я изредка судорожно щурил глаза для пущей убедительности.

Профессор Уизерспун довольно сбивчиво рассказал, что случилось, во всяком случае, он представил свою версию происшедшего — об удивительном стечении несчастливых случайностей, о том, как неустойчивы высокие тяжелые сейфы на проседающих полах, а Мари внимала ему в грозной тишине. Если она играла, то наверняка ошиблась в выборе профессии: прерывистое дыхание, сжатые губы, слегка вздымающиеся ноздри, пальцы, сцепленные в кулаки,— это я еще мог понять, но заставить себя побледнеть так, как побледнела она,— это настоящее искусство. Когда он закончил, мне показалось, что она сейчас же на него набросится. Зловещая глыба Хьюелла, похоже, не вызывала у нее страха и не повергала в трепет. Но она взяла себя в руки и произнесла ледяным тоном:

— Большое вам спасибо обоим за то, что принесли моего мужа домой. Вы необычайно любезны. Я уверена, что это был несчастный случай. Доброй ночи.

Пускаться в дальнейшие словесные уловки было уже бессмысленно, и они удалились, вслух выражая надежду, что завтра мне полегчает. На что они надеялись на самом деле, мы не услышали. Каким образом за ночь должна срастись кость, они тоже забыли сказать. Секунд десять после этого Мари стояла, уставившись на закрывшуюся за ними дверь. Потом прошептала:

— Он такой... такой ужасный, правда? Как будто выходец из тьмы веков.

— Не красавец, это точно. Испугалась?

— Конечно.— Она постояла неподвижно еще несколько секунд, вздохнула, повернулась, подошла и села на край моей постели. Пристально посмотрела на меня, задумчиво, как будто решаясь па что-то, потом коснулась прохладными пальцами моего лба, провела по волосам, приподняла мне руками голову от подушки и заглянула в глаза. Она улыбалась, по в ее улыбке не было радости, а карие глаза наполнились тревогой.

— Я так сожалею о том, что случилось. Тебе... очень плохо, да, Джонни? — Она меня никогда раньше так не называла.

— Ужасно.— Я поднял руки, обхватил ее за шею и притянул ее лицо вплотную к подушке. Она не сопротивлялась. Шок от первой встречи с Хыоеллом сразу не проходит, а может быть, она просто решила пошутить над больным человеком. Щека ее была словно лепесток цветка, а пахло от нее солнцем и морем. Я прижал губы к ее уху и прошептал:

— Пойди проверь, действительно ли они ушли.

Она вздрогнула, будто дотронулась до оголенного провода, резко выпрямилась и встала. Подошла к двери, прильнула к щели в боковой шторе и произнесла тихо:

— Они оба в комнате профессора. Ставят на место сейф.

— Выключи свет.

Ока подошла к столу, подвернула фитиль, прикрыла наполовину ладонью стекло лампы и дунула. Комната погрузилась во мрак. Я вскочил с постели, размотал пару ярдов лейкопластыря, которым они примотали шину к лодыжке, слегка поругиваясь, отодрал его от кожи, отложил шину в сторону, поднялся и сделал два-три пробных прыжка на правой ноге. Прыгал я ничуть не хуже, чем раньше. Слегка побаливал только большой палец, на который частично пришлась нагрузка, когда под тяжестью сейфа подметка согнулась. Я попробовал еще разок. Все было в порядке. Присев на кровать, стал натягивать носок и ботинок.

— Что ты делаешь, черт возьми? — спросила Мари. Нотка сочувствия в голосе исчезла, подметил я с сожалением.

— Провожу проверку,— тихо ответил я.— Похоже, старая нога мне еще немного послужит.

— Но как же кость? Я думала, что кость сломана.

— Чудеса народной медицины.— Я подвигал ступней в ботинке и ничего не почувствовал. После этого рассказал ей все, что случилось. В конце концов она сказала:

— Вероятно, ты считал, что поступаешь умно, водя меня за нос?

В своей жизни мне пришлось выслушать от женщин много несправедливых упреков, поэтому я пропустил эту фразу мимо ушей. Она была слишком умна, чтобы не осознать, насколько не права, во всяком случае, когда немножко охладится. Зачем ей охлаждаться, я не знал, но когда температура у нее слегка понизится, она осознает, какого колоссального преимущества я добился, создав впечатление своей полной неподвижности. Я услышал, как она подошла к кровати и тихо бросила в мою сторону:

— Ты просил меня сосчитать, сколько китайцев вошло и вышло из барака.

— Ну и сколько же?

— Их было восемнадцать.

— Восемнадцать! — В шахте я насчитал всего восемь.

— Восемнадцать.

— Ты заметила, что у них было в руках, когда они выходили?

— Я не видела, чтобы кто-нибудь из них вышел. Во всяком случае, пока не стемнело.

— Попятно. Где фонарь?

-- У меня под подушкой. Здесь.

Она отвернулась, и вскоре я услышал ее мерное дыхание, хотя знал, что она не спит. Я оторвал куски лейкопластыря и залепил им стекло фонаря, оставив только маленькое отверстие, диаметром в четверть дюйма, в самом центре. После этого занял позицию у щели в стене-шторе, через которую был виден дом профессора. Хьюелл вышел после одиннадцати и направился к себе в дом. Я видел, как там зажегся свет и погас спустя десять минут.

Я подошел к шкафу, в котором слуга-китаец сложил нашу одежду, порылся немного, светя себе тонким лучом фонаря, пока не нашел пару темно-серых фланелевых брюк и синюю рубаху. Быстро переоделся в темноте. Выйти на полуночную прогулку в белой рубашке и белых джинсах — едва ли это понравилось бы полковнику Рэйну. Затем я подошел к постели Мари и тихо сказал:

— Ты ведь не спишь, верно?

— Что тебе нужно? — Никакого тепла в голосе, ну просто совершенно никакого.

— Послушай, Мари, не глупи. Чтобы провести их, мне пришлось и тебе соврать в их присутствии. Неужели ты не видишь преимущества, когда я могу передвигаться, а они считают меня прикованным к постели? Что я должен был сделать, по-твоему? Появиться в дверях с Хьюеллом с одной стороны и профессором с другой и бодро проворковать: «Не обращай на это внимания, дорогая. Я просто придуриваюсь»?

— Полагаю, что нет,— сказала она, поразмыслив.— Что ты хотел? Только сказать мне это?

— Вообще-то дело касается твоих бровей.

— Моих чего?

Бровей. Ты такая яркая блондинка, а брови черные. Они настоящие? Я имею в виду цвет...

— Ты не спятил?

— Мне нужно затемнить лицо. Нужна тушь. Я подумал, а вдруг у тебя есть...

— Почему бы тебе с самого начала так и не сказать, вместо того, чтобы строить из себя умника? — Как бы ни подсказывал ей разум «прости!», какая-то другая часть сознания выступала против. Туши у меня нет. Могу предложить только гуталин. В верхнем ящике, справа.

Меня слегка передернуло от этой идеи, но я поблагодарил ее и оставил в покое. Через час я оставил ее совсем. Положил под простыню на своей постели куль тряпья, проверил, нет ли вокруг дома заинтересованных наблюдателей, и вышел с задней стороны дома, приподняв боковую штору ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть под ней. Ни криков, ни воплей, ни выстрелов. Бентолл перешел границу незамеченным, чему был несказанно рад. На темном фоне меня и с пяти ярдов не заметишь, хотя с подветренной стороны можно запросто унюхать и с пятидесяти. Что-то такое в гуталин подмешивают.

На первом этапе моего путешествия от нашей хижины до дома профессора не имело значения, больная нога или здоровая. Любому из барака или дома Хьюелла мой силуэт был бы отчетливо виден на светлом фоне моря и белых блесток песка. Поэтому я преодолел этот участок ползком, на четвереньках, направляясь к задней части дома, что находилась вне поля зрения всех остальных.

Я завернул за угол и медленно, бесшумно поднялся на ноги, прижавшись вплотную к стене дома. Три тихих осторожных шага, и вот я у задней двери.

Неудача подстерегла меня в самом начале. Так как парадная дверь дома была деревянной, на петлях, я решил, что и задняя дверь должна быть такой же. Однако там оказалась штора из бамбука, и как только я дотронулся до нее, она в ответ зашелестела и зацокала, словно сотня кастаньет. Я распластался на земле под дверью, сжав в руке фонарь. Прошло пять минут, ничего не случилось, никто не вышел, а в довершение всего порыв ветра взъерошил мне волосы и всколыхнул штору, которая снова зашелестела и зацокала, как прежде. За две минуты мне удалось отвести в сторону двадцать бамбуковых висюлек, стараясь не слишком откровенно шуметь при этом, две секунды ушло на то, чтобы проникнуть внутрь, и еще две минуты, чтобы по одной опустить бамбуковые нитки на место. Ночь не была теплой, но я чувствовал, как пот струится по лбу и застилает глаза. Смахнув его, я прикрыл ладонью и без того крошечное оконце на стекле фонаря, включил его осторожно большим пальцем и начал осматривать кухню.

Я не ожидал обнаружить там что-нибудь необычное и не обнаружил. Но зато нашел то, что искал: ящик для ножей. У Томми была восхитительная коллекция больших ножей, отточенных, как бритва. Я подобрал себе одного красавца: треугольной формы, длиной в десять дюймов, зазубренный с одной стороны, с другой — гладкий. От ручки шло лезвие шириной у основания в два дюйма, сходя постепенно на нет. Острие было заточено, словно хирургический ланцет. Это было лучше, чем ничего, куда лучше, чем ничего. Если угодить между ребер, то даже Хьюеллу не покажется, что его решили пощекотать. Я аккуратно обернул нож в тряпку и сунул под ремень.

Внутренняя дверь кухни, выходящая в центральный коридор, была из дерева, видимо, для того, чтобы в дом не проникали кухонные запахи. Она открывалась внутрь, на смазанных маслом петлях из кожи. Я вышел в коридор и встал там, прислушиваясь. Напрягать слух не пришлось. Сказать, что профессор спал тихо, как мышка, было никак нельзя, а источник храпа, комнату с открытой в коридор дверью, футах в десяти от меня, было совсем нетрудно обнаружить. Где спал слуга-китаец, я не имел представления. Как он выходил из дома, я не видел, значит, он должен находиться в одной из других комнат, а в какой именно, мне меньше всего хотелось выяснять. Мне он показался молодым человеком, который спит очень чутко. Я надеялся, что аденоидная оркестровка профессора прикроет любой шум с моей стороны, по тем не менее прошел по коридору до двери гостиной, словно кошка, крадущаяся за птичкой по солнечному лужку.

Благополучно преодолев дистанцию, я закрыл за собой дверь без единого звука и шороха. Тратить время на осмотр комнаты не стал. Я знал, что мне нужно, и сразу направился к большому двухтумбовому письменному бюро. Даже если бы, сидя в плетеном кресле этим утром, я не заметил, куда ведет поблескивающая сквозь солому медная проволока, нюх безошибочно привел бы меня сюда: едкий, хотя и слабый запах серной кислоты ни с чем нельзя спутать.

В большинстве случаев тумбы таких бюро заняты рядами выдвижных ящиков, но бюро профессора Уизерспуна представляло собой исключение. Каждая тумба прикрывалась одной дверцей, причем ни та, ни другая не были заперты. Да и не от кого было запираться, видимо. Я сначала открыл левую дверцу и посветил внутрь топким лучом фонаря.

Ящик был большим: тридцать дюймов в высоту, восемнадцать в ширину и не менее двух футов глубиной. Он был забит свинцовыми аккумуляторами и сухими батареями. На верхней полке находилось десять аккумуляторов, большие ячейки по 2,5 вольта, соединенные последовательно. Ниже размещались восемь сухих элементов «Ексайд-120», включенных параллельно. Достаточно питания, чтобы послать сигнал на луну, если у старика есть радиопередатчик.

И радиопередатчик у старика был. Он помещался в тумбе с другой стороны и занимал целиком весь ящик. Я кое-что смыслю в приемниках и передатчиках, но эта металлическая серая глыба с множеством ручек настройки, тумблеров и кнопок была мне совершенно незнакома. Внимательно вглядевшись в клеймо изготовителя, я прочитал: «Куруби — Санкова радиокорпорация, Осака и Шанхай». Мне это говорило не больше, чем несколько китайских иероглифов, нацарапанных ниже. Длины волн и наименования станций были обозначены и по-китайски, и по-английски. Передатчик настроен на Фучжоу. Наверное, профессор Уизерспун принадлежал к числу заботливых хозяев, которые разрешают своим соскучившимся по дому рабочим поговорить с родными в Китае. А может быть, и нет.

Осторожно прикрыв дверцу, я приступил к осмотру верхней части бюро. Профессор, видимо, предполагал, что я его навещу, так что даже не потрудился опустить верхнюю крышку. Спустя пять минут, после тщательного обследования, я понял, почему он это сделал. В верхних ящичках и ячейках бюро не было ничего достойного внимания. Я уже решил плюнуть на все и сворачиваться, когда мне в глаза бросилась, пожалуй, самая заметная вещь на столике бюро — блокнот в кожаном переплете с листками, проложенными папиросной бумагой. Между обложкой блокнота и промокашкой был вложен листок тонкой пергаментной бумаги.

На нем были отпечатаны шесть строчек — двойное, через дефис, название, за ним цифры. Восемь цифр в каждом случае. В первой строке значилось: «Пеликан-Такишмару 20007815», во второй: «Линкьянг-Гаветта 10346925» и так далее, в оставшихся четырех строках такие же бессмысленные названия и комбинации цифр. Потом следовал пропуск шириной в дюйм, и еще одна строка: «Каждый час 46 Томбола».

Мне это ни о чем не говорило. Если это информация, то самая бесполезная из всех возможных. Или у меня перед глазами такой важный шифр, которого я в жизни не видел. Так или иначе, толку мне пока от этого никакого, но в дальнейшем может пригодиться. Полковник Рэйн отметил, что у меня фотографическая память, но только не на такую абракадабру. Я взял карандаш и бумагу со стола профессора, скопировал запись, вернул листок на прежнее место, снял ботинок, сложил бумажку и сунул ее, обернув в кусок полиэтилена, под пятку в носок. Мне не хотелось повторять проход по коридору в кухню, поэтому я вылез из окна, расположенного со стороны, противоположной дому Хьюелла и рабочему бараку.

Через двадцать минут я был достаточно далеко от дома и не без труда поднялся на ноги. Я не ползал на такую дистанцию с младенческих дней и потерял сноровку. Более того, отсутствие тренировки на протяжении многих лет привело суставы в абсолютную непригодность к подобного вида передвижению, и они дико болели, однако, состояние локтей и коленок было ничуть не хуже того, в котором оказалась прикрывавшая их одежда.

Небо было почти полностью затянуто облаками, но не совсем. Время от времени внезапное появление полной луны заставляло меня судорожно бросаться за ближайший куст и ждать, пока небо снова не потемнеет. Я шел вдоль рельсов, которые вели от камнедробилки и сушильного ангара, заворачивая сначала к югу, а потом, вероятно, к западной части острова. Меня интересовало, что это за ветка и куда она ведет. Профессор Уизерспун аккуратно обходил любые упоминания о том, что находится на противоположной стороне острова. Но, несмотря на все меры предосторожности, наболтал очень много. Он рассказал мне, что фосфатная компания выбирала по 1000 тонн горной породы в день, а раз следов от нее не осталось, это значит, что они ее вывезли. Сделать такое можно было на корабле, большом корабле, а никакой большой корабль не смог бы пришвартоваться к маленькой плавучей бревенчатой пристани рядом с домом профессора, даже если бы ему удалось приблизиться к ней вплотную в мелкой лагуне, что само по себе невозможно. Нужно было нечто большее, существенно большее: каменный или бетонный причал, сложенный, возможно, из коралловых блоков, и либо кран, либо подъемный бункер с наклонным загрузочным желобом. Может быть, профессор Уизерспун не хотел, чтобы я ходил в этом направлении.

Через несколько секунд я сам склонился к тому же мнению. Не успел перешагнуть через небольшую канаву, где маленький ручеек, почти полностью скрытый кустами и зарослями, стремился по склону горы в сторону моря, и пройти каких-нибудь десять, шагов, как сзади послышался приглушенный топот и звук ломающихся веток, что-то тяжелое толкнуло меня в спину, повиснув на плече, и прежде чем я успел отреагировать, как будто медвежий канкан со страшной силой защелкнулся на моей левой руке, чуть выше локтя. Дикая боль пронзила меня насквозь.

Хьюелл. Первое, что инстинктивно пришло мне в голову в тот момент, когда я шатаясь попятился, стремясь сохранить равновесие. Хьюелл, это должен быть он. Такой силы захват может быть только у него. Как будто руку разорвало на две части. Я резко развернулся, вложив всю силу в хук правой туда, где по расчетам должен был быть его живот, но удар пришелся в пустоту. Остается только удивляться, как у меня не вылетел плечевой сустав, но мне было не до удивления. Я снова зашатался, силясь сохранить равновесие. Сохранить равновесие и сохранить жизнь. На меня напал не Хьюелл, а пес, размером с волка.

Я попытался отодрать его правой рукой, но громадные клыки только глубже вонзились в левую руку. Я пробовал снова и снова достать его кулаком, но он был слишком далеко, за моим левым плечом, и удары не достигали цели. Лягаться ногами было тоже бесполезно. Я не доставал до него и не мог сбросить. Рядом не было ничего большого и твердого, обо что можно было бы его придавить, и я прекрасно понимал, что стоит мне попробовать упасть на него, как он отпустит захват и клыки сомкнутся на моем горле, прежде чем я успею это понять.

Весил он примерно восемьдесят — девяносто фунтов. Клыки были словно стальные крючья, а когда вам в руку вонзят стальные крючья, с гирей в девяносто фунтов, происходит только одно — плоть человеческая не выдерживает и начинает рваться, а у меня она последняя, одолжить больше не у кого. Я чувствовал, как слабею, к горлу подкатывала тошнота, как вдруг, в момент просветления, рассудок или то, что от него осталось, снова начал действовать. Достать нож из-за пояса не составляло труда, но десять секунд, за которые я одной рукой освобождал его от тряпки, тянулись бесконечно. Остальное было просто. Отточенный конец вошел за грудину, под углом в сторону сердца, почти не встретив сопротивления. Через долю секунды капкан, сжимающий мою руку, разжался, и пес испустил дух еще до того, как шлепнулся на землю.

Я не понял, какой он был породы, да мне было на это наплевать. Схватив за шкирку, я подтащил его к берегу ручья, который еще недавно пересек, и сбросил в воду там, где заросли были погуще. Мне показалось, что здесь он будет надежно скрыт от посторонних глаз, но зажечь фонарь, чтобы убедиться в этом, я не решился. Я прижал труп ко дну тяжелыми камнями, чтобы после дождя его не снесло на видное место, потом улегся на берег, опустил лицо в воду и лежал почти пять минут, пока боль, шоковое состояние и тошнота постепенно не отпустили меня, а прерывистый, лихорадочный пульс и тяжелый стук в ушах не утихли. Это были неприятные минуты.

Снять рубаху и майку было не просто, потому что рука уже начала распухать, но мне это удалось, и я промыл рану в проточной воде ручья. К счастью, вода была пресной. Промыть рану водой, подумал я, особенно важно, если собака была бешеной. Эффект примерно тот же, когда промываешь рану после укуса королевской кобры. Но думать об этом было все равно бессмысленно, поэтому я худо-бедно перебинтовал руку разорванной майкой, натянул рубаху, выбрался из ручья и направился дальше, вдоль рельсов. Нож теперь я держал в правой руке наготове. Меня трясло. Трясло от неудержимой ярости. Я не питал добрых чувств к кому бы то ни было.

Я уже почти выплел па южную часть острова. Деревьев здесь не было, только низкорослые кустики, торчащие там и тут. Спрятаться за ними было невозможно, разве что улечься плашмя на землю, а желания плюхаться плашмя у меня не было никакого. Но контроль над собой я окончательно не потерял, поэтому, когда луна вдруг вырвалась на свободу из облачного плена, я бросился на землю, за чахлый куст, который навряд ли мог служить падежным прикрытием и для кролика.

В блеске лунного света я смог убедиться, что мои утренние впечатления об острове, когда я смотрел на него с рифа, нуждаются в некоторой корректировке. Утренний туман слегка исказил истинную картину южного берега. Узкая полоска земли действительно опоясывала остров у основания горы, но в этой части она была куда уже, чем на востоке. Более того, по мере подхода к морю наклон ее не становился положе, а увеличивался. Это могло значить только одно: в южной части острова берег обрывается в сторону лагуны — возможно, даже отвесной скалой. О форме горы я тоже имел неверное представление, хотя со стороны рифа заметить это было невозможно: коническая крутая поверхность, казавшаяся издали абсолютно гладкой, оказалась практически рассеченной надвое, с южной стороны склона гигантской расселиной или ущельем, наверняка напоминавшим о катастрофе, когда северная половина горы исчезла в морской пучине. Из этой причудливой конфигурации следовало лишь то, что единственный путь с восточного на западный берег острова лежал вдоль узкой прибрежной полоски земли на юге. Она была не шире ста двадцати ярдов.

Прошло пятнадцать минут, а просвет в облаках стал в два раза шире, в то время как луна располагалась в самой его середине. Потому я решил сниматься с места. При таком освещении отходить назад или идти вперед значило одно и то же. Я решил двигаться дальше. Луне от меня досталось сполна. Я адресовал ей такие эпитеты, от которых вздрогнули бы не только поэты, но и торговцы на барахолке. Зато извинения и благодарности, в которых я рассыпался перед луной каких-нибудь две минуты спустя, пришлись бы им по душе.

Я медленно полз вперед на том, что осталось от локтей и коленей, не поднимая головы выше девяти дюймов от земли, когда вдруг увидел нечто, тоже расположенное на высоте девяти дюймов, в двух футах перед собой. Это была проволока, протянутая вдоль поверхности сквозь отверстия в стальных колышках, воткнутых в землю. Я не заметил ее раньше потому, что она была выкрашена в черный цвел. Окраска, низкое расположение над землей, присутствие собаки поблизости и то, что стальные колышки не были снабжены изоляторами, свидетельствовали, что провод не находится под смертельным напряжением. Это всего лишь старомодное сигнальное устройство. Соединяется с какой-нибудь механической системой оповещения.

Я прождал без движения еще двадцать минут, пока луна снова скрылась за облаками, осторожно поднялся на ноги, перешагнул проволоку и снова опустился на четвереньки. Поверхность земли все круче уходила вниз к морю справа от меня, и рельсы были подняты на насыпь так, чтобы выровнять уклон. Ползти вдоль рельсов со стороны насыпи казалось неплохой идеей: если луна покажется, я останусь в тени. Во всяком случае, я на это надеялся.

Так и случилось. После почти получаса путешествия на четвереньках, во время которого я ничего не видел и не слышал и все с большей симпатией вспоминал низших представителей животного царства, обреченных на передвижение таким образом, луна неожиданно снова вышла из-за облаков. И на этот раз я кое-что увидел.

Менее чем в тридцати ярдах был забор. Мне доводилось видеть такие заборы, и они совсем не похожи на те, которые огораживают английские лужайки. Я их видел до этого в Корее, вокруг лагерей для военнопленных. Этот состоял из девяти рядов колючей проволоки, высотой более шести футов, наверху выгнутый наружу. Он выходил из непроницаемой черноты ущелья с вертикальными стенами в теле горы и пересекал долину в направлении к югу.

Ярдах в десяти за этим забором находился еще один — точная копия первого, но мое внимание привлекли не заборы, а группа из трех человек, находящихся за вторым из них. Они стояли рядом и разговаривали, как мне показалось, но так тихо, что я ничего не слышал. Один из них зажег сигарету. На них были белые парусиновые брюки, береты, краги. К поясу приторочены патронташи, на плечах винтовки. Вне всякого сомнения, это были матросы Королевского флота.

К этому времени мой рассудок отключился. Я устал, вымотался окончательно, не мог больше думать. Будь у меня время, я бы, возможно, мог придумать парочку разумных объяснений того, почему на этом Богом забытом фиджийском острове я вдруг наткнулся на троих британских матросов, но к чему эти усилия, если все, что мне нужно сделать, это подняться на ноги и спросить у них. Я перенес вес с локтей на кисти рук и приготовился вставать.

В трех ярдах впереди меня зашевелился куст. Шок инстинктивно ввел меня в невольное состояние неподвижности. Ни один из древних экспонатов, добытых профессором, не смог бы сравниться со мной по степени окаменелости. Куст слегка наклонился к соседнему кусту и прошептал что-то так тихо, что я в пяти футах ничего не услышал. Но они наверняка услышали меня. Сердце заколотилось словно отбойный молоток. В ушах застучало с той же силой. И даже если они меня не слышали, то почти наверняка ощущали вибрацию, которая передавалась от моего тела земле. Я ведь был так близко. Сейсмограф мог бы уловить мои колебания даже в Суве. Но они ничего не слышали и ничего не ощутили. Я снова опустился на землю, словно игрок, бросающий на сукно последнюю карту, на которую поставлено все состояние. Про себя я отметил, что сказки о том, будто для жизни необходим кислород, придумали доктора. Я полностью прекратил дышать. Правая рука моя болела, я видел, как под лунным светом блестят костяшки пальцев, сжимающих нож,— словно полированная слоновая кость. Потребовалось сделать волевое усилие, чтобы хоть немного ослабить хватку, но все равно я продолжал цепляться за ручку ножа крепче, чем за что-либо в жизни до этого.

Прошло семь или восемь эпох. Постепенно морская охрана, которая, как и во всем мире, вольно трактует свои обязанности, разошлась. Мне показалось, что они исчезли, пока я не понял, что темное пятно на фоне склона — хижина. Прошла минута, и я услышал металлическое клацанье и гуденье разжигаемого примуса. Куст передо мной вновь зашевелился. Я перевернул нож в правой руке так, что он торчал лезвием вверх, а не вниз, но куст не свернул в мою сторону. Он бесшумно пополз вдоль проволоки, по направлению к другому кусту, ярдах в тридцати, и я заметил, как тот куст, в свою очередь, зашевелился при его приближении. Этой ночью здесь было полно живых кустов. Я передумал спрашивать у охранников, что они здесь делают. Как-нибудь в другой раз, возможно. Сегодня мудрый человек лег бы в постель и неспешно поразмышлял.

Если бы я смог добраться до постели не разорванным на куски собаками или не зарезанным одним из китайцев Хьюелла, я бы кое о чем поразмышлял.

Мне удалось добраться до дома в целости. Всего на это ушло девяносто минут, причем сорок пять из них — на первые пятьдесят ярдов, но мне это удалось.

Было около пяти утра, когда я приподнял штору со стороны моря и пролез в дом. Мари спала, и будить ее не было причин. Дурные новости могут и подождать. Я смыл с лица гуталин над тазиком в углу комнаты, но чувствовал себя слишком усталым, чтобы перебинтовать руку. Я слишком устал даже для того, чтобы поразмыслить. Забравшись в постель, я заснул в тот же момент, как голова коснулась подушки. Даже если бы у меня была дюжина рук и каждая из них разрывалась от боли так же, как моя левая, не думаю, чтобы я проснулся этой ночью.

Я проснулся после полудня. Только одна боковая штора была поднята. Та, которая смотрела на лагуну. Я увидел зеленоватый блеск воды, слепящую белизну песка, пастельные переливы кораллов, а за лагуной — темную полоску моря под безоблачным небом. С опущенными боковыми шторами с трех сторон сквозняка не было, и под соломенной крышей хижины стояла нестерпимая жара. Но так можно было отгородиться, по крайней мере, от окружающих. Левая рука отчаянно ныла. Но я был все еще жив. И никаких признаков бешенства.

Мари Хаупман сидела на стуле возле моей кровати. На ней были белые шорты и блузка, глаза светлые и ясные, бледность с лица сошла, и, глядя на нее, я чувствовал себя еще ужасней. Мари улыбалась, и я понял, что она решила больше на меня не сердиться. У нее было славное лицо, куда приятней, чем тогда, в Лондоне. Я сказал:

— Ты прекрасно выглядишь. Как самочувствие? — Вот такой уж я оригинал.

— Как огурчик. Температура упала. Прости, что разбудила, но через полчаса у них ленч. Профессор попросил одного из своих слуг соорудить эти штуки, чтобы ты смог туда добраться.— Она кивнула в сторону стула, к которому была прислонена пара искусно сделанных костылей.— Или можешь перекусить здесь. Ты, должно быть, проголодался, но я не решилась будить тебя к завтраку.

— Я вернулся около шести утра.

— Тогда все понято.

Я готов был спять перед ней шляпу. Потрясающее терпение. Удивительная способность подавить в себе любопытство.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно.

— По тебе заметно,— призналась она. — Совсем не в форме.

— Я просто разваливаюсь на куски. Чем ты занималась все утро?

— Профессор меня выгуливал. Утром мы с ним поплавали.— Похоже, профессору нравится с нею плавать.— Потом завтракали, и он провел меня по острову и показал шахту.— Она передернула плечами слегка наигранно.— Шахта мне не очень понравилась.

— Где же теперь твой воздыхатель?

— Пошел искать собаку. Никак не могут ее найти. Профессор очень расстроился. Похоже, это был его любимый песик и он к нему очень привязался.

— Ха! Песик, говоришь? Я повстречался с этим песиком, и он ко мне тоже очень привязался. Прилипчивый тип.— Я вытащил левую руку из-под простыни и размотал пропитавшиеся кровью тряпки.— Сейчас увидишь, куда он прилип.

— Боже правый! — Ее глаза расширились, и кровь отхлынула от лица.— Это... это ужасно.

Я осмотрел руку с неким скорбным достоинством и должен был признать, что она ничуть не преувеличивала. От плеча до локтя рука была почти целиком сине-красно-черпая и раздулась, став в полтора раза больше обычных размеров. В четырех или пяти местах на коже зияли глубокие раны треугольной формы. Три из них все еще кровоточили. Те части руки, которые, казалось, должны были сохранить естественный цвет, выглядели, наверное, не менее жалко, но под густой коркой запекшейся крови этого не было видно. Бывают зрелища и поприятней.

— А что с собакой? — прошептала она.

— Я убил ее,— пошарив здоровой рукой под подушкой, я извлек запачканный в крови нож.— Вот этим.

— Где ты его раздобыл? Где... Ты должен рассказать все с самого начала.— Я говорил быстро, вполголоса, пока она промывала и перебинтовывала мою руку. Работенка была ей не по душе, но справлялась она с ней отлично. Когда я закончил, она спросила: —А что находится на противоположной стороне острова?

— Не знаю,— честно признался я.— Но начинаю строить разные догадки, и ни одна из них мне не нравится.

На это она не отреагировала, закончила бинтовать руку и помогла просунуть ее в рукав рубашки. Потом снова привязала шину к моей лодыжке, замотала ее лейкопластырем, подошла к шкафчику и вернулась с сумочкой в руках. Я грустно произнес:

— Собираешься напудрить носик перед встречей с ухажером?

— Собираюсь напудрить нос тебе,—ответила она. Прежде чем я осознал, что она делает, по лицу моему был размазан какой-то крем. Втерев его в кожу, она покрыла меня слоем пудры. После этого откинулась назад и осмотрела свое творение.— Ты выглядишь просто восхитительно,— прошептала она и вручила мне зеркальце.

Выглядел я мерзко. Один беглый взгляд на меня заставил бы любого агента по страхованию жизни разорвать бланк договора в клочья. Изможденные черты лица, красные глаза с темными кругами под ними — все это был мой личный вклад, а вот неестественная мертвенная бледность остальных частей лица — целиком заслуга Мари.

— Чудесно,— согласился я.— А что произойдет, если профессор унюхает запах этой пудры?

Она достала из сумочки флакончик духов с распылителем.— После того, как вылью на себя пару унций «Таинственной ночи», он и за двадцать ярдов ничего другого унюхать не сможет.

Я сморщил нос и сказал:

— Понял идею.— «Таинственная ночь» действительно била наповал, во всяком случае, в тех количествах, которыми пользовалась Мари.— А что случится, если я вспотею? Не стечет ли с меня крем вместе с пудрой?

— Имеется гарантия, — улыбнулась она. Если такое случится, подадим в суд на производителей.

— Конечно,— я тяжело вздохнул.- Эго будет интересно. Представляешь: «Души почивших Дж. Бентолла и М. Хоупман возбуждают дело против...»

— Прекрати,— резко оборвала она.— Прекрати сейчас же!

Я прекратил. В некоторых вопросах эта девушка была очень щепетильной. Или, возможно, я вел себя неловко и бездумно.

— Тебе не кажется, что полчаса уже прошло? — спросил я.

Она кивнула:

— Да. Нам пора идти.

Когда я сполз со ступенек и сделал несколько шагов под палящим солнцем, мне показалось, что Мари зря тратила силы на крем и пудру. Я чувствовал себя хуже некуда. В то время, как одна нога стояла на земле, а вторая беспомощно повисала в воздухе, мне приходилось особенно налегать на костыли. С каждым стуком левого костыля о твердую выжженную землю дикий импульс боли пронизывал руку от кончиков пальцев к плечу, а оттуда, перебравшись по спине к затылку, вонзался в макушку. Я не мог понять, как от травмированной руки может болеть голова, но она болела, и все тут. Медикам есть над чем подумать.

Старина Уизерспун то ли наблюдал за нами, то ли издали услышал стук костылей, потому что распахнул дверь и сбежал вниз по ступенькам, чтобы встретить. Широкая гостеприимная улыбка уступила место сострадающей гримасе, как только он увидел мое лицо.

— Боже мой! Боже мой!—-он поспешил ко мне и взял под руку.— Вы выглядите... Я хочу сказать, что вас это ужасно потрясло. Боже, мальчик мой, у вас пот по лицу струится!

Он не преувеличивал. Пот тек рекой. А началось это в тот самый момент, как он подхватил меня под руку. Под левую. Чуть выше локтя. Он выкручивал ее из плечевого сустава. Думал, что мне так будет легче.

— Все будет хорошо,— болезненно улыбнулся я ему.— Стукнулся больной ногой, спускаясь по ступенькам. До этого боли никакой не было.

— Не стоило вам выходить,— пожурил меня он.— Глупо, ужасно глупо. Мы могли бы прислать вам ленч. Ну, раз уж вы все равно здесь... Боже мой, Боже. Это я во всем виноват.

— Вы ни при чем,— успокоил я его. Он перехватил меня чуть повыше, чтобы помочь взобраться на ступеньки, и я с легким удивлением обнаружил, что дом закачался из стороны в сторону.— Вы не могли знать, что пол так ненадежен.

— Но я знал это, знал. Вот что меня больше всего гложет. Непростительно, непростительно.— Он усадил меня в кресло в гостиной и начал хлопотать и суетиться вокруг меня, словно старая курица.— Боже, у вас действительно больной вид. Бренди, а? Как насчет бренди?

— Ничего лучше нельзя придумать,— честно признался я.

Он в очередной раз проверил колокольчик на прочность, бренди принесли, и пациент ожил. Уизерспун подождал, пока я осушил свой стакан наполовину, потом сказал:

— Вам не кажется, что стоит еще раз взглянуть на вашу лодыжку?

— Благодарю вас, но это ни к чему,— спокойно ответил я.— Мари перевязала ногу сегодня утром. У меня хватило сообразительности жениться на квалифицированной медсестре. Слышал, что у вас тоже неприятность. Удалось разыскать собаку?

— Никаких следов. Очень неприятно, просто очень. Это доберман. Понимаете, я к нему так привязался. Да, привязался по-настоящему. Ума не приложу, что могло случиться.— Он озабоченно потряс головой, плеснул немного хереса себе и Мари, после чего уселся рядом с ней на плетеном диване.— Боюсь, что с ним произошло несчастье.

— Несчастье? — Мари смотрела на него, широко раскрыв глаза.— На этом маленьком мирном острове?

— Скорее всего это змеи. Очень ядовитые гадюки. Их полно на южной стороне острова, они обитают под камнями у подножья горы. Карла — моего пса — могла укусить одна из них. Кстати, хочу предупредить вас — ни под каким видом не приближайтесь к этой части острова. Исключительно опасно, исключительно.

— Гадюки! — Мари передернулась.— А они... они могут подползти к дому?

— О, Боже, нет.— Профессор как бы рассеянно погладил ее по руке. — Не волнуйтесь, моя дорогая. Они не переносят фосфатной пыли. Только старайтесь ограничить свои маршруты этой частью острова.

— Несомненно, я так и поступлю,— согласилась Мари.— Но скажите, профессор, если гадюки его укусили, вы или кто-нибудь еще могли обнаружить тело?

— Нет, если он среди камней у подножья горы. Там очень страшные заросли. Кто знает, вдруг он еще появится.

— Он мог решить искупаться,— предположил я.

— Искупаться? — профессор нахмурился.— Я вас не совсем понимаю, мой мальчик.

— Он любил воду?

— Вообще говоря, да. Боже, наверное, вы правы. В лагуне полно тигровых акул. Некоторые из них настоящие чудовища, до восемнадцати футов в длину, и мне известно, что по ночам они подплывают к берегу. Именно так оно и было. Именно так. Бедный Карл! Эти чудища могли перекусить его пополам. Какая ужасная смерть для собаки, какая смерть! — Уизерспун скорбно потряс головой и откашлялся. — Боже, я буду по нему так скучать. Он был не просто псом, он был другом. Верным и нежным другом.

Мы замолкли на пару минут, отдавая последние почести этому столпу собачьего благодушия, после чего приступили к трапезе.

Какой-то изъян в атмосфере пещеры, вероятно, смесь влажного воздуха и паров фосфата извести, позволил телам сохраниться в почти идеальном состоянии. Разложение уже началось, но в самой незначительной степени, никоим образом не исказив пока внешность девяти трупов, лежавших в ряд в дальнем конце пещеры. Темные пятна на груди белых и защитного цвета рубах позволяли отчетливо представить себе, как их умертвили.

Зажав пальцами нос и стараясь дышать через рот, я включил фонарик, чтобы получше рассмотреть лица погибших.

Шестеро убитых были мне совершенно неизвестны. Судя по одежде и жилистым рукам — работяги. Я был уверен, что никогда не встречал их раньше. Но седьмого я узнал сразу же. Седые волосы, пушистые усы, борода: передо мной был истинный профессор Уизерспун. Даже сейчас сходство с самозванцем, занявшим его место, казалось поразительным. Рядом с ним лежал гигант, человек с рыжими волосами и огненного цвета густой щеткой торчащих в обе стороны усов. Это, несомненно, был доктор Ред Карстерс, чей портрет мне показывали в журнале. Девятый труп сохранился значительно лучше остальных, и я узнал его с первого взгляда. Его присутствие здесь подтверждало, что люди, опубликовавшие повторное объявление о найме па работу специалиста по топливу, действительно в нем нуждались. Это был доктор Чарльз Фейрфилд, мой бывший шеф в Отделе ракетного топлива исследовательского центра в Хепуорте. Один из восьми ученых, которых соблазнили поездкой в Австралию.

Пот застилал глаза, но меня всего трясло от холода. Что здесь мог делать доктор Фейрфилд? Почему его убили? Старый Фейрфилд никогда ни во что не ввязывался. Блестящий ученый в своей области, он был страшно близорук и проявлял стойкое безразличие ко всему на свете кроме собственной работы и тайной страсти к археологии. В этом смысле связь Фейрфилда с Уизерспуном была столь же очевидной, сколь и удивительно непонятной. Чем бы ни объяснялось внезапное исчезновение доктора Фейрфилда из Англии, совершенно ясно одно: это не имело никакого отношения к археологическим раскопкам в заброшенной шахте. Но в таком случае, что же он, черт возьми, здесь делал?

Мне казалось, будто я нахожусь в морозильнике, но пот все сильнее струился по затылку. Не выпуская фонарь из правой руки — нож был в левой,— я вытащил из кармана брюк носовой платок и вытер шею. Чуть левее, впереди меня, на стене вдруг возникло светлое пятно. Отблеск от металлического предмета, на который упал луч фонаря. Но что это? Откуда здесь металлический предмет? Кроме трупов в этой пещере были только аккумулятор, провода на стене и выключатель из черной пластмассы. Я задержал руку с платком и фонарем за головой в том же положении. Отблеск на стене пещеры никуда не делся. Я замер как статуя, не спуская с него глаз. Светлое пятно на стене переместилось.

У меня остановилось сердце. Врачи могут возразить, но оно действительно остановилось. Я осторожно, медленно опустил руку с фонарем и платком из-за головы, переложил фонарь в левую руку, бросил платок на пол, обхватил рукоятку ножа правой рукой и резко развернулся.

Их было двое. От двери пещеры они отошли на четыре фута, до меня оставалось еще футов пятнадцать. Два китайца. Они уже начали расходиться в стороны, чтобы взять меня в кольцо. Один — в холщовых штанах и рубахе, другой — в шортах, оба — рослые, мускулистые и босые. Немигающие узкие глаза, застывшая неподвижность желтых восточных лиц не скрывали, а скорее подчеркивали выражение холодной решимости. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: они явились не с дружеским визитом. Да и визитные карточки у них в руках не соответствовали правилам этикета: два убийственных обоюдоострых кинжала для метания, страшней которых я в жизни не видел. В правилах хорошего тона рассматривается множество вариантов представления вновь прибывших незнакомых гостей, но такой вариант отсутствует.

Утверждать, что я не испугался, было бы смешно, поэтому я и не буду этим заниматься. Я испугался, испугался здорово.

Двое тренированных убийц против полуинвалида, четыре здоровых руки против одной. Два явных эксперта по боевым искусствам против человека, который ни разу не зарезал кого-то, а с кухонным ножом дела не имел. И для первого урока был момент не очень подходящий. Однако надо было что-то предпринимать, причем как можно скорее, прежде чем кому-нибудь из них придет в голову, что с пяти ярдов в такую мишень, как я, не промазать, и он перехватит кинжал за лезвие, чтобы было удобней метнуть.

Я бросился на них, занеся правую руку с ножом над головой, будто это не нож, а дубина, и они неожиданно попятились. Может быть, от отчаянной бессмысленности такого поступка, а скорее оттого, что на Востоке с почтительным страхом относятся к сумасшедшим. Я со свистом рассек ножом воздух и в тот же момент, как осколки разбитой лампочки посыпались мне на голову, нажал на кнопку фонаря в левой руке. В пещере стало темно, как в могиле, коей она и была на самом деле.

Надо было двигаться и как можно быстрее, прежде чем они поймут, что у меня двойное преимущество: фонарь в руке и возможность бить ножом наугад, твердо зная при этом, что попаду в противника, в то время как у них пятьдесят процентов вероятности угодить друг в друга. Не боясь нарушить внезапно наступившую тишину, я сорвал пластырь со стекла фонаря, снял сандалии, пробежал три шага в сторону выхода, резко остановился и пустил сандалии вперед вдоль пола с таким расчетом, чтобы они шлепнулись о деревянную дверь.

Будь у китайцев секунд десять на оценку своей позиции и проработку возможных вариантов, они наверняка не рванулись бы опрометью в сторону источника звука. Но в их распоряжении было не больше пяти секунд на размышление, и первая неизбежная реакция: он пытается улизнуть. Я услышал быстрый топот босых ног, стук столкнувшихся тел, глухой удар и истошный вопль, агонизирующий, захлебнувшийся в звоне упавшего на пол металлического предмета.

Четыре быстрых мягких шага в носках по полу пещеры, легкое нажатие большим пальцем левой руки на кнопку фонаря, и в свете яркого луча возникла живая скульптура, неестественно застывшая, как будто высеченная из мрамора. Они стояли лицом к лицу, почти касаясь друг друга грудью. Почти, но не совсем. Человек справа от меня ухватил партнера за ворот рубахи левой рукой, в то время как правая, сжатая в кулак, прижалась к его животу, чуть ниже пояса. Человек слева, лицо которого было повернуто в сторону, неестественно далеко выгнулся назад, двумя руками вцепившись в правый кулак своего компаньона. От напряжения его суставы сжались словно клешни, костяшки пальцев блестели как полированная кость. Я заметил окровавленный конец кинжала, на два дюйма торчащий у него из поясницы.

Секунды две или три — время текло медленно — человек справа, не веря своим глазам, смотрел в лицо умирающего. Потом осознание роковой ошибки и то-го, что смерть теперь стоит рядом, вывело его из состояния оцепенения. Он начал судорожно пытаться выдернуть нож, но товарищ в предсмертной железной хватке крепко-накрепко сковал ему правую руку. Он в отчаянии повернулся ко мне, махнув левой рукой вверх и в сторону, как бы пытаясь то ли ударить, то ли отгородиться от луча фонаря, который я теперь направил прямо в его узкие глаза. На мгновение он раскрылся. Мгновенья было достаточно. Лезвие моего ножа в длину — двенадцать дюймов. Но я не успокоился, пока кулак, сжимающий рукоятку, не уперся ему в ребра. Он кашлянул разок, сдавленно и конвульсивно, потом растянул свои тонкие губы в широком зловещем оскале, не разжимая стиснутых зубов. После этого лезвие ножа не выдержало, и в руке у меня осталась ручка с обломком стали длиной в дюйм, а эти двое, так и не расцепившись, качнулись вправо и рухнули на каменный пол пещеры.

Я осветил фонарем лица у себя под ногами, но это было излишней предосторожностью. Они не могли больше причинить мне вреда. Найдя сандалии, я подобрал упавший на пол нож и вышел, закрыв за собою дверь. Оказавшись снаружи, я всем своим весом навалился на стену туннеля спиной, опустив руки, и набрал полные легкие чистого, свежего воздуха. Я чувствовал себя неважно, но относил это на счет поврежденной руки и удушливой атмосферы в склепе. Тот краткий и жестокий эпизод, который случился за дверью, казалось, не произвел на меня никакого впечатления. Во всяком случае, я так думал, пока не почувствовал боль от напряжения мускулов щек и челюсти. Тогда же понял, что непроизвольно растянул губы и сжал зубы подобно смертельному оскалу того человека, которого только что прикончил. Потребовалось значительное волевое усилие, чтобы разжать зубы и расслабить лицевые мышцы.

Именно в этот момент я услышал пение. Все правильно. Слабый разум Бентолла наконец не выдержал. Шок от того, что я только что видел и совершил, привел в перенапряжение не только мышцы лица. Бентолл сбрендил, крыша поехала, начались галлюцинации. Что бы сказал полковник Рэйн, узнав, что у его верного слуги шарики за ролики закатились? Он, наверное, улыбнулся бы своей еле заметной улыбочкой и проскрипел пыльным голосом, что слышать пение в заброшенной шахте, даже если эта шахта находится под властью злодеев-самозванцев и охраняется головорезами-китайцами, еще не обязательный признак безумия. На что его верный слуга должен был бы ответить, что в принципе это верно. Но если вам слышится женский хор, поющий английский гимн, то тут ошибки быть не может, пора к психиатру.

А я слышал именно хор. Женский хор, поющий гимн. Причем не запись, потому что один голос слегка фальшивил, пытаясь подстроиться, но без особого успеха. Англичанки, поющие гимн. Я резко покрутил головой из стороны в сторону, но ничего не изменилось. Зажал ладонями уши, пение прекратилось. Разжал руки — снова возникли голоса. Если у вас в голове шумит, то зажимай уши или нет, шум не исчезнет. Может быть, то, что в этой шахте английские женщины,— безумие, только я не свихнулся, по крайней мере. Все еще в трансе, но очень осторожно, стараясь двигаться как можно тише, я пошел вдоль туннеля на разведку.

Звуки пения резко усилились, когда я повернул на девяносто градусов влево. В двадцати ярдах на левой стене туннеля мерцали отблески света. Здесь, видимо, был еще один поворот, на этот раз направо. Я подкрался к углу мягко, как падающая снежинка, и выглянул из-за него с осторожностью старого дикобраза, подозрительно обозревающего свет Божий после зимней спячки.

В двадцати футах туннель был поперек перегорожен вертикальными стальными прутьями, расположенными на расстоянии шести дюймов друг от друга. В центре — зарешеченная стальная дверь. В десяти футах за ней — такая же решетка, с такой же дверью. Между двумя дверями, в точности посередине, с потолка свешивалась голая лампочка, ярко освещающая расположенный под ней стол и двух людей в комбинезонах за ним. Между ними громоздилась стопка каких-то причудливых деревянных фишек, и я решил, что они играют во что-то, мне неизвестное. Что бы это ни была за игра, она требовала сосредоточенности, о чем можно было судить по раздраженным взглядам, которые оба человека то и дело бросали в темноту за вторым рядом прутьев. Пение продолжалось с прежней силой. Зачем людям взбрело петь после полуночи? Это казалось совершенно необъяснимым, пока до меня не дошло, что для заключенных в темной пещере смена дня и ночи потеряла всякий смысл. Но зачем вообще им приспичило петь, не поддавалось моему пониманию.

Секунд через двадцать один из сидящих стукнул кулаком по столу, вскочил на ноги, подхватил карабин, который, как я теперь заметил, был прислонен к стулу, подошел к прутьям, пробарабанил дулом по металлу и что-то при этом сердито прокричал. Я не смог понять, что именно, но не надо быть лингвистом, чтобы догадаться о смысле сказанного. Он требовал тишины. Но не добился своего. После паузы, продолжавшейся секунды три, не больше, пение возобновилось, еще громче и фальшивей, чем раньше. Дать им волю, так они перейдут на «Пусть всегда будет Англия». Человек с карабином с отвращением, но и, пожалуй, удивлением покачал головой, после чего угрюмо побрел обратно к столу. Ситуация им не контролировалась.

Мною тоже. Будь я не таким усталым или просто другим человеком, скажем, поумнее раза в два, я бы придумал, как перехитрить, а то и перебить охранников. Но в тот момент мне ничего в голову не лезло, кроме того, что у меня один маленький ножик, а у них — две больших винтовки. Да и свою долю везенья на этот вечер я уже исчерпал.

Я ушел.

Дождь утих и наконец прекратился, но небо не расчистилось. И акулы держались от нас поодаль. Мы продвигались медленно из-за моей больной руки, но все-таки продвигались, и примерно через час, когда, по моим расчетам, на полмили отплыли от заборов из колючей проволоки, потихоньку начали сворачивать к берегу.

Когда до берега оставалось меньше двухсот ярдов, я понял, что свернул к берегу преждевременно. Высокая обрывистая стена простиралась вдоль южной части острова дальше, чем я предполагал. Ничего иного не оставалось, как медленно дрейфовать — назвать плаванием наше неуклюжее барахтанье в воде было бы

преувеличением — в надежде не потерять ориентацию в пространстве под моросящим дождем, который снова припустил вовсю.

Удача нас не покинула, как и чувство ориентации, потому что когда дождик наконец прекратился, я обнаружил, что мы находимся в ста пятидесяти ярдах от узкой полоски песка на берегу. Мне показалось, что это были сто пятьдесят миль.

Возникало ощущение, будто подводным течением нас все время сносит обратно в лагуну, но я понимал, что это не так, иначе мы давно очутились бы далеко от берега. Обыкновенная слабость, больше ничего. Но я больше всего ощущал не утомление и не истощение, а обиду. Так мало времени, так много усилий и такой незначительный прогресс.

Мои ноги коснулись дна. Я выпрямился, и оказалось, что вода доходит чуть выше колена. Я зашатался и наверняка упал бы, если бы Мари не подхватила под руку. Она была в лучшей форме, чем я. Бок о бок мы медленно брели к берегу. Мне казалось, что я в этот момент меньше всего был похож на Афродиту, появляющуюся из морской пучины. Мы вместе выкарабкались на берег и с единой мыслью плюхнулись на песок.

— Боже, наконец-то,— выдохнул я. Дыхание с шипеньем выходило у меня из легких, словно воздух сквозь дырки побитых молью мехов.— Я думал, нам это никогда не удастся.

— И мы тоже,— сказал чей-то голос, растягивая слова. Мы обернулись и были ослеплены двумя яркими фонарями, направленными прямо в глаза.— Вы заставили себя ждать. Только без фокусов... Боже правый! Баба!

Хотя с точки зрения биологии все было правильно, мне показалось, что этот термин меньше всего подходил к описанию Мари Хоупман, но я пропустил его мимо ушей. Вместо этого с трудом поднялся на ноги и сказал:

— Вы видели, как мы приближались?

— Последние двадцать минут,— протянул голос в ответ.— У нас есть радар и прибор ночного видения, который засечет шляпку гриба, если она вдруг появится над поверхностью воды. Надо же, женщина! Как вас зовут? Вы вооружены? — Умишко как у кузнечика. Типичная олигофрения.

—

— У меня есть нож,— устало сказал я.— Сейчас я не смогу им и спаржу разрезан.. Можете взять себе, если хотите. Теперь мне не светили в глаза, и я мог различить очертания трех фигур, одетых в белое, У двоих из них в руках чернело вроде вроде автоматов.— Мое имя Бентолл. Вы морской офицер?

— Андерсон. Младший лейтенант Андерсон. Откуда вы здесь взялись? Какими мотивами вы...

— Послушайте,— прервал я его.—Эго может подождать. Пожалуйста, отведите меня к командиру, сейчас же. Это очень важно. Скорее.

— Погоди немного, приятель, — он растягивал слова еще больше, чем прежде.— Ты, по-моему, не совсем понимаешь...

— Скорее, я сказал. Послушайте, Андерсон, вы похожи па морского офицера, у которого впереди весьма многообещающая карьера, но я вам клянусь, что карьера закончится сегодня, раз и навсегда, если вы не согласитесь содействовать нам без проволочек. Не будь дураком, парень. Неужели ты думаешь, что я бы вот так свалился тебе как снег на голову, не будь все отчаянно плохо? Я офицер британской разведки, как и мисс Хоупман. Далеко до командного пункта?

Возможно, он не был дураком или на него подействовал мой резкий тон, потому что после короткого замешательства он сказал:

— Добрая пара миль. Но на радарном посту в четверги мили отсюда есть телефон. Он показал в направлении заборов из колючей проволоки.

— Если дело действительно срочное, то...

— Пошлите одного из своих людей. Передайте командиру... как его имя, кстати?

— Капитан Гриффитс.

— Скажите капитану Гриффитсу, что почти наверняка через час или два будет предпринята попытка захватить вас и ваш объект,— быстро проговорил я.— Профессор Уизерспун с помощниками, занимавшиеся археологическими раскопками на противоположной стороне острова, убиты преступниками, которые прокопали...

— Убиты? — он приблизился ко мне вплотную.— Вы сказали убиты?

— Дайте мне закончить. Они прокопали туннель через весь остров и им осталось только пробить стенку из известняка толщиной в несколько футов, чтобы очутиться на этой стороне острова. Где точно — не знаю. Вероятно, в сотне футов над уровнем моря. Вам нужно выставить патрули, чтобы услышать, как они работают кирками и лопатами. Вряд ли они решатся использовать взрывчатку.

— Боже мой!

— Я знаю, что говорю. Сколько у вас людей?

— Восемнадцать гражданских лиц, остальные — моряки. Всего около пятидесяти.

— Вооружение?

— Винтовки, автоматические пистолеты, где-то около дюжины. Послушайте, мистер... ээ... Бентолл, вы абсолютно уверены, что... Я хочу сказать, откуда мне знать...

— Я уверен. Ради всего святого, приятель, поторопись!

После минутного замешательства он повернулся к одному из еле заметных во мраке моряков.

— Вы все поняли, Джонстон?

— Да, сэр. Уизерспун и остальные мертвы. Ожидается атака через туннель. Очень скоро. Установить патрулирование. Да, сэр.

— Правильно. Можете идти.— Джонстон исчез, а Андерсон повернулся ко мне.— Предлагаю пойти прямо к капитану. Вы меня простите, но старший мичман Аллисон пойдет сзади. Вы нелегально проникли на территорию охраняемого объекта, и я не могу рисковать. До тех пор, пока у меня не будет объективного подтверждения ваших слов.

— Пока у мичмана автомат поставлен на предохранитель, мне безразлично, что он будет делать,— устало сказал я.— Я не для того совершил столь долгое путешествие, чтобы меня пристрелили в спину только из-за того, что ваш подчиненный споткнется о камень.

Мы двинулись цепочкой, не разговаривая. Андерсон с фонарем — ведущим, Аллисон со вторым фонарем — замыкающим. Чувствовал я себя плохо: мутило. Первые сероватые проблески зари начинали пробиваться на востоке. После того, как мы прошли ярдов триста вдоль еле заметной тропинки, сначала идущей сквозь пальмовые заросли, потом петляющей среди низкорослых кустов, я услышал, как матрос сзади меня удивленно вскрикнул.

Он подошел вплотную ко мне и позвал:

— Сэр!

Андерсон остановился и обернулся.

— В чем дело, Аллисон?

— Этот человек ранен, сэр. Тяжело ранен, должен сказать. Посмотрите на его левую руку.

Все посмотрели на мою руку, причем я — с особым интересом. Несмотря на мои старания беречь ее, пока мы плыли, от усилия раны вновь разбередились, и вся рука была в крови, сочившейся из-под повязки. Морская вода размыла кровавое пятно на рукаве и усилила впечатление, но в любом случае этого было больше чем достаточно, чтобы объяснить мое самочувствие.

Младший лейтенант Андерсон сильно вырос в моих глазах. Не тратя время на охи и ахи, он сказал:

— Вы не против, если я разорву рукав?

— Валяйте,— согласился я.— Только заодно руку не оторвите. Хотя от нее все равно толку мало.

Они отрезали рукав ножом Аллисона, и я заметил, как насупился Андерсон, разглядывая мои раны.

— Ваши друзья с той стороны острова?

— Точно. У них был пес.

— Туг инфекция или гангрена. А может быть, то и другое. В любом случае — хорошего мало. Вам повезло, что у нас здесь судовой врач. Подержите-ка, мисс,— он протянул фонарь Мари, снял рубашку, разорвал ее на несколько широких лоскутов и плотно перебинтовал мне руку.— Инфекции не поможет, но приостановит кровотечение. Дом гражданских сотрудников отсюда не дальше, чем в полумиле. Сможете дойти? — Настороженность в голосе пропала. Раненая рука оказалась лучше рекомендательного письма из адмиралтейства.

— Конечно, смогу. Терпеть можно.

Минут через десять в полумраке возник силуэт приземистого длинного, строения с пологой крышей. Андерсон постучал, зашел внутрь и повернул выключатель. Под потолком зажглись две лампочки.

Изнутри помещение напоминало продолговатый амбар, первая треть которого была приспособлена под холл общежития, далее, по обе стороны от узкого центрального прохода, расположились коробки-отсеки размером восемь на восемь футов, каждая со своей дверью, сверху открытые. В холле на коричневом пробковом полу стояло два столика, заваленных бумагами, семь-восемь плетеных или брезентовых стульев. И все. Домом, конечно, не назовешь, но как временное жилище, которое после окончания работ будет оставлено ржаветь и рассыпаться, вполне сойдет.

Андерсон кивнул в сторону стула, и я не стал ждать особого приглашения. Он прошел в небольшой альков, снял трубку с телефонного аппарата, которого я не заметил сначала, и крутанул ручку корабельного портативного генератора. Несколько минут слушал, потом повесил трубку обратно на рычаг.

— Чертова штука не работает,— с раздражением сказал он.— Как всегда, в самый неподходящий момент. Простите, Аллисон, но вам придется еще немного пройтись. Извинитесь перед лейтенантом медицинской службы Брукманом. Попросите его захватить с собой аптечку. Объясните зачем. И передайте капитану, что мы появимся, как только сможем.

Аллисон вышел. Я посмотрел на Мари, сидящую от меня через стол, и улыбнулся. Первое впечатление об Андерсоне оказалось ошибочным. Вот бы все остальные были такими же толковыми. Так и подмывало расслабиться, закрыть глаза и забыться, но стоило только вспомнить о тех несчастных, которые остались в лапах Уизерспуна и Хьюелла, и сонное состояние как рукой сняло.

Дверь ближайшего отсека слева открылась, и высокий худой человек с преждевременной сединой в волосах и в круглых очках в металлической оправе на носу вышел в коридор. Сдвинув очки на лоб, он тер близорукие заспанные глаза.

Заметив Андерсона, он раскрыл рот, собираясь сказать что-то, но тут увидел Мари, от удивления раскрыл рот еще шире, как-то странно крякнул и быстро ретировался.

Он был не единственным, кто удивился. По сравнению с тем, как у меня отвисла челюсть, можно сказать, он вообще рта не раскрывал. Я медленно поднялся, навалившись на стол. Неповторимый Бентолл изображает человека, только что встретившегося с привидением. Я не изменил выражения, когда несколько секунд спустя этот человек появился снова, прикрыв полами халата свои костлявые коленки. На этот раз он узрел меня. Застыл на месте, вперился в меня, вытянув вперед голову на тонкой шее, потом медленно подошел ближе.

— Джонни Бентолл? — он протянул руку и тронул меня за плечо. Наверное, чтобы убедиться, не видение ли это, Джонни Бентолл?

Мне удалось довольно быстро справиться с челюстью.

— Он самый. Бентолл и есть. Честно говоря, не думал вас здесь встретить, доктор Харгривс. — Последний раз я видел его год назад, когда он был руководителем отдела сверхзвуковой баллистики в Хепуорте.

— А юная леди? — Даже в стрессовой ситуации Харгривс всегда был педантичным в мелочах.— Ваша жена, Бентолл?

— В некотором роде,— сказал я.— Мари Хоупман, бывшая миссис Бентолл. Объясню позже. Что вы здесь...

— Ваше плечо! — перебил он.— Что с рукой? Вы поранились!

Я удержался от замечаний, что для меня это не новость.

— Собака покусала,— терпеливо объяснил я. Звучало как-то неубедительно.-—Я расскажу вам все, что захотите, но прежде другое. Отвечайте скорее. Это важно. Вы здесь работаете, доктор Харгривс?

— Конечно, работаю,— он ответил так, как будто вопрос был не совсем уместным. И был прав. Трудно предположить, что человек решит провести отпуск в военно-морском лагере на юге Тихого океана.

— Над чем работаете?

— Над чем работаю?- он замолк и уставился на меня сквозь стекляшки очков.— Я не уверен, что...

— Мистер Бентолл утверждает, что он офицер правительственной разведки,— тихо заметил Андерсон.— Я ему верю.

— Правительство? Разведка? — доктора Харгривса так и тянуло сегодня все переспрашивать. Он подозрительно смерил меня взглядом. —Простите мне некоторое смущение, Бентолл. А что случилось с импортно-экспортным бизнесом, который достался вам в наследство от дядюшки год тому назад?

— Ничего. Его просто не существовало. Нужно было придумать какую-то легенду для прикрытия моего ухода. Я раскрываю государственные секреты, но никому не повредит, если я скажу вам, что был переведен в правительственное агентство для расследования дела об утечке информации, касающейся наших разработок по твердому топливу.

— Хм,— он подумал, потом решился.— Твердое топливо, значит? Поэтому и мы здесь занимаемся испытаниями. Строгая секретность и все такое. Сами понимаете.

— Новая ракета?

— Совершенно верно.

— Так я и думал. Не надо забираться сюда для проведения испытаний, если речь не идет о ракетах или взрывчатых веществах. В последнем мы уже вышли на предел возможного, как мне кажется.

В это время открылись двери других отсеков, и сонные люди, кто в одежде, кто в нижнем белье, выглядывали в коридор, чтобы узнать, в чем там дело. Андерсон подошел к ним и что-то сказал вполголоса, постучал в пару закрытых дверей и вернулся, виновато улыбаясь.

— Надо собрать всех, мистер Бентолл. Если ваши сведения верны, им все равно пора уже вставать. Кроме того, так вам не придется рассказывать свою историю по многу раз.

— Благодарю, лейтенант,— я снова уселся и с благодарностью обнял ладонью стакан с виски, который таинственно появился из ниоткуда. Два-три глотка на пробу, и комната поплыла перед глазами. Ни мысли, ни взгляд я не мог сконцентрировать на чем-нибудь определенном. Но еще несколько глотков, и зрение пришло в норму, а боль в руке начала отпускать. Вероятно, у меня сознание слегка помутилось.

— Ну, давайте же, Бенголл,— нетерпеливо сказал Харгривс.— Мы ждем.

Я поднял глаза. Они ждали. Все семеро, не считая Андерсона. Оставшийся восьмой — погибший доктор Фейрфилд.

— Простите,— сказал я.— Постараюсь быть кратким. Но прежде всего я хотел бы спросить, джентльмены, нет ли у вас запасной одежды. Мисс Хоупман, которую вы видите, только что оправилась от сильной простуды с температурой, и я боюсь, как бы чего не вышло...

Я заработал минутную отсрочку, за которую стакан опустел и снова был наполнен Андерсоном. Борьба за честь снабдить Мари одеждой была оживленной. Когда она, одарив меня усталой и благодарной улыбкой, скрылась в одном из отсеков, я рассказал им суть дела за две минуты, быстро, сжато, не выпустив ничего, кроме того, что я слышал женское пение в заброшенной шахте. Когда я закончил, один из ученых, высокий угрюмый старик с багровым лицом, похожий на мясника-пенсионера, а на самом деле, как я узнал позже, ведущий британский эксперт но инерциальным и инфракрасным волновым системам наведения, холодно посмотрел на меня и резко бросил:

— Фантастика, абсолютная фантастика. Опасность внезапной атаки. Ха! Я не верю ни единому слову.

— Что, по вашей теории, произошло с доктором Фейрфилдом? — спросил я.

— По моей теории? — рявкнул бывший мясник.— Никакой теории. Мы узнали от Уизерспуна. Фейрфилд посещал его регулярно, они были большими друзьями,— что они удили треваль с лодки...

— И он, не удержавшись, упал за борт, где был растерзан акулами, я правильно полагаю? Чем изощреннее ум, тем легче он клюет на всякую чепуху. Мне кажется, что ребенок в густом лесу куда менее беспомощен, чем ученый вне стен своей лаборатории.— Дейлу Карнеги это наверняка бы не поправилось.— Я готов доказать свои слова, джентльмены, но ценой неприятных для вас новостей. Ваших жен держат под стражей на той стороне острова.

Они посмотрели на меня, потом друг на друга и снова на меня.

— Вы спятили, Бентолл? — Харгривс буравил меня глазами сквозь очки, угрожающе поджав губы.

— Было бы лучше, если так. Несомненно, вы, джентльмены, считаете, что жены ваши все еще в Сиднее, Мельбурне или где-то там далеко. Несомненно, вы им регулярно пишете. И отвечают они вам тоже часто, наверняка. У многих из вас сохранились их письма, хотя бы часть из них. Или я не прав, джентльмены?

Никто не сказал, что я не прав.

— Итак, если ваши жены пишут вам из разных мест, то следует ожидать, по закону о среднем значении, что большинство из них пользуется разной бумагой, разными ручками, чернилами. Да и марки на конвертах не должны быть одинаковыми. Как ученые, вы должны с уважением относиться к закону о среднем значении. Предлагаю нам сравнить ваши письма и конверты. Никто не собирается читать личную корреспонденцию, просто визуально сравним письма на предмет различия и сходства. Вы согласны участвовать? Или,— я взглянул на краснолицего,— боитесь узнать правду?

Спустя пять минут краска с лица краснолицего сошла, и он знал правду. Из семи представленных конвертов три были одного образца, два — другого и еще два — третьего. Достаточно, чтобы приходящие письма не выглядели слишком подозрительно одинаковыми. Марки на конвертах, все удивительно яркие и четкие, чтобы никто не заподозрил фальшивку, были одного цвета. Только две ручки — шариковая и самописка — использовались во всех семи случаях. И последний, неопровержимый аргумент: все письма, кроме одного, были написаны на совершенно одинаковых листках из блокнота. Здесь они особенно не волновались. Пожилые ученые обычно не показывают письма друг другу.

Когда я закончил и вернул письма владельцам, они обменялись красноречивыми взглядами. Растерянность в них перемежалась со страхом. Теперь они мне верили.

— Я заметил, что в последних письмах у моей жены какой-то странный тон появился,— медленно произнес Харгривс.— Обычно она шутила, все время подтрунивала над учеными, а теперь...

— Я тоже обратил на это внимание,— прошептал кто-то еще.— Но решил, что это связано...

— Это можно связать с принуждением,— безжалостно заметил я.— Когда к виску приставят пистолет, острить нелегко. Я не берусь гадать, как эти письма попадали в привозимую вам почту, но для такого блестящего ума, как у человека, который убил Уизерспуна, было сущие пустяки. Потому что он очень умен. В любом случае, можно хоть сто лет подбрасывать письма в мешки с почтой, и никто ничего не заметит. Вот когда вынимаешь конверт из ящика, брови могут поползти вверх.

— Но... но что все это значит? — голос Харгривса пропал, он нервно сцеплял и расцеплял пальцы.— Что они собираются... что они сделают с нашими женами?

— Дайте мне минутку,— устало ответил я.— Для меня обнаружить вас здесь — не меньший шок, чем для пас узнать, где ваши жены. Я считаю, что пока вы и ракетная установка находитесь в относительной безопасности, но про жен ваших ничего подобного сказать не могу. Нет смысла смягчать факты. Для наших противников главное собственная выгода, а человеческие чувства им неведомы. Если вы сделаете неверный шаг, можете никогда больше жен не увидеть. Дайте мне подумать, прошу вас.

Они нехотя разошлись по своим отсекам, чтобы завершить туалет. Я начал думать, но то, что пришло в голову сначала, было далеко от конструктивной мысли. Я думал об этой старой лисе — полковнике Рэйне, и мои мысли были далеки от обожания. Я полагал, что после двадцати пяти лет службы в разведке он уже не мог допустить, чтобы правая рука знала о том, что творит левая. Более того. Он исключительно точно просчитал характер Бентолла. Или то, что от него осталось.

Я не стал тратить время на вопрос, имеют ли к ним отношение объявления, которые печатались в «Телеграф». Очевидно, что это так, иначе быть не может. Имея в виду обстановку строгой секретности, в которой должна была проводиться работа над проектом, и руководствуясь соображениями безопасности, правительство просто нс могло себе позволить необъяснимое и одновременное исчезновение восьми лучших умов Британии. Люди для этой работы подбирались задолго до того, как появились объявления. Ими воспользовались как поводом для вывоза ученых за пределы страны без лишних вопросов и беспокойств. А раз они покидали Британию предположительно надолго, было важно, чтобы их сопровождали жены. Жестковато с женами обошлись, но ничего не поделаешь, так надо. Без жен обман нс пройдет. Собираясь переселяться за границу, даже самый рассеянный ученый не забудет прихватить жену.

Совершенно ясно, что раз это правительственный проект, Рэйну о нем все было известно с самого начала. Скорее всего, именно он и организовал все необходимое для прикрытия. Я подумал, как меня угораздило клюнуть на приманку старою полковника, и мысленно обругал ею за хитрость и двуличие.

Но Рэйну ничего другого не оставалось, потому что каким-то способом — а у него источников информации и связей не счесть — ему удалось выяснить или сильно заподозрить, что жены тех, кто отправился на остров Варду, пропали из Австралии. Он должен был прийти к заключению, что их, возможно, захватили в заложники. О причине он мог догадаться и пришел к такому же выводу, что и я недавно.

Но он ни за что бы не догадался, что они находятся на Варду. Ведь наверняка сам полковник Рэйн с ныне убитым Уизерспуном разработали план: использовать Варду как охраняемую зону якобы из-за археологических открытий. Были эти открытия реальными или мнимыми — не имело пи малейшего значения: старого Уизерспуна и его соратников так надежно прикрыли, что никто даже и не заподозрил бы каких-нибудь неожиданных фокусов в этой части острова. На Варду Рэйн ии за что не стал бы искать женщин. Он понятия не имел, где они могут быть.

Вот он и навешал мне лапшу на уши о том, что посылает меня на поиски пропавших ученых, а на самом деле рассчитывал, что Мари обнаружит пропавших жен. Она это сделает, по его разумению, когда сама разделит их участь. Надеяться он мог только на то, что Мари, или я, или мы вместе этого так не оставим. Но если бы он намекнул мне на то, что задумал заранее, я бы ни за что не согласился, и он это понимал. Он знал, как я отношусь к тому, чтобы бросить женщину на растерзание волкам. Не Мари была мне приложением в качестве местного колорита, а местный колорит — для нее. Что-то вроде довеска. Теперь я вспомнил его слова о том, что она куда опытнее меня и, вполне возможно, ей придется за мной приглядывать, а не наоборот, и почувствовал себя лилипутом, шести дюймов ростом. Интересно, что из этого было известно самой Мари.

В этот момент она и появилась. Мари высушила волосы и причесалась, облачившись в брюки и майку, которые лишь в некоторых местах прилегали к телу, но. и этого было вполне достаточно, чтобы понять — это вам не прежний владелец. Она мне улыбнулась, и я ответил улыбкой, но чисто механически. У меня все больше закрадывалось подозрение, что они с полковником Рэйном давно снюхались. Возможно, они с Рэйном считали меня просто удачливым любителем, а в таком деле любителям не доверяют. Даже везунчикам. Но мучало не само недоверие, а то, что если я прав, она все время водила меня за нос. А раз она в этом меня одурачила, то во всем остальном и подавно. Я устал и ослаб, а эта мысль огнем жгла меня изнутри. Она посмотрела на меня с таким выражением, о котором можно было бы только мечтать с такой девушкой, как Мари, и я понял, что невозможно, чтобы она меня обманывала. Я понимал это секунды две, время достаточное для того, чтобы вспомнить: ей удалось продержаться пять лет в таком исключительно опасном бизнесе только благодаря чрезвычайно развитой способности постоянно обманывать всех и каждого.

Я уже хотел задать ей пару наводящих каверзных вопросов, как подошел доктор Харгривс. За ним — остальные. Теперь они переоделись в свою обычную одежду и выглядели мрачно-озабоченными, все без исключения.

— Мы тут поговорили, и у нас не осталось ни малейшего сомнения в том, что наших жен содержат под стражей и им грозит смертельная опасность,— сразу взял быка за рога Харгривс.— Жены...— единственное, что нас волнует в данный момент. Что нам делать? — Он пытался говорить спокойно, но поджатые губы и пальцы, стиснутые в кулаки, выдавали напряжение.

— Пошло все к чертям, приятель! — у престарелого мясника краска вновь прилила к лицу.— Мы их освободим, и дело с концом!

— Конечно,— согласился я.— Мы их освободим. Но как?

— Ну...

— Видите ли, друзья, вы не вполне представляете себе ситуацию. Постараюсь пояснить. У нас три варианта действий. Мы можем подождать, пока китайцы вырвутся из туннеля наружу, после чего тайком проскользнуть в туннель, добраться до противоположного конца и освободить ваших жен. А что потом? Убийцы Хьюелла без помех нападут на матросов, и при всем моем уважении к флоту они будут все равно что волки среди овец. Перерезав глотки овцам, они обнаружат пропажу и вернутся, чтобы покончить с нами и с вашими женами заодно. И неизвестно, что они сделают с ними до этого. Или мы можем блокировать выход из туннеля и не дать им оттуда вырваться. Это возможно на протяжении часа, который уйдет у них на то, чтобы вернуться, забрать ваших жен и, пользуясь ими как прикрытием, заставить нас сложить оружие.

Я сделал паузу, чтобы дать им проглотить информацию, но одного взгляда на их напряженные, застывшие лица было достаточно, чтобы убедиться: информация достигла цели. Смотрели они на меня с некоторой неприязнью. Видимо, им просто не нравилось то, что я говорю.

— Вы говорили о третьем варианте,— поторопил меня Харгривс.

— Да,— я не без труда поднялся на ноги и посмотрел на Андерсона.— Простите, лейтенант. Не могу больше ждать вашего врача. Слишком много времени уже потеряно. Есть третья альтернатива, джентльмены. Единственно реальная. Как только они появятся на склоне горы — или как только мы услышим, что они начали пробиваться наружу,— несколько из нас, трое-четверо, с молотками и ломиками, чтобы сбить замки, вооруженные на тот случай, если для присмотра за вашими женами оставили часовых, обогнем южную часть острова на лодке, высадимся и, если повезет, заберем ваших жен до того, как у Уизерспуна и Хыоелла возникнет идея использовать их в качестве заложников. Я полагаю, что в наши дни флот больше не надеется на паруса и весла. Быстрый катер мог бы доставить нас туда за четверть часа.

— Уверен, что мог бы,— невесело произнес Андерсон. Возникла напряженная тишина, и он нехотя продолжил:— Дело в том, мистер Бентолл, что катеров у нас нет.

— Что вы сказали?

— Нет катеров. Нет даже весельной шлюпки. Извините.

— Послушайте,— с удивлением начал я.— Я знаю, что ассигнования на нужды флота были существенно сокращены, но как, скажите на милость, могут моряки обойтись без...

— У нас были лодки,— перебил Андерсон.— Четыре самоходных шлюпки на борту крейсера «Некар», который стоял на якоре в лагуне последние три месяца кряду. «Некар» отчалил два дня назад вместе с контр-адмиралом Гаррисоном, ответственным за испытания, и доктором Дэвисом, который руководил разработкой «Темного крестоносца» с самого начала. Работа над ним уже...

—  «Темный крестоносец»?

— Название ракеты. Она еще не вполне готова к запуску, но мы получили из Лондона срочную телеграмму сорок восемь часов назад с приказом немедленно завершать подготовку и отправить «Некар» в зону попадания ракеты — приблизительно в 1000 миль к юго-западу отсюда. Поэтому и был выбран этот остров: если что не так с ракетой, с этой стороны — открытый океан.

— Ну, ну,— мрачно сказал я. Какое замечательное совпадение. Телеграмма из самого Лондона. Закодирована как положено, условные знаки на месте, с адресами полный порядок — готов биться об заклад. Нельзя винить ваших шифровальщиков и связистов, что они на это клюнули.

— Боюсь, что я вас не понимаю...

— А как мог «Некар» отчалить, если ракета не в боевой готовности? — прервал его я.

— Остались пустяки,— сказал Харгривс.— Доктор Фейрфилд закончил свою работу задолго до своего... э-э... исчезновения. Требуется только, чтобы кто-то разбирающийся в твердом топливе — я понимаю, что таких людей не очень много — собрал схему и смонтировал цепь зажигания. В телеграмме сообщалось, что эксперт по твердому топливу прибудет на остров сегодня.

Я не стал представляться. Эту телеграмму должны были послать через несколько часов после того, как Уизерспуну сообщили о ночевке Бентолла на рифе посреди лагуны, под проливным дождем. В том, что этот человек преступник, сомнений не было, но несомненно было и то, что это — гений преступного мира. Я хоть и не преступник, но и не гений. Мы с ним из разных слоев верхнего и нижнею. Я чувствовал себя так, как должен был бы чувствовать себя Давид, наткнувшись на Голиафа и вспомнив, что оставил пращу дома. Сквозь упавшую на глаза пелену я смутно различал беседующих о чем-то Андерсона и краснолицего мясника, к которому обращались по фамилии Фарли, и вдруг пелену как рукой сияло. Я услышал два слова, которые резко привлекли к себе внимание и заставили вздрогнуть, будто случайно обнаруженный в супе тарантул.

— Кто-то упомянул капитана Флека, если не ошибаюсь?— осторожно спросил я.

— Да,— Андерсон кивнул.— Флек. Владелец шхуны, которая подвозит нам продовольствие и почту из Кандаву. Но он не появится здесь раньше полудня.

К счастью, я уже стоял на ногах, иначе наверняка бы упал со стула. Тупо повторил:

— Подвозит вам продовольствие и почту, да?

— Правильно,--отозвался Фарли раздраженным тоном.— Австралиец. Занимается торговлей. В основном на государственных подрядах, но мы его арендовали. Прошел строгую проверку, получил разрешение секретных служб, разумеемся.

— Разумеемся, разумеется,— в голове у меня возникали картины: Флек в поте лица перевозит почту с одного конца острова на другой и обратно.— Он в курсе того, что здесь происходит?

— Естественно, нет,— сказал Андерсон.— Вся работа над ракетами, а их здесь две штуки, проходит в секрете. А разве это важно, мистер Бентолл?

— Не важно.— Теперь уже не важно.— Мне кажется, Андерсон, нам лучше пойти посоветоваться с вашим капитаном Гриффитсом. У нас остается мало времени. Боюсь, что совсем не осталось.

Я повернулся к двери и вдруг застыл на месте, услышав, как в нее постучали. Андерсон сказал: «Войдите», и дверь распахнулась. В проеме стоял старший мичман Аллисон, жмурясь от света.

— Лейтенант медицинской службы прибыл, сэр.

— Хорошо, хорошо! Заходите, Брукман, мы...— он вдруг осекся и резко спросил:— Где ваше оружие, Аллисон?

Аллисон застонал от боли, когда страшный удар сзади втолкнул его в комнату. Он налетел на Фарли, и они, упав на пол, покатились к стене ближайшего отсека. В это время в двери возникла массивная фигура Хьюелла. Он возвышался, словно Эверест, мрачная безжизненная маска имеет лица, черные глазки глубоко спрятались за лохматыми густыми бровями. Видимо, он пустил вперед Аллисона, чтобы дать время глазам привыкнуть к свету. В громадном кулаке Хьюелл сжимал пистолем, пистолет с черным металлическим цилиндром, прикрученным к дулу. Глушитель.

Младший лейтенант Андерсон совершил последнюю ошибку в своей жизни. К поясу у него был приторочен кольт, и ошибка заключалась в том, что он за ним потянулся. Я предупредительно крикнул, попытался дотянуться до его руки, чтобы отбросить ее в сторону, но он стоял слева от меня, и раненой рукой я не мог орудовать достаточно быстро.

Взглянув на мгновенье в лицо Хьюеллу, я понял, что уже поздно. Оно осталось таким же неподвижным и безжизненным даже в тот момент, когда он нажимал на курок. Раздался хлопок. От удивления глаза Андерсона раскрылись, и он, инстинктивно схватившись за грудь руками, начал медленно заваливаться назад. Я попытался подхватить его и не дать упасть на пол, что было совершенной глупостью с моей стороны. Никому из нас от этого проку не было. Я только вывихнул себе левое плечо, а уродовать себя ради того, чтобы смягчить падение человека, который уже ничего никогда не почувствует, абсолютно бессмысленно.

Хьюелл вошел в комнату. На убитого на полу он даже не взглянул. Сделал левой рукой знак, и за ним бесшумно вошли два китайца с автоматами в руках. По всему было видно, что они знают, как с ними обращаться.

— У кого-нибудь есть оружие? — спросил Хьюелл своим густым хриплым голосом.— Есть в этой комнате люди с оружием? Если да, говорите сразу. Если у кого-нибудь обнаружу оружие, убью на месте. Так есть здесь оружие?

Оружия здесь не было. Будь у них зубочистки, которые могли показаться Хьюеллу оружием, они бы поспешили их выложить. Так Хьюелл действовал на людей. Несомненно, он зря слов на ветер бросать не станет.

— Хорошо,— он сделал еще шаг и посмотрел на меня сверху.— Обманул нас, Бентолл? Выходит, ты очень умен. Нога в порядке, верно, Бентолл? Но с рукой дела похуже... Наверное, доберман ее подпортил, прежде чем ты его убил? И ты прикончил двух моих лучших людей, верно, Бентолл? Боюсь, тебе придется за это платить.

Ничего зловещего и угрожающего в его замогильном тоне не было. Да этого и не требовалось. Сама его устрашающая внешность, каменная глыба вместо лица делали дополнительные угрозы совершенно излишними. Я не сомневался, что платить придется.

— Но мы вынуждены с этим подождать. Совсем немного. Мы не можем пока дать тебе умереть, Бентолл.— Он сказал несколько слов на непонятном мне языке китайцу, стоящему от него справа, высокому, мускулистому, с умным и таким же застывшим, как у Хьюелла, лицом. Потом снова повернулся ко мне.— Придется оставить вас ненадолго. Нужно заняться охранниками, дежурящими у внешнего ограждения. Основная территория и гарнизон уже в наших руках. Вся телефонная связь с патрульными постами отрезана. Оставляю Ханга присматривать за вами. Не советую кому-нибудь пытаться валять дурака с Хангом. Вы можете подумать, что один человек, пусть даже с автоматом в руках, не может удержать девятерых в одной комнатё. Если кто-то решит на этом сыграть, то будет иметь возможность убедиться, что не зря Ханг был старшиной батальона автоматчиков в Корее.— Губы Хьюелла расползлись в злобной улыбке.— Тому, кто догадается, на чьей стороне он воевал, призов не достанется.

Спустя несколько секунд он и один из китайцев ушли. Я посмотрел на Мари, она на меня. Лицо ее было усталым и печальным. Даже слабая улыбка не могла скрыть этого. Все остальные уставились на охранника-китайца. Он, похоже, не смотрел ни на кого. Фарли прокашлялся и сказал неуверенно:

— По-моему, мы могли бы схватить его, Бентолл. По одному с каждой стороны.

— Вот вы и хватайте —сказал я.— А я лучше подожду.

— Черт возьми, приятель,— в его тихом голосе звучало отчаяние.— Возможно, это наш последний шанс.

— У нас уже был последний шанс. Ваше мужество восхищает, Фарли, чего не скажешь о вашей способности соображать. Не будьте полным идиотом...

— Но...

— Вы слышали, что сказал Бентолл? — китаец говорил на безупречном английском с сильным американским акцентом.— Не будьте полным идиотом.

Фарли в момент обмяк. Было видно, как быстро исчезла решимость, как испарилась самонадеянность, заставившая вообразить, будто охранник не говорит ни на одном языке, кроме родного.

— Сядьте все и положите ногу на ногу,— продолжал охранник.— Так будет безопасней. Для вас самих. Я не хочу никого убивать.— Он подождал, потом добавил, подумав: — Кроме Бентолла. Ты убил сегодня ночью двух членов нашего тонга[3], Бентолл.

Я не нашел ничего подходящего в ответ, поэтому промолчал.

— Если хотите, можете курить, — продолжил он.— Можете переговариваться, только не шепотом.

Никто не торопился воспользоваться вторым предложением. Бывают ситуации, когда трудно подобрать приятную тему для беседы. Кроме того, я не хотел говорить. Я хотел думать, если, конечно, мне это удастся проделать безболезненно. Я попытался понять, как Хьюеллу с компанией удалось так быстро пробиться сквозь гору. Я был более пли менее уверен, знал, что они должны от сделать сегодня утром, но ожидал, что не раньше чем через несколько часов. Может быть, они проверили, на месте мы или нет? Возможно, хотя вряд ли. Когда мы встретились с ними после пожара, они не проявляли признаков подозрительности. Или обнаружили мертвых китайцев в пещере? Это более вероятно, но даже если так, то все равно нам катастрофически не повезло.

Наверное, у меня был вид человека, убитого горем и страданием, хотя, как пи странно, подобные мысли мне в голову не приходили. Игра проиграна, и ничего с этим теперь не поделаешь. Или прежняя игра была проиграна, что, пожалуй, одно и то же. А может, и нет. Мари как будто прочла мои мысли.

— Все пытаешься что-то придумать, Джонни? — Она снова улыбнулась мне той улыбкой, которой не улыбалась никому, даже Уизерспуну, и сердце у меня в груди начало весело скакать, словно придворный шут в средние века, пока я не вспомнил, что эта девушка способна обдурить любого.— Так говорил полковник. Сидишь на электрическом стуле, у палача рука на кнопке, а все пытаешься что-то придумать.

— Естественно, пытаюсь, грустно ответил я. -Пытаюсь понять, сколько мне осталось жить.

Я увидел, как повлажнели ее глаза, и отвернулся. Харгривс задумчиво смотрел на меня. Он был напуган, но не потерял способности мыслить. Голова у Харгривса хорошая.

— Вам еще рано трубить отходную, сказал он.— Насколько я понял, ни ваш друг Хьюелл, ни этот человек здесь не стали бы мешкать, прежде чем вас прикончить. Однако они этого не делают. Хьюелл сказал: «Мы не можем пока дать тебе умереть». Вы ведь работали в одном отделе с доктором Фейрфильдом. Возможно, вы тот самый специалист по топливу, которого мы ждали?

— Полагаю, что да.— Не было смысла утверждать что-нибудь другое. Я уже через полчаса после знакомства с поддельным Уизерспуном сказал ему об этом. Возможно, я совершил ошибку, но не мог понять этого. Оглядываясь назад, мне так не казалось.— Это долгая история. Как-нибудь в другой раз?

— Вы можете это сделать?

— Сделать что?

— Запустить ракету?

— Да я даже не знаю, с какой стороны к ней подойти,— солгал я.

— Но вы работали вместе с Фейрфилдом,— настаивал Харгривс.

— Только не над твердым топливом.

— Однако...

— Мне ничего неизвестно о его последних разработках в области твердого топлива,— резко сказал я. Подумать только, а я еще считал его умницей. Неужели проклятый болван никогда не заткнется? Неужели он не понимает, что охранник нас слушает? Что он хочет накинуть мне на шею веревку? Я видел, как Мари на него смотрит: губы плотно сжаты, карие глаза горят от возмущения.— Они переусердствовали с секретностью,— закончил я.— Прислали не того эксперта.

— Что ж, эго полезно,— пробурчал Харгривс.

— Правда? Я ведь даже не слышал об этом вашем «Темном крестоносце». Может быть, просветите меня на его счет? Я принадлежу к тем типам, которые готовы учиться до самой смерти. Похоже, для меня это последний шанс впитать в себя новую информацию.

Он замялся, потом медленно произнес:

— Боюсь, что...

— Вы боитесь, что это государственная тайна,— нетерпеливо вмешался я.— Конечно, это секрет для всех, кроме обитателей этого острова. Во всяком случае— теперь это для них уже не секрет.

— Полагаю, что нет, — нерешительно сказал Харгривс. Задумался на минуту, потом улыбнулся: — Вы, конечно, помните пашу почившую печальной памяти ракету «Голубая вспышка»?

— Наша единственная и неповторимая попытка прорваться на уровень производителей межконтинентальных баллистических ракет? — я кивнул.— Разумеется, помню. Она умела делать все, что положено ракете. Кроме одного — летать. Всем от этого было очень неловко. Сколько эмоций выплеснулось, когда правительство закрыло проект. Сплошные разговоры о том, что мы продались американцам, полностью попадаем под зависимость от них в том, что касается ядерной обороны, что Британия теперь держава второго сорта, если вообще может называться державой. Помню, правительству от всех досталось.

— Да. А ведь они этого совсем не заслужили. Они отказались от проекта лишь потому, что один или два из лучших военных и научных умов Британии — а у нас их всего один или два — любезно указали, что «Голубая вспышка» в любом случае на сто процентов нс соответствует своему предназначению. Она базируется на американских моделях типа «Атлас»-МКБР2, которая взлетает спустя двадцать минут после первого сигнала тревоги. Американцев это вполне устраивает: с их системой противоракетной обороны, радарными станциями на военных базах, тепловыми детекторами, спутниками-шпионами, способными засечь след отработанных газов летящих баллистических ракет, у них есть полчаса в запасе на тот случай, если какой-нибудь маньяк ненароком нажмет не на ту кнопку. Нам же отпущено не больше четырех минут.— Харгривс снял очки, аккуратно протер их и близоруко моргнул.— Это значит, что даже если бы «Голубая вспышка» могла летать и обратный отсчет начинался бы с момента поступления первого сигнала тревоги, она все равно была бы уничтожена пятимегатонной русской баллистической ракетой за шестнадцать минут до предполагаемого старта.

— Я умею считать. Мне не обязательно все подробно разжевывать,— заметил я.

— Нам пришлось разжевывать это в министерстве обороны,— ответил Харгривс. Через три или четыре года до них, наконец, дошло. Обычная скорость сообразительности для военных. Достаточно посмотреть на адмиралов и их линкоры. Еще одним громадным недостатком «Голубой вспышки» было то, что она потребовала бы огромной пусковой установки. Все эти крепежные устройства, платформы, блокгаузы, громадные цистерны с гелием и жидким азотом для закачки в керосин и жидкий кислород под давлением, да и, наконец, внушительные размеры самой ракеты. Это означает — стационарные, фиксированные установки, а беря во внимание бесконечные полеты британских и американских самолета над советской территорией, а русских самолетов — над Америкой и Британией, а также — насколько мне известно — полеты британцев и американцев над территориями друг друга, расположение этих установок настолько хорошо известно, что практически на каждую установку в США нацелена русская ракета, и наоборот.

В тот момент была нужна ракета, которая сможет взлететь незамедлительно и при этом будет совершенно подвижной, перемещаемой. Подобное было невозможно с использованием любого из известных видов ракетного топлива. Керосин исключался. Керосин! И это в наши дни, в наш-то век! Хотя в смеси с жидким кислородом он до сих пор используется в большинстве американских ракет. Очевидно, что исключались двигатели на жидком водороде, над которыми сегодня работают американцы. Температура кипения 423° по Фаренгейту делает их в десять раз более сложными в обращении по сравнению со всеми остальными, известными на сегодняшний день ракетными двигателями. Да и размеры у них слишком большие.

— Идет работа над цезиевым и ионным топливом,— сказал я.

— Они еще долго будут работать. Этим занимается дюжина разных фирм, а вам известно, что у семи нянек дитя без глазу. Таким образом, создать мобильную ракету, способную стартовать мгновенно, было невозможно с любым из известных видов топлива, пока не появился Фейрфилд со своей гениальной и одновременно простой идеей твердого топлива, в двадцать раз более мощного, чем то, что используется в американских «Минитменах». Это так гениально просто,— заметил Харгривс,— что я не понимаю, как оно работает.

Я тоже не понимал этого. Но узнал от Фейрфилда достаточно, чтобы заставить его работать. Правда, здесь я этого делать не стану ни при каких условиях.

— Вы уверены, что оно действительно работает? — спросил я.

— Мы убедились в этом. На макете, во всяком случае. Доктор Фейрфилд поместил заряд в двадцать восемь фунтов весом на специально сконструированную миниатюрную модель ракеты и запустил ее с необитаемого острова у западных берегов Шотландии. Она взлетела в точности, как предсказал Фейрфилд. Сначала очень медленно, куда медленнее обычных ракет.— Харгривс улыбнулся своим воспоминаниям.— Затем начала ускоряться. Мы — сидя за радарной установкой— потеряли ее из виду приблизительно на высоте 60 000 футов. Она все еще продолжала ускоряться и летела со скоростью почти 16 000 миль в час. Пот ом были еще эксперименты, различные дозировки зарядов, пока он не получил того, что хотел. После этого он умножил вес модели ракеты, с учетом топлива, боеголовки и системы управления, на 400, и получился «Темный крестоносец».

— Возможно, что простое умножение на 400 не учитывает каких-нибудь дополнительных новых факторов.

— Именно эго мы и должны выяснить. Поэтому мы здесь.

— Американцы об этом знают?

— Нет.— Харгривс мечтательно улыбнулся.— Но мы надеемся, что когда-нибудь им это станет известно. Мы надеемся через год-другой начать им поставки. Вот почему ракета разрабатывалась с большим запасом по сравнению с нашими потребностями: она рассчитана на перенос двухтонной водородной бомбы на шесть тысяч миль за пятнадцать минут, при максимальной скорости в 20000 миль в час. Вес — шестнадцать тонн, по сравнению с 200 тоннами их собственных МКБР... Восемнадцать футов в высоту по сравнению с сотней у них. Может располагаться и быть запущена с любого торгового или грузового судна, подлодки, поезда или тяжелого грузовика. Помимо этого — мгновенная готовность к запуску.— Он снова улыбнулся, на этот раз мечтательность разбавилась благодушием.— Янки будут без ума от «Темного крестоносца».

Я посмотрел на него.

— Надеюсь, вы всерьез не верите в то, что Хьюелл и Уизерспун работают на американцев?

— Работают на...— очки у него сползли с носа, и он уставился па меня поверх стекол, широко раскрыв свои близорукие глаза.— На что вы намекаете, черт возьми?

— Я намекаю на то, что если они не работают на американцев, то тем даже не удастся взглянуть на «Темный крестоносец», не то что быть от него без ума.

Он посмотрел в мою сторону, кивнул, отвернулся и ничего не ответил. Нехорошо с моей стороны было так охлаждать его научный пыл.

На небе занималась заря. Даже при электрическом свете лампочек на стенах выделялись светло-серые прямоугольники окон. Рука моя горела, словно доберман до сих пор не разжимал челюстей. Я вспомнил про недопитый стакан с виски на столе, потянулся, приподнял его и сказал: «Ваше здоровье!» Никто мне не пожелал здоровья в ответ, но я не обратил внимания на подобную невоспитанность и все равно осушил стакан. Заметно лучше мне от него не стало. Фарли, эксперт по инфракрасным системам слежения, постепенно восстановил свой цвет лица, вновь обрел мужество и, дрожа от негодования, разразился длинным и горьким монологом, где основной темой проскальзывали два слова «проклятые» и «возмутительно». Он ничего не сказал, правда, по поводу обращения к своему полномочному представителю. Остальные вообще промолчали. Никто не смотрел на убитого, лежащего на полу. Я хотел, чтобы кто-нибудь налил мне еще виски. Вот бы знать, где Андерсон раздобыл бутылку. Неправильно было думать сперва о бутылке, а только потом об убитом человеке, который дал мне выпить. Но этим утром все было не так. Кроме того, что прошло, то прошло, а что будет — если вообще будет — того не миновать.

Хьюелл вернулся на рассвете, и вернулся один. И мне не надо даже было смотреть на его пропитанный кровью левый рукав, чтобы понять, почему он вернулся один. Трое патрульных у ограды оказались куда внимательнее и способней, чем он рассчитывал. Но все-таки они были недостаточно способными. Если Хьюелла и беспокоила его рана, смерть еще одного из своих людей или убийство троих моряков, он умело прятал свою озабоченность. Я посмотрел на лица людей, сидящих рядом, на их серые, напряженные, испуганные лица и понял, что не надо объяснять им, что случилось. При других обстоятельствах — совсем других обстоятельствах — было бы смешно наблюдать за сменой выражений их лиц: от нежелания верить в то, что с ними происходит подобное, до странного осознания, что это действительно с ними происходит. Но в тот момент сдержать улыбку не представляло никакого труда.

Хьюелл был не расположен к беседе. Он вытащил пистолет, жестом велел Хангу выйти, осмотрел нас без всякого выражения и произнес единственное слово: «Выходите».

Мы вышли. Помимо редких пальм у самой полоски воды, на этой стороне острова растительности и деревьев было ничуть не больше, чем на другой стороне. Склон горы был значительно круче, и большая расщелина, которая делила се с южной стороны, была хорошо видна. Один из отрогов ущелья спускался с северо-востока, скрывая от нашего взора то, что находилось на западе и на севере.

Хьюелл не дал вдоволь насладиться видом. Он сгруппировал нас в колонну по два, велел заложить руки за голову и повел на северо-запад через нижнюю часть отрога расщелины. Через триста ярдов, когда мы миновали первый отрог, второй лежал впереди,— я заметил ярдах в пятидесяти справа от себя кучу из обломков камней, явно недавнего происхождения. С того места, где я находился, было не видно, что располагается за камнями, но я и без того знал: там был выход из туннеля, откуда появились сегодня ранним утром Уизерспун и Хьюелл. Я внимательно осмотрелся, подмечая и запоминая его расположение относительно всех видимых топологических особенностей пейзажа, пока не уверовал окончательно, что смогу разыскать вход в пещеру даже глубокой ночью. Порадовался своей неизлечимой способности поглощать и складывать про запас порою самую бесполезную информацию.

Пять минут спустя мы перебрались через основание второго отрога расщелины, и нашим глазам открылась картина западной части острова. Несмотря на то, что она находилась в тени горы, было достаточно светло, чтобы разглядеть все до мелочей.

Долина была больше, чем на востоке, но не намного. Примерно в милю длиной с севера на юг и четыреста ярдов шириной от берега моря до начала горного склона. Нигде не было видно ни единого дерева. В юго-западном конце долины длинный широкий причал далеко выдавался в поблескивающие воды лагуны. С того места, где мы находились, на расстоянии четырехсот-пятисот ярдов, пристань казалась сделанной из бетона, но скорее всего она была сложена из коралловых блоков. В дальнем конце причала, на широко расставленных опорах, перемещающихся по рельсам, возвышался тяжелый кран такого типа, как я видел когда-то в ремонтных, доках: вся надстройка и стрела — без противовеса — покоилась па цепочке приводных рольгангов. Этим краном, должно быть, пользовалась фосфатная компания для загрузки своих судов, и этот же кран явился одним из основных определяющих факторов в принятии решения военно-морским министерством об устройстве ракетной пусковой установки на острове. Не часто, подумал я, можно обнаружить готовые приспособления для разгрузки вместе с причалом и краном, вполне способным, на вид, поднять груз в три десятка тонн. Особенно на затерянном островке посреди южной части Тихого океана.

Вдоль пирса тянулись две ветки узкоколейки. Несколько лет назад, предположил я, по одной из них подавали груженные фосфатом вагоны к концу причала, а по другой — отводили пустые. Сегодня можно было еще заметить отходящую от причала по берегу старую железнодорожную колею, ржавую, заросшую травой. Она сворачивала к югу, в сторону фосфатных шахт. Однако прямо в сторону центра острова от причала отходила другая, новая ветка, блестящие рельсы тянулись ярдов на двести. Где-то на полдороге они пересекали странную бетонную площадку круглой формы, пяти ярдов в диаметре, и, наконец, заканчивались перед строением типа ангара, тридцати футов в высоту, сорока в ширину и в сонно футов длиной. С того места, где мы стояли, непосредственно позади ангара, невозможно было увидеть ни вход в него, ни то место, где заканчивались рельсы. Однако разумно было предположить, что они пересекают ангар насквозь. Сам ангар выглядел ослепительно, казалось, что его выкрасили в ярко-белый цвет. На самом деле он был нс покрашен, а покрыт сверху белым брезентом. Мера, предпринятая, по-видимому, чтобы лучше отражать солнечные лучи и дать возможность людям работать внутри коробки из гофрированного железа.

К северу от ангара располагался жилой квартал: приземистые, уродливые, беспорядочно разбросанные сборные домики. Еще дальше, приблизительно в миле от ангара, виднелся массивный бетонный постамент прямоугольной формы. С такого расстояния трудно определить точно, по казалось, что он не больше двух-трех футов в высоту. По крайней мере полдюжины высоких стальных шестов торчали из бетона. Верхушки шестов венчали причудливые переплетения радиолокационных антенн самой разнообразной конфигурации.

Ханг подвел нас прямо к ближайшему и самому большому сборному домику. У дверей дежурили два китайца с автоматами. Один из них кивнул, и Ханг, отступив в сторону, пропустил нас вперед, в открытую дверь.

Комната представляла собой несомненно казарму для рядового состава. Пятнадцать футов в ширину, сорок — в длину. По обе стороны вдоль стен — трехъярусные нары. На стенах повсюду вырезки из журналов с портретами девиц на все вкусы. Между блоками нар ящики с тремя полками, в свою очередь пестрящие картинками. Четыре прямоугольных стола составлены вместе вдоль центрального прохода. Поверхность столов отдраена до блеска, как, впрочем, и пол казармы. В противоположном конце комнаты — дверь. Над дверью надпись: «Офицерская каюта».

Вокруг дальнего конца стола на лавках сидели человек двадцать младших офицеров и рядовых. Некоторые в полной форме, некоторые почти совсем раздетые. Один завалился на стол, как будто спал, положив голову на руки. Руки и поверхность стола под ними были покрыты запекшейся кровью. Никто не выглядел перепуганным, озабоченным или потрясенным. Они просто сидели с напряженными и злыми лицами. По ним было видно, что их нелегко напугать. Флот подобрал для этой операции своих лучших, самых опытных парией, что, вероятно, объясняло, почему Хьюелл со своими людьми, несмотря на элемент неожиданности и нападение из засады, наткнулся на неприятности.

За самым дальним столом сидели четверо. Как и у остальных сидящих, руки у них были сцеплены вместе перед собой, на столе. У каждого из них на рубахах были разные знаки отличия. Массивный седой человек слева, с распухшими кровоточащими губами, проницательными серыми глазами и четырьмя золотыми нашивками, был, должно быть, капитан Гриффитс. Рядом с ним — худой, лысоватый человек с горбатым носом. Три золотых нашивки на фиолетовом фоне: капитан-лейтенант-инженер. За ним — молодой блондин с двумя золотыми нашивками и красной полосой между ними: должно быть, лейтенант медицинской службы Брукман. И, наконец, еще один лейтенант: рыжий юнец со злыми глазами и узкой белой полоской вместо рта.

Вдоль стен комнаты распределились пятеро китайцев. У каждого в руках автомат. Во главе первого стола, попыхивая трубкой, с коричневой тростью в руке — без оружия — с еще более добродушным и ученым видом, чем обычно, сидел человек, которого я знал как профессора Уизерспуна. Во всяком случае, мне так показалось, пока он не повернулся и не посмотрел прямо на меня. Тогда я увидел, что хотя на его лице не было никакого особенного выражения, по поводу добродушия я погорячился. Впервые он был при мне без темных очков, и то, что я увидел, мне не понравилось. Подобных глаз мне не доводилось встречать: зрачки совсем светлые, но слегка затуманенные. Словно сделанные из холодного цветного мрамора. Такие глаза иногда бывают у слепых.

Он посмотрел на Хьюелла и произнес:

— Порядок?

— Порядок,— отозвался Хыослл. Все до одного в комнате, за исключением рыжего лейтенанта, как завороженные смотрели на него. Я уже забыл, какое впечатление по первому разу производит эта ходячая неандертальская глыба.— Мы их взяли. Они что-то заподозрили и ждали, но мы их взяли. Я потерял одного человека.

— Итак,— Уизерспун повернулся к капитану,— все в сборе?

— Вы мерзавцы и убийцы, - прошептал седоволосый капитан.— Негодяи! Убили десятерых моих людей!

Уизерспун слегка повел тростью, один из китайцев сделал шаг вперед и уткнул дуло автомата в затылок матросу, сидящему рядом с завалившимся на стол.

— Все,— быстро проговорил капитан Гриффитс.— Клянусь, это все.

Уизерспун снова повел тростью, и китаец отступил к стене. Я заметил на затылке матроса белое пятно в том месте, где было прижато дуло. Он глубоко вздохнул и медленно опустил плечи. Хьюелл кивнул в сторону убитого, лежащего на столе.

— Что случилось?

— Я спросил у этого юного болвана,— Уизерспун ткнул тростью в сторону рыжего лейтенанта,— где хранятся боеприпасы и оружие. Болван отказался отвечать. Пришлось пристрелить одного матроса. В следующий раз он нашел, что ответить.

Хьюелл согласно кивнул с таким видом, будто пет ничего естественней, чем убить одного человека за то, что другой скрывает информацию. Но меня интересовал не Хьюелл, а Уизерспун. Если не учитывать очков, внешне он совсем не изменился, но, тем не менее, перемена была разительной. Суетливые «птичьи» движения, срывающийся па фальцет голос, манера повторяться исчезли без следа. Передо мной был спокойный, уверенный, жестокий человек, безупречно владеющий собой и контролирующий ситуацию. Человек, который лишнего слова не скажет и лишнего движения не сделает.

— Это — ученые? — продолжал Уизерспун.

Хьюелл кивнул, и Уизерспун махнул тростыо в сторону дальнего конца комнаты.

— Их место там.

Хьюелл с охранником погнали семерых людей к двери с надписью «Офицерская каюта». Проходя мимо Уизерспуна, Фарли остановился и повернулся к нему, сжав кулаки.

— Ты чудовище,— густым басом произнес он.— Ты проклятый...

Уизерспун даже не посмотрел в его сторону. Трость со свистом рассекла воздух, и Фарли с криком повалился спиной па пары, схватившись за лицо обеими руками. Хьюелл подхватил его за ворот ник и швырнул вперед, в дальний конец комнаты. Уизерспун так на него и не взглянул. Мне вдруг показалось, что в ближайшем будущем нам с Уизерспуном предстоит выяснять отношения.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и людей втолкнули внутрь, после чего дверь снова захлопнулась. Но прежде мы услышали удивленные крики женщин.

— Значит, вы их припрятали, пока моряки делали за вас вашу работу,— медленно сказал я, обращаясь к Уизерспуну.— А теперь, когда моряки вам больше не нужны, а ученые еще пригодятся — несомненно, для того, чтобы руководить работами и строить новые ракеты там, куда вы потом направитесь,— понадобились и жены. Как еще можно заставить мужей на вас работать?

Он повернулся ко мне, слегка помахивая топкой, длинной тростью.

— А вам кто давал слово?

— Попробуй только ударить меня. Я из тебя живо душу вытрясу.

Все вокруг неожиданно застыло. Хьюелл, возвращающийся назад, остановился на полпути. Все остальные, но им одним известным причинам, вдруг затаили дыхание. Казалось, что перышко, упавшее на пол, произведет эффект грома. Прошло десять секунд, каждая секунда длиною минут в пять. Никто не дышал. Тогда Уизерспун вдруг тихо рассмеялся и повернулся к капитану Гриффитсу.

— Боюсь, что этот Бентолл несколько другого калибра, чем ваши люди или наши ученые,— сказал он, как бы оправдываясь.— Например, Бентолл — прекрасный актер: никому кроме него не удавалось так успешно и долго меня дурачить. Бентолл может позволить себе быть искусанным дикими псами и даже вида не показать. Бентолл, с бездействующей рукой, встречается в темной пещере с двумя специалистами по искусству обращения с ножом и убивает обоих. Кроме того, он весьма преуспел в поджогах.— Он, как бы извиняясь, пожал плечами.— Но, естественно, нужно быть не простым человеком, чтобы стать сотрудником британской разведки.

Опять странная тишина, еще более странная, чем раньше. Все уставились на впервые увиденного агента разведки, а он не смог произвести на них должного впечатления. С измученным, изможденным лицом, как у трупа, и соответствующей фигурой, я никак не годился на рекламный плакат, призывающий новых рекрутов на службу в разведку. Разумеется, таких плакатов не существовало. Интересно, как Уизерспун догадался? Охранник Ханг, естественно, слышал наш разговор, но у него не было времени на переговоры с Уизерспуном.

— Вы ведь правительственный агент, верно, Бентолл?— тихо спросил Уизерспун.

— Я — ученый,— ответил я на пробу.— Специалист по топливу. Жидкому топливу,— намеренно уточнил я.

Невидимый мне жест, и охранник, подавшись вперед, прижал дуло автомата к затылку капитана Гриффитса.

— Контршпионаж,— сказал я.

— Благодарю вас,— охранник отошел.— Настоящие простые ученые не разбираются в шифрах, радиосвязи и азбуке Морзе. Вы, похоже, неплохо подкованы во всем этом, верно, Бентолл?

Я посмотрел на лейтенанта Брукмана.

— Не могли бы вы осмотреть мою руку?

Уизерспун медленно шагнул в мою сторону. Его губы побелели, как костяшки пальцев руки, сжимающей трость, но голос звучал невозмутимо, как прежде.

— После того, как я закончу. Возможно, вам будет интересно знать, что через две минуты после того, как я вернулся к себе после пожара, поступила радиограмма с судна под названием «Пеликан», которая меня очень заинтересовала.

Если бы моя нервная система к этому моменту практически не отказалась функционировать, я бы подпрыгнул к потолку. Будь у меня силы на такие физические упражнения. Но их не было. Поэтому я и бровью не повел. «Пеликан»! Эго было первое слово в списке на том листке, который я обнаружил в папке. Копия листка лежала у меня в правом носке, под пяткой.

— «Пеликан» вел прослушивание на определенной частоте,— продолжал он.— Так ему было велено. Можете представить себе, как удивился радист, услышав вдруг сигнал «SOS» на частоте, далекой от каналов для сигналов бедствия.

Я снова бровью не повел, но па этот раз усилия воли не потребовалось. Хватило шока от осознания всей тяжести моего прокола. Но я здесь ни при чем, на самом-то деле. Откуда мне было знать, что «сорок шесть» на том листке, который я нашел, означало, что «Пеликан» и другие суда — вероятно, все остальные слова были названиями судов — должны начинать прослушивание на сорок шестой минуте каждого часа. А насколько я мог вспомнить, первый пробный «SOS» я передал, пытаясь разобраться в режимах приема и передачи, приблизительно в это время и на частоте, настроенной на Фуджоу, именно той, которой они пользовались.

— Этот радист оказался умным парнем,— продолжал Уизерспун.— Он вас потерял и решил, что это произошло потому, что вы переместились на диапазон сигналов бедствия. Там он вас разыскал и больше не выпускал из виду. Он дважды услышал упоминавшееся название острова Варду и понял, что дела плохи. Он переписал букву за буквой ваше сообщение на «Аннандейл». После этого подождал десять минут и дал ответный сигнал.

Я продолжал изображать каменный профиль идола с острова Пасхи, весьма пострадавший от времени. Это не конец, не обязательно конец. Но это был конец, и я это знал.

— «РАЙДИКС КОМБОН ЛОНДОН», телеграфный адрес вашего шефа, верно, Бентолл? — спросил он. Убедить его в том, что я собирался поздравить с днем рождения тетушку Мертл в Путни, не представлялось возможным, поэтому я кивнул.— Я так и думал. И решил, что будет лучше, если сам отошлю ему радиограмму. Пока Хьюелл — который к тому времени обнаружил вашу пропажу — со своими людьми пробивал выход из туннеля, я составил текст второго послания. Я, естественно, не представлял, что было зашифровано в вашей первой радиограмме, но то, что я послал на «РАЙДЕКС КОМБОН ЛОНДОН», должно было произвести нужный эффект. Я передал: «ПРОШУ ДАТЬ ОТБОЙ ПРЕДЫДУЩЕЙ РАДИОГРАММЕ ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПЫТАЙТЕСЬ СО МНОЙ СВЯЗАТЬСЯ В БЛИЖАЙШИЕ СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ НА ШИФРОВКУ НЕТ ВРЕМЕНИ», после чего позволил себе поставить ваше имя. Мне кажется, это то, что нужно, верно, Бентолл?

Я промолчал. Мне было нечего сказать. Я оглядел сидящих за столом, но никто больше не смотрел на меня. Почти все уставились в стол. Я повернулся к Мари, но даже она на меня не смотрела. Я родился не в том месте и не в то время. Нужно было жить в Риме две тысячи лет назад. Тогда бы я медленно навалился грудью на собственный меч, и дело с концом. Подумав, какую безобразную рваную рану оставил бы меч в моем теле, я по ассоциации вспомнил о безобразных рваных ранах на своей левой руке. Поэтому сказал Уизерспуну:

— Теперь вы позволите лейтенанту медицинской службы Брукману осмотреть мою руку?

Он долго и внимательно меня рассматривал, потом тихо сказал:

— Я почти сожалею, что жизнь разнесла нас по разные стороны баррикад. Мне совершенно ясно, почему ваш шеф прислал именно вас: вы чрезвычайно опасный человек.

— Более того, я — везунчик. Мне еще предстоит нести ваш гроб.

Он посмотрел па меня, потом повернулся к Брукману.

— Займитесь его рукой.

— Спасибо, профессор Уизерспун,— вежливо ответил я.

— Леклерк,— спокойно поправил он.— А не Уизерспун. Этот болтливый старый идиот уже отыграл свою роль.

Брукман хорошо потрудился. Он вскрыл и вычистил раны чем-то, по ощущениям напоминающим металлическую щетку, наложил аккуратные швы, прикрыл алюминиевой фольгой, крепко перевязал, скормил мне пригоршню таблеток и для верности пару раз всадил в меня шприц. Будь я один, то наверняка посрамил бы любого беснующегося дервиша, но мне показалось, что я и так нанес достаточный ущерб пропаганде службы в разведке, поэтому старался не дергаться. К тому времени, когда лейтенант Брукман закончил, стены комнаты вокруг меня сами пустились в пляс, поэтому я поблагодарил его, без приглашения доплелся до стола и плюхнулся на скамью напротив капитана Гриффитса. Уизерспун — или Леклерк, как его следовало теперь называть — уселся рядом со мной.

— Вам лучше, Бентолл?

— Хуже не бывает. Если существует собачий ад, то надеюсь, что ваша чертова псина сейчас там жарится на медленном огне.

— Правильно. Кто главный среди присутствующих ученых, капитан Гриффитс?

— Что за пакость вы еще задумали? — воскликнул седовласый моряк.

— Я не собираюсь повторять вопрос, капитан Гриффитс,— вяло произнес Леклерк. Его затуманенные глаза на мгновенье повернулись в сторону распростертого на столе человека.

— Харгривс,— устало произнес Гриффитс. Он посмотрел в сторону двери, за которой слышались голоса.— Неужели нельзя подождать немного, Леклерк? Он только что встретился с женой, которую не видел много месяцев. Ему сейчас не до ответов на вопросы. Я знаю почти все, что здесь происходит. Ответственность за работы лежит на мне, а не на Харгривсе.

Леклерк подумал, потом сказал:

— Очень хорошо. В какой стадии готовности находится «Темный крестоносец»?

— Это все, что вы хотите знать?

— Все.

— «Темный крестоносец» в полной боевой готовности, за исключением монтажа и подключения схемы зажигания.

— Почему это не было сделано?

— Потому что исчез доктор Фейрфилд...— Я попытался сфокусировать зрение на лице капитана Гриффитса, остановив вращающийся перед глазами калейдоскоп лиц и мебели, и смутно осознал, что только сейчас Гриффитс догадался об истинной причине исчезновения Фейрфилда. Он долго смотрел на Леклерка, потом сдавленно прошептал: — Боже мой! Конечно, конечно...

— Да, конечно,— перебил Леклерк.— Но я не хотел этого. Почему монтаж и подключение схемы зажигания не закончили раньше? Насколько мне понятно, заправку топлива завершили уже месяц тому назад.

— Откуда... откуда вам эго известно?

— Отвечайте на мой вопрос.

— Фейрфилд опасался, что сама по себе топливная смесь обладает достаточной нестабильностью в условиях жары, чтобы увеличивать риск заблаговременным подключением системы зажигания.— Гриффитс провел загорелой рукой но мокрому от пота и крови лицу. Вам следовало бы знать, что ни один снаряд или ракета, от двухфунтовика до водородной бомбы, не приводится в боевую готовность вплоть до самого последнего момента.

— Сколько времени, по словам Фейрфилда, может занять снаряжение ракеты?

— Я как-то слышал, он упоминал сорок минут.

Леклерк тихо произнес:

— Вы лжете, капитан. Мне известно, что одно из основных преимуществ «Крестоносца» — мгновенный запуск.

— Это верно. В военное время или в напряженной ситуации ракета будет постоянно находиться в снаряженном состоянии, но пока мы не очень уверены в стабильности топливной смеси.

— Сорок минут?

— Сорок минут.

Леклерк повернулся ко мне.

— Вы слышали? Сорок минут.

— Слышал обрывки, — пробормотал я. — У меня слух неважный.

— Плохо себя чувствуете?

— Плохо? — я попытался изобразить удивление, но так и не смог обнаружить его лицо.— С чего бы мне чувствовать себя плохо?

— Можете снарядить ракету, Бентолл?

— Я специалист по жидкому топливу,— с трудом выговорил я.

— А у меня другие сведения,— теперь я видел его лицо, потому что он приблизился ко мне на расстояние в три дюйма.— Вы были ассистентом Фейрфилда в ракетном отделе Хеиуорта. Работали над твердым топливом. Я знаю.

— Слишком много вы знаете.

— Вы можете снарядить ракету? — продолжал настаивать он.

— Виски,— сказал я.— Мне нужен глоток виски.

— О, Боже! — после этого последовала тирада, которую, к счастью для себя, я почти не уловил, и он подозвал одного из своих людей. Наверное, китайцы сбегали в комнату для офицеров, потому что через несколько мгновений кто-то вложил стакан мне в руку. Я подслеповато уставился па него. Добрые полстакана. Осушил в два приема. Прокашлявшись и утерев проступившие на глазах слезы, я понял, что зрение вернулось почти полностью.

Леклерк тронул меня за руку.

— Ну, что скажете? Сможете снарядить «Крестоносец»?

— Я даже не знаю, с чего начать.

— Вы больны,— заботливо произнес Леклерк.— Сами не знаете, что говорите. Вам надо немного поспать.

Я проспал два часа. Когда проснулся, солнце стояло высоко, а доктор Харгривс, специалист по сверхзвуковым полетам, осторожно тряс меня за плечо. По крайней мере, ему казалось, что он это делает осторожно. Вероятно, одеяло, которым я был прикрыт, заставило его забыть, что не следует трясти меня за левое плечо. Я попросил его быть повнимательнее. Он обиделся. Наверное, ему не понравилось, как я это сказал. Я откинул одеяло и сел. Все тело ныло и болело, плечо и рука просто отрывались, но усталость в основном прошла, и голова была снова свежей. Чего, разумеется, и добивался Леклерк. Нельзя доверить монтаж и подключение сложной схемы зажигания топлива с разрушительным потенциалом, равным по силе сотням тонн мощной взрывчатки, человеку, который еле видит, еле ворочает языком и шатается из стороны в сторону от усталости словно пьяный. Время от времени у меня в мозгу возникали какие-то иллюзии, но больше всего не нравилась мысль о том, что Леклерк со мной покончил.

Харгривс выглядел бледным, расстроенным и несчастным. Ничего удивительного. Его воссоединение с супругой было не очень-то счастливым. Обстоятельства не соответствующие, а перспектив и того хуже. Я спросил, что они сделали с Мари. Он ответил, что поместили вместе с другими женщинами.

Я осмотрел внутренность домика. Размером не больше чем восемь на восемь, вдоль стен — стеллажи, над головой у меня — маленькое зарешеченное оконце. Я смутно вспомнил, что кто-то говорил, будто это помещение использовалось как склад личного оружия и боеприпасов. Хотя уверенности не было. Потому что тогда упал на брезентовую раскладушку, которую мне принесли, и мгновенно заснул.

— Что происходило? Имею в виду, после того, как я заснул.

— Вопросы,— устало сказал он.— Бесконечные вопросы. Они допрашивали моих коллег, меня и морских офицеров по отдельности. Потом развели нас по разным помещениям, разлучив с женами. Мы теперь разбросаны по всей территории, по два-три человека в домике.

Психологию Леклерка было легко понять. После того, как моряки и ученые были разбиты на мелкие группки, возможность договориться об организации сопротивления или мятежа исключалась. А то, что разлученные с женами ученые постоянно испытывали страх и беспокойство за их судьбу, обеспечивало их безоговорочное сотрудничество с Леклерком.

— Что он хотел узнать от вас?

— Много чего.— Он замялся и отвел глаза.— В основном но поводу ракеты. Насколько каждый из нас знаком с процессом подключения зажигания. По крайней мере, меня он об этом спрашивал, за остальных не могу поручиться.

— А вам... кому-нибудь из вас известно что-нибудь об этом?

— Только общие принципы. Каждый из нас знает общие принципы различных процессов. Так положено. Но это далеко не достаточно, когда речь заходит о конкретных деталях.— Он слегка улыбнулся.— Любой из нас запросто может рвануть эту штуковину, если займется не своим делом.

— А такая вероятность не исключена?

— Никто не может дать гарантии с экспериментальной ракетой.

— Этим объясняется наличие блокгауза — бетонного убежища, утопленного в землю к северу от пусковой площадки?

— Там должен располагаться пункт управления испытательным полетом. Обычные меры предосторожности. Поэтому и жилой барак для научных сотрудников разместили так далеко от ангара.

— Матросами можно пожертвовать, а учеными нет, так получается? — Он не ответил, поэтому я продолжал: — Вы нс догадываетесь, куда они намереваются перевезти ракету и ученых с женами? Офицеров и матросов, естественно, никто никуда увозить не собирается.

— Что вы хотите сказать?

— Вам прекрасно известно, что я хочу сказать. Они больше не нужны Леклерку и подлежат уничтожению.— Он потряс головой скорее невольно, чем намеренно, и закрыл лицо руками.— Леклерк не упоминал конечного пункта назначения?

Он отрицательно покачал головой и отвернулся. Что-то его очень расстроило, он избегал смотреть мне в глаза, и я не мог его винить за это.

— Возможно, Россия?

— Не Россия.— Он уставился в пол.— Что бы это ни было, только не Россия. Они на этот допотопный паровоз и не посмотрят.

— Не посмотрят...— настал мой черед удивляться.— Но я полагал, что эта самая современная...

— В западном мире — да. Но последние несколько месяцев среди наших ученых ходят упорные слухи, о которых все боятся говорить в открытую: будто Россия построила, или разрабатывает, принципиально новую ракету. Протонную. Намеки профессора Станюковича, ведущего советского эксперта по газодинамике, не оставляют, к сожалению, никаких сомнений на этот счет. Каким-то образом им удалось открыть секрет производства и хранения антипротонов. Мы знаем об этом виде антиматерии, но не представляем, как можно ее хранить. А русские знают. Пары унций антипротонов достаточно, чтобы доставить «Темного крестоносца» на Луну.

Это было выше моего понимания, но я согласился, что вряд ли русские позарятся на такую ракету. Кто же тогда? Китай? Япония? Присутствие китайцев — рабочих и надписи, сделанные иероглифами на передатчике Леклерка, склоняли к этой версии, но не исключено, что эти признаки были слишком очевидными. В Азии, да и за ее пределами, полно других стран, которые с удовольствием получили бы «Темного крестоносца». Но куда важнее вопроса о том, какой нации взбрело в голову завладеть ракетой, был ответ на вопрос, откуда какой-либо нации в мире стало известно, что, мы эту ракету создаем. Где-то в глубине моего сознания обрывки ответа на этот вопрос начали складываться в совершенно невероятное предположение... Тут я понял, что Харгривс продолжает говорить.

— Я хотел извиниться за свою утреннюю несообразительность,— неуверенно говорил он.— Ужасно глупо было настаивать на том, что вы специалист но твердому топливу. Я просто накидывал петлю вам на шею. Боюсь, что я был слишком расстроен, чтобы соображать вообще, не говоря о том, чтобы подумать хорошенько. Но мне кажется, охранник ничего не заметил.

— Все в порядке. Мне тоже кажется, что охранник ничего не заметил.

— Вы не собираетесь сотрудничать с Леклерком? — спросил Харгривс. Он снова сцеплял и расцеплял пальцы рук. Нервы у него куда слабее мозгов.— Я понимаю, Что вы смогли бы это сделать при желании.

— Конечно, смог бы. Часов двух работы над заметками Фсйрфилда, графиками, системой кодирования было бы достаточно. Но время на нашей стороне, Харгривс. Бог знает, может быть, это единственное, что осталось на нашей стороне. В том, что касается Леклерка, система зажигания ключ в его руках. Он не сможет убраться отсюда без этого ключа. Лондон знает, что я здесь, на «Некаре» могут начать беспокоиться в связи с задержкой, все может случиться, но что бы ни случилось, это нам только на пользу.— Я попробовал придумать, что, например, могло бы пойти нам на пользу, и не смог.— Поэтому я молчу. Леклерк только подозревает, что я специалист по твердому топливу, он не может знать эго наверняка.

— Конечно,— пробормотал Харгривс. — Конечно, время на пашей стороне.

Он уселся на пустую коробку из-под патронов и уставился в пол. Похоже, что у него полностью отпала охота разговаривать. Мне тоже было не до болтовни.

В замке повернулся ключ, и вошли Леклерк с Хьюеллом. Леклерк сказал:

— Лучше себя чувствуем?

— Что вам надо?

— Просто хотел поинтересоваться, нс скажете ли что-нибудь новенькое по поводу того, что якобы ничего не смыслите в твердом топливе.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Естественно, не понимаете. Хьюелл! — Гигант подошел ближе и поставил на пол плоскую коробку в кожаном чехле. Магнитофон.— Не хотите прослушать сделанную недавно запись?

Я медленно поднялся и пристально посмотрел на Харгривса. Он не отрывал глаз от пола.

— Спасибо, Харгривс,— сказал я.— Большое спасибо, от всей души.

— Я был вынужден это сделать,— вяло произнес он.— Леклерк сказал, что прикончит мою жену выстрелом в затылок.

— Извините меня.— Я тронул его за плечо.— Вы здесь ни при чем. Что теперь, Леклерк?

— Пора вам взглянуть на «Темных крестоносцев».— Он отступил в сторону, пропуская меня вперед.

Ворота ангара были широко раскрыты, высоко под потолком горели лампы. Рельсы тянулись вдоль ангара до самой задней его стенки. «Темные крестоносцы» были на месте. Коренастые цилиндры, похожие на карандаш, с полированными до блеска стальными боками и керамическими конусообразными наконечниками над громадными фестонами воздухозаборников. Высотой с трехэтажный дом и фута четыре в диаметре. Они покоились на плоских стальных восьмиколесных платформах. По сторонам от ракет возвышались портальные краны почти такой же высоты, что и сами ракеты. Каждый кран — на четырехколесной платформе-тележке. В нижней и верхней части кранов в сторону ракет отходили крепежные фермы, надежно удерживающие их в вертикальном положении. Обе ракеты и все четыре крана были установлены на одних и тех же рельсах.

Леклерк не тратил зря времени и слов. Он подвел меня к ближайшей ракете и взобрался на платформу открытого лифта, расположенного с внутренней стороны крана. Хьюелл чувствительно ткнул меня в спину пистолетом. Я понял идею и встал на платформу рядом с Леклерком. Хьюелл остался на своем месте. Леклерк нажал на кнопку, загудел электрический мотор, и лифт легко заскользил вверх, поднявшись примерно на пять футов. Леклерк достал из кармана ключ, вставил его в едва заметную скважину на боковой поверхности ракеты, извлек спрятанную там ручку и раскрыл высокую семифутовую дверь в обшивке «Темного крестоносца». Дверь была настолько искусно сделана и так идеально пригнана, что я сначала не догадывался о ее существовании.

— Осмотритесь хорошенько,— сказал Леклерк.— Вы здесь именно для этого. Чтобы как следует все осмотреть.

Я осмотрелся как следует. Внешняя обшивка из< особо прочной стали была внешней обшивкой. Внутри находилась вторая обшивка, и зазор между ними достигал, по крайней мере, пяти дюймов.

Прямо напротив меня, приваренные к поверхности внутренней обшивки, располагались две плоских стальных коробки. Приблизительно в шести дюймов друг от друга, квадратные, со стороной в шесть дюймов каждая. На левой коробке, выкрашенной в зеленый цвет, было написано: «Топливо», а ниже — «Вкл-Выкл». Справа располагался красный «почтовый ящик» со словами «Не заряжено» и «Заряжено», написанными белой краской соответственно справа и слева. Из этой и другой коробки, чуть выше надписей, торчали круглые ручки переключателей.

Снизу от коробок отходили гибкие кабели в металлической оплетке, под которой угадывалась пластиковая прокладка — мера, предусматривающая защиту расположенных внутри проводов от громадного перегрева, возникающего во время полета. Кабель слева, отходящий от коробки с надписью «Топливо», был почти полтора дюйма толщиной. Другой не превышал полдюйма в диаметре. Первый шел вниз по поверхности внутренней обшивки и футах в трех от стальной коробки расходился на семь отдельных кабелей, каждый в одинаковой стальной обмотке с пластиковой прокладкой. Второй кабель пересекал зазор между внутренней и внешней обшивками и уходил по внутренней поверхности внешней обшивки куда-то вверх.

Было еще два кабеля. Один, маленький, полудюймовый, соединял две коробки. Второй, двух дюймов в диаметре, шел от коробки с надписью «Топливо» к третьему ящику, большему, чем предыдущие два, который крепился с внутренней стороны к внешней обшивке. У этого ящика была с моей стороны дверца на петлях. Замками служили два винта-барашка. Никаких других кабелей в эту коробку не входило и не выходило наружу.

Больше смотреть было не на что. На осмотр у меня ушло десять секунд. Леклерк взглянул на меня и спросил:

— Уловили?

Я кивнул и ничего не ответил.

— Фотографическая память, — загадочно прошептал он. Затем прикрыл дверь, запер ее, нажал на кнопку лифта, и мы поползли дальше вверх еще футов на шесть. Снова та же процедура с ключом, дверцей, на этот раз значительно меньшего размера, не более двух футов в высоту, и приглашение осмотреться.

На этот раз осматривать было еще меньше, чем прежде. Круглое отверстие во внутренней обшивке. Сквозь него было видно штук пятнадцать-двадцать цилиндрических трубок, сужающихся к верхнему концу, а посреди этих трубок— верхушка какого-то цилиндрического предмета, дюймов шести в диаметре, который вместе с трубками уходил вниз. Посреди верхней оконечности этого цилиндра виднелось маленькое отверстие, не более полдюйма в ширину. К внутренней поверхности внешней обшивки крепился армированный кабель того же размера, что и тот, который отходил от коробки с надписью «Заряжено» — «Не заряжено». Логично предположить, что это он и был. Конец кабеля, с длинным медным разъемом, свободно болтался в зазоре между обшивками. Казалось естественным предположить, что медный разъем должен быть вставлен в отверстие центрального цилиндра. Но здесь что-то не стыковывалось: отверстие в цилиндре было раза в четыре больше, чем толщина этого разъема.

Леклерк закрыл дверцу, нажал на кнопку, и лифт опустился к подножию крана. Еще одна дверь, еще один ключ, и на этот раз перед моими глазами было основание ракеты. На фут выше того места, где заканчивались последние трубки, проходящие внутри второй обшивки. Здесь не возникало ощущения беспорядочного переплетения трубок, как наверху. Все было математически точно и абсолютно симметрично: девятнадцать цилиндров, каждый как бы запечатан каким- то пластиковым составом, каждый — семи дюймов в диаметре. Восемнадцать штук образуют две концентрических окружности вокруг центрального ствола. Цилиндры, которые целиком заполняли внутреннюю обшивку, не были абсолютно гладкими: на различных расстояниях от концов, на поверхности каждого цилиндра имелась еле заметная клемма. Нетрудно было догадаться, что к этим клеммам следовало подсоединить провода, пучок которых болтался бесцельно в зазоре между обшивками. Я подсчитал: их было всего девятнадцать. Они отходили от семи армированных кабелей, ведущих наверх, к коробке с надписью «Топливо». Из трех кабелей отходило по два конца, из других трех — по три провода и, наконец, четыре конца выходили из оставшегося, седьмого кабеля.

Все видели, Бентолл? спросил Леклерк.

— Все,— кивнул я.— На первый взгляд, ничего сложного.

— Хорошо.— Он закрыл дверцу и повел меня к выходу из ангара.— Теперь будем знакомиться с записями Фейрфилда, его системой кодирования и рекомендациями. По крайней мере, их нам удалось сохранить.

Я поднял бровь. Это было одно из немногих мускульных усилий, которое не доставляло мне боли.

Разве есть то, что вам не удалось сохранить?

— Полный набор чертежей всех узлов ракеты. Должен признаться, мы не рассчитывали, что у англичан хватит ума на такие меры предосторожности. Чертежи лежали в нижней части металлического ящика, а в верхней части располагался стеклянный сосуд с концентрированной соляной кислотой и металлический плунжер. При нажатии на него стекло разбилось, и кислота уничтожила чертежи быстрее, чем мы опомнились.

Я вспомнил побитое, в кровоподтеках, лицо капитана.

— Молодчина капитан Гриффитс. Выходит, вам теперь необходимо иметь действующую модель ракеты?

— Верно.— Если Леклерк был чем-то обеспокоен, то не показывал вида.— Не забывайте, что ученые все-таки в наших руках.

Он проводил меня в домик за оружейным складом, довольно примитивно переделанный под офис. Со шкафами для бумаг, пишущей машинкой и простым деревянным столом. Леклерк открыл дверцу шкафа, вытащил кипу бумаг с верхней полки и бросил на стол.

— Насколько я понимаю, это записи Фейрфилда. Все целиком. Я вернусь через час.

— Два часа как минимум. А то и больше.

— Я сказал — через час.

— Хорошо.— Я встал со стула, на который только что уселся, и отодвинул бумаги в сторону.— Пусть вам кто-нибудь другой запускает эту штуковину.

Он долго смотрел на меня. Серо-белесые глаза ничего не выражали. Потом произнес размеренно:

— Доиграетесь, Бентолл.

— Не говорите ерунды,— единственное, что мне оставалось — насмехаться над ним.— Когда человек играет, у него есть два выхода: победа или поражение. Выиграть мне уже невозможно и, видит Бог, терять тоже нечего.

— А вы ошибаетесь, знаете ли,— вежливо заметил он.— Можете кое-чего лишиться. Например, жизни.

— Берите ее себе, милости прошу.— Я попытался приглушить жгучую боль в руке и плече.— То, как я себя чувствую в данный момент, говорит, что конец совсем близок.

— У вас замечательное чувство юмора,— холодно сказал он. После чего вышел, хлопнув дверью и не забыв повернуть ключ в замке.

Прошло полчаса, прежде чем я вообще соизволил заглянуть в бумаги Фейрфилда. У меня было о чем подумать и без этого. Это были не самые приятные полчаса в моей жизни. Все улики передо мной. Наконец у Бентолла спала пелена с глаз, я наконец-то знал правду. Контршпионаж, с горечью подумал я. Не стоило вообще выпускать меня из детского сада. Этот злой мир с его волчьими законами был не для Бентолла. Дай Бог, чтобы ему удалось поставить одну ногу впереди другой, не вывернув лодыжку в процессе. Большего от него нельзя требовать. И чтобы поверхность была плоской, естественно. К тому времени, как я закончил думать, чувства тщеславия и самоуважения во мне усохли до таких размеров, что разглядеть их можно было бы только при помощи электронного микроскопа. Я еще раз прокрутил перед глазами происшедшее, в надежде обнаружить хотя бы единственный пример, когда был прав, но — увы. Удивительно ровная, ничем не подпорченная характеристика человека, который был не прав в ста процентах случаев. Такой результат далеко не каждому по плечу.

Единственное, что слегка смягчало впечатление от повального заблуждения, так это то, что относительно Мари Хоупман я тоже заблуждался. У нее не было специальных инструкций от полковника Рэйна. Она меня ни разу не дурачила. И это была не догадка, не личная точка зрения, а вполне определенный, доказанный факт. Я сознавал, что эта истина дошла до меня поздновато. Сейчас эго уже вряд ли могло что-нибудь изменить, но вот в других обстоятельствах... Я предался приятным грезам о том, что могло бы быть в других обстоятельствах, и как раз заканчивал украшать воздушный замок замысловатыми башенками с зубчатыми стенами, когда в замке повернулся ключ. Я с трудом успел раскрыть наугад папку и разбросать перед собой какие-то бумаги по столу, прежде чем вошли Леклерк и охранник — китаец. Леклерк посмотрел на стол, игриво помахивая тростью.

— Как идут дела, Бентолл?

— Все очень сложно, очень запутанно, и то, что я на вас постоянно отвлекаюсь, мне никак не помогает.

— Не усложняйте ничего, Бентолл. Мне нужно, чтобы пробная ракета была снаряжена и готова к старту через два с половиной часа.

— Ваши желания мне абсолютно безразличны,— ехидно заметил я.— Почему такая спешка, кстати?

— Моряки ждут, Бентолл. Нельзя испытывать терпение флота, верно?

Я обдумал услышанное и сказал:

— Не хотите ли вы сказать, что у вас хватает наглости поддерживать радиосвязь с «Некаром»?

— Не будьте столь наивным. Естественно, мы поддерживаем связь. Никто, кроме меня, так не заинтересован в том, чтобы «Темный крестоносец» вовремя стартовал и вовремя же приводнился. Поразив цель. Помимо этого, единственный верный способ вызвать подозрение и заставить моряков на всех парах помчаться к Варду, это — не поддерживать с ними связь. Так что поторопитесь.

— Стараюсь изо всех сил,— холодно сказал я.

Когда он ушел, я приступил к составлению цепей зажигания. Если отвлечься от того, что они были закодированы, инструкции по оснастке были столь просты, что с ними справился бы любой маломальски знающий электрик. Что было не под силу электрику, так это рассчитать установку времени зажигания. Часовой механизм располагался в ящике на внутренней стенке внешней обшивки ракеты. Он регулировал надлежащую последовательность и время зажигания девятнадцати цилиндров с топливом.

Судя по заметкам, даже сам Фейрфилд испытывал сомнения по поводу своих расчетов порядка и времен зажигания: они вычислялись на чисто теоретической основе, а теория и практика не совсем одно и то же. Проблема заключалась в природе самого твердого топлива. Полностью стабильное вещество в ограниченных количествах и при нормальных температурах переходило в режим неустойчивости с ростом температуры, давления и по достижении некоторой неизвестной критической массы. Беда была в том, что никто не знал точно допустимых пределов изменения этих параметров, как, впрочем, и взаимного влияния их друг на друга, что еще серьезней. Что было известно наверняка, так это роковые последствия срыва в режим неустойчивости: когда предел устойчивости превышался, топливо превращалось из сравнительно медленно горящего в мгновенно взрывающееся вещество — по разрушительной силе, при равной массе, в пять раз мощнее тринитротолуола.

Для того чтобы избежать опасности превышения критической массы, запас топлива был поделен на девятнадцать отдельных зарядов, а для уменьшения эффекта внезапного роста давления процесс зажигания делился на семь последовательных стадий. К сожалению, с опасностью перегрева никто ничего не мог поделать. В состав топлива входил собственный кислородосодержащий компонент, однако его не хватало для обеспечения полного сгорания. Поэтому, за две секунды до возгорания первых четырех цилиндров, включались две мощных турбины-вентилятора, подающие большое количество воздуха под высоким давлением в течение первых пятнадцати секунд, пока ракета не разовьет достаточную скорость, чтобы осуществлять оптимальную подачу воздуха посредством своих гигантских воздухозаборников. Поскольку «Темный крестоносец» целиком зависел от подачи воздуха, он должен был взлетать по очень пологой траектории, чтобы не выйти за пределы атмосферы до того, как горючее загорится полностью. Только после этого автоматический мозг ракеты резко поднимал ее над атмосферой. Однако потребность в подаче воздуха даже на протяжении полминуты означало преодоление гигантского сопротивления воздуха, и, соответственно, при этом развивались чрезвычайно высокие температуры. Если можно было надеяться, что керамический наконечник ракеты, снабженный системой водяного охлаждения, частично справится с перегревом, то никому не известно, какие температуры установятся внутри самой ракеты. В любом случае дело было весьма рискованным.

Оба рубильника, которые я видел на внутренней обшивке, перед запуском должны быть включены: левый рубильник замыкал цепь зажигания, а правый в положении «Заряжено» подключал систему самоуничтожения. Если с ракетой в полете что-нибудь случился, например отклонение от расчетной траектории, будет дана команда на самоуничтожение. В обычных ракетах, где в качестве топлива используется жидкий кислород с керосином, полет можно остановить, просто послав по радио команду, автоматически прерывающую подачу топлива. Но остановить горение твердого топлива таким образом невозможно. Цилиндр, который я видел в верхней части ракеты посреди топливных трубок, был шестидесятифунтовым зарядом тринитротолуола с запалом, а в отверстие, которое находилось в центре, должен быть вставлен электроинициируемый детонатор из гремучей ртути, к которому подсоединяется кабель, болтающийся поблизости. Эта цепь, как и остальные системы контроля ракеты, управлялась по радио. Определенный сигнал на определенной волне замыкал электрическую цепь в такой же коробке, как та, где находился распределительный механизм цепи зажигания. Ток тек через катушку соленоида, и сердечник — стержень из мягкого железа, расположенный на оси катушки,— замыкал цепочку детонатора взрывного устройства. Опять Фейрфилд сомневался по поводу ожидаемого результата. Предполагалось, что взрыв тринитротолуола приведет к разрушению ракеты, но не исключено, считал он, что мгновенное повышение температуры и давления спровоцирует детонацию топлива и ракета рванет, словно мощная бомба.

Если бы меня выбрали кандидатом для первого полета на Луну, я бы на «Темном крестоносце» не полетел. Пусть право первого достанется кому-нибудь другому, а Бентолл пока посмотрит на взрыв с Земли.

Я сел за машинку и отпечатал список: какого цвета провод к какому по счету топливному цилиндру подсоединять. Выписал средние оценки сроков и последовательности установки зажигания из записок Фейрфилда и сунул листок в карман. Тут же появился Хьюелл.

— Нет, я еще не закончил, черт подери,— выпалил я, прежде чем он успел раскрыть рот.— Разве нельзя оставить меня в покое на время?

— Сколько еще? — спросил он своим грохочущим, словно обвал в горах, голосом.— Мы начинаем терять терпение, Бентолл.

— Дел по горло. Возможно, минут пятнадцать. Оставьте одного из своих людей снаружи. Когда закончу, постучу в дверь.

Он кивнул и вышел. Я снова погрузился в мысли. В основном о себе самом и о том, что меня ждет. Тут я вспомнил, что говорят психологи о необычайной силе человеческого разума, о силе положительных эмоций, о самовнушении. Если твердить себе тысячу раз на дню, что все прекрасно, ты бодр, у тебя ничего не болит, то к вечеру ты сам это почувствуешь. Я попытался проделать нечто подобное с небольшими вариациями. Пробовал представить себе Бентолла сгорбленным старикашкой с седой бородой, но ничего не выходило. Перед глазами все время возникал образ молодого Бентолла с дыркой от пули в затылке. Что-то у меня с самовнушением не клеилось. Сегодня вечером. Кто знает, может, сегодня вечером, но относительно того, что это неминуемо произойдет, у меня сомнений не возникало. Остальных специалистов могут оставить в живых, только не меня. Я должен умереть и понимал, почему. Я встал, подошел к окну и оторвал шнурок от шторы. Не потому, что решил повеситься, прежде чем Хьюелл с Леклерком замучают меня до смерти или пристрелят. Я свернул веревку в клубок, сунул в задний карман брюк и постучал в дверь. Послышались шаги удаляющегося часового.

Через несколько минут дверь вновь отворилась, на этот раз па пороге стояли Леклерк и Хьюелл в компании двух китайцев.

— Закончили? — быстро спросил Леклерк.

— Закончил.

— Хорошо. Приступайте немедленно к монтажу.— Ни тебе спасибо, ни поздравляю, дорогой Бентолл, с решением архитрудной задачи... Приступайте немедленно, и все тут.

Я покачал головой.

— Все не так просто, Леклерк. Мне надо сначала пройти в блокгауз.

— В блокгауз? — тусклые, как у слепого, глаза надолго остановились на мне.— Зачем?

— У вас там пульт управления, вот зачем.

— Пульт управления? -

— Небольшой ящик с разными рычажками и кнопками для дистанционного радиоуправления с подключением различных систем ракеты,— терпеливо пояснил я.

— Знаю,— холодно сказал он.— Незачем его осматривать до того, как вы приступите к оснастке ракеты.

— Не вам об этом судить,— высокомерно изрек я.

Ему ничего не оставалось, как уступить, хотя можно было бы сделать это поучтивей. Он отправил охранника в дом капитана за ключами, и мы прошли полмили до бункера, храня напряженное молчание. Но меня это не трогало. Говорить не хотелось. Хотелось смотреть, смотреть на слепящий белизной песок, сверкающую лазурь лагуны и безоблачное голубое небо над головой. Я смотрел на все это долго, взглядом человека, который подозревает, что вряд ли когда-нибудь снова увидит подобное.

Блокгауз выглядел внушительно и неприступно, как средневековая крепость, но с той разницей, что был погружен глубоко в землю. Его крыша выступала над поверхностью всего на два фута. На ней были установлены три радара, три радиомачты и то, что я не заметил издали,— трубы четырех перископов, способные поворачиваться вокруг вертикальной и горизонтальной осей.

Вход в бункер находился сзади. К нему вела небольшая лестница. Дверь была массивной стальной конструкцией на не менее солидных петлях. На вид она весила не меньше полутонны. Такой дверью отгораживались не от мух. Возможность ударной волны при взрыве силою в несколько сотен тонн тротилового эквивалента на расстоянии всего в тысячу ярдов оправдывала прочность двери. Хотя она и располагалась с задней стороны.

Китаец принес два ключа — громадные, блестящие, как символические ключи от города. Один из них вставили в скважину и дважды повернули. Дверь медленно и бесшумно отворилась внутрь. Мы зашли.

— Боже мой! — вырвалось у меня.— Ну и темница!

Другого сравнения не напрашивалось. Комната, размером десять на двадцать футов, бетонный пол, бетонные стены, бетонный потолок. Напротив двери, в которую мы вошли, на противоположной стене еще одна стальная дверь, чуть поменьше первой. И это все, если не считать расставленных вдоль стен деревянных лавок и маленькой, тусклой горе-лампочки под самым потолком.

Мое образное сравнение осталось без внимания. Китаец пересек камеру и открыл следующую дверь вторым ключом.

Эта часть бункера была приблизительно такой же, как и первая, только освещалась куда ярче. Один угол комнаты был выгорожен фанерными перегородками, размером приблизительно пять на пять. Легко было догадаться, что таким образом отгораживали от яркого света экраны радаров. В другом углу мерно гудел двигатель генератора. Выхлопная труба выходила через потолок на крышу. Под потолком с двух сторон крепились небольшие вентиляторы. В середине, между радарной кабинкой и генератором, располагался пульт управления. Я подошел и склонился к нему.

Ничего особенного. Наклонно расположенный плоский металлический ящик, подсоединенный к радиопередатчику. На панели — ряд кнопок. Под каждой кнопкой — подпись, сверху — контрольная лампочка. Надпись под первой кнопкой гласила: «Гидравлика», под второй: «Готовность». Они, видимо, служили для последней предстартовой проверки систем смазки, охлаждения и исправности электрических цепей. Третья кнопка, «Отключение источников», переводила ракету в режим, не зависимый от внешних систем зарядки батарей. Под четвертой кнопкой значилось: «Контроль за полетом». Здесь включалась система автоконтроля в электронном мозгу «Крестоносца». Пятая кнопка, с надписью «Фиксаторы», должна при нажатии привести упоры, фиксирующие ракету, в состояние готовности к мгновенному отводу в момент старта. Шестая — «Порталы» — разводит в стороны опорные платформы кранов. При этом телескопические стрелы опор остаются на месте. Седьмая кнопка «Пуск» включает подачу воздуха. Через две секунды после этого, по моим расчетам, вращающийся барабан распределителя зажигания запустит первые четыре из девятнадцати топливных цилиндров. Еще через десять секунд замкнется следующая цепь, и система самоуничтожения перейдет в режим ожидания. Когда что-нибудь не заладится, оператор за пультом управления нажмет последнюю, восьмую кнопку.

Последняя кнопка. Она располагалась в стороне от остальных семи. Перепутать ее с другими было невозможно: белая квадратная кнопка в центре красного квадрата со стороной шесть дюймов и надписью стальными буквами под ним: ЭН АСУ— электронная наземная автоматическая система уничтожения. Случайно на нее нажать тоже было невозможно, потому что она была прикрыта защитной сеткой из толстой проволоки, которую следовало перекусить в двух местах. И даже после этого, прежде чем нажать на кнопку, ее требовалось повернуть вокруг своей оси на 180°.

Я некоторое время смотрел на все это, покрутил слегка ручки передатчика, достал свои записи и сверился с ними. Хьюелл, склонившись, заглядывал мне через плечо. Это очень мешало, если бы мне нужно было сосредоточиться. К счастью, я в этом не нуждался. Леклерк стоял в стороне, следя за мной своими белесыми глазами, пока один из охранников не прошептал ему что-то на ухо, показав в направлении входной двери.

Леклерк вышел и вернулся через полминуты.

— Ладно, Бентолл,— коротко сказал он.— Пора закругляться. С «Некара» передали, что надвигается шторм. Наблюдения за испытаниями станут невозможными, если погода еще ухудшится. Увидели все, что хотели?

— Да.

— Справитесь?

— Естественно, справлюсь.

— Сколько времени это займет?

— Минут пятнадцать. Может быть, двадцать, не больше.

— Пятнадцать? — он сделал паузу.— Доктор Фейрфилд говорил, что на это требуется сорок минут.

— Мне наплевать на то, что говорил доктор Фейрфилд.

— Правильно. Можете приступать прямо сейчас.

— К чему приступать прямо сейчас?

— К монтажу схемы зажигания, болван.

— Это какая-то ошибка. Я никогда не говорил, что собираюсь монтировать эту схему. Разве я хоть раз обещал вам такое? Не хочу даже трогать эти чертовы провода.

Трость застыла в воздухе, прекратив покачиваться. Леклерк сделал шаг в мою сторону.

— Ты не будешь этого делать? — произнес он грубо, дрожащим от злобы голосом.— Тогда какого черта ты два с половиной часа морочил нам голову, притворяясь, будто занимаешься подготовкой? Только зря время тянул!

— В том-то и дело. Это самое главное. Тянуть время. Вы слышали, что я сказал Харгривсу. Время работает на нас. Вы же записали наш разговор на пленку.

Я знал, что последует, и видел это, но в этот день чувствовал себя лет на девяносто. И реакция была соответствующей. Поэтому хлесткий удар тростью, в который Леклерк вложил всю свою силу и ярость, словно острый, как бритва, меч, рассек мне лицо пополам от левого глаза вдоль всей щеки. Я задохнулся от боли, отшатнулся назад, потом бросился на смутно вырисовывающуюся передо мной фигуру. Я не успел сдвинуться и на фут, как громадные клешни Хьюелла сомкнулись на моей больной руке и вырвали ее с мясом из плечевого сустава. Более поздний осмотр показал, что рука осталась на месте. Видимо, он ее потом вставил обратно. Я вложил всю силу в размашистый удар здоровой, правой рукой, но боль ослепила меня, и я угодил мимо. Прежде чем я успел прийти в себя, один из охранников подхватил меня за правую руку, и трость, вновь приближаясь, засвистела в воздухе. Мне как-то удалось предвосхитить удар. Я наклонил голову, и трость обрушилась со всей силой мне на макушку. Она вновь взвилась вверх, для третьего удара, но на этот раз он не достиг меня. Хьюелл отпустил мою левую руку, рванулся вперед и перехватил Леклерка за кисть, когда она уже шла вниз. Рука Леклерка застыла в воздухе так же внезапно, как будто ее вдруг привязали цепью к потолку. Он попытался вырваться, всем весом навалившись на руку Хьюелла. Ни сам Хьюелл, ни его рука не сдвинулись ни на дюйм.

— Пошел к чертям, Хьюелл! Отпусти мою руку,— Леклерк шептал еле слышно, дрожащим шипеньем неконтролируемой злобы.— Убери руку, кому сказано!

— Прекратите, босс,— низкий авторитетный гул привнес в безумную обстановку бункера нормальную, здоровую струю.— Вы что, не видите: парень уже одной ногой на том свете? Хотите его прикончить? А кто тогда снарядит ракету?

На несколько секунд установилась тишина, потом Леклерк совершенно изменившимся тоном сказал:

— Спасибо, Хьюелл. Вы, разумеется, совершенно правы. Он меня просто спровоцировал.

— Ага,— раскатисто прогудел Хьюелл.— Он вас достал. Умник хренов. Я бы ему сам с удовольствием голову открутил.

Да, я не среди друзей, это ясно. Но в тот момент они меня не очень беспокоили. Мне вообще было не до них. Хватало беспокойства и мыслей о себе самом. Левая рука и левая часть лица соревновались друг с другом: кто заставит меня повыше прыгнуть от боли. Борьба велась отчаянная, но вскоре они бросили спорить и объединили усилия. Вся моя левая половина погрузилась в одну глубокую, всераздирающую боль. Я смотрел на панель пульта управления, и кнопки то вплывали в фокус, то выплывали из него, начиная подпрыгивать, словно горошины на подносе. Хьюелл нисколько не преувеличивал. В одном можно было быть абсолютно уверенным: следующего удара я уже не перенесу. Я медленно разваливался на части. А может, не так уж и медленно.

Слышались голоса, но я не понимал, обращаются они ко мне или нет. Нащупал ногой табурет и тяжело плюхнулся на него, схватившись руками за пульт управления, чтобы не упасть.

Вновь послышались голоса, и на этот раз я узнал голос Леклерка. Он приблизился ко мне на пару футов, держа перед собой трость горизонтально, двумя руками. Суставы его пальцев напряглись и побелели, как будто он собирался переломить трость пополам.

— Вы меня слышите, Бентолл? — произнес он холодным тихим голосом, который понравился мне еще меньше, чем недавние истерические визги.— Вы понимаете, о чем я говорю?

Я перевел глаза на капающую на цементный пол кровь.

— Мне нужен врач,— с трудом пробормотал я. Челюсти свело, губы распухли, и говорить было очень непросто.— У меня разошлись швы на руке.

— К черту ваши швы,— удивительно заботливый человек.— Вы приступаете к работе с ракетой, и приступаете немедленно.

— Ох! — сказал я. Попытался сесть прямо и полуприкрыл глаза, пока он не получился передо мной более или менее в фокусе. Как в неисправном телевизоре, когда изображение начинает троиться.— Как вы собираетесь меня заставить? Ведь придется заставлять, от этого вам никуда не деться. Как? Пытками? Попробуйте, принесите клещи для вырывания ногтей и посмотрите, как себя поведет Бентолл.— Я наполовину спятил от боли и уже сам не понимал, что несу.— Один сеанс пыток, и Бентолл в лучшем из миров. Кроме того, я все равно ничего нс почувствую. Посмотрите, у меня рука дрожит, как осиновый листок.— Я вытянул руку, чтобы он убедился, как она дрожит.— Как, по-вашему, я смогу монтировать такую сложную цепь... .

Он ударил меня по губам тыльной стороной ладони. Но слегка.

— Молчать! — Флоренс Найтингейл была бы от него в восторге. Умеет человек обращаться с больными.— Существуют другие способы. Помните, что было, когда я задал глупому лейтенантику вопрос и он отказался отвечать? Вспоминаете?

— Да,— как будто месяц прошел с тех пор, а ведь это было всего несколько часов назад.— Помню. Выстрелили человеку в затылок. На следующий раз лейтенант сделал то, о чем вы просили.

— То же самое будет с вами. Попрошу привести сюда матроса и снова предложу вам заняться ракетой. Если откажетесь, матрос будет убит.— Он щелкнул пальцами.— Вот так.

— Неужели?

Он не ответил, просто подозвал одного из охранников и прошептал ему что-то на ухо. Китаец кивнул, повернулся, но не успел сделать несколько шагов, как я сказал Леклерку:

— Позовите его обратно.

— Вот так-то лучше,— кивнул Леклерк.— Будете сговорчивей?

— Скажите ему, чтобы прихватил всех. Матросов и офицеров. Можете перестрелять их одного за другим, мне наплевать.

Леклерк уставился на меня.

— Вы что, окончательно спятили, Бентолл? — заговорил он наконец.— Или не верите в серьезность моих слов?

— Я тоже говорю серьезно. Вы забываете, с кем имеете дело, Леклерк. Я агент отдела контршпионажа, и общечеловеческие принципы для меня ничего не значат. Вам это следовало бы знать в первую очередь. Кроме того, я прекрасно понимаю, что вы все равно собираетесь их всех перестрелять, прежде чем уберетесь отсюда. Что с того, если они на сутки опередят график? Валяйте, тратьте патроны.

Он молча смотрел на меня. Текли секунды, сердце тяжело ухало в груди, отдаваясь болью, ладони повлажнели от пота. Он отвернулся. То, что он мне поверил, я знал. Это вполне соответствовало его беспощадной логике, логике преступника. Он что-то тихо сказал Хьюеллу, который вышел вместе с охранником, потом снова повернулся ко мне.

— У каждого есть своя ахиллесова пята, Бентолл,— миролюбиво сказал он.— Мне кажется, вы любите свою жену.

Жара внутри бетонного бункера стояла невыносимая, как в печке, но я похолодел, словно очутился в морозильнике. На мгновенье ярость и боль отступили куда-то, и я чувствовал только, как спина и руки покрываются гусиной кожей. Во рту вдруг пересохло, и в глубине живота возникла мерзкая тошнотворная слабость, которая всегда сопутствует страху. А я испугался, испугался тем страхом, который был мне доселе неведом. Я его ощущал, ощущал руками, чувствовал во рту его привкус, и этот привкус был самым гадким из всех, которые мне довелось перепробован, раньше. Я ощущал его запах в воздухе, и этот запах был смесью самых отвратительных зловоний. Боже, я должен был это предвидеть. Я представил ее лицо, перекошенное от боли, карие глаза, потемневшие от ужаса и страданий. Это же так очевидно. Только Бентолл мог упустить такое из виду.

— Несчастный кретин,— презрительно произнес я. Нелегко было выдавить слова из пересохшего рта через распухшие губы. Тем более сложно придать им подобающий скорбный оттенок, но мне и это удалось.— Она мне не жена. Ее зовут Мари Хоупман, и мы впервые встретились ровно шесть дней назад.

— Не ваша жена, да? Его это, похоже, не слишком удивило.— Товарищ по работе, надо полагать?

— Вы полагаете абсолютно правильно. Мисс Хоупман прекрасно понимает, чем рискует. Она уже много лет работает профессиональным агентом. Не пытайтесь шантажировать меня с помощью Мари Хоупмап. Если она об этом узнает, то проело рассмеется вам в лицо.

— Верно, верно. Агент, говорите. Британское правительство можно поздравить. Уровень миловидности агентов-женщин до сих пор был катастрофически низким, и мисс Хоупман существенно помогает восстановить равновесие. Поразительно милая девушка, по-моему, даже весьма очаровательная, он вдруг запнулся. Раз она вам не жена, вы ничего не будете иметь против, сели мы заберем ее с собой вместе с другими дамами?

Он пристально смотрел на меня, ожидая реакции. Я все понял без лишних слов, но реакции он так и не дождался. В правой руке у него был пистолет, автомат охранника нацелен мне в живот. Что толку от единственно возможной реакции в таких условиях? Вместо этого я сказал:

— Заберете с собой? Куда, позвольте спросить, Леклерк? В Азию?

— По-моему, это очевидно.

— А ракета? Послужит прототипом для нескольких сотен подобных?

— Совершенно верно.— Видно было, что его распирает желание говорить. Людям свойственно делиться с другими своими навязчивыми идеями.— Как и большинство азиатских стран, нация, принявшая меня в свою семью, обладает большей склонностью к утонченной имитации, если можно так сказать, чем способностью к оригинальным изобретениям. Через шесть месяцев мы размножим их в большом количестве. Ракеты, Бентолл, козырные карты в современной мировой политике. Мы нуждаемся в жизненном пространстве для своих «бесчисленных миллионов», как предпочитают именовать наше население газетчики. Австралийская пустыня может расцвести, словно роза. Нам бы хотелось прийти туда мирно, если получится.

Я оцепенел. Он, видимо, совершенно рехнулся.

— Жизненное пространство? Австралия? Боже, вы просто спятили. Австралия! Да по военному потенциалу вам в жизни не догнать Россию или Америку.

— Что вы этим хотите сказать?

— Неужели вы полагаете, что эти страны будут спокойно смотреть, как вы безумствуете в южном полушарии? Вы действительно сумасшедший.

— Они не будут безучастны,— спокойно ответил Леклерк.— Я совершенно согласен с вами. Но мы сможем уладить дела с Россией и Америкой. Этим займется «Темный крестоносец». Как вам хорошо известно, его основным преимуществом является исключительная мобильность и способность обходиться без стационарных пусковых площадок. Мы снарядим дюжину судов — естественно, не наших собственных, упаси Господь, а под самыми разнообразными флагами, от Панамы до Либерии или Гондураса — двумя, тремя ракетами каждое. Трех дюжин ракет будет достаточно, даже больше чем достаточно. Отправим корабли в Балтийское море и к полуострову Камчатка, по соседству с Россией, и кроме этого — к берегам Аляски и восточному побережью Соединенных Штатов. Стоящие у русских берегов корабли нацелят свои ракеты на станции наземного базирования межконтинентальных баллистических ракет в Америке, а те суда, что расположатся у берегов Америки, соответственно, возьмут на мушку ракетные установки в СССР. Потом они выпустят свои ракеты, более или менее одновременно. Град водородных бомб обрушится на Америку и Россию. Локационные радарные станции, сканнеры инфракрасного излучения дальнего действия, фотографии следов отработанных газов баллистических ракет, полученные со спутников,— все однозначно засвидетельствуют: ракеты с водородными бомбами летят из России и Америки. Последние сомнения отпадут, когда Москва и Вашингтон получат по радио — очевидно, что друг от друга,— предложения о немедленной капитуляции. Две сверхдержавы примутся уничтожать друг друга. Через двадцать четыре часа после этого ничто уже не сможет помешать нам делать в мире все, что заблагорассудится. Вы считаете, что я нелогично рассуждаю?

— Вы безумны.— Голос мой показался мне самому хриплым и глухим.— Вы совершенно безумны.

— Если бы мы все сделали, как я рассуждал, то, возможно, с вами пришлось бы согласиться. Хотя, в крайнем случае, к этому придется прибегнуть. Но это было бы неразумным и нежелательным. Мало того, что завеса радиоактивной пыли превратит северное полушарие в непривлекательное местечко на определенное время, нам бы хотелось торговать с этими двумя богатыми и влиятельными странами. Нет, нет, Бентолл, речь идет просто об угрозе. Более чем достаточно указать на саму возможность такого развития событий.

Американские и русские специалисты будут приглашены для подробного изучения данных «Крестоносца», вероятно, мы дадим ему другое название. После этого пустим слух, что дюжина кораблей заняла стратегические позиции и мы намерены в любой момент развязать войну, в которой две нации неминуемо уничтожат друг друга. Вот тогда мы и двинемся на Австралию.

Заметьте, что в таком случае возникнет исключительно интересная и деликатная ситуация. Какая-нибудь из двух держав может выступить против нас. Как только она это сделает, водородные бомбы посыплются на ее территорию. Допустим, на нас двинулась Америка. Бомбы уничтожают их ракетные базы и стратегические аэродромы ВВС. Но откуда взялись эти бомбы? От нас, потому что Америка выступила против нашей страны? Или из России, которая решила, что пришел благословенный долгожданный момент, чтобы покончить с Соединенными Штатами, не ожидая ответного удара, так как американцы не могут доказать, что бомбы летят именно из России. Возможно, ракеты выпущены с наших стратегических судов, о которых они наслышаны. Но заметьте следующее: поверят ли американцы в то, что водородные бомбы наших рук дело, или нет, им все равно придется предпринять массированную атаку на Советский Союз, ибо бомбы могли прилететь оттуда. А если так, то задержка с ответным ядерным ударом приведет к исчезновению США с лица земли. То же произойдет, с еще большей уверенностью, если мы выпустим ракеты по России. Что из этого следует прежде всего, Бентолл? То, что две сверхдержавы будут знать: стоит им выступить против пас, как они будут втянуты в опустошительную ядерную войну, которая уничтожит их самих. Никто из них даже пальцем не пошевелит против нас. Более того, они объединят свои усилия, чтобы помешать другим странам, вроде Британии или Франции, выступить против нас. Ну что, я опять нелогично рассуждаю?

— Вы сумасшедший,— повторил я.— Полностью, безнадежно сумасшедший.— Но слова словами, а убежденности в моем голосе не осталось. Он не был похож на сумасшедшего. Он говорил разумно. Безумие было то, о чем он говорил. Но это казалось безумным лишь потому, что звучало абсурдно. А звучало абсурдно из-за того гигантского, беспрецедентного по размаху и наглости шантажа и обмана, из-за невиданных по своим убийственным последствиям угроз, на которые опирался шантаж. В самих шантаже, обмане и угрозах нет ничего безумного, а когда что-то представляется нормальным на достаточно мелком уровне, элемент безумия не возникнет лишь оттого, что произошло умножение на большое число и ответственность пропорционально возросла до немыслимых размеров. Возможно, он вовсе не сумасшедший.

— Посмотрим, Бентолл, посмотрим.— Внешняя дверь блокгауза отворилась. Он повернулся и быстро выключил свет в комнате. Осталась гореть только слабая лампочка над пультом управления.

В полутьме появилась Мари, с нею Хьюелл. Она увидела меня, стоящего спиной к свету, улыбнулась, подалась вперед, но вдруг замерла, наткнувшись на протянутую трость Леклерка, преграждавшую ей путь.

— Простите, что побеспокоил вас, миссис Бентолл. Или лучше Мари Хоупман? Насколько мне известно, вы не замужем.

Мари одарила его таким взглядом, который мне ни за что не хотелось бы ощутить на себе, и промолчала.

— Смущение?—спросил Лсклсрк — Или просто нежелание нам помочь? Как в случае с Бентоллом. Отказывается помогать. Не соглашается подготовить к запуску «Темный крестоносец».

— Значит, ему не хочется этого делать, сказала Мари.

— Кто знает. Возможно, он еще пожалеет. Не хотите попробовать уговорить его, мисс Хоупман?

— Нет.

— Нет? Но мы можем попытаться убедить его посредством вас, если не вами лично.

— Зря теряете время, с презрением в голосе сказала она. Боюсь, вы нас плохо знаете. А мы друг с другом практически незнакомы. Я для него ничто, как и он для меня.

— Ясно.— Он повернулся ко мне.— Твердо сжатые губы. В лучших традициях британской разведки. Что скажете, Бентолл?

— То же, что и мисс Хоупман. Вы зря теряете время.

— Очень хорошо.

Он пожал плечами и повернулся к Хьюеллу.

— Уведите ее.

Мари еще разок улыбнулась в мою сторону — было очевидно, что она в полумраке не разглядела моей побитой физиономии,— и вышла, высоко подняв голову. Леклерк вышагивал туда-сюда, в раздумье склонив голову, йотом дал какие-то указания охраннику и покинул бункер.

Две минуты спустя дверь отворилась, и я снова увидел Мари между Хьюеллом и Леклерком с двух сторон. Они поддерживали ее, потому что сама идти она не могла. Ноги волочились по полу, голова свесилась на левое плечо. Она слегка стонала с закрытыми глазами. Страшнее всего было то, что на ней не было видно ни малейших следов насилия. Даже волосок на голове не потревожен.

Я попытался броситься па Леклерка, увидел направленные на себя дула двух автоматов и пистолета Хьюелла, но не обратил на них ни малейшего внимания. Мне нужно было добраться до Леклерка, чтобы разбить ему морду, пинать ногами, искалечить, убить, стереть с лица земли, но даже этого у меня не вышло. Не успел я сделать второй шаг, как один из охранников огрел меня прикладом по затылку, и я растянулся во весь рост на каменном полу. Гак и лежал, на какое-то время потеряв сознание.

Охранники поставили меня на ноги и встали с обеих сторон. Хьюелл с Леклерком не двинулись с места. Голова Мари теперь упала вперед, так далеко вперед, что мне были видны корни волос и белая кожа на затылке. Она больше не стонала.

— Будете готовить «Крестоносца»? — тихо спросил Леклсрк.

— Когда-нибудь я убью вас, Леклерк,— сказал я.

— Будете готовить «Крестоносца»?

— Я его подготовлю. А после этого, в один прекрасный день, убью вас.

Мне бы хоть с половиной своего обещания справиться, горько подумал я.

Я говорил Леклерку, что смогу закончить монтаж цепи и установку зажигания на «Темном крестоносце» за пятнадцать минут. На самом деле у меня па это ушел целый час. Бентолл, как всегда, оказался неправ. Но на этот раз его вины в этом не было.

Я был не виноват в том, что рука и лицо так дико болели, и сконцентрироваться на работе было просто невозможно. Не моя вина была в том, что меня распирало от гнева, что все предметы расплывались перед глазами и я с трудом расшифровывал собственные записи, что моя правая рука а я все вынужден был ею работать гак тряслась. Мне стоило неимоверных трудов установить часовой механизм, уложить кабели в надлежащие пазы, закрепить запалы на своих местах, в основании топливных цилиндров. Не виноват я и в том, что, снаряжая шестидесятифунтовый взрывной цилиндр, я выпустил из потной ладони детонатор с гремучей ртутью, который так ярко вспыхнул и так громко рванул, упав на бетонный пол, что по чистой случайности Хьюелл не нажал на курок наставленного па меня пистолета.

Не виноват я и в том, что Леклерк заставил меня работать одновременно над двумя ракетами, и в том, что он обязал Харгривса и еще одного ученого по фамилии Вильямс следить за каждым моим шагом и все записывать каждому в свой блокнот, мешая мне работать при этом. Стоя по обе стороны от меня на узкой площадке портального крана, они постоянно лезли под руку.

Я мог понять, почему Леклерк настаивал на ведении одновременных записей. Он наверняка предупредил Харгривса с Вильямсом, что пристрелит их на месте, если они вздумают переговариваться. Вероятно, он обещал так же поступить и с женами, если их записки полностью не совпадут в конце дня. Таким образом, если запуск первого «Крестоносца» пройдет успешно, а подготовка к старту второй ракеты согласно записям будет полностью копировать первую, у него будет гарантия, что и вторая ракета снаряжена правильно.

Кроме этого, одновременная подготовка обеих ракет была очевидным указанием на вынесение мне смертного приговора. Если бы он собирался забрать меня вместе с остальными, то вряд ли стал тратить время па двойную работу, особенно учитывая срочность: в самой последней радиограмме с «Некара» говорилось, что волнение усиливается и стоит подумать о возможной отмене испытаний. Нельзя сказать, что меня нужно было специально предупреждать о приговоре. Интересно только, когда меня собирались убить? Сразу же после окончания работы или позже, вместе с капитаном Гриффитсом и его людьми, после того как ученых с женами посадят на корабль? Скорее всего, позже, решил я. Даже Леклерк не станет устраивать кровавую баню на глазах стольких свидетелей. Но я бы все равно не стал на это ставить даже пенни.

За несколько минут до двух часов дня я сказал Хьюеллу:

— Где ключи от замка рубильника взрывного устройства?

— Все уже готово?—спросил он. Последним этапом подготовки ракет к старту было включение рубильников топливной и самоуничтожающей систем, но рубильник последней, который замыкал цепь шестидесятифунтового тротилового заряда, не мог быть повернут без ключа, отмыкающего замок предохранителя, установленного за рубильником, в коробке.

— Еще не совсем. Рубильник взрывного устройства заедает. Хочу взглянуть, в чем там дело.

— Подождите. Я позову Леклерка.— Он удалился, оставив наблюдать за мной бдительного китайца, и вернулся в компании Леклерка через минуту.

— Что еще за заминка? — нетерпеливо спросил Леклерк.

— Еще пара минут. Ключ у вас с собой?

Он жестом дал сигнал опустить лифт. Велел двум ученым с блокнотами сойти с платформы и встал рядом со мной. Когда мы вновь поднялись на рабочий уровень, спросил подозрительным тоном:

— В чем дело? Пытаетесь в последний момент отчаянно тянуть резину?

— Попробуйте перевести рубильник сами,— отрезал я.— Заедает.

— Он и не должен доходить дальше чем до половины, пока не повернут ключ предохранителя,— сердито сказал он.

— Он вовсе не движется. Попробуйте сами и убедитесь.

Леклерк попробовал, сдвинул рычаг всего на четверть дюйма, кивнул и вручил мне ключ. Я отомкнул замок предохранителя, отвернул четыре барашка, на которых крепилась крышка коробки распределителя, и, снимая крышку через рычаг рубильника, концом отвертки незаметно подцепил кусок медного провода, который засунул до этого в отверстие крышки, чтобы рубильник заклинило. Устройство самого переключателя было обычным: качающийся рычаг на пружине. Когда ручку рубильника переводят вправо, два медных контакта перескакивают с двух обесточенных клемм справа на клеммы под напряжением с левой стороны. Быстро, насколько позволяли затуманенные глаз и трясущаяся правая рука, я открутил качающийся рычаг, вытащил наружу, сделал вид, что выпрямляю медные контакты, после чего привернул рычаг на место.

— Ошибка в конструкции,— коротко сказал я.— Вероятно, со вторым такая же история.— Леклерк кивнул, ничего не сказал, только внимательно следил, как я установил обратно крышку коробки и перевел рубильник несколько раз слева направо и обратно, демонстрируя, как легко он работает.

— Закончили? — спросил Леклерк.

— Не совсем. Надо завести часовой механизм на второй ракете.

— Это может подождать. Мне нужно, чтобы эта ракета отправилась в путь. Немедленно. Он поднял глаза туда, где Фарли с помощником суетились над системами автоматического слежения и наведения.— Какого черта он там копается?

— Он не копается,— сказал я. Мы с Фарли были два сапога пара. Оба с громадными, красно-малиновыми, вздувшимися вертикальными рубцами на левой щеке. Его рубец выглядел даже страшнее моего, переливаясь всеми цветами радуги. Но это все потому, что у него было больше времени, чтобы дозреть. Дайте мне двадцать четыре часа, и но сравнению с моим его рубец никто даже не заметит. Двадцать четыре часа. Интересно, кто даст мне двадцать четыре часа.— Он закончил еще несколько дней назад,— продолжал я.— Просто суетится в последнюю минуту, проверяет, не забыл ли закрыть все краны перед выходом из дома.— Если посильнее толкнуть Леклерка, мечтал я, он может сломать шею о бетонный пол, упав с высоты в десять футов. С другой стороны, может и не сломать. Тогда у меня не то что двадцати четырех часов, и двадцати четырех секунд не останется. Кроме того, Хьюелл не сводит с меня своей пушки.

— Хорошо. Значит, мы можем идти.— Леклерк повернул ключ замка предохранителя, перевел рубильник в положение «Заряжено», вытащил ключ, закрыл и запер дверь в обшивке ракеты. Лифт опустился до уровня земли, и Леклерк крикнул одному из охранников:

— Беги к радисту, пусть шлет радиограмму. Пуск через двадцать минут.

— Куда теперь, Леклерк? — спросил я.— В блокгауз?

Он холодно смерил меря взглядом:

— Чтобы вы там прятались, пока ракета взорвется в воздухе из-за каких-нибудь заготовленных вами пакостей?

— О чем вы говорите?

— О вас, Бентолл. Я не питаю иллюзий по вашему поводу. Вы чрезвычайно опасный человек.— Конечно, я представлял опасность, по только для своих друзей и для себя самого.— Вы запросто могли испортить механизм зажигания только вам одному известным способом. Неужели вы настолько наивны, чтобы решить, будто я упущу из виду такую возможность? Вы, ученые и моряки, останетесь здесь, под открытым небом, во время запуска ракеты. Все уже собраны. А мы отправимся в блокгауз.

Я выругался, грязно и смачно. Он улыбнулся.

— Значит, вы не учли возможности того, что я подстрахуюсь?

— Оставить людей вне укрытия, проклятый убийца. Вы не смеете делать этого, Леклерк!

— Не смею? — мутные белесые зрачки уставились на меня. Он медленно процедил:

— Вы все-таки что-то подстроили, Бентолл?

— Ни черта не подстраивал,— сорвался я на крик.— Дело в том, что это твердое топливо само по себе неустойчиво. Прочтите записки доктора Фейрфилда, и сами можете убедиться. Никто не знает наверняка, что может случиться. Топливо никогда еще не испытывали в таких количествах. Будьте вы прокляты, Леклерк. Если эта штуковина рванет, ни у кого в радиусе полумили не останется и малейшего шанса на жизнь.

— Совершенно верно,— улыбнулся он. Он улыбался, но мне постепенно стало ясно, что ему не до улыбок. Руки его были спрятаны в карманах, но я видел, что они сжаты в кулаки. Уголок рта нервно подергивался, и он истекал потом, хотя жары не было. Для Леклерка наступал переломный момент, тот момент, когда можно либо выиграть все, либо всего лишиться. Он не мог знать, насколько я беспощаден и тверд, хотя подозревал, что готов пойти на самые крайние меры и ни перед чем не остановлюсь, что могу даже принести в жертву невинных людей, лишь бы остановить его. Ведь я сам предлагал ему перестрелять всех до одного моряков на базе. Возможно, он считал, что собственной жизнью я не стану жертвовать с той же легкостью, но этому нельзя придавать слишком большое значение. Он знал, что я не питаю иллюзий относительно своей неминуемой участи. Все его грандиозные планы, надежды и страхи зависели от следующих моментов: взлетит ли «Темный крестоносец» или разлетится на мелкие кусочки вместе со всеми его расчетами и мечтами заодно? Знать это он не мог никак. Ему приходилось играть вслепую, другого выхода просто не было. Но если он поставит не на ту карту, по крайней мере, мне не придется насладиться выигрышем.

Мы зашли за угол ангара. В сотне ярдов от нас, сидя двумя рядами на земле, расположились военные моряки и научные сотрудники базы. Кроме женщин. Женщин я не видел. Два китайца с автоматами наизготовку стояли в сторонке.

Я спросил:

— А каково будет охране, когда ракета взлетит?

— Их здесь не будет. Они уйдут в блокгауз.

— Вы что, всерьез верите, будто мы, как пай-мальчики, будем сидеть сложа ручки после ухода охранников?

— Будете сидеть как миленькие,— безразличным тоном сказал он.— Со мной в блокгаузе семь женщин. Если хоть один из вас пошевелится, они свое получат. Можете быть уверены.

Последние слова мог бы и не говорить. В чем другом, а в этом можно было быть уверенными наверняка. Я спросил:

— Семь женщин? А где же мисс Хоупман?

— На оружейном складе.

Я не стал спрашивать, почему ее не взяли с собой. Невеселый ответ был мне известен заранее: либо она до сих пор без сознания, либо ее просто нельзя трогать. Я бы не стал настаивать, чтобы ее перевели в блокгауз. Если «Крестоносец» взорвется, у нее не больше шансов, чем у нас, оружейный склад меньше чем в сотне ярдов от ангара. Но лучше погибнуть так, чем остаться в живых в блокгаузе.

Я сел с краю в одном из рядов, Фарли рядом со мной. Никто не посмотрел в мою сторону, все напряженно вглядывались в раскрытые ворота ангара, ожидая появления «Крестоносца».

Ждать пришлось недолго. Через тридцать секунд после ухода Хьюелла с Леклерком из ангара медленно выползли два больших портальных крана с ракетой посередине. За пультами управления кранов сидели два механика. Платформы кранов были скреплены друг с другом при помощи соединительных кронштейнов, фиксирующих заодно платформу с ракетой. Таким образом, упоры, поддерживающие «Темного крестоносца», оставались все время в одном и том же положении относительно ракеты. Примерно через полминуты тележки остановились, оставив «Темного крестоносца» в самом центре бетонного круга взлетной площадки. Механики спрыгнули вниз, отсоединили крепежные кронштейны и, повинуясь жесту одного из китайцев, подошли и уселись рядом с нами. Теперь все контролировалось по радио. Охранники побежали к блокгаузу.

— Ну, ну,— тяжело пробасил Фарли.— Места в партере. Чертов убийца.

— Где ваш научный энтузиазм? — спросил я.— Разве не хотите посмотреть, сработает эта штука или нет?

Он повернулся ко мне, потом снова сел прямо. Через некоторое время торжественно произнес:

— То, что меня касается, сработает нормально. Меня беспокоит другое.

— Только не надо меня винить, если она взорвется. Я тут всего-навсего электрик.

— Обсудим это позже, на более высоком уровне,— грустно пошутил он.— Каковы шансы, по-вашему?

— Доктор Фейрфилд считал, что все будет в порядке. Для меня этого достаточно. Остается надеяться, что вы не перепутали провода и ракета на спикирует нам прямо на головы.

— Не спикирует.— Ему хотелось говорить, так же как и остальным, потому что напряжение от вынужденного молчаливого ожидания перенести трудно.— Все проверено. Работало как часы. Наша последняя система инфракрасного наведения гарантирована от всяких глупостей. Ориентируется по звездам.

— Что-то я звезд не вижу. День на улице.

— Верно — терпеливо отозвался Фарли.— Но инфракрасный детектор звезды видит. Тепловое излучение. Подождите, и сами убедитесь. Пролетит тысячу миль и угодит в цель с отклонением всего в один ярд. В один ярд, говорю я вам.

— Вот как? Интересно, как можно будет зафиксировать отклонение в ярд посреди Тихого океана?

— Цель имеет размеры шесть на восемь футов,— великодушно пояснил он.— Магниевый плот. Когда ракета снова входит в плотные слои атмосферы, отключается звездная навигационная система и вступает в игру расположенный в носу ракеты инфракрасный почтовый голубок. Ракета ориентируется на источник теплового излучения. Скажем, на корабль. Точнее, на его трубы, которые излучают тепло. Но таким же источником может служить и горящий магниевый плот, очень мощный источник тепла. Он загорится по команде, переданной по радио с «Некара» за девяносто секунд до подлета ракеты. Она сама выберет наиболее активный источник теплового излучения.

— Будем надеяться, что «Некару» повезет. Трудно представить себе, что случится, если они запоздают с поджогом илота на полторы минуты.

— Не опоздают. Сигнал оповещения подается отсюда в тот момент, когда ракета стартует,— он замолчал.— Если она стартует, конечно. «Крестоносец» находится в полете ровно три с половиной минуты, так что у них, после получения оповещающего сигнала, есть две минуты в запасе.

Но я больше его не слушал. Леклерк, Хьюелл и последний из охранников скрылись за блокгаузом. Я посмотрел в сторону на блестящий песок пляжа и зеленые блики зеркально гладкой поверхности лагуны. И вдруг застыл, заметив корабль, входящий в проход между рифами, милях в четырех от берега. Оцепенение быстро прошло. Это был не какой-нибудь странствующий рыцарь на военном корабле, спешащий к нам на выручку, а доблестный морской волк, капитан Флек, спешащий на сбор своей дани. Харгривс упоминал, что его ждут сегодня днем. Я подумал о капитане Флеке и решил, что будь я на его месте, то развернул бы корабль и дунул что есть мочи в противоположном направлении, стараясь набрать как можно больше морских миль между собой и Леклерком. Но в этот момент капитану Флеку было неведомо то, о чем знал я, или мне так казалось, во всяком случае. Да, капитан Флек, тебя ожидает шок.

Я повернулся, услышав позвякивание колес тележек о рельсы. Два портальных крана, управляемых по радио, самостоятельно, как в сказке, откатывались в противоположных направлениях, убрав верхние упоры и оставив только выдвигающиеся по мере их удаления телескопические нижние штанги, поддерживающие «Крестоносца». Секунд десять до старта. А может, и того меньше. Никто больше не переговаривался. Не все люди привыкли подыскивать подходящую тему для светской беседы, когда жить остается, возможно, всего восемь секунд.

Загудели высокоскоростные моторы турбин вентиляторов в носу «Крестоносца». Две секунды до старта. Одна. Все как будто окаменели, полуприкрыв глаза в ожидании сокрушительного грохота, который поглотит все ощущения. Нижние упоры разошлись в стороны, раздался громоподобный хлопок, сменившийся гулом, и огромный, беснующийся огненный шар возник в основании «Крестоносца», полностью покрыв собой платформу. Медленно, невероятно медленно, «Крестоносец» оторвался от земли, увлекая за собой огненный шар. Ровный мощный гул все нарастал, увеличившись до ужасающих размеров, сокрушая своим громом барабанные перепонки, в то время как ярко-красный язык пламени длиной в пятьдесят футов проткнул насквозь огненный шар у основания ракеты и устремил «Темного крестоносца» ввысь. Он все еще поднимался медленно, удивительно медленно, казалось, что вот-вот опрокинется. Затем, на высоте в сто пятьдесят футов, раздался очередной громоподобный звук от подключившейся следующей партии топливных цилиндров, и «Крестоносец» удвоил скорость. На высоте в шестьсот футов раздался третий хлопок, и он начал ускоряться с фантастической быстротой. Поднявшись на пять-шесть тысяч футов, он резко наклонился и направился к юго-западу, по траектории, казавшейся практически параллельной поверхности моря, и через восемь секунд полностью скрылся из виду. Ничто не напоминало о его существовании, кроме едкого запаха сгоревшего топлива, почерневшей от копоти тележки на рельсах и толстого белого следа, пересекшего голубые небеса.

К этому моменту в груди у меня закололо, и я снова начал дышать.

— Работает, черт возьми! — Фарли смачно шлепнул кулаком в ладонь, хитро прищурившись. Удовлетворенно и очень глубоко вздохнул. Видимо, он не дышал еще дольше, чем я. — Работает, Бентолл, работает!

— Конечно, работает, я ничего другого и не ожидал.— Я не без труда поднялся, вытер потные ладони о штаны и подошел к тому месту, где расположились капитан Гриффитс со своими офицерами.— Понравилось представление, капитан?

Он холодно смерил меня взглядом, не пытаясь скрыть презрительную неприязнь. Посмотрел на мою левую щеку.

Леклерк упражняется с тростью, верно?

— Есть у него такая слабость.

— Значит, вы решили с ним сотрудничать.— Он осмотрел меня с головы до ног с видом коллекционера, которому обещали Сезанна, а подсунули вместо этого почтовую открытку с комическим сюжетом.— Не думал, что вы эго сделаете, Бентолл.

— Естественно. Я на них работаю,— согласился я.— И никаких угрызений совести не испытываю. Но, может быть, немного подождем с трибуналом, капитан Гриффитс? — Я уселся на землю, стянул ботинок и носок, вытащил сложенный листок из полиэтиленовой обертки, развернул, разгладил и вручил ему.— Что скажете по этому поводу? Побыстрее, пожалуйста. Я нашел эти записи в кабинете Леклерка и уверен, что они так или иначе связаны с его планами отправки второго «Крестоносца» по месту назначения. Навигация не мой конек.— Он нехотя взял в руки протянутый листок, а я добавил: — «Пеликан» — название корабля, нам это известно, потому что Леклерк сам проговорился. Подозреваю, что остальные — тоже.

— «Пеликан — Такиша-мару 20007815»,— прочитал капитан Гриффитс.— «Такиша-мару» — название японского судна, тут не может быть никаких сомнений. «Ликъянг — Хаветта 10346925». Вероятно, тоже названия судов. Все спарены. Интересно, почему? И цифры. Везде восьмизначные цифры.— Он заинтересовался.—  Время? Возможно, это время. 2000 означает 8 часов вечера. Ни одна из первых четверок цифр не превосходит 2400. Зато вторые четверки — любые. Какие-то обозначения. Кораблей? Что эго могут быть за обозначения...— его голос затих. Я видел, как он беззвучно шевелит губами. Потом Гриффитс медленно произнес:— По-моему, я понял. Нет, я уверен, что понял. 2000 означает двадцать точка ноль ноль. Двадцать градусов южной широты. 7815 значит 78.15 градусов восточной долготы. Вместе они дают координаты точки, находящейся менее чем в пятидесяти милях к западу отсюда.— Он молча изучал листок в течение минуты, пока я поглядывал через плечо, не идет ли Леклерк. Никого. Он, должно быть, ждет сообщения с «Некара» о результате испытаний.

— Это широта и долгота,— сказал наконец Гриффитс.— Трудно, конечно, без карты, но я практически уверен, что если отметить положения этих точек, мы получим кривую, ведущую в северо-западном направлении отсюда до берегов Китая или Тайваня. Я склонен полагать, что суда — пары судов, скорее — расположены в этих пунктах. Я также склонен предположим», что в их задачу входит сопровождение корабля, осуществляющего транспортировку ракеты или слежение за тем, чтобы по пути все было спокойно. Леклерк должен был принять меры предосторожности, чтобы кражу ракеты преждевременно не обнаружили.

— Эти корабли вооружены, как вы считаете? — медленно спросил я.

— Маловероятно.— Бывалый человек, с острым проницательным умом и соответствующей резкой манерой говорить.— Речь может идти только о припрятанном оружии, а никакое припрятанное оружие не будет эффективным против поискового военного корабля, которого они только и должны опасаться.

— На судах, по-видимому, установлены радары, прощупывающие море на пятьдесят, а то и на сто миль вокруг?

— Может быть. Это вероятно.

— А судно, которое транспортирует ракету, будет оборудовано собственным радаром?

Капитан Гриффитс вручил мне обратно листок.

— Это ни к чему,— уверенно сказал он.— Такой человек, как Леклерк, добивается успеха благодаря предусмотрительности, доходящей почти до смешного. Заметьте, я сказал: почти. Эта бумажка для вас бесполезна, даже если вы решите использовать содержащуюся там информацию. Суда наверняка играют роль прикрытия. Они пойдут в нескольких милях впереди и сзади корабля, перевозящего ракету. В намеченных пунктах передадут ведомого другой паре. Если воздушные наблюдатели заметят, что одни и те же два корабля па одинаковом расстоянии друг от друга несколько дней кряду следуют одним курсом, это может вызвать подозрения.

— Но подождите минутку, капитан. Я почти потерял способность что-нибудь соображать.— Это была не шутка. Палящее солнце и тот факт, что моими ранами никто не занимался после избиения в блокгаузе, привели меня в полуобморочное состояние.— Хорошо. А что случится, если вдруг действительно возникнет военный корабль или самолет? Обнаружить их радаром можно, а потопить или сбить нет. Что в этом случае сделает корабль с «Темным крестоносцем»?

— Уйдет под воду,— просто сказал Гриффитс.— Это будет подводная лодка. Другого варианта нет. Увеличьте размеры грузового люка, и практически любая из современных подлодок сможет поместить «Крестоносца» в торпедном отсеке. Корабли заграждения позволят им идти по поверхности на большой скорости. Если что-то происходит, они просто погружаются и продолжают движение, но существенно медленнее. Тем не менее до места доберутся. Сотни противолодочных катеров могут заниматься поисками целый год и так и не обнаружить одинокую подлодку, затерянную в Тихом океане. Мне кажется, можно быть уверенным, что если ракета покинет остров, мы ее больше никогда не увидим.

— Большое спасибо, капитан Гриффитс.— Никаких вопросов. Он расставил все точки над «i». Я с трудом поднялся на ноги, словно древний старик, в последний раз пытающийся встать со смертного одра, порвал листок на клочки и бросил на выгоревшую, бурую траву. Посмотрел в сторону блокгауза и заметил, как из-за него показались несколько фигур. Корабль Флека вошел в лагуну.

— Еще одна просьба, капитан Гриффитс. Когда Леклерк вернется, попросите, чтобы он разрешил вам и вашим людям остаться на свежем воздухе до конца дня, а не жариться заживо в раскаленных металлических домиках. Похоже, они скоро начнут готовить вторую ракету,— я показал на два стальных ящика, длиною двадцать футов со встроенными внутри упорами, стоящих в ангаре, к погрузке на борт. При этом не забудьте упомянуть, что в таком случае потребуется всего один охранник для наблюдения за вами вместо четырех-пяти, следящих за дверьми и окнами, если вас поместят в домике. Получается больше рабочих рук. Дайте слово, что будете вести себя спокойно. Если испытания завершились успешно, он будет в хорошем настроении и не откажет вам в просьбе.

— Зачем вам это надо, Бсплолл? — неприязнь снова появилась в голосе.

— Не хочу, чтобы Леклерк увидел, как мы разговариваем. Если хотите остаться в живых, делайте, как я сказал.— Я не спеша направился посмотреть на то, как пострадала стартовая площадка после запуска. Через две минуты краем глаза заметил, как Леклерк с Гриффитсом о чем-то переговариваются. Затем Леклерк и Хьюелл направились в мою сторону. Вид у Леклерка был почти ликующий. Так и должен выглядеть человек, чьи мечты вот-вот сбудутся.

— Значит, все-таки решили обойтись без сюрпризов, Бентолл? — видно было, что он не спешил поблагодарить меня за отлично проделанную работу.

— Да. Никаких сюрпризов я вам не подстраивал.— Зато на следующей ракете я вам такой сюрприз подготовлю, что закачаетесь. Можете не волноваться, господин Леклерк, это будет настоящий сюрприз.— Все прошло успешно?

— Абсолютно. Точно в мишень — на расстоянии в тысячу миль. Ладно, Бентолл, заканчивайте со следующей.

— Сначала хочу повидать мисс Хоупман.

Он перестал радоваться.

— Я сказал, заканчивайте со следующей. Я не привык дважды повторять.

— До этого я хочу повидаться с мисс Хоупман. Всего на пять минут. Не больше, обещаю. Или снаряжайте сами свою чертову ракету. Посмотрим, сколько времени у вас уйдет на это.

— Зачем вы хотите ее видеть?

— Это вас не касается.

Он посмотрел на Хьюелла, и тот весьма многозначительно кивнул.

— Очень хорошо. Но только на пять минут. Не больше. Понятно? — Он вручил охраннику ключ и жестом отправил нас в сторону оружейного склада.

Охранник отпер дверь и впустил меня внутрь. Я прикрыл дверь за собой, нисколько не беспокоясь, понравится ему это или нет.

В помещении было почти совсем темно, ставни на окнах закрыты. Мари лежала в углу на раскладушке той самой, па которой я спал сегодня утром. Я подошел ближе и опустился на колени рядом с кроватью.

— Мари,— тихо позвал я. И нежно потряс ее за плечо. Мари, это я, Джонни.

Видимо, она крепко спала и не сразу пришла в себя. Наконец, зашевелилась и заворочалась под одеялом. Я увидел светлое пятно лица и блестящие глаза, повернутые ко мне.

— Кто... кто это?

— Это я, Мари. Это Джонни.

Она не ответила, поэтому я повторил свои слова еще раз. Лицо, рот, челюсти у меня гак свело, что она могла не разобрать моего бормотания.

— Я устала,— прошептала она.— Очень устала. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Прости меня, ради Бога, Мари. Честно, я готов был застрелиться. Мне казалось, что они блефуют, Мари. Я действительно не принимал их всерьез.— Опять нет ответа, поэтому я продолжал: — Что они с тобой сделали, Мари? Бога ради, скажи, что они с тобой сделали?

Она что-то прошептала. Я не расслышал. Потом произнесла тихо:

— Со мной все в порядке. Пожалуйста, уходите.

— Мари! Посмотри на меня!

Она и ухом не повела.

— Мари! Взгляни же. Джонни Бентолл перед тобой на коленях.— Я попытался рассмеяться, но вышло какое-то кваканье. Как у простуженной лягушки.— Я люблю тебя, Мари. Поэтому я зарядил им эту проклятую ракету, поэтому я готов зарядить еще сотню ракет, поэтому я готов сделать все что угодно, хорошее ли, плохое, только бы тебе снова не причинили боль. Я люблю тебя, Мари. До меня это так долго доходило, но ты ведь понимаешь, что еще можно ожидать от такого кретина, как я. Я люблю тебя, и если только нам суждено когда-нибудь вернуться домой, хочу на тебе жениться. Ты согласна пойти за меня замуж, Мари? Когда мы вернемся домой?

Наступила долгая пауза, потом она тихо сказала:

— За тебя замуж? После того, как ты позволил им... Оставь меня, Джонни. Прошу, оставь меня в покое. Я выйду замуж за того, кто меня любит, а не за того, кто...— она вдруг замолчала и потом проговорила хрипло: — Пожалуйста. Уходи.

Я тяжело поднялся и подошел к двери. Открыл ее и впустил свет в комнату. Полоска от склоняющегося к западу солнца упала на кровать, заиграв на рассыпанных по подушке волосах, осветив широко раскрытые карие глаза и бледное, изможденное лицо. Я смотрел на нее долго-долго, пока не почувствовал резь в глазах. Я бы не стал лить слезы по невинным жертвам, идущим на верную смерть, это было несложно. Но я смотрел на единственного человека, которого любил, и мне пришлось отвернуться, чтобы Мари не дай Бог не заметила коварной слезинки у сурового, мужественного Бентолла. Послышался ее испуганный шепот:

— Боже мой, Боже! Твое лицо!

— Ничего,— сказал я.— Оно мне уже не очень надолго понадобится. Прости меня, Мари. Прости.

Я закрыл за собой дверь. Охранник повел меня прямо в ангар, и нам с Леклерком повезло в том, что я его не встретил по пути. Меня ждал Хьюелл с Харгривсом и Вильямсом, приготовившими свои блокноты. Я вступил на платформу лифта без лишнего напоминания, остальные за мной, и мы приступили к работе.

Сначала я открыл коробку распределителя, расположенную на внутренней стороне внешней обшивки, и установил часовой механизм. Затем, убедившись, что рубильник взрывного устройства находится в положении «Не заряжено», быстро осмотрел второе соединение цепи самоуничтожения: реле, состоящее из соленоида, установленного непосредственно над часовым механизмом. Сердечник соленоида, приводимый в действие при протекании тока по обмотке, фиксировался в крайнем положении при помощи довольно толстой пружины, для сжатия которой требовалось приложить усилие фунта в полтора, как я убедился, прижав сердечник пальцем. Я оставил крышку коробки открытой, наживив ее па двух барашках, после чего снова переключил внимание на коробку рубильника взрывного устройства. Делая вид, будто проверяю ход рубильника, я проделал то же, что и с первым «Крестоносцем»: засунул маленький кусок проволоки между рубильником и крышкой. После чего крикнул стоящему внизу Хьюеллу:

— У вас есть ключ от коробки взрывного устройства? Рубильник заклинило.

Можно было не впихивать проволоку. Он сказал:

— Да, я его прихватил. Босс предупредил, что здесь можно ждать неприятностей. Вот, ловите!

Я вскрыл крышку, открутил рубильник, сделал вид, будто выправляю контакты, установил рубильник на место и прикрутил обратно качающийся рычаг. Но перед этим я повернул его на 180° так, что медные контакты оказались с противоположной стороны. Рычаг был таким маленьким, что под моей рукой ни Харгривс, ни Вильямс не видели, что именно я делаю.

У них и не было повода для волнений, потому что, по их мнению, я проделывал точно такую же операцию, как и в случае с коробкой включения взрывателя предыдущей ракеты. Я установил крышку на место и перевел рубильник в положение «Не заряжено». Отныне рубильник был включен, и достаточно было сработать реле, чтобы замкнулась цепочка самоуничтожения. Обычно предполагалось, что это произойдет по радиосигналу, при нажатии кнопки с надписью «ЭНАСУ» на пульте управления. Но, в принципе, можно было замкнуть цепь и вручную...

Я сказал Хьюеллу:

— Порядок, держите ключ.

— Не так быстро, прогрохотал он. Сделал знак, чтобы ему спустили лифт, поднялся к открытой в обшивке ракеты дверце и забрал у меня ключ. Попробовал перевести рубильник взрывного устройства, убедился, что он перемещается ровно наполовину своего хода в сторону надписи «Заряжено», перевел его в положение «Не заряжено», кивнул, положил ключ в карман и спросил:— Скоро уже?

— Пара минут. Окончательная установка порядка включения зажигания, и можно закрывать.

Лифт поскользил вниз. Хьюелл сошел, и пока мы поднимались, я шепнул Харгривсу с Вильямсом: «Перестаньте записывать. Оба». Гул электродвигателя заглушил мои слова, а говорить не разжимая рта мне было совсем нетрудно: левая сторона рта настолько раздулась, что двигать губами было практически невозможно.

Я наклонился внутрь ракеты, зажав в руке шнурок, оторванный от оконной шторы. Привязать конец веревки к сердечнику соленоида можно было за десять секунд, но с моей трясущейся рукой, помутненным взором и плохой координацией я провозился добрых две минуты. Потом выпрямился и начал прикрывать дверь левой рукой, пока конец шпура скользил по пальцам правой. Когда между краем люка в обшивке и дверью осталась щель толщиной в четыре дюйма, я наклонился к ней ближе, и Хьюеллу снизу должно было показаться, что я пытаюсь руками с двух сторон повернуть ручку, которая плохо поддается. Трех секунд мне хватило на то, чтобы два с половиной раза обмотать свободный конец шнура вокруг внутренней ручки. Затем дверь была закрыта, ключ в замке повернулся, и дело сделано.

Первый, кто откроет эту дверь шире чем на четыре дюйма, с усилием, большим полутора фунтов, замкнет цепь взрывного устройства, и ракета разнесется на куски. А если при этом сдетонирует и твердое топливо, как того опасался доктор Фейрфилд, то на куски будет разнесено все в радиусе полумили. В любом случае мне хотелось, чтобы дверцу открывал лично Леклерк.

Лифт опустился вниз, и я тяжело ступил на землю. Через раскрытые ворота ангара увидел ученых и некоторых моряков, сидящих и лежащих на берегу. Вооруженный охранник вышагивал в полусотне ярдов от них.

— Даете возможность приговоренным последний раз погреться на солнышке? — спросил я Хьюелла.

— Ага. Все упаковано?

— Полный порядок.— Я кивнул в сторону группы. Можно и мне с ними? Я бы сам хотел немного подышать свежим воздухом и позагорать напоследок.

Шалить не будешь?

— Да как бы я смог пошалить, черт возьми? Разве я похож на человека, от которого можно ждать неприятностей?

— Бог свидетель, нет,— согласился он.— Можешь идти. Вы двое,— это Харгривсу и Вильямсу.— Босс хотел сравнить ваши записи.

Я спустился к берем у. Несколько китайцев устанавливали металлический футляр ракеты на тележки с помощью дюжины матросов, гнувших спины под дулами автоматов. Флек приставал к дальнему концу пристани. Его шхуна казалась еще грязнее, чем обычно. На пляже капитан Гриффитс сидел чуть в стороне от остальных. Я улегся на песок футах в шести от него, лицом вниз, подложив под голову правую руку. Чувствовал себя отвратительно, надо сказать.

Гриффитс затворил первым.

— Ну, Бентолл, как я понимаю, закончили подготовку второй ракеты для наших друзей? — Если он всегда будет говорить таким тоном, то вряд ли вызовет у кого-нибудь симпатию.

— Да, капитан Гриффитс, я снарядил ракету. Подстроил так, что первый, кто попытается открыть дверь в обшивке «Темного крестоносца», взорвет ракету к чертовой матери. Потому я так и старался с первой ракетой, что кроме второй ни одной не осталось. Кстати, они собираются пристрелить вас и всех остальных моряков на базе выстрелами в затылок, а мисс Хоупман подвергнуть пыткам. К сожалению, с случае с мисс Хоупман я опоздал помешать им.

Возникла томительная пауза. Интересно, смог ли он разобрать мое невразумительное бормотанье. Наконец он тихо сказал:

— Мне чертовски жаль, мой мальчик. Я себе ни за что этого не прощу.

— Велите двоим матросам установить наблюдение,— сказал я.— Скажите, чтобы предупредили нас, если Леклерк, Хьюелл или кто-нибудь из охранников подойдут ближе. После этого просто сидите неподвижно и смотрите на море. Говорите со мной как можно реже. Никто не должен видеть, что я с вами переговариваюсь.

Спустя пять минут я закончил рассказывать Гриффитсу все то, что планировал осуществить Леклерк после того, как они запустят «Темного крестоносца» в производство. Когда я закончил, он молчал почти минуту кряду.

— Ну как?

— Фантастика,— прошептал он.— В это просто невозможно поверить.

— Да. Фантастично. Но осуществимо, не так ли, капитан Гриффитс?

— Осуществимо,— тяжело согласился он.— Видит Бог, что осуществимо.

— Я тоже так подумал. Значит, вы считаете, что имело смысл заминировать ракету? То есть это морально оправдано?

— Не понимаю, о чем вы, Бентолл?

— Когда они доставят «Крестоносца» по месту назначения,— продолжал я говорить в песок,— они не отправят его в уединенное место для старта. Они собираются доставить его на завод где-нибудь в густонаселенной местности, чтобы разобрать на винтики и скопировать. Если вместе с зарядом тротила рванет и твердое топливо, мне даже загадывать страшно, сколько народа, сколько сотен невинных людей погибнет.

— А мне страшно загадывать, сколько людей погибнет в ядерной войне,— тихо сказал Гриффитс.— И никаких моральных оправданий здесь не требуется. Единственный вопрос: на какой срок хватит заряда батарей, питающих цепь взрывного устройства?

— Там девять никеле-кадмиевых ячеек. Запас годности полгода, а то и год. Капитан Гриффитс, я говорю вам все это совсем не для того, чтобы обрисовать общую ситуацию или просто потрепаться. Мне губами ворочать больно. Я говорю вам только для того, чтобы вы передали это капитану Флеку. Он в любую минуту может здесь появиться.

— Капитан Флек? Этот паршивый предатель?

— Говорите тише, ради всего святого. Скажите, капитан, вам известно, что ждет меня, вас и ваших людей после того, как наш друг Леклерк отчалит?

— Вы сами это знаете.

— Флек — наша последняя надежда.

— Вы в своем уме, приятель?

— Слушайте внимательно, капитан. Флек, конечно, жулик, пройдоха и порядочный негодяй, но он не страдает манией величия. Флек готов пойти на все ради денег, кроме одного. Убийства. Не такой он человек. Он мне сам это говорил, и я ему верю. Флек — наша последняя надежда. — Я подождал его реакции, но ее не последовало, тогда я продолжил: — Сейчас он сойдет на берег. Заговорите с ним. Кричите, машите руками. Называйте паршивым предателем, как вы только что это сделали. Ведите себя естественно для такой ситуации. Никто не обратит внимания, кроме Леклерка и Хьюелла. А они только посмеются. Для них это развлечение. Расскажите ему все, о чем говорил я. Объясните, что ему тоже недолго жить осталось. Леклерку не нужны живые свидетели. Вы наверняка выясните, что Леклерк наплел ему с три короба по поводу того, чем собирается здесь заниматься. В одном можете быть уверены, Леклерк ни словом не обмолвился о ракете или о том, зачем она ему может понадобиться. Флек с командой слишком часто наведываются в Суву и в другие фиджийские порты, где одно неосторожное слово в баре может запросто все испортить. Неужели вы считаете, что Леклерк рассказал ему правду, капитан?

— Он не стал бы это делать. Вы правы, он не мог себе такое позволить.

— Флек до этого видел ракеты?

— Естественно, нет. Ворота ангара всегда были закрыла, а разговаривал он только с офицерами и младшими командирами, следящими за разгрузкой шхуны. Он, конечно, понимал, что здесь происходит что-то серьезное. «Некар» постоянно стоял на якоре в лагуне.

— Итак. На этот раз он увидит «Темного крестоносца». Он не сможет его не заметить с конца причала, где швартуется. У него есть все основания задать Леклерку вопросы по этому поводу, и мне кажется, я не ошибусь, предположив, что Леклерка за язык тянуть не придется. Речь идет о мечте всей его жизни, а про Флека он знает, что тому все равно недолго жить осталось. Если у Флека останутся какие-то сомнения по поводу своей дальнейшей судьбы, чтобы он осознал, с каким человеком связался, скажите ему, пусть сходит — или пошлет Генри, своего помощника, ему самому лучше быть на виду — взглянуть, на что способен Леклерк на самом деле. Я пояснил Гриффитсу, как обнаружить то место, где Хьюелл с подручными прорубили выход из туннеля и где находится пещера с убитыми.— Нисколько не удивлюсь, если там появились два новых трупа — юноши фиджийцы. Пусть заодно выяснит, на месте ли передатчик в доме Леклерка. После возвращения Генри у Флека развеются последние сомнения.

Гриффитс промолчал. Мне оставалось надеяться на то, что его удалось убедить. Если так, более подходящего человека было не найти. Он был самым опытным, мудрым и решительным. Тут я услышал, как он медленно поднимается на ноги. Скосив один глаз, увидел его удаляющуюся фигуру. Повернул голову до тех пор, пока не стал виден мол. Флек и Генри в парадной белой форме как раз спускались по трапу шхуны. Я закрыл глаза. Невероятно, но я заснул. Хотя что в этом невероятного? Я слишком устал. Лицо, голову, плечо, тело поглотила ватная волна боли. Я спал.

Проснувшись, понял, что к перечисленному списку добавилась еще одна боль. Кто-то пинал меня ногой под ребра. Совсем не для того, чтобы слегка пощекотать, надо признаться. Я повернул голову. Леклерк. Учить его элементарной вежливости, пожалуй, поздновато. Щурясь от солнца, я повернулся на бок и оперся на здоровый локоть.

Мне пришлось снова сощуриться, когда что-то мягкое стукнуло по лицу и упало на грудь. Я опустил глаза. Моток шнура от оконной шторы — аккуратно смотанный и перевязанный.

— Мы решили, что вы захотите вернуть его себе, Бентолл. Нам он больше не нужен.— Никакой ярости в лице, никакой мстительной злобы, которую, естественно, можно было ожидать. Что-то, скорее, напоминающее удовлетворение. Он изучающе смотрел на меня.— Скажите, Бентолл, неужели вы всерьез считали, что я не предусмотрю столь очевидную возможность, а я так просто был в этом уверен, что вы не колеблясь подстроите что-нибудь на втором «Крестоносце», понимая, что вам лично больше опасность не грозит? Вы слишком недооцениваете меня. Поэтому все с вами так нелепо получается.

— Вы совсем не так прозорливы, — медленно сказал я. Меня мутило.— Нс думаю, что вы что-нибудь заподозрили. Я просто не учел, что вы разведете Харгривса с Вильямсом по разным помещениям и начнете грозить смертью жен, если они не расскажут вам до последних деталей, что именно произошло. Отдельные допросы и обычная угроза в случае несовпадения показаний. Возможно, я действительно вас недооцениваю. А теперь отведите меня куда-нибудь и потихоньку пристрелите. Я не возражаю.

— Никто не собирается в вас стрелять, Бентолл. Никто никого стрелять не будет. Мы отходим завтра, и могу обещать, что при отходе всех вас оставим в живых.

— Конечно,— хмыкнул я.— Скажите, сколько лет надо тренироваться, чтобы так убедительно лгать в лицо?

— Завтра сами увидите.

— Опять завтра. А каким образом вы собираетесь держать до этого времени сорок человек под контролем? — Я надеялся, что он рассуждает так же, как я, иначе я зря тратил время, послав Гриффитса к Флеку.

— Вы сами подсказали нам идею, Бентолл. Блокгауз. Вы заявили, что это идеальная темница. Выбраться невозможно. Кроме того, сегодня вечером для упаковки «Крестоносца» мне потребуются все мои люди, а внутри блокгауза охрана не нужна.— Он посмотрел на Хьюелла и улыбнулся.— Кстати, Бентолл, похоже, что капитан Гриффитс вас больше не любит. Я слышал, как он честил вас за то, что вы снарядили первую ракету.

Я промолчал. Я ждал продолжения:

— Вам будет приятно услышать, что у него возникли небольшие неприятности. Ничего серьезного. Видимо, ему взбрело в голову отчитать капитана Флека — как положено среди англичан — за его предательские действия. Флек, похоже, решил всерьез постоять за себя. По возрасту, росту и весу два морских волка были в одной категории. И если капитан Гриффитс был чуть в лучшей форме, то Флек оказался знатоком запрещенных приемов. Такую драку надо было видеть. Пришлось их разнять, к сожалению. Отвлекали людей от работы.

— Хоть бы они забили друг друга до смерти,— пробурчал я. Леклерк улыбнулся и отошел вместе с Хьюеллом. Дела у них шли неплохо.

А у меня наоборот. Уловка с ракетой провалилась, Гриффитс с Флеком передрались, последняя надежда угасла, Мари со мной порвала, Леклерк победил по всем статьям, а Бентоллу остается ждать только пули в затылок. Я чувствовал себя слабым, больным, усталым и побитым. Наверное, пора сдаваться. Я снова перекатился на живот, уткнувшись в песок лицом. Краем глаза заметил подходящего Гриффитса. Он уселся на старое место. Рубаха у него была порвана, вся в грязи, лоб исцарапан, в уголке рта запеклась кровь.

— Поздравляю,— горько сказал я.

— Они готовы,— спокойно произнес он.— Флек мне верит. Его было нетрудно убедить. Этим утром он был на той стороне острова и обнаружил труп человека, вернее то, что от него осталось. Какой-то фиджиец, насколько я понял. Тело прибило к рифу. Сначала он думал, что это акулы. Теперь так не считает. Помощник отправился на разведку.

-— А как же... драка?

— Леклерк вышел из ангара. Он наблюдал за нами вблизи. Слишком близко. Только так можно было развеять подозрения.— Я посмотрел на него. Он улыбался.— Нам удалось обменяться разнообразной информацией, пока катались по земле.

— Капитан Гриффитс,— сказал я,— за это вам положен линкор.

Солнце медленно склонялось к морю. Два китайца принесли нам еду. Консервы и пиво. Я видел, как еще одна пара охранников понесла продукты в блокгауз, где до сих пор держали семерых женщин. Вероятно, дополнительная гарантия от беспорядков. Лейтенант Брукман снова перевязал мне руку, и ее состояние не вызвало у него восторга. Все время после обеда китайцы и примерно половина матросов под бдительным оком Хьюелла демонтировали портальные краны и устанавливали их по обе стороны от рельсового пути, готовясь к подъему «Крестоносца» на металлическое ложе, которое уже покоилось на двух платформах. Все это время я думал о Мари. Как она там одна? Спит или бодрствует, как себя чувствует, думает ли обо мне? Осознает ли хотя бы наполовину отчаянность нашего положения?

Незадолго до заката по пляжу, с дальнего конца пристани подошли Флек и Генри. Остановились прямо напротив меня. Флек с широко расставленными ногами, уперев руки в бока. Гриффитс погрозил ему кулаком. Для стороннего наблюдателя не возникало сомнений, что вот-вот начнется словесная перепалка, а то и что посерьезней. Я перекатился на правый локоть. Что еще остается делать, когда у тебя над головой переругиваются двое. Загорелое лицо Флека было решительно и мрачно.

— Генри их отыскал.— Голос у него хрипел от гнева.— Одиннадцать трупов. Проклятый лживый убийца.— Он горько выругался и продолжал: — Бог не даст соврать, я человек жестокий, но не до такой же степени. Он сказал мне, что это арестованные, которых я должен буду как бы случайно обнаружить завтра и отвезти обратно на Фиджи.

Я сказал:

— Неужели вы думаете, что доживете до завтра, Флек? Вы не обратили внимания на вооруженного часового на причале, который следит, как бы вы тайком не смотались? Неужели вы не понимаете, что пойдете одним путем с остальными? Он не может оставить живых свидетелей.

— Я знаю. Но за сегодняшнюю ночь не волнуюсь. Могу спокойно спать на своей шхуне. На рассвете с Фиджи сюда приходит грузовое судно под названием «Кузнечик». Его команда — самые отчаянные головорезы-азиаты на Тихом океане. Я должен провести их через рифы.— Несмотря на гнев, Флек прекрасно справлялся с ролью, не забывая яростно жестикулировать после каждого второго слова.

— Зачем понадобилось грузовое судно?

— Это совершенно ясно,— ответил Гриффитс.— Большой корабль не сможет подойти к причалу, здесь глубина всего футов десять или около того. И хотя они могли бы погрузить ракету на палубу Флека, у него нет никаких достаточно солидных подъемных приспособлений, чтобы перегрузить «Крестоносца» на подводную лодку. Могу поспорить, что у этого «Кузнечика» есть бортовой деррик-кран. Верно, Флек?

— Верно. Подлодка? А что...

— Об этом позже,— прервал его я.— Генри нашел передатчик?

— Нет,— ответил сам Генри как всегда мрачно.— Они обрушили потолок на том конце туннеля и завалили проход.

А завтра, подумал я, всех нас загонят в туннель с этой стороны и тоже завалят проход. Возможно, Леклерк не врал, когда говорил, что не застрелит нас. Голод — средство не такое скорое, как расстрел, но не менее эффективное.

— Ну что, Флек?—сказал я.— Как вам это нравится? Ваша дочь учится в калифорнийском университете в Санта-Барбаре, совсем рядом с одной из самых крупных в мире баз межконтинентальных баллистических ракет — Военно-воздушная база Вандерберри. Цель номер один для ядерной атаки. Азиаты хлынут на вашу новую родину, Австралию. Сколько будет трупов...

— Замолчите же, ради Бога! — зарычал Флек. Кулаки крепко сжаты, на лице страх и отчаяние, боровшиеся с гневом и яростью. Что я должен сделать?

Я объяснил ему, что надо делать.

Солнце коснулось моря на горизонте, к нам подошли охранники и препроводили в блокгауз. По пути я оглянулся и увидел свет в ангаре. Леклерк со своими людьми будет работать всю ночь. Пусть трудятся. Если Флек не подкачает, есть шанс, что «Черный крестоносец» никогда не доберется до своего пункта назначения.

Если Флек не подкачает.

Я проснулся среди ночи. Проспал часа четыре, может, шесть, не знаю. Ясно было одно: лучше мне от этого не стало. Жара в этом отсеке блокгауза была невыносимой, воздух спертый и зловонный, матрасы по жесткости не уступали бетонному полу.

Я медленно сел и только потому, что кроме остатков гордости у меня уже больше ничего не осталось, не завопил во весь голос, случайно оперевшись на левую руку. Но чуть до этого не дошло. Я облокотился здоровым плечом о стену, и рядом со мной что-то зашевелилось.

— Проснулись, Бентолл? — Это был капитан Гриффитс.

— Да. Который час?

— Чуть больше трех часов ночи.

— Три часа! — Капитан Флек обещал сделать это не позднее полуночи. Три часа. Почему вы меня не разбудили, капитан?

— Зачем?

И действительно, зачем? Просто для того, чтобы я с ума сходил от беспокойства, вот зачем. Ясно было одно: ни я, ни кто-нибудь другой ничего не в силах сделать, чтобы помочь нам выбраться отсюда. Пол-часа, после того как нас заперли, мы с Брукманом и Гриффитсом со спичками в руках облазили всю комнату в поисках слабых мест либо в стенах, либо в дверях. Безнадежно оптимистическая затея, если учесть, что стены эти сделаны из армированного бетона с целью противостоять неожиданному воздушному удару силою во много тонн. Но сделать это мы были должны. Обнаружили то, что и ожидали, то есть ничего.

— Ни звука, ни движения снаружи? — спросил я.

— Ничего. Совершенно ничего нс слышно.

— Ну что ж,— горько сказал я.— Было бы обидно сорвать рекорд, который я уже установил.

— О чем это вы?

— О том, что к чему бы я ни прикасался на этот раз, все получалось совершенно наоборот. А в том, что касается постоянства, Бентолл — человек что надо. Надежды на то, что в последний момент что-нибудь изменится, практически нет.— Я покачал головой в темноте.— Три часа просрочено. По крайней мере, три часа. Или он предпринял попытку, но его поймали, или они для верности держат его под замком. Теперь это уже неважно.

— Мне кажется, что шанс еще есть,— сказал Гриффитс.— Каждые четверть часа приблизительно один из моих людей становится другому на плечи и выглядывает наружу через вентиляционную решетку. Ничего интересного, конечно, не видно. Склон горы — с одной стороны, море — с другой. Но дело в том, что почти всю ночь ярко светила луна. Флеку невозможно ускользнуть с корабля незаметно. У него еще может появиться шанс.

— Почти всю ночь, вы сказали? Верно?

— Ну, где-то на полчаса луна пряталась за тучу. Около часа ночи,— нехотя согласился он.

— Полчаса ему и не потребовалось бы. Хватило бы пятнадцати минут,— тяжело вздохнул я.— Какой смысл самих себя обманывать?

Надеяться нам было не на что. Я хотел слишком многого. Чтобы Флек незаметно сошел с корабля при свете луны, на виду у охранника, дежурящею на пирсе, в то время как в ста ярдах кипит работа при свете прожекторов. Тут я слегка хватил через край. А уж надеяться на то, что он незамеченным прокрадется в домик капитана, где хранятся ключи, и каких-то пятидесяти ярдах от ангара, стащит их, освободит Мари из оружейного склада, а затем и нас всех, было уж совсем глупо. Но слабая тень надежды все-таки оставалась, а утопающий хватается за соломинку.

Время тянулось томительно. Ночь, которая никак не кончается, а на самом деле закончится. И очень скоро. Не думаю, чтобы кто-нибудь спал. Свободного времени для отдыха у нас впереди еще будет предостаточно. Ученые без конца перешептывались о чем-то с женами. Я вдруг с удивлением осознал, что не смог бы узнать ни одну из этих женщин, если бы довелось с ними встретиться еще раз. Мне ни разу не удалось видеть их при дневном свете. Воздух становился тяжелее. Дышать в этой зловонной, удушливой атмосфере становилось больно. Жара усиливалась. Пот застилал глаза, стекал по плечам и спине. Время от времени матросы поднимали товарища на плечи — смотреть сквозь решетку. И каждый раз ответ был одним и тем же: яркая луна.

Так продолжалось до четырех часов утра. Не успел матрос подняться до уровня решетки, как послышалось:

— Луна зашла. На улице кромешная тьма. Мне не видно, что там...

Я так и не дослушал, что там ему не видно. Снаружи послышались быстрые шаги, какая-то возня, глухой удар и металлический скрежет ключа в замочной скважине. Последовал громкий щелчок, дверь распахнулась, и в бункер ворвалась волна прохладного свежего воздуха.

— Флек? — Гриффитс спросил тихо.

— Он самый и есть. Простите, что запоздал, но...

— А мисс Хоупман?—вмешался я.— Она здесь?

— Боюсь, что нет. Ключа от склада не было на связке. Я переговорил с ней через оконную решетку, и она передала для вас это.— Он вложил мне в руку обрывок бумаги.

— Есть у кого-нибудь спички? — спросил я.— Мне надо...

— Это не срочно,— перебил Флек.— Она написала записку еще днем, просто ждала подходящего случая...— Он замолчал.— Пошли. Время не ждет. Эта чертова луна не собирается всю ночь торчать за тучей.

— Знаете, он прав,— сказал Гриффитс и тихо распорядился.— Выходите, все. Молча. Сначала идите в сторону горы, потом срежем угол. Так будет лучше, а, Бентолл?

— Так лучше.— Я сунул записку в нагрудный карман рубашки, отступил в сторону и пропустил остальных к выходу. С удивлением посмотрел на Флека.— Что это у вас?

— Винтовка.— Он повернулся и что-то тихо сказал, после чего из-за угла показались двое людей, волоча третьего.— Леклерк поставил часового. Это его винтовка. Все вышли? Хорошо, Кришна, затаскивайте его внутрь.

— Готов?

— Не думаю.— Флека эта проблема, похоже, вовсе не беспокоила. Послышался смачный шлепок чего-то тяжелого о цементный пол, и два индийца вышли из бункера. Флек осторожно прикрыл дверь и повернул ключ в замке.

— Пошли, пошли,— нетерпеливо шептал Гриффитс.— Нам давно пора отчаливать.

— Вы и отчаливайте,— сказал я.— А мне нужно еще освободить Мари Хоупман.

В этот момент он был уже в десяти футах от меня, однако остановился, повернулся и подошел ближе.

— Вы спятили? — спросил он.— Флек сказал, что ключа от оружейного склада нет. Луна того и гляди появится. Вас наверняка обнаружат. У вас совершенно никаких шансов. Пойдемте и перестаньте глупить...

— Я все-таки попробую. Оставьте меня.

— Вы же понимаете, что вас наверняка заметят,— тихо сказал Гриффитс.— А раз вы на свободе, значит и все остальные тоже. Им ясно, что есть только одно место, куда мы можем отправиться. С нами женщины. До входа в пещеру полторы мили. Мае неминуемо перехватят по дороге. Это означает, Бентолл, что вы готовы принести в жертву наши жизни ради эгоистичного желания сделать что-то для мисс Хоупман, имея один шанс из тысячи. Я не ошибся, Бентолл? Неужели вы настолько эгоистичны?

— Я действительно эгоист. Но не настолько плох, как могло бы казаться. Просто не подумал. Пойду с вами до того места, где будет исключена возможность перехвата. Потом вернусь. И не надо надеяться. что вам удастся меня остановить.

— Вы совершенно спятили, Бентолл. В голосе Гриффитса слышались гнев и беспокойство одновременно. — Единственное, чего вы добьетесь, так это верной смерти, к тому же совершенно бессмысленной.

— Я волен распоряжаться своей жизнью.

Мы отправились прямо к подножью горы, держась компактной группой. Никто не разговаривал, даже шепотом, хотя Леклерк со своими людьми были к этому моменту в полумиле от нас. Через триста ярдов склон резко пошел вверх. Мы поднялись, насколько это было возможно, и свернули к югу, огибая подножье горы. Теперь опасность существенно возросла. Нам нужно было по пути ко входу в пещеру пройти мимо ангара и остальных строений, а непосредственно за ангаром начинался крутой горный уступ, резко возвышающийся на фоне своего окружения. Это вынудит нас подойти к тому месту, где работали Леклерк с подручными, на расстояние в двести ярдов.

Первые десять минут все шло как по маслу. Луна пряталась за облаками даже дольше, чем мы имели право надеяться, но всю ночь она там оставаться не будет, учитывая, что только пятая часть неба была затянута облаками, а на этих широтах даже со светом звезд приходится считаться. Я тронул Гриффитса за локоть.

— Луна вот-вот появится. Ярдах в ста отсюда в горе есть небольшая расщелина. Если поторопимся, то можем успеть.

Мы успели как раз перед тем, когда луна, вырвавшись из плена, окатила долину и горный склон холодным ярким светом. Но мы, хоть на какое-то время, были в безопасности. Уступ, прикрывавший нас от ангара, был высотой всего в три фута, но и этого достаточно.

Флек и оба индийца, как я теперь заметил, были в насквозь промокшей одежде. Я посмотрел на них и спросил:

— Решили искупаться перед отходом?

— Чертов караульный всю ночь сидел на причале с винтовкой в руках,— проворчал Флек.— Следил за нами. Как бы мы не пробрались в радиорубку. Нам пришлось перебраться через противоположный борт где-то около часа ночи, когда луна спряталась, и плыть вдоль берега добрых четверть мили. Генри с помощником отправились в другую сторону. Я попросил, чтобы Генри сразу направился в пещеру, добрался до кладовки с оружием и взрывчаткой и принес аматоловые шашки, запалы, взрыватели — все, что сможет обнаружить. Если там хоть что-то осталось. Ни на оружие, ни на патроны рассчитывать, конечно, уже не приходилось, а взрывчатка хоть и неважная им замена, по все-таки лучше, чем ничего.

— Ключи достали без проблем,— продолжал Флек.— Но там было всего два ключа — от внутренней и внешней двери блокгауза. Попробовали взломать дверь и окно оружейного склада, чтобы освободить мисс Хоупман, но безуспешно.— Он замолчал.— Я переживаю по этому поводу, Бентолл. Но мы пытались. Бог свидетель, мы сделали, что могли. Шуметь было нельзя, вы же понимаете.

— Вы не виноваты, Флек. Я знаю, что вы старались.

— Ну, а когда мы подобрались к блокгаузу, как раз луна вышла. На наше счастье. Потому что Леклерк оставил охранника. Пришлось ждать два часа кряду, пока снова стемнеет, чтобы снять его. У меня с собой был пистолет. И у Кришны тоже. Но вода проникла повсюду и пользоваться ими все равно было нельзя.

— Вы прекрасно потрудились, капитан Флек. Теперь у нас есть винтовка. Хорошо стреляете?

— У меня для нее глаза слабоваты. Возьмите себе.

— Ничего не выйдет. Сегодня я из игрушечного ружья не смог бы выстрелить.— Я повернулся и обратился к Гриффитсу.— Среди ваших людей есть хорошие снайперы, капитан?

— По случаю, есть. Вот Чалмерс,— он показал рукой на рыжего лейтенанта, из-за упорства которого застрелили матроса.— Один из самых лучших стрелков во флоте Ее Величества. Сможете помочь, если возникнет потребность, Чалмерс?

— Да, сэр,— тихо ответил лейтенант. С большим удовольствием.

К луне приближалось облако. Нельзя сказать, что внушительных размеров, вдвое меньше, чем мне хотелось, но все-таки что-то. Других облаков поблизости не было.

— Еще полминуты, капитан Гриффитс, — сказал я,— и мы трогаемся.

— Придется поторопиться,— озабоченно сыпан он.— Мне кажется, лучше выстроиться в цепочку, один за другом. Флек впереди, за ним женщины и ученые, чтобы, если что случился, они могли быстро добежать до пещеры. Я со своими людьми буду замыкать колонну.

— Мы с Чалмерсом этим займемся.

— Значит, все-таки хотите в подходящий момент улизнуть к оружейному складу? Я вас правильно понял, Бентолл?

— Пошли,— сказал я.— Пора идти.

Мы почти успели проскочить, но раз уж Бентолл оказался в компании, удачи не жди. Мы благополучно миновали ангар, где краны осторожно опускали «Темного крестоносца» на металлическое ложе, и уже отошли на добрые две сотни ярдов, когда одна из женщин вдруг резко вскрикнула от боли. После выяснилось, что она поскользнулась и вывихнула кисть. Я увидел, как работающие при свете прожекторов перед ангаром люди замерли и обернулись. Через три секунды половина из них бежала в нашем направлении, в то время как остальные рванулись к сложенным поблизости в горку автоматам.

— Бегом, марш! закричал Гриффитс. Жмите что есть мочи.

— Вас это не касается, Чалмерс,— сказал я.

— Конечно,— тихо отозвался лейтенант.— Меня это не касается.

Он опустился на одно колено, приложил приклад к плечу, передернул затвор и спустил курок. Ловко и быстро. Я увидел, как в двух ярдах от бегущего первым китайца на цементной площадке вздыбилось облачко белой пыли. Чалмерс повернул барашек прицела на одно деление.

— Легло чуть ниже, не спеша произнес он.— В следующий раз ниже не будет.

Не было. После второго выстрела бегущий первым раскинул руки, выпустил винтовку и упал ничком. Затем был убит второй. Третий покатился, конвульсивно подергиваясь по земле, как вдруг прожектора перед ангаром погасли. Кто-то сообразил, что бегущие по бетонной освещенной дорожке люди являются идеальной мишенью.

— Хватит,— закричал Гриффитс.— Возвращайтесь. Теперь они побегут, рассыпавшись в цепочку. Возвращайтесь!

Самое время, чтобы вернуться, подумал я. Дюжина стволов, в том числе автоматы, обрушили на нас лавину свинца. Видеть нас они не могли, для этого было слишком темно, но по вспышкам от выстрелов Чалмерса приблизительно вычислили наше расположение, и пули начали яростно буравить камни вокруг нас, частично отскакивая рикошетом с пронзительным визгом. Гриффитс с Чалмерсом повернулись и побежали. Я последовал их примеру. Только рванулся в противоположном направлении — туда, откуда мы только что пришли. Шансов добраться до склада у меня было мало, так как луна начала потихоньку продираться сквозь обрывки облаков. Но если бы мне это удалось, то перестрелка была прекрасным прикрытием для того, чтобы можно было беспрепятственно взломать дверь. Я сделал четыре шага и во весь рост растянулся на скале после того, как что-то со страшной силой ударило меня в колонку. В глазах помутилось. Я с трудом заставил себя встать на дрожащие ноги, сделал шаг и снова тяжело рухнул наземь. Не то чтобы я ощущал резкую боль, просто нога отказывалась меня держать.

— Черт бы тебя подрал! Болван проклятый! — прозвучал надо мной голос Гриффитса. Чалмерс оказался тут же.— Что случилось?

— Моя нога. Попали в ногу.— Я о ноге не думал, мне было на нее совершенно наплевать. Меня мучило лишь то, что последний шанс добраться до оружейного склада упущен. Мари осталась одна. Она меня ждет. Знает, что я обязательно приду за ней. Понимает, что каким бы идиотом ни был Джонни Бентолл, он не оставит ее Леклерку на растерзание. Я снова был на ногах, Гриффитс меня поддерживал, но от этого легче не становилось. Нога, как парализованная, совершенно не двигалась.

— Вы оглохли? — заорал Гриффитс.— Я спрашиваю, можете идти или нет?

— Нет. Со мной все в порядке, оставьте меня. Я должен идти к оружейному складу.— По-видимому, я уже не соображал, что говорю. В голове слишком помутилось, чтобы понять разницу между желанием и намерением.— Со мной действительно все в порядке. Вам надо спешить.

— О, Боже! — Гриффитс ваял меня под одну руку, Чалмерс под другую, и они полуволоком потащили меня вдоль склона горы. Остальных уже не было видно, но через минуту подбежали Брукман с матросом, решившие проверить, что могло случиться, и помогли Гриффитсу с Чалмерсом. Я был всем как никогда кстати. Джон Бентолл. Пойдешь со мной — головы не сносишь. Интересно, мелькнуло у меня в помутневшем сознании, за что мне такая невезуха?

Мы прибыли ко входу в пещеру минуты через три после того, как остальные благополучно зашли внутрь. Мне, видимо, сказали об этом, но я не помню. Я вообще не помню последние полмили. Мне рассказали позже, что нам бы ни за что не удалось преодолеть их, если бы не вышла луна и Чалмерс не задержал бы китайцев, пристрелив первых двоих, попытавшихся показаться из-за уступа. Кроме того, мне рассказали, что я все время говорил сам с собой, а когда меня просили замолчать, чтобы не привлекать погоню, я беспрестанно повторял: «Кто? Я? Да я и так молчу». С возмущенным и обиженным видом повторял. Во всяком случае, так мне рассказывали. Сам я ничего не помню.

Я помнил то, что было уже в пещере, недалеко от входа. Очнулся лежа около стены и первое, что увидел: лежащего рядом со мной человека, лицом вниз. Один из китайцев. Он был мертв. Я поднял глаза и увидел Гриффитса, Брукмана, Флека, Генри и какого-то младшего офицера, неизвестного мне. Они стояли на другой стороне туннеля, прижавшись к стене. А может быть, мне показалось, что это были они. В пещере было темно. Место для укрытия оказалось подходящим. Хотя туннель четырех футов в ширину и семи высоту на всем своем протяжении, проход наружу, прорубленный Хьюеллом с китайцами, имел не более трех футов в высоту и всего около восемнадцати дюймов в ширину. Я присмотрелся, пытаясь увиден, остальных, но ничего не разглядел. Вероятно, они спрятались в ста ярдах от входа, в каверне, вырытой Хьюеллом для отвала использованной породы. Я снова выглянул сквозь узкий проход наружу. Занималась заря.

— Сколько времени я здесь пролежал? — спросил я неожиданно. Собственный голос показался мне хриплым дребезжанием, как у древнего старца. Хотя, воз-можно, во всем виновата акустика пещеры.

Около часа.— Любопытно. Голос Гриффитса старческим не казался.— Брукман говорит, что вы поправитесь. Коленная чашечка не разбита. Через неделю сможете ходить.

— Мы... Нам всем удалось добраться благополучно?

— Всем.— Конечно, всем. Кроме Мари Хоупмап. Что им за дело до нее? То, что значило для меня больше всего в мире, им казалось простым именем. Мари Хоунман осталась там, на оружейном складе, и я ее больше никогда не увижу, а для них это просто имя. Ничего страшного не случилось, если так рассуждать. И мы никогда, никогда больше не увидимся. А никогда это очень долго. Даже в этом, самом важном на свете, мне снова не повезло. Я потерял Мари. Мне не видеть ее отныне никогда. И это «никогда» на всю жизнь.

— Бентолл! — Голос Гриффитса звучал резко.— Что с вами?

— Со мной все в порядке.

— Вы снова разговариваете сами с собой.

— Правда? — я протянул руку и прикоснулся к мертвецу. — Что случилось?

— Его подослал Леклерк. Не знаю, то ли он решил, что мы все ринулись к противоположному выходу из пещеры, то ли просто послал человека на верную смерть. Чалмерс подождал, пока он влезет внутрь целиком. В результате у нас появилось две винтовки.

— А что еще? Час — это много времени.

— Потом они попытались стрелять в пещеру. Но чтобы не делать это вслепую, надо было вставать напротив входа. Пришлось им бросить эту затею. После этого — попытались взорвать вход в туннель. Распечатать его.

— Они не этого добивались,— сказал я.— Какая им разница, если мы все равно не можем выбраться? Они задумывали другое. Если бы все удалось по плану, они бы завалили туннель на сто ярдов вглубь. Тогда бы всем нам пришел конец.— Зачем я об этом говорил? Все равно это уже ничего не значило.

— Они взорвали один заряд, над входом,— между тем продолжал Гриффитс.— Ничего особенного не произошло. Потом мы услышали, как они суетятся снаружи, бурят шурфы для дополнительных зарядов. Мы выбросили пару толовых шашек. По-моему, они недосчитались нескольких человек. Больше попыток не предпринимали.

— А записка? — спросил я. — Вы сказали им о записке?

— Естественно,— недовольно отозвался Гриффитс. Я просил Флека оставить на столе в радиорубке текст поддельной радиограммы следующего содержания: «Вас поняли: боевой корабль флота Ее Величества «Кандагар» движется полным ходом, курс: Сува — Варду. Предположительное время прихода: 8.30». Как будто бы Флек послал «SOS» по радио.

— Мы сказали Леклерку, что приближается военный корабль. Он сначала не хотел нам верить, утверждая, что часовой следил за радиорубкой. Но Флек заявил, что он спал. Возможно, сам часовой оказался среди убитых, не знаю. Мы передали ему, что текст радиограммы — на шхуне. Он послал своего человека. Леклерк не может от этого отмахнуться. Выходит, в его распоряжении всего три часа. И того меньше. Флек утверждает, что без него, в качестве лоцмана, капитан «Кузнечика» не решится войти в проход между рифами, пока окончательно не рассветет.

— Леклерк, наверное, в восторге.

— Он просто вне себя. Мы с ним переговаривались и слышали, как у него голос дрожал от ярости. Все время спрашивал о вас, но мы сказали, что вы без сознания. Он грозился пристрелить мисс Хоупмаи, если вы не выйдете. Тогда я сказал, что вы умираете.

— Это должно было его взбодрить,— мрачно заметил я.

— Похоже на то,— подтвердил Гриффитс.— Потом он ушел. Возможно, увел с собой людей. Нам это неизвестно.

— Да,— тяжело добавил Флек.— И первый, кто высунется наружу, рискует лишиться головы.

Время шло. Свет в конце туннеля постепенно усиливался, сменяя последовательно все краски зари, пока, наконец, нашим глазам нс предстал клочок голубого неба. Солнце взошло.

— Гриффитс! — прозвучал снаружи голос Леклерка так неожиданно, что мы все вздрогнули.— Слышите меня?

— Я вас слышу.

— Бентолл здесь?

Гриффитс предупредительно махнул, чтобы я молчал, но я не обратил на эго внимания.

— Я здесь. Заходите и заберите меня.

— Я думал, что вы при смерти, Бентолл,— в его голосе впервые для меня послышались злобные нотки.

— Что вам нужно?

— Мне нужны вы, Бентолл.

— Я здесь. Заходитe и забирайте.

— Послушайте, Бентолл. Вы не хотите спасти жизнь мисс Хоупман?

Вот оно. Следовало ожидать этой последней отчаянной попытки принудить меня поступить по его воле. Я был нужен Леклерку, очень нужен.

— А после этого вы нас обоих прикончите, верно, Леклерк? — Лично я в этом ни на минуту не сомневался.

— Даю слово. Я отпущу ее к вам.

— Не слушайте его,— предупредил меня капитан Гриффитс тревожным шепотом.— Как только он сумеет заполучить вас, тут же воспользуется вами, как приманкой, чтобы выудить кого-нибудь вроде меня и так далее. Или просто убьет вас обоих.

Я знал, что именно произойдет. Он просто убьет нас обоих. Остальные его не интересуют, а нас он должен уничтожить. Меня, во всяком случае. Но я не мог упустить этот шанс. Возможно, он не станет избавляться от нас сразу. Он может забрать нас с собой на корабль. Это был самый последний шанс, даже не один к миллиону, но все-таки шанс. А я и не просил большего. Шанс. Я еще могу попытаться спасти нас обоих. Но не успел я об этом подумать, как до меня дошло, что это неосуществимо. Тут даже не один шанс из миллиона, а скорее то, о чем говорила Мари: сидя на электрическом стуле, смотреть, как палач переводит рубильник, и еще на что-то надеяться. Я сказал:

— Хорошо, Леклерк. Я выхожу.

Сигнала я не заметил, только Флек, Генри и Гриффитс набросились на меня одновременно, пригвоздив к земле. Несколько секунд я отчаянно сопротивлялся, но на большее моих сил не хватило.

— Отпустите меня,— прошептал я.— Ради Бога, отпустите.

— Мы вас никуда не отпустим,— сказал Гриффитс. Потом повысил голос.— Все, Леклерк, можете идти. Бентолл у нас в руках, и мы его не отдадим. Вам прекрасно известно, почему.

— В таком случае мне придется убить мисс Хоупман,— свирепо огрызнулся Леклерк. Я убью ее, слышишь, Бентолл? Убью. Но не сегодня, чуть погодя. Или она сама наложит на себя руки до того. Прощай, Бентолл. Спасибо за «Темного крестоносца».

Мы услышали звук удаляющихся шагов, и наступила тишина... Они убрали руки, и Флек сказал:

— Прости меня, парень. Я так огорчен, что даже слов нет.

Я не ответил. Сидел и думал, как это мир до сих пор не перевернулся. Потихоньку, с трудом, мне удалось встать на руки и на одно колено. Я сказал:

— Мне надо идти.

— Не глупите же, черт подери.— Я заметил, что лицо Гриффитса обретает то выражение, которое возникло при первом нашем знакомстве. Далеко не сочувственное.— Они подождут.

— Он не может больше ждать. Который час?

— Почти семь.

— Он уже собирается в путь. Рисковать «Темным крестоносцем» из-за меня он не станет. Нс пытайтесь меня задержать, прошу вас. Я должен что-то предпринять.

Я выполз из узкой горловины пещеры и оглянулся. Несколько секунд ничего не видел. Пронзительная пульсирующая боль в колене затуманила глаза, и очертания предметов стали нерезкими. Затем изображение вернулось в фокус. Вокруг никого не было. Ни одной живой души, если говорить точнее.

Рядом со входом в пещеру лежали три трупа. Два китайца и Хьюелл. Конечно, именно Хьюелл наблюдал за установкой зарядов для взрыва туннеля. Взрывом толовых шашек гиганту разворотило надвое грудную клетку. Только так, наверное, и можно было с ним справиться. Я увидел металлический ствол автомата, торчащий из-под тела. Нагнулся и с трудом вытянул его. Обойма была заряжена.

— Все спокойно,— крикнул я. Они ушли.

Десять минут спустя мы все медленно спускались к ангару. Брукман был прав, невесело подумал я. Пока я снова смогу ходить, пройдет, видимо, не меньше недели. Но моряки, сменяясь, поддерживали меня, принимая на себя львиную долю моего веса.

Мы перебрались через последний уступ, отделявший нас от долины. Вокруг ангара было пустынно. Небольшой грузовой корабль огибал рифы на выходе из лагуны. Я услышал, как Флек смачно выругался, и тут же понял, почему: ярдах в пятидесяти от причала над поверхностью воды торчали верхушки мачт и крыша палубной надстройки его шхуны. Леклерк обо всем позаботился.

Все говорили, говорили, пытались шутить и смеяться нервным истерическим смехом, но все-таки смеяться. Их легко было понять. Когда нависшая над тобой угроза смерти неожиданно исчезает, почти каждый начинает себя так вести. После нескончаемой напряженной ночи, после томительных недель, проведенных женщинами в пещере, все кончилось. Страх, ужас, неведение были позади. Жизнь, конец которой был так близок, начиналась вновь. Я посмотрел на семерых ученых с женами, которых видел по сути впервые. Они улыбались и смотрели друг другу в глаза, крепко держась за руки. У меня не было сил смотреть на них. Я отвел глаза. Нам с Мари уже не посмотреть в глаза друг другу. Правда, держась за руку, мы с ней однажды прошлись. Один разок. Минуты две всего. Не так уж много. Могло бы быть и дольше.

Только Флек выглядел удрученным и грустным. Только Флек. Единственный из них. И я не думаю, что причина была в его шхуне. Во всяком случае — не главная причина. Только он один из присутствующих знал Мари раньше. А когда назвал ее славной девушкой, я его незаслуженно оскорбил. У него дочь примерно того же возраста. Флек переживал. Переживал из-за Мари. С Флеком все в порядке. За свои прежние грехи он рассчитался с лихвой.

Мы подошли к ангару. Я сжал в руках автомат и молил Бога, чтобы Леклерк оставил засаду или того лучше — остался сам, желая с нами рассчитаться, застав врасплох, когда мы решим, что все уплыли на корабле. Но там никого не было. Никого не осталось и в других помещениях. Только все имеющиеся передатчики были разбиты вдребезги. Мы подошли к складу, я зашел в открытую дверь и посмотрел на пустую кровать. Прикоснулся к свернутой куртке, служившей вместо подушки. Она была еще теплой. Какое-то шестое чувство подсказало мне приподнять ее. Под ней оказалось кольцо. Обычное золотое колечко, которое она носила на безымянном пальце левой руки. Обручальное кольцо. Я надел его на мизинец и вышел.

Гриффитс раздал указания по поводу захоронения погибших, после чего он, Флек и я медленно направились к блокгаузу. Я повис у Флека на плече. Два вооруженных матроса шли за нами.

Корабль уже обогнул рифы и лег курсом на запад. «Темный крестоносец» и Мари. «Темный крестоносец», несущий с собой угрозу миллионов загубленных жизней, десятков больших городов, лежащих в пыли и руинах, кровавой бойни, страданий и бед, которых мир не ведал с начала своего существования. «Темный крестоносец». И Мари. Мари, которая заглянула в будущее и ничего там не обнаружила. Мари, предсказавшая, что однажды я столкнусь с ситуацией, в которой самоуверенность меня не спасет. И вот этот день настал.

Флек повернул ключ в двери блокгауза, вывел оттуда китайца под дулом автомата и вручил морякам. Мы открыли вторую дверь и зажгли свет. Леклерк разбил все передатчики на базе, но не тронул пульт управления, потому что не смог до пего добраться. Да и не к чему ему было его разбивать: он не знал, что система самоуничтожения «Крестоносца» взведена.

Мы пересекли комнату, я наклонился, чтобы включить генератор.

В этот момент раскрылся клапан нагрудного кармана моей рубашки, и я вдруг увидел записку, которую передал мне Флек. Я вытащил ее и развернул.

Там было всего несколько слов. А именно: «Пожалуйста, прости меня, Джонни. Я изменила свою точку зрения по поводу выхода за тебя замуж — все равно кто-то должен на это решиться, иначе ты постоянно будешь влипать в истории. Постскриптум. Возможно, я тебя немного люблю, все-таки». Потом, в самом конце: «Постпостскриптум. Мы с тобой и огни Лондона».

Я скомкал записку и отложил в сторону. Приник к окуляру перископа. «Кузнечик», идущий курсом на запад, отчетливо был виден на линии горизонта. За ним стелился шлейф черного дыма. Я снял проволочную сетку с кнопки системы самоуничтожения, повернул белый квадрат на 180° вокруг своей оси, потом наклонился и нажал на кнопку «Готовность». Загорелась зеленая лампочка. Часы «Темного крестоносца» сочтены.

Двенадцать секунд. Двенадцать секунд проходит с момента нажатия кнопки до полной активации системы самоуничтожения. Я посмотрел на свои часы и увидел, как секундная стрелка скачками неумолимо продвигается вперед. В голове подспудно возник вопрос: как это будет? Развалится «Крестоносец» на части или сбудутся опасения Фейрфилда, сдетонирует топливо, и взрыв сотрет «Крестоносца» с лица земли без следа? Теперь это все равно ничего не меняло. Две секунды. Я снова приник к окуляру перископа, по перед глазами стоял сплошной туман. Собравшись с силами, я решительно вдавил в панель кнопку взрывателя.

«Темный крестоносец» исчез с лица земли. Даже с такого расстояния сила взрыва казалась чудовищной. Громадный вулкан, мгновенно возникший из ничего, исторг гигантскую струю бурлящей белой пены, которая в долю секунды поглотила разлетающиеся во все стороны остатки корабля. Ввысь взметнулся огромный язык пламени и тут же погас, превратившись в столб черного дыма, на тысячу футов протянувшийся к голубому утреннему небу. Конец «Темному крестоносцу». Конец всему.

Я отвернулся и, опираясь на обхватившего меня за плечо Флека, хромая, пошел навстречу слепящему свету нового дня. В этот миг со стороны океана накатился оглушающий грохот взрыва, и гулким эхом откликнулись степенно молчаливые холмы.

Маленький пыльный человек, маленькая пыльная комната. Таким я его всегда и представлял. Маленьким пыльным человеком в маленькой пыльной комнате.

Он вскочил, когда я вошел, и, быстро обогнув стол, устремился ко мне, подхватил под здоровую руку, усадил в кресло напротив стола. Королевский прием вернувшемуся герою. Бьюсь об заклад на любую сумму, что он подобного никогда в своей жизни не вытворял. Он ведь даже поленился задницу от стула оторвать в тот раз, когда я увидел, как в эту комнату вошла Мари Хоупман.

— Садитесь, садитесь, мой мальчик.— Серое морщинистое лицо светилось заботой, в проницательных зеленых глазах отражалось такое беспокойство, которое этому человеку никогда не было свойственно.— Боже мой, Бентолл, вы ужасно выглядите.

Над столом у него висело зеркало. Небольшое, засиженное мухами и покрытое пылью, как и все остальное в этой комнате, судя по тому, что я там видел, он нисколько по преувеличивал. Левая рука на черной перевязи, в правой — тяжелая трость, без которой я ни шагу, мутные с красными прожилками глаза и бледные впалые щеки. От виска до подбородка — багрово-синий вздувшийся рубец. На рынке я бы сколотил приличное состояние, предлагая себя в качестве гостя на великосветских приемах.

— Я выгляжу хуже, чем есть на самом деле, сэр. Просто устал, вот и все. — Одному Богу известно, как я устал. За те двое суток, которые занял перелет из Сувы домой, я и двух часов не спал.

— Вы что-нибудь ели, Бентолл? Интересно, подумал вдруг я, когда в этой комнате последний раз проявляли подобное участие? Во всяком случае, до того, как старина Рэйн уселся в свое кресло.

— Нет, сэр. Я приехал сюда сразу после того, как позвонил вам из аэропорта. Я не голоден.

— Понятно.— Он подошел к окну и остановился в задумчивости. Плечи опущены, руки за спиной, тонкие пальцы сплетены. Взгляд устремлен вниз на блестящую под фонарями мокрую мостовую. Вздохнул, задернул шторы на грязных, пыльных окнах, вернулся и сел в свое кресло, положив руки перед собой и слегка сцепив пальцы. Начал без лишних слов:

— Значит, Мари Хоупман мертва?

— Да,— кивнул я.— Она мертва.

— Всегда погибают лучшие,— прошептал он.— Всегда так. Почему на ее месте не оказался такой старый, никому не нужный человек, как я? Только так никогда не бывает, верно? Будь она моей собственной дочерью, я бы не смог...— Он замолк и посмотрел на руки.— Таких, как Мари Хоупман, нам больше не видеть.

— Да, сэр. Нам больше не видеть Мари Хоупман.

— Как она умерла, Бентолл?

— Я убил ее, сэр. Вынужден был это сделать.

— Вы ее убили.— Он произнес это таким тоном, будто ничего более естественного в мире не существовало.— Я получил ваше сообщение с «Некара». В Адмиралтействе мне вкратце намекнули на то, что произошло на острове Варду. Я знаю, вы прекрасно поработали, по мне ничего не известно в подробностях. Прошу вас, расскажите все как есть.

Я рассказал ему все как есть. Рассказ был длинным, по он терпеливо выслушал меня, ни разу не перебив вопросом. Когда я закончил, он начал тереть ладонями глаза, потом медленно провел руками по высокому морщинистому лбу и редеющим седым волосам.

— Фантастика,— прошептал он.— Мне в этом кабинете приходилось выслушивать странные истории, но такое...— он осекся, вытащил трубку, перочинный нож и принялся за любимое занятие.— Потрясающая работа, потрясающая. Но какой ценой! Никакие торжественные речи, никакие известные людям слова благодарности не смогут по заслугам воздать должное тому, что ты сделал, мой мальчик. А в нашем деле медалями не награждают, хотя я уже побеспокоился о весьма специфической, ээ... награде, которую ты в самое ближайшее время получишь за свои подвиги.— Уголок рта слегка задергался. Видимо, намек на то, что он улыбается.— Мне кажется, что это тебя непременно... ээ... ошеломит.

Я промолчал, и он продолжил:— Я бы хотел задать еще добрую сотню вопросов, да и у тебя, несомненно, есть парочка вопросов ко мне, касающихся того небольшого обмана, на который я вынужден был пойти. Но все эго может подождать до утра. Он посмотрел на часы.— Боже правый, уже половина одиннадцатого. Я слишком долго тебя задерживал, чересчур долго. Ты выглядишь почти как мертвец.

— Это нормально,— сказал я.

— Нет, это не нормально.— Он отложил трубку, ножик и снизу вверх окатил меня колким взглядом своих ледяных глаз.— Я прекрасно представляю, что тебе пришлось пережить. Здесь не только физические страдания, но и моральные травмы. После всего этого, Бентолл... ты тем не менее собираешься продолжать службу?

— Сейчас я хочу этого больше, чем когда-либо, сэр.— Попытку улыбнуться пришлось оставить, она не стоила той боли, которую я испытал при этом.— Помните, что вы сказали о своем кресле перед моим отъездом... Я еще хочу посидеть в нем когда-нибудь.

— Уверен, что тебе это удастся,— тихо сказал он.

— И я тоже уверен, сэр.— Правую руку я подсунул под перевязь, чтобы поддержать левую.— Но это не единственное желание, которое мы разделяем.

— Вот как? Седые брови приподнялись на долю миллиметра.

— Да. Мы оба хотим совершенно другого. Каждый из нас не может допустить, чтобы второй покинул эту комнату живым. — Я вытащил руку из-под перевязи и направил на него пистолет.— «Люгер», который у вас под креслом. Оставьте его в покое.

Он уставился на меня, медленно поджимая губы.

— Вы лишились рассудка, Бентолл?

— Нет. Я вновь обрел его четыре дня назад.— С трудом поднявшись на ноги, я проковылял вокруг стола, не спуская с него глаз и не отводя пистолета.— Вылезайте из кресла!

— Вы переутомились,— спокойно проговорил он.— Слишком многое пришлось пережить...

Я ударил его по лицу дулом пистолета.

— Вылезайте из кресла!

Он утер кровь со щеки и медленно поднялся на ноги.

— Положите кресло на пол.— Он повиновался. «Люгер» действительно был на месте, поддерживаемый специальным зажимом на пружине. - Возьмите его большим и указательным пальцами левой руки за кончик ствола и положите на стол.

Он снова сделал то, что требовалось.

— Отступайте к окну и повернитесь.

— Какого дьявола, весь этот балаган...

Я сделал шаг в его сторону, покачивая пистолетом. Он быстро попятился, сделал четыре шага, пока не почувствовал спиной штору, и развернулся к окну. Я опустил глаза на «люгер». На стволе мощный глушитель, с предохранителя снят, обойма полная, судя по указателю. Положив свой пистолет в карман, я поднял со стола «люгер» и приказал Рэйну повернуться. Взвесил «люгер» в ладони.

— Ошеломительная награда, которая должна была мне достаться в самом скором времени, да? — спросил я.— Пуля в живот из «люгера» калибра 7.65 кого угодно ошеломит. Только я не настолько доверчив, как тот бедолага, которого вы ухлопали, когда он сидел в этом кресле напротив, верно?

Он медленно и глубоко вздохнул, потом слегка покачал головой.

— Надеюсь, вы понимаете, о чем говорите, Бентолл?

— К несчастью для вас, да. Садитесь.— Я подождал, пока он поставит кресло и усядется, потом облокотился на угол стола.

— Как давно вы ведете двойную игру, Рэйн?

— О чем вы говорите, черт возьми? — устало спросил он.

— Полагаю, вам известно, что я намерен вас пристрелить,— сказал я. При помощи этого замечательного «люгера» с глушителем. Никто ничего не услышит. В здании никого пет. Никто не видел, как я заходил, никто не увидит, как я выйду. Вас обнаружат утром, Рэйн. Мертвым. Решат, что это самоубийство. Слишком уж велики ваши грехи.

Рэйн облизал губы. Он больше не называл меня сумасшедшим.

— Вероятно, вы были изменником всю жизнь, Рэйн. Одному Богу известно, каким образом вам удалось продержаться так долго. Наверное, вы чертовски умны, иначе вас схватили бы за руку много лег назад. Хотите, чтобы я рассказал вам об этом, Рэйн?

Зеленые глаза сверкнули в мою сторону. Мне никогда не доводилось видеть столько злобы в лице человека. Он промолчал.

— Прекрасно,— сказал я.— Расскажу. В виде маленькой притчи, сказки, которую рассказывают перед сном. Слушайте внимательно, потому что это ваша последняя сказка, перед последним, вечным сном.

Двадцать пять лет вы провели на Юго-Востоке. Последние десять — в качестве руководителя службы контршпионажа. Убегая вместе с зайцем и преследуя его же с борзыми одновременно, как я полагаю. Одному Богу известно, сколько страданий и трагедий это вызвало, сколько людей лишились жизни из-за вас. Затем, два года назад, вы вернулись домой.

Но перед приездом встретились с представителями той державы, на которую работали, будучи главой нашей службы контршпионажа. Они вам сказали, что ходят слухи, будто английские ученые проводят предварительные исследования с твердым топливом. В качестве возможного мощного источника энергии для ракетных двигателей. Вас попросили разузнать как можно больше. Вы согласились. Не берусь гадать, что вам предложили взамен: власть, деньги. Не знаю...

Не стану гадать и о том, как вам удалось сплести свою шпионскую сеть. Организовать контакты в Европе для вас не представляло труда, а перевалочным пунктом служил Стамбул, в котором я оказался по долгу службы, в результате своих расследований. Подозреваю, что вы добывали информацию, внедряя в Хепуортский Исследовательский ракетный центр, одну из самых засекреченных организаций в Британии, своих людей. Создать надежную «крышу» для которых вам, с вашим положением, было совсем нетрудно...

Месяцы шли, информация накапливалась, пересылалась в Стамбул, а оттуда поступала дальше. Но ваш предшественник заподозрил неладное, предположил утечку секретной информации и доложил правительству. Они, в свою очередь, как мне кажется, перевели это дело в разряд первоочередных. Он слишком близко подобрался к истине, и его самолет пропал бесследно над Ирландским морем. В тот день, в Лондонском аэропорту, его провожали. Провожали вы. По-видимому, бомба с часовым механизмом очутилась в его чемодане. Наш багаж не подлежит таможенному досмотру. Жаль, конечно, что на борту самолета оказалось еще тридцать человек, но это не так уж важно, верно, Рэйн?

После этого вас повысили. Выбор очевидный. Талантливый и преданный человек, всю жизнь отдавший службе на благо родины. После этого вы оказались в фантастической ситуации: должны были посылать агентов для того, чтобы выследить самого себя. А что поделаешь, долг есть долг. Один из посланных вами узнал слишком многое. Он пришел сюда, в этот самый кабинет, с пистолетом в руках, чтобы прижать вас к стенке неопровержимыми уликами. Он не догадывался о припрятанном «люгере», верно, Рэйн? После этого вы пустили утку о том, что его перевербовали и приказали убить вас. Я правильно говорю, полковник Рэйн?

Ему нечего было сказать в ответ.

— Правительство начало беспокоиться всерьез. Вы убедили их, что трудность состоит в необычайной сложности передаваемой технической информации, которую понять под силу только ученому. Ваши собственные агенты, речь идет о честных людях, были по-своему хороши, но у них был один большой недостаток: они слишком быстро докапывались до истины. Итак, затуманив мозги правительству, вы начали приглядываться, пока не подобрали самого большого недотепу из всех известных вам ученых, который имел меньше всего шансов на успех. Вы выбрали меня. И я вас по-своему понимаю. Кроме того, выбрали Мари Хоупман. Попытались убедить меня, что она первоклассный агент, решительный, умелый и чрезвычайно опытный. Ничего подобного. Она была просто славной девушкой, с красивым лицом и фигурой, и обладала достаточными актерскими способностями, что делало ее идеальным объектом для получения и передачи информации, абсолютно не вызывающим подозрений. Но большого у нее в запасе не было. Ни большого ума, ни определенной изобретательности, и уж, конечно, никакой жесткости и жестокости, как внутренней, так и внешней — необходимых, чтобы преуспеть в подобного рода деле.

Итак, вы послали нас обоих в Европу, дабы проверить, что нам удастся разузнать по поводу утечки информации о твердом топливе. Видимо, вы были уверены, что если и есть в мире парочка, не способная ничего обнаружить, так это мисс Хоупман и я.

Но вы совершили одну ошибку, полковник Рэйн. Вы проверили меня на предмет сообразительности и изобретательности и решили, что по этому поводу вам не о чем беспокоиться. Но забыли проверить еще кое-что. Жесткость и жестокость. Я человек жесткий и могу быть совершенно беспощадным. Вы в этом убедитесь, когда я нажму курок. Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы завершить начатое. Я начал что-то узнавать, слишком многое. Вы запаниковали и отозвали нас в Лондон.

Полковник Рэйн никак не отреагировал на все это. его зеленые немигающие глаза не сходили с моего лица. Он выжидал, выжидал подходящего случая. Он понимал, что я болен и очень устал. Одно неверное движение, запоздалая реакция, и он налетит на меня как скорый поезд, а в тот вечер я чувствовал себя так, что вряд ли справился бы с игрушечным медвежонком.

— Благодаря моей активности,— продолжал я,— утечка информации о топливе практически прекратилась. Ваши восточные друзья начали беспокоиться. Но у вас был запасной козырь в кармане, верно, полковник Рэйн? За несколько месяцев до этого правительство решило провести испытания «Темного крестоносца» на острове Варду. Секретность была необходима, и вы, разумеемся, были назначены ответственным за организацию безопасности. Вы договорились с профессором Уизерспуном об уловке, позволяющей запретить доступ туристов на остров по вполне обоснованному и разумному поводу. Вы организовали отправку ученых с женами в Австралию, не вызывая подозрений. Вы побеспокоились о разрешении на сотрудничество с капитаном Флеком со стороны службы безопасности. Боже, кто кроме вас мог выдать этому мошеннику такое разрешение? После чего вы предложили своим восточным друзьям под предводительством Леклерка высадиться на острове, уничтожить и заменить Уизерспуна. Наконец, вероятно, пообещав встречу с мужьями и напирая на строгую секретность, вы организовали перевоз жен ученых на Варду. Однако их высадили на противоположной стороне острова, не так ли, Рэйн?

Таким образом, вы себя подстраховали. Раз вам не удается сообщить своим друзьям о всех составляющих нового топлива вы могли предоставить им само топливо в готовом виде. Возникло одно затруднение. Доктор Фейрфилд неожиданно погиб, и вам потребовался человек, способный снарядить ракету.

Это очень хитро, должен согласиться. Одним выстрелом можно было убить двух зайцев. Я слишком многое разузнал в Европе, и вы уже знали, что я не из тех, кто остановится на полпути, не получив окончательного ответа. Вы сказали Мари Хоупман, что я тот человек, которого стоит опасаться, и, возможно, впервые в жизни не солгали при этом. Я слишком много знал и должен был быть уничтожен. Как и Мари Хоупман. Но перед этим одно небольшое дело, которое по вашему указанию должен был обеспечить Леклерк: снаряжение «Крестоносца» предполагалось провести мне.

Вы бы могли послать меня непосредственно на полигон, самым естественным образом, пока он был под контролем моряков. Но вы понимали, что у меня наверняка возникнут подозрения, если я вдруг буду переведен с разведывательной работы на техническую, гражданскую. Я буду вдвойне подозрителен, потому что в стране полно куда более квалифицированных специалистов в этой области, чем я. И разумеется, совершенно непонятно в таком случае, зачем Мари Хоупман должна меня сопровождать. Итак, вы поместили последнее фальшивое объявление в «Дейли телеграф», показали мне, навесили на уши лапшу и отправили на юг Тихого океана.

Намечалась только одна возможная заминка, весьма существенное дело, от которого зависел успех всей операции, и вы блестяще с ней справились, как истинно тонкий психолог. Вопрос — а не найди вы ответ на него, то все летит к чертям — заключался в том, как заставить меня смонтировать цепь зажигания и подключить топливные цилиндры «Крестоносца». Барашек, забредший к вам в сети, оказался тигром. К тому времени вы знали, насколько я упрям и тверд, если надо. Вы понимали, что угрозы пыток, да и сами пытки в моем случае ни к чему не приведут. Вы знали, что, осознав важность происходящего, я готов буду стоять и смотреть, как на моих глазах пытают и убивают других, но все равно не отступлюсь от принятого решения. Однако вам было известно, что ради любимой мужчина способен на все. Поэтому вы подстроили все так, чтобы я влюбился в Мари Хоупман. Вы рассудили, что нет такого мужчины, которой просидит с Мари рядом двое суток в самолете, проведет ночь в гостинице, ночь и день в трюме корабля, еще ночь в обнимку на коралловом рифе, в довершение всего, двое суток в одной хижине, и не влюбится в нее. Боже мой, вы даже велели подставному Уизерспуну провоцировать мою ревность. Черт побери вашу грязную душонку, Рэйи, но вы предоставили нам время, создали ситуацию, когда невозможно было не влюбиться друг в друга. Что мы и сделали. Они пытали ее и показали мне. Пригрозили повторить. Поэтому, прости меня Боже, я и снарядил «Крестоносец». Вам тоже стоит обратиться к Богу, полковник Рэйн, потому что вы умрете за Мари. Не за те смерти, лишения, беды и страдания, которые вы принесли, а только за Мари.

Я тяжело отвалился от стола и прихромал ближе, пока не оказался в трех футах от него.

— Вы не сможете ничего доказать,— хрипло сказал Рэйн.

— Вот почему я вынужден убить вас здесь,— безразлично кивнул я.— Ни один суд в стране даже не посмотрит на это дело. Доказательств нет, но есть множество улик, определяющих вашу вину, Рэйн. Улики я заметил, когда было уже поздно. Откуда Флек знал, что у Мари в сумочке пистолет под двойным дном? Жены ученых обычно путешествуют без оружия. Почему Леклерк, или Уизерспун, как он мне представился, сказал, что мы недавно женаты, хотя ничто в нашем поведении этого не выдавало? Почему позже он вовсе не удивился, когда я сказал, что мы не женаты? Он сказал, что у меня фотографическая память. Откуда, черт возьми, ему это знать, если не от вас? Зачем Леклерк с Хьюеллом пытались меня покалечить тяжелым сейфом? Они знали, что я агент разведки, вы им об этом сказали, и им не хотелось, чтобы я разгуливал по окрестностям. Кто предоставил Флеку рекомендацию из Лондона? Как они узнали о готовящемся испытании «Крестоносца», если об этом не поступило сообщение из Лондона? Почему мое послание «SOS» осталось без ответа, никаких действий не было предпринято? Леклерк наплел с три короба по поводу отсылки второй радиограммы, отменяющей первую, но вам прекрасно известно, что любое послание в эту контору, шифрованное или переданное открытым текстом, должны быть снабжено моим паролем «Билекс». Почему после нашего исчезновения в отеле «Гранд Пасифик» не было проведено расследование? Я осведомился по пути домой: ни в службу безопасности, ни в полицию никаких просьб о проведении расследования не поступало. Наблюдатель, который предположительно сопровождал нас в самолете, так и не доложил о нашем исчезновении. Но ведь никакого наблюдателя не было, не так ли, полковник Рэйн? Улики, но не доказательства. Вы правы, доказать я ничего не смогу.

Рэйн улыбнулся. У этого человека, должно быть, просто нет нервов.

— А каково вам будет, Бентолл, если, убив меня, вы обнаружите, что категорически заблуждались? — Он наклонился вперед и тихо сказал: — Что вы скажете, если я предоставлю вам неопровержимое доказательство, прямо здесь, сейчас, что вы полностью, жестоко ошибаетесь?

— Зря тратите время, полковник Рэйн. Ваш час настал.

— Но, черт возьми, приятель, у меня есть доказательство! — прокричал он.— Прямо здесь, в бумажнике...

Он приподнял левую полу пиджака левой рукой и правой полез во внутренний карман. Маленький черный автоматический пистолет возник мгновенно, но палец так и застыл на спусковом крючке, когда я в упор выстрелил ему в голову. Пистолет выпал из руки, он резко дернулся назад, потом повалился вперед. Голова и плечи с глухим тяжелым стуком упали на пыльную поверхность стола.

Я вытащил из кармана платок, одновременно прихватив клочок бумаги, выпавший на пол. Пускай лежит. Зажав платок в руке, я поднял с пола упавший пистолет и вложил обратно во внутренний карман его пиджака. Вытер платком «люгер», вложил в руку мертвеца, поставил палец па курок и отпустил руку с пистолетом. Они упали па пол. После этого я вытер дверные ручки, поручни кресла, все, к чему прикасался, и подобрал с пола выпавшую бумажку.

Эго была записка от Мари. Я расправил ее, взял двумя пальцами за уголок и поднес к пепельнице на столе Рэйна. Чиркнул спичкой и наблюдал, как огонь медленно ее пожирает. Маленький язычок пламени не спеша полз по бумаге, дойдя, наконец, до последней строки: «Мы с тобой и огни Лондона». Вскоре и эти слова, друг за другом, исчезли в пламени, почернели и обратились в пепел. Я разровнял кучку пепла в пепельнице и вышел.

Твердой рукой закрыл дверь, оставив его лежать там. Маленького пыльного человека, в маленькой пыльной комнате.

— Пристегните, пожалуйста, ремни и потушите сигареты. Через несколько минут наш самолет приземлится в Амстердаме, в аэропорту Скипхол.

Голос голландской стюардессы был приятным и звучным. Такие голоса у большинства стюардесс, обслуживающих европейские авиалинии.

— Наш экипаж надеется, что полет доставил вам удовольствие. Мы уверены, что и пребывание в Амстердаме будет приятным.

Я уже успел кое о чем поболтать с ней во время полета. Обаятельная девушка! Правда, слишком оптимистично смотрит на жизнь: лично мне полет не доставил ни малейшего удовольствия. От визита в Амстердам я тоже не жду ничего хорошего.

Я не испытывал удовольствия от полетов с того самого дня, когда отказали моторы ДС-8, стоило только самолету подняться в воздух. Именно тогда я сделал для себя два вывода. Первый: реактивный самолет падает подобно бетонной балке. Второй: пластическая операция длится невероятно долго, очень болезненна и к тому же не всегда бывает успешной, хотя стоит баснословно дорого... Даже если Амстердам один из самых красивых городов мира и в нем живут дружелюбные люди, я не думаю, что меня ждет приятное времяпрепровождение. Деловая поездка за границу исключает такую возможность.

Огромный КЛМ ДС-8 начал терять высоту. Я не очень-то суеверен, но подумал о том, что любой самолет может свалиться на землю, оглядев салон и пассажиров. Кажется, большинство пассажиров думает точно так же, как я: лететь самолетом—сущее безумие. Одни пассажиры сидели, судорожно вцепившись

в подлокотники фирменных кресел, другие с напускным равнодушием откинулись на сиденьях, третьи непринужденно болтали о чем-то с преувеличенным возбуждением храбрецов, готовых с улыбкой на губах встретить смерть. Точно так же говорят и радостно размахивают руками перед восхищенными толпами люди, которых колесница подвозит к гильотине. Да, есть и такая категория людей. Эти люди, как правило, послушны закону. Они—не злодеи, они — самые обычные, ничем не примечательные обыватели.

Возможно, я несправедлив к этим людям, называя их ничем не примечательными. Возможно, подобной характеристикой уничтожаю их, тем более что она может быть оправдана только в том случае, если есть возможность сравнить этих заурядных людей с какими-то другими, особенными. Например, с двумя девушками, находящимися на борту этого самолета. При сравнении с этой парочкой многие другие пассажиры и вправду покажутся самыми заурядными.

Я посмотрел на девушек. Они сидели в третьем ряду, и нас разделял проход. Мой интерес к ним не привлек внимания других пассажиров. Большинство сидящих неподалеку мужчин не отрывали от них глаз с той самой минуты, как наш самолет взлетел с аэродрома Хитроу. Вот если бы я делал вид, что совершенно не интересуюсь ими, то наверняка обратил бы на себя всеобщее внимание.

Девушки сидели рядом. Конечно, двух сидящих рядом девушек можно встретить где угодно, но на то, чтобы найти таких, как эти, понадобятся лучшие годы жизни. У одной волосы иссиня-черные. Светлые волосы другой сверкали как платина. Обе были в мини-платьях. Брюнетка — в белом, блондинка — в черном. К тому же у обеих были потрясающие фигуры, наглядно демонстрирующие, какой огромный прогресс сделали лучшие представительницы слабого пола со времен Венеры Милосской. Да, поглазеть было на что! Самое удивительное, что красота этих девушек была не смазливой и безличной, присущей девицам, получающим призы на конкурсах. Обе отличались утонченным изяществом, и их лица были незаурядными и отмеченными явным присутствием интеллекта. Такие лица останутся прекрасными и через двадцать лет, в то время как все новоявленные победительницы конкурсов за такой долгий срок увянут и уже не смогут претендовать на роли красавиц.

Блондинка дерзко, но дружелюбно улыбнулась мне. Я ответил ей бесстрашным взглядом. Неумелому хирургу, тренировавшемуся на моем лице во время пластической операции, не удалось сделать идентичными обе его половины. Именно по этой причине бесстрастное выражение моего асимметричного лица совершенно не поощряет к общению. И все же блондинка улыбнулась мне! Я заметил, что брюнетка слегка толкнула ее локтем и неодобрительно нахмурилась. На лице блондинки появилась гримаса, улыбка исчезла, и я отвернулся.

До посадочной полосы оставалось не более двухсот ярдов. Чтобы не думать, что у самолета при приземлении могут не сработать шасси, я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и стал размышлять о девушках.

Мне не чужды многие недостатки, но никто не посмеет упрекнуть меня в отсутствии здравого смысла и эстетических норм при выборе своих помощниц. Более пяти лет работала со мной Мэгги, двадцатисемилетняя брюнетка со светлым, правда не блестящим умом. Мэгги — девушка аккуратная и трудолюбивая. Она рассудительна, ей можно доверять, но самое главное достоинство Мэгги в том, что она никогда не ошибается, хотя в нашем деле почти не бывает случаев, чтобы человек не сделал одного или двух промахов. Кроме того, я и Мэгги симпатизируем и доверяем друг другу, а в нашем деле потеря взаимного доверия, даже на короткое время, может привести к неприятным, а иногда и непоправимым последствиям. Вместе с тем наша привязанность и дружба не обременяют нас: взаимные претензии могут привести к губительным последствиям.

Сейчас для меня выполняет свое первое задание Белинда, двадцатидвухлетняя блондинка из Парижа, полуфранцуженка-полуангличанка. Пока она еще вещь в себе. Не то что она являлась для меня загадкой, просто я еще недостаточно хорошо изучил ее. Французская полиция, направляя своего агента, как, например, ко мне Белинду, одновременно посылает его полное досье, в котором указаны все факты биографии — как в прошлом, так и в настоящем. Я заметил, что Белинда не питает ко мне почтения, которое положено иметь к людям, старшим по возрасту и опыту, не говоря уже о благоговении перед своим шефом. Вместе с тем она выглядит спокойной, деловой и находчивой. А это полностью компенсирует ее сдержанность по отношению ко мне. До этой поездки девушки ни разу не были в Голландии. Именно поэтому они и сопровождали меня сейчас. Такие очаровательные девушки встречаются в нашей, далеко не очаровательной профессии еще реже, чем меховые манто в Конго, и есть почти стопроцентная гарантия, что преступные элементы ни в чем не заподозрят их.

Наконец, самолет приземлился. Самое удивительное то, что шасси выдержали. Я открыл глаза и стал обдумывать более важные проблемы. Дюкло... Джимми Дюкло ожидает меня в аэропорту Скипхол, чтобы сообщить важную информацию. Настолько важную, что исключалась отправка шифровки по обычным каналам, и настолько срочную, что некогда было ждать прибытия дипкурьера из нашего посольства в Гааге. Я не задумывался над тем, какие именно сведения мне должен сообщить Дюкло. Через пять минут это станет известно. Я знал только одно: именно эта информация особенно необходима мне. Источники Дюкло очень надежны, и их сведения всегда стопроцентно достоверны. Дюкло отлично знает свое дело и никогда не ошибается.

Самолет замедлил ход, и сбоку, из-за главного корпуса, подали трап для пассажиров.

Я отстегнул ремень, встал, мельком, безразлично взглянул на Мэгги и Белинду и, ничем не выдавая, что знаком с ними, пошел к выходу, не дожидаясь полной остановки самолета. Персонал авиалинии не одобряет такого поведения, да и пассажиры всем своим видом показывали, что считают меня нахалом, который лезет без очереди, не считаясь ни с кем. Я не обращал внимания на их косые взгляды, давно смирившись с тем, что популярность мне не угрожает.

Стюардесса все же улыбнулась мне, но эта улыбка не была знаком признания или одобрения моей внешности. Люди иногда улыбаются, если кто-то вызывает у них либо интерес, либо опасения, а возможно, и то и другое сразу. Когда мне случается летать, если не считать полетов во время отпуска раз в пять лет, я вручаю стюардессе запечатанный конверт для передачи командиру экипажа, а тот, желая произвести на хорошенькую девушку впечатление, доверительно сообщает ей о содержании вложенной в конверт бумаги: стандартного предписания об оказании мне при любых обстоятельствах всяческого содействия. Откровенно говоря, бумага обеспечивает только быстрое и безукоризненное обслуживание во время завтраков и обедов, а также при обслуживании в баре. Другая привилегия, которой пользуются мои коллеги и я, действительно чрезвычайно полезна, так как освобождает нас (как и дипломатов) от таможенного досмотра. Эта привилегия всегда кстати: в моем багаже обычно имеется пара безотказно действующих пистолетов, небольшой, но хорошо подобранный набор инструментов для взлома, а также несколько запрещенных приборов, на которые иммиграционные службы развитых стран смотрят весьма неодобрительно. Я никогда не беру с собой оружия: его может случайно заметить сосед по креслу и поднять никому не нужную тревогу. Более того, только сумасшедший станет стрелять в салоне современного самолета. Это, кстати, и объясняет поразительные успехи угонщиков самолетов: взрыв в герметизированном пространстве обычно приводит к самым фатальным последствиям.

Дверь самолета открылась, и я ступил на трап. Двое служащих аэропорта вежливо посторонились, пропуская меня. Я направился в аэровокзал к двум эскалаторам, увозящим и привозящим пассажиров. В конце эскалатора, доставляющего пассажиров на выход, повернувшись спиной к эскалатору, стоял какой-то мужчина среднего роста, худощавый, темноволосый, с морщинистым, смуглым и несимпатичным лицом, холодными глазами и узкой щелью вместо рта. Мне бы не хотелось, чтобы такой тип наносил визиты моей дочери. Впрочем, одет он был достаточно респектабельно: черный костюм, черный плащ, а в руке большая, новенькая, фирменная сумка авиакомпании.

Но меня мало волновали несуществующие поклонники несуществующих дочерей, и я перестал думать об этом. Оттуда, где я стоял, был хорошо виден эскалатор, доставляющий пассажиров к самолетам. На дорожке стояло четверо мужчин. Одного из них я тут же узнал. Высокий, худой, в скромном сером костюме, с тоненькими усиками, внешне похожей на преуспевающего бухгалтера. Джимми Дюкло — собственной персоной. Я успел подумать, что свои сведения он действительно считает необыкновенно важными и срочными, коль явился сюда, чтобы перехватить меня уже при выходе из самолета. Я успел также подумать, что для того чтобы войти в аэровокзал, ему надо было подделать пропуск полицейского. Это казалось логичным: Джимми — виртуоз по подделыванию документов. Я успел еще подумать, что нужно будет вежливо и по-дружески помахать ему рукой и улыбнуться. Именно так я и поступил. Он тоже помахал мне рукой и улыбнулся. Улыбка длилась меньше секунды, превратившись в гримасу ужаса. И тут я почти подсознательно заметил, что направление его взгляда слегка изменилось.

Я резко обернулся. Смуглый мужчина в черном плаще уже не стоял спиной к движущейся дорожке эскалатора. Он повернулся на сто восемьдесят градусов и стоял лицом к ней, как-то странно сжимая сумку под мышкой.

Все еще не сознавая, что происходит, я среагировал инстинктивно и приготовился к прыжку. На это ушла целая секунда, а мужчина в черном плаще мгновенно (я подчеркиваю: мгновенно!) совершенно убедительно доказал и себе и мне, что этой секунды ему вполне достаточно. Он был наготове, а я — нет, и его реакция оказалась действительно молниеносной. Едва я сделал движение, как он резко повернулся и ударил меня ребром сумки в солнечное сплетение.

Фирменные сумки авиакомпаний всегда бывают мягкими. Но эта! Меня никогда не били копром для забивания свай. Я и сейчас не горю желанием почувствовать на себе удар копра, забивающего сваю: теперь у меня есть ясное представление, что это такое. Я рухнул на пол, словно чья-то гигантская рука дернула меня за ноги, и лежал совершенно неподвижно. Однако был в полном сознании: мог слышать, видеть и в какой-то степени оценивать, что происходит вокруг. Только не мог даже пошевелиться. Мне доводилось слышать о шоке, поражающем сознание человека, но я впервые в жизни испытывал шок, физически полностью парализовавший меня. Казалось, все происходит как при замедленной съемке. Дюкло внезапно обернулся, но сойти с дорожки эскалатора было невозможно. И назад он повернуть не мог: за его спиной стояли трое мужчин, делая вид, будто ничего не замечают. Только позже, значительно позже я понял, что они были сообщниками человека в черном плаще и стояли за спиной Дюкло, чтобы заставить его оставаться на дорожке эскалатора, несущего его навстречу смерти.

Сейчас, когда с тех пор прошло много времени, я понимаю, что это было дьявольски хладнокровное убийство, выделяющееся из всех, о которых довелось слышать. Хотя в своей жизни я довольно наслушался историй о людях, закончивших свой жизненный путь не так, как предначертал Бог.

Я мог видеть и воспользоваться этим. Посмотрев на сумку в руках того человека, я заметил, что из нее торчит дырчатый, как дуршлаг, глушитель. Именно он и явился причиной моего паралича. Помня, с какой силой человек в черном плаще врезал мне, я удивился, как от этого удара не погнулся глушитель. Я снова посмотрел на человека в черном, рука которого сжимала сумку с оружием. Его смуглое лицо не выражало ни волнения, ни удовлетворения. Я увидел на его лице только уверенность профессионала, который отлично знает свою работу.

Откуда-то издалека механический голос сообщив о посадке самолета, прибывшего рейсом 132 из Лондона. Это и был наш рейс. Я подумал, что никогда не забуду номера этого рейса, хотя в данном случае он не имел никакого значения: Дюкло должен был умереть прежде, чем встретит меня независимо от выбранного мной рейса.

Я посмотрел на Джимми Дюкло. Лицо его было лицом человека, осужденного на казнь. Я прочел на нем отчаяние, но отчаяние человека решительного и хорошо владеющего собой. Он быстро сунул руку под пиджак, и трое людей за его спиной ничком упали на дорожку эскалатора. Я понял, что это означает, гораздо позже. Когда Дюкло выхватил пистолет, раздался глухой звук, и на левом отвороте его пиджака появилась дырка. Он конвульсивно дернулся, наклонился вперед и упал лицом вниз. Эскалатор понес его к площадке, где лежал я, и его мертвое тело уперлось в меня.

Никогда не смогу объяснить причину своей скованности в последние секунды его жизни: то ли паралич, то ли уверенность в неотвратимости его гибели. Не могу сказать, что чувствую себя виновным в смерти Дюкло: я был безоружен и ничем не смог бы помочь ему. Странно, но прикосновение его мертвого тела сразу же вывело меня из шокового состояния.

Правда, чудесным исцелением это не назовешь: к горлу подкатывали приступы тошноты, и по мере того, как проходил первый шок от удара, в желудке нарастала нестерпимая боль. Лоб также болел, видимо, падая, я сильно ударился. Но зато я снова владел своим телом. Я осторожно поднялся на ноги, чувствуя, что из-за тошноты и головокружения вот-вот упаду снова. Поднялся осторожно, но без посторонней помощи. Все вокруг неприятно раскачивалось, глаза застилал туман,— вероятно, удар головой сказался на зрении. Это показалось мне странным: лежа на полу, я видел вполне нормально. Потом я понял, что у меня слипаются веки, и, ощупав рукой лоб, обнаружил как раз под линией волос кровоточащий порез (вначале мне показалось, что из раны текут потоки крови, но, к счастью, я ошибся).

«Добро пожаловать в Амстердам»,— с горечью подумал я и, вытащив носовой платок, приложил его пару раз ко лбу. Зрение восстановилось.

На все это ушло не более десяти секунд, но вокруг меня, как всегда бывает в таких случаях, собралась взволнованная толпа. Для людей внезапная и насильственная смерть вроде открытой банки меда для пчел. То и другое привлекает всех, даже если за минуту до этого казалось, что вокруг тебя нет никаких признаков жизни.

Я не обращал на них внимания. Как и на Дюкло: ни он, ни я уже ничем не могли помочь друг другу. Обыск его одежды не дал бы никаких результатов. Дюкло был опытным агентом и никогда бы не доверил бумаге, а тем более магнитофону никакой ценной информации. Он полагался только на свою исключительно тренированную память.

Человек в черном плаще мог давным-давно сбежать вместе со своим смертоносным оружием. И только ставший привычкой инстинкт и всегдашнее правило проверять даже то, в чем нет необходимости, заставили меня посмотреть в сторону иммиграционного офиса и проверить, действительно ли он исчез.

Нет, он еще не сбежал и находился недалеко от зала прибытия пассажиров. Он шел совершенно спокойно, небрежно покачивая сумкой и словно не ведая о том, что творится за его спиной. На какую-то долю секунды я замер в недоумении, но лишь на долю секунды, осознав, что передо мной был настоящий профессионал. Опытный карманный вор на скачках в Аскоте, облегчив стоящего рядом седого джентльмена от бумажника, никогда, если он, конечно, в здравом уме, не бросится бежать под аккомпанемент криков «Держи вора!», зная, что это лучший способ попасть в руки разъяренной толпы. Скорее всего, он спросит у своей жертвы, на какого рысака лучше поставить в следующем заезде. Непринужденное спокойствие, словно ничего не произошло,— обычное поведение тех, кто прошел курс школы преступников. К таким людям относился и человек в черном. Я оказался единственным свидетелем совершенного им преступления, ибо только сейчас, слишком поздно, понял, какую роль в убийстве Дюкло сыграла та троица. Они тоже были в толпе, окружившей убитого, но ни я сам и никто другой не смогли бы доказать их вину. Человек в черном был в полной уверенности, что на долгое время вывел меня из игры и что теперь я уже не причиню ему никаких хлопот.

Я пошел за ним. Сказать по правде, эффектной моя погоня не выглядела. Меня мучили слабость, головокружение и ужасная боль под ложечкой. Я даже не мог выпрямиться и шел, наклонившись вперед градусов на тридцать, нетвердой спотыкающейся походкой. Наверное, я был похож на столетнего старца, то ли страдающего радикулитом, то ли что-то ищущего у себя под ногами.

Я был только на середине пути, а он уже подходил к двери, когда инстинкт, а возможно, звук моих шагов заставил его оглянуться с той же кошачьей быстротой, с которой он едва не превратил меня в калеку. По тому, как его левая рука мгновенно подняла сумку вверх, а правая нырнула в нее, я понял, что он сразу же засек меня и не спутал ни с одним из своих знакомых столетних старцев. То, что случилось с Дюкло, должно было произойти и со мной: меня настигнет бесславная смерть.

Мельком я подумал о том, какое безумие толкнуло меня, безоружного, погнаться за опытным убийцей, в руках которого был к тому же пистолет с глушителем. Я хотел было упасть ничком на пол, но вдруг заметил, что глушитель дернулся и прищуренные глаза человека в черном уставились немного левее. Пренебрегая опасностью получить пулю в затылок, я оглянулся, чтобы посмотреть в том же направлении.

Толпа людей, еще недавно окружавшая Дюкло, внезапно потеряла к нему всякий интерес. Теперь ее заинтересовали человек в черном плаще и я. Иначе быть не могло, если учесть мою странную манеру передвижения. На лицах людей были озадаченность и удивление, но отнюдь не понимание того, что происходит. Полностью сознавали все только те трое, которые сопровождали Дюкло на пути к смерти. Лица их выражали не только понимание происходящего, но и холодную решимость. Они энергично устремились за мной с явной целью отправить меня на тот свет.

Я снова обернулся. Человек в черном, видимо, сделал кое-какие выводы: убить человека на глазах дюжины свидетелей совсем не то, что убить его при одном свидетеле. Хотя у меня не было сомнений в том, что сочти он это необходимым, то прикончил бы меня, послав всех свидетелей к черту. Размышления об этом я отложил на потом и снова побежал, но теперь уже более уверенно — например, как бодрый пенсионер лет семидесяти.

К явному удивлению и растерянности служащих человек в черном побежал через иммиграционный зал. А здесь не принято, чтобы посторонние бегали по залу, не обращая ни на кого внимания. Любой должен остановиться, предъявить паспорт и сообщить о себе краткие сведения.

Когда пришел мой черед пересечь этот зал, поспешное бегство человека в черном, а также мои неуверенные шаги и кровь на лице заставили служащих понять, что происходит что-то неладное. Двое из них попытались задержать меня, но я отмахнулся от них. В своих жалобах они впоследствии, конечно, употребили не слово «отмахнулся», а совсем другое. Я хотел проскочить в дверь, за которой только что скрылся убийца, но столкнулся с идущей навстречу девушкой. Я шагнул вправо, чтобы пропустить ее, но она тоже шагнула вправо, я шагнул влево — и она туда же. Мы никак не могли разминуться и топтались в дверях: я уступал дорогу ей, она мне. Такое можно наблюдать довольно часто на людских тротуарах. Этот утомительный танец может продолжаться до бесконечности.

Я всегда восхищаюсь искусными пируэтами, но сейчас мне было не до этого. Сделав еще одну неудачную попытку, я крикнул: «Пропустите меня, черт возьми!» Более того, схватив за плечо, я резко оттолкнул ее в сторону. Мне показалось, что она стукнулась о косяк двери и вскрикнула от боли, но я помчался вперед, решив, что попрошу у нее прощения, когда вернусь.

Я вернулся гораздо раньше, чем предполагал. «Танцы» в дверях продолжались всего несколько секунд, но человеку в черном плаще их было достаточно. Когда я выскочил в переполненный людьми вестибюль, убийца бесследно исчез. В такой толпе невозможно было бы найти даже вождя краснокожих в полном боевом облачении. А пока я представлюсь властям, он будет уже на полпути в Амстердам. Даже если бы власти немедленно перешли к действиям, им все равно не удалось бы задержать этого человека: у профессионалов есть множество способов избавиться от преследования.

Я возвратился в зал, едва шевеля ногами. Очень болела голова, но если учесть состояние моего желудка, то на голову было грех жаловаться. Я чувствовал себя просто отвратительно, а когда, взглянув в зеркало, увидел отражение бледного, измазанного кровью лица, то почувствовал себя еще хуже.

Вернувшись к месту своего балетного выступления, я увидел двух рослых полицейских в форме и с пистолетами в кобурах. Верзилы тут же бросились ко мне и схватили под руки.

— Не того хватаете,— устало пробормотал я.— Уберите руки, а то мне и так нечем дышать.

Они нерешительно переглянулись и отпустили меня. Я посмотрел на девушку, которую пытался успокоить какой-то человек. Видно, он был здесь важной шишкой, хотя форменной одежды на нем не было.

Я снова взглянул на девушку. Глаза у меня болели так же, как и голова, но на нее смотреть было легче и приятнее, чем на мужчину. Она была в темном платье и плаще, из-под которого выглядывал высокий воротник зеленого свитера. На вид ей было лет двадцать пять. Темные волосы, карие глаза и почти греческие черты лица ясно свидетельствовали, что она приезжая. Если поставить рядом ее, Мэгги и Белинду, пришлось бы потратить не только лучшие годы, но и большую часть старости, чтобы найти такое же трио. Правда, сейчас девушка выглядела не лучшим образом: лицо было пепельно-бледным, из припухшей ссадины на левом виске сочилась кровь, которую она вытирала большим носовым платком, одолженным, видимо, у мужчины.

— Господи! — воскликнул я, полный искреннего раскаяния, ибо, как и другие люди, испытывал самое настоящее страдание, когда наносил вред произведению искусства.— Неужели это моя работа?

— Ну, что вы! Это я сама порезалась, бреясь сегодня утром,— голос ее был низким и хриплым.

— Ради бога, простите. Я хотел догнать человека, который только что совершил убийство, а вы встали мне поперек дороги. Боюсь, что теперь он скрылся.

— Моя фамилия Шредер, и я здесь работаю,— сказал мужчина.

Ему было лет пятьдесят с небольшим. Крепкий, с острым, живым взглядом. У меня возникло ощущение, что он страдает чувством неполноценности. Такое чувство преследует многих людей, занимающих высокие должности.

— Нам уже сообщили об этом убийстве. Весьма прискорбно. Подумать только, что подобное может произойти в аэропорту Скипхол!

— Как же пострадает репутация отеля! Надеюсь, убитому искренне стыдно за свое поведение.

— Ваш сарказм неуместен! — резко оборвал меня Шредер.— Вы знали убитого?

— Откуда, черт побери! Я только что сошел с трапа. Можете расспросить стюардессу, пилота и пассажиров рейса 132 из Лондона. Время прибытия 15.55, — я взглянул на часы. У Шредера были не только острые глаза, но и бойкий ум.

— Думаю, что не узнал бы его, если бы увидел снова.

— А вам не приходило в голову, мистер... э...

— Шерман.

— Вам не приходило в голову, мистер Шерман, что нормальные люди не станут преследовать вооруженных убийц?

— Наверное, я не совсем нормальный.

— А может, у вас тоже есть оружие?

Я распахнул пиджак, показывая, что у меня ничего нет.

— Может, вы узнали убийцу?

— Нет... — Но теперь я знал, что никогда не забуду этого человека.— Можно вам задать один вопрос, мисс? — Я подвернулся к девушке.

— Мисс Лемэй,— бросил Шредер.

— Вы смогли бы опознать убийцу? Вы должны были отлично рассмотреть его. Бегущий человек всегда привлекает внимание!

— Нет,— ответила она.

— А может, вы взглянете на убитого? Вдруг вы его узнаете?

Она вздрогнула и покачала головой.

— Вы кого-нибудь ждали? Почему вы стояли у выхода?— спросил я.

Она покачала головой.

— Вы ведь стояли у самого прохода и видели всех прибывших пассажиров.

Она снова молча покачала головой.

Если красивую девушку можно сравнить с привидением, то сейчас она выглядела именно так.

— Тогда почему вы оказались здесь? Достопримечательности осматривали? Мне кажется, что аэропорт Скипхол не относится к достопримечательностям Амстердама.

— Прекратите ваши неуместные расспросы. Разве вы не видите, что молодая леди расстроена? — крикнул Шредер и хмуро посмотрел на меня, словно подчеркивая, что именно я виновник ее расстройства.— Допрос — дело полиции!

— Именно там я и работаю,— сказал я, протянув ему паспорт и удостоверение. И тут в дверях показались Мэгги и Белинда. Они посмотрели в мою сторону, остановились и с тревогой и недоумением уставились на меня. Наверное, вид у меня был еще тот! Я по-прежнему чувствовал себя прескверно и так злобно посмотрел на них, что они поспешно отвели взгляд и пошли дальше. Все мое внимание сосредоточилось на Шредере, который с совершенно другим выражением лица смотрел на меня.

— Майор Пол Шерман из Лондонского отделения Интерпола! Должен признаться, что это существенно меняет дело. Это объясняет также, почему вы вели себя как полицейский и допрашивали как полицейский. Разумеется, я должен проверить ваши полномочия.

— Проверяйте что хотите и у кого хотите,— заявил я.— Предлагаю начать с полковника Ван де Граафа из Центрального полицейского управления.

— Вы знакомы с полковником?

— Просто его имя первым пришло мне в голову. Если понадоблюсь, вы найдете меня в баре.— Я уже хотел уйти, но, заметив, что двое здоровенных полицейских приготовились следовать за мной, повернулся к Шредеру — Я не собираюсь поднести им по стаканчику!

— Отставить! Майор Шерман не сбежит!

— Пока в ваших руках мой паспорт и удостоверение, конечно, не сбегу,— согласился я и посмотрел на девушку. — Еще раз прошу вас простить меня, мисс Лемэй. Вы, должно быть, получили нервный шок по моей вине. Может, нам пойти в бар и выпить по стаканчику? Наверное, это вам не помешает.

Она снова приложила платок к виску и так посмотрела на меня, с такой откровенной неприязнью, что мне пришлось отбросить все мысли о дружбе с ней.

— С вами я не решилась бы перейти даже на другую сторону улицы.— Тон, которым она говорила, убедил меня, что в лучшем случае, если бы к тому же я был слепым, она дошла бы со мной до середины улицы и бросила на произвол судьбы.

— Добро пожаловать в.Амстердам! — мрачно произнес я и побрел к бару.

Обычно я не останавливаюсь в гостиницах «люкс»: они мне не по карману. Но во время заграничных служебных командировок, имея практически нелимитированный счет в банке, предпочитаю жить в самых комфортабельных отелях, вознаграждая себя за нервную и изнурительную работу.

Самый комфортабельный отель Голландии — «Эксе л ьсиор». Величественное, но, возможно, излишне помпезное здание отеля расположено в старом городе, неподалеку от одного из внутренних кольцевых каналов. Балконы отеля, украшенные великолепной лепкой, нависают над водой, и поэтому неосторожному лунатику не угрожает опасность, упав с балкона, сломать себе шею, если только ему крупно не повезет и он не свалится прямо на крышу туристского катера. Ресторан расположен на первом этаже отеля, и под его окнами снует множество таких катеров.

Желтое такси подъехало к парадному подъезду, и, пока я ждал (портье должен был уплатить водителю такси и взять мои вещи), услышал мелодию популярного «Вальса конькобежцев». Она привлекала мое внимание тем, что звучала на удивление фальшиво и невыразительно. Эти мерзкие звуки издавала большая, ярко раскрашенная старомодная шарманка, стоящая как раз посередине узкой улочки, перекрывающей движение транспорта и пешеходов. Под балдахином шарманки, который был сшит, казалось, из бесчисленного количества кусков старых пляжных зонтиков, дергались в судорожной пляске подвешенные на резиновых шнурках марионетки — отлично сделанные куклы в нарядных голландских национальных костюмах. По-видимому, их танец был результатом вибрации, вызванной работой шарманки, которая вполне могла служить в качестве музейного экспоната.

Человек, крутивший ручку этой машины пыток, был старым и сгорбленным. К его черепу прилипли редкие седые пряди волос. Он казался таким древним, что его легко было принять за создателя этой шарманки. Возможно, тогда он еще был в расцвете сил, чего нельзя сказать о музыкальном таланте. Старик Держал в руке длинную палку, на конце которой красовалась жестяная банка с монетами. Но звон монет не привлекал внимания прохожих, и они не обращали на старика внимания. Вспомнив, что, находясь за границей, можно позволить себе быть щедрым, я пожалел старика и бросил в банку несколько монет.

Было бы преувеличением сказать, что на лице его появилась благодарная улыбка, но он, оскалив беззубые десны, завел шарманку на полную громкость, и она так же фальшиво заиграла вальс из оперетты «Веселая вдова».

Поднимаясь вслед за носильщиком по ступеням отеля, ведущим в холл, я оглянулся и увидел, что старик провожает меня взглядом. Не желая быть принятым за невежу, я тоже ответил ему вежливым взглядом и вошел в отель.

Администратор был высоким темноволосым человеком с тонкими усиками и в безупречно сидевшем на нем фраке. Его широкая улыбка излучала столько же тепла и искренности, сколько может выразить оскал голодного крокодила. Стоит вам повернуться спиной к нему, и она исчезнет, но эта дежурная улыбка, приветливая и доброжелательная, если вы опять обернетесь, тут же озарит его лицо снова.

— Добро пожаловать в Амстердам. Мы надеемся, что ваше пребывание в Амстердаме будет приятным.

Не найдя ответа на его фальшивые слова, я промолчал и принялся заполнять регистрационную карточку. Он взял ее у меня с таким видом, словно я передал ему бесценный бриллиант, и кивнул бою, который, склонившись под тяжестью моего чемодана, приволок его в холл.

— Отнеси в номер 616, приготовленный для мистера Шермана.

Я взял из рук боя чемодан. Он отдал мне его без сожаления. По внешнему виду бой вполне мог бы сойти за младшего брата шарманщика. Я дал ему монету и поблагодарил.

— Ваш чемодан кажется очень тяжелым, мистер Шерман...— заботливость администратора была более искренна, чем его улыбка. Чемодан и вправду был очень тяжелым. Он не мог быть легким, когда в нем лежали пистолеты, патроны и металлические инструменты, с помощью которых можно проникнуть в различные неположенные места. У меня не было ни малейшего желания, чтобы, оставшись наедине с моим чемоданом, какой-нибудь ловкач своими, еще более ловкими инструментами открыл чемодан и обследовал его содержимое. В номере «люкс» всегда найдется место, где можно спрятать кое-какие мелочи, не опасаясь, что их обнаружат. Есть и еще одна уловка: если следить за тем, чтобы чемодан был постоянно заперт, то никому не придет в голову шарить где-то еще.

Я поблагодарил администратора, вошел в ближайший лифт и нажал кнопку шестого этажа. Как только лифт стал подниматься, я выглянул в маленький, вделанный в дверь глазок. Администратор, стерев свою улыбку и сразу став серьезным, говорил с кемто по телефону.

Я вышел из лифта и увидел прямо напротив него небольшую нишу, в которой стояли столик с телефоном и кресло. В кресле сидел молодой человек в расшитой золотом ливрее. Он показался мне непривлекательным: я почувствовал, что в его характере сочетаются беспечность и нахальство. Почувствовал, что такие, как он, приняв вид оскорбленной невинности, поставят тебя же в глупое положение, если ты попытаешься жаловаться на них.

— Где 616-а? — спросил я.

Он ленивым жестом указал на коридор.

— Вторая дверь.

И никакого «сэр», никаких попыток встать с кресла.

Подавив в себе желание треснуть его головой о стол, я решил доставить себе хоть небольшое, но впечатляющее удовольствие перед тем, как покинуть отель, и спросил:

— Вы обслуживаете этот этаж?

— Да, сэр,— ответил он и встал с кресла.

Что же касается меня, то я почувствовал некоторое разочарование.

— Принесите мне, пожалуйста, кофе в номер.

Войдя в 616-й, я увидел, что это не просто номер, а роскошные апартаменты, состоящие из прихожей, небольшой, но хорошо оборудованной кухни, гостиной, спальни и ванной. Гостиная и спальня выходили на один балкон.

Выйдя на него, я увидел огромную, почти до неба, неоновую рекламу безвредных сигарет! Над улицами и крышами Амстердама сияли разноцветные огни. Казалось, я попал в какой-то сказочный мир. Но платили мне не за то, чтобы я любовался светящимся ночным небом над прекрасным городом. Мир, в котором я жил, был так же далек от мира сказок, как самые далекие галактики от нашего грешного мира. Меня ждали серьезные дела, и я сосредоточился на них.

Посмотрел вниз, туда, откуда слышался неумолкающий шум уличного движения с его обычными звуками. Прямо подо мной, на расстоянии около 70 футов, проходило широкое шоссе (а возможно, проспект), загроможденное звенящими трамваями, гудящими автомобилями, сотнями мотороллеров и велосипедов, у владельцев которых была, казалось, одна-единственная цель — немедленно покончить жизнь самоубийством. Немыслимо, чтобы кто-то из этих гладиаторов на двухколесных средствах передвижения нашел бы для себя такую страховую компанию, которая смогла бы поручиться за его жизнь более, чем на пять минут. Но при этом сами они, вероятно, смотрели на свою близкую кончину с невозмутимой бравадой и беззаботной лихостью, которая неизменно поражает любого человека, впервые попавшего в Амстердам. Я подумал также о том, что если кому-нибудь суждено упасть или быть сброшенным с балкона, то это окажусь не я. Потом посмотрел вверх. Как я предполагал, мой этаж был последним. Балкон от соседнего отделяла кирпичная стенка, над которой на каменной подставке восседал высеченный из камня гриф. Футах в трех от грифа проходил бетонный карниз крыши.

Я вернулся в номер, открыл чемодан и вытащил все вещи, которые ни при каких условиях не должны были быть обнаружены посторонними людьми. Потом специальными ремнями закрепил под мышкой фетровую кобуру с пистолетом и сунул в задний карман брюк запасную обойму. Обычно мне не приходилось делать больше одного выстрела из своего пистолета, и в запасной обойме я не очень-то нуждался, но дела выглядели все хуже, и я решил на всякий случай подстраховаться.

Костюмы мне шьет специальный портной, который кроит их таким образом, что пистолет и кобура совершенно не заметны под пиджаком. Я открыл длинный брезентовый мешок с набором инструментов, которыми орудуют взломщики, и надел его на себя, как пояс. Стараниями того же портного пояс, так же как и кобура с пистолетом, не был виден под одеждой. Из всего обширного изобилия инструментов я выбрал небольшую, но необходимую мне отвертку и с ее помощью снял заднюю стенку портативного холодильника, стоящего на кухне. Даже в таком маленьком холодильнике много свободного места. Спрятав туда все, что считал целесообразным, я поставил стенку на место и распахнул дверь в коридор.

Дежурный по этажу все еще сидел в кресле.

— А мой кофе? — спросил я чуточку повышенным голосом, но без раздражения.

Нужного эффекта достиг сразу же: парень мгновенно вскочил на ноги.

— Кофе отправлять на лифте, и я тотчас приносить его вам, сэр.

— Желательно побыстрее,— сказал я и закрыл дверь.

Дежурному явно недоставало чувства меры: его попытка показать, что он плохо владеет английским, была глупа и бесполезна. Он перегибал палку, а это всегда опасно.

Вынув из кармана причудливой формы ключи, я попробовал открыть одним из них входную дверь. Подошел третий ключ. Я сунул связку обратно в карман, направился в ванную и до отказа повернул кран душа. Тут кто-то позвонил в дверь, и почти одновременно я услышал, что она открылась. Я закрыл кран, крикнул дежурному, чтобы он поставил кофе на стол, и снова включил воду. Эта комбинация—кофе и душ — должна убедить кого следует, что он имеет дело с вполне респектабельным постояльцем, готовящимся к тому, чтобы прекрасно провести вечер. Хотя уверенности, что мне удастся сбить их с толку, у меня не было, попытаться стоило.

Когда дверь номера закрылась, душ я не выключил: дежурный мог подслушивать у двери. Тем более что его поведение меня настораживало, и доверия к нему я не испытывал.

Выйдя из ванной, я подкрался к двери, резко приоткрыл ее и тут же отдернул руку. В комнату никто не упал. Возможно, я ни у кого не вызвал подозрения, а возможно, у кого-то их было так много, что он не хотел рисковать, чтобы не выдать себя. В любом случае это не плохо.

Я закрыл дверь в номер, запер ее на ключ и сунул его в карман. Потом вылил кофе в раковину, закрыл кран душа, вышел на балкон, подпер дверь креслом и оставил ее широко открытой: балконные двери отелей по вполне объяснимым причинам не имеют ручек с наружной стороны. Я осмотрел улицу и окна зданий на противоположной стороне. Перегнувшись через перила, огляделся по сторонам, желая убедиться в том, что жители отеля и соседних домов не наблюдают за мной. Все было в порядке. Я выбрался на бетонный карниз, дотянулся до каменного грифа и на ощупь убедился, что могу надежно ухватиться за него в любом месте. Затем подтянулся и вылез на крышу. Подобные упражнения не доставили мне никакого удовольствия, но другого выхода не было.

На поросшей травой, плоской крыше никого не было. Я поднялся и перешел на противоположную сторону, обходя телевизионные антенны, вентиляционные выходы и застекленные коробки, которые в Амстердаме используют й как миниатюрные оранжереи, и как источник света для чердака. Я дошел до края крыши, посмотрел вниз и увидел под собой узкий и темный, совершенно пустынный переулок. Слева, в нескольких ярдах от меня, была пожарная лестница, по которой я спустился на второй этаж. На лестницу выходила дверь, ведущая в дом и запертая на двойной замок. Но ни один, даже самый секретный замок не был преградой для отмычек, вложенных в мой пояс. В коридоре не было ни души. Я спустился на первый этаж по центральной лестнице, так как выйти незамеченным из лифта, рядом с которым стоял столик администратора, было невозможно. Мне повезло: в холле не оказалось ни администратора, ни носильщика, но холл был забит только что прилетевшими пассажирами, столпившимися у столика регистрации.

Я смешался с толпой и, вежливо тронув кого-то за плечо, аккуратно положил на стол ключ от номера. Потом неторопливо пересек холл и вышел из отеля.

Днем прошел дождь, тротуары были мокрые, но плащ, который я захватил с собой, не понадобился. Я шел по улице, поглядывая по сторонам. Шел, перекинув через руку плащ, с непокрытой головой, иногда останавливался и снова шел дальше, ничем не отличаясь от туриста, впервые совершающего прогулку по ночному Амстердаму. Выйдя на Херенграхт и вроде бы любуясь фасадами домов, принадлежавших в XVII веке богатым купцам, я внезапно ощутил странное беспокойство. Интуиция никогда не подводила меня. Ни специальная тренировка, ни опыт не могут заменить ее. Человек либо с нею рождается, либо ее не имеет. Видимо, мне крупно повезло: я родился с интуицией.

Я почувствовал, что кто-то идет за мной.

Амстердам — город очень гостеприимный, но, к великому моему' огорчению, на берегах каналов нет ни одной скамейки для усталых туристов. Если кто-то из них или какой-нибудь житель города захочет помечтать ночью или полюбоваться мерцанием воды в канале, то лучше всего опереться на дерево и закурить сигарету. Именно так я и поступил.

Затем постоял несколько минут совершенно неподвижно, делая вид, что целиком погружен в свои мысли. Иногда задумчиво подносил ко рту сигарету, но этот жест был единственным движением.

Никто не выстрелил в меня из пистолета с глушителем, никто не подкрался сзади с увесистой дубинкой, чтобы потом благожелательно сбросить мой труп на дно канала. Я предоставил своим преследователям возможность сделать это, но никто этим не воспользовался. Если за мной следил человек в черном плаще, с которым я столкнулся в аэропорту Скипхол, то курок он не спустил. Пока никто не собирался убивать меня! Эта мысль немного утешила.

Я выпрямился, потянулся и зевнул. Потом, как человек, очнувшийся от своих раздумий, небрежно оглянулся. Мой преследователь стоял недалеко от меня, опершись плечом на ствол дерева. Ствол был тонкий, и я мог отчетливо рассмотреть силуэт фигуры этого человека.

Продолжив свою прогулку, я свернул на Лейдерстраат и пошел медленной походкой, задерживаясь перед витринами. Потом небрежно подошел к витрине студии художника и стал разглядывать выставленные картины столь специфического жанра, что если бы это было в Англии, владелец студии давно бы уже сидел за решеткой. Меня не так интересовали картины, как стекла витрины, представляющие собой отличное зеркало. Человек ярдах в двенадцати от меня внимательно рассматривал закрытую жалюзями витрину овощного магазина. Он был в сером костюме и сером свитере. Это все, что можно было сказать о нем: неприметный и безликий аноним в сером.

Дойдя до следующего угла и повернув направо, я оказался на набережной канала Зингель, у цветочного рынка, остановился, осмотрел цветы и купил гвоздику. Человек в сером стоял в тридцати ярдах от меня и тоже любовался цветами. Либо он был скуп, либо не располагал такими неограниченными средствами, как я, потому что стоял и смотрел, но ничего не покупал.

У меня было преимущество примерно в тридцать ярдов. Поэтому, быстро свернув направо на Визельстраат, я быстро пошел вперед и, увидев индонезийский ресторан, нырнул в дверь, плотно закрыв ее за собой. Похожий на пенсионера швейцар вежливо поклонился мне, не делая попытки подняться со стула.

Через застекленную входную дверь было видно, как человек в сером прошел мимо. Он оказался значительно старше, чем это можно было предположить вначале, хотя для своих 60-ти с лишним лет двигался с поразительной скоростью. Вид у него был весьма озабоченный.

Я надел плащ и пробормотал какие-то извинения. Швейцар усмехнулся и вежливо пожелал мне спокойной ночи. Наверняка свободных мест в ресторане не было. Я остановился на пороге, вытащил из одного кармана помятую шляпу, а из другого очки, надел то и другое и вышел на улицу. Шерман принял новый облик. По крайней мере, мне очень хотелось надеяться на это.

Человек в сером прошел уже достаточно далеко вперед. У него была какая-то странная дергающаяся походка. Он то и дело останавливался и заглядывал в подворотни. Я, мешая транспорту, перебежал на другую сторону улицы. Потом, держась немного поодаль от человека в сером, пошел вслед за ним по противоположной стороне улицы. Пройдя около ста ярдов, он внезапно резко остановился и, немного поколебавшись, так же резко повернул назад. Старик почти бежал, но при этом заглядывал в каждую открытую дверь. Потом он зашел в индонезийский ресторан, из которого я недавно вышел, но через несколько секунд снова выскочил на улицу. Затем, нырнув в боковую дверь отеля «Карлтон», выбежал через парадный вход. Тот маневр едва ли пришелся по вкусу швейцару: в отеле «Карлтон» не жалуют старых, скромно одетых людей, которые пользуются их роскошным холлом как транзитной территорией. Он сунулся еще в один ресторан, но тут же вышел оттуда. Видимо, радушия там он тоже не встретил. Напоследок человек в сером зашел в телефонную будку, вышел оттуда, как побитый, и, направившись к трамвайной остановке на Мунтилейн, встал в очередь. Я тоже стал ждать трамвая.

Подошедший трамвай № 16 состоял из трех вагонов, а на табличке была указана конечная остановка — Центральный вокзал. Старик вошел в первый вагон, я — во второй и занял место у передней двери, откуда хорошо видел своего преследователя, в то же время не опасаясь привлечь его внимание. Но я вообще напрасно беспокоился: пассажиры не интересовали его. Постепенно лицо старика становилось все более хмурым, он то сжимал, то разжимал кулаки. Было ясно, что его ум занят важными проблемами: возможно, он боялся встречи со своими хозяевами.

Человек в сером вышел на Дам — главную площадь Амстердама, украшенную множеством исторических памятников: среди них королевский дворец и новый собор, такой древний, что приходится постоянно устанавливать подпорки, иначе он рухнет и рассыплется. Старику было не до этих памятников. Даже не взглянув на них, он по боковой улочке прошел мимо гостиницы, свернул налево к докам, направился вдоль канала Оудерзийдс Воорбургваль, потом снова свернул, но уже направо в лабиринт улочек, заводящих его все глубже в район, где размещались городские склады,— один из немногих безобразных районов Амстердама, не обозначенный на туристских картах. Человек в сером был очень легким объектом для слежки: он не смотрел ни вправо, ни влево, даже ни разу не оглянулся. Можно было в пяти шагах от него ехать верхом на слоне — он и слона бы не заметил.

На одном из углов я остановился, наблюдая, как он спускается по узенькой, плохо освещенной и какой-то особенно отвратительной улице, по обеим сторонам которой тянулись пятиэтажные склады, двухскатные крыши которых почти соединялись с крышами складов, стоящих на другой стороне улочки, создавая ощущение угрозы замкнутого пространства и рождая мрачные предчувствия и тревожную напряженность. Я не был любителем подобных ощущений.

Теперь человек в сером почти бежал, и я пришел к выводу, что такая яркая демонстрация его усердия означает только одно: путешествие подходит к концу. Я был прав. Он вбежал на крыльцо с перилами, вытащил ключ, открыл дверь и скрылся внутри. Я не спеша прошел мимо, успев безразлично посмотреть на табличку над дверью склада и прочесть надпись «Моргенстерн и Моггенталер». Никогда не слышал о такой фирме, но отныне я навсегда запомню ее название. Такой же неторопливой походкой я прошел обратно.

Затем направился в гостиницу, где мне предстояла встреча, о которой мы договорились заранее. Гостиница была далеко не из лучших и имела жалкий, обшарпанный вид. Штукатурка на стенах обвалилась. Номер, в который я вошел, выглядел убого и был меблирован односпальной кроватью и софой. На полу лежал протертый до основы ковер. Портьеры и покрывало на кровати были старыми и выцветшими. Видимо, с тех пор, как новенькую и нарядную мебель расставили здесь, прошли долгие годы. Теперь трудно было поверить, что она вообще когда-то была новой. В маленькой ванной, примыкавшей к комнате, было тесно, как в телефонной будке, и только две девушки,

находившиеся в номере, смягчали тягостное впечатление от всей этой нищеты. Присутствие этих девушек превратило бы в рай даже тюремную камеру.

Мэгги и Белинда, сидящие рядышком на краю кровати, без всякого энтузиазма посмотрели на меня. Я устало опустился на софу с потрепанной обивкой.

— Ну, как дела, неразлучные подружки? Все в порядке?— спросил я.

— Нет! — твердо сказала Белинда.

— Нет? — переспросил я с деланным удивлением.

Она обвела глазами комнату.

— Я имею в виду все это убожество. Вы сами захотели бы здесь жить?

— Конечно, нет. Но отели «люкс» предназначены для таких солидных людей, как, например, я, а этот номер вполне подходит для двух малообеспеченных машинисток, за которых вы себя выдаете, создавая отличный камуфляж. По крайней мере, я хотел бы надеяться на это. С вами все в порядке? Вы не встретили в самолете каких-то знакомых людей?

— Нет,— в унисон ответили девушки и одновременно покачали головами.

— А в аэропорту?

— Нет.

— Вами кто-нибудь интересовался там?

— Нет.

— В этой комнате есть подслушивающие устройства?

— Нет.

— Вы были в городе?

— Да.

— За вами никто не следил?

— Нет.

— В ваше отсутствие комнату не обыскивали?

— Нет.

— Вас, кажется, забавляют мои вопросы, Белинда?

Девушка с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

— Если эти вопросы забавляют вас, можете спокойно признаться в этом. Может, я тоже развеселюсь.

— Ну что же...— внезапно она нахмурилась. Наверное, подумала, что почти не знает меня.— Извините.

— За что, Белинда? — Мой отеческий тон смутил ее, и она беспокойно заерзала на кровати.

— К чему все эти предосторожности из-за двух самых обычных девушек, как мы? Я не вижу в этом необходимости...

— Успокойся, Белинда!—воскликнула Мэгги, всегда готовая защитить своего шефа. Сам Господь знает, почему. У меня, конечно, были профессиональные успехи. Их перечень мог бы составить весьма внушительный список. Впрочем, если сравнить их с количеством провалов, то эти успехи сводились на нет.— Майор Шерман всегда знает, что делает,— добавила Мэгги.

— Майор Шерман,— откровенно признался я,— отдал бы все на свете, чтобы поверить твоим словам.— Я задумчиво посмотрел на девушек.— Не хотелось бы менять тему, но как насчет того, чтобы проявить сострадание к своему раненому шефу?

Мэгги подошла и, осмотрев мой лоб, снова села.

— Учтите, пластырь слишком мал для такой ссадины. Вы, наверное, потеряли много крови?

— Шефы часто теряют кровь. Наверное, у них слишком тонкая кожа... Вы слышали, что произошло?

Мэгги кивнула:

— Какое страшное убийство! Мы слышали, что вы пытались...

— Да, я пытался вмешаться,— я взглянул на Белинду.— Наверное, это было незабываемое зрелище: вы отправились со мной на выполнение вашего первого задания, а вашего нового шефа, едва он ступил на чужую землю, треснули по башке!

Белинда покосилась на Мэгги, и лицо ее вспыхнуло (настоящие платиновые блондинки всегда легко краснеют).

— Убийца оказался слишком проворным для вас,— сказала она.

— Именно так! — согласился я.— И для Джимми Дюкло тоже...

— Джимми Дюкло? — снова одновременно воскликнули девушки.

— Да. Убитого звали Джимми Дюкло, и он был одним из наших лучших агентов и моим давнишним другом. У него была весьма срочная и очень важная информация, которую он должен был сообщить в аэропорту мне лично. В Англии только мне было известно, что он приедет в Скипхол. Но, видимо, здесь кто-то тоже узнал об этом. Мою встречу с Дюкло готовили по двум, совершенно независимым друг от друга каналам, и, несмотря на это, кто-то пронюхал не только о моем приезде, но точно знал номер моего рейса, Этот человек был на месте заранее, чтобы успеть расправиться с Дюкло до того, как мы с ним встретимся. Согласись, Белинда, что если они знали обо мне и об одном из наших сотрудников, у них может быть информация и о других.

Девушки молча посмотрели друг на друга, а потом Белинда спросила.

— Дюкло был одним из наших?

— Ты что, глухая? — раздраженно воскликнул я.

— И мы... Мэгги и я... Мы...

— Вот именно.

Казалось, обе девушки восприняли мои слова об угрозе, нависшей над их жизнью, довольно спокойно. Видимо, они не напрасно прошли специальную подготовку, прежде чем прибыли сюда для выполнения задания. Они были хорошо подготовлены и не упали в обморок.

— Мне очень жаль, что вашего друга убили,— сказала Мэгги.

Я кивнул.

— А мне жаль, что я так глупо вела себя,— добавила Белинда. Сказала смущенно и искрение. Но энергичный характер помешал ей долго концентрировать внимание на этих чувствах. Она посмотрела на меня своими необыкновенными зелеными глазами иод темными бровями и спросила: — Значит, за вами они тоже охотятся?

— Милая девочка! Я вижу, вы уже начали тревожиться за своего шефа. Не знаю, охотятся ли они за мной, но уверен, что добрая половина людей из отеля «Эксельсиор» подкуплена ими. И всетаки мне кажется, что они идут по ложному следу. Хотя кого-то подозревают, потому что держат под наблюдением входы и выходы. Когда я вышел из отеля, за мной увязался «хвост».

— И вам удалось уйти от него,— уверенно сказала Мэгги.

— Он был неопытным агентом и работал слишком прямолинейно. Наши здешние противники действуют именно так. Таковы все люди, работающие на периферии страны Наркомании. Думаю, они могут попытаться спровоцировать нас на энергичные действия, а если так, им может здорово повезти...

— А вы тоже будете провоцировать их? — голос Мэгги был печальным и подавленным. Она знала меня.

— Обязательно. Буду входить, врываться всюду. Даже если буду действовать вслепую.

— Мне такой способ расследования не кажется ни умным, ни научным,— в голосе Белинды я услышал нотки сомнения. Ее раскаяние растаяло слишком быстро.

— Джимми Дюкло был самым умным нашим сотрудником и работал по-научному, а сейчас он в городском морге!

Белинда как-то странно посмотрела на меня.

— И вы тоже решили положить голову под гильотину?

— Не под гильотину, а на гильотину — растерянно поправила ее Мэгги.— И не вздумай учить нового шефа, он сам знает, что должен делать, а чего не должен.

Слова эти не были искренними: в глазах ее была тревога.

— Но это самоубийство! — крикнула Белинда.

— Да? Вы думаете, что перейти улицу в Амстердаме не по подземному переходу тоже самоубийство? Но десятки тысяч людей ежедневно перебегают улицы, забыв о существовании переходов.

Я не сказал девушкам, что у меня есть все основания считать, что этих негодяев и убийц отнюдь не волнует преждевременная кончина их противников. При этом молчание мое объяснялось не желанием приукрасить свой облик героя: просто мне хотелось избежать долгих и ненужных объяснений.

— Но вы ведь не зря привезли нас сюда? — спросила Мэгги.

— Конечно, не зря. Только выслеживать преступников— моя работа. Вы не должны попадаться им на глаза. Сегодня вечером и завтра днем вы обе свободны. Вечером Белинда должна пойти со мной на прогулку. Если хорошо будете вести себя, я поведу вас в ночной клуб. Правда, очень неприличный клуб.

— Неужели мы приехали сюда из Парижа для того, чтобы шататься по ночным клубам с дурной репутацией?—снова оживилась Белинда.— Зачем вам это?

— Я скажу вам. Расскажу об этих клубах то, чего вы не знаете. Расскажу все.— Под «всем» я имел в виду только то, что им действительно следовало знать, а не все то, о чем мог бы порассказать им. А разница была огромная.

Белинда посмотрела на меня с надеждой, а Мэгги устало и скептически. Она знала меня как облупленного.

— Угостите меня для начала виски!—сказал я.

— У нас нет виски, майор.— Иногда Мэгги вела себя как истинная пуританка.

— Вам следовало бы быть более сообразительными, мои милые, девушки. А телефон на что? Закажите виски по телефону. Даже шефам не грех иногда расслабиться.

Белинда встала, одернула черное платье, потом, с недоумением и даже неприязнью посмотрев на меня, сказала:

— Когда вы говорили о своем друге, труп которого лежит в морге, я внимательно наблюдала за выражением вашего лица и не увидела в нем никаких переживаний. Он лежит в морге, а вы... вы ведете себя так, словно ничего не случилось... Вы сказали, что хотите расслабиться... Как вы можете, когда...

— Практика и опыт. И очень прошу вас: закажите виски с содовой.

Ночь в отеле «Эксельсиор» была ночью классической музыки. Из шарманки неслись такие фрагменты Пятой симфонии Бетховена, что если бы композитор был жив, он упал бы на колени и возблагодарил Бога за почти полную глухоту. Я стоял в пятидесяти ярдах и сквозь пелену дождя наблюдал за поистине устрашающим эффектом, производимым шарманкой. Терпение жителей Амстердама, известных ценителей музыки, было поразительным. В стране, где находился всемирно известный концертный зал «Концертгебоув», жители столицы могли спокойно заманить старика шарманщика в ближайшую таверну и утопить шарманку в канале. Я слышал, как старик позвякивает своей банкой. Это был просто рефлекс, так как поблизости никого не было. Даже швейцар то ли спрятался от дождя, то ли сбежал подальше от этой осточертевшей

ему музыки. Я свернул на боковую улицу рядом со входом в бар. Кругом не было ни души.

Пройдя в проулок к пожарной лестнице, я залез на крышу и перешел на ее противоположную сторону к карнизу, находящемуся прямо над балконом моего номера. Потом осторожно выглянул на улицу. Я никого не увидел, но уловил какой-то посторонний запах— запах дыма от сигареты с марихуаной. Такие сигареты не станет изготовлять ни одна заботящаяся о своем престиже табачная фабрика.

Перегнувшись через край карниза и при этом едва не потеряв равновесие, я все же успел разглядеть острые носки ботинок и огонек сигареты. Я осторожно и неслышно отступил назад, поднялся на ноги, добрался до пожарной лестницы и спустился на шестой этаж. Войдя в дверь, ведущую внутрь отеля, я запер⁴ ее на ключ, тихо прошел по коридору к своему номеру и прислушался. Полная тишина.

Потом осторожно открыл дверь отмычкой, проскользнул в номер и быстро прикрыл за собой дверь, чтобы сквозняк не успел развеять табачный дым: это могло привлечь внимание курильщика. Я был очень осторожен, хотя знал, что наркоманы не отличаются бдительностью.

Этот тип тоже не был исключением. Как я и думал, это оказался дежурный по этажу. Удобно рассевшись в кресле, он упирался ногами в балконную дверь и держал в левой руке зажженную сигарету, а в правой, спокойно лежащей на колене, пистолет.

В нормальной ситуации почти невозможно подкрасться к человеку сзади незаметно: какое-то шестое чувство предупредит его. Наркотики приглушают это чувство, а парень, как я уже заметил, курил сигарету с марихуаной.

Я остановился у него за спиной и поднес пистолет к его правому уху, а он так ничего и не почувствовал.

Потом коснулся его правого плеча. Он вздрогнул, резко обернулся и вскрикнул от боли: ствол моего пистолета угодил ему прямо в глаз. Он закрыл руками лицо, я я, без труда отобрав у него пистолет, сунул его в карман и, схватив парня за плечо, сильно тряхнул. Коридорный откинулся назад и вместе с креслом свалился па пол, больно ударившись спиной и затылком. Он был совершенно оглушен падением и секунд десять

лежал без движения. Потом приподнялся на одном локте, издав при этом какой-то свистящий звук. Бескровные губы в волчьем оскале обнажили желтые, прокуренные зубы, а глаза его потемнели от злости. Да, дружеской беседы у нас не получится!

— Решил пойти с козырной?—прошипел он.

Наркоманы обожают кино, особенно боевики с мордобоем, и поэтому часто заимствуют лексикон из этих фильмов. "

— Нет, с козырной пойду, если не расколешься.

Пусть думает, что я смотрю те же фильмы,

что и он.

Я поднял с тлеющего ковра сигарету, с отвращением понюхал ее и раздавил в пепельнице.

Коридорный с трудом поднялся на ноги: он все еще не мог оправиться после падения. Его даже слегка пошатывало. Но я был начеку, опасаясь, что он притворяется. Когда он заговорил, злобное выражение глаз и волчий оскал исчезли. Видимо, взял себя в руки и стал хладнокровным. Затишьецперед бурей. Старый, заигранный, опереточный сценарий. Может, и вправду настало время сменить кино на оперетту?

— О чем вы хотите говорить со мной? — спросил

он.

— Для начала расскажи, зачем явился в мой номер и кто послал тебя.

Коридорный устало улыбнулся.

— Легавые уже пытались расколоть меня, но я знаю законы. Вы не имеете права допрашивать меня. В законе об этом сказано.

— Закон за дверью. Здесь закон — я, и тебе это известно. В больших городах только один закон — закон джунглей: ты убьешь или тебя убьют!

Наверное, я слишком перестарался, навязывая ему свои несвоевременные мысли. Он качнулся и попытался проскочить под моей рукой, в которой я держал пистолет. При этом он подбородком угодил мне в колено. И как только он сам не свалился от такого удара! Боль была нестерпимой. К тому же он успел ухватиться за мою ногу, и мы оба потеряли равновесие. Пистолет выпал из моей руки, а мы, награждая друг друга тумаками, покатились по полу. Парень не был слабаком, но у него были два минуса: постоянное курение марихуаны ослабило его физическую силу и, хоть он применял запрещенные приемы, до профессионала ему

было далеко. Мы поднялись на ноги, и мне удалось вывернуть его правую руку и завести ее за спину. Потом я дернул ее вверх, и в плече у него хрустнуло. Парень взвыл от боли. Не отпуская его руки, я вытолкнул его на балкон и перегнул через перила так, что его ноги оторвались от пола. Парень судорожно вцепился свободной рукой в перила, спасая свою жизнь.

— Ты кто, поставщик или торговец?

Он выкрикнул нецензурное голландское ругательство. Но я этот язык знаю хорошо, в том числе и нецензурную брань. Я зажал ему рот рукой: звуки, которые он собирался издать, перекрыли бы даже грохот уличного движения, а мне совершенно не хотелось смущать покой жителей Амстердама. Я расслабил руку, а потом совсем убрал ее с его рта.

— Кто ты?

— Торговец,— не то проговорил, не то прохрипел

он.

— Кто тебя подослал?

— Нет... я не могу сказать...

— У тебя нет времени на размышления! Когда на тротуаре найдут твой труп, то подумают, что еще один наркоман накурился до одури, свалился с балкона на землю, а потом прямиком отправился на небо.

— Вы убьете меня?!—голос его перешел в хриплый, задыхающийся шепот. Возможно, высота вызвала у парня головокружение и ужас.— Вы не посмеете убить меня!

— А ты в этом уверен? Тебе известно, подонок, что сегодня ваши люди прикончили моего лучшего друга? Если я убью такую тварь, как ты, это доставит мне истинное удовольствие! Семьдесят футов — отличная высота, да к тому же ни единого признака насильственной смерти! Когда ты окажешься на тротуаре, у тебя не останется ни одной целой кости. Посмотри вниз, и тебе сразу станет ясно, что такое семьдесят футов.

Я толкнул его немного вперед, чтобы он хорошо убедился, какая участь его ожидает.

— Ты наконец заговоришь, негодяй?

Из его горла вырвался хрип. Я стащил его с перил и толкнул в комнату.

— Кто тебя подослал?

Я предчувствовал, что этот парень—сильный противник, но, видимо, недооценил его. Еще не успев прийти в себя от боли и страха, он вдруг неожиданно

вырвался из моих рук. На какое-то мгновение я растерялся и тут же увидел сверкнувший в его руке нож. Он бросился на меня, пытаясь ударить в грудь. В нормальных условиях это ему наверняка бы удалось, но сейчас координация движений и быстрота реакции были потеряны. Я обеими руками схватил его за кисть руки, в которой он держал нож, сжал ее, откинулся назад, упал на спину и, уперевшись ему в грудь ногой, перебросил его через себя. Грохот падения потряс не только мой номер, но и все соседние. Я повернулся и одним движением вскочил на ноги. Торопиться было некуда. Он лежал на полу, и' его голова упиралась в порог балкона. Схватив за отвороты ливреи, я приподнял его и, увидев, что голова безжизненно откинулась назад, опустил его на пол. Коридорный был мертв. Убивать не входило в мои планы: я надеялся получить у него информацию, именно эта причина вызывала у меня сожаление.

Я осмотрел его карманы и нашел там множество занятных предметов, из которых меня особенно заинтересовали коробка, наполовину наполненная сигаретами с марихуаной, сделанными вручную, и несколько листов бумаги. На одном из них были напечатаны буквы и цифры: МОО 144, а на другом только числа: 910020 и 2789. Мне они ни о чем не говорили. Я знал только одно: если бы эти цифры не имели для коридорного никакого значения, то он не держал бы их при себе. Я спрятал бумаги в свой тайник — тот же портной вшил внутрь правой брючины, чуть выше щиколотки, маленький карманчик.

Уничтожив следы драки, я взял пистолет убитого, вышел на балкон и, перегнувшись через перила, забросил его на крышу.

Снова вернулся в номер, спустил в унитаз окурок сигареты, вымыл пепельницу и раскрыл окна и дверь на балкон, чтобы побыстрее выветрился отвратительный запах марихуаны. Затем выволок труп в прихожую и приоткрыл дверь номера.

В коридоре никого не было. Я прислушался. Царила полная тишина. Выйдя из номера, подошел к лифту, нажал на кнопку и подождал, пока он подойдет. Двери лифта открылись, но когда они начали закрываться, я придержал их и засунул в щель спичечный коробок, чтобы никто не мог вызвать лифт. Затем вернулся в номер, подтащил труп к лифту, раздвинул двери

и бесцеремонно впихнул труп в кабину. Двери лифта захлопнулись, но он остался на месте. Его никто не вызывал в эту минуту.

Я запер дверь отмычкой, никем не замеченный спустился по пожарной лестнице и направился к главному входу в отель. Шарманщик, как всегда, был на своем посту. На этот раз улицу оглашали мелодии из Верди, такие же фальшивые, как и фрагменты Пятой симфонии Бетховена.

Старик стоял, повернувшись ко мне спиной. Я бросил в его банку гульден. Он обернулся, чтобы поблагодарить, и уже раздвинул губы в беззубой улыбке, но, обернувшись, увидел, что это я, и челюсть его отвисла: он был в самом низу иерархии, и никто не потрудился проинформировать его, что Шерман приступил к действиям. Я подружески улыбнулся старику и прошел в холл.

За столом регистрации, отвернувшись, сидел администратор. Рядом сновало несколько служащих в ливреях.

— Дайте, пожалуйста, ключ от 616-го,— громко сказал я.

Администратор обернулся, брови его удивленно поползли вверх, и одарив меня сердечной крокодильей улыбкой, он сказал:

— Мистер Шерман? А я думал, вы у себя в номере.

— Решил согласно старому английскому обычаю совершить моцион перед ужином. Привычка — вторая натура...

— Понимаю, понимаю...—Он криво улыбнулся, словно увидев в этом обычае нечто предосудительное. Затем лицо его приняло озадаченное и фальшивое выражение.

— А я и не заметил, как вы уходили.

— Мне кажется, от администратора нельзя требовать, чтобы он обращал внимание на каждого постояльца!

Я ответил ему такой же фальшивой улыбкой, взял ключ от номера и пошел к лифтам. Не успел я сделать несколько шагов, как холл огласился пронзительным криком. Затем на мгновение наступила тишина, женщина, которая кричала, перевела дух и снова разразилась криками. Это была немолодая особа в яркой одежде. Она вполне могла сойти за меткую карикатуру на американскую туристку за границей. Рот женщины был широко открыт и напоминал букву «О», глаза были похожи на блюдца. Стоявший рядом толстый

господин в полотняном костюме пытался успокоить ее, но, казалось, сам он тоже был не в лучшей форме, и голос его срывался на крик.

Администратор промчался мимо меня, а я на некотором расстоянии последовал за ним. Когда я подоспел к лифту, он уже стоял на коленях перед трупом коридорного.

— Что с ним? Он потерял сознание?

— Посмотрите на его шею. Он мертв,— злобно уставился на меня администратор.

— Похоже, вы правы.— Я наклонился и внимательно посмотрел на коридорного.— Мне сдается, что я уже где-то видел этого человека.

— Это дежурный с вашего этажа,— прошипел администратор, почти не разжимая губ.

— Да, припоминаю. Наверное, именно там я и видел его. Погибнуть в расцвете лет...— я покачал головой.— Будьте добры, скажите, как пройти в ресторан?

' Он пробормотал что-то неразборчивое. Было такое впечатление, что у него отнялся язык.

— Я понимаю, вы очень расстроены. Не беспокойтесь: найду дорогу сам.

Владельцы отеля «Эксельсиор» уверяют, что это самый лучший ресторан в Голландии. Обед действительно был великолепен: от черной икры до ранней земляники. Интересно, подумал я, в какую статью расходов занести его: в расходы на развлечения или на подкупы. На мгновение я испытал чувство вины перед Мэгги и Белиндой. Но что поделаешь, такова уж наша профессия. Я сидел на красном плюшевом удобном диванчике, откинувшись на спинку. Потом поднял стакан с бренди, сказал:

— За Амстердам!

— Да, за Амстердам! — повторил заместитель начальника городской полиции полковник Ваи де Грааф. Минут пять назад он без приглашения подсел ко мне и расположился в широком кресле, в котором едва умещался. Полковник был грузным человеком среднего роста с широкими плечами, седыми, отливающими стальным блеском волосами и морщинистым* загорелым лицом. При взгляде на него было ясно, что перед вами представитель власти, компетентный и пользующийся уважением.

—

— Очень рад, что вы еще способны наслаждаться жизнью после такого богатого событиями дня, майор Шерман,— сухо сказал он.

— Надо срывать розы, пока еще не поздно! Жизнь так коротка... Правда, мне неясно, о каких именно событиях вы упомянули...

— Я говорю о Джеймсе Дюкло, которого убили сегодня в аэропорту. К сожалению, подробности нам неизвестны. Мы знаем, что три недели назад он прибыл из Англии, провел ночь в отеле «Шиллер» и затем исчез. Скорее всего, майор Шерман, он встречал самолет, на котором вы прилетели. Это что, совпадение?

— Нет. Он действительно встречал меня,— ответил я. Рано или поздно такой упорный и осторожный человек, как полковник, все равно докопается до сути.— Он был моим человеком. Скорее всего, раздобыв где-то фальшивый полицейский пропуск, он проник в зал проверки документов.

— Вы меня удивляете,— сказал полковник, ничуть не похожий на удивленного человека, и тяжело вздохнул.— Дорогой друг, если мы будем в неизвестности, это очень осложнит дело. Вам следовало проинформировать меня о своем агенте. Интерпол дал нам указание из Парижа всячески содействовать вам. А может, нам лучше работать совместно: мы будем помогать вам, вы — нам? — Он устремил на меня свои серые глаза ,и сделал глоток бренди.— Ваш человек наверняка имел какие-то важные сведения, а “теперь они для нас потеряны. Жаль.

— Ну что ж! Для начала помогите мне узнать, значится ли в списках ваших агентов мисс Астрид Лемэй. Она не голландка и вроде бы работает в ночном клубе. О том, что она не голландка, я сужу только по акценту и внешности.

— Уж не та ли это девушка, которую вы едва не сбили с ног в аэропорту? А откуда вам известно, что она работает в ночном клубе?

— Она сама сказала,— не моргнув глазом соврал я.

Полковник нахмурился.

— Служащие аэропорта уже информировали меня об этом происшествии.

— Служащие аэропорта не что иное, как старые болтливые бабы!

—

—Я постараюсь разузнать о ней. Больше вам от меня ничего не требуется?

— Пока ничего.

— Вы не упомянули об одном маленьком эпизоде.

— О каком?

—Он~ связан с одним весьма неприятным шпионом— коридорным с шестого этажа. Мы о нем ничего не знаем. Он тоже был вашим человеком?

— Как вы могли подумать, полковник?

—А я и не думал, что это так. Причиной его смерти был перелом шейных позвонков.

—Наверное, он неудачно упал, бедняга,— посочувствовал я.

Ван де Грааф допил виски и встал.

—Нам не довелось знать вас лично, майор Шерман, хотя вы давно служите в Интерполе и у вас известная репутация в Европе. Мы наслышаны о ваших методах. Кроме того, прошу вас учесть, что дела, которые сходят с рук в Стамбуле, Марселе, Палермо, а также в некоторых других городах, в Амстердаме не проходят.

—Теперь я могу поверить, что вы действительно хорошо информированы.

—В Амстердаме мы все подвластны закону. Не будет исключений ни для меня, ни для вас.

—Так я и думал,— смиренно сказал я.— Значит, теперь мы будем работать вместе, полковник. Когда и где мы можем поговорить о цели моего визита в Амстердам?

Ван де Грааф без особого энтузиазма оглядел зал ресторана.

—Разговаривать здесь не место и не время. Встретимся в моем кабинете в 10.00.

Я удивленно посмотрел на него.

—Отель «Эксельсиор»,— сказал многозначительно полковник,— всемирно известный центр подслушивания.

Ван де Грааф ушел.

Интересно, догадывается ли он, почему я остановился именно там?

Кабинет полковника ничем не походил на зал ресторана. Комната была мрачная и большая, обставленная серостальными шкафами для досье, а также столом и стульями под цвет шкафов. Достоинство

комнаты было в том, что в ней ничто не отвлекало от дела и можно было сосредоточиться. Наша беседа длилась минут десять, но полковнику удалось сосредоточиться гораздо легче, чем мне. Предыдущей ночью я долго не мог заснуть, а в десять утра я бываю далеко не в лучшей форме, да и утро было холодным и неприветливым.

—Нас интересуют любые наркотики,— сказал Ван де Грааф.— Буквально все: опиум, гашиш, амфетамин, марихуана, ЛСД, СТП... Какой бы вы ни упомянули, майор, мы ответим, что он нас интересует. Все они разрушают человеческий организм или способствуют его разрушению. На сегодня ограничимся самым убедительным— героином. Согласны?

—Согласен! — раздался за моей спиной твердый низкий голос. Я обернулся и увидел в дверях высокого мужчину в отлично сшитом темном костюме. У него были серые проницательные глаза и симпатичное лицо (которое при других обстоятельствах могло стать неприятным). Весь его облик свидетельствовал о том, что он — полицейский офицер и что с таким, как он, шутки плохи.

Закрыв за собой дверь, он приблизился ко мне легкой пружинистой походкой. Он выглядел значительно моложе своих сорока лет.

—Ван Гельдер. Много наслышан о вас, майор Шерман,— он протянул мне руку. Мгновенно, но тщательно взвесив его слова, я решил воздержаться от комментариев. Только улыбнулся и пожал протянутую руку.

—Инспектор Ван Гельдер,— сказал Ван де Грааф,— начальник отдела по борьбе с наркотиками. Вы будете работать вместе, Шерман, и он обязан оказывать вам всяческое содействие.

—Надеюсь, что мы сработаемся,— улыбнулся Ван Гельдер и сел.— Как идет работа в Англии? Вы считаете, что сможете ликвидировать там цепь поставки наркотиков?

—Пожалуй, да, хотя дело у них налажено прекрасно: снабжение наркотиками идет без перебоев. Именно поэтому нам удалось выявить десятки торговцев и с полдюжины основных поставщиков.

—Вы могли бы уже теперь разорвать эту цепь, но почему-то не делаете этого и оставляете их гулять на свободе.

—

— А как же иначе? Стоит выдернуть одно звено, как вся цепочка затаится и так глубоко уйдет в подполье, что ее днем с огнем не отыщешь. Тех, кого мы выявили, можно взять в любой момент, но основная цель — выяснить, как переправляются наркотики и кто их поствляет.

— Вы подозреваете, что поставки идут отсюда? Именно из этого района Амстердама? Ведь иначе бы вы не остановились в «Эксельсиоре»!

— Да. Мне известно, что 80% торговцев и поставщиков связаны с Амстердамом и что здесь у них множество контактов. В том числе друзья или родственники. Некоторые постоянно ведут здесь дела, а другие приезжают на время. На то, чтобы собрать интересующую нас информацию, мы потратили пять лет.

— У вас есть копия этой информации?

— Копия только одна.

— Она при вас?

— Да.

— И где же она?

— В единственном надежном месте,— я постучал себя по голове.

— Да, это место надежно, как сейф,— одобрительно заметил Ван де 1рааф и серьезно добавил.— Но это до тех пор, пока кто-то не обойдется с вами так же, как вы с ними.

— Не понимаю вас, полковник.

— Я часто говорю загадками,— добродушно заметил Ван де Грааф.— Я согласен: сейчас все путиведут в Амстердам. Нам известно, что мы на плохом счету. Очень бы хотелось, чтобы это было не так, но нам точно известно, что зелье поступает сюда оптом. Мы точно знаем, что его развешивают на множество порций и что оно расходится именно из Амстердама. А вот куда й как, нам абсолютно неизвестно.

— Но ведь это — ваша епархия,— мягко проговорил я.— Более того, это ваш район Амстердама. Ведь именно вы — представитель здешней власти.

— Можно полюбопытствовать, сколько новых друзей вы заводите ежегодно? — вежливо спросил Ван 1ельдер.

— В мои задачи не входит заводить друзей,

— Ваша задача в том, чтобы уничтожать тех, кто занимается наркобизнесом и убивает людей,— прими-

—

рительно сказал Ван де Грааф.— Нам многое известно о вас. Мы даже завели на вас отличное досье. Хотите взглянуть?

— История древнего мира всегда наводила на меня скуку. Еще со школы.

— Я так и думал,— вздохнул Ван де Грааф.— Послушайте, майор, даже лучшая полиция мира может натолкнуться на каменную стену. Именно так произошло и с нами. Только не подумайте, что я оправдываюсь перед вами. Да и полицию нашу я не считаю лучшей. Нам нужна какая-то зацепка. Нужна однаединственная ниточка... Может быть, у вас есть какие- то соображения на этот счет или какой-нибудь план оперативных действий?

— Я приехал в Амстердам только вчера,— нагнувшись, я .вытащил из потайного карманчика листки, взятые мною у убитого коридорного, и протянул их полковнику.— Вам это о чем-нибудь говорит?

Ван де Грааф поднес листки к лампе, бегло взглянул на них и положил на стол.

— Нет.

— А вы не можете выяснить, есть ли в этих цифрах и буквах какой-нибудь смысл?

— У меня очень квалифицированные работники. Попробую. Кстати, где вы это взяли?

— Мне передал их один человек.

— Точнее говоря, вы отобрали их у одного человека?

— А в этом есть какая-либо разница?

— Очень большая,— Ван де Грааф наклонился ко мне и серьезно сказал.— Майор Шерман, нам известны ваши приемы. Вы выводите людей из равновесия и оказываете на них давление. Нам известна ваша склонность нарушать закон.

— Я вас попрошу, полковник!

— Значит, я попал в яблочко. Вы никогда не остаетесь в рамках закона. Вами отработана эффективная, но весьма рискованная тактика провокаций и выжидания. Ждете, когда кто-нибудь на чем-нибудь споткнется. Очень прошу вас, майор Шерман, не провоцируйте слишком многих людей в Амстердаме. Здесь слишком много каналов, и возможна утечка информации.

— Я не стану никого провоцировать. Обещаю, что буду очень осторожен.

—

— Я надеюсь на это,— облегченно вздохнул Ван де Храаф.— А теперь Ван Гельдер хочет кое-что показать вам.

Ван Тельдеру было что показывать! Из полицейского управления на Марниксстраат он привез меня в своем черном «опеле» в городской морг. И когда наша экскурсия кончилась, я подумал, что у меня на душе было бы гораздо лучше, если бы он всего этого мне не показывал.

Здание городского морга не отличалось ни очарованием старины, ни романтизмом старого Амстердама. Он был похож на городской морг любого большого города: мертвецки холодный и отвратительный. В центральном зале морга стояли два ряда столов, облицованных материалом, похожим на мрамор, а в стенах были большие металлические двери.

Главный служитель морга был в белоснежном накрахмаленном халате. Он оказался веселым и симпатичным малым, готовым вот-вот прыснуть со смеху. Казалось, такая взрывная веселость была весьма странной для работника морга, но в доброе старое, время многие палачи в Англии считались самыми веселыми собутыльниками.

Когда Ван Гельдер сделал знак, служитель подвел нас к большой металлической двери, открыл ее и выкатил носилки на колесах. На носилках лежало покрытое простыней тело.

—Этого парня,— пояснил ровным голосом Ван Гельдер,— выловили в канале в районе доков. Его имя — Гшс Гербер, 19 лет, лицо показывать не буду. Он слишком долго пробыл в воде. Его нашла пожарная команда, когда вылавливала из канала автомобиль. Иначе он пролежал бы в канале еще год или два. Кто-то привязал к его телу свинцовые трубы.

Ван Гельдер приподнял простыню, и я увидел исхудавшую руку. Она выглядела так, словно ее топтал кто-то в горных ботинках с шипами. Множество проколов соединяли странные фиолетовые полосы.

Ван Гельдер молча опустил простыню и отвернулся. Задвинув носилки, служитель подвел нас к следующей двери и, широко улыбаясь, словно он был обанкротившимся английским герцогом, показывающим туристам свой родовой замок, выкатил носилки со вторым трупом.

— Лицо этого лучше тоже не показывать,— сказал Ван Гель дер.— Ужасно смотреть на двадцатитрех летнего юношу с лицом семидесятилетнего старца. Где его нашли? — повернулся он к служителю.

— Остерхук,— просиял тот.— На угольной бйрже.

— Да,— кивнул Ван Гельдер.— Рядом валялась пустая бутылка из-под джина. Все содержимое бутылки было у него внутри. Джин с героином дает особую смесь.— Он откинул простыню, показал мне руку, похожую на ту, которую мы только что видели. Я спросил:

— Самоубийство или убийство?

— Все зависит от того, сам ли он купил джин. Если сам, то это самоубийство или несчастный случай. А если бутылку ему кто-то дал, то это, возможно, и убийство. Месяц назад в порту был аналогичный случай, но уточнить причину смерти нам так и не удалось.

Ван Гельдер кивнул, а служитель, рот которого расплылся *в широкой улыбке, подвел нас к одному из столов в центре комнаты. Ван Гельдер откинул верхний край простыни. Золотоволосая девушка была совсем юной и очень красивой.

— Правда, она красавица? — спросил Ван Гельдер.— И ни одной ссадины на лице. Нам известно о ней только то, что она из Восточной Германии и что ее имя Юлия Роземайер. По мнению врачей, ей было не больше шестнадцати лет.

— Ас ней что случилось?

— Упала с шестого этажа на тротуар.

Я подумал о мертвом коридорном. Было бы гораздо справедливее, если бы на столе лежал он.

— Ее выбросили из окна?

— Нет. Свидетели говорят, что она упала сама. Вся компания была на взводе. Девушка весь вечер твердила о том, что хочет полететь в Англию и познакомиться с королевой. Это была идефикс. Потом она влезла на перила балкона, сказала, что летит к королеве, и прыгнула вниз. Слава богу, что в это время на тротуаре никого не было. Хотите осмотреть другие трупы?

— Что-то не хочется. Я бы предпочел выпить где-нибудь поблизости. Если вы, конечно, не возражаете.

— Нет, не возражаю,— улыбнулся он, но его улыбка скорее напоминала гримасу.— Лучше пойдемте ко

—

мне. На это есть свои причины. Сами увидите. Я живу совсем рядом^

Мы поблагодарили жизнерадостного служителя, весь вид которого свидетельствовал о том, что он будет весьма рад, если мы снова появимся в морге, попрощались и ушли.

Пока мы находились в этом мрачном зале и осматривали трупы, погода переменилась: небо нахмурилось, сверху падали крупные, тяжелые, но пока еще редкие капли дождя. 1Ъризонт на востоке принял какой-то сине-фиолетовый зловещий оттенок. В самом воздухе чувствовалась угроза. Странно, но погода абсолютно точно соответствовала моему настроению.

Квартира Ван Гельдера не шла ни в какое сравнение с известными мне английскими барами. Это был настоящий оазис света и тепла по сравнению с улицей, где уже шел проливной дождь. Ручьи воды заливали окна и барабанили по стеклам. Комната, уютная и удобная, была обставлена добротной голландской мебелью. Возможно, кресла были излишне мягкими, но я люблю именно такие. На полу лежал терракотового цвета ковер. Стены были окрашены в теплые пастельные тона различных хорошо сочетающихся оттенков.

Камин был таким, каким ему и положено быть, и в нем ярко пылал огонь. Я с удовольствием заметил, что Ван Гельдер, подойдя к буфету, разглядывает за стеклянными дверцами солидный запас напитков.

— Вы повезли меня в морг, чтобы достичь какой- то определенной цели. Вы ее достигли. А теперь скажите, какую именно цель вы преследовали?

— Не цель, а цели. Прежде всего я хотел убедить вас, что здесь, в Амстердаме, мы сталкиваемся с гораздо более неприятными проблемами, чем вы в Англии. В морге я мог бы показать вам еще с десяток наркоманов. Кто из них умер естественной смертью, определить невозможно. Иногда трупов в морге бывает меньше. Сейчас эти смерти стали происходить особенно часто и накатывают как бы волнами, причем, как правило, умирают молодые. И один бог знает, сколько наркоманов шатается по улицам.

— Уж не хотите ли вы доказать, что у вас больше оснований карать этих преступников, чем у меня, и что мы должны сообща атаковать общего врага — центр сбыта наркотиков?

—

— Именно так.

— А в чем ваша вторая цель?

— Хотелось бы напомнить вам о предупреждении полковника Ван де Граафа. Эти преступники беспощадны, и если вы слишком настойчиво будете провоцировать их или подберетесь к ним слишком близко... короче говоря, в морге всегда найдется свободный стол.

— Может, нам лучше чего-нибудь выпить?

В холле зазвонил телефон, Ван Гельдер извинился и вышел. Когда дверь за ним закрылась, из другой двери, ведущей в комнату, выбежала молоденькая девушка', лет двадцати, высокая и стройная. На ней был расшитый разноцветными драконами длинный халат, доходивший почти до щиколоток. Она была настоящей красавицей: льняные волосы, нежное овальное лицо и огромные фиалковые глаза, веселые и задумчивые одновременно. Она была настолько обворожительна, что прошло довольно много времени, прежде чем я, вспомнив о правилах хорошего тона, вскочил на ноги. Это сделать, к слову сказать, было довольно трудно: кресло было слишком низким и мягким.

— Добрый день,— сказал я.— Мое имя Пол Шерман.

Мои слова прозвучали не очень внушительно, но других я не нашел.

Девушка, смущенно прикусив кончик большого пальца, улыбнулась мне, обнажив ровные, красивые зубки.

— А я — Труди. Я плохо говорю по-английски.

У нее был удивительно приятный голос редкого тембра. Что же касается английского языка, то он и вправду оставлял желать лучшего.

Я протянул ей руку, но она, не сделав ответного жеста, смущенно поднесла ладонь ко рту и захихикала. Я не привык, чтобы девушки хихикали в ответ на мои слова, и, услышав, что Ван Гельдер опустил трубку на рычаг, почувствовал огромное облегчение.

— Обычное донесение из аэропорта,— сказал он, появляясь в дверях.— К сожалению, ничего нового.

Увидев девушку, он замолчал, улыбнулся и, подойдя к ней, обнял за плечи.

— Вы уже познакомились?

— Не совсем,— ответил я и замолчал. Труди поднялась на цыпочки и что-то зашептала ему на ухо,

—

косясь на меня. Ван Гельдер снова улыбнулся и кивнул, а девушка быстро вышла из комнаты. Видимо, на лице моем было озадаченное выражение, потому что Ван Гельдер как-то невесело улыбнулся.

—Она сейчас придет, майор. Труди всегда робеет при виде незнакомого человека, Но это только вначале.

Вскоре девушка вернулась с большой, настолько хорошо сделанной куклой, что ее можно было принять за живого ребенка. Кукла была почти трех футов длиной. Льняные, как и у Труди, волосы украшал чепчик.

На кукле была пышная полосатая шелковая длинная юбка и искусно вышитый корсет. Труди прижимала куклу к себе так крепко, словно та действительно была ребенком. Ван Гёльдер снова обнял девушку за плечи.

—Это моя дочь. Труди, познакомься с майором Шерманом. Он приехал из Англии.

Девушка смело подошла ко мне, протянула руку, слегка присела в реверансе и улыбнулась.

— Добрый день, майор Шерман.

Решив быть столь же вежливым, я улыбнулся и слегка наклонился к ней:

—Очень рад нашему знакомству, мисс Ван Гельдер.

—Рады? — она обернулась и вопросительно посмотрела на Ван Гельдера.

—Труди не сильна в английском,— как бы извиняясь пояснил Ван Гельдер.— Садитесь, майор.— Он достал из буфета бутылку и, наполнив стаканы, протянул один из них мне, потом, откинувшись в кресле, взглянул на девушку, которая так пристально разглядывала меня, что мне стало не по себе.

— Может, ты тоже присядешь, дорогая?

Труди повернулась к нему, лицо озарилось сияющей улыбкой. Она кивнула и протянула Ван Гельдеру свою огромную куклу. Готовность, с которой он принял ее, свидетельствовала о том, что он к этому уже привык.

—Да, я побуду с вами,— и, словно это было совершенно естественно, Труди с милой непосредственностью уселась ко мне на колени, обвила рукой мою шею, улыбнулась и, внимательно посмотрев на меня, заявила: — Вы мне ужасно нравитесь!

Я с трудом улыбнулся, сжал ее плечо, чтобы показать, что она мне тоже очень нравится, подтвердил:

— И вы мне, Труди.

Она положила мне на плечо золотую головку и закрыла глаза. Опомнившсь, я удивленно посмотрел на Ван Гельдера, который грустно улыбнулся мне.

— Не обижайтесь, майор Шерман! Труди всех любит.

— Это вполне естественно для юных девушек.

— Вы добрый человек, майор!

Я не считал, что проявил какую-то особенную доброту, поэтому, помолчав, улыбнулся и мягко сказал:

— Труди!

Девушка молчала. Она слегка пошевелилась и улыбнулась такой счастливой улыбкой, что у меня появилось ощущение, словно я в чем-то обманул ее. Труди снова закрыла глаза и еще теснее прижалась ко мне.

— Труди, какие у тебя красивые глаза! Позволь мне снова посмотреть на них.

На мгновение она задумалась, снова улыбнулась, отодвинулась, положила руки мне на плечи и широко раскрыла глаза, как послушный ребенок.

Ее огромные фиалковые глаза были действительно прекрасны, они были какими-то странными: стеклянные и пустые, они, казалось, не отражали света, в них был только какой-то поверхностный блеск, как на фотографии.

Я осторожно снял ее руку со своего плеча, приподнял до локтя рукав ее блузки и увидел уродливые следы бесчисленных уколов.

Губы девушки дрогнули, и, словно боясь упреков, она, со страхом посмотрев на меня, опустила рукав, забросила мне руки на плечи, уткнулась лицом мне в грудь и разрыдалась так, словно у нее разрывалось сердце.

Я нежно гладил ее по голове, хотя начал уже задыхаться в ее цепких объятиях.

— Теперь мне известны все ваши причины,— сказал я, посмотрев на Ван Гельдера.— Именно поэтому вы и пригласили меня к себе.

— Мне очень неприятно, но теперь вы все знаете.

— Значит, это и есть третье обстоятельство?

— Да, одному Богу известно, как мне не хотелось говорить вам об этом. Но я обязан поставить в известность своих коллег, чтобы быть до конца честным с ними.

—

— Ван де Грааф тоже в курсе?

— Это известно любому старшему офицеру амстердамской полиции,— просто ответил Ван Хельдер.—Труди!

Девушка еще сильнее сжала меня в объятиях. Я почувствовал, что у меня перехватило дыхание.

— Труди!—голос Ван Гельдера звучал резко и повелительно.— Тебе надо выспаться. Ты помнишь, что сказал доктор? Иди, ложись в постель!

— Нет,— прорыдала она.— Я не хочу!

— 1ерда! — громко крикнул Ван Гельдер.

В ту же минуту, словно она ждала этого зова за дверью, в комнате появилась весьма необычная женщина: огромная толстуха, одетая точно так же, как. кукла Труди. У нее была странная, переваливающаяся утиная походка. На огромную грудь спускались длинные светлые косы, в которые были вплетены разноцветные ленточки. Лицо было старым и морщинистым, и кожа на нем напоминала потрескавшийся коричневый пергамент. Контраст между ярким разноцветным костюмом и его жирной отвратительной хозяйкой, удивительно похожей на ведьму, был неправдоподобным и непристойным. Вместе с тем ни Ван Хельдер, ни Труди, казалось, не замечали этого,

Старуха, ковыляя, прошла по комнате. Удивительно, что при такой полноте и неуклюжей походке двигалась она довольно быстро. Едва заметно кивнув мне в виде приветствия, она молча, ласково, но твердо положила руку на плечо Труди.

Девушка подняла голову. Слезы ее уже высохли. Труди улыбнулась, послушно кивнула, сняла руки с моей шеи и встала. Потом она подошла к инспектору, взяла у него куклу, поцеловала его, подбежав ко мне, поцеловала меня и вышла из комнаты в сопровождении Херды. Я облегченно вздохнул, едва удерживаясь, чтобы не вытереть платком лоб.

— Жаль, что вы не предупредили меня насчет Труди и Герды. Кто она, эта Херда? Няня?

— Старая прислуга, как сказали бы в Англии.

Ван Хельдер сделал большой глоток виски. Видимо,

он действительно нуждался в этом. Я сделал то же самое. Возможно, я еще больше нуждался в виски: он уже привык к такому зрелищу, а я нет.

— Раньше эта женщина была экономкой моих родителей. Она с острова Хайлер в заливе Зейдер-Зе.

—

Жители этого острова несколько консервативны в отношении одежды. Гер да живет у нас всего несколько месяцев, но вы сами видели, как ловко она управляется с Труди.

— А Труди?

— По умственному развитию девочке восемь лет. Последние пятнадцать лет она оставалась восьмилетним ребенком и, видимо, навсегда останется им. Вы, наверное, уже догадались, что она мне не дочь. Но даже родную дочь я не смог бы любить сильнее. Труди — дочь моего брата. До прошлого года мы вместе работали в Кюрасао: я — по борьбе с наркотиками, он — начальником охраны одной нефтяной компании. Несколько лет назад умерла его жена, а потом брат и моя жена погибли в автокатастрофе. Труди осталась одна, и я ее удочерил. Тогда я не хотел брать девочку, а сейчас не представляю, как мог бы жить без нее. Моя Труди никогда не повзрослеет, майор.

А ведь, вероятно, многие его подчиненные считают, что их начальник счастливый человек и что его единственная забота — засадить за решетку побольше преступников.

Не найдя слов для выражения сочувствия (это никогда не удавалось мне), я спросил:

— А эта привычка?.. Когда вы заметили ее?

— Бог знает... Задолго до того, как об этом узнал мой брат. Видимо, много лет назад.

— Некоторые уколы сделаны совсем недавно.

— Сейчас она проходит курс лечения. Вы считаете, что у нее слишком много следов от уколов?

— По-моему, да.

— Герда сторожит ее, как дракон. Каждое утро они вместе ходят в парк. Труди очень любит кормить птиц. Днем Труди спит. К вечеру Герда устает, а меня по вечерам часто не бывает дома.

— Вы думаете, за ней следят?

— Боюсь, что да, хотя не знаю, как это им удается.

— Наверное, через нее они хотят оказать давление на вас?

— Да. Ведь у Труди нет денег, чтобы платить за наркотики. Им невдомек, что я скорее соглашусь на ее медленную смерть, чем скомпрометирую себя. Именно поэтому они и не отступаются.

— Но вы могли бы поместить Труди под круглосуточное наблюдение.

—

—Это можно сделать только официальным путем, а такие официальные просьбы автоматически передаются в органы здравоохранения. Ну, а что потом?

—Только клиника,— согласился я.— Клиника для умственно отсталых детей, а оттуда ей никогда уже не выйти.

— Никогда.

Не найдя никаких других слов кроме «до свидания», я встал и вышел из дома.

Вторую половину дня я провел у себя в номере, просматривая аккуратно подобранные и снабженные перекрестными индексами дела, которые мне передали работники Ван де Граафа. В делах были описаны все случаи, связанные с наркобизнесом, которые произошли в Амстердаме за последние годы. Кроме того, там были материалы по судебным процессам об употреблении наркотиков. Чтение это было весьма полезным и интересным, но, конечно, на любителя. Все, о чем я читал, касалось смертей, деградации, разрушенных семей, сломанных судеб. Много времени ушло на то, чтобы систематизировать перекрестные индексы, но в этих материалах не было стройной системы, и я решил оставить все как есть, тем более что даже у таких опытных людей, как Ван де Грааф и Ван Кльдер, с систематизацией дело обстояло тоже не лучшим образом.

Вечером я спустился в холл, протянул ключ администратору и с удивлением заметил, что прежняя крокодилья улыбка, которой он встречал меня, уступила место почтительному выражению лица. Видно, кто- то посоветовал ему прибегнуть в отношении меня к другой тактике.

— Добрый вечер, мистер Шерман!—его заискивающий голос показался мне еще более неприятный, чем обычно.— Извините меня, пожалуйста, за вчерашнее. Я был так расстроен, что...

— Ерунда! Хватит об этом! Я понимаю, что вы были растеряны и взволнованы.— Мне не хотелось казаться менее вежливым, чем он.

Я посмотрел в окно. На улице, как обычно, шел дождь.

— Погода сейчас самая подходящая для прогулки, мистер Шерман!

— Я не собираюсь на прогулку. Сегодня вечером я пойду в Заандам.

Он поежился.

— Остается вам только посочувствовать.— Очевидно, администратор знал о Заандаме больше меня, особенно если учесть, что это название я отыскал на туристской карте всего несколько минут назад.

Я вышел на улицу. Невзирая на дождь, шарманщик стоял на своем обычном месте, а его визгливый инструмент на полную громкость играл Пуччини. Ну и досталось же бедному композитору! Я подошел, немного постоял, незаметно разглядывая группу худых, плохо одетых подростков, с восторгом слушающих музыку (если только эти ужасные звуки можно было назвать музыкой). Внезапно шарманщик спросил:

— Как вам нравится эта музыка, господин?

Я обернулся. Старик вопрошающе посмотрел на меня и улыбнулся.

— Музыка — дело хорошее.

— Согласен с вами.

Я пристально посмотрел на него. Он был так стар, что мне стало жаль его. Я улыбнулся ему так, как улыбается истинный ценитель музыки своему коллеге-музыканту, и сказал:

— Вечером я иду в оперу и обязательно вспомню о вас!

— Вы очень добры, господин.

Внезапно жестяная банка оказалась перед самым моим носом, я бросил в нее две монеты.

— Вы слишком добры, господин.

У меня были свои особые подозрения насчет старика, и я подумал, что не я, а он слишком добр ко мне. Я вернулся на тротуар и кивнул швейцару. Тот, словно фокусник, махнул рукой, и рядом со мной появилось такси.

— В аэропорт Скипхол!

Такси тронулось с места, но у первого же светофора я заметил, что за нашей машиной под прикрытием двух других едет «мерседес» с желтой полосой, который я тут же узнал, потому что несколько раз видел его на стоянке у отеля. Конечно, я мог ошибаться. Загорелся зеленый свет, и мы свернули на Вейзельстраат. «Мерседес» повернул за нами.

— Остановите машину. Мне нужно купить сигареты,— сказал я и вышел из такси.

«Мерседес» тоже остановился, хотя из него никто не вышел и в него никто не сел.

Войдя в холл гостиницы, я купил сигареты, которые мне были абсолютно не нужны, расплатился за них и снова вышел на улицу. «Мерседес» стоял на том же месте.

Через несколько минут я попросил шофера свернуть направо и ехать вдоль канала Принсенграхт.

— Но ведь это в противоположную сторону от аэропорта! — воскликнул он.

— Именно, туда мне и надо! Будьте добры, сверните направо.

Вслед за нами то же самое проделал и «мерседес».

— Остановите машину!

«Мерседес» снова остановился. Теперь все ясно — это не совпадение. Я подошел к «мерседесу» и, распахнув дверцу, увидел, что за рулем сидит маленький, толстый человечек в потертом синем костюме. Вид у него был явно не респектабельный.

— Вы свободны?

— Нет.— Он оглядел меня с головы до ног, пытаясь изобразить на своем лице смесь легкого презрения с наглым безразличием. Но, видимо, он был очень плохим актером.

— Почему вы остановились одновременно с нами?

— А почему я не могу остановиться и закурить? Разве есть закон, запрещающий это делать?

— Но вы же не курите. Вам известно полицейское управление на Марниксстраат?

Лицо его вытянулось, и я понял, что он отлично знает это учреждение.

— Можете пойти туда, спросить полковника Ван де Граафа или инспектора Ван Гельдера и подать им жалобу на Пола Шермана из 116-го номера отеля «Эксельсиор».

— Какую жалобу? — испуганно спросил он.

— Можете сказать им, что я отобрал у вас ключ зажигания и бросил его в канал.

Я заглушил мотор, вытащил ключи из замка зажигания и бросил их в канал. Всплеск, когда они коснулись воды и навсегда исчезли в глубине канала, доставил мне истинное удовольствие.

— Больше ты уже не будешь висеть у меня на хвосте,— сказал я и с такой силой захлопнул дверцу его машины, что будь это не «мерседес», она наверняка бы отвалилась.

Я снова сел в такси и велел шоферу вернуться на центральную улицу. Там попросил его остановить машину и заявил, что решил прогуляться пешком.

— До самого Скипхола? — удивленно спросил он, получая плату за проезд.

Я ответил ему снисходительной улыбкой стайера, талант которого незаслуженно подвергли сомнению.

Когда такси скрылось из виду, я вскочил в трамвай № 16 и вышел на Дам, где под навесом трамвайной остановки меня ждала Белинда. На ней был темно-синий плащ, а на золотистые с платиновым оттенком волосы накинут синий шарф. Девушка выглядела промокшей и озябшей.

— Вы опоздали,— с упреком сказала она.

— Что поделаешь, у начальства всегда много дел. Кроме того, ни при каких обстоятельствах не следует критиковать своего шефа.

Мы пересекли площадь и пошли той же дорогой, которой вчера я шел за человеком в сером: мимо гостиницы и вдоль бульвара Оудерзийдс Воорбургваль — одной из достопримечательностей культурной старины Амстердама. Но, видимо, Белинде было не до памятников культуры. Обычно живая и обаятельная, она на этот раз была сосредоточенна и замкнута. Казалось, что-то тревожит ее. Но к этому времени я уже начал разбираться в ее характере и знал, что рано или поздно она все равно расскажет мне о причине своего волнения.

— Похоже, что мы вообще не существуем для вас! — вырвалось у нее.

— О ком вы?

— О Мэгги, о себе и обо всех, кто с вами работает... Мы для вас просто фигурки на шахматной доске.

— Что поделать,— примирительно сказал я,— капитан никогда не делится своими планами с командой. Это написано во всех морских романах. Кстати, вам не грех почитать их.

— Именно так. И все потому, что вы считаете себя большим артистом кукольного театра, а всех остальных— марионетками, танцующими по вашей прихоти. Считаете, что вместо нас могли бы выступать и другие...

Я попробовал успокоить ее.

—Все мы находимся здесь для того, чтобы выполнить весьма неприятную работу. Выполнить ее удачно— наша единственная цель. Это единственное, что имеет значение. Личности тут ни при чем. Я — ваш шеф, Белинда, и вам не следует разговаривать со мной в подобном тоне.

— Я буду разговаривать с вами так, как сочту нужным!

Ну и характер! Мэгги тоже девушка эмоциональная и с характером, но ей никогда бы не пришло в голову устраивать подобный бунт.

Белинда задумалась, и когда она заговорила снова, голос ее звучал гораздо спокойнее.

— Простите, я не должна была грубить вам, но ваше безразличие и отчужденность... Мы ведь тоже люди. А завтра вы пройдете мимо меня на улице и сделаете вид, что мы незнакомы. Вы просто-напросто не замечаете нас...

— Еще как замечаю! Особенно вас! — Я сознательно не смотрел в ее сторону, зная, что она наблюдает за мной.— Вы совсем недавно работаете по борьбе с наркотиками. Имеете небольшой опыт работы в 12-м бюро, в Париже. В общем, вы — новичок. На вас темно-синий плащ, темно-синий шарф с рисунком из маленьких белых эдельвейсов, белые гольфы и удобные туфли с пряжками и на низком каблуке. Рост пять футов четыре дюйма. Фигура такая, что, говоря словами одного знаменитого американского писателя, епископ сделал бы дырочку в витраже и любовался бы вами из окна. У вас очень красивое лицо, светлые шелковистые волосы цвета платины, черные брови и зеленые глаза. Вы впечатлительны и, что самое приятное, начинаете беспокоиться о своем шефе. Особенно вы заботитесь о том, чтобы сделать шефа человеком гуманным. Да, совсем забыл! На указательном пальце левой руки у вас потрескался лак. Что же касается вашей улыбки, то особое обаяние ей придает верхний левый глазной зуб, стоящий немного косо...

— Вот это да! — на мгновение она онемела, что, впрочем, было ей совершенно не свойственно. Потом посмотрела на облупившийся лак на ногте и с улыбкой, полностью соответствующей моему описанию, повернулась ко мне.

— Значит, мы все-таки интересуем вас?

— Конечно.

Уж не начала ли она меня принимать за странствующего рыцаря? Подумав, что это может плохо кончиться, я добавил:

— Ко всем своим молодым и красивым сотрудницам я отношусь как к дочерям.

Мне показалось, что она прошептала какие-то слова, но я уловил только одно слово «папочка».

— Что вы сказали?

— Ничего.

Мы свернули на улицу, где помещалась фирма «Моргенстерн и Моггенталер». Здание выглядело еще более мрачным, чем прошлым вечером. В трещинах тротуара скопились грязь и мусор. От дома веяло холодом и угрозой. Казалось, что двухскатные крыши домов еще больше наклонились друг к другу и что через сутки они вообще сомкнутся над головой.

Внезапно Белинда остановилась и схватила меня за руку. Широко раскрыв глаза, она смотрела куда-то вверх. Я проследил за ее взглядом и отчетливо увидел на фоне ночного неба балки подъемников для грузов, выступающие из-под коньков крыш. Белинда чутьем угадала притаившуюся в темноте опасность. У меня самого было точно такое же ощущение.

— Это, наверное, здесь,— прошептала она.— Я знаю, что это здесь!

— Вы правы,— спокойно кивнул я.— Ну и что?

Белинда отдернула руку, словно я чем-то обидел ее, но я снова схватил ее руку, просунул под свою и крепко сжал ее пальцы. Она не вырывалась.

— Здесь так жутко! А из-под крыш торчат какие-то ужасные железки. Что это?

— Балки с блоками для подъема грузов. В старые времена дома облагали налогом в зависимости от их ширины. Голландцы — народ расчетливый: они стали строить очень узкие дома. Естественно, лестницы домов тоже очень сузились. А в результате все громоздкие вещи приходится перегружать с помощью блоков: рояли поднимают, а гробы опускают.

— Замолчите! — Белинда вздрогнула.— Какое ужасное место! Эти балки так похожи на виселицы! Наверное, в такие места люди приходят умирать.

— Глупости, дорогая,— резко оборвал я, хотя у меня было такое ощущение, что чьи-то острые ледяные пальцы играют на моем позвоночнике похоронный марш Шопена. Внезапно я ощутил тоску по милой, печальной музыке старой шарманки, игравшей перед отелем «Эксельсиор». Почувствовал, что мне было так же приятно держать руку Белинды, как, вероятно, ей мою.— Постарайтесь не поддаваться своим суевериям.

— Это не суеверия! — вздрогнув, мрачно сказала она.— Неужели нам надо было обязательно приходить в это ужасное место?

Девушка дрожала всем телом, неудержимо и беспрерывно. Я был уверен, что причина этой дрожи не только холод.

— Вы помните дорогу сюда?

Она кивнула, и я добавил:

— Возвращайтсь обратно в гостиницу. Я буду у вас позже.

— Обратно в гостиницу? — удивленно спросила она.

— Да. Со мной ничего не случится. Уходите.

Она вырвала руку и, прежде чем я успел сообразить, что происходит, схватила меня за лацканы плаща и встряхнула с такой силой, которую едва ли можно было предположить в этом хрупком создании. Ее трясло уже не от холода и страха, а от гнева. Никогда бы не подумал, что у такой красивой девушки может быть столь свирепый вид! Костяшки пальцев, вцепившихся в мои лацканы, побелели.

— Никогда не говорите мне подобных вещей!

Девушка была в бешенстве. Какое-то время длился ожесточенный конфликт между моими чувствами: укоренившейся привычкой повиноваться строгой дисциплине и желанием обнять ее.

Дисциплина, хотя и с трудом, победила.

— Договорились. Больше вы не услышите от меня ничего подобного! --- сказал я.

— Прекрасно! — Девушка выпустила из рук мои измятые лацканы и, схватив меня за руку, сказала: — Пошли.

Она потащила меня за собой, хотя гордость никогда не позволит мне признаться в этом.

Впрочем, если со стороны кто-то мог наблюдать за нами, то воспринял бы это именно так: не я тащил ее за собой, а она — меня.

Пройдя шагов пятьдесят, я остановился и сказал:

— Мы на месте. Наблюдайте за улицей.

Пока Белинда читала название фирмы, я занялся замком.

— А что потом?

— А потом войдем внутрь.

Замок не представлял никакого труда, и открыть его можно было даже дамской шпилькой для волос. Мы вошли внутрь, и я прикрыл дверь. С помощью небольшого, но сильного фонарика я установил, что первый этаж не представляет для нас никакого интереса: чуть не до потолка рядами стояли деревянные ящики, заваленные бумагой, картоном, охапками соломы, веревками и прочей ерундой. Видимо, это был пункт отправки грузов. По узкой крутой лестнице мы поднялись на второй этаж. На середине лестницы я обернулся и заметил, что Белинда тоже с тревогой оглядывается назад, направляя во все стороны лучи фонарика. На втором этаже вдоль стен и на стеллажах, расположенных параллельными рядами в центре склада, лежали десятки тысяч сувениров для туристов: голландские кувшины, миниатюрные ветряные мельницы, трубки... Все эти сувениры выглядели довольно невинно. Меня же насторожило помещение размером 5x6 метров в одном из углов склада. Вернее, даже не само помещение, а дверь, ведущая в него. Сегодня вечером, по-видимому, не удастся проникнуть туда. Я окликнул Белинду и осветил дверь фонариком. Девушка посмотрела на меня и на мое освещенное фонариком лицо: она казалась удивленной.

— Замок с кодом, как в сейфах,— прошептала Белинда.— Кому понадобилось запирать комнату на складе таким замком?

— Это не простое складское помещение,— пояснил я.— Двери стальные, а обычные деревянные стены обиты стальными листами. Казалось бы, самое обычное выходящее на улицу окно укреплено мощной решеткой, замурованной в бетон. Если бы эта дверь вела в помещение, где хранят бриллианты, то все эти предосторожности были бы оправданы. А что они могут прятать здесь?

— Похоже, мы попали куда надо.

— Неужели вы сомневались в моих талантах?

— Нет, господин майор,— согласилась она.— Но где же мы находимся?

— На оптовом складе сувениров, куда все фабрики отправляют свою продукцию. Потом все эти сувениры, согласно заявкам, поступают в магазины. Придраться не к чему. Все вполне безобидно.

— Хотя с гигиеной дело у них обстоит очень плохо.

— О чем вы?

— Здесь ужасный запах. Разве вы не чувствуете?

— Да, далеко не всем людям нравится запах гашиша.

— Это запах гашиша?

— Да. И то, что он незнаком вам, серьезный пробел в вашей специальной подготовке. Пошли дальше!

Я поднялся на третий этаж, подождал Белинду и спросил:

— Вы охраняете сзади своего шефа?

— Конечно,— ответила она.

Теперь Белинда совсем не похожа на ту девушку, которая минуту назад дрожала от гнева. Я понимал ее. Это здание было действительно мрачным и зловещим. Тошнотворный запах гашиша усилился, хотя на третьем этаже я не увидел ничего, что могло бы иметь к нему какое-то отношение. Три стены помещения были заняты стеллажами, на которых стояло множество маятниковых часов, отличавшихся друг от друга формами, стилями и размерами: от маленьких, ярко раскрашенных дешевых часов из желтой сосны для продажи туристам до огромных, искусно выполненных и изящно сконструированных часов, старинных и дорогих. Были там также их современные копии, которые стоили немногим дешевле старинных часов.

Четвертая стена преподнесла нам сюрприз: она была заполнена библиями, стоящими рядами на полках. Интересно, подумал я, кому пришла в голову такая нелепая идея—держать библии на складе сувениров. Эта мысль мелькнула только на мгновение, потому что на складе было слишком много непонятного. Я взял одну из библий и медленно перелистал ее. Нижнюю часть обложки украшало золотое тиснение «Гавриилова Библия». На форзаце стояла типографская надпись: «В дар от Первой протестантской церкви Общества американских гугенотов».

— У нас в номере тоже есть такая Библия,— сказала Белинда.

— Не удивлюсь, если они окажутся в большинстве отелей. Главный вопрос в том, почему они здесь, на складе сувениров, а не на складе издательства.

Белинда поежилась, словно от холода.

— Здесь все странно.

Я ободряюще похлопал ее по спине.

— Боюсь, вы простудитесь. А ведь я предупреждал вас относительно мини-юбок. Пошли еще выше!

Четвертый этаж занимала самая удивительная в мире коллекция кукол. Несколько тысяч кукол: от крошечных до огромных, которые были гораздо больше куклы Труди, прекрасно изготовленных и одетых в традиционные наряды различных областей Голландии. Большие куклы стояли сами по себе или поддерживались подпорками, а куклы меньших размеров свисали на шнурках с перекладин, укрепленных под потолком. Луч моего фонарика остановился на куклах, одетых в один и тот же наряд.

Белинда, забыв о своей основной задаче — охране тылов, снова схватила меня за руку.

— Здесь так жутко! Они, как живые, следят за нами.

Потом она посмотрела на кукол, освещенных моим фонариком, и прошептала:

— А эти вообще какие-то особенные.

— Можете говорить обычным голосом. Хоть они и смотрят на вас, но абсолютно уверен, что они вас не слышат. А в куклах, на которые вы обратили внимание, нет ничего особенного. Эти куклы с острова Хайлер в заливе Зейдер-Зе. Экономка Ван Гелъдера, толстая старая ведьма, потерявшая где-то свою метлу, одевается точно так же.

— Да?

— Да, хотя представить ее в таком ярком наряде довольно трудно. На кукле Труди точно такой же костюм.

— Вы говорите о той больной девушке?

— Да.

— В этом доме тоже есть что-то болезненное.— Белинда снова отпустила мою руку и заняла свой пост за моей спиной. Через несколько секунд я услышал какой-то странный звук, словно у Белинды перехватило дыхание. Обернувшись, я увидел, что она стоит в четырех футах от меня, повернувшись спиной. И вдруг она молча стала медленно отступать назад. Белинда явно всматривалась туда, куда был направлен луч ее фонарика, протягивая ко мне свободную руку.

Я взял ее за руку, но даже когда она оказалась совсем близко от меня, то и тогда не повернула головы.

Потом я услышал испуганный шепот:

— Там кто-то есть... Кто-то следит за нами!

Я взглянул туда, где остановился луч ее фонарика, но никого, не увидел. Сжав ее руку, чтобы привлечь внимание, я вопросительно посмотрел на нее.

— Там правда кто-то есть! — взволнованно прошептала Белинда, и ее глаза расширились от ужаса.— Я видела их.

— Их?

— Да. Глаза... чьи-то глаза...

Сомнений не было: Белинда говорила правду. Возможно, у девушки было богатое воображение, но, пройдя отличную. подготовку, она, ведя наблюдение, не давала ему воли.

Неосторожно подняв свой фонарик, я ослепил ее. Она инстинктивно закрыла лицо руками, я перевел луч фонарика туда, куда она указывала.

Глаз я не увидел, но заметил, что две висящие рядом куклы слегка покачиваются. Это движение было почти неуловимым, но я все же заметил его. Сквозняки исключались. Воздух застыл в полной неподвижности.

Я снова сжал ее руку.

— Вам померещилось, Белинда.

— Я их видела! Страшные, пронзительные глаза! Клянусь богом, я их видела!

Она повернула ко мне испуганное лицо, решив, что я пытаюсь ее успокоить. Так оно и было.

— Я верю вам, Белинда, верю!

— Тогда почему вы бездействуете?

— Как раз собирался действовать. Надо проваливать из этого проклятого дома.

Я в последний раз не спеша обвел фонариком помещение и спокойно взял Белинду за руку.

— Тут нет ничего интересного, да и наше пребывание здесь слишком затянулось. Глоток спиртного самым лучшим образом повлияет на ваши нервы.

На лице девушки отразилась целая гамма чувств: волнение, недоверие... и облегчение. Однако все эти чувства постепенно вытеснил гнев — она решила, будто я только делаю вид, что поверил ей, и успокаиваю ее как ребенка.

— Но я же говорю вам...

— Не надо. Успокойтесь,— я приложил палец к ее губам.— Молчите и помните, что шефу всегда виднее!

Белинда была слишком молода, чтобы бурные эмоции стали причиной инсульта, хотя на какое-то время она лишилась дара речи. С яростью взглянув на меня, она молча стала спускаться вниз, но ее слишком выпрямленная спина говорила о возмущений. Спускаясь следом за ней, я чувствовал, что с моей спиной творится что-то неладное: по ней бегали мурашки. Это странное и неприятное ощущение не покидало меня, пока мы не вышли из склада и за нами не захлопнулась дверь.

Мы быстро шли по улице, но Белинда, всем своим видом подчеркивая, что затаила обиду, держалась в трех футах от меня.

— Отступление — это еще не капитуляция! — сказал я.

Но девушка так злилась, что эта простая истина не дошла до нее.

— Лучше не заговаривайте со мной,— резко сказала ока.

Мы в полном молчании дошли до первого кабачка в районе порта — грязной забегаловки с весьма странным названием «Кошка о девяти хвостах». Возможно, этот притон когда-то посещали моряки британского флота.

Я взял Белинду под руку, и мы вошли внутрь. Она не казалась восхищенной, но и сопротивления не оказывала. Это все, что можно было сказать о ней. Несколько моряков, видимо, считающих это заведение своей личной собственностью, встретили нас косыми взглядами. Наверное, я выглядел довольно мрачно, потому что моряки тут же демонстративно отвернулись.

Я усадил Белинду за маленький столик, поверхности которого мыло и вода не касались с незапамятных времен.

— Я буду пить виски. А вы?

— Тоже! — сухо ответила она.

— Но вы же не пьете виски!

— Сегодня я буду пить виски.

Белинда поднесла ко рту полстакана неразбавленного виски, сделала один глоток и закашлялась. Она так задыхалась и кашляла, что я вынужден был похлопать ее по спине.

— Уберите руку! — прошептала Белинда.

Я убрал.

— Мне кажется, господин майор, что я больше не смогу работать с вами,— сказала она, как только немного отдышалась.

— Очень жаль.

— Я не могу работать с теми, кто мне не доверяет. Вы обращаетесь с нами, как с детьми! Даже хуже — как с марионетками!

— Я не считаю вас ни тем, ни другим,— примирительно сказал я. Это была истинная правда.

— «Я верю вам, Белинда»,— злобно передразнила она.— Нет, вы не верите мне! Совсем не верите!

— Но, клянусь, я верю Белинде! — воскликнул я.— И мне далеко не безразлично, что с ней случится. Именно поэтому я и увел Белинду из этого дома.

— Верите? Тогда почему вы...

— Вы правы. За куклами кто-то прятался. Я видел, что две куклы слегка покачивались. Кто-то был там и наблюдал за нами, чтобы убедиться в том, что мы ничего не нашли. Этот человек не хотел убивать нас. В противном случае он выстрелил бы нам в спину, когда мы спускались с лестницы. Если бы я послушался вас и отправился на его поиски, он пристрелил бы меня из своего укрытия, прежде чем я успел бы глазом моргнуть. Потом, желая избавиться от свидетельницы, он убил бы и вас. Вы еще слишком молоды, чтобы умереть! Если бы я был там один, то мог бы позволить себе поиграть с ним в прятки: наши шансы были равны. Но рядом были вы, неопытная в этих опасных играх и, вдобавок, безоружная. Вы могли бы стать для него отличной заложницей. Именно поэтому, Белинда, я и увел вас оттуда. Как вам понравилась моя яркая речь?

— Я не разбираюсь в речах,— в глазах ее стояли слезы.— Знаю только, что обо мне никто еще так не заботился!

— Вздор!

Я прикончил свое виски, допил порцию Белинды и проводил ее до отеля. На улице шел дождь, вскоре превратившийся в ливень. Мы подбежали к двери отеля и спрятались там от дождя.

— Простите меня... Я так глупо вела себя... Теперь мне даже жаль вас...

— Жаль?

— Да. Я только сейчас поняла, что иметь дело с марионетками вам было бы значительно проще, чем с живыми людьми. Взрослый человек не плачет, когда умирает кукла.

Я промолчал, чувствуя, что теряю власть над этой девушкой и что нам теперь невозможно сохранить прежние отношения: «учитель — ученик».

— Я хочу еще что-то сказать вам,— в голосе ее звучала радость.

Я со страхом и ожиданием посмотрел на нее.

— Я теперь никогда больше не буду бояться вас.

— Вы боялись меня?

— Еще как! Но один человек оказался прав!

— Какой человек?

— Кажется, Шейлок. Он сказал: «Порежьте меня, и польется кровь...»

— Молчите, пожалуйста!

Она замолчала. Только улыбнулась. И неожиданно поцеловала меня. Затем снова улыбнулась и вошла в отель.

Я смотрел на стеклянные вращающиеся двери, но они не остановились.

Еще одиндва таких вечера, подумал я, и дисциплина пойдет ко всем чертям!

Я отошел от отеля, в котором жили девушки, ярдов на триста, взял такси и вернулся в «Эксельсиор». Остановившись под навесом, посмотрел на старого шарманщика. Он, казалось, был не только неутомимым, но и непромокаемым: дождь не помешал ему. Видимо, только землетрясение могло сорвать его вечерний концерт. Подобно настоящему артисту, он чувствовал свой долг перед слушателями. Как ни странно, рядом со стариком торчали пятьшесть юных оборванцев. Несмотря на то, что эти одержимые промокли до нитки, они с каким-то мистическим экстазом предавались предсмертным мукам, звучащим в мелодии Штрауса. Именно этот композитор стал очередной жертвой старого шарманщика.

Я вошел в отель. Едва снял плащ, как администратор заметил меня и, как мне показалось, искренне удивился.

—Неужели вы так быстро вернулись из Заандама?

— Мне посчастливилось. Таксист попался просто великолепный,— сказал я и прошел в бар, где заказал «Дженевер» и пиво. Потягивая то одно, то другое, я задумался над связью между наглыми парнями с оружием, торговцами наркотиков, юными наркоманками, глазами, прячущимися среди висящих рядами кукол, машинами с преследователями, полицейскими— жертвами шантажа, администраторами с алчными крокодильими улыбками и шарманщиками, извлекающими из своих инструментов самые невероятные звуки. Но сколько бы я ни думал обо всех этих разрозненных деталях, единого целого у меня не получалось. Видимо, надо спровоцировать их на более активные действия. Я уже пришел было к весьма неприятному решению: этим же вечером, не сообщая Белинде, снова обследовать склад. И тут я взглянул в висевшее напротив зеркало. Это не был инстинкт. В течение нескольких минут я подсознательно ощущал аромат, напоминавший сандаловое дерево. Мне очень нравится этот аромат, и поэтому у меня возникло желание выяснить его источник. Самое обычное любопытство.

Прямо за моей спиной за столиком сидела девушка с газетой в руке. Перед ней стоял стакан с каким-то напитком. Стоило мне посмотреть в зеркало, как она опустила глаза и уткнулась в газету. У меня нет склонности к преувеличению, но готов побиться об заклад, что она тайком наблюдала за мной. Девушка выглядела совсем юной. Блондинка с пушистыми, модно причесанными светлыми волосами. Хотя, как мне кажется, голова ее весьма напоминала куст, подстриженный сумасшедшим садовником. На ней был зеленый костюм. То ли в Амстердаме полно блондинок, то ли я стал обращать особое внимание на блондинок.

Я подозвал бармена, повторил свой заказ. Оставил напитки на столике. Потом прошел мимо девушки, даже не взглянув на нее, как человек, погруженный в свои мысли, и вышел через главный вход на улицу. Со Штраусом было покончено, но неутомимый старик наигрывал шотландскую песенку «Прекрасные берега Лех Ломонда». Если бы он решился сделать это в Глазго на улице Согихолл, то через несколько минут от него и его шарманки не осталось бы и следа. Юные

повесы куда-то исчезли: то ли они были настроены антишотландски, то ли наоборот — прошотландски. Как мне удалось выяснить позднее, причина их отсутствия была несколько инощ Все говорило об этом, но тогда я ничего не заметил. В результате чего несколько людей поплатились жизнью.

Старик с удивлением посмотрел на меня:

— Господин говорил, что собирается...

— Да, я был в опере. Примадонна взяла «ми» слишком высоко, и ей стало плохо.— Я похлопал его по плечу.— Сейчас я намерен дойти до телефонной будки.

Я вошел в будку телефона-автомата и позвонил девушкам. Мне пришлось довольно долго ждать, прежде чем нас соединили. Потом я услышал раздраженный голос Белинды.

— Кто говорит?

— Шерман. Прошу вас немедленно прийти ко мне

в отель!

— Но я сейчас принимаю ванну! — возразила: Белинда.

— Вы достаточно чистая для той грязной работы, которая предстоит вам и Мэгги.

— Мэгги уже спит!

— Если не хотите нести ее на руках, то разбудите.— Судя по наступившему молчанию, Белинда обиделась.— Жду вас через десять минут. Будьте на улице ярдах в двадцати от моего отеля.

— Дождь льет как из ведра,— жалобно сказала она.

— Для агентов не существует дождливой погоды. Вскоре из отеля выйдет девушка: блондинка, вашего роста и возраста, с такой же отличной фигурой.

— В Амстердаме десятки тысяч таких девушек...

— Возможно. Но эта — красавица. Конечно, не такая красавица, как вы, но все же... Она в зеленом костюме с зеленым зонтиком. Аромат ее духов похож на сандаловое дерево. Слева, на виске, у нее хорошо загримированная ссадина, которой я наградил ее вчера в аэропорту.

— Вы еще ни разу не говорили мне, что нападаете на девушек!

— Не могу же я помнить все мелочи. Вы должны проследить за ней. Если она войдет в какой-нибудь дом, пусть одна из вас останется там, а другая придет

—

ко мне. Нет, сюда вам лучше не приходить. Вам это хорошо известно! Буду ждать кого-то из вас у кабачка «Старый Билл», на углу Рембрандтсплейн.

Когда я вернулся в бар, девушка в зеленом костюме все еще сидела за столиком. Я попросил принести мне бумагу и разложил листы на столике, где оставил свои напитки, таким образом, чтобы девушка видела, что я чем-то занимаюсь, а я видел ее.

Достав из бумажника счет за вчерашний обед, я положил его перед собой и начал что-то писать. Через некоторое время я недовольно отложил ручку и, скомкав бумагу, бросил ее в мусорную корзинку. Такой маневр проделал несколько раз. Потом опустил голову на руки, закрыл глаза, делая вид, что задумался. Спешить мне было некуда, хоть я и просил Белинду быть через десять минут, но она наверняка не успеет за такой короткий срок одеться, разбудить Мэгги и вместе с ней прийти к кабачку. Если я ошибаюсь, значит совсем не знаю женщин. Потом я снова начал писать, комкать и выбрасывать один лист за другим. На это ушло минут двадцать. Допив напитки, я встал, попрощался с барменом и вышел. Остановившись за красной плюшевой портьерой, отделяющей бар от холла, я осторожно заглянул внутрь бара. Девушка встала, заказала что-то у стойки и затем села спиной ко мне на кресло, которое я только что освободил. Она вроде бы рассеянно оглянулась, но я знал: она проверяет, нет ли за ней слежки. Потом, как бы невзначай, она протянула руку к мусорной корзине и украдкой вытащила из нее лежащий сверху лист бумаги. В тот момент, когда я, неслышно ступая, подошел к ее стулу, она была занята тем, что разглаживала мой листок. Я видел ее лицо в профиль: на нем было какое-то застывшее выражение. Мне удалось разглядеть написанное: «Только очень любопытные девушки суют свой нос в мусорные корзины».

— На всех остальных листках вы найдете то же самое секретное сообщение, мисс Лемэй. Добрый вечер!

Она резко оглянулась. Грим был наложен довольно умело, но слой пудры не мог спрятать вспыхнувшего на ее щеках румянца.

— Как прелестно вы краснеете!

— Простите, я не говорю по-английски.

—

Я осторожно прикоснулся пальцем к ссадине на ее виске и сказал:

— Неужели вы потеряли память от удара? Надеюсь, это ненадолго. Как ваша голова, мисс Лемэй?

— Извините, я...

— Да, да. Я помню: вы не говорите по-английски. Это я уже слышал. Но вы ведь неплохо понимаете этот язык. Особенно на бумаге. Весьма трогательно было наблюдать, как вы покраснели, когда прочли мои слова.

Смущенная мисс Лемэй резко поднялась и скомкала листок бумаги. Сомнений не оставалось: она на стороне злоумышленников. Именно поэтому она и попыталась загородить мне дорогу в аэропорту. И все же я вдруг почувствовал к ней острую жалость. Девушка казалась растерянной и беспомощной. Правда, вполне возможно, что она просто отличная актриса. Вместе с тем талантливые актрисы сколачивают состояние на сцене или в кино. По какой-то непонятной причине я вдруг подумал о Белинде...

— А эти бумажки, если хотите, можете сохранить на память,— съязвил я.

— Они мне не нужны...

— Кажется, можно не волноваться, память возвращается к вам!

— Я...

— У вас съехал парик, мисс Лемэй.

Ее руки привычным жестом поднялись вверх, поправляя прическу, но она тут же опустила их и с досадой закусила губу. В ее темных глазах было отчаяние. Во мне снова шевельнулось неприятное чувство недовольства собой и жалость к ней.

— Оставьте меня в покое, прошу вас!

Посторонившись, я пропустил ее. На какой-то миг

наши глаза встретились. В глазах девушки была мольба, губы дрожали, словно она готова была расплакаться. Потом она, низко опустив голову, поспешно вышла из бара.

Я медленно двинулся вслед. Сбежав по ступенькам, мисс Лемэй свернула на набережную какала. Через 20 секунд в ту же сторону направились Мэгги и Белинда. Зонтики не спасли их: девушки совершенно промокли, и вид у них был самый жалкий. Возможно, они всетаки добрались до кабачка за 10 минут.

Я снова вернулся в бар. Собственно, я пока не собирался уходить оттуда, хотя хотел убедить мисс Лемэй в противном. Бармен встретил меня дружелюбной улыбкой.

— Еще раз приветствую вас, сэр! А я думал, вы отправились спать.

— Нет. Я повиновался велению своего желудка, который потребовал еще одной порции «Дженевер».

— Всегда полезно прислушиваться к требованиям своего желудка, сэр,— серьезно заметил бармен и, протянув мне стакан, добавил: — На здоровье, сэр.

Взяв стакан, я снова погрузился в размышления. Я думал о том, как неприятно поступать против своей воли, и о том, умеют ли девушки краснеть по заказу. 1оворят, есть некоторые актрисы, с успехом делающие это, но я не был уверен, что это так. Чтобы освежить память, подозвал официанта и в третий раз заказал то же самое.

Следующий стакан я выпил в этот вечер в кабачке «Старый Билл». Он был наполнен более темной и более тяжелой жидкостью. Целая пинта крепкого ирландского портера является редкостью в любом кабачке на континенте, но «Старый Билл» был более английским, чем любые другие кабачки, и специализировался на ирландских портерах, которые здесь всегда были в избытке.

Кабачок был полон, но мне удалось найти место напротив входа. Мне не хотелось пропустить момент, когда Мэгги или Белинда появится в зале.

Пришла Мэгги и села за мой столик. Несмотря на зонтик, она промокла до нитки. Пряди темных волос прилипли к ее щекам.

— Все в порядке? — спросил я.

— Да. Если считать, что промокнуть насквозь означает порядок!

Такая реакция была не свойственна Мэгги. Видимо, она всерьез сердится, что промокла.

— А как Белинда?

— Как-нибудь переживет. Мне кажется, она слишком беспокоится за вас,— Мэгги демонстративно подождала, пока я отпил глоток портера, и добавила: — Но она надеется на ваше благоразумие.

— Белинда очень заботлива,— сказал я, понимая, что Белинда догадывается, в какую игру все мы ввязались.

—

— Она очень молоденькая и впечатлительная.

— Да, Мэгги! -

— Я ужасно не хочу, чтобы с ней приключилась какая-нибудь беда, Пол.

Я резко выпрямился. Она никогда не называла меня так, когда мы были на людях. Даже наедине она была сдержанной и только под влиянием эмоций называла меня по имени. Интересно, о чем они говорили между собой? Было бы отлично, если бы я мог оставить их обеих дома и заменить двумя доберман-пин-черами. Тем более что собаки быстро бы расправились с человеком, спрятавшимся на складе.

— Вы слышали, что я сказала?

— Да.— Я отпил еще глоток портера.— Вы надежный друг, Мэгги!

Она кивнула головой, давая понять, что мой ответ удовлетворил ее, и сделала глоток шерри-бренди, заказанного для нее. Потом я спросил:

— А где же девушка, за которой вы следили?

— В церкви.

Я чуть было не поперхнулся.

— Где?

—: Распевает в церкви гимны.

— А Белинда?

— Она тоже в церкви.

— И тоже распевает гимны?

— Не знаю. Я внутрь не входила.

— А может, и Белинде не следовало туда входить?

— Но ведь церковь — самое безопасное место!

— Да, правда,— чувствуя, как меня охватила тревога, сказал я.

— Вы же сами сказали, что одна из нас должна остаться.

— Да. Конечно.

— Белинда сказала, что вас заинтересует название этой церкви.

— С чего это я должен...— Я посмотрел на Мэгги и воскликнул: — Это — Первая протестантская церковь Общества американских гугенотов?

Мэгги кивнула. Я отодвинул стул и встал.

— Теперь все ясно. Пошли!

— Неужели вы оставите этот прекрасный портер? Он же так полезен для здоровья!

— В данную минуту меня больше заботит здоровье Белинды.

—

Мы вышли из кабачка, и я подумал, что название церкви ничего Мэгги не говорит: Белинда ни о чем не рассказала ей по той простой причине, что когда она вернулась в отель, Мэгги уже спала. А я-то думал, что они успели перемыть мне все косточки! Да, девушки не успели поговорить. Впрочем, Белинда могла промолчать и потому, что считала это своим личным делом.

Как обычно, шел дождь. У отеля «Шиллер» Мэгги зябко поежилась и весьма кстати сказала:

— Посмотрите, как много такси.

— У меня нет оснований утверждать, что все таксисты Амстердама подкуплены преступниками, но осторожность не помешает. Нам недалеко.

— На такси, конечно, недалеко, а пешком идти довольно долго.

У меня тоже не было особого желания тащиться пешком, но я все же повел Мэгги по Торбекерсилейн, повернул налево, потом направо, снова налево, и, наконец, мы вышли на Амстель.

— Неужели вы знаете здесь все закоулки, майор Шерман?

— Я тут не в первый раз.

— А когда вы здесь были?

— Не помню. Кажется, в прошлом году.

— А когда именно?

Мэгги была уверена, что знает обо всех моих поездках за последние пять лет. К тому же ее легко было обидеть.

— По-моему, весной.

— Вы пробыли здесь два месяца?

— Около того.

— Но прошлой весной вы два месяца провели в Майами,— сказала Мэгги тоном прокурора.— Так записано в отчетах.

— Но вы же знаете, как я путаю даты!

— Ничего не знаю,— она помолчала.— Мне показалось, что вы прежде никогда не встречались с полковником Ван де Граафом и господином Ван Гельдером.

— Так оно и есть.

— Но...

— Не хотел их беспокоить.— Я остановился у телефонной будки и сказал: — Мне надо позвонить в два места. Подождите меня здесь.

—

— Не буду.

Видимо, атмосфера Амстердама плохо влияла на девушек. Мэгги стала такой же упрямой, как Белинда. Впрочем, в чем-то она была права: хлестал косой дождь. Я открыл дверь телефонной будки и пропустил Мэгги вперед. Затем, после того, как позвонил в ближайшую таксомоторную компанию и вызвал такси, стал набирать другой номер.

— Я даже не знала, что вы говорите по-голландс-ки,— удивилась Мэгги.

— Нашим друзьям это тоже неизвестно. Именно поэтому нам нужен частный таксист.

— Вы никому не доверяете!—с восхищением воскликнула Мэгги.

— Почему же? Я полностью доверяю вам, Мэгги!

— Нет, мне вы не доверяете: наверное, не хотите обременять серьезными проблемами мою хорошенькую головку.

■— Помолчите! — взмолился я.

К телефону подошел Ван де Грааф. Обменявшись с ним дежурными любезностями, я спросил:

— Как насчет клочков бумаги с цифрами и буквами? Удалось что-нибудь выяснить? Спасибо, полковник. Позвоню позже,— я повесил трубку.

— О каких клочках бумаги вы говорили? — заинтересовалась Мэгги.

— О листах, которые я ему передал.

— А откуда вы их взяли?

— Вчера днем мне дал их один человек.

Мэгги внимательно посмотрела на меня, но промолчала. Через несколько минут подошло такси, и я назвал шоферу адрес в старом городе. Когда мы добрались до места, то пошли по узкой улочке в районе доков. На углу я остановился и спросил:

— Ты говорила об этой церкви?

— Да.

Это была маленькая серая церквушка на набережной в 50 ярдах от нас. Старое, ветхое здание поддерживала в вертикальном положении, видимо, только вера. Мне казалось, что церкви грозит неминуемая опасность— рухнуть в канал. Квадратная каменная башня, украшающая церковь, отклонилась градусов на пять от вертикали, в го время как небольшой шпиль на вершине нагнулся в противоположную сторону. Было совершенно ясно, что пора проводить самые широкие

мероприятия по сбору пожертвований на реставрацию церкви.

Состояние соседних зданий вызывало еще большую тревогу. Им явно грозил обвал. Здание, стоящее за церковью, уже начали сносить. На расчищенном участке, где вели новую стройку, стоял гигантский подъемный кран, огромная стрела которого устремилась ввысь, теряясь в ночном небе. Мы медленно пошли к церкви. До нас доносились звуки органа и женское пение. Над потемневшими водами канала звучала спокойная, грустная мелодия.

— Наверное, служба еще не окончилась,— заметил я.— Войдите туда и...

Я замолчал на полуслове, увидев блондинку в белом плаще, которая проходила мимо.

— Послушайте, мисс!

Видимо, девушка отлично усвоила, как надо поступать, когда тебя окликает незнакомый человек на безлюдной улице. Она мельком взглянула на меня и бросилась бежать, но тут же споткнулась. Удержав равновесие, она сделала еще несколько шагов, но тут я догнал ее. Она попробовала вырваться, a noToivi вдруг забросила мне руки на шею. В эту минуту нас догнала Мэгги. На ее лице псгявилось знакомое мне суровое выражение.

— Вы давно знакомы, майор Шерман?

— Нет, мы познакомились только сегодня утром. Это Труди, дочь Ван Гельдера.

— Вот как! — Мэгги ласково положила руку на плечо Труди, но та, не обращая на нее никакого внимания, еще крепче обняла меня за шею и восхищенно заглянула мне в глаза.

— Вы мне нравитесь,— сообщила она.— Вы симпатичный...

— Вы мне это уже говорили.

— Что нам теперь делать? — спросила Мэгги.

— Придется доставить Труди до самого дома. Если посадить ее в такси, она выпрыгнет у первого же светофора. Бьюсь об заклад, что старая карга задремала, и теперь отец Труди переворачивает вверх тормашками весь город, чтобы найти ее. Ему было бы дешевле приковать ее к стене.

Я с трудом разомкнул объятия Труди и, подняв ее левый рукав, посмотрел вначале на руку девушки, а потом на Мэгги. Глаза Мэгги широко раскрылись,

губы плотно сжались при виде изуродованной руки Труди. Я осмотрел вторую руку. Вместо того, чтобы заплакать, как в прошлый раз, девушка стояла и хихикала.

— Свежих следов нет,— пробормотал я.

— Вы хотите сказать, что не нашли свежих следов?

— Да. Что же нам с ней делать? Нельзя же оставить ее под таким дождем и под органную музыку устраивать стриптиз прямо на набережной.

Я стоял и размышлял. Мэгги послушно ждала рядом, а Труди, вцепившись в мою руку так, словно она была ее собственностью, с обожанием взирала на меня. Наконец-то я кое-что придумал и спросил Мэгги:

— Вас в церкви кто-нибудь видел?

— По-моему, нет.

— А Белинду наверняка видели.

— Конечно. Но не думаю, что ее узнают, если увидят снова. В церкви женщины стоят с покрытыми головами. У Белинды плащ с капюшоном, и она сидит в темном углу. Я видела ее, когда заглянула в дверь.

— Вызовите ее оттуда, а сами дождитесь, когда кончится служба, и продолжайте следить за Астрид Лемэй. Еще одно: постарайтесь запомнить как можно больше женщин, стоящих в церкви.

Мэгги недовольно посмотрела на меня.

— Это будет довольно сложно.

— Почему?

— Потому что все они похожи друг на друга.

— Они китаянки, что ли?

— Нет, они монахини: у всех библии в руках и четки у пояса. Волос не видно, все в длинных черных одеждах и белых...

— К чему вы рассказываете мне, как выглядят монахини?

— Я совсем забыла сказать... Все они очень молодые и красивые...

— Ну и что тут странного? Неужели монахини обязательно должны быть уродинами? Желаю вам удачи, а мы с Труди сейчас поедем домой!

Труди покорно пошла за мной. Вначале мы шли пешком, потом поехали на такси. Всю дорогу Труди держала меня за руку и весело болтала всякую чушь. Возле дома Ван Гельдера я попросил водителя остановить машину и подождать меня.

Ван Гельдер и Герда отругали Труди с суровостью и строгостью, которые в подобных случаях маскируют глубокое облегчение. Потом Герда отвела ее в спальню.

Ван Гельдер поспешно наполнил стаканы (видно, ему не терпелось выпить) и попросил меня присесть. Я отказался.

— Меня ждет такси. Где сейчас можно найти полковника Ван де Граафа? Я хотел бы одолжить у него машину. Желательно с мощным мотором.

Ван Гельдер улыбнулся.

— Я вижу, вам сейчас не до расспросов, дорогой друг. Полковник в своем служебном кабинете. И еще долго пробудет там.— Он поднял свой стакан.— Очень благодарен вам. Я здорово переволновался...

— Вы послали на ее поиски полицейский наряд?

— Неофициально.— Ван Гельдер криво улыбнулся.— Вы сами понимаете почему. О Труди знают всего несколько человек, хотя в Амстердаме около миллиона жителей.

— Почему она ушла так далеко от дома?

— Ничего странного. Герда часто водит Труди в эту церковь. Туда ходит большинство жителей острова Хайлер, хотя на острове есть точно такая же гугенотская церковь. Вернее, служебное помещение, которое по воскресеньям используется для богослужения. Две эти церкви и Вондель-парк — единственные места прогулок моей девочки.

В комнату, переваливаясь, вошла Герда. Ван Гельдер с тревогой посмотрел на нее. Она удовлетворенно кивнула и снова вышла.

— Слава богу, хоть новых следов от уколов нет.— Ван Гельдер осушил стакан.

— Да, на этот раз следов нет.— Я тоже выпил содержимое стакана, попрощался и ушел.

На Марниксстраат я расплатился с шофером. Ван Гельдер уже предупредил Ван де Граафа о моем приходе. Если мое появление было некстати, то он ничем не проявил своего неудовольствия.

Полковник, как обычно, восседал в кресле за чистым столом, опустив подбородок на сомкнутые пальцы рук и задумчиво устремив взгляд в пространство.

— Сдается мне, что вы добились прогресса! — приветливо обратился он ко мне.

— Боюсь, вы заблуждаетесь.

—

— Неужели ничего нет?

— Одни тупики.

— Инспектор сказал, что вам нужен автомобиль.

— Да, я был бы вам очень обязан.

— А нельзя ли полюбопытствовать, зачем он понадобился?

— Для того, чтобы заезжать в тупики. Но сейчас я пришел сюда не за этим.

— Так я и думал!

— Я бы хотел получить ордер на обыск.

— Зачем он вам понадобился?

— Хочу самым официальным образом в присутствии полиции произвести обыск.

— У кого и где?

— На складе сувениров «Моргенсттерн и Моггенталер». Это в районе доков. Точный адрес мне не известен.

— Я слышал об этом складе. Но у меня против его владельцев ничего нет. А у вас?

— У меня тоже.

— Тогда почему вы так заинтересовались им?

— Говоря по правде, и сам не знаю. Хочу выяснить, почему этот склад вызывает у меня такое любопытство. Я уже был там сегодня вечером.

— Но ведь вечером он закрыт!

Я помахал перед ним связкой отмычек.

— Применение таких инструментов противозаконно, и вам это хорошо известно,— сурово сказал Ван де Грааф.

Я спрятал отмычки в карман.

— Каких инструментов?

— Извините, видимо, у меня была минутная галлюцинация,— благодушно сказал де Грааф.

— Меня заинтересовало, почему у них на складе стальные двери, оборудованные замком с кодом. Для чего там хранят громадные запасы библий.— Я ни словом не упомянул ни о запахе гашиша, ни о человеке, который прятался за куклами.— Но больше всего меня интересует список людей, снабжающих эту контору товарами.

— Ордер на обыск может быть оформлен под любым предлогом,— сказал Ван де Грааф.— Я сам поеду с вами. Надеюсь, утром вы более подробно объясните причину своей заинтересованности. Теперь о машине. Ван Гельдер предложил как раз то, что нужно. Через

—

две минуты сюда прибудет полицейский автомобиль со специальным двигателем, снабженный всем необходимым, начиная от радиопередатчика и кончая наручниками, хотя внешне он ничем не отличается от обычного такси. Возможно, то, что его будут принимать за такси, создаст вам определенные трудности при вождении...

—Буду стараться не брать леваков! У вас есть что-нибудь для меня?

—Придется подождать две минуты, так как эта же самая машина доставит кое-какие сведения из протокольного отдела.

Двумя минутами позже на столе де 1раафа появилась новая папка. Он бегло просмотрел ее.

—Астрид Лемэй. Имя подлинное, что весьма странно. Отец — голландец, мать — гречанка. Отец был вице-консулом в Афинах. Теперь он умер. Место нахождения матери неизвестно. Астрид Лемэй двадцать четыре года. Никаких улик против нее нет. Негативной информации тоже нет. Практически о ее жизни ничего не известно. Работает официанткой в ночном клубе «Балинова» и живет недалеко от него в маленькой квартирке. Имеет только одного известного нам родственника — брата Джорджа, двадцати лет. А вот это может вас заинтересовать: Джордж провел шесть месяцев на казенных харчах.

— Наркотики?

—Нет. Нападение и попытка ограбления. Работа дилетантская. Совершил ошибку, напав на детективов в штатском. Подозревается в употреблении наркотиков. Возможно, с помощью ограбления хотел добыть деньги и купить очередную порцию. Больше мы ничем не располагаем.— Полковник взял другую бумажку.— Теперь о буквах и цифрах, которые вы нам дали: МОО 144 — позывной радиосигнал бельгийского каботажного судна «Марианна», прибывающего завтра из Бордо. Ну как, квалифицированный у нас персонал?

—Вне всяких сомнений. Когда это судно прибывает?

— В полдень. Будем обыскивать?

—Боюсь, ничего там не обнаружим. Но на всякий случай не показывайтесь вблизи причала. Как насчет двух других цифр?

—По этим двум цифрам — ничего.— Он помолчал, видимо, что-то взвешивая про себя.— А может, эти цифры означают дважды 797. Например 797797?

—

— Они могут означать все что угодно.

Де Грааф вытащил из ящика стола телефонную книгу, но тут же отложил ее и взял трубку.

—Проверьте телефон 797797. Немедленно выясните, на чье имя он зарегистрирован.-

Мы сидели молча. Зазвонил телефон. Де Грааф выслушал сообщение и повесил трубку.

—Это телефон ночного клуба «Балинова»,— сказал он.

—У вашего квалифицированного персонала — ясновидящий шеф!

— И о чем вам говорит мое ясновидение?

—О ночном клубе «Балинова»,— ответил я и встал.— Мое лицо очень легко запомнить, не так ли, полковник?

—Да, такое лицо трудно забыть. Эти белые шрамы... Кажется, вам не повезла с хирургом...

—Возможно, но он очень старался... скрыть свою неопытность! У вас здесь есть коричневый грим?

Полковник с удивлением посмотрел на меня и вдруг широко улыбнулся.

—Только не это, майор Шерман. Вы и вправду решили загримироваться? В наше время? Шерлок Холмс давно скончался.

—Если бы у меня была хотя бы половина смекалки Шерлока Холхмса,— убежденно сказал я,— то грим мне не понадобился бы.

Машина, которую мне предоставили, выглядела как самый обычный «опель», но у нее был форсированный двигатель. Видимо, над ней изрядно потрудились. У нее была сирена и мигалка, устанавливаемая на полицейских машинах. Заднее стекло оборудовано включаемой при необходимости светящейся надписью «стоп». Под передним сиденьем лежали тросы, пакеты для оказания первой помощи и баллоны со слезоточивым газом, а в карманах на дверцах лежали наручники. Что хранилось в багажнике, одному Богу известно. Меня его содержимое не интересовало. Мне нужна была скоростная машина, и я получил ее.

Я подъехал к ночному клубу «Балинова», где стоянка запрещена, и, несмотря на запрет, остановился прямо напротив постового полицейского. Едва кивнув

мне головой, он спокойно удалился, с первого же взгляда определив, что в неположенном месте остановилось не обычное такси, а полицейская машина. Видимо, у него не было желания объяснять возмущенным горожанам, почему водителю этой машины сходит с рук то, за что остальные расплачиваются большим штрафом.

Я вышел и, заперев машину, направился в клуб. Над входом то вспыхивали, то гасли неоновые надписи «Балинова» и изображение двух танцовщиц, исполняющих гавайский танец хула-хула, хотя мне было совершенно не понятно, какая связь между Индонезией и Гавайскими островами. Если же предположить, что эти танцовщицы с острова Бали, то не ясно, почему они одеты (вернее, раздеты), как гаитянки. По обе стороны от входной двери находились две большие стеклянные витрины, украшенные иллюстрациями, из которых можно было понять, какие наслаждения ожидают посетителей этого клуба. Опытные люди знали, что за этими картинками стоит нечто большее. Если среди иллюстраций попадались изображения девушек, на которых были браслеты и сережки, то они казались чересчур одетыми. Но меня гораздо больше заинтересовала темнокожая физиономия, в упор смотрящая на меня из отражения в стекле. Если бы я не знал, что это я собственной персоной, никогда не поверил бы этому.

Я вошел в здание. Клуб «Балинова» в соответствии с традицией представлял собой небольшое, душное, пропахшее сигаретным дымом помещение. В воздухе витал какой-то неприятный запах, весьма напоминающий горелую резину. Вероятно, хозяева клуба надеялись, что этот запах приведет клиентов в экстаз, при котором они получат максимум удовольствий. На самом деле у посетителей через две-три минуты наступал паралич обоняния. Облака плавающего под потолком дыма слабо пропускали намеренно приглушенный свет, и ослепительный луч прожектора выхватывал только сцену в центре зала, больше похожую на крохотную танцевальную площадку.

За столиками сидели в основном мужчины: от восторженно глазеющих по сторонам юнцов до бодрящихся старичков лет семидесяти, чудом сохранивших зрение. Большинство хорошо одеты, так как ночные

заведения Амстердама не предназначены для бедных, а цены в «Балинове» космические.

Среди посетителей было несколько женщин. Я ни капельки не удивился, увидев Белинду и Мэгги, сидящих за столиком недалеко от входа. На столике перед ними стоял какой-то мутный напиток. Выражения их лиц, особенно Мэгги, были холодные и безразличные.

На какое-то мгновение мне показалось, что я напрасно замаскировался. Никто даже не взглянул в мою сторону. Всем было не до меня. Глаза присутствующих были устремлены на сцену, где молодая, хорошо сложенная красотка, сидящая в пенящейся ванне, под аккомпанемент жуткого грохота и астматического сопения оркестра пыталась дотянуться до полотенца, подвешенного гораздо выше пределов его досягаемости. Казалось, воздух был наэлектризован до предела. Воображение зрителей разыгралось, и каждый представлял в уме немногочисленные возможности, предоставленные девушке.

Я сел рядом с Белиндой, одарив ее улыбкой, которая была совершенно ослепительной на фоне моей темной кожи. Белинда отодвинулась и гордо вздернула носик. Я кивком показал на сцену.

— Почему никто из вас не пойдет помочь ей?

После долгого молчания Мэгги спросила:

— Что у вас с лицом?

— Собрался на маскарад. И, пожалуйста, говорите тише.

— Я звонила в отель две или три минуты назад,— прошептала Белинда.

— Говорить шепотом тоже ни к чему. Сюда меня направил полковник Ван де Грааф. Она привела вас прямо сюда?

Девушки кивнули.

— И никуда не выходила отсюда?

— Через главный вход не выходила,— ответила Мэгги.

— Вы выполнили мое поручение? Запомнили лица монахинь, когда они выходили из церкви?

— Старалась запомнить.

— Вам не бросилось в глаза что-то странное и необычное?

— Нет, если не считать, что все они молоды и очень красивы,— кокетливо сказала Белинда.

—

— Мэгги уже говорила мне об этом. Это все?

Они нерешительно посмотрели друг на друга, а потом Мэгги сказала:

—Нам показалось странным, что в церковь вошло гораздо больше людей, чем вышло оттуда.

—Мне тоже так показалось, а я ведь присутствовала на богослужении,— подтвердила Белинда.

—Да, знаю. Что вы имеете в виду под словами «гораздо больше»?

—Только то, что входящих было гораздо больше,— резко ответила Белинда.

— Вьг проверили — в церкви никого не осталось?

Теперь взорвалась Мэгги:

—Но вы же сами велели следить нам за Астрид Лемэй! У нас не было времени проверять...

—А вдруг кто-то решил остаться в церкви, чтобы помолиться в одиночестве? Вы вообще-то умеете считать?

Губы Белинды сжались, а Мэгги успокаивающе положила ладонь на ее руку.

—А вам не пришло в голову, что кто-то из вас может остаться в церкви?

—Это нечестно, майор Шерман! Конечно, мы можем ошибаться, но с вашей стороны это все равно нечестно.

Когда Мэгги справедливо возмущается, я к ней всегда прислушиваюсь.

—Простите меня, девочки! Когда я нервничаю, то часто отыгрываюсь на людях, которые не могут мне ответить тем же.

Меня тронули их сочувственные, всепрощающие улыбки. Наверное, на мою нервную систему отрицательно повлиял грим: я себя чувствовал не в своей тарелке.

—Успокойтесь. Я делаю гораздо больше ошибок, чем вы.— Так оно и было. Именно в тот момент я совершил одну.из самых своих больших ошибок. Я должен был более внимательно выслушать, что они говорили.

— А что нам делать теперь? — спросила Белинда.

—Да, что нам делать теперь? — послышался голос Мэгги.

Они явно простили меня.

—Обойдите ближайшие ночные клубы. Их здесь предостаточно. Присматривайтесь ко всем: к офици-

—

айткам, артисткам, публике. Возможно, вам посчастливится и вы встретите кого-нибудь из прихожан той церкви.

Белинда недоверчиво посмотрела на меня.

— Неужели монахини ходят по ночным клубам?

— А почему бы и нет? Ходят же епископы на званые вечера.

— Это не одно и то же...

— Во всем мире развлечения — это развлечения, и они никому не чужды,— назидательным тоном сказал я.— Особенно присматривайтесь к тем, на ком платья с длинными рукавами или до локтей.

— Почему? — спросила Белинда.

— Если вы подумаете хорошенько, вам все будет ясно. Когда найдете кого-нибудь из таких людей, выясните, где они живут. Прошу вас к часу быть в отеле. Я заеду за вами.

— А что вы будете делать все это время?—спросила Мэгги.

Я оглядел зал.

— Мне предстоит кое-что разузнать здесь.

— Представляю! — бросила Белинда.

Мэгги уже открыла рот, чтобы одернуть Белинду, но в это время в зале началось что-то невообразимое. Зрители с трудом удерживались на своих местах. Усталая актриса решила прекратить свои мучения весьма эффектным способом. Она перевернула жестяную ванну и, прикрывшись ею, как черепаха панцирем, поползла к полотенцу. Обернувшись им, как Венера, выходящая из морской пены, она выпрямилась, поклонилась зрителям с королевской грацией, которой могла бы позавидовать сама мадам Мельба, последний раз прощающаяся со своими поклонниками в Ковент-Гарден.

Восторженная публика свистела и требовала продолжения с большими подробностями, особенно неистовстовали старцы. Безуспешно! Репертуар актрисы был исчерпан. Она тряхнула головой и мелкими шажками убежала со сцены, оставляя за собой облако мыльных пузырей.

— Вот это номер! — восхищенно сказал я.— Готов поспорить, что ни одной из вас не пришло бы в голову ничего подобного!

— Пойдем, Белинда,— сказала Мэгги.— Нам здесь больше делать нечего!

—

Они встали. Проходя мимо меня, Белинда подмигнула мне, улыбнулась и сказала:

— Таким вы мне больше нравитесь!

Я сидел и, размышляя относительно ее последнего замечания, провожал их глазами до выхода, чтобы проверить, нет ли за ними слежки. Эта предосторожность оказалась не напрасной. Первым за ними пошел жирный массивный человек с отвисшими щеками и добродушной физиономией. За ним поспешило около десятка других. Номер, ради которого большая часть посетителей пришла в ночной клуб, закончился, их здесь уже ничто не удерживало.

Вскоре в клубе осталась только половина его посетителей. Дымовая завеса редела, а видимость, естественно, улучшалась. Я оглянулся по сторонам, но не заметил ничего интересного. В зале все еще суетились официанты. Я заказал виски. Думаю, что тщательный химический анализ едва ли обнаружил бы в нем алкоголь. Какой-то старикашка, похожий на жреца, отправляющего священный ритуал, медленными, привычными движениями протирал тряпкой танцплощадку. Оркестр молчал, и оркестранты, на мой взгляд, начисто лишенные слуха, с удовольствием поглощали пиво, пожертвованное им каким-то, скорее всего, глухим клиентом. И тут я увидел ту, ради которой пришел сюда, и у меня появилось ощущение, что встреча эта будет слишком мимолетной.

Астрид Лемэй стояла у двери, ведущей во внутренние помещения, и какая-то девушка что-то шептала ей на ухо. Лица их были напряженными, движения торопливыми. Видимо, разговор был достаточно важным. Астрид несколько раз кивнула, почти бегом пересекла зал и выскочила через главный вход на улицу. Я устремился за ней и почти догнал ее, когда она свернула на Рембрандтсплейн. Вскоре девушка остановилась.

Я тоже остановился, проследил за направлением ее взгляда и прислушался к звукам, к которым прислушивалась она.

Перед летним кафе, расположенным под навесом, стояла шарманка. Даже теперь, почти ночью, в кафе было полно народа. Шарманка была точной копией той, которая стояла перед моим отелем: такая же яркая раскраска, такой же балдахин из старых пляжных зонтиков и те же одетые в национальные костюмы

марионетки, танцующие на резиновых шнурках. Только звук этой шарманки и ее пестрая раскраска значительно уступали той, которая стояла перед отелем «Эксельсиор». Шарманщик был тоже глубоким стариком и отличался от моего знакомого длинной всклокоченной седой бородой. По-видимому, старик ни разу не мыл и не расчесывал ее с той самой поры, как перестал бриться. На голове у него была шляпа, и одет он был в английскую армейскую шинель, доходящую до щиколоток. Среди лающих звуков, стонов и хрипов, издаваемых шарманкой, мне померещились обрывки мелодий из «Богемы», хотя Пуччини никогда не заставил бы умирающую Мими страдать так, как она страдала теперь. Публика состояла из одного человека, но зато он был очень внимательным слушателем. Я узналего: это был один из той группы юнцов, которую я видел перед своим отелем. Одежда его была потрепанной, но опрятной. Вьющиеся черные волосы падали на худые плечи. Под пиджаком выступали острые лопатки, и хотя я стоял в 20 шагах от него, но отчетливо видел в профиль его лицо: скулы, словно у трупа, были обтянуты кожей, напоминающей цветом старый пергамент. Юноша стоял, прислонясь к шарманке, но отнюдь не из сострадания к Мими — без подпорки он просто упал бы. Парень явно был серьезно болен. Малейшее неосторожное движение, и он рухнул бы на землю. Тело его сотрясали неудержимые конвульсии, из горла вырывался то ли плач, то ли стон. Старик, явно понимая, что клиент явно не выгодный, укоризненно причмокивал языком и беспомощно размахивал руками, напоминая курицу-несушку. Старик то и дело оглядывался, словно кого-то или чего-то боялся.

Астрид, не подозревая, что я следую за ней по пятам, подбежала к шарманщику и, словно прося прощения, улыбнулась ему. Обхватив юношу за талию, она оттащила его от шарманки. На какую-то секунду юноша выпрямился, и я заметил, что он высокого роста: дюймов на шесть выше девушки. Высокий рост лишь подчеркивал его ужасную худобу. Глаза были неподвижными и остекленевшими, а лицо как у человека', умирающего от голода. Неестественно запавшие щеки создавали впечатление, что у пего выпали все зубы.

Астрид наполовину вела, наполовину тащила его на себе. Но хотя он весил не больше, чем она, а может,

19-666

даже и меньше, его неуправляемые движения едва не сбивали ее с ног.

Я молча подошел, обхватил юношу рукой (при этом у меня появилось ощущение, что я обнимаю скелет) и освободил Астрид от его веса. Девушка со страхом посмотрела на меня. Вероятно, моя темная кожа не внушала ей доверия.

— Уйдите, прошу вас!—умоляюще сказала она.— Я сама...

— Одной вам не справиться, мисс Лемэй! Он серьезно болен.

Она уставилась на меня.

— Мистер Шерман!?

— Да. Все это мне не нравится. Часа полтора назад вы утверждали, что никогда не видели меня и не знаете моего имени, а теперь, когда я превратил себя в негра и стал гораздо привлекательнее... Господи!

Резиновые ноги Джорджа внезапно превратились в желе, и он стал выскальзывать из моих рук. Я понял, что, вальсируя подобным образом по Рембрандтсплейн, мы далеко не уйдем. Я стал наклоняться, чтобы поднять парня и перебросить его через плечо, но Астрид в ужасе схватила меня за рукав.

— Нет! Не делайте этого! Не надо! Прошу вас!

— Но почему? — резонно спросил я.— Ведь так легче всего...

— Нет. Если нас увидят полицейские, они заберут его.

Я выпрямился, снова обхватил Джорджа руками и попытался удержать его в вертикальном положении.

— Преследуемый и преследователь,— проговорил я.— Вы и Ван Гельдер.

— Что?

— Ваш брат Джордж...

— Откуда вы знаете его имя? — прошептала она.

— Моя работа как раз в том и заключается, чтобы все знать,— уверенно заявил я.— Ваш брат находится в очень невыгодном положении, поскольку им заинтересовалась полиция. Иметь брата — бывшего заключенного— роль незавидная.

Она молчала, подавленная и несчастная.

— Где он живет? — спросил я.

— Конечно, со мной.— Казалось, мой вопрос удивил ее.— Недалеко отсюда.

Их дом действительно находился недалеко, в 50 ярдах, в узком, мрачном переулке за клубом «Балинова». В квартиру Астрид вела необыкновенно узкая и крутая лестница. Сгибаясь под тяжестью Джорджа, я с огромным трудом взобрался наверх.

Астрид отперла дверь квартиры, похожей на кроличью клетку и состоящей из маленькой гостиной и такой же маленькой, прилегающей к ней спальни. Пройдя прямо в спальню, я опустил Джорджа на узкую кровать, выпрямился и вытер пот со лба.

— Это кошмарная лестница!

— Извините... в женском общежитии было бы дешевле, но с Джорджем... Кроме того, в «Балинове» платят не слишком щедро...

Судя по этим двум комнатушкам, аккуратным, но таким же бедным, как одежда Джорджа, в клубе действительно платили гроши.

— И все же вы, вероятно, считаете, что вам крупно повезло, имея даже такую малость.

— Что?

— Вы отлично знаете, что я имею в виду, не так ли, мисс Лемэй? Может, вы разрешите мне звать вас Астрид?

— Откуда вы знаете мое имя?

— Прекратите! — резко оборвал я.— Можете считать, что в этом виноват ваш дружок!

— Какой дружок? У меня нет никакого дружка!

— Значит, бывший, а вернее — покойный дружок.

— Джимми? — прошептала она.

— Да, Джимми Дюкло,— подтвердил я.— Не знаю, каким образом, но в его гибели виновны и вы. Он успел кое-что рассказать мне о вас. У меня даже есть ваша фотография.

Она растерялась.

— Там... в аэропорту...

— А чего вы еще ожидали? Думали, что я брошусь обнимать вас? Джимми убили в аэропорту потому, что он решился на какой-то важный шаг. Что он решил предпринять?

— Простите, я ничем не могу помочь вам...

'— Не могу или не хочу?

Она молчала.

— Астрид, вы любили Джимми?

Она не проронила ни слова, только кивнула головой. Глаза девушки наполнились слезами.

19*

— И все же вы предпочитаете молчать? — вздохнул я и попробовал подойти с другого конца: — Джимми говорил вам, чем он занимается?

Она покачала головой.

— Вы догадывались?

Она кивнула.

— Вы кому-нибудь сказали о своей догадке?

И тут она сломалась.

— Нет. Клянусь, я ничего не рассказывала.

— Он когда-нибудь упоминал обо мне?

— Нет.

— Но вам известно, кто я?

Она смотрела на меня, и по ее щекам медленно катились слезы.

— Вы отлично знаете, что я руковожу Лондонским бюро Интерпола по борьбе с наркотиками.

Она молчала. Я схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

— Ведь знаете?

Она кивнула.

— Но если Джимми этого не говорил, то кто же рассказал вам обо мне?

— Господи! Оставьте меня в покое! — слезы градом потекли по ее щекам.

Видимо, сегодня ей суждено было плакать, а мне вздыхать. Поэтому я снова вздохнул и опять изменил тактику, бросив через дверь взгляд на парня, лежащего на кровати.

— Насколько я понимаю, Джордж не является кормильцем семьи.

— Теперь Джордж вообще не может работать. Он не работает больше года. Но при чем тут он?

— При том.— Я подошел и склонился над ним, внимательно рассматривая его лицо. Потом приподнял его и опустил одно веко.— Что вы с ним делаете, когда он в таком состоянии?

— Ничего предпринять нельзя.

Я приподнял рукав на исхудавшей руке Джорджа. Исколотая, покрытая пятнами и посиневшая от бесчисленных уколов, она представляла собой отталкивающее зрелище. По сравнению с ней рука Труди выглядела вполне пристойно.

Я сказал:

— Теперь уже никто и ничто не поможет ему, и вы это прекрасно знаете.

—

— Да, знаю,— перехватив мой испытующий взгляд, она перестала вытирать крошечным кружевным платочком глаза и горько усмехнулась.— Хотите, чтобы я показала вам свою руку?

— У меня нет привычки унижать симпатичных девушек, но мне бы хотелось задать вам несколько самых обычных вопросов. Давно ли Джордж употребляет наркотики?

--- Три года.

— Сколько времени вы работаете в «Балинове»?

— Три года.

— Вам нравится работать там?

Стоило только Астрид открыть рот, как сразу же стало ясно, какие чувства она испытывает в данную минуту.

— Да знаете ли вы, что значит работать в ночном клубе? Особенно в таком, как «Балинова»! Мерзкие старикашки жадными взглядами словно раздевают тебя догола!

— Джимми Дюкло не был ни мерзким, ни старикашкой!

Она растерялась.

— Конечно, нет! Джимми...

— Джимми Дюкло погиб, Астрид. Он мертв потому, чго влюбился в девушку из ночного клуба, которую шантажируют.

— Никто меня не шантажирует!

— Не шантажирует? Значит, кто-то заставляет вас молчать и выполнять работу, к которой вы испытываете отвращение. Почему они оказывают давление на вас? Из-за Джорджа? Что он натворил? Вернее, что они ему приписывают? Мне известно, что он сидел в тюрьме. Тут что-то другое. Кто или что заставило вас шпионить за мной, Астрид? Что вы знаете об убийстве Джимми Дюкло? Я видел, как он погиб. Кто его убил и почему?

— Я не знала, чго его убьют...— Она опустилась на диван и закрыла лицо руками. Плечи ее дрожали.— Я не знала, чго его убьют,— повторила она.

— Успокойтесь, Астрид.— Я отступился, чувствуя, что ничего не добьюсь от нее, кроме неприязни к себе. Она действительно любила Дюкло, а он умер лишь вчера Я только разбередил кровоточащую рану.— Понимаю, чло грози 1 вам, если вы заговорите, и все же, ради вашей собственной жизни, задумайтесь над

—

моими словами. Теперь вам нужно думать только о себе. Для Джорджа жизнь кончилась.

—Я ничего не могу сказать... Ничего не могу сделать...— она все еще закрывала руками лицо.— Уходите, прошу вас.

Решив, что в данной ситуации ничего не скажешь и не предпримешь, я выполнил ее просьбу и ушел.

Стоя в брюках и майке в крохотной ванной, я разглядывал себя в зеркале. В руках у меня было большое, некогда белое полотенце, мокрое и все в коричневых разводах, зато на лице, шее и руках не осталось ни малейшего следа грима.

Я вошел в спальню, где с трудом умещались кровать и кушетка. Мэгги и Белинда, весьма соблазнительные в кружевных ночных сорочках, сидели на кровати. Но голова моя была занята совершенно другими проблемами.

—Вы испортили полотенце,— пожаловалась Белинда.

—Объясните горничной, что снимали им макияж.— Я потянулся за своей рубашкой, ворот которой изнутри был измазан гримом, и подумал, что она безнадежно испорчена.— Где живет большинство девушек, работающих в ночных клубах? В общежитии?

"Мэгги кивнула.

— Да. Так сказала Мэри.

— Какая Мэри?

—Симпатичная англичанка, с которой мы познакомились в «Трианоне».

—Симпатичные англичанки в «Трианоне» не работают. Там работают только легкомысленные девицы. Эта Мэри, она тоже была в церкви? — И когда Мэгги покачала головой, уточнил: — Все это полностью соответствует рассказу Астрид!

—Астрид? — спросила Белинда.— Вы говорили с ней?

—Я провел с ней некоторое время. Боюсь, что без особого успеха. Разговорчивой ее не назовешь.— Я коротко рассказал им, как замкнуто держалась Астрид, и добавил: — Пора вам приниматься за настоящую работу, а не шататься по ночным клубам.

Они переглянулись и холодно посмотрели на меня.

—Мэгги прогуляется завтра в Вондель-Парк и поищет там Труди. Вы ведь ее знаете? Постарайтесь,

—

чтобы она вас не заметила, она тоже вас знает. Понаблюдайте, чем она там занимается и с кем встречается. Парк большой, но Труди вы легко найдете. Ее будет сопровождать пожилая особа с талией в полтора метра. Белинда завтра вечером направится к женскому общежитию. Если вы встретите там какую-нибудь девушку из тех, кого видели в церкви, идите следом за ней и выясните, куда она пойдет и что будет делать.— Я с отвращением натянул совершенно мокрую куртку.— Спокойной ночи!

—Вы уже уходите? — с удивлением спросила Мэгги.

—Куда это вы так торопитесь?! — подхватила Белинда.

—Обещаю завтра вечером уложить вас в кроватку и рассказать сказку про Красную Шапочку и про Серого Волка. А сегодня у меня дела...

Я оставил «опель» на написанных белой краской на тротуаре словах «стоянка запрещена» и оставшиеся 100 ярдов прошел до отеля пешком. Шарманщик со своим древним инструментом куда-то исчез, в холле отеля было пусто, и только администратор дремал в кресле. Я осторожно снял с крючка ключ, тихо поднялся на второй этаж и там вызвал лифт. Все эти предосторожности были предприняты, чтобы не нарушить крепкий и заслуженный сон администратора.

В номере я сбросил с себя мокрую одежду, переоделся в сухую, спустился на лифте в холл и небрежно бросил ключ от номера на стол. Администратор проснулся и осоловелыми глазами посмотрел сначала на меня, затем на часы и потом на ключ.

—Мистер Шерман? Я даже не слышал, как вы пришли!

—Я пришел давно, когда вы спали сном невинного младенца.

— Что вы здесь делаете, мистер Шерман?

— Воображаю, что я лунатик.

— Но сейчас половина третьего ночи.

—А вы видели лунатиков, которые бродят во сне днем? — рассудительно заметил я и, повернувшись, оглядел холл.— Ни швейцара, ни портье, ни таксиста, ни шарманщика и ни одного шпиона в пределах видимости. Тишина и покой. Вы не боитесь, что вас призовут к ответу за такую плохую работу?

— Что?

— Вечная бдительность, только она дает вам возможность дослужиться до высокого поста.

— Я не понимаю, о чем вы...

— Порой я тоже сам себя не понимаю. Поблизости есть какая-нибудь парикмахерская, которая сейчас работает?

— Простите, что вы сказали?

— Не имеет значения. Сам найду..,

Я вышел из отеля и, отойдя ярдов на 20, быстро вошел в какое-то парадное и приготовился стукнуть по голове любого, кто сунется за мной. Подождав несколько минут и убедившись, что любителя получить по голове нет, я вышел из парадного, сел в свой «опель» и отправился в район доков. Остановил машину недалеко от церкви американских гугенотов на соседней улице, вышел из «опеля» и побрел вдоль по набережной.

По берегу канала росли вязы и липы, и вода в нем была темной и мрачной, ни одного огонька от тускло освещенных улиц не отражалось в воде. Церковь казалась ветхой развалюхой и, подобно многим церквам ночью, вызывала странное ощущение отрешенности и вместе с тем настороженности. Гигантский кран с мощной стрелой зловещим силуэтом выделялся на фоне ночного неба. Все замерло в безмолвии. Абсолютно никаких признаков жизни. Для полного завершения этой мрачной картины поблизости не хватало только кладбища.

Я перешел на другую сторону улицы, поднялся по ступенькам лестницы и потянул за ручку двери, которая оказалась незапертой. Это удивило меня, хотя в общем-то не было никаких причин запирать ее. Видимо, дверные петли были хорошо смазаны. Дверь открылась и закрылась совершенно беззвучно. Включив фонарик, я быстро обвел им церковь. Убедившись, что нахожусь в полном одиночестве, я приступил к методическому осмотру. Помещение оказалось еще меньше, чем можно было предположить, глядя на него снаружи. Все было почерневшим и старым. Скамейки с высокими спинками грубо вытесаны из дубовых досок. Я направил луч фонарика вверх, но вместо галереи увидел шесть небольших запыленных окошек с разноцветными стеклами, которые даже в солнечный день пропускали, вероятно, очень мало света. Дверь, в которую я вошел, была единственным выходом наружу. Вторая дверь находилась в дальнем углу между кафедрой и старинным, управляемым с помощью мехов органом.

Я подошел ко второй двери, выключил фонарик , и потянул за ручку. Она слегка скрипнула. Я медленно и осторожно вошел внутрь. Эти предосторожности оказались отнюдь не лишними: вместо пола под ногами была спускающаяся вниз лестница. По восемнадцати ступенькам, образующим полный виток спирали, я с вытянутой рукой медленно сошел вниз, намереваясь нащупать дверь, и, не найдя ее, включил фонарик.

Это помещение было вдвое меньше церкви и без окон. Его освещали две лампочки без абажуров, висящие у самого потолка. Я нашел выключатель и зажег свет: Помещение почернело от времени еще больше, чем находящаяся над моей головой церковь. Простой деревянный пол был покрыт многолетней грязью. В центре стояло несколько столов и стульев. По двум противоположным стенам шли узкие высокие перегородки, образующие нечто вроде кабинок.

В ноздри ударил хорошо знакомый отвратительный запах. Мне показалось, что он доносится от одной из кабинок справа. Я убрал фонарик, достал из кобуры под мышкой пистолет, вынул из кармана глушитель и привернул его к стволу. Я ступал мягко, как кот. Обоняние подсказывало мне, что я иду в правильном направлении. Первые две кабинки были пусты. И тут я услышал чье-то дыхание. Дюйм за дюймом я все ближе подходил к третьей кабинке. Мой левый глаз и дуло пистолета заглянули в нее одновременно.

Осторожность была излишней. Опасность мне не угрожала. На узком столике стояла пепельница с докуренной до конца сигаретой. Рядом с пепельницей лежала голова мужчины. Отвернувшись от меня, он крепко спал. По исхудавшему телу и потертой, но опрятной одежде я сразу узнал Джорджа. Когда я видел его в последний раз, то мог бы поклясться, что в ближайшие 24 часа он не сможет встать с кровати. Если бы он был в нормальном состоянии, то я оказался бы прав, но на последней стадии болезни наркоманы уже не являются нормальными людьми и способны на удивление быстро, хотя и на короткое время, восстанавливать свои силы. Я не стал будить его. Пока он не создавал никаких проблем.

В конце комнаты между двумя рядами кабинок была еще одна дверь. Я уже с меньшей осторожностью открыл ее, вошел внутрь, нащупал выключатель и зажег свет. Это была большая комната, длинная и узкая, расположенная по всей длине церкви, но ширина ее не превышала трех метров. По обе стороны стояли полки, заставленные библиями, как две капли воды похожими на те, которые я видел на складе, и на те, которые Первая протестантская церковь щедро рассыпала по отелям Амстердама. Не было никакого смысла снова обследовать их, но тем не менее, заткнув пистолет за пояс, я снял наудачу с полки несколько библий и, перелистав их, убедился в том, что это самые обычные невинные библии. Я просмотрел несколько библий из второго ряда — результаты были те же. Отодвинув их в сторону, вынул одну из третьего ряда.

Для использования в качестве библии этот экземпляр был совершенно не пригоден и находился в весьма плачевном состоянии. На развороте почти во всю площадь страниц было сделано углубление, по форме и размеру похожее на круглый орешек. Я взял из этого ряда еще несколько книг и во всех нашел точно такие же углубления. Отложив в сторону одну из этих библий, поставил остальные на место и направился к четвертой двери. Войдя в нее, включил свет.

По-видимому, Первая протестантская церковь сделала все возможное, чтобы авангардистское духовенство наших дней шло в ногу с современным техническим веком. Но большинство духовных пастырей наверняка не ожидали, что слишком ретивые исполнители настолько исказят их волю и благие намерения. Эта комната занимала половину церковного подвала и служила отлично оборудованной механической мастерской. Здесь было все: токарные и фрезерные станки, прессы, тигли, формы для литья штампов и множество других машин, назначение которых было мне неизвестно. По полу валялась металлическая стружка. В стоящем в углу ящике лежали обрезки негодных свинцовых труб и несколько рулонов использованного кровельного железа. О характере продукции этой мастерской можно было лишь догадываться, потому что ни одного образца не было видно.

Я не торопясь дошел до середины комнаты и вдруг услышал со стороны двери, через которую только что вошел, едва уловимый звук. Меня охватило странное, тревожное чувство. Казалось, будто кто-то, стоящий совсем рядом, напряженно уставился мне в спину.

Ноги отяжелели, но я продолжал идти вперед. Это нелегко, если знаешь, что каждый последующий шаг может оборвать пуля или что-нибудь столь же смертоносное. Я шел вперед не оборачиваясь. В руках у меня была только легкая библия. Пистолет все еще торчал за поясом, любое неосторожное движение могло спровоцировать нервного человека нажать на курок. Я вел себя как последний идиот. Делал дурацкие ошибки, за которые дал бы нагоняй любому своему помощнику. А теперь меня ждала расплата за промахи. Возможно, расплата самой жизнью. Незапертая дверь в церковь, незапертая дверь в подвал, свобода входа любому, кто захотел бы заглянуть внутрь,— все это должно было насторожить меня, так как свидетельствовало о присутствии молчаливого вооруженного человека, задачей которого было пропустить меня внутрь, но самым решительным способом воспрепятствовать выходу из церкви. Где же он прячется? За кафедрой? За какой-нибудь боковой дверью на лестнице, которую я проглядел из-за непростительной небрежности?

Дойдя до конца комнаты, я заглянул за последний токарный станок, вскрикнул словно бы от удивления и нагнулся, явно показывая, что меня явно заинтересовал какой-то предмет, находящийся за станком. Я оставался в этом положении не больше двух секунд. Когда я резко поднял голову над станком, ствол моего пистолета с глушителем был уже поднят до уровня правого глаза.

От этого человека меня отделяло футов пятнадцать. Он подкрадывался, неслышно ступая в ботинках на резиновой подошве. Это был морщинистый человек с белым, как полотно, лицом и горящими, как угольки, глазами. Он стоял, направив в мою сторону оружие, с которым пистолет 38-го калибра не шел ни в какое сравнение. От одного вида этого оружия кровь стыла в жилах. Это был двенадцати-зарядный двуствольный обрез — самое эффективное оружие ближнего боя.

В тот же миг я выстрелил, понимая, что если упущу хоть секунду, он воспользуется своим шансом. Ровно в центре лба у него появилось круглое отверстие. Он шагнул вперед, но это был рефлекс человека, уже ставшего мертвецом. Потом тело его обмякло, и он свалился на пол, не выпуская из рук обреза. Свалился почти так же беззвучно, как до этого подкрадывался ко мне.

Я посмотрел на дверь, но если даже с ним кто-то и был, то эти люди благоразумно спрятались. Я выпрямился и подбежал к полке с библиями. Там никого не было. Комната с кабинками тоже была пуста, если не считать лежащего в полной прострации Джорджа.

Я бесцеремонно поднял его со стула, перекинул через плечо, поднял по лестнице в церковь и свалил за кафедру, полностью скрывшую его от любопытных взоров тех, кто захотел бы заглянуть в церковь. Правда, только сумасшедшему могло бы прийти в голову явиться в церковь ночью.

Я открыл входную дверь и выглянул наружу. Набережная была тиха и безлюдна.

Тремя минутами позже я подъехал к церкви на «опеле», вошел внутрь, взял Джорджа, протащил его до машины и сунул на заднее сиденье, откуда он тут же свалился на пол. Так было безопаснее, и я оставил его там. Убедившись, что мной никто не интересуется, я вернулся в церковь.

Осмотрев карманы убитого, нашёл там только несколько самодельных сигарет. Видимо, когда он охотился за мной со своим обрезом, то был до самой макушки напичкан наркотиками. Взяв обрез в левую руку, я схватил убитого за воротник пиджака, что было единственно приемлемым способом вытащить его оттуда, не испачкав кровью одежду, и поволок через подвал на лестницу, одновременно гася за собой свет и прикрывая двери.

Я снова выглянул на улицу и, убедившись, что все спокойно, поволок мертвеца за «опель», послуживший на этот раз укрытием. Потом опустил труп в канал так же бесшумно, как этот человек опустил бы меня, окажись я на его месте, и бросил вслед за ним в канал обрез. Вернувшись к машине, я уже собрался было сесть за руль, как двери соседнего с церковью дома широко распахнулись и в них появился человек. Неуверенно осмотревшись, он двинулся ко мне.

Им оказался толстяк, одетый во что-то похожее на ночную рубашку, поверх которой наброшен халат. У него была большая голова с роскошной гривой седых волос, седые усы и румяные щеки. Его добродушное лицо выражало легкое удивление.

— Чем могу быть полезен? — сказал он глубоким, звучным голосом человека, привыкшего к большой аудитории.— Что у вас случилось?

— А что должно было случиться?

— Мне послышался какой-то шум в церкви. Да, в моей церкви. Вон она,— он указал мне на нее, словно я не знал, как выглядит церковь.— Я здешний пастырь, доктор Тадеуш Гудбоди. Я было подумал, что туда забрался кто-то посторонний.

— Только не я, ваше преподобие. Я уже забыл, когда в последний раз был в церкви.

Он кивнул, словно мой ответ ничуть не удивил его.

— Мы живем в безбожный век. Странное время вы выбрали для прогулок, молодой человек.

— Я водитель такси и работаю в ночную смену.

Он заглянул в машину.

— Господи Всемогущий! На полу труп!

— На полу не труп, а пьяный матрос, которого я должен доставить на корабль. Он упал на пол несколько минут назад, а я остановился, чтобы посадить его на сиденье. Ведь именно так надо поступать по- христиански, не правда ли?

Упоминание о поступках христианина никаких результатов не дало. Повелительным тоном, каким он разговаривал с заблудшей паствой, священник сказал:

— Я сам хочу убедиться в этом, дайте мне взглянуть на него.

Он решительно рванулся к машине, а я так же решительно преградил ему путь.

— Прошу вас, не лишайте меня водительских прав!

— Так я и знал! Значит, дело действительно очень серьезно, если вас могут лишить прав.

— Конечно. Если я сброшу вас в канал, я наверняка потеряю права...— я сделал вид, что задумался, и добавил.— Если только вы выберетесь оттуда...

— Что я слышу? Меня? Служителя Господа? В канал? Уж не угрожаете ли вы мне насилием, сэр?

— Именно так!

Доктор Гудбоди отступил на шаг.

— Я запомнил номер вашей машины, сэр, и подам на вас жалобу.

Ночь подходила к концу, и мне ужасно хотелось хоть немного поспать до наступления утра. Я сел в машину и уехал. Оставшийся на дороге пастор грозил мне вслед кулаками, что отнюдь не свидетельствовало о его любви к ближнему. Не свидетельствовали об этом и ругательства, которые он бросал мне вслед, но которых я уже не слышал. Интересно, подумал я, будет ли он жаловаться в полицию? И тут же решил: нет, не будет.

Мне уже порядком надоело таскать Джорджа на плече вверх по лестницам. И хотя он был почти невесом, я был в этот день явно не в форме. Сказались отсутствие сна и голод. Ко всему прочему, наркоманы мне просто осточертели.

Дверь в квартиру Астрид Лемэй была открыта. Наверное, Джордж уходил последним. Я вошел, включил свет и, пройдя мимо спящей девушки, бесцеремонно сбросил Джорджа на кровать. Скрип матраца разбудил Астрид, и когда я вернулся в комнату, она, сидя на кровати, терла затуманенные сном глаза.

С высоты своего роста я задумчиво и молча посмотрел на нее.

— Когда я легла, брат спал,— словно оправдываясь, сказала Астрид.— Наверное, потом он встал и ушел.

Я промолчал, и она с отчаянием добавила:

— Я не слышала, когда он ушел... Я ничего не слышала! Где вы его нашли?

— Никогда не угадаете! В гараже... Он хотел снять крышку с шарманки, но у него ничего не вышло.

Она закрыла лицо руками. Она еще не плакала, но я грустно подумал, что слезы близки.

— Почему вы так расстроились?—спросил я.— Мне кажется, ваш брат слишком интересуется шарманками. С чего бы это? Неужели из любви к музыке?

— Нет... То есть да... С самого детства он...

— Хватит! Если бы Джордж любил музыку, то с большим бы удовольствием слушал грохот пневматического молотка. Он не чает души в этих шарманках по одной простой причине... И мы оба отлично знаем, что это за причина!

Она со страхом смотрела на меня. Внезапно почувствовав огромную усталость, я сел на край кровати и взял ее за руку.

— Астрид!

— Да.

— Вы почти такая же законченная лгунья, как и я. Вы не пошли искать Джорджа, потому что отлично знали, где он. Вы прекрасно знаете, где я его нашел. Там он был в полной безопасности. Полицейские никогда бы не нашли его в церкви. Им просто не пришло бы в голову искать его в таком месте.

Я перевел дух и продолжал:

— Дым это, конечно, не игла, но все же лучше, чем ничего.

Побледнев как мел, она смотрела на меня, а потом снова закрыла лицо руками. Плечи ее дрожали. Так я и знал: дело кончилось слезами. Понятия не имею, что руководило мной, но я не мог сидеть и спокойно наблюдать за ее мучениями, не протянув ей руку в знак утешения. И когда я это сделал, она молча подняла на меня полные слез глаза, обхватила меня руками и зарыдала у меня на плече. Я уже стал привыкать к тому, что в Амстердаме многие девушки обращались со мной подобным образом. Не желая мириться с этим, я попытался отвести ее руки, но она еще сильнее сжала меня. Я понимал, что все это не имеет ко мне никакого отношения: девушка просто нуждалась в сочувствии, и именно в эту минуту подвернулся я. Постепенно рыдания стихли, но на лице Астрид застыли растерянность и отчаяние.

Я сказал:

— Еще не поздно, Астрид.

— Неправда. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что поздно, что с самого начала было уже поздно!

— Для Джорджа — да! Но я так хочу помочь вам!

— Как?

— Уничтожив людей, погубивших вашего брата. Людей, которые губят вас! Мне нужна ваша помощь! Все мы нуждаемся в помощи — и вы, и я, и любой другой человек. Если вы поможете мне, я помогу вам! Обещаю, Астрид!

В ее глазах по-прежнему было отчаяние, но уже не такое безысходное. Она кивнула и, слабо улыбнувшись, сказала:

— Мне кажется, вы большой специалист по уничтожению людей.

— Может быть, вам тоже придется пойти на это,— сказал я и протянул ей крошечный револьвер «лилипут», эффективность которого совершенно не соответствовала его малому калибру.

Минут через десять я ушел. На крыльце дома напротив сидели двое мужчин в поношенной одежде, которые о чем-то спорили друг с другом. Переложив пистолет в карман, я перешел через дорогу. Мне оставалось дойти до них десять футов. Я едва не покачнулся: воздух был перенасыщен запахом рома. Можно было даже подумать, что они не только пили его, а купались в бочке самого лучшего сорта рома «демерэри». Я так устал и так нуждался в сне, что в каждой движущейся тени мне мерещились привидения. Я сел в «опель», вернулся в отель и сразу завалился спать.

Утром, когда зазвенел будильник, меня ждал сюрприз в небе ярко светило солнце! Я принял душ, побрился, оделся, спустился вниз и отлично позавтракал в ресторане. Силы мои настолько восстановились, что я с улыбкой поприветствовал словами «с добрым утром» администратора, швейцара и шарманщика. Минуту или две постояв у входа в отель, я огляделся, ожидая, когда появится моя тень, но так как она не появилась, я в одиночестве пошел к своей машине.

При свете дня мне уже не чудились повсюду тени, но на всякий случай я открыл капот машины, убедился, что никто не подложил туда ночью взрывчатку, благополучно тронулся с места и ровно в 10 часов, как и обещал, прибыл в полицейское управление на Марниксстраат.

Полковник де Грааф с оформленным ордером на обыск ждал меня на улице вместе с инспектором Ван Гельдером. Они вежливо, но сдержанно приветствовали меня как люди, которые считают, что зря теряют время, но слишком хорошо воспитаны, чтобы дать мне почувствовать это.

Мы втроем сели в полицейскую машину, которая была гораздо роскошнее выделенной мне. Шофер уже сидел за рулем.

— Вы попрежнему считаете, что наш визит на склад Моргенстерна и Моггенталера необходим? — поинтересовался Ван де Грааф.

— Да. И сейчас более, чем когда-либо.

— Почему? Что-нибудь еще произошло?

— Нет,— солгал я и прикоснулся к голове.— Просто тут у меня возникли некоторые подозрения...

Ван де Грааф и Ван Гельдер переглянулись.

— Подозрения? — переспросил Ван де Грааф.

— Вернее, предчувствия...

Они снова обменялись взглядами, выражающими их мнение о сотрудниках полиции, которые действуют на подобной научной основе. После этого Ван де Грааф счел благоразумным изменить тему:

— На всякий случай мы послали туда машину с восемью полицейскими офицерами. Но вы сказали, что всерьез склад осматривать не стоит.

— Обязательно стоит... Этот обыск — прикрытие. Настоящая цель — найти накладные, в которых указаны поставщики сувениров.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете,— серьезно сказал Ван Гельдер.

— Надейтесь, надейтесь...— ответил я.— Вам надеяться гораздо легче, чем мне.

Они промолчали, и так как наш разговор начал приобретать неприятный оттенок, то всю остальную часть пути никто не произнес ни слова.

Прибыв на место, мы остановились за ничем не примечательным серым грузовиком и вышли из машины. К нам тут же подошел человек в темном костюме, в котором я даже на расстоянии 50 ярдов признал бы полицейского.

— Мы в полной готовности, сэр!—доложил он де Граафу.

— Приведите сюда ваших людей!

— Слушаюсь, сэр.— Полицейский указал наверх.— Что это, сэр?

Мы посмотрели наверх. В это утро дул не очень сильный, но порывистый ветер, раскачивая, как маятник, яркий предмет, висящий на балке для подъема грузов у самой крыши. На темном фоне склада он выглядел как-то жутко.

Это была кукла, очень большая, длиной более 3 футов, одетая в прекрасно скроенный национальный голландский костюм. Длинная полосатая юбка кокетливо развевалась на ветру. Обычно через блоки подъемников протягивают веревку или трос, но в данном случае кто-то решил использовать цепь, и куклу прикрепили к ней с помощью угрожающе выглядевшего крюка. Даже с такого расстояния мы видели, что крюк немного маловат для шеи, которую он обхватывал. По-видимому, его вбивали с силой, так как шея куклы была сломана и голова свисала под углом, почти касаясь правого плеча. И хотя это была всего-навсего искалеченная кукла, вид этого зрелища был отвратителен. И не только я почувствовал это!

— Жуткое зрелище! — пробормотал потрясенный Ван де Грааф.— Зачем и кому это понадобилось? Что это означает, какая цель скрыта за всем этим? Чье больное воображение могло придумать такой кошмар?

Ван Гельдер покачал головой.

— Людей с больной психикой гораздо больше, чем мы думаем. Амстердам — не исключение. Такие люди повсюду: брошенный любовник, ненавистная свекровь. Имя им — легион. Но то, что мы видим сейчас, граничит с безумием! Выражать свои чувства подобным образом...— Он как-то странно посмотрел на меня. Похоже, он изменил мнение о целесообразности нашего визита.— Майор Шерман, вам не кажется странным...

— У меня такое же впечатление, как и у вас. Тот, кто повесил куклу, имеет все основания получить первое же освободившееся место в психиатрической больнице. Но не будем терять времени. Я приехал сюда с другой целью.

— Конечно! Конечно! — Ван де Грааф с трудом оторвал взгляд от раскачивающейся куклы и, резко кивнув нам головой, первым поднялся по ступенькам склада.

Вахтер провел нас на второй этаж, потом в контору. На этот раз двери с кодированным замком были гостеприимно распахнуты. Помещение конторы резко отличалось от склада. Оно было просторным, уютным и современным. Красивый ковер, драпировка с различными оттенками янтарного тона, дорогая ультрасовременная скандинавская мебель, подходящая скорее

для гостиной роскошного отеля, нежели для конторы склада, расположенного в нищем районе доков.

В глубоких креслах за письменными столами, покрытыми кожей, сидели двое мужчин. Увидев нас, они вежливо встали и пригласили нас присесть в не менее удобные кресла. Сами они продолжали стоять, чему я был искренне рад, так как мог лучше присмотреться к ним, тем более что они посвоему очень походили друг на друга и были достойны внимания.

Позволив себе насладиться теплом их радушия всего несколько секунд, я повернулся к де Граафу и сказал:

— Я совсем забыл одну важную вещь. Мне необходимо срочно встретиться со своим знакомым.— Это было полуправдой. Когда у меня внутри возникает чувство холода и тяжести, я немедленно реагирую соответствующим образом.

— И это важное дело могло выскользнуть из вашей памяти? — удивился Ван де Грааф.

— Разве все упомнить! Я только сейчас вспомнил про это.— Это была чистая правда.

— Может, вы позволите...

— Нет! Я должен встретиться лично.

— Не могли бы вы объяснить мне...

— Полковник де Грааф!

Он понимающе кивнул, оценив тот факт, что я не могу разглашать государственные тайны в присутствии владельцев склада, тем более что они вызывали у меня серьезные подозрения.

— Если можно воспользоваться вашим автомобилем...

— Разумеется,— без всякого энтузиазма ответил полковник.

— И не будете ли вы любезны подождать, пока я вернусь...

— Вы слишком многого требуете, майор Шерман.

— Это займет всего несколько минут.

Так оно и было. Я попросил шофера остановиться у ближайшего кафе, вошел внутрь и позвонил по телефону. Услышав сигнал, я почувствовал, как плечи мои расправились от облегчения, когда после переключения с коммутатора отеля сразу же подняли трубку.

— Мэгги? — спросил я.

— Доброе утро, майор.— Мэгги, как всегда, была вежлива и спокойна, что сейчас меня особенно обрадовало.

—

— Очень рад, что застал вас. Боялся, что вы с Белиндой уже ушли. Белинда дома?

На самом деле я боялся совсем другого, только сейчас было не время говорить об этом.

— Да, она дома,— спокойно ответила Мэгги.

— Вы должны немедленно уходить из отеля. Если я говорю немедленно, то имею в виду не более десяти минут. А если управитесь, то пять минут...

— Уходить из отеля? Вы хотите сказать...

— Да. Сложите вещи, рассчитайтесь, уходите и больше не показывайтесь поблизости. Переезжайте в какой-нибудь другой отель. Нет, не будьте идиоткой, конечно, не в мой! В любой приличный отель. Возьмите такси и убедитесь, что за вами нет хвоста. Если обнаружите хвост, меняйте такси, пока не оторветесь. Потом позвоните полковнику де Граафу и оставьте для меня номер вашего нового телефона. Цифры называйте в обратном порядке.

— В обратном порядке? — послышался удивленный голос Мэгги.— Значит, полиции вы тоже не доверяете?

— Не знаю, что вы подразумеваете под словом «тоже», но я не верю никому, и точка. Как только устроитесь в отеле, найдите Астрид Лемэй. Она будет дома или в клубе «Балинова». Адреса у вас есть. Скажите ей, что она должна немедленно отправиться с вами в отель и оставаться там до тех пор, пока я не скажу, что опасность миновала и она может вернуться домой.

— Но ее брат...

— Джордж может остаться дома. Ему ничто не угрожает...— позже я пытался вспомнить, было ли это утверждение моей шестой или седьмой крупной ошибкой, совершенной в Амстердаме.— Астрид — другое дело. Если она станет возражать, скажите, что я дал вам указание заявить в полицию насчет Джорджа.

— Почему в полицию?

— Не имеет значения. Ей и так все будет ясно. Девушка так напугана, что стоит упомянуть о полиции...

— Это жестоко,— сухо оборвала меня Мэгги.

— Нет, это гуманно! — крикнул я и резко опустил трубку на рычаг.

Через минуту я снова появился на складе. Теперь мне представилась возможность поближе

познакомиться с его владельцами. Они вполне соответствовали представлениям иностранцев о типичных амстердамцах: высокие, толстые, с грубыми чертами румяных лиц. При первом знакомстве их лица всеми своими морщинками и глубокими складками выражали доброжелательность и добродушие. Теперь от них не осталось и следа. Видимо, де Грааф, раздраженный моим уходом, сразу приступил к делу. Я не упрекал его, а он, в свою очередь, имел достаточно такта, чтобы не спрашивать, как у меня дела.

Монгенстерн и Моггенталер стояли в тех же позах, в каких я оставил их, глядя друг на друга с замешательством и страхом, словно не понимая, что происходит. Моггенталер, у которого в руке был ордер на обыск, уронил его с видом человека, который не верит собственным глазам.

— Ордер на обыск! — в его голосе звучало множество оттенков, от пафоса до трагедии. Если бы он был в два раза меньше ростом и в два раза тоньше, то вполне сошел бы за Гамлета.— Подумать только, обыск на фирме «Моргенстерн и Моггенталер»! Сто пятьдесят лет семьи были уважаемыми... почтенными торговцами Амстердама, и вдруг такое! — он нащупал рукой кресло, упал в него и словно оцепенел.

— Нашу фирму будут обыскивать! — вторил ему Моргенстерн, гоже падая в кресло.— Подумай только, Эрнст, нас будут обыскивать! Боже мой! Какой позор! Ордер на обыск!

Моггенталер слабо махнул рукой.

— Идите, обыскивайте!

— И у вас нет желания узнать, что конкретно мы ищем? — вежливо спросил де Грааф.

— А зачем нам это знать? — Моггенталер сделал попытку возмутиться, но потрясение было слишком велико.— Сто пятьдесят лет...

— Убедительно прошу вас не волноваться, господа, и не принимать все так близко к сердцу. Я понимаю, какое потрясение вы испытываете, и допускаю, чго мы можем гоняться за фантомами. Но мы получи- * ли официальный запрос и обязаны выполнить официальную процедуру. У нас есть информация, что вы незаконным путем получаете бриллианты...

— Бриллианты?! — Моггенталер, не веря своим ушам, уставился на своего партнера.— Ты слышал, Ян? Бриллианты! — Он покачал головой и посмотрел на

—

Ван де 1раафа.— Если вы их найдете, отсыпьте и мне немного...

Де Грааф пропустил этот мрачный сарказм мимо ушей.

— Самое важное то, что вы держите машину для шлифовки алмазов,— добавил он.

— Конечно, наш склад от пола до потолка забит такими машинами. Можете убедиться сами,— сказал Моргенстерн.

— А где у вас накладные?

— Все, все там... Все вы увидите,— устало ответил Моргенстерн.

— Благодарю за готовность способствовать нам, господа! — Ван де 1рааф кивнул Ван Гельдеру и, когда тот вышел из комнаты, добавил доверительным тоном:— Заранее прошу извинить, что мы напрасно тратим у вас время. Честно говоря, меня больше интересует та ужасная марионетка, которая болтается на цепи у вас над входом. Эта кукла...

— Что? — переспросил Моггенталер.

— Кукла. Огромная кукла на цепи.

— Кукла на цепи? — Моггенталер казался ошарашенным и испуганным одновременно.— Над входом в наш склад висит... Ян!

Не могу сказать, что мы бегом поднялись вверх по лестнице. Это было бы преувеличением, так как и Моргенстерн и Моггенталер бежать не могли, но все мы показали совсем не плохое время. На третьем этаже мы наткнулись на Ван Гельдера и его ребят, которые уже приступили к обыску. По приказу Ван де Граафа Ван Гельдер присоединился к нам. Я надеялся, что полицейские не станут особенно утруждать себя поисками. Так как был уверен, что они все равно ничего не найдут. Я был уверен, что они не почувствуют запаха гашиша, которым тут все пропахло ночью. Теперь воздух здесь был насыщен сладким запахом какого-то цветочного дезодоранта, не менее отвратительным, чем запах гашиша. Однако сейчас было не время рассказывать кому-либо о гашише.

Кукла со сломанной шеей, висевшая сейчас к нам спиной, качалась на ветру. Поддерживаемый Моргенстерном, Моггенталер явно не испытывал удовольствия от риска, которому подверг свою жизнь. Поймав цепь у самого крючка, он подтянул ее к себе и отцепил

куклу. Держа куклу на вытянутых руках, он долго рассматривал ее, а затем, покачав головой, посмотрел на своего компаньона.

— Ян, тот, кто позволил себе эту отвратительную шутку, психически болен, и сегодня же этот человек будет уволен из нашей фирмы!

— Не сегодня, а сейчас же! — поправил его Моргенстерн. Лицо его скривилось от отвращения: не от вида самой куклы, а от того, что с ней учинили.— Подумать только, такая красивая кукла!

Моргенстерн не преувеличивал: кукла была прекрасна не только из-за отлично сшитого и великолепно сидевшего на ней платья. Несмотря на то, что шея ее была сломана и жестоко разорвана крючком, лицо ее поражало красотой. Это было настоящее произведение искусства. Все краски полностью гармонировали между собой: черные волосы, карие глаза, алые щеки. Черты лица были вылеплены умело и тонко. Трудно было поверить, что перед нами лицо куклы, а не лицо молоденькой девушки с его неповторимым своеобразием. Такое чувство было не только у меня.

Де Грааф взял куклу из рук Моггенталера и стал внимательно рассматривать ее.

— Красавица! — пробормотал он.— Удивительная красавица! Она как живая! Вот-вот заговорит.— Он взглянул на Моггенталера.— Вы знаете, кто создал этот шедевр?

— Я впервые вижу такую. Она не из наших. Я уверен в этом. Надо спросить мастера. Я знаю только одно: она не из наших.

— Какой у нее восхитительный цвет лица! — продолжал де Грааф.— Как у живой! Несомненно, ее прообразом была какая-то очень красивая девушка. Видимо, художник хорошо знал эту девушку. А какого вы мнения, инспектор?

— Я точно такого же мнения,— заявил Ван Гель дер.

— Мне кажется, я уже где-то видел это лицо,— убежденно сказал Ван де Грааф.— Господа, кто-нибудь из вас встречал похожую девушку?

Все, в том числе и я, медленно покачали головами. Внезапно я ощутил внутри холод и свинцовую тяжесть. Кукла была поразительно похожа на Астрид Лемэй. Она была таким точным изображением девушки, что

создавалось впечатление, будто перед вами живая Астрид Лемэй!

Пятнадцатью минутами позже, когда обыск не дал абсолютно никаких результатов, Ван де Грааф попрощался на крыльце с владельцами склада. Я и Ван Гельдер молча стояли рядом. Моггенталер снова сиял, а Моргенстерн покровительственно и удовлетворенно улыбался. Де Грааф сердечно пожал им руки.

— Еще раз примите тысячу извинений. Сведения оказались неточными. Обещаю, что наш визит не будет где-либо зафиксирован. Накладные вам возвратят, как только должностное лицо убедится, что бриллианты вам не поставлялись. До свидания, господа!

Мы с Ван Гельдером гоже попрощались с ними. Я сердечно пожал руку Моргепстсрну, думая, как хорошо, что он не умеет читать мысли и что родился на свет, лишенный моих способностей чувствовать близость и опасность смерти. Я узнал его. Именно Моргенстерн был тем высоким толстым человеком, который первым вышел из клуба «Балинова» за Мэгги и Белиндой.

Всю обратную дорогу мы молчали. Вернее, молчал я, потому что де 1фааф и Ван 1ельдер обсуждали происшедшее. Казалось, их гораздо больше интересует инцидент со сломанной куклой, чем причина, послужившая поводом для нашего посещения склада. Это яснее ясного свидетельствовало, какого они придерживаются мнения относительно этого повода. Я не вмешивался в их разговор, не желая подтверждать правильность их предположений.

В кабинете де 1рааф предложил:

— Может, выпьете кофе? Одна наша сотрудница варит самый вкусный кофе в Амстердаме.

— Спасибо. Придется отложить это до лучших времен. Сейчас я очень спешу.

— У вас есть какие-то планы?

— Я хочу отлежаться и хорошенько подумать.

— Тогда почему...

— Вы хотите спросить, почему я приехал сюда? У меня к вам две просьбы. Узнайте, пожалуйста, не звонили ли мне по вашему телефону.

— Вам? Сюда?

— Да. Мне должен позвонить человек, с которым я встречался, когда уезжал со склада.— Я уже совершенно запутался, когда говорю правду, а когда лгу.

—

Де Грааф кивнул, взял трубку, быстро поговорил с кемто и, записав длинный ряд букв и цифр, вручил мне листок. Буквы не имели никакого смысла, а цифры после перестановки в обратном порядке были номером телефона отеля, куда переехали девушки. Я сунул листок в карман.

— Спасибо. Надо это расшифровать.

— А ваша вторая просьба?

— Не могли бы вы одолжить мне бинокль?

— Бинокль?

— Да. Я очень люблю наблюдать за птицами.

— Конечно. Какой может быть разговор! Кстати, вы не забыли, что мы должны работать в тесном контакте?

— Нет. А почему вас это беспокоит?

— Мне кажется, вы не очень-то общительны.

— Когда у меня будет ценная информация, обещаю поделиться с вами. Хочу напомнить, что вы занимаетесь этим делом больше года, а я здесь всего два неполных дня. Я должен полежать и подумать...

Я не сделал ни того, ни другого. Найдя телефон, находящийся на приличном расстоянии от полицейского управления, я набрал номер, переданный мне де Граафом.

— Отель «Туринг»,— услышал я мужской голос.

Мне был знаком этот отель, хотя я в нем никогда

не остнавливался: он не соответствовал роскошному образу жизни, который я позволял себе вести, находясь в командировках. Но именно такой отель я выбрал бы для девушек.

— Мое имя Пол Шерман. Сегодня утром у вас в отеле остановились две девушки. Вы можете соединить меня с ними?

— Очень сожалею. Но их сейчас нет.

Этот ответ меня не встревожил. Возможно, они ушли, чтобы найти Астрид Лемэй, или выполняли задание, которое я дал им утром.

— Они просили кое-что передать вам, мистер Шерман. Они не нашли вашего общего друга и теперь пытаются найти других знакомых. Это все, что мне известно.

Я поблагодарил его и повесил трубку. Вчера, прося Астрид помочь мне, я обещал, что помогу ей. Но такая помощь могла привести только на кладбище или на дно канала. Вскочив в свой «опель», я помчался по грязному району, граничащему с Рембрандтсплейш

Вероятно, вслед машине неслись проклятия и ругательства.

Дверь квартиры Астрид была заперта на ключ, но на мне все еще был пояс с отмычками. Внутри все было так, как при моем первом посещении: аккуратно, чисто и бедно. Никаких признаков быстрого ухода и тем более насилия. В ящиках и шкафчиках одежды и белья почти не было, но Астрид не скрывала, что они бедны, и поэтому отсутствие одежды еще ни о чем не говорило мне. Астрид не оставила никакой записки, а если записка всетаки была, то это означало, что мне не удалось найти ее.

Я закрыл дверь и поехал в клуб «Балинова». Было еще слишком рано, ночной клуб не работал, и двери были заперты. Они оказались такими крепкими, что даже удары ногой не смогли открыть их. К счастью, сон человека, находящегося за ними, был не столь крепок. Ключ повернулся в замке, и двери слегка приоткрылись. Я просунул в щель ногу и расширил ее настолько, что увидел голову и плечи крашеной блондинки, стыдливо запахнувшейся в халат. Учитывая, что в последний раз ее единственной одеждой были мыльные пузыри, целомудренность этой девушки показалась мне преувеличенной.

— Позовите управляющего.

— Клуб открывается в шесть.

— Я пришел не затем, чтобы заказать столик, и не ищу работы. Мне нужно немедленно увидеть управляющего.

— Он еще не пришел.

— Да?.. Надеюсь, ваша следующая работа будет не хуже нынешней...

— При чем здесь моя работа?

Нет ничего удивительного, подумал я, что вчера они устроили в клубе полумрак. При дневном свете увядшее, грубо накрашенное лицо этой девицы произвело бы на посетителей такой же эффект, как сообщение, что среди них находится больной бубонной чумой.

— При чем здесь моя работа? — повторила она.

Понизив голос, чтобы казаться более убедительным, я сказал:

— Вы потеряете работу, как только управляющий узнает, что я приходил к нему по очень срочному и важному делу, а вы отказались позвать его.

—

Она в замешательстве посмотрела на меня и сказала.

— Подождите.

Девица попыталась закрыть дверь, но попытки оказались безрезультатными. Победа осталась за сильным полом.

Через полминуты она вернулась вместе с мужчиной в вечернем костюме.

Он сразу же показался мне очень не симпатичным. Я, как и большинство людей, не люблю змей, но именно о них я подумал, когда взглянул на него. Очень высокий, очень худой, он передвигался с упругой грацией змеи. В его элегантности было что-то женственное. Нездоровая бледность лица выдавала ночной образ жизни. Черты лица были какими-то размытыми. Тонкие губы. Темные, набриолиненные, расчесанные на прямой пробор волосы плотно прилегали к черепу. Костюм был отличного покроя, если не считать, что слева под мышкой обозначалась заметная выпуклость: по-видимому, его портной не уступал в искусстве моему. Худая белая рука с безукоризненным маникюром держала сигарету в нефритовом мундштуке. На губах играла презрительная усмешка, и поэтому достаточно ему было взглянуть на какого-нибудь человека, чтобы у того появилось желание дать ему по морде. Он выпустил в воздух тонкую струйку дыма и спросил:

— В чем дело, уважаемый? — Он был похож на француза или итальянца, но на самом деле был англичанином.— Клуб еще закрыт.

— Сейчас он, по-моему, открыт,— констатировал я.— Вы управляющий?

— Я его представитель. Если вы окажете нам честь и зайдете попозже... Вернее, значительно позднее, тогда...— Он снова выдохнул в воздух струйку отвратительного дыма.

— Я адвокат Гаррисон и приехал из Англии по срочному делу,— сказал я и протянул ему визитную карточку, подтверждающую сказанное мною.— Речь идет о больших деньгах, и я должен немедленно встретиться с управляющим.

Выражение его лица едва заметно смягчилось, если такое лицо, как у него, может вообще смягчиться. Поистине надо иметь очень острое зрение, чтобы заметить разницу.

— Я ничего не обещаю вам, господин Гаррисон, но вполне возможно, что мне удастся уговорить господина Дюрреля встретиться с вами.

Он удалился танцующей походкой, но вскоре появился снова. Кивнув головой, пропустил меня вперед в длинный, плохо освещенный коридор и сам пошел сзади, что действовало мне на нервы. Мы дошли до двери в конце коридора, ведущей в ярко освещенную комнату. Так как дверь была предусмотрительно открыта, я вошел без стука. При этом я заметил, что такой массивной дверью не мог бы похвастаться даже директор английского банка. Да и сама комната сильно смахивала на хранилище банка. У одной стены стояли два таких больших сейфа, что в каждом мог уместиться человек в полный рост. Другую стену занимали запирающиеся на ключ металлические шкафы, похожие на камеры хранения железнодорожных вокзалов. Остальные две стены были плотно задрапированы малиновыми с фиолетовыми разводами портьерами.

Мужчина, сидящий за большим письменным столом из красного дерева, ничем не напоминал управляющего байком. Я имею в виду английского банкира, который благодаря короткому рабочему дню и любви к гольфу проводит много времени на воздухе. Этот человек был бледным и рыхлым (в нем было около 30 килограммов лишнего веса), с жирными черными волосами, налитыми кровью глазами с желтоватыми белками. На нем был синий шерстяной костюм. Пальцы украшало множество перстней. Он с фальшивой улыбкой посмотрел на меня, попытался подняться, но убедившись, что ему это не удастся, снова сел и сказал:

— Господин Гаррисон! Рад познакомиться с вами. Я — Дюррель.

Вполне возможно, что сейчас у него была именно эта фамилия, но я был уверен, что родился он под другой фамилией. И скорее всего армянской. Ничем не выдав своих подозрений, я вежливо поздоровался с ним. Так вежливо, словно его фамилия была действительно Дюррель.

— Мне передали, что вы хотите обсудить со мной какое-то важное дело. Красное лицо Дюрреля расплылось в улыбке. Он был сообразительным и знал, что по пустяковому делу адвокат приезжать из Англии

—

не станет. Видимо, это дело и впрямь сулит ему большие барыши.

— Да, я хотел обсудить одно дело, но не с вами, а с человеком, который работает у вас.

Приветливой улыбки как не бывало.

— С человеком, который работает у меня?

— Да.

— Тогда почему вы обращаетесь ко мне?

— Я не смог найти ее по имеющемуся у меня адресу, и мне сказали, что она работает у вас.

— Кто она? О ком вы говорите?

— Астрид Лемэй.

— Вот как! — внезапно его поведение изменилось, словно он одумался и решил мне помочь.— Вы сказали, Астрид Лемэй? Она работает здесь? — Он задумчиво нахмурился.— У нас работает очень много девушек, но такое имя...— он покачал головой.

— Мне об этом сказали ее друзья,— запротестовал я.

— Это какая-то ошибка. Что вы на эго скажете, Марсель?

Змееподобный человек презрительно ухмыльнулся.

— У нас нет девушки с таким именем.

— И она никогда не работала у вас?

Марсель пожал плечами, вынул из шкафа папку и, поманив меня пальцем, положил ее на стол.

— Здесь списки всех девушек, которые работают у нас сейчас или работали в прошлом году. Поищите сами.

Я не стал проверять эти списки.

— Видимо, меня неверно информировали. Извините за беспокойство, господа.

— Попробуйте навести справки в другом ночном клубе.—Дюррель, схватив листок бумаги, начал быстро записывать что-то, давая мне понять, что разговор окончен.— Всего хорошего.

Марсель направился к двери. Я пошел за ним, но, обернувшись, с виноватой улыбкой сказал:

— Мне очень неприятно, что я вас побеспокоил...

Дюррель даже не потрудился поднять голову.

Я снова виновато улыбнулся и вежливо закрыл за собой дверь, солидную и звуконепроницаемую.

Стоящий в коридоре Марсель одарил меня своей презрительной улыбкой и жестом небрежно дал знак идти впереди него по коридору. Я кивнул, но проходя

мимо, с величайшим удовольствием и силой врезал ему в живот. И хотя я отлично знал, что этого больше чем достаточно, ударил его еще и по шее. Достав пистолет и прикрепив глушитель, я схватил лежащего на полу Марселя за воротник, поволок его к двери кабинета и открыл ее рукой, в которой был зажат пистолет.

Дюррель оторвал взгляд от бумаги и вытаращил на меня глаза. Так застывают лица тех, кто хочет что-то скрыть, свои мысли или намерения.

— Не советую вам делать этого!—сказал я.— Со мной ваши трюки не пройдут! Не пытайтесь нажать на кнопку в полу. Не будьте так наивны, чтобы выхватить пистолет, который вы скорее всего держите в верхнем правом ящике стола. Если, конечно, вы не левша.

Он был послушен.

— Отодвиньте свое кресло на два фута от стола.

Он повиновался. Я бросил Марселя на пол, протянул руку назад, закрыл дверь, повернул в двери замысловатый ключ и, сунув его в карман, сказал:

— Теперь встаньте!

Дюррель встал. Он был маленького роста, не более пяти футов, и телосложением напоминал раздувшуюся жабу. Я кивнул головой на большой сейф.

— Откройте!

— Так вот в чем дело! — Он отлично владел своим лицом, но голос выдавал его. В нем звучало облегчение.— Вы хотите ограбить меня, господин Гаррисон?!

— Подойдите сюда!—сказал я и, когда он подошел, добавил: — Вы знаете, кто я?

— Кто вы? — удивленно спросил он.— Вы же только что говорили...

— Да, я говорил, что меня зовут Гаррисон... Как мое имя? Кто я?

— Я не понимаю вас.

Он взвизгнул от боли и схватился рукой за кровоточащую ссадину, оставленную глушителем моего пистолета.

— Так кто я?

— Шерман...— выдавил он хриплым от ненависти голосом.— Шерман из Интерпола.

— Открой этот сейф!

— Это невозможно. Мне известна только часть шифра, а Марсель...

—

На этот раз визг был гораздо громче, а ссадина на другой щеке соответственно больше.

— Открывай!

Он набрал шифр, и дверь сейфа открылась. Сейф был размером 30 на 30 дюймов, и в нем можно было поместить огромное количество гульденов, но если все слышанные мною рассказы о клубе «Балинова» были правдой (а я слышал, что там играли в азартные игры, что в подвальном помещении устраивали стриптизы, о том, что клуб располагал пикантным ассортиментом товаров, не поступающих в розничную торговлю), тогда этого сейфа было бы недостаточно.

Я кивнул головой на Марселя.

— А теперь засунь этого пижона в сейф.

— В сейф? — испуганно переспросил Дюррель.

— Да, и попроворнее. Я не хочу, чтобы он очухался и прервал нашу приятную беседу.

— Беседу?

— Поторапливайся!

— Но он же задохнется? Десять минут и...

— Если ты заставишь меня повторить то, что уже дважды слышал, я всажу тебе пулю в коленную чашечку, и ты на всю жизнь станешь инвалидом. Костыли тебе будут обеспечены. Ну как, ты мне доверяешь?

Он доверял. Если ты не круглый дурак, а Дюррель им не был, то всегда можно отличить, когда говорят то, что намерены сделать. Он втиснул Марселя в сейф. Наверное, за последние годы это была самая тяжелая работа, которую ему пришлось выполнить. Он изрядно утомился, то приседая, то нагибаясь, вталкивая безжизненное тело Марселя в сейф и стараясь разместить его на полу так, чтобы закрылась дверь.

Я обыскал Дюрреля, но оружия при нем не нашел. Зато в столе, как я и предполагал, в правом ящике нашел большой автоматический пистолет неизвестной мне марки. Впрочем, это не удивительно. Я не большой знаток по части оружия, зато стреляю без промаха.

— Здесь работает Астрид Лемэй?

— Да.

— Где она сейчас?

— Не знаю. Честное слово, не знаю! — последние слова он прокричал, потому что я снова поднял пистолет.

— Можешь это выяснить?

— Как?

— Твое поведение и неразговорчивость делают тебе честь, но они — результат страха. Ты кого-то или чего-то боишься. Но ты станешь гораздо покладистей, как только почувствуешь, что есть вещи пострашнее. Открывай сейф!

Он открыл сейф. Марсель все еще был без сознания.

— А теперь залезай внутрь!

— Нет!—Это короткое слово было криком ужаса.— Сейф закрывается герметично! Я задохнусь в нем! Я и Марсель... Мы умрем через несколько минут, если я залезу туда!

— А если ты туда не полезешь, то умрешь через несколько секунд.

Он залез в сейф. Его трясло. Кем бы он ни был, но явно не из главарей. Наркобизнесом должен руководить человек волевой и беспощадный. Дюррель не обладал ни тем, ни другим.

Следующие пять минут я потратил на бесплодный (хотя и тщательный) осмотр ящиков стола и шкафа с папками. Все это имело отношение только к легальным делам. В противном случае Дюррель не хранил бы их там.

Через пять минут я открыл сейф. Дюррель ошибся— воздуха в сейфе было гораздо меньше, чем он предполагал. Он лежал без сознания, навалившись всей своей тушей на Марселя, который, к счастью для себя, все еще не пришел в сознание. По крайней мере, мне так показалось, а утруждать себя проверкой я не стал. Я схватил Дюрреля за плечо и попытался вытащить из сейфа. Это напоминало вытягивание из болота лося, но, в конце концов, мне удалось сдвинуть его с места, и он вывалился на пол. Полежав немного, он с трудом встал на колени. Я терпеливо ждал, пока его прерывистое, хриплое дыхание перейдет в тихое сопение, а лицо из сине-фиолетового станет коричнево-красным.

Я поддержал его, и после нескольких попыток он встал на ноги.

— Вернемся к Астрид Лемэй!

— Утром она была здесь,— прохрипел он,— сказала, что у нее срочные дела и ей надо уехать.

— Она сказала, что поедет одна?

— Нет, с братом

60S

— Он тоже был здесь?

— Нет.

— Она сказала, куда они едут?

— В Афины. На родину.

— В Афины? И она пришла только затем, чтобы

сообщить вам это?

— Она хотела получить зарплату за последние два месяца. Ей надо было купить билеты.

Я велел ему снова лезть в сейф. Пришлось немного повозиться с ним, но, в конце концов, он решил, что это лучше, чем пуля, и влез в сейф. У меня не было желания терроризировать его, но я не мог допустить, чтобы он услышал, о чем я буду говорить по телефону. Я по прямому номеру позвонил в аэропорт Скипхол, и меня тут же соединили с нужным мне человеком.

— С вами говорит инспектор Ван Гельдер из Главного полицейского управления. Меня интересует рейс на Афины. Были ли на борту самолета Астрид Лемэй и Джордж Лемэй? — я сообщил их приметы.

Тот же голос сообщил мне, что эти люди были среди пассажиров самолета, но с Джорджем возникли некоторые затруднения. Он был в таком состоянии, что медицинский персонал и полиция не хотели допускать его в самолет, и только благодаря мольбам девушки он получил разрешение. Я поблагодарил его и повесил трубку.

Затем снова открыл дверь сейфа. На этот раз я продержал их взаперти не более двух минут, и поэтому оба они находились в удовлетворительном состоянии.

Лицо Дюрреля лишь слегка покраснело, а Марсель пришел в себя настолько, что попытался вытащить из-под левой подмышки пистолет, который я по неосторожности забыл отнять у него. Отбирая у него пистолет, чтобы он случайно не покалечил себя или меня, я думал о том, что у Марселя поразительная способность к быстрому восстановлению жизненных сил. Об этом же мне пришлось с горечью подумать два дня спустя при обстоятельствах, весьма неблагоприятных для меня.

Уходя, я оставил их сидеть на полу. Мы расстались, не сказав друг другу ни слова: говорить уже было не о чем. Я открыл дверь, запер ее за собой па ключ, мило улыбнулся крашеной блондинке и, выйдя на улицу, бросил ключ в канализационный люк, перед входом в клуб «Балинова». Если у них не было запасного

20 666

ключа, в комнате имелся телефон, и она была оборудована сигнализацией. Кроме того, на то, чтобы открыть дверь с помощью ацетиленовой горелки, ушло бы не больше двухтрех часов,, и воздуха им на это время вполне хватило бы. Впрочем, все это меня уже больше не тревожило.

Я снова поехал на квартиру к Астрид и сделал то, что мне следовало бы сделать в первую очередь: опросил соседей. Два человека сказали, что видели Астрид, причем их сообщения были абсолютно идентичны. Астрид и Джордж уехали два часа назад, погрузив в такси несколько чемоданов.

Астрид сбежала. Я чувствовал себя грустным и разочарованным. Но причина была не только в том, что Астрид отрезала себе последний путь для спасения. Это произошло значительно позже.

Хозяева не убили ее по двум причинам. Они знали, что я мог обвинить их в ее смерти, и не хотели рисковать. Тем более, что, уехав, она уже не представляла для них опасности. Сильный страх может заткнуть рот столь же эффективно, как смерть.

Девушка нравилась мне, и я бы почувствовал настоящую радость, если бы снова увидел ее счастливой. Я не осуждал ее. Иного выхода у нее не было.

Вид с крыши небоскреба Ховенгебоув, возвышающегося над амстердамской гаванью, несомненно самый красивый в городе. Но в это утро меня интересовал не пейзаж, а те возможности, которые предоставляла крыша в качестве наблюдательного пункта. Несмотря на то, что светило солнце, на этой высоте было ветрено и холодно. Впрочем,, даже внизу дул сильный ветер, гнавший серо-голубые волны в белом кружеве пены.

На смотровой площадке было множество туристов, большинство из которых с растрепанными ветром волосами ходили взад и вперед с биноклями и фотоаппаратами. И хотя у меня не было фотоаппарата, не думаю, что я чем-либо отличался от других туристов. Иной была лишь цель моего пребывания на смотровой площадке. Облокотившись на парапет, я смотрел на море. Де Грааф снабдил меня отличным биноклем, одним из лучших, каким мне доводилось пользоваться. Видимость была отличная, а возможность вести наблюдение превзошла все ожидания.

Мой бинокль был направлен на каботажное судно водоизмещением около 1000 тонн, входящее в гавань. С первого взгляда я увидел на его корпусе большие пятна ржавчины. Над ним развевался бельгийский флаг. Время его прибытия — около полудня — соответствовало моим данным. Когда я наблюдал за ним, мне показалось, что оно описывает большую дугу, чем корабли до него, и идет очень близко к буям, обозначающим фарватер. Впрочем, возможно, это было самое глубокое место. Когда судно вошло в гавань, я отчетливо увидел его название—«Марианна». Капитан отличался пунктуальностью, что касалось времени прибытия. Был ли он столь же педантичен в отношении соблюдения законов—другой вопрос.

Я спустился вниз в «Хавен-ресторан» и пообедал. Я не испытывал голода, но если уж приехал сюда, то надо было этим воспользоваться: опыт показал, что в Амстердаме лучше придерживаться времени, установленного для трапез. «Хавен-ресторан» вполне заслуженно славился своей кухней, я даже помню, что ел за обедом в тот день.

В отеле «Туринг» я появился в половине второго. Как я и предполагал, Мэгги и Белинда еще не вернулись. Я сказал портье, что подожду их в холле, но холл неподходящее место для просмотра документов, которые находились в папке, взятой нами на складе.

Дождавшись момента, когда портье отлучился, я поднялся на лифте на четвертый этаж и проник в комнату девушек. Она была намного лучше комнаты в их прежнем отеле, а кушетка, которую я немедленно опробовал, была немного пошире. Правда, если бы Мэгги и Белинда решили покувыркаться на ней, то сразу врезались бы в стену.

Я прилег на кушетку и потратил почти час на изучение накладных. Они оказались самыми обычными накладными, и ничего интересного я в них не нашел. Обратил внимание только на то, что одно имя появлялось в них гораздо чаще, чем другие, а так как поставки оттуда совпали с моими растущими подозрениями, то я записал это имя и адрес поставщика.

Наконец ключ в замке повернулся, и вошли девушки. Увидев меня, они обрадовались, но тут же и надулись.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Мы волновались за вас! — холодно ответила Мэгги.— Портье сказал, что вы ждете нас в холле, но вас там не было.

— Мы проторчали там целых полчаса! — недовольно сказала Белинда. — Мы думали, что вы уже ушли.

— Я устал и прилег отдохнуть, а теперь, когда я все объяснил, расскажите мне про свои дела.

— С Астрид нам не повезло,— так же холодно ответила Мэгги.

— Знаю. Портье передал мне ваше сообщение. Можете не тревожиться о ней. Астрид уехала.

— Уехала? — одновременно спросили они.

— Да. Бежала за границу.

— За границу?

— В Афины.

— Давайте отложим этот водевиль на потом. Они улетели с Джорджем сегодня утром.

— Почему? — спросила Белинда.

— Она испугалась. С одной стороны на нее нажимали нехорошие люди, с другой — один добрый человек, то есть я. Вот она и сбежала.

— А почему вы так уверены, что она улетела? — спросила Мэгги.

— Я навел справки в клубе «Балинова».— Мне не хотелось вдаваться в подробности и рассказывать им о том, как я добыл эти сведения. Если у них сохранились еще какие-то иллюзии насчет их шефа, незачем давать им повод для разочарования.— Потом я проверил в аэропорту.

Но мои достижения не произвели на Мэгги ни малейшего впечатления, а возможно, она винила меня в отъезде Астрид. И, как обычно, была права.

— Кто будет рассказывать первой, Белинда или я?

— Прежде начнем вот с чего.— Я подал Мэгги листок, на котором были написаны цифры 910020.— Что это означает?

Она осмотрела листок, перевернула его вверх ногами и заглянула с обратной стороны.

— Ничего.

— Покажите мне,— оживилась Белинда.— Я хорошо решаю кроссворды и загадки.

Так и было. Она сразу заявила:

— Цифры нужно переставить в обратном порядке. Получится 020019 — 2 часа ночи 19, то есть завтра.

— Неплохо,— сказал я. Самому мне понадобилось полчаса, чтобы решить эту загадку.

— А что же тогда произойдет? — поинтересовалась Мэгги.

— Человек, написавший эти цифры, забыл объяснить это,— уклончиво ответил я, потому что мне надоело лгать.— Начните вы, Мэгги.

Она уселась поудобнее и разгладила на коленях светло-зеленое хлопчатобумажное платье, которое выглядело так, словно очень село после многократной стирки.

— Перед тем, как пойти в парк, я надела платье, в котором Труди меня еще не видела, а голову накрыла шарфом и...

— Надела темные очки.

— Вот именно.— Мэгги трудно было сбить с толку.— Я погуляла минут тридцать, уступая дорогу пенсионеркам с детскими колясками. А потом увидела гигантскую, жирную статую...

— Бабу-ягу?

— Да. Она была одета именно так, как вы сказали. Рядом с ней шла Труди в белом платье с длинными рукавами. Девочка вела себя очень неспокойно: вырывалась и брыкалась. Она такая красивая!

— У тебя добрая душа, Мэгги.

— Время от времени они садились на скамейки. Я садилась ярдах в тридцати от них, раскрывала журнал и наблюдала за ними. Потом Труди стала заплетать косы своей кукле.

— Какой кукле?

— У девочки в руках была кукла,— терпеливо объясняла Мэгги.— Но если вы будете все время перебивать меня, я что-нибудь пропущу. Когда Труди заплетала косу кукле, к ним подошел какой-то симпатичный мужчина в темной одежде с белым воротничком, какой носят пастыри. У него были седые усы и длинные седые волосы.

Я представил себе преподобного Тадеуша Гудбоди. Он действительно был очень симпатичным и располагал к себе (если не считать моей встречи с ним в половине четвертого утра).

— Труди явно симпатизировала ему. Она обняла его за шею и что-то шепнула на ухо. Он смутился, но потом влез в карман и вложил ей что-то в руку. Наверное, деньги.

У меня едва не сорвалось: «Вы уверены, что это не шприц?», но я промолчал. Не хотелось расстраивать ее.

— Потом Труди встала и, прижав ,к себе куклу, пошла к лотку с мороженым. Купив мороженое, она направилась в мою сторону.

— И ты ушла?

— Нет. Я просто прикрылась журналом. Но можно было обойтись и без этого. Даже не взглянув на меня, девушка подошла к тележке в двадцати шагах от меня.

— Чтобы посмотреть на куклы?

— Откуда вы знаете? — разочарованно спросила Мэгги.

—- На каждой второй тележке а Амстердаме продают куклы.

— Она трогала их, гладила... Старик продавец вначале даже рассердился. Но разве можно сердиться на такую красивую девушку? Труди обошла вокруг тележки, вернулась к своей скамейке и стала кормить куклу мороженым.

— Она, наверное, совсем не расстроилась, когда кукла отказалась есть мороженое? А чем в это время занимались нянька и пастор?

— Они о чем-то оживленно разговаривали. Они еще немного поболтали, когда вернулась Труди. Потом пастор похлопал девушку по спине, они встали, он простился со старой женщиной, и все ушли.

— Они ушли вместе?

— Нет, пастор ушел один.

— Вы за ним не следили?

— Нет.

— За вами никто не увязался?

— Нет, но наверняка сказать не могу. Там было человек пятьдесят, и многие шли в ту же сторону, что и я. Сюда за мной никто не шел.

— А как ваши дела, Белинда?

— Напротив женского общежития есть кафе. Я сидела там и наблюдала. Из общежития выходило и туда входило много девушек. Я допивала уже четвертую чашку кофе, когда узнала одну из девушек, которая вчера заходила в церковь. Высокая, с каштановыми волосами.

— Вчера она была одета как монахиня?

— Да.

— Значит, вы не могли видеть цвета ее волос.

— Я узнала ее по родинке на левой щеке.

— У нее черные брови?— спросила Мэгги.

— Да. Это она! — оживилась Белинда.

А я сдался и поверил им. Когда одна красивая девушка рассматривает другую, ее глаза очень точно подмечают все мелочи.

— Я долго шла за ней. Она вошла в большой магазин. Мне показалось, что она бродит бесцельно, но вскоре она направилась к отделу «Сувениры на экспорт» и стала рассматривать все подряд, но я заметила, что ее интересуют только куклы.

— Опять куклы,—сказал я.— Почему вы решили, что ее интересовали куклы?

— Узнала,— Белинда говорила тоном человека, пытающегося объяснить слепому от рождения нюансы между оттенками цветовой гаммы.— Особенно внимательно она рассматривала определенную группу кукол. Она делала вид, что колеблется, выбирая куклу, но я поняла, что ей было совершенно ясно, на какой остановиться. Потом она заговорила с продавщицей, и та записала что-то на бумаге.

— Сколько времени потребовалось продавщице, чтобы сделать эту запись? — спросил я.

Столько, сколько понадобилось для того, чтобы записать обычный адрес. Потом девушка расплатилась и ушла.

— Вы пошли за ней?

— Нет.

— Умница!

— И никто за мной не шел.

— За тобой кто-нибудь следил вначале? Например, какой-нибудь крупный, полный мужчина среднего возраста?

Белинда рассмеялась.

— Интересовались и полные. И не один...

-— Я понимаю, что многие толстые мужчины тратят уйму времени, глазея на вас. Да и не только они: молодых, худощавых и высоких тоже, скорее всего, предостаточно. Меня это ничуть не удивляет.— Я помолчал и добавил: — Мои милые и нежные, как же я люблю вас обеих!

Они переглянулись.

— Это очень мило с вашей стороны! — воскликнула Белинда.

— Но не обольщайтесь на мой счет, дорогие девушки, я люблю вас только как профессионалов, исключительно как профессионалов. Благодарю вас за прекрасные отчеты. Белинда, вы видели, какую куклу выбрала та девушка?

— Мне за то и платят, чтобы я все замечала,— скромно ответила она.

Я внимательно посмотрел на нее и снова заговорил о кукле:

— Итак, это была кукла в костюме, какие носят на острове Хайлер. Такая же, как те несколько кукол, которые мы видели на складе.

— А вы откуда знаете?

— Я мог бы ответить, что я медиум или гений, но все гораздо проще: я располагаю определенной информацией, которой не располагаете вы.

— Может быть, вы поделитесь с нами? — это сказала, конечно, Белинда.

— Нет.

— Почему?

— В Амстердаме есть люди, которые могут схватить вас, посадить в какой-нибудь темный чулан и заставить говорить.

После долгой паузы Белинда спросила:

— А вас они заставили бы говорить?

— Возможно, но только им понадобилось бы слишком много сил, чтобы засадить меня в темный чулан.

Я взял пачку накладных.

— Кто-нибудь из вас слышал о Кастель Линден? Нет? Я тоже. Но именно оттуда нашим друзьям, Моргенстерну и Моггенталеру, поставляют огромные партии часов с маятниками.

— А почему именно с маятниками? — спросила Мэгги.

— Понятия не имею,— солгал я.— Возможно, это имеет какое-то значение. Я просил Астрид установить, где такие часы изготовляют. У нее были связи с преступниками. Но сейчас она уехала, и мне завтра придется заняться этим самому.

— А мы можем заняться этим уже сегодня! — воскликнула Белинда.— Мы поедем в Кастель Линден и...

— Если вы это сделаете, то первым же самолетом отправитесь обратно в Англию. Я не хочу терять время, чтобы вытаскивать вас из рвов, окружающих замок. Вам понятно?

— Понятно,— покорно ответили девушки. Видимо, они перестали считать меня таким грозным шефом, как мне до сих пор казалось.

Я взял накладные и встал.

— На сегодня вы свободны. Увидимся завтра утром.

Странно, но они казались недовольны тем, что я предоставил остаток дня в их распоряжение.

— А вы? — спросила Мэгги.

— Я поеду на машине за город. Надо немного проветриться. Потом посплю, а вечером мне предстоит водная прогулка.

— Как романтично! — Белинда пыталась говорить беззаботным голосом, но это ей не удавалось. Возможно, она и Мэгги знали что-то такое, чего не знал я.— Но ведь вам нужен помощник для страховки. Я поеду с вами.

— Не сегодня. И советую даже близко не подходить к каналам и ночным клубам, а тем более к докам и тому складу.

— Тогда и вы тоже не выходите из своего отеля сегодня вечером.

Я удивленно посмотрел на Мэгги. За пять лет совместной работы она никогда еще не говорила так резко и упрямо. И уж тем более никогда не указывала, чем я должен заниматься. Она даже схватила меня за руку, что было совершенно неслыханно.

— Прошу вас!

— Послушайте, Мэгги...

— Неужели вам так уж необходимо ехать на эту водную прогулку?

— Успокойтесь, Мэгги...

— Это будет в два часа ночи?

— Что с вами, Мэгги? На вас это не похоже...

— Не знаю... У меня такое ощущение, что кто-то ходит по моей могиле в‘ сапогах с гвоздями.

— Скажите этому человеку, чтобы он поостерегся.

— Мэгги права! Вы не должны выходить сегодня вечером.— Белинда подошла совсем близко ко мне. В глазах ее была тревога.

— И вы тоже, Белинда?

— Да, я тоже прошу вас.

В комнате была какая-то тревожная, гнетущая атмосфера. Я не понимал, в чем причина всего этого. Девушки с мольбой и отчаянием смотрели на меня, словно я заявил о том, что собираюсь броситься со скалы в море.

— Мэгги хочет, чтобы сегодня вечером вы остались с нами,— сказала Белинда.

Мэгги кивнула.

— Мы обе просим вас никуда не уходить сегодня и остаться с нами.

— Черт возьми! — воскликнул я.— В следующий раз, когда мне понадобятся помощники за границей, я возьму с собой девушек, у которых нервы будут покрепче, чем у вас.

Я направился к двери, но Мэгги, загородив мне дорогу, поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Белинда последовала ее примеру.

— Дисциплина у вас ни к черту!—сказал совершенно сбитый с толку Шерман.

На пороге я обернулся. Девушки стояли молча. Вид у них был подавленный. Я раздраженно покачал головой и вышел.

Возвращаясь в отель, купил упаковочную бумагу и веревку. В номере завернул в бумагу костюм, который успел просохнуть после вчерашнего дождя, написал на пакете фиктивную фамилию и адрес. Затем спустился в холл.

— Где здесь ближайшая почта?—спросил я администратора.

— Рад приветствовать вас, господин Шерман! — подобострастно улыбнулся он.— Мы можем сами это сделать для вас.

— Благодарю, но я хотел бы отправить лично.

— Понятно, понятно...

Он, конечно, ничего не понимал. А я просто хотел заставить кого-то искренне удивиться при виде Шермана, выходящего из отеля с большим пакетом в руках. Если, конечно, за мной следили.

Администратор снабдил меня адресом почты, который мне был абсолютно не нужен.

Я положил пакет в багажник «опеля» и поехал за город в северном направлении. Дорога шла вдоль залива Зейдер-Зе, но из-за дамбы, расположенной справа, я не видел его.

Вид слева был самым обычным: сельская местность в Голландии не создана для того, чтобы приводить в восторг туристов.

Вскоре мне попалась табличка с надписью «Хайлер — 5 км».

Через несколько сот ярдов я свернул с шоссе влево и остановил машину на площади маленькой деревеньки, похожей на вид с почтовой открытки. Тут же была почта и телефонная будка. Я запер машину и вернулся пешком на шоссе. Перейдя на другую сторону, вскарабкался на пологую, поросшую травой дамбу, откуда открывался вид на Зейдер-Зе. Бриз поднимал небольшие волны, в которых заходящее солнце отражалось разноцветными бликами. Пейзаж был довольно монотонным: всюду вода, окруженная сушей, расположенной настолько низко, что она казалась темной полоской на горизонте. Единственное, что разнообразило пейзаж, это остров в северо-восточном направлении в миле от берега.

Остров Хайлер. Вернее, он был островам когда-то, до того, как была построена насыпь, соединившая его с материком. Таким образом инженеры создали для островитян блага цивилизации и туризма.

Сам остров ничем не выделялся. Он был настолько низким и плоским, что казалось, его накроет первая же большая волна. Эту плоскость оживляли только фермы и несколько больших амбаров. На западном берегу острова, обращенном в сторону материка, приютилась деревушка, а рядом—маленькая гавань. И, конечно, на острове было несколько каналов.

Это все, что можно было рассмотреть. Вернувшись на шоссе, я дошел до остановки и первым же автобусом вернулся в Амстердам.

Нужно было сразу же пообедать, потому что позднее у меня такой возможности могло и не быть: какие бы испытания мне в эту ночь ни уготовила судьба, лучше встречать их сытому. Пообедав, я решил как следует выспаться, так как предвидел, что предстоит бессонная ночь.

В половине первого ночи меня разбудил дорожный будильник. Я надел темный костюм, темный свитер с высоким воротом, темные парусиновые туфли на резине и темную брезентовую куртку. Револьвер положил в герметичный футляр и сунул в кобуру под мышкой. Две обоймы тоже в герметичном футляре бросил в карман куртки. С грустью посмотрев на бутылку шотландского виски, я нашел в себе силы отказаться от него и вышел из номера.

Спустился вниз по пожарной лестнице. Это у меня уже вошло в привычку. Улица была безлюдна. Я знал, что слежки не будет: недоброжелатели знали, где меня можно найти. Машины не было, а к амстердамским такси у меня появилось нечто вроде аллергии, поэтому улицы, по которым я шел, были пустынны. Город казался тихим и мирным.

Я добрался до района доков и, осмотревшись, пошел дальше, пока не оказался в тени сарая. Светящиеся стрелки наручных часов показывали без двадцати два. Ветер усилился, и стало еще холоднее, но дождя не было, хотя воздух был насыщен влагой. До меня доносился запах моря, дегтя и канатов. Все доки мира пахнут одинаково. По темному небу неслись рваные темные тучи, временами на мгновение открывая далекий серебристый полумесяц.

Когда ветер разогнал тучи, я смотрел на гавань, которую окутывал полумрак, а вдали она вообще исчезла в кромешной тьме. Это была одна из самых больших гаваней, которые мне приходилось встречать, и я видел сотни барж, расположенных в хаотическом беспорядке. Но беспорядок был только кажущимся. Некоторые баржи были маленькими, не больше шести метров, а другие — гигантские. У каждой баржи — узкая полоска воды, по которой она могла выйти в открытое море. Эти узкие полоски объединялись в более широкие и потом переходили в главный фарватер. От причалов, где швартовались баржи, к берегу шли узкие сходни.

Луна скрылась за тучи. Я вышел из тени сарая и, неслышно ступая в ботинках на резиновой подошве, пошел по мокрым доскам центрального причала. Если бы на мне были сапоги с металлическими подковками, то и тогда я едва ли привлек бы чье-либо внимание, за исключением моих недоброжелателей. На всех баржах были команды, а иногда даже и их семьи, но только на немногих светились одиночные огоньки. Если бы не слабое завывание ветра и тихое поскрипывание канатов, царила бы полная тишина. Гавань с сотнями барж казалась целым городом, погруженным в глубокий сон.

Когда месяц снова выглянул из-за туч, я прошел примерно треть пути. Потом остановился и осмотрелся.

За мной в 50 шагах по центральному причалу решительно и бесшумно шли двое мужчин, которые казались тенями. Я заметил, что контуры их правых рук были длиннее левых. В правых руках они что-то держали. Это меня не удивило: я был готов к встрече с вооруженными противниками.

Взглянул направо. Двое других мужчин медленно шли по другому причалу.

На левом причале маячили еще два силуэта. Меня восхитила синхронность, с которой они двигались.

Я снова пошел вперед. На ходу вынул из кобуры пистолет и, сняв с него непромокаемый чехол, спрятал в карман на молнии. Луна скрылась за тучами. Мельком взглянув через плечо, я побежал. Те шесть человек тоже побежали. Пробежав около пяти ярдов, я опять оглянулся. Преследователи, находящиеся у меня за спиной, остановились и прицелились. А может, это мне только померещилось в мерцающем свете звезд. Мгновением позже я убедился, что не ошибся. Темноту разорвало пламя выстрела. Я не слышал его звука. Видимо, пистолеты были с глушителями. Ни один нормальный человек не решился бы потревожить сон сотен здоровых и решительных моряков: голландцев, немцев и бельгийцев.

Пуля, слегка оцарапав меня, разорвала одежду. Правое предплечье обожгла острая боль, и я невольно схватился за него рукой. Это было уже слишком!

Перепрыгнув на нос баржи, пришвартованной к причалу, я быстро перебрался на корму и спрятался за рулевой рубкой.

Осторожно выглянув из-под прикрытия, я увидел, что двое на центральном причале остановились, жестами показывая своим дружкам, стоящим на левом причале, чтобы они обошли меня с фланга и стреляли в спину. Представлений о честности и порядочности у этих парней не было, но в сообразительности им нельзя было отказать. Если им удастся окружить меня— а шансы их были высокими,— моя игра проиграна. Забыв на время о двоих на центральном причале, я обернулся в сторону левого причала на тех, которые пошли в обход, и через несколько секунд увидел, что они быстрым; уверенным шагом идут вперед, вглядываясь в темноту за рубкой. Но если за рубкой была глубокая тень, то их силуэты четко вырисовывались на фоне неба. К тому же я увидел их раньше. Возможно, они вообще не успели увидеть меня. Про одного из них это можно сказать абсолютно точно. Он был мертв еще до того, как упал на причал, и почти беззвучно скользнул в темные воды залива. Я прицелился во второго, но у него оказалась поразительная, почти мгновенная реакция, и он отскочил, в тень, прежде чем я успел нажать на курок.

Я снова осторожно выглянул. Парни на центральном причале стояли неподвижно, возможно еще не зная, что произошло. До них было слишком далеко, и попасть на таком расстоянии, к тому же ночью, было довольно сложно. И все же я тщательно прицелился, нажал на курок и заметил, как один из них вскрикнул и схватился за ногу. Но по тому, с какой быстротой он бросился со своим дружком под прикрытие, было ясно, что рана пустяковая.

Луна снова спряталась за небольшую тучку. Минуты на две, не больше. Теперь, когда тучи частично рассеялись, преследователи, вероятно, уже обнаружили меня.

Я перебрался с баржи на центральный причал и побежал в обратном направлении. Но не успел пробежать и десяти ярдов, как снова показалась луна, и я упал ничком, лицом к берегу. На левом причале никого не было. Видимо, оставшийся в живых потерял уверенность в себе, испугался и убежал. На центральном причале никого не было. Я взглянул направо и увидел двух парней, стоящих недалеко от меня. Они так уверенно шли вперед, что, по-видимому, еще ничего не знали о печальной кончине своего приятеля. Правда, стоило мне, не прицеливаясь, сделать два выстрела в их сторону, как они мгновенно улетучились. На этот раз я промахнулся. И тут же увидел, что те, которые раньше были на центральном причале, идут по нему снова. Расстояние, отделявшее меня от них, было слишком большим, и пока что о них можно было не беспокоиться. Они обо мне тоже не беспокоились. Смертельная игра в прятки — перебежки, выстрелы, выжидание в укрытии, снова перебежки — продолжалась около пяти минут. Парни неуклонно наступали, окружая меня, и действовали весьма осмотрительно. Они почти не рисковали и умело использовали свое численное превосходство: один или два из них отвлекали мое внимание, а другие быстро перебегали с одной баржи на другую.

Трезвая голова и холодный расчет заставили меня немедленно изменить тактику, так как в противном случае меня ждал бы только один конец. И он приближался...

Обстановка совершенно не располагала к воспоминаниям о Мэгги и Белинде, и все же я выкроил несколько мгновений, чтобы подумать о них. Почему они так странно вели себя при последней встрече? Может быть, женская интуиция подсказала им, что со мной произойдет нечто подобное? Может, девушки предвидели мой бесславный конец, но боялись сказать об этом? Хорошо, что они сейчас не видят меня, теперь они могли бы убедиться в своей правоте, и их вера в своего шефа была бы поколеблена. Я дошел до отчаяния и, наверное, соответственно выглядел. Можно было ожидать засады из одного человека — какого-нибудь опытного наемного убийцы: с ним можно было бы справиться. А если повезет—и с двумя. Но такого количества я не ожидал. Отступать было некуда: до конца причала оставалось не дальше двадцати ярдов. Ужасное ощущение испытывает человек, которого преследователи загоняют словно дикого зверя или бешеную собаку, в то время как сотне ярдов спит множество людей и, чтобы спастись, достаточно только отвинтить глушитель и дважды выстрелить в воздух, после чего весь порт придет тебе на помощь. Но я не мог заставить себя вступить так: то, что я должен был сделать, нужно сделать сегодня ночью. Это мой последний шанс, и другого не будет. После сегодняшней ночи моя жизнь в Амстердаме не будет стоить и ломаного гроша. Я не мог заставить себя снять глушитель, пока оставалась хоть тень надежды. Но разве может здравомыслящий человек, находящийся в моем положении, считать, что у него есть тень надежды? Видимо, к здравомыслящим людям я не относился.

Посмотрел на часы. Без шести минут два. Время почти истекло—и для выполнения задачи, и для моей жизни. Я посмотрел на небо. К луне подплывала маленькая тучка. Наверное, этот момент они выберут для следующей, последней атаки. Именно этот момент я должен использовать для последней попытки побега. Посмотрев на палубу баржи, я заметил, что она нагружена металлоломом.

Спрыгнув на палубу баржи, я схватил кусок металла. Снова посмотрел на небо. Тучка наполовину рассеялась, и мне стало ясно, что она закроет только часть луны.

Во второй обойме у меня еще осталось пять патронов. Я выпустил их туда, где, по моим предположениям, спрятались преследователи, желая хоть на несколько секунд задержать их. Потом сунул пистолет в футляр и, положив его не в кобуру, а в карман куртки, задернул молнию. Пробежал по барже до кормы, перебрался на причал. И, подняв голову, увидел, что проклятая тучка прошла мимо луны.

Внезапно я почувствовал себя совершенно спокойным: у меня уже не было выбора. Ничего другого не оставалось, как броситься вперед. Но чтобы не дать своим преследователям прицелиться, я, как безумный, шарахался из стороны в сторону. Они оказались настолько близко от меня, что был отчетливо слышен мягкий стук их шагов. Они хватали меня за куртку.

Внезапно я резко отбросил голову назад, поднял руки, уронил в воду кусок металла, будто это пистолет, и демонстративно тяжело упал на причал. Шатаясь словно пьяный, с трудом встал на ноги, схватился за горло и, опрокинувшись назад, упал в воду. Потом, глубоко вздохнув, набрал воздух в легкие и задержал дыхание перед тем, как погрузиться в воду.

Вода была холодной, но не ледяной, мутной, но не глубокой. Ноги коснулись илистого дна, и я замер на месте. Медленно и осторожно, экономно расходуя свой небольшой резерв, я начал выдыхать воздух.

Если мои предположения правильные, то преследователи решили прикончить меня, и сейчас те двое на центральном причале внимательно и с надеждой смотрят на то место, где мое тело упало в воду. Я с надеждой думал о том, что медленно поднимающиеся на поверхность пузырьки заставят их сделать неверные выводы, надеялся, что на это уйдет не слишком много времени. Воздуха в легких почти не осталось, и долго разыгрывать это представление было невозможно.

Через минуту, которую я принял за пять минут (хотя фактически это были секунды), пузырьки иссякли. Воздуха в легких больше не было. Боль в легких и сердце, которое шумно колотилось в пустой грудной клетке, непрерывно нарастала. Потом началась резкая боль в ушах.

Я оторвал ноги от илистого дна и поплыл направо, надеясь, что сориентировался правильно. Рука коснулась киля какой-то баржи, я подплыл под нее и вынырнул с другой стороны.

Мне казалось, что еще пять-семь минут под водой, и наступит конец. Когда я очутился на поверхности, потребовались вся моя выдержка и сила воли, чтобы не закашляться, так как хриплый кашель наверняка бы услышали на другом конце причала. Если дело касается жизни и смерти, человек всегда найдет в себе силы, о которых никогда даже не подозревает в обычных условиях. Я обошелся несколькими полными, но беззвучными глотками воздуха.

Вначале ничего не было видно, причиной оказался слой мазута на поверхности воды, который на миг слепил мне веки. Я стер его, но все равно ничего не мог различить, кроме темного корпуса баржи, за которой прятался, центрального причала и второй баржи, стоящей параллельно в десяти футах от первой.

До меня донеслись слабые, похожие на едва слышное журчание голоса. Тихо подплыв в корме, я ухватился за руль и осторожно выглянул. На причале стояли двое. Один освещал фонариком то место, куда я упал, оба, наклонившись, напряженно вглядывались в воду, темную и неподвижную.

Потом они выпрямились. Первый пожал плечами и вскинул руки ладонями кверху. Второй кивнул и осторожно потер ногу. Посылая сигнал, первый дважды скрестил руки, поднятые над головой. В ту же минуту послышалось фырканье и чихание запускаемого где-то вблизи дизельного мотора. Видимо, то, что произошло, не привело в восторг ни того, ни другого, так как человек, подававший сигнал, схватил своего хромающего дружка за руку и потащил за собой.

Я подтянулся и попробовал взобраться на баржу. Мне казалось, что это проще простого, но когда борт возвышается над водой фута на четыре, то простое упражнение может оказаться слишком трудоемким. Невыполнимым оно оказалось и для меня. Однако с помощью кормового каната я перевалился через борт и добрых 30 секунд пролежал на палубе баржи, задыхаясь, как выброшенный на берег кит. Казалось, что силы исчерпаны полностью, но постепенно они возвращались вместе с растущим сознанием важности той задачи, которую я поставил перед собой, и необходимости немедленно приступить к ее выполнению.

Все это вместе взятое заставило меня встать на ноги и направиться к носу баржи, откуда был виден берег.

Дружки, полные решимости уничтожить меня, вероятно, испытывали обоснованную радость от хорошо выполненного задания. Сейчас они превратились в едва различимые тени, которые с минуты на минуту растворятся в еще более глубокой тени складских помещений. Подтянувшись, я взобрался на центральный причал и притаился, определяя, откуда доносится шум мотора. Потом нагнулся и побежал к причалу, где была пришвартована баржа с работающим двигателем. Там на четвереньках подполз к ее краю и стал наблюдать. Баржа, длиной около 70 футов, была широкая и неуклюжая.

Передние три четверти ее палубы полностью предназначались для груза и грузовых люков, дальше размещалась рубка, за ней—каюта для экипажа. Сквозь занавешенные окна пробивался неяркий свет.

Из окна рубки выглянул мужчина в фуражке в заговорил с матросом, который поднимался на причал, чтобы отдать швартовы.

Баржа стояла, почти соприкасаясь с причалом. Подождав, пока матрос отвяжет швартовый канат и бросит его на баржу, я неслышно соскочил на палубу, спрятался за каютой и находился там до тех пор, пока не услышал, что все швартовые канаты были сброшены на баржу. Вслед за ними на палубу спрыгнул матрос. Я прокрался к каюте, поднялся по трапу на крышу, переполз на крышу рубки и распластался на ней. Вскоре вспыхнули ходовые огни. Они не мешали мне, так как находились по обе стороны рубки, и место, где я лежал, оставалось в тени. Шум двигателя усилился, и катер начал медленно отходить от причала. И тут мне пришла в голову одна мрачная мысль: не попал ли я из огня да в полымя?

Я знал, что сегодня ночью, придется путешествовать, и предполагал, что буду мокрым насквозь. Но следовало быть более предусмотрительным и отправиться в непромокаемом гидрокостюме аквалангиста. Раньше я почему-то не подумал об ?том, и теперь на крыше рубки расплачивался за свое легкомыслие.

Лежа совершенно неподвижно, я чувствовал, что замерзаю, и боялся окоченеть окончательно. Ночной ветер на Зейдер-Зе был таким пронизывающим, что мог пробрать до костей даже в теплой одежде. К тому же я промок до нитки при вынужденном купании, а замораживающий ветер превратил меня, в леденящую глыбу, с той только разницей, что она неподвижна, а меня непрерывно била дрожь, как человека, заболевшего болотной лихорадкой. Единственным утешением была мысль, что если пойдет дождь, хуже мне не будет.

Одеревеневшими от холода пальцами, которые совершенно не слушались меня, я расстегнул молнию обоих карманов куртки, достал из футляров пистолет и обоймы, перезарядил его и спрятал под брезентовой курткой. Туда же сунул и правую руку, решив, что если указательный палец закоченеет, то не смогу нажать на курок. Но рука мерзла еще сильнее, и пришлось вытащить ее из-под куртки.

Огни Амстердама остались далеко позади, и мы вышли на просторы залива Зейдер-Зе. Баржа шла тем же курсом, которым накануне входила в гавань «Марианна». Описав широкую дугу, она прошла сорсем близко к двум буям, и, как мне показалось, взяла курс на третий буй, находящийся впереди примерно в четырехстах ярдах от нас. Я ни минуты не сомневался, что шкипер делает это вполне сознательно. Двигатель сбросил обороты, и баржа уменьшила скорость. Из каюты на палубу вышли двое мужчин. Это были первые члены экипажа, появившиеся на палубе с тех пор, как мы вышли в море. Я заерзал на крыше, пытаясь получше рассмотреть их. Когда они направились в противоположную сторону, на корму, повернулся на бок.

Один из них нес железный брус, к концам которого были привязаны канаты. Став по обе стороны кормы с самого края, они ослабили канаты, и брус опустился почти до самой воды. Я отвернулся и посмотрел на нос. Баржа шла очень медленно и находилась ярдах в двадцати от буя. Видимо, она должна была пройти футах в двадцати от него. Из рубки послышалась отрывистая команда и, снова посмотрев на корму, я увидел, что оба мужчины начали отпускать канаты, и один из них что-то отсчитывал. Что — можно было легко отгадать. В темноте мне ничего не было видно,

но я решил, что на канатах должны быть завязаны узлы, по которым моряки могли бы удержать брус в горизонтальном положении. Когда баржа поравнялась с буем, один матрос что-то сказал другому, и они начали медленно выбирать канаты на палубу. Я уже знал, что произойдет, но продолжал внимательно наблюдать за ними. Из воды выскочил цилиндрический буй двух футов длиной, потом — якорь с четырьмя лапами, одна из которых зацепилась за металлический брус. К якорю был прикреплен трос. Подняв на палубу буй, якорь и брус, моряки начали тянуть якорный трос, пока из воды не показался какой-то предмет. Эго был серый металлический ящик длиной около восемнадцати дюймов и двенадцать шириной. Моряки сразу же унесли его в каюту, а буй с якорем бросили обратно в воду. Баржа уже шла полным ходом, оставив буй далеко позади. Операция была проделана моряками быстро и умело. Видно, они уже наловчились выполнять ее.

Время шло, а я испытывал только боль и пронизывающий холод. Мне казалось, что промокнуть и промерзнуть сильнее невозможно, но когда около трех утра небо опять потемнело и пошел дождь, я понял, что заблуждался. Дождь никогда еще не казался мне таким холодным. К этому времени те остатки тепла, которые еще сохранились в моем теле, постепенно высушили майку и свитер, так как брезентовая куртка служила хоть какой-то защитой от дождя, но от пояса до пят одежда оставалась мокрой. Надежда была лишь на то, что когда настанет время покинуть крышу рубки и снова нырнуть в воду, у меня не будет судороги, и я не пойду ко дну.

Небо просветлело. Начинался рассвет. К югу и востоку от нас виднелись неясные, размазанные контуры суши, но вскоре небо потемнело, и я уже ничего не видел, до тех пор пока на востоке не забрезжила заря. Я снова увидел землю и пришел к заключению, что мы приближаемся к северному побережью острова Хайлер. Баржа повернула на юго-восток, затем на юг и направилась к маленькой гавани.

Никогда не подозревал, что эти поклятые баржи такие тихоходные. Когда я смотрел на берега острова Хайлер, мне казалось, что баржа совершенно неподвижна. Самым неприятным для меня было появиться в гавани средь бела дня в таком жалком виде

и вызвать неизбежные комментарии портовых зевак по поводу того, что один эксцентричный член экипажа вместо того, чтобы провести ночь в теплой каюте, мок и мерз на крыше рубки.

При мысли о теплой каюте мне стало так жаль себя, что я тут же постарался выбросить ее из головы. Вдали над заливом Зейдер-Зе показалось солнце, но оно не согревало меня и не могло просушить промокшую одежду. Вскоре на солнце наползла низкая туча, и снова полил ледяной косой дождь, от которого моя кровь окончательно застыла в жилах и, казалось, перестала циркулировать. Но я не только не расстроился, а пожалуй, даже обрадовался, потому что снова наступила темнота: в такое дождливое и хмурое утро все зеваки предпочтут сидеть по домам, а не болтаться по улицам.

Наше путешествие подходило к концу. Дождь стал таким сильным, что больно хлестал меня по незащищенному лицу и рукам, с шипением падая в воду. Видимость снизилась до двухсот ярдов, и хотя навигационные знаки, к которым подходила баржа, были видны, входа в порт я так и не разглядел.

Вложив пистолет в футляр, сунул его в кобуру, хотя безопаснее было бы держать его в кармане куртки. Теперь' лучше оставить куртку на барже. До берега, вероятно, недалеко, а к тому же я так промерз и ослаб после перипетий этой долгой ночи, что куртка только затруднит мой заплыв, который должен быть рекордным, и помешает добраться до берега. Что будет со мной дальше? Доплыву или пойду ко дну? По своей беспечности я забыл взять одну пустяковую вещь — надувной спасательный жилет.

Я кое-как стянул с себя куртку и плотно свернул ее. Ветер показался мне еще более ледяным, но теперь уже было не до ветра. Я пробрался по крыше рубки, соскользнул по трапу, пролез под открытыми окнами каюты, посмотрел на нос баржи (что было излишней предосторожностью, так как ни один находящийся в здравом уме человек не вышел бы на палубу без особой надобности). Потом бросил куртку в воду, перелез через ограждение на корме, спустился на вытянутых руках в воду, посмотрел, нет ли поблизости кого-нибудь из экипажа, и отпустил руки.

В море было теплее, чем на крыше рубки, и это прибавило мне сил, потому что усталость и слабость

начали внушать мне безотчетный страх. Надо было подождать в воде, пока баржа не войдет в порт или пока она не исчезнет в тумане дождя, но времени на это уже не оставалось. Моей главной и единственной заботой в эти минуты было остаться в живых, -и я, насколько мог, быстро поплыл за удаляющейся кормой баржи.

Преодолеть расстояние до берега можно было бы минут за десять. Проплыть его легко мог любой хорошо тренированный шестилетний ребенок. Но в это утро я был далеко не в форме, и хотя мое рискованное мероприятие окончилось благополучно, сомневаюсь, что смог бы вторично преодолеть эту дистанцию. Наконец показалась пристань. Свернув вправо от навигационных знаков, я сумел добраться до берега. Потом пересек пляж, и тут, словно по мановению волшебной палочки, дождь прекратился. Передо мной на уровне пристани находилась невысокая насыпь. Я вытянулся на мокрой земле и осторожно поднял голову.

Справа, совсем близко от меня находились две маленькие гавани острова Хайлер—внутренняя и внешняя, соединенные узким каналом. За внутренней гаванью, как на цветной почтовой открытке, живописно раскинулась деревня Хайлер, в которой, если не считать одной длинной и двух коротких улиц, окаймляющих внутреннюю гавань, шел целый лабиринт извилистых дорог и множество зеленых и белых домиков, установленных на сваях на случай наводнения. Сваи были разделены стенками, и это пространство местные жители использовали как подвалы, а на первые этажи домов они поднимались по наружным деревянным лестницам.

Я перевел взгляд на внешнюю гавань. Баржа уже стояла на якоре, и разгрузка шла полным ходом. Два небольших береговых крана вынимали из люков мешки и ящики; но этот легальный груз совершенно не интересовал меня, в отличие от того небольшого металлического ящика, который был извлечен из моря. Его содержимое не вызывало сомнений: этот груз был незаконным. Все внимание надо сосредоточить на каюте баржи. Я надеялся, что не опоздал с этим. Даже незначительное промедление привело бы к провалу операции. Через тридцать секунд напряженного наблюдения за каютой я увидел, что из нее вышли два человека. Один из них шел, перекинув через плечо

мешок, очертания которого насторожили меня, так как были очень похожи на контуры ящика, извлеченного из воды.

Они сошли на берег. Я понаблюдал еще немного, чтобы определить, куда они направляются, затем спустился погрязной насыпи и отправился следом за ними. Мой костюм пострадал этой ночью и стал выглядеть после этого еще хуже — надо было определить, к какой статье отнести расходы на приобретение нового костюма.

Наблюдать за ними было несложно. Во-первых, потому, что они не подозревали, что за ними следят, а во-вторых, потому, что узкие извилистые деревенские улочки были настоящим подарком для любого сыщика.

Они остановились у длинного низкого здания на северной окраине деревни. Нижний этаж здания был похож на бетонный подвал, а на верхний этаж надо было подниматься по деревянной лестнице. Я остановился на безопасном расстоянии и спрятался за лестницей одного из домов. Узкие окна здания были снабжены такими частыми решетками, что через их переплеты не могла бы пролезть даже кошка. Массивные двери закрыты на два железных засова, на каждом из которых надежный замок. Мужчины поднялись по лестнице, и тот, который нес мешок, отпер замки и толкнул дверь. Они вошли внутрь, но секунд через двадцать появились снова и, заперев двери, ушли. Мешка при них уже не было.

Я пожалел, что не взял с собой пояс с отмычками. Впрочем, это исключалось: кто же отважится отправиться вплавь, опоясавшись таким количеством металла. Но сожаление тут же исчезло по весьма важной причине. Вход в здание с зарешеченными окнами просматривался по меньшей мере из пятидесяти окон, и, кроме того, любой житель деревеньки сразу бы обратил внимание на незнакомого человека. Раскрывать карты было слишком рано. Если бы даже мне удалось кого-то поймать, то это были бы мальки, а не киты. Ящик — самая надежная приманка для китов.

Выбраться из деревни было проще простого. 1авань находилась на западе, а конец дороги, ведущей через насыпь, должен был находиться на востоке. Я прошел несколько узких улочек, но озабоченность не позволила мне оценить то очарование старины, которое

в летний сезон привлекает сюда десятки тысяч туристов. Добравшись до небольшого мостика, переброшенного через узкий канал, я встретил там первых трех жителей деревни — трех женщин в пышных нарядах, традиционных на острове Хайлер. Они равнодушно посмотрели на меня, словно встретить ранним утром в деревне человека, искупавшегося в море, было делом самым обычным.

В нескольких ярдах от канала я неожиданно увидел стоянку, на которой находились несколько машин и велосипедов без замков или цепочек. Украсть велосипед можно было без всяких проблем. Это меня не удивило: местные преступники совершали свои дела в значительно больших масштабах. На стоянке не было ни души: ни обслуживающего персонала, ни посетителей. Испытывая чувство вины, причем самое сильное с тех пор, как я прибыл в аэропорт Скипхол, я тем не менее выбрал самый надежный по виду велосипед, подкатил его к закрытым воротам и перебросил через забор. Потом перелез сам и поехал. Криков: «Держи, вора!» или чего-нибудь в этом роде не последовало.

Не могу сказать, что меня охватило чувство свободы и бесконечной удали, которое испытывает человек, впервые едущий на велосипеде. С тех пор, как я пользовался велосипедом, прошло много лет, но как ни странно, прежняя сноровка еще сохранилась, хотя не могу сказать, что путешествие доставило мне удовольствие. И все же ехать, безусловно, лучше, чем идти пешком. Кроме того, энергичное вращение педалей заставило кровь быстрее циркулировать в жилах.

Я добрался до крошечной деревенской площади, где оставил машину. Посмотрел на телефонную будку, на часы, но решив, что звонить девушкам слишком рано, оставил велосипед на площади, сел в машину и выехал из деревни.

Проехав по амстердамскому шо£се около полумили, я заметил старый амбар, стоявший довольно далеко от усадьбы, и остановил машину так, чтобы амбар заслонял меня от любопытных взглядов владельцев усадьбы, если бы им вздумалось выглянуть из окон. Открыл багажник, вытащил из него сверток, подошел к амбару, убедившись, что он не заперт, проник внутрь и переоделся в сухую одежду. Это положило конец пытке, которую я испытывал в течение нескольких часов, находясь в мокром костюме.

Потом снова пустился в путь. Проехав еще с полмили, наткнулся на стоящий у дороги небольшой дом с вывеской «Мотель». Мотель это или не мотель, но самое главное — он был открыт, а мне больше нйчего не требовалось. Толстуха хозяйка поинтересовалась, нужен ли мне завтрак, но я ответил, что требуется что- нибудь поэффективнее. В Голландии существует милый обычай наполнять >юмку ромом «Дженевер» до самых краев, поэтому хозяйка с беспокойством и удивлением наблюдала за тем, как я дрожащими руками пытался поднести рюмку ко рту. Я разлил не больше половины, но заметил, что толстуха раздумывает над тем, как ей поступить дальше и кого лучше вызвать — полицию или скорую помощь, чтобы они занялись то ли алкоголиком, страдающим белой горячкой, то ли наркоманом, которому необходимо принять очередную дозу. По-видимому, она была человеком добрым и сердобольным, гак как принесла мне вторую порцию рома. На этот раз я разлил не больше четверти рюмки. Из третьей рюмки — не пролил ни капли. Красные кровяные тельца уже бушевали в моих жилах. После четвертой рюмки рука стала твердой и крепкой, как сталь.

Одолжив электробритву, я побрился, а потом съел королевский завтрак из яиц, мяса, окорока, сыра и четырех сортов хлеба, а также выпил около литра кофе. Еда была превосходной! Несомненно, этот недавно открытый мотель ожидало блестящее будущее. Потом я попросил разрешения воспользоваться телефоном.

С гостиницей «Туринг» меня соединили за несколько секунд, значительно дольше потребовалось дежурной, чтобы соединить меня с комнатой девушек. Наконец, к телефону подошла полусонная Мегги.

— Алло, кто говорит?

Я почти видел, как она потягивается и зевает.

— Неужели вы всю ночь веселились? — сурово спросил я.

— Что? — она еще не осознала, с кем говорит.

— На улице уже день, а вы все нежитесь в кроватках,— было около восьми утра.— Да вы просто пара лентяек в мини-юбках!

— Неужели это вы?

— Кто же еще может звонить вам, как не ваш господин и повелитель? — Четыре порции рома уже начали оказывать свое действие.

—

Белинда! Он вернулся! Называет себя нашим господином и повелителем.

Я так рада! — послышался голос Белинды.— А мы...

— Как бы ни радовались вы, я рад еще больше. Можете снова лечь в кроватки.

— Мы никуда не выходили из номера,— сдержанно заметила Мэгги.— Говорили о вас, беспокоились и почти не спали всю ночь! Мы думали...

— Извините, Мегги. Одевайтесь и не теряйте времени на ванну и завтрак...

—Идти без завтрака? Вы наверняка уже позавтракали?

Совершенно очевидно, что Белинда оказывает очень плохое влияние на Мэгги.

Конечно, позавтракал!

— И, конечно, провели ночь в шикарном отеле?

— Высокий ранг имеет свои привилегии. Теперь слушайте, Мэгги. Возьмите такси, оставьте его на окраине города, вызовите загородное такси и поезжайте в сторону деревни Хайлер.

—гТуда, где делают эти куклы?

Да. Я буду ехать в южном направлении в желто-коричневом такси,— я назвал ей номер машины.— Когда увидите мою машину, попросите водителя остановиться. Приезжайте как можно скорее.

Я повесил трубку, расплатился и поехал дальше, испытывая огромную радость при мысли о том, что мне чудом посчастливилось избежать смерти. Ночью мне казалось, что до утра не доживу. Сейчас я был счастлив... Да и девушки тоже... Я был тепло одет и сыт, красные кровяные тельца кружились в веселой пляске, все краски лета приветствовали меня, но самое главное это то, что к вечеру операция будет закончена. Еще никогда в жизни у меня не было так радостно на душе и уже никогда не будет. *

У окраины меня нагнало желтое такси. Я подошел к нему, когда Мэгги выходила из машины. Несмотря на бессонную ночь, она выглядела отлично, как всегда. На ней был синий костюм и белая блузка. Я бы даже сказал, что сегодня она была особенно красива.

— Могу ли я поцеловать это полное жизни привидение?— улыбаясь, спросила она.

— Конечно, нет. Отношения между шефом и подчиненными...

—

Она поцеловала меня без разрешения.

— Что я должна сделать?

— Поезжайте в Хайлер. Там много всяких кафе, где можно позавтракать. Кроме того, я хочу, чтобы внимательно понаблюдали за одним домом. Можно, конечно, делать перерывы.— Я описал ей дом с решетками на окнах.— Постарайтесь запомнить, кто входит туда и кто выходит оттуда, а также что там делается. Выдавайте себя за туристку и постарайтесь быть поближе к туристическим группам. Белинда осталась в отеле?

— Да,— улыбнулась Мегги.— Когда я одевалась, ей позвонили по телефону, и она, как мне кажется, получила приятное известие.

— Разве Белинда кого-нибудь знает в Амстердаме?— резко спросил я.— Кто звонил ей?

— Астрид Лемэй.

— Кто?! Я точно знаю, что Астрид за границей!

— Она была за границей. Она уехала оттуда только потому, что когда получила от вас серьезное задание, то не смогла выполнить его: куда бы она ни пошла, за ней всюду следили. Она долетела до Парижа, получила разницу за билеты в Афины и прилетела с братом назад. Сейчас они живут под Амстердамом у друзей, которым они полностью доверяют. Астрид просила передать, что выполнила ваше поручение и съездила в Кастель Линден...

— 1осподи! — воскликнул я.

Я посмотрел на стоящую передо мной улыбающуюся Мэгги, и на какой-то миг меня охватила ненависть к ней. За глупость, за пустые слова о хорошем известии, за улыбающееся лицо. И тут же мне стало стыдно за себя, ведь виновата во всем была не Мэгги, а я сам. И я скорее позволил бы отрубить себе руку, чем обидеть ее. Посмотрев на ее расстроенное лицо, с которого мигом сползла улыбка, я обнял ее за плечи и сказал:

— Извините, Мэгги, но я должен уйти. Как вы думаете, откуда Астрид Лемэй узнала телефон вашего нового отеля?

— О, Боже! — воскликнула она. Теперь Мэгги тоже все поняла.

Я, не оглядываясь, побежал к «опелю» и помчался как ошпаренный. Впрочем, в эти минуты я действительно был одержцмым. Я включил мигалку, сирену и,

надев наушники, начал отчаянно крутить ручку рации, не зная, как с ней обращаться. Машина наполнилась пронзительным ревом перегретого двигателя, гудками сирены, потрескиванием в наушниках. Но все это заглушали мои бессмысленные и отчаянные проклятия: мне никак не удавалось настроить эту чертову рацию. Внезапно треск прекратился, и послышался чей-то спокойный голос.

—' Это полицейское управление? — крикнул я.— Попросите полковника де Граафа. Кто я, абсолютно не имеет значения! Пожалуйста, поторопитесь.

— Полковник еще не пришел.

— Позвоните ему домой!—крикнул я.

Наступила долгая томительная пауза, во время

которой «опель» то и дело лавировал среди потока машин. Наступил утренний «час пик».

Наконец-то его нашли.

— Полковник? Да, да. Неважно! Эта кукла, которую мы видели вчера, удивительно похожа на одну девушку. Ее имя Астрид Лемэй.— Де Грааф хотел о чем-то спросить меня, но я перебил его:—Это неважно! Склад.... Мне кажется, этой девушке угрожает смертельная опасность. Мы имеем дело с маиьяком- убийцей! Ради Бога, поспешите!

Я сорвал с головы наушники и сосредоточился ка управлении машиной. Если кому-то понадобится обвести вокруг пальца дурака—подумал я, то самый подходящий дурак — майор Шерман. Потом я решил, что несправедлив к себе, так как имел дело с преступной организацией, во главе которой стоит талантливый руководитель. Кроме,того, среди членов шайки есть психопат, действия которого непредсказуемы. Конечно, Астрид Лемэй выдала Джимми Дюкло, но ей был предоставлен очень тяжелый выбор: либо он, либо ее родной брат — Джордж. Члены банды подослали ее, чтобы расколоть меня. Ведь сама-то она не знала, что я остановился в отеле «Эксельсиор». Но вместо того чтобы войти ко мне в доверие и завоевать мою симпатию и сочувствие, она в последний момент струсила. Когда я стал за ней следить, начались неприятности. В результате она превратилась для них из помощницы в обузу, так как стала встречаться со мной без их ведома. Они могли проследить за мной, когда мне пришлось тащить Джорджа от шарманки до их дома или когда я тащил его из церкви. Меня могли видеть

рядом с Астрид, те двое пьяниц. А может, эти парни только притворялись пьяными.

В конце концов, боссы решили убрать ее, но так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Если я заподозрю, что она схвачена или в опасности, то потеряю всякую надежду достичь своей цели, обращусь в полицию и выложу там всю ту обширную информацию, которой располагаю. Если бы я обратился в полицию, это нанесло бы им. ущерб, от которого они не скоро бы оправились. Им потребовались бы месяцы, а возможно, даже годы, чтобы восстановить свои потери. Вместе с тем мне это грозило бы только тем, что я не выполнил очередного задания.

Вчера в клубе «Балинова» Дюррель и Марсель разыграли порученную им роль и убедили меня, что Астрид и Джордж улетели в Афины. Возможно, они действительно улетели, но в Париже их сняли с самолета и заставили вернуться в Амстердам. Вполне возможно, что когда Астрид разговаривала с Белиндой, к ее виску было приставлено дуло пистолета. Теперь Астрид не нужна им. Она переметнулась на сторону врага, а предателей уничтожают. Меня же они теперь не опасались. Их люди доложили, что в два часа ночи я утонул в порту. Теперь у меня был ключ к разгадке: я знал, как поставляют в Амстердам наркотики. К сожалению, я получил его поздно, и Астрид уже ничто не спасет.

Каким-то чудом мне удалось никого не сбить во время этой бешеной гонки по Амстердаму. У жителей этого города отличная реакция! Я уже въехал в старый город и по узкой улочке с односторонним движением приближался к складу, почти не сбавляя скорости. И вдруг увидел полицейскую машину, перегородившую узкую улицу, и вооруженных полицейских. Я так резко затормозил, что машину занесло, и когда выскочил из машины, ко мне сразу же подошел полицейский.

— Полиция! — заявил он, как будто его можно было принять за страхового агента.— Проезд закрыт!

— Вы что, свою машину не узнали? — рявкнул я.— Прочь с дороги, черт бы вас побрал!

— Въезд на улицу запрещен.

— Отставить! — послышался голос де Граафа. Если до этой минуты у меня были какие-то сомнения, то выражение лица полковника сразу же развеяло их.

—

— Зрелище не из приятных, майор Шерман,— сказал он.

Я молча прошел мимо него. С этого расстояния похожая на куклу фигура, медленно раскачивающаяся на балке у конька крыши склада, казалась не больше куклы, висевшей здесь вчера утром. На ней был тот же традиционный наряд, как и на кукле, и лицо куклы было совершенной копией лица, на которое я смотрел теперь. Я зашел за угол, и де Трааф последовал за мной.

— Почему вы не снимете ее?—спросил я, и мне показалось, что мой голос звучит откуда-то издалека, неестественно спокойный и безразличный.

— Это сделает врач. Он уже пошел наверх...

— Да, конечно! — Помолчав, я добавил.— Ее повесили совсем недавно. Меньше часа назад она была жива. Склад был открыт задолго до того, как...

— Сегодня суббота, и склад не работает.

— Понятно,— механически отозвался я, думая о другом. От этих мыслей мне стало холодно и страшно. Астрид под угрозой пистолета звонила в отель «Турикг» и просила передать мне, что была в Кастелъ Линден, но бандитам было известно, что я на дне залива. Это сообщение имело смысл только в том случае, если бы я был жив. Значит, они знают, что я жив? Откуда? Кто мог сообщить им? Кроме трех матрон, меня на острове никто не видел. Но при чем здесь эти женщины?

Потом у меня возникла другая мысль. Зачем они заставили Астрид звонить девушкам и, потратив столько энергии, чтобы убедить меня, что она жива и невредима, убили ее, поставив под угрозу и оебя и свои планы? Внезапно я понял, в чем дело: что-то выпустили из виду они, а что-то я. Они забыли о том, о чем не подумала и Мэгги: Астрид не могла знать телефона нового отеля. Я тоже совершил оплошность, не подумав о том, что Мэгги и Белинда никогда не слышали голоса Астрид.

Я свернул за угол. Цепь с крюком на конце все еще раскачивалась на вет£у, лишенная своего ужаеного груза.

— Позовите врача,—сказал я полковнику.

Через несколько минут появился врач. Он был очень бледным, такой молодой, что его можно было принять за студента.

— Смерть наступила несколько часов назад?

Он кивнул.

— Да, прошло часа четыре с воловиной.

— Благодарю вас.

На лице де Граафа застыл безмолвный вопрос. Но в эту минуту я не мог разговаривать с ним.

— Это я убил ее. И возможно, не только ее.

— Я ничего не понимаю,—устало сказал Ван де Грааф.

— Мэгги я тоже послал на смерть.

— Мэгги? Кто это?

— Простите, что не уведомил вас раньше. С© мной здесь работают две девушки из Интерпола. Одну из них звали Мэгги. Вторая находится сейчас в ©теле «Туряшг»^у— я сообщил ему фамилию ш номер телефона Белинды.— Позвоните ей^у пожалуйста, и от моего имени скажите, чтобы она закрылась на ключ, никуда не выходила из номера и не реагировала ши на какие звонят или письменные известия;, пока я не свяжусь с ней. Не могли бы вы сделать это лично? '

— Безусловно.

Я кивнул головой в сторону машины де Граафа.

— Вы можете связаться па рации с полицией в Хайлере?

Он покачал головой.

— Тогда прошу вас связаться с полицейским управлением..

Пока полковник отдавал распоряжения водителю машины, из-за угла показался мрачный Ван 1ельдер. В руках у него была женская сумочка.

— Это сумочка Астрид Дежэй?—спросил я.

Он кивнул.

— Отдайте ее мне.

Он решительно покачал головой.

— Не могу. Совершено убийство.

— Отдайте ее майору!—приказал де 1рааф.

— Спасибо,—поблагодарил я и стал давать де 1раафу приметы Мэгги:—Рост пять футов четыре дюйма, длинные черные волосы, голубые глаза. Очень красивая. Темно-синий костюм, белая блузка и белая сумочка. Она будет в районе...

— Одну минуту...— Де Грааф повернулся к шоферу и потом ко мне.—В управлении сказали, что Хайлер не отвечает, словно там все вымерли. Похоже, что смерть действительно ходит за вами по пятам, майор Шерман!

—

— Я позвоню вам позже,— сказал я и пошел к машине.

— Я поеду с вами,— сказал Ван Гельдер.

— У вас и здесь полно работы. Там, куда я еду, мне не нужны полицейские.

Ван Гельдер понимающе кивнул.

— Это означает, что вы снова намерены нарушить закон!

— Я уже нарушил его Джимми Дюкло мертв, Астрид Лемэй мертва. Мэгги, возможно, тоже! Пришло время поговорить с теми людьми, которые отнимают у других жизнь.

— Вы должны сдать оружие,— спокойно сказал Ван Гельдер.

— Как же тогда прикажете разговаривать с ними? С библией в руках, что ли? Может, мне еще помолиться за спасение их душ? Нет, Ван Гельдер, чтобы взять у меня оружие, вам придется сначала убить меня.

— У вас есть какая-либо информация, которую вы скрываете от нас? — спросил де Грааф.

— Есть.

— В таком случае, вы поступаете неосмотрительно, противозаконно и некорректно!

Я сел в машину.

— Что касается неосмотрительности, поживем — увидим, а что касается противозаконности и некорректности, то в данную минуту этих понятий для меня не существует.

Я включил зажигание, Ван Гельдер направился к машине, но де Грааф остановил его.

— Оставьте его, инспектор! Пусть поступает, как считает нужным!

Возвращаясь на Хайлер, я вел машину с такой же скоростью, как вел ее по дороге в Амстердам. Такая скорость, конечно, не располагала ко мне местных жителей, но мне это было абсолютно безразлично. Если бы я с подобной скоростью ехал на обычной машине, то не избежал бы многочисленных дорожных происшествий, но полицейская мигалка и сирена оказывали поистине магическое действие, открывая мне зеленую улицу. Другие машины либо сбавляли скорость, либо тормозили, прижавшись к обочине. Какое-

то время за мной следовала полицейская машина, но у того шофера не было ни форсированного двигателя, ни столь важной причины мчаться вперед. Видимо, он быстро сообразил, что не имеет смысла расстаться с жизнью ради заработка. Я знал, что обо мне сообщат в полицейское управление, но меня это не тревожило: как только они сообщат номер моей машины, то немедленно получат приказ прекратить преследование.

Я бы предпочел совершить эту поездку на обычной машине или на автобусе: моя скоростная желто-кремовая машина слишком бросалась в глаза. Но в данной ситуации скорость была гораздо важнее незаметности. Правда, приближаясь к деревушке, я принял компромиссное решение, снизив скорость со ста миль в час на умеренную, которая не вызывала бы удивления у людей.

Поставив машину на довольно оживленную стоянку, я снял куртку, кобуру и галстук, закатал рукава рубашки и вылез из машины, небрежно перекинув куртку через левую руку и прикрыв ею пистолет с глушителем.

Капризная погода внезапно изменилась к лучшему. Когда я выезжал из Амстердама, только начало проясняться, а сейчас по непривычно ясному небу плыли небольшие белые облака и от домов, согревшихся под яркими лучами солнца, поднимались испарения.

Я не спеша подошел к дому, за которым должна была наблюдать Мэгги. Дверь дома была широко открыта, и внутри ходили какие-то люди. В основном это были женщины в национальных нарядах. Некоторые из них время от времени выходили из дома и направлялись в деревню. Иногда выходили мужчины с картонными коробками и, поставив их на тачку, тоже уезжали в деревню. Видимо, это была какая-то местная кустарная фабрика, но по внешнему виду я не мог определить, какая именно. Производство было вполне легальным, так как проходящих мимо туристов приглашали внутрь для осмотра.

Судя по тому, что все вошедшие выходили обратно, в доме не было ничего зловещего. К северу от дома шли луга, и вдали виднелась группа женщин в традиционной одежде, разбрасывающих вилами сено для просушки. Как видно, мужчины на острове неплохо устроились: то ли они уже успели выполнить свою часть работы, то ли вообще не работали. Ни одного из них не было видно поблизости.

Мэгги тоже нигде не было. Я вернулся в деревню, купил дымчатые очки с такими темными стеклами, что они не столько маскировали, сколько привлекали внимание, и бесформенную соломенную шляпу с широкими нолями, в которой я даже мертвым не согласился бы показаться нигде, кроме этой деревушки.

Эти ухищрения не очень-то помогли мне, ведь даже грим не мог скрыть белые шрамы на моем лице, но мою внешность они все же изменили. Теперь я ничем не отличался от посетивших эту деревеньку туристов.

Хайлер — деревенька небольшая, но когда ищешь человека, не имея ни малейшего понятия о том, где он находится и по каким улочкам ходит, то даже самая маленькая деревушка покажется на удивление большой. Стараясь передвигаться быстро, но в то же время не привлекать внимания к себе, я обшарил все улицы и закоулки. Мэгги нигде не было.

Я уже начал впадать в отчаяние, не обращая внимания на внутренний голос, настойчиво твердивший, что я уже опоздал. Состояние крайнего напряжения усугублялось еще и тем, что приходилось притворяться праздношатающимся туристом. Я начал заходить во все попадающиеся на моем пути лавки и кафе, хотя отлично знал, что если Мэгги жива, она не станет разгуливать по деревне, забыв о порученном ей задании. И все же я тщательно осмотрел все места, куда она могла заглянуть. Нельзя было упустить даже самую малую возможность разыскать ее.

Осмотр ничего не дал, поэтому я стал передвигаться концентрическими кругами, все более расширяя их (если только можно применить этот геометрический термин к хаотичному лабиринту деревенских улочек).

И, наконец, на самой окраине я нашел Мэгги, живую и здоровую. Чувство облегчения смешалось у меня с чувством осознания собственной глупости: я нашел ее там, где надо было искать в первую очередь, если бы я пораскинул мозгами. Так, как это сделала она. я сам велел ей наблюдать за домом и быть поближе к туристам. Именно так она и поступила. Я нашел ее в большой лавке сувениров, битком набитой туристами. Делая вид, что разглядывает, она брала их в руки, но то и дело бросала взгляды на тот дом, стоящий в тридцати ярдах от лавки. Она была так увлечена, что не заметила меня. Я уже было направился к ней и вдруг остановился как вкопанный. Я смотрел так же упорно, как и Мэгги, но совершенно в другом направлении.

По улице шли Труди и Герда. На Труди было розовое без рукавов платье, а на руках — длинные белые перчатки. Девушка прыгала как ребенок, ее золотистые волосы развевались, на губах играла улыбка. Герда была как обычно в своем странном костюме и, переваливаясь, как утка, шла рядом с Труди с большой кожаной сумкой в руках.

Боясь быть обнаруженным, я быстро вошел в магазин, но не мог подойти к Мэгги, так как не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, что мы знакомы. Спрятавшись за высоким стендом с видами голландских пейзажей, я сделал вид, что рассматриваю их, и пережидал, пока Герда и Труди пройдут мимо.

Но они так и не прошли мимо. Труди взглянула в стекло витрины, увидела Мэгги, внезапно остановилась и, схватив Герду за руку, стала о чем-то просить ее. Они вошли в лавку, и, пока нянька недовольно и злобно ворчала, девушка бросилась вперед и схватила Мэгги за руку.

— Я знаю вас! — радостно воскликнула она.

— Я тоже знаю вас. Здравствуйте, Труди!

— А это — Герда.— Труди взглянула на Герду, которая с явным неодобрением смотрела на них.— Герда, это моя знакомая. Ее зовут Мэгги.

Герда исподлобья смотрела на них.

— Майор Шерман — мой друг,— сказала Труди.

— Знаю,— улыбнулась Мэгги.

—А вы тоже мне друг?

— Конечно, Труди.

Труди подпрыгнула от восторга.

— У меня здесь много друзей! Хотите, я вас познакомлю с ними? — она потащила Мэгги к двери, указывая куда-то пальцем. Я понял, что она говорит о женщинах, разбрасывающих на лугу сено для просушки.

— Смотрите, вон они!

— Очень симпатичные,— вежливо отозвалась Мэгги.

Какой-то любитель пейзажей стал вытеснять меня, всем своим видом показывая, чтобы я освободил ему место. Не знаю, что этот мужчина прочел в моих глазах, но он тут же и весьма поспешно ретировался.

— Они мои хорошие друзья,— тараторила Труди.—Когда мы с Гердой приезжаем сюда, мы всегда привозим им еду и кофе. Пойдемте, я познакомлю вас, Мэгги! — Увидев, что Мэгги заколебалась, девушка добавила:— Ведь вы же сами сказали, что вы моя подружка!

— Да, но...

— Посмотрите, какие они симпатичные,— умоляюще сказала Труди.— Они такие веселые, любят музыку и так интересно играют... Если мы будем себя хорошо вести, они даже станцуют нам хей!..

— Что?

— Да, Мэгги, это старинный деревенский танец. Его танцуют в пору сенокоса. Очень прошу вас, Мэгги, сделайте это для меня! Пожалуйста! Ради меня!

— Ладно,— улыбнулась Мэгги.— Только ради тебя, Труди, и ненадолго.

— Вы мне очень нравитесь, Мэгги.

Все трое вышли из лавки. Переждав немного, я тронулся за ними. Они уже отошли ярдов на пятьдесят, прошли мимо дома, за которым следила Мэгги, и стали пересекать луг. Женщины находились на расстоянии шестисот ярдов от ветхого строения, в котором даже издали можно было признать гумно. До меня смутно доносились голоса Мэгги и Герды, щебетанье Труди, которая подпрыгивала, как козочка в весенний день. Труди вообще не могла ходить спокойно — она всегда бежала вприпрыжку.

Я, естественно без прыжков, отставая метров на тридцать, шел за ними. По краю луга тянулась живая изгородь, и я старался спрятаться в тени, отбрасываемой этим кустарником. Скорее всего, моя походка была столь же своеобразной, как подпрыгивание Труди. Высота изгороди была не более пяти футов, и я передвигался, согнув колени, как страдающий радикулитом семидесятилетний старец.

Дойдя до гумна, они сели недалеко от него, прячась в тени от жаркого солнца. Воспользовавшись тем, что гумно заслоняло меня от них и от работающих женщин, я быстро пробежал это расстояние и спрятался внутри.

Этой ветхой развалюхе было не менее ста лет: пол прогнулся, здание осело, стены покосились, а щели между досками были такими, что в них можно было просунуть не то что руку, а даже голову.

Наверху был чердак, пол которого, казалось, вот- вот обвалится, настолько он прогнил и был изъеден древоточцем. Даже прожженному маклеру не удалось бы сбыть с рук этот музейный экспонат. Этот пол не выдержал бы даже веса мыши средней упитанности, не говоря уже о моем. Однако гумно было мало пригодно для наблюдения: меня наверняка тут же увидели, если бы я попытался выглянуть из этих щелей, размером в человеческую голову. Мне ничего не оставалось, как влезть по шаткой лестнице на чердак.

У восточной стены чердака еще лежало прошлогоднее сено, и пол был очень не надежен, мог обрушиться с минуты на минуту, но, проявив крайнюю осторожность, я, аккуратно выбирая места, куда поставить ногу, оказался у западной стены.

Тут щели были еще шире, и отыскав самую большую, я, наконец, угомонился. Прямо под собой я видел головы Мэгги, Труди и Герды, а немного поодаль от них — двенадцать женщин, которые ловко и быстро складывали стога сена вилами с поблескивающими на солнце зубьями и длинными черенками. Отсюда можно было также увидеть часть деревни и почти целиком автостоянку. Перед моими глазами была самая мирная картина сельской идиллии: солнечный день, женщины, убирающие сено... Но внезапно меня охватила смутная тревога. Странное тревожное чувство возникло от наименее вероятного источника — от вида работающих в поле женщин. Даже здесь, в их родных местах, длинные полосатые юбки, вышитые блузки и белоснежные чепцы казались какими-то вычурными и неестественными. Было во всем этом что-то показное, театральное. У меня появилось ощущение, что я присутствую на спектакле и этот спектакль разыгрывается специально для меня.

В течение получаса женщины непрерывно работали, а трое женщин, сидевших подо мной, изредка обменивались какими-то фразами. В этот жаркий, тихий день разговоры казались излишними, и тишину нарушали только жужжание пчел и шелест сена.

Мне захотелось курить, и, подумав, я решился на этот риск. Нащупал в кармане куртки спички и пачку сигарет, положил куртку на пол, а на нее — пистолет с глушителем и закурил, прикрывая сигарету рукой, чтобы дым не сразу проник наружу щели чердака.

Вскоре Герда посмотрела на свои ручные часы размером с будильник и сказала что-то Труди, которая, протянув Мэгги руку, заставила ее встать. Они вместе подошли к женщинам, вероятно, чтобы пригласить их позавтракать вместе, потому что Герда уже расстелила на траве клеенчатую скатерть, вынула еду и расставила чашки.

Чей-то голос сзади приказал мне:

— Не шевелитесь и не делайте попыток взять пистолет! Одно движение — и я прикончу вас!

Он не шутил, и я повиновался.

— Теперь медленно повернитесь!

Это был голос человека, привыкшего приказывать.

— Отойдите от пистолета на три шага влево.

Я не видел его, но слышал прекрасно и отошел на три шага влево.

Сено у противоположной стены зашевелилось, и появились две фигуры: преподобный Тадеуш Гудбоди и Марсель, змееподобный пижон, которого я избил и засадил в сейф в клубе «Балинова». Преподобный был безоружен, так как оружие ему вообще не требовалось. Зато в руках у Марселя была пушка размером в два обычных пистолета, и, судя по блеску в его черных немигающих глазах, он готов был придраться к малейшему поводу, чтобы пустить ее в дело. Меня не воодушевил и тот факт, что к стволу пушки был привинчен глушитель, так как это означало, что Марсель может стрелять в меня столько, сколько ему заблагорассудится — никто ничего не услышит.

— Ну и жара же здесь! — пожаловался Гудбоди.— И в горле першит от пыли...— Он улыбнулся доброй улыбкой, при виде которой детишки, вероятно, тянутся к нему ручонками.— Ваша профессия, дорогой майор Шерман, приводит вас в самые неожиданные места.

— Моя профессия?

— Ну да... Когда мы виделись с вами в последний раз, вы выдавали себя за водителя такси.

— А, тогда... Держу пари, что тогда вы не донесли на меня полиции!

— Да, раздумал,— великодушно признался Гудбоди. Он подошел к моей лежащей на полу куртке, поднял пистолет и с отвращением швырнул его в сено.— Какое грубое отвратительное оружие!

— Действительно,— согласился я.— Вы предпочитаете более изысканные способы убийства.

— И очень скоро я их вам продемонстрирую,— Гудбоди даже не понизил голос: женщины Хайлера, насладившись кофе, наперебой громко болтали. Гудбоди вытащил из вороха сена брезентовый мешок и вынул из него веревку.

— Будьте начеку, дорогой Марсель! Если господин Шерман сделает хотя бы одно невинное движение, стреляйте! Только не на смерть! В бедро.

Марсель облизал пересохшие губы.

Мне оставалось надеяться, что он не сочтет подозрительными колебания моей рубашки, вызванные ускоренным сердцебиением. Гудбоди подошел ко мне сзади, обвязал веревкой запястье моей правой руки, перекинул веревку через балку над головой, а затем медленно завязал ее на запястье левой руки. Теперь мои руки оказались на уровне ушей. Гудбоди вытащил вторую веревку.

— От моего друга Марселя,— сказал он тоном, каким ведут светскую беседу,— я узнал, как отлично вы владеете руками, и подумал: не исключено, что вы столь же ловко владеете ногами.

Он наклонился и так крепко стянул веревкой мои щиколотки, что это сулило мне перебои кровообращения в ногах.

— Возможно также, что вы захотите прокомментировать спектакль, который мы для вас подготовили, а нам комментарии ни к чему.— Он сунул мне в рот довольно грязный платок, повязав сверху второй платок.— Вас это устраивает, Марсель?

Глаза Марселя заблестели.

Я хочу передать господину Шерману пару ласковых слов от мистера Дюрреля.

Не надо торопиться, дорогой мой. Чуточку попозже! Сейчас нам нужно, чтобы наш общий друг сохранил все свои способности к восприятию спектакля — ясное зрение, острый слух, живой ум, чтобы полностью оценить все нюансы приготовленного специально для него спектакля.

— Да, конечно, мистер Гудбоди!—согласился Марсель и снова плотоядно облизал губы.— Но потом...

— Потом,— милостиво согласился Гудбоди,— можете передать ему столько сообщений от мистера Дюрреля, сколько вам заблагорассудится. Помните только одно: когда сегодня ночью загорится гумно, он должен быть жив. Очень жаль, что мы не сможем вблизи понаблюдать за этим зрелищем!

У него и вправду был опечаленный вид.

— Вы и эта очаровательная молодая девушка на лугу... Когда среди пепла обнаружат ваши обуглившиеся останки, то решат, что какая-то легкомысленная парочка забралась на чердак и предавалась там любовным утехам молодости. Курить на сеновале, как вы только что позволили себе, майор, весьма неразумно. До свидания, мистер Шерман. Скоро мы снова встретимся, а сейчас я хочу поближе посмотреть танец сена. Это прелестный старинный обычай. И вы, конечно, согласитесь со мной.

Он ушел, оставив меня наедине с Марселем, который беспрестанно облизывал губы. Но сейчас мне было не до него. Я стал смотреть через щели.

Женщины уже позавтракали. Мэгги и Труди подошли к гумну и остановились как раз подо мной.

— Пирожные и кофе были очень вкусные, правда?— спросила Труди.

— Да, все было очень вкусное. Спасибо, Труди. Только я слишком задержалась. Мне нужно идти и сделать кое-какие покупки. Что это?

Два аккордеона играли тихую нежную мелодию. Звуки доносились из-за копны сена, которую женщины только что сложили, но музыкантов не было видно. Труди возбужденно вскочила, захлопала в ладоши и потянула Мэгги за руку.

— Это хей! Праздник сена! — воскликнула она, как ребенок, получивший в день рождения желанный подарок.— Они сейчас будут танцевать хей! Для тебя, Мэгги! Ты им понравилась! Теперь ты тоже их подружка!

Женщины, в большинстве своем пожилые, начали двигаться в каком-то замедленном четком ритме. Лица их были лишены всякого выражения. Глядя на них, мне стало не по себе. Положив вилы, как ружья, на плечи, они, выстроившись в шеренгу, начали тяжело притопывать, двигаясь то в одну, то в другую сторону. Ритм становился быстрее, музыка громче. Переплетенные ленточкой косы вздрагивали в такт музыке. Женщины с торжественными, серьезными лицами сделали пируэт и потом стали снова ритмично притопывать, двигаясь из стороны в сторону. Прямая шеренга начала постепенно выгибаться в форме полумесяца.

— Я еще никогда не видела такого танца! — в голосе Мэгги слышалось удивление.

Я тоже не видел еще ничего подобного, но с леденящей кровь уверенностью знал, что никогда не захочу снова увидеть такой танец, хотя в эту минуту все говорило о том, что другого случая у меня и не будет.

Слова Труди были эхом моих мыслей, но их зловещий смысл ускользнул от Мегги.

— И никогда больше не увидишь, Мэгги. Это только начало... Ты им понравилась, Мэгги! Посмотри, они зовут тебя!

— Меня?

— Конечно, тебя! Я говорю, что ты им очень понравилась. Иногда они приглашают меня, а сегодня— тебя.

— Я должна идти, Труди.

— Побудь еще минутку, Мэгги. Ты просто постой впереди и посмотри на них. Прошу тебя, Мэгги. Если ты уйдешь, они обидятся!

— Ну, хорошо,— улыбнулась Мэгги,— только недолго.

Минутой позже, явно смущаясь, Мэгги уже стояла в центре полукруга, а женщины с вилами то приближались к ней, то удалялись. Постепенно рисунок танца изменился, а темп ускорился. Танцующие женщины, убыстряя движения в такт музыке, образовали сомкнувшееся вокруг Мэгги кольцо, которое то сжималось, то расширялось. Приближаясь к Мэгги, женщины с серьезными лицами кланялись, а удаляясь, откидывали головы назад, и их косички взлетали в воздух.

Показался Гудбоди, с доброй ласковой улыбкой стал смотреть на танцующих, словно косвенно участвуя в старинном танцевальном обряде. Подойдя к Труди, он положил ей руку на плечо, а она, просияв, улыбнулась ему.

Мне все больше становилось не по себе. Хотелось отвернуться, но это значило бы предать Мэгги, а я не мог предать ее, хотя, Бог свидетель, ничем не мог помочь ей в эту минуту.

Смущение на лице Мэгги сменилось удивлением и беспокойством. Она с тревогой посмотрела на Труди в просвет между женщинами, и та улыбнулась и весело помахала ей рукой.

Внезапно мелодичная, напевная танцевальная мелодия стала резкой и примитивной, дикой и яростной. Женщины расширили круг и начали снова сжимать его. С чердака я видел Мэгги. Глаза ее были широко раскрыты и со страхом, почти с отчаянием искали Труди. Но напрасно она ждала помощи от этой девушки. Труди уже не улыбалась и, крепко сжав руки в перчатках, медленно и с наслаждением облизывала губы.

Я повернулся и посмотрел на Марселя. Он тоже облизывал губы, наблюдая за танцем так же внимательно, как и за мной, угрожая пистолетом. Я был бессилен помочь Мэгги.

Женщины все теснее сжимали круг. Их лица выражали теперь безжалостную беспощадную жестокость. Страх в глазах Мэгги сменился ужасом. Музыка зазвучала еще резче. И вдруг вилы по-военному взметнулись вверх и с размаху опустились на Мэгги. Она закричала, потом еще раз, но голос ее был едва слышен за оглушающей какофонией звука аккордеонов. Потом она упала, и я мог видеть только спины женщин. Снова и снова высоко поднимая вилы в воздух, они вонзали их в неподвижное тело, лежащее на земле.

Я не мог больше смотреть. Отвел взгляд и увидел Труди. Ее пальцы сжимались и разжимались, в завороженном взгляде было что-то жестокое, животное. Рядом с ней стоял преподобный Гудбоди с благодушным, как всегда, лицом, противоречащим жадно устремленному взгляду и остекленевшим глазам. Большая, злобная душа этого человека давно перешла границы, отделяющие разум от безумия.

Когда музыка начала медленно затихать и мелодия стала спокойной и плавной, я заставил себя посмотреть туда. Женщины понемногу стали успокаиваться, и вилы уже не взлетали в воздух. Одна из женщин отошла в сторону и подхватила на вилы охапку сена. На какой-то миг я увидел лежащую на земле скорченную фигурку в блузке, которая теперь уже не была белой. Потом охапка сена скрыла ее от моих глаз. Вскоре туда же была брошена вторая охапка, а потом еще и еще... А аккордеоны уже играли ностальгическую мелодию о старой Вене, под аккомпанемент которой женщины соорудили над Мэгги новый стог.

Гудбоди и Труди, которая снова улыбалась и весело щебетала, направились в деревню.

Марсель отвернулся от щели и вздохнул:

— У доктора Гудбоди — талант устраивать такие впечатляющие спектакли. Все продумано: и место выбрано подходящее, и время, и чувство меры есть, и атмосфера создана соответствующая! Великолепно! Просто великолепно! — Хорошо модулированный оксфордский акцент, исходивший из этой змеиной головы, был не менее отвратителен, чем смысл произнесенных слов. Как и все остальные, Марсель был безумен.

Он осторожно подошел ко мне сзади, развязал платок, стягивающий мой рот и вытащил грязный, вонючий кляп. Я не думал, что он сделал это из гуманных соображений, и оказался прав. Он лениво бросил:

— А теперь пришла ваша очередь. Я хочу услышать ваши вопли. Женщины не обратят на них внимания, как мне кажется.

Я тоже был в этом уверен и сказал:

— Странно, что доктор Гудбоди решил удалиться отсюда! — мой голос показался мне чужим и глухим. Я с трудом выговаривал слова, будто у меня была повреждена гортань.

Марсель улыбался.

— У доктора Гудбоди есть в Амстердаме дела более срочные и важные.

— И важный груз, который он должен доставить в Амстердам.

— Конечно,— он снова улыбнулся, и его шея раздулась, как у кобры.— Дорогой Шерман, когда человек оказывается в вашем положении, когда он проиграл и должен умереть, классические правила хорошего тона обязывают выигравшего подробно объяснить жертве, какие ошибки совершены ею. Список ваших ошибок такой длинный, что у меня нет ни времени, ни желания разбирать их. Поэтому давайте лучше сразу перейдем к делу.

— К какому делу? — спросил я и подумал: начинается. Но после смерти Мэгги меня охватило безразличие, и все остальное потеряло значение.

— Я говорю о поручении мистера Дюрреля, которое он дал мне.

Острая боль рассекла мне голову и щеку, как топор мясника: Марсель ударил стволом своей «пушки». Показалось, что он сломал мне левую скулу. Я провел языком по зубам и почувствовал, что по крайней мере два из них сломаны.

— Мистер Дюррель,— с радостной улыбкой продолжал Марсель,— просил меня передать, что ему не нравится, когда его бьют рукояткой пистолета.— Он зашел справа, но хотя я понял, куда он метит, и попытался откинуть назад голову, он ударил меня по правой скуле. Этот удар был уже не таким сильным и болезненным, как первый, но тем не менее у меня перед глазами, словно молния, вспыхнул ослепительный свет, и на какое-то время я потерял зрение. Лицо пылало, как в огне, голова готова была лопнуть от боли, но мысли работали с поразительной ясностью. Еще парочка таких ударов, и пластическая операция мне вообще не потребуется. Главное то, что при таком квалифицированном избиении я скоро потеряю сознание, а если мне повезет, то отключусь на несколько часов. Оставался лишь один выход: привести Марселя в бешенство и заставить его потерять контроль над собой.

Я выплюнул зуб и сказал:

— Педик!

Его охватила ярость. Слой цивилизованного воспитания, видно, был не толще луковой шелухи и мгновенно слетел. Вместо Марселя я увидел первобытного дикаря, который набросился на меня со слепой неукротимой яростью безумия. Удары пистолетом и кулаками градом сыпались со всех сторон: на голову, на плечи, а когда я пробовал как мог заслониться руками, он переносил свою сумасшедшую атаку на мое тело. Я застонал, глаза закатились и ноги превратились в желе. Если бы меня не держали веревки, я бы упал, а теперь, почти теряя сознание, бессильно висел на веревках, связывающих мои запястья.

Он еще несколько раз ударил меня и остановился, поняв, что напрасно теряет время, так как продолжать избивать человека, потерявшего сознание и не ощущающего боли, не имело смысла. Он тяжело дышал. У него вырвался странный гортанный звук, скорее всего означавший разочарование. Я не знал, чем он занялся потом, так как не решался открыть глаза.

Услышав его удаляющиеся шаги, рискнул приоткрыть глаза. Приступ безумия прошел, и Марсель, не только садист, но и человек практичный, обшарил карманы моей куртки, тщетно надеясь найти бумажник, который я перед тем, как перекинуть куртку через руку, благоразумно сунул в брючный карман. Тем более что, кроме денег, в бумажнике лежали водительские права и паспорт. Но Марсель тут же сообразил, где может быть бумажник, подошел ко мне, и я почувствовал, что он вынимает его из моего кармана.

Он стоял совсем рядом. Я не видел его, но чувствовал это. Застонав, я бессильно закачался на веревке, привязывающей меня к балке. Носки ботинок касались пола. Я приоткрыл глаза.

И увидел в полуметре от себя его ноги. Потом осторожно посмотрел вверх. Марсель с довольным лицом сосредоточенно перекладывал деньги из моего бумажника в собственный карман. Надо сказать, что при мне была очень крупная сумма денег. Он держал бумажник в левой руке, и на согнутом среднем пальце висела его «пушка», зацепленная за защитную скобу курка. Он был так занят, что не заметил, как я, подняв руки, ухватил повыше веревку, на которой висел, и сильным рывком выбросил вперед и вверх свое тело, вложив в этот бросок всю свою ненависть, ярость и боль. Скорее всего, Марсель даже не увидел моих ног, ударивших его с силой и стремительностью тарана.

Не издав ни единого звука, у него только конвульсивно дернулась голова, он согнулся пополам, как складной нож, упал на меня и потом соскользнул на пол. Выпрямившись, я отступил назад, насколько позволяла веревка, и снова обрушился на него. Меня поразило, что его голова еще держится на шее. Обращаться с ним подобным образом было непорядочно с моей стороны, но моих противников тоже нельзя было назвать порядочными людьми.

«Пушка» все еще свисала с его среднего пальца. Я столкнул ее носком ботинка. И попробовал ухватить, зажав ботинками, но она все время выскальзывала: слишком низок был коэффициент трения металла и кожи. Упираясь каблуками в пол, я сбросил ботинки. Немного больше времени мне не потребовалось, чтобы сбросить носки. При этом я не только содрал кусок кожи на большом пальце, но и всадил несколько заноз. Но почти ничего не ощущал, так как разбитое лицо и выбитые зубы заставляли забыть о любой другой боли.

Я крепко обхватил пистолет босыми ногами, собрал оба конца веревки и подтянулся вверх, пока не ухватился за балку. Освободилось около четырех футов веревки. Этого было более чем достаточно. Повиснув на левой руке, поднял колени, потянулся вниз правой и схватил пистолет. Потом опустил ноги на пол, натянул веревку, связывающую левое запястье, приложил к ней пистолет и выстрелил. Первый же выстрел перерезал ее, как нож. Я распутал все узлы, оторвал снизу полосу от белоснежной рубашки Марселя, вытер окровавленное лицо и рот, взял свой бумажник, снова не потрудившись проверить, жив Марсель или нет. Он казался покойником, но меня это интересовало не настолько, чтобы тратить на него время.

Мы миновали последние предместья и на небольшой скорости, ничем не напоминающей преследование, выехали за город. «Мерседес» — машина мощная, что было неудивительно, если учесть мокрое шоссе и тяжелый груз в багажнике. Я внимательно следил за дорожными указателями и уже не сомневался в том, куда мы направляемся. Впрочем, у меня и раньше не было сомнений на этот счет.

Решив, что разумнее обогнать Гудбоди и его сообщника и прибыть к месту назначения первым, я прибавил скорость и оказался в 20 футах от «мерседеса». Можно было не опасаться, что Гудбоди узнает меня в своем зеркале заднего обзора — его машина поднимала густую пелену водной пыли, и единственное, что он мог различить, это два размытые пятна светящихся фар. Когда мы оказались на прямом участке шоссе, я обогнал «мерседес». Гудбоди бросил на обогнавшую машину безразличный взгляд и равнодушно отвернулся. Я оказался прав: он не узнал меня. Вырвавшись вперед, я вернулся на правую полосу и уже не снижал скорости.

Через три мили находился правый поворот с указателем «Кастель Линден—1 миля». Я вернулся и через минуту проехал под величественной каменной аркой, на куполе которой золотыми буквами было Написано «Кастель Линден», и через 200 ярдов остановил машину в густом кустарнике. Мне снова предстояло промокнуть до нитки, но другого выбора не было. Я выскочил из машины и через поляну с высокой травой и одиночными деревьями бросился к полосе густо посаженных сосен, укрывающей от ветра какое-то здание. Осторожно пробравшись между деревьями, я увидел, что это и есть замок Кастель Линден. Не обращая внимания на дождь, барабанящий по моей спине, растянулся в густой высокой траве и стал изучать открывшийся вид.

Прямо передо мной была покрытая гравием площадка, от которой шла дорожка к куполообразной арке. За ними высился замок Кастель Линден — прямоугольное четырехэтажное здание, увенчанное башенками и зубчатыми стенами, в соответствии с лучшими традициями средневековой архитектуры. На втором и третьем этажах были окна, а наверху бойницы. Замок был окружен рвом шириной 19 футов. Согласно путеводителю такой же была и глубина рва. Не хватило только подъемного моста, хотя на каменных стенах еще висели цепи, вернее, их остатки. Вместо моста через ров была переброшена лестница из 20 широких низких ступеней, ведущих к массивным дубовым воротам, которые были закрыты. Слева, ярдах в 30 от замка, стоял одноэтажный кирпичный дом, построенный, очевидно, совсем недавно.

Черный «мерседес» въехал в арку и, прошелестев по гравию, остановился перед кирпичным домом. Гудбоди остался за рулем, а его сообщник вышел и обошел все вокруг. Гудбоди с первой же встречи произвел на меня впечатление человека, который не любит рисковать и не полагается на волю случая. Он вышел из машины только после того, как убедился, что все спокойно. Дверь была заперта, но у него, видимо, был свой ключ, причем ключ, а не отмычка. Он открыл дверь, они внесли ящики. Потом заперли за собой дверь.

Я осторожно встал, под прикрытием кустов приблизился к дому и, подобравшись к машине, заглянул в окно. Там не было ничего достойного внимания, и тем более не было того, что я искал. С еще большей осторожностью я подкрался к окну дома и заглянул внутрь.

Помещение было явным сочетанием мастерской, склада и демонстрационного зала. На стенах висело множество старинных маятниковых часов самых разнообразных форм, размеров и конструкций. На четырех больших столах тоже находились часы и части их механизмов. Видимо, здесь их изготовляли, переделывали и ремонтировали. В глубине комнаты стояло несколько точно таких же деревянных ящиков, которые они привезли сегодня. На полках, висящих над ящиками, тоже лежали часы, причем рядом с каждыми часами лежали их детали: маятники, цепи и гири.

Гудбоди и его напарник подошли к одной из полок, открыли ящик и стали вынимать из него гири. Гудбоди достал из кармана бумагу и начал внимательно изучать ее. Потом показал черноволосому какую-то запись, и тот, кивнув головой, снова продолжил свою работу. Не отрывая глаз от бумаги, преподобный вышел в боковую дверь. Черноволосый вынул другую бумагу и, сверяясь с ней, начал сортировать гири.

Я уже начал спрашивать себя, куда исчез преподобный, как вдруг услышал за спиной его голос.

— Очень рад, что вы не разочаровали меня, майор Шерман!

Я медленно обернулся. Он благодушно улыбался, держа в руке массивный пистолет.

— Никто на этом свете не вечен,— сказал он с сияющим лицом,— но вы на редкость живучи. Людей вашей профессии трудно недооценивать, но в отношении вас я допустил непростительное легкомыслие. Сегодня я уже дважды думал, что отделался от вас. Надо признаться, что в третий раз мне повезет больше. Вы опять допустили грубую ошибку... Вам следовало бы убить Марселя.

— А разве он жив?

— Не советую вам столь явно проявлять свое разочарование. Надо уметь управлять своими чувствами. Марсель на короткое время очнулся, но этого времени ему вполне хватило, чтобы привлечь внимание тех добрых женщин, которые работали в поле... Вы, наверное, запомнили их? Боюсь, что у Марселя перелом черепа и кровоизлияние в мозг. Бедняга может умереть!— Гудбоди довольно, с улыбкой посмотрел на меня.— Но он неплохо поработал.

— Да, он здорово покалечил меня,— согласился я.—-Может быть, мы не станем мокнуть под дождем?

— Разумеется! — направив па меня дуло пистолета, преподобный ввел меня в дом. Черноволосый обернулся. Он не казался удивленным при виде меня. Интересно, когда их предупредили о моем бегстве с Хайлера?

— Жак,— сказал Гудбоди,— представляю тебя майора Шермана. Думаю, что он связан с Интерполом или с какой-нибудь другой столь же бездарной организацией.

— Мы уже встречались,— усмехнувшись недоброй улыбкой, кивнул Жак.

— Да, конечно! Как я упустил это из виду! — Гудбоди направил на меня свою пушку, а Жак обшарил мои карманы и вытащил пистолет.

— У него только это оружие,— доложил Жак и проехался мушкой по моей щеке, отодрав пластырь.— Вам, наверное, очень больно? — усмехнулся он.

— Угомонись, Жак,— мягко сказал Гудбоди. Да, в доброте преподобному не откажешь. Если бы он был каннибалом, то перед тем, как заживо сожрать свою жертву, наверняка подмигнул бы ей.— Держи его под прицелом! — он отложил пистолет в сторону.— Терпеть не могу оружия. Вульгарное, грубое, никакой утонченности...

— Да, это не крюк, на котором вы повесили девушку!— взорвался я.— И не вилы, которыми вы закололи другую!

— Успокойтесь. Не надо волноваться,— вздохнул он.— Разве я виноват, что даже самые лучшие из ваших людей действуют так грубо и прямолинейно! Я ожидал от вас большего! Вы не оправдали своей отличной репутации, друг мой! Совершаете ошибку за ошибкой. Считаете, что провоцируете противников на определенные действия, а на деле просто путаетесь у них под ногами! Подумайте только, вы, словно новичок, не приняв никаких мер предосторожности, дважды заходили на квартиру мисс Лемэй. Обшаривали карманы, нашли бумаги, которые мы специально подсунули вам, рисковали, где не надо. Для чего, например, вы убили коридорного? Кроме того, вы среди бела дня разгуливаете по Хайлеру, не учитывая, что каждый его житель — это овечка из моего стада. Позавчера вы оставили в подвале моей церкви свою визитную карточку, кровь. Нет, я не сержусь на вас, дорогой мой. Вы даже помогли мне в некотором роде. Я давно искал возможности избавиться от старого Генри, который стал для меня обузой. А что вы думаете о нашей коллекции, позвольте вас спросить? Это все копии для продажи...

— Господи! — воскликнул я.— Неудивительно, что все церкви пусты!

— Вы недооцениваете нас! Посмотрите, например, на эти гири! Мы их измеряем, взвешиваем и в нужный момент заменяем другими, такими, как привезли сегодня. Правда они с начинкой. Потом укладываем в ящики, на таможне их подвергают досмотру, опечатывают и отправляют нашим друзьям за границу. И все с разрешения властей, все легально. Я всегда считал, что это одна из моих лучших идей...

Жак кашлянул.

— Вы говорили, что нужно спешить, мистер Гудбоди!

— Ты прав, Жак! Только прежде всего нам надо заняться... нашим шпионом, а уж потом делом. Проверь, все ли спокойно.

Гудбоди брезгливо достал пистолет, а Жак отправился на разведку. Через несколько минут он вернулся, кивнул, и они приказали, что бы я шел впереди. Мы вышли из дома, пересекли усыпанную гравием дорожку и по мостику перешли через ров. Остановившись у массивной дубовой двери замка, Гудбоди вынул из кармана ключ, мы вошли внутрь, поднялись по лестнице и, пройдя по коридору, оказались в комнате.

Эта была очень большая комната, стены которой украшали сотни часов. Я никогда не видел, чтобы в одном помещении было столько часов, к тому же очень ценных. Такая коллекция могла бы украсить любой музей. Все часы были маятниковые. Некоторые из них поражали своими внушительными размерами. Почти все часы, за исключением некоторых, стояли, но и их тиканье действовало мне на нервы. Я не смог бы работать в этой комнате и десять минут.

— Это одна из лучших в мире коллекций,— заявил Гудбоди таким тоном, словно сам являлся ее создателем и владельцем.— А может быть, и самая лучшая. И все часы ходят!

Я слышал, что он продолжает что-то говорить, но его слова не доходили до моего сознания. Я не мог оторвать глаз от распростертой на полу фигуры. Длинные черные волосы, худые плечи, острые лопатки под курткой! Рядом лежали куски одножильного, изолированного резиной электрического кабеля, а у самой головы — наушники с резиновыми накладками. Не нужно было быть врачом, чтобы определить, что Джордж Лемэй мертв.

— Вы убили его.

— Несчастный случай,— с деланным сожалением заметил Гудбоди.— Именно так, несчастный случай. Бедняга был слишком слаб. Многолетние лишения...

— Это вы убили его! — повторил я.

— В известном смысле да...

— Зачем?

— У него была слишком принципиальная сестра. Она много лет думала, что мы располагаем доказательствами того, что Джордж причастен к убийству. В конце концов она убедила брата обратиться в полицию и сдаться. В результате пришлось на время удалить их из Амстердама, но так, чтобы это не встревожило вас. Поэтому, майор Шерман, вы тоже причастны к смерти этого бедного юноши, его сестры и вашей обаятельной помощницы... кажется, ее звали Мэгги,— он поспешно отступил назад, держа пистолет в вытянутой руке.— Только не вздумайте наброситься на меня! У меня такое впечатление, что представление на лугу пришлось вам не по вкусу, не так ли? Мэгги этот спектакль тоже не понравился. Не понравится он и вашей второй помощнице Белинде, которая умрет сегодня вечером. Я вижу, что это задело вас за живое! Я нанес вам глубокую рану! Вы бы с радостью уничтожили меня, майор Шерман? — он улыбался, но в стеклянных неподвижных глазах было безумие.

— Да,— прошептал я,— я очень хотел бы убить вас.

— Мы послали вашей помощнице записку,— Гудбоди явно наслаждался своей властью надо мной.— И, конечно, с паролем «Бирмингем». Ведь именно этот пароль вы дали ей, не так ли? Она придет на склад наших добрых друзей Моргенстерна и Моггенталера. Теперь их уже никто не будет подозревать в причастности к убийству, только сумасшедшие отважатся совершать два таких отвратительных преступления на своей собственной территории. Здорово задумано, не так ли? Еще одна марионетка на цепи! Она будет висеть, как все другие марионетки в мире — тысячи марионеток, пляшущих под нашу музыку.

— Вы понимаете, что безумны! — спросил я.

— Свяжи его! —заорал Гудбоди, забыв о своих светских манерах. Видимо, правда, которую он услышал от меня, привела его в ярость.

Жак толстыми кусками провода связал мои запястья и щиколотки. Потом, подтолкнув к стене, привязал к торчащей из стены скобе.

— Заведи часы! — приказал Гудбоди. Жак послушно подчинился ему. Странно, но к часам небольшого размера он не подходил.

— Все в порядке. Часы идут, и все будут бить куранты,— удовлетворительно заметил Гудбоди, снова став спокойным и воспитанным человеком.

— Наушники усиливают звук раз в десять. Вон там, далеко за пределами вашей досягаемости, имеются усилитель и микрофон. Наушники сломать невозможно. Через 15 минут вы начнете сходить с ума, через 30 потеряете сознание. Коматозное состояние продлится 8—10 часов. А если даже и очнетесь, то придете в себя... Слышите, как громко тикают часы? А вскоре они начнут отбивать время...

— Именно так вы убили Джорджа,— сказал я.— Я буду сходить с ума и умирать, а вы будете наслаждаться, следя за моей мучительной смертью через звуконепроницаемое дверное стекло. Туда шум не донесется...

— К сожалению, у нас с Жаком есть кое-какие дела. Но к наиболее интересному моменту мы, безусловно, вернемся, не так ли, Жак?

— А если я исчезну...

— Никуда вы не исчезнете. Я хотел, чтобы вы исчезли прошлой ночью, в порту, но это было задумано слишком грубо. Надо было срочно принять меры, и, кроме того, те парни не отличались профессионализмом. Теперь мне пришла в голову прекрасная идея, не правда ли Жак?

— Да! — крикнул Жак, так как иначе его невозможно было услышать.

— Нет, вы не исчезнете, мистер Шерман. Вас найдут только после того, как вы утонете.

— Утону?

— Сначала власти ничего не заподозрят. Первое, что им бросится в глаза, это следы инъекций на руках. Я разработал гениальный способ, благодаря которому уколы, сделанные два часа назад, выглядят уколами двухмесячной давности. Затем врач произведет вскрытие и обнаружит, что вы нашпигованы наркотиками. Обещаю вам, что так и будет. Мы сделаем инъекции, когда вы будете без сознания, за два часа перед тем, как вместе с машиной столкнем вас в канал, а затем сами сообщим полиции, что произошел несчастный случай. Увидев, что это вы, они сначала не поверят. Как же, сам Шерман из Интерпола, сам Шерман — неустрашимый и активный борец с наркотиками! Тогда они обыщут ваш багаж и найдут все, что требуется наркоману: шприц, иглы и гашиш. Да, ничего не скажешь, грустная история. Кто бы мог подумать. Представитель правосудия Шерман — наркоман. Еще один гончий пес, который окажется зайцем. Еще один представитель закона, который служит и вашим и нашим...

— Да, вы весьма изобретательный маньяк.

Гудбоди улыбнулся, видимо, не расслышав меня из-за усиливающего шума часов. Он надел мне на голову наушники и закрепил их клейкой лентой. На секунду наступила тишина: наушники еще действовали как звукоизолятор. Гудбоди подошел к усилителю, посмотрел на меня, улыбнулся и повернул выключатель.

Показалось, будто меня ударило током. Тело мое извивалось и корчилось в конвульсиях, лицо, где не было заклеено пластырем, исказила чудовищная боль. Боль была действительно мучительной. Она была во много раз острее той, которую мне причинил Марсель. Уши и голова лопались от пронзительной безумной какофонии звуков. Боль пронизывала мой череп, как добела раскаленная игла, она разрывала мой мозг Я ждал, что у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки. Я слышал, что взрыв, произведенный где-то рядом с ухом, может оглушить человека до конца его жизни — но со мной этого почему-то не произошло. Как не произошло и с Джорджем. Испытывая несказанные муки, я вдруг смутно вспомнил о том, что Гудбоди, говоря о смерти Джорджа, приписал ее его плохому физическому состоянию.

Я начал кататься по полу, инстинктивно пытаясь избавиться от источника боли. Но пространство мое было ограничено — Жак воспользовался слишком коротким куском провода, и я мог двигаться лишь на два фута в одну и другую сторону.

На какой-то миг я, сконцентрировав внимание, увидел Гудбоди и Жака, с интересом наблюдающих за мной через стеклянную дверь. Увидел, как Жак поднял руку и постучал по циферблату своих часов. Гудбоди неохотно кивнул, и оба поспешно исчезли. Я решил, что они ушли, чтобы скорее покончить со своим делом и успеть вернуться к финалу.

Гудбоди сказал, что через 15 минут я потеряю сознание, но я не верил ему. Ни один человек не смог бы выдержать такую пытку более двух минут без физического и умственного надлома. Я яростно метался из стороны в сторону и катался по полу, пытаясь разбить наушники или сорвать их с головы. Но Гудбоди на этот раз сказал правду, наушники были прочные, а клейкая лента наложена так умело, что мои попытки сорвать их с головы привели лишь к тому, что снова стали кровоточить раны на лице.

Маятники качались, часы тикали и почти непрерывно звонили куранты. И не было никакого спасения или послабления, не было ни секунды передышки от этой убийственной атаки на нервную систему, вызывающей неудержимые конвульсии, как при эпилепсии. Это был постоянный электрический разряд, обладающий смертоносной силой. Теперь я мог запросто поверить услышанным ранее рассказам о пациентах, подвергавшихся электрошоковой терапии и скончавшихся на операционном столе, где собирали их руки и ноги, сломанные во время сокращения мышц, произошедшего независимо от их воли.

Я чувствовал, что мне начинает изменять разум, и даже хотел этого. Забвение... я жаждал забвения. Я провалился сам и провалил все. Все, к чему я имел отношение, оборачивалось провалом и смертью.

Погиб Дюкло, погибла Мэгги, погибли Астрид и Джордж. Еще жива Белинда, но и она умрет этой ночью. Полный крах!

И тут я понял: все, только не это! Я не могу допустить гибели Белинды.

И это меня спасло. Меня уже не волновало ни мое собственное самолюбие, ни мой провал, ни победа Гудбоди и его преступных сообщников. Пусть они наводнят наркотиками весь мир — но я не могу допустить гибели Белинды.

Я с трудом подтянулся и оперся спиной о стену. От частых конвульсий я вздрагивал всем телом — не трясся, как в лихорадке, что можно было выдержать, а резко вздрагивал, словно меня привязали к гигантскому пневматическому буру. Я уже не мог более двух-трех минут сконцентрировать на чем-либо взгляд, но сумел в полубессознательном состоянии осмотреться в отчаянной попытке найти что-нибудь, что дало бы мне хоть какую-то надежду на спасение. Я не увидел ничего подходящего. И вдруг шум в голове усилился до крещендо, видимо, часы, стоящие где-то совсем рядом, начали отбивать время. Я повалился набок, словно меня ударили жердью в висок, и голова, стукнувшись об пол, ударилась о выступ плинтуса.

В глазах у меня стоял туман, но я смутно увидел в нескольких дюймах от себя какой-то предмет. Мозг мой был почти полностью парализован, и мне потребовались несколько секунд, чтобы сообразить, что это такое. Это была электрическая розетка.

Руки мои были связаны сзади, и мне потребовалось довольно много времени, чтобы нащупать и ухватить два свободных конца кабеля, привязывающего меня к скобе. Я коснулся их кончиками пальцев и почувствовал, что у обоих концов оголенные провода выступают наружу. Мне никак не удавалось воткнуть трясущимися руками концы провода в розетку. Сознание покидало меня, глаза ничего не видели, пальцы ничего не чувствовали. Боль была за пределами выносливости, на которую способен человек. Кажется, я даже беззвучно кричал в этой нестерпимой муке. И вдруг сверкнула яркая голубая вспышка, я боком свалился на пол.

Не знаю, сколько времени я пролежал тогда без сознания. Скорее всего, несколько минут. Первое, что я осознал, была невероятная, изумительная тишина! Я, конечно, и теперь слышал приглушенное тиканье всех этих часов. Но, вероятно, вследствие короткого замыкания сгорели предохранители, отключилась электроэнергия, и наушники снова стали звукоизоляторами. Я приподнялся, почувствовал, что по подбородку течет кровь. Потом я понял, что прикусил нижнюю губу. Лицо было в поту, а тело болело так, словно меня колесовали. Мной овладело полное безразличие. Единственное, что я способен был еще воспринимать, была блаженная тишина.

Последствия этой невыносимой пытки прошли быстрее, чем я ожидал, но, конечно, не совсем. Боль в голове и ушах и болезненное ощущение во всем теле еще долго не покидали меня. И все же последствия шока медленно отступали, хотя мне потребовалась целая минута, чтобы осознать: если Гудбоди и Жак сейчас вернутся и застанут меня сидящим у стены с блаженным, как у идиота, выражением лица, то полумерами они уже не ограничатся. Я быстро посмотрел на стеклянную дверь и удивленных лиц не увидел.

Вытянувшись на полу, я снова стал кататься с боку на бок. Я опередил события едва ли на 10 секунд: при третьем или четвертом рывке в сторону двери я увидел за стеклом Гудбоди и Жака. Я стал дергаться еще резче, я выгибал тело дугой, бился в конвульсиях. Я страдал, пожалуй, не меньше, чем во время пытки... После каждого переворота в сторону двери я демонстрировал им свое искаженное страданием лицо и то вытаращенные, то зажмуренные в муке глаза. И мне кажется, что мое блестящее от пота лицо и кровь, стекающая из прокушенной губы на подбородок, а также кровь, сочившаяся из нанесенных Марселем ран, были весьма впечатляющим зрелищем. Гудбоди и Жак улыбались во весь рот, хотя выражение лица Жака не шло ни в какое сравнение с добродушной миной преподобного Гудбоди.

Я еще раз эффектно подбросил свое тело, и оно так высоко взвилось в воздухе, что я едва не вывихнул руку, упав на пол. Потом, решив, что всему есть предел, я напоследок сделал еще один особенно впечатляющий бросок, забился в конвульсиях и постепенно затих на полу.

Гудбоди и Жак вошли в комнату. Гудбоди выключил усилитель, но, видимо, вспомнив, что хотел довести меня не только до потери сознания, но и до безумия, снова включил его. Но тут Жак, возможно, сказал ему, что если я умру прежде, чем они введут наркотик, то при вскрытии причина смерти может показаться неубедительной. Потом Жак обошел комнату и остановил качающиеся маятники.

— Развяжи ему руки,— приказал Гудбоди,— не нужно, чтобы на них остались следы веревок, когда его выудят из канала. И сними наушники. Я с ним...— Гудбоди кивнул в сторону Джорджа Лемэя.— Ты сам знаешь, что с ним делать.— Он вздохнул.— Боже! Жизнь — лишь блуждающая тень...

Затем оба подошли посмотреть на меня. Для проверки Жак пнул меня ногой в ребра, но я был готов к этому и не отреагировал... Жаку потребовалось всего 10 секунд на то, чтобы освободить мне руки, но когда он снимал наушники, мне показалось, что он содрал всю оставшуюся кожу с моего лица, слишком уж небрежно он относился к клейкой лейте.

Напевая псалом «Будь со мной, Господи!», преподобный вышел из комнаты. Я еще никогда в жизни не слышал более одухотворенного исполнения. Да, Гудбоди нельзя было отказать в том, что он умел подбирать песнопения, соответствующие ситуации.

Жак подошел к стоящему в углу ящику, достал из него несколько гирь для часов, продел через их ушки прорезиненный кабель и обвязал им труп Джорджа, как поясом. Он выволок Джорджа в коридор, и я услышал, как каблуки покойного царапают пол. Жак тащил труп к двери замка.

Я встал, согнул руки для того, чтобы размять их, и пошел за ним.

Приблизившись к двери, я услышал шум мотора — Гудбоди заводил «мерседес». Я осторожно выглянул из-за двери. Жак стоял у открытого окна и махал рукой, провожая Гудбоди. Рядом с ним на полу лежал труп Джорджа.

Жак отвернулся от окна, чтобы снова приняться за Джорджа и совершить с умершим последний ритуал, но оцепенел, словно его неожиданно поразил шок. Нас разделяло всего 5 футов, и по его помертвевшему лицу я понял, что он прочел в моих глазах. Он прочел в них, что дорога убийств, по которой он весело шагал много лет, внезапно подошла к концу и что для него все кончено.

В следующее мгновенье он, словно очнувшись, схватился за пистолет, но опоздал, может быть, впервые в жизни. И эти несколько секунд оцепенения решили его судьбу. Я ударил его под ребра и, когда он согнулся пополам от боли, вырвал пистолет из его вялой руки, изо всех сил ударил его рукояткой в висок. Он потерял сознание, хотя еще стоял на ногах, качнулся, наткнулся на подоконник, начал падать назад и вывалился в открытое окно. Я стоял, не двигаясь, и смотрел, как он падал, словно в замедленной съемке, и только когда услышал плеск воды во рву, подошел к окну и выглянул. Вода расходилась кругами, ударяясь о берег и стены замка, а из рва поднимались пузырьки воздуха. Я посмотрел влево и увидел «мерседес», который выезжал из ворот замка. Я подумал о том, что Гудбоди, наверное, уже подошел к четвертому куплету псалма.

Не потрудившись прикрыть за собой дверь, я спустился вниз. На секунду остановился на лестнице, переброшенной через ров, и снова посмотрел в воду. Пузырьки поднимались все реже и реже и, наконец, совсем исчезли.

Я сидел в «опеле» и, разглядывая свой отобранный у Жака пистолет, размышлял над тем, почему мои недоброжелатели с легкостью отбирают его у меня, стоит им только пожелать этого. Эта неприятная мысль подсказала мне логичный выход: целесообразно иметь еще один пистолет.

Достав из-под сиденья машины сумочку мисс Лемэй, я вынул из нее маленький «лилипут», который когда-то подарил ей. Приподняв левую брючину, я сунул пистолет в носок стволом вниз, подтянул носок и опустил брючину. Закрывая сумочку, я увидел в ней наручники и положил их в левый карман пиджака, надеясь на то, что они окажутся не на моих руках. Однако, находясь в Амстердаме, я столь часто подвергался риску, что размышлять о грозящей мне опасности было поздно: наручники лежали в левом кармане, а ключи — в правом.

Когда я въехал в старый район города, оставляя на шоссе размахивающих руками и посылающих вслед мне проклятия водителей, уже наступили ранние сумерки. Дождь почти прекратился, но ветер стал резче, и вода в каналах покрылась рябью.

Повернув на улицу, где находился склад, я увидел, что она совершенно безлюдна: ни машин, ни пешеходов, но из открытого окна на третьем этаже склада, облокотившись на подоконник, выглядывал какой-то грубоватый тип в рубашке. Он все время вертел головой и торчал там явно не для того, чтобы насладиться вечерней прохладой.

Я проехал мимо склада и, остановив машину рядом с телефонной будкой, позвонил де Граафу.

Куда вы делись? Что успели сделать? — закричал он.

Практически ничего, что могло бы заинтересовать вас...— никогда еще моя ложь не была столь наглой.— Но теперь можно и поговорить.

— Я вас слушаю.

— Не здесь. Не сейчас. Не по телефону. Можете ли вы и Ван Гельдер подъехать сейчас к складу Моргенстерна и Моггенталера?

— И там вы, наконец, заговорите?

— Обещаю.

— Мы немедленно выезжаем!— мрачно сказал де Грааф.

— Одну минуту! Приезжайте в обычной машине и оставьте ее в конце улицы. Из окна следит их человек.

— Их?

— Об этом я и хочу поговорить.

— А тот человек?

— Я придумаю способ отвлечь его.

— Понятно,— сказал де Грааф, потом помолчал и недовольно добавил: — Судя по вашим подвигам, меня пробирает дрожь при мысли, что это будет за способ.

Он повесил трубку.

Зайдя в ближайший магазин металлоизделий, я купил моток шпагата и самый большой гаечный ключ, какой только был у них на складе. Несколько минут спустя я поставил «опель» ярдах в ста от склада, но на ближайшей улице.

Пройдя по очень узкому, почти не освещенному проезду, ведущему от параллельной улицы к той, где находился склад, я увидел на стене дома, слева от меня, ветхую деревянную пожарную лестницу. При пожаре первой же сгорела бы именно эта лестница, но она была единственной, так как, пройдя больше 50 ярдов, я не увидел больше ни одной. Как видно, при пожаре в этой части Амстердама погорельцам не оставалось ничего другого, как спускаться из окон на веревках.

Я снова вернулся к ветхой лестнице, но, как ни странно, она выдержала вес моего тела, и вскоре я очутился на крыше, которая с первого же взгляда не понравилась мне, как и все другие крыши, по которым я добирался до той, которая меня интересовала. Все крыши были высокие, крутые и, в довершение ко всему, скользкие от дождя. Но самым неприятным было то, что архитекторы, жившие в прошлые века, стремясь всячески разнообразить формы и линии, добились поразительного эффекта, заключающегося в том, что ни одна из крыш не напоминала другую ни по высоте, ни по конфигурации. Вначале я старался передвигаться очень осторожно, но вскоре, поняв, что осторожность только мешает, разработал единственно возможный способ передвижения от одного конька к другому: сбегая по крутому скату одной крыши, я по инерции с разгона взлетал на другую и только последние несколько футов преодолевал ползком.

С трудом добравшись до нужной крыши, я подполз к краю над фронтоном и, перегнувшись, посмотрел вниз.

Впервые за долгое время я не ошибся, и это подбодрило меня. В 20 футах от меня на своем посту все так же маячил тот парень.

Продев конец шпагата в ушко гаечного ключа, я завязал его узлом и лег так, чтобы, спустив ключ на шпагате, не задеть им балку для подъема грузов. Потом, осторожно разматывая клубок, спустил ключ футов на 14 и стал раскачивать его как маятник, все сильнее и сильнее.

Вскоре гаечный ключ, весящий около 4-х фунтов, раскачивался под углом 90 градусов. Я опустил его еще фута на 3, боясь, что это привлечет внимание парня, но, к счастью, он смотрел в другую сторону, на появившийся в конце улицы синий автомобиль, оказавший мне двойную услугу: парень отодвинулся от стены, разглядывая машину, и шум мотора заглушил свистящий звук, вызванный движением гаечного ключа.

Машина остановилась в 30 футах от склада, и мотор заглох. Гаечный ключ находился в высшей точке. Когда он стал опускаться, я выпустил с полметра шпагата. Почувствовав что-то неладное, парень повернул голову, собираясь посмотреть вверх, и в тот же момент гаечный ключ ударил его в лоб. Часовой свалился, словно на него обрушился мост, и, опрокинувшись назад, исчез из виду.

Из машины выскочил де Грааф и, увидев меня, помахал рукой, а я жестом показал, чтобы он вошел в дом. Проверив, надежно ли держится «лилипут» в носке, я вытащил из кобуры второй пистолет и, зажав его зубами, ухватился за балку с подъемным блоком. Резко отбросив ноги назад, а потом вперед, зацепился ногой за карниз над дверью для приема грузов, а правой ногой сильным толчком распахнул ее. В ту же минуту я отпустил балку, за которую держался, и, ухватившись за дверные скобы, оказался внутри комнаты. Потом мгновенно правой рукой перехватил пистолет.

В комнате было четыре человека: Белинда, Гудбоди и оба компаньона фирмы. Белая как мел Белинда отчаянно, но молча сопротивлялась. На ней уже был вышитый корсет и пышная юбка, какие носят женщины с Хайлера. Краснощекие и добродушные хозяева склада держали ее за руки, а Гудбоди, стоя ко мне спиной, поправлял национальный костюм и белоснежный головной убор, чтобы они сидели соответственно его эстетическим вкусам.

При виде меня сияющие по-отечески улыбки Моргенстерна и Моггенталера тут же улетучились. Увидев выражения их лиц, Гудбоди медленно обернулся. Челюсть у него отвисла, глаза готовы были выскочить из орбит, а кровь отхлынула от лица, и оно стало почти такого же цвета, как его волосы.

Я шагнул вперед и протянул руку Белинде. Она смотрела на меня так, словно не верила собственным глазам, и потом, вырвавшись из ослабевших рук Моргенстерна и Моггенталера, бросилась ко мне на грудь. Если не считать того, что сердце у нее билось, как у пойманной птички, она ничем не выдавала, какой ужас пережила. Я обвел взглядом троих мужчин и улыбнулся, насколько мне позволяла боль в израненном лице.

— Теперь, господа, и вы узнаете, как выглядит смерть!

Они, видимо, понимали это и с окаменевшими лицами подняли руки. Я молча держал их под прицелом. На лестнице послышался топот бегущих ног, и в комнату вбежали де Грааф и Ван Гельдер. На пленников это не произвело никакого впечатления, зато Белинда тряслась как в лихорадке. Наступила реакция. И все же она нашла в себе силы и едва заметно улыбнулась мне. У меня отлегло от сердца — с ней все будет в порядке. Парижское отделение Интерпола правильно выбрало мне помощницу.

Де Грааф и Ван Гельдер с оружием в руках молча наблюдали за происходящим. Наконец, де Грааф вымолвил:

— Майор Шерман, объясните, что тут происходит! Почему трое таких почтенных граждан...

— Могу объяснить,— спокойно ответил я.

— Да, мы требуем объяснений! — резко заявил Ван Гельдер.— Трое известных и всеми уважаемых граждан Амстердама...

— Не смешите меня, инспектор! — перебил его я.— Мне больно смеяться, у меня изранено лицо.

— Да, ваш вид тоже требует объяснений,— вставил де Грааф.— Как вам удалось...

— Брился и порезался...— сказал я словами Астрид, так как никакие другие слова не пришли мне в голову — Значит, вы хотите, чтобы я рассказал вам?

Де Грааф кивнул.

— Вы хотите, чтобы я изложил свою версию?

Он снова кивнул.

— Вы знаете, что Мэгги погибла? — спросил я Белинду.

— Знаю,— хрипло прошептала она. По-видимому, Белинда все еще не пришла в себя.— Этот негодяй сказал мне об этом. Он подробно рассказывал мне... и все время улыбался.

— И, конечно, его улыбка была полна христианского милосердия. Именно так он улыбается, когда творит свои мерзости... Присмотритесь хорошенько к этому Гудбоди, господа. Это самый жестокий садист из всех, о ком мне приходилось слышать. К тому же он еще и безумен. Это он вздернул на крюк Астрид Лемэй! Это он организовал, чтобы Мэгги закололи вилами на острове Хайлер! Этот человек...

— Что вы сказали? Вилами? — перебил меня де Грааф. Видимо, его разум отказывался воспринять мои слова.

— Потом я расскажу вам все подробно. Этот человек довел до безумия Джорджа Лемэя, а потом убил его. Он и меня пытался убить таким же изощренным способом. Сегодня он уже трижды пытался убить меня. Именно этот человек вкладывает в руки умирающих наркоманов бутылки с джином. Это он бросает в каналы людей с грузом оловянных труб после того, как подвергнутые жесточайшим пыткам они умирают мучительной смертью. Не говоря уже о том, что он несет безумие и смерть многим тысячам одурманенных людей на всем свете. Он называет себя искусным кукловодом, заставляющим плясать под свою дудку тысячи марионеток. Этот садист наслаждается пляской смерти!

— Не может быть! — вырвалось у Ван Гельдера. Он казался ошеломленным.— Это же доктор Гудбоди! Наш почтенный пастор...

— Этого человека зовут Ингатиус Катанелли. Интерпол давно охотится за ним. У нас заведено на него досье. Он — бывший член «Коза Ностры». Но даже члены мафии ненавидели его. По уставу мафия убивает только по деловым соображениям. Бесцельных убийств она не совершает, а Катанелли — садист, он убивал потому, что обожает смерть. Ребенком он наверняка отрывал крылья мухам. А когда вырос, ему понадобились более сильные ощущения. Мафия вынудила его покинуть Штаты.

— Это ложь! Это наглая ложь! — крикнул, наконец, Гудбоди, но щеки преподобного отца были белее мела.— Вы ответите...

— Успокойся!—приказал я.— У нас есть отпечатки пальцев и твой черепной индекс! Здесь у него все шло как нельзя лучше. Прибывающие в Голландию суда оставляли героин в запечатанном контейнере у определенного буя. Потом к бую подплывала баржа, вылавливала контейнер и доставляла на остров Хайлер. Там героин попадал на кустарную фабрику, изготовляющую кукол, которые потом поступали на этот склад. Все совершенно невинно! Героин закладывали только в некоторые, особо отмеченные куклы.

— Вы ничего не докажете! — крикнул Гудбоди.

— Мне ничего не нужно доказывать, потому что через несколько минут я убью тебя. Забыл сказать, что у Катанелли была целая организация: на него работало множество людей, от шарманщиков до исполнительницы стриптиза в ночном клубе. Применяя шантаж и угрозы, а также наркотики, этот человек заставлял этих людей хранить гробовое молчание.

— Они работали на него? — удивился де Грааф.— Но как?

— Одни продавали, другие распределяли наркотики. Какое-то количество героина оставалось в Амстердаме и рассылалось в куклах по магазинам. Девушки, работающие на Гудбоди, покупали кукол совершенно легально, ориентируясь по пометкам, и пересылали их мелким поставщикам или наркоманам. Продавали кукол и на тележках в Вондель-Парке. Наиболее дешево продавали кукол шарманщики, и покупали их наркоманы, настолько опустившиеся, что их не пускали в приличные места, если только можно назвать приличным грязный притон вроде ночного клуба «Балинова».

— Но почему же мы ничего не знали? — воскликнул Ван де Грааф.

— Одну минуту! Я еще не все сказал относительно распределения. Героин пересылали, и довольно крупными партиями, в библиях — тех самых библиях, которые преподобный отец бесплатно распространял по всему Амстердаму. У некоторых из них сделано внутри углубление. И молодые девушки и юноши, которых отец Гудбоди по своей христианской доброте старался спасти от участи, которая хуже смерти, приходили в его церковь с библиями в руках, причем некоторые переодевались в монашеские одежды. Надо ли говорить, что они уходили из церкви с библиями, начиненными наркотиками, а потом развозили их по ночным клубам? Но основную партию наркотиков отправляли в Кастель Линден... Как, преподобный отец, я ничего не упустил?

Судя по выражению его лица, я высказал все. Но он промолчал. Я слегка поднял руку с пистолетом и сказал:

— Нам пора, Гудбоди!

— Никому не позволено вершить здесь правосудие!— резко сказал де Грааф.

— Но вы же видите, что он делает попытки к бегству! — возразил я, хотя тот стоял совершенно неподвижно и, видимо, не мог пошевелить даже пальцем.

И тут вторично за этот день чей-то голос сказал:

— Бросьте пистолет, мистер Шерман!

Я медленно обернулся и выронил пистолет. Да, видимо, любой человек мог приказать мне бросить его, и я повиновался. Теперь таким человеком была Труди. Она вышла из темноты и остановилась в трех футах от меня. Рука ее твердо и решительно держала большой револьвер.

— Труди!—изумленно и испуганно воскликнул де Грааф, не отрывая глаз от золотоволосой девушки, па лице которой сияла улыбка счастья.— Господи! А вам- то что здесь...

Не закончив фразы, он вскрикнул от боли, так как Ван Гельдер резко ударил его по руке стволом пистолета. Ван де Грааф выронил пистолет, и тот со стуком упал на пол. Полковник обернулся, чтобы посмотреть, кто ударил его, и лицо его выразило недоумение.

Гудбоди, Моргенстерн и Моггенталер опустили руки, владельцы склада выхватили пистолеты. Эти тучные люди не нуждались, как я, в искусном портном, чтобы скрыть под одеждой оружие. Гудбоди вместо револьвера вытащил платок и вытер им лоб, на котором давно уже выступили крупные капли пота, и ворчливо упрекнул Труди:

— Что-то ты не очень спешила!

— Зато я так радовалась, предвкушая эту сцену! — она рассмеялась беспечным и счастливым смехом.

— Трогательная парочка, правда? — шепнул я Ван Гельдеру.— Молоденькая девушка и ее почтенный приятель. Вот тебе и невинный младенец!

— Заткнись,— холодно сказал Ван Гельдер. Он ощупал мои карманы, ища револьвер. Но не нашел его.— Садись на пол и держи руки так, чтобы они были у меня на виду. И вы тоже, де Грааф!

Мы послушно сели на пол. Я сел по-турецки, уперев локти в бедра и спустив кисти рук до щиколоток. Де Грааф с недоумением смотрел на меня.

— Я как раз хотел перейти к самому важному,— оправдывался я.— Хотел объяснить, почему вам не удавалось выследить источник поступления наркотиков. Об этом тщательно заботился ваш надомный помощник Ван Гельдер!

— Ван Гельдер!?— Вопреки наглядным доказательствам, де Трааф не верил, что старший офицер полиции Ван Гельдер — предатель.— Это невозможно!

— Но ведь он держит вас под прицелом настоящего, а не игрушечного пистолета,— спокойно заметил я.— Ван Гельдер — главарь этой шайки, их мозговой центр, а Гудбоди— просто чудовище, над которым он потерял контроль. Я прав, Ван Гельдер?

Злобный взгляд, брошенный Ван Гельдером на Гудбоди, не предвещал тому ничего хорошего. Впрочем, я не верил, что у такого мерзавца может быть будущее. Я неприязненно посмотрел на Труди.

— Что касается этой Красной Шапочки, господин Ван Гельдер, вашей юной, прелестной любовницы, то...

— Любовницы? — де Грааф был настолько выведен из равновесия, что, казалось, не понимал меня.

— Да, любовницы. Только сдается мне, что он уже успел охладеть к ней. Не так ли, Ван Гельдер? Слишком уж она и преподобный близки по духу.— Я повернулся к де Граафу.— Этот розовый бутончик отнюдь не страдает наркоманией. Гудбоди отлично умеет имитировать уколы от инъекций. Он сам признался мне в этом. И рассудок ее — это не рассудок восьмилетнего ребенка, как старался нас. убедить Ван Гельдер. Эта малютка старше самого греха. И вдвое страшнее!

— Я ничего не понимаю! — устало сказал де Грааф.— Я ничего не понимаю!

— Ее роль во всем этом весьма существенна,— пояснил я.— Во-первых, если все принимают ее за дочь Ван Гельдера, то никто не усомнится в том, что он заклятый враг наркотиков, а также поставщиков, превращающих их в источник наживы. Во-вторых, она была отличной посредницей между Ван Гельдером и Гудбоди, которые были настолько осторожны, что никогда не только не встречались, но даже ни разу не звонили друг другу по телефону. И в-третьих, и это главное, Труди была самым важным звеном в доставке наркотиков. Именно она регулярно отвозила свою куклу на Хайлер и обменивала там ее на другую, точную копию первой, но начиненную новой порцией героина. Потом она привозила куклу с героином в Вондель-Парк и снова обменивала у шарманщика, который привозил в парк кукол для пополнения запасов наркотиков.

Да, ничего не скажешь, очаровательное дитя, наша Труди! Только ей не следует применять белладонну, чтобы придать глазам тусклый и затуманенный взгляд, который так свойствен наркоманам. Сначала я тоже ничего не заметил, но когда майор Шерман начинает размышлять, то рано или поздно он устанавливает истину. Да, у вас не тот взгляд, Труди! Я имел дело со многими наркоманами, и глаза у них были совершенно другими. Именно тогда мне стало все ясно.

Труди хихикнула и облизала губы.

— Можно, я прострелю ему ногу? Или можно выше?

— Вы — прелесть, Труди,— сказал я.— Но вы должны понимать, на чьей стороне сила. Посмотрите вокруг и сделайте выводы!

Она оглянулась, и все присутствующие посмотрели друг на друга. Я же не отрывал глаз от Белинды, а потом еле заметно кивнул ей на Труди, стоящую рядом с ней у двери открытого грузового проема. Белинда покосилась на Труди, и я увидел, что она поняла меня.

— Все вы идиоты,— презрительно сказал я.— Как вы считаете, откуда у меня эта информация? Два человека, которые смертельно боялись, продали вас, чтобы получить снисхождение при судебном расследовании. Могу, если хотите, назвать их имена. Это — Моргенстерн и Моггенталер.

И хотя двое из этой шайки потеряли человеческий облик, но какие-то свойственные людям реакции у них еще сохранились. Все в замешательстве уставились на владельцев склада, которые стояли, разинув рты и не веря собственным ушам. Они и умерли с раскрытыми ртами, так как, воспользовавшись их оцепенением, я быстро выхватил пистолет и разрядил его в их головы. У обоих были пистолеты, поэтому я должен был действовать наверняка, тем более что мой крохотный «лилипут» не шел ни в какое сравнение с их грозным оружием.

В ту же секунду Белинда неожиданно для Труди с силой толкнула ее в спину, отбросив к проему для поднятия грузов, и она, не удержавшись на ногах, вывалилась наружу.

Не успел еще затихнуть ее пронзительный отчаянный вопль, как де Грааф бросился на Ван Гельдера и попытался отнять у него пистолет. Мне некогда было следить, чем окончится их борьба. Я мгновенно вскочил на ноги и обрушился на Гудбоди, который потянулся за пистолетом. Гудбоди с грохотом упал навзничь. Удар был очень сильным, и меня очень удивило, что пол склада был таким крепким, что даже не дрогнул. Через секунду я словно тисками обхватил сзади его шею и сжал ее так, словно хотел расплющить, и услышал странный харкающий звук.

Де Грааф лежал ничком на полу, и из раны на лбу текла кровь. Ван Гельдер держал перед собой, как щит, вырывающуюся из его рук Белинду, а от меня пытался вырваться Гудбоди.

— Я отлично изучил таких людей, как Шерман,— спокойным голосом светского человека сказал Ван Гельдер.— Он не станет рисковать жизнью ни в чем не повинного человека, а тем более жизнью такой обаятельной девушки! Что касается Гудбоди, то мне плевать на него. Можете продырявить его, как сито. Вам ясно, что я сказал?

Гудбоди лежал на левом боку, и мне был виден его профиль и правая щека. Она была весьма странного, лилово-красного цвета — то ли потому, что я хоть и ослабил свою хватку, но все еще продолжал душить его, то ли из-за жестоких и несправедливых слов своего босса, который так легко отдал его, словно жертвенную овцу, мне на заклание. Не знаю, что заставило меня посмотреть на него, но уж, конечно, не для того, чтобы сравнивать ценность Белинды и Гудбоди в качестве заложников. Пока Белинда была в руках Ван Гельдера, жизнь его находилась в такой же неприкосновенности, как жизнь человека, вошедшего в церковь. Я, конечно, не имею в виду церкви, в которой пас своих прихожан преподобный отец Гудбоди.

— Прекрасно вас понял,— кивнул я.

— Чтобы вам было ясно все до конца, скажу еще кое-что,— продолжал Ван Гельдер.— Эта девушка будет гарантией моей жизни. Учтите, что у меня есть еще одно преимущество перед вами: в моей руке полицейский кольт, а у вас игрушка...

Я кивнул, и Ван Гельдер, прикрываясь Белиндой, стал продвигаться к выходу на лестницу.

Он обернулся и добавил:

— В конце улицы стоит закрытая синяя машина. Это моя машина, и я уеду в ней. По пути я разобью все телефонные аппараты. И еще: если, дойдя до машины, я увижу вас у этой раскрытой двери, можете считать, что девушка мне уже не понадобится. Вам ясно?

— Да. Но если вы ее убьете, знайте, что вам уже никогда не сомкнуть ночью глаз. Я позабочусь об этом. Впрочем, на этот счет у вас вроде бы нет сомнений.

— Я это знаю,— ответил он и стал спускаться, обернувшись спиной к лестнице и выставив перед собой Белинду.

Я отвернулся и увидел, что Ван де Грааф зашевелился, приподнялся и приложил к ране носовой платок. Я убрал руку с шеи Гудбоди, отобрал у него пистолет и, вытащив пару наручников, сковал его руки с руками мертвецов. Потом встал, перешагнул через Гудбоди и помог растерянному де Граафу подняться и сесть в кресло. Затем посмотрел на Гудбоди, который с искаженным ужасом лицом смотрел на меня. Когда он заговорил, его низкий голос сорвался на истеричный фальцет:

— Вы не посмеете оставить меня с ними!

Я взглянул на двух огромных мертвецов, к которым он бы прикован наручниками, и холодно заметил:

— Кто вам мешает взять их под мышку и уйти?

— Именем Бога заклинаю вас, Шерман...

— Вы повесили Астрид Лемэй,— прервал я,— которой я обещал помочь выбраться на правильный путь. Вы приказали заколоть вилами Мэгги... Мою Мэгги! Вы собирались повесить мою Белинду. Мою Белинду. Вы обожаете смерть! Вот и насладитесь ею в непосредственной близости для разнообразия! Это доставит вам огромное удовольствие.— Подойдя к открытой двери, я обернулся и добавил: — Если Белинда погибнет, я сюда не вернусь!

Гудбоди застонал как раненый зверь и, содрогаясь от ужаса и отвращения, посмотрел на два трупа, держащих его в плену.

Я подошел к двери и выглянул наружу. На тротуаре, раскинув руки и ноги, лежала распластанная Труди. Едва взглянув на нее, я заметил, как Ван Гельдер подвел Белинду к машине, но, прежде чем сесть в нее, поднял голову. И кивнул мне, открывая дверь.

Я помог де Граафу подняться с кресла и повел его к двери. На пороге я обернулся и посмотрел на преподобного. Глаза его остекленели, лицо было искажено ужасом, из горла вырывался странный хрип. Он напоминал человека, затерянного в лабиринте кошмаров и осознавшего, что спасения для него нет.

На улицы Амстердама спустился вечер. Редкий, но колючий дождь казался еще холоднее от пронизывающего ветра. Среди гонимых ветром туч слабо мерцали первые звезды. Луна еще не взошла.

Сидя за рулем «опеля», стоящего у телефонной будки, я ждал Ван де Граафа.

Выйдя из будки, он приложил ко лбу, из которого все еще сочилась кровь, носовой платок и сел в машину. Я вопросительно посмотрел на него.

— Через десять минут район будет оцеплен, и ни единой живой душе не удастся выбраться отсюда. Даю вам полную гарантию. Но почему вы так уверены...

— Он обязательно будет там! — Я включил мотор, и машина тронулась.— Он наверняка решит, что никому не придет в голову искать его там. Кроме того, сегодня Гудбоди переправил туда героин с Хайлера. Скорее всего, он находится в одной из больших кукол. Я осмотрел его машину, когда она стояла у замка, куклы там не было. Она наверняка в церкви, так как у него не было времени переправить ее куда-либо. В церкви хранятся очень большие запасы наркотика. Ван Гельдер — это не Гудбоди и не Труди, и он играет в эту опасную игру не ради удовольствия, а ради денег Он не упустит такую добычу, это — настоящий клад. Там зелья на миллионы долларов.

— Подумать только... Ван Гельдер...— де Грааф медленно покачал головой.— Не могу поверить! Такой человек! У него было великолепное будущее в полиции! Жаль, что...

— Поберегите свои соболезнования для его жертв! — грубо оборвал я его. Я не собирался говорить таким тоном с раненым, но я и сам был не в лучшем состоянии, чем он.— Ваш Ван Гельдер хуже их всех. Труди и Гудбоди — это извращенцы, больные, безумные люди, которые уже не могли отвечать за свои действия. А Ван Гельдер не болен. Все свои мерзости он совершает ради денег и совершенно хладнокровно. Он знал, как вел себя Гудбоди, но смотрел на это сквозь пальцы. Если бы с него не сорвали маску, он позволил бы Гудбоди убивать и мучить людей и дальше.— Я посмотрел на де Граафа, и у меня в голове мелькнула мысль о семье Ван Гельдера.— Вам известно, что его жена и брат погибли в автомобильной катастрофе?

Де Трааф подумал и спросил:

— Вы решили, что это был не несчастный случай?

— Именно так. Мы никогда не сможем доказать, но сдается мне, что катастрофа была подстроена. Брат его жены был опытным сотрудником службы безопасности. Вероятно, у него был какой-то компромат на Ван Гельдера. От жены он хотел избавиться потому, что она стояла между ним и Труди, а эта девушка тогда еще не проявилась во всей своей прелести. У меня нет сомнений, Ван Гельдер — человек хладнокровный и расчетливый, это делец, лишенный нормальных человеческих чувств.

— Нет, вы определенно не доживете до пенсии,— хмуро пошутил де Грааф.

— Возможно.

Мы свернули на улицу, ведущую к церкви Гудбоди, и, увидев синюю полицейскую машину, проехали мимо, остановились перед входом и вошли в церковь. Навстречу шел сержант полиции. Он поприветствовал нас, ничем не выдав своего изумления при виде двух раненых мужчин.

— Ничего и никого, сэр! — доложил он.— Мы обыскали даже колокольню.

Де Трааф повернулся и посмотрел на полицейскую машину.

— Если сержант Троппиус говорит, что там никого нет, значит, так и есть.— Он помолчал и сказал: — Ван Гельдер — очень умный человек. Теперь я убедился в этом. Его нет ни в церкви, ни в доме Гудбоди. Мои полицейские наблюдают и за каналом и за улицей. Скорее всего, его уже нет в этом районе, он куда-то уехал отсюда...

— Возможно. И все-таки он где-то рядом,— возразил я.— Сколько времени будет оцеплен район?

— Пока не обыщем и не перевернем вверх дном все дома на этой улице. На это потребуется часа два, а может, три.

— А потом он сможет уйти?

— Да. Если только он спрятался где-то здесь.

— Он здесь,— уверенно сказал я.— Сегодня суббота, и уже вечер. В воскресенье рабочие будут трудиться на стройке?

— Нет.

— Это означает, что у него есть 36 часов. Сегодня ночью или завтра вечером он может спуститься и уйти.

— Господи, как болит голова! — де Грааф приложил платок ко лбу.— Да, тяжелый пистолет у Ван Гельдера!

— Он здесь, но где-то наверху,— упрямо продолжал я.— Обыскивать дома — пустая потеря времени. В канале его тоже искать ни к чему. Если бы он нырнул и просидел под водой столько часов, то давно бы захлебнулся и утонул. Где же он прячется, черт возьми?

Я задумчиво посмотрел вверх на темное небо и стремительно несущиеся тучи. Де Грааф тоже поднял голову вверх на уходящий ввысь силуэт крана, который, казалось, касался туч, а конец его массивной стрелы терялся в темноте. Мне всегда чудилось, что в этом кране таится какая-то угроза, а сегодня вечером он представлял зрелище еще более зловещее и мрачное.

— Вполне возможно,— прошептал де Грааф.— Да, конечно!

— Я поднимусь туда!

— Это безумие! Если бы только вы могли взглянуть на себя и на свое лицо! Вы выглядите, как тяжелобольной человек.

— Я абсолютно здоров!

— Тогда и я пойду с вами,— решительно заявил де Грааф.

— Нет.

— У меня много молодых, но опытных полицейских...

— Возможно. Но у вас нет морального права требовать от этих молодых и опытных сотрудников, чтобы они рисковали своей жизнью в данной ситуации. Не спорьте со мной. Я не нуждаюсь в их помощи! Кроме того, действовать открыто и прямолинейно против такого противника, как Ван Гельдер, нельзя. Это нужно сделать тихо, скрытно или вообще отказаться...

— Но вас он тоже увидит. Вы же не человек-невидимка...— Я чувствовал, что де Грааф согласен со

мной.

— Не думаю. Если он наверху, то ему должно казаться, что внизу все погружено в темноту.

— А может, лучше подождать? Ведь рано или поздно он все равно спустится, так как должен скрыться до наступления утра.

— Ван Гельдер не питает к смерти такой любви, как Гудбоди. Это нам известно. С другой стороны, он не боится смерти. Это нам тоже известно, как и то, что он ни во что не ставит жизнь других людей.

— Что вы хотите этим сказать?

— Его нет внизу. Белинды тоже нет. Значит, она наверху вместе с ним. Если он спустится, то заставит спуститься и ее, потому что снова начнет прикрываться ею. Ждите меня здесь. Я скоро вернусь!

Он уже не удерживал меня. Оставив его у входа в церковь, я направился к крану и, не раздумывая, полез по бесконечной лестнице. Путь этот был очень долгим, если учесть мое неважное самочувствие, но, как ни странно, он был не особенно изнурителен и не опасен. Просто очень длительный и монотонный. Опасность подстерегала меня не здесь, а наверху. Преодолев три четверти подъема, я остановился передохнуть и посмотрел вниз.

Из-за густой тьмы я не ощущал высоты. Фонари вдоль канала были похожи на светящиеся точки, а сам канал — на слабо фосфоресцирующую ленту. Все это казалось далеким и нереальным. Я не мог разглядеть ни одного дома. Единственное, что я мог различить — это флюгер на верхушке церковного шпиля, находящийся в ста футах подо мной.

Я посмотрел вверх. До кабины крана оставалось около 50 футов. Она неясным пятном темнела над головой — просто темный прямоугольник на фоне такого же темного неба. Я снова полез вверх.

До двери кабины оставалось футов 10. Тучи внезапно рассеялись, и показалась луна, вернее полумесяц, но мне вдруг показалось, что она осветила все вокруг...

Я снова посмотрел наверх и, ясно различив заклепки на крышке люка, понял, что если так отчетливо просматривается все, что находится над головой, то из кабины тоже хорошо видно все, что под ней. Чем больше я буду медлить, тем скорее Ван Гельдер обнаружит меня.

Вытащив пистолет из кобуры и стараясь двигаться бесшумно, я преодолел несколько последних ступенек.

Оставалось всего 4 фута, и вдруг дверца люка слегка приподнялась и из щели показался длинный и отвратительный до тошноты ствол специального полицейского автомата. Мне следовало впасть в отчаяние— ведь это было полное поражение, но сегодня мне пришлось перенести и пережить столько, что я, видимо, потерял способность чувствовать и принимал неизбежное с фатализмом, который удивил меня самого. Вместе с тем я не имел права отказаться от борьбы. Если бы мне представился хотя бы единственный шанс или даже полшанса, я бы вступил в схватку со своим коварным противником. К сожалению, мне надеяться было не на что.

— Из этой штуки можно сделать 24 выстрела,— услышал я спокойный голос Ван Гельдера. В унисон его голосу прозвучало глухое эхо, и мне показалось, что оно донеслось то ли из могилы, то ли из пещеры... И неудивительно...— Вы знаете, что это означает?

— Знаю.

— Отдайте мне свое оружие рукояткой вперед, Шерман!

Я протянул пистолет.

— Теперь отдайте игрушку, которая у вас в носке.

Я вместе с носком отдал ему «лилипут». Потом люк распахнулся, и я увидел Ван Гельдера, освещенного светом луны.

— Входите! — кивнул он.— Места здесь всем хватит.

Я влез в кабину и оглянулся. Он был прав: места было достаточно даже для дюжины людей.

Ван Гельдер, спокойный и невозмутимый, держал в руке автомат, который мне очень не понравился... На полу, забившись в угол, сидела бледная, измученная Белинда. Рядом с ней лежала большая кукла в наряде с острова Хайлер.

Белинда попыталась улыбнуться. Но эта улыбка, растерянная и жалкая, привела меня в ярость. Я готов был броситься на Ван Гельдера и вцепиться ему в глотку, несмотря на то, что он был вооружен, а я нет, и только здравый смысл и трезвая оценка ситуации заставили меня взять себя в руки, осторожно опустить дверцу люка и так же осторожно выпрямиться. Посмотрев на автомат, я сказал:

— Скорее всего, вы взяли его из той полицейской машины.

— Именно так.

— Мне следовало бы предусмотреть это.

— Конечно! — Ван Гельдер вздохнул.— Я знал, что вы явитесь сюда. Только вы напрасно трудились. Повернитесь лицом к стенке!

Я повиновался. Удара по затылку, хоть он и не отличался силой и мастерством, с которым эту операцию проделывал Марсель, все же было достаточно, чтобы оглушить меня и сбить с ног. Я упал на колени и почувствовал, как что-то холодное сомкнулось на запястье левой руки. Немного придя в себя, я обнаружил, что сижу рядом с Белиндой и прикован к ее правой руке, что наши наручники соединены с металлической скобой на дверце люка.

Я осторожно ощупал затылок. Сегодня моей голове, благодаря объединенным усилиям Марселя, Гудбоди и Ван Гельдера, здорово досталось, и она адски болела.

— Извините, что вынужден был ударить вас,— сказал Ван Гельдер.— Но я уже отлично изучил вас за это короткое время и пришел к выводу, что легче надеть наручники на дикого тигра, которого не одурманили снотворным, чем на вас. Через минуту луна снова скроется за тучами, я исчезну отсюда, а минуты через три спущусь на землю.

Я не поверил своим ушам.

— Неужели вы действительно решили спуститься?

— А вы хотите, чтобы я жил в этой кабине? Конечно, я спущусь, только не совсем так, как вы себе представляете. Внизу меня встречает полицейский кордон. Я видел их. Но никому из них не пришло в голову, что если я спущусь по стреле крана, то окажусь на другой стороне канала футах в 60 от полицейских. Я уже опустил крюк почти до земли.

Резкая боль в голове помешала мне прокомментировать это сообщение. Впрочем, ситуация и не требовала комментариев.

Ван Гельдер повесил автомат через, плечо, привязал к себе шпагатом куклу и, взглянув на небо, сказал:

— Ну вот, луна почти скрылась.

Так оно и было. Ван Гельдер смутной, едва различимой тенью скользнул к двери в передней стенке кабины рядом с пультом управления, открыл ее и выглянул наружу.

— Прощайте, Ван Гельдер,— сказал я.

Он промолчал. Дверца закрылась, и мы остались одни. Белинда схватила меня за руку, на которой были наручники.

— Я знала, что вы придете! — прошептала девушка, глаза ее заблестели, и она снова стала похожа на прежнюю Белинду.— Правда, вы не очень-то спешили!

— Я уже не раз говорил вам, что у шефов всегда много неотложных дел...

— Почему вы простились с этим человеком?

— Думаю, потому, что мы с ним никогда уже не встретимся. Ван Гельдер — свой собственный палач!

— Ничего не понимаю...

— Именно он одолжил мне полицейскую машину, преследуя свою собственную цель: так им было легче следить за мной. В машине я нашел наручники, которые надел на Гудбоди. Зато ключи от них остались у меня. Вот они!

Я разомкнул наручники, встал и направился к передней стенке кабины. Луна действительно скрылась за тучами, но, не будучи плотными, они пропускали достаточно света, чтобы я отчетливо увидел Ван Гельдера футах в 40 от кабины. Юбка куклы и полы его пиджака развевались под резким ветром. Он, как гигантский краб, неуклонно полз вперед по стреле крана.

Единственным предметом, который в этот день никто не пытался отнять у меня, был маленький, как карандаш, фонарик. Включив его, я нашел рубильник и потянул рукоятку вниз. На пульте управления загорелись лампочки, и я быстро осмотрелся. Белинда подошла ко мне и остановилась рядом.

— Что вы задумали? — прошептала она.

— А разве вам надо объяснять?

— Нет, не делайте этого!

Возможно, она не полностью осознала мои намерения, но решимость, прозвучавшая в моем голосе, подсказала ей, что последствия моих действий будут необратимы.

Я снова посмотрел на Ван Гельдера, которому оставалось преодолеть одну треть пути, и, оглянувшись на Белинду, положил руку ей на плечо.

— Вам известно, что у нас нет никаких улик против Ван Гельдера? Вместе с тем на его совести тысячи загубленных жизней! К тому же в этой кукле достаточно героина, чтобы погубить еще тысячу!

— Стоит вам повернуть стрелу, и он окажется в руках полиции..

— Живым он в руки не дастся. Это всем понятно. А у него в руках автомат. Неужели вы хотите, чтобы он угробил еще около десяти ни в чем не повинных людей, Белинда?

Она молча отвернулась. Я снова посмотрел вниз. Ван Гельдер был уже на конце стрелы и, обхватив руками и ногами трос, с удивительной быстротой скользил вниз. Такая поспешность была понятна: тучи быстро рассеивались, и небо с каждой минутой становилось светлее.. Я посмотрел еще раз и впервые увидел Амстердам удивительно похожим на игрушечный город с крошечными улицами, каналами и домиками.

Белинда сидела на полу, спрятав лицо в ладонях. У нее не было желания смотреть на то, что должно было неотвратимо случиться. Снова посмотрев на Ван Гельдера, я совершенно отчетливо увидел его, так как теперь на небе сияла полная луна.

Он спустился почти до середины троса, раскачиваясь из стороны в сторону под резкими порывами ветра, как огромный маятник, и с каждым разом амплитуда все увеличивалась и увеличивалась. Я повернул колесо управления влево.

Трос вместе с Ван Гельдером стал подниматься вверх. На секунду он, растерявшись, всем телом приник к тросу. Потом, поняв, что происходит, заскользил вниз со всей доступной ему скоростью. Эта скорость по крайней мере втрое превышала скорость, с которой поднимался трос.

На конце троса был закреплен гигантский крюк, от которого Ван Гельдера отделяло всего около 40 футов. Я повернул колесо в. обратную сторону в нейтральное положение, и Ван Гельдер опять всем телом приник к тросу. Я знал, что обязан довести задуманное до конца, и хотел завершить неизбежное по возможности более быстрым и гуманным способом. Повернул колесо вправо, и трос начал на полной скорости опускаться. Потом повернул колесо влево в нейтральное положение. Трос резко, рывком остановился, и в тот же момент кабель вырвался из рук Ван Гельдера. Я закрыл глаза. Когда я снова открыл их, то он, напоровшись на гигантский крюк, распластался на нем вниз лицом, словно насекомое. Тело раскачивалось на крюке футах в пятидесяти от крыш Амстердама.

Я подошел к Белинде, опустился рядом с ней на колени и отвел от лица ее руки. Она посмотрела на меня. Я ожидал увидеть на ее лице отвращение, но увидел только печаль и усталость, словно она была маленькой беспомощной девочкой.

— Все? — шепнула она.

— Да.

— А Мэгги погибла...

Я промолчал.

— Почему погибла она, а не я? Почему?

— Не знаю, Белинда.

— Мэгги была вам надежной помощницей и отлично работала, правда?

— Да.

— А я?

Я снова промолчал.

— Не отвечайте,— сказала она.— Я и сама знаю. Еще там, на складе, я должна была столкнуть Ван Гельдера с лестницы, или разбить ему машину, или столкнуть его в канал, или сбросить с крана, или...— Она замолчала, задумалась и добавила:

— А ведь он ни разу не пригрозил мне пистолетом.

— В этом не было необходимости, Белинда.

— И вы это знали?

— Да.

— Ничего себе оперативник первого класса! — с горечью сказала она.— И это мое первое задание в отделе по борьбе с наркотиками...

— Это ваше последнее задание.

— Ясно. Вы хотите сказать, что я уволена,— попыталась улыбнуться она.

— Вы умница! — сказал я с одобрением и помог ей подняться.— И к тому же отлично знаете устав. По крайней мере, тот пункт устава, который касается женщин.

Она внимательно посмотрела на меня, и впервые за эту ночь лицо ее осветила улыбка.

— Устав гласит,— продолжал я,— что замужних женщин к оперативной работе не допускают.

Белинда прижалась ко мне, спрятав лицо у меня на груди, и я подумал: «Как хорошо, что она не смотрит сейчас на мое изуродованное лицо!»

Поверх золотистой головки мне был виден огромный крюк с его ужасным грузом, который все сильнее и сильнее раскачивался на ветру. Очередной резкий порыв ветра сорвал с Ван Гельдера автомат и куклу. Они полетели вниз и упали на мостовую одной из пустынных улиц, а над ними на фоне предрассветного неба раскачивался на ветру крюк, удерживая то, что совсем недавно было человеком.