Я смотрела, как три медсестры бросают жребий.

Та, что была повыше, вытянула короткую соломинку, и это меня позабавило. Рыжая медсестра красилась такой яркой фиолетовой помадой, что сразу было видно: у нее нет верной подруги, которая могла бы сказать, что это совсем не ее цвет.

Я провела в больнице все выходные, присматривая за одной из моих лучших подруг. Бонни удалили злокачественную опухоль, и теперь она восстанавливалась в медицинском центре Литл-Рока[1]. Ей был тридцать один, а мне двадцать шесть, и мы обе были слишком молоды для такого рода болезней. У Бонни обнаружили рак языка – а ведь она ни дня в своей жизни не курила. Она много лет проработала в газете наборщицей в ночную смену, но из-за болезни ей пришлось уволиться.

В больнице мою подругу кормили через зонд. Она совсем не могла говорить, но зато хорошо управлялась с ручкой, а я умело расшифровывала ее закорючки и следила за тем, чтобы у нее было все необходимое. Бонни почти все время спала, поэтому я подолгу бродила по коридорам. Никак не могла усидеть на месте.

– Предлагаю четыре раза из шести, – сказала рыжая.

– Ты же говорила, что лучше два из трех, – возразила низенькая медсестра.

Она перевела взгляд на брюнетку постарше, которая, кажется, была у них за главную.

– Я туда не пойду! – отрезала рыжая.

Все трое поглядывали в конец длинного коридора. Там виднелась завешанная кроваво-красным брезентом дверь с табличкой, которую мне со своего места было никак не разглядеть. Я слушала, как спорят медсестры, и становилось все интереснее. Как ни в чем не бывало я пошла по коридору на цыпочках, чтобы не цокать каблуками. Подойдя к красной двери, я заметила около нее шесть пенопластовых лотков с едой – они были расставлены на полу. Как для собак. Прямо у двери стояла тележка, набитая защитными костюмами и масками. Теперь наконец я смогла прочитать надпись на табличке: БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ.

Я прислонилась к двери, чтобы лучше расслышать доносившиеся из-за нее приглушенные звуки.

– Помогите…

В этом тихом стоне было столько горечи, что я тут же отодвинула брезент и заглянула в палату… На койке, раскинув руки, растянулся молодой человек. Он весил не больше восьмидесяти пяти фунтов[2] – под простынями его тела почти не было видно.

– Что тебе нужно, милый? – спросила я.

– Хочу увидеть маму, – ответил он.

У меня у самой была трехлетняя дочь Эллисон. На выходные ее забрал отец. Я понимала, что значит желание увидеть маму, и была уверена, что мама паренька непременно захочет помочь своему ребенку.

– Хорошо, – сказала я и сделала шаг в палату. – Я ее приведу. Как тебя зовут, милый?

– Джимми.

– Хорошо, Джимми, – сказала я. – Сейчас я за ней схожу.

Выйдя из палаты, я направилась к сестринскому посту. И на этот раз старалась погромче стучать каблуками, чтобы все знали о моем приближении. Я совсем недавно перекрасилась в блондинку – хвала осветлителю и моему кузену-парикмахеру Раймонду – и уже успела оценить кое-какие преимущества этого шага: теперь люди быстрее обращают на меня внимание, чем в мою бытность брюнеткой.

– Вы же не заходили в ту палату? – спросила медсестра постарше.

– Заходила, – ответила я. – Послушайте, парень по имени Джимми хочет увидеть маму.

– Вы в своем уме?! – воскликнула низенькая медсестра. – Он подхватил гейскую заразу! Они все одной ногой в могиле.

Надо признать, я испугалась. Дело было весной 1986 года, и повсюду ходили устрашающие слухи о том, как можно заразиться СПИДом. Когда я ездила на Гавайи к Раймонду, то расспрашивала его об этом, потому что волновалась за него и за его друзей. Кроме нас, в салоне никого не было, и Раймонд мог говорить со мной совершенно открыто.

– Этой заразой болеют только кожаные парни[3] из Сан-Франциско, – сказал он мне. – Черт знает, чем они там занимаются.

Я понятия не имела, кто такие «кожаные парни». Раймонд ничего кожаного не носил, и я успокоилась, решив, что его эта болезнь точно не коснется.

СПИД в те времена распространялся с бешеной скоростью, и люди будто соревновались в том, чтобы убедить друг друга, что его можно подцепить где угодно: мол, геи оставляют вирус на сиденьях унитазов и в бассейнах и, чтобы заразиться, достаточно дотронуться до дверной ручки или до облизанной кем-то марки на конверте.

Я жила в городе грехов всего Арканзаса – в Хот-Спрингсе, курортном городке, расположенном в часе езды от Литл-Рока. В Хот-Спрингсе проживает почти четверть населения Литл-Рока, но бог весть, сколько человек приезжает туда ежедневно, чтобы приятно провести время. Притоны, бордели и тому подобное. И если бы прикосновения геев к дверным ручкам обрекали нас на верную гибель, мы бы наверняка все давно умерли.

– Если нужно, я позвоню его матери, – сказала я. – Не могли бы вы дать мне ее номер?

– Она не придет, – ответила главная медсестра. – Он здесь уже шесть недель. Его никто не навещает.

– Дайте мне ее номер, – настаивала я. – Если бы она знала, что сыну так плохо…

– Как вам угодно, – сказала медсестра, и ее подчиненные усмехнулись.

Она с демонстративной театральностью отыскала анкету с данными ближайших родственников парня и нацарапала на бумажке номер его матери. Сестра почти швырнула листок в мою сторону – словно теперь ей стоило бояться и меня.

– Спасибо, – произнесла я, призвав на помощь все свое южное очарование и ехидство. Я потянулась было к телефону на стойке, но сестра выдернула его у меня из-под руки.

– Еще чего! – сказала она. – Вон там таксофон.

Повернувшись к сестрам спиной, будто и не собиралась пользоваться их телефоном, я направилась к таксофону. Решительно подняв трубку, я вдруг струсила: как правильно сообщить бедной женщине о том, что ее сын умирает? Я обернулась и увидела, что медсестры пристально на меня смотрят. Я опустила в щель монетку и набрала номер.

– Алло? – послышался нежный голос из трубки.

– Добрый день. Меня зовут Рут Кокер Беркс, и я хотела бы поговорить с матерью Джимми…

Щелк. Она повесила трубку. Что ж, я имею дело с вредной мамашей. Вот только мой бывший муж еще вреднее. Я это так не оставлю! Опустила в автомат еще одну монету и снова набрала номер.

– Если вы снова повесите трубку, клянусь богом, я узнаю у Джимми, откуда он родом, размещу в вашей городской газете заметку о его смерти и обязательно упомяну, почему его не стало.

Теперь я полностью завладела ее вниманием.

– Мой сын уже мертв, – сказала женщина. От мягкости в ее голосе не осталось и следа. – Мой сын умер, когда стал геем.

– Нет, он жив, но ему осталось недолго, и он хочет вас увидеть.

– Не знаю, что за негодяй лежит у вас в больнице, но это точно не мой сын!

– Послушайте, – сказала я и, обернувшись, заметила, что медсестры ловят каждое мое слово. – Если передумаете, он в медицинском центре Литл-Рока, в палате на четвертом этаже. Советую вам поторопиться.

– И не подумаю, – ответила женщина. – Кстати, его тело мне не нужно, так что не смейте мне больше звонить. Можете его сжечь!

Она повесила трубку. Теперь мне нужно было понять, как сообщить Джимми, что его мама не придет. Я прошла мимо медсестер, не поднимая глаз, чтобы они не могли убедиться в своей правоте. Щелкая каблуками, я повернула за угол и поскорее вошла в палату, чтобы не передумать и чтобы сестры не успели меня остановить.

На этот раз я прошла по палате дальше и остановилась почти у кровати Джимми, стараясь все же не подходить слишком близко. В комнате стоял полумрак: она освещалась главным образом солнечными лучами, пробивавшимися через стекло. Джимми казался еще более хрупким и тощим. Он с огромным усилием повернул ко мне голову.

– О, мамочка, я знал, что ты придешь! – сказал он слабым проникновенным голосом.

Я так смутилась, что замерла на месте, словно мои ноги вросли в пол. И тут Джимми заплакал. Видимо, он так давно не пил, что по щеке потекла одна-единственная крошечная слеза, но все тело сотрясалось от всхлипов… Зрелище было настолько печальным, что я не выдержала и тоже расплакалась. Слезы катились, а я стояла и не могла произнести ни слова. Но вдруг Джимми попытался до меня дотронуться. Я не могла не взять его за руку.

– Мамочка, – снова произнес он.

– Да, – ответила я, нежно сжимая его ладонь. – Я здесь.

Не знаю, пропало ли у него зрение, или он был уже на грани между жизнью и смертью и поэтому видел то, что хотел увидеть больше всего на свете? Кажется, впервые за последние шесть недель кто-то дотронулся до него, не надев перед этим две пары перчаток. На его чумазом лице виднелись подтеки пота и слюны. На щеках остались следы слез: какое-то время назад он еще мог плакать по-настоящему.

– Давай-ка умоем тебя, милый, – сказала я так ласково, как только могла.

Я налила в небольшой тазик теплой воды, растворила в ней немного мыла и протерла лицо Джимми тряпочкой – точно так же я умывала Эллисон, когда она была совсем крошкой.

– Мамочка, прости меня, – произнес Джимми. – Я по тебе очень скучал.

– Тшш, – сказала я. – Помнишь, как я тебя называла, когда ты был маленьким?

Джимми долго молчал.

– Мой ангел, – ответил он наконец.

– Правильно, – сказала я, зачесывая назад его сальные волосы и пытаясь уложить их получше. – Ничего не бойся, мой ангел.

Я пододвинула к кровати стул и почти целый час сидела с Джимми, держа его за руку. Пока он не уснул.

А как там Бонни? Я осторожно встала и на цыпочках подошла к двери.

Оказавшись под яркими коридорными лампами, я вдруг осознала, что творю. Я будто прыгнула в кроличью нору… Только вот все это происходило со мной взаправду. Я подошла к туалету, нажала на дверную ручку локтем и, пятясь, вошла внутрь – как делают хирурги в сериалах про врачей.

Стараясь ни к чему не прикасаться, я вытащила бумажное полотенце, обернула им ручку крана и включила горячую воду. До красноты терла руки от ладоней до плеч, залив их мылом, а потом начала мылить лицо, с особой тщательностью промывая рот и ноздри. Я ужасно боялась, что что-нибудь вдохнула. На всякий случай прополоскала рот мыльной водой и, выплюнув ее, посмотрелась в зеркало. На меня смотрела перепуганная блондинка, одетая достаточно хорошо, чтобы все вокруг были к ее услугам, если Бонни что-то потребуется. Глубокий вдох. Еще один. Судорожные энергичные вдохи, надеялась я, очистят мое тело.

– Ладно, – произнесла я вслух, – ладно.

Я вошла в палату к Бонни, и она радостно на меня посмотрела, но тут же нахмурилась, заметив выражение моего лица.

– Здесь есть один паренек. Он очень тяжело болен, – сказала я. – Точнее, он почти мой ровесник, но его никто не навещает, и, клянусь богом, он думает, что я его мама. Бонни, я боюсь, что он очень скоро умрет.

Бонни взяла ручку и блокнот. «ТЫ ЕМУ НУЖНА, – написала она. – Я В ПОРЯДКЕ».

– Ты точно не против, если я уйду? – Думаю, мне хотелось, чтобы Бонни попросила меня побыть с ней, чтобы я могла остаться с чистой совестью.

Бонни покачала головой и ткнула пальцем в блокнот. ТЫ ЕМУ НУЖНА.

Я снова вышла в коридор и направилась к палате с красной дверью.

Прежде чем войти, я ненадолго остановилась, чтобы поговорить с Богом. Я знала, что именно по Его воле Бонни отправила меня обратно к Джимми.

– Господи, я позабочусь об этом молодом человеке, если Ты этого желаешь, – сказала я. – Только защити меня от этой болезни, хорошо? Мне нужно растить дочь.

Я подняла глаза в надежде увидеть какой-нибудь знак. В этом весь Бог: Он без конца задает людям загадки.

Войдя в палату, я снова взяла Джимми за руку. Казалось, он ослаб еще больше. Я просидела возле него весь день. В общей сложности – тринадцать часов. В какой-то момент он посмотрел на меня очень испуганно:

– Что со мной будет?

– Мой ангел, я не отпущу твою руку, пока Иисус не возьмет тебя за вторую. Я буду рядом, пока Иисус не скажет, что готов тебя принять.

Черты его лица смягчились. Порой людям просто хочется знать, что их ждет наверняка.

Следующие несколько часов я держала руку Джимми и пела ему песни, прислушиваясь к его угасающему дыханию. От голода у меня разболелся живот, но уходить я не хотела: боялась, что Джимми умрет в одиночестве. Медсестры к нему так и не зашли. Помощи ждать было не от кого, даже от врачей.

За пару минут до полуночи Джимми испустил последний вздох. Все случилось очень быстро. Вот он здесь, на земле, и вот его не стало. Палата сразу как-то опустела. Я немного посидела с Джимми. И все это время плакала.

Я пошла на сестринский пост, чтобы сообщить, что Джимми не стало. На смену заступили другие медсестры, но они отнеслись к моей новости с не меньшим равнодушием, чем их коллеги. Сказать по правде, мне показалось, они вздохнули с облегчением. Теперь им просто-напросто нужно было избавиться от тела.

– В какое похоронное бюро звонить? – спросила меня одна из сестер.

По ее голосу было ясно, что ей не терпится поскорее со всем этим разобраться и сделать так, чтобы тело вынесли из больницы.

– Хотелось бы мне знать, – ответила я. – Куда вы обычно звоните?

– Обычно мы таким не занимаемся, – буркнула медсестра. – Нам нужно заботиться о пациентах.

– Тот молодой человек тоже был вашим пациентом, – возразила я, но тут же поняла, что слишком устала, чтобы спорить. – Утром я сама куда-нибудь позвоню.

Прежде чем уйти, я зашла в палату к Бонни. Она спала, поэтому я оставила в ее блокноте записку. «Парень умер, – написала я. – До завтра».

Всю дорогу до Хот-Спрингса, которая заняла у меня час, я думала о том, какими жестокими могут быть люди. Я представляла, что лежу в больнице, что меня никто не любит и что все от меня открещиваются… Дома у двери меня встретил Фофу и начал тереться о мои ноги в ожидании ужина. Эллисон уехала к отцу, и от этого в моем маленьком доме казалось пусто. Прежде чем лечь, я машинально заглянула в комнату дочери. В окно пробивался лунный свет; я села на кровать Эллисон. И заплакала. Рыдала еще отчаяннее, чем в палате у Джимми. Как так можно – совсем не волноваться о собственном ребенке?! Однажды Эллисон потерялась на арканзасской ярмарке, и я испугалась едва ли не больше нее. Все разрешилось буквально за три минуты, но пока я не нашла дочь и не прижала ее к себе, я не могла спокойно дышать. И не важно, сколько твоему ребенку: два или двадцать два. Это твой ребенок! Я не могла вообразить причину, по которой можно от него отказаться.

Утром я достала телефонный справочник и начала обзванивать все похоронные бюро штата Арканзас. Сперва позвонила в те, что находились неподалеку от больницы, но диапазон поиска пришлось расширить. Всякий раз, когда на другом конце провода узнавали причину смерти, я получала отказ. Как будто пыталась похоронить человека, который умер от бубонной чумы и заодно от проказы. Наконец я набрала номер морга для чернокожих в Пайн-Блаффе.

– Мы возьмемся за это, – немного помолчав, ответил мужчина. – Но можем предложить вам только кремацию. Прощания не будет. И в газетах ничего писать не станем.

Денег на кремацию у меня не было. Поэтому, вернувшись в больницу, я сказала медсестрам, что, если им так хочется поскорее избавиться от тела, нужно сделать так, чтобы за все заплатила больница. На смену вновь заступила первая команда медсестер, и, когда я подошла, все они от меня отшатнулись. В результате выяснилось, что у больницы есть резерв, из которого берутся деньги на оплату кремации бедняков. Оставалась самая малость: надо было снова звонить матери Джимми и получить разрешение на кремацию. И вот я опять оказалась у таксофона.

– Джимми умер, и я хочу задать вам один вопрос, – быстро проговорила я, чтобы женщина не успела повесить трубку. Вообще-то у меня к ней было много вопросов, но сейчас нужно было получить ответ лишь на один. – Не будете ли вы против, если тело кремируют?

– Делайте что вам угодно, – ответила она.

– А как быть с прахом? – спросила я.

– Он в вашем полнейшем распоряжении, – ответила она. Щелчок – женщина бросила трубку.

Работники похоронного бюро сказали, что придут только вечером. Я уговорила медсестер пустить меня к Джимми. Ритуальные агенты пришли очень поздно. На них было что-то вроде скафандров, словно они только что вернулись из космоса. Они затолкали Джимми в мешок, не проявив к телу ни капли уважения. Я пошла за ними. Агенты поспешно вынесли тело Джимми через черный ход – хотели скрыть от посторонних глаз даже такой ничтожный акт милосердия.

Бонни провела в медицинском центре еще около недели. Навещая ее, я видела, что палата Джимми все время закрыта, а ее дверь обмотана скотчем с надписью «Биологическая опасность» – чтобы ни одна молекула кислорода, ни один микроб не вырвались наружу и случайно кого-нибудь не заразили. Заходить в эту палату не хотел никто.

Бонни тем временем чувствовала себя все лучше, и вскоре ее выписали. В Хот-Спрингсе у меня было достаточно забот, чтобы отвлечься от мыслей о Джимми. К примеру, нужно было помочь Бонни пережить разрыв с ее женихом Лео. Он приезжал к ней в больницу, кажется, всего один раз. Так и не смог смириться с тем, что его возлюбленной вырвали язык, что от химиотерапии она полысела и что у нее на лице остались отметины после облучения. Лео собрал вещи и ушел. А еще мне нужно было заботиться о моей малышке Эллисон и оплачивать счета. Жизнь шла своим чередом.

А потом мне по почте прислали прах Джимми. Его просто пересыпали в картонную коробку. Мать Джимми была права: прах парня теперь в моем полнейшем распоряжении. И я знала, что могу похоронить его только в одном месте – на кладбище Файлс.

Когда мне было десять, погибла в аварии моя бабушка. Ее похоронили на кладбище Файлс, на участке площадью в четверть акра, где начиная с конца 1880-х годов хоронили всех наших родственников.

Почти сразу после смерти бабушки мама очень сильно поругалась со своим братом, моим дядей Фредом. Точнее, скандал начался прямо на похоронах. Дядя Фред стоял у бабушкиного гроба, который работники похоронного бюро «Гросс Фунерал» водрузили на специальный помост. Кажется, дядя что-то натворил с семейными землями.

– Мама, мама, прости меня, – говорил он так громко, что мы слышали каждое его слово. Дядя всхлипывал и раскачивал гроб. – Меня одолела алчность, и мне захотелось забрать землю себе. Черт меня попутал…

Тут в комнату влетела моя мама.

– Теперь уже слишком поздно, сукин ты сын! – крикнула она и запрыгнула дяде на спину. Мама сбила брата с ног, и они вместе покатились по пандусу для инвалидных колясок.

Чтобы отомстить дяде за все, что он совершил, мама как бы невзначай и втайне ото всех потратила наши небольшие сбережения и выкупила все свободные участки на кладбище Файлс – а именно двести шестьдесят два места. Каждый участок она пометила табличкой с первой буквой фамилии Кокер, чтобы все знали: эти земли принадлежат ей. А затем у них с дядей Фредом состоялся последний разговор.

– Ты никогда не будешь покоиться в одной земле с нашими родственниками, – сказала мама. – Ты навсегда останешься один.

Дяде пришлось купить себе место на другом кладбище, где, по его же словам, хоронят всякое отребье.

Дядя умер, когда мне было шестнадцать, и мне пришлось везти моих тетушек на похороны, потому что, кроме меня, с той половиной семьи больше никто не общался. Мама сказала, что не пойдет на похороны, но на кладбище кто-то прятался за столбом и, как только катафалк подъехал, запустил римские свечи. Фейерверк взорвался высоко в небе прямо над нашими головами… Дядины похороны мама пропустить не могла!

Как видите, чудачка – еще мягкое слово для моей матери. Я слышала, что она была очень милой женщиной, пока ее не отправили в туберкулезный санаторий Бунвилля. Мне тогда было всего полгода. Мама работала медсестрой. Туберкулеза у нее не было, но она страдала каким-то редким легочным заболеванием. Врачи не верили, что это не туберкулез, и, заковав маму в наручники, увезли ее по грунтовке в Бунвилль. В санатории все было устроено так, чтобы у туберкулезных больных не возникало необходимости из него уезжать. Это была целая деревня с церковью, продуктовым магазином, пожарной бригадой и огромным сводом правил о взаимодействии с внешним миром. Маму привезли на вершину горы и поселили в дом с верандой. А потом с ней что-то случилось, и она начала сходить с ума. Отпустили ее домой, только когда мне исполнилось четыре. Это было очень кстати, потому что тогда же папа слег уже со своим легочным заболеванием. Когда мне было пять, он умер на моих глазах в День благодарения.

Когда я была подростком, мы с мамой ходили на кладбище после воскресной службы. Я всегда останавливалась у могилы отца, потому что очень по нему скучала и бережно хранила свои воспоминания. Когда я родилась, папе было около шестидесяти. Помню, как мы с отцом ездили во Флориду: там находилась усадьба его родителей, и там мы на крохотной лодке сплавлялись по реке Пис. Папа учил меня не бояться проплывающих мимо аллигаторов и свисающих с деревьев змей. Есть у меня и странное воспоминание: я под музыку из рекламы кофейного перколятора «Максвелл Хаус» резво ползу к телевизору, а папа, зацепившись одним пальцем за мой подгузник, притягивает меня обратно. Помню папин смех, когда он берет меня на руки и с любовью щекочет. Помню это ощущение полета, помню его объятия…

Мама никогда не отличалась сентиментальностью и каждый раз, когда мы приходили к отцу на могилу, вздыхала и делала широкий жест рукой.

– Когда-нибудь все это будет твоим, – говорила она, ехидно посмеиваясь.

В детстве я, будучи единственным ребенком в семье, думала: «Почему мне в наследство не может достаться, например, какое-нибудь кольцо? Что я буду делать с целым кладбищем?»

И вот я держала в руках прах Джимми, понимая, что его душа не будет знать покоя, пока тело не предадут земле. Я знала, что хоронить придется ночью. Если кто-нибудь узнает, что я похоронила больного СПИДом, и уж тем более что я провела в его палате не один час, то любой судья штата Арканзас – да и любой судья в Америке, чего уж там, – постановит, что у меня надо забрать дочь и передать ее под полную опеку отцу. В моем штате действовал закон о содомии, благодаря которому мужчины, вступающие друг с другом в половую связь по взаимному согласию, могут на целый год оказаться за решеткой.

У меня не было денег на красивый сосуд для праха Джимми, поэтому я пошла к своему другу Кимбо Драйдену, который работал в гончарной мастерской в парке Уиттингтон. Кимбо был хиппи и ходил с длинными каштановыми волосами. Это делало его похожим на Иисуса, сошедшего с картин, что висят в домах у наших бабушек. При этом ресницы у Кимбо были белоснежными, и я всегда невольно на них засматривалась. Я спросила Кимбо, нет ли у него ненужной емкости. Не стала говорить, зачем она мне. Кимбо без сожаления расстался с щербатой банкой для печенья. Вернувшись домой, я пересыпала в нее прах Джимми. Теперь – похороны.

Я дождалась, пока взойдет луна. Кладбище Файлс раскинулось на холме, покрытом соснами и дубами с одной магнолией в придачу. Совсем рядом с кладбищем проходит оживленная дорога, так что мне нужно было сделать все очень быстро. Земля на кладбище круглый год была усыпана сухими сосновыми иголками, которые хрустели при каждом шаге. Этот скрип мог сравниться только со свистом пересмешников, главных птиц нашего штата. Самцы в поисках любви поют ночи напролет, без конца издавая звук, похожий на скрежет садовых качелей, требующих срочной смазки.

Волнения у меня не было. Знаю, что есть люди, на которых кладбища наводят страх, но мне там всегда становилось спокойно. Особенно на кладбище Файлс. Может, потому, что я очень скучала по отцу. Он был добрым человеком. Я знала, что он поддержал бы меня в том, что я делаю для Джимми, поэтому решила вырыть яму посреди отцовской могилы. Так я точно запомню, где лежат останки Джимми, и буду знать, откуда их выкапывать, если обо всем станет известно жителям Хот-Спрингса.

Я прислонила банку с прахом Джимми к папиному надгробию, словно пыталась их таким образом познакомить, и провела пальцами по каменной плите, на которой было высечено: «Джеймс Ишэм Кокер» и «Участник Первой и Второй мировых войн». Папа родился в 1900 году и, когда началась Первая мировая война, попал во флот. А во время Второй мировой решил туда вернуться. Когда молодые ветераны пришли со Второй мировой и решили прогнать из Хот-Спрингса мафию, чтобы наладить городскую жизнь, отец был одним из самых старших, и все относились к нему с большим уважением. Ветераны были хорошими людьми.

– Папа присмотрит за тобой, Джимми, – сказала я.

Копать кладбищенскую землю – занятие не из легких, ведь в ней полно камней. Кладбищенская земля ни черта не стоит, ведь если бы на ней можно было вырастить хоть что-нибудь, ее ни за что не отдали бы мертвецам.

Кое-как я вырыла в красной арканзасской грязи аккуратную яму.

– Жаль, что мы так мало времени провели вместе. Но теперь ты в надежных руках, да?

Я положила банку с прахом в ямку и помолилась за Джимми. Присыпала могилу сосновыми иголками, чтобы скрыть свежевскопанную землю, оглядела кладбище, усаженное дрожащими на ветру деревьями. И только теперь, когда Джимми лежал в земле, я поняла, что произошло… У меня было такое чувство, будто я укрываю беглеца. Меня охватил ужас, что все откроется и мне придет конец. И я подумала: «Во что ты ввязалась, Рут?»

Была весна, и повсюду цвел кизил. Сквозь ковер белых цветов на холмах проглядывали лиловые и розовые ветки багряника. В это время обычно начинается нерест белого окуня. Рыбы находят себе пару, и их примеру следуют все жители Хот-Спрингса. Если удачно выбрать заводь, добычу можно буквально черпать сачком. Я, конечно же, говорю об окунях, но моя подруга Сэнди примерно так же относилась к мужчинам. В 1986-м она выполняла божественную миссию по поиску мужа. С Сэнди всегда было весело. Именно она научила меня быть настоящей блондинкой.

– Вчера вечером я виделась с Ричардом, – сообщила Сэнди, в шестнадцатый раз поправляя лямки купальника, чтобы загореть получше и чтобы на нее точно кто-нибудь обратил внимание.

Мы лежали в шезлонгах у бассейна, загорали в свое рабочее время и даже не подозревали, какие мы счастливые. Наша работа заключалась в том, чтобы продавать таймшеры приезжающим отдохнуть на озеро Гамильтон. В девять утра мы провели двухчасовой показ квартир, а следующий был назначен только на два часа дня. В свободные часы мы могли заниматься чем хотели, и наши начальники сами предложили нам немного позагорать, чтобы стать еще привлекательнее. Две блондинки в бикини – отличная реклама зрелищу, которое вы будете наблюдать каждый день, если приобретете здесь жилье!

– Как дела у Ричарда? – спросила я.

Ричард служил в торговом флоте – перевозил товары с одного корабля на другой в Персидском заливе, – поэтому обычно уезжал на несколько недель. Он не так давно вышел из тюрьмы и частенько заглядывал к Сэнди.

– Как всегда прекрасно, – со вздохом ответила Сэнди и закинула руки за голову.

– Мне Ричард нравится, – сказала я совершенно искренне.

Стоящего мужчину найти не так просто, а Ричард был очень приятным. Симпатичный и веселый, под стать Сэнди.

– Рути, когда уже ты найдешь мужчину себе?

– А разве не ты запрещаешь мне встречаться с мужчинами, с которыми у тебя что-то было? – спросила я. – Мне почти и выбрать-то не из кого!

– Что поделать, если я такая привлекательная?

– Тут уж ничего не поделаешь, ты права.

Сэнди думала, что я могу украсть у нее мужчин. Но учитывая, с какими типами она встречалась, если бы это и было воровство, то только мелкое. Ни один из них не стоил того, чтобы потерять такую подругу, как Сэнди. В моем окружении она была единственная, с кем я могла пройти двадцать миль по холмам, и нам всегда было кого обсудить.

– Тебе надо появляться в местах, где бывают мужчины, – сказала Сэнди.

– Я интересую только мужчин с обручальными кольцами, – ответила я. Если Сэнди придерживалась правила «Я его первая увидела», то у меня было табу на женатых. – Мне даже собственный муж не нравился, почему вообще мне должен приглянуться кто-то другой?

– Как поживает этот подонок? – спросила Сэнди.

Мы никогда не произносили его имя вслух. Этого суеверия я придерживаюсь до сих пор. И поэтому вы не узнаете, как его зовут. Произнести его имя – все равно что дьявола вызвать!

– Снова задерживает деньги для Эллисон.

Мой бывший муж должен был выплачивать мне сто долларов в месяц, но я скорее была готова поверить, что он не выполнит свои обязательства, чем в обратное. Я вышла за него, когда мне еще не было двадцати, потому что он первым сделал мне предложение. Ему было тридцать пять. Благодаря маме я твердо верила, что родилась уродиной и ей же умру, поэтому я решила, что второго шанса сказать мужчине «да» у меня может и не быть. Мама мечтала, чтобы я вышла за сына шиномонтажника, ведь он всегда будет при деньгах. Отец Эллисон оказался ужасным человеком, а вдобавок и работу потерял, так что, наверное, нужно было слушать маму.

– Нам необходим настоящий мужчина, – сказала Сэнди. – Найди Эллисон отца получше, чем тот, что у нее есть сейчас.

Я пожала плечами. И тут почему-то вспомнила про него. Про Джимми. И откинула волосы назад, чтобы хоть как-то отвлечься. Я проделывала это всю неделю с тех пор, как похоронила Джимми в отцовской могиле. Я весь день провела рядом с ним в больнице… Мне все еще казалось, что я пальцами ощущаю его кожу. И чувствую на себе взгляды медсестер…

– Сэнди, ты точно заберешь Эллисон к себе, если со мной что-нибудь случится?

– Клянусь, – ответила она. – Эллисон станет моей… служанкой! – Сэнди расхохоталась, и я тоже невольно хихикнула.

– Я просто не хочу, чтобы она росла в семье отца, ведь… Ну, ты знаешь. Они и сами не захотят ее воспитывать.

Как-то раз – Эллисон был всего год – мы с родителями мужа обедали в ресторане. Они решили немного отвлечься от просмотра программы Пэта Робертсона[4]. У нашего столика остановилась их приятельница, которая с удивлением посмотрела на Эллисон.

– И в кого у нее такие прелестные рыжие волосы? – спросила она.

Моя свекровь, не раздумывая, ответила:

– Мы бы тоже хотели это знать.

Сэнди выпрямилась и спустила темные очки на нос. Но я не решалась посмотреть на нее, чтобы она не заметила, как я напугана.

– Рути, ничего с тобой не случится.

Мимо прошла семейная пара, и мы с Сэнди замолчали. Он, как любой мужчина, который не хочет нажить себе неприятностей, пытался смотреть прямо, но все-таки косил на нас глазом. Женщина очень быстро схватила его за руку, поэтому я специально поздоровалась только с ней. Люди приходили сюда смотреть квартиры, чтобы бесплатно пообедать и искупаться в бассейне, а я должна была втюхать им что-нибудь совершенно ненужное. Летом, в высокий сезон, цена за неделю в квартире доходила до шестнадцати тысяч долларов, но я отлично справлялась со своей работой. Вообще в Хот-Спрингсе высокий сезон наступал пять раз в году. Зимой неделя проживания обходилась в пять тысяч долларов, но я всегда старалась подсунуть квартирантам жилье подороже. У Сэнди дела шли хорошо именно в низкий сезон, потому что она себя недооценивала.

– Сэнди, это большие деньги для тебя, – говорила я ей, когда она начинала сомневаться в своих силах. – Прекрати так думать. Для них эта цена совсем не высокая.

За спинами пары прошел Ларри. Он подмигнул нам.

– Пора, девушки, – сказал он.

Ларри Нельсон был нашим начальником, и лучшего и пожелать было невозможно. Он прекрасно справлялся с этой должностью. Один из немногих моих боссов, которые от меня отвязались и давали спокойно работать. Мне несколько раз приходилось увольняться, потому что начальники хотели, чтобы я с ними спала. Познакомившись с Ларри, я всем своим видом дала понять, что ему ничего не светит, так что он и предлагать не стал. Пару раз я видела его жену и знала, что она уверена в том, что я его любовница.

– Да, точно, нам пора, – сказала я.

В доме была непроданная квартира, в которой мы могли принять душ и переодеться в рабочую форму.

– Пойдем зарабатывать деньги, – сказала Сэнди. – Но сперва наденем счастливые платья.

Ларри собрал нас всех в огромной комнате, которую мы называли офисом. Мы, примерно шестьдесят сотрудников, расселись за небольшими, плотно составленными столиками. Можно было подслушать чей угодно разговор; все это чем-то напоминало цирк. Любой клиент мог подойти к любому столу, но если тебе было ясно, что на этого человека ты впустую потратишь время, можно было провернуть один из трюков, которыми иногда пользуются специалисты по продажам: притвориться очень занятым или убежать в туалет.

Как-то раз к нам зашел старичок в заляпанной футболке и в протертом между ног комбинезоне. Мои коллеги, не стесняясь, говорили:

– Мне он не нужен. Забирайте.

Ну а мне было плевать на внешний вид клиента. Мужчина приехал из Миссисипи, и, когда он подходил к моему столу, я заметила, что обут он в сапоги с металлическими носами, которые ему пришлось обрезать.

Мужчина заметил, что я на него смотрю.

– Диабет, – сказал он.

– Что ж, приятно познакомиться, – ответила я. – Меня зовут Рут.

Достаточно было взглянуть на старичка один раз, чтобы понять: денег у него нет, но я устроила ему стандартный показ квартир. Когда мы закончили, мужчина достал из нагрудного кармана кисет. Из него он выудил шестнадцать тысячных купюр и положил их на стол.

– Думаю, я возьму какую-нибудь квартиру, – сказал он.

Все были в шоке. Так что меня ценили как сотрудника.

В семейной паре, которую мы видели днем, не было ничего примечательного: обоим немного за тридцать, на мужчине темно-синяя тенниска, а на женщине летнее платье – кажется, новое. По этим людям сразу было видно, что кое-какие деньги у них водятся, но и муж, и жена стояли скрестив руки, поэтому мне нужно было их немного растормошить. Чем крепче у клиентов скрещены руки, тем сложнее до них достучаться. По их лицам было понятно, что еще утром они условились пока не тратиться, и поэтому даже не собираются меня слушать. В таких случаях я, копируя клиентов, тоже скрещиваю руки. А во время разговора постепенно принимаю открытую позу. Очень медленно и почти незаметно. И клиенты тоже потихоньку руки опускают. Но иногда они принимают прежнее положение, и мне приходится начинать все сначала. Моя цель – заставить их забыть о договоренностях, которые всегда упираются в деньги.

Я положила правую руку поверх левой и наклонилась вперед.

– Послушайте, – сказала я, понизив голос, будто собираюсь с ними откровенничать, хотя сама готовилась навешать им на уши немного первоклассной лапши. – Готова поспорить, вы оказались в такой же ситуации, что и мы с мужем, когда пришли сюда впервые. «Дорогой, сегодня мы ничего покупать не будем. Решение примем как-нибудь потом, и плевать, что дом нам очень понравился. Сегодня мы ничего покупать не будем».

Мужчина и женщина посмотрели друг на друга, засмеялись и немного расслабились. Всегда срабатывает!

– Понимаю вас, – сказала я. – Но давайте перейдем сразу к делу. Я вам все покажу.

По пути к демонстрационной квартире я расхваливала Хот-Спрингс. Я знаю многих, кто любит этот город так же сильно, как я, но еще не встречала человека, который восторгался бы им громче. В 1836 году сюда из Англии приехал дед моей бабушки. Он открыл в Хот-Спрингсе первый универмаг и салун[5]. Точнее, один из первых универмагов. Все пытаются доказать, что их предки были первопроходцами в этом деле. Бабушкин дед, дедушка Гардинер, владел землей от Сентрал-авеню до горы Риант, и в его поместье постоянно рыли могилы. «У него снова умер раб, – говорили местные. – Этот парень из Англии не знает, как обращаться с рабами. Он их покупает, а они мрут как мухи».

Никто не знал, что рабы на самом деле не умирали. Дедушка Гардинер тайком сажал их на обозы, идущие до индейских земель, и отпускал на свободу. Он ненавидел рабство и не понимал, зачем оно нужно. Скупал рабов, которые оказывались в городе, и помогал им сбежать.

– Раньше эти места называли Долиной туманов, – рассказывала я, пока мы поднимались по холму. – Более пяти сотен лет назад сюда, в долину горячих источников, стекались воинственные индейские вожди. Воздух в долине был целебным, поэтому им нельзя было приносить с собой оружие. – Я сделала театральную паузу. – Индейцы отводили воду. С горы Хот-Спрингс в источники каждый день стекает около миллиона галлонов воды. Горячей воды – 147 градусов по Фаренгейту[6]. Индейцы изменили русло реки, чтобы горячая вода смешивалась с холодной. Так у вождей появилось что-то вроде собственной ванной. Они отмокали в теплой воде и обсуждали свои неурядицы, интересы и потребности. Вместо того, чтобы убивать друг друга. Для них это была священная долина. Такой она остается и для меня.

Похоже, для женщины долина тоже была священной. Я заметила, как она, слушая мой рассказ, взяла мужа за руку.

– Вы, наверное, знаете, что раньше по весне в Хот-Спрингс приезжали тренироваться бейсболисты. Все в курсе, что наш город любил Бейб Рут[7], но слышали ли вы, что Аль Капоне тоже был от него без ума?

– Охре… – начал было мужчина, но жена дернула его за руку. – Правда?

– Ну конечно. Он останавливался в гостинице «Арлингтон» и как-то раз жил там в то же время, что и Багси Сигел, его злейший враг. Хот-Спрингс был нейтральной территорией.

Ну а теперь я решила зайти с козырей:

– Ну и конечно, здесь бывал Оуни Мэдден.

– Кто?

– Вы не слышали про Оуни Мэддена? У него еще было прозвище Киллер. Мафия отправила его в Хот-Спрингс, чтобы он немного поостыл после того, как убил человека, которого убивать не следовало. Дело было в тридцатых, и тогда Хот-Спрингс был одним из самых притягательных для организованной преступности городов юга. Никаких законов!

Мой дедушка служил у Оуни Мэддена сторожем. Помню, когда дедушка лишился ноги и выздоравливал у нас дома, Оуни его навещал. К дверям подъезжал большой черный «кадиллак», возле которого всегда оставался мужчина. Оуни каждый раз привозил мне крекеры. Мне-то казалось, что он так поступает, потому что я ему нравлюсь, но потом поняла, что, набив рот печеньем, просто веду себя тише обычного.

Мы вошли в просторную, хорошо обставленную квартиру. Две спальни, две ванные – все-таки Ларри был настоящим профи.

– А теперь вы можете почувствовать, каково здесь жить, – сказала я. – Не стесняйтесь, мы не в музее.

Женщина вышла на балкон с видом на озеро и закрыла за собой стеклянную дверь, чтобы не выпускать прохладный воздух кондиционера. Мужчина сел на диван, включил телевизор и начал щелкать каналы в поисках бейсбола. Многие мечтают о такой жизни. О тихой и уединенной.

– Вот это жизнь! – произнес мужчина, обращаясь скорее к самому себе.

Женщина повернулась и посмотрела на мужа через стекло, а я принялась деловито поправлять подушку. Я заметила, что женщина кивнула.

– Берем, – сказал мужчина.

Всю дорогу до дома я на своей маленькой серой «Тойоте-Селике» ехала с открытыми окнами. Машина была не новая, но я следила, чтобы ее блестящий корпус производил иное впечатление. Впервые в жизни на моем автомобиле стояли четыре шины одной марки, так что я неплохо справлялась. Я заехала на выложенную желтым кирпичом площадку у дома, которая была чуть больше тысячи квадратных футов.

Мне было хорошо наедине с собой. Но Сэнди права: мне и правда хотелось замуж. Ведь если тебе что-то не слишком нужно, это не значит, что ты не хочешь этим обзавестись.

Выйдя из машины, я услышала, что в доме звонит телефон.

– Это Рут? – донесся суровый голос из трубки.

– Да, – ответила я.

– Меня зовут сестра Анжела Майер.

– О, – протянула я и начала убирать посуду с кухонного стола, словно незнакомка могла меня увидеть. – Здравствуйте, сестра.

– Я управляющая в больнице святого Иосифа, – сказала женщина. – Мне дали ваш номер.

Значит, она работает в католической больнице Хот-Спрингса.

– Слушаю вас, – сказала я, пытаясь понять, что происходит.

– У нас есть пациент, которого нужно куда-нибудь увезти, – ответила сестра. – Мы не сможем о нем позаботиться.

– Я с ним знакома? – спросила я.

– Не знаю, с кем вы знакомы, – ответила сестра. – В нашей больнице нет оборудования для больных СПИДом. Это очень опасно. И нам не нужна дурная слава.

– Но я не понимаю, что я…

– Сможете приехать сегодня?

– Э-э, дайте мне…

Сестра повесила трубку. Я поняла, что не спросила имя пациента.

Я сидела на кухне. Солнце скрывалось за горизонтом, и в доме темнело. Я так спешила поднять трубку, что не включила свет. Отец Эллисон привезет ее только к воскресной службе.

С минуту я сидела, обхватив голову руками.

– Вот черт, – сказала я в пустоту и взяла ключи.

Сестра Анжела Майер встретила меня у огромного креста в холле больницы святого Иосифа. Она была не в церковном одеянии, но монахиню выдавал взгляд, так что я сразу же подошла к ней.

– Вы Рут?

– Да, – ответила я и протянула руку. Она на нее даже не взглянула. Притворилась, что не заметила.

Эту больницу сто лет назад основали сестры милосердия. Мне стало интересно, были ли они похожи на сестру Анжелу.

– Пойдемте, – сказала она, направляясь к лифту. Она молчала до тех пор, пока двери лифта не закрылись и мы не остались вдвоем. – Как я вам сказала по телефону, у нас в больнице нет оборудования, чтобы помочь этому пациенту. Его нужно куда-нибудь переправить.

– Куда же это?

Сестра взглянула на меня и произнесла голосом, в котором угадывались человеческие нотки:

– Делайте с ним что хотите.

Двери открылись. Мне захотелось отправить лифт обратно на первый этаж и убежать. Кажется, сестра это почувствовала, поднесла руку к моей спине, чтобы подтолкнуть к выходу, но в последнюю секунду отдернула ладонь.

У лифта нас ждали медсестры. Они молча меня разглядывали.

– Могу я его увидеть? – спросила я.

Монахиня провела меня по коридору, и одна из медсестер протянула мне комплект защитной одежды. Казалось, что меня готовят к выходу в открытый космос. Сестра Анжела, кивая, смотрела, как я надеваю бахилы, халат, защитные штаны, шапочку и маску. Как и раньше, у палаты Джимми, в коридоре на полу стояли лотки с едой.

Прежде чем надеть маску, я повернулась к сестре Анжеле:

– Как его зовут?

Монахиня посмотрела мне в глаза:

– Его имя есть в истории болезни. Его подбросили к дверям приемного покоя.

Она произнесла это так, словно пыталась оправдаться. Думаю, ей не хотелось даже прикасаться к карточке больного, в которой было указано, что его зовут Рональд Уоткинс. Я не знала ни одного человека по фамилии Уоткинс, хотя знакомых у меня было немало.

Войдя в палату, я сразу поняла, что Рональд в очень тяжелом состоянии: смерть наступит через пару часов. Это стало бы ясно любому, кто зашел бы к нему в палату. Передо мной лежал скелет. Я поспешила в коридор, сказать сестре Анжеле, что времени, чтобы увезти Рональда, уже не осталось, но ее нигде не было.

И я вернулась в палату и села возле кровати.

– Я с тобой, Рональд.

Я взяла его за руку, но мне стало неловко держать ее в перчатках. Поэтому я их сняла. Дурацкий скафандр я снимать не стала, но стянула с себя маску и совершенно бесполезную шапочку. На моих волосах СПИД уж точно не осядет.

Я сидела рядом с Рональдом и что-то говорила ему тихим голосом. Я говорила уже не с человеком, а с телом – так близка была его смерть, – но мне казалось, что нельзя просто молчать. Как и Джимми, Рональд в одно мгновение перестал дышать, но на этот раз я испугалась не так сильно. Артерия на его шее дернулась еще пару раз и наконец замерла. Я знала, что душа Рональда еще немного побудет на земле.

Мне стали звонить еще и еще.

Видимо, медсестры и врачи проводили свободное время в одном питейном заведении, потому что позже я узнала, что их разговоры выглядели примерно так:

– Была у нас одна сумасшедшая, которая заходила прямо в палату к спидознику.

– То есть у вас в больнице кто-то за ними присматривает? Как ее зовут? Где достать ее номер?

От таких пациентов все хотели избавиться. В первый месяц мне позвонили дважды, и для меня это было уже слишком. В следующем месяце мне позвонили трижды. В Литл-Роке располагался медицинский центр, баптистская больница, католическая больница и еще одна клиника. В Хот-Спрингсе был свой медицинский центр и больница святого Иосифа. Это если говорить о крупных больницах. А ведь вокруг Хот-Спрингса разбросаны городишки со своими клиническими больницами. Если дело было плохо – а к тому времени, когда больным СПИДом начинали оказывать помощь, они все уже были в плачевном состоянии, – эти клинические больницы направляли пациентов в Хот-Спрингс.

Время шло, и в больницы поступало все больше и больше истощенных геев: одни приходили сами, других же иногда кто-то оставлял в приемном покое. Все мои ровесники, а некоторые даже моложе – года по двадцать три, двадцать четыре. Они боялись попросить о помощи. А может, просто не понимали, что с ними происходит. Смерть наступала через шесть недель после появления первых симптомов. Диарея, бесконечная лихорадка, ночная потливость и – это проявление болезни я видела чаще всего – пневмония. Больные таяли на глазах: кишечник так быстро опорожнялся, что они худели до семидесяти, а то и до шестидесяти фунтов[8]. Когда меня вызывали, все они были уже при смерти.

На работе у меня был гибкий график, так что в случае острой необходимости я могла заниматься больными. Поначалу я задумывалась, какие проценты с продаж теряю, но потом выкинула эти мысли из головы. В мае Эллисон исполнилось четыре года, и пять дней в неделю она проводила в детском саду. На выходные ее забирал отец, что, конечно, облегчало мне жизнь. Но если Эллисон была не у папы и не в саду, она ходила со мной за руку по больничным коридорам. Зачастую я кормила дочь в больницах, и у нее даже появились свои предпочтения. По мнению Эллисон, вкуснее всего готовили в больнице святого Георгия, особенно она любила тамошние панкейки. А вот самые добрые люди работали в медицинском центре Хот-Спрингса.

Каждая медсестра, каждый врач считали своим долгом сообщить мне, что ребенку в больнице не место, но я не знала, как мне быть. Как-то я спросила у одной медсестры, которая отказывалась заходить в палату к больному:

– Если мы сейчас уедем домой, вы о нем позаботитесь?

Она кивнула и пошла в совершенно противоположную сторону. Помогая больным, я стала по-другому обращаться с дочерью: я постоянно измеряла ей температуру.

Если приходилось ехать в больницу ночью, я ждала, пока Эллисон заснет, переносила ее на заднее сиденье машины и отвозила к Бонни – только Бонни знала, чем я занимаюсь. Словно мешок картошки, я заносила Эллисон в дом и укладывала ее на диван, где она спала до самого утра.

Руководство больниц было недовольно тем, что у них умирают такие пациенты, поэтому медперсонал пытался как можно скорее избавиться от тел. Где-то прошел слух, что однажды я организовала вынос тела, и все решили, что я занимаюсь этим профессионально. Когда я спрашивала, есть ли у покойного страховка или ближайшие родственники, мне смеялись в лицо. Я узнала, что будет проще, если окружной суд признает таких пациентов малоимущими. Кремация и похороны малоимущих оплачивались правительством округа, ведь в таких случаях ритуальные бюро обязаны оказать услуги по фактической стоимости. Хот-Спрингс так долго считался местом исцеления, и сюда приезжало так много бедняков, которые здесь же и умирали – то ли от туберкулеза, то ли от чего-то еще, – что правительство округа уже давно создало фонд для оплаты похорон.

Я стала много времени проводить в здании суда, стуча каблуками по полу, выложенному черно-белой плиткой размером с пятицентовую монету. Как правило, на мне было летящее платье – на случай, если придется кого-нибудь очаровывать. Я поднималась в кабинет судьи, и моей задачей было войти и поскорее выйти. Судьи очень радовались, когда видели меня в платье, но, когда узнавали, что мне нужно, улыбка быстро сползала с их лиц. Они тут же переставали со мной флиртовать.

– Это малоимущие, и у нас нет другого выхода: их нужно похоронить, – говорила я.

В этом случае судья обязан был удостовериться, что у покойного нет близких родственников и что ни одна церковь не желает оплатить его похороны. Но стоило мне сказать, что человек умер от СПИДа, как нужда в поисках помощников сразу отпадала.

Получив от судьи положительный ответ, я уже спокойнее спускалась на первый этаж. В конце коридора над питьевым фонтанчиком висел неоконченный портрет Джорджа Вашингтона, которому я смотрела в глаза. А потом я поворачивала направо и выходила на улицу.

Никто ни разу не поинтересовался, что я собираюсь делать с прахом.

Эллисон, одетая в платье для церкви, плелась за мной по кладбищу Файлс. Под ее белыми туфельками громко хрустели сосновые иголки.

– Подойдем ненадолго к могилам, милая, – сказала я дочери.

Эллисон взяла с собой лопатку для песочницы, и, не будь мы так нарядно одеты, можно было бы подумать, что мы собрались на пляж.

Я несла сумку с двумя банками для печенья. На той неделе умерли двое. Я несколько раз приходила в мастерскую к Кимбо, но ни разу не купила у него больше емкостей, чем мне было нужно. Наверное, здесь свою роль сыграла моя суеверность. Я соврала Кимбо, что покупаю банки для печенья, чтобы дарить их друзьям на дни рождения.

Любопытно, что прах каждого человека имеет свой цвет. Можно подумать, что прах – это порошок, но на самом деле у него более крупные частицы. В нем можно разглядеть кусочки костей – доказательство того, что перед тобой останки настоящего человека.

В тот день очередь приютить две души дошла до моей бабушки.

– Вы ее полюбите, – сказала я, достав банки из сумки и поставив их у могилы. – Она о вас позаботится.

Всякий раз я приносила с собой саженцы на случай, если кто-нибудь нас увидит и спросит, чем мы занимаемся. Правда, на кладбище все равно ничего не росло, как я ни пыталась украсить его розовыми кустами.

– Рут? – произнесла я шепотом. – Да она просто цветы сажает. С чего вы взяли, что она хоронит погибших от СПИДа? Придет же такое в голову!

Эллисон встала на колени рядом со мной, и я пригладила ее рыжие волосы.

– Ты самый прекрасный ангел на свете, – сказала я. – А теперь помоги-ка маме вырыть небольшую ямку.

Складывая красную землю аккуратным холмиком, я кое-как выкопала две ямы поглубже. Эллисон это занятие быстро наскучило, и она стала пытаться перекувырнуться.

– Только не на кладбище, – сказала я, аккуратно пряча банки с прахом под землю. – И не в этом платье. Его нужно беречь.

Я разложила сумку на земле, и Эллисон встала на нее на колени. Я сложила ее маленькие ручки вместе, чтобы она поняла, что настало время молитвы.

– Закрой глаза и думай о любви. Мы пошлем ее прямо в эту землю, чтобы здесь поскорее выросла трава и цветы, хорошо?

– Хорошо.

– Господи, я не знаю этих людей, но Ты с ними точно знаком, – произнесла я. – В какого бы бога они ни верили, мы просим Тебя опекать их. Благослови каждого, кто был добр к ним на земле, и даруй им любовь и милосердие на небесах.

Открыв глаза, я увидела, что Эллисон озадаченно на меня смотрит.

– Что ж, думаю, нашим цветам здесь будет хорошо и они обязательно вырастут, – сказала я.

Эллисон перевела взгляд на могилу.

– Молодцы, растения! – сказала она. – Я вас люблю.

С этими словами она, петляя между могилами, побежала к выходу с кладбища.

К концу лета я похоронила в общей сложности восьмерых. Тогда мне казалось, что это очень много. Знала бы я, что меня ждет!

Все больные были на грани между жизнью и смертью, так что я уже ничем не могла им помочь. Разве что принести утешение. Об этом я говорила сразу же, входя в палату, потому что знала, что они меня слышат. Да, я такой же чужой человек, как и все, кто заходил к ним до этого, вот только я буду относиться к ним по-доброму. Даже страшно представить, что должен чувствовать беззащитный больной, с которым плохо обращаются? Я сидела с умирающими, держала их за руку и говорила, что скоро им станет легче. Некоторые умирали очень быстро, а некоторые проводили в агонии по несколько часов. Чтобы успокоить и их, и себя, я рассказывала истории.

Когда я оказывалась в палате, мне казалось, что я перехожу реку. Что на руках переношу этих парней на другой берег. Что там их ждут друзья и родственники, которые не станут их осуждать. Что я перенесу их через реку и отдам тем, кто их действительно любит.

А потом оборачивалась и понимала, что стою у кромки воды совсем одна. Я вставала, закрывала парням глаза и рты, приглаживала им волосы и укладывала их в постели поровнее. Чтобы они выглядели достойно.

Все изменилось, когда в больнице святого Иосифа мне встретился он. Его звали Ховард.

Он страдал пневмонией и, кажется, запущенным стоматитом. Я знала, что врач может поставить ему диагноз, даже стоя в дверном проеме. Доктор в защитном скафандре отругал меня за то, что я не надела маску. Это был онколог. Таких пациентов отдавали онкологам, потому что считали, что СПИД – это разновидность рака, которая появляется у геев. У врачей, что неудивительно, такой подход вызывал возмущение, о чем они не упускали случая сообщить мне. Словно это я была во всем виновата. Ну вот, они только начали зарабатывать хорошие деньги, а теперь из-за СПИДа вся их практика полетит к чертям, и к ним больше не придет ни один натурал. Все это мне приходилось выслушивать не раз.

Так вот, Ховард. Я спустилась в столовую, чтобы купить пахту. Да, это та еще гадость, но я знала, что она поможет от стоматита. Мне об этом рассказывала бабушка с папиной стороны. Они с дедушкой обустраивали острова Флорида-Кис. Они разбили там рыболовецкий лагерь. А бабушка к тому же могла вылечить что угодно. Могла распознать любую болезнь. Уж не знаю, была ли она ворожеей или знахаркой. Может, просто хорошо соображала. Но каким бы даром она ни обладала, он по большей части передался и мне.

Пока папа был жив, каждую зиму мы с ним ездили во Флориду. Он научил меня правильно накладывать компресс, чтобы вылечить инфекцию.

– Принеси мне то-то вон с того дерева и такую-то часть того растения.

В тех краях врачей не было, да и у моей семьи на них не было денег. Так что нам только это и оставалось.

Я приходила к Ховарду три дня подряд вместо работы, пока Эллисон была в детском саду. От пахты ему становилось легче. Я пыталась кормить его йогуртом с ложки, но он не мог глотать. Он брал йогурт в рот и тут же его выплевывал, но время от времени пытался немного поговорить. Оказалось, что сразу после школы он уехал в Нью-Йорк.

– Если ты гей и у тебя есть пятьдесят центов, то надо садиться на первый автобус из Арканзаса, – сказал он. – Выбирай любое побережье и поезжай туда не раздумывая.

В Нью-Йорке Ховард устроился помощником бухгалтера.

– Я работал вчерную, – шептал он, – и меня это веселило.

– Я взяла себе за правило браться за любую нормальную и законную работу, – сказала я.

– Умно.

– Конечно, я же не дурочка, – ответила я. – Я хоть и блондинка, но крашеная.

Ховард рассмеялся и закашлялся, а мне от этого стало неловко.

– Ты с кем-нибудь встречался в Нью-Йорке?

– С Кеном, – ответил он. – С самым красивым мужчиной на планете! Куда бы мы с ним ни приходили, все вокруг охали: «Посмотрите, да это же самый красивый мужчина в мире». Он заболел. Я стал прогуливать работу, и меня уволили. Думаю, мой начальник был в курсе. Он ненавидит геев. Как и все вокруг.

– Понимаю, милый, – сказала я. – Мне жаль, что так случилось.

– Он умер в больнице святого Винсента. 11 июля. Там на стенах висят такие же распятия, как здесь.

Мы оба взглянули на Иисуса, словно он мог поддержать разговор.

– В Нью-Йорке лучше, чем здесь?

– Не сказал бы, – ответил Ховард. – Никто не знает, как быть.

– Хоть кто-нибудь пытается исправить положение? – спросила я. – Уж в Нью-Йорке-то наверняка кто-то этим занимается.

– Нет.

– Почему ты вернулся? – спросила я.

– Я заболел и подумал, что родители… – Ховард смолк и сглотнул. – В Нью-Йорке я был совсем один. У меня были друзья, но, когда Кен заболел, они куда-то пропали. Люди боятся дышать со мной одним воздухом, так что… У нас была собака. Кинг-чарльз-спаниель, наш малыш Клементин. Клем. Всю дорогу сюда я прятал его в сумке. Мама сказала, что Клем может остаться у них. Она сказала: «Мне жаль бедного песика». А папа так и просидел у себя в гараже. Не захотел ко мне выходить. – Ховард замолчал и, видимо, решил не досказывать историю.

– Что ж, в конце концов ты правильно сделал, что вернулся. Что может быть красивее осени в Хот-Спрингсе, верно?

– Мне нравится, как осенью выглядят озера, – мечтательно произнес Ховард. – Когда вода остывает и все разъезжаются.

– Да, можно пойти на рыбалку и не встретить ни души, – сказала я.

– Папа по выходным водил нас с братом на озеро, – сказал Ховард. – Мне бы очень хотелось снова увидеть желтые листья.

Я расплакалась и обвела палату взглядом. В ней не было даже коробки салфеток. Ховард угасал на глазах.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, без салфеток нам не обойтись, – сказала я. – Скоро вернусь, обещаю.

Я поймала его испуганный взгляд.

– Клянусь.

Я встала со стула, вышла за дверь и наступила в лоток с едой, оставленный на полу, – жалкий сэндвич с колбасой в лужице апельсинового сока… И у меня внутри что-то оборвалось.

Я прошла полпути до сестринского поста. Там маячили две медсестры, которые во все глаза смотрели на меня, а потом к ним подошла еще и третья.

– Почему вы оставляете эти лотки на полу? – спросила я, пытаясь призвать на помощь все свое самообладание, хотя мне хотелось кричать. – Он вам не собака. И не ждите, что он выйдет из палаты и поест из лотка. Хватит! Чтобы я такого больше не видела!

– Он все равно не ест, – сказала одна из медсестер.

– А как вы это себе представляете? Если уж не хотите заходить в палату, то поставьте еду хотя бы на столик. Вы сами-то стали бы есть с пола? Я бы не стала, и не позволю вам так относиться к человеку. Это неправильно!

Тут, словно злой дух, откуда-то появилась сестра Анжела.

– Вам нужно успокоиться, – сказала она.

– Я спокойна, – ответила я. Затем понизила голос, стараясь говорить тише и медленнее: – Послушайте, только послушайте меня. – Я повернулась к медсестрам. – Да, он может вам не нравиться. Да, вы не хотите заходить к нему в палату. Но одна из вас, я уверена, сделает это. – Я повернулась к сестре Анжеле. – Сердце одной из вас преисполнится божественной любви. – Я снова повернулась к медсестрам. – Почему бы вам не пойти на уступки, раз уж вы не хотите к нему заходить? У одной из вас хватит силы. Почувствуйте ее в себе. Делайте то, что должно, и помогите больному.

– Этот пациент… – начала было одна из медсестер.

– Ховард. Он добрался до Нью-Йорка. Он жил полной жизнью… – Я поймала на себе взгляд сестры Анжелы и посмотрела на нее в ответ. – Я могу уехать домой, – сказала я. – Могу уехать и не вернуться. Вот в чем дело.

Сестра Анжела скривила губы, якобы показывая мне все свое презрение. Бросив грозный взгляд на медсестер, она ушла.

– Дайте мне, пожалуйста, пачку салфеток, – попросила я.

Под взглядами медсестер я стянула с себя скафандр: сняла защитные штаны и необъятный халат. Одна из медсестер протянула мне коробку салфеток.

– Спасибо, – сказала я, отбросив волосы назад.

Громко цокая каблуками, я пошла в палату Ховарда и по пути выбросила скафандр в мусорное ведро.

Больше я не надевала защитную одежду ни в одной больнице.

Ховард все реже приходил в сознание и через несколько дней умер. Он словно утонул в кровати – так много жидкости у него было в легких. Он больше никогда не увидит желтые листья…

Его мать сказала, что тело ей не нужно, и я попросила позвать к телефону отца.

– Он сейчас не может говорить, – ответила женщина и шикнула на лающую собаку: – Лаки, прекрати!

«Неужели они даже его собаку переименовали?» – подумала я.

Я похоронила Ховарда на кладбище Файлс возле Джимми.

О походах в больницы я не рассказывала никому, кроме Бонни. Она была прекрасным слушателем, и мы с ней разговаривали почти каждый вечер. Бонни пыталась приспособиться к новой жизни, в которой ей приходилось есть через зонд, и у нее стало получаться издавать звуки, похожие на человеческий голос. Но, если честно, это напоминало скорее пародию на Даффи Дака[9]. А еще Бонни была очень умной и любила длинные слова. Наверное, этому поспособствовали долгие годы работы в газете. Когда я водила Бонни к врачу и он спрашивал, как она себя чувствует, моя подруга в шутку отвечала: «Превосходно». И мы с врачом тратили не меньше пяти минут, пытаясь расшифровать это слово.

Онколога Бонни звали Брюс Лейпциг. Он был раввином из Нью-Йорка и, как вы догадываетесь, выделялся на фоне других жителей Арканзаса. Он объяснил мне, как ухаживать за Бонни, как давать лекарства и как кормить через зонд. Все это для меня было не ново. У меня не было даже начальной медицинской подготовки, но в детстве я ухаживала за отцом. Когда ночью его легкие заполнялись жидкостью, мама всегда просыпалась от характерного булькающего звука. Она будила меня, чтобы я откачивала жидкость из папиных легких. Мама вышла за отца, потому что он получал военную пенсию, а папа женился на маме, потому что она была медсестрой, и они оба знали, что их брак – это взаимовыгодная сделка. Мама была тяжело больна и порой просто не могла подняться с кровати, так что я становилась и ее сиделкой. У папы после трахеотомии осталось отверстие, и он помогал мне вставлять трубку в легкое через трахею. Мы откачивали жидкость сначала из одного легкого, затем из второго – обычно у нас набиралось почти полбанки. Я, ребенок, все равно не смогла бы удержать тару побольше и потяжелее. А потом я выливала жидкость из банки. Меня подташнивало, но выбора не было.

А еще Бонни была упертой, и ей очень не хотелось умирать. Когда доктор Лейпциг сказал, что у нее только три процента вероятности пережить химиотерапию, она ответила: «Я в любом случае когда-нибудь умру, давайте попробуем». Врач пожал плечами и улыбнулся: «Что ж, тогда рискнем».

На одном из приемов я сказала доктору Лейпцигу, что слышала про СПИД «по телевизору», и спросила, что он думает по этому поводу.

– Понимаете ли, мы, доктора, считали, что знаем о болезнях все, – ответил он. – Опухоль нужно вырезать, а в таком-то случае нужно применить такой-то антибиотик.

– Понимаю, – кивнула я.

– Так вот, – продолжал доктор Лейпциг, – я могу предложить Бонни: «Давайте попробуем такой способ лечения». Я могу сказать своим пациентам: «Эта процедура продлит вам жизнь». Но как я могу помочь больным СПИДом? На этот вопрос не существует ответа. Разве я могу, глядя пациенту в глаза, сказать ему: «Здесь я бессилен»? Вы сами можете представить такую ситуацию?

– Нет, – соврала я. Бонни посмотрела на меня, прекрасно понимая, что я задумала. – А что говорят о причинах СПИДа?

– Кажется, есть мнение, что болезнь порождается вирусом, который, попадая в организм, вызывает грипп в тяжелейшей форме, а потом все проходит. Вот только вирус начинает разрушать иммунную систему больного. И человек становится легкой мишенью для любого заболевания. Поэтому у молодых людей наблюдаются старческие болезни.

– Да уж, это похлеще ужастиков будет, – сказала я.

– Нам, врачам, все это кажется безумно интересным, – признался доктор Лейпциг. – Но вокруг умирают люди. Думаю, в данном случае поможет только профилактика. Некоторые предлагают помещать таких больных в карантин, но как это организовать?

Как-то раз я пыталась найти врача в больнице святого Иосифа.

– Он, наверное, в библиотеке, – сказала мне медсестра.

– В библиотеке? – переспросила я. – У вас здесь есть библиотека?

– Да, возле ординаторской, – ответила медсестра. – Медицинская библиотека. Врачи иногда прячутся там, чтобы «заниматься исследовательской работой».

Я молча ей улыбнулась. А ближе к вечеру, когда в коридорах стало не так людно, сама пошла в библиотеку. В комнате было темно, я включила свет и увидела ряды полок, на которых стояли не только книги, но и New England Journal of Medicine[10], Journal of the American Medical Association[11], Lancet…[12] Вздохнув, я стала пролистывать самые свежие выпуски журналов, пытаясь отыскать упоминания о СПИДе. В статьях было изложено то, что я уже знала: ВИЧ – это вирус, передающийся половым путем, через переливание крови, при совместном использовании игл и от матери к ребенку. Болезнь, вызываемая этим вирусом, не может сравниться ни с простудой, ни с гриппом. А еще ученые опровергали гипотезу о насекомых-переносчиках. Как я поняла, речь шла о комарах. Я нашла пространные публикации о статистике и прогнозах распространения СПИДа, а также рассуждения об этической стороне проведения массовых анализов и о важности профилактики за неимением вакцины и методик лечения. Слова «эпидемия» и «вакцина» подарили мне надежду на то, что кто-то все-таки пытается изобрести лекарство.

А потом я узнала, что в медицинском центре Литл-Рока есть библиотека побольше. Раз в неделю я возила Бонни к тамошней соцработнице, проводившей лучевую терапию. Это была пожилая женщина по имени Твид – «как ткань», говорила она. Несомненно, человек она была очень неравнодушный. Как-то раз мы разговорились о том, чем я занимаюсь, и я рассказала, что ищу любые источники достоверной информации. Твид провела меня в библиотеку медицинского центра, которая не шла ни в какое сравнение с библиотекой в больнице святого Иосифа, – здесь проходили практику студенты. Она была больше, книги в ней были расставлены точнее, а у дверей даже была стойка библиотекаря.

– Мне нужно найти кое-какую информацию, а эта девушка мне поможет, – сказала Твид библиотекарю.

– Хорошо, – ответил он. – Как поживаете?

– Отлично, спасибо, – сказала я.

Так я попала в библиотеку. Несколько раз мы приходили туда вдвоем, а через некоторое время Твид обычно уходила к одному из своих пациентов и больше не возвращалась. Еще пара визитов – и я смогла приходить туда одна. Я улыбалась библиотекарю и в качестве платы за вход одаривала его комплиментами.

В библиотеку позаниматься и вздремнуть приходили интерны и студенты-медики последних курсов – среди них не было ни одной девушки. Я читала, сидя рядом с ними, и вскоре они ко мне привыкли. В библиотеке был аппарат для чтения микрофишей, и я, делая записи, просматривала статьи на экране. Мне вспомнилась школа и как я читала микрофиши на таком же аппарате. Знания давались мне не так легко, как другим детям, и никто – включая меня саму – не догадался, что я страдала дислексией. Я думала, что мне просто нужно заниматься больше, чем сверстникам. И поэтому часами просиживала в школьной библиотеке, пытаясь наверстать материал и перечитывая одно предложение дважды, а то и трижды, лишь бы понять написанное. С тех пор мало что изменилось.

Поначалу, собираясь выйти из дома, Бонни просила меня вынимать зонд. Но эта процедура была настолько болезненной, что в конце концов моя подруга стала везде ходить с трубкой. Она отсоединяла зонд от шприца, через который подавалась питательная смесь, и затыкала его за ухо. В продуктовом магазине на нас буквально таращились. И не зря: Бонни сразу же привлекала внимание. От радиотерапии у нее совсем не осталось волос; когда она обращалась ко мне, из горла вылетало кряканье, а из-за уха элегантно торчал зонд.

– А вот и мы, – говорила я всякий раз, когда мы посещали общественное место.

У Бонни совсем не было денег, и она жила в ветхом домишке посреди леса. Моя мама назвала бы Бонни «лягушатницей». Она считала, что все белокожие бедняки доживают свой век в лесу вместе с лягушками. Для обогрева у Бонни была только пузатая дровяная печка. В декабре, через некоторое время после операции, температура на улице опустилась до двадцати градусов[13]. Я приехала проведать Бонни, и оказалось, что у нее жутко холодно.

– Бонни, клади в печь побольше дров. Так же нельзя.

– Все в порядке, – ответила она.

Я подошла к печке и увидела коробку, полную мелких веточек. Бонни собирала древесину для розжига сама. Тяжести поднимать она не могла совсем и поэтому подбирала с земли лишь легкие хворостинки.

– Ну все, с этим пора заканчивать, – сказала я.

– Все нормально, – сказала Бонни.

– Нет, это не нормально, – возразила я. Я так старательно заботилась о подруге, а ей приходилось жить в таких условиях. – Это не нормально! Это неправильно!

Надо сказать, что Бонни так жила еще до того, как заболела. Она всегда довольствовалась малым. Отец Бонни не пропускал ни одной юбки и, кажется, сбежал от ее мамы так быстро, что даже нельзя было сказать, что они вместе провели ночь. Бонни росла в те времена, когда матерей-одиночек считали отбросами общества. Ее мама работала телефонисткой. Денег у них почти не было, и Бонни просто-напросто привыкла жить впроголодь.

Я сразу же позвонила в службу жилищной помощи. Нашла их номер в справочнике и набрала его так быстро, что Бонни не успела мне помешать. По телефону точного ответа мы не получили, поэтому поехали туда сами. Это был верный способ. Стоило привезти в нужную контору наш маленький бродячий цирк, и проблемы, с которыми сталкивалась Бонни, немедленно решались. Если в соцзащите требовали, чтобы Бонни заполнила новое заявление, или управляющий больницы хотел взять с нее какую-нибудь плату, я сперва испытывала их терпение сама, а потом говорила: «Ладно, Бонни, объясни, в чем дело». Немного помолчав, Бонни начинала свой рассказ голосом Даффи Дака, и это всегда срабатывало. Куда бы мы ни пришли, все так отчаянно хотели от нас поскорее избавиться, что, кажется, готовы были сказать: «Вот этот стул можете забрать с собой. Вам понравились эти цветы? Все что угодно, только убирайтесь отсюда».

Мы нашли Бонни новое жилье – полуразрушенную лачугу на Мьюзик-Маунтин-роуд, в которой она, должно быть, чувствовала себя как дома. Аренда стоила двести долларов в месяц, и в службе жилищной помощи нас заверили, что возьмут это на себя. Но водоснабжение никто оплачивать не хотел. И именно благодаря этому Бонни стала выходить из дома сама и снова начала общаться с людьми. Она дошла до того, что вернулась за руль и теперь, погрузив бутылки в багажник своей «тойоты»-развалюхи, ездила за водой в Хэппи-Холлоу к источнику. Чтобы добраться до родника, нужно спуститься по горе к дереву гикори, а чуть поодаль та же самая вода бьет из четырех кранов фонтанчика. Люди приносили туда молочники, бутылки из-под отбеливателя и другие самые разные емкости – так источник стал местом встреч и знакомств. Достаточно было дождаться, пока люди достанут бутылки, и можно было заводить разговор. Из соседнего фонтанчика Бонни набирала большой кувшин горячей воды, чтобы искупаться и вымыть голову: у нее постепенно отрастала шевелюра с проседью. Если Бонни была в настроении, ей ничего не стоило начать беседу даже крякающим голосом, и вскоре среди заблудших душ, приходивших к источнику, у нее появилось немало друзей. Бонни была воплощением Хот-Спрингса: к ней либо тянулись, либо от нее бежали.

Насколько открыто я рассказывала Бонни о том, как помогаю умирающим, настолько же тщательно я скрывала эту сторону своей жизни от Сэнди. Я знала, что она ненавидит геев. «А чего хорошим членам пропадать? – любила повторять она. – Это все равно что идти против природы и против Бога». Сэнди в Бога не верила, но была одной из тех, кто обращается к вере, когда это им на руку. А еще Сэнди искренне негодовала на тех, кто предлагал туристам-натуралам попробовать что-нибудь новое. «Они живут только для того, чтобы отбирать у меня мужчин».

Но Сэнди, по крайней мере, говорила все как есть, и мне это было просто необходимо. Ей же от меня нужны были только мои уши, чтобы рассказывать мне свои истории. Мы вместе отдыхали в джакузи гостиницы «Арлингтон», а в теплые декабрьские дни, следуя нашей зимней традиции, плавали на каноэ по реке Уошито. Лодку мы брали напрокат у деревенских бедняков. Дети и взрослые смотрели на нас, одетых в лифчики от купальников, как на пришельцев. Вместо трусов мы надевали шорты или штаны, потому что на закате становилось заметно прохладнее.

– Я тебе говорила, что вчера мне пришлось отшить того парня? – спросила Сэнди, когда мы однажды скользили по воде. – У него член размером с сигарету.

– Ох, Сэнди, ты доиграешься. Один из них когда-нибудь обязательно хорошенько тебя отдубасит.

– Ну нет, здесь я повелась на недобросовестную рекламу, – ответила Сэнди. – Зачем показывать ковбоя «Мальборо», а потом подсовывать мне «Вирджиния Слимс»?[14]

– Нам бы с тобой устроиться в Dairyette, – пошутила я.

В этом заведении не слишком разборчивые провинциалки могли знакомиться с водителями грузовиков, работающих на водопроводные и канализационные компании.

– Точно, Рути, – поддакнула Сэнди. – Всего-то нужно делать этим парням глазки, если они на тебя заглядываются.

– А потом один из них вернется к нам без товарищей. «А где остальные парни? – спрошу я. – Кстати, у тебя отличные зубы».

– И она еще говорит, что не умеет знакомиться с мужчинами! – усмехнулась Сэнди.

– Да кому они нужны? – отмахнулась я и повернула голову, услышав вдалеке рокот. – О, а вот и они.

Над рекой очень низко летел реактивный самолет. Когда мы с Сэнди выходили на воду, пилоты с военной базы Джексонвилла всегда старались пролететь как можно ближе к земле.

– Привет, мальчики! – крикнула я, и самолет промчался над нашими головами с таким ревом, что я едва услышала собственный голос.

Переходя из комнаты в комнату, я прибиралась, будто в ожидании гостей. Но ко мне должен был приехать всего-навсего отец Эллисон, а он обычно даже из машины не выходил. Не то чтобы я была против. Готова поклясться, что по воскресеньям утром он специально вез Эллисон из Литл-Рока как можно медленнее, чтобы я нервничала, что мы опоздаем в церковь. В нашей методистской церкви проводили две воскресные службы: в 8:30, когда в храм приходили лишь древнейшие крошечные старушки, и в 10:50. Вторая служба заканчивалась ровно в полдень. Мы старались опередить баптистов, ведь иначе могли остаться без обеда. В перерыве между службами проводились занятия воскресной школы. Я хотела, чтобы Эллисон с детства познакомилась с Писанием, да и сама порывалась присоединиться к взрослым группам по изучению Библии. На этих собраниях высказывались абсолютно все, и если тебя не было за столом, предметом обсуждения становилась твоя персона.

Я ходила в методистскую церковь, потому что там всегда ощущалось присутствие Бога. Каждое воскресенье. Я чувствовала, что Он рядом, чувствовала Его любовь. Меня воспитывали в южно-баптистских традициях, и я хотела, чтобы Эллисон росла в менее жестких религиозных рамках. Родители ее папаши были очень набожными людьми, а сам отец и думать не желал о вере. Ему было все равно, куда я вожу Эллисон. Главное преимущество методистов в том, что они богобоязненны в меру и их убеждения кажутся всем довольно безобидными. Но с первой минуты в методистской церкви я поняла, что попала в святое место. Там я чувствовала себя в безопасности, и, думаю, там и было пристанище Бога в Хот-Спрингсе. Его летняя резиденция.

Многие верующие выбирали эту церковь, чтобы заводить полезные знакомства: сюда приходили все врачи и банкиры. Церковь из серого камня в неоготическом стиле высилась на главной улице города, и стоящий напротив центральный баптистский храм на ее фоне выглядел довольно куце. Когда я заносила наши данные в церковную адресную книгу, я указала только номер нашего абонементного ящика, чтобы никто не узнал, где мы живем. Напротив моего имени и без того значилось мисс, а не миссис.

Когда в октябре 1983-го мы с мужем наконец-то развелись, я выслала его в Литл-Рок. Я пришла к его отцу и, объяснив причину, попросила одолжить мне пикап. Мне нужна была машина, к которой можно прицепить грузовой вагончик. Когда муж, проведя ночь с очередной пассией, пришел домой, все его вещи уже были собраны, и я сказала ему, что он переезжает в Литл-Рок. Он не хотел уезжать из Хот-Спрингса.

– Даже не пытайся, ты переезжаешь! – сказала я. Делить с ним свой город я не собиралась.

Я была готова уйти от него, еще когда родилась Эллисон, но моему телу требовалось время, чтобы восстановиться. Муж спал со всеми подряд и, казалось бы, должен был требовать от меня меньше секса, но откуда мне было знать? До нашей встречи он был женат на некой Линде, с которой у них появился сын и которую его родители по-прежнему считали своей настоящей невесткой. Они приглашали Линду на все праздники, и вскоре я поняла, что мне на этих семейных встречах места нет. У моего мужа не хватило духу сказать мне об этом в наш первый совместный День благодарения. Я, конечно же, принарядилась и совершенно растерялась, когда он повернул машину к кладбищу Файлс.

– Подумал, что тебе будет приятно побыть со своими родными, – сказал он.

Я вышла из машины. А он нет.

– Там будет Линда, – сказал он. – Я приеду за тобой, когда все закончится.

Он нетерпеливо посмотрел на меня, и я поняла, что он ждет, когда я захлопну дверь. Я так и сделала, и он увез с собой пироги, которые я испекла, чтобы произвести впечатление на его маму. Теперь их съест Линда.

– Вот черт! – выругалась я.

Знай я, что мне предстоит впечатлять мертвецов, не стала бы так долго возиться с прической. Я села под соснами у папиной могилы. Он умер в День благодарения, и я попыталась убедить себя в том, что Бог привел меня туда, где мне и следует быть.

Когда родилась Эллисон, их сыну было лет восемь, и все семейство считало его воплощенным ангелом. Мне он тоже очень нравился. Но бабушка и дедушка Эллисон вырастили ее отца просто ужасным человеком и, по-моему, за счет этого парнишки решили доказать, что они все же достойные люди. Они окружали его любовью и осыпали подарками, а для нас с Эллисон даже и не пытались сделать ничего подобного. К Линде они относились как к королеве и боялись, что если они перестанут оплачивать ее жилье и обеспечивать ее всем необходимым, то она увезет их внука в Джессивилл, расположенный к северу от Хот-Спрингса. И что там из мальчика вырастет настоящая деревенщина. Линда прекрасно понимала, что к чему – этого у нее не отнять.

Я была его третьей женой, но мне он сказал, что со мной вступает в брак во второй раз. Теперь он собирался жениться в четвертый, но мне уже до этого дела не было. О точном количестве его бывших жен мне рассказала его тетушка Джина. Как-то мы все собрались в доме его родителей: тогда был чей-то день рождения, на который можно было пригласить и меня. Тетушке Джине было девяносто восемь, и она носила очки с такими толстенными стеклами, что было совершенно непонятно, как она умудряется наносить красную помаду. Все ее поклонники всегда собирались вокруг нее на кухне. Проходя мимо, я услышала, как тетушка Джина сказала о моем муже: «Но то была его первая жена».

– Это вы о Линде? – спросила я, остановившись в дверном проеме.

На мгновение мне показалось, что тетушка Джина смутилась, но она тут же прищурила глаза за стеклами очков.

– Нет. Не о Линде, милочка, а о его первой жене, – сказала она, повернув ко мне свое грузное тело. – Линда была его второй женой. А ты третья.

Развернувшись на одной ноге, я прокричала в двери гостиной:

– Не хочешь подойти и поговорить об этом?

Я устроила ему разнос на глазах у всех собравшихся, выкрикивая: «Когда ты собирался мне об этом сообщить?» и «Какого черта?» Мой муж, запинаясь, пытался оправдаться, а по лицу его матери было понятно, что она не может решить, стоит ли ей в таком унизительном положении наслаждаться моим унижением. Он сказал, что дело было в колледже и что она была дочерью декана. Ее родители заподозрили, что девушка беременна, и заставили молодых людей пожениться, но та свадьба ничего не значила.

– И все-таки фамильное серебро перешло ей, – сказала тетушка Джина, глядя на меня. «А не тебе» – читалось в ее глазах. Той девушке досталось серебро, а мне – мой муж.

Когда мы развелись, все вокруг решили, что муж меня бьет: ведь если двадцатитрехлетняя жительница Арканзаса добровольно обрекает себя на социальную смерть – неизбежную после развода, – значит, пытается сбежать от страшных побоев. Но я бы не позволила ни одному мужчине меня ударить. Нет. Нет, нет и нет! Правда, один раз мне пришлось дать мужу разойтись настолько, чтобы он прочел в моих глазах, что произойдет, если он тронет меня хоть пальцем.

Однажды в 1983 году мы пошли на пасхальную службу в церковь, где постоянно бывали его родители. Они не были против того, что мы приходим на пасхальные службы: так мы будто бы соблюдаем все приличия, да и у Эллисон появляется больше шансов на спасение души. Муж весь день изводил меня и цеплялся по любому поводу. Ровно до тех пор, пока не увидел родителей. Они никогда с ним особо не церемонились и в детстве даже наказывали ремнем. Его родители ходили в довольно суровую церковь, где деньги на организацию летней молодежной поездки могли собирать под прицелом охотничьего ружья. Выйдя из машины, мы шли вдоль церкви: я впереди, он – за мной. Я несла Эллисон на руках и тогда же сказала что-то из серии «Пора все это заканчивать».

Думаю, эти слова его обожгли. Муж загнал меня в угол и так сильно прижал к стене, что я чуть не выронила Эллисон. Он отклонился, словно хотел меня ударить. Страх, что он нечаянно заденет Эллисон, видимо, придал моему взгляду такую ярость, что он все понял. Он мог сделать то, что ему хотелось, но тогда бы навсегда потерял покой.

Ему нужно было как-то выплеснуть злобу, и он, сжав кулак, поскреб костяшками о кирпичную церковную стену. До крови.

– Черт возьми! – сказал он, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе самому. – Черт возьми!

Покачав головой, я вошла в церковь и как ни в чем не бывало села рядом со свекрами. Они, как обычно, вместо приветствий удостоили меня взглядом, в котором читалось их желание, чтобы нас с Эллисон не существовало вовсе. Муж пытался скрыть кровоточащую ссадину на руке, вытерев ее о темный носок, но его мать, Имоджен, все же наклонилась к нему, чтобы узнать, что стряслось. Он пожал плечами, и она посмотрела на меня так, словно во всем была виновата я.

Больше он не доставлял мне никаких неудобств, вот только алименты выплачивал неохотно. Во всем остальном старался быть для Эллисон хорошим отцом – забирал ее к себе на выходные, – и наш конфликт на их взаимоотношениях никак не сказывался. И хотя мне частенько казалось, что он строит из себя примерного отца только для того, чтобы выставить меня плохой матерью, я не собиралась лишать Эллисон возможности с ним общаться. Хоть он и дал мне понять, что мигом может забрать у меня дочь, если захочет оставить меня ни с чем.

– Ваша честь, она хоронит гомосексуалов, – произнесла я вслух, глядя в окно и выискивая глазами его машину. – И втягивает в эту мерзость мою дочь.

И вот он заехал на участок, который раньше принадлежал ему. Когда он подъехал к дому, я выдавила милую улыбку, которой мы обычно смотрим на людей, думающих, что мы им что-то должны. Но, увидев, как из машины выпрыгнула Эллисон, я улыбнулась во весь рот.

– Мама! – крикнула она.

Он, сидя в машине, подозвал дочь к себе. Будто у них был какой-то общий секрет – что-то я в этом сомневаюсь. Он так делал всегда, и милосердная часть моего сердца хотела верить, что он так поступает потому, что ему тяжело расстаться с Эллисон. А зачерствелая часть моего сердца знала, что таким образом муж пытается испортить волшебный момент нашего воссоединения. Пытается заставить ее обернуться, а меня – обратить на него внимание. Со мной это не срабатывало.

Уезжать он не спешил, и я начинала злиться. Дело было в воскресенье накануне Рождества, и перед службой мне нужно было нарядить Эллисон в красивое зеленое платьице. Я потратила несколько недель, чтобы вручную украсить его оборками. Мне было важно, чтобы мы выглядели подобающим образом. Успокоилась я, только когда мы сели в машину и я обхватила лицо Эллисон руками, чтобы в последний раз проверить, хорошо ли она умыта. Машинально дотронулась до ее лба и проверила, нет ли у нее температуры. Этот жест уже превратился в ритуал. На долю секунды я мысленно куда-то улетела, и Эллисон успела вырваться из моих рук.

По дороге в церковь Эллисон стало скучно. А может, она просто не выспалась, ведь отец разрешал ей ложиться поздно, чтобы доказать, что с ним очень весело. Я, как всегда в таких случаях, притворилась, что машины впереди ведут не люди, а обезьянки.

– Они бросают банановую кожуру. Пригнись! – крикнула я. – Пригнись, Эллисон!

Эллисон пронзительно завизжала, а я обхватила руль так, словно готовлюсь резко свернуть, чтобы уклониться от воображаемой атаки.

Занятия воскресной школы проводились в галерее, и, пока Эллисон играла в детской комнате, я помогала преподавателю. Я согласилась на это прежде всего потому, что мне хотелось быть полезной, а женщины из церковного хора ясно дали мне понять, что не потерпят, если крашеная разведенная блондинка будет петь «Пребудь со мной» рядом с их мужьями. А еще на занятиях воскресной школы у людей была возможность передохнуть после выпитой с утра «кровавой Мэри». На каждой встрече изучалась новая тема. На этот раз мы обсуждали служение: было много разговоров о кормлении больных и заботе о ближних.

Я поймала на себе взгляды братьев Джонсон. Они были моими ровесниками и в юности подавали большие надежды. Теперь же от подросткового возраста у них осталась лишь похотливость. После занятия они задержались в дверях, чтобы посмотреть мне вслед.

Я обернулась и поднесла руку к воротнику сзади.

– У меня до конца застегнута молния?

Братья смутились.

– Вы раздевали меня все занятие, вот я и решила убедиться, что вы все же одели меня вновь, прежде чем я появлюсь на людях.

Я стояла достаточно близко, чтобы убедиться, что их лица становятся свекольно-красными, а потом пошла в игровую комнату за Эллисон. Она сидела в стороне от остальных детей, которые играли в дочки-матери и не могли договориться, кто будет мамой.

Каждое воскресенье мы садились в восьмой ряд: на центральную скамью прямо у прохода. Те, кто ходил в церковь постоянно, всегда занимали одни и те же места. Прихожан ужасно раздражали безбожники, которые приходили в церковь на Пасху и Рождество и садились где попало.

– Благодать вам и мир от Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, – поприветствовал нас священник, доктор Джон Хейз.

Он читал прекрасные проповеди, и меня всегда восхищало, что Эллисон внимательно его слушала и серьезно относилась к тому, что он говорит. Он был уже не молод, и его коротко стриженные седые волосы так и не отросли с 1954 года, когда он принял сан. Для полноты картины нужно добавить, что он носил темные очки в массивной оправе. В своих проповедях он бросал нам вызов, побуждая жить, как жил Иисус. Прихожане воспринимали его слова совершенно спокойно, ведь после финального «Амен» эти воззвания уже почти ничего не значили.

Когда лидер нашей общины встал, чтобы зачитать нам бесконечно долгое объявление, я положила руку Эллисон на плечо, пытаясь удержать ее на месте. Слушая нудный бубнеж, я, как обычно, перевела глаза на витраж, расположенный над алтарем. На нем были изображены стоящие у гроба Дева Мария и ангел. Великолепный витраж, который было сложно разглядеть из-за труб органа. Глупо было загораживать такую красоту, но орган достался церкви по дешевке из снесенного театра.

После службы у меня было много дел, и я поднялась с места, как только лидер общины закончил свою речь. В очереди на выход из церкви можно было стоять часами, ведь все хотели пожать доктору Хейзу руку. И я, хоть и сгорая со стыда, обрадовалась, когда Эллисон проворно прошмыгнула поближе к двери. Для виду пожурив ее нежным голосом, я сконфуженно обернулась. Люди, стоявшие позади нас, пресно мне улыбнулись и отвели глаза в сторону.

Пока мы стояли в очереди, доктор Хейз то и дело на меня посматривал, и я проверила, не запачкалось ли у меня платье. Когда мы подошли к священнику, в его голосе слышалось волнение.

– Рут, – сказал доктор Хейз, – я собирался вам звонить.

– Правда? – спросила я, вскинув брови.

Я машинально взяла Эллисон на руки и попыталась собраться с духом. Вдруг он видел меня в больнице? Или на кладбище?

– Хотел пригласить вас вступить в наш финансовый комитет, – сказал доктор Хейз.

– Меня?

Финансовый комитет был самой важной частью церкви, ведь именно его члены одобряли запросы о денежной помощи и распоряжались пожертвованиями. В нем состояли самые влиятельные мужчины города, а женщин в нем сроду не было.

– Доктор Хейз, для меня это большая честь, – сказала я.

Он нежно погладил Эллисон по голове.

– Думаю, вы принесете комитету большую пользу, Рут.

– Спасибо, доктор Хейз, – ответила я. – Я очень постараюсь.

Обернувшись, я заметила, что блеклые улыбки на лицах людей, стоявших позади, превратились в презрительные ухмылки. Я улыбнулась.

– Хорошего дня, – сказала я им.

Мне нужно было спешить.

На той неделе врач из больницы в Литл-Роке сообщил мне, что до него дошли «ужасные слухи».

– Несколько больных СПИДом живут вместе, – сказал он. – Их там человека три.

Их приютил один психолог.

– В Хиллкресте, – сказал врач. – Можете себе вообразить, чтобы в таком богатом районе был дом, набитый спидозными больными?

Мне нужно было с ними встретиться.

– Пожалуйста, скажите, как зовут психолога, – попросила я. – Никто не узнает, откуда у меня эта информация.

Я позвонила психологу и, представившись врачом, сказала ему все как есть.

– Я повидала… э-э… немало таких пациентов, – сказала я. – Мне бы очень хотелось встретиться и с этими людьми.

Психолог, ясное дело, начал хитрить. Риелтор внутри меня сразу понял, что он никогда не сможет продать свой дом.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – сказал психолог.

– Я встречаюсь с пациентами, которым осталось совсем недолго, – сказала я. – И если… ну, скажем, если кто-то из них съест какой-то фрукт или овощ или выпьет какие-то особые витамины и ему станет немного легче… Эти сведения могут нам пригодиться.

– Нет, – ответил он.

Я попробовала представить, что бы почувствовала, если бы кто-нибудь позвонил мне и предложил помощь. Я бы согласилась. И была бы очень благодарна. Но, возможно, у психолога были свои причины не доверять людям.

– Послушайте, я всего лишь хочу подарить этим людям дух Рождества, – сказала я. – Могу заехать к ним на выходных. Совсем не собираюсь досаждать больным. Просто хочу их увидеть.

Немного помолчав, психолог назвал адрес и тут же повесил трубку.

Теперь же, стоя на парковке у церкви, я смотрела, как люди садятся в машины, предвкушая изысканный обед. Все они были в своей почти самой лучшей красно-зеленой одежде, ведь наиболее роскошные наряды они припасли для рождественской службы. Я вытащила из сумки два сэндвича с арахисовой пастой и джемом, которые приготовила утром. Один из них протянула Эллисон.

– Эллисон, сейчас мы заедем за Бонни, а потом поедем в Литл-Рок к людям, которым очень нужен дух Рождества, договорились?

Когда я попросила Бонни одолжить мне пикап, чтобы отвезти елку группе больных СПИДом, которые живут вместе, она тоже вызвалась поехать. Мол, такое событие она пропустить не может.

Эллисон, скрестив ноги на заднем сиденье, набила рот сэндвичем и кивнула. Ей исполнилось уже четыре года: не малыш, но еще не взрослая девочка. В зависимости от того, как падал свет, или от того, какое у нее было настроение, она на моих глазах перемещалась из одного жизненного этапа в другой.

Доктор Хейз меня напугал. Если бы кто-нибудь узнал, чем я занимаюсь, я легко могла бы остаться без Эллисон. При одной мысли об этом я отложила сэндвич и завела машину. Иногда нужно действовать не думая.

Бонни ждала нас на улице: наверное, не хотела, чтобы я заходила в дом и видела, как ей живется. У меня уже вошло в привычку проверять, достаточно ли у Бонни лекарств и еды.

– Думаю, сперва надо заехать за елкой, – сказала я, забравшись в пикап Бонни и заведя кряхтящий мотор. Всегда стоит начинать с того, что кажется тебе самым сложным. Потом все становится намного проще. Лишних денег у меня не было, так что мне предстояло уговорить продавцов отдать нам елку бесплатно. – А еще можно купить рождественские открытки, чтобы больные отправили их своим родным.

– Ты скажешь, для кого нам нужна елка? – спросила Бонни.

– Думаю, об этом стоит сказать, – ответила я, повернув на хайвей 70. – Не хочу ничего выдумывать и обманывать.

Да, это рискованно, но я буду выбирать с осторожностью.

Мы подъехали к елочному базару и вылезли из машины. К нам подошел какой-то парень. Сперва он уставился на Бонни, потом стыдливо перевел взгляд на мои ноги и снова поднял глаза.

– Нам нужна помощь, – сказала я. – И мне кажется, вы тот, кто точно сможет нам помочь.

«Люди готовы помогать, – убеждала я себя. – Нужно просто давать им такую возможность».

Сделав глубокий вдох, я снова заговорила:

– Понимаете, в Литл-Роке есть дом, и в нем живут несколько больных СПИДом, которым осталось совсем недолго. И я подумала, что им было бы очень приятно, если бы свое последнее Рождество они встретили у елки.

Ему потребовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Он немного помолчал: мог согласиться, а мог и отказать, и тема была бы закрыта.

– Хорошо, – спокойно ответил продавец.

– Хорошо? – переспросила я и тут же осеклась, пока он не передумал. – Что ж, замечательно. Правда, я вам очень благодарна!

В таких обстоятельствах я была бы рада и елочному обрубку, но мужчина принес нам хорошенькую ель. И даже сам погрузил ее в пикап, пока Эллисон приплясывала вокруг него.

– Вот, возьмите еще подставку, – сказал он.

Я улыбалась, словно мне в руки попал выигрышный билет.

– Спасибо, – сказала я. – Вы совершили прекрасный поступок, и я это очень ценю.

– Не стоит, – ответил мужчина.

– Стоит, – возразила я.

Когда мы выехали на дорогу, Бонни наконец открыла рот:

– Все прошло куда лучше, чем я ожидала.

– И не говори! – ответила я. – Теперь едем за открытками.

В те годы я была постоянным покупателем в «Холлмарк» и решила заехать именно туда. Возможно, мою уверенность подогревало то, что на елочном базаре все сложилось так удачно. Хозяйка магазина, сидя на полу, раскладывала на стенде открытки.

– Добрый день, – сказала я.

Женщина ответила мне широкой улыбкой. К ее переднему зубу прилип крохотный кусочек салата.

– Я хочу подарить дух Рождества нескольким больным СПИДом, которые живут в Литл-Роке, – сказала я. Улыбка исчезла. – И хотела узнать, не могли бы вы пожертвовать упаковку рождественских открыток.

Женщина чуть пригнулась и огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто больше не слышал моих слов. Затем она озадаченно посмотрела на меня.

Я заговорила снова:

– Больные могли бы отправить открытки своим родными или кому-то еще…

– Кто захочет получить открытку от таких людей? – спросила женщина.

– Не знаю.

– Я не одобряю их образ жизни, – громко сказала женщина. Вид у нее при этом был отчаянно гордый.

– Жить им осталось недолго, – ответила я. – Так что можете не волноваться.

Женщина смотрела на меня так, словно видела перед собой или мерзкого, или глупого человека. А ведь я была завсегдатаем ее магазина. Наконец она взяла с полки упаковку открыток.

– Ладно, держите. Раз они все равно умрут, – сказала она, протянув мне открытки, – то какая разница.

– Какая разница… – тихо повторила я. – Прекрасные открытки. Я обязательно расскажу больным о вашей доброте.

– Не утруждайте себя, – сказала женщина, надувшись, чтобы поскорее выпроводить нас из магазина. Эллисон с Бонни уже стояли в дверях.

В последнюю секунду я обернулась.

– И да, у вас что-то в зубах застряло, – сказала я. Женщина с шумом выдохнула. – Мне показалось, вам стоит об этом знать.

Мы заехали еще и за марками для открыток. Выбор пал на агентство недвижимости, в котором, как мне было известно, дела шли очень хорошо. Муж владелицы компании умер, и с тех пор ей помогал сын Питер. Наши отцы были знакомы, и я надеялась, что Питеру передалась доброта покойного папы. Питер мне улыбнулся – он был чуть старше меня и выглядел просто очаровательно. Я принесла с собой открытки на случай, если мне потребуется доказательство. Рассказала про дом, про то, что у меня есть двенадцать открыток и что мне нужно двенадцать марок.

– Ничем не могу помочь, – сказала как отрезала мать Питера.

– Понимаю. – Мне не хотелось с ней спорить из-за двенадцати марок по двадцать два цента. – Пойдем, Эллисон. Спасибо, что уделили нам время.

«Просто забудь», – говорила я себе. Марки ведь можно купить и в понедельник, когда откроется почта. И, может, занести их больным чуть позже. Правда, я не знала, сколько у меня времени.

Я завела пикап, и, как только раздался глухой хрип мотора, на улицу выбежал Питер. Я открыла окно, и он протянул мне полоску из дюжины марок со статуей Свободы в профиль.

– Питер, спасибо!

– Да ладно тебе. – По его тону было ясно, что больше он не произнесет ни слова.

Я кивнула, но про себя очень радовалась тому, что нам удалось достать марки.

Я включила радио и сделала звук громче, услышав песню «Frosty the Snowman» в исполнении The Ronettes. Мы все стали подпевать, причем Эллисон едва знала из всей композиции пару слов, а из горла Бонни вместо текста вылетало кряканье.

Мы подъехали к дому. Перед нами было симпатичное здание в ремесленном стиле, обшитое светло-бежевым виниловым сайдингом и украшенное колоннами из белого кирпича. Мое воображение нарисовало такие яркие образы больных мужчин, живущих в этом доме, что мне пришлось напомнить себе, что мы с ними еще не знакомы.

– Эллисон, – поспешно сказала я, пока мы не вышли из машины, – я хочу, чтобы сегодня ты вела себя очень-очень хорошо, договорились?

Эллисон нахмурилась.

– Я всегда себя хорошо веду, – буркнула она.

– Знаю, малышка, – сказала я, отстегивая ее ремень.

Я достала елку из кузова, протащила ее по земле до крыльца и постучала. Мне открыл высокий тощий мужчина, который, кажется, отличался худобой еще до болезни. Но теперь он явно был нездоров.

– Я подруга… – я назвала имя психолога. – Он сказал, что мы можем заехать к вам, чтобы принести вам дух Рождества.

Мужчина посмотрел на меня так же озадаченно, как и продавщица из «Холлмарк», но постепенно выражение его лица смягчилось.

– Как мило с вашей стороны, – ответил он еще более слабым голосом, чем я ожидала. – Проходите, проходите.

В доме было просторно, словно в демонстрационной квартире на курорте. На диване сидел светловолосый мужчина, накрытый одеялом.

– Пожалуйста, не вставайте, – сказала я ему, хотя и не была уверена, что у него есть силы подняться.

На шум с верхнего этажа сбежал мужчина с такими же короткими волосами, как у Бонни. В руках у него была кисть для рисования. Всем парням было немного за двадцать.

– Меня зовут Рут Кокер Беркс, – сказала я, пожав руку каждому из них. – Это моя подруга Бонни и моя дочь Эллисон. Я помогаю больным СПИДом в больницах Литл-Рока и Хот-Спрингса. И мне захотелось приехать и познакомиться с вами.

На секунду в комнате наступило молчание.

– Никто не узнает, почему я сюда приезжала, – сказала я. – Обещаю.

Мы принялись устанавливать елку, а тощий парень принес с кухни радио и включил рождественские песни.

Мужчины смотрели, как кружится Эллисон, и Бонни смеялась. Она, ничуть не стесняясь этих парней, объяснила им, что перенесла рак. Я еще никогда не слышала, чтобы она так много рассказывала посторонним о своем лечении и об операциях. И они прекрасно понимали друг друга.

Художник сказал, что нам нужны елочные украшения, и тут же кое-что придумал.

– Пойдемте, – позвал он нас с Эллисон, – мы можем сделать их своими руками.

Бонни с двумя парнями осталась внизу. Художник превратил свою спальню на втором этаже – светлую комнату с матрасом на полу – в мастерскую, в которой все внимание приковывал полуразвалившийся заляпанный краской стол. Повсюду на стенах висели рисунки, приклеенные скотчем: призрачные контуры людей и пейзажей.

– Хочешь что-нибудь нарисовать? – спросил художник у Эллисон.

Она кивнула, спрятав руки за спину.

– Смотри, это акварель. Обожаю рисовать акварелью, – сказал художник, а потом окунул в воду и отжал дюймовую плоскую кисть. – Нам нужны только краски, вода и свет. Держи. – Он протянул Эллисон кисточку. – Выбирай любой цвет.

Эллисон обмакнула кисть в фиолетовую краску – это был ее любимый цвет.

– Смелее, – сказал художник, и Эллисон провела полосу на белом листе бумаги. – Отлично. – Он мягко взял Эллисон за руку, помог ей окунуть кисть в воду. – А теперь давай посмотрим, какую красоту можно сделать водой. Пошевели кисточкой, как будто птичка купается в луже.

Эллисон провела кистью по фиолетовой полосе, и от нее в стороны побежали бледно-розовые ручейки.

– Да у тебя талант, – сказал художник, и Эллисон расплылась в улыбке. – А теперь попробуй сделать то же самое с другими цветами.

Эллисон изрисовала три листа, и мы отнесли их на первый этаж. Чтобы рисунки просохли, художник прикрепил их к окнам, и они висели на стекле, словно витражи. А потом художник вырезал из рисунков фигуры, названия которых выкрикивала Эллисон. Кружки и сосульки, мятные палочки и звездочки. Из канцелярских скрепок мы соорудили небольшие крючки. Все улыбались, радуясь, что так неожиданно очутились вместе.

А потом случилось кое-что. На первый взгляд происшествие совсем незначительное, но оно оказалось очень важным. Долговязый парень ушел на кухню и вернулся со стаканом кока-колы для Эллисон. Он спросил у моей дочери, хочет ли она газировки, и Эллисон по привычке вопросительно взглянула на меня. А потом на меня посмотрели и все присутствующие.

В их глазах читался один простой вопрос: разрешу ли я своей дочери пить из стакана, из которого пил больной СПИДом, хотя стакан и вымыли? Я потратила столько времени, объясняя медсестрам и врачам, что вирус не передается, если прикасаться к пациентам со СПИДом или пить с ними из одного стакана! Я могла себе это позволить и сама делала все это, чтобы доказать собственную правоту. Но как быть с ребенком?

Эллисон держала стакан в руках и ждала, пока я скажу ей «да» или «нет». Как говорят у нас в Арканзасе, дальше тянуть было некуда.

Я кивнула, и Эллисон отпила из стакана. Я повернулась к парням.

– Простите, мне пришлось немного подумать, – сказала я. – Я привыкла, что обычно это касается только меня самой.

Я не пыталась их обмануть или уйти от разговора. Я боялась, и мне нужно было посмотреть своему страху в лицо. И вот препятствие рухнуло… Мы говорили о страхе и о чувстве одиночества. Каково это, когда люди не хотят дышать с тобой одним воздухом.

Один из парней знал психолога, хозяина дома, но я не стала спрашивать, где они познакомились. Психолог поселил мужчин в прекрасные условия, которые им были в новинку. Сам он приезжал раз в неделю, чтобы поговорить.

– Получается, у вас есть группа поддержки, – сказала я.

У каждого из парней умерли друзья и любовники, и теперь они остались втроем. Я рассказала им все, что знала: какие видела проявления болезни и какие больницы лучше обходить стороной. Они не спрашивали, на что будет похожа их смерть. Они уже знали.

Я вспомнила про рождественские открытки и спросила, не хотят ли парни их кому-нибудь отправить. Они принялись подписывать открытки, и в доме стало тихо. Только Эллисон тихонько подпевала радио. Художник поднялся на второй этаж и вернулся с одной из своих работ. Это был автопортрет, но теперь автор выглядел старше. Я увидела, что он сложил рисунок вчетверо и положил его в конверт.

– Отправлю брату, – объяснил он.

Мужчины побоялись указывать адрес дома как обратный.

– Напишите мой, – предложила я. – У меня есть абонементный ящик, так что никто ничего не поймет. – Я надеялась, что парни все же получат ответные письма. – Я привезу вам почту, когда ваши родные ответят.

Парни погрузились в открытки, а в комнате тем временем становилось все темнее, и о том, что пора включить свет, нам напомнила Эллисон. Вечер настал незаметно. Я чувствовала себя как дома, но по-прежнему смотрела на то, через что проходят эти мужчины, как бы со стороны. На прощание Эллисон обняла каждого из них, и мы вернулись в пикап. Худощавый парень помахал нам с порога и быстро закрыл дверь.

Он умер после Нового года. Через неделю не стало светловолосого парня, сидевшего на диване. У него так быстро развилась деменция, что он не узнал меня, когда мы случайно встретились в медицинском центре.

В феврале я закрыла глаза художнику. На их открытки так никто и не ответил.

Эллисон спрашивала, когда мы снова поедем к ним в гости. Я позвонила психологу, чтобы узнать, будет ли он и дальше пускать больных в свой дом. Он ответил отрицательно: больше он этого не вынесет.

Мне звонили либо поздно ночью, либо рано утром. Я уже привыкла к звонкам из больниц, но теперь в трубке слышались голоса больных. Не знаю, где они доставали мой номер, но кто-то явно сообщал им, что я могу помочь.

Нередко телефон начинал звонить, как только за окном светало, словно на том конце провода только и ждали, когда взойдет солнце, и уже не могли терпеть. Звонить стали так часто, что я перенесла телефон к кровати, чтобы не будить Эллисон.

Многие из звонивших знали, что их ждет, но понятия не имели, как им быть. Когда-то они жили с бойфрендом, который умер, или им приходилось ухаживать за другом. Иногда я поднимала трубку, а в ней раздавались одни всхлипывания.

– Я рядом, – говорила я. И на протяжении часа слушала рыдания, потому что звонивший не мог рассказать мне о своей беде или не знал, как это сделать. – Все в порядке, не сдерживайтесь, плачьте. А если можете говорить, расскажите мне, что случилось. А если не можете, то… скажите, когда захотите повесить трубку, потому что я готова слушать вас до последнего.

Лекарства не существовало, поэтому я могла дать им лишь информацию. Как правило, они хотели вернуться в Арканзас из других штатов, и мне пришлось отучить себя сразу же говорить им «Не надо». Многие из них не могли получить врачебную помощь там, где жили. Их буквально вышвыривали из больниц, потому что они геи. Некоторым не были доступны даже основные сведения о том, что с ними происходит. Они спали на чьем-то диване, возможно, в гостиной у больного, за которым ухаживали. И так они перебирались с одного дивана на другой, пока у них не заканчивались близкие друзья, которые могли о них позаботиться. Я встречала их на автостанции в Малверне, в получасе езды от Хот-Спрингса. Вся их жизнь умещалась в потрепанном чемодане или в коробке. Зачастую они были в таком запущенном состоянии, что их нужно было сразу же везти в больницу, и тогда мы проделывали сорокапятиминутный путь до Литл-Рока. В больницу Хот-Спрингса я отвозила людей только в крайнем случае, да и то старалась убедить себя, что разница в пятнадцать минут будет почти незаметна, если я нажму на газ.

Многие приезжали в надежде, что матери примут их обратно. Иногда я заходила с больными к ним домой, чтобы не возвращаться за ними, когда они получат отказ. Матери всегда оказывались самыми немилосердными, отцы держались в стороне. Многих из этих молодых людей воспитывали пятидесятники, которые ненавидели геев. Церковь имела огромное влияние, и именно она определяла, какое место в жизни прихожан занимает семья. Женщины, вероятно, следовали примеру семьи, в которой ребенок не позволил бы себе совершить столь серьезный проступок. Конечно, решать, кого следует изгнать из семьи, могли и мужчины, но на постоянной основе этим занимались именно женщины. Они знали, что, если пожалеют своих сыновей, потеряют все.

Однажды вечером я сопровождала до дома молодого человека из Маунт-Иды. Дуглас так боялся рассказать обо всем родителям, что сам попросил меня зайти вместе с ним. Худощавый Дуглас дрожал всем телом. Переступив порог дома, я поняла, почему ему так страшно. Его мать была такой же низенькой, как и он, но смотрела на нас свысока. Ее злобное красное лицо было похоже на большой палец, по которому треснули молотком.

Женщина оглядела меня с головы до ног. Дуглас сказал, что хочет поговорить кое о чем очень важном, – тут его затрясло так сильно, что я взяла его за руку и подошла к нему ближе.

– Можно мы пройдем в дом и сядем? – спросила я.

– Конечно, – ответила мать Дугласа и поспешила в комнату, словно хотела навести в ней порядок. Она убрала с дивана газету, а когда мы сели, унесла на кухню стаканы с журнального столика. Послышался звук спускаемой воды, и в комнату вошел отец Дугласа. Жена сказала ему, что сын хочет поговорить о чем-то важном.

Дуглас молчал, поэтому говорить пришлось мне.

– У вас прекрасный дом, – соврала я. – Теперь я понимаю, почему сын хотел с вами встретиться.

Я этого так и не поняла, но в любом случае меня это не касалось.

Дуглас рассказал родителям все. Выпалил слова залпом и содрогнулся от спазма, испугав меня. Я положила руку Дугласу на плечо. Родители были потрясены.

– Я думала… – Мать Дугласа осеклась: она смотрела на мою руку, лежащую на плече у ее сына. Я подарила ей надежду. Она думала, что дело во мне. Что я беременна. Или что я просто двадцатилетняя потаскушка, которая втянула ее глупого сына в неприятности. Но это, по крайней мере, означало бы, что Дуглас не гей.

– За что ты так с нами? – прошептала женщина.

Она встала, и Дуглас снова вздрогнул всем телом. Интересно, сколько раз родители колотили его, пытаясь выбить из него гея? Дуглас поднялся с дивана и сутуло сжался, готовый защищаться.

– У тебя гнилая душа, – сказала ему мать.

Она повернулась к своему мужу, который качал головой, оттянув нижнюю губу и оголив зубы. Трус, пытающийся казаться смельчаком.

– Я всегда это знала, – сказала женщина. – Но приходить сюда и…

– Довольно, – сказала я, направляясь к двери. – Мы вас поняли. Спасибо. Дуглас хотел, чтобы вы знали.

Сам Дуглас промолчал; он еле стоял на ногах.

В машине он по-прежнему не произнес ни слова.

– Мне жаль, – проговорила я. А что еще тут скажешь?

Он кивнул. Я сказала ему, что он может переночевать у меня. Дело было в пятницу, и Эллисон была у отца. А утром я собиралась отвезти его в один из мотелей Хот-Спрингса. Они были раскиданы вдоль Уашита-авеню и Парк-авеню, потому что в наш город на источники приезжало много народу.

Я снова и снова прокручивала в голове слова матери Дугласа: «У тебя гнилая душа».

Я достала несколько простыней, чтобы Дугласу удобнее спалось на диване. Ночью я встала, чтобы проверить, как он себя чувствует. Нетронутые простыни так и лежали стопкой – Дуглас спал в одежде. Даже во сне он, кажется, старался занимать как можно меньше места.

Еще больше мужчин звонили мне перед тем, как вернуться. Когда они приезжали в Арканзас, я отвозила их в мотели, где за небольшую сумму они могли жить сколько потребуется. Благодаря Бонни я многое узнала о программе жилищной помощи. Соцзащита начала выплачивать больным СПИДом пособия по инвалидности, и я стала помогать им получать эти деньги. Эти парни всю жизнь работали в городах. Они вкладывали деньги в систему, которая их не принимала. Чтобы получить пособие, нужно было всего-то принести записку от врача. Да-да, записку. Она могла быть нацарапана хоть на спичечном коробке, и в ней должно было значиться: «Я врач этого пациента, и я считаю, что он болен СПИДом».

У нас в городе была пара геев, которые, как я думала, станут мне помогать, но я ошиблась. Они работали в социальной службе, и поначалу я несколько раз старалась попасть именно к ним, но это их только раздражало. Они боялись, что кто-нибудь узнает об их ориентации, – пытались скрыть то, что и так всем было известно. Просто об этом никто не говорил, потому что они были завсегдатаями на городских праздниках и на балу изящных искусств. Мы с Сэнди тоже бывали на этих вечеринках. Обычно в сопровождении двух первых попавшихся мужчин, которых моей лучшей подруге удавалось подцепить. Некоторые из них покупали мне напиток за три доллара и думали, что взамен могут меня полапать. На какое-то время я оставляла найденных Сэнди кавалеров без внимания и могла спокойно наблюдать, как эти два гея ведут себя в обществе, которое их полностью принимало, – ведь они соблюдали все правила.

Не то чтобы я ждала от них тайного знака, который указал бы на то, что мои запросы будут обрабатываться быстрее… Вовсе нет, но я была поражена, увидев, как отчаянно они пытаются отделаться и от меня, и от парней, которых я приводила. Когда мы встречались, они смотрели сквозь меня.

Но я не сдавалась. В очередях к бюрократам я, словно тренер на соревнованиях, давала ребятам наставления. Ведь чтобы все уладить, нам нужно было выигрывать каждый матч. Для меня эти парни были чемпионами, а вместе мы составляли одну команду.

– Так, сейчас мы пойдем в отдел выдачи продуктовых талонов, – говорила я. – На все вопросы можно отвечать только «да», «нет», «не знаю». А если чинуши станут чудить, я тебя прикрою.

Выйдя из кабинетов, мы анализировали проделанную работу, и я говорила ребятам, что горжусь ими.

Если я встречала слабеющих парней в больницах, менять что-то было уже поздно. Но здесь, за пределами клиник, я пыталась урвать у жизни каждую крошку радости. Эти мужчины так долго жили с клеймом отбросов общества, что теперь до смерти боялись просить о помощи. Я должна была сопровождать их на каждом этапе и не давать им унывать.

Вскоре стало понятно, что мне придется заниматься еще и свидетельствами о смерти. В больницах меня часто просили заполнить анкету для выдачи этого документа, а ведь я не знала о своих подопечных даже самых простых вещей. На свидетельствах о смерти я настаивала: так все будут знать, что они жили и умерли, что они существовали. Они были этого достойны. После всего пережитого они не могли остаться «ничейными иксами». Как-то раз в начале 1987 года ко мне обратились сразу несколько парней из разных штатов, и я собрала их вместе. Заказала пиццу и, пока мы ели и смеялись, засыпала их вопросами, словно ведущий телевикторины. «Помните девичью фамилию матери?» «Кстати, а откуда вы родом?» Мне приходилось постоянно помогать ребятам заполнять разные анкеты, так что в этих расспросах не было ничего необычного. Я просто сказала им, что эту информацию требуют в больнице «на всякий случай».

Мне хотелось, чтобы на парней обратили внимание, чтобы к ним относились уважительно. А еще чтобы они сами определяли свою судьбу, хоть окружающие и считали их возможности крайне ограниченными. Если я понимала, что у больного достаточно сил, то привозила его на кладбище Файлс и спрашивала, где бы он хотел быть погребен. Я похоронила рядом со своими родственниками многих, но были пациенты больниц, которых я едва успела узнать. А теперь мне встречались такие ребята, как Дуглас, которые постепенно приходили к жуткому осознанию того, что однажды их не станет. При этом и я, и они понимали, что это произойдет довольно скоро.

Джон, Дэнни, Нил. Я водила ребят по кладбищу и рассказывала о людях, которые там покоятся.

– А может, вам хочется быть поближе к дороге, чтобы оставаться в курсе событий?

Это предложение обычно было по душе тем, кто поразговорчивее. Тихони же часто выбирали место под дубом. Но обычно, показав ребятам все кладбище, я замолкала.

– Пройдитесь немного и встаньте там, где вам нравится больше всего: это и будет ваше место.

Я записывала все желания ребят в дневник. Дуглас выбрал место под дубом.

Мы с Эллисон сидели на церковном обеде, на который все принесли угощения. И каждый надеялся покорить собравшихся своей запеканкой из батата. На наших глазах разворачивалось негласное состязание. Я чувствовала себя вне конкуренции, потому что и так знала, что приготовила лучшую жареную курицу – такой вкуснятины прихожане еще не пробовали. Любая хозяйка прослезилась бы: настолько это блюдо было великолепно. Я насыпала в бумажный пакет муку, соль и перец и обваляла в этой смеси курицу. Затем я окунала ее в яйцо и снова обваливала в панировке, чтобы получилась хрустящая корочка. Моя мама, совершенно бездарная кухарка, проследила за тем, чтобы я научилась готовить, – ведь она мечтала выдать меня за сына шиномонтажника! И, по ее задумке, я должна была уметь его накормить.

Мы собрались дома у Мари. Вид у нее был важный донельзя – совсем недавно она обновила кухонный гарнитур, – и всем женщинами пришлось по очереди восхищаться ремонтом. Я предпочла поскорее разделаться с этой обязанностью. Мужчины, набив животы, беседовали о делах организации «Ротари»[15].

Ближе к концу вечера, когда мы с Эллисон сидели в гостиной, из кухни донесся ужасный шум. Я поспешила на звук и увидела, что Мари, стоя у раковины, сбрасывает остатки еды в специальное отверстие.

– Сюда можно выкидывать все ненужное, – объяснила Мари, пытаясь перекричать грохот.

Еда отправлялась в мусоропровод. Все гости вели себя так, словно впервые видели такое чудо.

– Но это же не мусор, – сказала я.

Женщины повернулись и, натянув полуулыбки, выжидательно уставились на меня. Зато теперь я могла обосновать свое мнение и не стала упускать такую возможность.

– Я имею в виду, что еду можно оставить… а не выбрасывать.

Мари на секунду замерла.

– Конечно, Рут. – Она явно расстроилась, что ее представление прервали. Затем посмотрела на Эллисон. – Если вы не наелись…

– Нет-нет, мы наелись, – поспешила добавить я. – Все было очень вкусно. И я хотела попросить у вас рецепт шведских фрикаделек, они очень понравились Эллисон.

– Нет, не понравились, – обиженно заныла Эллисон. – Я сказала, что они…

– Еще как понравились! И, Мейбел, у вас получился отличный кекс. Просто я хочу сказать, что остатки можно раздать нуждающимся.

Мне уже приходилось развозить остававшуюся после пышных торжеств еду Бонни и пожилым горожанам. Например, мисс Анне и мисс Мак-Киссак. И, конечно же, Мельбе – она казалась окружающим элегантной, милой старушкой-лютеранкой, вот только изящным манерам научилась, будучи управляющей борделем в Сент-Луисе в 1950-х.

К примеру, после бала изящных искусств я шла на кухню, убалтывала того, кто был там за старшего, упаковывала остатки еды и развозила их тем, кто не мог выйти из дома, чтобы они тоже почувствовали себя частью праздника. Я рассказывала старикам, где была и кого видела. «А вот чем нас угощали, обязательно попробуйте это блюдо, очень вкусно». Мы с Мельбой сидели у нее на кухне, и она гадала мне на обычных игральных картах, раскладывая картину моего будущего на клеенке в желтую клетку.

Я знала, как много эта еда значит для людей, так почему бы не поделиться ею и сейчас? Я принялась собирать остатки, пока никто не успел мне возразить.

– Мари, у вас же есть бумажные тарелки? – спросила я. – Дайте мне те, что получше и покрепче. Отлично! Дорис, передайте, пожалуйста, фольгу.

В конце концов мне принялись помогать все женщины, хотели они того или нет.

И вдруг – вот те на! – моя жареная курица. Почти нетронутая.

– Кажется, курица никому не понравилась.

Я специально съела совсем чуть-чуть, чтобы хватило остальным. Я знала, что курица удалась на славу.

– У нас и так было много еды, – тут же отреагировала Мари.

– Что ж, я придумаю, куда ее пристроить, – так же быстро ответила я, обернув сковороду фольгой.

Мы с Эллисон, словно эстафетная команда, начали носить еду в машину. К нам сразу же присоединились мужчины, ведь они были готовы на все, лишь бы побыстрее оказаться дома. Вскоре все заднее сиденье моего автомобиля было заставлено едой, и мы с Эллисон уехали.

– Минуточку, – обернулась я к дочери. Мы притормозили у почты, и я потянулась к бардачку. В канун Рождества нам пожертвовали столько всего для больных СПИДом, что я начала возить с собой благодарственные открытки с марками и синюю ручку. Одну открытку я даже отправила той ужасной женщине из «Холлмарк».

– Жительницы юга знают, как важны благодарственные открытки, – сказала я Эллисон. – Чью открытку Мари получит первой, того она и пригласит в следующий раз.

В правильно подписанной открытке должна быть отмечена деталь, глядя на которую адресат будет всякий раз вспоминать о тебе.

– Как только я ступила на вашу великолепную лужайку, меня поразил ваш чудесный дом, – произнесла я вслух, выводя эти слова на прислоненной к рулю открытке. Мари стремилась быть лучше всех своих соседей, так что это должно было сработать.

Я хотела было облизать марку, но тут вмешалась Эллисон.

– Нет, дай мне, – попросила она.

– Держи, – сказала я. – Только приклей ее на конверт. Это не просто наклейка, поняла?

– Та-дам! – с гордостью воскликнула Эллисон.

– Молодчина, – сказала я. – А теперь отнеси конверт в почтовый ящик, и мы отвезем еду нуждающимся.

Мы целый час разъезжали по городу, останавливаясь у мотелей, где жили мои ребята, и у домов мисс Энн и Мельбы. Одинокие люди, как правило, совы, а не жаворонки, так что я знала, что мы никого не разбудим. Мы будто решили переиначить игру «Сладость или гадость»[16]: звонили людям в дверь и давали им что-нибудь вкусное.

– Курицу можете не разогревать, – говорила я всем. – Фрикадельки, конечно, чуть подкачали, но кекс непременно спасет положение!

Молодые люди чахли на моих глазах, и я думала, что если буду поддерживать их вес, то у них получится дать смерти фору. Мне надоело наблюдать, как они умирают. Теперь я пыталась помочь им выжить.

Я начала для них готовить. В свой выходной могла настряпать им еды на целую неделю. С моими доходами это было не так-то просто, и мне приходилось подключать всю свою изобретательность. Благо мои кулинарные навыки облегчали эту задачу. У соседа был огромный участок, по площади сравнимый с двором перед домом. Летом он всегда искал, кому бы отдать излишки овощей. Я готовила овощи отдельно или добавляла их в мясной рулет, чтобы он стал больше по объему. Зимой у нас была куча ненужной капусты и брюквы. Сама-то я не большая любительница брюквы, но многие из моих подопечных выросли в деревнях, и этот корнеплод дарил им вкус родного дома. А еще я никогда не проходила мимо персиковых деревьев, усыпанных плодами: вот тебе и готовый пирог. А сколько ежевики я собрала, уж и не помню! О яблоках, которые свисали повсюду с августа до конца зимы, и говорить нечего.

Иногда я ездила за город, в Кольер-Спрингс, – старожилы безгранично верили в питательные свойства дикого кресс-салата, растущего в неглубоких ручьях. Кресс нужно было искать в нескольких футах от свежих источников, чтобы быть уверенной в том, что растение ничем не заражено. При этом мне приходилось быть внимательной – в зарослях кресса любили сворачиваться змеи. Я приносила с собой грабли и сперва вытягивала растение из воды. Так змеи успевали выскользнуть из своего убежища и спрятаться в другом месте, прежде чем я брала охапку травы в руку.

Мой двоюродный брат, живший на Эмити-роуд, занимался скотоводством и звонил мне всякий раз, когда продавал корову.

– Приезжай, милая, – говорил он. – У меня для тебя кое-что есть.

Он разделывал тушу для покупателя, и у него оставались никому ненужные обрезки мяса. А еще я заглядывала в «Мак Клардс» – самый известный барбекю-ресторан в Хот-Спрингсе – и вежливо интересовалась у работников, не осталось ли костей от окороков или мясных обрезков: если везло, у меня выходила огромная кастрюля похлебки с зеленью или даже с фасолью. Достаточно было сварить белую фасоль с большой бедренной костью из «Мак Клардс» и приправить все лавровым листом: блюдо для моих ребят получалось просто волшебное! Иногда обрезков хватало даже на сэндвичи со свининой. И тогда я угощала парней жареным мясом, за которое люди обычно платят немалые деньги.

– Вот, пожалуйста, – говорила я. – Вам даже не пришлось ждать в очереди, пока освободится столик. Мясо с фасолью прибыло к вам само!

Осенью и зимой открывался сезон охоты на оленей, и я с протянутой рукой была тут как тут.

– Могу я забрать то, что вам не нужно?

Охотнее всего я соглашалась на шейные кости, потому что на них всегда оставалось много мяса. Но самым ценным был костный мозг: я вынимала его и варила бульон для тех, кто был слишком слаб, чтобы есть. Разбивала кости молотком, смазывала их уксусом, чтобы достать все самое питательное, потом ставила добытый костный мозг на медленный огонь и варила весь день и всю ночь. Парни могли пить бульон из кружки. Тем, у кого не было сил поднести кружку к губам, я помогала. А когда им становилось сложно пить из кружки даже с моей помощью, кормила их с ложечки.

Но были продукты, которые мне все-таки приходилось покупать. Как-то раз, когда мы с Бонни приехали за покупками в «Крогер», она спросила, что за армию я пытаюсь накормить.

– Я отвожу еду моим ребятам, – ответила я. – Им так намного лучше. Я это вижу.

– Я хочу тебе помочь, – сказала она.

– Бонни, ты много чего умеешь, но только не готовить.

– Я про продуктовые талоны, – сказала Бонни.

Какая-то женщина, услышав эти слова, посмотрела на Бонни и высокомерно кивнула, словно моя подруга заслуживала продовольственные карточки одним своим видом.

– Ты уверена? – спросила я.

– Я все равно не могу есть в прямом смысле этого слова, – сказала Бонни; ее еду мы измельчали, чтобы она проходила через зонд.

Бонни отдавала мне половину своих продуктовых талонов, и мы стали ездить в магазин вместе.

Но парни продолжали умирать. Я поняла, что если пациентам было что-то нужно, больше шансов им помочь у меня было в ночные смены или в выходные. Тем, кто дежурил в ночную смену, было плевать на то, что я делаю, лишь бы я не доставила им неприятностей: «Можете спалить больницу дотла, но чтобы к утренней пересменке все было в порядке».

Обычно, если позволяла ситуация, я отвозила парней в Литл-Рок. Медицинский центр Хот-Спрингса был нашим запасным вариантом.

– Если медицинский центр Хот-Спрингса уйдет под землю, а меня рядом не окажется, поезжайте в Литл-Рок, – говорила я. – И даже не думайте о больнице святого Иосифа.

В больнице святого Иосифа мне приходилось скандалить чаще, чем в других местах. Тамошние врачи, уважаемые мною горожане, тыкали в меня пальцем и говорили, что я умру. При этом они упрекали меня в том, что я привожу людей, которые подвергают окружающих риску. Доктор Портер, онколог, ужасно злился, что больных СПИДом размещают на его этаже, и считал меня омерзительной, потому что я заходила в палаты, а он оставался в дверях. Однажды, когда я занесла карточку одного из пациентов в изолятор, он окончательно вышел из себя: кричал на меня так громко, что у него изо рта вылетала слюна.

– Доктор, но там ведь больные люди, – пыталась я его успокоить.

– Не надо говорить мне про больных людей! – орал он.

Думаю, он и вправду верил, что карточка стала заразной. Именно из-за доктора Портера медсестры считали в порядке вещей оставлять подносы с едой у дверей палаты. Это было по-настоящему отвратительно! Ведь я лично знала умирающих: сначала кормила их сэндвичами с курицей, а потом бульоном из кружки. Теперь же они оказывались в заточении там, где о них едва ли позаботятся. Мне казалось, что в моих силах пристыдить доктора Портера и заставить его проявлять больше сочувствия.

– Вы слышали про специальную диету для больных СПИДом? Она состоит из пиццы и панкейков.

– О чем вы говорите? – От возмущения у него подергивалась вена на шее.

– Пиццу и панкейки можно просунуть под дверь, – сказала я. – От этого будет больше пользы, чем от работы ваших подчиненных.

– А я не хочу, чтобы эти люди находились в больнице!

– Они сами этому не рады.

– Если один из них меня заразит…

– Заходя в палату, надевайте презерватив.

Доктор Портер предпочел удалиться с оскорбленным видом. Иногда я действительно немного перегибала палку, но как иначе вытерпеть переполнявшую меня злость?! Что делать, если в больнице есть люди, с которыми не получается по-другому? Но обычно я старалась вести себя как можно более профессионально. Я называла такой стиль поведения медицинским костюмом.

– Если для этого мне нужно позвать врача… – говорила я медсестрам.

– Нет-нет, врача звать не нужно.

Они были готовы на все, лишь бы не получить разнос от доктора. Даже от воображаемого. И в такие минуты я чувствовала, что сама превращаюсь в такого доктора. Я изучила все доступные источники и очень гордилась тем, что запомнила несколько терминов: некоторые больные ослепнут от цитомегаловирусного ретинита, если проживут достаточно долго; а вот их легкие поразит пневмоцистная пневмония, от которой почти невозможно уберечься. Все это я записывала в блокнот, отмечая, что саркома Капоши встречается только у тех, кто бывал на побережье. Больных с этой фиолетово-красной сыпью показывали в новостях в те редкие разы, когда по телевизору говорили о СПИДе.

Я записывала все это, думая, что, может, больным станет легче, если они будут знать названия своих недугов, и на тот счастливый случай, если мне на помощь подоспеет тяжелая артиллерия или федеральное правительство. Это был один из способов упорядочить хаос. Способ хоть как-то почувствовать, что ситуация под контролем, – ведь это возможно, когда мы называем вещи своими именами?

Фраза «это пневмоцистная пневмония» была бесполезной, когда больного знобило так, что его было невозможно согреть, собери я хоть все одеяла из всех палат. Иногда все, что мне оставалось, – лечь рядом, чтобы отдать немного собственного тепла.

Фраза «это цитомегаловирусный ретинит» ничуть не облегчала страдания, когда начинало пропадать зрение: сначала перед глазами возникала дымка, а потом ее сменял плотный занавес полной слепоты. Чтобы заглушить звонки телефона и болтовню медсестер, я закрывала дверь и читала ребятам вслух. Сперва меня увлекали и успокаивали книги Даниэлы Стил и Норы Робертс. Ради собственного удовольствия я могла читать по три книги одновременно и бралась то за одну, то за другую, словно переключала каналы на телевизоре. Но все они казались мне поверхностными, – да и с моей стороны было бы бесчеловечно читать книгу с открытым финалом человеку, который сам стоит на краю пропасти. Я поняла, почему умирающим читают Библию. Она напоминала о том, что этот путь уже был кем-то проделан. Но мне не хотелось приносить в больницу Библию – этим парням и без того достаточно часто пытались ее всучить.

Я стала носить с собой старый путеводитель по архипелагу Флорида-Кис. Эта книга осталась у меня из детства, а когда умер папа, я читала ее, чтобы погрузиться в воспоминания о нашей поездке на острова. Я читала путеводитель ребятам, и мы будто вылетали из больницы и оказывались в невероятных местах, вдали от бед и печалей. Все они вернулись в Арканзас: в место, которое подарило им жизнь и которое не хотело принимать их обратно. И мысленно мы уносились из этого штата.

Первая наша остановка всегда была в Ки-Ларго. Я зачитывала описание этой местности и рассказывала, как в детстве бывала там с отцом. Затем мы переносились в Айламораду, плавали там с дельфинами и погружались в ярко-бирюзовую воду, которая постепенно принимала холодный синеватый оттенок, и нам встречались скалярии, будто подсвеченные изнутри: они проносились мимо ядовито-желтыми, фиолетовыми и голубыми вспышками. Мы трогали коралловые рифы, выросшие на обломках кораблей: зеленые и фиолетовые полипы густо облепили остовы покинутых грузовых судов. Мы обсыхали на известняковом пляже: за несколько миллиардов лет рассыпавшиеся ракушки превратились в твердую породу.

К концу путеводителя мы добирались до Ки-Уэста. Иногда, если было нужно, кое-какие разделы книги я пропускала и, чтобы успеть, давила на газ, пролетая по Семимильному мосту. Для нас Ки-Уэст был центром притяжения геев, где нам встречалось столько же роскошных мужчин, сколько лилово-розовых цветов на клумбах. Добравшись до Ки-Уэста, мы понимали, что здесь нас никто не осудит. Мы улыбались или просто вздыхали, и ребята могли увидеть велосипедиста в коротких шортах или пловца, точь-в-точь походившего на парня, с которым они впервые поцеловались.

Мы сбегали туда, где ребятам было спокойно и тепло. Туда, где не нужно было прятаться, туда, где не было ничего плохого в том, чтобы восхищаться мужской красотой, озаренной солнцем. Словно прекрасные мужчины для того и существовали – чтобы ими восхищались и любили.

Утро пятницы в апреле 1987-го: вот я очень переживаю, что Эллисон попросила у меня две вафли, а в итоге не съела даже половину одной, а вот все это перестает меня волновать…

Эти слова из выпуска утренних новостей донеслись до меня из стоящего в гостиной телевизора. Накануне принцесса Диана посетила недавно открытое в Лондоне отделение для больных СПИДом. Я замерла у телевизора. А потом опустилась на колени, чтобы ничего не пропустить. «Принцесса Уэльская не выказала ни малейшего беспокойства по поводу своего визита в больницу Мидлсекса, в которой открылось новое отделение для больных СПИДом, – произнес британский корреспондент, тот, что всегда рассказывал о новых поворотах королевской мыльной оперы с участием Дианы и принца Чарльза. – Все гадали, снимет ли принцесса перчатки, когда станет здороваться с медицинским персоналом и девятью пациентами нового отделения».

– Она без перчаток, – прошептала я, глядя, как высокая красавица Диана идет по коридору в синем платье до колена с длинными рукавами.

Вот она пожимает руку каждому из девяти пациентов отделения, но их лиц мы не видим. «Целое отделение для больных СПИДом», – думала я. Диана провела там больше часа, но ее общение с пациентами не засняли. «Пациенты побоялись, что их личности могут быть раскрыты», – пояснил корреспондент. А Диана ничего не боялась. Кто-то из работников больницы в своем интервью сказал, что принцесса садилась на кровать к лежачим больным.

На экране возникла фотография улыбающейся Дианы, сидящей напротив человека, которого видно лишь со спины. «Только этот пациент согласился сфотографироваться с принцессой при условии, что фотограф станет у него за спиной». Тонкая шея, темные жидкие волосы. Он очень похож на моих ребят. Интересно, сколько ему осталось? Диана улыбается так широко, что может показаться, будто она делает это не вполне искренне, – думаю, она знает, что того парня скоро не станет. Взяв его за руку, принцесса почувствовала, как он ослаб.

В выпуске новостей перешли к следующему сюжету, но я так и сидела у телевизора. Кажется, что-то начало меняться. Эллисон крикнула из кухни:

– Я не голодная.

– Ничего страшного, – сказала я и уверенным шагом, как Диана, зашагала на кухню. – Пора собираться.

Я надела синее платье для работы и проверила, как собран рюкзак Эллисон. В школу ее должен был отвезти отец, и я всегда давала ей с собой лучшие вещи. Я складывала их в небольшой школьный рюкзак, чтобы мой ребенок по пятницам не выглядел как маленький оборванец.

Дел на работе было немало, но в последнее время мы все чаще проводили показы любопытным туристам, а не реальным покупателям. Мне попалась лишь одна пара: им было около пятидесяти, и оба они потели, хотя на улице было всего семьдесят восемь градусов[17]. Во время показа я чувствовала, что и мужчина, и женщина готовы согласиться на сделку, но никто из них не хотел брать на себя ответственность за возможно неверное решение. Мне позарез нужна была эта продажа, и, когда мы шли в офис, чтобы подписывать документы, я думала, что она у меня в кармане. Но когда я жестом пригласила покупателей сесть, на стул начала опускаться только женщина.

– Мне нужно время, чтобы помолиться, – сказал мужчина.

Я заметила, что у женщины вытянулось лицо и она оперлась на стул так, словно и не собиралась садиться. Рядом со мной стояла Роксан – я терпеть ее не могла. Даже не глядя я знала, что она ухмыляется.

– Ну конечно, – ответила я, ничуть не смутившись, будто молитва – это простая формальность. – Вы христианин?

– Разумеется, – ответил мужчина.

– Я тоже христианка, – сказала я. – Вы не против помолиться сейчас вместе со мной?

– Прямо здесь? – спросила женщина.

Взяв мужчину с женщиной за руки, я опустилась на колени посреди офиса продаж на глазах у коллег. У покупателей не было выбора: им пришлось последовать моему примеру.

– Что ж, Господь, услышь нас. Ты привел сюда этих замечательных людей, и мы просим Тебя помочь Гарри принять важное решение. Мы молимся во имя Иисуса.

– Аминь, – сказали мужчина и женщина и чуть шевельнулись, словно собирались встать.

Я молча продолжила стоять на коленях, так что им тоже пришлось остаться на полу.

Выдержав долгую паузу, я прошептала:

– Вы слышали это?

– Что? – спросил мужчина.

– Голос Господа.

– Вы серьезно?

– Да, – ответила я. – Бог говорит вам: «Пора передохнуть и пойти в отпуск». Иначе в следующий раз вы услышите Его голос во время сердечного приступа.

Мужчина с женщиной рассмеялись и подписали бумаги. Аллилуйя, сделка состоялась! Разве они могли пойти против слова Божьего? Роксан бросала на меня уничижительные взгляды, пока в офис не пришла Сэнди.

– Роксан, – сказала Сэнди с улыбкой, – твое платье такое… удобное. А вот твое платье, Рути, – нет слов!

– Спасибо, – сказала я.

Обиженная Роксан ушла на поиски нового объекта для осуждения.

– Твое платье надо выгулять, – сказала Сэнди. – Глупо показываться в таком шикарном наряде только на работе.

– Наверное, я смогу встретиться с тобой чуть позже, – ответила я. – Мне нужно съездить по делам. Где тебя искать?

– Я собираюсь в «Арлингтон», но, надеюсь, пробуду там недолго, – сказала Сэнди. Она перевела глаза на подписанный договор. – Но если ты застанешь меня там, выпивка с тебя.

– Хвала Господу, – ответила я.

Вообще-то мне нужно было уладить только одно дело, а точнее заехать в один дом на Уэст-хайвей 70.

Боннердейл располагался примерно в двадцати милях к западу от Хот-Спрингса. Когда я приехала по данному мне адресу, то очень удивилась, увидев перед собой довольно ухоженный дом. Он, наверное, был одним из самых красивых домов, сохранившихся после того, как в 1935 году здесь снесли несколько кварталов, чтобы построить шоссе.

У дома, облокотившись на видавший виды пикап с поднятым капотом, стоял высокий поджарый мужчина, одетый в джинсовые шорты – такие же короткие, как у Дейзи Дюк[18]. На ногах у него были черные рабочие ботинки, а в зубах зажата сигарета. Сделав глубокую затяжку, мужчина обернулся и стал наблюдать, как я выхожу из машины.

– Тим?

– А кто спрашивает?

У мужчины были светлые волосы, темные глаза и крошечные усики. Его песочного цвета шевелюра была обрезана под корень. А аромат его крепкого одеколона я почувствовала, еще когда шла по дорожке к дому.

– Я Рут, – ответила я и хотела было пожать мужчине руку. – Мы с вами говорили по телефону.

– О-о, – облегченно выдохнул мужчина и снова затянулся сигаретой. – Да, я Тим Джентри. А вы симпатичнее, чем я думал.

– Могу сказать то же самое про вас. – Я показала на его шорты.

Усмехнувшись, Тим слегка поклонился, словно хотел сделать реверанс. Этакий деревенский денди.

– Красивая у вас машина, – сказала я.

– Не моя, – ответил Тим. – Мы ее чиним. Приводной ремень ослаб. Точнее, машину чинит он. – С этими словами Тим повернулся к дому. – Джимми! – прокричал он. – У нас гости!

В дверях тут же появился Джимми: ниже Тима, но выглядит покрепче. В руке он сжимал бутылку пива Budweiser, словно в случае чего мог ею обороняться. У него была пышная копна черных кудрявых волос, в которых виднелись крупинки соли. На его футболке красовалось масляное пятно.

– Джимми, вот эта девушка, – сказал Тим.

Лицо Джимми немного подобрело.

– Зайдете в дом?

– С удовольствием, – сказала я, протянув ему руку. – Меня зовут Рут Кокер Беркс.

– Джим Келли, – сухо ответил парень, словно здоровался с членом правительства.

Дом принадлежал родителям Тима. Они смотрели телеигру в гостиной. Отцу было около восьмидесяти, и он даже не пытался скрыть, что готов глазами просверлить дыру в моем платье. Да это было и не нужно: его жена, сидевшая тут же на диване, изо всех сил старалась казаться трезвой. Я пожала им руки: принцесса Рут приветствует всех присутствующих. Когда мы входим в чужой мир, нам следует восхищаться тем, как он устроен, а не приносить с собой собственные правила.

– Не хочу вас отвлекать, – сказала я. – Знаю, что вы заняты машиной.

– Да, – сказал Джим. Он сделал знак Тиму, чтобы тот вышел за ним на улицу.

Мне показалось, что меня пытаются выпроводить, но Тим подхватил клетчатый шезлонг и поставил его у капота. Сам он, открыв дверь пикапа, словно в кресле, развалился на водительском сиденье.

– Они знают? – спросила я.

– Да, конечно, – ответил Тим.

– Я рада, что вы смогли им рассказать. – И тут я вся превратилась в слух, готовая получить необходимую информацию.

Чтобы прокормиться, Тим и Джим брались за любую халтуру, например чинили машины людям, которые не могли позволить себе услуги профессионального механика, или подрабатывали в круглосуточных магазинах. Устраивались туда, где принимали всех подряд.

Они были вместе уже несколько лет: познакомились в Гейнсвилле, а потом переехали сюда, чтобы жить у родителей Тима. Во Флориде у Тима случился затяжной роман с героином[19], но, вернувшись домой, он бросил наркотики. Тим сказал, что перенес тяжелейший грипп, и я подумала, что он, наверное, говорит о пневмонии, но не стала его перебивать. Он сдал анализы в медицинском центре и получил положительный результат. Потом диагноз подтвердился и у Джима.

– Тимми сказал, что вы помогаете людям, – сказал Джим, почувствовав себя менее скованным после того, как отпил из бутылки и склонился над капотом пикапа.

– Да, это правда.

– Что вы можете для нас сделать?

– Ну, для начала я могу помочь вам получить пособие, – сказала я. – Чтобы у вас появился хоть какой-то доход.

Парни кивнули, и я достала блокнот, чтобы записать их данные.

– А еще я пытаюсь понять, почему люди заражаются, – сказала я. – Вернее, как это происходит.

– Понимаете ли, я не знаю, как заразился, – сказал Тим, и в его голосе звучала неподдельная растерянность. – Я ведь всегда спал с красавчиками в костюмах.

– Костюм – это надежная гарантия, да? – спросила я.

– Всегда, – подтвердил Джим.

Я вдруг обратила внимание на его тягучий выговор.

– В вашем голосе слышатся южные нотки, – сказала я. – Откуда вы, Джим?

– Из Перривилла, – ответил он таким тоном, словно не хотел в этом признаваться.

Перривилл – это настоящее захолустье в пятидесяти милях к северу от Хот-Спрингса. Деревня площадью в пять квадратных миль, жители которой селились как можно дальше друг от друга.

– Как же вы оказались во Флориде? – спросила я. В Перривилл и попасть-то непросто, но выбраться из него еще сложнее.

– Через флот.

– Понятно.

– Детка. – Джим бросил Тиму ключи.

Я была заинтригована. Мотор пикапа зашумел: не то чтобы он был в полном порядке, но ему явно стало лучше.

– Ну вот, больше не скрипит, – сказал Джим. Он закрыл капот и слегка поклонился под мои аплодисменты.

Тим перебрался на капот и сел, скрестив длинные ноги. Мы разговаривали, пока закат не окрасил небо фиолетовым и розовым.

Эти парни напоминали мне старых добрых шалунов, рядом с которыми я выросла: они не хотят никого обидеть, но постоянно во что-то вляпываются. Прощаясь с ними, я пообещала вернуться и привезти анкеты для соцзащиты.

Подъезжала я к гостинице «Арлингтон» с чувством, что завела новых друзей, и в то же время была очень рада встрече с давней подругой Сэнди. Меня всегда поражал размах этой гостиницы; все в ней было невероятно огромным. Лобби напоминало скорее внутренний двор какого-нибудь дворца, а ведь оно ничуть не изменилось с тех пор, как гостиницу открыли под Новый год в 1942-м. Не было никаких сомнений, что здесь водятся призраки. Но этого добра хватает и в других домах Хот-Спрингса.

Я заметила Сэнди за барной стойкой и несколько минут стояла в стороне, наблюдая за подругой в ее природной среде обитания. Выгнув спину, она сидела в вызывающе неестественной позе и озиралась по сторонам. Ее платье в цветочек как нельзя лучше гармонировало с огромной флористической фреской над баром. Сэнди напоминала мне героиню документального фильма о природе: самка готовится к нападению.

– Здесь свободно? – тихо спросила я, подкравшись к Сэнди.

– Я кое-кого поджидаю, – ответила она. – Он намного выше тебя и очень богат, – усмехнулась моя подруга. – Постой, я же забыла – ты угощаешь! Тогда ты тоже сойдешь.

Сэнди обернулась в поисках бармена, который уже был наготове. Она тут же изобразила крайнее удивление:

– О! А вот и вы, прекрасно. Эта девушка покупает мне водку с содовой.

– И содовую с лаймом, пожалуйста.

– В котором часу тебе надо вернуться в монастырь?

– Не хочу торопить события, – ответила я.

– Что ж, сестра, быть можем, мы найдем тебе кого-нибудь, кто проводит тебя до кельи.

Бармен принес нам напитки и спросил, не желаю ли я открыть счет.

– Ну конечно, – ответила Сэнди. – И не уходите слишком далеко.

Мы чокнулись стаканами.

– За дружбу, – сказала я. – Спасибо, что помогла мне поставить Роксан на место.

– О, я поступила бы точно так же, даже если бы не любила тебя, Рути. Она та еще сучка.

Мы начали перемывать косточки коллегам. Сэнди никак не могла выполнить план продаж, но теперь я понимала, что причина не в том, что она мало старается. Просто покупателей стало намного меньше.

– На обочинах почти не осталось цыплят, – сказала я.

– При чем тут цыплята?

– По количеству мертвых цыплят на обочине можно судить о состоянии экономики. Они выпрыгивают из грузовиков и, если с экономикой порядок, так и остаются на дороге. А если дела идут плохо, то и на обочине пусто, потому что люди подбирают цыплят.

– Да уж, цыплят я не встречала давненько, – сказала Сэнди.

– Видишь?

– Что ж, свой долг по кредитке я погашу только после смерти, – сказала Сэнди. Сделав большой глоток, она обвела комнату взглядом. – Мне бы найти кого-то, кто отвезет меня до дома.

– Я могу тебя подбросить.

– Ну уж нет.

Когда мы разделались с напитками, я тоже заказала водку с содовой.

– Не потерплю, если ты будешь пить одна, – сказала я.

Мы снова чокнулись. Выпивая, я становилась немного разговорчивее. Я думала о том, как много хочу рассказать Сэнди о своей второй работе. Но все же чувствовала, что не могу этого сделать. Поэтому, когда Сэнди снова начала убеждать меня, что мне пора найти мужчину, я решила сказать ей хотя бы часть правды.

– Думаешь, я сама этого не хочу? Не только ради Эллисон, но и ради самой себя? Иногда мне хочется просто стать чьей-то женой и вступить в Junior League[20].

– У тебя для этого подходящая прическа.

– Но я все еще не там.

Мы вздохнули. Я не теряла надежды.

Когда я допила свой коктейль, Сэнди поняла, что я собираюсь домой. Она не пыталась меня остановить, потому что была готова к поискам своей жертвы. Мы с ней зашли в туалет, и раз уж там никого, кроме нас, не было, я решила воспользоваться моментом.

– Сэнди, я хочу, чтобы ты начала предохраняться, – сказала я подруге, которая с помадой в руках прихорашивалась перед зеркалом. – Не хочу об этом много говорить, но СПИД – это не шутки, и тебе нужно быть осторожной, ведь ты тоже можешь им заразиться.

Сэнди закатила глаза, но я не отступала:

– Тебе стоит каждый раз использовать презерватив. СПИДом болеют не только геи, что бы там ни говорили.

Сэнди, казалось, очень огорчилась.

– Тсс, – сказала она. – Дорогой журнал «Зануда», хочу рассказать вам историю…

– Я серьезно, – перебила ее я, открыв сумку. – Вот, держи. – У меня было припрятано немало презервативов, которые я купила для ребят.

– О боже!

Я не собиралась долго разглагольствовать на эту тему, потому что от друзей этого никто не ждет. Но другого выхода у меня не было.

– Зачем тебе презервативы? – спросила Сэнди.

– Во имя надежды, так сказать, – усмехнулась я. – Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Мы вышли из туалета, и Сэнди притворилась, что не замечает сидящих за столом мужчин, которые смотрели на нее, не подозревая, что сами выступают в роли добычи.

Когда Марк позвонил мне двумя днями ранее, он несколько раз повторил, что наденет кепку с эмблемой «Нью-Йорк Янкис», чтобы я сразу заметила его на автостанции. Он трижды напомнил, что автобус прибывает в 7:40. Видимо, боялся, что, вернувшись в Арканзас, останется совсем один.

Конечно же, я вычислила его сразу. Хотя на автостанции встречалась со своим подопечным впервые в жизни, я без труда поняла, кто из пассажиров автобуса приехал ко мне. С этим бы справилась даже Эллисон. Присутствие Эллисон вызывало у парней неизменное удивление, но она была моей постоянной спутницей, особенно летом.

Марк, в круглых очках, нацепленных на тонкий нос, и с угловатым подбородком, вышел из автобуса одним из последних. Высокий парень, закутанный в свитер и коричневую кожаную куртку. Слишком много одежды для августовской погоды.

Я помахала Марку, и он подошел. В такие минуты мне зачастую становилось неловко, потому что приходилось угадывать, расположен молодой человек к разговору или хочет немного помолчать. А еще мне нужно было очень быстро и незаметно оглядеть новичка с головы до ног, чтобы понять, не нужно ли нам ехать в больницу прямо с автостанции.

Не успела я оценить состояние Марка, как он сказал, что ему очень нужно в туалет. Я тут же показала ему, куда идти; по его лицу было видно, что дело срочное. Марк смущенно теребил ремень от сумки, и я взяла ее у него из рук. Вернувшись из туалета, Марк извинился.

– Вам не за что извиняться, – сказала я.

Мы поехали в один из мотелей. Марк, конечно, надеялся, что родные примут его обратно в семью, но не слишком в это верил. Скорее это была надежда на чудо. Его родители были пятидесятниками из Аркадельфии, и он решил поехать к ним чуть погодя.

Марк молчал, пока не закрыл за собой дверь машины.

– От таблеток у меня в животе творится какой-то кошмар, – сказал он.

– Да что вы, – произнесла я скорее утвердительным, чем вопросительным тоном.

Марк рассказал, что принимает азидотимидин. И хотя у меня к нему была уйма вопросов, я боялась его замучить: до Марка я не встречала людей, принимающих азидотимидин. После того как исследования подтвердили, что этот препарат немного, но снижает смертность, FDA[21] спешно в марте его одобрило. Но производили азидотимидин в совсем небольших количествах, и у врачей не было возможности выписывать его всем подряд. Им приходилось звонить в фармацевтическую компанию «Берроуз Веллком» и доказывать, что их пациенту действительно нужно это лекарство. Что он его заслуживает. А ведь я едва могла уговорить врачей зайти в палату. При этом сам пациент должен был обладать поистине бойскаутской самодисциплиной, потому что таблетки нужно было принимать и днем, и ночью: каждые четыре часа с точностью до минуты. В статье об азидотимидине, которую я прочитала, говорилось, что в год такое лечение обходится в десять тысяч долларов. Дарить людям надежду на еще один год жизни и одновременно предлагать им самое дорогое лекарство в мире казалось мне вдвойне жестоким. Мои ребята участвовали в программе бесплатной медицинской помощи, и иногда они ездили на горячие источники за водой. Да, у них за душой не было ни цента, да, им пришлось бы заводить таймер, чтобы знать, когда принимать таблетку. Но я мечтала, чтобы у них был доступ к лекарству.

Ирония состояла вот в чем: Марк сказал мне, что потратил все свои сбережения, чтобы получить право на участие в программе бесплатной медицинской помощи. Теперь он был в безвыходном положении. Несколько недель назад, когда он впервые позвонил и рассказал, что планирует приехать, я дала ему несколько советов.

– Здесь азидотимидин вы не получите. Предупредите доктора, что хотите уехать, и посмотрите, какой запас таблеток он сможет вам обеспечить. Попробуйте получить рецепт на три месяца и только потом возвращайтесь домой.

Когда мы пришли в комнату Марка в мотеле, он, кажется, вздохнул с облегчением, поняв наконец, что все происходит на самом деле. Ведь когда оставляешь позади целую жизнь, то смутно представляешь, куда тебя занесет. Я снова заверила Марка, что помогу ему с программой жилищной помощи.

– Можно посмотреть? – спросила я.

Марк сразу понял, о чем я. У него с собой была черная нейлоновая поясная сумка, которую он прятал под свитером. Когда он ее раскрыл, я увидела все деньги, что были у него при себе. И флакон с широким горлышком.

Марк протянул пузырек мне. Я шумно выдохнула и, разволновавшись, села на кровать как подкошенная. Ко мне подбежала Эллисон: ей хотелось посмотреть, что за ценную вещицу я держу в руках. Я показала ей флакон, повертев его на свету – словно склянку с волшебным эликсиром, который может спасти целую деревню.

– Вот оно, – сказала я вслух. Я прочла все, что было написано на флаконе. Азидотимидин, Village Apothecary – так называлась аптека, расположенная на Бликер-стрит в Нью-Йорке.

– Можно?

Марк кивнул. Я открыла флакон и посмотрела на крошечные белые капсулы с синими полосками.

– Я их люблю и ненавижу, – сказал Марк.

– Вы чувствуете их действие?

– Я не понимаю, когда мне плохо от болезни, а когда от таблеток. Но мне легче думать, что я пытаюсь хоть как-то исправить ситуацию. У меня часто болит голова и в мозгах полная каша. У меня постоянный понос. Бог знает, как они на меня действуют.

– Но вы хоть не сидите сложа руки, – сказала я.

Эти таблетки были так нужны моим ребятам! Но достать их казалось невозможным.

– Да. – Марк снял очки, протер их краем свитера и поморщился. – Я знаю, что эти таблетки помогают не всем, – сказал он. – Их принимают некоторые из моих друзей, которых я больше не увижу, даже если проведу здесь всего пару месяцев.

Марк думал, что сможет вернуться туда, откуда приехал. Некоторые из моих ребят убеждали себя, что способ лечения вот-вот появится. Что скоро мы все выстроимся в очередь за вакциной, пропустив больных вперед. Но в надеждах Марка было нечто большее. Нечто вроде уверенности, что он сможет вернуться к прежней жизни.

– Мне жаль, что у ваших друзей болезнь зашла так далеко, – сказала я Марку, стараясь не пошатнуть его надежды. – Эм… А когда больные умирают, врачи забирают остатки лекарств?

Марк рассмеялся.

– Нет, – ответил он. – Стойте, вы не шутите?

– Просто эти таблетки такие… ценные.

– Среди вещей умершего от СПИДа нет ничего ценного, – усмехнулся Марк. – Пройдитесь по Сохо или по Гринвич-Виллидж, и вы увидите, что у помоек стоят невероятной красоты картины. В жилище умершего приходят родственники или арендодатели и выбрасывают все, что кажется ненужным. Разве они захотят оставить себе таблетки? От СПИДа? Нет.

Эти слова совсем сбили меня с толку. Ведь если эти таблетки могли подарить больному лишь надежду, это уже значило колоссально много.

– Что ж, мне пора. – Я обещала Тиму и Джиму отвезти их в «Вол-Март». – А вы пока можете осмотреться на новом месте.

Я дала Марку пару советов и повторила, что помогу все уладить с соцзащитой и что, как только смогу, привезу еду вдобавок к тем продуктам, которые он получит по продуктовым талонам. На прощание я обняла Марка, и Эллисон, следуя моему примеру, обхватила его за ноги.

По пути к Тиму и Джиму я поймала себя на мысли, что еду проведать друзей, а не навестить больных. Иногда я брала парней с собой в Кольер-Спрингс или в Маунт-Иду, и они помогали мне собирать дикий кресс-салат, из которого я готовила блюда для всех ребят. С этими деревенскими парнями поездки становились только веселее – особенно когда они принимались визжать, заметив спрятавшегося в ручье щитомордника. Джим пытался сделать вид, что ему совсем не страшно, но я еще никогда не видела, чтобы человек с такой скоростью отпрыгивал в сторону. Вместе мы постоянно смеялись, и нам никогда не было скучно. Парни часто просили Эллисон рассудить, кто из них прав в том или ином вопросе, искренне интересуясь мнением пятилетнего ребенка. Уж поговорить нам точно всегда было о чем – Тим и Джим спорили по любому поводу.

– Джимми сказал, что ненавидит сливочный сыр, – говорил Тим. – Скажи-ка, Эллисон, как ты относишься к сливочному сыру?

Эллисон заливалась смехом и принималась хохотать еще громче, когда один из парней, услышав ее вердикт, притворялся убитым горем.

Парни нас уже поджидали. Мне даже не пришлось вылезать из машины и звонить в дверь. Первым на улицу выскочил Джим, за ним показался и Тим. «О боже, – подумала я. – Шорты в стиле Дейзи Дюк»[22].

– Тим, милый, мы едем в довольно людное место, и хоть это всего лишь «Вол-Март», ты не можешь заявиться туда в этих шортах.

Тим улыбнулся и тут же принял кокетливую позу:

– Они тебе не нравятся?

– Да, это отличные шорты, да, я тебя просто обожаю, и да, ты выглядишь роскошно, но в «Вол-Март» в таком виде нельзя.

Тим рассмеялся, ушел в дом и вернулся через пару минут в шортах, которые оставляли хоть немного простора для воображения.

– Извини, что так получилось, – сказала я, когда Тим устроился на заднем сиденье рядом с Джимом. – Но один неверный шаг – и меня вышлют из города.

– Хватайте вилы! – выкрикнул Тим. – Гоните ее!

– Смейтесь-смейтесь, но если кто-то узнает, чем я занимаюсь… – Я осекалась и, глядя на парней в зеркало заднего вида, попыталась обернуть все в шутку. – Если откроется, что я вожу дружбу с дурачками, которые не знают, какой вилкой есть рыбу, а какой – фрукты. Эллисон, детка, заткни на секунду ушки.

Эллисон послушно поднесла руки к ушам.

– Знаете, почему члены Junior League терпеть не могут оргии?

– Почему? – хором спросили Тим и Джим, подыгрывая мне.

– После них приходится отправлять слишком много благодарственных открыток, – ответила я. – А еще непонятно, куда девать локти.

Парни рассмеялись, а Эллисон сказала:

– Я все слышала.

– Мы просто обсуждаем разные органы, – сказала я.

Все так и прыснули со смеху, но при этом понимали, что нам стоит быть осторожнее. Я чувствовала на себе взгляды окружающих, даже просто проходя с Тимом и Джимом по «Вол-Март». Знакомые вяло мне улыбались и шли мимо, а незнакомцы смотрели на нас как на неподдающуюся разгадке головоломку.

Тим и Джим в основном набирали продукты, которые можно было получить за продуктовые талоны, например полуфабрикаты от Chef Boyardee: представить, что кто-то в их доме готовит сам, было трудно. Мне нужно было купить рюкзак для Эллисон, и парни охотно согласились пойти с нами в отдел школьных товаров. Через несколько недель у Эллисон начинались занятия в подготовительном классе баптистской католической школы святого Иоанна. Это была лучшая школа в округе, и меня ничуть не смущало, что моя дочь каждое утро будет присутствовать на церковной службе.

Джим с Эллисон бегали наперегонки между вращающимися стеллажами, а я пыталась выбрать приличного вида вещи, на которые не придется разориться. Тим вел себя как-то странно и, кажется, немного нервничал.

– Если хочешь выйти покурить, – сказала я, – то можешь подождать нас у касс.

Тим наблюдал за Эллисон и Джимом.

– У меня есть дочь, – сказал он. Я кивнула в знак того, что внимательно слушаю. – Я был женат, когда жил во Флориде. Ей уже шесть.

– Такая же красавица, как ее отец?

– Красивее, – ответил Тим. – У нее длинные светлые волосы.

Я представила, как длинные локоны песочного цвета спадают на тонкие девчачьи плечи.

– Вы с ней видитесь?

– М-м, вообще-то нет. – Тим сглотнул и достал из кармана пачку Marlboro. – Я пойду… – Он не закончил фразу. И направился к выходу.

Вернулся Тим в своем обычном приподнятом настроении. Я решила, что не стану возвращаться к этому разговору, если Тим сам не захочет. И он не захотел.

Я записала Марка к врачу в Литл-Роке. И когда повезла на первый прием, попросила взять с собой таблетки и объяснить, где он их взял. Думаю, врача больше поразило то, что у его нью-йоркского коллеги был доступ к этому препарату, чем то, что это лекарство помогает. Но как бы то ни было, я убедила его выписать азидотимидин еще одному из моих ребят – Оуэну, кроткому двадцатилетнему парню, который почти не выходил из дома. Он болел достаточно сильно, чтобы заслужить право на таблетки, но случай был не настолько запущенным, чтобы считать лекарство потраченным впустую.

Я отправилась с рецептом в ту аптеку Литл-Рока, которую мне посоветовал врач. И уже на входе подумала, что мне невероятно повезло: фармацевт оказался моим ровесником и производил очень приятное впечатление. Он был не прочь пофлиртовать, и я, отдав ему рецепт, буквально выбежала на улицу. Сказала, что работаю на доктора, что мне нужно спешить к пациентам, и на прощание бросила что-то вроде «Как сегодня распогодилось».

Прошло несколько дней, но мне так и не позвонили, поэтому я сама приехала узнать, все ли в порядке. На этот раз рядом с молодым фармацевтом стоял аптекарь постарше. Тот, что помоложе, что-то сказал своему коллеге. Я, улыбаясь, подошла к прилавку.

Молодой фармацевт ждал, когда я заговорю.

– Доброе утро, – сказала я.

– Я не могу отпустить вам это лекарство, – сказал мне мужчина. От прошлой милой улыбки не осталось и следа. Он оглянулся на фармацевта постарше, который с сердитым видом раскладывал на полке упаковки таблеток.

– Но вы все-таки забрали у меня рецепт и, думаю, сейчас отдадите мне лекарство, – сказала я, лучезарно улыбаясь.

– Я не могу…

– Нет, можете. Вы заказали таблетки. Я могу позвонить врачу, который выписал рецепт. Прямо сейчас. Ему это не понравится, но я все равно позвоню.

Мужчина покачал головой, пытаясь от меня отвязаться. Я наклонилась вперед и тихо сказала:

– Просто отдайте мне лекарство и возьмите деньги.

Фармацевт смотрел сквозь меня.

– Мэм, вы следующая?

Я обернулась: за мной стояла пожилая женщина, которую происходящее, кажется, очень смущало.

– Не могу найти глазные капли, – сказала она, опасливо глядя на меня, словно я собиралась оплатить покупки поддельным чеком.

Молодой фармацевт ухватился за возможность от меня отделаться:

– О, секундочку, я покажу вам, где они стоят.

Фармацевт постарше бросил на меня презрительный взгляд.

– Я знаю, от чего эти таблетки, – сказал он.

– Что ж, значит, вы не зря работаете в аптеке, и ваши знания могут быть полезны людям.

Он подошел ко мне:

– Я не верю в этот бред.

– Я тоже не верила в СПИД, но он вокруг нас.

Услышав, что я произнесла название болезни вслух, фармацевт поморщился:

– Я не верю в эту гейскую ерунду.

– Речь идет о человеческой жизни, – сказала я, пытаясь обойти острые углы. – Они тоже люди.

– Нет, – холодно ответил фармацевт. – Неправда.

Он положил пузырек в бумажный пакет и швырнул его на прилавок. Я поскорее убрала таблетки в сумку – пока он не передумал – и взяла ручку, чтобы расписаться.

– Ручку оставьте себе, – сказал фармацевт. – И больше никогда сюда не приходите.

Я положила ручку в сумку.

– Спасибо.

Со временем у меня набралась целая кофейная банка ручек, доставшихся мне от фармацевтов, которые любезно просили меня не возвращаться к ним в аптеку. Один из них достал большой золотистый баллон дезинфектора Lysol и распылил его прямо на меня, когда я выходила из аптеки. Я еле удержалась, чтобы не побежать, и содержимое баллона осело на моей коже и одежде. Дело было зимой, но, сев в машину, я открыла окна, чтобы выветрить запах антисептика. Я свернула на безлюдную улицу и расплакалась. А потом выехала на дорогу в поисках новой аптеки.

В 1987 году я помогала такому количеству ребят, что не успевала молиться за каждого из них. Сотрудники больниц и геи по-прежнему связывались со мной по телефону. Позвонил Джим и сказал, что Тим снова попал в больницу с легочной инфекцией. Его поместили в изолятор.

– Там всем заправляет одна медсестра…

– Да, я ее знаю, – сказала я. – Она в отделении за главную.

Эта женщина ни во что не ставила геев и, ничуть не сдерживаясь, демонстрировала им свое отношение. Оставалось только гадать, как она издевается над таким вольнолюбивым человеком, как Тим.

– Он очень подавлен, – сказал Джим и замолк.

– Я съезжу его подбодрить, – пообещала я.

По пути в больницу на меня накатывала злость, когда я начинала думать, как старшая медсестра унижает Тима. Многие медсестры перестали носить скафандры: наверное, они видели, что я захожу в палату без специального костюма и выхожу обратно живая и невредимая. Но только не эта. Я уверена, что и в изоляторе Тим оказался ее стараниями. Она грубо обращалась с пациентами и при мне, особенно когда я просиживала с больными так долго, что, видимо, в ее глазах начинала сливаться с обоями. От больных я знала, что она была в числе тех, кто нашептывал им: «Ты сам во всем виноват».

Когда я проезжала мимо полуразрушенной заправки Road Runner, одной из самых грязных в городе, у меня появилась мысль. В мужских туалетах на таких заправках часто стоят торговые автоматы с презервативами – как правило, сувенирными. Постучавшись, я открыла дверь туалета и действительно сразу заметила автомат с ребристыми презервативами. У этих любопытных резиновых изделий на конце торчат заостренные пупырышки: предполагается, что так «она» получит больше удовольствия. Опустив в прорезь пятьдесят центов, я получила розовый презерватив. И убрала его в карман.

Приехав в больницу, я дошла до палаты Тима, развернула презерватив и, словно брошку, приколола его к блузке. Когда я вошла, Тим встретил меня растерянной улыбкой. Я знала, что скоро должна явиться старшая медсестра и отругать меня за то, что я не надела халат с бахилами. Она и вправду не заставила себя долго ждать и с криками ворвалась в палату.

– Помогает ли презерватив избежать заражения? – спросила я, стоя напротив Тима. Мы с ним улыбнулись друг другу.

– Говорят, что да, – ответила медсестра.

Я повернулась к ней, чтобы она заметила мою брошку.

– Что ж, я надела презерватив.

Медсестра посмотрела на меня растерянно, а потом смущенно. Тим засмеялся, и от этого она пришла в бешенство. Не глядя на меня, она обратилась к нему:

– Ты опасен для всех в нашем отделении!

– Нет, неправда, – сказала я. – А от моего презерватива ровно столько же пользы, сколько и от вашего жуткого костюма.

Медсестра вылетела из палаты, хлопнув дверью.

– Это было потрясающе, – сказал Тим.

– И не говори. – Я выдвинула из угла стул. – Теперь-то мы с тобой, Тим, знаем, что хозяйка здесь я. И все это ради тебя.

– Очень признателен, – сказал Тим. Вид у него был невеселый. – Мне очень хочется домой.

– Знаю, – ответила я. – Считай, что ты споткнулся на кочке. У тебя впереди длинная дорога, на которой еще много кочек. Мы вытащим тебя отсюда.

Я была в этом уверена, ведь иначе ни за что не пообещала бы этого Тиму. Мы проболтали целый час, и тут в палату вошла низенькая медсестра в скафандре. Она привезла столик с иглой и пробиркой. Когда медсестра увидела меня, у нее расширились глаза. В них читался неподдельный ужас.

– Вы, наверное, недавно здесь работаете, – приветливо сказала я.

– Врач попросил взять кровь, – сказала она. – Для общего анализа.

– Они сосчитают твои лейкоциты, – объяснила я Тиму. – Отлично. Это хорошее дело. – С этими словами я повернулась к медсестре. – Ну что, уколете его?

– Да, – ответила она дрожащим голосом.

Она, видимо, единственная из всех решилась зайти, потому что у новеньких не принято отказываться.

Она подготовила Тима к процедуре и нарочито долго искала его вену, хотя вены Тима были видны даже из космоса. Я впервые так близко рассматривала кожу на его руках и заметила небольшие рубцы, оставшиеся от уколов.

Руки у медсестры дрожали. Она занесла было иглу, но тут же в страхе отстранилась. Тим поморщился, а девушка, казалось, вот-вот упадет в обморок. Она снова попыталась проколоть вену, но не смогла. Тиму это надоело.

– Дайте мне эту чертову иглу, – сказал он.

Медсестра смутилась, но была готова на все, лишь бы поскорее выбраться из палаты. Медленно и плавно Тим, помогая себе зубами и правой рукой, перевязал жгут, воткнул иглу в вену на левой руке и заполнил пробирку. Когда он закончил, я подала ему кусочек ваты.

– Милая, – сказал мне Тим, – придется научить тебя брать кровь. А то от здешних девушек пока дождешься…

Медсестра рухнула на стул, и на секунду показалось, что она все-таки потеряла сознание.

– Не переживайте, – сказала я ей. – Иногда нужно просто не мешать.

Когда медсестра ушла, я подсела к Тиму. У меня родилась идея.

– Ты правда научишь меня брать кровь?

– Ну конечно, Рути, – ответил он. – У меня нет выбора.

– Мне тут подумалось… – сказала я, пытаясь сформулировать то, что крутилось у меня в голове. – Многие ведь сдают анализы только тогда, когда им становится совсем плохо.

– Как я, например, – согласился Тим.

– Да, как ты. Но сдай ты анализы чуть раньше, то, возможно, мог бы сыграть на опережение.

– Да, но где я мог пройти обследование на СПИД, чтобы остаться при этом в живых и не попасть в список неугодных?

– В этом все и дело, – сказала я. – Ведь если бы анализы проводила я…

– То это была бы совсем другая история.

– А нам очень нужна история, отличная от нынешней.

Мы сразу же наметили план действий: я начну брать анализы у тех, кто хочет провериться. Специальных наборов для обследования на ВИЧ не существовало – нужны были иглы для взятия крови, жгуты и пробирки. Образцы крови сдавались в департамент здравоохранения Арканзаса, который расположен в Литл-Роке. Я могла бы отвозить туда собранные анализы.

Я довольно часто бывала в приемных покоях и в кабинетах врачей и поэтому могла пополнять запасы расходных материалов. Медсестры смотрели на это сквозь пальцы. Всякий раз, когда они заставляли нас с ребятами ждать, я принималась рыться в ящиках и набивать сумку всем необходимым: иглами, ватными шариками, жгутами… Заходила я в больницу с сумкой весом всего пять фунтов, но на выходе она становилась в десять раз тяжелее.

Когда Тим стал чувствовать себя лучше и вернулся домой, мы начали обучение прямо в гостиной. Джим включил радио и тихонько подпевал Рибе Макинтайр, гадая, что же артистка собирается сотворить с каким-то мужчиной.

Как берут анализ крови, я видела множество раз, но ужасно боялась сделать Тиму больно. А у него не было времени со мной возиться.

– Милая, дай мне платок, – сказал он и сам себе перетянул вену. – Вот как это делается.

Тиму казалось, что он показывает мне все очень медленно, но он мог проделать эту процедуру двадцать раз за одну минуту – настолько привык прокалывать себе вену.

– Ладно, – сказал Тим. – Теперь ты.

Я прицелилась иголкой.

– Нет, не так, как будто сажаешь самолет, – сказал Тим, – а не вертолет. Тебе нужно просто попасть в вену.

В результате я все-таки попала и, наполнив кровью стеклянную пробирку, наконец-то выдохнула.

– Я, конечно, не эксфузионист, – сказала я, – но могла бы сыграть эту роль в кино.

Мать Тима вызвалась стать моим следующим подопытным кроликом при условии, что я уколю ее новой иглой под руководством сына.

– Сейчас польется джин, – пробормотал Тим, и мама засмеялась.

Мне нужно было пройти весь путь до конца и получить результаты анализов, чтобы убедиться, что наш план работает. Мама Тима должна была получить отрицательный результат, а сам Тим – положительный. Тогда я буду уверена, что мы все делаем правильно.

У меня нашелся пенопластовый контейнер – небольшая емкость, в которой я носила наживку на рыбалку. В него я и убрала подписанные образцы, обложив их льдом.

– Пожелайте мне удачи, – сказала я парням.

Итак, теперь – в департамент здравоохранения Арканзаса. Я много раз видела это здание, но ни разу в него не заходила. Оно напоминает своими размерами крепость, а к входной двери ведет длинная лестница из дюжины ступеней – видимо, в том смысле, что работники этого учреждения спускаются с небес.

Обычно в такие учреждения я не захожу с главного входа, потому что так меня легче выгнать. Поэтому я объехала здание, чтобы найти обходные пути. С обратной стороны здания располагалась погрузочная площадка, на которой стояло больше фургонов и пикапов, чем роскошных машин у главного фасада.

– Вот, отлично.

Я вылезла из машины, поправила подплечники на своем белом пиджаке и пошла за здание. Пандус у переполненного мусорного бака вел к двери. Я зашла внутрь с таким видом, словно была там за главную.

Меня встретили двое парней. Увидев меня, они, кажется, сильно удивились.

– Добрый день, меня зовут Рут Кокер Беркс, и я, наверное, не туда попала. Где здесь можно сдать образцы крови? – спросила я, спрятав контейнер для наживки за спиной.

– Идите вон туда, – сказал один из парней, махнув рукой в сторону коридора, – а потом повернете налево. И увидите лабораторию.

– Спасибо, – ответила я. – А как вас зовут?

– Эрл.

– Большое спасибо, Эрл.

Я подошла к стойке для сдачи анализов. Женщина лет пятидесяти оторвалась от чтения журнала. Мы улыбнулись друг другу.

– У вас отличный маникюр, – сказала я. Если не можете придумать комплимент для собеседника, попробуйте похвалить его ногти.

– О, спасибо, – ответила женщина. Она перевела взгляд на свои руки и посмотрела на них, как на драгоценности.

– Я принесла два образца крови, которые надо обследовать на ВИЧ.

– Фу! – сказала женщина. Улыбки как не бывало.

– Они и не должны вам нравиться, просто передайте их кому нужно.

– Хорошо, – сказала женщина, преодолев отвращение. Может быть, решила, что я важная персона. При виде моего контейнера она пришла в замешательство.

– Их тут два, – сказала я.

– У вас есть заявления на проведение анализов?

– Вот черт! – сказала я.

– Держите. – Женщина протянула мне два бланка.

В заявлениях нужно было указать имена.

– Ведь обследование анонимное, верно?

– Да.

– Отлично, а то я не уверена, что знаю настоящие имена сдавших кровь, – сказала я и написала заявления от имени Рональда и Нэнси Рейган.

Женщина недоверчиво посмотрела на заявления, но дала мне номер телефона, чтобы я могла узнать результат.

– Звоните завтра вечером, – сказала она.

– Прекрасно, спасибо.

На обратном пути я снова поблагодарила Эрла.

– Поедете рыбачить на выходных, Эрл? – спросила я, помахав контейнером для наживки.

– Ясное дело!

– Что ж, удачи!

По телефону мне сказали, что у Рональда Рейгана обнаружен ВИЧ, а у Нэнси Рейган – нет. Сработало! Теперь мы могли действовать на опережение.

Я уже было начала думать, что правила игры меняются. Но вдруг все перевернулось с ног на голову.

Увидев у курорта толпу, я сразу поняла: что-то случилось, – но даже представить себе не могла, насколько все серьезно.

Нас не пускали внутрь; на воротах висели цепи.

Сэнди, пришедшая раньше меня, с жаром чертыхалась.

– На имущество наложили арест, – сказала она.

– ФБР? – спросила я.

– Кто-то, у кого есть замки. Все, приехали.

Насколько я знала, курорт существовал на сбережения владельца и на деньги, полученные по невыплаченному кредиту. Как гром среди ясного неба! Ведь я точно знала, что мне должны были выплатить проценты от продаж – тридцать пять тысяч долларов, на которые я рассчитывала прожить до конца года. И вот все пропало…

– Что будем делать? – спросила Сэнди.

Эллисон была в школе, и я почувствовала, что должна что-то придумать до того, как заберу ее. Наша жизнь рассыпалась у меня на глазах, и мне был нужен план действий.

– Сэнди, до открытия скакового сезона остается больше шести недель, и, наверное, сейчас мы сможем найти работу только там, – сказала я. – Надо ехать в Оуклон.

В Оуклон-Парке в то время был ипподром, который еще тогда привлекал в Хот-Спрингс множество людей. Но скачки там проводились только с января по апрель.

Сэнди скривилась. Жители Хот-Спрингса называли работников ипподрома «лошадники», что из их уст звучало почти как «оборванцы».

Местные, среди которых были и прихожане церквей, частенько сами делали ставки, но не желали общаться ни с кем из работников ипподрома. Я помню, как у нас в классе посреди учебного года появлялись новенькие: их родители приезжали на заработки в скаковой сезон. В этих детей постоянно чем-то швырялись.

– Как хочешь, а я поеду, – сказала я.

По дороге я все острее осознавала, какие трудности ждут нас с Эллисон. Рассчитывать на то, что ее отец вдруг начнет выплачивать алименты, было глупо. А ведь еще есть ребята. Мне нужен бензин, чтобы ездить в Литл-Рок, и еда…

Подъехав к указателю левого поворота на ипподром, я остановилась за небольшим желтым «Шевроле-Шеветт». Чтобы повернуть, водителю нужно было пересечь две встречные полосы.

– Просто прошмыгни между машинами, – сказала я вслух. За мной притормозил туристический автобус, водитель которого стал настойчиво сигналить.

– И как это должно помочь? – спросила я.

Желтая машина не двигалась с места, а встречный поток не уменьшался. Водитель автобуса снова нажал на клаксон. Я вылезла из машины и бесшумно закрыла дверь. Поймав взгляд водителя автобуса, я жестом попросила его немного подождать и подошла к желтой машине. За рулем сидела крошечная перепуганная чернокожая женщина.

– Позвольте задать вам один вопрос, – сказала я. – Если я сейчас остановлю поток машин, вы проедете?

Женщина кивнула:

– Да, но вы не сможете этого сделать.

– Мы сделаем это вместе, – ответила я.

На шоссе не было разделительной полосы, поэтому я встала посреди дороги и подняла руку, чтобы остановить крайнюю правую полосу. Первая машина пронеслась мимо меня. Но водитель следующего автомобиля нажал на тормоз, и я шагнула на полосу, буквально заставив его замереть на месте. Так, стоя посреди центральной улицы, я остановила обе полосы. А потом махнула женщине, чтобы она проезжала. Водитель автобуса стал сигналить короткими гудками, и я пропустила его вперед: он же должен ездить по расписанию.

Я взглянула в глаза водителям машин, которые остановила, и в знак искренней благодарности поднесла руки к сердцу. Затем подбежала к своей машине, думая, что водители тут же нажмут на газ, но они пропустили и меня, несмотря на отчаянные гудки стоящих сзади. Иногда даже такие мелочи имеют огромную ценность.

Я устроилась продавцом в кассу ипподрома, но проработала там недолго: была слишком привлекательна, и у моего окошка собиралось слишком много народу. Через неделю меня перевели в закрытый клуб, где можно было получить хорошие чаевые.

– Может, мужа себе найдешь, – сказал менеджер, сообщив мне о переводе.

Я улыбнулась, а про себя подумала: «Кому нужен муж, увлекающийся азартными играми?»

Но работать на ипподроме я могла только до апреля. А мне надо было кормить ребят. И хотя Бонни отдавала мне половину своих продуктовых талонов, я не могла поддерживать больных, как раньше.

Мне в голову пришла мысль просить помощи для ребят у пожилых горожан. Работая в церковном финансовом комитете, я активно предлагала идеи для привлечения пожертвований и всегда знала, кто из прихожан может внести в этом году чуть более щедрый взнос, чтобы очистить совесть после любовной интрижки или мутной сделки. Я никогда ни на кого не доносила, просто была наблюдательной и все запоминала.

Многие старики знали меня, потому что общались с моим отцом. Когда я только начала ходить, папа брал меня с собой на мужские встречи, проводившиеся на крыльце у Раймонда Клинтона, влиятельной фигуры в арканзасской политике. Раймонд участвовал в создании солдатского движения, которое выдвигало ветеранов войны на выборы во все ведомства Хот-Спрингса и округа Гарленд. Раймонд владел салоном автокомпании «Бьюик», и каждый, кто хотел что-то изменить в Хот-Спрингсе, должен был сперва получить его благословение. По вечерам ветераны собирались у дома Раймонда на озере Гамильтон. Это было что-то вроде тайного убежища. Папа был в среднем на двадцать лет старше остальных мужчин, и когда они пытались определить, что значит быть ветераном, то всегда смотрели на него как на человека, прошедшего и Первую, и Вторую мировые войны.

Женщины в это время оставались в доме, но за мной там было некому присматривать. Мама была в туберкулезном санатории. Поэтому я вместе с папой сидела на крыльце в мужской компании.

Отец в те годы был уже так слаб, что с трудом мог ходить. Билли, племянник Раймонда, помогал папе вылезать из машины и садиться в нее и всегда провожал его до крыльца. Теперь Билли занимал пост губернатора Арканзаса, и его называли Билл Клинтон, а в то время он еще учился в школе. Но уже тогда мы знали, что он далеко пойдет.

Все разговоры велись только о политике, и Билли оставался на крыльце, якобы чтобы поиграть со мной. Под рассуждения взрослых о том, как получить доступ к власти и удержать ее, он подбрасывал меня в воздух, и это меня ужасно веселило. Мне было пять, когда папа умер, и на похоронах я сидела на коленях у Раймонда Клинтона.

Теперь же, призвав на помощь все свое чувство такта, я хотела просить у этих мужчин пожертвования. У мистера Джонсона, который во Вторую мировую служил снайпером и вернулся с фронта тишайшим человеком – настолько молчаливым, что никто так и не узнал, через что ему пришлось пройти. У мистера Уоллеса, престарелого моряка, который относился к своей деятельности в организации «Ротари» так же ревностно, как и к военной службе. Были еще двое мужчин, возглавлявших крупные банки. Они до сих пор пользовались большим влиянием в городе, хотя никто этого и не замечал, и, думаю, они с уважением относились к тому, что и я свою работу выполняю тайком.

Я собиралась положиться на их благоразумие, а для этого нужно было тщательно обдумать, можно ли им довериться. Эти мужчины и так владели всеми городскими тайнами, так что им просто предстояло узнать еще один секрет. Нужно было действовать осторожно, чтобы не слишком их утомить и чтобы не доставить им неприятностей. Я записывалась к ним на прием, приходила в их кабинеты и, когда мы оставались наедине, говорила:

– Я помогаю нескольким ребятам. Им нечего есть.

Иногда я говорила, что им нечем платить за аренду, пока я разбираюсь с документами для службы жилищной помощи. Или еще что-нибудь. Мужчины кому-то звонили. И дело было сделано.

– Положите пятьдесят долларов на счет Рут Беркс.

Я не скрывала, что речь идет о больных СПИДом. Мне хотелось привлечь их внимание к ситуации. Дать им понять, что здесь, в Хот-Спрингсе, дела со СПИДом обстоят не очень хорошо. И еще я знала, что если стану их обманывать, то больше не получу ни цента. В городе меня стали бы считать лгуньей, а такая репутация мне была совсем ни к чему. Пусть лучше меня считают больной СПИДом, чем обманщицей.

А еще я хотела убедиться, что губернатор Клинтон знает, что творится в его родном городе. Я посылала ему длинные письма, в которых подробно описывала происходящее. Бонни вычитывала их по два-три раза и время от времени предлагала мне что-то исправить. Обычно письма получались длинными, страниц по пятнадцать. В них были истории мужчин, которые угасали на глазах. Я нисколько не сомневалась, что у губернатора есть знакомые геи. Билл всегда знал, что за пределами Арканзаса есть целый мир, но, скорее всего, он и знать не знает о геях, встречавшихся мне, – о бедных отвергнутых людях, о которых некому заботиться. Я всегда подписывала письма «Рут и Эллисон Беркс» – не хотела, чтобы кто-то узнал, что губернатору пишет одинокая женщина. Билл пользовался всеобщим уважением, и мы в Хот-Спрингсе всегда его поддерживали. Когда я приезжала в департамент здравоохранения, то иногда заносила большой толстый конверт в крошечное помещение у центрального входа в Капитолий. Там располагалось Главное управление полиции штата.

– Мы передадим письмо в его канцелярию, – говорили мне полицейские. Кто знает, что они думали, глядя на нарядную блондинку?

Иногда Билл звонил мне и благодарил за информацию. Он спрашивал о жизни ребят, о том, как они борются с обстоятельствами.

– Ты делаешь большое дело, – говорил мне Билл.

Мы оба были в затруднительном положении, ведь, чтобы нас не изгнали из города, мы не могли действовать активнее.

Обращаться к пожилым горожанам за деньгами на покупку продуктов слишком часто я не могла. При этом было очевидно, что поддержание веса хорошо сказывается на самочувствии ребят. Но даже забирая половину продуктовых талонов у Бонни и занимаясь собирательством, я была на грани краха.

Решение пришло само в супермаркете «Пигли Вигли».

Одним ранним утром нам с Эллисон по дороге в школу нужно было купить хлеба, поэтому я свернула на Парк-авеню к «Пигли Вигли», и мы забежали в магазин. Выйдя на улицу, я заметила, что мусорный бак заполнен до краев и поэтому его даже не стали накрывать крышкой. В огромном контейнере, который был мне почти по грудь, на самом верху лежал чистый пакет, набитый буханками хлеба в пластиковой упаковке. Точно за такую буханку я только что отдала деньги на кассе.

Пока Эллисон садилась в машину, я подошла к баку, чтобы получше разглядеть выброшенный пакет. Срок годности у всех буханок истекал сегодня или через пару дней. Я представила, сколько сэндвичей смогу приготовить, какими соусами их можно будет заправить и какой пышный у меня получится мясной рулет.

Я забрала хлеб. Весь пакет. Стоит взять из мусорного бака что-то одно, и остановиться уже невозможно. Да и было любопытно, что еще работники магазина выкинули на помойку? Так, фрукты и овощи: слегка побитые или и вовсе в идеальном состоянии. Помятые консервные банки и тому подобное – наверное, все это выкинули после утреннего переучета. Так бывает после званых ужинов и городских праздников: в мусорное ведро летит еда, которая на вес золота для тех, кого не пригласили на мероприятие.

«Пигли Вигли» располагался на углу улицы, и парковка у магазина отлично просматривалась с дороги. Я знала, что мимо проезжают люди, но рылась в мусорке с таким сосредоточенным видом, будто уронила в нее ключи.

– Видела сегодня утром эту сумасшедшую Рут Кокер Беркс, – сказала я вслух. – Она ковырялась в помойке. Да может, она там работает? А, нет, она уехала и увезла мусор с собой на ипподром.

Я забрала столько пакетов, сколько смогла: дважды сходила к машине и обратно.

– Фу, гадость! – сказала Эллисон, пока я бегала туда-сюда.

– Это не гадость, – возразила я, – а отличные продукты. Мы сможем помочь множеству людей, а выкидывать хорошую еду в мусорку – грех.

Я отвезла Эллисон в школу и разработала план действий: положу фрукты и овощи в ванную, залью их водой из городского источника, добавлю капельку средства Clorox, хорошо сполосну каждый плод, обрежу все ненужные части и смогу приготовить большую кастрюлю овощного супа.

А потом я подумала, что если хорошие продукты лежат в мусорном баке даже у «Пигли Вигли», то что же творится у огромного супермаркета «Крогер» на Эйрпорт-роуд?

– Что ж, надо проверить.

Развернув машину, я заехала на площадку за магазином, где парковались грузовики с товаром. Здешняя мусорка стояла, конечно, не у главного входа в магазин, но была намного больше. Мне пришлось почти нырнуть в контейнер.

И хоть я была на каблуках, это того стоило: внутри меня действительно ждал настоящий банкет! У многих продуктов еще не истек срок годности, как будто работник, наводивший порядок на полках, подумал: «И какая, к черту, разница? Мне и так придется все это выбросить через пару дней».

Тайные налеты на мусорки стали для меня привычным делом. Продукты я собирала по утрам, потому что к обеду они могли испортиться. Обычно по дороге в школу я сворачивала к контейнеру на Парк-авеню – это было совсем недалеко от дома. Потом отвозила Эллисон в школу и ехала к магазину «Крогер». На ипподроме меня ждали только к полудню, и я еще успевала проехать по больницам, чтобы проведать ребят.

– Я за ведерком углей, – говорила я.

Эта поговорка пошла с тех давних времен, когда люди обогревали дома огнем.

Они заходили друг к другу, чтобы набрать угля для очага. И им нужно было как можно скорее оказаться дома, чтобы угли не потухли. А теперь эта поговорка значит, что ты зашел к кому-то всего лишь на минутку. Я могла поправить капельницу тем, кому прописали антибиотики, или просто ненадолго заходила в палату, чтобы персонал знал, что эти ребята не брошены и о них кто-то беспокоится.

Работники «Пигли Вигли», должно быть, заметили, чем я занимаюсь, и перестали скидывать хорошие продукты в контейнер: они аккуратно выкладывали их под мусорку. Словно рождественские подарки под елку. И никто ни разу не сказал мне ни слова.

За магазином «Крогер» обычно парковался молоковоз – огромная фура с холодильником. Как правило, водитель забирал продукты, у которых скоро должен был истечь срок годности, и привозил свежие. Думаю, он видел меня достаточно часто, чтобы понять, что я лазаю по помойкам не ради себя.

Как-то раз, собирая свою добычу, я почувствовала на себе его взгляд.

– Здравствуйте, – сказала я ему.

Водитель был лысым, и казалось, что в детстве он усмехнулся, а его лицо так и застыло.

– Людям помогаете? – спросил он.

Я ответила, что очень стараюсь, и на всякий случай стала двигаться быстрее, чтобы не нажить неприятностей.

– Я случайно оставлю дверь фуры открытой, и все хорошие продукты, которые я должен увезти, останутся в вашем распоряжении.

Я кивнула.

– Но вы ничего об этом не знаете, да? – спросил он.

– Да, – ответила я. – Ничегошеньки не знаю.

Это было Божье благословение! Сыр, молоко, йогурт, мороженое… Не говоря уже об эталонном сливочном масле и пахте, которые я добавляла в каждое блюдо, чтобы ребята получали больше калорий и не так быстро теряли вес. Каждый раз, завидев на парковке фуру, я знала, что парней ждет отличная неделя!

Я с удовольствием выполняла роль доставщика продуктов. Бонни, конечно же, целиком и полностью была на моей стороне: ведь так нам будто бы удавалось немного перехитрить систему. Когда я развозила людям продукты и готовые блюда, то обычно отдавала Бонни то, что могло и ее порадовать. То, что она не могла получить по продовольственным карточкам.

Как-то раз Бонни сказала, что, возможно, мне тоже стоит начать получать продуктовые талоны, но я сменила тему, возразив, что у меня для этого недостаточно оснований. Мы обе знали, что это не так. Обратиться в соцзащиту мне мешала не только свойственная южанам гордость. Я без труда помогала окружающим получить все необходимое, но трезво оценивала собственные желания: ни один житель Хот-Спрингса не захочет вступить в брак с человеком, который когда-либо обращался в соцзащиту. Я предпочла бы втайне ото всех есть продукты из мусорки, чем обменять свое будущее на продуктовые талоны.

Вот только гордостью нельзя было расплачиваться за аренду жилья. Все дошло до того, что нам с Эллисон нужно было съезжать: я могла отдавать за жилье не больше двухсот долларов в месяц. На Шестой улице я нашла дом, напоминавший груду потемневших кирпичей. Однако в нем было две спальни, так что у Эллисон по-прежнему будет своя комната. И я вздохнула с облегчением, узнав, что телефон проведен в мою комнату.

В нашу первую ночь на новом месте я уложила Эллисон спать и в кои-то веки порадовалась, что она спит со включенным светом: выключи я лампу – наружу сразу же повылезают тараканы. Наверное, придется держать свет включенным еще месяц, чтобы они поняли, что пора убираться. Эллисон уснула, а я еще долго не ложилась, переживая из-за нашего нового жилища. И вдруг услышала тихий, едва различимый гортанный голос. «Э-э-эй, со-о-о-о».

Он шел из комнаты Эллисон…

Я в панике схватила метлу и побежала к дочери. Эллисон по-прежнему спала.

Голос раздался вновь: «Ста-а-а…»

В шкафу кто-то прятался… Я пришла в ужас и при этом подумала: «Странно все это. Здесь нечего бояться». Но страшно было очень! Я взяла Эллисон на руки, пятясь, отнесла ее в гостиную и вызвала полицию.

С Эллисон на руках я вышла на крыльцо и стала ждать полицейских, но жуткий голос был слышен и снаружи. Полицейский приехал очень быстро: должно быть, по моему тону было понятно, что я в ужасе.

«А-а-а-а-а».

Полицейский тоже услышал голос и достал пистолет.

– Думаю, это какой-нибудь долбаный нарик, – сказал он и шагнул в дом, трясясь не меньше моего. Полицейский пошел в комнату к Эллисон. Я побоялась оставлять его один на один с этим странным типом и положила дочь на диване в гостиной. Стоя в дверях, я наблюдала, как полицейский дважды подносил руку к дверце шкафа и дважды в страхе отдергивал ладонь. Наконец он преодолел себя и резким движением открыл дверцу.

– Так! – крикнул он. – Кто здесь?

«А-а-ай».

Полицейский опустил руку и вздохнул.

– Мэм, у вас здесь смурф.

– Что-о?

Полицейский достал из шкафа будильник Эллисон. Над циферблатом сидели два смурфика: они пилили бревно. Обычно будильник очень бодро произносил: «Эй, соня, вставай». В будильнике садилась батарейка, и он стал разговаривать демоническим голосом.

– Что ж, – сказала я, – не так я хотела начать свою жизнь в новом районе. Простите, пожалуйста.

– Да я сам напугался до полусмерти, – признался полицейский.

– Умереть от голоса смурфа было бы чертовски странно, – пыталась пошутить я.

Полицейский уехал, но потом еще около месяца продолжал нас проведывать. Обычно он появлялся вечером – видимо, надеялся, что я приглашу его войти.

– Все в порядке, – говорила я ему. – Смурфы нас больше не беспокоят.

А вот настоящая беда была с крысами. Чтобы прикрыть дыру, через которую грызуны пробирались в дом, пришлось положить под стиральную машину дощечку.

«Мы справимся», – повторяла я себе.

Обстоятельства постоянно помогали мне взглянуть на все эти трудности в ином свете. У моих ребят все время находились знакомые, желающие пройти обследование. Я привозила кому-то из парней продукты и обнаруживала в квартире еще одного мужчину. Те, кто скрывал свою ориентацию, обычно были одеты в рабочие костюмы и при виде меня начинали беспокойно потирать руки. Некоторых я узнавала, но делала вид, что вижу впервые. А некоторым могла поставить диагноз с первого взгляда: слишком старо они выглядели для своих лет.

Как бы то ни было, нервничали все. Но парни верили, что я умею брать кровь. А я не то чтобы умела, но как-то справлялась. Прокалывать людям вены было очень страшно. Я всегда задерживала дыхание, вспоминала слова Тима: «Ты как будто сажаешь самолет, а не вертолет» – прицеливалась и понимала, что не могу дышать… Потом заставляла себя сделать вдох. При этом я знала, что у меня получается лучше, чем у подлецов, которые специально как можно больнее вонзают иглы в вены пациентов.

Куда страшнее было рассказывать парням о результатах анализов. Я сообщала о положительном результате как о данности, к которой можно приспособиться. Но, по сути, выходило, что я объявляла людям о скорой смерти. Я могла подарить им крошечную надежду в виде лечения азидотимидином, хотя и сама уже начинала думать, что от этого лекарства чернеют ногти, и только. Но все-таки таблетки давали надежду. Мои ребята принимали азидотимидин до самой смерти, потому что верили, что не сегодня завтра кто-нибудь придумает, как их спасти. Только бы дожить…

Я обмахивала сложенной газетой капкейки, чтобы остудить их и покрыть глазурью. В субботу 28 мая Эллисон исполнялось шесть лет. Утро она должна была провести со мной, а потом отец собирался увезти ее в Литл-Рок. Столбик термометра неуклонно подползал к отметке в восемьдесят градусов[23], так что я с газетой в руках была обречена на неудачу.

Мы хотели устроить утренний пикник с ее школьными друзьями в парке: звать их в гости казалось немыслимым. Эллисон раздала одноклассникам приглашения, но никто из их матерей мне так и не позвонил. На столе красовалось восемнадцать капкейков: белковый бисквит с ванильной глазурью. Я очень переживала насчет пикника и, дожидаясь, пока остынут кексы, капнула в глазурь немного сока красного апельсина, чтобы окрасить ее в нежно-розовый цвет. Так хотелось порадовать Эллисон!

Я ждала, когда капкейки остынут и их можно будет покрыть глазурью, потому что надо было еще успеть сделать Эллисон прическу. Ее рыжие кудряшки распрямились и теперь спадали ей на плечи. Моей красавице очень шел этот цвет волос.

Эллисон смотрела мультики, и, покрывая капкейки глазурью, я подумала, что дочь очень редко бывает дома по выходным. Оказалось, у нее есть целый список любимых телепередач, о которых я раньше только слышала.

Казалось, особой радости по поводу своего дня рождения Эллисон не испытывала, и я никак не могла взять в толк почему. Как можно не ждать праздника, когда тебе шесть лет? Мне пришлось отвлечь ее от мультиков, чтобы показать капкейки. Увидев их, она наконец-то улыбнулась.

Я усадила Эллисон и стала расчесывать ей волосы.

– Твои друзья рады, что ты их пригласила?

– Нет.

Я пропустила эту реплику мимо ушей. Мы приехали в парк за несколько минут до времени, указанного в приглашениях. Я расстелила на траве красную клетчатую скатерть и разложила вокруг нее несколько пледов. Капкейки я неплотно накрыла фольгой, чтобы уберечь их от насекомых.

Когда все было готово, мы сели. И стали ждать. Я снова и снова разглаживала красную скатерть, отгоняя нехорошие мысли прочь.

– Еще рано, – сказала я, когда прошло пятнадцать минут. И больше я этого не говорила.

Никто не пришел.

Эллисон не плакала. Она знала, что никто не придет, задолго до того, как я это поняла. Эллисон на дни рождения не приглашали. Я думала, что другие дети просто не празднуют. Пригласили всего один раз, да и то случайно указали в приглашении неверное время: когда мы пришли, вечеринка давно закончилась. Эллисон сказала, что это подстроили специально, а я ответила, что люди просто ошиблись.

Теперь я попыталась поговорить об этом с дочерью.

– Мама, не надо, – сказала она.

Больше мы к этому не возвращались. Забыли навсегда.

Я отвезла Эллисон в «Макдоналдс» и сказала ей, что не голодна.

– Выбирай все, что хочешь, – сказала я.

Глядя, как Эллисон ест, я вспоминала, как ровесники издевались надо мной из-за моей матери. Из-за психического расстройства у нее в городе была ужасная репутация: дети, дразнившие меня, услышали от кого-то, что моя мама «чокнутая».

Я привезла Эллисон домой, и за ней приехал отец. Я обняла дочь, сильно-сильно.

– Я люблю тебя, люблю, люблю. – Я не знала, что еще добавить. Я была в отчаянии.

Капкейки, накрытые фольгой, стояли на кухонном столе, и в их присутствии мне было неловко – словно это были не кексы, а мои обидчики со школьного двора. Те дети были совершенно правы насчет моей мамы. Но что бы они ни знали, им не было известно и половины. И как я сама могла так подставить Эллисон?

Я никогда не позволяла себе углубляться в детские воспоминания, потому что боялась остаться в них навсегда. Но в тот день они сами на меня нахлынули.

Мы живем на озере Гамильтон. Мне шесть, как сейчас Эллисон. И наш дом, кажется, построили совсем недавно. Когда мне было пять, мама сожгла наш прошлый дом – дом, обшитый белой вагонкой, который казался ей слишком неоригинальным. Она вернулась из туберкулезного санатория совершенно подавленной и мечтала переехать в новый дом до папиной смерти. Папе пришлось бы строить новый дом, взяв кредит, застрахованный на случай смерти заемщика. Мама знала, что папа скоро умрет и что тогда страховая компания сама погасит задолженность.

Как-то раз вечером, когда папы не было дома, мама устроила пожар. Я спала на застекленной веранде и, видимо, должна была сгореть вместе с домом. Сквозь сон я почувствовала, что кто-то за ноги тащит меня в безопасное место. Не знаю, кто это был. Точно не мама.

Новый дом построили из кроваво-красного кирпича. Две спальни, прекрасный вид на озеро. И в этом доме после папиной смерти мама окончательно сошла с ума.

Вот как все начинается: мама работает в детской больнице. Она поздно приходит домой и рассказывает, как за ужином дети забираются к ней на колени. Она любит детей из больницы. И ненавидит меня.

У меня есть собака. Мама отвозит ее в Маунт-Иду и оставляет там, потому что я недостойна этого животного. Однажды я прихожу домой из школы и вижу, что все мои вещи сложены кучей у озера. Она поливает их бензином и говорит, что я не заслуживаю красивых нарядов. Она чиркает спичкой и протягивает ее мне, чтобы я подожгла свою одежду. Я подчиняюсь.

Мама силой тащит меня в магазин и покупает мне одежду на два размера больше, чтобы не заниматься этим ближайшие несколько лет. Когда я должна идти во второй класс, мама берет ножницы и под мои крики неаккуратно стрижет меня под мальчика. Волосы отрастут только через несколько лет. Мама говорит, что я уродина.

Маме постоянно что-то не нравится. Я приношу плохие оценки в дневнике или слишком громко смеюсь. Даже солнце может неправильно сесть за горизонт. Никогда не угадаешь. Никогда.

Время от времени она отвозит меня в хиллкрестский детский дом, приют при пятидесятнической церкви в Хот-Спрингсе. У живущих там детей нет родителей, и они твердо уверены, что я своим ужасным поведением довожу собственную мать. Они надо мной издеваются, а ведь я провожу в детском доме по меньшей мере пару дней, а то и целую неделю. Летом я остаюсь на подольше. Всякий раз, когда мама везет меня в приют, я складываю свои вещи в красный чемоданчик, набивая его игрушками, которые нашла сама: желудями, сосновыми шишками, замысловатыми листочками. Ведь мама ни за что не купит мне Барби или какую-нибудь другую куклу. В приюте я прячу чемоданчик под кровать. Меня постоянно ругают за то, что я все время проверяю, на месте ли мой чемодан. Но я боюсь, что мама может прийти и забрать его, и тогда я останусь ни с чем и меня больше никогда не заберут из детского дома.

Наконец директор приюта говорит маме, что она больше не может привозить меня на время. «Ты не нужна даже им», – говорит она мне.

Она постоянно меня бьет. И однажды решает отхлестать шнуром от кофеварки. У меня на ногах появляются ранки, и я босиком бегу через лес к дому одной старушки. Старушка как раз подметает крыльцо. Повернувшись к ней спиной, я слегка приподнимаю платье, чтобы показать, что у меня по ногам течет кровь.

Старуха замахивается на меня метлой. «Не надо мне ничего показывать, не надо меня в это впутывать», – говорит она, ударяя меня по пяткам жесткими прутьями метлы. Я смываю кровь водой из озера Гамильтон.

В маниакальной фазе мама покупает мне велосипед. Я должна садиться на него в семь утра и домой могу вернуться только с наступлением темноты. Проезжая мимо дома Устеров, у которых есть своя коптилка, я могу рассчитывать на огрызок колбасы или сосиски.

Я еду вдоль озера по огромному сосновому бору, расположенному за нашим домом. Это мое убежище. Каждый день я нахожу себе укромное место у подножия сосен. Я так долго прячусь, что в конце концов привыкаю и даже не хочу возвращаться. Здесь мне хорошо и уютно. Я влюбляюсь в Хот-Спрингс и хочу, чтобы каждый здесь чувствовал себя в безопасности.

И вот, сидя в гостиной, я разрешила себе расплакаться. Первый раз за долгое, долгое время. Мама сделала все возможное, чтобы разрушить мою жизнь. Став взрослой, я продолжала возвращаться к мыслям о маме и прогоняла их прочь, не пытаясь понять, почему она была со мной так жестока. Я снова закрылась от нее. Мне нужно было уберечь Эллисон.

И вот теперь моя дочь так же одинока, как и я.

Я встала, разгладила юбку и пошла на кухню за капкейками – решила отвезти их ребятам. Они все были знакомы с Эллисон, и я сказала им, что дочь просила их угостить. Мне не хотелось посвящать парней в наши невзгоды.

В последнюю пятницу июня в зале торжеств гостиницы «Арлингтон» выступал джазовый оркестр. Для меня этот концерт был в каком-то смысле последним выходом в свет. В понедельник я должна была приступить к работе на лесопилке Weyerhaeuser: мне предстояло в ночную смену снимать с конвейера куски фанеры. Больше я никуда не смогла устроиться, да и это была лишь подработка, которая будет занимать всего половину недели. Эллисон придется много времени проводить с отцом, а в случае чего меня выручит Бонни.

Я разослала резюме во множество контор. Несколько работодателей, пригласивших меня на собеседование, ясно дали мне понять, что главное условие моего трудоустройства – секс. В одном отделе продаж я проработала два дня и уволилась, когда поняла, что мой начальник не видит разницы между дружеским приветствием и шлепком по заднице.

– Раз теперь ты на меня не работаешь, – сказал он, – может, пойдем в машину и ты мне отсосешь?

Я встала перед его столом:

– Без работы здесь осталась я. Не кажется ли вам, что утешать нужно меня, а не вас?

Выходило, что лесопилка была лучшим вариантом из возможных. Но все-таки иногда выпадал случай и принарядиться – например, для таких мероприятий, как концерт в «Арлингтоне». Плойка и помада могут скрыть любые переживания.

Все вокруг танцевали, и я жалела, что Сэнди не смогла прийти. Глядя на пожилые кружащиеся пары, я совсем не завидовала их счастью – просто мечтала тоже его познать.

Когда на авансцену вышел певец, чтобы исполнить песню «A Pretty Girl is Like a Melody», я прислонилась к стене. Вокалист в костюме пел о женщине, мысли о которой не дают ему покоя, а я, закрыв глаза, перенеслась на семьдесят пять лет назад, когда сюда приходили танцевать актрисы и гангстеры – теперь в зале наверняка кружатся их призраки.

– Я знаю, чем вы занимаетесь.

Голос раздался совсем рядом, справа. Это был едва знакомый мне врач, работавший в одной из городских клиник. В наших с ним специализациях не было ничего общего.

– И чем же? – спросила я, не отрывая взгляда от певца.

– Я знаю, что вы проводите исследования.

– Исследования? – сказала я таким голосом, будто впервые слышала это слово.

– На СПИД.

Что ж, вот я и попалась! Я хотела спросить, откуда он узнал, но не стала. Может, он пытается найти подтверждение слухам. Я замерла в ожидании следующей реплики. Сейчас наверняка скажет что-то вроде «Я вас уничтожу» или «Да как вы смеете?»

Но он сказал:

– Я не прочь вам помогать.

Обернувшись, я посмотрела ему в глаза. Теперь ему пришлось отвести взгляд и начать рассматривать певца.

– Правда? – спросила я.

Высокий врач смотрел на окружающих несколько снисходительно. Доктора из других городов стали появляться в Хот-Спрингсе только в начале восьмидесятых. Раньше врачом в Хот-Спрингсе можно было стать только в том случае, если медициной занимался твой отец или тесть.

Врач говорил сбивчиво – заученными фразами, но очень неуверенно.

– Приводите их в клинику. Ночью. К заднему входу. Предупредите меня заранее, и я оставлю дверь открытой. Если дверь заперта – уходите.

– Как скажете.

– Куда вы сдаете образцы?

– В департамент здравоохранения, – ответила я. – В Литл-Роке.

– Вы их охлаждаете?

– Обкладываю льдом, – сказала я. – И храню в контейнере для наживки.

Врач подавил надменный смешок.

– Кровь будете по-прежнему отвозить в лабораторию. И помните: ни я, ни клиника здесь ни при чем.

Я кивнула.

– Никому ничего не рассказывайте.

Я снова заглянула доктору в глаза:

– Ни за что. Не знаю, как вас отблаго…

Врач скрылся в толпе. Сделав эффектный жест рукой, певец задержался на последней ноте. Я выдохнула вместе с вокалистом. Доктор был женат, у него была куча детей, и я понимала, что лучше не спрашивать, кто ему обо мне рассказал.

В первый раз я отвезла к нему перепуганного друга одного из моих ребят. Не помню, как его звали, но я и сама довольно сильно нервничала. Я забрала парня, и мы подъехали к заднему входу клиники. Здание было окружено небольшой рощей, так что риск попасться кому-нибудь на глаза был невелик. Мы толкнули гладкую белую дверь. Врач нас уже ждал. Он сделал то, что повторял потом всякий раз, когда я привозила ребят: пожал парню руку, но не представился. Он всегда сразу предлагал перейти к делу, но, взяв в руки иглу, заметно смягчался.

– Если хотите, можете отвернуться, – говорил он парням. – Все будет хорошо.

Я забирала пробирку домой и клала ее в холодильник, чтобы на следующий день отвезти в Литл-Рок. Открывая холодильник, Эллисон могла готовиться к любому зрелищу.

В первые два раза доктор взял у ребят анализы – и только. На третий раз он спросил, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь. Я восприняла этот вопрос как знак того, что я прилежно следую его правилам, и рассказала о пациенте, на которого не действовали антибиотики.

– Что ему дают? – спросил доктор.

Я назвала препарат, и он предложил заменить его на другое лекарство, записав наименование на листе бумаги. Оказавшись в больнице, я повторила слова доктора: «А что, если попробовать?..» Лечащий врач того парня ответил, что этот препарат не поможет, но, вернувшись через несколько дней, я увидела, что больному прописали именно это лекарство. С лечащим врачом я больше к этой теме не возвращалась, а просто записала название препарата в свой блокнот.

Наконец-то у меня появился союзник, который был готов помочь. И это воодушевило меня на то, чтобы попросить помощи у кое-кого еще.

Перед собранием церковного финансового комитета я зашла в кабинет к нашему проповеднику доктору Хейзу. Он обосновался в просторном помещении, обшитом темными досками и устланном мягкими коврами. В кабинете была обустроена зона для переговоров с кожаными диванами. Но доктор Хейз всегда принимал меня, сидя за рабочим столом, чтобы огромные часы за его спиной напоминали о том, как ценно его время. А еще по стенам тут и там висели распятия, чтобы приходящие не забывали, кто искупил грехи человеческие.

Мы с проповедником обменялись любезностями, и он выжидающе на меня посмотрел. Из-за его спины доносилось тиканье часов.

«Он добрый человек, – сказала я себе. – Ты ему нравишься. Просто будь с ним откровенна».

– Доктор Хейз, некоторое время назад я стала помогать больным СПИДом, а недавно у меня появились новые подопечные, у которых эту болезнь обнаружили только что.

Проповедник молча смотрел на меня. Я снова заговорила:

– Могу ли я раз в неделю проводить группу поддержки там, где проходят занятия воскресной школы? В галерее?

Доктор Хейз выпрямился на стуле.

– Вы же не хотите сказать, что собираетесь привести этих людей в эту церковь?

Услышав, каким тоном проповедник произнес «этих людей», я вышла из себя. На каждом собрании финансового комитета мы обсуждали, как расплатиться за новый дом доктора Хейза, который нам пришлось купить. Мы оплатили посадку нового газона, а потом оказалось, что разбрызгиватели для полива работают не так, как хочется доктору Хейзу, и что его не устраивает оттенок обивки стула у задней двери. Мы всегда отвечали примерно так: «Хорошо, доктор Хейз. Мы заберем стул и отдадим его на перетяжку, лишь бы вы, доктор Хейз, были довольны».

– О нет, доктор Хейз. Я хочу сказать, что приведу их на вашу новую лужайку, за которую мы заплатили. И в купленный нами дом. И посажу их на мебель, которую приход купил вам за несколько тысяч долларов.

– Да вы…

– Вот куда я собираюсь привести этих людей.

– Вон!

– Мы будем собираться в галерее, – сказала я, выходя из кабинета и глядя на поднявшегося с места проповедника. – Не бойтесь, микробы не расползутся по церкви в поисках новой жертвы.

Я вышла на улицу, чтобы успокоиться перед собранием. Села в машину, чтобы никто не услышал моего отчаянного крика. Чувствовала я себя ужасно глупо. Вот идиотка! Решила, что доктор Хейз захочет мне помочь и что мне всего-то нужно набраться храбрости и попросить его об одолжении!

– Конечно, Рут, – сказала я. – Что вам нужно? Может быть, нам стоит создать специальный комитет? Поверить не могу, что вы занимались всем этим в одиночку! Как мы можем вам помочь?

Мне стало лучше. Вот что я хотела услышать от доктора Хейза. Вот чего от нас ждал Иисус. Выйдя из машины, я вернулась в церковь. Я знала, как можно все уладить. Допустим, доктор Хейз не желает помогать. Но, по крайней мере, я знаю, как он ко мне относится.

Когда я вошла внутрь, члены финансового комитета уже собрались за столом. Я решила, что за все собрание не произнесу ни слова.

Доктор Хейз поднял на меня глаза.

– Нет-нет. Вы же больше не состоите в финансовом комитете? – произнес он вопросительным тоном, словно я должна была знать, что это было его окончательное решение, или будто бы он не мог определиться, имеет ли он право исключить меня из комитета.

– Не состою?

– Нет.

– Почему же?

– Мм, сейчас не время об этом говорить.

Я взглянула на сидящих за столом мужчин, лидеров нашей общины, которые привыкли уважать меня не только за то, что я дочь своего отца, но и за то, что я постоянно предлагаю новые способы увеличения дохода церкви и выношу на обсуждение идеи о том, как собрать с прихожан еще больше взносов. Теперь они все, казалось, были смущены.

– Нет, – сказала я, – сейчас самое время об этом поговорить. Ведь вы все равно станете это обсуждать, когда я уйду.

– Что же, мы просмотрели отчеты и поняли, что вы не уплачиваете десятину, – сказал доктор Хейз. – Нам важно, чтобы прихожане исправно платили десятину, чтобы понимать, какой суммой на нужды церкви мы располагаем.

В то время я не могла сказать наверняка, сколько денег смогу отдавать церкви каждую неделю: пять или десять долларов.

– Я отдаю десять процентов от заработка, – сказала я. – И иногда, когда могу отдать только пять долларов, то прошу дать мне сдачу мелочью с блюда для сбора пожертвований. Но вы, наверное, забыли, что однажды кто-то принес пять стодолларовых купюр, перетянутых резинкой? – спросила я. – Это сделала я. Джим Эдвардс получил крупный выигрыш в Оуклоне и отдал мне часть своих денег, которые я сразу же принесла в церковную казну. Я не знала, что мне нужно где-то расписаться за такое пожертвование.

Мужчины с неловким видом заерзали на стульях. Некоторые из них помогали мне. Поднимали трубку и, распорядившись, чтобы мне перечислили пятьдесят долларов, прогоняли беды прочь. Они не знали, какую важную роль играют в том, чтобы мои ребята жили как можно дольше, но понимали, как для меня важна их помощь.

– Я попросила у доктора Хейза помещение, чтобы раз в неделю проводить в нем часовое собрание для больных СПИДом, которым нужна поддер…

– Вы в своем уме? – перебил меня Фред Куртц, работавший в торговой палате. – Мы должны заботиться о безопасности церкви и всего города. Я не позволю вам приводить сюда всяких извращенцев!

– Нам нужно обсудить церковные дела, – сухо сказал доктор Хейз, отвернувшись.

– Это и есть церковные дела, – прокричала я. Затем, спохватившись, заговорила спокойнее: – Задача церкви состоит в том, чтобы помогать людям. Именно это нам и нужно обсудить.

Доктор Хейз по-прежнему смотрел куда-то в сторону.

– Господа, благодарю вас за данную мне возможность служить церкви. Я многому научилась.

Выйдя из церкви, я села в машину, приехала домой и переоделась в рабочую форму для лесопилки.

На следующий день я поехала проведать Тима и Джима. Казалось, в их доме проходит соревнование: кто умрет первым. Отец Тима был просто очень стар – хотя ему и нравилось в шутку задирать мою юбку тростью, – а его мать больше жизни любила выпивку, которая не могла ответить ей взаимностью.

– Вам никогда не хотелось переехать в Хот-Спрингс? – спросила я парней. – Я могла бы помочь вам с программой жилищной помощи. Вы точно подходите под все требования.

Парни жили на пособие Тима, то есть на триста долларов в месяц. Джим почему-то упорно отказывался подавать заявку на получение пособия, и я была не в силах его заставить. Он не хотел становиться частью системы, и я гадала, не натворил ли он чего в прошлом.

– И тогда у нас будет отдельное жилье? – спросил Джим.

– Вы будете жить вдвоем, – сказала я. Мне еще не случалось выбивать жилье сразу для двух мужчин, но почему бы не попробовать?

Ответ на этот вопрос мне дала служба жилищной помощи. Я честно рассказала, что двое больных СПИДом ищут жилье и что они хотят жить вместе. Им вполне подойдет квартира-студия.

Прошло несколько недель, и я позвонила в службу жилищной помощи сама. Но меня стали водить за нос, убеждая в том, что нужно подать новые заявления и предоставить доказательства соответствия критериям. На каком основании они себе это позволяют?! Я знала, что Тим соответствует всем критериям.

– Мы к вам сами придем, – сказала я.

– В этом нет необходимости, – ответил мужчина, и в его голосе послышались панические нотки. – Это не изменит того факта, что…

– Хорошо, до встречи, – сказала я.

Заявление было подано от имени Тима, так что я позвонила ему и спросила, не хочет ли он съездить со мной в службу жилищной помощи. Он ответил:

– С удовольствием.

Тим ждал меня у дверей и сразу же направился к моей машине. Я осмотрела его наряд: однотонные черные шорты и облегающая рубашка из полиэстера.

– Тим, – сказала я. – Кажется, у тебя были шорты в стиле Дейзи Дюк?

Он кивнул.

– Надень их.

Здание службы жилищной помощи расположено в низине, и, чтобы до него добраться, нужно спуститься по очень широкой длинной лестнице. На боковой стене полно окон, но из-за местоположения из них не видно даже парковку. Не знаю, почему его построили именно здесь, но, думаю, никому и в голову не пришло, что в службу жилищной помощи могут обратиться люди с инвалидностью.

В тот день мы устроили службе жилищной помощи настоящий спектакль! Длинноногий Тим в коротких шортах и я на высоченных каблуках привлекли всеобщее внимание, еще когда спускались по лестнице. Все сотрудники на нас буквально таращились. Если бы я встречалась с Тимом, они бы подумали, что у меня СПИД. Но Тим всем своим изумительным внешним видом беспардонно заявлял о своей ориентации.

Разговаривали с нами ровно пять минут. Заявку одобрили. Все что угодно, лишь бы мы ушли.

Когда мы поднимались по лестнице, Тим обернулся и помахал прильнувшим к окнам сотрудникам – они продолжали нас разглядывать. В ответ никто не помахал.

– Как в зоопарке, да? – сказала я.

– И почему-то они считают, что животные здесь мы.

– Правда?

Мой тон был настолько серьезным и доверительным, словно эта же мысль возникла и у меня, но я из вежливости не стала ее озвучивать. Тим, запрокинув голову, разразился безумным гоготом, и я тоже рассмеялась. Мы хохотали, стоя на месте, а потом расплакались и обняли друг друга – будто боялись, что если еще хоть раз взглянем на лица с отвисшими челюстями и выпученными глазами, то скатимся по ступенькам вниз. Мы насухо вытерли слезы и пошли дальше, шепча друг другу: «Все хорошо, вот так».

Стоя на холме возле школы Эллисон, я проклинала ее отца.

– Знаешь что? – сказала я вслух самой себе. – Этот урод не придет. На него никогда нельзя рассчитывать.

С высоты холма мне было видно шоссе, ведущее от Литл-Рока. Мой бывший муж по-прежнему работал там, но, к моему неудовольствию, переехал жить обратно в Хот-Спрингс. Когда сентябрьское небо окрасилось в закатные цвета, я увидела вдалеке грозовые облака, похожие на аккуратные кучки ваты.

В католической школе Эллисон устроили вечер открытых дверей для родителей первоклассников. Так в сентябре отцы могли прийти в школу вечером понедельника, посмотреть, чему их дети научились на первой неделе занятий, а потом вернуться сюда только в июне, когда будет проходить завтрак отцов и дочерей. Я передала отцу Эллисон записку через дочь и лично сообщила о дате мероприятия. Конечно, говорила я с ним в дверях, но тем не менее.

Не было никакого смысла ломать комедию и пытаться убедить окружающих, что мы все еще женаты, – просто я вспомнила, что мой отец никогда не приходил на мои школьные праздники, потому что умер. Дети, даже шестилетки вроде Эллисон и ее одноклассников, чутко подмечают происходящее, хотя, возможно, и не могут понять всей ситуации. Чтобы немного подстраховаться, я пригласила и Имоджен, свою бывшую свекровь. Я хотела, чтобы со мной пошел кто-то еще: так учительница Эллисон и родители других детей будут знать, что у моей дочери есть полноценная семья. Мне пришлось пообещать Имоджен, что я отвезу ее в школу и обратно домой, чтобы она не так сильно страдала от всего этого. Имоджен уже вошла в школу и, наверное, разговаривала с кем-нибудь о католиках и идолопоклонстве, так что я решила к ней присоединиться.

– Где папа? – спросила Эллисон.

Я обвела комнату взглядом и поняла, что здесь собрались отцы всех остальных детей. Они с неловким видом беседовали друг с другом. Женщины громко расхваливали рисунки своих чад и украдкой оглядывались, чтобы увидеть, кто еще разделяет их восторг.

– Он, наверное, задерживается, – ответила я, взглянув на Имоджен: та неуклюже примостилась на стульчике, предназначенном для первоклассников. Она высоко вскинула брови, но ее глаза-бусинки смотрели на всех осуждающе. Это вовсе не приносило ей удовольствия или облегчения – она просто привыкла жить с таким взглядом.

Учительница Эллисон немного рассказала об учебной программе, и я осталась под впечатлением. Я радовалась, что учительница тоже пришла на встречу, хоть Имоджен и считала монахинь фанатичками. А ведь она еще не знает, что Эллисон с одноклассниками каждое утро посещают службу. У Эллисон даже был свой маленький молитвенник, и, когда мы с ней хоронили кого-нибудь на кладбище, она иногда зачитывала из него отрывки. Об этом я Имоджен точно не собиралась рассказывать.

Мероприятие продлилось дольше, чем я рассчитывала, но, сколько бы Эллисон ни поглядывала на дверь, ее отец так и не явился. Всю обратную дорогу до дома Имоджен мы молчали. Когда мы подъехали, я даже не рассчитывала, что она пригласит нас зайти. Меня так и подмывало спросить у Имоджен, не может ли она узнать у отца Эллисон, почему он не в состоянии исполнить мою единственную просьбу.

– Интересно, что здесь делает Мэгги? – сказала Имоджен.

Мэгги была новой женой отца Эллисон. Четвертой. Она, конечно же, ездила на хорошей машине, которая и была припаркована у дома Имоджен. «Да, мне тоже интересно, что эта сучка здесь забыла», – подумала я. Но говорить ничего не стала и просто пожала плечами. Имоджен зашла в дом, а мы с Эллисон уехали. Раз уж мы оказались в этом районе, я решила заехать к одному из своих ребят, чтобы убедиться, что у него все хорошо. В школе нам выдали целую папку рисунков Эллисон, и парень искренне ими восхищался.

Доктор, помогавший нам с анализами, отдал мне несколько таблетниц, которые достались ему от представителя какой-то фармкомпании, продвигавшей, кажется, лекарство от давления. Пока Эллисон объясняла парню, что изображено на рисунках, я раскладывала таблетки по дозам на каждый день недели. Не знаю, было ли это проявлением одного из побочных действий азидотимидина, или же это были первые признаки наступающей деменции, но иногда моим ребятам было трудно отслеживать прием таблеток. Раскладывание таблеток по отсекам действовало на меня успокаивающе, к тому же это был очень простой способ хоть немного помочь парням.

Когда мы вернулись домой, на телефоне мигала кнопка автоответчика. Я очень устала и надеялась, что это не тревожное послание от кого-то из моих подопечных. Я нажала «Прослушать» и отошла от телефона.

Сообщение от Имоджен: отец Эллисон погиб в автомобильной аварии…

Я повернулась, чтобы выключить автоответчик и скрыть новость от Эллисон, но Имоджен говорила слишком быстро. Эллисон стояла в моей комнате, будто бы прокручивая услышанное в голове. Она смотрела на меня так, словно ждала, когда я скажу, что все улажу, что она все не так поняла, что с ее отцом все в порядке. Я не могла этого сделать.

Он ехал по федеральной трассе у поворота на хайвей 70 – именно над этим местом собрались грозовые тучи. В тот момент, когда я смотрела на них с холма, проклиная отца Эллисон, он уже лежал мертвый под дождем: его машина разбилась об опору моста на крутом повороте. Это видели две женщины, работающие в закусочной у подножия холма.

По их словам, отец Эллисон на большой скорости пошел на обгон. Когда он попытался снова встроиться в свой ряд, машину занесло на скользкой дороге – после долгой засухи наконец-то пошел дождь. Машину крутило все быстрее, и в результате она влетела в опору моста. Одна из женщин позвонила в полицию, а вторая побежала к машине. Она сказала, что мой бывший муж съехал на пассажирское сиденье: он был мертв, но на его теле не осталось ни царапины. Он раскинулся в пассажирском кресле, словно дожидался водителя.

Я видела много смертей, но подобрать нужные слова, чтобы утешить Эллисон, не могла никак. На следующее утро после того, как мы узнали о трагедии, я позвонила доктору Хейзу, настоятелю нашей церкви. Эллисон очень любила доктора Хейза, и я подумала, что он сможет ей помочь. С тех пор как я попросила его о помещении для группы поддержки, он был со мной холоден, но по-прежнему вежлив. Я взяла за правило по воскресеньям отстаивать очередь, чтобы пожать доктору Хейзу руку, потому что знала, что ему от этого неловко.

Доктор Хейз сказал, что ему ужасно жаль, что так вышло. Я спросила, может ли он прийти к нам и поговорить с Эллисон. Он молчал долго. Даже, наверное, слишком долго.

– Да, могу.

Доктор Хейз приехал около полудня. Я очень его ждала и, открыв дверь, поздоровалась. Я сразу поняла, что он никогда не бывал в этом районе, хотя недалеко от нас жил церковный секретарь. Доктор Хейз ступал с осторожностью, словно боялся запачкать обувь.

– Спасибо, что приехали, доктор Хейз, – сказала я. – Пожалуйста, проходите.

– Думаю, мне лучше остаться на крыльце, – ответил он. – Эллисон…

– Вы не зайдете в дом?

– Не могу, – быстро сказал священник, оглянувшись по сторонам. Он смотрел куда угодно, только не на меня.

– Но почему? – Я заставила его взглянуть мне в глаза.

– Вы одинокая женщина, и мне не подобает входить в ваш дом.

– Помните притчу о неотступной вдове? – спросила я.

Эту притчу Иисус рассказывает в Евангелии от Луки. В ней говорится о вдове, которая упорно пыталась добиться справедливости от продажного судьи. Она просит у него защиты от «соперников», и из ее слов нельзя понять, говорит ли она о людях, или о чем-то другом, что ее мучает. Я-то знала, какая помощь мне нужна. Правда, в глубине души я все еще обижалась на доктора Хейза за то, что он даже не дал моим ребятам места, в котором они могли бы поговорить друг с другом.

– Вы не совсем вдова, – сказал проповедник.

– Не совсем, – согласилась я и улыбнулась, сжав губы, чтобы не выдать свое раздражение. – Но я неотступная. – С этими словами я повернулась, чтобы позвать Эллисон.

Пока доктор Хейз беседовал с моей дочерью, я ждала в доме. Я не могла слушать речи пастора. Чтобы удержаться на ногах, я стояла, схватившись за раковину. Не понимала, как мне быть: я ненавидела своего бывшего мужа, но ведь он был хорошим отцом. Иногда он лучше меня справлялся с родительскими обязанностями. Я не понимала, как мне растить ребенка теперь и продолжать помогать людям.

Когда доктор Хейз уехал, мы отправились к Мэгги, чтобы Эллисон могла побыть с родственниками. По дороге Эллисон сказала, что хочет забрать папину рубашку. Ту, в которой она его всегда представляла.

– Конечно, милая, – сказала я, подавив тихий всхлип. Когда умер мой папа, я тоже оборачивала вокруг себя рукава его рубашки.

Когда мы подъехали, я напомнила себе, что мне нужно быть крайне вежливой. Не думаю, что Мэгги любила своего покойного мужа, но все-таки она оставалась с ним рядом. Я позвонила в дверь и изобразила на лице сочувствие. Мэгги оказалась не очень хорошей актрисой. При виде меня у нее вытянулось лицо.

– Рут? – спросила она. – А ты что здесь делаешь?

– Эллисон хотела побыть с родными.

Мэгги даже не взглянула на мою дочь.

– Сейчас не лучшее время.

Заглянув Мэгги за спину, я увидела в доме Линду, еще одну бывшую жену покойного, и ее сына.

– Я могу… э… я могу уйти…

Сделав шаг назад, я поставила Эллисон перед собой. Мэгги не шелохнулась.

– Можно? – проговорила я одними губами, и Мэгги покачала головой.

Наклонившись вперед, я произнесла тихо, но твердо:

– Эллисон хочет забрать его рубашку.

На лице Мэгги появилось выражение ужаса, словно мы с дочерью пришли, чтобы ограбить ее дом. Унести целую рубашку!

– О, – процедила Мэгги, – прийти на следующий день и забрать то, что хочется, – это в твоем стиле.

Я, желая оградить Эллисон от дальнейших пыток, опустила глаза.

– Мы просто хотели проведать тебя, Мэгги, – сказала я так тихо, чтобы меня услышала только дочь.

Эллисон хотела, чтобы я отвезла ее к флористу. Я спросила у Терри Уоллеса, ипподромного комментатора, у которого водились деньги, сможет ли он одолжить мне сто долларов, чтобы я купила Эллисон платье на похороны и цветы. Сперва я попросила помощи у Имоджен, но она ответила отказом. Так что мне пришлось обратиться к совершенно постороннему человеку. Терри был порядочным, и я знала, что он не скажет мне нет.

Эллисон настаивала на том, что сама выберет цветы на похороны, и мы заехали домой за подсвечником с ангелами, который она недавно раскрасила в школе. У нее в голове сложилась картинка, и я должна была помочь ей воплотить задуманное в жизнь. Когда мы подъехали к цветочному магазину и я стала отстегивать ремень, Эллисон повернулась ко мне:

– Мама, ты можешь остаться в машине.

– Я хочу тебе помочь.

– Не надо.

– Хорошо, я помогу тебе тем, что останусь в машине. Да. Так и сделаем.

Время шло, а Эллисон все не выходила из магазина. Возможно, продавец ждет, что я приду и расплачусь за цветы? Я бесшумно вошла внутрь. Из-за прилавка вышла Сюзанн, одна из сотрудниц магазина. На глазах у нее были слезы.

Когда Сюзанн увидела меня, я поднесла к губам палец.

– Мне нужен особенный букет, – послышался голос Эллисон.

Я сбилась со счета, пытаясь вспомнить, скольких людей моя шестилетняя дочь похоронила вместе со мной. Она понимала всю важность похорон, знала, как проходит этот ритуал и какой сакральный смысл заключен в погребении. Я, конечно, догадывалась, куда отправится душа моего бывшего мужа, но должна была держать свои мысли при себе и просто быть рядом с дочерью, пока она провожает отца в последний путь.

На отпевании нам не разрешили сесть рядом с ближайшими родственниками покойного. Этого не позволили даже его родной шестилетней дочери. Цветочная композиция со свечой вышла прелестной. Я спросила у распорядителя похорон, нельзя ли приставить к гробу скамейку или стремянку, чтобы Эллисон посмотрела на отца.

– Разве никто не может взять ее на руки? – спросил он.

– Нет, ей нужно провести несколько минут наедине с отцом.

– Тогда мне придется спросить позволения у родственников.

– Это дочь покойного, – сказала я. – Разве она ему не родственник?

Мэгги дала согласие, но у меня возникло такое чувство, будто мы сорвали похороны. Отца Эллисон хоронили на кладбище Мемориал-Гарденс, том самом, куда много лет назад моя мать навеки выслала своего брата. Так, казалось, и должно было быть. Эллисон не пустили в лимузин, в котором родственники покойного отправились на кладбище. Я понимала, почему не пускают меня, но его дочь!

Эллисон незаметно оторвала от букета, лежавшего у гроба, розу и всю дорогу от похоронного зала до могилы рассматривала этот цветок. Она попыталась вложить в бутон всю свою энергию и любовь и хотела оказаться на кладбище раньше всех, чтобы спрятать цветок в гроб. Распорядитель похорон снова от нас отмахнулся, повторив, что нужно просить разрешения у родственников. Я схватила мужчину за лацкан пиджака и потащила к лимузину, на котором как раз приехали Мэгги и Линда. Я распахнула дверь автомобиля.

– Мэгги, скажи ему, что нет ничего плохого в том, чтобы открыть крышку гроба и в последний раз показать шестилетнему ребенку покойного отца.

– Думаю, ты права.

Эллисон так и не дождалась отцовской рубашки. Ей отдали пресс-папье. Небольшой пластмассовый шарик, который ничего не значил ни для покойного, ни для его родни. Но Эллисон все равно поставила его на видное место у себя в комнате.

Отец Эллисон говорил мне, что у него есть страховка, по которой в случае его смерти дочери должны выплатить пятьдесят тысяч долларов. Вы уже понимаете, к чему я веду.

Он оставил нас без цента. Он был женат четыре раза, и поэтому я с трудом смогла выбить для Эллисон хотя бы пособие. Процедура затягивалась, а у нас закончились алименты. Бонни присматривала за Эллисон, пока я была на работе, но я так нервничала, что похудела до четвертого размера. Бонни ничего мне не говорила. Если у нее не было готового решения, она предпочитала молчать.

Как-то утром, когда я была дома, в дверь тихо, но настойчиво постучали. На крыльце стояла хмурая Имоджен. На ней было пальто из верблюжьей шерсти – когда-то такая вещь стоила больших денег, но то время безвозвратно ушло. Имоджен обхватила себя за плечи, как будто замерзла или считала возмутительным то, что ей пришлось прийти ко мне.

– Твой друг сказал, что тебе нужна помощь, – сказала она.

– Какой друг?

– Больной.

Я усмехнулась про себя.

– Боюсь, мне нужно больше подробностей.

– Бонни, – ответила Имоджен так, словно ей ужасно не хотелось признаваться, что она что-то обо мне знает. Она протянула мне пачку купюр. – Вот. Больше я ничего не могу сделать. И впредь не смей у нас ничего просить.

Дождавшись, когда Имоджен уедет, я пересчитала деньги. Двести долларов. Думаю, так она решила от меня откупиться. Что ж, я заплатила за жилье, а потом взяла совсем немного из оставшихся денег – два доллара – и купила на птицефабрике упаковку яиц. Я положила яйца на заднее сиденье машины и поехала на кладбище Мемориал-Гарденс.

Я оказалась у могилы бывшего мужа быстрее, чем успела понять, что творю.

– Ах ты сукин сын! – крикнула я и швырнула первое яйцо в надгробие, целясь в его чертово имя. – Ты об этом пожалеешь, сволочь! Оставил нас одних! Своего ребенка и его мать! И твоим дрянным родителям мы тоже не нужны!

Я брала яйца одно за другим и бросала их в могилу, глотая слезы.

– Двести долларов! – По надгробию стекала желтая жижа. – Столько стоит аренда за один месяц! За один.

Скоро должно было стемнеть, и я устроила на могиле настоящий пир для енотов и прочих зверушек.

А потом приехали полицейские. Я на них даже не смотрела. Просто молча метала яйца в надгробие. Тогда один из полицейских медленно подошел ко мне.

– А вам чего? – спросила я.

– На вас здесь жалуются.

– Что ж, прошу прощения, но мне нужно довести до конца одно дело.

– Нехорошо забрасывать могилу яйцами.

– Нехорошо бывшим мужьям оставлять своих детей ни с чем!

Я бросила яйцо, выкрикнув: «Без денег!», и взяла еще два.

– Нехорошо, когда… – шлеп, – твой ребенок живет… – шлеп, – впроголодь.

– Я забираю яйца, – сказал полицейский.

– Пустая трата времени, – ответила я и наконец повернулась к мужчине лицом. – Потому что я вернусь с новой упаковкой. И вам снова придется приехать.

Полицейский сглотнул.

– Потому что, – не унималась я, – мне нужно кое-что донести до своего бывшего мужа.

Полицейский немного помолчал.

– Понял, – сказал он. – Только не шумите.

Отойдя от меня на несколько шагов, он крикнул:

– Вам повезло, что скоро пойдет дождь.

– Да, мне везет, – ответила я, взяв пару яиц. – Я чертова счастливица!

Рядом со мной в лифте ехали окрыленные Тим и Джим. Мы стояли плечом к плечу, потому что в обшитом бежевыми панелями лифте почти не было места. Тим пританцовывал, словно от этого мы могли быстрее оказаться на одиннадцатом этаже.

– Я пыталась достать вам квартиру на последнем этаже, – сказала я, – но вам придется жить на предпоследнем.

Джим хмыкнул, словно хотел сказать «посмотрим-посмотрим», но я понимала, что он тоже в предвкушении: переезд в город – большое событие для деревенских парней. Служба жилищной помощи устроила их в просторную студию в Маунтин-Вью-Хайтс-билдинг, расположенном около национального парка. По меркам Хот-Спрингса, для жителей которого поездка в лифте была в диковинку, этот дом считался небоскребом.

Когда мы вышли из лифта, я как истинный риелтор повела парней по коридору, перечисляя все положительные стороны дома.

– Мне очень нравится эта аллея, – сказала я, показав рукой на гору Хот-Спрингс и парк. Листья на деревьях только начинали краснеть и желтеть. – Это один из лучших видов. С другой стороны тоже открывается неплохой вид, но эту панораму нужно увидеть непременно.

Джим схватил Тима за руку и сжал его ладонь – очень быстро, но я успела заметить это движение. Если бы я до сих пор работала на курорте, то мне было бы понятно, что сделка состоится.

Нам навстречу вышла пожилая чернокожая женщина.

– Свежая кровь, – сказала я женщине, представляя ей парней. Раз уж они здесь надолго, им нужно познакомиться с соседями.

Этот дом относился к социальному жилью, и здесь в основном селились пенсионеры. Женщина пожала парням руки, и мы пошли дальше к квартире.

Я вытянула перед собой ключ.

– Ну, кто первый?

Тим от волнения прижал ладони к щекам, и когда Джим протянул было руку, с визгом выхватил у меня ключ и вставил его в замочную скважину. Парни вбежали в квартиру, и Тим начал восторженно восклицать:

– О, дорогая, – говорил он мне. – Дорогая, какая красота!

– Вот ваша кухня, – сказала я, указав рукой налево, – а это ванная.

В комнате была перегородка, которая образовывала что-то вроде гостиной, куда можно было поставить большой диван, а с другой стороны от стенки еще оставалось место для кровати.

– А вот какой у вас вид, – сказала я, показав на панорамное окно.

Я завела парней за перегородку, где можно было поставить кровать.

– Вот сколько у вас шкафов. А отсюда открывается вид на Северную гору.

Джим кивнул Тиму.

– Ты рад? – спросил он.

– Да! – ответил Тим.

– Добро пожаловать в город, – сказала я.

Парни переехали очень быстро: вещей у них почти не было. Я возила их по городу в пикапе Бонни, и мы вместе искали все необходимое. Я привыкла притормаживать, проезжая мимо мусорных баков. Для гостиной мы нашли стеклянный журнальный столик в отличном состоянии, а на обочине хайвея 70 нас поджидал двухместный диванчик – казалось, он вывалился из багажника, потому что нерадивый водитель его не закрепил.

Больше всего в новом доме парням нравилось то, что он был расположен близко к тропе, ведущей на гору. К тому времени я уже поняла, что моногамии они не придерживаются и что это для них совершенно нормально, хотя для меня было бы неприемлемо. Парни осознавали все риски и предохранялись, а до всего остального мне не было дела – я просто следила, чтобы у них всегда были презервативы, которые я стала прихватывать в департаменте здравоохранения. Меня вовсе не удивляло, что мужчины занимаются сексом в парке; меня поразило, с какой радостью Тим и Джим об этом говорят. Любовная игра начиналась с того, что нужно было пройти мимо человека и обернуться. Затем прислониться к дереву и дождаться, пока другой последует твоему примеру, – едва уловимые признаки добрых намерений, напоминающие приглашение на танец. Мне хотелось знать, как это происходит, чтобы понимать, как рассказывать людям о балансе риска и наслаждения.

– Вы ходите туда, когда темнеет? – спросила я.

– В сумерках, – ответил Джим.

– У парней заканчивается рабочий день, и они идут домой, – сказал Тим. – А бывает, что все случается рано утром. Когда важные начальники, у которых есть жены и дети, могут сказать своим домашним, что у них встреча. Провернуть это в обеденный перерыв намного сложнее.

– Только если заскочить на минутку, – сказала я.

– Только если так, – согласился Джим.

Адвент, четыре недели до Рождества – это время, когда все ждут чего-то необычного. В эти зимние дни кучка израненных душ изо всех сил стремится ощутить трепет надежды. Поэтому меня позабавило, что именно в первую неделю адвента мне назначили пособие. Все лето я провела в архивах и на складах, перебирая коробки и пытаясь по кусочкам собрать сведения о трудовом стаже отца Эллисон. Он столько раз менял работу и его столько раз увольняли, что мне было просто не уследить, а Мэгги и Имоджен ни за что не стали бы мне помогать. В их глазах я была жадюгой, которая пытается нажиться на смерти их мужа и сына. Но мне встретился Марк Бергап. Он подрабатывал в пресс-ложе Оуклон-Парка. Его основным местом работы была соцзащита, и он, узнав, через что мы с Эллисон проходим, предложил свою помощь. В первый же месяц после похорон Марк выписал мне чек на часть пособия, без которого мы бы, наверное, пропали.

Чтобы получать пособие, мне было достаточно работать неполный день или не работать вовсе. Я могла уволиться с лесопилки, и мы с Эллисон могли бы жить нормальной жизнью.

В нашей церкви каждое воскресенье адвента зажигали свечи, причем каждая из них символизировала что-то особенное: веру, надежду, радость и мир. Эллисон хотела исполнить роль служки и зажечь одну из свечей. Дети зажигали свечи вместе с родителями, но нам с Эллисон этого не предлагали. Эллисон все еще было нелегко после смерти отца, поэтому я решила обратиться с просьбой прямо к доктору Хейзу.

– Нет, зажигать свечи могут только семьи.

– А мы разве не семья?

– Нет, – ответил он. – У вас нет мужа.

Ну, это было уже слишком!

– Знаете что? Мы семья! А если вы отказываетесь считать нас семьей только потому, что у моей дочери нет отца, спешу вам сообщить, что он умер. Припоминаете? Вы ведь приходили к нам – хоть и остались на крыльце, – когда его не стало? Так что мы с Эллисон хотели бы зажечь свечу.

Мне хотелось зажечь свечу радости, но пришлось довольствоваться свечой надежды. Ну что ж, по крайней мере, надежда в моем сердце еще жила.

Я спросила у родителей отца Эллисон, может ли она прийти к ним на Рождество, чтобы почувствовать, что жизнь возвращается в привычное русло.

– Я ее подвезу, – заверила я их.

Имоджен ответила, что Эллисон может провести у них ровно два часа в сочельник, но точно не в день Рождества.

– Хорошо, – сказала я.

Когда мы с Эллисон приехали, Имоджен встретила нас с заплаканными глазами, поэтому я решила зайти в дом и убедиться, что все в порядке. По телевизору, как всегда, шла передача Пэта Робертсона, который убеждал зрителей, что его устами, как чревовещатель через куклу, говорит Господь. Он проповедовал, что ненависть Бога к гомосексуалам порождает ураганы, торнадо и пожары – и, конечно же, СПИД.

– Что случилось? – спросила я Имоджен.

Она всегда казалась мне не тем человеком, который станет показывать свои эмоции и уж тем более плакать в моем присутствии. Она предпочитала меня не замечать, ведь для нее я была живым воплощением такого страшного сыновнего греха, как развод.

Выдержав театральную паузу, Имоджен подняла на меня полные скорби глаза.

– Я думала о нем, – сказала она, назвав имя своего треклятого сына. – Я думала о том, что он сейчас в аду.

«Что ж, вы правы», – подумала я. Он был злым, подлым человеком, и Имоджен об этом знала. Но я молча опустила глаза, потому что Эллисон заслуживала того, чтобы думать об отце только хорошее. Приехав домой, я решила занять свободное время готовкой и для начала почистила десятифунтовый мешок картошки. Я знала, что в мусорках моих ребят ждет целый рождественский пир, потому что перед праздниками работники «Крогер» и «Пигли Вигли», кажется, выбрасывали больше продуктов. В «Пигли Вигли» мне досталась огромная бесплатная индейка, стручковая фасоль и батат, из которого я могла на скорую руку приготовить запеканку. Все, что мне было нужно. В качестве десерта я решила приготовить чизкейк по победившему на кулинарном конкурсе рецепту из журнала, хотя вместо миксера мне пришлось воспользоваться венчиком. Чизкейк удался на славу! И все благодаря моему другу – водителю молоковоза. Я хотела, чтобы у ребят все было по высшему разряду.

На следующий день мы с Эллисон развезли еду ребятам, и выглядело это так, будто мы заезжаем к ним по пути на семейное торжество. Никто не предложил нам остаться и провести день вместе – ведь никто не знал, что я мечтаю об этом больше всего на свете! А напрашиваться к парням в гости казалось мне неправильным. Нам с Эллисон было некуда идти. Никто не хотел видеть нас за своим столом.

В новогоднюю ночь в гостинице «Арлингтон» всегда устраивали яркий праздник, и Сэнди, конечно же, хотела, чтобы я пришла потанцевать. Бонни терпеть не могла, как она выражалась, вечера самодеятельности и сказала, что с удовольствием присмотрит за Эллисон. Так что я могла пойти.

Я завила распущенные волосы и надела черное шелковое платье с бантом на спине. Когда я вошла в зал, Сэнди, увидев меня, одобряюще кивнула. Чтобы продемонстрировать ей наряд, я немного покружилась на месте.

– Ты похожа на бутылку шампанского, – сказала Сэнди.

– Что бы ни было у тебя в стакане – продолжай в том же духе, – ответила я. – Ты тоже очень даже ничего.

– Тебе нравится это старье? – спросила Сэнди, оглядев свое красное платье. – Но вообще-то я купила его совсем недавно.

– Так недавно, что еще не успела обрезать бирки?

– Да, и стоит оно как «мерседес», – ответила Сэнди.

Мы засмеялись, и я заметила, что моя подруга обводит зал глазами. Улыбнувшись официанту, она взяла у него с подноса два бокала шампанского. Как же мне этого недоставало! Всего, что сопровождает нашу дружбу. У меня больше не было времени, чтобы сплавляться с Сэнди на каноэ.

Сэнди показала рукой на два стула у маленького столика почти в центре зала.

– Как тебе такая точка старта? – спросила она.

– Прекрасно.

Мы сели за стол. Я очень скучала по нашим встречам.

– Новый год должен быть лучше, чем 1988-й, – сказала я.

– Видит бог, хуже уже некуда, – ответила Сэнди.

Я бы так не сказала.

– Как дела у Эллисон?

– Ей тяжело, – сказала я. – Она по нему ужасно скучает. Злится, что он ушел, и я злюсь вместе с ней. Вот только злимся мы по разным причинам.

– Как у вас с деньгами?

– Недавно наконец-то одобрили пособие, – сказала я. – Эллисон оно нужно позарез. Думаю, меня специально так долго держали в подвешенном состоянии: я ведь постоянно привожу в соцзащиту моих ребят.

– Твоих ребят?

– Я плотно занимаюсь… Я помогаю людям. Больным СПИДом.

Сэнди взглянула на меня с отвращением:

– Рути, я, может, не самая умная женщина, но и не дурочка. Я кое-что про тебя слышала, и каждый раз, когда мы встречаемся, ты пересказываешь мне шутку какого-нибудь парня. Какого-нибудь гея, короче. А потом вдруг замолкаешь, словно состоишь в каком-то тайном клубе.

– Мы принимаем в наши ряды новых членов.

– Нет уж, – сказала Сэнди. – Не знаю, что за шоры у тебя на глазах, раз ты считаешь, что никто не знает, чем ты занимаешься.

– Этим людям нужна помощь, – сказала я. – И они хорошие.

– Хорошая здесь ты, – возразила Сэнди. – И тебе нужно держаться от них подальше. От них одни беды. Я не могу спокойно открыть счет из Dillard’s, потому что боюсь, что конверт облизал какой-нибудь гомик.

– Сэнди, прошу, не говори так.

Она наклонилась ко мне и зашептала:

– А потом ты говоришь мне, что я должна пользоваться презервативами, потому что эти люди повсюду.

– А ты пользуешься?

– Да, – сказала она. – Когда у нас с мужчиной случается первый секс.

Сэнди допила свое шампанское.

– А если вы друг другу нравитесь и у вас…

– Если мы друг другу нравимся, достаточно и того, что я просила его надеть презерватив в наш первый раз.

– Сэнди, это просто бессмысленно, – сказала я. – Презерватив надо надевать каждый раз. При каждом половом акте.

– Ты сама себя слышишь? Половой акт – говоришь о людях, как о животных. Рути, из всех моих знакомых у тебя было меньше всего секса. А теперь из-за этих развратников ты вдруг превратилась в эксперта. Рути, тебе пора перестать с ними носиться. И точка!

Сэнди встала, чтобы взять еще шампанского с подноса у проходящего мимо официанта. На этот раз она взяла лишь один бокал и тут же сделала большой глоток. Сэнди посмотрела на меня, и на секунду я засомневалась, вернется ли моя лучшая подруга ко мне за столик. Она вернулась.

В тот вечер мы больше не касались этой темы. В полночь мы с Сэнди чокнулись бокалами с пьяными незнакомцами, которые предвкушали новые возможности в новом году. Мы затянули «Auld Lang Syne», а я поглядывала на свою подругу, которую знала столько лет, и понимала, что мне страшно ее потерять.

В первые минуты 1989 года у меня в голове крутились слова Сэнди. Не знаю, что за шоры у тебя на глазах, раз ты считаешь, что никто не знает, чем ты занимаешься. Думаю, шоры на меня надел Бог. Иначе я бы не смогла сделать ни шагу.

Отец Эллисон умер. Если откроется, чем я занимаюсь, никто не заберет у меня дочь. Бабушке с дедом она точно не нужна. И теперь я получаю пособие. Если меня решат уволить – пожалуйста. Я поняла, что мне нечего терять.

Кроме времени. Люди продолжали умирать. Я слишком долго молчала. Если бы я рассказала об этом в газетах и, возможно, в новостях по телевизору, то все бы узнали то, что известно мне. И все бы сказали: «Едем в Хот-Спрингс».

«Если я забью тревогу, – подумала я, – то подмога обязательно придет».

На юге Америки имя женщины может появиться в газете только в трех случаях: она родилась, вышла замуж или умерла. Если твое имя появляется в прессе по какому-то другому поводу, значит, что-то пошло не так. А если тебя показывают по телевизору, то еще хорошо, если это для того, чтобы люди могли помолиться за твое благополучное освобождение из лап похитителя.

Для февраля погода стояла довольно теплая, и журналисты с телеканала KARK-TV снимали меня на улице. Не люблю уточнять все заранее по телефону, поэтому просто приехала в Литл-Рок на телестанцию, и там согласились снять сюжет. Я рассказала все самое важное, но не о себе или своей деятельности, а о том, что по Арканзасу гуляет ВИЧ и что людям просто необходимо обладать основной информацией об этом вирусе.

Телевизионщики спорили, когда лучше показать этот фрагмент программы: утром или вечером. Я не стала вмешиваться в обсуждение. Просто радовалась, что меня все-таки сняли. Трудно было представить, что из этого выйдет, но я чувствовала себя очень одинокой, прекрасно понимая, как сама отреагировала бы, если бы услышала по телевизору чье-то выступление о СПИДе.

Сюжет показали в утреннем эфире, и где-то минут через десять мне начали поступать звонки. Они отличались от тех, что поступали ночью от мужчин, которые боятся умереть. На этот раз люди очень осторожно меня прощупывали, пытаясь понять: святоша я или нехристь. Они звонили от имени друга, но я-то знала, что речь идет о человеке на другом конце провода. А вот если мне звонили от лица «приятеля друга», то тогда со мной, скорее всего, говорил возлюбленный или друг больного. Иногда я намеренно ошибалась и говорила «вы», чтобы собеседник понял, что в том, чтобы сказать правду, нет ничего дурного. Время от времени людям нужно было об этом напоминать.

Я ждала звонка от какого-нибудь ответственного лица. От работника канцелярии губернатора, от сотрудника CDC[24] или FDA – из любой организации, скрывающейся за аббревиатурой, – который сказал бы мне: «Мы и понятия об этом не имели. Мы прибудем завтра же. Мы все возьмем под контроль». Ждала я долго. Очень.

В то воскресенье я оделась особенно нарядно и приехала в церковь еще до начала занятий воскресной школы. Я была совершенно уверена, что ко мне обратятся желающие помочь, и мне хотелось дать им возможность скрыть от окружающих свои намерения, если им этого захочется. Но все, кто уже пришел, перетаптывались на месте, стараясь не встречаться со мной взглядом. Чтобы отвлечься, я решила приготовить нам кофе.

Церковь постепенно наполнялась прихожанами, большинство из которых наливали себе кофе.

– Кофе заварила Рут, – сказал кто-то в начале занятия по изучению Библии.

Я не увидела, кто произнес эти слова. Но, оглянувшись по сторонам, заметила, что все отставили чашки. Все до единого. Занятие шло своим чередом, и пока мы обсуждали, каких деяний от нас ждет Иисус, я думала о подобных ситуациях и не могла понять, почему они происходят. Вспомнила, что на церковных обедах никто не прикасался к моим блюдам и что никто не приходил на дни рождения к Эллисон. Вспомнила, что когда забираю дочь из детской комнаты в церкви, она всегда играет одна.

Раньше я была уверена, что я особенная, потому что одинока. Нельзя ходить в церковь и при этом слишком долго оставаться одной: ведь это значит, что либо с тобой что-то не так, либо ты слишком увлеклась интрижками с женатыми мужчинами и не можешь остановить свой выбор на одном из них. Сэнди говорила, что глупо думать, будто никто ничего не знает. Все вокруг знали! И как долго от нас с Эллисон сторонятся, пока я, наивная, этого не замечаю? Как давно наша родная церковь хочет, чтобы мы перестали здесь появляться?

– Эллисон, милая, – спросила я у дочери, – тебя дразнят в школе?

Она ничего не ответила.

– Что тебе говорят дети?

Эллисон долго молчала, а когда заговорила, ее голос звучал очень твердо.

– Со мной никто не хочет играть, – сказала моя дочь. – Все боятся, что я заражу их СПИДом.

– И это говорят дети?

– Нет, так детям говорят взрослые.

– Кто именно?

– Все, – ответила Эллисон. – Так было всегда. Все знают.

– Прости меня…

– Ты ни в чем не виновата, – сказала Эллисон почти снисходительным тоном. Словно внутри себя она уже давно со всем смирилась. – Это наша работа.

«Это наша работа», – повторила я про себя.

Мне это трудно объяснить, но почему-то по-настоящему бурная реакция возникла только после того, как про меня написали в местной газете. Может быть, люди считали, что если о СПИДе пишут в «Сентинал Рекорд», значит, он точно есть в Хот-Спрингсе. Не думаю, что я очень понравилась редактору, но статью она все-таки написала. Снимал меня газетный фотограф, и, пока камера сверкала вспышкой, я поняла, что появиться в прессе и выступить на телевидении – это совершенно разные вещи. На этот раз хозяйки могли вырвать статью из газеты и вечером показать ее мужьям. «Ты только посмотри на эту идиотку».

Развернув газету, я увидела свою фотографию вверху страницы. Этот выпуск разнесут по всем домам Хот-Спрингса. Я, как всегда, отвезла Эллисон в школу и купила еще один экземпляр, чтобы отправить губернатору Клинтону, – была не в курсе, что газету ему привозят прямо из типографии. Я надеялась, что благодаря этой статье губернатор сможет сделать что-нибудь по-настоящему важное.

Когда я приехала домой, раздался звонок. Вы думаете, что хулиганы атакуют телефоны только по ночам? Если они ненавидят свою жертву достаточно сильно, то находят время на звонки и в разгар рабочего дня. На этот раз мне позвонили примерно в полдесятого.

– Рут слушает. – Поднимая трубку, я стала представляться сразу. Люди и так боялись просить о помощи, а мне хотелось их поддержать и дать им понять, что они попали по адресу.

– Чем быстрее эти педерасты сдохнут, тем лучше.

Мне сразу стало ясно, что это заготовленная реплика. Не знаю, как долго звонивший прокручивал ее в голове, прежде чем ему представился случай ее произнести.

– Вы не правы, – сказала я так, словно разговариваю с клиентом. Вешать трубку на радость звонившему я не хотела – ведь тогда он бы вновь набрал мой номер.

– Они развращают наших детей, переманивают их на свою сторону. – Теперь, когда заученные фразы кончились, голос звучал прерывисто. – Хотите, чтобы наши дети стали такими? Ну уж нет.

– Из человека нельзя сделать ни гея, ни натурала.

Видимо, мой собеседник задумался над этими словами, как над задачкой по математике, и молчал достаточно долго, чтобы я смогла со всем этим покончить.

– Послушайте, вы сами мне позвонили. Так что если у вас есть какие-то вопросы, я с радостью вам помогу, а если нет – то у меня полно других дел.

На том конце провода бросили трубку, и у меня по всему телу прошла дрожь. Словно я поймала в комнате мотылька, выпустила его на волю и теперь пыталась стряхнуть с рук ощущение трепещущих крыльев насекомого. Я смотрела на телефон и ждала, когда он зазвонит вновь. Телефон молчал.

– Вот так-то, – сказала я ему.

Мне нужно было сходить на маникюр, потому что люди лучше относятся к тем, на ком есть хоть немного брони. По пути в больницы я заехала в салон. Меня посадили рядом с миловидной шатенкой. Я видела ее впервые. Рядом с ней в коляске лежал пухлый малыш. Во взгляде девушки ясно читалось, что ей до смерти хочется поговорить. Ей только начали делать маникюр, а ее ногти уже выглядели вполне прилично. Я вспомнила, как одиноко мне было в первый год жизни Эллисон, как я искала повод выйти из дома.

– Какой хорошенький у вас ребеночек!

– Спасибо, – ответила девушка таким тоном, словно желала говорить о сыне в последнюю очередь. – У вас красивое платье.

Она говорила, растягивая звук а, со свойственным жителям Миссисипи акцентом. Скорее всего, недавно переехала в Арканзас. Туристы с младенцами в Хот-Спрингс не приезжают.

– О, спасибо, – сказала я. – Вообще это юбка и блузка, но пусть это останется нашим секретом.

Девушка засмеялась.

– А я сегодня впервые за неделю сходила в душ, – сказала она. – Теперь вы знаете и мой секрет.

Мы поговорили о материнстве, и оказалось, что девушка действительно приехала из Миссисипи. Она была потомственной аристократкой из Оушен-Спрингса. «О боже, неужели у меня появится подруга», – подумала я. Когда девушка ушла, за ней выбежала одна из маникюрш. Я подумала, что девушка что-то забыла или неправильно подписала чек.

Не знаю, что такого маникюрша сказала девушке, но она тут же посмотрела на меня через окно. В ее взгляде читалось отвращение; она почти бегом направилась к машине. Второй раз мы встретились с ней в овощном отделе. Она никак не могла управиться с тележкой и с коляской одновременно.

– Тележку нужно толкать перед собой, а коляску везти сзади, или наоборот, – сказала я.

Девушка обернулась, и ее улыбка мгновенно сменилась угрюмой гримасой. Она молча пошла к кассам. Я встала за ней в очередь.

– Можете рассказать, что вам наговорили? – спросила я.

– Достаточно, чтобы сделать выводы, – ответила она. – Мне сказали: «Не подпускайте ее к ребенку».

– Я… – Я осеклась. Кивнула и решила, что вернусь в магазин завтра. Отвезла тележку на место, села в машину и разрыдалась. Мне не хотелось быть изгоем. У меня были мечты. Я даже повесила на кухне пробковую доску и прикрепила к ней вырезанные из журналов картинки. На них было изображено то, что я сама хотела бы иметь: путешествия, семья, стоящая спиной к камере на берегу моря, скромный, но ухоженный дом. В этих сценах я представляла себя. Мне хотелось, чтобы рядом со мной был мужчина, который любил бы меня, который мог бы вступиться за меня и сказать: «Не смейте так говорить о моей жене. Прекратите». Мне хотелось нормальной жизни! Я не хотела, чтобы весь город считал меня ничтожеством и питал ко мне ненависть.

Я пыталась привыкнуть к такому отношению, пыталась стать толстокожей и перестать обращать на все это внимание, но не могла. Через некоторое время после того, как против меня настроили молодую мать, я пришла к своему абонементному ящику, в который похоронные бюро присылали прах после кремации. Открыв ящик, я увидела ярко-голубой конверт из магазина «Холлмарк». Получить открытку было для меня большой радостью, напоминанием о том времени, когда тетя из Флориды каждый год присылала мне поздравление на день рождения. Я вскрыла конверт, не отходя от ящика. На открытке был нарисован выпрыгивающий из воды окунь, который всем своим видом просил, чтобы его поймали. «Лучшему дядюшке в день рождения».

Я раскрыла открытку. Внутри кто-то, яростно сжимая ручку, нацарапал: «Ты мерзкое отродье».

Эта открытка была первой. Все открытки, которые я получала, по сути, не имели ко мне никакого отношения. Казалось, что люди сговорились или всем в голову пришла одна и та же мысль: нужно отправить ей открытку в честь крестин. И для дедули в День отца. И в честь первого дня рождения. Видимо, в «Холлмарк» не продавали открытки с надписью «Иди к черту!».

Я убеждала себя, что этим занимаются незнакомцы, которые увидели меня по телевизору или прочли обо мне в газете. Но при этом понимала, что это не так. Номер абонементного ящика был указан в церковной адресной книге. Открытки присылали люди, которые улыбались мне по воскресеньям и причащались, стоя со мной рядом.

Меня показали по телевизору еще дважды – теперь местный канал считал меня экспертом в области СПИДа. Меня приглашали, чтобы внести ясность, когда в студии начиналась неразбериха. Какой-то политик хотел «выслать всех спидозников в Гуантанамо» или «поместить их в карантин на каком-нибудь острове». И я единственная возражала ему: «Так нельзя». Джесси Хелмс, сенатор от Северной Каролины, говорил: «Давайте называть негров неграми, а аморальных людей аморальными людьми». Я отвечала: «Что ж, по крайне мере, вы уже признаете, что речь идет о людях. Что касается второй части этого словосочетания…» Я выдавала хлесткие формулировки и всегда приходила вовремя, не забывая про укладку. Я не собиралась становиться телезвездой. Естественно, в юности мне очень хотелось вести прогноз погоды. И вовсе не хотелось становиться лицом СПИДа. Я просто пыталась донести людям информацию об этой болезни.

Я рассказывала о том, что происходит в похоронных бюро, чтобы люди хотя бы отчасти перестали осуждать больных. Если все узнают, казалось мне, что эти мужчины остаются объектом ненависти и после смерти, то, возможно, начнут заботиться о них при жизни. Однажды я как бы между прочим сказала: «Иногда мне приходится хоронить их самой».

Должно быть, все началось после этих слов. Не знаю. Но мне по почте стали приходить посылки с прахом – без имени и адреса отправителя. Иногда к праху была приложена записка с именем покойного, но это было скорее исключением. Обычно к праху прилагались ярлычки, небольшие жетоны, на которых значилось название похоронного бюро и регистрационный номер покойного. Как правило, это были монеты из нержавеющей стали, почерневшие и обугленные после кремации. Жетон мог быть прикреплен к мешочку с помощью зажима, а мог лежать и в самом мешочке. Тогда, чтобы отыскать монету, мне приходилось копаться в прахе.

Но потом прах стали присылать без жетонов. Наверное, чтобы сохранить в тайне личность умершего, а может, отправители праха оставляли монету себе на память. Так что откуда мне было знать, чьи жизни я держала в руках? Приходилось хоронить совершенно незнакомых людей, и от этого было не по себе. Я думала, что прах мне присылают близкие покойных – любовники или друзья. А может быть, кто-то из них сам на последнем издыхании просил: «Отправьте мой прах ей».

Вероятно, некоторые посылки приходили от ритуальных агентов, которые не хотели, чтобы кто-то узнал об их связях с покойными. Многие из них скрывали свою ориентацию. Вряд ли какая-то женщина захочет выйти замуж за работника похоронного бюро, так что на этой работе они могли хранить свой секрет без особых усилий. А может, прах присылали люди, желающие хоть немного помочь тем, кто умер в нищете. Похороны могло оплатить правительство, но никто не хотел раскрывать свою личность. Теперь уже я никогда не узнаю наверняка, кто этим занимался.

Я пересыпала прах в банку и в сопровождении Эллисон медленно шла по кладбищу, словно пыталась отыскать воду с помощью лозы. «Дай мне подсказку», – шептала я до тех пор, пока мне не начинало казаться, что я прирастаю к земле. Это ощущение приходило постепенно: я понимала, что нашла место, где человек упокоится после долгих скитаний.

Было непросто объяснять все это Эллисон. А она очень интересовалась людскими жизнями. Особенно сложно было в первый раз растолковать ей, как так вышло, что я не знакома с покойным. Мне даже показалось, что признать это, когда держишь в руках емкость с прахом, несколько унизительно. Я обращалась к покойному на «ты».

– Покойся с миром, – произнесла я таким же мягким голосом, каким утешала умирающих.

– А как его звали? – спросила Эллисон.

– Это был кое-кто особенный, – поспешно ответила я.

Через несколько месяцев Эллисон исполнялось семь. Она уже не принимала все мои слова на веру.

– Но ведь его как-то звали?

– Я не знаю, – ответила я, и теперь мой голос звучал резче, чем когда я обращалась к покойному.

Полная жизни Эллисон раздраженно скрестила руки.

– Прости, – сказала я.

Эллисон думала, что я от нее что-то скрываю. У нее в голове уже сформировалась связь между мужчинами, которых мы навещаем, и банками, которые мы закапываем в землю. Ей было не все равно. И у нее на плечах лежал тяжелый груз, от которого я, казалось, могла бы ее уберечь. Когда мы шли к машине, я попыталась взять Эллисон за руку. Сперва она сопротивлялась, но потом сдалась, и я вздохнула с облегчением.

– Прости, – повторила я, хоть и знала, что Эллисон больше не злится.

Прихожане церкви стали смотреть на Эллисон иначе. Я все еще надеялась, что христианская община сможет нас принять, но мы оставались изгоями, присутствие которых пока терпели. Иногда закрадывался страх, что однажды в воскресенье мы с Эллисон в красивых платьях придем в церковь, а нас не пустят. Я изо всех сил цеплялась за нашу воскресную традицию и по-прежнему ощущала в церкви Божье утешение. Я по-прежнему не могла вообразить, что нас могут выгнать. Но ведь с моими ребятами это случилось, так почему не может произойти и с нами?

Если у меня и оставались какие-то сомнения по поводу отношения окружающих, они окончательно развеялись, когда кто-то прислал мне завалявшуюся валентинку. «Зачем ты связалась с этими людьми? – значилось в открытке. – Им прямая дорога в ад, а ты, пообщавшись с ними, смеешь приходить в нашу церковь». Продолжение было написано заглавными буквами: «КУДА БЫ ТЫ НИ ШЛА, С ТЕБЯ ОСЫПАЕТСЯ ПЕПЕЛ АДСКОГО ПЛАМЕНИ».

Я снова и снова перечитывала эти слова, ведь все было именно так! Кто бы ни написал эти строки, он уловил мои ощущения. Мне действительно казалось, что на мне оседает пепел, кусочки костей и прах. Но я не чувствовала себя грязной или заразной. Я была покрыта тончайшим слоем пепла, который, осыпаясь с меня, превращался в шелковые золотые нити. Мне было непонятно, почему никто не замечает их блеск.

Дождь лил как из ведра, и я знала, что меня ждет.

– Мама, можно мне сегодня спать в твоей комнате?

Отец Эллисон погиб в грозу, и с тех пор дождь вызывал у нее тревогу. Когда начинался сильный ливень, я всегда старалась уделить ей чуть больше внимания и более открыто выражать свою любовь.

– А может, возьмешь с собой книжки и мы почитаем в моей кровати, пока тебе не захочется спать? – предложила я. – Как ты на это смотришь?

Эллисон пошла к себе в комнату.

– Не забудь почистить зубы, – крикнула я ей вслед.

Дело было в пятницу в середине апреля: через месяц с хвостиком Эллисон будет уже семь. Семь! Мысль о том, что время не стоит на месте, всегда пронзала меня внезапно, как молния.

Эллисон забралась под одеяло с тремя книгами про Амелию Беделию[25]. Сказать по-честному, я эти книжки терпеть не могла. На дух не переносила эту служанку, которая не может научить мою дочь ничему полезному! Пока я размышляла, насколько неправильным с моей стороны будет предложить Эллисон вместе почитать начатую мной книгу Даниэлы Стил, за окном сверкнула настоящая молния.

– Эллисон, милая, сейчас будет…

Не успела. От грома затряслись оконные стекла, а вместе с ними и моя дочь. Даже наш кот Фофу подпрыгнул. Нужно было как-то успокоить Эллисон.

– Видишь, как нам с тобой повезло: мы дома, – сказала я мягким голосом, прижимая дочь к себе. Таким тоном я обычно говорила, когда ей пора было спать.

Эллисон молча разглядывала обложку книги.

– Когда я была маленькой, то часто ездила в Кис к тете Рут. Она обожала дождь, – продолжила я. Все это было еще до папиной смерти. – Во Флориде дожди идут каждый день, примерно по часу. И не просто дожди – настоящие грозы! Все зависит от того, где ветер с восточного побережья встретится с бризом с запада. Где они столкнутся – там и будет гроза.

– Каждый день? – удивилась Эллисон.

– Да, – ответила я. – Тетя Рут много времени проводила на улице. Она говорила: «Смотрите-ка, дождь собирается». И это значило, что я смогу вздремнуть.

– Ты могла спать под звуки грома? – спросила Эллисон.

– Ну конечно, я ведь была в полной безопасности, под крышей и в окружении любящих меня людей. А еще я знала, что, когда проснусь, мы пойдем собирать лайм для лаймада. Тогда-то я и научилась его готовить.

Мы с тетей Рут – меня назвали в ее честь – шли к лаймовому дереву босыми ногами по мокрой траве, и тетя тянулась за плодами. Она срывала лайм, и на нас с дерева лилась вода, а мы принимались хохотать. У них с дядей не было детей. Возможно, тетя не могла забеременеть, но она была чудесной!

Я глубоко вдохнула аромат волос Эллисон: они еще пахли после ванны желтым шампунем «Джонсонс». На нее постепенно находила дрема, и, как это обычно бывает с детьми перед сном, все ее тело расслаблялось. В такие моменты мне нравилось быть мамой намного больше, чем когда приходилось бегать наперегонки и отвечать на бесчисленные вопросы.

– У тети Рут была желтая кухня, – сказала я, мысленно уносясь во Флориду. – И кувшин, расписанный красными цветочками. Я смотрела, как тетя нарезает лайм, вдыхала запах… Я и сейчас их обожаю. Всякий раз, когда вижу лайм, вспоминаю о тете Рут.

Дыхание Эллисон замедлялось, а ее глаза закрывались. «И без тебя отлично справляюсь, Амелия Беделия», – подумала я.

Вдруг зазвонил телефон. Эллисон распахнула глаза и поморщилась.

– Вот черт! – громко выругалась я, пролистывая в голове каталог подопечных. – Рут слушает.

– Рут Беркс? – Кажется, мой собеседник удивился, что я взяла трубку.

– Да, – ответила я, посматривая на Эллисон, которая блуждала по комнате отрешенным взглядом.

– Отлично, Рут, добрый вечер. Джек Батчер сказал, что мне стоит вам позвонить. Меня зовут Митч. Митч Стэнли.

Я едва слышала его голос – казалось, что он стоит под дождем. Джек Батчер? Один из самых богатых бизнесменов в городе?

– Что ж, – сказала я, – чем могу помочь?

Мужчина рассмеялся:

– Мы с Джеком выпиваем в гостинице «Хилтон» на севере Литл-Рока.

– А мне кажется, что вы стоите на улице.

– Вы очень догадливая. Я звоню вам из таксофона и очень хотел бы сейчас быть в помещении, но Джек сказал, что я просто обязан кое-что сделать.

С чего бы вдруг Джек Батчер стал выпивать с человеком, больным СПИДом?

– Так что же вы обязаны сделать?

– Спросить, не согласитесь ли вы со мной поужинать.

Я выпрямилась и чуть не уронила трубку Эллисон на голову.

– Когда вам было бы удобно?

– Может быть, завтра? Джек просил обязательно сказать вам, что со мной все в порядке.

– А он вам говорил, что у меня есть дочь?

– Этот вопрос мы не обсуждали, – ответил Митч и засмеялся. – Послушайте, не хочу вас торопить, но мне уже очень хочется под крышу. Так что, вы согласны?

– Мне придется взять дочь с собой.

– Я заеду за вами обеими в восемь.

Видимо, выглядела я достаточно безумно, и, когда я повесила трубку, Эллисон обеспокоенно спросила, что случилось.

– Все в порядке, милая, – сказала я. – Мы с тобой идем на свидание.

– Что такое свидание?

– Кажется, я уже не помню. Вот и узнаем.

Одевая Эллисон, я гадала, действительно ли в восемь часов раздастся дверной звонок. Возможно, побаивалась, что этого не произойдет. Я причесывала дочери волосы в ванной и недоумевала, о чем я, черт возьми, думала, когда сказала Митчу, что мне придется взять Эллисон с собой.

– Ты должна вести себя как следует, хорошо? – сказала я ей, глядя на нее в зеркало.

– Хорошо, – ответила она совсем не тем тоном, которым разговаривают послушные девочки.

Я вздохнула, а Эллисон убежала в гостиную к телевизору. По крайней мере, этот парень сразу поймет, во что ввязался.

– А если нам станет скучно, то мы просто уйдем, – прокричала я дочери вслед.

Я посмотрелась в зеркало и попыталась отрепетировать улыбку. Представила, как легко и непринужденно открываю дверь.

– Здравствуйте, меня зовут Рут, – сказала я, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы убедиться, что у меня все в порядке с макияжем. – А вы, должно быть… маньяк-убийца. Что ж…

В дверь позвонили.

Не успела я в последний раз пригладить платье и поправить волосы, как Эллисон уже ее распахнула. На пороге стоял мужчина. Привлекательный. Даже очень. Стройный двойник Элвиса Пресли в темно-синем деловом костюме и в безупречно белой рубашке без галстука. Я дала бы ему лет тридцать. У него были вьющиеся волосы с проседью и усы.

– Мама, – крикнула Эллисон, хотя я стояла за спиной.

– Я здесь, Эллисон, – мягко сказала я. – Здравствуйте, я Рут.

– Митч.

Он пожал мне руку, быстро окинув меня взглядом с ног до головы. Наши глаза встретились, когда он поднимал взгляд к моему лицу. Он понял, что я его подловила, и чарующе улыбнулся. Ему, должно быть, многое сходило с рук только благодаря внешности. Хоть он и носил усы, но на продавца автомобилей похож не был.

– Готовы? – спросил Митч.

– Да, – ответила Эллисон.

– Секунду, только сумку возьму, – сказала я.

Зайдя на кухню, я выдохнула, пока никто не видит. Бросила взгляд на доску с журнальными вырезками, но повторила себе, что достойные мужчины встречаются очень редко и что не нужно радоваться заранее.

Машину Митч вел так же неторопливо, как и ходил. Было видно, что он знает, чего хочет от жизни, но не спешит этого достичь.

– Думаю, поедем в «Вилла», – сказал он.

Этот ресторан недавно открылся в центре города, и я там еще ни разу не была. Заведение было оформлено с большим вкусом, а с террасы под стеклянной крышей открывался вид на сад.

Митч кивнул старшей официантке, и та обвела ресторан рукой, предоставляя ему полную свободу в выборе столика в главном зале, похожем на каменный грот. Девушка, улыбаясь, кивнула нам с Эллисон, и у меня мелькнула мысль, что Митч, возможно, часто бывает здесь с разными женщинами. С блюдом он определился, не заглядывая в меню, и я решила, что точно: это его излюбленное место для свиданий.

В ресторане звучала живая музыка: женщина с длинными кудрявыми волосами играла на скрипке. Эллисон с большим интересом разглядывала скрипачку, и я подумала, что так и должно быть: зачем еще выходить на эту крохотную сцену, если тобой не любуются и не восхищаются? К нам подошла официантка, и я внимательно прослушала список фирменных блюд. Меня не привлекло ни одно из них, но я знала, что возьму самое дешевое, то есть пенне алла норма.

– Ты не против, если мы съедим одну порцию на двоих? – обратилась я к Эллисон. Мне не хотелось чувствовать себя чем-то обязанной Митчу.

Он усмехнулся.

– Я могу оплатить и две порции, – шутливо сказал он и повернулся к Эллисон. – Напомни, как тебя зовут?

– Эллисон.

– Эллисон, ты любишь спагетти с фрикадельками?

– Да.

– Отлично, решено, – сказал Митч, взглянув на официантку.

Себе он заказал стейк и пиво, о котором я никогда не слышала, а потом посмотрел на меня:

– Здесь наливают прекрасное пино нуар…

– Можно мне кока-колы? – спросила меня Эллисон.

– Можно, – ответил за меня Митч.

– Я попью воду, спасибо, – сказала я официантке.

Когда она ушла, я отпила из стакана. Еще никто никогда в моем присутствии не отвечал на вопросы Эллисон вместо меня.

– Джек рассказывал, что вы модель, – сказал Митч.

Я вздрогнула от неожиданности и чуть не поперхнулась – мне на подбородок приземлилась капля воды из стакана.

– Модель? – переспросила я, прикрыв рот салфеткой.

– Это неправда?

– Нет, как Джеку такое в голову пришло?

– А ведь вы вполне могли бы работать моделью, – сказал Митч. – Джек говорил, что вы выступали на показе шуб.

– О боже, – ответила я. – Так это было на балу изящных искусств. Я просто немного помогала.

В прошлом году я действительно прошлась по подиуму по просьбе одной знакомой, втайне рассчитывая, что в качестве благодарности она подарит мне шубу.

Митч усмехнулся:

– Готов поспорить, что вы сделали организаторам хорошую выручку.

– Шубы с моего плеча просто не могли продаваться дешево.

Митч засмеялся, откинув голову, и я залюбовалась тем, как смотрится воротник белоснежной рубашки на фоне его загорелой шеи.

– Я потому и удивился, что вечером пятницы вы дома, – сказал он. – Думал, вы любительница разных мероприятий.

– Если только чаепитий, – ответила я. Эллисон скривила лицо. – Но даже они в моей жизни случаются не часто. Где вы познакомились с Джеком?

– Я на него работаю, – сказал Митч. – Точнее, вместе с ним.

Джек поставлял товар в «Вол-Март», а Митч был одним из его партнеров, кем-то вроде брокера. Он летал по миру, заказывал продукцию и вел переговоры о цене.

– Вообще-то я много где работаю, – сказал Митч. – Не люблю привязываться к чему-то одному.

«Намек понят», – подумала я.

Официантка принесла пиво и кока-колу, и Митч с Эллисон восторженно посмотрели на свои напитки. Эллисон сделала большой глоток через трубочку, и я вздохнула с облегчением: если бы моя дочь пролила газировку, то напиток разлетелся бы по всему ресторану. Митч отпил пива, ненадолго задержал его во рту и кивнул.

– Чтобы распробовать вино, нужно прочувствовать его губами и кончиком языка, – сказал он. – А вот вкус пива раскрывается, когда оно оказывается в горле. Только так можно ощутить всю полноту…

Эллисон расправилась с кока-колой, и ее трубочка издавала громкий булькающий звук.

– Эллисон, – сказала я.

– Ничего страшного, – сказал Митч. Он поднял палец, и к нам тут же подошла официантка. – Можно нам еще кока-колы?

Этот мужчина покупает моей дочери вторую порцию газировки? В какую сказку я попала? Нам принесли еду, и она оказалась очень вкусной. Митч увлекся стейком, а Эллисон наматывала на вилку спагетти. Я отклонилась буквально на дюйм, чтобы посмотреть на них как бы издалека, но тут же одернула себя: меня пока пригласили только на первое свидание.

Подошедший к нашему столику шеф-повар тронул Митча за плечо, чтобы привлечь его внимание.

– Вам все нравится, босс?

– Да, все отлично, – ответил Митч. – Это Рут и Эллисон.

– Очень вкусно, – поспешила добавить я, словно пенне алла норма придумал именно этот повар.

– Чудесно, – сказал он, кивнув Митчу, и ушел так же быстро, как и появился.

– Босс? – спросила я.

– Я много где работаю, – ответил Митч. – Я совладелец этого ресторана.

Теперь все встало на свои места. Вот почему официантки обращались с ним как со старым знакомым, а сам он точно знал, что заказать.

– Ну и ну! – сказала я.

– Так, значит, вы модель, которая почти не ходит по подиуму. Это мы выяснили, – произнес Митч. – Чем еще вы занимаетесь?

– Я тоже много где работаю, – ответила я. – То есть не совсем. Я работаю в Оуклоне, но сезон скачек скоро закончится. – Я понизила голос. – Ее отец, мой бывший муж, умер в сентябре прошлого года, так что… – Я осеклась. Пусть думает, что у меня порядок с деньгами. Что я не ищу того, кто мог бы нас спасти. – В основном я занимаюсь, э-э, волонтерской работой… – Боже, да скажи ты ему. – Связанной со СПИДом.

Митч кивнул. Просто молча кивнул!

– Эллисон, – сказал он, – ты когда-нибудь пробовала тирамису?

Нам принесли две порции десерта. Под звуки скрипки мы с Митчем съели одну порцию на двоих.

«Так вот что такое свидание», – сказала я про себя.

Митч спросил, сможем ли мы встретиться в следующую субботу, и я согласилась.

Он сказал, что я могу взять Эллисон с собой, и я так и сделала. Митч привез нас в «Хибачи», японский ресторан, в котором я тоже очутилась впервые. На этот раз я заказала то же, что и Митч, – донбури. Оказалось, что это кусочки говядины с зеленым луком и рисом, которые подавали в большой миске. Блюдо принесли под крышкой, которую, как в кино, поднял официант.

Эллисон заказала темпуру, но она оказалась слишком соленой. «Вот мы и приехали», – подумала я. Мы все попробовали темпуру и согласились с Эллисон.

– Ничего страшного, – сказал Митч. Вот это да!

В следующую субботу я оставила Эллисон с Бонни. Только вот что делать дальше? Планы у моей подруги всегда определялись в последний момент. Если нашим с Митчем встречам суждено будет повторяться каждую субботу, Бонни могла занервничать: она очень не любила четкие расписания.

Поэтому, пока Эллисон была в школе, я без предупреждения заявилась к ее бабушке с дедушкой.

– Мне нужно освободить субботние вечера, – сказала я, – а вы нужны Эллисон.

Они смотрели на меня, понимая, что на этот раз просто откупиться не получится.

– Я прошу вас становиться бабушкой и дедом всего на несколько часов в неделю.

Они согласились. Я должна была привозить Эллисон в субботу в шесть – не раньше – и забирать ее в восемь утра в воскресенье, чтобы Имоджен с мужем могли пойти в церковь. О большем договориться не удалось.

– Если ты умрешь, мы ее к себе не возьмем, – сказал дед Эллисон. – На этот случай тебе придется найти кого-то другого.

Эти слова только подтвердили мои догадки о том, что им известно, чем я занимаюсь. Думаю, когда обо мне в первый раз написали в газете, друзья-доброхоты показали моим бывшим свекрам статью, сказав, что все это время они были правы насчет меня. Это был единственный раз, когда в разговоре – пусть даже вскользь – они затронули тему моей деятельности, связанной со СПИДом.

Когда я оставила у них Эллисон в третий раз, то приехала забрать дочь в восемь с четвертью. Опоздала на пятнадцать минут. Уже около дома я видела, как их машина отъезжает с парковки. Эллисон сидела на садовых качелях: дом был заперт. Она осталась одна. Я боялась, как бы дочь не расстроилась, что бабушка с дедом ее бросили, но напрасно. По ее мнению, я успела как раз вовремя.

– Я знала, что ты приедешь, – сказала Эллисон.

Митч стал для меня мистером Субботний Вечер – большего он не просил. Чаще всего мы смотрели кино: за неделю оба очень уставали на работе. Мне нравилось ощущать рядом тепло человека, для которого я что-то значу. Митч называл меня Рути, и это был верный признак того, что я ему дорога. Да и мне тоже не нужен был кто-то, с кем приходилось бы проводить двадцать четыре часа в сутки. Я в любой момент могла понадобиться ребятам. Забот мне хватало и с Эллисон, которую я везде возила с собой и кормила в больничных столовых. Не хватало мне еще мужчины, которому приходилось бы объяснять, что сегодня я не успею приготовить ужин, потому что у меня появился новый подопечный.

Нельзя сказать, что Митч был очень рассудительным, но он умел находить выход из любой ситуации и был мастером на все руки. Он построил прекрасные мостки на озере Гамильтон и точно знал, сколько кубических футов доски потребуется для пирсов разных размеров. Он был из тех мужчин, которые в состоянии сделать мелкий ремонт, а мне такой человек был просто необходим. У моих ребят он мог починить что угодно. И занимался этим бесплатно.

Я знала, что на неделе он летает в Мексику и обратно и заказывает товары для Джека Батчера и магазина «Вол-Март». Иногда он летал в Азию: все его костюмы были из Гонконга. Наверное, поэтому он всегда был одет с иголочки. В тамошних ателье были выкройки, выполненные по его меркам, и, прежде чем сшить костюм, портные присылали ему образцы ткани. И бог свидетель, костюмы получались шикарные!

В каком-то смысле мы с Митчем были похожи. Например, он понимал, что благодаря правильному наряду иной раз можно оказаться там, куда тебя не пустили бы даже на порог черного хода, будь ты одет по-другому. Митч вырос в очень бедной семье и детство провел в курятнике, который переделали в спальню. Его мать была замужем пять или шесть раз, так что у него было много отцов, но не было ни братьев, ни сестер, потому что его мама не хотела повторять былых ошибок. Его биологический отец, живший в Маунт-Иде, отказывался признавать в нем сына, хоть они и были копиями друг друга.

Все эти подробности открывались мне постепенно. Я внимательно слушала рассказы Митча, который во многом оставался для меня загадкой. В моей голове по-прежнему звучал голос матери, говорившей, что я гожусь в жены лишь сыну шиномонтажника. У Митча были свои комплексы: он заканчивал школу Каттер-Морнинг-Стар. Это была сельская школа, и до сих пор бытовало убеждение, что ученики каждое утро добираются до нее верхом или на повозке. Название школы было синонимом глухомани, и считалось, что в ней учатся только обездоленные бедняки. Митч был красавчиком и еще в старших классах научился водить машину, но когда девчонки из Хот-Спрингса на вопрос о том, в какой школе он учится, слышали «Каттер», они тут же со смехом убегали.

Митч был о себе не самого высокого мнения, и вдобавок от него ушла жена. Я много о ней слышала, хоть расстались они уже три года назад. Она по-прежнему жила в Хот-Спрингсе и владела небольшим магазином белья, в который я иногда заходила. Она мне очень нравилась. Я вспомнила, что однажды видела Митча в ее магазине. Тогда он остался в моей памяти безликим размытым пятном. «А это мой муж», – небрежно бросила хозяйка магазина. Я всегда обращала внимание на ее обручальное и помолвочное кольца: они съезжали набок из-за слишком больших бриллиантов. Дело было в середине восьмидесятых, когда женщины носили разноцветную кожаную одежду. У хозяйки магазина было несколько изготовленных на заказ кожаных комплектов, которые, как я узнала теперь, были сшиты там же, где и костюмы Митча. Наверняка портные до сих пор хранят выкройки ее нарядов рядом с выкройками его костюмов.

Он покупал ей все самое дорогое. Драгоценности, бриллианты, меха. На день рождения подарил новенький «Шевроле-Корвет». Мне на подобную роскошь рассчитывать не приходилось – да мне все это было и не нужно. Просто я думала, что такая щедрость была выражением безумной любви, которая, возможно, снова однажды вспыхнет в его сердце. Да никто другой и не стал бы со мной встречаться: одинокие мужчины ужасно боялись, что кто-то увидит их в моем обществе.

Митч честно признался, что изменял бывшей жене, и я от греха подальше показала ему фотографию Сэнди, чтобы убедиться, что ему не доводилось бывать у нее в спальне. Наша с Сэнди дружба была совсем не та, что раньше. Когда мы случайно встречались в городе, она улыбалась мне и любезно спрашивала: «Как поживаешь?», но больше не звонила с предложением вместе провести время. Я не сразу поняла, что потеряла лучшую подругу, но даже после этого продолжала чтить ее свод правил женской дружбы. Или, по крайней мере, считалась с этими правилами.

Митч мне очень нравился, и иногда я начинала по нему скучать. Он катал меня на спортивных машинах с пятиступенчатой коробкой передач и ради развлечения гонял по проселочным дорогам. Он был не из тех, кто раз и навсегда выбирает один маршрут. А я, сидя в пассажирском кресле, играла свою роль блондинки с развевающимися волосами.

Что-то большее Митчу было не нужно, а я ни на чем не настаивала.

В День матери я специально приехала за Эллисон пораньше. Для ее бабушки с дедом это всегда был важный праздник. Во второе воскресенье мая они чествовали не меня и даже не Имоджен, а матерей, которые ходили в ту же церковь, что и они. Дед Эллисон – про себя я называла его Старый Хрыч – месяцами выращивал в теплице великолепные орхидеи, из которых на День матери собирал букетики для прихожанок церкви. Ухаживая за орхидеями, он иногда отщипывал бутоны, чтобы на их месте распускались еще более крупные и яркие цветки. Но мне ни разу не досталось даже лепесточка. Как и Эллисон.

Когда я приехала, Старый Хрыч уже грузил орхидеи в машину. Он был так увлечен сюсюканьем с цветами, что даже не заметил, что Эллисон уходит.

– Передайте Имоджен мои поздравления с Днем матери, – крикнула я, чтобы он хоть немного обратил на нас внимание.

Старый Хрыч быстро взглянул на меня, кивнул и снова повернулся к своим бесценным белым, розовым, фиолетовым и красным цветам.

– Я видел вас по телевизору, – прозвучало в трубке. Голос был хриплым и, казалось, принадлежал немолодому человеку. У меня было такое чувство, что если бы говорившему пришлось написать произносимые слова, он наделал бы в них немало ошибок.

– И? – спросила я.

– У меня есть сын, а у него есть двоюродный брат, – сказал мужчина и кашлянул.

– Слушаю, – сказала я, раскрывая блокнот.

– У них то, о чем вы рассказывали.

– СПИД.

– Мм, да.

Он хотел, чтобы я приехала в Стори, – это было еще дальше, чем Маунт-Ида.

Утром я навестила своих ребят и выехала на шоссе, вдоль которого через некоторое время стали появляться кварцитовые карьеры и семейные каменоломни.

В этих пустынных местах красота пробивалась из-под земли. Я не могла представить, чем еще люди могут зарабатывать здесь на жизнь. Тут все было по-другому. Во время Гражданской войны те, кто не хотел ни с кем общаться и искал покоя, ушли в горы Арканзаса. У меня появилась возможность лично убедиться, что местные жители по-прежнему нелюдимы.

Дом, к которому я подъехала, мало чем отличался от хижины. Во дворе было полно немытых детей разного возраста. Их было пятеро или шестеро – они так быстро перемещались из дома на улицу и обратно и на них было так мало одежды, что я не могла отличить их друг от друга и сосчитать. А еще во дворе была дюжина тощих собак: некоторые из них лежали на земле, а некоторые носились вместе с детьми. Когда я вышла из машины, собаки начали неистово лаять, а дети прекратили игру. Ни один из псов не собирался на меня бросаться – они просто гавкали, увидев чужака. Подходя к дому, я улыбнулась и помахала детям. Ответного приветствия не последовало. Они смотрели на меня угрюмо и настороженно, как на пришельца.

Дом стоял на сваях, и я вскарабкалась по бетонным блокам, положенным вместо ступенек. На крыльце примостилась электрическая стиральная машинка, шнур от которой тянулся в дом. Сушилки не было, но рядом были натянуты веревки, завешанные бельем. Под деревом стоял пикап, а над ним на цепях и веревках болтался мотор. Его, наверное, вытащила целая компания парней, чтобы починить машину. Мотор был усыпан листьями, и мне стало интересно, сколько времени он уже провисел. В городе ужин наступает вслед за обедом. В деревне же обедают на завтрак, а ужинают в обед. И делай что хочешь. Помощи можно ждать два, а то и три дня. Всякое случается. Можно угодить в тюрьму.

Я постучалась в дверь с железной сеткой. Большая коричневая собака, сидевшая в доме, с бешеным лаем начала напрыгивать на дверь, щелкая зубами, словно больше всего на свете хотела меня цапнуть.

В качестве щита я выставила перед собой блокнот. К двери наконец вышел паренек. Без футболки, в потрепанных синих джинсах.

– Папа, – крикнул он, оттаскивая собаку за ошейник.

– Это она? – послышался голос.

– Да, это она, – ответила я.

– Проходите, – сказал голос.

В доме было темно. Мне начало казаться, что я попала в ловушку для женщины из телевизора, которая слишком любит геев. За столом, потряхивая сигаретой над пепельницей, сидел мужчина, которому на вид было то ли сорок, то ли шестьдесят лет. Рядом с ним было большое окно, занавешенное флагом Конфедерации. А под окном на диване сидели два ослабших парня. При виде больных мне стало не так страшно: они, по крайней мере, служили подтверждением тому, что меня сюда позвали не для того, чтобы убить.

Пожилой мужчина не встал, чтобы меня поприветствовать, – так и сидел, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги. Он молча кивнул в направлении больных.

Я подошла к дивану.

– Здравствуйте, – сказала я.

Они представились мне двоюродными братьями, и я решила им поверить. Оба парня были подстрижены ежиком: у одного волосы были грязно-каштановые, а у второго – угольно-черные, и на их фоне его бледная кожа почти отливала голубым, словно снятое молоко.

– Мы заразились через переливание крови, – сказал парень с черными волосами, и второй согласно кивнул.

Меня поразило, с какой ловкостью он произнес слово «переливание». Заученное и несколько раз отрепетированное. В глубине комнаты я увидела чью-то тень: женщина просунула голову в дверной проем, взглянула на меня и исчезла.

– Да что вы говорите? – сказала я. – Вы лежали в больнице?

– Да, – ответил каштановолосый.

– В какой? – спросила я.

Молчание.

– Что ж, – сказала я, – а сейчас вы наблюдаетесь у врача?

Снова молчание. Я оглядела комнату. На стене висела наклейка для бампера. На ней значилось: «Знай я, к чему это все приведет, я бы сам собирал чертов хлопок».

Тут неожиданно заговорил отец:

– Теперь мы все заболеем СПИДом?

– Нет, – ответила я. – СПИД развивается из-за ВИЧ, то есть из-за вируса. Он передается половым путем и при совместном использовании игл. Или, мм, через переливание крови, но это в прошлом. Во всех остальных ситуациях вам ничто не грозит.

Мужчина молча загасил сигарету.

– Во всем виноваты педики, – сказал каштановолосый парень.

Эти слова распалили черноволосого: он принялся изрыгать вещи, которые мне совсем не хочется повторять.

Я подняла руку:

– Послушайте, все сложилось так, как сложилось. Вы ничем не лучше их. Вы все в одной лодке, и мне плевать, как вы заразились – мне кажется, точно так же, как и все остальные, – и в этом никто не виноват.

Черноволосый разозлился еще больше и стал рассказывать, что ку-клукс-клан проводит чистку Арканзаса. Это была какая-то нелепица: я пытаюсь спасти жизни членам ку-клукс-клана, которые считают, что им надо образумить белокожую блондинку. А сами прятали в шкафу балахоны и капюшоны.

– Я отношусь к ку-клукс-клану иначе, чем вы, – сказала я. Больше я ничего добавлять не стала, чтобы меня не застрелили.

Каштановолосый спросил, потворствую ли я греху, – видимо, чтобы покрасоваться перед черноволосым. Если вопрос можно использовать в качестве угрозы, то это был как раз такой случай. Я хотела назвать его лжецом. Сказать, что донорскую кровь исследуют на ВИЧ с июля 1985 года.

– Я единственная помогаю больным СПИДом, – сказала я. – Если вы меня напугаете – или даже просто рассердите, – я больше к вам не приеду. И что вы станете делать тогда?

Я заставила их замолчать. Рассказала об азидотимидине, о важности питания и об оппортунистических инфекциях, к которым нужно быть готовыми. Правда, мне казалось, что все это впустую.

Когда я собралась уходить, отец так и не двинулся с места.

– Когда понадоблюсь – звоните, – сказала я. – Но заезжать я к вам не буду.

Я ехала мимо кварцитовых карьеров, цепляясь взглядом за красоту, чтобы перестать думать о ку-клукс-клане. Когда я училась в старших классах, все вокруг обсуждали историю жительницы Гленвуда, где в то время не было ни одного чернокожего. Она хотела скрыть от родителей, что встречается с афроамериканцем, и сказала им, что ее изнасиловал какой-то чернокожий. Родители отыскали первого попавшегося афроамериканца, который спокойно жил своей жизнью. Не разобравшись, что это за парень, они притащили его к реке. Поговаривали, что родители девушки прибили пенис бедняги к пню, который тут же и подожгли, и дали ему нож. Ну конечно, а как еще бороться с развратом?!

Вот мне и встретились больные, которым нелегко помогать. Знаю, что это звучит странно, но этим двум парням я и правда могла помочь с трудом.

– А знаешь что? – сказала я вслух. – Местные сотни лет живут и умирают сами по себе, и помощи им ждать неоткуда. Если здесь, в горах, тебя укусит змея, тебе только и останется отсосать яд и надеяться, что выживешь.

И все-таки я возвращалась в Стори еще дважды. Пока в августе пожилой мужчина не позвонил и не сказал, что оба парня умерли. «Можете больше не приезжать». Он повесил трубку, и я не успела спросить, от чего их не стало и обращались ли они перед смертью в больницу. Думаю, нет.

Облегчения я не почувствовала, но при этом на меня больше не давил груз необходимости о них заботиться. И я задумалась, не это ли испытывают ненавидящие геев люди, когда те умирают.

На обеде после церковной службы Луиза Симмонс и Маргарет Майклс беседовали о том, что в городе становится все больше геев. Их это очень волновало.

– Зачем им понадобилось отдельное место? – сказала Луиза. – Им что здесь, медом намазано?

– Слетаются, как мухи… – Жеманная Маргарет перешла на шепот. – На дерьмо.

– О каком месте вы говорите? – спросила я.

– Об одном отвратительном баре, – ответила Маргарет. – Он недавно открылся на пересечении Марвен и Конвеншн.

– Гей-бар? – спросила я. – «Наш дом»?

– Что за странное название для бара? – сказала Маргарет.

– «Наш дом», – прошипела Луиза. – Подумать только!

– Думаю, это что-то вроде шифра, – сказала я. – К примеру, я могу предложить вам встретиться в нашем доме, и вы поймете, что я имею в виду, а посторонние люди – нет.

– Они общаются с помощью шифра, потому что знают, что то, чем они занимаются, ужасно, – сказала Маргарет. – И я уверена, что вы, Рут, это понимаете.

Женщины подозрительно посмотрели на меня. Но ведь они всегда бросали на меня такие взгляды, еще до того, как я стала городским изгоем. Я знала, что эти женщины распространяют обо мне слухи. И при этом мне тоже было известно немало кое-каких фактов из их жизни. Когда в детстве я ходила с мамой по городу, она, поздоровавшись с проходящей мимо женщиной, принималась рассказывать мне о том, что, как казалось той женщине, никому не известно. И я погружалась в истории измен, убийств и краж, которые тянулись вот уже три поколения. «Ее отец перепахал бульдозером кладбище и построил там дом, которым она так гордится», – улыбаясь, шептала мне мама. Или: «У них с мужем есть договоренность. Если в паре изменяют друг другу оба, то это не считается изменой».

Я росла, погруженная в секреты маминых ровесников, и была достаточно наблюдательна, чтобы замечать схожие сюжеты в своем поколении. Но я все держала при себе. Меня лишь удивляло, что люди считают, будто, наговаривая на окружающих, могут скрыть собственные грехи.

– Кажется, нам стоит отнести в «Наш дом» корзинку с подарками, – произнесла я. – Извиниться. И сказать что-то вроде: «Вы здесь люди новые, а мы не оказали вам должного приема».

Луиза даже не улыбнулась. Я была высокой змеей в низкой траве и уже спешила вперед. «Наш дом», – крутилось у меня в голове.

В машине я проговаривала то, что собиралась сказать. «Наш дом» недавно переехал в одно из самых ветхих зданий города. Раньше там – по диагонали от парковки, на пересечении улиц Марвен и Конвеншн – располагалась заправка, которую следовало бы снести еще лет двадцать назад. На дворе был август, но все окна здания были заколочены досками, и с улицы нельзя было увидеть, что происходит внутри. И все-таки бар располагался на видном месте: через два дома – полицейский участок, рядом – библиотека. А прямо напротив бара, над зеленой разделительной полосой, развевались флаги Арканзаса и США. Люди просто решили не замечать «Наш дом».

Я надела свой лучший наряд – сероватое льняное платье в матросском стиле с вышивкой – и взяла блокнот в розовой кожаной обложке. В него я записывала имена врачей и медсестер. Этот блокнот служил мне чем-то вроде талисмана, за который можно подержаться, когда предстоит важное дело. Я вошла в бар, как только он открылся. На часах было пять, но из-за заколоченных окон мне показалось, что на дворе полночь. На меня обрушилась стена застоявшегося запаха табака и голос Билли Айдола, исполнявшего «Eyes Without a Face».

Слева от входа стоял высокий мужчина примерно моего возраста. Он протирал один из деревянных столов. Его темно-рыжие волосы были зачесаны назад. У корней они были прямыми, но ближе к концам начинали виться и опускались до плеч. Мужчина посмотрел на меня и удивленно поднял брови, заметив блокнот.

– Здравствуйте, – произнесла я своим самым слащавым голосом. – Мне бы хотелось поговорить с владельцем заведения.

Мужчина облокотился на угол стола и скрестил мощные руки, сжав тряпку в кулаке. Он по-прежнему неотрывно смотрел на мой блокнот.

– Приятно познакомиться, – сказала я. – Меня зовут Рут Беркс.

– Пол, – ответил мужчина таким тоном, будто ему ужасно не хотелось раскрывать мне даже свое имя. – Я управляющий.

– Пол… – произнесла я. Называть свою фамилию мужчина не собирался. Ладно, ничего страшного. – Послушайте, мне кажется, вы сможете мне помочь.

– Смотря что вам нужно.

– Сейчас объясню. Ну, в общем… – Вся моя заготовленная речь упорхнула в окно. – Я пытаюсь помогать людям. Молодым ребятам. Они заражаются СПИДом и умирают, и мне нужно с этим как-то разбираться.

Мужчина, кажется, смутился.

– Вы что-нибудь знаете о СПИДе? – спросила я.

– Это что-то из Сан-Франциско?

– Я не говорю, что очаг заражения в вашем баре, – сказала я. – Это беда всего Арканзаса. Я помогала многим и точно знаю, что СПИД есть и в Хот-Спрингсе.

– Сколько случаев?

– Я похоронила дюжины две мужчин. Иногда прах присылают…

– Похоронили?

– Да, они все умерли.

– И вы сами их похоронили?

Я пригладила юбку.

– Да.

– Сколько им было лет?

– В среднем? Двадцать два. Двадцать три. Совсем молодые.

– Уайнленд.

– Что, простите?

– Пол Уайнленд, – сказал мужчина, опуская руки. – Это мое полное имя.

– О, мне просто послышалось, что вы предложили выпить.

– Это намек? – спросил Пол.

– А вы предлагаете? – улыбнулась я. – Я бы не отказалась от биттера с содовой, и мы могли бы с вами все обсудить. И добавьте лайм, пожалуйста.

Пока Пол готовил коктейль, я села за столик, который он только что протер. Пол сказал, что все постоянные посетители бара здоровы.

– Если бы кто-то был болен, я бы точно знал, – произнес он, подходя к столу. – У нас здесь компания довольно тесная.

– Да, вы бы знали, – согласилась я. – Парни умирают очень быстро. Но ведь человек может болеть и не подозревать об этом много лет. И в один момент его не станет. Тут главное – сделать так, чтобы люди не могли заразиться и случайно передать болезнь кому-то другому. Один мой знакомый врач готов проводить исследования на СПИД, никого не осуждая и не задавая лишних вопросов. Мне кажется, что почти никто не знает самых основных правил.

– То есть? – Пол вскинул брови.

– Презервативы. Их нужно использовать обязательно.

Брови Пола поднялись еще на одно деление.

– Вы знаете много таких, как мы?

– Пресвитерианцев? – пошутила я.

– Геев.

– Теперь да. И у меня есть двоюродный брат на Гавайях. Это он покрасил меня в блондинку. А еще в детстве у меня был друг. Он, конечно, никому не рассказывал о своей ориентации, но даже Хелен Картер[26] наверняка бы все поняла…

Пол засмеялся.

– Прошу прощения, это не слишком грубо?

– Мне нравятся грубые шутки, – ответил Пол. – Так, значит, вы не чайка?

– Кто?

– Женщина, которая липнет к геям.

– А что, похожа?

– Нет, мэм, – со смехом ответил Пол.

– И хорошо, потому что я могу быть кем угодно, но точно не чайкой.

– А ведь сначала я подумал, что вы пришли сюда с Библией наперевес, – сказал Пол, показав на мой блокнот. – Вы похожи на человека, который ходит в церковь.

– Я хожу в методистскую церковь, – ответила я. – Так что ваши слова мне приятны. Но я пришла по другому поводу. – Раскрыв блокнот, я показала его Полу. – Видите? Я все записываю. Я очень серьезно к этому отношусь.

– Почему?

– Что значит почему?

– Почему вы так серьезно к этому относитесь?

Я сделала большой глоток. Я и сама постоянно задавалась этим вопросом, и мне хотелось дать Полу по-настоящему обдуманный ответ.

– Просто все происходящее кажется мне неправильным, – наконец произнесла я. – Да, неправильным. Вы сказали, что я похожа на человека, который ходит в церковь. Да, я прихожанка церкви, но верю по-настоящему. Иисус суров. Он призывает нас совершать правильные поступки, а правильный выбор всегда самый сложный.

– Хорошо, но в следующий раз, пожалуйста, не упоминайте Иисуса.

– О, не волнуйтесь.

– Здесь он для многих вроде бывшего парня.

– Понимаю, – сказала я. – Так, значит, я могу вернуться?

– Приходите в субботу вечером, – ответил Пол. – Дважды в месяц у нас проходит дрэг-шоу. На него стекается полгорода и все туристы.

Мои глаза так привыкли к темноте, что, когда я вышла на улицу, окружающий мир показался мне слишком ярким и жестоким.

Я сказала Митчу, что занята, и в субботу вернулась в «Наш дом» на дрэг-шоу. Мне не хотелось брать Митча с собой, ведь я и так достаточно сильно ощущала себя чужой в этом баре.

Количество машин, припаркованных за баром, производило впечатление! Внутри было жарко, как в парилке без вентиляции. Из колонок гремела песня Донны Саммер «She Works Hard for the Money», и мне показалось, будто я очутилась в музыкальном клипе. Блондинка в толпе мужчин.

Но это было ложное впечатление. Через угол бильярдного стола перепрыгнула женщина, которая, видимо, очень спешила со мной поздороваться.

– Рут! – воскликнула она.

– Сюзанн, – улыбнулась я.

Сюзанн работала в цветочном магазине и была местным мотополицейским. Мы с ней были знакомы с шестого класса.

– Не видела тебя здесь раньше, – сказала Сюзанн.

– Я здесь впервые, – ответила я, разглядывая танцующих, целующихся и смеющихся мужчин. Воплощение радости.

Сюзанн заглянула мне в глаза. Она была очень хороша собой, и, думаю, этот взгляд покорял многих девушек.

– Милая, должна тебе сказать, что я пришла просто посмотреть, – сказала я. – Пока что меня устраивают мужчины, но в случае чего ты первая обо всем узнаешь.

Сюзанн рассмеялась.

– Но я очень рада тебя повидать, – добавила я и сделала вид, что с надеждой осматриваюсь по сторонам, скрестив пальцы. – Думаю, что сегодня я все-таки кого-нибудь подцеплю!

Мы обе рассмеялись.

– Я тоже очень рада встрече, Рут, – сказала Сюзанн и, бросив на меня оценивающий взгляд, ушла к бильярдному столу. Больше на меня никто не смотрел, и мне казалось, что я невидимка. Когда привыкаешь к постоянному вниманию мужчин, от этого становится немного не по себе. Я не хвастаюсь – все мы знаем, что любой натурал даже в бездыханном состоянии провожает глазами каждую женщину.

За барной стойкой я увидела дрэг-квин[27] и подошла к нему за напитком. Роскошные рыжие волосы высокого мужчины спадали на его широкие плечи.

– Как насчет водки с содовой и лаймом? – спросил он.

– Пол?

– Мисс Черри Фонтейн, – поправил меня Пол.

– Чудесно выглядите, – сказала я.

– Спасибо, Рут. Шоу начнется в десять. – Пол кивнул на двустворчатую дверь, щедро наливая мне напиток. В стакан лилась водка из бутылки, которую Пол достал с верхней полки. – Точнее, предполагается, что шоу начнется в десять. Артисты не выйдут на сцену, пока в зале не наберется достаточно народу. Хотят собрать хорошие чаевые, а зрители платят за вход только тогда, когда становится ясно, что шоу вот-вот начнется.

– Вечная история.

– Да. – Пол со смехом повернулся к другому посетителю. – Вечная история.

Оглядевшись, я нашла свободный стул. Два парня, сидевшие за столом, какое-то время разглядывали меня, а потом повернулись друг к другу, видимо решив меня не прогонять. Я надела маленькое черное платье и достаточно долго провозилась с прической, чтобы дрэг-квин видели, что я поработала над образом, но вовсе не собиралась с ними соперничать. Я рассматривала окружающих. В баре было немало парней в джинсах и футболках – явные любители пива, но многие из них стояли с пустыми руками. Все это напоминало мне собрания, на которые мой папа ходил вместе с товарищами-ветеранами. Смысл был не в том, чтобы напиться. А в том, чтобы быть вместе.

Стоило мне начать волноваться, что я оделась слишком нарядно, как в бар плавной походкой вошел мужчина в длинной норковой шубе. Он прошествовал в мою сторону, не удостоив даже взглядом. Одним движением он сбросил шубу на стул, стоявший позади меня. А потом страстно поцеловал сидевшего поблизости мужчину, словно пытаясь засунуть все свое лицо в глотку возлюбленному.

Я невольно отвернулась. Но не потому, что увидела целующихся мужчин: я знала одного из них. Это был мой одноклассник Грег. В школе дети безжалостно дразнили Грега и называли его Либераче[28] за то, что он виртуозно играл на фортепиано. Грег был невероятно талантлив, но этого никто не признавал.

Выходя из бара проветриться, Грег меня заметил. Он тут же схватил шубу и выбежал на улицу. Очень стремительно.

Мне хотелось провалиться сквозь землю! У меня было такое чувство, что все взгляды тут же обратились ко мне. Мы с Грегом были знакомы с четвертого класса. Я ни разу не сказала ему дурного слова, но ему все равно показалось, что от меня нужно бежать.

К счастью, Пол позвонил в колокольчик и прокричал, что шоу скоро начнется. Народ стал стягиваться к двустворчатым дверям, у которых стоял Пол, бравший входную плату. Я раскрыла сумочку.

– Проходите так, – сказал Пол.

– Не то чтобы я это заслужила, – сказала я. – Но спасибо. Мне очень приятно.

Зал, в который я вошла, напоминал комнату отдыха в здании совета ветеранов. Здесь был такой же низкий, выложенный плиткой потолок, как и в баре, но на дальней стене висела красная портьера, создававшая театральную атмосферу. В зале было битком. Зрители сидели за сорока железными складными столами, окруженными складными стульями, которые будто вытащили из мусорки. Из боковой двери время от времени кто-то высовывал голову и смотрел, как заполняется помещение. В нем могло разместиться человек сто пятьдесят, и зрители все прибывали и прибывали. Когда остались только стоячие места, за дверью зала еще было полно желающих попасть внутрь. Наконец на сцену вышел Пол, который начал по очереди объявлять выступающих.

Первой перед зрителями предстала мисс Мисти Мак-Колл в расшитом бусинами платье, которое выглядело очень дорого. Она исполнила под фонограмму песню «Take Me Home», двигаясь по сцене даже естественнее, чем сама Шер. Зрители один за другим подходили к сцене и протягивали ей купюры, которые она брала во время проигрыша.

Следующей на сцену вышла Консуэла, размахивавшая длинными светлыми волосами во время исполнения песни Полы Абдул «Straight Up». Она была худой, как Твигги[29], и у меня в голове крутилось слово тростинка. Когда выступления устраивали прихожане нашей церкви, мне порой только и оставалось улыбаться, чтобы хоть как-то спасти их от полного провала в свете прожекторов. Здесь все было иначе. Консуэла была королевой сцены, и каждое ее движение производило на зрителей сильнейшее впечатление.

Вот Пол объявил Мать-настоятельницу, и я приготовилась увидеть монашку. Но меня ждало нечто еще более эффектное. На сцену вышел человек ростом в шесть футов пять дюймов[30] и весом в триста фунтов[31], одетый в огромное платье с бахромой и завязками, украшенными камнями. Мать-настоятельница танцевала под песню Долли Партон «Why’d You Come in Here Looking Like That», двигаясь в два раза быстрее музыки. В ее па чувствовалась легкость, и она кружилась так быстро, что все ее браслеты и бусы вращались, словно щетки на автомойке. Под самым потолком тянулась огромная опорная балка, и высоченной Матери-настоятельнице приходилось пригибаться, когда она подходила к зрителям за деньгами. Мать-настоятельница вертелась так долго, что у меня даже голова закружилась, а потом она стала падать на пол и подниматься, словно исполняла брейк-данс. Восторженные зрители требовали продолжения. Но вместо этого Мать-настоятельница бросила на толпу грозный взгляд и принялась ходить по залу, собирая купюры.

Перед нам предстала мисс Браун Шугар. Изящно опираясь на трость, она вышла на авансцену. На ней было расшитое пайетками коричневое платье, которое увеличивало ее и без того широкие бедра. В руке, обтянутой белой перчаткой, она держала микрофон, словно джазовая певица из шестидесятых. Когда она начала выступление, я выпрямилась на стуле.

– Summertime, and the living is easy[32], – продекламировала мисс Браун Шугар с таким томным видом, что все зрители сразу поверили, что ничто не может нас ранить. Певица величаво держалась на сцене и лично обращалась к каждому, кто протягивал ей деньги.

Артисты сменяли друг друга, и каждый из них пытался затмить своим великолепным платьем наряд предыдущего выступающего. Мы как будто оказались в сериале «Династия», хотя это было невозможно: мы жили в Арканзасе, а значит, ни у кого из присутствующих не было денег на роскошную жизнь. И все-таки костюмы, в которых они выходили на сцену, были поистине роскошны. И в этом не было ни капли шутовства – только грация и торжество женской красоты. На сцене появлялись богини! Неужели они гуляют по улицам Хот-Спрингса в своем повседневном обличии и прохожие даже не догадываются, как они могут блистать? От увиденного я была в совершенном восторге!

Но вот ведущий объявил мисс Мэрилин Моррелл.

Готова поклясться, что все зрители вытянули шеи еще до того, как она появилась на сцене. А когда вышла, раздались оглушительные аплодисменты.

В тот вечер Мэрилин Моррелл стала для меня образцом дрэг-квин!

У меня дух захватывало. Тонкокостная широкоплечая Мэрилин предстала перед нами в кудрявом черном парике, который, казалось, сотворил сам Господь. Мэрилин пела песню Мадонны «Like a Virgin». На ней было невероятное длинное белое платье, которое поглощало весь свет и отражало его на зрителей. Лесбиянки в первом ряду встрепенулись, глядели на Мэрилин во все глаза и приподняли руки, чтобы в нужный момент наградить ее оглушительными аплодисментами. На нее было невозможно не смотреть. Я заметила, с каким обожанием рассматривает ее Пол. Она без дураков была настоящей звездой!

На середине песни я достала из сумочки доллар и подошла к Мэрилин. Она обернулась и, улыбнувшись мне, протянула руку, словно королева, принимающая подношение.

– Спасибо, дорогая.

– Пожалуйста, – ответила я.

Развернувшись, я подошла к Полу, который стоял у самой сцены.

– Кто это? – спросила я. – Она великолепна.

– Мой парень, – произнес Пол мягким голосом, в котором слышались нотки восхищения. – Его зовут Билли.

В воскресенье вечером Эллисон никак не могла успокоиться. На улице стояла невыносимая жара, но я знала, что все дело в том, что скоро Эллисон должна пойти во второй класс и очень переживает. Нам обеим было не по себе. Я сидела в комнате у Эллисон, глядя на одетую в пижаму дочь. Телефон молчал, и мне не нужно было срочно навещать никого из ребят.

Эллисон посмотрела на меня с заговорщической улыбкой:

– Хочешь немного прогуляться?

Я улыбнулась ей в ответ:

– Пойдем.

Время от времени, особенно в сильную жару, мы совершали такие вечерние вылазки. Моей беспокойной душе они тоже шли на пользу. Мы доезжали до озера, а затем сворачивали к Северной и Западной горам. Нам это всегда помогало. В машине Эллисон не засыпала, но она знала, что, когда мы вернемся домой, ей пора будет ложиться в кровать. Таков уговор: я подчинилась ее желаниям, и теперь ей нужно подчиниться моим.

Озеро было великолепно: в стеклянной глади черных вод отражались стоящие через дорогу фонари. Открыв окна, мы глубоко вдыхали воздух уходящего лета. Горная дорога взлетала вверх и ныряла вниз; сейчас здесь одностороннее движение, а раньше было две полосы, а точнее, действовало правило «поднимайтесь и спускайтесь как хотите».

Мы всегда останавливались на вершине Западной горы, чтобы насладиться видом. В шестидесятые и семидесятые это была гора свиданий. Сюда приходили якобы посмотреть на «утку». Речь шла о контуре огней Хот-Спрингса, который, если присмотреться, напоминал по форме утку. Дети говорили своим родителям:

– Мы лазали на гору и смотрели на утку.

– Очень мило, дорогая.

Здесь зачали не одного ребенка.

Хот-Спрингс так разросся, что утка исчезла, но Эллисон все равно продолжала ее искать. Мы вышли из машины и сели на капот, положив ноги на крыло. Это было наше место. Иногда мы покупали пончики и перед школой приезжали сюда смотреть восход. Я подумала, что в новом году нужно делать это почаще. Если будет время.

Эллисон показала пальцем на дом Тима и Джима и стала гадать, какое из светящихся окон на одиннадцатом этаже принадлежит им.

– Они очень веселые, – сказал Эллисон.

– Да.

– Надеюсь, они еще долго будут такими.

Я молчала, не зная, что сказать.

– Я тоже, – произнесла я наконец. Было ли в жизни моей дочери хоть какое-то постоянство? Ее отец умер, и она очень зависела от дружбы детей, которым родители пока еще не запретили с ней играть. Она знакомилась с ребятами, которых ей вскоре предстояло хоронить. Рано или поздно, но это случалось. Ей было всего семь лет, а она уже молилась, чтобы Господь даровал парням больше времени на земле.

Я обнимала Эллисон правой рукой, подоткнув ладонь ей под ногу, чтобы придвинуть ближе к себе. Левой рукой я по памяти прочертила в воздухе контур утки.

– Она все еще с нами, – сказала я дочери. – Нужно только хорошенько поискать.

В выходные я позвала Митча с собой на дрэг-шоу и попросила одеться понаряднее, чтобы выказать должное уважение артистам. Он выбрал одну из своих гонконгских рубашек с расстегнутым воротом, на манжетах которой были вышиты его инициалы, серые брюки и черный ремень с тяжелой золотой пряжкой. Я была в красном коктейльном платье, которое удостоилось похвалы даже от не очень щедрого на комплименты Митча. Нет, он вовсе не был бесчувственным, просто обычно не обращал на такие мелочи внимания. Самое забавное, что сам-то он был человеком довольно тщеславным, и отчасти поэтому шоу ему так понравилось. Митч упивался вниманием со стороны парней, стоявших у бара. Когда же к нему на каждой песне подходили артисты и он таким образом становился полноценным участником представления, его восторгу, казалось, не было предела. Как, впрочем, и моему. Думаю, ребенок из бедной семьи, который учился в Каттере, а теперь надел рубашку за сто долларов, чувствовал в дрэг-квин родственную душу.

После шоу мы с Митчем, окрыленные, оказались на танцполе. В перерыве между песнями я похвалила его за то, что он дал артистам денег, – для меня это было проявление доброты и уважения. Митч рассмеялся.

– Если я даю деньги стриптизершам, – пошутил он, – то почему бы не давать их твоим друзьям?

Я закатила глаза, но тоже посмеялась. Обняв Митча за шею, я заметила стоявшего за его спиной Билли. Даже без макияжа и парика – у него, оказывается, были короткие угольно-черные волосы – он был прекрасен. Теперь я обратила внимание на его точеные скулы и выдающийся подбородок. Он выглядел очень молодо: ему, наверное, было не больше двадцати.

Когда Билли проходил мимо, я помахала ему рукой и сказала:

– Отличное шоу!

Он остановился.

– Правда? – Его голос оказался ниже, чем я думала, и в нем совсем не было слышно деревенского акцента. Но говорил Билли немного робко, и вот этого я никак не ожидала.

– Конечно, – ответила я. Хотя на самом деле мне хотелось сказать намного больше. – У вас было чудесное платье.

Билли искренне рассмеялся.

– А мне нравится ваш наряд, – сказал он.

– Откуда вы родом? – спросила я. По его голосу никак не могла этого угадать.

– Из Дарданелла.

– Из Дарданелла? – Не в силах скрыть удивление, я почти прокричала название города.

Билли улыбнулся и, загадочно посмотрев на меня, стал обнимать подошедших поклонников. Дарданелл располагается на севере штата, в часе езды по проложенному в соснах хайвею 7, прямо на берегу реки Арканзас. Казалось, город застыл у воды в ожидании барж XIX века, которые привезут джин, хлопок и свежие новости. Это был один из тех городков, в которых у всех машин из выхлопной трубы выходит синий дым – такая там царит нищета. В Арканзасе Великая депрессия так и не закончилась, но, думаю, когда она наступила, Дарданелл уже был не самым процветающим городом.

Между мной и Билли было явное притяжение, но долгое время мы восхищались друг другом на расстоянии. Я с прической, достойной члена Junior League, и он – кинозвезда из Дарданелла. Поначалу мы виделись нечасто, хотя раза два в неделю я оставляла Эллисон с Бонни на пару часов и шла в «Наш дом» к открытию. Я сидела за барной стойкой рядом с Полом, пила содовую и болтала с Билли обо всем на свете. Я не отвлекала его, если он готовился к шоу. Мы с ним, словно кошки, принюхивались друг к другу, а в баре я была на его территории.

В Хот-Спрингсе можно было многое понять о человеке, если знать, с кем он общается. В «Нашем доме» этот принцип не срабатывал. Почти все завсегдатаи бара покинули родные места, чтобы начать новую жизнь в Хот-Спрингсе. Даже Пол, который переехал в Хот-Спрингс, будучи в десятом классе, предыдущие пятнадцать лет, кажется, провел в другом мире. Если бы у парней были хоть какие-то связи в мире натуралов Хот-Спрингса, они не могли бы так запросто посещать гей-бар. А еще приходилось считаться с репутацией семьи. Но мужчины и женщины «Нашего дома» оставили все это в прошлом.

Будучи незамужней женщиной, я начала постепенно входить в их круг. Я была знакома с геями благодаря своей работе, связанной со СПИДом, но с ними я обсуждала лишь Т-лимфоциты и симптомы болезни. Здесь же все было иначе. Посетители бара, в зависимости от настроения и отношения к дрэг-квин, могли говорить о себе то в мужском, то в женском роде. Они с таким жаром обсуждали конкурсы красоты и нечестное судейство, что иногда мне казалось, что вот-вот дело дойдет до драки. Они ставили под сомнение победу мисс Лены Лондон и мисс Кэндис Кинкейд и обсуждали, кто бы мог стать Мисс Гей Арканзаса в прошлом году, если бы баллы были посчитаны верно.

– Ох уж этот Литл-Рок, – говорил кто-нибудь, и остальные качали головами.

Одним из завсегдатаев бара был Маршалл – он переодевался в мисс Браун Шугар. Общаться с ним было сплошное удовольствие. Особенно когда Маршалл надо мной подтрунивал.

– А что это мы тут уши развесили? – неразборчиво говорил он мне пренебрежительным тоном. Для меня в его речи было необъяснимое обаяние, но, чтобы понимать отдельные слова, приходилось прислушиваться. По словам Пола, Маршалл говорил нечленораздельно и ходил с тростью из-за аневризмы сосудов головного мозга.

Консуэла сказала, что я могу называть ее Конни. Она призналась, что я ей нравлюсь, потому что похожа на куклу Барби. Время от времени в «Нашем доме» появлялся владелец бара Тваймен. Он приходил узнать, как обстоят дела с выручкой. Это был пожилой седовласый мужчина в рубашке с коротким рукавом, которая обтягивала огромный живот. Даже с шортами Тваймен носил классические белые туфли и высокие белые носки с зеленой полосой по краю. Пол предупредил меня, что Тваймен – человек старой закалки и злой как черт, что он женат, что у него есть дети и что он разговаривает с окружающими так, словно до сих пор служит в армии.

Мать-настоятельницу звали Ларри, и он постоянно менял отношение ко всем вокруг. Ларри работал поваром в боулинге, и посетители его просто обожали: обладая фотографической памятью, он навечно запоминал их заказы. Разгоряченная Мать-настоятельница приходила в бар каждый день сразу после работы. Огромный Ларри с бешеной скоростью влетал в бар.

– О-о, как же здесь хорошо! – говорил он Полу грубым раскатистым голосом. – Как же я рад здесь оказаться. Включи-ка музыку. И налей мне стакан «Доктора Пеппера», только льда много не клади. И стакан выбери побольше.

Мать-настоятельница танцевала, пока не начинала задыхаться и истекать потом, а Пол все ставил и ставил песни, желая посмотреть, как долго Ларри продержится на танцполе.

С кем бы я ни болтала, в конце концов разговор неизменно заходил о Билли, главной звезде бара. Как истинная поклонница, я собирала информацию о своем кумире. Мэрилин Моррелл получила свою фамилию благодаря сосискам фирмы «Моррелл», которые впервые появились в Дарданелле. В декабре ему исполнился двадцать один год, и двадцативосьмилетний Пол принес в бар торт. Билли с Полом жили на первом этаже в двухэтажном доме на Ок-Клифф, а над ними жила Мать-настоятельница. Билли переехал в Хот-Спрингс всего несколько лет назад, по пути ненадолго задержавшись в Расселлвилле. Расселлвилл намного благополучнее Дарданелла – в нем располагается Арканзасский технический университет. Я представила, как Билли сбегает в Расселлвилл из Дарданелла. Как он переходит по мосту через реку Арканзас. Он рос в семье пятидесятников, так что, думаю, ему было от чего сбегать.

Когда Билли приехал в Хот-Спрингс, он был гол как сокол, и Полу стало его жаль. Пол сказал, что если парень хоть немного хорош собой и у него хоть немного сносный характер, то, приезжая в Хот-Спрингс, он не знает отбоя от ухажеров. Поэтому с Билли был готов встречаться весь город. Но не Пол. Он увидел в Билли заблудшую душу и предложил новому знакомому пожить в свободной комнате, пока тот не найдет работу. Постепенно они влюбились друг в друга.

Билли устроился в «Миллерс Аутпост», магазин одежды в торговом центре «Хот Спрингс Молл». Я пыталась представить мужчин и женщин, которые приходят туда за джинсами и зимними куртками. Знают ли они, что перед ними звезда? Хотя откуда им это знать?

В баре Билли был как бы посредником между геями и лесбиянками – и те и другие его просто обожали. В «Нашем доме» часто бывала некая Пи-Джей, у которой была очень состоятельная любовница, скрывавшая свою ориентацию. Эти женщины были просто без ума от Билли и иногда брали его с собой в торговый центр.

– Поехали прошвырнемся по магазинам.

Они накупали Билли нарядов на несколько сотен долларов лишь для того, чтобы Пи-Джей могла сесть на шоу в первом ряду и сказать: «Это платье я купила там-то». В такие минуты она чувствовала себя покровителльницей великого художника.

Мы с Митчем приходили на дрэг-шоу каждые две недели. И постепенно у нас родилась традиция: ужинать в «Брик Хаус Гриль», а затем, перейдя улицу, заходить в «Наш дом». Мы заказывали сэндвичи со стейком рибай: мясо нам прожаривали так, как попросишь, а потом его можно было вытащить из булки и съесть с картошкой. За обычный стейк пришлось бы платить вдвое больше. Хоть в ресторанах всегда платил Митч, мне не хотелось разбрасываться деньгами.

Пол понял, что я стала постоянной посетительницей бара. И примерно через пять месяцев после нашей первой встречи – к январю 1990 года – мне удалось завоевать его доверие. Услышав, что Митч называет меня Рути, Пол решил последовать его примеру. Как-то раз я пришла в бар на неделе, в четверть шестого, и увидела, что Пол улыбается. Он положил на стойку перед моим привычным местом фотоальбом. Я стояла, легонько касаясь пальцами золотой тесьмы на темно-красной обложке. Пол кивнул, и я села, приготовившись раскрыть альбом.

– Раз уж ты собралась быть нашей поклонницей, то должна понимать, что такое дрэг. Знать всю его история от сотворения мира…

Пол открыл альбом на первой странице. На странице были наклеены четыре квадратных снимка, распечатанных в фотокабине. На фотографиях был изображен мужчина, взбирающийся на сцену в светлом кудрявом парике и голубом платье до колена. Белый шейный платок и широкая улыбка делали дрэг-квин похожим на стюардессу.

– Это 1979 год. Прошлый приют «Нашего дома». Тогда я был мисс Дана Мари, – произнес Пол слащавым простодушным голосом, которым, должно быть, разговаривала Дана. – Раз в год мы устраивали конкурс талантов. Нужно было представить свой образ, и если твое выступление было успешным, то тебя приглашали в субботнее шоу. А если нет – приходилось ждать следующего года. – Пол выдержал театральную паузу. – Дане пришлось ждать.

– Эх, а я за нее болела.

– На следующий год родилась мисс Черри Фонтейн, – продолжил Пол, показывая на свою фотографию, где он был с рыжим начесом. – Мы решили отказаться от светлых волос, и мисс Черри Фонтейн ждал оглушительный успех. Окончательный состав участников шоу утверждала Туна.

– Туна?

– Туна Старр. – Пол указал на фотографию исхудавшей Люсиль Болл[33]. – С ролью конферансье она справлялась ничуть не хуже Боба Хоупа[34]. Перед началом шоу она зачитывала длинный монолог обо всех событиях, произошедших за месяц. Так мы узнавали городские сплетни. Чем больше виски выпивала Туна, тем пикантнее были подробности.

Пол пролистывал страницы со снимками дрэг-квин, называя их имена, и, словно бейсбольный болельщик, перечислял статистику их побед и поражений – только речь шла не о количестве заработанных очков, а о коронах и наградах с конкурсов красоты. Все вертелось вокруг конкурсов красоты. Самым главным из них был Мисс Гей Америки, но существовало также много отборочных соревнований. Мисс Арканзас, Мисс Хот-Спрингс, Мисс Литл-Рок.

Я попала в «Наш дом» с наступлением новой эры. «Старым квин» – как их называл Пол – было около тридцати, и они считали себя дрэг-квин и дрэг-артистами. Для каждого номера у них был подготовлен специальный наряд. А те, кто помоложе, называли себя «женскими подражателями».

– Молодежь, эти стодвадцатифунтовые парни, надевают женские платья и наносят так называемый уличный макияж. Они выходят на сцену и, да, выглядят потрясающе, тут не поспоришь. Но после пары шоу зрители говорят: «Я ее уже видел. Она просто стоит и красуется». Теперь зритель пошел более требовательный: «Мы хотим новую песню, новое платье и новый парик. Каждую неделю. Да, мы хотим знать, кто перед нами выступает, но нам нужно что-то новенькое каждую неделю».

– Мне больше всех нравится Мэрилин, – сказала я.

– Да, Билли всем хорош, – ответил Пол. – Зрители влюбляются в него еще до того, как он вышел на сцену. Он может угодить как самому искушенному дрэг-квин, который в шоу уже лет сто, так и новичку, впервые надевшему платье.

В бар вошел мужчина.

– Привет, Тиш, – сказал Пол. – Ну что, «Миллер Лайт»?

Я долистала альбом и на последней странице увидела фотографию Туны при полном параде и вырезку из августовского некролога – его издали незадолго до того, как я впервые пришла в «Наш дом». Улыбающийся статный мужчина на фотографии показался мне очень сдержанным. В его глазах светились лишь крошечные искорки того огня, который горел в Туне на других фотографиях. В конце некролога значилось: «Памятные таблички могут быть направлены в Американское онкологическое общество и в Американское общество по борьбе с лейкемией».

Я подняла глаза на стоявшего передо мной Пола:

– Мне очень жаль. Я не знала.

– Наша история навсегда разделилась на до и после смерти Туны, – произнес Пол. – Она рассказала нам о СПИДе, но для нас это было что-то далекое. Помню, что благодаря Туне я впервые встретил больного СПИДом. Она сказала нам: «На выходных ко мне в гости из Далласа приедет человек, больной СПИДом. Я хочу, чтобы вы с ним познакомились, поговорили и, возможно, узнали что-то новое. А вот вам презервативы».

– Вот это да! – удивилась я. – Туна раздавала вам презервативы?

– Она называла их «презвертативы». Помню, как-то раз она устроила собрание перед шоу. Выбрать время неудачней – еще постараться! Все были в предвкушении представления, а она хотела поговорить о безопасном сексе. Но выпила слишком много виски и сказала, что принесла нам всем «презвертативы». Туна всегда выражалась предельно ясно, пытаясь использовать термины, но при этом вставляла в речь немало уличных словечек. Была у нее фирменная фраза… – Пол замолчал. – Ее мы, пожалуй, опустим.

– Меня не так-то легко удивить, – сказала я. – Что за фраза?

– «А ну выплюнь, это вообще-то не твое». Думаю, объяснений не требуется.

– Не требуется.

– Но она была такой… – произнес Пол. – В общем, Туна – это Туна. – Пол взял в руки альбом и сменил тему разговора. – Я просто подумал, что тебе будет интересно узнать историю.

– Пол, я хочу знать, взяли ли люди презервативы? То есть «презвертативы».

– Я им не нянька. Но, наверное, взяли, – ответил Пол. – Кстати, раньше у нас у сигаретного автомата стояла корзинка с презервативами. Небольшая, но все же… Было время, к нам тут повадился один персонаж. А потом он же начал рассказывать направо и налево, что зашел в бар и – «Вы не поверите, там постоянно занимаются сексом! Да туда войти невозможно: по всему помещению разбросаны презервативы. Это самый настоящий дом оргий».

– О боже, – выдохнула я.

– Всякий раз, когда к нам заходят с улицы, у них в голове одна мысль: «Посмотрим, что тут происходит и за что этот бар можно бы закрыть». Многие в городе только и ждут, когда нас не станет.

Не знаю, говорил ли Пол только про бар или про всех геев. Возможно, обо всем сразу.

– Когда ты впервые у нас появилась, я поверил в твою историю, и ты произвела на меня хорошее впечатление. Но я все равно несколько дней ждал, когда же мое имя появится в газетах. «А вот и главарь шайки, Пол Уайнленд. Он работает барменом, и все посетители бара на него равняются…»

– О нет, – сказала я. – Только не это!

– Излишняя осторожность не помешает.

– Пол, если я достану много презервативов, ты поставишь их на видное место?

Пол молчал.

– Я помню, ты говорил, что в баре нет больных, но заболеть может кто угодно. И главное, что здесь бывают люди из самых разных мест. Напротив бара – гостиница «Хилтон», и к вам приходят прямиком из тамошнего конференц-зала. Я не хочу, чтобы люди перестали делать то, что они делают. Боже упаси! Пусть продолжают в том же духе. И для этого им в карман нужно положить то, что может им пригодиться.

Подумав с минуту, Пол сказал:

– Хорошо.

Наутро я поехала в Литл-Рок и, как всегда, зашла в департамент здравоохранения с заднего входа. Все уже успели ко мне привыкнуть.

– Мне нужны презервативы, – сказала я. – Я буду их раздавать.

– А кто это согласовал?

– В каком смысле?

– Мне нужно знать имя человека, который разрешил вам взять презервативы, – ответила женщина.

– Эм, кажется, у него кабинет на третьем этаже. Как же его зовут?..

– Так, на третьем этаже, – сказала женщина, стуча по клавиатуре. – Записала.

– Да, – произнесла я. – На третьем этаже.

Им было плевать. Только бы услышать какое-нибудь имя, чтобы не пришлось ничего выдумывать, отчитываясь перед начальством, – остальное их не волновало. Так и решались все вопросы.

Презервативы в баре стали прорывом. В ответ на вопрос, кто их принес, слышалось: «Рут». Я общалась со всеми посетителями бара, и для меня было знаком, если кто-то из них мне говорил: «Можно позвонить тебе на следующей неделе?»

– Да, звони. Отличное сегодня шоу, правда?

Если бы я устроила собрание перед шоу, пользы бы не было никакой. «Привет, меня зовут Рут Беркс. Все, кто болен СПИДом и нуждается в помощи, выйдите вперед, и я вам помогу».

Благодаря доктору я снова и снова отвозила кровь на анализы, и мне опять и опять приходилось сообщать плохие новости. Но теперь парни хотя бы были в курсе. Иногда они рассказывали о друге, которому нужна помощь, и вскоре я везла его на прием к врачу. А еще я помогала людям со всего штата организовывать похороны. Некоторые без объяснения уезжали из Хот-Спрингса, а потом кто-нибудь из «Нашего дома» говорил, что один из этих парней умер. «Рак или что-то в этом роде». Может быть, они возвращались в родные города, как и ребята, которые приезжали домой в Хот-Спрингс, надеясь воссоединиться с родными. Но здесь их ждала только я.

Круг моих подопечных расширялся, и мне нужно было все больше лекарств. На одобрение заявок об участии в программе бесплатной медицинской помощи уходило время, а парни хотели начинать прием таблеток как можно скорее. Часто у меня оставались дозы азидотимидина и других лекарств, доставшиеся от умерших. Дэйв, Уолли, Стив… Когда конец был близок, ребята отдавали мне ключи, и я приходила к ним домой за лекарствами. Я догадывалась, что все мы склонны хранить свои сокровища в ящике для носков или на комоде. А еще ребята, что бывало нередко, просили меня отправить кому-нибудь записку вместе со старым школьным пропуском или семейной фотографией. Чтобы в семье осталась о них хоть какая-то память, пусть даже родные и не желали их знать.

У меня оставались лекарства, годовой курс которых стоил тысячи долларов. Сульфаметоксазол от пневмонии, кларитромицин для профилактики туберкулеза, ацикловир от вспышек герпеса, ингаляторы с пентамидином против пневмоцистной пневмонии, ганцикловир и новомодный фоскарнет от цитомегаловирусного ретинита… Моя кухня стала похожа на аптеку – я брала все, что могло пригодиться. А что, если правительство Арканзаса вдруг решит запретить выдачу лекарств от СПИДа? Случиться могло все что угодно.

Если кому-то из новых подопечных был нужен азидотимидин, но он не мог его получить или у него не было денег, приходилось выклянчивать таблетки у ребят, чтобы помочь человеку начать лечение. Я знала, что среди них есть те, кому осталось жить шесть недель, а запас таблеток – на восемь. Но им я этого, разумеется, не говорила. Если бы я забрала двухнедельную дозу таблеток, они бы сразу все поняли: «Ага, она считает, что я не выживу».

Я просила по три-четыре дозы то у одного, то у другого. Меньше всего таблеток я брала у тех, кто больше нуждался в надежде. Судя по результатам исследований, о которых я читала в медицинских журналах, азидотимидин был не самым эффективным препаратом. До сих пор не было доказано, что он помогает отсрочить проявления СПИДа. К тому же в журналах стали появляться статьи о высокой устойчивости вируса. Предполагалось, что ВИЧ может мутировать в человеческом организме, чтобы обмануть азидотимидин. В этом лекарстве для меня был лишь один плюс: оно давало надежду. И поэтому было по-своему незаменимым: ведь больным и оставалось только надеяться.

Я хорошо помнила, как Марк, болельщик «Нью-Йорк Янкис», впервые показал мне пузырек азидотимидина. Марк умер – его я тоже похоронила на кладбище Файлс, – но на его примере я убедилась, какой волшебной силой обладает этикетка с флакона этих таблеток. Поэтому я ездила к тем, кто, как Тим и Джим, чувствует себя вполне хорошо, и говорила: «Вот, остаток таблеток заберите себе, но отдайте флакон». Мне нужно было принести человеку, который только начинал пить таблетки, доказательство. Доказательство того, что я даю ему лекарство, которое может спасти жизнь.

Ребята жаждали узнать как можно больше и спрашивали, что их ждет в конце пути. «Когда люди умирают…» Они никогда не говорили: «Когда я умру…» Никто не хотел озвучивать мысли о собственной смерти. Ведь послезавтра обязательно изобретут вакцину. Так они и жили месяцами, а иногда и годами. В надежде.

У меня на руках умирал один из моих новых подопечных, и моей растерянности не было предела. Кит был другом Боба и Фила, которые позвонили мне с просьбой о помощи. Боб и Фил вместе приехали из Нью-Йорка и были первой среди моих знакомых – и геев, и натуралов – межрасовой парой. В Хот-Спрингсе в то время сохранялась очень сильная сегрегация, сопровождавшая человека от колыбели до могилы. Черных и белых даже хоронили на отдельных кладбищах. Когда Боб позвонил, то сразу дал мне понять, что если цвет кожи Фила – это проблема, то тогда они обойдутся и без меня. Я даже не сразу сообразила, о чем он, – ведь я привыкла всегда выступать на стороне жертв несправедливости. Люди ненавидели других людей из-за их ориентации, но я и думать забыла о других глупейших причинах ненависти.

Боб был лысым, и его лицо напоминало чистый холст, окрашенный фиолетово-красными высыпаниями саркомы Капоши: один большой очаг на правой щеке и россыпь маленьких пятнышек на левой. Я впервые видела пораженную саркомой кожу вживую, потому что с моими подопечными такого еще не случалось. Но этот симптом постоянно демонстрировали в телевизионных передачах и в журнальных статьях про СПИД. Фил был очень красив: у него были коротко стриженные волосы, а из-за наступившей худобы улыбка стала только шире. Фил и Боб подобрали Кита по дороге из Нью-Йорка. Это был невысокий паренек с копной кучерявых волос песочного цвета. Он тоже был болен СПИДом, но выглядел куда лучше, чем Боб и Фил. Он постоянно улыбался и всегда, когда хотел сделать глубокий вдох, убирал волосы с лица.

Когда Фил позвонил из больничного таксофона, я подумала, что он сейчас скажет, что Бобу совсем плохо. Я уже начала доставать досье Боба из глубин памяти, но Фил сказал, что звонит по поводу Кита.

У того началась сильнейшая лихорадка. Кит жил в отдельной комнате, и, когда однажды утром он не вышел из комнаты, Боб обнаружил его в бессознательном состоянии. Они с Филом тут же отвезли Кита в больницу. Его положили в реанимацию.

Взглянув на Кита, я сразу поняла, что ему осталось не больше суток. Фил и Боб были потрясены. Состояние Боба продолжало ухудшаться, и он, наверное, представлял себя на месте Кита.

– Не хотите немного передохнуть? – спросила я.

Парни посмотрели друг на друга, но ни один из них не решался сказать «да». Я заверила их, что у Кита еще есть немного времени и что сейчас им надо проветрить голову.

– Идите прогуляйтесь.

Они ушли, а я осталась с Китом. Я села на стул и взяла его за руку.

– От тебя я такого не ожидала, – сказала я. – За такими тихонями нужен глаз да глаз.

Чар, новенькая медсестра, увидела меня через стекло и вошла в палату. Она очень быстро стала моей любимицей. Мы кивнули друг другу. По ее взгляду я поняла, что она понимает, сколько осталось Киту, но порядочность не позволяет ей сказать об этом в его присутствии.

Чар была старше меня и осветляла волосы, чтобы скрыть седину. Она принимала пациентов такими, какие они есть, и была ко мне очень добра и внимательна. Если я просиживала с подопечным всю ночь, приносила мне кофе. Мы подружились, когда я навещала серба, появившегося буквально из ниоткуда. Когда его привезли в приемный покой, он уже был не в состоянии говорить. В его документах значилось, что ему пятьдесят пять лет, – обычно моим подопечным было не больше тридцати. Мы с Чар снимали его жизненные показатели и стаскивали кольца с его пальцев. Чар рассказывала невероятную историю о том, как у нее умирал муж и как она намучилась, снимая с него обручальное кольцо. Мы так увлеклись разговором, а мужчина возьми да и умри. Поняли мы это не сразу. Будто он нас обхитрил.

Я была права, что Киту остаются последние сутки. Он умер, когда в палате были Боб и Фил, и я благодарила его за то, что он ушел тихо. Парням совершенно ни к чему было видеть отвратительный анонс того, что их ждет. Они хотели устроить Киту похороны, и я подумала, что нам сможет помочь «Хот Спрингс Фунерал Хоум». В этом похоронном бюро управляющим недавно стал Даб Таунсенд, один из добрейших людей в моем окружении. Я описала Дабу ситуацию, заверив, что его работникам не придется бальзамировать тело, – знала, что это их пугает. С организацией кремации я могла помочь сама, но что касается похорон, мне хотелось, чтобы их провело именно «Хот Спрингс Фунерал Хоум».

Даб сказал «да», и я крепко его обняла, сказав, что всегда знала, что на него можно положиться. Ушла я в надежде, что не ошиблась. Ведь разочаровывать иногда могут даже добрые люди! В церкви, да и во всем городе я была изгоем, так что когда люди, вроде Чар и Даба, проявляли ко мне человечность, это казалось чем-то выдающимся.

Мне хотелось помочь Филу и Бобу организовать недорогие похороны, но нужно было раздобыть урну. Снова прийти в гончарную мастерскую к Кимбо Драйдену, купить банку для печенья, пересыпать в нее прах Кита и в таком виде принести его в похоронный зал было невозможно. Нужны были сорок долларов на урну, но их у меня не было. У Фила с Бобом в карманах тоже было пусто. С минуту я думала, к кому из пожилых горожан можно обратиться. Если бы я хоть что-то значила для нашей церкви, то могла бы попросить помощи у прихожан. Могла бы устроить специальный сбор денег и мгновенно получить нужную сумму. Такой сбор, например, проводился, чтобы купить новые псалтири взамен тех, что и так были в отличном состоянии.

В тот вечер я пришла в «Наш дом», чтобы почувствовать энергию жизни.

– Налей воды, – попросила я Пола. – Мне надо поговорить.

Я рассказала ему о Ките, объяснила, что Даб готов его похоронить и что я не могу купить настоящую погребальную урну.

– И сколько же она стоит?

– Сорок долларов.

Казалось, Пол удивился:

– И только?

– Да, – сказала я. – Со всем остальным порядок. Осталось разобраться с урной.

Пол немного помолчал.

– Она правда стоит всего сорок долларов?

Мне стало неловко. У меня не было лишних сорока долларов! На учете был каждый цент: нужно было оплачивать счета и бензин, который я тратила, чтобы возить ребят по больницам. Весь мой бюджет был спланирован заранее.

– Да, – ответила я.

– Рути, – медленно произнес Пол. – Я кое с кем переговорю, и, если ты сможешь зайти к нам завтра, мы постараемся все уладить.

– Я не хотела просить…

– Знаю, – сказал Пол. – Я сам хочу тебе помочь.

Вернувшись в бар на следующий день, я решила вести себя так, словно этого разговора не было. Но Пол вытащил из-за бара небольшую коробочку.

– Я рассказал всем, что тебе нужно. И для чего.

В коробке лежала пачка однодолларовых купюр, груда четвертаков и одна пятерка.

– Мы собрали сорок семь долларов пятьдесят центов, – сказал Пол. – Хотел показать тебе все деньги.

– Спасибо, – прошептала я. – Огромное спасибо.

И, сама того не желая, расплакалась. Каким бы славным парнем ни был Пол, он, кажется, не знал, как быть при таких эмоциональных всплесках. Я взяла салфетку и попыталась успокоиться, но слезы никак не хотели останавливаться.

– Кит был таким милым, – всхлипывала я. – Даже умер без лишнего шума. Просто взял и ушел.

– Рути, ты так нас благодаришь, а ведь это сущие пустяки. – Пол высыпал деньги на стойку и аккуратно разложил их передо мной. – Любой на нашем месте поступил бы так же. Да даже если бы у кого-то умерла собака, я все равно захотел бы помочь.

– В том-то и дело, – сказала я. – Этим ребятам никто никогда не хотел помогать.

Я запрокинула голову и поморгала глазами, чтобы высушить слезы.

– О боже, что у меня с тушью?

– Течет, – ответил Пол.

– Кажется, ее уже не остановить. – Я держала деньги, словно благословенное подаяние с блюда для сбора пожертвований. – Не знаю, как вас отблагодарить. Буду рада видеть вас всех на похоронах Кита. В пятницу в десять.

– Я не приду, – сказал Пол. – Не люблю больницы и кладбища.

– Я тоже, – ответила я. – Но почему-то продолжаю заводить там новые знакомства.

Ребята из бара собрали деньги для Кита. Я размышляла об этом несколько недель. Позднее, когда я с разницей в несколько месяцев хоронила на кладбище Файлс Боба и Фила, тот добрый поступок придавал мне сил. Теперь я еще больше ценила «Наш дом» как место, в котором собралась сплоченная команда.

Так уж вышло, что ко мне обращались только те, кому уже поставили диагноз, и те, кто боялся, что заразился. Поэтому я спросила у Пола, можно ли в один из вечеров рассказать посетителям бара то, что нужно знать о СПИДе. Раздать презервативы и лубрикант. Пообещала не слишком занудствовать.

– Я знаю, что люди приходят сюда развлекаться, – сказала я.

– Они приходят, чтобы наконец-то выдохнуть, расслабиться и забыть о невзгодах рабочей недели, – сказал Пол. – Немного выпить и немного поболтать. Время от времени, конечно, случаются перепалки, но все решается мирным путем.

– Понимаю, – ответила я. – Придется сделать рассказ интересным и веселым.

Мы договорились, что проведем такую встречу один раз и, если все пройдет успешно, соберемся снова. При этом мне вовсе не хотелось становиться частью шоу. Я прекрасно знала, что дрэг-квин не любят делиться сценой.

В первый раз я пришла в бар и встала в уголке, разложив перед собой презервативы и листовки, которые набрала в департаменте здравоохранения. Реакция посетителей была скорее положительной, но мне не удалось привлечь столько людей, сколько хотелось бы. Через пару месяцев я спросила у Пола, могу ли я снова устроить мероприятие, но на этот раз с реквизитом.

– С реквизитом?

– Да, для наглядности, – ответила я. – Сам все увидишь.

Что ж, представьте себе, как я с помощью баллона со сжатым воздухом надуваю презервативы разных размеров и прикрепляю их к стене. Несколько презервативов стандартного размера, один размера XL, но больше всех – презерватив для пони, который используют на фермах, чтобы собирать семя животных. Это огромные презервативы размером с человеческую руку. А еще у меня был крошечный резиновый напальчник, который я надула остатками воздуха из баллона и тоже прикрепила. Я развесила все, что у меня было, – от самых маленьких до самых больших.

Когда парни подходили, я вела себя как настоящая продавщица. Многие при виде презерватива для пони говорили: «О, вот это точно мой размерчик!» Так и завязывался непринужденный разговор о прелестях секса. Я задавала парням вопросы и в качестве призов раздавала презервативы. Я старалась говорить очень простым языком, вставляя словечки, которые часто слышала в баре.

– Спред Crisco – это безопасная смазка? – спросила я.

– Откуда ты узнала про Crisco? – удивился кто-то из парней.

– Ну так это безопасно или нет?

– Да? – неуверенно ответил парень.

– Нет! От смазки на масляной основе вроде Crisco, вазелина или детского масла презервативы рвутся! Сюда же относится лосьон для загара, так что будьте внимательны даже на пляже. – Я протянула парню два презерватива. – Спасибо за игру!

Парни смеялись, но в то же время узнавали что-то новое. Мне приходилось с осторожностью выбирать слова. Я балансировала на очень тонкой грани и была готова в любой момент поменять тему, чтобы никого не обидеть. Все это напомнило мне то время, когда я, продавая таймшеры, шла на любые уловки, лишь бы клиенты расслабились и выслушали меня. К своему удивлению, я поймала себя на том, что привыкаю перечислять названия безопасных или, по крайней мере, менее опасных сексуальных практик. Идея была в том, чтобы парни исключили из своей жизни риск заражения, но не секс. Но меня по-прежнему поражало, как мало им было известно о СПИДе. Эти парни были в наибольшей опасности, а их бросили на произвол судьбы.

Когда я проводила такие встречи снова, все уже были готовы насладиться зрелищем того, как новичков ставят в тупик мои вопросы. А еще посетители бара раньше всех узнали о существовании презерватива для пони. Некоторые даже приводили друзей поглазеть на это чудо. Но так или иначе, каждый по-своему пытался спасти жизнь ближнего.

Среди слушателей я замечала и туристов, прятавших в карманах обручальные кольца. Не знаю, как к ним относились парни из бара, но я, будучи женщиной, привыкла обращать внимание на полоску, которая остается от обручального кольца. Если к тебе подходит такой тип, то жди выдуманной душещипательной истории о покойной супруге. Но тогда ты хотя бы знаешь, на что подписываешься. Ко мне, пошатываясь, приблизился подвыпивший парень и, когда я предложила ему взять презерватив, отказался.

– Я не гей, – произнес он, прикрыв один глаз, чтобы лучше меня видеть.

– Очень интересно. А секс с мужчинами у вас бывает?

– Ну конечно.

– Тогда берите, – сказала я, протягивая ему презерватив. – Вот, возьмите еще.

Больше всего меня волновали именно такие туристы: они держали в строжайшем секрете то, чем занимаются в Хот-Спрингсе. И чем только люди готовы рисковать, когда не желают, чтобы кто-то узнал их тайну! Они не хотели изучать правила безопасного секса, полагая, что к ним это не относится.

Билли ко мне не подходил ни разу. Но однажды он услышал, как я объявила, что ко мне могут обратиться все, кто хочет провериться.

– Обследование анонимное, – сказала я. – Можете назваться хоть Минни или Микки Маусом.

– Я сдавал анализы, – громко произнес Билли. – Я здоров.

Я вздохнула с облегчением. И потому, что Билли во всеуслышание заявил, что знает, какой у него ВИЧ-статус, – а ведь в баре он был для всех примером для подражания, – и потому, конечно, что он здоров.

Билли всегда говорил мне, что сдавал анализы. Волноваться было не о чем.

Кафе, в котором подавали панкейки, располагалось на Сентрал-авеню напротив гостиницы «Арлингтон». Даже в будни приходить туда следовало к открытию – в шесть тридцать – или чуть погодя. Иначе можно было нарваться на огромную очередь.

Чтобы немного порадовать Эллисон, я привезла ее туда перед школой и, когда мы вошли, улыбнулась хозяйке по имени Рут Ардман. Эта пожилая южанка, которой я очень нравилась, каждый день сама стояла за прилавком. Она управляла своим заведением, словно станком на заводе, и наблюдала за всем происходящим, скрестив руки и расправив плечи. В этом кафе можно было расплачиваться только наличными, и Рут Ардман не могла допустить, чтобы кто-то сбежал, унося с собой часть ее выручки.

Я заказала панкейки с ветчиной – оказаться в этом кафе и не съесть это божественное блюдо было бы просто неприлично!

В глубине зала я заметила Клэя Фаррара. Он расположился за квадратным столом, придвинутым к стене, – все знали, что сидящих там людей ни в коем случае нельзя беспокоить. Клэй, истинный южанин, работал адвокатом; он был на пару лет старше меня и так же сильно любил Хот-Спрингс.

Через какое-то время Клэй встал из-за стола, и мы кивнули друг другу, когда он проходил мимо. Он оплатил счет и, к моему удивлению, вновь подошел к нашему столику.

– Доброе утро, Рут.

– Здравствуйте, Клэй.

– У меня к вам есть вопрос, – сказал он. – Я читал о вашей деятельности.

– Надеюсь, не в полицейских сводках.

– О, нет-нет, – ответил Клэй. – Послушайте, нам нужен докладчик на собрании ассоциации «Ротари». Было бы вам интересно прийти и рассказать о… мм…

– О том, как я помогаю больным СПИДом?

Оглянувшись по сторонам, Клэй кивнул. Я уцепилась за его предложение, пока он не передумал.

– Клэй, для меня это была бы большая честь. Вы не представляете, как это важно!

– Тогда увидимся в среду.

– Договорились.

Клэй ушел, а я выпрямилась на стуле, втайне надеясь, что кто-нибудь подслушал наш разговор.

– Эллисон, меня позвали выступать в «Ротари».

Я встретилась глазами с Рут Ардман, которая теперь смотрела на меня несколько иначе. В хот-спрингский «Ротари Клаб» входили самые влиятельные горожане. Каждую среду они собирались в зале торжеств гостиницы «Арлингтон» на верхнем этаже. В этом клубе состояли только мужчины, и все они занимали важные посты. Все они могли помочь мне продолжать мое дело. «Если забить тревогу, – снова подумала я, – то подмога обязательно придет».

В прошлом Клэй был председателем клуба, и то, что он пригласил меня лично, означало, что он за меня поручился. Я собрала статистику по случаям ВИЧ в Арканзасе и решила, что нужно обязательно рассказать о путях заражения. В остальном я собиралась импровизировать. В подобной ситуации лучший способ – считать настроение слушателей и понять, что им было бы интересно услышать. Именно так я делала в «Нашем доме». Мне самой было любопытно понять, как далеко я могу зайти. Если стану приукрашивать ситуацию, они сразу меня раскусят. Главным образом потому, что я женщина, а они мужчины.

Я пришла в «Арлингтон» пораньше и хотела пожать руку всем, кто входил в зал. Я встречала пришедших широкой улыбкой, чтобы они поняли, что я не собираюсь читать им нотации. Зал с позолоченными обоями и канделябрами придавал мероприятию торжественности. Я села во главе длинного стола, прямо у флага Арканзаса.

Клэй представил меня присутствующим, и я начала с того, что поблагодарила их за данную мне возможность рассказать им о такой важной проблеме. Сказала, что мужчины, сидящие в этом зале, обладают достаточной властью, чтобы обеспечить безопасность всем местным жителям. Им было приятно это слышать, а я говорила совершенно искренне.

Кажется, в тот момент, когда я уже где-то с минуту рассказывала о своих подопечных, произошел кое-какой инцидент. Из-за стола встал один из членов клуба, бахвал, каких поискать; он вроде бы владел клининговой компанией.

– Нам этого здесь не нужно! – выкрикнул он.

В глазах всех присутствующих застыло удивление. Так себя вести в «Ротари» считалось неприемлемым. Мужчины, сидевшие рядом с нарушителем спокойствия, коснулись его рук, призывая замолчать, но мне их помощь была не нужна.

– Никому из нас это не нужно, а все-таки оно есть. Иначе я бы здесь не сидела, – сказала я и немного помолчала. – Меня освистали в «Ротари», подумать только! – улыбнулась я, а мужчины рассмеялись. Теперь я полностью завладела их вниманием.

Я объяснила, почему не нужно бояться ВИЧ, рассказав о том, что вирус не передается по воздуху и при контакте с кожей; что им можно заразиться через физиологические жидкости и что наивысший риск наступает при половом контакте и при совместном использовании игл; что единственная схожесть гриппа и ВИЧ заключается в том, что ни один больной не подхватил вирус в наказание, а заразился им случайно.

Один из прихожан нашей церкви, занимавшийся озеленением, качал головой и закатывал глаза.

Я остановила свой рассказ.

– У вас какой-то вопрос?

Он опустил глаза. Я заметила, как Роджер Гиддингс, заведующий Национальным парком Хот-Спрингса, ободряюще мне кивнул. Я рассказала о больных СПИДом, живущих в нашем городе, о том, как им нужны продукты и лекарства. Но больше всего прочего всем нам нужна информация. Нельзя делать вид, будто СПИДа не существует, и нужно обязательно помогать друг другу.

Среди моих слушателей был мужчина, который постоянно ухмылялся. Я его знала: мы ходили в одну церковь. Он был одним из тех пожилых людей, кто с тех пор, как я перед собранием финансового комитета попросила у доктора Хейза помещение для группы поддержки, каждое воскресенье бросал на меня убийственные взгляды. Спустя несколько дней после выступления в «Ротари» я увидела его на железнодорожном переезде. Он усаживал в машину чернокожего паренька. Притормозив, я стала наблюдать, как он помогает мальчишке – на вид тому было лет двенадцать – грузить велосипед в фургон. Старик совершенно явно нервничал, но в то же время радостно, словно клоун, улыбался пареньку, с которым, очевидно, только что познакомился. Водитель стоящей позади меня машины нажал на клаксон, как бы вежливо напоминая мне, что надо ехать.

Услышав гудок, старик обернулся на звук и увидел меня. Мы не помахали друг другу. Я сделала вид, что не узнаю его. Он же смотрел на меня так, будто я поймала его за каким-то неприличным занятием.

Когда в воскресенье я пришла в церковь, он сразу же ко мне подбежал. Словно только этого и ждал с тех пор, как мы встретились на дороге.

– Тот паренек, которого я подвозил, – пробормотал старик, – работает у меня в саду.

Весь последний год я была уверена, что этот мужчина не произнесет «простите», даже если случайно собьет меня с ног на лестнице. Он заговорил со мной впервые за долгое время.

– Мм, но я ведь не спрашивала, почему вы сажали того парня в машину.

– Я его подвозил.

– Мне ли не знать, что молодых людей надо оберегать.

– Я просто хотел прояснить вам ситуацию, – сказал он.

Это было что-то вроде игры в покер. Стану ли я разрушать всю его жизнь? Способна ли я на это? Конечно же, я бы не стала этим заниматься. Но те, кто знает за собой какие-то грехи, склонны подозревать в этом и окружающих.

Если выступления по телевизору и публикации в газете не сделали меня лицом борьбы со СПИДом, то выступление в «Ротари» этому точно как минимум поспособствовало. Меня позвали на свое заседание члены клуба «Ротари» в Аркадельфии, а потом приглашение поступило и из организации «Лионс Клаб». Благодаря этим выступлениям моя известность значительно выросла, и мне стали поступать звонки и от женатых мужчин, которые чувствовали, что могут мне довериться. Оказалось, вокруг столько любителей интрижек и оральных ласк от стриптизеров, что удивительно, когда же они все успевают работать!

Примерно через месяц после выступления в «Ротари» раздался звонок от человека, которого я знала почти всю жизнь. Обычно он прекрасно умел справляться с эмоциями, но тут в его голосе слышался ужас.

– О, слава богу! Ты сейчас занята? – прозвучало в трубке. – Ты должна приехать ко мне в офис. Произошла ужасная вещь.

– Райан, что с тобой? Мне нужно ехать в Аркадельфию на заседание «Ротари». Сейчас приехать не получится, но я могу заскочить к тебе на обратном пути.

– Нет, нет, нет! Ты должна приехать прямо сейчас. Это ужасно! Это просто невыносимо!

Я приехала в офис Райана. Все его секретарши смотрели на меня круглыми глазами. Видимо, Райан использовал телефон, стоящий в переговорной комнате, не зная, что через вентиляцию секретарши слышат все его разговоры. Они вели себя так странно, что, войдя в кабинет к Райану, я сразу же спросила:

– Что с ними такое?

– Не знаю, закрой скорее дверь. Мне кажется, я заразил Сару СПИДом! Я заразил ее СПИДом!

– Райан! Что случилось?

Он выглядел так, словно не спал несколько дней, давно не брился и, судя по состоянию костюма, ночевал на работе.

– Ей нужно будет сдать анализы, – сказал он.

– Почему ты не хочешь начать с себя?

– Господи, но ведь это будет означать, что я болен! – Он почти стонал.

– Что ж, скорее всего, так и выйдет, раз ты считаешь, что заразил Сару.

– В прошлом месяце я ездил на конференцию в Мичиган, – сказал Райан, пытаясь взять себя в руки.

– И что там произошло?

– Я снял проститутку. Я просто пытаюсь связать все воедино и… вот черт!

– Райан, ты должен сказать мне, чем вы занимались с проституткой, чтобы я могла оценить риск заражения. Не стесняйся, мне ты можешь рассказать все.

Райан закрыл глаза и пропищал самым жалостливым исповедальным тоном, какой только мог изобразить:

– Мы делали то, что очень любит Джимми Сваггерт[35].

Понятно.

– Она сделала тебе минет? – спросила я невозмутимым тоном.

Райан явно был потрясен.

– Да, да.

– О боже, Райан, ну конечно, ты заразился.

– Я знал! Знал!

– Ты заразился муками совести. У тебя тяжелый приступ чувства вины, – сказала я. – Райан, через минет СПИДом заразиться невозможно.

Он смотрел на меня так, словно я только что спасла его от гильотины.

– Могу приехать и взять у тебя анализы, а что ты скажешь жене – это уже твое дело, – продолжила я. – Но если снова поедешь на конференцию, помни, что во время каждого полового акта нужно надевать новый презерватив, хорошо? А теперь мне пора.

Когда я вышла из кабинета, секретарши даже не пытались скрыть, что подслушивали. Одна из них подвезла кресло на колесиках к вентиляционной решетке, расположенной на расстоянии приблизительно мили от ее рабочего места, и теперь сидела, положив руки на колени, с широко раскрытым от изумления ртом.

– До свидания, девушки, – сказала я нежнейшим голосом.

У многих натуралов я брала анализы сама, опасаясь, что, если приведу их к врачу, все узнают, кто мне помогает. Поначалу я приезжала к ним в офис, но, когда в кабинет к мужчине заходит женщина и закрывает за собой дверь, секретари начинают домысливать, что там происходит. В то же время я не хотела, чтобы мужчины приходили ко мне домой, потому что знала, как это будет выглядеть со стороны. И мне пришлось проявить смекалку. Я стала приглашать желающих провериться на кладбище Голливуд и брала у них анализы прямо на памятной скамейке под дубом. Кладбище расположено на холмах, и там всегда можно было найти укромное место. Никто не стал бы беспокоить человека, стоящего у могилы, – в Хот-Спрингсе многие заезжали проведать усопших родственников после работы. И если мужчины начинали плакать, я могла их успокоить. Как это ни смешно, кладбище Голливуд считалось очень престижным, и мне никогда не позволили бы похоронить там больного СПИДом.

А позже, когда мы с «моим пациентом» случайно сталкивались на улице, он с виноватым видом кивал мне. Я же отводила глаза, но его жена сразу же понимала, что у нас есть общий секрет. Из-за этих взглядов родилось немало слухов. Иногда ко мне даже подходили женщины и напрямую спрашивали, откуда я знаю их мужей, а я делала вид, что не понимаю, о чем идет речь. Нет, я никогда не говорила с вашим мужем о СПИДе и никогда не предлагала ему сбежать вместе со мной. Такого счастья мне не надо, спасибо.

Регулярно поступающие мне звонки ненависти стали более конкретными. «Не могу поверить, что ты собрала здесь столько педиков. Да они же нас всех переубивают!» Однажды меня отвела в сторону одна из прихожанок церкви. Она принялась яростно меня отчитывать за то, чем я занимаюсь, не забыв упомянуть, что я великая грешница, раз помогаю этим людям.

– Твоя дочь никогда не найдет хорошего жениха, – сказала она. – Только через мой труп!

Я хотела ответить, что ее собственный сын – гей. Что он один из «этих людей», но признаваться матери или нет – это его дело. Поэтому я промолчала. Посмотрев на собеседницу, я вздохнула:

– Эллисон всего семь.

Мне нужно было немного передохнуть. Я выкроила немного времени, позвонила Сэнди и спросила, не хочет ли она покататься на каноэ. Сэнди согласилась, но мне показалось, что у нее дрогнул голос. Мы доплыли по реке Уашита до того места, где она начинает петлять и где некоторые перетаскивают лодку на руках, чтобы немного срезать путь. Я рассказывала Сэнди, чем занимаюсь, ничего не скрывая, ведь я понимала, что она в курсе происходящего.

– Рути, – тихим голосом произнесла Сэнди, – я же говорила, что тебе нужно держаться от этих людей подальше.

– Сэнди, я не могу, – ответила я. – Им правда очень нужна помощь.

– И собираешься разрушить свою жизнь только потому, что они разрушили свою? И еще тянешь за собой Эллисон?

– Никуда я ее не тяну, – тихо ответила я.

– Нет, тянешь, – сказала Сэнди. – И прекрасно это понимаешь.

Мне хотелось нырнуть в реку. Чтобы в уши затекла вода и мне не было слышно, что говорит Сэнди. Но в то же время я хотела сохранить нашу дружбу.

– Перестань возиться с этими людьми, – сказала она. – Ума не приложу, почему ты вздумала им помогать.

– Если бы ты с ними познакомилась…

– Нет уж. Насмотрелась я на них. Спасибо.

Я чувствовала, как передо мной закрывается дверь. То же самое я испытывала, когда просила кого-то о помощи и получала отказ. Я не пыталась выяснить причину, не кричала, не старалась объяснить человеку, почему ему должно быть не все равно. Я не тратила время впустую. Просто шла к другому.

Вот только другой лучшей подруги у меня не было.

Мне пришлось сдать машину в ремонт. Митч, уезжая из города, разрешал мне брать фургон. Он продал свою долю в ресторане и теперь полностью отдавался работе, предполагающей частые отъезды. Когда Митч уезжал, я возила его маму Донни в «Вол-Март», и она вела себя так, словно это меньшее, что я могу сделать, – ведь я пользуюсь щедростью ее сына. Меня так и подмывало напомнить ей о всех тех днях, когда я заходила ее проведать и возила в магазин, но я держала язык за зубами.

Я старалась помалкивать с первой минуты нашего знакомства, но в целом Донни не представляла для меня большой опасности. Она сразу дала мне понять, что на свете нет женщины, достойной ее драгоценного Митча, и на случай, если я не поняла с первого раза, постоянно об этом напоминала.

Взобравшись на пассажирское сиденье, Донни несколько секунд внимательно на меня смотрела.

– Знаешь, Рути, – медленно проговорила она наконец, – когда Митч развелся, я больше всего боялась, что он найдет себе какую-нибудь старую шлюху.

Она произнесла «ш-шлюху» и, растянув звук ш, вложила в него все свое презрение.

Я ждала, когда она скажет «но». Нет, эту часть она решила опустить. Я усмехнулась – так много в этих словах было злости, которая, должно быть, сопровождала Донни всю жизнь. Когда слышишь настолько оскорбительные вещи, то скорее не сердишься, а удивляешься, откуда в человеке столько желчи.

– Что ж, слава богу, этого не произошло, – сказала я, выполняя правый поворот на шоссе. – Я ведь не старая.

На этот раз усмехнулась Донни. Я знала, что в глубине души она меня любит. Иметь дело со мной ей было куда приятнее, чем с какой-нибудь тихой стыдливой девушкой. Надо признаться, судьба у Донни была не из простых: я сбилась со счета, сколько у нее было мужей – пять или шесть. Я была замужем лишь однажды, а это меня чуть не убило.

Донни заерзала на кресле, пытаясь устроиться поудобнее, и я вспомнила, почему всегда относилась к ней снисходительно. Из-за тромбоза она лишилась правой ноги, поэтому часто говорила о смерти – словно конец мог настать в любую минуту. Донни знала, что в моем распоряжении довольно много «ничейных», как она выражалась, могильных участков. Я сказала, что смогу выделить ей один из них.

– Нетушки, – ответила Донни. – Не хочу лежать в одной земле со спидозниками.

– Вам же уже будет все равно?

– Ну и что, – сказала она.

Несмотря на эти слова, Донни время от времени готовила для ребят. Иногда я брала ее с собой, когда развозила еду, так что она могла на собственном опыте убедиться, как много значит ее помощь. Поскольку обычно готовила я, она никогда не упускала случая сказать ребятам: «А теперь попробуйте это».

Мы заехали на парковку у «Вол-Март», и Донни показала мне место для инвалидов прямо у входа в магазин. Словно сама я не смогла бы разобраться. Не успели мы выйти из машины, как к нам подошел какой-то человек. Он смотрел на нас с большим неодобрением.

– Вообще-то это парковка для инвалидов, – сказал незнакомец. Выглядел он человеком, которому явно было нечем заняться, кроме как отчитывать двух женщин.

– Вот вы-то мне и нужны, – слащавым тоном произнесла Донни. – Можете подойти поближе и помочь? – Донни показала рукой на фургон.

Мужчина сменил гнев на милость, видимо вспомнив, как подобает вести себя южанину.

– Ну конечно, я вам помогу, – ответил он.

«О боже», – подумала я и приготовилась в предвкушении развязки.

Мужчина не спеша подошел к фургону. Когда он заглянул в окно машины, Донни ловким движением отстегнула протез и начала бить им незнакомца.

– Вот почему я паркуюсь на местах для инвалидов! – кричала она, подпрыгивая на левой ноге. Мужчина убежал, забыв о том, что собирался купить в «Вол-Март».

Я молча отвернулась, когда Донни подняла платье, чтобы поставить протез на место. Я вела себя так, словно такие вещи происходят каждый день.

– Вздумал меня жизни учить! – бормотала Донни себе под нос.

– Донни, все в порядке?

– Иногда, – сказала Донни, расправляя плечи, – приходится объяснять людям, что к чему.

Я отвезла Донни домой и поехала по Хот-Спрингсу… как вдруг увидела дом своей мечты! Заметила его только потому, что в фургоне Митча сиденье располагалось выше, чем в моей машине. Дорога шла по вершине холма, и из-за деревьев внизу показался стоящий на треугольном участке дом в деревенском стиле, который запросто мог бы оказаться на страницах каталога Sears[36]. Когда-то по каталогу можно было заказать целый дом. Через пятьдесят с лишним лет дома из каталогов приобретали потрепанный вид, но столярные работы в них всегда были выполнены с большим вкусом. То была точная копия дома моей мечты из журнальной вырезки, висевшей на пробковой доске у меня на кухне.

Он был расположен в той части Хот-Спрингса, где когда-то стремились обосноваться все горожане, пока не началась повальная мода на жилье у озера. Судя по состоянию участка, хозяин дома давно пустил все на самотек. Наверное, после войны этот дом построила семейная пара, которым не было и двадцати пяти: они выбрали планировку в каталоге и решили, что проведут здесь всю жизнь. Я оставила на двери записку для владельцев с просьбой позвонить мне, если они планируют продавать свой чудесный дом.

Владелица дома позвонила мне на следующий день. У нее недавно умер муж, и она хотела переехать в Маунт-Иду.

– Он мечтал об этом доме, – сказала она.

– Его можно понять, – ответила я.

Женщина сказала, что уступит мне дом, если я сразу выплачу две тысячи долларов, а остальную сумму могу отдавать в рассрочку по триста долларов в месяц. Мне показалось, что это судьба: недавно я получила от соцзащиты чек на две тысячи долларов в счет просроченных выплат пособия.

– Меня все устраивает, – сказала я.

– Тогда по рукам.

Эллисон дом тоже очень понравился. И я была по-настоящему счастлива, что могу наконец подарить ей такие условия.

Ситуация в том районе, где мы жили, мало-помалу, но неуклонно ухудшалась. Не так давно на улице кого-то зарезали, и мы, вернувшись домой, обнаружили во дворе огромную лужу крови. Полицейские оставили нам записку, в которой сообщалось, что произошла поножовщина. «Не переживайте», – говорилось в послании. Я смыла кровь водой из шланга.

Когда Митч вернулся в Хот-Спрингс, я попросила его построить мне беседку.

– Где же это? – поинтересовался он.

– Около моего нового дома, – ответила я.

Митч посмотрел на меня как на сумасшедшую, но, по своему обыкновению, ни о чем не спросил.

Мне хотелось выйти за него замуж и стать женщиной, которой есть с кем посоветоваться перед покупкой дома, но увы! Я родилась в марте, и оказалось, что бывшая жена Митча отмечает свой день рождения на день раньше меня. Мне пришлось выслушать, как много денег Митч потратил ей на подарки, мне же он принес лишь букет цветов. В конце концов я сказала, что больше не хочу ничего знать о его бывшей. Я сомневалась, что Митч сделает мне предложение прямо в день рождения, но понимала, что сказала бы «да», если бы это произошло. Поэтому заговорила о женитьбе первой.

– Когда-нибудь мы обручимся, – ответил он. – Но мне кажется, что отдельно друг от друга жить проще.

Однажды он уже обжегся о семейную жизнь и повторять этот опыт не хотел. Меня эти слова задели, но я не подала виду. «Пусть он так и будет мистером Субботний Вечер», – сказала я про себя. Впрочем, мне не надо было объяснять, чего можно ждать от мужчин.

– Только не смей заводить интрижки с какой-нибудь незнакомкой и потом говорить мне, что это ничего не значило, – это будет значить, что ты потерял меня, – пригрозила я ему.

Митч усмехнулся, но все-таки начал строить беседку. Я перевезла пробковую доску с вырезками на новую кухню и подумала, что, кажется, пришло время снять картинку с домом. С этим пунктом я справилась, но не справилась с поисками мужчины, который мог бы заступаться за нас с Эллисон. Эту роль я продолжала играть сама.

Воскресный вечер 19 мая 1990 года начинался, как любой другой вечер, пока из-за сильнейшего ливня нам не пришлось свернуть на обочину. Мы с Митчем ехали ужинать в «Богемию», один из наших любимых ресторанов немецкой кухни. Дождь накрапывал весь день, но теперь казалось, что в попытке помериться силой над нашими головами столкнулись сразу три грозы.

Даже привыкший ничего вокруг не замечать Митч почувствовал, что дело плохо, и остановил машину.

– Озеро выйдет из берегов, – произнес он озабоченно.

Митч построил достаточно пирсов, чтобы знать, какую нагрузку они могут выдержать. Я же волновалась о доме, в который совсем недавно переехала.

Мы развернулись. Митч медленно довез меня до дома, а потом сказал, что ему нужно ехать. Он знал, что ему будут звонить по поводу пирсов. С моим домом все было в порядке, и я позвонила Бонни, которая в тепле и безопасности смотрела телевизор вместе с Эллисон.

– По ABC снова показывают «Историю Райана Уайта», – сказала Бонни. – Я решила, что ты оценишь наш выбор.

Этот фильм показывали в прошлом году, но теперь крутили снова, потому что в апреле Райан умер. Это был больной гемофилией ребенок из Кокомо, штат Индиана, заразившийся ВИЧ через переливание плазмы. Об этом стало известно в 1984 году, когда Райану исполнилось тринадцать, и реакция жителей Кокомо была просто ужасной. Выгонять мальчика вилами из города они не стали, но создали петицию и добились его исключения из школы. Райан был чудесным ребенком, и я восхищалась его родителями, но СМИ видели в нем лишь «невинную жертву». Почему же тогда никто не рассказывал о моих ребятах?

– Передай Эллисон, что я ее люблю и что со мной все в порядке, – сказала я, просушивая волосы полотенцем.

Потом я позвонила ребятам и пожилым горожанам вроде Мельбы и мисс Мак-Киссак, за которыми присматривала. Некоторые не подняли трубку, и я села в машину.

После десяти часов вечера ливень немного ослаб, но увидеть то, что предстало перед моими глазами, я была не готова. Вместе с ливнем на город обрушилось внезапное наводнение, и я не смогла добраться даже до Сентрал-авеню, превратившейся в реку. Потоки воды неслись со скоростью игроков команды «Колорадо Рэпидз», поднимаясь до второго этажа зданий, которые были построены еще до моего рождения. Вода текла с таким шумом, что я не слышала собственного голоса, когда восклицала «О боже». Мимо проплывали манекены и автомобили. Позднее Пол рассказывал мне, что парням из бара пришлось встать в живую цепь, чтобы вытащить двух застрявших в такси: вода двигалась так стремительно, что за секунду могла снести их всех.

До своих подопечных я доехала только на следующий день, когда с дорог убрали поваленные деревья. Все вокруг были напуганы, и поэтому я сразу обратила внимание на один из домов: казалось, жизнь там бьет ключом. На плакате, растянутом между двумя колоннами, значилось: «Съезд экстрасенсов».

Я вошла в этот дом и с облегчением отметила, что оказалась среди людей, которые не поддались панике. Съезд экстрасенсов представлял собой что-то вроде выставки-продажи: экстрасенсы проводили бесплатные гадания, чтобы потом клиенты возвращались к ним за новой порцией предсказаний.

Меня сразу же подозвал паренек, сидевший за столом перед кучкой кристаллов. Он явно был не из местных, – всякий, кто провел в Хот-Спрингсе хотя бы неделю, мог определить, что перед ним всего лишь молочный кварц. Но я все же села рядом с парнем. Он сделал вид, что собирает информацию с кристаллов, втягивая их носом, как герои фильма «Лицо со шрамом»[37] втягивали кокаин. Я еле сдерживала смех и одобрительно кивнула, когда парень выдохнул:

– Что вы желаете узнать сегодня?

– Как у моей дочери сложатся отношения с отцом? – спросила я. А что, хороший способ протестировать экстрасенса!

– Они будут становиться только лучше, – произнес парень.

Я взяла сумку.

– Спасибо, что уделили мне время, – сказала я.

Кажется, парень ничуть не удивился, так что оставалось надеяться, что хотя бы это он смог предсказать. Я прошла дальше и заметила крупного мужчину с волосами песочного цвета и длинными моржовыми усами. Он читал судьбу сидящего перед ним человека, направив взгляд сквозь клиента и уставившись прямо на меня. Вдруг ясновидящий засуетился и стал быстрее перебирать руками карты. Видимо, я так сильно его сбивала, что в конце концов он просто сказал своему клиенту:

– Ну… вам следует быть осторожным. – Он собрал карты, резко оборвав сеанс гадания.

– В чем? – спросил недоумевающий клиент. Ему рассказали историю до кульминационного момента, а о развязке решили умолчать.

– Вообще всегда, – отмахнулся от него экстрасенс, уже приподнявшись и явно собираясь подойти ко мне. – Спасибо.

Клиент обернулся и удивленно посмотрел на меня. Я ему улыбнулась, но в его взгляде так и читалось недоумение.

Когда я подсела к его столу, предсказатель тоже опустился на стул напротив, отложил карты и скрестил руки на груди. Он отклонился назад, словно хотел получше меня рассмотреть.

– Вокруг вас сильная аура смерти, – сказал он. – Или что-то подобное. Очень странно… Чем вы занимаетесь?

– Давайте вы сами мне об этом скажете, – предложила я. – Я подошла к вам по вашей же просьбе.

Экстрасенс взялся было за колоду карт, но снова положил ее на стол.

– Хм, вы капеллан? Нет… Кто же вы?

Я улыбнулась. Мужчина снова потянулся за картами, но передумал.

– Мне надо покурить, – сказал он.

Экстрасенс встал и быстрым движением вытащил пачку сигарет. Он курил «Морэ». Я вышла за ним на крыльцо. Он предложил мне сигарету, и я согласилась – так уж складывался день. Мужчина поднес модную зажигалку к нашим сигаретам и выпустил дым, проницательно глядя на меня.

– Я узнаю, чем вы занимаетесь, – сказал он. – Думаю, я смогу вам помочь.

В каком-то смысле мы играли с ясновидящим в игру. Я хотела, чтобы он угадал то, что плохо поддается объяснению.

– Вы не врач, – произнес он.

– Нет, не совсем, – сказала я.

Он наставил на меня сигарету, будто пытаясь что-то сказать. Я вскинула бровь, без слов сообщая ясновидящему, что он близок к разгадке…

– Я помогаю больным СПИДом.

Он шумно выдохнул.

– Понятно. – И повторил это слово, словно хотел убедить в этом себя самого. – Понятно.

– Думаю, это важное дело.

– Да. А мне даже карты не нужны, – произнес он. – Но так люди охотнее верят, что я экстрасенс. Меня зовут Оуэн.

– Рут.

– Вообще-то я фельдшер, ухаживаю за больными на дому, – сказал Оуэн. – Живу в Мемфисе. У нас с моим парнем Биллом был один такой друг.

– Вы о нем заботились? – спросила я.

– Да.

– Вы настоящие друзья, – сказала я. – Хорошо, что вы его поддержали.

– А вас кто держит? – спросил Оуэн.

– Что, простите?

– Ой, я просто вспомнил сцену из фильма «Супермен», – объяснил он. – Когда Кристофер Рив ловит падающую с небоскреба Марго Киддер. Он говорит ей: «Я вас держу», а она смотрит вниз и спрашивает: «Ты держишь меня? А кто держит тебя?»

Я улыбнулась:

– Так вы киноман.

– Нет, просто люблю людей, – ответил Оуэн.

Я загасила сигарету.

– А что ваш дар предсказания говорит о моем будущем? Все будет хорошо?

Оуэн молчал – так и стоял с серьезным лицом. Я дала ему свой номер и сказала, что если кому-то из его друзей понадобится помощь, они могут обратиться ко мне.

Оуэн позвонил через несколько месяцев. Но не потому, что друзья попали в беду. Он водил своего престарелого пациента в больницу на диализ и увидел объявление о том, что Американская психологическая ассоциация устраивает в Мемфисе, штат Теннесси, конференцию, посвященную СПИДу и психическому здоровью.

– Я не психолог, не психиатр и даже не социальный работник, – сказала я. – Как ты предлагаешь мне попасть на конференцию?

– Ты можешь доехать до Мемфиса?

– Ну конечно, – ответила я.

– Остановишься у нас с Биллом.

– Но я же не могу вот так просто заявиться на конференцию.

– Что-нибудь придумаешь.

– Оуэн, я начинаю сомневаться, что ты экстрасенс. Ты, очевидно, не знаешь, что у меня здесь творится? Я пытаюсь помогать Эллисон со школой, занимаюсь волонтерской работой в церкви, а еще у меня во всем штате около девяносто пяти тысяч больных СПИДом, и все они умирают.

– Позвони и узнай, можно ли тебе приехать, – сказал Оуэн. – Я экстрасенс. Я знаю, что ты что-нибудь придумаешь.

Думай, Рут, думай. Мемфис от Хот-Спрингса отделяет всего лишь река. Если там и правда занимаются вопросами СПИДа, можно было бы попросить специалистов приехать в наш город. Я пошла в библиотеку, переписала несколько номеров Американской психологической ассоциации и не сразу, но дозвонилась до организатора мероприятий.

– Для тех, кто не является членом Ассоциации, участие в конференции стоит двести пятьдесят долларов, – сказал он мне.

– У меня таких денег нет, – ответила я. – Но я могу взамен поделиться информацией. Рассказать, как обстоят дела в Хот-Спрингсе. Мои подопечные живут дольше, чем…

– Боюсь, такой вариант нас не устроит.

– А не подскажете имя главного организатора конференции? Оно было у меня записано, но, кажется, я потеряла листок.

– Доктор Джон Андерсон, – ответил мужчина.

– У вас есть его номер?

Мужчина продиктовал мне номер с кодом 202, кодом Вашингтона. Лишь бы отвязаться. Я сразу же набрала номер и оставила сообщение на автоответчике: «Меня зовут Рут Кокер Беркс. Я бы очень хотела приехать на конференцию, но мне нужна финансовая поддержка. У меня нет двухсот пятидесяти долларов. Если вы позволите мне не платить за участие, то я смогу добраться до Мемфиса и найду где пожить».

Я звонила еще четыре раза, и когда доктор Андерсон наконец поднял трубку, по его голосу было понятно, что я застала его врасплох. Он решительно не понимал, почему я не могу заплатить двести пятьдесят долларов.

Я решила отбросить гордость.

– На конференции будут скидки для людей, оказавшихся в тяжелом положении? – спросила я. – Обещаю, больше я ничего не попрошу. Если нужно, я могу стоять, и я точно не потреблю больше кислорода, чем остальные. Мне бы хотелось убедить специалистов приехать в Арканзас. Вы нам нужны.

Доктор Андерсон вздохнул:

– Мне нужно идти на встречу.

– Просто внесите мое имя в список, – сказала я.

– Хорошо, – ответил он.

Я закрыла глаза.

– Рут Кокер Беркс.

– Знаю, – произнес он. – Вы оставили несколько сообщений.

– Спасибо, доктор Андерсон.

В его голосе проступила мягкость, словно он избавился от того, что его тяготило:

– До встречи на конференции.

– Я обязательно поблагодарю вас лично!

– Угу, – пробормотал он в ответ.

Я позвонила Оуэну сообщить, что все получилось. Мимоходом заметила, что мне нужно будет с кем-то оставлять Эллисон, и Оуэн ответил, что они с Биллом с радостью за ней присмотрят.

– С нами она будет в полном порядке.

Как только мы с Эллисон вошли к ним в дом, стало понятно, что Оуэн меня не обманул. Билл оказался худощавым, добродушным на вид парнем, похожим на исполнителя кантри Джорджа Джонса. Они с Оуэном еще ни разу в жизни не сидели с детьми, но с первого взгляда было понятно, что из них получились бы отличные родители.

На конференции мне показалось, что я попала в рай! В Хот-Спрингсе я была совершенно одна, а здесь собрались люди, которым не все равно. Правда, таких, как я, там вроде бы больше не было. Только люди, которые на профессиональной основе помогали паре больных. Они не сталкивались со смертями напрямую.

Познакомившись с доктором Андерсоном, я поняла, почему он с такой неохотой пустил меня на конференцию. Организация мероприятия, посвященного СПИДу и психическому здоровью, и так стоила ему неимоверных усилий. Доктор Андерсон был высоким и совершенно лысым – из-за алопеции у него не осталось ни единого волоска. Он пошутил, что его можно называть доктор Гладкость, и рассказал, что внезапно лишился волос, когда учился в школе в Техасе. Раньше у него была роскошная длинная шевелюра, и деревенские мужички, проезжая мимо, кричали ему: «Эй, парень, когда обрежешь свои космы?» И однажды волосы выпали.

– Волосы, брови и ресницы просто исчезли, – сказал доктор Андерсон. – И теперь уже деревенские мужички кричали: «Эй, парень, когда уже отрастишь волосы?»

Доктор Андерсон был клиническим психологом. Он искал медицинских работников и педагогов, чтобы обучать их работе с ВИЧ-положительными людьми, которые нуждаются в поддержке и сострадании. Он называл свой курс «Социально-образовательный проект для специалистов по работе со СПИДом». Во время обеда я подошла к доктору Андерсону и произнесла перед ним ту же речь, что и перед всеми остальными: «Пожалуйста, приезжайте в Арканзас. Там полно людей, нуждающихся в помощи. Каждый может взять хоть по десять пациентов, только приезжайте».

Доктор Андерсон хотел от меня как-нибудь отделаться, но я завела лодыжку за ножку его стула, давая понять, что он сможет двинуться с места только после того, как пообещает приехать в Арканзас. Я была в отчаянии!

– Но нам нужно финансирование, – сказал доктор Андерсон.

– Где вы его можете получить?

Доктор Андерсон объяснил, что нужно обращаться в департамент здравоохранения Арканзаса.

– Могу я передать туда информацию о вас?

Почему бы и не попробовать? В крайнем случае наберу презервативов и наборов для взятия анализов.

Вернувшись в Арканзас, я сразу же отправилась в Литл-Рок, захватив с собой длинное письмо, которое Бонни вычитала дважды. Мне хотелось, чтобы оно возымело должный эффект, если мне не удастся встретиться с адресатом лично.

Как обычно, я вошла в здание через погрузочную площадку. Главой департамента здравоохранения Арканзаса была доктор Джойселин Элдерс – к ней-то мне и нужно было попасть. Я знала, на каком этаже располагается ее кабинет, и с уверенным видом вошла в переполненный лифт. Без конца прокручивала в голове, что скажу секретарю. Люди выходили почти на каждом этаже, и наконец я осталась одна.

Оказавшись на нужном этаже, я огляделась по сторонам, все еще пытаясь сделать вид, что знаю дорогу.

– Здравствуйте, – раздался чей-то голос. Я обернулась и увидела мужчину с аккуратной короткой стрижкой. Он был в белой рубашке и брюках на подтяжках. – Вы, наверное, ищете кабинет доктора Элдерс?

– Да-да, вы правы.

В руках у мужчины были папки и стопка бумаг, и сразу становилось ясно, что направляется он по очень важным делам. Но мне он улыбнулся:

– Пойдемте.

Я пошла за ним. Было приятно ощущать, что меня ведут туда, куда надо. Ведь я сама столько раз была провожатой. Мужчина привел меня прямо в приемную.

– Эта девушка пришла на встречу с доктором Элдерс.

Секретарша немного смутилась:

– Вы договаривались о встрече заранее?

– Уверен, что произошла какая-то ошибка, – сказал мужчина, обращаясь скорее к секретарше, чем ко мне.

Я стояла с конвертом в руках, понимая, что если скажу: «Передайте, пожалуйста…», то все закончится. «Посмотрим, как все сложится», – подумала я.

– Что происходит? – раздался голос доктора Элдерс.

Мужчина развернулся и, снова улыбнувшись мне, вышел из приемной. Он со своей задачей справился. Секретарша поморщилась, словно ей совершенно не хотелось меня выслушивать.

– Здравствуйте, меня зовут Рут Кокер Беркс, – сказала я, протягивая доктору Элдерс конверт.

Она посмотрела на меня так, будто я отрываю ее от чего-то неизмеримо более важного. Отложив мое письмо в сторону, она начала просматривать материалы от доктора Андерсона. Доктор Элдерс стала главой департамента здравоохранения в 1987 году. Я где-то читала, что ее поразило то, что Арканзас занимает второе место по количеству случаев подростковой беременности в мире. У политических и церковных деятелей Арканзаса доктор Элдерс вызывала стойкое раздражение, и при каждом удобном случае ей возражали по вопросу о необходимости сексуального просвещения в школах. «Мы научили детей, как вести себя на переднем сиденье в машине, но они ничего не знают о том, как быть на заднем» – это было самое известное ее высказывание. Ее попытки рассказать о безопасном сексе гетеросексуалам и без того подвергались нападкам, а теперь я просила ее помочь моим ребятам.

Пока я говорила, доктор Элдерс читала, и я поняла, что мне, наверное, стоит помолчать, но побоялась упустить свой шанс.

– Мне лучше помолчать? – спросила я. – Или вы можете читать и слушать одновременно?

Доктор Элдерс замерла.

– А как, по-вашему, я оказалась на своем теперешнем месте? – спросила она, не отрывая взгляд от бумаг. – Конечно могу.

– Простите, я не это имела в виду, – сказала я. – Конечно, вы можете.

Доктор Элдерс просмотрела все материалы из конверта и отложила их в сторону. Я начала было говорить, но она меня прервала.

– Спасибо, – сказала она грубоватым резким тоном. Видимо, это был сигнал для секретарши, которая тут же возникла в дверях.

– Спасибо вам, доктор Элдерс. Я очень ценю все, что вы делаете для Арканзаса.

Выйдя из кабинета, я подумала, что мне нужно просунуть голову в дверь, из которой вышел мужчина в подтяжках, и поблагодарить его за помощь. Но никакой двери не было. Я готова была поклясться, что видела ее.

– Вы не знаете, куда пошел тот мужчина? – спросила я.

– Какой мужчина? – произнесла секретарша таким тоном, будто еще одно слово – и она вышвырнет меня в окно.

«Какой мужчина?» Не знаю, что произошло, но если это был ангел, то я была очень ему благодарна.

Программа доктора Андерсона получила финансирование. И в Американской психологической ассоциации сформировалась группа специалистов, которые ездили по арканзасским больницам и обучали персонал, как обращаться с ВИЧ-положительными пациентами, используя только два по-настоящему эффективных средства: сострадание и надежду.

Моя преданность делу произвела впечатление на доктора Андерсона. Он предложил нам с Эллисон летом приехать в Вашингтон на шесть недель и пожить у него в квартире: его сосед, фотограф в CNN, уезжал в командировку.

– Тебе нужно подыскать работу в Вашингтоне, – сказал он. – Устроиться туда, где ты сможешь приносить пользу на общегосударственном уровне.

Я сделала несколько копий своего резюме, сложила в чемодан всю деловую одежду и попыталась договориться о встречах. Некоммерческие и государственные структуры уже начали готовиться к золотой лихорадке, которая должна была начаться в августе 1990-го после принятия чрезвычайного «закона Райана Уайта» об оказании всесторонней помощи больным СПИДом[38]. Согласно этому закону средства должны были выделяться не только штатам, но и государственным и частным компаниям, заявлявшим о том, что они помогают больным СПИДом. Я надеялась устроиться туда, где мои знания могли бы найти реальное применение. Но решила, что, пока ищу работу, побуду волонтером в Food & Friends – замечательной организации, основанной в подвале Вестминстерской пресвитерианской церкви на юго-западе Вашингтона. Добровольцы Food & Friends разносили еду больным СПИДом, живущим в этой части города. Мне нравилось, что в этой организации было также небольшое число постоянных сотрудников – около шести работников на кухне. Дело для меня знакомое, так что мы с Эллисон сразу попали на кухню: чистили овощи, готовили разные блюда, раскладывали их по порциям и упаковывали. А потом к нам в свой обеденный перерыв приходили волонтеры, забирали сумки с едой и относили больным.

В первый день я слышала, как диспетчер несколько раз повторил: «Кто-нибудь сегодня едет в Анакостию? Кто поедет в Анакостию? Кто отвезет еду в Анакостию?»

Мы управились с готовкой, и я сказала:

– Я отвезу еду в Анакостию.

– Хорошо. И дочь поедет с вами?

– Ну конечно.

– О, ладно.

Тогда я еще не знала, что Анакостия считается одним из самых опасных районов Вашингтона. Но когда мы с Эллисон там оказались, я не почувствовала ни капли напряжения. В этом районе жили в основном афроамериканцы, и все они были к нам очень добры. Когда я в качестве приветствия кивала прохожим в других кварталах Вашингтона, они смотрели на меня как на чокнутую. Но в Анакостии все прохожие в ответ улыбались, хотя на их лицах и проскальзывало недоумение, зачем мы пришли. Мы с Эллисон стали отвозить еду в Анакостию каждый день. И честно говоря, это занятие приносило мне огромное удовольствие: ведь я встречала множество людей, которые были в той же ситуации, что и наши подопечные, но никак не могли обратиться в Food & Friends или даже не догадывались, что имеют право на помощь. Нет ничего лучше, чем принести еду человеку, с которым знакомишься случайно.

Вторая половина дня у меня обычно была занята поиском работы. Всякий раз, когда я выдвигала свою кандидатуру на должность, мне присылали отписку. Университетского диплома у меня не было, а мой опыт почти ничего не значил. «Будь у вас хотя бы высшее образование, мы бы вас приняли», – слышала я снова и снова. Я бросила университет, когда вышла замуж. Совсем немного не дотянула до диплома. А ведь тогда у меня не было денег, но было полно времени. Теперь же деньги, хоть и небольшие, у меня были, а вот времени не было совсем – его почти без остатка поглощала помощь людям.

На одном из собеседований у меня было затеплилась надежда: управляющий положил мое резюме в верхний ящик стола. Он сказал, что то, чем я занимаюсь, имеет большую ценность. Я поблагодарила, но в следующий раз мы встретились лишь на встрече лоббистов «закона Райана Уайта», обсуждавших, какие пункты стоит добавить в законопроект.

– Странно, что вы мне так и не перезвонили, – сказала я. – Я думала, что подхожу вам.

– О нет, – произнес он будничным голосом. – Мне бы захотелось с вами переспать, и тогда бы меня уволили.

– О нет, – сказала я, копируя его интонацию. – Со мной у вас не возникло бы таких проблем.

На собраниях лоббистов и правозащитников, решавших, как должен выглядеть окончательный вариант законопроекта, я слышала и другие оскорбления в свой адрес. Несколько нью-йоркских активистов постоянно перебивали меня, когда я рассказывала, как важно, чтобы семьям больных СПИДом выплачивали социальные пособия.

– Ведь иначе эти мужчины и их дети лишены…

– Милочка, у геев не бывает детей, – фыркнул один из них. – Ты в своем уме?

Они отмахнулись не от меня – они отмахнулись от тысяч живущих на Юге мужчин, которым приходилось очень непросто. Которые из соображений безопасности не могут открыто заявлять о своей ориентации. Которым приходится начинать половую жизнь в подростковом возрасте, чтобы доказать свою мужественность. И все это в регионе, где зашкаливает уровень подростковой беременности. А ведь есть еще и те, кто не может отнести себя только к геям или только к натуралам. Но нет: сумасшедшей, несущей всякий вздор, оказывалась я. Да что я вообще знала о жизни геев?

В Хот-Спрингс я вернулась подавленной. Все мои долгие молитвы о подмоге закончились тем, что она появилась в виде исполнительных директоров с шестизначными зарплатами. Вот только люди, которым они должны были помогать, так и оставались без недельной дозы азидотимидина.

Все это происходило и в Арканзасе. Те, кто якобы помогал больным СПИДом, делали на этом неплохие деньги. Однажды я получила письмо от женщины, которая спрашивала, не могу ли я устроить для нее встречу с прихожанами церкви. Поначалу я даже обрадовалась, ведь у меня почти опускались руки. Но на встрече эта дама стала рассказывать слезливые истории о том, что она «видела»: о «невинных жертвах», которых заразили «подлые извращенцы». А затем она пустила по кругу блюдо для пожертвований. Аферистов я распознавала с первого взгляда.

У нас начала работать организация, которая постоянно искала «спикеров» для выступлений в церквях и школах. Представители этой организации приводили с собой какого-нибудь бедолагу и говорили: «Вот как все может кончиться». Они упирали на важность целомудрия – и ни слова о презервативах! Когда спикер умирал, они находили нового. Эти люди, получающие зарплату, заставляли больных СПИДом работать на добровольной основе.

Я выплеснула весь свой гнев в письме губернатору Клинтону, рассказав, как меня все это огорчает. В ответном письме губернатор сообщил мне, что я неправа: в системе работают добропорядочные люди. Я со злости разорвала письмо. Но позже, когда один из главных злоумышленников, о которых я рассказывала губернатору, внезапно ушел в отпуск, я подумала, что, возможно, ко мне прислушиваются.

В октябре мне позвонил один человек. Очень уважаемый. Он не предложил мне занять какую-либо должность у себя в штате. Вместо этого он сказал, что с радостью отправил бы меня от лица компании работать с «тяжелыми случаями».

– Есть одна девушка. Кажется, она по вашей части.

Я не совсем поняла, что он имеет в виду, и, прочистив горло, спросила:

– Как ее зовут?

– Долли, – ответил мужчина. – Молоденькая проститутка из Литл-Рока. Беременная.

Долли проходила лечение, но перестала появляться в больнице. Ее состояние уже давно начало ухудшаться, так что теперь она либо была мертва, либо балансировала на грани жизни и смерти. Мне дали адрес Долли в Литл-Роке, по которому ее, вероятнее всего, можно найти.

Район был хуже некуда, и стало ясно, почему мужчина обратился именно ко мне. «Просто позвоните Рут». Войдя в многоквартирный дом, я обнаружила, что знаю далеко не обо всех кошмарах этого района. Здесь уже давно всем заправлял крэк. Но мне нужно было найти Долли. А вот, кажется, и ее квартира. Я постучала в дверь. Тишина.

Я постучала снова – настойчивее. Дверь распахнулась – передо мной стоял огромный мужчина.

– Что тебе, черт возьми, нужно? – прорычал он, грозно нависая всем телом.

Сердце у меня на секунду замерло. Большего мужчина добиться не смог. С моего лица не сходила улыбка.

– Я ищу Долли.

Мужчина попытался изобразить, что это имя ему не знакомо.

– Если она жива, то у нее очень большие проблемы со здоровьем, – сказала я. – А если нет…

– Жива.

Мужчина хотел закрыть дверь, но я выставила вперед левую ногу, чтобы помешать ему это сделать. Удивленный мужчина посмотрел вниз, но упорствовать не стал.

– Она умрет, – сказала я, по-прежнему улыбаясь. – Она умрет, если я прямо сейчас не отвезу ее в больницу. И тогда сюда нагрянет полиция, а я не хочу, чтобы вы попали в неприятности. Так что если поможете мне собрать вещи Долли и посадить ее в машину, рассчитывайте на мое молчание. Я скажу, что ничего о вас не знаю. Что никогда с вами не встречалась. Сотру вас из памяти.

Мужчина молча меня рассматривал, но сдаваться я не собиралась. В конце концов я прошептала:

– Я знаю, что она здесь, ну же.

Мужчина сделал шаг в сторону, пропуская меня внутрь.

– Меня зовут Рут Кокер Беркс, – сказала я.

– Тэнк, – ответил он.

– Что ж, имя вам очень подходит, – сказала я.

В квартире царил полнейший бардак, но меня интересовала только закрытая дверь спальни. Я знала, что Долли там, и сразу же направилась к двери.

Долли лежала в кровати. Ее пшеничные волосы были подстрижены под мальчика, но кое-где на голове виднелись проплешины. У нее было детское веснушчатое лицо, а из хрупкого тела выпирал огромный живот – она была месяце на пятом. Долли лихорадило, и она не осознавала, где находится.

– Так, – сказала я, чтобы успокоить скорее себя, чем Тэнка, который не осмеливался поднять на меня глаза. – Давайте отнесем ее в машину.

Тэнк взял Долли на руки, а я побросала ее вещи в чемодан. Одежда была раскидана по всему полу, и я забрала ее всю. Пока мы бежали к машине, я повторила Тэнку свое имя.

– Не знаю, кем вам приходится Долли, – сказала я, – но если вы вновь столкнетесь с чем-то подобным, найдите меня. Вот увидите, мне можно доверять.

Тэнк кивнул, укладывая Долли на заднее сиденье.

Дело было в час пик, и я отчаянно пыталась понять, как лучше ехать: по федеральной трассе 30, чтобы потом свернуть на трассу 630, или, прежде чем оказаться на трассе 630, выехать на трассу 430. Долли и ребенку помощь была нужна сию минуту.

Домчавшись до больницы, я припарковалась прямо у входа в приемный покой. Сама взяла Долли на руки и отнесла в здание.

У Долли был гепатит B и C, герпес, сифилис и ВИЧ. К счастью, организм быстро отреагировал на лечение, и, когда через пару дней я приехала ее навестить, она уже переехала из реанимации в обычную палату.

В ней снова просыпалась жизнь. Теперь, когда ее светлые волосы вымыли, она еще больше походила на ребенка. У нее начали появляться щеки, а в карих глазах отражался солнечный свет, проникающий через окно.

– Давно у тебя ВИЧ? – спросила я.

Долли пожала плечами:

– Не знаю. Но диагноз мне поставили в пятнадцать лет.

– Ого! А сейчас тебе сколько?

– Девятнадцать, – ответила Долли. – Я узнала, что больна, только потому, что меня пырнули ножом.

Я кивнула, словно дело это обычное и так о своем диагнозе узнает немало людей.

– Кто это сделал?

– Был один, – сказала Долли. – Не хотел платить и, наверное, решил просто меня убить. – Оттянув край сорочки, она показала мне длинный шрам на груди. – Пырнул меня ножом в сердце и в голову, – сказала Долли и усмехнулась, немного помолчав. – Не самые приятные ощущения.

Я улыбнулась. Очевидно, она пыталась так шутить уже не в первый раз.

– Какой ужасный человек!

– Он бросил меня в мусорный бак, – сказала Долли. – Дело было в Сан-Антонио. В больнице у меня взяли анализы и сказали, что хоть я и выжила чудом, но все равно умру из-за СПИДа.

Могу себе представить, как в Сан-Антонио обращаются с ВИЧ-положительными пятнадцатилетними проститутками!

– И тогда я приехала сюда. К маме.

– Я живу в Хот-Спрингсе, – сказала я.

– О, я ездила туда танцевать, – сказала Долли. – Я была в клубе «Черная орхидея», когда произошло наводнение. Отовсюду лилась вода, и к нам приехала пожарная машина с… как это правильно называется?

– Автолестница.

– Да, – сказала Долли. – И мы с пожарными пили шампанское. Потрясающий вечер.

В ее словах было столько наивной простоты, что мне очень захотелось ей помочь.

– А что ты будешь делать теперь? – спросила я, глядя на живот Долли.

– Врачи говорят, что его может спасти азидотимидин.

– У тебя мальчик?

– Да, – ответила Долли. – Самое смешное, что пару месяцев назад у моей мамы родилась девочка. И получается, она станет его двоюродной сестрой. Нет, тетей.

– Ты можешь жить у мамы?

– Нет.

– А где-нибудь в другом месте?

– Думаю, да.

– А кроме как с Тэнком?

– Тогда нет.

Я сдержала вздох. Я знала, что делать.

– А что, если ты поживешь у меня?

Долли пожала плечами:

– Ладно.

Эта девушка шла туда, куда ее сносило ветром.

– Поживешь немного со мной, – сказала я. – А потом по программе жилищной помощи тебе и ребенку дадут жилье. Но у меня восьмилетняя дочь. Так что никаких мужчин и наркотиков.

Долли кивнула, и я вышла из палаты, готовясь принимать нового сожителя.

Долли приехала к нам незадолго до Хеллоуина. Фофу поглядывал на нее подозрительно. Я отдала Долли комнату Эллисон, потому что дочь в итоге всегда оказывалась у меня. У Эллисон была выдвижная кровать, к которой прилагался второй матрас – мы называли его гостевым. Когда у нас дома в самых крайних случаях ночевали больные, я стелила им гостевой матрас, потому что иногда у них бывали неполадки с кишечником или мочевым пузырем.

Когда Долли к нам переехала, мы с Эллисон как раз пытались придумать костюм на Хеллоуин.

– О, у меня много костюмов! – сказала Долли.

Она подбежала к чемодану и стала вытаскивать блестящие тонюсенькие полоски ткани. Подняла над головой пару дьявольских рожек и расплылась в улыбке, когда Эллисон их взяла.

– Постой! – Долли извлекла из чемодана черное бюстье с оборками. – Ты можешь быть пиратом!

– Ладно, Долли, – сказала я, прежде чем Эллисон успела заинтересоваться этим предложением. – Нам нужно немного подумать.

Я рассказала о Долли каналу KARK-TV, и режиссер Даг Крайл согласился снять девушку в сюжете о подростковой беременности и о доступности информации о безопасном сексе. Людям нужно показать связь между этими явлениями. А еще среди моих подопечных почти не было женщин, но я знала, что среди инфицированных их немало. Я хотела, чтобы они чувствовали себя не так одиноко. К тому же в СМИ ВИЧ-положительные женщины представали в роли жертв, отчего складывалось впечатление, будто геи, наоборот, заслужили свою участь. Мне нравилось, что Долли не старается специально вызвать сочувствие и не рассказывает о себе в таком ключе, хоть это и происходило потому, что она не привыкла углубляться в длинные рассуждения, а не потому, что у нее сформировалось свое мнение.

Одежду Долли для выступления на телевидении пришлось искать: ее гардероб состоял из сплошных перьев и стразов. Мне в голову пришла Ребекка Хэнк, чудесная женщина, с которой мы стриглись у одного парикмахера. Она недавно родила, и я знала, что у нее найдутся красивые наряды для беременных. Я взяла Долли с собой, чтобы она сама выбрала вещи. Девушка поглядывала на ребенка Ребекки со смесью ужаса и нерешительности во взгляде. Мне этот взгляд был хорошо знаком: я вспомнила, как одиноко и страшно мне было, когда родилась Эллисон, как плохо я была подготовлена к этому событию.

Для телеинтервью Долли выбрала белую льняную блузку с матросским воротничком и длинными рукавами. Ребекка сказала, что купила блузку в Далласе и что к ней есть подходящие брюки. Примеряя наряд, Долли без конца водила руками по ткани, ощупывая материал.

– Мне очень нравится, – произнесла она изумленным голосом. – У меня никогда не было таких красивых вещей.

Эллисон отлично ладила с Долли, ведь девушка вела себя очень по-детски. Иногда мне казалось, что у меня в доме появился второй ребенок. Она мечтала, чтобы ей во всем потакали, и постоянно хотела есть. Я нашла в магазине нарезанное мелкими кусочками мясо, которое продавали по доллару за фунт. Внутри кусочков встречались косточки, но их можно было вытащить. Я жарила посыпанное мукой мясо на сковороде, добавляла немного картошки и лука – и получалась обожаемая Долли подливка. В тот единственный раз, когда Долли попыталась помочь мне убрать после еды, она взяла железную сковороду, промахнулась ей мимо раковины и разбила одну из облицовочных плиточек.

Митч, познакомившись с Долли, вспомнил, что Майк, помогавший ему строить пирс, часто рассказывал о стриптизерше Долли, от которой был без ума. Майк был скромным работящим парнем, и мы решили устроить ему сюрприз.

Я привезла Долли на озеро, где работал Майк. И она, беременная, но на высоченных каблуках, вышла из машины…

– Привет, Майк.

Майк чуть в обморок не упал. И сразу стало понятно, за что Майк любит Долли: и душа, и тело у нее были израненными – тут уж ничего не попишешь! – но она была полна нежности. Долли поблагодарила Майка за то, что он был ее поклонником. Возможно, на самом деле она его и не помнила, но роль свою сыграла отлично. Пока они с Майком болтали, она держала его за руку, а на прощание обняла.

Многие на таких, как Долли, ставили крест – так же, как и на парнях из «Нашего дома». И я поняла, как быть дальше: начинать нужно с городских стриптизерш.

Стриптиз-клубов в Хот-Спрингсе хватало. Я знала всех живущих в городе владельцев подобных заведений. Один из них, Клод, был хозяином сразу нескольких. Горожане хорошо относились к Клоду и его коллегам, ведь все они составляли костяк мужского клуба Хот-Спрингса. Многие из них были холосты, и поэтому их не приглашали на светские события, да они и сами туда не стремились.

Все клубы были раскиданы в районе хайвея 70 и представляли собой одноэтажные постройки без окон. Сюда приходили в основном приезжие – жители Хот-Спрингса ездили развлекаться в Литл-Рок, чтобы не встретить знакомых. Единственным заведением, куда ходили местные, был «Центрфолд»: он находился там, куда в поисках знакомой машины на парковке не доехала бы ни одна ревнивая жена.

Я встретила Клода, прогуливаясь с Тимом и Джимом в парке. Мы с Эллисон, прихватив с собой четыре кружки и пачку какао, встретили парней у входа в их дом. Поздней осенью и зимой мы время от времени совершали такие вылазки: разводили порошок в обжигающей воде источника и, попивая какао, доходили до изогнутого крыльца гостиницы «Арлингтон». Стоял ноябрь, температура не опускалась ниже сорока пяти градусов[39], но было так приятно смотреть на окружающий мир с чашкой какао или чая в руках!

Заметив Клода, я поняла, что это мой шанс. Хоть Клод и был своим человеком в мире разврата, в нем было что-то притягательное.

– Этого-то мужчину я и ищу, – сказала я.

– Сегодня определенно мой день, – ответил Клод. – Приятно знать, что тебя ищет блондинка.

– Что ж, мужчины и женщины меняются ролями.

– Чем могу помочь?

– Понимаете, Клод, я много работаю с ВИЧ-положительными людьми, и должна сказать, что об этом вирусе нужно знать и гетеросексуалам.

Клод вежливо улыбнулся. Тим с Джимом прошли чуть вперед, и Эллисон показывала им, как она научилась делать колесо. Я понизила голос почти до шепота.

– Думаю, что вы хотите быть уверенными в своих девушках, – сказала я. – Не хочу сказать ничего дурного про клубы, но все ведь понимают, что у людей могут быть разные подработки.

Клод тут же кивнул, давая мне понять, что знает, о чем идет речь.

– Хорошо, но что именно вы предлагаете?

– Я могла бы поговорить с девушками и предложить им бесплатное обследование. Добровольно и анонимно. А через пару недель, ко Дню благодарения, мы узнаем, что совершили хороший поступок.

– Где вы хотите организовать встречу?

– Как говорится, рыбу надо ловить там, где она водится, так что прямо в клубе.

Я продумала все заранее. Мне хотелось собрать как можно больше девушек, но я понимала, что, если приглашу их к себе домой, никто не придет, опасаясь сплетен. Нужно действовать, как в «Нашем доме».

Клод ничего не ответил, и я наклонилась еще ближе.

– Ну пожалуйста. – Я перешла на шепот. – Это очень важно для всех нас.

Клод кивнул.

– Отлично! – сказала я, пока он не передумал.

На той неделе я спросила Бонни, сможет ли она посидеть с Эллисон в четверг.

– Я иду в стрип-клуб.

– Докатилась! – пошутила Бонни.

– Да уж, – ответила я. – Докатилась.

– Женщинам без мужчин нельзя, – сказал здоровяк, преградивший мне вход. – Возвращайтесь со своим мужчиной.

Он был высоченным, но изо всех сил старался казаться еще выше. Я видела, что за его спиной на барной стойке под песню Бон Джови «You Give Love a Bad Name» танцует рыжеволосая девушка. На нее упал фиолетовый луч прожектора, и здоровяк подвинулся, чтобы закрыть мне обзор.

– Считайте, что я пришла с Клодом, – сказала я, перекладывая из одной руки в другую тяжелую сумку с наборами для забора анализов и презервативами. – Я к тому, что Клод говорил мне, что я могу прийти.

– О, – сказал мужчина, отходя в сторону. – Простите.

– Спасибо. Клод уже здесь?

Мужчина кивнул, и я, сделав несколько шагов, обернулась, чтобы задать вопрос:

– А почему вы не пускаете женщин?

– Некоторые приходят, чтобы… эм… застукать наших клиентов, мэм.

– Понимаю, – ответила я и с невозмутимым видом пошла дальше, пытаясь случайно не разинуть рот.

Чтобы не выглядеть типичной прихожанкой церкви, я надела голубые джинсы, простую блузку и черные туфли на высоком каблуке – попыталась подобрать наряд, который могли бы надеть и работницы стрип-клуба. Барная стойка представляла собой большой прямоугольник, и рыжая стриптизерша, танцуя, ловко лавировала между стаканами и пивными бутылками. Мужчины неотрывно смотрели, как она, одетая в красный лифчик и трусики, двигается по стойке. Некоторые были совершенно очарованы, а некоторые разглядывали девушку отчужденно, явно приберегая деньги для других танцовщиц.

Клод заметил меня первым и повел в гримерку. Я шла за ним, пряча сумку за спиной. Гримерка напоминала салон красоты, в котором женщины разной степени наготы готовились к выступлениям. У двери возле шкафчиков висела доска объявлений. К ней были приколоты фотографии детей и питомцев, а также снимки улыбающихся, ослепленных вспышкой стриптизерш, отмечающих чей-то день рождения в темном баре. Частицы домашней обстановки.

Девушки повернулись ко мне. Я сразу же вычислила лидера: длинноногую блондинку со скептическим выражением лица. Она стояла в белой сорочке, скрестив руки на груди.

– Думаю, Клод рассказал вам, почему я захотела прийти, – произнесла я. – Я помогаю одной девушке, танцовщице. Она ВИЧ-положительная и скоро станет мамой, – наверное, у кого-то из вас тоже есть дети. И у нее больше шансов сохранить здоровье, потому что она знает свой ВИЧ-статус.

Я немного помолчала.

– Можно пройти анонимное исследование, – сказала я. – Если хотите, я могу взять у вас кровь прямо сейчас, и мы обменяемся телефонами, чтобы я могла сообщить вам результат. Нужно вам это или нет – решать только вам.

Главная стриптизерша переминалась с ноги на ногу, но по-прежнему держала руки скрещенными.

– Клод, – сказала я, – можешь оставить нас на минутку?

Он нехотя вышел из комнаты.

– Если Клод спросит, я ничего ему не скажу о результатах анализа. Но вам необходимо знать свой статус. Вы сможете продолжать работу, понимая при этом, что нужно начать лечение и обязательно предохраняться при каждом половом контакте.

Я снова замолчала. Черты лица главной танцовщицы смягчились. Она взглянула на женщину в черном бюстье. Той было лет сорок, и она, как мне показалось, была очень участливой.

– Я хочу вам помочь, – сказала я.

– Хорошо, – сказала главная танцовщица, и они вместе с участливой в черном бюстье пожали мне руку.

– Меня зовут Рут, – сказала я и показала на небольшой карточный столик. – Могу я расположиться здесь?

Затем я повернулась к главной стриптизерше:

– У вас очень красивый цвет помады. Что это за марка?

– Covergirl. «Вишня на снегу».

– Вам очень идет, – сказала я. – Скажете девушкам, которые сейчас танцуют, зачем я пришла? Пусть подойдут ко мне, если будет минутка. Дольше я их не задержу. – Я повернулась к участливой танцовщице. – Начнем с вас?

Она согласилась. Те, кто хотел пройти обследование, сдали кровь, а те, кто не хотел, стояли в сторонке. Каждая танцовщица решала сама за себя. Происходящее напомнило мне сцену из одного военного фильма сороковых годов, когда новобранцы стоят в очереди на осмотр. Каждой девушке я говорила одно и то же: «Сегодня я заберу образец вашей крови домой, но будьте готовы к тому, что результат может быть ложноотрицательным. Я могу снова взять у вас анализы через шесть недель, потом через шесть месяцев и через год. Вам нечего бояться, если вы предохраняетесь. Если вы оказываетесь с мужчиной, который не хочет надевать презерватив, стоит подумать, готовы ли вы рисковать своей жизнью. Виноватых здесь нет, но существуют средства защиты. Это ваше тело, и вам в нем жить».

Тем временем главная танцовщица привела еще нескольких девушек, и я ее поблагодарила. Некоторые из них нервничали и пытались завести со мной сумбурную беседу, пока я протирала их руки спиртом. Кое-кто из девушек сказал, что, будь я танцовщицей, могла бы неплохо заработать. Это было забавно, и я от всей души говорила им спасибо.

– Я подумаю, – произносила я всякий раз. – Я ведь довольно стеснительная.

В это никто из девушек не верил, но многие пригласили меня на свои выступления. Отказывать им не хотелось, поэтому я положила образцы крови в контейнер, отнесла его в машину и вернулась в клуб. Девушки очень гордились своими номерами, которые обычно занимали две песни. Сперва звучала энергичная композиция – под нее девушки двигались достаточно быстро, но при этом могли оценить, чего от них ждет аудитория, – а затем начиналась медленная, под которую девушки оголялись, отдавая все свое внимание зачарованным мужчинам.

У некоторых и правда получалось неплохо, но что поделать: я была избалована дрэг-квин. Вот у них шоу так шоу! Было такое впечатление, что у некоторых девушек в голове крутится: «Так, налево. А теперь направо». В их движениях не было свободы, раскованности. Им поучиться у мисс Черри Фонтейн и у Матери-настоятельницы. «Дорогуша, а ну слезай-ка со стойки. Поработай немного над пластикой, и тогда будешь получать больше чаевых». Я уже начала рисовать в своем воображении мастер-класс для стриптизерш в «Нашем доме», но тут ко мне подошел Клод.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, – ответила я. – У вас чудесные танцовщицы.

Я описала Клоду свой план по проведению обследований: я буду возвращаться с определенной периодичностью. Клод кивнул, но по выражению его лица я поняла, что он надеялся на разовую акцию. А еще на то, что я отчитаюсь о результатах анализов.

– И еще кое-что, – вспомнила я. – Я принесла презервативы и хотела бы оставить их здесь. Как думаете, можно положить их в гримерке у двери?

– Мм, да, почему бы и нет, – ответил Клод.

– Мне хочется, чтобы у людей был доступ к информации и к средствам защиты. И мне плевать, чем они занимаются.

Теперь мне были открыты двери всех стриптиз-клубов. Я могла приходить к владельцам и говорить, что за меня ручается Клод. А потом сообщать, что только что была в клубе у Тома. В клубах мне попадались и прихожане нашей церкви, так что по воскресеньям я приковывала к себе еще больше взглядов. Но мы все отлично умели хранить тайны. В глазах мужчин читалось: «Я сохраню твой секрет в обмен на молчание».

Многие танцовщицы оказались ВИЧ-положительными. У некоторых вид был нездоровый, уже когда я брала анализы: их тела начинали таять. Я держала слово и сообщала женщинам результаты обследования с глазу на глаз, за пределами клуба. Многие из них начинали злиться – их реакция очень отличалась от мужской. Девушкам казалось, что кто-то заразил их специально, а я мягко убеждала их, что они несправедливы по отношению к другим больным, будь они геями или натуралами, рассказывала обо всех известных мне тонкостях безопасного секса и помогала попасть в программу медицинской помощи. Говорила о наркотиках, вводимых внутривенно, и в этом месте девушки обычно выходили из себя.

– Я таким не занимаюсь! – возмущались они.

– Знаю, но вокруг много тех, кто занимается. И ВИЧ отлично передается через совместное использование игл, так что расскажите об этом своим знакомым.

Кампания по обследованию стриптизерш привела ко мне еще одну группу горожан, от которой я этого вот уж никак не ожидала. Хотя могла бы. Как-то раз я сидела в машине на окраине города и разглядывала карту, пытаясь понять, как лучше добраться до Джаспера, городка на севере штата, в котором меня ждал новый подопечный. Вдруг кто-то постучал мне в стекло.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Доброе утро, – произнес полицейский. – Вы Рут Беркс.

– Да, – нерешительно ответила я, начиная беспокоиться.

Оказалось, что полицейский встречался со стриптизершей и хотел пройти обследование. Он также спросил, нужно ли сдавать анализы его жене.

– Я считаю, что анализы должны сдавать все, – сказала я. – Таков мой девиз.

Я взяла у полицейского кровь на кладбище Голливуд. Он оказался здоров. А потом выяснилось, что со стриптизершами встречается довольно много полицейских, и я провела не один день на переднем сиденье полицейских машин с иглой и пробиркой в руках.

Я рассказала обо всем Митчу, не называя имен. Он выслушал меня со спокойно-отрешенным видом. Иногда я начинала сомневаться, сможет ли он стать моим спутником на всю жизнь. Я помогла Долли переехать в отдельную квартиру и, немного завидуя, наблюдала, как протекает ее беременность. А еще представляла, что у нас с Митчем появляется ребенок и что мы все вчетвером – я, Митч, Эллисон и малыш – живем как настоящая семья. В мире моих фантазий ребята держат моего ребенка на руках, пока я раскладываю лекарства по дозам или помогаю им заполнять документы. И была у меня еще одна фантазия – в ней существует эффективное лекарство от СПИДа и жизнь снова идет своим чередом.

Однажды декабрьским вечером Митч позвал меня в кино на фильм «Танцующий с волками»[40]. Джон Данбар, лейтенант армии Союза, просит, чтобы его перебросили на отдаленный западный рубеж. Прибыв на место, он обнаруживает, что форт находится в запустении, но, действуя по всем инструкциям, восстанавливает укрепления. Он уверен, что подкрепление уже в пути. Подмога вот-вот подоспеет, и Джон Данбар с надеждой разглядывает горизонт в бинокль. Никто не приходит. Он совсем один, но верит, что сдаваться нельзя.

Сначала по щеке потекла одна слеза, потом вторая, и наконец они полились градом. Чувствуя на себе неотрывный взгляд Митча, я вжималась в кресло. Мне хотелось обнять кого-нибудь. Хотелось, чтобы обняли меня. Но я была среди зрителей совсем одна. А рядом со мной сидел Митч, мистер Субботний Вечер.

Фильм продолжался, и мне становилось все грустнее и грустнее. Кажется, тогда я каждую неделю дважды бывала на похоронах. Дошло до того, что я больше не могла слышать песню «Wind Beneath My Wings», которая всегда играла во время погребения. Мне было бы легче, если бы случилась передышка хотя бы на пару недель. Но смертей становилось только больше. Кто-то умирал в Литл-Роке, кто-то в других городах, и я общалась с ними только по телефону, объясняя, что, раз уж они решили вернуться домой, им нужно привезти с собой все необходимые лекарства и историю болезни. Кое-кто из парней умирал еще до того, как я успевала заехать к ним, чтобы проведать. И иногда я знакомилась с ними, только когда они уже превращались в горстку праха.

Скоро исполнялось пять лет с тех пор, как я начала держать оборону. Наивно полагая, что подмога уже на подходе.

Долли родила, и у ее ребенка обнаружили целый букет заболеваний, скрывающихся за разными аббревиатурами. Насколько я поняла, мальчик родился с антителами к ВИЧ, но через полгода анализы показали отрицательный результат. Это было настоящее чудо! Ребенка взяла к себе мама Долли, которая сама шесть месяцев назад родила девочку. Бабушка могла кормить внука грудью, тем самым повышая его иммунитет.

Я потеряла связь с Долли, но до меня доходила информация, что иногда она берет ребенка у матери, потому что какая-то организация приглашала девушку выступать в церквях. Долли купили сарафан, а невинного младенца наряжали в матросский костюмчик. Долли рассказывала свою историю, а пригласившая ее организация зарабатывала уйму денег, которые люди жертвовали на помощь бедной ВИЧ-положительной женщине и ее ребенку.

Когда Долли взялась за старое, эта организация от нее отказалась. Действующей проститутке в церковь путь закрыт, ведь среди прихожан она может узнать своих клиентов.

В последний раз я встретила Долли в торговом центре, где работал Билли. В облегающем комбинезоне, она медленно шла в компании каких-то женщин.

– Привет, Долли, – сказала я.

Подойдя поближе, я увидела, что она исхудала до состояния скелета. И, видимо, была уже так сильно оторвана от реальности, что ей пришлось смотреть на меня с минуту, чтобы вспомнить, кто я такая.

– Рут, – произнесла она, выуживая мое имя из глубин памяти. На мгновение в ее карих глазах, которые на костлявом лице казались еще больше, промелькнула искорка.

Мне хотелось ей помочь.

– Как твой малыш? – спросила я.

Долли смотрела мне через плечо на мужчину, который, проходя мимо, замедлил шаг.

– Не знаю, – ответила она. – Хорошего вечера.

– И тебе, – сказала я. – Ты знаешь, где меня найти?

– Да.

С тех пор я Долли не видела.

Мне пришлось припарковаться чуть поодаль от дома Билли и Пола: в этом районе было слишком много машин. Когда мы с Эллисон вышли из машины, я в очередной раз с изумлением подумала о том, как Билли, человек с внешностью кинозвезды, может жить в таком небольшом, почти игрушечном домике на Ок-Клифф. Пол пригласил меня на вечеринку в честь Рождества, которое должно было наступить всего через пару дней. Выпало немного снега, и Эллисон вырисовывала ботинком узоры на дорожке, ведущей к дому. Я испекла пирог с бататом, который парни могли оставить себе или выставить на стол. Пирог еще не успел остыть. Я понятия не имела, что это будет за вечеринка, но сказала «да», как только Пол меня позвал.

Дом был набит битком – в основном там собрались мужчины, – и я пошла прямиком на кухню и поставила пирог рядом с блюдом, заваленным печеньем и чипсами. Я протянула Эллисон пару печений Oreo и отправилась на поиски Пола. Он стоял в гостиной у проигрывателя и переключал песни. У него был заготовлен ящик кассет с композициями на любой вкус.

– Ты сегодня главный по музыке? – спросила я.

– Можно и так сказать, – ответил Пол. – Рад, что ты пришла.

– Спасибо, что пригласил, – сказала я. – А это Эллисон.

– Счастливого Рождества, Эллисон, – произнес Пол.

– У вас красивая елка, – быстро нашлась дочь.

Пол, совершенно очарованный Эллисон, повернулся к елке. Она стояла у окна, чтобы ее красотой могли насладиться все. На елке висели шары, собранные Полом и Билли за то время, что они были вместе, на концах веток были повязаны красные банты, а с верхушки дерева нам улыбался красный ангел. Под елкой лежали подарки, и Эллисон бросала на них заинтересованные взгляды. Оглядев комнату, я увидела, что над окном развешаны небольшие золоченые фигурки бабочек и рисунки этих крылатых насекомых в рамках.

Услышав смех, я сразу поняла, что в комнату вошел Билли. На нем был голубой свитер, на котором была вышита затейливая белая снежинка с золотой каймой. Билли был в центре внимания, вокруг него собралась большая компания. На другом конце комнаты Мать-настоятельница смотрел по телевизору специальный выпуск шоу «Рождественское мороженое», и я вспомнила, что он живет в этом же доме на втором этаже. На нем была темно-синяя обтягивающая водолазка. Было интересно наблюдать, как парни ведут себя за пределами бара. Эллисон тянуло к телевизору: она не могла оторваться от фигуристок в коротких нарядных платьях.

Мы сели перед экраном, но гораздо интереснее самой передачи были комментарии Матери-настоятельницы. Они очень понравились Эллисон, а Ларри был только рад новым слушателям. Через некоторое время я обернулась и увидела, что Билли выскальзывает на улицу.

– Я скоро вернусь, ладно? – сказала я Эллисон.

– Хорошо, – ответила она, не отрывая взгляда от экрана.

Билли курил на крыльце и смотрел на звезды. Я и не думала, что в доме так шумно.

– Я тебе не помешаю? – спросила я. Из гостиной доносилось начало песни «Last Christmas» в исполнении дуэта Wham!

Билли выдохнул облачко дыма.

– Я не очень люблю бывать один, – ответил он, протягивая мне раскрытую пачку сигарет.

– Нет, спасибо. Я вышла просто подышать.

– Не верится, что небо и вправду может быть таким красивым, – сказал Билли.

Лежащий на земле снег отражал свет полумесяца, озаряя темное, иссиня-фиолетовое небо с четкими контурами белых облаков. Можно было разглядеть все до единой веточки растущего во дворе ликвидамбара и каждую черту на лице Билли, стоявшего ко мне боком. Несколько недель назад ему исполнилось двадцать два.

– А представь, если бы было полнолуние, – сказала я.

Билли сделал затяжку и выдохнул дым.

– Зачем нам луна? – произнес он мечтательным, чуть более мягким, чем обычно, голосом. – У нас есть звезды.

– Это…

– Бетт Дэвис, – подсказал Билли. – Из фильма «Вперед, путешественник»[41].

– О, – протянула я.

– С детства люблю кино. Я мог целыми днями разыгрывать сам с собой какой-нибудь диалог, а вокруг никто и не замечал, что я живу в черно-белом фильме.

– Тогда я могу представить, почему ты сбежал из Дарданелла, – сказала я.

Билли выпустил дым и вместо ответа рассмеялся своим чудным смехом, долетающим до самого неба. Смех эхом откликнулся в холодном воздухе, и Билли тут же прикрыл рот рукой. Я попыталась представить, как Билли жил в Дарданелле, как ходил в единственную на весь город парикмахерскую. Мне вспомнились все те дни, когда я сбегала от мамы.

– В детстве мой дом был в лесу, – сказала я. – У меня был велосипед, и я была королевой среди деревьев.

– Я пригонял велосипед на песчаную отмель, – произнес Билли. – Вскакивал на седло, и маленькие колеса несли меня к самой кромке воды. В ее отражении я всегда был тем, кем ощущал себя в ту минуту: Грейс Келли, Мэрилин Монро…

– Твои родители – пятидесятники?

– Да, – ответил Билли.

– Многие мои подопечные росли в семьях пятидесятников, – сказала я. – Не знаю, почему так получается. Возможно, в наших краях просто очень много пятидесятников. Это в каком-то смысле их земля.

– С чего все началось?

– Ну, Пол пригласил меня на вечеринку.

– А ты смешная, – сказал Билли. – Я про помощь больным СПИДом.

Я рассказала Билли о Джимми и о тех первых тринадцати часах, что провела у его кровати.

– Не знаю, – сказала я. – Я была им нужна. Больных становилось все больше и больше. Сейчас я в основном занимаюсь тем, что провожу анализы. Чтобы люди узнавали свой диагноз, пока не стало слишком поздно.

Билли молчал всего минуту, но она тянулась так долго, что я была уже готова начать осыпать его комплиментами в честь последнего шоу. Я могла восхищаться им бесконечно. Билли спросил тихим голосом:

– Как они умирают?

– Мы все умираем по-разному, – ответила я. – Но в то же время одинаково. Знаю, что звучит странно, но я вижу Смерть. Она похожа на человека и вместе с тем на ангела, который приходит и ждет вместе со мной. Она стала моим другом. – Я осеклась, смутившись, что рассказываю такие сокровенные вещи. – Я еще никому об этом не говорила, но это правда. Наверное, похоже на бред сумасшедшего.

– Мне так не кажется, – сказал Билли, глядя на меня.

Я чувствовала, что он хочет что-то добавить. Но вместо этого он затушил сигарету и обнял меня. Это было очень неожиданно. Я почувствовала, как мое сердце стало биться быстрее, а затем успокоилось. Снова заработало в привычном темпе.

Мы вернулись в дом. Эллисон пора было ложиться спать, но мы остались на вечеринке, чтобы послушать истории парней. Все они в конечном итоге сводились к Билли. Как он появился в городе и стремительно ворвался в мир дрэг, завоевав титулы Мисс Хот-Спрингс и Мисс Открытие сезона в Литл-Роке. Он собирался побороться за корону на конкурсе Мисс Арканзас.

Слово взял Пол.

– И вот Стив и Вайолет… – Он повернулся к нам с Эллисон. – Вайолет – это мой бывший парень Кеннет. Так вот, они переехали в Тексаркану, и Стив устроился в магазин «Все по 12», где все вещи продают по двенадцать долларов.

– Стив позвонил Полу, – присоединился к беседе Билли, – и сказал ему: «У меня есть отличный костюм для Билли. В современном стиле. Ты должен его увидеть».

Пол подхватил нить разговора, словно эстафетную палочку:

– Я спросил: «Ты нашел его в магазине “Все по 12”?» Стив ответил: «Да, черно-белое платье из нового поступления». В этот магазин свозили излишки товара с других точек, так что иногда в нем по дешевке продавались дорогие вещи.

– Я был настроен скептически, – сказал Билли.

– Но мы все равно поехали к Стиву, и платье нам очень понравилось, – сказал Пол. – Такой фасон и такую расцветку нужно было еще поискать.

– Я заказал черный парик, а на платье сзади было что-то вроде корсетной шнуровки, которая слегка приподнимала грудь, – добавил Билли.

Пол широко улыбнулся.

– Образ Билли тянул на миллион долларов. И это был сильнейший удар для всех квин из Литл-Рока, которые никого вокруг себя не видели и считали, что с легкостью завоют титул Мисс Арканзас, а потом и Мисс Америка. Они все так разнервничались, что даже затягиваться сигаретами стали шумно. Так Билли и приехал на конкурс Мисс Арканзас. А ведь это был первый за двадцать лет раз, когда квин из Хот-Спрингса оценили по достоинству, – сказал Пол. – Ну и конечно, Билли влюбил в себя всех зрителей.

– А как же, – кивнул Билли, глядя на улыбающуюся Эллисон.

Пол положил руку Билли на колено.

– Помню, мы сидим в зале, а со сцены объявляют результаты конкурса. Мы знали, что Билли выступил хорошо, но не подозревали, что настолько. – Пол заговорил голосом ведущего конкурса красоты: – Победитель в номинации «Лучшее интервью» – Мэрилин Моррелл. Что тут началось! Крики, свист… Ведь победа в этой номинации означала, что Билли не только хорош собой, но еще и умен. Затем ведущий объявляет: «Номинация “Современная мода” – Мэрилин Моррелл. Номинация “Лучший выход в вечернем платье” – Мэрилин Моррелл». И так Билли выиграл во всех номинациях, кроме категории «Мисс Талант».

Билли нахмурился, а мы все изобразили искреннее недоумение. Пол продолжил рассказ:

– Судья, настоявший на том, чтобы в номинации «Мисс Талант» выиграла победительница конкурса, сделал все возможное, чтобы Билли стал лишь первой вице-мисс. Надо отметить, что этот человек был организатором шоу в одном из баров Луизианы, откуда в Литл-Рок переехала победительница.

Мы все отпрянули и покачали головами. Казалось, даже Эллисон поняла, почему Билли не досталась главная корона.

Пол снова заговорил:

– Не хочу сказать, что судейство было нечестным, но… Не так карта легла.

Билли задрал подбородок и сказал:

– Меня это не сломило.

– Ты Мисс Очарование, – сказала я.

– Стараюсь, – улыбнулся Билли.

После той вечеринки Билли всегда сообщал мне, когда собирался в бар, и просил привести с собой Эллисон. Заходить в бар вместе с Эллисон я не могла – ведь тогда у «Нашего дома» могли бы отобрать лицензию, а у меня – дочь, – поэтому подъезжала к заднему входу. Билли выходил на улицу, иногда наполовину, а иногда и полностью одетый в костюм. Эллисон открывала дверь машины, Билли целовал ее в щеку и спрашивал, как дела в школе. Вслед за Билли выходили и другие квин, и скоро мы с Эллисон стали для них почти родными. Когда «Наш дом» был закрыт для посетителей, мы с Эллисон могли заехать повидаться с Полом. С моей дочерью был приветлив даже сварливый Тваймен, владелец бара. Если Тваймена не было на месте, Пол тряс игровой автомат, чтобы Эллисон обязательно достался приз.

Няни вроде миссис Даутфайр[42] среди парней не было, но в случае чего они меня выручали. Задерживаясь в больнице у постели умирающего, я начинала обзванивать завсегдатаев бара, и среди них обязательно находился тот, кто не был занят и мог заехать за Эллисон в школу. По моей просьбе геи и лесбиянки парковались у баптистской католической школы святого Иоанна, и мне остается только догадываться, о чем в этот момент думали матери-домохозяйки, разъезжающие за рулем фургонов.

Через некоторое время мы с Билли в часы его обеденного перерыва начали встречаться в кафе «Войтс» – оно было прямо в торговом центре. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы наши встречи стали традицией. До торгового центра можно было легко добраться отовсюду, так что мне не составляло труда заехать туда ненадолго. К тому же в «Войтс» очень вкусно готовили. Мы с Билли брали подносы и вставали в очередь, а скучающие работники кафе выдавали нам тарелки с едой. «Куриные отбивные, – предлагали нам. – Доллар десять центов». Мы с радостью соглашались, а на гарнир брали картофельное пюре. Затем дело было за подливкой: «Вам коричневую или белую?» Коричневая подливка была великолепна, и мы брали именно ее. Билли всегда одаривал работника кафе ободряющей улыбкой, и тот делал в пюре ямку, в которую и наливал соус. Наши вкусы не совпадали лишь в одном: я предпочитала стручковую фасоль, а Билли – кукурузу. Билли обращался к работникам кафе с таким видом, словно разыгрывал спектакль. Он был актером по призванию: мог снова и снова повторять одни и те же реплики, но всегда произносить их как в первый раз. Его манера речи составляла разительный контраст с вялыми интонациями работников кафе.

Мы выбирали места у стеклянной стены, обращенной к коридорам торгового центра: так Билли мог глазеть на людей и сам оставаться у всех на виду. Нам очень нравилось разглядывать покупателей и отгадывать, что они несут в пакетах.

– Смотри-ка, Рути, – говорил Билли, восхищенно глядя на женщину с двумя огромными пакетами одежды из магазина «Диллардс». – Вот она всего добилась сама.

– Деловая дама, – соглашалась я. – Ее повысили на работе, и теперь она всем покажет.

Когда какой-нибудь мужчина оглядывался, чтобы оценить женщину сзади, мы с Билли ужасно сердились.

– Ведет себя так, словно может на что-то рассчитывать, – говорил Билли. – Видимо, мозг пропитался краской для волос.

Мы покатывались со смеху, не боясь осуждающих взглядов окружающих.

Нам с Билли всегда было о чем поговорить, но постепенно походы в «Войтс» потеряли прежнюю остроту.

Перерыв у Билли длился целый час, и я как-то спросила, не хочет ли он обедать за пределами торгового центра. Найти цены ниже, чем в «Войтс», было нереально, а роскошные рестораны нам были не по карману. Оставался только «Макдоналдс», но тратить время на дорогу ради тамошней еды совсем не хотелось. Когда я в очередной раз собралась готовить еду для ребят, предложила Билли устроить небольшой пикник у озера. Оно было совсем недалеко от торгового центра, и я с легкостью могла забрать Билли с работы и привезти его обратно к концу перерыва.

Я разложила по контейнерам жареную курицу, булочки и картофельный салат и взяла с собой любимое лоскутное одеяло – настолько старое, что оно вот-вот готово было порваться. Билли ждал меня у торгового центра и подбежал к машине еще до того, как я успела припарковаться. Помню, как грациозно он поворачивал голову, глядя по сторонам, и как стремительно запрыгнул в машину, словно мы собирались сбежать.

Открыв окна, мы доехали до озера Гамильтон. Я привезла Билли на участок, когда-то принадлежавший родителям моей матери, которая затем продала его какому-то курорту. На этом участке я играла, пока папа был жив, и сюда же приходила прятаться, когда папа умер. Теперь курорт занимался облагораживанием этого места, и о шумевшем когда-то лесе напоминала лишь кучка молодых сосенок. Недавно там построили отличный пирс, и я предложила Билли устроиться на самом его краю. Билли постоянно оглядывался: ему было не по себе оттого, что мы расположились на пирсе, на котором нас быть не должно. Он боялся, что на нас кто-нибудь накричит.

Но как только я расстелила одеяло, Билли успокоился – моя видавшая виды подстилка вызвала у него невольный возглас восхищения. Одеяло принадлежало моей матери. По краю тянулась трехдюймовая бирюзовая кайма, а в центре были вручную пришиты лоскуты в форме треугольников и квадратов – тряпочки и поношенные платья, которым дали новую жизнь. Дома у меня было несколько таких одеял, но это казалось мне идеальным для пикников.

– Я брала его на пляж, и все на меня ругались, потому что оно слишком красивое, – сказала я.

– Оно и правда слишком красивое, чтобы им не пользоваться, – произнес Билли.

– Ты так думаешь? – спросила я.

– Будь я этим одеялом, то очень бы злился, если бы мне пришлось провести всю жизнь в шкафу.

Усевшись, мы принялись за еду, и я украдкой посмотрела на Билли, когда он взял в рот первый кусочек жареной курицы. Мимо проплывали лодки, а мы, как обычно, болтали обо всем и ни о чем одновременно. Вдруг из воды стали выпрыгивать рыбы; вспоминая уроки отца, я сразу же захотела схватить удочку с блесной и поймать ту рыбу, что была больше и хитрее и не плескалась вместе с безумными подружками на поверхности воды. Но рыбы скрылись так же внезапно, как и появились.

Когда мы с Билли обсудили все, что только могли, он стал водить рукой по узору на одеяле. Я же, следуя за его рукой, рассказывала, кто именно пришил каждый лоскут. Я присутствовала при создании этого одеяла и помнила, как мама и еще несколько женщин собирались у нас в гостиной вокруг огромных пяльцев.

– И вот прошло столько лет, – сказала я, – а на одеяле сидим мы.

– Да, – кивнул Билли.

Больше никто из нас не заговаривал о своем детстве. Думаю, нам обоим куда больше нравилось настоящее, чем прошлое. Мы болтали о Митче и Поле, и Билли говорил о возлюбленном с большой гордостью. Он дважды упомянул, что Пол очень занят на работе, и я поняла, что ему кажется, будто своей популярностью он обязан тому, что встречается с управляющим бара. Словно сам по себе он недостаточно нравится окружающим. Но больше всего в Поле его восхищала решительность.

– Если он говорит, что что-то сделает, – сказал Билли, – то так и будет.

– Таких мужчин еще производят? – пошутила я. – Ну и ну!

Мы с Билли встречались снова и снова и с каждым разом узнавали друг друга чуть лучше. Иногда нам не хотелось разговаривать, и мы с наслаждением подставляли лица солнечным лучам. Билли, как и я, всегда пытался немного подзагореть. Если у меня под рукой оказывалась ручка – а она была у меня с собой всегда, – Билли рисовал мне автопортрет. У него получались великолепные рисунки, на которых он изображал себя в костюме Мэрилин Моррелл: лицо наполовину прикрыто шляпкой, темной вуалью или длинными волосами. Ореол таинственности позволял Билли не слишком заботиться о портретном сходстве. Я сохраняла эти рисунки и иногда вешала их на холодильник, чтобы Эллисон тоже могла полюбоваться.

Но по-настоящему я узнала Билли, наблюдая, как он готовит образы для шоу. За несколько дней до выступления он приглашал меня к себе домой, и мы заходили в их с Полом спальню, где располагалась внушительных размеров гардеробная. У них дома всегда была безупречная чистота; дом был довольно старым, но отлично сохранился. Я садилась на стул, а Билли появлялся из гардеробной в разных платьях и париках. Он копался в музыкальной коллекции Пола, выбирая для выступлений только новые песни. У Билли в голове всегда была сложившаяся картинка образа, так что моего мнения он никогда не спрашивал – мгновенно понимал, какой наряд произведет неизгладимое впечатление на зрителей, по выражению моего лица.

Окна над кроватью были занавешены тюлем, и солнечный свет струился на варианты нарядов, которые Билли раскладывал на матрасе. Затем одному из этих платьев было суждено переместиться в гостиную вместе с идеально подобранным париком и туфлями. Мои советы интересовали Билли только по поводу сережек, да и в этих случаях мне казалось, что он обращается ко мне лишь из вежливости. Как правило, у меня был один ответ, и говорила я совершенно искренне:

– Мне нравятся висячие серьги.

– Мне тоже, – кивал Билли.

Я думала, что, наверное, теперь понимаю, что значит иметь сестру примерно одного с тобой возраста. А потом я осознала, что мы с Билли стали лучшими друзьями.

В 1991 году Эллисон исполнялось девять. На ближайших к ее дню рождения выходных – в честь Дня поминовения – я пригласила к нам домой небольшую компанию: Тим с Джимом, Пол с Билли и еще несколько человек из бара. К тому времени я уже рассказала Билли, который не понаслышке знал, что значит быть одиноким, как непросто приходится Эллисон. Они начали дружить независимо от меня, и Билли больше всех заботился о том, чтобы устроить для Эллисон настоящий праздник.

Моя дочь встретила свое девятилетие в теплой компании мужчин, поющих ей «Happy Birthday». Я смотрела на лицо Эллисон, освещенное девятью свечами, и притворялась, будто вожусь с фотоаппаратом, чтобы никто не заметил подступающие к глазам слезы.

Эллисон задула свечи с помощью парней. Я, улыбаясь, тоже загадала желание.

Гленвуд расположен через один округ от Хот-Спрингса, а по уровню развития, кажется, отставал от нашего города лет на сорок. Из Гленвуда открывался отличный вид на реку Каддо, а еще в нем была лесопилка, на которой трудилось не одно поколение горожан. Больше там не было ничего. Приехавших из Гленвуда было принято считать дурачками.

Чип был кем угодно, только не дурачком.

Он вырвался из Гленвуда, доехал аж до Вашингтона, а теперь стоял у меня на крыльце.

– Спасибо, – сказал он, когда я открыла дверь. На его лице можно было без труда прочитать то, что творилось у него в душе. Полные печали глаза говорили о том, что меньше всего ему хочется застревать в Хот-Спрингсе, где он может положиться только на меня. При этом Чип был невероятно хорош собой: длинный прямой нос, пышные усы и выступающий волевой подбородок. Голову венчала копна рыжеватых волос, зачесанных набок. Если бы не скорбное выражение лица, можно было бы подумать, что он пришел агитировать меня голосовать за свою кандидатуру на выборах.

Все вещи Чипа уместились в одну коробку: когда ему стало заметно хуже, он продал все, что смог. Оставил себе книги, которые много для него значили, но пожертвовал костюмами, которые носил, будучи восходящей звездой Демократической партии Вашингтона. Ему хотелось быть там, рядом с друзьями. А не стоять с неловким видом у меня дома, пытаясь убедить себя, что ничего странного не происходит.

Сперва Чип отправился в дом к матери, но та его выгнала: «Посмотри, до чего ты докатился! А я тебе говорила! Вот до чего ты меня довел!» Отца не стало, когда Чипу было одиннадцать.

Чип позвонил мне с просьбой о помощи, и я предложила ему пожить у меня до тех пор, пока мы не найдем ему квартиру. Он согласился так неохотно, что мне показалось, что я поспешила и его может приютить кто-то из друзей.

– Нет, – тихим сухим голосом ответил Чип. – Они все умерли.

И вот он оказался у меня. Мой дом сразу стал каким-то маленьким, и я переживала, что Чип может махнуть на все рукой, если мы пробудем здесь слишком много времени.

– Хочешь, проведу тебе экскурсию по Хот-Спрингсу? – спросила я.

Чип, будучи вежливым человеком, согласился, но я быстро поняла, что в этом городе он уже бывал. Мы решили прогуляться по Сентрал-авеню и дойти до аллеи, вымощенной кирпичом. Как только мы ступили на дорожку, я остановилась у куста дикой жимолости. Сорвав продолговатый цветок, я отломила кончик бутона, чтобы добраться до скрытого внутри нектара.

– Вот, – сказала я, протянув цветок Чипу. – Попробуй.

Он не стал отказываться. Должно быть, занимался этим с детства. Как и все мы в Арканзасе. Мне хотелось напомнить Чипу, что и в нашем штате много своих прелестей. И очень хотелось заставить его улыбнуться.

Мы шли по аллее и заметили, что вдалеке какая-то девушка фотографируется с родными в честь выпускного. Семья стояла на вершине небольшого холма, за которым виднелись дома в стиле ар-деко, построенные на Сентрал-авеню. Неподалеку от нас на скамейке сидел пожилой мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами. Закрыв глаза, он подставлял лицо солнцу. Я знала, что он сделает, когда мы подойдем поближе. Мы поравнялись со скамейкой, и мужчина тут же раскатал один из рукавов до запястья.

– Здесь неподалеку есть еврейская больница, специализирующаяся на лечении артрита, – тихо сказала я Чипу. – Сюда на источники приезжает немало людей, переживших Холокост. Главным образом мужчины. Они не хотят, чтобы кто-нибудь видел их татуировки.

– Здешние купальни были построены по образцу европейских курортов начала двадцатого века, – произнес Чип. – Возможно, здесь все напоминает им о доме.

Несколько секунд я пристально смотрела на Чипа: настолько привыкла рассказывать вновь прибывшим про Хот-Спрингс, что познания Чипа меня поразили. Обернувшись, я увидела, что мужчина, сидящий на скамейке, вновь закатал рукав и закрыл глаза. Интересно, о какой стране он вспоминает, наслаждаясь солнечным теплом?

– А какая история у тебя? – спросила я. – Видно, что человек ты с образованием.

– Учился в Государственном университете Хендерсона, – ответил Чип. – Состоял в Молодежной демократической партии и так и остался в политике.

– Готова поспорить, что там ты был на своем месте.

– Да, – сказал Чип.

Мы шли дальше.

– Ты и выглядишь соответственно, – проговорила я. – Как думаешь, губернатор Клинтон будет баллотироваться?

– Надеюсь, – оживившись, ответил Чип. – Демократической партии снова нужен южный лидер. И Билл Клинтон отлично подходит на эту роль.

Я вспомнила обо всех своих письмах Клинтону. Он никогда не притворялся, будто ему плевать на СПИД, как это делали Рейган и Буш. Чип начал было перечислять стратегии возможных кандидатов и вдруг осекся: в мае 1991 года ноябрь 1992-го казался бесконечно далеким. Почти недостижимым.

У той единственной точки, с которой можно увидеть, как вода из горячих источников сбегает вниз по горным утесам, обычно собирались толпы туристов. Мне казалось, что Чипу неуютно в людных местах, и мы пошли дальше. Я знала, где ему может понравиться, и повела его к одному небольшому гроту. Там от любопытных глаз прячется статуя Девы Марии, которую не видно с улицы. Кажется, что стоящая на пьедестале статуя смотрит на тебя свысока, но в ее каменных глазах читается доброта. У подножия статуи на земле лежит большое железное сердце, пронзенное мечом.

– Во что бы мои ребята ни верили – даже если они атеисты, – они часто приходят сюда, – сказала я.

Чип кивнул, и мы стали взбираться по ступенькам.

– Чувствуешь, как пахнут гардении? – спросила я, вдыхая аромат.

Вот почему мне так нравился этот грот. Сюда действительно приходили все мои ребята, даже Тим и Джим. Они говорили: «Мы во всю эту чушь не верим. Но к Деве Марии ходим. На всякий случай». «Что ж, тогда на всякий случай будьте с ней поприветливее, – отвечала я. – Кто знает, вдруг там наверху она решает, что вас ждет дальше? Вдруг до нее доходят все ваши слова?»

Ребята разговаривали с Девой Марией. В знак уважения к статуе они крестились, а я уходила на лестницу, чтобы дать им возможность побыть наедине со святой. И ждала, пока они не начинали оборачиваться, чтобы проверить, не ушла ли я совсем.

Чип склонил голову, и я, как всегда, спустилась на несколько ступенек. Сквозь шум проезжающих мимо машин до меня доносился тихий голос Чипа. Затем он позвал меня:

– Рут.

Я обернулась, поводя плечами, словно слишком увлеклась рассматриванием машин.

Чип держал в руках религиозную листовку, которую поднял с земли.

– Дева Мария Фатимская наказала читать Розарий, – начал читать он. – Ты когда-нибудь слышала о Фатиме?

– Нет, – ответила я.

– Это небольшой приход в Португалии, – объяснил Чип. – Кажется, в 1917 году Дева Мария явилась трем пастушкам: девочке по имени Лусия и ее двоюродным сестрам. – Чип закатил глаза, словно вспоминая материал на экзамене. – Мария открыла им три тайны. Три пророчества. В первом говорилось что-то про ад, во втором – о конце Первой мировой и о начале Второй мировой войн.

– А в третьем?

– Никто не знает, – ответил Чип. – Вскоре после явления Марии двоюродные сестры Лусии умерли от гриппа, а сама девочка записала пророчество, запечатала листок в конверт и передала его в Ватикан. Она просила не вскрывать конверт до 1960 года. Когда пришло время, папа Иоанн XXIII прочел пророчество и снова его запечатал. Говорят, он плакал. Что бы там ни было написано, он решил, что мир не готов это узнать.

У меня по спине пробежали мурашки.

– Как думаешь, что там? – спросила я.

– Возможно, речь идет о конце света, – ответил Чип.

– Иногда кажется, что ждать осталось недолго, – сказала я.

Он наконец улыбнулся.

Чип прожил у нас несколько недель. По вечерам он смотрел с Эллисон телевизор. Он не был большим любителем детей, но Эллисон пришлась ему по душе. К Чипу привык даже Фофу и иногда забирался к нему на колени. К тому времени, когда Чипу выделили квартиру, он был уже очень слаб. Я наблюдала, как с каждым днем увядает его тело, хотя рассудок остается таким же ясным. Во время переезда Чип достал из коробки с вещами пару ботинок.

– Может, ты найдешь, куда их пристроить, – сказал он.

– Но они же совсем новые, – возразила я. – Как будто и ненадеванные ни разу.

– Для меня они слишком тяжелые.

Я взяла ботинки фирмы Rockports. Они показались мне почти невесомыми.

– Что значит «слишком тяжелые»?

– То и значит.

Я кивнула. Его мир становился все меньше и меньше.

– Что ж, – сказала я. – Я могу отнести их в бар и предложить парням поиграть в Золушку.

– Передавай им привет.

– Скажу им, что меня послал прекрасный принц, – ответила я. – А знаешь, мы можем сходить туда вместе. Приятно иногда пообщаться с людьми.

– Посмотрим, – сказал Чип, и я сразу поняла, что он не примет мое предложение. Он стеснялся своего состояния.

Мы с Эллисон помогли Чипу переехать в новую квартиру, и я пообещала, что буду приходить каждый день, чтобы помочь ему принять ванну и привезти еды. Через две недели у нас установился порядок: я приносила с собой газету и читала Чипу вслух, пока он не засыпал в кресле в гостиной.

Брился Чип самостоятельно и сам же поддерживал чистоту в квартире. Я хотела похвалить его, но подумала, что для него это может прозвучать так, будто я его жалею.

Однажды я читала Чипу что-то про Михаила Горбачева и вдруг услышала, как в дверной скважине поворачивается ключ. Кто это может быть? Может, возникла какая-то путаница и пришел хозяин квартиры? Я встала, и входная дверь тут же распахнулась.

– Привет… – сказал вошедший тоном человека, который явно был рад повидаться с кем-то очень для него значимым.

Это был доктор, помогавший мне с анализами.

Он совсем не ожидал меня увидеть. Даже оглянулся на дверь, словно хотел повернуть время вспять. Повисла неловкая тишина. «У него есть ключ, – думала я. – Чипа мыли, брили. О нем явно кто-то заботился. И это был доктор».

– Рада, что вы пришли, – сказала я. – Я как раз собиралась уходить.

Чип назвал доктора по имени. В его голосе слышалась любовь, которая длится уже не один год. Доктор поставил сумку на пол, но так и не решался поднять на меня глаза.

Я ушла. Мне было страшно, что теперь доктор откажется мне помогать, и в то же время мне было очень жаль, что ему приходится скрывать свои чувства к Чипу. Пусть даже их связывала только дружба. Я была уверена, что они познакомились много лет назад. Еще до того, как доктор женился и стал отцом.

Чип никогда не рассказывал мне о докторе, но упоминал, что кое-кто навещает его каждый день. «Отлично», – ответила я. Я по-прежнему приносила Чипу еду, и по мере того, как он становился слабее и тоньше, стала давать ему костный бульон. Я знала, что в ванную Чипа относит доктор.

Когда я в следующий раз привела к доктору человека на забор крови, я и вправду почувствовала разницу. Он говорил со мной холоднее, чем обычно, и в первые минуты изо всех сил старался не смотреть мне в глаза. Я боялась, что его дверь передо мной закроется и что я навсегда потеряю такого союзника. А вместе с ним и его советы, его рецепты на лекарства и, наконец, его участие.

– Исследование полностью анонимное, – сказала я мужчине, сдававшему кровь. – Я никогда не предам ваше доверие.

Последние слова я произнесла слишком громко и слишком отчаянно.

Когда Чип похудел до восьмидесяти фунтов[43], он сказал, что переезжает к матери. Теперь, когда конец был близок, она согласилась его принять. Я спросила, нужно ли привозить бульон.

– Теперь она сама хочет этим заниматься, – ответил Чип.

– Хорошо, – сказала я. Мне хотелось узнать, будет ли доктор навещать Чипа. Я очень на это надеялась.

В конце июля мне позвонил один из родственников Чипа, который не захотел называть свое имя. Чип умер. Мужчина сказал, что Чип просил сообщить об этом мне.

– Спасибо, – сказала я. – Нужна ли вам помощь с похоронами? Я была бы рада…

– Все уже улажено, – ответил мужчина. – У него был план.

– Могу я… Могу я прийти и отдать дань памяти?

– Хорошо, – сказал мужчина.

Чипа хоронили на кладбище Маунт-Фавор, неподалеку от Гленвуда, из которого Чип так стремился вырваться. Умный Чип, несомненно, оценил бы иронию, заложенную в названии кладбища. В Библии гора Фавор считается местом преображения Иисуса, во время которого Господь говорит: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение». Сколько сыновей всю жизнь мечтали услышать эти слова?

На кладбище было немало затопленных могил. Такое случается со старыми деревенскими кладбищами, на которых бедняков кладут в землю, не укрепляя своды могил. В таких местах надо быть очень осторожным. Я увидела, что доктор тоже пришел на похороны и тихо стоял в стороне от родных Чипа.

Когда подъехал катафалк, родственники Чипа отшатнулись, словно стадо коров. Священник и распорядитель похорон тоже отступили. Все боялись.

Я сделала шаг вперед, а затем из-за спин родственников вышел доктор. Кивнув друг другу, мы взялись за гроб и отнесли его к могиле. Гроб представлял собой картонную коробку с нежно-голубой драпировкой. Самый дешевый вариант. Мне нестерпимо захотелось положить Чипа обратно в катафалк и найти ему гроб поприличнее. Я знала, что теперь Чип весит около шестидесяти фунтов[44], – но даже если бы он весил все сто двадцать[45], я бы придумала, как его унести.

Мы поставили гроб на доски и отошли назад. Глядя на доктора, я понимала: что бы его с Чипом ни связывало, это навсегда останется между ними. Священник произнес речь, и в ней не было ни слова о Чипе.

– Пока люди не боятся взглянуть правде в глаза, в наших сердцах жива надежда, – сказал он.

Эта мысль об истине не была близка ни мне, ни Чипу. Надежды на то, что Чип попадет в рай, почти не было. Он был всего лишь грешником в руках разгневанного Бога, который ждет проявлений благоговейного ужаса, чтобы понять, заслуживает ли душа умершего милосердия.

– Покойный просил включить эту песню во время прощания, – сказал священник.

Возникла неуклюжая возня, и вперед с магнитофоном в руках вышел родственник Чипа с такими же рыжеватыми волосами. Поставив кассетник у гроба и нажав на кнопку, он тут же отскочил в сторону.

Песню я узнала, как только услышала вступление – энергичный ритм клавишных. Над кладбищем Маунт-Фавор звучала песня Билли Джоэла «Only the Good Die Young». У родственников Чипа вытянулись лица, словно голосом Билли Джоэла пел сам усопший, в последний раз порицающий их за то, что они предпочли религию любви.

Бывают печальные похороны, а бывают похороны, после которых вздыхаешь с облегчением. Похороны Чипа можно было отнести к разряду «Да пошли вы все». Он натянул лук и запустил стрелу в сердца тех, кто любил его недостаточно сильно.

Не заметить кашель Билли было несложно. В первую очередь он был артистом, и кашель стал как бы дополнением образа: он неудержимо смеялся над чем-нибудь – ведь повод для смеха можно найти всегда, – а в самом конце закашливался. Билли вел себя женственно даже без костюма: он с особенной манерностью прикрывал рот ладонью, а второй рукой начинал размахивать перед лицом, словно хотел отогнать от себя летающее вокруг безумство. Можно сказать, что довести Билли до такого состояния считалось почетным.

Причин для кашля было предостаточно. Билли курил, да и в Хот-Спрингсе постоянно цвело что-то вызывающее аллергию. В «Нашем доме», заполненном табачным дымом помещении с заколоченными окнами, кашляли практически все.

У Билли была скованность в районе шеи и плеч. Появилось ощущение сдавленности в груди, но об этом он мне не говорил. Я отправила его к Биллу Рейли, мануальному терапевту, с которым мы ходили в одну церковь. Доктор Рейли был добрым человеком, к которому я не раз обращалась за помощью. При этом другие врачи-прихожане не принимали его в свой «клуб» – считали, что он занимается ненастоящей медициной.

Позднее я узнала, что, как только Билли разделся и лег на кушетку, доктор Рейли обнаружил полоску болезненных волдырей, тянущуюся от бока к спине. Опоясывающий лишай. Эти высыпания остались у Билли после перенесенной в детстве ветрянки и много лет совершенно его не беспокоили. Но, видимо, как только у Билли снизился иммунитет, вирус снова обрел силу. Доктор Рейли посоветовал Билли сдать анализ на СПИД. Зная, насколько доброжелательным человеком был доктор Рейли, готова поспорить, что он добавил: «Просто чтобы исключить этот диагноз».

И вот Билли наконец прошел исследование на ВИЧ. Но мне ничего не сказал. Не знаю, куда он обратился, знаю только, что, чтобы сообщить результат, люди, проводившие анализ, сперва позвонили Билли домой. Трубку взял Пол. Ему сказали «До свидания» и позвонили Билли на работу, в магазин Miller’s Outpost. Знаю, что ему сказали «У вас СПИД» и повесили трубку.

Билли позвонил Полу.

– Я скоро буду дома, – сказал он.

Придя домой, я увидела, что у меня на автоответчике висит около семнадцати сообщений от Билли. Я сразу же поехала к нему. Дверь мне открыл мертвенно-бледный Пол. Билли был безутешен, его миндалевидные глаза покраснели от слез. Я села с ним рядом и объяснила, что хоть ему и сказали, что у него СПИД, он сдал анализы лишь на ВИЧ. Билли нужно было обратиться к врачу, чтобы понять, как обстоят дела с Т-лимфоцитами. На следующий же день я записала Билли в больницу Литл-Рока, и в срочном порядке принять его смог только доктор Райн. Он всегда был несколько недоброжелателен. Но при этом изо всех сил старался сдерживать отвращение к больным.

К врачу мы с Билли должны были идти вдвоем: Пол был занят. Я достаточно хорошо знала Пола, чтобы поверить ему, когда он сказал, что не любит больницы. Но теперь он еще и трудился на двух работах, и по нему было видно, что он просчитывает, как будет обеспечивать Билли, если тот больше не сможет работать. Билли понимал, что в их паре за достаток отвечает именно Пол.

Дома, сидя на диване, Билли со слезами на глазах прижимался ко мне. Я могла лишь пообещать, что всегда буду рядом, что бы ни случилось. Оказавшись в машине, мы сразу же начали вести себя так, словно вместе едем обедать, – включился защитный механизм, который должен был помочь нам вытерпеть все испытания. Всю дорогу до Литл-Рока мы болтали, судорожно выдумывая темы, лишь бы заполнить тишину, и обсуждая дрэг-квин и их номера. Когда мы подъезжали к больнице, я подробно рассказала Билли о том, что его ждет на приеме у врача и что правильно поставленный диагноз поможет ему получить необходимое лечение. Я заверила Билли, что прочла почти всю литературу по теме и что прямо сейчас ученые разрабатывают лекарство, которое, возможно, сможет полностью исцелять больных. Кто-то, о ком мы никогда не узнаем, пытается спасти нас всех.

В кабинет вошел доктор Райн со всегдашним презрительным выражением на лице. Как только он начал говорить, я его перебила:

– Не могли бы вы объяснять помедленнее и чуть более подробно?

– Но вы же со всем этим сталкиваетесь не в первый раз, – сказал он, начиная выходить из себя. – Разве нет?

Разве нет?

– Да, сталкивалась, но вам нужно растолковать все это Билли. Он ваш пациент.

Я очень старалась быть дружелюбной и приветливой, но терпеть не могла, когда врачи начинали делать вид, будто пациента на приеме нет. А доктор Райн терпеть не мог, что я все привожу и привожу ему больных.

Мы ехали обратно в Хот-Спрингс по длинному четырехполосному шоссе. По дороге нам должна была попасться на глаза вывеска, которую я помню, сколько живу: «ПРИГОТОВЬСЯ К ВСТРЕЧЕ С БОГОМ». Я нажала на газ, чтобы проскочить побыстрее. Билли молча сидел на пассажирском кресле и смотрел в окно. Сколько раз я оказывалась в подобной ситуации – пыталась помочь людям, которым несколько минут назад сказали, что они умрут? Это повторялось снова и снова, и всякий раз я совершенно не знала, как быть.

Мы проехали мимо огромного билборда с рекламой прогулок на слонах, популярного туристического развлечения. Билли вдруг закрыл свое прекрасное лицо руками. – Всегда хотел прокатиться на слоне, – сказал он.

Я кивнула, сжав губы, и посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что поблизости нет полицейских.

– Что ж, Билли, – сказала я.

Я резко повернула руль влево, развернув машину на сто восемьдесят градусов. Билли вскрикнул то ли от неожиданности, то ли от восхищения. Мы с грохотом заехали на парковку. На табличке было сказано, что прогулка на слоне стоит пять долларов, а у нас почти не было денег. Я стала выуживать из пепельницы монеты по одному центу, надеясь найти четвертаки. Когда у нас набралось пять долларов, Билли выпрыгнул из машины и с торжествующими криками помчался к слону, а я побежала следом. Нас заметил мужчина, ухаживающий за слонами. Бог знает, о чем он тогда подумал.

Я протянула мужчине нашу кучку мелочи. На слона можно было садиться по двое, и Билли протянул мне руку.

– Поехали, – сказал он.

– Поехали, – ответила я.

С утра я надела модную юбку-брюки и туфли на высоком каблуке, рассчитывая, что мой наряд заставит доктора Райна воспринимать меня всерьез. Забираясь на слона, я представляла собой то еще зрелище! Но Билли так радовался, что времени на раздумья не было. Он будто бы вбегал в дверь, которая вот-вот захлопнется.

Билли сидел передо мной и, когда слон сдвинулся с места, взял меня за руку и широко улыбнулся.

– С этого момента, Билли, делай все, что тебе хочется, – сказала я. – Захочешь покататься на слоне – мы вместе заберемся ему на спину.

Наш сопровождающий достал «Полароид».

– Скажите: «Дамбо!»

– Дамбо! – хором крикнули мы с Билли, улыбаясь во весь рот.

И вот мы снова в машине. Реальность быстро привела нас в чувство. Вскоре мне пришлось открыть окно: мы оба были так напряжены, что в машине стало нечем дышать.

– Билли, – спросила я, – о чем задумался?

– Думаю, что хочу отдать тебе свое красное платье от Виктора Косты.

Я знала, о каком платье идет речь. Оно чем-то походило на платье, которое в «Унесенных ветром» Ретт заставляет надеть Скарлетт, чтобы все знали, что она наделала. «Сегодня никаких скромных, приличествующих замужней даме серо-сиреневых тонов», – произносит Ретт. Да, это было именно такое платье.

– Билли, это очень мило, – ответила я. – Но скажи мне правду. Ты хочешь отдать мне твое красное платье от Виктора Косты потому, что правда хочешь мне его отдать, или потому, что не хочешь, чтобы оно попалось на глаза твоей матери, когда она приедет разбирать твои вещи?

– Потому, что я правда хочу его тебе отдать.

– Что ж, – сказала я, – не думаю, что смогу принять такой подарок.

– Почему? – спросил Билли.

– Думаю, у меня кишка тонка его носить.

Мы рассмеялись. У нас не было выбора.

Когда мы подъехали к дому, Билли задержался на пороге, обхватив дверную ручку. Он глубоко вздохнул, словно актер, готовящийся выйти на сцену. Внутри его ждал Пол, а вместе с ним, казалось, и все посетители бара. В «Нашем доме» Билли знали все, и он был первым из завсегдатаев бара, кто рассказал окружающим о своем диагнозе.

У Билли в крови было так мало Т-лейкоцитов, что ему было опасно продолжать работать в торговом центре, куда приходят сотни людей со своими микробами. Мы сошлись на том, что ему придется подать начальству заявление об увольнении. Я пошла в магазин вместе с Билли: он хотел рассказать руководству о причине такого решения, и я была ему очень благодарна: как можно больше людей должны понимать, что в Хот-Спрингсе есть случаи заражения ВИЧ. Билли рассказал обо всем управляющей. Она расплакалась, и он тоже. Все работники магазина очень любили Билли. И у них не было той надежды, что была у меня, – ведь иначе я бы не смогла двигаться дальше. Коллегам Билли этот диагноз виделся как смертный приговор.

Мы вышли из магазина, взявшись за руки и опустив глаза в однотонный пол. Мягкое покрытие заглушало звуки наших шагов, так что ничто не отвлекало нас от мыслей. Билли так сильно сжимал мою левую руку, что у меня побелела кожа. Вдруг он остановился, и я почувствовала, как что-то тянет меня назад. Обернувшись, я увидела, что Билли рухнул на пол… Я обняла его трясущееся тело.

Из Билли вырвались рыдания, резкие и громкие, которые он сдерживал очень долго. На нас смотрели. Одна женщина делала это так пристально, что я не выдержала и обратилась к ней так, как заговорила бы с собакой или ребенком:

– Идите свой дорогой. Уходите.

Билли меня не слышал; он был в совершенно ином пространственно-временном измерении. Он оказался в ловушке настоящего, но детали прошлого были еще так свежи, что, если бы ему выдалась передышка, он бы непременно вернулся назад.

Билли трясло, как трясет больных на последней стадии пневмонии: его колотил внутренний озноб, от которого не помогли бы ни одеяла, ни объятия. Но я не могла его отпустить. Я не могла расцепить руки, пока он сам того не захочет. Пусть даже ему нужно будет провести рядом со мной целую вечность.

Я старалась уцепиться за то, что могла сделать здесь и сейчас. Я не могла ждать, пока Билли выпишут рецепт на лекарство, и выдавала ему необходимые дозы азидотимидина из кухонного шкафа. Я заверила Пола, что помогу им получить социальное жилье, чтобы, по крайней мере, Билли не приходилось платить за аренду. К тому же я собиралась выбить для Билли пособие по инвалидности.

– Я все устрою в этом месяце, – сказала я и сдержала слово.

Пол не привык принимать помощь. Он так долго не принадлежал ни к одной категории людей, что думал, будто всю жизнь будет справляться своими силами. Ему хотелось как-то меня отблагодарить, но я не представляла, как это можно сделать.

– А что, если я помогу тебе навести дома идеальный порядок? – предложил он. – Я это просто обожаю.

Я согласилась, но скорее чтобы успокоить Пола, – хотя уборка мне и правда не помешала бы.

Как только Пол вошел в дом, глаза у него разбежались.

– Начнем с кухни? – спросил он.

– Ты здесь босс, – ответила я.

Пол зашел на кухню и начал разглядывать разбросанные повсюду коробки из-под хлопьев. У меня были заставлены все рабочие поверхности, и, открыв шкафчики, Пол сразу понял почему.

– О боже, да у тебя здесь целая аптека, – ошеломленно произнес он.

– Это все не мое, не переживай, – сказала я.

– Зачем тебе столько таблеток?

– Милый, я помогаю людям из самых разных мест, – ответила я. – Мне звонят мужчины и женщины со всего штата. Больше им не к кому обратиться.

Пол был поражен. Весь его мир вращался вокруг бара и дома. Он и представить не мог, скольким людям я помогаю.

– Давай-ка я заварю кофе, – предложила я.

Мы сели за стол, и я объяснила Полу, что люди, умирая, оставляют мне свои лекарства, чтобы я могла отдать их нуждающимся.

– Помнишь, как я сразу же достала азидотимидин для Билли? И как он начал курс лечения в тот же вечер?

Мы целый час обсуждали, через что мне пришлось пройти и сколько фармацевтов выгнало меня из аптек. Я объяснила Полу лишь немногое из того, что следовало знать Билли, потому что не хотела грузить его еще сильнее. Рассказала, как важно, чтобы Билли регулярно принимал таблетки по определенной схеме и чтобы обращал внимание на все симптомы. Какую бы инфекцию не подхватил Билли, мы должны действовать на опережение. Полу тоже было нужно сдать анализы, но давить на него не стоило. При этом я четко дала ему понять, что сделать это просто необходимо. Обычно повторять такие вещи дважды не приходится.

Пример Билли вдохновил других – тех, о чьем положительном статусе знала только я, – тоже рассказать о своем диагнозе. Так образовалось небольшое сообщество, которое я когда-то надеялась организовать в церкви. Через некоторое время Пол сказал, что хочет познакомить меня с Норманом Джонсом, который был легендой местного гей-сообщества. Норман открыл «Норма Кристис» – первый гей-бар в Хот-Спрингсе – и назвал его своим дрэг-именем. Он также был владельцем «Открытия», крупного гей-бара в Литл-Роке, и, можно сказать, был главным в мире дрэг-конкурсов красоты. Несколько лет назад он основал организацию «Помощь больным СПИДом» и по всем признакам был имеено тем человеком, с которым мне стоило познакомиться. И как можно скорее.

Я приехала в «Открытие». Бар представлял собой гигантскую металлическую коробку, для красоты покрытую светло-желтой штукатуркой и облицованную камнем. Норман управлял своим заведением на окраинах Литл-Рока железной рукой в бархатной перчатке. Это был худощавый, но грозного вида человек с напряженным лицом, идеально накрашенными бровями и взглядом, полным недоверия и подозрения. Он встретил меня за столом у себя в кабинете, и мне казалось, что я пришла на собеседование. В кабинет то и дел входили Кен Браун, охранник бара, и дрэг-квин без костюмов. Некоторых из них я знала по Хот-Спрингсу, и они со мной здоровались. Норман смотрел на меня как на головоломку, которую невозможно разгадать.

Я рассказала ему о своей работе, и он постепенно расслабился и начал посвящать меня в свои дела. Мне было известно, что он втайне оплачивает похороны и лекарства из собственного кармана и ежегодно устраивает благотворительные дрэг-мероприятия, благодаря которым собирает необходимые средства. Также немного денег приносило и дрэг-шоу, которое он запустил по пятницам. Вся выручка шла напрямую нуждающимся.

– На эти деньги мы и покупаем им лекарства и оплачиваем аренду.

Мы доверились друг другу. Норман начал выплачивать мне небольшую ежемесячную стипендию на бензин, а затем присвоил должность в своей организации, хоть это и было нужно лишь для того, чтобы я могла заставлять врачей выполнять их работу. Норман был очень влиятельным человеком в мире геев, чего нельзя было сказать о мире натуралов. Он рассказал, что еле нашел рабочих, которые согласились прийти в «Дискавери» и починить кондиционер. К геям никто не хотел даже приближаться. А меня не то чтобы хорошо принимали в обоих мирах, но и там и там у меня были свои связи. Когда нужно было оказать давление, я говорила: «Я исполнительный директор организации “Помощь больным СПИДом”».

Этой должностью я подписывала бесчисленные письма, которые отправляла, пытаясь добиться помощи для ребят. И Бонни, вычитывая мои послания, всегда хихикала над формулировкой «исполнительный директор». Но я знала, что она мной гордится: уж Бонни-то была в курсе, что я по-прежнему роюсь в помойках в поисках продуктов для своих подопечных. Но адресатам писем это было знать не обязательно.

В моих письмах содержалось предложение запустить в больницах и клиниках обучающие и информационные программы. Я была готова рассказывать обо всем, чем сама занимаюсь изо дня в день. Некоторые, чтобы я перестала наконец заваливать их письмами, соглашались. Таким образом я делала шаг навстречу своей мечте: убедить окружающих в необходимости создать в Хот-Спрингсе или в Литл-Роке хоспис.

Один хоспис в Хот-Спрингсе был, но больных СПИДом в него не принимали. Также в нашем городе было одно разорившееся медицинское учреждение, и моя инициатива могла бы его спасти.

– Хосписа для больных СПИДом здесь не будет никогда! – заявил мне управляющий этого учреждения. – Я этого не допущу!

– Мне кажется или вы хотите сказать, что скорее готовы сбросить свою клинику с обрыва, чем помочь больным СПИДом? – спросила я.

– Мы еще посмотрим, как все обернется, – ответил управляющий.

– Посмотрим, – согласилась я.

Я лежала в кровати и не видела пламени. Подошла к окну только в четыре утра, когда мне позвонил доктор Айли, сосед из дома напротив. Кто-то поставил у меня во дворе деревянный крест и поджег. Крест был всего четыре фута[46] высотой. Поджигатель явно был довольно ленив.

– Вы видите? – спросил меня доктор Айли. – О боже!

Я смотрела, как он, сидя в машине, говорит со мной по автотелефону. Он был одним из самых состоятельных жильцов на нашей улице. Увидев меня в дверях, доктор Айли тут же собрался уезжать.

– Я как раз возвращался домой из больницы, – сказал он. – Был срочный вызов.

Он хотел сообщить мне о том, что крест горит, но помогать его тушить не собирался. Пока я бежала к выходу, проснулась Эллисон. В ее глазах читался ужас, а я была просто очень зла.

– Все в порядке, милая, – сказала я дочери. – Скоро вернусь.

Я пошла за шлангом. Крест был совсем небольшим, и мне подумалось, что, возможно, это всего лишь отвлекающий маневр: меня хотели выманить из дома. Но главное, кто бы ни пытался мне насолить, он явно был трусом. Размотав шланг, я взялась за клапан, как за пистолет. Может быть, поджигатель выбрал крест из обработанной древесины, чтобы он горел подольше. А может, он просто первым попался им под руку.

Думаю, крест поджег кто-то из тех, кто звонил мне, чтобы излить свою ненависть, – а высоким интеллектом все они не отличались.

– Алло, это Ларри из ку-клукс-клана, – сказал один из них и, чертыхнувшись, повесил трубку.

В другой раз позвонил человек, который, видимо, не знал, что у меня есть определитель номера.

– Гарольд, а твоя жена в курсе, что ты звонишь мне посреди ночи? – спросила я.

Теперь я с легкостью могла потешаться над такими звонками. Как же приятно было осознавать, что, подняв трубку, я останусь лежать в кровати и мне не придется мчаться в больницу.

В конце концов огонь я погасила. И еще облила водой участок вокруг костра – на случай, если из него выскочила искорка. А затем повалила крест на землю. До восхода солнца было еще далеко, и я стояла одна в полной темноте. Подняв глаза, я увидела в освещенном окне темный силуэт Эллисон.

Я обожала этот дом, но понимала, что соседи меня не слишком любят, ведь на нашей улице жили сплошь доктора с автотелефонами в машинах. Один из них пытался за мной волочиться, предлагая как-нибудь заглянуть на чашечку кофе.

– Я бы с удовольствием, – ответила я. – Но, боюсь, нас заметят соседи, и по городу поползут слухи, что вы больны СПИДом. И тогда у вас могут начаться неприятности.

Я не сомневаюсь, что тем ранним утром все соседи с любопытством наблюдали за тем, что происходило у меня во дворе. И, возможно, среди зрителей был поджигатель. Какой смысл разводить огонь, если ты не сможешь посмотреть, как он пылает?

Когда на выходных мы встретились с Митчем, я рассказала ему о случившемся, подумав, что ему, возможно, – боже, какая наивность! – будет не все равно.

– То есть крест был сколочен из хороших досок? – спросил он, откинувшись на кровати.

– Да.

– Хм, это очень странно, – сказал Митч. Казалось, его скорее раздражает то, что кто-то впустую потратил качественную древесину, а не то, что у его девушки во дворе устроили пожар.

– Ну, может, в магазине крестов была распродажа, – сказала я. – В любом случае…

– О, послушай, – перебил меня Митч. – В «Коттон Корделл» требуется работник для изготовления блесен. Я подумал, что, может, кто-то из твоих ребят захочет немного подзаработать. Они могут работать и дома, если…

– Отлично, – ответила я, выпрямляясь. С работой у ребят и правда было туго. – Передай, что я найду желающих.

– Хорошо, – сказал Митч, усмехнувшись. – Знай я, что ты так отреагируешь, я бы сам устроил твоих ребят к себе.

Митч занимался сборкой ламп для магазина «Вол-Март». В его фирме работы хватало всем: нужно было собирать лампы, раскладывать их по коробкам и грузить в машины. А еще у него были работники, отвозившие лампы на грузовиках в Литл-Рок. У него было столько вакансий!

– Митч, – сказала я тихо, – если не собираешься предложить моим ребятам работу, лучше помолчи.

– Я никогда не болтаю попусту, – ответил он. – Но мне нужны люди, которые смогут приходить на работу.

– Я могла бы привозить их на машине.

Митч устроил к себе многих моих ребят и каждый день платил им зарплату, понимая, что для них это очень важно. Он всегда давал ребятам понять, что принял их на работу не потому, что они больны, а потому, что ему нужны сотрудники, знающие, как правильно собирать, упаковывать и грузить товар. Если ребятам было необходимо чуть больше денег и они просили у Митча аванс, он никогда им не отказывал. Они всегда отрабатывали каждый цент – плечом к плечу с крепкими, здоровыми коллегами. Эти мужчины, которые при других обстоятельствах легко могли бы избить моих ребят до полусмерти, наоборот, с ними подружились. Митч рассказывал, как они делятся с парнями принесенной из дома едой.

Тем, кто не мог выходить из дома, я развозила части блесен от фирмы «Коттон Корделл». Ребята приклеивали к каждой блесне по небольшому шарику. Иногда я собирала парней в небольшие компании, чтобы они могли разделить работу, а затем и выручку. Одним из побочных эффектов лекарств была нейропатия, и те, у кого получалось взять шарик в руки, помогали остальным. Так у нас выходило что-то вроде конвейера, и у моих подопечных появилась возможность немного отдохнуть от одиночества. Им приходилось собирать блесны разных видов, но некоторые из парней совсем не интересовались рыбалкой, так что я объясняла им, для чего нужна каждая блесна, – от этого они еще больше гордились своей работой. По мне, так блесна может быть только одного типа.

Но компания «Коттон Корделл» строила свой бизнес на продаже блесен, и ей приходилось убеждать покупателей в том, что им нужны сразу все разновидности этого приспособления. Выбор блесны зависел от времени года, от степени прозрачности воды и, конечно, от того, какую рыбу хочется поймать. Кто вас интересует: краппи или окунь? Блесны были самых разных цветов, и внутри у них помещался шарик, который во время рыбалки негромко дребезжал. Это был способ сообщить рыбе следующее: «Эй, плыви сюда. У меня сломан плавник. Я плаваю не как нормальная рыба и к тому же дребезжу, значит, со мной что-то не так. Давай же, съешь меня». Все это чем-то напоминало свидания.

В июне мы небольшой компанией пришли в гостиницу «Арлингтон» посмотреть, кому достанется корона «Мисс Арканзас – 1991». Этот конкурс проводился среди женщин-натуралов и совершенно не интересовал Билли, который остался дома. Я была в предвкушении, но, оказавшись в зале, поняла, почему Билли решил пропустить это мероприятие. Стоит один раз сходить на дрэг-шоу, и все так называемые обычные конкурсы красоты станут полнейшим разочарованием.

Я сидела рядом с Норманом и группой дрэг-квин из Литл-Рока, среди которых была и Мисти Мак-Колл. Я сидела рядом с Мисти, которая была готова заклевать каждую из бедных претенденток, выхаживающих по сцене. «Сережки к платью совершенно не подходят». «О, милая, первое правило конкурса талантов состоит в том, что у тебя должен быть талант!» В том, чтобы смотреть на всех этих несчастных деревенских девушек, было что-то унизительное. И кроме всего прочего, Мисти сказала, что многие участвуют в конкурсе только для того, чтобы найти себе мужа.

– Мне нравятся платья, выбранные специально для привлечения мужчин, – объяснила Мисти. – Взять хотя бы Мисс Тексаркана. Ей, безусловно, ничего не светит, но наряд у нее отличный. Она, кстати, искала, кому можно продать это платье, так что, думаю, я с ней свяжусь.

– Вы покупаете платья у участниц конкурса красоты?

– Платья проигравших почти ничего не стоят, – ответила Мисти и притворилась, будто говорит по телефону: – «Давайте встретимся в “Вол-Март”». Они отдают свои наряды за бесценок. Раньше мы приходили на конкурс Мисс Техас и словно оказывались на модном показе в Париже. «О, мисс Остин, какие у вас туфли! Мисс Эль Пассо, где вы достали такие серьги?»

– Они специально покупают все это для конкурса?

– Ну конечно, – ответила Мисти. – Ведь папочка-нефтепромышленник или богатый скотовод всенепременно купит своей доченьке платье за несколько тысяч долларов, чтобы она выиграла этот конкурс. А потом на парковке все эти девушки рыдают и скорее сами готовы заплатить тому, кто заберет их платья, лишь бы никогда больше их не видеть.

– Что ж, теперь я знаю, к кому обратиться, если мне понадобится платье, – улыбнулась я.

– Мой шкаф всегда открыт для деловых предложений.

Во время антракта мы с Норманом обсуждали парня по имени Корбин, которого заметили в зрительном зале. У него были богатые родители, и сам Корбин нисколько не пытался скрыть свой достаток. Если он аплодировал во время представления, то непременно поднимал обе руки вверх, словно хотел поймать каждый лучик света бриллиантами своих многочисленных браслетов и колец. Я обратила внимание Нормана на браслет Корбина, и тот от души расхохотался:

– Дорогуша, это его летние бриллианты.

– О боже, я знала, что он богат. Но что у него есть бриллианты для каждого времени года… Что такое летние бриллианты? – поинтересовалась я.

– Ну, – ответил Норман, – так скажем, не все они настоящие.

Я рассмеялась, запомнив шутку, чтобы снова и снова ее пересказывать. Мне очень нравилось веселиться с Норманом и Мисти, растворяясь в мире «платьев для поиска мужа» и «летних бриллиантов».

На тот же вечер у меня была запланирована еще одна, на этот раз деловая встреча с Норманом. Я хотела попросить его позволить мне провести в «Открытии» такое же обучающее мероприятие о безопасном сексе, как и в хот-спрингском «Нашем доме». Если между двумя барами и существовало какое-нибудь соперничество, то оно носило скорее дружескийхарактер. Одна проблема: между мной и дрэг-квин Литл-Рока была глубокая пропасть. Они относились ко мне очень настороженно, словно я была санитарным инспектором. Норман разрешил провести информационную встречу у себя в баре, но я была в курсе, что в Литл-Роке считают, что я привлекаю к проблеме СПИДа слишком много внимания. К тому же бытовало мнение, что я, женщина-натуралка, вмешиваюсь куда не стоит. Я была совершенно не согласна.

Как-то раз, навещая своих подопечных в больнице Хот-Спрингса, я заметила, что на сестринском посту началось какое-то волнение. В приемный покой только что привезли врача, умершего от сердечного приступа. Это был доктор, помогавший мне с анализами… Я опустилась на скамейку, почувствовав, что могу упасть в обморок. Мне казалось, что теперь меня ждет полнейший провал.

Я узнала, что приступ начался на беговой дорожке. Доктор приехал в спортклуб в одиночестве. Я представляла его машину и думала, что́ могло в ней лежать. Записная книжка, вещь, напоминающая о Чипе…

В больницу приехала жена доктора, и я долго не решалась к ней подойти. В конце концов собралась с духом и принесла ей свои искренние соболезнования. Сказала, что часто встречала доктора в больницах и что по нему сразу было видно, что он добрый человек, заботящийся о пациентах.

Она меня поблагодарила.

– Может быть, – сказала я, – вы позволите мне пригнать его машину к вам домой? Мне очень хочется вам помочь.

Я понимала, что это большая наглость с моей стороны, но не могла поступить иначе. Женщина с минуту рассматривала меня, слегка наклонив голову. Какое отношение я имею к ее мужу?

– Не нужно, спасибо, – ответила она. – С машиной мне помогут.

Разговор был окончен.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда я спокойна. И я правда очень соболезную вашей утрате.

Женщина ушла.

По дороге в следующую больницу мне вспомнился один наш разговор, происшедший несколькими месяцами ранее. Я пожаловалась доктору на то, что в некрологах всегда указывается выдуманная причина смерти.

– «Пожертвования могут быть направлены в Американское онкологическое общество, – процитировала я. – И не задавайте лишних вопросов».

– Раньше врачи даже не говорили пациентам, что у них рак, – ответил доктор. – Вообще врачи хранят много тайн.

Он рассказал мне о том давлении, которое испытывают медицинские работники. О том, что многие из них борются с зависимостями.

– В медицине таких людей намного больше, чем в любой другой профессиональной области, – сказал доктор. – А количество врачей, покончивших с собой, вдвое превышает количество представителей других профессий, выбравших этот путь.

– Почему же? – спросила я.

– Богом быть не так-то просто, верно? Да и к тому же мы точно знаем, как правильно уйти из жизни. Мы даже знаем, как все подстроить так, чтобы никто и не подумал о самоубийстве. Вколи себе определенную дозу адреналина, займись физическими упражнениями – вот тебе и сердечный приступ. Никто даже проверять не станет.

Все это было сказано как бы в шутку, и я от него отмахнулась:

– Не верю, что люди на такое способны.

– Вы бы очень удивились, узнав, на что только не способны люди, – ответил доктор.

Я пришла на его похороны. Пыталась вести себя тихо, но всхлипывала всю церемонию – настолько мне было одиноко. На меня оглядывались женщины, и я заметила, что они перешептываются. Я знала, ходят слухи, будто я сплю со всеми подряд и хожу по больницам в надежде женить на себе врача. Покойный был лишь еще одним пунктом в моем списке любовников. «Неужели она и его пыталась захомутать?»

Мне хотелось встать и рассказать присутствующим о том, что совершил доктор: как он рисковал, помогая мне все эти годы. Он позволил стольким людям провести последние месяцы своей жизни в размышлениях о том, что случилось, и о том, как им быть дальше.

Доктор был героем! И об этом никто никогда не узнает. Я надеялась, что он не слишком мучился перед смертью. Но знала, что это не так.

В сентябре телеканал KARK-TV пригласил меня к пяти утра в студию новостей, чтобы я рассказала о своей деятельности, связанной со СПИДом. Когда я вернулась в Хот-Спрингс, до того, как везти Эллисон в школу, оставался еще час, и я подумала, что могу немного вздремнуть. Мне и в голову не пришло, что в такое время мое выступление посмотрит большое количество зрителей! Как только я вошла в дом, зазвонил телефон. В трубке послышался мягкий женский голос: не знаю, сколько раз эта дама звонила и почему не оставила сообщение на автоответчике, но она, кажется, удивилась, что я ответила.

– Я звоню от имени двоюродного брата… двоюродного брата…

– Двоюродного брата, – подхватила я. – Понимаю. Чем могу вам помочь?

Она попыталась рассказать о каком-то человеке из Техаса и наконец спросила, может ли мне позвонить ее сестра.

– Речь о ее сыне.

– Конечно, – ответила я.

– Она не находит себе места, – сказала женщина.

– Пусть позвонит мне, – произнесла я. – Я подумаю, как ей помочь.

Повесив трубку, я легла на спину и закрыла глаза.

Через пять минут снова раздался звонок.

– Мой сын Люк сейчас в больнице Джона Питера Смита в Форт-Уэрте, – сказала женщина. – У него СПИД и опухоль мозга. Ему тридцать семь лет. Его не могут или не хотят прооперировать, и он почти полностью парализован. Он может есть… – женщина немного помолчала, – только с ложки. И совсем не может говорить.

– Мне очень жаль.

– Мы живем в Хот-Спрингсе, и я бы очень хотела забрать его домой, чтобы ухаживать за ним.

– Это прекрасно, – сказала я. – Вы не представляете, как редко встречаются такие люди!

– Но мы не знаем, как это сделать, – продолжила женщина. – Врачи говорят, что его надо везти на самолете, потому что, эм, поездка на скором поезде может закончиться для него смертельно.

– Да, существует санитарная авиация.

– Я знаю, – сказала женщина. – У нас есть деньги, но нам говорят, что услуги санитарной авиации стоят очень дорого. Все вокруг только и делают, что пытаются представить эту затею безумной и невыполнимой, а я просто хочу забрать сына домой.

Мне в голову пришла мысль о влиятельных людях, которые умеют без труда решать подобные вопросы.

– Могу я узнать, в каком из хот-спрингских банков вы храните деньги?

Женщина произнесла название банка. Его председателем был один из пожилых горожан, которые время от времени оказывали мне помощь.

– Я узнаю, сможет ли он нам что-нибудь посоветовать, – сказала я. – Он добрый человек.

Я обещала женщине перезвонить ей при любом исходе. Я надела свой лучший костюм – летящую бежевую юбку А-силуэта со светлой блузкой, отвезла Эллисон в школу и направилась прямиком в банк. Председатель приходил на работу довольно рано. Его светлые волосы полностью побелели; ему было не меньше шестидесяти пяти, но он даже не думал о пенсии.

– Что ж, – сказала я председателю, – ко мне обратилась одна семья, которая уже довольно давно пользуется услугами вашего банка, и вот что произошло…

Я рассказала председателю все, что мне было известно, упомянув, что родные очень хотят забрать Люка из Форт-Уэрта.

Председатель размышлял всего пару секунд.

– Транспорт будет ждать их в аэропорту, – сказал он.

– Но, послушайте, больному нужен медицинский самолет, а не просто вертолет.

– Я понял, – ответил председатель. – В аэропорту подготовят медицинский борт.

– Не знаю, как вас отблагодарить! – сказала я.

Председатель молча поднял телефонную трубку. В его словах звучала такая спокойная уверенность, что мне даже не обязательно было присутствовать при его звонке в аэропорт. Любопытно, каково это – обладать таким влиянием? Пользоваться повсюду такими бесценными привилегиями? Я думала о том, что бы сделала, окажись я на месте председателя.

Я набрала матери Люка прямо из банка:

– Нам дали зеленый свет.

Я прикинула, что путь до Форт-Уэрта займет примерно полтора часа, и решила, что могу полететь туда на медицинском самолете, встретиться с родными Люка и помочь им. А потом успею вернуться ко времени, когда пора будет забирать Эллисон из школы.

Пока я была в воздухе, мать Люка позаботилась о том, чтобы в их дом в Хот-Спрингсе привезли больничную койку и все необходимые препараты. Их гостиной было суждено превратиться в больничную палату. Я вновь поразилась, какие чудеса могут творить деньги.

Когда медицинский борт приземлился у больницы Джона Питера Смита в Форт-Уэрте, родные Люка уже нас ждали. Я сразу же вышла из самолета, оказавшись под пропеллерами, раздувающими мои волосы и юбку. Позднее мать Люка скажет, что тогда я была похожа на ангела, который прилетел, чтобы забрать ее сына домой. Тут же был и его отец – грузный, но кроткий мужчина. И с ними Люк: тощий, ростом в шесть футов пять дюймов[47]. Он почти не мог двигаться и совсем не мог разговаривать. Люк лежал на носилках и, кажется, весил не больше девяноста фунтов[48]. Увидев его глаза, я сразу поняла, что он прекрасно осознает, что происходит вокруг. С Люком прощался еще один мужчина. Светловолосый двадцативосьмилетний Тодд двигался так плавно и изящно, словно исполнял роль в кино. Выглядел он при этом очень напуганным. Я дала ему свой номер и сказала, что он может звонить в любое время.

Родители Люка были глубоко убежденными пятидесятниками. Они ходили в церковь, по которой, поговаривают, старички-прихожане три дня бродили с мертвым проповедником на руках, надеясь, что он воскреснет. Можно было бы подумать, что родители Люка не вписывались в рамки пятидесятнической церкви, но это было не так. Они просто не знали, какими словами говорить об ориентации сына, поэтому предпочитали вовсе не поднимать этот вопрос.

Тодд позвонил мне в тот же вечер. Они с Люком были вместе уже пять лет. Тодд – солист балетной труппы Форт-Уэрта. С Люком они познакомились во время учебы в Нью-Йоркской школе американского балета.

– Меня только что приняли на курс к Твайле Тарп[49], и я прогуливался по Юнион-сквер, – рассказал мне Тодд. – Вдруг рядом со мной тормозит парень на велосипеде. Шесть футов пять дюймов ростом. Мы смотрим друг на друга, и я говорю: «Отличный день для велопрогулки». С тех пор мы вместе.

Люк работал на стройках, а летом устраивал туда и Тодда.

– Если стройка располагалась в районе Виллидж, то на обед мы уходили за ее пределы.

Девятилетняя разница в возрасте, по словам Тодда, совсем не чувствовалась, ведь Люк был просто большим ребенком. У них был общий друг – пианист. У него первого из всей троицы в 1986 году обнаружили ВИЧ. А затем этот диагноз поставили Люку и Тодду. Они начали путешествовать: Флорида, Даллас. Владельцы квартир без лишних вопросов сдавали двум парням жилье с одной спальней.

– Думаю, они понимали, что мы геи, но не хотели об этом говорить, – сказал Тодд. – Для нас в нашей ориентации нет ничего особенного, и окружающие должны относиться к ней точно так же.

Оказавшись в Техасе, Тодд поступил в балетную труппу Форт-Уэрта.

– Мне дали партию Аполлона, – сказал Тодд. – Люк успел увидеть меня на сцене. – Он ненадолго замолк. – А потом мы… мы купили дом. Собирались вместе его отремонтировать. У нас была куча планов.

Их друг-пианист умер в конце мая. Двадцать пятого июня у Люка случился судорожный припадок. Тодд отвез возлюбленного в Техас на МРТ. Через неделю Люку провели повторное обследование.

– А потом он перестал двигаться. Сперва у него парализовало левую сторону, а потом и все тело, за исключением глаз.

Мать Люка приехала в Форт-Уэрт из Хот-Спрингса, чтобы ухаживать за сыном в больнице. Когда Люка выписали из больницы, Тодд с его матерью достали больничную койку и поставили ее в гостиной небольшой квартиры. Мать Люка осталась в Форт-Уэрте и добровольно спала на диване рядом с сыном, хотя Тодд предлагал ей занять спальню. Тодд работал шесть дней в неделю, и, пока он был занят, за Люком ухаживала мать.

– Она чудесная, – сказал Тодд. Она никогда не спрашивала, что связывает Тодда с ее сыном. Они ни разу не коснулись этой темы в разговоре.

– Не то чтобы беседа о наших отношениях затянулась бы на несколько часов, – сказал Тодд. – Думаю, родители Люка просто не могут этого понять.

Люк наблюдался у прекрасного врача Патти Ветцель, которая в конце концов прямо сказал Тодду, что тот взвалил на себя непосильную ношу и не сможет в одиночку дать Люку все, что ему нужно. Что в таком режиме они долго не протянут. Патти предположила: если родные Люка захотят забрать его домой, то при поддержке семьи и церкви ему будет проще выкарабкаться.

– Так, значит, Люка увезли не насильно? – спросила я.

– Нет, – ответил Тодд. – Точнее, и да и нет. У меня забрали Люка, но в этом нет вины его родных.

Я вздохнула с облегчением. На следующий день я сказала Люку, что разговаривала с Тоддом, и у него тут же расширились зрачки.

– Я пообещала Тодду рассказывать, как у тебя дела, чтобы он не так сильно скучал. – Я сжала ладонь Люка. – Это тебе объятия от Тодда.

Люк дважды моргнул.

– Отлично, – сказала я.

Тодд хотел выбить себе отпуск, чтобы навестить Люка. Я обещала, что буду держать его в курсе, и сдержала слово. Мы с Эллисон навещали Люка ежедневно, и его родители были очень добры к моей дочери. Отец Люка заботился о том, чтобы дома было печенье для Эллисон. У него был довольно успешный бизнес. Он владел огромным участком земли, на котором был построен дом с бассейном. Но при этом ничуть не гордился своим достатком. Мать Люка была очень хороша собой, но была настолько мягкой, что рядом с ней ее огромный муж казался еще больше.

Вот кто был настоящим красавчиком, так это брат Люка! Я представляла, что Люк, наверное, очень на него похож. Брат принимал Люка целиком и полностью, чего нельзя было сказать о его сестре. Та ни во что не ставила мнение других членов семьи и полагала, что сильнее остальных верит в Бога. Она во всеуслышание заявляла, что Люк, будучи геем, может попасть в ад. Она жила в Техасе и приезжала в Хот-Спрингс довольно редко, так что поначалу ее существование меня не сильно заботило. Но присутствие сестры Люка ощущалось аж за тысячи миль. Я твердо усвоила одну вещь: начальник не тот, кто кажется главным тебе, и не тот, кто кажется главным окружающим, – в семье Люка всем заправляла его сестра.

Мать Люка кормила сына с ложки, и он снова стал ее маленьким мальчиком. Через пару недель после нашего знакомства мать Люка сказала мне, что связалась с одним похоронным бюро. «У нас еще есть время», – подумала я, но обрадовалась, что у нее нашлись на это силы. Она любила продумывать все наперед, и ей было проще позаботиться обо всем заранее.

– Мне сказали, что готовы похоронить его, – сказала она, – но его тело придется вымочить в хлорке.

Я прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать.

Мать Люка продолжила:

– Я… я просто боюсь, что у него выцветут волосы.

Я дотронулась до ее плеча.

– Вас обманули, – произнесла я, сдерживая дрожь. – Это какой-то ужас, и они не имеют права такое говорить. Скажите, с кем вы разговаривали?

Мать Люка рассказала, в какое похоронное бюро обращалась и как зовут владельца. Я его знала. Если покойный был хоть сколько-нибудь значимой фигурой в Хот-Спрингсе, то похоронами заведовал он.

Я взяла сумку.

– Поеду поговорю с ним, – сказала я. – Этот момент надо прояснить.

Я подъехала к похоронному бюро, огромному зданию в плантаторском стиле, расположенному в конце усаженной деревьями аллеи. Войдя внутрь, я оказалась в просторном фойе с лестницей, которая была уменьшенной копией лестницы из гостиницы «Арлингтон». Затем я заметила владельца похоронного бюро.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я. – У вас не запланировано церемоний на ближайшее время?

– Нет, – ответил владелец бюро.

– Прекрасно, – сказала я как можно спокойнее. А затем прокричала: – Как вы смеете?

Я рассказала мужчине, с кем только что разговаривала.

– В хлорке? Вы посмели сказать матери, что ее умершего сына нужно будет вымочить в хлорке? Да вы хоть понимаете, через что проходит эта бедная женщина?

– Это всего лишь мера предосторожности, – ответил владелец бюро.

– Знаете что? Вы и раньше хоронили больных СПИДом. Допустим, произошла авария, и вы убираете осколки с лица покойного. А ведь он мог быть болен. ВИЧ не станет махать вам ручкой и кричать «Здравствуйте!»

– Ну…

– Если вы и дальше собираетесь заниматься этим бизнесом, вам стоит изменить образ мыслей и тщательнее выбирать выражения.

Я пошла было к двери, но тут же вернулась обратно. Я еще не закончила:

– Если вы не сделаете выводов, я превращусь в ваш репутационный кошмар. Знаете, в какую сумму вам обойдется реклама на первой странице «Сентинал Рекорд»? Что ж, я могу разместить статью о вашем бюро совершенно бесплатно. Но вам она не понравится!

Подъехав к дому Люка, я впервые за все время пристально посмотрела на растущую во дворе акацию. Она стояла особняком среди дубов. Дело было в октябре, и на ее ветках висело множество стручков. Шестидюймовых стручков с семенами, напоминавшими высушенные коричневые бобы. Теперь дерево представляло собой печальное зрелище, но в июне оно, должно быть, было просто роскошным. На нем распускались нежно-розовые бутоны, предвестники лета.

В ту ночь я уже лежала в кровати, когда в одиннадцать часов зазвонил телефон. После десяти вечера люди редко звонят, чтобы сообщить хорошие новости. Готовая к любому повороту событий, я смиренно потянулась за трубкой.

– Рут, это Билл.

«Билл…?» – подумала я. Это явно был не Билли.

– Что вы хотели?

– Ничего, просто… Рут, это Билл.

Я никак не могла понять, что это за человек, и чувствовала себя просто ужасно. Может, мне звонят из больницы?

– Прошу прощения, кто это?

– Билл.

– О, – протянула я. – О, это вы, губернатор Клинтон. Здравствуйте.

– Что-то не так? – спросил он.

– Простите, я пролистывала свой воображаемый список, пытаясь понять, кто может звонить мне в такое время, но вас в нем не оказалось. И, учитывая, по какому поводу мне обычно звонят, для вас это большая удача.

Билл усмехнулся:

– Рути, я хочу, чтобы ты знала, что завтра я объявлю о своем участии в президентских выборах.

– О, это просто чудесно, – сказала я. – Вы нам нужны!

Удивительно, что Билл решил позвонить именно мне.

– Мне захотелось рассказать об этом паре человек, и тебе в том числе. Завтра я выступаю в здании старого Капитолия. Ты придешь?

– Конечно, – ответила я и, немного помолчав, спросила: – А помните собрания на крыльце у вашего дяди Раймонда?

– Да, – ответил Билл. – Я часто вспоминаю то время.

Он начал перечислять участников солдатского реформистского движения, которые, свергнув бандитскую власть, собирались у дома на озере Гамильтон, чтобы обсудить стратегию управления Хот-Спрингсом. Билл припомнил все в подробностях, которые врезались в память мне, едва начавшему ходить ребенку, и ему, подростку.

– Я была совсем маленькой, – сказала я, – но тоже все это помню.

Они – все те мужчины – уходили один за другим, и вскоре из той компании могли остаться только мы с Биллом. Раймонду было слегка за восемьдесят, и он по-прежнему жил в Хот-Спрингсе, но я знала, что ему осталось недолго.

– Что ж, спасибо, губернатор. То есть Билл.

– Спасибо тебе за все, что ты делаешь, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты знала: я тобой горжусь. Я знаю, как усердно ты трудишься, и я многому у тебя научился.

Я чувствовала себя такой одинокой, и вот мне позвонил Билл!

– Что ж, мне нужно сделать еще несколько звонков. Доброй ночи, Рути.

– Доброй ночи, Билл.

На следующий день я смотрела, как губернатор Клинтон, стоя на ступенях музея старого Капитолия в Литл-Роке, заявляет о своем решении участвовать в президентских выборах. Я стояла чуть поодаль и думала, что, возможно, если президентом страны станет человек, которому не плевать на СПИД, то ситуация изменится. Решение Билла подарило мне надежду.

В середине октября Тодд приехал в Хот-Спрингс на неделю. Он остановился в доме у родителей Люка и спал в кресле у постели возлюбленного. Я старалась не мешать им побыть наедине. Тодд приводил Люка в порядок и позднее рассказывал мне, что, когда чистил Люку пальцы на ногах, у того сработал непроизвольный рефлекс и парализованное тело отдернуло ногу.

– Мне тогда показалось, что он возвращается к жизни, – тихо проговорил Тодд.

Я приводила с собой Эллисон и говорила ей, что так выглядит настоящая любовь. Люк так исхудал, что превратился в скелет длиной в шесть футов пять дюймов, плотно обтянутый кожей. Эллисон во все глаза смотрела на Люка, и я в миллионный раз начала переживать о том, как на нее может повлиять такой опыт. По пути домой Эллисон сказала, что видела, как у Люка шевелятся внутренности. Я тоже это заметила: внутренние органы Люка изо всех старались поддерживать в нем жизнь.

Тодд уехал, и мать Люка обещала позвонить ему, когда придет время. Я знала, что она не обманет.

В конце октября началось похолодание. Как-то раз я пришла в дом к родителям Люка и увидела, что отец мерит гостиную шагами. У меня возникло странное чувство: я вдруг поняла, что перестала дышать. Еще в гостиной сидели брат Люка и несколько его племянников от трех до двенадцати лет.

– Понимаете ли, у нас возникла серьезная проблема, – сказал отец Люка. В руках у него была рулетка, и он без конца вытаскивал и отпускал ее хвостик. Рулетка быстро сворачивалась, снова и снова издавая характерный щелчок.

– Что случилось? – спросила я.

– Люка надо окрестить, – ответил мужчина. – Его сестра…

О боже… Я испугалась, что что-то стряслось с Люком. А дело было не в нем. А в его сестре!

Отец Люка сказал, что они хотели погрузить его в бассейн.

– Он сказал, что такой вариант тоже мог бы подойти.

Отец Люка ткнул пальцем в угол комнаты, и я только тогда заметила стоявшего там священника. Он, повернувшись к нам спиной, был занят чтением Библии.

– Здравствуйте, – громко сказала я.

Священник вздрогнул, словно готов был уйти сквозь стену. Ему было не по себе находиться рядом с геем. Я знала, что он и понятия не имеет о том, что Люк болен СПИДом. Он гей, и этого достаточно. Но с родителями Люка он вынужден быть обходителен, ведь они готовы платить. Иначе церковь может совсем лишиться дохода.

– Что значит мог бы подойти? – спросила я.

Щелк.

– Подогрев сломался, – ответил отец Люка.

Щелк.

– Послушайте, – сказала я, положив руку ему на плечо, чтобы прекратить наконец это бесконечное щелканье. – Бог, в которого верю я, очень великодушен и заботлив, и Ему хочется, чтобы люди служили Ему самыми разными способами и совершали самые разные добрые дела. Почему бы вам не омыть Люка водой из душа? Подержать его немного под струей. Все его грехи смоются и утекут в сточную трубу.

– Об этом мы тоже думали, – ответил отец. – Сестра Люка против.

Я вздохнула.

В комнате что-то происходило, но я не могла понять, что именно. Отец Люка стал двигаться быстрее, словно перемещаясь по рингу. Он швырнул рулетку на пол и посмотрел в окно, за которым виднелась река.

– Нам нужно что-то придумать.

Я поняла, что́ сейчас произойдет, и тихо сказала:

– Нет.

– Парни, – крикнул отец Люка, – а ну-ка постройте запруду на реке.

Дело было в конце октября. Воды была ледяная.

– Вы не обязаны этого делать, – сказала я. Но у родственников Люка были свои представления о вере.

Они все тут же выскочили на улицу и стали скатывать камни в реку. Отец с братом несли Люка на руках, а за ними плелись мать со священником. Я умоляюще взглянула на мать Люка. Она закрыла глаза и продолжила свой путь к реке. Парни по грудь забрались в ледяную воду, чтобы достроить запруду.

– Я не могу на это смотреть, – сказала я. Над нашими головами каркали арканзасские вороны. – Не могу.

Но я все равно смотрела. Чувствовала, что так надо.

– Люк, поскольку ты раскаялся в своих грехах, – произнес священник, – и поскольку ты желаешь креститься во имя Иисуса, я крещу тебя во имя Иисуса Христа, дабы тебе отпущены были грехи твои и дабы ты получил дар Святого Духа.

Зажав Люку нос, брат с отцом погрузили его под воду. Я отвернулась, не в силах смотреть, как холодная темная вода накрывает живое тело.

Нужно было уходить. Я направилась к машине. За моей спиной слышались возгласы священника:

– Во имя Иисуса!

Родители Люка были добрыми людьми. Но иногда даже добрые люди совершают необъяснимые поступки. Я проехала мимо акации. Она вся была коричневого цвета: листья облетели, и на ветках остались лишь скрюченные стручки с семенами, которые провисят всю зиму.

В следующее воскресенье мне сообщили, что Люк в больнице. Я зашла к нему в палату и поняла, что ему остались считаные часы. Мать держала в руках миску овсянки и пыталась накормить сына так, как делала это на протяжении последних шести недель.

– Вот, Люк, – говорила она. – Возьми немного. Поешь, Люк.

Я ходила вокруг койки Люка, и постепенно его мать перешла на крик: «ЕШЬ, ЛЮК. ЕШЬ. ЕШЬ». Она всегда мужественно переносила все трудности, но теперь из ее глаз текли слезы, которых был достоин только сын. Бывают люди, которые плачут напоказ, но мать Люка хотела, чтобы ее слезы увидел только он. Я осторожно взяла у нее из рук миску с ложкой и нежно погладила ее по спине. Она обмякла в моих руках.

Мать Люка сдержала обещание и позвонила Тодду в четыре утра, сказав, что время пришло. Тодд тут же бросился за руль, но Люк умер за несколько минут до его приезда. Тодду не хватило совсем чуть-чуть.

– Он был еще теплым, – рассказывал мне Тодд.

Я дала матери Люка контакты похоронного бюро «Хот Спрингс Фунерал Хоум», чтобы ей не пришлось иметь дело с той конторой, куда она обратилась сначала. В этом ритуальном агентстве Люка не стали бы вымачивать в хлорке. Там всем заправлял милейший Даб, который был готов помочь любой семье.

На следующий день после смерти Люка я заехала к его родителям и сразу же пошла к матери, не обращая внимания на собравшихся в доме прихожанок церкви. Они все стояли на стремянках: на них были юбки до середины икры и передники, а из-под длинных рукавов выглядывали желтые резиновые перчатки. Они протирали лопасти потолочного вентилятора салфетками, смоченными хлоркой. Это было то еще зрелище: дамы в длинных платьях пытаются изгнать из дома неведомые злые силы. Я не знала, много ли им было известно.

Семья Люка не признавала кремацию, и это должны были быть одни из редких похорон, проведенных по всем правилам: с поминками, отпеванием и выносом гроба. Тодд пришел на похороны со своей матерью, но сесть рядом с родственниками покойного ему не дали. Думаю, родным Люка даже в голову не пришло, что Тодд был почти что частью их семьи.

Места остались только в первом ряду слева, и Тодд с матерью их заняли. Я то и дело поглядывала на Тодда во время отпевания. И в этом я была не одинока. На похороны пришли некоторые из моих ребят и еще один гей, Гарри. Тодд, двадцативосьмилетний артист балета, был настолько хорош собой, что его присутствие здесь, в Хот-Спрингсе, казалось почти нелепым. Он был словно на класс выше, чем местные парни. Многие из них были не прочь закрутить роман со вдовцом. Что же касается Гарри, то он был готов хоть сейчас собрать чемоданы и переехать в Форт-Уэрт.

– О боже, я должен попросить у него номер, – сказал Гарри.

– Он только что потерял любовь всей жизни, – возразила я.

– Я мог бы помочь ему разобрать вещи покойного, – произнес Гарри. – А как его зовут?

– Гарри, не надо. Мы на похоронах.

Все-таки мне удалось отговорить Гарри от знакомства с Тоддом. Позднее я спросила у Тодда, как к нему относились родные Люка.

– Очень тепло, – ответил он.

Я кивнула. Мне хотелось верить, что и это не предел. Сам Тодд глубоко любил родственников Люка и был благодарен им за то, что Люк умер, окруженный любовью. Рассказать ему о крещении я так и не решилась. Мне хотелось, чтобы он запомнил лишь тепло тела возлюбленного.

Тодд позвонил через пару недель. Сообщил, что устроил поминки в доме, который они купили вместе с Люком и в котором так и не успели сделать ремонт.

– Я постелил пол и установил гипсокартонные стены.

Собрав обрезки половиков, он разложил их так, чтобы помещение хоть немного походило на дом, о котором они с Люком мечтали.

– В тот день было очень холодно, и мы все замерзли. В доме нет отопления, так что мы обнимали друг друга, чтобы согреться.

Тодд сказал, что произнес речь, пообещав Люку, что тот навсегда останется у него в сердце. Мне хотелось поделиться с Тоддом уроком, который я усвоила: любовь, как и печаль, неизбывна. Нам остается лишь двигаться вперед, пронося эти чувства через всю жизнь. И, возможно, однажды мы сможем обнять кого-то, чтобы согреться.

– О, слава богу, ты здесь!

Тим, одетый в одни джинсы, распахнул дверь и вместо приветствия помахал мне зажатой в руке сигаретой. Дело было в январе, и я поскорее вошла в квартиру, чтобы не выпускать тепло.

– Джимми сбежал и взял с собой ее! – произнес Тим, глядя на меня красными от слез глазами.

– Кого? – спросила я.

– Пушинку!

– Пушинку… – эхом повторила я. – Вашего хомяка?

– Да, а ведь она – мать! – сказал Тим. – У нее шестеро детей, которым нужно молоко, а Джимми сбежал вместе с ней в Литл-Рок.

– Понимаю. – Я подошла к клетке. – Сколько им? Недели три?

– Четыре.

Я посмотрела на Тима. Он так исхудал, что его обтягивающие джинсы на нем болтались. Надо было принести парням еды.

FDA совсем недавно выпустило в продажу новый препарат для больных СПИДом – диданозин. Мне удалось достать его для Тима с Джимом и еще для пары человек, которые могли рассчитывать на чудо. Тим называл эти таблетки лошадиными пилюлями – настолько они были большие – и начинал ржать всякий раз, когда я спрашивала, как на него действует новое лекарство.

Я опустилась на стул.

– Все будет хорошо, – сказала я. – Что-нибудь придумаем.

Ко мне подошла Нелли, бело-коричневый кокер-спаниель. Я погладила ее по голове.

– По крайней мере, папочка не забрал с собой тебя, прелесть.

У Тима с Джимом постоянно случались небольшие безобидные кризисы отношений. Они как могли пытались отвлечься от мыслей о смерти. Иногда им обоим становилось так плохо, что я уже не могла сказать, кто из них протянет дольше. Они регулярно бывали в больницах, и я знала, что при каждой возможности запасались обезболивающим, время от времени подворовывая друг у друга, и, словив кайф от таблеток, снова оказывались в палате. Мне звонили из больницы, требуя, чтобы я разбудила парней, но пока их кожа сохраняла относительно здоровый оттенок, мне казалось, что беспокоиться не о чем. Я предупредила их об опасности такого увлечения, но занудствовать по этому поводу мне не хотелось. «О нет, я не трогаю лекарства Тимми, – говорил мне Джим. – Я хочу подавать Эллисон хороший пример». «О нет, я не беру таблетки у Джимми, – через некоторое время уверял меня Тим. – Я хочу подавать Эллисон хороший пример». Порой они доставляли мне приятные хлопоты. Временами мне казалось, что я жонглирую бензопилами и котятами. Но если бы в апреле 1987 года кто-то сказал мне, что в январе 1991-го я буду выступать судьей в споре Джима Келли и Тима Джентри о хомяках?.. Самое главное – я знала, что мне безумно повезло: парни были живы. Такие же вздорные и чудны́е, но живые!

– Ты знаешь, куда Джим ездит в Литл-Роке? – спросила я.

– О, конечно, знаю, – ответил Тим, затушив сигарету.

– Ну так позвони ему и объясни ситуацию, – предложила я. – На кону детские жизни. А я позвоню ветеринару, хорошо?

Забавно было звонить в ветеринарную клинику, а не в больницу, и я понимала, что Тим ловит каждое мое слово, так что я говорила о хомячках как о деле чрезвычайной важности.

– Спасибо, доктор, – произнесла я и повернулась к Тиму. – Детская смесь в крайнем случае может заменить хомячье молоко, – сказала я. – Поедешь со мной? Ты сможешь получить смесь за продуктовые талоны.

Тим мигом надел куртку – дубленку из овчины, которую Митч перестал носить, когда одна из манжет запачкалась.

– А рубашку надеть не хочешь?

– Мне нравится ощущать, как дубленка прилегает к телу, – сказал Тим, приподняв воротник куртки до подбородка с таким видом, словно на нем была дорогущая норковая шуба.

По пути к машине нам встретились несколько пожилых жильцов дома. Все они улыбались Тиму, и он называл каждого по имени. Здесь его по-настоящему любили, и мне было радостно за этим наблюдать.

Когда мы сели в машину, я спросила Тима, из-за чего они с Джимом поссорились на этот раз.

– Не знаю, – ответил он. – Знаю только, что Джим был пьян и что, возможно, я придрался к нему бог весть по какому поводу. Но нельзя просто так сбегать с нашим хомяком!

– Нет-нет, конечно нельзя, – согласилась я, затормозив на светофоре. Я посмотрела на тощего долговязого Тима. – Послушай, организация «Помощь больным СПИДом» кое-что готовит, и ты, наверное, сможешь помочь мне советом. – Потянувшись на заднее сиденье, я взяла свою огромную сумку, вытащила из нее блокнот и раскрыла его на нужной странице. – Мы хотим опубликовать рекомендации по безопасному сексу, – сказала я, трогаясь с места. – Хотим выпустить небольшие карточки – что-то вроде визиток, – на которых будут перечислены самые безопасные, более безопасные и небезопасные вещи. Само слово «безопасный» использоваться не будет, потому что, как мне кажется, оно сбивает людей. Мы хотим дать обществу проверенную информацию…

– «Самые безопасные практики, – прочел Тим. – Массаж, совместная мастурбация…»

– Да, – сказала я. – Посмотри раздел «Более безопасные практики».

– Ого! – со смехом воскликнул Тим. В этом разделе были написаны слова, которые геи говорили друг другу, будучи наедине, когда могли свободно обсудить то, что им нравится.

– Мне хочется использовать только живые слова, чтобы привлечь внимание окружающих, – сказала я. – Деньги мне выделил департамент здравоохранения, но раз уж мы хотим выпустить карточки от имени организации «Помощь больным СПИДом», то пусть они будут по-настоящему полезными. Слова удачно подобраны?

– Еще бы! – улыбнулся Тим.

– Отлично, – сказала я. – С этим разобрались, теперь давай найдем смесь для твоих хомячков.

Джим вернулся домой вместе с Пушинкой, мамой-хомячихой, на следующий день, как только протрезвел. А наша информационная кампания, посвященная безопасному сексу, имела огромный успех. Она называлась «Вызов’92. Акция организации “Помощь больным СПИДом”». Мы напечатали две тысячи карточек. На лицевой стороне значилось: «Присоединяясь к информационной кампании “Вызов’92”, я обязуюсь следовать рекомендациям по безопасному сексу». Также на карточке было небольшое окошко для подписи и был указан бесплатный номер организации «Помощь больным СПИДом». На оборотной стороне карточки были перечислены рекомендации, написанные таким языком, чтобы читатель сразу понял, что они поступают либо от геев, либо от людей, которые о них заботятся. В рекомендациях прямо говорилось об оральном сексе, о безопасном использовании секс-игрушек, о фетишах и о взаимной мастурбации… Эффект, который произвели карточки, не шел ни в какое сравнение с тем, если бы какой-нибудь натурал встал с плакатом «Чем бы вы ни занимались – используйте презерватив».

Я вручную пронумеровала каждую карточку, чтобы отслеживать, какое количество людей их получат. Также заказала белые футболки с надписью «Я ДА. А ТЫ?». Они стали главным предметом разговора как в «Нашем доме», так и в «Открытии». Я раздавала футболки бесплатно, но желающим их получить нужно было расписаться в карточке. Людям нравятся бесплатные вещи, особенно если в них ходят красавчики. Парни активно интересовались, что означает надпись на футболке.

– Здесь могло бы быть написано: «Я верю в Иисуса. А ты?» Но, между нами, эта надпись подразумевает следующее: «Я за безопасный секс. А ты?» – Немного помолчав, я спрашивала: – А ты?

– Думаю, я тоже, – обычно звучало в ответ.

– Давай же обсудим, что, по-твоему, скрывается за этими словами, – предлагала я.

Весь смысл состоял не в том, чтобы лишить людей удовольствия, а в том, чтобы помочь им оценить риски, скрывающиеся за способами его получения. Если сделать из секса табу и приравнять наслаждение к наказанию, то никто не захочет тебя слушать. Мне нужно было говорить с людьми на их языке.

Я получила деньги на изготовление наборов для безопасного секса, которые включали карточки с рекомендациями, два презерватива, коффердам с ароматом мяты и спиртовую салфетку. Спиртовой салфеткой нужно было протирать руки: если кожу начинало щипать, значит, был риск заразиться через порез. Я не слишком рассчитывала, что уж очень многие станут использовать спиртовую салфетку перед сексом, но теперь у людей был выбор. И, возможно, лишняя секунда на размышления о рисках.

Думаю, наборы для безопасного секса имели большой успех потому, что были сделаны с учетом реальной жизни. На презервативы, которые постоянно закупал департамент здравоохранения, никто бы не польстился. Как-то раз мне выдали упаковку темно-зеленых плотных презервативов. Открыв коробку, я показала презерватив одному из рабочих, сидящих в зоне погрузки, через которую я попадала в здание.

– Не хочу вас смущать, и вы вовсе не обязаны мне отвечать, но стали бы вы пользоваться таким презервативом?

Рабочий потрогал презерватив и усмехнулся:

– С таким же успехом я мог бы окунуть причинное место в краску.

Я росла в деревне и знала, каким толстым слоем ложится эта краска. Те презервативы я вернула. И теперь, когда у меня были качественные наборы, я стала спрашивать у парней о самых популярных местах для поиска половых партнеров.

– Зачем ты туда пойдешь? – удивился Билли. – Будешь раздавать презервативы?

– Почему бы и нет? – ответила я. – Рыбу надо ловить там, где клюет.

Бойл-парк – это небольшой спокойный район в Литл-Роке. Неподалеку от него располагался дом, в котором я когда-то встретила Рождество с жившими и умиравшими под одной крышей мужчинами. Я пару раз приезжала туда раздавать наборы, и меня там уже принимали за свою. Билли, наверное, представлял, что я, словно работник туалета, стою в лесу, где встречаются мужчины. «Не хотите ли немного смазки, сэр? До завтра».

Нет, в этом священном месте я была посторонней. Я просто хотела, чтобы люди чувствовали себя в безопасности, а нарушителей спокойствия вокруг и так хватало. В прошлом году Вик Снайдер, сенатор от Арканзаса, вынес на рассмотрение законопроект, предусматривающий отмену антигейского закона, согласно которому секс по обоюдному согласию между двумя мужчинами карался годом тюремного заключения. Законопроект раскритиковали еще на этапе проверки профильным комитетом, так что я знала: в определенных местах полицейские под прикрытием проводили свои операции. Арестованный в таком случае человек мог потерять работу, родительские права и право на посещение ребенка после развода – в общем, всю жизнь.

Дальше парковки я не заходила. Мужчины всегда парковались задним ходом, ведь так у них была возможность оценить ситуацию и даже, в случае чего, быстро уехать, нажав на газ. Мужчины встречались глазами, один из них шел в глубь леса, и второй спешил следом.

В тот день на парковке было довольно много машин, и здесь, как и на рыбалке, нужно было выбирать правильное время, чтобы охватить как можно больше людей. В первую очередь надо подходить к самым симпатичным парням, ведь их как раз и поджидало большинство.

Цокая каблуками по асфальту, я подошла к водительскому сиденью. Парень поднял на меня глаза. Я улыбнулась.

– Можете немного опустить окно? – спросила я, изобразив пальцами с розовыми ногтями отрезок длиной в дюйм.

Парень приоткрыл окно, и я бросила ему набор. Не говоря ни слова, ведь мне просто хотелось, словно невидимый человечек, разносить мужчинам наборы, а не портить им настроение. Парень взглянул на пакетик, видимо, ожидая увидеть Библию. Он озадаченно улыбнулся, а я уже направлялась к следующей машине. Если действовать уверенно, так, словно ты здесь и должен быть, то никто не станет задавать лишних вопросов. А потом я села в машину и развернулась. Эдакий одинокий странник. Что это за блондинка?

В кабинете Нормана в «Открытии» время от времени появлялся один очень милый паренек. Он очень удивился, узнав, что я езжу в Бойл-парк и другие подобные места, и уговорил меня взять его с собой. Он был болен и знал, что жить ему осталось недолго.

– Я и одна неплохо справляюсь, – сказала я.

– Но я тоже хочу поехать, – настойчиво возразил парень, поправляя очки, которые стали слишком большими для его исхудавшего лица.

И я согласилась, потому что ему, казалось, было очень одиноко. Мы встретились в парке и, дожидаясь, пока наступит самое оживленное время, обменивались историями о наших любимых дрэг-квин – словно сравнивали коллекции карточек с бейсболистами. Я упомянула одного обожаемого мной дрэг-квин, легенду Литл-Рока. Она была настоящей оторвой, и мне рассказывали, как однажды она гналась за парнем, заклеившим ее косметичку суперклеем прямо перед конкурсом красоты.

– Говорят, она его подковала! – сказала я. – Сняла туфлю и так сильно ударила по лицу, что у него остались отметины, напоминающие следы от гвоздей.

– Ага, – сказал парень.

– Интересно, что стало с тем парнем? – произнесла я.

Мой собеседник снял очки и показал мне небольшие оспины на виске.

– Это был я.

По крайней мере, он мог над собой посмеяться. Ему очень нравилось раздавать наборы, так что я очень удивилась, когда однажды вечером он не явился в Бойл-парк. Я подумала, что у него дела.

На следующий день Норман сказал мне, что наш друг умер. Накануне ночью он подцепил в баре двух здоровенных парней и привел их к себе домой. Они забили его молотком, а потом стали говорить, что применяли самозащиту, ведь «этот гомосексуал» заманил их к себе. Два амбала против худенького милого парня, который хотел меня оберегать. В городе поговаривали: «Что ж, он оказался педиком, а они и не знали. Добрые христиане!» Добрые христиане, ничего не скажешь.

Звонки из больницы святого Иосифа никогда не предвещают ничего хорошо, но, по крайней мере, Эллисон нравится тамошняя еда. Мы с шеф-поваром Джеймсом дружили со школьных лет, и он мог присмотреть за Эллисон. Он усаживал ее за лучший стол и делал все, чтобы она чувствовала себя особенной. Так что я могла возить туда дочь в качестве награды.

Мне сообщили, что к ним поступил новый пациент, но не сказали, что он ни слова не знает по-английски. Энджел был симпатичным парнем, который, добираясь в Хот-Спрингс из Мехико, чем только не занимался. В период с ноября по апрель у нас в городе можно было устроиться на ипподром или на посадку деревьев, где Энджел подрабатывал.

У него обнаружили СПИД, но не могли объяснить ему диагноз. Его поместили в огромный изолятор. Выглядел он так, словно готов был кого-нибудь убить – настолько был напуган. Из больницы я поехала прямиком на ипподром, чтобы спросить у своего друга Боба Холтуса, нет ли у него конюха, который говорит по-испански. Боб был лучшим тренером всех времен, и я знала, что у него непременно найдется нужный человек. Боб ткнул пальцем в одного из работников, потом указал на меня и сказал ему:

– Поезжай.

Вернувшись в больницу святого Иосифа, мы всё растолковали Энджелу. Казалось, переводчик расстроился сильнее, чем сам больной. Он передал мне, что больше всего Энджел опасается депортации.

Через некоторое время я перевезла Энджела из больницы в небольшую гостиницу, где жили еще с дюжину других мужчин. Это место с единственным туалетом в конце коридора, казалось, не ремонтировалось с 30-х годов. Гостиница была приспособлена только для проживания мужчин – ведь раньше женщинам не полагалось путешествовать, а если это и происходило, то с такими дамами никто не желал иметь дело. В результате в этой гостинице у меня появилось еще двое подопечных: Карлос и Антонио.

Энджела приходилось буквально отлавливать – он постоянно от меня убегал. Как только он оказывался в опасности, инстинкт заставлял его бежать. Машины у него не было, так что он просто ходил пешком. Я могла ехать за рулем и заметить бредущего мимо пьяного Энджела. Замедлившись, я понимала, что ему нехорошо. Всякий раз, когда я подбирала Энджела на дороге, мне приходилось мчаться в больницу, и, пока мы с ним ждали врача в приемном покое, он во весь голос распевал мне любовные песни на испанском. Его приводили в палату, но к тому времени, как я оказывалась дома, Энджел из больницы уходил опять. А потом через переводчика обвинял меня в том, что я оставила его одного.

Как-то раз я забрала его одежду к себе домой, чтобы он не смог так просто сбежать из больницы. Я хотела постирать все его вещи и мечтала о том, чтобы Энджел наконец прошел полный курс антибиотиков. Конечно же, мне довольно скоро позвонили.

– Это вы увезли Энджела домой?

Я посмотрела на сумку, в которой были аккуратно сложены его вещи.

– Нет.

– Что ж, в палате его нет. Как и капельницы.

– О боже, – сказала я. – Ладно, я найду его.

Я поехала в гостиницу. Энджел был там. Он лежал в больничной сорочке под пустой капельницей, болтающейся на гвозде над кроватью.

– А ты, оказывается, ловчее, чем Гудини, – сказала я. – Только ты Нудини.

Энджел пристально посмотрел на меня.

– Loco[50], – сказала я.

И он улыбнулся. Я его просто обожала.

Довольно скоро Энджел вновь оказался в больнице. На этот раз с системным герпесом: все его тело покрылось болезненными волдырями. Когда я приехала проведать Энджела в больнице святого Иосифа, надо было подписать какие-то бумаги. Для этого нужен был свидетель, и Бог послал нам нового проповедника из методистской церкви. Он с важным видом расхаживал по больничным коридорам, выпячивая грудь. Этот напыщенный гусь меня ненавидел. И я не сама это придумала. Один знакомый рассказал, как меня обсуждали на заседании клуба «Ротари».

– Боже, новый священник совершенно точно тебя ненавидит, – сказал он мне.

И вот у меня появился шанс.

– О, как хорошо, что вы здесь, – сказала я. – Не могли бы вы мне помочь?

Священник нахмурился.

– Просто зайдите в палату. Мне нужен свидетель.

– А медсестра вам не подойдет? – спросил он, явно питая непреодолимое отвращение к Энджелу и его болячкам.

– Нет-нет, нам нужен такой важный человек, как вы. Мы займем у вас буквально секунду. Вам нужно расписаться в знак того, что вы присутствовали при подписании документов. Обещаю, вам не придется ни к кому прикасаться, просто встаньте вот здесь, у кровати.

Я немного помолчала: вот он, тот самый момент!

– Мм, а ручки у вас не найдется?

У священника с собой была ручка фирмы «Монблан». Это была его гордость! Он носил ее в кармашке так, что ее трудно было не заметить. Думаю, он держал ручку при себе на случай, если кто-то захочет выписать ему чек.

– О, – сказала я, показав рукой на блестевший в свете больничных ламп черно-золотой колпачок.

Священник тут же прикрыл его ладонью.

– А у них там ручек нет? – спросил он, кивнув в сторону сестринского поста.

Я недоумевающе посмотрела на священника. Зачем нам просить у медсестер, если ручку может одолжить нам проповедник? Немного помявшись, он наконец протянул мне свое сокровище. Думаю, ему было не по себе уже от того, что к ней прикоснусь я.

Я, в свою очередь, протянула ручку Энджелу.

– Вот, Энджел, поставь подпись вот здесь.

Проповедник в ужасе наблюдал, как этот прокаженный берет его драгоценную ручку. Тем не менее он взял ее обратно, хотя по его лицу было видно, что делает он это с большой неохотой. Было очевидно, что эта ручка ему слишком дорога. Вы бы видели, с какой ненавистью он на меня посмотрел!

Священник ушел, а я вспомнила, как в Евангелии от Марка Иисус встречает прокаженного. Иисус спасает больного, но хочет оставить это деяние в тайне. На прощание Иисус говорит излечившемуся: «Смотри, никому ничего не говори». Но тот парень начинает всем рассказывать о случившемся. И вскоре Иисуса перестают пускать в города, но Он «находился вне, в местах пустынных. И приходили к Нему отовсюду».

Мы с Энджелом, оставшись одни в нашем пустынном месте, улыбнулись друг другу.

Я сидела в квартире у Тима и Джима. Эллисон расположилась на полу возле Тима. Он рассеянно перебирал ее длинные рыжие волосы. Был конец марта, и Тим с Джимом снова переболели легочной инфекцией.

Когда Джим в последний раз лежал в больнице, он сказал, что ноги его здесь больше не будет. Он попросил меня помочь ему подписать добровольный отказ от реанимации.

– Мне эти крайние меры ни к чему, – сказал он, вероятно повторяя услышанную по телевизору фразу.

– Понимаю, – ответила я.

Ни один из них не хотел остаться в одиночестве и оплакивать усопшего возлюбленного. Они мечтали умереть в один день, чтобы оставаться рядом и после смерти.

– Нас кремируют, – сказал Джим, – и ты можешь ссыпать наш прах в одну урну.

В разговор вклинился Тим:

– А еще ты можешь где-нибудь развеять наш прах. Например, в парке.

– Там, где вы цепляете парней, – сказала я.

– Именно, – согласился Тим.

– Это было бы чудесно, – сказал Джим.

Я должна была кое о чем рассказать парням, и сделать это следовало непременно в присутствии Эллисон.

– Когда папа Эллисон умер, нам дали пособие. Оно нас буквально спасло.

Я заглянула в нежные глаза Тима.

Попыталась представить, как выглядит его дочь.

Я понимала, что он, приглаживая волосы Эллисон, делает то же самое. Она была почти одного возраста с Эллисон: скоро ей должно было исполниться девять. Думаю, такая же светловолосая, как отец.

Тим отрицательно помотал головой.

– Позволишь ли ты мне поговорить с ее матерью? – спросила я. – Чтобы твоя дочь обо всем узнала, когда придет время.

– Пусть лучше она живет в бедности, чем узнает, от чего умер ее отец, – произнес Тим.

– Не думаю, что это здравая мысль, – возразила я.

– Нет, – жестким тоном отрезал Тим. – Разговор окончен.

Я кивнула. Но, надо признаться, снова завела эту беседу через пару недель. Парни слабели на глазах, теряя вес и волосы и неизбежно приближаясь к смерти. Тим отказался давать мне контактные данные матери ребенка.

В конце первой недели апреля Тим попал в больницу, понимая, что обратно уже не выйдет. Это осознание читалось в его темных глазах – они всегда выделялись на фоне светлых волос, но теперь казались еще ярче. Лежа в кровати, Тим без конца выворачивал локти и запястья вовнутрь: теперь его тело напоминало набор шарниров, которые вращались, пока он пытался устроиться поудобнее. Я начала видеть смерть.

Джим сидел дома и все собирался прийти проведать Тима, но был для этого слишком слаб. Но не настолько слаб, чтобы лечь в больницу.

Я разрывалась, пытаясь решить, у кого из парней мне стоит побыть, но 10 апреля стало понятно, что Тиму остались считаные часы. Через три дня ему должно было исполниться тридцать два года, и я знала, что до этого события он не доживет. У него ослабла челюсть, и он стал медленнее дышать. Палата Тима располагалась на первом этаже. Мне надо лишь позвонить Джиму. Он плакал, в том числе и от бессилия, что не может прийти в больницу, чтобы проститься с Тимом.

– Я буду с ним рядом, – заверила я Джима. – Обещаю.

Пока за окном темнело, мы с Эллисон сидели рядом с Тимом, разговаривая с ним и поглаживая его по голове или по руке.

А в это время на одиннадцатом этаже Маунтинс-Вью-Хайтс-билдинг Джим Келли, возлюбленный Тима Джентри, принял решение: проглотил все обезболивающие таблетки, какие нашел, и запил их виски. Я так и вижу, как он стоит у окна, в последний раз глядя на обожаемый им вид. Почти полная луна отбрасывает свет на горы.

Когда тело Джима ощутило удар огромной дозы таблеток, он рухнул на стеклянный журнальный столик, который мы когда-то давно подобрали на помойке. Стекло треснуло. Осколки впились в тело Джима.

Звук бьющегося стекла напугал соседку, пожилую женщину, которая души не чаяла в обоих парнях. Женщина вышла в коридор и позвала себе на помощь соседа-старичка из квартиры напротив. Выйдя на общий балкон, они смогли заглянуть в квартиру. Женщина закричала, а мужчина набрал 911.

За Джимом приехала скорая. Его реанимировали и спасли. И все его отказы от реанимации не имели абсолютно никакого значения.

В палату к Тиму вошла медсестра.

– Меня послали за вами, – сказала она. – Мм, говорят, сюда привезли второго парня. Он в реанимации. В тяжелом состоянии.

– Джим? – спросила я. – Как он здесь оказался?

Я даже не подумала о скорой. Я сама служила для стольких людей водителем машины скорой помощи, что и представить не могла, как Джим может добраться до больницы без моего участия. Мы с Эллисон поехали на лифте на второй этаж. Через стекло в двери крошечной палаты интенсивной терапии мы смотрели на тощего, запятнанного кровью Джима. Он лежал без сознания всего лишь в футе от нас, а изо рта у него все еще торчала трубка после промывания желудка.

И вдруг Джим очнулся.

Злой, словно демон, оттого, что остался жив. Он попытался сесть, затем потянул торчащую из горла трубку, вытянул ее, порвав одну из голосовых связок. Захлебываясь кровью, попытался закричать, но у него получилось издать лишь скорбный булькающий, гортанный звук.

Взяв Эллисон за плечи, я прижала ее к груди, чтобы скрыть от нее это зрелище. Она вырвалась.

– Я к Тиму, – сказала она, направляясь к лифту.

Я посмотрела на бьющегося в истерике Джима, и мы встретились с ним глазами. Такого страдания я еще не видела никогда. Возможно, Джиму вкололи успокоительное, или же он сам выпустил из своего тела всю ярость. Он откинулся на кровать. Я еще немного постояла у его палаты и начала волноваться, что Тим может умереть наедине с Эллисон, – это было бы уже слишком. Я вернулась на первый этаж, и мы вместе держали Тима за руки.

Тим умер тем же вечером, 10 апреля.

Я поднялась проведать Джима. Душевные муки кончились, но начались муки телесные. Он был по-прежнему зол, и я понимала, что ему не будет покоя, пока он жив. Парни хотели умереть вместе, но совсем не так. Сердиться на пожилых соседей, спасших Джима, было бы неправильно. Они очень любили этих парней, и им было невдомек, что Джим готов был уйти.

Он умер 12 апреля, через два дня после Тима. Эллисон была убита горем, но старалась не подавать виду. Несмотря на свой возраст, держалась она стойко. Страданиям Тима и Джима пришел конец, и даже если это значило, что страдания Эллисон только начинались, она точно знала, что парни обрели вечный покой.

Желание заботиться о живых преобладало во мне над чувством долга перед мертвыми. Найти новый дом для Пушинки и ее детенышей не составило большого труда, но вот с кокер-спаниелем Нелли дело обстояло куда сложнее. Она была уже далеко не щенком. Это случилось в банке: что-то подсказало мне, что нужно поговорить с женщиной-кассиром. Я подумала, что могу добиться своего с помощью намеков.

– Знаете, мне надо куда-то пристроить собаку, – сказала я. – У меня аж сердце разрывается!

– А что за порода? – медленно проговорила женщина.

– Кокер-спаниель. Девочка. Красивее собаки я не встречала.

Женщина задала мне несколько вопросов о здоровье и характере собаки, но я понимала, что она просто тянет время. Наконец прозвучал и главный вопрос:

– Можно ли заразиться СПИДом от собаки?

– Нельзя, – ответила я. – Это точно. Нет.

– Собака лизала своих прежних хозяев? – спросила женщина. – А что, если она лизнет меня?

Я как могла успокоила женщину, но окончательное решение она приняла, только когда я в конце рабочего дня привела Нелли в банк. Женщина вышла на улицу, и Нелли ее обнюхала. Я подняла глаза к небу, откуда, как мне казалось, Тим и Джим наставляют женщину на истинный путь.

– Вы очень похожи на Нелли, – сказала она.

– Думаю, это неспроста, – ответила я.

У меня в багажнике лежала подстилка Нелли, а также запас ее еды и угощений – на случай, если женщина захочет ее взять. Когда женщина увидела, что я достаю из машины вещи, принадлежавшие Тиму и Джиму, она снова засомневалась. Снова вспомнила, что они болели СПИДом, и, наверное, задалась вопросом, зачем я во все это ввязалась. У нее в голове были прочерчены определенные границы, и она не понимала, можно ли переступить черту. И все-таки она решилась! Я вздохнула с облегчением.

У меня были готовы все необходимые документы, так что подготовка к кремации шла своим чередом. Приехав в гончарную мастерскую к Кимбо, я спросила, сможет ли он сделать для меня особенную погребальную урну. К тому времени Кимбо, столько лет отдававший мне щербатые банки для печенья, уже был в курсе того, чем я занимаюсь.

– Урна должна быть высокой, – сказала я и пояснила, что прах Тима и Джима смешается и что они всегда будут вместе. Я предложила Кимбо взять с меня хотя бы небольшую плату, но он ответил, что выполнить мой заказ для него большая честь. В глазах у меня стояли слезы.

В мастерскую вошел отец Кимбо.

– Не смей, – прикрикнул он на сына. – Отдай ей что-нибудь треснутое.

– Нет, – ответил Кимбо.

Он наклонил голову, спрятав глаза под длинными ресницами.

– Соболезную твоей утрате.

– Спасибо, – ответила я, сумев ограничиться лишь одной слезой. – Это были особенные парни.

Это была правда. Тим с Джимом стали для меня родными, и я решила поместить их некролог в газету. Я указала их имена и описала, как преданы они были друг другу. Я упомянула, что их похоронят на кладбище Файлс, но не решилась назвать причину смерти – совсем не хотелось ворошить змеиное гнездо.

Я смешала прах Тима и Джима в урне, которую вылепил Кимбо. Мне казалось невероятно важным выполнить все данные парням обещания, и я отсыпала немного праха, чтобы развеять его в излюбленных местах покойных. Я знала, что парням хочется быть рядом с Нелли, и мы с Эллисон пришли к дому их новой хозяйки. Забравшись на камень, я высыпала немного праха за забор.

– Твои папочки рядом, Нелли, – прошептала Эллисон.

Когда в газете опубликовали некролог, мне позвонила женщина, чьи родственники тоже были похоронены на кладбище Файлс.

– Я хочу знать, кого вы собрались хоронить, – сказала она. – Ради блага наших родных.

– Один из покойных – мой брат, – ответила я.

– У вас нет братьев.

– Это мой двоюродный брат, прошу прощения.

– Я хочу знать, что вы задумали.

– Они моя родня, что мне еще остается делать?

– А они, случайно, не из тех людей, с которыми вы постоянно возитесь?

– Да, они болели СПИДом.

– Бог ты мой, почему же тогда вы решили похоронить их на кладбище Файлс?

– Потому что знаю, что ваш муж – врач и что вы сама – очень добрый человек, – ответила я. – Я просто знаю, что никто не станет придавать значения диагнозу умерших.

Женщина очень долго молчала.

– Ладно, пусть будет так, но только один раз.

Думаю, о диагнозе парней узнала не только эта женщина. В ночь перед похоронами кто-то снова поджег у меня во дворе крест. Он снова оказался сколочен из хороших досок, и, наверное, его принес тот же человек, что и в прошлый раз. Тогда я решила доказать всем, что меня ничем не проймешь, но на этот раз разозлилась по-настоящему.

Заливая костер водой из шланга, я видела, что во всех соседних домах горит свет. Когда огонь погас, я заметила, что лампы выключились, словно представление подошло к концу. Ну уж нет!

– Ладно! – крикнула я, обращаясь к смотрящим на меня соседям и выпуская наружу накопившуюся за пять лет ярость. – Ладно! – повторила, подойдя к крыльцу. – Скажите, что я должна сделать! – Я взяла урну, в которой лежал прах моих дорогих Тима и Джима. – Хотите мне помочь? Тогда придите и заберите их. – Я поставила урну на стул, стоявший на крыльце, и включила фонарь. – Можете забрать их, если считаете, что я поступаю неправильно. Но меня вам не запугать! И вы ничего не сможете сделать ни мне, ни моей дочери! Так что можете впредь не тратить свое время.

Фонарь, под которым стояла урна с прахом Тима и Джима, горел на крыльце всю ночь. Наутро я, конечно же, обнаружила урну там же, где и оставила. Ее видели все доктора, когда проезжали мимо, торопясь в больницу на утренний обход. Я занесла прах парней в дом, в последний раз прижав их к себе.

В похоронном бюро «Хот Спрингс Фунерал Хоум» нам организовали небольшую церемонию. Тим и Джим не очень близко общались с парнями из «Нашего дома», так что ждать на похоронах было особенно некого. Но на всякий случай я повесила объявление на стенде в холле дома, где жили Тим и Джим.

Мы с Эллисон находились на втором этаже бюро, как вдруг к нам подошел распорядитель похорон.

– На первом этаже собираются остальные родственники, – сказал он. – У вас запланирована еще одна церемония? – спросила я. – Может, это родственники другого покойного?

– Нет, все правильно, – сказал мужчина. – Это родственники Джеймса.

– Джима? У него нет родных.

– Оказывается, есть.

Спустившись вниз, мы обнаружили там около одиннадцати человек. Все это были сестры и братья Джима. Я так долго заботилась о Джиме, а ведь его родные жили в Перривилле, всего в тридцати минутах езды от Хот-Спрингса.

Родня Джима пригнала с собой грузовик.

– Мы приехали за его вещами, – сказал один из братьев. Он предпочел не мыться, но надел чистую рубашку.

«Какими вещами?» – подумала я.

И вдруг мне стало страшно: я ведь считала, что Джим – круглый сирота, и сама разобралась с документами на кремацию, но, как оказалось, мне нужно было получить разрешение у родственников.

– Конечно, я дам вам ключи от квартиры, – сказала я. – Но сперва мне кое-что от вас нужно.

Они расписались в нужном месте, и я на всякий случай предупредила их:

– Джим был простым парнем. Вещей у него было немного.

– Вы хотите сказать, что мы сожгли столько бензина, чтобы вернуться ни с чем?

– Соболезную вашей утрате, – сказала я, протянув брату Джима ключи.

Мы с Эллисон поехали на кладбище Файлс. Я даже не стала пытаться приглашать священника – не хотела, чтобы Тим и Джим в очередной раз испытывали унижение, получая отказ. Обычно в предвечерние часы на кладбище бывали только мы с Эллисон. Но на этот раз мы хоронили ребят средь бела дня.

И вдруг я кое-что увидела: к кладбищу медленно подъехало сначала три, а затем и четыре машины. Машины припарковались, и из них вышла целая вереница крошечных пожилых женщин. Они жили с Тимом и Джимом в одном доме, заботились о парнях и, как и я, были от них без ума.

Женщины, выстроившись длинной цепью, медленно шли ко входу на кладбище. Возглавлял шествие тринадцатилетний парнишка с задержкой в развитии. Он жил вместе с бабушкой и очень привязался к Тиму и Джиму. Мальчик в голубых джинсах и белой футболке шел, склонившись вперед. В руках он с благоговейным видом держал большую банку из-под кофе, обклеенную фольгой. В блестящей самодельной вазе стояли крошечные цветочки, которые подпрыгивали при каждом неуверенном шаге. Букетик из ярко-розовых, желтых и голубых цветов выглядел просто изумительно.

Вот такой Хот-Спрингс я обожала! Город, в котором никуда нельзя заявиться без подарка. Соседки Тима и Джима собрались на похороны, и у них совсем не было денег. Но они знали, где можно нарвать полевых цветов! С тех пор мне очень хотелось тоже побывать в этом месте, ведь такие луга в Арканзасе встречаются нечасто. Я с легкостью могу представить, как они срывают цветы и ставят их в кофейную банку, которую предварительно обклеили чуть потертой фольгой. В свое время они скомкали кусочки фольги и убрали их в шкаф, ведь нельзя же выкидывать фольгу просто так. И вот теперь, когда фольга им пригодилась, они постарались ее разгладить. Эти женщины пережили Великую депрессию, которая в Арканзасе так и не закончилась. Им, должно быть, пришлось повозиться, чтобы собрать нужное количество обрезков. И они, наверное, обращались за помощью к другим жильцам дома: «Помните тех парней? Которые жили вдвоем на одиннадцатом этаже?»

Я смотрела на пританцовывающие на ветру цветы в банке. Лучшего варианта, чтобы почтить память Тима и Джима, не найти. Я взяла принесенный мною букет и незаметно положила его туда, где покоятся папа и Джимми. Мне хотелось, чтобы ничто не затмевало букет в кофейной банке. Каждый из этих цветков был сорван людьми, которые очень любили парней и очень по ним скучали. Женщины сказали мне, что, собирая цветы, они пели псалмы. Я спросила, можем ли мы спеть что-нибудь вместе.

– Вы знаете песню «It Is Well with My Soul»? – спросила я. Ее автором был мужчина, отправивший свою семью в путешествие по Атлантике, из которого вернулась только его жена. Корабль утонул, и она послала мужу телеграмму: «Спаслась только я…» Эта песня приносила мне успокоение все эти годы. И когда музыкальный руководитель в церкви предлагал нам ее исполнить, мне казалось, будто Бог кладет руку мне на плечо, дарит надежду и напоминает о долге выживших перед ушедшими.

Женщины запели, и я к ним присоединилась. Я прижала Эллисон к себе. Те мгновения не имели ничего общего с религией. На кладбище звучал гимн утешения. Теперь Тим и Джим были поистине свободны и, должно быть, танцевали, словно цветы в кофейной банке, овеваемые теплым апрельским ветром.

Войдя в дома Пола и Билли, я увидела, что Эллисон стоит посреди гостиной и машет рукой невидимым зрителям. На голове у нее красовалась одна из диадем Билли, а в руках она держала воображаемый букет. Я вошла без стука – привычка человека, который помогает людям в городе незапертых дверей, – и сперва меня никто не заметил.

– Один долгий, два коротких, – говорил Билли. – Один долгий, два коротких.

Я несколько секунд разглядывала свою дочь, которой совсем недавно исполнилось десять и которая была уже такой взрослой.

– Вот, – сказал Пол, – получается!

Эллисон расплылась в улыбке.

Я поставила сумку на пол, и вся компания обернулась на стук.

– Я учусь махать, как Мисс Америка, – гордо сказала Эллисон. Она медленно продемонстрировала мне свои умения. – Один долгий взмах и два коротких. И так по кругу.

– Прирожденная королева красоты! – сказал Билли.

– Она держится намного лучше, чем некоторые восходящие звезды, – добавил Пол.

– Ну-ка, Эллисон, покажи нам, как машут королевы, – попросил Билли.

Задумавшись на мгновение, Эллисон немного изменила позу и начала махать прерывистыми движениями.

– Локоть, локоть, ладонь, ладонь, – подсказал ей Билли.

– Локоть, локоть, ладонь, ладонь, – повторила Эллисон.

Усевшись рядом с Билли, я тоже стала наслаждаться «королевскими» манерами дочери.

– Королева четвертого класса, – сказала я.

Как только я заговорила о школе, Эллисон сразу поникла. На дворе стоял июнь, и скоро учебный год подходил к концу. Когда я спрашивала дочь, с кем она дружит и с кем сидит на обеде, она всегда меняла тему.

В школьном совете появилось свободное место, и я сразу же решила его занять. Я надеялась, что смогу таким образом оберегать Эллисон от издевок, но в конечном счете я занималась тем же, чем и всегда. В школьном совете состояла женщина, дочь которой болела диабетом, поэтому нам пришлось научить детей, что делать, если девочка вдруг упадет в обморок на игровой площадке. К счастью, этого так и не произошло.

Однажды я предложила:

– Тогда нам стоит начать рассказывать детям о том, как вести себя, чтобы не заразиться ВИЧ.

Школа Эллисон была католической. Наверное, мама девочки с диабетом решила, что это дает ей право обвинить меня в том, что я предлагаю обучать детей постыдным и мерзким вещам.

– Мы же не знаем, – ответила я, – кто из этих детей в будущем станет геем.

Я говорила правду, но мои слова не были услышаны. Родители учеников предъявляли мне претензии в том, что я продвигаю близкие мне идеи. А вот монахини, работающие в школе, меня просто обожали. Возможно, потому, что я помогала им собирать деньги на благотворительные цели и организовывать ежегодную ярмарку. Стоит отметить, что и директор школы, сестра Ноэлин Бэнкс, была очень добрым человеком. Они с сестрой Шерил, учительницей третьего класса, высоко ценили мою помощь ВИЧ-положительным людям и всегда были готовы выслушать мои тревоги о том, с чем приходилось сталкиваться Эллисон в школе.

И да, в этой школе я была единственной матерью-одиночкой, а моего ребенка иногда забирали геи и лесбиянки: вот, например, сегодня за Эллисон пришел Билли. Но и сестра Ноэлин, и сестра Шерил всегда встречали их с неподдельной радостью.

Пол собрался на работу, а я сказала Билли, что мне нужно съездить в Маунт-Иду, чтобы погасить часть долга за дом. Я предпочитала не отправлять чеки по почте, а лично отвозить их женщине, продавшей мне дом. Так у меня появлялся не только лишний повод с ней повидаться, но и взять с собой того, кому просто необходимо было развеяться. Мне нравилось наблюдать за проносящимися мимо пейзажами и узнавать поближе своих пассажиров. При этом я могла совершенно не заботиться о скорости и полицейские были мне совершенно не страшны – по крайней мере, в окрестностях Хот-Спрингса. Они полагали, что если я гоню, значит, везу больного СПИДом, и им совершенно не хотелось во все это ввязываться.

– Я собираюсь в Маунт-Иду, – говорила я ребятам. – Не теряйтесь.

Билли называл эти поездки «побег в деревню». Если со мной ехал он, то я включала радио на полную громкость, и мы вместе подпевали или же обсуждали посмотренные за неделю фильмы.

На этот раз Билли находился под впечатлением от фильма «Ровно в полдень»[51]. В другой раз он мог бы бесконечно долго рассуждать о том, как ужасно, что светлые волосы Грейс Келли спрятали под увесистым капором. Но сейчас он просто исполнил нам заглавную мелодию из фильма. Выехав на двухполосную трассу, я на секунду закрыла глаза, чтобы запомнить этот момент…

Возможно, я чувствовала, что скоро все изменится. Видимо, теперь могла предсказывать не только смерть, но и другие прискорбные события. Через некоторое время после той поездки в Маунт-Иду Билли приехал ко мне домой.

– У меня перед глазами черные точки, – сказал он. – Они повсюду.

Я знала, что это значит. Цитомегаловирусный ретинит. Эта болезнь постепенно лишает человека зрения, застилая его глаза пеленой. Я немедленно записала Билли к врачу в Литл-Роке. Ему выписали лекарство и запретили водить машину. Теперь он лишился еще и этой возможности.

А затем у Билли началось поражение мозга. Очень постепенно. Мы заметили ухудшения, как только Билли стал принимать лекарство для глаз, но не могли понять, стоит ли списывать эти проявления на побочный эффект препарата или на вызванную СПИДом деменцию. Билли быстро впал в детство и начал разговаривать как маленький мальчик. Но он ведь и раньше громче всех выражал радость и удивление, так что поначалу мы почти ничего не заметили.

Я приглашала Билли на наши прогулки с Эллисон. И они сдружились еще сильнее, когда моя дочь привыкла, что теперь Билли мыслит как ее ровесник. Я водила их в зоопарки и на детские представления. Главное, чтобы мы могли в любой момент уйти, если Билли начнет слишком суетиться.

Дома Билли не вылезал из голубого банного халата, потертого и мягкого, который мог бы носить чей-то дедушка. Под низ он надевал полосатую пижаму, а на ногах у него всегда были коричневые вельветовые тапочки. Расхаживая по дому, он распахивал развевающиеся полы халата, не забывая о своем сценическом прошлом. Проснувшись однажды утром, он заявил Полу, что ему нужен ковбойский костюм.

– Я ковбой, – сказал он. – Где мои ковбойские сапоги?

Такие просьбы могли бы вывести из себя кого угодно, но не Пола – он привык делать для Билли все возможное. Так что если Билли хочется носить ковбойский костюм – пускай.

Постепенно мы стали замечать, что с Билли действительно что-то не так. Как-то раз мы с Эллисон обыскались его в его же доме. Мы знали, что он никуда не уходил, потому что совсем незадолго до этого сам нам позвонил. Наконец мы нашли его за закрытыми дверями гардеробной, где он сидел при свете голой лампочки. На нем была пара роскошных солнечных очков.

– Я загораю, – сказал Билли.

В другой раз он решил, что у их собаки Пеппер завелись блохи, и попытался засунуть бедное животное в стиральную машину. Он вылил на собаку целую бутылку шампуня, но в последний момент остановился и не стал закрывать крышку и нажимать на кнопку включения.

Было очевидно, что Билли нельзя оставлять одного, ведь иначе он может получить травму или уйти, бесследно где-то растворившись. Полу приходилось работать больше, чем раньше, и мы с ним договорились, что рядом с Билли всегда будет хотя бы один, а лучше два человека. Организовать это было несложно: Билли был всеобщим любимцем, а Пол столько раз выручал окружающих, что те были только рады отплатить ему добром. Среди прочих с Билли оставались его фанатки-лесбиянки, и, как это ни забавно, они сильнее всех беспокоились о том, чтобы Билли вовремя принял таблетки. Этим двадцатилетним девчонкам еще не приходилось принимать серьезные лекарства, да и их родители были еще довольно молоды и могли ухаживать за собой самостоятельно. Сколько бы я ни рассказывала им о режиме приема таблеток, они ужасно боялись дать Билли неправильную дозу и считали, что если он примет лекарство пятью минутами раньше, то обязательно умрет.

Ухаживая за Билли, мы с девушками лучше узнали друг друга. Лесбиянки, приходившие в бар «Открытие» в Литл-Роке, всегда относились ко мне немного прохладно. Норман устроил для них отдельную барную стойку, и они впервые обрели пространство, которое не нужно было делить с мужчинами. И тут появляется девушка-натуралка, рассказывающая им про СПИД и коффердамы.

– Мы думали, ты чайка, – сказала одна из девушек. – Ищешь себе друга-гея, чтобы он делал тебе прически и одевал как куколку. Ну и все в этом роде.

– А что, они могут бесплатно помочь мне поменять образ? – усмехнулась я. – Сколько же возможностей я упустила!

Мы многому учились друг у друга, присматривая за Билли. Лесбиянки рассказали мне о начале сезона охоты на оленей в ноябре, когда светские дамы, выставляющие себя натуралками, летят в гей-бар Литл-Рока, как только их мужья уезжают охотиться.

– Эти женщины просто бешеные, – сказала одна из девушек. – Бешеные!

Я в свою очередь рассказывала им, как ухаживать за умирающими братьями. Девушки вызвались ухаживать не только за Билли, но и за другими больными. Но Билли стал их первым подопечным из «Нашего дома».

Конечно, за Билли присматривали и дрэг-квин. И похоже, это давало им возможность осмыслить собственную скорбь по людям, которых они потеряли, – по тем, кто сбежал из Хот-Спрингса и, спрятавшись, умер в одиночестве. Они не могли забыть о своей утрате, только лишь подержав Билли за руку, но так они начинали жить настоящим. Становились свидетелями всего происходящего.

Несмотря на ухудшающееся состояние, Билли продолжал жить на всю катушку. Он не пропустил ни одного дрэг-шоу, а выходя на сцену, превращался в прежнего Билли. Мог сыграть эту «роль», и зрителям это очень нравилось. Фанаты Билли из «Нашего дома» учились на примере своего кумира тому, что если у тебя обнаружили ВИЧ или СПИД, то не обязательно прятаться от людей. Можно оставаться в игре: общаться с друзьями, выигрывать призы и просто жить. В литературе о ВИЧ, написанной геями о геях, всегда ставился акцент на то, что с ВИЧ-положительным статусом можно жить, а не умирать. Но без реальных примеров все это звучало как пустое теоретизирование.

Пол связался с родными Билли, но те не захотели его проведать. По воскресеньям к ним иногда заезжала Джордженна, мать Пола.

Когда Джордженна впервые увидела новую версию Билли, Пол сказал ей:

– Его мама не приедет.

– Ничего страшного, – ответила Джордженна. – Я его обниму. Моей любви хватит на вас обоих.

Она садилась на диван вместе с Билли, и он всегда успокаивался в ее объятиях. Его нервная энергия утихала. Джордженна была очень кроткой женщиной, и Пол во многом на нее походил. Они были из тех людей, которые не спрашивают: «Что тебе нужно? Как ты поживаешь?» Они просто были рядом. Всегда.

Слабея, Билли начал еще чаще сыпать цитатами из своих любимых старых фильмов, особенно из тех, где снималась обожаемая им Бетт Дэвис. Билли выбирал роль и разыгрывал ее целый день. Например, он выбирал сцену из «Тени к югу»[52], в которой Бетт произносит свое знаменитое: «Я бы с удовольствием поцеловала тебя, но я только что помыла волосы». Пол рассказал мне, как однажды привез Билли в бар, когда в нем сидел хмурый Тваймен. Билли пару раз затянулся сигаретой и огляделся по сторонам. «Что за дыра», – сказал он. Тваймен буквально вытаращился на Билли – скорее всего, он не знал, что это реплика Бетт Дэвис из фильма «За лесом»[53].

На смену лету пришла осень, и Билли стал более агрессивным. Он боялся навредить себе или окружающим, и мы со временем поняли, что он чувствует приближение таких эмоциональных всплесков. В одной из лучших больниц Литл-Рока имелось отдельное изоляционное отделение, и они предложили ему побыть там некоторое время. Билли согласился.

Он говорил, что там к нему хорошо относятся, и всегда просился в больницу, когда чувствовал, что в нем просыпается ярость по отношению к себе или окружающим. Дорога от Хот-Спрингса до больницы занимала час. Билли боялся оставаться со мной наедине в машине – ему казалось, что он может на меня наброситься и что тогда мы улетим в кювет, – и просил на всякий случай связывать ему руки за спиной. И мое сердце каждый раз обливалось кровью. Я начала носить в сумке шелковый лейкопластырь, чтобы связывать Билли руки. Постепенно и это стало для меня привычным действием. Билли звонил мне и возбужденным голосом просил приехать, а потом встречал меня в дверях, сложив руки за спиной.

– Мне нужно в Литл-Рок.

Билли начал срываться даже на Пола: он злился, что тот целыми днями работает и почти не бывает дома. Он понимал, что Пол не слоняется без дела. Знал, что Пол берется за любую оплачиваемую работу.

– Пол не придет домой, – сказал Билли, позвонив мне однажды.

Я вздрогнула, представив, как Билли обзванивает все конторы, в которых работает Пол, пытаясь его найти.

– Билли, он занят.

– Он слишком много работает, – ответил Билли. – Я хочу, чтобы ты пришла.

Я знала, что за Билли присматривает минимум пара человек. Мне нужно было проведать своих ребят.

– Билли, я правда не могу сейчас приехать.

– Ты мне очень нужна, – сказал он.

Я решила, что, возможно, он таким образом намекает, что ему нужно в Литл-Рок.

– Хорошо, – сказала я.

Когда я приехала, Билли, как я и ожидала, встретил меня со спрятанными за спину руками. Он курил, сжав сигарету в уголке рта.

– У меня для тебя кое-что есть, – произнес он игриво.

– Что же это, Билли? – устало спросила я. Мне не хотелось везти лучшего друга в Литл-Рок, чтобы он ночевал там в изоляторе.

– Кое-что особенное.

– Так что же это, Билли?

Он вытащил из-за спины бутылку с жидкостью для розжига и плеснул в меня. А затем швырнул горящую сигарету…

Я успела отпрыгнуть, и сигарета упала на пол, чудом не попав в лужицу жидкости для розжига. Мужчины, присматривавшие за Билли, напрыгнули на него и скрутили ему руки.

Я в ужасе смотрела на Билли.

– Поверить не могу… не могу поверить, что ты так со мной поступил. – От страха я начала запинаться. – И сейчас, сейчас нам нужно ехать в Литл-Рок.

У Билли в глазах сверкнул проблеск осознания того, что он натворил. Скрестив руки сзади, он повернулся ко мне спиной. Я связала Билли руки и на минутку оставила его с парнями.

Я переоделась, позаимствовав футболку у Билли. Потом зашла в ванную и вымыла лицо с мылом, пытаясь оттереть остатки жидкости для розжига. Бесполезно. Всю дорогу до Литл-Рока в машине стоял химический запах. Я чувствовала его, даже когда открыла все окна. Мы оба его чувствовали.

Дело было на Хеллоуин, за несколько дней до президентских выборов 1992 года. В Хот-Спрингсе все с ума сходили по Биллу Клинтону.

Мы с Эллисон собирались на вечеринку к Полу и Билли и уже нарядились в костюмы. Я была пастушкой Бо-Пип[54], а Эллисон – овечкой. Но сперва нам нужно было показать город одному северянину. Он заявился к нам в блестящем костюме и рассказал, что хочет открыть в Хот-Спрингсе художественную галерею. Мне сразу стало ясно, что он хочет нажиться на имени Билла Клинтона. Недавно я стала заниматься продажей недвижимости, и мы вместе с новым знакомым проехались по городу. Я понимала, что мы с Эллисон выглядим как сумасшедшие, но, по крайней мере, он будет знать, к чему готовиться, если решится переехать в Хот-Спрингс.

Через три дня мы с Эллисон смотрели по телевизору, как Билл Клинтон побеждает в президентской гонке. Мы отправили вновь избранному президенту Клинтону записку с поздравлениями, не забыв упомянуть о том, как в его родном городе обстоят дела со СПИДом. По телевизору Билла называли уроженцем Хоупа, но на самом деле он родился в Хот-Спрингсе. Во время избирательной кампании Билл, конечно же, поднимал проблему СПИДа. «Я намерен увеличить федеральное финансирование исследований, а также профилактических и лечебных мероприятий», – заявил он. Я знала, что потребности штатов растут и что увеличение бюджета на тридцать процентов просто необходимо! Но вместо этого мы наблюдали лишь урезание федерального финансирования на двадцать процентов. Я отчаянно ждала, пока кто-нибудь сможет по-настоящему помочь людям в общегосударственном масштабе. Больше ждать было невозможно. Трудно было сказать наверняка, выросло ли в Хот-Спрингсе количество больных, – вполне возможно, все просто решили следовать примеру Билли и не сбегать из города, чтобы скрыть появляющиеся симптомы.

На следующий день после объявления результатов голосования я поехала проведать Джерри, одного из завсегдатаев «Нашего дома». У него было так мало денег, что казалось, будто он должен даже Богу. Но сейчас деньги требовали в больнице. С помощью ребят я добывала Джерри азидотимидин, но ему был назначен еще один курс лечения, который стоил около двухсот долларов, а эта сумма в глазах Джерри ничем не отличалась от миллиона.

Тваймен, владелец «Нашего дома», организовал благотворительный сбор для больных СПИДом. Я спросила его, сможет ли он выделить какую-нибудь сумму на лечение Джерри.

– Он околачивается здесь каждый вечер, – ответил Тваймен. – Он сам может купить себе свои чертовы таблетки.

– Чтобы приходить в бар, много денег не надо, – возразила я. – К тому же Джерри не ходит на шоу.

А может, он всегда заказывает воду? Уж кому, как ни Тваймену, было знать, что он владеет не просто баром: в нем сочетался дом, культурный центр и церковь. Но спорить я с ним не стала, поскольку меня могли просто перестать пускать в бар. Человеком он был мстительным. Пол не был удивлен, узнав, что Тваймен ответил мне отказом.

– Я как-то просил у него денег, когда нам с Билли не хватало.

– Почему вы не обратились ко м…

Пол перебил меня:

– Ты и так сделала предостаточно. Да я и не из тех, кто умеет просить о помощи. Когда Тваймен открыл сбор, я подумал: «Делай, что должен». И попросил у него денег. В том месяце мне понадобилось триста долларов, чтобы полностью оплатить счета. Тваймен сказал, что ему нужно посоветоваться с любовником Дэвидом. И я подумал: «После всех шоу, после всего, что я для тебя сделал… Ведь, возможно, деньги в фонде появились благодаря лишь моим стараниям».

Через некоторое время Тваймен перезвонил Полу.

– Он сказал: «Мы поговорили и решили, что сможем дать тебе денег, но ты должен будешь их вернуть», – припоминал Пол. – А я ответил: «Нет, спасибо. Не надо».

И вот умирающий Джерри лежал в больнице. Он едва мог пошевелиться и совсем не мог разговаривать. Но я знала, что он меня слышит, и видела, как он расслабляется, когда я к нему обращаюсь. В его взгляде становилось чуть меньше страха. Я целый день читала ему вслух журнал «Ридерз Дайджест». У нас опрокинулась лодка, пока мы сплавлялись по реке Кристал-Рапидс; мы спасали замбийских слонов от браконьеров, охотящихся за слоновой костью; а еще мы то теряли, то находили корабельную собаку по имени Сантос, чей хозяин, кажется, предпочел бы, чтобы пес наконец-то пропал навсегда. Я перестала читать, только когда в журнале закончились слова.

– Я приду завтра, Джерри.

Он еле заметно кивнул, и я поцеловала его в лоб.

На следующий день, забрав Эллисон из школы, я сказала, что мы должны навестить Джерри.

– Ему очень плохо, и нам нужно будет с ним немного посидеть, – предупредила я дочь.

Когда мы вошли в палату, Джерри лежал, повернув голову к окну.

– Джерри, – сказала я.

Он не шелохнулся.

– Милая, боюсь, он умер, – сказала я Эллисон. – Может, подождешь меня в коридоре?

– Нет, я останусь.

Я подошла поближе и окончательно убедилась в том, что Джерри не стало. Нужно было позаботиться о теле, привести его в должный вид. Я посмотрела на Эллисон.

– Сейчас я переверну Джерри на спину, и он может издать негромкий звук, – сказала я.

– Тогда я пойду, – сказала Эллисон и вышла в коридор.

В палату вошла медсестра.

– Когда он умер? – спросила она. – Я к нему постоянно заходила. Пожалуйста, скажите, что вы были с ним рядом, когда он умирал.

Я соврала, сказав, что была рядом с Джерри. По медсестре было видно, что ей нелегко далась новость о смерти Джерри. Она замотала головой из стороны в сторону и несколько раз моргнула.

– Хорошо.

– Спасибо, что присматривали за Джерри, – сказала я. Намочив тряпочку, я спросила у медсестры, хочет ли она мне помочь.

– Да, – ответила она.

Она работала в больнице совсем недавно, и мне было интересно, сколько смертей она уже успела повидать. Ей было столько же лет, сколько и мне, когда я начала помогать больным. Мы молча мыли тело Джерри в последний раз.

Родственники Джерри решили организовать похороны через ритуальное агентство «Каруф Фунерал Хоум». И хоть их выбор меня и удивил, я была только за. Джерри был довольно популярен в «Нашем доме», и я пригласила всех ребят. Сюзанн, работавшая мотополицейским и владевшая цветочным магазином, очень любила Джерри и решила сама собрать букет на гроб. Мы с Эллисон зашли к Сюзанн в магазин и принесли выпечку. Мы завороженно наблюдали, как она собирает букет: берет то один, то другой цветок, создавая красочную, полную жизни композицию. Желтые хризоцефалумы и голубые хризантемы, львиный зев всех возможных оттенков, фиалки, белые и розовые розы, гладиолусы – настоящее произведение искусства!

– Не знаю, как тебя отблагодарить, – сказала я.

– Обычно букет на гроб выбирают ближайшие родственники покойного, – ответила Сюзанн. – А Джерри был нам как родной.

Сюзанн отвезла букет в похоронное бюро, но перед церемонией с цветами случилась беда: бутоны поникли, а листья побурели, словно кто-то опрыскал их ядом. Сюзанн глубоко вздохнула. Я знала, что, если бы церемония не должна была начаться с минуты на минуту, Сюзанн непременно побежала бы в магазин за заменой.

Мы с Эллисон и ребята из «Нашего дома» разместились на заднем ряду, заняв половину скамьи. В зале появлялось все больше и больше родственников Джерри, и меня это очень радовало. Увидев, сколько людей пришло на похороны, я подумала, что, наверное, очень ошибалась насчет родных Джерри. Мне казалось, что у него никого нет.

Брат Джерри встал, чтобы произнести надгробную речь. Он был вне себя: показывал на гроб сначала пальцем, а затем и всей ладонью.

– Вот, – произнес он и немного помолчал. – Вот они, последствия гомосексуальной жизни.

У меня было такое ощущение, будто мне влепили пощечину, но сидевшие перед нами родственники Джерри согласно кивали. Слова брата покойного вовсе не походили на надгробный панегирик. Они напоминали скорее исповедь ненавистника.

– Иисус подарил моему брату величайший дар – жизнь. И вот как он обошелся с этим даром. Если вы будете грешить, как Джерри, вас ждет такая же участь.

Жаль, что я промолчала. Впоследствии мы все с сожалением вспоминали ситуации, в которых промолчали, хотя молчать не следовало. Но тогда, на похоронах Джерри мы этого не сделали. Никому из нас не хотелось лезть на рожон. Джерри – их брат, сын и кузен – был незнакомцем для своих родных, которые видели в нашей к нему любви скрытую угрозу. Они только и ждали повода, чтобы сделать нам больно. Чтобы отравить нас – ведь именно так они поступили с нашими цветами.

Мы с Эллисон заболели тяжелейшим гриппом. Эллисон подхватила заразу в школе и хотя бы понемногу, но приходила в себя, а я по-прежнему ощущала тяжесть в груди и заложенность в носу. Уже два дня я не навещала ребят. Если уж я из-за этой заразы с трудом могла встать с кровати, то для них эта инфекция могла оказаться и вовсе смертельной. Около трех часов дня я наконец-то смогла заснуть, но тут зазвонил телефон. Я испугалась, что звонят по срочному делу.

В трубке послышался голос Билли:

– Я сделал кое-что очень плохо-ое.

Он шаловливо растянул последнее слово.

Я попыталась сесть.

– Что же, Билли?

– Я убил Пола.

– Что ты сделал? – Тут я выпрямилась, не прилагая никаких усилий. – Нет, ты этого не делал.

– А вот и делал.

– Почему? И как?

– Я его зарезал, – ответил Билли, и в его голосе не было слышно ни капли сожаления или раскаяния. – Я несколько раз проткнул его ножом… Пока он не умер.

– Билли, никуда не уходи.

Ответа не последовало.

– Билли.

Я слышала, как он что-то напевает себе под нос, отходя все дальше от повисшей на проводе телефонной трубки.

Я сбросила звонок и набрала 911, попросив дежурного отправить к дому Пола и Билли на Ок-Клифф скорую и полицию. Осторожности ради я сказала, что по этому адресу проживает ВИЧ-положительный человек. Я начала одеваться и попутно набрала номер Матери-настоятельницы, жившей на втором этаже. Она не взяла трубку.

Я объяснила Эллисон, что Билли, возможно, сделал что-то очень плохое с Полом и что нам нужно прямо сейчас ехать к ним домой.

– Он точно не пошутил? – спросила Эллисон.

– Может, и пошутил, – ответила я, обращаясь скорее к себе самой, чем к дочери. Билли был таким немощным, что я просто не могла представить, чтобы он ранил такого крепкого парня, как Пол. Но если он застал Пола врасплох…

На дворе был всего лишь ноябрь, но я включила в машине печку на полную мощность: у меня по коже – то ли от гриппа, то ли от страха – бежали мурашки. Подъехав к дому Пола и Билли, я увидела полицейских. Они просто стояли на крыльце.

– Эллисон, сиди в машине.

Я захватила все одеяла с кровати дочери, чтобы она не замерзла, и на скорую руку соорудила ей что-то вроде кокона.

– Я друг, – крикнула я, обращаясь к полицейским. – Это я звонила.

Полицейские отошли в сторону, словно первой в дом должна была войти я.

– А вы стучались? – спросила я. – Что здесь вообще происходит?

– В доме кто-то есть, – ответил усатый полицейский.

– И он пытался нас чем-то забрызгать, – подхватил его коллега.

– Забрызгать?

– Он сказал, что каждый, кто войдет в дом, непременно должен быть забрызган, – произнес усатый полицейский.

– О боже, да ведь это же антисептик для рук, – объяснила я. – Этот парень болен СПИДом, так что вот такое правило действует у них дома. Все должны обрабатывать руки антисептиком, чтобы не вызвать у больного иммунную… Послушайте, вы можете просто войти в дом?

Полицейские отрицательно покачали головами. Я подняла руки.

– То есть я сама должна войти в дом, где, возможно, лежит труп моего друга? И повсюду размазана кровь?

Полицейские пожали плечами.

– В жизни не встречала таких трусов.

Я постучалась.

– Билли! Это Рути.

Он распахнул дверь. На нем, как всегда, был голубой халат и пижама. Крови на одежде не было. Ни капли. И на пальцах тоже.

– Я сказал им, что надо побрызгаться, – произнес Билли.

Я выставила ладони, и Билли спрыснул их антисептиком.

– Билли, а где Пол? Пол! – крикнула я.

Он не отзывался.

Отпихнув Билли в сторону, я прошла в дом, осматривая каждый уголок. Крови нигде не было. Я постоянно оглядывалась. Билли следовал за мной. Входную дверь он так и оставил открытой настежь. Полицейские в ужасе молча наблюдали за происходящим.

– По-ол, – звала я. – По-ол.

Дверь спальни была закрыта. Я открыла ее, приготовившись к худшему…

Пол лежал в кровати. И храпел. Я включила свет и твердым голосом произнесла его имя. Пол резко проснулся и, ничего не понимая, сел в кровати.

– Все в порядке? – спросила я его.

– Да, – ответил он. – А что… что ты здесь делаешь?

– Мне позвонил Билли. Он сказал, что зарезал тебя.

– О боже, – выдохнул Пол.

– Я решила проверить. На всякий случай.

– А я просто лег поспать перед работой.

Обернувшись, я увидела улыбающегося Билли. Он хлопал в ладоши:

– Обманул! Обманул!

– Билли, не смей так больше делать, – сказала я. – Я очень больна и не хочу тебя заразить.

Проходя мимо полицейских, я помахала Эллисон. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу. И я увидела, как из ее больших глаз исчезает тревога: она с самого начала знала, что со мной все будет хорошо. Я задумалась, не привиделось ли мне это. Здесь, как и в случае с Билли, может, привиделось, а может, и нет.

– Ложная тревога, – сказала я полицейским. – Простите, что заставила заниматься вас абсолютно ничем.

Я села в машину.

– Все в порядке, – сказала я. – Билли все выдумал. – Я запустила двигатель. – С ними не соскучишься.

– Точно, – согласилась Эллисон.

Я пригласила Митча к нам на День благодарения, сказав, что будет просто чудесно, если он приведет с собой маму. Митч по-прежнему был мистером Субботний Вечер, но мне это так нравилось, что я даже установила для своих ребят правило: я была недоступна с четырех часов субботы до утра воскресенья. В любое другое время со мной можно было легко связаться.

С Митчем мне было довольно легко совсем не отвлекаться от работы. Он устроил к себе в компанию моих ребят и каждые две недели ходил вместе со мной на дрэг-шоу. Но он всегда вел себя так, словно был кавалером на один вечер, а не спутником жизни. Если кто-то из работников Митча заболевал слишком серьезно или умирал, он никогда не показывал, что его это печалит. Да, он терял прилежного сотрудника, но это было предсказуемо.

– Но ты же знала, что этим все закончится, – сказал он мне как-то раз, когда я оплакивала одного из своих подопечных.

Утром в День благодарения Митч позвонил и сказал, что они с Донни не смогут прийти.

– Точно? – Я уже наготовила больше, чем могли бы съесть четверо. И даже накрыла стол.

– Да, никак не получится, – ответил он.

– Хорошо. – Я постаралась произнести это так, чтобы он понял, что ничего хорошего в этом нет. Но Митч воспринимал все слишком буквально.

Я повесила трубку и сказала Эллисон, что Митч не придет. Возможно, он просто не любил такие домашние посиделки. Ведь они сразу оставляли послевкусие серьезных любовных отношений.

Стол, застеленный тонкой льняной скатертью, доставшейся мне от бабушки, теперь выглядел нелепо. Я долго гладила скатерть, чтобы на ней не осталось ни одной складочки. Для создания праздничной атмосферы я поставила на стол две свечки: оранжевую и черную. Тем вечером и утром следующего дня я собиралась развозить ребятам остатки праздничного обеда, но накрытый на четверых стол не давал мне покоя. Я стала думать, кто из моего окружения хорошо себя чувствует и сможет прийти сразу после моего звонка. Бонни поймет, что я приглашаю ее взамен кого-то, и ее это может задеть. Мне не хотелось навязываться Полу с Билли, ведь я знала, что Пол очень серьезно относится к праздникам и в конце концов сделает так, что к ним в гости придем мы с Эллисон.

В конце концов я решила поехать в гостиницу за Энджелом и Карлосом, которые занимались озеленением города. Их друг Антонио лежал в больнице с пневмонией, так что я могла пригласить только двоих парней. Некоторое время назад я купила испанский словарь, так что теперь могла спросить их на понятном им языке, не хотят ли они поехать ко мне домой и разделить со мной и с Эллисон обед в честь Дня благодарения. Я споткнулась на фразе «La cena de Thanksgiving», но парни сразу и с радостью согласились. Приехав домой, мы обнаружили, что Фофу разлегся посреди стола, словно индейка. Наш кот купался в солнечных лучах, пробивающихся через окно.

Я не стала рассказывать парням, как меня подставили на этот День благодарения. Мне очень понравилось угощать типичной американской едой мужчин, которые, вероятно, очень скучали по семейным трапезам в Мексике. Достав карманный разговорник, я попыталась прочитать молитву и, конечно, запнулась. Мне помог Карлос.

– Gracias por todo, – сказал он. Спасибо за все.

– Конец, – сказала я. Мы наелись до отвала, а потом Энджел пел нам с Эллисон, а потом я отвезла парней обратно в гостиницу.

В понедельник после Дня благодарения Билли исполнялось двадцать четыре года. Вечером он собирался устроить праздник в «Нашем доме», а днем пригласил в гости Эллисон. Пол с Билли забрали Эллисон из школы. Когда я бесшумно вошла к ним в дом, то увидела, что на диване сидит Билли, обмотанный двумя одеялами, словно султан. Рядом с Билли сидит Пол и держит возлюбленного за руку. Эллисон сидит на полу и, облокотившись на журнальный столик, делает домашнее задание по математике. С минуту я стояла молча, пытаясь сохранить эти мгновения в памяти, – эту троицу я любила больше всего на свете! Это и была моя семья.

– С днем рождения! – сказала я.

Все оживились, и я поняла, что у них для меня есть новости. Билли и Эллисон перебивали друг друга:

– Мисс Ингерсолл…

– Учительница Эллис…

Эллисон улыбнулась и уступила Билли.

– Меня пригласили выступить в классе у Эллис.

– По поводу ВИЧ?

– Конечно, я многое мог бы рассказать детям.

Учительница предложила Билли выступить в следующий понедельник. Теперь Билли был заряжен энергией на неделю вперед. Он вел себя очень импульсивно и заботился лишь об Эллисон и о том, чтобы быть в центре внимания. Ему предстояло выступление! А выступал Билли всегда на высшем уровне.

На всякий случай я уточнила у мисс Ингерсолл, правда ли она пригласила Билли выступить перед классом. Она мне очень нравилась как учитель. В школе она работала недавно и была полна энергии и желания обсуждать с детьми не только тот кусочек мира, что виднелся в окне классной комнаты. И еще она была единственным не белокожим человеком во всей баптистской католической школе святого Иоанна. Мисс Ингерсолл подтвердила свое предложение Билли рассказать детям про СПИД.

– Боже, поверить не могу, что вы готовы так открыто говорить об этом! – воскликнула я.

– Дети уже в пятом классе, – сказала учительница и вдруг осеклась. Помолчав немного, она добавила: – Им уже пора об этом узнать.

Эта беседа подарила мне надежду. Мы условились, что Билли расскажет про СПИД только пятиклассникам, упростив материал до их уровня восприятия и опустив любое упоминание о сексе.

В день икс Билли с самого утра настраивался на выступление. И мы с ним входили в школу, как в театр. Билли вновь излучал энергию, по которой я так скучала в последнее время. Он надел рубашку с воротником и свитер – подарок Пола на день рождения. Билли сел на стул у доски, а мы с мисс Ингерсолл стояли в конце класса. Несколько парт пустовало. Родители некоторых детей были против того, чтобы Билли приходил в школу, и поэтому в тот день оставили своих сыновей и дочерей дома.

– Кто-нибудь из вас знаком с ВИЧ-положительными людьми? – спросил Билли.

Эллисон тут же подняла руку. Улыбнувшись, я восхищенно покачала головой.

– Что ж, теперь вы все знаете такого человека, – сказал Билли. – Меня зовут Билли, и у меня ВИЧ. ВИЧ – это вирус, из-за которого может развиться СПИД, а от СПИДа человеку может быть очень-очень плохо. Так, а теперь поднимите руки те, кто знаком с ВИЧ-положительными людьми.

Все дети подняли руки, кто-то быстрее, кто-то медленнее. Билли с улыбкой посмотрел на Эллисон. Он делал это ради нее.

– Так вот, о том, как можно заразиться ВИЧ, вам пусть расскажут взрослые, а я расскажу вам, как им нельзя заразиться. Нельзя заразиться ВИЧ, если вы дышите одним воздухом с больным человеком. Нельзя заразиться через объятия. Объятия нам всем просто необходимы.

Билли рассказывал детям, что нельзя с первого взгляда определить ВИЧ-статус человека, и его главный посыл заключался в том, что всем нам стоит быть добрее друг к другу.

Мальчик, сидевший на задней парте, поднял руку:

– А вы умрете?

Я вдруг подумала, почему так избирательно люблю детей. Я любила своего ребенка. И все. Но Билли улыбнулся мальчику так, словно только и ждал вопроса именно от него. Умирающие легко говорят о смерти; а вот те, кому суждено прожить долгую жизнь, такие разговоры на дух не переносят.

– Мне очень нравится одна песня. Называется она «I Will Survive», – сказал Билли. – Все знают эту песню? Я ее частенько пою. Мы живы, пока способны любить. Любовь в жизни очень важна. Сколько вам всем лет? Тридцать шесть? Пятнадцать? Сколько?

Комната наполнилась смехом и выкриками: «Нет! Десять!»

– Точно, десять! – сказал Билли. – Прекрасный возраст. Отлично помню свои десять лет. Было весело, но иногда одиноко. Вы порой чувствуете себя одиноко?

Все молчали, а я кивнула.

– Я хочу, чтобы вы помнили, – сказал Билли, – как бы одиноко вам ни было, всегда найдется тот, кто захочет вам помочь. Временами помощь приходит от совершено незнакомых людей.

Билли поднял глаза, посмотрел на меня и улыбнулся. Мне хотелось отвести взгляд, потому что я чувствовала, что расплачусь. Но на этот раз я не стала сдерживать слезы.

– А иногда вы сами можете себе помочь. – Билли перевел взгляд на Эллисон. – Если вам одиноко, вы можете подружиться с собой и заботиться о самих себе, как если бы вам пришлось заботиться о друге. По отношению к себе нужно быть таким же добрым, как и по отношению к другу. К лучшему другу.

Я попыталась представить, что Билли больше нет, и не смогла.

Билли поблагодарил детей за внимание, и мисс Ингерсолл, вытерев глаза, вышла к доске и обняла Билли за плечи.

– Давайте поблагодарим Билли, друга Эллисон, за то, что он пришел к нам сегодня, – сказала она.

Дети захлопали. А Билли, закрыв глаза, наслаждался аплодисментами.

Когда на следующий день я приехала за Эллисон, она вышла с огромной стопкой открыток. Одноклассники Эллисон сделали их для Билли. Мы сразу приехали к Билли и сели на диван по обе стороны от него.

– Появились первые отзывы, – пошутила я, а Эллисон вывалила гору открыток на колени Билли.

Дети вырезали из бумаги елки и венки и приклеили их на открытки, внутри которых каждый написал послание для Билли. Он открывал каждую, и мы по очереди зачитывали вслух то, что в них было написано.

– «Билли, надеюсь, тебе не становится хуже, – он немного помолчал. – И надеюсь, тебя ждет счастливый Новый год. Мне нравится футбол, особенно команда “49ers”[55] и их защитник Джо Монтана[56]. С любовью, Леонардо».

– «Меня зовут Крис, – прочла я. – Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, тебе лучше и скоро мы сможем встретиться вновь. Твой друг Крис».

Дюжина посланий, полных любви. Одна девочка сложила из бумаги крошечный конверт-пакетик и приклеила его к открытке. «Загляни в кармашек. Там тебя ждет радость», – написала она. Девочка вырезала из бумаги дюжину красных и белых снежинок. Билли высыпал их все на ладонь и подкинул вверх над нашими головами.

На Рождество приехали родители Билли. Они не были знакомы с Полом и ни разу не были у них с Билли дома. Я заглянула к ним буквально на секунду, чтобы оставить кое-какую еду, и тут же ушла. Мать Билли производила впечатление сильного человека: она явно была из тех женщин, которые привыкли в любом обществе считать себя самыми красивыми. Чем-то напоминала постаревшую Элизабет Тейлор: темные волосы, красная помада, безупречный макияж и желание притянуть к себе всеобщее внимание. Они с мужем были людьми образованными, и мать Билли считала, что всегда должна выглядеть соответствующе и поддерживать дом в идеальной чистоте. Я сразу поняла, что о силе красоты Билли узнал благодаря матери. Ласковый же характер он унаследовал от отца, мягкого кроткого человека с белоснежной ковбойской шляпой в руках, который всегда искал, где можно спрятаться, чтобы остаться незаметным. У Билли был младший брат, к которому он был очень привязан и по которому сильно скучал, а также две сестры – одна очень милая, а вторая очень вредная.

Пол сказал, что, увидев их прекрасный дом, мать Билли не смогла скрыть изумления. Она вертела головой, пытаясь запомнить каждую деталь.

– Вот таким и должен быть настоящий дом! – сказала она, имея в виду, что дом Пола и Билли походил на ее собственный. Красивые тарелки в буфете, и никаких свисающих с потолка цепей.

Родственники уехали довольно быстро. Пока они расхаживали по дому, Билли, словно тень, сидел на диване. Пол, коллекционер красивых вещиц, сразу увидел в глазах родных Билла взгляд покупателей на ярмарке антиквариата. Они поднимали вещи, чтобы посмотреть на этикетки. «О, чье это? – спрашивали они. – А это кто купил?»

– А где его одежда? – спросила вредная сестра.

У Билли была целая гардеробная с дорогими, роскошными нарядами. Девушка вошла в гардеробную, словно вырвала золотой ключ из рук у умирающего брата. Для Пола это было уже слишком, и он вежливо выпроводил гостей.

– В них не было ни капли сострадания! – сказал потрясенный до глубины души Пол.

Меня восхищало, что Пол еще не утратил способность искренне удивляться происходящему.

– Мисти, мне нужно платье, – сказала я.

Дело было в субботу после дрэг-шоу, и мисс Мисти Мак-Колл еще не успела снять свой расшитый бусинами наряд. Она выступала под песню Шер «Save Up All Your Tears». Я радовалась, что ей достались очень щедрые чаевые, – всегда приятно просить об одолжении человека в хорошем настроении.

– По какому случаю?

– Бал в честь инаугурации, – сказала я, и мы обе рассмеялись. Билл Клинтон пригласил меня на арканзасский бал, который должен был состояться 23 января 1993 года в конференц-зале. – Я решила узнать, не продашь ли ты мне какой-нибудь наряд из своего гардероба. Мне нужно не упасть в грязь лицом перед модницами. И теми, кто себя таковыми считает.

– Могу тебе помочь, – сказала Мисти. – Заедешь ко мне в понедельник?

– Ну конечно, – ответила я.

Мисти жила в лесу в просторном доме на колесах. Она убрала стену, разделяющую две спальни, чтобы обустроить гардеробную. Та была битком набита платьями конкурсанток-неудачниц, купленных за бесценок у состоятельных отцов, чьи подающие надежды дочери боролись за корону «Мисс Техас» и «Мисс Арканзас». Гардеробная Мисти напоминала мне выставочный зал. На верхних полках располагались парики, накладные волосы и – жемчужины коллекции – разложенные на обрезках бархата диадемы. Под этими аксессуарами висели платья, рассортированные не по цветам, а по настроению, которое они придавали образу, и по тематике мероприятий. В гардеробной витал непередаваемый аромат, которому невозможно было дать имя, – он рождался из смеси самых разных духов, оставшихся на ткани. Я попала в мир красоты!

– Это всё платья Шер, – сказала я, заметив, что на одном конце вешалки полупрозрачные платья от Боба Маки[57] соседствуют с кожаными вещами, на которые певица переключилась в последнее время.

– Да, – кивнула Мисти. – А вот здесь висят мои любимчики. Какой образ ты хочешь создать?

– О, – сказала я. – Замысловатый. Элегантный.

Я надеялась, что смогу познакомиться на балу с другими неравнодушными к проблеме СПИДа людьми.

– Чтобы был воротник-стойка. И рукава – зимой будет холодно.

– Хм-м, – протянула Мисти.

Она предложила мне примерить несколько образов, и я чувствовала себя Золушкой в компании феи-крестной. Биппити-боппити-бу! И тут я заметила на полу аккуратную стопку: это были наряды, расшитые бисером.

– А почему эти платья хранятся на полу? – спросила я.

– Наряды с бусинами нельзя хранить на вешалках, – важным тоном ответила Мисти. – Ведь тогда они порвутся по швам.

Вес красоты мог оказаться смертелен для этих платьев и разорвать их на части. Мне очень хотелось примерить одно из них, и Мисти протянула мне платье нежно-розового, почти что бежевого цвета. У него была расшитая бусинами горловина, а на подоле золотым бисером был вышит узор, который я сперва приняла за звезды, но, приглядевшись, распознала в нем лилии. Платье было очень изящным и – говорят в этом случае южане – уместным.

– То, что надо! – сказала Мисти.

– Правда? – спросила я, поворачиваясь перед безупречно чистым трехстворчатым зеркалом.

Мы с Мисти обнялись.

– За сколько ты мне его отдашь? – спросила я.

Она задумалась. Я видела, что у нее в голове идут сложные подсчеты, ведь Мисти хотела сделать мне скидку.

– Как насчет двухсот долларов?

– Это очень великодушно с твоей стороны, Мисти.

Платье явно стоило не меньше шести тысяч.

– Ты сама очень великодушна, Рут.

– Клянусь, ты сможешь мной гордиться.

– Ты идешь на бал с Митчем?

– Нет, – ответила я. – Он считает, что стоит ему надеть смокинг, как любое мероприятие превращается в свадьбу, – попыталась отшутиться я.

– Поверить не могу, – сказала Мисти. – Ну что за дурак!

– Ну, – ответила я, – я его все равно люблю, так что еще непонятно, кто из нас дурак.

В своей инаугурационной речи президент Клинтон затронул проблему СПИДа, назвав нынешнюю ситуацию мировым кризисом. Его слова стали для меня мощным прорывом. Я была безумно рада, что не зря столько лет писала Биллу длиннющие письма. Со сколькими мужчинами он познакомился на страницах моих полных отчаяния посланий. И теперь я надеялась, что нас ждут большие перемены!

Когда я входила в бальный зал, меня тут же заприметила одна журналистка. Все телеканалы вели прямое включение с бала, чтобы дать гражданам почувствовать аромат витающих в воздухе реформ.

– О, какое у вас платье, – произнесла телеведущая, кажется моя ровесница. – Покрутитесь, пожалуйста. Где вы достали такой наряд?

– Я купила его у дрэг-квин за двести долларов. Мисс Мисти Мак-Колл…

– Постойте, кажется, в эфире нельзя произносить слово «дрэг-квин». – Она прислушалась к голосу в наушниках. – Нет, простите, слово «дрэг-квин» в эфире звучать не должно, но можно мы вас все равно снимем? Пройдитесь немного и покрутитесь, пожалуйста.

Это был волшебный вечер, и я вернулась домой с пленкой, которую нужно было проявить, чтобы показать фотографии Мисти.

– Я их всех обошла, – рассказывала я Мисти. – Меня просил попозировать фотограф из журнала W! Благодаря тебе я была одета лучше всех!

Мы с Эллисон отправили президенту пионы, чтобы напомнить ему о родном Хот-Спрингсе. В ответном письме он поблагодарил нас за такой подарок: «Я попросил садовника высадить их у стен овального кабинета. Они навевают на меня приятные воспоминания».

Я знала, что у Билла в кабинете есть фотография Рикки Рея.

Пятнадцатилетний Рикки должен был присутствовать на инаугурации, но умер в декабре. Он и два его младших брата страдали гемофилией и в возрасте восьми лет заразились ВИЧ через переливание плазмы. Статья о мальчиках была опубликована в журнале Life, и их история меня очень тронула – она наглядно показывала, что дети страдают не из-за болезни, а из-за ужасных взрослых. В 1986 году их выгнали из школы в Аркадии, штат Флорида. В городе появилась организация «Граждане против СПИДа», но за многообещающим названием скрывалась единственная цель – сделать так, чтобы братья Рей не могли ходить в школу.

Дети целый год провели на домашнем обучении, пока их родители добивались издания судебного приказа, согласно которому школа была обязана принять мальчиков обратно.

Когда Рикки снова вернулся в школу, ему уже исполнилось десять. В первый же день на перемене его избили двое мальчишек. Дать им сдачи он не мог, потому что тогда бы нарушил судебный приказ. К концу недели дела пошли куда лучше, и братья Рей не собирались сдаваться. Потом кто-кто поджег их дом. Семья сбежала в другой город, но, как только дети пошли в новую школу, в ней появились сторонники организации «Граждане против СПИДа», которые устроили «информационное собрание», посвященное тому, какую опасность представляют эти мальчики.

И вот Рикки Рей умер. Он столкнулся с теми же проявлениями ненависти, что и мои ребята. Президент Клинтон каждый день смотрел на фотографию Рикки, и мне хотелось, чтобы хот-спрингские пионы напоминали ему и о моих подопечных.

Когда Мисти оставалось совсем недолго, мне позвонил Норман.

– Приезжай, тебе нужно с ней увидеться, – сказал он. – Мы должны кое-что уладить.

Грустная правда состояла в том, что хотя в гей-сообществе Норман был влиятельным человеком, способным творить чудеса, в мире больниц он был совершенно бессилен. У меня в голове не укладывалось, что этому столь авторитетному человеку может отказать врач или медсестра.

Приехав в Литл-Рок, я постучалась в палату к Мисти. За дверью послышались два мужских голоса, но их обладатели внутрь меня не пустили. Возможно, подумали, что пришла типичная прихожанка церкви, а лично они меня не знали. Я постучала снова.

– Меня прислал Норман.

Имя Норман сработало, как заклинание «Сим-сим, откройся»: дверь в палату открылась, но мне сказали, что пришла я зря.

– Он уже пять дней ни с кем не разговаривает.

Я подошла к кровати Мисти и увидела, что от водянки у нее ужасно раздулись руки и ноги.

– Рик, Рик, это я. – Я позвала Мисти по имени, данному при рождении. – Это я.

Парни стояли со мной, и на их лицах было написано: «Ну мы же говорили».

Тогда я сказала:

– Мисти, милая, это я. Рути.

Мисти открыла глаза и разрыдалась без слез, ведь вся жидкость скопилась у нее в руках и ногах.

Мисти издавала булькающие звуки, потому что жидкость наполняла и ее легкие. Я обвила одну из ее рук вокруг своей шеи, чтобы мы могли обнять друг друга.

– Теперь я с тобой, – произнесла я. – Сейчас мы со всем разберемся.

Я подошла к сестринскому посту.

– У вас там пациент задыхается. Вы можете откачать жидкость?

– Нет, – ответила медсестра. – Он умирает. Мы его трогать не собираемся.

– Вы же не хотите, чтобы ваш пациент захлебнулся, верно?

– Мы не станем откачивать жидкость. У него СПИД. Это пустая трата времени.

– Знаете что? – сказала я. – Почему бы вам тогда не вызвать Легочную фею, чтобы она принесла с собой набор для откачивания жидкости и оставила его где-то на видном месте. Тогда я все сделаю сама.

Мои слова донеслись до медсестры, стоявшей чуть поодаль. Она оставила набор для выведения жидкости из легких прямо у палаты Мисти.

Я сказала Мисти, что сейчас выкачаю жидкость из ее легких.

– Процедура не сама приятная, но зато тебе станет легче дышать.

Повязав полотенце вокруг шеи Мисти, я попросила парней выйти из палаты – видеть процесс выкачивания жидкости им было совершенно ни к чему.

В детстве я точно так же помогала отцу. С какими только испытаниями мне не пришлось столкнуться в юном возрасте!

Я ввела трубку в легкое Мисти. Запах у жидкости был такой, что меня начало тошнить. Да так сильно, что из глаз потекли слезы и я боялась открыть рот, чтобы меня не вырвало.

Мы устроили небольшую передышку, и я выбежала из палаты в коридор, чтобы подышать. Увидев меня, друзья Мисти расплакались.

– О боже! – сказал один из них. – Она умерла.

Я боялась, что, если начну говорить, меня вырвет, поэтому замахала руками, показывая, что они ошиблись. Наконец я почувствовала, что снова могу говорить.

– Нет, она не умерла. Меня тошнит из-за выкачанной жидкости.

– А, – невозмутимо протянул второй парень. – Понятно.

Я вернулась в палату, чтобы выкачать остатки жидкости, и в конце концов снова выбежала в коридор. А они снова устроили свой спектакль с воплями о том, что Мисти умерла. Я пристально посмотрела на них и снова покачала головой.

– О, – сказал невозмутимый парень. – Хорошо.

Теперь Мисти могла говорить, хоть из ее горла иногда и вырывалось бульканье. Она все равно хотела поговорить с матерью. Мы позвонили ей, и я оставила сообщение на автоответчике. Затем мы снова позвонили, и я снова оставила сообщение. Мы звонили и звонили. И я подумала: «Что ж, значит, так тому и быть. Она должна узнать всю правду».

На этот раз я поднесла телефонную трубку к голове Мисти, чтобы она сама могла оставить сообщение. Она умоляла маму приехать. И сказала, что скоро умрет.

Это была правда. Мисти умерла на следующий день. Я снова позвонила ее матери: мне столько раз пришлось набрать этот номер, что я запомнила его наизусть. Нужно было получить согласие на кремацию.

– Перезвоните мне, – попросила я. – Вам ничего не придется делать, просто подпишите документы.

Когда она наконец перезвонила, то сказала, что ей пришлось дождаться, пока ее муж, отчим Мисти, уйдет из дома. Они были дома, когда сын звонил, но муж не разрешал ей брать трубку. Они оба слушали мольбы Мисти, записанные на автоответчик.

– Очень жаль, – сказала я. Я сообщила, что мы хотим устроить небольшую церемонию погребения на кладбище Файлс.

– Я могу прийти? – спросила она.

– Ну конечно, – ответила я.

Всем вокруг было известно, что мать не пришла к Мисти в больницу, и я переживала о том, как к ней отнесутся друзья покойного. Она припарковала машину через улицу от кладбища Файлс и шла по дороге вместе с сестрой Мисти. Я подошла к ним, чтобы поздороваться, и увидела, что у них на шее болтаются распятия. Когда друзья Мисти увидели ее сестру, вся подозрительность по отношению к родственникам умершего сразу испарились: девушка выглядела точь-в-точь как Мисти в сценическом образе – отличить их друг от друга было невозможно. Все проявили к родным Мисти большую доброту и безграничное милосердие, ведь благодаря им нам казалось, что Мисти снова с нами.

Мисти похоронили под красивым надгробием, за которое заплатил Норман. Мисти родом из Литл-Рока, но Хот-Спрингс принял Мисти с распростертыми объятиями.

В один прекрасный февральский день я привезла Энджела на кладбище Файлс. Дело было незадолго до Дня святого Валентина, а на улице было на удивление тепло – температура доходила до шестидесяти градусов[58]. В машине Энджел вел себя тихо и не пел мне, как обычно. Ему снова стало хуже, и на этот раз у него обнаружили спинальный менингит, который так бы и остался незамеченным, если бы я не настояла на спинномозговой пункции.

Болезнь отнимала у Энджела все силы, и я знала, что ему осталось недолго. Я нашла дом инвалидов, куда Энджел смог переехать, и мы оба с ним понимали, что это учреждение станет его последним пристанищем. Мне хотелось, чтобы Энджел сам выбрал на кладбище Файлс место, где будет покоиться.

Я захватила с собой испанский словарь, но слова нам были не нужны. Энджел ходил по кладбищу, время от времени останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Немного постояв, он снова принимался ходить. Оказавшись на середине кладбища, он снова замер. Энджел крутился на месте, оценивая открывавшийся вид.

– Aquí, – сказал он.

– Aquí, – повторила я. – Хорошо. Gracias.

Энджел взял меня за руку, и мы пошли к машине. Он вздохнул, и я снова отвезла его в дом инвалидов.

Мне было сложно представить, что Энджел останется на одном месте даже после смерти. Вот уж с кем точно не соскучишься! Он был самым изворотливым из моих ребят, и, даже оказавшись в доме инвалидов, смог сбить меня с толку. Как-то раз я не пришла к Энджелу в обычное время – у меня постоянно возникали экстренные ситуации, – и он на меня разозлился.

– Он на крыше, – сказал мне один из управляющих, как только я приехала. – Взобрался по лестнице и теперь грозится, что спрыгнет.

– Вечная история, – сказала я.

– Но тем не менее он говорит, что спрыгнет. Можете подойти вон туда?

Увидев меня, Энджел начал кричать что-то на испанском. Я отыскала работника, говорившего по-испански, и попросила принести Энджелу мои извинения и сказать, что я все поняла и что он может спускаться.

Энджел спускаться отказался, и я разозлилась.

– Подождите-ка, – сказала я и ушла к телефону, чтобы позвонить старому знакомому Дабу из «Хот Спрингс Фунерал Хоум».

– Вы можете меня выручить и приехать к дому инвалидов?

– Ну конечно, – ответил он приветливо, а затем сменил тон и заговорил со мной по-деловому: – Кто-то из ваших…

– Нет-нет, никто не умер. Но мне нужно, чтобы вы приехали на катафалке, договорились?

Я вернулась к Энджелу и к переводчику.

– Ну ладно, Энджел, давай, прыгай, – сказала я.

Переводчик посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Да, пожалуйста, так ему и передайте. Энджел, ты ведешь себя очень некрасиво, но так и быть – прыгай. От одного раза ничего не будет.

Энджел очень удивился и смущенно посмотрел на переводчика, а тот кивнул и пожал плечами, как бы говоря: «Да, эта чокнутая именно так и сказала». Мы еще поразговаривали какое-то время, и тут на парковку заехал пустой катафалк, за рулем которого сидел Даб.

– Ну давай, прыгай, даже катафалк за тобой приехал. Не знаю, сколько водитель будет тебя ждать.

Теперь от моих слов челюсть отвисла не только у Энджела, но и у переводчика.

– Конечно, возможно, что ты сломаешь шею и проведешь остаток своих дней в кровати. Ведь тебя парализует, и ты не сможешь двигаться. Кто знает?

Даб вышел из катафалка, чтобы понять, что происходит, и я крикнула ему:

– Секундочку, тут человек никак не может решиться.

Энджел злобно на меня посмотрел, а потом на его лице показалась ухмылка, которая постепенно превратилась в улыбку. Он залился оглушительным хохотом и одним взглядом дал мне понять, что моя взяла.

Энджел спустился по лестнице, и я, махнув Дабу в знак благодарности, обняла своего подопечного. Глядя через плечо Энджела на переводчика, я попросила:

– Пожалуйста, скажите ему, чтобы он больше никогда не пытался меня переиграть.

Энджел упорно цеплялся за жизнь, но, судя по тому, что его любовные песни превратились в шепот, силы его покидали. Энджел, мастер фокусов с исчезновением, слабел на глазах и однажды навсегда сбежал от меня во мрак. Мне позвонили, чтобы сообщить, что Энджела больше нет.

– Убегать, как только я отвернусь, это в твоем стиле, – сказала я ему, когда приехала, чтобы привести тело в порядок.

Мы похоронили его там, где он и хотел. Вскоре к нему присоединился Антонио, а затем и Карлос. Оба попросили меня похоронить их рядом с Энджелом – ведь они знали, что он может оставаться на одном месте, только если это место лучшее из возможных.

Лечащий врач назначил Билли курс процедур для профилактики пневмоцистной пневмонии, но в медицинском центре отказались проводить их на месте. Все было обставлено так, словно Билли делают одолжение, посылая к нему на дом процедурную медсестру. На самом же деле руководство центра просто не хотело видеть в своих стенах больного СПИДом.

К Билли пришла специалист по дыхательной терапии, укутанная с головы до ног в скафандр. Все как в старые времена. Она сразу ясно дала понять Полу, что руководит целой группой таких специалистов и что простые медсестры к ним приходить не будут. Как руководитель группы она обязана ходить сама по домам пациентов. По три часа она просиживала на краешке стула, стараясь ни к чему не притрагиваться. Процедуры были болезненными; Билли в легкие вводили лекарство, и он последующие два часа откашливал его, выворачиваясь наизнанку.

На протяжение всей процедуры врач молчала и даже не пыталась утешить Билли добрым словом. Билли и так приходилось непросто, а оттого, что с ним обращались как с чем-то ядовитым, становилось только хуже.

Пол, как образцовый хозяин, говорил врачу дважды в неделю:

– Не хотите ли кофе?

– Нет.

Вторая неделя процедур:

– Не хотите ли кофе?

– Нет.

Третья неделя:

– Не хотите ли кофе?

Пауза.

– Да, да, хочу. Я очень хочу кофе.

Пол разыграл эту сценку передо мной в баре. Он совершенно неподражаемо изобразил эмоции врача: она сама не ожидала, что согласится.

– Я прямо видел, как у нее в голове крутятся мысли: «Наверное, не стоит. А что, если я заражусь СПИДом? Но мне так хочется кофе».

Пол сказал, что с этого момента поменялось ее отношение к Билли. Если поначалу она говорила ему: «Вот, вставляйте в рот», то теперь поглаживала его по спине и пыталась успокоить: «Все будет хорошо». Как по мне, такое отношение к пациентам должно стать нормой, но для изголодавшихся по доброте парней это было поистине чудо.

Весной я начала подготавливать Пола к неизбежному. Я рассказывала ему, чего стоит ожидать. Теперь Билли нужен был круглосуточный уход, и друзья могли предложить парням свою помощь, которую Пол должен был принять.

– Теперь к вам домой будут приходить помощники, – сказала я, – и порой ты будешь удивляться, встречая тех или иных людей. А еще к вам будут приходить наблюдатели.

– Что за наблюдатели? – спросил Пол.

– Они будут приходить и просто наблюдать за происходящим. И постепенно они превратятся в людей, которые в любую минуту вас поддержат и обязательно помогут. Конечно, некоторые из них пропадут на полпути. Но в этом нет ничего страшного: всегда найдутся те, кто вам поможет.

Некоторым близким друзьям такая задача оказалась не по плечу, так что я не зря предупредила Пола о возможном исходе событий. Но при этом многие были готовы оставаться с Билли ночами, когда Пол работал в баре. На помощь парням приходило столько разных мужчин и женщин, что у Билли даже появились свои любимчики. Одним из них был Панчо, мексиканец из Эль-Пасо. Парни не были с ним близко знакомы, но вскоре Билли с Панчо выяснили, что они оба знают множество старых религиозных песен, как, например, «In the Garden». Они могли петь часами, с трепетом выводя каждую тихую ноту.

Из всех сиделок самым надежным казался Дасти. Когда много лет назад Дасти приехал в Хот-Спрингс, люди поступали по отношению к нему очень скверно, но Пол взял его под свое крыло и помог начать карьеру дрэг-квин. Дасти выступал довольно неплохо, но все сходились на том, что он влюблен в Пола. И Пол единственный этого не замечал. Когда Дасти готовил ужин, усталый Пол радовался, что не нужно самому возиться на кухне. Когда у парней сломалась стиральная машина и Дасти отнес их грязное белье в прачечную, Пол решил, что это просто проявление доброты. Билли расценивал Дасти как главного претендента на престижную роль миссис Пол Уайнленд.

Я часто заставала Дасти дома у парней. Билли шептал мне:

– Это самая настоящая Ева Харингтон, помяни мое слово.

Он вдруг запел что-то из репертуара Марго Ченнинг, которую в фильме «Все о Еве» играет Бетт Дэвис[59].

Я не рассказывала об этом Полу, но однажды в баре Дасти, обливаясь слезами, поведал мне о своих чувствах к Полу. Он сказал, что даже мечтает заболеть СПИДом, чтобы Пол любил его так же сильно, как Билли. Я сказала, что это довольно паршивый способ поиска партнера. Было очевидно, что у Дасти нет ни единого шанса. Да и тогда во всех этих рассуждениях все равно не было смысла. Мне в жизни и так хватало драмы, ведь я пыталась совместить все и сразу: с одной стороны, у меня умирал лучший друг, а с другой – я должна была подготовить к этому его окружение.

Даже Мать-настоятельница, пытавшаяся внушить всем вокруг, что она великан-людоед, проявила себя с прекрасной стороны. Были вещи, которых никто не смел ей сказать, но Билли было дозволено абсолютно все. Билли слабел, и мне казалось, что он принимает сыворотку правды. Мать-настоятельница, казавшаяся еще больше на фоне слабеющего Билли, брала его на руки, словно ребенка. Как-то раз Билли заглянул Матери-настоятельнице в глаза и сказал:

– Милая, послушай, ты очень хороша собой. Если бы в свое время ты сбросила сто… нет, сто пятьдесят фунтов, то могла бы стать Мисс Америка.

Здоровый Билли никогда не произнес бы это вслух. Да и Мать-настоятельница в любой другой ситуации швырнула бы нахала прямо в озеро.

– Милая, ты такая злюка, – ответила Мать-настоятельница мягким голосом, пропитанным любовью и добротой. – Поверить не могу, что ты смеешь так разговаривать с матерью.

Я не ошиблась, когда сказала Полу, что к ним домой будут приходить сторонние наблюдатели. Мать-настоятельница приглашала своего друга Скотта, огромного парня с плаксивым голосом. В последний раз Скотт пересекался с Билли еще до болезни и скривился, увидев, во что тот превратился.

Билли тоже скорчил похожую рожу.

Скотт снова и снова открыто выражал свое отвращение. В конце концов Мать-настоятельница буквально выволокла его на крыльцо и спустила с лестницы.

– Я знала, что тебя, идиота, не стоило пускать в этот дом. Сел в машину, и чтоб я тебя здесь больше не видела!

Эллисон тоже часто бывала у парней и всегда держала Билли за руку. Она стала родным человеком не только для Билли, но и для всех дрэг-квин, которые любили Билли. Они опекали мою дочь и подсказывали ей, как не падать духом из-за насмешек одноклассников. Эллисон снова и снова повторяла мудрые слова: «Будь умной, будь смелой, всегда говори правду и не обращай внимания на всякое дерьмо». Эти слова с Эллисон разучил Билли, утверждавший, что у кого-то их подслушал. Уже потом мы распознали в этой реплике высказывание Элси де Вульф, первого американского дизайнера интерьеров: «Будь хорошенькой, если можешь, будь остроумной, если это требуется, и будь милосердной, если это вопрос жизни и смерти».

Билли готовился уходить. Он начал просить Пола, чтобы тот отвез его домой.

– Позвони моей матери, – говорил он. – Я хочу домой, хочу домой.

Пол не верил, что родные Билли даже при большом желании смогут оказывать ему должный уход, но он привык выполнять все желания возлюбленного. Пол решил, что Билли может съездить к родителям на выходные. Он проведет с ними немного времени и вернется домой, ведь дольше они не смогут о нем заботиться. Но, как мне рассказывал Пол, у родителей Билли всегда находилась причина, по которой они не могли принять у себя сына.

– Его мать говорила: «На эти даты у меня запланировано то-то», или «На следующих выходных у меня то-то», или «А вот на тех выходных я точно буду занята».

В итоге один раз Билли все-таки погостил у родителей. Они приехали за ним в пятницу, и Пол перенес Билли к ним в машину.

Мать Билли позвонила Полу ранним утром в субботу. Полу пришлось забрать Билли в тот же день.

– Она выставила его за дверь с вещами, где он меня и дожидался.

Когда Пол спрашивал родителей Билли, не хотят ли они попытаться еще раз, его мать отвечала:

– Понимаешь ли, у меня есть дети помимо Билли, и я с ним не справляюсь.

Иногда, чтобы узнать последние новости, мать Билли звонила мне.

– Сколько еще это будет продолжаться? – спрашивала она. – У нас есть своя жизнь. Сколько еще мы должны откладывать ее на потом?

«Осталось немного», – думала я, но вслух ничего не говорила.

Билли собирал последние силы, чтобы выступать на дрэг-шоу, и всегда цеплял к своим нарядам красную ленточку. Как-то раз он решил надеть красное платье без бретелек от Виктора Косты, которое обещал отдать мне. Мы пришили к платью прозрачные бретели, но оно все равно спадало. Каждый раз ему приходилось надевать платье меньшего размера. Но, выходя на сцену, он по-прежнему был неподражаем.

Однажды после представления кто-то явно осуждающе спросил Пола:

– Почему ты разрешаешь ему участвовать в шоу?

– Потому что он этого хочет, – ответил Пол.

– Но почему ты выпускаешь его из дома, когда он в таком состоянии?

Пол всегда сдерживал злость, но в этот раз с размаху треснул кулаком по барной стойке.

– Ему осталось жить икс дней. Если он хочет участвовать в шоу – пускай. Его поклонникам и друзьям наплевать на то, как он выглядит. Разве он оскорбляет хоть кого-то своими действиями?

И вот настал день его последнего выступления. Не знаю, чувствовал ли Билли, что больше никогда не выйдет на сцену. Мы-то с Полом это прекрасно понимали. Состояние Билли ухудшалось с такой скоростью, что с выступлениями пора было заканчивать: скоро он не сможет выходить даже из дома.

Как только Билли появился на сцене, зрители подарили ему нескончаемые овации. Музыка еще не зазвучала, а люди в зале уже начали подпрыгивать на месте, пытаясь ярче других выразить свою любовь. Он стоял на сцене со спокойным лицом, вбирая в себя энергию зала. На нем было черное платье, которые выглядело очень дорого, а на его худые плечи спадали длинные пряди парика. Наконец включили запись. Как только зрители услышали первые ноты голоса Уитни Хьюстон, в зале воцарилась благоговейная тишина. «If… I… should stay…» – донеслось из колонок, и зрители сели, словно прихожане в церкви. Я задержала дыхание и сделала глубокий вдох только тогда, когда не дышать стало невозможно.

Билли ходил по сцене, иногда чуть отставая от темпа песни. Временами он спотыкался, но кто-то каждый раз помогал ему удержать равновесие, протягивая при этом двадцать долларов. Все это лишь усиливало желание зрителей выплеснуть на Билли все свое обожание. Пусть мы и находились довольно далеко от сцены, как только он терял равновесие, любой из нас был готов прыгнуть к нему из противоположного конца комнаты. Каждый мечтал спасти Билли, подхватив на лету его невесомое тело.

Когда песня доиграла до того места, где Уитни по-настоящему зажигала, зрители повскакивали со своих мест и подносили Билли купюры. Когда у Билли в ладонях не осталось свободного места, люди бросали на сцену пачки денег. Из-за кулис посмотреть на Билли вышли и другие дрэг-квин, и некоторые из них начали помогать ему поднимать деньги с пола. Все, кроме Билли, плакали…

Песня закончилась, но зрители не желали отпускать Билли со сцены. Люди выстроились в две шеренги по обе стороны сцены, чтобы Билли мог кланяться, стоя на одном месте. Мы все знали, что это его прощальное выступление, и одаривали его цветами, пока он еще мог увидеть, как много он для всех нас значит.

Наконец мы его отпустили его. Уходя за кулисы в сопровождении дрэг-квин, Билли обернулся и улыбнулся. И каждый человек в зале подумал, что эта улыбка обращена именно к нему.

В первый понедельник мая я, забрав Эллисон из школы, привезла ее к Билли. Он похудел до шестидесяти пяти фунтов[60], через кожу был видна каждая косточка. Он был в сознании, но большую часть времени спал. Рядом с Билли дежурила медсестра.

Я впервые нашла медсестер, согласившихся стать сиделками у больного СПИДом дома, и считала это большим достижением. Хоть медсестры и были напуганы, они ко мне прислушивались. Они задавали вопросы, и я отвечала на них абсолютно честно. «Первые пару раз вам будет страшно, но потом вы поймете, что бояться нечего». Медсестры сменяли друг друга у кровати Билли, вовремя давали ему лекарство и следили за тем, чтобы ему было комфортно. Это были замечательные женщины, которые, конечно же, сразу влюбились в Билли.

Пол пошел на кухню, чтобы сварить кофе, и я поспешила за ним вслед, оставив Эллисон с Билли. Она держала его за руку и рассказывала, как у нее прошел день. Мне Эллисон никогда не рассказывала о своих школьных буднях, но я ей объяснила, что умирающим очень важно узнавать о том, что происходит за пределами их комнаты.

– Как твои дела? – спросила я Пола.

Он молчал, словно вопрос относился к кому-то другому.

– Вчера вечером я не смог заставить Билли принять ванну, – проговорил Пол тихим голосом, чтобы его слышала только я. – Ему не хотелось лежать в ванне, поэтому я решил, эм, просто сполоснуть его из душа. Я нес его на руках, и он казался мне таким хрупким, что мне стало страшно сломать ему кости. Я боялся, что он рассыпется прямо у меня на руках. Я взял его на руки и понес в душ…

На глазах у Пола выступили слезы. Я ни разу не видела его плачущим. Пол оцепенел, кажется, всего на пять секунд, но они показались мне вечностью.

– Я стал его намыливать, и вдруг он полностью обмяк. И я подумал… я подумал, что вот сейчас… он умирает у меня на руках.

Я нежно тронула Пола за плечо.

– Я ополоснул его как получилось и понес обратно на кровать. И увидел, что он дышит.

– Пол, – сказала я, – больше не нужно носить Билли в душ. Его можно помыть мокрой губкой, понимаешь? Медсестры с этим отлично справятся.

Пол кивнул. Я сделала глубокий вдох.

– Времени почти не осталось, – сказала я. – И ты об этом знаешь.

Когда мы вернулись к Билли, медсестра сказала, что ему пора принимать лекарство от цитомегаловирусного ретинита. К тому времени Билли уже вводили препараты внутривенно. Медсестра молча стала искать вены у Билли на руке… и сдалась. Переключилась на его ноги и нашла вену у щиколотки. Она начала подготавливать место укола, и тут я нарушила тишину.

– Постойте, – тихо сказала я сестре. – Буквально одну секунду. – Затем я немного повысила голос: – Билли, милый, как думаешь, сколько тебе осталось?

– Недолго, – ответил он.

– Тогда мы больше не будем колоть это лекарство, – сказала я. – Больше мы этого делать не будем. Если ты ослепнешь, значит, ослепнешь.

Билли кивнул. Медсестра расплакалась. Билли полюбился ей так же сильно, как и всем нам.

Как только Билли прекратил принимать это лекарство, постепенно стали уходить все его ребяческие замашки и вновь возвращался мужчина, которого мы когда-то знали. Это случилось примерно тогда же, когда Пол перестал брить Билли – даже эта процедура требовала от него больших усилий. К тому ж Билли было совершенно плевать на бритье. У него отросла темная борода, и это казалось мне каким-то чудом: к нам вернулся прежний Билли! Пусть и ослабший. Мы снова стали беседовать: говорил он тихо и медленно, но каждое произнесенное им слово было наполнено смыслом.

Как-то мы вместе смотрели фильм «Победить темноту»[61], и Билли шептал некоторые реплики Бетт Дэвис вместе с актрисой. Вот оно – настоящее лекарство! Бетт Дэвис в роли Джудит, которой наврали, будто операция на мозге прошла успешно, и теперь все, кроме нее, знают, что она скоро умрет. Когда Джудит узнает правду, зритель неизменно вздыхает с облегчением. Билли страстно произнес вместе с героиней: «То, что у нас есть сейчас, можно разрушить. И в этом наша победа – победа над темнотой. Мы побеждаем, потому что не боимся».

Затем способность логически мыслить тоже начала понемногу оставлять Билли. В середине мая Полу позвонила мать Билли.

– Он еще жив? – спросила она голосом южной красавицы.

– Да, я вам позвоню.

– Не забудьте, что, когда он умрет, ему на глаза нужно положить монетки. Потому что иначе на похоронах будет невозможно закрыть ему глаза.

Пол ничего не ответил. Она продолжила говорить:

– И нужно будет обязательно расправить его тело. Потому что иначе придется ломать ему кости.

Пол, милый, великодушный Пол, поблагодарил мать Билли за советы.

В среду 19 мая я пришла к парням с утра. Билли лежал в кровати, постепенно принимая позу эмбриона. Я понимала, что это значит. Но в то же время отказывалась это понимать. Билли то приходил в сознание, то снова куда-то проваливался. Его тело было просто ледяным, несмотря на то что он был накрыт множеством одеял. Я легла рядом с ним, чтобы покормить его с ложки и согреть.

– Билли, я люблю тебя всем сердцем, – сказала я. – Уверена, ты всегда знал, что ты особенный. И это правда. Я так благодарна тебе за то, что ты позволил мне быть частью твоей жизни. Иногда я чувствую себя Дороти в стране Оз: мой мир наполнился яркими красками, когда я увидела тебя.

– Я люблю тебя, Рути, – нежно сказал Билли.

Он заснул, а я все не выпускала его из объятий. Мы дышали в унисон, и я на всю жизнь, словно песню, запомнила медленный ритм его дыхания.

Билли испустил последний вздох на следующий день в четыре часа дня. Пол держал его за руку. Он сразу же позвонил мне.

– Билли только что умер, – сказал он.

Мне показалось ужасно диким, что нечто настолько важное, настолько ошеломляющее произошло без меня!

– Все случилось очень быстро, – сказал Пол. – Я этого не ожидал. Он просто ушел.

Я ехала к Полу, вцепившись в руль и нажимая на газ. Теперь это кажется странным, но тогда я думала, что, возможно, Пол ошибся. Что Билли просто уснул. Что я могла вернуть его к жизни. Сколько раз до этого я оказывалась в подобных ситуациях, осознавая при этом, что душа уже оставила тело. А теперь не могла принять, что это произошло с Билли.

Билли действительно ушел. Я уложила его ровнее и закрыла ему глаза.

– Сегодня он знал, кто он, – сказал Пол. – Он знал, кто я. В последнее время это случалось не каждый день, но сегодня он все это знал. И знал, что его любят. – Пол заплакал и на этот раз не стал сдерживать слезы. – Он даже поел сегодня утром. Съел немного хлопьев, которых давно не ел… Он уже довольно давно не ел обычную пищу. Прости.

– Тебе не за что извиняться, – сказала я. – Я очень тебя люблю, Пол. И знаю, как сильно вы любили друг друга. Никогда не вини себя в том, что любишь кого-то слишком сильно.

Я беспокоилась о том, как Эллисон переживет уход Билли, и чуть погодя попыталась с ней поговорить. Она молчала, так что начинать пришлось мне. А потом она твердо и уверенно произнесла:

– Я рада, что теперь ему хорошо. Он так долго страдал.

Эллисон еще не было одиннадцати, а она уже знала, что требовать от людей, чтобы они жили больше времени, чем они сами готовы провести на земле, – это эгоизм. Я кивнула, пытаясь усвоить слова дочери.

Я позвонила Митчу и рассказала про Билли. Он приехал.

– Мне очень жаль, – сказал Митч. – Я знаю, как много Билли для тебя значил.

– До сих пор не могу прийти в себя, – сказала я.

Митч поморщился:

– Это было предсказуемо. Мы несколько месяцев знали, что он умрет. А то и дольше.

Я качала головой, потому что не хотела, чтобы Митч видел, как сильно меня ранили его слова.

– Пойду приму ванну, – сказала я.

Я закрыла дверь, залезла в ванну и включила воду на полную мощность. Вода начала постепенно окутывать тело. Вода была горячей, даже обжигающей, но мне было все равно. Ванная наполнилась паром, и звук льющейся воды заглушал мои рыдания. Я подтянула колени к груди, чувствуя, как горе разрывает меня изнутри. Я ощущала настоящую физическую боль – настолько сильную, что она, казалось, может меня убить.

Я стала дышать медленнее, пытаясь поймать ритм, в котором мы с Билли дышали еще вчера. Надеялась, что это поможет. Не помогло.

– Мы похороним его здесь, – сказала она. Мать Билли.

Я позвонила ей, чтобы сказать, что его больше нет. Услышав ее слова, я вздрогнула. Я надеялась, что похороню Билли на кладбище Файлс. Его родственники жили в часе езды на север от Хот-Спрингса, там, откуда Билли сбежал. У меня почти не дрожал голос:

– Но, знаете, ему очень нравилось здесь…

– Нет, наш сын умер от рака, и похоронен он будет здесь.

– Я хочу присутствовать на похоронах, – сказала я.

Она довольно долго молчала.

– Ладно, приходите, – сказала она.

– Что ж, спасибо большое.

– Но я не желаю видеть на похоронах всех этих педиков.

– Понятно, – сказала я.

Я повесила трубку.

– Пошла ты к черту, – произнесла я вслух.

Когда мне сообщили подробности касательно похорон, я стала обзванивать друзей Билли и говорить им, что у меня есть план. «Если ты сможешь на денек отпроситься с работы…» – говорила я.

Многие парни работали по ночам или же были слишком больны, чтобы вообще работать. Я никогда ни о чем не просила этих людей, да и на этот раз действовала не от своего имени. Ради Билли парни были готовы на все.

В день похорон я возглавляла автоколонну из двадцати двух машин, которые вели самые неистовые дрэг-квин. Мы с Полом, Эллисон и Бонни ехали первыми, и мне казалось, будто я веду по хайвею 7 небольшую армию.

Нам предстояла поездка по живописной местности: дорога шла вдоль бесконечных сосновых лесов у подножия горы Уошито. Деревья, стоящие у самой дороги, никто не трогал, иначе люди начали бы жаловаться. А вот сосны, растущие вторым, третьим и так далее рядом, вырубали. Ведь главное – соблюсти внешние приличия.

Я включила правый поворотник, чтобы заехать на парковку: там был туалет. Все ехавшие позади водители последовали моему примеру. Было забавно наблюдать, как у работника парковки увеличиваются глаза, когда из машин одновременно начали выходить все теснившиеся в них дрэг-квин.

Маршалл положил руку Полу на плечо.

– Дор-р-рогая, там начинается деревня, – сказала он. – Мне стр-р-рашно.

Эта шутка заставила Пола рассмеяться, и Маршалл сразу же решил повысить ставки.

– Готов поспорить, что почту им развозят на кибитках. Я одинок, как единственный кусочек шоколада в печенье. Одному богу известно, что с нами сделают эти дикари.

Когда мы наконец доехали до похоронного бюро, я тут же поняла, что мы вызвали всеобщий шок. Мы сели в глубине зала и все равно заняли половину мест. Распорядители похорон продолжали о чем-то громко говорить, видимо, раздражаясь из-за того, что репутация их фирмы уничтожена. Они и так знали, что Билли умер от СПИДа, а не от рака. А тут еще и мы заявились.

Все смотрели на мать Билли, которая отказывалась пускать нас на церемонию. Она была разодета, словно героиня сериала «Династия». Можно было только догадываться, сколько времени она убила на макияж и прическу.

Когда мы все по очереди стали подходить к гробу Билли, на улице начал накрапывать дождь. Капли стучали по крыше.

Я знала, что родители Билли подпустят Пола к телу их сына только на кладбище. Кладбище располагалось довольно далеко, примерно в часе езды, и большинство тех, кто приехал со мной, собирались вернуться в Хот-Спрингс сразу после церемонии в похоронном бюро.

– Пол, – тихо сказала я, – сиди, пока из зала не выйдет последний человек.

Я подошла к главному распорядителю похорон, который, стоя у дверей, пристально наблюдал за дрэг-квин, чтобы те ничего не стащили.

– Со мной приехал человек, у которого с Билли были очень тесные отношения, – сказала я. – Он хотел бы недолго побыть наедине с телом после прощания.

– Это невозможно.

– Что вы имеете в виду?

– Это дозволено только родственникам усопшего.

Я решила оставить хорошие манеры.

– Этот человек сделал для Билли больше, чем все члены его семьи, вместе взятые.

– Нам придется спросить разрешения у родственников.

Я уже была готова схватить распорядителя похорон за лацкан пиджака.

– Пойдемте же, – сказала я. – Раз нам нужно спрашивать разрешение.

Я протащила мужчину за собой через весь зал и подвела его прямо к матери Билли.

– Скажите ему, что Пол может побыть с Билли наедине.

Мать Билли посмотрела на меня, и было трудно понять, что выражает ее лицо: удивление или страх.

– Ну ладно, – нерешительно произнесла она. – Пусть будет так.

– Вот видите, – обратилась я к распорядителю похорон.

Люди стали выходить из зала. Бонни с Эллисон собирались вернуться в Хот-Спрингс с кем-то из дрэг-квин, потому что Эллисон нужно было в школу. Когда из зала вышел последний гость, я подошла к Полу.

– Я обо всем договорилась, – сказала я. – Не торопись. Побудь с ним столько, сколько нужно. Я подожду тебя снаружи.

Мы с распорядителем похорон стояли в небольшом холле, пока Пол был наедине с Билли.

– Сколько времени это займет? – спросил меня распорядитель похорон.

Я отвела глаза. Распорядитель похорон счел своим долгом сообщить мне, что, по его мнению, я очень легко отделалась. Я вспомнила, что, когда Билли становилось все хуже, он сказал, что хочет клубники. И Пол спросил: «Холодной или комнатной температуры? Приготовленную или сырую? Дай мне больше подробностей, ведь я достану для тебя все, что ты захочешь». Пол исполнял все желания Билли, чего бы ему это ни стоило. И мне совершенно не хотелось разговаривать с распорядителем похорон, который не имел о такой преданности ни малейшего понятия. Отрицание истинной любви – вот настоящее извращение.

Когда пришло время ехать на кладбище, из гостей остались только близкие родственники и мы с Полом. На улице начался уже настоящий ливень, и я с трудом понимала, куда веду машину. Надо сказать, что кладбище располагалось в горах, и даже под проливным дождем было понятно, что лучшего места для Билли не найти. Если бы выбор был за мной, я бы тоже выбрала это место. Здесь Билли мог смотреть на всех свысока.

У могилы Билли был натянут тент, и под ним уже сгрудилисьь все родственники.

У нас с Полом был один зонтик на двоих, и мы бросились к тенту, чтобы не промокнуть.

– Тент только для родственников, – сказала мать Билли.

С минуту мы стояли, съежившись, под зонтом Пола. Я стиснула зубы.

– Пол, – медленно проговорила я. – Убирай зонт. Будем стоять под дождем и промокнем так сильно, как того захочет Бог. – Я немного помолчала. – А потом обнимем каждого члена этой семьи, чтобы они осознали, как подло с нами поступили. Чтобы прочувствовали на себе то, что сделали с нами. С нами со всеми. Ведь они самые настоящие мерзавцы.

Пол опустил зонт.

– Рути, я тебя люблю.

– Я люблю тебя, Пол.

Мы не пытались спрятаться от дождя, который совершенно свободно тек по нашим телам. Все что угодно ради Билли.

Специалист по дыхательной терапии, лечившая Билли, отправила Полу письмо. Оно пришло на следующий день после похорон, и Пол зачитал мне его вслух.

Пол сказал, что сохранит это письмо.

– Я ведь мог на нее наброситься, повести себя грубо и сказать ей «Убирайтесь!» или «Я вас засужу!» А вместо этого я просто несколько недель подряд повторял: «Не хотите ли кофе? Не хотите ли кофе?»

Я улыбнулась, подумав, что девушка очень заблуждалась, называя Билли таким же, как все. Он был ярко пылающей кометой! Таких людей можно встретить раз в тысячелетие: они быстро приводят окружающих в изумление и навсегда остаются в их памяти. Я была рада, что она поработала с Билли и решила написать Полу.

Сразу после смерти Билли Пол получил еще одно письмо – на этот раз от владельцев дома, который он снимал. В письме говорилось, что дом решили продать и что Пол должен съехать в течение тридцати дней. Как и Мать-настоятельница.

– Они уверяли меня, что я смогу жить здесь всю жизнь, – сказал мне Пол. – И у меня не было причин им не доверять.

У Пола в запасе еще было время, чтобы съехать из полного воспоминаний о Билли дома и найти новое пристанище. Чтобы начать новую жизнь.

У сестры Пола был дом на Хосбон-авеню, и она переделала гараж в подобие квартиры. Я помогла Полу переехать, а он отдал мне красное платье от Виктора Косты, которое так любил Билли.

– Билли хотел, чтобы оно досталось тебе, – сказал Пол.

Он выглядел ужасно грустным. Я не могла понять, огорчает ли его то, что приходится втискивать свою жизнь в такое крохотное пространство, или ему совершенно все равно – ведь без Билли все утратило свой смысл.

Я и сама долгое время пребывала в каком-то бесчувственном состоянии, пытаясь отвлечь себя помощью окружающим. Нуждающихся вокруг было столько, что мне не хватило бы и всей жизни, чтобы помочь каждому.

В том числе я собирала пожертвования, чтобы оплатить свою поездку в Сан-Франциско на конференцию, посвященную СПИДу и социальной работе. Теперь делать это было легче, чем раньше, но ненамного. Если я обращалась за помощью в банк, то у меня спрашивали, сколько мне дали их конкуренты.

– Что ж, от них я получила триста двадцать пять долларов.

– Хорошо, тогда и я дам вам триста двадцать пять долларов, – говорил председатель банка.

А потом мне помогли компании вроде Turf Catering и Johnson’s Cleaners. Информацию о каждом пожертвовании я заносила в книгу учета, а жертвователям отправляла благодарственные открытки, в которых уверяла своих благодетелей в том, что они помогают спасать людские жизни. И сама в это верила. Хоть иногда мне и давали деньги, лишь бы отделаться.

23 июня я прибыла в гостиницу «Франсис Драк» в Сан-Франциско. Наконец-то у меня будет возможность обсудить насущные вопросы со знающими людьми! Тема конференции в 1993 году была следующей: «Наведение мостов: забота о специалистах, ухаживающих за больными». На входе в гостиницу мне выдали пакет. На нем было написано: «Дорогие коллеги! Добро пожаловать в Сан-Франциско!» У меня появились коллеги!

Весь день я общалась с разными людьми и слушала разные выступления в роскошных залах отеля. Под сверкающими люстрами велось много разговоров о международной конференции по вопросам СПИДа, которая совсем недавно завершилась в Берлине. Участники конференции в том числе делились друг с другом неутешительными предварительными результатами исследования, посвященного азидотимидину. Согласно полученным данным, этот препарат не продлевает жизнь бессимптомным ВИЧ-положительным людям. Я-то по-прежнему надеялась, что вскоре изобретут вакцину или откроют высокоэффективное лекарство, но собравшиеся посмеялись над моей наивностью. Мне ясно дали понять: до конца двадцатого века рассчитывать на появление вакцины бессмысленно. Лучшее, что мы можем сделать на данном этапе, – научиться справляться с бесконечным потоком потерь. Принять его как данность и сосредоточиться на профилактике.

Я думала, что вернусь в Хот-Спрингс с обнадеживающими новостями.

В какой-то момент ко мне подошел мужчина. Он был одним из главных организаторов конференции, и мне его внимание было лестно. Его очень заинтересовала моя деятельность в Арканзасе.

– Я устраиваю у себя в номере встречу, – сказал он. – Что-то вроде групповой дискуссии. К моему номеру прилегает конференц-зал. Мне бы очень хотелось поговорить о том, как нам стоит выстраивать дальнейшую совместную работу.

– О, спасибо, – сказала я. – Совместная работа пошла бы всем только на пользу. Одной мне приходится ой как непросто. И я отчаянно ищу помощи.

Он сказал, в каком номере остановился, и я пришла в назначенное время. Защелка была вывернута наружу, чтобы дверь не захлопывалась, и я подумала, что встреча уже началась. Я постучалась и вошла.

– Есть кто? – спросила я, мисс Профессионал.

Мужчина лежал на диване в халате. Халат был распахнут, и мужчина мастурбировал.

Я опустила глаза. И лишилась последних крошек надежды, которые еще оставались после дня плохих новостей.

С эксгибиционистами я сталкивалась с самого детства. Волей-неволей, но научилась унижать их так, чтобы не показывать, насколько униженной чувствую себя сама. «Такое я бы в приличном обществе не показывала» или «О боже, и это все, что у тебя есть?» Они начинали злиться и убегали прочь.

Но в тот вечер я была совершенно подавлена.

– И вы поступаете со мной так во время конференции по СПИДу? – произнесла я, и мужчина прикрылся. – Я только что потеряла лучшего друга. А до него потеряла всех, о ком заботилась. И знаю, что впереди меня ждет не меньше утрат. Я делаю все, чтобы пережить это и продолжить помогать людям. Но от потерь никуда не деться. Люди просто продолжают умирать. А вы решили сыграть со мной такую злую шутку.

Я отвернулась, чтобы скрыть слезы, покинула номер и, на случай если он решит следовать за мной, пошла не туда, а в обратном направлении. Я дважды нажала кнопку вызова лифта, чтобы он поскорее приехал.

О случившемся я никому не рассказала. Это было слишком унизительно. В том числе иметь таких коллег.

Мы с Полом сидели в шезлонгах у меня в саду. У нас уже выработалась привычка подбадривать друг друга разговорами о Билли. На календаре был сентябрь 1993 года, и мы прожили без Билли четыре месяца. Со временем, когда вновь и вновь рассказываемые истории порядком поизносились, мы стали отшлифовывать воспоминания – припоминая шутки Билли и его особенно удачные выступления – и делали это до тех пор, пока не стирались все острые углы и истории не начинали действовать на нас успокаивающе.

Но в тот день мне было никак не пробиться сквозь стену скорби, выстроенную Полом.

– Наверное, я выгляжу жалким, – сказал он. – Мне не нравится мое жилье. Мне грустно, что Билли больше нет. И меня расстраивает все вокруг.

– Что ж, давай подумаем, что мы с этим можем сделать, – сказала я. – Начнем с первого пункта. Тебе не нравится жилье. Мне нужно немного проработать этот вопрос, и я позвоню тебе завтра.

Одна моя пожилая знакомая собиралась съезжать из дома на Моррисон-авеню, что неподалеку от бывшего дома Пола и Билли на Ок-Клифф. Я показала этот дом Полу. Миленькая кирпичная постройка 30-х годов с великолепным камином. За прихожей сразу же располагалась очень уютная гостиная.

– Как вам дом? – поинтересовалась моя знакомая у Пола.

– Он прекрасен, но, боюсь, такое жилье мне не по карману.

– Что ж, Бог шепнул мне, что Ему угодно, чтобы в этом доме жил ты.

Бог оказался лучшим риелтором, чем я. Хозяйка дома спросила, сколько Пол сейчас платит за жилье.

Пол снимал жилье у сестры, так что цена была более чем скромной. Пол назвал хозяке дома сумму, и она ответила:

– Столько же будете платить и мне.

Я посмотрела на Пола:

– Ну что, когда будешь переезжать?

Когда мы сели в машину, я рассмеялась:

– Что еще тебя печалит?

Мельба разложила игральные карты на столе, застеленном желтой клетчатой клеенкой.

– Тебя интересует Митч, – попыталась угадать она.

– Да.

Я чувствовала неладное. Рядом со мной сидела Бонни: мы вместе с ней привезли Мельбе жаркое, которого ей хватит на всю неделю. Услышав, каким голосом со мной разговаривает Мельба, Бонни метнула на меня взгляд, в котором читалось: «Бойся своих желаний».

Гадая на картах, Мельба редко кому сообщала неприятные новости. Я пару раз привозила к ней своих ребят, и в их судьбах она увидела одну лишь смерть. Мельба рассказывала парням обо всем на свете, но ни слова о смерти. И только в конце обмолвилась, что их ждет долгая дорога. Вот и теперь Мельба явно очень осторожно подбирала слова.

– Хм, вижу его в окружении вина и веселья.

– Вина? – Митч пил только пиво. – Он почти не пьет.

– Я говорю о его жизни в целом, – уточнила Мельба. – Он умеет покутить.

Бонни засмеялась своим гортанным крякающим смехом.

– Не расскажешь ли нам, что здесь такого смешного? – Я многозначительно посмотрела на подругу.

– Ну а что? – сказала Бонни. – Я тоже люблю хорошо проводить время.

– Спроси его, где он развлекается, – произнесла Мельба.

Я не стала задавать Митчу вопросов: Мельбу явно подвел ее дар провидения, ведь Митч очень холодно относился к алкоголю. И не таким уж он был и весельчаком. Это его и выдало.

Спустя пару недель мне позвонила одна жительница Хот-Спрингса. В нашем городе она была среди первых красавиц, но когда-то ее бросил парень, который, как оказалось, был геем. При этом она восхищалась мной как человеком, защищающим интересы гей-сообщества.

В трубке слышалось прерывистое дыхание – уж так невтерпеж ей было поделиться со мной новостью!

– Мне очень неприятно сообщать вам об этом, – начала она.

Эта реплика означает, что твой собеседник только и ждал этой сладостной минуты…

– Я слышала, что у Митча есть девушка, – продолжила моя новая знакомая. – Врач из Техаса.

– Откуда вам известно?

– Вчера вечером у нас было собрание с соседями, – ответила она.

– И на повестке была моя кандидатура?

– Нет, просто к слову пришлось.

– Прямо на собрании?

– Нет, после.

Она начала рассказывать, но я ее остановила:

– Спасибо. Я понимаю, что пересказ всяких сплетен совершенно не доставляет вам удовольствия. Да и мне пора идти.

Я решила пощадить принесшую дурные вести женщину, чтобы не тратить патроны попусту: они пригодятся мне для Митча. Подъехав к его дому, я сразу же открыла огонь:

– Слышала, в одной из командировок у тебя было задание посеять достаточно овса, чтобы получить фермерский кредит.

– И тебе добрый день, – сказал он.

Оттолкнув Митча, я влетела в дом. За четыре года я провела там всего несколько минут. Наши свидания всегда заканчивались у меня.

– Девушка из Техаса? Ей ты тоже говорил, что однажды вы обручитесь?

Он даже не пытался оправдываться или все отрицать. Я заметила, что его глаза бегают по полке у меня за спиной. Обернувшись, я увидела их совместную фотографию. Они были счастливыми. За все то время, что мы с Митчем были знакомы, я никогда не видела его таким радостным.

– Ты издеваешься? – воскликнула я. – И это она?

Девушку было сложно назвать даже симпатичной. Она выглядела как ровесница его матери. Митч во всем признался. Ради нее он проезжал пять с половиной часов на машине в одну сторону, а мне говорил, что в Техас ему нужно по работе.

– Я слышала, она врач? – уточнила я.

– Мануальный терапевт.

– То есть она даже врач ненастоящий? – закричала я. – А вдобавок ко всему она выглядит ничуть не моложе твоей мамы. Поверить не могу, что ты променял меня на нее!

– А разве я должен выбрать кого-то одного?

Это меня добило.

– Пошел ты!

Я так разозлилась, что в конце концов Митч поднял меня и вынес на крыльцо. Он захлопнул за мной дверь, и я поехала прямиком к Бонни.

– Мельба была права, – сказала я, как только Бонни мне открыла.

– Да, обычно она не ошибается, – ответила Бонни. – Проходи.

Я уже начала постепенно остывать. Мне не хотелось, чтобы Митч смаковал результат своего ловкого предательства. Я попыталась сменить тему разговора.

– Хотела спросить, не поможешь ли ты мне с парой писем, – сказала я. – Хочу предложить Ассоциации торговцев кое-что устроить 1 декабря, во Всемирный день борьбы со СПИДом. Это день рождения Билли, поэтому…

– Рут, мне жаль, что у вас с Митчем ничего не вышло.

– С кем?

Бонни засмеялась. Я взяла ее за руку.

– Понимаешь, тот человек, тот мужчина, с которым я встречалась… Он считает, что я еще одумаюсь.

Бонни кивнула.

– И я одумалась, – сказала я. – Лучше уж быть одной, чем терпеть такое отношение.

– И ты вовсе не одна.

– Это правда. У меня есть ты. И ребята. И Эллисон. Но я все это время верила тому, что нам рассказывали в церкви: что мне нужен муж, чтобы у нас с Эллисон была полноценная семья. И я упорно пыталась найти себе мужа.

Мы помолчали секунд десять, и я выпрямилась на стуле.

– Так вот, письма. Мне нужно подобрать подходящую интонацию, а для этого мне нужен твой мозг…