Галка знала, что ей надо взять джинсы со спинки стула, набросить куртку, поехать на очередную смерть, и ничуть не волновалась из-за этого. Наоборот, даже потеплело внутри от мысли, что она вот-вот встретится с другими волонтерами и весь вечер проведет в работе, вытряхивая и вымывая, выбрасывая и пытаясь сберечь…

Смерть и радость. Как они уживаются?

Думать об этом можно было бесконечно, тем более на комковатом худом матрасе, но пора было подниматься. Десять минут назад Галкин мобильник прозвучал траурным маршем, и она, то ли в полудреме, то ли в бесконечной усталости, взмолилась, чтобы ее оставили в покое. Казалось, что голая лампочка на шнуре над головой раскачивается из стороны в сторону. Телефон не унимался, и пришлось отвечать. Звонил, конечно, Палыч.

Галка буркнула, что летит со всех ног, босиком прямо по ноябрю. Палыч в ответ мрачно промолчал.

День у Галки сразу не задался: она битый час пыталась отстоять в колледже тему для курсовой, переругалась с брезгливыми физиономия преподавательниц и вдобавок так переперчила лапшу в пластиковом корыте, что до сих пор горько-кисло ныл желудок. Впереди была ночная смена в кафе, а силы закончились.

Ничего, так даже веселее.

Соседки покосились на Галку с неудовольствием, словно она нарушила один из общажных законов, что оберегал в комнате густую, чуть пыльную тишину, и снова вернулись к телефонам. В коридоре орали, грохотали металлом шаги, словно чьи-то тапки были не резиновыми, а чугунными. Завтра обещали потравить тараканов, и Галка надеялась, что хотя бы теперь по ночам ей не надо будет стряхивать усачей с подушки. Впереди была и проверка холодильников, а у Галки там черти что гниет в подписанном пакете, не забыть бы хоть дату переписать… Жизнь в вечно шумной и переполненной общаге Галке тоже нравилась, да и профессия, на которую она училась — машинист крана — тоже была ничего. По крайней мере, работа всегда найдется.

Штанины джинсов напитались жаром от батареи, но остались влажными. Галка наспех причесалась, наколола на вилку тонкотелую рыбешку из банки с томатным соусом, закусила сушкой. Отсалютовала соседкам и убежала.

Помогать.

Провинциальный тихий городишка покрывался вечером, как сыпью: вспыхивали тусклые фонари, перетаптывались люди на черных остановках, прятались от мелко сеющегося дождя. Ноябрь накрапывал серостью и холодом. Пока Галка с пересадкой добиралась до нужного адреса, сначала поймав газельку до вещевого рынка, а потом перепрыгнув на автобус до Мясокомбината, телефон дважды возмущенно пискнул и ткнул ее в ногу. Оба раза писала Дана с предупреждением, что они все взбешенные и смертельно замерзшие, греются в супермаркете у остановки. Галка, чувствуя во рту сладковатый томатный соус, не стала ей отвечать.

Бело-голубых масок на подбородках почти не было, и лица казались Галке странными, неполными, будто кто-то сорвал со старых деревянных щелкунчиков нижнюю челюсть и оставил вместо нее черную дыру. Губы, бледные острые подбородки, щетина или прыщи… Галка впервые подумала, что за прошедшие почти два года так привыкла к сухой, словно пергамент, коже на пальцах от вечных спиртовых гелей, к нестиранным засаленным маскам и дистанции, что переполненный салон автобуса до сих пор немного нервировал. Неподалеку сидела бабулька в теплом платке, поправляла медицинские перчатки и маску, а потом бросала недовольные взгляды на одну лишь Галку, будто та была единственной нарушительницей. Да и с чего бы вообще? Кажется, масочный режим уже отменили, хотя могли и обратно ввести, кто их знает…

Глядя бабке в черные щелочки глаз, Галка кашлянула. Взглянула на себя словно со стороны: синевато-бледная и костлявая, с острым носом и взлохмаченными, рвано остриженными черными волосами. Еще и глаза наверняка воспалились: хоть к концу дня Галка с трудом добиралась до кровати, все чаще и чаще она просыпалась в три утра и таращилась в потолок. Похрапывала соседка-первокурсница, на побелке мелькали тени от голых карагачевых ветвей и белого фонарного света, тишина обступала, обволакивала, и приходил едва слышный мамин шепот… Бессонница гнала на кухню, в курилку, в чужую шумную комнату. Там шепот утихал.

Галка встряхнулась. Зашлась кашлем так, будто хотела выплюнуть легкие на пол. Бабка в ужасе вжалась в кресло, и тут же стало противно от себя, от колючести и мрачности, захотелось найти глубоко в кармане куртки мятую маску и примирительно натянуть ее на нос.

«Ты там живая вообще?» — снова телефон, снова Дана.

«Выхожу».

Притормозил автобус у местной достопримечательности — огромной мутно-черной лужи, что озером расползалась даже после небольшого дождя. Галка прыгнула с подножки, ушла в снежно-водную кашу ботинками и, кажется, даже зачерпнула немного, проскакала до клумбы, на которой всегда росли исключительно сорняки, и пожелала всего самого доброго и светлого меткому водителю. Автобус, чихнув на Галку, равнодушно уплыл в темноту.

Ветер холодом забирался под тонкую кожаную куртку. Галка нашла в кармане шапку, нахлобучила ее на глаза и побежала к магазину. Скорее бы уже выпал снег, прикрыл и плавающий в лужах грязно-рыжий фонарный свет, и тусклые лица над черно-серыми воротниками, и первый робкий лед, что утрами хрустел под тяжелыми подошвами.

— Полнейший сволочизм, — поприветствовала Галку Дана.

В предбаннике было душно, свет с потолка лился зеленовато-желтый, а покупатели нервно фыркали, глядя на столпившихся девушек. Трясся в лихорадке банкомат, шелестел купюрами, и Галке слышался далекий теплый дождь. Пахло гниловатой картошкой и мыльной пеной.

— Двадцать минут на остановке торчала, — Галка подула на ладони, которые успели покраснеть и налиться холодом. — Хотела бежать впереди автобуса, но вряд ли получилось бы быстрее.

— Да мы пониманием, — мягко улыбнулась широколицая Маша с пунцовыми щеками.

— Не понимаем. Выходить надо было раньше, — влезла Кристина, и Галка покосилась на нее. Так надеялась, что приедет кто-нибудь другой из их волонтерской братии, нет же, стоит и щурится, недовольная, лохматая, мнет в руках пластмассовую заколку. Галка глубоко вздохнула: ладно уж, они и правда кучу времени проторчали здесь, переходя из угла в угол, чтобы не мешаться, и разглядывая осточертевшие Данины открытки. Проглотив колкости, которыми раздирало горло, Галка примирительно подняла ладони:

— Пошли уже, или вам больше не хочется отсюда уходить?

— Как миролюбиво, — хмыкнула Дана. — Лунное затмение?

— Да ладно, не всегда же я…

— Всегда, — с наслаждением ответила Кристина и рванула шелестящую обертку на шоколадке. Все сразу, как по команде, глянули на Машку.

Она задышала рвано и хрипло, не отрывая взгляда от блестящего шоколадно-орехового бока. Покачнулась, схватилась за металлический столик, широко расставив ноги, будто боялась завалиться в сторону, и заморгала часто-часто. Галке вдруг стало горячо, и запах сладкого шоколада показался нестерпимо вонючим, и зачесалось под ребрами, но это же не ее вина…

Кристина спокойно сунула обертку в карман и раскусила батончик.

— Ты специально, да? — слова давались Маше с трудом. — Сколько можно просить…

— Я полдня не ела, — Кристина развела руками и набила рот шоколадом. — А в кармане ничего нет. И как мне, с голодухи помирать?

— Маш, пошли, — Дана положила ладонь ей на плечо, легонько погладила. Пискнул в кармане дутого Машиного пуховика мобильный.

— Восемь вечера, — как-то замогильно сказала она. — Мне инсулин нужно уколоть.

— Прямо в магазине? — Галка поморщилась. — Потерпи хоть до квартиры, тут добежать пять минут…

— Я там и хотела поставить. Но ты же… — Машка смотрела на всех исподлобья, только вот во взгляде этом, темном, с легкостью угадывалась тоска.

— Идем, идем!

Все, кроме Даны, натянули шапки — Дана из принципа ходила так, подставляя то под ливень, то под снегопад свою бритую голову с едва проклюнувшимся ежиком темных волос. Она вышла первой и придержала дверь, чудом не хлопнув ею Кристину, извинилась с липкой улыбочкой. Напряжение вроде спало, хотя один лишь взгляд на бессильно опущенные широкие Машины плечи снова отдавался в Галкином животе изжогой. Еще и консерва эта…

— Палыч, наверное, нам головы оторвет, — Машкин голос подрагивал.

— Зато он успео все шкафчики выпотрошить, все заначки нашел, — догнала ее Кристина и пристроилась след в след.

— Да еще МЧС-ники все забрали, я вас умоляю, — это Дана. — Но если и правда хоть что-то осталось, то Палыч этого так не оставит. Он у нас такой, не терпит незаконченных дел.

Даже Маша слабенько улыбнулась.

— Слушай, — Галка придвинулась к Дане, с трудом поборов дикое желание провести ладонью по ежику на ее голове. Она так водила по маминой лысине, когда больные и хрупкие волосы только-только начали отрастать после больницы. Дана оглянулась.

— А откуда открытки-то пришли?.. Ты их спрятала так быстро.

— А разница? Ты же больше всех и ноешь, как я вас достала со своим посткроссингом.

— Из Финляндии и Германии, — подсказала Маша. — Да и Германия опять пришла, только и успевают, и все с одинаковыми марками… Зато на финской марка красивая, рождественская уже.

— Покажу потом, — Дана чуть улыбнулась, вроде оттаяла немного, — если закончим быстро с квартирой очередной. Куда вы претесь?! Вот двор!

Подъезд как подъезд: ободранная доска для объявлений, размокшие бумажки с поплывшим от влаги текстом, затертый сотнями и сотнями ботинок половичок. Галка приклеилась взглядом к последнему, подумала, сколько раз по нему проходил их покойник или покойница, от мысли этой стало не по себе. Железную двери подпирал обломок кирпича, в самом подъезде пахло жареной картошкой, а облезлая масляная краска чередовалась с наскальными сине-черными надписями. Сколько уже таких подъездов видела Галка, сине-зеленых, темных, пахучих…

— Бабушка же, да? — негромко спросила Маша.

— Да, — Дана сверилась с телефоном. — Ключевская Анна Ильинична, семьдесят три года. Было. Утром нашли.

— И долго лежала? — лениво спросила Галка, хотя вопрос этот всегда был ключевым, но никто не решался его задать. Запах гнилого человеческого мяса давно стал им привычным, но все они его избегали, будто боялись, что приклеится.

— А Палыч разве скажет?.. Сюрпризом будет, может приятным. Он напишет, а мы не приедем после такого, вот и молчит, зараза.

В прихожей взгляду тоже не за что было зацепиться. Галка огляделась — разве что слишком уж чисто и обои свежие, пускай старомодные, с пионовыми розово-бордовыми цветами. У старух обычно пыль лежала плотным серо-пушистым слоем, углы зарастали густой паутиной, дверные ручки липкие, грязные… Наверное, родственники помогали. Чего бы и воспоминания любимой бабушки тогда не забрать?

Одинокая куртка на крючке, запах корвалола, стоптанные и чисто вымытые ботиночки. Палычу, видимо, тоже надоело ждать, и его взбешенное лицо не сулило ничего хорошего, так что Галка сразу же ринулась в бой:

— Так я и знала, что тут запашина — глаз не открыть! Почему нельзя предупреждать, когда заявку создаете, а?!

И Палыч, багровый оплывшим и бугристым лицом, сдулся. Выдохнул долго, протяжно, буравя Галку взглядом, словно хотел отравить одним несвежим дыханием. Она спокойно смотрела в его глаза навыкате, даже чуть насмешливо кривила губы — да, мы поздновато, но и ты не ангелочек.

Палыч вспыхнул, уцепившись за новое:

— А вы чего ждали, райских лесов и запаха ландышей? Бабулька одинокая, пока запах не пошел, никто и не думал, что она того… Это хорошо, что ноябрь, а то в респираторах бы ходили.

— Отменили масочный режим, — Кристина никак не могла справиться с замком на ботинке и выглядела так, будто вот-вот заорет от малейшего взгляда или движения ветерка. Все обходили ее полукругом, толпились в прихожей, испытывая привычное, но такое приятное предвкушение… Какой будет бабулька на этот раз?

В единственной комнате сквозняками раздувало светлые занавески, и Маша мигом снова намотала шарф на шею. Достала из сумочки шприц-ручку с инсулином, глюкометр в черном чехле, спиртовые салфетки, спряталась в ванной. Закрылась на щеколду, хотя чего там и Палыч, и волонтеры не видели: вымоет руки, закатает свитер и ухватит пальцами жирную складку на животе, вгонит иглу. Тихонько защелкает поршень. Ничего такого, а все боится чего-то, стесняется.

Палыч стоял у Галки над душой: низенький и полный, с блестящей лысиной, он всегда оставался где-то в районе плеча, но смотреть умудрялся как сверху, надменно и требовательно. Маска с оборванной и криво подвязанной веревкой болталась у него на шее. Вряд ли он боялся вирусов, попривыкли уже к этой беде, но вот дышать тяжелым мясным запахом несколько часов, ища, чем бы в опустевшей квартире поживиться…

Недовольная физиономия Кристины снова вызвало у него вспышку гнева:

— Привыкли, неженки! Вас бы в притон, к алкашам, забыли совсем, как работать надо…

— Нам нельзя в притон, мы маленькие, — по-детски пропищала Галка. — Да и кому бомжей-то воспоминания нужны? Им самим они не нужны, а вы говорите…

— Так и будем болтать? До утра разгребать хотите?

— Где нашли-то бабушку? — Дана разминала шею, будто готовясь к поединку. Галка представила ее с тяжелым мечом в руках, как блеснули бы в вечернем рассеянном свете кольчужные латы. Это и правда была битва, только медленная и внешне почти невидимая, борьба за память, за эмоции.

— В ванной, — Палыч сдул с Галки задумчивость. — Упала, ударилась о кафель головой. Сердце, наверное, встало. Соседи учуяли, а тут и заявление ее рукой написанное, не денешься никуда. Все, начинаем.

Вернулась Машка с преувеличенно равнодушным лицом. Палыч нашел в огромной спортивной сумке деревянный свиток с кокетливыми завитушками, пощелкал кнопками и дальнозорко прищурился. Галка, не удержавшись, хихикнула — слишком уж глупо смотрелся в толстых пальцах-сардельках этот пафосный свиток. Палыч побагровел волной: и шея, и кончики ушей, и щеки — всё налилось алым, будто он обгорел на солнце.

— Свиток, серьезно? — не успокаивалась Галка, улыбаясь от уха до уха. — Может, вам планшеты теперь из бересты готовят?

Палыч молчал.

— А можно в виде единорога заказать? А деревом он пахнет?..

— Это ручная работа, — прошипел он, стоя в проходе. — А если ты такая умненькая, то топай лучше домой, я новую заявку оформлю.

— А чего, только тупым можно воспоминания чужие забирать? — Галку несло, но ей и не хотелось останавливаться. Поддразнивать Палыча, колоть его глупостями было тем немногим, привычным и успокаивающим, что ее оставалось в ее рассыпающейся жизни. — Дело, конечно, ваше. Я-то уйду. Но пока кто-то откликнется, пока приедет… До обеда тут куковать будете. Ароматами наслаждаться.

— Галь… — Машка коснулась ее локтя. — Ладно тебе, свиток и свиток. Давайте лучше работать, меня родители ждут.

Палыч тыльной стороной ладони вытер лоб и повернулся так, чтобы загородить боком свиток. Принялся медленно, с садистским наслаждением читать:

— Ключевская Анна Ильинична, семьдесят два года. Проживала…

— Семьдесят три же, — поправила Кристина.

Палыч запыхтел:

— Семьдесят два. Проживала по адресу… это вам не надо… Вот, причина смерти не установлена. Родственников не имеет, нашли троюродную племянницу, она подписала отказ от претензий на эмоциональные воспоминания усопшей. Квартира перейдет в пользование городской ад… Это вам тоже не надо. Вот. Правила, думаю, не надо напоминать?

— Нет, — Галка плечом привалилась к стене. Ей показалось, что бетонные перекрытия за день промерзли насквозь, растеряв последнюю память о жившей здесь старушке.

— Тогда напоминаю. Денежные средства мы изъяли, но если что-то находите — передаете мне. — Дана фыркнула, Палыч проигнорировал: — Документы никакие не выбрасываем. Все, что будете забирать, складываете в ящик и — слышите меня? — НЕ УПАКОВЫВАЕМ, я проверю.

— А шмонать будут? — снова вылезла Галка. Дана шикнула на неё.

— Будут, — мрачно пообещал Палыч. — Особенно тебя обыщу, и если хоть пылинку…

— Да мы поняли, — Кристина барабанила пальцами по колену. — Все согласны, все дружат и не ругаются, ладушки? Давайте оформлять.

— Так… Не меньше четырех человек: есть, — забормотал Палыч себе под нос. — Отказ родственников: есть. Правила и риски разъяснил…

— Правда? — Галка изогнула бровь.

— Галь, да заткнись ты уже, — ласково попросила Кристина. — Мне еще заказ заканчивать ночью, завтра за картиной приедут.

— Опять пёселя рисуешь? — улыбнулась Маша.

— Представь себе, черепашку. Хотят портрет в гостиной повесить, дочери подарок. Совсем с ума уже…

Палыч мрачнел на глазах, но молчал. Он дождался, пока в комнате восстановится тишина, и спросил:

— Риски объяснять?

— Не надо, — Маша виновато улыбнулась и ему. — Давайте подписывать.

Палыч подошел к каждой из них, сунул свиток под бледные, чуть дрожащие пальцы. Сколько бы раз они ни делали это, все равно внутри мышонком, горячим и шерстистым, шевелилось волнение, робкий страх. Привыкнуть к этому не получалось, сколько бы Галка не пыталась. Но этот адреналин, покалывающий в губах и пальцах, бьющееся в горле сердце, эти блестящие глаза напротив, и рваные вдохи в тишине… Палыч шагнул к Галке, наверняка ожидая новых колкостей, но она молча и послушно прижала подушечку к экрану.

— Готово, — механическим женским голосом оповестил планшет. — Пожалуйста, просканируйте отпечаток следующего родственника.

— Когда-нибудь в программу добавят пункт про волонтеров, или нет? — поинтересовалась Кристина. — Столько лет уже…

— Готово. Разрешение получено, — перебил её мертвый голос из планшета. — Доступ разблокирован, можете воспользоваться воспоминанием.

Все застыло, и Галке показалось, что она забыла, как моргают, дышат, как живут. Комната проступила неожиданно ярко и четко: кровать под вязаным, старо-истрепанным покрывалом, скрючившиеся от холода цветы на подоконниках, кошачьи миски на идеально чистом полу и абажур с красноватым мягким светом… Пространство расширилось, раздалось в стороны, закружилась голова.

Даже Палыч торжественно притих, будто все они соблюдали минуту молчания в память об Анне Ильиничне. Мутило от сладковатого запах гниющей плоти.

Палыч достал чужую смерть, заточенную в стекло.

Банка с высоким горлышком чуть переливалась, будто перламутровая раковина. С большой осторожностью Палыч поставил банку на линолеум и отступил, снова вытер лоб и щеки. Маленькая душа, молочно-голубая, светящаяся, дрожала внутри банки. Не целая, конечно — почти вся Анна Ильинична ушла на небеса, или куда там уходят мертвые люди, но эмоции ее остались здесь. Это ее воспоминания, горести и радости, редкое яркое счастье-вспышка, за которое цепляешься, но оно ускользает, стоит его заметить, тоска и смущение, привязанность и любовь… Все, что когда-то чувствовала она, что запомнилось, осталось на годы и не ушло даже тогда, когда скрюченное тельце нашли на голом кафеле. Дана называла спрятанное в банке «душеводицей»: порой это было угольно-черным, матовым или масляным, как нефть, и Галка понимала, что жизнь у человека была непростая, а им, волонтерам, непросто будет с этими чувствами в первое время жить. Порой прозрачным — ничего особого или не случилось, или не осталось с человеком, порой сияющим, как толченый хрусталь.

Анна Ильинична, полупрозрачная и невесомая, успокаивала.

— Встаем? — сипло спросила Кристина у Палыча.

Он кивнул.

Волонтеры окружили банку, склонили головы. Обняли друг друга за плечи, и Галка почувствовала мягкую рыхлую Машину ладонь сквозь свитер, и поглаживание ее, легкое, машинальное. Сбоку встала Кристина, от нее пахло детской молочной смесью, ацетоном, красками и… одиночеством?

Дана выдохнула, вытерла взмокшую руку о чье-то плечо.

— Эй.

— Прости. Нервничаю.

— Готовы? — крикнул Палыч из прихожей, закрыв за собой дверь.

— Да! — за всех сразу ответила Галка.

И крышка, чуть звякнув, отошла.

Голубоватый свет хлынул наружу и зазмеился тонкими полупрозрачными струйками, потек вверх, запел тихо и печально. Это напоминало бесконечное «о-о-о» слабым женским голосом, последний отзвук человеческой души, последнее пение, едва пробившее смерть и время, и головокружение рванулось навстречу этому голосу, и Галка вцепилась в Машу, чувствуя, как подломились колени. Волонтеры цеплялись друг за друга, зажмурившись и распахнув рты — жидкость превратилась в чуть теплый, словно человеческое тело, пар и потекла к их лицам.

Теперь уже Маша повисла мешком, и пришлось держать ее на ногах. Мир раскачивался, плясал, чужая память врывалась в голову и билась там, как в заточении, кто-то, кажется, заплакал: капнуло на линолеум прозрачным и тут же растворилось. Кристина очумело трясла головой.

Все. Тишина снова прибрала к рукам пустую квартиру, а распахнутая стеклянная банка казалась забытой кухонной утварью, насыпать туда макароны, или рис, или горох для супа… Галка хваталась за простые мысли, возвращала себя к себе. Слушала, как внутри отзывается слабенькая, на четвертинки поделенная память Анны Ильиничны.

— Ты нормально? — незнакомым голосом спросила Дана у Маши, подвела ее к дивану, усадила.

— Да, немного уплыла… Уже прошло все, нормально.

Воспоминания оказались довольно мирными, но любовь к этим светлым обоям в пионах, к туфлям с вытертыми ремешками и войлочным тапочкам захлестнула Галку с головой. Она коснулась стены кончиками пальцев, погладила шершавый рисунок, вспоминая, как Анна Ильинична не могла больше гулять по улице, как сидела то в кресле, то на кровати, свесив голову, как выходила подышать на балкон. Как любила каждый уютный уголок и заботилась о доме, словно о родственнике.

Дом. Именно таким и был настоящий дом.

Отзвуки слов, тени чего-то важного, почти забытого. Все молчали, разглядывая то куртку с много раз подшитой петелькой и рваным карманом (правым, в нем раньше лежали маски, но гнилые нитки лопнули, а сил зашить так и не хватило), то картину в темной раме из мелких, чуть поблескивающих камешков (подарок старинного приятеля, он работал на зоне и вечно приносил оттуда то шкатулку, то набор деревянных баночек под специи).

Сунулся в прихожую Палыч:

— Всё?

— Всё, — кивнула ему Галка. — Приятная бабуля… Была.

— Да, — Машка зашмыгала носом и отвернула лицо, задрожала вся, как от высокой температуры. Всем чудилось, что они стоят на краю и заглядывают в черную, беспроглядную пропасть; все внутри бурлило, противилось, отвоевывая собственные воспоминания и реакции. Галке обои с пионами казались пестрыми и безвкусными, Анне Ильиничне — прекрасными. Смешивать было нельзя, стоило провести четкую границу между своим, истинным, и чужим, пусть даже это и эмоции добрейшей старушки. Поэтому их и четверо, поэтому все оставшееся от старушки делится поровну, уменьшаясь и тускнея, слабея в четыре раза. Но каждая из них теперь с теплотой смотрит на куртку, в которой так хорошо было ходить за хлебом и кефиром, и каждая хочет еще разок протереть полы. Напоследок.

— Все живые? — хмуро спросил Палыч, завершая заявку в планшете-свитке.

— Приступаем, — Кристина уже доставала сложенные в несколько раз белые мешки из-под муки, разматывала их, встряхивала, примеряясь, откуда начинать разбор вещей.

— За полчаса до выхода мне позвоните. Документы на квартиру поищите, а еще… на погреб, да. Вот сюда положите. Все проверю потом.

Он ушел, хлопнул дверью, и она скрипнула так знакомо и прощально, что стало горячо в груди. Через пару часов самые слабые воспоминания рассеются, растворятся в крови или памяти, и останется только важное, сильное, которому не страшна даже смерть. Рождение сына, треск и хруст внутри, густая, тяжелая боль в животе и бледный ребеночек с тоненькими руками, жирная холодная земля. Темно-синее платье в пол вместо белого, воздушного, с колючим блеском, и три розы без запаха и почти без цвета. Муж с длинными седыми усами и щербатой улыбкой, гвоздики с осклизлыми стеблями. Приют для бездомышей, и он, Сахарок, в дальней клетке, едва живой, почти без дыхания. Первая поездка на море, рокот камешков в волне, кровавое пятно заката и облезлые, будто от лишая, пальмы.

Остро пронзенная грудь, мутнеющий потолок в ванной и тоненькое биение мысли, что надо пройтись побелкой, принести табуретку и щетинистую кисть, потому что в углу потек ржавый, от соседей, что ли… Угасание, понимание — и вот на этом все?

Все.

Волонтеры зажгли свет, ставший ослепительно-белым, хирургическим, он высветил каждую безделушку на книжном шкафу, каждый пластиковый лоток на подоконнике, и выбросить жалко, и в хозяйстве так и не пригодился. Галка с Даной отодвинули диван от стены и долго боролись с комодом, который будто бы прирос ножками к линолеуму. Вещи цеплялись за привычные места, занозами застревали в пальцах, грозили разбиться, вещи кричали и просили оставить их. Но, быть может, это просто у Галки было такое богатое воображение.

Маша уронила рамку, деревянную, из тонких реечек, и та брызнула стеклом во все углы. На снимке моложавая сгорбленная Анна Ильинична держала за локоть мужа, но держала отчаянно, изо всех небольших своих сил, а глаза ее блестели загнанно и жалко. Муж стоял гладко выбритый, с военной выправкой. Галке вспомнилось, как Анна Ильинична ненавидела его колючие усы, как ей снилось, будто она то сбривает их, то выдирает пинцетом, и муж говорит, что она молодец, что ему и правда без усов лучше. В жизни же Анна Ильинична даже не решилась об этом с ним заговорить.

Маша осторожно вынула снимок из разбитой рамы, прижала его к груди. До самой его смерти Анна Ильинична была рядом с ним, и прощала все, приняла дочку его, рожденную чужой женщиной («у нас-то нет детей, а я род продолжить хочу», хотя что там за род — огород брошенный, гараж с девяткой и пенсия лейтенанта), и любила ее почти, как свою, на каждый день рождения то кукол, то абонемент в салон красоты… Законная мать не позволяла им общаться, но Анна Ильинична с дочерью этой все равно созванивались и даже помогали иногда друг другу немножко, чем могли.

— Думала, и года без него не протяну. А потом еще почти три весны выдержала… — сказала Машка старческим скрипучим голосом в пустоту, в тишину, в разграбляемую квартиру, и закашлялась, и перекосилась лицом. Воздух сжался, и даже сквозняки не выгоняли его, несчастного, в ночную улицу, будто и он хотел задержаться в этой квартире подольше. Дышалось тяжело, оседало в легких.

— Документы проверьте вон там, в комоде. Распоряжение, чтобы хоронили с ним в одной могиле, — Кристина отворачивалась, но Галка слышала, как дрожит ее нижняя губа.

— Да помню я, — Дана разбирала ломкие, рассыпающиеся свидетельства о рождении, паспорта, выписки из больниц.

Вещи напирали отовсюду, накатывали и нависали, а Галка быстро рассовывала их по мешкам, особо не вглядываясь. Пока еще ей было тяжело расставаться с заварочным чайником без носика, с вышитой крестиком салфеткой, с…

Знакомо скрипели половицы у дивана. Не забыть бы полить разросшийся кривой фикус с гладкими листьями, простирнуть бы дырчатый тюль, он пахнет гнилью и смертью, а ведь Анна Ильинична ровно месяц и четыре дня назад вывесила его, сероватый и влажный, сушиться на бельевых веревках… Все в этой квартире дышало памятью. Как и в любой другой квартире, впрочем, но здесь память была такой уютной и трогательной, что не хотелось с ней расставаться.

На кухне Галка собирала посуду без сколов и въевшихся желтых пятен, проверяла срок годности продуктов. Казалось, что на кухне будет меньше чужих эмоций, но они прятались в каждом углу. Слышно было, как Кристина поливает замерзший фикус из маленькой зеленой лейки.

Квартиру опустошали, готовили к новым жильцам — она перейдет к городской администрации, потому что нет наследников. Волонтеры соберут мебель, посуду и хорошие вещи, увезут их в центр социальной защиты для многодетных или нуждающихся. Продукты скорее всего развезут одиноким старикам, если запах еще не въелся в упаковки. Галка бережно прокладывала каждую стеклянную чашечку полотенцами, только бы не разбить, разворачивала старые добрые коробки из прессованного картона. С каждой секундой ей будто бы легче становилось дышать, и работа шла быстрее.

Заполненные мешки относили в прихожую, и они грудились там, напоминая гигантских мучнистых личинок.

— Въедливая какая, а, — поморщилась Дана, заглянув на кухню. — Каждую бумажечку любила. И не отпускает же…

— Мне уже полегче, потерпи немного, — Галка придирчиво оглядывала на свет хрустальные бокалы.

В помойные мешки отправились сушеные букетики полевых цветов, ничего не значащие безделицы, затертые халаты, платья с поясками и облезлыми золотыми пуговицами, галстуки и ремни, что остались от мужа… Казалось, что в такой маленькой квартире просто неоткуда взяться такому огромному количеству хлама. Маша перевязывала книги бечевкой, их отвезут по библиотекам или ржавым холодильникам «Орск» в местный парк, в точки буккросинга. Раньше библиотекари с радостью принимали книги в дар, но теперь, с этим коронавирусом… Хотя, может, и у них требования полегче стали.

— Вот это не выбрасывай, я себе для картины заберу, — то и дело слышался резкий Кристинин голос.

Она была главным хранителем памяти: долго присматривалась к вроде бы мусорным вещицам, но выбирала крупицы и относила их в пластиковый белый ящик. Этот короб был единственным, что волонтерам разрешалось забрать из очередной пустой квартиры. Фотографии и письма, пластинки для граммофона с размашистой надписью «вокально-инструментальный ансамбль «Битлз», особенно дорогие сердцу гипсовые фигурки, от одного вида которых даже четвертинка вставала слезами в горле, записные книжки и черновики, декоративные подушки… Палыч всегда проверял белый короб с особой тщательностью, лишь бы не вынесли чего ценного.

Или того, что может пригодиться ему самому.

Но волонтеры приходили сюда не за наживой, не за редкими полтинниками, забытыми в кармане зимнего пуховика, или золотой сережкой, что проваливалась в диванные подушки. Они работали иногда днями напролет, ничего не прося взамен, волочили забитые под завязку мешки к мусорному баку, иногда помогали грузчикам забирать мебель, спускали в тяжелых, рвущихся пакетах продукты и приличные вещи для социальщиков. Тут нужны были все: такие хрупкие и чуткие, как Маша, чтобы хранить эмоции; бравые сильные мужики с несорванными спинами и мастера на все руки, способные разобрать на части даже самый древний диван, умеющие найти не просто иголку в сене, а каплю воды на морском побережье.

Они уносили с собой чужую жизнь в эмоциях и пару никому больше не нужных пустяков, вот и весь улов. Но это было главным, самым важным.

Кристина подолгу всматривалась в шкафы, листала разрозненные осколки памяти, морщилась и щурилась. Находила далеко запрятанные альбомы, стопки перевязанных капроновой нитью писем, выбрасывала платежки за газ и электричество. Она чувствовала все будто бы иначе, застывала у сухих фонариков физалиса и касалась их, спело-мандариновых цветом, и простукивала закостеневшие ягодки внутри. Отбирала одну вазу, самую невзрачную и тусклую, но к белому коробу несла ее так бережно, словно держала на руках недоношенного младенца. Золотые колечки и серьги она складывала в отдельную шкатулку, чтобы передать Палычу, а сама выуживала дешевенькую бижутерию, вроде позеленевшей клипсы с зеленым стеклышком или браслета из морских раковин, и тоже несла к себе. Эти клипсы были на Анне Ильиничне, когда она впервые пришла на работу и не смогла ни слова сказать от волнения, а тихонько бряцающие ракушки, рельефные, светло-мраморные, подарил ей муж во время медового месяца.

Дана любила закапываться в редкие рукописные дневники, в записочки или списки продуктов для магазина, блокноты или старческие телефонные книги — бессмысленный мусор для любого, кто не видел их глазами Анны Ильиничны. Нашлась даже метрика единственного сына, наклеенная на обрезок линолеума, с расплывшимися синими чернилами, и от одного вида этого огрызка Дану прошибло, ошпарило, почти ослепило. Она скорчилась перед дверцей шкафа и долго молчала, не слушая вялых препирательств или криков, где какой мешок должен стоять.

Галку назначили ответственной за мусор, она легче всего избавлялась от чужих привязанностей. Почти всю кухню она отправила на помойку, только из открытых упаковок перловой крупы и гречки сделала кормушку для голубей на оконном карнизе — пусть клюют, поминают Анну Ильиничну.

Маша была слабым и бесполезным работником, но зато утешала и подбадривала лучше всех, и делала это одним лишь взглядом, с ней любили работать почти все волонтеры. Самая младшая, в свои пятнадцать Маша еще училась в школе и жила с родителями, а поэтому Галка, сама едва подобравшись к двадцати, считала ее сущим ребенком. После общаги, больной матери и ночных подработок в кафе Галка думала, что годится наивной и чувствительной Маше почти что в матери. И иногда не могла избавиться от глуповатого, ненужного чувства опекать и заботиться.

Сегодня Маша весь вечер кружила вокруг кошачьих мисок. Вода в кружке с нарисованными смородиновыми ягодами на глянцевом боку высохла и осталась ободом водяного камня, а к пластиковому дну в другой тарелке присох заветренный корм. Все теперь знали о чахлом коте Сахарке, его бесконечных болячках, уколах и ампулах, последние из которых лежали завернутыми в чистенькое вафельное полотенце в холодильнике. Маша стояла над мешком корма, обхватив себя руками. Ей никто не мешал.

— Сахарок, — бормотала Маша себе под нос. — Сахарок, ну конечно…

Первой не выдержала Дана, подошла к Маш и остановилась рядом, вздохнула. Маша спросила у нее:

— И где он теперь?

— В приюте, наверное. Если такого старого кота вообще куда-то… — и прикусила язык. Маша кивнула и, ни на кого не поднимая глаза, ушла в ванную. Зашелестела пакетами и мешками, делая вид, что увлечена уборкой.

Работа кипела.

Хозяйственные перчатки липли к влажным рукам, и даже ноябрь из распахнутой балконной двери не помогал остудиться. Комнаты они сегодня разобрали довольно быстро, да и белый короб заполнился раньше времени. Галка заглянула в телефон и с ужасом поняла, что до ее ночной смены осталось совсем немного времени, хотя глаза уже горели так, будто в них засыпали горячего битого стекла. Руки мелко подрагивали.

— Давайте заканчивать, мне на работу скоро, — Галка вытерла лоб предплечьем и стянула резину с ладоней, как змея сбрасывает шелушащуюся, мертвую кожу. — Палычу звоните. Закинем ящик в гараж и…

Голые пальцы Кристины покрывала липкая черная пыль — как бы ни старалась Анна Ильинична, грязь копилась по углам и за диваном, в дальних шкафах, напоминала о земляном холме на кладбище. Раньше квартира сияла, муж любил чистоту и требовал во всем порядка, и с годами она так привыкла, что полюбила уборку и сама, но годы брали свое… Взяли, если быть точнее. И уж точно не собирались отдавать.

Пока дозванивались, пока собирались и ждали, рассевшись кто где, Дана полезла еще раз пересмотреть документы. Нахмурилась, переложила бумажки с одного места на другое.

— Чего там? — Галка прилегла на подушку, приятно пахнущую розовым мылом и тальком. Жить бы здесь, а не в вонючей общаге, где невозможно то спрятаться, то найти хоть кого-то, только бы не одной…

— Деньги были. Тысяча и стольники. А сейчас нет.

Повисла долгая, тягучая пауза. Разом выпрямилась Машка, зевнула Кристина. Галка подняла щеку от мягкой наволочки:

— Кто спер?

Воровство не поощрялось. Могли, конечно, забрать полтинник, да и о судьбе возвращенных Палычу денег никто иллюзий не питал, но вот так, втихомолку стащить деньги и не признаваться… Сначала заначка сухонькой Анны Ильиничны, потом колечко в ломбард сдашь, а потом будешь идти с одной целью — выручить, да побольше. И зачем тогда? Этот фикус скрюченный, этот браслет с ракушками, этот взгляд в зеркало, на сморщенное собственное лицо, и печальная, тихая и ясная мысль — это и вправду я?..

— Кто? — Галка почувствовала, как колет щеки.

— У меня денег даже на газельку нет! — огрызнулась Кристина, и все перевели на нее взгляд. Маша, казалось, отяжелела, оплыла в кресле. — На карте одиннадцать рублей. Ты моего сына кормить будешь?

— А заказ? С черепахой, — тихонько спросила Маша. Она сама сложила в белый ящик кошачьи миски, полупустой пакет корма и уколы из холодильника. Никто не стал спрашивать, зачем. Перебесится.

Кристина вскинулась:

— Пока дорисую, пока заберут, пока деньги скинут… А предоплата кончилась. Жрать дома нечего, а мне часами тут торчать приходится.

— Так не приходи, — Галкин голос, казалось, бил по каждому в комнате. — Вали на нормальную работу. Подработку ищи.

— Ты еще поучи…

— Ша! — Дана вклинилась между ними, широко развела руки. — Потом разборки будем наводить. Кристин, не надо, сказала бы нормально, и все. Мы же люди, поймем.

Постучались в дверь. Палыч.

— Накрысите? — Кристина сузила глаза. Ее пятнами крашенные волосы, кое-как собранные заколкой, растрепались, хищно раздувались ноздри, по щекам растеклась белизна. Самая старшая из них, и самая безмозглая: кредитов столько, что порой приходилось собственного сына, младенца, кормить одними лишь разваренными макаронами. Об отце ребенка никто из них не спрашивал, да и Кристина не горела желанием делиться с ними личным. Она плыла, медленно и ровно, не замечая никого вокруг, даже не пытаясь зацепиться за торчащую ниже по течению корягу или острую траву.

Галке вглядывалась в эту злость, этот голод. В бедность.

— Да пусть подавится, — фыркнула она и отошла.

Сдали Палычу документы и бумаги, мелкие купюры, показали подписанные мешки. Палыч задумчиво походил по комнатам, заметил старый радиоприемник и, улыбаясь, как ребенок, пощелкал тугими кнопками. Его лоснящееся лицо будто засияло изнутри:

— У отца такой же был… Зверь!

Чужие эмоции прижились внутри, проросли в глубине каждой, еще оставались желтыми синячками, но уже почти не было больно. Даже затопленный чернотой двор, беспросветный, едва различимый изломами теней и ответами зажженных в квартирах люстр, все еще казался родным, но теперь стал скорее едва вспомнившимся сном, чем реальностью. Галка запрокинула голову, вгляделась в едва различимую белизну неработающего фонаря — во всех окрестных дворах не горел свет, власти обещали что-то по поводу новых энергоконтрактов, поменяем все светильники на светодиодные, заживем… Анна Ильинична помнила, как раньше ей в комнату заглядывал белый горящий глаз лампочки, светил прямо на подушку, и все думала, доживет ли до момента, когда он откроется снова.

Помнила это теперь и Галка.

Помнила и роды, и скрюченного сына, которому не суждено было повзрослеть, не суждено было даже пожить. Помнила мужа своего, безусого на бархатной подушке.

Не своего, конечно. Анны Ильиничны.

Машка ежилась то ли от ветра, то ли от слез, перетаптывалась на холмике раскисшего асфальта. Палыч помог вынести здоровенный короб и, отфыркиваясь, поставил на мокрую лавку. Галке захотелось погладить сырые деревянные перекладины рукой.

— Завтра сможете закончить? — спросил у волонтеров. — Или заявку новую создавать?..

Никто не ответил. Дана подогнала отцовскую развалюху с проржавелым днищем, и Палыч втолкнул белый короб в багажник:

— Поменьше набирайте. Синдром Плюшкина какой-то…

— Это память, — огрызнулась Галка, от усталости растерявшая всю язвительность.

— Это мусор… Маленькие вы еще, чтоб это понимать.

Отсалютовав, Палыч ушел. В ночном матово-черном воздухе отчетливо пахло дождем: то ли прошедшим, то ли вызревающим, и даже запах старого машинного салона не помог выгнать этот запах из ноздрей. Хрустели промерзшие сиденья, изо рта рвался бледный, тут же рассеивающийся пар. Галка обхватила себя руками, убаюкивая стуком собственных зубов.

Машина капризничала, а Дана психовала, материлась и колотила по резиновой оплетке руля. Остальные молчали. Кристина, по-видимому, все еще злилась из-за денег, растерянная Машка прижимала к груди мясистый фикус, чуть дремала Галка.

— Ты у папочки разрешения спросила? — едкость Кристининого голоса даже сонную Галку прожигала насквозь.

— Обойдется, — шестерка зарычала и сдалась, Дана еще разок двинула по рулю, просто для своего спокойствия. — Даст он, конечно. А потом догонит и еще… В гараж везем?

— Меня забросьте в кафе, — встрепенулась Галка. — Я на смену опаздываю.

— А разгружаться кто будет?!

— Слушай, — Галка круто развернулась и заглянула в бледное Кристинино лицо. Она надеялась увидеть горящие злобой глаза и сжатые в полоску губы, а заметила лишь усталость и что-то ледяное, подмороженное в полупрозрачной радужке.

— Слушаю.

— Спокойней будь.

— Как маленькие, — вздохнула Дана, пытаясь объехать глубокие промоины в асфальте, заполненные снежно-дождевой водой. Шестерка подпрыгивала, била о колдобины днищем и стонала, но Дана управлялась с ней умело, как будто была старым и лысым водилой-дальнобойщиком, а не хрупкой девушкой, едва заметной из-за руля.

— Не страшно? — Кристина, казалось, готова была приключить свою едкость на любого, только бы никто не вспоминал о сворованных деньгах. — Семнадцать лет, и ни прав, ни опыта. Въедешь куда-нибудь, и отец…

— Уж не тупая, не была бы в себе уверена — не ездила бы. Думаешь, мне хочется, чтобы папочка узнал об этом? А если тебя что-то не устраивает, то можешь прямо на ходу выйти, мы не расстроимся.

Дальше ехали молча. Маша вжималась в сиденье и варежкой гладила фикус, нашептывала ему что-то, Галка то проваливалась в сон, то выскакивала из него на очередной кочке. Ночной город скользил влажной полосой с нервными штрихами горящих вывесок и фонарей, вплетался в дремоту и таял, как первые, бело-колючие снежинки, что не успевали долететь даже до капота…

И таким странным казалось спящей Галке, что и улочки, и супермаркеты, и дворец культуры металлургов живут, а Анны Ильиничны больше нет.

Полуночное кафе Галка любила по-особенному, и даже называла его «моя любимая рыгаловка». Уже с порога в лицо било духотой и запахом горелых свиных шкварок, но голодной Галке и эти ароматы казались божественными. Напарницы фыркали, что готовят здесь хуже, чем в школьных столовых, а Галка любила и рассыпчатое картофельное пюре, клеклое, на воде, и мясные тефтели, и наваристый, с золотистыми бляшками жира суп-лапшу… Тем более что приходили сюда не есть: музыка грохотала до рассвета, на крыльце было не протолкнуться от полуголых людей, размахивающих в холодном ноябрьском воздухе красными огоньками сигарет, а жители окрестных панелек давно объявили заведению войну, но победителями из нее не смогли выйти. Привыкла Галка и к дракам, и к разбитым головам, и к нарядам полиции — один из молоденьких оперативников казался ей ничего таким, сладко улыбался и кивал издали, но отчего-то не подходил.

Только вот любви Галке и не хватало для полного счастья.

Она быстро набросила на себя серо-желтый кружевной передник, подколола невидимками колпак — хозяину нравилась эту клоунада, и за отсутствие рюшечек и оборок он нещадно штрафовал. Напарницы тоже побурчали для порядка, потому что и на смену она умудрилась опоздать, и Галка покивала для виду, но быстро забыла об этом, бегая от столика к столику, собирая заказы и передавая их на кухню. Стащила кусок белого душистого хлеба, запила чьим-то недопитым кофе.

Напарницы оттаяли, глядя на ее рвение.

Работы было немного: публика только начала подтягиваться, заказывала крепкие напитки и закуску, а Галка белозубо улыбалась каждому и черкала в блокнотике карандашом. На шлепки чуть ниже спины она отвечала кулаком или средним пальцем, хмыкала, как глупая, понимая, что проще обратить все в шутку, чем звать ребят с кухни, выключать музыку, наводить суету… Каждый норовил ущипнуть или пожелать хорошей смены, взгляды липли и кололи, но Галка предпочитала их не замечать. Если не видишь проблемы, то ее и нет.

Спустя пару часов Галка начинала напоминать ощипанную ворону больше, чем предмет для пьяного воздыхания, и проблема решалась сама собой. Самые упорные, конечно, не сдавались, но это исключение из любого правила.

— У кого-то квартиру разбирали, да? — спросила одна из официанток, полная и немолодая Юлька, которая до сих пор выплачивала кредит за иномарку бывшего мужа, а сама ютилась с двумя детьми в съемной однушке. Галка любила добродушную и тихую Юльку, иногда предлагала ей посидеть с малышней, иногда возвращалась на одном из первых автобусов. Наивная, но на удивление человечная к своим «далеко за сорок», Галке она казалась кем-то вроде постаревшей на лицо Маши.

— Да старушка одна попалась, с котом больным и лысым. Одинокая.

— И как?..

Галка, оглядев наполняющийся человеческими телами зал, порассказывала ей немного. Гремели басы, музыка перекрикивала и слова, и мысли в голове, но Юлька все равно напряженно вслушивалась, тянулась к чужой мертвой памяти.

— Решилась? — крикнула Галка ей в самое ухо. — Включить тебя в список?

— Да нет пока, — Юлькин голосок был едва различим. — Времени не хватает, дети болеют, денег нет…

Кажется, ее завораживали чужая жизнь и пустые квартиры, где все еще жили будто бы призрачные, криво вырезанные из памяти образы мебели и забегающих на чай соседок, а теперь состоящие из одних лишь голых стен. Юлька боялась, жадно расспрашивала и тут же находила тысячу причин, почему не может даже попробовать.

— Официантка! — рявкнули из дальнего полутемного угла с такой ненавистью, что Юлька сжалась в комок. Галка подхватила блокнот с барной стойки и направилась к очередному любезному посетителю. Днем кафе работало как кулинария, сюда забредали неспешные, будто бы уже давно усопшие бабульки, забегали студенты или мамаши с выводками детей. Голые локти липли к клеенчатым скатертям, под ногами хрустели сухие картофельные ломтики, а мутно-пыльные окна слепо таращились на улицу. Только вот Галка чувствовала себя здесь нужной, Галка зарабатывала здесь небольшие, но деньги, могла поболтать с Юлькой по душам… Тут ей было почти хорошо.

За столиком сидели трое, вокруг — сизое облако табачного дыма и перегара. Все три были женщинами, немолодыми и ярко накрашенными, с нитками жемчуга на морщинистых шеях, жирно блестящими алыми губами и скомканными веками в синих тенях. Пьяные, конечно, но тут других и не бывает. Они были похожи на бухгалтерш или кадровщиц, и с первого взгляда заметно было, как им здесь неуютно и непривычно, как лениво они поддевают кольца лука в тарелках и морщатся от музыки.

— Я вас слушаю.

— Сколько можно-то?! Ты сюда работать пришла или…

— Аня, — поморщилась соседняя дамочка. — Креветок нам, тигровых. С лимоном.

— У нас такого нет. Принести вам меню?

Музыка затихла, раздался вскрик, и вязкая тишина, прямо как в квартире у Анны Ильиничны, отовсюду хлынула на Галку. Она стояла над столиками, над этими тетками, которые явно готовили новый возмущенный залп, и чувствовала, как снова давит в желудке.

— Креветок нет? — хищно переспросила первая, и глаза ее вспыхнули прожекторами. — А что у вас есть-то вообще, в этом клоповнике?

— Бифштексы из единорогов, — улыбнулась ей Галка. — И салмандры в собственном соку.

Снова загрохотало, мигнуло, ожило. Тетка потяжелела лицом.

— Это шутка или что?..

— Это помощь дорогим клиентам. Нет креветок, говорю. Будете что-то брать?

— Ротик прикрой. Или язык слишком длинный, не помещается?

Сколько раз Галке обещали переломать руки? Сколько раз поджидали на улице, чтобы избить или пообщаться, а она сидела за барной стойкой, пока повара не вымоют и не сдадут кухню новой смене. И били, бывало, и щипали до черных синяков, и просто орали — таких больше всего. Галка не вслушивалась в пьяные угрозы.

— Язык нормальный, рот тоже. Жду ваш заказ.

— Ты не хами тут! — взвизгнула третья, тощенькая и костлявая, с торчащими из глубокого выреза реберными дугами под синеватой кожей. — Я таких, как ты, сопливок, по школам в узел завязываю, чтобы мне плесень всякая в забегаловках…

Галка улыбнулась еще шире: ничего себе, уважаемые педагоги, ученые дамы. Да, таких к ним давно не забредало, эти брезговали обычно. Отчаяние? Последняя попытка найти мужские штаны и обрести то самое загадочное женское счастье? Или просто хотят почувствовать себя выше всех обитателей любимой Галкиной рыгаловки?..

— Дамы, ни мне, ни вам проблемы не нужны. Давайте вы сделаете заказ, а я принесу его максимально быстро, хорошо?

Ничего хорошего. Тощая схватила Галку за руку, больно схватила, царапнула ногтями, и Галка дернулась, скорее от удивления, чем от испуга. Пляшущие по стенам разноцветные огни сошлись на светлом Галкином предплечье сине-красными пятнами, словно синяки.

— Отпустите.

— Я тебя воспитаю, мерзавку. Не учили со старшими разговаривать?

Галка поняла, что соскучилась по своим привычным алкашам: никаких сюрпризов или грубостей, пьяные джентльмены извинялись за душок, разбросанные по столу вилки и рыбью чешую, обещали, что все у такой красавицы сложится хорошо. Голоса пробивались смазано, одна из теток попробовала вмешаться, вскрикнуть, но слова ее утонули в шумном зале, как скрывшийся под водой камень.

— Успокойтесь и давайте…

Тощая выкрутила руку, и Галка не выдержала — рванулась и легонько толкнула тетку в грудь, та послушно рухнула обратно на стул. Заморгала удивленно, задрожали щеки-складки. Галка склонилась над ней и рявкнула:

— Полицию вызываем, да? Хотим, чтобы по месту работы сообщили?

— Галь, все нормально? — это Юлька, безоружная и скрюченная страхом Юлька бросилась на подмогу. Галке стоило большого труда, чтобы не улыбнуться — она смотрела на теток хищно, оскалившись. Да, женщины иногда били покрепче мужиков, но эти-то явно не матерые, скорее, тоскующие по приключениям, и не с такими справлялись.

В кармане завибрировал телефон.

И Галка поняла, что представление закончено. Она распрямилась, поправила передник.

— Заказ будете делать? Или мне попросить Игоря вас вывести?

— Не надо, пожалуйста, — жалобно улыбнулась самая трезвая. — Компот нам, пожалуйста, можно? Вишневый. В графинчике.

— Сейчас принесу.

Музыка разрывает голову.

Галка уходит, не дослушав, почти бежит. На ходу быстро благодарит трусливую Юльку, которую непременно бы обняла, но сейчас все мысли у нее лишь о телефоне. Он трется о ногу, зовет, почти вопит беззвучно, и Галка чувствует холодную капельку пота, что бежит по спине, цепляясь за выступы позвоночника.

Это мама. Точно мама. Время к двум часам, и звонок. Она должна спать, наколотая наркотическим обезболивающим, она же, она…

Галка забивается под стойку, присаживается на корточки. Отвечает:

— Да? — сквозь завывания о несчастной любви не слышно ничего, кроме собственного тонкого, изломанного голоса. Это слабость, этого нельзя показывать, и Галка щурится. Прижимает ладонь к свободному уху.

— Ничего не случилось, ты только не переживай.

— И какого черта ты тогда пугаешь?!

— Ты же в ночную сегодня, да? Я и думаю, дай позвоню, все равно не спится… Я смску написала, ты не видела?

Вооружившись сигаретами, Галка набрасывает куртку и скрывается на улице. Снова идет дождь, и под козырьком не протолкнуться, не вздохнуть от горечи и дыма, но Галка вжимается в витрину и вслушивается в чересчур бодрый мамин голос. Льется с крыши вода, брызжет на джинсы. Галка чувствует, как оглушительно, до боли в ребрах стучит сердце.

— Как самочувствие? — спрашивает она, прикурив от чьей-то зажигалки.

— Хорошо.

— А честно?

— Честно хорошо.

Юлька, наверное, уже принесла вишневый компот ученым дамам. А где сейчас, интересно, Анна Ильинична? В морге, в холодильнике, на металлической каталке?.. И кто будет ее, одинокую, хоронить?

Галка рвано выдыхает дым подальше от динамика, чтобы мама не услышала. Глупо прятать от мамы курение, когда живешь одна, работаешь ночами в рыгаловке, а от всех вещей пахнет так, что глаза режет, но мама не задавала вопросов. Она никогда не лезла с ногами в душу, и Галке нравятся эти правила игры. Это ведь тоже забота, что с одной, что с другой стороны.

— Поговорим? — негромко спрашивает мама, и исчезает все вокруг. И Анна Ильинична, и кафе, и чьи-то вопросы, и люди, и сам ноябрь…

Перед общежитием, забив на пары в колледже, Галка все же решилась съездить к матери домой. Она давно не навещала ее, да и ночные звонки маме были не свойственны. Даже если бы она свалилась в туалете и не смогла подняться, то не позвонила бы, чтобы не беспокоить дочь по пустякам. Значит, надо ехать. К трем-четырем утра Галке казалось, что она проваливается в дрему даже стоя, а вот к семи наконец-то пришла нервная, нездоровая бодрость, и показалось даже, что сна нет ни в одном глазу.

К рассвету небо очистилось, подмерзли новорожденные лужи, и Галка шла по ломкому хрусту, слабо улыбаясь мыслям. Из-за панельных пятиэтажек поднималось негреющее красное солнце, забитые маршрутные газели только успевали подбирать сонных пассажиров и развозить их по городским окраинам. У дома, где Галка выросла, все было по-старому: лимонно-желтая газовая труба, нестриженный тополь, вопли и ругань на первом этаже. Постаревшие соседи давно жили без детей, но ругались все также задорно, как в молодости. Даже это согревало как-то по-домашнему, по-родственному.

В подъезде кто-то готовил душистый узбекский плов, вилась под ногами белая домашняя кошка. Галка почесала ее за ушами.

Мамина квартира стояла открытой — здесь никогда больше не закрывались замки, но Галка все равно автоматически порылась в сумке и нашарила холодные ключи. В прихожей не осталось других запахов, кроме лекарств и едкого хозяйственного мыла, и это напомнило стерильную квартиру Анны Ильиничны.

— Галочка пришла, Гала! — защебетала мама издали, как только Галка толкнула дверь. Скрипнула пружинами кровать, заныла на одной ноте, но мама так и не смогла подняться, а когда Галка заглянула в комнату, то вовсе сделала вид, что просто усаживается поудобнее.

В ее распухшем, раздутом лице все труднее было разглядеть маму. Казалось, она совсем не спала: синева под глазами налилась чернотой, словно настоявшийся индийский чай, в глазах лопнули сосуды, и белки казались розоватыми, мутными. Еще и руки дрожали так, что пальцы бегали по одеялу, словно в поисках сил.

Высунулась с кухни соседка, заулыбалась золотистыми зубами.

— Ну чего? Не подохла еще? — спросила у мамы Галка.

— Не дождешься!

— Галочка… — соседкино лицо снова вытянулось, хотя пора было бы и привыкнуть к их общению. Галка с мамой захохотали.

— Ну, иди сюда, хоть обниму…

— Опять твои телячьи нежности.

Галка обхватила маму руками, почувствовав твердость костей под тонкой кожей, густой тяжелый аромат болезни. Даже дыхание у мамы стало прохладным, словно бы Галка приоткрыла дверцу холодильника. Ввалившиеся глаза лихорадочно блестели.

Ей становилось хуже — Галке не надо было даже спрашивать, чтобы это понять. В окружении мягких перьевых подушек, утопающая в тепле и пестрых наволочках, мама улыбалась, но даже сидела с трудом, выставив вперед правое плечо. Она специально натянула бесформенную вязаную кофту, чтобы прикрыть худобу, но это не помогло.

Ей ничего уже не помогало.

Лысину по обыкновению закрыл платок, на этот раз Галкин любимый — с пальмами и ананасами, такой пестрый, что рябило в глазах. Лицо в сухих красных прыщиках, редкие волоски вместо бровей, выпавшие ресницы… Галка помнила маму красавицей, и сейчас любила ее не меньше, но все равно старалась лишний раз не разглядывать, не смущать. В голове теперь жили будто бы две разных мамы, и обе эти мамы без конца храбрились.

— Идем ко мне, садись. Рассказывай, как с учебой?

— Да нормально, не выгнали пока, — соседка присела напротив и кивала на каждое слово, пучила от любопытства глаза. Галка нашла твердую мамину ладонь, крепко стиснула в своих руках. Та слабо пожала в ответ.

Лицо ее вздрогнуло, напряглось, она сделала какой-то знак соседке, но та, безмозглая, ничего не поняла. Галка делала вид, что тоже не замечает: снова рассказывала про Анну Ильиничну, про смену на работе, про Машу — мама называла ее солнышком и всегда спрашивала, как у той с учебой. Сегодня общение не задалось.

— Ой, таблетки же пора… — засуетилась соседка, видимо, сообразив. Единственной причиной, почему Галка взяла ее к матери в сиделки, была квартира на этой же лестничной клетке, патологическое соседкино любопытство и желание для всех быть хорошей. Таблетки выдавать она не забывала, могла принести чашку горячего супа или подать резиновое судно, когда маме становилось совсем тяжело…

Она пока еще вставала. Но Галка знала, что и это ненадолго.

Ярко-зеленая таблетница с нарисованной улыбкой в этой полутьме от плотно задернутых штор, в этом бесконечном умирании выглядела насмешкой. От пары глотков холодной воды мама в измождении откинулась на подушки, причмокнула бескровными губами. Галке хотелось сорваться с места, впустить в комнату слабый рассеянный свет, ноябрьскую хмурь и свежесть, но сквозняки могли стать приговором. А поэтому Галка сидела, опустив плечи, и смотрела куда угодно, только бы не на нее.

Когда пришло время подниматься, мама нервно оттолкнула протянутую к ней руку:

— Не надо мне тут! Нашла калеку. Сама дойду.

Упорная. Едва может лежать на кровати, а все равно сама. Несгибаемая сильная мама, пережившая и детский дом, и смерть первого мужа, и уход второго, поставившая на ноги Галку, всю жизнь пропадающая на металлургическом комбинате с лопатой в руках, с сорванной спиной, грыжей, геморроем, бог знает чем еще — и ни одной жалобы! И есть было нечего, и жить негде, а справилась, все пережила.

Кроме рака.

Только соседке разрешалось держать маму под локоть, легенькую, невесомую, словно гусиный пух. Под закатанным рукавом мелькнула черная от капельниц кожа, глубокие пробоины в прозрачно-тонкой коже. Мрачная Галка шла следом, бурчала что-то саркастичное, что само ложилось на язык, но готовилась подхватить маму хоть на руки, как только она начнет заваливаться.

Мама молчала. Больно, значит очень больно — она становилась или молчаливой, или раздражительной, срывалась из-за пустяков, швыряла пластиковыми баночками с таблетками и орала матом. Галка легко теперь считывала каждую ее эмоцию.

Соседка усадила маму на стул, кинулась зажигать газ под чайником.

— Лилия Адамовна пряников принесла, — забормотала мама, зажмурившись. — Душистые, свежие… С мятным вареньем. Сейчас чаю попьем.

— Конечно, так попьем, как никто еще не пил, — Галке казалось, что они раз за разом разыгрывают новые мизансцены из постановки, а не говорят, как обычные, живые люди. — Лилия Адамовна, можно вас на минутку?

Вышли из кухни — мама, казалось, этого даже не заметила. Только Галка видела все слишком уж четко: сухое тельце кактуса в прихожей, скомканная забытая маска, зеркало в разводах — это ее, Галкина вина. Даже просто приехать к матери ей сложно, сложно говорить вроде бы о пустяках, сложно видеть, как она поправляет на гладкой лысине пестрый платок. Сложно не замечать оставленные в углу тазики для рвоты, разложенные цитрусовые леденцы, кружки с высохшей водой.

Соседка коснулась Галкиного рукава — не дернула даже, так, легонько провела по вязаным петелькам. Галка вздрогнула, будто бы ее поймали подглядывающей за чужой жизнью. Или смертью, она в последнее время училась не бояться этого слова в этих стенах.

— Да, вот. Это вам, — сунула в соседкин кулак деньги. — За маму.

Лилия Адамовна медленно развернула каждую купюру, прогладила пальцами, разве что на свет не проверила. Пождала морщинисто-белые, в заломах, губы, покосилась на Галку с неудовольствием, заклокотала горлом и спрятала деньги в карман халата. Похлопала, улыбнулась с таким видом, что лучше бы и не пыталась.

— Да ты чего, Галчонок. Мы с Иваном Петровичем и рады вам помочь, тем более такая беда страшная, того и гляди рак сожрёт…

— Да-да, а еще крабы покусают… — не церемонясь, Галка схватила соседку за плечи и развернула к кухне. — Идемте, а то мама там одна.

— Ты не волнуйся, — заговорщицки продолжала соседка. — Я до конца с ней буду, до последнего вздоха. Только вот кормить мне ее нечем, сама понимаешь, как пенсионеры живут, супчики овощные делаю, хлеб — за праздник…

— Я еще принесу, только маме не говорится. Она расстроится.

По правде говоря, расстройство — неправильное слово. Мама была бы в бешенстве, и даже в ее умирающем теле нашлось бы сил выгнать соседку-сплетницу взашей. Галка знала, что та приходит в лучшем случае пару раз за день, брезгливо морщится носом и повторяет одну и ту же историю, как ее свекровь тоже умерла от рака молочной железы, только вот никого не мучила, через месяц после первой химии ушла, во сне…

На настоящую сиделку мама не соглашалась, зная, какие войны Галка ведет с тараканами в общежитии и как иногда натягивает рукава водолазок на ладони, чтобы с запястья ненароком не выглянул лиловый синяк. Мама доказывала, что пока еще может сама подняться с кровати и доковылять до унитаза, а значит, никакие сиделки ей и не нужны.

— А я как должна почувствовать, добралась ты до унитаза или нет? — огрызалась Галка, у которой от этих разговоров привычно тянуло в желудке. — Хоть пиши мне из туалета, чтоб я не волновалась.

— Договорились, — мама глядела с насмешкой. — И фотографии присылать буду. Если два-три дня новостей нет, то можешь с лопатой приезжать.

— Дурная ты.

— Не дурней тебя.

Чайник на кухне плевался густой струей пара, пока изломанная мама сидела на краю стула и смотрела на свои руки, напоминающие тонкие птичьи лапы с черными толстыми нитями вен. Лицо у мамы было чуть удивленное, непонимающее.

— Может, в комнате чай попьем? — предложила Галка. — Я бы полежала после ночной смены…

— Нет, — мама вскинулась. — Тут пить будем.

Упрямая. И больно, и тяжело сидеть, а не уговоришь, даже под предлогом собственного бессилия. Пили чай — с липой и медовыми гранулами, с чабрецом и мятой. Галку от тепла и мягкого маминого голоса повело, потянуло в дремоту, и приходилось теперь то щипать себя, то головой мотать, то широко распахивать глаза. Мама рассказывала новости из телевизора, соседка смеялась невпопад — думала, наверное, что отрабатывает деньги перед заказчицей. Лучше бы заглянула лишний раз, какао на молоке развела…

Хотелось вынести маму на улицу и посадить на лавку, только бы она посмотрела на просыпающийся город, предчувствующий скорую декабрьскую стужу. Вспомнились детские прогулки до продуктового магазина, самые счастливые, когда мама несла в руках сложенный пакет и ровно пятьсот рублей, чтобы не набрать вредностей и вкусностей на последние деньги. Галка бежала перед ней, оборачивалась, смеялась.

Улыбка на полноватом и румяном мамином лице казалась теперь невозможной, никогда не существовавшей — приснилось, мелькнуло в фильме, ложные воспоминания.

— Галчонок, — мама дотронулась до ее плеча. — Ложись в зале. Свалишься где-нибудь на улице под куст, и не видать мне внуков.

— Это уж точно, внуков в наше время не допросишься, — закивала Лилия Адамовна. — Мой вон, за тридцатку, а ни жены, ни детей, ни невесты приличной… Как ты вон, умру, и внуков не повидаю.

— Да, вам-то совсем немного осталось, — сочувственно кивнула мама.

Соседка застыла, ее натянутая улыбочка прилипла к зубам. Галке захотелось одновременно расхохотаться и выбросить Лилию Адамовну за порог, снова, что ли, поговорить с мамой про сиделку, ну невозможно же в одной квартире сидеть с этой бестактностью на кривых старушечьих окорочках…

Вместо этого Галка растерла щеки и решила:

— Чай допью, и в общагу. На последнюю пару надо заглянуть.

— Молодец, — покивала мама, лицо ее отливало зеленцой. — Лучше уснуть на паре, чем у матери на мягком диванчике.

— Ты лучше скажи, когда тебе в больницу ехать?

— Да никогда. Я здоровая, как бык. Завтра нормы ГТО сдаю.

— Завтра и поедем, — влезла соседка. — Иван Петрович и спуститься поможет, и довезет. Только вот спина у него…

— Онколог же по расписанию, да?

— Нет, — мама попыталась подняться. — Пойду полежу. Устала.

— Онколог, да, — Лилия Адамовна понизила голос и чуть наклонилась к столу. — Срезы сделали, биопсию и анализы, проверят, действует химия новая или нет. Но я думаю…

— Лучше пряники иногда жевать, чем думать, — мама и правда встала, оперлась кулаками на стол. Заметила, как дернулись Галкины губы. — Еще повоюем, хватит уже заунывных панихид. Я живая вообще-то.

— Никто и… — мама оборвала Галку рукой:

— Перестань. И переживать прекращай, химия сильная, а побочки — просто услада, вытравит и заразу, и меня заодно, но я-то быстро восстановлюсь. Забьем? Через пару месяцев носиться буду, на работу пойду устраиваться… Ну, Гала, улыбнись! Так люблю твою улыбку.

Галка все-таки проводила ее до кровати, крепко обняла на прощание — ни веса, ни тела, одни полые кости и легенькая, светлая душа. Галка уверяла себя, что мама выздоровеет, она всегда справлялась и выживала, выкарабкивалась, с чего бы этому измениться? Только вот Галка, видимо, и вправду выросла. Закрывать глаза и прятаться под мамину юбку не хотелось, мысли накатывали сами собой, тяжелые, неповоротливые — а если нет? На что хоронить, с кем договариваться о месте на кладбище? В каком платье мама захочет лежать? И не спросишь у нее, она изо всех сил ерничает и устраивает клоунаду, только бы не показывать ровно такой же страх. Она уже сидит с ними на одной кухне, смерть, не старуха с косой, а тяжесть, холодая и липкая, вдавливает в табуретку, только кружки с чаем ей еще не налил никто, ждут.

Галка должна была подготовиться ко всему. Она копила деньги, заводила разговоры издалека и пыталась представить, как будет жить без мамы. Плакала по ночам до икоты, и соседки орали на нее, но легче не становилось. Грудь забило будто бы монтажной пеной, и та схватилась камнем, только вырезать. Матери уже вырезали опухоль, и все равно рецидив, и новая химия, и равнодушно-спокойный голос врача, отсекающий любой намек на Галкину истерику: «Прогноз плохой. Готовьтесь».

И Галка готовилась. Пыталась готовить и маму, но та вообще готовку ненавидела и предпочитала решать проблемы по мере поступления. Разве она уже умерла? Вот и нечего пока об этом говорить.

— Постарайся дожить до следующей встречи, — шепнула Галка маме в волосы.

— Клянусь своей вечной молодостью! Или ходить мне лысой, — она снова улыбалась, и Галка смотрела на эту улыбку во все глаза, пыталась ухватить соскальзывающими пальцами. Ей казалось стыдным тянуться за мобильником, кричать «Не шевелись!», фотографировать, да и уйдет эта искренняя улыбка, стоит им чуть пошевелиться, вздрогнуть. Столько в ней было любви, что ни одна камера не справится.

Закрыв дверь, Галка прислонилась лбом к ледяному железу и выдохнула.

Она порой думала, что останется после ее, Галкиной, смерти — что передадут семье или волонтерам, какие воспоминания? Вот эти деньги, спрятанные в карман халата, и сильное жжение в груди, как от изжоги? Разборы вещей Анны Ильиничны, перебравшие с водкой учительницы, вороватая Кристина? Или мамины шутки, неизменные, даже когда сатурация падает на минимум, а гемоглобин невозможно отыскать во всем ее бледно-немощном теле?..

Но то, что там останется вот эта вот улыбка, Галка не сомневалась.

Маме давали два месяца, не больше. Она протянула полгода, а тут еще и новую химию попробовали, экспериментальный протокол… Надежда оставалась, съежившаяся и неразличимая глазом, но готовая в секунду вырасти под облака. Галка благодарила и небеса, и бога, в которого не верила, и космос, и судьбу — она готова была просить кого угодно, только бы мама пожила еще. Даже не выздоровела, нет, иллюзий Галка давно не питала.

Просто пожила.

Общага опустела на время учебы, только стучал кто-то ножом по разделочной доске в общей кухне. Галка сунулась в холодильник, увидела, что весь ее пакет упертая комендантша отправила на помойку, нашла контейнер одной из соседок и наугад выхлебала оттуда разваренной сладкой картошки в бульоне. Кто-то по глупости поставил на дверцу питьевой йогурт, и Галка воровато отхлебнула из него, ощутила малиновые зерна на языке, зажмурилась.

Ни на какую пару она, конечно, не пошла. Упала на кровать прямо в куртке, натянула колючее одеяло на подбородок и долго еще не могла уснуть, вспоминая новую встречу. Все молитвы выветрились из головы, выдулись стылым предзимним ветром, и Галка просто лежала, и обняв колени, с зажмуренными глазами.

Только бы мама еще пожила.

Дана подъехала к подъезду и, вглядевшись в парковку, выдохнула — место, на котором отец любил оставлять свою колымагу, этой ночью оставалось пустым. Машины стояли всюду, молчаливые и мерзлые, как куски океанического льда: притирались капотами на земляных газонах, у подъездов и под окнами, в карманах, но отцовское место, узкое и вдали от деревьев, никто не успел занять. Дана думала об этом всю дорогу: поставь она машину не туда, и рано или поздно отец заметит этот.

Ей запрещалось даже смотреть на шестерку, и лишь поэтому Дана под присмотром друга сначала научилась водить на картодроме, потом тренировалась в городе, и в конце концов добралась до отцовской собственности. Не злоупотребляла, но иногда все же брала.

Тем более что сегодня ей все равно было не избежать войны.

Хлопок дверью прозвучал, как выстрел. В подъезде на ступеньках лежал мужик в теплом полушубке, и Дана с брезгливым страхом пробежала мимо, не принюхиваясь. Набрала полные легкие воздуха перед квартирой, словно собиралась шагнуть с каменной скалы в пропасть над затопленным железнорудным карьером, где так любила загорать с подругами в жарком, переполненном солнцем июле.

Задергались, заплясали губы — Дана даже полюбила масочный режим за то, что теперь могла прятать нервные тики под голубоватой тканью и не ловить на себе чужих взглядов, сочувственных или осуждающих. Хотелось сбежать: напроситься к девчонкам-волонтерам, к подругам, уехать в хостел или в другой город… Дана ненавидела эти мысли и гнала их от себя, едва только доносился этот слабый, дрожащий отзвук. Малодушие и трусость.

Заходи.

Она жила в этой квартире на третьем этаже всю жизнь, но так и не научилась перешагивать через порог спокойно, чувствовала, будто просовывает голую ладонь сквозь ржавые, колючие прутья. Вроде бы и обои те же самые, мягко-старые и выцветшие, и брат с сестренкой наверняка давно спят, и узорчатый палас листвой шуршит под ногами — это же знакомое, родное.

Но нет. Клетка.

В гараже они с Кристиной и Машей быстро разобрали короб, хоть вещи и цеплялись за двери, за разбросанные то тут, то там инструменты, за чужую память. Дана споткнулась о какую-то трубу и чудом не разбила себе лоб о нависающую балку. От холода коченели ладони, изо рта облаками рвался пар, над головой едва светило стерильно-белым, а через распахнутую дверь в железную коробку гаража заползал густой промозглый вечер. Маша торопилась домой, Кристина шипела из-за каждой мелочи, Галка была на работе. Но даже там, в холоде и вялых препирательствах, Дана чувствовала себя спокойно. Она готова была до утра разгружать вещи старенькой Анны Ильиничны, только бы не возвращаться сюда.

В квартире не шевелился даже воздух — Дана взмахнула рукой, разгоняя его, но он остался тихим и недвижимым. Плохой знак. Ни капающего крана в ванной, ни скрипа соседских шагов над головой, ни воя сигнализации с улицы. Мелкие спят, а родители наверняка смотрят с дивана телевизор. Быть может, они уже уснули, отец с утра уйдет на работу, и с Даной все будет хорошо.

Малодушие. И страх.

Разувшись, Дана пригладила колючий ежик волос, расслабила лицо — губы все еще не слушались. Она шагнула в большую комнату, и у кресла сразу вспыхнул детский ночник, розово-голубое мерцающее облако. Даже слабая вспышка резанула по глазам, и Дана заслонилась от нее рукой.

Отец сидел в кресле и смотрел, не отрываясь.

Широко расставленные ноги, барабанная дробь пальцев по мягкому подлокотнику, полый пустой звук — наконец хоть что-то зазвучало в комнате, а ведь Дана боялась, что звуки у нее забрали вместе со всем остальным. Она как-то издалека подумала, что отец сейчас разбудит мелких, но промолчала. Знала, что любые слова обернутся против нее самой.

Остановилась в проеме, будто все еще надеялась сбежать.

— Время видела? — глухо спросил отец.

Дана кивнула и склонила голову. Вот бы стать хлебной крошкой и юркнуть под плинтус в одну из щелей, из которых зимой тянуло по ногам и приходилось ходить в колючих шерстяных носках. Вот бы стать одной из тысяч пылинок, что мельтешат по комнате в солнечное утро — отец проорется и уйдет, не сможет ее найти. Вот бы…

Лицо его схватилось, как несвежий бетонный раствор, знакомое почти до судороги в пальцах. Сплошь в желваках и натянувшихся мышцах, белое, яростное — Дане хватило одного взгляда, чтобы это понять. Только глаза оставались матовыми. Немигающими.

Дана с трудом сглотнула.

Ночник погас, и комната рывком ухнула в темноту. Дана не шевелилась. Свет загорелся снова, и снова пропал. Щелк, щелк. Щелк. Перед глазами мельтешили тени, кололо под веками.

— Мне повторить?!

— Я видела, пап. Но я ведь…

— Ты. Видела. Время?

Шипит. Лучше бы прикрикнул или врезал кулаком в кресло. Нет же, пригнулся и сузил по-змеиному глаза. У Даны чесалось на языке, билось в зубы, но она молчала.

Нельзя его распалять.

— Мы разбирали квартиру одной старушки, — сказала она мягко, так, как это обычно делала мать. Раньше за эту ласковую вкрадчивость, за показное спокойствие Дана ее почти ненавидела, но повзрослела и быстро поняла, что это единственно верная тактика. Мелкие неуверенные шажки, словно переступаешь по болоту, по кочкам из травы и глины, уходишь в ряску ступнями и молишься, лишь бы не провалиться по пояс.

Надо ждать. Он быстро отходит и успокаивается, только бы не разозлить его лишним словом или взглядом исподлобья. Дана робко, будто бы извиняясь, улыбнулась.

— Ты считаешь, что отцу не обязательно знать, где ты шляешься по ночам, а? И с кем? Может, и внуков мне притащишь через полгодика?.. — кажется, улыбаться ей не следовало. Дана безвольно свесила и голову, и руки, скользнула взглядом по ковру. Вот тут упало что-то с новогоднего стола, и у матери никак не доходили руки оттереть бледное пятнышко, а вот тут отец прижег сигаретой, потом Аля рассыпала карандаши, и разноцветная грифельная пыль набилась между ворсинками.

— Не слышу!

— Нет, пап. Прости меня, я должна была предупредить. Но я…

— Должна была.

Пахнет слабым перегаром, и Дана против воли чуть отступает назад. Отец не алкоголик, нет — он примерный семьянин, воспитывает трех детей, мастер высшего разряда в коксохимическом цехе, отлично играет в баскетбол и выступает от завода на соревнованиях, любит рыбалку и состоит в профсоюзе… Он и выпивает-то для души, совсем немного, но алкоголь не дает ему держать себя в руках. Это плохо. Очень-очень плохо.

Плечи тянет к полу, и Дана чувствует, как вправду уменьшается, врастает ногами в ковер. Отец говорит, но Дана больше не здесь, ее ведет в сторону, и она представляет, какие кружевные косички заплетет Але перед садиком, сколько новых заказов возьмет на бирже и…

Не слушать бы. Не слышать.

Она знает, что это тоже злит отца, но не может с собой справиться.

— В молчанку играем? — спрашивает он.

Пульт от ночника врезается ей в грудь и отскакивает, жалобно скрипит пластиковым корпусом, но ковер смягчает его стон. Слышен тихий вскрик Али из-за шторы, Дана отпрыгивает — скорее не от боли даже, от испуга. Таращится на отца, прижимает пальцы к ключицам.

Он медленно поднимается из кресла.

— Стой! — рявкает отец, и Дана замирает.

Горит грудь, гудят кости под тонкой кожей, адреналином бьет в голову, но она не шевелится. Смотрит в пол. Он успокоится, сейчас выдохнет и успокоится…

— Сколько можно переспрашивать? — он зол так, что голос становится почти ласковым.

— Я волонтерила, пап, честно. Со мной были девочки, трое, и наш куратор, Виталий Павлович, лысенький такой, толстый, я не вру тебе, я тебе никогда не вру!

— Снова хочется помойку разбирать, да?

— Н-нет, — она не знает правильного ответа, его не существует, и любой звук из ее горла распалит отца сильнее, но если она будет молчать, то он сорвется, рванется, он… Она шепчет что-то, не слыша себя, сжимается. Он нависает и тяжело дышит над ней.

— Тимуровцы!

Он хлопает в ладоши, гогочет гортанно, а Дане хочется попросить, чтобы он не пугал мелких, но языка у нее больше нет. Болото под ногами покрывается хрупкой коркой льда, Дана почти слышит, как лед трещит и разламывается, как бегут по нему трещинки, и смотрит в черно-синюю тьму, она вот-вот провалится, но смерть от холода быстрая и легкая…

— Можно я пойду спать?..

— А можно ты будешь соблюдать правила дома, в котором живешь? — орет он. Она снова ступила не туда, ботинок проламывает лед, нога застревает в осколках. Ей так проще, легче дышать — кажется, что лед и правда есть, а вот отца рядом нет, и всего-то надо выбраться с этой льдины, как в детстве, пол — это лава, пол — это морская вода…

Дана просит прощения так искренне, как только может. Порой она специально ходит кругами вокруг дома и понимает, что только накручивает отцовскую злость, но тянет, и радуется небу в мелких прожилках звезд, и облетевшему карагачу, и даже влажным наволочкам на соседском балконе… Вины становится все больше, и умоляет она отца по правде, от всей души. Она дважды звонила ему сегодня, и на всякий случай написала сообщение. Но не сказала, во сколько точно придет. Дане это не кажется таким уж большим преступлением — но разве она что-то понимает?..

Щеку обжигает хлестким, наотмашь, ударом.

— Я больше не буду, честно! — она вскрикивает, и сама пугается этого вскрика, того, что переполошит брата и сестру. Она никогда не кричит, если они дома. Молчит спрятанная за шкафом мать, бегут по большой стене блики от работающего без звука телевизора.

Еще одна пощечина, картинная и звонкая, почти не больно. Дана дышит глубоко, сжимает и разжимает кулаки, извиняется, как заведенная. Чувствует, как алеет щека.

— Будешь, еще как будешь. Ты каждый раз мне клянешься, и каждый раз… — он сипит. — Почему я должен волноваться, где ты?! Думать, в каком из колодцев искать твое тело изуродованное? Почему ты просто не можешь подумать хоть о ком-то еще, кроме себя?!

Дана против воли вскидывается. От этих слов даже больнее, чем от удара — она все делает для мелких, все, старается быть идеальной старшей сестрой, это же несправедливо, неправильно. Сердце кровью стучит в ушах, и отец затихает в голове у Даны. Она вслушивается через силу, зная, что если пропустит вопрос, то получит еще. Хлопки ее давно не пугают, они так, разогрев.

— Эгоистка. Никто тебя такой не воспитывал, но ты упрямо не стараешься… Я из тебя выбью всю дурь.

Это его любимая присказка.

— Ты уже и так слишком много выбил, — выпаливает она и прикусывает кончик языка до крови. Тянется к кухне, там дверь, правда, со стеклом, но за ней будет не так слышно, не так страшно мелким, спрятавшимся под одеялами, они ведь изо всех сил изображают крепкий сон… Отец выдыхает почти с рычанием и улыбается, Дана снова не может идти. Она готова к крику, к пощечине, она вся напряглась, но отец улыбается почти спокойно, и на миг внутри у Даны брезжит слабая надежда — может, сегодня она отделается малой кровью? Может, отец успокоится и погладит ее сейчас ладонью по голове?..

— Я это делаю ради тебя, — говорит он негромко. — Из любви к тебе. Чтобы ты выросла нормальным человеком.

Она кивает, торопливо соглашаясь с ним. Снова не помогло — улыбка прилипает к губам, а лицо наливается напряжением. Сначала удар в плечо, тычок, потом куда-то в живот, и Дана, беззвучно охнув, перегибается. Отец хватает ее за локти и выпрямляет через силу, снова хлещет по щеке. Она жмурится и повторяет про себя, что все уже началось и вот-вот закончится, потерпи, только потерпи немного и молчи, нечего им слушать.

Кажется, ее молчание только выводит отца из себя.

Когда он лупит ее в обычные дни, пока Аля и Лешка в садике и школе, Дана орет во всю глотку: зовет соседей, лупит по батареям кулаком, отбивается и кусается. Он быстро отступает, когда видит ее затравленный и на все готовый взгляд, звериную решимость биться. Но сейчас кричать нельзя.

Обычно папа не бьет по лицу или предплечьям, потому что тогда придется прятать синяки, замазывать их жирным тональным кремом или носить водолазки, а это не очень хорошо вяжется со званием образцового отца, но сегодня он срывается, и Дана чувствует на зубах ржавую соленость крови. Это хорошо, крови он боится — отступает и сразу же обхватывает себя руками, смотрит почти в удивлении.

Дана медленно опускается на пол, ноги у нее дрожат и подламываются. Вытирает лицо рукой, массирует живот — там ноет и тянет, там разольется кровоподтеком под кожей, но сегодня ей досталось немного, нет. Отец бьет не ради боли. Ради воспитания.

Она читала книжки по самообороне и пыталась понять, как лучше закрывать голову, нос, туловище, полюбила носить свитера. Пробовала разные методики успокоения, как для террориста или сумасшедшего, повторяла перед входной дверью защитные приемы, но от первой же пощечины все вылетало из головы.

Было жалко губу — распухнет еще, посинеет.

Дана радовалась, что все подошло к концу. Сейчас она поболтает с малышами, ляжет на свой диван и уснет, глубоко и крепко, без сновидений.

— Доченька… — шепчет отец, и она смотрит на него. Глаза у нее влажные, по щекам течет, и Дана не понимает, почему, может нерв какой-то задел. Но слезы производят на отца впечатление, и он осторожно опускается на колени, и ползет к ней, как горбатый жук, и тянется лапками… Дана хочет уползти от него прочь, но нельзя — вдруг снова разозлится. Пальцы у него влажные, цепко бегут по голой коже, и Дана слабо морщится.

— Прости меня, прости, я не знаю, как так… почему… ты же помнишь, что я тебя люблю, да? Очень-очень, я просто слишком сильно тебя люблю, я такой дурак…

Он целует ее ладони — сначала прижимается липким теплым хлюпаньем к правой, потом к левой, и снова извиняется, они как будто бы поменялись местами. Дана растирает губу, чтобы не накапать кровью на ковер. Она слышала все это уже тысячу раз, и только в первый плакала от ужаса, цеплялась за его рубашку и прижималась к груди, думала, что он не специально, что он больше ни за что, что он просто устал… До той поры отец воспитывал только маму, но об ударах Дана не знала наверняка: они никогда не дрались при ней, уходили на кухню.

Потом она, конечно, выросла. И разделила мамину участь.

— Прости папку, прости дурака.

Скорее бы его поток из извинений иссяк, и Дана ушла в ванную. В сотый раз эта история про любимую доченьку («я же не со зла, а ради тебя все, ну дурак, ну руки не слушаются») уже не кажется такой искренней и честной. Отец бежит на кухню, приносит бумажное полотенце и перекись водорода, капает на губу. Прозрачная капля шипит и пенится, Дана чуть вздрагивает, перекашивается лицо. Губы снова отвоевывают самостоятельность.

— Это же просто недопонимание, я не знаю, как это случается…

Недопонимание, да. Недопонимание.

Дана ухмыльнулась бы, но боится снова его разозлить. Да и губа пульсирует, тянет острой болью, надо подождать, чтобы сгустком свернулась кровь. Поджило немного.

— Простишь меня? — он бережно держит полотенчико у ее губ, заглядывает в лицо. Святой человек, даже подбородок дрожит, будто отец вот-вот расплачется от нее несчастного вида.

— Прощу, конечно.

— Потому что ты умненькая девочка, — он тянется к ее лбу и снова целует, кожа у него холодная, словно лягушечья. — А я слабый человек, никак не могу с собой справиться. Может, у нас группы какие-то есть, ну, как в фильмах? Чтобы с гневом бороться, если надо — то я пойду, ради тебя, только прости, пожалуйста.

— Я поищу, — кивает Дана и подавляет зевок. Групп, конечно же, таких не существует, да и он говорит это для проформы. Ему надо, чтобы Дана простила (хотя бы на словах), никому не проболталась (даже случайно) и поверила, что он искренне хочет исправиться (а вот это уже не обязательно, просто бонусом).

— Веришь мне?

Он обнимает ее, гладит ручищей по волосам. Дане интересно, выпачкался он в ее крови или нет — каждый раз после вспышки гнева она чувствует такое спокойствие, такую сладкую тишину внутри, что готова даже посмеиваться над лиловыми синяками и лживым отцовским лицом. Ей хорошо.

Все закончилось.

Надо только потерпеть, когда он отлипнет от нее, остро пахнущий потом и угаснувшей злостью. Потерпеть его пальцы в волосах. Понадеяться, что теперь будет долгое затишье, и клятвенно пообещать внутри себя писать ему смски через каждые десять минут, зная, что лишь обещанием это и останется. Отец встает, и Дана выдыхает. Но он не уходит, как специально тянет, хочет поиздеваться над ней еще немного.

— Не болит? — голос у него раскаявшийся.

По лысой голове скользит отблеск ночника, рыхлые щеки возвращают себе румянец. Отец расплывшийся, но сильный, и силы у него этой через край. Она взглядом цепляется за черную волосатую родинку над его губой — она всегда смотрит на нее, как на якорь, как на успокоение.

— Больно? — переспрашивает он уже нормальным голосом, и Дана торопливо бормочет:

— Нет, совсем-совсем не больно, быстро заживет. Просто спать хочется.

— Да, конечно. Спокойной ночи, сладких тебе снов.

— И тебе, пап.

Отец гасит свет и уходит за перегородку. Дана остается сидеть на ковре, и слабость, растекающаяся по телу, напоминает счастье. Сначала Дана тщательно умывает лицо, сковыривает с губы корочку и прижигает ранку спиртом, потом заклеивает пластырем. Скользит в угол комнаты, за шкаф, за штору, где прячется крошечная детская, прислушивается — дышат ровно и как по команде, прилежно жмурятся в темноте.

— Спите? — шепчет Дана и щелкает ночником, который прихватила с собой из гостиной. Они делают вид, что только проснулись, распахивают рты, трут глаза. Наволочка у Али мокрая — то ли плакала, то ли искусала зубами.

— Мы с папой опять в драконов играли, — просто говорит Дана и забирается под одеяло к младшей сестре. — У, руки холоднющие! Ты на северном полюсе что ли была?

— Нет, — тоненько пищит Аля.

Дане надо их успокоить.

Лешка свешивается с верхней кровати и молчит, глаза его горят тускло, понимающе. Слышно, как отец ворочается на раскладном диване, как гаснет со щелчком телевизор, как горько выдыхает мать. Никто не спит, но все прикидываются спящими.

Аля обхватывает Дану ручонками, жмется всем телом, и Дана успокаивает ее одними лишь объятиями. В мелких кудряшках, большеротая и с чуть раскосыми глазами, Аля искренне верит, что папа исправится, особенно когда Дана говорит ей про игру в драконов и весело смеется после семейных «потасовок». Аля тянется, щупает пластырь пальцами, и Дана отмахивается от нее:

— Слишком много драконов на сегодня.

— Значит, папа — тоже дракон? — доверчивым шепотом спрашивает она, и Дана с трудом удерживается, чтобы не зажать ей рот ладонью. У родителей снова скрипит диван, гудит пружинами, словно отец поднимается, но нет. Обошлось.

— Ну чего ты такое говоришь? Драконы страшные, огнем дышат, у-у-у, рычат! А наш папа разве такой?

— Наш папа хуже, — говорит брат.

— А еще он дымом выдыхает, — Аля вспоминает, как отец курит на балконе.

Лешка фыркает. Вместо ответа Дана зарывается сестренке в волосы, дышит сонным теплом, детским мылом, спокойствием. Аля почти забыла о страхе, но с братом сложнее — он быстро растет и быстро схватывает, ему уже не скормишь сказочку про драконов и игры.

Кажется, Аля дремлет — тянет Дану за волосы, сонно причмокивает, и Дана окончательно понимает, что они пережили этот скандал. Сестра кажется ей чудом, таким огромным и невообразимым, неизвестно за что посланным, рожденным будто бы для одной Даны. Она готова была проводить с Алей каждую свободную минуту и ждала, когда сестру можно будет брать с собой на подработки, на волонтерство, когда ей понадобятся взрослые советы. Ее хотелось защитить, уберечь от всего, чтобы она до старости не сталкивалась с болью и ужасом, и хоть Дана прекрасно понимала, что такое воспитание обычно ничем хорошим не заканчивается, все равно ничего не могла с собой сделать.

Ей хотелось унести Алю с собой в рюкзаке, спрятать ее. Дана ни за что не разрешила бы ей забирать мертвые воспоминания или копаться в захламленных притонах, но некоторые квартиры хотелось показать: например, квартиру-лес. Толстые стволы едва держались в мелких кадках, зелень тянулась от разбухшего паркетного пола до облезлого потолка, всюду стоял шелест листвы, валялся рассыпанный по полу гравий или свисали подвядшие бутоны. Стояли подпорки, блестели ленты-подвязки, и всюду, даже на крышке унитаза, на стульях и на кровати росли мясистые цветы, пробиваясь будто бы из наволочек, пола и деревянных столешниц. Пахло влажной землей.

— Выбрасывайте, — распорядился Палыч.

Часть растений они раздали по родственникам, часть забрали соседки умершей, а остальное развезли в социальный центр и библиотеки. Но всё вместе и в одно мгновение, шумящее зеленое море, полное воздуха и жизни…

Чудо.

В других квартирах обои прятались под сотнями вырезок, которые сквозняк перебирал с сухим хрустом, будто вырезки пытались говорить. Кое-где Дана находила старинные, еще довоенные открытки и без зазрения совести забирала их себе, кому они нужны-то? Где-то по шкафам сидели куклы с ярким макияжем и в пышных платьях, словно бы в музейных витринах, причесанные, залюбленные… Але понравилось бы это приключение, и Дана мечтала взять ее с собой.

— Почему ты его терпишь? — спросил Лешка, перегнувшись с кровати так, чтобы его прищуренные, совсем недетские глаза оказались прямо напротив Даны. Она инстинктом прижала Алю к себе покрепче, будто хотела сохранить ее сон.

— Потому что он наш папа.

В тесной однушке, разделенной шкафом и перегородкой на три комнаты, невозможно было вздохнуть, чтобы кто-нибудь не услышал, но Дана говорила слабо, едва слышно. Лешка загородил ночник головой, и теперь казалось, что вокруг его лохматой макушки подрагивает светлый нимб. Горько пахло мамиными духами, Аля будто пропиталась ими насквозь, как отравой.

— Все равно, — упрямо буркнул Лешка и скрылся из виду, скрипнули доски под его матрасом. — Ты же старшая, ты не должна ему подчиняться.

Дана молчала.

— Прости меня… — шепнула она в конце концов, не уверенная даже, что он услышит.

Аля пока просто боится драконов, Лешка уже все понимает. Как быть с ними? Если бы отец рявкнул хоть раз, замахнулся или ударил, Дана тут же собрала бы в пакеты все вещи и отправилась с детьми на улицу, неважно куда, но отец был слишком благородным, чтобы быть малышей. Он шипел и ругался, но грубости физической себе не позволял, по крайней мере, при Дане. Может, ей и лучше было бы, если бы он сорвался?..

Лешка рос, и все чаще она замечала в нем защитника. Слишком слабого, еще нерешительного, чтобы распрямиться перед отцом, но рано или поздно это случится, а что может быть страшнее?

Голова гудела то ли от беспокойства, то ли от страха за мелких, то ли от побоища. Дана осторожно уложила Алю на подушку и накрыла одеялом, прижалась губами к ее теплой мягкой щеке, напоминающей сладкий персиковый бок.

— Я сам его убью, — сказал Лешка сверху так отчетливо и громко, что Дана замерла, прижавшись разбитой губой к Алиной щеке. Сестра поморщилась, спряталась под одеяло.

Дана потянула Лешку на себя:

— Не вздумай, — голос звенел от напряжения. Лешка смотрел исподлобья, пыхтел от злой решимости, и Дана впервые в жизни заметила, как сильно он похож на отца. В изломе густых, совсем не мальчишеских бровей, в глазах этих, в поджатых до белизны губах… Видеть такого в Лешке не хотелось — Дана помнила, как поливала его теплой водой из ковшика, а он с сосредоточенным видом топил уточку в мыльной пене, и ничего, ни-че-го, отцовского в том карапузе не было.

— Если он еще раз, тебя… Чего он вообще?!

Дана мягко погладила его по руке.

— Ничего. Если ты его убьешь, то тебя отправят в тюрьму, а мы одни останемся. Умрем с голоду. Лучше будет?

Он сопел:

— Не лучше, — продолжила Дана, — Лешка, не дури, я все сама решу, но это небыстро, понимаешь? Чем мы будем лучше него, если станем такие же злые? Ничем. Ты хочешь в папу превратиться?

Он не шевелился. Просверливал ее взглядом.

— Леш, ответь мне, пожалуйста.

— Да понял! Ничего не буду делать. Я такая же тряпка, как и ты.

Лешка рванулся к стене, вздыбил теплое одеяло и обхватил себя за колени. Дана еще немного потопталась у их кровати, подыскивая, чего бы такого мудрого и успокаивающего брату сказать, но ничего не придумала и махнула рукой. От усталости качало, и она надеялась, что крепкий сон всем пойдет на пользу.

Дана проснулась глубокой ночью от чувства, будто отец нависает над ней и вглядывается вое сны — мало ли что там припрятано? Снилось что-то бесформенное, тревожное, мельтешащее, но она все равно испугалась этого пристального взгляда, вздрогнула, присела на влажной простыне… Отец спал. Посапывал и Лешка, совсем не видно было маленькую закорючку Али на кровати. Ночник подсвечивал угол мертвенным слабым светом, как замерзающий светлячок.

Ноги мгновенно замерзли от холодного голого пола — родители, по-видимому, оставили на ночь приоткрытую створку окна, и теперь в квартире стоял предрассветный ноябрь. Губа пульсировала горячим и колким, Дана в задумчивости почесала ранку. Поправила одеяла на мелких по старой привычке: спящий и расслабленный Лешка казался совсем маленьким, щекастым карапузом. Дана охраняла и его: в школе Лешку порой пинали одноклассники, он прятался за гаражами и плакал. Дана нашла его как-то на улице в кресле, мокром и чавкающем от дождей, притащила в пустую квартиру и долго отпаивала кипятком с медом, чтобы не заболел. Если они всей семьей выезжали к речке (отец хорохорился перед сослуживцами и всюду тряс своей идеальной семьей), то половину времени Лешка бродил по окрестным кустам, выковыривал мошкару из паутины, подцеплял стрекоз веточками из воды и осторожно дул, подсушивая им крылышки.

И на тебе, убью…

Дана разгребла на узком письменном столе Лешкины футболки, Алины краски в пузатых баночках, учебники и карандаши, нашарила плоскую жестяную коробку. Прокралась в туалет, ступая там, где не скрипело — за всю жизнь в квартире она выучила и вой канализационной трубы, и скрежет голых ветвей по уличной стене, и рев пылесоса у соседей…

От мохнатого и замызганного половика пахло мылом, зубной пастой, спокойствием. Дана открыла коробку. Открытки выглянули пестро и празднично, словно не слышали полуночных криков. Дана перебирала их с лаской, осторожностью, хоть и знала почти наизусть: и крючки индийского текста, и сложные имена немецких художников, и год создания, и тираж, и город выпуска… И каждую марку, с угрюмым футболистом или веселым щенком в розовом бантике. Из Швеции к ней прилетел очаровательный кротик, мультяшка в клеверных листьях, из Словении прислали дельфина в блестящих брызгах морской воды, а вот и немецкий закат с сине-черным небом и слабой полосой заходящего солнца.

В большой комнате заунывно храпел отец, спали мелкие: если Аля проснется и не найдет Дану на диване, то побежит барабанить в деревянную дверь или разрыдается в голос. Но это случалось нечасто, и ночь была временем только для Даны. Она вытягивала гудящие ноги на холодный кафель, приносила с собой кружку крепкого кофе и гладила открытки — эта тонкая и гибкая, а вот эта шершавая, словно акварельная бумага, особое удовольствие растирать ее подушечками пальцев. Она вглядывалась в стандартные сюжеты и раз за разом перечитывала человеческие истории: вот американка пишет ей с мексиканской границы, рассказывает про собственную кактусовую ферму, и Дана слышит скрежет песка на зубах и вдыхает пустынный жар. Вот дряхлая бабуля из Финляндии, она подписывала открытку в день своего восьмидесятилетия, а через несколько лет Дана заглянула в ее профиль и увидела приписку от внучки, что бабушка умерла. Мелькала мысль — а кто забрал пришедшие к ней открытки, захотелось ли внучке разделить с бабушкой воспоминания о ее долгой жизни? Осталось ли там, в памяти, хоть что-то от посткроссинга, легкое, слабое? Дане не хотелось, чтобы старушка, которая отправила ей таких очаровательных рисованных кроликов и прилепила марку с букетом цветов, просто исчезла, будто и не существовала никогда.

Дана почувствовала, что улыбается.

И улыбнулась этому чувству. Она окончательно вернулась в спокойствие.

Утро встречало запахом горелой яичницы. Канючила под ухом Аля, у которой никак не получалось найти колготки с розовыми бегемотами, и пропажа эта грозила перейти в крупномасштабную истерику. Дане пришлось подскакивать и собирать тяжелый диван, заталкивать простыню и подушку в комод и искать запропастившихся бегемотов, чмокать Алю в макушку. На кухне оказалось, что горят не яйца — мать жарила на закопченной сковороде сырники и отчаянно бубнила себе под нос. Лешка сидел за столом и играл в телефон.

Ноябрь казался Дане месяцем темноты, но в редкие их общие завтраки все же можно было дождаться хмурого холодного рассвета. Небо едва светлело, наливалось прозрачностью, а из-за домов поднимался краешек красного солнца, перечеркивался голыми ветками и скелетами антенн. Дана любила эти завтраки, тем более что отец к тому времени уже уезжал на работу, и на кухне стояла теплая, душистая тишина.

Мама варила какао, поливала сырники вареньем с крупными ягодами вишни или присыпала сахарной пудрой, накладывала в вазочку облепиховый джем. Лешка требовал конфет, мигом совал их за щеку и запивал чаем, чтобы растаяли от горячего.

— Дан, а чего у тебя с губой? — спросила мама как бы промежду прочим, когда старшая, уже умытая и причесанная, появилась в дверях.

— Упала, очнулась… пластырь. Падаю и падаю, такая неловкая стала, ужас. С чего бы это, а?

— Аккуратней надо, — мама обмакнула светлую шайбу сырника в муку и бросила тесто на сковородку.

— Она с драконами дралась, — шепотом поделилась Аля, болтая ногами в колготках с бегемотами.

— Драконов не существует.

Мама делала вид, будто о чем-то глубоко задумалась, по работе, видимо. Она машинально переворачивала плещущие маслом сырники, подкладывала еду в тарелки, не участвовала в детской болтовне. Дана села за стол и через силу выпрямила спину. Она помнила, как мать нервно и рвано дышала этой ночью, как боялась пошевелиться на диване, прислушивалась и наверняка молилась. Теперь ей проще было делать вид, что ничего не случилось. Прикидываться слепоглухонемой.

Дана покатала длинное слово на языке, но оставила его при себе.

Они никогда не разговаривала об отце, глухих ударах или вскриках. Он уходил из дома, и все будто бы стиралось, забывалось за мгновение. Аля снова писалась во сне, кричала от кошмаров? Возраст такой. Лешка подрался с одноклассником? Игры и интернет. Дана расквасила нос? Носится, как угорелая, и куда торопиться… Поэтому и Дана ничего не говорила матери о своих подработках, то выгуливала на поводках чужих собак, то сидела со стариками или приглядывала за детьми у родственников. Она копила деньги, не тратила заначку на мелочи или удовольствия. Присматривала маленькую недорогую квартирку, придумывала, как уговорить маму отпустить с ней Алю и Лешку.

Или уговорить ее уйти самой.

Из-под рукава вязаного блейзера мелькнуло мамино запястье, чуть желтоватое, будто под кожу впрыснули каплю куриного желтка. Дана задержалась взглядом на ее руке. Обжигаясь, торопливо проглотила два сырника, запила сырой водой из-под крана. Поднялась.

— Я пойду.

— А завтрак? — мама жалобно скорчила лицо.

— Я поела уже, и потом еще перекушу. Налей для Али варенья.

— Ага! — довольно пискнула мелкая.

Утренний холод лизнул ее бритую голову и, словно бы убедившись, что внутри этой головы немало печальных и тихих мыслей, довольно утек за угол, скрылся в тупике. Дана прибавила шагу.

Маша стояла перед зеркалом голой и пыталась посмотреть на саму себя. Тело ее было рыхлым, белым, в растяжках и складочках, в мелких шелушащихся точках, и взгляд с него, будто с масляного, соскальзывал куда-то в сторону. Она замечала пыль на подоконнике, оброненную тест-полоску с коричневой каплей крови и вытертый ковер под ступнями, но тело не давалось.

Маша тоже не собиралась сдаваться. Она воспитывала в себе силу воли, а поэтому сдаваться было никак нельзя. Время шло, Оксана ходила из комнаты в комнату, громыхала стеклом и хлопала дверцами шкафа, а Маша стояла и пыталась взглянуть, стояла и пыталась…

До выхода из дома оставалось пять или десять минут. Позавтракала торопливо, с наслаждением заталкивая в себя обезжиренную безвкусную еду, потому что много и вкусно есть было нельзя, сахар подскочит. Кольнула инсулин в живот привычным движением, подержала ватку со спиртом — уколола плохо, и из крошечной ранки вытекла кровь. Потом полистала ленту в телефоне, и вот, нашла это упражнение чертово. Как полюбить и принять себя.

Маше только этого и не хватало.

Она выключила свет в комнате и зажгла тусклую настольную лампу, скользнула к окну — там, в черных прямоугольниках теней, бьющихся от ветра веток, в тишине и темноте ее тело отражалось призрачным силуэтом, в который Маша и смогла всмотреться. Ожидания не подвели — безобразно полная, с торчащим мясистым подбородком, медленно перетекающим в шею, с жирными и дрожащими ляжками, с салом на руках, на щеках, еще и живот барабаном… Никакой в ней не было красоты или грации, никакого очарования юности — только одышка от лестницы на пятый этаж и куча бесформенных свитеров, которые делали ее похожей на ледяную глыбу айсберга, но хотя бы не обтягивали эти чертовы складки, складки, складки…

Маша не понимала, как такую себя можно принять. Врач-эндокринолог говорил ей, что это все диабет — при втором типе часто встречается ожирение, слишком много глюкозы у нее в крови, организм не справляется даже с уколами. Надо много двигаться, ходить и плавать, надо контролировать количество еды, надо… Надо, надо и надо. Надо и складки — вот и вся ее жизнь.

Оксана, проходя мимо комнаты, костяшкой пальца побарабанила по двери:

— Выходим!

И Маша только сейчас заметила, как далеко за окном по улице бредут люди, сутулые фигуры с затянутыми удавками капюшонов, и представила себе, как кто-то равнодушно скользнет взглядом по окнам, наткнется на озеро слабого света, а в озере этом стоит она, Маша, совсем-совсем без одежды, огромная, неподъемная даже для себя…

И мигом кинулась за просторными джинсами и очередным свитером, на сегодня голубым. Что там насоветовали, найти в себе хотя бы что-нибудь прекрасное или очаровательное? Глаза зеленые, глубокий травяной цвет, или трогательно курносый нос, или россыпь веснушек по щекам? Но Маша видела только белизну сала и дрожь, что волнами прокатывалась по бедрам. Может, виной всему полутемное окно и смазанный силуэт. А может, и сама Маша, которая настолько устала от собственной жизни, что все чаще и чаще чувствовала себя скорее старушкой, чем старшеклассницей.

А может, просто упражнение дурацкое попалось.

Проверила сумку — старая шприц-ручка с двенадцатью единицами инсулина на случай, если в обед сахар вскарабкается под небеса, протеиновый батончик — единственная сладость, которую Маше можно было съесть, не опасаясь цифр в глюкометре, и сплющенная шоколадная конфета. Если сахар упадет ниже четырех, то Маше надо будет срочно его приподнять — ее бросит в холодный пот, задрожат руки, бешено заколотится сердце, и она, едва переводя дыхание от радости, съест эту конфету. Обычную, нормальную, вкусную. Целую конфету, всю подчистую, и долго будет катать ее на языке, и наслаждаться молочной сладостью, и тянуть, и…

— Мария! — крикнула Оксана уже из прихожей.

— Иду.

Вдвоем они спустились к машине — папа еще спал, ему не надо было вставать до рассвета на работу и ехать по пробкам через весь город, он мог пролежать до двенадцати и только тогда пойти готовить обед. Маша завидовала ему, самую малость, но любила так сильно, что даже зависть эта была какая-то ласковая и спокойная, из разряда «я тоже так хочу, но не особо страдаю из-за этого». Оксана громко цокала каблуками, рылась в сумочке в поисках ключей, прогревала салон, а Маша стояла у расплывшейся кривой лужи и вспоминала свое отражение в окне.

— Не хмурься, морщины будут, — посоветовала Оксана и поправила пальцами идеально уложенную челку. Маша скупо кивнула в ответ.

Всю ночь ей снился Сахарок, Саханечка. Лысый и в корках, в незаживающих болячках, с печально-усталым взглядом пожившего кота, он спрашивал у хозяйки только одно — почему она умерла и не забрала его с собой?.. Маша не знала, что делают в таких случаях — наверное, на время отдают в приют, а потом выпускают на улицу, кастрированного, если никто так и не забрал. Только вот кому Сахарок нужен? Даже крохотные котята-облачка, напоминающие комочки пуха, сидели в приютах до тех пор, пока не становились вечно подозрительными и злющими котами с колтунами в шерсти и торчащими из боков ребрами, а уж больной и старый кот…

Маша улыбнулась — слишком уж много сахара для одного диабетика. Она все еще примеряла диагноз на себя, словно платье на четыре размера меньше, оно рвалось и скрипело, растягивалось, но вернуть было нельзя, и снять невозможно. Обычно у детей выявляли диабет первого типа, они рождались сразу с ним или рано узнавали о своей болезни, и быстро привыкали к новой жизни — а как к ней не привыкнуть, когда от этого зависит буквально все? Маша же столкнулась с диабетом чуть больше года назад, и еще помнила, какое на вкус сливочно-фисташковое мороженое. Она теперь мечтала съесть тарелку картофельного пюре, молочного, с долькой тающего масла — но Оксана варила для Маши исключительно картошку в мундире, потому что остальные способы мигом поднимали ей сахара.

У подвала орали коты — то ли от голода, то ли перед дракой, и бабка с первого этажа высовывалась в форточку и кричала на них в ответ, дармоеды, мол, погодите, пока каша сварится. Двор никак не хотел просыпаться, нежился и зевал, заполнялся сонными прохожими. Маша приглядывалась к орущей компании — может, Виталию Павловичу вообще было лень возиться с приютами, и он вышвырнул Сахарка за порог.

Любовь Анны Ильиничны к древнему коту была такой сильной, что не шла у Маши из головы, не рассеивалась, прорастала в ее собственную память крепкими узловатыми корнями, и Маша почти не пыталась бороться с ней. Сон был долгий, горячечный: Маша то просыпалась, взмокшая от пота, то снова проваливалась почему-то в тесную комнату сауны, где Сахарок лежал на боку и дышал распахнутым ртом, а она пыталась поставить ему укол инсулиновым шприцом, и гладила, и уговаривала, что вот же она, Анна Ильинична, никуда не делась, всегда будет с ним. Сахарок смотрел неверяще, терся лысой шершавой головой о ладони, и горбился, как маленький одинокий старичок.

Маше и во сне было его невыносимо жалко, а если представить, как Сахарок сидит под козырьком подъезда, бездомный, и на голову ему капает дождевая вода с крыши, и он дрожит, не понимая, почему так, и где теперь его хозяйка… Маша не могла смотреть даже рекламу фильма о Хатико, сразу же подступали к горлу слезы. Оксана посмеивалась над ее чувствительностью, и Маша прятала это глубоко внутри, но эта мысль не уходила — я же могу его забрать. Приютить.

Маша не заметила, как они забрались в машину, привычно юркнула на заднее сиденье и спряталась там, где было ее место. Они выехали со двора, разбрызгивая из-под колес воду в дробленой пленке льдин, и мимо Маши понеслись сереющие улицы, автобусы, дрожащий за запотевшим стеклом город.

Оксана в дороге всегда молчала, и даже если ей надо было с Машей «серьезно поговорить», то она озвучивала это прежде, чем сесть в машину, и поглядывала в зеркало, как Маша до дома ерзает и напряженно глядит перед собой, не понимая, в чем провинилась. Чаще всего, однако, эти поездки проходили в молчании: Маша словно бы забывала о приемной матери, а Оксана непроницаемо белела накрашенным лицом.

Сегодня Маше было о ком подумать.

Анна Ильинична подобрала Сахарка на улице взрослым и взбалмошным котом — в первые дни их совместной жизни он драл когтями входную дверь и требовал выпустить его на свободу, но вареное куриное мясо, молоко в блюдечке и куриные сердечки в конце концов сломили его сопротивление. Анна Ильинична и сама в сердцах порой говорила ему, иди, мол, только не возвращайся потом, не попрошайничай, но дверь все равно не открывала — за их двором на теплотрассе обитала свора бездомных собак, и Анна Ильинична боялась, что Сахарка мигом сожрут.

Кошки пропадали, не успев появиться — соседка грешила на пенсионера Савельича с первого этажа, который рылся в мусорных баках и даже летом ходил в вонючем полушубке, но доказательств у нее не было, а Сахарка очень уж хотелось спасти.

Анна Ильинична не понимала, как он столь долго прожил на улице при всех своих болячках, а потом вспоминала саму себя: на работе она бегала бодро и живо, забывала и про сердце, и про единственную слабенькую почку, а стоило выйти на пенсию, как все полезло, посыпалось, разошлось по швам… В постоянной опасности тело Сахарка сжималось в пружину, а когда Анна Ильинична принесла его под курткой в квартиру, подмороженного, хрипло и почти без звука мяукающего, коту незачем больше стало выживать. Теперь с каждой пенсии Анна Ильинична первым делом запихивала визжащего Сахарка в переноску и добиралась в самую дешевую ветеринарную клинику в соседнем городке, а потом покупала для кота таблетки и уколы. Толкла до серого порошка в ложке, училась колоть то в холку, то в безволосые лапы, гладила и просила прощения за эту боль. Ей нравился бесконечный и монотонный уход за котом: она варила бульон для себя и общипывала с костей жилистое мясо, чуть подсаливала гречку для Сахарка, перетирала ему свежие огородные кабачки в кашицу и кормила чуть ли не с ложки.

Он великодушно позволял ей любить себя, а она наслаждалась его компанией. Обычная история о двух одиночествах, которые нашли друг друга и зажили если уж не хорошо, то получше, чем было — чем не идеальный конец?.. Только вот это был не конец. И, по-видимому, теперь Машиной задачей стало превратить унылую точку в запятую, взяться за кота самой.

Маша не умела принимать решений. Оксана, горделивая и даже высокомерная, в этом смысле взяла все материнские заботы на себя и решала ее проблемы, порой даже перегибая палку: например, могла прийти в школу и лениво поинтересоваться у математички, с чего бы вдруг той стоило перечеркивать контрольную красной ручкой и не давать исправить оценку; или тянула за косы девчонок во дворе, если те били Машу и сыпали ей в глаза песком. Маша знала, что в любой беде сможет прибежать к приемной матери и спрятаться за ее длинными худыми ногами, на которых Оксана стояла так надежно, что без труда выдерживала и Машин вес.

Это мешало. В магазине Маша застывала перед витриной, искала этикетки «без сахара» и буравила взглядом йогурт с персиком или лесными ягодами, не зная, что ей лучше взять. Выбор казался очень трудным. Машу, словно дирижабль, огибали другие покупатели, врезались ей в бока плетеными корзинками, а она стояла и стояла, безвольно протянув руку к сияющей витрине. В конце концов появлялась нагруженная Оксана, хватала первый попавшийся йогурт с какими-нибудь семенами льна, и буксировала ее на кассу.

Маша и сама не понимала, в чем сложность выбрать персики или чернику, но решиться не могла — а вдруг она пожалеет о своем выборе? Вдруг ей до слез захочется другого, как только захлопнется набитый пакетами багажник? А вдруг… Вроде бы глупости, на которые и внимания обращать не стоит, но так было во всем.

Во всем, начиная с жалких йогуртов.

Тем более что Оксана с первых дней поставила запрет на домашних животных, неважно, пекинес это или хорек, и Маша не решалась запрет нарушать. Она отказалась от этой мечты, как отказывалась от пирожных, плавленого сыра или сосисок, маленькое ограничение, не более того.

Оксана прибавила громкость в магнитоле, привлекая Машино внимание. Парковка у школы, тусклые головы фонарей и бесконечная вереница из ярких рюкзаков и шапок. Маша сгорбилась — у нее сегодня контрольная по физике, а еще она не успела доделать домашнее по русскому языку, успеть бы переписать его на перемене, сгорбившись у подоконника в женском туалете, да и вообще… На крыльце сидела беременная трехцветная кошка и тоскливо провожала скрывающиеся за дверью ноги. Не кричала, не бросалась вперед, просто сидела в молчании и ждала, когда кто-то поманит ее или, быть может, покормит сосиской из мягкой дрожжевой булочки, огромной и несбыточной ни для кошки, ни для Маши, мечты.

Маша пробежала мимо, не присматриваясь — всюду ее теперь окружали кошки. Спрятаться, забояться контрольной, а не собственного безволия, не думать о Сахарке…

В школе было не лучше. И ладно бы Машу травили, били за гаражами после уроков, окунали голым лицом в снег — она даже мечтала об этом порой перед сном, переваливаясь с одного широкого бока на другой, думая, что так было бы проще находить оправдания своей бесконечной меланхоличной тоске, но одноклассники ее попросту не замечали. Маша согласилась бы на шлепки и хохот, плакала бы после уроков над примерами в столбик, и расплывались бы под рукой сине-фиолетовые чернила, но школа оставалась такой же пустой и бессмысленной, как мир вокруг, как Машины планы, как и сама Маша.

— Здравствуйте, — вежливо сказала она, протискиваясь мимо директрисы в фойе, но ее снова никто не заметил. Порой Маша сомневалась, что существует на самом деле.

Может, дело было в том, что ее одноклассники выросли — их занимали вопросы поступления, будущей профессии и далеко уже не первой любви. Маша помнила, как было в младших классах: сначала кто-то пустил слушок, что от нее воняет тухлятиной, и каждый теперь считал своим долгом подойти поближе, нависнуть и втянуть воздух так, чтобы ноздри слиплись. Маша толкала мальчишек, а они хохотали и морщились — правда же воняет! Маша мылась каждый вечер и каждое утро, по два-три раза в день переодевала белье, даже стала брать с собой в школу запасные блузки, но хохот продолжался.

Потом начались пакости — она шла к доске, а кто-то чихал и морщился, дружное гнусавое гудение сопровождало каждый ее удар по волейбольному мячу, а после школы молчаливая компания с серьезными лицами провожала Машу до подъезда, чтобы снова ударить противным, визгливым смехом ей под лопатки. Маша убегала, пряталась от них в учительском туалете, ждала, пока завучиха соберется домой, и борьба делала Машу живой, настоящей.

Это было беззлобно и по-детски, но Машу задевало за живое. Каждая усмешка, косой взгляд, записка с призывом помыться. Каждый день, когда она тряслась перед школой и больше того боялась показать Оксане свою слабость — Оксана сразу явится на разборки, и от этого насмешек станет только больше. Она, конечно, слышала все эти истории про тухлые яйца в портфеле, следы от рифленых ботинок на спине и кровяную тягучую слюну, про ворованные из раздевалок вещи и толпу нагрянувших мальчишек, пока ты стоишь, голая и напуганная, но такого у Маши не было.

Просто насмешки.

И обидное прозвище.

Детдомовская.

Она вспоминала об этом, выкладывая в кабинете учебник по физике и пенал в виде плюшевого медведя. Теперь у нее хотя бы была соседка по парте — такая же бессловесная и бесцветная девочка-моль Юля, которая обожала расковыривать прыщи на подбородке и общипывала секущиеся волосы, но в младших классах Маша сидела одна, терпеливо снося все насмешки и плача лишь от этой «детдомовской». Она прожила в доме малютки всего несколько месяцев, пока папа с Оксаной оформляли документы, и мало что запомнила из того времени — память вычистила ластиком и даже оставшиеся резиновые, серо-белые катышки выдула из головы, только не запоминай. Смазанное и нечеткое, будто подсмотренное в дневном сериале по телевизору — нянечка с растрепанными кудрями, которая повторяла «не реви», даже когда Маша не ревела, глыба матраса под локтем и белый свет луны, от которого нельзя было спрятаться даже под подушкой. Можно сказать, что из одной любящей семьи Маша попала в другую, тоже не из самых плохих, но вот это «детдомовская» прицепилось к ней намертво.

Может, это было единственным, что отличало Машу от других, кроме выдуманного запашка. Теперь вот и диабет добавился.

Бой смешкам и подколкам, как ни странно, объявила учительница — она упирала один кулак, правый, в столешницу с такой силой, что жалобно скрипело под ее рукой дерево; раздувалась и краснела, кричала, как они могут быть такими жестокими, когда девочка осталась без родителей?! Как могут они, малолетние и бездушные, травить ребенка за трагедию? Разве это достойно человека? Учительница была молоденькой и несдержанной, швыряла тетрадки по всему классу, на переменах курила в окошко, но не жалела на детей ласки, и к ней тянулись, и любили обнимать ее при встрече — все, кроме Маши. Но она бралась именно за Машу, и во время таких вот «пятиминуток человечности» что-то проступало на ее лице, неуловимо напоминающее Оксану, и крохотной Маше хотелось забиться под парту, исчезнуть, превратиться в пыль.

Потом пришла одна мама, другая, на всю школу гремели скандалы, что нельзя педагогу так вести себя с детьми, доводить их до слез, тянулись и вялые пикировки, и крики на весь этаж, но… Но к тому времени от Маши почти отстали, переключились на что-то или кого-то другого, и она выдохнула с облегчением.

И Маша исчезла из жизни класса. Так и повелось — друзей или приятелей у нее не было, и некому было позвонить после болезни, спросить про домашнее задание. Оксана и это взяла на себя, сама связывалась с учительницами и записывала четким каллиграфическим почерком упражнения в Машин дневник.

Вынужденное одиночество Маше даже понравилось.

Или, быть может, она просто слишком хорошо убедила себя в этом.

Контрольная прошла спокойно, русский худо-бедно списался на перемене, хоть вечер у Анны Ильиничны и спутал ей все карты. Приближался обед — долгожданный и пугающий, от одной мысли о котором Машу разрывало на части. Есть к двенадцати часам хотелось страшно, она могла иногда сгрызть пресную сушку за пару часов до еды, или пила воду из каждого встречного фонтанчика, но ни поварихи, ни школьная администрация, ни поставщики продуктов — никто не вспоминал про диабетиков, а поэтому диабет оставался лотереей.

Перед столовой она забежала в туалет, привычно сполоснула руки, пробила палец иголкой и сунула багровую каплю под тест-полоску — глюкометр сыто пискнул, чавкнул и выдал ей четыре с половиной. Маша заулыбалась. Четверка — это значит, что она сможет нормально поесть, не опасаясь молчаливых тяжелых Оксаниных взглядов перед ужином. Может, даже укусит корочку серого, душистого хлеба, или выпьет глоток компота с сахаром, такого сладкого, что язык прилипнет к зубам…

Хлопнула пластиковая дверь в соседней кабинке, и Маша принялась торопливо запихивать глюкометр в сумку. От салфетки крепко пахло спиртом, Маша прижимала ее, выскальзывая обратно, в облако теплого осеннего света. Мир казался ей таким радостным и распрекрасным, что хотелось зажмуриться — забылось и утро, и вчерашний вечер, и безволие, остались лишь четверка на тусклом экранчике, солнце и предчувствие обеда. Школьный туалет был не лучшим местом для приступа счастья, тут пахло хлоркой и сыростью, капало из-под ржавого носика крана, а кафельная плитка темнела от наслаивающегося грибка, с которым боролись год от года и всегда проигрывали, но Маша не могла не улыбаться.

Она вихрем, сама удивляясь скорости и ловкости своего жирного тела, сбежала по ступенькам и в высоких дверях столовой едва не столкнулась с кем-то — ученик этот, сутулый и рыжий, выходил с расстегаем в руке и, казалось, спокойно мог пройти по Машиным ногам. Она отшатнулась, сбилась с шага и пригляделась — это, кажется, Костя из параллели их класса, Маша запомнила шапку его космато-рыжих волос. В первый класс он пришел огненный, лохматый, и в памяти у Маши остались огромные пепельно-сиреневые шары букета у него в руках и эти вот волосы. Цветы наверняка давно рассыпались в прах, но прическа у Кости оставалась прежней. Веснушчатый, с длинным носом и оттопыренной губой, он прошел мимо, свесив руки, и Маша сразу же забыла об этой встрече.

Она подбежала к их столу, заглянула в первую попавшуюся тарелку… Суп, гороховый и густой. Манка на молоке, удар по ее только-только восстановившемуся сахару, хлебная обжаренная котлета на белом тарелочном боку. А еще сахаристый чай — такой нестерпимо приторный, что из него леденцы можно было делать. В плетенке издевательски сиял белый хлеб.

И голодная Маша сразу перестала улыбаться и присела на дальний край общей лавочки. Ее снова не заметили, не подумали прерывать разговор или двигаться, только учительница гаркнула на кого-то и продолжила орудовать ложкой в гороховой гуще, причмокивая от удовольствия.

Маше до трясущихся потных ладоней хотелось есть. Подкатили слезы — ну почему?! Почему она не может проглотить всю манку и вымазать тарелку краюхой белого хлеба, почему вынуждена оглядываться и искать в чужих плетенках тусклый и невредный хлеб, а классная руководительница снова начнет гаркать, чтобы Маша не вертелась и ела побыстрей, скоро звонок. Она и правда похлебала суп, все же стянула с чужого стола кусочек хлеба и отломила четвертинку, а корку затолкала поглубже в белые куски, чтобы не соблазняться лишний раз. В сумке ее ждали два огурца и груша, которые Оксана накладывала с вечера, чисто вымытые и вытертые бумажными полотенцами, но Машу это утешить уже не могло.

— Будешь? — спросила вдруг Юля-моль, и Маша только тогда заметила, что в столовой пусто. Разбежались по углам дежурные, сгребли в одну звенящую кучу тарелки, плеснули мыльной водой на крошки и густо-желтые капли супа. Классная тоже куда-то подевалась по своим учительским делам, и тишина после гудящего, заполненного людьми зала ударила Машу по барабанным перепонкам.

— Чего?

— Будешь, говорю? Я помню, что тебе нельзя, но ты с таким видом сидишь…

Юля протягивала пирожок. Обычный пирожок, румяный такой, глянцевый, из духовки — спасибо, что хоть не жареный, липко-маслянистый, аппетитный… Маша сглотнула слюну. Пирожки, конечно, были под строгим запретом.

— А с чем? — тихонько, как заговорщица, спросила она.

— С капустой и грибами. Отломить?

Маша не успела подумать, слова рванулись сами:

— Да. Отломи.

Мука высшего сорта, белая, от нее сахар улетит под небеса. Возможно, дрожжи, и все в желудке забродит, забурлит. Маргарин или сливочное масло — новый приговор. Тушеная капуста, с кусочками шампиньонов, в сметане…

Юля не успела протянуть ей половину пирожка, как Маша уже проглотила его, не разжевывая. От пирожка во рту осталось слабое послевкусие и пустота — Маша разозлилась на саму себя, как злилась снова и снова. Нет, чтобы долго держать его во рту, рассасывать, наслаждаться запахом, нет, чтобы отламывать по крохотному кусочку и сидеть, зажмурившись, до самого вечера — она просто сожрала и не почувствовала. А дома глюкометр снова наябедничает цифрами, и Оксана вздохнет, и посмотрит этим своим взглядом свысока, и даже говорить ничего не будет, или протянет лениво:

— Мария, это все-таки твое здоровье…

И неизвестно еще, что хуже.

Юля-моль сидела напротив и смотрела на Машу с неприкрытой жалостью. Молчала. Маша поднялась под ее приговором-взглядом, сгребла сумку и сказала негромко:

— Спасибо. Вкусный.

— Да не за что, — Юля вернулась к кружке с остывшим чаем и зачавкала пирожком. Маша сбежала прочь.

В туалет. Закатать свитер, уколоть в жирную складку на животе несколько единиц инсулина. Только бы не видел, не знал никто о ее слабостях… До конца дня пирожок этот несчастный бурлил внутри Маши, а самой Маше хотелось прореветься. Она потратила долгожданную четверку на ту еду, которую даже не распробовала, не заметила, не почувствовала. С таким же успехом она могла съесть дольку шоколада на фруктозе, грушу из сумки или… Кишки схватывало, крутило, и Юля-моль косилась на нее, а Маша прижимала кулак к ребрам и кривилась лицом. Ей даже не нужно было зеркало, чтобы в этом убедиться.

К последнему уроку она преисполнилась мрачной решимости — раз уж такая тряпка безвольная, не может отказаться ни от хлеба, ни от пирожков, то пусть воспитывает в себе силу воли, ответственность. Она прошла мимо курящих и давно уже не хихикающих над ней одноклассников, снова заметила вдалеке густые рыжие волосы, встала за крыльцом бассейна, чтобы не задувало в лицо, и набрала номер Виталия Павловича.

Она твердо решилась спасать Сахарка.

И пусть кто-нибудь — папа, Оксана, диабет, приют или собственная слабость, — только попробуют ей помешать.

Стоило чуть звякнуть ключам в подъезде, как Юра верно ждал у двери, разве что тапочки зубами не подавал — да и то лишь потому, что тапочек у них в квартире не было, все как-то носками обходились. Кристина с трудом заволокла на пятый этаж распухший от вещей мешок, сгрузила на лестничной площадке и постояла, пытаясь отдышаться. И вроде бы немного безделиц собрали, и в гараж все сгрузили (отец Даны им мало пользовался, и стеллажи зарастали чужим мертвым хламом), да и сама Кристина выбирала только самое важное для полотна, а вот же — выпирает отовсюду из холщевых боков, лезет из горловины, не заткнешь. Так у беременной Кристины вздувался и каменел живот — его перекашивало, торчала напряженная, твердая мышца, скрючивала напополам, и Кристина думала, что это просто надо пережить и станет полегче. Не стало.

В гараже они провозились почти до полуночи, Дана подбросила на машине к подъезду. Она редко воровала отцовские ключи и каждый раз так приплясывала губами, когда он звонил, что Кристина сразу отводила взгляд. Пай-девочки из Даны не вышло, лысина ее блестела под электрическими лампочками, а глаза темнели, она везде и всюду доказывала — я могу говорить, могу делать, я живая и свободная. Свободная…

На связке ключей болтался брелок — стекляшка с пробковой крышкой, внутри которой хранилась пыль. Кристина собирала грязь и паутину с чужих плинтусов, соскребала камнем схватившуюся землю в цветочных горшках, толкла таблетки от гипертонии или сахарного диабета. Никому не нужные разноцветные порошки она замешивала в краску, которой расписывала холсты, пытаясь ухватить умершую одинокую память. Переложить на бумагу, кусок картона или фанерный лист чьи-то бусы из желто-рыжего узорчатого пластика, вазу с отколотым горлышком или очешник в розовых пучеглазых ламах казалось ей недостаточным. Приходилось выкручиваться.

Однажды Кристина подобрала тонкий, полупрозрачный волос с головы одной из пенсионерок, стандартно одинокой, ненавидящей свою затянувшуюся жизнь, и наклеила в углу картины, щедро перекрыв масляным, тяжелым, только бы сохранить. Она часто спрашивала себя — зачем? Кому это нужно вообще, мертвые бабки, пустые квартиры, желчный Палыч? Может, Кристина просто боялась на старости лет превратиться в такую никому не нужную развалину, которая мертвой пролежит полгода в квартире, ссохнется до мумии, до обтянутого серо-коричневой кожей скелета или сгниет до костей… В ее двадцать два о таком не задумывались, но Кристина часто вставала перед зеркалом и замечала не отросшие некрашеные корни, ни щеки в прыщах или провалы глаз с одной лишь мечтой в каждом зрачке — выспаться, а собственную старость, не проросшие еще морщины, незаметную глазу седину. Одиночество.

Потому что если она не любит собственного сына, с чего бы он вдруг ее полюбил?..

Возвращаться не хотелось. Кристина повозилась ключами в замке, подтянула к себе мешок. Сегодня они разбирали жилье у дедульки с водянисто-прозрачными, бесцветными от долгой и невыносимой жизни глазами. Квартира была аскетичной, пустой — уже хорошо, не пришлось выгребать газеты, банки, крупы… Жили с дедулькой две табуретки на железных ножках, стол и пузатый телевизор на подоконнике, панцирная кровать, комод, полка с книгами. Голые стены хранили отпечатки старых обоев, в тон им были голый дощатый пол и лампочка в голом патроннике. Кристина вдохнула дедулькину душу и почти ничего не почувствовала: была робкая тоска по деревне, старой корове с больным глазом, по матери, были воспоминания о прочитанных книгах, вот и все. Не только глаза потеряли цвет, сам дедулька потерял и малейшую радость или горесть от жизни, ничего его не трогало уже много лет. Он слышал об умирающих друзьях, с которыми не виделся десятилетиями, и равнодушно шел варить макароны. Ни жены, ни детей, ни большеухой веселой собаки, на которую он смотрел бы, как на сгусток жизни, и сам бы барахтался потихоньку. Пенсия, магазин, кровать.

Пыли было в достатке, а вот книг, которые бы запомнились (Кристина выдрала пару страниц с карандашными скупыми пометками, а на остальные не стала и смотреть), не нашлось, и она схватила несколько банок от закисшего кефира. Полотно само вырисовывалось перед ней, накладывалось тонким, прозрачно-сияющим на запустение: голая выщербленная стена с куском обоев, кефир, карандашные наброски. Так даже лучше — если не было ничего в дедулькиной напрасной жизни, то пусть и картина остается пустой. Много воздуха, тишины и одиночества.

В этом Кристина находила правду и суть. Мешок так давил на плечо, будто воспоминания на самом деле что-то весили. Юра сам распахнул перед ней дверь, наверно, устал ждать, пока Кристина соберется с силами. Она глянула на него исподлобья, но мешок передала — звякнул в его полотняных внутренностях пустой аквариум, оставшийся музеем-памятью от единственной за всю жизнь рыбки.

— Долго ты, — Юра никогда не выговаривал, не орал, только чуть улыбался, и улыбка его напоминала Машину. — Думал, сбросила сына на меня и сбежала за границу.

— Если бы деньги были, я бы так и сделала, — настроение не располагало к его шутливому тону. Кристина привалилась плечом к косяку, дернула молнию на куртке. Взглянула на себя в зеркало над комодом и не узнала — отросшие волосы торчали из-за ушей, темно-бордовая краска смылась, обнажила проплешины, но нигде: ни в блеске усталых глаз, ни в плотно сжатых губах, ни даже в волосах этих чертовых — самой Кристины не было. Что она только не делала: и брилась налысо вслед за Даной, и красилась в кислотно-зеленый, и ноздри пробивала пирсингом, но отражение оставалось незнакомым.

Кристина устала искать собственное лицо.

Юра отнес мешок к ней в комнату и вернулся со Шмелем на руках — тот сонно протирал глаза кулачками и зевал мелким круглым ртом, Кристина скупо кивнула ему. Юра проверил щеколды на двери, залепил глазок кусочком пластилина и спросил чуть напряженно:

— Никого в подъезде?..

— Никого. Можешь спать спокойно.

Он просветлел. А вот Шмелю что-то не понравилось: то ли свет яркий, то ли Юрины объятия, то ли угрюмое материнское лицо, — и он мигом заверещал. Тоненько, по-девчачьи. Кристине захотелось заткнуть уши руками. Или даже сунуть носок ему в рот.

— Как съездила? — перекричать Шмеля не получилось, и Юра ловко перебросил его с руки на руку, пощекотал по животу. Шмель выгнулся дугой и зарыдал в полную силу.

— Унеси ты его, — Кристина разделась и, не оглядываясь, ушла на кухню. — Поесть-то приготовил?

— Конечно, — Юра пошел следом за ней, словно с мегафоном в руках. Кристина чувствовала их взгляды лопатками. — Я макарон наварил, а еще оладушки остались, на кефире.

— Идеальный муженек будешь кому-то, — Кристина отгородилась от них дверцей холодильника, съела холодный маслянистый оладушек. От криков у нее начинала трещать голова.

— Видишь, не твой даже, а счастья и тебе перепало, — Юра все же всучил ей ребенка, улыбнулся во все зубы и принялся, как фокусник, разогревать еду, дирижировать тарелками и вытряхивать крошки сахара из банки. На кухне он всегда размягчался, становился миролюбивым, и если бы еще Шмель так не орал… Она скосила глаза на лицо сына, чужого для Юры, родного для нее, но надоевшего, ненавистного. Кристина не чувствовала к нему ничего, кроме раздражения, и это было единственным во всей ее жизни, что вызывало стыд приливами жара к щекам, кололо в горле рыбьей костью и толчками будило по ночам. Багровое щекастое лицо, щелочки глаз в налившихся веках, слезы и сопли, реденькие брови — Кристина видела в нем свои черты, видела и черты его настоящего отца, но как-то неопределенно, неясно. И нос вроде бы ничей, и глаза чужие, а проскальзывает что-то в нем иногда, то ли опущенные уголки губ, то ли нахмуренность, то ли…

Шмель заорал ей в лицо, и она через силу прижала маленькую темную голову к груди. Подкинула сына на коленях, пытаясь качнуть, промычала что-то вроде извечного «а-а-а». Шмель задергался в руках.

— Ты его покормил? — вставила Кристина, когда Шмель чуть хватанул воздуха широким ртом.

— Покормил, марлю новую положил, укачал. Капризничает, по мамке соскучился. Пообщаетесь хоть.

— Я устала, — Кристина поднялась.

В ее комнате никогда не бывало темно — дрожал чуть голубоватый, холодный свет от уличного фонаря, раскачивался от кроватки к дивану. Вроде и живут высоко, и на районе всего три фонаря работают, но свет этот сводил Кристину с ума. Она задергивала шторы и пряталась под подушку, но чудилось, что свет беззастенчиво и нагло высвечивает ее, скрюченную, на матрасе, выставляет всем напоказ. Шторы, тюль и планка на окно не помогали, свет будто бы пробивался сквозь стену и мешал ей спать.

Кристина закинула Шмеля в кроватку, торопливо и пусто погладила его по голове, даже чмокнула в воздух над макушкой. Шмель, хоть и маленький, не был дураком — материнскую вымученную ласку не замечал, хватался за пластиковые перила, тянулся. Кристина в очередной раз с ужасом подумала, что будет, когда Шмель научится выбираться из кроватки, побежит следом, заканючит, а она и тогда ничего не сможет ему дать.

Даже уличного света хватало, чтобы разглядеть багрово-мокрый блин вместо Шмелиного лица.

Кристина сбежала. Крепко закрыла за собой дверь, чтобы крики остались в комнате. Хорошо еще, что третья их соседка, с которой Юра и Кристина снимали квартиру, на время переехала к подруге — они снова поцапались с Кристиной почти до крови и поклялись, что жить вместе не собираются. Яна, с которой Юра то пытался выстроить какие-то немощные отношения, то расставался, то встречался исключительно ради секса, выдала им напоследок, что слишком добра и не будет выгонять безмозглую Кристину с приплодом на мороз, а поэтому уйдет сама.

Но все знали, что она остынет и вернется. И снова будет вычерпывать чайной ложечкой Кристинин мозг, почему это у нее такой шумный ребенок и когда все эти вопли закончатся.

Юра заканчивал накрывать на стол:

— Успокоила бы хоть, покачала. Может, животик болит.

— Детей нельзя приучать к рукам, — буркнула Кристина, отщипывая хлебный мякиш. — Разбалованный вырастет.

— Это ему точно не грозит.

Ударило упреком, и Кристина заела его тремя макаронными рожками с кислым кетчупом. Юра смутился, кинулся наливать ей чай. В комнате поутихло. Шмель, может, и всхлипывал себе под нос, но почти успокоился, а это значит, что он скоро уснет. Все Кристина делала правильно. Он накормлен, он поиграл с Юрой, у него все в порядке.

Не такая уж она и плохая мать.

Да?..

Юра присел напротив, вяло подковырнул горелое тесто пальцем. Плечи и скулы у него были напряженные, и Кристина знала, что он хочет поговорить. Знала, что он испортит ей остатки аппетита, а поэтому давилась макаронами и заталкивала внутрь хлебные подсохшие корки, и заливала водой, и грызла сушки…

— Как день прошел? У кого квартиру разбирали? — решился Юра, отодвигая от себя пустую кружку.

— Да там разбирать-то нечего, — с набитым ртом ответила Кристина и прямо заглянула ему в лицо. — Дедок, ни жизни, ни смысла. Умер, и сам не заметил.

— Да уж… Каких только не бывает, да?

— Угу, — она вздохнула. — Ты если хочешь сказать, так говори, не надо мне этих долгих заходов. Я понимаю, что ты устал, и тебе надоело нянчиться с чужим ребенком, но денег лишних нет, и не предвидится. Даже на еду.

— Мне не трудно со Шмелем посидеть, — он примирительно поднял ладони в воздух. — Все равно же целыми днями дома, курс по веб-дизайну долгий, потом пока работу найду… Но и тебе надо с ним общаться, хоть иногда. Я же не могу как мать…

— И я, — Кристина втолкнула в себя последнюю макаронину и отложила вилку.

— Я серьезно вообще-то.

— Я тоже.

Юра уставился на нее — лицо у него было такое всепрощающее и даже с каплей извинения за свою слабость, что Кристине стало противно. Захотелось уйти, спрятаться и от него, и от сына.

— Я у нас вообще-то за добытчика в семье, а ты тогда отвечаешь за быт, уют и потомство, — голос скрипел по-старушечьи, Кристина морщилась.

— Это же не мое потомство, — он улыбался. — Ты не подумай, Шмель — классный, и нам с ним здорово, но я ему не мама. И не папа даже. Да и учиться проблематично с таким ребенком. Пока ползунки перестираешь, марлю на памперсы просушишь, пока выкупаешь… Поможешь мне завтра с купанием? Одному неудобно.

— Врешь. Просто хочешь, чтобы я помогла.

— Ну какой же я отвратительный человек, правда?

Она кривовато усмехнулась.

— Я тебя услышала. Как выйдешь на работу — я возьму Шмеля на себя.

— Ты уже так говорила. Но даже когда работа находится…

— Слушай, отстань от меня. Я устала, еще и полночи концерты эти выслушивать, кроватку трясти, а потом с рассвета за отрисовку садиться. Ты думаешь, продукты сами в холодильнике вырастают? У меня эти макароны из ушей скоро полезут, не могу эту гадость жрать. А ты, вместо того, чтобы помочь, подработать, только пилишь, что мамаша из меня не очень. Спасибо огромное. Ог-ром-но-е!

Да, она конечно не пример матери-героини, но и ему поменьше надо читать ей нотации, а побольше искать работу — три человека на Кристинины заказы выживали с трудом, квартплата и деньги за съем сжирали больше половины, а еще надо было заказывать лекарства Шмелю, искать продукты, смесь подешевле… Юра сжался на стуле в точку, как будто и оладьи на кефире, и макароны с кетчупом (все — купленное на ее деньги) встали ему поперек горла.

— А сейчас, если урок нравственности и милосердия закончен, то я спать пойду. У меня сил нет уже просто приходить сюда, не то что с вами общаться.

И она прекрасно знала, что Юра не возразит, не прикрикнет, что он сгорбится над столом и попытается ногтями, как гниду, раздавить чувство вины, которые выросло в два или три раза больше него самого. А завтра весь день проведет со Шмелем на руках, как бы желая исправиться, и Кристину встретит все с тем же печально-просящим взглядом… Нет бы ему проявить волю, грохнуть по столу, рявкнуть, что он в няньки не нанимался, уйти и снять другое жилье, нет — Юра из штанов выпрыгивал, чтобы нравиться всем и каждому, быть полезным, а поэтому даже с работой не мог от всей этой младенческой чепухи отказаться.

И Кристина пользовалась этим, и радовалась этому, и ничего не собиралась менять. Она надолго закрылась в ванной, хотя ненавидела ее больше других комнат в квартире — отслаивающаяся от стены краска, хлопья влажной штукатурки и чернота: то ли плесень, то ли ржавчина, то ли въевшаяся грязь. Даже кафель отставал от стен, грязно-желтый, советский еще… Лампочку вкручивали тусклую, чтобы не видеть коричневого дна эмалированной ванны, чтобы мелкое зеркальце в белых каплях-брызгах терялось в полумраке, а вечно журчащий туалетный бачок не занимал половину комнату.

Но Шмель мог не заснуть, и тогда приход Кристины стал бы началом нового грандиозного плача. Если бы не этот разговор с Юрой, она напросилась бы к нему в комнату — Юра послушно лег бы на пол, на комковатый худой матрас, который всегда дожидался своего часа под кроватью. Сейчас видеть его виноватого лица не хотелось.

Умываясь холодной водой — опять авария на теплотрассе, весь двор перекопан, горы горячей жирной земли и вонь то ли от канализации, то ли от гнилых труб, — Кристина думала, где бы достать денег. Краску она заказывала из Китая, баночки пахли пластиком и едкой химией, от них кружилась голова; в магазине среди бесконечных полок она виртуозно выбирала самое дешевое и по самой большой скидке, но даже тогда вопрос об обычных подгузниках не стоял, и приходилось использовать марлевые рулоны. Молоко после родов, кесарева сечения, к ней так и не пришло, да она и не хотела превращаться в доильный аппарат, а поэтому покупала самое дешевое питание и, слава всем богам, Шмелю оно подходило.

Кристина много общалась, звала приятельниц из колледжа, старых подружек, лишь бы кто-то с ее сыном посидел. Хорошо, что Юра вылетел с работы — теперь ему не найти причин, почему он не может днями напролет носить по квартире крикливое создание и качать его по ночам.

Она пробралась в комнату, осторожно зажгла ночник — Шмель поерзал в дешево-розовой кроватке, вздохнул, по-взрослому и устало, отвернулся к стене. Кристина перевела дух: меньше всего ей хотелось тратить время на ерунду. Огромный белый мешок из-под муки перегородил комнату, нарушил стройную гармонию беспорядка. Горшки с высохшими геранями и сгнившими кактусами, разбросанные полотнища и холсты, кое-где исчерченные, а кое-где перекрашенные, или новые, еще не испорченные… Летом Кристина с Юрой ездили на заброшенные огороды, искали доски и гвозди в горелых головешках, а потом сколачивали полки и стеллажи — всюду лежали чужие вещи, воспоминания и мысли, то, что Кристина забывала отвезти в гараж или оттягивала, словно это было ее, собственное…

Шмелю такой завал из подрамников, вязаных кофт или мухоловок, шляп, бус или блестящих диско-шаров очень нравился — иногда он просыпался и долго сидел, разглядывая, как солнечные зайчики прыгают по разбитому зеркальцу, или как в старых оплавленных свечах будто бы все еще мерцает огонек. Главное, что в такие мгновения он молчал, а поэтому и Кристина готова была принести ему что угодно, только бы это не заканчивалось.

Она тихо разобрала вещи, на каждый пенопластовый фрукт с кислотно-яркими боками, на кружку или корову-солонку она наклеивала стикеры, на которых писала имя, фамилию и отчество. Все заносила и в блокнот, черкала пару слов о комнатах, квартирах или домах в частном секторе, чтобы самой не забыть. Что потрясло, что искалось с особой тщательность, что стоит поставить на первый план, а что призрачно обозначить как бы между двух миров, легкая дымка и белая акварельная пена. Оттенки, тени и блики, и вот уже человек оживает перед ней в вещах.

Каждый новый день затирал чужие воспоминания, они зарастали как коряги в иле на речном дне. Оставалось что-то огромное и непосильное, вроде нежданного, острого счастья-вспышки, или потери, или аварии, в которой разбились трое, а ты вышла с ушибленной о подушку безопасности грудиной, села на асфальт и расхохоталась — то ли жизни радуясь, то ли не соображая ничего. Бывало и такое.

Очень быстро что-то внутри определяло чужие эмоции, и вытаскивать их приходилось с усилием, долго расковыривать пальцами, счищать наносное, будничное. Все противилось — да, Кристина никогда не ездила на все лето в Грузию, не воровала инжир из-за проволочного забора, не работала слесарем-сантехником в ЖЭКе и не бегала по сырым полям с овчаркой Найдой, но… Кристина боялась, что в один день все эти воспоминания окончательно пропадут, и сохраняла их в картинах.

На колченогом, криво сколоченном Юрой мольберте сушилась последняя из работ — Кристина шагнула к ней в полумраке и коснулась пальцами, словно бы погладила. Это Анна Ильинична, это ее сухие рыже-колокольчиковые ветки физалиса, зеленые серьги с будто бы пластиковыми камешками, браслет из фиолетовых ракушек. Кристина писала Анну Ильиничну широкими мазками, не жалея красок, по всем правилам композиции, но назвать это произведение натюрмортом все равно бы не смогла. Ей виделась то печальная смешинка в глазах, то румянец на яблочках щек, то тихая бесконечная тоска по мужу, будто старушка держала Кристину за руку все то время, пока кисть стелила по холсту.

Внутри пробивался тихий, вкрадчивый голос: она будто бы чуть шепелявила, голос сливался с чужими, такими же насильно подселенными в голову, но она говорила. Рассказывала снова и снова то про ракушки в фиолетовой краске, то про синячок-другой на локте. Кристина кивала и выписывала ее речь на белом прямоугольнике перед глазами. Она вся дрожала, едва успевала за мыслью, за желанием, суетилась, будто бы лилось из нее это чувство, будто она была обычным проводником, и надо было впустить чужую душу в краску.

Дописав, она под извечный Шмелиный рев упала на кровать и проспала долго-долго, без снов и кошмаров, просто отключилась. Как будто вышла Анна Ильинична из нее болезнью и поселилась на холсте.

Сейчас, в ночи, в тихом сопенье сына и нервных шагах Юры по кухне, Кристина перевернула готовую картину и быстро, угловато нацарапала на заднике черной ручкой, о ком и о чем это было. Она не писала ничего, что Анна Ильинична хотела бы сохранить от чужих людей в тайне, только наброски. Только бы не забыть.

Кристина надеялась рано или поздно организовать выставку в каком-нибудь арт-пространстве, в московской галерее или даже за границей. Умрет и сама Кристина, и Шмель станет старым брюзжащим дедом, протащит через всю жизнь свои детские комплексы и недолюбленность, умрет, а память об Анне Ильиничне останется. И денег, опять же, выручат, и няню наймут, и Кристина наконец-то поспит не три-четыре часа за ночь, а сколько хочется…

Пустой мешок она быстро сунула за батарею, в компанию таких же, выпотрошенных и пустых. Надо сгрести весь хлам и отвезти в гараж, собрать со стеллажей чужое, отжившее. После того, как отрисуешь, становилось легче, спадала лихорадка, уходила болезнь. А вот готовые холсты Кристина могла разглядывать часами — вешала на одном подрамнике на стену, на гвоздь, просыпалась солнечным утром и всматривалась, и будто путешествовала внутри чужой головы, наслаждалась бризом, запахом сладкой вареной кукурузы в крупинках соли и даже пяткой, распоротой острой раковиной: боли-то нет… Если просыпался и Шмель, Кристина уносила полотно на кухню и сидела там, в тишине, прочерчивая выпуклые мазки пальцем.

Она верила, что в этом и есть ее предназначение. Вовсе не в материнстве.

Шумела на кухне вода: Юра устал ходить из угла в угол и взялся за мытье посуды. Звенели вилки, громыхала крышка от кастрюли, шипело холодом — тонкие стены легко пропускали звук, только если это были не Шмелиные крики. Она порой думала, что такого Юру нельзя отпускать, загс, дети и работа, он всегда будет любить и ухаживать, но даже от одной мысли воздух в легких наполнялся затхлостью. Она сразу вспоминала его друзей и накрепко запертую входную дверь, ночные звонки, отсутствие работы… Сразу отпускало.

Ночник погас, Кристина сдвинула на покрывале плетеные миски и чьи-то детские рисунки, грязные кисточки, забралась на диван. День был долгим и неприятным, хотелось выставить его за дверь, а все проблемы решать уже завтра, и… Рев. Словно гром разорвал комнату, контузил, и Кристина прикинулась на матрасе мертвой. Прошла минута, вторая, Кристина сжимала подушку и молилась всем существующим и несуществующим богам, чтобы Шмель угомонился и уснул. Она что-то такое читала про кошек, что они могут спать по двадцать часов в день, так почему с детьми такое не проходит?

Шмель плакал до тех пор, пока не пришел Юра. Из желтого коридора в комнату упал клин света, и Кристина залюбовалась им — острый и четкий, полный электрической фальши. Написать бы его таким, похожим на облегчение…

— Со слухом проблемы? — неловко пошутил Юра, доставая Шмеля из кроватки. — Ого, вот это ты навалил, мужик. Пошли мыться.

Крик уплыл в ванную, Кристина выдохнула.

Хрустнуло что-то картонно-твердое под рукой, незнакомое, шершавое. Из коридора все еще светило, и Кристина вчиталась в мелкие буквы — сертификат на курсы для молодых или будущих матерей. «Как полюбить своего ребенка, если тебе кажется, что ты плохая мать». Онлайн вебинары, группа поддержки, работа с психологом и коучем-наставником.

Разлилась за грудиной липкая, холодная злость — это что, он так вежливо намекает, что не мешало бы ей и справиться? Кристине хватало ума и сил признаться себе, что как мамаша она — не фонтан, конечно, но ни от кого другого она это выслушивать не собиралась. Пришлось зажимать ноздри, глубоко дышать ртом — в конце концов, это Юра сейчас менял изгаженную марлю и мыл Шмеля под ледяной проточной водой в раковине, а Шмель орал и брыкался, но…

Она поверила на мгновение. На одну секунду, одну-единственную, слабую и светлую, что одного вшивого вебинара будет достаточно, чтобы умиляться Шмелиным гримасам и с любовью застегивать крохотные кофточки, щекотать толстые красные пятки. Что вся беда в каком-то переключателе в ее голове, и надо просто его найти, и щелкнуть, и мир переменится, она с учебы будет бежать домой, чтобы поскорее увидеть сына, чтобы ни шага его не упустить, ни слова…

Вернулся Юра. Он щипал зареванного Шмеля за нос, и Шмель пытался уцепиться за его пальцы, и, кажется, даже слабо улыбался. Их лица сразу стали серьезными, стоило Кристине появиться в поле зрения, и ей захотелось желчно ухмыльнуться. Юра потоптался в проходе, раздумывая, не передать ли ребенка ей, но Кристина молчала, и он укрыл Шмеля в кроватке:

— Дрыхни давай, дай хоть поспать немного. Мама устала.

— Это что такое? — спросила Кристина, вздыбив воздух картонным сертификатом. Юра смутился:

— Я это, подработку нашел, ну и подумал… Ты же переживаешь.

— Да что ты говоришь.

— У тебя на лице написано. Я и решил помочь, вдруг не шляпа будет.

— Деньги на ветер, лучше бы жратвой затарился, курица скоро за праздник будет, — она поймала его взгляд и медленно, с наслаждением изорвала сертификат на мелкие кусочки, ссыпала на пол. Шмель тревожно выглядывал из-за прутьев.

— Там по куару можно зайти, я на почту тебе пришлю, — глухо сказал Юра и вышел из комнаты.

Желтый клин света исчез.

Шмель снова завозился на матрасике, не отрывая от Кристины глаз.

— Я сплю, — грубо сказала она, зная, что он все поймет по голосу. — И вставать к тебе не собираюсь.

Анна Ильинична с мольберта глядела на Кристину с укором, но та закуталась в простыню и мгновенно провалилась в сон. От недосыпа, от крикливого младенца она иногда словно проваливалась: засыпала на парах или над планшетом, теряла минуты, часы, и в голове у нее не оставалось ничего, кроме желания поспать.

Шмель, видимо, сообразил, что орать нет ровным счетом никого смысла, и уснул следом за ней. На полу жалкой горкой лежал порванный сертификат.

Она бежала на очередной вызов. Странно, но Палыч позвонил сам, долго мялся и говорил загадками, пока сонная Галка не рявкнула, чтобы он прекратил телится и нормально все объяснил. Палыч разорался, конечно, но как будто бы с облегчением. Дело предстояло интересное, и Галка мигом сообразила, что учеба откладывается куда-нибудь на потом.

Искали всего одного волонтера — довольно необычная история. Родственники всегда могли собраться хотя бы вчетвером или звали приятелей, и только одиноким, чаще всего пожилым, требовалась волонтерская помощь. На этот раз все сложилось идеально: никакого разбора квартиры, загаженных холодильников или накопленного за десятилетия хлама, только чистые человеческие эмоции.

Общага в очередной раз стояла на ушах: комендантша несколько раз проходила мимо их комнаты и грохотала кулаком в дверь, но Галка недавно прикрутила небольшую щеколду и теперь наслаждалась вседозволенностью. Соседки сонно вздыхали на своих кроватях, Галка пряталась под подушкой, пока комендантша не признавала поражение и не уходила дальше по коридору. Она, конечно, еще выскажет все Галке при встрече, но так хотя бы оставался небольшой шанс подремать.

Шумела вода — в душевой напротив их комнаты кто-то бесконечно включал лейки, вскрикивал от ледяного потока или топтался по осклизлым, разбухшим от воды деревянным поддонам. Зато в коридоре всегда приятно пахло горячим паром, мылом и шампунями, Галка обожала высунуть голову в проход, набрать полные легкие водяного воздуха и снова скрыться в комнате. А вот кухня была далеко, и к лучшему — кто-то опять закоптил сковороду, гарь просачивалась под фанерную дверь и щекотала ноздри. Кажется, жарили колбасу, и Галка торопливо нашла в сумке раскрошенное печенье, высыпала его из пакетика в рот. Сладость прошлась по всему телу, и Галку легонько кольнуло — вспомнилась Машка, которая каждый бутерброд на толстом ломте хлеба провожала с такой жадностью, что хотелось покормить ее, как белого медведя в зоопарке за толстыми черными прутами. Галка протолкнула в себя и вину, и печенье.

Автобус привез ее в промзону, на окраину с серо-черным пустырем и несколькими пятиэтажками, что сливались с пасмурным небом. За гаражами брехали бездомные собаки, от холода глючил телефон, и Галка забежала в продуктовый ларек погреться. Походила мимо витрин с приклеенными пакетиками быстрорастворимой лапши и приправ, постояла над палками копченой тонкой колбасы — маминой любимой. Захотелось купить буханку горячего хлеба и обгрызть с него корочку — они иногда завтракали так в детстве, а если в холодильнике оставалось земляничное варенье, которое мама варила в здоровом тазу после сборов ягоды в осиннике неподалеку, то завтрак становился поистине царским. Мякиш крошили воробьям, Галка отгоняла хлопающих крыльями голубей и подсыпала прелых семечек.

— Девушка! — из-за прилавка перегнулась продавщица с длинным печальным лицом. — Чего брать будем?

— Ничего, — миролюбиво улыбнулась ей Галка. — Я погреться зашла.

— Греться надо в сауне, а тут магазин. Или покупайте, или уходите. Еще и без маски, а нас штрафуют вообще-то…

Даже сырой ветер не мог прогнать мысли о маме. Хорошо, хоть телефон перестал выделываться и загрузил карту района — надо обойти сиротливые пятиэтажки, потом пробежать мимо больничного забора до перекрестка, потом… Небо казалось льдисто-хрупким, промерзшим насквозь, и от одного вида этого неба становилось холодно. Редкие голубые прорехи и прозрачные лучи не согревали, солнце забивалось в тучи, как в вату. Спина зудела от мурашек.

Больница была последней в городе, где все еще оставались койки для коронавирусных пациентов. Пустая тропинка заросла белым льдом и прелыми листьями, вдалеке маячил одинокий мужичок в распахнутой куртке и, просовывая лицо между прутьями, вглядывался в темные окна. Видимо, люди все еще болели, и боролись там, и умирали, хоть Галка уже настолько привыкла ко всему, что больше не пугалась.

Вообще-то Галке повезло: она или переболела бессимптомно, или не болела совсем. Верилось с трудом, ведь она бесконечно моталась по городу, даже во время локдауна мыла столики в кафе и прибегала сдавать задолженности по учебе, толклась в прокуренной общажной кухне… Общагу грозили закрыть на карантин, одна из соседок по зиме съезжала в комнату «для задохликов», но запахи не пропадали, а обычной простуды с забитым носом и небольшой температурой Галка предпочитала не замечать. Первое время она береглась, ела лимоны и апельсины, грызла аскорбинку, только бы не притащить заразу в квартиру к матери, а теперь и про маску совсем забыла.

Больница притягивала взгляд. Невзрачная и непривычно тихая, она казалась обычным зданием, и не верилось, что там, за окнами, в бесконечных гулких коридорах и крошечных, забитых кроватями палатах без конца умирают люди. От мыслей становилось не по себе, словно бы зыбкость жизни, ее конечность — и конечность маминой жизни, что сейчас было главнее всего, — подступали вплотную и дышали на загривок. Галка ускорила шаг, но все равно то и дело косилась взглядом на каменное обшарпанное крыльцо, хлопающую пластиковую дверь, на человеческий голос…

У черного входа гробом стояла машина скорой помощи, и в распахнутой двери угадывался маленький старушечий силуэт. Шелестели белые скафандры фельдшеров, старушка подтягивала маску на подбородке и слабо моргала заплаканными глазами. Галка замерла и схватилась за прутья — пальцы обожгло, в голове чуть прояснилось. Скорая стояла слишком далеко, и старушка эта была далеко, но Галка видела все очень ясно: и летний платок на седой голове, и пакет с торчащими из него бутылкой и краем бело-цветочной сорочки, и домашние тапки на ногах, и носки ярко-оранжевые, пушистые, дочкины, наверное…

Фельдшер прокатил туда-сюда пустую инвалидную коляску, из больничного окна высунулись с криком, тряхнули бумажками. Старушка не шевелилась. Ей сунули в сморщенные руки баллон с кислородом, стянули маску с синих губ. Зашипело, дунуло в лицо, и старушка дернулась. Выглянула из машины и посмотрела на небо — как будто бы для нее мелькнуло вспышкой солнце и снова ушло.

Галке захотелось бежать. Ярко-оранжевые носки стояли перед глазами, как ожог от сварки.

В очередной прихожей дожидался багровый Палыч.

— Батюшки, родные лица! — Галка присела, расшнуровывая ботинки. — Как я рада вам, Виталий Павлович, словами не передать. Вы не волнуйтесь только, с сердцем проблемы будут.

— Невыносимая! — только и выдохнул он. Кажется, и Палычу эти перебранки нравились, чуть разбавляли будничную жизнь: ему мертвецы и их воспоминания давно приелись, и не вызывали на мясистом лице ни одной эмоции, кроме серой скуки.

— Я и не сомневался, кто из вас согласится на такое, — он чуть надавил голосом.

— Конечно, — поддакнула Галка, — вы же сами мне и позвонили. И в свиточке у вас написано, что это буду я. А читать — много ума не надо, видите, даже вы справились.

— Язва, — почти восхищенно вздохнул он. — Изобрази из себя серьезного человека, тут горе вообще-то у людей.

С родственниками волонтеры почти не встречались, и Галка считала это огромным плюсом своей неоплачиваемой работы. Никаких влажных платочков и рыданий, никакого чужого горя — Галке и своих проблем хватало по макушку, чтобы еще и незнакомцев утешать, но сегодняшнее дело стоило того. Она с любопытством заглянула в комнату.

Пустой и просторный зал, вытертые подлокотники на кожаном диване, рябой телевизор. Будто бы съемное жилье, уже вычищенное от чужой памяти: никаких тебе личных вещей или книг, фоторамок или одежды. Только в углу на столе ровной стопкой были составлены коробки с яркими крышками. Пазлы, что ли?.. Да, говорить о себе эта квартира явно не торопилась. Небольшое зеркало на вбитом в стену гвозде занавесили черной тряпкой, с пола пропал половик — светлое пятно осталось на досках.

На диване, свернувшись калачиком, лежала женщина и прижимала большие пальцы к нижней губе, будто тосковала по соске. Лицо у нее было зареванным и распухшим, почти лишенным эмоций — пустота, словно все самое страшное она уже увидела и испытала, а теперь с волнением заглядывала внутрь себя и пыталась понять, как же теперь жить. Напротив нее, в продавленном советском кресле громоздилась женщина помоложе с виноватым и чуть испуганным видом.

— Это Галина, — представил Палыч, выходя в центр комнаты. — Волонтер.

— Мои соболезнования, — брякнула Галка. Никто не ответил, и женщина в кресле заерзала:

— Я Надя, а это моя подруга, Людмила или Люда по-простому. У нее папа… это…

Снова замолчали. Палыч возился со свитком, Людмила давила на губы почти до восковой белизны. Галка поджимала пальцы на ногах, чтобы никто не заметил дырку на правом носке. От чужого горя дышалось тяжело, скверно, и хотелось поскорее взяться за работу. Галка не могла отделаться от чувства, что все это вскоре предстоит ей самой.

— И во что я ввязываюсь… — оглушительно вздохнул Палыч, как бы готовя Галку, но не решаясь сказать прямо.

— Вы согласились, — из-под пальцев ноюще протянула Людмила. — Я же объяснила все…

— Люд, ты подумай еще разок, может, и не надо тебе этого, — подала голос подруга Надя, и Галка перебила их нестройный хор:

— А можно уже и мне узнать?

Палыч пожевал губами и стушевался, немало Галку удивив. Надя подобрала под себя ноги, поглубже провалилась в кресло и теперь мрачно наблюдала оттуда, Людмила плакала. Галке не хотелось смотреть на ее слезы — ей больше по душе были родственники с лицами каменными, непроницаемыми, где скорбь и глубокая боль угадывались только по матово чернеющим глазам, и сама Галка хотела такой стать, когда придется, а эти истеричные всхлипы, этот вышитый платок под щекой, влажная от слез диванная подушка…

— Отец, — в конце концов сжалился Палыч. — Шестьдесят три года, тромб. Людмила хочет, чтобы все воспоминания только у нее остались, она вроде как поклялась в этом отцу. И…

— Меня папа один воспитывал, — прогнусавила Людмила и подняла на Галку дрожащий взгляд. — У матери новый муж появился, они уехали на другой конец страны, не звонили даже, а папа остался. Я обещала. Ни табуретки ни выброшу, ни газетки, буду жить сама и хранить его память. А этот мне доказывает, что нельзя! И почему…

Она разрыдалась с влажным хлюпаньем, и Палыча перекосило:

— Я тысячу раз объяснял!

— Да подождите! — отдернула Галка. — Дайте ей договорить.

— Не хочу я его, на четыре части, как маньяк какой-то… Нельзя так. Понимаете? Вижу, что не понимаете! Но я просто не могу. Не-мо-гу.

— Тогда отказывайтесь, — Палыч лупил толстым пальцем по экрану с такой силой, будто хотел его пробить.

— Ну, пожалуйста, — Людмила канючила, как ребенок, и этот просящий голосок слишком странно смотрелся вместе с немолодым усталым лицом. — Папа такой у меня был… Один всегда, ни друзей, ни приятелей. Зато какие заготовки делал, все соседки завидовали! Я вам дам с собой банку баклажанов, и помидоры сладкие, вы вкуснее не пробовали… И вам дам, — она перевела взгляд на Палыча. — Пожалуйста.

Соленьями Галку еще никогда не подкупали.

— Это опасно, вы же понимаете? Не с бухты барахты четыре человека нужны, эксперименты же проводили, опыты… Нельзя так. Вам всю личность измахратит, и все. Еще и девушку впутаете, а у вас сын маленький, сами же говорили…

— Хотя бы вдвоем. Я очень прошу, я денег дам, если хотите. Или на колени встану. Чего там эта четвертинка? А я хочу, чтобы он всегда со мной был. Ну давайте, а…

— Люда, это эгоизм, это детская позиция, — подала голос Надя, почти слившись с обивкой кресла. Галка вздрогнула:

— Я согласна.

Слова вылетели сами собой, не успев в голове задержаться. Лицо Людмилы кривилось и прыгало, будто рябь шла по воде, и Галке казалось, что нет-нет, но мелькает в чужих чертах ее собственное выражение лицо, изогнутые губы, слипшиеся влажно ресницы. Людмила выглядела перемолотой горем, и ничуть этого не скрывала, выставляла напоказ, просила о жалости. Галку потряхивало.

— Ни в какую! — Палыч оторвался от планшета. — Два барана упрямых, ну что же вы делаете…

— Вы сами меня вызвали, — тихо сказала Галка. — Одну. Так что давайте не тянуть, мне еще на учебу надо.

— А вы пробовали так раньше, на двоих? — вмешалась Надя, растирая подушечки пальцев и мечась взглядом с одного лица на другое. Палыч зыркнул исподлобья, нахмурился так, что колючие брови полностью закрыли глаза.

— Пробовали, — вздохнул. — Ничего, вроде не помер никто. Но! Если человек слабенький, как некоторые, то я ручаться ни за что не могу… Это ж моя ответственность! На меня потом…

— Это кто еще тут слабенький, — фыркнула Галка. — Доставай свои чемоданчики быстрее. А с документами чего?

— А нас сколько в комнате человек? — спросил Палыч, и Галка вспыхнула. На щеках проступил румянец, и Палыч, заметив это, засиял — кажется, даже успокоился немного. Людмилиного горя стало так много в комнате, что хотелось ухватиться хоть за что-то обычное, спокойное, почти родное. Галка незаметно показала Палычу язык, как маленькая, пусть порадуется своей победе.

— С работы-то не уволят? — спросила, растирая руки.

— Уволят, конечно. Когда-нибудь. Но если никто не узнает, то точно не сейчас. И расписки мне напишите, от руки. Что без претензий.

Галка присмотрелась к нему — с чего бы вдруг такое милосердие? У Палыча ведь наверняка что только не просили, и какие только взятки не предлагали, но он, закостенелый даже не из страха, а из нежелания перемен, все делал по правилам, держась за свое непыльное местечко. А тут одна просьба от какой-то истеричной, капризной женщины, и он на все согласен. Прихоть, рожденная тоской по отцу, слишком острой, будто живот вспороли ножом и бросили умирать. И рана глубокая, черная, и кровь хлещет, и мечешься по квартире в поисках ваты и перекиси, не соображаешь ничего… Но ведь ничего необычного в просьбе Людмилы не было, родственники часто не понимали, что делают, но Палыч-то, Палыч куда?

И почему именно Галка? Были среди волонтеров и возрастные тетки, и пропитые мужики, которые под пенсию потянулись к батюшкам и захотели отмолить все прежние грехи, но он отчего-то позвонил ей. Доверяет, что ли? И у Галки чуть потеплело внутри.

Надя поставила отпечаток первым — быстро коснулась экрана и отдернула пальцы, как от кипятка, а потом и вовсе сбежала. Людмила проводила ее пустым взглядом, даже не поблагодарив. Палыч нервничал, суетился, не попадал по кнопкам. Галка тайком вытирала руки о джинсы.

— Готово. Разрешение получено, — ледяной голос из планшета, казалось, подыграл сообщникам. — Доступ разблокирован, можете воспользоваться воспоминанием.

— Боже ты мой, — шепнула Людмила.

В банке плескалось голубовато-гнойное и очень мутное, нездоровое на вид. Нет, чтобы расспросить, что это за отец и сколько он всего пережил, где работал и чем запомнился, откуда взялся этот плотный, студенистый осадок, но было поздно передумывать. Волнение окатывало горячей волной. Без дрожащей Машки, брезгливо поджимающей губы Кристины и верной Даны казалось, будто репетиция, неправда. К горлу подступил комок, липкий и тяжелый, словно подмоченный кислый хлеб. Галка сглотнула через силу.

Людмила тем временем опустилась перед банкой на колени, обняла прохладное стекло пальцами:

— Пап…

— Осторожно! — у Палыча вышел полузадушенный писк, но Галка слишком волновалась, чтобы ерничать. — Я выйду, и тогда откроете.

Людмила, казалось, не слыша, цепляла крышку отросшими бледными ногтями. Когда в комнате не осталось больше никого, кроме Людмилы и Галки, нереальность обступила плотным кольцом, забилась запахом маринованных помидоров в глотку. Людмилу пришлось поднимать, держать за руки, но все это Галка делала молча — подвывания не утихали, и Галке казалось, что ей на руки спихнули больную девочку, с ангиной какой-нибудь или гриппом, и теперь именно ей, Галке, отчего-то девочку эту нужно спасать.

Банка открылась со звонким щелчком. Людмила склонилась, распахивая рот, и Галка нехотя, слабо потянула ее за плечи. На самом деле, она была бы не против, чтобы Людмила «выпила» всю душу отца в одиночку, но что тогда будет, не хотелось даже представлять… Вместо мелодичного пения раздался скрежет, будто металлической булавкой царапнули по стеклу, и сразу же все осеклось. Стены впитали в себя и звуки, и запахи, и хрип плачущей Людмилы, и саму Галку, которая все еще впивалась пальцами в холодные предплечья. Ее выкрутило, вывернуло наизнанку, отжало, как тряпку в меловых разводах у школьной доски, снова швырнуло в молчаливую гостиную недавно умершего человека.

Глаза заволокло молоком, Галка заморгала, уверенная, что ослепла. Мир рванулся снизу вверх, сделал сальто и вернулся на место, но оказался по ощущениям совсем другим, чужеродным. Людмила с криком повалилась на пол и зацепила рукой стеклянную банку, чудом ее не разбив, та покатилась по полу, выплевывая из себя чужие останки эмоций. Галка попятилась в прихожую — шарф, куртка, сигареты. Бежать!

Влетел в комнату Палыч, первым делом схватил и ощупал банку, держа на вытянутых руках, как отраву, дернулся к Галке, потом подбежал к Людмиле. Потянул ее, раскинувшуюся, за руки, забормотал:

— Люда, Люд, ты чего, поднимайся…

Галка видела все это сквозь плотно сомкнутые веки. Мир все еще раскачивался, в голове эхом гремел сиплый и незнакомый голос, хотелось вычистить его, вырвать из ушей, только бы замолчал… Ощутив лопатками холод бетонной стены, Галка медленно сползла на пол и закрыла уши руками. Не помогло.

Чужие мысли, эмоции, боль. Осознание своей смерти, Людоедик на полу, рыдает и всхлипывает, кричит что-то гортанно, но слов не разобрать. Палыч отнес ее на диван, уложил, сбегал на кухню за мокрой тряпкой. Цветом тряпица слилась с щеками Людмилы, и Палыч задергался, как приколотый на картонку мотылек, не зная, чем еще ей помочь. Людмила выла.

Галка не хотела смотреть, не хотела видеть, но мир прервал качку и подошел к ней, маленькой и съежившейся, чужим огромным человеком. Отец Людмилы бился внутри и кричал, не принимал нового тела, и Галка уговаривала его переждать, перетерпеть, скоро станет легче, но его как будто целиком втолкнули внутрь Галки, растянули ее, как старый детский купальник с лопающимися от старости завязками.

Кажется, она что-то сипела или кричала, этого не запомнилось. Палыч встряхивал за плечи:

— Ты как? — голос его стал высоким и смешным, но Галке не хотелось смеяться. Она хваталась за красные горячие ладони, она вскидывала лицо и распахивала рот, но звука не было.

— Номано… — только и смогла выдавить она, едва шевеля распухшим языком, который не помещался во рту, а потом все почернело рывком, растаяло, распалось. И в черноте этой, лишенной звука и мертвых отцов, ей было так уютно и хорошо, что захотелось остаться там навечно.

Общага, что удивительно, совсем не поменялась, а Галке думалось, что все вокруг рассыпалось в мелкое стеклянное крошево, и собирать почти бесполезно, только руки изрежешь. Сначала надо было вытравить из себя Михаила Федоровича. Она с трудом добралась до комнаты, стуча зубами и дрожа, будто проглотила целиком тухлую рыбину, и кишки в животе завязывались узлом. Чужой голос шептал у нее в ушах, и она озиралась, надеясь, что это и правда какой-то идиот подсел к ней в автобусе. Рядом дремали пожилые женщины, хихикали пацанята в растянутых спортивных брюках. Михаил Федорович засел внутри Галкиной головы.

Она терла лицо и подбородок — никакой седой щетины. Сгибала пальцы — мизинец на левой руке снова слушался ее, а ведь по молодости Михаил Федорович раздробил кость, и она потом ныла на любую перемену погоды, мизинец стал бесполезным обрубком, слабостью, которую приходилось прятать. Галка почти насильно вспоминала, что никогда не ломала ни рук, ни ног. Целые, тонкие девичьи мизинцы — надо накрасить ногти черным лаком, такого Михаил Федорович даже любимому Людоедику не позволял. Галка куталась в шарф, дышала в него влажным теплом и пыталась не разреветься, на нее и так косились. Вот сейчас медицинская маска пришлась бы кстати, но, как назло, в карманах их не оказалось.

В общаге будто отсекло — знакомая бетонная лестница, скользкая, в лужах ледяной, лаково отблескивающей воды. Чей-то раскатистый хохот, стук в хлипкие двери. Кровать. Галка упала на подушку, зажмурилась. Кажется, она молилась, чтобы память Михаила Федоровича улеглась внутри, утрамбовалась, и стало полегче.

На столе ждала гневная записка от комендантши, выведенная кроваво-красным, но Галка, не читая, смяла ее и бросила в мусорное ведерко под столом, куда вечно по забывчивости совали пустые банки и пакеты из-под еды, и все это гнило, воняло и отравляло воздух. Соседок, раздражающих и громкоголосых, в комнате не было, но и одной оставаться Галке сейчас было невозможно. Она пошла на кухню в надежде на вечное столпотворение. И не ошиблась.

Забилась в угол, к батарее, схватилась ладонями за раскаленный чугун и почти обрадовалась боли — своей, такой правильной и сильной. Из приоткрытой форточки летел дождь, сыпал на макушку, от заляпанного абажура по лицам бегали черные тени. Булькали в кастрюле макароны, шкворчала яичница, и Галка сделала вид, что просто дожидается очереди на закопченную сковороду. Порой мысли о маме становились такими удушающими, остро-режущими, глушащими, что Галка застывала посреди тротуара и не могла ни сдвинуться, ни моргнуть, легкие будто слипались в груди. Желудок выкручивало рвотными спазмами, и Галка пыталась отвлечься: разглядывала лица и витрины, асфальт в глубоких трещинах, пыльную траву у разбитого бордюра или сметенную листву. Порой это помогало ей сдвинуться, доковылять до ближайшей урны и, схватившись за липкие края руками, выплюнуть и обед, и желудочный сок, и страхи.

Сегодня прием не сработал. Звон тарелок, хохотки, чужие разговоры.

Галка чувствовала себя среди них, молоденьких, совсем одиноким.

Она приглядывалась к волосатым предплечьям и веснушкам на бледной коже, к всколоченным волосам и помятым от подушек лицам, но слышала голоса будто бы через тонкую пластиковую перегородку. Улыбалась кому-то невпопад, пробовала заговорить, но ее почти не замечали. Соскребли подгоревшие яйца и свалили белок с расплывшимися кляксами желтка в общую миску, заодно сунули сковороду под воду, и Галка пошла ее мыть. Долго держала пальцы под ледяной водой, потом терла нагар губкой с теплым моющим средством, не слушая, как кто-то в ее голове вспоминает молодость в большом малосемейном общежитии неподалеку от казахских степей.

Хорошо, что Галка купила вареной колбасы, теперь ее можно было долго жарить на огне, влезать в разговоры настоящие, человеческие. От колбасы пахло тошнотой, румяные розовые ломтики поджаривались и шкворчали, но Галка понимала, что ей сейчас кусок в глотку не полезет.

Срочно требовалось с кем-то поговорить.

Дана не отвечала — Галка набрала раз, другой, и между долгими, тянущимися гудками с улыбкой переложила на чужую тарелку колбасу. Кристине звонить смысла не было, Машка едва могла разобраться со своими проблемами, нечего ей, маленькой, голову забивать. Да и маму беспокоить не хотелось, голос ее мог стать пресным и пустым, иссушенным болью и бесконечным страданием, и Галка боялась услышать в трубке этот голос.

Вспомнилась Людмила, Людоедик. Она сидела на отцовской кухне, чихала без конца и большой ложкой собирала кабачковую икру из банки, а Михаил Федорович разводил ей малину в кипятке и улыбался, слушая, как она гонит его прочь — еще заболеть не хватало. Маленький Людоедик, улыбающийся так искренне и открыто, во всю свою детскую душу.

— Не переживай ты, — с набитыми щеками сказала Людмила, оказавшись вдруг на общажной кухне. — Все наладится.

От ужаса Галка сбежала в коридор, вырвалась в пасмурный, приглушенный свет, который почти не пропускали узкие пыльные окна. Кто-то шлепал тапками по коридору, кто-то бродил с тетрадью в руке, кто-то судорожно матерился, а Галка нашла дальний угол, забилась в него и набрала Юлькин номер.

— Выслушай меня, — взмолилась непохожим на свой голос и испугалась еще больше. — Просто выслушай.

И принялась бормотать. Про мать, от которой рак оставил лишь плоскую, едва живую тень, и тень эта все еще шутит, и держит удар, и подбадривает, но всем уже все ясно, и они просто ждут. Как от ожидания смерти мамино лицо пустеет, становится тусклым, будто старая фотография из бабушкиных закромов. Про саму себя, про желание безвылазно сидеть с мамой, почаще звонить и прибегать, только бы не растрачивать время попусту, и в про страх видеть ее такой, понимать ее болезнь и подступающую смерть, а поэтому Галка тянула и медлила, и боялась, и ненавидела себя за это…

Она все реже приезжала в гости, все меньше набирала номер, и мама не надоедала ей, будто и сама все понимала и отдалялась потихоньку, чтобы проще было пережить. Галка передавливала себя, собирала в кулак и ехала, сидела под входной дверью и уезжала в общагу. В автобусе или между сальными клеенками в кафе, в училище или в квартире с чужой смертью можно было отвлечься, забыть, но… Рядом с мамой это было невозможно, и Галка малодушничала. Понимала, что упускает и так заканчивающее время, злилась и терла слезы, не было их и нет, но ничего не могла изменить.

Рассказала она и про Михаила Федоровича, и про его беззаветно влюбленную в отца дочку, которую он ласково называл Людоедиком, про пазлы, которые пылились в квартире, а надо было забрать их с собой; про разносолы и про то, как Галка на обратной дороге зашла в овощной ларек и под пристальным взглядом таджички-продавщицы выбирала мясистые баклажаны и помидоры — на зиму, на засолку… Как сбежала, и вид у нее наверняка была такой, что продавщица горько скривила рот и потянулась перепачканными в земле пальцами, будто желая утешить.

Галка выпалила все на одном дыхании и осеклась, поняв, что перед глазами замелькали черные точки от недостатка воздуха. Но даже пытаясь прийти в себя, Галка чувствовала, как чуть проясняется в голове. Стало стыдно за разбазаренный шмат колбасы и рыдающую запятую в темном общажном углу, на которую проходящие мимо косились с жалостью, но только лишь ускоряли шаг.

Прошла комендантша, не заметив Галку. Из щелястых окон пахло зимой, затекла спина, а от ледяного пола онемели ноги.

— Ужас какой, — наконец-то проклюнулся телефон Юлькиным голосом. — Галочка, милая, можно я тебе перезвоню? Или тебе срочно надо еще что-то сказать, а?.. У меня дети тут.

— Отбой тревоги, — хмыкнула Галка в трубку. — Твои терапевтические навыки уже подействовали. На работе увидимся.

Она медленно поднялась, беспокоясь, что от неосторожного движения снова внутрь ворвется Михаил Федорович и заполнит ее до самого дальнего уголка. Размяла хрустящие суставы, потянула шею — простые и действенные вещи, это я, это мое тело, а голова нужна только для того, чтобы болтаться на шее. Захотелось поесть, потом поспать, потом попробовать улыбнуться. Галка начала с кривой пресной улыбки и вернулась к общему холодильнику, за колбасой.

И пусть Юльке было некогда, и пусть Дана не брала трубку, Галка чувствовала себя так, словно все чужое вышло из нее, выплеснулось, и осталась лишь хрупкая, звенящая пустота. Накромсав бутербродов из толстых ломтей колбасы и хлеба, Галка упала на кровать в своей комнате и запретила думать про маму. Толку от этих мыслей все равно не было, кроме кислотой разъедающей внутренности вины. Галка жевала, слушала, как ветки скребут по окнам, как кто-то в коридоре требует денег, как носятся табунами ошалевшие от свободы первокурсники — запахи и звуки, картинки, но никаких мыслей. Нельзя хныкать и разваливаться.

Она аккуратно дотянулась до сегодняшних воспоминаний, едва подковырнула их пальцем, но бури не поднялось. Галка видела себя будто со стороны, как, плача, она на коленках ползла к Людмиле, как гладила ее широкой мужской рукой по лицу, просила:

— Людоедик, не конец света…

Широкие белые плечи Людмилы задрожали, она перестала рыдать, рывком села на диване и потянулась к Галке привычным жестом. Губами коснулась мягкой женской щеки, зажмурилась, поцеловала костяшки пальцев.

— Я же никуда не уйду, — успокаивала ее Галка словами, что сами, против воли, просились с языка. Они горчили на вкус.

И Людмила кивала, и улыбалась расплывшимися в пол-лица губами, и обнимала, стараясь на саму Галку не глядеть. Ее крутило и трясло, отцовские воспоминания внутри кричали ей то о распоротой в реке пятке: то ли створка дохлой мидии, то ли бутылочное стекло; то о проводах в армию или о Людмилиной матери, которая скидывала с себя халатик и улыбалась так доверчиво, так сладко… Галка видела, как эти эмоции, как отцовская память искореживают ее, словно Людмила лежала без дыхания под водой, и накатывающий ледяной ручей стирал, вымарывал ее черты лица.

Она сидели, обнявшись, и не было больше между ними смерти.

Палыч стоял в углу и молчал.

…Галка жевала бутерброды и доказывала себе, что пошла на поправку.

Она не помнила даже, как заснула.

Но улыбка не сходила с ее лица.

Ее звали Лидия.

Она была обычной тридцативосьмилетней женщиной, на которую при встрече и внимания не обратишь, но мир внутри нее был сочный, полный эмоции и вспышек. Кристине хотелось слиться с ней, забиться внутрь себя и исчезнуть, пока Лидия ее рукой рисует себе надгробный камень. Но у них двоих ничего не получалось, потому что во входную дверь, судя по звукам, лупили молотком или кувалдой, и… Нет, все-таки молотком, наверное, он меньше и быстрый.

Кристине не появлялась в прихожей — Юра стоял там уже почти час, носом уткнувшись в глазок, и держал в руке литую чугунную сковороду, доставшуюся Кристине от матери. Через каждые пять-семь минут он спрашивал жалобно:

— Может, полицию вызвать?..

— На что? — ее раздражал этот бесконечный монотонный грохот. — На то, что твои друзья пришли выбивать деньги и вежливо стучатся в дверь? Никто не приедет, у нас полиция в соседнем городе обосновалась, ехать долго и лень. Можешь даже не пытаться.

— Но…

— Но голову почаще включай, когда с такими дебилась связываешься.

Единственное, что было хорошего в этой ситуации, — Шмеля вместе с кроваткой Юра унес в пустую Янину комнату, где было потише, а Кристина жила напротив входной двери. Шмель хныкал и пытался вырвать пластиковые перекладины, кричал, но всем было не до него — Юра боялся, что дверь вскроют, хоть и поставил на всякий случай несколько крепких щеколд. Кристина пыталась вспомнить Лидию.

Лидия ненавидела грохот и вообще предпочитала полное отсутствие звука, ничего не было ей милее тишины. Она продумывала все на свете: на кухне установила сложную систему из ящичков для всего на свете (приправ, ложек-поварешек, тряпок, круп в маленьких стеклянных банках), все стояло на своих местах и подравнивалось каждый день. Ни пылинки, ни соринки — так Кристину попрекала мать, мол, умрешь в пожаре, приедут тушить огонь и увидят, что у тебя трусы разбросаны, а кровать не заправлена… Кристина пикировала, что к тому моменту все давно сгорит, да и краснеть будет уже некому.

Лидия же как будто готовилась к любому визиту пожарных.

Она попала под машину — задумалась, выбежала на проезжую часть, даже не поняла, отчего небо вдруг оказалось под ногами, а в ушах растекся страшный треск. Потом она долго, почти неделю, висела в какой-то зыбкости, холодном мутном киселе. Гудели реанимационные приборы, сдавалось тело. Смерть. И волонтеры с мешками из-под муки и пластиковым коробом на пороге — этого она уже не видела, но Кристина готова была поделиться с ней.

Еще до тридцати Лидия написала завещание и распорядилась передать эмоции волонтерам, квартиру переписала на родителей и, против извечных правил, черкнула в бланке: «не хочу грузить стариков». Будто объяснялась перед Палычем и девочками, которым и предстояло все это пережить.

— А нас, значит, можно, — развеселилась тогда Галка, закатывая рукава джинсовой рубашки.

— Можно, конечно. Мы зачем тогда вообще приходим? — буркнула Дана.

Лидия была красавицей с непослушными рыжими волосами, расчесанными до пуха, до вздыбленного перезревшего одуванчика, который макнули в яркую акварель и подсушили горячим феном. На каждой фотографии она улыбалась во весь рот, не смущаясь желтых меленьких зубов, и даже они ее не портили. Она много работала, пробовала себя в айкидо, садоводстве, рисовании спиртовыми маркерами или вязании на спицах, но быстро бросала — ей нужно было и в каждом деле оставаться идеальной, а это получалось не всегда.

Отсюда неврозы, походы к участковому психиатру, слезы и срывы. Идеальность была только на кухне, в шкафу с крупами, а жизнь у Лидии трещала и разваливалась, и она хваталась то за одно, то за другое, не получалось, она рыдала и не успевала проверить дорогу, так мчалась, только бы везде успеть… Муж Лидии к приезду волонтеров вывез из квартиры всю бытовую технику, выгреб золото и деньги, все мало-мальски ценное. Буркнул на прощанье:

— Забирайте, что хочется, остальное — на мусорку.

Когда каждая получила себе дозу чужих воспоминаний, приехала мать Лидии, неприятная и громкоголосая старуха, принялась орать, доставать безделушки из белого ящика и швырять ими в разные стороны, лезть в драку. Испуганная Машка заперлась в ванной, Дана тщетно пыталась бабку угомонить, а Кристина меланхолично перебирала цветные альбомы с фотографиями, вглядываясь в сияющее для вида лицо с тусклыми матовыми глазами. Мать Лидии вырвала очередной альбом у нее из рук и замахнулась, будто хотела прибить, как навозную муху.

Кристина, прекрасно зная все-все про эту женщину, спокойно посмотрела снизу вверх. Бабка осела на пол и зарыдала.

Муж ее был отставным военным, подполковником, и гипертонию без конца заливал водкой, доказывал, что хочет умереть первее всех, но Лидия, дочка, его обогнала. Всю жизнь они с семьей мотались из одного конца страны в другой, ни дома, ни привязанностей, скрипучие морозы с разводами блеклого северного сияния или степной колючий жар, бесконечные переезды, коробки и тюки, потерянные друзья и оставленные кому-то в подарок вещи, игрушки. А еще мать, которая без работы превращалась в размякшее нечто и без конца плакала, лежа в кровати и уставившись мутными глазами в потолок, а на службе за два месяца изматывалась так, что едва волочила ноги. Мать трудилась то товароведом, то продавщицей, то нянечкой в садике, и Лидия помнила, как надолго застывала от невинного вопроса: «А кем у тебя мама работает?».

Маша первой нашла темностекольную бутылочку с каплями, которыми Лидия отпаивалась после очередного скандала с мужем. По комнате потянуло спиртом и травами, бабку напоили из кружки, она тряслась и охала, всхлипывала без вздохов. Ее усадили на диван, укутали в одеяло.

— Оставьте мне… доченьку… одну.

Маша сидела рядом с горестным лицом и гладила бабку по руке.

Та чуть пришла в себя и разъярилась еще больше, насухо вытерла лицо, заорала что-то ради самого крика. Собрала старые записи, фотографии и рамки в пакеты, кое-как отодрала от себя вязаную крючком салфетку, залитую свечным воском, оставила высохшие спиртовые маркеры. Ни один из проб-рисунков не отдала, сказала, что могут руку ей отрезать, сердце вырвать, но она не дастся. Даже пустые глиняные горшки из-под умерших цветов забрала из коробки.

Останавливать ее, конечно, никто не стал, хотя Кристине очень понравились керамические блюдца со сложным этническим узором — муж тогда признался Лидии, что полюбил другую, но уходить не спешил, потому что Лидию якобы любил сильнее. Она промочила сапоги по дороге домой, наорала на какую-то девчонку, зашла в первый попавшийся магазин и купила хоть что-нибудь, показавшееся ей прекрасным. Лидия любила пестрый рисунок и гладкие, будто обточенные морской волной, края у блюдца, и чуть успокаивалась, гладя их пальцами.

Писать по памяти было сложно, и Кристина искусала древко кисточки до тонких светлых заноз. Молотком теперь били как будто ей по голове, грохот вопреки здравому смыслу становился все громче, в подъезде орали и свистели, дрожала железная дверь.

У Юры, казалось, тряслось лицо, даже бесцветные волоски на бровях бежали волной:

— Они замок пытаются вскрыть, — паническим шепотом сказала он Кристине. Она побултыхала кисточкой в майонезной банке с водой.

— Там же щеколды.

— Они отмычкой ковыряются, понимаешь!

— Много назанимал?

Он отвернулся. Перебросил сковороду из левой руки в правую, примерился, будто и правда смог бы ударить ей человека по лицу, проломить череп. Кристина не в первый раз видела его таким, пошатывающимся от болезненных напряжения и страха, но больше не собиралась успокаивать.

— Так сколько?

— Двадцать тысяч! Я все, просто сейчас…

— Вот иди и скажи им это.

— Я говорил, — нижняя губа выпятилась. — Они не слушают. Говорят, что на счетчик поставят.

— Рада за тебя.

Юра ушел.

Будь ее воля, Кристина вообще запретила бы ему иметь друзей — словно чувствуя его мягкотелость и доброту, которая быстро превращалась в слабость, к Юре тянулись столь мутные личности, что хотелось унести Шмеля из квартиры и никогда больше не возвращаться. Налипшие на обметанные губы улыбочки, цепкие пальцы и ничего не выражающие глаза — один другого лучше. Кто уже отсидел, кто еще бегал, кто приторговывал. Когда у Юры получалось подкопить или найти работенку, все деньги он спускал на друзей — занимал и тут же прощал долги, кормил и поил, водил в рестораны или кальянные, помогал с покупкой машины или мотоцикла. Даже сигареты у него исчезали, не успев появиться. Юра был щедрым до безмозглости, говорил, что лучшее для него — помочь другу. Покупал какие-то запредельно дорогие игрушки для Шмеля, а Кристина вспоминала про последний кусок хозяйственного мыла в ванной, но молчала.

Друзья пользовались им чаще и хуже, чем сама Кристина — появлялись в день зарплаты или сразу же после нее, обирали любимого Юрчика до нитки и исчезали на месяц. И снова по кругу, и снова, а потом Юра терял работу, и становилось спокойней.

До той поры, пока в его голову не приходила очередная отличная идея. К примеру, построить приют для бездомных собак — передержка была одна на весь город и едва держалась на волонтерах, администрация назначала тендеры, искала подрядчиков, пока голодные псы сбивались в стаи и рвали штанины случайным прохожим. Приют это, конечно, хорошо, но еще лучше Кристина знала Юру — он занимал денег у одного друга, потом у другого, оплачивал аренду за участок, закупал доски и крепеж, утеплитель, а потом кому-то срочно нужна была Юрина помощь. Бабушка заболела, у другана юбилей, тачку разбил — они редко придумывали что-то новое, шли по одной и той же истоптанной до литосферных плит тропинке, и деньги у Юры заканчивались.

Аренда слетала, доски гнили под дождем. Приют откладывался.

А вот любящие и верные друзья задолженностей Юре не прощали — то и дело он возвращался домой с разбитым носом и долго промывал его проточной водой, или прятался в квартире от кредиторов, и Кристина сидела с ним, потому что друзья караулили под дверью, расписывали балончиковой краской, обещали и саму Кристину… Впрочем, пока ее особо не трогали. Но это пока.

Юра брал кредит, или находил столько подработок, что засыпал прямо за столом, и отдавал все занятые деньги. Друзья хлопали его по плечу и говорили, что он настоящий пацан. Иногда Кристина тоже оформляла микрозаймы — просто на еду или вещи для Шмеля, иногда, чтобы Юре не проломили голову в подъезде. Кредитов становилось все больше, росли проценты, долги, отдавать их было нечем. Так и пользовались марлей вместо подгузников и ели бесконечные макароны с кетчупом.

Потом Юра загорелся снимать обучающие ютуб-видео и ему понадобился телефон с мощной камерой, потом он захотел поступить на сталевара и принялся копить на колледж, а потом… Идеи в его голове разрастались за пару дней, побегами перекрывая малейшую здравую мысль, разговоры с Кристиной не помогали. Он не выбирался из долгов, но многочисленных своих приятелей считал за семью и отказывался говорить по этому поводу.

Юру воспитывала бабушка — мать его мотала срок на зоне (судя по всему, до сих пор, зарезала что ли кого-то по пьяной лавочке), отец пропал еще до Юриного рождения, да и бабушки надолго не хватило, она умерла от инфаркта или инсульта. Всю жизнь бабушка твердила внуку, что если чего-то пойдет не так — он мигом загремит в детский дом, она старая и больная, и никакие выкрутасы терпеть не намерена. И Юра изо всех сил старался ее не расстраивать: учился на пятерки, участвовал в соревнованиях по волейболу. Только заслужить бабушкину любовь было не так-то просто — ни волейбол, ни олимпиады по математике, ни спасенные галчата, вывалившиеся из гнезда, бабушку не трогали, но Юра не терял надежды и брался за новое дело.

Друзья, как думалось Кристине, стали для него новой бабушкой. Есть деньги — никакого детского дома. Да и со Шмелем… А вот об этом точно думать не хотелось.

И вот оно, обострение. Однажды очередные его друганы поступили по-умному — слетели по ступенькам, когда Кристина возвращалась из магазина, швырнули ее так, что покатилась по ступенькам, ворвались в квартиру и заперлись изнутри… Кристине потом пришлось наращивать отколотый зуб, а Юре сломали руку, он отдал в два раза больше и сердечно друзей простил.

Хоть бы соседи почаще полицию дергали, может, и забрали бы тогда «друзей»… Кристине хотелось сбежать: сначала она подумывала прикрыться планером, желанием зарисовать город с натуры и продать эскиз подороже, потом вспомнила, что уже дважды за неделю использовала эту отговорку. Ничего она, конечно, не рисовала — или бродила по улице с баночкой пива, или ездила в трамвае туда-сюда, дремала между остановками, или заявлялась к кому-нибудь из приятельниц. Потом делала маленький набросок углем за полчаса, а Юре жаловалась, что вдохновения нет — столько бумаги изорвала, столько перепробовала, не получается.

Можно было собрать картины и якобы пойти продавать их на остановку. Можно было прикрыться волонтерством, или что Галка просила приехать помочь, или… Хотя какое тут или, когда квартира на осадном положении.

Кажется, Юра расплакался — тонкие всхлипы из коридора били по голове сильнее, чем грохот по двери. В подъезде взревело что-то, напоминающее болгарку, и Кристина равнодушно подумала, что сейчас им с петель срежут дверь, потом изобьют Юру, потом бросят Кристину на кровать, а ведь в соседней комнате Шмель… Она настолько устала от всего вокруг, что продолжала рисовать. Легкие блики на холст, бело-желтые, напоминающие улыбку. Маркеры в запаянной упаковке — это мечта, которая не сбылась. Сзади мутная, словно бы призрачная бутылочка успокоительного, за ней другая, и еще. Порой Лидия чувствовала себя пьяной от одного лишь этого сиропа со спиртом, глотала и глотала его, но легче не становилось. Край серо-казеной справки о клинической депрессии, воспоминания, которые невозможно забросить на хребет и пронести с собой, от них тяжелели веки и смертельно хотелось спать.

Спать. Спать…

Может, болгарка и молоток Кристину не разбудят?

Душа у Лидии была насыщенно-синего цвета, Кристина долго разглядывала оттенок на дне стеклянной банки, мечтая перенести его на холст. Без конца замешивала краски, подбирала тона, доставала старые баночки и тюбики, лила воду и растворитель, но цвет не получался. Не такая уж темная душа, но боли внутри у Лидии было предостаточно, как и у любого другого их «клиента». Кристина макала пальцы в краску, пробегалась смазанными отпечатками — она и сама не понимала, почему так хочется оставить здесь что-то от себя, врасти в этот скрежет сминаемого бампера, в хруст дробящихся костей…

Лидия ускользала — все вроде бы так: и композиция, и цвета подобраны верно, и синева вышла похожая, но человека там нет. Вокруг Кристины бегал Юра, верещал и не попадал пальцами по экрану телефона. Ревела болгарка, наверняка высекая искры из их железной двери — Кристине захотелось выглянуть, всмотреться в них, запомнить. Разрывался криком Шмель, задыхался, визжал.

Кристина вытерла кисть и поднялась с места — ее будто ударило этой давно переваренной, но все еще отчего-то острой мыслью. Если люди берут с собой болгарку, чтобы выбивать из «друга» долги, это уже чересчур. Сломанная рука и наращенный зуб — тоже, но можно было списать на случайность, погорячились, в конце концов. Кристина отобрала у Юры телефон и вызвала полицию. Рявкнула на дежурного, что им вот-вот срежут дверь, а в квартире младенец, и сама Кристина стоит на окне и подумывает прыгать, потому что этим уркам она не дастся. Голос дежурного от таких откровений ничуть не дрогнул, приказал ждать и пропал.

Следующим был Юра — она залепила ему пощечину, приказала успокоиться и вытереть нос. Она — девушка, Шмель — крошечный ребенок, защищать их тут некому. Юра, будто протрезвев, вытер лицо ладонью и побежал в коридор за сковородой. Кристина перебрала кухонные ножи, поняв, что ей не хватит смелости даже пригрозить живому человеку ножом, а уж тем более «нанести тяжкие телесные», возможно даже «с летальным исходом», и взялась за деревянную скалку.

Крикнула через дверь, что ее брат работает в ментовке и уже мчится сюда с группой захвата, в запертую дверь ударило глумливым хохотом. Снова раздался металлический визг.

Шмель сидел в тепло-влажных штанах и смотрел на Кристину такими огромными потерянными глазами, что ее замутило. Она взяла сына из кроватки, прижала к себе — старый инстинкт, почти животный, взрослый зверь в племени всегда должен защитить слабого, особенно своего. Может, ей оставить Шмеля в прихожей, посадить на затоптанный грязной обувью, истертый линолеум, а эти ворвутся, увидят и ползунки мокрые, испуганный взгляд, распухшие от рыданий губы… Захотелось вымыться, вытащить себя из тела и прополоскать в кипятке. Кристина злилась, что не испытывает никакого материнского чувства к Шмелю, и даже может спокойно строить такие планы, а поэтому так ласково, как только могла, она прижимала его голову к плечу, гладила и сворачивала новый марлевый рулончик.

Он чуть унялся, ухватил пальчиками ее футболку, взглянул, как на божество, как древние смотрели на молнию и не могли сдержать восхищения. Даже с кровати Шмель следил за каждым ее движением — жесткие черные волоски на голове встали дыбом, в раскосых глазах мелькал страх. Она снова сбежала от него.

Поменяла в ящике для столовых приборов скалку на нож. Да, она понимает, что это слишком — но вряд ли у Юриных друзей хватит мозгов на похожие выводы. С кухни они вышла, сжимая в кулаке холодную рукоятку — Юра заметил это, подавился воздухом. Теперь он, как в эстафете, перехватил Шмеля и подбрасывал его вверх. То ли игра эта так нравилась сыну, то ли он неправильно понимал перекошенное Юрино лицо, но, казалось, что шум и тревога забавляли Шмеля. Кристина подумала пусто, что этим он пошел в нее.

— Положи нож! — зашипел Юра.

— В пустую комнату идите. И не появляйтесь, пока я не позову.

Хлопнула дверь, и Кристина потянулась к первой щеколде. Страх ушел — вспомнился и зуб, и сколько пришлось отдать денег в государственной стоматологии, сунув купюры в карточку («У нас же камеры в кабинете», — поделились с ней доверительным шепотом), но сильнее всего хотелось вернуться к Лидии. Нырнуть в нее, утопиться в чужом, и чтобы никто не мешался.

Она рывком распахнула входную дверь, и Юрины друзья отскочили в стороны. Двое из них держали в руках старую чугунную трубу с хлопьями ржавчины по краям, третий заносил над ней машинку с железным кругом, напоминающую автомобильный пылесос. Кристина рассекла воздух ножом, выпучила глаза, как сумасшедшая, и заорала во всю глотку:

— Хорош ребенка мне пугать!

— Мамаша, не кипятись, — послышалось справа, и… грянул веселый смех.

Они не резали петли, а половинили трубу — правда, прижимали ее к железу, оставляя на двери росчерки и царапины, но скорее издевались, чем пытались войти. Чугунина валялась в предбаннике первого этажа, это сосед менял канализацию и в третий раз за месяц отрубал всю воду по стояку, Кристина еще разливала воду по пластиковым бутылкам и расставляла их на подоконнике.

Мини-болгаркой размахивали, как бы здороваясь с Кристининым ножом.

— Убежал, — огрызнулась она, все еще стоя со свирепым лицом в проходе. Она казалась себе неисправимо глупой и жалкой. Отовсюду блестели желтые зубы и влажно, по-кошачьему светились недобрые глаза. Она уже жалела, что открыла дверь — ввалятся сейчас, перебаламутят весь дом, закатят пьянку…

Хлопнула снизу деревянная дверь — это соседка теть Люда, услышала голос Кристины и решилась смело выглянуть в подъезд, перегнулась через перила и заорала:

— Я милицию вызову!

— Бабуля, — в ответ ей перегнулся один из парней, лопоухий, с расчесанным прыщавым лицом и плюнул в колодец из лестниц, — нету твоей милиции. Люди ремонт делают, стараются. Хочешь, мы и тебе че-нить отрежем?

Ржание. Кристина вернулась в квартиру.

— Все нормально, теть Люд! Прикалываются они.

— Вот пусть с милицией и прикалываются, обормоты…

Все завалились в тесную прихожую, тараканами расползлись по углам, нашли Юру со Шмелем. Заулюлюкали, засвистели, вывели друга на свет, обнимая его за плечи, и приказали «не ссаться». Юрка жалобно улыбался и кивал. Кристина забрала у него Шмеля и, не прислушиваясь к сальным шуточкам, заперлась в спальне.

К зиме темнело быстро, всюду тянулись длинные черные тени, пачкали комнату, пропитывали холодом и диван, и стеллажи, и чужие воспоминания… Шмель жался к Кристине, как к переносному обогревателю. Кроватка осталась у Яны, и Кристина уложила его в россыпь подушек, пригладила чуб, вгляделась — будто бы по ее просьбе за окном вспыхнул фонарь, высветил все четко и ярко.

Из Шмеля выглянул Ильяс — с белозубой и будто бы слишком мелкой для его широкого лица улыбкой, с прищуром непроницаемо черных глаз, с бритыми висками и щетиной над губой. Вылитый папаша, Кристина даже дернула брезгливо лицом, и Шмель захныкал. Большая и красивая история любви, о которой Кристина читала в романах для девочек, оборвалась стандартно, грязно и мерзко, с мордобоем и капающей на снег алой кровью. На память о случках (по-другому их называть она больше не могла) остался Шмель, и Кристина злилась, что отец мог вот так вычеркнуть сына из собственной жизни и не мучиться угрызениями совести, а она — нет.

Но даже злость была будто бы выкипевшая, бледная, оттенок злости. Накатила сонливость, упасть бы сейчас на подушку, отключить и слух, и зрение….

Кристина включила свет и вернулась к картине, размяла пальцы, оттягивая, чуть беспокоясь перед первым мазком — нерешительность всегда приходили даже после небольшого перерыва. Шмель не хотел уходить из головы, хоть и молчал на диване.

Кристина вовсе не считала себя ужасной матерью. Да, она старалась сбежать из дома при любой возможности, даже работала в студенческой столовой неподалеку, набирала волонтерских заказов или просто слонялась по улице в одиночестве, будто ища что-то, чему сама не могла найти названия, но! Но Шмель никогда не залеживался в грязных штанах, не мучился голодом, почти не оставался один. Раскаиваясь, Кристина покупала то связку игрушек и вешала их над кроваткой, то находила бутылочки с автоподогревом и тратила весь гонорар, то трясла над ним пачкой с подгузниками, будто горшочком с золотом… Она много чего делала, и Юрины подарки дожидались, пока Шмель чуть подрастет, но даже в этой бедности откупиться от сына не получалось. Кристина собирала погремушки из чужих воспоминаний, лучший подарок — своими руками, и все в таком духе, но любовь так и не пришла.

Разве Кристина в этом виновата?..

Шмель закряхтел недовольно, сорвался в хныканье, и Кристина сунула ему зеркальце — пусть знакомится со своим лицом, привыкает. Она даже читала об этом где-то, увидела заметку в соцсетях, отлично развивает детей с четырех месяцев. Можно ли после этого ее называть плохой матерью? Можно, конечно. Но Кристина не оставляла надежды измениться.

На кухне гудели и пили, Кристина расслышала визгливый рассказ о том, как Лысый купил переносную болгарку и теперь зачем-то возил ее в багажнике, вот и пригодилась, «здорово ты пересрал, да?». Можно было выйти, наорать, вытолкать пару человек, но они залезут в дом снова, она проходила это уже не раз.

Посидела, покрутилась перед картиной — ушло то тонкое и хрупкое, что соединяло ее с Лидией, растаяло в запахе молочной смеси, влажных ползунков на горячей батарее, в эхе далекого детского плача. Лидия шептала в голове: я училась вязанию, бормотали документалки в телефоне, и ровная петелька ложилась к петле, чудилось, что все получится, и получалось же! Как хохотала, отломав каблук и зашвырнув туфли с моста в мелкий ручей, что разрезал городок на две половины — и сейчас разрезает, наверное, только Лидии уже нет. Как бежала на новую работу, думая о ссоре с мужем, материнской гипертонии, и отовсюду тянулась ноябрьская мутная вода, визжали тормоза, а холод пальцами скользил по щекам…

Кристина знала, что кое-кто из волонтеров подсаживается на сильные эмоции, это похоже на игровую зависимость. Ощущение собственной смерти, хоть и уменьшенное в четыре раза, с силой било внутри: сначала не понимаешь, кто из вас умер, ты или Лидия, то паника, то судорожная радость, адреналин… Для Кристины это скорее были излишком, ненужной суматохой, куда как ценнее мелкое и будто незаметное, но пробивающее насквозь, пронзающее тонко и глубоко.

Картина не вышла — пестрая и сюрреалистичная, без намека на Лидию, и порвать бы холст, но жалко денег, лучше будет использовать его в следующий раз. Кристина завинтила баночки с краской и устало откатилась в сторону. Шмель нарыдался и заснул.

Она шагнула к окну, понимая, что вечер пропал — звенели на кухне кружки, шумела музыка и кто-то то и дело стучал в Кристинину дверь. Алкогольного куража не хватало, и этот кто-то отступал, а Кристина надеялась только, что он не разбудит Шмеля. На подоконнике дозревали бананы, Кристина купила их, зеленые и мелкие, по скидке, и теперь держала на газете, пока не покроются коричневыми пятнами и не станут мягкими, как каша.

Не успела — то ли от батареи, то ли от сквозняков бананы подгнили и липко, гадко растеклись по газете. Кристина подковырнула мертвый банан ногтем, прищурилась от фонаря и… заплакала.

Бананы расстроили ее едва ли не больше, чем все остальное за этот вечер.

Машиного запала хватило ненадолго — когда она выпала из автобуса на нужной остановке и сверилась с адресом, носки в ботинках промокли насквозь, шарф колол беззащитную шею, а глаза горели от запаха потных тел в толстых зимних куртках и чьих-то ядреных духов. Маша забралась под козырек, коснулась лавочки перчаткой — сырая. Не посидишь, прикидывая, стоит идти или нет.

Больше всего ей хотелось дождаться нужного трамвая, своего, домашнего, признать поражение и уехать домой. Только воспоминания о том, как Анна Ильинична присаживалась на кровать, дружелюбно гудевшую пружинами и проминающуюся почти до пола, как звала Сахарка, а он нехотя переводил на старушку взгляд, и не шевелясь на подоконнике, не давало Маше уйти, даже не попробовав.

Тем более что на телефон пришло сообщение от Палыча: тот собирал волонтеров к пяти вечера в новой мертвой квартире. Первой заявку одобрил татарин Сафар, темноглазый и улыбчивый, чуть старше самой Маши, она очень любила его смех и не боялась разделить любые воспоминания, поэтому и согласилась без раздумий. Теперь от мыслей о вечерних разговорах даже мокрые колготки уже не казались ей такой бедой, и, подбодрив себя парой мотивирующих цитат, вычитанных в одном из психологических пабликов, Маша почти побежала к приюту.

Ей казалось, что кошки и котята в таком приюте живут дружно и весело, что для них высаживают газон с ярко-зеленой травкой и подвязывают шеи алыми бантами, когда приходит кто-то из будущих хозяев, без конца чешут за ушком и кормят рыбными консервами. Она понимала, что если такой рай на земле и существовал бы в их городе, то наверняка каждый житель знал бы о нем — и пока Маша петляла по одинаковым, будто бы залитым серым киселем дворам, скопированным друг с друга, лужайка перед ее глазами становилась все призрачней. С деревьев на Машу пучеглазо таращились прибитые на гвозди мягкие игрушки, мокрые, со слипшейся черной шерстью; тянулись к небу грязные стебли пластиковых цветов, выпирали лавочки, напоминающие инвалидные кресла. Маша уже начала думать, что заблудилась, как спереди раздался визгливый собачий лай, оборвавшийся от окрика.

Она пошла на звук.

Лужаек, конечно же, никаких не было, но Маша все равно немного расстроилась. Был покосившийся двухэтажный дом с рытвинами сырой, отслаивающейся побелки, незаживающие раны на кирпичной стене, были крохотные оконца, словно бойницы, ни в одном из которых не горел свет, а еще деревянный забор, щелястый, но с виду крепкий. Из-за забора не просто пахло, а несло влажной собачьей шерстью, разваренной перловкой и гниением.

Маша потопталась у калитки, не решаясь позвонить. Справа, за забором, будто почуяв ее сомнение, завыл один из псов.

Дверца распахнулась сама — перед Машей стоял худой человек в бушлате со слежавшейся опушкой, в дырявых спортивках и резиновых сапогах, будто он только-только вышел из коровника и сейчас пойдет пить парное молоко в хате у бабушки. Из волос его, светлых и коротко стриженных, торчали тонкие перышки сена.

— Чего? — грубовато спросил он и нахмурился, шаря по карманам в поисках сигарет.

— А Сахарок тут живет? — глупо спросила Маша и еще глупее улыбнулась.

Желание сбежать стало физическим, плотным и концентрированным. Она вздрогнула, но устояла, разглядывая костлявую фигуру, которая от безразмерного бушлата выглядела еще худей, чем была на самом деле. Сначала человек этот показался ей немолодым, почти старым, с потекшим усталым лицом, но выбился из-за туч прозрачный, слабенький луч света, и Маша с удивлением поняла, что перед ней стоит почти ровесник. Из самой Маши можно было вылепить сразу трех таких, мосластых, с острым подбородком и костлявыми крыльями носа.

В груди заскреблось. Желудок все еще не смирился с пирожком, и Маша сгорбилась, заталкивая урчание поглужбе.

— Кто? — человек нахмурился, и кожа у него на лбу собралась белой гармошкой. Нахмуренность легла на его лицо так привычно, что Маша догадалась — он почти всегда недоволен.

— Кот, — объяснила, чуть заикаясь, — лысый и старенький, Сахарок. Ему уколы надо делать.

— А, этот, от бабки дохлой?

— Ну да.

— А зачем он тебе?

Маша набрала полные легкие холодного осеннего воздуха:

— Забрать хочу.

Он ухмыльнулся правым углом губ, и лицо его расправилось, помолодело. Он предложил ей сигарету, а потом махнул рукой:

— Ну, заходи. Тетя за кормом поехала на базу, скоро вернется. С ней и будешь говорить, я тут что-то вроде уборщицы, только говно за ними и разгребаю. Пошли-пошли, там чайник есть, в приемной…

Маша замешкалась — идти куда-то с этим типом в бушлате и сапогах ей не хотелось, тем более что низенький дом выглядел пустым и едва ли не заброшенным. Но она знала, что на улице тетю не дождется — замерзнет и сбежит, а поэтому выбора не оставалось. Ступая след в след за провожатым и проваливаясь в глубокую, чавкающую грязь, она пошла к перекошенной двери.

Выкошенную поляну у кирпичного дома застроили, как деревенское подворье — громоздились вольеры из железных прутьев и крепкой сетки, из старых досок и проволоки, и отовсюду из щелей светились жадные и тоскливые собачьи глаза. Маша и представить не могла, что кошек и собак будут держать в одном приюте — а где бы им еще быть, у них по всей области этих приютов и не найти даже, никто не хочет заниматься бездомными животными. Денег это не приносит, а затрат и времени требует немало… Только волонтеры и справляются. Маша нащупала в кармане несколько мятых стольников и испугалась вдруг, что Сахарка придется выкупать, а у нее с собой ничего нет… Ответственность, взрослость!

Маша решила не расстраиваться раньше времени.

И все равно расстроилась.

На крыльце стояло алюминиевое ведро с горячей кашей, из которой то тут, то там, как черные гнилые стволы из речного потока, торчали кости, и незнакомец попросил Машу подождать. Он убрал лопату и рабочие рукавицы, плеснул половником по пестрым мискам, чашкам и тарелками. Псы забегали взад-вперед, заскулили, залаяли, и одному из них, безухому и припадающему на лапу, Маша даже улыбнулась с теплотой, хотя побаивалась собак. Тот в ответ добродушно завилял хвостом, а когда ему в вольер спустя мгновение влетела миска с кашей, то радостное тявканье разнеслось по всем окрестным дворам.

Псы были неухоженные, в струпьях и с густым слежавшимся подшерстком, но никто из них не выглядел отощавшим или больным. Маше захотелось тоже покормить их чем-нибудь, хотя бы огурцом или грушей, но она постеснялась лезть в сумку за овощами и фруктами — засмеет ведь. Обед подходил к концу, псы довольно чавкали, вылизывая пустые миски, каша в ведре закончилась.

— Заходи, второй этаж, первый кабинет. Можешь чайник щелкнуть, я переоденусь пока.

Кажется, это была старая контора, которую неловко передали в офисы, и теперь комнаты стояли пустыми, заколоченными, лишь кое-где висели распечатанные на принтере таблички: туристическая контора, замерщики окон, установка кондиционеров. Маша поднялась по лесенке, озираясь по сторонам — на стене под здоровым, кое-как прикрытым с помощью картона окном, пестрел масляный и затертый, но пейзаж. Художнику не хватало ни умения, ни таланта, но рисовал он искренне и с душой, Маша любила такие картины. Непропорциональный и какой-то весь выгнутый мужичок шел по песчаной дороге, а вокруг него цвели тюльпаны и ирисы, свисали сочно-зеленые лианы, облетали кленовые листья, и небо с облаками-перышками казалось высоким, недостижимым… Маша долго разглядывала выпуклые мазки, даже трогала их рукой, и ей казалось, что картина эта — хороший знак. Не обязательно во всем быть идеальной. Надо просто делать свое дело, и верить, что получится. Улыбка против воли растянула губы, и Маше захотелось скорее увидеть Сахарка.

Нужная комната напомнила ей советский кабинет терапевта, законсервированный во времени, будто муха, застывшая в янтаре: несколько деревянных кресел, вязаная крючком накидка, стол с подпорками вместо ножек, а на побеленной серой стене — календарь с котятами за прошлое тысячелетие. С подоконника едва слышно хрипело радио, рядом с чайником в пакете лежали пряники и песочное печенье, пахло пылью и старостью.

Маша, не глядя, зажгла электрический чайник и присела на краешек одного из жестких кресел. Сквозняками тянуло со всех сторон, незаклееные окна тоненько дребезжали и позвякивали, но то ли от толстого старушечьего ковра под ногами (на который Маша смогла наступить, только разувшись), то ли от неубиваемых, расползшихся алое в горшках из-под майонеза, кабинет казался ей на удивление уютным.

А потом и незнакомец появился, в растянутой футболке и даже наспех причесанный, без сена в волосах. Буркнул, не глядя:

— Стас.

— Маша, — быстро ответила она.

— Пряники будешь?

— Нет, спасибо, — и Маша понадеялась, что он не станет расспрашивать. Стас и не расспрашивал. Налил две кружки крепкого чая, проглотил пряник одним махом и упал за теткин стол:

— Рассказывай.

— Что?..

— Ну, почему кота этого решила забрать, он же облезлый, дикий. Где живешь и с кем, хватит ли у вас денег на уколы, на питание ему, нет ли детей маленьких. Прорепетируем, перед тетей.

И Маша, отхлебывая горький кипяток из кружки, принялась рассказывать. Она ничего не утаивала, говорила обо всем: о волонтерстве и муже Анны Ильиничны, о вычищенной слабыми руками квартире, о мисках Сахарка у стены, которые теперь лежали в Машином рюкзаке на всякий случай, и о том, как они обычно разбирали вещи. Как Галка пререкалась с Палычем, Кристина рылась в поисках чего-нибудь для картины, а сама Маша… «ну, тоже помогала». Ни слова о слезах, которые сопровождали каждый ее вечер с чужой «душеводицей», как любила повторять Дана — значит, все же спрятала от Стаса немного. Щеки потеплели от смущения.

Стас смотрел на нее внимательно и даже с интересом, часто кивал — Машу вообще редко когда так слушали.

Остыл чайник, за окном столпились сумерки, и все чаще и чаще Маша поглядывала в телефон. Стас отвел ее на первый этаж, в «кошатницу»: огромный и гулкий зал в мелких клетках и переносках, несколько вручную сделанных когтеточек с намотанной на тонкие древесные стволы пеньковой веревкой, запах мочи, влажной стружки и чего-то кислого… Коты встретили гостей молчанием — в отличие от прыгающих и чересчур дружелюбных псов, они глядели исподлобья. Стас провел Машу к дальней стене, где в плетеной корзине на пеленке, мягкой и детской, лежало почти с десяток котят — слепых и нервно замяукавших, стоило только электрическому свету вспыхнуть у них над головами. Они копошились, тыча друг в друга влажными носами, тянули почти невесомые лапы, и Маша не выдержала, присела к ним, накрыла клубок рукой — котята примолкли и замерли, словно бы почувствовали ее тепло.

— Дурью не майся, — посоветовал Стас, — намучаешься с Сахарком своим. А этих нам коробками подбрасывают, каждую неделю, я уже как заправская мамуля, любого инвалида с пипетки выкормлю…

Маша посмотрела на него снизу вверх — он хмурился и специально кривил лицо, но Маше показалось, что она впервые увидела его настоящим. Без этой шелухи в виде сигарет, саркастично приподнятой брови и показной суровости — с пеленкой на плече, писклявым комком в ладони, на которого Стас ругался и которого мог ущипнуть за крохотное ухо, но все равно кормил.

— Дохнут, как мухи в рамах, — он кивнул на окно. — Но кого-то выхаживаем, живут себе в клетках. Некоторых на улицу выпускаем, когда место заканчивается. И денег нет. Даже на еду.

Маша осторожно кивнула, не зная, что сказать. Внутри нее разлилось чувство, которое Маша прежде не встречала и которому не могла подобрать названия — что-то вроде нежности, желания прийти сюда и завтра, и послезавтра, и вместе со Стасом заталкивать в уличные вольеры куртки с заброшенных дач, подсыпать накошенную за городом траву и нести жирное молоко в трехлитровых банках для котят, которые снова поползли из корзины, но Стас быстро накрыл их пеленкой, чтобы не разбежались.

К забору подъехала машина, заглох мотор. Посигналили.

— Это тетя, — Стас нацепил на лицо маску. — Сейчас я корм занесу, он по десять килограммов, а у нее спина сорванная, она и телят этих, ну, псов, на себе до ветеринара таскает, а потом…

— Помочь? — предложила Маша, не зная, чем она, толстая и неуклюжая, может быть полезной.

— Тут сиди, — скомандовал он. — Следи за этими.

И ушел.

Маша улыбнулась закрывшейся двери и почувствовала — вот оно.

Вот.

Очередное дело подарило ей встречу с Сафаром, рядом с ним даже дышать стало легче — Палыч, например, полез обниматься со старым другом, а Маша смущенно подала ему ладонь. Сафар был из тех людей, которые очаровывают с первого взгляда. Он работал водителем молоковоза, без конца улыбался («Как дурачок, но мне не жалко», — все с той же улыбкой повторял Сафар), выпиливал резные доски из дерева и, кажется, был беззаветно влюблен в жизнь, какой бы она ни была. Низенький и круглолицый, как детский резиновый мячик, с блестящей лысиной и парой густо-черных волосинок за ушами, Сафар излучал тепло, подобно августовскому солнцу, и никого не оставлял без комплимента.

— Машенька, — остановился он перед ней и галантно поклонился, — у тебя так глаза сияют, и щеки такие румяные сегодня! Загляденье. Признавайся, чего такого радостного стряслось?

Сафар был спасением. На жалобы он сочувственно хмурил брови и кивал через каждое слово, гладил по плечу, а вот рассказы о счастье, любом, даже самом маленьком, приводили его в такой щенячий восторг, что, дорассказав, хотелось начать заново и прибавить подробностей, растянуть момент. Он умел подобрать такое слово, от которого чуть светлело вокруг.

Только вот Сафар ничего не рассказывал о себе самом — ни о родных, ни о семье, ни о детях. Только насвистывал за рулем молоковоза и улыбался, как заводной. Маша как раз хотела рассказать ему о Сахарке, что дожидался в одной из комнат, о битве с тетей из приюта, о своем поступке, как снова раздался дверной звонок.

И Маша с головой ушла в очередную историю.

— Мам, я пришла!

Нет ответа. Галка составила на пол банки с вишневым компотом и помидорами в сахарной заливке, которые Людмила все же сунула ей в конце, прошептала заговорщицки:

— Ешь, пап, и я тут за тебя есть буду.

И Галке уже тогда показалось, что вся эта история отдает сумасшествием — не было больше никакого Михаила Федоровича, остались только мертвые его воспоминания, но обижать Людмилу не хотелось, и банки Галка все же забрала. Поставила под кровать, надеясь, что в особо голодный месяц запасы ей помогут — но даже спрятанные банки не давали ей уснуть, и Галка решила перевезти их к матери.

Она заглянула на кухню, потом в спальню, надеясь, что мама просто крепко спит — так и вышло. Сморщенная, уменьшенная в размерах мама лежала на подушке почти всем телом, серые щеки ее ввалились еще больше, она дышала через силу, с трудом вгоняя в легкие затхлый кислород. Отечность после химии прошла, как облезает с газонов весенний снег, и обнажилась сырая почва, бесплодная, неживая. Галка отвела взгляд. С каждым приездом она узнавала маму все меньше и меньше.

Главное, что дышит. Галка сняла со стула плед, осторожно укрыла выпирающие косточки под синюшной кожей, за которые все еще каким-то чудом держалась душа. Или дух, или сознание, черт их знает… Галка видела только, что мама еще здесь, и уже этого было достаточно. Она забила холодильник продуктами, наспех пожарила картошку и натерла свежую капусту с морковкой на салат, раньше мама его очень любила — с укропом, правда, с маслом… Может, ей и нельзя было сейчас это есть, но Галке хотелось порадовать маму хотя бы запахом. На всякий случай она быстро почистила луковицу, соорудила суп на куриной косточке, жиденький и пресный.

Лилии Адамовне, по-видимому, маму подкармливать было некогда.

Часы поторапливали Галку, напоминали о ночной смене, но будить маму не хотелось. Пусть отдыхает. Галка доказывала себе, что это забота, но это опять было малодушие — так легко было представить себя маленькой, дожидающейся маму с работы, вот придет она, пахнущая ветром и терпкими духами, и обрадуется ужину. Они поедят и будут смотреть какую-нибудь глупую комедию, обнявшись на диване, пока мама не уснет, а потом Галка выключит телевизор и долго будет лежать, радуясь своей взрослости и самостоятельности.

Она прибралась в квартире, то и дело заглядывая в маленькую комнату с наглухо задраенными шторами, во мрак и тьму, в кисловатый запах мочи и старости у молодой еще мамы. Чаще всего в последние дни Галка задумывалась о смерти: понимала, что не встретилась еще с ней, что мысли эти наивные и расплывчатые, картинки-страницы чужих представлений, но не думать не могла. Лучше бы мама уходила без боли, в спокойствии, не растягивала бесконечно свою пред-смерть. Эгоистичная часть Галки радовалась, что время еще есть, и можно все же попытаться подобрать слова, и проститься, и подготовиться, но другая ее часть, большая, не желала матери таких мучений. Для Галки, конечно, больная, умирающая мама была лучше мертвой.

Но она никогда не признается, каково ей самой.

От вида запыленных полок вспомнилось, как Людмила торопливо надиктовывала Галке свой номер телефона, совала в руки истертые на пятках, вязаные мужские носки, как просила взять баночку острого лечо, и в желудке у Галки холодело.

— Бери, пап. Все, что захочешь.

— Это Галина, — повторял усталый от волнений Палыч, — не твой отец. Просто воспоминания, понимаешь?

Галке хотелось поскорее оттуда сбежать, и поэтому она кивала на все и, спрятав руки за спину, пятилась к двери. Потом, правда, ругала себя за пазлы — любовь Михаила Федоровича проросла в ней корнями и пришлось идти в магазин, брать самую большую коробку, стоящую для Галки каких-то фантастических денег. Железная дорога, угольно-черный состав с белым облаком дыма, и осенний лес с желтово-малиновой листвой и еловыми лапами… Это тоже перешло от Михаила Федоровича, который обожал ездить в душном плацкарте, бродить среди выставленных в проход чужих ног, среди запаха горячей лапши и запеченных с чесноком куриных бедер, мелькающих за окнами пасторальных пейзажей…

Соседки доказывали друг другу шепотом, что Галка сошла с ума.

Она была с ними согласна.

Михаил Федорович прорывался, влезал в голову и выталкивал Галку в безвоздушное пространство, висеть в солнечном свете и кружащих пылинках, и тогда ее тело не понимало, чье оно вообще — старика, горюющего по дочери и прежней жизни, или молоденькой Галки? Она то заставала себя бродящей под окнами квартиры (не своей, нет, Михаила Федоровича!), то пугалась включенного в зале света — кто там, неужели Людоедик забежала в гости?.. То падала на лавку посреди проспекта и задыхалась, оттягивала шарф, а мокрые снежинки впитывались в ее вытянутое, расплющенное даже по ощущениям лицо, и билось мыслью — зачем он едет к матери?! Мать давно померла, ее похоронили на деревенском погосте. Старушка ушла тихо и незаметно, два года готовилась к смерти и копила деньги, подшивала передничек. Михаил Федорович приезжал к ней на родительское, полол траву, раскладывал крашеные яйца и рассыпчатый куличик по блюдцам…

Нет, она Галка! Она едет к маме. Своей, живой. Пока что.

Мама все чаще капризничала, только капризы у нее были недетские — она просто не хотела умирать. Собираться к ней стало еще сложнее, день за днем Галка с матерью ругались из-за любого пустяка, шипели друг на друга, но обе далеко обходили тему смерти и похорон. Спрятаться под мамино крыло уже было невозможно, и Галка считала это очередным признаком взрослости, надвигающегося одиночества.

— Соседушка?.. — хрипло и наугад позвала мама, и Галка бросилась к ней. Остановилась в дверях, успела сохранить в себе удивленную и полную счастья мамину улыбку, еще не омраченную болью — после сна в ее тело как будто не сразу возвращалась болезнь.

— Лучше, чем грымза эта старая! — сияя, сказала Галка.

Они так и не пообщались: мама то и дело проваливалась в сон, одурманенная лекарствами, и Галка сидела на краешке ее кровати, поглаживая высохшую, словно кленовый лист, ладонь. При маме обычной она стеснялась этой ласки, стеснялась своих воспаленных, припухших век и смущалась говорить о любви, но спящую маму можно было поцеловать в высокий лысый лоб под очередной кислотной банданой или подержать за руку, даже шепнуть чего-то. Мама не злилась, не рычала и не смотрела так пусто, будто в ней совсем кончились силы жить. Галка любила эти сонные часы.

Мама мерзла, в полудреме натягивала на подбородок плед. Толстые темно-коричневые колготки то и дело выглядывали из-под одеяла, виднелись тонкие щиколотки, будто бы готовые сломаться от любого взгляда, и Галка быстро укутывала их обратно. Она развела чай с облепиховым вареньем и поставила в изголовье, чтобы запахло ягодами. Мама морщилась во сне, вздрагивала, потом приходила в себя ненадолго, бормотала что-то и снова засыпала. Повторяла, что это сон и Гала ей снится. Галка не противилась.

Главное, чтобы не больно.

Раньше мама просила ее переехать, а Галка отнекивалась, что долго добираться до учебы и работы. Потом они до хрипоты спорили, нужна ли маме сиделка — эта тема была вечной, неисчерпаемой. Потом все чаще говорили про погоду, или тараканов в общежитии, или долги по учебе, только бы слушать друг друга и молчать. То разыгрывали диалоги будто бы из плохо прописанной истории, два человека в комнате, не замечающие третью, черную, отпечатанную на обоях тень.

— Я мармелад тебе привезла, — сказала вдруг Галка, чувствуя едва различимое тепло от маминых пальцев. Ее исколотая, истерзанная рука безвольно лежала дохлым кальмаром, выброшенным на песчаный плед.

— Мне? — мама хмыкнула.

— Нет, блин, себе любимой. Ты же говорила, что мармелада хочется.

— Мне и на море хочется, и мужа богатого, — мама зевнула, не прикрывая рот. — И что теперь?

— Если не хочешь, то я заберу.

Мама прищурила запавшие глаза:

— Ты чего это, прощаешься со мной?

Галка вспыхнула. Вспомнила со стыдом, как хотела купить цветов в остановочном павильоне, лилии или герберы, просто подумалось, что никогда она не приносила маме цветов, а начинать с земляного холма и венков ну никак не хотелось… Думать об этом было больно, боль эта закручивалась острой спицей в желудке, и Галка, потоптавшись под козырьком, отказалась от этой идеи. Верное решение — мама бы сейчас устроила ей выволочку, оборвала бы лепестки с букета и потребовала гвоздик, раз уж на то пошло.

— Глупости, — фыркнула Галка.

— Гала, — мама издала странный шипящий звук, чем-то похожий на вздох, — ты совершенно не умеешь врать.

— А и пусть! Чего я, не знаю, что ты умираешь? Вечные разговоры об этом, а я уже не могу! У тебя все к этому сводится, даже мармелад этот несчастный. Скоро мусор буду выносить, а ты крикнешь в спину — что, на помойку меня отправляешь?! Не хочешь есть, и не надо. Но и мозг мне не выклевывай.

— А тебе лишь бы об этой смерти молчать.

Вздох. Тишина. Галка сглотнула кислоту, и все внутри — и пищевод, и желудок, и сердце, — загорелось, и лучше бы в нее влез сейчас Михаил Федорович, делал, что ему вздумается, но даже он затаился, видимо, чувствуя. Да какое вообще притих, он же не человек, не личность, не душа! По крайней мере, не целая. Он просто сильные надоедливые воспоминания, которых Галка боится так, что воображает, будто бы это сам Михаил Федорович и есть.

— Ты не умрешь, — буркнула, как обиженный ребенок, прекрасно все понимая.

— Гала моя прекрасная, — сама взяла ее за руку и прижала к своей щеке, зажмурилась. — Умру, конечно. Все люди умирают.

— А ты не торопись. И вообще, хватит сопли на кулак мотать, совсем расклеилась. Даже гроб еще не присмотрела, платье с туфлями, а все туда же… Или я должна этим заниматься?! Самостоятельная дочка — горе в семье.

Шуточки не помогали. Галке казалось, что она вдыхает мамину болезнь, и та расползается в легких, с кровью бежит по телу, отравляет. В первые месяцы Лилия Адамовна отказывалась к маме даже подходить, она по телевизору услышала, что рак заразный. Галке пришлось уговаривать, доказывать, таскать книжки и распечатки из интернета, но, кажется, соседка все равно изредка обрызгивала маму святой водой.

Сухие мамины пальцы пахли лекарственной горечью, казалось, отпусти — и мама воздушным шаром выскользнет в форточку, не ухватишь. Она снова задремала, но быстро пришла в себя.

— Никаких больше трагических речей, — предупредила Галка. — Не порти мне настроение.

— Сама же возвращаешься к этой теме, — ухмыльнулась мама, и в приподнятом уголке ее губ скользнуло что-то давно знакомое, но утерянное. — И кто тут слабачка?

— Я, мам… Я.

На голоса за хлипкой стеной прибежала неугомонная Лилия Адамовна — в переднике, словно хотела кашеварить или наводить порядок, и как же так удачно совпало, что Галочка тоже оказалась здесь! От неприкрытого вранья у Галки сводило челюсти — она бы посидела еще рядом со спящей мамой, перебрасываясь колкостями и подшучивая, если маме хватит сил, но при соседке ни о чем говорить не хотелось.

Лилия Адамовна в глупых розовых тапках-зайцах подавила зевок, улыбнулась во все свои желтые крупные зубы и ударила кулаком в грудь:

— На полчасика, Галочка, отошла, и гости у нас! Чай заварила, да? Умница. Иван Петрович все зовет, говорит, что дома не бываю, а только нос высунула…

Мама весело хмыкнула с кровати.

— Рассказала, про врачей-то? — на голубом глазу спросила Лилия Адамовна, и Галке почудилось, что все внутри нее за миг превратилось в холодец: осколки костей, жилы и мутный бульон, растекающийся слизью от малейшего тепла.

Это тоже, видно, легким сквозняком принесло от Михаила Федоровича — он знал тысячу и один рецепт холодца, любил вываривать бульон на говяжьих костях, с лавровым листом и горошками черного перца, разливал муть по салатникам и плошкам, собирал Людоедику с собой. Она ругалась, плевалась хрящиками и косточками, выковыривала их из зубов, но Михаил Федорович считал, что холодец должен быть настоящим, по-мужскому грубым, и только наслаждался гримасами дочери. Галка с готовностью уцепилась за чужие мысли, нырнула в них с головой, как в топкий ил, но соседка не сдавалась.

Мама закашлялась через силу.

— О чем рассказывать?

— Партизанка! — Лилия Адамовна схватила какую-то тряпку, видно, платок на голову, и принялась растирать пыль по книжному шкафу. Глаза вспыхнули жадным огоньком: — Химия не помогла! Столько крови выкачали, а толку… До анемии ее довели, глянь, какая бледненькая. Ей гранатов надо, орешку грецкую, печеночку опять же…

— Не помогла? — Галка знала, что и со второго раза не поверит.

— Галчонок… — начала мама, но это стало последней каплей. Не Гала, не Галка. Галчонок. Прощальная песнь, извинение, что не справилась. Что надежды больше не осталось. Что они готовились-готовились к этой смерти, и вот она, молотит кулаками в дверь, и будто бы выбили табурет из-под ног, а ты летишь, летишь и летишь, раздумывая, что внизу — ледяная вода или затвердевший бетонный раствор?..

Галка подскочила, чувствуя, как горит лицо.

— Больше лечения нет, — рубила Лилия Адамовна с удовольствием престарелой сплетницы. — Предложили хоспис, опухоль растет. Жить, сказали, осталось…

— Да заткнись ты! — кипящие в Галке беспомощность и злость прорвали оборону. — Помолчи хоть немного, дура бесчувственная! Неужели не понимаешь, а?..

Лилия Адамовна потрясенно распахнула провал рта, задержала тряпку над книжными корешками. Мама дернулась всем телом, очнулась от криков и пристыженно втянула голову в плечи, будто всего лишь выдрала из дневника страницу с двойкой или разбила цветочный горшок. Ей нужно было Галкино сочувствие, а не злость. Но потрясение не давало справиться с собой.

— А ты… ты! — Галка склонилась над ней, но слова закончились. Хотелось разрыдаться, сесть на пол и реветь во весь голос, но плакать при маме было нельзя.

Расхохоталась Лилия Адамовна, и Галка обернулась на нее почти что с ненавистью.

— Ох, Галочка, ну как пошутите, хоть стой, хоть падай! Только шутки у вас… грубые… Другой бы и обиделся.

Мама молчала.

— Вставай, — Галка вцепилась в ее хрупкое запястье, дернула. — Поднимайся, хватит лежать и плакаться, в гроб готовиться! Пошли.

— Не могу, — на мамином лице мелькнула тень страха.

В первый раз мелькнула, и Галка чуть не выпустила из себя рыдания, перехватила уже у самых зубов, утрамбовала обратно в грудину. Рано еще, вот вернется в общагу, забьется в угол и вот тогда… Усадила маму, закинула ее руку на плечо.

— Всё ты можешь, не ври! Ты живая, ты боец, столько вынесла. Вставай, кому сказала, ну!

— Галочка… — соседка попыталась мягко придержать её за локоть, но Галка оттолкнула ее. Злость давала сил.

Доедающая маму болезнь оказалась не тяжелой, а уж сама мама — и подавно. Ее так легко было поднять, выволочь за собой в комнату, и мама упрямо перебирала ногами, будто пытаясь Галке помочь. Просила, конечно, отнести и положить ее обратно, нечего, мол, песком из нее полы засыпать, но Галка перла, как таран. Она усадила маму в кресло, заметила, как дернулись от боли мышцы на ее лице, но не дала себе времени передумать и бросилась в прихожую. Схватила куртку, шапку, сапоги — последние были влажными внутри, это Лилия Адамовна, вернув маму в квартиру после обследования, не догадалась засунуть их под батарею.

Худенькая мама утонула и в куртке, и в шапке, настороженно следила за Галкой из-под лысых надбровных дуг. Теплые штаны с начесом застревали на костлявых ногах, и Галка рывками натягивала их, понимая, что ее злая решительность тает с каждой секундой. Маячила за плечом Лилия Адамовна, бормотала, но Галка не слушала ее.

На улицу они не выйдут — если Галка, пыхтя, еще дотянет маму до лавочки, то обратно сил точно не хватит. Значит, балкон. Четвертый этаж, тесный проходной дворик под ногами, много холодного и ясного воздуха. Галка еще помнила истлевший от дождей и времени ковер, из которого веник выдирал длинные мягкие нитки, как мама ругалась и срезала их ножницами, притаптывала тапкой, но ковер загибался и разваливался кусочками, как опухоль…

Влажно-ледяной деревянный стул пришлось застилать пакетами, одеялом, и только потом усаживать нахохленную, перекошенную болью маму. Галка потянулась поправить шапку со смешным бело-золотым помпоном, но мама хрипнула — она сидела, прижимая руки к груди, выкручивала беспомощные бело-серые кисти. Да и куртка… Теперь в нее можно было закутать сразу троих Галкиных мам, а ведь раньше красная плащевка так хорошо смотрелась вместе с ее румяными щеками и темной помадой… Легче было поверить, что это куртка выросла и раздалась, чем задумываться о прежней маме.

— Показала матушке мир? — хрипло спросила она. — Угомонилась?

— Нет, — огрызнулась Галка и схватилась за черные кованые перила. Соседка стояла за балконной дверью с таким лицом, будто боялась, что Галка вышвырнет маму с четвертого этажа. Правда, стоило ли ее для этого так тепло одевать?..

Мама наконец-то нашла нужную позу и притихла, глаза ее чуть посветлели. Она спиной откинулась на Галку, перевела взгляд в небо, и что-то в ней мелькнуло от той старухи с ярко-оранжевыми носками, то ли смирение, то ли усталость. Галка никогда не испытывала сильной, нечеловеческой боли, чтобы маму понять, и поэтому просто придерживала ее за плечи. Мама молчала, впитывала в себя улицу и крики детей, чужую минорную мелодию на телефоне, воробьиное чириканье… Галка не мешала.

Прохлада заливалась под шиворот, за рукава, но холод не отрезвлял, не успокаивал. Все внутри горело.

— Простынешь, — в маме проснулась та самая мама, настоящая, но дальше слов дело не двинулось. Она вообще старалась не шевелиться, видимо, наслаждаясь редким затишьем. Заскреблась в дверь соседка, но никто не обернулся.

— И что я должна увидеть? — еле слышно спросила мама.

— Улицу. Людей.

— Я думала, ты что-то новенькое придумала, а ты все о стареньком…

— Мам, — Галка пальцами впилась ей в плечи. — Хватит, а. Ты уже сдалась, а нельзя сдаваться. Даже сейчас.

— А кто мне запретит-то? — она сонно улыбнулась, как разомлевший на солнце кот. Галке захотелось встряхнуть ее. — Эх, Гала ты моя, Гала… Оптимистка.

— Хотя бы до весны, — хрипло взмолилась Галка.

— Я обязательно передам это моей опухоли, может она и…

— Мам! — Галка чуть сдвинула табурет, чтобы мама привалилась к кирпичной стене и пыльно-серому карнизу подоконника, присела перед ней на корточки: — Не смешно уже. Совсем. Я не хочу, чтобы ты смирилась.

Вместо ответа мама слабо клюнула сложенные в щепотку пальцы и прижала их к Галкиному лбу. Улыбнулась светло, но безнадежно, не стала ерничать, скривилась от легкого движения. Снова перевела взгляд на улицу под балконом — она редко выбиралась в больницы, ее быстро заталкивали за тонированное стекло, пристегивали ремнями и везли до врачей, она даже не успевала схватить жизнь, заметить ее, распробовать. Ее мир сузился до комнаты с вечно задернутыми шторами, до запаха лекарств и смертельной болезни, до самоуверенной Лилии Адамовны. Она озиралась так, будто впервые видела уснувшие на зиму тополя, лужи в ледяном панцире, молочную белизну облаков…

— Буду почаще тебя на улицу выводить, — пообещала Галка.

— Выносить, — каркнула она.

Галке хотелось кричать, что это мама в итоге оказалась слабачкой, что опустила руки и теперь просто ждет смерти, чтобы поскорее избавить Галку от себя. Мама, возможно, наскребла бы сил и сморщилась, назвала ее маленькой эгоисткой, а Галка верещала бы в ответ, что это просто любовь, а не собственничество. Они бились бы, поддевали друг друга, и сырой ноябрьский день нагревался бы от их споров, и Галка продавила бы маму, заставила ее бороться даже через нежелание, но… Крик клокотал в горле, лопался горячими кислыми пузырьками и болью утекал в желудок. Галка прижимала к животу кулак.

Вместо всего этого они сидели вдвоем и смотрели на день, на серость и задержавшуюся осень, которая никак не могла разродиться зимой. Галка попросила соседку сбегать за хлебом до холодильника, и та, удивленная, даже не стала задавать вопросов.

— И за мармеладом, — шепотом попросила мама. — А то не улица, а грязища одна, лучше уж мармеладом за жизнь держаться…

Соседка принесла и сладости, и зачерствевшую горбушку, сунулась к ним, но ее снова заперли в квартире. Мама с наслаждением жевала мармелад, а Галка крошила воробьям хлебные крошки. Они смотрели на птиц, вглядывались в облака в поисках основательного снега, который наконец-то выпадет и не растает, не растечется грязью по улицам, и обе, но тайком друг от друга, надеялись встретить вместе хотя бы новый год.

Забрать бы маму с собой в общагу, спрятать под полосатый матрас в чьих-то давно высохших чайных лужицах и бог знает чем еще, только бы смерть не нашла ее, не забрала к себе. Но пришлось относить маму обратно на кровать на пару с Лилией Адамовной, поить ее супом с ложечки, а мама щурилась и агукала, только бы чуть скрасить эту, слабость, и Галка подыгрывала, вытирала губы платочком. Потом мама снова заснула, но соседка стояла над плечом, пыхтела запахом хозяйственного мыла и старой, сухой кожи, а Галка никак не могла придумать, как бы выставить ее вон.

У дверей Лилия Адамовна не выдержала:

— Галочка, мои соболезнования.

— У вас что, кто-то умер?

— У меня? — она моргнула. — Нет, но мама твоя…

— Вы денег хотели попросить или чего? — вздохнула Галка, не настроенная на глупые беседы. Проверила на всякий случай ключи в сумочке, замоталась шарфом, словно надеялась спрятаться. Я в домике, я в безопасности, мама молодая и сильная, а самая страшная проблема — тройка по физике, потому что не быть больше Галке хорошисткой…

Лилия Адамовна поджала губы:

— Я могу и не просить.

— Извините меня, — Галка растерла припухшие веки, понимая, что снова ищет виноватого. — Вот, все что есть в кошельке, потом еще принесу.

— Ты неси, неси. Бензин дорогой, машинешка наша не молодеет, да и мы еле на таблетках ползаем… Кормить маму твою скоро нечем будет, одной перловкой все трое перебиваемся, а ты мармелад, вон, покупаешь…

Галка кисло улыбнулась ей. Она отдавала соседке большую часть своей зарплаты, денег едва оставалось на дорогу и скудную еду, а от Лилии Адамовны явно пахло подкопченной горбушей. Но злиться было не на что — Галка высунулась на миг из своего огромного шарфа, подсчитала мысленно, сколько месяцев уже не колола матери уколы и не ставила капельницы в вены, не выносила судно, не застилала кровать клеенчатыми пеленками… Не сидела рядом, когда после очередного курса химии маму выворачивало в пластиковый таз, и она клялась, что вот-вот выплюнет печень, а противорвотные — «разводилово для лохов». Это Лилия Адамовна со своим никогда не видимым, но бодрым Иваном Петровичем возила маму в онкоцентр, на анализы и приемы, бегала по аптекам и получала льготные лекарства, научилась ставить катетеры, с легкостью пробивала вены, да и вообще, что бы без нее Галка делала?..

— Спасибо вам, — сказала она со всей искренностью, которую только смогла внутри наскрести.

— Сколько надо, столько и будем ее провожать, — соседка потупила взгляд и молитвенно сложила ладони.

В подъезде Галка спустилась на один пролет, присела на ледяные ступени и закурила. Заполнить пустоты в груди горячим дымом не вышло. Галка знала, что теперь приезжать к матери будет еще труднее, хотя раньше думала, что они добрались до потолка. Двойственность окружала ее: вроде бы сидишь с мамой, особенно со спящей, гладишь ее по руке и радуешься, что она здесь, а в то же время выглядываешь в прихожую и все внутри скручивает, так хочется бежать. Как показывать свою любовь, когда времени почти не осталось? Лилия Адамовна на прощанье всучила Галке мусорный пакет со скрипящей упаковкой из-под мармелада, но разве это о любви? Сладкое и сладкое… Цветы, громкие клятвы, траурные речи — мама высмеяла бы все это или даже разозлилась.

Галка медленно выпустила дым в потолок, пощелкала зажигалкой — колесико заедало. Заедала и она сама.

Пришла мысль об облегчении — мама умрет, и тогда… От мысли этой всегда становилось стыдно, и Галка гнала ее прочь, но понимала, что после маминой смерти ей мало что останется в жизни страшного, да и чувство вины чуть сдвинется в прошлое, а то как бывает, сидишь в общаге или разбираешь очередную конуру, а могла бы с мамой побыть… Галка маму любила так, что больше и некуда, а поэтому от одной мысли об облегчении сразу чувствовала себя бездушной, никчемной.

Она надеялась, что увидится с мамой еще хотя бы раз. Но понимала, что когда-то эти разы закончатся.

…Михаил Федорович заглянул в пакет — там, на целлофановой глубине, лежал крохотный коробок с пазлами. Лупоглазый щенок щурился с картинки, и Михаил Федорович вздохнул ему. Ну чего там собирать? Правда, ни на что другое денег не осталось, так что пусть хотя бы щенок.

Сейчас он вернется домой… в общагу… (в общагу?..) и выложит новую картину. Единственное, чего он не понимал — откуда же взялась такая нестерпимая, въедливая тоска, от которой даже водка не избавляла?..

— Оклемалась?

Маша успела задремать. От прорвавшего тишину голоса она стукнулась о стекло, подтянулась на руках и вытерла слезящиеся глаза. Заморгала беспомощно: поздний вечер, проносящиеся огни машин, витрины в предновогоднем блеске и сырой туман, в который молоковоз то нырял, разрывая своим огромным темно-желтым брюхом, то вновь всплывал, словно возвращающийся в порт траулер.

— Разбудил? — в голосе Сафара скользнула вина.

— Нормально, — хрипло ответила ему Маша.

Нормально — это было типичное состояние и то слово, которым она, как мокрой тряпкой, отбивалась от чужих расспросов и волнений. С Сафаром это казалось Маше нечестным, и она вытянулась до хруста в позвонках, вспоминая, где она оказалась и что вообще происходит. Вдвоем они возвращались после разбора очередной двушки, грязной и неухоженной, где жила мать — уже и не женщина, не человек даже, последние семь лет после гибели сына она только и делала, что ждала смерти и копила с пенсии на мраморный памятник в виде солдата с ребенком на руках. После того мужика со строительным молотком в ладони, его жены в ромашковых носках, после раскопок в мерзлом осиннике и нескольких походов к следователю, Маша поклялась поставить волонтерство на паузу. Но долго не протянула — тем более что из дома ей хотелось сбежать все чаще и чаще. Сахарка разрешили оставить, но кот вовсю наводил новые порядки, так что…

Днем выпал снег, слабенький и мокрый, к вечеру он превратился в лужи. Молоковоз ехал по городу пустым, но Маше казалось, что она слышит урчание в его железном животе, как тяжелыми волнами перекатывается свежее молоко. Работы у Сафара становилось все меньше, «только тетрапаки столичные им подавай», но после службы он все чаще умудрялся забрать здоровую «машинешку» и, полный детского счастья, рассекал на ней по городу.

— Как кот твой?.. — спросил Сафар, подождав, пока Машино лицо вновь соберется складками от беспокойства. Взвыл мобильный — восемь часов, пора колоть инсулин (в бедро, живот или плечо, но с плечами обычно помогали папа или Оксана, сама бы Маша не справилась). Она решила потерпеть до дома — ничего на ее взгляд не было хуже, чем колоться на людях.

Разве что голод.

С котом все было плохо, и Маша уже пережила стадию «это он привыкает», «скоро все изменится», «надо потерпеть, любить его — и все будет хорошо». В тот вечер, помня, как собственными руками забила молотком верную, хоть и порядком поднадоевшую жену, с которой прожила больше двадцати лет, Маша вернулась домой с побитым видом и маленькой переноской в руках. Она уже отрепетировала каждую Оксанину гримасу, каждый прищур, изгиб темно накрашенных губ, и была уверена, что на Оксанино:

— Нет. Вези обратно, — молча выйдет из прихожей, но все оказалось гораздо проще. Они втроем возвращались на молоковозе, Сафар рассказывал что-то неважное и смешное, а у Маши не было сил даже улыбнуться ему. Она гладила переноску сквозь простыню и уверяла себя, что справится. Удивляло даже, как мысли об Оксане и Сахарке оттесняли эти ромашковые носки, зачем он их вообще заметил, зачем растер тонкую вязку пальцами, будто проверяя, окоченевшие или нет, а они были твердые, как бетон…

Оксана вышла с бокалом вина в руках. Каждый вечер в последние дни она встречала Машу с одним и тем же бокалом, и вино в нем будто не заканчивалось. Кислый дешевый запах, от которого чесалось в ноздрях, впитывался в ковры и обои.

— Голодная? — спросила Оксана с порога и прищурилась: — Чего принесла?.. Кота?

Маша подобралась, глянула прямо и с вызовом, кивнула.

Оксана пожала плечом и вернулась на кухню.

Даже не поверилось поначалу, видимо, это сон — Маша скрючилась на сиденье молоковоза, положила голову на переноску, на холодные тряпки и висит на ремне безопасности, ее треплет из стороны в сторону, но… Нет, все же правда. Маша пришла ужинать с переноской под мышкой — она хотела достать Сахарка, показать всю серьезность своих намерений, но кот шипел и не давался. Измерили сахар: Маша сгорбилась, увидев огромные цифры на дисплее глюкометра, вспомнила недобрым словом пирожок.

— Лысый? — Оксана снова отхлебнула вина.

— Да. Старенький, надо уколы ему покупать…

— Это ты у Димы проси.

И все. Маша разогрела еду, сунула Сахарку немного вареной в мундире картошки, попила чай. Ей все казалось, что Оксана поставила ее, Машу, на паузу — сейчас ворвется на кухню и, не повышая голоса, сделает так, что завтра же Маша поедет в приют и стыдливо оставит кота на пустом первом этаже, даже записку не напишет. Юрина тетка доказывала: лет мало, мозгов нет, зачем тебе больное животное, да еще и без родителей приперлась — самоволка, выставят тебя из дому с ним, и правильно сделают, недели не продержишься. Маша пунцовела ушами и доказывала, что справится: что сама себе колет инсулин, что привыкла заботиться о всех вокруг, что не может по-другому. Рассказала даже немного об Анне Ильиничне, хоть и не хотела — стыдным и горьким казалось вспоминать о старушке и ее любви, столь огромной, что даже поделенная на четыре части она занимала все Машины мысли. Заступился и Стас — сказал, что пусть хотя бы попробует, денег-то с них за это не возьмут, а вот вредный Сахарок уедет подальше.

Тетя пообещала приехать с инспекцией и потребовала, чтобы назавтра же ей позвонил кто-то из Машинных родителей.

— Они не родители, а опекуны, — от злости и бессилия рубанула Маша, но тетю это не смутило:

— Да хоть птеродактили. Мне надо убедиться, что они согласны покупать лекарства дорогущие, и вообще животное спасать.

Маша пообещала бы все на свете. Она выслушала кучу заверений в том, что силенок у нее не хватит, и только больше уверилась в своих планах. Подписала столько бумаг, будто собиралась взять ребенка, а не кота — это хорошо еще, что денег не попросили. Отдали ей несколько пакетиков диетического корма, переноску на пару дней, даже простыни и тряпки нашли. Тетя печально трясла головой:

— Дети ж вы дети…

— Не брюзжи, — хмурился Стас.

Маша вышла из приюта выжатая, выпотрошенная, но глянула на медленно сыплющий снег, который не долетал до земли, прижала к груди переноску и почувствовала такой жар, такое безотчетное и явное счастье, что захотелось вернуться и расцеловать в обе щеки и Стаса, и вредную его тетю. Оставалось лишь пережить препирательства с Оксаной, которые с каждым метром приближения к дому казались все невыносимей и яростней, но первый и самый важный шаг Маша сделала — Сахарок был с ней.

А тут тишина, спокойствие. Негромкое чавканье в переноске (потом Сахарка всю ночь рвало этой картошкой, а до Маши дошло, что она совсем забыла про диетический корм в пакетиках), приглушенный кухонный свет и Оксана, которая так и не вернулась из комнаты. Маша несколько раз вымыла руки под теплой водой, выпила отвар шиповника, чтобы хоть немного справиться с гипергликемией, немного поела сама — аппетита не было.

Папа ждал ее в большой комнате: сидел в кресле, зажмурив глаза, и прислушивался. Его идеально гладкая, только что выбритая голова чуть светилась, будто внутри зажгли лампочку — папа ненавидел застрявшие в стоке волосы, волоски на подушке и на полу, а поэтому сражался с шевелюрой упрямо и самозабвенно, пару раз даже, увлекшись, сбривал брови подчистую, но Оксана поговорила с ним, и «эта дурость прошла».

— Чего слушаешь? — спросила Маша издалека, прижав к груди переноску.

— Дом, — папа едва разомкнул губы, — пойдем, вместе со мной послушаешь.

Раньше Маша вскарабкалась бы к нему на колени, но сейчас такая туша вдавила бы худенького отца в подушки по самый подбородок, а поэтому Маша устроилась на твердом подлокотнике. Папа чуть сдвинулся вбок, освобождая ей место, выдохнул, словно Маша потревожила невидимую музыку дома. Она взгромоздилась на кресло, как облезлый потрепанный грифон, поскрипела, зажмурилась.

Возился в переноске Сахарок. Булькало вино из картонной коробки, все громче бормотал телевизор, шипел паром утюг — видимо, Оксана гладила рубашки на завтра. На улице прогрохотала и сразу же затихла музыка, кажется, шансон из проезжающего такси, процокали каблуки по мокрому асфальту.

— Слышишь? — спросил папа негромко, бессильный наполнить легкие воздухом.

— Нет, — честно призналась ему Маша.

Папа был одним из немногих, перед кем она не скрывалась и не боялась говорить то, что думает на самом деле. По сути, он оставался почти единственным — чем-то Маша могла поделиться с Сафаром, что-то доверить доброй Дане, но ближе папы у нее никого не было.

— И фиг бы с ним тогда, с домом, — папа открыл серые, вечно спокойные глаза. — Вода шумит, стиралка у кого-то работает, новости… Музыка обыденного. Потом еще послушаем. А сейчас показывай, что за чудо-юдо ты принесла.

Папа, конечно, был Маше неродным, но если Оксана звалась исключительно Оксаной (по-другому язык не поворачивался), то папа с первого дня, как Машу забрали в новый дом, стал папой, и она даже забывала порой, как зовут его по-настоящему, не по-родительски. Он был первым, кто примчался в больницу со всеми ее документами, документами своего старшего брата и его жены — Машиных родителей, зачем-то взял даже ее метрику из роддома и несколько газет, где на обложке в коллективе почетных металлургов стояла и Машина бабушка.

Тот день запомнился плохо — что-то говорили, расспрашивали, Машу просили посидеть то здесь, то там, совали распухшую руку под рентген, потом вкатили ее целиком в белый гудящий аппарат, и Маша спокойно ходила следом, сидела или лежала, спрашивала только:

— А мама скоро придет?

Лица у медсестричек вытягивались, и девочку обступала тишина. Маша догадывалась, что мама не придет — маму подбросило выше всех, под самые облака и, как говорил потом новый папа, она пальцами зацепилась за самое пушистое облако, да так и осталась там. Маше это казалось предательством — в конце концов, она и сама хотела бы ухватиться за перистый бок и погулять там, в вате и свежем ветерке, но ей помешала коляска. Коляску смяло от удара, отбросило, но маленькая Маша, которая каталась под бледно-розовым козырьком и болтала ногами скорее от лени, чем по необходимости, не просто выжила, но и почти не пострадала.

Если мама улетела высоко-высоко, то папа отскочил дальше всех. Все в тот день поставили свои спортивные рекорды, а выжила почему-то одна лишь Маша. Это было слабым утешением для нее.

На память осталось несколько белых шрамов — она хотела сделать там татуировки, но не для того, чтобы прикрыть, а чтобы всегда помнить. Родители у нее были замечательные: мама запомнилась мычанием-пением, от которого Маша зажимала ручонками уши, а папа после работы по весне приносил ей первые, млечно-горькие одуванчики. Маше казалось, что этого вполне достаточно для звания хороших родителей.

Честно говоря, она думала так и сейчас.

Ей жалко было, что авария случилась так рано — прожить бы с теми родителями, настоящими, хотя бы до десяти лет, чтобы лица и взгляды не смазывались в памяти, как мыльная пена, как растоптанные мягкие яблочки в осенней грязи. О родителях вспоминалось неизвестно от чего, а потом память и потеря торопливо затягивались, подживали почти без боли, и Маша нервничала по этому поводу — она же должна горевать, мучиться всю жизнь, почему же все чаще ей кажется, что это случилось с кем-то другим…

В конце концов, новые родители тоже были не промах, а папа так вообще делал все, чтобы Маша не чувствовала себя сиротой. Детдомовской. Он с детства расспрашивал про ее эмоции, почему Маша плачет и не хочет ли об этом поговорить, а она таращила глаза и рыдала, потому что не понимала, чего он требует. Но папа всегда был рядом, к папе можно было прийти с любой проблемой, папа поддерживал, папа любил.

И Маша любила его в ответ так сильно, как только могла.

Он все это время сидел и задумчиво рассматривал ее, чуть склонив голову. Она видела всполохи света в его черных зрачках, он будто бы вместе с ней видел искореженную, словно изжеванную коляску, которую оставили на обочине; как маленькая Маша в этой коляске, словно под панцирем, ползла до первого папы, настоящего; как фельдшер скорой помощи наспех обрабатывала раны и всю дорогу до приемника гладила Машу по слипшимся от крови волосам.

— Кот. Сахарок, он жил у той бабули, где мы вчера убирались, — Маша за шиворот выдернула себя из воспоминаний и утрамбовала в Машу нынешнюю, взрослую, толстую и вечно напуганную, что сидела на жестком подлокотнике. От себя даже чуть затошнило.

— Лысый? — папа склонился, пытаясь заглянуть в переноску.

— Да, чуть-чуть шерстка есть на шее, но у Оксаны ничего не должно, ну, из-за аллергии появиться… Он старенький уже, болеет. Будем уколы ему делать.

Щелкнул замок, и переноска открылась. Сахарок, будто только этого и дожидаясь, зашелся рыком — папа разглядывал кота, лицо оставалось расслабленным и спокойным. Прошла минута, две, а затем папа резко сунул руку в переноску, схватил Сахарка за загривок и, не обращая внимания на кошачий визг, выволок на свет. Сахарок сжал тонкие морщинистые веки, взбрыкнул всем телом, выгнулся, но папа держал крепко.

— Сахарок, значит… — сказал он в задумчивости.

Маша ждала. Она сразу убрала переноску на пол, чтобы не дать коту шанса на отступление, прислушалась. Папа рассматривал расчесанные болячки на голове у Сахарка, впалые бока и раздутый живот, серо-розовую бархатистую кожу. Кот глядел черными, сузившимися от ярости глазами, он явно хотел вырваться и вскрыть папе горло.

Папа погладил кота пальцем по хребту.

— Ты уверена? — спросил у Маши.

И Машу прорвало. Она столько репетировала речей, весь день подбирала слова, как будет оправдываться перед Оксаной и вымаливать для Сахарка жизнь в их квартире, что теперь фразы эти, невысказанные, потрескивали внутри горячим красным углем. Маша вскочила с места, Маша бегала из угла в угол, Маша размахивала руками. Она барабанила, как гвозди заколачивая, надеясь, что хотя бы пара из них прошьет папу насквозь.

Она говорила о том, какая чудовищно несамостоятельная, слабая, что ей скоро поступать в институт в другом городе — да, обязательно в другом, — а она ничего не может сделать сама. Что боится лишний раз попросить в автобусе об остановке, что стесняется своей робости, несамостоятельности, диабета. Даже выглядит Маша, как мясистый хряк, ей надо побольше гулять и поменьше жрать, но даже этого она сделать не может! Как беда — она бежит плакаться к папе, и папа долго, с любовью гладит ее по жирным плечикам. Как надо в школе разобраться с документами, приезжает Оксана и все делает сама.

А ей, Маше, пора бы научиться быть человеком. Научиться брать на себя ответственность хотя бы за небольшое, но дело, готовиться к новой жизни и взрослеть, в конце-то концов.

— Вот это вот чудо — то самое небольшое дело? — папа приподнял Сахарка, и тот взглянул на Машу почти с обидой. — Старичок с уколами и диетой?

— Да! — гаркнула Маша, переполненная волнением и страхом настолько, что не могла сдержаться.

Это, в конце концов, один из последних ее шансов решиться на что-то большее, чем не сделать домашку по русскому или съесть кусочек шоколада с сахаром. Если она в очередной раз сдастся, даже не попробовав — откуда ей наскрести в себе хоть немного уважения? Она уверена, что справится. Научится ставить уколы, будет кормить Сахарка по часам. Снова завела разговор про Анну Ильиничну, и снова не нашла слов, чтобы описать ее любовь к коту, махнула рукой.

— Ну, — дождавшись, пока она выговорится, выдохнется и встанет перед ним, глядя на папу влажными и печальными глазами, он освободил одну руку и поскреб переносицу, — значит, полная самостоятельность. Потом не жалуйся только. Лекарства я куплю, чего ему из продуктов надо, тоже напишешь. Но всем будешь заниматься сама, договорились?

— Да!

Он поднялся, спустил Сахарка на пол и попытался погладить его за ушами, но кот пулей влетел под диван и забился в угол. Маша крепко обняла папу двумя руками — она и не сомневалась, что он поддержит ее решение, но отчего-то без конца тряслись поджилки. Выглянула из спальни Оксана, прошла мимо них, словно не заметив. Папа гладил Машу по спине.

— Но я тебя предупреждаю, что будет очень тяжело. Ты не представляешь себе, насколько. И ты должна быть к этому готова.

— Я готова!

— Ничего ты не готова. Но и эту проблему мы, если что, решим…

Оксана вернулась в спальню, и папа, шутливо Маше отсалютовав, ушел за ней. Маша опустилась на ковер — ей казалось, что квартира вертится и перекручивается, что сил у нее осталось ровно на один взмах ресницами, что день этот не закончится никогда. Спать она легла не у себя в комнате, а в зале — расстелила простыню на собранном диване, под которым прятался Сахарок, только бы быть с ним рядом. Лежала в темноте и шепотом рассказывала воспоминания, эмоции Анны Ильиничны, будто он мог ее по-настоящему услышать, понять.

Услышала Оксана, пришла и выгнала Машу обратно в спальню, заявив, что нечего бормотать по полночи. Сахарок так и не появился.

А наутро Маша проснулась первой из всех, и в этом ей повезло — Сахарка рвало всю ночь, и ковры, полы и даже кресло оказались перемазаны розово-желтой жижей. Кот принципиально стороной обошел старый лоток и в довершение всего наделал кучу в несколько сантиметрах от песочного наполнителя. Так что вместо измерений сахара, быстрой зарядки и завтрака Маша все утро бегала с тазом и тряпками в руках, уговаривала Сахарка не расстраиваться, со всеми бывает.

Это и правда было только начало, но Маша была настроена на дружбу, любовь и счастливый конец.

Молоковоз угодил колесом в яму, кабину встряхнуло, Сафар пискнул и расхохотался от этого. Маша улыбнулась ему — в кабине было уютно и тепло, не хотелось даже думать о плохом. На зеркале покачивались замызганные одноразовые маски, Сафар недавно переболел и все еще не чувствовал запахов, но тут, в молоковозе, для Маши было куда безопасней, чем в автобусе. Поняв, что никаких откровений от нее он так и не дождется, Сафар прокашлялся:

— Я это, чего попросить-то хочу… Разделишь мои воспоминания с родственниками?

— Тебе лет-то сколько? — хмыкнула Маша, но Сафар не ответил шуткой или привычной для его усталого лица улыбкой. Он вообще не ответил — сосредоточенно смотрел на дорогу и двумя руками держался за руль.

Тишина повисла скверная, липкая. Маша проснулась окончательно, взглянула Сафару в лицо:

— Ты чего… правда, что ли?

— Да все нормально, — он отмахнулся, но нервно, с напряжением. Маше стало не по себе. — Сердечко пошаливает, оно у меня увеличенное чуть ли не с детства, мать смеется: «большое сердце, большой человек». Колоть стало, ну, как иголочкой, я к терапевту. Операция будет, в общем. Месяц и семнадцать дней. Я так уточняю, просто на всякий случай…

— Ты, — Маша надавила на слово голосом, будто это оно было во всем виновато, — просто на всякий случай не стал бы ничего говорить.

— Так заберешь или нет?

Маше хотелось ударить кулаком в стекло и закричать, что он не умрет, потому что такие улыбчивые и полные радости Сафары обязаны жить до ста лет, радоваться и радовать всех вокруг своих светом. Что он молодой, и как бы не барахлило сердце, врачи вылечат. Что про эмоции и память стоит говорить, только когда совсем плохо, а с ним все хорошо, хорошо-хорошо, ХОРОШО! Это невозможно. Так нельзя, неправильно.

Зарыдать, в конце-то концов.

Вместо этого Маша шмыгнула носом, вытерла его рукавом и кивнула:

— Заберу. Точно.

Он глянул на нее странно, но согревающе:

— Спасибо. Взрослеешь, Маш. Правда что ли кот на тебя так действует….

— Еще как действует, — вздохнула она и, собравшись, начала свой долгий и тяжелый рассказ о том, как они с Сахарком пытались привыкнуть друг к другу, сжиться, справиться. Смириться.

И как ничего у них не получалось.

Маша выскочила из квартиры, задохнувшись — она не справлялась. Она не справлялась уже давно, но только сейчас начала впускать в голову эту простую мысль. От пальцев воняло влажной кошачьей шерстью, чистящим порошком и желудочным соком, кислотой, которую Маша все утро оттирала с ковров и линолеума. Она должна бы уже привыкнуть, каждый ее день начинался так — Сахарка кормили исключительно вареной курятиной и дорогим премиальным кормом, весь день кот прятался то за шторой, то под диваном, и чувствовал себя вроде бы сносно, но по ночам тихо, лишь бы не попасться, вытворял свои грязные дела. Маша плакала, набирала в чашку теплую воду, разводила мыльный раствор и споласкивала, терла, чистила… Сахарок с ехидным прищуром наблюдал за ней со шкафа. Он будто специально издевался над ней, хотя коты не умеют издеваться, не должны, и Маша не думала, что в этой расчесанной лысой голове может быть такая хитрость, такая ненависть.

Она начала называть его Солонкой — думала, может это из-за прозвища, который никак не вязался с ее диабетом. Сахар от волнений и слез уползал в такие выси, что Маша рыдала и глядя на глюкометр, и вытирая пробитый палец спиртом, и вкалывая максимальные дозы. Оксана все больше молчала — когда они с Машей оставались в квартире вдвоем, тишина сбивалась в комки пыли и лежалой шерсти, и Маша ходила в ней, как сквозь сон, простуду, дурную бесконечность. Лишь иногда Оксана позволяла себе наморщить нос:

— Тебе надо меньше обжираться.

Она наверняка думала, что нервотрепка — это оправдание для таких слабачек, как Маша. Всю жизнь Оксана пыталась вырастить из приемной дочери человека храброго и стойкого, но Маша тянулась слабенькой, пряталась за ее коленками и бесконечно ревела. Отсюда росли ноги и Машиных увлечений: кружки по кройке и шитью (потому что Оксана любила рукодельные вязаные жилеты или брошки из бисера), попытки прыгнуть тройной тулуп на дорогущих коньках, школьный хор, гимнастика… Маша раз за разом порывалась доказать, что ее забрали из детского дома не напрасно, что она справится и докажет свою полезность. Отсюда же по нескольку раз за вечер переписанные домашние работы, чтобы ни одной помарки, отсюда истерики из-за троек и четверок.

Маша упрямо пыталась стать той, кем не являлась. И от того, что такой жизнью у нее никак не получалось жить, становилось лишь хуже.

Оксана варила брокколи и цветную капусту, по ложке булгура или безвкусной гречки, ставила куриную грудку на пар, и Маша послушно давилась пресным, постным, забыв и про отрубной хлеб, и про сушки, и хлебцы, не говоря уже о чем-нибудь вкусненьком. Хотя бы сахар для Оксаны она должна была удержать в норме… Вот и сегодня Маша завтракала твердым сыром и обезжиренным творогом — единственным, что позволялось при ее гипергликемии. Живот урчал от голода, и Маша, плача, жевала колюче-ледяной снег.

Отвлекаться. Надо отвлекаться. Вечерами, наревевшись, Маша читала статьи по психологии — как обрести смысл в жизни, как бороться со сложностями или справляться со вспышками агрессии. За последние недели она расколотила несколько рамок с фотографиями, одну кружку (бледно-бежевую, с нелепыми детскими пчелками, которую ненавидела), разбила костяшки пальцев о стену. Бешенство чередовалось с унынием, и Маша замечала, как вязнет в этом все глубже и глубже, уходит по самую макушку. Кто-то из интернет-психологов рекомендовал ей смотреть на три предмета вокруг, вслушиваться в четыре звука, произносить пять слов — в общем, заземляться, возвращаться в реальность.

И Маша заземлялась. Может, именно поэтому она одной из первых и заметила пропажу рыжеволосого из параллельного класса.

Маша туго застегнула куртку — от ветра задрожал онемевший подбородок, посинели ладони. Из подъезда вышла Оксана — она пахла терпкими, горько-сладкими духами, пушистый ворот шубы едва прикрывал ее тонкую шею, а губы красиво темнели на строгом лице. Маша все бы отдала, чтобы стать хоть немного на Оксану похожей, пусть даже и внешне.

— Едем? — спросила Оксана, глядя куда угодно, лишь бы не в Машино лицо.

Та кивнула. Достала маску — в школе снова ввели карантин и заставляли сидеть весь день в одном кабинете, но Маша надевала маску еще у подъезда. Будь ее воля, она закрыла бы марлей все лицо: и обломанные ресницы, и толстый нос, и лоб в прыщиках, спряталась бы, как в кокон, но на таких сумасшедших точно будут пялиться во все глаза.

Заднее сиденье, Оксанина любимая музыка, молчание.

Маша немного забылась, отвлеклась от Сахарка и переключилась на Колю. Мысль — ее единственное спасение, друг и советник, который не уедет, не пропадет, не предаст. Значит, надо пользоваться.

Колей и был тот конопатый рыжеволосый парень из «бэшек». Маша долго не могла понять, что же беспокоит ее на переменах. Тогда она бегала в столовую, покупала кружку чая без сахара (там продавали пирожные-корзиночки с вареной сгущенкой, пирожки с картошкой и грибами, яблочные слойки, но Маша брала один пустой чай и отходила подальше), в одиночестве сидела за столом, вглядываясь за широкое панорамное окно. На пришкольной аллее ветер рвал с деревьев последнюю листву, и та, еще крепкая, но уже мертвая, билась о стекло раненым стрижом. Маша слушала чужое щебетание и уверяла себя, что успокаивается.

Но рыжий Коля пропал, и больше не встречался у Маши на пути. В очередную пожарную тревогу всех выгнали в школьный двор — сработала сигнализация, и директриса с выпученными глазами бегала по этажам, а учителя слабыми мотыльками бились в закрытые двери запасных выходов. Пацаны искали по карманам сигареты, девчонки хихикали, радуясь, что сорвалась физика или геометрия (у Маши была литература, и ее класс расстроился — лучше бы химия или алгебра на худой конец). Стоять под холодным продрогшим небом было сложно, все мерзли и перетаптывались, обнимали друг друга раскрасневшимися руками под тонким шифоном рукавов, но пока учителя не убедились, что тревога была ложная, классы оставались пустыми. Куртки забытыми висели на вешалках, Маша дрожала и разглядывала соседний класс — они стояли такие же бледные и хохочущие, с синевой на губах, но шапки медных волос среди них не было.

Ее не было нигде — Маша, захотев поиграть в сыщика, иногда заглядывала к «бэшкам», чтобы проверить, появился рыжеволосый или на его месте теперь сидит кто-то другой. Выяснилось, что зовут его Коля, живет он без отца совсем неподалеку от школы, водит младшую сестренку в садик. Коля не появлялся уже месяц, и учителя говорили «бэшкам», будто бы они с семьей переехали в другой город.

Одним вечером, когда Оксана опрокинула на дуршлаг пропаренный бурый рис и покрошила в салатник помидоры, пахнущие свежескошенной травой и на вкус ровно такие же, как сено, Маша с приемной матерью разговорились — такое бывало редко, приступами, и все еще удивляло.

— Чего там за расспросы у тебя в школе? — спросила Оксана лениво, пока Маша пристально следила за каждым ее движением. Как Оксана взмахивала рукой, вынимая из навесного шкафчика кружки, как привставала на цыпочки и улыбалась, просыпав горсть соли на мойку.

— Настучали уже?

— Ну, чат-то я читаю. Периодически.

— Да просто кто-то с семьей уехал из города, вот и все.

— Коля, да?

— Да.

— А вы с ним общались?

— Не особо. Но его издалека видно, как бы он не горбился. Просто интересно стало, куда пропал…

— Уехал и уехал, — Оксана облизнула чайную ложку со сметаной, единственной разрешенной заправкой для салата (нежирная, совсем капелька, просто для вида). — Голову не забивай.

У Маши внутри загудело тонкой сиреной, звякнуло — обычно Оксану не интересовали Машины друзья-подруги (несуществующие), она скорее спрашивала про деньги на жалюзи в кабинет, потому что шторы запретили после очередной проверки, про школьные обеды или драки, в которых Маша все равно не участвовала. Когда тебя не замечают, трудно влезть в чужой скандал. А тут вдруг — Коля.

Почему?..

На кухню сунулся Сахарок, и Маша склонилась над ним, сложилась пополам, как пухлая никчемная книжка, погладила по шершавому загривку, и кот дернулся, отбежал. Мяукнул требовательно. Оксана набросала ему в миску пресных куриных волокон, и кот зачавкал.

Мысли о Коле не ушли, наоборот, они стали приходить все чаще, звучали все настойчивей — в переезд Маша не особо поверила, а если учесть Оксанин интерес, то дело и вовсе принимало странный оборот. Наевшийся Сахарок привычно забился под диван и орал оттуда дурным голосом, а Маша снова поддалась приступу тоски, безграничного своего одиночества, и сосредоточилась на своем расследовании.

Она прислушивалась к чужим разговорам, слухам, шепоткам. Попробовала расспросить Юлю-моль — та в любую карантинную перемену, когда нельзя было выходить и нельзя спускать маску с носа, сидела, таращась перед собой, и в кровь расчесывала воспаленное лицо. После того случая с пирожком Маша надеялась, что обретет если не подругу, то приятельницу — они будут перебрасываться пустыми фразами о тесте по литературе, о разыгравшейся метели с ледяным дождем, про что угодно, лишь бы поговорить, но Юля упрямо молчала. Молчала и Маша.

Про Колю одноклассница ничего не слышала, зато взглянула так, будто Маша встала перед ней, прорвала пальцами кожу и раздвинула ребра — загляни, мол, что у меня внутри. Больше вопросов Маша не задавала.

Выяснила немного о Колиной семье: сестренка как и прежде ходила в садик, мать работала в разливной пивнухе, а это значит, что переехать они никуда не могли. Вряд ли Коля сделал бы это один — в графе «отец» в школьном журнале у него стоял жирный прочерк.

В конце концов один из Машиных одноклассников с родителями добрался до кладбища — недавно у него умерла бабушка, и надо было подсыпать земли на зиму, чтобы могила не провалилась. Одноклассник заметил неподалеку свежий бело-золотистый крест, возвышающийся над остальными могилами, словно ангел с нарисованными крыльями. Венки густо укрывали землю и снег, пряталась в пластиковых венчиках выцветшая фотография, а на табличке блестело Колино имя.

Даже если Маша и не играла бы в детектива, этой новостью ее наверняка бы сшибло с ног — оба класса гудели так, что эхом отзывалось в коморке у поварих или в подвале, заваленном списанными партами и коричневыми досками. Маша не вмешивалась, только чутко слушала, ощущая себя слоном с огромными ушами-локаторами. Версии строились самые разные, одна другой кровавей, жадные слушки мелькали то тут, то там, на время все забыли и про карантин, и про учебу, и про влюбленности — остался только силуэт сгорбленно-рыжего Коли и его высокий белый крест.

— Хватит вам, — не выдержала Машина классная руководительница, закатывая глаза в приступе нервного тика. — Да, в параллели у вас умер мальчик, царствие ему небесное. Сердечный приступ, клапан митральный у него плохенький был, с детства лечили, наблюдали, но не спасли. Может, перед экзаменами волновался сильно, я столько раз повторяю — пересдать ЕГЭ на другой год вы сможете, а вот из петли, в случае чего… Не надо мне, в общем, такого. Плохо вам — топайте к психологу или к врачу, а то вся школа на ушах, первоклашки шепчутся, господи, прости наши души грешные.

Классная, проговаривая все это, хрустела тонкими, испачканными в мелу пальцами и смотрела то в сторону, то на облезлый потолок, то в окно, лишь бы не на своих подопечных. Маша попыталась поймать ее — глазки под толстыми учительскими линзами выглядели крошечными и беззащитными. Маша снова не поверила ей.

А потом слухи разом перестали крутиться вокруг расчлененки, убийства из-за материнских долгов в пивнухе или донорства органов, и сошлись на единственной версии, пересказанной столько раз, что Маша чутьем поняла — это правда.

Коля повесился.

Никто не знал, почему, и слухи стремительно потекли в эту сторону, но Маша понимала, что поиски ее зашли в тупик, до правды уже не докопаешься. Может, он был бесконечно одиноким, страдал без отца или ревновал мать к младшей сестре. Может, близкое окончание школы пугало его сильнее, чем Машу: экзамены, поступление и взрослая жизнь, где не было бы помощи от Оксаны и надо было решать все самой… Может, он уже пристрастился к выпивке или чему покрепче, такое тоже бывало.

А может…

Только вот мысль о том, что человека далекого и по сути незнакомого, пусть и ходил он, растрепанный и рыжий, по тем же школьным коридорам, больше нет, ударила неожиданно хлестко. Вечерами Маша рано уходила в спальню, ложилась на кровать и рассматривала комнату, заполненную тьмой и бледными тенями. Был себе человек, покупал пирожные-корзинки в столовой, получал тройки или пятерки, а потом повесился. И нет его, и больше никогда не будет.

Маша даже зашла в ту самую пивнуху, где работала его мать — обычная женщина с тяжелым набрякшим подбородком, облезлым носом и ловкими руками. Она выслушала сбивчивую Машину просьбу взвесить сто грамм сушеных кальмаров, отдернула пуховый свитер и сделала все так быстро, что Маша не успела ее толком разглядеть. Никакой печати горя на лице, никаких черных, запавших глаз — может, она не сильно плакала по единственному сыну, или хорошо держалась, или не раскисала ради дочери. Маша и тут не смогла ничего понять — глупо было надеяться, что она припрется и прочтет чужую женщину с первого полувзгляда, поймет ее боль, сможет найти нужные слова.

Лезть с расспросами Маша просто физически не смогла бы, а поэтому поблагодарила, взяла кулек с кальмарами и вышла на безлюдную улицу. Со скрипом качались железные листы на крыше, деревья отбивались друг от друга голыми ветвями, ветер пах снегом, стояла чернота.

Маша поежилась и выбросила пакетик в ближайшую урну.

Операция Сафара прошла хорошо, и кто-то из волонтеров — может, Галка или добросердечная Дана, — даже съездил к нему, прислал в общий чат фото серой больничной стены с горящими желто-белыми окнами. Сафар стоял в одном из них, улыбался и махал рукой, будто ему не вскрывали грудную клетку, не давали наркоз, будто вырвали зуб и отпустили до дома. Маша перевела немного из карманных денег в общий сбор — никакой помощи Сафар, конечно, не принял бы, но апельсинам и персиковому соку обрадовался, а палкой индюшачьей ветчины потрясал так, будто бы был охотником, а это — его желанная добыча.

Маша до сухости в горле переживала за него — когда шла операция, был урок русского языка, и Маша поняла почти с ужасом, что разучилась писать. Ручка в нерешительности царапала тетрадную разлиновку, Маша обгрызала с губы мертвую кожицу, а голос у доски казался далеким и гулким, как из бетонной трубы. Юля-моль не обращала на Машу внимания, как и все вокруг, но сегодня это было благом. Едва очнувшись от наркоза и не попадая пальцами по кнопкам, Сафар написал волонтерам: «Живв. Рад».

И Маша снова вспомнила, как пишутся буквы, и торопливо переписала с доски все до последней запятой, пока не вытерли тряпкой, не уничтожили, не превратили во влажную меловую пыль. На тетради остались мокрые отпечатки ее ладоней.

Пока она беспокоилась за Сафара, умер Коля. Осталась в Машиной памяти только буйная шевелюра, рассыпанные по щекам крупинки веснушек и худые плечи. Даже голоса не было — она не слышала, как он разговаривал хоть с кем-нибудь, а, может, просто раньше не обращала на это внимания.

Это была первая смерть, с которой взрослая Маша столкнулась не лицом даже, так, по загривку пробежалось дыхание, но встреча потрясла. Да, Маша без конца ездила на волонтерства, забирала память покойников и переживала вспышку чужой смерти, иногда горячей и яростной, иногда сливочно-сладкой, иногда недоуменной — не может такого быть! Но все это было издалека, как сериал или фильм, в который Маша погрузилась на вечер, пережила яркие эмоции, выдохнула и легла спать. Даже тот мужик из дачного, безвкусно обставленного домика быстро забывался — и ромашковые носки, торчащие из свернутого в рулон ковра, и собственная глухая ярость, перетекающая капля за каплей в спокойствие. Четвертинка чужой памяти, даже черной, даже с гнилым душком, растворилась в Маше без остатка — иногда ночью ей не верилось, что это было правдой и мало чем отличалось от концовки скандинавского триллера.

Здесь все было по-другому. Маша не видела, как Коля болтался в петле, не помнила выражения его лица, и даже крест, золотисто-белый, стоял на далеком кладбище невидимым, нереальным для Маши, а она поднималась по ступенькам на третий этаж, к кабинету русского, и застывала, схватившись за перила.

Несколько месяцев назад за эти же перила мог держаться и Коля.

Она находила рыжие волосы на подоконниках, которые технички часто «забывали» протереть во время уборки; она будто бы слышала шарканье Колиных шагов (конечно, это был другой человек) или вспоминала, как он дергал куртку с крючка, и Маше казалось, что такими рывками он рано или поздно оборвет петлю. Что подумывала вообще подойти к нему, такому же тихому, одинокому, как и она сама, а теперь он лежит в гробу и через пару лет превратится в белые хрупкие кости.

Мысль эта пугала, завораживала. Сколько бы Маша не ездила по зову Виталия Павловича, ей как-то не думалось, что рано или поздно умрут и папа, и Оксана, и даже моль-одноклассница Юля умрет, а потом (или даже до всего этого) умрет и сама Маша. Если рыжий Коля из параллельного класса смог оборвать свою жизнь, значит, все они смертны. Смертна и Маша.

И родительская смерть из детства, почти стертая, тупая и привычная, вдруг выросла до размеров отсыпной шлаковой горы за городом, на ее вершине мелькали капли ярко-желтых самосвалов, Машиных беспрерывных мыслей. Она стояла рядом со смертью и видела ее в каждом вокруг.

Еще и Галкина мать… Маше она была незнакома, но теперь ее смерть присоединилась к смерти Колиной, а еще одна смерть по пятам ходила за Сафаром, и Маше, быть может, совсем скоро пришлось бы пережить ее на себе, хоть человек-улыбка и не мог умереть, и не должен был…

Хотелось закричать. Маша, потрясенная, впервые выглянула в реальность, лишенную Оксаниной защиты и папиного успокаивающего голоса. А тут еще и Сахарок сорвался с цепи.

И Маша поняла, что все. Край.

Когда папа был дома, они вдвоем учились ставить уколы — на инспекцию приезжала Стасова тетка, крепко хватала Сахарка, отщипывала кожную складку и вгоняла лекарство. Сахарок орал и брыкался, но, туго перемотанный полотенцем, так и не мог отомстить. Обижался, улетал под кровать и сутками не показывался оттуда, даже еду не брал. Маша потом ползала под этой самой кроватью с чашкой теплой воды и проклинала мечту стать взрослой и самостоятельной.

В первый день вместе с теткой приехал и сам Стас в отглаженной рубашке и свежих джинсах, причесанный, хмурый. Маша металась от Сахарка к Стасову гладко выбритому подбородку, а папа отмахивался от советов:

— Да понятно, не маленькие же.

Но уколы превращались в битву: Сахарок орал и чернел огромными глазищами, то папа, то Маша не могли удержать его ни руками, ни с помощью бедер, пока инсулиновые иглы спокойно прорывали тонкую кошачью кожу. Сахарок разодрал все предплечья, искасал все пальцы и визжал каждый раз с таким отчаянием, будто вот-вот умрет, и Маша то боялась этого, то хотела со стыдом, то просто плакала.

Стас сунул ей записку со своим номером, как было принято раньше, еще до мобильников, и это показалось на удивление романтичным. Внутри Маши в последние дни бушевало столько совершенно разных чувств, что она давно не понимала себя.

— Погулять сходим? — спросил Стас и, не дожидаясь ответа, губами прижался к ее виску. Губы у него были теплые и чуть шершавые, как Сахаркова лысина, и Маша замерла, задохнулась, зажмурилась, и долго стояла так, сжимая записку в кулаке.

Сахарок снова завизжал, и Маша вернулась в вонючую, как бы она не мыла и не чистила, квартиру. Уколы и витамины, удочки-игрушки, мышки из кошачьей мяты — Маша делала все, чтобы подлечить его и подружиться, но Сахарок не давался. Она все еще помнила, как кот мурчал Анне Ильиничне, и снова плакала из-за этого. Рева-корова. Нытик. Безвольная…

Этот ряд Маша продолжала до бесконечности.

А потом папа уехал, и Маше пришлось самой ставить уколы, давать Сахарку толченые таблетки и добавки, отсыпать нужную граммовку корма, и Маша думала, что главное войти в привычку, но легче не становилось. Кот оброс болячками, из которых сочилась мутная жидкость, раздирал присохшие корочки до крови, а по ночам протяжно орал из-под кровати, никому не давая поспать.

Старый лоток, лоток новый и лоток специальный, на который Маша потратила столько накопленных денег, что жаль было даже вспоминать, он не признавал принципиально. Прибавить к этому ежеутреннюю уборку и мытье ковров, незаживающие кисти с тонкими, бордово-черными царапинами, добавить темнеющий Оксанин взгляд и вечное молчание, которое было самым красноречивым…

А потом Сахарок понял, что этого недостаточно, и принялся драть мебель. Маша бегала за ним с криком из угла в угол, швыряла мягкими подушками, замахивалась тапкой — кот смотрел на нее с ненавистью, выгибался дугой и шипел, но продолжал раздирать когтями то кресло, то обои, то мягкие подлокотники. Рвалась ткань, торчали истрепанные нитки, отовсюду лез поролон, а Маша скупала новые когтеточки и расставляла их по опасным местам. Сахарок опрокидывал стойки, чтобы не мешались, и полосовал диван до крови — подкладка у него оказалась ало-красная, с багряной нитью, и Маша думала, что дивану больно.

Оксана подчеркнуто не вмешивалась — Маша ведь доказывала, что это ее кот и ее ответственность, пусть теперь и разбирается. Долго стояла над продольными рваными ранами на обоях, разглядывала, будто рассчитывая, что под взглядом они затянутся, зарубцуются, а Маша от стыда боялась поднять взгляд. Она читала статьи зоопсихологов, она пыталась и криком, и шлепками, и лаской, что она только не делала.

Не работало.

Не помогало.

И когда Маша, отчаявшись, вдруг поняла, что сидит посреди комнаты на полу, задыхается от рыданий и выдирает из головы волосы, что руки у нее покрыты новыми кровоточащими царапинами, а Сахарок сидит напротив и глядит с презрением, как смотрели и учителя, и одноклассники, и Оксана, и даже сама Маша смотрелась в зеркало — она заорала так, что кота сдуло из комнаты. Побежала следом, перевернула кровать, швырнула в Сахарка матрасом, и кот заверещал от боли, улепетывая прочь, она разбила еще что-то, и кричала, все это время кричала, и плакала, и умоляла хоть что-то, хоть как-то, она ведь живая, она не может, она…

Сбежавший кот схватился когтями за диван и, глядя бешено, беспощадно, продрал еще одну глубокую царапину.

И тогда Маша упала, и, кажется, потемнело все вокруг, и она увидела себя будто со стороны — всю черную, обездвиженную и слабую, неспособную справиться даже с жалким больным котом. Когда она снова открыла глаза, Сахарок сидел рядом и шершавым, колючим языком слизывал влагу с ее щек. Она потянулась к нему, получила новый удар лапой и снова зажмурилась.

Ей казалось, что она совсем не умеет жить.

— Приехали, — поторопила Оксана, дожидаясь, когда краснощекая и тяжело дышащая от воспоминаний Маша освободит салон. Долго просить не пришлось — машина, газанув, уехала, а Маша осталась одна в кругу бледного фонарного света, наедине с мыслями своими, разъедающими, отравляющими, беспощадными.

Ни о чем другом, кроме Сахарка, ей не думалось, закольцованная мысль шла по одной и то же тропинке, заросшей жгучей крапивой и колючими ветками ежевики. Маше захотелось упасть в сугроб и заснуть, но вместо этого она подтянула сумку на плече и, свесив голову, поплелась к школьному крыльцу.

Мама отчего-то ездила по квартире в инвалидном кресле — колеса скрипели, цеплялись за ковры, но мама лихачила с детским азартом. Галка стояла в дверях, держа пакеты то ли с продуктами, то ли с карамелью на помин, и смотрела на нее, как на чудо. Из маминой головы росли пышные, кудрявые банданы, и мама заплетала их в косу.

— Ты чего тут? — спросила Галка, но мама ее не заметила.

Скрип стал пронзительней.

— Мам! Ты же на кладбище, в гробу…

— В гробу я твой гроб видала! — расхохоталась мама и, резко заклинив колесо, поднялась с кресла. — Приснилось тебе, а ты поверила. Иди, обниму.

И Галка швырнула пакеты на пол, и кинулась к ней, и почти успела схватить… Колеса остановились, но все еще скрежетали, будили, тянули изо сна. Галка просыпалась.

По потолку бродили серо-черные пятна, смешивались и разбегались, как амебы, и Галка решила, что будет разглядывать их до рассвета. Ей ночь за ночью снилась какая-то чушь: то рассыпающийся плитами дом и мама на крыше, на телевизионной антенне, лысая и раздутая; то шипящая змеей Лилия Адамовна, то Машин кот с человеческим голосом и заточкой, зажатой в пушистой лапе… Что спишь, что нет — силы кончились.

Похороны прошли быстро и смазались с суетой предшествующих дней: Галка кому-то звонила и разбиралась, выбивала скидку на венки и черно-золотой деревянный крест, договаривалась о месте на кладбище и ругалась с моргом, который не хотел выдавать ей свидетельство о смерти, а без свидетельства маму нельзя было хоронить… Галке хотелось только одного: лежать носом в стенку и подвывать своему огромному горю, которое никак не умещалось у Галки внутри и лезло отовсюду, из всех щелей, отпугивало соседок и прочих сочувствующих.

Оказалось, что бегать и ругаться было даже лучше, хоть немного отвлекало от боли. Мама в гробу была совсем на себя не похожа, и Галка формально чмокнула ее в ленту на лбу, отошла, потеснилась для соседей у подъезда. Всем руководила Лилия Адамовна, пересказывала последние мамины дни, когда та почти не просыпалась и только дышала тяжело, отрываясь душой от тела. Соседка раздавала дешевые стеклянные кружки и пакетики с карамельками, чтобы помянули, Иван Петрович ехал следом за газелью с гробовщиками, и Галка была им, неуемным и говорливым, очень за все благодарна.

Сложили подвядшие гвоздики в ноги под кружевной простыней, забили крышку гвоздями, засыпали землей. До горизонта, теряясь в мутно-белом предзимнем тумане, тянулись одинаковые кресты, холмы комковатой промерзшей земли, венки и яркие искусственные букеты. Галка никогда еще не видела столько смерти разом, вспоминала и оранжевые носки, и светлый прощальный взгляд, и сводки еженедельные, как с фронта, и мелькали перед ней чужие имена на золоченых табличках. Теперь мама будет жить среди них. Ей же холодно…

Выпили. Галка купила бутылку, но Лилия Адамовна пригубила всего ничего, а Иван Петрович был за рулем, и проглотил поэтому лишь одну рюмку. Замахнула горячего в живот и Дана, она мялась поодаль, смотрела круглыми глазами. Приехала Маша, сунула Галке в руки букет из четырех гвоздик и сбежала, боясь даже заглянуть в гроб.

От маминого черного, колюче-блестящего свитера кололо горло, и Галка оттягивала его рукой, как удавку. Зачем было вообще доставать его, пахнущий затхло и мертво, из шкафа, зачем обряжаться в эту черноту, ради кого? Свитер душил.

Поминки Галка решила не проводить — какой смысл? С соседкой и ее мужем, а еще парой давно утерянных, но заглянувших на прощание маминых приятельниц, они поели на кухне сладкого риса с изюмом, запили чаем в молчании. Ничего не обсуждали, не вспоминали — Галка от одиночества выхлебала почти всю бутылку, и от водки ей стало плохо. Соседка уложила ее на диван в гостиной, и полночи Галка бегала до унитаза, надеясь, что ее вывернет еще и этим невообразимым горем.

На следующий день она взялась за генеральную уборку, встретила Лилию Адамовну сияющей белозубой улыбкой и постаралась не замечать косого взгляда. Позвонила Палычу и потребовала, чтобы он больше и больше навешивал на нее волонтерской работы, а Палыч в ответ на обычное Галкино хамство смолчал, согласился. Донесли ему уже, рассказали во всех подробностях. Галка вгрызлась в учебу — ее грозились отчислить за постоянные прогулки и долги, так что времени на рыдания не было.

И кафе помогало — Юлька пробовала, по началу, Галку от работы разгружать, но та злилась и кричала на нее, легче было метаться с подносом между столиками, разнимать пьянчуг и вытирать разбитые губы у дам их сердца, чем сидеть ночи напролет и таращиться в пустое ослепшее окно. Галка брала смену за сменой, жаловалась напарницам, что денег совсем не хватает, только бы не возвращаться домой с ясной головой, не видеть пустых ампул на тумбочке, не замечать, как рассеивается родной запах.

Она старалась даже не вспоминать о матери, пусть немного переболит.

Не получалось, конечно. И облегчение никакое не заявилось, зря она себя корила столько времени. Горе становилось таким беспросветным и засасывающим, что Галке казалось, будто она не выберется — как вступила в лужу горящего битума, так и намертво вмуровалась в него, не отодрать. После смены, в черный рассвет она без сил возвращалась в материнскую квартиру, закутывалась в кокон из простыни и сразу же засыпала на диване. Так ей было легче.

Даже Михаил Федорович успокоился со своими бесконечными воспоминаниями, закрутками и пазлами, которыми зарастала и комната в общаге, и пустая материнская квартира. Галка, может, и хотела бы отвлечься, но ее начинало пугать, как старик не отпускает от себя, сидит глубоко под ребрами, выжидает.

Заглянули и девочки, якобы на новоселье. Маша мялась на краю кресла, будто боясь, что если откинется в нем, то провалится, как в бездну, в черно-мутное Галкино горе. Кристина хмуро поздоровалась, хмуро скользнула взглядом по стенам и сразу ушла на балкон курить. Дана расставила торт и несколько йогуртов по пустым полкам в холодильнике, перемыла грязную посуду, сваленную горой в мойке.

— Поглазеть пришли? — хлестнула их Галка с сигаретой в зубах, и Маша вскинула чуть обиженные, влажные глаза, но обида сразу сменилась сочувствием, и Галке стало противно от себя. Кристина специально не стала спрашивать разрешение на курение в комнате, а Галка специально не стала ее останавливать. Пусть проветрится, а то опять будет ходить из угла в угол с кислым лицом, а Галке и своей физиономии хватало.

— Зря ты так, — Дана, казалось, похудела больше прежнего, над острыми скулами тускло горели глаза. — Мы узнать хотели, может, помочь чем надо. Или поговорить с тобой…

— Или помолчать, — мягким шепотом прибавила Маша.

Галке хотелось схватить веник и вымести их из квартиры.

Маминой квартиры.

Вернулась Кристина, упала на диван и полезла в карман за телефоном. Склонилась над экраном, почти уткнувшись в него красным кончиком носа, забарабанила пальцами, напустив на себя вид деловой и независимый, спрятавшись за этой ширмой. Маша держала у груди огромный рюкзак, и Галка догадалась, что там сидит больной Сахарок.

— Выпусти животное, — смягчилась она. — Сейчас стол вам набросаю.

Лилия Адамовна несла мясные конвертики и свежий хлеб из пекарни, на полке все еще стояли сладкие помидоры от Людоедика, плавали в солоновато-зеленом рассоле, как в формалине. Галка нашла россыпь твердых шоколадных конфет, сообразила яичницу-глазунью, заварила чай на травах. Перед глазами мелькали материнские пальцы, срывающие пучок за пучком, вот зверобой, душица, чабрец… А это — водяная мята, они с Галкой как раз присели на камень у ледяной и тоненькой горной речки. Скривило отвердевшие губы, Галка вернула их на место.

Принесла россыпь тарелок в комнату, брякнула траурно по столешнице.

— Спасибо, — улыбнулась Маша и вздрогнула, Галке показалось, что она застеснялась своей улыбки. Разве можно улыбаться, когда у человека траур? Когда вообще улыбка придется к месту? Галка подумала, что и сама бы не отказалась от свода правил — месяц рыдаем, месяц лежим на кровати, потом понемногу отряхиваемся и пытаемся приподняться на ломких ногах…

— Я не хочу, — подала голос Кристина.

— Флаг в руки. И приходить было не обязательно, — Галка поставила сковороду с яичницей на пробковую подставку и вытерла лоб. Руки дрожали.

— Ты это ей скажи, — фыркнула Кристина и ткнула пальцем в сторону Даны. Та покраснела смуглыми щеками и потянулась за вилкой.

Ели молча. Маша все же выпустила Сахарка, и он сразу же забился под диван, зашипел оттуда, и Маша вздохнула. Рассказала, что он и дома не дается в руки — только раздирает когтями в кровь и прячется, еще и пронести его может, но Маша, если что, все уберет. Решила в первый раз вынести его из квартиры, может, впечатления ему новые нужны, чтобы успокоиться.

— Коту-то? — Кристина подняла тонко выщипанную бровь.

Маша снова вздохнула.

Она украдкой отщипнула кусочек от пирожка с мясом, сунула его в рот и зажмурилась, рассасывая. Галке хотелось спросить, как ее дела с диабетом и инсулинами, но вопрос прилип к языку и смылся в желудок горячим чаем. От гастрита Галка ела таблетки горстями, но не помогало — под грудиной резало порой так, что невозможно было лечь и заснуть, боль крутила с боку на бок, бросала в жар.

Дана ногтями выскребла фарш из пирожка и позвала к себе лысого кота. Маша вздрогнула:

— Нельзя ему, диета. И так или рвет, или…

— Приятного аппетита, — влезла Кристина, что-то штрихуя на экране. Видимо, готовила очередной заказ.

— Я колю его каждый день, но не помогает. Не надо ему такую пищу, — почти взмолилась Маша и уставилась на конфеты.

— Они каменные и невкусные, — успокоила ее Галка, закуривая новую сигарету.

Она торопливо хватала горячую яичницу, обжигая язык и губы. Дана осторожно поглядывала за ней, но не лезла с расспросами, не вздыхала тяжело, вообще ничем не показывала, будто бы это не обыкновенная встреча старых подруг.

— Чего, похожа на нормального человека? — не сдержалась сама Галка. Эта тишина давящая, эти спокойно лежащие на коленях руки — все возвращало ее в то туманно-серое утро, когда… Не думай!

— Похожа. Мы думали, ты тут в слюнях и соплях валяешься, а ты бодрячком. Уборки наводишь.

— Не время для отчаяния! — пафосно сказала Галка и проглотила мягкий, скользкий помидор, даже не разжевав. Маша тихонько кис-кискала Сахарка, но тот даже и не думал вылезать из-под дивана. Галка мимолетно порадовалась, что вымыла там полы — только аллергии у этого полудохлого зверя им еще и не хватало. Радость была тусклая, будто бы вынужденная — ты помыла пол, ты молодец, надо испытать это. Надо, так надо.

Но ничего не почувствовалось.

Включили телевизор, чтобы он бубнил на фоне, разбавлял тяжелое молчание.

— Выпьем, может? — предложила Галка, припоминая, осталось что-то в квартире или нет. Руки чесались нажраться и отпустить себя с поводка, там с нее никакого спроса не будет.

— Хватит тебе, — поморщилась Дана. — Вся квартира перегаром провоняла.

— Поддерживаю, — подала голос Кристина.

— Давайте-давайте, поучите меня по матери горевать.

Все замолкло, даже телевизор поутих, прикусил несуществующий электрический язык, всем в комнате Галку было жаль, и становилось только хуже. Она схватила пульт и прибавила звук, но он не прорывался сквозь барабанные перепонки, застревал, а новое воспоминание о матери, ее любви к дракам в политических ток-шоу и длинным любовным сериалам по «России», укутало Галку плотным одеялом.

— А я говорила, что она вас сожрет, — Кристина все же подошла к столу, развернула конфету и сунула в рот. Сморщилась, плюнула и завернула обратно в фантик. Маша склонилась над пустой тарелкой.

— Все нормально, — сказала она с настойчивостью милосердного человека. — Мы понимаем, что тебе тяжело. Твоя мама наверняка была…

— …совершенно чужим для тебя человеком, о которым ты ничего не знаешь и не будешь сейчас блеять эти глупости для моего спокойствия, — Галка схватила еще одну помидорину пальцами. — Хочешь солененького?

— Мне нельзя, — одними губами ответила Маша.

— Правда, прекращай, — Дана отодвинула сковороду в центр стола и поморщилась. — Хочешь побыть одна, так и скажи. Мы уйдем. А твои шуточки тут никому не нужны.

Галка картинно вздохнула, усмехнулась и отхлебнула из кружки. Ее веселили их показательно печальные лица, собственная боль делала несдержанной, желчной, будто бы разжижала застоявшуюся кровь. Неправильно, глупо, но так легче… Все же отыскалась бутылка темного нефильтрованного пива за холодильником, и Галка первой отхлебнула из горлышка. Дана протянула ей свою кружку, вылив чай в горшок с алое, а Маша предусмотрительно отодвинула посуду от себя. Выполз Сахарок, забился на подоконник и следил за ними прищурено из-за нестиранной тюли. Галка помахала ему полной кружкой.

От первого же глотка потеплело в груди — скорее, Галка убедила себя в этом, чем почувствовала, но захотелось показаться радушной хозяйкой:

— И как вы, с котом? — с улыбкой спросила она у Маши. Та заерзала, смущаясь повторять все снова, но не в силах промолчать:

— Нормально. Оксана говорит, что смирилась с моим геморроем, но она вообще редко его замечает, я сама и колю, и мою все, и ловлю его… Папа с уколами помогает, но говорит, что это моя ответственность.

— Когда в приют обратно повезешь? — Кристина снова склонилась над телефоном.

— Надеюсь, что никогда.

— Оптимистка.

— Оставь ребенку мечту, — отмахнулась Галка, снова плеская себе в кружку. Дана тоже потянулась, она напомнила Галке жену алкоголика, которая старается выпить побольше, чтобы муженьку не досталось, и он пораньше ушел спать, а не принялся колотить ее и детей. От мысли в голове стало пусто и легко, Галка рассмеялась.

Все напряглись.

— Добро пожаловать в истерику, — пробубнила под нос Кристина.

— Ой, заткнись, — Дана говорила грубовато и коротко. — Галь, ты воспоминания оставлять будешь? Думала уже, с кем их делить?

Смех оборвался. Галка сгорбилась, втолкнула в рот пирожок и замерла, словно у нее не нашлось сил, чтобы его прожевать.

— Не знаю. Подумаю. Вас, если что, позову.

— Зови, — закивала с готовностью Маша. — Мы придем.

— Чего ты там рисуешь постоянно? — Дана чутко следила за разговором и все пыталась перевести его в нужное русло. Маша чуть повеселела, Галкино опьяневшее лицо дрожало и морщилось, надо было вмешаться.

— Заказ.

— А много платят? — Маша отщипнула еще кусочек пирожка, но не ела его, катала в пальцах.

— Мне не хватает, но деваться некуда. Тебе зачем? Тебя же папочка с мамой обеспечивают.

— Папа и мачеха, — поправила Маша и, увидев кивок от Кристины, чуть расправила плечи. — Корм дорогой, уколы тоже. Папа к новой женщине уезжает, мы с Оксаной вдвоем останемся. Хочу подрабатывать начать.

— Так ты же маленькая совсем. И рисовать не умеешь.

— Повзрослею. Научусь.

— Я могу помочь, — Дана достала вибрирующий телефон и погасила экран, — в смысле, с работой. Рефераты там, доклады… Не очень сложно, хоть и платят мало. Курсовые научу оформлять, если хочешь.

— Хочу. Хотя бы попробовать.

— Наш человек! — Галка подняла кружку, как рюмку. — За тебя, Маш. Борись, и все получится.

— А заявка, — пьяная Галка начинала настораживать, и Дана снова влезла в разговор, — на выставку, в музей. Ты подала?

— Подала, — Кристина отодвинула от себя телефон, примеряясь. — Но шансов почти нет, там старушек набежало в отдел, не отмахаешься, а они еще жалобы строчить начнут, что они заслуженные и великие, а их не понимают.

— Анна Ильинична готова? — Маша отложила растерзанный пирожок.

— Давно уже. Лидию дописала, еще там, по мелочи… Меня эти вещи чужие скоро из дома выселят.

— А меня не вещи, — Галка понимала, что ее несет не туда, но не могла промолчать. — Меня другой человек из головы выгоняет!

И снова жалко и пьяно засмеялась. Вспомнилась Людоедик — Галка не сомневалась, что выглядит сейчас точно так же, но была еще недостаточно выпившей, чтобы этого не замечать. Маша робко потянулась к ней.

— Нет, я серьезно, — Галка положила локти на стол и заговорщицки склонилась к ним. — Палыч меня вызывал на одно задание, мы вдвоем с дочерью мертвого мужика принимали. Вдвоем, прикиньте! Вот я никак… не могу с ним справиться. Крепкий Михаил Федорович, мерзкий мужик. Немного мне осталось….

— Галь, тебе хватит на сегодня, — посоветовала Кристина, поднимаясь. — Пойду. Меня Шмель ждет.

— Ты не слушаешь! Я говорю, что внутри… думаю, что я не Галя. Я мужик этот мерзкий, ты представь!

Машкины глаза встревожено округлились. Дана вытерла губы пальцами, сложила фантики и поднялась за Кристиной.

— Хорош сочинять, Галь. Давай, заканчиваем. Я еще посижу, помогу, если что.

— Я одна буду, — нахохлилась Галка. — Езжай.

— Но ты же…

— Справлюсь! Я трезвая. И в норме. Вон, шторы буду стирать…

И, обрывая тюль с крючков, потянула его на себя. Ей помогли, заодно вылили остатки пива в унитаз, а Дана сходила за Лилией Адамовной, чтобы соседка приглядела, не натворит ли Галка дел. Та забилась в кресло и хмуро следила за ними, как за врагами.

А наутро поняла, что заболела.

Силы закончились, но Галка и больной поднимала себя за шиворот и волокла по квартире, тыча носом в особенно грязные углы, как нашкодившего щенка. Наскоро перевезла вещи из общаги, как родную обняла вредную комендантшу, прощая ей и выброшенные из холодильника продукты, и побудки в пять утра, и яростные крики о выселении… Квартира Галку не принимала.

Галка не принимала саму себя.

Чем больше росло в ней горе, раздаваясь, как мягкое дрожжевое тесто под вафельным полотенцем, тем больше в голове становилось эмоций и памяти Михаила Федоровича. И голос, и мысли его все чаще убеждали в том, что он живой и продолжает жить, отвоевывать Галкино нескладное худое тело. Она то забывала есть, то не пила таблеток и антацидов, а то глотала горстями, то беспробудно спала или закрывала все долги за пару дней… Стены сжимались, как больной Галкин желудок.

Вечерами она сидела над пазлами и видела себя будто со стороны — из-под волос на шее торчала мясистая складка, горбилась широкоплечая мужская спина, а пальцы бегали по разноцветным кусочкам так неловко, тяжело, и деревянный этот мизинец… Он тоже болел, фантом, чужая травма. Галка смотрела и не понимала, она это или нет. И, по правде говоря, не сильно пугалась.

Еще и простуда подоспела.

Заходящуюся от кашля Галку выгнали с первой же ночной смены, чтобы она своим чиханием не забрызгала и так не блестящие чистотой столы. Галка даже обиделась — обычная простуда, зря панику разводят. Температура была невысокой, только сильно тянуло, чесалось в горле и груди. Она сходила в поликлинику за больничным, долго плутала по переполненным коридорам под бдительными взглядами старух, бесконечно сидела в очереди у бело-безразличной двери. В кабинете Галке сказали, что тут вообще-то здоровый прием и отправили ее к другому входу. Там все повторилось заново: блуждание и огромная очередь, чихание, раздутые носы.

У Галки измерили температуру, выписали справку (она надеялась хоть немного стрясти денег с хозяина рыгаловки), а еще взяли мазок. Галка попыталась слабо возразить, что у нее обычно простуда, что эпидемия пошла на спад, больницы стояли почти пустыми, что раньше у них мазка было не допроситься, а теперь… Но даже думать было тяжело, и поэтому Галка послушно запрокинула голову и зажмурилась, когда ватка скользнула глубоко в нос. Несколько месяцев назад Дана звонила в минздрав и требовала взять у них с малышами тесты, потому что к страшным головным болям прибавилась потеря обоняния. На том конце трубки ей со скукой в голосе ответили, что тесты берут только у пожилых и пневмонийных.

Но время шло. Только не лечило почему-то.

Галке позвонили через три дня и сказали, что анализ пришел положительный. Потребовали, чтобы она изолировалась, пила витамины и бессмысленные противовирусные, ела лимоны и малиновое варенье, если что — вызывала на дом врача.

Галка безропотно закрылась на все замки.

И вот тогда стало страшно.

Словно очнувшись от бреда, Галка стояла перед заляпанным зеркалом в ванной, и подбородок ее был густо намазан мыльной пеной, а в руке дергалась бритва. Галка отгоняла чужие мысли и раз за разом протирала светло-белые капли со стекла, словно они одни были во всем виноваты. Она забирала из-под двери заказ с пазлами, сушеным укропом и перцем в горошках, стеклянными банками на засолку — и долго мысленно считала, хватит ли ей теперь денег хотя бы на макароны. Похороны высосали последнее, что ей удалось скопить.

Иногда Галка думала, что говорит мужским басом, неприятным таким, с хрипотцой. По загривку бежали мурашки, и Галка отмахивалась. Ее все сильнее засасывало в Михаила Федоровича, но она почти не сопротивлялась. Забиралась в кресло, закинув ногу на ногу, набирала незнакомый номер и вслушивалась в гудки.

— Алло, — голос смутно напоминал о чем-то тянущем, сладком.

— Настенька?..

Конечно, Галку не узнавали. Не помнили.

И Михаилу Федоровичу было от этого только больней — он распрямлялся в Галке во весь рост, выталкивал ее, тошно бился в желудке, и Галка ощущала это кожей: в правой руке кололо тоненькими иглами, билась жилка на лбу, пересыхали губы.

— Это Миша, — шептала Галка. — Михаил Федорович…

Трубка дышала часто и нервно. Настя была немолодой и полногрудой, с набрякшим фартуком мягкого белого живота, зато смеялась так жизнерадостно, что Михаил Федорович приходил к ней снова и снова. Она закрашивала седину гранатово-бордовым, носила хлопковое нижнее белье и обожала огородные лилии. Весной и летом под ногтями у нее чернела корочка земли, она умело управлялась со шлангами и объедала малину прямо с куста, а еще у нее было трое внуков и полное нежелание хоть что-то менять в своей устоявшейся спокойной жизни. Встречи с Михаилом Федоровичем ей нравились давно забытой, почти юношеской любовью, но она всегда держала его чуть поодаль — Михаил Федорович понимал это, и принимал ее нежелание сближаться.

Сейчас, наверное, она винила себя за это. Галка стиснула телефон и поразилась тому, что вообще набрала номер этой Насти.

— Девушка, — прошипела трубка, — вы с такими шуточками можете идти в задницу!

На Галку будто направили шланг с ледяной речной водой: она встряхнулась, отбросила мобильник и уставилась на него в ужасе. Телефон прополз по ковру, шипя и выплевывая проклятья, ненависть, что могли родиться только от большой беды. Такой, какая была и у самой Галки.

Трубка замолкла.

Галка стиснула виски руками.

Пазлы лежали повсюду — на обеденном столе, на полу, на табуретках со сдернутыми мягкими подушками, засаленными, помнящими мамино тепло. Галка прятала подальше ее комплекты постельного белья, застилала кровать общажными простынями, от которых несло сыростью и чужими сигаретами, рассовывала по шкафам миски и чашки, в которых мама любила готовить салаты из помидоров и молодых кабачков, выбрасывала шампуни и душистые обмылки… В последний раз мама попросила купить ей мыла, дорогого, «шикарнючего», чтобы пахло раем — она не просила ничего и никогда, и Галка тогда разрыдалась на кухне, понимая, что все. Истратила последние деньги, развела в тазу ароматную мыльную пену и вместе с Лилией Адамовной принесла к маме, но та уже не отвечала, хоть и жила еще долго, но все в каком-то забытье.

Галка подумала, что неиспользованные упаковки надо будет привезти на кладбище.

В соседней квартире каждый вечер ругались Лилия Адамовна и Иван Петрович, гремели тарелками и врубали звук у телевизора так, чтобы орать во всю глотку. Галка лежала на диване — материнская комната стояла законсервированной, нетронутой, — и слушала их крики. Соседские ссоры, или песни Ивана Петровича, или даже телевизионный шум ее немного успокаивали. Обычные люди, обычные крики, и все такое простое и понятное, как эти два старика, смертельно уставшие друг от друга, но несогласные расстаться даже на несколько дней…

Только бы не вспоминать.

Голова болела все сильнее — вирусы росли в ней на пару с Михаилом Федоровичем, и Галка иногда слабо делала ставки, кто же убьет ее первым.

В очередное утро, проснувшись, она сперва подумала о похмелье — спекшиеся глаза не открывались, нос не дышал, а тело ныло, словно избитое. Галка застонала, перевалилась на твердом диванном боку с выпирающими под ребра пружинами, взмолилась и вспомнила. Обмякла, полежала немного и встала за горячим чаем. День встречал ее ярким негреющим солнцем и кислотным небом, от которого горели глаза. Хотелось проспать столько, чтобы забыть и о болезни, и о себе, и о матери, но… Нет, о маме забывать не хотелось.

Мамины эмоции она оставила на потом, на выздоровление, заранее договорилась обо всем с Палычем. Ела аскорбинки, желтые и круглые, сладко-кислые на языке, отключала звук на телефоне и забывала про него на пару дней. Пила антибиотики, пару раз позвонила в поликлинику, и ей фыркнули:

— Задыхаться начнешь, так звони в скорую. Дышишь нормально. Терпи.

Осколки материнской памяти, даже запертые в одной из стеклянных банок у Палыча, резали до крови, стоило наткнуться на них в пустой гулкой квартире. И обои вроде бы все те же, и мебель никуда не делась, даже ковер на одной из стен висит, приглушает чаячьи крики Лилии Адамовны — а нет же, будто в ремонт вынесли, вывезли, будто душу этой квартирки мама забрала с собой, и бьется глухо эхом под потолком, и Галка ловит его взглядом, и плачет…

От Михаила Федоровича негде было спрятаться.

И нет бы это была милая, уютно-широкая бабулечка, вроде Анны Ильиничны с ее больным котом и любовью к давно умершему суровому мужу, нет. Галка согласилась бы даже на одинокую тетку, которые часто забредали к ним в кафе, орали матом на подчиненных по телефону, а потом шли домой, вязали спицами носки и плакали над сериалами. Но это был Михаил Федорович, желчный и брюзжащий, которого ничего больше не интересовало в жизни, кроме пазлов и солений. Он открывался перед ней понемногу, словно старику не занимало кокетства.

Галка то и дело порывалась закатать аджику, лечо, овощной салат, накупить подорожавших к зиме баклажанов или перцев, или… Останавливалась на пороге, дергая за щеку, била кулаком в бок. Сползала по двери, не веря себе.

Что это, сумасшествие? Чем глубже ее всасывало в другого человека, тем сложнее было вспомнить себя. Собственные Галкины мысли расползались, как выпрыгнувшие из ведра мальки на рыбалке, и она хватала их ледяными от температуры пальцами, засовывала обратно в голову, но казалась самой себе все более и более далекой.

Михаил Федорович был человеком подлым, а Галка ненавидела подлых людей. Волонтерам разные попадались, запрет стоял исключительно на осужденных и не отбывших срок, на людей с психическими заболеваниями (но сколько попадалось их, без справок и лечения), на самоубийц и детей, но оставались алкаши, домашние тираны и кто только не… Галка все еще помнила мужика, седого до серости, с одной ногой и погашенной судимостью за разбой: он пил по-черному, растерял за жизнь все потомство, зато под хмельком рвал яблоки на чужих огородах и раздавал сладкий белый налив окрестной детворе. Малыши хрустели яблочными дольками, а мужик смотрел на них и этим спасался. И, надо же, память свою захотел оставить, завещание написал, правда, и самому ему эта память не особо-то понадобилась, а уж волонтерам и подавно…

Галка заблудилась в мыслях, растерла виски и чихнула в наволочку. Диван утешающе скрипнул пружинами.

Михаил Федорович ходил на работу, только чтобы кого-нибудь нагреть, не важно кого, даже приятеля можно, лишь бы поживиться. Сама Галка, конечно, вовсе не была святой: по ночам в баре она нахлебывалась из дорогих бутылок до рвоты, или просила кухню приготовить ей жульен «мимо кассы», или не делилась чаевыми ни с кем, кроме Юльки, но всему был предел. Михаил Федорович лебезил и заискивал перед начальством, а вот коллег за людей не считал. Ему много где довелось поработать: и в автосервисе, и на заводе слесарем, и на птицеферме, и грузчиком… Везде он находил «лошочков», как ласково их называл, и к завершению жизни остался не то что без друзей, даже без маломальских приятелей. Ему не подавали руку при встрече, старались выдавить, как гниду, из коллектива. Только огромная и бескорыстно-искренняя любовь к Людоедику делала его для Галки человеком, да вот внезапно проклюнувшееся под старость чувство к Насте чуть утешало. Но и тут было не без гнильцы: сколько их, женщин, прошло через его руки, скольких он обокрал, за счет скольких жил, а потом переезжал и находил новую «лошочку».

Иногда бил их, и Галка чувствовала собственную горящую ладонь, чужие глаза с пленочкой застывших, как несвежий яичный белок, слез, расходящуюся внутри желчную, подлую радость. Иногда от таких воспоминаний ее рвало, но облегчение не приходило. Казалось, что такие моменты Михаил Федорович собирал с особой бережностью, и Галке хотелось плюнуть ему в лицо — но лицо напротив, отраженное зеркалом, всегда оказывалось ее собственным.

Температура взлетела почти под сорок, глубокий вечер сквозил воспалением и краснотой, а от касания о простыни становилось больно. Галка прошаркала в ванную, сунула голову под кран с ледяной водой. Горячий воздух распирал легкие, словно гелий — Галке казалось, что она вот-вот задохнется. Умрет здесь же, как мама.

Мысль успокоила.

Накатило чужое, и Галка успела заметить это, но не отшатнулась, втянулась в чужую гнилостную пустоту. Михаила Федоровича били — озеро с лужицу в пустом парке, светлячки далеких фонарей и жар от мангальной решетки. Во рту привкус перченных, обугленных шашлыков, от водки внутренности ходуном ходят, а самого Михаила Федоровича пинают в ребра — один, второй удар, он плачет, закрывается, умоляет простить…

Галка повалилась на колени и глубоко зарылась пальцами в илистое дно. Его оттащили за подмышки, швырнули в холодную сентябрьскую воду, он попытался выбраться и тут же пинком отправился обратно, в ряску и кувшинковые листы.

Человек, стоящий напротив, казался щуплым и слабым, но кричал с такой яростью, что Михаил Федорович всерьез подумывал переплыть холодное озеро и спрятаться на другом берегу. Сначала они с товарищем долго сидели на траве, закусывали мясные угли половинками бордовых помидоров и мелкими, горькими огурчиками, потом спорили до хрипа, кто и чего украл, потом человек поднялся, подбадриваемой злобой, и посыпались удары…

— У меня у дочери ДЦП! — орал он, возвышаясь над Михаилом Федоровичем. — Хоть бы копейку оставил.

— Так ты бы и ее пропил! И вообще, ничего я у тебя не брал, — швырялся в него враньем Михаил Федорович. Если зачерпнуть полную ладонь грязи, кинуть в глаза, то можно выбраться из топкого берега и побежать к дороге, но разве хотя бы одна попутка остановится… Человек присел, скрючился, зарыдал горько и визгливо. Михаил Федорович вылез, отряхиваясь от воды и цепких водорослей, присел рядом с ним. Вылил из ботинок холод, поежился.

— Что ты, Миша, делаешь? Кого из меня, а?.. — полузадушено спросил человек.

— Каждый сам себя делает, — как ему показалось, сумничал Михаил Федорович, но парк отозвался брезгливой тишиной, даже лягушки молчали. Он поднялся и пошел по пустой аллее прочь. Пусть попробует, докажет, что Миша у него хоть копейку взял. Не получится, все чисто.

Из рваных луж на брусчатке на Михаила Федоровича выглядывало изумленное Галкино лицо.

…Она кричала. Лилия Адамовна ломилась в дверь — ключи у нее Галка предусмотрительно забрала, — требовала открыть, ванна гудела и позвякивала. Галка стояла перед зеркалом и зажимала руками рот, кажется, даже бросалась чем-то в стены, визжала и вопила, просила прекратить… ей чудилось, что в легкие заливается речная вода, что человек клянется ее (его) утопить, что ночной холод скользит за шиворот…

— Вы же умерли, — прошептала Галка, глядя себе в глаза. — Вы мертвый, на кладбище, вас нет. Остались только мысли, но почему… Зачем они меня топят?!

Тишина. Соседка или побежала вызывать полицию, или искать слесарей. Черт бы с ними, не до того.

…Ванная пульсирует красным, хлещет из крана ледяная вода. Стены зябко шевелятся, будто живые, но Галка не отрывается от выражения лица — глаза в бордовых прожилках, землистое худое лицо, взгляд. Это она или?..

— Это мое тело, — она уговаривает себя и обращается к нему. — Ты не можешь забрать мое тело. Ты вообще больше ничего не можешь, ты же умер…

Михаил Федорович не может ответить, но Галка хотела бы, чтобы он говорил. Рассмеялся своим мелким, хорьковым смехом, с хрипотцой, обнажил желтые зубы в ухмылке, объяснился.

Он. Не может. Говорить.

— Ты не человек, — шепчет она и понимает, что из прокушенной губы течет кровь. — Ты вообще не существуешь. Ты не можешь так…

Михаил Федорович тихонько сидит внутри нее, как в убежище, выжидает. Она боится его. Цепляется за запах, вкус, звук. Раньше помогало отвлечься, ведь так?

Черно-зеленая плесень забилась в стыки между плиткой, и Галка подковыривает ее ногтем. Температура чуть спала, в голове посветлело. Сколько она лежит тут — час, день, всю жизнь?.. Смертельно хочется пить.

Ночью она сидит перед распахнутым настежь окном в маминой комнате, кутается в пушистый халат и смотрит, как растворяются в воздухе влетающие с улицы снежинки. Она нашла настойку, рябиновую, что ли — это была мысль Михаила Федоровича, выпить, но Галка не стала сопротивляться. Она подремала на маминой кровати, еще пропитанной ее потом и смертью простыне, от подушки все также шел тяжелый запах рака. Теперь Галка зашла сюда, она сможет разобрать вещи и вынести их к мусорным бакам, как будто горе ее лежит между колготками и лифчиками, спрятано в тазах под кроватью.

Тяжесть в груди такая, что Галка ложится к себе на колени и жмурится до боли в глазах. Ей надо с кем-то поговорить.

Дана ответила после второго гудка, и Галка выдохнула с шумом и легкостью — испугалась даже, что через телефон заразит Дану болезнью, хохотнула нервно. Губы дернулись в хорьковом оскале, как у Михаила Федоровича, и лицо свечным воском оплыло вниз. Галка царапала пластиковый бок телефона и молчала, будто Дана должна была понять все сама.

— Тяжело? — вместо приветствия спросила та.

— Да. Нет. Не знаю.

Тишина.

— Самочувствие как?

— Как будто сейчас сдохну, — хмыкнула Галка и зажала губами сигарету. — Еще бы мужиков всяких из головы выгнать…

— Слушай, мы на вызове. Я сейчас выйду, подожди… И не паникуй ты, справимся! Еще и не из такого говна вылезали.

Галка горячо дышала в трубку. Захотелось открыть новую коробку пазлов, и она брезгливо отмахнула от себя эту мысль. Дана, Дана, давай быстрее… Лязгнула тяжелая невидимая дверь. Щелкнула колесиком зажигалка.

— Рассказывай.

— Я не знаю, что происходит. Он как будто бы захватывает все мое тело, у меня провалы в памяти, я не могу даже… Я делаю то, что он хочет.

Слова не находились, она ворочала их, тяжелые сырые булыжники, расталкивала, и они с полым звуком ударились друг от друга, а вместо слов повисало молчание. Галка рассказала про зеркало, про парк и маленькое озерцо, ей стыдно и страшно было признаваться, но Дана слушала и, вроде бы, не собиралась бросать трубку. Взяла вторую сигарету, выдохнула из легких дым.

— Ясно, — сказала в конце концов. — Жди, уже еду.

— Куда?! У меня же корона.

— А у меня скипетр. Сейчас, только отчитаюсь, сегодня не Палыч тут…

— Я тебя не впущу.

— А куда же ты денешься.

И сбросила вызов.

— Привет! — Маша присела напротив, положила локти на мягкую, вспученную от старости столешницу и отодвинула тарелку из-под супа. Кристина едва кивнула, сгорбившись над планшетом — что-то в этом портрете было не так, но вот что? То ли выпуклый черно-блестящий глаз косил, то ли усы топорщились густо и неопрятно, то ли нос слишком влажный…

Столовая гудела. Бормотала, хохотала, звенела боками и вилками, громыхала чашками по пластиковым кислотно-желтым подносам. С шипением лился кипяток на чайные пакетики, звенела мелочь в чужих кошельках. Кристине хотелось молитвенно вытянуть руку, может, и подаст кто-нибудь. В прошлую пятницу к ним снова ломились в дверь, правда, уже не Юрины друзья, а обыкновенные вонючие коллекторы. Кристина подумывала взять новый кредит, чтобы погасить старые.

Яна съехала с концами, вывезла все вещи, и теперь ее комната стояла пустой. Нового жильца искать не хотелось, и Кристина планировала перебраться на другую съемную квартиру, не засвеченную. Может, и платить надо будет меньше.

Маша единственная в столовой сидела в маске, и на нее косились, как на чумную. Никто не вспоминал про санитайзеры и самоизоляцию, никто не думал об умерших бабушках или дедушках — страх и паника первых месяцев отошли, пришло смирение, спокойствие. Кристина и сама была такой.

— Я думала… — начала Маша, но Кристина оборвала ее поднятым вверх указательным пальцем:

— Поешь сходи.

— Я дома пообедала. Да и нельзя мне ничего тут брать…

— Угу. Посиди тогда молча, я заканчиваю.

Платить за квартиру через три дня. Три! Юра все еще учился, с подработками у него было туго, и все уходило на долги. Кристина хваталась за курсовые и порой развозила продукты по домам, но чаще всего спасалась портретами животных. Кажется, она одна была такая продуманная в городе, догадалась отрисовывать пуделей и мопсов, дымчатых котят или пожилых персидских кошек, хомячков и попугаев. Бывшая одноклассница Кристины помогала с рекламой в соцсетях, делала ее с большой скидкой, а сама Кристина не задирала цены, предпочитая работать много и за небольшие деньги, чем дожидаться одного-единственного золотого билета и от нервов сгрызать ногти в мясо. Лысая голова той женщины, то ли с дочерью, то ли нет, снилась в вязких, липких кошмарах.

Больше всего Кристине запомнился маисовый полоз, красно-белая тоненькая змейка, от одной фотографии которой по шее бежали кусачие мурашки. Или черепаха, например — ну распечатали бы на холсте фото любой другой черепахи, эти земноводные все равно на одну морду, но хозяева огромной Вишенки с треснутым панцирем долго Кристину благодарили, очень, мол, похожа на себя получилась наша красавица, и даже привезли свежий ананас в корзинке. Кристина спрятала его в холодильник до праздников.

Маша тихонько поднялась и все же пошла на кассу. Кристина заметила это краем глаза и поморщилась вредной кошке на фотографии, сдувая челку с глаз.

Трехцветная Паранойя, над которой она пыхтела вот уже который вечер, оказалась невыносимой, и хозяева со смехом признались, что сами устали от нее. Им и одной-то кошки было много, чтобы и на портрете ею любоваться, но заказ оплатили друзья — подарок на вторую годовщину свадьбы. За месяц до этого у новоиспеченной семьи умер милейший и тихий хомячок Гошан, так что кроме Паранойи рисовать было некого. Кристина заверила, что сделает все в лучшем виде, но кошка получалась фальшивой, чужой, и Кристина никак не могла догадаться, в чем же причина.

Заказ ждали завтра вечером. Время поджимало, часики тикали и все в таком духе, обычно спокойная Кристина отчего-то в этот раз не могла унять нервную дрожь в пальцах. Сегодня она встала пораньше, сбежала из квартиры, пока все спали — Шмель до рассвета орал от коликов и выгибался дугой, — и сразу же поехала в маленькую столовую при институте. Сюда она как-то заглянула с друзьями-студентами, и так ей понравились крошечные столики, в хаосе разбросанные по залу, подоконники в стопках учебников и художественных книг, запах картофельного пюре и компота из сухофруктов, что она возвращалась снова и снова. Шумно тут было только на переменах, чаще всего в обед, но Кристина готова была это пережить, если можно взять кусок яблочного пирога за пятьдесят рублей и несколько раз попросить кипяток в один и тот же стаканчик с чайным пакетиком.

Пока друзья работали фрилансерами или колумнистами, сидели над ноутбуками в кофейнях с лаундж-музыкой, лавандовым рафом и вежливыми официантками, Кристина приезжала в свою столовую. Она слушала, как повариха теть Зоя (которую все звали теть Заей) на раздаче бранилась и замахивалась щипцами, если кто-то долго выбирал суп; морщилась от хлорки, которой протирали столы, и разукрашивала трехцветных кошек в планшете.

Вернулась Маша с двумя кружками чая, поставила одну, с долькой лимона, перед Кристиной. Подышала над кипятком, тронула его кончиком языка и уставилась в низкое окно.

Кристина подавила вздох. Ей куда больше нравилось рисовать второй заказ, французскую бульдожиху Марту с послушным взглядом, тем более что Марту заказали на холсте, а Паранойю — в электронке. За работу на планшете Кристина брала меньше, да и требовалось от нее просто отправить файл заказчикам, но масло и акварель все равно ничем нельзя было заменить. Она сохранила набросок, сунула стик в чехол и глянула на Машу.

— Чего рисуешь? — слабенько улыбнулась та.

— Заказчикам, кошку, — Кристина отмахнулась. Паранойя была красавицей с аквамариновыми глазами и лоснящейся шерстью, ушами разной длины, но не идет работа, и все. Маша, будто почувствовав, кивнула и замолчала. Пригубила остывающий чай.

— Нас через сколько ждут? — уточнила Кристина, поглядывая на кружку. Хоть она и выхлебала полную столовскую тарелку наваристого супа, все еще хотелось есть. Столовая опустела: кто-то вернулся на пары, кто-то сбежал в общагу, и Кристина думала об этом почти что с завистью. Она скорее согласилась бы жить с четырьмя (да хоть восьмью!) невыносимыми соседками, чем каждый вечер возвращаться к Юре и Шмелю.

Особенно к Шмелю.

Маша сверилась с телефоном:

— Еще час.

— Тогда я пожрать возьму, посиди еще…

Кристина купила минтай в кляре и быстро об этом пожалела — на пальцы налипала масляная пленка, костей было больше, чем мяса, да еще и пересолено. Маша косилась на поджаристый рыбный кусочек, как на чудо, но молчала. Кристина иногда представляла, как она без конца колет себя инсулиновым шприцом — если что-то и было в жизни, что пугало Кристину до сухости во рту, так это уколы. Бабушке перед смертью делали их столько, что она принималась дико кричать, едва завидев бутылочку спирта и салфетки в руках у детей.

Глаза у Кристины горели — Паранойя эта, Шмель с коликами, Машины добрые дела… Стыдно признаваться, но Кристина даже второпях проглядела купленные Юрой курсы для непутевых матерей, которые не могли полюбить никого, кроме себя, и ничего приличного там не обнаружила.

Ехать к Машиным «бедным детишкам» решили на автобусе. Кристина не понимала, как ее вообще смогли уговорить — просто доверчивый этот взгляд, пылающие румянцем щеки и жар в каждом слове, просто это была Маша, и ничего с этим не сделаешь. Робкая и незаметная, иногда Маша становилась очень убедительной.

— Ты здорово рисуешь, — сказала она однажды самую банальную вещь, заметив, как Кристина заканчивает очередную кошкособаку в планшете.

— Я и на машинке умею, и крестиком… — лениво отозвалась Кристина. В тот вечер им попалась не квартира, а самый настоящий кошмар — от пола до потолка разрастались гниющие мусорные горы, на подоконнике в тарелках кисла еда, газетные обрывки, книжные корешки, платья и плащи грозили высыпаться в коридор, если не успеешь прижать входную дверь. Даже Палыч дожидался волонтеров в подъезде, выкуривая одну дешевую сигарету за другой. Воспоминания поделили на семерых — только лишь для того, чтобы справиться с этой однушкой-хламовником.

Кристина помнила, как жутко хотела в этот вечер спать, и даже подумывала зарыться в одну из вонючих куч и подремать хотя бы полчасика. В чисто вымытой, выпотрошенной квартире она первым делом схватилась за планшет — только бы не уснуть.

— Слушай, а хочешь чего-нибудь доброе сделать? — выпалила Маша и покраснела так, что почти слилась цветом с ярким абажуром, который не стали засовывать в пластиковый короб, а просто поставили у выхода и напоследок включили в розетку.

Галка подавилась смешком, Дана вышла в коридор, чтобы дозвониться до отца. Кристине показалось, что она все же уснула:

— Какое еще «доброе»?

— Ну, помочь детям из многодетных семей, с родителями-наркоманами, с алкоголиками, асоциальными…

— А-со-ци-аль-ны-ми, — важно повторила Галка и снова хмыкнула. Палыч задерживался, и ей не на ком было отвлекаться от невеселых мыслей в собственной голове.

Маша умолкла, вцепилась пальцами в бахрому на абажуре и дернула с такой силой, что отодрала несколько плетеных ниток. Покраснела еще гуще, спрятала нитки в карман. Кристина сохранила проект кошкособаки, и пригляделась к Маше:

— И как я им помогу? Денег нет. Совсем.

— Да нет же, — Маша смешно, по-детски сморщила нос, — это я знаю. Я про то, что можно устроить мастер-класс, научить их рисовать хотя бы акварельками. Это же счастье! Ты просто покажешь им, как рисуешь, и они сами попробуют чего-нибудь намазюкать, поговорят с настоящей художницей. Здорово же!

— Здо-ро-во!

— Да помолчи ты, — отмахнулась от Галки Кристина. — Училка из меня что надо, тебе самой-то не смешно? Я же распугаю всех твоих несчастных деток. Да и где мы их учить будем, зима за окнами.

— В КЦСОНе!

— В большой и страшной аббревиатуре, — поддакнула Галка. У нее осталось удивительно много сил на хамство, хоть она и упала на чисто вымытый пол и подложила под голову руку, измученная и серолицая, как и все вокруг. Кристина поняла, что матери Галкиной совсем плохо, и Галка теперь готова из трусов выпрыгнуть, только бы показать, как все у нее хорошо.

— Комплексный центр социального обслуживания населения, — мрачно растолковала Маша и снова взялась обдирать абажур, — у меня там мама работает. В бухгалтерии.

— И чего, прямо наркоманские дети? — Кристина отложила планшет и размяла руки, шею. Любопытство чуть прогнало сонливость.

— Ну да. Родители за пособиями приходят, а для малышей там праздники устраивают: то Новый год у них, с живой елкой, то Баба Яга прибежит и апельсины подарит….

— … а то и Кристиночка наша с кисточками зайдет.

— Или лепят, из пластилина! — перекрикнула Маша. — Там такие дети, ты бы их видела, глазищи в пол-лица. Мне их жалко. А рисовать всем нравится, вот я и подумала… Глупо, конечно. Прости. Не надо было даже говорить.

— Съездим, чего бы и нет, — ляпнула Кристина и вытаращилась на Машу. Та вытаращилась в ответ:

— Ты серьезно?

— Видимо. Добрые дела, чудеса под рождество, бла-бла-бла. Поможем обездоленным и несчастным, мне не сложно.

— Отлично! — Машино лицо осветилось таким ровным и нежным светом, что даже абажурная краснота не смогла его перебить. — Тогда я найду листы и краски, кисточки, мы с тобой выберем день, а я договорюсь, и перед праздниками приедем туда, дети обрадуются, очень-очень, вот увидишь…

Голос ее становился все тише, она поперхнулась словами и замолчала, заулыбалась смущенно. Маша вообще привыкла молчать, украдкой вытирала слезинки и хваталась за самый тяжелый шкаф, а на нее орали то Галка, то Дана, гнали к навесным полкам и приказывали разбирать что-нибудь маленькое, не тяжелое. Кристине было удивительно, как взрослая уже Маша смогла остаться таким хрупким стебельком в душе.

Вернулась Дана, из-за плеча у нее выглядывал румяный с мороза Палыч:

— Инспекция! — гаркнул он, и все разом поникли, предчувствуя скорое возвращение по домам. Тем более что в тот вечер и Дана не осмелилась брать у отца машину, и Кристин Илья Михалыч, который на самом деле оказался Ильей Валентинычем, тоже подъехать не смог.

Кристина не понимала, зачем вообще трясется сейчас в автобусе, зачем согласилась даже на вечер стать учительницей рисования. Последние дни она снова и снова задавалась этим вопросом, но не отвечала на него, и будто бы не хотела уж слишком прислушиваться к тараканам в своей голове. Для побега из дома слишком сложно, для доброты душевной — неубедительно, и даже перед Юрой собственным великодушием козырять не хотелось. Зачем?..

Половину автобуса переполошил телефон — это, наверное, молодые родители Паранойи беспокоятся. Кристина долго возилась рукой в глубоком кармане, а Маша сидела рядом с таким лицом, будто жалела, что не может помочь в поисках.

Нет, это не хозяева. Мать.

Кристина быстро засунула телефон обратно в карман и отвернулась, но Машин сочувственный взгляд ввинчивался в затылок. Какая же проницательная, а с виду — не соображает ничего, злобно подумала Кристина. Она никогда и ни с кем не обсуждала родителей, там и говорить-то было особо не о чем, да и болтали они чаще всего по волонтерской «неплатиработе», как метко как-то раз обозвала ее Галка.

Под этим пристальным взглядом Кристина снова достала телефон и нажала на «ответить».

— Привет, мам. Нет, с учебы в автобусе еду, не слышно… Да хорошо все, а у тебя как?

И как же хорошо, что люди давно придумали эти стандартные фразы, которыми можно было отбиться от любого разговора. Мать с готовностью включилась в игру — да все хорошо, и здоровье хорошо, и у папы все хорошо, и вообще мы скучаем, столько ты не приезжала домой… Они обе перебрасывались пустыми заготовками, ничего особого в них не вкладывая и не желая ничего получить взамен. Надо было позвонить и спросить — мать звонила. Надо было ответить, что в колледже сплошные успехи, а на работе в газетной редакции Кристину на руках носят — Кристина… не отвечала.

Все реже и реже она могла заставить себя с матерью поговорить. Прикидывалась, что не слышит звонка, что ей некогда, потом присылала смс-ку с теми же формальными словами и успокаивалась. Много работы, много заказов по портретам, хорошо ест и спит, девочки, с которыми снимает квартиру, не обижают. У Юры, лучшего друга, тоже все нормально.

Про Шмеля мать не знала, даже не догадывалась о его существовании. С отцом они недавно развелись, разъехались по съемным квартирам и продавали теперь совместно нажитую трешку, в которой Кристина жила с рождения и откуда сбежала при первой же возможности. Папа с разводом пропал, ни звонка, ни воспоминания, но Кристина и к нему не питала особых чувств. Пропал и пропал, его дело.

И ладно, если бы отец был тираном, или рассказывал, что вон у Толика дочь художественной гимнастикой занимается, а у Лехи в мед готовится поступать, а ты — ни кожи ни рожи; ладно бы бил и пил, ненавидел… Нет, у Кристины была самая обычная семья, такая же формально-хорошая, как и их разговоры с матерью. Одета, обута, накормлена — Кристине даже пожаловаться было не на что, хоть как-то себя оправдать. Мать мало работала и быстро возвращалась домой, утыкалась в сериалы по телевизору и на каждое Кристинино появление реагировала скорбной, но неизменно пресной гримасой. Папа иногда брал их двоих на рыбалку, но к реке они не подходили, жарили мясо неподалеку от машины, а Кристина собирала полевые цветы, чтобы никому не мешать.

Три разных планеты вертятся по своим осям, не пересекаясь.

Да и зачем?..

Кристине было невыносимо. Она всю жизнь укладывалась в рамки этой нормально-обычной дочери и ученицы, а потом влюбилась в Ильяса. Быстро вылетела из колледжа, но родителям рассказать так и не смогла — это нарушило бы всю стройность их нормально-обычной жизни. Потом Кристина забеременела и долго продумывала аборт, но долго на ее сроке думать было нельзя — да и не решилась бы она, если честно, совсем бы в себе разочаровалась. Ильяс ушел, а вместо него из комка клеток появился человек под ребрами, и Кристина порой с ужасом смотрелась в зеркало, трогала пальцем набухший живот и видела выпирающую из-под кожи пяточку.

Разве нормально-обычные девочки могут родить в столь юном возрасте, без мужа, образования и работы? Нет. Значит, и Кристина не могла.

Может, мать бы и не обрадовалась, и не расстроилась, только присылала бы чуть больше денег. Может, все это свелось бы к обычному «как там у Шмеля здоровье?» в редкие, но обязательные их созвоны. От отца можно было ждать разговоров и про позор, и про бесчестие, про сломанную юную жизнь, отец гнал бы ее в колледж и не замечал Шмеля, но все это Кристина могла только предположить. Смелости-то признаться-то ей не хватило.

Чем дольше она скрывала, тем больше одна маленькая ложь нарастала на другую, тянула за собой третью, и Кристина путалась в показаниях, и надеялась даже, что ее раскусят, что все поймут, и она избавится от этой тяжести, которая и не чувствовалась в обычные дни, но всегда приходила по ночам. Когда Кристину со схватками увезли в роддом, мать сразу же позвонила «поболтать», будто чувствовала что-то. Кристина сбросила ее вызов и расхохоталась, а потом рыдала так, что акушерка прибежала с руганью и капельницей.

За недолгую и, по правде говоря, не очень счастливую Шмелиную жизнь, мать приезжала к Кристине всего раз — как нормально-обычная родительница, она должна была проверить, все ли у Кристины хорошо, живет ли она в тепле, примерно ли учится. Кристина оставила сына на Юру и одну из подруг, а сама переехала к знакомой, и там принимала маму, как дорогую гостью. Тогда жизнь, пусть выдуманная и лживая, с матерью, которой было все равно, но которая упрямо делала взволнованную физиономию и протирала пыль на чужих шкафах, жизнь эта показалась Кристине почти райской. Она спала полдня, «на работу» уходила кататься в трамваях или на волонтерство, много рисовала для души, могла весь вечер пролежать в пенной ванне или тайком выпить баночку пива, мать делала вид, что не замечает.

Как бы самой Кристине не было стыдно, но после материнского отъезда она прожила у знакомой еще два беззаботных дня. Поняла в очередной раз, что еще не нагулялась, не готова была к детям, что ей хочется отдохнуть, загулять с друзьями на пару ночей, пить вино вперемешку с пивом и объедаться чипсами. Но Шмель и не думал никуда деваться, и Кристина, поджав хвост, вернулась. Сказала Юре, будто только что проводила мать на вокзал.

— Пойдем, — Маша ласково потянула за куртку, и Кристина бросила в телефон:

— Все, мам, дела. Звони, не пропадай.

— Не пропаду.

Все формальности были улажены, автобус уехал, Маша пританцовывала на остановке то ли от холода, то ли от волнения. Кристина щурилась в мутно-белый день. Свежий снег выбелил ноябрьские черноту и серость, спрятал и дыры в дорогах, и лужи, полные грязной дождевой воды, и дырявые заборы, дышалось свежо и пьяно. Рассеянный свет будто чуть приглушал и город, и тревогу, и чувство стыда.

Только обкромсанные деревья, от большинства которых остался обглоданный темный ствол, напоминали вырвавшиеся из земли кулаки, и Кристина отводила от них взгляд, как от болезни. Рюкзак лямками впивался в плечи, но Кристина снова ухватила то хрупкое чувство — идти и идти бы по бесконечной дороге, не думать ни о чем, ничего не замечать.

Когда Маша провалилась в едва подмерзшую лужу у кованой калитки и вдавила кнопку звонка в отштукатуренную стенку, Кристина вскинулась:

— Тут садик что ли?

— Бывший, — кивнула Маша, вслушиваясь в монотонное гудение. — Его закрыли много лет назад: сначала тут ателье и склад были, потом фирма, а потом администрации домик передали… Это «Аистенок», у меня одноклассница жила неподалеку, мама ее сюда водила. А теперь…

Затрещал динамик, калитка приоткрылась. Кристина шагнула следом за Машей и хлопнула ее по плечу — справимся, чего ты трясешься, упрямо делая вид, что это от мороза. Кажется, Маша и сама пожалела, что затеяла всю эту благотворительность, нервничала теперь, всю ночь не спала — под глазами припухло и налилось синим. Даже бодриться сил у нее не хватало.

В бывшем садике было тихо, он казался заброшенным и жутким. Маша разулась у входа, оставшись в веселых красно-зеленых арбузных носках, смутилась им, поджала пальцы. Кристине пришлось хвалить ее носки и уговаривать, что детям арбузы придутся по душе — она и сама удивлялась тому, что испытывает к Маше едва ли не больше сочувствия и симпатии, чем к Шмелю.

А еще у садика не было запахов, разве что самую малость: многолетняя пыль, сырость в щелях деревянных окон, дешевый кожзам на чужих ботинках у входной двери. Кристина думала, что даже в мертвых детских садах как и прежде пахнет сладкой манной кашей, выглаженным постельным бельем и мокрыми колготками, но отсюда даже запах ушел. Ни памяти, ни смысла — так умерла Кристинина бабушка, а все ее вещи отправились на свалку: и альбомы с фотографиями, и послевоенные дневники, и невесомые платья… Кристина думала в детстве, что и бабушку вынесли следом, спрятали в мусорном контейнере. Теперь, спустя столько лет, от бабушки не осталось даже лица.

Вот и со зданиями также: пустые коридоры молчали, каждая встретившаяся им дверь была заперта на ключ, на подоконниках россыпями лежали дохлые мухи, как сушеный изюм. Кристина с Машей ступали едва слышно, шли едва ли не на цыпочках, боясь растревожить неживую тишину.

— Мы точно туда пришли? — шепотом спросила Кристина. — Тут как-то не очень… гостеприимно, что ли. Особенно для несчастных деточек.

Маша шикнула:

— У них всего три кабинета жилых, а остальными комнатами никто не пользуется. Но говорить об этом нельзя, потому что выселят их в каморку какую-нибудь, а тут и праздник можно провести, и вообще… Там, в зале, очень уютно, увидишь.

Навстречу им по лестнице из крошечных ступенек шла женщина, и Маша при виде ее сразу расправила плечи и выпятила грудь, став похожей на изломанную ветку. Женщина казалась сплющенной и вытянутой сверх меры, с обесцвеченной прической волосок к волоску и хищным макияжем, а взгляд ее был пустым и ничего не выражающим. Каждую морщинку, каждую мышцу лица она держала в строгости, не позволяя и тени улыбки скользнуть по губам или в холодных глазах. В каждом ее шаге сквозила высокомерность, и, усиленная каблуками и будто игрушечной лестницей, она представлялась Кристине почти нечеловеческой.

Маша подобострастно заулыбалась.

— Здравствуй. Поправь воротник, сбился, и представь мне свою гостью.

— Это Кристина, — Маша засеменила на узкой ступеньке, соскользнула, ухватилась рукой за перила и уставилась себе в ноги. Женщина скривила уголок губ — специально, Кристина не поверила бы, будто что-то вышло у нее из-под контроля.

— Очень приятно, Оксана Леонидовна. Маски, перчатки с собой?

Маша суетливо полезла в карман, Кристина мотнула головой.

— Пойдемте, я все выдам. И поответственней, у нас, вообще-то, пандемия. И учреждение по работе с детьми.

Не обращая на Машу внимания, она схватила когтистой рукой Кристину под локоть и потащила следом, как надоедливый чемодан. Кристина встала через силу, подождала, пока Маша их догонит, и только тогда стала медленно подниматься. Лицо у Оксаны Леонидовны схватилось каменным соленым тестом, но глаза оставались все такими же равнодушными. Ее спокойствию могла бы позавидовать даже флегматичная Кристина.

— Ничего у тебя маман, — улучив минутку, шепнула она Маше.

— Красавица, — вздох, — и очень сильный человек. Только она не мама мне, а мачеха, вернее, приемная. Я ее Оксаной зову.

— Как будто неживая прямо… Подмороженная.

Маша вздохнула еще раз и пожала плечом, но не ответила. Оксана же то и дело поправляла ее скучающим тоном:

— Не крутись, много суетишься.

— Выпрями спину, горбатость никому не к лицу.

— Мария, улыбнись. Без улыбки на тебе лица не видно.

В общем зале уюта тоже не нашлось: пустая комната с бездушными стрекочущими жалюзи на окнах, слепящий электрический свет и линолеум в заплатках. Заглянула к ним какая-то тетка с гулькой и очками в толстой оправе, сунула Кристине документы на подпись, сразу пачкой. Попросила надеть маску получше, прижать к носу — нечего детей заражать.

Потом другая тетка с волосатой родинкой на подбородке долго и нудно объясняла, что все ценное надо сдать в кабинет, детей обнимать запрещено, вопросов им не задавать, на родителей не смотреть. Кристина не стала уточнять, можно ли всех их хотя бы покормить сквозь прутья клетки, как в зоопарке, и в очередной раз выслушала про маску, покивала для приличия. Ее едва ли не обыскали, унесли сумку в чей-то кабинет и вручили самую дешевую медовую акварель и листок из принтера, тонкий, слабый. Сказали, что от ее самодельного этюдника и масляных красок дети могут позавидовать или расплакаться.

Происходящее нравилось Кристине все меньше, тем более что Маша пропала — ушла и не вернулась. Спряталась от неживой своей мачехи, идти и расколдовывать ее, что ли?..

Зато потянулись дети с родителями: бабульки, от которых тяжело пахло старостью и унынием, без конца подтягивали платки и юбки, драные колготы и косились по сторонам, словно ожидая удара; глубоко пьющие матери с лоснящимися плоскими лицами, которые уже немного поддали с утра и теперь доверчиво улыбались миру, а еще суетливые отцы, руки которых словно против воли бегали по коленям, груди, животу и никак не могли успокоиться. Кристина забилась от них в дальний угол и схватилась за упаковку акварели, как за щит. Ей тоже хотелось сбежать, но ведь она обещала…

А поэтому расслабила лицо и плечи, выдохнула, улыбнулась кому-то из детей. Надо смотреть, впитывать, вдохновляться. В таких местах ударяет чаще, сильнее всего.

Ребята сидели на полу и на диванах, прижимались к мешковатому боку очередной бабушки или прятались за худым, как рыбья кость, отцом. Вроде бы дети как дети: причесанные, с заколочками на волосах, с криво обстриженными жидкими челками. Мальчишка лет четырех прижимал к груди огромный ярко-желтый самосвал, о котором Кристина в детстве и мечтать не могла (а уж Шмель тем более), другая девочка, первоклассница на вид, была в нежно-розовом воздушном платье, как настоящая принцесса (и стоптанных пыльных кроссовках, но это ладно)…

Лица у всех детей были одинаковые. До такой степени симметричные, что становилось жутко. Прикрытые будто в полудреме глаза, пресные физиономии: ни улыбки, ни горестно поджатых губ — ребята ходили из угла в угол или послушно сидели с родителями и смотрели перед собой, тихие, уставшие от жизни дети-взрослые. В них будто бы потухло что-то, исчезли детская живость, вертлявость, любопытство. Будто вынули из маленького тельца душу и отправили на улицу гулять пустым.

Если приглядеться повнимательнее, то и внешнее оказывалось ненастоящим — на самосвале блестела белоснежная этикетка, видимо, мать купила дорогую игрушку специально для теток из социального центра. Воздушное платье топорщилось рваным подолом, под мышками желтели пятна, а еще оно было велико — казалось, что раньше платье обитало где-то неподалеку от тех самых плюшевых диванов.

Крошечные двухлетки с чумазыми пальцами, усатые юноши и меланхоличные девушки, лет двенадцати или тринадцати, насупленные и молчаливые, одинокие — Кристина подарила взгляд каждому. Комната заполнялась людьми, но не голосами: все садились подальше друг от друга и молчали. Молчала и Кристина.

А потом пришел Виталик.

Кристину подбросило в воздух прямо на табурете, размахнулось и зашвырнуло на пол, а сверху еще и стулом придавило, садануло по затылку. Кончился спертый воздух в комнате, помрачнели лампочки в гудении и трескотне, исчезли дети и их родители, Кристина рванулась к окну и осеклась. Виталик казался таким взрослым…

Кристина бросилась по коридору прочь.

Маша нашлась в одном из узких кабинетов-пеналов с принтером и теплой настольной лампой, на подоконнике домашней кошкой лежала Кристинина сумка, под батареей сушились чьи-то сапоги. Мягкие, чуть облезлые, явно не Оксанины.

Маша затравленно вскинула красные глаза:

— Прости, я тут…

— Неважно. Пошли!

Она притащила ее в зал, где детей набралось уже с десяток — как раз маленькая группа для будущего мастер-класса, — но Виталик сидел в центре большого дивана и единственный, не отрываясь, смотрел на маму. Кристине захотелось наброситься на его мать с кулаками, но она прекрасно знала, что это не ее эмоции. Это эмоции мертвого человека.

Того, чью закопченную от пожара квартиру они разбирали год или два назад.

Маша остановилась в дверях, хватанула воздуха распахнутым ртом и прищурилась, будто хотела удержать слезы в глазах. Кристина уже успокоилась, уложила чужую память в голове, но поделиться ей хотелось страшно, а поэтому она лишь смотрела на Машу во все глаза и мелко кивала.

— Виталик… — шепнула Маша и, резко развернувшись, кинулась обратно в комнату-пенал.

Кристина осталась одна.

Тот дядька, Игнат — все окрестные дети звали его дядькой, растягивая это «я-я-я-я» до бесконечности, — запомнился каждому волонтеру. У него была невыносимая долгая жизнь, чернота, сгусток боли, и при всей этой жизни дядька остался невообразимым весельчаком и балагуром. Кристина долго не могла уложить эти две его крайности в голове, объединить в человека. Ветеран боевых действий, председатель комитета родителей пропавших без вести солдат, всю жизнь и старость проработал водителем на скорой помощи, а к пенсии остался совершенно один. Сына унес рак, сожрал за несколько месяцев, даже не успели попрощаться, а дочка росла непутевой, пьющей, и каждый год рожала нового, ненужного ребенка, меняла мужиков. Обычная история, глядя на которые у других не можешь оторвать жадного взгляда, а у себя и вспоминать не хочешь. Дядька боролся с ней до последнего, кодировал и отпаивал куриным бульоном, сажал под замок, бил даже (страшно стыдясь даже вспоминать об этом), но дочь с каждым разом сбегала от него все дальше и дальше, и, видимо, только после его смерти решилась вернуться в родной город.

Внуков дядька воспитывал сам, хоть здоровья хватало.

Дедулька умел играть на гитаре, на баяне, на трещотке и губной гармони, закатывал такие концерты, что весь дачный поселок собирался послушать. Знал миллион анекдотов на самые разные темы и хохотал так, что по всей округе его слышали и улыбались.

Дочь не только подкидывала отцу все новых внуков, но и умудрилась обобрать до нитки, переписала на себя квартиру и выставила их с парализованной матерью на улицу. Благо, была поздняя весна, и за то лето, скорбное, дождливое, дядька вырастил и продал столько фруктов, овощей, цветов, что смог снять им на зиму крошечную комнату. Жена умерла, и дядька занялся массажами: он мог вправить любой вывих и вылечить любые боли в спине, к нему съезжались со всего города, предлагали любые деньги, а он играл на баяне, шутил и все до копейки спускал на внуков.

Умер он случайно. На балкон упал соседский окурок, занялись деревянные санки, доски с помойки для огорода, половик, а потом огонь зашел в распахнутую балконную дверь и перекинулся на занавески… Кристина впервые разбирала сгоревшее жилье. Обугленные черепки сносили к мусорным бакам, сама она платком оттирала железные фоторамки и совком выгребала золу. Кое-как набрала полный короб и написала вещи будто бы половинками, живые и горелые, и в ее собственной комнате долго еще пахло жжеными пластиком и тканью. Юра проветривал, выгонял горечь, но дядька не уходил.

Виталик был любимым внуком — точной копией непутевой дочери, которая с годами истощала, зато раздалась багровым лицом в ширину. Виталик любил сидеть в молчании и смотреть в пыльное окно, к дядьке относился настороженно, но тот так крепко обнимал его при встрече, таскал на плечах и с такой любовью ерошил волосы, что Виталик смягчался. Дядька пытался исправить то, чего не случилось с его дочерью.

И не допустить того, что все же произошло.

Виталик вытянулся и похудел — торчали острые уши, скуластый, хмурый мальчишка с таким же пресным лицом, как и все вокруг. Кристина забыла и про мастер-класс, и про Машину ледяную Оксану, и про Шмеля, и про себя саму — остался лишь Виталик. На щеке у него темнела полоса, и Кристина, не соображая, что делает, подошла и аккуратно вытерла пальцем эту полоску, будто бы грифельную, карандашную. Мальчишка отпрыгнул, мрачно вспыхнули его светлые глаза. Проснулась мать:

— Э!

— Испачкался, — улыбнулась ей Кристина, равнодушно скользнув взглядом. Дядька даже видеть ее не хотел, не хотела и Кристина. Она глядела на Виталика с трепетом, почти восторгом, надеялась, что и он заметит в ней отзвук умершего деда. Передать бы ему словами, чувствами, показать, как сильно дядька его любил и как собирался жить вечно, только бы поставить малявок на ноги, только бы замечательного Виталика спасти.

От Виталика пахло сигаретами. Олимпийка его торчала короткими рукавами, и взгляд этот, один только загнанный взгляд… Кристина знала, что не объяснит ему, не стоит даже и пытаться. Но ей хотелось сделать для Виталика хоть что-нибудь хорошее, и потом это чувство в себе сохранить, хрупкое и легкое, дуновение летнего ветерка, принести его с собой, к Шмелю.

— Начнем! — с фальшивым восторгом воскликнула тетка с гулькой, и Кристина пошла за акварелью.

Конечно, ничего у них не вышло. Она смешивала краски, превращая синий и желтый в зеленый, взмахивала руками и рассказывала, как много в мире красоты, как здорово ее перенести на бумагу. Дети молчали, держали кисточки в тонких пальцах. Глаза их оставались все такими же послушными и смиренными: ни проблеска интереса, ни одного вопроса. Пришла Маша и встала в углу, скрестила на груди руки. Она не отрывала взгляд от Виталькиной макушки — тот сидел, опустив голову, и отгрызал заусенцы с пальцев. Предложила нарисовать что-то, что больше всего понравилось в комнате — сама выбрала окно с куском неба, напоминающим сырое поднявшееся тесто.

— Приглядывайтесь! — настаивала она. — Какой интересный линолеум у вас под ногами, как блестит розовая юбка на соседке, а вон там, на подоконнике, есть веточки сухой вербы в стеклянном стакане… Попробуйте разглядеть каждую точечку и нарисовать ее, не думайте, просто пусть рука с кисточкой ведет вас за собой.

Женщина с гулькой притащила откуда-то старую, пыльную собаку из слежавшегося плюша и поставила перед детьми, потом нашла ярко-желтого тряпичного клоуна. Кристина показывала, как водить акварельной кисточкой, как делать переходы от темного к дымчато-нежному, как лить воду и творить… Бумага морщилась и грозила вот-вот прорваться, она совсем не подходила для акварели, но Кристина не сдавалась. Вот появился белый блик рамы, прямоугольник открытой форточки, а вот и небо — серость и замерзшая дождевая вода, светлый бетонный фон, пыль, прелая вата…

Все без исключения дети нарисовали окно, повторяя за Кристиной.

Потом женщина с гулькой долго произносила торжественные речи, командовала хлопать Кристине Вадимовне, и дети послушно хлопали, только старшие при этом кривились лицами и рыскали по карманам, будто бы в поисках сигарет. Под занавес Кристина достала из-за дивана плотно набитый пакет, который они заранее собрали с Машей, подарки — дешевые ночники, лампочки-гирлянды, наборы красок и пластилина, резиночки, цветные карандаши… Все это они купили в магазине с одной ценой, недорогое китайское барахло, которое проживет недолго, но, быть может, хоть немного порадует детей.

Ребята неспешно подходили, хватали первое попавшееся, заученно благодарили и возвращались к родителям, одеваться. Те, скучающие и одновременно взвинченные, закутывали их в куртки, натягивали шапки и даже иногда варежки, а вот ни одного шарфа Кристина так и не заметила.

Диван с подарками опустел, листочки с рисунками забылись на стульях — только одна девочка принесла поделку матери, и та быстро скомкала мокрый листок и сунула его в карман. Незаметно исчез Виталик с матерью. Кажется, Маша сказала им что-то на прощание, но Кристине некогда было прислушиваться: женщина с гулькой приказала ей поставить чайник, а сама полезла на шкаф за сборной солянкой из кружек и блюдец из разных сервизов. Достала сахар-рафинад кубиками, дешевое каменное печенье, пряники и мелкую карамель. Из-под шапок выглянули горящие глаза.

— Угощайтесь! — позвала Кристина.

И они брали печенье варежками, и благодарили чуть теплей, и даже улыбались слабенько. Кристина присела рядом с девочкой в бальной юбке, сказала, что та выглядит, как настоящая фея. Не может ли она подарить Кристине немного волшебства?.. Девочка запылала щеками, потупилась и сказала тихонько:

— Я не умею…

— Главное — захотеть, — пробормотала Кристина, и девочка, в одной руке сжимающая три печенья, а в другой — карамельку, вдруг резко и горячо обняла Кристину за шею. Сказала, что хочет научиться рисовать тигров (потому что они красивые) и сирень (потому что мама очень любит эти «вкуснопахнущие кусты»), что просит отдать ее в художественную школу, но маме пока некогда, а еще она станет великой художницей и построит приют для бездомных кошек, которые живут у них в подвале.

Кристина попросила девочку никуда не уходить и побежала за своей сумкой. Там, в крошечном скетчбуке специально для набросков в автобусе или магазинной очереди, жил не тигр даже, а гепард — пучеглазый и детский, в самый раз. Со всех ног она примчалась обратно, но девочку уже увели — она с улицы помахала Кристине ладошкой, а Кристина бросила ей из окна вырванный лист с рисунком.

Маша сказала, что ее зовут Катя, и мать ее — наркоманка. Не самый страшный случай, по крайней мере, Катя никогда не приходила побитая и все еще тянулась к теплу, к ласке, к людям. Не замыкалась.

— Видела, что им наши подарки по боку? — спросила Маша, не отрывая глаза от пряника. — Тут всегда так, они уже привыкли к гостям. То из администрации придут с пазлами, то с области приезжают, то на Новый год собирают мешки с конфетами… А дети знают, что все просто откупаются, у детдомовских детей то же самое. Но когда к ним ласково, когда их по головам гладят… они оживают сразу. Ты молодец.

Кристина кивнула ей с набитым ртом, немного стыдясь, что съела целый пряник, предназначенный для чужих детей, и незаметно сунула Маше пряник другой, мятный и душистый, сладкий. Машины глаза повлажнели.

— От одного ничего не будет, — подмигнула ей Кристина.

— Будет, — пробурчала та.

— Мария, не горбись. И набери карамель, положи детям в карманы, видишь, почти все ушли.

— Хорошо. Иду.

…До позднего вечера, пока не погасло небо и не загорелись прямоугольники окон в девятиэтажных домах, Кристина слонялась по городу и пыталась растревожить то чувство, что вызвал в ней повзрослевший Виталик. Печаль сменилась принятием. Кристина нашла лавочку почище и посуше, склонилась над планшетом и в три росчерка доделала вредную Паранойю. Что-то нашлось в ней самой, в Кристине, помогло разобраться и расставило все по местам, но так и не поддалось пониманию. Кристина добавила бликов на задний фон, сделала глаза чуть ярче, пригладила вздыбленную шерсть и придирчиво сравнила кошачий портрет с фотографией. Отправила работу заказчикам, сунула планшет в рюкзак и всмотрелась в быстро темнеющее беззвездное небо.

Теперь ей будет чем заплатить за квартиру, и Шмель не окажется на улице. Разве она плохая мать?..

Дана стучалась не сильно, жалела кулаки. Звук выходил слабый и беспомощный — пришлось доставать ключи и звонко греметь ими, грозя перебудить весь подъезд. Выползла сонная Лилия Адамовна в розово-пластмассовых бигуди, протяжно зевнула, а потом заговорщицки прошептала Дане, что дочка-то совсем того, повесилась, наверное.

Все внутри Даны ухнуло вниз, и она заколотила ключами.

Отец привычно раз за разом набирал ее номер, гудел мобильник, и Дане казалось, что в мире вообще ничего не осталось, кроме телефона, затхлого подъезда и любопытной соседки. А еще подруги, болтающейся в петле.

— Зря приехала, — в конце концов просипели из-за двери, и Дана зажмурилась. Лилия Адамовна же, заскучав, вернулась в квартиру, но от двери не отошла — слышно было, как топчется на пороге.

Дана снова грохнула ключами по железу:

— Открывай, сказала! Как маленькая.

— Удаленькая. Домой топай.

— Я дверь вышибу.

— Силенок не хватит.

Голос тихий, больной и потерянный. Храбрится еще, но через силу, для видимости. Дана помнила, как Галка судорожно шептала в телефонный динамик, и от шепота этого становилось зябко.

— Соседи вызовут ментов, — предупредила Дана.

— Так не ори.

— Или я сама в дежурку позвоню. Скажу, что тебя три дня никто не видел, пахнет мертвечиной, и вообще…

— Я же орать буду, как приедут. Двери откажутся вскрывать.

Дана слишком устала, чтобы без конца обмениваться подобными выкриками.

— И долго мы еще так баловаться будем? — со вздохом спросила она.

Скрипнул замок, и дверь медленно-медленно поползла в сторону. Снова ожил телефон в кармане, лишая Дану желания даже порадоваться своей маленькой победе.

— Я все равно не понимаю, почему нельзя в телефоне все обсудить, — откуда-то издалека прогундосила Галка.

— Потому что человеку нужен человек, — Дана заволокла в квартиру пакеты с фруктами и творожками, захлопнула дверь ногой. — А тебе нужны витамины, чтобы поправляться. Никто же тебе за продуктами не бегает, а сама ты слишком гордая, чтобы попросить.

— Аля с Лешкой заболеют, — уже из комнаты раздался последний Галкин козырь.

— Даже я не заболею, я женщина сильная. У меня и масочка свежая есть, и перчатки… Хватит о других беспокоиться, о себе подумай.

Галка нашлась в комнате. Сидела, сжимая в руке спиртовой спрей, на лице — сразу три маски, руки в варежках, волосы замотаны полотенцем. Лицо ее осунулось, вытянулось, даже под всем этим маскарадом не спрячешь. Наверняка же понимала, что Дана все равно прорвется, пусть и с боем, а все равно устроила клоунаду на весь подъезд, совесть, видимо, успокоить.

— Хоть немного мозгов нашлось, — не удержалась Дана. — Я думала, что под дверью спать буду.

— И спала бы себе, — Галка, нахохленная и больная, глядела исподлобья. — Только молча.

Огромный пушистый халат, из которого Галка торчала то ли лилипутом, то ли ребенком, тоже наверняка появился, чтобы спрятать худобу, но лишь подчеркнул Галкину немощность. Дана хотела раскричаться, покрутить пальцем у виска, но все это было лишним и напрасным, а поэтому оставалось только разложить еду в холодильнике и хотя бы послушать, от чего несчастная Галка сходит с ума.

Холодильник ослепил белоснежной пустотой, и мудрость Даны, и нежелание орать по пустякам, выветрило слабеньким сквознячком, который пах сушеной луковицей и половинкой окаменевшего лимона:

— Галь, ты вообще дура что ли?! Ты от голода помереть решила?

В комнате молчали, и молчание это было показным, недовольно-тяжелым. Дождешься от нее ответа, как же. Наверняка забыла уже, когда ела в последний раз.

— Я еще и доставку сейчас закажу! — крикнула Дана, заталкивая наспех купленное в круглосуточном ларьке у дома. — Тут бананы, апельсины, сок…

— Нет у меня денег, угомонись, — Галка закашлялась и попыталась кашель приглушить. — Даже на кредитке.

— Я сама закажу.

— А еще фуагру и креветок королевских тогда, благодетельница…

— Заткнись, пока я тебя не прибила.

— Какая же ты грубиянка, Даночка.

Они обе рассмеялись, напряженные, натянутые, недовольные. Смех пробежался по комнатам, не зная, в какой угол забиться, словно сама квартира отторгала его. С маминой смерти никто тут не смеялся, даже в телевизоре себе такой вольности не позволяли, сколько бы Галка не щелкала пультом. А тут хохот. Нервный, но живой, человеческий.

По пути в комнату Дана ответила на звонок — вздрогнуло все лицо разом, и губы, и веки, и подбородок, будто током прошлось под кожей. Ей бы и остаться тут жить, у Галки, спокойней было бы даже в карантине, но дома мелкие и мама, дом бросать нельзя… Виноватым голосом Дана рассказала отцу, что привезла больной подруге еды, и нет, совсем еще не поздно, и да, Галя сильно болеет, а больше некому, и нет, пап, ты просто не даешь мне ответить, да, я слушаю, понимаю и скоро вернусь, возьму такси, все нормально… Пап!

Он сбросил вызов, и Дана выключила телефон. Пришлось натягивать улыбку на улицу, массировать щеки, промаргиваться, но не помогло — Галка смотрела просто и с пониманием.

— Плохо?

— Обычно.

— Видишь, сколько от меня проблем.

— Как будто бы от меня меньше. Но главное, что твои пока есть кому решать.

— Ой, как красиво сказала, не забудь в дневничок записать.

От запаренного черного чая поднимался горячий пар, кружочки бананов сладко таяли на языке, хоть их и приходилось неловко заталкивать под маски. Галка едва высовывалась из-под одеяла, прихлебывая чай. Тускло блестели под лампой толсто и криво накрошенные киви, апельсины, груши… Нашлось даже варенье, клюквенное, горькое, но полезное.

Дана отказалась и от перчаток, и от антисептика. Села поближе к приоткрытому окну, поежилась от мороза. Расслабила через силу лицо, руки, тело. Потянулась, было, к Галке, но та замахала костлявой кистью:

— Не вздумай! Социальная дистанция.

— Да я уже переболела, мне не страшно.

— Не суйся, сказала. Или выгоню обратно в подъезд.

Галка тяжело отдыхивалась от каждого слова, вытирала взмокший лоб. Она тайком от Даны глотала таблетки и морщилась от головной боли, но всеми силами бодрилась и пыталась выглядеть свежей. Говорила с долгими паузами, тяжелым дыханием. Рассказывала, путаясь в растущей температуре и чужих воспоминаниях, бормотала и всхлипывала воздухом, несла, кажется, какую-то чушь, прерывалась насморком — пыталась вычистить нос, но платок оставался сухим. Дана сначала пробовала кивать и вставлять ремарки, но быстро поняла, что этого не нужно — и молчала, видя, как Галка разваливается у нее на глазах.

Рассыпались истории и мысли, Галка то закрывала глаза и шептала, как в лихорадке, то присаживалась, темнея щеками, и почти выкрикивала что-то гортанно, и Дана тогда ловила ее взгляд, смотрела прямо и заботливо, но без жалости. Галка чуть успокаивалась.

Будь она в себе, никогда не решилась бы на такую откровенность, даже с Даной, но болезнь подламывала ее. Слова вырывались из Галки роем, губы обмело и иссушило, она то и дело смазывала их остывшим чаем, заталкивая пальцы под маской, но все равно не могла молчать.

Она рассказала Дане про Людоедика, маленькие, словно игрушечные стеклянные банки с малосольными огурчиками, золотисто-густое облепиховое варенье. С закруток она перепрыгивала на то, что дочь никогда не знала и не видела Михаила Федоровича настоящим, он делал все, чтобы не раскрыться, и до последнего вздоха его верила, что папа — идеальный, а теперь получила сразу половину его памяти и даже не звонит. Людоедик не такая, она бы и Галку лечила, и матери ее пыталась помочь, и каждый день спрашивала бы, как у второй половины отца прошло утро, но в телефоне тишина, и на незнакомые вызовы она не отвечает — значит, дело плохо. В голове у нее, Галки, на пару с Михаилом Федоровичем остался образ дочери юной, с криво обрезанной челкой и полным слез взглядом, стыдливые сцены того, как он пытался поговорить с ней о мальчиках и боялся, что она забеременеет до совершеннолетия, влюбчивая, горячая. Он скучал по дочери меньше, чем Галка тосковала по матери (в конце концов, Людоедик хотя бы жива и дальше живет своей спокойной счастливой жизнью), но Михаил Федорович и умер же, и как он вообще может скучать…

Галкины глаза судорожно блестели. Она говорила так быстро и резко, словно хотела выговорить Михаила Федоровича до остатка, но, сколько бы ни звучало про шипение сливочного масла на сковороде и выпуклые, жирные капли яичных желтков, про стерилизацию разных банок и кипяченные крышки, он не уходил. Заноза в загноившейся ране.

Не выдержав, Галка разревелась. Без слез почти, просто перекосило лицо, грудину сдавила икота, и слова оборвались, повисли неразличимым эхом в тишине между ними двумя. Галка попыталась глубоко зарыться в простыни и одеяло, в плед, но теплые Данины руки все равно ее нашли. Дана и сама удивилась тому, что сидела у распахнутого окна, у холода, который пах снегом и грядущими морозами, а пальцы остались горячими, нервными, суетливыми.

Галка, может, и хотела потянуться к ее рукам, но не могла. Нельзя было.

Никогда нельзя.

— Я опять вспомнила, — Галка захлебывалась слезами, застрявшими в горле, — чего до маминой смерти не… Я обнять хотела, поплакать, на груди, как в детстве. И чтобы она рукой так, по волосам… А сейчас поздно. И знаешь, сколько такого?! Вот это хотела, это, это. И не успела ничего. И не успею.

Она завыла.

Дана приподняла ее, как невесомую, обняла за плечи, прижала к себе. Погладила по голове — слабая, конечно, замена матери, но хотя бы так. Кровать ныла под ними, Галка слабо барахталась, сопротивлялась, но Дана не выпускала ее. Сползла с лица маска, Галка вцепилась в нее зубами, а Дана зашептала что-то во влажную от пота макушку и качнула Галку, как маленькую. Хрустели под тонкой кожей ребра, мягкая вельветовая рубашка лезла Галке в глаза, и Галка отталкивала Дану, а та давила лишь сильней, держала крепко. Не отпущу.

Сама Галка рыдала, уже не сдерживаясь, текли по ее лицу слезы.

Они просидели так, кажется, почти до рассвета. Комната заполнилась голубоватым прозрачным светом, ожила сигнализация под окнами, рыкнул мотор, а Галка обнимала Дану и старалась дышать через раз. Она говорила теперь о маме, о том, как они жили вдвоем в маленькой съемной комнате и ужинали слипшимися макаронами, которые мама засыпала сыром и заливала кетчупом, и Галка ничего вкуснее с тех пор так и не попробовала; как мама учила ее драться на старой узловатой ранетке во дворе, а Галка плакала, потому что деревце жалко. Маленькие, тускнеющие обрывки, от которых становилось горько. Как мама не побоялась даже умереть, только бы свою Галу не мучить — и это вот, Гала, с придыханием, с восторгом, с восхищением собственной дочерью…

Дана молчаливо грела ее в объятиях.

Галка приходила в себя.

— Ну я и тряпка, — выдохнула, когда истерика сошла на нет. — Прости меня.

— За что? — Дана звонко поцеловала ее в висок и улыбнулась. — Зачем еще подруги нужны?

— Да вообще ни за чем.

От смеха расправились легкие в груди, впервые вздох вышел сильным, полным, яростным. Галка дышала и дышала, не желая ничего ни говорить, ни слышать, и Дана принимала ее желание. Потом начнутся обиды, Галке будет нестерпимо стыдно за свою несдержанность, слезы и сопли, она будет винить во всем Дану — приехала, вот, а если бы нет, то ничего и не было бы… Поэтому Дана быстро собралась, вызвала такси и пообещала вскоре привезти ей таблеток.

На часы она старалась не смотреть, но губы ее то и дело вздрагивали, словно их подцепило крючком и теперь тянуло в разные стороны за леску. Дана почесывалась и вздыхала через силу, теперь уже ее надо было отвлекать, и Галка потребовала, чтобы Дана переоделась. Вельветовая рубашка промокла от пота и слез, и Дана выбрала старый, растянутый материнский свитер. Галка кивнула — бери, конечно.

Ниточки, соединяющие ее и маму, без конца рвались, и теперь Галка готовилась к тому, что скоро их совсем не останется.

— Выздоравливай быстрей, — скомандовала Дана на прощание, — а потом мы твоего Михаила Федорыча вместе выгоним. Я почитаю, поищу, как это лучше сделать, а ты не раскисай. Звони, если вдруг захочется.

— Дан… — и Галка промолчала бы, но запах слез в носу, влажные щеки давали ей право сказать это: — спасибо.

— Да ладно тебе!

Она убежала. Хлопнула дверью и снова вернулась в квартиру, протопала в тяжелых ботинках, и от звука ее шагов Галке стало еще капельку легче. Дана смущенно заулыбалась и протянула ей стопку каких-то бумажек:

— Я это, затупила… Каждый день тебе по почте отправляла, чтобы поддержать. Писала, как на работе дела, как дома, чьи заказы берем… Но ты же ящик почтовый не проверяешь, это я могу три раза за день к нему спуститься, бестолочь. Вот и накопилось.

— Это что? — Галка не шевелилась.

— Открытки. И животные, и природа, и цитатки всякие ми-ми-ми… Фиг его знает, что тебе понравится. Поэтому и куча разного.

Галка подняла на Дану восхищенные глаза.

— Да знаю я, что они тебе вообще не сдались, — отмахнулась она и бросила открытки на тумбочку, в россыпь материнских лекарств. — Только я по-другому не умею, терпи. Дареному коню в зубы не смотрят, почитаешь хоть, посмеешься, может, где-то.

— Я все прочту, правда. Все-все.

— Ну конечно, ты только поспи сначала. Смотреть на тебя страшно.

Сил не было даже на прищур — кажется, Галка провалилась в сон, пока Дана напоследок пробежалась по квартире, собрала грязные тарелки и дождалась такси. Сон ее был глубокий, ясный, без сновидений. И чудилось, будто Дана все еще сидит у окна на табуретке, горбится и редко-редко кивает. Приглядывает за ней.

На свежую голову от ночных своих рыданий стало противно, и Галка принялась обрывать Палычу телефон, требовать работы. Палыч благоразумно не отвечал на ее звонки, только черкнул скупо: «Поправляйся». Предатель. А Галка-то думала, что столько лет перепалок и препирательств сделали из них почти родных друг для друга людей, а он… В кафе ее обещали вытолкать из зала с помощью швабры, бесконечная лента новостей не приносила облегчения, и кипучая Галкина кровь застаивалась в запястьях и лодыжках, опухших, отекших от бесконечного продавливания кровати.

Казалось, она восстает — то ли неловкое покачивание Даны подействовало, то ли Галка выговорилась до самого своего основания, то ли болезнь начала отступать, но итог был один: Галка оживала. Позволяла Михаилу Федоровичу завладеть собой, только чтобы наварить риса или гречки с тушеной свининой в томатном соусе, пробовала даже закатывать еду в банки, зная, что выздоровеет и выбросит их на мусорку. Дни лихорадочной беготни, когда Галка готова была даже на потолок взобраться, только бы вырваться на волю, сменялись болезненным безволием: хворь прорастала внутри, как в теплом погребе прозрачно-белыми корнями прорастает подгнившая картошка, и Галка не могла подняться с кровати. Виски просверливало тупой болью, глаза хотелось достать из глазниц и положить на тумбочку к оставшимся маминым лекарствам.

Снова звонила Палычу — листала телефонную книгу, и понимала, что больше некому. Перед Даной стыдно, Машку бережешь, как собственного ребенка, Кристина… Это Кристина. Совсем стерлись из памяти общажные соседки, одногруппницы по колледжу, выцвели, как рентгеновские снимки, которые мама зачем-то хранила с паспортом и картой прививок — вот сломанная локтевая кость, вот рентген колена, а тут поясница у нее болела…

— Я с ума сойду, — доказывала Палычу Галка. — От вашего, между прочим, мужика. Из головы не выгнать.

Палыч недовольно сопел:

— Ты сама согласилась.

— Я ведь сущий ребенок, а вы взрослый дяденька! Это против правил и вообще приличия, можно было и объяснить мне нормально, чем это грозит, вас же и выпрут с волчьим билетом, пойдете на стоянку сторожем…

— А ты не дерзи! — кричал он по-старому, и Галка выдыхала жар из легких. — Понимаю, трудно, но виноваты все вокруг, кроме самой тебя! Взрослая девочка, не мне тебя учить. Лежи, лечись — перезаражаешь тут всех, а я внукам эту дрянь притащу. Не жалко тебе их, а?

— Да мне никого, кроме себя, не жалко, — выплюнула Галка и положила трубку.

Она, конечно, соврала. Пару дней назад выносила мусор — нацепила на лицо свежую, пахнущую хлопком маску, входные двери распахивала исключительно плечом, чувствуя себя вампиром под выжигающими солнечными лучами, не в силах открыть слезящиеся глаза. У дверей в квартиру ждал темно-коричневый сверток в бумаге, Галка подумала сначала, что это бомба, даже обрадовалась на миг — помнились рассказы мамы о терактах, шахидках в вагонах метро и панике, которая доползала даже до их городка, — и радость тут же улетучилась. Потом Галка удивилась, что сверток не утащили соседи — та же Лилия Адамовна, которая вечно тащила что-то от мусорных баков, то досточку, то полочку для обуви, то подушку диванную, расползающуюся нитками…

За пару часов до находки Галке позвонили в дверь, но за глазком не было ничего, кроме мрачного и пустого подъезда, а поэтому Галка не стала открывать.

Заинтригованная едва ли не впервые после маминой смерти, Галка сбегала до мусорных баков (запах гнилья из запертой кухни дошел до спальни, пропитал обои и подушки, и Галке начало казаться, что она разлагается сама), быстро вернулась домой. Поднимаясь по ступенькам, резко ощутила старое — так боялось и подрагивало внутри перед тем, как увидеть маму после долгого перерыва. Мысль о том, что бояться больше нечего и самое страшное Галка, наверное, уже перенесла, пришла насмешкой — Галка все рассчитывала на облегчение, но оно задерживалось по дороге.

Любопытство тоже ушло, хмурая Галка схватила сверток, пожелав ему все же оказаться взрывчаткой, и грохнула дверью за собой, заперлась на все замки. С трудом нашла в квартире ножницы — в последний раз мама не вернула их на прежнее место, и теперь они валялись на пустом подоконнике. Прорвала упаковку и села на пол, сжимая в руках портрет.

Кристина, конечно, художницей была так себе — а может, она специально пририсовала Галке нос картошкой, а маму изобразила совсем не похожей на себя. Галка мгновенно поняла, с какой фотографии и с какой странички она это срисовывала — у мамы там был усталый вид, она работала в три ночные смены подряд, чтобы на день рождения дочери уехать за несколько сотен километров и взять круиз на настоящем теплоходе. Была вспенившаяся от дождя река, маленькое купе на четыре койки, шоколадный торт со свечками — мама зевала, щурилась, а Галка нашла кого-то из матросов и попросила сфотографировать их на память. После этого снимка мама сразу уснула, а Галка съела весь торт и потом всю ночь мучилась рвотой.

Спустя несколько лет мелькнула новость о том, что старый теплоход едва не перевернулся и кто-то при этом едва не утонул, а потом ржавую посудину продали и распилили на металл. Умерла и мама, а снимок остался. И тошнота, которая накатывала то ли от болезни, то ли воспоминаний о жирных шоколадных сливках.

Портрет был большим и ярким, от него рябило в глазах, и Галка зажмурилась. Под рамой она нашла пакетик с дорогущими конфетами, мужское счастье, раскрошенный фонарик физалиса из квартиры Анны Ильиничны, пучок перевязанных ленточкой усов — Маша вообще не умела в подарки, и Галка не удивилась бы, узнав, что Маша в рамках войны с Сахарком эти усы не просто собирала, а выдергивала пинцетом (хотя кого она обманывает, Маша на такое была неспособна), но на глазах все равно выступили слезы.

Галка списала свою плаксивость на болезнь и даже Михаила Федоровича — никогда она столько не рыдала, не скрючивалась над картиной и не гладила непохожее мамино лицо пальцами, это вообще не Галкины черты, это что-то чужое. Даже тут она не хотела позволять себе побыть слабой.

Кристина нацарапала еще и записку: «Дане скажи спасибо, она достала уже выпрашивать. Лечись там».

И все.

Четыре тонких, девичьих силуэта — все четверо смотрели прямо и спокойно, таких лиц ни у кого из них, волонтеров, Галка даже не помнила. Словно сестры, одинаковые и пресные, картонные, но легко угадывающиеся — лучше всех, конечно, была прорисована сама Кристина, а вот мамин образ был чуть мутноватый, будто призрачный. Мама стояла за Галкой, положив руку ей на плечо. Дана, как веером, обмахивалась пестрыми открытками, на руках у Маши недобро щурился лысый Сахарок — даже расцарапанные предплечья Кристина изобразила с особой тщательностью. Сама она стояла, безвольно свесив руки вниз.

Галка дотянулась до телефона и написала, что Кристине надо бы нарисовать точно такую же картину (только без мам и котов), а потом торжественно вручить ее Палычу на день рождения, он наверняка взорвется от бешенства. Кристина прислала улыбающийся смайлик, и на этом их общение закончилось.

Галка чувствовала себя так, будто ей под ребра втолкнули грелку с горячей водой — только жар этот не был от болезни и беспомощности, это было растекающееся мягкое тепло, от которого наконец-то захотелось улыбаться.

Михаил Федорович тем вечером так и не появился.

А вот следующий день напрочь пропал из Галкиной памяти, и она поняла, что война не окончена. Стыдно было за ту ночь с Даной — лучше бы они подрались или поцеловались, ей-богу, Галка с трудом продралась бы через кризис идентичности и другие психологические страдания, зато чуть выбралась бы из этой ямы с тоскливыми мыслями, которые приходилось рассортировывать в голове. Заболела Дана, и чувство вины на несколько дней стало главным среди всех ее чувств — Галка булькала воздухом вперемешку с зеленой ряской и лягушачьей икрой, но никак не могла задохнуться. Подруга писала и звонила, Галка отшучивалась, старалась быстрее закончить разговор. Дана пару раз даже прислала доставку продуктов, овощи и фрукты, но Галка из вредности перевела ей деньги на карточку, Дана вернула, но в конце концов Галка все же победила.

Уверяла себя, что она сильная и стойкая, пережила и материнский рак, и ее гибель, умудрилась до сих пор не вылететь из колледжа и работала по ночам, волонтерила и пыталась оставаться хорошим человеком. Разве есть шансы, что она не справится?

Стены в вытертых, выцветших обоях надоели ей до чертиков, и Галка, чуть сбив температуру и привыкнув смотреть на солнечный свет, разбитый кружевной занавеской, решилась выйти на прогулку. Замоталась в шарф, как в кокон, прихватила несколько масок и нацепила мамин пуховик — он уже не пах ни ее духами, ни долгой болезнью. Столкнулась в подъезде с Лилией Адамовной — подумывала в прошлые дни купить вафельный торт и завалиться к ним с Иваном Петровичем на чай, отблагодарить, но заметила вытянувшееся белое лицо и поняла, что не выйдет. Соседка шарахнулась в угол, как от смерти, заслонилась красно-белым пакетом, а потом вдруг рассмеялась с облегчением:

— Я уж думала, все, мама твоя за мной пришла…

— Ей некогда, она барашков стрижет на облаках и посевы из тучек поливает, — сморщилась Галка в маску. — И вам здравствуйте.

Соседка прищурилась:

— Ты же больная, у тебя этот… вирус.

— А разве есть среди нас здоровые? — спросила Галка и, все же решив не рисковать здоровьем Лилии Адамовны, быстро сбежала по ступенькам. Вслед ей ударило дребезжанием:

— Я на тебя в минздрав нажалуюсь, шмыгает! Лечиться надо, Галочка.

Улица стояла переполненной зимой: буксовали в глубоких колеях шипованные колеса, сыпался колючим серебром снег с голых тонких веток. Галка, задохнувшись, присела на заборчик палисадника и подышала обнаженным от маски ртом, успокоила занывшее сердце. Плоское белое солнце над подмороженным городом, ровно такие же замученные прохожие, свежесть — мир как будто и не изменился, а Галка думала, что его больше нет.

Но он был, и пока Галка стояла на паузе, пока тонула в жалости к себе и в горе по матери, пока боролась с Михаилом Федоровичем (пусть и безуспешно), пока сдавалась под катком болезни, мир жил и радовался, спешил по своим делам, зарастал новогодними украшениями и инеем. Галка поднялась и нетвердо пошла по натоптанной тропе, зная, что ей рано выходить и что она до сих пор заразна, но если по улице, не дышать ни на кого, если хоть немного…

Впервые с кладбища Галка поняла, что не одна — что остались в мире еще люди, что они все также спешат по своим простым человеческим делам. Она долго шла по широкому проспекту, сидела на стылой лавочке, ни до чего не дотрагиваясь рукой, заворачивала в переулки, и если ей навстречу попадались старички с мирными лицами или женщины со связкой детей в каждой руке, Галка отходила. Отворачивала лицо, натягивала маску, и люди косились на нее, но ни о чем не спрашивали. Порой на Галку совсем не обращали внимания, и она чувствовала себя нормальной, только вот эта режущая боль в глазах, эти текущие слезы, которые не вытереть пальцами…

Галка посидела еще немного, будто приклеенная к лавочке. Возвращаться ни в общагу, ни в чужую квартиру не хотелось, от одной мысли о стерилизованных банках и рассыпанных по полу пазлах хотелось нырнуть в сугроб, и поэтому Галка выжидала. Смотрела на каток, на тонкие тропинки цепочек-следов, на собачников и сугробы. Как только синие сумерки опустились на парк, она написала Дане что-то бодрое, выключила телефон и медленно побрела домой.

Силы остались в парке, и Галка едва переставляла ноги, но позволить себе автобус или даже такси не могла. Ей бы поехать на работу, до утра носиться между столиками и танцевать в редких перекурах, ей бы на спине выволочь к подъезду кресло с мягкими подлокотниками или стеклянный аквариум, в котором могло бы поместиться целое Черное море, ей бы… Ей бы, как раньше, но даже маленькая прогулка никак не могла закончиться. Галка думала, что именно такой и будет старость — полной сил внутри, но бессильной снаружи. Не хотелось этой слабости признавать, страшно было, что не пройдет, и Галка превратится в развалину, которой только бы полежать на кровати, и хотелось бежать, кинуться, сломя голову…

И она побежала.

Маска пропиталась горячим дыханием, подскочила температура, Галка хрипела и задыхалась, даже свалилась по дороге. Преодоление не могло, только иссушило окончательно, и до квартиры пришлось подниматься на одной лишь воле.

В квартире она первым делом распахнула все окна и балконную дверь, набросила на живые цветы пододеяльник, чтобы не померзли, и прямо в материнском пуховике повалилась на кровать. Запахи мороза чуть выветрили невеселое, больное, и уже засыпая Галка подумала, что, кажется, знает, как справиться с Михаилом Федоровичем.

Дана ей все же помогла. Перешерстила весь интернет — конечно, такой беды, какая случилась с Галкой, ни у кого не было, или никто о ней не писал, но нашлось несколько сайтов на оккультную тему. Первым делом Дана предложила купить живого карпа, отрубить ему голову топориком на безлюдном перекрестке и выпить Галке всю рыбью кровь до капли, и голос ее был таким серьезным, что Галке почти не захотелось ее придушить. Зато один из порталов, посвященный заговорам и знахарству, предложил завершить земные дела мертвых — если покойник не попрощался, никак не ждал своей смерти и не смирился с ней, ему следовало помочь. Каждый абзац на подобных сайтах прерывался рогатыми головами или пентаграммами, и Галка весело написала в ответ, что Дана должна принести ей спиритическую доску и три бутылки водки, вот тогда проблема будет решена.

И все же к вечеру, чуть оклемавшись и выпив парацетамола, Галка решилась действовать. Долго стояла в горячем душе, снова в задумчивости поскребла лицо станком для ног, пришла на кухню. Зажгла синие газовые конфорки, понюхала обожженную спичку, закуталась в мамин халат. В проветренной квартире дышалось чуть легче, а может, это снова помогли прогулки и разговоры, верный рецепт Галка так и не нашла.

Не надо было даже задумываться, чтобы набрать номер Людоедика — толстые мужские пальцы с темными волосками на фалангах будто бы сами скользили по кнопкам на экране. Михаил Федорович не смог бы забыть его даже после смерти. Галке вспоминалось и озеро, и чувство, что он вот-вот захлебнется, и прищуренные глаза очередного сослуживца, и текущая из носа густая черная кровь, хотелось снова вымыться, но приходила она — Людоедик, лучшая из людей. Гудки в пустой кухне оглушали.

— Слушаю, — грубо ответила Людмила, наверняка думая, что это спам или мошенники. Галка помолчала, позволяя Михаилу Федоровичу прислушаться к далекому угасающему голосу. Ей вдруг стало жалко его — нелепого и одиноко, проводящего пустые вечера за сбором картинок с поездами или вывариванием очередного джема. Внутри стукнулось почти что счастье — это Людоедик, она!

— Слушаю!

— Здравствуйте, Людмила. Это Галя, вы помните?

Короткие гудки. Галка удивленно набрала снова, но Людоедик сбросила. Еще раз, еще. В конце концов на том конце трубки рявкнули: — Перестаньте мне звонить! Я ничего вам не должна, вы сами…

— Так я ничего и не требую. Можно мне сказать?

Она рвано и глубоко дышала, кажется, даже всхлипывала тихонько, шмыгала заложенным носом. Галка отхлебнула из кружки, чувствуя, как бурлят внутренности, это Михаил Федорович заходился беззвучным криком, и сказала:

— Он вечно хочет вам позвонить. Выгоняет меня из собственной головы, заставляет бриться, заготовки делает или любовям своим названивает… Я не хотела ему разрешать, глушила — мертвый же человек. Он не сдается. Думает о вас постоянно.

Людмила пыхтела в трубку.

— Не успокаивается, — зашептала Галка, голосом сливаясь с шипением газа. — Он сильнее и громче, он кричит, требует. Он хочет с вами говорить.

— Я знаю, — хрипло отозвалась она, — половина-то во мне сидит.

— А почему не звоните?

— Не знаю. Разве нужна причина?

Они обе замолчали. Галке казалось, что Людмила сидит в темноте напротив нее, синелицая от мерцающих язычков пламени, мнет холодные пальцы и глядит в сторону. Ей наверняка тоже стыдно, что она втянула Галку в эту авантюру, и что отец ее теперь живет в чужой голове, и гниет дальше, будто не умирал, и если бы она только догадывалась, то не стала бы даже забирать…

— Говорите с ним. Пожалуйста.

— А что говорить?! — Людмила вскрикнула, грохнула чем-то в другой квартире, в чужой жизни. Вернулась с работы, хотела разогреть ужин, покормить сына… О внуке Михаил Федорович тоже вспоминал, но любовь к мальчишке была далеко не такой сильной и всепоглощающей, как любовь к дочери. Галка вообще не догадывалась раньше, что можно так сильно и самозабвенно любить, прятать всю жизнь себя настоящего, только бы она не плакала.

От грубого окрика Михаил Федорович будто бы сжался внутри, и, Галка чувствовала, ровно также съежилась вторая его часть внутри Людмилы.

Та протяжно вздохнула, переборола злость.

— Что говорить?.. Что я считала его лучшим человеком на земле, а потом своими глазами увидела, какой он мелочный и мерзкий, как предавал, перешагивал, плевал! Как на всех ему было безразлично, лишь бы деньги, деньги! Мразь. Что я специально и Витальку просила, и вас, потому что думала, что нельзя такому человеку пропадать, он хотя бы внутри двоих остаться должен, с ним будет и легче, и чище. Я бы… я бы не хотела знать, какой он на самом деле. Я бы лучше восхищалась бы им умершим, и плакала бы, и тосковала, чем ненавидеть. Мне стыдно, бесконечно стыдно, что вы все это видите, и мне приходится, как он мог вообще….

Рыдания перекрыли ей кислород, в трубке зашуршало.

— Да, это он. Но вы же чувствуете, как он вас любил.

— И что! — вскрикнула она. — Я же любила совершенно чужого человека, верила ему!

— И он очень крепко любил вас в ответ. Вы же и сами догадывались, что не бывает таких идеальных людей, а он замечал это, боялся. И вы боялись заметить его червоточину, себе в ней признаться, да? И руки сломанные у его сожительниц, и лицо распухшее от синяков, и как он приносил вам кукол в роскошных платьях, а зарплата-то малюсенькая… Ведь так?

Она помолчала.

— Да.

— И он из штанов выпрыгивал, чтобы таким идеальным для вас оставаться. Я тоже его почти ненавижу, я брезгую его в зеркале замечать, но его любовь к дочери, к вам, Людоедик, это другое. Она искренняя, большая. Она не пройдет так просто. И я всегда боялся, что меня настоящего ты просто перестанешь любить.

— Да я всегда бы тебя любила, слышишь! — взвизгнула она и разрыдалась, уже не таясь. — Что, если ты червяк подлый, я отца разлюблю?! Ты столько для меня, один всегда рядом, и я бы… Я все равно тебя люблю, пап! И я не расскажу никому, и я не ненавижу тебя, а обожаю, я восхищаюсь все равно, и себя за это ненавижу, и не понимаю! Папа, ну зачем?!

…Они говорили почти час, и Галка добровольно отступилась, дала чужой личности заполнить себя по макушку. Голос ее стал ниже, как в плохой пародии, Людоедик всхлипывала и вытирала лицо бумажным шуршащим полотенцем, будто до этого она боялась услышать признания не только от половины отца в собственной памяти, но и от самой себя. Они вспоминали. Как исчезла в одно мгновение мать, и Михаил Федорович называл себя «батемать», а Людоедик смеялась. Как учил ее играть на гитаре. Как написал в завещании отказ от передачи воспоминаний, а Людмила через знакомого нотариуса переписала эту бумажку и разделила эмоции вместе с Галкой. Как Людмиле было и больно, и стыдно, и жалко — и его, и себя, и сына собственного, как хотелось позвонить и страшно было, что Галка напишет заявление, затаскает по судам. Как Людоедик отказывалась дать отцу даже шанс поговорить, и он молчал в ней почти все это время. А тут Галкин звонок, а она сегодня упала на ледяной дорожке, сломала запястье, и в травмпункте на нее наорали, и знобило, болела рука, и она сорвалась, и крикнула честно, и самой теперь полегчало…

Галка слушала их, как слушала разборки Лилии Адамовны и Ивана Петровича через стенку, и без конца удивлялась. Людмила, кажется, простила бы отцу даже убийство, такой сильной и всеохватной была их любовь. Еще долго на черной кухне стояла тишина, Галка гладила замолкший телефон и думала о маме. Ей страшно было забирать мамины эмоции — а вдруг и она была глубоко внутри человеком подлым и завистливым, просто умело пряталась?..

Нет, мама на такое не способна. Еще одна отговорка, оттянуть время, наскрести в себе (или нет) решимости, справиться с собой. Галка крутила в пальцах пустую кружку и впервые думала, стоит ли ей залезать в чужую голову, пусть даже голову родного, любимого человека? Может, там осталось что-то такое, чего мама не хотела бы сказать даже ей? Может, и стоило маминым воспоминаниям уйти с ее смертью?

Как ее не хватало, как хотелось поговорить. Можно было, конечно, попросить девочек, чтобы они забрали мамину память себе, а потом поговорили с Галкой, но им тоже веры не было — будь там что-то такое, о чем Галка боялась бы узнать, и они соврут без раздумий. И потом, это ведь предательство. Это Галкино наследие, ее ценность, и если забирать — то только ей самой, не бояться и не противиться.

Галка подошла к окну, подышала на холодный стеклопакет и нарисовала что-то пальцем — пазл, последняя частичка, которой всегда не хватало.

— Теперь-то вы от меня отстанете? — спросила она вслух, но Михаил Федорович как обычно ничего не ответил. Галка попыталась найти знак от мамы, весточку и в далеком беззвездном небе, и во вспыхнувших холодных фарах, и в скрипе чужих шагов. Мама не отзывалась, мама ушла окончательно, и теперь Галка за все отвечала сама.

Ей стало еще чуточку легче, и она надеялась, что вот из таких «чуточек» она и сможет вскоре подняться, распрямиться под грузом своих и чужих проблем. Она вслепую набрала сообщение Палычу, что, как только выздоровеет, хочет забрать материнскую память — в конце концов, если бы мама хотела утаить что-то важное, она отказалась бы в завещании от передачи своих эмоций. Значит, следовало попробовать.

Хотя бы попытаться.

Когда Дана вернулась от Галки, растоптанной, разбитой, после всей той ночи в рыданиях и выговоренной через силу боли, все просто не могло закончиться хорошо. Проще было забыть — отец, конечно, разошелся, выволок Дану за волосы на кухню и пару раз саданул так, что она подавилась воздухом и даже выругалась беззвучно, но кухонная дверь утаила это от Али и Лешки. Ни одного синяка, никаких царапин, а давно разбитая губа уже затянулась, и лишь тонкая бледная полоска напоминала о давнем, почти забытом.

Дане хотелось ненавидеть отца. И чтобы ненависть ее, яростная, горячая, осталась единственным к нему отношением — если бы он всегда был чудовищем, избивал всех подряд, рычал на мать, а с клыков его капала бы ядовито-зеленая слюна, все было бы куда проще. Но отец бывал всяким — например, он обожал перемывать посуду и всегда мурлыкал себе что-то под нос, и пение его, нескладное и нестройное, вдруг удивительно хорошо сливалось с плеском мыльной воды. Дана любила сидеть вот так, сделав вид, что допивает безнадежно остывший чай и прикусывает его пряником, и слушать отцовское мычание.

Иногда он возвращался с работы, подходил к Дане со спины — она напрягалась против воли, ненавидела эту жертвенность в себе и все равно каменела плечами, — и целовал сухими прохладными губами в макушку. Брал Алю лепить снежки или бродить по заметенному парковому озеру, курил на балконе и втолковывал что-то Лешке, не дотягивающемуся до перил, или просто спал перед телевизором, и хмурился во сне, а Дана тянулась к высокому шкафу, чтобы достать для него покрывало… Если бы не эти вспышки ярости, они могли бы сойти за нормальную семью, а папа — за неплохого отца. В конце концов, у половины Даниных одноклассников и такого не было.

И ненависть ее, крепшая в «воспитательные моменты» рассеивалась, когда папа забывал смыть с подбородка каплю воздушно-белой пены для бритья или, стянув один ботинок, долго сидел и смотрел на второй, слишком уставший, чтобы разуться, раздеться и идти ужинать.

В остаток той ночи Дане снилась Галкина мать. Она лезла из-под дивана, широко улыбаясь разорванным ртом — они виделись всего раз или два в жизни, и мать тогда показалась Дане миловидной женщиной в бандане из черно-костяных черепов, но теперь она стала окоченевшей, сине-ледяной, хрустально звенела от каждого толчка о половицы. Дана металась от края к краю, пытаясь спрятаться в подушках или простыне, оттянуть эту встречу. Мать приближалась.

Редкие пробуждения не помогали — в комнате стоял сухой жар, как в бане, и Дана пинала ногами влажную подушку, оттягивала насквозь мокрую футболку на груди, стонала. Лешка устал терпеть ее сопение и сбегал за матерью, а та, хмурая и позевывающая, ненадолго появилась над ней, чтобы пощупать лоб, сунуть в подмышку стеклянно-ледяной градусник и уйти досыпать.

А потом началась суета, и Дана слышала ее будто из-под воды, из переполненной кипятком ванны. Расходилась муть перед глазами, бегали и переругивались люди, а Дана распахивала рот, и из него связками пузырей тянулся к свету воздух. Мама собирала детское постельное белье, какие-то тетради и учебники, выгоняла всех в отгороженную шкафами «гостиную».

— Быстро, ну! — слышался грубый голос отца.

Плакала Аля:

— А Дана тоже умрет?

— Почему это?.. — Дана не понимала, спит или почти проснулась, терялась в голосах и мыслях. Кто это сказал? Почему Аля думает, что она умрет? Неужели Галкина мать до нее все-таки доползла?.. И почему так холодно ногам, пальцы немеют, укройте, помогите…

— Потому что Дана ездила к Галке, а у нее… у нее же… — захлебывалась Аля.

Фыркнул Лешка:

— Дурь не неси!

Мать вернулась, злая и заспанная, с отекшим лицом, проступила из бурлящего кипятка. Сунула Дане горьких таблеток на язык, плеснула в рот водой и отошла подальше.

— Галка твоя чем болеет?

— Простудой.

— А серьезно?

— Я карточку больничную у нее не спрашивала.

— Дана, ну разве можно такой быть… — мать злилась, но злость ее была кроткой и безысходной. — И ты не нашла ничего лучше, чем притащить эту заразу сюда? К мелким?

— Ну, у нас же так принято, — температура развязывала язык, и Дана строчила в мать тяжелыми липкими словами. — Замечать проблему в самый последний момент.

Мать вышла. Громыхнула чайником на кухне, вернулась снова, просунула в «детскую» лицо:

— Зря ты так. Я же ради вас стараюсь.

И снова исчезла, чтобы не слушать бормотания дочери. Дана с облегчением перевернула подушку прохладной стороной и уткнулась в нее носом. По крайней мере, теперь никто не ворвется к ней без спроса, даже отец. Прошлая болезнь в их семье прошла спокойно, и он уверял всех знакомых, что вообще не болел — это все благодаря его силе духа и богатырскому здоровью, но Дана-то видела, как он по пять раз на день намывает руки с мылом, скупает пачки с сотнями медицинских масок и ест аскорбинку вприкуску с лимоном.

Задремав, Дана вспомнила, как раньше всюду напоказ выставляла свои синяки, носила одни лишь бельевые майки из тонкого хлопка и сама обстригала волосы, обнажая синевато-белую шею. Отец злился, но быстро научился не оставлять следов. Мать по обыкновению своему молчала: Дана выучила каждую ее гримасу, излом взлохмаченных густых бровей и тихие печальные выдохи. Никто не вмешивался в чужую, но все же общую войну.

Снилось, что мама превратилась в синяк — бесформенное лиловое пятно. Аля без конца всхлипывала, просила маму вернуться. Отец ходил по тесной квартире в одних лишь семейных трусах и поигрывал топориком для мяса, улыбался во все свои крупные желтые зубы. Дана мазала маму-синяк вонючей мазью, прикладывала грелку с кипятком, но та все равно упрямо желтела и рассасывалась под кожей.

От лихорадки Дана очнулась поздним утром, глянула на остывшее пойло в стеклянной кружке — мама заварила пакетик с малиново-горьким парацетамолом, но будить Дану не решилась. Пара пряников, уже заветренных, градусник и таблетки. Записка — мол, после работы мать забежит в аптеку, купит ей антибиотики. До прихода врача у Даны полный карантин, пусть она даже не думает выходить из комнаты.

А еще пластиковое зеленое ведро в углу.

Дана впервые спала так крепко и так долго, ведь ее не донимали мысли о том, где бы раздобыть еще денег, найти подработку и жилье, а может, ей надо просто сгрести Алю с Лешкой в кучу и увезти их тайком, не строя особых планов?.. Как скоро родители найдут их вместе с полицией? На сколько вообще хватит Даниной заначки? И когда отец решит, что мелкие повзрослели уже достаточно для его любимых «методов воспитания»?

Еще бы отпустила немного головная боль — свинцово-тяжелая, громадная, что вдавливала в диван и оставляла на сырой подушке глубокие вмятины, — и в пустой квартире стало бы почти спокойно. В задраенном углу не было солнечного света, и Дане казалось, что утро так никогда и не наступит. Из мыслей никак не уходила Галка с ее Михаилом Федоровичем.

Пора подниматься.

Проход в «детскую» завесили покрывалом — может, еще и скотчем проклеили на всякий случай, чтобы не разносила заразу по дому. Раньше, в доковидные времена, больных в этой квартире точно также отселяли в дальний угол комнаты, но тогда хотя бы разрешалось выходить на кухню или в туалет. Теперь до чистого мазка у Даны не было на это шансов. Но и лежать, бесконечно таращась по сторонам, обдумывая то свои, то чужие проблемы, тоже не было сил — Дана не умела отдыхать. Бегом на учебу, потом — на подработку или брать заказы, скрючившись над единственным письменным столом на всю квартиру, потом забрать Алю из садика и дождаться Лешкиного возвращения с кружков, подготовиться к занятиям, проверить уроки у брата, поиграть с сестрой, наварить супа и накормить семью, вечером взять волонтерский вызов, забежать на почту и отправить открытки…

Одиночество шептало из-под кровати голосом мертвой Галкиной мамы. В открытках прятался белый пухлый конверт, на который Дана приклеила цветочную марку из Нидерландов, да и подписала специально размашисто, жирно, будто бы чужой рукой — даже если отец и найдет, то вряд ли заинтересуется. В конверте она прятала деньги, отказывая себе в обедах, проезде на автобусе или новых открытках. Его тяжести хватило бы на первый взнос за квартиру, но Дана медлила — нужна будет мебель, посуда, запасы еды, одежда… И если с первыми двумя пунктами мог помочь Палыч (Дана наболтает ему, что знакомая съезжается с женихом и очень просит книжный шкаф, кровать и табуретки с погнутыми ножками), то решиться с остальным было невыносимо трудно. Дана боялась, что сделает для мелких только хуже — выломанные двери, багровый отец на пороге, наряд полиции, слезы и крики, Алю волочат по чужому подъезду…

Все надо делать с умом.

Ума у Даны не хватало.

От пряников и парацетамола гудело в животе, и Дана решила ненадолго выскочить на кухню — хотя бы залить в себя горячего черного чая или поискать хлеба, чтобы не кружилась голова. А еще на дверце холодильника лежала каменная половинка лимона, и Дана уже чувствовала кислый цитрусовый аромат от кипятка.

Квартира показалась чужой: ударило по глазам светом, пропитанные солнечными лучами половицы обжигали даже через носки, пахло чем-то незнакомым, по-медицински неприятным. У края простыни лежали резиновые хозяйственные перчатки, несколько белых масок и записка от отца. Дана брезгливо подтянула ее к себе пальцем ноги.

Выходить запрещается. Дышать своими вирусами в квартире запрещается. Обрабатывайся спиртом, жди, пока тебе принесут еды. Ведро стоит у кровати. Маску НЕ-СНИ-МАТЬ! Нигде и ни при каких условиях.

И короткое, почти ласковое в конце — «папа».

Сплошная забота.

Хмыкнув, Дана обошла подарки стороной. Сунулась на кухню — там, в потоках бесконечно льющегося солнечного света, такого холодного и ясного, который бывал только в первые дни декабря, стояла маленькая темная девочка. Это Аля. Она вскинула напуганные, черно-огромные глаза, замерла перед больной и смертельно опасной Даной, и той захотелось броситься вон из квартиры. Не успев сообразить, она отшатнулась обратно в большую комнату — так тело реагирует на прикосновение к закипевшему чайнику, это инстинкт, попытка спасти, защитить.

— Фу-у-у, я думала, воришки! — радостно сказала Аля, и Дана бросилась бежать. Ее бросило плечом на косяк, ударило деревянной костью и занесло вбок, мир подпрыгнул и насмешливо замерцал, будто от пола волнами поднимался жар, но Дана слышала лишь бьющую в виски мысль: заразная! Заразная!

Аля побежала следом.

— Ты выздоровела? — с надеждой в спину кричала она.

Дана прицельным пинком забросила в свою клетку перчатку и маски, задернула самодельную дверь и рухнула на колени: подоткнуть, поправить, заклеить… Чтобы ни щелочки не осталось, ни луча солнечного света, ни капли ее отравленного дыхания.

Хриплый рев вырвался изо рта:

— Отойди, я заразная!

На всякий случай с ног до головы обмазалась спиртовым гелем, растерла прохладное желе по губам и под носом, наверное, обрадовалась бы резкому запаху спирта, но дрожали руки и паника перекрывала кислород. Безмозглая, просто безмозглая. Чаю ей хочется, хлеба. Только мелкую Альку ей и не хватало заразить, а она ведь упрямая, полезет сейчас под простыню с расспросами, заболеет, и детская смертность невелика, но в прошлый раз она болела сильно, тяжело, и вдруг сейчас…

— Папа сказал, что тебе нельзя выходить.

— А я и не выходила. Тебе показалось.

Аля засопела. А что ей говорить? Про кипяток с лимоном, про опасность болезни, про то, что им даже разговаривать не надо бы?

— Ты чего не в садике?..

— Мама на работу опаздывала, сказала мне на кухне сидеть. Я там рисую, куклам косички заплетаю. А можно мне…

— Нет! — Дана поняла вдруг с удивлением, что плачет. Смазала с щеки пальцами мокрое и прохладное, неверяще уставилась на слезы. Ее трясло и знобило, головная боль горячими гвоздями вбивалась где-то за глазницами, но слезы…

Она никого не заразила. Ничего не трогала руками, только появилась перед сестрой — и сразу спряталась. Она на пустом месте разводит катастрофу: в конце концов, в прошлый раз они болели все вместе, потому что в тесной однушке попросту некуда прятаться друг от друга.

Раскраски, куклы…

— Больше из кухни не выходи, — попросила Дана. — А я тут буду сидеть, на карантине.

— А поболтать нам можно?

— Можно, конечно. Но только ты будешь за дверью, хорошо? Чтобы я не волновалась.

— Заметано! — и Аля радостно убежала на кухню.

Весь день они перекрикивались — когда закончились темы для разговоров, Аля сочинила про каждую куклу по сказке, про их семьи, десятерых детей и трех бабушек, про папу-воспитателя… Она рассказывала, какие у них шелковистые и блестящие волосы. Просила Дану придумать, чего бы ей нарисовать, и щедро рисовала эти самые подарки.

— Я под шторку положу…

— Нет! Пусть ждут на подоконнике. Я поправлюсь и заберу, ладно?

Дана вползла на разобранный диван, сбросила промокшую от пота простыню и растянулась на пружинах. Она то проваливалась в сон, то вздрагивала от резкого звука, то доставала открытки и вслушивалась в Алину болтовню, то плыла в горячей тишине — сестренка спрашивала ее о чем-то и, не услышав ответа, справлялась сама. Дана помнила, что ей надо отвести мелких на елку во Дворец культуры металлургов, найти бы колготки и колючее шерстяное платье, и она вроде бы вставала, и доставала вещи, а потом снова просыпалась и снова пыталась подняться. Ей мерещился жуткий прокуренный Дед Мороз с желтой бородой, древняя музыка и елка с криво склеенными бумажными фонариками, коробки с конфетами, внутри один мандарин, карамель и грильяж, о который можно сломать зубы… Сказки на сцене год за годом почти не менялись, и поэтому Дана успевала то поработать в телефоне, то подремать под грохот фонящих микрофонов.

День тянулся, горячий и черный, как только что сваренный битум с мелкими острыми камешками гравия под веками. На шкафу Дана нашла пакет с яблочной пастилой без сахара, и съела почти половину, морщась от кислоты и шелеста мелких упаковок. Пастилу она купила специально для Маши, но все время забывала взять ее с собой на разбор очередной квартиры. Как-то Лешка нашел сладкие запасы, и они на пару с Алей — те самые люди, которые морщили носы от яблочных долек и требовали исключительно шоколадные конфеты, теперь понемногу воровали пастилу из большого пакета. Лешка делал это так, чтобы не бросалось в глаза, а вот Аля однажды объелась до красных диатезных пятен на щеках, и отец после этого отвел Дану на кухню, «поговорить».

Забежала врачиха, полная недовольная тетка с накрученной на бигуди челкой и пустыми рыбьими глазами. Причем рыбину она напоминала дохлую, старую — с пожелтевшими плавниками и высохшим хвостом, с масляной мутной пленкой на черных зрачках. Шурша белым одноразовым костюмом, как глубоководник, она сначала долго ворчала, что ее не пускали в квартиру (Аля боялась ее маски и пластиковых очков, отказывалась открывать щеколду, пока Дана не попросила из своего заточения), а потом и вовсе выдала:

— Цирк устраиваете. Все болеют, умирают. Ты бы еще в скафандре по дому ходила, — это был выпад в сторону резиновых перчаток и жгучего запаха спирта, который пропитал Дану насквозь.

— Тут вообще-то ребенок в доме, — она сузила глаза. — Если надо будет, то и скафандр достану. И противогаз.

Врачиха хмыкнула, но как-то уважительно. Достала из сумки стандартный рецепт, взяла мазок изо рта, больно царапнув горло, и из носа, дотянулась ватной палочкой почти до мозгов. Дана задохнулась кашлем.

Не сдержалась напоследок:

— И в больницу могла бы дойти, не умирающая.

— С короной-то?.. Спасибо за заботу.

Слезы не прекращались. Раньше Дана думала, что разучилась реветь — а толку-то? Это Аля канючит и получает то, чего так сильно хочется, а вот Данины слезы уже никакую проблему решить не могли. Что бы ни случалось, требовалось действие, решение, и Дана сцепляла зубы и рвалась в бой, и тянула, и вытягивала, а после и плакать было глупо. Да и отец бы вряд ли одобрил все эти слезы и сопли, а отцовское одобрение дорогого стоило — губ разбитых, например. Даже в волонтерской работе она все реже и реже сталкивалась с горем, с рыдающими родственниками, да и чужая боль давно уже так не трогала.

Надо было в медицинский идти, на стоматолога или онколога. Кажется, Дана давно очерствела до нужной степени.

И на тебе, слезы.

Она тихо, горько и жалко выла в подушку. Представляла одинокую нахохленную Галку на материнской кухне и в замызганном материнском халате. Слышала, как чихает Аля на кухне, и захлебывалась беззвучным ревом. Думала про Кристину, которой и хочется-то всего, что полюбить сына — она призналась в этом, выпив как-то больше положенного, но после смотрела на Дану, как на врага, и даже не думала возвращаться к разговору. А еще Маша, эта розовая хрупкость, которой не пережить реальной жизни, и всех было так жалко, и так больно за всех… Дана уговаривала себя успокоиться, запрещала рыдать, но слезы текли и текли, хотя жидкость в ее теле давно должна была закончиться.

Дана будто бы теряла саму себя, стойкую и сильную, и это пугало больше высокой температуры, беспомощности и даже возможной смерти. Представить, какого это, когда тебя подтачивает не болезнь, а чужой мужик, поселившийся в голове, и вовсе было невозможно.

Она молилась. Не зная ни одной молитвы, не веря в бога, не любя церкви за высокое золотое эхо под сводами и гнетущую тишину, Дана шептала в исступлении — боже, пожалуйста, забери меня, если суждено кому-то умереть, брось на самую раскаленную сковороду к самым глумливым чертям, только не трогай близких, малышей, только пусть Аля не болеет… Позвонила Галка — сбросила первый вызов и, по-видимому, разозлившись на саму себя, перезвонила снова. Дана высморкалась во влажную простыню, насухо вытерла глаза, ответила.

— Дрыхнешь? — спросила Галка лениво, будто и не было прошлой ночи в разговорах. Больше никакой слабости, откровенности. — Вечер вообще-то на дворе.

— Температурю, — сразу выложила все козыри Дана.

В трубке помолчали. Мычала на кухне Аля — Дана пыталась выгнать ее на улицу, на горку, но младшая сестра заявила, что будет за Даной ухаживать. Заварила кружку горячей воды, оставила под импровизированной шторой — Дана долго ощупывала половик и голый пол вслепую, прежде чем нашла чай от сестры. Правда, Аля забыла положить чайный пакетик, но это было совсем уж мелочью.

А потом Галка сорвалась и заорала так, что у Даны что-то хлипко вздрогнуло в голове. Она пыталась вставить какие-то реплики, успокоить, но Галка вопила и вопила, свирепая, яростная — на самом-то деле до смерти виноватая, но неспособная сказать об этом подруге даже не в глаза, а через телефон. Галка твердила, что теперь сама Дана умрет, а потом умрут ее родители, и в конце концов не станет брата и сестры — или от голода, или от вируса. И все это потому, что у Даны пустота между ушами.

Галка перечисляла бульоны на травах и куриных костях, какие-то грудные сборы из аптеки, клятвенно обещала нарезать и засахарить лимонов в банку, снарядить вредную соседку с передачкой, а потом приехать самой и выколотить из Даны всю дурь, если она… Дана успокоилась, перестала плакать и сама не замечала, как улыбалась в трубку.

— Я тебя тоже люблю, — вставила она, когда у Галки закончился воздух.

— Да пошла ты! — искренне возмутилась она и сбросила звонок.

Лихорадочный жар перешел в спокойное, заботливое тепло. Дана уснула крепко и без сновидений.

Дни летели один за другим. Дана без конца пыталась спать, и будили ее редко, будто боясь подходить к шторе — в один из вечеров заглянул Лешка, он долго стоял у шкафа и колотил в его ДСП-шную стенку, будто бы по двери. Дане чудилось, что это ритмично и с деревянным отзвуком снова проснулась ее головная боль, но брат не ушел:

— Отойди в дальний конец комнаты и возьми маску, — скомандовал он. Дана едва приоткрыла глаз:

— Я голышом лежу.

— И чего? — Лешка хмыкнул. — Футболку накинь, я жду.

— Тебе нельзя сюда заходить.

— Слушай, шевелись, а!

Она давно уже не соображала, сколько провела на диване, заталкивая под него грязные простыни и набрасывая на жесткие подушки новые, которые не выдерживали даже одну ночь. Дане казалось, что она выучила каждую пылинку на ночнике и на книжных полках, что она может цитировать открытки с любого места и на любом языке. Даже телефон ее разряжался по несколько раз в день: она то рылась в социальных сетях, то пересматривала фотографии с чужими подретушированными лицами (неизвестно зачем), то вступала в глупые бесконечные переписки с незнакомцами. Дана то и дело перерывала биржу, брала короткие заказы на эссе или рефераты, на продающие тексты, но быстро поняла, что не может теперь даже этого — в голове гудело пустотой. Глаза выдавливало из глазниц, в висках жужжали тоненькие сверла и хотелось застонать, только бы полегчало ненадолго, но вместо этого Дана прикусывала подушку и печатала тексты через силу. Ей переводили то сто пятьдесят рублей, то двести. Она радовалась, что хотя бы не лежит просто так.

Галка звонила каждый день: то ей надо было срочно узнать что-то про давнюю их старушку, Анну Ильиничну, у которой жил Сахарок; то она уточняла по Машкиным сладостям, можно ей сорбит или фруктозу, то спрашивала размер одежды у Кристининого сына… Или рецепт сырников.

— Тебя в гугле забанили? — веселилась Дана, слыша участие в ее голосе, которое Галка упрямо не собиралась признавать.

— Ага, на пожизненно, без права условно-досрочного. Ну помоги ты, будь человеком…

И Дана смиренно диктовала ей рецепт, и внутри мелкой змеей сворачивалась тоска — хотелось сварить Але супа с мелкими звездочками-лапшичками, нажарить сырников на масле, натереть картошку на драники… Хотелось выйти на улицу и лицом упасть в рассыпчатый свежий снег. Хотелось увидеть человека, незнакомого, даже пусть алкаша какого-нибудь, или бомжа, но все же человека, и убедиться, что человек этот и вправду существует, и есть мир за пределами комнаты, и люди живут, пока Дана поставлена на паузу…

— Оделась? — не отставал Лешка.

— Ага, — конечно же, она лежала в ночной рубашке, картонной, одеревеневшей, но мать не хотела забирать вещи в стирку, пока она не отлежится и «гадость вся не выйдет».

— Захожу, — снова предупредил Лешка, и простыня чуть уползла в сторону.

Он зашел спиной вперед, неся в руках что-то небольшое, широколапое. Дана приподнялась на локте с попытках разглядеть, ойкнула. Заулыбалась.

Елка. Это была низкая дешевенькая елка с мятыми синтетическими иглами из магазина с фиксированной ценой, от нее пахло жженым пластиком и горькой краской. На обглоданных ветках покачивались мелкие красно-оранжевые шарики — с щербатыми боками и отслаивающейся позолотой, такие же дешевые и жалкие, но Дана была в восторге. Лешка пронес елку через весь ее закуток и поставил на письменном столе — одна из тонких лап отвалилась, и он шепотом выругался, полез под стол ее доставать. Елка заваливалась во все стороны, сыпалась иголками и шариками, брат стукнулся головой о столешницу и выбрался, совершенно сломленный.

Кое-как заставил елку стоять ровно, дернул, проверил и выдохнул.

— Шарики сама поищешь на полу, — буркнул он Дане, и она закивала. И Лешка, и она сама были закованы в броню из масок, перчаток, очков, потому что Дане подтвердили коронавирус, но ей не нужно было даже заглядывать брату в глаза, чтобы прочесть в них что-то важное и трогательное.

— Ничего не трогай, — на всякий случай еще раз предупредила она его.

Лешка серьезно кивнул и достал из кармана конфеты — Дана сразу узнала подарок из детского сада, неизменный, стандартный до тошноты. Сначала их торжественно вручали самой Дане, потом — Лешке, а теперь вот и Аля доросла. Кроме шоколадно-вафельных конфет ничего приличного там было не найти: резиново-пластилиновая помадка налипала на зубы и долго стояла горечью во рту, карамель кислила, а у апельсина или мандарина всегда был хотя бы один мягкий подпорченный бок. Но чудо, желанность этого подарка были не во вкусах — Дана все еще помнила восторг и трепет позднего декабрьского дня, когда они шли с мамой до дома, и Дана прижимала яркую коробку к животу. Теперь такое счастье выпало и Але.

Лешка положил самые вкусные вафельные конфеты на стол и вышел за простыню, не отвечая на Данины расспросы. Вернулся с тремя плюшевыми игрушками.

— И зачем?.. Я же все тут обчихаю.

— Постираете потом в машинке, — он отмахнулся, рассадил желто-красно-синих зверей и ушел теперь уже окончательно. Объяснил уже оттуда: — Это от Али, но сюрпризом.

— Зачем ты сказал! — тоненько заголосила младшая сестра, и мама на кухне саданула половником по кастрюле. Аля заревела.

— Я же отнес! — заорал в ответ Лешка. — Это чтобы, короче, ты хоровод водила. Она думает, что ты из-за елки, ну, утренника расстроилась. Сказала, что «зверята помогут», еще и конфет своих мерзких насовала.

Аля ревела все громче.

— Алечка! — крикнула Дана, улыбаясь в маску. Рыдания чуть поутихли: Аля не хотела пропустить ни одного Даниного слова. — Спасибо! Я все-все конфеты съем, правда.

— А хоровод? — она громко шмыгала носом, но это не от болезни, нет. Та вылазка обошлась Дане малой кровью, точнее, огромным количеством напрасных слез.

— И хоровод сделаем, и…

— Есть идите, — позвала мама грубым, надтреснутым от усталости голосом. Топоток Али — лучшее, что осталось во всей карантинной жизни, и Дана жадно прислушивалась к нему. С таким звуком барабанили капли дождя по жестяному карнизу, сыпались яблоки с деревьев на бабушкиной даче, стучал дятел в кронах старых, поеденных жуками тополей. Лешка мялся возле «двери».

— Чего тебе?

— Я бы не приносил, но она…

— Ты, главное, перчатки и маску выбрось, руки вымой хорошо. Потом с супом мне мандаринку передадите, и совсем праздник будет.

Зажженная лампа отражалась светом на круглых, словно бы яблочных, боках елочных игрушек, и Дане приятно было представлять, как Аля тащила маму в магазин, выбирала блестящие упаковочки и кукольным гребешком расчесывала мятые иголки.

— Да она вообще тут уже…

Лешкин голос оборвался, и оборвался на страхе, на высокой визгливой ноте, которую Дана замечала порой и у себя. И страх этот не был страхом за себя или о себе, это был страх за кого-то — во входной двери заскрежетал ключ.

Папа вернулся.

Если папа увидит елку и поймет, что к Дане кто-то заходил… Захотелось набросить на пластиково-мягкие иголки одеяло, как на клетку с попугаем. Спрятать, утаить. Оставить для себя.

Дана не сознается: скажет, будто бы ей просунули коробки вместе с обеденной тарелкой. Отец по обыкновению своему вернулся взвинченный — Дана слышала по ночам, как он от безысходности воспитывает маму, и хотела выйти к ним прямо так, без маски, и близко-близко подойти, чтобы одним своих дыханьем… Но в «зале» теперь спали Лешка с Алей, и выходить было нельзя.

Да и вряд ли бы Дана решилась на такое. Где ты, ненависть, искренняя и все перекрывающая? Как с тобой было бы легко.

Прорвался запах от ведра, затянутого полиэтиленом — мать сыпала туда хлорку, лила просроченные гели для душа, но вонь стояла, как в коровнике. Она только усиливалась, стоило прийти отцу: Дана редко-редко дышала ртом и прислушивалась, как он бурчит на Алю, как взвизгивает молния на его теплой куртке. Все: и мама, и дети, — должны были встречать отца с улыбками и объятиями, изображать счастье. Дана радовалась, что болезнь избавила ее хотя бы от этого театра.

А потом отец закашлялся.

И Дана поняла, что бог — если он и вправду существует — все же услышал ее горячую, полубредовую молитву. Правда, по-своему.

И по-своему покарал.

Стас ждал в институтской столовой — той самой, где частенько за дальним столиком работала Кристина, рисовала домашних питомцев на продажу. Он сидел напряженный, все такой же недовольный и листал ленту в телефоне. Маша замешкалась на пороге, прижалась спиной к двери и пропустила горланящих студентов, посильнее затянула маску на носу. Руки у нее шелушились и чесались от спирта, но в перчатках ходить Маша стеснялась: редко кто в автобусе даже маску натягивал выше подбородка, не говоря уже о дистанциях.

Но вирусы подождут.

Стас.

Это до сих пор казалось ей нереальным — всю жизнь Маша была где-то на краю, периферии, незаметная, как бы ни выпрыгивала из штанов, а тут вдруг Стас. Ждет. И даже, быть может, обрадуется ей. Она волновалась перед каждой встречей.

Папа никак не возвращался из затянувшегося путешествия — может, не хотел помогать Маше с лысым котом, давал им свободы, а она уже отчаялась до той степени, что согласилась бы на любую поддержку. Гордость перегорела внутри, истлела в белую золу. Папа был вольным поэтом, человеком мира, человеком-вдохновением и еще тысячей слов, которыми щедро присыпал свое беззаботное и безработное существование, а Оксана звала его исключительно лодырем и сидельцем на чужой шее. На ее шее — в социальном центре особо не заработаешь, и Оксана брала бухгалтерские подработки на дом, часто сидела после смены, уставившись красными глазами в экран ноутбука, и оформляла документацию для частников. Раньше она пыталась устроить папу на работу, сама отвозила его до дверей к назначенному времени, но папа, замечтавшись, уходил куда и когда хотел, мог сутки напролет вымарывать строчки, чтобы сбить в крепкую связку всего лишь два слова, и начальству, конечно, такое было не по душе. Всем казалось интересным со стороны поглазеть на живого поэта, но когда этот поэт срывал сроки, не включал компьютер до конца рабочего дня или во время обеда четко поставленным голосом скандировал свежеслепленные четверостишья, очарование быстро рассеивалось. Папу увольняли, он спал до ужина и завтракал крепко заваренным сладким кофе, бродил по улицам и впитывал «жизнь хрущевок». Оксана со спокойным лицом ругалась и снова устраивала отца на службу.

Потом махнула рукой — живет себе, не мешает, дочь воспитывает.

Привыкла, наверное. Ко всему привыкаешь.

Не сказать, чтобы папа был совсем «бесполезным» — если у Оксаны случалось мало заказов, если по всем социальным аптекам пропадал инсулин в шприцах, если деньги нужны были срочно и обязательно, то папа сам находил недолгую подработку. Таскал ящики с помидорами и яблоками в супермаркет (сорвал спину, сидел на уколах, Оксана приносила ему пояса из собачьей шерсти и вонючий меновазин), подметал улицы (Маша стеснялась, заметив издали веник из березовых прутьев в его руках и широкую улыбку узнавания), торговал сырой рыбой с прилавка. Надолго его не хватало, и папа, «надышавшись простым человеческим трудом», снова отправлялся на диван, творить. Появлялись продукты, для Маши приходила в пункт выдачи коробка с невредным протеиновым печеньем, лежала на дверце холодильника новая упаковка с инсулином.

Стихи свои папа читал по настроению, много прятал, долго сидел над столом и морщился, в тонкую лапшу рвал листы — Маше он напоминал всклокоченного подростка, молодого и вдохновенного, без складок от взрослой жизни на лице. Замечтавшись, папа мог встать под осыпающимся кленом и бесконечно долго разглядывать листву, блеск последних солнечных лучей; он заводил разговоры со случайными пассажирами в трамвае, а потом резко превращался в обычного человека — курил на балконе, таскал за Оксаной пакеты с продуктами, смотрел чушь по телеку. Творческих кризис, пустота, не пишется. Иногда вырывался в «творческие поездки» — бродил по полуразрушенным деревням, молчаливый и впитывающий, или собирался с такими же восторженно-детскими поэтами-старичками, иногда уходил в запой, но не злоупотреблял этим.

В кармане, словно подслушав, пискнула смска от отца: «Все норм, приеду, как смогу». Стас будто бы спиной почувствовал этот звук, разобрал его среди чужих голосов и музыки, среди звона ложек и окриков поварих, обернулся.

Маша заулыбалась, подошла к нему.

— Долго, — буркнул он, стоило Маше присесть.

— Прости. Сахарка не могла поймать, для укола…

— Вечные отговорки.

Маша отвела взгляд. Телефон подсказывал, что она опоздала на три минуты, но Стас раздражался по пустякам, а если она пыталась отговориться, оправдаться, то мигом распалялся до хрипа в голосе.

Они помолчали, слушая звуки и запахи уютной столовой, невыносимые для вечно голодной Маши. Вздохнув, Стас протянул руку и взял ее за ледяные пальцы, погладил с осторожностью. Она затрепетала.

Виделись они теперь часто — Маша придумывала, из-за чего бы еще Стасу позвонить: спросить о несносном Сахарке, от одного вида которого у Маши подскакивал сахар в крови, проконсультироваться по уколам или их заменителям, спросить, в конце концов, как у Стаса дела. Она не хотела навязываться, маячить перед его взглядом своим тучным плаксивым телом, но в таких случаях он писал сам. Иногда.

Они гуляли в заснеженных парках, на сугробах плавился теплый желто-оранжевый свет от фонарей, с черных веток сыпался иней, а Маша глубоко дышала своей первой, настоящей влюбленностью. Вдвоем они катались на трамвае, заглядывали в киоски с мороженым, которые в этом году отчего-то не закрылись к октябрю, брали один рожок на двоих… Маша обмирала от предчувствия цифр, которые покажет глюкометр, но иногда все же облизывала приторно-сладкий белый холодок, морщилась и повторяла, что не любит сладкое. Стас пожимал плечами и съедал мороженое сам.

О диабете она не рассказывала. Прятала болезнь, будто с диабетом ее, неказистую, вечно с глазами на мокром месте, Стас бы точно не выдержал. Колола инсулин в туалетах торговых центров, пыхтя в маску, заматывала пальцы пластырями, хотя он вряд ли разглядел бы крошечные багряные проколы, почти не ела и просто наслаждалась его теплым локтем, голосом или скрипом снега под двумя парами ботинок. Забывалось все: и волонтерство, и рыжий Коля, от которого на степном кладбище остался один лишь бело-золотой крест, и папины творческие командировки, что пугали и Машу, и Оксану — Оксана не подавала вида, но Маша замечала ее беспокойство в напряженной спине, в фырканье из-за пролитого кипятка, в суете и смазанной помаде… И даже Сахарок, что с каждым днем разрастался в огромную Машину беспомощность, отходил на второй план.

— Жестко с ним надо, — Стас сплевывал в сторону и хмурил брови. — Не миндальничать.

Слово это, «миндальничать», было теткиным — и оба они любили его так, что втыкали направо и налево, а Маша вспоминала, как утром после трех зернышек миндаля у нее вырастал сахар, и вздыхала украдкой. Что она только не пробовала: и лаской, и безразличием, и даже била кота по ушам полотенцем, но Сахарок не сдавался.

Не сдавалась и Маша. Пока.

Больше всего Стаса завораживали волонтерские истории — вот и сейчас, сидя в столовой, он подпирал голову рукой и жадными, горящими глазами следил за Машей, будто боялся пропустить хоть звук. Маша радовалась, что он не предложил ей перекусить — перед Стасом стояла тарелка жирного, наваристого супа с вермишелью и лежала сосиска в тесте на тонкой бледной салфетке, и от мыслей о булочке Маша без конца сглатывала вязкую слюну, но идти за своей тарелкой было опасно. Где-то добавляли вредный майонез, где-то перчили, где-то крошили тушеную морковь, смерть для ее поджелудочной, и Маша делала исключения лишь для школьной столовой, да и то потому, что выбора у нее не было. Даже рестораны с приглушенным светом и мягкой музыкой вызывали колючий зуд в животе, и она, откусывая от ломтика запеченной картошки или отхлебывая грибной суп-пюре, не могла забыть про инсулиновые шприцы или бледные тест-полоски.

— Сколько ему лет? — переспросил Стас, и глаза его потемнели.

— Тридцать один. Писал рок-музыку, играл на гитаре и баяне, выступал по областям: в клубах, на днях рождения у ресторанов, на свадьбах… И все, представь себе, все — от пола и до потолка — в птичьих клетках!

Кристина, захлебываясь восторгом, повторяла, что такие, нет, ТАКИЕ интересные люди попадаются им нечасто, но Маша не соглашалась с ней. Да, бесконечная вереница дедушек и бабушек смазывалась в сплошной поток, и трудно было отличить Ольгу Ивановну от Тамары Витальевны, и у всех было по коту (разве что любовь, что так потрясла Машу, встретилась у одной Анны Ильиничны и ее лысого Сахарка), все они были одинокими и довольно бедными, любили перловую кашу и выращивали горько пахнущую помидорную рассаду для продажи, но… Но Ольга Ивановна, например, вязала смешные шапки — то лягушачья голова, то утиный клюв, передавала их в дом малютки, на маленьких отказничков и детей покрупнее. Тамара Витальевна любила петь, но одной петь ей было скучно, лавочки со старухами-соседками вызывали изжогу, а в народный хор при сельском клубе ее не брали, и тогда старушка распахивала окно на лоджии и пела для двора. Окна ей забрасывали подгнившими клубнями картошки, обещали «начистить рыло, люди после смены спят, а ты горланишь», дети собирались стайками и посмеивались, а Тамара Витальевна пела себе и пела, не в силах сдержать улыбки.

Маша рассказывала о каждой мелочи — и про одинокую сломанную электрогитару на стене, на криво вбитых длинных гвоздях, и про разбросанные по углам струны, и про птичий корм в мешках на десять килограммов, и про шныряющих желтых канареек, воробьев с поломанным крылом, попугайчиков, соек и бог знает о ком еще… В детстве этот мальчишка, Ярик, любил бренчать без смысла на отцовской гитаре и мечтал о друге-птенце — кажется, он прочел об этом в одном из рассказов, названия которого не запомнил, но загорелся так, что пронес эту мечту и во взрослую жизнь. Ушел из семьи отец, забрал с собой гитару, а мать приносила котят, пухлого кутенка с висячими ушами и даже где-то на окраине поймала желтоухого ужа, но все это Ярику не нравилось — он хотел попугайчика, самого маленького и голубоперого, с черными глазами-бусинками.

Мама ненавидела птичий свист. Закрывала окна на тугие шпингалеты весной и летом, ее передергивало от чириканья, глаза становились масляными и влажными, и Ярик не решался ей перечить, берег. На гитару, правда, сына она записала — он научился вполне сносно наигрывать чужие песни и зарабатывал этим на жизнь, но то, что писал для себя, никому не показывал. Вырос, съехал в съемную однушку, купил плетеную дешевую клетку с рук, и понеслось…

Пока Маша, Кристина и другие малознакомые волонтеры копались в вещах и собирали память (квартирная хозяйка разрешила забрать все, кроме мебели, и без конца плакала, глядя на обгаженные обои и заросшую жиром плиту), птицы тревожно перекрикивались, скакали по тонким жердочкам, суетились. Чувствовали, видимо, что хозяина больше нет — он попал в аварию, небольшую, лишь царапина на крыле, вышел на полуночной трассе осмотреть повреждения, забыв про аварийку, а его вместе с дверью сшибла проезжающая машина.

Никаких воспоминаний о собственной смерти у Ярика не осталось, и Маша радовалась этому. Ей было жалко птиц — часть забрали к себе зоомагазины, которые Маша обзванивала до поздней ночи, часть пообещала на время пристроить в центре Оксана, и повсюду разлетелись электронные объявления — приходите и забирайте, бесплатно, от вас нужны только забота и любовь. Маша надеялась, что пристроит их всех, а воробей подлечится и снова на уличном дворе станет задирать голубей, клевать сухие крошки и купаться в лужах.

Маша заканчивала рассказ о птицах, уже стоя на остановке — от голода слова примерзали к языку, словно монеты, хотя Маша и чувствовала их сухой крепкий жар. Стас закрывал ее от ветра, запахивал курткой, и она вдыхала запахи его тела, не разбавленные приторным одеколоном или дезодорантом. Мерз кончик носа, Маша дрожала, спрятанная за спиной и тонкой пластиковой остановкой. Мимо них сновали люди, над головой складками собиралось низкое небо, но все это было так хорошо и правильно, что Маше хотелось говорить и говорить, и она повторяла, и описывала каждую пернатую и каждую клетку, завела разговор о несчастной Галке, и о Дане, о коронавирусе, только бы не расставаться.

Стас слушал и гладил ее по волосам. Он был рядом и всегда приходил на помощь — иногда сам ловил Сахарка и колол ему гормоны, иногда покупал новые пластмассовые игрушки, которые лопались от первого же удара лапой, помогал Маше подобрать рассыпчатые подушечки от кошачьей аллергии. Не отвечал на ее звонки он только в приюте или колледже — Стас получал какую-то «работягскую профессию» в нефтехимическом колледже, и это была единственна информация, которую Маше удалось выудить из него. Если бы не злился еще, не взрывался из-за каждого неловко оброненного слова… Но Маша и сама в последние дни держалась на единственной оставшейся нервной клетке, и не могла за это на него обижаться.

Когда история подошла к концу, Стас посадил ее на автобус, застегнул замок на куртке до подбородка и буркнул:

— Шарф носи, а то простынешь, — и в грубоватом его тоне скользнула забота. Маша кивнула, улыбнулась от уха до уха, а он на прощание резко губами прижался к ее губам и властно толкнулся в зубы языком.

Дорога до дома прошла как в горячем июльском мареве — Маша совсем забыла про маску и болезни, сидела и счастливо щурилась хмурым попутчикам. И музыка в салоне гремела празднично-новогодняя, снежная, и свисала с потолка обглоданная мишура, словно пожелтевшая еловая лапа, и жизнь казалась Маше огромной и счастливой, а любовь ее — нескончаемой, способной все преодолеть…

А потом Маша зашла в квартиру, и счастье отсекло, будто замахом кухонного топора, которым Оксана рубила кроличьи тушки. Воздух, наэлектризованный, потрескивал и шипел, разве что озоном не пах, и уже на пороге Машу встречала горсть сухой земли с песком. Ослабев и присаживаясь на полочку для обуви, Маша подумала, что кто-то умер — от земли всегда пахло кладбищем, едкой краской венков, жирным черноземом. Пару недель назад Маша на автомате после школы села в незнакомую газель, доехала до кладбищенской ограды, конечной остановки, и долго бродила среди одинаковых, черно-низких крестов, искала Колину табличку. В киоске у ворот она купила две подмороженных гвоздики, но белый крест так и не нашла, оставила цветы на чьем-то голом холме без памятника, без оградки, без стеклянного блюдечка. Ушла, не оборачиваясь.

Эта земля не была кладбищенской.

Выглянула в прихожую Оксана — ни мышца не дернется, ни в глазах ничего не мелькнет, строгая идеальность. От злости и отчаяния, казалось, Оксана только хорошела, но щеки у нее пунцовели двумя круглыми пятнами, и Маша почти с ужасом поняла, что Оксана плакала.

Оксана. Плакала.

— Раздевайся и иди есть, — подчеркнуто пустой голос.

Маша на негнущихся ногах прошла в комнату.

Распустив диван на ремни, на полосы изодранной ткани, Сахарок не нашел ничего лучше, чем объявить войну Оксаниным горшкам — она не держала дешевых фиалок или алоэ, а покупала пышные, дорогие ростки и каждый из них окружала вниманием, которого не могла позволить для приемной дочери. Маша и не пыталась запомнить сложные латинские названия, знала лишь, что в каждом горшке прежде жила табличка с подсказками, когда, сколько и какой водой поливать, чем опрыскивать, как взрыхлять землю бамбуковой палочкой…

Ни одного живого цветка не осталось. Сначала кот сбросил их на пол, поразбивав горшки и обломав стебли, потом погрыз, выбросил костлявыми больными лапами землю и растащил ее по всему дому, изгадил, испортил, истребил… Маша стояла в центре комнаты, чувствуя, как хрустят под пяткой комья специальной питательной земли, рассматривала черепки и дохлые петли растений, сочащиеся соком исцарапанные листья, и плакала. Слезы казались ей меньшим, что можно было посвятить этим цветам, чем она вообще смогла бы помочь, но что еще она могла предложить?.. Она цеплялась за воспоминания о столовой и покрытой тонкой корочкой льда остановке, о птичьих клетках, о Стасе, в конце-то концов, но в груди было гулко и тяжело.

Сахарок лежал на диванной подушке, упрямый, нахальный, и с неприязнью поглядывал на Машу. На спине у него темнело пятно покрасневшей кожи — видимо, Оксана все же поймала кота и хлопнула его за цветы, не сдержалась. Никаких неудобств Сахарок от этого не испытывал, только суживал глаза и шипел, не признавая поражения. Да и какого поражения, если всюду — всюду, насколько хватало глаз! — теперь чернели изуродованные деревца и цветки.

Но Маше было жалко и его, и себя, и горшки с живым, зеленым, сочным, и Оксану, и даже папу, который никак не хотел возвращаться домой… Жалость переполнила ее, залила глаза, и Маша бросилась к коту, присела у дивана на колени, не решаясь сунуться со своей ненужной лаской. Она чувствовала, как подскочил от переживаний сахар в крови, и что ужин ее теперь будет состоять из цуккини, половины помидора и огурца, голодной судорогой свело желудок. Надо было питаться по пять раз в день и небольшими порциями, но у Маши не выходило — от любого перекуса глюкоза подскакивала, и Маша предпочитала просто не есть.

Она все же потянулась к коту рукой, погладила воздух над его ушами невесомо, осторожно, и Сахарок не дернулся, не вцепился ей в пальцы, а остался лежать, даже, кажется, зажмурился. Маша прошлась над головой, над спиной с выступающим из-под тонкой кожи хребтом, провела за ушами.

— Саханечка, ну пожалуйста, я прошу тебя… Ради Анны Ильиничны, ради себя, ради меня, ну давай жить хотя бы не дружно, но мирно. Я тебя забрала, чтобы ты в приюте не жил или на улице, одинокий и старенький, я хочу ухаживать, заботиться, но все настолько плохо, что… я уже не понимаю, как мне с тобой… как… Пожалуйста!

Ей показалось, что кот что-то тихо проскрипел. Согласился?..

— Хочешь, я вообще к тебе подходить не буду? Хочешь, корм куплю самый дорогой, или игрушки, или курицы буду давать в два раза больше. Только живи себе и не устраивай бардак, Оксана тоже не железная, она нас выставит с тобой, но тебя-то тетка заберет в приют, она несколько раз уже предлагала — сложно, так ты привози кота к нам, а я где буду жить?..

Сахарок засопел сонно, и Маша убрала от него руку. Она и дальше бормотала себе под нос, словно хотела кота загипнотизировать, убеждала то его, то себя, уверенная, что вот-вот сойдет с ума — с губ рвались и рвались слова, не свои даже, чужие, и Маша выпускала их, и хихикала, и размазывала слезы по онемевшим губам, и собирала крупинки пыли, выцарапывала их из ковра, а Сахарок, набесившись, спал, и это было в первый раз, когда кот и Маша сидели рядом, и у них все было почти-хорошо.

Пришла Оксана, склонилась над ними:

— И долго это будет продолжаться?

Замолчала, понимая всю бессмысленность своего вопроса. Она и стояла так, будто не зная, зачем вообще подошла — одна рука висела тряпкой, вторая кулаком упиралась в бок, лицо оставалось мертвым. Поток бессвязных Машиных слов оборвался. Она боялась поднять глаза.

— Мой руки, мерь сахар, суп и овощи на столе. Завтра папа заедет, вещи заберет.

Она уже вышла в прихожую, когда Маша окликнула:

— Вещи?..

— Да. Папа переезжает к другой женщине, в другую область. В школу можешь не ходить, попрощаетесь.

И аккуратно прикрыла за собой кухонную дверь.

— Будешь суп куриный? Или гречку погреть, с грибами? — Дана спрашивала у отца издалека, цепляясь пальцами за шкафы, как за якорь. Грибы были черные и перемороженные, их в сентябре собирали по осинникам, срезали крепкие, с оранжево-яркими шляпками, а потом вываривали с солью и забывали в морозильнике. Мысли о чем-то обыденном и привычном почти успокаивали.

За окнами стоял бело-сумрачный холодный день, солнца в их квартире почти не было. Кто-то из соседей снизу пылесосил, с пластиковым стуком бился в плинтуса, громыхала подъездная дверь, громко работал чужой телевизор. Дана слышала каждый звук, и все присваивала себе — она не одна, не заперта с отцом на один замок, вокруг них много людей. Не для крика, не чтобы позвать на помощь. Просто люди, просто жизнь.

Тем более что в последние дни у отца не было сил даже на удары.

— Уйди, — то ли мольба, то ли злоба.

Дана пошла выгребать гречку из пластикового контейнера.

На грибы собирались с азартом, с радостью, хоть из груздей и приходилось потом ножами выскабливать песок, хоть заголившиеся поясницы и искусывала мошкара, а распалившийся сентябрьский день припекал, как летний. Аля мчалась вперед наперевес с пластиковым ведром, в котором погромыхивал самый тупой складной нож, и Дана бежала за ней следом, чтобы не потерять. Нож Аля носила для важности: если ей случалось отыскать гриб, то надо было звать старшую сестру, чтобы срезала, а самой разрешалось убирать веточки и сухие листья, фотографировать крепкие подосиновики на телефон. Вдвоем с Даной они собирали карминово-красные листья, искали гусениц, мелкие предзимние цветы.

Дана скучала по Але.

Потом на кухне становилось жарко и влажно, булькала в кастрюлях вода, мать откидывала грибы на дуршлаг, а Дана сидела над огромным темным тазом, в котором отмокали ножки и шляпки. Раковина забивалась грязью, песком и черно-коричневыми листьями, Аля купала в грязной воде нелюбимых кукол, Дана вырезала червивое и крошила улов кубиками на дощечке.

Продукты заканчивались незаметно, хоть Дана и старалась заказывать их почаще — вроде бы и не ел никто из них особо, и кисли в кастрюльках вечные супы на говяжьих, мелко порубленных косточках, но в ход пошли даже грибы, а это уже о многом говорило.

Дана отнесла тарелку отцу и вернулась на кухню. Поковыряла вилкой в рыжих лепестках запеченной моркови, в разваренной гречке, вспомнила, как отец пришел с работы больным. Обо всем она догадывалась по звукам — сразу же слетела с разобранного кресла и ухом прижалась к махровой простыне, едва приглушающей и шорохи, и разговоры.

Мать, по-видимому, сразу задвинула малышей в комнату, и они застрекотали тревожно, зашептались. Дана хотела позвать их к себе, но осеклась — нельзя.

— Ты заболел? — спросила мать вкрадчиво, почти с лаской.

— Дурь не неси! — заорал отец, и Дана почуяла его страх. Он отдавал кислинкой, бесконечным убеждением себя самого в собственной же правоте, он даже перебивал вонь от ведра в углу.

Молчание.

— Это от ветра, — добавил отец.

— Дана болеет. А у тебя каш…

Шлепок. Аля вскрикнула, кинулся в прихожую Лешка. Дана схватилась за простыню, будто хотела запеленать в нее отца и вынести на мороз, оставить у мусорного бака, как ненужную вещь.

— Прости, Леш, я не со зла, — отец пытался говорить устало, но страх не давал ему прикинуться. — Я правда себя хорошо чувствую, слышишь? Насморк только. Это от погоды, холодина такая стоит…

— Я тебя услышала, — мамин голос набрал неожиданную силу. — Ужин на столе, заходи. А мы с детьми пока у Тани поживем.

Снова молчание. Дана пальцами разминала теплый бок простыни, места себе не находя.

— Ты совсем уже?.. — мрачно и глухо спросил отец.

— Это ведь не шутки, — она снова перешла к оправданиям, голос стал заискивающим, залебезил. — Ты ведь знаешь, что у Али больные легкие, а у Леши — хронический гайморит. Им нельзя простужаться.

— Эта, — Дана почти увидела, как он ткнул пальцем в сторону «детской», — уже вечность болеет, и все в порядке. А мне кашлянуть в собственном доме нельзя.

— Но ты же не будешь сидеть с ней в комнате, правильно? А Таня работает целыми днями, и Серик еще маленький, Аля любит с ним гулять, а у тебя же на шерсть аллергия, мы совсем немного погостим и сразу…

— Нет. Я свое слово сказал.

Грохнула кухонная дверь, тоненько звякнуло стекло.

— Собирайтесь, — шепнула мама. — Только быстро, поняли? Игрушки не брать, только вещи, я помогу. Бегом!

У Даны пересохло во рту — она выхлебала оставшийся с обеда горько-прохладный чай и снова прижалась к простыне. С кухни не доносилось ни звука, и слышен был лишь Алин испуганный топоток да шипение Лешки: «ну куда ты куклу свою», «майки бери, и в садик тапочки»… Подключилась Дана, стала хрипло командовать сборами.

Шелест пакетов. Тяжесть тишины.

Внутри у Даны пульсировало — вот оно, вот! Бери конверт с деньгами и беги вместе с семьей, к черту мамину подружку Таню с ее печальными глазами и однушкой на окраине: ни детей, ни жизни, пустая холодная кухня и тысяча болячек на любой разговор. Квартиру, им нужно снимать свою квартиру! К тому моменту, когда отец поправится, они уже обживутся, и Дана уговорит мать не возвращаться.

И Аля, и Лешка будут от него далеко. Они справятся. Справятся, справятся…

Дане нельзя было выходить за простыню. Смертельно нельзя, нельзя бежать с ними, жить с ними, быть с ними… Ведь у Али слабые легкие, а у Лешки гайморит. То, о чем она мечтала много лет, на что копила деньги и смелость, рушилось на глазах. Будет ли еще такой шанс? Нет. Но им надо уходить, бросать Дану в квартире с отцом, быть может, мать хотя бы теперь попробует отодраться от него, и мелкие будут спасены…

Мысли вышибали слова из головы, Дана металась по закутку, спотыкалась о кресло, искала что-то в шкафах, то в пакетах, то в горах несвежей одежды. Ей невыносимо было оставаться здесь, отделенной от Али и Лешки всего лишь тонкой полосой махровой ткани. Сердце стучало кровью в горле.

Она останется один на один с отцом. В болезни, в невозможности даже выйти из дома.

Силы резко вышли из нее с очередным выдохом, и Дана осела на пол. Шипел Лешка, спрашивал что-то то ли про носки, то ли про свитер, и Дане пришлось брать себя в руки, жмуриться и массировать ноющие виски, раздавать команды. Испугается она потом, когда мать выведет брата и сестру на лестничную клетку, когда за ними закроется входная дверь. Эта битва еще не выиграна — отец проведет новую воспитательную беседу, и мама сообразит, что его «простуда» неопасна ни для легких, ни для гайморита.

Только бы хватило у нее решимости…

Мать появилась из кухни, дыша тяжело, но решительно:

— Уходим.

— Ты глухая?! — взревел отец, и Дана вжалась в половицы.

— Не трогай, больно же! — это мать, наверно, он схватил ее за запястье.

Лешка с Алей бросились в коридор, и слышно было, как Аля ревет, сопротивляется брату. Бесконечно долгая пытка, невидимость, недосягаемость — Дана рвалась туда, встать перед отцом, выставить перед ним руку и закрыть хоть кого-нибудь, и медлила. Спасение может обернуться бедой. Нельзя подчиняться панике.

— В подъезд! — крикнула она мелким и кинулась к письменному столу. Перчатки, спирт, маска, очки… Все валилось из рук, испуганно скакало по половицам и закатывалось в щели. Мать кричала что-то почти в истерике, отец ревел, глухие удары, топтание, стоны. Грохнули соседи чем-то железным по батарее, и чугунный гул отозвался зубной болью у Даны в челюстях.

Махровая простыня рванулась и тряпкой скорчилась на полу.

Дана вылетела в комнату, пылая лицом и всем телом, сжимая в руках то ли спрей со спиртом, то ли столовую ложку, мало соображая, что собирается делать, но понимая, что больше не выдержит. Набрасываться на отца — глупость. Хватать маму, выпихивать ее в коридор — поможет ли? Выводить мелких, а родители разберутся сами?!

Не наделать глупостей — хоть Дану и сжирало дикое, почти первобытное чувство пещерного человека, к ребенку которого медленно приближается саблезубый хищник, она могла держать себя в руках. Именно так женщины и попадали в колонии? случайно оказавшийся нож под рукой, хмель перед глазами и сухая формулировка «превышение самообороны», синяки под тугим воротником водолазки, утром блюешь кровью, а к вечеру варишь борщ с квашеной капустой… Дана отмахнула от себя эти мысли, глупые, ненужные, не ко времени.

Дыхание распирало грудь, застревало, хрустело ребрами.

Дана кинулась к отцу.

Мама, собравшись в груду костей и мяса, сидя закрывалась рукой. Отец стоял над ней, перегнувшись в поясе почти пополам, и лицо его наливалось фиолетовым, вспучивалось, чернело. Так работал гнев, помноженный на страхи — всю дорогу до дома отец наверняка убеждал себя, что температура и першение в горле — это так, пустяки, закидоны вышедшего из-под контроля тела, но когда из-под этого же контроля рванулась еще и мать…

Дана почти ударила его в лицо — надо бить в нос, хруст и льющаяся алая кровь, отец непременно замешкается или хотя бы удивится, но… Она встала в шаге от него, задыхаясь, и безвольно опустила руки. Дана почти с ненавистью поняла, что все повторяется — она снова маленькая напуганная девочка, она ребенок, который нашкодил и на которого орет взбешенный отец с «расшатанными нервишками». Она не могла накинуться на него.

Не могла. Даже сейчас.

Отец смотрел на нее с прищуром, давай, мол, попробуй. Она могла бы держать в руках нож, топор или двустволку, хоть гранатомет, но от этого прищура невозможно было дернуться, вздохнуть, сопротивляться. Воздух не поступал через плотную маску, очки запотели. Отец оставался отцом, и она никогда не посмела бы с ним расправиться.

Мать не плакала, не стонала — просто глядела исподлобья, будто бы решаясь на рывок, на побег. На невыносимо долгое, тягучее мгновение они и застыли так, странная изуродованная семья, с презрением скользящая друг по другу взглядами, недвижимая, неспособная этот круг разорвать.

Первым взгляд отвел отец — Дана подумала поначалу, что ей послышалось.

— Да делайте вы, что хотите, — отчетливо сказал он и ушел на кухню. Крепко, на тряпку, запер за собой дверь.

Дана переглянулась с матерью, но так и не смогла ничего сказать. В руке она сжимала охапку грязных бумажных салфеток — то ли думала ткнуть ими отцу в нос, то ли схватила первое попавшееся со стола, как оружие. Оружие не пригодилось. Может, отец прочел что-то в Даниных глазах. Может, его уже понемногу подтачивала болезнь.

Может, он просто в конце концов устал от себя самого.

— Чего ты сидишь?! — шепотом заорала Дана и поволокла мать наверх. — Бегите!

Вдвоем они собрали какие-то документы и заначки, мать бросила в трикотажную пыльную сумку зубные щетки и последний тюбик пасты, ворохом затолкнула трусы и лифчики, взяла зачем-то пульт от телевизора и спросила судорожно:

— Дети, вещи, как?!

— Взяли, — Дана махнула рукой. — Вы же не на северный полюс… Подожди!

Мать уже влезла в куртку и пыталась молнией попасть в замок, махратила края и так кривила лицо, будто вот-вот разрыдается. Передышка казалась им мнимой, заводящей отца на новую жестокость, они вздрагивали от любого скрипа в подъезде и метались по комнатам, сшибая вещи и собственную решимость. Мать не отрывала взгляда от кухни — надо успеть дернуться, убежать, словно это игра какая-то, пятнашки…

Дана сунула матери в руки конверт с фиолетовой тюльпанной маркой, запахнула ее яркую куртку. Забормотала:

— Я хотела забрать маленьких и сбежать, копила деньги. Еще на карту тебе скину немного, на первое время хватит на еду. К Тане не ходите, снимите квартиру или нагрянь к кому-нибудь, чтобы он не нашел.

— Дана… — мамин голос натянулся тонкой звенящей леской и лопнул, в благодарность она крепко сжала ее плечо. Дана подтолкнула:

— Идите уже.

И Лешка, и Аля прижимались к входной двери, вслушивались в родительские крики. Дана отступила в прихожую, заметив две пары огромных, потрясенных глаз — и улыбнулась, не зная, видно ли это под маской. Мать оглянулась на пороге, словно медля и не решаясь, снова глазами скользнула к кухонной двери, открыла рот, вздохнула. Сгребла детей свободной рукой.

— Звони, — сказала она на прощание, и Дана захлопнула за ними дверь. Щелкнули замки один за другим, звякнула щеколда.

Ушли.

Думать о том, что с ней самой будет сегодня вечером, не хотелось. Из-под кухонной двери слабо тянуло запахом сигарет, и Дана с сожалением подумала, что тоже не отказалась бы перекурить. На нее напала слабость, затряслись руки, пересохло во рту. Осторожно, чтобы не потревожить гулкую тишину, которая пришла на смену крикам и сборам, Дана снова повесила в проходе простыню (хоть в этом и не было больше никакого толка), сняла маску с перчатками, съела пару зерен соленого арахиса — от мыслей о еде тошнило, но ей нужна была энергия. Только-только отступившая головная боль вернулась, и Дана поняла, что попросту не выдержит ожидания — слушать, как отец ходит от газовой плиты к столу, как копит в себе бешенство, чтобы выместить его на дочери и спокойно завалиться спать; вздрагивать, оттягивать встречу… Пытка.

Вместо этого она упала на кресло и завернулась в одеяло — ледяные ладони и ступни замерзли почти до боли, — а потом и вовсе заснула. Заснула почти мгновенно, крепко, наверняка.

Видимо, ее тело тоже мечтало о передышке.

За ночь она проснулась всего однажды — горел детский ночник на столе, и она по привычке прислушалась к дыханию брата и сестры, но ничего не услышала и переполошилась. В голову долго не возвращались мысли о вчерашнем вечере, а с воспоминаниями пришло и волнение — где они сейчас? Нашли ли жилье, или сидят где-нибудь в подъезде на пакетах, пока мать, впервые решившаяся хоть на что-то в своей жизни, лупоглазо таращится по сторонам и не понимает, что ей делать?..

Ни сил, ни воли позвонить у Даны не нашлось. Она так и лежала бы, бесконечно прокручивая себя в мясорубке этих мыслей, если бы не новый скрип половиц.

Отец вышел из кухни.

Она вся подобралась — сколько раз читала, что расслабленное тело легче принимает удары, и старалась даже, пробовала — да-да, вроде бы все было именно так, хотя тогда ведь отец пробьет глубже, и будут болеть почки, как же там было-то, в самоучителях… Пока она в панике металась от одного варианта к другому, отец прошел в родительскую часть комнаты и упал на диван с тяжелым вздохом, будто надеялся выпустить и болезнь, и бессилие свое, глухое, лишенное ярости, завозился. Видимо, ничего не ушло — он поскрипел пружинами, поднялся и достал из шкафа одеяло, пропахшее лавандовыми таблетками от моли.

И все на этом?..

Война закончилась, так и не начавшись.

С той поры они жили вдвоем.

Она иногда представляла себе, как это будет, если вдруг из квартиры пропадут все, кто был ей дорог, и останется один лишь отец, не сдерживаемый больше ничем — обычно такое приходило в кошмарных снах, и, проснувшись в полумраке «детской», спрятанной за шкафом, Дана долго унимала растревоженное сердце. Каждую секунду быть начеку, готовиться к недовольству и первому удару, избиению… Предчувствие, одна возможность этого ада казались ей хуже реальности, да так оно, по сути дела, и вышло. Она сама накручивала это напряжение, боялась шорохов и скрипов, покашливаний. Пряталась за простыней и прислушивалась до звона в ушах.

Дана почти не заглядывала к отцу, ходила по дому на цыпочках, будто ее не существует. Отец угадывался по хриплому дыханию, редким вздохам и шлепающим шагам за водой или до туалета. Каждый день Дана созванивалась с Галкой и шепотом умоляла ее рассказать хоть что-нибудь, любую чушь, только бы слушать и отвлекаться от этой пустой квартиры, полной молчания и наэлектризованного воздуха. Галка уже шла на поправку и даже не заикалась про Михаила Федоровича, сбегала из дома при любом удобном случае — она оказывалась то в замороженном парке за остановку от материнского дома, то бродила по частному сектору, то просто гуляла в палисаднике за пятиэтажкой. Садилась, подложив одеяло на замороженные доски, и говорила с Даной.

Та кивала в ответ, зная, что Галка все равно не видит.

Отец тоже появлялся редко, словно бы они вдвоем держали оборону и не пересекали засечную черту. Кажется, болезнь скрутила его не на шутку, не зря он так боялся этой «новомодной заразы». Лающий кашель, напоминающий скрип старого, изъеденного короедами тополя, доносился из его угла и днем, и глубокой ночью. Отец вставал над раковиной и пытался откашляться, выщелкивал с полым звуком парацетамол из блистера, булькал сырой водой. Когда он засыпал, тяжело и лихорадочно, Дана пробиралась на кухню и варила диетический супчик, или запекала картошку в мундире, или соображала полную чашку ароматных пельменей: перец горошком, замороженные веточки укропа, лавровый лист.

Она всюду оставляла ему записки: «вода в чайнике, в кружке малина, завари», «пельмени в холодильнике, две минуты в микроволновку», «напиши, какая тебе нужна еда», но отец молча выбрасывал бумажки в ведро и поддерживал режим радиомолчания. Не воспитывал, не злился, просто молчал — кажется, они и словом не перекинулись после отступления матери с мелкими наперевес.

Никаких ударов. С одной стороны, Дана отца жалела: даже по дыханию было понятно, как тяжело ему дается эта болезнь, но в то же время не могла не радоваться этому вынужденному перемирию. Его болезнь была для нее благом, и в то же время беспокойством — рано или поздно он выздоровеет, и тогда на смену бессилию вернется злость. Когда он кричал и замахивался, это было привычным для Даны, знакомым. В какой-то момент она поняла, что даже хочет, чтобы это вновь поскорее случилось — началось и закончилось, предсказуемость, спокойствие.

Квартира стояла в глухом предчувствии.

Незаметно мелькнули новогодние праздники — Дана не решилась ночью включать телевизор, но нашла трансляцию очередного глупого и вымученного голубого огонька в телефоне, прослушала поздравления в наушниках, рано собралась спать. Открыла бутылку детского шампанского, которое заранее купили для Али — Дана знала, что в холодильнике стоит и российское, горьковато-душистое, но не решилась его достать. Проверять, хватит ли у отца сил на новый воспитательный урок, ей не хотелось. Или все же хотелось? В бесконечном чередовании этих вариантов, их мысленном переборе Дана выдыхалась так, что не была способна больше ни на что другое. Готовить праздничный стол у нее тоже не было сил, поэтому она без зазрений совести чайной ложкой нахлебалась водянистой, солено-рыбной икры из жестяной баночки (мама покупала икру раз в год, осенью или летом по большой скидке, а потом все облизывались до главной ночи в году), и заела икру сухарями вместо хлеба.

Не такой уж плохой праздник вышел.

Бывало и похуже, но об этом Дана тоже старалась не вспоминать.

Она совсем забыла про отца. Про тревогу за мелких, про Галкины проблемы, про себя саму — просто так хорошо было объедаться икрой и слушать песни, от приторной фальшивости которых не было никакого спасения, зато слова будто бы сами собой всплывали в пустой голове. Дана улыбалась весь вечер и, наверное, улыбалась бы всю ночь, если бы лихорадка отца не распалилась к рассвету — ему стало совсем худо. Дыхание его превратилось в бесконечный кашель, жалобный, почти женский стон, и то, что он стонов этих от дочери не скрывает, то ли в боли, то ли в забытье, было плохим знаком.

Под утро Дана нашла на кухне засушенные в пластиковых баночках листья зверобоя, мать-и-мачехи, подорожника. Залила бесцветно-рыжую траву кипятком и поставила кружку у порога «родительской комнаты». Зайти к нему, потрогать горячий лоб или хотя бы просто спросить, все ли у него в порядке, она так и не смогла.

Наутро кружка осталась на том же месте, где и была.

И на следующий день. И после него.

Жалость к отцу росла, как белое дрожжевое тесто — прошли синяки на теле, выцвели в желтизну и рассосались без остатка, и Дана просила маму привезти то баночку меда, то новых таблеток, которые отец мог как пить, так и не пить. Пыталась заговорить с ним через шкаф, но отец насуплено молчал. Видимо, он и ее определил в ряды предателей. Плевал кашлем через силу, через невыносимую боль, и Дана, которая свою болезнь несла почти что с легкостью, как невесомую дамскую сумочку, чувствовала себя еще и за это виноватой.

Но оставить ее полностью без контроля отец все же не мог, и приходил к ней во снах. До рассвета Дана сидела на кухне, руками обнимая кружку горячего какао, и воспаленно всматривалась в тусклый диск поднимающегося холодного солнца. Она больше не могла спрятаться от головной боли в полудреме, ненавидела ложиться и натягивать на лицо одеяло, потому что там, внутри, ее поджидал отец — она не сомневалась даже, что он специально спит целыми днями, караулит и набрасывается, стоит ей уснуть.

Она чувствовала во снах боль. Кажется, были даже запахи — то железная горечь крови от выбитых зубов, то кислый дух его пота. Дану отец никогда не бил по челюстям, а вот матери пару раз приходилось обращаться в стоматологию и наращивать сколы. То ладони отца превращались в каменные тяжелые молоты, то от него самого оставалась лишь нога, то он хохотал с таким удовольствием и повизгиванием, что Дана просыпалась, как от будильника. Извинялся, конечно, ползал на коленях, раз даже воткнул себе в живот нож — смотри, мол, на что я ради тебя способен. Дана запомнила, как лихорадочно закрывала рану дешевой елочкой, подарком Али, плакала и умоляла его прекратить — будто горячую кровь можно было остановить словом.

После этих снов в ней снова вскипала злость. Хотелось, чтобы отец сгорел от температуры, умер в больнице на аппарате ИВЛ, долго мучился перед смертью — невозможно было представить, что в один из дней он спокойно поднимется с дивана, и снова над Алей и Лешкой нависнет эта беда. Он еще никогда не ломал ей руки (мать уже ходила в гипсе). Не разбивал голову (алыми ручейками заливало глаза, Дана рыдала в голос, а мама подсовывала лоб под кран и улыбалась, что все хорошо).

У них все еще было впереди.

Но Дане хотелось, чтобы это «впереди» никогда не наступило. Даже если придется сделать для этого что-то, чего никак не хотелось даже воображать…

А потом он тонкой тенью проходил по обоям — Дана давно сняла бесполезную простыню-дверь, — и его беспомощно торчащие лопатки, и худой изгиб спины, и сгорбленность, и прерывающееся раз за разом дыхание… Дана специально распаляла в себе ненависть, чтобы не жалеть так сильно, не волноваться за него, но отец снова стал человеком, снова превратился в не самого плохого отца, и от этого самой Дане становилось невыносимо.

Вскоре она вернулась к работе почти в полную силу, и теперь днями напролет сидела перед компьютером, едва успевая за бегущими по клавиатуре пальцами. Она нашла неплохой приработок с курсовой, несколько сложных и объемных рефератов, договорилась на должность онлайн-репетитора для четвероклассника. Конверт казался ей утерянным навсегда, и она старалась не печалиться по поводу накопленных денег. Теперь ей нужны были новые средства, чтобы сбежать.

Иногда мягкой кошачьей лапкой дотрагивалось робкое, наивное — а вдруг отец изменится?.. Переживет болезнь и беспомощность, времени на раздумья у него сейчас предостаточно, и хотя бы постарается больше не давать воли рукам. Но Дана, при всей своей юности и глупости, которую признавала сама и считала это признание хотя бы небольшим, но доказательством своего взросления, уже не верила в такие сказки. Как не верила и в его слова.

На смену беспокойству «ударит-не ударит» пришло осознание, что за тонкой фанерной стенкой, за набитыми в шкафы вещами и хламом от невыносимой болезни сгорает человек. Родной человек.

Часто звонила матери. Дана расспрашивала, желая быть в курсе каждой мелочи, где и как они обустроились, мать отвечала расплывчато — они у далекой знакомой, которая тоже растит маленькую дочку, но без мужа, и дочка эта воюет с Алей, они без конца дерутся за игрушки и за мам. Лешка сутками напролет пропадает по дворам. Она не рассказывала никаких деталей: ни адреса, ни имен, словно боялась, что отец выпытает это у Даны и, прихватив топорик для мяса, приедет восстанавливать свою справедливость и мир в семье. Дана шепотом, едва различимым даже для самой себя, рассказывала, что отец очень слаб, он почти не встает и не ест. Мать изображала сочувствие, командовала, где найти рыбные замороженные котлеты и на сколько частей рубить куриные голени на бульон, но голос ее оставался стерильным. Они обе готовились принять любой исход, и неизвестно еще, чего боялись больше.

Они не обсуждали, бьет отец Дану или нет, но мама как будто бы и сама понимала все по ее тону, паузам, вздохам. Какой бы слабой и ни на что не годной Дана не считала свою мать, та тоже мало походила на монстра — и наверняка уже тем вечером, сбегая по ступенькам, просчитывала риски и искала обходные пути. Каково ей было оставлять старшую дочь взаперти с мужем, на счет которого она не питала никаких иллюзий?.. Он мог не рассчитать, переборщить, его подломила вся эта кошмарная сцена, а сломленный человек способен на многое, если не на все. Дана могла просто «исчезнуть», и тогда весь остаток жизни мать искала бы ее по чердакам и колодцам, лесополосам в степи, оврагам, мусорным ямам… Пока она лежала, скорчившись, за стенкой шкафа и слушала, как муж «воспитывает» дочь, она все же сохраняла иллюзию контроля — если станет совсем худо, она поможет.

Тут помощи ждать было неоткуда.

А может, все это Дана сама приписывала матери, только бы относиться к ним лучше, полюбить их всей душой, прощая за мелкие несовершенства. Кто знает?..

Страшнее всего было заговорить о том, хочет ли мать вернуться. Потом, насовсем. И хотела бы она, устроив малышей в тепле и безопасности, вернуться на защиту Даны? Думала ли хотя бы об этом?.. Было ли ей страшно, или стыдно, или больно той ночью, когда ничего не было ясно, кроме старой, оставшейся неизвестно от кого раскладушки, списка забытых вещей в голове и черных, сощуренных глаз?

— Я могу вернуться, — сказала как-то мама. — Буду ухаживать за… выхаживать вас. Еду готовить, чай греть, таблетками поить. Если совсем плохо.

— Да все прекрасно, — весело шептала Дана и добавляла: — Я на поправку иду, приглядываю за ним. Можешь не волноваться.

Ей очень хотелось сказать да, пусть мать возвращается и сидит у отцовской постели, как будто он и вправду умирает. Пусть на нее давит этим вопросом — справится он или нет, пусть она прислушивается и вздрагивает, это ее ноша, ее обязанность. Но позволить себе, конечно, Дана такого не могла. Да и понимала прекрасно, что мать не вернется — найдет тысячу причин, прикроется маленькой Алей, и разве можно оставить ее одну у почти чужих людей, и Лешка чего-то чудит, как бы ребята на него не повлияли, от куртки уже пахнет сигаретами, я только улажу проблемы на работе и сразу приеду к вам, честно-честно…

На пороге то и дело появлялись продукты, и Дана не знала, кого за них благодарить. Это Галка ходила по морозу, по сугробам через половину города, чтобы оставить на пороге открытку — и где она ее только нашла?.. Открытка была тонко-серая и двойная, с видами столицы, без подписи даже, но Дана обрадовалась ей почти до слез. В конце концов, они обе обменялись благодарностью, не в силах открыто сказать того, что чувствовали: сложная смесь из вины и искреннего желания помочь, сострадания и страха собственной слабости — что-то похожее на майонезный салат с ананасами, в котором удивительно гармонируют настолько разные продукты. Настолько разные эмоции.

На открытки не было ни денег, ни марок, и Дана снова, в странной и завораживающей своей медитации, пересматривала давние приветы. Новенькие карточки Галка забирала из почтового ящика и втыкала их в дверь.

Дни сливались в бесформенное липкое месиво, теплое и душное, и Дана не могла отделить одни сутки от других. Она почти не спала, ела второпях и будто бы виновато, все чаще и чаще не слышала с отцовской половины даже кашля. Приносила ему кружки и ставила на пол — он лежал, серо-коричневый и высохший, напоминая мумию, и только глазные яблоки быстро двигались под веками. Торчал острый кадык, на лбу блестела испарина. Он понемногу пил бульоны, видимо, и сам боясь того, как движется дело. Едва вставал до туалета, и Дана подумывала принести ему таз, но боялась, что даже в таком немощном состоянии он впадет в ярость. Ее и саму этот тазик напугал бы до беспамятства.

Оставалось только ждать, когда ему станет легче.

Солнце заглядывало в комнату, будто затуманенное морозной дымкой, слабыми полосами скользило по стенам, и Дана пыталась ухватить его пальцами. Сегодня ночью обошлось без отца, он, видимо, взял передышку. Дана позволяла дрожащим губам жить своей жизнью и просто лежала, вслушиваясь в беспредельную пустоту внутри головы. Температуры не было, боли не было, под тяжелым одеялом сохранялось тепло ее тела. Надо было наспех позавтракать и браться за работу, потом дождаться Алиного звонка и продолжения истории про кукол, жизнь которых дала бы форму любому бразильскому сериалу, а еще, может, под окна придет Галка и будет махать рукой в мягкой варежке, улыбаться, стянув маску с лица.

— Дан… — позвал отец еле слышно и поперхнулся кашлем. Замолчал.

Дана вжалась в кресло, слыша только, как тикают настенные желто-советские часы — мамино приданое, стрелки на котором то пускались в пляс и бежали, не успевая за жизнью, то останавливались, напоминая объеденные куриные кости. Позовет или нет?.. Может, ему нужна помощь, чтобы подняться. Может, ему тяжело дышать, и он хочет воды. Может…

— Дана!

Она поднялась, накинула на плечи халат и пошла за перегородку. Вид отца напугал ее больше прежнего. Он осунулся и почти истлел на смятой влажной простыне, лицо постарело за какую-то ночь, заросло морщинами, как пруд зарастает тиной и камышом. Кожа напоминала серую штукатурку, глаза почти стерлись, а на лице темнели одни лишь губы — иссиня-фиолетовые, ссохшиеся, в белых чешуйках кожи.

— Плохо? — судорожно спросила она, пока отец скреб пальцами по простыне. Запомнилось его жалко дрожащее горло, белки глаз в багровых прожилках, торчащие ключицы. Отец зарос не щетиной уже, а бородой, бедненькой, рыжеватой, и, глядя на нее, Дана поняла, почему он всегда тщательно брился. Такая борода не могла вызвать страха.

А еще она то и дело прерывалась черточками седины.

Отец молчал. Приоткрывал и закрывал губы, как окунь, глубоко заглотивший крючок; в уголках его губ скопилась густая, вязкая слюна. Дане захотелось собрать расставленные у дивана кружки, вымыть их в кипятке — раз, другой и третий, только бы не стоять вот так над отцом, склонившись, и ощущать от него тяжелый гнилостный запах, словно тело уже начало разлагаться.

— В туалет? — спросила она.

Он закрыл глаза и кивнул.

Сначала ей стало почти хорошо, что он такой слабый, безвольный, подчиняющийся, но чувство это было настолько мелочным и бесчеловечным, что Дана даже не успела испытать за него вину — кинулась к отцу, будто бы боясь испугаться или передумать. Она согласилась бы и на выбитый зуб, и на сложный, плохо срастающийся перелом, только бы не видеть этого землисто-пустого лица. Откинула простыню — серые семейные трусы, сплошь торчащие ребра и мослы, исхудалые руки. Если бы Дана встретила отца на улице, то не узнала бы его.

Она попыталась приподнять тощее тело, но отец был невероятно тяжелым. Он бил, словно ластами по воде, руками и ногами, толкался, хотел помочь, но больше мешал — Дана кряхтела и дергалась в попытках разогнуться, но отец все еще лежал. Его скрутило кашлем, он затрясся и налился алой, нездоровой краснотой, чтобы в конце концов повалиться на подушку и закатить глаза. Дана забросила его ноги следом, такие же пудовые, хоть и влажно-холодные, слабые, и сказала:

— Я сейчас тазик, или чашку эмалированную принесу…

— Нет! — в его ввалившихся глазах мелькнуло темнотой. — Нет.

— Пеленку? — жестоко хлестнула она, и снова это тошнотворное чувство власти над ним завладело ею с ног до головы. Жалкое и слабовольное, чувство собственного бессилия, его хотелось сорвать, как гниловатую влажную тряпку, и отбросить в сторону. Но Дана упивалась им, и отвращение это было почти желанным. Она не должна была этого испытывать.

Но испытывала.

Отец, больной и неспособный подняться с дивана, меньше всего сейчас годился на подушку для битья. Услышав ее, он оплыл лицом и отвернулся. Дана собрала грязную посуду и в молчании пошла на кухню.

Он швырнул чем-то ей вслед — то ли забытой пластмассовой кружкой, то ли бутылочкой из-под таблеток, но промахнулся. То ли специально, то ли попросту не хватило сил. Отец закряхтел, и Дана побоялась, что он заплакал — она была уверена, что отец не умеет рыдать, и специально расчеловечивала свои чувства к нему. Если он не испытывает даже простых эмоций, вроде счастья или горестей, то она легко сможет его не жалеть. Вымыла посуду, прислушиваясь к каждому скрипу — отец молчал.

В обед Дана принесла тарелку с жирным бульоном и парой вареных морковных долек, поставила на тумбочку в изголовье, отступила. Он косо глянул на нее, но смолчал — ни благодарности, ни гнева. Она хотела предложить ему снова попробовать встать, но сразу поняла, что путь до ванной комнаты неблизкий, и даже если подняться с дивана для отца теперь невыполнимая задача, то они вряд ли столько пройдут даже вдвоем, а сама она и волоком отца не дотащит. Мысленно записала себе попросить у матери пеленки для лежачих больных. Мать, конечно, расстроится, примчится с выпученными от страха, овечьими глазами и встанет под дверью, но что-то же надо было решать.

К вечеру комната погрузилась в полумрак, но вовсе не от заходящего солнца. Отец не мог ее позвать, только хрипел что-то в полубреду. Кожа его пылала — от отца шел жар, как от печки-буржуйки, и Дане сразу же вспомнился домик у бабули с дедом, связки трав под деревянным закопченным потолком, вязаные половички и поспевшая в чугунке рассыпчатая сладкая картошка… Отцовский жар был страшным, лишенным уюта или спокойствия, он был агонией угасающего человека. Дана могла даже не подходить, чтобы обо всем догадаться.

Губы его совсем почернели, а вот воспаленные белки глаз стали розово-белыми, мутными, слепыми. Отец гнулся на простыне, прогибал поясницу и приподнимал впалую грудь, силясь вздохнуть, но воздуха для него не осталось. Дана забрала весь воздух себе.

Она все же подошла, присела на корточки — не приблизиться больше, не протянуть к нему руки. Она хотела помочь, но не понимала, как. Делать искусственное дыхание? Вызывать врачей? Молиться?.. Мысли бились внутри черепа, как хрупкие молочные мотыльки, и, едва подлетая к отцовскому телу, сворачивались от огня. Дана медлила.

— Тебе плохо? — глупо спросила она и все же взяла его за пальцы.

Отец стонал. Сипел, распахивал рот, тянулся. Он выглядел потерянным и таращился так, словно не узнавал ее, и Дана отвернулась. Что-то щелкнуло у нее в голове, щелкнуло так отчетливо и громко, что напомнило разогнувшийся коленный сустав, а потом — хруст от стеклянного елочного шарика, что разбился о голые половицы. Она задержалась на этом щелчке, потому что мысль, пришедшая с ним, никак не хотела приживаться.

Он ничего не может сделать — ни позвать на помощь, ни закричать. Это уже не власть над ним, мелочная и трусливая, это стиснутая в кулаке жизнь, душа. В кулаке у Даны, который раньше мог только бессильно лупить в стену, когда внутренности ныли и тянуло в животе, а отец, вытерев лицемерные слезы, шел на кухню курить и засыпал прямо за столом. Он был ее родным человеком, родителем — без него Дана не существовала бы.

Но она почти и не существовала рядом с ним.

Пришли мелкие: затопала в коридоре Аля, рассмеялась весело и легко, следом за ней выглянул и Лешка. Дана думала о матери, которая, конечно же, вернется, стоит отцу только приподняться и щелкнуть пальцами, как по собачьим ушам — она завиляет хвостом, сощурится и простит. Она приведет с собой детвору, и все начнется по-старому. Дана будет прятать от отца мокрые, желто-пахучие простыни с Алиной кровати, Лешка повзрослеет и… Он встанет против отца, заломит ему руку, и тут простой пощечиной уже не отделаешься. Брат не будет терпеть побои.

Он убьет отца. За маму, за Дану, не дай бог еще и за Алю — в этом она почти не сомневалась.

А Дана никого не будет убивать. Она просто не вызовет скорую.

Мысль потрясла настолько, что Дана села на пол, сложилась тряпичной куклой и уставилась отцу в лицо. Она все еще видела черты, которых боялась до крика, но видела и бесконечно больного, уставшего от этой болезни человека. Папа напоминал сейчас того, обычного, который мычал над раковиной или гонялся за Алей с пылесосом, а она визжала и запрыгивала на Лешкин второй этаж. В детстве Дана накладывала на отца «проклятья» — лепила куколки из соленого теста, обматывала их нитками и втыкала горячие иголки с круглыми булавочными наконечниками. Потом мечтала, чтобы отца переехала машина. Мстительно радовалась, когда он заболел вместо Али — будто и правда перетянул болезнь на себя.

Но сейчас в ней не осталось злости. Такая же усталость, как и у него самого.

— Врачи, — одними губами попросил отец.

Дана не шевелилась.

Она знала, что так нельзя. Это убьет в ней все человеческое, она не сможет остаться с семьей, не сможет смотреть на себя в зеркало, когда будет чистить зубы перед сном и сплевывать белую пену в сток. Никому не позволено такое решать. О том, что поймет отец за мгновения до смерти, и думать не хотелось — он же все равно их всех любил. По-своему, да, собственнически и порой очень жестоко, он любил.

Он человек.

Дана не может так с ним поступить.

Она ждала. Затряслись губы, и Дана зажала их рукой.

— Фр… — повторил отец, не понимая, почему она сидит и смотрит. Она видела это в его едва приоткрытых глазах.

Она не станет ничего делать — он просто угаснет, а она расскажет полицейским или скорой, что спала. Не слышала, не знала. Папу убил коронавирус, он всех убивает. Просто подождать…

Брякнул телефон. Она поднялась, словно в забытье, и пошла на далекий отзвук, который еле пробивался, рассеивался, шел сквозь сгустившийся воздух. Отец зашевелился, слабо, молитвенно, но Дана уже взялась за телефон. Ответила.

— Привет! — в восторге крикнула Аля. — Ты выздоровела?!

— Еще нет, — хрипло отозвалась Дана, стоя спиной и к окну, и к дивану. И к отцу. Каждый день Аля задавала ей один и тот же вопрос, и каждый день Дана хотела обрадовать ее новостями. Но сегодня она едва могла говорить.

— А чего такая грустная? — Аля не умела разговаривать тихо, она верещала и улыбалась, и даже мертвенные нотки в Данином голосе не могли ее испугать. — Угадай, чего я нарисовала!

— Чего?..

— Панду! Панду-маму и маленького панден… ой… пандочку, вот!

— Ты молодец.

Аля шумно задышала.

— У вас там чего, драконы?

— Нет. Тут только мы с папой.

— Передавай папе привет! — сказала она тише, но все с тем же детским счастьем от рисунка панды-мамы и ее панденка. И сразу будто хлынуло на голову холодным потоком, прокатилось внутри, подморозило. Дана поняла, отчетливо и ясно, что собирается сделать — она хочет сидеть и смотреть, как умирает ее отец. Не только ее, еще и Алин. И Аля, и Лешка лишатся его, пусть такого, но своего, настоящего.

Ее вырвало водой, она едва успела зажать трубку рукой и отдышаться. Наскоро попрощалась с Алей, пообещала ей перезвонить чуть позже, а то суп из кастрюли убегает. Утерлась, набрала телефон скорой помощи.

…Она так и просидела за столом, сковыривая ногтями слезающий лак с деревянной столешницы. В голове проносились не мысли даже, так, тени и изломы, отзвуки, но смысл их ускользал. Отец, может, и звал ее — клокотал горлом и больной грудью, иногда затихал, и Дана горбилась, и молилась лишь, чтобы он не умер до приезда врачей. Собственная жестокость казалась ей дикой, чужой, незнакомой. Да и пощечины, и сворованная отцовская машина, и разбитые губы, и даже сломанная материнская рука — все это стало вдруг далеко и плоско, что не захотелось вспоминать… Оказывается, это не было по-настоящему страшным.

Страшно было ждать.

Бригада поднялась к ним на этаж, когда Дана совсем потеряла счет времени. Она поднялась, прижимая клапаны маски к крыльям носа, качнулась, подумала взглянуть на родительский диван, но… За шкафом уже минут двадцать стояла мертвенная, ничем не нарушаемая тишина.

На негнущихся ногах Дана вышла в прихожую. Врачи были мрачными и усталыми, ленными от этого отупляющего чувства, медлительными. Маски едва болтались у них на подбородках, и Дане захотелось закричать.

— Папа умирает, — сказала она, только бы их поторопить.

— Как будто мы живые, — фыркнул молоденький фельдшер.

Конечно, отец не умирал. Такие, как он, не умирают до восьмидесяти, не выбив из Даны всю дурь и не поставив на ноги мелких. Она боялась, боялась страшно, почти до судорог, но знала, что он попросту не может умереть. Он никуда не денется, всегда будет рядом, а она вечно будет от него бежать. Ему плохо, и он едва держится, но врачи сейчас наколют его чем-нибудь в мышцу или вену, выпишут новых таблеток, капельниц, и все станет обычным. Дана сделает отцу холодный компресс на лоб, как мочила тряпки для температурящего Лешки, и все, все… Все.

— Фига се, — сказал фельдшер, ежась в синей куртке, великоватой для его худых плеч. — И правда помираем.

— Пакуем тогда, — распорядилась необъятная тетка, быстро выводя что-то левой рукой в планшете. Дана потопталась рядом с ними, не зная, что подать и чем помочь.

— В больницу? — переспросила, и голос почти зазвенел от облегчения. Так будет даже лучше. Отца заберут, и присмотрят за ним в больнице, и вытащат из умирания, которое пахнет гноем, болью и немощностью. Дана больше не будет сидеть напротив дивана и трястись, что отец уйдет по ее вине.

Молоденький быстро размотал маску с пластиковым шнуром и натянул ее отцу на голову, пригляделся к черным губам. Цокнул, полез за шприцом в шуршащей упаковке. Папа лежал с закрытыми глазами, и грудь его, впалая, едва вздымалась.

— Чего ему с собой взять? — Дане смерть как хотелось что-то делать: бегать по квартире, бросать вещи в пакет, только бы не стоять с приклеенным к отцу взглядом и не слышать это бесконечное повторяющееся «помираем» в ушах.

— Ничего ему не надо, он на аппарате будет лежать, в реанимации. Потом привезете. Мужиков лучше ищи.

— К… каких мужиков?

— А кто его вниз потащит? — почти весело спросил молоденький, постукивая указательным пальцем по шприцу, выгоняя воздух. — У меня грыжа, а Анна Петровна вообще барышня у нас. Соседей ищи, и одеяло теплое, пусть выносят.

— Но мы… У нас коронавирус, подтвержденный. Я из дома не выхожу, как же я… по соседям.

— Бегом ищи! — рявкнула Анна Петровна, не отрываясь от планшета. — Время не резиновое, папочка задыхается. Маску поплотнее, и пошла. Быстрее довезем и оформим, больше шансов поправиться.

И Дана бросилась в подъезд.

Кристина как раз начала новую работу — общение с заказчиком выдалось таким, что хотелось съесть кисть еще до первого мазка и притвориться слепоглухонемой, но деньги обещали хорошие, и здоровая кавказская овчарка Лада теперь сурово выглядывала из телефона. Кристина провела почти час, вглядываясь в непроницаемо-черные глаза охотничьей собаки — хозяин с гордостью утверждал, что она таскает уток лучше любой другой псины, а еще шутила, что если картина им вдруг не понравится, то они «откусят от Кристины приличный кусок, в виде компенсации». И захохотал в трубку.

Она невесело улыбнулась.

Настроения рисовать Ладу не было — с утра капал то ли дождь, то ли мокрый снег, и в комнате стоял бледный полумрак. Без перерыва рыдал Шмель, задыхался, заходился — весь вечер, всю ночь, весь день… Юра убежал в магазин за хлебом, напоследок глянув на Кристину так, что она накинулась и на него: так надоели его светлые романтичные помыслы, что стоит запереть Кристину с сыном, и она непременно разрыдается от избытка чувств, рухнет на колени, покается и все будет хорошо. Юра нахмурился на ее шипение, но домой не вернулся и спустя три часа — тоже, наверное, бродил где-то, пил кофе из картонных стаканчиков или завалился к одному из дебилов-друзей.

Кристина его почти ненавидела — и за попытки их со Шмелем примирить, и за побег, и за этот непрекращающийся вопль.

Нет, она пыталась с ним бороться. Брала Шмеля на руки, покачивала, мычала что-то себе нос и включала яркие мультики, но он выкручивался и орал, лупил по ней пухлыми ножками. Она поменяла подгузники, вымыла мелкого в теплой воде, закутала в махровое полотенце и прикрыла одеялом, размяла живот, но из кроватки все также доносился крик. Разведенная комковато-серая жижа в бутылочке тоже не помогла, Шмель отказывался есть.

В конце концов она занавесила кроватку покрывалом и попробовала сосредоточиться на работе. Полистала ленту в соцсетях, зашла на рабочую почту, посидела на бирже заказов — оттягивала встречу с Ладой, как могла. Наткнулась на сообщение о новогодней выставке в местном краеведческом музее, свои работы предлагалось выставить всем желающим, но Кристина знала, что даже туда ей не пробиться: все стены занавесят полотнами от каких-нибудь почетных и заслуженных старушенций, которые умеют рисовать исключительно пионы в вазе или березки над рекой. Она давно уже придумала заявку-представление собственной выставки с мертвой памятью, и сейчас, ни на что особо не надеясь, выслала на электронную почту музея несколько сфотографированных картин и приложила к письму текст. Прошли еще полчаса в беспрерывном вопле.

Деньги снова заканчивались. Они заканчивались каждый день, тратились, не успев появиться, и Кристина никак не могла расквитаться с долгами. Юра нашел стабильную подработку из дома, его учеба вот-вот должна была закончиться, и он уверял, что после курса ему сразу же предложат тепленькое место. Кристина не верила. Все, что она заработала на портретах, всасывал в себя Шмель. Звонки от коллекторов становились все настойчивей, а кухонные шкафы пустели на глазах.

Когда Лада начала прорисовываться черным контуром на холсте, а от грохочущего рока вот-вот побежала бы горячими струйками кровь из ушей (даже наушники не спасали от сына), вдруг написал Палыч. «Не передумала?».

Ей можно было не уточнять. Закололо в пальцах предчувствием, Кристина вытерла влажные ладони о пижамные штаны. Взяла телефон и спокойно ответила: «Не передумала. Куда приезжать?».

Юра как назло не отвечал на звонки, всех подруг она растеряла окончательно, а поэтому не придумала ничего лучше, чем собрать вещи и написать ему: «У меня дело, волонтерство. Срочно. Я уехала, Шмель ждет тебя в квартире». Юра перезвонил через пятнадцать секунд, но теперь уже Кристина не подумала брать. Подождала минут десять в пустой комнате у их прежней сожительницы, прячась от басовитого детского плача, и уехала. Юра не звонил — значит, он уже в пути, и Шмеля не бросит.

Кристина ехала в маршрутке и улыбалась — прятала улыбку под марлевой маской, глядела на беззащитно-голые лица и вслушивалась в чужой грудной кашель. Висели всюду памятки и стикеры: мойте руки, пользуйтесь санитайзерами, соблюдайте дистанцию. На плечо Кристине упала коротко стриженая голова какого-то мужика с обожженными руками, она не стала его будить. Памятки казались древними шумерскими надписями, осколками давно канувшей цивилизации.

Неужели она и правда вот-вот взглянет на мир детскими, беззащитно-искренними глазами?.. Одно это казалось невообразимым, не говоря уже о том, чтобы попробовать влюбиться в Шмеля как бы изнутри, осмотреться в нем, найти, за что-то зацепиться. Она надеялась напитаться чужой родительской любовью, и даже младенческая смерть не особо пугала. В сущности, никакой разницы: бабульки или малыши, девушки или кавказские овчарки. Все живые, все рождаемся и умрем.

Кристина думала, что прагматизм ее чуть успокоит, но становилось только тревожней.

Обычная девятиэтажка в окружении разбитых тротуаров, в снежной крупе и ледяной пыли, в клубах ветра и тишины. Сбоку пунцовела недавно пивнушка, Кристину встретил пожелтелый снег у дверей подъезда и осыпающаяся с козырька кирпичная пыль. Каким оно будет, столкновение с горем ТАКОЙ глубины?.. Страх рассеялся, потекло в крови адреналином. Кристина зашла в подъезд.

На Палыче не было лица, она никогда еще не видела его таким сморщившимся и печальным. Даже Галка не решилась бы пошутить в такой ситуации. Скупо, шепотом, поздоровались, прошли под аркой в зал. Это была студия — однушка с открытой кухней, уютная, сплошь бело-зеленая, с бежевым диваном и бежевым воздушным пледом на кровати. Все здесь казалось замерзшим, застывшим: и чернолицые родители, прижавшиеся друг к другу боками на диване, и потухшая гирлянда у них над головой, и черное стекло телевизора. Родители молчали, не шевелились, не держались за руки. Кристина выдохнула украдкой — она ненавидела истерики, в особенности чужие.

Со стены исчезли несколько фоторамок, остались дыры — видимо, там были снимки ребенка.

Настоящего ребенка, человека. Только сейчас Кристина поняла, что все случится на самом деле, и что ей вправду придется окунуться в проживание смерти вот таким крохотным, слабым созданием. И пока Кристина порывалась сбежать, или отказаться, или передумать, с дивана поднялась, по-видимому, мама, сама не сильно старше Кристины, и протянула белую узкую ладонь:

— Здравствуйте. Спасибо, что пришли. Алена, Дима.

Дима кивнул в пустоту, никакой реакции. Алена пожала Кристине руку — по-мужски, сильно и крепко, но все равно почувствовались и холод, и влажность кожи. Кристина поняла, что уже не сбежит.

Палыч стоял у нее за спиной.

Сквозь оконную раму Кристина заметила на балконе занесенную снегом кроватку с мобилем из крохотных плюшевых игрушек. Ветер трепал их, рвал и буйствовал, засыпал ледяной крупой, словно желая спрятать от родительских глаз. Там же стояла и ванночка для купания, и огромная упаковка подгузников — Кристина взглянула на нее почти с завистью, сколько денег-то…

— У вас есть дети? — спросила Алена четким спокойным голосом. То ли взгляд заметила, то ли просто ощутила что-то.

— Есть, сын, Ш… Алексей. Годик даже не исполнился.

— А у нас дочка, — бесцветно сказал Дима, не поднимаясь с дивана, будто врос в мягкий светло-бежевый плед. — Любаша. Пять месяцев и двадцать четыре дня.

— Сочувствую вашей… — Палыч положил руку Кристине на плечо, и она осеклась. Алена не менее спокойно кивнула, подняла глаза:

— Виталий Павлович, а разве можно молодой матери таким заниматься? Ей-то хуже не сделаем?

Кристина едва сдержалась. Она замечала, что слишком уж часто думает об одной лишь себе, а человек в горе физиологически заточен на эгоизм, на выживание — боль такой силы, что главное ее перетерпеть, выкарабкаться. Горюющие или рыдали и тянулись за любой крохой утешения, или закрывались в самом себе, не замечая ни мира, ни событий, ни тем более людей. Кристина пореже старалась брать заказы с родственниками, любила ковыряться в пустом жилье и упорядочивать, словно на сколоченных Юрой стеллажах, чужие воспоминания, но эта забота… Алена подумала о ней, о Кристине, когда сама Кристина пришла сюда исключительно с целью полюбить Шмеля, решить свою проблему.

Даже формальный, этот вопрос едва не сшиб с ног, вряд ли и самой Любаше удастся сделать что-то подобное. Кристина впервые почувствовала к Алене острую жалость.

— Она сама просила, — после паузы отозвался Палыч.

— Вы точно уверены? Не боитесь?

Алена замотала головой.

— Начнем, — снова Палыч, лишь бы чем-то руки занять. У него и опыта было побольше, и черствости, и даже ему было не по себе.

Душа в стеклянной банке была бело-золотой, сияющей, как мишура на елке, и Кристина залюбовалась ею. Родители, не отрываясь, смотрели на мягкий блеск. Кристина не знала, верят ли они, что это и вправду их дочь, все пережитое ею за пять месяцев и двадцать четыре дня. Молчание стояло глухое, плотное.

— Четвертый где? — шепотом уточнила Кристина. Палыч вскинул глаза:

— Я буду.

Вот тебе и здравствуйте. Палыч, и забрать чужую душу?! Что, не нашлось больше добровольцев на ребенка? Или он сам не решился попросить, боясь то ли наказания, увольнения и дела в суде, то ли потерять очередного волонтера. У них же полных сил и здоровья почти не бывает, все с надломом каким-то, червоточиной. Или маленькие, как Машка, или пожилые, с сединой в волосах и взглядом, примирившимся уже ко всему.

Пожилые приходили редко, исчезали быстро. Кристина старалась не думать, что они могли умереть — ушли и ушли. А крепкие тетки ребенка не возьмут, побоятся, как на своего-то потом смотреть?.. Одна Кристина была ненормальной.

Палыч сунул ей в руки распечатанный бланк — «Я, такая-то и такая-то, по собственной воле, находясь в здравом уме и твердой памяти, соглашаюсь на передачу мне воспоминаний ребенка такого-то, родители…», а еще отказ от любых претензий, материальных и морально-психологических. Кристина расписалась, подумав, что надо бы стрясти с Палыча еще и часть гонорара — деньги и ей бы сейчас очень пригодились.

Никаких планшетов, отпечатков пальцев или механического голоса. Палыч расставил всех над банкой, присел и полез отверткой в крепление пробковой крышки.

— А так разве можно? — влезла Кристина.

— Нельзя! — рявкнул Палыч, руки у него дрожали. — Так вообще нельзя, но и по-другому нельзя.

Родители стояли в сомнамбулическом молчании.

Кристина задумалась, сможет ли нарисовать холст о маленькой Любаше. Так проще было расслабляться, отвлекаться — думать о картинах и суровой овчарке Ладе, о том, что Юра приготовит на ужин даже не из топора, а из пачки макарон и батона хлеба. Палыч едва слышно матерился, Дима шмыгал носом, но Кристина не хотела на него смотреть. Она чувствовала бетонно-тяжелую руку Алены на плече и жмурилась, приоткрыв рот.

Алена рассказывала, что у нее было три выкидыша на раннем сроке и одна замершая беременность, так что выносить и родить здоровую, улыбчивую Любашу они и не мечтали. А она родилась, и заслонила собой бесконечные больницы и анализы, обследования, уколы в живот. Дима до последнего говорил, что ему не верится — и она, будто почувствовав это, ушла. Дима тоненько всхлипнул, и Алена потянулась к нему рукой, поняв, как прозвучали ее слова.

Щелчок, и душа, быстрая, веселая, выпрыгнула в комнату. Палыч подлетел, встал вровень со всеми. Кристина послушно вдохнула в себя Любашу.

И взлетела.

Кристина думала, что спит — она плыла в теплом, бежево-голубом мареве: разводы и облачная мякоть, блеск золотинок, тишина. Воздух был плотный и мягкий, напоминал плюш или вельвет, его хотелось гладить рукой и улыбаться. Зазвенела в голове песенка — Шмель ее тоже очень любил, и Кристина знала эту колыбельную наизусть, а поэтому подпевала тихонько, то переворачиваясь и подставляя теплому ветерку живот, то паря в воздухе и хихикая. Ей хотелось не просыпаться, не приходить в себя, она знала, что это ненадолго, но тянула, летела, плыла…

Палыч хлестнул ее по щеке, и пришлось открывать глаза. Та же уютная квартирка с белыми, будто бы мелом выкрашенными стенами, плетеные узоры накидок, живые цветы. Комната стояла пустой, и Кристина моргнула:

— Получилось?

Палыч кивнул.

— Живая? Дышится, голова нормально, внутри как?..

— Да пойдет, — она лежа умудрилась пожать плечом. — Где родители?

— Рыдают. Дима на кухне в окно курит, Алена в ванную ушла. Все вырубились, представь себе, я первый очнулся — три тела на полу. Думал, поседею, посадят, сам застрелюсь, — только сейчас она заметила, как Палыча колотит дрожью. — Но живые, смогли.

— На самом деле, слабенько, — честно призналась Кристина, прислушиваясь к себе. Там, тонко-тонко, детской мелодией из мультфильма гулила Любаша.

Тепло и мягкость остались во сне, Кристина собралась в комок на чужой кровати и обхватила себя рукой, сживаясь с детским и непривычным. Страшно — вот каково было быть ребенком. Все дикое, непонятное — хлещет яркий свет, холодно, крики, чужие голоса. Болит живот, разрывается, распухает, в голове горячо и жарко, и кричишь, выгибаешься, а вокруг пустота и бесконечная белизна, и так хочется маму, и руку ее, и спрятаться, и чтобы не больно… Этим чувствам не было названия, Кристина перебирала слова в голове и морщилась — не то, не то! Не было языка, чтобы описать эту беззащитность, беспомощность, этот страх. Никто не придет — живот разорвется, голова лопнет, и в свете растаешь, так холодно, холодно-холодно-холодно…

А потом приходила мама. В памяти Любаши она осталась светлым пятном, гораздо более красивой, чем была на самом деле, широкая улыбка и тепло. Вот оно, главное, мама — сгусток тепла. Она брала на руки, кормила, гладила, и даже если было больно, то Любаша чувствовала себя не одной. Она пыталась брыкаться, барахтаться, переворачиваться на спину, ползти куда-то, искать себе еду, спасения, но спасала лишь мама.

Кристина жмурилась и часто дышала ртом. Она глядела на свои руки, уверенная, что увидит толстенькие младенческие пальцы, но рука была обычной. Казалось, что лишь Алена и может Кристину спасти, заставить ее полюбить Шмеля — она же мама, она все может.

Но Любаша быстро растворялась — ее чувства, ее переживания были непрочными, рассыпались и таяли. Кристине казалось, что она забрала даже не четвертинку, а часть шестнадцатую, тридцать вторую, до того слабело это чувство огромной и безусловной любви к матери, жажда по ее голосу, по объятиям, радость от папиных песен — Дима чудесно пел, хоть и страшно этого стеснялся. Любаша любила его ничуть не меньше.

Палыч внимательно следил за Кристиной, хоть и чувствовал тоже самое. Прошел страх от мира чужого, непознаваемого, дикого. Ушло огромное, немыслимое для человека счастье от материнской ласки. Ушла Любаша, хихикнув на прощание.

— Пропала, — тихо сказала Кристина, и Палыч кивнул.

Видимо, он остался без этих воспоминаний раньше нее.

Кристину сразу проводили к выходу: Алена долго умывалась ледяной водой, и лицо ее покраснело кривыми пятнами, глаза потухли. Вернулся Дима, предложил забрать подгузники, ванночку, игрушки — все, что только захочется, и Кристина согласилась. Она знала, что и родителям так будет легче, если пропадет напоминание, бесконечно тяжелое и остро заточенное, на которое будто напарываешься с каждым новым вдохом. Вспоминать о бедности, кредитах и голодном Шмеле не хотелось.

Подгузники и погремушки пахли снегом, от них пощипывало подушечки пальцев. Палыч помог упаковать все собранное Кристиной в черные мусорные пакеты — не видеть, не вспоминать. Сухо поблагодарил на пороге и попросил звонить, если все пойдет наперекосяк, но и он, и Кристина знали, что ничего подобного не будет. Палыч остался в квартире с Аленой и Димой, и даже через входную дверь слышно было, как они о чем-то негромко разговаривают.

Кристина с трудом сгрудила мешки на крыльце и позвонила Илье Валентинычу (уже привыкла, что он не Михалыч) — мысль о том, как она потянет все это до остановки, а потом будет заталкивать в рокочущую от нетерпения газельку, внушала почти что ужас. Кристина присела на бетонный бортик, прислушалась к себе.

Осталась память — без эмоций и, кажется, даже не Любаши, а самой Кристины. Как она чувствовала, переживала и вспоминала, свернувшись калачиком на кровати, то детское чувство, искренне и глубокое, которое исчезло без следа, без малейшего отпечатка. Это потому что все мы, повзрослев, забываем первые дни и месяцы своей жизни? Потому что память эта слишком хрупкая, как бабочкино крыло? Нашли ли родители, Дима и Алена, хоть немного утешения в памяти своей первой и единственной дочери, которая хоть ненадолго, но появилась на свет?..

Кристина не знала.

Внутри осталась пустота, безвкусная и гулкая, хоть кричи в нее, но сегодня Кристина надеялась привезти к Шмелю все что угодно, кроме этой чертовой пустоты. Жизнь опять посмеивалась над ней, отворачивалась — сама, мол, справляйся.

Сама сына люби.

И вот тебе подгузников, чтобы не раскисала.

Кристина замерзла на пронизывающем ветру так, словно дело было совсем не в ветре. Всю дорогу Илья Валентиныч молчал и лишь поглядывал на нее с тревогой, но так и не решился ничего сказать. Она завезла домой пакеты, чмокнула Шмеля в лоб, как нормально-обычная мать, и придумала себе новые дела. Сбежала на улицу.

Хотелось эту пустоту хоть чем-то заполнить, заткнуть, как пробкой в ванне. Но чем?..

Неба не видно, солнца не видно, осталась только бесконечно-белая, простуженная улица, и толпы людей навстречу. Кристина с трудом, словно в полудреме вспомнила, что суббота — кто-то едет на рынок или бежит в супермаркет, кто-то стайками греется с друзьями в подъездах, а кто-то просто дышит холодом во всю грудь и продумывает подарки для близких. Она шла, как на ходулях, плохо чувствуя собственные ноги, врезалась в кого-то плечом, спотыкалась, глядела ровно перед собой — кажется, даже ботинки чем-то испачкала, но не обратила внимания.

Пустота засасывала ее.

Навстречу Кристине шли дети.

И ладно бы просто дети — нет, катили карапузы в розово-голубых санках, матери волокли сыновей, крепко схватившись за пушистые варежки, бабушек под локоть вели подросшие внучки, и у всех них был кто-то, кто наклонялся и вытирал слюнявый подбородок, кто подтягивал шарф или спрашивал о чем-то с интересом… Не просто обычные или нормальные родители. Настоящие. Всюду была ребятня, у всех вокруг были дети, и все этих детей крепко любили.

И лезла эта забота Кристине в лицо, и колола глаза ледяной крупкой, и дышать становилось сложно, будто пустота эта разъела Кристинины легкие, разрасталась вместо них, не спрячешься, не убежишь. Куда ты от себя денешься?..

Ты все перепробовала.

Не получается.

Она присела у автобусной остановки. Встречала и провожала переполненные газели пустым взглядом, понемногу примерзала к облезлым деревянным рейкам. Ей снова хотелось спать — шумная и заполненная людьми улица хотя бы не рыдала, не визжала по-Шмелиному… Какая-то женщина в пушистом платке до самых глаз предложила ей помощь, Кристина помотала головой. Текло к ступням горячей, покалывающей кровью, словно это был неразбавленный спирт, и хотелось откинуться на исписанную, исплеванную спинку, и зажмуриться, и не просыпаться, только бы не просыпаться.

Просигналил автобус, будто бы поторапливая Кристину. Она поддалась, зашла в салон на негнущихся оледенелых ногах, прижалась спиной к поручню, мечтая уехать на этом пригородном маршруте так далеко, что и сама бы не нашла. От каждой кочки ее подбрасывало, било поясницей о железную холодную трубу, но Кристина не шевелилась. Она словно со стороны смотрела, как Юра ищет телефонный номер ее нормально-обычной матери, как сбивчиво объясняет, что теперь ей придется быть нормально-обычной бабушкой, потому что Кристина исчезла, но Шмеля же надо кому-то воспитывать… Ни чувства вины, ни сожаления, ни страха. Кристина чувствовала себя выгоревшей, пустой свечой-капелькой, в которой даже воска не осталось — она выбрасывала их после каждого вечера, когда пыталась написать чью-то память при огнях.

Может, Кристина бракованная? Такие не должны размножаться, это страшная ошибка, от которой будут мучить все, за исключением, разве что, Ильяса, который вовремя сбежал. Может, таким, как она, и правда нужно исчезнуть?..

Она вышла за две остановки до конечной, выпала во вьюгу под пристальные взгляды — вид у Кристины был, наверное, совсем потерянный. Сделала шаг, два, провалилась в сугроб по колено, еле выбралась на нечищеную продавленную колею — поселок молчал, черными пустыми окнами разглядывая ее мелкую фигурку. Кристина видела перед собой только снег и упрямо шла вперед, не видя дороги: мелькали черепичные крыши и стены из дешевого серого кирпича, заборы из гнилых досок и сетки-рабицы, редкие прохожие бабульки в валенках, намотанные на колючую проволоку целлофановые пакеты… Она плутала по тесным улочкам, ела снег горстями, пыталась найти ответы. Она все сделала, все, и куда теперь — совсем не понятно.

Кристина не заметила, как ушла от последней калитки в бесконечную заснеженную степь, как в нос швырнуло морозом, а рот метелью, упала, снова поднялась. Здесь не было ни тропинок, ни дорог, ни даже света — сгущался сумрак, и день, беспросветно-серый, пасмурный, быстро переходил в полутьму. Кристина дошла до затопленного железнорудного карьера, остановилась на границе между промороженной глиной и пустотой. Озеро заросло первым, хрупким и подмокшим льдом, переметенным синими снежными барханами. Проплешины льда казались сверху черными.

Кристина развернулась и полезла на отвал, на огромную каменную гряду, цепляясь перчатками за вывороченные булыжники и соскребая ботинками песок. Она рвалась все выше, там, где от ветра можно было ослепнуть и задохнуться, где был край света и край все еще чужого для нее города, где был край самой Кристины. Пальцы оскальзывались, камни выпрыгивали из-под ног, в снегу утопали ботинки, тонула и сама Кристина, но упрямо шла вперед.

Она доберется. Сможет!

Кристина не давала себе перевести дух, хватала распахнутым ртом воздух и подтягивалась на руках, сипела. Ты плохая мать — очень плохая. Да, ты моешь Шмеля, сыплешь детскую присыпку в складочки, покупаешь смеси и даже иногда пеленки, но это мог бы делать кто угодно на твоем месте — даже Юра. Он, собственно, этим и занимался, задвинув собственные проблемы в сторону. Ничего материнского в тебе нет, только бесконечное чувство вины, невозможность сказать хотя бы одно искреннее слово.

Ты не хотела его рождения. Ты побоялась аборта, но надеялась на выкидыш, не берегла себя, не гладила вечерами вспученный, выпяченный живот. Лучше бы он и не родился — ты струсила боли, и обрекла его на жизнь с бесконечно ледяной матерью. Вспомнилась Оксана, у которой лицо было напряжено с особым старанием — ни мышца не дернется, ни в глазах чего-то искреннего не мелькнет. И как перед ней, чужой теткой, заискивала Маша, и надеялась, что та сможет наскрести в себе хоть крупицу материнского тепла… Шмель вырастет таким, как подопечные бывшего садика «Аистенок», с пустыми и бесчувственными глазами, не доверяющий миру, не надеющийся, что кто-то хотя бы в мечтах полюбит его. Он не получил даже скупой материнской любви, безусловной, полагающейся каждому по праву рождения. Он никогда не испытает того, что испытывала Любаша, не увидит мать, сияющую от восторга, от счастья, от радости быть рядом с ним.

Он будет одиноким, как тот дедок в деревенском доме, окруженный бездомными псами и огородом, горькие мелкие огурцы с которого никому даром не нужны.

Не нужны.

Тебе не нужен Шмель — если бы кто-то прямо сейчас предложил его забрать, ты бы согласилась. Выждала ради приличия пару дней, убеждая себя, как мучаешься и терзаешься, а потом отдала бы без сожалений, как котенка. Ты не любишь его, не хочешь быть с ним, фотографировать каждую его младенческую гримасу, умиляться вылезшему зубу, не хочешь, не хочешь!

Но ты его родила.

И он — твой сын.

Никуда он не денется, не исчезнет. Никто его не заберет.

Никуда не денешься и ты.

Придется быть с ним, даже без любви или желания. Ты ужасная мать, но это все же лучше, чем расти совсем без матери. И если в тебе нет безусловной любви, то, быть может, ты сможешь влюбиться в его чуть задумчивый, внимательный и взрослый взгляд. В то, как бережно, проглаживая ладонью, он собирает спортивную форму перед уроками. Как беззаветно любит и тебя, и Юру — двух людей, не просто родивших, а воспитавших.

Добралась. Вскарабкалась на высоченную скалу, чудом не разбив себе подбородок, когда оступилась в последнем шаге, упала в сугроб и задышала в него слабым теплом, растапливая в воду. Смогла, справилась. Ноги закоченели в ботинках, спина, бедра, руки — все застыло от холода, сведенное спазмом. Кристина плакала и кусала снег, и понимала, что ничего у нее больше не осталось.

Она поднялась на дрожащих ногах, выпрямилась — ветер щипал за лицо, кончик носа онемел и чудился куском прозрачного льда, тело не слушалось. Но она влезла на самую высокую точку карьера, и видела теперь маленькое озеро-каплю, и скрипучий густой воздух, и весь мир под ногами, огромный, готовый вместить в себя и бесправного Юру, и несчастного Шмеля, и даже Кристину, которая впервые в жизни честно призналась себе, что ужасная мать.

Она и сама стала этой морозной декабрьской ночью. И поняла, что пустоты за грудиной больше нет. Ей бы хотелось, как в сказке — преодолела себя, залезла за вершину мира и тут же поняла, что проблема решилась. Нет. Решения не было, была только бесконечная работа впереди, но Кристина поняла и приняла ее. И, скрючившись, полезла обратно, вниз, на остановку.

Не хватало только простыть и заодно простудить сына.

…Юра не вышел встречать ее в прихожую — вообще не появился. В прихожей пахло сыростью и пылью, запустением, но Кристина это едва заметила: стянула распухшими красными руками куртку, вошла в комнату и повалилась на диван. Она долго ждала одну из последних маршруток, думая, что уже превратилась в часть остановки — в обледенелый жестяной каркас, заклеенную выцветшими объявлениями, криво приколоченную доску, в лавочку из железных штырьков, в наметенный снег, в запах собачьей мочи… Даже в салоне она не смогла согреться, колотило, стучали зубы, и какая-то полусонная старушка с едва открытыми морщинистыми веками стянула с Кристины перчатки и растерла ее голубоватого цвета руки.

Шмель спал — раскинув пухлые ручонки и приоткрыв не менее пухлые губы. Он весь был какой-то пухлый, светло-дрожжевой, без острых углов и сколов, будто пытался мягкостью своей, округлостью сгладить Кристину, скривленную лицом, непонятную для него. Она подняла его, спящего, за подмышки. Он дернулся от холодных пальцев, заморгал, но и не подумал рыдать.

Кристина держала его перед собой.

— Полное право у тебя, чтобы меня ненавидеть, — сказала ему шепотом. — Представляю себе такую маму, и чуть от бешенства на сотню маленьких Кристинок не разрывает. Но я о тебе буду заботиться, хорошо? Надо, значит надо. И не сбегу никуда… Сбегу, конечно, раз уж мы с тобой начистоту говорим. Но реже буду уходить и больше с тобой оставаться. Насильно стараться быть мамой. Для тебя. Договорились?

Может, это был свет от беспощадного ярко-белого уличного фонаря, от которого ни спасения, ни спокойствия. Может, полутьма в комнате и теплый свет из коридора, который вползал в комнату по полу, но Шмель, удивленный и с круглыми выпученными глазами, будто кивнул. И Кристина кивнула ему в ответ.

Неловко взяла на руки, качнула. Он таращился на нее, но не двигался — наверное, как и все дети, впервые ощутил что-то настоящее, искреннее, и теперь в меру своих крошечных сил не хотел потерять. Кристина вздохнула, хотела привычно клюнуть его в лоб, но не стала — незачем это. В конце концов, есть матери-трудоголички, есть матери-вахтовики, и далеко не все их дети растут в райских кущах любви и постоянного умиления.

Она будет играть с ним, развивать — еще одна задача, как рисунок овчарки Лады или черепаший портрет, как необходимость заплатить за квартиру или поступить на следующий год в институт. Она справится. Она и не такое выдерживала, выработает привычку и сделает так, как лучше будет для него. Больше никакого «ну почему я плохая мать», я, Я!

Только он. Ради него.

— Не держи его так, — попросил от двери Юрин голос.

Она кивнула, переложила на руку. Он захныкал, завертел головой — голодный, наверное.

— Я покормлю, — сказала Кристина, хоть и руки чесались вручить Шмеля, а самой нормально выспаться.

— Идем, поговорим, — хрипло сказал Юра.

Первым делом он, конечно, Кристину, накормил — гречневая каша с маслом и тушеным луком, свежий хлеб, тертая морковка с сахаром. Кристина ходила по кухне следом за ним, держала Шмеля на руках — искала смесь, разбавляла ее теплой водой из чайника, взбалтывала. Шмель, удивленный, не отрывал от Юры взгляда — видимо, он давно принял его за отца, и теперь не понимал, почему все так круто переменилось.

— Я переезжаю, — выпалил Юра, когда Кристина сунула Шмелю первую ложечку сырой моркови.

— Зачем?..

Она догадывалась, что он уедет. Слишком немногословный в последнее время, сбегает и изо всех сил пытается вдолбить ей материнскую любовь, как нормально-обычная раньше мать на огороде прививала грушевый черенок к яблоне. Он готовил пути для отступления, но она была уверена, что время ждет.

С одной стороны, это даже хорошо. Пока Кристина на подъеме, пока тело все еще наполнено морозом, она готова пообещать себе и Шмелю все, что угодно. Теперь выбора у нее не будет.

— Если из-за нас со Шмелем, то зря. Я все осознала, поняла, бла-бла, чувств во мне материнских так и не нету, поздно уже их искать, а вот быть на подхвате я всегда могу. И чаще буду…

— Не из-за вас, — он водил пальцем по горлышку стакана с водой. — Из-за пацанов. Я кредит взял еще один, в микрозайме, и им отдал, на бизнес. Все сгорело, ни копейки. Пацаны доказывают, что это из-за меня, мало дал. Пообещали башку разбить, если еще половину не принесу. И коллекторы к матери пришли…

— Бежишь?00000

— Бегу. В соседнюю область, работу нашел, на шиномонтажке. Если хотите — поехали со мной, вместе квартиру снимем, ты откуда угодно можешь работать, — лицо его осунулось.

Кристина впервые подумала, как сильно к нему привыкла и, что еще важней, как сильно он сам привык к ним — особенно к Шмелю, которого выкармливал и воспитывал с рождения, от которого страдал и к которому тянулся. В глазах у Юры блеснуло тревогой: он не хотел тащить еще и их прицепом, как бы ни любил, но и не предложить он не мог. Не простил бы себе.

Он хотел свободы, хотел новой жизни.

И боялся остаться без них.

— Тебе помочь? — спросила Кристина.

— С чем? — Юра поперхнулся водой.

— С деньгами, например. Могу рекламу дать, найти клиентов на портреты. Или из чьих-нибудь мертвых вещей забирай, если надо… Да хотя бы даже коробки упаковать.

— И ты не злишься?

— Злюсь, конечно. Ты нас бросаешь, прямо как папаня вот этого, Жужжащего, — она тряхнула коленями, и сосредоточенный Шмель вскинул лицо. — Но это твоя жизнь, и я в нее не лезу. Да и потом, если тут еще больше коллекторов и дружбанов твоих с болгарками будет, я не переживу. Съедем со Шмелем, найдем маленькую квартирку или комнату. Ты о себе думай теперь.

Юра печально улыбнулся.

— Я думал, будет скандал.

— Нет, ну я могу устроить, если так хочется. Но… Так, ты что, выпрашиваешь слова добрые на дорожку? Обойдешься. Таких идиотов, как ты, в музей надо, и если ты за голову не возьмешься, все контакты не оборвешь, так и будешь по всей стране бегать. Больше никаких долгов, ни тебе, ни им. Понял?

Ее все еще потряхивало, замерзшую, и слова лились бесконечным торопливым потоком, Юра кивал. Она понимала, что ему все ее нотации — в одно ухо влетели, и дальше как по нотам, но все равно хотела сказать. Потому что тоже потом себе не простила бы.

Кристина поднялась. Она чудилась себе хрупкой и подтаивающей, огромная сосулька над подъездным козырьком, вот-вот сорвется и разобьется в дребезги, этого нельзя допустить. Шмель тянул ее вниз — когда он успел так вырасти, стать таким тяжелым?.. Юра смотрел снизу вверх, все еще держась за кружку, как за камень.

Наверное, это был последний такой вечер. Завтра же она начнет искать жилье, потом перевезет вещи — хорошо, волонтеры помогут, у них этого опыта уже выше крыши. Да и в маленькой квартирке сложнее будет от Шмеля спрятаться.

— Давай его мне, — попросил Юра и вытянул руки. — Иди, ванну с кипятком набери, вся трясешься.

— Я лучше с ним еще посижу, надо же привыкать.

— Дай нам попрощаться, — одними губами, без звука попросил он.

Кристина кивнула. Склонилась, поцеловала его то ли в лоб, то ли в волосы, и бережно передала сына на руки. Захотелось написать об этом маленькую зарисовку: полно света на тесной кухне, за окном — ночь и зима, Шмель сосредоточенно жует морковку, Юра с Кристиной прощаются, но тоска эта светлая, уже почти ностальгическая, принимающая.

Нет, не ухватить. У нее не получится.

— Учти, я буду названивать и плакаться, чтобы ты вернулся, иначе мы умрем голодной смертью.

— Я вам соседку поищу, — горячо сказал Юра, — попробую.

Под воду Кристина ушла с головой, открыла глаза в теплой, бурлящей мути, увидела слабый огонек плафона, теплую пустоту. Как в утробе, безопасно. Не верилось еще, что жизнь так изменится — обычный вечер, как обычно рыдает Шмель на кухне, как обычно от стен старой ванной комнаты пахнет влажной плесенью, сыростью. А тут переезд, Юрин побег, собственные обещания… Кристина подумала, что надо для Юры обязательно денег найти — хоть немного, на первое время. Помочь.

И надо стать хотя бы обычно-нормальной матерью.

И собственной, обычно-нормальной матери, позвонить.

Пискнул телефон, Кристина услышала его гулко, из-под воды, и нехотя вынырнула. Открыла входящее письмо в электронной почте. Из музея — так и так, никак не можем взять ваши работы для нашей новогодней выставки, благодарим и выражаем уважение… Кристина криво ухмыльнулась, кто бы сомневался. Пролистнула письмо вниз мокрым пальцем.

Вместо общей новогодней солянки ей на весну предлагали сделать свою выставку, посвященную умершим и их памяти. Они выделят зал (самый небольшой, конечно), проведут презентацию, позовут журналистов… Помогут «юному таланту».

Сердце толкнуло под ребрами и затихло. Кристина высунулась из ванны почти по пояс, приблизила экранчик к носу, сама себе не веря.

— Юра! — заорала так, что зазвенела лампочка над головой. — Юра, иди сюда!

Едва завернувшись в полотенце, она сама побежала на кухню. Следом за ней по коридору тянулись босые мокрые следы.

— Насколько ты сегодня сахарная? — шутя, спросил папа и отвел глаза.

— Десять и три, — шепнула Маша, разглядывая ковер под ногами.

Взрослые люди, все всё понимают. Папа говорил, что это не влюбленность — это родство душ, она пишет романы и продает их на экранизацию местечковым артхаусным студиям, подбирает дождевых червей и переносит их на газоны, она чувствует, какие стихи зреют у папы внутри. У нее трое детей, младшему — год, и папа собирается работать на судостроительном заводе, чтобы всех их прокормить, он будет добытчиком, настоящим мужиком, будет искать новые крупицы простой человеческой жизни для своих стихотворений. Что Оксану от этого он любит ничуть не меньше, а Машу — так вообще больше всех, но там, той и тем, его помощь нужнее. Рядом с ней он сможет написать хоть что-то стоящее, одно на всю жизнь, ему больше и не надо, хоть бы это оставить после гробовой доски…

Маша кивала, пощипывая изрешеченный палец, и смотрела перед собой. Утром она пробила мизинец с такой силой, что под кожей расцвел черный синячок. Аппетита не было, и она почти не ела, инсулин колола в максимальных дозировках, но сахар не спадал. Она говорила, что это от переживаний, но, проходя мимо витрины кондитерской, сбегала почти в горячке, не в силах противиться желанию устроить сладкое самоубийство. Иногда все же заглядывала, брала ромовую бабу или шоколадный круассан, давилась ими на обледеневшей лавочке, совала два пальца в рот над урной или сидела в молчании, чувствуя, как сахар ядом разбегается по венам.

Маша понимала — иногда папы уходят, у них появляются новые влюбленности, новые мамы, а Оксана ей вообще неродная (как и папа, собственно говоря, но она давно об этом забыла), и с чего бы им вообще пытаться сохранить семью ради Маши?.. Такова взрослая жизнь, надо пытаться найти во всем хоть что-то хорошее. Например, Оксана не будет злиться, что папа без конца давит боками диван. Маша легко поступит в другой город, может, даже неподалеку от этой новой женщины с тремя детьми, чьих имен Маша не знала и о которых даже не думала спрашивать. Папа наконец-то напишет самое главное стихотворение, ради которого жил.

Может, вот такой женщины с ее дождевыми червяками и маленькими детьми папе и не хватало, чтобы обрести свое место в жизни. Он будет уставать на заводе, наспех хлебать борщ после ночной смены и отсыпаться, пока не побежит в садик за детьми — в общем, превратится в обычного человека. И даже то стихотворение ему больше не понадобится.

Маша уговаривала себя разными голосами, приводила все новые аргументы, даже хвалила, что выросла такой понимающей и рациональной, но легче не становилось.

Она думала, что привыкла к любым боевым действиям от Сахарка, но оказалось, что нет — хрупкий лысый кот, выглядящий, как мумифицированный скелетик, когтями повисал на бедрах, грыз электрические провода, его рвало без остановок. Маша вздрагивала от вида глюкометра, все чаще хихикала неизвестно чему, боялась остаться в квартире одна (не одна, а с ним). Она плакала из-за приближения обеда, все чаще отказывалась от еды, а потом обжиралась до рвоты и ненавидела себя пуще прежнего. Забросила школу и прогуливала уроки, но слоняться по безлюдным улицам оказалось невыносимым, и она быстро вернулась за парту; домашки делала кое-как, потонула в двойках и тройках, но Оксане было не до ее учебы, а больше Маше незачем было хорошо учиться. Жизнь рассыпалась, как песчаная горка на речном пляже — раньше ее кое-как держало водой, но теперь песок иссушило солнцем, и во все стороны потекли бледно-желтые ручейки, проходящие сквозь пальцы. Маша складывала ладони молитвенным ковшиком, начерпывала песка сверху, но и это не помогало.

Маша не понимала, что делать.

В последний день перед папиным отъездом они сидели в гостиной: папа пеленал визжащего Сахарка, Маша стравливала воздух из пластикового шприца. Вокруг них, словно на вокзале, громоздились сумки и тюки из ветхих простыней, которыми давно никто не пользовался. Вещей у папы оказалось немного, почти все — книги, пухлые томики и изрезанные ручкой блокноты со стихами, немного одежды, пара мятых фотографий. Маше это напоминало проводы очередного мертвеца, только не было стеклянной банки с душой или Виталия Палыча.

Душа все еще сидела под папиными ребрами.

— Поехали с нами, — снова предложил он, управляясь с котом.

— А этот?.. — Маша мотнула головой.

— С собой возьмем. В переноску и в плацкарт.

— Ему нужен сертификат о прививках, билет отдельный, вагон специальный, для животных… И как мы приедем вообще? Сиротка с бешеным котом вдобавок к папиной музе и ее троим детям. Не вертись, сказала!

Она вогнала иглу под кожу, и Сахарок дернулся так, что едва не вырвал папу из кресла. Завизжал.

Обошлось.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. И никакая ты не сиротка, ты — моя дочь. Сколько повторять-то можно?.. Поехали.

— Я же не одна, — Маша воткнула под холку второй шприц и рывком впрыснула лекарство. — С Оксаной буду жить.

— Ты ведь даже мамой ее не называешь, — он искривился лицом, будто откусил бок недозрелого лимона. Маша пожала плечами:

— И чего это, показатель что ли? Я подработку нашла, в развивающем центре, частном. Буду с детьми заниматься, приглядывать, как нянечка. Вдвоем проживем.

Он кивнул, будто проблема была только в деньгах — папа уедет, а Оксана с Машей, и Сахарок заодно, умрут от голода, от перерубленного электричества и полного бессилия. Почесал кота за ушами, отбросил от себя, как ядовитую змею — Сахарок рванулся назад, передумал и привычно, обиженно заполз под диван. Маша собирала салфетки, бутылочки из-под лекарств, шприцы. Ее давно не пугали иглы.

Она уже столько наплакалась, сколько перетерпела, что не осталась сил кидаться папе на шею и заламывать руки. Честно говоря, ей хотелось, чтобы он побыстрее уехал — затянувшаяся эта пытка действовала на нервы куда сильнее, чем сам его отъезд. Маша хотела верить, что папино наваждение пройдет. Маша надеялась, что это не навсегда. И в то же время понимала, что он вряд ли одумается. Переживать расставания снова и снова не хотелось, уезжает — и уезжает, его выбор.

Но в одной своей надежде, в отличие от остальных, она не сомневалась. Главное, чтобы папа нашел свое счастье, чтобы хоть кто-то из них был полностью и абсолютно счастлив, хотя бы ненадолго, хотя бы на день.

А Маша выдержит.

На всякий случай до поступления она готовилась жить с Оксаной вдвоем. Та не закатывала истерик и не повышала голоса, помогала папе собирать сумки, перестирывала его футболки и гладила единственные парадные штаны, в которых папа ходил на встречи местных поэтов или выставки художников в библиотеку с сухими кактусами и ярко-бордовыми жалюзи… Оксана решала вопросы с документами и билетами, и даже спали они в одной кровати, как раньше. Только лицо Оксаны совсем отвердело, словно гипсовое, и говорила она теперь будто бы через силу, цедила слова, неподъемные, тяжелые камни переживаний. Она размыкала губы, только чтобы одернуть Машу:

— Положи хлеб, и так сахар зашкаливает.

— Не горбись, ходишь, как крючок.

— Хватит чавкать.

— Иди за уроки, хватит в телефоне сидеть.

Маша кивала, съеживалась и делала все по-своему.

Пустота еще заполненного людьми, но уже одинокого дома, давила и внутри головы, и снаружи, словно Маша спускалась в черные морские глубины: росло давление, ныли барабанные перепонки, а она все никак не могла рвануться на поверхность…

Со Стасом было не лучше — холод не давал без конца бродить по городу, на кафе и кинотеатры не наскребалось денег, и они вдвоем нарезали круги по торговым центрам, перебегали улицы из одного продуктового в другой, общаясь тихо и полузадушено. Стас пытался Машу контролировать: где она и с кем, почему не звонит, почему приехала на полчаса раньше и окоченела, пританцовывая на остановке. Почему у нее в переписках есть другие парни, и наплевать, что это одноклассники. Почему она надела тонкие джинсы, почему расчесала прыщ на подбородке, почему льет санитайзер на ладони без меры. Почему, почему, почему.

— Да потому что! — хотелось заорать ему в лицо, но Маша не позволяла бы себе этого. Улыбалась жалко, тянулась к его ласке и понимала, что все рассыпается и здесь.

Она до сих пор не поделилась с ним новостями о папе, о волонтерстве говорила мало и скупо, бабулька как бабулька, ничего особенного. Да и ездить по мертвым квартирам она почти перестала — Галка с ее болезнью, Дана с карантином и отцом, Кристина с ребенком… Они виделись так редко, что Маша почти физически чувствовала, как слабеет их робкая, только-только установившаяся связь. Маше отчаянно хотелось обрести подругу, хотя бы одну, настоящую, но и здесь была глухая пустота. Маша не понимала: вроде бы обыкновенная она, нормальная, а за что не возьмись — все разваливается. Папа как-то рассказывал ей, выпив три банки фруктового пива вместо одной, что маленькой Маше на рынке гадала дряхлая цыганка: мол, девочка должна была умереть вместе с родителями, но по ошибке выжила, и жизни у нее все равно не будет. Протрезвев, папа долго извинялся и клялся, что все выдумал — это сюжет его нового творения.

Маша не верила в цыганок и предсказания, но в последние дни вспоминала хмельные отцовские слова все чаще.

Стас подхватывал оборванную, подгнившую нить разговора — в приюте не бывало скучно, проблемы сыпались одна за другой, и Стас с теткой всеми силами пытались их если не решать, то хотя бы оттягивать. Закончились деньги на корм, и Стас вышел в ночную подработку, неофициально, потому что подросток; отсырели подстилки, схватились коркой льда, и нужно было сено, снова деньги. Вечерами он с тетей ездил по местным мусоркам, собирал шубы и жилетки, кипятил их, пересыпал пушистые воротники хлоркой. Не хватало свободных рук — редкие волонтеры совсем затерялись в предновогодней суете. Маша кивала, но не могла даже предложить своей помощи. Ей казалось, что она и ходит-то с трудом, подволакивает ноги, будто выцеживая из себя силы.

А вот поцелуи Стаса становились все настойчивей, и Маша пятилась от них, сама этого не замечая. Он наступал. Напирал. Обхватывал ее руками так, что не спасал дутый пуховик, хрустели под синтепоном позвонки. Прижимал к бетонной стене и, оттянув шарф, языком скользил по шее, и по плечам у Маши бежали мурашки, но мурашки эти были неприятными, колкими, зудящими. Стас звал Машу в гости к тете — он окончательно переехал от родителей, но как всегда не рассказывал, почему, Маша не соглашалась. Когда Стас привозил шприцы или ампулы, забирала пакет на пороге, благодарила, не пуская в дом, а он кипел от злости. Маша прикрывалась Оксаной, которая появлялась в квартире все реже и реже.

Стас шипел, как Сахарок.

Маша устала делать вид, что все в порядке.

Он заволок ее как-то к другу, мол, надо забрать приставку, но друга в квартире не было, и Стас долго звонил ему, ругался, расхаживал по комнатам и махал руками, а Маша сидела на чужом жестком диване и чувствовала, как холодеют пальцы. Стас в конце концов поставил чужой чайник на чужую плиту, скомандовал, что они все-таки дождутся друга — приставка нужна была очень срочно. Маше бы подняться, попрощаться под надуманным предлогом, прикрыться вызовом от Палыча, но она сидела и смотрела на него круглыми жалостливыми глазами, словно уже угодила ступней в капкан, раздробила щиколотку и не может выбраться сама.

Стас подсел к ней, дыша тяжело и влажно, уткнулся носом в ключицы, и она снова не решилась встать. Руки шарили по телу, заползали под свитер, скользили по влажным от пота складкам, цеплялись пальцами за застежку лифчика.

Когда он расстегнул пуговицу на ремне, Маша очнулась. Сбросила его руки, как размороженных слизко-гладких кальмаров, одернула свитер и сдвинулась в уголок.

— Стас, пожалуйста.

— Иди сюда, — приказал он.

— Нет.

Он криво ухмыльнулся уголком губы:

— Я думал, ты нормальная. Взрослая. А ты…

— А я, — перебила Маша и наконец поднялась, и бегом бросилась в прихожую, будто он кинется следом, схватит ее рукой за волосы, вдавит лицом в стену, сомнет ее губы о выпуклый узор обоев и сделает то, чего давно хотел. Стас не шевелился: ни когда Маша сорвала с крючка пуховик, разодрав подкладку, ни когда выбежала в подъезд в одних носках, ни когда зашнуровывала ботинки на ступеньках, прислонившись спиной к чьей-то двери, из-за которой доносился едва различимый разговор.

Он не кинулся, конечно. Он же не чудовище.

Он Стас.

После этого их общение оборвалось — про Стаса напоминал лишь Сахарок, снова и снова проверяющий Машу на прочность. Она поражалась, откуда в его тельце, жизнь в котором поддерживалась дорогими уколами и премиальным кормом, столько ненависти к ней, Маше, столько желания досадить. Стас не звонил, но Маша то и дело ощущала его присутствие: когда доставала новую пачку шприцов, что он привез из приюта, когда тянуло от подушки запахом влажной соломы или собачьей шерстью, когда она шла по улице, прикидывая, в предбаннике какого магазина уколоть инсулин в живот…

Она объедалась. Оксана звонила, только чтобы сказать, что помогает подруге с ремонтом, но в редкие приходы вся кисло пахла вином, под глазами у нее чернела синева, а руки мелко подрагивали. Маша заметила новые жемчужные серьги, острые черные ногти и тишину, в которой теперь ощущалась нотка вины, что Машу бросили и папа, и Оксана вместе с ним. Но, быть может, это только чудилось — по Оксане ничего нельзя было сказать наверняка. Она привозила продукты (исключительно диабетические и полезные), втягивала по подъездным лестницам мешки кошачьего корма, прибиралась, но не лезла ни к Маше, ни к учебе, ни ей в душу.

И, что стало для самой Маши удивительным, она заскучала по Оксане.

Скучать по папе было нормальным и привычным, как испытывать голод или хотеть спать, по Стасу тоже — он все-таки был почти единственным, кто Машу выслушивал и относился к ней, как к человеку. Но Оксана тоже была неплохой, им просто надо было тянуть эту жизнь вместе: Оксана выполняла формальные материнские функции, Маша в благодарность старалась не досаждать своим диабетом и учиться на пятерки (или хотя бы четверки). Но когда пропала и Оксана, когда остался один лишь Сахарок, злость и бешенство к которому давно перебили бесконечную любовь умершей Анны Ильиничны, только тогда Маша поняла, что такое настоящее одиночество.

На подработке она долго не продержалась, зато записалась во все школьные кружки, училась танцевать польку и петь по-английски, только бы не возвращаться в пустую, молчаливую квартиру Сахарка. Работала волонтером в центре у Оксаны, чтобы видеть ее хотя бы на службе, носила продуктовые наборы старикам. Переведенные отцом деньги (небольшие, скорее просто как факт заботы) она бессовестно проедала, закупая чипсы и шоколад, а инсулин колола, когда придется, иногда от слабости и гипергликемии засыпала на уроках. Юля-моль щипала ее за бедро, и Маша, отпросившись, ставила уколы в кабинке туалета, не обращая внимания на время и показатели. Здоровье ее расшаталось окончательно.

На все заявки Палыча Маша отвечала согласием. Может, так действовали холода, может, под конец года принято было подводить итоги и задумываться над планами, и всем от этого было как-то по-особенному плохо, но волонтеры набегали стаями, и почти все из них — незнакомые. Маша с тоской вспоминала про их четверку.

Со Стасом Маша быстро помирилась. Повиновалась, покорилась ему, снова вспоминая ту самую взрослую жизнь, в которой выборы приходилось делать все чаще и чаще. Разве может все идти по плану и исключительно так, как хочется?.. Приходилось выбирать, что дороже: собственная принципиальность или Стас, который дышал на Машины ладони, бормотал из-за шарфов, любил истории про мертвых и был без ума от собак. Она выбрала Стаса, потому что решила, что все-таки любит его. Без него было трудно, с ним — терпимей.

И все пошло по-старому.

Все, кроме Сахарка.

Маша знала, что рано или поздно не выдержит, и почти ждала этого. Что еще кот вытворит? Откроет морщинистой лапой газ, и квартиру разорвет огнем, выбьет стекла, обрушит бетонные плиты Маше на голову? Или умрет так мученически, чтобы она до конца своей жизни чувствовала эту липко-ледяную вину? Испортит все, что осталось в квартире целого, оставит Машу без одежды, без инсулина, без смысла?.. Но ничего такого не случилось. Просто однажды она вернулась с очередной прогулки со Стасом, включила в прихожей свет и поняла, что уже шагнула с осыпающегося песком края в пустоту.

От обоев остались одни лохмотья, изодранные стены напоминали незаживающую рану, сухую вскрытую кожу без рубцов. Пол был исчерчен, выпачкан, больше всего досталось единственному коврику у двери, о который вытирали грязную обувь. Оксана с Машей всего неделю назад двигали мебель, выдергивали паласы и ковры из-под чугунно-тяжелых ножек, сворачивали, дурно пахнущие, и выносили на заснеженный балкон, сваливали один на другой, как сырые бревна в разлив реки.

Сахарок растащил корм по квартире, разлил воду, заново выпотрошил останки дивана, и белые комки наполнителя лежали то тут, то там, как холмики могильной земли. Маша не успела подумать, не успела ничего понять — потом она объяснит это сладким чаем в столовой, картошкой пюре и подтаявшим шоколадным батончиком, который проглотила без удовольствия, без аппетита, а потом еще и наплевала на укол, кому теперь какая разница? Она в ботинках влетела в комнату, упала на живот, схватила Сахарка за задние лапы и с силой рванула на себя. Кот завизжал, но от испуга даже не ударил ее по ладоням.

— Тварь, какая же ты тварь, сколько же… как ты… я…

Ее трясло от бешенства. Если бы она сорвалась, когда кот выкорчевал все Оксанины деревца и разбил керамические горшки, когда он впервые распорол диванный бок, когда сделал что-то страшное, непростительное, ей, наверное, стало бы легче, но ведь сегодня все было обыкновенно, не хуже и не лучше, а она сорвалась.

Встала, пережимая рукой тонкую, кожисто-теплую шею — Сахарок бился в руке, из-под впившихся когтей по Машиной коже текла густая темная кровь, но Маша лишь крепче сжимала кулак и трясла худое тельце, как тряпичное. Она вытрясет из него эту дурость, если придется, она задушит, она перекроет, она…

— Сколько?! Можно! БЫТЬ ТВАРЬЮ!

Она орала в его сузившиеся желтые глаза, она отшвырнула его в диван и снова ухватила за шкирку, вздернула, встряхнула. Она ударила его по ушам ладонью, и мир сжался до пульсирующей багровой точки. Глаза застилало, хотелось лишь одного — уничтожить, истребить, чтобы он исчез и не появлялся.

Кот, словно почуяв ее ярость, неприкрытую и искреннюю, способную зайти куда угодно, обмяк и сморщился. Глаза его расползлись, распахнулись, в них мелькнул животный страх — так зверь признает силу другого зверя, сдается ему. Кошачья лапа, тепло-влажная, с мокрыми кожистыми подушечками, легла на Машину ладонь и соскользнула молитвенно, но Машу было не остановить.

— Я тебя вышвырну! — заорала она в вытянувшуюся кошачью морду и бросилась на балкон. Выбежала, распахнутая, горящая и со взмокшим лбом, вытянула кота над черно-снежной пропастью… В лицо ударило мелкой метелью, Сахарок извернулся, впился когтями ей в руку, как в ветку, не стряхнешь. Страх затопил его зрачки, и Маша разглядела это даже во тьме сонного спального двора, в метели, в беспросветной зиме, в беспросветной своей жизни.

Она готова была бросить его вниз, и закрыть пластиковую дверь, и тут же упасть на диван, уснуть, без сожалений и раскаяния. Но назавтра проснуться прежней Машей она бы не смогла.

Притянула Сахарка к себе, обхватила его, дрожащего, рукой и прикрыла полой куртки. Он сотрясался, как от беззвучного плача — оледеневшее существо, которому и так недолго осталось. Маша медленно приходила в себя: сначала был холод, потом понимание. Вина и стыд, огромные, разросшиеся за пятиэтажками тенями реликтовых зверей, со всех их когтями и клыками Машу потрясли, и на миг ей самой захотелось кинуться с балкона вниз, только бы не осталось воспоминаний об этом вечере.

— Прости, — насквозь фальшиво сказала она, зная, что слова не помогут. Кот, конечно, и не шевельнулся. Она подумала, что он умер, от страха, от того, как она трясла его за тонкую шею, от разрыва сердца, и испытала почти облегчение, а за ним новую десятибалльную волну стыда.

Они вернулись в квартиру, захлопнулась балконная дверь. Маша бережно уложила Сахарка на диване, накрыла полотенцем, которое обычно брали перед уколами — кот и не взглянул. У нее не осталось никаких иллюзий: она не справится. В погоне за желанием доказать себе и, главное, всем вокруг, что она взрослая и ответственная, Маша снова вела себя как избалованный ребенок. Я хочу, чтобы ты стал идеальным котом и мы подружились, значит, так и будет. Но Сахарок был не игрушечным, не ожившим воспоминанием Анны Ильиничны, а живым созданием, которому невыносимо было в этом доме. Она должна была прекратить его мучения раньше, но затянула эту пытку.

Он тихо и слабо мякнул, когда она погладила его по голове, не открывая глаз. Маша стянула ботинки, вздохнула, легла рядом с ним. Пахло в квартире тошнотворно, всюду были грязь и рвота, размазанное коричнево-мерзкое по стенам и полу, но она бы не смогла подняться. Сахар бил в голову усталостью, разрывал рот зевотой, и Маша в очередной раз пожалела, что гипергликемии ее — не смертельные. Они разрушают, конечно, но будут делать это еще много лет, прежде чем Маша сгниет ногами или скончается от сердечного приступа.

У Сахарка хватило сил просипеть, когда она уткнулась носом в диванную подушку рядом с ним. Маша едва кивнула, переползла в дальний угол и свернулась под курткой комком, чувствуя, как по виску сбегает капля пота. Лежал в сумке шприц с инсулином, но она и не подумала вставать. Обхватила себя руками.

— Спи. Завтра отвезу тебя в приют, и если там тебе понравится больше — так и будешь жить. Ты победил.

Сахарок не отвечал. Они оба глубоко уснули, не чувствуя ни вони, ни яркого электрического света, даже ноющая боль прошла. Маша провалилась в сон, как в яму, спасительную, надежную. Пусть даже и с голыми крысиными хвостами всюду, куда бы ни потянулась рука.

Главное решение Маша уже приняла.

— Как в хлеву, — пожаловалась Маша, сдергивая рабочие рукавицы, в которые холод въелся на пару с грязью. Стас задумчиво кивнул:

— Вот такие они у нас, поросята.

Из дверей дохнуло зимой — настоящей, суровой и безжалостной, и Маша торопливо закрылась от нее, скинула тяжелый тулуп с плеч. Обычно собачьими вольерами на улице занимался Стас, эта была его вотчина, его отдушина. Собаки обожали его в ответ за скупую ласку, лизали руки, щеки, прыгали на грудь, но иногда Маша брала эту работу на себя — когда ей было совсем невыносимо, хотелось заплакать или вколоть в ногу весь шприц инсулина, насколько хватит поршня, когда рука тянулась за шоколадным крендельком в пекарне недалеко от школы. Она брала лопату, грабли и шла убирать, Стас не противился, не спорил — будто чувствовал ее отчаяние.

А так Маша взяла на себя шефство за кошками — у нее были две девочки: одна пятиклассница, другая готовилась к поступлению в колледж, и втроем они вычищали клетки, оттирали прутья, вытряхивали лежанки и перестирывали их в раковине, напустив мыла и разбавив его теплой водой. Ставили уколы, накладывали повязки, обрабатывали перекисью царапины — иногда кошачью братию выпускали пообщаться, и во все стороны летела шерсть, оглушали визг и крики. Кое-кто приучился на время прогулок сидеть в клетке, кто-то рвался, мяукал жалобно, и Маша старалась изо всех сил, к каждому искала подходы.

Это казалось ей даже благородным.

Работа в приюте была изматывающей, но приятной. Остальное волонтерство отошло на второй план — память стариков была мертвой, а Маше хотелось хоть немного пригодиться живым. Они с теткой печатали флаеры, подписывали их жирным маркером и раздавали на остановках — приглашали прийти на помощь, физической силой или кормом, переводом на карточку, хоть взглянуть на крохотных котят или щенков с мощными лапами, они отличные охранники, вы не пожалеете… Иногда сил не хватало даже покормить или почистить, не то чтобы поиграть, но Маша находила какое-то дикое удовольствие в усталости, от которой гудели и подгибались ноги. Когда у тебя высокий сахар, когда ты едва волочишься от остановки и всерьез подумываешь подремать в сугробе, времени на переживания, на вину, на ощущение собственной беспомощности у Маши не оставалось, и она была благодарна за это. Она согласилась бы сейчас на что угодно, только бы не оставаться со своей головой наедине.

— Ты наверх? — спросил Стас, ковыряясь в пустом патроне, болтающемся под потолком. Лампочка лежала у него в ногах, и Маша все ждала, когда она лопнет, захрустит под кроссовками тонким стеклом. Старенький кирпичный домик приходилось латать своими силами: Маша с помощницами заклеила с помощью пластырей, ваты и газет все окна в кошачьих комнатах, но на все остальное времени не находилось.

— Пойду котов покормлю, — кивнула Маша и стянула через голову пахнущий чужим одеколоном свитер.

— Не задерживайся только, мне помощь нужна.

Он осторожно спустился, стараясь не задеть лампочку, и шагнул к ней, а Маша сжалась по привычке. Самой себе она напоминала бродячую собаку из вольера — вроде и тянется, и смотрит настороженно, и боится, что как всегда саданут по позвоночнику. Это была глупость, Стас никогда не поднимал на нее руки. Да, он все также не знал меры в поучениях, контроле, он любил ущипнуть ее то за жирный бок, то за бедро, иногда сально улыбался, но… Любовь помогала Маше, и она надеялась, конечно, что рано или поздно Стас исправится, что не останется в нем ничего настораживающего, но быстро решить проблемы и не мечтала. Изменится ли он? Далеко не факт. Хочет ли Маша быть рядом, терпеть и принимать его таким?..

Видимо, да.

Она знала, что может ничего не добиться. Ей хотелось верить, что так проявляется взрослость — это желание быть рядом с ним, таким же неидеальным, какой была и она сама. Единственное, к чему Маша готовилась — уйти, если он только перейдет черту, но все еще рисовала эти линии слабеньким, крошащимся мелком, вытирала, если требовалось, презирала себя и в то же время хвалила, что не бросает. Ему тоже нужна помощь. Любовь, поддержка.

— Ты молодец, — шепнул он вдруг, и горячими губами прижался к ее губам. Маша обхватила его за плечи, зажмурилась, почувствовав, как замерзшие ладони оттаивают на чужом тепле. Захотелось расплакаться, вернуться домой — там Оксана с папой, и Сахарок мурчит и трется о колени…

Хотелось, да, но это ничего. Маша собралась, кивнула себе и пошла чистить кошачьи клетки.

У папы судя по разговорам все было хорошо, разве что работу нормальную он так и не нашел, перебивался с одной шабашки на другую, никакой судостроительный ему не светил. Маша догадывалась, что это не нравится его новой женщине — одно дело Оксана, которая приняла «творческого гения» и без малейших жалоб содержала всю семью, а другое дело трое детей и невзрачный мужичок со своими стихами… Папа не жаловался, даже скидывал дочери копейку на карточку, без конца извинялся и обещал, что на учебу Машу заберет к себе. Вернулась в квартиру Оксана — видимо, и у нее не сложилось. Все вернулось на круги своя: Оксана порой кривилась по поводу сахара или оценок, помогала Маше бороться с гипергликемиями, а по утрам они в молчании ездили до школы, и эти возобновившиеся поездки стали для Маши счастьем. Оксана осталась последним островком нормальности, тем самым, из прошлой Машиной жизни, и Маша была ей за это благодарна.

Она стирала лежанки и хлопковые детские пеленки в раковине, вывешивала на веревке под потолком, цепляла пестро-пластмассовыми прищепками. Она вычищала песок из лотков, подсыпала корма в миски и пестрые блюдца, собранные то от неравнодушных горожан, то просто по помойкам.

В одной из клеток, отвернувшись, лежал Сахарок.

Маша привезла его на следующий же день — сунула в картонную коробку с дырками, укутала в пуховый Оксанин платок и вызвала такси. В салоне заглядывала к Сахарку без конца, но старый кот лежал молчаливый и обмякший, будто сдутый воздушный шар, и принципиально на Машу не смотрел. Она так и не решилась его погладить.

Поставила коробку на стол перед тетей, отступила, склонила голову.

— Наигралась? — спросила та сварливо.

— Не справилась.

Тетка не стала ничего больше говорить, выхватила Сахарка из коробки и унесла в кошачью комнату. Маше хотелось броситься за ними следом, повторять, что она все поняла, была неправа, что вбила себе в голову глупость и не сдавалась. Что черт бы с ней самой: кота жалко, он ведь мучился и сражался, и теперь-то она будет умней, станет приезжать каждый день, и кормить Сахарка, не бросит его до последнего вздоха. Она взяла на себя эту ответственность и сломалась под ней, и даже если не сможет до конца ее пронести, то все равно будет с ним и для него… Но тетя все понимала и так, и Маша решила не бросаться словами. Она и вправду приезжала практически каждый день, привычно ставила ему уколы, защищала от других котов, сидела под клеткой и разговаривала. Он демонстративно ее не замечал, мог только зашипеть, если подходила слишком близко, и Маша кивала:

— Ты прав, прав. Прости меня, Сахарочек…

Она сдалась, но иногда этого нельзя было избежать. Отступить, но не бросить. Маша могла бы увезти кота в приют и забыть обо всем, как забывала о половине своей жизни, но она не собиралась отказываться от заботы о стареньком создании. А потом забота потребовалась другим котам, и так хорошо прочищала мозга чистка собачьих вольеров, и людей, и рук здесь было так мало, что Маша не смогла уйти.

Она не считала, что предала себя или кота.

Ей хотелось верить, что она нашла лучшее решение.

Глубоким вечером Маша сидела в теткиной комнате со Стасом, пила отвар шиповника — витамины (а вовсе не диабет, о котором Стас все еще не знал и, как Маша надеялась, так и не узнает). В загоне на улице кто-то протяжно выл, и Стас обещал выйти и открутить «этому обормоту» голову, весь день дурью мается, хотя и пожрал, и побегал… Свет в маленькой комнате был мягкий и слабый, обволакивающий, тетя давно уехала, из коридора доносилось печальное мурлыканье. Маша с ногами забралась в старое кресло и отхлебывала почти кипяток, обжигая губы. Она чувствовала слабость, которую нельзя было объяснить упорной работой или усталостью — это снова сахара.

Стас грыз печенье из ящика стола, и Маша снова о нем, об этом печенье, мечтала. Как мечтала она о треугольничке плавленого сыра, такого же запретного, и думала, что тогда вечером снова напорется на обвиняющий Оксанин взгляд, и надеялась лишь, что тот проткнет ее не насквозь.

— Ты так и живешь у тети? — спросила она негромко, пытаясь кипятком хоть чуть-чуть приглушить голод. Стас зашелестел упаковкой:

— Ну да.

— А почему не с родителями?..

Так далеко в разговорах они еще не заходили, это было слишком личным даже для них — Маша редко рассказывала о родных родителях даже то, что еще помнила, не заикалась об отце или холодной Оксане. Стас наотрез отказывался говорить о своих, сразу же замолкал, насупившись. Так было и сейчас.

— Не хочу. С теткой нормально.

— Но…

— Пей лучше шиповник.

Он поднялся, разбил своими сгорбленными плечами то хрупкое и трепетное, теплое, что застыло в тесном кабинете под ночь. За окном стоял мороз, Маша видела, как на старых деревянных окнах проступают узоры, и даже думать не о хотела о том, как побежит по спрессованному снежному насту на остановку, как Машу укачает в автобусе, а потом она побежит домой, и там будет ждать скудный ужин из вареного речного окуня и бурого риса, и Оксанин взгляд, и глюкометр-предатель…

Стас ушел. Маша понимала его и не хотела лезть с расспросами, но надеялась, что рано или поздно он захочет с ней заговорить. Может, просто не сейчас. Ей все легче было сбрасывать перед ним свитер и белье в мелкой пене кружев, все проще лежать на плече и поддевать ногтем тонкие светлые волоски на предплечьях, а вот заикнуться о родителях…

Что же, у них будет еще много времени, чтобы справиться с ним.

Шиповник остался в кружке остывшей лужицей, когда Стас вернулся — Маша пыталась выдрать себя из мягкого кресла и собраться домой, она уже вколола инсулин в ногу и надеялась, что хотя бы это поможет ей к вечернему замеру сахара. Она ерзала на мягком сиденье, не понимая, отчего так зудит внутри, а когда догадалась, то чуть не засмеялась в тишину пустого, мертвого здания — ей было почти спокойно.

Почти хорошо.

Стас остановился в дверях, избегая на нее смотреть.

— Мать у меня запойная. Учительница, в школе. Ее держат из жалости, детям объясняют — давление, гипертонический кризис, каждое утро отпаивают водой с лимоном, директриса лично ей зубы чистит. Отец работу бросил, на дому с компьютером возится, денег не хватает. Сестру, младшую, бабка с дедом забрали в деревню, я их не помню совсем, но пусть живут себе, раз не мешаются. Отец следит за матерью, прячет стекломой, духи, все спиртовое… Она все равно напивается. О трех дочерях она мечтала, о трех сестрах! А родился я, и сгубил ей все. Потом две беременности, выкидыши, потом Светланка, и все, нельзя ей больше, не сможет. Вот она и пьет, а нас не замечает — у нее же трагедия, горе. Я не… не хочу там больше жить. Она напьется и плачет, гладит меня по голове, почему, мол, я не девочка. А я бы и хотел, может, помочь, но как?! Отец и меня контролирует, будто боится, что я тоже пить начну. Я и съехал к тетке, у нее все дети выросли, учатся в столице. Нам весело вместе. Спокойно. А родители… пусть сами справляются. Не могу я ее больше видеть.

Он выпалил все это на одном вдохе и закашлялся вместо точки. Маша боялась пошевелиться.

— Хватит тебе откровенности? — спросил с такой злобой, будто это Маша была виновата в пьянстве его матери.

— Если захочешь, — шепотом сказала Маша, когда молчание затянулось до пытки, — я тоже о своих расскажу. И биологических, хоть и ненавижу это слово, и о настоящих. Я… спасибо тебе. Я же…

— Потом, — оборвал он, не глядя. — Я чего пришел вообще: Сахар твой умирает, по-моему. Иди, прощайся.

И хрупкая, тонкая скорлупка спокойствия смялась, раскрошилась, превратилась в полый звон в голове. Маша пусто кивнула ему, поднялась и пошла в кошачью комнату.

Тишина сомкнулась у нее за спиной.

В зале до сих пор стояла искусственная ель, и Дана каждый раз кололась об нее взглядом, когда выходила из кухни или туалета. Маленькую елочку, подаренную сестрой, давно сложили и засунули в один из забитых шкафов, но эту Аля не давала разбирать — рыдала и вскрикивала, хваталась за обглоданные пластиковые шарики и просила «еще чуть-чуть потерпеть». Мать предложила убрать все новогоднее, когда она будет в садике — истерики все равно не избежать, но так хотя бы никто не будет крутиться под ногами, завывать и размазывать слезы по щекам.

Дана не согласилась с ней.

Лешка пропал с концами — появлялся под ночь, хмурый и молчаливый, залезал на свой второй этаж и отворачивался к стене, скрючивался комком. Дана пыталась осторожно расспрашивать его о друзьях и компании, напрашивалась погулять с ними, но он отмахивался и отворачивал непроницаемое лицо. Она знала, что он часами бродит по улицам и греется в супермаркетах, слушает тяжелую музыку, играет в телефон. Сигареты брат прятал на почтовом ящике, завернув мятую пачку в газету с рецептами от геморроя или бронхита. В Дане просыпалось наседочно-тревожное, оно требовало наказания, воспитания, но Дана не лезла к Лешке.

Ему так, может, было легче. Все не без греха.

Аля без конца разукрашивала принцесс и единорогов, рвала карандашами листы, пририсовывала черные усики или алые рога. Сегодня она снова сидела под елкой, будто на посту, будто стоит ей отвернуться — и елка исчезнет. Заплетенные с утра Даной косички растрепались, из-под длинной ночнушки выглядывали материнские махровые носки. Аля и не думала собираться.

— Машка приедет через десять минут! — рявкнула на нее Дана. — А ты голожопая сидишь.

Аля в молчании захлопнула раскраску и побежала к шкафу. Все реже и реже они теперь разговаривали со старшей сестрой, предпочитая короткие просьбы или команды. Раньше Дана извинилась бы за свой крик, поймала Алю за ладошку и погладила бы сестру по мягкой, теплой щеке, но сейчас она лишь отмахнулась от бормочущего голоска совести — не до тебя. Она два раза повторяла младшей, чтобы та одевалась и искала шапку, Аля не послушалась. Значит, заслужила.

Что, уже в отца превращаешься?..

Дана тяжело задышала от злости.

Мама вязала на спицах, сгорбившись в кресле так, словно на плечи ей положили гранитную могильную плиту. Варежки маму попросила связать коллега по работе, и они получались нелепыми, напоминали драную рыболовную сеть. Нитки рвались и путались, вязание перекашивало, и мама глотала слезы, но упрямо вывязывала петлю за петлей. Денег у них почти не осталось, и соседи, и дальние родственники помогали всем, чем только могли — отовсюду слышались траурно-формальные слова о большом горе, кто-то переводил немного на карточку, кто-то отдавал в руки почтовые конверты с купюрами, кто-то делал такие вот заказы. Мама и вязала, и шила из рук вон плохо, но вроде как зарабатывала сама, и всем от этого становилось легче. Передавали банки с соленьями и жирные пирожные в целлофановых пакетах, «для ребятишек», привозили пшеничную муку в мешках, хлебные буханки, а потом все помощники пропали резко и разом — будто откупились от чужой беды. Галка помогла матери устроиться поломойщицей в кафешку, где по ночам работала сама, но даже так на продукты под конец месяца Дане приходилось занимать у друзей.

С Галкой они едва общались — та сыпала остротами к месту и не к месту, ненароком умудряясь зацепить Дану так глубоко, что до сих пор саднило. Они перебрасывались ничего не значащими смс-ками, разбирали пустые неуютные комнаты в коммуналках и общагах — после новогодних праздников их стало непривычно много, — но такой искренности, как в ту далекую ночь, больше не появлялось.

Зато Маша навязывалась, надоедала. Дана подумывала уже наплевать на свое доброе сердце и послать ее куда подальше, чтобы не лезла со своим показным сочувствием, но выяснилось вдруг, что Маша удивительно уживается с мелкими. Сама сущий ребенок в душе, Маша придумывала странные, но обожаемые Алей игры, и даже Лешка в ее компании как будто бы чуть оттаивал и внимательно прислушивался, кивал, показывал ей что-то в телефоне. В Дане даже шевельнулась глупая, слепая ревность, но это чувство быстро прошло, и теперь она сама раз за разом звала Машу то в гости, то погулять, то на горку выбраться.

Лешка обещал вернуться для этой прогулки — может, румяная и щекастая Маша просто нравилась ему в первой его, горячей и непонятной симпатии, и Дана не мешала им, просто удивленно поглядывала со стороны. Брат взрослел — над губой у него пробились светлые, едва заметные усики, глаза стали серьезными, печальными, и в тени длинных ресниц они горели будто бы одной-единственной, отнюдь не веселой мыслью. Дана как-то сказала ему после очередной ссоры-драки в школе, что все равно будет рядом и все равно поможет, стоит ему только попросить.

Брат фыркнул, но запомнил — это она знала наверняка.

Аля запуталась в колготках и с грохотом повалилась на пол. Мама и не вздрогнула, а в стуке ее толстых спиц послышалось что-то костяное, будто бы ворона клювом ударила в окно. Дана со вздохом взяла из вазочки мягко-теплый мандарин, сунула его Але и потянулась за колготками:

— Давай сюда.

Аля заискивающе улыбнулась ей.

По младшей сестре, казалось, вся эта суматоха ударила меньше всего, но это только на первый взгляд — Аля вечным хвостиком следовала за Даной: поджидала ее у туалета, караулила после ванной, а на ночь снова натягивала подгузники и сразу же пряталась под одеяло, стесняясь своей шуршащей белизны. Дана натянула на нее болоневые штаны и свитер, переплела одну из косичек. Щелкнула по носу:

— Хоть подышим с тобой.

И Аля, эта болтушка и егоза, замерла, зажмурилась, будто хотела протянуть это маленькое счастье подольше. Дана подумала, что чувство вины — ее единственный спутник на сегодняшний день.

Маша ждала внизу, сидела на занесенной снегом лавочке, подложив под себя дешевенькую кислотно-розовую ледянку, которая лопнет после первых же двух прокаток с ледяной бугристой горки, и улыбалась во весь рот. Дана обрадовалась ей, слабо так, эхом, но обрадовалась, и еще больше обрадовалась этому чувству — значит, что-то осталось у нее внутри. Помимо ледянки они раздобыли кусок одеревеневшего на морозе старого линолеума, несколько крепких пакетов с жесткими ручками, и вручили все это добро раздувшейся от важности Але.

Рядом с Машей уже сидел Лешка и, отчаянно взмахивая рукой, рассказывал о чем-то школьном. Заметив старшую сестру, он густо покраснел, и кончик его замерзшего носа цветом слился с щеками. Дана сделала вид, что ничего не заметила:

— Едем?

— Едем! — и Аля со всех ног бросилась к остановке, а Лешка побежал за ней. Маша мягко кивнула в знак приветствия и пошла рядом с Даной, медленно, проделывая в нетронутом снегу большие кратеры-лунки. Она сразу же тяжело задышала, словно утомилась от дороги. Дана вытащила из кармана прямоугольник яблочной пастилы:

— Можно тебе? Или дразню?..

Она схватила пастилу с такой резвостью, что и сама застеснялась этого — будь у нее вместо пальцев зубы, то Дана запросто осталась бы без руки. Машины глаза полыхнули голодом, а Дана, снова напуская на себя равнодушный вид, выдохнула облачко теплого пара:

— Тебя пакет дома ждет, я подкопила немного, ну и… Он уже третий, правда, те мы с мелкими схомячили, вкусно, хоть и кислятина. Подойдет?

— Да, — Маша варежками пыталась разорвать упаковку. — Спасибо тебе.

— За пастилу-то?.. — Дана криво улыбнулась и спрятала подбородок в воротнике. Ей стало полегче от Машиной искренней, по-детски неприкрытой радости.

— Как твои сахара? — спросила она ради приличия.

— Плохо, — Маша отмахнулась. — Жру просто много, силы воли ни на что не хватает. Оксана говорит, что я такими темпами скоро в дирижабль превращусь.

— Дура твоя Оксана.

Помолчали. Маша подняла лицо к небу, которое почти никогда не бывало звездным — его заволакивало дымом и выхлопными газами, перекрывало светом от фонарей, новых, светодиодных, которые установили по правой половине города, а потом будто бы устали от этой работы. Вспомнилась Анна Ильинична и ее затянутый тьмой двор — совсем немного она не дожила до света, Дана даже как-то специально съездила проверить и по-старушечьи обрадовалась новому фонарю… Лешка с Алей шли чуть впереди, две мелких фигурки на фоне бело-фиолетового снега, и ветви разросшихся, неухоженных деревьев над ними сплетались в резную арку. Дана недовольно поглядывала на мелких и переводила взгляд под ноги, на тропинку в желтых отметинах и крупинках горной пыли, вмерзшей в лед.

— Снежок… — Маша улыбалась. — Хорошо, да? Тепло. И снежинки сыплются.

Дана не замечала крупных белых хлопьев, которыми засыпало воротник, шапку, варежки. Она смотрела по сторонам, но видела только зиму и ночь. Она давно уже ничему не радовалась и ни от чего особенно не грустила, будто перегорела внутри мелкая лампочка, и больше такую не найдешь — отец пару лет назад пытался купить нужный светодиод в машину, но смог заказать его только за три тысячи километров от дома, и радовался, как ненормальный, и даже был особенно ласковым к Лешке и Але. Дана вспомнила про машину — у матери не было прав, и теперь шестерка зарастала снегом на парковке, ржавела, словно купленный по ошибке гроб, который так никому и не пригодился. Дана могла бы возить мелких на елку, помогать с разбором квартир, но ей трудно было даже взглянуть в сторону отцовского автомобиля. Удивительно: она так боялась, что папа узнает обо всем, и одной лишь разбитой губой она не отделается, а он в конце концов не догадался, и не догадается уже, и страх этот казался теперь напрасным, пустым, какими и оказывались большинство ее страхов…

Хотелось спать. Когда Дана впадала в спячку, объясняя это для себя последствиями болезни, мама принималась рыдать без конца, а Аля становилась тихой и вяло ковырялась с куклами или ломала карандаши. Ради них с Лешкой надо было бежать на горку, за мукой и какао для пирожных, придумывать посиделки с газировкой при свете ночника и обещать им выбраться на рыбалку — пусть Палыч делится блеснами и спиннингами, а может, вообще увяжется вместе с ними, и внуков своих позовет…

Маше не нужно было бесконечно болтать, чтобы заполнить пустоту и тишину между ними, она просто шла рядом, поддержка и забота во плоти. Дана чувствовала себя так, будто ведет трех детей на горку, но третий ребенок, самый взрослый, искренне и сам хотел ей помочь.

Не доходя до остановки, они свернули во дворы, запетляли у забора детского сада, прошли ларек с дешевым пивом и обогнули немую черную стоянку. У мусорных баков громоздились живые елки, порыжевшие, осыпавшиеся, с прилипшим кое-где блестящим дождиком. Дана перебрала воспоминания, раздумывая, какие из них принадлежат мертвым старикам, а какие — ее собственные. Так и не разобралась, бросила это дело, зевнула.

К ним подбежала Аля:

— А давай елочки домой заберем! Им же холодно и грустно…

— Ага, и мусорные баки в придачу захватим, они тоже одинокие, — проскрипела Дана.

— Им же наоборот вместе хорошо! — вмешалась Маша. — Они тут, как в лесу, общаются и смеются, когда никто не видит. Их потом в машину сложат и отвезут за город, снова высадят в лунки, на следующий год. Зачем нам елочки разлучать?

Аля подумала над ее словами и, довольно кивнув, успокоилась. Она снова умчалась к брату, а Дана подумала, что если бы и она так ловко управлялась с малышней, то им всем жилось бы куда легче.

На небольшой ледяной горке, которую местные жители заливали водой то из ведер, то из вытянутого из подвала поливочного шланга, было не протолкнуться — перекрикивались мамы и бабушки, пацаны постарше сшибали малышей с ледяных ступенек и те сыпались рыдающими кеглями, кто-то спорил и дрался, кто-то плюхался на ледянку и летел, ни на кого не обращая внимания. Горку заливали до кустов, но дети раскатывали ее до дороги, и теперь у бордюра вечно курили папы, следили за машинами и оттаскивали с проезжей части чужих хохочущих детей.

Дана вручила Леше ледянку, кусок линолеума и первый на этот вечер пакет, поправила на Але шапку, выдала несколько инструкций и отправила их с богом. По Маше было заметно, как ей тоже хочется влететь в разноцветную кучу крикливой малышни, но Дана отошла к дальней лавочке и уселась на снег, достала сворованные у Лешки сигареты. Маша смиренно пришла следом за ней и предложила Дане половинку яблочной пастилы.

— Ешь, чудо! Тут и одной-то мало.

— Но ты же…

— Но я же чего угодно могу слопать и не поперхнуться, а у тебя все не так просто. Ты шприц-ручку взяла?

Маша кивнула и сунула две половинки пастилы в рот, принялась рассасывать их в молчании. Дана глядела по сторонам, хотела заметить хоть что-то радостное, удивиться чему-то, прочувствовать. Но нет, все то же самое: ночь и зима, взгляду не на чем остановиться.

— Ты как вообще? — спросила Маша, дожевав пастилу. — Хочешь поговорить?

— О чем?

— Не знаю. Обо всем. Это же тяжело, наверное…

— У тебя умирал кто-нибудь из близких?

— Хомячок. Ну, и родители, но я тогда совсем маленькая была, ничего о них не помню… А еще в школе один парень недавно повесился, но мы не общались.

Лоб ее под высоко сдвинутой шапкой прорезало морщиной — кажется, она и сама застыдилась того, что первой вспомнила о смерти хомячка, а не родителей. Дана знала, что семья у Маши хорошая, почти как родная — разве что тетка Оксана со стороны казалась ледяной, неприступной, но Маша никогда на нее не жаловалась, а приемного отца и вовсе называла папой, кажется, ничуть в этом не сомневаясь. Трагическая смерть родителей случилась так давно, что просто превратилась в очередной факт Машиной биографии — поскорее бы это произошло и с самой Даной.

— И каково это?.. Ну, хоронить, — Маша выждала паузу, собираясь с силами.

— Удивительно приятно и легко, — съязвила Дана и достала новую сигарету.

Все воспоминания о том вечере остались у нее смазанными и тусклыми, будто она увидела их во сне или присвоила от очередного мертвеца. Стоило ей чуть поправиться, как Дана принялась писать Палычу почти каждый день, требуя новые заказы. Палыч злился — то нет столько работы, то выходной у него, то ты вообще видела время… Дана забивала голову чужими эмоциями и выпытывала у Галки, как идет ее избавление от приставучего старика, но Галка заперлась внутри себя и не была настроена на общение. Дана считала своим долгом постоянно напоминать ей, что готова прийти на помощь — ты только зови.

Галка не звала.

А тогда Дана металась по подъезду, звонила во все квартиры и никто ей не открывал. Она захлебывалась слезами, уверенная, что теперь-то отец непременно умрет, потому что она не справилась, не смогла — ей хотелось вернуться за топором и вскрыть соседские двери, где люди спокойно ужинали и смотрели вечерний выпуск новостей, не обращая внимания на подпрыгивающую от грохота дверь. Слезы текли сами собой, будто что-то отдельное от Даны, и она не обращала на них внимания.

Она все же нашла двух человек, жилистого бодрого пенсионера и мужичка с первого этажа, который всегда вежливо кивал на Данины «здравствуйте». Отца переложили в одеяло, сверху устроили документы. Пластиковая маска на папином подбородке едва запотевала от слабого дыхания.

— Ты больная никуда не поедешь, — распорядилась Анна Петровна и записала ее телефон. — Дома сиди и жди, а я позвоню, если что-то изменится.

Они уехали, и вежливый сосед минут через пять принес одеяло обратно. Дана побоялась звонить маме, а ближе к ночи отыскала в интернете номер приемного покоя и позвонила узнать о состоянии отца. Его положили в реанимацию, подключили к ИВЛ.

— Стабильно тяжелое, — бросили ей и бросили трубку.

Дана набрала маму и сказала спокойно:

— Папу положили в больницу, все стабильно, лечат.

— Ну и хорошо, — вздохнула мама.

И ничего больше. Дана не спрашивала, звонила ли она в приемный покой — этого они не обсуждали, и казалось, что где-то глубоко внутри мама тоже надеется, что отец умрет, и в то же время дико боится этого. Дана с головой ушла в работу, чтобы финансовая подушка спасла их на первое время: в больничный отцу ничего особо не выплатят, а если даже… Она боялась подумать об этом, отмахивалась, гнала. Много времени терялась во сне: отца ведь увезли, и он больше не мог наведываться к ней на рассвете. Кристина делилась заказами с биржи, подсовывала, что получше, но ничего не рассказывала о себе. В больницу требовались подгузники и пеленки, спирт в бутылочках, перчатки, маски…

Дана старалась больше беспокоиться о Галке, чем об отце. Снова писала ей открытки — справятся, выдержат, еще посмеются над проблемами. Сама не верила, но писала.

Отец умер почти в полночь, через четыре дня после госпитализации. Сколько бы времени не прошло с того дня, Дана все дожидалась: он вернется с работы, заскребет ключом в замочной скважине, и она — Дана, хотя может и замочная скважина заодно, — сожмутся и приготовятся к новой схватке. Никаких глупостей или грубостей, осторожно.

Папе нельзя злиться.

Он и вправду умер. Остатки конверта ушли на организацию похорон и поминок в столовой, полной незнакомых мужчин и сочувствующих дальних родственниц-женщин. Дана расхохоталась, поняв тогда, что скопленные на побег деньги ушли на гроб и пластиковые венки — мать уволокла ее в туалет, умыла ледяной водой и влила почти рюмку водки. Хохот сменился рыданиями.

Свобода ведь! Но ей хотелось выть.

Без отца все изменилось так, как вряд ли бы изменилось от исчезновения самой Даны. И квартира стала другая, и кухня, и острый на язык Лешка, и заторможенная Аля, и даже почерневшая мать. Она так убивалась и столько носила траур, что все это начало напоминать Дане дешевый театр, но никто в их семье по привычке не лез друг другу в душу — болит и болит, не у меня, и ладно. Если раньше мать и не думала обращать внимания на шлепки и вскрики, то теперь они всячески обходили в разговорах тему смерти. Купали Алю в горячей воде с хрустящими мыльными пузырями, готовили шарлотку с пряной корицей, будто бы догоняя новогодние праздники, стирали шторы и простыни, выстирывали из плотной ткани и болезнь, и гибель.

— Ты бы икру для маленьких хоть оставила, чуть-чуть, — сказала как-то мама, и в тот же вечер Дана демонстративно откупорила бутылку российского шампанского, налила себе полную кружку и ушла на диван.

Мать выросла в проеме:

— Думаешь, раз нет тебе контроля, то все можно теперь?!

Вырвала кружку у нее из рук, разбила об пол, и шампанское шустро впиталось в половицы, сбегая от очередного скандала. Топая, мать ушла на кухню и вылакала всю бутылку одна. Аля и Лешка сделали вид, что ничего не заметили, а Дану обожгло до кислоты во рту — не из-за шампанского даже, а вот из-за этого «нет тебе контроля». Теперь. Вырвалась из-под занесенной отцовской руки, и понеслась по кочкам.

Неужели она и правда так думает?..

Еще хуже было не понимать, от чего отец все-таки умер — вдруг ее промедление с мыслями об убийстве и стоило тех минут, которые были решающими? Вдруг она все же сама, своими руками сделала это с ним?.. Разве было у нее теперь право жить с мелкими, оставаться собой (хоть от прежней Даны мало что осталось), и, вынырнув из очередного эпизода спячки, она без конца лежала на разобранном кресле и коротала ночь за разговорами с молчащим отцом, замороженном в гробу глубоко под землей. Она то просила прощения, то винила его в бесполезной и бессмысленной своей жизни, то просила подсказать — виновата она или нет?.. С разговоров переходила на молитвы, рылась в себе и в своих чувствах (боль по отцу перегорела так быстро, что стало стыдно за свою бездушность), и вроде надо было бы радоваться, что они спаслись, но радости не было.

Вынырнуть из тех бесконечных дней, серо-туманных, засасывающих, помог только холод закончившегося снегопада: Дана поняла, что ее трясет от холода, и обхватила себя руками. Все они тогда были, как подмороженные: без конца шли куда-то по квартире, натыкались на стены и углы, собирали какие-то вещи в коробки, перекладывались с места на место и разбирали снова, выбрасывали, вывешивали на сетчатый забор у мусорных баков, молчали… Пришлось снимать варежки и растирать белые пальцы. Выступили вперед и детский хохот, и старенькая, ржаво-железная горка, на которой год от года менялся только панцирь льда, и далекая точка яркого пуховика младшей сестры.

Отцовские воспоминания забирать никто не стал. Завещания не было, но мать все равно отправила бумажку с отказом. Вряд ли отец захотел бы с ними делиться, да и переживать за грудиной то, что он испытывал в воспитательные моменты, Дане казалось шизофренией — помнить горячую от пощечины щеку и мрачное отцовское удовольствие в одном теле, в одной душе… Неподъемный груз.

Машина рука легла на плечо — невесомо легла, робко, Маша просто устала сидеть в тишине, мерзнуть и вглядываться в окоченевшую Дану, но та рывком сорвалась с места:

— Чего, жалко? Пчелка ты наша, всех обогреть и утешить! Не нужна мне твоя жалость!

От каменных, тяжелых слов, оброненных на зимние ботинки, на нечищеные дорожки и на скрюченную подругу, не стало легче — Маша съежилась в сугробе и быстро заморгала ресницами, на которые налип снег, с тревогой вгляделась в Дану. И от этого стало так горько, так противно и тягостно, что Дана едва сама не залепила ей по лицу — ей нужна была желчная Галка, которая в ответ ощетинилась бы иглами, заорала, и Дана орала бы в ответ, и они, может, даже подрались бы здесь: валялись в стороне от фонарей, кусали протянутые добрые руки, визжали и сдирали шапки с голов… Но Машка, не понимая, почему Дана на нее злится, не обижалась в ответ, и это было невыносимым.

— Добренькая! — от отчаяния высоко и жалко вскрикнула Дана, глядя ей в теплые, спокойные глаза. — С собой сначала разберись, а потом меня дергай!

И рухнула обратно на лавочку, задыхаясь. Все они виноваты, все. Мать, которая зачем-то родила троих детей и подсунула их мужу-садисту, только бы он бил ее пореже. Отец, который вроде и любил их, и возился с ними, а все равно от любой глупости мог избить до крови. И Аля, и Лешка, из-за которых Дана не может ни завыть, ни купить билеты в первый попавшийся плацкарт и уехать, оторваться от города, отца, от себя…

Все виноваты, но не Дана. Отца забрала болезнь.

— Знаешь, — Маша говорила в пустоту, обращаясь то ли к наваленным под сугробом веткам, оставшимся с осенней опилки, то ли к красноносым прохожим, то ли в пустоту, — я статью читала, чтобы тебе как-то помочь… Советы, от психологов, как пережить горе. Надо забраться на ледяную горку, высоко-высоко, представить, что все переживания и боль оставляешь там, наверху, а скатиться совсем другим человеком. Может, и правда полегчает?..

Дана молча поднялась с места и направилась к горке. Если бы Маша сейчас предложила ей выпить уксусной кислоты — кажется, она согласилась бы и на эту пытку, мучительную смерть, только бы не видеть сочувственно-доброго лица, лысой аллеи и малышей с санками. Отобрала у Лешки раздробленную, ощерившуюся пластиковыми зубьями ледянку, оттеснила кого-то из детей, получила окрик в спину и выматерилась на чужого отца. Интересно, а как он срывается на своей дочери?.. Грохнулась об лед копчиком, оттолкнулась ногами и рукой, полетела, обгоняя карапузов, хлещущий в глаза мелкий снег стружкой, и холод, и умершего папу…

Летела бесконечно долго в густой ледяной ночи, в раскаянии и бессильной злобе, в пустой одинокой мысли, от которой хотелось вертеться на месте, как собаке, что прищемила хвост. Теперь Дана срывалась не только на Алю или мать, она цепляла своим отчаянием еще и добродушную Машку, которой лишь бы кого-нибудь спасти. Мелкими льдинками секло веки, но Дана распахивала глаза и смотрела перед собой, будто ответы всплывут из воздуха, надо только заметить, не проморгать…

Заныло в груди: болезнь ушла, но теперь головные боли и цитрамон стали настолько привычными, что почти не мешали, теперь от вареных яиц и мяса пахло гнилью, но Дана-то выжила, выбралась. Это она принесла вирус домой от Галки, это все равно ее вина, это она убила отца.

Или он заболел бы и сам? Она же вызвала врачей, попыталась…

Раз за разом задавая себе один и тот же вопрос, она словно надеялась, что вырвется из круга, набредет на полузаросшую, стертую временем тропинку, но это так не действовало. Она знала, что нужно сделать — простить отца. Летела в черном космосе, в безвоздушном пространстве, лишенном звуков и людей, летела в себе самой, но в упор не видела этой тропинки.

Нужно отпустить его. Принять, прожить каждый удар и оставить в памяти, но где-то за границами самой Даны. Она же любила на самом деле отца, а он любил ее — и ничего исправить уже не получится, когда один мертв, а другой всеми силами пытается убить в себе последнее человеческое. Он не извинится, не исправится. Дана не решится поговорить с ним, повлиять, помочь ему — она столько ненавидела и боялась, что не хотела воспринимать его, как живого.

Теперь он умер. А она все равно не может простить.

Надо, чтобы душа его успокоилась, и самой Дане от прощения стало легче — выплачется, выговорится, переживет. Принесет ему гвоздики, или розу в шуршащей мерзлой слюде, скажет:

— Папа, я тебя прощаю.

Или обойдется без широких жестов и просто будет дальше жить. Он так ничего и не понял, да. Он наверняка даже не задумывался, правильно ли поступает, не пытался влезть в голову к самой Дане, Але, матери, и сбежал в конце концов, не подарив ей даже шанса все исправить. Она одна, да. Ей снова надо зарабатывать, покупать Але свитера и белые маечки в садик, надо учить мелких быть человеком, не обязательно даже хорошим, но — человеком, и не злиться попусту на Машу, не презирать маму и…

Отцовское лицо мелькнуло справа — он стоял хмурый, но глаза у него были большие и напуганные, такие, какими они обычно становились в конце. Дана не стала ничего ему говорить, кричать или обещать, нет, пока она на такое не способна. Может, просто время не пришло? Нельзя заставить себя простить, надо как-то дойти до этого.

Дана не верила, что время лечит, и в то же время очень хотела на это надеяться.

Горка рухнула за спиной, звякнула льдом, в поясницу Дане ногами врезался какой-то мальчуган и шустро скрылся. Она поднялась, отряхнула брюки и утянула Алю подальше от колес летящих по дворам машин. Сдернула варежку, пощупала ее штаны — так и есть, влажные. Пора возвращаться. Встал рядом с ними Лешка с куском линолеума в руках.

Дана хотела вернуться к Маше и то ли извиниться, то ли плюнуть ей в глаза, что все эти советы от психологов — чушь и бред, но лавочка стояла пустой. И тогда Дана присела рядом с Алей, заправила под шапочку выбившиеся кудряшки и крепко мелкую обняла. Стиснула в руках до скрипа суставов, выдохнула, улыбнулась через силу и вновь подкатившие слезы — это от болезни, это не она такой нытик. Аля с трудом вытащила из объятий руку и, прямо как Маша, погладила Дану по плечу.

— Ну-ну, не плакай, — сказала доверительным шепотом.

— Обними нас, — приказным тоном взмолилась Дана, и Лешка присел к ним, и обнял, и тяжело выдохнул куда-то в пуховик.

Они сидели, обнявшись, и даже будто бы радовались снежной зиме, друг другу, продолжающейся жизни. Хихикала Аля, когда Дана щекотала ее своим дыханием, нервно озирался Лешка — вдруг кто из пацанов заметит. А Дана убеждала себя, что только в детях этих и есть и ее счастье, и ее продолжение, и ее смысл. И даже, быть может, прощение отцу.

Просто не время.

В пустой квартире мигала огнями неразобранная елка. Мать смотрела телевизор, пила крепкий кофе и куталась в одеяло, вязание сморщенной медузой валялось перед ней на полу. Дана отправила Алю переодеваться, подумав, что надо бы натереть ей ноги спиртом, натянуть шерстяные носки. Лешка спрятался за книжным шкафом, предчувствуя новую бурю.

Телевизор бормотал далеким, будто бы с того света, голосом.

Дана вышла перед матерью, встала во весь рост. Мать склонила голову, пытаясь вернуться в телевизор.

— Прости меня, — сказала Дана.

Мать кивнула судорожно и склонила голову еще сильней. Махнула рукой — уйди, мол. И Дана согласно отступила в темноту, пошла за спиртом и носками.

Носки и спирт, вот и вся история.

Все было плохо, Кристина мечтала совсем не о таком: представляла себе грубую кирпичную кладку, чуть покачивающиеся на тонких золоченых нитях холсты, а под ними — разложенную чужую память, мертвые эмоции. Она видела себя в кожаных штанах и длинной белой блузе, чуть прозрачной, летящей, в ярких этнических серьгах, с бокалом шампанского. Им пришлось бы поставить в углу отдельный столик для букетов, всюду звучали бы поздравления, то и дело Кристину дергали бы по вопросам покупки картин, и к концу дня она поехала бы в съемную квартиру у реки на такси, по пути купила бы самую большую банку детского питания для Шмеля, заказала бы пиццу и расплакалась на пороге квартиры от счастья.

Музейно-выставочный комплекс на мечту никак не годился.

Здесь был рыжий свет, персиково-бледные стены, как в школе или поликлинике, вытертый скользкий линолеум. Пышнотелые женщины дергали Кристину за рукав — встань туда, встань сюда, мы сфотографируем на старенький фотоаппарат, чтобы сделать отчет для сайта местной администрации. Собрались волонтеры и их родственники, пришел Виталий Павлович с внучатами и сыном, мелькали смутно знакомые лица, но больше всего было пенсионерок в каракулевых шапках, которые степенно, по-улиточьи ползли от одного полотна к другому, поправляли вязаные воротники и хмыкали. В руках некоторые из них держали по веточке хризантемы или траурные гвоздики.

Кристине хотелось уткнуться лицом в стену и простоять так до окончания, каменной плечами. Она такая вдохновленная, уверенная в себе бежала по весенним ручьям, и каблуки взбивали в воздух водяную пыль, и без шапки ей было так тепло, так хорошо, и пахло свежестью… Зал выделили самый маленький, тесный и темный, в нем воняло прокисшим молоком и только съехавшей выставкой-продажей меда, прогорклого и несвежего.

Включили музыку будто бы с детского утренника, Кристину установили рядом с деревянной трибуной, и женщина-ведущая в блестящей блузке, картавя и заикаясь от волнения, долго рассказывала о славном волонтерском деле, умирающих одиноких людях, подлинном живом искусстве. Бабульки в шапках и дутых сапогах цокали языками, фальшиво улыбались и пучили глаза для фотографий. Кристина потела — лоб взмок, но вытереть его под пристальными взглядами не было возможности. Да еще и на блузку как раз перед выходом срыгнул Шмель, и пришлось натягивать свитер с душащим воротником, и воротник этот давил, впивался, лишал воли по капле, но слишком уж маленькой, чтобы все это оборвать.

Выступал какой-то местный депутат (который помогал развешивать полотна и очень этим гордился), председатель чего-то там по культуре, сухонький старичок из какого-то союза художников, он без конца сморкался в платок и повторял, что картины, конечно, дрянные, но связь с жизнью хоть немного приподнимает их до городского уровня. Кристине всучили очередную хризантему, и до сухости во рту захотелось старичку этому по лысине цветами и приложить.

Торжественная часть закончилась выступлением ансамбля «Молодость» — будто в насмешку вышли дряхлые старухи в картонных кокошниках, спели и сыграли на ложках, баяне и акустической гитаре, а потом «дорогих гостей» пригласили познакомиться с творчеством юной, но одаренной художницы. Кристина подумывала сдернуть самые любимые картины, перекурить на крыльце и поехать домой, когда ее стайкой окружили волонтеры.

Первым за плечи обнял Сафар — он давно выписался из больницы, но еле ползал, тяжело дыша и отфыркиваясь, напоминая собой глубоко постаревшего человека, лишь лицо его все также светилось улыбкой. Под локоть Сафара держала Маша, румяная, с мутноватой дымкой в глазах.

— Я столько плакала, — сразу сказала она, чмокнув Кристину в щеку и вручив ей кустик мелких шипастых роз. — Тут столько воспоминаний…

— Еще бы, из нас-то они никуда не деваются, — заулыбалась Дана. — Одна Лидия чего стоит, меня как током прошибло, когда я увидела. И бабки возле нее по пять минут стоят, морщатся, не понимают, почему, но стоят.

— И Анна Ильинична! И Сахарок, как живой, такие портреты у тебя… — Маша захлебывалась выдуманным восторгом и избегала смотреть Кристине в глаза.

— Я же помню, что Сахарка тебе обещала. Нарисую, — Кристина машинально дергала себя за душащий свитер, подумывая, что безобразное белое пятно на рубашке — не такой уж и позор.

Маша кисло кивнула:

— Да ничего, может, и не надо уже…

— В приюте? — спросила Дана, пытаясь схватить за руку Алю, которая юлой носилась по тесному залу.

— Да.

И все. Никто не питал особых иллюзий, что Маша справится — в каждом волонтере была не только любовь Анны Ильиничны, но и воспоминания о его скверном характере, и ладно еще, что не дошло до убийства: или кота, или самой Маши…

Дана после смерти отца чуть отрастила волосы, и теперь пряди торчали в разные стороны, чем, кажется, очень ее веселили. Дана привела с собой и брата, который слонялся из угла в угол, украдкой от старшей сестры доставал телефон, и маленькую Алю — Кристина помнила, как в розово-плюшевой общажной комнате Виталий Павлович ловко управлялся с малышкой, то веселя ее, то укладывая спать. Аля жалась, разглядывала картины и выставленные на обычных школьных партах безделушки круглыми глазами, молчала. Дана показала ей каждое полотно и рассказала о каждом человеке — о птичьих трелях и переборе гитары, о песнях, которые умерли вместе с Яриком, потому что никто из них, волонтеров, не умел играть, да и пели все скверно; про Анну Ильиничну с ее ракушками на браслете и невыносимым котом, про… Истории не заканчивались, и Аля, которой жуть как хотелось носиться и верещать, стояла, быстро кивала сестре и дергала ее за руку:

— А это что? А это откуда? А вон там…

Кристина поглядывала на Дану почти с завистью: у нее все проблемы были позади. Отца закопали, мать устроилась на работу на завод (кто-то из отцовских приятелей похлопотал), да и сама Дана улыбалась так спокойно и не на показ, как улыбались только люди счастливые, справившиеся с горем. Хотя бы маска ее выглядела органично, живо, и это уже значило немало, даже если внутри до сих пор гнило и болело. Со стороны Дана казалась отличной матерью, той самой, которой Кристина мечтала стать. Она возилась с Алей, успевала хлопнуть брата по рукам, таскала его следом, заботливо поправляла рукава или туфельки, натянутые на теплые зимние носки… Кристина уверяла себя, что любуется. Только во рту отдавало горечью.

Маша водила Сафара по знакомым полотнам, рассказывала, даже легонько касалась пальцем — будто мазки дешевой краски были человеческой кожей, все еще хранящей тепло. Сафар взглядом подыскивал те места, где был сам, и где не была Маша, они перебивали друг друга, делились какими-то мелочами, которые обычная память давно затерла бы, уничтожила, но они, эти два удивительных ребенка во взрослых телах, бережно хранили и разделяли друг с другом. За ними потянулась вереница из пенсионерок: одно дело прочесть на белом прямоугольничке под картиной имя, возраст, дату смерти, порой — причину, и совсем другое слушать, как бабушка вязала носки с цыплячьими клювами для неродного внука, потому что подруга ее умерла рано и не успела понянчиться, и а той жалко было оставлять малышню без бабушки; или как в пургу замерзла заведующая одного из садиков, что до ночи сидела с забытым ребенком, мать которого снова ушла в запой, а потом пожалела денег на такси.

Сафар с Машей, кажется, не замечали этого интереса. Маша то и дело вытирала щеки ладонями.

Кристина посмеивалась над ними, но по-доброму. Ей и самой иногда не хватало этой детской беспечности, незамутненного взгляда, полного чужой памяти, чужой радости или боли.

— Круто как! — вздохнула Дана, проходя мимо. Ее за руку, словно за веревочку, упрямо буксировала на себе Аля.

Кристина дернула плечом. Кажется, она сама и вправду немного оттаяла. Примчалась Галка — заспанная перед ночной сменой, лохматая и худая до прозрачности. После болезни, после похорон матери она истончилась так, что выглядела едва заметной. Поубавилось и хищности, и едкости, и напускной веселости в глазах, их затянуло чем-то, смутно напоминающим печаль — так вьюном затягивает уличную стену, ничего за темной листвой не разглядишь. И свитера, и пальто болтались на ее костлявом теле, и даже из ботинок, казалось, она вот-вот выпрыгнет, но Галка ничего не замечала. Она отмахнулась от гардеробщицы, наспех стряхнула талую воду и подбежала к Кристине:

— Не вели казнить, вели слово молвить! Много я пропустила?

— О да, — теперь уже Дана подтянула к ним Алю, шмыгающую носом от такой несправедливости, — выступление ансамбля «Молодость», которому далеко за, торжественную речь от депутата местного законодательного собрания и председателя по культуре и…

— Страдай, в общем, — влезла Кристина.

— Ага, у Кристиночки нашей такие щеки красные были, что я думала, она убьет кого-нибудь, — и Дана сыто, довольно расхохоталась, чем притянула на них прискорбные старушечьи взгляды. Аля с любопытством прислушалась.

— Какая трагедия, какая потеря, — Галка стянула зимний шарф, чесечур теплый шарф, и пригляделась к Кристине: — И правда вся краснющая. Сними свитер.

— Не могу.

— Хочешь, я тебе футболку дам? У меня в рюкзаке с собой. Да не морщись ты: свежая, постиранная.

Кристине перекосило лицо. Она вспомнила кожаные обтягивающие штаны, шампанское и душистые розы, маленькие закуски-тарталетки на столах с белоснежными скатертями, и чуть сама не расхохоталась. Футболку! Вот так закончится ее первая выставка картин.

Галка ждала, дружелюбно расстегнув рюкзак.

— А давай. Хуже все равно не будет.

Кристина вернулась из туалета, будто бы помолодев на десяток лет, сунула влажный от пота свитер в чей-то пакет и поняла, что жизнь налаживается. Галка вглядывалась в мертвый портрет Анны Ильиничны — Кристина столько в него вложила времени и стараний, что тот казался одним из самых удачных, одиноким по сути своей, где каждый мазок — печаль и потеря. И не поймешь, что Кристина ухватила, где это пряталось: в драпировке тканей или мертвом ракушечнике, в воспоминаниях о муже или кошачьей любви, но картина завораживала.

Опрокидывала на миг.

От сквозняка хлопающей двери — кто-то собирался и сбегал тихонько, кто-то заглядывал и скрывался в черных музейных лабиринтах, — картины чуть вздрагивали на стенах, как от дыхания. Кристина бродила от одной к другой, наизусть выученной, и тоже всматривалась в блики под плохим выставочным светом.

Они снова собрались вчетвером, когда никого из пенсионерок в зале не осталось, а хмурые тетушки с завитыми баклажанового цвета волосами, в праздничных блузах и длинных черных юбках, уже устали вздыхать и коситься. Сафар уехал домой, сославшись на дела, но лицо его к концу так побледнело, что никто и не сомневался — сил у него не осталось. Маша проводила его до дороги, сделав вид, что просто увлеклась разговором, а совсем не собирается подхватывать Сафара в случае чего и волочить на себе обратно, как подкошенного, искать нашатырь и расстегивать тугой воротник белой парадной рубашки.

— Поздравляю вам, барышни! — Галка как всегда прищурила глаза. — По сто грамм?

— В музее? — Маша покосилась на смотрительниц.

— Да мы быстренько, у меня бутылочка-крошка…

Откуда-то с внуками наперевес появился Палыч, послышалось рыдание, и все внимание переключилось туда, а Галка, не теряя времени, подтянула рюкзак к подбородку и глотнула вина. Сунула рюкзак дальше, и каждая торопливо выпила, даже Маша, едва пригубив, поморщилась:

— Кислое.

— Ежевичное! Ты просто ребенок еще, — Галка забрала рюкзак, звякнула молниями. — Такой день нельзя оставлять без вина. Сколько мы с вами вместе трудимся, а?.. Целую жизнь, кажется.

И замолкла, похолодев глазами. Каждый мог прочесть по ее лицу мелькнувшие мысли о матери — Галка справлялась, но сколько ей это стоило сил и стойкости, не хотелось даже представлять. Дана тайком рассказала Кристине о Михаиле Федоровиче — Галка еще долго боролась с остатками чужой памяти в голове, заглушала их, перекрывала своим, наживую, и после того разговора с дочерью наконец-то пошла на поправку.

Вдвоем с Даной они тянули друг друга за волосы из болота.

И обе наконец-то выглядели живыми.

— Сахар твой жив еще? — вино побежало по венам, разгладило Галкино лицо.

— Живой, — кивнула Маша. — Мы со Стасом думали, что… Испугались, в общем. Он плохенький совсем. Недолго протянет.

— Надо будет нагрянуть к вам в приют, — вмешалась Дана. — И руками поможем, и с котом попрощаемся. Ради Анны Ильиничны.

— Ради Анны Ильиничны! — поддержала Галка и снова глотнула из рюкзака.

Влетел в музейный холл какой-то долговязый человек, навис над седенькой тетушкой, резко развернулся на каблуках и направился к ним. Лицо у него побагровело от прилившей крови, глаз почти не было видно:

— Ты почему на звонки не отвечаешь?! — сразу накинулся он на Машу, и та, сгорбившись, полезла в карман за мобильником.

— А это, видимо, и есть Стас, большая Машина любовь, — фыркнула Галка и прижалась к Маше плечом. — Молодой человек, как грубо.

— Ты кто такая вообще?

— Вы еще передеритесь тут, — примиряющее выставила ладони Дана, и из-под ее руки тут же выскочила и помчалась по залу младшая сестра.

— И подеремся, если надо. Хамит, понимаешь.

— Галь, не надо, — Маша заглянула в телефон с таким раскаявшимся видом, будто ее увидели обнаженной посреди запруженной людьми площади. Стас пыхтел.

— Сам разберусь.

— Я вижу, как ты разбираешься. Будет он еще орать, — и Галка обхватила Машу рукой за плечи. — Ты кого нашла-то вообще?

— Перестань. Я его люблю.

— Как полюбила, так и разлюбишь. Мы с тобой еще поговорим по этому поводу. Работа небыстрая, но жизнь-то чего ломать?.. Столько пацанов вокруг красивых, а ты зверюгу какого-то выбрала.

— Все сказала? — Стас вытянулся с таким видом, будто вот-вот ударит ее. Даже Виталий Павлович, обвешанный внуками, потянулся на громкие голоса. — Она сама решит, как и кого ей любить.

— Ты…

— Проблемы? — Палыч улыбался, но недобро, с угрозой.

Стас отступил.

— А еще у нас Сафар есть, — влезла захмелевшая Галка, — он к Маше, как к дочери относится. Так что попробуй только…

— Ну пожалуйста! — Маша, пылающая, вырывалась и подхватила Стаса под локоть. — Пойдем, я тебе скажу… я же звала на выставку, не помнишь? Надеялась, что ты приедешь.

— А напомнить не судьба? — зашипел он, косясь на Галку. — Я что, все сам помнить должен?!

Они отошли, перешептываясь: Маша горбилась и скрючивалась, Стас раздувался от каждого слова. Галку держали в четыре руки, пока Стас, выдохнув, не прижал Машу к себе и не нашел губами ее бледный лоб. Смотрительницы задохнулись от возмущения, но смолчали.

Снова хлопнула дверь — влетела растрепанная низенькая женщина, напоминающая дубовую кадку, с пузатым синтепоновым конвертом в руках. Она сдернула шапку и кинулась к Кристине:

— Опоздала, опоздала, прости меня! Не закончилось?!

— Закончилось, — хмуро ответила Кристина. — Уже собираемся.

Смотрительницы-тетки выдохнули с облегчением.

— Да есть еще время, давайте я маленького подержу, а вы картины посмотрите… — и Дана потянулась к Шмелю. Женщина засияла:

— Спасибо! Я быстренько пробегу и вернусь.

И умчалась, задерживаясь возле каждой картины по десять-пятнадцать секунд для порядка, как сделал бы любой нормально-обычный посетитель музея. Вся какая-то вздрагивающая, торопливая, она то склонялась над чьей-нибудь вазой с отколотым горлышком, то почти утыкалась носом в пестрые мазки.

— Мама? — негромко спросила Дана, покачивая Шмеля. Кристина забрала у нее ребенка, достала из кокона, пощупала загривок под темным жестким волосом, не жарко ли малому. Поудобнее устроила на руке.

— Мама.

— Давай подержу, мне не сложно.

— Мне тоже, — Кристине, конечно, хотелось отдать Шмеля, вручить его кому-нибудь и сбежать под благовидным предлогом, тем более что ей самой предложили, но нельзя. Слишком легким казалось ей предать то обещание на верхушке разваливающегося собственного мира — по сути, на отсыпной горе из глыб и булыжников, промороженных, засыпанных плотным снегом. Поэтому Кристина и держала сына на руках, и улыбалась ему через силу, сонному, розовощекому.

Она — мать. И будет ею, чего бы ей это ни стоило.

После Юриного отъезда Кристина позвонила матери и вывалила все разом: и про то, как вылетела с учебы и зарабатывала теперь портретами домашних животных, и про скорую выставку в местечковом мелком музее, персональную, личную, очень важную, и под конец про Шмеля. Мама долго молчала, переваривая, скрипели и скрежетали шестерни у нее в голове — Кристина слышала это в телефонной трубке и задыхалась, стоя над сыном и сжимая его пятку дрожащей рукой. Шмель, удивленный, молчал, и лишь изредка перебирал мелкими пальчиками, будто каждым хотел коснуться ее ладони.

— Вместе уж вырастим, — вздохнула мама после паузы. — Сын, да? Внук, значит. Батюшки, я же бабушка теперь…

Она приехала на следующий день, и взвалила все хозяйство на себя, заменила Юру. У него вроде бы все тоже было неплохо: работа и жилье, но звонил он редко, словно стесняясь того, что сбежал от своей ненормальной почти-что-семьи. Пока прежние проблемы не догнали его, но Кристина боялась, что долго прятаться у Юры не получится — значит, он побежит дальше, и если ему вдруг понадобится ее помощь, она сделает все, чтобы помочь. А пока у Кристины тоже не находилось времени на долгие искренние разговоры, и она надеялась, что они как-нибудь сядут за кухонные столы на разных концах чужих городов и просто поболтают, как прежде.

Мать, казалось, преобразилась: внук стал для нее счастьем, которого Кристина и предположить не могла. Всюду теперь разбросанными валялись погремушки и грызунки, мама притащила на горбу ванночку и развивающие коврики, без конца гулила с маленьким и возила его в коляске, так что Кристине даже не приходилось часто переламывать себя и сидеть со Шмелем вдвоем — слишком он уж стал занятой.

Мать потеплела будто и к Кристине, за компанию — ни слова грубости, ни расспросов об отце ребенка, забота и удовольствие нюхать детскую макушку. От отца ничего не было слышно, но Кристина переросла эти всхлипы и истерики «папа меня не любит»: если ему так нравится, так хочется, то и она особо не будет навязываться, всем же проще. Захочет — приедет, поглядит на внука, тем более что в Шмеле с каждым новым месяцем проявлялось все больше от деда: то ли в нахмуренных гримасах, то ли в темных глазах. Отпечаток отцовского, генетически заложенного, таял, и Кристина не могла нарадоваться. Да и вообще она столько боялась, скрывала, таила Шмеля за собой, а все оказалось так просто… Теперь смешно было вспоминать и страхи, и безденежье, и макароны в кетчупе — мама из одного кочана капусты, пригоршни мелкой земляной моркови и двух помидоров закатывала такой пир, что вздохнуть было трудно. Переработок, конечно, не убавилось, но потихоньку закрывались долги и кредиты, мать подбрасывала с пенсии, а у Шмеля появлялись новенькие, выстиранные и отглаженные костюмчики. Жизнь будто налаживалась.

Общались они с мамой с каждым днем все меньше и меньше, зато та была без ума от Шмеля, фотографировала его на телефон и снимала коротенькие, дрожащие видео. Такое сожительство, казалось, всех устраивало.

— Это, дамы, нам уже ехать пора, — снова бесцеремонно вклинился в ее мысли Палыч. — Поздравляю вас, такие маленькие, а уже в музее… Не зря коробки ваши на спине таскал. Но… Мне заявка поступила, через час, неподалеку — сделаете? Или сбор объявлю?

И он глянул на них с такой надеждой, которой прежде в Палыче не наблюдалось — столько в ней было человеческого, не затаенного, что Галка мигом насторожилась. Палыч щурился, как на ярком солнце, ждал.

— Я за, — Дана присела на корточки, обняла верткую Алю.

— Я тоже, — Маша вернулась от Стаса запыханной, как от долгого бега.

— Поехали тогда, — Галка готова была ринуться вперед даже без пальто. — Отлично вечерок закончим, да?.. Атмосферно. Самое то.

Палыч затолкал в машину и Кристинину маму со Шмелем, и своих внуков, и даже для Али с Лешкой место нашлось — машина качалась и подпрыгивала, скрипела дряхло, по-стариковски, а в стеклах мелькали детские лица. Остальные стояли на крыльце и синхронно махали руками, расплывались в улыбках. Нагретый воздух пах теплом и скорыми древесными почками, молочно-зелеными, клейкими. Столько вокруг было жизни, расцвета, преодоления, что хотелось засмеяться.

— Как же здорово, а, — шепотом сказала Маша, будто боясь потревожить это хрупкое, вечно.

И каждая вдруг вспомнила свою потерю, свою беду, что осталась в зиме, в пурге и вьюге. Все они понадеялись на миг, что этой весной жить станет легче.

…Палыч ждал их на обветшалых задворках улицы: всюду слякоть, лужи и грязь, но по водяной ряби скачет солнце, горячее, от него краснеют ладони и щеки, и даже унылый городок кажется зарумянившимся, улыбчивым. До того времени волонтеры бродили по городу, хохотали, топали ботинками в лужах, как дети, купили бутылку газировки на всех (и маленькую стеклянную баночку с гранатовым соком для печально-улыбчивой Маши), гоняли голубей, терли потеплевшую тополиную кору… Галка заметила, что на экране блокировки у Кристины стоит фотография сына — вместе с тем, как Кристина бережно и очень старательно приглаживала на макушке у Шмеля темные волосики, это что-то да значило. Галке, самой желчной и невыносимой, казалось, что Кристина стала мягче, держит себя, как в клетке: рано или поздно рванется, погнет прутья и выберется на воздух, и тогда не поздоровится всем, но пока она явно гордилась собой и улыбалась с нескрываемым удовольствием. Пусть так и будет, да подольше.

Палыч вел их то за гаражами, то по раскисшим тропинкам, по разбухшим от воды деревянным поддонам и кускам выгоревшего линолеума; по дуге обходил помойные баки, подныривал под отогнутой сеткой-рабицей. Галка, что впервые оказалась в этом районе, сразу почувствовала неладное, но не стала делиться подозрениями. Кристина по телефону талдычила что-то матери (кажется, о температуре воды и чайных пакетиках с чередой, которые следовало заварить в кипятке и лишь потом сливать в ванночку), Маша жевала сушку с виноватым видом, будто сушка эта теперь шла следом и колола ее то в бока, то в поясницу, и только Дана молчала, погруженная в себя. За хохотом и болтовней они будто скинули каждая по грузу, отвлеклись, снова стали молодыми и беспечными, но молчание возвращало им мысли, ненадолго зависшие в теплом воздухе.

Возвращало оно и Галкину маму.

— Пришли, — Палыч остановился перед лавочкой без спинки: сплошь облезлые за зиму дощечки, прежде яркие, красно-желтые. Постоял, словно не пускало его что-то. Добавил:

— Третий этаж.

Сумка с пергаментом-планшетом и стеклянной банкой у него на плече виделась неподъемной — Палыч весь перекашивался, одной стороной тянулся к земле, того и гляди упадет, утонет в мути из талого снега.

— А вы не пойдете? — уточнила Галка, заглядывая ему в лицо.

Палыч вздрогнул, кивнул, погладил рукой лысину, успокаиваясь. Первым подошел к домофону.

Квартира оказалась однушкой, это всегда счастье: чем меньше квадратных метров для уборки, тем больше времени останется на общение и разбор памятных вещиц. Квартира была полна чужих воспоминаний, обрывков памяти, мелочей и мебели — тоже плюс, значит, с пустыми руками они не уйдут, хоть белый короб и остался забытым у Даны в гараже. Ее мать подумывала продать бесполезный гараж и заодно отцовскую колымагу, но Дана экстренно учила билеты по вождению и грудью вставала на защиту старенькой боевой пятерки.

Гараж тоже пока был только ее местом, надежное убежище, пристанище для души.

На этом плюсы праздничной, пост-выставочной квартиры заканчивались. Стоило распахнуться входной двери (обитой липковатым старческим дерматином, с позолочено-зелеными кнопками), как в ноздри шибанул знакомый запах: трухлявая мебель, залежи пыли и желтой бумаги, подгнившие овощи за холодильником или на подоконнике, вонь и теснота…

Галка застонала в голос, к ней присоединилась чихающая Кристина.

— Опять свалка! — Галка надеялась, что квартира после огромной Кристининой мечты, ради которой (и ради сохранения памяти своих подопечных, конечно) они столько перебрали, столько выбросили и столько оставили на черных закопченных полках в гараже, что обидно, и жалко было… Сродни предвкушению новогоднего волшебства: стоишь такой, в бантике и с бенгальским огнем в руке, смотришь в окно, за которым вот-вот мелькнет седобородый волшебник, а за стенкой дерутся пьяные соседи, мама дремлет под пледом, потому что поздно вернулась с работы, достала с вечера приготовленные оливье и селедку под шубой, а от шампанского ее совсем развезло… Ни волшебства, ни праздника. Галка в такие моменты приклеивалась к кухонному окну, смотрела на чужие салюты и объедалась конфетами из школьного подарка, а потом прятала фантики на дно мусорного ведра, чтобы мама утром не устроила выволочку.

Мама…

Она сама. Мысли приходили все чаще и чаще.

— А вам все чистенькое и прибранное подавай, — заворчал Палыч каким-то тихим, почти неразличимым голосом, словно домовой. Закрыл дверь, вдохнул полные легкие, постоял, разглядывая то наваленные в углу ботинки, то вязаный из старых ниток половичок. — Было бы так, вас бы и не звали. Разувайтесь давайте, не топчите.

— Так все равно нам мыть, — фыркнула Дана, но мокрые ботинки сняла, и даже тепло-влажные носки в них сунула, оставшись босиком.

— Зато сколько памяти, — почти в восхищении пробормотала Маша, которая уже заглянула в единственную комнату.

— Ага, даже слишком много на нас, — Кристина протолкнула ее в зал и вошла следом.

Галка ненавидела такие квартиры: захламленные, заваленные сломанной или расшатанной мебелью, никому не нужным желтым тюлем, смотанным в тюки и перевязанным бечевкой (выбросить-то жалко); с подшивками эротических газет или народными рецептами в брошюрах на тонкой дешевой бумаге, в секретерах и мебельных стенках, где из каждого шкафа потоком низвергалось все, что годами, десятилетиями напихивалось и утрамбовывалось, копилось, хранилось… Тут не было грязи, присущей квартирам стариков, когда под подушкой находились очистки от колбасных кругляшей, а пятна разлитого у плиты кефира подергивались зеленой корочкой плесени, нет. Здесь просто было все, что удалось нажить одному человеку, неизвестно зачем оставленное, сложенное друг на друга, наваленное впопыхах. Потом разберется, главное, что лежит.

Палыч пощелкал ручками старенького красно-белого радиоприемника в пластиковом корпусе, Кристина достала из хрустального блюдца связку перепутанных, связавшихся узлами янтарных бус, Маша откопала среди журналов и бумаг черно-белые фотографии с измахраченными краями, Дана нашла сальные, стоптанные тапки.

Квартира давила. В ней не было воздуха, не было света — ранняя весна не пробивалась, и хоть за окнами ветви деревьев ощетинивались голыми, колючими, безлиственными, тут уже стоял предвечерний полумрак, и пришлось зажигать пыльную люстру. Тусклые желтые лампочки не сильно помогли разогнать тени по углам — потому что углы были завалены одеждой, свернутыми коврами, журнальными вырезками в рамках, ящиками из-под рассады, мешками с землей (землю-то зачем хранить?!), пустыми банками из-под кофе, коробками из-под чая, майонезными баночками и…

У Галки зарябило в глазах. Ей хотелось уйти, выйти покурить в подъезд, там пахнет кошачьей шерстью и лужицами грязной воды с их ботинок, но там проще, там нет такого столпотворения вещей, где каждая кричит: посмотри на меня! Я, я особенная, меня с восьмидесятых хранили в этом углу, я здесь прожила больше, чем обои или деревянный скрипучий пол, так отдай мне дань уважения, хотя бы пять, хоть три секунды не отводи взгляда…

Вещи шептали, зазывали, как продавцы мяса на рынке. Галка замечала, что этот хламовник действует на всех гнетуще: примолкли, разглядывая светлые пятна на стенах вместо картин, пустые трехлитровые банки с глянцевыми боками, брошенную вышивку, пучеглазую птица с ярко-синим хвостом…

— Мечник Аню… Анна Вадимовна, двадцать один год.

— Да не поверю, — Кристина открыла дверцу бара в деревянной стенке, и на ладонь ей выпрыгнула пустая коробка из-под полароида. — Она еще не родилась, когда тут начали собирать эти… «сокровища».

Губы ее исказило гримасой. Галка поняла, что не одна чувствует на себе тяжелый взгляд мертвой квартиры. Притихла и Маша, зарылась взглядом в одну из самых небольших и миролюбивых на вид куч.

— Правильно говоришь, — вздохнул Палыч и почесал шею, — это квартира ее бабушки и деда. Вернее, даже бабушки — когда она родилась, деда уже не стало, она и не знала его никогда.

— Значит, это бабушка как муравей сюда столько натащила?

— Она. Единственное, что в ней было… ну, не плохого даже, так — неприятного. Ничего не могла на помойку вынести, особенно того, что ей напоминало… Ладно, мы про Анну Вадимовну тут. Двадцать один год, сердечный приступ.

— Еще маловероятней, — влезла Галка, только бы не вслушиваться в глухой утробный шепот. — Какие проблемы с сердцем в двадцать лет?

— Врожденные, недообследованные. А она спортом увлеклась, бегать стала, думала, что толстая. В обморок несколько раз свалилась, мать ее отговаривала, просила к терапевту сходить, а ей что — двадцать лет, в больнице последний раз на медкомиссии в институт была… Упала на очередной тренировке, пять утра, ни света, ни людей — нашли уже замерзшую. Такая мелкая еще…

Вздох Палыча эхом прокатился по заполоненной вещами квартире, будто каждое замызганное полотенчико, пустая стеклянная бутылка с высохшим ободком воды, будто и старый школьный глобус без половинки, и сушеные ветки вербы подхватили его вздох и передали дальше по цепочке. Галка молчала. Молчали остальные.

Слишком уж хорошо Палыч знал эту девушку — с чего бы вдруг? Какой ему интерес расспрашивать про ее бабушку, про замороженный стадион в утренней черноте и сгорбленное тельце, внутри которого оборвалось разом, перестало стучать, замкнуло будто?.. Галке представилось, как Палыч бегал в эту захламленную квартиру после работы, оставив волонтером вычищать очередную грязную конуру, оставив дома жену (наверняка такую же полную и мелкую, как и сам Палыч), забыв про внуков… Стало кисло-горько во рту, будто она раскусила лимонную скользкую косточку. Захотелось начисто вымыть руки хозяйственным мылом и уехать в пустую большую квартиру, где все меньше оставалось материнских запахов и все больше исчезали следы ее болезни.

— Давайте, — Палыч охрип, опасаясь смотреть им в глаза. Все-таки не зря он позвал их после выставки именно в эту квартиру, не зря…

Никто не решился ему перечить. Галка замечала взгляды, что буравили Палыча насквозь: сочувственный Машин, она то и дело тянулась к нему рукой, будто хотела потрепать по плечу, но то и дело отдергивала пальцы; такой же подозревающий Кристинин, и Данин, полный слез. Галка так и не набралась смелости заговорить с ней об отце — может, Дана и не хотела таких разговоров, но Галка даже не попробовала, и ощущала себя предательницей. Вычищенный из головы Михаил Федорович после того краткого, горячечного разговора с дочерью почти не появлялся — порой Людоедик заходила к Галке в кафе и перебрасывалась с ней парой фраз, глядя побито, жалобно, порой они вдвоем выбирались на городскую площадь и кругами ходили вокруг ледяного катка, пересказывая ненужные друг другу новости далеких родственников. Людоедик отчаянно скучала по отцу, а Галка, тоскующая по матери, не могла отказать ей в просьбе.

Палыч замешкался перед тем, как открывать банку — будто бы и сам захотел присоединиться к волонтерам, но все же передумал в последний момент. Спрятался за дверью в ванной, включил воду: то ли чтобы не слышать ничего, то ли чтобы умыть горящий лоб, снова скрипнул петлями, потоптался…

— Решайтесь уже, — поторопила Кристина, и он ушел с концами.

Распахнулась крышка.

Душа была обыкновенная, почти прозрачная — светлая и без особых переживаний. Мать и отец, обычная семья работяг, выпивали по праздникам вино и водку, сами мариновали грузди, набранные в окрестных подлесках, сами мыли машину в ручье, дочери покупали хризантемы у бабулек перед первым сентября, ездили в большой оптовый магазин за город, потому что там хоть и невкусное, но дешевле. Школа с золотой медалью, институт в родном городе — на менеджера, Анюта звезд с неба не хватала. Мечтала впервые поцеловаться, позорище ведь, двадцать один год и ни одного поцелуя в анамнезе. Училась красить ресницы черным, жирным, с комочками, танцевала перед зеркалом и плакала от жалости к себе, пыталась вырваться из-под опеки родителей и поэтому переехала в бабушкину квартиру, которая опустела так внезапно, неожиданно…

Вышел Палыч с красными сухими глазами, глянул на волонтеров очень строго — только попробуйте. И в Галкиных глазах мелькнуло Анютино узнавание: он, молодой и не такой круглолицый, с волосами еще, с гладким лицом без печати постоянных чужих смертей и своих собственных семейных забот, наклонялся над ней, кажется, тряс какой-то цветной погремушкой. Она не могла этого помнить, не остается у младенцев таких воспоминаний, но и не сомневалась, что это — правда. Виделись они нечасто, на застольях с вазочками маринованных корнишонов, жареным в кляре минтаем и обязательной наливочкой, домашней, на вишневых косточках — бабушка делала ее сама. Анюте так и не налили ни разу ни рюмки, маленькая еще, вот подрастет… Палыч несмешно шутил и заливался хохотом, пил больше и пел громче всех, обязательно переходил на политику, раскрасневшись лысиной и дряблыми щеками от бабушкиной наливки, а Анюта относилась к нему с подозрением.

Хорошо, что Виталий Павлович не стал забирать ее воспоминания, побоялся. Никому бы не понравилось видеть себя таким — молодым и дурным, с перекошенным пьяным лицом, которого за руки тянула на балкон бабушка, повторяя шепеляво:

— Обормот, ой, обормот… Мало я тебя лупила в детстве.

Палыч присел в кресло, сдвинув на пол пластинки для проигрывателя, вязаный передник, куртку с обожженными рукавами, что-то мелкое и звонкое, что разбилось звуком, раскатилось по комнате, а он, казалось, и не заметил.

— Племянница моя, — сказал под их испытующими взглядами, — Анюта. Царствие небесное…

— Спасибо, Виталий Павлович, — сказала Галка первее всех, ощущая перед ним что-то вроде вины. — Никому не отдали, даже себе не забрали. А нам…

— А кому еще? — он кривовато улыбнулся, но чуть посветлел лицом. — Вы хоть и язвы все, кроме Маши, но все равно родные уже. Почти семья. Одну часть семьи я потерял, сестра места себе не находит, бьется, ничем ей… А у вас праздник, событие такое. Может, и мою Анюту нарисуете.

— Нарисуем, — хрипло пообещала Кристина. В руке у нее был зажат телефон, и ярко, бело-торжественно горела на экране блокировки фотография ее Шмеля.

— А теперь убираться, — невесело, будто через силу рассмеялся Палыч, и все застонали. Торжественность, трепетность момента нарушилась, осталась заваленная грудами хлама старушечья квартира, пыль, сухая грязь, мусор. Анюта, переехав к бабушке, расчистила себе угол в единственной комнате и обитала там, натаптывая тропинки между горами и башнями, шаткими, но все же устойчивыми. Ей казалось грубым вот так избавляться от всего, что бабушка накопила.

Зато теперь эта задача легла на волонтеров. И Виталия Павловича, который скинул куртку, закатал рукава и взялся за самую тяжелую и неприятную работу. В мучные мешки он собирал пахучее и подгнившее, выгребал холодильник, клеклое мыло из ванной, размокшее от капающего, свернутого на бок крана, сидел над фотографиями, как ребенок над новогодними подарками. Девочки косились на него, как на неведомую зверушку — да, Анюта была родственницей Палыча, но все же так странно было видеть его с сероватым от пыли лицом, со вспучившимися на руках венами, с влажными от пота волосами, торчащими из-за ушей…

Еще странней было пытаться подковырнуть что-то в самой Анюте — она была на удивление стерильным человеком: ни мечты, ни занятия. Учиться, приезжать к родителям и помогать им по дому, мечтать о поцелуе — все девчонки рассказывали о своих похождениях, а Анюте не хотелось врать. Она мыслила стандартами, свободное время убивала в телефоне, даже еды у нее любимой не было: набирала быстрорастворимую лапшу, рыбные консервы и недорогой сыр, изредка взвешивала в супермаркете кулек яблок или апельсинов. И квартира, переполненная, раздувшаяся от бабушкиной памяти, ничего не оставила в себе от Анюты, кроме учебников, пары свитеров и джинсов с начесом.

Кристина, которая, по-видимому, чувствовала свою ответственность перед Палычем, переворошила весь угол, занятый Анютой — ничего. Ни бижутерии, ни записок, ни любимых теплых носков. Бабушкин пододеяльник, продавленная кровать, тюбик полупустой туши, подарки от родителей. Пу-сто-та.

Галка выбрасывала из шкафов старые палетки с блестящими тенями, обломанные жирные помады, комки зачем-то сбереженных седых волос, пишущую машинку и желтые пластиковые стаканчики, думала, что это — страшнее всего. Прожить двадцать один год и не оставить после себя ни вещей, ни памяти. Конечно, сестра Виталия Павловича наверняка любила дочь и теперь от горя не то, чтобы жить, а даже просто спать, есть, даже выдыхать не могла, до того больно. Самому Виталию Павловичу тоже было не по себе — он видел в последний раз Анюту еще до окончания школы, нескладную, длиннорукую, с прыщиками на бледном лице и прищуренными, чуть настороженными глазами. Девочка как девочка, да, он даже кормил ее как-то, когда заболевшей сестре понадобилась помощь; они всей семьей выезжали на реку или в березовую рощу, он покупал ей каких-то негнущихся кукол или плюшевых мишек, про которые она тут же забывала, но…

Далекий родственник. Далекое горе.

И пустой человек внутри каждого из них.

Галка даже чуть заскучала по Михаилу Федоровичу — вот уж кому точно не грозило забвение. Анюта же даже к своей смерти относилась как-то пусто, пресно: ну умерла и умерла, ничего не поделаешь. Поцеловаться, правда, так и не успела, даже спорт не помог. Но и по этому поводу сожалений особых не было.

Это угнетало. Видя расцарапанные Машины руки, которые все еще, наперекор шипению и острым когтям, ухаживали за стареньким Сахарком, что окончательно поселился в приюте, Галка вспоминала Анну Ильиничну. Такого человека Галка носила внутри себя, как младенца — только если младенец, отсидевшись внутри матери, собирался появиться на свет, то от этих людей не оставалось ничего, кроме могилы. Обратный процесс: не рождение, но смерть.

Анютина смерть прошла мимо. Никто из них не поплакал, не осел от тяжести, ничего. И Галка, ненавидящая Михаила Федоровича, помня рассказы и про убийства, и про насилие, и про уход из жизни, отчего-то сильнее всего пугалась вот этой пустоты, от которой не могло появиться даже картины.

Прибирались до поздней ночи. Кристина позвонила матери, когда чуть расчистилась единственная комната, попросила привезти сына к ней, но мать зашипела и сбросила звонок. Конечно, грязь и покойники не лучшая компания для младенца. Кристина скрипела зубами: кажется, настроившись стать для сына идеальной, она совсем не чувствовала берегов и уходила все глубже и глубже в своем обещании. Маша каждые два часа отчитывалась перед своим суженым, и Галка всерьез настроилась с ней об этом поговорить. Но потом. Палыч без конца таскал пыльные диванные подушки, стулья на расшатанных ножках и мусорные мешки в подъезд, и вещи исчезали — время вымарало из себя Анюту, забирало и остатки ее бабушки.

Матери Виталия Павловича.

Кухню, ванную и прихожую оставили на завтра — не было сил. Галка спряталась на черном голом балконе, закурила. Улица под ней была черной и зимней, солнце забрало весну с собой, оставило сырой ветер, морозец и тишину. Галка тормошила себя внутри, кричала: «Аня-я-я-я!», но Аня уже не отзывалась. Аня умерла, ушла ее душа, рассеялась внутри Галки.

И пустоту эту тут же заполнило матерью.

Галка никак не могла отгоревать. Маша присылала ей статьи про проживание горя, и Галка понимала, что до принятия ей еще далеко. Депрессия ее вовсе не была похожа на депрессию: да, порой Галка ревела из-за какой-нибудь глупости, но уже не лежала колодой на диване, уже могла спокойно посмотреть на любимое ее полотенце, уже строила планы, как бы добраться до кладбища и посидеть на сырой земле рядом с мамой. Не было того черного отчаяния, что пришло с болезнью и Михаилом Федоровичем, что едва не растоптало Галку. Галка жила, Галка не собиралась умирать от горя, но все еще не могла маму отпустить.

Нужно было время. И время, в отличие от Анны Ильиничны, от Галкиной матери и Даниного отца, от Анюты, от тысяч и тысяч новых клиентов, к которым волонтеры приедут пить «душеводицу» и расчищать квартиры, это время у Галки было.

Дана пришла на ее зов — с голыми пятками, но в куртке Виталия Павловича. Взяла сигарету, оперлась локтями на перила рядом с Галкой.

— Пусто, — сказала только.

— Ага, — Галка положила голову на руки.

Волосы, отросшие у Даны, делали ее другой, совсем взрослой. Заострилось лицо, губы плотно сжимались, в голосе появилась хрипотца. Она устроилась менеджером в магазин бытовой техники, по ночам писала рефераты. Кажется, и у нее налаживалось.

— Я сейчас маму видела, — шепотом сказала Галка.

— Где? — Дана не удивилась, только выдохнула дым из легких.

— Да тут, под балконом. И пуховик такой же, и походка, только волосы короткие, бело-желтые. Думала крикнуть, но поняла, что испугаю человека просто так. Проводила взглядом и все. Теперь жалею.

— А вдруг бы мама ответила?

— Да. Вдруг это все-таки была она.

Из-за домов высоко в небо тянулся светлый жирный дым от заводских труб. Двор стоял пустым и мертвым, как квартира, как и сами Дана с Галкой, какими они были всего пару месяцев назад. Шелестели где-то шины, плюхали подмерзшей водой, и снова становилось тихо. Внизу Палыч, пыхтя и отфыркиваясь, таскал вещи на мусорку.

— А я папу не вижу, — вздохнула Дана и, оглянувшись на залитую рыжим светом комнату, достала из кармана две шоколадных конфеты, украдкой предложила Галке. Та отказалась. — Ни во сне не приходит, ни в прохожих не замечаю. Обиделся. Наверное.

— На тебя-то?

— На меня, Галь.

Такое отчаяние скользнуло у нее в голосе, что Галка не стала расспрашивать. Дана жевала конфету и давилась слезой.

— Я уверена была, что он из больницы вернется, так бы попрощалась, сказала что-нибудь.

— Не сказала бы. Я столько месяцев эти слова искала… Их нет. Не найти. До сих пор ищу, на кладбище отвезти, а они прячутся.

— Может быть, — Дана вздохнула, сплюнула сладко-шоколадную слюну. — Но все равно жалко. Хоть и спасла я мелких, но каждый день думаю…

— Так и будет, — Галка кивнула. — Ни на день не забывается.

Дана впервые говорила с ней об отце. Они перебрасывались фразами, тяжелыми, каменными, и фразы эти повисали над пропастью балкона, и приходилось быстро подхватывать их слабой ладонью, и держать у себя, у груди, и вслушиваться, и принимать. У Галки першило в горле: то ли от сигарет, то ли от холода. То ли…

— Все равно не могу пока, — вздохнула Дана и проглотила вторую конфету. — Выслушаешь меня? Потом. Попозже.

— Выслушаю, конечно. Хочешь, про маму порассказываю, хочешь — просто рядом посижу. Обращайся.

— Спасибо, — и Дана крепко ее обняла.

— Это тут еще чего такое? — высунулась на балкон Кристина, уже запакованная по горло. — Нежности какие. Я поехала, в общем, Шмель ждет. Завтра подскочу. Договорились?

Галка кивнула. Данино тепло все еще осталось у нее на щеках.

Пришла и Маша со своими разодранными руками, спрятанными под резиновыми перчатками — моющими и чистящими средствами тонкие царапины разъедало почти до мяса. Сунулся и Виталий Палыч в одной рубашке, тяжело дышащий, краснолицый, заполнил собой весь балкон, и волонтеры закричали на него, зашипели, прижатые боками к ледяным металлическим перекладинам.

— Ничего не хочу знать! — он захлопнул балконную дверь, выдавил Машу совсем уж куда-то за пределы балкона и взмахнул заварочным чайником своей матери. Из носика тек бледный пар. — За племянницу, за Анюту. Она этот чай очень любила.

Галка не стала говорить ему, что не любила — это был любимый чай матери, красно-кислый каркаде с ягодками малины, и Анюта покупала его за компанию. Волонтеры закивали согласно, хотели вернуться за чашечками из пары сервизов, один из которых, в розах и черных смородиновых ягодах, вообще выглядел новым, ни разу не использованным, но все коробки уже упаковали для развоза по новым домам, и пришлось по очереди пить из носика. Помянули нехорошим словом коронавирус, который стирался из памяти стремительней, чем пресно-пустая Анюта, хоть и отдавался далеким эхом ушедших родных. У каждой от чая теплело внутри.

Виталий Павлович раскраснелся, будто в чайничке была водка.

— А завтра, с новыми силами — в бой! — рявкнул он на весь двор так, что пронеслось эхо.

Галка кивнула ему.

Ничего не хотелось говорить. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу на ледяном балконе, Кристина ворчала, что ей придется ловить такси, потому что ни одна газелька уже не ходит, Маша отчего-то смеялась, Дана плечом жалась к Галке. Палыч размахивал чайничком, как рапирой, а в конце концов и вовсе выронил его, и чайник, мелькнув смородиновым боком, скрылся в холодной ночи.

Все свесились вниз, надеясь, что никому чайником не прилетело по голове. Нет — красные черепки лежали на сыром газоне с последними подтаявшими островками снега.

— На счастье! — решил Палыч и вернулся в квартиру, заканчивать с мусорными мешками. Девочки потянулись следом за ним.

Последней ушла Галка — она докурила, глянула на небо, будто надеялась увидеть среди холодного, кое-где мелькающего света тусклых звезд материнский взгляд, и улыбнулась сама себе.

До завтра.

До новых встреч.