В ушах стоит странный звон, словно бы я лежу посреди густой травы, а вокруг мириады всевозможных букашек стрекочут мне прямо в мозг. И почему-то вдруг становится так страшно, что глаза не хочется открывать, а голову давит ощущение чего-то жуткого и непоправимого. Сквозь весь этот депрессняк в рассудок вдруг прорывается первая здравая мысль:

«Пора завязывать…»

Немного успокаиваюсь. Раз я способен себя осуждать, то значит не совсем еще спятил, значит, надо просто открыть глаза и все вернется к опостылевшей, но такой милой и надежной реальности. Поднимаю веки. Ощущение полной безнадеги и абсурда принимает живые формы. Вокруг густая высокая трава, и я в этой первозданной степи лежу, уткнувшись мордой в землю.

Поворачиваю голову: «Что это, ночной кошмар, переходящий в реальность?!»

Откуда-то сверху парит солнце, птички чирикают. Все так умиротворяюще буднично, что от этого хочется заорать еще больше:

«Я-то как оказался в этом раю?!»

Приподнимаюсь и сажусь на колени. Трава по грудь, и вокруг, насколько хватает глаз, повсюду зеленое море. Странно, что я чувствую себя отлично. Голова не болит, руки ноги не дрожат, вот только не помню ничего. Поднимаюсь на ноги, на шее что-то заболталось увесистое и угловатое. Глянул себе на грудь.

«Мать честная! Крест золотой висит!»

Обвожу себя взглядом сверху вниз. Черный шелковый халат до пят, на ногах деревянные сабо, а на голове высокая войлочная шапка. Заторможенно сую руку в карман и так же медленно вытаскиваю жменьку семечек. Оторопело пялюсь на свою ладонь, а в сознании вдруг как кадр из кинофильма всплывает картина.

Я в бане у своего школьного приятеля Сени Кафтанова. Мы выбегаем на крыльцо после парилки. В лунном свете белеют сугробы. Торопливо топаем по ступенькам к реке. Парит вырубленная во льду полынья. Сеня стаскивает с себя халат и отдает мне. Снимает золотой крест, по-барски вешает мне на шею и с криком сигает в прорубь. В прорубь?!

Обвожу взглядом бескрайнюю цветущую степь, и сердце щемит от полного безумия ситуации. В памяти опять появляется зимняя ночь, фыркающий как морж Сеня и мой крик: «Да ну, нафиг!». Ежась, натягиваю на себя его халат и бегу обратно в баню. Хлопает дверь. В просторном предбаннике накрытый стол, громкий пьяный гул. Крепкий животастый мужик орет, выпучив глаза:

— Какие монголы?! Не пори чушь! Не было никакого ига. Все это придумали позже для, так сказать, укрепления общеимперского патриотического духа.

Ну конечно, о чем еще могут спорить русские мужики по пьяни, либо политика, либо бабы, либо история. Да, да, именно в таком порядке: политика, бабы, история. Протискиваюсь на лавку поближе к камину, и тут рядом какой-то мужичонка возник. Козлиная бородка, сам весь словно высушенный, и глаза ледяные-ледяные. Помню, я аж поежился, а тот спрашивает, и голос его звучит мягенько так и чуть насмешливо:

— Ну, а вы, молодой человек, что думаете, было иго-то?

Я эти споры не люблю. Бессмысленные они. Было, не было, какая теперь разница. Чего кипятиться и горло драть, но этот мужик не отстает и смотрит так, что не ответить ему невозможно. Улыбается вроде по-доброму, но ощущение такое, словно на оскаленную волчью морду смотришь, и слова его в голову ложатся, а губы у старика даже не шевелятся.

— Вы же историк, что вы думаете?

Что бы я не думал, но тогда мне захотелось гадость какую-нибудь ему сказать, чтобы не лез. Говорю:

— Конечно, было, и только глупцы могут отрицать очевидное.

Мужичок этот вдруг улыбнулся одними глазами и спрашивает:

— А вы хотели бы увидеть все своими глазами?

Сейчас-то мне не до смеха, а вот тогда просто смешно стало. Повернулся к нему и, взглянув прямо в глаза, усмехнулся.

— Нет, не хотел бы. Я реалист и прекрасно понимаю, что в том мире и дня бы не прожил. Языка не знаю, оружием не владею, ничего не умею…

Старик веселья моего не оценил и глазками своими колючими так и прожег.

— Разумно. А говоришь ничего не умеешь, торговаться то можешь.

Я тогда не понял о чем он, а мужичок ладонь свою костистую на руку положил и в самую душу мне так и глянул.

— А если бы я тебе позволил на всех тогдашних языках говорить и пообещал бы, что живой и здоровый вернешься обратно. — Он насмешливо прищурился. — Скажем через годик. Согласился бы?

У меня от его ладони мурашки по телу побежали, хоть у самого пламени сижу. Думаю, чего пристал то ко мне, старый хрыч. Вон народ спорит до хрипоты, им интересно. Так и доставал бы их своими предложениями идиотскими. Молчу, а старик не отстает.

— Так что?

Кто меня за язык дернул тогда, не знаю. В бредятину его я, конечно, не поверил и почти смеясь говорю:

— Ну если уж ты такой всемогущий, то отчего бы и не посмотреть.

Старик лишь молча покивал, бородку свою огладил, и в глазах его блеснула странная озорная искра.

— Что ж, договорились, но и у меня одно условие есть. — Его губы впервые растянулись в усмешке, показывая маленькие острые зубки. — Ты только смотришь. Никуда не вмешиваешься и ничего не пытаешься изменить. Нарушишь уговор, и я свои обещания заберу обратно.

Разговор этот пролетел в памяти за мгновение, но так четко, словно я секунду назад шепот старика слышал. Была еще крохотная надежда, что все это розыгрыш, и как-нибудь обойдется, но чем дольше я смотрел на бескрайний степной горизонт, тем все меньше и меньше сам в это верил. Такие декорации ни в какой студии не сделаешь, да и кому бы в голову пришло тратить безумную кучу денег, чтобы пошутить над нищим учителем.

Стою, смотрю на колышущееся травяное море и успокаиваю себя тем, что если уж это реальность, то мне в ней обещана безопасность. Мысли роятся в голове сотнями вопросов:

«Безопасность. Ты сам то в это веришь? Но ведь как-то я сюда попал, не держали же меня до весны где-то в подвале, а потом вывезли за тысячу километров и бросили! Чушь! В любом случае надо что-то делать. Или нет? Может просто стоять на месте и ждать, когда все само собой разрешится».

Словно в ответ на мои сомнения, на вершине дальнего холма вдруг блеснуло отраженное солнце, и на голубой линии горизонта показались едва различимые темные точки. Кто, что — не видно, просто маленькие точечки, но у меня екнуло сердце. Вот оно! Момент истины! Сейчас все станет ясно.

Черные фигурки, вытягиваясь в линию, начали спуск, с каждой минутой все больше и больше приобретая форму всадников. Время тянется медленно, но я стою и жду так, словно ко мне приближаются и не люди вовсе, а сама неотвратимая судьба. Солнце печет в затылок и чувствую, как по спине побежала холодная капля пота. Это не от жары, это от нервов. Напряжение, перемешанное со страхом и ощущением, что вот сейчас исчезнет последняя надежда избавиться от этого кошмара.

Всадники остановились в шагах пяти. Впереди коренастый узкоглазый крепыш в распахнутом овчинном полушубке на голое тело. Жесткое, словно вырезанное из камня лицо, холодные прорези глаз, на голове меховая волчья шапка. Несмотря на критичность момента, удивляюсь отсутствию пота на пергаментной, прорезанной морщинами коже. Крепыш обернулся назад и обратился к кому-то из стоящих позади:

— Спроси, что делает здесь священник их распятого бога?

Тот, к кому обратились, выехал вперед.

— Ты что тут делаешь, ксендз? — Из-под белой чалмы сверкнули проницательные глаза на смуглом лице.

«Ксендз? — Я все еще в полной прострации перевожу взгляд с одного на другого. — Он назвал меня ксендзом. Почему? Так, если мне не изменяет память, звали католических священников где-то в Польше».

Смотрю на зеленый шелковый халат всадника, его красные шальвары, загнутые носы начищенных сапог. «Что за клоун?!»

И тут до меня окончательно доходит.

«Я понимаю все, что они говорят. Более того, точно знаю, тот крепыш говорит на монгольском, а „клоун“ лопочет на тюркском с хорезмийским акцентом, а это значит только одно. Старик в бане не плод моего пьяного кошмара и случилось действительно нечто ужасное. Где я? Какой сейчас год? Кто эти люди? Хорезмийский акцент? Там, где был Хорезм давно уже говорят по-узбекски!»

Подумав, ловлю себя на том, что отлично понимаю разницу между узбекским двадцать первого века и тем языком, на котором говорит этот мужик в чалме. Эта мысль меня доконала и заставила окончательно поверить в достоверность происходящего.

«Теперь надо сложить все в одну кучу и что-то решать. От меня ждут ответа и от того, что я сейчас скажу будет зависеть моя дальнейшая судьба. — Мысли хаотически кружатся в голове в поисках правильных слов. — Они считают меня священником. Почему? Идиот! У тебя же крест с ладонь болтается на груди и халат черный как сутана, на кого еще ты можешь быть похож в мире, где летом носят шубу на голое тело?! Ладно! И что это мне дает? Ничего! А почему они думают, что я католик? Господи, да потому что крест с распятием! Сеня, как был ты придурком в школе, так им и остался! Верующим вдруг стал, за православие горой, а сам даже крест правильный выбрать не смог».

Чувствую, ситуация накаляется, ладонь крепыша уже легла на рукоять сабли.

«Надо что-то решать! Может и хорошо, что они меня за священника принимают. Как я помню, монголы священников и церковь не трогали, даже налогом не облагали. Тогда, кто же я, и что тут делаю? Что вообще католику делать здесь? Стоп! Был какой-то представитель папы римского при дворе хана, Плано Карпини, кажется. Значит, теоретически я тоже могу быть посланцем папского двора. Посланцем куда? Какой же сейчас год?»

Понимаю, что тянуть с ответом больше нельзя и бросаюсь как в омут головой.

— Я, Иоанн Манчини, нунций папы римского, — тут запинаюсь, потому что легко справившись со своим именем, вдруг осознаю — надо добавить имя папы, а я понятия не имею, кто там в Риме сейчас занимает святой престол. К счастью для меня, имя папы «клоуна» не заинтересовало, а вот то, что я отвечаю на чистом хорезмийском диалекте впечатление произвело.

В глазах всадника в чалме засветился неподдельный интерес.

— Ты говоришь, как житель Бухары. Откуда знаешь язык?

«Играть с листа, так играть».

Решившись, я полностью отдаюсь импровизации.

— Несущему слово божие многое приходится знать и многое уметь. — Все верно, довольно успокаиваюсь. Надо говорить много, многозначительно и непонятно, это всегда производит впечатление. Пока думаю, чтобы еще добавить, замечаю серебряную цепь на груди монгола и болтающуюся на ней бронзовую табличку. Тут же мелькает мысль:

«Пайзца! У монголов это, как у большевиков мандат! Скорее всего, этот крепыш следует по приказу великого хана».

Не успеваю обдумать свое умозаключение, как вдруг неожиданно для самого себя склоняю голову в сторону степного батыра и выдаю на чистом монгольском.

— Представителю великого хана мое глубочайшее почтение.

Теперь удивление написано на лице не только хорезмийца.

— Зачем ты здесь? — Узкие щели прищуренных глаз впились мне в лицо. — Идешь в Киев?

«Хорошо, когда тебе дают подсказку, — радостно вспыхивает у меня в голове, — если еще скажут зачем, то вообще будет замечательно».

Выдерживаю максимально возможную паузу, но видимо «помогать» мне больше никто не собирается, и я соглашаюсь.

— Да, иду к князю киевскому.

Тут же получаю, как говорят американцы, fucking question.

— Зачем?

Надеваю на лицо маску смирения и почтительности.

— Дела веры и воля святого престола направляют стопы мои.

Как ни странно, мой идиотский ответ всех устроил. Хорезмиец, оценив меня еще одним пронизывающим взглядом, вдруг нагнулся к уху монгола и что-то зашептал. Выражение лица у сына степей ничуть не изменилось, но едва заметный кивок я все же заметил.

«Интересно, что это значит для меня?»

Невысокая коренастая лошадка сделала несколько шагов, и зеленый халат всадника заслонил мне небо. Голова в белой чалме нагнулась в мою сторону.

— Даже божьему человеку путешествовать в одиночку небезопасно, мир вокруг полон зла.

Молча жду продолжения, а у самого в голове свербит: «Интересно, это угроза или скрытое предложение?»

Прищурившись, хорезмиец помолчал, словно оценивая эффект сказанного и не дождавшись от меня какой-либо реакции, продолжил:

— Посол великого хана готов оказать гостеприимство и защиту служителю веры на его пути в Киев.

«Так, занятно. — Держу на лице равнодушную маску. — А что потребуют взамен? Благодарить, по-моему, рановато».

Всадник выпрямился в седле и нахмурил брови.

— Так что ты молчишь, нунций? Благодари нойона Турслан Хаши за милость.

Почтительно склоняю голову.

— Безмерно благодарен нойону за его доброту, но как говорят у нас в Риме, ни одно доброе дело не должно остаться неоплаченным. — Успев мысленно похвалить себя за ловко введенное упоминание про Рим, поднимаю взгляд. — Чем я смогу отплатить послу Великого хана?

Хорезмиец вновь переглянулся с монголом и, получив еще один одобрительный кивок, снова навис надо мной.

— Твои познания чужих наречий достойны удивления, а говоришь ли ты так же хорошо на языке руссов?

Мне хочется пожать плечами и сказать «наверное, кто ж его знает», но произношу вслух как можно уверенней.

— Да, язык руссов мне знаком.

Вместе с удовлетворением на лице хорезмийца появляется заговорщицкая ухмылка.

— Я, Фарс аль Хорезми, помощник и переводчик могучего нойона Турслан Хаши. Я понимаю руссов, но… — Он немного замялся и беспокойно дернул головой в сторону монгола. — Как бы это сказать, недостаточно хорошо что ли, а впереди у нас непростые переговоры с князем Ярославом. Турслану Хаши хотелось бы знать все мелочи. Все те обрывки фраз, недосказанности, коими киевляне будут обмениваться между собой. Моих знаний для этого недостаточно, а твоих? Скажи мне, ты способен понимать беглую речь, недомолвки и прочий двойной смысл, которым так богат говор уррусов?

«Ага, в шпионы меня вербуете! — Делаю глубокомысленный вид, мысленно перебирая варианты. — Почему-то мне кажется, что эти ребята отказов не принимают. Что они сделают, если я скажу им сейчас — идите вы в задницу, я за своими шпионить не буду. Скорее всего, саданут саблей по башке и поедут себе дальше, как ни в чем ни бывало. И никакая защита колдовская не поможет. С другой стороны, чего мне отказываться. В одиночку я тут сдохну от голода, или волки сожрут, а так хоть до Киева довезут. Судя по виду, переводчик этот в русском ни фига не шарит и контролировать меня толком не сможет, как переведу, так и будет. Опять же, если что, всегда смогу своих прикрыть, если те ляпнут чего-нибудь не то».

Смотря прямо в глаза хорезмийцу, изображаю такую же понимающую ухмылку и отвечаю так же витиевато:

— Я, Иоанн Манчини, готов помочь великому послу в ответ на его доброту.

Клоун в зеленых штанах, довольно кивнув, повернулся к своему шефу.

— Он согласен.

Он говорил на тангутском, явно в надежде, что я не пойму, и я не стал его разочаровывать. Лицо монгола, хранившее спокойную невозмутимость, ничуть не изменилось, он лишь молча подал знак своим воинам и едва заметным движением колен тронул своего коня.

Хорезмиец, как, впрочем, и весь караван, тут же последовал за ним. Груженные лошади и верблюды проплывали мимо меня, и я как завороженный смотрел на проходящих мимо животных, на притороченные тюки и мешки, на лица всадников, только сейчас по-настоящему осознавая, что все это не игра, не постановка, а чудовищная реальность в которой мне придется выживать.

Не дав по-настоящему впасть в уныние, прямо передо мной остановился молодой монгол, держа в поводу оседланную лошадь. Узкоглазое лицо с едва пробивающимися усиками расползлось в подобии улыбки.

— Тебе. Бери. — Кожаная уздечка полетела мне в руки, а всадник, ткнув пятками в бока лошади, рванул за своими, оставив меня разбираться с конякой один на один.

Опасливо покосившись на равнодушно жующую морду, успокаиваю себя тем, что лошадка вроде бы смирная. В памяти сразу всплыли строки из каких-то описаний, что степные лошади отличались злобным характером, никогда не подпускали к себе чужаков, а в бою лягались и кусали коней противника. Слава богу, эта кобыла оказалась исключением, она не переставала спокойно жевать все то время, пока я пытался забраться ей на спину. С третьей попытки мне все же это удалось, и я в сердцах обругал недавнего монгола:

«Кинул уздечку и поехал! Молодец, тоже мне, а то, что человек может быть впервые на лошади сидит, ему в голову не приходит».

Кобылка, покосившись на меня, засеменила ногами вслед остальным, и я сразу же понял, что езда на лошади удовольствие еще то. Каждый ее шаг ударами молотка вбивался в мой позвоночник, как я ни старался самортизировать. К счастью, мы скоро догнали караван, и моя мучительница, пристроившись в хвост последней лошади, перешла на шаг.

«Вот это совсем другое дело. — Облегченно выдохнув, я поудобнее устроился в седле. — Так еще можно жить».

От меня больше ничего не требовалось. Кобыла сама шагала вслед остальным, иногда улучая момент потянуться за травой, и мне оставалось лишь не свалиться с нее, что было непросто, поскольку от монотонности движения сразу же заклонило в сон. В голову полезли картинки из совсем недавней, но уже прошлой жизни, смутные воспоминания с последней и так неожиданно закончившейся попойки.

«Зачем я вообще поперся туда. — Подумал я с запоздалым раскаянием. — А с другой стороны, это же Сеня. Мы с ним в один детский сад ходили, в одну секцию бокса, с первого класса за одной партой все десять лет. Да, он списывал у меня все контрольные и вообще бегал за мной как хвост. Сейчас, правда, он успешный бизнесмен, и денег у него полно, не то что у меня. Пути наши давно разошлись, но по старой памяти Сеня всегда зовет меня на свои гулянки. Думаю, ему просто приятно снисходительно похлопать меня по плечу, учитывая, что я всего лишь учитель истории в той самой школе, в которой мы с ним когда-то учились. Учитель со своей учительской мизерной зарплатой. Почему? Да я и сам не скажу. Мать в универе работала. Сказала, есть возможность поступить на бюджет только на истфак. Пойдешь? Я и пошел. Мне все равно тогда было куда, лишь бы в армию не забрали, а после нашего универа есть только две дороги: либо в продавцы в супермаркет, либо в учителя. Я выбрал школу и в общем-то не жалуюсь. Оказалось, я умею ладить с детьми, сам недавно таким же был. Все бы ничего, денег только совсем нет. В этом то, пожалуй, и кроется ответ. У Сени всегда все с размахом. Отличная еда, выпивка, к тому же баня и девчонки… В общем все то, чего у меня давно уже не было. Халява, вот он наш извечный соблазн».

Мой взгляд упирается в синее безоблачное небо, и рот кривится в ироничной усмешке.

— Господи, ведь все любят халяву, почему же только мне одному приходится за это расплачиваться?

Лошади, как заведенные, шагают по брюхо в густой траве, всадники плавно покачиваются в седлах. Прожаренная солнцем бескрайняя степь давит своей вселенской бесконечностью.

Громкое жужжание овода возле уха, и я со всей дури хлопаю себя по шее.

«Есть! — Со злым удовлетворением провожаю взглядом летящее на землю насекомое. — За все надо платить в этой жизни, дружок».

Желтый раскаленный диск слепит прямо в глаза, наводя меня сразу на две мысли: «Едем почти точно на запад, и дело движется к вечеру».

Первая вообще ни о чем, а вот вторая наполняет меня надеждой — значит, скоро будут искать место под ночевку, и пытка конским седлом на сегодня закончится. Приободрившись, набираюсь терпения и жду.

Ожидание, к моему величайшему сожалению, затянулось, и гортанный крик старшего каравана раздался только, когда уже начало смеркаться. Сползаю с седла и чувствую, как дрожат и подкашиваются ноги.

«Кто бы мог подумать. — Делаю неуверенно-корявый первый шаг. — Всего лишь несколько часов просидел на спине у смирной кобылки. Что же дальше то будет?»

Опускаюсь на землю, разглядывая снующих вокруг людей. Все действуют как идеально, раз и навсегда, отлаженный механизм. Быстро, четко и без лишней суеты. В первую очередь, занялись лошадьми, сняли поклажу, напоили и, стреножив, отпустили пастись. Только потом запылали костры, и кочевники занялись едой для себя.

«Интересно, — втянув носом запах варева, задаюсь вопросом, — кормежка входит в общий пакет приглашения или нет?»

Словно услышав мои мысленные сомнения, как чертик из табакерки, вынырнул откуда-то хорезмиец и, слащаво улыбаясь, обшарил меня глазами.

— Нойон Турслан Хаши приглашает тебя к своему столу.

Не забыв поблагодарить почтительным кивком, поднимаюсь, и вдруг, останавливаюсь пораженный своей глупостью.

«Ты идиот! Они что, пожрать тебя просто зовут. Сейчас начнется. Откуда пришел? Зачем тебе князь киевский? Ты бы хоть подготовился. К примеру, если ты идешь с запада, то как оказался здесь — на востоке от Киева? Заплутал?»

Спина в зеленом халате двинулась вперед, и я последовал за ней, лихорадочно пытаясь построить сколько-нибудь приемлемую легенду.

«Можно сказать, иду с Польши. Перешел Днепр в районе Смоленска, дальше Чернигов, а потом захотел срезать и зашел не туда. Нет, города упоминать нельзя. Подставлюсь. Кто там, в Чернигове сейчас князь то? Ты же историк, мать твою! Вспоминай. Кажется, Михаил Всеволодович, и это все, что я могу сказать о Чернигове. Черт!»

Фарс аль Хорезми остановился и жестом пригласил меня к костру. Осмотревшись, вижу жарящийся на вертеле окорок, сидящего, скрестив ноги, посла и рядом с ним еще парочку его соплеменников, похожих друг на друга как две капли воды. Присаживаюсь на указанное мне место и, скромно сложив руки, жду, изображая полнейшее смирение и покорность судьбе.

Турслан Хаши, отрезав от жаркого изрядную часть, протягивает ее мне.

— Ешь.

Беру и вцепляюсь зубами в слегка обугленную конину. С трудом отрываю кусок несоленого, почти сырого мяса и понимаю: «Есть это невозможно».

Невозможно, но надо. Во-первых, в животе крутит от голода, во-вторых, отказаться, значит обидеть хозяев, а обижать хозяев чревато последствиями. Беру пример с сидящих напротив монгол и, пожевав для вида, попросту глотаю, в надежде на крепость своего желудка.

Едим молча, слышен лишь звук работающих челюстей и чмокание губ. Время от времени кто-нибудь, не стесняясь, рыгает и, утерев рот, продолжает есть. Надо сказать, что я веду себя ничуть не лучше других, поскольку по-другому грызть эту подошву невозможно. Отмучившись, иначе не скажешь, вытираю руки о полы некогда роскошного Сениного халата и принимаю пиалу с мутной белой жидкостью. Спрашивать что это, нет нужды, и так понятно. Кроме воды у монгол единственный напиток, это кумыс.

Мои гостеприимные хозяева с наслаждением выпивают по чашке, и я вслед за ними, причмокивая, изображаю удовольствие. Слава богу, ужин на этом заканчивается, и, помолчав немного, Турслан Хаши решает начать беседу совсем не с тех вопросов, к каким я готовился.

— Расскажи мне, чужеземец, о своем городе. Много ли народу живет в Риме, и правда ли, что он несметно богат?

Прозвучало это так, словно кошка спрашивает мышь, действительно ли ты такая вкусная, стоит мне за тобой бегать? Подумав о том, что монголы до Рима так и не добрались, я решил изобразить простачка.

— Да, Рим огромный и богатый город. Он раскинулся на семи холмах и окружен высокой стеной.

Бесстрастная маска на лице монгола ничуть не изменилась.

— Много ли войска у царя Рима?

— В этом городе нет светской власти, Римом, как и всей областью правит папа — глава христианской церкви.

Впервые мои собеседники проявили интерес и переглянулись друг с другом.

Дальше пошли вопросы в том же духе, про города и земли на западе. Я говорил и говорил, а степняки сидели и внимали мне с таким вниманием, что у меня начали «вырастать крылья за спиной». Я все-таки учитель истории, и учитель неплохой. Меня даже мои ученики слушают, забывая про свои смартфоны, но эта троица стала апогеем моего ораторского искусства. Так меня еще никто не слушал, они смотрели мне в рот, словно оттуда сыпались золотые монеты, а я рассказывал, радуясь в душе, что моя собственная история их не интересует, поскольку никакой путной легенды мне до сих пор придумать так и не удалось.

Поразив монголов даром своего красноречия, помноженным на волшебные способности к языкознаниям, я почувствовал, что уважение ко мне неизмеримо выросло. На ночь мне даже дали попону, чтобы не спать на голой земле, а с утра принесли воды и кусок лепешки с соленым сыром. Да и вообще, во взглядах всех без исключения появился интерес и почтение.

«Что ж, — мысленно усмехнулся я, взбираясь на лошадь, — великая сила слова еще не девальвировала себя бесконечным потоком телевидения и интернета».

* * *

Следующие три дня прошли в непрерывном желании сползти с этой проклятущей кобылы и, упав на землю, дать, наконец то, покой моей исстрадавшейся заднице. Я уже ни о чем другом и думать больше не мог, поэтому, наверное, последним увидел показавшие на вершине холмов купола киевских храмов. Издали город производил внушительное впечатление. Окруженный деревянной стеной верхний город белел вкраплениями каменных башен и остроконечными шпилями церквей. Ниже, широкой дугой, к самому берегу Днепра спускался подол, заросший словно грибами черно-желтыми соломенными крышами.

Почувствовав близкое окончание пути, караван перешел на рысь, и моя кобыла последовала вслед за всеми, лишив меня возможности любоваться открывающимся видом. Теперь все мои силы вновь были отданы борьбе за право усидеть на конской спине.

Со стороны города, навстречу нам заклубилось облако пыли, поднятое полусотней всадников, и я вдруг забеспокоился.

«А какой собственно сейчас год?» — Выяснить это ненавязчиво у моих новых попутчиков до сих пор не представилось возможности, а спрашивать напрямую я не решился, побоявшись вызвать подозрения и уже начал жалеть об этом. Ведь в летописях нет ни малейшего упоминания о посольстве Батыя к Ярославу в 1237 голу, зато вот судьба послов Джэбе и Субудая к Мстиславу Киевскому 1223 года очень хорошо известна — всех их убили по приказу князя.

Старательно пытаюсь затолкать появившиеся страхи поглубже:

«Вспомни, ведь разговор в бане шел о 1237 годе. А где гарантии?! Кто его знает, какая погрешность у этого старика? Отправлял в тридцать седьмой, а попал в двадцать третий. Пятнадцать лет туда-сюда при таких перемещениях, не такая уж большая ошибка, наверное, а вот для меня, все может закончиться очень печально».

Пока меня терзали сомнения, кобыла перешла на шаг и вскоре, вслед за всеми остановилась. Тут же рядом возник знакомый молодой монгол и потащил меня в голову каравана.

Подъезжаю к стоящим впереди Турслану Хаши и хорезмийцу. Последний, нагнувшись ко мне, шепчет.

— Молчи и слушай, потом расскажешь подробно обо всем, что скажут руссы.

Молча киваю, мол, понял, и смотрю на встречающих. С полсотни крепких квадратных ребят в кольчугах и кованых шлемах. Бородатые лица смотрят недобро, но мечи пока в ножнах. Впереди двое, похожи друг на друга как журавль и енот. Один худой и высокий с длинным, вытянутым носом на узком породистом лице. Другой, маленький, широкий, с круглой скуластой физиономией и расплющенным как у боксера носярой. Если бы не драматичность ситуации, я бы непременно посмеялся, но сейчас меня вряд ли чем можно развеселить.

Остановившиеся напротив встречающие молча чего-то ждут, и я бросаю быстрый взгляд на хорезмийца и снова на моих далеких предков. По лицам абсолютно точно видно, что обе стороны знают кто есть кто, но играют в какие-то непонятные мне церемониальные тонкости.

Пауза неприятно затягивается, и мне видно, как Турслан, наконец, подал знак хорезмийцу, и тот обрадованно обратился к руссам.

— Посол великого хана Бату к князю киевскому — Турслан Хаши со свитой…

Он еще что-то там витиевато лопочет, но я уже услышал то, что хотел и успокоился. «Раз Батый, значит все же 1237, и судьба этого посольства истории неизвестна. Все-таки лучше, чем заранее знать, что всех перебьют».

Дослушав посла и, смягчившись лицом, высокий тоже представился.

— Я, тысяцкий города Киева, Якун Намнежич, и… — Он повел рукой в сторону своего квадратного спутника. — Княжий боярин, Дмитро Ейкович. По воле князя Киевского, Ярослава Всеволодовича, должны сопроводить тебя, посол, ко двору со всеми полагающимися почестями и уважением.

Слушаю внимательно, но думаю, что с этой представительской ботвой монгольский переводчик справится без моей помощи. Так и есть, после длительных словесных «реверансов», мы трогаемся в сторону города, и про меня пока не вспоминают. Русские занимают позицию спереди и сзади посольства, беря его в своеобразное кольцо. Монголы воспринимают это спокойно, храня на лицах полнейшую невозмутимость.

Вскоре показываются первые домишки, сначала редкие, но с каждой минутой застройка становится все плотнее и плотнее. Народу вокруг тоже прибавилось, мы приближаемся к рыночной площади, и едущий впереди отряд дружинников, не церемонясь, разгоняет любопытных. Удары нагайкой сыпятся направо и налево, и мне хорошо видно, как всякий раз при этом хмурится лицо киевского тысяцкого. Это наводит меня на мысль, что суздальско-новгородская дружина Ярослава не шибко ладит с местным населением.

Сверкая начищенным железом, наш караван словно гибкая блестящая игла прошивает бурлящую рыночную толпу и дальше уже ползет вверх по извивающейся дороге к белой воротной башне Верхнего города. При ближайшем рассмотрении кажущаяся издали монументальность тускнеет. Во всем чувствуется запустение. Нижние венцы деревянных стен подгнили и явно требуют замены. Углы каменной башни облупились и выглядят так, словно их мыши погрызли.

Проезжаем в ворота, и настроение вновь меняется. По сторонам высятся добротные боярские терема, за высокими заборами шелестят листвой яблоневые сады. Вдоль избитой конскими копытами пыльной дороги появились деревянные тротуары.

С интересом кручу головой и с удовлетворением подтверждаю в голос.

— Что ж, слава первого города Руси еще не совсем покинула тебя, град Киев!

Мое высказывание на современном русском вызвало удивленный поворот головы тысяцкого.

— Ты на каком языке молвишь, латинянин?

«Вот блин!» — Мысленно крою себя и тут же пытаюсь сменить тему, переходя на чистый киевский диалект того времени.

— То старый, давно забытый говор, достопочтимый Якун.

Тот, покачав головой, удивленно выражает сомнения.

— Надо же, а чем-то на наш смахивает.

Он еще пытается что-то добавить, но я не даю ему такой возможности и брякаю первое, что приходит на ум:

— Заметил, народ киевский не сильно жалует дружину Ярослава?

— Что… — Сбитый с толку таким резким поворотом, боярин непроизвольно позволяет себе быть искренним. — А с чего их жаловать-то?! Чужаки, они и есть чужаки!

Он тут же морщится, недовольный своей болтливостью и бурчит, бросая на меня подозрительный взгляд.

— Откуда ты, латинянин, нашу мову так хорошо ведаешь?

Вспоминая свой недавний опыт, надеваю на лицо маску полной бесстрастности и вещаю назидательно, как настоящий отец церкви.

— Все способности человеческие от бога, и только ему ведомо, что и кому дать и в какой мере использовать. Да светится имя Всевышнего и…

Тщетная попытка уловить смысл моей многословной речи отражается в глазах тысяцкого, но уже через мгновение гаснет, и я с удовлетворением отмечаю, что прием уже второй раз действует безотказно и в дальнейшем следует этим пользоваться.

Не получив толком ответа на свой вопрос, киевский боярин не успокаивается.

— А как же ты христианин, хоть и латинский, связался с нехристями этими?

Тут мне не удается проявить дипломатическую сдержанность, и я возмущенно вспыхиваю в ответ:

— Да ни с кем я не связывался. Господин посол предложил мне помощь и защиту на пути в Киев, и я не счел для себе зазорным воспользоваться его милостью.

Лицо тысяцкого вновь морщится, и я понимаю, что выражаться надо попроще, а тот удивленно переспрашивает.

— Так ты не с татарами, что ли?

Вскидываю голову, как и положено гордому посланнику Рима и отрезаю всякое продолжение подобного разговора.

— Я нунций святого престола, Иоанн Манчини. У меня особое поручение к князю Ярославу от папы, и к посольству хана я никакого отношения не имею.

На входе в княжий терем посольство разделили, Турслана Хаши вместе с хорезмийцем забрали куда-то наверх, а всех остальных, включая меня, завели в просторную палату и со словами — «Здесь будете пока, располагайтесь», оставили разбирать пожитки.

«Сюрприз, — с неприязнью разглядываю два десятка своих сокамерников, — последний раз, когда я делил одну комнату с таким количеством народа, был в армии, но там хотя бы кровати имелись, а здесь…»

Перевожу взгляд с одной лавки на другую. Их здесь всего несколько штук и все они уже заняты моими более расторопными попутчиками. Пока я раздумываю, народ привычно заполняет свободные места, раскладывая лошадиные попоны и рогожи прямо на полу.

Вздохнув, направляюсь к ближайшей стене, но тут вдруг с одной из лавок соскакивает коренастый крепыш и тянет меня за рукав.

— Давайте сюда, святой отец.

Он показывает на свое место, и я чувствую, что краснею. До этого дня мне никогда место не уступали. Отчего-то вдруг стало по-настоящему стыдно за свое вранье.

«Какой я к черту святой отец! — На душе стало еще тоскливей от отчетливого понимания. — Для этих людей, все что происходит вокруг, совсем не игра. Это их жизнь, и я в ней совершенно чужой».

С благодарностью плюхаюсь на лавку рядом с гостеприимным степняком, а тот продолжает говорить.

— Ложитесь здесь, святой отец, а я на полу. Я привычный, не беспокойтесь.

Смотрю на узкоглазое широкоскулое лицо и ничего не слышу, потому что изо всех сил пытаюсь справиться с навалившейся хандрой. Уговариваю себя как ребенка:

«Не глупи, это же не навсегда. Всего-то годик протянуть и все. Ты подумай, тебе же повезло! Да за такой шанс любой историк полжизни бы отдал. Повезло тебе, несказанно повело!»

Повторяю эти слова как заведенный, но краем уха слышу, что мой сосед все еще что-то говорит. Сначала это звучит у меня в голове как белый шум, но по мере того как я успокаиваюсь, все больше и больше начинаю улавливать смысл. «Сегодня еще можно в город выйти, а вот что завтра будет неизвестно. Запрут всех на дворе, а может и того хуже».

Сказанное, меня неожиданно заинтересовало, и мой сосед видимо уловил это. Он вдруг оживился.

— Я к тому, что подарок жене обещал привезти. Киев город большой, когда еще такой шанс выпадет.

До меня, наконец, начинает доходить. Этот степняк не такой уж бессеребренник как мне показалось поначалу. Кажется, он хочет выйти на киевский рынок, но в одиночку идти опасается.

Моя догадка тут же подтверждается словами моего новоявленного доброхота.

— Здесь народ ушлый, в миг облапошат, а ты, святой отец, человек опытный, много повидавший. Опять же на местном языке говоришь. Помог бы ты мне. Обещал я невесте украшение из Киева привезти. Мастера здесь знатные, всем известно.

То, что этот кочевник уступил мне лавку отнюдь не из гуманных соображений, меня вдруг успокоило. «Ну вот, а ты рефлексируешь. Нечего тебе стыдиться, он попросту хочет тебя использовать. Нормальные человеческие отношения».

Монгол, не зная моих внутренних терзаний, не сводит с меня взгляда. По его застывшему в ожидании лицу видно насколько мое согласие важно для него, и решаю про себя:

«А почему бы и нет! Может быть этот степняк прав, и другого шанса побывать в средневековом Киеве у меня больше не будет».

Непроизвольно улыбаюсь своим мыслям, а вслух спрашиваю:

— Как зовут то тебя?

— Куранбаса. — С готовностью отвечает мой новый знакомый, и я с трудом переварив это странное имя, поднимаюсь.

— Ну что ж, пошли, Куранбаса, поглядим чем может удивить город Киев.

Пока идем, выясняю, что мой новый приятель вовсе не монгол, а кипчак. То бишь по русским понятиям — половец. Я то разницы между монголом и половцем не вижу, а вот местные, наверняка, распознают, и этого-то как раз «мой друг Куранбаса» больше всего и опасается.

«Наверное, он прав. — Размышляю, не сбавляя шага. — Половцу в русском городе есть чего бояться. Война со степью идет уже давно, и претензий у тех и у других накопилось немало. Чем я смогу ему помочь, не знаю, но парень явно на меня рассчитывает».

Мы уже вышли с княжьего двора, и стража у ворот лишь проводила нас скучающими взглядами. У главной башни верхнего города тоже никто нами не заинтересовался, и мы двинулись по дороге к подолу.

Вышли на центральную площадь — базар еще в полном разгаре. Народу не протолкнуться. Мой провожатый, словно зная куда идти, свернул налево, и мы, обойдя основную толкучку, выходим к лавкам золотарей. Их к моему удивлению и впрямь здесь немало. Идем по рядам, прицениваемся — в основном изделия из янтаря и речного жемчуга. На мой, избалованный двадцать первым веком вкус, так себе поделки, но у степняка глаза загорелись, видно, что ему нравится. Вот он, взяв с прилавка золотую сережку, поднял ее на уровень глаз и зацокал.

— Вах, вах, вах! Сиринай самой красивой девушкой будет на свадьбе!

Купец в лавке мгновенно напрягся, не спуская с товара пристального взгляда.

— Эй, чужак, ты смотреть-то смотри, а руками не трогай!

Вижу, мужик в любую секунду готов выскочить и подкрепить свои слова делом. Поднимаю открытую ладонь в успокаивающем жесте и отбираю украшение у половца.

— Здесь так не принято. — Кладу сережки обратно и в этот момент слышу совсем рядом срывающийся на крик громкий голос.

— Ты пошто, крысеныш, цену то задираешь?!

Оборачиваюсь и вижу трех крепких парней в длинных кольчугах, подпоясанных широкими кожаными ремнями. Один из них, положив ладонь на рукоять меча, грозно надвинулся на купчину за прилавком.

— Мы что, по-твоему, на олухов деревенских похожи.

Продавец однако ничуть не испугался, а даже наоборот заорал зло и задиристо.

— Ты кого это крысенышем обозвал?! Думаешь, раз за князем стоишь, так на тебя, отродье ты новгородское, и управы не сыскать?!

Вот теперь мне стало интересно по-настоящему. Рассматриваю участников ссоры. Ребята в кольчугах чуть повыше будут. Длинные светло-русые волосы, бороды коротко стрижены, а лица скуластые, словно вырублены из камня. Киевлянин же черный, с такого же цвета бородой-лопатой. Кряжистый как пень, с круглым лицом и цепкими карими глазами.

С иронией замечаю, что братья-славяне похожи друг на друга как небо и земля, а ситуация там уже накалилась до предела. Княжий дружинник, оставив в покое меч и выдохнув в сердцах:

«Ах ты пес!» — размашисто засадил кулаком в заросшее бородой лицо киевлянина. Тот кувыркнулся за прилавок, и оттуда донесся его заливистый вой.

— Вы посмотрите, люди киевские, что деется! Среди бела дня дружина княжья народ честной грабит!

Я уже было подумал, что конфликт пришел к своему логическому завершению, но к моему великому удивлению, купец вдруг вылетел из-под прилавка и тараном попер на дружинника. Тот, видимо, ожидал подобного еще меньше, чем я и, не удержавшись на ногах, полетел на землю. Два сцепившихся человека, волтузя друг друга, покатились по пыльной дороге, а вокруг начала собираться любопытная толпа. Не прошло и пары секунд, как я оказался в самой гуще зрителей и вокруг послышались яростные крики.

— Дай ему, Фрол, дай!

— Неча новгородским тут права качать!

Очнувшись от неожиданности, два оставшихся на ногах дружинника бросились на подмогу товарищу, но это тут же вызвало взрыв недовольства у местных. Самые отчаянные встали на защиту купца, но и к княжьим людям тоже подтянулось подкрепление, и драка стремительно начала приобретать массовый характер. Вокруг меня замелькали сжатые кулаки, послышались звуки хлестких ударов и торжествующих воплей. Не понимая уже кто с кем дерется, я попытался аккуратненько выбраться из свалки, но не тут-то было. Какой-то крепыш вылетел из самой гущи и, вылупив безумные глаза, схватил меня за горло. Дальше уже сработали рефлексы, все-таки у меня когда-то был первый разряд по боксу. Короткий резкий удар в солнечное сплетение, и хватка крепыша мгновенно ослабла. Отскакиваю в сторону и тут же натыкаюсь на мужика в кольчуге, и тот, не раздумывая, замахивается для удара. Размах такой широкий, что это похоже на замедленную сьемку.

— Н-на! — С выдохом бью в заросший бородой подбородок.

Мужик валится на землю, но за ним уже другой, и с боку больно прилетает по ребрам. Верчусь, раздавая удары направо и налево, костяшки уже разбиты в кровь, но в запале даже не чувствую боли. Отбиваясь, потихонечку пячусь назад, пока не ощущаю, как спина прижалась к холодной стене.

«Уже легче, мелькает в голове, — хоть с тыла прикрыт». Не успеваю подумать, как опора за спиной вдруг исчезает, и я лечу куда-то в пустоту.

Солнечный свет отсекается захлопнушейся дверью. Пытаюсь вскочить, но спокойный незнакомый голос опережает.

— Я бы не стал торопиться, скоро все закончится.

Поворачиваюсь на голос, и рассеянный сквозь щелястую дверь свет позволяет разглядеть сидящего рядом человека. Седой, в рваной длинной рубахе, с аскетически изможденным лицом. Вопрос импульсивно срывается с моих губ:

— Ты кто?

Сначала незнакомец награждает меня равнодушно-оценивающим взглядом, а затем все-таки звучит ответ.

— Никто. Бродяга без рода и племени.

— А имя то у тебя есть, бродяга? — Мне в общем-то все равно, но этот мужик вроде как спас меня, втащив в этот сарай, и я стараюсь быть вежливым.

— Калида, кличут. — Мужик произнес это так, что любому было бы понятно — продолжать разговор он не намерен, но я еще весь на адреналине и мне просто необходимо поговорить.

— Это что сейчас было? Можешь мне объяснить. Бунт против князя?

В брошенном на меня взгляде появляется удивление.

— С чего ты взял?

— Так ведь княжих людей горожане бьют, — я в свою очередь выражаю непонимание, — те терпеть не будут, сейчас подтянется вся дружина, и начнется побоище.

Бродяга лишь криво усмехнулся.

— Чушь, какая! Народ горячий. Ну, помахали кулаками, так что ж теперь воевать что ли?! Сейчас тиун подойдет и всех живо успокоит. Виру виновным, князю и пострадавшим их доли — все довольны. Мир и покой.

— Подожди, — пытаюсь разобраться, — я же сам слышал. Кричали против князя, против суздальцев и новгородцев.

— И что? — мужик посмотрел на меня как на дитя неразумное. — До Ярослава был Михаил черниговский, так орали против Чернигова, а до тех смоленский князь сидел, так его любили еще меньше.

Он вдруг криво усмехнулся.

— Киев город богатый, может позволить себе не любить своих князей.

Заложенный в его иронии смысл я уловил, мол Киев город вольный, а князь это всего лишь военная крыша и должен знать свое место. Вроде логично, но снисходительность этого бродяги бесит, и мне хочется поспорить.

— Так ведь киевляне сами же Ярослава позвали? Не Михаила Черниговского, не Святослава Смоленского, а Ярослава, так чего же недовольны?

Калида повернулся в мою сторону, и в его глазах впервые вспыхнул интерес.

— Так ведь вольные люди всегда чем-нибудь недовольны. Это скотине в хлеву лишнего не надо, покормили и ладно, а люди как сухостой, только огонь поднеси, мигом вспыхнут. Тем более, что не все за Ярослава стояли, у Михаила в городе поддержка большая, да и у Святослава тоже немалая. К тому же, и сам Ярослав Всеволодович не подарок. Крут больно, да и берет не по праву. Устали уже от него в городе.

— Ты вроде бы бродяга, — прищурившись, высказываю возникшие у меня подозрения, — а разбираешься в делах киевских словно местный.

Этого доморощенного философа мои сомнения ничуть не смутили, а лишь вновь вызвали кривую усмешку.

— Что Киев, что Владимир, что Новгород, везде одно и то же, никакой разницы. Городская господа делит власть с князьями и поделить не может.

— А народ что же? Он на чьей стороне?

— А ты не видел? — В глазах бродяги блеснула ироничная искра. — Вон он за дверью во всей красе. Сегодня на одной стороне, завтра на другой. Народ что — шелуха, кто сильнее подует, в ту сторону и покатится.

Я тоже позволяю себе усмехнуться.

— Ты вроде и сам не господа, чего же так неуважительно про народ то?

Словно потеряв к беседе интерес, бродяга вдруг отвернулся, лишь добавив напоследок.

— Живу слишком долго, подрастерял уважение.

В наступившей после этого тишине, стал отчетливо слышен затихающий шум драки и трубный голос глашатая.

— Угомонись, народ честной. Кто обижен или пострадал, подходи, жалуйся. Еремей Тимофеич — тиун княжий рассудит по чести.

— Вот теперь можно и идти. — Шустро поднявшись, странник двинулся к двери.

Дневной свет хлынул в открывшийся проем, и я вдруг с удивлением заметил сидящего в дальнем углу половца.

— Во как, — не могу сдержать восклицания, — Куранбаса, ты то как здесь? Цел?

Тот лишь пожимает плечами, но я и по внешнему виду вижу, что ничего плохого с моим знакомым не случилось.

«Ловок, — беззлобно усмехаюсь про себя, — пока я там кулаками махал, наш степной дружок слинял сразу же, как только запахло жареным. Да он в местных условиях разбирается не хуже того бродяги».

Выходим наружу, и я сразу же направляюсь обратно в гору. — «Хватит на сегодня приключений». Половец сворачивает за мной вслед, и я слышу, как он печально вздыхает по некупленным сережкам.

Распахнутые двери встречают нас мгновенно затихшим гулом и любопытными взглядами. Я в своем отстиранном и отглаженном халате следую сразу за Турсланом Хаши и хорезмийцем, а впереди, с порога приемного зала, уже звучит зычный голос.

— Посольство хана Бату сына Джучи к князю киевскому Ярославу Всеволодовичу.

Бояре Ярослава и почтенные люди города Киева, стоя по разные стороны центрального прохода, не стесняясь пялятся на монгольского посла и его свиту. Мои деревянные сабо стучат о доски пола, взгляд цепляется за хмурые настороженные лица. От них веет напряжением и ожиданием беды.

«Да уж, — вздыхаю про себя, — такая атмосфера настроение не поднимает. И вообще, все странно. Почему про меня никто не вспоминает. Вроде бы ясно дал понять, я сам по себе, а посольство хана само по себе, но люди Ярослава упорно приписывают меня к монголам».

От редких окошек, затянутых мутноватым стеклом, толку немного, и в большой княжеской палате, несмотря на солнечный день, стоит полумрак. Всматриваюсь поверх голов вперед — что там? В дальнем конце, несколько широких ступеней ведут к возвышению, на котором стоит обитое алым бархатом кресло с высокой резной спинкой. Расположившийся в нем киевский князь Ярослав выглядит усталым пожилым человеком, хотя по моим подсчетам ему должно быть лет сорок шесть-сорок семь.

«Впрочем, — соглашаюсь с очевидным, — борода никому еще молодости не добавляла, а седеющая борода тем более».

Останавливаемся в пяти шагах от помоста и ждем, пока слуги сложат дары у подножия княжеского трона. Затем Фарс аль Хорезми, развернув длинный свиток, начитает читать послание хана к князю киевскому. Я не очень внимательно слушаю вступительную часть с хвалебными перечислениями титулов и заслуг, но стоило чтецу перейти к сути, как я навостряю уши и слышу.

— Земля ваша страдает от вражды княжеской и отсутствия порядка. Каждый из князей тянет в свою сторону, не слушая и не исполняя волю старшего. Нет у вас воли, перед которой склонятся все князья и города земли русской, нет силы устрашится которой любой своенравный вельможа или непокорное вече. Это вредит земле вашей и роду вашему. Потому Бату хан предлагает тебе, Ярослав Всеволодович князь Киевский, возглавить все русские княжества и войти в состав Великой монгольской империи единым Русским улусом. Будешь ты, князь, самым сильным и самым главным среди князей, и каждый из них преклонит перед тобой колени, ибо за тобой будет стоять вся мощь Великого хана. Преклони колени и прими волю Великого хана и будет земле твоей и роду твоему от этого только польза великая…

Хорезмиец продолжает читать, а я чуть не вскрикиваю от возмущения:

«Ах вы, паразиты! Не стесняясь, в открытую предлагаете Ярославу восстать против брата и признать главенство Великого хана, хотите купить его обещанием сделать старшим князем всей земли русской».

Больше всего возмущает, что врут и не краснеют, мол Ярослав будет полноправным хозяином на своих владениях и не будет терпеть от монгол никаких притеснений.

'Так-так, начинаю нервно перебирать варианты. Должен ли я вмешаться и поведать Ярославу как все будет, если он польстится на посулы или не влезать и оставить все как есть? А если все же влезу, и порушу чужую игру, то что мне за это будет? — Мучительно ломаю голову, и тут, где-то в глубине сознания, вдруг слышу до боли знакомый скрипучий голос. Я не слышал его с того самого момента в бане, когда сдуру согласился на эту авантюру. В первый момент, от неожиданности, даже не понимаю толком, о чем он там толкует, но возмущенный скрип проникает прямо в сознание.

«О чем это ты, друг мой, задумался? Если мне не изменяет память, то мы вроде бы договорились. Ты никуда не лезешь, ни во что не вмешиваешься, и тогда, как зритель из кинотеатра, благополучно возвращаешься домой вовремя. В противном случае, ты лишаешься моей защиты и возможности ровно через год попасть в свое время, в то же самое место и в тот же самый момент, из которого ты был изъят».

Альтернатива застрять здесь навсегда испугала и мгновенно охладила мой патриотический пыл.

«Все! Все, понял! — Излишней эмоциональностью пытаюсь убедить невидимого старца в своей искренности. — Извиняйте, не подумал».

Голос внутри меня оставил мои оправдания без ответа, посчитав, что предупреждения достаточно. На всякий случай, еще пару мгновений прислушиваюсь к тишине внутри себя и, осознав, что больше выволочек не будет, вновь включаюсь в окружающую реальность.

Фарс аль Хорезми уже закончил читать послание и передал свиток ближнему боярину князя. Узнаю в нем того самого Дмитра Ейковича, что встречал нас на подъезде к городу. Скатав пергамент, тот вновь вернулся на свое место, справа от княжеского кресла, а Ярослав, помолчав немного, поблагодарил хана Бату за дары и громко, чтобы все слышали, заявил, что против старшего в роду он никогда не пойдет и брата ни за что не предаст. Ответил вроде бы однозначно, но как-то слишком уж мягко, без красочных сравнений и обидных слов в адрес хана, а ведь предложение Батыя для честного человека оскорбительно уже само по себе.

Пробежавшись по лицам бояр и киевлян, я увидел, что многие разочарованы. Они ждали от князя как минимум суровой отповеди монголам, а может и казни. Ведь, действительно, предлагать человеку предательство, значит считать, что тот на такое способен, а это оскорбление, за которое и голову отсечь не грех.

Ярослав, без сомнения, это ожидание почувствовал, но ничего больше не добавил. Моя персона, казалось бы, его совсем не заинтересовала, за все время взгляд князя, может быть, раз задержался на моем лице, но возможности представиться, я так и не получил. Для меня все это довольно странно, но, с другой стороны, может быть и к лучшему — не надо ничего придумывать.

Официальная часть приема тем временем закончилась, и посольство, не утруждая себя излишними поклонами, начало двигаться к выходу. Я иду вместе со всеми и пытаюсь понять, чем собственно этот прием закончился. Вроде бы, Ярослав отказал хану, но я уверен, что у большинства присутствующих, так же как и у меня, сложилось впечатление будто разговор еще не закончен. Особенно когда напоследок князь пообещал дать хану письменный ответ в ближайшее время.

Горница, отведенная Турслану Хаши, малюсенькая. Голые бревенчатые стены, лавка вдоль одной стены, сундук вдоль другой, а между ними разве что два человека разойдутся. По меркам двадцать первого века — сарайка для бомжа, но если учесть, что это единственная комната на одного, а все остальные члены посольства живут в общей палате, то получается не так уж и плохо. Почет и уважение на лицо.

После приема хорезмиец затащил меня прямо сюда, не дав даже во двор по нужде выскочить. Монгол уже здесь, сидит на лавке, поджав под себя ноги и делает вид, будто погружен в себя и нас не замечает. Мы стоим молча у дверей, ждем. Наконец, Турслан Хаши поднял на меня взгляд.

— Что скажешь, латинянин, согласится урус или нет?

Я в некотором замешательстве. Делиться своими подозрениями с монголом, мне не очень хочется, но и врать ему опасно, боюсь раскусит меня на раз. Решаю, что в данном случае надо говорить честно, но без конкретики.

— По тому, что я услышал, ближайшее окружение князя ждет от него решительного отказа.

Узкие прорези на почти круглом лице испытывающе уставились на меня.

— Что еще ты слышал?

Пожимаю плечами.

— Ничего. Никто в открытую своего мнения не выражал. То, о чем я говорил ранее, это скорее мое общее ощущение настроения большинства.

— Ощущения меня не интересуют. — После затяжной паузы, губы монгола, сжатые в жесткую линию, вдруг изогнулись в подобие усмешки, а в глазах блеснула хитрая искра. — Скажи, латинянин, ты зачем пришел в Киев?

Резкая смена темы разговора заставила меня на секунду задуматься, но уже по тону я уловил, что ситуация, скорее всего, не несет опасности для меня.

«Вопрос лишь для затравки, — решаю так, сверив свои ощущения с выражением лица монгола, — на деле, его совершенно не интересует зачем я здесь. Занятно, чего же он тогда хочет?»

Отвечаю придерживаясь своей версии.

— По поручению папы, я должен обсудить с князем некоторые вопросы веры.

В ответ нойон лишь хмыкнул.

— Так иди, — черные зрачки зыркнули из-под плотных ресниц. — иди, обсуждай. Заодно и узнаешь, что думает князь о предложении Бату-хана.

Взгляд степного воина смотрит мне прямо в глаза, и, несмотря на насмешливый тон, я понимаю, что он это серьезно. Надо прямо сейчас идти и просить Ярослава о встрече. Еще помолчав для приличия, я уже было развернулся к двери, как меня нагнал голос монгола.

— Если в ходе вашего разговора, тебе удастся убедить урусса принять правильное решение, то ты можешь быть уверен, хан умеет быть благодарным.

Прикрыв дверь и распрощавшись с хорезмийцем, иду по узкому коридору к лестнице, размышляя на ходу:

«Видать, исход переговоров очень важен для посла, раз он готов просить о содействии первого встречного. А мне, мне-то что делать? Убеждать за предательство, я, конечно, не буду. Вопрос в другом. Соваться вообще в это дело или нет? С одной стороны, как русский человек, я обязан предупредить князя о том, чем все закончится, а с другой, торчать здесь до старости нет ни малейшего желания».

Задумавшись, чуть не сталкиваюсь с внезапно вывалившимся из-за угла боярином. Он глядит на меня снизу-вверх и недовольно бурчит.

— Аккуратнее, святой отец, а то зашибу ненароком.

И смех, и грех, право! Я здесь выше всех минимум на полголовы, и злобно зыкающий на меня бородатый гном вызывает у меня ассоциацию лишь с фэнтези Толкиена. В другое время, я бы непременно рассмеялся, но сейчас мне точно не до смеха.

Отступаю в сторону и извиняюсь.

— Прости, боярин. Заплутал.

Княжий воевода, видимо с правилами вежливости не знаком, потому что не только не извиняется, но даже пропускать меня не собирается. На его заросшем лице появляется подозрительное выражение.

— Заплутал, говоришь. Уж больно у тебя все случайности вовремя, латинянин. На ханского посла ненароком напоролся, а сейчас вот, стоило князю послать за тобой и вот на тебе. Ты уже здесь и искать не надо.

На месте боярина, мне может тоже собственная личность показалась бы подозрительной, но сейчас, чувствую, такие разговоры надо пресекать на корню.

— Вы что, боярин, меня в чем-то подозреваете? В чем, говорите прямо!

От моего напора тот смутился.

— Да нет, — отступив к стене, он освободил проход, — князь тебя видеть желает. Следуй за мной, провожу.

Развернувшись, воевода двинулся по коридору, не минуты не сомневаясь, что я иду следом. Поднимаемся на второй этаж, проходим по открытой арочной галерее и, наконец, боярин, поглядев по сторонам, открывает передо мной дверь.

«Они что, шифруются?» — С этой мыслью захожу в просторную горницу, и слышу, как тут же, за моей спиной хлопает дверное полотно. Стоящий спиной ко мне князь, разворачивается и резко подходит вплотную.

— Почему христианский священник заодно с язычниками? — Его взгляд вцепляется мне в лицо, требуя честного ответа.

В этом плане мне скрывать нечего.

— Нет никакого сговора, — выдерживаю его взгляд не отводя глаз, — это чистая случайность, как я уже и говорил.

Не найдя подтверждения своим подозрениям, Ярослав снижает нажим.

— Тогда, зачем ты здесь? Чего хочет от меня папа римский?

На этот счет у меня уже готова легенда. Говорю много общих слов об объединении церквей и совместной борьбе с язычеством. Много воды и никакой конкретики.

Князь с боярином слушают мою болтовню, но видно, что заботит их совершенно другое. Терпеливо дождавшись окончания моей речи, и покивав, мол да-да-да все это может быть, но совершенно неинтересно и неважно, Ярослав задает вопрос о том, что его действительно волнует.

— Ты хоть и христианин, но у монголов вроде как свой. Что можешь о них сказать, доверять им можно?

Как ни ждал я чего-то подобного, как ни готовился, а все-равно вопрос застал меня врасплох. Задача! Какую позицию мне занять, так мною и не решена, поэтому, в первую очередь, мысленно убеждаю невидимого и всемогущего старца:

«Меня спрашивают, я не могу не ответить. Это мое личное мнение, а никакое ни вмешательство. Просто говорю, что думаю и все».

Видимо рожа у меня в этот момент довольно стремная, потому что князь с недоумением переспрашивает.

— Что с тобой, латинянин? Занедужил что ли?

Беру себя в руки и отвечаю четко и уверенно.

— Доверять словам монгольского хана я вам не советую. Обманут.

Теперь настал черед князя слегка онеметь. К такому ответу ни он, ни его воевода не были готовы. Дмитро Ейкович даже пораженно крякнул.

— Чем же монголы тебе насолили, что ты их так кроешь.

Отрицательно качаю головой.

— Ничем. Вы спросили — я честно ответил, зачем мне врать.

Не сводя с меня внимательного взгляда, Ярослав огладил свою стриженную бороду.

— А в чем, по-твоему, обманут. Я не стану Великим князем Владимирским?

Еще не оценив подвоха, говорю, не задумываясь.

— Станешь.

В глазах князя промелькнуло удовлетворение.

— Тогда не пойму, в чем обман?

Вот теперь пришлось призадуматься мне:

«А, действительно, в чем? Что Батый ему обещал: Владимирский стол, общие для всей империи Чингиз-хана права и обязанности. А взамен что? Полное подчинение монгольскому хану, дань и участие в войнах империи. Странно, что Ярослав этого не понимает».

Князь и боярин по-прежнему смотрят на меня в ожидании ответа, и я пытаюсь расставить точки на и.

— Вы не будете самостоятельны, за правом на стол все князья будут ездить в Орду и вымаливать у хана свою вотчину на коленях. Тех, кто не захочет, казнят, а города, что не примут власть татарскую, подвергнутся разграблению. Несколько столетий Русь будет страдать под гнетом ордынских ханов.

Моя речь произвела впечатление, но не совсем то, на которое я рассчитывал. Ярослав наморщил лоб, словно силясь понять сказанное.

— Подожди, латинянин, ты кого Русью назвал?

Делаю непонимающее лицо.

— Как кого! — Обвожу рукой вокруг. — Всех! Киевлян, владимирцев, рязанцев, да всех людей русских.

На лице князя появляется подобие усмешки.

— Вы там в Риме своем совсем в делах наших ничего не смыслите. — Он повернулся к боярину. — Ты слышал, Дмитро Ейкович?! Киевляне, рязанцы…

Они лыбятся, друг на друга, а я никак не могу понять в чем закавыка, пока Ярослав не объясняет.

— Я — это Русь! Братья мои — Русь! Все князья, что от Рюрика пошли, да бояре родовитые — тоже Русь, а киевляне, владимирцы, это шелупонь местная. Кто их разберет — кто они. Поляне, древляне, вятичи, а может и угры, и меря. Ты что, меня с ними равняешь? — В голосе князя послышалась неприкрытая угроза.

Вот теперь я в полном замешательстве и в голове настоящий кавардак.

«Это как же понимать? Князь киевский себя с городом Киевом никак не связывает. Его послушать, так он даже с каким-то презрением говорит о горожанах».

— Я тебе так скажу, латинянин. — Ярослав направил на меня указательный палец. — У городов и так сейчас столько воли развелось, что сладу с ними не стало. Если татарва их пощиплет как следует, то я совсем не против, может поумнеют, и к княжеской власти у них почтения прибавится. Поймут, наконец, за кем сила, и кто их защитить сможет. А то, чуть что, сразу вой поднимают. Не по старине судишь, не по праву берешь, а как до дела дойдет, так сразу в сторону — это дела княжеские, нас не касаются.

После этого монолога, мне уже начинает казаться, что я вообще ничего не понимаю. Осторожненько так, пытаюсь прояснить картину.

— Вы что же, князь, готовы отдать верховную власть монгольскому хану и преклонить перед ним колени?

Тот, зыркнув на меня исподлобья, рубит словно в сердцах.

— Какая разница! Перед братом шею гнуть лучше, что ли?! Одно название — старший, а куда ни глянь, каждый князь творит, что захочет. Будет у меня опора на монгол, я на всей земле русской быстро железный порядок наведу.

— Они же вас данью позорной обложат! — Хватаюсь я за последнюю соломинку и слышу из-за спины расчетливые слова боярина.

— Десятина — это по-божески. За порядок, так и не жалко.

Чувствую, эти двое уже все решили, но я не хочу в это верить и упираюсь с упрямством обреченного.

— Неужто, князь, против родного брата пойдешь. Вместе с иноверцами степными землю русскую зорить. Не по-божески это, нехорошо.

Лицо Ярослава скривилось от злости.

— Ты поучи меня еще, латинянин, живо в поруби окажешься. — Его кулаки сжались от ярости. — Как меня лишать жены и вотчины отцовской, так это по-братски. Сослать сюда, на окраину, чтобы не мешался, это по-братски. Когда на Липице стояли, то может и были братьями, а опосля… Юрий меня предал. Он с Константином договорился, и они оба на меня всех собак повесили, в смуте и во всех грехах обвинили. Не брат он мне более!

В наступившей тишине, почти физически чувствуется надвигающаяся угроза. Я не знаю, что еще сказать и как повлиять на ситуацию. Ощущаю себя маленьким, ничтожным винтиком не способным остановить жернова истории, и в этот момент в глубине моего сознания вновь всплывает скрипучий старческий голос.

Так уж и быть, я не буду рассматривать то, что здесь произошло, как нарушение договора и твою попытку вмешаться в естественный ход истории. И то, только потому что меня до колик веселит твоя вытянутая грустная морда. Пусть это послужит тебе уроком, но учти, второго раза не будет, больше я прощать тебя не намерен.

«Аудиенция прошла, мягко говоря, с нулевым результатом во всех смыслах». — Зависаю на этой мысли, когда меня буквально выставляют из княжих покоев.

Прикрыв дверь, боярин бросает взгляд в мою сторону.

— Ты иди к себе, латинянин, когда князь гневен, может и зашибить ненароком.

Не заставляя просить себя дважды, быстро уношу ноги, повторяя про себя:

«Юпитер, ты злишься, значит ты неправ».

Так я себя успокаиваю. Раз мои слова задели Ярослава за живое, то может быть, он еще одумается и выступит вместе с братом против монгол.

В коридорах стало уже темновато, и я с трудом нахожу общую посольскую палату. Открываю дверь и застываю на входе. «Ну и вонища!» Почти три десятка давно немытых мужских тел, пропотевшая одежда и еще бог знает что. Духан просто сбивает с ног. А что делать?! Несколько секунд стою в проеме, пытаясь свыкнуться с «божественным ароматом» и делаю первый шаг. Стараясь не наступить на лежащие тела, протискиваюсь к своей лавке и укладываюсь. В голове роятся нерадостные мысли.

«Что дальше будет со мной? С посольством мои дела закончились, из города того и гляди попрут. Куда идти то? Вспомнив свою придуманную легенду, усмехаюсь: В Рим возвращайся — домой».

Как заснул не помню, но разбудила меня активная движуха. Спускаю ноги с лавки и утыкаюсь взглядом в своего знакомого половца. Зевнув во весь рот, спрашиваю:

— Чего случилось то? Что за переполох?

Тот бурчит, деловито набивая своим скарбом седельные сумы и мешки.

— Уезжаем. Нойон Турслан Хаши вместе с князем едут в Чернигов.

Я аж оторопел, всю сонливость как рукой сняло.

— Зачем?

В ответ получаю лишь снисходительный взгляд, мол что за вопросы? Откуда мне знать? Воин не спрашивает — зачем, он лишь выполняет приказы.

Понимаю, что спрашивать кого-либо бесполезно. Встаю и, оправив халат, выхожу во двор. Там не меньшая суета. Ржание лошадей, беготня.

«А, плевать, — мысленно машу на все это рукой и направляюсь к колодцу, — умоюсь, напьюсь, а там видно будет».

Выливаю себе на голову ведро воды и утираюсь полой халата — больше нечем. Сознание сразу прояснилось и добавилось бодрости. Разгибаюсь и чуть не вздрагиваю. Прямо надо мной навис Турслан Хаши. Он в седле, одет по-походному, то есть в овчинную шубу на голое тело. Тонкие усики над верхней губой задираются в оскалоподобной улыбке.

— Не знаю, как тебе это удалось, но мое слово крепкое. Мы, монголы, услуги не забываем.

Силюсь понять, о чем это он, а степной князь, не замечая моей растерянности, подзывающе взмахивает рукой. Один из его воинов тут же подводит мне степного конька с добротным кожаным седлом, стременами и украшенной медными заклепками уздечкой.

— Этот конь теперь твой. — Нойон довольно улыбается, ожидая благодарности, и я по обычаю кланяюсь, мол спасибо, всю жизнь мечтал о таком подарке.

Турслан удовлетворенно кивает и добавляет:

— Знаю, ты слуга божий и за скотиной ходить не привык, поэтому на время похода можешь взять себе двух человек в услужение. — Он вновь ухмыльнулся. — за мой кошт разумеется, а также я дам к ним двух заводных лошадей и прочие мелочи, что могут понадобиться в пути. Поход предстоит не близкий.

В моей голове куча вопросов. За что подарки?! Какой, к черту, поход?! Что мне со всем этим делать? Очень хочется спросить, но я молчу, боясь проколоться. К счастью, тут появился хорезмиец, и его слова начали кое-что прояснять. Прижав ладони к груди, Фарс аль Хорезми почтительно склоняет голову.

— Я слышал, что влияние христианских священников на светскую власть в полуденных странах велико, но все равно впечатлен. Всего лишь одна беседа и князь Ярослав безоговорочно принял верное решение.

Он замолчал, а мне теперь многое становится понятным. Видать, за ночь князь так и не угомонился, а разошелся еще круче. Мечта о Великокняжеском Владимирском столе совсем затмила глаза, и он теперь готов не только принять власть монгольского хана, но и пойти против брата.

Добившись некоторого понимания ситуации, тут же опять захожу в тупик.

«Так, а Чернигов тут причем? — Спрашиваю себя. — А я? Я-то каким боком?»

Словно подслушав мои мысли, хорезмиец склоняется к моему уху.

— Твоя идея о необходимости склонить Михаила Черниговского на нашу сторону пришлась Турслану Хаши по вкусу. Сейчас спешно едем в Чернигов, и если князья договорятся, то оба отправят совместное посольство к хану Бату для подготовки похода.

План понятный и от этого еще более жуткий. Как мне реагировать, я еще не решил, поэтому старательно изображаю понимание и согласие. Поднимаю взгляд на нойона и получаю ответ на последний вопрос.

— Ты поедешь с нами, — в глазах монгола блеснула хитрая искра, — Бату-хан не простит мне, если я оставлю в стороне человека с такими талантами.

«Черт знает что!» — Хочется заорать — «Вы что, с ума все посходили?! Никого я не уговаривал, никаких идей не высказывал! Откуда вы все это взяли?! Не хватало еще мне войти в историю как подлый папский нунций, соблазнивший правоверного князя на измену».

Совладав с эмоциями, аккуратненько выясняю у хорезмийца, как они догадались о моей роли в этом деле. Оказалось, уже с рассвета началась дипломатическая возня на уровне ближних людей. Ярослав, действительно, всю ночь не спал и, к утру решившись, развил бешеную активность. Посол был поднят и имел конфиденциальную беседу с князем, где тот и изложил ему свои план привлечь черниговского князя, поскольку одному ему с Юрием не совладать. Такую внезапную перемену Турслан Хаши смог связать только с моим влиянием на князя, ибо никаких других предпосылок для подобного поведения у него не находилось.

«И что теперь делать? — Ломаю голову, слушая путаный рассказ аль Хорезми — Разубеждать их глупо, пусть думают как есть. Я ведь отправлен сюда всего лишь посмотреть, как все было на самом деле, а значит и без меня, Ярослав принял бы точно такое же решение. Тем более, что мой „куратор“ не бесится, не грозится и ни в чем меня не упрекает. Значит, все идет по накатанным историческим рельсам, и моей вины в случившемся нет, а раз так, то предложение посла для меня наилучший вариант. И пусть это предложение больше похоже на приказ, альтернативы у меня все равно нет. В одиночку мне тут не выжить, а так, конь, слуги, и стопроцентная защита. Просто, полный набор джентльмена для комфортного путешествия».

Вспомнив о подаренной лошади, собираюсь уже принять поводья, как вдруг, опережая меня, выскакивает Куранбаса и, взяв коня под уздцы, склоняется в почтительном поклоне.

— Не волнуйтесь, святой отец. Я займусь лошадью.

Киваю в знак согласия, отмечая про себя, что один помощник у меня уже появился, даже не спросив моего согласия.

Впереди степь, позади степь, повсюду бескрайняя, прожженная солнцем степь. Растянувшееся посольство медленно движется на восток. Я качаюсь в седле в самой середине монгольского отряда. Так мы выехали из Киева, и так продолжается до сих пор, хотя давно уже остался позади Чернигов, и со дня на день можно будет увидеть верховья Дона. Вокруг меня молча едут монгольские воины, и мне до сих пор неясно, что это — почетный караул или строгая охрана. Вроде бы бежать мне некуда, да и незачем, но я постоянно чувствую на себе оценивающе-подозрительный взгляд Турслана Хаши, мол, я все вижу и, чтобы ты не задумал, я всегда буду на шаг впереди.

Этот степняк, наверное, вообще по жизни подозрительный и никому не доверяет, потому что другой причины с таким упорством следить за мной я не вижу. Ведь у него все складывается как нельзя лучше. В Чернигове князья договорились на удивление легко. Ярослав попросту предложил Михаилу разделить всю землю пополам. Весь северо-восток, включая Владимир, Суздаль, Ростов, Новгород и Псков, отходят к нему, а Киев, Чернигов, Переяславль и Галич к Михаилу. В другое время, на подобное предложение, тот попросту бы рассмеялся в лицо и сказал — это невозможно, но в этот раз за спиной Ярослава маячила тень грозной монгольской империи, а память о ее силе у черниговцев сохранилась еще со времен битвы на Калке. Все что тогда думал Михаил Черниговский ясно читалось в его глазах:

«Сегодня, я князь черниговский, а завтра? Завтра что? Любезные родственнички только и ждут случая отобрать стол. На горожан надежи нет, им вообще без разницы кто у них князь, а монгольский хан — это сила. Весь юго-запад подо мной будет, и никто пикнуть не посмеет. А если откажусь, то что? Да ничего, предложат кому-нибудь другому, Даниилу Галицкому или Святославу Смоленскому, например. Где гарантии, что они не согласятся».

Монголы стелили мягко, отказываться было даже как-то глупо. Мол, признание верховной власти Великого хана, это скорее привилегия, чем кабала. Князья будут полными хозяевами на своей земле, и хан ни во что вмешиваться не будет, лишь бы в срок платили десятину, а вот зато в случае военной угрозы, непобедимая монгольская армия всегда сможет защитить свои верные улусы. В общем, принципиального согласия достигли довольно быстро, а потом больше препирались по мелочам. Посол этот договор скрепил словом и клятвенно обещал помощь хана Бату в его претворении в жизнь. Оставалось только поехать и присягнуть хану на верность. Сами князья ехать опасались, и Турслан Хаши не настаивал, согласившись на ближайших представителях рода. Вот поэтому старшие сыновья обоих князей и едут сейчас на восток, навстречу идущей из побежденной Булгарии орде.

Себя мне упрекнуть не в чем, я в этом сговоре практически не участвовал.

«Да, — мысленно убеждал я самого себя, — переговоры переводил, на вопросы Турслана Хаши отвечал, помощь ему оказывал, но никаких угрызений совести по этому поводу не испытываю, как не чувствую и малейшей симпатии к князьям, решившимся на предательство ради власти».

Беспокойные мысли заставляют непроизвольно обернуться назад, следом за мной едут Куранбаса и Калида. Эти два типа с дурацкими именами вызывают у меня противоречивые чувства. С одной стороны, опытные мужики, дело свое знают. С такими не пропадешь. А с другой, кто они вообще такие? Я их не звал, не выбирал. Что половец, что этот странный старик, оба как-то сами прибились. С последним так вообще все чудно получилось.

Вдруг вспомнилось, как это было: Княжий двор. День отъезда из Киева. Я стою и смотрю как Куранбаса торочит к седлам лошадей скарб, выделенный мне от щедрот нойона. Все пространство вокруг заполнено шумом и людской круговертью. Княжеские дружинники, слуги, монголы вперемешку с русскими. Все суетятся, крик, беготня, и тут вдруг слышу, знакомый голос.

— Половцам доверять нельзя, вороваты и ненадежны.

Оборачиваюсь и вижу своего недавнего знакомого, вытащившего меня из драки. Не нахожу ничего лучшего как задать дурацкий вопрос.

— Ты как здесь?

Странник, словно не слыша меня, продолжает.

— Падки на чужое, еще прирежет тебя во сне. Догляд нужен. — Помолчав и будто решив что-то для себя, добавил. — Пожалуй, с тобой пойду. Пригожусь.

Помню совершенно отчетливо, что подумал тогда:

«Вот и второй попутчик нарисовался».

Оглядел я его, вижу, мужичок не простой. Худой, но жилистый и быстрый как мангуст. Думаю, а почему и нет, раз сам просится. Говорю:

«Раз решил, я не против, но скажу сразу — денег у меня нет, за работу смогу отплатить только едой, что монголы мне выделяют».

Мужик крякнул что-то типа, годится, и, бросив мне под ноги свою котомку, пошел помогать Курамбасе. С тех пор они у меня и охрана, и слуги и основные собеседники. Турслан Хаши, как обещал, выделил мне припасов на трех человек и пять лошадей. Про Калиду же слова не сказал, мол, твое дело, каких слуг себе нанимать. Он, вообще, выглядит довольным, но как я уже говорил, это не мешает ему контролировать чуть ли не каждое мое движение.

Кобыла останавливается, выводя меня из задумчивости. Смотрю, караван встал на вершине холма, и все с интересом рассматривают что-то там, далеко внизу. Опускаю взгляд и вижу настоящую погоню. Вслед за пятеркой всадников несется человек двадцать. Отсюда сверху не разобрать толком, но мне кажется, что и беглецы, и погоня из одного теста и больше всего похожи на кочевников.

«Степные разборки, — щурясь на солнце, пытаюсь разглядеть детали, — интересно, кто за кем гоняется?»

Бросаю взгляд на Турслана. Тот явно вмешиваться не собирается, а там внизу ситуация меняется. В отличие от беглецов, нам отсюда отлично видно, как из-за соседнего распадка появляется еще десяток и идет тем на перерез. Развязка стремительно приближается, а наш нойон не проявляет не малейшего желания вмешиваться.

Беглецы, разглядев, наконец, западню, сначала притормозили, но, видимо решив прорываться, тут же, пришпорив коней, вновь бросились вперед.

Разглядывая перипетии погони, не сразу замечаю появившихся рядом всадников, и, только услышав возглас: «Смотри какие отчаянные!» поднимаю взгляд. Справа от меня киевский княжич, в кольчуге и кованном шлеме, показывает вниз на идущих в смертельную атаку воинов.

— Предпочитают погибнуть, но не сдаются. — Он вдруг вытаскивает меч и, пришпорив коня, бросает стоящим за ним воинам. — Поможем храбрецам!

Не ожидавший подобного, десяток дружинников запоздало срывается вслед за своим юным предводителем, а я, заметив мрачную мину Турслана Хаши, иронизирую про себя:

«Что, не по нраву тебе самостоятельность юного Александра?!»

Все произошло так быстро, что даже телохранители будущего героя невской битвы не сразу среагировали и прилично отстали от своего подопечного, не говоря уже об остальной свите старшего Ярославича. Всадники летели вниз по склону, а Турслан Хаши, мрачно смотревший на все это безобразие, лишь осуждающе покачал головой, мол, что за бардак у этих руссов. Его воины, готовые рвануться с места, ждали лишь приказа, но тот, словно степной орел с высоты, безмолвно прошивал взглядом вершины холмов и распадки. Я не сразу понял, чего он медлит, но через пару секунд догадался, он ждет, не появятся ли еще какие-нибудь скрытые сюрпризы.

В ложбине уже завязалась схватка. Окруженные со всех сторон, беглецы схватились со своей погоней, и почти тут же в эту свалку врубился Александр. Завертелась смертельная круговерть клинков. Выставив заслон против надвигающегося десятка дружинников, преследователи всеми силами пытались закончить дело. Даже отсюда, сверху, было отлично видно, что больше всего они стараются достать одного из беглецов. Александр рубился как раз рядом с ним, не давая убийцам отсечь его от остальных и принимая на себя сыпящиеся ото всюду удары.

Судьба посольства повисла на волоске. На обычно бесстрастном лице Турслана сейчас явственно читался вопрос — если княжич погибнет, то кто будет присягать хану? Он нервно махнул рукой, посылая своих воинов в атаку, и вновь принялся пристально следить за схваткой. Из всех присутствующих, пожалуй, я единственный, кто смотрел совершенно спокойно на мелькающие над головой Ярославича клинки, поскольку точно знал — этому парню суждено умереть не здесь и не сегодня.

Нападавшие, несмотря на неожиданное вмешательство посторонней силы, до последнего не отказывались от своего плана и, не считаясь с потерями, пытались прикончить свою жертву. Только когда по склону покатилась волна монгольских всадников, они оставили свои попытки и нахлестывая коней, понеслись прочь.

Дело было сделано. Турслан Хаши вместе с хорезмийцем двинулись вниз, и я, решив, что занятно будет узнать из-за кого весь сыр-бор, тронул кобылу вслед за ними. Мы еще не доехали до конца, а поведение грозного нойона вдруг изменилось. Неожиданно, он, весь подобравшись, пришпорил коня и помчался галопом вниз.

Я не стал спрашивать аль Хорезми, что случилось. По его лицу и так можно было догадаться, что тот сам плохо понимает что происходит. Подъехав ближе, вижу как посол, спрыгнув с коня, почтительно склонил голову у стремени совсем юного всадника в дорогом пластинчатом доспехе. Голос гордого степного князя прозвучал непривычно подобострастно.

— Я счастлив видеть тебя, наян Сартак, в добром здравии. Да пусть, Небеса хранят тебя для великих свершений.

В ответ, юноша, спрыгнув с коня, указал на стоящего в ряду дружинников Александра.

— Вот его надо благодарить за мою жизнь, а не небеса! Если бы не его меч, то лежать бы мне в траве порубленному кыпчакской саблей. — Он остановился и, повернувшись к Ярославичу, воскликнул. — Кто ты? Кому я обязан жизнью?

Пока Александр представлялся, успеваю подумать:

«О как! Кто же это посмел напасть на старшего сына самого Бату хана?»

Видимо этот же вопрос заботит и Турслана Хаши. Едва дождавшись окончания пламенной речи Сартака, он спрашивает у пожилого воина из оставшейся охраны наследника.

— Как такое могло случиться? Кто это был?

Тот виновато клонит голову и бубнит малоразборчиво.

— Гнали косуль. Наян слишком горяч. Пошли на перехват, но заплутали. Оторвались от основной охоты, а тут эти… Те, что висели на хвосте — точно кыпчаки, а вот кто в засаде ждал, не скажу. Те больше на наших похожи, а…

Сартак вдруг прервал своего телохранителя и, презрительно сплюнув, улыбнулся.

— Черт с ними, разберемся позже! — Он вновь повернулся к Александру и протянул руку. — Ты отважный человек и превосходный воин! Я почел бы за честь назвать тебя своим другом и братом!

Ругаясь и проклиная всех подряд, выползаю из юрты. Мочевой пузырь полный и страшно хочется помочиться, но несмотря на темноту и отсутствие свидетелей, просто отойти в сторонку и сделать все по-быстрому чревато последствиями. По монгольским законам такой проступок наказывается очень сурово. Так что надо совать ноги в выданные мне монгольские сапоги гуталы, накидывать овчинную шубу и топать за черту лагеря в специально отведенное место.

Еще не рассвело, но темнота уже начала отступать. В лунном свете сверкающий белизной иней делает ночную мглу сероватой и прозрачной. Изо рта вырывается облачко пара. Ночью подморозило, что совершенно неудивительно — начало ноября. Уже почти два месяца как я торчу здесь, в орде хана Кулькана. Торчу с того самого дня, как в Большой ханской юрте старшие сыновья князей Ярослава Киевского и Михаила Черниговского от имени своих отцов присягнули на верность Великому монгольскому хану Угедею и наследнику улуса Джучи — хану Бату.

Замерзшая трава хрустит под мягкой подошвой сапог, кутаюсь в овчину, а в голове всплывают четкие картины прошлого, словно это было вчера.

Большая юрта наполнена полумраком, по кругу сидят мрачные, похожие на изваяния, чингизиды. Посольство русских князей в середине. Все сделали как научил аль Хорезми. Вошли, опустились на колени, поклонились хану и уселись на ковре, скрестив ноги. В дальнем от входа конце в шелковом китайском халате застыл в высокомерной позе глава западного похода Бату хан. На вид из всех присутствующих монгол он выглядит моложе всех. Гладкое безусое лицо, узкие прорези темных глаз, на чуть желтоватой коже ни единой морщинки. Вспоминаю — ему сейчас лет двадцать семь, двадцать восемь, не больше.

Обвожу взглядом каменные лица ханов и вдруг понимаю, почему курултай выбрал именно Батыя главой этого похода. Угедей не идиот, чтобы доверить стотысячное войско одному из сыновей Чингиза — уж больно большой для того соблазн. А Батый что, он слишком молод, к тому же всего лишь внук Чингиз хана, таких вон с пару десятков наберется, а значит, даже если ему придет в голову мысль отколоться от империи, то остальные чингизиды его точно не поддержат. Собственные амбиции пересилят.

Пока в голове крутились эти мысли, Турслан Хаши сделал почтенному собранию пространный доклад о своей миссии и о достигнутых договоренностях. Я перевел его речь молодым русским князьям, а затем они поочередно присягнули на верность Великому хану Угедею. Бату принял эту клятву верности с неподвижной, бесстрастной маской на лице. Это была официальная церемония, здесь главное форма — о реальных вещах уже договорились заранее.

Когда «представление» закончилось, Бату выдал свое решение.

Вся орда продолжает движение на юг, на зимовку и отдых после тяжелой Булгарской кампании. Там в степях северного Кавказа начнется подготовка для дальнейшего похода на запад.

Завершая свою речь, Батый торжественно объявил:

— Будущей весной мы вернемся в верховья Дона и вместе с русскими союзными князьями присоединим северные земли к улусу Джучи.

По тому, как соглашающе закивали головы чингизидов, стало понятно, что это уже не раз оговоренное и выверенное совместное решение. Облегченно выдохнув, я было подумал, что на этом все — точка, можно расходиться, но тут неожиданно попросил слова киевский княжич. Большинство присутствующих покосилось на него неодобрительно, мол, не по чину, да и вообще, он здесь не для того, чтобы рот открывать, но Батый знаком разрешил — говори.

У монгол говорящему вставать не требуется, излагаешь сидя как сидел, и к такому тоже еще привыкнуть надо. Я, например, пробовал. Отвратительно выходит, дыхание сбивается, тембр голоса не тот, и вообще, связность речи постоянно сбивается, но Александр ничего, справился. Голос его зазвучал уверенно, и я начал переводить.

— Нет, — говорю вслед за ним, — до весны ждать не надо. Будет намного лучше, если проведем поход этой зимой.

В Большой юрте после этих слов наступила такая тишина, словно все дышать перестали. Княжич не согласен с решением хана! Не то, чтобы это бог весть какой проступок, совет для того и собирают, чтобы все мнения выслушать, вот только, видать, мнение руссов никого не интересовало.

В этой тишине к уху Батыя нагнулся сухой старик, сидящий справа, и шепотом довел ему свое мнение. После этого Батый бросил на княжича взгляд, означающий только одно — хорошо, обоснуй.

Надо отметить, Александр подготовился и довольно дельно растолковал суть дела, а я постарался также толково донести смысл до монголов.

Мол, если начать поход весной, то смерды не засеятся, а значит урожая осенью не будет. Не будет урожая, будет голод, и тогда нечем будет платить налоги не только в этом году, но и в последующих. Людишки разбегутся, земля оскудеет и не получат свое не только князья, но и Великий хан, а вот если провести зимнюю кампанию, то совсем другое дело — урожай уже собран, конница пашни не вытопчет.

Он смело взглянул в глаза Батыя и добавил:

— Раз русская земля войдет в улус Джучи, то и относиться к ней надо как к владениям хана и не зорить зря.

Слово главы похода должно быть последним — это непреложный закон, поэтому Батый молча обвел взглядом сидящую по кругу высокородную родню.

Ответил почему-то Кулькан, он хоть и не чингизид, но прямой потомок Темучжина, и на слово в совете право имеет. Он здесь не самый молодой, но, видимо, самый нетерпеливый, раз вызвался первым. Ответил с ленцой, словно объясняя неразумному то, что уже обсуждалось до него не раз.

— Зимой в тех местах снега может быть по пояс, а это значит, — усмехнулся он, повторив мою интонацию, — подножного корма для скота нет, маневра для конницы нет, города урусов превращаются в ледяные крепости…

Он многозначительно замолчал, словно давая понять, что если аргументов недостаточно, то он может накидать подобных доводов еще сколько угодно. Отметив про себя, что слова монгола вполне убедительны, я перевел их Александру и с интересом стал ждать, чем тот ответит. Княжич тянуть с ответом не стал, явно было, что подобные контраргументы его нисколько не смущали.

— Великий хан, — не отвечая Кулькану, он обратился напрямую к Батыю, — все это так, но только если на Русь вторгнется чужеродный завоеватель. Тогда да, вся земля от мала до велика поднимется на защиту, а вот если князь киевский Ярослав пойдет войной против князя владимирского Юрия, то города вмешиваться не станут и помощи не дадут ни тому ни другому. Городское вече в таких случаях редко когда встает за своего князя, чаще городская господа склоняется к решению, что это дела семейные, и пусть князья сами выясняют кто из них правее, а им, горожанам, без разницы с кем договариваться с Юрием ли, или с Ярославом.

После этих слов, к выражению недовольства на лицах степняков добавилось еще и удивленное недоверие. Настолько явное, что в наступившей затем паузе я успеваю мысленно съязвить:

«Что, господа монголы, трудно поверить в существование демократии?»

Александр же, выдержав театральную паузу и обведя взглядом сидящих чингизидов, продолжил:

— Предложение у меня такое. Наши отцы, — тут он глянул на Ростислава Черниговского, — к ноябрю соберут свои дружины, поднимут ополчение и выдвинутся к верховьям Дона. Здесь они соединятся с выделенным им в помощь твоим отрядом, хан, и отсюда объединенная армия под стягами князей киевского и черниговского направится к Рязани и дальше на Владимир. В этом случае города предпочтут в свару князей не ввязываться и в осаду за их интересы не садиться, а предложат как Ингваревичу Рязанскому, так и Юрию Всеволодовичу решать свои обиды в поле, в честном бою. Как пойдет дальше, сейчас можно только предполагать, но если мы будем двигаться стремительно и не позволим Великому князю Владимирскому собрать всех своих сторонников, то шансы на быструю победу очень неплохие. Поэтому, не задерживаясь на осады и грабежи, а лишь принимая присягу с городов, армия пойдет прямиком на Владимир. Заняв Великое княжение Владимирское и разделив всю русские княжества по своему разумению, наши отцы поклонятся Великому хану сей землей и станут его верными вассалами. Таким образом, уже к весне и без больших потерь ты, Бату-хан, сможешь присоединить к империи всю землю Русскую.

После того как я закончил перевод, по кругу побежал разноречивый монгольский шепот.

— В словах уруса есть смысл.

— Чушь, нельзя доверять инородцу!

— Города не подчиняются своим владетелям. Что у них за порядки?!

Мои уши ловят этот разноголосый гомон, а глаза глядят только на Батыя. Тот продолжает сидеть как каменный истукан, но во взгляде его появилось такое странное выражение, что мне даже подумалось будто он видит в семнадцатилетнем Александре самого себя девятилетней давности, когда на курултае его объявили главой великого западного похода. Такого же юного безусого парня, лишь только подающего большие надежды.

В этот момент, к его уху вновь наклонился тот же жилистый старик и Батый, подняв правую ладонь, потребовал тишины. Гул голосов постепенно стих, а хан, кивнув чему-то услышанному, задал Александру вопрос:

— Как степная конница пройдет по зимнему бездорожью?

Почти сразу перевожу ответ.

— Пешее ополчение будет двигаться впереди и торить дорогу лошадям, а завалы и засеки будем обходить по замерзшим руслам рек.

Не поворачивая головы, Батый вновь провел одностороннее совещание со своим главным советником и, подумав с минуту, безапелляционно изрек:

— Ты, Кулькан, останешься здесь и этой зимой поможешь русским князьям взять власть. Получится — хорошо, не придется терять время. А нет, тогда вернемся весной со всем войском.

Это было так неожиданно, что в наступившей изумленной тишине раздался лишь один возмущенный вопль, это Кулькан аж взвился от негодования.

— Почему это я должен возиться с этими урусами? Я не собираюсь мерзнуть и гробить коней в непроходимых лесах и зимних сугробах!

Бросаю взгляд по сторонам и по лицам монголов понимаю, что это перебор, так вести себя в благородном собрании непозволительно никому, даже высокородному хану. К этому подмечаю еще одну занятную штуку. Все вроде бы принимают право Кулькана на возмущение, но в тоже время отводят глаза, словно бы внутренне соглашаясь с решением Батыя, и дело здесь явно не в излишней эмоциональности.

Пытаюсь понять в чем тут закавыка и припоминаю, что Кулькан — это не чингизид, но тем не менее один из младших сыновей Чингисхана. То есть номинальных прав на престол у него нет, но видать, амбиций предостаточно и это сильно настораживает реальных наследников.

«Так вот где собака порылась, — иронично усмехаюсь своей догадке, — для Гуюка, Кадана и того же Батыя, Кулькан может быть серьезной занозой в заднице и избавиться от него, хоть и на время, они все не против. Типа, пусть он набивает себе шишки в русских лесах, подальше от основной армии. Не получится — пострадает авторитет лишь Кулькана, а получится, так все равно ни громкой славы, ни богатой добычи там не найти. А все это очень скоро будет иметь огромное значение, ведь Угедею осталось править года три не больше».

Пока я строил свои мысленные комбинации, на ковре Большой юрты разгорелось настоящая война взглядов. Глаза старика за спиной Батыя скрестились с глазами Кулькана в безмолвном сражении.

Я уже догадался, что седой, жилистый советник Бату хана — это легендарный Субэдэй багатур, негласный главнокомандующий всей монгольской армии в западном походе. Его жгущие Кулькана глаза требовали подчинения прямому приказу Батыя. Они словно бы вколачивали в мятежную голову нойона упрямую истину. Бату избран курултаем и утвержден Великим ханом Удегеем, неповиновение повлечет неминуемое наказание вплоть до казни.

Еще несколько секунд этого противостояния и Кулькан сдался. Отведя взгляд в сторону, он процедил сквозь зубы:

— У меня в тумене большие потери, едва ли половина наберется.

Субэдэй тут же погасил в глазах гнев, словно бы говоря — вот это другое дело, это деловой разговор. Нагнувшись к Батыю, он вновь пошептался с номинальным командующим, и тот, глядя на Кулькана, произнес:

— Тебя усилит корпус Бурундая. — Впервые, на лице Батыя появилось что-то вроде ироничной усмешки. — У него тоже недостача большая. Глядишь, вдвоем вы как раз на полноценную тьму и наберете.

Сделав свои дела, запахиваю халат и вспоминаю, как в ответ у Кулькана заходили от злости скулы, как он сдержался и молча проглотил обиду.

«Ведь, наверняка, у каждого из этих чингизидов полно за душой таких обид, — подумалось мне, — как при такой враждебности друг к другу им удается сохранять общий порядок и организованность всего войска? Вот это загадка».

Шагаю к своей юрте и понимаю, что на этот вопрос ответа мне никто не даст, пока я сам не увижу их в деле и не смогу в реалиях оценить, в чем же скрыта монгольская непобедимость.

К сожалению, эта трагическая возможность приближается с каждым днем. Орда Кулькана медленно движется по левому берегу Дона, воины Бурундая отдельными отрядами рыщут по степи вокруг в поисках возможных половецких отрядов. Мне отведено место переводчика в свите нойона Турслана Хаши. Он, как я уже понял, де факто является человеком Батыя в Кулькановской орде, а де юре, возглавляет посольско-разведывательную миссию по сотрудничеству с союзными русскими князьями.

Кстати, моего желания занять это «важный чиновничий пост» никто не спрашивал. Батый лично оценил мои лингвистические таланты и особой милостью наградил меня сим ответственным заданием на время русского похода. Спорить, по понятным соображениям, я не стал.

После этого, свободного времени у меня появилось предостаточно, и в основном, я тратил его на размышления по одному не дающему мне покоя вопросу. Что мне делать? Оставаться в роли пассивного наблюдателя или попытаться хоть что-нибудь предпринять для спасения Руси. Первый вариант казался во всех отношениях предпочтительней. Спокойно отсидеть положенный срок, все записать, прихватить, если получится, парочку вещественных доказательств, по возвращении настрочить докторскую и прогреметь в историко-археологических кругах. Я бы так и остановился на этом, но совесть, будь она неладна, грызет и грызет, сколько бы я не пытался убедить себя в нелепости своего вмешательства.

«Что я смогу сделать? Бегать орать — не верьте монголам, не верьте своим князьям! Кто меня, „латинского священника“, будет слушать?! Придушат по-тихому и никому никакой пользы».

В общем, пока мне удалось договориться с самим собой на таком компромиссе. Буду смотреть, анализировать события и искать возможности вмешаться. Если таковые появятся, но только чтобы вот прям реально повлиять на события, тогда черт с ним, рискну, а коли нет, то не обессудьте… Не судьба.

Самое печальное, что я не понимаю с какого бока к этой проблеме подступиться. Ну вот, например, сбежал я от монгол и каким-то чудом добрался до Рязани и предстал перед князем. Что я ему скажу? Ярослав и Михаил сговорились с татарами и идут против тебя и Юрия Всеволодовича. Так ведь, черт возьми, он и так это знает! Что еще?!

Могу, конечно, сказать, чтобы не выходил в поле, а укреплялся в городе, а еще лучше, отходил к Коломне, на соединение с владимиро-суздальскими полками. А он мне на это что ответит? Первым делом спросит — кто ты таков, откуда все знаешь и почему я тебе должен верить? Еще, не дай бог, заподозрят в шпионаже и на дыбу отправят. Как пить дать отправят, они здесь это любят, подкрепить, так сказать, показания пыткой. Да и потом, то что я ему посоветую и так очевидно любому, сколь-нибудь опытному военачальнику, а Юрий Ингваревич не в одном походе участвовал, дело свое знает, но при этом поступит по-другому. Значит, у него на это будут свои причины, о которых я не знаю. Я вообще мало что знаю.

Получается, ничем конкретным помочь Рязанскому и Владимирскому князьям я не могу, хоть и из двадцать первого века. Остается только ждать и пытаться понять, можно ли вообще изменить эту историю.

Размышляя, неспешно бреду по покрытой инеем траве и тут вижу, несется навстречу Куранбаса. Без шапки, глаза выпучены — явно на взводе. Завидев меня, припускается еще быстрее. Подскочив, бормочет, задыхаясь от быстрого бега.

— Хвала Синему небу, нашел!

При этом, на лице моего половецкого друга и слуги в одном лице написано такое безграничное облегчение, что не могу удержаться от сарказма.

— Давно не виделись, успел так сильно соскучиться?

— Нет. — Он отвечает на полном серьезе, поскольку сарказма не понимает напрочь. — Там Турслан Хаши вас ищет! Обещал голову мне снести, если немедля вас не найду и к нему не доставлю.

Цепкая рука степняка вцепилась в рукав и тянет меня за собой, так что я прибавляю шагу.

— Да что случилось-то? — Спрашиваю уже почти на бегу, и мой слуга, не оборачиваясь, бросает назад.

— Посольство прибыло от урусов.

— И что? — Вырывая рукав, резко перехожу на шаг. — Земля разверзнется, если пяти минут не подождать?!

Не решаясь схватить меня вновь, Куранбаса начинает канючить.

— Молю вас, пойдемте быстрее. Турслан Хаши словно с цепи сорвался. Говорят, Кулькан наорал на него, что толмача нет, вот он и взбесился, а с ним, вы же знаете, лучше не связываться.

— Черт! — Ругаясь, вновь перехожу на бег вслед за половцем. — Что за посольство среди ночи?!

Справедливости ради, надо сказать, что не такая уж и ночь, скорее обычное, хмурое ноябрьское утро, но я все равно ворчу до самой юрты Кулькана. По пути Куранбаса выложил все, что он знал по поводу визита русских. Оказывается, вчера передовые отряды Бурундая пересекли границу Рязанского княжества. До столкновения дело не дошло, но старший сын князя, что командовал вышедшим навстречу сторожевым полком, срочно прислал посольство, дабы определиться с намерениями монгол.

Уже на подходе к ханской юрте вижу выстроившихся личных телохранителей Кулькана, колышущиеся на ветру бунчуки и с десяток спешившихся рязанских воинов. Разглядывать дольше мне не позволил подскочивший аль Хорезми.

— Где вас носит, Иоанн? Нойон в бешенстве. Хан ждет.

Возмущенно пожимаю плечами.

— Помочиться уже нельзя спокойно! Могли бы и вы, — вкладываю в голос максимум язвительности, — досточтимый Фарс, тряхнуть стариной и перевезти хану.

Хорезмиец фыркает на ходу и в язвительности мне не уступает.

— Мог бы, но Кулькан, видите ли, вас желает.

Дальше уже идем молча, но на входе я неожиданно останавливаюсь и пропускаю хорезмийца вперед. Не ожидавший такого подвоха, аль Хорезми влетает в шатер и получает от не привыкшего ждать чингизида полный «ушат дерьма». Подождав, когда за пологом немного утихнет, захожу вовнутрь и чувствую себя при этом прожженным восточным царедворцем. Навстречу, удивленный таким коварством, взгляд хорезмийца, злобная искра от Турслана Хаши и все. Я спокойно занимаю положенное мне место. Кулькан, уже выплеснувший накипевшую злость, устало машет рукой — наконец-то. Пусть ведут послов.

Через пару мгновений охрана ввела в юрту трех посланников рязанского князя. На всех троих длинные, до колен, кольчуги, добротные кожаные сапоги — сразу видно, люди не бедные. Приложили открытые ладони к груди, поклонились. Даже не в пояс, а так, едва склонив головы, как равные с равным. Я им едва в глаза глянул и сразу понял, добром это посольство не кончится.

За те два месяца, что мне пришлось провести в степной орде, я уже успел познакомиться с чудовищной натурой хана Кулькана. То, что воин он превосходный и военачальник неплохой, сомнений не вызывает, но вот как человек — полное дерьмо. Капризный, вспыльчивый и злобный. Жесток и злопамятен до параноидальности. То ли били его в детстве нещадно, то ли другая какая обида засела в сердце, но ему просто необходимо постоянно ощущать свое превосходство над другими людьми. И выражается оно, конечно же, в неуважении ко всем и вся, и к своим близким в том числе, в оскорблениях, в прилюдных избиениях, и в придирчиво-мелочном отношении к малейшему несоблюдению этикета.

Вот и сейчас, вижу, как глядя на послов, зажегся дьявольский огонь в глазах хана, а те, словно не замечая опасности, прут на рожон и заявляют.

— Почто ты, хан, орду свою у границ княжества держишь? Нет ли в мыслях твоих зла на Рязани сотворить?

Перевожу, стараясь максимально смягчить фразу, но Кулькан уже завелся.

— Кто вы такие, чтобы спрашивать с меня, сына Великого Чингисхана?! Я, и только я, решаю, где мне пасти своих коней, а где нет!

После такой недвусмысленной угрозы, рязанцы опасность осознали, но, нахмурившись, на попятный не пошли.

— Мы хозяева земли здешней и право спрашивать заслужили железом и кровью.

И без того узкие глаза хана превратились в едва различимые щелки.

— На всей земле есть только один хозяин — Великий хан монгольский, а у всех остальных есть лишь выбор: покориться или умереть. Преклоните колени передо мной, тайцзы Кульканом, и, может быть, я подарю вам жизнь.

Вокруг все напружинились, охрана схватилась за рукояти сабель, а послы тревожно переглянулись между собой. Тот, что постарше с окладистой бородой, выступил вперед.

— Мы здесь не за тем, чтобы на коленях перед тобой ползать. Князь послал нас сказать тебе — убирайтесь с земли Рязанской или навеки в ней успокоитесь.

— Собака! — Лицо хана скривилось от ярости, и он наотмашь рубанул рукой.

Охрана восприняла это, как знак к расправе и накинулась на послов. Поначалу, они хотели их повязать и вытащить из юрты, дабы не пачкать ковры кровью, но русские не дались, и завязалась драка. Посыпались удары, и первая кровь, несмотря на численное превосходство, брызнула из монгольского носа.

Бешено вращая глазами, Кулькан несколько секунд смотрел на царящее перед ним безобразие, а затем, не выдержав, рванул с пояса нож и бросился в схватку. С первого же удара, стальное лезвие нашло цель, и шея одного из рязанцев зафонтанировала кровью. Двоих оставшихся завалили на пол, и хан, кривя рот от удовольствия, зарезал их тут же собственной рукой.

Произошедшее настолько ошеломило меня, что я застыл заледеневшим столбом. От запаха крови заложило нос, колени ослабли, а желудок крутануло рвотным спазмом. До сего дня я видел убийство лишь на экране, а тут… Еле сдержав еще один спазм, я, зажимая ладонью рот, рванулся к выходу. Протаранив полог головой, выскакиваю на воздух, но там то же самое. Кругом кровища, ругань и вой. Монголы рубят свиту рязанского посольства.

Развернувшись, бросаюсь в другую сторону, все равно куда, лишь бы подальше. Не успеваю сделать и шага, как меня сбивают с ног, и навалившаяся туша шипит голосом Куранбасы.

— Лежите тихо, святой отец, а то, неровен час прирежут по ошибке.

Затихнув, тыкаюсь лицом в морозную траву. От холода вроде легчает, и выдохнув, рычу наверх.

— Все! Слезай с меня, живо!

Половец сползает и ложится рядом. Его спокойный, разумный взгляд смотрит мне прямо в глаза.

— Не вставайте, подождем, пока все закончится.

Бухаюсь опять лбом в траву и лежу. В висках пульсирует одна единственная мысль: «К черту все! К черту! Отпустите меня домой!»

Сколько времени я пребывал в таком состоянии, не знаю. Как встал, куда шел, с кем, не помню напрочь. По-настоящему пришел в себя, лишь услышав.

— Глянь, один живой.

Из-под груды мертвых тел, ханские телохранители вытащили пожилого мужика, залитого кровью. Один из них, запрокинув жертве голову, уже взмахнул саблей, но окрик Кулькана остановил его.

— Оставь! — Хан покрутил головой. — Толмача мне найдите.

Чувствую легкий тычок в бок, и слышу голос моего половца.

— Пропустите, не толпитесь.

Протискиваюсь в расступившийся коридор и оказываюсь прямо перед ханом. Смотреть на него не могу, сразу перед глазами всплывает распоротое горло. Не поднимая глаз, шевелю плохо слушающимся языком.

— Я здесь.

Кулькан пройдясь по мне невидящим взглядом бросает.

— Скажи этому… — он не находит подходящего слова. — Пусть возвращается и известит князя своего, что так будет со всеми, кто не покорится.

Перевожу, а на меня с залитого кровью лица в упор смотрит единственный видящий глаз. Смотрит с такой тоскливой безнадегой, что во мне вдруг щелкает какая-то еще не осознанная мысль, заставляющая меня повернуться к хану и произнести.

— Этот человек не доедет в таком состоянии, кровью изойдет. Перевязать бы надо.

Кулькан смотрит на меня, как на заговорившую лошадь, а затем фыркает.

— Зачем? Если сдохнет, то туда ему и дорога.

— Умрет — не передаст слово ханское, — я уже настолько поднаторел в общении с этими людьми, что знаю на какие кнопки души надо жать, — а слова хана должны быть услышаны, чтобы не случилось.

Кулькан задумывается, причмокивая губами, словно пробует мои слова на вкус, и вдруг растягивает рот в ухмылке.

— Хитер ты, латинянин, ой хитер. — Он тычет в меня пальцем. — Хорошо, займись им, чтобы доехал и по дороге не сдох. Мои слова должны быть услышаны.

В юрте чадит масляный светильник, в свете которого Калида жутковатой кривой иглой штопает порубленного мужика. Тот в сознании, мычит и грызет зажатую в зубах палку. Резко воняет кровью и потом. Сидя в противоположном углу, я стараюсь не смотреть в ту сторону. Мутит.

Сижу, скрестив ноги, и в который уже раз спрашиваю себя:

«Зачем я ввязался? Этот параноик Кулькан запросто мог и меня прирезать, чтобы не умничал. Ведь все равно ничего не изменить! Мужик так и так умрет, ведь здесь ни бинтов, ни антибиотиков… Да и вообще, мне-то какая разница — одним больше, одним меньше».

Ответов на вопросы, естественно, не нахожу, и от полной бессмысленности своих действий все больше раздражаюсь на самого себя.

К счастью, слышу за спиной удовлетворенный голос Калиды.

— Кажись, все!

Это значит, можно отвлечься от бессмысленных мыслей. Встаю и подхожу к раненому. Тот выглядит не так уж и плохо. По-настоящему серьезная рана только одна — на груди. Ее то Калида и латал все это время, а остальное так, мелочи. Промыли, замотали тряпками, даст бог затянется. Глаза, к счастью, тоже целы. Один просто полностью заплыл кровоподтеком, а второй вон, пронзает меня вопросительным взглядом, мол, зачем спас, кто ты такой и что тебе от меня надо?

«И этот туда же — зачем? — Возмущенно ругаюсь в душе. — Откуда я знаю. Просто сделал доброе дело, и надеюсь, мне это зачтется». Вслух же говорю строго и уверенно, с твердым нажимом в голосе.

— Ты на меня не зыркай. Отвечай, кто таков, как зовут?

Я же учитель, а первое правило учителя гласит. Что бы не случилось, главное, излучай уверенность. Когда тебя постоянно оценивают десятки глаз, все сомнения должны оставаться внутри, а снаружи только полная убежденность в знании того, что делаешь. А в том, что мои действия оценивают сомнений нет никаких. Куранбаса, тот мне уже спину взглядом прожег, и едва ли не вслух возмущается — зачем мы из-за этого русса подставляемся, да и Калида тоже все время щурится так, словно под кожу мне заглянуть хочет. Эти люди вроде бы мне служат и по большому счету меня мало должно волновать их мнение, но с тех пор как они появились в моей жизни, меня не покидает смутное ощущение, что это неспроста.

На виске у раненого вздулась от напряжения вена, и он через силу, все же выдавил из себя.

— Ярема я, из боевых холопов боярина Козима.

«Боярин Козима, наверно, один из тех, кого в ханской юрте убили. — Прокручиваю еще раз недавние события и тут начинаю четко осознавать мотивацию своих поступков. — Глупо обманывать самого себя. В глубине души ты давно уже все понял. Ты этого мужика вытащил, чтобы рязанского князя о сговоре предупредить и, возможно, ход истории изменить. — Непроизвольно оборачиваюсь, не подслушивает ли кто. — А за это, как ты сам знаешь, наказание неминуемо последует, а если еще и Кулькан узнает, то и ждать не придется. Кожу со спины сдерут и на дороге подыхать бросят».

Бросаю взгляд на своих так называемых слуг, и несмотря на дрожь в коленях, решаюсь.

— Куранбаса, принеси воды. — Быстро пытаюсь придумать: куда бы отправить второго и, не найдя ничего лучшего, отправляю его за дровами.

Эти двое особо не торопятся и подозрительно косятся в мою сторону, так что я не выдерживаю.

— Давайте живо, я что вас ждать должен?!

Это подействовало, и они тут же выскакивают из юрты. Едва полог закрылся, я повернулся к раненому.

— Утром тебе дадут лошадь и отправят обратно в Рязань. Я хочу, чтобы ты передал князю мои слова. Пусть в поле войско не выводит, татары здесь не одни. Ярослав Киевский и Михаил Черниговский с ними заодно. Пусть князь ваш с дружиной и со всем городом садится за стены, в оборону, и ждет подхода подмоги от Юрия Всеволодовича. Это ваш единственный шанс выжить.

Пока говорил не замечал, а вот выпалил все и вдруг увидел, как округлился от изумления выпученный на меня глаз. Не совсем поняв в чем дело, спрашиваю:

— Ты понял меня?

Мужик кивает, а затем вдруг произносит.

— Зачем?

Теперь мой черед удивленно умолкнуть. Пока я решаю, что он имеет в виду, раненый повторяет.

— Зачем мне к князю с этим идти. То, что Ярослав с Михаилом воду в городе мутят и войной идут, так то и так все ведают. А по воинским делам, Юрий Ингваревич страсть как не любит, когда низшие людишки не в свои дела лезут. В поле или в осаду, это уж он сам пусть решает, не мое это дело.

Не знаю, чувствовал ли я себя когда-нибудь большим идиотом, чем сейчас. Я тут переживаю, рискую, можно сказать, жизнью, а никому, оказывается, это не нужно. В довершении к чувству чудовищного унижения, в голове зазвучал знакомый каркающий смех, и слова моего куратора резанули сознание.

«Вижу, не уймешься никак… Оставь! Ведь мое терпение не безгранично. Не наказываю тебя только потому, что это даже не попытка была, а так, глупость несусветная, но… Запомни и на носу себе заруби, больше поблажек не будет».

Голос старика давно затих, а я все еще продолжаю стоять в полном ступоре. Давит ощущение стыда и полной раздавленности. В горячечной пустоте разум пытается отвлечься от пережитого унижения и страха. Словно назло прозвучавшей угрозе, он копается в воспоминаниях и, оправдываясь, строит какие-то новые логические цепочки.

«Ерунда! Ерунда полная. — Крутится мозг раз за разом. — Если рязанский князь все знает, то зачем добровольно лезет в капкан?»

Грызущее изнутри непонимание, неожиданно выплескивается в раздраженном вопросе.

— Если уж вы там, в Рязани, все знаете, то зачем послов к хану прислали? Только людей зря положили!

Ярема приподнимается, прижимая к груди повязку.

— Странный ты человек, — его единственный глаз впивается мне в лицо, — не пойму я тебя. Вроде бы искренне переживаешь, а почему непонятно. Ведь ты чужой. Священник откуда-то с запада. Зачем тебе лезть в наши дела?

Я молчу, а он, не дождавшись ответа, продолжает.

— Зачем приехали? Неужто не понятно — разведка. Князю надо знать: сколько здесь татар собралось, чем вооружены, есть ли брони?

На это мой рот кривится в непроизвольной усмешке.

— Выходит, не справились вы, подвели князя.

— Выходит так, — рязанец тяжело вздыхает, — ты, святой отец, обиду на меня не таи. Вижу, советуешь ты от чистого сердца, только как Юрию Ингваревичу на Рязани в осаду сесть, ежели город отказывается. Вече и господа городская порешили против Ярослава не идти и в распри его с братом не лезть, а князю сказали так: «Коли хочешь в спор Всеволодовичей вмешиваться, то бери дружину, да людей охочих, и выходи в поле, а город в сем деле тебе не подмога».

Я вдруг вспоминаю слова Александра на совете у Батыя и только сейчас осознаю, какую мину тот заложил под организацию сопротивления монголам. Ведь сейчас народ на Руси думает, будто идут обычные княжеские разборки, а когда прозреет, то уже поздно будет.

Мысли хаотично заметались в голове, пока не вылились во вроде бы приемлемое решение.

— Тогда, пусть князь рязанский отходит к Коломне на соединение с Юрием Владимирским. Вместе у них больше шансов победить.

Кривясь от боли, Ярема усмехнулся.

— Это вряд ли. Ингваревич к Всеволодовичу на поклон не пойдет. Скорее всего, князь постарается не допустить соединения татар и киево-черниговского войска. Так во всяком случае, Козима считал. Первым ударом лучше всего сначала разбить татар, а потом уж можно будет и со своими разговаривать.

«План неплохой, — мысленно оцениваю стратегический талант рязанского князя, — вот только сила и количество монгол сильно недооценены. Если Рязань городской полк собирать не станет, то у Юрия будет тысячи две не больше, а у Кулькана десять. Арифметика явно не в пользу рязанского воинства».

Подумал так, а вслух говорю:

— Ты татар сам видел. Их больше чем вас в три раза, и дисциплина у них на высоте. Даже если ударите неожиданно, не поможет. Заманят в ловушку и перебьют. Запомни, пойдете одни — погибните ни за что. Так и передай князю. Пусть умерит свою гордыню и отходит к Коломне под крыло Великого князя Владимирского.

На то, что меня послушают, надежда была слабая, а сегодня с восходом, когда по лагерю пролетел сигнал тревоги, она погасла окончательно. Орда начала спешно сниматься с лагеря и выдвигаться. Что случилось и куда так спешно направляются, об этом меня, конечно же, в известность не поставили, но слухи разные доносятся. Куранбаса потерся среди своих, их в орде Кулькана немало, и принес новость. Разъезды Бурундая засекли рязанское войско у реки Воронеж. Двигается быстро и будет здесь уже к обеду.

Мои ребята торопливо собираются вслед со всем лагерем. Мимо, в сторону холмов, проходит тысяча турхаудов. От поступи тяжелой, бронированной конницы дрожит под ногами земля.

«Впечатляет». — Ворчливо бормочу про себя и, забравшись в седло, готовлюсь тоже тронуться в путь.

Калида к этому времени уже собрал все наше добро, и теперь они вдвоем с вернувшимся половцем вьючат его на лошадей. Вся орда в движении. За внешним сумбуром просматривается четкий, раз и навсегда заведенный порядок. Каждая тысяча строится под свои значки, передовые сотни спешно занимают господствующие высоты, а обоз и заводные табуны оттягиваются назад, поглубже в тыл.

Смотрю, как закончив сборы, Калида взлетает в седло, и у меня появляется ощущение, что этот мужик только этим всю жизнь и занимался. Хмыкаю про себя:

«Видать, увлекся, подзабыл, что он нынче бродягу бездомного изображает».

Еще раз убеждаюсь в его военном прошлом, когда тот, подъехав вплотную, говорит буднично и рассудительно, как человек привыкший к такой обстановке:

— Вы с половцем держитесь поближе к ханской ставке, а я с поклажей к общему обозу прибьюсь.

Молча киваю. Это понятно, лишних людей все равно к хану не подпустят, а за добром, по-любому, пригляд нужен.

Калида разворачивается, а мы с Куранбасой, пришпорив коней, пускаем их в галоп вслед за ханскими бунчуками (бунчук — копье с привязанным хвостом коня, играющее роль знамени).

Тут уж я головой не кручу, скачка по неровному полю требует от меня полной концентрации. Несусь вслед за половцем и расслабляюсь, только когда моя кобыла переходит на шаг. Поднимаю взгляд. Мы на вершине пологого холма. Перед нами спуск, а за ним ровная степь, ограниченная с юга лентой реки, а с севера дубовой рощей, переходящей в густой смешанный лес. Ниже по склону, в три линии выстроились монгольские всадники, а дальше, на другом конце равнины, крохотными солдатиками застыли плотные ряды противника.

Шеренги рязанской пехоты занимают почти все пространство от реки до лесной дубравы. На правом фланге у них блестит небольшой отряд бронированной конницы, на левом, прижимаясь вплотную к лесу еще пехота, только под другими знаменами. Приглядевшись, начинаю понимать тактику Юрия. Слева муромский полк, в центре рязанцы, а вся конная дружина как его, так и союзников, собрана справа.

«Традиционное построение русского воинства».

Обреченно вздохнув, поворачиваюсь назад. Там, на восточном склоне нашего холма, невидимо со стороны равнины стоит резервная тысяча. Это чистокровные монголы, можно сказать, пришли с Кульканом и Бурундаем с самих берегов Керулена. Оценив взглядом их шлемы и пластинчатые панцири, представляю, как нелегко придется рязанской дружине.

Вновь поворачиваюсь к полю и мысленно прикидываю, кто на что рассчитывает:

«Рязанский князь, по привычке думает, что все будет так же, как и всегда в битве со степняками. Небольшой обстрел на сближении и попытка прорвать центр ополчения в рукопашной схватке. Тут, у него вся надежда на преимущество плотного строя пехоты над конницей, ну и, конечно же, на злую стойкость рязанцев. Так бились их деды, бились прадеды… В общем то, тактика неплохая, с учетом фланговой контратаки тяжелой кавалерии, она всегда приносила успех в битвах с половцами, печенегами и прочими. А вот в битве на Калке дала осечку, но, видимо, правильных выводов никто не сделал».

В этот момент, несмотря на всю его трагичность, я вдруг почувствовал настоящую эйфорию историка. Увидеть то, что никому не дано, стать свидетелем сражения своих предков. Понять и ответить, наконец, на вопрос, что же такое невероятное придумали монголы, что сделало их конницу непобедимой. Я много читал и про строжайшую дисциплину, и про четкую организацию в войске Чингисхана, но все равно мне казалось это неубедительным. Организация и дисциплина — это обязательное условие для победы, но не всегда достаточное, а монголы выиграли почти все сражения в течение ста лет.

Возбужденно заерзав в седле, впиваюсь взглядом в расстилающееся внизу поле, очень скоро оно станет еще одним местом триумфа монгольской тактики. В том, что дело в тактике, я практически не сомневаюсь. В революционной, ошеломляющей тактике, ломающей сопротивление не готового к ней противника.

Оцениваю на глаз глубину рязанского строя, потом длину, плюс конница, получается около трех тысяч. У Кулькана почти десять. Подавляющее преимущество налицо, но, как известно, численное превосходство не всегда равносильно победе.

Мои размышления прерывает вскинутый к небу тройной бунчук. Атака! Как завороженный смотрю на сорвавшуюся с места первую монгольскую линию. Дистанция до пехоты стремительно уменьшается, и та, сомкнув щиты, опустила копья навстречу несущейся лаве. Сотня шагов, пятьдесят…

Синхронно тренькнули монгольские луки, и дождем полетели стрелы. Пехота замерла в ожидании удара, но монголы, осаживая коней, вдруг начали останавливаться. Гарцуя на дистанции двадцать-тридцать метров, они, выцеливая, бьют из луков по ощетинившимся шеренгам рязанцев. Те, закрывшись насколько возможно, стоят и ждут, а всадники, хладнокровно двигаясь вдоль строя, опустошают колчаны. Стрелы закончились, но рукопашной не последовало. На смену первой линии монгол пришла вторая, и тут нервы у наших не выдержали.

Пехотный строй дрогнул и, стремясь во чтобы то ни стало достать стрелков, рванулся в атаку. Под грозный рев стройная пехотная линия сломалась и неровной волной покатилась вперед. Правый фланг тут же оголился, и, спасая его от обхода, выдвинулась княжеская дружина. Монголы, не вступая в бой, начали отходить. Русское ополчение, озверев, бросилось вдогонку, но всадники, уходя и легко держа дистанцию, продолжали их обстреливать. Если от пешей рати монголы оторвались без труда, то от конницы им этого сделать не удалось.

Дружина Юрия смяла первую линию степняков, даже не заметив, а затем стальной иглой прошила бросившуюся навстречу вторую и третью. В горячке, позабыв про свою пехоту, тяжелая рязанская кавалерия нацелилась на ханскую ставку, и вот тут пришла очередь монгольского резерва. Кулькан взмахнул рукой, и сигнальщик вскинул бунчук кешика.

Тут же тысяча отборных степных турхаудов, начав движение, выстроилась на гребне холма. Бунчук наклонился, показывая направление атаки, и бронированная конница, растекаясь лавой, понеслась вниз по склону. С каждой секундой монголы набирали скорость, а дружина Юрия наоборот, начав подъем, заметно тормознулась. Два строя столкнулись на середине холма и сразу стало понятно — это конец. Рязанская кавалерия остановилась и тут же оказалась в кольце врагов. Спереди врубились батыры Кулькана, сзади навалилась подоспевшая конница трех прорванных линий, и завертелась кровавая мясорубка. Окруженный строй рязанцев начал редеть прямо на глазах.

Сгорбившись в седле, я смотрю как один за другим падают воины в остроконечных шлемах, как последние защитники, не желая сдаваться, собираются вокруг своего князя. Они рубятся в каком-то отчаянном остервенении, понимая, что шансов у них нет никаких, и на выручку им прийти некому.

Перевожу взгляд на пехоту — там дела тоже идут неважно. Разогнавшись в атаке, ополченцы разорвали строй, и в пустоты тут же ворвалась монгольская конница. Теперь битва разделилась на десятки отдельных сражений, в которых окруженные со всех сторон рязанцы отбивались от наседающих всадников. Кое-где ополченцы уже не выдержали этого кошмара и побежали.

Строй еще стоял, но отдельные ручейки на моих глазах начали превращаться в общий поток. Еще несколько минут и словно порвалась невидимая струна. Сопротивление закончилось, и пошло повальное бегство. Бросая оружие и щиты, рязанцы бросилась врассыпную, но от преследующей конницы им было не уйти. Монголы, завывая от восторга, бросились преследовать бегущего врага, превращая всю степь в сцену безжалостного избиения.

Смотреть на это было невыносимо, и я прикрыл глаза. В голове закрутилась тоскливая мысль:

«Сколько будет еще таких поражений, сколько еще народу порубят и угонят в полон!»

К ней еще примешивалось злое возмущение:

«Неужели требуется двести лет, чтобы найти противоядие против такой тактики. Ведь все же так просто. Тотальное преимущество в коннице и в стрелковом оружии. Зачем монголам лезть в драку, когда можно безнаказанно расстреливать врага, а попытавшейся контратаковать немногочисленной коннице надо просто дать возможность прорваться, а потом взять в кольцо и уничтожить, пользуясь опять же численным преимуществом именно в кавалерии. Простота потрясающая».

Открываю глаза от режущего уши боевого вопля, это Кулькан повел сотню своих телохранителей позабавиться над бегущим врагом.

«Это уже перебор! — Зло дергаю кобылу за повод. — Я на такое смотреть не подписывался».

Вся свита, улюлюкая, помчалась вслед за ханом, а я, демонстративно развернувшись в другую сторону, начинаю спуск к бывшему лагерю. Кому другому такое бы с рук не сошло, а мне можно, я слуга божий, стою выше страстей человеческих.

Храня на лице отстраненный вид, иронизирую про себя: «Спасибо, Сеня, за бесценный подарок, без него вряд ли я вообще дожил бы до сегодняшнего дня».

С самого утра идет снег и конкретно подморозило. Середина декабря, а сугробы уже навалило, будь здоров. Из труб засыпанных по самые окна домов столбом идет дым. Там, в раскинутых вокруг Рязани слободах, расположились киево-черниговские дружины Ярослава и Михаила. Монголы же предпочли разбить лагерь на льду Оки, чуть выше городского кремля. На просторе им спокойней, оттуда просматриваются как близлежащие подходы, так и сам город, что высится на крутом яру белыми заледеневшими башнями. Ворота закрыты, но посольство от городского совета здесь, в кузнечной слободе, в доме старосты.

Большое, длинное помещение словно ножом разрезано дощатым столом. С одной стороны, киевский и черниговские князья, их бояре и представители хана Бату — Турслан Хаши и Фарс аль Хорезми. С другой, рязанская господа и представители городского веча.

Тысяцкий города Алтын Коча тычет пальцем в пергамент договора и, глядя прямо в глаза Ярославу, вопрошает:

— Ты будешь Великим князем Владимирским. С этим мы согласны. Князей без твоего выбора к себе не звать, и выход, что по старине положен, тебе давать — тоже согласны. А вот этот пункт о чем, не пойму?! Какой такой царь татарский?

Ярослав отвечает, не отводя взгляда.

— Коли я присягнул на верность Бату хану, то и вы должны. Отныне вся земля русская войдет в состав огромного монгольского царства.

Сразу же загомонило несколько голосов.

— Постой, постой! Что ж выходит, князю своему плати, тебе плати, да еще и какому-то хану тоже надо платить! Не много ли вас таких?!

На лице Ярослава заходили скулы, и он бухнул кулаком по столу.

— Цыц, пустое несете! Нет у вас выбора! Или войны хотите? — Он обвел послов тяжелым взглядом. — Рязань присягнет Великому монгольскому хану с вами или без вас. Что выбираете?

Рязанская сторона стола угрюмо замолчала, а Ярослав подвинул пергамент в их сторону.

— Подписывайте! И благодарите, что живы и город ваш цел.

По лицам послов видно, что подобная резкость им в диковинку. Городская господа привыкла подолгу обсасывать вопросы, торгуясь и выжимая максимум привилегий, а тут на тебе, давай решай все в один миг. Ежели бы Юрий Ингваревич не погиб две недели назад на реке Воронеж, то возможно, рязанское посольство вело бы себя по-другому, а так они остались одни против и Ярослава, и Михаила Черниговского, да еще и татар неведомых.

Вот встал тысяцкий и, выражая общее мнение общества, объявил.

— Нам бы, благородные князья, посовещаться, с вашего соизволения.

Ярослав бросает взгляд на монгольского нойона, а тот в свою очередь на меня. Я перевожу, и Турслан Хаши, к моему удивлению, не возражает, принимая решение горожан как должное.

Теперь я понимаю, почему Батый доверил вести все переговоры Турслану, а не Кулькану, тот, наверняка бы, уже взорвался. Сидим тут бог знает сколько и конца-края не видно. Посольство, по-моему, уже раз в третий уходит совещаться. Ярослав почти на грани, Михаил тоже побагровел от гнева, а Турслану Хаши все как с гуся вода. С нашей стороны, он словно олицетворение восточной неторопливой мудрости и рассудительности — вопрос сложный, спешить не стоит. За сегодняшнее решение всем придется отвечать головой.

Вся сложность в том, что Рязань первый город Руси, что принимает на себя власть монгольского хана. Для всех это в новинку. Ведь даже Киев и Чернигов до сих пор остаются независимыми. Князья их, да, стали вассалами Великого хана, а города нет. Я даже подозреваю, там до сегодняшнего дня все еще плохо представляют, какую авантюру затеяла их военная элита. Им еще предстоит этот сложный выбор, а вот у рязанцев времени уже нет, надо либо садиться в осаду, либо присягать хану.

В этот раз посольство вернулось довольно быстро, и усевшись на лавку, Алтын Коча начал без предисловий.

— Наши условия такие. Власть хана принимаем. Тебя, Ярослав, признаем Великим князем Владимирским, но в город наряд воинский не пускаем и просим князем себе сына покойного Ингвара.

Ярослав вновь глянул на Турслана Хаши, я как раз закончил тому переводить, и представитель Батыя отрицательно покачал головой. Эти пункты уже обсуждались между ними, и позиция монголов князю была известна. Он перевел жесткий взгляд на рязанцев.

— Я уже говорил вам и еще повторю. Ингвар Ингваревич воевал против монгол, а значит, на стол рязанский сесть не может. У них на это правила жесткие. Пока в городе будет мой наместник и баскак татарский с отрядом.

Господа рязанская вновь недовольно забурлила, но Ярослав тут же пресек недовольство.

— Отряд небольшой будет, токо для порядка, и наместник тож на время войны лишь. Как взойду на престол Владимирский, обещаю, будет у вас князь.

Монгольское войско и князья со своими дружинами двинулись к Коломне, где, по слухам, собирались полки Великого князя Юрия, а я остался в Рязани. Не по своей воле, естественно.

Кулькан назначил временным баскаком Рязани одного из своих сотников, а поскольку тот кроме того, что рубить врагов и пасти скот, ничего больше не умел, то Турслана Хаши оставили помочь бедолаге на первых порах. Меня он, наверняка, уже считал частью своей свиты, поэтому просто уведомил, как бы невзначай — мы остаемся в городе. Я поначалу даже обрадовался — хоть с лошади этой проклятущей слезу, но когда въехали в городские ворота радости этой сразу поубавилось.

Улочки узкие, по бокам засыпанные снегом избушки — одни крыши торчат. Лица навстречу злые и насупленные, того и гляди разинется в крике рот и завопит — бей их! Я, конечно, все понимаю, радоваться им нечему. У многих на берегах реки Воронеж братья и сыновья лежать остались, но с другой стороны, все могло бы быть намного хуже.

Как там в летописи сказано — «ворвались татары свирепые в горящий город и порубили всех, не щадя ни малого, ни старого». Пока ничего подобного нет и в помине, вон они едут, никого не трогают, лишь глазищами своими узкими по сторонам зыркают.

«Может быть все еще обойдется, — тешу себя надеждой, — а разорение Рязани всего лишь чья-то злая выдумка».

Разместились на княжьем подворье. В свете отсутствия хозяев, мне даже отдельная комната досталась. Правда, ни кровати, ни матраца вновь не нашлось, из всей мебели лишь одна широкая лавка. Хочешь сиди, хочешь спи, на все случаи хороша. Я не в претензии, за те несколько месяцев, что тут отираюсь, уже пообвык маленько. В этом времени, если на голову не льет и тепло, то уже хорошо, а если и пожрать есть, то вообще счастье несказанное.

Первые дни прошли тихо, Турслан с сотником ездили по городу, дворы пересчитывали. Меня не брали, чему я был несказанно рад, ибо шариться по улицам в такой мороз радости мало. Даже заскучал малость от безделья. Зато сегодня, едва стемнело, в мою комнатенку ворвался Калида. Бесцеремонно распахнув дверь, он прямо с порога засверкал глазами.

— Беда, хозяин! Бежать надоть, да поживее!

Не знаю чему я больше поразился, смыслу сказанного или заполошному виду своего вечно непробиваемого спутника. Неспешно спустив ноги с лавки, спрашиваю его, еще не проникнувшись настоящей тревогой.

— Да что случилось?! Толком-то можешь сказать?!

Калида скривился как от зубной боли.

— Некогда разговоры говорить! Пока еще можно, бежать надо из города, а упустим время, ворота закроют, тогда хана!

Нервозность Калиды подстегнула меня лучше всяких слов, и я, разом проснувшись, вскочил на ноги.

Наматывая портянки, успеваю подумать:

«С одним преимуществом моего нынешнего состояния уж точно не поспоришь. Ни одеваться, ни раздеваться! Ноги в сапоги сунул, шубу накинул, кушак затянул и все, уже готов куда угодно, хоть на соседнюю улицу, хоть к черту на рога. Все равно больше ничего нет и собирать нечего».

Пока я одеваюсь, Калида басит, бросая отрывистые фразы.

— С утра в город вернулся боярин Коловрат. На улицах сразу шумок пошел, что не по закону татарва тут хозяйничает. Мол, Ярослав с братом за старшинство спорит, так это их дело. Кто на Владимире князь нам все равно, а вот нехристей на нашу голову ставить не по старине. У нас свои князья родовые есть, пущай они суд правят!

Поднимаю на него вопросительный взгляд.

— И что тут такого?! Ну почешут языками, да разойдутся, чего ты панику то наводишь?

Не отвечая, Калида вдруг стащил шапку и навострил ухо.

— Слышишь? — Его встревоженный взгляд уперся мне прямо в глаза, и, прислушавшись, я улавливаю бой колокола.

— Началось! — Рыкнул Калида. — Рязань на мятеж поднялась! Теперь вся надежа только на удачу! Да не оставит нас Всевышний!

Он распахнул дверь и, не церемонясь, выпихнул меня в темный коридор.

— Бежим вниз! — Зашипел он, принижая голос. — Там, во дворе, Куранбаса уже коней седлает. Можа еще и выскочим!

Несемся вниз по лестнице, перелетая через ступени. В тереме уже начался переполох. Дворовые мечутся туда-сюда, бабы орут, сполох пожара бликует в слюдяных окнах. Выскакиваем на двор. Там тоже уже людская неразбериха, и набат над городом грохочет как приговор. Слава богу, Куранбаса уже верхом у ворот. За ним в поводу еще две лошади под седлом, да заводные (запасные лошади) с поклажей.

Вижу, что ребятки мои подготовились заранее, а меня дернули лишь в последний момент. На бегу думаю, это они от заботы обо мне, или чтобы я не сболтнул лишнего?

С ходу не попадаю ногой в стремя, и Калида, подсев, рывком забрасывает меня в седло. Хлестнув по крупу мою кобылу, он орет на половца.

— Пошли, пошли! Гони к воротам, может еще успеем выскочить!

Вырываемся с княжого двора, и батыры из татарской сотни, словно дожидаясь только этого, сразу за нами начинают закрывать ворота кремля. Мчимся галопом по темной улице, и я ни хрена не вижу! Что впереди, что вокруг, одна чернота, разбавляемая только белизной свежего снега.

Держу ориентиром спину половца и стараюсь не отстать. Неожиданно, тот резко осаживает своего мерина так, что я чуть не впечатываюсь идущих следом заводных. Моя кобыла вскидывается на дыбы, я лечу в сугроб, а сверху сыпется отборная ругань Калиды.

— Ты что творишь, степная твоя башка?! — Спрыгнув с лошади, он помогает мне выбраться из сугроба, ни на миг не переставая крыть Куранбасу.

Тот же, суетясь, пытается побыстрее развернуть наш маленький табун в обратную сторону. Все это он делает молча, единственно бросив обиженно в ответ.

— Зачем кричишь, лучше глаза открой!

Теперь уже и я вижу, как по главной улице катится толпа. Злым неудержимым потоком, от края до края! В лунном свете бликуют наконечники копий и оголенные клинки. Вновь ударил набат, сотнями злых огоньков замелькали горящие факелы, а в морозном воздухе застыл яростный вопль.

— Бей супостатов, православные!

И ответом ему пронеслось громом тысячи голосов.

— Рязань! Бей!

Слышу на ухом разочарованный возглас Калиды.

— Мать честная, не успели-таки!

Его бодрый тычок в бок помогает мне взлететь в седло. Кобыла уже стоит хвостом к набегающей толпе, остается только ткнуть ее пятками и сходу рвануть в галоп. Теперь Калида первый, а Куранбаса с заводными за мной. Несемся в обратную сторону к княжьему терему, а сзади под бешеный колокольный звон слышится рокот и гул бегущей толпы.

Я уже начал думать, что возвращаемся под защиту татарских стрелков, как Калида вдруг заорал.

— Приготовьтесь! Сворачиваем в следующий проулок.

Почти сразу же, конь под ним закладывает правый вираж и пропадает в темной дыре. Тяну что есть сил за поводья, правя даже не вижу куда, но хвала небесам, кобыла сама идет следом за конем Калиды.

Летим дальше. Назад даже не оборачиваюсь, если уж я заехал, то степняку сам бог велел. Слева, справа мелькают столбы заборов, торчащие крыши, и вдруг чувствую, кобыла начинает притормаживать. Впереди топчется на месте конь Калиды, и, подъехав, я заглядываю ему за спину. Там пляшет свет факелов и видны мрачные фигуры.

Присматриваюсь и вижу троих горожан в зипунах и валенках. У одного в руках острога, а двое других с дрекольем. Рожи у всех троих перекошенные, то ли от страха, то ли от ярости.

Мгновение тишины длится как вечность, а затем, сначала спокойный голос Калиды:

«Давайте за мной! Будем прорываться!» — и тут же, следом его яростный рев:

— С дороги, собаки худые! Зарублю!

Конь Каледы рванулся в намет, из ножен вылетела сабля. Фигуры впереди было сгрудились в кучу, но в последний момент все-таки труханули и прыснули по сторонам.

Я даже не смотрю куда. Проношусь мимо упавших в сугроб горожан и слышу сзади топот копыт мерина Куранбасы.

«Кажись, прорвались! — Вспыхивает в голове радостная мысль, и тут же вслед за ней тоскливое осознание. — А куда?! Куда прорвались-то если ворота в другой стороне».

На мои сомнения, не оборачиваясь, кричит Калида.

— Поп…уйти…чер…сев…вор…!

Понимаю это как «попытаемся уйти через северные ворота», и обрадовано понимаю, что ворота в Рязани не единственные, а значит шанс вырваться из закипающего кровавого котла все-таки остается.

На полном скаку вырываемся на приворотную площадь, и здесь Калида тормозит, вздыбливая коня. Я, к счастью, в этот момент слегка приотстал, так что в этот раз остановка происходит не так экстремально.

Окидываю взглядом утоптанный снег и вижу с десяток трупов, валяющихся на подходе к воротной башне. Сразу видно, что все это монголы из отряда Турслана Хаши. За столько месяцев я уже научился их различать. Некоторых даже узнаю в лицо.

Озадаченно пялюсь на мертвяков и слышу рассудительный голос Калиды.

— Видать, Туслан хотел вырваться из города, а его здесь ждали. Своих то, смотрю, рязане унесли, а с чужими покойниками заморачиваться не стали. — Он помолчал и, оглядев трупы, добавил. — Телохранители — молодцы! Все полегли, а нойону своему дорогу таки пробили!

Его уверенность вызывает у меня сомнение.

— Почему думаешь, что Турслан ушел?

Калида одарил меня удивленным взглядом.

— Ты что его тело где-то здесь видишь?! — Продолжая говорить, он спрыгнул с коня. — Думаю, отряд, что положил тут монгол, скорее всего, ломанулся к княжому терему, своим на подмогу. Ворота заперли и пошли.

Вытащив саблю, он осторожно двинулся к башне и вскоре исчез в темном зеве воротной арки. Несколько мгновений тишины, а затем, раздался глухой удар упавшего бревна и скрип открываемых ворот. Еще через миг из темноты вынырнул довольный Калида.

— Повезло, никого нет! — Он вскочил в седло и махнул рукой. — Все, уходим поскорей!

Вслед за Калидой медленно въезжаю в темноту проезда. Мягко чмокают копыта по укатанному снегу. Впереди светится проем ворот и звездное небо.

Выезжаем на мост, и обернувшись, бросаю последний взгляд на город. Позади темная мрачная громада и красное зарево пожара, встающее над маковками церквей.

Вздохнув, уже собираюсь послать кобылу в галоп, и тут краем глаза замечаю сразу же за мостом, но чуть в стороне от дороги, еще одно лежащее тело.

В этот миг в душе екает дурное предчувствие и желание хлестнуть кобылу, да умчаться отсюда побыстрей, становится просто нестерпимым. Вместо этого я почему-то медлю и всматриваюсь в лежащего человека.

Тук, тук, тук! Стучит кровь в висках, а я, словно застыв, смотрю на темное лежащее тело. И тут вдруг отчетливо слышу стон. Я уже знаю, кто это стонет, и здравый смысл, надрываясь, безмолвно кричит в моей голове:

«Уезжай! Сделай вид, что не слышал и беги! Беги отсюда!»

Вместо этого, я сползаю с седла и, пройдя по снегу, подхожу к лежащему. Вижу торчащий из спины обломок стрелы. Нагнувшись, переворачиваю тело и скривившееся от боли лицо Турслана Хаши шепчет мне прямо в глаза.

— Помоги!

«Ну что! — Вспыхивает у меня в сознании злорадная мысль. — Доигрался! Давай тащи его теперь! Был неплохой шанс уйти, пока погони нет, а теперь с полудохлым монголом тебя наверняка поймают. Ты же этого хочешь?!»

Заглушая мой собственный сарказм, сверху слышится голос Калиды.

— Не ушел знать Турслан то!

Я поднимаю на него взгляд.

— Живой он! Надо бы помочь. Может заберем его с собой, а?!

Калида меряет меня сомневающимся взглядом, и в этот момент в моем сознании проявляется знакомый скрипучий голос моего непрошенного куратора.

«Даже не думай! Я повторять больше не буду. Ты свидетель! Ни во что вмешиваться права не имеешь. Оставь этого человека и уезжай!»

Подъехал Куранбаса, и теперь оба моих помощника смотрят на меня так, что сомневаться не приходится, какого мнения они о моей затее. Если бы они могли слышать мой внутренний голос, то согласились бы с ним безоговорочно. Они все еще в седле и слезать не торопятся, явно надеясь, что я сейчас передумаю.

Мне бы, действительно, передумать, но я почему-то этого не делаю. Ну не могу я бросить умирающего, ну выше это моих сил! Мама-папа меня по-другому воспитывали, чтобы вот так встать и уйти, оставив человека умирать. Проскачи я мимо, не остановись, и вопроса бы не было, но уж коли увидел эту смертную муку в его глазах, коли услышал его срывающееся «помоги…»

Как я могу его оставить здесь умирать, да этот взгляд до конца жизни будет меня мучить!

Вот теперь я понимаю и свое дурное предчувствие, и недавнее подспудное желание умчаться поживей.

Словно почувствовав мое сомнение, вновь всплыл недовольный скрипучий голос.

«Что ты не понял?! Я сказал тебе убираться и не вмешиваться! Этому человеку суждено сегодня умереть, и не твое дело встревать!»

Я слышу звучащую в словах ярость, и мне жутко не хочется злить всемогущего старца, но и бросить умирающего я уже не могу. За мной такое водится, то тихий, благоразумный, а то попадет шлея под хвост и наворочу делов, что и сам потом не рад.

Поднимаю жесткий взгляд на Калиду.

— Этот человек не бросил меня в степи одного в беде, и мне негоже оставлять его умирать без помощи. — Добавляю твердости в голосе. — Быстро грузите его на лошадь и уходим. Оторвемся, там и помощь ему окажем, если еще живой будет.

Оба, и Калида, и Куранбаса, почти в унисон вздохнули с одинаковым осуждающим значением, мол, хозяин барин, а затем все же спрыгнули на землю. Взгромоздив тело поперек седла заводной лошади, они приторочили его ремнями, чтобы не упал и посмотрели на меня, мол все, едем.

Утвердительно кивнув, я вскакиваю в седло и трогаюсь первым. Наш маленький караван выстраивается вслед, а в голове звучит голос старца.

«Ты сам выбрал свой путь! Считай, что наш с тобой договор отныне расторгнут. С сего дня ты здесь сам по себе и никогда в свое время больше не вернешься! Можешь делать все, что хочешь, но учти, реальность шутить не любит. Если пространство почувствует исходящую от тебя угрозу, оно тебя уговаривать как я не будет. Оно тебя просто уничтожит! Помни об этом и прощай!»

Эти слова прозвучали так буднично, да еще на полном скаку, что я по-настоящему еще не смог оценить весь ужас случившегося, как и всю громадность и безысходность потери.

Прижимаясь к гриве, я пытаюсь спрятаться в воротник от секущего ледяного ветра, а старческий, скрипучий голос, словно забыв что-то, появляется вновь.

«Да, вот еще что! Чтобы ты не считал меня совсем уж бездушным, я оставляю тебе все то, что уже подарил. Пользуйся, авось знание языков поможет тебе выжить!»

Под низким потолком чадит свеча, остро воняет потом, навозом и кровью. Хибара маленькая и тесная. Хозяева, бородатый мужик и баба с выводком из пяти зыркающих на нас малышей, сидят в противоположном углу. Между нами очаг, выложенный прямо на полу. Потрескивает огонь, разгоняя лишь подобие тепла. На лавке, у затянутого какой-то мутной пленкой оконца, лежит раздетый по пояс Турслан. Рядом с ним, прямо на земляном полу, стоит на коленях Калида. Копаясь кривым ножом в ране монгола, он в который уже раз кричит на Куранбасу.

— Ну куда ты светишь?! Куда?! — Подняв вверх разгневанный взгляд, он зло шипит. — На рану свети, я же не вижу ни хрена!

Я сижу у самого очага, закутавшись в шубу, и к ним не лезу. Во-первых, меня тошнит от одного взгляда на здешнюю хирургию, а во-вторых, мне поручено следить за хозяевами. Важно, чтобы никто не сбежал и чтобы мужику не пришло в голову схватиться за топор. Я хоть ему и объяснил, что нам ни добро, ни полон не нужен, что мы сами заплатим за постой, но кто его знает. Времена ныне неспокойные, чего ему нам верить.

Слышу за спиной, «дай иглу», и понимаю, что операция подходит к концу. Самое обидное, что мне глубоко все равно, выживет монгол или нет.

«А ведь из-за него я лишился возможности вернуться домой! — В какой-то тупой отрешенности спрашиваю я самого себя: — Зачем?! Ведь умрет сейчас Турслан, а он непременно умрет, потому что его хирургу даже в голову не пришло помыть руки, и что?! Во мне же ничего не дрогнет! Зачем я его спасал?!»

В этом-то и беда, я сам не могу понять, какого черта я так безрассудно дорого заплатил за жизнь этого чужого мне человека. По-настоящему я еще даже не осознал всей катастрофы. Была скачка, я жутко замерз, и сейчас в тепле у меня слипаются глаза, и я туго соображаю, но придет утро и…

«Лучше бы оно не приходило совсем, — бормочу я про себя, — лучше бы мне не просыпаться вовсе».

Действительно, все последние месяцы меня грела только одна мысль, что надо просто потерпеть, что пройдут еще восемь месяцев, и это затянувшееся издевательство закончится. А теперь… Что мне делать теперь?!

Все эти мысли грузят меня настолько, что я даже не слышу, как сзади подошел Калида.

— Эй, ты не слышишь, что ли меня?! — Он затеребил мое плечо, так что я вздрогнул и обернулся.

— Да слышу я все! Чего там?

— Закончили, говорю. — Калида повел глазами к лавке. — Очнулся он. Поговорить не хочешь?

Если честно, то сейчас я больше всего хочу, чтобы все провалились в тартарары, а я бы увидел свой старый диван в моей маленькой однокомнатной квартирке. Этого я, конечно, ему не говорю, а молча поднимаюсь и подхожу к лавке. Турслан Хаши лежит на животе, а на его спине красуется воспаленный шов, до предела обезображенный поистине уродливыми стежками. На иссиня-белом лице, воспаленные, красные прорези глаз излучают железную волю и жажду жизни.

Я молчу, а его рука едва ощутимо стискивает мою ладонь. Потрескавшиеся губы, еле шевелясь, выдавливают всего три слова.

— Бьярлалаа! Не забуду.

Пологий подъем тянется от левого берега Оки до самых стен Коломны. Отсюда, издали, крепость не смотрится грозной. Черные невысокие стены, островерхие башни, крыши придавленные шапками снега.

Я стою на высоком, противоположном берегу Оки и смотрю, как монгольская конница нескончаемым потоком выкатывается на лед реки. Колонны киевского и черниговского ополчения уже на другом берегу выстраиваются в четыре почти правильных прямоугольника.

«Пехота утоптала снег для конницы, — мысленно оцениваю тактику монголов, — по сугробам-то конница не поскачет. Низкорослые лошаденки вмиг завязнут по брюхо, какая уж тут атака. А так пешцы прошлись широким строем, утоптали все как следует, а потом уж и конница двинулась. Разумно!»

День стоит солнечный, морозный, и отсюда с яра вся картина как на ладони. Вдали, чуть ниже черных стен Коломны, строятся русские полки. Далековато для глаза, но различить все же можно. Центр заполняют плотные ряды пехоты, а по флангам традиционно строится конница.

Вспоминаю все, что я знаю о этой битве и пытаюсь определиться с расстановкой сил.

«В центре сто процентов владимирский городовой полк. — Напрягаю память, фокусируясь на деталях. — Сам Великий князь Юрий в битве не участвовал, а командовал ополчением городовой боярин Еремей Глебович. Слева у них должен стоять коломенский князь Роман Ингварович со своими и остатками рязанского воинства, а справа сын Великого князя Всеволод Юрьевич с отцовой дружиной».

Прищуриваюсь на солнце и обвожу взглядом выстроенную на поле линию. Вроде бы все так и есть, центр топорщится лесом копий и черными зипунами простого люда, а фланги больше блестят начищенными кольчугами и возвышающимися всадниками. Мне отсюда не видно, но там за косогором еще левее коломенской дружины должна протекать река Москва. Это я хорошо помню еще с собственных уроков, когда рисовал детям на доске план битвы. Вспомнив этот момент, я делаю соответствующий вывод.

«Стало быть, свой левый фланг владимирцы прикрыли руслом реки, а правый… — Поднимаю голову и мой взгляд, скользнув по шеренгам русских войск, упирается в мрачную громаду зимнего леса. — Справа их тоже не взять. Там лесной бурелом, и еще речонка мелкая должна быть. Коломенка, кажись, называется. Все это значит, что монголам вместе с мятежными князьями придется атаковать владимирцев в лоб на этом зажатом между двумя речками участке. Обойти эту оборону невозможно, тыл прикрыт крепостью, да и подъем, пусть и не слишком крутой, тоже им на руку. Что ни говори, а позиция у владимирцев отличная. Стоят себе на горушке, фланги прикрыты, что еще надо! Единственный минус, что-то их маловато».

Навскидку прикидываю глубину и длину строя напротив. Складываю, множу, и получаю не больше пяти тысяч.

Рука непроизвольно потянулась почесать затылок.

«Это что же получается. Войск Великого князя здесь втрое меньше, чем у его противников. Как ни крути, монгольский тумен плюс личные дружины Ярослава да Михаила — это уже тысяч двенадцать. Города Киев да Чернигов выставили охотников еще на пару тысяч. Итого получается около четырнадцати, а против всего пять, пусть и в отличной позиции».

Вопрос напрашивается сам собой. Почему владимирцев так мало? Тут не нужно быть гением, чтобы дать правильный ответ. Кроме стольного города Владимира, остальная Залеская русь не поддержала Юрия в борьбе с братом. Даже ближняя родня и племяннички предпочли отсидеться в стороне и к Коломне дружин не послали. Почему?! Ответа у меня нет, да это в общем-то и не важно. Понятно главное, этой зимой Русь не сражается с иноземным захватчиком, а по привычке пережидает, чем закончится очередная свара Всеволодова гнезда.

Прерывая мои размышления, надрывно завыли трубы, и над ставкой Кулькана подняли тройной бунчук — сигнал к атаке. Сам хан всего в нескольких шагах от меня. Откинувшись в седле, он хищно щерится вдаль и как обычно громко хохочет над своими же шутками. Рядом с ним, недовольно нахмурившись, замер как статуя Бурундай, а чуть позади в длинной овчинной шубе ссутулился Турслан Хаши. Этому бы по-хорошему еще лежать и лежать, но видать честь ему дороже здоровья. Если хан в седле, то и его нойонам отдыхать не положено!

Пару дней назад мы догнали союзное войско и передали раненого Турслана войсковым шаманам с рук на руки. Выглядел он тогда неважно, и сегодня, увидев его в седле, я даже слегка удивился. Странно даже не то, что он верхом на лошади всего через несколько дней после того, как его продырявили. Странно, что он вообще еще жив, учитывая, в каких условиях его оперировали. Я уже не спрашиваю себя, зачем я его спас? За то время, что прошло с момента бегства из Рязани, страх будущего немного притупился, отчаяние грядущего растворилось в постоянном напряжении текущего дня. Вопросов без ответа и так с избытком.

На всем пути до ставки Кулькана меня ни на минуту не покидал самый острый из них, зачем я вообще возвращаюсь к монголам?! Может, лучше было бы свернуть на запад, куда-нибудь подальше от войны. Три с половиной месяца уже здесь. Денег немного скопил, есть лошади, добро разное, кое-какие знания. Думаю, в Смоленске или во Пскове, например, я бы теперь не пропал. Мысли такие мучали меня всю дорогу, но я все-таки не свернул. В сущности, я ведь ради этого проклятущего нашествия и попал сюда. Так разве не обязан я досмотреть всю трагедию до конца, а только потом уж думать, как здесь обживаться. Раз уж я тут застрял навсегда, то обживаться рано или поздно придется.

Когда мы добрались до монгольского лагеря, о событиях в Рязани там уже знали. Нас даже не опрашивали, информации и без того хватало. Однако назад не повернули, разборки с рязанскими мятежниками монголы вместе с союзными князьями решили оставить на весну. Сейчас главное была Коломна и стоящие впереди войска князя Юрия.

Вчера прошел совет, где я как обычно выступал переводчиком. Там без особых споров было решено, что киево-черниговская пехота займет центр, левый фланг и резерв возьмут на себя монголы, а вот справа встанут конные дружины Ярослава и Михаила. Единственная заминка возникла, когда Бурундай потребовал от князей, чтобы ополчение строилось не сплошным фронтом, а отдельными полками по четыреста бойцов с промежутками между отрядами по фронту в двадцать шагов.

Ярослав было возразил, что на Руси так не воюют, и что враг в эти щели пролезет как тараканы и в спину ударит. Бурундай спорить не стал, а лишь выразительно посмотрел на Кулькана. Тот сначала поморщился, а потом, повысив голос, настоял на выполнении требований Бурундая.

После битвы на реке Воронеж тактика монгол для меня стала понятна, и чего хотел добиться Бурундай для меня тоже загадки не представляло. Главная сила монгольского войска — это конные стрелки, их маневренность во главе угла. Они должны раздергать боевые порядки противника и заставить его перейти от обороны к нападению. В неконтролируемой атаке порядок войск нарушится, и оно станет добычей фланговых ударов тяжелой конницы.

В мои размышления вдруг ворвался громкий голос Кулькана, заставив меня вновь вернуться в реальность. Поднимаю взгляд. Пока я пребывал в раздумьях, вокруг ничего особо не изменилось. Все так же сидят в седле Кулькан и Бурундай, рядом с ними князья Киевский и Черниговский. Чуть позади телохранители, Турслан Хаши и прочая свита.

Бросаю взгляд в сторону хана, а тот, тыкнув камчой в правый фланг владимирцев, надменно растягивая слова, приказывает Бурундаю.

— Скачи к своим батырам, темник, и принеси мне голову сына хакана уруссов.

Прежде чем двинуть коня, Бурундай почтительно склонил голову. Потупив взгляд, он попытался спрятать блеснувшую в глазах ярость, но от меня она не укрылась. Я даже внутренне хмыкнул. В этой затаенной злобе мне увиделся неминуемый крах империи Чингисхана. Из этого клубка противоречий произрастут будущие потрясатели основ чингизовых законов. Военачальники типа Ногая и Мамая, что противопоставят свой воинский авторитет праву чингизидов.

Хлестнув коня, Бурундай зло рванул повод, и вслед за ним загромыхал копытами десяток его телохранителей. Ярость Бурундая мне понятна, он такой же темник, как и Кулькан, и приказывать ему тот права не имеет, но… Кулькан сын Чингисхана, хоть и без права на престол. Ему и место в совете, и звание темника и вообще все лучшее достается без труда. Вот и сейчас, для зимней компании, Субудай выбрал командующим корпусом не более опытного и заслуженного Бурундая, а вздорного и неавторитетного Кулькана, лишь из-за его родства с чингизидами.

Недовольство темника увидел не только я. Половина свиты Кулькана с не меньшим интересом следила за его реакцией. Конфликт между темником и ханом назревал, и для многих этот момент был поважнее того, что творилось на поле начинающегося сражения.

А там пехотные прямоугольники киевских и черниговских полков уже двинулись навстречу владимирцам. Не доходя шагов ста, наступающая пехота остановилась и в разрывы между шеренгами ополчения рванулась монгольская конница. Лава конных стрелков вырвавшись на переднюю линию начала засыпать стрелами ряды стоящей владимирской пехоты.

«Все как обычно, — тяжело вздохнул я, — тактику боя против пехотного строя монголы не меняют. Сейчас владимирцы не выдержат и, порушив порядок, бросятся в атаку. Конница отойдет, и атакующие наткнутся на копья черниговцев и киевлян».

Фланги, как и центр обороняющихся, тоже атаковали незначительные силы конных монгольских стрелков, и такая тактика противника стала сюрпризом для всей линии владимирских войск. Они готовились к массированной атаке по всему фронту, и готовы были ее сдержать, а затем сорваться в разовый решительный отпор. Всей силой, сверху вниз, единым бронированным кулаком в плотные атакующие массы. Однако, все пошло совсем по-другому.

Пять, шесть сотен степных всадников на каждом из флангов осыпали стрелами русские дружины. Не сближаясь, они обстреливали конницу владимирского и коломенского князей, и терпеть такое те долго не могли.

Первым не выдержал Роман Ингваревич, и коломенско-рязанская тяжелая кавалерия пошла в атаку. Не дожидаясь столкновения, монгольские стрелки развернулись и помчались обратно к Оке. На правом фланге, с небольшим запозданием события пошли практически один в один, за малым исключением. Я не увидел над атакующими всадниками великокняжеских знамен. Это означало только одно, сам Всеволод Юрьевич и его малая дружина остались в резерве и в бой еще не пошли.

Бегущие монголы выкатились на лед Оки, и тут висящие у них на хвосте преследователи увидели, как по руслу реки им на перерез вылетают основные монгольские сотни. Преимущество удара сверху вниз у русских было уже утеряно, а вот численное превосходство монгол теперь стало ключевым.

В центре владимирская пехота бросилась в атаку вслед за своей конницей и, как я и ожидал, столкнулась с ополчением Киева и Чернигова. Монгольские же стрелки, просочившись обратно между прямоугольников своих союзников, обрушились в тыл коломенской дружине Романа Ингваровича. Тем уже и без того приходилось туго. Вместо преследования бегущего противника, они столкнулись со встречной атакой панцирной конницы князей Ярослава и Михаила. Схватка была недолгой. Превосходство врага в числе и неожиданность его маневра решили судьбу коломенско-рязанской конницы в считанные минуты. Недолгое сопротивление сменилось повальным бегством и преследованием.

На другом фланге, для монгола все пошло не так гладко. Владимирская дружина заставила тех серьезно попотеть, и даже встречный удар резервных сотен Бурундая не остановил руссов. Крупные тяжелые жеребцы владимирцев смяли низкорослых степных лошаденок как буйволы стаю шакалов. Железный клин врубился в строй монгольской конницы, оттирая его к крутому правому берегу и лишая маневра. Жесткая сеча стала уже напоминать избиение, где длинные русские мечи крушили кожаные монгольские доспехи, а кривые азиатские сабли отскакивали от щитов и кованых наплечников.

Это зрелище вселило бы в меня радость, если бы я не знал, что за рощей ждет команды еще тысяча монгольских турхаудов, а владимирцы, увлекаясь сечей, все больше и больше подставляют свой фланг под удар.

Бросаю взгляд на Кулькана и вижу, что тот, как ни старается, не может скрыть радостного злорадства. Еще бы, старый пес Бурундай терпит унизительное поражение. Мне даже на миг показалось, что будь у хана полная воля, он с удовольствием бы дождался того момента, когда русские окончательно добьют его «заклятого соратника». К сожалению, Кулькан все-таки справился с эмоциями.

Вытащив саблю, он ткнул пятками жеребца, бросая его с места в галоп.

— За мной! — Рявкнула луженая ханская глотка, и два десятка телохранителей рванули вслед за ним.

Взметнулись хвостатые бунчуки, помчался гонец к застоявшимся сотням турхаудов. Тяжелая монгольская кавалерия, спрятанная за березовой рощей, тронулась, выходя на открытое пространство и выстраиваясь для атаки.

Смотрю, как конная лава степных батыров еще только-только начинает набирать ход, а Кулькан, уже прилично оторвавшись, несется по снежному полю. Он яростно нахлестывает коня, явно не собираясь никого ждать. Я почти уверен, что в его безумной башке сейчас нет ничего, кроме кровавой картины, где он врубается в строй руссов и гонит их впереди себя. Он, а не этот зазнавшийся недоумок Бурундай.

Бросаю взгляд в сторону русской линии и вижу, что в ответ на движение монголов, Всеволод Юрьевич повел в бой свой последний резерв. Заполоскались на ветру стяги Великокняжеского дома, и с холма вниз покатилась личная дружина старшего сына Владимирского князя.

Хан со своими телохранителями врезался в правый фланг владимирцев, практически одновременно с ударом младшей дружины Всеволода. Двадцать монгольских всадников на уже изрядно подуставших лошадях мало что смогли изменить, а вот удар разогнавшейся с холма бронированной полусотни руссов произвел эффект взрыва. Центр корпуса Бурундая практически развалился, и Кулькан, сам не ожидая того, угодил под самый замес. Бунчуки хана пропали в забурлившем людском водовороте, и владимирская конница, топча последнее сопротивление, вырвалась на оперативный простор.

Я вцепился зубами в собственный кулак.

«Если бы сейчас у стен Коломны стояли бы еще дружины Суздаля, Ростова и Переяславля!.. Еще бы пять шесть сотен всадников, и этот бой был бы выигран! А так…»

С тоскливым ожиданием неизбежного, смотрю на идущие в атаку сотни турхаудов. Конечно, я знал, чем закончится эта битва, но до последнего надеялся на чудо. А вдруг! Вдруг мое появление изменило реальность! Ведь из-за чего-то меня же бросили здесь навсегда! Но нет!..

Картина на поле боя начала стремительно меняться в худшую сторону. Удар превосходящих сил монгольского резерва остановил прорыв владимирской дружины, а рассеянные было сотни Бурундая перегруппировались и вновь навалились со всех сторон.

То, что произойдет дальше, я прекрасно знаю и смотреть на окончательное избиение владимирских полков у меня нет ни сил, ни желания. Кулькана, скорее всего, уже нет в живых, так что торчать здесь на яру мне не для кого. Трогаю свою кобылку, разворачивая ее обратно к лагерю.

Покачиваясь в седле, думаю о том, что все ведь не так однозначно, и монгольская армия не так уж и непобедима. Их главное преимущество — мобильные, конные стрелки и превосходство в коннице. Не вступая в ближний бой и обстреливая противника издали, они наводят в его рядах хаос. Незначительные отряды фланговой конницы заманивают в западню и уничтожаются, а затем уже ничего не мешает им окружить и добить центр.

«Что можно противопоставить такой тактике? — В очередной раз задаюсь все тем же вопросом. — В количестве конницы и лучниках с ними не сравняться. В маневре и организованности тоже! Что остается? — Усмехнувшись, вспоминаю, что ответ уже придуман самой историей. — Гуляй город! Подвижное укрепление, защищающее от обстрела конных стрелков. Терпение и упорство! Количество стрел у монгол не безгранично, рано или поздно они вынуждены будут пойти в лобовое столкновение, а там уж кто-кого. Монголы — бойцы неплохие, но когда задача ясна и надо только стоять плечом к плечу, Русь никому не уступит. В таком бою, как известно, круче нас никого в целом мире нет!»

Горят потрескивая дрова, языки пламени пляшут на войлочных стенах причудливыми тенями. Я сижу у очага в юрте Турслана Хаши, кутаясь в овчинную шубу. Сам хозяин здесь же рядом, с аппетитом начавкивая, мусолит баранье ребро. За стенами лютует февральская вьюга и мороз, но здесь у костра даже жарко и клонит ко сну.

Я сижу молча, нойон тоже неразговорчив. Его вообще не назовешь любителем поболтать. Какие мысли терзают этого мрачного монгола не знаю, а вот у меня в голове в который уже раз возник не дающий покоя вопрос.

«Раз уж я застрял в этом времени навсегда, то не пора ли мне остановиться и начать хоть как-то обживаться?»

Дело в том, что вчера мы вышли к берегу Волги, к стенам моего родного города Твери. Не то, чтобы у меня что-то дрогнуло в душе, нет! Да и эта мрачная деревушка на холме, обнесенная тыном, мало ассоциируется с той Тверью, в которой я вырос и к которой привык. Нет, дело не в этом, но тут лучше по порядку.

После взятия Коломны и смерти хана Кулькана союзное войско разделилось. Это решение приняли на совете буквально сразу же после штурма. Предложение исходило от Ярослава. Его сильно беспокоила возможность того, что его брат сможет склонить Новгород на свою сторону, поэтому он решил отправить туда своего сына Александра с частью дружины.

Бурундай, принявший командование всем монгольским корпусом, особой доверчивостью никогда не страдал, поэтому согласился только с условием, что вместе с княжеским сыном пойдет также Турслан Хаши с тысячью степных воинов. Ярослав спорить не стал и на том порешили.

Через день основные силы монгол и киево-черниговского войска двинулись на Владимир, а Александр Ярославич вместе или, правильнее будет сказать, в сопровождении Турслана Хаши повел свою дружину на Москву, Тверь и далее на Новгород. Я, уже как само собой разумеющееся, поехал вместе с нойоном.

Москва присягнула без сопротивления, а вот Тверь ворота закрыла. Тверской князь, кто-то из дальней родни Юрия Всеволодовича, бежал загодя, но городская господа решила задешево не пропадать, а поторговаться. Торг был недолог, Александр треснул кулаком по столу и заявил без обиняков. Мой наместник в городе и четверть со всего дохода! Тверичи поупирались для порядка и все же выпросили снижение дани до пятины за вычетом расходов на ополчение, ежели князь того затребует. Грозный Ярославич посверлил городовых бояр взглядом, но согласился.

Турслан Хаши слушал эти препирательства молча, мотая что-то себе на ус, а меня слова про наместника вдруг взбудоражили мыслью:

«Если уж где и пускать корни, так почему бы не в родном городе!»

Посмотрел я тогда на заросшие по самые глаза бородатые лица Тверской старшины и подумал:

«Ни дать, ни взять бандиты с большой дороги, как я с ними буду тут жить⁉ А с другой стороны, тут все такие, куда ни глянь! — Вздохнул, почесал затылок и начал прикидывать, уже по серьезному. — Если сейчас с этой монгольской лошадки не соскочить то, что меня ждет? До конца своих дней таскаться переводчиком при Турслане. Место, конечно, не самое плохое, но всю жизнь отсиживать задницу в седле и смотреть как монголы грабят и уничтожают города! Нет, что-то не хочется! Остаться тут в Твери, но кем? Быть простым горожанином в такие времена дело неблагодарное да и тоска… Ну чем я буду тут заниматься?! Ремеслом, торговлей?! А чего я умею? Ничего, только языком болтать! Значит, надо использовать те навыки и умения, что у меня есть».

Вот с этого момента и начали вертеться в моей голове всякие мыслишки. В основном вокруг слов Александра о наместнике.

«Юному князю нужен свой человек в Твери, и меня, ясен пень, он таковым точно не считает, но… Есть еще Турслан Хаши, и ему тоже нужны глаза в новом русском улусе». — Продумав об этом в очередной раз, я поднял взгляд на монгола.

Тот, обглодав кость, бросил ее в костер и потянулся за следующей. Пальцы Турслана как клещи вцепились в жареные ребра и, капая жиром, оторвали себе новый кусок. Не дав ему заняться едой, я подаю голос.

— Не хочу отрывать тебя от еды, благородный нойон, но есть у меня к тебе дело, требующее твоего мудрого решения. — За полгода в здешних условиях, я уже привык к многословию и обязательному показному выражению уважительности.

Турслан молча поднял на меня взгляд, мол говори, и я продолжаю в том же духе.

— Я уже долго езжу с тобой по Руси и впечатления у меня разные. События, города, люди, все проносится мимо меня, как в калейдоскопе, не оставляя твердого и правильного суждения. Поэтому надумал я остановиться на какое-то время и осмотреться по-настоящему. — Бросаю испытывающий взгляд на Турслана, но плоское, безволосое лицо монгола абсолютно бесстрастно, словно он и не слушает. Меня этой азиатчиной уже не удивить, и, выдержав паузу, я продолжаю. — Как надумал я это, так стал приглядываться, что да как. Вот и вчера, слушал я споры местных бояр с сыном Ярославовым, и вот к какому интересному выводу пришел. — Тут я изображаю глубокомысленное раздумье и прерываю возникшую тишину, только дождавшись заинтересованного взгляда монгола. — Вот ведь какая штука получается! Александру требуется посадник в Твери, тебе нужен свой глаз в этой части земли Русской, да и я не против остаться в этом городе. Прямо сходится все, что скажешь?

Стрельнув в меня узкими прорезями глаз, Турслан недовольно отрезал.

— Нет! Ты мне нужен!

Категоричность тона меня ничуть не смутила. За полгода я уже натуру эту монгольскую изучил вдоль и поперек. Что бы монгол не говорил тебе, как бы резко не отказывался, это всего лишь форма торговли. Поэтому спокойно так снимаю с шеи свой дорогущий тяжелый крест и кладу его на ковер прямо перед собой. Взгляд Турслана с интересом опускается вслед за сиянием золота и камней, а я говорю так, словно бы и не слышал отказа.

— Сон мне был вещий. Будто до Новгорода вы не дойдете. Возьмете Торжок, а там Александр договорится с новгородцами, и те его князем своим примут. Ты же развернешь коней и двинешься обратно в степь. С ордой хана Батыя встретишься в начале мая… — Бросаю на монгола испытывающий взгляд. — А там я тебе зачем?! Там я тебе без надобности.

Турслан задумчиво склонил голову, словно бы прикидывая вероятность такого исхода. Даю ему пару секунд обдумать мои слова и продолжаю.

— У тебя сейчас душ триста полону, да с десяток голов скота еще осталось. И те, и другие еле ноги таскают. С них, как мы оба понимаем, никакого навару тебе не будет, потому как до степи не дотянут. Еще день-два и все передохнут с голодухи. А уж пока вы под Торжком будете стоять, то тем более. Я же могу за них тебе крест свой отдать.

С удовлетворением отмечаю вспыхнувший в глазах монгола искренний интерес и, подняв крест, верчу его в свете огня.

— Сам видишь, реликвия дорогая! Больших денег стоит, а я возьму за нее всего лишь триста твоих доходяг, скотину, десяток мешков зерна, да штук двадцать топоров… — На резкое отрицательное мотание головой, умиротворяюще поднимаю вверх ладони. — Я же не оружие прошу, а крестьянские колуны. Сам выберешь из своих запасов, что похуже. — Уловив сомнение в раскосых глазах, догружаю сверху еще чуть-чуть. — Ну, и котел какой побольше, да лошадок пяток хотя бы.

Я знаю, все что я говорил о пленниках и без того для Турслана Хаши не было секретом. Половина полона — бабы да ребятишки — уже сейчас еле шевелятся, еще пара дней и всех придется оставить под снегом. Соблазн для нойона велик. Из ничего вдруг такой куш отхватить, тем более можно и долг свой сбросить. Услуга за услугу, так сказать!

Турслан задумчиво прикрыл глаза, но я знаю — он все видит. Медленно кладу крест на ковер и аккуратненько толкаю его к нему. Еще пара мгновений тишины, и, словно решившись, Нойон резко протягивает ладонь и накрывает крест. Его взгляд упирается мне в лицо.

— Хорошо! Но помни, ты сам этого захотел! Ежели не справишься и погонят тебя отсель, защиты у меня не проси.

Я лишь молча киваю в ответ, а Турслан, подумав, добавляет.

— Оставлю тебя здесь ханским баскаком. Сотню Байрака дам в помощь, но молодому князю надо пообещать, что все, чего он хотел получить с местных, ты соберешь и тиунам его передашь. — Он важно поднял указательный палец вверх. — Плюс, не забывай, Великому хану десятину.

Глядя на мою кислую мину, он усмехнулся.

— Ну как не передумал?

Требования Александра я слышал и про десятину знал, но все-равно в озвученном варианте прозвучало мрачновато. Как я буду тут править, у меня пока четких планов не было, так лишь наметки. Упремся, разберемся! Вот и все мое руководство к действию, но одно я знаю точно, монгольских вояк мне тут совсем не нужно. Сотника Байрака я знаю, скотина еще та! Коренной монгол, воевал еще с Темучжином, поднялся от пастуха до командира сотни. Заветы Чингисхана у него в крови. Монголы — высшая раса, а все остальные народы плесень и предназначение их служить избранным. С таким помощничком у меня тут все завтра же запылает. В Рязани уже видали!

Насмешливый взгляд Турслана ждет ответа, а я все не знаю, как мне отказаться от степных батыров. Немного подумав, я начинаю издаля.

— Сотня воинов, благородный нойон, тебе самому пригодится, а мне от них пользы будет мало. Русская земля либо принимает, либо нет! А коли не примет меня, так тут не сотню надо будет держать, а сотню тысяч. — Теперь уже я усмехаюсь, глядя на озадаченный вид монгола. — Давай, я уж сам как-нибудь разберусь тут, а уж коли не справлюсь, тогда Байрака своего и присылай.

Солнце еще не поднялось над вершинами сосен, а лагерь уже кипит буйной деятельностью. Впервые я никак в этом не участвую. Калида и Куранбаса не собирают пожитки, не вяжут поклажу к седлам, а стоят тут, рядом со мной, и ждут. Я им сказал, что мы остаемся здесь, и, судя по их мрачным физиономиям, они этому совсем не рады. Слышно, как они о чем-то яростно шепчутся за моей спиной.

Я не прислушиваюсь, если захотят уйти, то что же, они люди вольные. Подняв голову, окидываю взглядом бескрайнюю даль. Отсюда с вершины холма на левом берегу Волги, кроме бесконечного лесного моря, видна еще замерзшая ширь великой реки вместе с черными городскими башнями Твери на другой стороне. Вид величественный и грозный одновременно, он словно намекает мне. Здесь не прощают ни слабости, ни ошибок.

Передовые сотни еще с ночи ушли к Торжку, а сейчас весь лагерь уже почти собран. Монгольская конница, позвякивая оружием и сбруей, спускается к устью реки Тверцы, а на месте стоянки остались лишь неразобранные шалаши, черные пятна затушенных костров и утоптанный тысячью ног снег. Извилистое замерзшее русло Тверцы, единственный путь, который может привести завоевателей к стенам Торжка, и тут даже проводник не нужен, не заблудишься.

Кроме уходящих войск здесь на холме еще кучкуется с десяток тверских бояр. Эти приехали проводить князя и выслушать его волю о наместнике.

Турслан вчера с моей помощью, разумеется, обсудил с Александром кандидатуру наместника Твери. На предложение нойона оставить единого представителя в моем лице, князь спорить с монголом не стал, но недвусмысленно дал понять, что делает тому одолжение. Глядя тогда на эту сцену, я подумал, что несмотря на молодость, Александр поступает очень разумно. Ссориться с монгольским военачальником из-за какого-то городишки было бы глупо, а вот то, что теперь он сможет просить ответную услугу, уже немало.

Бояре топчутся совсем рядом со мной и до моих ушей долетают обрывки слов.

— Ты, Острата, горячку не пори! Кого бы Ярославич не назначил, с каждым общий язык можно найти.

— А ежели вон того узкоглазого?! И с ним договариваться будешь?!

— Тьфу ты!..

Разговор обрывается, потому как Александр, оставив Турслана Хаши, повернул коня в нашу сторону. Пару мгновений мы все молча ждем и смотрим на подъезжающего князя, пока холеный вороной жеребец не застывает прямо перед застывшей в напряжении городской господой.

Посмотрев на них сверху вниз, Александр поворачивается ко мне и манит рукой. У меня прям все обрывается в душе. Этот жест, как река Рубикон для Цезаря. Сейчас я сделаю шаг, и моя жизнь полетит в тартарары! Спокойное и безопасное места зрителя я добровольно меняю на роль главного героя в спектакле с неизвестным и, очень возможно, трагическим концом.

«Ответственность, риск! Ведь это не игра, и я буквально ставлю на кон свою жизнь! — Застучало у меня в висках. — Зачем я это делаю! Оно мне надо! Ведь я всегда стремился этого избежать, стремился идти легким проторенным путем…»

Душу в зародыше внезапно вспыхнувший страх и срываюсь с места. Моя заминка не прошла незамеченной, и князь встречает меня с еле сдерживаемым раздражением.

— Будешь так шевелиться, фрязин, на посту своем не задержишься!

Я молча склоняю голову, мол, извиняйте, виноват, исправлюсь, а Александр, указав на меня камчой, кивает боярам.

— Вот вам мой наместник! Любите и жалуйте, а ежели что, спрошу с вас строго!

Уже давно над местом бывшего лагеря стоит тишина. Умчался князь, разъехались бояре, растаял вдали даже шум многочисленного войска, а я все стою и не решаюсь сдвинуться с места. Не знаю сколько бы еще я пребывал в состоянии ступора, но голос Калиды вернул меня к действию.

— Так чего делать то будем, хозяин?!

Поворачиваюсь и вижу наполненные тревожным ожиданием лица своих помощников. Делаю глубокий вдох и повторяю для себя, что в любых ситуациях начальник должен излучать уверенность в своих силах. Без этого ни одно дело с места не сдвинется.

Взбодрив себя таким образом, хмурю брови и бросаю грозный взгляд на половца.

— Ты добро, что оставил нам Турслан Хаши, принял?

Тот утвердительно кивнул, и я чуть смягчаю тон.

— Тогда показывай.

Куранбаса первым развернулся и быстро зашагал к нашей юрте. Мы с Калидой за ним. Пока идем, успеваю подумать, что здесь, посреди елового леса, оставшаяся в одиночестве степная юрта смотрится до невозможности чужеродно.

Не дожидаясь пока я подойду ближе, половец уже кричит.

— Вот, все что дали! — Он тычет в расстеленный у юрты ковер, а я начинаю пересчитывать лежащие на ковре топоры.

— Один, два, три… Двадцать! — Беру последний в руки и рассматриваю покрытое ржавчиной лезвие. — Да уж! — Чувствую на себе изучающий взгляд Калиды и добавляю в голос бодрости. — Ну, на безрыбье и рак рыба!

Мешки с зерном лежат тут же, рядом с перевернутым медным котлом. Ровно десять в две кучки. Поворачиваю голову в сторону привязанных лошадей, и вижу кроме наших пяти, еще пятерку худосочных монгольских лошадок без седел и сбруи. Чуть поодаль топчутся семь тощих до невозможности коров и одна обгладывающая хвою коза.

«Ровно столько, сколько просил, — вздыхаю про себя, — ни больше, ни меньше».

Вновь оборачиваюсь к половцу.

— А люди где?

Тот делает сначала непонимающее лицо, а потом радостно хлопает себя по лбу.

— А, полон! — Он растягивает рот в извиняющей улыбке и машет в сторону границы леса. — Там сидят! Тока боюсь, как бы не разбежались, охраны то никакой!

Быстро идем к окраине лагеря. Там уже снег не утоптан, и среди деревьев виднеются два десятка вырытых прямо в сугробах ям. Накрытые еловым лапником, они смотрятся как заплатки на белом зимнем ковре. Из-под зеленых крыш вьются худенькие дымки, а прямо перед этими своеобразными иглу стоят десятка три мужчин и женщин. Худющие, с насупленными бровями и застывшими в напряжении лицами.

Подхожу ближе и, выбрав на вид самого старшего, обращаюсь к нему.

— Зовут тебя как?

Тот, не поднимая насупленных бровей, еле шевелит потрескавшимися губами.

— Яремой мя кличут.

Ожидание самого худшего слышится в каждом его слове, и, усмехнувшись, я коротко бросаю.

— Поднимай всех, у меня для вас слово есть.

Косматый мужик кивнул стоящим рядом парням, и те бросились к землянкам. Через пару минут передо мной сбилась в кучу изрядная толпа. Даже навскидку видно, что почти две трети — это женщины, да подростки от десяти до пятнадцати. Все голодные, с застоявшимся страхом в глазах.

Поднимаю руку, заставляя всех замолчать и говорю жестко, но без нажима, как данность:

— Сегодня я купил вас всех у монгола. Вы теперь моя собственность! — Даю всем минуту уяснить эту мысль, а затем продолжаю. — Но не это главное! Главное то, что на сей момент я не только ваш хозяин, я ваша единственная надежда выжить этой зимой. На сотни верст вокруг только лесная чащоба, снег да волки! Смерть и сожженные города! — Обвожу взглядом настороженные лица и продолжаю. — Я не буду вас вязать и сторожить! Захотите сбежать, бегите, но знайте, ни один город не откроет вам ворота, ни один дом вас не примет, ибо там самим жрать нечего, и лишние едоки никому не нужны. Я же даю вам шанс выжить! Условия простые и честные! Я вас кормлю, даю работу и плачу за нее, а вы пять лет слушаетесь меня как отца родного и служите мне, не щадя головы! Вкалываете усердно от зари до зари, не покладая рук! Пять лет, а потом свободны! Кто захочет уйти, тот уйдет и, обещаю, не с пустыми руками, а кто захочет остаться, тот останется… — Выдерживаю паузу и повышаю голос. — Не пленником и не рабом, а полноправным гражданином своего города, хозяином своего дома, семьи, и достатка. На том даю вам мое слово!

Обвожу взглядом нацеленные на меня сотни глаз и вижу, что большинство не все поняли из моей пламенной речи, но все же главное осознали и до сих пор поверить не могут. Жду еще пару минут, дабы дошло до самых тормознутых и перехожу к финальной части.

— А теперь каждый из вас должен подойти и побожиться мне на верность. Либо он пять лет служит мне ако пес, либо скатертью дорога. Мне дармоеды не нужны!

Держу на лице самое суровое выражение из всех возможных и процеживаю толпу взглядом. Люди жмутся друг к другу, отводя глаза и явно не совсем понимая, что я им предлагаю.

Я их не тороплю, для того, что я затеял, мне нужно их добровольное подчинение и легальное право распоряжаться их жизнями. Еще пара мгновений ожидания, и наконец, растолкав впереди стоящих, из толпы вышел тот самый мужик, которого я принял за старшего.

Выходя, он вытащил за руку бабу и троих малолетних пацанов от восьми до десяти.

— Ежели ты нас всех пятерых на кошт берешь, то мы готовы поклясться!

Я молча киваю, мол, мое слово вы уже слышали, я не повторяюсь. Тогда мужик ставит свое семейство передо мной на колени и, перекрестившись, произносит четко и ясно.

— Клянусь! Пять лет служить тебе, господин, аки пес и любое слово твое исполнять!

За ним, крестясь и кланяясь, повторило эти слова и все его семейство.

Кивнув еще раз, я молча показал им рукой на место справа от себя, и они, торопливо семеня, тут же там встали. После этого дело пошло живенько. Люди выходили по одному или семьями, бухались на колени в снег, крестились, клялись и вставали уже правее семейства Яремы. Не прошло и часа, как вся толпа, к моему величайшему удовлетворению, перекочевала под мою правую руку.

Сижу на пенечке и смотрю, как народ умело валит толстые сосны. Двадцать топоров — двадцать человек. Тук, тук! Удар за ударом вгрызается железо в дерево. Разбитая на пары десятка рубит деревья, еще пятеро очищают стволы от сучков. Последняя пятерка это уже те, кто хоть раз в своей жизни ставил избу. Они отмеряют ровные бревна, делают насечки, а дальше впрягаются оставшиеся и вместе с бабами тащат их к месту нашего будущего городища.

Там снег расчищен ровным прямоугольником до самой земли и на этом месте складывается большая временная изба. Бревна кладутся прямо на землю без фундамента или свай. Это все потом, по весне, когда грунт оттает, а сейчас мне нужно до темноты укрыть где-то триста душ от холода и страха. От первого мы строим большой сарай, один на всех, а от второго нас связывает единое дело и единая цель. Пока просто выживание!

Люди работают яростно, с каким-то даже остервенением. Впервые с того дня, как были сожжены их дома, убиты мужья, братья, жены или дети, впервые они почувствовали, что жизнь еще можно спасти, еще можно что-то исправить. Это видно, с какой безжалостностью к себе они работают. В лохмотьях на морозе они рубят, тащат и строят так, будто складывают из этих бревен не убогое временное убежище, а свою самую сокровенную мечту.

Рядом с нашим строящимся домом горят несколько костров для обогрева и один для приготовления пищи. Даже при минимальной разовой засыпке в котел, мне с одного взгляда стало ясно, что десять мешков зерна это пшик. Не протянем и месяца, а ведь нужно еще зерно для посева. Я запросил у Турслана так мало, потому что знал — больше он не даст. Даже то, что согласился на все десять мешков, и то для меня стало приятным сюрпризом. В тайне, я бы обрадовался и пяти.

Сейчас, сидя на пне, я обдумываю что делать дальше. Одно дело решиться и рубануть с плеча, а другое, конкретные дела. На первом этапе вроде бы все получилось. У меня есть власть, люди и время. Теперь это надо преобразовать в авторитет и силу. Сила любого государства, как в это время, так и в любое другое, держится на армии и деньгах.

«Армия тоже по большей части стоит на тех же деньгах! — Тут же поправляю себя и иронично усмехаюсь. — Значит, нужно срочно разбогатеть! Проще простого!»

Ироничная усмешка все еще держится на моих губах. Я был нищим учителем в своем времени, так откуда возьмется деловой талант в новых суровых условиях?! Откуда, не знаю, но либо он появится, либо я сдохну и стану еще одной безликой жертвой этого сурового времени.

Не даю себе удариться в самоуничижение и ищу спасительные зацепки.

«Здесь у меня во всяком случае есть желание и кое-какие знания. Пусть я историк, но химией в школе я тоже увлекался. Опять же, я дома в Твери и этот край я знаю, как свои пять пальцев, не зря же я вел краеведческий факультатив. — Последнее воспоминание заставило меня вновь иронично улыбнуться. — Не этот край, а тот, что будет через восемьсот лет».

Впрочем, унывать я и не собираюсь. Сейчас главное пережить остаток этой зимы, а там видно будет.

Солнце уже село за вершины сосен и скоро станет совсем темно. День, конечно, растет, но еще только конец февраля и закат часов в пять, насколько я помню. Тем не менее, мужики успели сложить стены и даже положить перекладины. Сверху навалили лапника, и на сегодняшнюю ночь крыша готова.

Перевожу взгляд с архитектурного творения на его создателя и не могу сдержать довольную улыбку.

— Ладно, Федосий, завтра продолжим. На сегодня шабаш! Всем есть и спать!

Стоящий рядом Ярема удовлетворенно кивнул и махнул своим лесорубам, мол закончили, давай сюда. Народ, оживленно загомонив, затолпился у входа в новое жилище.

Откинув закрывающую проход рогожу, захожу последним в наш импровизированный «длинный» дом и осматриваюсь. Воздух тяжелый и спертый. На полу два больших очага. Дрова уже прогорели, дым ушел в крышу, и в круге из камней краснеются только раскаленные угли. Внутри прохладно, но не мороз. Люди расселись на выложенном по всему полу толстом слое елового лапника и в шесть сотен глаз пялятся на меня.

Бросаю взгляд на закопченный бок большого котла и говорю так, чтобы все слышали.

— Ярема, ты старший! Проследи, чтобы никто не остался голодным. — Сказав, разворачиваюсь и выхожу на воздух.

Честно говоря, не представляю из чего и как они будут есть приготовленную болтушку, ведь нет же ни ложек, ни тарелок. Вопрос для меня занятный, но лезть в такие мелочи я не собираюсь. Если я буду заморачиваться такими мелочами, то у меня башка взорвется от количества проблем. Главное, есть крыша над головой, есть пища, а уж как этим воспользоваться, разберутся.

Быстро пройдя расстояние до юрты, откидываю полог и прохожу вовнутрь. Там, расположившись у очага, Калида помешивает в котле варево. Повернувшись, он насмешливо щерится.

— А я-то уж думал, ты там останешься, болтушку с бедолагами хлебать.

Очень хочется напомнить этой иронизирующей физиономии, кто есть кто, и чей хлеб он сам ест, но я беру себя в руки и говорю абсолютно серьезно.

— Ты, Калида, человек, я знаю, разумный. Ко мне вот прибился… Думаю, не просто же так? Что-то ты во мне почувствовал такое, что заставило тебя пойти со мной? Я не спрашиваю тебя что, мне не интересно! Я спрашиваю тебя, когда ты успел разувериться во мне?!

На аскетическом лице Калиды появилось смущенное удивление.

— С чего ты решил? — Он даже прищурился, всматриваясь в меня.

Я даю ему время поразмыслить, а потом режу прямо в глаза.

— А с того, что высокомерие и осуждение вижу в твоих глазах! Смотришь на меня як на ребенка малого, что глупости неразумные творит.

Перестав мешать, Калида вытащил деревянную ложку и, облизав ее, зыркнул в мою сторону.

— Смотрю как умею, я прятаться не привык! Коли сделал человек глупость, то я ему прямо так и говорю. Дурак ты, мил человек! — Он побледнел еще больше. — Ну вот зачем тебе эти люди?! Зачем ты им надежду даришь, ведь через месяц, когда они начнут кору жрать, да с голодухи пухнуть, они же ведь к тебе приползут и спросят: Пошто ты нас мучаешь?! Зачем мы тебе?!

Не отводя глаз, я отрицательно качаю головой.

— Не верю! Не верю я, что именно это тебя волнует. — Сказав, я продолжаю выжидательно смотреть на него, словно бы подначивая — будь честен до конца, если хочешь искреннего ответа!

Не выдержав, Калида отвел взгляд, а потом вдруг, стащив шапку, шмякнул ее об пол.

— Ну, хорошо! Хочешь начистоту, давай начистоту! — В его глазах сверкнула нехорошая искра. — Ты здесь чужой! Ничего не понимаешь и не знаешь! Тогда зачем тебе это все?! Эти люди, этот город, место посадника! Хочешь сорвать кусок с горящего костра и сбежать обратно в свою… — Он яростно рыкнул. — Не знаю, как уж там эта твоя страна называется! — Злой взгляд вновь стеганул меня по лицу. — Сдерешь с народа последнее и сбежишь, оставив всех подыхать здесь в разоренье!

Такая не вяжущаяся с Калидой эмоциональность меня поначалу даже ошарашила. За полгода я привык, что этот суровый мужик и эмоции — это как лед и пламя. Пару мгновений прихожу в себя, но я все-таки учитель старших классов и на излишнюю экспрессию у меня иммунитет.

Выдержав паузу, говорю тихо, но четко, печатая каждое слово.

— Не вижу смысла в твоих претензиях, Калида! Хотел бы я бросить этих людей умирать, так, наоборот, не вмешивался бы. Через неделю из этих трех сотен три десятка может и осталось бы! — Калида немного смутился, а я повысил голос. — Я этих людей от голодной смерти спас! Надолго? Не знаю, как получится! А вот зачем?!

Тут я остановился, на миг поддавшись сомнению. А действительно, зачем?! На что я замахнулся?! Кто я такой, чтобы вмешиваться в ход истории и решать чужие судьбы?! Придавленный было страх вновь показал свою мерзкую морду. Остро заломило в висках, и, прикрыв глаза, я потратил несколько мгновений на то, чтобы прийти в себя.

Успокоившись, вновь поднимаю взгляд на застывшего в ожидании Калиду.

— На этот вопрос лучше ответить, не торопясь и без эмоций. — Подойдя к костру, я молча присаживаюсь на сосновую колоду. В наступившей тишине за пологом юрты, явно, слышится шорох и сопение стоящего снаружи человека. Не поворачиваясь, бросаю подслушивающему там Куранбасе.

— И ты заходи, поговорим.

Уговаривать того не пришлось. Зашуршал приоткрывшийся войлочный занавес, и половец тенью прошмыгнул к костру. Усевшись скрестив ноги, он замер, изображая полнейшее внимание. Калида тоже присел, но на его лице скорее застыла маска тревожного непонимания.

Посмотрев на них, я начал говорить, стараясь убедить не только их, но и самого себя.

— Когда недавно, я говорил Турслану Хаши, что собираюсь осесть здесь, я не кривил душой. Я, действительно, собираюсь остановиться в этом городе, но не наместником Александра или баскаком монгольского хана. Это всего лишь ступень, первый шаг, чтобы закрепиться. В дальнейшем, я хочу стать здесь первым среди равных, хочу, чтобы этот город принял меня, поверил, что я принесу ему только благополучие и процветание.

На мои слова Калида испытывающе зыркнул исподлобья.

— И как три сотни голодных нахлебников тебе в этом помогут?

На его сарказм отвечаю абсолютной уверенностью.

— Я понимаю, ни народ тверской, ни тем более бояре за мной не пойдут и слушать меня не станут, пока я не докажу им, что могу сделать из их забытой богом дыры процветающий и богатый город. Для этого мне и нужны люди. Сначала поставим здесь на левом берегу острог, наберем жирку, силы поднакопим, а потом, когда тверичи увидят, как у нас дела идут, можно будет и за них браться. А что касается нахлебников, так это сейчас они нахлебники, а, даст бог, засеемся по весне, дома поставим, урожай соберем и из нахлебников они станут кормильцами.

У половца глаза загорелись, мое убеждение подействовало на него, как заклинание, а вот Калида так просто не сдался.

— О чем ты?! У нас зерна на месяц, и то ровно столько, чтобы хоть ноги не протянуть!

Я это знаю, и план у меня по этому поводу есть, но раскрывать его раньше времени мне не хочется. Поэтому делаю таинственный вид и усмехаюсь.

— За посевное зерно не переживай, будет! — Встаю и, хлопнув Калиду по плечу, направляюсь к своему ложу. — Все будет! Завтра же и займемся!

За спиной осталась покрытая льдом Волга, впереди подъем с чернеющим частоколом на вершине холма.

Запрокинув голову, смотрю вверх, различая движение на городской стене.

— Кажись, заметили! — Кивает мне Калида. — Ишь, засуетились!

Чавкая мягким снегом, лошади идут по укатанной дороге, что извиваясь огибает крутой склон и выходит к городским воротам. Покачиваясь в седле, я старательно пытаюсь набросать хоть какой-то план разговора с местным боярством, но получается плохо и, махнув рукой, решаю положиться на интуиции и экспромт.

Вот уже и воротная башня. У раскрытых дубовых створок стоит тысяцкий Твери Лугота Доброщинич и еще двое, но имен этих я не запомнил. Вчера, когда обсуждали эту встречу, я решил память не насиловать и ограничиться пока только именем тысяцкого. У них у всех отчества такие, что не сразу и выговоришь. В общем всему свое время!

Останавливаю кобылу перед боярами, и те, сняв шапки, кланяются мне в пояс.

— Будь здрав, наместник Иван Фрязин!

Фрязин, так называли на Руси иностранцев из Южной Европы. Меня приветствует за всех Лугота и, едва проговорив, он тут же напяливает шапку обратно на примятую шевелюру.

Чуть усмехнувшись, понимаю этот жест так, мол уважение, положенное княжему человеку, мы выказали и будя.

«Что же, — думаю про себя, — открытой вражды не демонстрируют и то уже хорошо. А то, что вместо Джовани Иван, а вместо Манчини просто иностранец… Да и плевать! Пусть будет как им проще! Мне все равно, а для дела полезней».

Чуть киваю, не слезая с седла.

— И вы будьте здравы, бояре! — Шапку не снимаю. В политесах нынешнего времени я за полгода поднаторел. Старший перед младшими ломать шапки не должен, а тут определенно я самый старший.

Вот теперь, спрыгиваю на землю и отдаю повод подбежавшему служке. Тысяцкий, дождавшись пока я оправлю полы шубы и выпрямлюсь, показывает дорогу.

— Что же, пойдем в терем, наместник. Люди уже собраны, тебя ждут.

Вслед за боярами иду по утоптанной в снегу дороге. Слева и справа сугробы по грудь, а за ними торчат лишь верхушки заборов да крыши. Небольшая, очищенная от снега площадь. Распахнутые ворота ведут к резному крыльцу двухэтажного дома.

Скрипя ступенями, поднимаемся наверх и заходим в гостевую горницу прямо с уличной галереи. Две лавки вдоль стен и табурет у торцевой стены.

Прикинув, направляюсь прямиком к табурету и, подобрав полы шубы, сажусь. Калида встает у меня за спиной, а Лугота, дав мне усесться как следует, подает знак. Тут же открывается дверь и в залу начинают заходить званые на встречу первые люди города. Под шорох шагов и шуршание подолов они молчаливо рассаживаются по лавкам. Из-под надвинутых шапок меня со всех сторон поедают настороженные взгляды.

Выдохнув и посмотрев на идущий изо рта пар, я вдруг подумал о том, что теперь понятно откуда идет эта привычка сидеть в помещении в шубах. Тут же обругав себя в душе, чтобы не отвлекался, я начинаю.

— Рад видеть вас всех в добром здравии, господа Тверские! Волею князя Александра Ярославича и хана монгольского Батыя, поставлен я на город ваш наместником и смотрителем за соблюдением закона и прав государей моих. — Специально говорю длинно и мудрено, дабы народ поднапрягся. Затем долго перечисляю все, что облагается налогом, от зерна до домашней птицы и пасечного меда. Особо упираю на то, что как раньше не будет, что платить они должны не только с городского имущества, но и с хуторов, кои они попрятали в лесах, с пасек и заимок. Мол, скоро я займусь описью имущества каждого горожанина, и им, знатным боярам, лучше бы указать все, чем они владеют. Ибо, ежели кто задумает утаить хоть малость, я все равно найду и тогда отвечать придется собственной головой, а не серебром.

После моей затяжной речи, в глазах слушающего меня боярства появились такие нехорошие искры, что мне на миг показалось, что они прибьют меня прямо здесь в приемной зале.

— Где же это, наместник, ты такие законы выискал?! — Не вставая с места, высокий худой старик прожег меня взглядом, и в тон ему тут же загомонили остальные.

— Не по старине это!

— Обсчитывается только то, что в пределах стены!

Некоторые начали вскакивать с места, переходя на крик.

— Ты откуда такой взялся?!

— Мы не посмотрим, что княжий человек…

Зарождающийся бунт на корню пресек тысяцкий.

— Угомонитесь, люди добрые, не позорьтесь! — Поднявшись со своего места, Лугота обвел взглядом собрание, особо останавливая его на самых буйных. — Не позволяйте жадности затмить ваш разум!

Его прищуренные почти черные глаза, обведя круг, остановились на мне.

— Мы твое слово услышали, наместник, и перечить ни в чем не будем. Как скажешь, так и сделаем. — Он особо надавил на последнюю фразу, словно бы говоря: первую часть твоего послания я услышал, а когда же будет вторая?

Выдержав его пронизывающий взгляд, я неторопливо поднялся и объявил.

— Все, что хотел, я вам сказал, бояре, а о дне переписи сообщу позже. — Закончив, я степенно направился к выходу.

Шагаю между двух рядов зло зыркающих на меня глаз и прикидываю про себя: «Достаточно ли я их напугал или нет?!»

За спиной слышу тяжелые шаги Калиды и шуршание длинной шубы Луготы. Слышу и понимаю. То, что тысяцкий Твери решил меня проводить — это не просто дань вежливости. Значит, он услышал то, ради чего я их тут пугал и все понял правильно. Угроза хорошенько потрясти местных богатеев может так и остаться угрозой, если будут приняты мои условия. Вот для этого он и провожает меня, чтобы выслушать их без лишних ушей.

Распахнув дверь, выхожу на галерею и, остановившись, с удовольствием вдыхаю морозный воздух. Сзади притормаживает Калида, а Лугота, обходя с правого бока, шепчет мне прямо в ухо.

— Сколько?

Не оборачиваясь, произношу так же в полголоса.

— Тридцать!

Моя немногословность ставит матерого мужика в тупик, а я, усмехнувшись, вновь делаю шаг. Где-то в глубине души, я понимаю, что в этот момент, говоря нашим языком, я вымогаю взятку, используя свое служебное положение. Нехорошо, конечно, но успокаиваю себя тем, что не для себя же стараюсь.

Не успеваю дойти до крыльца, как Лугота, догнав меня, вновь склоняется к моему уху.

— Тридцать чего…? — В его голосе слышится и непонимание, и раздражение одновременно.

Вот теперь я резко останавливаюсь и, повернувшись к нему, произношу четко и ясно.

— Тридцать мешков зерна!

Его глаза ошарашенно расширяются. Такой баснословной суммы он никак не ожидал. Пару мгновений я держу эту театральную паузу, а потом добавляю.

— В долг, до осеннего урожая. — Прочитав на лице тысяцкого усиленную работу мыслительного аппарата, слегка усложняю ему задачу. — И еще сена, на семь коров и козу. Это всего лишь до весны.

Солнце еще только-только начало разгонять ночную мглу, а я уже в седле. Надежда слезть с этой проклятущей кобылы не сбылась. Ездить приходится много. Сейчас вот собрался к месту, где в будущем должен вырасти поселок Медное. До зарезу нужен хоть какой-нибудь металл, а он здесь в несусветной цене. Металл нужен, а денег нет, да и купить, если честно, не у кого.

Никаких серьезных купцов в Твери не будет до самого зимнего торга, а вот к нему-то как раз и надо подготовиться. Нужен товар, который можно будет выгодно продать новгородцам и немцам. Я по этому поводу голову сломал, но кое-какие идеи у меня появились. Что за природные ископаемые в Тверской области есть или были, мне хорошо известно, как и то, что металлов у нас отродясь не бывало. Глина под фарфор, под кирпич, песок под стекло — это есть, а вот с металлами прямо беда. Вот тогда, я и вспомнил про поселок Медное, может название ему все же дали неспроста, и медь там все-таки когда-то была.

Само это место, насколько я помню, недалеко, километров тридцать от Твери, где-то на берегу реки Тверца. Найти его в моем времени проблем не было. Едешь по шоссе и приезжаешь куда надо, а вот как его найти сейчас, трудно сказать. Единственная привязка, это река Тверца. Пойдем по ней, решил я для себя, а там видно будет, может удача и подвернется.

Выехали втроем. Я, Калида и Фрол Золотарь. Последний — это рудознатец из Киева. Был он отправлен во Владимир, по просьбе Великого князя Юрия, но доехать успел только до Коломны, где и угодил в лапы монгольского разъезда. Для него это трагедия, а для меня, как это ни цинично, настоящая удача.

Бросив взгляд на едущего за мной Фрола, я вспомнил, как на второй день существования моего поселения построил я всех в три шеренги и, пройдясь перед неровным строем, сказал:

— Кто я такой, вы знаете, а вот с вами мне надо ознакомиться. — Вглядываясь в бородатые, осунувшиеся лица мужиков и напряженно-испуганные глаза баб, я начал перечислять. — Кузнецы, плотники, каменщики и прочие… Есть?!

Вышел один кузнец, пять плотников, гончар и кожемяка. Я думал будет поболе, но видать Турслан Хаши приберег мастеров для себя. Не успел я огорчиться, как из задних рядов вышел малорослый мужичок с приплюснутым носом и осторожно спросил.

— А золотари нужны?

Первым порывом было сказать — мне все нужны, но я сдержался и, оглядев неказистого мужичка, иронично хмыкнул.

— Золотишко-то у нас не скоро появится.

С иронией, как я заметил, в нынешнее время туговато, и в этот раз ее тоже не оценили. Мужичок пожал плечами и торопливо добавил.

— Я не только по золоту. Могу и с серебром, и с медью работать. Ежели надо руду какую опознать или камень, так тоже могу.

Вот тогда-то у меня в мозгу и всплыло название Медное. Чем черт не шутит, а вдруг и правда была там крохотная медная жила. Такая маленькая, что выработали ее быстро и позабыли давно, лишь название в памяти народной осталось.

Снег на солнце уже хорошо подтаял и осел, лошади в сугробах не вязнут. Идут медленно, сами выбирая дорогу вдоль берега. Я еду последним и, покачиваясь в седле, вспоминаю последние дни.

Прошло уже три недели и на дворе конец марта. Все это время народ занят у меня только одним. Вырубка леса под будущую пашню. Валят сосны, зачищают их от сучков и тащат в лагерь, а оставшиеся пни старательно корчуют и выжигают. В местных условиях это делается крайне не быстро, хоть и работают люди от зари до темна.

Наш длинный дом по-прежнему накрыт лапником, и с первым теплом потечет такая крыша потопом. Но крыть капитально дом, который все равно придется перекладывать, как-то неразумно. Сейчас самое важное расчистить пашню до тепла, пока стволы можно по снегу таскать, когда навалится оттепель и все поплывет, труднее будет. Народ это понимает и вкалывает не за страх, а за совесть, а с того момента, как от тверского тысяцкого подвезли зерно, у людей в глазах надежда появилась и силы удвоились. Они видят, я не соврал, будет чем засеять землю и на что протянуть до нового урожая.

Процент за это зерно тверская господа запросили немалый, четверть, но пока меня это не волнует, до осени еще дожить надо. К тому же, я надеюсь на дополнительный заработок. Я уже прикинул, как минимум, кирпич, керамика, стекло. Где добыть сырье, я знаю, технология не сложная. Так что хоть раньше мне никогда этим заниматься не доводилось, думаю, хоть с чем-нибудь да выгорит.

Кобыла медленно шагает вслед за мерином Калиды. Позади что-то мычит себе под нос Фрол, монотонно чавкают в снегу лошадиные копыта. Время тянется медленно, невольно навевая тревожные мысли.

«Зачем я полез во все это? Чего хочу добиться? — В очередной раз терзаю себя вопросами. — Зачем повесил на себя ответственность за три сотни человеческих душ? Зачем в наместники вызвался? Ведь жил же я в своем времени тихо, спокойно, без амбиций. Никуда не лез и меня все устраивало. Чего тут-то высунулся?! Там мне и в голову не приходило, скажем, пойти в политику или в бизнес, а чего здесь-то разошелся?!»

Тут я напрягся по-настоящему, потому что готового ответа у меня нет. В нашем времени несправедливости и горя не меньше, чем в этом, но там я не беспокоился, что надо кого-то спасать, и что я вообще могу что-то изменить.

Мысленно проговорив последние слова, я вдруг напрягся.

«Вот оно! В своем времени я не верил, что могу хоть как-то повлиять на события, изменить жизнь людей к лучшему, а здесь я могу это сделать. Наверное, поэтому! Вот, например, взял и спас от рабства и гибели триста человек, а могу спасти десятки тысяч!»

Гигантская цифра меня немножечко охладила и даже испугала грузом ответственности, что я вот так легко взвалил на свои плечи.

«Что я делаю, идиот! — От осознания в какое ярмо впрягаюсь, у меня защемило в груди. — Может бросить все, пока еще не поздно. Забрать все деньги, что у меня еще есть и сбежать куда-нибудь в Новгород или Псков, да и жить себе там спокойной жизнью обычного человека, какой я и жил в своем времени. На хлеб с маслом я всегда себе заработаю».

Убеждаю себя и знаю, что нет! Никуда я не побегу, да и поздно уже, не смогу я бросить людей, поверивших в меня. И потом я, действительно, знаю как можно если не изменить историю Руси к лучшему, то хотя бы попробовать что-то сделать.

Утвердившись в этой мысли, я в очередной раз пытаюсь выстроить хоть сколь-нибудь стройную стратегию на будущее:

«Сейчас на Руси не только Новгород и Псков, а каждый город — это своеобразная олигархическая республика с княжеской военной крышей. Орде это непонятное строение государства не понравится, и она его похоронит. Упрочит власть князей, коими и будет управлять пока хватит сил держать их в кулаке. Что из этого выйдет известно. Сначала Московское царство, потом Российская империя, СССР и прочее. А вот что выйдет, если Орде не удастся подмять под себя Русь? — Тут я чуть ли не хлопнул себя по лбу. — Очнись, они уже это сделали!»

Подумав еще, я поправил самого себя:

«Так, да не совсем! По сути, первый раз Ярослава вызовут в Орду, к Батыю лишь в 1243 году, а до этого власть монгольского хана здесь чисто номинальная. Другими словами, у меня есть почти пять лет, чтобы стать в этом мире реальной силой. Что для этого нужно? — Я невольно скривился. — Как во все времена, сила и деньги. И если с деньгами еще хоть какая-то ясность есть, то с силой полная непонятка. Сила в этом времени — это войско. Профессиональные дружины князей и городское ополчение. У меня ничего из этого нет, но и те, и другие, против монгольской конницы показали себя крайне неважно. — Тут я непроизвольно поскреб затылок. — И здесь дело, конечно, же не в том, что наши бойцы хреновые. Здесь дело в тактике, которую я видел на поле боя. Тотальное превосходство монгол в коннице и в лучниках. Вот в чем дело!»

Чувствую некую нестыковку в своих рассуждениях, я тут же вступаю с самим собой в спор:

«Подумаешь, лучники! Вон у римлян их практически не было и это не помешало им покорить пол мира. — Над этим доводом я уже думал и ответ у меня есть. — Дело не в просто в лучниках, а именно в конных стрелках. У римлян таких проблем не было. Их противником в большинстве случаев была пехота, а там что… Прицельная дальность лучника максимум пятьдесят шагов. Бегом, даже тяжело вооруженному мужчине, это десять секунд. Значит, стрелок успевает сделать, в лучшем случае, пару выстрелов в закрытого щитом противника, а потом уже рукопашная, где лук только помеха. Вот и выходит, в те времена от лучников пользы было немного. Другое дело сейчас! Превосходство в коннице дает монголам возможность безнаказанно расстреливать пехоту, выцеливая с тридцати шагов незащищенные места. Стреляют спокойно, ничем не рискуя, ибо всадник всегда от пешего ускачет. Пехота или малочисленная конная дружина не выдерживает и идет в атаку. Теряет строй, а что дальше, я уже видел, ничего хорошего».

В памяти всплыла страшная картина разгрома рязанского войска, и я невольно поморщился.

«Такого допускать нельзя, а значит надо лишить монгол главного козыря — возможности безнаказанно расстреливать пехоту. — Довольный своей логикой, я было улыбнулся, но тут же вновь посерьезнел. — В коннице нам с ними не поравняться никогда, они выросли в седле и с луком в руке, а вот пеший стрелок при должной подготовке им, наверное, не уступит».

В очередной раз вспоминаю про метод против такой тактики — так называемый «гуляй-город»! Пешие стрелки, спрятанные за укрепленными телегами, делают безнаказанный расстрел невозможным, вынуждая татарскую конницу атаковать невыгодную позицию, тем самым обрекая ее на поражение. Но…! Я тут же испортил настроение самому себе.

«Это стало возможным только с применением, пусть и самого примитивного огнестрельного оружия, а у меня такой возможности нет и не будет, по причине отсутствия сколько-нибудь сносного количества железа. Как решить задачу с подобными условиями?!»

Впереди остановился мерин Калиды, сбивая меня с мысли. Поднимаю голову и недовольно ворчу.

— Ну что там?

Мы безрезультатно наворачиваем круги по лесам уже пятые сутки. Я прикинул, таким темпом мы делали километров пятнадцать в день, не больше. В наше время до поселка было около тридцати, поэтому мы два дня поднимались по замерзшему руслу Тверцы, а потом начали поиски того, что я даже не представлял, как может выглядеть.

Фрол сказал, что в первую очередь надо искать по ручьям и мелким речушкам, и вот мы сворачиваем в каждый овраг и обшариваем его. Найдя ручей, просеиваем на пробу породу и, ничего не найдя, едем дальше. Вот и сейчас остановившийся Калида указывал на очередной впадающий в Тверцу ручей.

Солнце уже хорошо припекает, и в проемах льда видна бегущая вода.

— Ну что, останавливаемся здесь или дальше поедем? — Голос Калиды звучит старательно безразлично, но я знаю, что ему этот бессмысленный поиск уже порядочно надоел.

Обвожу взглядом стену оврага, ручей и машу рукой.

— Ладно, разбивай лагерь. До темноты еще успеем намыть пару проб.

Устало сползаю с лошади. Калида, подхватив под уздцы мою кобылу, повел ее к ближайшему дереву. Фрол свою уже привязал и двинулся куда-то вглубь оврага.

«Ну и правильно, — мрачно тяну про себя, — а нам бы сейчас костерчик и чего-нибудь горяченького вовнутрь».

Честно говоря, прошло всего пять дней, а я вымотался до предела. Этот постоянный холод и ночевки под открытым небом. Нет, такое не для меня! Я, конечно, за эти полгода здесь слегка пообвык, но с этим походом явно переоценил свои возможности.

Калида защелкал кресалом над горкой хвороста, а я, с трудом переставляя затекшие ноги, двинулся по берегу в поисках дров. Не успел я сделать и пары шагов, как увидел бегущего назад Фрола. Глаза по семь копеек, рожа перекошена. Не поймешь, то ли от ужаса, то ли от радости. Я замер в преддверии неизвестной беды. Кручу башкой в поисках, что же такое случилось, но тут слышу его заполошный крик.

— Ты глянь, глянь, что я нашел!

Вытянув руку, Фрол что-то показывает зажатое в ладони, но мне отсюда не видно.

— Тьфу ты! — Сплевываю от облегчения, понимая, что Фрол что-то нарыл и перекосило его скорее от радости, чем от страха. Разворачиваюсь и, бросив собранные сучья, шагаю ему навстречу.

Подхожу, когда Калида уже вертит в ладони увесистый с кулак камень, отливающий желтым металлическим блеском.

— Ты видал, видал?! — Радостно суетится вокруг него Фрол. — Нашел таки!

— Что это? — Калида переводит взгляд с золотаря на меня. — Золото?!

Поначалу, у меня тоже мелькнула такая мысль, но, приглядевшись, вижу с одного бока зеленые вкрапления и понимаю. Нет, это не золото, это то, что мы искали.

Беру у Калиды минерал и заметив еще малиновые вкрапления, выношу вердикт.

— Это халькопирит! — В ответ на непонимающие взгляды своих товарищей добавляю. — Это медь! Это то, что нам сейчас нужнее золота!

Лица напротив расплываются от счастья, и я чувствую, что у меня сейчас точно такой же блаженно-идиотский вид.

«Все, мучения закончились! Я нашел эту чертову медь!»

Довольно киваю Фролу.

— Пошли, покажешь, где ты надыбал эту каменюку.

В этот момент, в миг отрезвляя и возвращая нас на грешную землю, у меня за спиной раздается голос.

— А ну, покажь, что это у тебя в руке!

Медленно-медленно, словно заторможенно поворачиваюсь на звук и вижу троих бородатых мужиков. Из-под воротов распахнутых зипунов блестят кольца кольчуг. В руке у того, что ближе всех, хорошего качества меч, а остальные двое оружие не оголяют и смотрят на нас настороженно, но с нескрываемым презрением.

Старший из незнакомцев протянул открытую ладонь и, видя мои сомнения, надавил.

— Давай, давай, пока я не осерчал.

Бросаю взгляд на Калиду и получаю от него едва заметный кивок. Значит, надо отдавать и ничего не спрашивать.

Протягиваю камень и слышу позади хриплый голос Калиды.

— Мы вроде бы законов Новгородских не нарушали, так почто безобразничаете то?

По каким признакам он выявил в них новгородцев мне не понятно, но это сейчас и не важно. Осторожно косясь на блестящий клинок, передаю минерал. Бородатый, взяв у меня камень, повертел его в руках и, поймав желтый металлический блеск, хищно осклабился.

— Тута вся земля Господина Великого Новгорода, и не вам, смердам низовским, нас про законы спрашивать. — Он еще раз глянул на минерал и презрительно хмыкнул. — На этой земле мы и закон, и воля божия!

Его товарищи подошли и с не менее жадным интересом уставились на камень. Насмотревшись, они вполголоса начали о чем-то спорить. Мне было не слышно, но понять, о чем они говорят, особого труда не составляло. По тому какие взгляды они на нас бросали, становилось очевидно — они решили, что это золото, и жила где-то здесь рядом, а значит лишние языки в живых оставлять нельзя.

«Попытаться переубедить их в такой ситуации, практически невозможно. Любой решит, что его пытаются провести». — На миг мелькает у меня в голове, и низ живота сводит холодной судорогой страха.

Словно подтверждая мою мысль, старший бросил на меня вопросительный взгляд.

— Где вы это нашли?

Зная, что правду говорить нельзя, пытаюсь попросту выиграть время.

— Дак, это не здесь. Это мы еще вчера намыли.

Один из новгородцев, наградив меня взглядом маниакального садиста, процедил сквозь зубы.

— Не глупи, дурень! Когда мы тебе пятки на углях поджарим, все-равно ведь правду расскажешь. Так что не тяни.

От такой угрозы невольно пячусь назад и успеваю подумать:

«Вот тебе бабушка и юрьев день! Напридумывал себе глупостей. Я могу изменить историю России! Я могу… Действительно, дурень! Сейчас вот пырнут тебя мечом и будешь лежать здесь в луже крови за кусок медной породы. Вот и все, что ты можешь».

Медленно отступаю назад, пока не упираюсь во что-то спиной. Чувствую, как крепкая рука отодвигает меня в сторону, словно в дурмане слышу голос Калиды.

— Вы, господа новгородцы, дурные мысли оставьте. Камешек наш верните, да ступайте себе от беды. Ибо говорите сейчас с Тверским наместником князя вашего Александра. — Он поднял с земли топор и демонстративно оперся на длинную рукоять.

Незнакомцы недоверчиво покосились на меня, на топор, и старший усмехнулся в усы.

— Наместник Александра, говоришь?! — Он провел глазами по нашему нехитрому скарбу. — За дураков нас держишь?! Ни воев, ни брони! Наместник?! — Новгородец вдруг захохотал в голос и повернулся к своим. — Вы слышали?! Наместник Твери!

Его товарищи дружно заржали вслед, а старший вдруг посуровел и шагнул вперед.

— Топор на землю, шутник!

Его клинок взлетел для удара, и Калида испуганно вскрикнул.

— Ты чего, чего… — Развернув рукоятью вперед, он протянул секиру новгородцу. — На, возьми! Я же шутканул лишь, забавы для!

Тут же замолк смех, и нависла гнетущая тишина. На лицах новгородцев замерла жесткая маска, а в глазах застыл ледяной холод. Всякое сомнение исчезло, они решились на расправу.

Калида все еще протягивал топор, и рубить в такой ситуации предводителю лихой троицы было неловко. Он протянул левую руку, хватаясь за рукоять топора, но сжать ее не успел. Торец ручки вдруг дернулся как живой и коротко ткнул его прямо в лицо. Голова дернулась назад, правая рука непроизвольно взлетела вверх. В следующий миг ее уже перехватила жесткая ладонь Калиды. Еще один удар. Брызнула кровь, и тело новгородца, как-то вдруг обмякнув, потекло вниз, а меч остался на месте, но уже в руке моего ангела хранителя.

Тяжелая туша с мягким шлепком упала на снег, и это послужило сигналом. В один миг замедленная съемка в моих глазах превратилась в ускоренную перемотку. Мечи у мужиков рванулись из ножен, но вытащить успел только один. Второй с рассеченным надвое лицом грузно опрокинулся на спину.

— Ах ты, тварь! — Воздух разорвал бешеный рев новгородца, и его клинок блеснул смертоносным ударом.

Звяк! Железо встретилось с железом. Звяк! Еще раз! И следом мягкий, но вызывающий тошноту звук входящего в живое тело меча. Из рта новгородца, булькнув, вытекла густая бордовая струйка, и он, покачнувшись, рухнул лицом вниз.

Я с трудом справился с желанием выблевать содержимое желудка. К счастью, ел я только утром, и он был совершенно пустой. Подавив спазм, я поднял взгляд на Калиду, а тот со спокойствием мамонта нагнулся и, зачерпнув снега, вытер лезвие меча.

— Надо бы проверить! — Он обвел взглядом вокруг. — Скорее всего, они здесь не одни. В любом случае, где-то неподалеку у них должен быть лагерь.

Торопливо шагаем по оставленным непрошенными гостями следам. Впереди Калида, я сзади. Фрола с лошадьми и скарбом спрятали в молодом ельнике, трупы тоже забросали лапником.

Калида, не оборачиваясь, бросает мне на ходу.

— Нам очень сильно повезет, если эти трое были здесь одни! Но… Такое крайне маловероятно, новгородские ушкуйники такими малыми отрядами не ходят.

Я молчу, но в голове крутится вопрос:

«А что здесь делать ушкуйникам? Кого здесь грабить? Тут же, как оказалась, земля новгородская».

Прошли в таком темпе с полкилометра, и следы повели нас к низкому левому берегу и дальше в глубь леса. Едва вошли под тень сосен, как увидели лагерь. Сразу стало понятно, что людей здесь было не меньше полусотни. Шалаши, коновязи, не меньше трех черных пятна от кострищ.

Калида потрогал угли, поводил носом под навесами и авторитетно заявил.

— С полсотни… Были, но ушли еще вчера.

Тут я связываю в уме два события. Первое — это гонец от Турслана Хаши к Бурундаю. Ночевал он у меня с неделю назад, и я у него все же вытянул, что после взятия Торжка, Великий Новгород запросил мира. О чем конкретно договорились гонец не знал, но мне и так было понятно. Новгородцы признали Ярослава Великим князем Владимирским, а сына его Александра приняли к себе на стол. После этого Александр с дружиной пошел к Новгороду, а Турслан развернул коней на юго-запад, в надежде пройтись по нетронутым еще землям и поживиться до выхода в степь. Это первое, а второе — пустой лагерь и три припрятанных нами трупа. Самое простое объяснение — здесь стояла новгородская застава. Следили за монголами. А как те снялись с места, то двинулись за ними. Стояли долго, добра видать поднакопили, а уходить пришлось в спешке вот и оставили людей сторожить брошенный лагерь.

Словно в унисон с моими размышлениями, Калида вставил свое слово.

— Уходили второпях, но собрано. Не бежали.

Кивнув, озвучиваю свою мысль.

— Здесь разведка новгородская стояла, стерегли Александра и монгольскую тысячу, а как договорились, двинулись вслед Турслану, наверное, решили проводить до границ земли Новгородской.

Говоря, подхожу к большому бронзовому котлу литров на пятьдесят и замираю, боясь спугнуть удачу. Мне такая посудина нужна край как, а тут вона бери не хочу.

Видимо мозги у нас с Калидой работают одинаково, потому что поднимаю на него взгляд и встречаю тут же самую мысль, только глаза его смотрят на пятерку привязанных у коновязи лошадей.

Выхожу из ступора и говорю твердо, без тени сомнения.

— Забираем все, что сможем. Грузим на лошадей и валим отсюда.

Калида, прищурясь, прощупывает меня взглядом.

— Новгородцы вернутся, осерчают крепко. Они парни горячие…

Прерываю его на полуслове.

— Вот и сделай так, чтобы к нам их ни один след, ни одна ниточка не привели. — Сказав, хватаю котел и, таща его по снегу, добавляю. — Нам уже терять нечего. Если на нас выйдут, то трех трупов будет достаточно.

После этого работа закипела. Обшарили все шалаши и землянки. Нашли много чего, но из самого ценного — это пять топоров, четыре ножа, два тюка меховых шкурок и четыре меча. Оружие, наверное, осталось от погибших. Это подтверждали и несколько крестов над могилами, да еще четыре кольчуги со шлемами и одежей.

Загрузив лошадей, я двинул обратно, а Калида остался прятать следы. Добрался до Фрола, когда уже начало смеркаться. Тот тоже без дела не сидел и уже насобирал полмешка точно таких же минералов, как и тот что он первым принес.

Осмотрев его добычу и получив в ответ на вопрос «далеко», отрицательное качание головой, решаюсь:

— Тогда пошли, покажешь.

Действительно, прошли по оврагу шагов тридцать и вышли к крутому подъему, где посреди песочного склона как желтая лента бликовала полоса медной породы.

— Видишь, берег подмыло и земля съехала вниз. Вона, завал какой. — Он ткнул пальцем в перегородивший овраг изрядный пласт земли вместе с деревьями. — Склон съехал и жилу открыл. Жила-то хороша, жирная. Жаль только маленькая совсем.

Фрол все говорит и говорит, а я смотрю на желто зеленую, отливающую металлом полосу медной жилы и беззвучно радуюсь свой удаче.

«Вот ведь извороты судьбы! Ведь только что мог сдохнуть ни за грош, а сейчас гляди и живой, и добром таким нужным разжился».

Смерив на глаз высоту оврага, думаю, что по-хорошему тут бы надо острог поставить, да добычу организовать. Но… Тут же осаживаю себя:

«Земля-то эта новгородская, а эти ребята не из тех, кто спокойно будут смотреть, как кто-то на их земле наживается».

— Ладно, — киваю Фролу, — давай возвращаться. Заночуем здесь, а с утра решим, как нам богатством этим распорядиться, да при этом еще и в живых остаться.

Ночь прошла тихо, хотя мы уже не вели себя так беспечно как раньше. Дежурили по очереди, а с первыми лучами солнца принялись за работу. Накололи почти десять мешков породы, так что загрузили всех лошадей и своих, и заводных. Я решил за раз взять по максимуму, мало ли как повернется.

Распределили всю поклажу по лошадям, и мы с Фролом повели караван из десяти груженых лошадок в повод. Одна привязана за другой, я веду пятерку и Фрол такую же. Идем по тропе шаг в шаг, я первый, Фрол за мной. Так двигаться указал Калида, сам он остался наводить «марафет», или другими словами, прятать следы нашего пребывания и нашей находки.

Ночью подвыпало снега, так что ту тропу, по которой мы сюда пришли, уже изрядно замело. Приходиться топтать по новой. Под ногами чавкает снежное месиво, идти тяжело, но я все равно доволен. Ведь мы не только нашли хорошую медную руду, но и разжились железом, причем весьма приличного качества.

Мечи, судя по виду, явно не местные, на каждом клеймо мастера на латыни, значит, скорее всего, оружие из ганзейских городов, так называемого союза торговых свободных городов Северо-Западной Европы.

«И это хорошо! — Довольно скалюсь в улыбке. — На Руси в эти времена с хорошим железом беда, а мне нужна в лучшем варианте высокоуглеродистая сталь, но за отсутствием таковой в средние века, сойдет и кованое железо».

На него у меня есть планы, и это не оружие. В первую очередь мне нужны деньги, а значит нужен товар на продажу. Малозатратный, быстро воспроизводимый и очень востребованный. Нужен он к будущей зиме, когда с низовских земель повезут на север зерно и меха, а с Новгорода и с Ордена приедут за хлебом. Период этот недолгий, конец декабря — начало января, и к нему надо быть готовым на все сто.

Идея у меня простая, нужно изобрести велосипед. Тут я вновь улыбнулся нелепости промелькнувшей мысли. Конечно, не игрушку для катания и развлечений, а скорее ножной привод для… Да, для чего угодно! Для циркулярки, например, для мельницы, да и для самого примитивного токарного станка. Водяной привод или ветряной — это все громоздко и ненадежно, а вот ножной — компактно, мобильно и доступно. Благо рабочей силы у меня хоть отбавляй.

Шлеп, шлеп! Шлепают ноги по сугробу. Ветер начинает раздувать, и вновь пошел снег. Идти стало еще трудней, но на душе у меня все равно радостно. Снегопад — это отлично! Заметет наши следы и спрятанные трупы до самой весны, а там уже ищи не ищи, концов не найдешь.

Пробиваю тропу сквозь снежную пелену и даже не думаю об усталости. Все мои мысли заполнены радостным предвкушением. С того самого момента, как я наметил для себя стратегию развития, я не мог не осознавать, что та вооруженная сила, которую мне удастся набрать, как минимум, будет сильно уступать в качестве как монгольской коннице, так и профессиональной княжеской дружине, а значит, одного «гуляй города» будет маловато.

Нужны стрелки, и желательно что-нибудь еще. Про огнестрельное оружие можно было забыть на неопределенное время из-за катастрофического отсутствия железа, и я долго ломал голову над тем, чем бы мне его эффективно заменить. И вот, как только я увидел вчера тот бронзовый котел, меня осенило. Конечно же, спирт! Сделать простейший самогонный аппарат теперь не сложно, его главная часть у меня уже есть. Остается змеевик, и думаю, Фрол с этой задачей справится. Потом, уже ночью, ворочаясь без сна, я нащупал еще несколько перспективных моментов, что открывала передо мной наличие горючей жидкости.

Во-первых, это «коктейль Молотова»! Заполненный спиртом керамический шар, фитиль, и будьте любезны, получайте подарок! Можно бросать рукой, а можно ведь и баллисту смастерить. Снаряд не тяжелый, килограмм пять, ну десять, и под такой вес создать катапульту вполне реально.

Это не басни про монгольские осадные машины, бросающие на тысячи шагов такие тяжелые камни, что только четверо взрослых мужиков могли оторвать их от земли. Чушь, конечно, полная!

Я интересовался этим вопросом. В первую мировую войну, на западном фронте, когда окопы противников разделяло порой не больше пятисот метров, тоже проявляли интерес к катапультам. Хорошо ведь забросить гранату или мину врагу в траншею и при этом обойтись без орудия или миномета. Дешево и сердито! Взялись за эту тему горячо, но быстро остыли. При всех технологиях двадцатого века забросить даже гранату дальше трехсот метров никак не получалось.

Из этого вывод, шибко губу раскатывать не стоит. В нынешних условиях я могу рассчитывать, что построенная баллиста забросит десяти килограммовый снаряд на сто-сто пятьдесят шагов, и это будет очень хорошо. Что ж, мне этого вполне достаточно. Отогнать лучников на такую дистанцию, значит похоронить всю эффективность монгольской тактики.

Я вновь довольно ухмыльнулся, утер залепляющий лицо снег и продолжил свои рассуждения.

Кроме военного применения, имелся и широкий спектр коммерческого использования. Я не собирался спаивать Русь раньше времени, поэтому как алкоголь, спирт даже не рассматривал, и без этого было полно вариантов. К примеру, как осенило меня той же ночью — светильники! Вместо свечей и масляных чадящих лампадок, сделать спиртовую лампу. Всего-то и надо: медный сосуд, фитиль, и желательно стеклянный рассеиватель-колпак. Над последним придется еще поработать, но кварцевого песка в верховьях Волги достаточно, так что перспективы есть. И последняя революционная идея, что посетила меня, вообще окрылила, предсказывая сверхдоходы. Зажигалка! Тут, и дел-то никаких, все просто. Медь у меня есть. Фрол нальет что-то типа патронных гильз, фитиль, кремний, вот и все! Такие зажигалки во времена отечественной войны солдаты в окопах делали, так чем мы тут хуже.

Все эти мысли греют меня радужной перспективой, и я не устаю копаться и копаться в мелочах своих будущих проектов. Снег усилился, но я шагаю как зомби, не обращая внимание на усталость. Не знаю сколько мы так прошли, солнца не видно, небо затянуто низкими тяжелыми облаками. Может час, а может полдня, не разберешь. Через какое-то время нас догнал Калида и, отобрав у меня повод, пошел первым. Остановились только когда повечерело. Свернули в лес и уже спокойно начали разбивать лагерь на ночевку.

Вернулись на наше городище уже затемно второго дня. Шли до последнего, решив ночевать уже дома, а не под открытым небом. Зашли в лагерь тихо, никто нас не встретил, и я подумал, что с подобной беспечностью пора завязывать.

Оставив лошадей и поклажу Калиде и Фролу, сам двинул прямиков в юрту. Мужики разберутся без меня, а мне надо в тепло и поспать, иначе чувствую, слягу. Откидываю полог и захожу в спертое тепло, наполненное запахом дыма и немытого человеческого тела. Устало валюсь на шкуры у самого очага, а сидящий напротив Куранбаса невозмутимо поднимает на меня взгляд.

— Рад видеть тебя, хозяин, дома и в добром здравии.

То, что он даже задницу не приподнял, звучит диссонансом со словом хозяин, но сейчас у меня нет сил ни на разборки, ни на иронию. Молча распоясываюсь, подставляя тело идущему от костра теплу и, чуть отойдя, бросаю половцу.

— Чего-нибудь горяченького сообрази!

Куранбаса откладывает в сторону какую-то палку и протягивает руку к глиняному горшку.

— Вот, хозяин, похлебка. — Он улыбнулся мне, смешно топорща свои тощие усики. — Жирная и горячая!

Принимаю у него горшок и только сейчас понимаю, что за палка была у него в рука:

«Лук! Он же новый лук себе мастерит!»

Половец возглавлял небольшую артель охотников и исправно снабжал все мое поселение мясом. Эти люди уходили с рассветом в лес и возвращались затемно, поэтому Куранбаса в последнее время как-то выпал из моего поля зрения. Сейчас же глядя на его изделие, вижу, что дело он знает отменно. Ствол собран из нескольких пород высушенного и изогнутого дерева. В каждой детали чувствуется технология, отточенная поколениями предков.

«А ведь точно! — Радостно восклицаю про себя. — Он же половец, а они, как говорят, рождаются уже с луком».

Мне такой человек нужен, ибо в дереве, нужном для производства луков, я не понимаю ни хрена. Быстро хлебнув прямо с горшка, я отставил его и вскинул взгляд на Куранбасу.

— Скажи, сколько нужно времени для того, чтобы сделать хороший лук?

Половец, зажмурив глаза, подумал и выдал.

— Месяца два-три, если дерево уже найдено.

— Так долго! — Разочарованно протянул я. — Да что тут делать-то столько времени?!

— Срезать, высушить, вновь намочить и согнуть, опять высушить… — Со свойственным ему степным педантизмом, Куранбаса начал загибать пальцы.

— Подожди! — Прерываю его на полуслове. — А если сразу срезать дерева не на один, а на десять или двадцать луков, то получается за то же время, ты сделаешь десять или двадцать?

Половец задумался и ответил не совсем в тему.

— Зачем тебе столько?

«Ладно, — решаю про себя, — будем считать это за положительный ответ».

Иронично хмыкаю и тут же перескакиваю на другую тему.

— А можешь сделать мне такой лук, чтобы его могли натянуть только пятеро взявшись все вместе.

— Неее! — Машет головой Куранбаса и смеется. — Тетива порвется! Никакая тетива не выдержит!

«Тетива?! — Осмысливаю появившееся препятствие. — Вот как! Действительно, ее же из жил всяких делают! Ладно, если это единственная проблема, то она решаема. Проволоку медную они уже в это время тянуть умеют, так что можно сплести струну любой толщины, а она-то уж выдержит».

Решив, останавливаю хихикающего половца.

— Сделай мне лук вот такой толщины. — Показываю ему на пальцах диаметр сантиметров в десять. — Но так, чтобы гнулся как твой и не ломался. Можешь?!

Куранбаса, вмиг посерьезнев, нахмурился и протянул.

— Не знаааю! Попробовать надо, никогда такого не делал.

Солнце печет мне в затылок совсем по-летнему, и не мудрено. Уже конец мая. Изогнувшаяся дугой Тверца вырезает посреди леса открытое пространство заливного луга. Я стою у самой кромки воды, а шагах в трехстах высится стена из высоких сосен, точно такая же как и на другом крутом берегу. В этом времени оказалось целой проблемой найти такое место, которое было бы свободное не только от деревьев, но и от посторонних глаз тоже.

Ведь кругом лес, и все очищенные делянки заняты под посевы. Там сейчас самая страда, так называемая летняя работа в период косьбы, жатвы и уборки хлеба, так что безлюдными они точно не выглядят, а для испытания моего нового оружия мне нужна скрытность, хотя бы на первое время.

Прямо передо мной суетятся Куранбаса и плотник Ясыр. Последние приготовления перед демонстрацией результата их двухмесячного труда.

Все сделано по моему чертежу. Четырехугольный разборный каркас. По бокам две треугольные штанги, скрепленные сверху поперечной перекладиной-отбойником. К ней крепится коромысло из прочного высушенного бревна. От одного конца которого веревка идет к тетиве установленного на каркасе толстого лука, а от второго к барабану на другой стороне. К этому же концу привязана петля для снаряда. Все просто, но достаточно эксплуатационно. Собирается, разбирается и доставляется без проблем в любое место силами шести человек или одной повозки.

Осмотрев неказистую на вид, но в реальности достаточно прочную машину, я глянул на ее создателей.

— Ну что, вы готовы?!

Те кивнули, и я повернулся к Калиде.

— Давай! — Протягиваю руку, а тот, достав из корзины два керамических ядра, спрашивает.

— Какое первым?

Два снаряда — это тоже первые изделия. Одно заполнено спиртом и заткнуто фитилем из пропитанной смолой пеньковой веревки, а второе просто засыпано наполовину песком, дабы они оба были одного веса.

Я беру тот, что с песком, а Куранбаса с Ясыром крутят барабан. Скрипит натянутый в струну канат, и противоположный конец веретена, поднимаясь, натягивает тетиву тяжелого лука.

Хрр, хрр, скрипит вал! Вспухают жилы на бицепсах у мужиков, и с каждым оборотом канат все тяжелее и тяжелее наворачивает следующее кольцо. Снарядная петля опускается все ниже и ниже. И вот, половец уже крепит веретено на запор и отцепляет натягивающий канат.

— Готово!

Чуть подбросив на руке ядро с песком — килограмма три не больше, я вкладываю его в петлю. Первый снаряд без заряда, только чтобы проверить как далеко улетит.

Подняв взгляд, машу рукой.

— Пли!

Куранбаса выбивает затвор, и веретено с уханьем взлетает вверх. Бах! Оно с грохотом отлетает от отбойника, и петля со свистом выплевывает ядро. Шррр!

Слежу за полетом и считаю.

— Раз, два, три… Девять!

Заряд летит в сторону и всплескивает фонтан брызг, врезавшись в лужу. Я тут же шагаю в ту сторону, отмеряя шаги. Останавливаюсь у заполненной водой ямы и поворачиваюсь к Калиде.

— Вроде здесь.

Тот лезет в воду и, пошарив по дну, достает осколок ядра.

— Вот оно, родимое! — Он довольно показывает кусок керамики, а я в ответ радостно изрекаю.

— Двести сорок семь шагов! Это даже больше, чем я ожидал.

Возвращаемся обратно, и на другом ядре я обрезаю фитиль под восьмую отметку. Я заранее проверил по счету скорость горения фитиля и нанес риски. Максимальный вред разорвавшееся ядро нанесет, если взорвется в воздухе, тогда к скорости керамических осколков прибавится еще и скорость полета самого снаряда.

Куранбаса с плотником уже зацепили веретено и крутят барабан. Раз, два, навались! Они налегают на рычаги, давя всем телом.

— Готово! — Кричит половец, ставя затвор.

Канат отцеплен, я вкладываю в петлю ядро и, посмотрев на замершего наизготовку половца, чиркаю зажигалкой.

Вспыхивает фитиль, и я ору!

— Огонь!

Вылетает затвор! Бухает об отбойник веретено! Изворачивается петля, и ядро уходит в голубое небо. Огня не видно, и я даже успеваю испугаться — неужто потух фитиль, как вдруг вспыхивает разрыв. Именно вспыхивает, потому что от отбойника было грохота больше, чем сейчас. На расстоянии взрыв звучит отдаленно и мягко, но вспышка говорит мне обратное. Все отлично, все прошло как надо!

В этом убеждают и восторженные глаза всех участников испытания. Даже Калида не может скрыть эмоций, он чешет затылок и оторопело мотает головой.

— Этоть надоже, напасть-то какая! — Он невольно шевелит губами, сраженный результатом.

Вновь идем к той же луже, но теперь найти точку попадания гораздо проще. Посреди воды растекается горящий спирт.

«Так, — радостно потираю руки — Отлично! Разрыв был в воздухе, как и рассчитали, дальность приличная, теперь надо попробовать наш снаряд в деле!»

— Давайте, тащите сюда чучела! — Ору половцу и Ясыру.

На два десятка кольев нанизали приготовленные соломенные чучела и воткнули прямо перед уже затухшей лужей.

Окинув взглядом выстроенный отряд, я удовлетворенно хмыкнул и зашагал обратно к баллисте. Калида с остальными уже возятся вокруг машины, готовя ее к выстрелу, а я, достав зажигалку, машинально чиркнул на ходу.

Маленький язычок пламени взвился над медным прямоугольником.

Это еще одно достижение последних двух месяцев. Вещица, отдаленно напоминающая всем известную зажигалку «Зиппо», только сделанная здесь и в этом времени. Пока, к сожалению, в единственном экземпляре. Пусть она раза в три больше и не так эстетично выглядит, но принцип тот же. Спаянный прямоугольный корпус с защелкивающейся крышкой и начинкой в виде крепления под пропитанный в спирте фитиль, кремний и колесико с насечкой. Фрол возился над моим чертежом два месяца, но теперь, когда пресс уже готов, и трое выделенных ему в подмастерья пацанов не такие криворукие как в начале, я могу ожидать серьезного ускорения процесса.

К моему подходу машина почти готова. Фитиль обрезан, как и в прошлый раз по восьмую отметку. Остается только поднести огонь и крикнуть.

— Пли!

Ядро вырвалось из петли и, заскользив по высокой траектории, полыхнуло над землей яркой вспышкой разрыва. Мы все вчетвером тут же сорвались с места и бросились к мишеням.

Я рванул первым, но уже на полпути разочарованно остановился. Спешить некуда, даже отсюда видно, что все чучела стоят как стояли. Горящий спирт растекается на лужах и мокрой траве чуть позади, а наши соломенные страшила целехоньки. Медленно подхожу к мишеням, даже не зная как реагировать. Ведь это же провал! Если мы не смогли сбить какие-то кули соломы, то что говорить про реальный бой.

На лицах Куранбасы и Ясыра читается нечто схожее, а вот Калида настроен по-другому. Он как ищейка присел около чучел и начал обшаривать траву и невысохшие до сих пор лужи вокруг. Несколько минут все продолжается в том же духе. Мы втроем растерянно стоим и тупо смотрим на неповрежденные мишени, а Калида шарит вокруг по все расширяющему и расширяющемуся кругу.

Наконец, я выхожу из ступора и стараюсь вложить в голос напускной бодрости.

— Ладно, чего стоять, пошли еще раз попробуем. У нас еще один заряд остался.

Неожиданно, из всех первым отреагировал Калида. Оторвавшись от своих поисков, он разогнулся и глянул на меня со своим обычным прищуром.

— Да, давай еще раз, только фитиль обрежем на пол метки короче.

Калида раскрыл ладонь и показал мне с пяток керамических осколков.

— Нашел чуть дальше, — он провел взглядом, намекая на траекторию полета, — шагов на пятнадцать. Значит, над головами у мишеней пролетело.

Уловив его мысль, я тут же воспрял духом:

«Такой неутешительный эффект — это не низкая поражающая способность снаряда, а всего лишь промах. И я полный лопух, что не подумал об этом сразу. Конечно, кто же попадает сразу по баллистической траектории?! Классика артиллерии! Перелет, недолет, в цель! Если бы я не был бы так взвинчен с этим испытанием, то сам бы догадался. Разрыв произошел на такой высоте, что осколки прошли над нашими чучелами, совершенно их не задев. Тут Калида абсолютно прав, здесь снаряд летит уже по снижающейся траектории, и сократив время до разрыва, мы тем самым хоть и уменьшим дальность полета, зато накроем мишени осколками. Можно сделать так, а можно перетащить чучела подальше на пять-десять шагов. — Я призадумался и выбрал первый вариант. — Необходимо научиться регулировать прицел имеющимися средствами, ведь в бою противника не подвинешь куда надо».

На обратном пути втолковываю Куранбасе.

— При каждом выстреле стрелок должен запоминать сколько оборотов барабана было сделано, на какой насечке обрезан фитиль и по результату уже корректировать следующий.

Половец согласно кивает, но с таким видом, что мол ему такие азы объяснять не надо, он же лучник. На его недовольство я не обращаю внимания, стрелок он, конечно, отменный, но я помню разочарование на его лице еще минуту назад. Тоже ведь сообразил не сразу, и тем более, он назначен главой всей моей будущей артиллерией, и значит ему придется учить других, а тут нужна система.

Баллиста вновь взведена, ядро уложено в петлю, фитиль обрезан на восемь с половиной секунд. Поджигаю, и Куранбаса выбивает стопор. Снаряд взвился в небо и, прочертив дугу, жахнул над самой землей.

Я выдохнул с облегчением. Даже отсюда видно, как вспыхнула почти половина мишеней.

Победно оглядев товарищей и получив от них тройную долю молчаливого восторга, я как римский триумвир гордо двинулся к горящим чучелам. Здесь, правда, Калида слегка подпортил праздник. Расковыряв несколько мишеней и вытащив застрявшие осколки, он отрицательно покачал головой.

— Если уж в соломе застряли, то ни шлем, ни кольчугу точно не пробьют.

На это я и не рассчитывал, но все равно неприятно кольнуло в душе.

«Жаль! — Подумал я, но тут же решил не зацикливаться на недостатках. — Да и ладно, главное, есть чем удержать монгольскую конницу за пределами прицельной стрельбы, или даже расстроить ряды тяжелой атакующей кавалерии, не говоря уж о пехоте. Не больно-то повоюешь, если у тебя под ногами земля запылает».

Вернулись к городищу ближе к полудню. Здесь вовсю кипит работа. За зиму по снегу со всей округи натаскали гранитные валуны и сейчас их устанавливают, как фундамент будущей стены. Они уже расставлены по отмеченному периметру, осталось их только подрыть и столкнуть каменюки в ямы. На них пойдет первый венец сруба — продольная стена и через каждые десять шагов поперечные для устойчивости. Потом перед стеной выкопают ров, и нарытой землей закроют и фундамент, и нижние бревна снаружи, а изнутри засыплем срыв верхушку холма. Стена планируется высотой четыре метра, плюс фундамент, итого около пяти, а с низу рва и все семь. По-моему, более чем достаточно.

Бревна уже заготовлены, валуны расставлены, осталось только, как говорится, дом сложить. Так что я рассчитываю к концу лета поставить стены и, как минимум, три башни, но сперва построим два общих дома, конюшню, пару амбаров под сено и будущее зерно. В общем, работы непочатый край.

Прохожу мимо работающих мужиков и, кивнув в ответ на приветствие, иду дальше в кузницу. Распахиваю дверь и уже у входа чувствую идущий изнутри жар. Пригнувшись, захожу в низкий проем. В красном свете топки верх-вниз взлетает тяжелый молот, и грохот ударов закладывает уши.

Один из подмастерьев, заметив меня, глазами показывает кузнецу Волыне, мол хозяин пришел. Тот оборачивается и, встретившись со мной взглядом, опускает молот.

— Будь здрав, хозяин! — Он обтирает об фартук черные от копоти руки.

— И ты здравствуй, Волына! — Прохожу дальше к стеллажу у прорезанного вместо окна отверстия в стене. — Мне сказали, что ты звал. — Я провел взглядом по столешне и, не найдя того, что искал, вновь повернулся к кузнецу. — Ну, говори, не томи, сделал или нет?

Тот, прищурившись, молча прошел в угол и вытащил из темноты зубчатый железный диск, мертво закрепленный на валу. Протянув его мне, кузнец пожал плечами.

— Вроде все, как ты хотел, но коли что не так, не серчай. Скажи что, поправим.

Взяв в руки протянутую мне вещь, я поднес ее к окну, чувствуя приличную тяжесть.

«Вот он, прообраз циркулярки! — С удовлетворением отмечаю титанически-ювелирную работу кузнеца. — Как он это сделал с имеющимся инструментом, даже не представлю, но главное, сделал же!»

Рассматриваю почти ровный, отполированный вал и точно выверенное количество зубьев. Довольный, оборачиваюсь к кузнецу.

— Отлично, Волына! А второй мой заказ, когда закончишь?

— Так, уже! — Кузнец вновь нагнулся и вытащил из-под верстака несколько предметов, сильно смахивающие на детали для велосипеда: цепь, пара звездочек, педали.

Оценив все добро с первого взгляда, я успеваю подумать, что теперь все проблемы вновь вернулись к Фролу. Золотарь еще месяц назад, посмотрев на мой чертеж подшипника, сказал, что сможет такой сделать. Я пообещал ему достать олово, а он отлить мне мой заказ в бронзе. Последнее время я ему про это обещание не напоминал, он и без того был занят, но теперь, когда все готово, пришло время спросить.

Все мастера работали над отдельными узлами и всей картины, для чего мне все это, не представляли. Раму и верстак делал из дерева плотник Иван Сизый, цепь и сам диск кузнец Волына, подшипники должен был отлить золотарь Фрол. Кого из них назначить главным по сборке, я еще не решил, но все больше склонялся отдать эту работу Фролу. Все-таки, тот прирожденный механик, и руки у него правильно заточены. Вот последний экзамен с подшипниками пройдет и тогда точно сможет примерять лавры изобретателя велосипеда.

Если не считать утреннего испытания баллисты, то у меня сегодня обычный рабочий день. Каждый день с рассветом и до темноты я объезжаю все наши объекты и решаю бесконечные текущие вопросы. Такой подход не дает закиснуть и держит мозги в рабочем тонусе. Имея лишь теоретический подход ко всему, что надо делать своими руками, мне постоянно приходится корректировать свои наполеоновские планы в зависимости от сегодняшних возможностей. Вот недавно, к примеру, говорю Яреме.

— Здесь кругом болота и черная земля — торф. Ее надо накопать, привезти, перемешать с навозом, золой и высыпать на поля.

Он смотрит на меня, кивает, мол хорошо. Через неделю спрашиваю — привезли? Он машет головой — нет. Я ему в сердцах — почему, а он плечами пожимает, так на чем, не в руках же ее носить.

Я, конечно, сплюнул, выругался, мол, чего же ты молчал. Поорал, спустил пар, но криком делу не поможешь. Напряг память и вспомнил. Чуть выше Твери были раньше торфоразработки и прямо оттуда до самой Волги текла узкая, заросшая тростником речушка. Вспомнил даже, что она называлась Межурка. Тогда уже я нарисовал Яреме весь план в деталях. Идете вот сюда, к верховьям реки. Ищете торфяные пласты, грузите на плоты и спускаете до Волги, а потом сюда к нам. С берега уже разносить по полям вручную на носилках.

С тех пор носят, и в первую очередь на поля с репой, капустой и на маленькую делянку моего особого контроля и надежды. Там я посеял ту затерявшуюся в кармане жменю семечек подсолнуха, если вырастет, то будет еще одна немаловажная статья дохода.

Опыт с доставкой не прошел зря, еще одна экспедиция в верховья Волги должна была найти там и доставить первую партию гипсового камня, белой глины и кварцевого песка. Справятся или нет, посмотрим, но главным там я поставил гончара Федьку Кобылу, а он мне показался мужиком грамотным и амбициозным. Привезет — хорошо, а нет, значит будем еще искать.

Иду мимо рва будущих стен к полям. Не успел и десяти шагов сделать, как словно из-под земли появился Калида. Держит в поводу двух лошадей и хмурится.

— Зачем меня не дождался?! Зачем один пошел?! Негоже хозяину одному ходить, да ногами грязь месить. Не по чину, да и мало ли чего… — Он пробурчал что-то невразумительное себе в бороду.

Я спорить с ним не стал. Взял у него из рук уздечку своей кобылы и улыбнулся.

— Не серчай, Калида! Ты лучше посмотри, как мы развернулись-то, а…?! — Вскочив в седло, я радостно обвел рукой копошащийся вокруг людской муравейник.

За длинным столом горницы сидят тверские именитые люди. Тысяцкий города Лугота Доброщинич, бояре Острата и Якун, торговые люди Алтын Зуб и Путята Заречный. Мой взгляд переходит с одного на другого и фиксирует, как они, поднимаясь, кланяются мне в пояс. Отвечаю каждому молчаливым кивком головы, все в соответствии с местными понятиями о чинах и рангах. От двери до торца стола шагов десять, не меньше, и пока я их делаю, успеваю раскланяться со всеми присутствующими.

Эти пятеро специально созваны мной на разговор. Из всех именитых людей города я отобрал этих для специального предложения. Все, как и во все времена, крутится вокруг денег. Это то, чего у меня сейчас нет, а у них есть.

Можно, конечно, дождаться ярмарки, продать приготовленный товар, полученные деньги вложить в дело и так далее, но год пропадет. Тут банков и магазинов нет, следующая возможность в лучшем случае представится лишь весной и то, если удастся заинтересовать кого из купцов, а в обычном варианте только следующей осенью. Такой неспешный оборот меня никак не устраивает, но поделать с ним ничего нельзя, от меня тут ничего не зависит. Единственно, что я могу сделать — это максимально подготовиться к нынешней ярмарке. Иначе говоря, максимально увеличить оборотный капитал.

Тут я кривлюсь невольной усмешкой. Увеличить то, чего у меня совсем нет. Вновь возвращаюсь к исходному — нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Для этого, со всем проявлением уважения, но тайно, и были собраны эти люди. Из того что удалось мне узнать, эта пятерка отождествляет собой власть и богатство города Твери.

Тысяцкий — это понятно, глава исполнительной власти. Якун и Острата представители самых старых боярских родов, и потому без их согласия в этом городе даже воробьи не чирикают. Можно сказать, местный «deep state». Ну а последние двое — торгаши. То бишь, реальные деньги и оборот товара, все то, без чего не сдвинется ни одно дело ни в наше время, ни в это.

Подойдя к столу, сажусь на свое место. Слышу, как за спиной замирает Калида — мой бессменный телохранитель и советник. Взгляд обводит лица гостей. Раз уж я собрался вершить историю в этом городе, то мне нужны союзники в первую очередь внутри него. Местный люд должен не только поверить в меня, но и видеть во мне свою единственную надежду на счастливое и сытое будущее.

В первую очередь это должна сделать местная верхушка. Я долго думал, чем мне их заинтересовать. Свободой от монгол? Вряд ли! От князей? Тоже не поймут! Рюриковичи для них обуза, но не враги. Новым грандиозным будущим Великой Руси? Нет, тоже не фонтан! Они такого понятия даже не знают. Русь по нынешним понятиям — это те же князья Рюриковичи, а сам народ делится на Тверичей, Новгородцев, Владимирцев и прочее-прочее.

Ломал я голову над этим вопросом ломал и вот, наконец, меня озарило. Если пока невозможно объединить нас идейно, то надо по крайней мере связать единым коммерческим интересом, то бишь деньгами.

Неделю назад я переехал в Тверь в княжий терем. По чину имею право, я наместник князя в городе и могу, да в общем-то и должен жить в его палатах. До сего дня мне мотаться с одного берега Волги на другой было не с руки. Главные дела были там, в новом городище, поэтому я и жил там, но сейчас уже середина сентября, неумолимо приближается время ежегодной зимней ярмарки. Центральные события очень скоро развернутся именно здесь в Твери.

У меня есть план, в котором эти собранные мною люди должны сыграть немаловажную роль. Скажу больше, от того, удастся ли мне заручиться их поддержкой, будет зависеть получится ли мне его провернуть или нет. Все эти мысли крутятся в моей голове, пока я всматриваюсь в хмурые бородатые лица.

Пауза затягивается, и, не выдерживая, Лугота подает голос.

— Пошто звал нас, наместник?

Остальные тоже как-то сразу оживились и молчаливо закивали, словно бы подтверждая закономерность вопроса.

Я еще не решил с чего начать, и мне очень хочется встать, зная что движение помогает сосредоточиться. Хочется, но я продолжаю сидеть. По местным меркам, чем степенней ведет себя собеседник, тем больше доверия он внушает, а беготня из угла в угол даже в нашем времени говорит о неуверенности.

Неожиданно вспоминаю одного университетского препода, что неизменно открывал экзамен одной и той же фразой — не знаешь с чего начать, начни с вопроса. Воспоминание оказывается как-нельзя кстати, и я следую совету.

— Почем нынче новгородцы и немчура зерно у вас покупает?

Вопрос вроде бы неожиданный, но мои гости воспринимают его как должное. Может быть, сказывается приближающаяся ярмарка и для каждого из них эта проблема одна из самых насущных. Ведь зерно — это главная товарная единица, все остальное так, мелочь. Воск, пенька, меха, всего этого у новгородцев и своего хватает. Да и у ордена тоже в достатке, а вот зерно, это да! Этого у них нет, и если с осени не закупят, то и в Новгороде, и в Ревеле, и в Дерпте к весне будут жрать кору и подметки.

Поэтому все основные деньги делаются на торговле зерном и не только в Твери. Вся Низовская земля продает хлеб в Псков, Новгород и в Орден. Частично у себя в городах, а в больше мере стараются привести сюда в Тверь, куда точно съедутся орденские и новогородские купцы.

Переглянувшись между собой, гости предоставили возможность ответить старшему, и тысяцкий выдал.

— Цена из года в год не меняется, по четверти гривны за два пуда ржи. — Проговорив, Лугота с интересом зыркнул в мою сторону, мол, к чему это я спрашиваю.

Едва он это сделал, как у меня уже не осталось ни малейшего сомнения, и весь будущий разговор выстроился в стройную цепочку.

Покачав головой, я изобразил возмущенную мину.

— Это же грабеж! Пошто дешевите-то так?!

По тому как заинтересованно отреагировали мои слушатели, видно что до сего момента они так не считали и мое искреннее возмущение их явно смутило. Никто не любит, когда его держат за дурака. Степенные бояре нахмурились еще больше, а купцы даже начали оправдываться.

— Дак, куда денешься-то! Немчура с Новым городом сговорившись больше не дают, ни в какую, а продавать-то надо. — Алтын Зуб отчаянно почесал затылок. — Сукно нужно! Железо опять же… Да и продать эти товары можно дороже, как на Москве, так и во Владимире, да в Булгаре.

Бросаю на него вопросительный взгляд.

— А вы?! Вы сговориться не пробовали?

Алтын раздраженно машет рукой.

— Да я же говорю… Они ни в какую, грозятся уехать и товар свой весь обратно увезть. — Видя мою недоверчивую усмешку, он торопливо добавляет. — Мы же тут не одни торгуем. Низовские купцы тож. Мы не продадим, так новгородцы у Владимирцев, али у Суздальцев купят. — Он шмыгнул носом и утерся. — Они свое продадут, а мы ни с чем останемся.

Мысленно я довольно улыбнулся. Фраза купца как нельзя кстати легла в продуманную мной нить разговора. Чуть подначивая его, добавляю в голос немного иронии.

— Так что же, вы торгуете дома, а правила диктуют гости?

В ответ в сердцах резанул Лугота.

— Здесь на севере Господин Великий Новгород везде как дома. — Он мрачно взглянул прямо мне в глаза. — С ним связываться себе дороже. Чуть что, так они и за мечи могут взяться, им никто не указ.

Удивленно пожимаю плечами.

— Что, и князя своего не послушают?!

Лугота лишь рукой махнул.

— У Новгорода князь, что перчатка. Захотели позвали, стал нелюб — прогнали. Нынешний-то Великий князь Ярослав лет десять назад, будучи князем Новгородским, пытался их как-то прижать, а что вышло… Большая война между братьями случилась, вот и все, а Новгороду шо хрен! — Он оправил бороду. — Да и то, это было когда кой-какой порядок еще держался, а сейчас… Сейчас вообще не поймешь, что творится. — Лугота вдруг уставился на меня пронизывающим взглядом. — Вот ты кто-такой?! Откуда взялся? Почему тебя нам какой-то степняк ставит, а сын княжий ему слова поперек не скажет.

Успеваю подумать, — «откуда он это знает?», — но вслух говорю так, будто последних слов и не слышал.

— Новгород, конечно, сила немалая… — Усмехнувшись, быстро поворачиваюсь вновь к купцам. — Но ведь и мы не лыком шиты. Вот вы говорите, что не одни торгуете, что ежели вы заупрямитесь, то новгородцы хлеб у Низовских купят.

Смотрящие на меня мужики подтверждающе закивали, и я резко перехожу к самой сути.

— А что, ежели мы все зерно заранее скупим, да по одной цене выложим. Скажем, по полгривны за пуд. Что тогда?

Тут не выдерживает боярин Острата и, крякнув, отрезает сходу.

— Ни у кого в Твери столько денег нет! — Он кривит рот в усмешке. — Скажешь тоже, весь хлеб скупить! Это ж сколько деньжищь-то надо?!

Я тоже улыбаюсь ему в ответ, словно бы смеюсь над своими же словами, но говорю серьезным не вяжущимся с моим видом тоном.

— У одного нет, а вот ежели мы все скинемся, да закупщиков в Москву и Суздаль отправим… — Перестаю улыбаться и обвожу всех прищуренным жестким взглядом. — Предлагаю вам товарищество. Сбросимся, кто сколько даст, тот такую часть прибыли и получит. Выкупим все местное зерно. С этим думаю проблем не будет. С Низовскими тоже договоримся. Ежели на Москве их встретим и цену обычную ярмарочную дадим — по четверти гривны за два пуда. Зачем им тогда до Твери тащиться? Ежели за товаром, то налегке-то лучше. Тем более что, самым упертым и пригрозить можно. Времена-то ведь нынче неспокойные, как справедливо наш тысяцкий заметил. — Поворачиваюсь к Луготе и вновь растягиваю губы в улыбке. — Так ведь?!

Тот улыбаться в ответ не торопится и мнет свою кустистую бороду.

— Излагаешь красиво, — он бросил на меня яростный взгляд, — но дело досель невиданное. — Он вдруг повел глазами в сторону купцов. — Получается, я свое добро должен чужим рукам доверить. — Крякнув, тысяцкий покачал головой. — А ежели что, кто ответит?

Из-под кустистых бровей на меня взлетел испытывающий взгляд, но ответил неожиданно Алтын Зуб.

— Ты на что намекаешь, Лугота Истомич, — Светловолосый здоровяк резко поднялся из-за стола. — Ты сейчас что, нас с Путятой в воровстве обвинил что ли?!

Я как-то в местные подковерные тонкости вникнуть еще не успел, и для меня, в отличие от остальных, бурная реакция купца стала полной неожиданностью.

Подняв руку, пытаюсь притушить вспыхнувший пожар.

— Никто ни на что не намекает! — Я еще не закончил, а Лугота уже поставил крест на всех моих дипломатических потугах.

— Так для купца обман то не грех… — Усмехнувшись, он с вызовом встретил взгляд Зуба. — Что не так скажешь?!

— Обман обману рознь! — Сидевший до этого тихо Путята вставил свое слово. — Ежели на торгу так то не обман, а хитрость… — Он недоумевающе развел руками. — Без нее-то купцу как?!

— Вот, а я что говорил! — Лугота торжествующе обвел всех взглядом. — Только безумец купчине свои деньги доверит!

Смотрю на эти разборки и мысленно качаю головой:

«Прямо как дети! А ты собрался с ними Великую Русь строить! Подумай, еще можно соскочить!»

Спрашиваю себя, но знаю, это я так… Рисуюсь! На деле, права на обратный ход у меня уже нет. Я должен этим людям, должен монголам, должен князю Александру. Так просто исчезнуть мне не позволят. Будут искать и рано или поздно найдут. Этот мир еще меньше, чем наш.

За столом идет уже настоящая ругань, но пока еще дело до оскорблений и рукоприкладства не дошло. Пресекаю этот базар резким ударом по столу. Мой кулак обрушивается на столешницу, подпрыгивают стоящие на ней кубки, и в полной тишине взгляды всех присутствующих устремляются на меня.

— Тихо! — Злой блеск моих глаз урезонивает их лучше слов. — Никто никому на слово верить не обязан. У каждого из нас есть имущество в городе, которое в отличие от серебра унести и спрятать невозможно. Оно станет залогом. Если кто-то из товарищества решит скрысить, то он будет знать, что потеряет здесь все! — Встречаю еще не заданный вопрос в нацеленных на меня взглядах и предвещаю его. — Конечно, после тщательного разбирательства. Во всех спорных случаях товарищество будет решать кто прав, а кто виноват, и как оно решит, так и будет.

Не проронивший до этого ни слова, боярин Якун вдруг шумно выдохнул.

— Ну, предположим, мы соберем деньги и даже сумеем скупить все зерно. Кто сказал, что новгородцы станут платить вчетверо против нынешней цены. У них снега зимой не выпросишь, а тут вчетверо… Да они на ножи нас поставят, а город спалят дотла!

Боярин замолчал, и лица всех присутствующих резко развернулись в мою сторону, мол что скажешь? Диспут в один момент перетек совсем в иную плоскость, но в отличие от предыдущих прений, к этому вопросу я готов. Даже более того, я его ждал, потому что передо мной стоит совершенно невыполнимая задача. Убедить этих сквалыг сброситься на общее дело, с учетом того, что у меня-то самого денег нет ни гроша.

Встаю и упираюсь двумя руками в стол.

— Новгород в драку не полезет! Это проблему я беру на себя.

— Одних твоих слов маловато будет. — Стрельнул в меня насупленный взгляд Луготы. — Ты здесь человек новый, сегодня есть, завтра нет, а отвечать нам придется.

Стараюсь смягчить ситуацию и растягиваю губы в улыбке.

— Как и что будет делаться — это уже детали. Их я буду обсуждать только с членами товарищества, поэтому сначала надо договориться о принципиальном согласии. — Вынимаю из-за пазухи свернутую трубочку пергамента и разворачиваю его. — Из опыта прошлых лет, я высчитал, что за осеннюю ярмарку проходит около пятисот пудов зерна. Значит, по существующим ценам, нам надо собрать около 60 гривен серебра. — Видя, какое гнетущее впечатление произвела цифра на моих слушателей, тороплюсь подсластить пилюлю. — И тогда, продав все по пол гривны за пуд мы получим почти двести гривен чистой прибыли.

Услышав мой проспект, глаза моих предполагаемых компаньонов полезли из орбит и им потребовались серьезные усилия, чтобы сохранить благообразное спокойствие. Пользуясь тишиной, я ставлю в разговоре последнюю точку.

— Итак, если поровну, то каждый из вас должен вложить в дело по двенадцать с половиной гривен серебра.

После этих слов, я осознал, что такое настоящая тишина. Она наступила только сейчас, даже сопение куда-то исчезло, и остался только стрекот сверчков где-то далеко за стенкой.

Наконец, первым отреагировал, один из купцов.

— Погоди, если шесть десятков разделить на шестерых, то получается по десять на каждого. Почему по двенадцать с половиной?

Как я и ожидал, купцам счет привычней, и они посчитали быстрее. Начиналась самая трудная и самая непредсказуемая часть разговора.

Выдержав паузу отвечаю прямо в нацеленные на меня глаза.

— У меня серебра нет. Все что было, все вложено в дело, с которого я верну вам свою долю после ярмарки. — Не давая никому вставить слово, поднимаю вверх указательный палец. — Но!.. Я беру на себя организацию всего процесса и защиту наших интересов.

— Ээээ, нет! — Якун резко поднялся из-за стола. — Я в таком разе не участвую! — Опрокинув табурет, он шагнул к двери, но вдруг, остановившись, повернулся к остальным. — А вы чего сидите?! Разе не видите?! Он развести нас хочет, как детей малых. Ишь, пряников наобещал, а вы и купились. Ему только серебро ваше и нужно, а потом ищи ветра в поле. — Скривившись усмешкой, он кинул на меня взгляд. — Так ведь, фрязин?! За дураков нас держишь?! — Тут он резко развернулся к тысяцкому, и в его голосе зазвучала угроза. — А тебе, Лугота, еще перед обществом ответ держать за то зерно, что мы уже ему дали по твоей милости. Выполнять свои обещания, как мы видим, он явно не собирается.

Сотрясая половицы, боярин грузно зашагал к двери не переставая ругаться в голос.

— Интересы он наши защитит! Да что он можешь защитить?! — Обернувшись напоследок, он вонзился в меня взглядом. — У тебя может дружина есть? Может ты под этим столом сотни воев прячешь, кои выскочат по твоему веленью и всех наших врагов порушат. — Он заржал в голос и вышел из горницы, на прощание крепко шибанув дверью об косяк.

Звук гулко прошелся по терему, и пока он затихал, я еще ждал чуда, но оно не случилось. Через мгновение поднялся Острата, за ним купцы и последним встал тысяцкий. Молча, не говоря ни слова, они вышли за дверь, оставив меня разочарованно стоять посреди пустой комнаты.

До самого вечера я пребывал в чудовищном настроении. Все рушилось! Я, конечно, не ожидал, что они примут мое предложение на ура, но чтобы вот так! Чтобы все развернулись и ушли!

Это уже чересчур, и где же теперь взять денег на мою гениальную операцию. За идею продать новгородцам и ливонцам зерно в четыре раза дороже, моя совесть меня совсем не мучила. И дело здесь не в жадности или черствости, ведь на Новгородчине или в Ливонии не все смогут купить хлеб по такой цене, и скорее всего простой люд будет голодать. Нет, тут дело в знании.

Когда-то я писал курсовую по этой теме и точно знаю, что через год от Новгорода до Риги будет ровно такая цена на хлеб, какую я недавно озвучил. Ведь следующей весной Батый начнет свой поход на запад, и его орды пройдутся разрушительным смерчем по южнорусским землям. Урожая не будет не только на Рязанщине, Черниговщине и в Киеве, но даже на Волыни и Галичине. Дефицит зерна скажется на цене, она поднимется и никогда уже не опустится. Значит, я не заламываю какую-то сверхъестественную цену, а просто немного ускоряю процесс и хочу взять то, что так и так возьмут чьи-то чужие загребущие лапы.

Мотаясь из угла в угол по горнице, я пытался отыскать какой-то иной вариант быстрого получения денег, но новых идей, где раздобыть серебро на закупки, не появлялось. Это бесило еще больше, ведь не будет зерна — не будет сверхприбыли, а значит все мои планы притормозятся или сказать точнее встанут совсем.

Слоняться без дела стало уже совсем невмоготу, но и заняться хоть чем-то не было сил. Все валилось из рук. В голове стояла только злость на самого себя, и вопросы: Что я сделал не так? Почему они даже обсуждать условия не стали?

Прошелся по двору, наорал на Куранбасу, затем еще кому-то попало ни за что. Поискал глазами Калиду, но тот, словно почувствовав мое настроение, как сквозь землю провалился. Солнце уже начало клониться к закату, и я понял, что если сейчас останусь сидеть в четырех стенах, то меня разорвет от злости. Вскочил, думаю, махну на ту сторону Волги, в свой строящийся острог. Там все свое, все крутится согласно моей воле и моим замыслам. Никто со мной не спорит и оскорблений в лицо не бросает, авось полегчает и что-нибудь путное на ум придет.

Вышел с кремля через малые ворота и спустился к Тверце. Здесь торговые причалы и наша плоскодонка на берегу лежит. Кстати, эта нехитрая лодчонка в первый день своего прибытия сюда произвела настоящий фурор. Еще бы, в эти времена из одного ствола получают одну доску, поэтому плавсредство такого размера проще выдолбить. Один ствол — одна лодка, или одна доска?! Выбор очевиден.

Наша же лодчонка собрана из пиленных досок, немудрено что до сих пор народ глядит на нее как на блажь миллиардера. Это первая проба моей циркулярки ножного привода, но здесь на правом берегу про мои «изобретения» ничего не знают. Товар готовится к ярмарке и лишняя шумиха мне пока ни к чему. За сохранностью секрета следит Калида, а значит я спокоен, муха без его догляда не пролетит.

Иду, вижу у лодки кто-то стоит. Это дело обычное, любопытных все-еще хватает, так что, не задумываясь, подхожу ближе и узнаю тысяцкого, вместе с ним и одного из купцов, что был на встрече.

Пытаюсь скрыть бурлящее во мне раздражение, но в голосе все равно сквозит недовольство.

— Неожиданно! Чем обязан столь нечаянной встрече?

Оторвав глаза от лодки, Лугота поднял на меня взгляд.

— Да вот пришли на твою лодчонку взглянуть. — Он усмехнулся в бороду. — Занятная вещица.

После этих слов зависла неловкая пауза. В соответствии с нынешними понятиями, после похвалы я должен сказать что-нибудь доброе в ответ, но мне совершенно не хочется этого делать, и я упрямо молчу.

Еще подождав, Лугота все же продолжил.

— Мы тут потолковали между собой… — Его взгляд вновь кольнул меня настороженностью. — Не все согласны со мной, но вот Зуб, да еще кое-кто, сочли возможным прислушаться… — Тут тысяцкий замялся и, переглянувшись со своим спутником, добавил. — Но есть опасения. В общем, такое дело. Прошлой зимой ты попросил, и мы твою просьбу уважили. Зерно всем миром тебе собрали. Теперь люди хотят видеть, что ты слово свое держишь.

Я уже понял весь расклад, и куда он клонит. Эта лодчонка, как доказательство всех тех небывалых слухов, что ходят обо мне по городу. Она словно убеждает, что вложиться в меня можно и нужно, что возможно у меня в запасе еще не одно такое чудо. За этим они и пришли сюда. Глянуть еще раз и еще раз удостовериться, что перед ними не волшебство какое, а дело рук человеческих. Их манит реальность будущей прибыли, но и останавливает не менее реальная опасность попасть в просак.

Все эти мысли читаются на мрачном челе замолчавшего тысяцкого, но я тоже молчу и жду, что же он выберет. Мой взгляд давит на боярина, и тот, резко оборвав тишину, заканчивает свою мысль.

— Так вот что, наместник, я тебе скажу. Ежели ты свой прошлый долг погасишь, то мы с Алтыном готовы обсудить наше с тобой товарищество.

Перевожу взгляд с одного на другого и держу паузу. Мне надо подумать. Урожай собран, и зерно у меня есть, но планы на него у меня были другие. Мыслилось мне сначала его продать, а долг вернуть уже серебром, но по прежней цене. Если же я отдам зерно сейчас, то на продажу у меня ничего не останется. Они, конечно, в своем праве. Я обещал расплатиться осенью, и вот она осень пришла. Нужно держать слово, но делать этого мне очень не хочется.

Неожиданно в голове появляется мысль, как выйти из положения с выгодой для всех, и я неспешно, словно бы обдумывая, озвучиваю его.

— Хорошо! Я готов вернуть долг с процентами, как договаривались, но…

Замолкаю, и Лугота раздраженно не сдерживается.

— Что опять?! До чего же ты скользкий тип, фрязин!

Мне всю жизнь до этого говорили, что я слишком добрый и доверчивый, так что воспринимаю последнюю фразу как комплимент и продолжаю свою мысль.

— Я верну ваши тридцать и плюс проценты, еще семь мешков, как мой вклад в наше общее предприятие. Ты, Лугота, их примешь и всех кредиторов успокоишь, но раздавать не будешь. Все вернем после зимних торгов. Я брал его по цене четверть гривны за два пуда, но если все получится как надо, то на ярмарке мы продадим его по пол гривны за пуд. Эту разницу я считаю мы должны поделить поровну между мной и моими заимодавцами. Так я думаю, будет справедливо.

Переглянувшись с купцом, Лугота неодобрительно покачал головой.

— Многим это не понравится. Ты брал зерном и обещал вернуть зерном, а сейчас меняешь правила на ходу. Нехорошо!

На такую предъяву я уже нашел ответ.

— Я не только эти правила меняю. Как ты, наверное, заметил, новая цена вообще зависит от смены правил. Грядут перемены, тысяцкий Твери. — Глядя ему прямо в глаза, протягиваю открытую ладонь. — И тут либо ты со мной вместе будешь строить великое будущее города Твери, либо навсегда останешься старостой этой забытой богом деревушки.

Почти черные прищуренные глаза держат меня под прицелом слишком долго, и моя рука продолжает висеть в пустоте. Я уже начинаю подумывать, что опять ошибся, но тут громадная пятерня тысяцкого сжимает мою ладонь, и над самом ухом звучит его голос.

— Постарайся, чтобы мне не пришлось жалеть об этом дне.

Низкий частокол кремля на холме, давящее серое небо, а вдоль укатанной зимней дороги немногочисленные избы посада.

«Вот такая она ныне Москва».

Усмехаясь про себя, шагаю вслед за Куранбасой к крайней избе с покатой соломенной крышей. Половец распахивает дверь, и из нутра по носу сразу же бьет вонью гнилой соломы. Сбиваю с валенок снег и вхожу в вонючий теплый закуток сеней, так называемой веранды в русской избе.

«Плевать! — С радостью захлопываю дверь. — Главное — тепло, и нет этого поганого пронизывающего ветра».

К не самым приятным запахам, преследующим меня повсюду в этом времени, я уже привык. Как показала практика, это не великая проблема. Когда ты можешь самым банальным образом замерзнуть насмерть, тепло, какое бы оно не было вонючее, для тебя во сто крат желанней.

Мы здесь уже почти две недели. Приехали в самом начале декабря, сразу же как установился санный путь и начался подвоз хлеба с Низовских земель. В кремль не полезли, там и без нас тесно, остановились в крайней избе на посаде. Тут как раз сходятся дорога с востока, из Владимира, с трактом на юг-запад, на Брянск и Черниговщину.

Хлеб идет в основном большими обозами по десять-пятнадцать саней с охраной, ибо и в мирные времена на дорогах Русских неспокойно, а ныне и подавно. Хотя иногда встречаются смельчаки, едущие самостоятельно на одних дровнях, так называемых крестьянских санях. Но все равно и тем и другим мимо меня не проехать, ибо дороги только две, и обе проходят мимо нашей избы.

Другие приезжие купцы, как и мы, не хотят платить лишнего и предпочитают жить здесь в слободе, а не в кремле. Либо ночуют где-то поблизости и двигаются дальше на Тверь, либо распродают свой товар здесь же на московском посаде. Тем более, что купить есть кому. Кроме нас здесь еще пара новгородских купцов, торговый гости из Пскова, интендант епископа Дерптского, да представитель торговых домов Любека из Риги. Кто-то из них представляет крупных оптовиков, желающих сэкономить, а кто-то просто пытается урвать свой гешефт так же, как и мы. Купить подешевле, а потом впарить подороже на Тверской ярмарке.

Поскольку верхний предел цены на Тверской ярмарки известен и незыблем, то, понятное дело, здесь цена ниже. Мотивация понятна. Не хочешь тащиться в Тверь, лишний раз рисковать на зимних лесных дорогах или торопишься, и не хочешь ждать января, то продавай здесь оптом, но естественно подешевле. Поэтому все покупатели на Москве предлагают ниже четверти гривны за два пуда. Все, кроме нас! Мы даем ту самую ярмарочную цену, что будет через месяц в Твери, и потому реальных конкурентов у нас нет. Слухи разносятся быстро и нам даже зазывать никого не надо, все и так прямиком рулят к нашей избе.

У двери в горницу стоит часовой, паренек лет пятнадцати. По нашим меркам подросток, а в этом времени уже вполне годный для службы. А как иначе, если люди с трудом доживают до сорока. Получается пятнадцать почти середина жизни. Я набрал два десятка таких пацанов из своих, так сказать, невольников. На серьезное оружие и броню у меня денег не было и нет, но и планы у меня на них изначально совсем другие. В моем видении, будущая пешая часть армии делится на два рода войск, на стрелков и на копейщиков.

Так наименее затратно и больше всего подходит к тактике Гуляй-города. Этот первый набор моей будущей армии я определил как стрелков и отдал в обучение Куранбасе. Наставник из половца вышел суровый, и несмотря на то, что учиться начинали с одним луком на десятерых, парни стирали пальцы в кровь. Дальше пошло легче, к концу лета у нас уже был десяток арбалетов, а к декабрю два. К тому времени, когда каждый из них с пятидесяти шагов уже уверенно клал в цель три стрелы из четырех, к обучению присоединился еще и Калида. Держать строй, стрелять и перестраиваться по команде, да и вообще всю прочую воинскую науку уже вбивал в их головы он. Так что к началу сборов в Москву у меня уже было двадцать бойцов, вполне пригодных для охраны моих торговых операций.

Подходим к двери, и часовой, завидев нас, вытягивается в струнку. Удовлетворенно хмыкнув, толкаю скрипучую створку и прохожу в горницу. Здесь уже веет настоящим теплом, и я скидываю тулуп прямо у дверей. Потирая замерзшие руки, думаю о том, что пока все идет хорошо, и я доволен.

Союз заключенный с Луготой сработал на все сто. Вспоминаю, как он своим авторитетом поручился за меня перед обществом, ну и, конечно, возврат долга тоже сделал свое дело. В товарищество вошли из основных торговых людей: купцы Алтын Зуб и Путята Заречный, а из боярства только Острата и сам тысяцкий. Еще кто-то по мелочи, но тех я даже не помню по имени. Главное, сумму собрали и с конца сентября по весь октябрь мы скупали все то зерно, что шло по Волге с юга. Когда река замерзла и установился санный путь, я решил выдвинуться южнее в Москву и встречать караваны там. Идея оказалась разумной. В этом я убедился сразу же по приезду в Москву, увидев что такой умный я тут не один. Здесь, как я уже говорил, таких умников собралось немало, и они мне совсем не обрадовались, а когда я стал скупать зерно по ярмарочной цене, то и вовсе завыли от ярости.

Сегодня как раз был такой неудачный для них день. Новгородцы уже почти сговорились пудов на двадцать с только что прибывшими купцами из Чернигова, но Куранбаса как-то прознал об этом, и мы увели у них куш прямо из-под носа. Я знаю, такое даром нам не сойдет, и ответка рано или поздно прилетит. Тут надо быть готовым ко всему, и надеюсь, мы готовы.

Утирая нос, прохожу к столу. Калида и Алтын Зуб уже там. Сидят, но не едят, ждут нас. Сажусь рядом на лавку и смотрю на неяркий свет, растекающийся от спиртовой лампы. Вот она, гордость и бестселлер моих будущих продаж. Медный сосуд с фитилем и стеклянный колпак. Колпак рассеивает свет и дает большее освещение, чем две или даже три восковые свечи. Таких ламп у меня пока немного, потому что Федька Кобыла вернулся из экспедиции только к середине сентября. Четыре плота привезли с верховьев Волги мешки с белой глиной, кварцевым песком, гипсом и известняком. Я не химик и не спец в стеклодувном деле, поэтому пришлось повозиться. До всего надо было доходить опытным путем, основываясь только на базовых знаниях.

«Раз уж древние египтяне смогли отлить стекло, — говорил я себе, — то тебе-то стыдно с этим не справиться».

И тем не менее, приличный прозрачный колпак удалось выдуть только к ноябрю. Его первый образец у меня сейчас на столе. Это вам не лучина и даже не свеча. Один фитиль под колпаком, а света в три раза больше. Единственная лампа освещает всю комнату.

Мои довольные мысли нарушает скрип двери. В щель просунулась голова одного из наших парней и, отчаянно заморгав, уставилась на сидящего рядом Калиду. Тот молча встал и подошел к двери. Голова что-то забубнила и пропала, а мой главный советник вернулся и, усевшись на лавку, произнес.

— К нам гости. Пускать?

Что за гости я догадываюсь, но все равно спрашиваю.

— Кто?

Вновь взявшись за еду, Калида отвечает абсолютно невозмутимо.

— Епифаний Новгородец с немцем Карлом Рютте.

«Странно, — напрягаюсь я, — Епифаний еще понятно, ведь именно у него мы сегодня увели Черниговское зерно, но немец-то чего приперся».

Отложив недоеденную куриную ногу, поднимаю взгляд.

— Зови. Послушаем, чем пугать станут.

Не поднимаясь, Калида гаркнул в закрытую дверь.

— Пущай заходят!

Через мгновение в открытую дверь вошли двое. Не снимая ни шуб, ни шапок, они степенно прошествовали в горницу и остановились в шаге от стола.

— Будьте здравы! — Громогласно изрек Новгородец и поклонился.

Носатый немец лишь молча кивнул, и я ответил, специально не упоминая его.

— И ты будь здрав, Епифаний! — Окидываю взглядом гостей и, уже обращаясь к обоим, приветливо провожу рукой.

— Присаживайтесь, угощайтесь, чем бог послал.

Просить дважды незваных посетителей не пришлось. Мне кажется, я еще не закончил фразу, а новгородец уже шумно опустился на лавку и, не церемонясь, схватил с блюда кусок жареного мяса. Немец сделал все то же самое, не так шумно, но не менее быстро.

Чавканье и шум работающих челюстей на время стал единственным звуком, заполняющим залу. И гости, и хозяева с одинаковым аппетитом накинулись на еду, словно все собрались здесь исключительно ради насыщения желудка.

Закончилось это только после того, как блюдо опустело, и Куранбаса, обтерев тарелку кусочком ржаного хлеба, со смаком отправил его себе в рот. Проводив этот жест взглядом, Епифаний словно очнулся от инстинкта насыщения. Огладив свою стриженную на новгородский манер бороду, он вновь преобразился в пронырливого и хитрожопого купца.

— Вот не пойму я тебя, Фрязин, — его утонувшие в широком лице глазки кольнули меня пронизывающим взглядом, — ты вроде бы не из здешних краев, не из купеческого сословия. Зачем ты в нашем болоте воду мутишь? К чему тебе столько зерна? — Он попытался изобразить дружескую улыбку, но получилось больше похоже на оскал. — Прибыли с него ты не получишь, сохранить до весны не сможешь… Что ты с ним будешь делать?

Этим вопросом многие донимают нас с самого приезда, ибо никому не понятно, зачем мы скупаем зерно по предельной цене. Никому здесь и в голову не может прийти, что кто-то может пойти супротив ганзейских и новгородских оптовиков. До сего дня мы либо вообще не отвечали на него, либо отделывались шуткой, но теперь вижу отвертеться не удастся и пришло время разборок. Поэтому для начала изображаю обиду хозяина на непростительную бестактность гостя.

— Во-первых, для тебя я не Фрязин, а Иоанн Луиджи Манчини, — даю ему минуту для усвоения маленькой выволочки и продолжаю, — а во-вторых, почему ты решил, что можешь с меня чего-то спрашивать?! — Как-то вдруг окончательно осознав, что конфронтации не избежать, я мгновенно принимаю решение и намеренно иду на обострение. — Мы с товарищами делаем то, что считаем нужным для нас и ни перед кем отчитываться не собираемся.

Ухмылка на лице новгородца стала еще больше похожа на волчий оскал, и он едва заметно скосился на сидящего рядом немца. Тот никак не отреагировал, сделав вид, что вообще плохо понимает, о чем тут говорят. Епифаний недовольно поморщился, но тут же вновь постарался вернуться к роли рубахи-парня.

— Вот зря ты так, Иван Фрязин. — Он надавил на последнее слово, давая понять, что здесь на Руси, откуда бы мы иностранцы не приехали, все равно мы все либо фрязины, либо немцы. — Мы же к тебе по-доброму. Пришли поговорить по-людски, а ты грубишь. Общество ведь может и обидеться! — Он вдруг навалился на стол приблизив ко мне свою здоровенную башку. — А ежели общество обидится, то мало никому не покажется. Можно ведь не то что прибылей, а и живота своего лишиться на раз!

Алтын Зуб попытался было вставить слово и немного сгладить ситуацию, но я не дал, остановив того жестом. Глядя в холодные злые глаза новгородца, думаю о том, что не надо оттягивать то, чего все равно не избежать.

Епифаний, неправильно оценив мое молчание, нажимает.

— Так что скажешь?! Ты здесь, на Москве, многих торговых людей обидел и хорошо бы было это дело уладить.

Как они хотят уладить дело, я примерно представляю и мне это совершенно не подходит. К неизбежному столкновению мы готовы. Ситуация уже не раз проговаривалась с Калидой, и тот с абсолютной уверенностью убедил меня, что как бы не обернулось дело, но здесь на Москве ни новгородцы, ни немцы свару устраивать не станут. Власть в городе этого не потерпит, а ссориться с людьми Великого князя им не с руки. Вернуть свое они попытаются на обратной дороге в Тверь, и именно к такому повороту нам следует готовиться.

Готовы мы или нет, это только время может показать, но страха у меня нет, поэтому, поднявшись из-за стола, говорю жестко, но с насмешливо-издевательской ноткой.

— Всех, кого мы обидели, я прощаю! — Обвожу взглядом слегка ошарашенных гостей и добавляю. — Другого ответа не будет, так всем и передайте.

Караван из почти тридцати возов тянется по узкой зимней дороге. Слева и справа сплошной темной стеной стоит сосновый лес. По низу режет глаз девственная белизна сугробов, а над головой плывут зеленые кроны, придавленные шапками белого снега.

Запряженная в сани коняга вяло перебирает ногами, и полозья натужно скрипят, давя утрамбованный снег. Я лежу в санях прямо на мешках с зерном и пялюсь в голубое оконце чистого неба посреди серых тяжелых облаков.

Возок идет по накатанной дороге ровно и меня, закутанного в теплый тулуп, клонит в сон, но я креплюсь. Не время спать! Пошел второй день пути, и сейчас теоретически самое удобной место для нападения. Московская земля закончилась, и случись что, претензии предъявлять некому, разве что самому себе. Тут как бы уже власть Тверская, а в Твери я княжий человек и наместник. Стало быть, если меня ограбят, то я и виноват. Не доглядел!

Усмехаюсь про себя и, приподнявшись, всматриваюсь в темноту леса.

«Да нет, ничего я так не увижу, нечего зря и пялиться! — Откидываюсь назад и натягиваю тулуп до самого носа. — Все, что можно было сделать, уже сделано, а там как бог даст».

Успокаиваю себя и в очередной раз мысленно, просматриваю всю расстановку сил. Впереди едут верхами трое боярских детей, еще двое позади каравана. Эта пятерка, присланная тысяцким Луготой. Она в бронях, при мечах и копьях, и любому стороннему человеку должна казаться главной нашей охраной. На этом строится большая половина моего замысла, потому что как у всякого человека двадцать первого века, избалованного кинематографом, у меня нет сомнений в тактике будущего нападения.

«Устроят завал спереди и сзади. Отсекут охрану и ударят в центр, разрезая обороняющихся надвое. — Повторив задачу, мысленно задаю вопрос и сам же на него отвечаю. — Что мы этому противопоставили?! Десятку моих стрелков с арбалетами переодели и посадили возчиками на десять центральных саней. Еще десятка, прикрытая лохмотьями, изображает прибившихся беженцев и идет здесь же, между возками. Другими словами, все мои силы собраны в центре, а начало и конец каравана вообще без охраны. Там просто извозчики, переодетые под стрелков, им даже копья выдали для большей убедительности. Пришлось потратиться на двадцать копий, но толку от этого немного. Простые горожане не бойцы, разбегутся сразу, как только начнется заваруха. В общем, риск огромный! Если ударят по флангам, то доберутся до груза практически без сопротивления. Даже если мы отстоим центр, то потери будут настолько большими, что поставят весь мой план под удар. Все так, но другого выхода я не вижу. По прикидкам Калиды, если все наши недруги сговорятся, то смогут выставить до полусотни бойцов, а у нас всего двадцать неопытных стрелков. Размажем их по всей длине обоза и что?! Эту тонкую цепочку прорвут и разметают без труда. Тогда потеряем все! Нет! — В который раз убеждаюсь в правильности выбранной тактики. — Риск оправдан, и если расчет верен, то можно не только выйти из этой кутерьмы с наименьшими потерями, но даже и хорошенько проучить наших главных конкурентов. Тем более, что у меня есть для них неприятный сюрприз».

Подышав на замерзшие руки, я развернул мешок и пересчитал девять керамических шаров. Каждый размером примерно с кулак и заполнен под литр чистейшего первача из моего самогонного аппарата. Короткий фитиль плотно затыкает единственное отверстие в гранате.

Такие снаряды уже опробованы. Рукой их можно метнуть на десять-пятнадцать шагов и у меня на них большие надежды. Конечно, я не жду, что они смогут остановить атаку подготовленного противника, но ошеломить грабителей и дать моим парням шанс зарядить арбалет и выстрелить хотя бы по разу, это вполне реалистично. Жаль только, что гранат у меня так мало, но тут ничего не поделаешь, технологии пока что не позволяют. Каждый шар делается вручную, а хороших гончаров у меня только двое и работы у них непочатый край.

То ли лес по сторонам стал гуще, то ли солнце совсем пропало за тучами, не знаю, но только на душе вдруг стало совсем тревожно, и нехорошее предчувствие сдавило грудь, как кольцо удава.

«Это всего лишь страх, — подбадриваю себя и стараюсь дышать ровнее, — не обращай внимания! Это нормально, не каждый день ты вступаешь в схватку, где тебя хотят убить и возможно тебе придется убивать самому».

Готов ли я?! Об этом лучше не спрашивать, потому что честного ответа я не дам даже самому себе. Мне хочется верить, что я не сдрейфлю и сделаю все как надо, но полной уверенности у меня все же нет. Руки и ноги мелко дрожат от перевозбуждения, ведь, по сути я раньше даже в серьезной драке-то не участвовал. В такой, чтоб без жалости, без рассудочности, когда либо ты, либо тебя! В школе ко мне не лезли, а сам я человек спокойный и неприятностей никогда не искал. В армии я не был, а в универе даже смешно говорить, там кулаками махать вообще было не принято. В общем, не сводила меня судьба с серьезной опасностью, а те потасовки, в которых я все же участвовал, были для меня скорее игрой, чем проблемой. Первый разряд по боксу все же.

Ожидание беды настолько меня вымотало, что когда раздался треск падающего дерева и первый крик, я даже обрадовался.

— Наконец-то!

Вскочив во весь рост, вижу как медленно, словно в замедленной съемке, падает огромная сосна, как вздыбливаются кони отсеченных от каравана охранников, и только потом ушей достигает бешеный рык Калиды.

— Самострелы к бою! Шевелись, вашу мать!

Молодежь хоть и первый раз в серьезной переделке, но натасканы парни до автоматизма. Какой бы ужас они сейчас не испытывали, руки сами, как независимый хорошо отлаженный механизм, взводят арбалет и накладывают стрелу.

Под весь этот гам и переполох, выскакивающие из леса темные фигуры кажутся абсолютно бесшумными. Первая волна, вырвавшись из-за деревьев, уже бежит к ближайшим возам. Расстояние шагов двадцать-двадцать пять. Сугробы замедляют бегущих, но даже так видно, что зарядиться мои стрелки не успеют.

Чирк! Чиркает колесико по кремнию, и вспыхивает крохотный огонек самодельной зажигалки. Граната тяжелит руку, и по фитилю с шипением бежит искрящаяся вспышка.

Не задумываясь, бросаю шар прямо в самую гущу нападающих. Один, второй, третий… Разрывы вспыхивают совсем близко, и я рискую попасть под осколки собственных бомб. К счастью для меня, там не пороховой заряд, и поражающий радиус невелик. Издав больше грохота чем реальной убойной силы, они растекаются по снегу горящими лужами и языками черного дыма. Пара фигур все же рухнуло лицом в снег, а над сугробами полетел душераздирающий вопль. Один из атакующих, объятый пламенем, бросился обратно в лес, а вся банда, остановившись как зачарованная, проводила изумленными взглядами своего пылающего соратника.

Всего пара мгновений, но именно они и были нужны. Без них никто из моих парней даже выстрелить бы не успел. А теперь… Треньк! Слышу, как где-то рядом самый ловкий из стрелков уже спустил тетиву.

Треньк, треньк, треньк! Один за другим заработали самострелы. Они бьют почти в упор, а значит каждый выстрел уносит жизнь одного из нападающих.

Грабители очнулись, но те, кто бросились вперед, тут же рухнули в снег, срубленные выстрелами моих стрелков. Засев за возами, они открыли прицельный огонь по грабителям.

— Сарынь! — Над замешкавшейся бандой взревел клич атамана, и косматый мужичище, вскинув над головой огромный топор, кинулся прямо на меня.

Линия атакующих, увлеченная примером вожака, вновь рванулась вперед, но подожженный фитиль уже искрится, граната зажата в ладони, и я бросаю ее в летящую на меня громадную фигуру. Вспышка! Глухой хлопок, и объятого пламенем мужик отбрасывает в сторону. Он уже не поднимается, а на соседний возок прямо на мешки с хлебом вдруг вскакивает Калида. Меч в его правой руке отливает холодным блеском, а перекошенное яростью лицо обращено к засевшим за санями стрелкам.

— За мной! Руби, не жалей! — Проорав, он одним прыжком достиг кого-то из нападавших и рубанул того с плеча.

Я вижу, что Калида делает все правильно. Стрелки уже отстрелялись, и пока они перезаряжаются, бандиты придут в себя. Нужно атаковать их, пока они в ступоре и, пользуясь моментом, попытаться их опрокинуть и обратить в бегство.

Калида уже врубился в строй грабителей, и те после минутной нерешительности уже зажимают того в кольцо. Он вертится ужом, отбивая удары со всех сторон, а его бойцы все еще сидят за возами. Для них это первый бой, и я понимаю, как им трудно решиться на рукопашную. Нужно что-то еще, чтобы поднять их, нужен еще пример, и я вижу, что героев вокруг меня больше нет.

— Эх, была не была! — Подстегнув себя криком, швыряю последнюю гранату в толпу и ору как полоумный все, что приходит в голову. — В атаку! За Родину! Вставай, ребята! Не посрами!

Прямо с мешков прыгаю в сугроб и, выставив копье, бегу на помощь своему телохранителю. Не вижу, но спиной чувствую, как пошли за мной парни. Один, второй, третий, и вот уже вся двадцатка рванулась в атаку.

— Тве-е-ерь! Тве-е-ерь! — Накрывает меня рев луженых глоток, и я с разгона врезаюсь в темную фигуру. Острие копья, пропоров тулуп, пропадает где-то в глубине тела.

Взлетев, замирает над моей головой вскинутая в замахе сабля, и вырывая из моих рук древко копья, валится на спину темная человеческая фигура. Мелькает перед глазами остекленевший взгляд, струйка крови из разинутого рта, и я застываю словно на голову опрокинули ушат холодной воды:

«Мать честная, я убил человека! Убил своими собственными руками!»

Мимо меня бегут парни с конца каравана, разбрасывая сугробы, скачет Куранбаса и пара тверских дружинников, а я дрожащими руками размазываю холодный снег по горящему лицу. Тулуп распахнут, но, несмотря на мороз, по спине катится пот. Я смотрю на лежащего передо мной человека и не могу поверить, что именно мои руки лишили его жизни. Слегка подташнивает, но блевать не хочется, просто какая-то слабость во всех членах и опустошенность в душе.

Это длится всего пару секунд, и я справляюсь с минутной слабостью.

«Соберись! — Мысленно ору на себя. — А как ты хотел! Все в дерьме, а ты весь в белом! Нет, так не получится! Либо ты вместе с теми, кого ты на это дело поднял, либо даже не начинай!»

Поорать, даже безмолвно, иногда полезно, прочищает мозги. Стряхиваю слабость и оцепенение, и уже другими глазами осматриваю поле боя. С первого взгляда видно, что все, дело сделано. Несмотря на численное превосходство, враг медленно отступает. С центра грабителей теснит Калида со стрелками, а с фланга уже врезался в толпу Куранбаса с охранниками. Это наш арьергард обошел завал по сугробам, и теперь три бронированных всадника режут дезорганизованную массу нападавших как нож масло.

Видя, как повернулось дело, в бой уже подтягиваются и самые отчаянные из возчиков. Кто с колом, кто с копьем, они добивают упавших бандитов, добавляя нам общей массы и численности.

Сама схватка уже откатилась от меня и идет отдельными очагами у самой кромки леса. Грабители еще сопротивляются, но видно, еще чуть-чуть нажать и они дрогнут. Всматриваюсь в отдельные фигуры, и только сейчас, в успокоившейся обстановке узнаю старых знакомых. Там, рядом с огромной елью, рубятся Епифаний и ганзеец из Ревеля. Отрезанные от своих, они отчаянно отбиваются от наседающих на них всадников.

Узнав новгородца, ору Куранбасе.

— Постарайся этих живьем взять!

Тот, конечно, меня не услышал, а вот наши торговые «партнеры», отчаянно зыркнув в мою сторону, решили не испытывать судьбу. Оставив сопротивление, они начали медленно пятиться, пока не скрылись в густой чащобе. Этот момент стал решающим. Без своих предводителей грабители сломались почти мгновенно. Для любителей легкой наживы добыча оказалась слишком зубастой, и, не выдержав, они побежали.

Как-то враз еще секунду назад сопротивляющаяся толпа вдруг развернулась и, побросав оружие, бросилась врассыпную под защиту лесного бурелома.

Преследовать бандитов по-настоящему не стали. Во-первых, бесполезно гоняться за ними по лесу, а во-вторых, сил у нас недостаточно. Это понимаю я, это по-видимому понял и Калида, потому что его резкий окрик остановил самых прытких из наших парней.

— Куда поперли?! Все назад! — Созывая своих, Калида выбрался на дорогу.

Сюда же из сугробов начали подтягиваться и остальные. Лица у всех обалденно-счастливые. Еще бы, вокруг валяется около пятнадцати трупов разбойников, а у нас ни одного. Есть двое тяжелораненых и пятеро так по мелочи, а убитых нет! Правда тяжелые, все равно что покойники. По-хорошему обоим нужна срочная операция, а так в условиях зимнего леса их смерть лишь вопрос времени. Это все понимают, но градуса эйфории это не снижает, ведь мы не просто отстояли караван, мы погнали превосходящего врага, как паршивых котов.

С этой мыслью обхожу раненых и выдаю каждому по заранее заготовленному мотку полотна. Подсказываю как лучше перевязать и размышляю о том, что надо бы в будущем подумать об организации медицинской помощи.

«Хотя бы пару санитаров надо завести, — бурчу про себя, — или ты так будешь сам с бинтами ходить?! — Ругаюсь, но знаю, что это пустое. — Завести-то можно, но ведь прежде их надо обучить. Кто это будет делать, если я сам в медицинских делах разбираюсь как дилетант любитель».

Иду, спорю с самим собой и вдруг останавливаюсь перед еще одним лежачим. Этот явно не из наших, и возникший было у меня вопрос срывает с языка Куранбаса.

Осадив коня и спрыгнув на землю, он возмущенно накидывается на возчиков.

— А этого на хрена притащили! Добейте и бросьте волкам на поживу.

Один из возчиков, сдвинув набок заячий треух, поднял суковатую дубину.

— Да я че! Как скажете! Просто мычал этот не по-нашему, дык я и… — Не закончив, он занес дубину над головой бандита, но я остановил его.

— Подожди!

Склоняюсь над лежащим без сознания раненым и, отвернув ворот зипуна, вижу пробитую арбалетным болтом кольчугу.

«Птица не из простых, — мелькает в голове, — допросить его было бы неплохо. — Тут же бросаю взгляд на залитую кровью одежду и понимаю. — Нет, не жилец! Добьем или нет, все равно умрет, как и наши тяжелораненые. — Подняв голову, с тоской окидываю взглядом обступившие со всех сторон сугробы. — В таких условиях без медицинской помощи не выжить».

Словно услышав мои мысли, один из стоящих рядом возчиков вдруг произнес.

— Здесь недалеко землянка ведуньи есть. Она всех местных лечит. Может и этих ей отвезти?

На него тут же зашикали.

— Чего ты несешь! Креста на тебе нет!

— Не хватало еще у ведьмы милости искать.

Поднявшись, я резко пресекаю гомон.

— Тихо! — Перевожу взгляд на сжавшегося от нападок мужика. — Кличут как? Откуда про ведьму знаешь?

— Дак, Ярила я! Из местных… Тута деревня недалече, а я…

Жестом прерываю его несвязный лепет, находя во всей этой ситуации совершенно другой смысл.

«А почему бы и нет! День все равно уже заканчивается. Пора думать о ночлеге, да и взглянуть, чем реально лечат в эти времена, было бы занятно».

Решив, нахожу глазами Калиду.

— Освободи одни сани и погрузи на них тяжелых. — Бросаю взгляд на лежащего у моих ног незадачливого грабителя. — И этого тоже. — Обдумав все еще раз, добавляю. — Отвезу их к ведьме, а ты веди караван в деревню. Там заночуете и меня дождетесь. К утру, думаю обернусь.

Калида недовольно нахмурился.

— Зачем самому, я парней пошлю. Справятся!

Теоретически он прав, ехать неизвестно куда самому совершенно незачем, но у меня есть веский аргумент в пользу моего решения. Светлое будущее видится мне довольно расплывчатым, и многие решения возникают спонтанно, но одно абсолютно очевидно, если и дальше все пойдет так, как сейчас, то раненых будет не счесть. Что мне с ними делать? Как их лечить, когда ни врачей, ни лекарств?! Планируя создать армию, я много о чем подумал, но вот медицина как-то совсем осталась не охваченной.

Этот вопрос тяготил меня своей абсолютной безысходностью и сейчас слова возчика о ведьме, лечащей местных, навели меня на одну интересную мысль… Но сначала надо было взглянуть на все самому. Реально ли эта ведьма лечит людей или только дурит, как все эти экстрасенсы, маги, и прочие.

Поэтому, нахмурив брови, молча показываю Калиде, что оспаривать мои слова не надо. Тот все понимает, но так просто не сдается.

— Тогда, хоть охрану возьми. Недобитки разбойничьи вокруг рыщут.

Против этого я не возражаю и смягчаю взгляд.

— Куранбаса вон со мной поедет, он десятка разбойников стоит!

Половец довольно щерится, радуясь похвале, но Калида тут же портит ему настроение.

— Тут лес, а не степь! А в лесу степняк как ребенок, его тут каждый обидеть может. — Он твердо посмотрел мне в глаза. — Пусть Куранбаса еще пару стрелков возьмет.

Бойцов у нас мало и срывать их с первостепенной задачи охраны каравана неразумно, но случайно погибнуть от руки какого-нибудь бандита еще глупее. Прикинув, что после сегодняшнего разгрома вряд ли кто рискнет сунуться к каравану, я все же соглашаюсь со своим телохранителем.

— Ладно! — И повернувшись к половцу, киваю. — Возьми двоих по своему выбору.

Занесенную снегом землянку отличает от других сугробов только струйка сизого дыма над крышей, да ведущая к ней утоптанная тропа. Спрыгнув с саней, Ярила осторожно подошел к заметенному снегом входу и негромко позвал.

— Иргиль! Иргиль, ты дома?! Тут люди к тебе!

Через пару мгновений полог откинулся в сторону, и из нутра показалась затянутая в меховой балахон фигура.

С вымазанного сажей лица в нашу сторону стрельнул колючий взгляд.

— Чего надо?!

Рассматриваю стоящую передо мной женщину и не могу понять, сколько ей лет. Бесформенный балахон, сутулость, клюка в руке, вроде бы все говорит о том, что передо мной старуха, но голос хоть и скрипучий, но какой-то по-юношески звонкий.

Так и не определившись, киваю на раненых.

— Посмотри, помощь нужна!

Зыркнув в мою сторону, ведьма прошла к саням и откинула рогожу. Проведя взглядом, она отрицательно мотнула головой.

— Нет, не возьмусь. — Она глянула вверх на заходящее солнце. — Темнеет уже, а до утра бедолаги не дотянут.

Не успеваю ничего сказать, как Куранбаса грозно двинул на нее своего коня.

— Ты чего ломаешься, лесное отродье! Тебя пока по-хорошему просят!

Жеребец зло скалит зубы, толкая грудью стоящую перед ним ведьму, а та вдруг то ли фыркнула, то ли бросила в лошадиную морду какое-то слово, но боевой жеребец, неожиданно попятившись, испуганно взвился на дыбы. На что уж Куранбаса наездник от бога, но и его этот фортель застал врасплох. Мне видно какого труда стоило ему удержаться в седле.

Понимаю, как взбесится сейчас половец, и, заранее подняв руку, удерживаю его.

— А ну как успокоились все! — Сурово обвожу всех взглядом и останавливаюсь на ведьме. — А ты объясни все толком. С каких это пор колдуньи солнечный свет так полюбили, что ворожить без него не могут?

Глядя глаза в глаза, я сейчас вижу, что передо мной не старуха. Сутулость, меховой мешок, сажа на лице: все это камуфляж, а на деле на меня смотрит если не подросток, то молодая женщина, это точно.

Уловив мое удивление, ведьма быстро отводит взгляд, но отвечает.

— Там работы много. Надо все хорошенько промыть, удалить лишнее, кровь остановить, рану зашить! Как я в темноте все это сделаю, при лучине что ли?!

Все перечисленные меры заставляют меня удовлетворенно хмыкнуть. Они полностью соответствуют моему представлению об оказании первой медицинской помощи при ранении.

Последняя же фраза вообще растягивает мои губы в довольной улыбке.

— Так бы и сказала, ежели дело только в этом, то свет я тебе обещаю.

В ответ недоверчиво вспыхивают зеленые глаза.

— Солнце что ли остановишь?!

Все еще улыбаясь, отрицательно качаю головой.

— Солнце не остановлю, но свет у тебя будет.

На лице женщины все еще лежит сомнение, а я, не дожидаясь ее согласия, командую своим.

— Давайте, парни, заносите раненых в землянку и сундук мой прихватите.

Это мой личный сундук. И в нем, кроме всего прочего, лежат две спиртовые лампы. Их точно хватит, чтобы хорошо осветить небольшое помещение.

Соскочив с седел, бойцы бросились выполнять мой приказ, а ведьма, слегка ошарашенная моей самоуверенностью, молча отошла в сторону.

Она так отстраненно смотрит на все происходящее, что мне приходится встряхнуть ее.

— А ты что застыла?! Давай, показывай куда нести!

В крохотном помещении жарко и душно. Очаг посредине краснеет раскаленными углями. Две лампы стоят на деревянных колодах, освещая топчан с лежащим на нем раненым бойцом. На очаге кипит котел с водой, резко пахнет кровью и сухими травами. Этот запах перебивает все остальные, даже режущий поначалу запах затхлости и сырой земли.

Из всей моей команды в землянке я один. Сижу молча в углу и наблюдаю за действиями ведьмы. Поначалу она вообще никого не хотела пускать, прямо наотрез, хоть режьте ее. Я спорить не стал, а пошел на хитрость, заявив что свет-то ей кто должен наладить. Только после этого она пропустила меня в свою землянку.

Зажженные лампы настолько ее поразили, что она уже ничего не смогла сказать, когда я демонстративно уселся в углу. Дальше она уже действовала так, словно меня тут нет. Скинула свой балахон, стянула волосы в пучок, и я увидел, что был прав. Это никакая не старуха, а совсем молодая женщина, почти подросток. Она вскипятила воду, сыпанула туда каких-то трав и этим раствором промыла раны. Тщательно осмотрела тела и выбрала того, за кого возьмется первым.

При этом она все время что-то то ли напевала, то ли читала какой-то заговор, я не понял. При всех своих новых лингвистических способностях ни слова не разобрал, зато поразился, когда она развернула сверток и положила рядом с собой, я бы сказал, вполне себе настоящий хирургический набор. Отточенный нож из черной бронзы, пару крючков, иголку и моток суровой льняной нити.

Дальше операция пошла почти по всем современным понятиям, за исключением белых халатов и полного отсутствия стерильности. Весь антисептик заменял ей раствор трав и ее еле слышный наговор.

У первого из груди торчал обломок стрелы, и она, сделав надрез, первым делом аккуратно удалила обломок. При этом довольно быстро и ловко связала порванные кровеносные сосуды. Крови натекло немало, но все же гораздо меньше, чем могло бы быть при такой повреждении.

Потом она зашила рану, наложила сверху мазь из толченой травы, замешанной на каком-то масле, и замотала опять прежним куском окровавленного полотна, по причине полного отсутствия какой-либо другой ткани.

Покончив с одним, она взялась за другого и закончила с ним так же деловито и споро, как и с первым. Когда она перевязала третьего, я поднялся, а девушка, повернув ко мне осунувшееся скуластое лицо, произнесла:

— Теперь уходи. Я посижу с ними до утра, а с рассветом, коли не помрут, забирайте их отсюда. У меня здесь не приимный дом.

Молча кивнув, мол, согласен, я шагнул к выходу. Откинув полог, выхожу на воздух и с удовольствием вдыхаю чистый морозный воздух. Лес уже наполнен густой ночной чернотой, а на утоптанной поляне горит яркий костер.

Увидев меня, Куранбаса резво вскочил на ноги.

— Ну как ты, — он оглядел и почти ощупал меня, — не околдовала тебя эта ведьма?!

Глядя на его встревоженный вид, понимаю, что все это время этот вопрос волновал его куда больше, чем жизнь двоих стрелков, а уж тем более какого-то чужака. Успокаиваю его своим спокойным видом и тоном.

— Как видишь, нет! Все со мной хорошо, и никакая колдовская сила меня не возьмет!

— Хвала Всевидящему Тенгри, — половец молитвенно сложил ладони и на миг устремил взгляд к небу, — за заботу о благе и жизни нашей!

Ничего на это не говорю, а лишь похлопав его по плечу, мол все хорошо, прохожу к костру и сажусь поближе к огню. Куранбаса протягивает мне ломоть хлеба и капающий жиром кусок жареной птицы.

Ничего кроме хлеба я сегодня не ожидал, поэтому не могу сдержать удивления.

— Откуда такое богатство?

Половец довольно щерится.

— Я подстрелил, пока светло было.

Впиваюсь зубами в горячее мясо и жмурюсь от удовольствия. Из-за сегодняшних событий я не ел с самого утра, и горячее мясо мне сейчас кажется просто манной небесной.

Все молча ждут, когда я закончу с едой, и только после этого раздается первый вопрос.

— Как там парни? Выживут?

Пожимаю плечами.

— Пока трудно сказать, но эта, — киваю на землянку, — молодец, сделала даже больше, чем я ожидал.

Чувствую, что у Куранбасы и ребят еще полно вопросов, особенно про ведьму. Они пока не решаются их задать, но вот-вот созреют. Отвечать на расспросы, если честно, мне жутко не хочется, поэтому, не дожидаясь, когда они решатся, отрезаю им эту возможность.

— Все давайте спать! Ночь уже, а вставать с рассветом. — Видя, что народ еще сомневается, добавляю в голос жесткости. — Давайте живо! Я сам подежурю в первую смену.

С молчаливым неудовлетворением вся троица улеглась на заранее заготовленный еловый лапник и захрапела почти мгновенно. Я даже не смог сдержать улыбку:

«Надо же, а еще возмущались».

Подкинув в костер дров, я приготовился к долгому ожиданию. Мысли тут же вернулись обратно в землянку, прокручивая в памяти все, что я там увидел.

«Мне бы такая ведьма ой как пригодилась! — Мелькнуло в голове. — По сути, я за этим сюда и приехал. Мне нужен человек, который бы занялся военной медициной, и эта ведьма как никто подходит для этого. При всей колдовской атрибутике: заклинания, наговор, травки и прочее, она действовала как заправский хирург. Очищала раны, дезинфицировала и зашивала. В полевых условиях и сейчас большего не делают. — Мысли скачут с одной на другую. — Ну хорошо, позову я ее с собой, а как воспримут это бойцы, горожане, церковь?! Они ее не примут. Да что там чужие, даже свои не поймут! Виданное ли дело, колдунью в город привести!»

Все понимаю, но перед глазами по-прежнему стоит девичий силуэт в длинной белой рубахе, и мне даже думать не хочется о том, что дело тут не только в медицине.

Встряхиваю головой и прогоняю видение.

«И все же! Ведь не зря провидение привело меня именно сюда. Мне нужен был такой человек и вот он. Мне словно бы говорят, бери то, что есть, других лекарей на Руси в это время попросту нет».

Перевожу взгляд с разгорающегося пламени на полог землянки, и он, будто услышав мои сомнения, колыхнувшись, выпускает ту, о ком я только что думал. Девушка вышла из землянки и, не видя меня, глубоко вздохнула, затем, зачерпнув пригоршню снега, утерла им горящее лицо.

Вскинув голову, она замерла, разглядывая ночное небо, и повернулась ко мне, только когда я поднялся. Заметив мое движение, она тут же попыталась скрыться обратно в землянке, но я остановил ее.

— Подожди! — Сделав пару шагов, останавливаюсь рядом с ней. — Есть у меня к тебе предложение. — Смотрю прямо во вскинутые на меня зеленые глаза и вдруг решаюсь. — Собирайся, с нами поедешь! Будешь бойцов моих лечить!

Ее рот изгибается в ироничной усмешке.

— А говорил предложение… Больше на приказ похоже. — В вскинутых на меня глазах вспыхивает зеленая искра. — Нет! Не поеду! Я птица вольная, сама решаю кому помогать, а кому нет.

Показывая, что разговор окончен, она вновь попыталась уйти, но я снова не дал ей этого сделать. Моя ладонь сжала худющий девичий локоть.

— Не торопись! Здесь ты пропадешь, сгинешь не за грош! Либо народ лихой прибьет, либо церковь достанет, а я смогу тебя защитить. Поедешь со мной, станешь великой целительницей…

Не дослушав, он дернула рукой, стараясь освободиться, а глаза обожгли меня гневным взглядом.

— За себя переживай, а за меня волноваться не надо! Я как-нибудь сама справлюсь!

Не зная как ее удержать, я вдруг начинаю говорить то, что у меня, действительно, на душе:

— Послушай, ты мне нужна! У меня есть миссия в этом мире. От бога или от дьявола не знаю, но без тебя мне точно не справиться! Помоги мне!

Ее сопротивление мгновенно ослабевает, а в зеленых глазах вспыхивает интерес.

— Я вижу, что ты чужой на нашей земле. — Голос девушки звучит глухо и затаенно. — Чувствую вокруг тебя чуждую силу, но сам ты не злой и помыслов черных у тебя нет. Зачем я тебе?!

Осознаю, что только полная искренность может привлечь ко мне эту странную девушку, но ведь и всего ей не расскажешь. Пытаюсь говорить честно, но не обо всем.

— Я не чужой здесь, просто не ко времени. Землю Русскую ждут тяжелые времена, враги внешние и внутренние будут терзать ее столетиями, а я хочу сделать ее мощной и великой, чтобы народ на Руси жил, если не счастливо, то хотя бы мирно и сытно.

Девушка вдруг улыбнулась.

— Мирно и сытно, это уже счастье! — Ее голос потеплел, но вдруг снова наполнился жесткостью. — Хорошо, поеду с тобой. Помогу этих раненых выходить, а потом видно будет. Не понравится, уйду, а ты, обещай, что удерживать силой не будешь.

Взгляд зеленых глаз держит меня в таком напряжении, что соврать ему просто невозможно, но я и не собираюсь. Отпускаю ее локоть и говорю искренне, от всей души.

— Не буду, клянусь!

Площадь перед Тверским кремлем шумит разноголосой ярмаркой. Торговые ряды пестрят разнообразным товаром и гомоном сотен людей. Удивить честной народ здесь есть чем, но в этом году, без сомнений, главным сюрпризом является мой гостиный двор.

Во-первых, в отличие от других он с крышей. Видная издаля высокая двускатная крыша, крытая красной глиняной черепицей, уже сама по себе отличная реклама. Во-вторых, он просторный и разбит на секции, где выложены образцы того, что можно у нас купить. Глиняный кирпич, черепица и доска вызывают живой интерес, но настоящий аншлаг делают зажигалки, спиртовые лампы и керамическая посуда. Товара у меня немного, и весь он был распродан буквально в первый же день, несмотря на баснословную цену.

Теперь в павильоне остались только выставочные образцы, но любопытных от этого меньше не стало, потому что мои люди продолжают развлекать народ. Специально поставленный человек чиркает зажигалкой, зажигает фитиль лампы и обходит охающий от восторга народ. Другой кладет стену из кирпича и предлагает всем желающим попробовать ее на крепость. Быстросхватывающая смесь из гипса, золы и извести тоже производит впечатление. Третий здесь же предлагает любому поджечь глиняную черепицу, убеждая в ее противопожарных преимуществах.

Зачем я это делаю, если весь заготовленный товар уже распродан? Тут ответ простой, я создаю легенду. Сегодняшняя ярмарка обрастет слухами и фантазиями, а город Тверь прогремит по всей Залесской Руси, как небывалое чудо. Еще я попробовал ввести новинку, объявив, что каждый может заказать понравившуюся вещь и, заплатив половину цены сейчас, получить ее к весеннему торгу. Эта акция не прошла. В этом времени люди не привыкли заглядывать в будущее и что-то планировать. Да и доверием народ тут тоже не страдает. Действительно, какая может быть предоплата, когда не знаешь доживешь ли ты сам до весны.

Еще одно коренное отличие этого торга от всех предыдущих — почти полное отсутствие хлебных рядов. Мы скупили почти все зерно и торговать, по сути, кроме нас некому. Более того, как только я озвучил новую цену, все покупатели сразу же бросились к тому небольшому количеству сторонних продавцов, которые еще остались. Спрос вырос до небес, и видя такой ажиотаж, те не будучи дураками тоже подняли цену. Торговля хлебом сразу же встала. Основные оптовики: новгородские и орденские купцы заявили, что по такой цене они покупать не будут, пусть весь хлеб у нас сгниет. Я им тогда спокойно ответил, ладно, пусть гниет, и с этого времени у нас идет негласная борьба, кто кого пересидит.

Сейчас я стою в задней, административной части нашего торгового двора и изображаю полнейшее спокойствие под прицелом четырех пар испытывающих глаз. У ног гудит печка буржуйка и в помещении в общем-то не холодно.

Смотрю на бронзовый бок печки, на трубу, выходящую в специально прорезанное отверстие, и вспоминаю как умолял меня ее продать новгородский купец. Я не отдал, потому что их было всего три, и эта последняя. Переносные печи тоже наше ноу-хау в этом времени, и тоже ушли на ура.

Хлопнула дверь, и появившаяся в проеме голова Куранбасы сообщила.

— Идут!

Кто идет говорить не надо, и так понятно. Поскольку все мы здесь ждем прихода новгородских и орденских торговых гостей. На сегодня в очередной раз сговорились обсудить дела наши тяжкие, хотя смысла в этом не вижу никакого. Я готов им скинуть золотник, другой, но они же не этого хотят! Они хотят вернуть прежнюю цену, а этому не бывать.

Повернувшись, провожу взглядом по лицам собравшихся. Все четверо сидят на одной лавке вдоль стены. С ближнего края тысяцкий Твери Лугота Истомич и боярин Острата. Оба в высоких бобровых шапках и шубах. За ними купцы Алтын Зуб и Путята Заречный. Эти в овчинных тулупах, а шапки нервно мнут в руках. Во всем здесь строгий этикет и порядок. Перед высокородным боярином каждый кто ниже должен шапку ломать. Поэтому я в шапке. Жарко не жарко, а снимать нельзя! По неизвестной мне причине, тут считают, что мой род не ниже боярского, а по должности, так я выше тысяцкого.

Встретившись глазами с сидящими, едва заметно вздыхаю:

«Вот они, мои главные акционеры и нескончаемая головная боль».

Только что закончился очередной жаркий спор, где эти четверо чуть ли не в один голос требовали от меня сбросить цену вдвое и продать все накопленное зерно побыстрее.

— Да ты подумай! Гниет ведь зерно-то, мыши жрут! — Кричал мне в лицо Острата, а тысяцкий более спокойно басил. — Ну нету у нас возможности столько зерна хранить! Ну нету!

Купцы голос не повышали, но яростно кивали, соглашаясь со старшими. Алтын, правда, свои пять копеек вставил.

— Слух уже пошел, бают, что новгородцы собираются силой с нами разобраться!

Этот слух, как я понял, и заставил их так нервничать, а остальными доводами они попросту прикрывали свой страх. Поэтому я молчал, зная что их не перекричать и не переспорить, а дождавшись, когда они проорутся, врезал им правду матку.

— Хватит дергаться! Коли кишка тонка, то нечего было и браться за такое дело!

На это им ответить было нечего. По условиям нашего соглашения, до конца ярмарки никто из товарищества выйти не может и долю свою забрать тоже, а право решающего голоса оставлено за мной. Совет же в лице их четверых может мне только советовать и не боле. Этот пункт, предвидя сегодняшний яростный спор, я у них буквально выгрыз, когда изначально договаривались.

Сейчас, после предупреждения половца, все разом успокоились и затихли. Правило не выносить сор из избы тут действует железно. Показывать противнику разлад в своих рядах нельзя, и все это понимают. На лицах проявилась степенность, и все настроились на непростой разговор.

Гости вошли шумно. Топая и утирая лица с мороза, они ввалились вчетвером, сразу заполнив собой все помещение.

— Присаживайтесь, господа! — Гостеприимно указываю на лавку у противоположной стены, и вошедшие, не торопясь, рассаживаются один за другим. Всех их я уже знаю в лицо.

Тот, что уселся первым и бросил на меня мрачный взгляд — это Афоня Михалчич, за ним Горята Нездинич. Фамилии известные как в Новгороде, так и на Твери. Эти две семьи держат почти всю хлебную торговлю с Низовской землей, и по всему северо-западу власть у них немалая.

За новгородцами сидят еще двое. Тоже люди не простые. Ганс Виттенберг, купец Ганзейского двора в Риге, и представитель епископа Дерптского Винрих фон Босвейл. В другие времена эта парочка была бы прямым конкурентом новгородцам, но сегодня всем им моя цена встала настолько поперек горла, что даже давние обиды отбросили.

Гости рассаживаются, а я глядя на них думаю о своем. Тот факт, что эти четверо пришли вместе, настораживает. Ганзейцы с тевтонами не так критически зависимы от нынешних закупок зерна. В отличие от новгородцев у них здесь интересы более универсальные. Мед, воск, пушнина и пенька — для них также крайне интересны. Если честно, я надеялся, что этот аспект внесет раскол в ряды моих противников, но нет. Судя по всему, они все-таки смогли сговориться, и мне очень бы хотелось знать, чем именно заманили их новгородцы. Ведь в случае неудачи немцам придется возвращаться без зерна, а это серьезные убытки, которые им не простят. Здесь они представляют не только свои интересы, но и отрабатывают вклады своих пайщиков. У одного это банкиры Любека и Риги, у второго епископ Дерптский, а может и сам магистр.

Выждав паузу, поднимаю на Афоню упреждающий взгляд, мол, начинай, чего тянуть. Он в этой ватаге недовольных, бесспорно, заводила, и я уже имел «удовольствие» с ним общаться. Семья Михалчичей в Новгороде в первой пятерке по богатству и родовитости, а Афоня, хоть и не старший в роду, но прямой наследник и человек весьма уважаемый. Про него и про остальных мне полный расклад дал Лугота еще до начала ярмарки. Ситуация тут последние годы не менялась, и кто из торговых гостей приедет было известно заранее.

Встретив мой взгляд, Афоня поднялся и, огладив бороду, произнес.

— Ты, наместник Александров, — его глаза метнулись с меня на тверичей, — и вы, господа Тверские, знайте. Ваше самовольство и беспредел безнаказанными не останутся. Мы, как вернемся в Новгород, обо всем сообщим Александру и отцу его, Великому князю Владимирскому. Пусть знают, что творят их наместники в Твери.

Боярин замолчал, а я молча прошел в угол и спокойно сел в кресло, всем своим видом показывая — это я уже слышал, не страшно. Что дальше?!

Едва заметно глянув на своего сотоварища, Афоня демонстративно вздохнул и с видом, видит бог, я сделал все что мог, грузно опустился на место, а Горята Нездинич начал резко и не вставая.

— Все это будет потом. И жалобы, и суд праведный, а сейчас, как вы, наверное, догадываетесь, без зерна мы из Твери не уедем.

Его прищуренный взгляд прошелся по противоположной лавке, и я уже было подумал, что новгородцы пошли на попятный, но не тут-то было. В глазах Горяты вспыхнул злой огонек, а его губы вытянулись в жесткую линию.

— А коли так, то и выхода у нас иного нет. Ежели торга праведного здесь мы не найдем, ежели токмо своеволие да лихоимство ваше, то мы, присутствующее здесь посольство, предупреждаем тебя, наместник, и вас, господа Тверские. Будете продолжать упорствовать в своем неправедном своеволии, то мы железом возьмем то, за что хотели уплатить серебром.

«Оп ля! — Мелькнуло у меня понимание. — Вот чем вы немцев-то приманили!»

Теперь присутствие ливонцев стало понятно. Если новгородцы решились на прямой грабеж, то грех не погреть руки на чужом огне. Коли можно ограбить русский город без всякого урона для себя, то зачем отказываться. Ведь в случае чего, все можно будет свалить на новгородцев — они это затеяли, а мы только так в сторонке постояли. Тем более те, наверняка, обещали им, весь гнев Великокняжеский взять на себя и обвинить меня, Тверского наместника, в беспределе и во всей будущей заварухе.

То, что новгородцы попытаются силой вернуть себе прежнее право вершить дела по своему усмотрению, для меня не сюрприз, а вот немцы… Рискнут они влезть в разборки на чужой земле или нет, было под вопросом. Калида уже посчитал, и я знаю точно. Гости новгородские смогут выставить двадцать настоящих бойцов в кольчугах и при мечах. Еще с сотню всякого другого люда, возчики там и прочие. Этот народец у них тоже к драке привычный и представляет собой изрядную силу даже с топорами и кольями.

У нас народу примерно столько же, но мои стрелки — это зеленая молодежь, а боярские и купеческие дворовые не чета новгородским, так только для счета. Реальных бойцов из «детей» боярских, чтобы в железе и с опытом, так не больше десятка. В открытом бою у нас шансов нет никаких, потому как вся Тверь за нас не встанет, ибо стараниями боярина Якуна в городе нас сторонятся и даже винят в опасных разборках с Новгородом. Всем понятно, что коли дойдет до драки, то нам наваляют и поделом. В глубине души я тоже этого побаиваюсь, но у меня в рукаве есть джокер, на которого я очень сильно надеюсь. И не сказать, что поворот, в котором ливонцы встают на сторону Новгорода кардинально меняет всю картину, но тем не менее задачу усложняет. Конюхи и прочая дворня немецкая, конечно, в бой не полезут — это не новгородцы, но с десяток людей в броне и с хорошим оружием они точно выставят, а в нынешней ситуации и это сила немалая.

«Хватит ли у меня козырей, чтобы осилить и этих?!» — Сижу, думаю, поскольку я твердо обещал своим пайщикам-концессионерам, что до резни на улицах Твери дело не дойдет ни при каких обстоятельствах. И вот теперь я в этом не так уж сильно и уверен.

В возникшей зловещей тишине первым заговорил тверской тысяцкий.

— Давайте все поостынем и не будем горячиться. Все мы здесь люди разумные и торговые, а значит всегда сможем договориться миром. — В глазах Луготы засветилось явное беспокойство. — Худой мир ведь завсегда лучше доброй ссоры.

— Не уверен! — Горята Нездинич бросил на меня ехидный взгляд. — Уж больно у вас наместник прыткий.

На это можно было бы ему ответить, что в прошлой жизни, я как раз чаще слышал обратное. И мама моя, и все те немногие девушки, с которыми я был знаком, в один голос твердили — ты умный, талантливый, но какой-то не современный. Все время витаешь в облаках, когда надо шевелиться, строить карьеру, зарабатывать! Так что определение «прыткий» записываю себе в актив, а в голове крутятся совсем неуместные мысли:

«Только хорошенько получив по сусалам, новгородцы пойдут на уступки. Им же надо по возвращении хоть что-то предъявить своим землякам, мол, мы старались, даже до драки дело дошло, но не справились, не одолели супостата. Без этого их самих с такой ценой на хлеб могут дома на вилы поднять».

Жалеть или сочувствовать им я не собираюсь, да и потакать своей неуверенности и страхам своих сотоварищей тоже. Раз уж столкновения не избежать, то надо брать инициативу в свои руки. Для меня сейчас самое главное не допустить хаоса и придать неминуемой схватке организованный характер, тогда можно будет и вынести разборки за пределы города и место для этого подходящее выбрать. Место будущей схватки для меня сейчас краеугольный камень, а мясорубка в городской черте крайне невыгодна. Во-первых, убыток и разорение неминуемы и этого мне горожане не простят, а во-вторых, я не смогу использовать свой главный козырь, если, конечно, не хочу спалить Тверь дотла. Поэтому резко встаю и стараюсь говорить максимально твердо и уверенно.

— Хотите решить наш спор железом?! — Делаю паузу и обвожу гостей взглядом. — Что ж, давайте! Только пусть все будет по правде, чтобы ни суд людской, ни великокняжеский потом нас худым словом не поминали.

Мое спокойствие явно удивило гостей, видимо, они все-таки надеялись, что угроза подействует и реакция будет совсем иной.

— Ты что, наместник, имеешь в виду?! — Афоня нервно огладил бороду. — О какой-такой правде толкуешь?

— О Русской, Афоня, о Русской! — С вызовом, усмехаюсь ему в лицо. — Выйдем в поле, как по старине, и божий суд все решит. Одолеете нас, так заберете весь хлеб задаром, а уж коли мы вас, то заплатите по полгривны за пуд, да еще спасибо нам скажете.

Чувствую, как за спиной зашикали мои акционеры, мол, ты сдурел совсем, Фрязин, ты что несешь?! Этот недовольное шиканье слышу не только я, но и наши оппоненты. Явно звучащий в нем страх придает гостям уверенности, и переглянувшись между собой, они быстро приходят к молчаливому согласию.

Афоня вновь оглаживает свою ухоженную бороду, но сейчас в этом жесте уже нет неуверенности, а только горделивая степенность.

— Хорошо, мы готовы побиться об заклад! Ваше зерно супротив нашего серебра. — Он самодовольно усмехнулся. — Выбирай, где желаешь силушкой померяться? Даем тебе такое право, как хозяину, но токмо помни, обратного хода нет. Ты сам это предложил, и когда мы побьем вас, то оставшиеся в живых сами из погребов все мешки вытащат и в сани наши уложат.

«Как хозяину» прозвучало в его устах как слабейшему, но я это никак не реагирую. Пусть потешится, самое главное, я своей цели добился. Выбор поля за мной, и где будет схватка я уже знаю. Это наполняет меня уверенностью в том, что все будет хорошо.

— Раз так, то биться будем на Волге. Лед ныне крепкий, и места там достаточно. — Протягиваю ему открытую ладонь. — Только мы будем стоять под правым берегом у стен нового Тверского острога.

— По рукам и хоть где стойте, — могучая лапа новгородца сжала мою ладонь, — мы вас везде побьем!

Мое славное воинство выстроено на льду под самым левым берегом Волги. Четыре неровные шеренги по двадцать человек, из которых шестьдесят — это мои, так сказать, невольники, а двадцать — дворовый люд главных акционеров. Все они здесь не по доброй воле, а в силу прямой воли своих хозяев, поэтому насчет их боевых качеств я никаких иллюзий не питаю. Выстраивая этот порядок, Калида практически в ручном режиме ставил на свое место почти каждого из них. Так что у меня нет ни малейшего сомнения — с первым же шагом этот строй превратится в неуправляемую толпу.

Здесь почти весь мужской состав моего поселения. Заячьи треухи, куцые разномастные шубейки и лапти гармонично смотрятся с топорами, вилами и изредка торчащими наконечниками копий. Картина удручающая, но я очень надеюсь, что эти люди сегодня в бой не вступят. В моем плане они здесь только для антуража. Главная роль отводится полутора десятку бойцов в кольчугах и моим стрелкам. Стрелки сегодня без арбалетов, а вооружены в основном дубинками. Они, вперемешку с окольчуженными бойцами, выстроены первой линией перед остальным ополчением.

Я стою в этой же линии и чувствую себя, мягко говоря, некомфортно. Кольчуга с чужого плеча давит своим весом и натирает везде, где может. Шлем стискивает башку железным ведром, а длинный меч леденящий ладонь напоминает, что все это не игра, а жутковатая реальность.

Смогу ли я рубануть этой штукой живого человека, не сделавшего мне ничего плохого? Вопрос?!

Нервы накалены до предела, а сердце грохочет в груди как кувалда. Бросаю взгляд направо, там суровый профиль Калиды. Слева коренастая фигура Луготы. Это он поделился со мной доспехами, тем самым недвусмысленно дав понять, где во время боя следует быть человеку, который все это затеял. Здесь же, в первой шеренге, стоят и остальные члены товарищества: Острата, Алтын зуб и Путята. Я на полголовы выше самого высокого из них, и мне хорошо видны их угрюмые лица. Сразу вспоминается вчерашний совет и полное отчаяние в голосе боярина Остраты.

— Да ты безумец, Фрязин! Ты что наделал?! Мало того, что порубят нас завтра в капусту, так еще и добра лишимся, и семьи свои по миру пустим! Как я вообще мог с тобой связаться. — Он тут же набросился на тысяцкого. — А все ты, Лугота Истомич! Уговорил же… Поверим ему, он знает, что делает! Ты и сейчас так же думаешь?!

Лугота молча хмурится, сказать ему нечего. Ясно, что он думает точно также как и его товарищ — чужак ловко подставил их под мечи новгородцев. Хочешь не хочешь, а теперь придется драться и договориться по-тихому уже не удастся. Новгородцы народ азартный, да и в победе уверены, зачем им отказываться от спора, ведь все зерно даром получат.

Его взгляд обжигает укором, мол, что же ты меня так подвел-то, а я, изобразив на лице обиду, отвечаю с железной твердостью.

— Ты, Острата, лишнего-то не болтай. Я с ума не сошел и за слова свои отвечаю. Завтра, коли мы все выйдем на лед и проявим твердость, то новгородцы отступят раньше, чем прольется первая кровь.

Не скажу, что я в этом абсолютно уверен, скорее питаю большую надежду на такой результат. Лесное сражение показало, что мое новое оружие действенно, а с учетом эффекта неожиданности есть все основания верить в положительный исход моей авантюры.

Этот мой оптимизм разделяют далеко не все, о чем тут же яростно возопил Острата.

— Да с чего бы! Недорослей твоих испугаются, что ли?! А ежели иное что у тебя есть в рукаве, так ты расскажи обществу, не таись!

Это был самый волнующий вопрос, и все, кто присутствовал тогда в зале, устремили на меня вопросительные взгляды. Слухи о спасении каравана с хлебом и победе над грабителями все еще бродили по городу. Огненные молнии и стрелы, пробивающие кольчуги, обрастали былинными подробностями, но реально даже очевидцы мало что путного могли рассказать. Горожане пытали расспросами и моих стрелков, и детей боярских, участвовавших в бою, но те выдавали подчас такое, что только еще больше запутывали своих слушателей. Думаю, что большинство разумных людей вообще не верили этим россказням и считали все выдумкой, запущенной моими доброхотами. Тем не менее общий флер загадочности моей персоны за последнее время значительно вырос, добавляя мне как последователей, так и недоброжелателей.

Выдержав тогда этот общий немой вопрос, я ничего разъяснять не стал, а отделался лишь уверенным обещанием.

— Ничего я вам сейчас рассказать не могу. Просто выходите завтра на лед, проявите твердость, и бог пошлет нам всем удачу, можете мне поверить.

Моя самоуверенность никого полностью не убедила, но все же подпитала тот маленький огонек доверия, что все больше и больше разгорался в них со времен заключения нашего союза.

Лугота поднялся первым.

— Ладно, выйдем завтра на лед, коли уж все равно другого выхода у нас нет. — Он еще раз мрачно зыркнул в мою сторону и с какой-то обреченностью хмыкнул. — Даже не знаю, почему я все время ведусь на твои обещания?!

Сейчас, стоя в первой шеренге бойцов, я убежден, что наступающий момент решающий. Если одолеем новгородцев, то мой кредит доверия в Твери вырастет настолько, что можно будет говорить о будущих реформах, а ежели нет, то скорее всего придется отсюда сматываться. Таких потерь мне не простят.

Я играю ва-банк, потому что нужно спешить. У меня нет времени на долгое и постепенное завоевание доверия тверичей. Времена надвигаются суровые и раскачиваться некогда. Нужны коренные изменения уже сейчас, а без всеобщей поддержки жителей Твери мне этого не провернуть.

Оборачиваюсь и поднимаю взгляд на заснеженный косогор. Там, буквально в тридцати шагах вверх по склону, за невысокой стеной молодого ельника, стоят три метательные машины. Тяжелые десяти килограммовые снаряды уже приготовлены к выстрелу. Они почти в два раза больше тех, что мы испытывали ранее. Такие рукой уже далеко не бросишь, они где-то около двадцати сантиметров в диаметре и вмещают почти полтора литра спирта. Дальность полета такого заряда не более сотни шагов. Это намного меньше их более легкого прототипа, но тут надо выбирать из того, что требуется: мощность заряда или дальность поражения.

Сейчас для меня поражающий фактор куда важнее, ведь противник стоит всего в пятидесяти шагах. Их на вскидку примерно столько же сколько и нас, ну может ненамного больше, но организация на порядок выше. В первой шеренге народ явно состоятельный, все в броне со щитами и мечами. Здесь же и ливонцы, тоже экипированы не хуже. За ними народ попроще, без кольчуг и шлемов, но с длинными тесаками или секирами. На шаг впереди строя стоят мои вчерашние гости и с ними еще кто-то. Присматриваюсь.

«Ба, знакомые все лица, — чуть не восклицаю в голос, — Епифаний! А где же твой ганзейский дружок?! Не иначе как до сих пор по лесам бегает!»

Вижу, что он что-то шепчет на ухо Афоне, но тот раздраженно отмахивается и кричит мне.

— Ну что, наместник, вы готовы?!

Бросаю взгляд назад, на ельник и, поймав утвердительный кивок Куранбасы, ору в ответ.

— Готовы.

Усмехнувшись, Афоня опустил личину шлема на лицо и махнул рукой — пошли! Новгородские шеренги тут же шагнули вперед, ощетинившись мечами и копьями.

Противник идет не в ногу, но все равно тяжелый шаг более сотни людей отдается в голове. Мое воинство смотрит на меня и ждет команды, а я, не отрываясь, слежу за приближающейся линией. Расстояние отмерено, и баллисты выставлены точно по нему. Вот и контрольная отметка. Даю отмашку и почти сразу слышу три глухих удара веретена об отбойник. Тук, тук, тук! Три шара, перелетев через наши головы, грохнулись прямо под ноги передовой новгородской шеренге.

Разрыв, второй, третий, и под перепуганные вопли пелена черного дыма заслонила от нас новгородцев.

Вскидываю над головой меч и ору как очумелый.

— Пошли, ребята! Покажем супостатам кто тут сила! — Не глядя, бросаюсь вперед, крича местный боевой клич. — Тве-е-ерь!

Вслед за мной слышу раскатистый рык Калиды.

— Тве-е-ерь!

За ним бас Луготы и тут же мощно по всему фронту.

— Тве-е-ерь! Тве-е-ерь!

Впереди мечущиеся горящие фигуры. На ходу сбиваю одну из них с ног и затаптываю пламя. Строй противника сломан. Люди шарахаются от огня, и наша лавина почти не встречает сопротивления. Задние ряды новгородцев уже бегут и остаются только несколько отдельных островков сопротивления. Один из них, самый крупный, собрался вокруг оставшейся старшины. Человек десять самых стойких бойцов, все в кольчугах и с мечами. Эти сдаваться не собираются — это видно по оскаленным закопченным лицам.

Мои люди тоже понимают это и, взяв этот оплот обороны в кольцо, на рожон не лезут. Под льющуюся с обеих сторон отборную брань, протискиваюсь между спинами, отталкиваю последнего и делаю шаг вперед. Теперь передо мной только бешеные глаза и белые зубы на черных обгорелых рожах.

Поднимаю руку и ору, перекрикивая ругань.

— Тихо!

Мои замолкают, а вслед за ними утихают и новгородцы.

Всматриваюсь в лица, пытаясь отыскать Афоню, но перепачканные сажей обгорелые лица все одинаковы, и я просто кричу в толпу.

— Афоня, ты здесь?! Слово к тебе имею!

Передний ряд раздвинулся, пропуская старшего вперед. Узнать его сейчас действительно трудно. Борода обгорела, морда черная, руки и шея в бордовых волдырях.

— Чего надо?! — Новгородец сплюнул на землю черным сгустком.

Окинув его потрепанную фигуру, я не могу удержаться от злорадства.

— Ну что, Афоня, признаешь проигрыш или продолжим.

Он зло скалится в ответ.

— Какой проигрыш, ты сначала возьми нас!

Я спорить с ним не собираюсь и молча достаю из сумки керамический шар. Эта граната такая же как и те, что я использовал при нападении грабителей. Положив ее на ладонь, я также без слов поджигаю фитиль, и в установившейся гробовой тишине что есть силы бросаю ее в сторону. Там грохочет разрыв, чиркают по насту разлетающиеся осколки, и белый снег вспыхивает синеватым пламенем.

— У меня таких игрушек много, — я почти добродушно усмехаюсь, — себя не жалко, так людей своих пожалей.

Сжав зубы, Афоня молчит, но из задних рядов к нему вдруг протиснулся кто-то из ливонцев и что-то яростно зашептал в ухо. Что тот говорит я не слышу, но по тому, как новгородец кривится, понятно, что немцы гореть не хотят. Их в этой сжавшейся кучке едва ли не половина, и это решает дело. Кинув на своего неверного союзника ненавидящий взгляд, Афоня поднимает вверх руку и обращается к своим, кто еще сопротивляется.

— Все, шабаш! — Он переводит на меня мрачный взгляд. — Ладно, признаю, сегодня ты выиграл, наместник! Мы заплатим твою цену, но ты не особо радуйся. Ныне твоя взяла, но ты помни, Господин Великий Новгород ничего не забывает и обид не прощает.

В натопленном помещении царит желтый свет от спиртовых ламп и почти физически ощутимая человеческая мука. Стоны, приглушенный гомон и тошнотворный запах крови и пота. Протискиваюсь мимо сидящих и лежащих людей. Это еще не все, многие с легкими ожогами и ранениями остались за дверью. Здесь не только мои, но и тверичи, и даже новгородцы. Все ждут своей очереди, потому как страждущих много, а врач у меня один. Или правильнее будет одна.

В дальнем углу, у топчана, стоит Иргиль. Ее узкая девичья спина в белом льняном сарафане среди потных мужских торсов выглядит как что-то инородное, попавшееся сюда совершенно случайно и по ошибке.

Не могу не сдержать ироничной улыбки. Этот прилепившийся к самой стене острога сруб до сего дня народ обходил стороной. Я помню, как слух что я везу с собой ведьму прилетел в Тверь раньше, чем караван добрался до городских ворот. Сам тысяцкий Лугота специально выехал вперед ради этого. Тогда он настойчиво советовал мне не тащить дьявольское отродье в город, а если уж так приспичило, то поселить ведьмачку где-нибудь поблизости, но за пределами городских стен. Я провоцировать конфликт не стал и приказал выделить Иргиль дом у себя на левом берегу. Там я полноправный хозяин, и чтобы кто не думал, вслух никто не посмел даже пикнуть.

С того дня прошел уже почти месяц, Иргиль обжилась, народ попривык к ней, но все равно, после боя даже наших раненых принесли сюда только после моего прямого приказа. Тверичи и новгородцы подтянулись позже.

После того как Афоня признал проигрыш я объявил всем, кто еще остался на Волжском льду.

— Раненых и обожженных тащите в острог. — Я указал на стену, венчающую кручу левого берега. — Кто может, пусть сам идет, там всем нуждающимся окажут помощь.

Поначалу принесли только тяжелых, сильно обожженных и с глубокими ранами, но после того, как Иргиль зашила первого, потянулись и остальные. Ее мази снимали боль от ожогов, травы и заговоры останавливали кровь, а там, где было необходимо, она проводила почти полноценные операции: чистила раны от осколков костей, стягивала сосуды, зашивала и дезинфицировала.

Даже небольшая рана в этих условиях грозила распространением инфекции, по-нынешнему горячкой, а этого боялись и в эти времена. Слух разнесся быстро, и вскоре подтянулись даже те, у кого были незначительные царапины. Эти пришли скорее из любопытства, просто поглазеть, как там ведьма людей православных спасает. Так что народу набралось немало.

Протиснувшись сквозь толпу, проверяю, все ли сделано как я приказал. Осмотревшись, прохожу в угол где работает Иргиль. Не оборачиваясь, она почувствовала меня за спиной и недовольно бурчит.

— Ты бы сюда еще весь город позвал! Я тебе скоморох что ли?! Помощника бы лучше выдал! Не видишь, одна я тут до утра буду возиться.

Не обращаю внимания на ее ворчание и искренне улыбаюсь.

— Я только за! Скажи кого тебе дать, и я постараюсь тебе помочь. — Изображаю рабочий конструктивизм, но на Иргиль это не действует. Она продолжает ворчать, одновременно заштопывая лежащего перед ней раненого.

Зрелище надо сказать не для слабонервных, поскольку шитье идет на живую без всяких обезболивающих. Боец с рубящей раной на груди впивается зубами в торчащую из рта палку и мычит от боли. Его ногти скребут по деревянному топчану, но он терпит и старается не шевелиться.

Понимаю, что Иргиль ворчит не из-за отсутствия помощников, а просто таким образом она выплескивает накопившуюся усталость, и все же мысль о том, что ей нужна помощь уже засела в моей голове.

«Не помощники, а скорее последователи и ученики, — определяю правильное направление, — они будут помогать ей и одновременно учиться. Все верно, нужна медицинская школа, и об этом надо думать уже сегодня».

С этой мыслью разворачиваюсь к выходу и вдруг ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд. Всматриваюсь в полумрак дальних углов и нахожу того, кто, не стесняясь, пялится на меня. От проявления такого неуважения я уже как-то отвык и первое, что вспыхивает в голове, это возмущение:

«Это кто ж такой-то?!»

Не успеваю так подумать, как узнаю того немца, что не бросил помирать в лесу.

«Смотри-ка, не сдох все-таки! Живучий!» — Успеваю удивиться, а спасенный грабитель, словно поняв, что его узнали, вдруг вскакивает и ковыляет ко мне.

— Наместник! Прости меня за невежливость, — торопится он высказаться, — но позволь слово молвить. Я…

Только сейчас до меня доходит, что незнакомец говорит со мной ни на русском, ни на немецком, а на датском. Обрываю его на полуслове и сурово спрашиваю:

— Ты кто такой, назовись?!

— Я Эрик Хансен, младший в семье Хансенов из Борншольда.

Иронично усмехаюсь на это.

— Так что же тебя, Хансен, потянуло разбойничать так далеко от родины.

Смущаясь, он искренне восклицает.

— Да я же не знал! Карл Рютте в Ревеле нанимал людей для охраны торгового каравана в Москову, ну я и пошел. Потом Карл сказал, что у него обманом увели зерно и надо его вернуть. Обещал за помощь хорошие деньги, и я согласился, хоть и понимал уже тогда, что он скользкий как змея.

— Понимал, а все же согласился! — Ловлю его на слове, и он, сокрушаясь, соглашается.

— Да уж больно деньги мне были нужны…

Выслушивать оправдания какого-то датского бродяги у меня нет времени, и я вновь обрываю его.

— Ладно, мне покаяния твои не нужны. По-хорошему бы башку тебе снести за дела твои поганые, но радуйся, я сегодня добрый. Так что, коли есть силы ступай на все четыре стороны, не держу. И уж если судьба пощадила тебя в этот раз, то надеюсь, ты сделаешь правильные выводы и на Русь больше не сунешься.

Сказав, уже собираюсь шагнуть дальше, как датчанин чуть ли не хватает меня за рукав.

— Подожди, наместник! Ты не понял меня! Я не за прощением к тебе, я за службой. Возьми меня к себе, и я искуплю вину свою сторицей, клянусь!

Поворачиваюсь и внимательно всматриваюсь в ярко голубые глаза скандинава. Вижу, не врет. Во всяком случае, сейчас. Искренне хочет ко мне на службу, а вот каковы его мотивы, это вопрос другой. Люди мне нужны, как воздух, а верные люди еще больше, а будет этот надежным товарищем только время сможет сказать.

Выдерживаю паузу и держу его в напряжении, а затем все же смягчаюсь.

— Наглый ты, датчанин! Тебе палец, так ты готов и всю руку… — Усмехнувшись, делаю шаг дальше к выходу и, не поворачиваясь, роняю. — Ладно, оклемаешься совсем, подходи. Посмотрим на что ты годен!

Распахиваю крохотное оконце и смотрю на заполненную народом площадь. Холод сразу же дает о себе знать, и морозный воздух стягивает кожу на лице, но в эти времена в закрытое окно не глянешь. Слюдяная пластина хоть и пропускает свет, но совершенно не прозрачна.

«Надо бы заняться отливкой оконного стекла». — Появляется разумная мысль, но я понимаю, что до этого еще не скоро дойдут руки.

Тверь гудит, как потревоженный улей, если это сравнение может подойти к утопающему в сугробах городу. На лицах даже не тревога, а откровенный страх, и на то есть все основания.

За спиной слышу голос тысяцкого.

— Народ волнуется, надо бы выйти, успокоить.

Не оборачиваясь, бросаю ему с раздражением.

— Ну так выйди и успокой.

Лугота молчит, и я понимаю почему. А что он им скажет. Новгород идет на нас войной, но вы не бойтесь. Это прозвучит глупо, потому что бояться есть все причины. Новгородская господа сильно на нас обиделась, и вече ее поддержало. Хоть времена для Новгорода сейчас и тяжелые, но с обнаглевшей Тверью решили поквитаться.

Претензий у них действительно хватает, там и мой медный рудник на их земле, и дорогущий хлеб, и убитые на Волжском льду. То, что Орден строит козни на границах Новгорода, нас пока спасает от полномасштабного вторжения. Это подтвердил и гонец, примчавшийся вчера. Он сообщил, что из-за опасности со стороны тевтонов, новгородское вече решило не собирать городское ополчение против Твери, а ограничиться добровольцами.

Таких набралось около трех сотен, и с учетом того сколько времени скакал к нам гонец, этот отряд ушкуйников скорее всего уже вышел из города.

Тут вопросов целая куча. Во-первых, сам гонец. Он не из наших, а послан кем-то неизвестным. Скорее всего, наш доброхот принадлежит к Новгородской знати, но вот цель его пока неясна. Анонимное послание адресовано лично мне и подписано как «не желающий тебе зла». Было бы занятно поразмышлять: кто же это такой, но эта проблема отходит сейчас на второй план. Главный вопрос, что делать и как защитить Тверскую землю. И здесь только два выхода, либо садиться в осаду, либо попытаться остановить врага в поле.

«Три сотни вроде бы немного, Тверь если поднатужится может выставить и пятьсот бойцов, — размышляю я сам с собой, — но это будет ополчение, вооруженное чем попало. Оно больше пригодно для обороны городской стены, чем для маневренных действий, особенно в лесу».

Вижу, что и Лугота морщит лоб, ломая голову над этой же проблемой. Бесспорно, свести все запасы в город и закрыть ворота было бы самым разумным и безопасным решением, но тогда придется отдать на разграбление все посады и хутора вокруг. В том числе рудник Медное и мой острог на левом берегу. Буйный нрав ушкуйников известен, все что не смогут забрать с собой, то пожгут и разрушат, а это убытки, убытки и убытки.

В голове одна за другой проносятся хаотичные мысли.

«Нужно срочно отправить жалобу Александру, ведь это его город, в конце концов. А что это даст? Он мог бы воспрепятствовать выходу ушкуйников, но не сделал этого. Почему? Скорее всего, не хочет ссориться ни с народом, ни с боярством. Он только-только сел на Новгородский стол, и его запросто могут оттуда и попросить. В нашей ссоре с Новгородом ему сейчас выгоднее придерживаться нейтралитета».

Мыслей много, но четкого понимания что делать, пока нет, и поэтому я молчу. Тысяцкий Лугота тоже молчит, зато не затыкается боярин Якун.

— А я говорил вам! Предупреждал, что каверзы этого человека, — его кривой палец тыкает в мою сторону, — до добра не доведут. Не надо было злить новгородцев! А тепереча что?! Набили сумы серебром, а всему городу за вас расплачиваться?! Что вы людям скажете, когда вокруг все запылает?!

Его кликушества уже достали, и первым не выдерживает Лугота.

— Да умолкни ты, наконец, Якун! Тебя токмо и волнует, что серебро мимо твоего кармана проплыло. Так ты сам в этом и виноват, тебя же звали в товарищество!

На это Якун взвивается так, что чуть ли слюной не брызжет.

— Да как у тебя язык-то повернулся сказать такое! Я о народе, о граде нашем пекусь! — Он вскочил с лавки, грохоча посохом. — И оскорблений не потерплю ни от кого, даже от тебя, Лугота Истомич!

От их крика звенит в ушах, и я тоже не сдерживаюсь.

— Умолкните все! — В сознании крутится какое-то решение, но я пока не могу его четко сформулировать. — Давайте все посидим молча и хорошо подумаем в тишине.

«Укрепленные позиции мы сможем удержать, — начинаю свои раздумья по новой, — тут сомнений нет. И Медное, и Заволжский острог, и саму Тверь, но вот в открытом бою нам надают по шапке, это тоже факт. В лесу опыт и маневренность куда более значимы, чем мое новое оружие, тем более, что на испуг их уже не взять. Что такое огненные шары, новгородцы теперь в курсе. Тогда что же, сберечь людей и отдать землю на разграбление?! Только-только народ отстроился после татар и снова… Нет, надо что-то придумать! — От умственного напряжения, аж в голове заныло, но я не сдаюсь. — Если противник сильнее меня, то я, несомненно, если не умнее, то образованнее, точно. Значит, его силе я должен противопоставить свои знания. Знания! Что я знаю о Новгороде это периода? Да ничего! — Тут я вдруг замер, чувствуя что попал хоть и не туда, но совсем рядом с целью. — Хорошо, про Новгород ничего не помню, а что вообще помню про эту зиму. — Еще немного покопавшись в памяти выуживаю. — Великий князь Ярослав почти одновременно с Чернигово-Галицким князем в 1239 году ходил походом на Литву, точнее на захваченный литовцами Смоленск».

Поднимаю взгляд на бояр и спрашиваю, еще до конца не осознав, что мне это дает.

— Кто знает, где сейчас Великий князь Ярослав?

Лугота ответил почти сразу.

— Дак это, слух был, что он на Литву ополчился.

Тут же Якун поправил его.

— Да не, на Смоленск он пошел. Тама литвин Викинт согнал со Смоленского стола тамошнего князя Всеволода Мстиславича. Тот за помощью во Владимир побежал, вот Ярослав на Смоленск и идет. — Подумав, он добавил еще. — Сейчас говорят где-то около Вязьмы.

Не успеваю еще переварить услышанное, как свои пять копеек вставляет и Острата.

— А старший его, Александр, ныне у Ржевы стоит с дружиной. Якобы на помощь отцу спешит.

«Вот оно! — Мелькает ощущение того, что решение проблемы где-то рядом. — Вот почему Александр не вмешался. Не до того ему было, но теоретически, он все еще может это сделать. По уложениям Новгорода с князем, все военные предприятия его юрисдикция, и новгородцы обязаны княжью волю исполнить. Другое дело, зачем ему это делать?! Тверь, конечно, его город. Ему с него прямой доход идет, и разорение земли ему ни к чему, но захочет ли он из-за этого ссориться с новгородцами? Это вопрос! — Подумав, сам же себе на него и отвечаю. — Непременно захочет, если это будет ему выгодно. Например, если в нас он сможет увидеть силу, способную оказать ему реальную помощь в походе на Литву».

Решение еще полностью не сформировалось, но довольная улыбка уже тронула мои губы. Как выйти из этой ситуации с наименьшими потерями стало более менее понятно, как и то, что надо торопиться.

Поворачиваюсь к стоящему за спиной Калиде.

— Прикажи седлать коней, срочно! — И уже проведя взглядом по лицам всех присутствующих, разъясняю:

— Еду во Ржеву! Надо успеть застать там Александра.

Вершина холма ощетинилась заостренными кольями городовой стены. Где-то за ней высятся занесенные снегом крыши детинца, а вниз по склону разномастными хибарами сползает незащищенная городской стеной слобода.

Сжавшись в седле, покачиваюсь в такт лошадиного шага, и в который уже раз просчитываю будущий разговор.

«Что я помню про поход Ярослава Всеволодовича на Смоленск? Только одно — на него он не собирал ни ополчения, ни вассальных князей-родственничков, и причин для этого, как я теперь понимаю, у него было предостаточно. Ярослав, попросту, не мог никому доверять, поскольку еще слишком свежи события прошлой зимы: убийство брата, монгольские бесчинства и прочее. Он мог позвать только старшего сына Александра из Новгорода и своего союзника Михаила из Чернигова. И по всему выходит, что союзники больше рассчитывают на внезапность, чем на численное превосходство. Тогда что получается? У Великого князя сейчас под рукой только своя дружина, а это вряд ли больше пятисот всадников. У Александра и того меньше, наверное, около трехсот. При такой малочисленности, они не должны отказываться от любой помощи, и на этом я обязан сыграть».

Вздохнув, кутаюсь в шубу от пронизывающего ветра и, натянув шапку поглубже, вспоминаю последний месяц.

С того дня как закончилась ярмарка и мы поделили барыши, у меня появилось достаточно свободных средств. Настолько, что я смог нанять еще сорок человек. При том, что обошлось это мне совсем недорого, поскольку безработного и голодного люда вокруг хватало. Уже с лета, спасаясь от татарских погромов, потянулись на север беженцы. Монголы не простили Рязани бунта и гибели своих воинов. Где-то в конце мая прошлого года до меня докатились слухи, что город взят штурмом и разграблен. Оттуда, да и с других южнорусских земель, уцелевшие люди бежали подальше от степной напасти. Отдельными семьями и целыми деревнями, они тянулись бесконечным потоком. Кто-то останавливался в Твери, кто-то шел дальше на север.

Положение с продовольствием было и тогда не ах, а с приходом зимы стало совсем бедовым. Люди вокруг мерли как мухи и за еду были готовы на что угодно. Поэтому, как только у меня появились излишки зерна, я стал принимать всех беженцев, определяя их на вырубки леса вокруг Твери. Одному такой масштаб было не потянуть, поэтому вновь пришлось убеждать своих пайщиков-концессионеров в выгодности подобного вложения, мол, расчищенные поля по весне засеем и потраченное зерно вернется сторицей. Много слов тратить не пришлось, после сражения на Волжском льду и продажи зерна, мой авторитет в городе значительно вырос, да и желающих вступить в товарищество тоже. В общем, стоило мне объявить о военном наборе, как очередь из желающих послужить Тверскому наместнику вытянулась изрядная. Взяли всего сорок самых толковых парней, потому что вооружить большее количество было нечем.

Один десяток определили к стрелкам, а три оставшихся должны были стать копейщиками. Получилось два взвода по тридцать человек. Один стрелковый и один ударный. Более привычный к терминам двадцать первого века, я и построение своей будущей армии рассматривал в единицах будущего. Три шеренги по десять бойцов — взвод. Четыре взвода — рота, две роты — батальон, и четыре батальона — полк. Стрелковые подразделения, по моему замыслу, должны были вооружаться арбалетами, а ударные облегченным видом алебарды. Я не военный, все мои познания взяты из книг, поэтому я изложил свои мысли Калиде — человеку, не раз доказавшему, что в практической военной науке он разбирается как никто. Тот мою идею поддержал и выбор оружия одобрил. Арбалет уже показал себя в деле, а двухметровая алебарда лучше всего подходила для борьбы незащищенного доспехом пехотинца против как легкой, так и тяжелой конницы.

У меня не было средств ни на кольчуги, ни на шлемы. Не было в достатке хорошего металла для выковки мечей, а вот посадить на конец высушенного ясеневого древка трехгранный шип и узкое лезвие топора, на это отыскать железо было реально. Здесь и качество металла могло быть похуже и тратилось его меньше. В общем, два взвода собрали, и Калида начал учить. Ребят, что посмышленей, из первого набора поставили командирами отделений-десяток, и пошла ежедневная рутинная работа. Держать строй, коли, руби и прочее! В этом Калида был большой мастер. Жаль, что времени на полноценную учебу, как всегда, не оказалось.

Оступившись, кобыла вытаскивает меня из полусонного состояния воспоминаний. Мотнув головой, она отряхивается от летящего снега, а поравнявшийся со мной Калида словно бы невзначай бросает.

— Кажись, приехали!

В его голосе слышу почти нескрываемое облегчение, и это неудивительно. Три дня бешеного марша, почти без отдыха и сна. Такое, даже железного Калиду вымотало, не говоря уж про меня. Я еле держусь на лошади и больше всего на свете мечтаю, чтобы пытка холодом и седлом, наконец, прекратилась. Крыша над головой и теплая печь под боком сейчас для меня предел мечтаний.

Почувствовав жилье, лошади припустили живее, и вот уже по краям укатанной дороги появились первые избы. Даже здесь на окраине видно, что город взбудоражен. На улице, идущей к детинцу, полно народу. Под ржание коней и непрерывный лай собак снует разномастный люд, катятся сани и проносятся вооруженные всадники.

В этой суете на нас обращают внимание только у самых ворот. Часовой в овчинном тулупе и надвинутой на глаза шапке перегораживает нам путь.

— Кто такие? Чего надо?

На эту бесцеремонность спокойно отвечает Калида.

— Наместник Твери к князю Александру Ярославичу.

Скосив на нас придирчивый взгляд и сверив наш вид с каким-то своим внутренним контролем, охранник убирает копье.

— Езжайте прямо. — Взмахом руки он указует направление. — Там все, в княжем тереме.

Проезжаю в ворота с мыслью, что охрана в эти времена не на высоте.

«А если бы мы худое что затеяли?! Ни проверили ничего, ни оружия не отобрали!»

Я заметил, что в эти времена расставаться с оружием никто не любит. Единственный раз, когда я видел, как все до единого безропотно сдали свои сабли и ножи, так это в ханском шатре Батыя. В Киеве, даже в княжеских палатах, все бряцали чем-то, если не мечом, то каким-нибудь кинжалом на поясе точно. В Рязани также было, да и в Твери, бояре что на улице, что на совете, всегда при оружии.

Ржевский кремль еще меньше Тверского. Одна улица, два десятка домов, церковь и княжий терем в центре. Сейчас тут княжит Андрей Кривонос. Как сказал мне перед выездом Лугота, князек из худородных, но Рюрикович, из дальней родни смоленских Мстиславовичей.

Спешились у коновязи. В общей суете никто даже коней у нас не принял. Поэтому оставив Куранбасу с парнями разбираться, я вместе с Калидой двинулся к терему. Здесь у дверей охрана встретила нас уже посерьезней. Два гридня остановили еще на крыльце и пустили вовнутрь только когда пришло разрешение.

Едва за спиной захлопнулась дверь и повеяло густым спертым теплом, мне тут же захотелось прислониться спиной к стене и постоять так хотя бы минут пять, пока тело не прогреется до самых костей. Я бы, наверное, так и сделал, если бы не тревожный оклик Калиды.

— Ты чего?! Поплохело тебе что ли?

«Видать выгляжу я сейчас действительно хреново, раз даже в этом полумраке Калида смог рассмотреть мою бледность».

— Да нет! Все нормально, сейчас я соберусь. — Похлопав себя по щекам, привожу в тонус и толкаю дверь из сеней в горницу.

Просторное помещение заполнено тусклым светом из нескольких квадратных окошек под самым потолком. Длинный стол посредине уставлен полупустыми мисками и жбанами. На лавках около десятка человек, и все резко повернулись в нашу сторону едва мы вошли.

После дневного света я еще не привык к полумраку и не могу разобрать кто есть кто. Щурюсь в ответ на два десятка любопытных глаз, когда совершенно неожиданно вопрос приходит совсем с другой стороны.

— С чем пожаловал, наместник?

Бросаю взгляд в дальний угол и вижу там высокого парня. Он стоит там в тени, и с совсем юного, едва тронутого аккуратной бородкой лица на меня смотрят по-взрослому жесткие, пронизывающие глаза.

Такие глаза не спутать. Я узнаю Александра, да и этот тон, властный и непререкаемый, мне тоже знаком. Он по-прежнему звучит в моей памяти, как и тогда, почти год назад.

Кланяюсь ему в пояс, и стараюсь говорить спокойно и велеречиво как тут у них заведено.

— Прослышал я что ведешь ты дружину в помощь Великому князю Владимирскому и посчитал своим долгом явиться и испросить — могу ли я услужить чем господину своему?

На лице Ярославича появилось удивление. Тверь лежала прилично в стороне, и заходить туда он не собирался. Более того, учитывая с какой скоростью он двигался на соединение с отцом, даже посылать фуражиров туда не имело смысла.

Легкое удивление на лице князя сменилось откровенным скепсисом.

— Чем же ты можешь помочь Великому князю?!

Бурной радости на свое заявление, я не ждал, но и такое ледяное равнодушие неожиданно. Не даю пораженческим эмоциям взять вверх и продолжаю спокойно, как задумал.

— Ежели прикажешь, могу выставить ополчение. — Несмотря на явное пренебрежение, читающееся на лице Александра, перечисляю. — Два десятка стрелков, да еще столько же копейщиков. К ним с десяток детей боярских верхами. Всех их Тверь может не только выставить в поле, но и взять на свой кошт на время похода.

Из всего перечисленного князь проявил интерес только к коннице.

— И что, все всадники при хорошей справе? В кольчуге, шлеме и с мечом?

Александр смотрит в самую суть, потому как из десятка, в броне не будет и трети. Такого я сказать не могу, как и откровенно соврать, поэтому отвечаю максимально уклончиво.

— Не все.

На мой ответ тут же раздается дружный смех, и из-за стола поднимается здоровенный мужик в начищенной до блеска кольчуге, усиленной на груди и животе металлическими пластинами. — Княже, да не возись ты с мужичьем, морока одна! С литвой мы и сами справимся!

Поддержанное брагой хорошее настроение гостей еще улучшилось, и все они дружно завторили здоровяку.

— Верно!

— Пусть припас шлют, а сами дома сидят!

— За печкой. Как тараканы!

Последнее заявление вызвало бурный взрыв хохота и грохот хлопающих по столу ладоней.

— Как тараканы… Вот уморил, Гаврила Никитич!

Не дожидаясь пока бурное веселье уляжется, я напрягаю голосовые связки и кричу прямо в лицо здоровяку.

— Не привыкли в Твери за печкой прятаться, и ты, Гаврила, коли не испугаешься, можешь в этом убедиться.

Это был прямой вызов, и в зале тут же повисла гробовая тишина.

— Испугаешься?! — Удивленно повторил за мной огромный дружинник. — Ты это мне сказал?

Не отвечая, я резко меняю тему и говорю словно бы совсем не к месту.

— Хорошая у тебя броня Гаврила Никитич, не хуже чем у литовцев.

Резкая смена разговора сбивает гиганта с толку.

— Да, что там у литовцев! У тевтонов лучше нету! — Он было повелся на уловку, но тут же просек это. Встряхнув патлатой башкой, он ухмыльнулся показывая белые зубы. — Ты погоди, наместник, в сторону то не уводи! Ты меня трусом назвал, или я ослышался?!

Делаю вид, что не слышу вызова и гну свое.

— Выходит, ты в своей кольчуге уверен. — Делаю паузу и смотрю в заполняющиеся гневом глаза гиганта до тех пор, пока он в сердцах не срывается.

— Уверен, уверен! Ты не…

Резко обрываю его, не давая закончить.

— Ежели мой стрелок с тридцати шагов пробьет ее, то что ты на это скажешь?

Такой оборот взывает к его профессиональной гордости, и вообще задевает за живое. Он даже на миг забывает про обиду.

— Чтооо! Да что за чушь ты несешь! — Он обвел взглядом своих сотоварищей, мол вы слышали, и произнес так, словно выдал судебный вердикт. — С тридцати шагов кольчугу и похуже, чем эта, ни один лучник не пробьет. Могу на то об заклад побиться!

Подогревая общий интерес, вытаскиваю из мешка слиток серебра на две гривны и кладу на стол.

— Против твоей кольчуги. Согласен?!

Гаврила кривится в усмешке.

— Неее! Маловато будет.

— Да ты никак проиграть боишься! — Специально давлю на самое больное, и лицо дружинника вновь багровеет от злости.

— Ты опять…! — Закипая, он уже хватается за рукоять меча, но тут, вдруг слышится голос Александра.

— Здесь не торг, Гаврила. Коли в слове своем уверен, то назад не пяться.

Возразить князю здоровяк не решился и отчаянным взмахом руки разрезал воздух.

— Ааа ладно, давай! — Он протянул свою пятерню. — Мне серебро не помешает.

За столом его поддержали дружным гыканьем, а я молча пожал его ладонь.

Для разрешения нашего спора горница была явно маловато, и под дружный гомон народ начал подниматься из-за стола.

— Айда во двор! — Зашумели заинтригованные дружинники, торопясь и опрокидывая скамьи.

На занесенном снегом дворе отдельно стоят Александр и местный князь Андрей. Слуги уже заботливо накинули на плечи господам шубы. Остальным гостям жарко и так. Они всей гурьбой отсчитывают тридцать шагов и размечают позиции.

Расправив богатырские плечи, Гаврила встал на указанное место.

— Ну, где твой стрелок. — Ухмыляясь, он глянул на меня, потирая руки. — Давай, не морозь честной народ, или ты уже за серебро свое пожалел.

Тот, кто будет стрелять, стоит рядом со мной, но тяжелый арбалет в его руке народ пока не воспринимает всерьез. Самострелы на Руси видели и раньше, но большой популярностью они не пользовались. В эти времена взводились они без всякого механизма, лишь с помощью мускульной силы, и пробивной способностью не отличались. Наши первые изделия были точно такими же, но та штука, что держит сейчас мой парень совсем другой случай.

Это последняя и самая удачная комбинация моих отрывочных знаний и божественного гения Фрола Золотаря. Как он с тем инструментом, что у него есть, умудряется претворять мои задумки в жизнь — для меня загадка, но тем не менее результат налицо. Лук, клееный Куранбасой из разных пород дерева, настолько тугой, что просто рукой его не натянуть. Механизм взвода тетивы прост, но эффективен и обеспечивает мощную бронебойную силу. Спуск тоже без затей, но надежен и легок в изготовлении. Стрела сходит с ложа плавно и без рывка, что обеспечивает вполне приличную прицельность стрельбы. Пристрелок было уже не счесть и в том, что трехгранный каленый наконечник болта пробивает даже двойную кольчугу, я уверен на все сто.

К сожалению, Гаврила также уверен, но в обратном. На мое предложение снять доспех и повесить его на забор уперто мотает головой.

— Ни к чему это! — Самоуверенно усмехнувшись, он кивает в сторону своих товарищей, — Вы же знаете, кто эту кольчугу ковал! То, что сделано руками Козьмы Новгородца, ни одна стрела не возьмет!

Убивать княжеского дружинника в мои планы не входило, и я поворачиваюсь к Александру.

— Калечить твоего человека не хочу, князь, прикажи ему… Ежели, конечно, он тебе еще нужен.

Бросив на меня хмурый взгляд, Ярославич все же внял голосу разума.

— Не дури, Гаврила, храбрость свою в бою будешь показывать. — Он не приказывал, а как бы журил своего дружинника, но тон был настолько безапелляционный, что здоровяк даже изобразить недовольство не рискнул.

Стащив через голову железную рубаху, он укрепил ее на заборе и любовно разгладил.

— Ну стреляй, супостат! — Гаврила погрозил мне пальцем. — Токмо с серебром своим попрощайся заранее. — Он громко заржал, заражая показным весельем и себя, и своих товарищей.

Под общий гогот я похлопал по плечу стоящего рядом стрелка.

— Ну что, Ванька Соболь, давай уж, не подведи! Целься между пластинами и не волнуйся. Делай, как учил Куранбаса, и все будет хорошо.

Этот Ванька лучший стрелок в моем первом стрелковом взводе, и по словам его учителя, Куранбасы, настоящий талант. «Будто в степи родился парень», — прицокивая, говорил мне половец. Поэтому сюда я специально притащил именно его и именно для этой минуты славы. Кольчуга у новгородца, действительно, хороша, и если арбалетный болт угодит в одну из пластин усиления, то скорее всего не пробьет. Тут надо попасть точно в щель между пластинами, чтобы бронебойный наконечник не тратил на них силу удара, а лишь, раздвинув, прошил кольчужные кольца.

Получив ободряющий хлопок, Ванька лишь молча глянул на меня, мол не подведу, и двинулся к рубежу. Смотрю ему в спину и вижу, как он остановился на линии, выдохнул, и уверено так, словно у себя на стрельбище, начал подготовку.

Раз! Носок сапога уверенно вошел в ременную петлю. Два! Пальцы вытянули натяжной тросик и широкий двузубчатый крючок захватил тетиву. Три! В ладони появилась г-образная ручка и четко вошла в паз барабана.

Закрутился барабан, наматывая натяжной тросик и тетива, изгибая лук, поползла по ложу арбалета. Оборот, еще один, и еще… Щелк! Защелкнулся «орех», блокируя натянутую до предела тетиву.

Есть! Ванька наложил стрелу и вскинул арбалет. Несколько мгновений в полной тишине и… Треньк! Хлопнула спущенная тетива.

Шррр! Грозно прошелестел арбалетный болт и с глухим металлическим звуком вонзился в кольчугу.

Даже отсюда по торчащему концу стрелы видно, что она, прошив кольчужные кольца, глубоко вошла в деревянный тын.

Не веря своим глазам, Гаврила молча рванулся к забору. Подбежав, он уставился сначала на пробитый доспех, а затем перевел взгляд на князя. В этот момент он больше всего походил на большого ребенка, обиженно спрашивающего — ну как же так-то?!

Не могу сдержать улыбку и исподволь бросаю взгляд на Новгородского князя.

В глазах Александра вспыхнул неподдельный интерес, но он сдержался. Выждав положенную паузу и сохраняя достоинство, он неторопливо подошел к мишени. Вслед за ним гурьбой бросились и остальные зрители. Сгрудившись вокруг, они с каким-то мистическим ужасом впились глазами в пришпиленную к забору кольчугу.

— Хороший выстрел! — Наконец произнес Александр. — Точно между пластин вошла.

Вторя ему, кто-то из толпы добавил.

— Гля, Гаврила, а ведь он бы тебе прямо в сердце попал.

Наградив шутника свирепым взглядом, дружинник одним рывком сорвал с забора кольчугу и протянул ее мне.

— Держи! Признаю, твоя взяла!

Хорошая броня на дороге не валяется! Поэтому беру приз и с ожиданием смотрю на князя, а тот, словно понимая чего я жду, задумчиво произносит.

— Говоришь, у тебя есть два десятка таких стрелков.

Я уверенно подтверждаю.

— Да! И к ним, как я уже говорил, могу выставить столько же копейщиков. Еще десяток всадников из детей боярских, но…

Замолкаю и дожидаюсь сурово-вопросительного княжеского взгляда.

— Что но, говори!

Для приличия еще немного мнусь, а потом выдаю то, ради чего, собственно, я и мчался сюда, загоняя коней.

— Да вот, замятня какая! Недавно вышла у меня свара с Новгородом. Так мелочи, торговые разногласия, а они ополчились на Тверь. Ныне войной вон идут. Людей-то ратных у меня немного. И тебе, князь, в помощь послать нужно, и землю твою же от разбойных ушкуйников защитить тоже нужно. Не разорваться, и то и другое никак не получится. — Демонстративно развожу руками в стороны, мол и не знаю что делать, рассуди.

Несколько мгновений Александр смотрит на меня своим жестким пристальным взглядом, а потом вдруг кривит губы в усмешке.

— Ну ты и жук, Фрязин! Хочешь моими руками свою тяжбу с новгородцами порешать!

Тут, как и положено на государеву проницательность, я склоняюсь в уважительном поклоне.

— Так кто же, кроме тебя, княже, с этими супостатами справится то?! Они же, как саранча, всю землю разорят!

Я открыто льщу Александру, рассчитывая на то, что непокорный нрав Новгорода ему самому поперек горла. Расчет оказывается верен, и то и другое попадает точно в цель.

Князь, словно бы раздумывая, цедит сквозь зубы.

— Значит, говоришь, новгородцы, не спросясь, землю мою решили разорить?!

Ничего не говорю и не киваю, понимая что не со мной он советуется и не у меня спрашивает. Молча стою и жду, пока Александр не взвесит все за и против, а тот, бросив еще один оценивающий взгляд на моего стрелка, говорит, глядя мне прямо в глаза.

— Пока ты соберешь свое ополчение, пока вы доползете до Смоленска… К тому времени, может, и помощь твоя никому уже не понадобится.

Не отводя взгляда, я вступаю в разговор в предложенной мне манере.

— Может и так, а может и по-другому. Это ж война, а на войне всяко бывает. — Чуть усмехнувшись, решаюсь взять молодого князя на понт. — А насчет сроков, так тут могу и поспорить. Что если я приведу два десятка своих стрелков в Вязьму раньше тебя, князь?!

Произношу эту фразу и замираю. Я вновь зашел с того же самого козыря, что и раньше, а вдруг в этот раз не получится.

«Азарт дело тонкое, — мысленно поддерживаю самого себя, — тут либо взлетишь, либо так рухнешь, что и костей не соберешь».

Покачав головой, Александр не сдерживает эмоций.

— Ну и наглец же ты, Фрязин! Ты никак поспорить со мною решил?!

— Ежели тебе не в зазор, то почему и нет! — По-прежнему держу на губах извиняющую улыбку, мол, если что не так, то это просто шутка была.

Мой расчет прост. Когда я говорил про пятьдесят бойцов, я, мягко говоря, блефовал и сильно приукрашивал свои возможности. Новгородские ушкуйники ведь могут юного князя и не послушать, и даже если не дойдут до Твери, то мой медный рудник точно разорят. Отправлять в такое время все силы неведомо куда, это верх неблагоразумия.

Я рассчитываю, что Александр поведется на этот спор, и тогда все внимание сфокусируется на двадцати стрелках, о которых и идет речь. Они должны прийти первыми, а когда подойдут остальные разговора нет. Как заметил сам же Александр, пока соберутся, пока дойду и зима закончится. Тем более, что и ждать их никто не будет. Я ведь знаю — Ярослав выбьет литовцев из Смоленска еще до окончания зимнего тракта, и без всякой моей помощи. Значит, можно вообще никого больше не посылать, а только что набранный взвод пехоты вместе с десятком стрелков отправить для защиты медного рудника и Заволжского острога. Про дворянскую конницу так это совсем уж мой вымысел. При такой реальной угрозе городу, Лугота своих людей точно не даст, даже если я у него в ногах буду валяться.

Все это проносится в моей голове в один миг, пока я не спускаю глаз с князя. Вижу, как один из его ближников склоняется к нему и что-то шепчет на ухо. Тот слушает и иногда непроизвольно кивает, словно бы в знак согласия. Я очень надеюсь, что в этот момент опытный дружинник говорит своему князю.

«Дело выигрышное. От Ржевы до Вязьмы путь в два раза короче, чем от Твери, а этим еще вернуться надо. Спорь смело, пусть поставит на заклад сотню таких самострелов. Глядишь, тебе пригодятся».

Время тянется как смола, и я начинаю нервничать. Ветеран уже выпрямился, а Александр все не торопится с решением. Наконец, я ловлю в его взгляде задорную искру и понимаю, что моя взяла.

Князь бросил на меня прищуренный взгляд и едва заметно усмехнулся.

— Ну что ж! Коли ты решился вызвать князя на спор, то и ставки будут княжеские. Проиграешь, с тебя пятьдесят таких вот самострелов, а коли выиграешь, то…

Он поощрительно глянул на меня, мол проси что хочешь.

'Ну вот и дождались, — мысленно поздравляю самого себя, — и ставка даже меньше, чем я ожидал. Уже полностью успокоившись, произношу с наигранным простодушием:

— Дак, мне ничего и не надо. Ежели новгородцев угомонишь, так и достаточно будет.

Что-то молча прикинув, Александр, кивнул.

— Хорошо! Я завтра же отсюда пошлю людей в Торжок. Мимо него ушкуйникам все едино не пройти. Там им мою волю скажут и ежели не послушают, то я потом спрошу с них строго. Такой заклад тебя устроит?

— Более чем, княже, более чем! — Вновь кланяюсь в пояс, но в этот раз скорее, чтобы скрыть довольную мину на лице.

Нахлестывая коней, гоним по зимнему тракту практически в противоположную сторону от Вязьмы. Укатанный санный путь петляет по лесу, выгадывая пологие речные спуски и обходы крутых оврагов. Александр выйдет из Ржевы лишь завтра утром, но у него все равно будет чуть ли не сутки форы. Он думает, что больше, ведь мне надо добраться до Твери, а это как минимум три дня, и то если сильно торопиться.

Лицо закутано в платок по самые глаза, но колючий ветер все едино пробирает. Пригибаюсь к конской гриве, стараясь защититься от снежных зарядов.

Шмяк, шмяк, шмяк! Мягко шмякают копыта по снежному насту, успокаивая и настраивая на размышление.

«Это хорошо, что князь считает, что у него большой запас времени. — Замерзшие губы растягиваются в усмешке. — Не так сильно будет торопиться».

Впереди слева уже виден холм и высокая крыша Старицкой колокольни, и Калида, придержав коня, сворачивает с дороги. Весь наш маленький отряд вслед за ним сходит на узкую совсем недавно протоптанную тропу. Вдали, между деревьями, просматриваются шалаши и коновязи лесного лагеря. Остро пахнет дымом и готовящейся пищей.

Я вновь улыбаюсь и мое хорошее настроение обусловлено именно тем, что я вижу. Эти костры, шалаши и снующие люди говорят мне, что я молодец и все просчитал верно. Да, веря в удачу и правильный расчет, я подготовился. Два десятка стрелков выдвинулись из Твери сразу же вслед за мной, и вот сейчас они здесь. От Ржева до городища Старица около пятидесяти верст — это почти полтора дня пути, на которые дружина Александра пока нас обгоняет. Вроде бы много, но это только на первый взгляд. Ныне не двадцать первый век и прямой дороги на Вязьму попросту нет. Князю тоже придется сначала двигаться к Волоколамску и лишь затем сворачивать на юго-запад к Вязьме. Мы же двинем прямиком через леса и замерзшие болота. По крайней мере, такой план.

Подбежавший боец берет мою кобылу под уздцы, и я спрыгиваю на землю. Пока разминаю затекшие ноги, подскакивает командир взвода.

— Мой господин, как вы и приказывали, взвод прибыл сюда вчера вечером и…

Я машу рукой, мол достаточно, и поднимаю взгляд на совсем еще молодого парня. Это Ратиша Ёрш, старший сын вдовы Рядович из Коломны. Отца убили татары при взятии города, а его с матерью, младшими братом и сестренкой угнали в полон. Ему лишь шестнадцать лет, но в этом времени это уже полноценный мужик, хоть еще по-юношески угловатый и щуплый. Первоначально я его взял лишь потому, что вдове явно было не прокормить троих, но не прошло и двух месяцев, как Калида назначил его сначала командиром отделения, а потом и всего взвода. Невысокий, худущий, он, вопреки своему внешнему виду, обладал потрясающей физической силой и совершенно несгибаемым упорством в достижении цели. Его авторитет во взводе уступал разве что авторитету Куранбасы или самого Калиды.

— Ну что, Ерш, — не упускаю возможности показать, что я знаю каждого из них в лицо, — во взводе все в порядке? Добрались без потерь?

— Да, господин! — Вытягивается во фрунт парень, и я, подбодрив его улыбкой, произношу почти по-отцовски.

— Тогда командуй построение! Выступаем немедля!

Ерш метнулся к шалашам крича на ходу.

— Взвоодь стройся!

Невольно улыбнувшись тому, что новое слово все еще парню не дается, я подхожу к Калиде.

— Хороший малец!

Хваля воспитанника, пытаюсь задобрить своего главного советника, но тот неумолим и одаривает меня хмурым взглядом.

— Может все-таки передумаешь, и я с тобой пойду?!

Отрицательно машу головой.

— Нет! Возвращайся в Тверь и делай все как решили. Организовывай оборону наших поселений. Если новгородцы не послушают своего князя, то они не должны взять ни рудника в Медном, ни тем более нашего острога в Заволжье.

Он все еще хмурится, и я успокаиваю его как могу.

— Да не волнуйся ты! Ничего со мной не случится! Поверь, литовцев в Смоленске мало и выбьют их оттуда легко, так что мне ничего не грозит.

В это я и сам хочу верить. Ведь не зря я когда-то читал биографии Ярослава и Александра в исторической монографии уж не помню кого. А как там будет в реальности — это одному богу известно.

Калида все и сам понимает, оставлять землю без присмотра в такое время нельзя, но все же недовольно ворчит.

— Так Куранбасу бы и отправил…

Не реагирую на его ворчание и делаю вид, что ничего крамольного не услышал. Где-то за спиной вдруг раздается возмущенный крик, и я с облегчением поворачиваюсь туда. Это как раз и бузит тот, кого только что поминал Калида.

Взвод строится в две шеренги. У каждого бойца за плечами вещмешок, арбалет в кожаном чехле. На поясе полуметровый тесак, а в руках лыжи и палки. Именно из-за них-то и орет половец.

— Ты зачем мне эти доски суешь?! — Ругается он на бойца, что пытается передать ему инвентарь. — Степной батыр на досках не ходит, он на коне скачет, как ветер!

Под градом этих упреков стрелок весь сжался и не знает, куда деться. Пожалев его, я прихожу ему на помощь.

— Ты чего разорался-то, степной батыр! — Не могу удержаться от улыбки. — Тут тебе не степь, тут вон лес кругом, да снега. Так что бери лыжи и вперед, на коня ты еще не скоро сядешь!

Со мной половец не спорит, а, бормоча что-то про себя, вырывает лыжи из рук бойца и идет в голову колонны.

То, что так не понравилось моему степному другу, и есть моя главная надежда на победу в споре с Алесандром. Я собираюсь дойти до Вязьмы на лыжах напрямик через лес. Маршрут примерно подобран, сначала двинемся на Зубцов, придерживаясь русла Волги, а затем, ориентируясь рекой Вазузой, почти до самой Вязьмы.

Это около ста семидесяти километров. Если сильно не блуждать, то можно одолеть за четыре дня, а Александру по дороге идти минимум неделю, так что шансы на победу у нас хорошие. Тут главное слово, не блуждать, поэтому я подстраховался и попросил Луготу найти проводника. Тот просьбу мою выполнил, но на всякий случай, в моем вещмешке лежит упакованный в деревянный ящичек простейший магнитный компас.

Я все-таки не зря краеведение преподавал и во всяких слетах участвовал. Карта центральной России стоит у меня в памяти и курс отсюда на Вязьму практически строго на юго-запад.

В лучах заходящего солнца смотрю на стены Смоленска. Это, конечно, не та картинка, которая возникает у россиянина двадцать первого века при слове Смоленск. Никаких тебе каменных стен, золотых луковок соборов и прочего благолепия. Деревянный частокол, редкие башни и одинокий шпиль колокольни, торчащий над стенами. Других крыш отсюда с подножия холма не видно.

Здесь расположился лагерь Великого князя Владимирского. Как я и предполагал, войск у него немного, даже меньше, чем по моим расчетам. Три сотни всадников Ярослава и около двухсот у его сына. У пострадавшего князя Всеволода, ради которого весь этот сыр бор и затеян, всего человек тридцать. Единственное утешение, что у литовцев, засевших в городе, и того меньше. У них там бойцов сто пятьдесят-двести, не больше, и почему они не оставили город, не понятно.

С такими силами им его не удержать, тем более, что горожане за их князя Викинта биться не станут. То, что город литовцам не рад и жалеет, что не встал за Всеволода, было известно изначально, и думаю, Ярослав надеялся на благоразумие князя Викинта. Мол, увидит превосходящие силы и сбежит, но тот оказался упертым бараном и закрылся в городе. Взять Смоленск штурмом даже с имеющимися силами Ярослав безусловно может, но больших потерь тогда не избежать, а терять своих дружинников ему ох как не хочется.

Сейчас я иду на военный совет. Мои двадцать стрелков — это какой-никакой отдельный воинский контингент, подчиняющийся только мне, а значит и высказать свое мнение у меня есть право. На то, что прислушаются к моему слову, надежды нет, но вот поприсутствовать я могу.

Поднимаю взгляд на вершину холма, туда, где между двух приземистых башен виднеются закрытые ворота города, и недоумеваю:

«Как же так, я ведь помню из летописи. В 1239 году ходил Ярослав Всеволодович на литву и под Смоленском пленил князя их, Викинта. Ни про штурм, ни про потери, ни слова. — Бросаю еще один взгляд наверх. — Как-то пока непохоже! Если брать город в осаду, то на это потребуется время, а его нет. Скоро уже весна, распутица, а в лагере уже сейчас жрать нечего. Да и вряд ли Ярослав вообще захочет здесь до лета торчать. Ему для укрепления власти нужна быстрая и звонкая победа, да и сыну его тоже».

Подумав про Александра, вспоминаю его кислую мину, когда он въехал в ворота Вязьмы и увидел меня среди встречающих. Надо отдать ему должное, поражение он принял достойно, не стал ничего выпытывать: как это так, мы верхами, а вы пешие…? Молча кивнул мне, мол, следуй за мной. На княжьем подворье осмотрел мой отряд, удовлетворенно кивнул и лишь спросил:

— Когда остальные подойдут?

Я, не моргнув глазом, соврал, что остальные отряды не такие быстрые как этот, и их стоит ожидать лишь через месяц, не раньше. Ярославича такой ответ устроил и, сказав что я у него теперь в прямом подчинении, добавил:

— В Торжок, как и договаривались, я человека послал. Если мой наказ нарушат, я спрошу с Новгорода и обещаю, все твои убытки покроют.

Я благодарственно поклонился и остался доволен, ибо это максимум из того, что можно было бы получить в такой ситуации. Ушкуйники стопроцентно не послушаются, но слово княжье будет давить и прыти у них поубавится. Высшая господа Новгорода тоже не захочет в открытую враждовать с князем и в свою очередь постарается отряд этот вернуть. До Медного они дойдут, но когда упрутся в укреплённый острог и поймут, что легкая прогулка с приятным грабежом отменяется и надо лить кровь, преимущественно свою, то тогда многие вспомнят и слово княжье и увещевания своих бояр. Вспомнят и повернут назад, а за все то, что они там разорят, и естественно сверх того, я потом выставлю Новгороду счет, который Александр заставит их уплатить. По-моему, отличная комбинация и мне есть чем гордиться.

Эти воспоминания вызвали довольную улыбку на моем лице, но, подойдя к Великокняжескому шатру, я собрался и убрал лишнее. Гридень у входа посторонился, пропуская меня, и, откинув полог, я вошел во внутрь.

С силой сощурив глаза, пытаюсь как можно быстрее привыкнуть к царящему в шатре полумраку, но все равно пару мгновений плохо различаю кто где. Кланяюсь, как положено, в пояс, бормочу приветствие, но на меня мало кто обращает внимание. Все слушают одного из великокняжеских бояр, а тот уже заканчивает свою речь.

— Горожане ясно дали нам понять, что поддержат нас изнутри только тогда, когда будут уверены, что мы возьмем Смоленск, так что пока стены не преодолеем, придется рассчитывать только на свои силы.

Сидящий на единственном здесь кресле, Ярослав недовольно нахмурился.

— Когда мы взойдем на стены, нам их помощь уже не нужна будет. — Он бросил раздраженный взгляд на Всеволода. — Пошто же князь, ты мне сказывал, будто Смоленск за тебя встанет, стоит мне лишь с войском у стен его появиться?

Бывший князь Смоленский отводит глаза и бормочет что-то невразумительное в свое оправдание, а Ярослав, обреченно махнув на него рукой, вновь возвращается взглядом к боярину.

— И что ты предлагаешь?

Боярин не спешит с ответом, а я, уже попривыкнув к полумраку, узнаю старого знакомого. Квадратные плечи и расплющенный нос Дмитра Ейковича ни с каким другим не спутаешь.

Еще подумав, княжий воевода разводит руками.

— А что тут скажешь! У нас всего два выхода. Либо штурм, либо разворачиваться и убираться восвояси. Причем не затягивая, пока еще запасы кое-какие есть.

Брови Великого князя гневно нахмурились.

— Сколько у нас выходов, я и без тебя, Дмитро Ейкович, знаю! Я у тебя не это спрашиваю. Меня интересует, какой ты выбираешь?!

Слегка оторопевший воевода насупился как ребенок, но ответил твердо.

— Штурм! Пасовать перед литвой сейчас нельзя, на шею сядут!

Ничего не сказав, Ярослав перевел взгляд на сына, а ты, мол, что думаешь. Александр хоть здесь и самый молодой, но в его голосе больше разумной осторожности, чем в словах опытного боярина.

— Думаю, сейчас не время для штурма! Даже если возьмем город, все равно бойцов потеряем много, а они нужны и тебе, отец, во Владимире, и мне в Новгороде. Вон глянь на Михаила Черниговского. Его полки города не штурмуют, а зорят что попроще. Так он и с добычей и с войском домой возвернется. Нам, думаю, следует также поступить. Пройтись по литовской земле огнем, чтобы помнили, а к Смоленску вернуться летом, а еще лучше через год, к рождеству.

По лицу Ярослава видно, что такой вариант ему сильно не нравится, но кажется разумней.

— А что люди скажут?! — Он мрачно обвел всех взглядом. — Сесть на стол Владимирский Ярослав сел, а вот силы закон блюсти у него нету!

Все молча отводят глаза, и лишь боярин Дмитро возмущенно гудит.

— Неча бояться! Эка невидаль штурм! Навалимся разом со всех сторон и делов-то! Нас в три раза больше, литва и до полудня не продержится!

Бодрый настрой воеводы на Ярослава не подействовал, и он, терзаемый противоречивыми мыслями, замер в своем кресле. Встревать в их разборки я не собирался, но неожиданно появившаяся идея мне так понравилась, что я не смог удержаться.

Выхожу вперед и прошу разрешения говорить.

— Великий князь, позволь слово молвить.

Взгляды всех присутствующих мгновенно повернулись в мою сторону, а Ярослав, наморщив лоб, вдруг ткнул в меня пальцем.

— А ведь я тебя знаю! Ты же тот посланник от папы Римского, что в Киев ко мне приезжал, верно?

Не дав мне ответить, он вновь удивленно воскликнул.

— А где же твоя сутана, где крест?!

Я уже так давно отвык врать про свое итальянское происхождение, что не сразу нахожу что и ответить. Все с интересом пялятся на меня, а воевода неожиданно заявляет во весь голос.

— А я и тогда говорил тебе, князь, и сейчас скажу — мутный он какой-то!

Этот наезд мгновенно вывел меня из ступора. В стрессовых ситуациях я думаю лучше и тут сразу же нашелся.

— Великий князь, не позволяй людям своим изливать хулу на раба божьего без нужды. Да, был я посланником папы, но священником никогда не был и сана не принимал. Миссию свою перед Святым престолом я исполнил, послание папы тебе, князю урусов, передал и с тем посчитал миссию свою выполненной. Хотел было я прямо тогда из Киева вернуться в Вечный город, но посол ханский не позволил и силой увез меня на восток, где я стал свидетелем вторжения языческих орд на земли христианские. Видел я многие зверства над душами праведными, и не выдержало сердце мое. Взмолился я к господу и ниспослал он мне милость свою…

— Хватит! — Ярослав оборвал меня на полуслове. — Про молитвы в церкви расскажешь. Здесь то ты что делаешь?!

Как я и надеялся, такая трактовка его зимнего похода на брата ему не понравилась настолько, что он решил моей судьбой больше не интересоваться. Мне такой вариант тоже подходит, и я уже совершенно в другом ключе объясняю:

— Как наместник вашего сына в Твери, привел ему первый отряд тверского ополчения.

Может быть, где-то в глубине души Ярослава и продолжали интересовать произошедшие со мной изменения, но виду он не подал. Намеку внял и выслушивать вновь про татарские зверства над христианами не пожелал.

Отбросив все неважное, он решил перейти к сути.

— Так чего ты хотел, говори!

«Ну вот, с этого и надо было начинать, а с не с дурацких расспросов!» — Удовлетворенно хмыкнув про себя, я начал говорить:

— Слушая дискуссию между вашим сыном и многоуважаемым воеводой, я вдруг подумал о старой народной мудрости — там, где нельзя добиться победы силой, нужно попробовать взять ее хитростью.

В ответ на мое начало, Ярослав сморщился словно надкусил кислое яблоко.

— Вот любите вы, фрязины, это многословие цветастое! Давай покороче, сразу к делу!

В другое время можно было бы и обидеться, я тут стараюсь изо всех сил, подстраиваюсь под их манеру подачи, а мне платят такой черной неблагодарностью.

«Ладно, — решаю про себя, — обижаться не время, а если хотите покороче, то пожалуйста».

Наклоняюсь и рисую пальцем на утоптанном снегу.

— Вот тут город, а тут наш лагерь. Здесь главные ворота, а здесь, — прочертив окружность, ставлю метку с обратной стороны, — малые. Предлагаю вот что. Все отряды начнут разбивать лагерь показательно добротно, на длительный срок. Так, будто мы готовимся к длительной осаде, а в это время мои стрелки встанут вот здесь, — я вычерчиваю несколько крестиков напротив малых ворот, — и будут обстреливать стены днем и ночью, не давая литвинам даже выглянуть наружу. Через пару дней мы их так достанем, что они и головы над тыном будут бояться поднять.

Делаю паузу и обвожу всех взглядом, мол, ну что, дошло куда я клоню? Видать не дошло, потому как нарываюсь на раздраженный голос Великого князя.

— Ну и что?! Будут аккуратнее… Нам-то какая с того польза?!

Подумав про себя: — «Что ж вы такие тугодумы-то». — Продолжаю.

— Князь Викинт, как я слышал, молодой и горячий, а место там удаленное. Лагерь наш далеко, да мы еще специально и все другие отряды оттуда уберем. Думается мне, что посмотрит он на нахальных стрелков, посмотрит, да и решит наглецов наказать. Выйдут они для этого темной ночью из города, а мы их будем там ждать. Повезет, ворвемся на их плечах в город, а нет, тоже не беда. Бойцов они в этой вылазке положат, да и дух моральный упадет, а после этого и штурмовать стены будет легче.

Вслед за моими словами, на миг зависает тишина, а потом раздается удивленно-недоумевающий голос воеводы.

— А фрязин-то дело говорит!

В пронизывающем взгляде Ярослава тоже вспыхивает интерес.

— У литвы на стенах тож лучники есть. Справятся ли твои-то?

Чуть склоняю голову, но глаз не отвожу.

— Не сомневайся, Великий князь! Справятся так, что любо-дорого!

Вопросительный взгляд Ярослава переходит с Дмитра Ейковича на сына, мол что скажешь, и молчавший до этого Алесандр отвечает.

— Одного стрелка я видел. Если у него все такие же, то урон литве они нанесут немалый, а уж Викинта выбесят это уж точно.

Отодвинув лапу молодого ельника, смотрю на поднимающийся склон, по которому рассыпаны мои стрелки. Они растянулись цепью, примерно в пятидесяти шагах от городского частокола и по обе стороны от ворот, выходящих к реке. У каждого тяжелый большой щит, вкопанный прямо в снег. По военным меркам нашего времени это двадцать дотов, выросших в одночасье, как бельмо на глазу у осажденных.

Поначалу, на стене рассматривали рассредоточивающихся арбалетчиков с каким-то наивно-детским любопытством. Мол, чего эти русы хотят? Для прицельной стрельбы далековато, а для штурма так отряд слишком мал. И действительно, полста шагов для лучника — это предел, дальше лишь пустая трата стрел. Даже если удастся попасть, то стрела едва пробьет зимнюю одежду и серьезного ранения не нанесет, а уж тем более при стрельбе снизу-вверх.

Выглядывая из бойниц, литовцы живо наблюдали за моими стрелками, пока первый же выпущенный болт не положил одного из них. Предсмертный вскрик пронесся по стене жутковатым эхом, и в ответ тут же посыпался град стрел. Переждав его за щитами, мои стрелки положили еще парочку бойцов на стене, и вот только тогда литовцы осознали степень опасности. Попрятавшись, они попытались было начать огневую дуэль, но это также не принесло им удачи. Чтобы выстрелить, лучник, как минимум, должен встать и на миг показаться в проеме бойницы в полный рост. Такое легкомыслие было немедленно наказано, и два их стрелка получили серьезные ранения, а еще одного успокоили навсегда.

После этого литовцы оставили всякие попытки отстреливаться и больше не высовывались. Теперь более сотни метров стены находились под постоянной угрозой обстрела, и это должно было держать защитников города в дополнительном напряжении. Кроме того, спуск к Днепру также оказался перекрыт, что тоже не способствовало хорошему настроению у осажденных.

«Все это было еще вчера. — Прокручиваю в голове минувшие события. — За ночь подстрелили еще одного зазевавшегося. Потеря четверых бойцов для отряда из ста-ста пятидесяти человек, конечно, вещь серьезная, но подвигнет ли она литовцев на вылазку? Это пока еще большой вопрос».

Повернувшись к стоящему за спиной Куранбасе, выражаю свои сомнения.

— Что-то тихо совсем, хорошо бы расшевелить это осиное гнездо.

Подумав немного, половец кивнул.

— Сделаем!

Сказав, он вышел на открытое пространство и двинулся к стене. Встав на пару шагов впереди линии щитов, он заорал так, чтобы его было хорошо слышно на стене.

— Эй, жабодавы, вы чего из своих болот то вылезли?!

Никто ему не ответил, но Куранбасу это ничуть не смутило, и он продолжил в том же духе.

— Князек-то ваш видать не большого ума, раз привел вас сюда! Недаром говорят, что рожден он рабыней и зачат в пьяном угаре.

За зубцами частокола замелькали тени, и половец заорал еще громче.

— Да нет, я путаю, не от рабыни, а от пьяной шлюхи…

Засвистела вылетевшая из бойницы стрела, но Куранбаса ждал этого момента. Чуть уклонившись в сторону, он поймал ее за древко, а вот стрелявший литовец спрятаться не успел. Арбалетный болт вонзился ему прямо под держащую лук левую руку. Согнувшись от боли, тот осел, пропадая из видимости, а половец продолжил издеваться.

— Ну что, дети болотных жаб, вы даже стрелять не умеете! — Он демонстративно сломал пойманную стрелу. — Так я и с князем вашим поступлю! Пусть он не думает, что спрятался за стенами, я его все равно достану. Пусть дрожит от страха и пускает слюни!

Куранбаса крыл литовцев, не повторяясь и не уставая, вызывая мое искреннее восхищение таким безграничным запасом ругательств и оскорблений. Он стоял на виду, в зоне досягаемости, словно бы дразня защитников, мол, утритесь, ничего-то вы мне не сделаете. Высовываться в амбразуры желающих действительно больше не нашлось, но и терпеть такое беспардонное нахальство от какого-то узкоглазого выскочки, они тоже не собирались. В проемах между зубцами появились щитоносцы. Они рассредоточились по стене, прикрывая стрелков большими круглыми щитами. Перестрелка закипела с новой силой, и в какой-то момент я заметил на стене промелькнувший шлем с тремя совиными перьями.

«Вот и князек их пожаловал, — отметил я про себя, — это уже кое-что!»

Свистнув, я привлек внимание половца, указал ему на торчащие над шлемом перья. Увернувшись от очередной стрелы, Куранбаса кивнул, мол, понял, и дал знак ближайшим стрелкам. Те сразу же нацелились на слишком уж заметный ориентир и замерли в ожидании.

С моей позиции мне отлично видно, как два воина закрыли своими щитами все пространство амбразуры, видимо страхуя готовящегося стрелка. Кто будет стрелять сомнений не вызывало, об этом убедительно говорили торчащие перья. Вот щиты резко раздвинулись, и в образовавшейся щели на миг появился литовский князь с натянутым для выстрела луком.

Мгновение на прицел и выстрел! Тут же два арбалетных болта прилетели в ответ. Один принял на себя выставленный щит, а второй, чиркнув по бревну, ушел в темноту амбразуры. Отлетевшая в этот момент щепка хлестнула князя по щеке, и тот, отбросив лук, схватился за лицо.

Щитоносцы сразу же закрыли щель, а я перевел взгляд на Куранбасу. Тот уже успел вернуться и, стоя рядом, косился на распоротый рукав тулупа.

— Ты посмотри только, а! Такую хорошую вещь испортили!

Он уставился на меня с таким искренним возмущением, что я не могу удержаться от иронии.

— Можно подумать, тебя бы больше устроило попади стрела не в рукав, а в лоб.

Куранбаса шуток не понимает совсем и возмущенно ворчит.

— Как может в мой лоб?! Эээ! Пусть стрелять научаться сначала!

Я хлопаю его плечу и примирительно улыбаюсь.

— Ладно, не грусти, я тебе новую шубу подарю, краше этой в сто раз!

Куранбаса счастливо лыбится мне в ответ, а я с удовлетворением отмечаю про себя.

«Если Викинт и в половину такой горячий, как о нем говорят, то с подобным унижением он точно не смирится».

Луна вынырнула из-за темных облаков и, сверкнув золотой монетой, залила заснеженный склон неживым серебряным светом. Заискрились белым сиянием сугробы, и лишь вершина холма, увенчанная частоколом городской стены, по-прежнему осталась во власти ночи. На ее фоне особенно ярко вспыхнули две светящиеся точки, и приглушенным эхом полилась заунывная песня.

Мы с Александром стоим у самого края соснового леса и с подножия холма наблюдаем за городскими воротами. Заслышав песню, Ярославич недовольно нахмурился.

— Как бы твои люди не переусердствовали. Костры, песни! Литвины не дураки, могут заподозрить неладное.

Я молчу, отвечать не хочется. Может он прав, а может и нет, время покажет. В любом случае менять хоть что-нибудь уже поздно, и остается только ждать. Позади нас, скрытые за деревьями, притаилось полсотни всадников из дружины Александра. Примерно, столько же под командованием Дмитра Ейковича прячутся на другой стороне открытого склона. Они, так же как и мы, ждут вражеской атаки.

Я заверил князей, как отца, так и сына, что литовцы пойдут на вылазку именно сегодня ночью и очень надеюсь, что именно так и случится. За два дня мои стрелки достали защитников города до печенок и сейчас своей показной беспечностью провоцируют их на акт праведного возмездия.

Новгородский князь правильно оценил мое нежелание вести пустые разговоры и перестал изводить меня советами. Время потекло еще медленней и тягучей. Луна опять скрылась за облаками, песня потихоньку затихла, а костры на склоне сжались до маленьких оранжевыми точек.

Мои биологические часы подсказывают, что в прежнем, а правильнее будет сказать в будущем, исчислении сейчас около трех-четырех часов утра. Самое лучшее время для нападения.

Напрягая глаза, всматриваюсь в темноту, но слишком далеко и различить хоть что-нибудь невозможно. Мы специально встали подальше, дабы литовцы ничего не заподозрили, но сторо́жа выставлена и наблюдает за воротами. Прошло еще какое-то время, и я уже начал было терять веру в успех моего предсказания, как из-за деревьев показался один из лазутчиков Александра.

На наши вопросительные взгляды он утвердительно кивнул.

— Литвины пошли! Тока не через ворота, а спускаются со стены чуть южнее.

Александр махнул своему сотнику, мол по коням, и тут же выше по склону послышался шум схватки. Заметались факелы, загремело железо, и ярость криков прорезала ночную тишину.

Понимаю, это отбиваются мои стрелки и надо торопиться. Бросаю взгляд на князя. Тот уже в седле и, пришпорив коня, бросает его с места в карьер. Вслед за ним мимо меня проносится вся полусотня, а по вершине холма уже разворачивается отряд Дмитра Ейковича. Обе дружины берут литвинов в клещи, отрезая им возможность отступления.

Мне торопиться некуда, я в схватке принимать участие не собираюсь, ни в этой, ни в будущих. Мое дело все продумать и организовать, а махать железом есть желающие и без меня. Тем более, что этому учиться надо, а то пробьют башку в первой же заварухе.

Размышляя об этом, отвязываю кобылу и, запрыгнув в седло, трогаю вверх по склону. Лошадка неспешно шевелит копытами, и я добираюсь к лагерю стрелков, когда там уже все закончено. С десяток литовцев лежит на красном от крови снегу, а примерно в два раза больше, зажатые с двух сторон дружинниками воеводы и Александра, уже побросали оружие и сдаются.

Я ищу взглядом Куранбасу и, найдя, правлю свою коняку к нему. Тот тоже меня заметил и спешит навстречу.

— У нас потери есть? — Встречаю его самым интересующим меня вопросом и, не дожидаясь ответа, нажимаю. — Сколько?

Куранбаса недоуменно пожимает плечами.

— Эй, зачем обижаешь! Нету у нас потерь! Все сделали, как ты сказал. Как только литва полезла, мы оставили у костров чучела, а сами отошли в ельник. Едва они приблизились на выстрел, мы их встретили дружным залпом. На этом все и кончилось! Этим… — Он обвел суетящихся вокруг княжеских воинов. — Тока повязать полон и осталось.

Слушая, кидаю взгляд на мокрую от крови саблю в руках половца и понимаю, что все прошло не так бравурно, как он мне рассказывает, но раз убитых нет, то и выяснять нечего.

Спрыгиваю с седла и жму половцу руку.

— Молодец! Вернемся домой, к той шубе, что я тебе уже обещал, еще пол гривны серебром добавлю.

Куранбаса тут же расплывается в мечтательной улыбке.

— Хорошо! Коня нового куплю, а то мой старый совсем уж плох. Или…

Не став выслушивать весь перечень мечтаний Куранбасы, направляюсь к Александру. Едва подхожу, как княжеские гридни подтаскивают к нам одного из пленных. Голова у того разбита, и он явно еле держится на ногах, но дружинники с ним не церемонятся. В их старшем узнаю того самого Гаврилу, с кем бился об заклад во Ржеве.

Хорошенечко встряхнув бедолагу, тот довольно щерится.

— Княже, глянь какая рыба нам попалась! — Богатырским тычком он роняет пленника на колени, а на вопросительный взгляд Александра расплывается еще шире. — Это же Викинт, князек ихний!

«Вот это удача, — мысленно поздравляю самого себя, — теперь точно можно считать осаду законченной».

В княжеском тереме Смоленска полно народу: дружинники, слуги, дворовые. Все суетятся, еще бы, князь Всеволод Мстиславич вновь въезжает в свое родовое гнездо. В самой большой горнице, можно сказать тронном зале, собрались князья-победители, их ближние бояре и лучшие люди города.

Именитые гости степенным потоком втекают в открытые двери, и я прохожу следом за всеми в числе последних. В натопленной комнате жарко, но присутствующие все равно парятся в верхней одежде. Максимум что позволяют себе гости, так это развязать кушаки так, чтобы распахнутые дорогие шубы демонстрировали железные кольца не менее дорогих кольчуг. Торжественность обстановки обязывает.

Гости выстраиваются рядами вдоль стен по степени важности. В первом ряду и ближе к князьям самые родовитые. Я, человек скромный, и не на что не претендую. Не толкаясь, встаю спокойненько у самого входа и осматриваюсь. Все вокруг, и гости и местные, сейчас верноподданнически обращены лицами в глубину залы, где видны четверо главных виновников сегодняшнего торжества.

В центре Великий князь Владимирский Ярослав, рядом с ним его сын Александр, а по бокам новообрядший князь Смоленский Всеволод и князь Полоцкий Брячислав.

Последний привел свою дружину буквально вчера, когда город уже открыл ворота и по сути дело было сделано. Вроде бы опоздал с подмогой, но тем не менее, Ярослав обрадовался ему как родному и прием оказал по высшему разряду. Многие в этом зале догадываются почему, ну а я-то уж знаю точно. Не раз читал об этом сухие строки летописи:

«После изгнания литовцев из Смоленска Ярослав женил своего старшего сына на Полоцкой княжне и свадьбу сыграли в Торопце».

Почему такое знаменательное событие проходило в малоизвестном городке, а не во Владимире, например, или в том же Новгороде, мне всегда было непонятно. Сейчас-то все встало на свои места. Отец с сыном там не чувствуют себя уверенно и спокойно. В столичных городах они не просто чужие, а все еще ассоциируются с недавним разорением, там даже близкая родня смотрит косо. Им еще предстоит завоевать доверие, а пока Ярослав делает ставку на поддержку западнорусских земель. Я знаю, что ничего у него не выйдет, но сегодня это и не важно. Все смотрят в будущее с надеждой, и потому с минуту на минуту Великий князь Владимирский объявит о свадьбе сына с дочерью Брячислава.

Сразу бросается в глаза, что несмотря на то что номинально хозяин и князь в Смоленске теперь Мстиславич, на главенство сегодня он не замахивается. Ему, да и всем здесь, ясно, кто вернул его на княжество, и без кого он до сих пор мыкался бы на чужбине. Надолго ли?! Это другой вопрос, над которым сейчас никто задумываться не собирается.

Местных бояр больше заботит другое. Перешептываясь, они настороженно поглядывают на князей. Повод беспокоиться у них есть, ведь горожане взялись за оружие только, когда стало известно, что Викинт пленен, а такое поведение можно расценить двояко. Они об этом не забывают, как и о мстительном нраве Всеволода, и лица у них не выглядят счастливыми.

Меня, если честно, все это мало волнует. Приближается момент реализации второй части моего плана, и я немного нервничаю. Пока все идет слишком гладко, а удача, как известно, дама не постоянная. Вчера прибыл гонец и принес хорошие новости от Калиды. Тот написал, что новгородская опасность миновала. И хотя все ушкуйники княжьего слова не послушались, но раскол в их ряды оно внесло. Из трех сотен из Торжка продолжила набег только одна, а остальные решили вернуться. Калида их ждал в Медном. Рудник еще осенью обнесли деревянной стеной, а с приходом зимы еще и нарастили на ней ледяную корку. Первую же попытку штурма отразили несколько удачных выстрелов двух баллист, и боевой задор новгородцев окончательно угас. Двинуться дальше на Тверь они не решились и через неделю повернули восвояси.

Весть превосходная и открывает передо мной новые горизонты, если только удастся сегодня реализовать одну очень важную задумку. Я уже давно понял, как в этом времени важен статус человека: древность рода, величие предков, и все такое. А я кто, безвестный фрязин — иностранец, то ли священник, то ли чиновник. Для тверичей я вообще наместник, то есть чужой временщик, желающий содрать с них побольше, чтобы не только князь был доволен, но и самому на хлеб с маслом хватило. При таком отношении мне будет практически невозможно завоевать их доверие, а без него все мои замыслы ничего не стоят. Мне нужны люди, верящие в меня, как в гаранта своего светлого и сытого будущего, и для этого надо стать для них своим. Иначе говоря, нужно пустить корни на Тверской земле.

Мои размышления внезапно прерывает всеобщее бурное ликование, и я понимаю, что пропустил объявление о свадьбе.

— Любо! — Рявкнул стоящий рядом со мной купчина так, что я чуть не оглох.

Даже здесь, у самого выхода, настоящий дурдом, а уж там, ближе к князьям, так и вовсе бурлит человеческий вулкан. Дабы не выделяться, имитирую искреннюю радость, рассуждая, что восторг этой разгоряченной и потной толпы можно понять — с развлечениями в эти века туговато. Да и у местных богатеев двойной повод. Ясно же, по случаю такого события копаться в мелочах не будут и всем светит великокняжеское прощение.

Такая открытая искренняя радость подкупает, и видно, что юный Александр расчувствовался. Легкий румянец заливает его лицо, а в глазах плещется переполняющее его торжество. Глядя на это, решаю пора!

Я недаром встал рядом со входом и сейчас, пользуясь царящим вокруг восторженным гвалтом, протискиваюсь к дверям. Прямо за ними стоит Куранбаса с кожаным мешком в руках.

Машу ему рукой, мол, давай сюда! Гридни у входа пытаются его задержать, но я обескураживаю их двумя волшебными словами — подарки для князя. Пароль действует, и сомнение на миг застывает на лицах охранников, еще раз убеждая меня в неискушенности и излишней доверчивости нынешних людей. Пользуюсь полученным мгновением и втаскиваю слегка оторопевшего половца в залу.

Радостные вопли и здравицы все еще звучат со всех сторон, толпа в неуемном восторге перемешалась и нам приходится протискиваться. Никто не обращает на нас внимания, и мы добираемся незамеченными почти до самого помоста, на котором стоят князья.

В двух шагах охрана все-таки доказывает мне, что она существует, и жесткая рука дружинника упирается мне в грудь.

— Кто таков?! Куда прешь?!

Отвечать мне не приходится, поскольку Великий князь, среагировав на этот возглас, замечает меня.

— А, это ты, фрязин! — Его снисходительный взгляд проходится по моей фигуре. — Боишься, что забудут про твои заслуги?! Не бойся, я ничего не забываю: ни хорошего, ни плохого!

Мягко сняв с себя держащую руку, я кланяюсь князю в пояс.

— О чем ты, князь, какие там заслуги! Наоборот, хочу преподнести подарки молодым в честь свадьбы и тебе, Великий князь Владимирский, за заботу о земле Русской. — Чтобы у него не возникло мысли о сарказме, обвожу рукой терем, давая понять, что говорю я о Смоленске и его жителях.

В глазах Ярослава вспыхивает интерес, и, не дожидаясь вопросов, я вытаскиваю из мешка спиртовую лампу. Эта вещь сделана в единичном экземпляре специально для такого случая. Ее медные бока отделаны чеканкой, ручка специально красиво изогнута, а стекло вытянуто спиралью.

— Что это такое? — В голосе князя слышится легкое разочарование, и я, не затягивая, чиркаю зажигалкой.

Чирк! Прочертило зубчатое колесико по кремнию, и, вытянув руку, я демонстрирую всем крохотный язычок пламени. Всплеск настоящего восторга прокатывается по рядам гостей, и, вытянув шеи, все норовят рассмотреть зажатое в моей руке чудо. Несколько мгновений специально держу ее на всеобщем обозрении, а затем приподнимаю стеклянный колпак и поджигаю фитиль.

Несмотря на то, что на дворе полдень, в затянутые слюдой крохотные оконца проникает так мало света, что в горнице стоит достаточный полумрак, чтобы оценить все достоинства моей лампы.

Общее мнение выражает стоящий ближе всех боярин.

— Свечи три не меньше.

Награждаю его снисходительной улыбкой, мол, бери выше и поворачиваюсь к Ярославу.

— Великий князь, передаю тебе изделие моих мастеров, дабы деяния твои не ограничивались ходом светила по небосводу.

Передаю ему подарок и, поклонившись еще раз, словно праздничный дед мороз, вновь запускаю руку в мешок.

— А теперь подарок молодым.

Вытаскиваю арбалет с украшенным вычурной резьбой прикладом и начищенными бронзовыми деталями. Показав его гостям и выслушав очередной прилив одобрения, передаю его Александру.

— Прими от меня как знак высочайшего уважения!

Юному князю подарок явно нравится, и он еле сдерживается, чтобы не начать взводить его прямо здесь. Ситуация уже располагает к озвучиванию своей просьбы, но у меня есть еще один подарок. Даю знак Куранбасе, и тот вынимает из того же мешка небольшой ящичек из мореного дерева. Откинув крышку, он показывает всем лежащие внутри две керамические чашки, украшенные расписной глазурью.

Под всеобщий восторженный гул я объявляю.

— А это, Александр Ярославич, прими для своей нареченной невесты!

Половец передает князю ящичек, и тот, лишь для порядка бросив на них взгляд, показательно чиркает большим пальцем.

— А такая штука у тебя еще есть? — Он кивает в сторону отца, с интересом рассматривающего зажигалку.

— Таких вещиц единицы, — набиваю я цену, — но для тебя князь мне и своей не жалко.

Протягиваю ему свою зажигалку, и Александр, не сдерживая интерес, тут же начинает ею щелкать.

Князья заняты изучением подарков, а я стою перед ними и чувствую себя неловко.

«Ну что кто-нибудь из вас, наконец, задаст мне вопрос, которого я так жду?» — Мысленно тороплю их, потому как сейчас самый подходящий момент для моей просьбы.

Чиркнув в десятый раз зажигалкой, Ярослав все же нашел в себе силы и оторвался от игрушки. Его взгляд уперся в меня и даже немного потеплел.

— И чего же, Фрязин, ты хочешь взамен?

«Ну наконец-то!» — Выдыхаю я и выдаю домашнюю заготовку.

— Взамен, Великий князь, ничего! Позволь мне только служить тебе верой и правдой. Отдай мне в вотчину построенный мною возле Твери острог Заволжский, что на левом берегу реки. Те земли, что мои люди уже освоили под пашню вокруг него, да устроенный мною рудник в местечке Медное.

На мой спич Ярослав иронично усмехнулся.

— Не много ли просишь, Фрязин?!

В этой усмешке я ловлю нотку доброжелательности и тороплюсь ею воспользоваться.

— Дак не для себя же! Тебе, Великий Князь, все вернется сторицей. Мои товары вы видели, налоги с продаж ведь в казну твою, княже, потекут, а с земель тех обязуюсь сотню стрелков в войско твое выставлять по первому зову.

Просьба моя кажется Ярославу дельной и совсем необременительной, он уже склоняется к тому, чтобы согласиться, но тут свое слово вставил Александр.

— Погоди! За рудник этот, я слышал, что он на новгородской земле стоит. Так это или нет?

Прямо отвечать на такой вопрос дураков нет. Я недоуменно пожимаю плечами.

— Так кто ж это ведает! Там же ведь лес один кругом, никаких границ не отмеряно. На север новгородский Торжок, на юг твоя Тверь, княже. Никто до меня на те места прав не предъявлял, так что судите сами.

Александр нагнулся к уху отца и начал что-то ему шептать. Все то время, что он слушал на его губах царила загадочная усмешка, не говорящая мне ничего. Я уже начал нервничать, когда Ярослав, наконец, выдал свое решение.

— Человек ты полезный, Фрязин, и сын мой тобою доволен. Посему поселение, что ты основал на левом берегу, напротив Твери, вместе с освоенной землей жалую тебе в вотчину на озвученных тобою условиях. А что касается рудника, то это земля новгородская, и я тебе отписать ее не могу, но… — Он сделал паузу, заставившую меня вновь поверить в удачу. — Мы тут с сыном посоветовались и вот что решили. Отдать тебе сей рудник я не могу, но в моей воле пообещать, что ежели сможешь его удержать, у меня к тебе претензий не будет.

Он замолчал, а я в который уже раз за сегодня склонился в благодарном поклоне.

— Благодарю тебя, княже, за мудрость и справедливость! — Говорю, а сам думаю про себя.

«Следует еще добавить за хитрожопость и изворотливость. Хочешь моими руками новгородцам нагадить, ну что ж, разумно! Не все же мне тут комбинации крутить».

Обратно до Твери шли опять на лыжах, а это, если мне не изменяет память, почти двести пятьдесят километров. Тянулся поход бесконечные десять дней, и за это время я проклял все на свете и твердо решил, больше в такие авантюры не пускаться. Личный пример я подал, а теперь пусть молодежь сама справляется, а я буду только приказы раздавать. Это мое раздражение было вызвано откровенной завистью, хоть и белой.

Я ведь еще и сам не старый, мне всего-то двадцать восемь стукнуло бы в этом году, если б, конечно, я в своем времени остался. А теперь, даже не знаю, сколько мне сейчас и как считать-то дальше?! Я это к тому, что десять дней на лыжах по зимнему лесу вымотали меня до предела, а для двух десятков парней из этого времени они прошли как развлекательная прогулка. Вечером я совершенно без сил и жмусь к костру, потому что холод пробирает до костей, а эти балагурят, смеются. Тулупы расстегнуты, и, кажется, будто им и костер не нужен, сейчас зароются в снег, как собаки, и заснут. Просто железные люди какие-то, и единственное утешение мне было в том, что это мои люди, а значит все у меня получится.

К счастью, все это уже в прошлом и вот они — ворота Заволжского острога. Народ высыпал встречать, и на мосту через ров давка. Матери, жены обнимают своих мужчин, и я тоже счастлив! Во-первых, потому что мучения закончились, и я все выдержал и не сломался, а во-вторых, потому что смог привести всех домой живыми, и никто сейчас слезами не заливается.

Сбросив опостылевшие лыжи, прохожу в ворота и сразу же попадаю в лапы торжественной, официальной встречи. Калида, Ярема, с ними какие-то тетки в пуховых платках и с блюдом, на котором высится караван хлеба и солонка.

Калида и староста кланяются мне в пояс и пытаются сказать какие-то полагающиеся в таких случаях слова, но я не даю им этого сделать. Обнимаю обоих по-братски, благодарю за встречу, за службу и сам не знаю за что еще, потому что расчувствовался, и от умиления даже баб с подносом переобнимал всех.

— Ну, как вы тут без меня?! — Отламывая кусочек хлеба, макаю его в соль и весело смотрю на Калиду.

Тот слегка ошарашенный моей выходкой что-то пытается несвязно рассказать, но я вновь перебиваю его.

— Да знаю, знаю я все! Молодцы! — Поворачиваюсь к Яреме и тоже хвалю. — И ты молодец, староста, справился! — В этот момент мой взгляд упирается в еще одну женщину. Нет, скорее девушку, молодую и очень красивую! Секундное сомнение сменяется полной уверенностью, да это же Иргиль!

«Мать честная! — Застываю я от изумления. — Как же так-то?!»

До этого дня я и видел-то ее всего пару раз. В первую встречу, замотанная в тряпки и шкуры, немытая и нечесаная, она реально больше походила на сказочную бабу-ягу. Потом это случалось больше со спины, когда она кого-нибудь резала или зашивала, и всегда в каком-нибудь бесформенном балахоне. Я знал, конечно, что она достаточно молода, но все же был уверен, что ей за тридцать и выглядит она как крепкая, ширококостная крестьянская женщина. Сейчас же впервые вижу ее вот такой, какая она есть. Маленькая, стройная девчушка с по-славянски скуластым открытым лицом и длинными, отливающими глубиной черными волосами. Чуть подкрашенные, огромные зеленые глаза смотрят задорно и иронично, как и чуть вздернутые уголки очерченных губ.

Отломанный кусочек хлеба застывает на полпути ко рту и, не спуская глаз с девушки, я подхожу к ней.

— Ну, здравствуй, Иргиль! — Мой голос выдает мою растерянность, и я слышу в ответ.

— Здравствуй, наместник! — Ее длиннющие ресницы взлетают вверх. — Рада, что ты вернулся целым и невредимым. — Темно вишневые губы изогнулись в ироничной усмешке. — А то мне и без тебя работы хватает!

Сказав, она развернулась и, не дожидаясь моей реакции, пошла в сторону своей хибарки. Я еще пару мгновений молча смотрю вслед ее покачивающимся бедрам, пока голос Яремы не приводит меня в чувство.

— Ты, господин, поаккуратней, не поведись на чары колдовские.

Кошусь на него, издевается что ли, и вижу, нет, тот на полном серьезе. Тут и Калида свое слово вставил.

— Девка полезная, но что-то в ней бесовское точно есть! — Сказал и смотрит на меня так пристально, словно убеждает — не водись с ней, не доведет она тебя до добра.

Это уж слишком, и я возмущенно повышаю голос.

— Да вы что, сговорились?! Мне теперь и смотреть в ее сторону нельзя.

На это слышу сочувственный вздох Яремы.

— Жениться бы тебе надоть, господин!

— Ааа! — В сердцах махнув на них рукой, я двинул в сторону своего дома.

Иду, дожевываю на ходу подсоленный хлеб и думаю, что мужики-то правы.

«Секса уже больше полугода не было! Если не жениться, то хоть любовницу какую завести что ли!»

В проем бойницы на городской стене хорошо виден тронувшийся на Волге ледоход. На моих глазах зажатая со всех сторон льдина вдруг с грохотом вздыбилась и выползла на берег, словно огромное чудовище.

Я смотрю на вырастающий ледяной торос и думаю, что к себе на левый берег попаду еще не скоро.

Бу-у-ум! Звонко бухает колокол на колокольне, и Калида трогает меня за плечо.

— Пора уж! Народ поди собрался, кабы не разодрались!

Он прав, надо идти, ведь по моему требованию собралось вече. Общегородской сбор здесь не редкость, но поначалу боярская дума было воспротивилась. Тысяцкий тогда прямо заявил, зачем народ мутить, все вопросы и так порешаем, ты тока скажи чего хочешь. Бесспорно, так быстрее и легче, но тогда те, кто принимал закон, могут его также легко и отменить, а мне такого не надо.

Мне нужно, чтобы от законов, которые мне удастся протащить сегодня, было не так-то легко избавиться. Городу требуются реформы во многих областях и, в первую очередь, в военной. Нельзя постоянно зависеть от князей и идти к ним на поклон при любой угрозе. Нужна совсем другая организация войска, а по большому счету нужно само войско, постоянное, хорошо обученное и вооруженное. А это люди и расходы, расходы, расходы! Мне в одиночку такое не потянуть, сколько бы я не зарабатывал. Это тяжкое бремя должны взять на свои плечи граждане Твери и, в первую очередь, имущие граждане. Поэтому-то я и собираю общий сход, дабы простой народ принял это решение добровольно и осознано, а еще чтобы толстосумы не отвертелись.

Поворачиваюсь к Калиде и утвердительно киваю.

— Пошли!

Спускаемся с башни, проходим задним двором в княжий терем и выходим на высокое парадное крыльцо. Здесь уже собралась вся верхушка городской думы. Якун недовольно косится в мою сторону, а тысяцкий Лугота, как обычно, вежлив, но даже в его поклоне чувствуется настороженность.

Причина ясна, как белый день. Ревность и опасение, как бы я его не подвинул и всю власть под себя не подмял.

«Что ж, — хмыкаю про себя, — основания у них у всех для это есть».

После того как я, по сути, только своими силами остановил набег новгородцев, мой авторитет поднялся до небес не только в стенах Твери, но и на подоле, и в разбросанных вокруг города деревнях беженцев. Население Твери, надо сказать, за последний год практически удвоилось. В первую очередь за счет беженцев с юго-востока, конечно же. Начиная с прошлой осени они шли непрекращающимся потоком с Рязанского и Муромских княжеств, а с весны пошла новая волна с Переяславля и Чернигова. Верхушка города к такому наплыву была не готова и была счастлива сплавить все проблемы на меня. Я не отказывался, и мои люди селили бедолаг, помогали им, как могли, а самое главное, ссужали их зерном и материалами для строительства.

Пусть это зерно и было из общего фонда товарищества, а не только мое, но для прибывающего люда все концентрировалось лишь на мне, и это делало меня в их глазах почти богом. Сейчас, наверное, я мог принять единолично любое решение и провести его в думе, никто бы и не пикнул. Мог бы, но я знаю, что земная слава быстротечна, а кредиты надо отдавать. Значит к осени, когда пришлым придется отдавать то, что они назанимали зимой, народная любовь может быстро смениться ненавистью. Как известно, берешь чужое, а отдавать надо свое. Собирать долги будут тоже мои люди, а значит, и винить во всех бедах тоже будут меня. Вот тогда-то все недовольные и поднимут головы. Мне этого не надо, мне нужна коллективная ответственность за мои решения, для этого я и собрал общегородское вече.

Истинную причину сбора в думе я, конечно же, не озвучивал, а назвал только проблему статуса беженцев. Ее тоже надо было срочно решать. Кто они теперь? Граждане Твери или нет?! Из этого проистекало и все остальное: имеют ли они голос на вече, могут ли селиться внутри городской стены и так далее. Раньше таких вопросов не возникало. Пришел человек, ну и хорошо. Плати налоги да живи! Главное, на чужое рот не разевай, а там твое дело. Сейчас же беженцы идут валом, и это уже стало проблемой, а что будет дальше? Именитые люди города это понимают и, наверное, уже не раз прокляли тот день, когда повелись на мои уговоры и согласились принимать беженцев на Тверской земле. Теперь-то уже ничего не изменить и прошлого не воротить, поэтому на созыв вече они согласились, но ощущение, что я чего-то не договариваю, их не покидает до сих пор. Уж слишком хорошо они меня знают.

Первым начал говорить тысяцкий, и я встал с краю, рядом с боярином Остратой. Тот молча поприветствовал меня кивком головы и сделал вид, что внимательно слушает. Я тоже прислушался, потому как гомон на площади стоит изрядный и разобрать, что там выкрикивает Лугота, непросто.

Слышу, как тысяцкий напирает на то, что, мол, осесть на Тверской земле мало, надо еще доказать свою полезность городу, что голос на вече надо давать не всем, а лишь тому, у кого дом в городе и достаток имеется, а всяким перекати поле нечего бестолку глотку драть.

Народу на площади собралось полно, яблоку негде упасть. Больше половины пришлых, они хоть слова и не имеют, но я велел их пускать, дескать, пусть послушают, хоть знать будут что решили. Сделано это было в последний момент и застало как Луготуу, так и прочих бояр, врасплох. Они еще не оценили опасность по достоинству, а слова тысяцкого тут же разделили толпу.

— Как же я дом за стенами поставлю, ежели вы меня в город не пущаете! — Зло заорал рыжий мужик у самого крыльца, и ему тут же яростно завторила приезжая часть толпы.

В ответку гулко загомонили и местные.

— Да куда ж вас пущать-то, ежели места и самим мало!

Если честно, я и не сомневался, что так будет. Разгоряченная толпа скорее передерется, чем придет к решению, устраивающему обе стороны. Я понимаю, что играю с огнем, но надо хорошенечко напугать Тверских толстосумов, иначе денег из них не выжать. Поэтому пока стою молча и слушаю. Время от времени ловлю на себе тревожные взгляды бояр и перешептывания.

— Кабы беды не случилось! — Острата глянул на своего соседа, и тот согласно кивнул.

— Я уже с утра велел в дому ворота затворить и холопам оружье раздать.

Народ под крыльцом шумит все громче, а тысяцкий пытается перекричать толпу.

— Тихо! Угомонись, честной народ! — Он бросил на меня злой взгляд и прошипел. — Ты зачем пришлых в город запустил! Урезонь их, а то бедой все закончится!

В ответ я лишь пожимаю плечами, мол, а что я могу сделать. Видя мое нежелание вмешиваться, вперед вышел Якун и заорал так, что подволок над нами затрясся.

— А ну цыц, недоумки! Ишь развопились! Прав тысяцкий, неча голодранцев в город пущать, пусть селятся на подоле. — Он уперся руками в перила и навис над ними всем своим грузным телом. — А еще вот, что я вам скажу! Нельзя обо всех огулом судить. Каждого отдельно следует мерить. Появился у человека достаток: дом, хозяйство, так можно и подумать о гражданстве, а нет, так пусть живет на выселках и не мычит!

— Правильно! — Одобряюще поддержали своего боярина исконные тверичи. — Дело, Якун, говорит!

На это остальная толпа взорвалась злым ревом, и местами даже замелькали кулаки.

«Если он хотел как-то разрядить ситуацию, — саркастически язвлю я про себя, — то у него явно не получилось!»

Пока я со своими предложениями не лезу. Как показывает мой жизненный опыт, в общении с толпой смысл и логичность сказанного вторичны, гораздо важнее желание народа тебя слушать. Площадь слышит лишь то, что хочет слышать! Поэтому я жду и, лишь когда обстановка накалилась до предела, подаю знак Калиде, и тут же мои люди дружно перекрикивают шум толпы.

— Пусть наместник скажет! Пусть скажет, что думает!

Через мгновение притихшая было площадь подхватывает призыв общим гулом.

— Пусть Фрязин говорит!

— Фрязин, твое слово!

«Вот так-то вот, Игорюша, ты и войдешь в историю! — Мысленно иронизирую над самим собой. — Не как Игорь Иванович Колыванов, а как Ванька Фрязин — ни весть откуда взявшийся итальянец».

На этой мысли, требуя тишины, поднимаю вверх правую руку. Гул толпы потихоньку замолкает, но я начинаю говорить только после наступления полной тишины.

— Не о том вы спорите, земляки! Сегодня речь идет не о том, кому жить в стенах города, а о том, будет ли вообще этот город стоять!

Сказав, специально беру паузу, чтобы все хорошенько прониклись. Площадь, действительно, застыла в молчании, еще не понимая о чем я, но впечатлившись самим заявлением. Тем более, что все в Твери уже привыкли, что пустыми словами я не разбрасываюсь. Молчат даже стоящие рядом бояре, не понимая куда я клоню.

Наконец, общее недоумение озвучил тот же самый мужик, что начал перепалку с Луготой.

— О чем ты говоришь-то, наместник? — С рябого от оспинок лица в меня стрельнул проницательный взгляд. — Беда какая на нас идет что ли?!

Не отвечая ему, я сам задаю вопрос.

— Ты сам-то откуда?

Мужчина чуть замешкался, но с вызовом вскинув голову, произнес:

— С Новгород-Северского мы… Как прошлым летом степняки навалились, так совсем житья не стало.

Кивнув ему, мол понятно, я перевожу взгляд на его соседа.

— А ты…?

Тот мрачно опускает глаза.

— Дак с Рязани, понятное дело.

Я тыкаю пальцем в толпу, выбирая фигуры беженцев и задаю тот же вопрос. В ответ мне сыпется.

— С Переяславля!

— С Мурома!

— С Коломны!

Когда таких возгласов набралось с десяток, я набираю в легкие побольше воздуха и кричу так, чтобы меня слышала вся площадь.

— Вы слышали, тверичи?! Вся южная Русь в огне, так неужели вы думаете, что вас минует чаша сия?!

Об этом болит душа почти каждого стоящего здесь, и кто-то из толпы выкрикивает.

— Неужто вернутся поганые?! Слыхать было, что Ярослав Всеволодович договорился с ханом ихним…

Не дав ему закончить, обрываю на полуслове.

— Ты это вон им скажи! — Обвожу рукой угрюмые лица беженцев. — Год-два и монголы вернутся, но у нас и без них врагов хватает. Литва уже на пороге, тевтоны с севера напирают. Времена грядут грозные и тяжелые. Князьям не до нас будет! Каждый будет выживать в одиночку! У кого силы хватит, тот переживет темные времена, а у кого нет, тот сгинет навсегда.

Стоящий в первом ряду тверичанин в сердцах сорвал с головы шапку.

— Ты нас не пугай, Фрязин, пуганые уже! Лучше скажи, чего делать-то?!

«Вот ради этого вопроса, — усмехаюсь про себя, — все и затевалось!»

Обвожу взглядом площадь и резко меняю тон.

— Был когда-то в древности город. Начинался он вот с такого же крохотного городища как наш, а потом стал править всем миром. Скажите, быть такого не может, и я вам отвечу. Может! Если все организовать правильно, и каждый горожанин эти правила будет выполнять.

Чуть приостановившись, выравниваю дыхание и дожидаюсь очередного вопроса.

— Что же это за правила то такие?! — Тот же азартный мужичок вновь проявил нетерпение.

Узнаю в нем местного кузнеца Луку и обращаюсь уже непосредственно к нему.

— А правила, Лука Мефодич, простые. Есть ли война, нет ли, а каждый горожанин приписан к своему десятку и по тревоге должен прибыть к месту сбора с оружием кое ему по силам. Место сбора тоже расписано и у каждого свое. У кого на южной стене, у кого на северной стене, а у кого и в пешем строю. За прибытие своих людей, их снарягу и прочее отвечает десятник перед тысяцким по всей строгости. И ежели измена какая или халатность, то можно и головы лишиться. Он же со своих и спрашивает также жестко.

Теперь уже встревает рябой беженец.

— Эдак вы тех, кто в городе защитите, а с нами как быть?! С теми кто на подоле, в слободках живет или на хуторах в округе. Нам то что, пропадать?!

Отрицательно машу головой.

— Зачем пропадать! Все, включая и округу, живут по тому же закону, что и в городе. По тревоге собираются в отряды и действуют по раз и навсегда установленному плану, когда каждый хутор не сам за себя, а все мы вот так! — Поднимаю над головой сжатый кулак и демонстрирую толпе. — Понятно! Все вместе как один, и ежели нам по плечу будет, то ворога вообще на нашу землю не пустим…

— А ежели нет?! — Вновь не унимается тот же мужичище.

— Ежели силенок не хватит, то всех! — Специально обвожу рукой всю площадь. — Всех укроем за городской стеной, но не за этой, — Киваю на почерневший от времени частокол, — а за новой, за той, которую мы построим так, чтобы всем, и ныне живущим и детям их хватило места.

В один день так ничего и не решили. Споры и крики шумели в городе еще неделю, но в конце концов пришли все же к взаимопониманию. Главным вопросом, естественно, был, за чей счет банкет? Городская стена, по моим расчетам, должна была втрое увеличить площадь города. Когда я это озвучил, меня поначалу засмеяли даже. Мол зачем столько и как ее защищать? Я им втолковал, что осада может продлиться не день, не два, а полгода и что тогда вы жрать будете? Большая площадь позволит горожанам держать скотину и огороды внутри крепостной стены, а не снаружи. Опять же народу тяготы меньше, ежели он после набега хотя бы с живностью останется, а не гол как сокол.

Вроде вразумил и насчет обороны тоже. Мол, если все население будет военнообязанным, то проблем с численностью не возникнет. Главное, обучить всех! Приучить не паниковать при тревоге, а бежать сразу же на указанное место и слушать команды своих десятников. Те в свою очередь сотников, а всеми силами руководит тысяцкий Твери, заранее зная где и сколько у него людей.

Верхушка тверского боярства вроде бы разумность моих доводов понимала, но почему-то упиралась, выводя меня из себя. Общее мнение в конце концов озвучил Якун.

— Это что же, у каждого смерда оружье будет?! Ежели я ему в зубы… Скажем, для понятливости! А он мне что…?! Копье мне в брюхо! Не надо нам такого!

Я сначала даже подумал, он шутит, а потом гляжу — нет, это серьезно. И по всем остальным видно, что проблема эта для них серьезная. Их насупленные рожи меня тогда даже разозлили. Подошел я тогда к боярину и, вцепившись взглядом ему в лицо, зло процедил.

— А ты, Якун Зубромич, повежливее с народом. Глядишь и люди к тебе с добром потянутся! — И, повернувшись ко всем остальным, выдал жестко и безапелляционно. — Помните, что народ не скотина! Вы от смердов зависите не меньше, чем они от вас! Будем держаться вместе, так выстоим, а нет, тогда сомнут! Не татары, так литва, а ежели эти не достанут, дак свои же князья разорят в междоусобных драках!

В общем, только через неделю, на следующем общегородском соборе, продавил я новое устроение ополчения и еще один налог на строительство стены, пристегнув к нему наем полка постоянной городской стражи. От полка, конечно, только название, потому что по моим подсчетам в этом году хватит лишь на вооружение трехсот бойцов не больше. Значит, по моей же классификации, лишь на две роты. Это, конечно, капля в море, но лиха беда начало!

Дальше уже пошли детали, кои решали уже кулуарно в стенах городской думы: кто будет командовать ополчением, то бишь городовым полком, кто дворянской конницей и прочее. Зная, что в этом вопросе мне не уступят, я и не настаивал, склоняя все стороны к компромиссу. Ополчение и оборону города отдали тысяцкому Луготе. Отряд конницы из детей боярских — под руку Якуна, а вот новый наемный отряд, который никто всерьез не воспринимал, бросили как подачку мне. Я сделал вид, что слегка обиделся и под это выбил для Калиды никому не понятный пост стратега. Слово это ни о чем боярам не говорило, и я объяснил, что он будет заниматься контролем снаряжения и обучением мужичья военному делу. Собрание похмыкало и, не заподозрив в этом ничего опасного, одобрило все назначения разом. Якун, по-моему, подвох почуял, но в чем он разобраться сразу не смог и потому промолчал.

Выкинув из головы воспоминания, задираю голову и смотрю вверх на колокольню. Там один из моих стрелков ругается со звонарем. Поворачиваюсь к стоящему за спиной новоявленному стратегу и награждаю его выразительным взглядом, мол ты, наконец, решишь проблему или мне самому…

Калида молча скрывается за дверью и вскоре раздается первый удар колокола. Вслед за ним второй, третий, и вот уже над городом уже звучит тревожный перезвон набата.

Дожидаюсь, пока Калида спустится с колокольни, заодно объясняю выскочившему из дома попу.

— Не волнуйся, все хорошо! Просто учебная тревога!

Тот ничего не понял, но мой излучающий уверенность вид его успокоил. Мне этого вполне достаточно, и я киваю Калиде, пошли!

Обойдя колокольню, мы подходим к лестнице на стену, и я спрашиваю, уже шагая по крутым ступеням.

— Значит говоришь, десятников назначил и всем объяснил, что делать в случае тревоги?

Калида, предчувствуя провал, бурчит в ответ что-то невразумительное.

— Да не по разу уже! Толку-то…! Это же бараны какие-то! Им одно, а они тебе в ответ… А ежели у меня покос? А скотину куды девать? А детишек? И без конца, то одно, то другое!

Забираемся на башню, и отсюда мне хорошо видна начавшаяся в городе суматоха. Народ в тревоге выскакивает из домов и, толпясь на улицах, по большей части пялится на колокольню и выспрашивает друг у друга — что случилось-то?

Подождав пару минут и не заметив никакого улучшения в поведении горожан, я поворачиваюсь к своему «верховному главнокомандующему».

— Вижу, первый блин комом! Так что давай-ка иди вниз и собирай всех на площади, будем втолковывать по новой — кто и где должен быть по этому сигналу.

Тяжело вздохнув и показав, что все эти забавы он не одобряет, Калида юркнул в черное нутро лаза, и рассохшиеся ступени заскрипели под его ногами. Вскоре он вынырнул на площадь и сразу же попал в лапы Луготы и троицы разгневанных бояр в накинутых второпях шубах. О чем они говорят мне не слышно, вижу только как Калида махнул в мою сторону и понимаю, что ищут меня. Бояре тут же кинулись ко входу в башню, а мой помощник в другую сторону.

Вскоре по лестнице загрохотали тяжелые шаги, и ко мне на площадку высыпал Лугота и компания. По их багровым лицам видно, что все четверо в бешенстве.

Тысяцкий завопил, едва увидев меня.

— Ты что себе позволяешь, наместник?! Зачем людей пугаешь?!

Не уступая ему завторил Якун.

— Тебе что игра это какая?! Без всякой нужды народ от дела отрывать и страх сеять!

Вижу торчащее у него из-под полы исподнее и не могу удержаться от улыбки. Это заводит вельможного боярина еще пуще.

— Так ты издеваешься попросту над нами! — Лицо Якуна кривится от настоящей ненависти, а я спокойно беру Луготу за рукав и подвожу к бойнице.

— Видишь?! — Спрашиваю я у затихшего на миг тысяцкого.

— Чего?! — Непонимающе переспрашивает он и получает по полной.

— Ворота, Лугота Истомич! Ворота открытые видишь?! — Язвительно так вопрошаю и добавляю, не давая ему ничего ответить. — Что же получается?! Вы слышите набат, тревогу, и вместо того, чтобы делать то, что вам положено в такой ситуации, вы торопитесь сюда с разборками. Твоя стража, тысяцкий, даже ворота не удосужилась закрыть. А ежели бы действительно беда?! Ежели бы татарский набег! Да враг бы сейчас уже улицы кровью тверичей заливал!

— Какая беда?! Откуда?! — Тысяцкий завертел головой, ища поддержки, и Якун тут же пришел ему на помощь.

— Ты нас не стращай зазря! Ежели напасть придет, мы о ней загодя узнаем. — Он надвинулся на меня всей своей мощной фигурой. — Ты нам ответь лучше, кто тебе право дал непотребство это устраивать, не спросясь ни у кого.

В ответ я недоуменно пожимаю плечами.

— Как кто?! Вы, да народ тверской, мне такое право и дали! — Глядя на их искреннее возмущение, растолковываю. — Вы Калиду стратегом избрали для чего?! Для того, чтобы он учил народ город оборонять. А как он это делать будет, мы не обговаривали и на его разумение оставили. Вот он и учит, чего вы возмущаетесь?!

На такое им ответить нечего, и я добиваю их.

— Так что, господа, вот вам первая оценка — плохо! Даже очень плохо! Набат звенит, а ворота настежь, народ безоружный на улицах глаза таращит, а бояре, защитники народные, вместо того, чтобы оборону организовывать, ищут наместника дабы обиды свои излить. Так мы от врага не убережемся! — Дав им минуту усвоить сказанное, говорю уже смягчив тон. — Через час на площади соберется весь город, будет разбор нынешнего безобразия. Ежели вы все придете в полной броне и оружии, так сказать, покажете пример, то я принародно поминать про ваши косяки не буду. Мне ваш позор ни к чему, мне дело от вас нужно!

Выхожу на площадь и меня сразу же встречает гул недовольных голосов. Окидываю взглядом выстроенные по периметру разномастные шеренги горожан и думаю:

«Да уж, организовать этот хаос будет не просто».

Взгляд скользит по линии зипунов, валенок и лаптей, а ближе к княжому терему упирается в загнутые носы дорогих сапог и воротники собольих шуб.

«Бояре пришли, это уже хорошо, — мелькает в голове, — пусть народ видит, что верхушка города мои действия одобряет».

У входа в башню меня ждет десяток алебардщиков. Это мои лучшие бойцы, из первого пехотного взвода. Одеты они тоже показательно в новенькие сапоги и шинели из валяной шерсти. На груди блестят вызывающие восторг медные пуговицы, а в руках зажаты отполированные ясеневые древки алебард с грозными лезвиями топоров. На головах привлекающие внимание бронзовые каски, и в отличие от нестройной толпы горожан эти вымуштрованы как парадные гвардейцы.

Взводный командует смирно, и я, отдав честь, направляюсь к ближайшей шеренге. Чеканя шаг, десяток следует за мной, и все это производит на площадь то впечатление, которое мне требуется. Стоящий над головами гул затихает, и все с интересом рассматривают печатающий шаг отряд.

Подхожу ближе, жестом останавливаю своих бойцов и иду вдоль строя горожан уже в одиночестве. Молча отмечаю, что ни мечей, ни кольчуг, нет и в помине. У трети в руках зажаты рукояти топоров, а у остальных или копья разной длины или вообще дубины.

«Да уж, вояки что надо!» — Хмыкаю про себя и, не торопясь, всматриваюсь в хмурые бородатые лица.

Гончарный конец сменяется суконным, потом плотницким и кожевенным, но общая картина не меняется. Вооружение у всех почти одинаковое. Получше дела обстоят разве что у кузнецов. В их рядах поблескивает несколько кольчуг, да и при топорах почти все.

Строй заканчивается, и я вижу, как Калида, прекратив орать на кого-то из задних рядов, спешит присоединиться ко мне. Не дожидаясь его, молча разворачиваюсь и иду обратно. Если честно, это не какой-то хитрый ход, это растерянность. Я не знаю с чего начать. Проблем не счесть! Это же не бойцы, а стадо какое-то! Как их учить, как вообще до них достучаться?! А оружие?! С таким вооружением от них пользы немного! Их надо учить, их надо вооружать, а на какие шишы?!

«Может рановато я все это затеял?! — Мелькает в голове пораженческая мысль. — Поднакопил бы сначала деньжат, собрал бы вокруг себя сторонников, да гвардейцев бы нанял побольше, а потом уж и за гражданское общество принимался».

Неожиданно проникаюсь пониманием, что со всей глыбой сразу не справиться и надо бы задачу разделить на этапы.

«Для начала было бы лучше, если бы по тревоге выходил не весь город, а хотя бы та часть, которую сегодня можно удовлетворительно вооружить». — Задумавшись, застываю на месте, и тут напряженную тишину вдруг нарушает недовольный возглас.

— Так это, наместник, долго нам еще тут торчать-то?! Ты звал, мы собрались! Коли все, наигрались, так отпускай народ, у всех дома дела неотложные ждут!

Останавливаюсь и меряю взглядом крепкого невысокого мужика со злыми глазами на заросшем черной бородой лице. Сзади негромко звучит голос Калиды:

— Десятник, Истома Глина, он же выборный староста гончарного конца.

Обвожу взглядом хмурые лица и интуитивно нащупываю правильную линию поведения.

Подойдя вплотную к мужику, вскидываю на него нарочито вдумчивый прищуренный взгляд.

— Вот скажи-ка мне, Истома, тебе Калида говорил какую часть стены по набату твой десяток должен занять?

— Ну, говорил, — мужик непонимающе пожал плечами, — и шо?!

Проявив изрядное терпение, не повышаю голос.

— А то! Чего ж не привел людей туда, куда сказали?

— Так ведь нету ворога у ворот, чего же нам на стену то лезть!

Стараюсь сохранять хладнокровие и спокойно уточняю.

— Подожди-ка…! Стало быть то, что городской думой Калида избран стратегом и обязан учить вас военному делу, ты знаешь, так?! — Дожидаюсь, пока староста мне кивнет, и продолжаю. — Он тебе все растолковал: по какому сигналу надо собираться, какое место на стене твоим людям следует занять… Так?! — Вновь терпеливо дожидаюсь утвердительного кивка и повышаю голос. — И вот, услышав набат, вместо того, чтобы делать то, что сказано, ты, раззявя рот, стоял и пялился на колокольню вместе со всем гончарным концом. Так было?!

В этот раз, предчувствуя недоброе, мужик замялся с ответом, а я давлю сильнее.

— Вы думаете, что с вами шутки тут шутят?! Ежели не поняли еще, так спросите у рязанцев, переяславцев, черниговцев, они вам расскажут, сколько они на стенах продержались с таким подходом. По всему южному пограничью пожарища, то русские города горят. Со дня на день Чернигов падет, а вы тут чинитесь — выполнять приказ или подумать еще, есть ли там враг у ворот али нема!

Разойдясь, я яростно зыркнул по сторонам.

— Уясните вы себе, когда враг у ворот встанет, уже поздно будет! Поэтому, за невыполнение прямого указания стратега города накладываю на гончарный конец штраф в две куны.

Последнее задело старосту за живое, и он аж взвился.

— А чего нас то только?! Все ж стояли, не мы одни!

На миг делаю вид, что задумываюсь, а потом неожиданно соглашаюсь.

— Ты прав, Истома! Чего это я на тебя одного ополчился?! С каждого конца по две куны штрафа за расхлябанность и ротозейство!

Площадь недовольно загудела, а я, подняв руку, призвал к тишине.

— Все штрафные деньги не в карман ко мне пойдут, а на оружие! С таким оружием, как у вас, только собак пугать! — Сурово глянув на ближайшего к старосте копейщика с обломком косы на древке вместо наконечника, издевательски добавляю. — Да и то не каждая псина и испугается!

Народ вокруг весело заржал, а мужичонка обиженно забубнил.

— Так где ж взять то?! На хорошее копье денег то сколь надоть!

— Вот! — Указуя на мужика с обломком косы, я повысил голос, чтобы слышали все. — С таким снаряжением постреляют вас на стенах, как спелые яблоки в саду! Ни оружия, ни брони! Поэтому, чтобы народ без толку на стенах не погибал, я предлагаю вот что. Пусть каждый городской конец по сигналу тревоги выставляет с каждых пяти домов двух стрелков и одного щитоносца с мечом или секирой. И, чтобы все трое либо в кожаном нагруднике, либо в кольчуге, обуты, одеты и при шлемах.

Высказавшись, смотрю на гончарного старосту, а тот, скребя затылок, явно что-то прикидывает в уме. Дав ему еще пару секунд, я дожимаю.

— Ну что молчите, господа тверичи! На всех раскинуть, так и недорого, зато всем на стены бегать не нужно.

Последнее довод видать был самым заманчивым, и Истома, вздохнув, пробасил.

— Говоришь разумно, наместник, тока надоть с остальными концами обсудить.

Я удовлетворенно киваю.

— Надо, так обсуждайте! Как решите, дайте мне знать!

У меня нет сомнений, что все слышали разговор, а кто и не слышал, не беда. Все равно к вечеру весь город будет знать все сказанное слово в слово. Так что можно дать два-три дня на обсуждение, а потом звать старост на совет.

Мысленно сделав такой вывод, и дабы настроить горожан на правильное решение, я даю отмашку на колокольню. В ответ тут же слышится тревожный перезвон набата.

Стоящие в шеренгах горожане с недоумением водят глазами с колокольни на меня и обратно, пока я не начинаю орать.

— Вы что сигнал тревоги не слышите?! Или одного штрафа вам мало?! Разжирели совсем, две куны и не деньги для них уже! Так ведь я могу и до четверти гривны поднять!

Упоминание штрафа попало в больное место, и народ понял, что так просто я от них не отстану. Первым рванулся со своими горшечник Истома, а вслед за ним и остальные концы потекли на стены занимать положенные им места.

Покачиваюсь в седле в полудремотном состоянии. Лошадиные копыта мягко ступают по пыльной дороге, убаюкивая своей монотонностью. Надо бы проснуться и открыть глаза, но совершенно нет сил.

Словно почувствовав мою сонливость, кобыла остановилась и потянулась к ветке кустарника. Со смаком зачмокали лошадиные губы, и где-то в глубине моего сознания затрезвонил беспокойный колокольчик: просыпайся, просыпайся, просыпайся!

Вздрагиваю и прихожу в себя.

«Вот черт! Так ведь и убиться недолго!»

Хватаюсь за поводья и тыкаю пятками лошадиные бока. Кобыла, скосив на меня недовольный взгляд и дожевывая на ходу зеленые ветки, лениво тронулась с места.

Хлопаю себя по щекам, прогоняя сон.

«Не время сейчас спать! — Пытаюсь взбодриться, но собственный разум тут же противится. — А когда время-то?! Встаю с рассветом, падаю в кровать, когда от желтого света лампы уже режет глаза. Дел невпроворот!»

На дворе начало июня, самая страда, и хозяйский глаз нужен повсюду. Надо везде успеть, и расстояния вроде бы небольшие, но ведь ни дорог, ни машин… Все на лошади или пешком, а это совсем другое дело. Куда бы ни собрался, минимум полдня потеряно. Вот и сегодня солнце еще только-только забрезжило, а я уже в седле. Еду на кирпичный заводик. Он ниже по Волге, километров в десяти. Пока туда, пока обратно, время уже к обеду. И так из дня в день! Проблем не счесть, и без моего участия ничего не решается. К примеру, сейчас прусь в такую даль, почему?! Да потому что только-только начали обкладывать деревянные стены Заволжского острога кирпичом, а его уже два дня не подвозят. Спрашиваю, что за хрень, никто толком ответить не может, лишь плечами пожимают?! Можно, конечно, послать кого-нибудь, но, как говорится, хочешь сделать хорошо, сделай сам. Вот и еду, ведь не позвонишь и не спросишь — что у вас там творится, мать вашу?!

«Заодно, оттуда можно будет на новую лесопилку заехать, а на обратном пути и на мельницу. — Едва начал, в голове сразу же выстроилась очередь из первоочередных дел. — По возвращении еще хорошо бы к Фролу Золотарю зайти. Глянуть, как у него дела идут».

Оружия требуется все больше и больше, а мануфактура Фрола — это моя гордость! На ней у меня много чего завязано: и производство спиртовых ламп, и зажигалок, и спуска-натяжных механизмов для арбалетов. Ввожу, можно сказать, прообраз конвейерной линии. Там целых два токарных станка с велосипедным приводом. На одном механики точат детали для арбалетов, а на другом делают древки для болтов. В общем, образец передового производства и потому нескончаемый поток проблем, которые только я и могу решить.

Задумываясь, вспоминаю, что пока я на левом берегу, неплохо было бы и к кузнецам забежать. Давненько я уже у Волыны не был, а к нему тоже вопросов немало. Циркулярные пилы и приводные цепи на новую лесопилку до сих пор не поставили, а почему тянут, неизвестно. И вот опять же, даже письменных отчетов не могу с них потребовать, по причине поголовной неграмотности.

«Ладно, — решаю для себя, — в Твери пока особых дел нет, так что задержусь в Заволжском на пару дней. Тогда и со старостой Яремой будет время потолковать».

Есть рядом со мной три человека, с которыми, прямо могу сказать, мне сильно повезло. Это, конечно же, Калида, Куранбаса и Ярема. Про первых двух и говорить нечего, и так все понятно, а вот последний, вроде бы и не на виду, а ведь на нем держится вся аграрно-хозяйственная часть моей маленькой левобережной империи. Ярема дело свое знает и у него не забалуешь, поэтому за этот фронт я более-менее спокоен. Хоть и народу за зиму прибавилось, и много новых делянок расчистили, но мы с ним еще по осени все обсудили и спланировали. Какие участки под яровые, какие под озимые, а что и под выпас можно оставить.

Трехпольная система для него, конечно, в новинку, но мужик он толковый и схватывает все на лету. С ним два раза повторять не требуется. Один раз сказал, что надо площадь под огороды увеличить, и семена с лучших сортов отбирать и сеять отдельно. Все! В этом году огороды увеличили втрое и селекционную работу начали вести. Даже выделили экспериментальное поле, где засеяли семена самых сладких образцов свеклы прошлого урожая. Это я как-то упомянул при нем, что мол из свеклы можно вырабатывать сахар, а этот продукт мне нужен как воздух. И это чистая правда, ведь без него невозможна выгонка спирта, а на спирте держится не столько финансовая, сколько военная составляющая моих грандиозных планов. Пока используем мед, но объемы растут и будущее, конечно, же за сахарной свеклой.

Еще одно поле, за которым я слежу отдельно и на которое надо обязательно заехать — это подсолнечное. Та жменя семечек, что завалялась в кармане Сениного халата, дала-таки свои плоды. В прошлом году я на нее планов не строил, но в этом уже засеяли столько, что по осени можно будет маслобойню ставить.

Вспомнив о нескончаемом потоке дел, пришпориваю кобылу. Надо торопиться! Надо раскручивать производства, пока есть средства и возможность. С весны, как и ожидалось, пошли с юга грозные вести. Монголы двинулись в свой поход на запад к последнему морю. Опять досталось Рязани, Переяславлю и всем южнорусским землям. К этому времени, наверное, уже взят Чернигов, а к осени будет в осаде Киев. Эту передышку, пока монголы заняты югом и Европой, надо использовать по полной! Все предпосылки к этому есть, даже финансовые резервы появились. Торговая слава Твери опережает мои реальные возможности.

В конце прошлого месяца в городе опять было шумно. Приехал уже знакомый мне новгородский торговый гость Епифаний вместе с купцами из Новгородского отделения Ганзы. Ни словом не вспоминая про зимние разборки, они раскупили подчистую весь заготовленный за зиму товар, да так живо, что я даже пожалел, что не поднял цену. Уезжая, Епифаний вызвал меня на разговор и, прямо скажу, удивил. Он дал мне ясно понять, что прибыл не сам по себе, а представляет интересы Горяты Нездинича, который интересуется размером вступительного пая в наше торговое товарищество. Я, конечно же, сразу не ответил, а пообещал подумать и посоветоваться с другими пайщиками, но это так, лишь для порядка. Заполучить в свои ряды такую силу как одна из самых известных боярских фамилий в Новгороде, конечно, было бы замечательно, но, как научила меня нынешняя жизнь, сразу соглашаться нельзя. Не оценят, а примут за слабость!

Вспомнив этот момент, я даже мечтательно улыбнулся.

«Если получится, то такой оборот откроет перед нами совсем другие возможности! Можно будет закупать железо у ганзейцев и шведов напрямую в Новгороде, а не ждать те крохи, что они привозят в Тверь. Ведь еще зимой уговаривал — везите железо в любом виде, все куплю! И что, привезли?! Шиш, мелочь одну! Почти все ушло на новые циркулярные пилы, приводные цепи, наконечники для алебард и арбалетных болтов. Хорошо хоть медный рудник еще спасает, да с оловом новгородцы не жмутся. Этого добра у них хватает, они его с Карелии тащат почти задаром. Так что кроме меди, еще и бронза нас сильно выручает».

Пока раздумывал над всем этим, не заметил как и приехал. Над невысоким частоколом высится кирпичная труба, но дыма из нее не вижу, что однозначно говорит — производство стоит. Ворота открыты и правлю прямо туда.

Перед печью стоят три человека в такой глубокой задумчивости, что не замечают меня до тех пор, пока я не обращаюсь к старшему из них.

— Чего стоим-то, Микола, почему не работаем?!

Он, не глядя, отмахивается.

— Да не лезь ты, че не видишь, печь треснула! — И только сказав, он понимает, что говорит с кем-то не из своих.

Подняв взгляд, он охает от ужаса и бухается на колени.

— Прости, хозяин! Черт попутал, думал Микитка вернулся!

Его страх понять можно, он ведь де-юре мой раб и за подобное неуважение может и головы лишиться. Делаю суровое лицо и молча смотрю вниз так, что у мужика начинает дергаться глаз, и он начинает по новой.

— Прости, хозяин! Прости…

Подумав про себя, что Миколе повезло с хозяином, меняю гнев на милость.

— Ладно, не вопи! Рассказывай в чем дело!

Тот начинает нести про трещину и что печь надо бы перекладывать, но ложил ее Истома, тот что с Твери на гончарном конце. За ним послали и вот уже третий день ждут.

Утерев пот, Микола добавляет.

— Эдак уже который раз трескается. Измотала совсем треклятая, своими силами не справимся!

От всего этого я начинаю закипать, и раздражение все-таки выплескивается.

— Так чего же ты столько времени молчал-то, сукин сын?!

Староста отводит глаза, а затем бухается на колени.

— Прости, хозяин! Казни меня! Любую кару приму! Молю, тока не наказывай никого боле, один я виноват, мой грех!

Ну что тут скажешь, с одной стороны, молодец, раз ответственность ни на кого не перекладывает, а с другой, без наказания такое разгильдяйство оставлять нельзя, на шею сядут. В задумчивости смотрю на начинающую лысеть макушку мужика, и тут вдруг на полном ходу на двор врывается всадник.

Первым делом хватаюсь за рукоять ножа, но почти сразу узнаю сытую морду одного из подручных Луготы.

«Вот дерьмо! — Вспыхивает в душе нехорошее предчувствие. — По мелочам тысяцкий не стал бы своего человека гнать в такую даль!»

Предчувствие не подвело, слетев с коня, гонец подскочил ко мне.

— Наместник! — Стянув шапку, он склонил голову. — Лугота Истомич зовет тебя срочно в Тверь!

«Хорошо хоть не приказывает!» — Иронизирую про себя, а вслух строго спрашиваю:

— Не мельтеши! Толком скажи, что случилось?

Тот несвязно рассказывает, что прибыли князья со Ржева и Старицы и говорят, мол, пришла с Торопца весть, что литва в набег пошла.

В голове сразу же вспыхивает ироничная мысль, что строить планы в эти времена дело неблагодарное.

«Надо все отменять и мчаться в Тверь! Новость, действительно, серьезная!» — Задумываясь, пропускаю часть бессвязной болтовни и возвращаюсь, только когда слышу самые неприятные детали.

— Бают, сам племянник Миндовга, Товтивил решил поквитаться за Смоленск. Его дружина идет прямо на Ржеву. Сотни две кованых всадников, не меньше, да пехоты еще поболе…

На этих словах я перестаю слушать и взлетаю в седло. Разворачивая кобылу, склоняюсь к старосте.

— Повезло тебе, Микола, недосуг мне сейчас! Даю неделю, чтобы не только эту печь переложили, но и еще одну поставили! Не справитесь, пеняйте на себя! — И посылая кобылу в галоп, бросаю уже на ходу. — Сегодня же в помощь вам Истому с артелью пришлю.

С вершины пологого холма отлична видна вся перспектива. Река Волга, изгибаясь петлей, охватывает возвышенность с трех сторон, открывая для возможной атаки только западный склон.

Калида, тыкнув пальцем в дорогу, бегущую у подножия холма, изрекает как само собой разумеющееся.

— Товтивил пойдет здесь, другого пути к броду нет.

Мне и так все хорошо видно. Дорога огибает холм и, раздваиваясь, одной частью ведет к переправе через реку и к Ржеву, а второй, петляя вдоль реки, пропадает в лесной чаще в направлении Твери.

Проведя глазами по крутому противоположному берегу Волги, на миг останавливаюсь на частоколе и крышах Ржева.

«С одной стороны, фланги и тыл прикрыты рекой — это плюс, а с другой, мы тут как в мешке. Ежели дрогнем и литовцы прижмут нас к берегу, то хана! Перебьют как котят! У них двойное превосходство в силах, может быть, лучше переправиться на другой берег и принять бой там. Если что пойдет не так, то можно будет и за городскими стенами укрыться».

Возвращаю взгляд обратно к склону холма и утверждаюсь в том, что все-таки Калида прав. Надо встречать врага здесь. Тут у него нет возможности маневра, только атаковать в лоб, а это для нас сейчас самое важное.

«К тому же, — едва заметно усмехаюсь, — может и неплохо, что отступать некуда. Ноги сами крепче стоят, когда знают, что шаг назад — это смерть!»

Обдумав все, поднимаю взгляд на Калиду.

— Хорошо, встретим Товтивила здесь!

Тот, не удержавшись, удовлетворенно хмыкнул в бороду, а затем повернулся к сопровождающему нас десятку охраны.

— Ты! — Он тыкнул в одного из конных стрелков, — давай к нашим, пусть поднимаются сюда! А ты, — его палец указал на грудь другого, — дуй во Ржеву, скажешь ихнему князю, что мы здесь остановились!

Гонцы рванулись с места, а я, глядя в спины удаляющихся всадников, вспомнил как неделю назад в княжеском тереме стояли Ярополк Ржевский и Андрей Старицкий.

— Весть верная! — Увещевал Ярополк городской совет. — Мой дозорный сам видел своими глазами. Литва идет набегом, в обход Торопца, прямиком на Ржеву. Ведет племянник самого Миндовга, Товтивил. С ним почти две сотни панцирной конницы и чуть больше пехоты. Идут скоро, видать, неймется им отплатить за Викинта и Смоленск. Хотят быстрым набегом пройтись через Ржев, Старицу и Тверь, разорить землю, набрать полона и убраться восвояси до подхода великокняжеских дружин. Знают ведь, гадюки, что серьезной силы здесь нет.

Сидящие вокруг бояре встретили известие гробовым молчанием. Я тоже не торопился встревать. Наконец, общее сомнение озвучил Якун.

— А чего ты к нам-то примчался? Нам-то откуда воинов в помощь тебе взять? Свои бы стены уберечь. Ты во Владимир, али в Новгород гонцов шли. Они это литовское гнездо разворошили, пусть топеряча и помогают отбиться.

— Да я послал! — Почти с отчаянием вскричал Ярополк. — Я и во Псков к брату послал, но толку-то! Брат не поможет, у него своих проблем выше крыши. Великий князь далеко, Александру тож не до того… У него свадьба на носу! Пока они соберутся, пока дойдут, от Ржевы одни головешки останутся. — Он вдруг остановился и обвел взглядом притихших бояр. — Только вы не думайте, что в стороне останетесь. Нет! Может литва стены тверские и не возьмет, но землю вокруг пожжет и людишек угонит, это уж точно!

В ответ бояре загомонили, споря друг с другом, а я задумался о том, что возможно, в этот момент судьба дает мне шанс показать, кто здесь в верхневолжье сейчас реальная сила и вокруг кого следует объединяться.

«Что у меня есть на данный момент, — быстро прикинул я, — два взвода стрелков и столько же алебардщиков. Плюс десяток конной разведки. Это сто тридцать бойцов — не густо! Допустим, Тверь пойдет навстречу и согласится помочь. Городовой полк собирать точно не станут, дадут максимум с полсотни детей боярских. Если к этому приплюсовать дружины обоих князей, то получится почти сотня конницы. Ржев выставит ополчение еще на сотню, но вооружение этих я видел и знаю, ожидать многого от них не стоит. В целом, по максимуму, наберется триста тридцать — триста пятьдесят воинов против почти пятисот у литовцев. Причем, у них настоящие профи, а у меня сборная солянка, а не войско!»

Пока я все это обдумывал, в зале уже чуть ли не до драки дошло. Кто-то орет — надо всем миром собраться и литовцев укоротить, но тех меньшинство, и их забивают другие, требующие начать подготовку к осаде и все силы стянуть к Твери. Князья, ни Старицкий, ни Ржевский, с этим не согласны и кричат, что города свои не сдадут.

В этой какофонии я выбрал момент потише и встал.

— Так, уважаемые господа князья и бояре, послушайте, что я вам скажу. — Говорю специально уверенно и безапелляционно, дабы каждый из присутствующих получше запомнил этот момент. — Вы все тут по-своему правы и каждому в такой момент нужно выбирать самому. Помогать ли соседу, али токо о своей хате думать! Я могу за себя лишь сказать и вот что думаю. Коли Ржеву и Старицу без защиты оставить, то сожгут их литовцы, а потом и до нас доберутся. Нам такое не к лицу, но и Тверь совсем без защиты оставлять тоже нехорошо. Потому предлагаю вот что. Я поднимаю свои отряды, а Якун собирает конный городовой полк, и мы идем на помощь Ржеву. Одолеем супостата, честь нам и хвала, а нет, так за это время город к обороне подготовится.

Обоих князей идея насторожила, но выбирать им не приходилось, а вот Тверскому боярству идея понравилась. А что, расходы минимальны, как и проблемы. Я даже могу представить, как каждый из них подумал в тот момент.

Пусть наместник своих людей гробит, ежели ему хочется, да и Якуну, если холку намылят, тоже недурно. Спесь с него давно уже пора сбить.

В общем, на том и порешили. Я выступил в поход через день, Якун чуть позже, но к Старице его полусотня уже догнала нас. Там же к общему строю присоединился и князь Андрей с тремя десятками дружинников, а еще через полтора дня мы, наконец, добрались до Ржевы.

Отбросив воспоминания, смотрю, как из леса показалась колонна. Впереди конница Якуна и Андрея Старицкого, за ней идут уже мои, повзводно и в колонну по трое. Первым взвод стрелков, затем алебардщики, следом четыре больших фургона с высокими бортами и пять повозок с баллистами и ядрами. Замыкают строй еще два взвода.

«Что ж, — мысленно оцениваю порядок, — пока неплохо! Не зря Калида из них дух вышибал! Очень надеюсь, что и в бою они науку не растеряют».

Конница, свернув с дороги, быстро взлетела на вершину, а вот пехота застопорилась. Лошади не справились с бездорожьем и подъемом, и людям пришлось впрягаться им в помощь. Наконец, дружными усилиями они взяли высоту, и Калида тут же начал готовить позицию к бою.

Как расставить бойцов мы с ним и Куранбасой обговорили еще вчера. Я никогда Калиду не расспрашивал, откуда у нищего странника такие широкие военные познания, захочет когда-нибудь сам расскажет. Но точно могу сказать, что знания у него не из книжек, а чисто практические. Иногда, мне даже кажется, что он воевал со всеми и во всех частях света.

Вот и вчера половец, как обычно, молчал, а Калида начал издалека.

— Литовцы уже полвека с тевтонами воюют и многое у них переняли, и тактику, и оружие. Они, как и германцы, завсегда стараются прорвать центр противника тяжелой конницей, а уж затем пускают в прорыв пехоту. Поэтому займем прикрывающий переправу холм и встретим атаку конницы баллистами. Это их притормозит, и тогда ударят арбалетчики, а там уж как бог даст.

В целом, я с тактикой Калиды согласился, но у меня была еще одна не опробованная в бою задумка. Ее по моему указанию отрабатывали стрелки Куранбасы, а Калида отнесся к ней без интереса. Вчера я ему о ней напомнил.

— В центре первую линию выстроим так: фургон со стрелками, взвод алебардщиков, еще один и снова алебардщики. Поскольку наших не стрелковых взводов на все четыре фургона не хватит, то на краю их заменим княжескими пехотинцами. — Еще немного подумав, я добавил. — На левый фланг поставим ржевское ополчение, а на правый боярскую и княжескую конницу. Наш десяток конных стрелков оставим в резерве. Баллисты выстроим позади и чуть выше фургонов.

Калида согласно кивнул, но затея с фургонами ему явно не понравилась, и он все-таки усомнился.

— Дались вам эти телеги, только путаницу внесут. Бойцы из первого взвода не будут видеть бойцов из второго, и чуть что дрогнут, подумав, что одни остались.

Я с ним не спорю, а отрицательно качаю головой.

— Не дрогнут! Ты у них за спиной будешь стоять, а тебя они боятся больше всех литовцев вместе взятых.

Мы с половцев расплылись в улыбке, а Калида только рукой махнул.

— Ну вас! Я им серьезно, а они…

Утро новостей не принесло, а вот к полудню примчался первый дозорный. Слетев с коня, он кинулся ко мне.

— Идет литва! По торопецкой дороге! — Он перевел дух и немного испуганно добавил. — Конницы много! Лошади огромные и всадники все в железе. Идут ходко и скоро здесь будут!

Спрашивать, что значит его «много», бессмысленно, ибо счета парень все равно не знает. Киваю Калиде — объявляй тревогу, а сам, поднявшись, просматриваю кромку леса. Пока никого!

Зарокотал барабан, кстати, тоже мое новшество, и я перевел взгляд на строящиеся отряды. Вчера, уже ближе к вечеру, со Ржева подошел князь Ярополк с тремя десятками конницы и почти полутора сотней ополчения и пеших дружинников. Сразу же собрали военный совет, где я расписал каждому его место. Никто спорить со мной не стал, как и оспаривать мое право командовать. Я даже знаю почему.

Все эти выстроенные телеги и метательные машины вызывают у них неприязнь, но и непроизвольное уважение. К тому же, каждый из них уже успел наслушаться про меня много чего, и могу зуб свой поставить на то, что все они, включая даже спесивого Якуна, связывают ту не слишком высокую вероятность уйти с этого поля живыми только с моей счастливой звездой.

Смотрю как Ярополк вместе со старицким князем выстраивают свои десятки. За ними вытягиваются в линию всадники Якуна. Удовлетворенно подумав, — неплохо, — прохожу вдоль строя баллист. Каждая из них установлена на колесную базу и представляет собой мобильную установку. Эдакая тачанка тринадцатого века с экипажем в пять человек. Водитель, он же конюх, два заряжающих, подносчик снарядов и старший расчета, он же наводчик.

Командиры по очереди рапортуют мне о готовности, и я спускаюсь дальше к фургонам. У каждого опущен внутренний борт, он используется как пандус. Четыре стрелка стоят в фургоне прикрытые наружным бортом. Отстрелявшись, они должны сбежать вниз, а наверх пропустить следующую четверку и так по кругу. Вместе с командиром и замом во взводе тридцать два стрелка. На каждый фургон по шестнадцать, или по четыре четверки обеспечивающие непрерывную стрельбу. Ребята натренированы так, чтобы полный круг занимал необходимое для перезарядки арбалета время.

Первый фургон, первый стрелковый взвод. Одна четверка уже на позиции, остальные ждут внизу. Командир взвода длинный угловатый парень мне хорошо знаком, и, приняв доклад, я уже спрашиваю почти по-товарищески.

— Ну что, Ратиша, не дрогнут твои парни?

Тот, обрадованный проявленным вниманием, аж зарделся.

— Не сомневайся, господин наместник, не подведем!

Далее стоит взвод алебардщиков. Его командир докладывает с характерным иностранным акцентом, и я останавливаюсь перед ним. Это Эрик Хансен, тот самый датчанин, что Иргиль вытащила с того света. Я знаю, у Калиды выслужиться непросто, и раз он поставил иностранца взводным, значит парень действительно толковый.

В памяти мгновенно всплывает все то, что я о нем знаю, и губы непроизвольно растягиваются в ироничную усмешку.

— Как рана, Ханссен из Борншольда, затянулась?

Тот расплывается в довольной улыбке.

— Как на собаке, господин наместник! Не привыкать!

Иду дальше. Следующий фургон, это взвод Ваньки Соболя. Его назначили взводным буквально перед походом, но парень не тушуется и докладывает уверенно, как и учили.

— Смотри не промахнись, Соболь! — Говорю и улыбаюсь, потому что все знают, как стреляет Ванька Соболь.

— Может забьемся! — Улыбается в ответ Ванька, напоминая о своем выстреле этой зимой.

Подыгрывая, я грожу ему пальцем.

— Смотри у меня!

Шутка немного расслабляет замерших в напряжении стрелков, и взвод провожает меня расплывшимися в улыбках лицами.

«Это хорошо!» — Мысленно убеждаю самого себя и иду дальше.

Еще один взвод алебардщиков, за ним следующий фургон-крепость и…

В теории пространство в двадцать пять шагов между двумя фургонами должен занимать взвод алебардщиков, но поскольку у меня их пока только два, то следующие четыре шеренги по восемь бойцов в каждой состоят из ржевских княжеских дружинников. Лица хмурые, но народ матерый. Почти все в кольчугах и шлемах. Щиты оставлены в лагере и в руках у каждого длинные трехметровые копья, как и договаривались с Ярополком.

Дальше стоит сотня городского ополчения и, глядя на плотные ряды, ощетинившиеся копьями, рогатинами и топорами, у меня мелькает непроизвольная мысль.

«Проверять этих — только расстраиваться».

К счастью, мои сомнения разрешает судьба, и над головами разносится крик дозорного.

— Идут! Вона они!

Поворачиваю голову к подножию холма и не сразу нахожу противника.

— Вон они. — Подошедший ко мне Калида указал севернее от дороги. — Товтивил, хоть и молод, но вояка опытный. Дозорные отряды идут веером, сейчас и остальные покажутся.

Теперь и я их увидел. С десяток всадников замерли на самой границе леса. Еще пара мгновений и такой же отряд показался прямо на дороге, а следом за ним и еще один южнее. Оценив нашу позицию, разведка двинулась в обход холма, вынюхивая на предмет скрытой угрозы.

К этому моменту к нам подъехали оба князя. Андрей Старицкий лишь хмуро молчал, а вот Ярополку не терпелось.

— Может я шугану этих. — Он показал на отряд, идущий к переправе в обход холма по Торопецкому тракту.

Поначалу я было подумал, что не стоит разбрасываться, но потом передумал.

— Пожалуй ты прав, князь! Покажи им, что будет если они захотят выйти к броду, оставив высоту за нами.

Ярополк тут же рванул повод, разворачивая коня, но я задержал его.

— Только не зарывайся! Опрокинешь этот десяток и сразу же возвращайся, тракт не пересекай!

Князь что-то недовольно пробурчал в ответ, но я глянул на него так, что спорить он не захотел. Этот взгляд я выработал еще в школе, без него в старших классах делать нечего. В этом времени, к счастью, он работал так же безотказно.

Ярополк умчался к своим, а я на всякий случай выразительно посмотрел на Куранбасу, мол, князь слишком горяч, надо бы подстраховать. Половец понял меня без слов и тут же развернул свою лошадку к конному взводу стрелков.

К этому времени литовцы заметили несущейся на них сверху превосходящий отряд и, видя, что той же дорогой им уйти не удастся, ломанулись прямо через поле. Ярополк, как я и предполагал, на этом не остановился, а бросился их преследовать.

— Вот же, дурень! — В сердцах не утерпел Калида без всякого почтения к княжескому титулу.

Я тоже недовольно скривился в предчувствии дурного, и оно не заставило себя ждать. Едва отряд князя миновал тракт и помчался за уходящими литовцами, как из леса выскочила еще пара десятков всадников вражеской разведки.

Ситуация мгновенно изменилась, теперь уже Ярополк оказывался под угрозой окружения. К всеобщему облегчению, он это заметил и, остановив свой отряд, так же резво устремился обратно. Удалось бы ему вырваться или нет — большой вопрос. Во всяком случае, точно не без потерь, но тут по склону вниз, набирая ход и вытягиваясь в линию, пошел взвод Куранбасы. Демонстративно гикая и улюлюкая, конные стрелки нацелились на засадный отряд, и тот, вынуждено притормозив, развернулся для отражения нападения.

Это момент позволил Ярополку вырваться из почти замкнувшегося капкана, и я мысленно поставил себе плюсик за предусмотрительность. Пообещав, правда, при случае припомнить князю его вопиющую безответственность.

Куранбаса, увидев, что княжеский отряд уже в безопасности, резко развернул своих всадников и повел их обратно. Половцу такой маневр был не в новинку, и он точно рассчитал, когда нужно поворачивать, чтобы у литовцев не было шанса сесть ему на хвост.

Все эти маневры заставили меня изрядно поволноваться, а заодно раз и навсегда решить никогда больше не доверять подобных рискованных операций тем, в хладнокровии и выучке кого я не уверен на все сто процентов.

Но, как говорится, нет худа без добра, пусть и с неоправданным риском, но мы показали Товтивилу, что пока холм под нашим контролем, ему ни к броду, ни к Твери не пройти.

Дальше я уже успокоился и, заняв свой командный пункт у батарей баллист, принялся ждать. События развивались довольно бодро. Литовские колонны выходили из леса и, сходя с дороги, выстраивались в боевой порядок. Пока оставался только один вопрос, пойдут ли они в атаку прямо с марша или отложат до завтра.

Мне было хорошо видно, как к всаднику в богатом плаще и с пером на шлеме подъехало еще трое. Не надо быть провидцем, чтобы догадаться, что Товтивил созвал своих подчиненных на совещание. Разговор был недолгим, и по тому, как бодро поскакали командиры к своим подразделения, стало понятно, что бой будет сегодня.

Литовцы быстро перестроились, и я опять вздохнул с облегчением. Пока все шло без сюрпризов. Как и предсказывал Калида, вперед выдвинулась конница. На вскидку двести-двести пятьдесят всадников, все в кольчужных доспехах и шлемах. Треугольные по тевтонскому образцу щиты, копья и длинные кавалерийские мечи у каждого. Даже отсюда мне видно, что ребята очень серьезные, и проверка будет нешуточной.

По сути, ради нее я и привел сюда своих бойцов, как бы цинично это не звучало. Конечно, и защита тверской земли, и возможность в будущем склонить Ржев и Старицу к союзу, и еще много ради чего мы здесь, но в первую очередь это проверка на зрелость. Проверка моих идей построения войска, проверка уровня подготовки моих парней, да и вообще всей концепции будущего. Если мы не выстоим сейчас в бою с литовцами, то как браться за неподъемное дело борьбы с монгольской империей?

Отбрасываю все ненужные сейчас мысли. Внизу уже взметнулись знамёна и послышались гортанные литовские команды.

Даю отмашку, и по порядкам понеслась команда.

— То-о-овсь!

Тут же натужно заскрипели блоки баллист, и стрелки начали взводить арбалеты. Передние шеренги алебардщиков опустили свое грозное оружие, и, словно почувствовав напряжение людей, тревожно заржали кони.

Литовская конница шагом двинулась вперед, за ней, не отставая, пошли шеренги пехоты.

«Этих, — отмечаю про себя, — сотни три, вооружены похуже, но щиты и копья у всех. Шлемы в основном кожаные или кольчужные койфы».

Смотрю на приближающегося врага и, как-то враз успокоившись, прикидываю.

«Идут пока шагом, что говорит об опытности их командира. До наших передовых шеренг около восьмисот метров, если рвануть в галоп сразу, то к вершине холма лошади выдохнутся. Думаю, с учетом встречи возможной контратаки пойдут во весь опор метров с пятисот».

Баллисты уже взведены, и я командую.

— Дальнобойным заряжай!

Дальнобойные — это небольшие, пятикилограммовые керамические ядра. На равнине их проверенная дальность полета двести пятьдесят шагов. Здесь же вчера пристрелялись, с учетом возвышенности вышло триста двадцать. Эта дистанция отмечена на склоне едва заметными вехами.

Земля вздрогнула, когда тяжелая конница пошла в галоп, и мгновения застучали в висках ударами молота.

Оскаленные лошадиные морды растут прямо на глазах. Нацеленные копья, вскинутые мечи и оглушающий топот копыт! Тут главное не сломаться и проявить хладнокровие. Это первый наш бой и расчетам баллист дан жесткий приказ — без команды не стрелять.

Командиры смотрят на меня, а я на склон. Под дикое завывание несется конница, и дистанция стремительно уменьшается. Я вскидываю руку. Четыреста пятьдесят шагов, четыреста, триста пятьдесят!

— Огонь! — Ору я как бешеный и взмахиваю рукой.

Тук, тук, тук… Молотки вышибают затворы, и, шипя огненными хвостами, ядра устремляются к небу.

Бах, бах, бах… Вспыхивают вспышки разрывов в передней линии конницы. Дикое ржание, крики боли, вздыбленные лошадиные копыта! Конная лава чуть притормаживает и теряет набранный ход, а мои заряжающие уже крутят барабаны по новой, наматывая взводящие тросы баллист.

— Тяжелым! — Ору я, перекрикивая царящий грохот, — Стрелять по готовности!

Как эхо разносится дубляж командиров орудий.

Тяжелым,…желым,…желым!

Это уже заряд посерьезней, килограммов на двадцать, и летит он всего метров на пятьдесят. Тут и мерять ничего не надо, тут вопрос только в сноровке и скорости. Успеют мои парни взвести баллисты или нет. По сути, первый залп — это только, чтобы придержать набравшую ход конницу и дать парням шанс зарядиться.

Литовские всадники уже совсем близко. Пятьдесят шагов в таком деле, это как в упор. Уже видны перекошенные лица, пена на лошадиных губах и нацеленные прямо тебе в грудь смертоносные наконечники копий.

Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в плоть, но я не чувствую боли. Я жду! И вот он долгожданный звук!

Тук, тук, тук… Тяжелые шары взлетают навстречу несущейся смерти.

Бах! В этот раз грохнуло так грохнуло, и перед кавалерийский линией встала стена огня. В черном дыму заметались тени с горящими гривами. Понеслись в стороны перепуганные кони, топча своих упавших всадников.

Строй конницы смешался и практически остановился, и в этот момент заработали арбалетчики.

Ширк, ширк, ширк! Безостановочным дождем понеслись смертоносные жала, кося еще оставшихся в седлах литовцев. Из двухсот пятидесяти всадников до линии алебардщиков добралась едва ли половина, но это уже совсем не те герои, что собирались рубить врагов и сеять смерть. Это совсем очумелые и плохо соображающие люди, попавшие под жернова тяжелых топоров.

Потеряв скорость, они попытались прорваться между фургонами, но эта безнадежная атака продержалась буквально пару минут. Ровно до того момента как рыцарь с пером на шлеме схватился за грудь и припал к луке седла.

— Товтивила ранило! — Пронеслось по рядам, и это стало последней каплей.

Литовские всадники, развернув коней, понеслись вниз по склону, сминая только-только подоспевшую пехоту. Вслед им ударил последний заряд арбалетных болтов, и, не дожидаясь моей команды, Якун и князья бросили в бой свои дружины, довершая разгром и царящий на поле боя хаос.

Все произошло так стремительно и настолько превзошло самые смелые мои ожидания, что я слегка оторопел.

Поворачиваюсь к Калиде и не нахожу слов от растерянности.

— Ты видел?! Нет, ты видел как мы их!

И тут меня прорвало. От переполняющих эмоций, я буквально повис на нем, продолжая радостно вопить.

— Как мы их, а! Нет, ну молодцы! Все молодцы! Герои!

Отпустив, наконец, не знающего как бы выбраться Калиду, я сорвался с места, и, подбежав к первому расчету баллисты, стиснул в объятиях сначала командира, а потом и всех остальных.

— Молодцы! Молодцы, братцы! Спасибо вам всем!

Они сияют счастливыми лицами, но от стеснительности жмутся, не зная куда деть свои мозолистые руки. В этом времени не принято слишком уж проявлять свою радость, но сегодня мне можно. Этот день, это поле под Ржевом останется с нами навсегда! И теперь я уже твердо уверен, отсюда с этого победоносного холма начинается новая, еще неизвестная история России!