В голове моей полный царит кавардак:

От навязчивых дум не избавлюсь никак,

Не избавлюсь никак от навязчивых дум:

Что изменится в мире, когда я уйду?

В старом шкафу, на книжной полке

Стоят аккуратно классиков томики.

А на шкафу, над полкою с книжками,

Сидит позабытый плюшевый мишка.

Кто-то смеётся, кто-то рыдает,

Кто-то всегда спокоен.

Тот невредим, а этот — изранен,

Этих уносят с поля.

Пусть в душе поселилась тревога

И её не прогонишь прочь;

Пусть единственную дорогу

Размывает осенний дождь;

Я однажды письмо сам себе напишу

И в свой ящик почтовый его опущу.

Я достану письмо через несколько дней.

Я в письме прочитаю о жизни своей.

Может быть, надо мной кто-то станет смеяться,

Только я всё равно вам признаться готов,

Что безумно хотел бы сейчас оказаться

В одной чудной Стране Самых Сказочных Снов.

Вы не волнуйтесь,

Всё в полном порядке!

Просто со Смертью

Играю я в прятки.

Так продолжается

Несколько лет:

Смерть меня видит,

Я Её — нет.

Кто-то вздохнёт,

Кто-то всплакнёт,

Кто-то плечами пожмёт.

Кто-то кивнёт

И снова начнёт

Очередной анекдот.

В театре человеческих теней

Мелькают силуэты на стене –

Туда-сюда мелькают целый день,

Сливаясь все в одну сплошную тень.

Кто сможет меня взять и научить,

Как от одной другую отличить?

И мне осознавать немного странно,

Что каждая тень — индивидуальна.

Осенний вечер скучен до зевоты.

Брожу, нахохлившись, тепло храня.

А в окнах — свет. Сейчас там ждут кого-то,

Кого-то ждут — но только не меня.

Как незаметно время пролетает!

Как будто в домне, плавятся года.

Как вас — не знаю, а меня пугают

Два слова: "навсегда" и "никогда".

Был ещё слишком мал

Он — и не понимал,

Что теперь у него есть хозяин.

Лишь один только смог

Миг запомнить щенок –

Миг, когда его на руки взяли.

Как докричаться нелегко до Бога!

Сквозь шум не слышит, как тут ни кричи…

Давайте, люди, помолчим немного!

Вот просто так возьмём и помолчим!

Этой ночью Вы вновь до утра танцевали…

Если б знал это кто-нибудь видевший Вас,

Он, конечно, поверил бы в это едва ли –

В то, что каждую ночь Вы танцуете вальс.

На свет по заказу науки когда-то –

Точнее не помню уже –

Меня породил коллектив бородатых,

Очкастых учёных мужей.

Но вскоре покинуть науки обитель

Отцы мои мне помогли,

И вот я вращаюсь с тех пор по орбите –

Искусственный спутник Земли.

В житейской повседневной суете,

Один из многих тысяч будней серых,

День пролетел — обычный самый день,

Почти мгновенно позабытый всеми.

Порой закладывая виражи,

Порой дорогой торною, что чаще,

Идёт — бредёт себе старуха Жизнь

И за руку нас за собою тащит.

Мы все порою, не боясь греха,

Ворчим беззлобно в разговоре праздном

На жизнь, которая, хоть не плоха,

Но монотонна и однообразна.

Даже в нашем непростом

Бурном веке,

Точно так же, как и в веке

Ином,

Очень нужен человек

Человеку,

И иного нам, друзья,

Не дано.

Окончив жизненный свой путь,

Что нами пройден тут,

Мы все уйдём когда-нибудь

Во тьму и пустоту.

Всё испарится, как туман,

Рассеется, как дым;

И лишь правдивые весьма

Останутся следы.

Жизнь пройдёт парадом.

Что же будет после?

Никого нет рядом.

Никого нет возле.

Всю жизнь мою, словно проклятье, тоска

Неслышно крадётся за мною.

Всю жизнь ощущаю я хищный оскал

Её — за своею спиною.

Я в самом страшном сне не мог увидеть никогда,

Что в подсознанье сжатая пружина,

Из-под контроля выйдя, приведёт меня сюда –

В колонию особого режима.

Обойдусь этой ночью без сна я,

Не коснусь головою подушки.

Вместо сна мне — поляна лесная

Да Луна высоко над опушкой.

Мёртвого волка никчёмный оскал.

Бывшего леса гниющие пни.

Ржавый корабль на последней мели.

Строй нерушимый могильных крестов.

Баю-баюшки-баю,

Колыбельную пою.

Все окончены дела,

День ушёл, и ночь пришла.

Тихо падают с неба снежинки,

Зарождаясь в небесной дали,

И собой укрывают морщинки

Постаревшей осенней земли.

В грациозном задумчивом танце

Всё друг к другу застенчиво льнут

Белоснежные неба посланцы,

Что земле объявило войну.

Танцует вальс опавшая листва,

Отдавшись танцу до самозабвенья.

Обречена, но всё ещё жива,

Ещё свежа и не подвластна тленью.

Пока хватает времени и сил,

Кружит листва, забыв про всё на свете.

Её на "жёлтый танец" пригласил

Галантный кавалер — лохматый ветер.

Когда-то Маруся была молода и красива…

Теперь бабе Мане уже что-то около ста.

Подобными ей и сильна была прежде Россия!

А жизнь её обыкновенна вполне и проста.

Мысль меня одолевает часто:

Как была бы легче жизнь людей,

Если б мы могли минуты счастья

Где-нибудь хранить "на чёрный день";

Жизнь пролетает быстрокрылой птицей,

Уходит, словно сквозь песок вода.

Что было — то исчезло навсегда

И никогда уже не повторится.

Снова душу — тоска

Да печаль одолели:

Всё идёт, да не так,

Всё идёт еле-еле,

Кое-как, вкривь да вкось,

Через пень да колоду,

Под крутой под откос

Да в гнилое болото.

Может, я, как говорят, рехнулся вовсе,

Может, я, как говорят, сбесился с жиру,

Только я сейчас бы с радостью всё бросил

И в вагон бы сел купейный пассажиром.

Из жизни мы, свои прожив года,

Уходим без возврата, без следа,

И всем без исключения из нас

Уйти навеки предстоит в свой час.

словно в смерть, рванулся в бой

И в нём Его прикрыл собой;

А Он рванулся вслед за мной,

Но — прячась за моей спиной,

И этим самым в том бою

Жизнь сохранить сумел свою.

Он устоял. Он уцелел.

А я теперь лежу в земле,

В бою застрелен и забыт.

А у Него — семья и быт.

Он в уваженьи и в чести.

Он — бог войны теперь почти:

Уже герой, ещё не стар…

И вот Он пишет мемуар,

Что это Он рванулся в бой

И в нём меня прикрыл собой;

Что это Он оборонял

За Ним стоявшего меня;

Что за бронёй Его спины

Я и не видел той войны…

И вот уж Он — вдвойне герой;

И за Него толпа — горой.

Ему хвалу вовсю поют.

Ему ещё Звезду дают.

А я — убит. А я — гнию,

Собой прикрыв Его в бою…

Ну вот и открыта заветная дверь,

И Ключ Золотой нам не нужен теперь,

И всё наконец-то уже позади…

Тогда отчего же так тяжко в груди?

Бежит Буратино по лестнице вниз,

За ним — Артемон, издав радостный визг,

И даже Мальвина, почти не дыша,

С опаскою первый свой делает шаг,

И капли дождя, словно в травах роса,

Сверкают в Её голубых волосах…

Всё, нет больше шансов. Надежды мертвы:

Мальвина меня не полюбит, увы…

В одной стране далёкой

С названием мудрёным,

Где ветер тихо гладит

Верхушки сонных трав,

Где солнце щедро льётся

На пальмовые кроны,

Где мирно плещет море,

Жил Розовый Жираф.

Нет, никому не говори

О том, что теплится внутри;

О том, какая тяжесть дум

Твой занимает часто ум;

О том, чем дышишь и живёшь;

О том, чего от жизни ждёшь;

О том, что грезится в ночи –

Молчи, прошу тебя, молчи!

Пришла весна. Теплеет помаленьку,

Вовсю звенит весёлая капель,

И из-под юбок первые коленки

Всё чаще появляются теперь.

Вечер был одинок, как библейское слово в начале.

С неба мелкими каплями падала тихо тоска.

Я в холодной квартире — недужен, ненужен, печален –

Одиночество в вязкой густой тишине полоскал.

Настроение было моё в этот вечер — не очень,

Настроение было моё — хоть в могилу ложись.

Ничего у меня не стряслось, просто, как всегда, к ночи

Обострилась привычно болезнь под названием "жизнь".

А помнишь, ты строил воздушные чудные замки

И юными грёзами с щедростью их заселял?

В чащобах тогда жили лешие, в реках — русалки,

И каждую ночь Сивка-Бурка скакал по полям.

В них жили твои идеалы, герои, кумиры,

Надежды, иллюзии, чаяния и мечты,

И были тогда средоточием целого мира

Воздушные замки, которые выстроил ты.

Между шкафом и стеной в гостиной

Будучи оброненным однажды,

Он лежал в пыли и паутине –

Самолётик маленький бумажный.

Много времени прошло, пожалуй,

С той поры, как им играли дети.

Затерявшийся, в углу лежал он

И уже давно смирился с этим.

Только месяц прошёл с того дня, как мы вышли из порта.

Их немало пройдёт, прежде чем мы вернёмся назад…

Тихо-тихо вокруг. Только плещутся волны за бортом

И гитарной струною тугие звенят паруса.

Душа человека из мира ушла.

Исчез безвозвратно кусочек тепла.

На том месте в жизни, что он занимал,

Зияет пустой и холодный провал.

Только взгляд лишь в минувшее брошу я –

Ясно вижу опять, как сейчас,

Как тропинка лесная заросшая

Привела в сказку дивную нас,

Где паслись озорными барашками

Облака в вышине голубой

И кивала поляна ромашками,

Нас радушно встречая с тобой.

На старом фото всё без перемен.

По-прежнему немая сцена длится:

Сквозь толщу времени, сквозь прах и тлен

На нас всё так же смотрят те же лица.

В числе других таких же мудрых фраз

Мне приходилось слышать много раз

О том, что всё, мол, в жизни повторится,

Что время по спирали держит путь –

И, совершив виток, когда-нибудь

Всё снова в то же место возвратится.

"Вечная весна — в одиночной камере…"

(Егор Летов)

В далёкие минувшие деньки,

Когда гораздо были мы моложе

И на себя теперешних таких

Ну совершенно не были похожи,

Мы тайные лелеяли мечты:

Пролезть на космодром, угнать ракету

И в космос улететь — лишь я и ты,

Да быстрая хвостатая комета.

"Ведь нет мудрее педагога,

Чем наша собственная жизнь."

(Игорь Тальков)

Мы бредём — и смерть идёт вблизи –

Через жизни минные поля.

Скорой нам погибелью грозит

Заминированная земля.

Каждый шаг опасен и чреват:

Влево, вправо — взрыв, того и жди…

Мы бредём, не падая едва,

И упорно под ноги глядим.

Не плачь, малыш, коль смотрит ночь в окно,

А мамы нет, и ты один в квартире.

Домой вернётся мама всё равно –

И счастье воцарится в вашем мире,

И страх под шкаф закатится, как мяч…

Вернётся мама — только ты не плачь!

После летнего короткого дождя

На асфальте мокром лужицы блестят.

В луже, где водой прикрыто дно едва,

Золотая Рыбка чахнет, чуть жива.

Возле самой черты разделительной между мирами,

Где иной мир прекрасен, а наш мир — жесток и суров,

Я бы выстроил Храм и служил бы священником в Храме –

Доброволец — солдат, постовой на границе миров.

Николай Лисин

Приду домой, поставлю обувь в угол,

Неторопливо тёплый душ приму,

Усталость смыв, заботы, крики, ругань…

Как хорошо в квартире одному!

Мы покидаем Этот Свет,

Когда снедает нас усталость,

Когда ни сил, ни цели нет

И смысла в жизни не осталось.

У смерти — множество личин:

Болезни, прожитые годы…

Но главная из всех причин –

Само желание Ухода.

В классе девчонку дразнили обидно:

Издавна так повелось.

Ну не давал всем покоя, как видно,

Цвет её рыжих волос!

(Зарисовка)

В квадрате стен, меж потолком и полом,

Как между молотом и наковальней,

Сижу весь день, тоски неясной полон

В пять баллов — по системе пятибалльной.

В жизни мы без исключенья все

Крутимся, как белки в колесе.

Помня, что движенье — это всё,

Мы сильней вращаем колесо,

Уходя — уходи! Не скорби, не жалей ни о чём,

На оставленное не оглядывайся чрез плечо.

Хлопнуть хочется дверью — но ты лишь закрой тихо дверь…

Уходя — уходи! Так для всех будет лучше, поверь.

По синему небу плывут облака,

В единый построившись ряд.

И кажется мне, будто из молока

Они целиком состоят;

И коль облакам надавить на бока,

До них дотянувшись рукой,

Прольются тогда не водой облака,

А вкусным парным молоком.

"Испытать не хотите ль свою вы удачу?" –

Продавец заговорщицки мне подмигнул

И дешёвый билет лотерейный на сдачу,

Как билет в кущи райские, мне протянул.

…А утром был кофе, остывший, как прах мертвеца,

Обманчиво-горький, как слёзы вдовы молодой.

Остатки последнего сна убираю с лица

и вновь убегаю, захвачен дневной суетой.

Глубоко под землёю, в одном из укрытий,

В ответвлении тайной пещерной норы

Саркофаг кем-то вырублен в скальном граните

И гранитной плитой, словно крышкой, накрыт.

В лесу дремучем и густом

затерян мрачный старый дом.

Томится Радость в доме том –

одна в глуши лесной.

Кругом свирепствует беда,

там царство холода и льда,

но я иду, иду туда,

ведь мой фонарь — со мной.

В воду камень упал, как нередко бывает такое.

В топком илистом дне он зарылся, подобно другим.

Взволновалась вода, на мгновенье лишившись покоя –

И пошли расходиться от места паденья круги.

У осени янтарные глаза.

И золотисто-жёлтая коса.

Опавшею листвою на ветру,

вращаясь, кружит осень по двору.

Я подхожу к окну — и всякий раз

встречаю взгляд её печальных глаз.

Я отхожу — она мне смотрит вслед.

Одна и та же осень. Много лет.

Тёмный омут — и тих, и глубок.

В нём, сливаясь с неспешной рекой,

обитает отшельником бог,

отошедший от дел на покой.

Я вижу звуки, вижу наяву.

Я вижу, как по воздуху плывут

они. Я их всей кожей осязаю,

когда они, как копьями пронзая

меня — в мой мозг пытаются войти,

и лезут в ноздри, и в глаза, и в уши,

и оглушают, и слепят, и душат

меня все эти звуки во плоти.

Мой Ангел нем. Безмолвен Ангел мой,

молчания обетом будто связан.

Бреду, подобно нищему с сумой,

наполненной страданьями, по грязи

пути, что Свыше предначертан мне,

и к Ангелу взываю в исступленьи –

но тонут в равнодушной тишине,

не вызвав отклика, мои моленья.

Сегодняшний рассвет с позавчерашним вкусом

вновь вызвал боль в висках и тошноту в груди.

Вот новый день пришёл, и смотрит Иисусом,

и за ухо берёт: вставай, мол, и иди.

Знакомятся в детстве порою чудно!

Мы — не исключение тоже:

Она мне язык показала в окно,

Я скорчил ей зверскую рожу.

Звёзд жемчужины в кудри ветвей вплетены.

Облака проплывают, как тени.

Под оркестр ветров, под софитом луны

Ночь танцует на уличной сцене.

Начинается утро — такое же, как и всегда:

поднимается Солнце на небо неспешно и чинно;

и в аквариуме просыпается снова вода,

хоть от спящей и мёртвой практически неотличима.

По ночам, задыхаясь от серой невнятной тоски

и вгрызаясь в губу, ощущаю сильнее и чаще,

как один за другим опадают мои лепестки

от отравы в моей вот уж ополовиненной чаше.

Вечер хмуро глядит из окна.

Ярко комната освещена:

подступающей ночи назло,

в ней уютно, тепло и светло.

Мы — муравьи, и ты, и я.

Куда ни погляди,

мы все — единая семья,

сплочённый коллектив.

У нас есть пища на столе,

уютный тёплый дом.

Идём мы твёрдо по земле,

живём своим трудом.

Не спится. Вновь не спится. Человек

лежит недвижно, частью мирозданья,

и смотрит, как клубится подсознанье

с той стороны его закрытых век.

Из глубины опять всплывает муть,

и с этим снова должен он мириться,

вздыхая — медленно, чтоб не спугнуть

зачатки снов на сомкнутых ресницах.

В окне Луна. За окнами зима.

Ах, сколько раз уже в такую пору

в отчаянии он сходил с ума,

но возвращался в ум довольно скоро!

Быть умным — трудно. Надобно уметь

знать истину, читая между строчек

и золотом не признавая медь,

которая в большой чести у прочих,

распознавать лицо среди личин,

кивать картузам, кланяться коронам

и никогда не путаться в мудрёном

переплетеньи следствий и причин.

Ребёнок-Время (Бог, Христос, Аллах…)

нас лепит, как куличики, из праха.

Живём от сотворенья мы до краха,

чтоб после снова обратиться в прах.

Не блещут эти мысли новизной;

лишённые практического толка,

они наш разум впечатляют только

ночами, облучёнными Луной.

…Но сон берёт его, подкравшись, в плен,

короткий, но значительный, как хокку –

и стынет лунный отблеск на столе,

и тело остывает потихоньку…

В Мёртвом Городе — тишина,

запустение, холод, тьма,

лишь бродячих собак Луна

сводит здесь по ночам с ума.

Эта осень своими дождями сведёт нас с ума.

Отсыревшие дни — вот и всё, что нам видно из окон.

Эта осень прочна, но она — это только лишь кокон,

лишь укрытие, где наливается силой зима.

Ах, до чего порой обманчива природа,

Как любит пошутить с людьми она подчас!

К нам в Город Дураков приехал Цирк Уродов,

Чтоб показать себя и поглядеть на нас.

Может быть, это просто подходит назначенный срок,

может быть, это зрелого возраста призрак маячит,

но я строю так нужный мне маленький тёплый мирок –

своё личное царство, где всё совершенно иначе.

И снова, и снова,

влиянием скрытых причин,

рождается Слово

в глубокой бессонной ночи.

Из мира иного

однажды приходит на свет

особое Слово,

подобных которому нет.

Дела и заботы откину до завтра, поставлю на паузу споры.

Темнеет, сгущается воздух ночной — и неспешно, глоток за глотком,

я пью эту ночь, я смакую её чёрный байховый чай из фарфора

тончайшего — чай, чуть разбавленный лунным, так нужным к нему молоком.

Я позабыть не в силах до сих пор,

хотя прошло немало лет уже,

обшарпанный больничный коридор

на провонявшем хлоркой этаже.

От жизни не жди ни большой любви,

ни счастья, ни денег в дом.

Не жди ничего. Просто так живи,

найдя утешенье в том.

Надежд не питай — и судьбой тогда

не будешь обманут ты.

Мечты, устремления — всё суета,

бессмысленны и пусты.

Удел песчинки труден и жесток:

воздушный увлечёт её поток

и зашвырнёт в заоблачные выси…

Лети, песчинка! Покорись судьбе,

ведь против ветра не пойти тебе,

и от тебя здесь мало что зависит.

Вот — сад моей души. Он пуст. Он плох,

в подмётки не годится райским кущам:

стволы деревьев покрывает мох,

кругом — репейник и чертополох…

Мой сад давно заброшен и запущен.

Аффирмации в стихах.

С улыбкой рукой на прощанье взмахнув,

Весна вновь до марта ушла.

Но лето явилось, сменяя весну,

С корзиною, полной тепла –

И, не торопясь, сквозь дома и дворы,

Расслаблен, улыбчив и юн,

Дней летних гонцом, авангардом жары

Идёт долгожданный Июнь.

Я касаюсь губами засушенных слов.

Я вдыхаю в них жизнь, я вливаю в них кровь,

власть творца обретая над ними.

Рассыпаю по звукам слова там и тут,

заполняя пустоты, шепчу в пустоту

твоё гордое имя.

Брат, я так скучаю по тебе!

Хоть услышишь ты меня едва ли –

знай, что боль не сделалась слабей

оттого, что годы миновали.

Я — куст. Пророс из семени. Расту

в пыли и суматохе придорожной.

Ещё не мак, уже не подорожник.

Один, как и положено кусту.

Я школьником юным себя ощущаю:

решаю задачи, примеры решаю.

Пытаюсь решить я упорно и честно

задачу, где множество есть неизвестных.

Порой в обычной уличной толпе

вдруг кто-то обернётся невзначай,

скользнёт случайным взглядом по тебе,

небрежно брошенным из — за плеча,

и отвернётся вновь.

…И ночь клубилась, и Луна плыла,

и звёзды были разуменья выше,

когда он из своей квартиры вышел,

из своего уютного угла.

Вот лук вновь распрямился — и стрела,

послушная ему, в полёт ушла.

Со свистом рассекая пустоту,

скользит и набирает высоту.

Что ждёт стрелу в конце её пути?

К чему она в итоге прилетит?

Но чем бы тот ни завершился путь,

стрелу в колчан обратно не вернуть.

Мой поезд уехал, а я на него опоздал.

Мой поезд уехал, и, как говорят, навсегда.

Вздохну, улыбнусь и поставлю у ног чемодан:

ну что ж, подожду, ведь мой поезд вернётся сюда.

Первопроходцем быть непросто:

Ногами бездорожье мерять,

Отмахивать вслепую вёрсты

И лишь в одну удачу верить.

Страшат опасности до дрожи,

Неведомое душу студит;

Но просто делай то, что должен,

И будь что будет. Будь что будет.

На вокзале надрывно гудят поезда,

Пассажирскую кровь леденя.

Я немного замешкался, чуть опоздал —

И мой поезд ушёл без меня.

Везде и всюду сей своё зерно,

чтоб шанс имело прорасти оно.

Пусть нет к тому условий — всё равно

везде и всюду сей своё зерно!

Я был весьма талантливым рождён,

Способностями щедро награждён;

Но, к сожаленью, этот Божий дар

Воспринимал я как судьбы удар.

Стекает время каплями дождя

по тонкой слюдяной перегородке.

Дождь за окном, застенчивый и робкий,

шуршит накидкой, мимо проходя.

Не бойся, мой друг, перемен! Если им пришёл срок —

выходит, так быть и должно, и не будет иначе.

Поглубже вдохни и шагни за знакомый порог.

Смелее! Ведь только лишь смелых так любит удача!

Как часто, слыша поговорку эту,

Опять я убеждался и опять,

Что и на самом деле хуже нету,

Чем что-то ждать и что-то догонять.

Если в душе и теле

силы сожгла усталость,

значит, до самой цели

сделать лишь шаг осталось.

(Для песни в женском исполнении)

Друг другу не звонили мы с утра:

Друг с другом мы поссорились вчера.

Проходит день. Идёт за часом час,

Но в телефонах тишина у нас.