На фото всё было правильно. Доярка и корова. Ничего лишнего, и тем более сомнительного. Вот только вид они имели неподобающий для серьёзного печатного органа. Рупора райкома КПСС Берёзовского района. И, тем более, для его первой страницы.

Василиса доверчиво тыкалась большой рогатой мордой доярке в щеку. Агриппина улыбалась. Улыбка, чуть смущённая и счастливая преображала её простое лицо. На щеках появились лукавые ямочки. В уголках глаз наметились морщинки, которые появляются у людей, которые часто и охотно смеются.

Один снимок рассказывал об Агриппине больше, чем несколько страниц автобиографии. Но по мнению товарища Комарова в жёсткие рамки советской прессы такой образ не укладывался.

Не понимаю я товарища Комарова. Конечно, поорать на безответных сотрудников милое дело для чиновника любой эпохи. Тем более что своим криком руководитель проводит между собой и подчинёнными чёткую грань: «я не с вами, вы накосячили — вам и разгребать». Это даже не гнев, а защитная реакция.

Но в глазах «ответственного сотрудника» явно светится злорадство. В данном антураже совершенно неуместное.

Это даже не родственное: «а я тебе говорила» с которым матери льют зелёнку на разбитые коленки своих чад, торжествуя и сочувствуя разом.

Ведь ясно, что если влетит, то и ему в первую очередь. Но что-то такое есть, из за чего скандал вокруг газеты греет его жалкую душонку.

Может, он тоже влюблён в Подосинкину и своим диктатом хочет сломить её ранимую натуру?

А что? Повесить её над административной пропастью за очередной «залёт». Потом показательно спасти, обогреть, приласкать… Действует безотказно. На себе недавно ощутил её благодарность.

Присматриваюсь к Комарову. На Ромео он не тянет. Хотя в таких непрезентабельных омутах водятся самые жирные черти.

Про личную жизнь его я ничего не знаю. Тут нет соцсетей, которые в минуту вывалят всю подноготную.

Может у него дом полная чаша и семеро по лавкам. А, может, женат на карьере и коротает одинокие вечера в обнимку с партбилетом и в мечтах о должностях и регалиях.

В голове всплывает товарищ Сатанеев из «Чародеев». Похож? Если волосики на лысину зализать, то похож.

—.. у аппарата, — весомо говорит Комаров.

В глазах торжество.

— В курсе… Альберт Ветров постарался, вы слышали про него… Стажёр… При преступном попустительстве… Принимаем меры… Сделаем организационные выводы…

Он замолкает, взгляд становится злым.

— Ветрова прислать? — уточняет Комаров. — Его самого не нужно? Понял, Эдуард Ашотович, будет исполнено, — он быстро кивает, словно на другом конце провода увидят его рвение. — Завтра всё будет у вас…

Он ещё какое-то время прислушивается, а потом аккуратно кладёт трубку.

В кабине повисает тишина. Слышно, как в коридоре кто-то сопит. Судя по тембру, кто-то внушительный. Нинель или мужчина с эскобаровскими усами.

— Над вами всё «Знамя Ильича» смеялось, — трагически восклицает он. — Всей редакцией.

— И? — выдерживаю его взгляд. Разговор этим явно не ограничился.

— Статью берут в «Ленинец», кривится Комаров. — Человеческая история им понадобилась. Так что… доработайте свой материал. Добавьте в него… живости там, душевности.

— И фото берут? — уточняю

— Его тоже, — на лице Комарова искренне недоумение, — занесёшь мне в кабинет плёнки свои… негативы… я их в область отправлю.

— Там плёнки не нужны… — пытаюсь объяснить, что контраст я вытягивал на печати и лучше подойдет готовая фотография.

Мои слова летят ему в спину. Комаров выходит не слушая. Из коридора слышен возмущённый писк Нинели и шипение «ответственного работника». Он с ходу врезался в живую пробку, которую образовали в коридоре любопытные сотрудники.

— Так это, получается, хорошо? — удивлённо говорит Уколов. — В «Ленинец» материал забрали. Не каждый месяц такая удача! Чего он взбеленился?!

«Ленинец» — это серьёзно. Пухлое еженедельное приложение к областной газете. В той же убогой двухцветной полиграфии, но уменьшенном, почти журнальном формате. На моей памяти он переживал упадок. Скатился в джинсу и заказуху, прежде чем сдохнуть, уступив дорогу глянцу.

Ваграмян его потом и задушит. А потом удачно приватизирует в свою пользу всё, что останется.

Зато сейчас, при полном отсутствии конкуренции, «Знамя Ильича» и «Ленинец» находятся на вершине пищевой цепочки. Вот и забирают из районок «сливки».

Никто не в обиде. Уколыч радуется. Наверно, ему гонорар заплатят. Интересно, перепадёт ли что-нибудь стажёру?

— Не знаю, что ему нужно, — устало машет ладошкой Подосинкина.

Эмоциональная встряска оставила редакторшу без сил. Тут же этим пользуюсь.

— Алик, ты куда?

— Плёнки относить, Марина Викторовна, — отвечаю, — слышали, что товарищ Комаров сказал.

Никакие плёнки я никуда, конечно, не несу. Он требовал «сегодня», а до вечера ещё далеко.

То, что фото взяли в «Ленинец» радует по двум причинам. С одной стороны — это престиж. Стажёр, в профессии без году неделя и печатается на всю область.

Тут же понимаю, что это чистая везуха. И повторится она, скорее всего, нескоро. Значит, строить серьёзные планы на основе подобных успехов не стоит.

Вторая причина весомее. Мой подход находит отклик. Наивная и человечная фотография понравилась кому-то из начальства, и сама пробила себе дорогу. Уверен, что на пути встретится ещё немало идиотов с собственным драгоценным мнением. Но радует, что ситуация в принципе не безнадёжна.

С этими мыслями завожу мопед и направляюсь в Кадышев. Людмила Прокофьевна не иначе как заждалась моего визита.

Богиня сельской торговли, как обычно, восседает в своей каморке без окон. Одной рукой она артистично препарирует стопу бумаг. Пальцы второй порхают над массивным агрегатом. Сначала мне кажется, что это какой-то древний ноутбук. Я даже на всякий случай глаза протираю, дабы избежать ошибки.

Нет, это всего лишь калькулятор. Цифры загадочно мигают зелёным. Кнопки сыто щёлкают. Но по сравнению с виденными в этом кабинете, это — верх прогресса. И более того скажу, ещё и пижонство.

— Подожди пять минут, — без всякого «здрасти» заявляет мне заведующая.

Киваю в ответ и устраиваюсь на стуле. Хуже нет, чем человека с мысли сбивать. В кабинете разглядывать особо нечего. Полки забитые папками. На стене несколько грамот и один вымпел. За спиной двухъярусный сейф, или точнее «несгораемый шкаф». На сейф это слегка облупившееся сооружение не тянет.

Хозяйка помещения с обстановкой резко контрастирует. На ней снова костюм, на этот раз темно-синий. Вместо брюк узкая юбка-карандаш, которая сидит безупречно. Макияж хоть и грешит модной синевой на веках, но не режет глаз. На шее сразу несколько золотых цепочек разной длины и толщины. На самой длинной висит кулон в виде ключика. Кулон игриво притягивает внимание к пиджачному вырезу.

Людмила Прокофьевна весьма хороша собой, и знает себе цену. Кажется, она замечает мой взгляд, но не обращает на него внимания.

Это редкость. Женщины всегда чувствуют, когда за ними наблюдают. Но реагируют по-разному. Одни начинают двигаться кокетливее, словно напоказ. Выставляют зрителю улучшенную версию себя.

Другие нервничают, дёргаются, начинают стесняться и ошибаться после чего, либо уходят, либо дают наблюдателю втык.

А у заведующей полный дзен.

— У вас что, бухгалтера нет? — спрашиваю, когда стопка бумаг заканчивается. — Или кто там этим должен заниматься по штату? Вряд ли вы.

— Деньги счет любят, — сердито говорит она, как будто в этот раз чего-то недосчиталась, — ты чего пришёл?

В интонации читается «припёрся», но она сглаживает углы. Не верю, что она не помнит о нашей договорённости. Просто решила показать характер.

— Вот, — кладу перед ней шоколадку «Цирк».

— Подкупить меня решил? — фыркает заведующая, но с любопытством.

— Беспокоюсь я о вас, Людмила Прокофьевна, — говорю, — Бри… то есть передовые учёные выяснили, что от сидения в тёмном помещении без естественного света у человека уходит радость. А шоколад содержит тот самый гормон радости, который в вашей ситуации просто необходим.

Заведующая смотрит на плитку и заливается смехом.

— Едва ли её хватит, чтобы вернуть мне радость — убирая слёзы платочком, так чтобы не размазать тушь, говорит она, — но за попытку спасибо.

— Я ещё привезу, — киваю с серьёзным лицом, — мне нетрудно.

— Кофе будешь? — примирительным тоном говорит заведующая.

Она раскрывает сейф и достаёт настоящую ценность. Банку растворимого бразильского «Пеле». Честь мне оказана немалая, поэтому соглашаюсь.

Людмила Прокофьевна наклоняется к чайнику, а моё сердце предательски ухает вниз. Вижу её обтянутую юбкой попу и думать ни о чём не могу. Фигура у неё куда сочнее, чем у тощей редакторши. Зрелая, основательная.

Надо срочно что-то решать с этим спермотоксикозом. Скоро на людей кидаться начну. Главное, столько барышень кругом, и с каждой возможна своя засада.

— Вы насчёт книжных узнали? — спрашиваю пока нагревается чайник.

Процесс это не быстрый. До технологий мгновенного кипячения ещё десятилетия.

— Узнала, — кивает заведующая. — Вот держи список.

Она передаёт мне тетрадный лист, исписанный аккуратным ровным почерком. На нём указана пара ближайших райцентров и десяток крупных сёл с паролями и явками. То есть с адресами и названиями магазинов.

— Ты что, библиотеку собираешь?

— Да, — киваю, — люблю книги, источник знаний.

— А у меня не купишь? — неожиданно говорит заведующая, — а то завалялись… Все полки дома заняты. Даже ставить некуда.

Она открывает ящик стола и выкладывает передо мной уже знакомые тома Ефремова и Блока. И смотрит с любопытством. Значит, книжный по соседству уже посетила, и про меня ей рассказали.

— И сколько хотите за них, — спрашиваю.

Заведующая с улыбкой называет цену в три магазинных.

— А в магазине я уже их не найду? — уточняю.

— Попробуй, — она снова кивает и улыбается.

— Блока возьму, очень уж я серебряный век уважаю, — соглашаюсь, — а вот Ефремова только по себестоимости. И то исключительно из уважения к вам.

— Не нравится фантастика?

— Просто уже читал.

— Сколько заберёшь? — уже по делу интересуется она.

— Блока пару экземпляров, — прикидываю я свои возможности. — Ефремова лучше в другой раз. Или, максимум, одну книжку. Больше денег нет.

— Я могу тебе одолжить, — ласково предлагает она. — Заберёшь сейчас, отдашь потом.

— Спасибо, Людмила Прокофьевна, но я не готов так рисковать, — поясняю. — Случись чего, я с вами не расплачусь. Так что лучше медленнее, но надёжнее.

— Хорошо, — неожиданно легко соглашается она. — И учти, я…

— Никогда их в жизни не видели, — продолжаю вместо неё, — Не волнуйтесь, дальше меня это не уйдёт.

Заведующая погружается в мысли. Пока она насыпает кофе и разливает кипяток по чашкам, не произносит ни слова.

— Интересный ты человек, Альберт Ветров, — говорит она, — сам ходишь чёрти в чём. Я бы в таком в огород, курей кормить не вышла. А рассуждаешь о деньгах. О больших деньгах.

— Я фотограф, — говорю со всей искренностью, — мне аппаратура нужна. Она очень дорогая. Я на неё если заработаю, то к старости. А мне сейчас нужно.

Взгляд у заведующей смягчается. Мой аргумент кажется ей весомым. Если понимаешь другого человека, с ним легче сотрудничать.

— Ты мне фотографии обещал, — меняет она тему, — опять зажал?

— Ни в коем случае, — достаю из рюкзака папку и выкладываю перед заведующей фотографии Лиды.

Одну за другой. Сверху, как козырным тузом, накрываю стопку фотографией в купальнике на причале. Работница торговли залипает. Не зря Подосинкина в бутылку полезла. Фото получилось не только красивым, но и очень чувственным.

Оно притягивало взгляд. Оно будоражило. И если в мужчинах оно вызывало понятные чувства, то в женщинах, скорее всего, ревность. Чем заслужила эта мелкая соплюшка, чтобы её ТАК сняли?

— Эффектно, — кивает наконец заведующая. — Ты не врал, у тебя действительно талант.

— Тогда можно еще одну просьбу?

— Ну ка?

— Никто из ваших знакомых свадьбу играть не собирается?

— Зачем тебе?

— Хочу предложить себя в качестве свадебного фотографа.

Она прикидывает что-то в голове.

— Фото оставишь, чтобы я показать могла?

— Да, пожалуйста!

— И сколько ты хочешь? — заведующая готова торговаться.

— Бесплатно.

— Скооолькоо?!

Кажется, я наконец, сумел её удивить.

— Безвозмездно. То есть даром, — повторяю я.

— А тебе зачем? Водки хочешь выпить на халяву? — её губы презрительно кривятся.

— Я не пью на работе, — терпеливо объясняю. — Я знаю себе цену. Пока она — никакая. Даже ниже, чем ноль. Потому что люди могут пригласить незнакомого фотографа и остаться совсем без снимков. Они рискуют. Поэтому мне нужна репутация. Нужно, чтобы обо мне узнали. Быстро, только кошки родятся.

— Хорошо, я поспрашиваю, — на лице Людмилы Прокофьевны уже нескрываемое удивление. — И ещё. Может, тебе нужно чего? Помочь? Достать?

Неужели у неё совесть проснулась, после того как она меня с книжками кинула? Или это снова корысть? Узнать, что я попрошу и использовать в своих целях?

— Есть одно…

— Так ты не стесняйся!

— Можете достать мне пепси-колу?

Почему я позволил так нагло кинуть меня с книгами? Я не считал их серьёзным источником дохода. «Хапнуть» первоначальный капитал, чтобы купить аппаратуру и одеться приличнее. Не более.

Слишком велик риск зарваться и влететь по-крупному. Два пацана на мопеде быстро примелькаются в районе. Пойдут слухи. Проснётся любопытство. А в СССР есть органы, у которых любопытство, — это главная профессиональная черта. «Если кто-то, кое-где у нас порой, честно жить не хочет».

Участие ловкой заведующей даёт этой схеме ещё какое-то время продержаться. Меньше прибыль, выше надёжность. А потом можно и вовсе «соскочить», замкнув их напрямую с городским книголюбом. Так что тёзка знаменитой «мымры» еще и услугу мне оказала.

К Комарову я прихожу под самый конец рабочего дня

— Принёс? — спрашивает он с порога.

— Да, вот, — я выкладываю перед ним рулон с плёнкой и специально отпечатанное фото, — передайте, пускай они лучше готовый снимок возьмут. Там контраст выше…

— Передам, — Комаров не спорит и кажется мне озадаченным, — слушай, Ветров, — говорит он, — ты завтра принеси мне негативы своих прежних фотографий… ну, тех, что с «комсомолкой».

— Зачем? — искренне удивляюсь я, — если нужно, я ещё сделаю.

— Что за моду взял со мной спорить?! — неожиданно взрывается он, — Сказано, негативы неси, а зачем — не твоего ума дело. Серьёзные люди тобой заинтересовались, — также неожиданно успокаивается он, — может, на выставку твои работы отправят. А это для всего района почёт! Смекаешь?! Ты теперь не парень с улицы. В газете работаешь. Должен думать о престиже своего печатного органа и трудового коллектива.

— Принесу, — буркаю я.

Комаров светлеет лицом и даже прощается по-человечески. Вариант с выставкой звучит заманчиво. Но всем своим жизненным опытом я чувствую. От предложения Комарова отчётливо воняет дерьмом.

Я засыпаю, катая в голове каждое нашей беседы и пытаясь понять в чём подвох. Кому могли понадобиться мои съёмки и зачем? Но скоро все эти мысли заслоняет попа Людмилы Прокофьевны.

Срочно нужно кого-то себе найти. В юношеском теле с бушующими гормонами со своим взрослым и циничным сознанием я больше в добровольном монашестве не протяну.

А наутро эта проблема решилась сама собой. К нам в деревню белых женщин подвезли.

Известие сообщает мне Женька. Его при этом аж распирает от нетерпения.

— Студентки приехали, — выпаливает он с порога.

— Какие студентки? — удивляюсь.

Моя голова забита сейчас другим. Шоколад шоколадом, но отдавать поляну без боя нахальной Прокофьевне я не собираюсь. Для этого и прихожу к Женьке на следующее утро сразу после пробежки. Но сбить его с темы невозможно. Приходится слушать.

— Практикантки, — таращит он глаза, — на раскопки, ты чё, забыл?!

Понимаю, что «Штирлиц близок к провалу». Очевидно, такое событие никак не могло сгладиться из моей памяти.

Я не первый раз ловлю на себе удивлённый Женькин взгляд. Мои новые поступки далеко не всегда укладываются в характер прежнего Алика Ветрова.

Многое списывает инерция сознания. Намного легче поверить, что твой знакомый зазнался, «словил звезду», начитался странных книжек или повёлся не с теми людьми. Выражение «как подменили» мало кто понимает буквально.

На дворе не средневековье. В одержимость бесами никто не верит. К тем немногим, кто верит, особо не прислушиваются. Атеизм на дворе.

Тем более что перемены во мне приходятся Женьке по душе. Авантюрная натура приятеля с восторгом одобряет любой кипеш. Так что все сомнения растворяются в новых впечатлениях.

А после обретения мопеда, новой работы и фотосессии со стервой Лидкой, которая меня слушалась как паинька, я пользуюсь у Женьки неограниченным кредитом доверия.

— Не до них сейчас, — говорю максимально уклончиво.

Нужный эффект достигнут. Женька краснеет от волнения и взахлёб объясняет ситуацию.

Несколько лет назад недалеко от Берёзова археологи нашли стоянку древних людей. Каких именно и насколько древних — Женька не знал. Его интересовали исключительно наши современники. Точнее, современницы.

Каждое лето в небольшом перелеске за рекой начинались раскопки. Туда приезжали на практику студенты-историки областного универа. Если верить другу, по большей части женского пола. Как говорится, все стареют, кроме второкурсниц.

В нашей области где ни копни, наткнёшься на каких-нибудь сарматов, абашевцев и прочих протославян. Я уверен, что археологи выбирают место для раскопок, ориентируясь не на ценность находок, а на близость леса, речки и источника самогона. Наш райцентр в этом плане подходил идеально. Тишь и гладь.

— Пошли позырим на них! — притопывает на месте Женька.

— Зачем?! — изумляюсь.

— Ты чё?! — не понимает он, — городские же.

По мнению Женьки, городские девушки созданы нам, парням, на погибель. Они носят узкие джинсы и короткие шорты. Они бесстыдно раздеваются на жаре до купальников. Они кокетливо хихикают и стреляют глазами. Словно сердцеедка Лидка на максималках. Только их ещё и много.

Практиканток всегда сопровождает несколько старшекурсников. Они хранят наивных дев от назойливого внимания местных. Прецеденты были, но черенки от штыковых лопат оказались весомым аргументом. Теперь принцип «смотреть можно, трогать нельзя» крепко вбит в головы Берёзовским ловеласам.

Раскопки стали бесплатным цирком для всего пубертатного населения Берёзова. В этом они превосходят даже стоянку поезда Адлер-Гомель.

— Зырить зачем? — говорю, — знакомиться надо.

Да нуу… — разочарованно тянет мой приятель, — они студентки же.

— Не вешай нос, Жендос! — хлопаю его по плечу, — мы ведь для них аборигены.

— Что ты гонишь! — возмущается Женька, — аборигены в Африке.

— «Абориген», это местный житель! — объясняю, — женщины падки на экзотику.

Женька нифига не понимает, но вдохновляется.

— Сейчас пойдём? — с готовностью предлагает он.

— Позже, — сдерживаю его, — сейчас у нас другое дело. У тебя деньги есть?

— Есть, — честно кивает Женька. — Пятнадцать рублей. Я на джинсы коплю. На «фирму».

Коротко объясняю ему ситуацию с книгами. Коммерческая жилка в Женьке Ковалёве сильна. В моём будущем он нырнёт в бизнес, как только откроют первые кооперативы. Со временем откормится там в настоящую акулу. Так что мою мысль он ловит с полуслова.

— Я по знакомым пробегу, — говорит он, — занять попробую. А ты пиши список, что брать.

Через час Женька стартует на мопеде. У него список магазинов, которые отдала мне заведующая и семьдесят два рубля денег. Всё, что мы сумели набрать методом «быстрого чёса».

Мы с приятелем решаем собрать «сливки» с книжных сельмагов, прежде чем до них добрались лапки «гламурной мымры». Так я про себя начал называть Людмилу Прокофьевну.

Пока она понятия не имеет, какие книги брать. В этот раз просто собезьянничала, повторив мою покупку. Но у неё есть связи и знакомства. Нащупав непыльный источник заработка, она его уже не отпустит.

Торговцы в моём понимании, это особая категория людей. Они мыслят прибылями. Они что угодно продадут, потом купят и снова продадут, но уже дороже. Нельзя на них за это обижаться. Они просто такие есть. Главное, самому в их глазах не оказаться товаром.

В будущем собираюсь перекинуть эту тему полностью на Женьку. Я фотограф, а не барыга. У того от азарта аж веснушки побелели. Сегодня будет летать от магазина к магазину как медовая пчёлка.

Тем временем я иду приобщаться к науке.

Лагерь археологов спит. На боках палаток блестит роса. К чахлому костру тоскливо жмутся дежурные. На длинном дощатом столе под брезентовым тентом видны остатки праздника. Кружки, стаканы и подозрительно знакомая ёмкость, объёмом в три литра.

Дело ясное. До утра изгиб гитары жёлтой обнимали. Сразу видно, выучка не селянская. Я начинаю привыкать, что в восемь утра день уже перевалил в фазу деловой активности. А эти дрыхнут.

Дежурные поднимают голову. Приветливо машу им и поднимаю фотоаппарат. Щёлк! Они выдавливают из себя кислые улыбки. Отхожу чуть дальше, чтобы захватить весь лагерь. Щёлк!

Главное вид при этом сохранять максимально невозмутимый. Если фотографирую, значит, так надо. Положено, значит.

Палатка рядом со мной начинает шевелиться и из неё высовывается коротко стриженная голова. Не пойму, мальчик или девочка?

Голова поднимает ко мне заспанную мордашку. Вскидываю камеру. Щелкаю.

— Ой, вы кто?!

Девочка. И очень симпатичная. Блондинка со стрижкой «под мальчика», строгим прямым носиком и пухлыми губами. Бомбическое сочетание. Вид милый и помятый. На щеке отпечатались контуры рюкзачного кармана.

— Альберт Ветров, корреспондент районной газеты, — представляюсь по всей форме, — делаю репортаж о раскопках. А вы кто?

— Надя… ой! — девушка вдруг резко прячется.

— Надя, я не кусаюсь, — говорю терпеливо.

— Я сейчас, — раздаётся из палатки.

Изнутри слышится возня и громкий шёпот.

… Кто там?!.. фотограф… молодой?.. вроде да!.. вроде?.. да я не разглядела… дура ты, Надька… симпатичный? да я его не видела толком!

Надя появляется вновь. За эти две минуты она успела привести в порядок волосы и подкрасить реснички.

— Здравствуйте, Альберт, — она прикусывает губку от любопытства, — А почему вы так рано? Мы на раскопки только после обеда пойдём… И почему не предупредили… мы бы подготовились…

Надя засыпает меня словами. Пытается перехватить инициативу в разговоре и вернуть себе уверенность. На ней белая спортивная маечка с короткими рукавами и голубые шорты. Длиннее, чем позволяли себе модницы двадцать первого века, но тоже очень эффектные.

— Не надо готовиться, — говорю, — я за естественную красоту. Что естественно, то не безобразно.

— Как вы это хорошо сказали! — из палатки выныривает ещё одна девушка. Жгучие тёмные локоны. Спортивная фигура. Почти с меня ростом. — Юлия, — протягивает она ладошку.

— Альберт, — с серьёзным видом отвечаю на рукопожатие, — и это не я сказал, а Сенека. Римский философ. Не проходили ещё?

— Мы пока больше по славянам и древней Руси, — морщит носик Надя, — «Лепо ли бяшите братие…»

Юля фыркает от смеха.

— Что копаете? — интересуюсь.

В дни юности я достаточно покатался по раскопкам, чтобы поддержать разговор. Это прекрасный способ выпить на природе. Приятели-историки оборудовали себе на государственные средства загородные берлоги и не вылезали оттуда месяцами. У одного даже лЕдник был. По технологии шестнадцатого века. Про полевые бани я вообще молчу.

— Мезолит, — к нам присоединяется третья студентка. — У неё русая коса и немного простодушное округлое личико.

— Скука, — вздыхает Юля.

— Не скажи, — спорит с ней третья, — вчера Ленка трапецию нашла, так ей одной банку сгущёнки выдали! В одно лицо!

Судя по тону девушки, лицо у Ленки после такого непременно должно треснуть.

Сгущёнка — третья по значимости валюта советской эпохи после водки и колбасы. Особое хождение имеет среди туристов, геологов и прочего бродячего народа. Заветные синие баночки даже в нищие 90-е можно было найти на турбазах. А ещё её можно варить…

Страдания третьей девушки по сгущёнке понятны. Фигура выдаёт в ней сладкоежку. Она не толстая, но пухлая в нужных местах, а грудь просто роскошна. Для местных была бы идеалом красоты. Берёзовская Венера.

В этот момент вспоминаю Женьку. Ему бы понравилась.

— А вас как зовут? — обращаюсь к ней.

— Татьяна, — та слегка краснеет

Лагерь просыпается. Из большой шатровой палатки тянутся на водопой сутулые хмурые фигуры старшекурсников. Один, привлечённый шумом, сворачивает в нашу сторону.

— Посторонний? — оглядывает он меня, — кто такой.

Старшаку тяжко. Глаза у него красные, волосы всклокоченные. На тощей шее подпрыгивает кадык. Пивка бы ему сейчас. Смотрит недружелюбно. У него есть надежда сорвать всю свою похмельную боль на ком-то конкретном. Но я уже обзавёлся лояльным лобби.

— Серёж, это корреспондент! Из газеты! — повисает на нём Юля, не стесняясь тесного физического контакта.

— Не корреспондент, а фотограф, — встревает Надя, недовольная, что её опередили. Она, вообще-то, меня первая встретила.

— Серёж, а может его чаем напоить?! — предлагает заботливая Татьяна.

Серёжа морщится оттого, что его встряхивают. Его явно мутит.

— Дежурным скажите, — мотает он головой, — пусть напоят и накормят. Завтракать будешь? У нас оладушки. — Он протягивает мне ладонь, — Серый!

— Алик! — я принимаю правила игры и представляюсь неформально. — От оладушков не откажусь.

— К Николаичу его проводите потом, — говорит Серый и теряет к нам интерес.

Его куда больше притягивает двадцатилитровая фляга с водой, которая стоит недалеко от костра дежурных. Пожар внутри требует влаги.

— Да что там за оладушки! — проявляет неожиданную хозяйственность Юля, — небось горелые всё.

По её виду понятно, что она бы такого точно не допустила.

— Зато со сгущёнкой, — мечтательно добавляет Татьяна.

— Куда тебе ещё! — щиплет её за бочок Надя.

Девчонки резвятся вокруг меня, с гордостью поглядывая на остальных. Они ведут меня по лагерю, показывая камералку, «лежбище слонов», так называется шатёр, где обитают старшаки, продуктовый склад, лопаты и прочие достопримечательности.

Время от времени я вскидываю камеру и щёлкаю. Мои спутницы в этот момент почтительно замолкают. Официальный статус и то, что я «при деле», а не шляюсь просто так, поднимает меня в их глазах на серьёзную высоту.

Оладушки действительно плоские и подгоревшие. Юля тут же обращает на это внимание и затевает перебранку с некой Ленкой, одной из дежурных. Это привлекает ещё больше внимания и пока я завтракаю, свита вырастает как минимум втрое.

Самые первые, Надя, Юля и Татьяна заключают между собой военный союз и дружно обороняют меня от окружающих.

Парни на раскопках тоже присутствуют, но их оттёрли на задний план. Во-первых, их явно меньше. Девушки в этом возрасте вообще более склонны к авантюрным поступкам, таким как спонтанные поездки, сомнительные знакомства и ранние браки.

Мужской пол уже в это время больше ценит уют, комфорт и мамины котлетки. Большинство их однокурсников сейчас чихают в пыльных архивах. А девушки любят простых романтиков.

Те немногие, кто всё же приехал на раскопки, старательно изображают равнодушие и скуку, чтобы сберечь остатки хрупкой самооценки.

К палатке руководства я подхожу во главе небольшой толпы. Профессор Аникеев, про которого я уже наслышан, похож на лешего. Лохматый, с большой всклокоченной бородой. Принадлежность к цивилизации в нём выдают только очки. Профессор подслеповато оглядывает нас, кажется, опасаясь стрелецкого бунта. Известие, что я из районки его заметно успокаивает.

— Так, ваши уже были, — говорит он и описывает даму, в которой я узнаю Нинель.

Поражаюсь её расторопности.

— Руководство приняло решение дополнить фоторепортажем, — импровизирую, — советское студенчество на передовых рубежах науки… уникальные находки… популяризация быта пролетариев доисторической эпохи…

Аникеев, слушая эту чушь, морщится как от зубной боли. Девушки в восторге.

— Вы, надеюсь, в статье это писать не будете? — говорит он.

— Я только фото делаю, — поясняю, — статьи другие люди пишут. Специально обученные.

— Хвала небесам, — облегчённо вздыхает профессор, — тогда делайте свои фото. Только на раскоп мы ближе к вечеру пойдём, когда жара спадёт. Вас это устроит?

— Мне так даже лучше, — отвечаю, — освещение больше подходит.

— Ну вот и ладушки, — профессор обводит мою свиту строгим взглядом, — девочки, а вы что столпились? На завтрак, а потом быстро в камералку!

Сзади меня раздаётся печальный стон. Праздник закончился, наступают трудовые будни.

— Можно, я пока быт поснимаю? — спрашиваю.

— Сколько угодно, — великодушно разрешает Аникеев.

Получив верительные грамоты и оставшись в одиночестве, я, наконец, заряжаю плёнку. Да, всё это время я ходил и щёлкал пустой фотокамерой. Зачем мне фотографии палаток и лопат? Люди и только люди.

Дежурная наливает половником чай в эмалированные кружки. Брюнетистая Юля кусает оладушек, недовольно морща нос. Надя скармливает свой завтрак приблудившейся местной собаке.

Эти снимки не пойдут в газету. Я набиваю руку. Привыкаю к камере. Заодно тренируюсь, подмечаю, ищу особенные черты их научно-походного быта. Это любитель доволен собой. Профессионал учится всю жизнь, получая кайф от самого процесса.

Фото потом Аникееву отдам. Это сейчас он молодой, да ранний. Скитается по задворкам и копает всякую ерунду. А в моём будущем заматереет, всерьёз займётся охраной исторических памятников и станет серьёзной фигурой. Хорошие отношения с таким человеком не повредят.

С фоторепортажем, думаю, тоже проблем не будет. Дам Подосинкиной хорошую фактуру, вряд ли она откажется. Так что я, получается, даже не соврал.

Ко мне тем временем привыкают. Только видно, что девчонки немного позируют. Но это их обычное состояние. В камералке они быстро приходят в себя. Работа там кропотливая и требует внимания. Найденные осколки каменных орудий надо отмыть, промаркировать и записать в журнал.

Мезолит — действительно скучнейшая эпоха. Даже топора каменного не найдёшь. Мамонты уже вымерли. За оленями и зайцами народ бегает с копьями и луками, а ножи делали наборными, вставляя в деревяшку каменные зубья как у пилы. С виду и не догадаешься, что эти обломки камня шлифовала человеческая рука многие тысячи лет назад.

— А как вы тут вообще время проводите? — снова завожу разговор.

— Да мы только позавчера приехали, — говорит Татьяна. — Песни поём… землянику собираем… на речку ходим… — перечисляет она.

На словах о землянике Надя с Юлей обмениваются быстрыми взглядами. Домашние девочки вырвались из-под родительского крыла и спешат быть взрослыми.

— А вы фото нам покажете? — спрашивает Юля.

— Могу даже подарить, если хотите, — говорю.

— Конечно, хотим! — они даже про находки забывают. — А когда?

— Через несколько дней, — объясняю, — я к вам ещё вечером сегодня приду. На раскоп.

— Спасибо, что предупредили! — Юля самая бойкая и переходит в наступление, — А то рухнули сегодня как снег на голову. Мы даже подготовиться не успели.

— Вы и так красивые, зачем готовиться? — говорю, — и давайте на «ты», а то я себя стариком чувствую.

— Никакой ты не старик, — заявляет Надя, ревниво поглядывая на подругу.

— Вы на речку куда ходите? — резко меняю тему.

— Прям за рощей, там пляж небольшой есть. Только лепёх коровьих много, — жалуется Татьяна.

— Ну кто ж там купается?! — заявляю, — хотите, я вам нормальный пляж покажу? Его только местные знают. Приезжим мы не рассказываем. И вы молчите, это тайна!

— Покажи, — загорается Надя.

— Нас не отпустят, — вздыхает Татьяна.

— Выкрутимся, — решительно говорит Юлька, — когда, завтра?

— Завтра я на работе занят, — прикидываю свои планы, — давайте послезавтра. Вечером уточним ещё.

Когда я ухожу, чувствую спиной три девичьих взгляда.

— Грандиозный человек, — говорит Нинель, — глыба! Такой масштабный! Такой настоящий!

Это она о профессоре Аникееве. Косматый археолог оставил глубокую рану в её большом нежном сердце.

Нинель поднимает глаза и виновато берёт со стола мармеладную дольку. Мармелад принёс я. Любовь к возвышенному и романтичному борется в душе Нинели с мелочной страстью к сладостям. Я этим цинично пользуюсь.

В редакции я всё ещё посторонний. Народ присматривается ко мне, но во внутренний круг не пускает. Сегодня начинаю штурм этой крепости. Мармелад — мой троянский конь. Тем более что у меня появляется предлог.

— Давайте сходим к археологам вместе? — предлагаю, — вечером, когда они копать будут.

— Разве это уместно? — честное слово, Нинель даже слегка краснеет, — не хочу быть навязчивой.

В её глазах вспыхивает мечтательность.

— У нас повод есть, — объясняю, — я буду фоторепортаж делать, а вы к нему дополнительную фактуру выясните. Я Аникеева уже предупредил.

— Как ты любезен, — расцветает журналистка. — Это очень интересно, возможно уже есть находки. Про них надо обязательно в статье рассказать. Спасибо за мармелад, ты сам тоже кушай. Будешь чай?

— Буду.

— Таша, поставь чайник пожалуйста, — тут же делегирует Нинель.

Худая остроносая Таша обычно сидит в другом кабинете, вдвоём с Уколовым. Но тот сегодня укатил в поля. Таше скучно. Она сидит на подоконнике и таскает со стола мармеладки.

— Есть находки, — подтверждаю, — лично с утра видел.

— Сколько можно галдеть! — влезает в разговор мужчина с эскобаровскими усами, — Не мешайте людям работать.

— Вам, Иван Петрович, спешить некуда. Вы четвёртый день свой очерк в муках рожаете. — огрызается Нинель, — «… об экономических аспектах прироста свинопоголовья».

— В отличие от вас, пустозвонов, аналитикой тоже кто-то должен заниматься, — парирует «эскобар», — на улицу ступайте и там лясы точите.

— Правда, Нинель, — поддерживает его Степановна — отвлекаешь.

Степановна — ответственный редактор. К её мнению прислушиваются. Слова она произносит солидно и весомо.

В данный момент Степановна занята двумя делами сразу. Читает журнал «Работница» и довольно шустро вяжет крючком.

— Идём, Альберт! — Нинель поднимается над столом как грозовая туча. — Нам нечего делать среди этих мещан.

— Я с вами! — спрыгивает с подоконника Таша, забыв про чай.

Таша немногим старше меня. Она закончила педучилище в Кадышеве и теперь поступает на журфак. Третий год подряд. В этом тоже поедет. В газете она числится на полставки. Вторую половину времени отрабатывает в Берёзовском детсаду.

Таша специализируется на детях, подростках и молодёжи. Я удивлён, что на раскопки поехала не она.

На крыльце разволновавшаяся Нинель достаёт пачку «Герцеговины Флор» и предлагает мне и Таше. Отказываюсь.

— Спортсмен, — хихикает Таша, стреляя глазами. Она подвижная, как блоха. Курит Таша «в кулачок», словно мелкий уголовник.

— Опять бесится, — ухмыляясь сообщает она.

— Усатый? — уточняю.

— Да, Ивахнюк — кивает Таша, косясь на Нинель.

Её переполняет желание выплеснуть редакционные сплетни на свежие уши, но останавливает молчание коллеги.

Редакционная «прима» раскуривает сигарету, манерно держа её в пальцах, как дирижёр — палочку.

— Второй год бесится, — осторожно сообщает она. — Как Марина появилась, так он места себе не находит.

— При чём здесь Марина? — строю из себя дурачка.

Таша хихикает.

— Он ведь «исполняющим обязанности» был, после прежнего редактора, — решается Нинель, — Назначения ждал. А тут какая-то профурсетка на его место. Нет, ты не думай, — спохватывается она, — мне Маринка нравится. Ответственная она и соображает по-столичному. Не то, что остальные в нашем болоте…

Умиляюсь. Нинель, нисколько не сомневаясь использует меня как агента влияния. В редакции догадываются, что меня к работе привлекла Подосинкина. Но что нас связывает, точно не знают. Так что слухов нам с белокурой редакторшей можно не опасаться. Что бы мы ни делали, они всё равно появятся.

— Что, Ивахнюк, сильно переживал? — возвращаю разговор в нужное русло.

— Каждую неделю в райком кляузы таскал, — Нинель щурится на табачный дым, — Все надеялся рокировку сделать. Самому наверх, а Марину под себя, замом. Как сотрудника ценного, но неопытного. Сейчас притих что-то. Небось, задумал чего.

Вот так «тайны Мадридского двора». У Марины в редакции есть весьма активная «пятая колонна».

— А Комаров? — уточняю.

— Что, Комаров? — удивляется вопросу Нинель.

— На чьей стороне?

— «Пионеров лучший друг, наш товарищ Ивахнюк», — цитирует Таша нараспев. — Они раньше с Комаровым вместе в райкоме сидели. Один по идеологии, а второй по работе с молодёжью. В соседних кабинетах. Ты сам-то, как думаешь, на чьей он стороне?

А я думал, тайная страсть, неразделённые чувства… Версия Нинель циничнее, но куда вероятней. Своим появлением, Подосинкина спутала карты местным товарищам. Теперь она как бельмо на глазу Комарову и его бывшему коллеге.

А меня им обоим тем более любить не за что. Если бы не я, Марину после недавних событий попёрли бы с руководящей должности, а, может, и вообще из газеты. Тогда в публичном пространстве Берёзовского района воцарился бы мир и покой.

Приятно, что появилась хоть какая-то определённость. Хотя, честно говоря, новости скверные. Я невольно оказываюсь в эпицентре административных разборок. Причем союзник из Подосинкиной аховый.

Мало того что она до сих пор не сообразила, по какой причине находится в немилости. Еще и эмоциональна до крайности. Семь пятниц у неё на неделе.

В этом свете от товарища Комарова ничего хорошего ждать вообще не приходится. Ладно, он запросил негативы съёмок с дояркой. Их уже отпечатали в газете и поставить под сомнение моё авторство невозможно. Спишем это распоряжение на техническую безграмотность.

Зачем ему негативы «комсомолки»? Сам Комаров воспользоваться ими не сможет. Для этого руки должны из правильного места расти. Тогда, для кого?

Самое простое — отказаться. Заставить меня товарищ из райкома не может. Это мои личные съёмки. Я тогда даже к работе в газете не приступил.

Отношения с ним испорчу, конечно. А ведь он мне ещё за камеру сто рублей должен. И в остальном укрепление материально-технической базы лаборатории, то есть, по факту моей, идет через Комарова. Стоит ли рубить сук, на котором сижу?

Любопытно, зачем они всё-таки ему понадобились?..

— Алик, ты не уснул? — Нинель ловко бросает окурок в специально прибитую для этой цели консервную банку. — Пойдём чай пить.

— Извините, девушки, без меня. Дела.

Договариваюсь с Нинель встретиться через два часа у редакции и бегу к Женьке.

Друга я нахожу озадаченным. Стол в его комнате завален книгами. Семьдесят два рубля оказываются большими деньгами, если учесть «закупочные» цены в официальных магазинах. С удовольствием обнаруживаю синий «кирпич» стихов Мандельштама. К сожалению, всего три экземпляра. «Последние забрал», — поясняет он.

Среди добычи находится свежее издание Ахматовой и «Тёмные аллеи» Бунина. Советская власть в эпоху пресловутого «застоя», сняла запрет на многих своих идейных противников, отделяя «котлеты от мух». Не издавался только вопиющая антисоветчина, вроде замятинского «Мы» или «Окаянных дней» того же Бунина.

Недовольные, кстати, приняли эти уступки за слабость режима.

Особенно гордится Женька изданием с серой тряпичной обложкой с рисунком в виде угловатой скрипки. «Визит к минотавру» братьев Вайнеров.

«Можно, я сначала почитаю», — просит он.

Я не возражаю. «Товарный вид» из да одного прочтения не пострадает. Книги продаются «с рук» и даже весьма потрёпанное состояние, по словам моего знакомого «книголюба», покупателей не отпугивает.

— А с этой фигней я не знаю, что делать, — пожимает плечами Женька. — Взял одну на всякий случай. Ты про такого писателя вообще слышал?

— Много там «этой фигни»? — я беру книгу и чувствую, что у меня холодеют руки.

— Дофига, — выдаёт Женька. — полгода лежит уже. Не берёт никто.

— И где лежит? — вкрадчиво спрашиваю.

— В Голоносовке, — объясняет приятель, — это от Кадышева двадцать килОметров. У них в сельпо книжный отдел зачем-то сделали.

Объясните мне, как и для какой цели «Заповедник гоблинов» Клиффорда Саймака мог оказаться в селе Голоносовка, где средний возраст населения «шестьдесят плюс»?

В голове сотрудника какого НИИ статистики или торговли могла появиться подобная идея? Какие цели при этом преследовались? Сколько ещё таких негаданных сокровищ разбросано по всему необъятному Союзу?

— Поехали! — я понимаю, что это золотая жила, и пустить дело на самотёк не могу.

По просёлку мчимся в Голоносовку. Женька говорит, что есть короткая дорога и я по наивности ему верю. Получается ближе, но дорогой это не назовёт ни один оптимист. Мопед скачет по холмам, как заправский «эндуро», а я каждую минуту жду, что у нас отвалятся оба колеса и мы улетим в кювет. Однако, доезжаем.

Продавщица с усталым лицом узнает Женьку с порога.

— Вернуть решили? — вздыхает она, — я так и думала. У нас вообще не положено, но ладно…

— Нет, — говорю, — мы все заберём. Сколько их у вас?

— Батюшки-светы! — всплёскивает она руками, — сейчас посчитаю.

Книг оказывается тридцать две. Денег хватает впритирку. Для этого мне приходится добавить десятку, которую отложил как неприкосновенный запас.

— Зачем вам столько? — удивляется женщина, заворачивая каждую книгу отдельно в серую обёрточную бумагу.

Я прошу её этого не делать. Времени уходит на это масса. Меньше, чем через час Нинель будет ждать меня у редакции. Но продавщица продолжает, не слушая аргументов.

— В макулатуру сдадим, — говорю от досады я, — талончики получим на Дюма.

Женщина замирает с листком в руках.

— Не продам, — говорит она, — ишь, придумали! Люди старались, печатали! А они народное добро решили переводить, ироды!

Женька хватается за голову.

— Вот нахрена ты поехал, юморист?!

Приходится резко включать обаяние и объяснять, что мы из оргкомитета районного слёта юннатов-лесоводов. Ищем памятный подарок для участников: «Представляете, надо всем одинаковый, а то обидятся», и что книга подходит идеально: «„Заповедник“ же, нам прямо по теме».

Продавщица сурово вглядывается в нас. Мы тянем лыбу. Добавляю, что на макулатуру я бы лучше взял «Справочник по орошению пустынных серозёмов бассейна Аму-Дарьи», который слепая судьба тоже занесла на голоносовский прилавок. Он вдвое толще и дешевле на двадцать копеек. Аргумент срабатывает.

До встречи с Нинелью остаётся сорок минут.

— Женька, жми!

К Женькиному дому мы подкатываем в пять минут шестого.

К этому моменту я переполняюсь гордостью за отечественную промышленность. Основательные вещи делают в Советском Союзе. С большим запасом прочности.

Вместе затаскиваем книги. Ноша не очень большая, но увесистая. Женька расставляет их по стопочкам, помечая, где и за какую цену куплена каждая. Школьная тетрадь в клеточку наполняется пометками и примечаниями. Убеждаюсь ещё раз, в своём решении привлечь приятеля. Торговля для него как воздух, а для меня лишь возможность «подлататься».

Мопед меняет седока. Нинель я застаю на крыльце редакции, как и условились. Опасаюсь, что она будет сердиться по поводу опоздания, но репортёрша слишком погружена в собственные переживания.

На ней строгое вишнёвое платье с кокетливым разрезом и каблуки. Словно не в лес собралась, а в театр. Понимаю, что наши планы в отношении археологов совпадают, и мне становится смешно. Кому студентки, а кто охотится на крупную дичь. На самого профессора.

— Прокатимся, Нинель Юрьевна?

— Ты уверен, что это хорошая идея? — сомневается репортёрша.

Взгляд её говорит другое. «Выдержит ли? Вытянет ли твой Боливар такую роскошную женщину, как я?». Но после голоносовского родео я полон оптимизма.

— Гораздо лучше, чем туфли по просёлку бить, — говорю, — да вы не сомневайтесь, я аккуратно поеду.

Нинель вздыхает, словно решается на что-то немного запретное, но приятное. Например на второй кусок шоколадного торта.

— Ну, поехали…

— Сейчас, только сумку с камерой захвачу!

Лагерь археологов почти пуст. Дежурные объясняют нам направление, в котором находится раскоп. Перед финишем поддаю газу, и мы прибываем эффектно. Под треск двигателя и испуганный визг Нинели.

Мои новые подруги машут ладошками. Понимаю, что радуются не только мне, но и возможности оторваться от скучной работы, но всё равно приятно.

— Сейчас мы вам всё покажем! — говорит Юля и хозяйски берёт меня под руку.

— Тебе, — поправляю, — мы же договорились.

— Тебе покажем! — к другой руке цепляется Надя.

Видно, что она не такая бойкая, как брюнетистая подруга. Но сейчас возмущена коварством однокурсницы и без боя сдаваться не собирается. Возникшее на ровном месте соперничество поднимает мои акции среди студенток на небывалую высоту.

Раскоп выглядит, как неглубокий фундамент дома, который целой толпой копают вручную. Ровные квадраты метров по восемь в каждую сторону разделены узкими стенами-бровками.

Студенты сидят на корточках и по сантиметру снимают дно детскими совочками. Если натыкаются на что-то, в ход идут зубные щётки и кисточки. Муторный и долгий процесс.

Романтика не здесь. Она в кострах, гитарах, самогоне из эмалированной кружки и поцелуях в малиннике. А здесь нудный труд, который интересен далеко не всем. Так что девчонки с удовольствием отлынивают.

— А здесь мы кости нашли, — рассказывает Надя, — наверное, здесь захоронение. Возможно, попадутся ритуальные предметы или украшения…

— Много костей?

— Целых две!

— За кости тоже сгущёнку дают, — вздыхает Татьяна, — только нас теперь сюда не пускают. «Слоны» сами копают.

Татьяне руки не хватило. У меня их только две. Поэтому она ходит чуть в стороне и много вздыхает.

«Слоны» — это самоназвание старшекурсников. Здесь они и охрана и главная рабочая сила и самые квалифицированные специалисты. Ядро местных «альфачей». Моё присутствие они, до этого момента, старательно игнорируют. Но сейчас мы приближаемся вплотную.

— Юль, пойди сюда! — выпрямляется один.

Узнаю утреннего знакомого Серёгу. Сейчас он не здоровается. Равнодушно так разглядывает, и всё.

— Ну чего тебе? — отвечает Юлька, не сходя с места.

— Подойди, говорю, — злится старшекурсник.

На Юльке синие трикотажные шорты. Она подходит медленно, с ленцой, старательно виляя попой.

— Пошли после ужина за земляникой?! — говорит Серёга. — Я полянку нашёл удобную. Тебе понравится!

Смотрит при этом на меня. Детский сад, штаны на лямках.

— Так после ужина темно уже, — сообщает наивная Татьяна, — как её собирать в темноте?

— Наощупь! — скалится Серёга.

— С кем нашёл, с тем и собирай, — выдаёт Юлька.

— Так я с Вованом её нашёл, — не врубается тот, — ты чего?!

Парень хотел заявить свои права, а его только что прилюдно отшили. Кажется между этими двоими что-то наклёвывалось. Пока не появился наглый Алик Ветров с фотокамерой.

— Приятно провести время с Вованом! — Юлька равнодушно отворачивается, — Альберт, пойдёмте, я покажу, где наконечник нашли.

— Давайте лучше к делу приступим, — говорю, — а то солнце уйдёт.

Снимать согнутые в три погибели фигуры в ямах скучно. Убеждаю девчонок взять лопаты.

— Мы ими не копаем, — сопротивляются они.

— Здесь важен символ, — объясняю, — образ должен быть понятен сразу, с первого взгляда. Он должен отпечатываться в сознании.

Не понимают, но соглашаются. Ставлю их с лопатами в руках вдоль бровки. Против солнца в нарушение всех правил. Сам спускаюсь в раскоп. Снимаю снизу. Тёмные силуэты на фоне неба вырезаны контрастно, как на гравюре.

Девчонки позируют слегка дурачась. В кадре у меня хрупкие изящные фигуры и мощные штыковые лопаты. Контраст по свету, контраст по содержанию. Аватары Клио сошедшие в наш бренный мир. Богини Археологии.

— Из раскопа вылезь! — слышу сзади.

— Отстань, — говорю, — не лезь под руку.

— Ты чё, тупой?! — узнаю голос Серёги, — сам свалишь, или тебя пнуть для скорости?!

— Серёженька, уймись, — говорит Юлька, — не будь придурком.

В её глазах светится презрение, а ещё любопытство. Если Надя искренне переживает из-за конфликта, даже ладошки на груди сложила, то этой интересно, во что всё выльется.

Такие девушки отвечают за генофонд человечества. Это их миссия. В любую минуту они будут рядом с самым сильным, властным и перспективным мужчиной, который окажется поблизости.

Неважно, будет это главарь бандитской шайки, идущий по головам политик, или умница-стартапер в дурацкой клетчатой рубашке. Она станет для него самой ласковой и любящей кошечкой. И моментально предаст, как только рядом окажется мужчина ещё перспективнее. Это не подлость. Это естественный отбор. Психологию женщин писал Дарвин, а не Фрейд.

До сегодняшнего утра роль «вождя племени» выполнял старшекурсник Серёжа, и Юлька оказалась естественным приложением к его статусу.

Был, конечно, профессор Аникеев, и этот вариант тоже не исключался. Не зря студентки влюбляются в преподавателей. Механизм тот же самый. Но здесь до этого дело пока не дошло.

А ещё такие девушки обожают стравливать мужиков. Надо ведь посмотреть, кто из них действительно её достоин. Интересно, за кого она сейчас болеет.

Ситуация глупая и неприятная. Я надеялся, что статус фотокорреспондента страхует меня от любого силового воздействия. Поскрипят зубами местные и отступятся. Я недооценил уровень гормонов и дури в студенческих башках.

Смуглая оторва не только поманила своего кавалера всяким, но и, судя по всему, дала попробовать. А своё отдавать без боя тяжело и унизительно. Вот Серёжик и потерял берега. Но мне от этого не легче.

Драться я сейчас хочу меньше всего. Прежде всего у меня на шее камера, которая может пострадать. Рисковать аппаратурой мне не улыбается, даже ради любовных побед. Девушек я и других найду, а за новой камерой в Белоколодецк ехать. Цинично, но факт.

И всё же бегать в этой ситуации… западло. Так же, как и звать на помощь Аникеева, чтобы приструнил свою вольницу. Вон он стоит неподалёку, распушив бороду и красуясь перед Нинель. Этих двоих друг от друга сейчас только выстрелом из пушки оторвёшь.

Серёга старше меня и крепче. Не то чтоб я сильно его разглядывал, но машинально запомнил. Он сильно сутулится, но если распрямится, будет на голову выше. У него длинные и сильные руки. Ещё бы, столько лопатой махать! Если навалится и переведёт схватку в «партер», мне будет хреново. Такой и придушить может как котёнка.

Сам он в своих силах не сомневается. Я по-прежнему выгляжу худым и щуплым. Мышечную массу быстро не нарастишь, тем более в отсутствии правильных тренажёров и спортивного питания. Да я к этому и не стремлюсь. Никогда не был качком.

А вот в выносливости и скорости я прибавил. Уже четыре дня хожу на занятия к Мухомору, и гоняет он меня нещадно. Тренер удивляется быстрому прогрессу. Мозг помнит, как надо двигаться, так что на постановку правильных движений уходит мало времени. Нужно только развить мышечную память, довести их до автоматизма. Так что я вполне способен удивить старшекурсника.

Другое дело, что ради победы придется держать его на расстоянии. Если он опомнится и схватит меня хорошенько, шансов у меня уже не будет. А для этого его бить. Отмудохать. Превратить в котлету. Вряд ли это понравится Аникееву.

Бесполезно будет объяснять, что «он первый начал». Симпатии всегда на стороне жертвы. В лучшем случае мне запретят появляться у археологов и пожалуются в газету. В худшем — накатают заявление. А у меня в недавней памяти история с алкашом-фотографом. Вроде там я бы ни при чём, но осадочек остался. Да и репутация…

Фотографу нужна репутация весёлого бесконфликтного парня, а не психа, который чуть что, пускает в ход кулаки. Нахрена такой персонаж на серьёзном мероприятии? На свадьбах, к примеру, и своих желающих подраться достаточно.

Вот такая куча мыслей проносится у меня в голове, когда я слышу за спиной голос. Не моментально, понятное дело. Серёжик мою заминку принимает за страх и ещё больше распаляется.

— Пшёл отсюда, говорю! — рычит он.

— Сам себя пни! — придаю его мыслям правильное направление.

— Серёжа, успокойся! — волнуется Надя, — Альберт просто работает! Ему красивая натура нужна.

После таких слов никто, конечно, не успокаивается. Скорее, они имеют обратный эффект.

Я сижу на корточках в раскопе. Моветон, конечно, лезть туда без разрешения. Но квадрат сейчас пуст, здесь никто не работает, и все возможные артефакты находятся под землёй. Повредить, стоя сверху, я ничего не могу. Так что Серёга пургу гонит.

Раскоп неглубокий, чуть меньше метра. Старшак стоит на бровке за моей спиной. Моя макушка как раз на уровне его ног. Бить по ней за гранью добра и зла, так что за это я не волнуюсь. Вообще, перейти к решительным действиям сложно. Для этого ему придётся спрыгивать ко мне вниз. Вот он и топчется, не зная, как поступить. Решаю ему помочь.

— Я бы тебе предложил сфоткаться, — говорю, — но у Юльки ноги красивее.

Встаю, не оборачиваясь в его сторону, и начинаю копаться в фотоаппарате, развернув его к себе линзой. Даже чуть вперёд нагибаюсь, настолько увлёкся.

И Серёжа ведётся! Соблазн слишком велик. Можно привести свою угрозу в действие и унизить заезжего хлыща. Он замахивается, чтобы смачно пнуть меня по заднице.

Бац!

Нога пролетает мимо. Объектив стеклянный, и не только позволяет смотреть сквозь себя, но и отражает то, что находится у меня за спиной. Искажает, конечно. Но само движение я уловить могу. Больше мне и не надо.

Нога «старшака», не найдя желанной цели, проваливается вперёд. Подхватываю её под пятку и придаю ускорения. Серёжик соскальзывает с бровки и смачно рушится жопой в раскоп!

Падение плашмя с метровой высоты вышибает из него весь боевой пыл. Хорошо, что внизу не камни, а мягкий суглинок. Иначе сломал бы себе что-нибудь.

— Ты что творишь?! — Кидаюсь к нему с иезуитской заботой и тут же, прикрыв от зрителей своим телом, пробиваю снизу в печень.

Безжалостно. Со всей дури.

Если такой удар поставлен, то им можно человека покалечить. Но я всего лишь Алик Ветров с «весом пера». В моём исполнении это просто очень больно. Мне надо поставить точку в конфликте, и я это делаю.

Серёжик сгибается от болевого шока. Он лежит в позе эмбриона и тихонько поскуливает. К нам со всех сторон бегут люди.

— Что с ним?! — охает сердобольная Татьяна.

Мои археологические фотомодели первыми оказываются рядом.

— Может, ногу повредил при падении? — пожимаю плечами. — Или голову отшиб?

— Нечего там отшибать, — жестоко заявляет Юлька, — пусть не ноет. Нехер было лезть.

Поражение оказывается слишком быстрым и позорным, чтобы вызвать сочувствие.

Подбегает Аникеев.

— Серёжа, ты зачем бровку обсыпал?! — возмущается он. — Какого ты хера туда полез?! Ой! Простите Нинель Юрьевна, вырвалось.

Серёжа охает, пытаясь оправдаться. Из горла вырывается только хрип.

— Я вас умоляю, Николай Николаевич, просто Нинель. — кокетничает она с профессором. — Алик ты цел?

— Со мной всё в порядке, — говорю, — это товарищу помощь нужна.

Прибежавшие «слоны» уводят своего приятеля. На меня они смотрят с подозрением. Весь конфликт, кроме финала «старшаки», наблюдали и сейчас у них ко мне много вопросов. Но задавать их при Аникееве они не решаются.

— Продолжим? — предлагает Надя.

О своём защитнике они моментально забывают.

— В следующий раз, — говорю, — на сегодня хватит.

— Ну вот, — злится Юля, — всё настроение испортил придурок.

— Дело не в нём, — вру, — солнце уходит. Но мы ведь с вами скоро увидимся?

— Ты нам пляж показываешь!

— Значит, договорились.

На прощание Юля демонстративно целует меня в щеку, а Надя украдкой пожимает ладонь. Скромная Татьяна стоит в стороне и лучезарно улыбается.

Нинель решает задержаться, и я уезжаю. Мопед не спеша катит по лесной дороге. Спешить некуда, я сегодня уже везде успел. В голове крутится приятное. Надя или Юля? Надя симпатичнее… Юля ярче… А может всё-таки Татьяна? Формы у неё выдающиеся… К тому же в тихом омуте… или, все таки, Надя?

Также медленно вкатываюсь в Берёзов. На улицах светло, но на всём уже лежит печать вечернего покоя. Дела все сделаны. Сорняки выполоты, дрова наколоты, бельё постирано, вернувшиеся с полей коровы мычат в своих стойлах.

Можно зацепиться языком с соседкой чтобы обсудить «шалаву Светку». Можно украдкой от супруги принять на грудь стакан, и теперь умиротворённо поглаживать усы, глядя на улицу через плетень.

Воздух кажется плотным. Треск мотора моего «дырчика» застревает и повисает в нем. К привычным запахам древесины, сена и навоза добавляется чуть удушливый сладкий цветочный аромат, от которого странно щемит сердце.

У поворота на центральную площадь дорогу мне заступает капитан Грибов. Я резко жму тормоз, едва не слетая с мопеда.

— Сергей Игнатьевич! — едва сдерживаюсь, чтоб не заорать на него, — а если бы я вас сбил?! Зачем под колёса кидаться?!

— Обрадовался я, что тебя увидел, — вроде как извиняется капитан, — не рассчитал. Тебя ведь разве застанешь? А я поговорить с тобой хочу.

— О чём? — спрашиваю.

Любопытство во мне мешается с настороженностью. Вроде Грибов за всё это время ничего плохого мне не сделал. Скорее наоборот. Может, он со мной про секцию уличного бега решил поговорить? Тёплый вечер настраивает меня на самый мирный лад.

— Ну не здесь же… — разводит руками Грибов. — Что мы с тобой встали посреди улицы?

— У вас в отделении? — уточняю.

Капитан обезоруживающе кивает, мол куда ж ещё я позвать могу?

— Чаю попьём… — предлагает он. — Кстати, откуда у тебя мопед?

Такой вот резкий переход.

— Покататься дали.

— Кто?

Грибов ещё улыбается, но глазами ощупывает моё транспортное средство. Профдеформация. Человек привык задавать вопросы и получать на них ответы.

Соображаю, что понятия не имею, как зовут владельца мопеда. Так что в глазах капитана это вполне может выглядеть как угон. Хотя с другой стороны, какого хрена он цепляется? Заявления нет, значит, и повода для расспросов тоже.

— Макса старший брат, — говорю, — здоровенный такой, забойщиком работает. Я ему движок перебрал, а он в благодарность покататься дал. Фамилию его, уж простите, не помню. Можете проверить, если не доверяете.

— Ты настолько хорошо в технике разбираешься, что можешь движок перебрать?

— Я же в политех собираюсь…

— А у меня другие сведения…

— Так, стоп! — заявляю я, и Грибов опешив замирает у входа в участок. — Если вас моя мама подослала «поговорить по-мужски», то я никуда не пойду. При всём уважении, у меня своя голова есть. И передайте ей…

Капитан натурально выпадает в осадок.

— Нет, — оправдывается он, — Мария Эдуардовна ни о чём меня не просила. Я по другому поводу…

Замешательство капитана меня успокаивает. Если бы у него было что-то серьёзное, он бы не плясал сейчас передо мной эти светские реверансы. Делишки за мной водятся властью не поощряемые. Та же перепродажа книг — натуральная спекуляция. За это и «присесть» можно.

Заходим. Капитан молча ставит чайник. Достаёт подстаканники. Пауза затягивается. В расчете на пацана из выпускного класса он действует правильно. У того уже эмоциональные качели солнышко должны крутить.

Только мне пофиг. Даже где-то внутри смешно немного.

— Фотокамеру нашли, — говорит Грибов.

— Какую? — не могу сообразить, о чём речь.

— Зоркий-5, — поясняет капитан. — ту, которую из редакции украли несколько дней назад.

— Вот радость какая! — улыбаюсь, а внутри у меня холодеет, — как нашли-то? Дело ведь не заводили.

— Дело не заводили, но список я всё равно у Комарова попросил, — говорит Грибов, — Павел Викентич не отказал мне в такой малости. Любопытно мне стало, кто в МОЁМ посёлке мог такое дело учинить. Нагло… как ты тогда сказал? Цинично… И что дальше ожидать от этого деятеля?

— Вроде турист же? — подыгрываю ему. — С сельпо перепутал.

— Может, и турист — легко соглашается капитан. — Другое удивительно. Кража произошла неделю назад. А фотоаппарат нашелся два года назад.

Грибов делает драматическую паузу. Я увлечённо слушаю, разве что рот не открыл. Дело и правда вырисовывается любопытное.

— Его в Белоколодецк в комиссионку сдали. — продолжает капитан, — Только инвентарный номер затерли плохо. Заведующая сразу в органы сообщила. Взяли продавца или нет — не знаю. Не заинтересовался я тогда этим делом. А сейчас сразу вспомнил. По ориентировке подходит. Тогда по всем районам ориентировку направили, определить, откуда техника пропала. Получается его что, путешественник во времени украл?

— Почему это?

— Так ты его неделю назад видел!

— Я видел КАКУЮ-ТО технику в коробке, — осторожно поправляю я. — Кюветы видел, бачки. Может и ещё что-то было. Не разглядел. Поэтому про опись и напомнил. Так что вы не у меня, а у товарища Комарова спрашивайте, куда его имущество подевалось.

— Спрошу, не сомневайся, — Грибов старательно разливает чай по стаканам и предлагает мне, — меня другое удивляет.

— Что? — меня начинают раздражать его псевдориторические вопросы.

— Я ведь тебя, Алик, с детского сада знаю, — говорит капитан, — не то, чтобы лично за тобой слежу. Но родительница твоя часто про тебя рассказывает. Гордится она тобой сильно. И заслуженно гордится. Отличник. Умница, хоть и тихоня. Мамина радость.

Слова-то подбирает какие. Колючие. Вроде и хвалит и поддеть норовит. На эмоцию выводит.

— Мне нравится учиться, — соглашаюсь, — легко всё даётся…

— И тут вдруг из каждого происшествия торчат твои уши, — не слушая продолжает Грибов, — бегом ты увлёкся, хоть раньше тебе пятёрку по физкультуре натягивали, чтоб картину не портить. Печать десятипальцевую освоил, хотя дома пишущей машинки нету. Вместо политеха в газету пошёл. Степанов рассказывает, ты вместе с ним грушу пинаешь. Мопедом обзавёлся. И всё это за две недели…

— А что, нельзя? — слишком нагло для подобной ситуации отвечаю я.

— Вот, что я говорю, — качает головой Грибов, — в тебе сейчас даже волнения нет. Да, будет тебе известно, честный человек всегда в милиции волнуется. Даже если не совершил ничего. Потому что у него совесть есть. И эта совесть поедом его ест. Даже без причин. Вхолостую. А ты спокоен.

В психологию капитан ударился. Скучно ему. Вот и лезет в дела, в которые не надо. Опасно лезет.

— Чего мне боятся? — говорю, — вы мамин знакомый, и человек не чужой. Она мне про вас тоже рассказывала. Только хорошее, между прочим. Вот когда меня в Белоколодецке ваш коллега в «обезьяннике» истязал, в туалет ходить запрещал, вот тогда я волновался. Хотя совесть у меня чиста была, я за девушку заступился. Что, товарищ капитан, удивляетесь? Не было у вас в сводке такого? И всё равно я себя тогда не оговорил. А с вами мы просто чай пьём, правда?

— Ты почему на это не заявил? — охреневает Грибов.

Надо же, не зачерствел на службе.

— А зачем? — пожимаю плечами, — всю жизнь потом правды искать? Или, думаете, в областной милиции так легко своего коллегу сдадут? У нас люди любят ярлыки вешать. Не отмоешься потом. Даже вы сейчас это делаете.

— Пойми, я тебе помочь хочу, — капитан заходит с другой стороны, и этот тон мне совершенно не нравится.

Как там, «чистосердечное признание облегчает душу, но удлиняет срок»? Только в чем он меня обвинить пытается? До чего докапывается? Точно не про книги, там был бы разговор короткий. Насчёт кражи в редакции? Дела нет, да и остальное — его досужие домыслы.

— Бывает, Альберт, такое дело, — говорит Грибов, — что знаешь ты одного человека. А потом, раз! И человек перед тобой совсем другой. Словно подменили его.

Приготовление чая в 78-м году — процесс не быстрый. Электрочайник, металлический и блестящий, похожий на обычной только со штепселем сзади, греется минут пятнадцать. Никаких пакетиков. Грибов насыпает в фаянсовый заварник крупнолистовой чай из небольшого бумажного кубика. Грузинский. У заварника отколота ручка. Видимо, поэтому он сослан из дома в рабочий кабинет. Капитан оборачивает его полотенцем, чтобы не обжечься и наливает чай в стаканы.

За окном быстро темнеет. Если выйти на улицу, обнаружишь, что сумерки только начались. Но электрический свет в комнате создаёт впечатление, что снаружи непроглядная тьма. Капитан похож сейчас на следователя из фильма «Берегись автомобиля». Умный и грустный.

Грибов держит «МХАТовскую паузу», надеясь, что пацан «поплывёт». Но добивается неожиданно противоположного. Этот глупый допрос напоминает мне другой. Происходивший в другое время и в других обстоятельствах.

Весной 2013 года я прилетел в Южный Судан, а оттуда рванул в Банги, столицу Центральноафриканской республики. Я мечтал о славе Кевина Картера и Кена Остербрука и едва не повторил их судьбу.

Страной тогда правил Мишель Джотодия. Наш человек в Африке, выпускник университета Дружбы Народов. Десять лет он прожил в Советском Союзе и привёз оттуда диплом бухгалтера, русскую жену и идеи свободы, равенства и братства.

Возглавив то, что местные называли «демократической оппозицией», бывший налоговый инспектор взял штурмом президентский дворец, отменил конституцию и объявил себя самым главным Чёрным Властелином в стране.

Армия Джотодии состояла из мусульман, которых прежний режим принижал и угнетал. Почуяв власть, они принялись резать своих христианских оппонентов. Те организовали отряды самообороны.

Последователи Пророка пользовались мачете. Христиане предпочитали огнестрел. Первые практиковали ночные погромы. Вторые «геноцидили» в отрытую целые кварталы.

«Советский мечтатель» Джотодия пришёл в ужас. Он не контролировал даже собственную охрану и готов был дёрнуть из страны в любой момент.

Под угрозой оказалось святое — добыча алмазов. Цивилизованный мир забеспокоился. Франция собралась ввести в ЦАР войска. Для этого требовалась поддержка масс.

Публика хотела подробностей. Желательно кровавых. Публика требовала «мяса». За неделю работы я поднимал стоимость двушки в пределах МКАДа. Но это не главное. Мои снимки брали все агентства мира. Мои фото были на первых полосах. Это был успех.

Я мотался по истерзанной стране на разбитом «фольксвагене» от одной бойни к другой. Правительство выделило мне водителя в красивой новой форме, с красным беретом и глухими солнцезащитными очками. Он напоказ носил мачете и демонстративно размахивал им, общаясь с гражданскими.

На остановках он задумчиво смолил маленькую трубку. Судя по запаху в ней был гашиш.

Считалось, что он поможет мне решать проблемы, но вышло наоборот. То ли мы сбились с пути, то ли текущая обстановка резко поменялась. В посёлке, куда мы приехали снимать, оказались повстанцы.

Я стоял на коленях на покрытом трещинами глиняном полу и слушал, как во дворе убивают моего водителя. Умирал он долго и плохо. Меня допрашивал старый негр с морщинистым лицом и бульдожьими глазами навыкате. Он говорил на ломаном французском, которого я не знал.

— Пресса… русский… рашен… пресс… фотограф… руссо… — повторял я как заведённый.

Вот тогда мне было действительно страшно. А в кабинете Грибова — нет.

Капитан пряниками угощает. Говорит вежливо. Смотрит внимательно. Прикладом не бьёт. Пистолетом в голову не тычет.

Тогда меня спас крестик на шее. По какой-то странной блажи повстанцы не стали убивать единоверца. Меня выкинули без аппаратуры с мешком на голове у правительственного блокпоста. После этого я снимал в ЦАР ещё год.

— А вы то сами как думаете, Сергей Игнатич — спрашиваю.

— Что? — капитан удивляется.

Ему нравится действовать по собственному сценарию. Не привык, когда его сбивают с мысли.

— Почему человек так поменяться может? — говорю, — а то я сам себе удивляюсь.

Вот так. Сколько можно в «угадайку» играть?

— У тебя светлая голова, — говорит Грибов, — а в такие головы иногда приходят очень тёмные мысли… опасные мысли.

— Горе от ума, — киваю, соглашаясь, — знаю, мы проходили.

— Не ёрничай, — капитан впервые проявляет раздражение, — таким, как ты начинает казаться, что правила и мораль на них не распространяются. Что они сами лучше знают, что хорошо и что плохо… Что вокруг них обычные люди, а они… — Грибов подбирает слово, — сверхчеловеки.

Это он что мне сейчас, Ницше цитирует? Интересно, труды «сумрачного германского гения» имеют хождение на территории СССР, хотя бы в виде машинописных брошюр? Могут ли они и вправду смущать умы советской молодёжи?

Собственная эзотерика в советской стране тоже была мощная. Один Рерих с Блаватской чего стоят. Понятия не имею, в каком состоянии она сейчас. Скорее всего, загнана в глубокое подполье. Вряд ли уничтожена совсем, учитывая, как пышно она расцвела в Перестройку. На пустом месте такое не случается.

Спросить не решаюсь, а то потом от подозрений не отделаешься. Грибов и без того в лицо мне вглядывается. Смотрит, не триггернусь ли я на знакомые фразы.

Скучно капитану в Берёзове. Это у него голова светлая. А он кражи копчёного окорока расследует «с применением технических средств». Будущая система активно высасывала таких людей с мест и тянула наверх. И там успешно гробила в большинстве своём.

Молодёжь уже сейчас живёт по этому принципу. Рвётся в область. Из области, наверняка, в Москву. А у старших «где родился, там и пригодился». Грибов, Уколов… та же Людмила Прокофьевна вообще акула в тихом пруду районного сельпо.

Более того, есть и обратное движение. Молчанов, Подсинкина. Та же моя нынешняя родительница, которая приехала в район из областного театра. Для человека двадцать первого столетия это кажется неправильным. Нерациональное использование человеческого ресурса.

Но я вижу, что благодаря этому Берёзов сейчас живёт. Райцентр из будущего — бледная тень современного. Построят здесь больницу и бассейн. Только работать и плавать там будет некому. Вытянут социальные лифты из посёлка всю душу.

«А сам то ты, Ветров, готов тут жить и состариться? Снимать пастухов и хлеборобов? Завести огород?» — спрашиваю себя, — «жениться на местной, основать трудовую династию и бегать до пенсии с верным „Зенитом“, сетуя, что всё вокруг захватила цифрА? Не готов? Тогда заткнись и слушай капитана».

Острый ум и избыток свободного времени — страшное сочетание. Грибову стало любопытно, он начал присматриваться ко мне, и теперь пытается впихнуть свои наблюдения в рамки собственного понимания.

Где-нибудь в Штатах решили бы что я сатанист или жертва похищения пришельцами. А тут свои «страшилки». Идеологические. В СССР лучше быть рептилоидом, чем диссидентом. Выкручиваться пора.

— Сергей Игнатич, я вам признаться хочу.

— В чём? — радуется капитан.

— Кажется, я влюбился.

— Так это нормально… В твоём возрасте.

— Я в Марину Викторовну влюбился, — трагически восклицаю, — разве это правильно?! Кто она, и кто я?! Взрослая женщина… Начальница моя…

Сейчас главное не переборщить. Капитан не зря в драмкружке занимается. Хреновую игру может и раскусить.

— В Подосинкину?! — Грибов от неожиданности обжигается чаем.

— С первого взгляда, — киваю.

— Бегом поэтому занялся? — додумывает капитан.

— Впечатление хотел произвести, — вздыхаю, — а потом втянулся. Вы только Николаю не говорите, он же меня по стенке размажет. Он к ней тоже неровно дышит, вы в курсе?

— Да знаю я, — отмахивается капитан, — всю плешь уже проел мне своей редакторшей. И ты туда же… Вот ведь «фам фаталь»…

— Комсомолка, спортсменка… — подсказываю.

Капитан озадачен. Все его наблюдения прекрасно укладываются в новую схему. При этом в ней нет ничего уголовно наказуемого. На меня он смотрит с опаской, как на душевнобольного. Знает, что такое подростковые чувства. Хотя у него же Степанов под боком…

Самое ценное, что он со мной снова откровенен.

— Ты насчёт политеха уверен?

— Мне товарищ Молчанов сказал, что хороших инженеров в стране много, а хороших фотографов по пальцам пересчитать, — безбожно перевираю слова первого секретаря.

— Товарищ Молчанов… — хмыкает милиционер, — приятно, конечно, когда тебя такой человек поддерживает. Но ты своей головой думать должен.

— Так вы тоже мне советуете…

Капитан морщится, попав в собственную логическую ловушку.

— Я не советую, я предостерегаю, — говорит он, — вокруг редакции, и этой твоей Подосинкиной какая-то ерунда творится. И ты уже влез в неё по самые уши. Туристы из ниоткуда. Кражи, которые никто не хочет раскрывать. Фотокамеры из прошлого… Доказательств у меня нет. Но если окажется, что ты в этом замешан, тогда не спасёт тебя ни мам, ни золотая медаль, ни любовь твоя белокурая.

— Да я…

— Алик, — говорит капитан с доброй улыбкой Дзержинского, — я пока на твоей стороне. Учти, безнаказанность и влюблённость — плохие союзники. И если ты оступишься, я тебя выручить не смогу.

— Спасибо за чай, товарищ капитан, — отвечаю, — пойду я. Мама волноваться будет.

Разговор с Грибовым оставляет неприятный осадок. Скрытым ницшеанцем, сектантом или психопатом он меня больше не считает. Но его последняя фраза до сих пор звучит у меня в голове.

«Я буду присматривать за тобой», — сказал мне капитан. Вот уж не было печали!

Играть в детектива Грибов может сколько угодно. К происшествию в газете он меня не привяжет никаким образом. Официально кражи не было. Дело не заводилось. Разве что пальчиком погрозит и скажет «а-я-яй». Что он, собственно, и делает.

Вот мои невинные манипуляции с книгами уголовно наказуемы. Как там в частушке: «Неужели ж нас посадят… да за такие пустяки?» Юное сердце Алика Ветрова колотится от переполнившего его волнения. А в моём взрослом циничном мозгу вместо страха просыпается злость.

Ерунда, значит, вокруг редакции творится. И каждый раз эта ерунда упирается вовсе не в меня, как решил доморощенный Аниськин, а в товарища Комарова.

Он вечно выставлял Подосинкину крайней. У него лежал странный список студийного оборудования. А теперь оказывается, что он ещё и личный интерес в редакции имеет.

В любой войне главное — ввязаться. Так что я, не смотря на поздний час, заезжаю домой, беру плёнки с лидкиной фотосессией, а затем запираюсь в студии на всю ночь.

Утром сердитый и невыспавшийся стою на перроне и жду электричку до Белоколодецка. Я навьючен как маленькая лошадка. Книги, а особенно сумка с кассетами жгут мне руки. Объяснить их происхождение я не смогу.

Паранойя во мне цветёт пышным цветом. На станции вглядываюсь в лица ждущих электричку. Опасаюсь увидеть Грибова или Володю Степанова. Естественно, никого не обнаруживаю. Делать ему больше нечего, кроме как за мной следить. До областного центра доезжаю без приключений.

— Ты где это взял? — говорит «книголюб».

Он крутит в руках Саймака. Я вижу, как у него трясутся руки.

— Друг продаёт, — не моргнув глазом говорю, — из домашней библиотеки.

— Двадцать рублей, — выдыхает Сергей

По глазам вижу — предложение плохое. Не умеет филолог торговаться. Голос даёт такого «петуха», что на него оборачиваются.

— Тридцать, — предлагаю. — Друг от сердца отрывает.

— Пускай, тридцать, — быстро соглашается «книголюб» и я понимаю, что продешевил.

Ну ничего.

Жестом фокусника достаю ещё три тома и кладу их поверх первого. С каждой новой книгой глаза у бывшего доцента округляются. Сейчас совсем из орбит выпадут.

— Ты же говорил, из домашней библиотеки!? — книголюб потрясён моим коварством.

— Та из библиотеки, а остальные из магазина, — говорю, — с тебя сто двадцать рублей.

Все книги я, естественно, с собой не беру. Иначе обрушу рынок. Серёжа, увидев что книг несколько, сбил бы цену ниже плинтуса.

Насколько я знаю, книжный дефицит сохранится ещё лет пятнадцать. Так что вкладывать деньги в редкие тома сейчас выгоднее, чем в акции. Тем более что акций всё равно нет.

— Скажи, а те книги, которые я в первый раз принёс, у тебя сохранились?

— Сабатини, да, — отвечает Сергей, — И ещё «Айвенго». Остальные ушли все.

Предлагаю выкупить их обратно. Каждый раз видя свою родительницу, опасаюсь что она зайдёт и обнаружит пустые полки. Да и совесть ёкает. Не надо считать, что её у меня нет.

Книголюб «заряжает» мне цену вдвое выше, чем я за них выручил. «Грабёж», возмущаюсь я, но он только пожимает плечами. С чего ему прибыль упускать? Но я нахожу на него управу.

— Ахматова в двух томах.

— Ооо! — восхищается книготорговец.

— На обмен, — останавливаю его. — На Сабатини и Вальтера Скотта.

Завершив торговлю, я оказываюсь владельцем фантастической суммы в триста десять рублей. Серёже даже приходится сбегать до сберкассы. Жду его в рюмочной.

Народ за соседними столиками быстро меняется. Чтобы выпить сто граммов под бутерброд с селёдкой много времени не надо. Люди приходят, в основном, культурные. В пиджаках сидят. Некоторые даже с портфелями. Некультурные пьют по лавочкам и по беседкам. По мне скользят равнодушным взглядом.

Серёжа приходит не один. С ним мутный тип с цыганистыми быстрыми глазами. Тот начинает втирать про какие-то фирмовые джинсы и ГДР-овские нейлоновые плащи.

— Где деньги, Серёжа? — спрашиваю.

Тот глядит виновато. Мутный тип не затыкается. Говорит, что «фирму» выгоднее взять сейчас, в обмен на книги. Потом можно продать в два раза дороже. А можно носить самому и быть «первым парнем на деревне». Тип произносит «на дерёвне» и гыгыкает.

Молча встаю. Мутный хватает меня за сумку, удерживает. Наклоняюсь к нему и резко бью лбом в переносицу. У того закатываются глаза, из носа льётся струйка крови.

— Помогите! — кричу, — человеку плохо!

Вокруг поднимается суета. Из за стойки выскакивает дородная продавщица, в белом халате серого цвета. Она пытается куда-то звонить. Подхватываю сумки и выхожу.

«Книголюб» догоняет меня на улице.

— Зачем вы так?! — ужасается он, переходя на «вы».

— Ещё раз увижу постороннего, — говорю сквозь зубы, — и наше сотрудничество закончится. Думаешь, мало в городе барыг?

— Я не знал, — оправдывается Серёжа, — это знакомый мой, я у него просто занять хотел. Он вместе пойти предложил…

На этот раз мы просто доходим до сберкассы. Очередь длинная, но я терпеливо жду. Получив деньги, с трудом перебарываю желание свалить из города как можно скорее. У меня остаётся ещё одно дело.

Подхожу к площади с другой стороны. С опаской поглядываю на рюмочную. Ожидаю увидеть «скорую» или ментовской УАЗик, но вроде всё спокойно. Убеждаю себя, что писать на меня заявление никто не будет. «Мутный», будь он жулик или торгаш, привлечёт к себе ненужное внимание. Дребезжащие нервы слегка успокаиваются.

Привычная троица стоит на прежнем месте. Хиппушка снова босиком. Теперь на ней пёстрая блуза с большим отложным воротником. Она расстёгнута до середины и завязана в узел над пупком. Двое остальных, длинный и коренастый, топчутся поблизости. Из динамика играет «Отель Калифорния».

Вспоминаю, как в пионерлагере пригласил под «Калифорнию» свою первую девочку. Песня была длинной, и у меня от волнения вспотели ладони. Я так смутился, что потом не разговаривал с ней два дня.

Девушка качает головой в такт музыке. Вижу своё отражение в её зеркальных очках. Прядь длинных волос заплетена в косичку. В ней видны разноцветные резиночки.

Подхожу, глядя только на неё. Адреналин после недавней драки ещё бурлит в крови. Ставлю сумку на землю.

— Парни, вы ничего не теряли?

Парни переглядываются и коренастый молча бьёт мне в челюсть.

Всё же Мухомор гоняет меня не зря.

Отшатываюсь. Кулак мажет по скуле. Во рту становится солоно, но на ногах удерживаюсь.

Да что ж вы всё сегодня домахались до меня, суки?!

От нелепости, а главное, несправедливости ситуации у меня срывает чеку. Мысль о том, что устраивать драку в центре города не самая лучшая затея, отступает куда-то далеко в недра сознания. Другими словами, мне пофиг.

Пинком под колена подбиваю коренастому опорную ногу. Он проваливается вперёд, подставляясь под удар. Смачно впечатываю кулак в его физиономию.

Мне бы килограммов десять ещё массы, тогда бы я его срубил. Дохлое тело у Алика. Кушал мало, нагрузки себе не давал.

Но удар проходит хорошо. Парень трясёт башкой, нокдаун он получил.

Разрываю дистанцию, контролируя взглядом второго. Они оба старше меня и крепче, но к серьёзной драке не готовы. «Проучить» хотели, уроды.

С чего я так решил? Длинный топчется, не зная, что делать дальше. Я тоже медлю. Врезать ему так, чтобы задержать на месте не получится. Момент упущен.

Дать «по тапкам» тоже такой себе вариант. В незнакомом, по большому счёту, городе сразу с двоими в догонялки играть. А ещё так я сразу перевожу себя в категорию жертвы, которую поймав будут бить без всяких разговоров. Сбежал — значит, виноват. А у меня тут бизнес, если что. С книжками я сюда мотаюсь. Прятаться мне теперь, что ли?!

— Парни, а вы не охренели? — поднимаю кулаки к лицу в классической боксёрской стойке.

Намекаю им на то, что победа лёгкой не будет.

— Ты чё кассеты спёр, сука?! — выплёвывает он.

Конструктива не предвидится. Жду его, чтобы встретить на контратаке. А затем ходу… Ходу!

Слышу сзади шорох. Девка, вспоминаю я. Сейчас кинется на спину или по голове чем-нибудь врежет, и каюк. От таких мыслей затылку становится холодно.

Девчонка проносится мимо и неожиданно повисает на длинном, обхватывая и прижимая ему руки к бокам.

— Вы дебилы?! — вопит она. — По ментам соскучились?!

— Кэт, ты чего?! — недоумевает длинный, — он же кассеты украл!

Самое время бежать, но с места я не трогаюсь. Любопытство пересиливает.

— Какой украл?! Вот же они — кассеты! — девушка тычет рукой в сумку.

— Катюха, — вступает коренастый. — Но ты сказала…

Шмяк! Как кошка лапой ему прилетает от Кэт по физиономии. Не так больно, как от меня, но гораздо обиднее.

— Алик, — говорю самое уместное, что приходит на ум. — Приятно познакомиться.

— Ты зачем сумку взял, Алик? — Кэт говорит без надрыва, скорее с интересом.

— А лучше, чтоб менты? — спрашиваю. — Они как раз по кустам шарились. Думаешь, вернули бы?

— Альтруист? — девушка приподнимает бровь.

— Музыку люблю, — говорю честно, — жалко стало, что столько добра конфискуют и под бульдозер отправят.

При моих словах о бульдозере их глаза округляются. Не видели они, как контрафакт уничтожают. Может, я лишнего сболтнул. Кто знает, как сейчас с конфискатом поступают. На складе хранят или в торговую сеть возвращают. Я уже мало чему удивлюсь.

— Какая в твоём колхозе музыка? — мстительно заявляет коренастый, — София Ротару или Иосиф Кобзон?

— ВИА «Лейся Песня», — говорю.

— Катюха, да что ты его слушаешь?! — снова заводится он.

— Джон, захлопнись, — женщины суровы к побеждённым.

Она наклоняется к сумке и вытаскивает оттуда кассету. Протягивает мне. Щедро. Я ей кучу товара спас, а она мне «с барского плеча». В том, что руководит всем этим музыкальным предприятием Кэт, я уже не сомневаюсь. Эти двое так — на подхвате.

— Ты сама такое стала бы слушать?

Кэт поворачивает к себе кассету. Там написано «Бони-М». Ухмыляется.

— А что, весело, — она вдруг делает несколько азартных движений попой, — не любишь диско?

— Мужчины не танцуют, — выдаю ей фразу из следующего тысячелетия.

— Слышал, Джон? — Кэт хихикает и тычет коренастого острым локотком под рёбра. — Вот ты и дотанцевался.

Понимаю, кого мне напоминает своим видом коренастый. Траволту из «Лихорадки субботнего вечера». Вряд ли в Союзе видели этот фильм. Крутить видеокассеты пока не на чём, а в кинотеатрах такое вряд ли показывали. Но какие-нибудь журналы, купленные советскими моряками, гуляют по рукам. А в них и идеологически чуждые кумиры.

У девушки прекрасное настроение. Ещё бы, товар вернулся, который она похоронить и оплакать успела.

— А что слушаешь? — осматривает она меня.

Видок у меня не очень. Шмотки разом выдают и скромное финансовое положение, и принадлежность к презираемому сообществу «ботанов». «Колхозник», то есть провинциал, тоже по каким-то признакам угадывается.

Приходит мысль вложиться, наконец, в «фирму». Встречают всегда по одёжке. Думаете, адвокаты свои кабинеты обставляют с пошлой роскошью, потому что пафосные говнюки? Ни один человек не доверит свою жизнь человеку, который с собственной справиться не способен. Ну разве что, если совсем припрёт.

Так и фотограф должен быть в «тренде», не выбиваться из общего потока и своим видом демонстрировать успех. Когда придёт слава, можно позволить себе любые закидоны. Одеваться с помойки, отращивать бороду до колен или ночевать на лавочке в парке. А до этого будь любезен вызывать у клиентов доверие. Иначе слава испугается и пройдёт мимо.

— Из этого, — киваю на сумку, — Моррисон и «Роллинги». А вообще, я бы у тебя сборничек попросил записать… Если не зажмотишься.

Вижу, что девушка раздумывает. Сборник записывать надо, время тратить. Стоит ли её благодарность таких усилий? С другой стороны, есть повод продолжить знакомство. Девушки любят интриги и тайны. А я как романтический герой, и дерусь, и бизнес спасаю…

— А там, глядишь, и постоянным покупателем стану, — подталкиваю её мысль в правильном направлении.

— Откуда у тебя башли, колхозник?! — Джону я, определённо, не нравлюсь.

— Я, кажись, видел его, — встревает более осторожный долговязый, — он с книжниками вертелся.

Кивком подтверждаю его мысли.

— Пойдём, — решается Кэт.

— А торговля? — возражает Джон.

— Твоим фейсом только торговать, — глумится над парнем она, — пошли, хоть лёд приложу.

— Ты чё, боксёр? — спрашивает Джон, пока лифт медленно считает этажи.

Под правым глазом у него расплывается бланш. Глаз заплывает и становится узкой щёлочкой. Отёк наливается глубокой лиловой синевой, похожей на грозовую тучу.

— Неа, — безмятежно пожимаю плечами, — фотограф.

Кэт разворачивается и смотрит оценивающе. Чувствую, как в тесном лифте к моей ноге прижимается её бедро. Люблю свою профессию.

— В смысле — фотик дома есть? — уточняет она.

— В смысле — работа такая.

Идти оказалось недалеко. До высокой двенадцатиэтажной свечки с единственным подъездом. Таких новостроек поставили восемь штук, вдоль всего проспекта Революции, и случайные люди здесь квартиры не получали. Кто-то у нас — из мажоров.

Лифт останавливается на последнем этаже. В данном случае это престижно. Почти пентхаус, весь город отсюда как на ладони.

Из-под фанерной, в прямом смысле слова, двери сочится дым. Сама дверь приоткрыта, но Кэт по этому поводу не переживает. Внутри топор можно вешать. Принюхиваюсь к дыму и с облегчением не чувствую сладковатого запаха «горелых тряпок». Не хотелось бы по глупости «присесть за компанию».

В большой комнате куча бородатых и волосатых личностей обоего пола пытаются переорать друг друга и стоны Дженис Джоплин. В руках у них сигареты и стаканы с чем-то розовым. Успеваю заметить пёстрые драпировки на мебели в цыганском стиле, сейчас бы его назвали «бохо», и мольберт в углу.

Долговязый пытается быть любезным и выкрикивает приветствие. Кто-то отделывается кивками и взмахами рук, большинство нас просто не замечает.

Кэт равнодушно проходит дальше по коридору и толкает вторую дверь. Ходят здесь «по-европейски», то есть не разуваясь. То, что в Европе при таком стиле жизни от паркинга до гаража на автомобилях ездят, а тротуары перед домом с шампунем моют, здешним обитателям неинтересно. Так что чистота пола соответствующая. Богема.

За второй дверью узкая длинная комната. Всё свободное пространство забито картонными коробками и аппаратурой. Она здесь серьёзная.

Величественно крутят катушки два бобинника «Союз», рядом в стойке установлены сразу пять кассетников. «Вилма», читаю название. Здоровенные, массивные. Сразу видно, что дорогущие.

Из мебели только потёртая старая софа вдоль одной из стен и сильно подранное крутящееся кожаное кресло. В нём сидит лохматый субъект с буйной кустистой бородой в оранжевых наушниках-ракушках. Он медитативно качает головой, что-то подкручивая время от времени на небольшом микшерном пульте.

Кэт чмокает его в макушку. Субъект подпрыгивает от неожиданности.

— Нельзя так пугать, — заявляет он.

— Ты тут совсем одичаешь, — говорит Кэт, — людей он боится. Познакомься, это Алик.

— Мишаня, — тянет мне ладонь бородатый.

Его глаза за стёклами толстых очков кажутся очень добрыми. Такое почему-то случается с близорукими людьми. Иное расположение зрачка, что ли. Такое чувство, что они любят весь мир. А на самом деле не видят нихрена.

— Почему не Майк? — удивляюсь.

Коренастый Джон недовольно морщится, словно очередной мой камень прилетел именно в его огород.

— А нахрена? — пожимает плечами бородатый.

— Мишаня у нас «цивил», — смеётся Кэт, — клубный работник и подпольный дискотетчик.

— Бывший клубный работник — поправляет Мишаня, — видал я в гробу всю эту колхозную самодеятельность.

— Вот вам есть о чём поговорить… — тут же влезает Джон.

— Ты в районе работал? — тут же спрашиваю я.

— Ага…в ……… Жопа мира.

Надо же, не то, чтобы по соседству, но и недалеко.

— Не рассказывай, — говорю, — я с Берёзова.

— Сосед! — Мишаня хлопает меня по плечу.

Контакт установлен, я в этой компании почти свой.

— Надо Алексу сборник записать, — говорит Кэт.

Бородатый смотрит на счётчик у бобинника, с которого сигнал идёт сразу на пять источников. Да у них тут почти фабричное производство. Денег вложено дохрена. Не удивлюсь, если на эту технику «Жигули» купить можно.

— Минут десять осталось, — говорит Мишаня. — А что записывать? Диско? Или «Ритмы Советской эстрады»?

— Вот, я накидал на бумажке, — протягиваю сложенный тетрадный лист, на котором я заранее изложил все свои хотелки. — У вас всё это есть, я уточнил.

— Кэт? — Мишаня умоляюще смотрит на босса, — это ведь каждую отдельно искать… это время займёт…

— Не бухти, — говорит девушка, — он наш товар спас. Надо отблагодарить. — Она берёт листок в руки и говорит, — заодно мастер-копию сделаешь и будешь ещё один сборник писать. Толково всё подобрано… сечёшь.

— Тебе на какую кассету писать? — спрашивает Мишаня.

— В смысле? — не понимаю его.

— На «фирму» или на простую? — он вытаскивает две коробочки. В одной никогда не виданная мне кассета AGFA, в другой слегка знакомый Maxell.

— Ого что у вас есть!

Они действительно сумели меня удивить. Я про такие кассеты слышал только в 90-е. Но толком их не застал, сразу окунулся в эпоху компакт-дисков и МР3.

— За «фирму» доплатить придётся, — говорит Кэт, — так далеко моя благодарность не распространяется.

— Сколько?

— Двадцатка, — улыбается Кэт, — тебе как родному, по закупочной.

Врёт конечно.

— У отечественных, плёнка, как наждак, — добавляет Мишаня, — если техника приличная, то головку сотрёт нахрен.

Деньги жгут карман. Понимаю, что проживу прекрасно без импортных кассет. Но понты из будущего, помноженные на подростковый гормональный фон дают гремучую смесь.

Тем более что есть смысл «завязаться», установить контакт с этой тусовкой, достающей вещи, которых у других нет. В такой среде нищебродов не любят. Покажешь себя таким — потеряют интерес. Торгашам всегда нравится слегка кутить и рисоваться. Это как система опознания «свой-чужой».

— Лады, — говорю, — давай на «фирме».

— Бабульки вперёд, — протягивает руку Мишаня, — Процесс обратного хода не имеет, плёнка затрётся… не возьмёшь, куда я его потом дену?

Блин, у меня даже бумажника нормального нет. Так и таскаю в кармане. Достаю оттуда купюры, сложенные в «котлетку» и перехваченные резиночкой. Она худенькая, триста с небольшим рублей. Но для советского времени деньги очень солидные. Как минимум пара месячных средних зарплат. Вытаскиваю полтинник и отдаю Мишане.

— Тогда давай две! — говорю, — на вторую «Роллингов» запишешь. С тебя червонец!

— Вот ты жучара! — хохочет Кэт.

— Если халява прёт, зачем отказываться? — подмигиваю ей, — тем более по закупочной цене. А из фотооборудования через вас можно что-то импортное найти.

— Попробовать можно, — морщит лобик Кэт, — но это дело небыстрое. Лучше джинсы возьми, а то ходишь как обсос.

Она вскакивает с софы и крутится передо мной, покачивая худой аккуратной попой.

— Нравится? — говорит.

Джон злится. Между этими двоими присутствует какой-то магнетизм, причём трясёт в результате одного парня. Длинный одобрительно смеётся. Мишане пофиг, он копается в стойке с коробками. Подбирает исходники для сборника.

— Нравится, — отвечаю. — Но не джинсы.

Она разворачивается и ерошит рукой мне волосы. Джон психанув, выходит.

— А ты правда фотограф? — спрашивает Кэт.

Вытаскиваю из кармана серую картонную книжечку. Это не удостоверение даже — пропуск в редакцию. Совершенно ненужный, поскольку никакого вахтера в газете нет, но безотказно действующий в стране, где «без бумажки ты букашка…».

«… фотокорреспондент… газета „Вперёд“…» — читает девушка.

Надпись «стажер» я старательно заляпал чернилами, как будто печать расплылась. Подосинкина ругалась, конечно. Но «корочку» менять не стала, они подотчётные.

— Ты Димку Плотвичкина знаешь? — поворачивается к нам Мишаня.

— А кто это?

— Фотограф у вас в газете, — удивляется Мишаня.

— Димана, что ли?! — делаю большие глаза, — конечно знаю, только фамилию его забыл. Меня на его место взяли.

Естественно, никого я не знаю. Но получить информацию о своем бывшем коллеге очень любопытно.

— Куда он? — интересуется бородатый.

— Не знаю… пропал с радаров, — говорю, — у тебя хотел спросить.

— Так я его два года назад и видел, — объясняет бывший клубный работник, — наши к вам с концертом приезжали. Мы тогда с Димкой и с главным вашим душевно посидели, так что я на следующее утро уехать не смог. Укачивало в автобусе, — он с улыбкой качает головой своим воспоминаниям. — Мордатый такой…

— Ивахнюк, — подсказываю.

— Точно… «хнюк» …помню, а что за дерево перед этим — нет.

— Мальчики, я вам не мешаю?! — влезает Кэт.

Мишаня тут же утыкается носом в записи. Девушка притаскивает стопку журналов. Бесплатная хрень из тех, что валяются на столах в отелях или на стойках у кассы супермаркетов. Внутри сплошные рекламные постеры с редким вкраплением заказных статей.

— Дорогие? — интересуюсь.

— Сто рублей!

Мечты о красивой жизни стоят дорого.

Кока-кола, тачки, девушки, ковбои, сигареты, девушки, клёши, диско и снова девушки.

В джинсах, в юбках, в купальниках, в форме стюардесс, на роликах, и даже в скафандре астронавта.

— Вот так сможешь? — спрашивает Кэт? — а вот так? — она листает страницы, — и вот так?

— А у тебя яхта есть?

На фото две упитанных американки в купальниках в белый горох болтают ножками на корме океанской яхты.

— У знакомого есть, — кивает, — только поменьше, конечно.

На водохранилище в яхтклубе.

Запись сборников оказывается долгой. Я и забыл, что всё действие происходит не просто в реальном времени. На запись часового сборника с учётом поиска композиций уходит почти полтора часа.

От нечего делать я складываю пальцы в «магический квадрат». Как говорится «вы вошли в кадр, и я увидел: передо мной звезда». Кэт тут же начинает позировать. Кажется, это у девушек в крови, как у котят гоняться за бантиком.

Встаю, с трудом помещаясь среди коробок. Королева подпольной звукозаписи вальяжно раскидывается на софе, сгоняя остальных. Дурачимся. Я подаю команды: поправить волосы или приподнять руку.

Джон притаскивает из гостиной Агдам и стаканы. Я отказываюсь. Не хватало напиваться в чужой хате и в мутной компании.

— Спортсмен? — пытается подначивать Джон.

— Забыл, что ли? — показываю ему кулак.

Кэт хохочет и неожиданно тоже отказывается от алкоголя. Зато коренастый пьёт за троих. Прикончив бутылку на пару с долговязым, который так и не представился, Джон уходит в коридор. Слышно, как он сначала бубнит, потом ругается, а потом снова бубнит с кем-то по телефону.

— Ты выставляешься? — спрашивает Кэт.

Сперва не понимаю, о чём идёт речь.

— Где?

— В стекляшке.

«Стекляшка» — это областной выставочный зал. Одноэтажное здание со сплошными панорамными окнами. Раньше там выставляли местных художников, потом торговали бижутерией и, наконец, открыли на грант очередной бесполезный музей «не-пойми-чего». Сейчас это здание переживает молодость и, видать, популярно.

— А разве фотографов выставляют? — спрашиваю.

— Конечно, — удивляется девушка, — только конкурс большой… людей знать надо.

Могла бы и не объяснять. Людей везде надо знать. Каким бы талантливым ты не был, без связей останешься со своим талантом в родном Мухосранске. Ну, или в Берёзове.

— Выставляешься? — догадываюсь я.

— Если пройду, — сжимает кулачки Кэт.

— Пройдёшь, — с пьяной вальяжностью заявляет Джон, — с твоим то… ааай!.. да чего я сказал-то?!

Хрясь! Острый кулачок бьёт его по плечу. Конечно, обидно, когда считают, что тебя везде кто-то двигает. Может, оно так и есть. Но зачем девушку расстраивать?

— Мне бежать надо! — подскакиваю, глядя на время, — у меня электричка скоро…

— «… опять от меня сбежала… последняя э-лек-тричкааа…» — напевает долговязый.

— Давай, ты «Роллингов» в следующий раз заберёшь? — предлагает Кэт.

Она берёт с ящика полтинник и протягивает мне. Лезу в карман за сдачей.

— Перестань, — говорит, — ты нас выручил тогда. Если б их нашли, меня бы «свинтили».

А «винтиться» ей совсем не с руки. Не знаю, кто у Кэт родственники, но они явно не простые люди.

— Спасибо, — отвечаю.

Я не дурак от денег отказываться.

— Лучше шмотки себе купи, — Кэт словно стыдно, что она дала слабину, — ходишь, как пенс.

— Как кто?

— Как пенсионер, дярёвня, — она снова ерошит мне лоб.

На этом романтическом моменте мы прощаемся. Джон неожиданно подрывается вместе со мной. Войдя в лифт, я уже сжимаю кулаки. В замкнутом пространстве главное — ударить первым.

Но коренастый на удивление дружелюбен.

— На вокзал тебе? — спрашивает он.

— Угу.

Мы выходим как раз, когда к дому подруливает вишнёвая Лада — «трёшка».

Джон направляется к ней, а навстречу ему вылезает ослепительно красивая девушка. Таких я здесь ещё не видел. Блондинка с длинными «шведскими» волосами и широко распахнутыми наивными глазами. Да ещё к тому же в миниюбке. Впору глаза протереть.

— Эй, фотограф! — машет рукой Джон. — Тебя подбросить?! Меня и так тянет к этому «чудному видению», как магнитом, а тут ещё приглашают.

— До вокзала можно? — спрашиваю.

— Ириш, подбросишь? — уточняет Джон.

— Я не спешу, — Ирина лучезарно улыбается, словно из-за туч выходит солнце.

Сажусь на заднее сиденье. Жигули резво набирают ход. Блондинка ведёт машину аккуратно, но уверенно. Из радиолы бубнит «Маяк».

— Покрути, может, музыку найдёшь? — предлагает Ирина.

Джон поворачивает какие-то настройки.

«…гремит февральская вьюгааа», — вырывается из динамиков.

Чувствую себя героем одного из фильмов Гайдая. И это скверно. Его комедии были смешными для зрителей, а не для героев. Тем, как раз доставалось по полный. Может, у меня интуиция, так странным образом, работает?

На одном из поворотов Ирина притормаживает, и Джон выскакивает. Мы остаёмся в машине вдвоём.

— Тебе же на вокзал? — уточняет Ирина.

— Туда, — говорю, — мне нужно успеть…

Едва успеваю произнести фразу, чтобы хоть как-то завязать разговор, как Ирина сама поворачивается ко мне. Меня обдаёт ароматом духов. Совершенно точно — французских.

— Успеем, — мило улыбается, она, — только мне домой на пару минут заскочить надо. Тут по дороге. Ты не против?

— Не опоздаем? — выдавливаю из себя.

Моё сознание твердит «нахер тебе это надо?», но резкий выплеск гормонов орёт противоположное. «Какая девушка… Не девушка… Мечта!». Тянет Алика на яркую обёртку. Та же Лиза его не трепетной душой взяла. В общем, мои способности к сопротивлению сильно ограничены.

— Тут рядом совсем, — не дожидаясь моего согласия, Ирина поворачивает руль.

Лада сыто взрыкивает двигателем. Мы закатываемся в тихий зелёный дворик. Проезжаем между хрущёвками с цветущими палисадниками под окнами.

На большой асфальтированной площадке пацаны гоняют мяч.

Я смотрю на что угодно, лишь бы не на Иринины ноги в красных босоножках, которые жмут на педали.

Пацаны прерывают игру. Провожают взглядами нашу машину. Если я правильно понимаю, это по нынешним реалиям, практически как мой Порш в прежней жизни.

В мире потреблядства совершенно неважно, сколько стоит вещь. Главное, что ты можешь себе её позволить, а другие нет.

«Откуда у приятельницы Джона такая машина?» — снова вылезает вопрос. Хотя, может, не её… или покататься дали… или она дочка какой-нибудь большой шишки в местной иерархии. Причём не обязательно партийной. Может у неё папа — главный психиатр городской. А я на неё напраслину думаю.

Кэт тоже не из простых советских тружеников. Фарцуя, квартиру в это время не купишь, тем более в престижной новостройке. Да и про «волосатую руку», которая помогает босоногой хиппарке, я тоже запомнил. Я столкнулся с местной «золотой молодёжью», пусть и зацепил самым краем.

Для моей профессии это важно. Талант бесполезен, если его не увидят, не станут продвигать. Для этого нужны деньги и связи. Учитывая, что в СССР деньги были в подчинённом положении, — связи и ещё раз связи.

Мы подкатываем к подъезду. Ирина шагает по ступенькам. Я любуюсь её движениями. Ткань джинсовой юбки натягивается на ладной попке. Она не то, чтобы совсем «мини», к которым приучили бесстыдные двухтысячные, когда видно не только цвет, но и фасон трусиков. Но заканчивается значительно выше середины бедра, обнажая стройные, в меру загорелые ноги девушки во всей их привлекательности.

— Алик, — говорит она, — поднимешься со мной? Сумка тяжёлая. Говорят, что ты спортсмен, сильный. Поможешь?

Тёмный провал подъезда выглядит как пещера. Ирина, словно ведьма из сказки братьев Гримм с милой улыбкой заманивает меня туда.

Всеми силами пытаюсь бороться с юношеским восторгом в груди. Ещё бы, такая красотка меня «сильным» назвала. После этого горы своротить хочется, не то, что сумку донести.

Интуиция подсказывает, что лучший вариант — развернуться и дойти пешком. Для этого даже убегать не надо. Вряд ли хрупкая и стройная Ирина, которая ниже на голову, станет хватать меня за руки и тащить внутрь. В худшем случае — прослыву дебилом. Зато целым и здоровым дебилом.

Кто не рискует, того не публикуют на обложках. Кивнув, шагаю в пасть подъезда. Внутри он оказывается вполне себе чистым, и после улицы, прохладным.

Бёдра Ирины покачиваются передо мной, как яблоко перед осликом. Это равномерное движение ритмично натягивающейся ткани гипнотизирует. Мы поднимаемся на третий этаж, и девушка звенит ключами. В очередной раз поражаюсь тонкости двери. У нас такую не поставили бы даже в шкафе. Двери для честных людей

— Проходи в зал, — бросает через плечо, Ирина, я мигом сейчас сумку соберу.

Оглядываюсь. Квартира однокомнатная, но обставлена с претензией на роскошь. Вдоль одной стены стоит длинная югославская или ГДР-овская стенка. На полках за стеклом дорогой хрусталь. Роскошь напоказ.

Напротив — низкий диван, обтянутый светлой плюшевой обивкой. Перед ним журнальный столик с тяжёлой хрустальной пепельницей.

Ирина заходит следом, но собирать вещи не спешит. Небрежно показывает мне на диван, предлагая сесть.

— Жарко сегодня, — говорит она. — пить хочешь?

Берёт журнал со стола и обмахивается им, словно веером. Её глаза в этот момент чуть прищурены, а губы приоткрыты. Эта сцена почти полностью отключает мне мозг. Как же сложно жить с подростковым гормональным фоном.

— Нет, спасибо…

— А я хочу, — заявляет она.

Девушка открывает одно из отделений в стенке, которое вместо того, чтобы распахнуться в сторону откидывается вперёд. Получается небольшой столик, за которым виден мини-бар. В стеклянной глубине стоят бутылки с до боли знакомыми этикетками, которых в доме простой студентки не может быть.

Она колдует с бутылками, повернувшись ко мне спиной. Когда оборачивается, в её руках уже два стакана с тёмной жидкостью.

— Пробовал пепси? — Ирина подходит ближе.

— Неа — мотаю головой.

— Вот попробуй, — блондинка наклоняется и протягивает мне стакан. — Тебе понравится.

Меня снова обдаёт ароматом духов, а потом Ирина целует меня в губы. Легонько, одним только касанием.

— Ну что ты робеешь, дурачок, — выдаёт она банальнейшую из фраз. — Я не кусаюсь.

— Ирина… — говорю внезапно севшим голосом.

— Что?

— Туалет у тебя где? — ставлю стакан на столик.

— В коридоре правая дверь, — блондинка смеётся, уже откровенно уставившись мне между ног, — ты только там не задерживайся, а то я буду скучать.

Мне даже не приходится изображать смущение. Юношеский организм выдаёт с головой, и даже мешковатые брюки становятся тесными. Как там говорил герой всё того же Тарантино в «Криминальном чтиве»? Выпить кофе, подрочить и лечь спать? Может, и не самая плохая идея.

История пахнет откровенным тухляком, а в голове теснятся самые идиотские мысли: «А может она нимфоманка? А вдруг её на молодых тянет? А вдруг я ей ПОНРАВИЛСЯ?!» Посылает эти мысли явно не мозг.

Говорят у фотографов проблемы с инстинктом самосохранения. Мы слишком часто смотрим на жизнь через объектив и не воспринимаем её всерьёз. Сбежать сейчас, недосмотрев, чем всё закончится — выше моих сил.

И тут решение приходит ко мне. Само.

— А вы с Джоном встречаетесь? — спрашиваю я вернувшись.

— А что? — Ирина улыбается.

— Просто интересно, — подхожу ближе.

Тело в этот момент почти не врёт. Порывисто наклоняюсь к ней и целую в губы. Глупо, порывисто и неуклюже. Она уступает, а потом мягко отталкивает меня.

— Глупенький, — говорит она, — ну что ты, честное слово. Знакомый просто… Пей пепси… а то на поезд опоздаешь…

— Что это?! — показываю пальцем ей на грудь.

— О чём ты? — Ирина думает, что это розыгрыш, причём дурацкий, и в этот момент «что-то» царапает лапками кожу в открытом вороте её блузки.

— Таракан! — она с визгом принимается стряхивать с себя рыжее чудовище.

Активно помогаю ей. В результате усатый нахал сброшен на пол и безжалостно раздавлен. Мы оба слегка запыхавшиеся, но довольные возвращаемся на исходные позиции.

— За победу? — поднимаю стаканы.

Ирина одобрительно чокается со мной пепси-колой.

— До дна!

— Ирина, а ты кем работаешь? — спрашиваю, чтобы поддержать разговор.

— Я не работаю… я студентка, — поясняет она, видя моё удивление, — на ИнЯзе учусь.

— Хорошо живут студентки, — оглядываюсь.

Ирина путано объясняет, что на самом деле живёт не здесь, а это квартира родственников, которые пустили к себе, чтобы было легче добираться до универа.

При этом смотрит она на меня с каким-то зоологическим интересом. Не со злостью, ни с жалостью, а с умилением лисички, которая видит кролика.

Так на полуслове она и отключается, едва успеваю подхватить её со стула, чтобы на пол не рухнула. С трудом затаскиваю девушку на диван. Еще одна «спящая красавица» на моём пути. Но эту целовать я точно не буду. Скорее с ядовитой змеёй поцелуюсь. С коброй.

В конце девяностых жизнь занесла меня в Калининград, на закрытый показ Титаника для российских моряков. По слухам в «янтарной столице» ждали самого оскароносного Кэмерона. Редакции хотели эксклюзива. Мы с моим приятелем Борей Калиткиным из «склеили» в ресторане Атлантика двух девчонок. Ингу и Виолу. Даже имена нас не смутили, мы списали всё на местный колорит.

Меня нашёл возле Амалиенау какой-то сердобольный таксист. Я был босиком, без денег, дублёнки и даже джинсов. Мне повезло. Боря провалялся в больничке месяц. Сердце.

Так что Ирину я укладываю на диван с грациозностью мешка с картофелем.

С тоской гляжу на часы. Последняя электричка, на которой можно попасть в Берёзов, отправляется через десять минут. Даже если бежать прямиком через дворы… В этот момент от входной двери раздаётся осторожный стук.

На цыпочках прокрадываюсь в коридор. Кто бы это ни был, может, он свалит? Открывать самому не хочется, мало ли кто за дверью. Может, сосед за солью заглянул, а у меня на диване тело бесчувственное.

Хотя замок из тех, что изнутри отпираются без ключа и также легко захлопываются. Сколько раз мне в детстве из за таких в форточку лазить приходилось под советы и напутствия всего двора. Двери у соседей захлопывались с регулярным постоянством.

Гость не уходит. Он топчется снаружи, а потом в замке тихо проворачивается ключ.

— Ты?! — лупит на меня глаза Джон.

Тут не до благородства. Бью его самым тяжёлым из того, что успел отыскать за пару минут. Взятой со стола пепельницей, завёрнутой в полотенце. Мстительный козёл сразу валится с копыт. Затаскиваю его в квартиру, поближе к неподвижной напарнице.

Бар всё ещё открыт. С тоской смотрю на благородные напитки, которым не место в шкафу у клофелинщицы. Но даже если так — до кражи я не опущусь. Прихватываю только самую демократичную из набора фляжку армянского «Арарата». Это мой билет до Берёзова, который мне задолжала эта парочка.

Подумав сгребаю ещё несколько бутылок пепси-колы, а потом в приступе паранойи прохожусь по квартире, стирая свои отпечатки пальцев. Понятно, что заявлять на меня парочка не будет. Но, бережёного бог бережёт.

Электричка на Георгиу-Деж, которая должна была отвести меня в Берёзов, глумливо показывает хвост. Только сейчас на меня накатывает отходняк.

Дурак, как есть, дурак. По всем позициям. Мало того что в сомнительной компании бабки засветил. Так, ещё за незнакомой тёлкой пошёл, хотя догадывался, что это подстава.

Хоть по башке себе настучи, чтобы убедить, что это не компьютерная игра, где можно сохраниться и начать сначала. Это моя жизнь. На сегодняшний момент — единственная. И если с Аликом, то есть со мной произойдёт что-то нехорошее, вытягивать меня снова с того света вряд ли кто-то будет.

А я смотрю на себя со стороны, словно фильм в голове прокручивается. Даже думаю про Алика иногда в третьем лице. Все его эмоции, гормоны, хилое тело и острый ум, теперь мои.

Кстати, никаких особых математических способностей я за собой не чувствую. Зато дури подростковой столько, что даже моё опытное и циничное сознание не всегда может совладать.

Ведь чудом удалось выкрутиться. Могло быть куда быстрей и хуже. Джон мог в подъезде меня «принять» с парой приятелей. Отметелили бы, бабки забрали и выкинули.

Повезло. Может, напарников на такое дело не успел найти. Но, скорее всего, доверился безотказной технологии. Вдруг после драки я на них заявлю, или сдуру разбираться начну. Приду на площадь, где они кассеты продают, и буду своим нытьём торговлю портить.

А здесь всё шито-крыто. Напился пьяный, ушёл на вокзал и потерялся по дороге.

И ведь я почти поверил в мажорку Ирину на вишнёвой «Ладе». Но она переиграла. Поцелуй был лишним. Я трезво оценивал свой статус в кругу людей, у которых даже твоя марка сигарет имеет значение.

Даже тогда я не хотел поднимать скандала, хотя шанс, что Ирина действительно окажется легкомысленной блондинкой, был ниже, чем выпадение зеро на рулетке.

Мой трюк с тараканом давал ту самую малейшую возможность. Конечно же, я сделал всё нарочно, и первым делом подменил стаканы. Если бы с нами обоими ничего не произошло, я бы сделал всё возможное, чтобы на следующее проснуться у Ирины в гостях. Даже взрослые мальчики верят в чудеса.

— Сюда, сюда бежи! — кричит мне Анжела.

Сегодня у неё не восьмой вагон, а двенадцатый, но своим зорким проводниковским взглядом она угадывает меня в толпе. Хочется верить, что она радуется мне, а не коньяку. Ко второй поездке мы уже на «ты». Страшно представить, что будет дальше при такой скорости развития отношений.

Проводница величественной грудью загораживает вход в тамбур. Она ловко сортирует пассажиров и провожающих, тех, кто вышел покурить и размять усталые ноги, и тех, кто запихивает тяжёлые чемоданы, отдыхающих, командировочных с саквояжами, тощих студентов, приехавших к родне, отъедаться, запоздалых дембелей, грузинов с корзинами роз, туристов с рюкзаками и палатками, галдящих как воробьи школьников и прочего путешествующего советского люда.

— Алик, иди скорее! — машет рукой она, между делом, отбиваясь от активных попыток одного из грузин познакомится поближе — где моё купе, помнишь?

— Сылён студэнт! — один из горцев, ничуть не расстроившись, показывает мне за спиной большой палец.

— А я заявление подала… — делится со мной Анжела.

— В ЗАГС или на развод? — уточняю.

Поезд разгоняется и несёт меня домой. За окном пролетают берёзовые рощи. Закатное солнце, то выныривает из за деревьев, то снова скрывается. Золотые лучи вспыхивают искрами и гаснут, рассыпаясь по кронам.

— На развод, — удивляется моей непонятливости Анжела, — мой то и смотался сразу. Приезжаю, а квартира пустая. Даже лампочки выкрутил скотина.

— А второй, который в Адлере? — становится любопытно мне.

— Да, как в воду канул, — хмурит красивые брови проводница, — как узнал, что я через месяц свободная буду, в командировку укатил. Вот и что мне теперь делать, а? Готовить для кого? Ты кушай… кушай…

На столике передо мной разложена еда. И не какое-нибудь жалкое сало с варёными яйцами, а блюда основательные: тушёные в майонезе куриные бёдра, печёночный паштет, жареные в сухарях куски крупной рыбины, скорее всего, карпа, фаршированные перцы…

Голодный с утра. Уминаю всё до чего могу дотянутся. Анжела, положив подбородок на ладони, смотрит на меня с умилением.

Где-то внутри мне становится неловко. Было у неё два мужа, а теперь благодаря моим советам — ни одного. И я ещё в результате плоды пожинаю. Чувство неловкости притупляется с каждым съеденным куском.

Пока я ем, Анжела тактично молчит, чтобы не отвлекать. Пользуюсь этим. Жуя, пытаюсь уложить мысли во что-то стройное.

Два года назад в газете «Вперёд» работал фотографом Дима Плотвичкин. После него это место оставалось вакантным вплоть до моего появления. В то же самое время редакционный фотоаппарат всплывает в одной из комиссионок.

Мой предшественник выпивает в одной компании с Ивахнюком, которого в ту пору считают главным. Значит, это что-нибудь? Не обязательно. Может быть просто на одном материале вместе оказались. С кем я только не выпивал в свою прежнюю бытность. Это как трубку мира выкурить, без совместной пьянки навсегда останешься чужаком.

Так что этот факт может быть пустышкой, а, может, свидетельствовать о некоторой степени доверия между фотографом и исполняющим обязанности главного редактора. С простыми подчинёнными начальство старается не пить. Субординация рушится.

Тем более что пропажу фотооборудования пытался замять товарищ Комаров, приятель Ивахнюка. Получается хлипкая, ненадёжная, но уже цепочка. И в основании — фотограф Дима.

Я бы с ним с большим удовольствием поговорил. Мой новый знакомый Мишаня видел его давно, но в нашей профессии люди редко пропадают бесследно.

Слишком уж жизнь фотографа отличается от остальных. Большинство, подсев на эту иглу, уже не способны заниматься чем-то ещё. Разве что под страхом голодной смерти. И то, как только угроза отступает, руки сами тянутся к камере.

Сначала обзвонить другие районки… потом областное издательство … что ещё?.. выставки… фотоателье… завтра и начну… или послезавтра…

— Алик! — Анжела трясёт меня за плечо, — Берёзов. Подъезжаем.

Оказывается, я уже не меньше часа сплю. Выхожу на перрон с некоторым облегчением. После взглядов Анжелы я начинаю бояться, не увезёт ли она с собой в Гомель. Должен ведь кто-то есть всё, что она наготовит.

Ноги сами тянут домой, но я решительно поворачиваю к Женьке. Во-первых, половина денег, которыми я так отчаянно рисковал сегодня, принадлежат ему. Во-вторых, на завтра запланировано знакомство прогрессивного студенчества с местными достопримечательности. Я хочу, чтобы всё прошло на высшем уровне.

Шизгара!!! Ё бейби, ШИЗГАРА! — орёт кассетник.

Записанный на забугорной плёнке звук кажется громче и сочнее. Самообман, конечно. Но приятный, радующий сознание. Бессмертный хит Шокинг Блю разносится над тихой Берёзовкой, пугая лягушек и стрекоз.

Надя выходит из воды. На ней яркий красный купальник в мелкий белый горох. Он более закрытый, чем я привык видеть, но прекрасно подчёркивает юное спортивное тело. На загорелых плечах и животике собираются крошечные капли. Они вспыхивают в свете солнца как бриллианты.

Девушка и правда похожа на Афродиту. Как будто само это утро, солнечный свет и прозрачная речная вода породили её только что на моих глазах.

Кажется, я всё-таки романтик.

— Ты горишь как серебряное пламя, богиня любви и красоты. Венера твоё имя, — подпеваю я.

— Ну, хватит тебе! — краснеет Надя.

— Я ничего, — улыбаюсь ей, — это песня.

Девушка подхватывает полотенце и начинает сушить волосы. В этот момент она выглядит трогательной и беззащитной.

— Ты так хорошо знаешь английский?

Мой взгляд смущает её больше слов, и она старается перевести тему на что-то нейтральное.

— Ещё испанский, — протягиваю ей стакан, — Вива ла револьюсьон!

Надя стукается своим коктейлем о мой и садится рядом. Мы смотрим на реку. Она невзначай касается меня плечом и отпивает коктейль.

— Идеально, — говорит она, — я прошлом году с родителями в Варне была, на Золотых песках. Даже там не было так идеально.

Ещё с утра были все шансы, что у нас вообще ничего не получится. Злющая как демон Подосинкина отправила меня на колбасную фабрику. Ей срочно понадобились фото новой производственной линии. Краем глаза я заметил на её столе конверт со свежими снимками с раскопок. «Богини археологии» пришлись белокурой редакторше не по душе.

Вся прелесть ситуации была в том, что линию ещё не запустили. Цех, где она находилась, был обесточен и закрыт на ключ.

Становиться возле неё и имитировать бурную деятельность работницы категорически отказывались. Фотографировать же голые железки без людей было бессмысленно.

С фабрики я дозвонился до Уколова. Пожилой спецкорр не поленился зачитать мне статью по телефону. Оказалось, что материал не про саму линию, а про пуско-наладочные работы.

С лёгкой руки блондинистой фурии я едва не накосячил, отсняв колбасу там, где её в помине не будет ещё полгода.

Матеря в душе всех ревнивых истеричек, я выпросил пару ремонтников. Мужики, которых оторвали от чего-то тяжёлого и жутко грязного активно втянулись в творческий процесс. Они решительно закручивали гайки, а я снимал суровые лица и мозолистые руки.

В порыве вдохновения ремонтники даже запустили конвейер, но прибежал главный инженер и сказал, что мы опережаем график на полтора месяца. После этого несколько гаек пришлось открутить обратно.

На выходе меня поймал начальник смены. Он стыдливо протянул мне большой свёрток в обёрточной бумаге. Тот немного подтекал с угла, и капли падали на кафельный пол.

— Вот, — виновато сказал этот мужчина в слегка несвежем белом халате поверх пиджака, — Чем богаты, тем и рады… Продукции пока нету. Не обессудьте.

— Зачем?! — неожиданно смутился я.

До этого мне взятки давали исключительно женщины, и только «натурой». Иногда это называлось «пробами», иногда «кастингом», а чаще всего никак не называлось.

— Ну как же, — к начальнику смены вернулась уверенность, — вы же человек искусства. Понятное дело, вам вдохновение нужно. Ваши всегда так говорят.

— Спасибо, вы меня вдохновили, — сказал я, подхватывая свёрток.

Мужчина сразу посветлел лицом. Словно теперь я наверняка покажу фабрику в наилучшем свете. А без этого мало ли что взбредёт в мою голову.

Свою добычу я отношу Женьке. Что за пикник без шашлыков? Я в любом случае собирался отправить его на рынок. Наши с ним книжные доходы позволяли шикануть.

Но вышло ещё лучше. Взбалмошная Подосинкина невольно сделала нам подарок.

В свёртке оказывается на глаз килограммов пять свиной вырезки. Нежно-розовой. Никогда не знавшей камер глубокой заморозки. Возможно, ещё вчера хрюкавшей на одной из соседних ферм.

— Уксусом зальём? — предлагает Женька.

Смотрю на него, как на убийцу.

— А чё? — удивляется он, — батя всегда в уксусе маринует. Нормально выходит. Мягко.

Из глубины памяти всплывает воспоминание.

Снег. Громкие и пьяные люди вокруг. «Заинька, попляши… серенький… попляшии!» — грохочет из жестяных громкоговорителей. Мне весело и страшно. Боюсь потеряться и что есть сил держусь за руку отца. «Есть хочешь?» — оборачивается он ко мне.

Киваю. От пышущих жаром мангалов поднимается одуряюще вкусный дым. К ним стоят чудовищно длинные очереди. Конец теряется где-то вдали. Отец ввинчивается в одну из них. С кем-то здоровается, с кем-то договаривается. У него всегда было много знакомых. Я стою, пригревшись на морозе, и, кажется, наедаюсь одним запахом.

Он приносит маленькие бумажные тарелочки. На каждой по три небольших кусочка шашлыка. Дорого, но на праздник можно. Горячие. На них ещё лопаются кипящие пузырьки. Вгрызаюсь в один. Он наполовину состоит из жира, наполовину из жёсткой, с трудом поддающейся жилы. Но молодым зубам это не помеха. Голод, мороз и запах жареного мяса — лучшие приправы.

С одной стороны, куски обуглены до черноты, с другой — сочатся бледным уксусным соком. Шашлычники спешат. У них действует принцип «горячее — не сырое». Очередь подгоняет, и они пытаются придать мясу хотя бы видимость готовности.

Мясо на такой «уличный шашлык» шло самое посредственное. Всё равно схавают и добавки попросят. Жёсткий уксусный маринад размягчал его до съедобного состояния, убивая при этом всякий вкус. К тому же уксус уничтожал в мясе любые бактерии, так что его можно было есть хоть сырым. Что часто и происходило в условиях спешки.

Шашлык в Советском Союзе странным образом оказался предметом роскоши. Может, поэтому его так часто показывали в кино.

Из мяса можно сварить суп. Можно накрутить котлет, щедро добавив лука и белого батона. Можно нарезать крохотными кусочками и зафигачить подобие гуляша, с огромным количеством калорийной подливы.

Но чтобы есть мясо просто так? Без гарнира?! Пижонство несусветное!

На рынок всё равно идти приходится. Тут я понимаю, что в окружающей меня действительности нет ни готовых наборов приправ, ни громкоголосых горцев, которые, с видом алхимиков или карточных шулеров, смешивают душистые пряности в свёрнутые из бумаги кулёчки.

Может, в Белоколодицке такие кадры и попадаются, но в нашей глуши им делать нечего. Да что тут говорить?! Даже соевого соуса нет!

Мне становится смешно от своих кулинарных страданий. Сейчас ещё по салату «Цезарь» всплакну и по стейку рибай. Странное дело, где изнеженная душонка человека из будущего даёт трещину. ФЭДом фотографировал и не ворчал, а здесь разнюнился.

Закупаем лук, перец, петрушку, и, к удивлению Женьки, кефир.

— Алик, ты уверен? — переживает он. — запортим же мясо. И так времени мало.

Сама мысль о том, что сегодня он встретится с «городскими» студентками приводит моего друга в чрезвычайное волнение. Не из за кустов наблюдать или «мимопроходить», а прям сидеть, разговаривать и мясо вместе лопать.

Страх настолько велик, что он даже боится высказать его вслух и мандражирует по пустякам.

— Я у матери читал, — говорю, — в книге «О вкусной и здоровой пище». Товарищ Микоян врать не будет!

Женька с сомнением хмыкает, но аргументов против не находит. Я отправляю его разыскивать мангал, а сам приступаю к священнодействию.

Запасаюсь силой воли и мелко режу лук. Когда к глазам возвращается возможность видеть мир, засыпаю луковые кусочки в кефир. Туда же добавляю перец, соль и петрушку. Прямо веточками, иначе потом на огне нарезанная зелень будет гореть.

Нахожу большую «борщевую» кастрюлю на восемь литров. Творческая натура маман не даёт ей заниматься домашним хозяйством системно. Выяснив, что сын сам способен отварить макароны и пожарить картошку, она ещё больше углубляется в работу и драмкружок.

Я приучаю её к этой мысли постепенно, но теперь чаще сам кормлю её, чем она меня. Сегодня она опять на репетиции, и отсутствия кастрюли даже не заметит.

Поражаюсь этой женщине, рождённой для сцены, как птица для полёта и сумевшей «поднять» сына в одиночку. Не просто вырастить, а воспитать отличника и нормального мужчину, с амбициями и неотбитой самооценкой. Всё, что я помню об отце, говорит об этом.

Всё чаще я воспринимаю её не как «бабулю», а как родную маму, у которой стараюсь потихоньку забирать на себя домашние заботы.

Размышляя о своей новой семье, выкладываю нарезанное мясо в кастрюлю. Заливаю сверху настоявшимся маринадом и обкладываю крупными кольцами из оставшейся луковицы. Теперь в холодильник и постоять. Часа четыре-пять у нас есть в запасе.

Женька находит отличное место. Речка здесь делает крутой поворот, намыв целую косу чистейшего белого песка. Прямо за ней идет, несвойственная для узкой Берёзовки, яма, где можно вдоволь поплескаться.

Место находится далеко от посёлка. Местным сюда добираться лень, а приезжие в наших местах не бывают. Мы сами перетаскиваем имущество, навьючив несчастный мопед. Мой пронырливый друг находит у кого-то из соседей компактный раскладной мангал. Глядя на него, я задумываюсь о покупке подобного.

Друг остаётся разбивать лагерь, а я направляюсь к археологам. Мои новые подруги с угрюмыми лицами сидят в раскопе и колупают глину детскими совочками. Мученицы науки. Солнце подкатывает к трём пополудни, жара спала и на раскопках — вторая смена.

Машу им рукой издалека, а сам направляюсь к Аникееву. У меня в руках конверт, намного более пухлый, чем остался в кабинете у Подосинкиной.

— Николай Николаич, представляете, — говорю косматому предводителю студенчества, — сегодня делал фото и вдруг подумал. А вдруг они вам тоже пригодятся?

— Ну, показывай, — отвечает Аникеев, кажется, только чтобы я отвязался.

Уже на первых снимках выражение лица меняется. Он подслеповато щурится, потом ищет очки.

— Может, для стенгазеты, — говорю, — или для отчётности…

— В камералке снимал… — то ли спрашивает, то ли констатирует он.

— Там же интереснее всего, — подыгрываю ему.

Будущее светило местной науки перебирает фотографии.

— Я могу их оставить? — уточняет он.

— Конечно, — расплываюсь в улыбке. — Я специльно для вас напечатал.

— Можно на минутку? — Аникеев зовёт меня к «штабной» палатке, — Прости, забыл… как тебя?

Ещё недавно я был на уровне «эй ты…». Досадная помеха в работе экспедиции. Сейчас пригодился.

— Альберт Ветров, Алик, — напоминаю.

— Алик, а ты можешь находки отснять? — предлагает археолог.

— Всё — точно нет, — предупреждаю.

— Самые интересные, — соглашается он, — десятка два, не больше.

Такой вариант выполнить несложно. Но набиваю себе цену.

— Я не против, — объясняю, — но понадобится плёнка… бумага… реактивы… С работы я их взять не смогу… У нас там отчётность…

— Оплачу по чекам, — отмахивается Аникеев, — ты, главное, отсними. А мы с тобой сгущёнкой расплатимся, — предлагает он универсальную валюту.

— У меня другой интерес, — предлагаю, — я же фотограф… мне натура нужна…

— И? — не понимает археолог. — Где я тебе её найду?

— Отпустите со мной девчонок пофотографироваться, — говорю, — верну в целости и сохранности.

Аникеев чешет репу, а потом ухмыляется.

— На них, значит, плёнки не жалко.

— А вы бы на моём месте пожалели?

— Чтоб до темноты вернулись, — решает он, — если что случится, башку оторву.

Я лихо киваю. Если что, по голове мне так и так прилетит. Так что я планирую этот пикник, как военную, мать её, операцию. чтобы всё получилось…

— Идеально, — повторяет губастенькая Надя. — а почему «вива ла революсьон»?

Она, как и все девушки, падка на необычное. Ни вино, ни вульгарная «рябина на коньяке», ни даже шампанское по-честному отвратительное в такую жару, не произвели бы на неё такого впечатления.

— Потому что это любимый напиток команданте Че Гевары, — на кураже фантазирую я, — революционный ром и захваченная у проклятых капиталистов кола. Куба либре! Остров свободы!

Надя смеётся и отпивает. Кончиком языка облизывает губы.

— Вкусно, — говорит она.

Прелесть коктейля в том, что его крепость можно регулировать. У меня в стакане плещется почти чистая пепси. Надин вариант позабористее, но не намного. Спаивать я никого не собираюсь. Только чуть расслабить и избавить от смущения.

Ветер доносит дымок от мангала. Он стоит выше, на заросшей клевером поляне. Ещё чуть дальше натянута двухместная брезентовая палатка с розовым верхом. В ней можно спрятать продукты, а можно спрятаться и самому. От солнца и посторонних глаз.

— Ты мясо переворачивать собираешься?! — возмущается Юлька, — сожжёшь! Угли сам будешь грызть!

— Молчи, женщина, — весомо роняет Женёк, — не бухти под руку! Шашлык, это мужское дело!

Хлоп! Ему тут же прилетает по макушке. Женька не теряется и щекочет брюнетку, которая почти на голову выше его. Та с визгом и хохотом отбивается.

Юлька удивляет даже меня. Тем самым безошибочным женским инстинктом её, как магнитом тянет к Женьке. В её глазах он самый хозяйственный, основательный и близкий к еде.

Я не возражаю. Романтичная блондинка Надя нравится мне гораздо больше. Её такой расклад тоже устраивает. Мы уединяемся на берегу, оставляя парочку «на хозяйстве».

Женька помнит о главном правиле — ни в коем случае не признаваться, сколько нам лет. Для храбрости он уже приложился к «Свободной Кубе», и сейчас ведёт себя слегка брутально. Но со взбалмошной Юлей это действует «на ура».

Надя поглядывает на весёлую возню, которую устроили возле мангала, а потом, с любопытством смотрит на меня.

Если бы я сейчас попытался обнять её, или, не приведи бог поцеловать, она бы гордо отодвинулась. Она «не такая», и что я вообще «о себе думаю», — сказала бы она. Ещё и дулась бы потом весь вечер.

Вместо этого я гляжу вдаль, словно речка Берёзовка куда интереснее для меня, чем симпатичные блондинки.

— Знаешь, чем плохо быть фотографом? — говорю задумчиво.

— Чем? — тут же спрашивает Надя.

— Когда я фотографирую девушку, — объясняю, — то больше к ней ничего не чувствую.

— Совсем?! — Надины глаза распахиваются в изумлении.

— Только эстетические чувства, — грустно киваю, — никаких эмоций. Организм не реагирует…

— И ко мне? — её голос чуть дрожит, — и на меня не реагирует?

— Если бы я знал, — говорю, — то лучше бы без фотографий остался… Пускай бы меня лучше из газеты уволили… А теперь, ты мне очень нравишься, но…

— И так не реагирует?

Надя придвигается ближе и прижимается плечом.

— Бесполезно, — качаю головой, — можно даже время зря не тратить.

— И так? — говорит она почти шёпотом, приблизив губы к моему уху.

Её пальцы ложатся мне на коленку. Скользят выше… Чёрт! Мне бы продержаться хотя бы пару минут!

— Не пойму, — отвечаю, — со мной никогда такого не было.

Надины пальцы смелеют. Чувствую их у себя на бедре. Мурашки табуном бегут по всему телу. Горячая волна проходит по спине…

— Реагирует… — замечает Надя победно.

Обнимаю её. В ответ она прижимается ещё сильнее.

— Удивительно, — говорю, — ты, наверное, особенная.

— Просто я тебе нравлюсь сильнее всех остальных, — сообщает она, и решительно целует меня.

Отвечаю ей, и минуты две нам не до разговоров.

— Пойдём, — говорю я.

— Куда? — она не спорит, просто уточняет.

— Надо закрепить результат.

Мы поднимаемся с земли, оглядываясь, словно заговорщики.

У Нади на губах блуждает улыбка. Блондинка торжествует победу, ей кажется, что это она меня соблазнила. Торопливо переступая, идём по накалённому солнцем песку.

Надя добирается до кромки пляжа. Она отряхивает подошвы и обувает красные шлёпанцы-вьетнамки. У неё маленькие изящные ступни.

От волнения мне перехватывает горло, становится трудно дышать. Умом понимаю, что всё идёт правильно. Скоро Алик избавится от навязчивого спермотоксикоза и перестанет садиться в незнакомые машины с сомнительными девушками.

Идеальный вариант во всех отношениях. Никаких последствий и обязательств. Через пару недель она уедет и забудет о фотографе из забытой богом дыры навсегда. Для неё это просто приключение. Курортный роман. Ничего серьёзного.

Но тело реагирует по-другому. Сердце глухо бухает в груди, разгоняя кровь так, что она стучит в барабанных перепонках. Ничего подобного я не испытывал до сих пор ни рядом с коварной Лизой, ни с эффектной Подосинкиной, и, даже когда целовал клофелинщицу Ирину, хотя та действовала на мозги почище алкоголя.

Наверное, всё потому, что Надя для Алика — первая. Организм выплёскивает в кровь адреналиновый коктейль. Реакция «бей или беги». Бить некого… Как бы в этом случае не убежать. Сложно жить в 17 лет.

Мы поднимаемся по склону и идём вдоль берега. Вокруг жужжит и стрекочет луговое разнотравье. Надя касается ладонью макушек больших белых соцветий. Мы оба молчим, даже не смотрим друг на друга.

— Эй, Алик, вы куда? — кричит вслед Женёк

— Шш-ш-ш, что орёшь? — перебивает его понятливая Юлька, — без тебя разберутся.

Наш небольшой лагерь стоит на полянке, окружённой лесом. С двух сторон это светлый березняк, который просматривается насквозь. С третьей — поросшая густым кустарником сосновая роща. Среди деревьев вьётся тропинка. К ней мы и подходим

— Как ты думаешь, малина уже пошла? — Надя поглядывает на меня.

Мы останавливаемся у кромки леса.

— Нужно посмотреть, — отвечаю.

Моя блондинка лукаво прикусывает губку. Это как пароль и отзыв.

Что за глупые разговоры про малину, думаю невпопад. Она же колючая как сволочь. Неужели умней повода придумать нельзя? Малина…

После залитой солнцем поляны в лесу прохладно и сумрачно. Редкие солнечные лучи пронзают кроны и застывают, словно что-то материальное. Как будто их можно пощупать. В их плотном свете вьётся мошкара.

Музыка за спиной звучит глухо и неразборчиво. С каждым шагом она становится тише.

Мы идём среди деревьев. Светлая макушка Нади с задорной короткой стрижкой мелькает впереди. Время от времени она оборачивается, словно проверяя, на месте ли я. Не заблудился ли, или не испарился самым неожиданным образом.

— Смотри, земляника! — Надя бросается вперёд и садится на корточки.

Между деревьями всё заросло плотным ковром зелёных листьев. Среди них мелькают красные бусины. Вряд ли их здесь часто собирают.

— Какая крупная, — восхищается девушка, — и как много её! Иди сюда, открывай рот!

Присаживаюсь рядом с ней. Ягоды пахнут свежестью и хвоей. Я успеваю поцеловать Надины пальцы. Она хихикает смущённо. Потом срывает травинку и принимается нанизывать на неё земляничины сладким шашлычком.

Моё взрослое и циничное сознание боится всё испортить случайным словом или действием. Не хочу оказаться слоном в хрупкой посудной лавке юношеских чувств.

Среди листвы пробирается деловитая пятнистая козявка. Подхватываю её пальцем.

— Божая коровка… полети на небо… там твои детки… кушают котлетки!

— Конфетки! — смеётся Надя.

— Тоже мне, мать! — возмущаюсь я, — детей одними конфетами кормить, котлетки пусть кушают!

— Тебе бы только есть! — девушка хохочет. — Сразу про котлеты! Бедная твоя жена будущая, не прокормит тебя.

Вот и что они сразу на женитьбу переходят? Сначала Лида, теперь эта ещё… Карма у Алика такая, что ли…

Жучок доползает до подушечки пальца и расправляет тонкие крылья. Надя заворожённо следит за ним. Целую её в полуоткрытые губы. Они пахнут земляникой. Мои, наверное, тоже.

Её руки, сначала несмело, а потом всё уверенней гладят меня по плечам, пальцами зарываются в волосы. Она ведёт себя с милой решительностью опытной соблазнительницы. Городской «штучки» которая станет самым ярким событием в жизни сельского паренька.

В этот момент моё сознание практически отключается.

… Что ты делаешь… нет… прекрати… не надо… оххх… как хорошо… пожалуйста… не останавливайся…

Я стягиваю с себя футболку и расстилаю её прямо посреди земляничной поляны. Есть масса способов заниматься сексом в лесу, но у меня нет никакого желания выступать в качестве инструктора. Слишком много потом будет вопросов о моей осведомлённости. Да и просто не до того сейчас.

Время вокруг нас останавливается.

Прямо перед моим носом крохотная гусеница пытается залезть на травинку. Она складывается, как циркуль, а потом раздвигается, нащупывая присосками дорогу.

Мир снимают с паузы. В нём снова появляются звуки, кроме нашего дыхания и Надиных стонов. Кажется, она ещё кричала. Надеюсь, что мы отошли достаточно далеко.

— Больно как, — жалуется Надя.

— Больно? — переспрашиваю, — почему?!

Чёрт, я что-то сделал не так? А вдруг она была девственницей, а я, идиот, не заметил?! Нет, я не мог такое пропустить! Сознание подростка моментально скатывается от эйфории к панике.

— Шишка у меня под попой, — объясняет она, — впивается.

— А раньше?!

— Раньше я её не заметила, — удивлённо говорит она, — вообще не до неё было. Теперь синяк будет, наверное.

Она залезает ладонью вниз, а сама при этом прижимается ближе ко мне. Обнимаю её, чувствую всем телом.

— Пора вставать, — говорю с сожалением, — лес, всё-таки. Надо ещё сейчас осмотреть друг друга на предмет клещей. Пока голые — удобнее всего.

— Нет в тебе, Алик, никакой романтики, — фыркает Надя, — тут же рай земной. А ты про клещей.

— Попадёшь в больницу с боррелиозом, — пугаю её, — придётся тебе туда апельсины таскать.

— Зачем, апельсины? — искренне удивляется блондинка, — а главное, где ты их возьмёшь?!

Вот что значит — расслабился. Совсем забыл, в какое время живу. Здесь в ящиках из-под цитрусовых скорее можно Чебурашку найти, чем сам положенный продукт.

— У нас в районе теплица есть, — выдумываю на ходу, — экспериментальная. Там много чего выращивается, и апельсины тоже.

— Я люблю апельсины, — заявляет Надя, — или ты их только в больницу носишь?

— Сейчас несезон, вроде, — отговариваюсь я, — их к Новому году растят. Прямо к праздничному столу.

— А-а-а… — девушка огорчённо качает головой, — а у чего сезон?

— У шашлыка нашего сезон, — говорю, — пойдём, а то всё без нас съедят.

— Юлька может, — подтверждает блондинка, — она страсть какая прожорливая. И куда в неё столько помещается… а тут лишний пирожок съешь, и всё…

Она с тоской гладит себя по безупречному животику. Как и многие девушки с идеальной фигурой, Надя считает, что она толстая.

— Чистое мясо и овощи, идеальная диета, — говорю уверенно, — не то, что ваши оладушки со сгущёнкой.

Отдалённые звуки из динамика магнитофона ещё доносятся до нас, так что заблудиться нереально. Хотя мы оба сейчас не против немного потеряться. Мы идём, сплетя пальцы, и останавливаемся под каждым деревом.

Нас приклеивает друг к другу, словно внутри появились магниты. Целуемся, как будто проверяем, что эта неожиданная связь между нами не прервалась, не осталась там, на земляничной поляне.

— А я ещё ехать не хотела, — рассказывает по дороге Надя.

— Почему? — удивляюсь я,

Нам сейчас совершенно всё равно, о чём говорить. Просто нравится слышать друг друга.

Я знаю, что это пройдёт. Через две или три недели она уедет в город, а ещё через месяц даже не будет вспоминать обо мне. Помню, что у меня самого в жизни были десятки таких Надь… Кать…Наташ и Кристин…

Помню, но не хочу думать об этом, гоню от себя это знание и у меня получается. Виной тому моё подростковое тело, которое выдаёт на всё свой собственный набор эмоций и реакций, с которым совсем непросто совладать. Или сама эпоха, как ни крути, всё же менее грязная и циничная, чем та, в которой я жил.

— Думала, что скучно будет, — объясняет она мне, — какие тут развлечения в вашем захолустье.

— И как?

— Не скучно, — Надя кладёт мне руку на плечо, и мы снова целуемся. — И вообще, ребята по вечерам под гитару песни поют, истории разные рассказывают. У нас есть такие, кто в экспедициях весь Союз объехал, — добавляет она, очевидно, чтобы я сильно не загордился.

— Романтика, — киваю головой, полностью игнорируя её подначку. — А сами раскопки, как?

— Надоело, — блондинка морщит носик, — отщепы, трапеции, нуклеусы… я вообще археологию с третьего раза сдала, — кокетливо хвастается она.

— А зачем на истфак пошла? — удивляюсь.

— Родители настояли, — вздыхает Надя. — Я сама на журфак хотела. Но отец настоял, говорит, что только так я смогу пойти «по его стопам», — она явно цитирует, высоко подняв подбородок и нахмурив брови.

Понимающе киваю.

— Почему ты не спрашиваешь, кто мой отец? — интересуется девушка.

Она возвращает меня в реальный мир, далёкий от «Незнайки в Солнечном городе» и других детских книжек про «победившее коммунистическое завтра».

Истфак не зря называли «партийным факультетом». Скифское золото и новгородские берестяные грамоты там сейчас интересуют только отдельных энтузиастов.

Тут изучают марксизм-ленинизм, истмат и диамат, таинственные науки советской эпохи, которые как астрология и алхимия в средневековье обещали дать ответы на все вопросы и дать знатокам в руки рычаги, управляющие вселенной и историческим процессом.

Диплом истфака — это пропуск в мир «кабинетов из кожи», должностей, служебных Волг и спецпайков. Случайные абитуриенты сюда поступают редко, и исключительно, с выдающимися результатами. Номенклатуре тоже нужна свежая кровь.

В большинстве своём, это чьи-то детки, которые постигают «единственно верное учение» и в то же время налаживают те самые связи, которые позволят будущим ректорам или парторгам звонить судьям и прокурорам, с которыми они когда-то ели из одного котла и пили самогон из одной фляги.

А ещё тут можно выгодно выйти замуж или жениться. И второй вариант намного более частый. Если «дворняжка» в номенклатурной семье рискует оказаться в роли бесплатной служанки, поговорку про «девушку и деревню», придумали ведь не сами девушки, правда?

То, папам дочек нужны башковитые «наследники». Желательно послушные и благодарные, которые всегда будут помнить, кому обязаны своей карьерой. Так что, Надя, прости, мне наплевать, кто твой отец.

— А что, твой папа — профессор археологии?! — изображаю круглые от удивления глаза.

Надя приподнимается на носочки и чмокает меня в губы.

— Обожаю тебя, — неожиданно сообщает она.

— За что? — обалдеваю слегка.

— С тобой так легко, — говорит она с невероятной женской логикой, — легко и весело, мне еще ни с кем так не было. Пошли у Юльки шашлык отбирать.

Пока нас не было, народу в лагере прибавилось.

— А что Серёжа здесь делает? — задаёт Надя великолепный в своей наивности вопрос.

Из незваных гостей мне знаком только «старшак» Серёжа. Он хмур, всклокочен и сильно пьян. Метровый дрын квадратного сечения в руке говорит о серьёзности намерений. Врукопашную этот говнюк сойтись со мной не решается. Это некоторым образом льстит.

Непонятно, как он нас нашел. Проследил, что ли, говнюк.

За спиной у Серёжи переминается с ноги на ногу «группа поддержки». Ещё четверо «слонов», хорошо подогретые и прихватившие с собой черенки от лопат. Мстительный урод обеспечил себе абсолютное численное преимущество.

Разговор ведётся на повышенных тонах. Гости интересуются «где этот хрен с фотоаппаратом». Возмущённая Юлька посылает их на три буквы. Серёжа взывает к её совести, их отношениям в прошлом и к корпоративной археологической этике.

По его словам, такие, как она с подругами, позорят исторический факультет, Белоколодицкий Государственный университет и всё советское студенчество в целом. Женька молчит, напряжённый, как электричество.

Разговор идёт недавно, даже сломать ничего не успели.

— Заблудились, парни? — мы подходим ближе.

«Старшаки» как по команде оборачиваются. По нашим лицам, по тому, как переплетаются наши руки, по тому, что мы выходим из леса, они сразу обо всём догадываются. То, о чём не догадываются — красочно додумывают себе сами.

— Алик, не надо, — блондинка повисает у меня на руке. — Мы попросим, и они уйдут.

Правда, наивная. Говорят, это свидетельство чистоты души.

Мне пришлые гости не нравятся категорически. Разговорами тут не закончится. Слишком они взвинчены и слишком пьяны. Девчонкам, может, ничего не будет. Один факультет, последствий не избежать. Да и не по их душу они сюда заявились.

Хотя бухло и звериные инстинкты могут привести к непредсказуемым последствиям. Бывает, тихие домашние мальчики дуреют от безнаказанности и ломают жизнь и себе, и своим случайным жертвам.

Да и не факт, что это потом вылезет наружу. «Насколько активно ты выражала своё несогласие», — спросит следак, глядя с осуждением. «Слышал ли он то, как ты сказала своё „нет“. Мальчики и девочки без взрослых… дело молодое… увлеклись…»

— Алик! — умоляет Надя.

Видно, у меня выражение лица совсем нехорошее стало.

Серёжа окидывает взглядом нас с Женьком. Расклад явно не в нашу пользу. Он не спешит, понимая, что никто никуда не денется. Зачем быстро все заканчивать, если можно покуражиться?

— О, шашлычок! — он картинно потягивает носом, — Хорошие ребята… подготовились… А бухлишко у вас есть? — он разворачивается к Женьке. — Что толстый? Зассал? Да ты не боИсь, Дадим вам пару поджопников, чтоб знали, как чужих девок уводить, и отпустим.

— Серёга, остановись, — говорит Юлька. — Не дури!

Её лицо белеет. Девочка-оторва оказывается куда опытнее в житейских делах, чем моя блондиночка. Расслабленный тон Серёги пугает её больше, чем ругань до этого.

— Серый, может это… не надо? — говорит один из парней.

Он худой, очкастый и самый трезвый. Остальные молчат, позволяя приятелю солировать. Пока они сами ни в чем не уверены, но в любой момент качели у них в башках могут качнуться в нужную сторону. Тогда ситуация понесётся, как телега с горы.

— Заткнись, шалава! — орёт Серёжа.

— Слышь! — встревает Женька.

Пьяный археолог толкает его рукой в плечо. Женьку качает, но он удерживается на ногах. Это ещё не драка, но уже прелюдия к ней. Только гопники бьют сразу. Приличным мальчикам надо раззадориться, чтобы стать подонками.

Отталкиваю повисшую на мне Надю и задвигаю её за спину. «Только бы мясо не перевернули, суки». — бьется в голове нелепая мысль. Страха нет, и у меня на то имеется веская причина.

— Твою мать! — один из «старшаков» спотыкается о растяжку брезентовой палатки, — ннна, сука! — он мстительно пинает колышек, выбивая тот из земли.

Из палатки раздаётся тихое ойканье, а потом сдавленное ворчание. Словно кто-то не слишком умный разбудил спящего в берлоге медведя.

Выкрашенный в странно-розовый цвет брезент палатки вспучивается. Полог откидывается и на пороге появляется Николай Степанов во все свои два метра и шесть сантиметров роста.

Выражение лица удивлённое словно он вынырнул с большой глубины и сейчас радуется солнышку, но не совсем понимает, кто все эти люди вокруг. На нем светлая рубаха со следами губной помады на вороте и длинные тёмно-синие семейные трусы, которые с большой натяжкой можно принять за шорты.

Из-за широкой спины выглядывает скромница Татьяна, третья подружка в неразлучной компании. Вид у неё виноватый и счастливый.

Честно говоря, я думал, что Николаем больше заинтересуется бойкая Юлька, но вот уж действительно тот случай, когда противоположности сходятся.

Младший лейтенант очень недоволен тем, что их прервали. Он обводит поляну взглядом и ищет того, на ком можно это недовольство сорвать.

Это и есть мой план «Б», козырь в рукаве и кролик в шляпе. Хотя на кролика, бывший десантник похож меньше всего.

Идея пришла сразу, как только я понял, что приглашать придётся всех троих подружек. Только в советской комедии «Три плюс два» давали какой-то положительный результат. На деле все выльется в делёжку, соперничество обиды и сцены ревности.

Из всего мужского населения Берёзова я был более-менее знаком только с Копчёным, старшим братом таинственного Макса из Заречья, который работает забойщиком быков и любит мотоциклы и пожилым фотографом Митричем.

Все трое по понятным причинам не подходили.

И тут я вспомнил о младшем лейтенанте Степанове, с которым мы теперь по вечерам вместе молотили грушу. Он оказался парнем простым, спортивным и, что удивительно, почти непьющим. Сказался дурной пример, бросившего семью, алкоголика-отца.

Сначала Коля пошёл в бокс, чтобы защитить от постоянных тумаков мать и младшую сестру. Затем втянулся.

Из-за семьи, не остался на сверхсрочную, а вернулся после службы в родной райцентр. Надеялся сделать карьеру и перетащить мать и сестрёнку в область. Но тут на его пути встретилась Подосинкна которая ранила парня в его большое и нежное сердце.

Младшего лейтенанта надо было спасать от несчастной любви, чем я и занялся. К тому же повод был подходящим. Как главный организатор, я тут же назначил его физруком. Женька взял на себя всё, что связано с хозяйством.

А я отвечал за внешние сношения. Ну, то есть, связи. В общем, за присутствие девушек на нашем празднике жизни.

— У нас гости, — говорю, — мясо учуяли, голодные. Хотят, чтобы мы поделились.

Баланс сил на поляне резко меняется. Численное преимущество археологов уже не кажется им подавляющим. Ребятки сразу ощутимо сдали назад.

— Мы просто проверить пришли, всё ли у вас хорошо, — дипломатично врёт, очкарик, — нас Николай Николаевич послал за девочками присмотреть.

— Ага — уточняю, — а дубинки вы с тобой прихватили, чтобы от зайцев по дороге отбиваться?

— Девчонки молодые… Серёга сказал, их тут обидеть могут, — выдаёт он своего приятеля с потрохами.

Надя обнимает меня сзади, прижимается всем телом. Происходящее пугает ей. Хорошая домашняя девочка, которая никогда не видела вблизи драки. Её робкое доверие вливает в меня невероятную силу.

— Да, у них самих спросите, не стесняйтесь, — говорю, — вот же они. Может, мы их и правда обижаем.

— Обидеть нас может, только этот мудак, — не лезет за словом в карман Юлька, — забирайте его, и мотайте отсюда. Вам здесь не рады.

Она демонстративно кладёт руку на плечо Жендоса. Тот грозно сопит, раздувая ноздри. Веснушки на его щеках побелели от волнения.

— Да вы чего?! — вертит башкой Серёга, спьяну потерявший берега. — Они наших баб увели, а вы с ними разговоры разговариваете?! Вот этот козлина на меня напал со спины, по подлому! — он тычет в меня пальцем.

— Ты что-то путаешь, Серый, — презрительно фыркает Юлька. — Наоборот всё было. Ты на него сзади набросился, и собственных ногах запутался.

Знакомые другой версии событий «старшаки» удивлённо смотрит на меня.

— Надо же, Алик, — подаёт голос Степанов, — а ты чего даже не рассказал, что схлестнулся с кем-то. Скромничаешь…

— Да не о чем рассказывать, — отвечаю. — Он сам споткнулся. Плохому танцору всегда яйца мешают.

Николай ржёт как конь. Девчонки тоже улыбаются. Наша уверенность передаётся им.

Физиономию археолога Серёжи перекашивает. Он замахивается своим дрыном и внезапно бьёт не меня, а Степанова.

Поступок не самый глупый. Если драка завяжется, остальным «слонам» придётся участвовать. Отсидеться в стороне не получится.

Степанов — самый крупный и опасный противник. Его лучше вывести из строя первым. Без него у нас с Женьком шансов не будет. Но кое-что «старшак» не учитывает.

Бывший десантник легко уклоняется в сторону и подбивает Серёже опорную ногу. Пьяный археолог с матом улетает в кусты. Жердь остаётся в руках у Николая.

ХРЯСЬ! Тот ломает её на две половинки. Что характерно — лбом.

— Так мы пойдём? — говорит очкастый. — Нам пора, у нас ужин скоро. Остальные быстро-быстро кивают.

— Идите, — показываю взглядом на черенки от лопат у них в руках, — а то копать будет нечем, он у нас такой товарищ… если что начнет ломать, уже не остановится.

Первой не выдерживает Юлька. Она глядит на охреневших «старшаков» и закатывается хохотом. К ней звонко присоединяется Надя, а потом начинает тоненько хихикать Татьяна.

Напряжение недавней ситуации выливается у девчонок в громкий и неконтролируемый ржач. Николай смущённо улыбается. Таня обнимает его и целует в щеку. «Слоны» обтекают, словно на них вылили по ведру воды.

— За собой приберите, — говорит Николай.

Он кивает на Серёжу, который продолжает изображать из себя кучу тряпья.

— Стоп, — говорит Женёк, — он девушку оскорбил.

— Верно, — соглашаюсь, — пускай извиняется.

— Да пошли вы! — не спешит вставать Серёжа.

Лежачего ведь не бьют.

— Он не хотел, — подаёт голос один из археологов, пухлый и щекастый. — Погорячился просто.

На голове у него панама, свёрнутая из газеты. Сейчас заметно, что вид у «старшаков» не агрессивный, а скорее нелепый. Тельняшки или застиранные «олимпийки», растянутые треники, стоптанные кеды. Похожи на сильно похмельных оборванцев.

Такое чувство, что они кинулись к нам впопыхах, «своих девчонок спасать». Кто-то их явно накрутил.

— Погорячился? — подмигиваю Коле, — значит надо остудить.

До того не сразу, но доходит моя идея. Он хватает придурка под руки, я ловлю брыкающиеся ноги и мы тащим его к реке.

— Нет…отпустите! — вопит резко очнувшийся Серый, — гады!.. я на вас в милицию заявлю!.. я плавать не умею!

Бултых!!!

Археолог грузно шлёпается в затон. Нас окатывает брызгами с головы до ног. Серый обтекая встаёт. Глубина по пояс.

— Заявляй, — складывает руки на груди Николай, — Младший лейтенант Степанов. Радуйся, что я не при исполнении, дятел.

— Экспресс-вытрезвитель в полевых условиях, — добавляю. — Наша служба и опасна и трудна…

— Не примазывайся, журналюга, — гордо заявляет Степанов.

— Он нормальный, вообще-то, — подходит к нам очкастый, — Только вспыльчивый очень. Да и Юлька ему нравится сильно… а она такая… вчера с ним, а сегодня…

— Она девушка свободная, — говорю, — сама решает с кем время проводить. А он вас в очень дерьмовое дело втравил по своей дури.

— Да понятно, — он мнётся и протягивает руку, — Витька.

За ним подходят остальные. Знакомимся. Интересно, кто из них на гитаре играет, а кто Союз объездил?

— А ты правда в милиции работаешь? — спрашивает один.

— Работаю, — говорит Николай, — и за Отелло своим присмотрите. Если он слова к Юльке полезет…

— Башку отшибу, — хмуро вставляет Жендос.

Он переживает, что не смог лично покарать обидчика девушки, которую уже считает своей. Эх, Женька… Женька… Твоя она ровно до того момента, как не найдётся другой, у которого будет шашлык вкуснее.

— Горит! — я с воплем кидаюсь к мангалу.

Оставленные на произвол судьбы угли прорастают весёлыми язычками пламени. Отчаянно лью на них водой из кружки. Пар идёт столбом!

— Женёк блин! — возмущаюсь, — ты же должен был следить.

— Так ведь тут такое…

— Что?! Они уйдут, а мясо останется.

Археологи, глотая слюну, удаляются в лес. Никто их, естественно, угощать не собирается, несмотря на примирение и их робкие намёки.

Мясо всё равно успевает подсохнуть и чуть подгореть с одного края, но кроме, меня это никого не огорчает. Под «Куба либре» оно идёт на ура. Рома в этот раз в стаканах больше, чтобы смыть осадок от неприятного визита.

— Нормальное мясо, ты чего! — перемалывает куски словно жерновами Николай. — Я такого вкусного в жизни не ел. Хорошо, только мало.

Надя выбирает нарочно самый мягкий кусочек, убирает с него все угольки и кормит меня с рук.

— Правильно, — глядит на это Юлька, — пусть не ворчит.

Первый заход улетает, едва мы садимся у разложенной на земле скатерти. От еды клонит в сон, но я это тут же пресекаю.

— Так, — хлопаю в ладоши, — физкульт-минутка. Николай, где у тебя мяч?

Самое худшее на природе, это «закиснуть» или вообще уснуть. Встаёшь потом с больной головой и без всякого праздника. Вместо этого отправляю девчонок играть в вышибалы и в «картошку». Младлей руководит процессом с исключительным удовольствием.

Мы с Женькой остаёмся у мангала. Второй заход я никому не позволю испортить.

— Сам себе завидую, — говорит Жендос, глядя на попки девушек, которые азартно борются за мяч. — Кажется, что счас проснусь, и это всё закончится.

— Человек создан для счастья, как птица для полёта, — глубокомысленно сообщаю я.

— Ты пьяный, что ли? — косится он.

Не могу сказать, пьян я сейчас или нет. Одно понимаю точно. Я, наконец, почувствовал этот мир своим.

— Просто весело, — говорю, — настроение хорошее.

— Как думаешь, я ей нравлюсь? — решается Женёк.

— Конечно, — киваю как можно убедительнее.

— Это, — говорит, — ещё страшнее, если нравлюсь. Что теперь дальше-то делать?

— Пригласи её завтра на мопеде покататься, — предлагаю.

— А можно? — расцветает он. — Тебе он завтра не понадобится?

— Только заправься, а то будете его вдвоём из полей выталкивать, — советую.

— Зачем из полей, — удивляется, — мы по дороге будем…

— Дурак ты…

Женёк краснеет пунцовым цветом. До него доходит.

— Так, вы чего тут шушукаетесь? — к нам идут Юлька и Надя.

— Вот, готовим, — оправдывается Женька

— Алик один справится, — заявляет Юлька и бесцеремонно утаскивает Женька за собой.

Надя остаётся возле меня. Она запыхалась, небольшая, красивой формы грудь вздымается в такт дыханию. Садится рядом.

Мы молчим. Я переворачиваю мясо, взбрызгиваю угли смешанным с водой маринадом. Надя сидит на бревне, поджав коленки к подбородку, и смотрит на меня. Нам почему-то не скучно молчать вместе.

— Где ты научился так шашлык готовить? — спрашивает она.

— Я грузин, — говорю, — это у меня в крови.

Надя хохочет.

— Алик, ну какой ты грузин? Ты в зеркало на себя смотрел? Ты блондин, вообще-то!

— Это не показатель, — говорю. — Я грузин-альбинос.

— Ты вообще можешь говорить серьёзно?!

— А зачем? — улыбаюсь ей. — Все самые большие глупости совершаются с серьёзным лицом.

Да, я украл эту фразу. И мне совсем не стыдно, потому что Надя подходит ко мне и порывисто обнимает за плечи.

— Я не хочу, чтобы этот день заканчивался. — говорит она.

— Ты принесёшь Аникееву шашлык, и он снова вас отпустит.

— Я не про это но… Но это вариант…

Потом мы едим, пьём и болтаем обо всякой ерунде. Юлька решает перевестись в Академию МВД, чтобы «дать пинка всем козлам». Николай решительно поддерживает. Женька молча ревнует. Таня обнимает Степанову могучую руку. Надя под шумок съедает почти весь шашлык, утверждая, что это «из любви ко мне». Краснеет и поправляется, что «любовь» только кулинарная.

Солнце клонится к закату. От реки приходит прохлада и комары. Особенно вторые напоминают, что пора сворачиваться. Мы доводим девчонок до лагеря и передаём Аникееву с рук в руки, вместе с большой железной миской шашлыка.

— Взятка, — он морщит нос принюхиваясь.

— Никак нет, — басит Степанов, — как младший лейтенант милиции, заявляю — это подарок.

Руководитель экспедиции хмыкает и соглашается.

Домой иду уже в глухой темноте. Мама, на удивление, не спит, суетясь на кухне.

— Ты где шлялся? — спрашивает она.

— У археологов… по работе. — зачем-то добавляю я.

В руках у меня кастрюля, свёрнутая скатерть и ещё куча походного барахла. За спиной рюкзак

— Ты на себя в зеркало посмотри, работничек, — вздыхает мать, но улыбка у неё добродушная, — Ты про экзамены не забыл? Послезавтра английский.

— Помню, мам, всё будет в порядке, — успокаиваю её.

Три месяца съёмок в Сирии для «Таймс» вместе с репортёром Джимом Марло не только намертво вбили в голову все неправльные глаголы, но и поселили в моей речи аристократическую гнусавостьОн начинал диктором на ВВС, а по этим ребятам сверяют английское произношение, как хронометр по Гринвичскому мередиану. Кроме того Джим был каким-то там по счету графом Девонширским и окончил Оксфорд.

— Самый худший английский в Оксфорде, — говорил он, — тебя учат говорить так, чтобы никто не понимал.

— Зачем?!

— Классовое общество, — пояснял потомственный лорд, начищая себе кремом армейские ботинки. — Аристократов не надо понимать. Мы должы оставаться для всех прочих сословий долбаной загадкой. Наши желания должны угадывать интуитивно.

Ботинки он себе чистил каждый вечер.

— Ты долго собираешься своей редакторше голову морочить? — возвращает меня в реальность мама.

— В каком смысле?

— Она на тебя рассчитывает, а тебе поступать скоро.

Назревший разговор всё-таки всплывает. Как не вовремя.

— А я тебя мясо принёс, — невпопад отвечаю, — будешь шашлык?

— Поздно уже, завтра поем, — и добавляет, чтобы не обидеть, — пахнет вкусно.

— Давай завтра поговорим, — окончательно соскакиваю с опасной темы. — Устал я что-то, спать хочу.

По пути в ванную заглядываю в зеркало. Губы распухли, ниже на шее красуются. тёмно-лиловый засос. Надя на прощание пометила. Оставила, так сказать, послание всем моим знакомым женского пола.

— Комаров заходил, — говорит мне мама вслед.

— Что хотел? — оборачиваюсь.

Уж если сам ответственный товарищ не пожалел времени и ног и лично заглянул к простому внештатному фотографу…

— Просил с утра какие-то плёнки ему занести, — сообщает она, — говорит, в твоих же интересах поторопиться. Какая-то выставка у них намечается.

Молча киваю, но мама не останавливается,

— Алик, ты поосторожнее с ним, — говорит она, — Гадкий он человек. Гладко стелет, да потом неизвестно где проснёшься. Им для района мальчик на побегушках с фотокамерой понадобился. Заморочат тебе голову то газетой, то выставками…

Молодость пройдёт, не успеешь оглянуться. Были возможности и утекли сквозь пальцы.

Она говорит убеждённо, и видно, что внутри рассказывает о самой себе. Захолустный дом культуры, крохотная зарплата, рассохшийся дом с текущей крышей. Все нормальные родители хотят своим детям лучшей жизни. Для неё это областной ВУЗ, диплом инженера, «путёвка в жизнь».

Для меня, знающего историю наперёд — Афган, ранение, периодические запои, месяцы без зарплаты, закрытие НИИ, которому посвятил жизнь, работа грузчиком на челночных рынках.

Не хочу такой судьбы всей огромной стране, но в первую очередь не хочу Алику Ветрову.

— Всё будет хорошо, мам, — неожиданно для себя обнимаю эту хрупкую сильную женщину, — всё будет хорошо.

Лучше бы крышу в доме починил, чем пикники закатывать, ругаю себя. Пижон.

Перед тем как уснуть, долго ворочаюсь. Мама не запомнила самое главное. Про какую выставку говорил товарищ Комаров?

— К девчонкам пойдем сегодня? — басит Степанов.

— Сходи, — говорю.

Смешно наблюдать, как на физиономии этого бугая проступает смущение. Отправить человека в нокаут для него милое дело. А пойти в лагерь к археологам к своей ненаглядной Татьяне в одиночку Николай стесняется.

Пробежка — это святое. Чувствую, как за прошедшее время организм окреп. Пять километров для него становится привычной нагрузкой. Даже не нагрузкой. Скорее привычным удовольствием, когда мышцы работают как отлично собранный и смазанный механизм, прохладный утренний воздух заполняет легкие, а мысли текут сами по себе, обретая удивительную четкость.

Николай приноровился к моему темпу и уже не пытается убежать вперед, хотя с его ножищами это не составит труда. Обычно мы бегаем молча, но сейчас бывшего десантника переполняют эмоции.

— А чё я один пойду? — говорит он.

— А чё со мной?

— Ну, ты с их главным «вась-вась»… и вообще из газеты, тебе везде рады.

Поводов появиться на раскопках у меня масса. У Аникеева я теперь в почёте, а девчонки — благодатная натура для фото. Вряд ли они мне откажут. Тем более, что я обещал Аникееву отснять сокровища его камералки. Можно сделать это на «отмахнись», и археолог даже не заметит разницы. Но я так не люблю.

Каждое задание это вызов, и это практика. Только «задрачиваясь» по вещам, которые кажутся элементарными, ты переводишь знания в навык, а навык — в интуицию. Хороший фотограф видит композицию и свет. Профи видит финальный образ.

Сколько раз, болтая с человеком в кафе или на улице я не мог успокоиться, потому что у него сзади был неудачный фон, или какой-нибудь предмет «торчал» у него из-за головы. Приходилось менять позу, чтобы «картинка» стала нормальной. Иногда пересаживаться. Особенно смешно это выглядит, когда общаются два фотографа.

Для предметной съемки нужен свет. Его у меня нет. Остаётся либо тащить находки в ателье к Митричу, либо обзаводиться собственной аппаратурой. Мобильной, поскольку генераторов на раскопках я не заметил. Да и не представляю, есть ли в эту эпоху что-то мобильное для получения электричества и размерами меньше, чем КАМАЗ.

Задача непростая, но, возможно, на аппаратуру удастся раскрутить косматого предводителя археологов. Он казённые средства будет тратить, а не свои.

На первом месте у меня сегодня товарищ Комаров с выставкой. Для времён в которых нет интернета и соцсетей, выставка — это лучшый способ продвижения. Даже если она сборная, и кроме твоих работ там будут представлены снимки других фотографов. Одно смущает. Почему Комаров сказал о ней только через неделю, после того как запросил пленки.

Надоело за мной бегать, и добавил к кнуту пряник? Настоящий ли он, или мне перед носом муляж подвесили?

— Ну так чего? — выводит меня из задумчивости Николай, — пойдем?!

Вспоминаю Надю, её мягкие губы, молодое гибкое тело… Р-р-р… нет! Первым делом самолёты.

— Сходи по «форме», — предлагаю, — с доцентом познакомишься, проведёшь беседу о профилактике алкоголизма в студенческой среде. Заодно остудишь горячие головы. если до кого-то вчера не дошло.

Идея, которую я преложил для отмазки, нравится мне все больше. Милицию сейчас уважают. А похмельный Серёжа обоссытся по полной программе, и из его дурной головы уйдут любые идеи сорвать зло на девчонках.

— Нормально! — расцветает Степанов.

— Алик! Ты-то мне и нужен! — слышу прелестный голосок, в котором сейчас звенит сталь.

— Физкульт-привет, Марина Викторовна! — младлей продолжает бег на месте, изображая образцового советского физкультурника.

Заболтавшись, мы не заметили, как добежали до главной достопримечательности маршрута — дома главного редактора.

На лице Степанова замечательное выражение. Он похож на ребёнка, который втихоря слопал все конфеты. И стыдно, и радостно, что никто об этом не знает. Его чувства к редакторше не прошли совсем, но заметно отступили.

Подосинкина, в обтягивающей белой маечке и спортивных брючках-шароварах, очаровательна. А вот взгляд не предвещает ничего хорошего.

— Здрасте, — выдаю я.

— Где снимки с фабрики? — редакторша упирает ручки в бока. — Ушел вчера, и с концами!

— Марина, у меня что, Полароид?! — охреневаю.

— А что это? — поднимает бровки Марина.

— Фотоаппарат такой, — злюсь на себя за несдержанность. — Импортный. На кнопочку жмешь, а оттуда готовая фотография вылезает. Про него в «Советском фото» статья была.

— Вот ведь! — с сельской непосредственностью крутит башкой Николай, — Ишь, придумали.

Кажется, я опять промахнулся с эпохой. Да, я знаю что в Союзе «Полароиды» начнут штамповать только через десять лет. Но ведь Подосинкина — столичная жительница. Должна была слышать про такую буржуйскую «приблуду».

— Бесперспективная технология, — закрываю тему, — тупиковая ветвь развития. Отрыжка общества потребления.

— Ты мне зубы не заговаривай! — нагоняет строгости Подосинкина, — Ты где вчера весь день был?!

Николай густо краснеет, как всё тот же школьник, которому предъявили извлечённые из шкафа пустые фантики. Подосинкина переводит взгляд с меня на него и обратно. Не понимая, в чем дело, она постепенно закипает.

— В работе фото, — отвечаю спокойно и по существу. — Сегодня до вечера отдам.

Не её блондинистое дело, где я вчера был. В очередной раз радуюсь, что наши отношения не перешли из деловых в более близкие. Кажется, у нас назрел разговор о личных границах.

— Я погнал, — Николай чувствует, что градус разговора накаляется, и спасается бегством. — На работу опаздываю. Алик, спасибо за совет! Наде привет передать?

У кипящего чайника, который представляет собой голова Подосинкиной, срывает крышечку.

— Что за разгильдяйство, Альберт?! — заявляет она, — фотографии не готовы! Найти тебя невозможно! Ответственные люди своё время тратят, а тебя на месте нет!

От её крика Степанов вжимает голову в плечи и ретируется, не дожидаясь от меня ответа.

— Мариночка, звезда моя! — в ответ начинаю говорить еще тише, — ты не забыла, что я в школе учусь? И твои права на мою скромную особу ограничены трудовым законодательством? К экзамену я готовлюсь. К английскому. Собрал учебники и в лес упи… — чувствую, что начинаю заводиться, и одергиваю сам себя, — ушел, чтобы не отвлекали. Завтра экзамен у меня, андестенд?!

— А что за Надя? — задаёт главный вопрос редакторша.

— Какая Надя? — округляю глаза, — тебе послышалось. Так кто меня искал?

— Товарищ Комаров, — бесится Подосинкина, — пленку какую-то требовал и про выставку говорил.

Чувствуется, что присутствие Комарова в редакции ей не нравится, и виноватым в этом неприятном событии она считает лично меня. Неизвестная Надя тоже раздражает, хотя в этом редакторша, кажется, не признаётся даже самой себе.

— Какую выставку? — пытаюсь узнать подробности, — ты что-нибудь знаешь?

— Понятия не имею, — мстительно сообщает редакторша, — иди сам с Комаровым дружи. Самая подходящая для тебя компания. И чтобы фотографии с фабрики сегодня были! И еще… — она хмурит лобик, — Сегодня у детского школьного лагеря экскурсия на свиноферму. Подготовь-ка фоторепортажик. Туда Таша пойдет, договорись с ней. Детки всегда хорошо на фото смотрятся…

— Счастье моё, когда?! — охреневаю я, — ты про экзамен прослушала?

— Если за десять лет ничего не выучил, то один день ситуацию не спасёт, — говорит Подосинкина, — Do you agree with me?

— A woman’s sword is her tongue, and she does not let it rust, — отвечаю ей.

«Меч женщины — это её язык, и она не позволяет ему заржаветь», — примерно так это переводится. Старина Тони из «Таймс» в прошлой жизни обожал выдавать подобные фразы. Жаль, что акцент я подцепил не от него.

Оставляю редакторшу в задумчивости, и возвращаюсь к пробежке. Мои пять километров кажутся мне сейчас самым простым, из того, что предстоит на день.

Проблема, которая встает передо мной во весь рост, не нова и знакома любому фотографу. У меня элементарно не хватает времени. Хочется отрастить еще несколько пар рук, словно Шиве. Одними — снимать, другими проявлять, третьими печатать. В современности обработка съедает не меньше времени, чем сами фото, а вот удовольствие от неё, скажем так, сомнительное.

Раньше я без особых сожалений скидывал этот процесс на аутсорс и заморачивался только с отдельными работами. Хороший фотограф со временем обрастает командой. Ассистенты таскают сумки и выставляют типовой свет. Это не отменяет твоей способности закинуть кофр на плечо и сорваться с ним в любую точку планеты. В одиночку.

— Засунь себе эту треху знаешь куда?! Три рубля он мне суёт!

Митрич не хочет брать деньги. Это оказывается главной сложностью. Товарно-денежные отношения в Союзе считаются чем то стыдным, недостойным. Митрич еще мирился с необходимостью брать оплату с клиентов.

Но вести презренные рассчеты между знакомыми?! Поставить «могарыч», «накрыть поляну», или сказать совсем уже мутное «свои люди — сочтемся», вот это по-нашему. По-советски!

Я надеюсь поставить нашу работу на поток. Этим плох вариант с могарычём. Пожилой фотограф может элементарно спиться.

— Ну не продают мне алкоголь, — не выдерживаю я, — Мне ещё восемнадцати нет!

— Затак сделаю, — Митрич невозмутимо гладит усы, — эвон мне всё равно заняться нечем.

— Вы реактивы тратите…

— Так они казенные!

— Время…

— Милаай… — смеётся Митрич, — чего-чего, а времени у меня дохрена.

— Получается, я вас эксплуатирую? — пускаю я в ход коварный аргумент, — наживаюсь на вас? Как капиталист проклятый?!

— С чего это?! — мои слова задевают его за живое.

— Мне за эти снимки в редакции заплатят, — говорю. — Мне совести должно хватить, чтоб за вашу работу деньги себе забрать?

— Да, уж… — Митрич хмыкает, — и то верно…

— Выручайте, у меня ж экзамены… — прошу. — А редакторша сегодня снова на съемку гонит!

— По ней видно, что стервь! — заявляет Митрич. — Сегодняшние тоже мне занесёшь?

— Если не откажете?

— Тащи ужо, — расплывается в улыбке фотограф, — щегол. Всё успеть хочешь. Прям как я в твои годы…

Отказываюсь от чая и оставляю Митрича наедине со своими воспоминаниями. Внутри с облегчением выдыхаю. Риск запороть пленку при проявке теперь близок к нулю. Творчества в этом процессе никакого, а времени убивается достаточно.

— Нам к двум, — Таша сидит на подоконнике и ест бутерброд, — тебе разве Берёза не сказала?

В бутерброде между двумя слоями булки заложена сочная домашняя котлета. Таша ест постоянно. Мне уже объяснили, что на столах в редакции опасно оставлять что-то съедобное. Таша сметает всё, пользуясь коммунистическим принципом «каждому по потребности».

— Как вкусно пахнет, — говорю, — сама котлеты жарила?

Позавтракать я сегодня не успел. Шашлык оставил матери, а приготовить что-то себе не хватило времени.

— Неа, — не ведётся Таша. — Угостили. Больше нет.

— Иди ко мне, бедняжка, — зовёт меня Степановна. — Сейчас я тебя накормлю.

Она выставляет на стол эмалированную миску с отварным картофелем, малосольные огурчики и кусок пирога с мясной начинкой.

Степановна — женщина исключительной доброты. Она беззаветно подкармливает недостаточно упитанную часть редакции, которая включает Ташу, меня и ветерана журналистики Уколова. Она «обвязывает» двоих своих взрослых сыновей их жен и четверых внуков, про которых она может рассказыват часами. Время от времени она приносит в редакцию умопомрачительно ароматное варенье.

Единственное, что может испортить Степановне настроение — это необходимость работать. Тогда она становится сердитой и требовательной. Поэтому Степановна старается работать на работе как можно меньше.

— Ты же нас подбросишь? — стреляет глазами Таша.

Понятно, Нинель уже поделилась впечатлениями от поездки на раскопки. Её, кстати, на месте нет. Для редакции это нормально. Репортеры разлетаются днем как птички и возвращаются в родное гнездо, принося в клювиках материалы.

— А машину нам не дадут?

— Обнаглели! — удостаиваюсь гневного взгляда от Ивахнюка, — тут пешком сорок минут! И хватит чавкать! Устроили харчевню!

Хрррум! Таша демонстративно разрызает огурец.

Ивахнюка в редакции недолюбливают. Как многие «сбитые лётчики» так и не получившие вовремя желанное повышение, он не стал для коллектива своим. Меня Ивахнюк считает человеком Подосинкиной и недоверяет. Жаль, у него можно узнать много интересного.

— Посмотрим, — отвечаю Таше уклончиво.

Мотик я пообещал Жендосу. С другой стороны, вряд ли он воспользуется им так быстро. Завтра английский. Предпоследний экзамен на пути к взрослой жизни.

По дороге в администрацию забегаю магазин и покупаю полкило ирисок «кис-кис». В твердом состоянии об это лакомство можно сломать зуб, а в мягком они способны выдернуть пломбу. В капиталистическом обществе их производство должны спонсировать стоматологи. В советском — ненавидеть, ведь ириски прибавляют им работы.

Бухгалтерия встречает меня с восторгом, требует остаться на чай и всячески привечает.

Они сообщают мне, что Люська из архива уходит в декрет, и это удивительно, так как с её свадьбы минуло всего три месяца, что на центральной площади собирались по осени высадить кусты роз, но денег хватает только на гладиолусы, и что новая полукопченая «Краковская» на выставке в столице получила медаль, которую пьяные в дым главный инженер и технолог забыли в поезде, так что за ней пришлось ехать в сам Адлер, но ни про какие конкурсы категорически не знают.

— Может Светка в курсе? — размышляет блондинистая Катя

Остальные две прелестницы кривятся, словно от неспелого крыжовника.

— А кто у нас Светка? — интересуюсь.

— Секретарша у Молчанова, — с неохотой поясняет, Катя Раньше у нас работала, а потом Любовь Степановна на пенсию ушла, Светку и назначили.

— Не ушла, а ушли! — перебивает Рыжая, которая при знакомстве оказывается Ниной.

В её голосе звучит ненависть к более удачливой коллеге.

— Степановне ещё работать и работать, — соглашается Катя — она трех первых секретарей на тот свет проводила, а тут стоило на недельку с радикулитом слечь, эта жучка на её место — шасть.

Мне трудно осуждать Молчанова за то, что он избавился от сотрудницы, которая хоронила его предшественников «на потоке». Есть в этом факте что-то неприятное. Но вслух я эту мысль не высказываю.

— Прям жучка? — удивленно поднимаю брови.

На меня тут же вываливаются откровения о вечно отсутствуюем вахтовике-муже, заброшенных «на бабку» детях и прочие страшилки о дряни-карьеристке. Еще Светка спит с завгаром Ковалёвым, главврачом районной больницы Мельником и, конечно, с самим Молчановым, а еще курит как паровоз, причем, не какие-нибудь болгарские, а исключительно импортные сигареты.

Последнюю информацию я принимаю к сведению. Идти с пустыми руками к секретарше смысла нет, так что я, наконец, отправляюсь к Комарову.

В кабинете у Комарова всегда темно. Вроде шторы распахнуты и окна вымыты. И все же внутри всё подернуто пыльной серостью, словно депрессивная инстаграмщица наложила на картинку фильтр-виньетку.

— Ветров? Заходи.

— Искали меня, Павел Викентич — спрашиваю.

— И не нашел, — моментально окрысивается Комаров, — ты считаешь нормальным, что за тобой инструктор райкома бегать должен?

— Работа такая, — оправдываюсь без особого раскаяния, — фотокорра ноги кормят…

— Ладно, Алик, я понимаю, — моментально успокаивается он, словно злился для вида. — Хорошо, что ты так активно приступил к своим обязанностям. И руководство твоё о тебе хорошо отзывается…

— Да ну? — вспоминаю злющую Подосинкину, — Неужели, хорошо?

— Ты не ёрничай, — хмурится Комаров, — взял моду.

— Павел Викентич, — говорю, — мне руководство заданий навешало, как кобелю репьёв… Оно ж мне голову открутит… Зачем я вам понадобился?

— Так, поздравляю тебя, Ветров, — Комаров натурально протягивает мне ладонь и несколько раз встряхивает в рукопожатии, — на твои работы обратили внимание очень серьёзные люди… областного масштаба люди… и ты рекомендован для участия в областной выставке молодых фотографов.

— Что за люди? — спрашиваю, — и когда выставка?

— Не твоего ума дело, Ветров! — Комаров злится, что я после его слов не прыгаю в экстазе, — БОЛЬШИЕ люди, — он со значением поднимает палец. — Указания сверху надо выполнять не задавая идиотских вопросов.

Комаров наклоняется ко мне, впиваясь взглядом, и протягивает руку:

— Пленку давай!

Товарищ Комаров твёрдо уверен, что припёр меня к стенке. История звучит сомнительно даже для вчерашнего школьника. Хотя это я сейчас так думаю. С высоты, так сказать, прожитых лет.

Сколько раз меня самого, начинающего и восторженного дурили обещаниями журналы, продюсеры, административные дяди в кабинетах с кожаной мебелью и женщины. Конечно, в первую очередь, женщины.

Со временем к таким предложениям вырабатывается иммунитет. Словно красная лампочка загорается в мозгу: «Лажа! Тебя хотят поиметь!». Сейчас к этой лампочке присоединяется сирена «Вау-вау!!!».

Из всей истории я верю только в «больших людей». Только их участие могло заставить Комарова так суетиться. Дело не в «партийной дисциплине», а в холуйской привычке прислуживать и быть полезным.

И версия с «выставкой» сляпана именно на административных высотах с высокомерной небрежностью к простым смертным. Мол, для этих дебилов и так сойдет. Любую начальственную чушь «низы» должны глотать весело и с песней.

Вот только нахрена неведомым «верхам» сдался Алик Ветров и его фото «комсомолки»? Кто-то из партийных бонз воспылал порочной страстью к юному телу Лиходеевой? Мечтает обладать её образом безраздельно? Чушь какая!

Играть дальше не имеет смысла. Изображаю радость и выкладываю перед Комаровым бухточку плёнки, завёрнутую в тетрадный листик. «Комсомолка», написано на ней крупными печатными буквами. Чтобы не перепутали.

— Вы только про выставку сообщите, Павел Викентич…

Лицо Комарова приобретает чуть брезгливое выражение. Он смахивает плёнку в ящик стола и теряет ко мне интерес.

— Тебе всё сообщат в нужное время, — инструктор берёт из стопки папку и демонстративно перебирает лежащие в ней бумажки, — Ты спешил куда-то, Ветров? Можешь быть свободен.

Выхожу из райкома с чувством досады. Вроде — сделал всё так, как собирался. Но брезгливая улыбочка Комарова въедается в память. Словно вляпался во что-то мерзкое и теперь не могу оттереть это с подошвы.

Бесконечно бегать от инструктора райкома бессмысленно. У Комарова достаточно рычагов давления. Деньги на аппаратуру, которые проходят через него. Подосинкина, которую кидает из одной эмоции в другую.

Даже мама искренне не поймёт, как можно что-то не отдать, если партия в лице ответственного товарища просит. Тут положено в таком случае жизнь отдать. Не то, что какие-то негативы.

Все эти обстоятельства я учитываю. Теперь всё зависит от того, где всплывёт плёнка. То, что она проявит себя, я не сомневаюсь. Остаётся ждать. И всё же…

Всё же ухмылочку с физиономии Комарова хочется стереть. У меня по этому поводу есть одна идея. Настолько жуткая и бесчеловечная, что сам её боюсь. От этой мысли на сердце теплеет, и за мопедом к Женьке я иду почти в хорошем настроении.

Женьку я нахожу в растрёпанном состоянии. Предполагаю худшее.

— Отказалась ехать?

— Кто? — он хлопает светлыми ресницами.

— Юлька же.

— Я и не спрашивал пока.

— Так чего страдаешь?

Мой друг шекспировски трагичен.

— Завалю, — говорит он, — Я совершенно точно завалю английский. Это факт.

— С чего ты взял? — пытаюсь вдохнуть в него уверенность.

Я уже понимаю, что нарочно никого на экзаменах не валят. Учителям наши плохие отметки нужны ещё меньше, чем нам самим. Того, чтобы откровенно «тянули за уши», я не замечаю. При этом могут помочь наводящим вопросом или закрыть глаза на неточность.

Нескольких, включая Лиходееву, откровенно не любят. Им дают возможность барахтаться и глядят, как те выплывут сами. Но Женька, вроде твердый хорошист. На хорошем счету.

— Ничего не помогает, — шепчет он, — чем больше учу, тем меньше помню.

И он вываливает на меня историю своих сложных отношений с английским языком. Алик, безусловно, и так её знает, а я вникаю на ходу.

Проклятый инглиш никак не давался прямым и практичным мозгам Женьки Ковалёва, «грустная» собака у него неизменно превращалась в «голубую», «лондонский смог» в курильщика, а что Женька делал со словом «важный», заставляло рыжую англичанку краснеть и хватать ртом воздух, словно рыбу на суше.

Когда Ковалёва вызывали к доске, класс замирал в ожидании шоу. Женька мужественно позорился. Училка прикрывала лицо ладонью и натягивала «четыре» за старание. Экзамен мог стать моментом истины

Я сочувственно киваю, сжимая губы, чтобы не заржать, хотя весёлого было мало. Друга надо спасать.

— Ты что раньше не сказал?

— А то ты не знаешь? — резонно отвечает он. — Да и что ты сделаешь? По физике я б тебя спросил, но там я и сам справился. А в инглише ты сам звёзд с неба не хватаешь.

— Прорвёмся, Жендос, — решаю, — вот вместе и позанимаемся вечером. На съёмку скатаюсь, и засядем. Я систему одну знаю. В журнале вычитал.

— В «Советском фото»? — приятель глядит хитро.

— Почему там? — удивляюсь, — в другом журнале.

— Алик, тебя, случайно, током в последнее время не било? — спрашивает он вдруг.

— С чего это?

— Мне бабка рассказывала, — он принимает загадочный вид, — в Перми одного мужика молнией шибануло, так он, когда очнулся — по-китайски заговорил! Русский при этом забыл начисто! А ещё один в Казани чуть не утонул. Когда откачали, оказалось, он на скрипке играть умеет и в шахматы гроссмейстеров обыгрывает.

— А как он узнал? — спрашиваю.

— Что?

— Ну, про скрипку?

— Не знаю, — Женёк морщит лоб, — может, захотелось. Ощутил непреодолимую тягу. «Несите мне скрипку», — говорит, — «счас я сбацаю вам».

— А я тут при чём? — делаю вид, что не врубаюсь, хотя свои подозрения приятель высказывает прямо.

— Так тебя раньше даже в футбик погонять фиг вытащишь, — подтверждает он, — Лиходеева тобой вертела как хотела, а ты как телёнок за ней бегал. А теперь… Нет, ты не думай, что бы не случилось, мне нравится!

Он расплывается в улыбке, видимо, вспоминая вчерашний день. За несколько дней наша жизнь действительно поменялась. Появился мопед, пускай не свой, зато в полном распоряжении, что для семнадцатилетних пацанов — невиданная роскошь. В карманах завелись деньги. Мы проводим время с девушками, а не подглядываем за ними из за кустов. Я, так вообще, получил серьёзную «взрослую» работу, и начал мутить с Жендосом первый «бизнес», хотя такого слова в этом времени еще не существует.

— Ты куда поступать собрался? — спохватываюсь.

— В Рязанское десантное, — хвастается Женёк, — боюсь только по росту не пройти, а так во все нормативы укладываюсь.

Меня вдруг накрывает воспоминанием из другой жизни. Странная, прыгающая походка дяди Жени, друга отца. Вместо правой ноги у него протез. Странное для ребёнка, царапающее слово «Кандагар», которое должно всё объяснять.

Нет, Женька. Не надо тебе в Рязанское десантное.

— Глянь, и это забыл. — Женька глядит на меня с любопытством. — Бабка также рассказывала. Что знал, не помнит, зато на китайском шпарит, как по писаному.

Знаешь, Жендос, било меня током, — говорю, — давно было, вот и не вспомнил. Прям в тот день, когда мы у школы фотографировались. Полез выключатель чинить, тут меня и шарахнуло. Даже сознание на минуту потерял.

Женька смотрит на меня, как на крокодила в зоопарке. Вроде и интересно, и страшновато.

— Тогда всё и началось, — от волнения, он переходит на шёпот, — ты тогда Лидку при всех отбрил. Я уж думал тогда, приснилось мне.

Я то думал, что самое странное в моём поведении — увлечение фото. Оказывается, пагубная страсть к Лидке была сильнее.

— Ты только не сдавай меня, — прошу, — А то меня в поликлинику заберут. Для опытов.

— Могила! — заверяет Жендос. — а оно как вообще?

— Само вспоминается, — говорю, — как будто всю жизнь знаю как надо. А откуда знаю, не помню.

— Ну ты, Алик, фенОмен, — Женька тычет меня пальцем, проверяя материальность моей сущности.

— Мы договорились… — хмурюсь.

— Могила! — он картинно застёгивает рот на замок — Так что, поможешь с инглишем?

— Я же сам предложил!

— Тогда до вечера!

Лицо Женьки светлеет. Его вера в мои силы теперь безгранична.

Старый детский стишок крутится в голове, пока я, оседлав железного коня, качу в редакцию за Ташей. Та уже ждёт меня на крыльце. Короткая причёска всклокочена. Хипповская сумка-торба через плечо. Джинсы обтягивают острые коленки.

По пути она тесно прижимается ко мне, обхватив за талию, но я списываю это на волнение от поездки. Поймав кураж, я лихачу. Мопед подпрыгивает на ухабах и жёстко приземляется. Таша взвизгивает, впиваясь в меня коленями.

— Дурак ты, Ветров, — заявляет она, когда мы прибываем на место.

Таша достаёт из сумки круглое зеркальце и пытается поправить волосы. Занятие безнадёжное.

Свиноферма состоит из приземистых длинных корпусов с треугольными синими крышами. В очередной раз они удивляют чистотой и свежей побелкой. Бывал я в постсоветских деревнях. Такое чувство, что белили их в последний раз ещё при Союзе.

К корпусам пристроены открытые загончики. В них деловито перемещаются хрюшки разных размеров и степени упитанности. Амбре стоит такой, что щиплет глаза. Дышу ртом.

Таша с безошибочным инстинктом педагога идёт на шум. За одним из строений находится потрёпанный автобус …….… и толпа разновозрастных детишек, на глаз от 8 до 12 лет.

Дорогу им перекрывает дородная женщина в хрустяще-белом халате. Свежие складки подсказывают, что халат надели только что в честь экскурсии.

— В первом квартале минувшего года наша свиноферма перевыполнила план по ряду ключевых показателей… — вещает она, сложив руки на могучей груди.

— А у вас поросята здесь живут?… чем вы их кормите?… можно их потрогать?.. а в руках подержать?!

Детям про показатели скучно. Они сыплют вопросами, как горохом. Их активность разбивается о невозмутимую свиноводчицу, как волны о скалу.

— Живут… комбикормом… нет… нет…

— А у нас бабуля хлебом кормит, — заявляет серьёзный мальчишка в круглых очках, — каждый день меня за хлебом гоняет, — добавляет он с досадой.

— И у нас… и у нас…

— Хлеб, всему голова! — дипломатично говорит работница, очевидно не одобряя, но и не отрицая такого рациона.

— Собкор Наталья Брыкина, газета «Вперёд!», — Таша налетает на женщину в халате.

Ей хочется отделаться поскорее. Они отходят в сторону. Женщина расцветает, обретая слушательницу. Таша кивает и строчит в блокноте.

Детишки сбиваются в кучу. Пожилая учительница, которая их сопровождает, одёргивает самых любопытных, чтобы не разбредались. Дежурная улыбка на её усталом лице кажется наклеенной. Подхожу к ним.

— Здравствуйте, — говорю. — А вы внутрь пойдёте?

— Алик? — удивляется она, — Алик Ветров?! Ты что здесь делаешь?

Попадос.

Можно было додуматься, что учителей в единственной Берёзовской средней школе не так уж и много. Возможно, она самая меня «Букварю» учила.

— В районке я… стажируюсь фотографом, — изображаю лучезарнейшую из своих улыбок и добавляю вполголоса, — первая съёмка у меня. Волнуюсь очень.

— Да, конечно, — спохватывается учительница. — Не пойдём мы внутрь. Зачем? Тут у каждого второго свои поросята дома. Слышали, хлебом кормят? — возмущается она, — Их бы в голодный год! Куркули!

С умилением жду, что она добавит «Сталина на них нет», но педагогиня сдерживается. Сам думаю, что бабушки учеников знают о голодовках не меньше работницы умственного труда, поэтому и разменивают бюджетные «кирпичи» хлеба на прирост живого веса.

— Мне фото надо сделать, — объясняю. — Как делать фото об экскурсии на свиноферму без свиней?

— Давайте мы к доске почёта подойдём? — предлагает она компромисс.

— Там же нет свиней.

— Там есть портреты победителей соцсоревнования. Это гораздо лучше и идеологически правильнее.

— Минуточку…

Я перемещаюсь к женщине в халате и озвучиваю просьбу.

— Нельзя, — категорически заявляет она.

Накаркал, называется своим стишком:

— Почему «нельзя»? — не отступаю.

— Это небезопасно, — поясняет работница, — свиньи могут их толкнуть, сбить с ног, потоптать, покусать…

— Покусать?!

— Вы удивитесь, молодой человек, — она, наконец, переходит на нормальный тон, — Но хрюшкам абсолютно всё равно, что есть. Дай им возможность, они и вас съедят.

Она окидывает меня оценивающим взглядом. Словно прикидывает, сколько во мне калорий.

— В Кадышеве в позапрошлом годе мужик в свинарнике уснул, — охотно подхватывает Таша, — Выпимши был, устал.

— И что? — спрашиваю, не будучи уверен, что хочу услышать эту историю.

— Повезло, что подсвинки у него были, — делится она. — Не взрослые. Так что только уши ему обглодали и нос слегка. Так и ходит теперь корноухий.

Местная укротительница свиней одобрительно кивает.

— А безопасные особи у вас есть? — уточняю.

— Есть, — неожиданно признаётся она, — только они маленькие совсем. Подойдет? Сколько нужно?

— Великолепно, — не верю своему счастью. — Сколько угодно, лишь бы больше одного.

Дети и поросята вместе смотрятся отлично. Они ведут себя абсолютно одинаково — бегают и визжат.

У съёмки с детьми есть два правила.

Им надо объяснить — что делать, иначе перед объективом они впадают в ступор и выглядят в кадре как скверно изготовленные манекены.

Им надо объяснить, что ИМЕННО делать, потому что пожелание «просто побегайте», «играйте», «ведите себя, как обычно», приводит к противоположному эффекту.

Подглядывать за детской игрой невозможно. Дети остановятся и начнут подглядывать за тобой. Зато в игре можно участвовать.

— Тебе сколько годиков, Алик? — спрашивает Таша.

Я подхожу к ней, набрав отличных снимков. Запыхавшийся, но довольный.

— Трид… эээ… семнадцать!

— А кажется, что три, — смеётся она не расслышав.

Даже на лице у суровой тётки-свиновода расцветает улыбка.

— Весело? — говорю.

— Их всех придётся отстирывать, — произносит она мечтательно, — с ног до головы. И автобус после них отмывать тоже…

— И что? — не понимаю.

— Значит, их больше не отправят сюда на экскурсии! — поясняет женщина в халате, — Никогда!

На обратном пути заскакиваю к Митричу. Оставляю пленки с фермы и забираю уже проявленные — с колбасной фабрики.

— Ишь ты! — старый фотограф выходит со мной на крыльцо, — ещё одну укатываешь. Шустёр!

Он усмехается, глядя на скучающую у мопеда Ташу. Та кидает мне выразительные взгляды, но я нарочно не спешу. Если села «на хвост», то пусть терпит. Маршрут выбирает водитель.

— По работе, — опять зачем-то объясняю я.

— Ты от такой работы не сотрись весь, — хохочет над своей шуткой Митрич, — Иди, а то извелась вся, «работа» твоя.

Сам я с Ташей держу себя дружелюбно и нейтрально. Кажется, её это обижает. Я стойкий противник служебных романов. Это как в штаны пописать. Сначала тепло и приятное облегчение, а потом стыдно и дурно пахнет.

Приехав в редакцию, запираюсь в лаборатории. Когда фото доблестных ремонтников конвейера готовы и сушатся на верёвочке, я замечаю, что за окном ночь, а все столы опустели. Лишнее доказательство, что Подосинкина требовала с утра фото только чтобы спустить пар.

Женька за время моего отсутствия снова впадает в панику. Его базовый уровень ужасен, а словарный запас застрял на уровне пятого класса.

— Ейэ… — пытается прочитать он текст из учебника.

— Жендос, — говорю, — помнишь мультик про Винни-пуха.

— Ну? — недоумевает он.

— Ослика помнишь с большими ушами? Иа-Иа?

— Ну?

— «Иа» — и есть ухо.

— Надо же, — приятель чешет репу, — пять лет не мог запомнить, а тут сразу же… А глаз как?

В ответ тычу его в ответ пальцем.

— Ай! — кричит Женька, — ты дурак?!

— Зато запомнил, — говорю, — «ай» — это глаз.

Так, методом свободных ассоциаций мы продвигаемся с ним по простейшим диалогам. Дольше всего Женьке не даётся слово «enough», то есть «достаточно». Мучительно ищу созвучие.

— Если тебе «достаточно», — говорю, — значит больше «и нафиг надо».

— «Инафиг», — повторяет Женька, — «инаф».

Невозможно за одну ночь пройти курс четырёх лет. Но уверенность к приятелю возвращается. Отведав «волшебной таблетки», он сам запоминает то, что вылетало из головы из за стресса.

— Может того, — предлагает он, — тоже в розетке поковыряться? Вдруг шибанёт, и я инглиш выучу?

— Давай не будем, — говорю, — а вдруг тот, что есть забудешь? Хватит и одного «ушибленного».

Домой я возвращаюсь в половине третьего. Мне снится товарищ Комаров верхом на огромной свиноматке. «И нафиг тебе эта плёнка, Ветров, „инафиг“?..» — кричит он, а потом долго ругается по-английски.

Завтра последний экзамен. За Женьку я волнуюсь гораздо больше, чем за себя.

(Информация для тех, кто читает книгу «по продам»: В главе 10 произошли косметические изменения, чтобы её содержание лучше стыковалось с происходящим в этой. Изменения пока отмечены курсивом).

— Людмила Прокофьевна, — говорю. — Ну, ё-моё!

Заведующая невинно хлопает ресницами. Её щёчки слегка разрумянились, коньяк в кофе сказывается.

— Алик! — она поднимает брови домиком, — куда делись твои манеры?

Примерно туда же, куда и пара недель необходимых для подготовки. Надо познакомиться с молодыми, понравиться их родителям. Поговорить с невестой. Жених в этом случае обычно играет роль статиста. Свадьба — женский праздник.

Узнать маршрут, проехать по точкам. ЗАГС… Вечный огонь… какой-нибудь мост… Объяснить, почему мечты невесты неосуществимы. Аккуратно сформировать у неё новые мечты…

— Я сама узнала только вчера, — оправдывается заведующая. — У них фотограф заболел, я тебя и предложила. Еле убедила, кстати, цени.

Врёт. По глазам вижу, что врёт. Знала давно и просто решала, говорить мне или нет. Даже не знаю, что сыграло в мою пользу. Гусарский жест с десятирублёвкой?

И кто вообще сказал, что в мою. Людмила проверяет меня на прочность, не как мальчика, а как мужа… мужчину в смысле.

Вот и сейчас в её взгляде ни капли раскаяния, одно сплошное любопытство. Соглашусь ли? Вытяну? Что у меня получится в итоге?

И ведь рискует, зараза, своей репутацией перед неизвестными мне подругами. Азартная. Скучно ей в её подвальчике.

— Диктуйте адрес.

— Есть куда записать?

— Я запомню.

— Ну-ну… посёлок Телепень… Интернациональная 22… Авдеевы… В Телепень поедешь? — перебивает она сама себя.

Телепень, ещё один райцентр. Вместе с Кадышевым и Берёзовым они составляют неправильный треугольник. До Кадышева немного короче, до Берёзова длиннее. Ни разу в жизни там не был.

— Поеду, — говорю.

— Скажи, что от Леман, — добавляет она.

— От кого? — не соображаю сразу.

— От меня, — заведующая морщится, — фамилия у меня такая, Людмила Леман.

— Красивая, — говорю, — фамилия.

— Ой, кем я только не была, — она криво улыбается, — и Лимон… и Лиман… от мужа последний подарок.

Она резко встаёт, словно злится на собственную откровенность.

— Это вы, мальчики, как ветер свободные, а у меня обеденный перерыв имеет свойство заканчиваться.

— Вы же начальница, — отвечаю. — Вы не опаздываете, вы задерживаетесь.

— С этими шлёндрами только задержись, — немного оттаивает заведующая. — Да что я тебе рассказываю, сам пострадал, — она по-мужски решительно протягивает Женьку руку. — Приятно было познакомиться, Евгений, я вижу в вас большой потенциал. Заезжайте в начале следующей недели. Подготовлю для вас посылку.

Женёк неразборчиво бурчит в ответ. Слышно только «спасибо» и «приеду».

— И ещё, — она останавливается уже в дверях, — Я уже привыкла к твоему «стилю второгодника». А там женщина серьёзная. Второй секретарь райкома, как-никак. Может не понять.

— Жуткая тётка, — Женёк щурясь отхлёбывает пену с пивной кружки.

Мы добрались до цели нашего путешествия. Кафе-мороженое находится в здании автовокзала. Бочки с разливным пивом стоят напротив. Все увеселения Кадышева расположены рядом.

— Чем жуткая-то? — удивляюсь. — Вполне обаятельная. Кое-где даже симпатичная.

— Она своим взглядом словно тебя взвешивает каждую минуту. — переживает встречу Женёк. — Какой-такой потенциал она во мне увидела? Я даже Степаниду так не боюсь, хотя в пятом классе чуть не обоссался, когда мы из окна парту уронили, и она на нас орала.

— Рыбак рыбака видит издалека, — хлопаю его по плечу. — Значит, есть у тебя талант к торговым делам.

Потихоньку подталкиваю приятеля в нужном направлении.

— Да какой там талант, — сомневается он, — за прилавком стоять ума не надо.

— Жень, — меняю тему, — поможешь мне? Из за этой свадьбы расходы предстоят немалые. Надо завтра в областной центр съездить, книжки отвезти. Половина денег — твоя, как и договаривались.

— Нафиг она тебе вообще сдалась? — удивляется Женёк.

Ему бесплатный труд на совершенно незнакомых людей кажется кощунством.

— Знаешь, что такое «сарафанное радио»? — говорю, — Леман меня этой Авдеевой посоветовала. Та, если ей фотографии понравятся, всем подругам их покажет. Те захотят себе такие же. Это как снежный ком. Трудно вначале, зато потом он растёт сам собой.

— И все захотят, чтобы ты фотографии делал? — проникается приятель.

— Не просто захотят, — киваю. — Без меня уже будет не комильфо. Вроде как не на Волге в ЗАГС ехать, а на Запорожце.

Женёк фыркает в пиво, пуская пузыри.

— Знаешь, — говорит он, — мне твой план нравится. И деньги за книжки я пока брать не буду. Это ты у нас током ударенный, тебе идеи в башку приходят. А я с тобой, если ты не против.

В ответ молча стукаю своей пивной кружкой по Женьковой.

Вот так под козырьком кадышевского автовокзала рождается наш с Женькой Ковалёвым консорциум.

Вечером и ночью печатаю снимки со свинофермы. Сон для слабаков!

Ревнивица Лидка меня снова не дождётся.

Мы с Женькой похожи на двух туристов. Рюкзаки оттягивают плечи. Только гитары не хватает для полноты картины. Пробовали уложить книги в чемодан, но он получается неподъёмным. Надеюсь, у моего знакомого книголюба хватит свободных денег. «Привози сколько сможешь» хорошо на словах, а вот справится ли он с моим объёмом?

Мне сейчас нужно много средств.

«Бесплатная» свадьба выйдет в серьёзный минус. Я, признаться, немного просчитался. Перепутал с цифровой эпохой. Там я тратил в основном свой труд и личное время. Готовые фото можно было отдать на флешке или скинуть на почту, и это в те древние времена, когда я ещё подрабатывал на свадьбах. Сейчас облачные технологии творят чудеса.

Нужна плёнка, минимум десять катушек. Учитывая, что я привык к другому стилю съёмки и расходу кадров — все двадцать. Больше не потрачу. Обойдутся. Потребуется бумага, и не самого мелкого формата.

Из рабочих расходников брать ничего не буду. Это свинство и дурной тон. Выгода невелика, но стоит раз попасться, и о репутации можно забыть. С реактивами поможет Митрич, но с ним тоже придётся рассчитываться за проявку. В общем, деньги летят как листья с клёнов по осени.

А ещё я хочу приобрести «ширик». Широкоугольный объектив с фокусным расстоянием в 35 мм или ещё меньше. Следующую ступень эволюции репортажного фотографа. Наивные люди считают, что широкоугольный объектив, это такой «костыль» для ленивых задниц, у которых в обычный кадр не вмещаются дома, дворцы и прочие пейзажи.

Это верно, как хранить картошку в винном погребе.

«Ширик» хорош и плох одновременно тем, что хватает в кадр множество деталей. С ним возрастает требовательность к прямизне рук. Он незаменим, когда всё горит, бежит и взрывается, и нет времени размывать за макушкой у модели эффектное бокэ.

Эти снимки выглядят эпично. Ради них надо приближаться вплотную и есть риск выхватить по морде. В них можно делать акценты, искажая мир так, как хочется тебе. Я хочу «ширик»[2].

Хотя рюкзачки увесистые. По моим прикидкам потянут рублей на пятьсот. Деньги должны работать, и если Женёк согласен подождать, то спорить я с ним не стану. Сейчас есть смысл вкладываться в технику и в имя, в «личный бренд». Потом всё вернётся сторицей.

Я однажды прошёл этот путь. Пускай в мире, где не сажают за попытку заработать денег, зато с куда более жёсткой конкуренцией. Так что к своей первой «рабочей» свадьбе я отношусь со всей серьёзностью, и расходов на неё не жалею.

«Белоколодецк» — хрипит репродуктор. Толпа выплёскивается на перрон, разбегаясь в стороны к остановкам общественного транспорта. Я лавирую, стараясь успеть раньше других. Может повезёт, и удастся сесть в не самый забитый автобус.

Не получается. Женька в прямом смысле слова залипает. Вот просто стоит и пялится, открыв рот, на редкостной уродливости вокзал.

— Жендос, ты чего замер?!

— Он такой высокий!

— Ты что, в Белоколодецке никогда не был?

— Был, — говорит. — Семь лет назад к родне ездили. Только я тогда в машине сидел и не видел ничего. Один двор и квартиру, и всё.

— Я тебе потом экскурсию проведу, — говорю. — «Белоколодецк — город контрастов».

— Не врёшь? — Жендос цепляется за моё шутливое обещание.

Город поражает его в самое сердце. Поток машин, который мне кажется жидким. Высокие дома в девять или даже в двенадцать этажей. Люди, девушки модно и зачастую легкомысленно одетые.

— Алик, погоди! — мой веснушчатый приятель спорит с удивительно симпатичной продавщицей мороженого, — Если нам две порции, то с вас две копейки сдачи! Как это нет?! Обязаны быть! Я тогда под расчёт дам…

Он достаёт упакованную в мешочек горсть мелочи и деловито вылавливает из него сверкающие медью копейки.

Продавщица, совсем ещё юная девчонка, больше глядит по сторонам, чем на него. Она темноволосая, кучерявая и губастая.

— На практике, что ли? — спрашиваю.

— А вы сами откуда? — интересуется в ответ, рассматривая наши рюкзаки

— С Берё… — открывает рот Женька.

— Мы с Эльбруса! — перебиваю приятеля. — Только вот с поезда. Две недели среди скал и снегов на высоте семь тысяч метров над уровнем моря.

— Ох, — говорит продавщица, — ничего себе… а море я люблю.

— Там нет моря, — поправляю её, — только льды и опасность.

Зная, что не увижу эту девушку больше никогда в жизни, поэтому вру вдохновенно и от чистого сердца.

— Вот у людей жизнь интересная— вздыхает она, — а я на практике, да. Скука смертная.

— Училище?

— Техникум торговли и быта, — даже немного обижается она.

— Вот кого вам нужно, — подталкиваю вперёд Женька, — У него всегда копеечка к копеечке. Лучший студент будет.

— А что? — та смотрит с интересом, — у нас парней всегда недобор.

Под её оценивающим взглядом Женька краснеет.

— Ты чего? — тычет он меня локтем.

— Решайся, — говорю, — прикинь, много ли девушек будет в твоей «Рязанке»? Так и будешь четыре года на фельдшерицу дрочить?

Я нарочно сгущаю краски. В жизни курсанта бывают, конечно, и увольнительные, и другие весёлые мероприятия самовольного характера. Но с бизнесом в казармах придётся завязать, а терять Жендоса на несколько лет я не хочу.

И это не чисто эгоистический порыв. Его судьба после десантного училища становиться туманной. Это в той жизни Евгений Ковалёв отделался потерей ноги. А здесь может повернуться как угодно. Будущее не предопределено, в этом я убеждаюсь каждую минуту.

Молоденькая продавщица слышит наш разговор и хихикает.

— Невесты у нас найдутся, вы не сомневайтесь.

Пунцовый Женька утаскивает меня за локоть.

— Какой Эльбрус?! — возмущается он, — какой техникум?!

Так у тебя же талант к торговле, — говорю, — его в землю зарывать преступно. Может, однажды ты станешь… — вовремя останавливаю крутящееся на языке слово «олигарх», — … директором ГУМа!

Женька становится задумчивым. Словно у него в голове крутятся мозговые подшипники и шестерёнки.

— А в «Рязанке», правда, девчонок нет? — спрашивает.

— Откуда они возьмутся, — говорю. — Да ты не переживай. Я слышал, там в чай бром добавляют. Чтобы, значит, ничего от тренировок не отвлекало и в самоволки не тянуло.

Мой приятель скучнеет. Понятно, что так быстро с решения я его сбить не смогу, но червячок сомнения посеян.

Кусая самый вкусный в мире советский пломбир, мы добираемся до центра. Барыги на площади только собираются. Разглядываю их через проспект. Мы с Женьком спрятались в тени автобусной остановки. Вроде на виду, а глаз не цепляется.

Книголюбы выстраиваются вдоль низкого ряда кустов, который отделяет газон от тротуара. Все они выглядят в разной степени потрёпанными жизнью. Странно, учитывая их доходы. Либо шифруются, либо как наркоманы спускают всё на пагубную страсть к печатному слову.

Наш друг появляется позже всех. Вид у него грустный. Очевидно, похмелье. Недостатки «свободного графика». Бухнуть можно в любой день, начальство не заругает.

Рядом с «книжниками» тусуются меломаны. Вижу стройную фигурку Кэт, сегодня она в большой пляжной шляпе, тёмных очках и, традиционно, босиком. Воротила подпольной звукозаписи разложила на траве плед, и сейчас восседает на нём, словно на пляже в Сен-Тропе.

На тротуаре ближе к народу суетятся долговязый и Джон. Тот красуется с героическим белым бинтом вокруг башки. Прямо товарищ Щорс из песни: «Голова обвязана, кровь на рукаве».

Эта компания задолжала мне кассету и пару тысяч нервных клеток. Знакомство с Кэт я считаю перспективным. Это не мой «книголюб», она вращается в кругах, где можно будет «достать» импортную технику и редкие расходники. Ловлю себя на том, что мыслю категориями эпохи дефицита. Приживаюсь.

Что с ними делать — непонятно. Ирина с волосами шведской поп-звезды и отрава в пепси-коле встали между нами.

Джон проявил самодеятельность? Повёлся на пачку денег в моём кармане? Решил наказать за то, что Кэт проявила ко мне слишком много внимания? После недолгого знакомства мне показалось, что он ходит в числе её фаворитов. Ревность — повод не хуже, чем ограбление. А уж когда сразу двух зайцев…

Или хипповая Кэт тоже в этом замазана. С чего бы ей быть такой щедрой? «Перестань… ты нас выручил…». Если забрать деньги с моего храпящего тела руками своего бойфренда, то она ничего не теряет.

Лучший вариант — пообщаться с брюнеткой наедине. Раскрыть все карты… расставить все точки…

Но это не сейчас. В настоящий момент меня больше тревожит, что «нашего» книголюба Серёжи до сих пор нет. Его место тоскливо пустует. Достаю из кармана листок в клеточку с криво написанным телефонным номером. С тоской оглядываю площадь. До появления первых мобильников ещё два десятилетия.

— Вон будки телефонные стоят, — машет рукой Женёк. — И народу почти нет.

«Почти», это три человека. Один внутри и двое снаружи. Раньше я не понимал смысл слов «Что переждать не сможешь ты, трёх человек у автомата». Их можно ждать целую вечность.

Сама будка похожа на ростовой сейф с толстыми двойными стёклами. Внутри, если что, можно держать оборону от превосходящих сил противника. Это сейчас и происходит. Телефон оккупировала пухлая блондинка средних лет. Она настолько плотно заполнила пространство внутри, что кажется, будка немного узка ей в бёдрах.

У женщины всё в порядке с математикой. Если платишь один раз, а время неограниченно, то нужно выжать из звонка всё возможное. Несмотря на звукоизоляцию наружу доносятся отдельные фразы: «Леночка, ты сейчас умрёшь!».

— Может, постучать? — советует стоящий прямо передо мной пенсионер с редкой бородкой.

— Стучали уже, — говорит интеллигентного вида мужчина с большой проплешиной на макушке.

— И как? — не унимается дедок.

Вместо ответа, мужчина поднимает руку и стучит в дверь. Блондинка окатывает его возмущённым взглядом и разворачивается спиной и внушительным задом.

Рядом с будкой у бордюра сидит на корточках пацан лет пяти. Он катает по асфальту маленькую синюю машинку. Подхожу к нему и сажусь на корточки.

— Мороженое хочешь?

— А у тебя есть?

Очередь равнодушно наблюдает. В наше время меня бы уже в полицию сдали, за то, что с посторонним ребёнком заговорил. А здесь народ непуганый, про маньяков не слышали. Потому и резвился здесь Чикатило и прочие товарищи. Спокойствие большинства важнее жизни отдельных неудачников.

— Мороженого нет, но есть деньги. — показываю ему двадцатикопеечную монету.

— Я без мамы не пойду, — рассудительно заявляет он.

— И не нужно, — поддерживаю. — С мамой сходи, и она тебе купит.

Очередь прислушивается.

— Вон ларёк стоит, — подхватывает вдруг дедок, — Попроси маму, тут идти две минутки всего. А мороженое вкууусное… — причмокивает он.

— Так вам позвонить надо? — догадывается умный ребёнок.

— Надо, — кивает интеллигент, — сильно надо.

— Две порции, — заявляет пацан.

— Да хоть три! — радуется дедок.

Оба мужчины лезут за кошельками.

— Мам! Мама!!! — разбогатевший пацан колотит в дверь будки, — пойдём домой, я писять хочу!!

— Ох, ты горе моё! — подхватывается мамаша, — ты же ходил недавно?! Я же тебя спрашивала?!

Она выкатывается из будки, хватает чадо за руку и удаляется, цокая каблуками. Будущей строитель российского капитализма гордо шагает рядом с ней. Будущее страны в надёжных руках.

— Молодой человек, — говорит интеллигент, — спасибо вам. Если вы недолго…

Он делает приглашающий жест. Дважды упрашивать меня не надо.

— Алё, кто это? — голос букиниста кажется помятым.

— Это Алик, Альберт, я вам книги привожу, — говорю тихо, не веря в звукозащитные свойства будки.

— Кто? — хрипит трубка? — Я не могу. Ничего сегодня не могу.

— Ты дома?

Идиотский вопрос, когда звонишь на стационарный телефон. Я его всё-таки задаю. В ответ гудки.

— Пошли, — хватаю Женьку за рукав.

Есть люди с географическим кретинизмом. У меня была такая знакомая. Она могла заблудиться в собственной квартире. Я обладаю противоположным качеством. Один раз побывав на месте, я практически всегда могу его найти. Может это какая-то «шишка расстояния», как у перелётных птиц.

Так что к дому книголюба мы приходим, почти не заплутав. Колотим в дверь. Женька, войдя во вкус, ногами.

Вид у хозяина квартиры ещё хуже, чем голос. Мятая и незастёгнутая рубаха навыпуск. Вполне приличные штаны с ширинкой нараспашку. Один тапок. Очевидно, что мы его подняли. Вероятно, не с кровати.

Смекнув в чём дело, отправляю Женьку за пивом. Он возвращается быстро. В руках две бутылки жигулёвского. Рюкзак подозрительно оттопыривается и позвякивает.

— Повезло, — говорит.

Пиво строгие советские продавщицы алкоголем не считают, поэтому на возрастной ценз смотрят сквозь пальцы. На кухне следы загула. Потемневшие дольки яблока, заветренный сыр, остатки киевского торта. Нахожу относительно чистый стакан и приступаю к медицинским процедурам.

После первого вливания к больному возвращается дар речи.

— Слонимский заходил, — сообщает он, — с барышнями. Диссертацию защитил по Маяковскому.

В голосе причудливо смешаны зависть и презрение к конъюнктурщику Слонимскому. Барышни во всём этом тоже играют какую-то роль. Похоже, наш подпольный миллионер решил произвести на них впечатление. Получилось или нет — он сам не помнит.

Выкладываем из рюкзака пятнадцать томов «Заповедника», ещё понемногу Ахматовой и Блока

— Двадцать пять — говорит книголюб.

— Тридцать пять — влезает Женька.

— У вас же их много!

— А ты что, дешевле продавать из за этого станешь?

Жендос в своей стихии.

— Нет, но…

Они горячо, но недолго торгуются

В итоге выходит шестьсот сорок пять рублей. Серёжа поджимает губы. Женька приятельски хлопает его по плечу. Кажется, совместный бизнес у них сладится.

— Осторожно, — говорю, — расплескаешь.

Книголюб при этих словах вдруг зеленеет и подрывается в сторону туалета. Терпеливо ждём. Вторую бутылку он пьёт аккуратно и сосредоточенно. Мелкими глотками, как микстуру.

Затем встает и роется в вещах в поисках бумажника. Там пусто. Обшаривание разных шкатулочек и заначек на книжных полках тоже результата не приносит. Хозяин квартиры хватается за голову.

— Может, в сберкассе? — говорю.

— Можно! — вспыхивает радостью букинист и тут же тускнеет, — Я себе там срочный вклад сделал. Пополнять можно, а снимать нельзя.

Похоже, проблемы с барышнями и алкоголем случаются не первый раз.

— Занять у кого-то? — подсказываю

— У Коляна! — настроение Серёжи прыгает словно мячик для пинг-понга. — Пошли!

Колян оказывается высоким мужиком с пышными розенбаумовскими усами. Он глядит на нас с подозрением. Считает жуликами, которые раскручивают его приятеля на что-то непотребное. Тем более что наш книжный приятель взволнован и нетрезв.

Приходится показать усачу редакционное удостоверение, которое его странным образом успокаивает. Мы отходим в тень раскидистой ивы, и денежные знаки наконец меняют своих владельцев.

— Валим отсюда, — говорю Женьке.

В итоге всех перемещений мы оказываемся на площади, чего я упорно хотел избежать.

— Хай, чувак! — две ладошки прикрывают мне глаза, — угадай, кто?!

Первая реакция — не глядя двинут в ответ. Ненавижу подобные шутки, особенно когда в кармане лежит половина мотоцикла «Урал».

Приседая, выворачиваюсь и сразу разрываю дистанцию. Хотя по ладошкам понятно — они маленькие и прохладные. Женские. Но пока одни руки прикрывают глаза, другим ничто не мешает бить в печень, верно?

Кэт стоит удивлённая и слегка разочарованная. Игра в «угадайку» сорвалась. А вот её спутники мне в принципе не рады. Джон — понятно. Чем долговязый недоволен? Или ему уже успели наплести что-то?

— Катись, — говорю я местной мажорке, — откуда пришла.

— Ты чего?! — она хлопает глазами.

— То самое! С клофелинщицами не общаюсь! Лоха нашла?!

— Что?!

Кэт разворачивается, упираясь взглядом в Джона. Значит, я не зря сыграл на публику. Имелись, видимо, в прошлом некие факты…

— Чё ты гонишь?! — самым быдляцким образом заявляет Джон и кидается на меня. В его интересах поскорее мне рот заткнуть.

До меня он не добегает. Женька, про которого все забыли, спокойно подставляет ему ногу, отправляя и без того побитого товарища в полёт. В уличной драке правил нет, это не боксёрский ринг. Их больше, они старше, они на своей территории.

Джон барахтается, пытается встать. Пинком отбрасываю его на спину. Нависаю над ним. Заношу кулак…

Сейчас вбить бы этому мудаку в его тупую башку, что если его побили дважды — побьют и третий раз. Что если он, сука, подставляет людей, то пусть будет готов отвечать. В голове багровая муть. Впечатать урода в асфальт, так чтобы не встал.

— Катенька, — слышу за спиной, — Дима… Евгений… А что у вас тут происходит?

Голос мужской, спокойный, уверенный. Волнения нет, одно сплошное любопытство, словно мы не в пыли тут валяемся, а коллекцию марок рассматриваем. Откуда он знает Жендоса? А-а-а… Джон! — доходит до меня. Тёзки, значит.

— Да мы тут… дядя Влад… — чёрт, даже интересно перед кем это оторва Кэт изображает паиньку.

Поднимаю голову и упираюсь взглядом в знакомую физиономию. Он, правда, узнаёт меня первым.

— Алик? Альберт Ветров, если я не ошибаюсь, — говорит работник обкома, с вечно грустным лицом, похожим на верблюжью морду.

Имени не знаю. За всё наше знакомство он мне так и не представился. «Дядя Влад…».

— Здравствуйте, — говорю, — тут Евгений оступился, а я ему подняться помогаю…

— Ну-ну… — тот словно и не сомневается в моих словах, — далековато от твоих родных просторов. Каким ветром к нам?

Улыбается, довольный своим остроумием.

Кэт в изумлении. Странный альтруист-колхозник в «дедушкиных» брюках никак не стыкуется у неё в голове с этим лощёным товарищем в белоснежной рубашке и импортном костюме.

— За аппаратурой приехал, — говорю, — у нас, знаете ли, не разгуляться в этом плане.

Джон, про которого все забыли, встаёт и отряхивается.

— Тебе райком деньги выделил, — скорее утверждает, чем спрашивает он.

— Товарищ Комаров расщедрился! — хвастаюсь.

Не так сильно и вру. Тот и правда подписывал мне ордер, правда сильно скромнее по размеру и не сейчас.

— Уже решил, что? — спрашивает он с интересом.

— Широкоугольный объектив нужен для репортажной съёмки, — говорю, — вспышка для помещений… расходники…

— Ты так хорошо разбираешься в этом…

Что это, ирония? Подобные знания и правда выбиваются из образа. Кто я для него? В лучшем случае самородок из глуши. Так что моя «экспертность» в его глазах выглядит забавно.

— Присмотрел пару вариантов, — отвечаю уклончиво, — в «Советском фото» пишут…

— На заборе тоже много чего пишут, — обрывает он меня совершенно непочтительно, по отношению к прессе, — есть, на чём адрес черкнуть?

Предусмотрительный Женька извлекает блокнот.

— Индустриальная 7, квартира двадцать три. Афанасий Сергеевич Орлович, — диктует обкомовский работник, — зайди обязательно, вам найдётся о чём поговорить. Не стесняйся, я его предупрежу.

— Спасибо! — говорю искренне.

Непонятно, с чего этот незнакомый человек взялся мне помогать, но отказывается от таких «роялей в кустах» я не намерен.

— Катюша, — переключается он, — напомни папеньке, что мы в субботу ждём вас к себе на чай. Умоляю, не опаздывайте! Светлана Сергеевна задумала какой-то невероятный пирог. Если он остынет, я нам всем не завидую.

— Катюша… — говорю, когда спина нежданного благодетеля скрывается за поворотом.

— Убью, — Кэт хмуро показывает мне маленький кулачок, — так что там про клофелин?

— Ирина… белые волосы… красная «Лада»…

— Ах ты гандон! — отвешивает Джону такого леща, что у него повязка слетает с головы. — Ты обещал! Говорил, что с этой шалавой больше не общаешься! Что она в Краснодар уехала… Говнюк!

— Кэт! — трагически заламывает руки Джон, — он всё врёт!

— Ага, и суку твою белобрысую сам выдумал!

Кажется, дело тут не в защите моего честного имени, а в банальном любовном треугольнике. Попавший между молотом и наковальней Джон терпит оплеухи и оскорбления с щенячьими глазами.

— Они меня просто ограбить хотели, — вставляю, когда Кэт устаёт лупить своего бойфренда. — Ничего личного.

— Иди нахер, — резюмирует, Кэт.

Джон стоит как оплёванный, но не уходит. Изгнание из стаи для него равнозначно потере дохода. Есть такие люди, и как раз их безошибочно притягивает фарца, барыжничество и прочие бизнесы. Они способны пережить унижение, разлуку с любимой… Но убытки — никогда.

— Кэт, ну пожалуйста! — складывает он лапки на груди, — сбесил он меня сильно, вот я его Ирине и сдал. А дальше она сама всё! Я не при делах!

Сказать, что у Джона есть собственные ключи от квартиры клофелинщицы, мне мешает какая-то дурацкая мужская солидарность.

— Сам тогда с Аликом разбирайся, — мягкое женское сердце даёт слабину.

— Я компенсирую, — Джон обращается ко мне, — скажи, чего ты хочешь?

— Штаны, — говорю, — снимай.

Тут на меня пялятся все. Мужское население просто охреневает, а Кэт, как девушка прогрессивная, кажется, подозревает что-то совсем нехорошее.

— Что замер, — повторяю, — Ты спросил «чего хочу»? Джинсы хочу.

Джон трясущимися пальцами расстёгивает «болты» на Левисах. Джинсы у него зачётные. К стандартным клёшам в бока вшиты малиновые клинья. По самому низу, чтобы не тёрлись об асфальт, штанины проклёпаны согнутыми монетками. Каждый шаг издаёт мелодичный звон, намекающий на близость цыганского табора.

Кэт снова не выдерживает.

— Пойдём, я тебе вместо этих, новые дам.

— Думаешь, я их собираюсь носить? — отвечаю, — да они мне на три размера больше!

— А зачем тогда?!

— Спалю нахрен, — говорю, — оболью бензином и сожгу. Чтоб неповадно было.

Брюнетка в ужасе. Как любой торгаш, она понимает цену денег. Пустить на распыл три месячных зарплаты инженера для неё — жуткое кощунство.

— Так возьми новые и носи!

— Тогда двое, — предлагаю, — мне и Женьку. Найдутся по размеру?

— Кэт, спасибо… — подаёт голос Джон.

— Заткнись! — рычит она, — до копейки мне отработаешь, козлина!

Почему джинсы стали самой популярной одеждой в мире? Какой псих додумался шить их из жёсткой как дерево парусины? Зачем штаны, единственное достоинство которых в том, что можно ползать на карачках по камням, не протирая коленки, носят айтишники и модели, музыканты и домохозяйки, студенты и миллиардеры?

В них жарко летом и они накаляются от холода зимой. Они не пропускают воздух, под ними чешется кожа, они сдавливают бёдра и дико трут между ног.

— Алик, а что круче: «Ливайсы» или «Ли»? — переживает Женёк.

Ему как раз достались «Ли», ещё и на молнии, а не на «болтах». Ассортимент, хранящийся у Кэт, был ограничен. Я и так ломал голову, как произвести впечатление на капризную заказчицу свадьбы, и тут такое везение.

Американские штаны стоили по 200 рубчиков за пару. Джон кряхтел, краснел, но кивал. Не знаю, как он будет отрабатывать свои долги перед Кэт — фарцовкой или каким другим способом. Меня это волновало меньше всего.

Мои на мне еле сошлись и нещадно жали. Я понадеялся на свойство денима растягиваться и терпел. Зато заметно окрепшая за последний месяц фигура выглядела как на буржуйском плакате. Кэт чуть не мурлыкала рядом, то и дело стараясь задеть то рукой, то коленом. Джон при этом кряхтел ещё больше.

Изрядно сэкономив я решил потратиться. Купил две рубахи с огромными остроконечными воротниками. Себе взял простую, без рисунка из тёмно-синего сатина, а Женёк запал на огненно-рыжую в «огурцах».

— Шузы надо, — критически оглядела нас Кэт, — на платформе.

— А кросы сможешь? Адики?

— Дорого выйдет, — задумалась она, — а так — все смогу.

— Ничего, к тому времени Джон снова накосорезит.

Посмеялся даже Джон, правда невесело.

Сейчас мы, сияя обновками, идём за аппаратурой. Птицы поют, солнце светит, девушки оглядываются. Новые джинсы похрустывают при каждом шаге.

— Так какие круче?

Женьку этот чудесный факт чрезвычайно радует. Он даже начинает смотреть на мои «ливайсы» немного свысока.

Мы сворачиваем с проспекта. Индустриальная, бывшая «Межевая» зеленеет газонами и шумит липами. Тихий райончик рядом с центром облюбовала номенклатура и примкнувшая к ней творческая и промышленная интеллигенция.

Основательные трёх-четырех этажки с лепниной по стенам и полукруглыми балкончиками на глаз смотрятся выше, чем соседние пятиэтажные хрущёбы.

«Сталинский ампир» в провинциальном исполнении. Тот недолгий период в советской архитектуре, когда для класса-победителя строили дворцы. Потом станет понятно, что дворцов на всех не хватит, а жить где-то надо.

На широченной полуторной двери табличка с гравировкой. «А. С. Орлович. Член Союза художников СССР»

— Может, ну его? — робеет Женька.

На него все эти признаки сословного неравенства оказывают ожидаемый эффект. Не с вашим рылом — в калашный ряд.

Решительно жму кнопку звонка. За дверью отдаётся напевной канареечной трелью. Даже звонки здесь особенные, не как у простых смертных.

Дверь открывает хмурая женщина сельского вида с косынкой на голове. Она не произносит ни слова. Просто неодобрительно смотрит на нас.

— Антонина, кто там? — слышится мягкий мужской голос.

— Мы к Афанасию Сергеевичу! — говорю намеренно громко. — Он нас ожидает. Здравствуйте.

— Проводи ко мне ребят, пожалуйста! — отзывается голос из глубины.

— Ботинки снимайте, — произносит мегера.

Орлович фамилии не соответствует. Он невысокий, округлый, с небольшой залысиной и аккуратной шкиперской бородкой без усов. Борода очень чёрная. Кажется, он её подкрашивает.

Впервые вижу мужчину в домашнем халате. Афанасий Орлович вальяжен и благожелателен. Он усаживает нас на приземистый диван, кричит Антонине относительно чая, и не получив никакого ответа, принимается нас разглядывать.

— Вы оба увлекаетесь фотографией? — наконец спрашивает он.

Женёк отчаянно мотает головой:

— Только Алик, — тычет он в мою сторону.

— И зачем вам, молодой человек, понадобился широкоугольник? — интересуется Орлович.

Похоже, он из тех мэтров, которые любят поспрашивать «чем дышит молодёжь». Будет о чём потом поворчать в своей профессиональной тусовке, мол «мы вот в их годы…а они…».

— В помещении снимать, — говорю, — там, где расстояния недостаточно. Ещё когда нужна большая глубина резкости. Я ведь репортёр… в газете работаю… у меня свои задачи.

Орлович одобрительно кивает, чувствую себя как на экзамене. Изображаю прилежного ученика. Знакомства во все времена нужны как воздух. Всемогущий «блат» который в будущее пришёл из этой эпохи. Своих продвигают, чужих «задвигают». Я покуда ничейный. Поэтому так важно примелькаться, запомниться.

Антонина вкатывает в комнату сервировочный столик. На нем чайник с гнутым носиком, чашки, пряники, одуряюще пахнущие бутерброды с сервелатом. Женька тут же хватает один.

На жену Антонина непохожа. Скорее такой буржуазный атрибут, как домработница. Орлович вальяжен, как старый холостяк и непоседлив как мальчишка.

— Теорию вы подготовили неплохо, — шутит мэтр, — а вот с практикой наверняка не знакомы.

Он стремительно уходит и возвращается с видом фокусника.

— Знаете что это?!

Я знаю. Похожий на блинчик объектив — знаменитый Руссар, которым принято гордиться славянофилам от техники.

Как многое хорошее из отечественного — он был создан для военных нужд. Какой-нибудь аэрофотосъёмки, наверное, или топографии. На гражданку попал почти случайно.

Оптическую схему потом кто только не копировал, от «Цейс Шнайдер» до «Родденшток». Один из случаев, когда мы были первыми, но этим всё и закончилось. В моей современности его даже стали производить снова межфабричным способом. Специально, для ценителей легенд.

— Нет, — говорю, — не знаю.

— Вот, — радуется Орлович, — взгляните. Правда непривычно?!

Он тычет камеру. Это оказывается «Зоркий-4». В крепление для вспышки установлен видоискатель, похожий на оптический прицел. Военные технологии, угу.

Комната в видоискателе сразу «распахивается» во все стороны. Вполне предсказуемо. Сейчас такой эффект даёт любой мобильный телефон. Там сплошь стоят ширики.

— Удивительно, — выдаю ожидаемый восторг.

— Могу уступить, — улыбается мэтр. — По сходной цене.

— У меня зеркалка, — говорю, — Зенит Е. Опасаюсь, что не подойдёт.

— Правильно опасаетесь. — мой уклончивый отказ его ничуть не расстраивает. Тогда вам нужно что-то другое…

— Афанасий Сергеевич, вам нужно ехать на зачёты через полчаса, — появляется в дверях Антонина.

Орлович резко скучнеет. Похоже, он из тех людей, что не дружат со временем. То в отместку постоянно подкидывает им сюрпризы.

— «Мир — 10»? — подсказываю

— Вполне… — Орлович нетерпеливо качает ногой в мягком тапочке, — а почему бы и нет…

— А его возможно купить в ЦУМе?

— Сомнительно, очень сомнительно… — мэтр уже тяготится нашим присутствием, — Вот загляните… — он быстро пишет адрес на блокноте, — скажите, что я порекомендовал…

Он чуть ли не выпроваживает нас из квартиры.

— Афанасий Сергеич, — спрашиваю уже в дверях. — Вы ничего не слышали про выставку работ молодых фотографов.

— Нет, ничего не слышал, — бурчит Орлович, — а вы откуда? — вдруг интересуется он.

— Из Берёзова, — говорю.

Мэтр хмурится.

— У своих местных товарищей узнавайте, — почему-то сердится он, — я ничего не знаю.

С этими словами он захлопывает дверь за нашей спиной.

— Держи, — говорит Женька, как только мы выходим из подъезда.

Он протягивает мне два бутерброда с сервелатом, сложенных колбаса к колбасе.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Не такая и паршивая, — я машу запиской, — кажется, это пропуск в пещеру Алладина.

Пещера называется без изысков: «Комиссионный». Слово магазин где-то потерялось, а может на нем сэкономили. Всем и так понятно.

За прилавком сидит очень худой человек с грустным лицом. Даже не стоит, а сидит, так что его макушка с редкими волосами едва видна из за прилавка. На витрине всё скучно. Курносый Зенит 3 м со штатным «Индустаром», целых четыре «Смены» разной степени потрёпанности, вездесущий «Зоркий»…

Имя Орловича резко меняет ситуацию. Из-под прилавка появляется «Мир — 10» в основательном кожаном футляре. Эти объективы потом неожиданно полюбят видеооператоры, за надёжность, «неубиваемость» и чудесные блики в виде «звезды шерифа», которую создают лепестки диафрагмы особенной формы.

Мне он важен тем, что идеально подойдёт к моему Зениту. Правда весит полкило, зато и выглядит солидно, не то, что какой-нибудь «блинчик». Хотя на футляре выбито «90 руб.», хотят за него двести, и мне приходится уступать. Расплачиваемся и бежим на электричку.

Простодушная натура дикарей падка на предметы яркие и блестящие.

Они производят такое сильное воздействие на их неокрепшее сознание, что способны вытеснить все прочие мысли и эмоции.

Едва Лида открывает рот, что произнести много разных, и в большинстве своём неприятных слов, как я разворачиваю перед ней свой подарок.

Как тореро перед быком. Как флейтист перед коброй.

— Это тебе! — говорю, — нравится?

Самый настоящий ковбой. В самой настоящей ковбойской шляпе. Щурит свои заграничные глаза и затягивается сигаретой. А ещё слово «Мальборо» большими буквами по всему низу пластикового пакета.

Лиходеева даже дышать перестаёт.

— Ну ты гад, Ветров, — произносит она таким тоном, что это звучит как комплимент. — Значит, думал обо мне всё-таки.

— Постоянно, — говорю, — только глаза прикрою, как перед глазами твой образ встаёт.

— Врёшь, конечно, — вздыхает Лида, — но всё равно приятно.

— Почему, вру? — отвечаю. — Помнишь, ты мечтала на обложке появиться?

— И что? — брюнетка хватает наживку так жадно, что едва удочку не вырывает из рук.

— Твои фото на конкурс выдвинули, — говорю, — теперь они в выставке будут участвовать.

— Где?!

— Понятия не имею.

Лида складывает ладошки на груди, и только хвостиком не виляет.

— Алик, ну скажи-и-и-и, — просит, — если это тайна, то я никому.

— Так, я сам не знаю пока, — говорю с досадой. — Мне про выставку Комаров рассказал. А о подробностях молчит как партизан. Не положено, мол! Им же наплевать, — смело обобщаю, — лишь бы о проделанной работе отчитаться. Так что пролетим мы с тобой мимо своей минуты славы, как фанера над Парижем.

У Лидки упрямо сжимаются губы.

— Я этого Комарова…

По глазам видно, душу из ответственного товарища вытрясти готова. Но только Лида Лиходеева — фигура не того калибра.

— Он от тебя отмахнется, как от мухи, — говорю, — вот только…

— Что?! — моя одноклассница близка к истерике.

— Если про выставку не ты, а твоя мама спросит, — предлагаю. — Победа в конкурсе, это как ни крути, почётно. Причём, на областном уровне. Может, тогда она и против театрального возражать не будет?

— Боязно как-то, — Лида поводит плечами, словно вокруг враз похолодало градусов на десять. — Я ей пока не рассказывала ничего. А вдруг орать будет?

— Обязательно будет, — говорю, — только не на тебя, а на Комарова. Мы же не просто так эти фотографии делали, а по заданию райкома партии!

Если кто-то и способен выбить информацию из ответственного секретаря, то Лиходеева-старшая — идеальный таран. Митрич вон войну прошёл, а при одном упоминании о ней заикаться начинает. И повод замечательный. Переживание за кровиночку единственную.

И вообще, не зря говорят — что она ведьма.

Лидка довольно хихикает. Представила свою маму на тропе войны.

— Алик, — мурлычет она, — ну, если моё фото будет на выставке…

— Погоди, — говорю, но она уже лезет ко мне, заглядывая в душу счастливыми глазами и прислоняясь горячим телом.

За спиной у Лидки раздаётся жуткий треск. Копчёный проламывается к нам через кусты, напрямик. Шевелюра у него всклокочена, а физиономия перекошена. Лидка отпрыгивает в сторону. С визгом.

Я и сам, признаться, охреневаю от неожиданности.

Он становится, широко расставив голову и набычившись. Бухлом несёт так, словно Копчёный в нём искупался.

— Воркуете, мля, голубки?

— Валера, это не то, что ты думаешь! — заявляет Лида.

— В смысле? — тут уже удивляюсь я, — Копчёный! Чего бы ты там себе ни надумал, это оно самое! Зуб даю!

— Алик, зачем ты так?! Ты же видишь, он выпимши…

Лидка всё ещё прижимается ко мне, но тело напряжено как струна. Взгляд мечется между нами. Любимая женская игра в «тайного соперника» подошла к своему логическому финалу.

— Суки, — ревёт Копчёный, — оба вы суки!

Он кидается на меня без всяких изысков, выставив вперёд руки, словно хочет поймать и придушить.

Отталкиваю Лиду, которая упорно лезет под руку и встречаю его прямым справа. Удар отбрасывает Копчёного на спину. Он барахтается, пытаясь встать как неуклюжий майский жук.

— Валера! — Лиходеева, кажется, одинаково переживает за обоих сразу, — не трогай его, он сейчас уйдёт!

— Заткнись шалава, — сопит Копчёный, стоя на четвереньках, — я его ща порву!!!

Давно пора поставить точку в этой затянувшейся травле одного отдельно взятого отличника местными хулиганами. Тем более что Копчёный, наконец, один. Вот только одет я совсем не для драки. Если этот урод порвёт мне новые джинсы… Ни в коем случае нельзя подпускать его к себе. Ни малейшего шанса приблизиться.

Копчёный, совладав с гравитацией, встаёт на ноги. Прямо передо мной его пьяная рожа. Он прёт буром, не думая прикрываться. Наивно, по старой памяти, он меня не боится.

Пробиваю ему несколько по корпусу. Бью словно по боксёрской груше. Этот придурок настолько пьян, что боли не чувствует. Внутри его щуплого тела что-то булькает. Срубаю его хуком в подбородок.

— Алик, ты цел? — Лидка снова кидается ко мне.

Гладит по щеке ладонью. Копчёный копошится у неё за спиной. Горе побеждённым.

— Отойди ж ты, — кричу, — зашибём ведь дуру!

— Ах, я дура, да?!

Она не видит то, что вижу я. Лежащий пластом Копчёный начинает двигаться. Его рука находит оградку палисадника. Низкую такую ограду, выложенную из половинок кирпича. Он расшатывает одну, тянет к себе. Шутки кончились.

— В сторону, блин!

Дёргаю девушку на себя, уводя из-под удара. Она машет руками, теряя равновесие, и локоть впечатывается точно мне в левый глаз. Сзади слышен звон стекла и истошный вопль Лиходеевой-старшей: «Хулиганы! Милиция!!!»

Сука, как же больно! В поле зрения пульсируют световые круги, от мельтешения которых хочется блевать. Где-то за ними покачивается тёмная фигура. Бью почти наугад. Попадаю во что-то мягкое, оно мнётся под моим кулаком. Фигура падает.

— Беги! — кричит Лидка.

Её мать из за занавески вопит как сирена, созывая бдительных соседей. Копчёный благодаря вбитому в подкорку шпанскому рефлексу, ползком покидает место преступления. Ещё минута, и я останусь в ответе за всё это безобразие.

Ковыляю вдоль кустов, с каждым шагом двигаясь всё быстрее. Зрение возвращается, зато начинает болеть голова. Но боюсь я совсем не этого.

— Вот держи, — Женька протягивает мне медный пятак, — приложи плотнее, должно помочь.

— Мёртвому припарки, — отвечаю.

Пятак приятно холодит кожу, и глаз перестаёт щипать. Но в его чудодейственные способности вериться мало.

— Зря ты так, — не обижается приятель. — Это бабулин, дореформенный. У меня, когда живот пучит, я его к пупку прикладываю и проходит всё тут же.

— Ты его помыл хотя бы? После пупка?

— Обижаешь, — солидно отвечает Женёк, — я его вчера под пяткой на экзамене держал, а потом в холодильнике для тебя заморозил.

— А почему дореформенный? — интересуюсь, надеясь, что все микробы сдохли в процессе заморозки.

— Бабуля говорит, до реформы деньги были настоящие, — шёпотом поясняет друг, — А потом вся медь на транзисторы пошла, а из монеты стали из всякого мусора плавить.

— Смотри не брякни где-нибудь, — говорю.

— Могила, — Женька пугается сам себя. — А может тебе кровь спустить? Можно бритвочкой под глазом надрез сделать, отёк и сойдет.

— Тоже бабка? — спрашиваю с подозрением.

— Не, свояк, — мотает башкой друг, — он часто отхватывал за свой язык длинный.

— У вас, это, походу, семейное.

Жендос огорчённо кивает.

— Походу.

Фингал не проходит. Он наливается внутренней синевой и силой. Заплывшее веко стало похоже на спелый крыжовник. Ближе к глазу всё залито тёмно-лиловым, словно ночное небо без единой звезды. Ниже по щеке цвет переходит к сиреневому и даже лавандовому, с тонкими пурпурными прожилками, как на лепестке тропического цветка.

Он притягивает внимание. Он выглядит героически и трагично, авантюрно и пугающе. Он совершенно не нужен на лице свадебного фотографа.

— Может, я вместо тебя съезжу? — в очередной раз предлагает Женька.

Идея не так уж плоха, если нужно представить товар — лицом. Лицо у меня как раз в данном случае подкачало. Но доверить кому-то подготовку к первой свадебной съёмке в этом времени я не могу. Слишком много тонкостей.

По какому маршруту поедут молодые… будет ли свободное место у них в машине… сколько будет гостей… кто ОБЯЗАТЕЛЬНО должен попасть в кадр… какие фото хочет невеста… какие фото хочет МАМА невесты…

И ещё десятки нюансов, намёков и полутонов, которые невозможно передать через вторые руки.

У опытного фотографа есть репутация, потрфолио, авторитетит. Он предлагает свои условия. Ему доверяют, как хирургу. Мне всё это только предстоит.

Неважно, как ты чувствуешь композицию, как выставляешь свет, как подбираешь ракурс. Пока твои работы не знают и не видят, ты останешься неформатчиком и фриком. Мастерство и слава идут рука об руку, поддерживая друг друга.

— Капустный лист еще можно приложить, — говорит Женька, — давай я на огороде сорву.

— Пятака хватит.

— Поехали вместе?

— У тебя и здесь работы достаточно, — напоминаю.

— Эх, прокиснет же, — вздыхает кореш, ставя в холодильник очередную банку с молоком.

— Простоквашу сделай.

— Да какая с него простокваша? Вода одна.

Как истинный селянин, Женька относится к магазинным продуктам с предубеждением. Да и кто в своём уме будет покупать в деревне молоко в бумажных пирамидках? Я даже опасался, что его не окажется в сельпо. Решил тащить из самого Белоколодицка.

Порождения пищепромовской эзотерики ещё и подтекали, отчего рюкзаки пришлось нести на вытянутой руке, чтоб не заляпать новые джинсы.

В гастрономах текли молочные реки, но пирамидки всё равно пользовались популярностью. Считалось, что молоко в них не прокисает, благодаря удивительному «золотому сечению» сторон. В качестве примера приводилась знаменитая пирамида Хеопса. Мол не протух её обитатель, наоборот, с годами становился только крепче и качественнее.

В массы эту идею несли читатели журнала «Наука и жизнь» и зрители программы «Очевидное-невероятное». Действительно, зачем иначе придумывать такую замудрёную форму, которая требует специальных шестиугольных ящиков и вообще плохо стыкуется со стандартно-квадратным миром вокруг.

Я цинично предложил вылить лишнее молоко, но бережливый Женька пришёл в ужас. Первые два пакета он выпил сам. Для остальных понадобилась дополнительная тара.

— Погоди, — Женёк уходит и возвращается с тёмными очками в тяжёлой квадратной оправе. — Отцовы, примерь.

У очков, почему-то темно-зелёные стёкла. Напоминаю себе в их западно-германского шпиона из фильма в духе «ТАСС уполномочен заявить» и немножечко молодого Элтона Джона.

— Клёво, — заявляет мой друг. — Очень интригует.

Это не совсем-то чувство, которое хочется вызывать у заказчиков, но под напором его заботы я уступаю.

Я въехал в Телепень, когда раскалённый диск закатного солнца скрылся за неровной стеной ёлок местного лесничества. Из всех окрестностей этот райцентр был самым прогрессивным, за что его недолюбливали.

Плоская как стол равнина здесь прорезалась обрывистыми отвесными скалами. Между ними петляла холодная и быстрая река Телепень, прозванная так, очевидно, в насмешку. Так, великана великана могут прозвать «малышом», а силача «дохлым».

Сюда выезжали на сборы белоколодицкие альпинисты. Здесь стояла турбаза. Летом местные подрабатывали на ней в столовой или на складе. Не занятая в хозяйственной деятельности молодёжь бегала на танцы, приобщаться к городской культуре.

Телепень критиковали вслух и завидовали втайне. По результатам соцсоревнований они всегда были в числе отстающих. Урожаи на скалах — так себе.

Нужную улицу нахожу сразу. На ней, единственной в Телепене есть асфальт. Она прорезала посёлок ровно пополам, петляла игривым завитком возле площади с неизменным Лениным и Вечным Огнём, и уходила дальше к турбазе.

Мне вдруг показалось, что для посёлка это слегка унизительно. Словно не к нему из областного центра вели дорогу, а он оказался на пути почти случайно, нанизанный на шоссе словно бусина.

Дом у заказчиков новый, двухэтажный, покрытый блестящей как слюда на солнце оцинковкой. На калитке большая латунная табличка с гравировкой «Осторожно, злая собака!» Буквы выписаны причудливой вязью. Портрет восточно-европейской овчарки сделан любовно, не удивлюсь, если с портретным сходством. Особенно хорошо автору удались клыки.

Звонка или колотушки не обнаруживаю, поэтому аккуратно толкаю калитку. Открыто.

Отсыпанная гравием дорожка ведёт к высокому крыльцу. Местный цербер лежит на газоне, подставив последним лучам солнца мохнатое брюхо. Услышав скрип петель, он открывает большой выпуклый глаз, лениво дёргает ухом и снова засыпает.

На цыпочках добираюсь до двери. Стучусь. Сзади слышу ворчание, перед глазами сразу встают клыки с портрета.

— Я от Леман, — говорю, как только в проёме появляется человек.

На лице открывшего мне мужчины изумление. Внешности он самой простой. Продублённая солнцем и ветром физиономия тракториста или комбайнёра, грубые большие ладони, узловатые как древесные корни, выгоревшая рубаха непонятного цвета.

— Что?!

Он оглядывает меня с ног до головы. В сочетании новыми джинсами, и подозрительными очками моя фраза звучит как «Здесь продаётся славянский шкаф?».

— Фотограф я, — поясняю, — на завтрашнее мероприятие.

Мужчина вспыхивает облегчением. Даже морщины чуть разглаживаются, складываясь в лукавый прищур.

— Проходите пока на кухню, — говорит он, — выпьете?

Мы лавируем в тёмном коридоре между мешками, ящиками и коробками. Из за очков вообще ничего не вижу и дважды спотыкаюсь.

Кухня похожа на склад. Островком порядка выглядит стол, на котором стоит открытая банка кильки и початая бутылка «Столичной». Мужчина смотрит на неё с почтением.

— Я за рулём, — отвечаю уклончиво.

— А я, пожалуй, да, — он наполняет стакан на треть и вливает его себя одним ровным артистичным движением. — Радость у меня. Дочку замуж выдаю.

— Я, собственно, как раз по этому поводу…

Из за стены слышен звонкий женский голос с оттенками визгливости. Женщина кого-то сурово распекает.

«Второй секретарь райкома партии», вспоминаю. Такие должности по блату не получают. Особенно женщины.

Мужик еще может сделать карьеру как хороший собутыльник, балагур и подхалим. От женщины ждут, что она будет пахать за себя и за «того парня». В результате наверх пробиваются «железные леди», которые не щадят ни себя ни окружающих.

— Обожди пока, — пояснят мужик, важно подняв палец, — Светлане Юрьевне телефонируют. Может, всё таки выпьешь? Дочка у меня замуж выходит.

— Так я же…

— Брезгуешь?! — произносит он с нажимом.

— Миша, с кем ты там говоришь?!

Мужик жестом фокусника прячет бутылку между ящиками и панибратски мне подмигивает.

— Пошли!

Гостинная обставлена с претензией на роскошь. Под потолком люстра на пять ламп с хрустальными висюльками. На стене латунная чеканка с профилем кавказской красавицы. Под ней цветной телевизор «Рубин», накрытый кружевной салфеточкой.

Невеста свежая и крепенькая как сыроежка. С круглым лицом, вздёрнутым носиком и россыпью едва заметных веснушек. Мама похожа на неё, как яблоко из той же корзины. Она основательней, плотнее, раздалась в кости.

У матери высокая причёска в стиле народной артистки Людмилы Зыкиной и плотно сжатый в строгой, чуть брезгливой гримасе рот. У дочки модная стрижка до плеч с весёлыми кудряшками и слегка растерянная улыбка.

Они обе сидят на самых кончиках своих обтянутых кожзамом кресел и внимательно смотрят на меня.

— Вот! — Михаил хлопает меня по плечу, так что я с ускорением влетаю в комнату, едва не роняя очки, — музыкант от Рихтер.

— Фотограф, — поправляю, — от Леман. Альберт Ветров.

— Сколько вам лет, молодой человек? — с ходу спрашивает мать невесты.

— Какая разница, — удивляюсь, — не я ведь женюсь.

— А вы, я смотрю, юморист, — она поджимает губы.

— Я в газете работаю, — говорю, — мне доверяют и сложную технику и серьёзные темы. Да, я молод, но этот недостаток со временем пройдёт. Молодым везде у нас дорога.

Со стороны может показаться, что я нарываюсь. На самом деле нарывается Светлана Авдеева. С первых слов становится понятно, что она так и будет стараться меня прогнуть, пока я не сорвусь. Чем больше уступаешь, тем сильнее будет давление.

— Вы ведь осознаёте ответственность? — важно сообщает она. — Думаете, что справитесь?

— Вот, поглядите фото, — протягиваю ей папку.

Её тут же перехватывает дочь и углубляется в снимки. Судя по румянцу на щеках, ей нравится.

— Мам, — говорит она, — посмотри! Можно тоже к реке поехать…

— Надеюсь, на этот раз обойдётся без пошлости, — даже не поворачиваясь в сторону дочери, заявляет Авдеева.

— Фото делались по заявке райкома партии, — говорю. — Одобрены на самом высшем уровне.

— Вы очки снимите, — говорит мама невесты, — всё-таки в помещении находитесь. Или у вас молодых так сейчас принято, со старшими не считаться?

Снимаю очки. Сам себя со стороны не вижу, но будущая невеста звонко ойкает.

— Производственная травма? — сухо интересуется Авдеева.

— Несчастный случай.

— Вы мне своим видом всех гостей распугаете, — говорит она, — польза от вас сомнительная, а вреда много. Думаю, мы прекрасно обойдёмся и без вас.

— Ну мама?! — будущая невеста в ужасе.

— Что, мама! — повышает голос Авдеева-старшая, — Я уже двадцать лет, как мама! Платье из Белоколодецка закажи… Под боян им скучно, музыканта найди… теперь ещё фотограф понадобился… А люди что скажут на его рожу глядючи?! Шпана шпаной! В ЗАГСе вас заснимут, как положено, а дальше разберёмся. Дядя Вадим вас отснимет, у него фотокамера есть!

— Да у дяди Вадима на фотографиях людей от подсолнухов отличить нельзя! — чуть не плачет девушка

— А с чего ты взяла, что этот лучше снимает?! — не отступает мать, — картинки кто хочешь принести может.

Моё присутствие при этом разговоре никого не смущает.

— Так бесплатно же! — высказывает последний аргумент дочь.

— А пои-корми? — парирует мать, — вози везде… а спросить потом будет нечего. Скажет «не получилось», и взятки гладки.

— Не скажу, — встреваю, — я отвечаю за свою работу.

— Молодой человек, — я снова слышу в голосе Авдеевой визгливые нотки. — Мы передумали. Можете быть свободны.

— Эх, бабы, — заявляет Михаил, провожая меня по коридору ко входу, — Семь пятниц у них на неделе. То надо… то не надо… А, может, ты всё-таки выпьешь? — оживляется он, — работать-то уже не нужно?!

Дверь захлопывается за спиной сыто и решительно. Пружинный замок клацает, входя в паз. Мой первый блин оказался комом, съёмка сорвалась не начавшись. Это не просто отказ.

Людмиле ЛЕман наверняка в деталях опишут моё эффектное появление с фингалом под глазом… Станет ли она после искать мне другие варианты? Сильно сомневаюсь. Мой путь в «бомонд» советского общества перекрыт.

С невесёлыми мыслями иду по дорожке к выходу. Как всегда на контрасте в минуты провала природа вокруг кажется особенно прекрасной.

Гудят пчёлы над пионами вдоль дорожки. Качает соцветиями символ провинциальной утончённости — жасмин-чубушник. Последние солнечные лучи золотят контровым контуром его резные листья. Тяну руку к калитке, и в самый последний момент делаю шаг в сторону и ныряю за сарай. Ленивый мохнатый сторож даже ухом не ведёт.

Дом двухэтажный, но меркам 21 века габариты у него скромные. Кухня и огромная гостиная занимают почти весть первый этаж. Значит, спальни должны быть на втором. Терпеливо жду, пока в одном из окан не мелькает знакомый силуэт. Совсем рядом с ним карниз и водопроводная труба.

Перебрасываю тело через подоконник. Что-то гулко шмякается внутри, видимо, цветочный горшок. Тайное проникновение становится явным. Пробираюсь через пелену плотной оконной тюли и утыкаюсь прямиком в мягкие губы.

Губы целуются хорошо. В сочетании с фактором неожиданности аж дух захватывает.

— Ох, — говорит будущая невеста, — ты не Коля.

— Неа, — подтверждаю очевидное, — не Коля.

На невесте легкомысленный домашний халатик. Грудь вздымается. Она набирает воздух и готова пронзительно заорать.

— Тсссссс… — быстро прикладываю ей палец к губам.

— Ты хочешь меня украсть?! — её глаза распахиваются от жуткого и интригующего предположения.

— Да, — не даю ей время на раздумье, — поехали.

Халатик на невесте выглядит мило, но для моих целей никак не подходит.

— Платье свадебное где?

— Зачем?!

— Жениться на тебе хочу, — не выдерживаю, — без платья не распишут.

— Так ведь ЗАГС закрыт уже, — хлопает глазами будущая невеста.

Тфу ты! Вот что с такой будешь делать?!

— Ты фотографии со свадьбы хорошие хочешь?

— Хочу, — кивает.

— Тогда хватай платье и поехали.

Спускаемся тем же путём. Сначала мне в руки летит объёмный свёрток. Затем приземляется сама невеста. На ощупь она оказывается упругой и гибкой. Этакая сельская фитоняшка. Не иначе на прополке картошки себе такое богатство наприседала.

Солнце безнадёжно уходит. На смену «золотому» часу приходит «голубой», когда любая картинка кажется сошедшей со страниц волшебной сказки. Самый банальный сюжет в этом освещении кажется загадочным и мистическим. Тени обретают глубину, а лица мечтательную отрешённость даже у дворников и кочегаров.

Мне на это наплевать. Нет у меня «голубого» часа по причине полного отсутствия цветов на моей плёнке. У меня нет НИКОНа, на котором можно «навалить» светочувствительность и снимать хоть в полной темноте при тусклом свете зажигалки.

Лучшее, что я могу, это использовать «Свему 125», открыть до предела диафрагму и просить модель замереть и не дышать, совсем как в винтажных фотоателье.

— Где ближайшие скалы, — спрашиваю, — желательно, на открытом месте.

— Прямо по улице, потом налево, на просёлок, — говорит невеста, — а ты что вообще собираешься делать?

После поцелуя в её комнате и совместного вылезания из окна не удивительно, что мы уже на «ты». Причём вылезла она охотно, а сейчас в замешательстве. Списываю это на моё обаяние и убедительность.

— Похитить тебя и требовать у твоей маман выкуп, — говорю, — фильм смотрела? «Кавказская пленница» называется.

— Там не выкуп был, а влюблённый джигит, — поправляет она.

— Сфотографировать тебя хочу, — сдаюсь я, — красиво, на скалах, показать твоей маме «товар лицом».

— Не подействует, — невеста обречённо качает головой. — Ты не знаешь мою маму. Если она вбила что-то в голову, то уже никак не переубедить.

— А ты не знаешь, как я фотографирую, — отвечаю. — На мопеде ездила? Держаться умеешь?

Невеста фыркает, показывая, что ездила и на чём-то посерьёзнее. Не удивляюсь. Это местная «золотая молодёжь», а в селе расслоение чувствуется значительнее, чем в городе.

У одних быт практически городской, горячая вода из газовой колонки и цветной телевизор. Вторые таскают вёдра из колодца и ходят по нужде в деревянные строения типа «сортир», и зимой и летом.

Она плотно и упруго прижимается ко мне сзади, обхватив руками за пояс. Сразу видно, не из робкого десятка, что удивительно при такой матери.

Хотя если она унаследовала не только внешнее сходство, но и характер, то коса на камень в их семействе находит регулярно. Мне даже жаль становится трудягу Михаила. На трезвую голову двух таких женщин в доме выдержать непросто.

Через двести метров асфальт круто уходит вправо, к турбазе, а влево ныряет узкий просёлок. Весело скачем по ухабам. Невеста ойкает на ухо и пружинит грудью о мою спину, вызывая бурю совсем несвоевременных эмоций. Мы петляем мимо кривых низкорослых берёзок, пока не выкатываемся на ровную известняковую площадку с редкими пучками травы.

Такое чувство, словно кто-то много веков назад заложил тут фундамент чего-то исполинского, вроде замка или сторожевой башни, а потом бросил и забыл про него.

Обрывистые скалы — дно древнего океана сложенное из доисторических ракушек. Бурный Телепень прорезал за миллионы лет себе русло и сейчас шумит где-то глубоко внизу. Почти белые камни подёрнуты серым, как старое серебро благородной патиной. Солнце уже скрылось, но последние лучи ещё блестят на их вершинах.

Осторожно подхожу к краю и заглядываю сверху. С высотой у меня сложные взаимоотношения. Не то, чтобы я её боюсь. Но когда оказываюсь на краю обрыве или высотном здании, мне всё время кажется, что сейчас что-нибудь выпадет у меня из рук или из карманов и исчезнет в бездне. Насовсем.

Интересно, что когда я начинаю снимать — страх пропадает. Прыгаю по любым горам молодым козликом.

Говорят, это одна из причин, по которым фотографы гибнут в горячих точках. Когда смотришь на мир через видоискатель, инстинкт самосохранения отказывает.

Справа через листву замечаю яркие крыши. Они на удивление близко.

— Турбаза, что ли? — спрашиваю.

— Да, — объясняет невеста, — тут по тропинке можно минут за десять дойти, а на машине в объезд не меньше двадцати.

Тропа довольно широкая и основательная, два человека спокойно разойдутся, не задев друг друга плечами. Автомобиль, конечно, не проедет. Дорожка уходит вниз и теряется между деревьями.

— Давай спустимся немного.

Мне надо выбрать удобную точку, так чтобы снимать снизу вверх. Белое платье станет самым ярким элементом на фоне рельефных скал и темнеющего вечернего неба. Платье!

— Переодевайся, — говорю.

— Тогда отвернись!

— Не смотрю, не переживай, — демонстративно разворачиваюсь спиной и разглядываю мох на деревьях. Муравей бежит…

Слышу сзади сопение. Не реагирую. Ещё один муравей… вот целых трое гусеницу тащат. Гусеница изгибается, но без особого рвения. Сопение становится громче.

— Помоги мне, только не смотри.

— Как же я помогу? На ощупь?

— У меня рук на спине нет, — огрызается будущая невеста. — Застёгивать сзади нужно. Его шили не для того, чтобы по горам лазить.

— После того как мы целовались, можно не стесняться, — мне становится смешно.

— Дура-а-а-ак, — фыркает она. — Все вы городские — наглые. Вот только как до дела дойдёт — сразу в кусты. Застёгивай уже, только не слишком пялься.

Чудо портновской мысли застёгивается сзади на крючки. Начинать следует снизу, практически от самой попы. Чуточку выше.

Кожу девушки покрывает ровный плотный загар, который приобретается исключительно на грядках и на речке, а не на южном берегу Крыма. Посередине, там, где следует находиться лифчику, спину пересекает молочно-белая, незагорелая полоска. От этой полоски в голову лезут совсем непрофессиональные мысли.

— Меня, кстати, Альберт зовут, — говорю, чтобы заполнить неловкую паузу. — Можно Алик

— Я запомнила, — отвечает невеста, — ну и момент ты выбрал для знакомства.

— Лучше поздно, чем никогда.

— Татьяна я… Таня… ты там руки-то не распускай, Алик. А то врежу.

Неудобные крючки то и дело выскакивают из рук, и пальцы время от времени касаются кожи.

— Я на работе к девушкам не пристаю, — говорю. — Не надейся.

— А после работы?

— После работы ты будешь замужем, — застёгиваю наконец маленькую пуговку на самом верху. — Готово.

Платье выглядит немного старомодным. Прямое, с высокой талией и закрытыми плечами. Хотя я ни черта не понимаю в современной свадебной моде. Может, это последний писк. Татьяна выглядит в нём чудесно.

— Что теперь?

— Теперь попробуй залезть вон на тот уступ… Не боишься?

— Смотри, сам не испугайся.

Таня ловко забирается длинный каменный «язык». За её спиной по одну сторону скалы на противоположной стороне Телепня, по другую — начинающее темнеть небо.

Достаю из футляра свою вчерашнюю покупку. Ставлю «Мир» вместо штатного «Гелиоса». Картинка в видоискателе сразу прыгает навстречу. В неё помещается всё, и «балкон» над пропастью, на котором стоит невеста, и камни, и редкие верхушки деревьев.

Держу камеру как киллер пистолет в каком-нибудь боевике. Левая рука снизу, локтем упёрта в бок. На ней весь основной вес. Правой плавно на выдохе жму на спуск. Зеркало шлёпает внутри. При длинной выдержке даже это может смазать картинку.

У меня не цифра, посмотреть результат можно будет только после проявки. Вот будет весело привезти брак, после того как весь вечер корячился.

Сажусь на одно колено в классическую «стрелковую» позу. Локоть стоит на колене в максимально устойчивой позиции. Мысль о новых джинсах, которыми сейчас ерзаю по камням, мелькает и уходит. Её вытесняет привычный азарт.

Ниже, к самой земле, нарушая все правила портретной съёмки. Только это уже не портрет, это композиция в которой облака, скалы и девушка в белом платье лишь элементы вселенской гармонии, кусочки пазла в ткани мироздания.

Мы уходим всё дальше в скалы. Таня разувается «чтоб не улететь». Её разношенные домашние тапочки слабо подходят для скалолазанья. Резиновые подошвы моих кед скользят, но я смотрю только вперёд.

— Голову выше… руку на талию… на пояс, блин, а не на задницу… пальцы вниз… замри!

Граница между передним планом и фоном выписана глубоко и чётко, как на гравюре. Никакого пошлого боке, классическая линейная перспектива. На небе появляется тонкий серп месяца, и я молюсь безымянной музе фотографии, прикрывая диафрагму и надеясь «вытащить» его в процессе печати.

Это похоже на странный ритуальный танец. Она уходит, а я догоняю. Мы понимаем друг друга всё лучше. Достаточно одного слова или одного жеста.

Темнеет с каждой минутой. Приходится постоянно пересводиться. Экспонометр несёт дичь, требуя от меня невозможного.

— Обернись на меня… подбородок ниже… замри!

Ещё ближе, и невеста в кадре становится выше, значительнее. Она — центр вселенной. Весь мир вращается сейчас вокруг неё.

— Алик! Твою мать!

Правая нога вдруг не находит опоры. Скольжу вниз, отчаянно хватаясь за пучки травы. Таня бросается ко мне и хватает за шиворот рубашки. Аккуратно ползу вперёд, вцепившись пальцами в свой «Зенит». Его мне сейчас жальче чем себя.

Буквально по сантиметру оказываюсь на узком карнизе. Оглядываюсь вокруг, и ноги сами собой подгибаются. Хочется сесть на камни и лучше за что-нибудь ухватиться для надёжности.

— Спасибо, Татьяна.

— А кто мне свадьбу снимать будет? — нервно шутит она. — Ты цел?

— Вроде да.

Отряхиваю джинсы. Зря я вчера возводил напраслину на американские рабочие штаны. Вот и мне они пригодились. И сами не порвались, и коленки целы.

Сумерки становятся густыми и плотными. Снимать уже нет смысла, да и хватит с меня на сегодня.

Таня просить высадить её с другой стороны улицы.

— Огородом пройду, — поясняет она. — Нечего перед мамкой лишний раз мелькать.

— Спасибо, что вытащила, — говорю на прощанье.

— Да ладно, — машет она рукой. — Я ведь когда кинулась, о чём подумала… Тяну и думаю: «Если счас не удержу, то будет завтра не моя свадьба, а его похороны». И так обидно мне стало!

— Типун тебе на язык! — говорю.

— Ты смотри, по дороге шею в темноте не сверни, — смеётся она, — а то окажется, что зря тащила!

Татьяна разворачивается и, подтянув платье до колен, шагает в нём через картофельные грядки. Жаль, что для съёмки уже темно. Такой кадр пропадает.

— Регистрация во сколько? — кричу вслед.

— В девять! — не оборачиваясь отвечает невеста, — приезжай к семи, не ошибёшься.

В Берёзов я возвращаюсь глубоко за полночь. Еду сразу к редакции, не зря я заранее выпросил себе запасной ключ для служебных нужд.

…Нет других цветов

Я всё окрашу в чёрный… — вкрадчиво шепчет Мик Джаггер.

Покой нам только снится.

— Вот что б им не жениться часов в одиннадцать, — Женёк зевает, рискуя вывихнуть челюсть. — Или в обед! Расписались, и сразу за стол.

Он отчаянно не выспался, до утра занимаясь рукодельем. Результат Женькиного творчества висит сейчас у него за спиной обвёрнутый мешковиной. Другого футляра не нашлось, а шить было некогда.

Как только сворачиваем на Интернациональную, как дорогу нам перегораживает верёвка. Один её конец привязан к деревянному электрическому столбу. Второй находится в руке у невозмутимого деда, который сидит на лавке у забора. Деда с двух сторон подпирают плечами бабки с совершенно одинаковыми, морщинистыми как печёное яблоко физиономии.

— Дедуля, ты охренел?! — не выдерживаю я, чуть не улетев с мопеда.

— До невесты ходу нет! — звонко заявляет одна из бабок. — Граница на замке.

— Как это нет?!

— Шкалик налей, — дед топорщит густые усы, — тогдась подумаем.

— Какой тебе шкалик, старый пень! — возмущается вторая, — пущай конфетами отсыплет.

Туго сегодня жениху придётся. Если первая линия обороны начинается здесь, то до невесты ему долго добираться. К девяти может и не успеть.

— Так мы не гости, — говорю.

Ругаться совершенно не хочется. Зачем людям, а заодно и себе праздничное настроение портить.

— А хто ж вы? — щурится дед. — И что у вас с собой за штуковина?

— Артисты, — говорю, — дрессировщики. Видали обруч?! — тычу Женьку за спину, — подожгём, и через него тигра прыгать будет!

— Вона как, — тот чешет затылок, — ну проезжайте, коли такое дело.

У ворот с «очень злой собакой» стоит чёрная «Волга». Возле неё копошится стайка девчонок в коротких ярких платьицах. Вблизи процесс становится понятнее. Атласными лентами они приматывают к капоту большую куклу в платье невесты. У куклы круглые глаза и вздёрнутый носик. Она очень напоминает мне Татьяну.

Волга недовольно скалится радиаторной решёткой. Машина похожа на злого серого волка, которого хотят запрячь в свадебную карету и наряжают в цветы и бантики.

Одна из подружек выруливает нам навстречу. Она объёмней невесты раза в три, при этом в движениях легка и жизнерадостна.

— Кто такие? — строго спрашивает она, перегораживая проход пышным бюстом.

Женька от такой роскоши даже икает.

— Фотограф, — объясняю, — свадьбу снимать буду. Будете вести себя хорошо, и вас сфотографирую.

— А это что такое? — она тычет рукой в сторону Женьки.

— Пропеллер! — не выдерживаю, — На спину цепляется. Взлетаешь и запечатлеваешь всю свадьбу с высоты птичьего полёта! Не слышали про такое, дярёвня?

— Погляди на него, городской, — неуверенно отвечает «мисс бюст».

Чудо техники её явно потрясает. Пользуясь замешательством, вхожу в калитку.

— Идите отседова! — Михаил с утра трезв и зол. — Вчера неясно сказали, что ли?! Без вас мороки хватает!

— Татьяна!!! — ору я, — я фотографии принёс!

— Папа, пропусти, это ко мне! — слышится из глубины дома.

— Миша, кто там пришёл?! — это уже Авдеева-старшая.

— Вчерашние фотографии!!!

— Ты что, вчера фотографировалась?! Я тебе разрешала?!

— Мама, ты просто посмотри!

— Тфу на вас! — Михаил психует и ретируется на кухню.

Чувствую, трезвым он останется недолго.

В комнате бедлам. Невеста уже в причёске и фате, но во вчерашнем легкомысленном халатике. Её мама в тёмно-зелёном бархатном платье, которое ещё больше усиливает её сходство с Людмилой Зыкиной.

— Ты хоть понимаешь, кто у нас будет?! — распекает она дочь, — У нас Степан Егорович будет, первый секретарь райкома! У нас Акулина Петровна будет из области! И среди них этот босяк станет фонарём светить?!

— Мама, это моя свадьба, а не Акулины Петровны! — не сдаётся Таня.

— Светлана Юрьевна — говорю, — вы дольше спорить будете. Просто потратьте три минуты, а потом я уйду и не буду мешать.

Авдеева недовольно выдёргивает у меня из руки листки фотобумаги. Я не жадничаю, фото большие почти выставочные. Такие и на стенку повесить можно.

У меня получилось всё, что я хотел. Даже луна. Для этого пришлось вырезать из плотного ватмана «маску» и накрывать ей скалы и лицо Татьяны, иначе они получались слишком тёмными. Алхимия, блин. Чёртова практическая магия.

Второй секретарь смотрит фото молча. Повисает пауза, в которую я даже опасаюсь дышать. Слышно как на улице смеются девчата, а на кухне подозрительно позвякивает чем-то Михаил.

Светлана Юрьевна садится на диван и вдруг порывисто обнимает дочку. Её глаза подозрительно блестят.

— Танюшка, — говорит она, — прости меня, дуру. Я ж совсем забыла, как это оно… какое это счастье, когда замуж выходишь… когда твой праздник… я ж для тебя всё делаю… для тебя всю жизнь стараюсь… а тут не поняла…

Они сидят обнявшись, две женщины, так похожие друг на друга.

— Это мамино платье, — отвечает Таня на мой невысказанный вопрос. — Моё в ателье вчера было.

— Жених! Жених приехал! — слышится с улицы.

Тактично оставляю невесту и её маму в комнате. Мне пора работать. За воротами крики и суета, значит, происходит что-то интересное.

Напротив первой стоит ещё одна «Волга», только у этой на капоте кукла в костюмчике. Мотор заведён, автомобиль только что подъехал.

Из машины вылезает высокий нескладный, коротко стриженый парень с виноватыми глазами спаниеля. Чёрный костюм на нём кажется на размер больше. Скорее всего, от худобы. В петлице пиджака бутоньерка с белой гвоздикой. Жених — тут спутать невозможно.

— Николай, — говорю, — можно вас попросить замереть у машины и посмотреть вверх?

Поднимаю подбородок и показываю, как именно он должен смотреть на дом будущей невесты. С радостным предвкушением.

— Можно, — покладисто говорит он. — Только я Анатолий.

Коля или Толя? Память, конечно, может обманывать, но я ведь точно слышал: «Ты не Коля?»

А может, и послышалось? На эмоциях ведь был, плюс не совсем законное проникновение в жилище совершал… Вполне могло послышаться. Или нет?

— Извините, мне долго нужно стоять?

Анатолий покладисто смотрит на дом невесты. Смотрит правильно, в точности на окно её спальни. В глазах решимость.

— Чё за кипеш? — с другой стороны из машины вылезает ещё один субъект.

Про таких говорят «косая сажень в плечах». Ему костюмчик явно маловат. Из коротких рукавов торчат тяжелые кулаки. Воротник рубахи едва сходится на могучей шее. Пиджак, скорее всего, не надевался за ненадобностью со школьных времён. Картину завершает стрижка полубокс и прищуренные маленькие глазки.

— Альберт, — первым протягиваю руку, — фотограф.

— Димон, — заявляет субъект. — Свидетель этого чудилы. Держи краба!

Некоторое время мы с Димоном играем в игру «кто кому раздавит руку».

— Дмитрий, — говорю, — Если вы мне сломаете пальцы, то свадебных фотографий не получится. Невеста по этому поводу сильно расстроится.

— Димыч, хорош дурить, — бросает жених.

Лёгкий аромат подсказывает, что жених уже принял, но в умеренном количестве. А вот свидетель уже изрядно гашёный.

— Уже нализался, скотина! — подтверждает мои мысли недавняя знакомая «мисс бюст». — Не докапывайся к человеку, его тётя Света пригласила! Человек культурный, из города! А ты только и знаешь, что бодаться как телОк!

— Натах, да я ж шутком, — Дима отдёргивает руку, словно мои пальцы вдруг стали раскалённым. — Здрасте, товарищ фотограф.

За моей спиной уже готовятся передовые позиции будущей обороны. Подружки перетягивают проход лентами и встают сами, готовые грудью стоять до последнего, но не пропустить захватчиков.

К ним из дома подтягивается подкрепление женского пола самых разных возрастов. На крыльцо выходит даже Светлана Юрьевна. Ей в таких простонародных развлечениях участвовать не с руки. Должность не позволяет. Но свою будущую армию она оглядывает с гордостью императрицы. Примерно так могла бы смотреть на суворовские полки Екатерина Великая.

Делаю несколько снимков, выхватывая эмоции. После, спустя многие годы именно они сохранят настроение этой свадьбы, а не правильные постановочные кадры, в которые должны уместиться все гости, встав в четыре ряда.

Прежде я бы полосовал сейчас, как из пулемёта. Репортажные съёмки хороши своей непредсказуемостью. Но сейчас у меня нет безразмерного запаса флешки, на котором поместится не одна тысяча снимков в хорошем качестве. Тридцать шесть кадров в плёнке! Это значит семь раз отмерь, а потом если не уверен — всё равно не отрезай.

Многие думают, что фотограф на свадьбе должен всеми командовать, ставить в странные и противоестественные позы и поминутно просить «улыбочку» и требовать: «покажите мне страсть… мне нужна страсть…». Если вам попадётся такой — гоните его в шею. Гарантирую, вы ничего не потеряете.

Фотограф — это невидимка. Человек, которого не стесняются, при котором ведут себя абсолютно естественно. «Свой пацан», «рубаха-парень». Не втягивают живот, не выпячивают грудь, не пучат глаза, словно сели на гвоздь-десятку. А для этого надо слиться с толпой и достаточно примелькаться всем участникам церемонии.

Когда пройдёт этап: «гля, как я могу… пацаны отойдите, пускай он сфоткает…» и «засними, малой, нас с тётей Тоней под яблоней», можно будет спокойно набирать тот материал, который мне нужен.

«А как же подготовка невесты?» — скажут мне. Где рисование губ, наклеивание бровей, локоны, любование платьем… Лентяй… Халтурщик!

Во-первых, никаких правил сейчас не существует. Вся современная свадебная фотосессия начинается на ступеньках ЗАГСа и заканчивается возложением букета к «вечному огню». Всё остальное, гостям предлагается запомнить, что, учитывая количество выпитого, непросто.

Да и что там снимать? Как невеста рисует себе синие тени у раскрытой двери серванта? Как будущая тёща раскручивает у неё на голове бигуди?

Да и как она сейчас одета? Это в двадцать первом веке девушки охотно разгуливают в кадре в кружевном белье и чулках, а по нынешнему времени за подобное фото можно и по физиономии отхватить. Потрёпанный халатик тоже не придаст сцене романтичности. Так что в доме невесты мне пока делать нечего. Вся движуха сейчас возле него.

Она уже начинается. С соседних домов подтягивается народ. Зрителей много, провинциальная жизнь не так богата событиями. Кобыла кого-нибудь лягнёт, и то пересказывают потом неделями. А тут дочка второго секретаря замуж выходит.

Потому я Анатолию не завидую. И не только потому, что сам связывать себя узами брака не спешу. Таня, конечно, девушка очаровательная, и весьма бойкая, но с тёщей ему придётся непросто. Опять же этот «Коля»…

Жених собирается с духом и начинается выкуп, бессмысленный и беспощадный. «Скажи сто нежных слов… спой… спляши…» и, конечно, деньги, деньги, деньги… Продумано обменянные заранее на трёшки и пятаки всё равно, летят как листья с клёнов.

Обороной верховодит сочная Натаха. Димон пытается добиться послаблений, намекая на близкие, а, возможно, интимные отношения со свидетельницей, но все его попытки гневно пресекаются. Жених плывёт от конкурса к конкурсу, обречённо, как баржа по каналу.

Я отхожу в сторону. Нормальных кадров не сделаешь, а вот камеру в толчее разобьют запросто.

— Пошли внутрь? — не терпится Жендосу. — Пропустим всё.

— Не спеши, а то успеем.

Дворик перед крыльцом напоминает мне классическую задачку про бассейн, в который из одной трубы вода вливается, но никуда не выливается. Любопытного народа скапливается там всё больше и в какой-то момент он достигает критической массы.

— Дави плечом, братва! — ревёт Димон, — Разгоняй девок! Дорогу жениху!!!

За боевым кличем следует слитный возмущанный визг, а потом рассерженый лай.

— Сукаааа! — свидетель вопит уже на два тона выше.

— Полканчик… Полканчик, фу!!! Плюнь!!! Держите его уже кто-нибудь!

— Да кто ж его удержит, Светлана Юрьевна?!

— Р-р-р-р! — приглушённо, но восторженно вторит Полкан.

— Ногу! Он мне ногу откусил!

— Не зли его, идиот! Он впечатлительный! Полканчик плюнь бяку!!!

Чёрт, еле успеваю сменить ширик на стандартный. Из окна второго этажа свешивается невеста. Глаза взволнованные, ротик приоткрыт, грудь… тоже свешивается, но совсем чуть-чуть, благодаря природной упругости. Щёлк!

Невесте я этот кадр, конечно, не покажу. Для себя делаю. Может быть, потом в портфолио пойдёт, для времён более прогрессивных. Вот теперь можно и внутрь.

Дальше выкуп проходит без огонька. Натаха выбывает, она отправляется обрабатывать йодом свидетельский зад. Всё же не зря я подозревал между этими двоими некий магнетизм. Постороннего человека к такому интимному занятию не привлекут.

Вслед за толпой попадаем в дом. У лестницы на второй этаж хмурый Михаил сортирует гостей, отделяя соседей, дальних родственников и прочих незначительных личностей. Мы с Женькой фейсконтроль проходим успешно. Пока поднимаемся, сверху раздаётся торжествующий многоголосый вопль. Жених достиг своей цели.

В спальне у невесты тесно и сумбурно. Татьяна сильно волнуется, что они опоздают на регистрацию, из за этого кажется злой.

— Что ты так долго? — кричит она на жениха.

Тот втягивает голову в плечи.

— Первый поцелуй любви, — объявляю я.

Все оборачиваются, словно только что увидели.

— Некогда! — возмущается Татьяна, — они ещё тут пить собрались, ты посмотри на них. И так времени нет!

— Таня, — говорю, — для любви всегда есть время. Перед тобой мужчина твоей мечты. Всё остальное сейчас не имеет значения.

Пара стоит на фоне жуткого настенного ковра. Снимок будет ужасен. Безнадёжен. Я просто хочу помочь этому вечно виноватому парню и дико стрессующей невесте вспомнить, для чего они вообще здесь. Что это их праздник.

— Иди сюда, чудо ты моё, — говорит Таня.

В её глазах решимость. А взгляд жениха вспыхивает наконец такой нежностью, что она преображает всю его немного нелепую фигуру.

— …два… три… четыре… пять… — орут гости, а новобрачные все не могут оторваться друг от друга.

— Ну что, поехали жениться? — говорит Анатолий.

Таня улыбается в ответ.

— Стойте! Стойте! — Натаха несётся по лестнице, раздвигая гостей грудью, как галера боевым тараном. — Куда собрались?! Невесту ты нашёл! А туфли ейные?! Или босиком в ЗАГС поведёшь? Гони по сто рублей, за каждую туфЕль!

— Наташ, мы и так опоздали! — чуть не плачет невеста.

— Тебе свадьба, нам выкуп!

— Толя, надо было раньше приезжать!

— Да я… да меня на каждой улице останавливали…

— Гони монету женишок!

Да, это еще не конец драмы. Впереди вторая серия.

Говорят, что большевики хотели отменить свадьбу насовсем. Первые и самые рьяные и семью считали буржуазным пережитком. Недаром слово «товарищ» не имеет рода. Все товарищи могли предаваться свободному сожительству, а получившихся в процессе детей, пускай государство воспитывает. У него для этой цели ясли имеются.

Спасло советских невест чрезвычайное событие. Народный комиссар по морским делам Павел Дыбенко, «великан с глазами ребёнка», морячок который в семнадцатом году руководил балтийскими «братишками» захватившими Петроград влюбился в наркома Александру Коллонтай. Простой росписью «брачующихся» союз звёздной революционной пары ограничиться не мог.

По слухам, именно первая красавица республики, из за которой мужчины даже стрелялись, и придумала «красные свадьбы». Без попов и венчания, зато публично и пафосно.

А после войны для новобрачных стали строить «дворцы бракосочетания». Жизнь стала лучше, жизнь стала веселее.

ЗАГС в Телепне меня приятно удивляет. Если в Берёзове пары расписывают прямо в райкоме, можно сказать «с заднего крыльца», то здесь под это дело пристроили старорежимный особнячок местного купца или «предводителя дворянства».

Он приземистый, окружённый рядом белых колонн и с разлапистыми балконами по второму этажу. К перилам одного из балконов прикручена банка, которую используют как пепельницу.

К ЗАГсу мы приезжаем в 10:30. Татьяна чуть не плачет, снимать её в таком виде невозможно. У меня такое чувство, что она вот-вот сорвётся в истерику.

Особых причин для волнения я не вижу. Телепень не Москва, даже не областной центр. Особой давки у здания не наблюдается. Сейчас, можно сказать, несезон. Не осень, или какая-нибудь Красная горка, на которую несмотря на атеистическую пропаганду ЗАГСы всегда переполнены.

Тем более что с такой мамой административных проблем бояться не стоит. Когда надо, тогда и распишут.

Кортеж у нас получается значительный. Две «Волги», белые «Жигули» копейка, весёленький 412-й «Москвич» смешного цыплячьего цвета и увитый лентами мотоцикл с коляской. Не слишком разбираюсь в марках, кажется «Днепр».

Ещё больше народу ждёт сразу у ЗАГСа. Ждут давно, так что встречают бурно и радостно. Одни курят прямо на ступеньках высокого крыльца. Другие отошли за уголок и уже отмечают вместе с гостями какой-то другой свадьбы. Обстановка живая и непосредственная.

Хожу среди народа, собирая материал. Ко мне привыкают, охотно позируют, девушки поправляют причёски, мужики хлопают друг друга по плечу.

Краем глаза вижу, как невеста совещается со своей мамой. Разговор ведётся эмоционально. Авдеева-старшая поджимает губы и направляется к ЗАГСу. Её причёска рассекает толпу как акулий плавник. За ней так же торопливо движется Татьяна, подтаскивая за собой за руку жениха.

Редкий ручеёк из гостей пристраивается сзади. Удивляюсь их немногочисленности, потом понимаю. Провинциальный ЗАГС не вместит всей толпы желающих, внутрь пойдут только избранные, и нам надо оказаться в их числе. Становимся с Женькой в хвост процессии, которая постепенно втягивается внутрь здания.

Своих коллег по цеху я опознаю сразу. Их двое, один в ярко-оранжевой кепке с изображением Атомиума и надписью «Международная выставка в Брюсселе», второй полностью лысый с окладистой чёрной бородой.

Их выдают большие, висящие через плечо сумки с оборудованием, и утомлённые циничные взгляды, которые они бросают на праздничную толпу. Мол «вы тут все дурака валяете, а мы люди занятые — дело делаем».

На одном болтается жилетка с бесчисленным количеством карманов, другой в пёстрой рубахе с пальмами.

Заметив меня, они шустро кидаются наперерез и перехватывают у самой двери.

— Что расщелкался, щегол? — говорит тот, что в кепке. — Свадьбу надо снимать с двенадцати кликов.

— Ни кадра в корзину, — добавляет «борода».

— Мне ещё расти и расти, — соглашаюсь, — до ваших профессиональных высот.

— Щегол-то с пониманием, — сообщает коллеге фотограф в жилетке. — Но всё равно наглый сверх меры.

— А наглых следует учить, — делает вывод «борода».

Они словно текст повторяют, заученный по ролям.

— Простите, дяденьки, — говорю, — приятно было пообщаться, но мы спешим.

— Ты охолони, — «жилетка» перекрывает дверь пузом. — Для тебя проход закрыт. Деньгу срубить надумал? Считаешь, ты один такой умный? Тут без тебя все места поделены, а всякие залётные, навроде вас идут лесом.

— Не имеете права, — кипятится Женёк, — вы этот ЗАГС не купили.

— Конопатый про права заговорил! — ржёт «жилетка», — кати отсюда в свой Белоколодецк, стиляга! Пока на твоём мопЭде шины не прохудились сами собой.

— Это наша корова, и мы её доим, — заявляет вдруг «борода».

— Да вы хоть знаете, кому мы фотографии делаем! — пока я размышляю, Женька решает прорваться с боем, — Второй секретарь райкома дочку замуж выдаёт!

— Светка Авдеева чтоль? — без особого пиетета переспрашивает «жилетка». — То-то личности мне показались знакомые. А у вас право на оказание фотографических услуг населению есть, пижоны? Или же вы подшабашить решили? Так у нас это дело не пройдёт.

«Борода» решительно кивает.

— Так мы забесплатно, — говорю, — какие тут услуги?

— Это ты товарищу майору расскажешь, — глумится «жилетка», — в ОБХСС. Хорошо, если по тупости и малолетству штрафом отделаетесь. А то покатите в Мордовию, ЗЭКа для стенгазеты фоткать.

— Натурально, — подтверждает «борода», — в Мордовии гнус страшный, — сообщает он со знанием дела, — за ночь человека до кости обгладывает.

— А Авдеева от тебя первая открестится, — продолжает первый, — когда узнает, в какую неприятную историю ты её втравил.

— Не жалко, — говорю, — коллегу и в Мордовию?

— Ты мне не коллега, — а верхохват городской. — Отрезает «жилетка». У народа трудовую копейку отбираете.

— Там же невеста наверху, — говорю, — у неё же сегодня такое событие. Как её без фотографий оставить?

Заговариваю зубы, а сам кручу в голове возможности. Прорываться с боем и устраивать скандал? Так, эти эти двое способны и заведующей ЗАГСом нажаловаться, так что нас за порог выставят, и в милицию заяву накатать. Чтобы не повадно было. Мы у них и правда хлеб отбираем.

Все возможные сферы заработка: школы и детские садики с выпускными альбомами, «рыбные» места на пляжах и бульварах и даже Доски Почёта на предприятиях были поделены среди «работников вспышки и объектива». А уж место при ЗАГСах передавалось по наследству. От отца к сыну. Здесь кормились поколениями.

Точно так же передавалась и семейная мудрость. Тот самый набор обязательных кадров, которые надо было отбить на каждой свадьбе. «Молодые слушают тётю-регистратора», «молодые обмениваются кольцами», «лёгкий ненавязчивый поцелуй под фикусом»…

Двенадцать кадров на свадьбу, три свадьбы на плёнку. Конвейер. В СССР не только квартиры и пиджаки были типовыми, но и свадебные фото.

Всё это делается в тесной смычке с заведующими всех этих учреждений. Те имеют свою долю, потому лоббируют интересы «своих» и активно гоняют с поляны «чужих».

Это в Берёзове стареющий Митрич допускает в район залётных мастеров из областной газеты, и то всё решалось на уровне райкома. Я же совершаю невероятную наглость. Лезу на чужую территорию.

— Ничё с твоей невестой не случится, щегол, — самодовольно заявляет «жилетка». — Там наверху Борисыч сейчас? — он получает утвердительный кивок от «бороды», — Борисыч твою невесту отработает в лучшем виде.

— А если не хочешь скандала с Авдеевой, — подключается «борода», — то ты ему и заплатишь. Выручим тебя на первый раз. Скажем, что у тебя объектив запотел и плёнку перекосило.

— А мы, старшие товарищи тебе на помощь пришли, — кивает «жилетка». — Гони полтинник, щегол!

— Что за шум, а драки нет?

На плечах у фотографов повисает краснорожий развесёлый Димон. Не думал, что буду так рад его видеть. Бородатый ещё держится неплохо, а вот долговязого типа в жилетке начинает клонить к земле.

— Не пускают, — говорю, — не верят, что я гость, и меня тётя Света забесплатно попросила отфоткать.

— А ты гость? — не врубается с ходу Димон.

— Конечно, — киваю, — я Колин братишка троюродный. Он что, не рассказывал?

— Толин, — машинально поправляет свидетель.

— Толин, — продолжаю. — Из Калининграда приехал, чтобы свадьбу снять. А эти двое говорят, что наша невеста и без моих фотографий обойдётся.

— Мы не говорили, что обойдётся! — пищит «борода» неожиданно высоким голосом, — просто не положено!

— Я тебя счас самого уложу! — ревёт Димон ему на ухо. — Что вылупился?! И тебя тоже! Ляжете рядышком, как две шпалы.

— Мы будем жаловаться, — хрипит тот, что в жилетке.

— Да хоть в Лигу Наций, — говорю. — Проход освободите, лишенцы.

На лестнице пробиваемся через толпу наших и чужих гостей. Для меня они все на одно лицо. Димон перед нами раздвигает народ плечами словно ледокол.

— Шагай, дружище, а то там Танюха из твоего братана всю душу вынула. «Где Алик? Без Алика не начинаем!» — передразнивает он, — А ты правда с Калининграда? Я на Балтике служил, мы туда чиниться заходили. Ох и девчонки там у вас!

— Нет, конечно, — говорю. — Я нарочно сказал, чтобы эти два упыря отстали.

Подскакиваю от сильнейшего удара по плечу.

— Силён! — Димон ржёт мощно, словно внутри него работает дизельный двигатель, — я как «бланш» увидал, сразу понял, что ты свой пацан!

Фингал мне замазали ещё утром в доме невесты. Светлана Юрьевна решила, что раз допускает меня до церемонии, то выглядеть я должен прилично. Истратили половину тюбика тонального крема. Импортного, кажется, польского.

Оказалось, сработали некачественно. От опытного взгляда Димона фингал не скрылся.

— А ты железнодорожник, что ли? — спрашиваю из вежливости, — так мощно про шпалы завернул. Со знанием дела.

Устанавливаю дружеский контакт.

— Нет, я с автобазы, — отвечает свидетель. — С Толиком вместе работаем. Он начальство возит, а я больше по грузовой части.

Многое становится понятным. Например, как такой скромняга, как Анатолий познакомился с Татьяной, которая, судя по всему, та ещё оторва. Возил её мамашу, вот и примелькался в семье.

Удивительно, что Авдеева-старшая одобряет этот союз. Для новой советской «аристократии» это неравный брак. У тех, кто «выбился в люди» в первом поколении, гонору зачастую больше, чем у потомственных лордов. При этом жениху в доме Авдеевых радуются, словно родному сыну. В этом я чувствую какую-то неправильность, но рассуждать об этом неохота. Без меня разберутся.

— Вытяните губки и изобразите лёгкий ненавязчивый поцелуй, — доносится до меня, — Невеста, что вы вся такая всклокоченная? Мне же вас надо красивой сделать!

Татьяна бесится. Анатолий пытается её успокоить. Вокруг них бегает кругленький, словно колобок, фотограф. Его лысина сверкает в свете люстр как бильярдный шар.

— Дима, сможешь удалить товарища? — прошу я.

— Легко, — заявляет мой новый друг.

Он нависает над «колобком» и шепчет тому на ухо. Фотограф меняется в лице и быстро укатывается прочь, бормоча под нос что-то нецензурное.

— Альберт, — кидается ко мне невеста, — А нам сказали, что здесь нельзя снимать посторонним.

— Вас ввели в заблуждение, — говорю. — Я фоторепортёр. Мне везде можно.

При этом блефую. До времён первых стрингеров и «папарацци» ещё лет десять. Работа в газете не даёт мне никаких преимуществ. Снимать я могу только по редакционному заданию, и только то, что от меня требуется для издания.

Именно поэтому я не стал размахивать «корочкой» перед местными фотографами. Они вполне могут настучать заведующей ЗАГСом, та отправит запрос Подосинкиной на тему: «что за самодеятельность развёл её сотрудник в чужом районе», и тогда неприятностей не избежать.

Но Татьяна — другой случай. Выяснять она ничего не будет, а пустить «пыль в глаза» заказчику — милое дело. В идеале потом ещё и маме своей расскажет про лихого фотокорреспондента, который может пройти туда, куда больше никого не пустят.

Хороший понт дороже денег, тем более что денег как раз и не предвидится.

В ЗАГСе светло. Высокие окна забраны узкими решётчатыми рамами. Главный зал выстлан паркетом. Успеваю заглянуть туда, пока внутрь входит предыдущая пара.

Приходит мысль, что раньше здесь возможно устраивали танцы. Провинциальные кавалеры кружили в вальсе уездных мамзелей в пышных платьях. Может, даже плясали какую-нибудь мазурку или краковяк.

Сейчас паркет выкрашен бурой половой краской и сильно вытерт. Посередине проложена узкая ковровая дорожка. По ней молодожёны идут к своему будущему супружескому счастью. Дальше дверь захлопывается.

ПА-РА-РА-РАМ… ПА-РА-РА-РАМ… ПАМ… ПАМ… ПАРАПА… — вступает оркестр, который я не успеваю разглядеть.

Гулко ухает тромбон. Трагически дребезжат медные тарелки. Молодые при этих звуках волнуются ещё больше, как перед кабинетом зубного врача.

В холле стоит кадушка с фикусом и плакат «Советская семья — ячейка социалистического общества». Вот и вся фотозона. Здесь и планировал запечатлеть новобрачных «колобок».

Свадебное фото в это время считается «низким жанром». Не более художественным, чем фото на пляже с обезьянкой. Это прибежище халтурщиков всех мастей, а главный признак мастерства — поставить каждую новую пару в абсолютно одинаковые позы — как манекены, и снять с минимальным расходом плёнки.

Конечно, надо было приехать в ЗАГС заранее, чтобы выбрать подходящие локации. Вспоминаю недобрым словом Людмилу Леман, которая устроила мне этот цейтнот. Приходится импровизировать.

— Жень, — говорю, — перекрой лестницу снизу.

— Как?! — лупит он глаза.

— Очень просто, — объясняю, — кладёшь руки на перила, делаешь физиономию кирпичом и на все вопросы отвечаешь: «Технический перерыв. Пять минут».

— А если не послушаются?

— Если не послушаются, подключим Диму.

Свидетель своим ржанием повторяет трюк с работающим дизелем.

— Перекрываешь сверху, — говорю ему.

— Сделаем!

Лестница — самое красивое, что есть в интерьере. Широкая, с деревянными перилами она изгибается полукругом.

— Идёте снизу… на меня не смотрите… говорите друг с другом…

— О чём говорить? — спрашивает Анатолий.

Я, наконец, выучил его имя.

— Кого вы хотите, сына или дочку?

— Сына, — говорит жених.

— Нет, дочку! — упрямится Таня.

— Давай тогда двоих? Сына, а потом дочку?!

Татьяна смеётся.

— Стоп! Снято!

Сверху к нам проталкивается Авдеева-старшая.

— Сколько можно?! — начинает отчитывать нас она. — Мы и так опоздали… нас все ждут…

Дальше оркестр… ковровая дорожка… «дорогие молодожёны, в этот знаменательный день»… смущённое «да»… кольца…

Отрабатываю всё дежурной репортажной съёмкой. В такой ситуации фотограф как врач, принёсший клятву Гиппократа. «Не навреди».

Можно запороть постановочную фотосессию, корпоратив, выступление на сцене. Но если своими экспериментами «убить», кадры регистрации, то тебя точно не поймут. А, скорее всего, ещё и не простят.

Вижу, как удивлённо косится на меня тётка в тёмно-синем бархатном платье. От озорства подмигиваю ей. Остановить церемонию у дочки второго секретаря райкома она не рискнёт.

Финальный кадр на ступеньках ЗАГСа. Радуюсь, что успел купить широкоугольный объектив. Иначе эта толпа в кадр просто не поместилась бы.

Дальше обязательный заезд к «Вечному огню», прогулка под ёлками на центральной аллее, чахлый фонтан, возле которого изнывают от жары три местные дворняги.

Снимаю, а сам поглядываю на небо. Ветер растаскивает на нём последние тучки, которые, время от времени прикрывая солнышко, дают превосходный рассеянный свет.

— Пацаны, по капушке! — подруливает к нам Михаил, отец невесты.

В руке у него две стограммовые стопки по краешки заполненные подозрительно мутной жидкостью. В нос бьёт запах свежего теста, мокрой соломы и мощный спиртовый дух.

— Михаил Батькович, — говорю, — Простите, не знаю как по отчеству Вас. Без обид. Сначала отработаю, а потом можно и расслабиться.

— Так шабаш! — отвечает он. — Сворачивайте свои стекляшки. Сейчас в школу поедем!

— Зачем в школу?! — удивляется Женёк.

У него с этим местом не самые лучшие воспоминания. Только вырвался на свободу, сдал экзамены… И тут снова за парту упечь хотят.

— Куда ж ещё?! — удивляется Михаил.

Вспоминаю, что гулянка состоится не в ресторане или столовой, а прямо в здании местной школы. Авдеева рассказывала об этом с большим пафосом. Мол, если бы не связи и влияние, то не видать бы ей такого «козырного» варианта.

— А как же фотосессия?!

— Светлана Юрьевна сказала — шабаш! Никаких сессий! — важно цитирует он супругу. — Пора ехать. Люди ждут… водка греется!

Через окошко автомобиля видно недовольное лицо Авдеевой. Свадьба выбивается из графика. Важные люди уже сидят за столами. Ждут повода для произнесения тостов. А мы тут ерундой страдаем. Фотографии делаем.

Взывать к совести и напоминать про договорённости бесполезно. Она для себя уже всё решила. Пожертвовать самым ненужным с её точки зрения этапом — фотосессией.

Задолбала меня Авдеева. На пару со своей приятельницей Людмилой Прокофьевной Леман. Обе и задолбали.

Одна ставит перед фактом, не давая времени на подготовку. По сути, подстава чистейшая, в которую я вписываюсь только благодаря профессиональному упрямству.

Вторая «железная леди» колхозного разлива плюёт на все договорённости и заранее решает за всех — как им будет лучше. Бедняга Анатолий. Хотя на него плевать, может, он таким образом карьеру себе делает.

Мне себя пожалеть надо. Что я привезу с этой свадьбы? Пару снимков на лестнице? Дворняг у фонтана?

Кстати, я их снял. Отличный кадр получился.

Где «Вау-эффект»?! О чём будет говорить «сарафанное радио»? Как эта бесплатная съёмка, ради которой я упахиваюсь вторые сутки продвинет мой личный бренд? Где те фото, увидев которые люди скажут: «Ай да Ветров! Ай да сукин сын!»

— А я что, эту штуку зря клеил? — добавляет Женёк последнюю каплю к переполненному колодцу моих мыслей.

— Да не переживай ты так, — лыбится Михаил, — От работы кони дохнут. Накати, и тебя разом попустит…

— Сейчас, — говорю, — накачу. Вы только стаканы не убирайте. Подержите, я вернусь сейчас.

— Алик, ты чего?! — первым чует неладное Жендос.

— Эй, — машу рукой новобрачным. — По машинам! Сворачиваемся!

Толик и Татьяна идут к первой «Волге». После ЗАГСа, по давнему, хотя и непонятно кем заведённому обычаю, они едут на одной машине.

Возле «Волги» ловлю Димона. Кажется, я нашёл здесь человека не менее безбашенного, чем я.

— Ты ведь хочешь, чтобы наши новобрачные были счастливы?

— Какой базар?! — удивляется он.

— Тогда слушай…

Когда свадебный кортеж проезжает мимо школы, передовая машина вдруг даёт по газам. Вторая «Волга», уже приготовившаяся зарулить на стоянку, бросается в погоню. Следом тянутся остальные.

Мы с Жендосом не спешим и катим на мопеде в хвосте колонны. Когда прибываем на место, невеста и её мама уже орут друг на друга, уперев руки в бока.

— Ты понимаешь, какие люди у меня за столом сидят, тебя дуру дожидаются?! — кричит старшая Авдеева, — у меня там сам товарищ Иванцов У меня там Акулина Петровна из области… я же для тебя стараюсь!..

— Ах, для меня?! Вот и выдавай замуж свою Акулину Петровну! — не отстаёт младшая, — Не нужна мне твои подачки! Вот уеду с Толей на БАМ, на комсомольскую стройку! Ты своих внуков до конца жизни не увидишь! Даже фото тебе не пришлю!

Оба мужчины, и отец невесты Михаил, и молодой муж Толик стоят в сторонке, опасаясь встревать. На лицах у обоих написано желание нажраться.

— Поглядите на неё, люди добрые?! — со второго секретаря слетает весь её начальственный лоск, — нешто можно так с матерью разговаривать?!

В этот самый момент появляемся мы с Жендосом. Видя, что противостояние с дочерью заходит в тупик, Авдеева находит новую жертву.

— Это ты затеял?! — кидается она ко мне. — Задурил голову девке своими фотосессиями! Откуда ты на мою голову свалился, Ветров?! Эта стерва Леман не иначе как нарочно тебя подсунула.

— Вы меня сами пригласили, — говорю. — И мы работаем по утверждённому плану. Не знаю, как у вас в Телепене, а я привык, что люди держат слово.

— Да ты знаешь, с кем разговариваешь, сопляк! — из Авдеевой лезет начальственная дурь, — Ты завтра же вылетишь из своей газеты со свистом!

Не люблю, когда мне угрожают. Делают это с досадной регулярностью, но я до сих пор к этому не привык.

Меня обещали закатать в бетон, скормить свиньям, сломать ноги, выкинуть из окна, отравить неизвестным науке ядом, прикопать в лесопосадках, зарЭзать, утопить в ванне, задушив при этом галстуком, подстроить автокатастрофу или взрыв бытового газа.

Мне угрожали губернаторы, мужья и любовники моделей, конкуренты олигархи, бандиты, силовики, террористы и просто долбоклюи неопределённого рода занятия.

Однажды я так кого-то допёк, что он довёл свою угрозу до финала. Я умер и появился здесь. Но даже после этого не поумнел.

Медленно присаживаюсь на камень и прищуриваюсь на солнце. В отличие от всех остальных, я никуда не спешу.

— Сделайте одолжение, Светлана Юрьевна, — говорю. — Меня товарищ Молчанов на эту должность несколько дней уговаривал. Не смог я отказать такому уважаемому человеку. На институт плюнул. Собственной мечте на горло наступил. Вы уж побеседуйте с ним, может, он отпустит меня на инженера учиться?

— И побеседую! — Авдеева продолжает, но уже без былого запала, — посмотрим, что он скажет про твои художества!

— Про какие?! — удивляюсь. — Денег я с вас не беру, ничего незаконного не делаю. Я к выставке готовлюсь, мне натура нужна. Комсомольская свадьба, создание новой ячейки советского общества! А ваши пьянки, пляски и прочее мещанское разложение мне снимать не интересно. Не будет съёмок на скалах — я человек свободный, сел на мопед и уехал.

— А плёнки?! — соображает первой невеста.

— Прости, Татьяна, — отвечаю, — Но мне нет никакого смысла на них даже реактивы тратить.

— Знаете, что, — говорит вдруг Анатолий. — За то время, пока мы спорим, давно бы уже сфотографировались. Пошли, Танюша. Товарищ фотограф, куда нам встать?

На него все оборачиваются, словно заговорила статуя. Он протягивает невесте руку и ведёт её к скалам.

— Вот это конструктивный подход, — встаю я, — Женёк, расчехляй приблуду.

Что может быть хуже полудня? Только июньский полдень. Мелкие облачка, которые выручали раньше, бесследно расползлись. Небо выглядит накалённым, как голубая эмалированная кастрюля.

— Повезло вам, — дипломатично заявляет отец невесты. — Распогодилось, Вона, солнышко какое.

За эти слова ни в чём не повинного Михаила хочется задушить. Солнце даёт угольно-чёрные тени, которые ложатся провалами вдоль носов, глаз и подбородков. Пускает весёлые зайчики от запотевших лбов. Светится весёлыми нимбами вокруг голов и заставляет щуриться.

По мне — лучше дождь, чем такое солнце. Но я верно предполагал накануне, что на рассвете мне снимать не позволят, а к закату новобрачные будут не в кондиции, и из за столов их никто не отпустит. Поэтому я подготовился.

В руках Жендос держит отражатель. В девяностые мы клеили такие из тетрапаковских пакетов с соком. С изнанки у них была фольга, которая прекрасно отражала свет.

Здесь с материалом оказалось хуже. Внутренняя поверхность молочных пакетов оказалась просто белой, но при этом ламинированной полиэтиленом. Блик она давала не такой яркий, зато по сравнению с фольгой более мягкий.

По моим корявым чертежам Женёк склеил из пакетов круг, пробил по краям люверсами и натянул эту конструкцию внутри пластмассового хула-хупа.

Агрегат получился лёгкий, ухватистый и поражающий воображение телепенских аборигенов своей технологичностью. Даже Авдеева-старшая, демонстративно стоявшая в стороне подходит поближе.

— А это чё?! — спрашивает самый впечатлительный из присутствующих, Димон.

— Бумеранг, — говорю, — его кидаешь а он возвращается.

— А зачем?

— Пока летит, солнце закрывает и можно фотографировать.

— Не лезь к товарищу фотографу, — отстраняет свидетеля Натаха, — не мешай своими глупостями человеку работать. Может вам помочь чем-нибудь, товарищ фотограф? — говорит она с придыханием, — подержать чего, пока ваш помощник занят.

— Вынужден отказаться, — говорю тактично, — на скалах слишком опасно. Не хочу подвергать вас риску.

Спешу покинуть эту парочку, а то Димон уже начинает вращать зрачками, ища в Натахиных словах подвох и повод для ревности.

Татьяна обижается на меня за угрозу насчёт плёнок, поэтому стоит надув губы и гордо приподняв подбородок. Её это только красит, так что я цинично откладываю объяснения до более поздних времён.

Я ставлю пару под углом к солнцу. Контровой свет золотит невесте волосы, придавая объём без всяких расфокусов и чётко «отбивая» фигуру от задника.

— Женёк, поднимай и наводи на них солнечного зайца.

— Нифига себе заяц, — поражается тот. — Это целый солнечный кабан!

Большое пятно отражённого света накрывает молодожёнов целиком, высвечивая лица, убирая тени и давая идеальную ровную картинку.

— Солнечный кабан! — не выдерживая прыскает Татьяна, — да ты сам представляешь себе солнечного кабана?!

Хохочем всё вчетвером. Если вчерашние кадры на этих скалах были возвышенными и романтичным, то сейчас молодожёны жизнерадостны и полны позитива. Нельзя повторить то, что уже случилось. Войти в ту же реку или отснять ту же сцену. Жизнь, это вечное изменение. Этим она и прекрасна.

Краем глаза слежу за Авдеевой-старшей. Я рассчитывал получить в её лице сторонника, который будет меня продвигать. Получил практически врага. Уверен, что она злопамятна. И всё же чувствую, что её ещё можно перетянуть на свою сторону.

Для этого нужен «вирусный» снимок. Тот, что не оставит равнодушным её простую и упёртую натуру. Которым она будет хвастаться перед знакомыми.

И я выпускаю джинна из бутылки.

— Татьяна, — говорю, — протяни ладошку. Чуть вбок, словно на ней что-то лежит.

Нет, мне ни чуточки не стыдно. Стоп. Снято!

— А бумеранг так и не бросили, — сокрушается Димон.

— Ветра не было, — объясняю, — без ветра он бы не вернулся.

— Эх…

Жендос хохочет. Я украдкой показываю ему кулак. Только разочарованного свидетеля нам не хватало для полного счастья. Свадьба катится к своей кульминации, к апогею, к коде.

Уже сказаны тосты, принесены подарки, сорваны глотки в криках «горько», и подъедены салаты.

Столы накрыты прямо в школьном спортзале. Над головой у молодых висит баскетбольное кольцо, но это смущает только меня. В сервировке административный ресурс переплетается с сельским изобилием. Деликатесные шпроты соседствуют с домашним салом, а дефицитные крабовые палочки с гусём начиненным яблоками.

Молодёжь пляшет на улице под «АББУ». Колонки установлены прямо на школьном крыльце. Гостей постарше в зале развлекает гармонист. Уже спет «Ой мороз… мороз…» и «Виновата ли я…».

Подвыпившие дамы заводят «Огней так много золотых…», многозначительно поглядывая на парней. Те стойко игнорируют намёки, сражаясь с алкоголем. Битва выходит неравной.

Поначалу я ещё пытаюсь делать снимки несмотря на лезущий в кадр спортинвентарь. Но скоро лица гостей теряют солидность, а фоторепортаж становится похож на компромат.

Авдеева-старшая сменяет гнев на милость и усаживает нас с Женькой за стол. Не покормить фотографа или бояниста в те времена, всё равно что в дремучие Средние века не поставить мисочку с кашей для домового. И то и другое — может здорово попортить карму.

Нас по очереди пытаются напоить: свидетель Дима, отец невесты Михаил, отец жениха, имя которого я не могу запомнить вместе с приятелем с отвисшими усами, свидетельница Натаха с подружками, и ещё какие совершенно незнакомые люди.

Мы с переменным успехом сопротивляемся, но всё же несколько стопок каким-то волшебством оказываются во мне. Голова шумит от усталости и недосыпа. Тёплая водка ситуацию не улучшает.

Хочу выйти проветриться, а лучше смыться под благовидным предлогом. На пороге меня перехватывает свидетельница.

— Альберт, мне нужна твоя помощь.

Свидетельница уже изрядно навеселе. Её упитанные щёчки разрумянились, а глаза приобрели шалый блеск.

— А Дима помочь не может? — говорю. — Он, как бы, свидетель. Ему по должности помогать положено.

— Ой… — пренебрежительно машет рукой Натаха, — да какой с него толк? Зенки залил свои и песни горланит.

Грудь бодипозитивной свидетельницы повторяет вслед за рукой возмущённый жест. Я с трудом могу отвести взгляд. Вру, не могу. Его притягивает как магнитом. Можно сколько угодно восхищаться идеальными пропорциями, стройностью и изяществом. Но есть в таких выдающихся формах что-то, что минуя сознание действует сразу на организм. Какой-то древний и могучий инстинкт.

Натаху моё внимание ничуть не смущает. Скорее наоборот.

Странно, свидетеля Диму я видел совсем недавно. Выглядит он для своей непростой роли вполне бодро. На ногах стоит, выражается связно — что ещё надо?

— Это ведь ненадолго? — уточняю. — Скоро ведь торт вынесут. Мне надо присутствовать.

— Ой, да успеется, — снова машет она. — Мы мигом.

Ещё одно магическое покачивание вторит её словам.

До торта ещё прилично, но я не люблю, когда меня вмешивают во всякую свадебную суету. Туфли, свидетельства — это всё развлечения для гостей, я же здесь наёмный работник.

— Если мигом, то ладно, — сдаюсь я этому сиськогипнозу. — Что сделать надо?

— У нас сюрприз для молодых заготовлен, — говорит она. — Надо помочь его со второго этажа вниз спустить. Ты парень крепкий…

Отчётливо понимаю, что я не самый крепкий из собравшихся. Тот же Дима-свидетель со второго этажа может хоть пианино спустить при желании. Но грубая лесть, странным образом, находит свою цель.

— Пойдём, — она поднимается по лестнице впереди меня, натягивая платье пухлыми бёдрами.

Кажется, что торжествующая плоть вот-вот прорвёт тонкий ситец и вырвется на свободу. Прямо бразильские формы — как два футбольных мяча. Или краснодарские — как два арбуза.

Захожу вслед за Натальей комнату. Кажется, это кабинет географии. На стене висит карта. Успеваю разглядеть Северный Ледовитый океан.

— Дверь прикрой за собой, — говорит свидетельница. — К сюрпризу подготовка нужна.

Оборачиваюсь назад, и волнующая пышная грудь как минимум четвёртого размера припирает меня к двери.

— Альберт, — говорит Натаха, — вы такой творческий! Я никогда таких не встречала…

От её низких грудных интонаций пробирают мурашки. Или это не в голосе дело, а странные вибрации идут напрямую — через грудь. Для таких размеров она удивительно крепкая и упругая.

— Я тоже, — говорю, — таких не встречал. Роскошных, в смысле.

— Какой вы обходительный, — млеет она — У нас тут все пацаны только и знают, что за жопу ухватить. А у вас натура возвышенная… Сразу видно — художник…

Её пальцы тем временем пытаются справиться с ширинкой моих «Левисов». Я притиснут так, что сопротивляться нет ни возможности, ни желания. В джинсах и так уже тесно, а жаркое дыхание Натахи ещё добавляет эмоций.

— На болтах? — удивляется она.

— Угу… фирменные…

— Вы такой модный… у нас таких брюк ни у кого нет…

У меня в сознании всплывает Димон с его пудовыми кулаками, красной рожей и глазами-щёлочками. Вспоминаются его ревнивые взгляды, когда Натаха предлагала мне объектив подержать.

И я думаю, а какого хрена?! Обручальных колец у них на пальцах не имеется. Да и по традиции свидетель и свидетельница не должны быть женаты. А, может, и не по традиции. Я слышал, раньше со свидетелей даже штраф брали, если молодые разведутся. Мол, не уследили.

Я ему не сват и не брат, чтобы следить за его ненаглядной. Так что моральных обязательств не испытываю.

Конечно, если телепеньский Отелло нас застукает, бить меня будут всей свадьбой.

— Наталья, — шепчу ей на ухо, — Нужно дверь проверить. На предмет щеколды.

С обеспечением интимной обстановки всё печально. Древний шпингалет висит на одном шурупе. Зато сама дверь мощная, из цельного массива, покрытая многими слоями белой масляной краски. Что за безрукие люди здесь работают? Не могли шпингалет нормальный сделать?! Трудовика здесь что ли нету?

От свидетельницы пахнет чем-то сладким и уютным. Словно домашним яблочным пирогом с корицей.

— Никто не заметит, — убеждает меня Наталья, — все самогонку хлыщут… А до торта ещё час, не меньше… ммм…

Она справляется с пуговицами и с торжествующим видом спускает с меня джинсы. Отступать некуда.

Придвигаю к двери школьную парту. На неё грудью укладываю Натаху. Теперь нас, по крайней мере, врасплох не застать.

— Ой, а разве так можно?.. Неудобно же…

— Не спорь с фотографом… я в позах лучше тебя разбираюсь…

— Оохх…

Это я рывком задираю на Наталье юбку и вся её великолепная задница оказывается в моём распоряжении.

А ещё говорят, что у славянок не бывает выпуклых ягодиц, и получить бразильские формы можно только под ножом хирурга. Нагло лгут! Прямо передо мной попа, увидев которую любая танцовщица сальсы бросила бы своё ремесло и удалилась в монастырь. Какие там футбольные мячи?! Тут целые глобусы!

И пластика здесь точно ни при чём. Всё благодаря парному молоку, квашеной капусте и прополке картофельных грядок.

— Ты чего замер? — волнуется Натаха.

— Попой твоей любуюсь…

— Ох… ты такой художественный… такой необычный… а у нас парни могут только… оооооо…

«Необычный, это точно про меня», — думаю, приступая к делу.

Снизу гулко бухает музыка. «Петух Варвары хмур! Варвара жарит кур!», — орёт из колонок «Бони М». Повизгивает молодёжь. В спортзале перекрикивает друг друга старшее поколение. Пахнет картоном, географическими картами, и ещё каким-то специфическим запахом, который поселяется в пустых классных кабинетах.

Натаха приноравливается к позиции и начинает ритмично всхлипывать. На нас с осуждением смотрят портреты. Узнаю заросшего бородой по самые глаза Миклухо-Маклая. Рядом какой-то тип в берете, наверное, Васко да Гама.

— Глубже… да… пожалуйста… — подвывает свидетельница, — не боИсь… у меня дни безопасные…

Не удержавшись звонко шлёпаю её по роскошному заду.

— Айй… ты чего?… нет… не останавливайся… ещё… какой ты изобретательный!

В голову лезут голоса снизу, кажется, они стали громче. Не нас ли потеряли? Чувство опасности и азарт усиливают возбуждение. Двигаюсь как ненормальный. Натахины стоны переходят в крик…

— Она наверх вроде пошла… — слышу вдруг совершенно отчётливо.

— Зачем? — отвечает другой голос, — чего тут делать?

Стук каблуков в пустом здании гулко разносит эхо. Кто-то поднимается по лестнице к нам на второй этаж. Точно сюда, других этажей у здания нет. Дверей здесь немного, с десяток, не больше. Школа в Телепне старая, послевоенной постройки. С высоченными потолками и окнами, но узкими и длинными коридорами.

Голоса женские, молодые. Наверно подружки Натаху потеряли. На кой-то хрен она им понадобилась срочно.

— Не знаю, — говорит первая, — Видели как сюда пошла.

— Одна? — хихикает вторая.

— А кто рискнёт? — отвечает первая, — Димка ж отбитый, он всех лупит, кто на Натаху глянет только.

— Да ладно?!

— Так его даже в ментовку забирали, когда он Пашке с маслозавода руку сломал. А тот Натаху только до дома проводил… Не целовались даже…

— А если б целовались?

— Тогда совсем убил, наверное.

— Вот дурак, — говорит первая с завистью.

— Ничё ты не понимаешь… любовь у них… — вздыхает вторая.

Зажимаю свидетельнице рот ладонью. Она глухо мычит сквозь мои пальцы. Пытается кусаться. Теперь уже я едва держусь, чтобы не заорать.

— Слышала? — радуется голос. — шуршит где-то…

Они начинают пробовать все двери, одну за другой, приближаясь к нашей. Везде закрыто, и голоса не скрывают своего разочарования.

— Димон не то что Толик… — сплетницы уже возле самой двери, — тот ни рыба ни мясо… И что Танюха в нём нашла?

— Да она всю свадьбу на него и не смотрит… с фотографа городского глаз не сводит…

— А он хорошенький, хоть и молоденький совсем! — заявляет первая, — так бы его и затискала!

— Деловой такой… командует ходит… — соглашается вторая, — у меня от него аж мураши по спине.

— И у меня мураши!

Натаха от возмущения мычит мне в ладонь. Ревнует, не иначе.

— Точно! Здесь шуршит! — голоса приближаются и замирают прямо за дверью.

— А чего она за Толика пошла, раз на других заглядывается?

— Так брюхатая она!

— Брешешь?!

— Верно говорю, — обижается голос, — и говорят не от Толика, а от…

— Погоди, тут вроде открыто…

Изо всех сил наваливаюсь на свидетельницу сверху, пытаясь удержать парту на месте. Дверь утыкает в неё и дальше не идёт.

— Застряла, — говорят с той стороны. — Рассохлась, наверное. Помоги толкнуть.

Два крепких девичьих плеча давят из коридора. И это не городские «кисейные барышни», а те, что «коня на скаку».

Я изо всех сил давлю обратно, удерживая дверь на месте. Отлично представляю себе, что будет, если нас запалят, так что мотивация у меня хорошая.

Но моё действие имеет и побочный эффект. Натаха вдруг начинает ёрзать подо мной, а потом впивается мне в запястье зубами. Её накрывает оргазм.

Внутри у неё все сжимается, и я, не выдержав, кончаю сразу вслед за ней.

Кровь с каждым ударом сердца гремит в ушах. Тишина стоит такая, что, кажется, этот грохот в моей голове слышен даже за дверью.

— Тоже закрыто, — разочарованно заявляет голос.

— А что шуршало тогда? — удивляется второй.

— Крыса, наверное…

— Фу, ненавижу крыс…

— А говорили, что наверх пошла.

— Наврали… пошли во дворе поищем.

Мы не двигаемся с места. Даже не шевелимся до тех пор, пока шаги не затихают внизу.

— Ты как? — спрашивает Натаха.

— Как в космос слетал, — говорю чистую правду.

— Вот сучки, — возмущается она, — всем кости перемыли. Ты про Танюху не верь. Она на турбазе в прокате работает, на выдаче инвентаря. Вот и болтают про неё дуры всякое. От зависти в основном. Место-то блатное. А с Толиком они со школы вместе. Вот только мать не одобряла раньше.

— А теперь одобряет? — удивляюсь.

— Теперь, да, — рассказывает Натаха, — сначала на автобазу его устроила, а потом к себе в райком продвинула, начальство возить.

— И с чего такая любовь проснулась?

Свидетельница только пожимает плечами.

— Нам надо по очереди спуститься, — она уже деловито поправляет платье. — Сначала я пойду, разведаю всё, а ты уже…

Крики внизу становятся громче. Да что у них там случилось? Приоткрываю дверь и прислушиваюсь.

— Невесту! Невесту украли!!! — доносится снизу.

— Проворонила, — говорю, — свидетельница. Хотя там же Дима следить должен.

— Неа, не следит, — простодушно заявляет легкомысленная Натаха.

— Я ему нарочно водяры принесла из дядь Мишиных запасов, чтоб он нам здесь не мешался. Он сейчас, небось, в клюку.

Я аккуратно выглядываю в окно. Народ перед крыльцом бегает в неподдельной панике. На свадебные забавы, за которые потом приходится отдуваться свидетелям, происходящее совсем не похоже.

— Пошли, — предлагаю, — нас сейчас никто не заметит.

— Где ты была?! — кидается к Натахе Светлана Юрьевна. — Ты Татьяну когда в последний раз видела?! Да что же это вообще творится на белом свете?!

Как только мы оказываемся внизу, нас подхватывает водоворот событий. Странным образом, я оказываюсь самым трезвым из присутствующих. А неожиданно возникшая и тайная для всех, но явно ощутимая эмоциональная связь с Натахой превращаем меня чуть ли не в исполняющего обязанности свидетеля.

Все гости, ещё не потерявшие способность передвигаться высыпают на улицу и собираются у крыльца. Даже Димон выползает из за стола и повисает на плечах у корешей. Правда взгляд у него мутный и без проблесков сознания. Хороши свидетели. Один пропил невесту, вторая «пролюбила».

Жених на вид почти трезв, но морально подавлен.

— Пацан подошёл какой-то, — рассказывает он, — мелкий шкет, незнакомый… Попросил Танюху на улицу выйти… мол, поздравить её хотят… а зайти стесняются… я подумал, может, из соседей кто…

— Да кто из них стесняется? — накидывается на него свежеиспечённая тёща, — ты на них сам погляди!

Она тычет рукой на столы, за которыми выпивает и дремлет совершенно разномастный народ. Стеснением здешние соседи явно не страдают.

Анатолий от её крика втягивает голову в плечи.

— Думаю, это шутка какая-то… — бормочет он, — гости пошутили… на свадьбах же всегда невест воруют…

На шутку происходящее похоже всё меньше. В краже невесты никто не признаётся. Условий свидетелям не выдвигает, танцевать или пить в качестве выкупа от них не требует.

— Он и украл! — тычет в меня пальцем тётка с тремя подбородками и ярко-красными бусами под ними.

— Я?! — изумляюсь такому предположению.

— Курей кормлю вчерась под вечер, — рассказывает она, — смотрю, к Таньке в окно кто-то лезет. А сейчас вижу — точно он! Я штаны евонные запомнила! У наших таких ни у кого нет!

На мне скрещиваются недобрые взгляды. Гости ощутимо сдвигают плечи и я чувствую себя словно в ловушке.

— Не мог он! — заявляет Натаха!

— Почему это не мог?! — тычет в меня пальцем жених.

Идея того, что кто-то за день до свадьбы лазал в окошко к его ненаглядной, Анатолию чрезвычайно не нравится.

— Я с ним… я его… — Натаха теряется, — видела его… он один был…

— Где был?! — встревает Димон.

У него заплетаются и ноги, и язык, но мысль он ухватывает цепко. Натаха смотрит на меня виновато, но я и сам понимаю, что наше алиби не стоит выеденного яйца.

— Я всё видел! — проталкивается Женёк. — Мы тут с Олей в сторонку отходили… она мне достопримечательности показывала… — он слегка краснеет, — и тут гляжу, невеста идёт…

Женька держит за руку остроносая, довольно симпатичная девица. Вид у неё, как и у Женьки, растрёпанный и довольный.

— Я — Юля, — сообщает она.

Неугомонная натура моего приятеля помогает восстановить ход событий. Выясняется, что невеста отошла поговорить на соседнюю улицу с незнакомым парнем. Сначала беседовали мирно, потом на повышенных тонах, а в итоге парень запихнул невесту в УАЗ-буханку, следом запрыгнул сам и скрылся в неизвестном направлении.

— Может, он врёт?! — говорит Димон, — Может, они оба с фотографом заодно?!

— Димочка, ну что ты такое городишь?! — наседает на него Натаха, умудряясь при этом мне подмигивать. — На уважаемого человека напраслину возводишь. Вон и Юлька видела, как Танюху увезли…

Длинноносая меланхолично кивает.

— Может, и её подговорили, — бурчит Димон, но его уже не слушают.

Жених от волнения раздувает ноздри. С него слетает растерянность, словно до этого момента он только притворялся рохлей.

— Парень выглядел как? — спрашивает он.

— Высокий, черноволосый, кучерявый… — вспоминает Женёк, — на свадьбе я его не видел.

Я вижу, как мрачнеет мать невесты, словно это описание ей кого-то напоминает. А вот жениху оно, похоже, ни о чём не говорит.

— Номер заметил? — продолжает Анатолий.

— Тряпкой был замотан… Светло-серая, переднее крыло помято и слева стоп-сигнал не горит.

— На турбазовскую похожа была, — говорит кто-то, — там похожая буханка в хозяйстве есть.

— У той все фары горят, — возражают ему, — а такая без фары на маслозаводе.

— Так у той крыло не помятое…

— Так может помяли?

— А, может, фара перегорела!

— Надо ехать, — решительно говорит Анатолий.

— Куда ты попрёшься? — заступает ему дорогу Авдеева.

— На маслозавод! А потом на турбазу!

— Я машины отпустила, на чём вы поедете? — спорит тёща, — у деда Макара мерина запряжёте?!

— Пешком пойдём! — рвётся в бой жених.

— Вы тут пьяные всё, устроите там драку, потом позора не оберёшься. Лучше я сейчас в милицию позвоню.

— Вам что важнее, — кипятится жених, — позор или собственная дочь?!

— Если тряпкой замотан, то это неспроста, — гудит толпа.

— В милицию надо…

— Да пока они спохватятся, Таньку уже увезут…

— Куда увезут-то?

— Известно куда… На Кавказ… это на Кавказе невест воруют…

— Да нахрен она там сдалась? Что у них своих мало?

— У них свои — страшные… а Танька у нас красавица… Еще и блондинка… они, говорят, по-блондинкам с ума сходят…

— Ой верно… знала я одного грузина… горячий был… правда потом евреем оказался…

— А правда что у них?.. Ой срамота-то какая…

— ТИХО ВСЕ!!! — орёт жених, — Пацаны, кто со мной?!

— Толян, ща мы им глаза на жопу натянем! — ревёт Димон.

Что-то вертится у меня в голове. «Украсть тебя пришёл…», «влюблённый джигит…». Аккуратно подхватываю под руку Авдееву-старшую.

— В чём дело?! — кипятится она. — Что ты себе позволяешь?! Ты что не видишь, что не до тебя сейчас?!

— У меня есть к вам разговор, — отвечаю со всей возможной убедительностью, — и в наших общих интересах, чтобы его никто не слышал.

Вокруг такой шум, что на нас никто не обращает особого внимания. Жених агитирует гостей на «Крестовый поход» в поисках невесты, и толпа все более впечатляется его доводами. Самые деятельные уже примериваются к штакетинам школьного забора, чтобы не идти с пустыми руками.

— Вы понимаете что будет, если они в таком состоянии на турбазу придут? — продолжаю, — или на маслозавод?! Это ЧП районного масштаба будет.

Она смотрит недоверчиво, но, в конце концов, кивает. Мы отходим за угол школы. Окон на эту сторону не выходит и шум от крыльца тоже почти не слышен. На газоне здесь вытоптан почти ровный круг, на котором обильно валяются окурки. Вот где на переменах ныкаются от педагогов школяры, чтобы навредить своему здоровью. Укромней места для разговора не найти.

— Ты что-то знаешь? — догадывается Авдеева.

— Скорее вы что-то знаете и скрываете от всех, — я вижу её возмущение и спешу продолжить. — Расскажите мне, Светлана Юрьевна, кто такой Николай?

— Никто! — она явно пугается моего вопроса. — Не знаю я никакого Николая.

— Высокий… черноволосый… кучерявый… — продолжаю. — А вот ваша дочь его очень хорошо знает. Настолько, что целоваться с ним готова.

— Откуда ты?… Ты с ним знаком?.. Это он тебя подослал?!

— Не городите чушь, Светлана Юрьевна, — морщусь от такого предположения. — Дочка ваша вчера во время фотосъёмок оговорку одну допустила. Я думал, она про мужа своего будущего говорила… А теперь понимаю, что нет.

До Авдеевой начинает доходить весь ужас ситуации. Скандала всё равно не избежать, ещё немного и обворованный жених поставит на уши весь посёлок. А если привлекать милицию, то история расползётся ещё и в бюрократической плоскости. Всех гостей будут опрашивать… пойдут сплетни… Позорище.

— Не может быть здесь Николая, — неохотно говорит она, — уехал он ещё в мае.

— Сомневаюсь я в этом, — отвечаю. — Невеста ведь пропала, и приметы похитителя совпадают. Рассказывайте, дальше меня эти шекспировские страсти всё равно не уйдут, а Татьяну искать надо. Чем дольше вы тянете, тем сложнее потом разгребать будет.

Решительность и правильно поставленные вопросы творят с людьми чудеса. С чего бы ещё второму секретарю райкома откровенничать с мальчишкой-фотографом? И всё же я оказываюсь самым лучшим кандидатом, чтобы облегчить душу.

История началась ещё в прошлом году. Татьяну по знакомству устроили работать на турбазу. Должность была непыльная и престижная — выдавать выходящим на маршрут группам снаряжение и провизию. Через руки Авдеевой-младшей проходили такие ценности, как тушёнка, сгущёнка и даже шоколад.

Светлана Юрьевна упоминает это вскользь, но я сам понимаю, что близость к дефициту пошла на пользу семейному клану Авдеевых. Но были у новой работы и недостатки.

Турбаза в Телепне была государством в государстве. Здесь в специально отгороженных кемпингах или отдельных щитовых деревянных домиках обитали приезжие не только из Белоколодецка, но и иногородние, и даже москвичи и ленинградцы, со своими гитарами, транзисторами, глянцевыми журналами и импортными сигаретами.

Здесь по вечерам проводились танцы, а на выходных крутили кино. На турбазе был даже небольшой бар «Лось», с резной мебелью и огромными рогами, прибитыми над стойкой.

Телепенских туда, разумеется, не пускали, а вот для работников делали исключение. Это обстоятельство Светлану Юрьевну крайне возмущало, но несмотря на свой административный ресурс, тут она ничего поделать не смогла.

Татьяна от городских знакомых нахваталась самостоятельности, стала дерзить матери и грозить отъездом в областной центр, а то и ещё куда подальше. На работе она начала задерживаться, а то и вовсе приходить утром.

Недалеко было до дурной славы, а то и до нежелательной беременности.

Тогда Авдеева и вспомнила про Толика Загвоздкина, Татьянину школьную любовь. Он был из семьи потомственных маслозаводчан, звёзд с неба не хватал, и в качестве потенциального жениха расчётливая мамаша его не рассматривала.

Бедный, непробивной, бесперспективный.

Теперь приоритеты сменились. Светлане Юрьевне понадобился такой зять, который удержит Татьяну в родном селе, при этом тёще будет в рот заглядывать.

Так же усердно, как она отваживала Толика раньше, теперь она стала его привечать. Устроила на работу, началаприглашать на семейные праздники, прикрывала когда тот катал Татьяну на служебной «Волге».

Школьные чувства вспыхнули с новой силой. Авдеева уже собирала приданное, как вдруг на горизонте безоблачной совместной жизни появился пиратский фрегат.

Его звали Николай Лориа. Инструктор и жгучий брюнет родом с солнечного Кавказа. В отличие от туристов, которые мелькали на турбазе по два-три дня, а потом уходили навстречу туманам, скалам и комарам, Николай всегда возвращался, да ещё и обитал в одном из домиков в пересменках между выходами групп на маршрут.

Он сразу положил глаз на фигуристую Танюшу, а та, после короткого, но решительного штурма не устояла. В начале мая она заявила матери, что уезжает вместе с Николаем в Гагры.

— Ты только послушай, как звучит? — говорила она, — «Татьяна Лориа»! Коля рассказывает, что у него в роду князья были. И «Таня Загвоздкина»… Ты сравни хотя бы! Мне кажется, выбор очевиден!

Очевидно всё было и Светлане Юрьевне. Она нажала на все возможные рычаги, и Николая вышибли с турбазы на историческую родину.

Потомок князей укатил восвояси. Татьяна проплакала неделю, но потом в перспективах у Анатолия забрезжила служебная молодожёнка. Надежда свалить из родительского гнезда показалась Татьяне достаточным разменом. Хотя перед самой свадьбой она ходила «загадочная» по словам матери.

— Другая дорога от турбазы есть? — спрашиваю.

— Нет, — мотает она головой. — Туда доходит и заканчивается. Тупик.

Куда Николай мог увести невесту? На автовокзал? И там часа три ждать автобуса до Белоколодецка? Идиотский план.

Железнодорожной станции в Телепне нет. Ближайшая — в родном Берёзове. Сегодня как раз идёт «Гомель-Адлер», а из Адлера до Гагр рукой подать.

По трассе туда ехать часа полтора. Смотрю на часы: половина седьмого. До поезда меньше сорока минут, значит точно не успеют. Будут гнать до Белоколодецка? Вряд ли, учитывая нынешнее состояние дорог, поезд их опередит.

Чёткий план, который я выстроил у себя в голове, рушится под напором фактов. Начнём заново. Женька показывал, что «буханка» поехала в сторону турбазы. Сначала я решил, что это сделано чтобы пустить преследователей по ложному следу. Со всех точек зрения — это бред, разве что…

— Николай по чему инструктор?! По какому виду туризма?

— Не знаю, — поджимает губы Авдеева. — Не интересовалась я. Какая разница?

— Даже когда увольняли его не интересовались? — спрашиваю, — Вспоминайте, это важно! Альпинист?

— Нет, — старательно хмурится она, — те круглый год работают, а он на сезон приезжал, плавает он на чём-то…

— На плотах?

— На байдарках, — вспоминает Авдеева, — всех девок на турбазе на них перекатал, кобель.

Пазл сходится. Бурный Телепень впадает в Берёзовку. Там и грести особо не надо, течение донесёт их до станции минут за двадцать. Любая погоня останется позади, особенно если искать будут по дорогам. Бросаю Авдееву дальше переживать за легкомысленную дочь и бегу к мопеду.

— Женька, поехали!

— Сбежать решил?! — заступает мне дорогу жених.

— Нет, не сбежать, — у меня нет времени спорить, — знаю где Татьяна.

— Тогда я с тобой, — говорит он без колебаний.

— Садись, — соглашаюсь я.

И не надо считать меня героем. Мне в этой ситуации наплевать, кто прав, а кто виноват. Но во-первых, Женька сказал, что Татьяну усадили в машину насильно, а я этого очень не люблю.

Во-вторых, если невесту увезут в Гагры, то кому будут нужны мои фотографии?! Я что, зря трудился?! А пленки ушло сколько?! Ну уж нет, разлучник Николай лично ответит мне за каждый потраченный кадр.

По дороге до турбазы минут пятнадцать. Буханка «похитителей» уже должна подъезжать к месту. Что ещё? Надеть спасжилеты и каски? Ещё минут пять, и поминай как звали.

Сворачиваю к скалам, повторяя свой вчерашний маршрут с тогда ещё будущей невестой. Мопед выкатывается на плоскую каменную площадку. Не зря Татьяна знала это место, через которое ведёт короткая дорога на турбазу. Вон они — крыши как на ладони. Серебристой полоской вьётся река.

— Вон они! — Анатолий тычет пальцем вниз.

На берегу едва различимые на таком расстоянии две фигуры. Одна тёмная в красной защитной каске, вторая белая — в синей. Обе в оранжевых жилетах. Они размахивают руками, спорят о чём-то.

— Пешком не успеем! — кричит жених.

Смотрю на тропу, которая под крутым углом извивается среди деревьев. Словно ленивые змеи её пересекают корни.

— Шею свернём, — констатирую я, — оба.

— Мне без Танюхи не жить, — упрямо говорит жених.

А я? Наверное, я просто не умею давать задний ход.

— Если что, — говорю, — мопед мне на своей автобазе бесплатно почините.

— Я, — отвечает жених, — Его тебе лично переберу, вот этими руками. Считай, что у тебя пожизненный автослесарь будет.

— Замётано, — говорю я и медленно подкатываюсь к краю.

Во время недолгого увлечения мотоциклами меня учили спускаться с гор на эндуро. Эти штуки могут ездить по вертикальным поверхностям, словно у них на колёсах есть липучки. Только под задницей у меня сейчас не байк, а мопед, и я сильно сомневаюсь, что выдержат амортизаторы. Внешнее сходство может быть обманчиво.

— Держись за меня, — объясняю, — и старайся отклоняться назад. — По сторонам не дёргайся. Байк ляжет, и вниз приедут два трупа.

— Что ляжет?

— Неважно, главное — не дёргайся.

Чуть поддаю газу и мой «дырчик» ныряет вниз. Настаёт его звёздный час.

Встаю, оттягивая руль на себя. Прижимаю заднее колесо к трассе. Анатолий своим весом сейчас только помогает. Самое опасное, сместить центр тяжести вперёд и улететь через голову.

Так что плавно поджимаю задний тормоз, при этом подгазовывая. Такой «тяни-толкай», который позволяет держать контроль над мопедом, иначе тот разгонится под собственной тяжестью и весом двух ездоков.

Переднее колесо наскакивает на корни! Сука, руль рвёт из рук… Откидываюсь сильнее назад, удерживая его не только руками, но и всем телом. Мы катимся прямо на древесный ствол, тропа лениво петляет между ними.

Скорость пока небольшая, но вот управляемость ни к черту. Проносимся впритирку, едва не чиркая коленями. Мы разгоняемся слишком быстро. Тормозить двигателем боюсь, опасаясь, что сорвёт сцепление, или заднее колесо пойдёт юзом.

Поджимаю передний и задний тормоза. Это помогает, но не слишком. Сколько нам ещё осталось, и сколько мы уже проехали — понятия не имею. Мы несёмся вниз с грацией сорвавшейся с обрыва телеги. Сзади орёт жених, судя по всему, ничего осмысленного. Один мат.

Из головы выдувает весь хмель, и я понимаю, что ТОЧНО был пьян, когда решился на эту поездку. Уворачиваюсь от деревьев, как будто в компьютерной игре. Стараясь не думать о том, что будет, если я не успею.

Выруливаю из очередного поворота, и вдруг тропа заканчивается. Мопед срывается с крутого валуна и летит вниз. Тяну на себя руль, чтобы не кувырнуться вперёд и молюсь. Верно говорят, есть моменты, в которые не бывает атеистов.

Мы пролетаем всего полметра и приземляемся на оба колеса. Мопед жалобно звякает всеми своими детальками, но выдерживает. Здесь в у самого начала тропы в скале вырублены ступеньки. Мы минуем их по воздуху.

Гоню от себя мысли, что эта лесенка могла быть и выше. Например, метра два.

Не сбавляя скорости, несёмся по лугу. Фигурка в белом, увидев нас, срывает с головы каску и бежит в нашу сторону.

— Алик, — кричит она, узнав мопед раньше чем седоков, — сюда скорее! На помощь!

Вторая фигура тоже бежит, хватает Татьяну за руку, тянет к берегу. Мат за моей спиной становится громче и злее.

Останавливаюсь с лихим заносом. Жаль, что никто не хочет оценить моё мастерство. Жених спрыгивает с сидения и несётся к Татьяне. Высокий и плечистый брюнет встаёт перед ним.

— Это моя жэнщина, — говорит он с едва заметным акцентом.

На кавказца Николай не слишком похож. Разве что нос крупноват и волосы жгучие, как вороново крыло. Он почти на голову выше Толика и в полтора раза шире. Глаза горят, ноздри раздуваются, как у горного барса. Наверняка душа компании и любимец женщин. Понятно, почему Таня не устояла.

Жених, не вступая в разговоры, размашисто, по колхозному, бьёт Николая в переносицу. Тот от неожиданности сгибается, закрыв лицо ладонями.

— Мой нос! — взвизгивает он. — ты мне нос сломал, придурок!

— Толя! — невеста кидается мужу в объятья, — Невиноватая я! Он говорил, что попрощаться приедет… Что уезжает навсегда… А сам в машину запихнул!.. Сказал, что в Гаграх все знакомые и судья, и прокурор… разведут и заново распишут, будто и не было ничего… А я не хотела ехать… Я тебя люблю, Толенька!

— Наших бьют! — орут со стороны домиков.

Несколько человек оттуда бегут к нам. Численное преимущество явно не на нашей стороне. Сбежать втроём на мопеде мы не сможем, а местные разбираться не будут. Николай для них — свой, а вот мы посторонние.

Подхватываю с земли весло. Оно, конечно, лёгкое и дюралевое, но отмахиваться им всё равно лучше, чем голыми руками. Хорошо, что пристань находится чуть в отдалении, и чтобы добраться до нас нужно время. Мужики бегут не спеша, видя, что деваться нам некуда. Хоть в речку за спиной сигай, или байдарку угоняй.

— Ты обещала уехать со мной! — говорит Николай, размазывая кровавые сопли. — Я три недели в палатке жил, ждал когда ты решишься! А ты даже про свадьбу не сказала!

— Врёт! Врёт он всё, Толенька, не слушай его — плачет Татьяна, — я от тебя ребёночка жду, куда же мне ехать?!

Николай меняется в лице, и с рёвом кидается на новобрачных. Даже не бью, а просто подставляю ему под ноги весло, и он катится кубарем. Драться плечистый инструктор либо не умеет, либо слишком взволнован для этого.

Вдруг со стороны турбазы выскакивает грузовик. Древний «Газон» с зелёной, «военного» цвета потёртой, кабиной и дощатым кузовом. Пыля по просёлку он мчится наперерез бегущим, потом опережает их. Те, чуя неладное сбавляют ход.

«Газон» съезжает на луг и катится прямо к нам. Из кузова выпрыгивают Димон, дядя Миша и другие, знакомые мне на лицо свадебные гости. Радуюсь им как родным. За рулём поглаживает седые усы дед, который не хотел пропускать меня утром к невесте.

Турбазовские переходят на шаг. Драться им расхотелось. Один Николай смотрит затравленным зверем. Мне его сейчас даже немного жаль.

— Беги, — тихо говорю ему, — убьют нахрен.

Он коротко кивает мне, подхватывает с земли второе весло и отталкивает от берега байдарку. Когда «свадебные» подбегают к воде, течение уже выносит его на середину реки.

— Найду суку! — обещает Димон, тряся кулаком. — Ты чё лыбишься? — разворачивается он ко мне?! Ты чё его упустил?!

Ему очень хочется выпустить пар и найти виноватых.

— Охолони, — говорит жених, — Он Танюху спас… Увезли бы её, если б не он… Ты, свидетель, проворонил, а он спас. Улавливаешь суть?

Димон с досады сплёвывает на землю и идёт разбираться с турбазовскими. Через минуту оттуда слышен мат, свидетеля от кого-то оттаскивают.

— Поехали, что ли, — говорю, — мне б сегодня в Берёзов затемно вернуться, а вы ещё торт не разрезали.

После этого «живым» меня уже отпускают. Каждый из гостей хочет со мной выпить. Дядя Миша притаскивает из своих запасов целый непочатый ящик водки, и праздник идёт на новый круг.

Он сам жмёт мне руку сурово хмурясь. Светлана Юрьевна обнимает и называет «сыночком». Натаха никого не стеснясь целует, прижимаясь пышной грудью. Возмущение «проштрафившегося» Димона в расчёт не принимаются.

Все хотят узнать, что же происходило на берегу, но я держусь, как кремень. Пускай новобрачные сами меж собой разбираются. А я далеко стоял и ничего не слышал.

От выноса торта, кстати, решено отказаться. Анатолий и Татьяна удаляются раньше времени, им есть что обсудить.

Домой в Берёзов нас отвозят на всё том же «Газоне». Героический мопед покоится в кузове. Мы выгружаем его возле Женькиного дома. Я вылезаю там же, хочу немного пройтись пешком чтобы хмель выветрился.

Высоко в кроне тополя заливается соловей. Воздух тёплый как парное молоко. Я шагаю по тёмным берёзовским улицам впервые с ощущением того, что вернулся домой. Мой дом не в столице две тысячи двадцатых, а здесь на узких улочках, никогда не знавших асфальта, где по утрам гоняют стадо, а по ночам бродят гармонисты, не давая уснуть романтичным сердцам.

От поворота светятся наши окна. Мать ещё не легла. Надеюсь, что удастся проскочить мимо неё в своё логово. Лень объяснять, где я был, и почему пахну, словно искупался в цистерне самогона. Это она ещё фингала не видела…

Перед самой калиткой дорогу мне заступает тёмная фигура.

— Кто здесь? — задаю дурацкий вопрос.

Фигура резко двигает рукой. Отстранённо, словно в кино вижу, как лезвие ножа входит мне в грудь.

Последнее, что я помню, мой бокстер отрывается от дороги и летит в кювет. Крыши у автомобиля нет, меня просто расплющит в лепёшку. Выжить при такой аварии невозможно. Почему я тогда это помню? Значит, я жив?

Из темноты всплывают лица…

Девушка с вечеринки. Чёрные волосы и пухлые губы. Получается, она тоже выжила, как и я. Как? И почему на её лице не видно ни одной царапины?

Бабуля, мама отца. Откуда она здесь взялась? Неужели примчалась ко мне из своего Берёзова? Оттуда же до областного центра не меньше пяти часов ехать, а потом ещё до столицы… Оповестили её, наверное, как моего ближайшего родственника, она и приехала. Сколько же я здесь лежу, если она успела добраться?

Пытаюсь спросить, но темнота снова утягивает меня к себе.

В следующий раз лицо незнакомое. Симпатичная блондинка с задорными кудряшками и вздёрнутым носиком. Откуда-то помню, что её зовут Марина, а фамилия у неё смешная — Подосинкина. Кажется, что она моя начальница. Это тоже смешно. Я давно уже фрилансер, и сам выбираю, на кого работать.

Лица меняются передо мной.

Это круглолицый и конопатый подросток в рыжей рубахе с вырвиглазным узором… и дед-пенсионер с прокуренными усами… мужчина с усталым лицом руководящего работника… парень с простецкой рязанской физиономией… очень красивая женщина, похожая на молодую Джину Лоллобриджиду… снова девушка из клуба.

— Как ты выжила? — спрашиваю её, — мы должны были разбиться вместе…

— Тётя Маша — кричит она, выбегая в коридор. — Он очнулся.

— Бабуля, — говорю, когда пожилая женщина заглядывает ко мне, — зачем ты приехала? Я бы сам со всем разобрался…

— Какая я тебе «бабуля», дуралей! — плачет она. — Ты что, с Лидкой внучат настругать успел, пока я в коридоре сидела? Сам под капельницей, а мысли хрен знает о чём! Ты жив, сынок!

После того как я прихожу в себя, молодая, но очень суровая медсестра выгоняет всех из палаты. Странно, конечно. Когда я лежал пластом, ко мне пускали кого не попадя. А сейчас, когда я могу разговаривать и адекватно воспринимать реальность, наоборот, заперли в одиночестве. Извращённая, какая-то логика.

Скучно становится до одури. Первым делом я пробую встать, но любая попытка двинуться вызывает головокружение. Даже головой вертеть тяжело. В палате, рассчитанной на четырёх человек, я лежу один. Для районной больницы, тем более такой небольшой, как берёзовская это удивительная роскошь.

Этим моё привилегированное положение ограничивается. Интерьер спартанский. Кафельная, кирпичного цвета плитка на полу, которой в советское время устилали всё тоскливо-хозяйственные помещения, от столовых до моргов. Такое впечатление, что её производил один завод, чтобы потом развозить на всю страну. Она холодная даже на вид.

Стены выкрашены бледно-зелёным. Белые металлические кровати на колёсиках. Хрустящее от крахмала постельное бельё с весёлым узорчиком из букв «Минздрав СССР». И тишина, только голуби за окном курлыкают и скребут когтями по жестяному подоконнику.

Кажется, именно эта безмятежная тишина и убеждает меня более всего, что я по-прежнему в 1978-м году. В моём времени рядом с кроватью теснился бы уже консилиум «прикормленных» специалистов, смартфон на тумбочке взрывался сигналами о входящих сообщениях, а симпатичные медсестрички крутили попками, сервируя «органический» завтрак, чтобы состоятельный пациент мог подкрепиться.

А здесь капельница с одиноким безымянным флаконом и полный покой. Покой, это лучшее, что можно прописать больному. В этом случае он или спокойно сам выздоровеет, или также тихо помрёт, не причиняя неудобств окружающим.

Единственная нить, которая связывает меня с реальностью, это бубнящая в коридоре радиоточка. Я слушаю «Радионяню», потом «Вести с полей». Узнаю, что овощеводы области опережают график, а вот Телепенский и Берёзовский районы в числе отстающих. Наверно поэтому был грустен Молчанов, хотя я его с другим выражением лица ни разу и не видел. А, может, он мне померещился во сне.

Воспоминания потоком врываются в голову. Люди, фамилии, события… Женька Ковалёв, фотограф Митрич, «гламурная мымра» Людмила Леман из Кадышевского универмага, легкомысленная невеста Татьяна Авдеева, драка на пристани и удар ножом в грудь, словно вишенка на торте.

— Не помню, — говорю, — нож помню, того, кто бил — нет.

— Не помнишь, с кем подрался? — с иронией переспрашивает капитан Грибов. — Настолько пьян был?

Для него суровый медперсонал сделал исключение. Более того, подозреваю, что моё заключение в «одиночной палате» — его рук дело. Решил изолировать меня на всякий случай, хотя бы до момента, когда можно будет допросить. На беседу наш разговор похож мало.

Зато я узнаю, как оказался в больнице и почему вообще остался жив. Мне повезло дважды.

Убийца оказался криворуким. Может, его кто-то вспугнул, а может не хватило навыков, но дело своё он сделал на от###ись. Нож уткнулся в ребро, скользнул в сторону и распорол мне бок.

Плохо, что я и так нетвёрдо держался на ногах. От удара упал и вырубился. К утру имел хорошие шансы загнуться от потери крови.

Нашла меня Лида Лиходеева. Шла ко мне «поскрестись в окно» чтобы вызвать на разговор и наткнулась на тело возле калитки.

Капитана можно понять. Насильственные преступления в Берёзове если и случаются, то исключительно на бытовой почве и даже раскрытия не требуют. А тут, мало того, что «тяжкие телесные», практически покушение на убийство. Так ещё и целая детективная история.

— Я не дрался, — терпеливо объясняю, — я домой шёл. Он даже разговаривать со мной не стал. Ударил ножом, и всё.

— Он? — цепляется Грибов.

— Может, и она, — соглашаюсь, — просто не женское это дело, в людей по ночам ножами тыкать.

Грибов с сомнением качает головой, видимо, в его практике случалось разное.

— И почему я должен тебе верить? — спрашивает он, — У тебя алкоголя в крови больше, чем эритроцитов. Ты сейчас от похмелья, небось, сильнее, чем от раны страдаешь. Джинсы на тебе опять же не в универмаге купленные… Мария Эдуардовна на такие полгода работать должна, это, если вы оба с ней всё это время кушать не будете.

— К чему вы клоните, Сергей Игнатьевич, — спрашиваю, — я пострадавший или обвиняемый? Или, может, ножом я себя тоже ткнул?

— Сам, не сам, — прищуривается капитан, — но ты мог с плохой компанией связаться. Не поделили что-нибудь, тебя и приголубили дружки. А ты сейчас их выгораживаешь… хотя я тебя предупреждал…

— Я на свадьбе был, — говорю, — в Телепне. Фотографировал, материал собирал на будущее и руку набивал. Бесплатно, между прочим, по знакомству. Можете у Жени Ковалёва спросить, он со мной был. Выпил пятьдесят граммов за здоровье молодых. Домой сам добрался, не дебоширил, вёл себя прилично… А джинсы носить советскими законами не запрещается!

— Спокойнее, Ветров, тебе доктор волноваться запретил, — сбавляет тон Грибов, — спросили уже у приятеля твоего, Ковалёва. И с Авдеевой связывались, она тоже твои слова подтверждает и характеризует тебя с самых наилучших сторон. Прям, на амбразуру за тебя грудью готова, — хмыкает он, — в жизни не видел от неё такой горячности. Даже приехать собралась, если надо будет показания давать.

Такое чувство, что Грибов изображает хорошего и плохого полицейского, только за неимением помощников сам играет обе роли.

— Хоть что-нибудь ты помнишь? — участливо спрашивает он, — одет он как был?

— Обыкновенно, — говорю, — штаны, рубаха… не голый же. Если б голый был, я б точно такое запомнил.

— Шутишь? — качает головой капитан. — Это хорошо. Значит, на поправку идёшь.

— Да не видел я ничего, — поясняю, — я на свету стоял, он в тени. Я его увидел, только когда он двинулся.

— И что, так прямо сразу и ударил? — уточняет Грибов. — Молча?

— Сразу.

— Странно это… Нетипично…

Видя моё удивление, он поясняет.

— Приятель твой, Ковалёв говорит, что у тебя с собой рюкзак был. Так вот, его рядом с тобой не нашли. Получается, что это ограбление. Сначала твою фотолабораторию обворовали, потом тебя ограбили. Очень странные дела вокруг тебя творятся, Алик.

Потеря рюкзака сразу окрашивает мои мысли в чёрные тона. В нём лежало всё моё оборудование: камера Зенит-Е, штатный объектив «Гелиос», совсем недавно купленный «Мир-10», дорогущий экспонометр «Ленинград-6». Когда я перечисляю Грибову список потерь, то от злости в горле ком встаёт.

Вот уж действительно «всё, что нажито непосильным трудом». В фильме эта фраза, почему-то звучит смешно, но я сейчас прекрасно понимаю несчастного стоматолога Шпака.

— И на сколько это всё примерно потянет? — спрашивает капитан.

— Могу точно сказать, — говорю, — у меня по большинству позиций чеки сохранились.

— Не переживай, — видит мою реакцию Грибов, — разошлём ориентировку, проверим по комиссионным… Техника у тебя специфическая, может, и всплывёт где… Главное, что жив остался.

Есть у меня серьёзное подозрение, что нигде моя аппаратура уже не всплывёт, разве что в речке Берёзовке. Кому в здравом уме понадобится меня грабить? У нас здесь не Чикаго и не Южное Бутово. Вон и сам Грибов в недоумении.

Ни фотоаппарат, ни новый объектив на балансе ещё не стоят, «пролюбил» я их не по служебной надобности, а на личных съёмках, так что возмещать и приобретать новое мне никто не будет. Наоборот, мне придётся искать новый экспонометр, который уже стоит на балансе в газете.

Не так болезненна финансово, но куда обиднее в моральном плане потеря кассет со свадьбы Авдеевых. Новую технику, в конце концов, можно купить, а эти уже не восстановишь.

Кому нужна отснятая плёнка? Выкинут где-нибудь, и дело с концом. Авдеева за меня заступается, а я её подвёл, выходит.

— Ладно, Алик, — говорит Грибов, — я попозже зайду, вдруг ты вспомнишь чего.

— Сергей Игнатьич, а я что, под арестом? — интересуюсь.

— Нет, что ты?! — пугается капитан.

— Почему тогда ко мне никого не пускают кроме вас?

— Это распоряжение медперсонала, — разводит руками Грибов, — режим.

— А вы поспособствуйте, — прошу, — я уверен, что к вам прислушаются.

Срабатывает ли влияние Грибова, или у медсестёр приходит новая смена, и она оказывается гуманнее, но спустя пару часов в палату пускают маму.

Она сидит рядом со мной, держит меня за руку и молчит. Спросила «как я себя чувствую» и «не болит ли у меня что-то», а потом только молчит, гладит мне ладонь и вглядывается в лицо. У неё усталые, заплаканные глаза с тяжёлыми, покрасневшими веками.

— Мама, всё хорошо, — говорю, — всё обошлось, у меня ничего не болит. Завтра попрошу, чтобы домой выписали.

Она только улыбается в ответ испуганной, и в то же время радостной улыбкой. На ней всё то же ситцевое платье, в котором я увидел её в свой первый день в прошлом. Других, возможно, и нет, доходит до меня. На голове какой-то очень бабский ситцевый платок, который старит её лет на пятнадцать.

Мне вдруг становится стыдно за новые джинсы, за кубинский ром и импортные компакт-кассеты. Дорвался до красивой жизни, словно мне и правда семнадцать.

— Мама, иди домой, поспи, — прошу её. — Со мной уже ничего не случится. Я в надёжных руках отечественной медицины, как известно, лучшей в мире, хотя и бесплатной.

После долгих уговоров, она, наконец, встаёт.

— Хочешь, я Лиду позову? — предлагает мама, — она тут, в коридоре сидит.

— Что она здесь делает? — удивляюсь.

— Знаешь, я серьёзно ошибалась насчёт неё, — говорит мама, — думала, что она вертихвостка не хуже своей родительницы. А она тебя чуть ли не на руках до дома дотащила, а после весь Берёзов на ноги подняла. И потом, остальные приходили — уходили, а она так здесь и дежурит вместе со мной почти сутки.

— Позови, — говорю. — Если появления внуков не боишься.

— Дурачок ты, — она аккуратно ерошит мне волосы, так словно я хрустальный и могу рассыпаться, — я теперь ничего не боюсь.

— Ты точно ничего не помнишь? — пытает меня вопросами Лида, — Ничего-ничего?

— Лиходеева, ты что в милицию работать устроилась, — говорю, — или в Добровольную Народную Дружину? Грибов меня вопросами мучил, теперь ты принялась?

— Я тебя спасла, вообще-то, — обижается она, — знал бы ты, как я перепугалась. Лежишь, не шевЕлишься… кровища вокруг.

— А ты сама никого не заметила? — спрашиваю, — ты же там часа три сидеть должна была возле дома.

— Так, я за забором была, под окошком твоим, — поясняет она. — Чтобы на улице не мелькать, а то мало ли какие сплетни пойдут…

Кому-кому, а Лидке сплетен можно не бояться, думаю я. Про неё уже сочинили всё, что можно на десять лет вперёд. Тем более что симпатии наши она не то что не скрывает, наоборот, выпячивает напоказ.

— Ты понимаешь в чём дело, — объясняю, — тот самый, он же точно так же меня дожидался, только на улице. Он снаружи, ты внутри. Представляешь себе?

— Жуть какая, — ёжится Лида. — А как ты думаешь, кто это был?

— Понятия не имею, — говорю, — в милиции считают, что грабитель. Вот только не представляю, кому моя камера понадобиться могла.

— Так, редакцию тоже обворовали, — вспоминает Лиходеева, — и взяли что-то с фотографией связанное…

Интересно, откуда такая осведомлённость? Хотя в Берёзове событий происходит мало, так что всё на слуху.

— Ты считаешь, что у нас в Берёзове завёлся фотоманьяк?

— Глупости, — фыркает она, — в Советском Союзе маньяков быть не может. Они есть только на загнивающем Западе. Как там жить, наверное, страшно…

Расспросив у меня подробности и узнав, что я ничего не помню, Лида заметно веселеет. Она со смехом рассказывает, как косилась на неё Подосинкина, когда приходила ко мне в палату.

— Отпрыгнула в сторону, словно привидение увидала, — говорит она с превосходством в голосе.

Сочувствую про себя впечатлительной няше. Её в своё время даже Лидино фото привело в чрезвычайное волнение, а тут вживую мою модель встретила.

— А что за тётка к тебе приходила? — спрашивает Лиходеева.

— Какая? — уточняю, — Лида, радость моя. Я ж без сознания лежал, откуда же я знаю?

— Такая вся из себя фифа в импортных туфлях.

Значит, не померещилось. Людмила Прокофьевна Леман и правда почтила больного своим присутствием.

— Не знаю, — изображаю задумчивость, — я много кого фотографировал.

— Смотри мне, Алик, — Лида наклоняется ко мне, так что пряди её волос касаются моего лица, а губы шепчут совсем рядом с моими. — Ты обещал мне фото на обложке. И пока я его не получу, никуда ты от меня не денешься. С того света тебя достану.

Если до этого момента мне даже двигаться было трудно, то сейчас я чувствую шевеление в не самых подходящих для моего состояния местах.

— Лида, — говорю, — мне покой прописали. Я на тебя доктору нажалуюсь. Попрошу оградить меня от твоих приставаний на время лечения.

Лиходеева выпрямляется с торжествующей улыбкой. Она снова изображает из себя скромницу, и, сложив руки на груди, садится на соседнюю кровать.

— Тебе, наверное, скучно? Может тебе книжку почитать? — предлагает она. — Или журнал какой-нибудь? «Технику Молодёжи», например. Я могу в библиотеку сходить…

— «Советское фото», — говорю.

На лице у Лиды сомнение, не издеваюсь ли я, и тут же сменяющая его глубокая сердечная участливость. Словно она и есть — та самая, что принесёт мне стакан воды в глубокой старости.

— Хорошо, — покладисто соглашается она, — я завтра возьму. Сегодня уже поздно, наверное. Что-нибудь ещё?

— Есть кое-что, — киваю. — Обойдусь я пока без журналов. Ты мне лучше скажи, Лида, где мой рюкзак?

Табачный дым в кабинете Молчанова висел так плотно, что хоть топор вешай. Собравшиеся уже дошли до той стадии мыслительного процесса, когда в дело пошла бутылка армянского коньяка «Двин» из ящика начальственного стола. Стесняться было некого, все свои.

Благородный напиток, который даже Уинстон Черчилль ставил превыше аутентичных коньяков, производимых «лягушатниками», никто не смаковал. Пили сурово, дабы притушить эмоции и настроить мысли на единую управленческую волну. Ситуация была такой, что, как говорится, «без ста граммов не разберёшься».

— По всем признакам получается «Разбой», — вздохнул капитан Грибов. — Причинён вред здоровью, присвоено ценное имущество…

— Надо в область сообщать, — перебил его полностью седой мужчина с моложавым, эффектным лицом киноактёра, — это не наш уровень. Пускай присылают следователя, он сам и копает.

Молчанов поморщился. Прокурор района, Сергей Устинович Яцко вызывал у него глубокую, не до конца объяснимую неприязнь. Благообразный и улыбчивый, предпочитавший даже на работе форменному кителю кожаные пиджаки, Яцко обладал редким талантом избегать неприятностей и выходить сухим из воды.

В любой ситуации, когда требовалось его вмешательство, прокурор чудесным образом оказывался «в отъезде», «на совещании», или «на больничном». Как и сам Молчанов, Яцко в Берёзове был «ссыльным» из области, но, в отличие от первого секретаря не сильно по этому поводу переживал, предаваясь провинциальному эпикурейству с банями, охотами, а также, по слухам, любовными интрижками.

— Ты ж понимаешь, Сергей Устиныч, что это как козла в огород пускать, — «колбасный властелин» Олег Долгополов погладил аккуратную бородку. — Мало ли чего он тут накопает под шумок.

Прямого касательства к происшествию директор колбасной фабрики не имел, но на подобных «военных советах» он всегда присутствовал. Молчанов ценил его за светлый ум и кипучую энергию, а сам Долгополов не без оснований считал, что интересы района и фабрики сцеплены, как сиамские близнецы.

— А ты чего волнуешься, Олег Петрович, — спросил у него первый секретарь.

— Там дочка моего главбуха основной свидетельницей проходит, — пояснил директор, — мало ли чего следакам девчонка наболтает со страху? У меня конечно всё по закону, и комар носа не подточит, но у ваших, ты Устиныч не обижайся, профдеформация налицо. Вы и до столба докопаться можете.

— Тем более! — упорствовал Яцко, — вдруг решат, что мы скрываем что-то… разбой… особо тяжкие… у нас потенциальный убийца по улицам разгуливает, а мы устраиваем из этого секрет Полишинеля…

— Ты, Сергей Устиныч, шашкой не размахивай, — мстительно проговорил Молчанов, — с тебя, если что, с первого за профилактику спросят. Как, скажут, допустил товарищ Яцко, что у него на улицах людей режут, словно в Чикаго. И кстати, насколько тяжкие повреждения? — спросил он у главврача ЦРБ Мельника.

Невысокий и пухлый, с румяными щёчками как у пупса, Константин Мельник сложил перед собой ручки в замок.

— Проникающего ранения нет, — проговорил он, сверкая стёклами очков, — внутренние органы не задеты. Крови потерял прилично, пока валялся без сознания.

— Почему тогда сознание потерял? — спросил въедливый первый секретарь

— На затылке гематома… упал… головой ударился, — пояснил главврач. — Он, судя по всему, нетвёрдо на ногах держался… алкоголь в крови обнаружился.

— Интересно-интересно, — потёр ладони Яцко, — пьяная драка? Корефанов своих выгораживает? А, может, и не было никакого рюкзака? Загнали казённую аппаратуру, напились на радостях и передрались? Колоть надо твоего «пострадавшего», а в несознанку пойдёт — один за всех ответит.

— Лихо ты, Сергей Устиныч дело закрыл, — усмехнулся Грибов, — На свадьбе он был, и не у кого-нибудь, а у дочки самой Светланы Авдеевой из Телепня. Там его и напоили. Авдеева звонила уже. Говорит, не знали, что ему семнадцать всего, он не признался, а она и подумать не могла, что у нас в газете такой молодой фотокорр. Готова приехать и дать показания. Рюкзак, кстати, у него при себе был, когда они его в Берёзов привезли. И в сторону дома он один пошел, это несколько свидетелй подтвердило.

— Ого, — откинулся на стуле прокурор. — Она же без своего интереса с места не сдвинется. Баба-кремень.

— Мне она тоже звонила, — сказал Молчанов, — заявила, что мы «не уберегли мальчика», и предложила его в Телепенскую ЦРБ перевести. У них, мол, специалисты лучше.

— Вот ещё! — возмутился Мельник. — У нас он тоже в отдельной палате лежит под круглосуточным присмотром. И кстати, знаете, кто ещё об этом недоросле беспокоился? Сама Леман!

Молчанов, очевидно, не слишком знакомый с местным бомондом нахмурился, а вот директор фабрики чуть ли глаза не выпучил.

— Это которая? «Золотая вдова»? Бывшая жена директора «Ювелирторга»?! Она здесь что забыла? Она ведь уже три года из своей пещеры не вылезает.

— Она самая, — кивнул Мельник.

Он не стал говорить, что после визита Людмилы Леман у него в холодильнике появилась почти метровая горбуша холодного копчения, а у супруги две упаковки импортных чехословацких колготок.

Именно благодаря этому парень попал в отдельную палату, в которой обычно лежали только «ответственные работники» или руководящий состав советских предприятий. Сервис там не слишком отличался от остальных, зато лежал Ветров в гордом одиночестве, а в общих ютились в лучшем случае по восемь человек.

— Значит, всё-таки следственная группа, — вздохнул Молчанов, — дело уже за границы района вылезло. А ты, Сергей Игнатич, почему не сообщил до сих пор.

Спросил он вроде строго, но капитан Грибов прекрасно понял намёк.

— Пока не выяснили, что у Ветрова действительно с собой была аппаратура, — объяснил он, — Сначала мы вообще не знали о существовании рюкзака. Сигнал о ранении из больницы поступил, мы на месте происшествия через несколько часов оказались. Потом рюкзак мог остаться у Ковалёва… Ветров мог занести его в редакцию… в конце концов, рюкзаку могли уже утром «ноги приделать», если его кто-то нашёл на пустой улице… А без него уже статья другая, никакого «разбойного нападения», справимся своими силами.

Молчанов оживился.

— Переверни весь посёлок вверх дном, но этот чёртов рюкзак найди, — первый секретарь хлопнул ладонью по столу, — Докладывать лично мне. Если завтра к полудню результата не будет, сообщаем в область. Все свободны! Сергей Игнатич, задержись.

Капитан, едва выпрямившись, со вздохом сел обратно.

— Не зря мы тянем? — спросил у него Молчанов. — Может, прав Яцко, и у нас по улицам потенциальный убийца ходит? А вдруг он ещё до кого-то доберётся?

— Я уверен, что дело связано с самим Ветровым, — подумав, сказал Грибов, — вокруг него постоянно творятся какие-то странности. И сейчас у меня есть подозрение, что он о чём-то недоговаривает.

— Так расспроси его завтра, — нахмурился Молчанов, — парень он перспективный, но мне в районе непонятки не нужны. Надави, там. Припугни. Ты же мент, что я тебе объясняю… Если «варягов» из области вызывать придётся, мы их должны встретить с готовой версией, а лучше с подозреваемым. Ты меня понял? Тогда действуй.

— Какой рюкзак, Алик, ты бредишь?!

Переигрывает Лиходеева. С такими данными точно не поступит ни в какое актёрское. Даже в несчастном Белоколодецком техникуме. Глазки округлились, реснички хлопают, даже верхняя губка изогнулась от возмущения.

— Лида, — говорю, — ты забыла наш забор? Он даже курицу не удержит, через него видно насквозь. Если ты у дома была, значит, видела всё. И меня, и убийцу этого недоделанного. И шум бы подняла сразу, не успел бы я кровью истечь. Ты там, как в кинотеатре сидела.

— Ты неправильно понял, — тут же «переобувается» Лида, — я только шла с тобой разговаривать.

— В час ночи? — удивляюсь. — Я к дому подходя, специально на часы посмотрел. Было пятнадцать минут первого. Тебе настолько не спалось, что ты решила среди ночи пойти меня разбудить?

— Я, вообще-то, тебе жизнь спасла, — переходит в наступление Лида, — если бы не я, ты к утру бы уже окочурился.

Она психует, но уходить не собирается. Руки сложены на груди, подбородок опущен, типичная «поза защиты». И глаза честные-честные…

Хороший фотограф должен уметь «читать» людей. Поза — это лучшая иллюстрация к тому, что творится внутри. Верно и обратное, поставь человека в правильную позу, и зритель увидит на фото то, что нужно: любовь, страсть, ненависть или отчаяние.

Так вот, сейчас Лида боится. Поэтому и не уходит, ей важно понять, что я знаю, а мне — что знает она. Такая вот у нас дуэль вопросов. И будущая актриса «больших и малых театров» всерьёз надеется её выиграть.

— Помню про это и ценю, — киваю ей, — и очень рад, что ты в этой ситуации сделала правильный выбор. Но тебя не удивляет, что грабитель взял рюкзак с неизвестным содержимым и побрезговал часами, за которые можно в любом ломбарде верный полтинник получить?

— Откуда я знаю! — фыркает брюнетка, — Это ты у нас Шерлок Холмс. Или ты думаешь, что это я тебя ножом пырнула?! Так вот, знаешь, Альберт Ветров, много чести!

— Нет, не ты, — отвечаю спокойно.

— Тогда нахрена мне твой рюкзак?! — говорит она победно. — На светлую память?!

— Нет, ты взяла его, потому что ты не дура, — отвечаю. — В отличие от этого недоделанного убийцы. Вот только при этом ты совершила серьёзную ошибку. Но и за это тебя винить нельзя, я сам этого не знал… Мне Грибов объяснил.

«Не дура» в данном случае звучит как комплимент, и падкая на лесть Лида тут же на это покупается.

— Какую, — говорит она. — В чём ошибка?

Словно только что не уверяла, что не имеет к пропаже рюкзака ни малейшего отношения.

— Ты взяла его, чтобы отвести подозрение от нападавшего, — объясняю. — Если ничего не пропало, значит, нападение случилось по личным причинам. Месть, ревность, личная неприязнь… А так, если вещи пропали, значит сотворил это человек посторонний. Вот пусть и ищут его как ветер в поле, правильно?

— Ну и зачем это мне? — интересуется Лида.

— Потому что ты знаешь, кто это сделал, — говорю, — или подозреваешь, что почти одно и то же. Поэтому и возле моего дома в нужное время оказалась, и рюкзак прихватила. Вот только делаешь ты при этом «медвежью услугу». Под статью подводишь. Разбой, штука серьёзная, — почти цитирую Грибова. — Тут и до высшей меры недалеко. А уж сидеть ЕМУ в случае пропажи вещей придётся далеко и долго. Это я тебе обещаю.

— Глупости говоришь, — отвечает Лида не слишком уверенно, — Никого я не знаю. Ты, Алик, фильмов насмотрелся. Кому это «ему»?

— Лиходеева, — говорю, — ты правда считаешь, что я, глядя в упор, лица не рассмотрел?

— Почему же тогда сказал, что не видел? — окончательно теряется она.

— Вот об этом дома подумаешь, — говорю, — А рюкзак верни. Лучше всего сама в милицию отнеси. Скажи, что ночью для сохранности прихватила, а утром от волнения забыла про него.

— Они решат, что я идиотка, — пытается спорить она.

— Лучше идиотка, чем соучастница.

На это трудно возразить, так что Лида только хмурится. Дальше разговор не клеится, на Лиходееву нападает задумчивость, а я слишком устал.

— Почему ты не сказал? — спрашивает она перед уходом.

Очевидно, этот вопрос никак не даёт ей покоя.

— Не твоё дело, Лида, — не слишком вежливо отвечаю ей, — В следующий раз в подобной ситуации просто не встревай.

— Никакого следующего раза! — передёргивает её, — как вспомню тебя в крови и неподвижного… Не вздумай умирать больше, понял?

— А то что? — подначиваю её.

— Сама прибью, — говорит она вместо прощания.

— «Советское фото» принеси завтра! — кричу ей вслед, — Или хотя бы «Технику молодёжи»!

После ухода Лиходеевой проваливаюсь в сон, но сейчас уже этому благодарен. Скучно.

Будит меня медсестра. Она приносит мне поднос с ужином из столовой. Сейчас это пухлая женщина чуть за тридцать, с мелкими кудряшками, которые выбиваются из под белого медицинского колпака. Она рассматривает меня с любопытством, словно понаслушалась до этого обо мне всякого-разного.

— Помочь тебе? — предлагает она. — Я могу покормить.

От подноса резко пахнет несвежими тряпками. На тарелке с бледно-зелёной «противоугонной» надписью «Общепит» лежат слипшиеся макароны, рядом с которыми растекается клякса подливки с мелкими и малоаппетитными комочками внутри. В классическом гранёном стакане плавают в компоте сухофрукты.

— Нет-нет, — опасливо отвечаю, — я сам справлюсь.

Она молча и с лёгкой обидой удаляется. Значит, точно сплетничали по моему поводу. Действительно, лежу в отдельной палате. Если это не бред, то кто только у меня не бывал, пока я без сознания валялся. Включая самого первого секретаря райкома, товарища Молчанова. Правда, даже ВИП-статус не избавляет от больничной еды. Интересно, как тут люди поправляются с такой кормёжкой? Или все питаются передачками из дома? Надо завтра этот вопрос выяснить.

Приподнимаю к изголовью подушку, а потом, опираясь ладонями в матрац, подтягиваюсь сам. Боли как таковой не чувствую, только при движении начинает сильно щипать в левом боку. Слабость при этом сильнейшая, руки и ноги словно ватные, а в голове от малейшего движения наступает чехарда, словно в сувенирном шаре с домиком внутри, который хорошенько растрясли.

Расстёгиваю больничную полосатую пижаму, которая напоминает чем-то наряд арестанта из старых фильмов. Грудь перетянута бинтами, самой раны не видно, но даже от мысли о ней становится неприятно.

Сантиметром выше, и каюк. Можно быть сколько угодно неумелым или нерешительным, но нож остаётся ножом. Кучу народу перебили собутыльники, или даже собственные жёны без всяких на то навыков или умений.

Полез пьяный права качать, а супруга в этот момент салатик строгала… И всё.

Может, зря я это всё затеял, и надо было сразу поделиться с Грибовым своими подозрениями? Лицо я прошлой ночью не разглядел, но помимо этого видел достаточно. Одежда, фигура… ошибиться было трудно. Да и все последующие события с пропажей рюкзака и активным участием в истории Лиды Лиходеевой укладывались в мою версию.

Я уверен на 99 %, но хочу убедиться на все сто.

К макаронам, ледяным, словно их сварили на прошлой неделе и липким словно пластилин, так и не могу заставить себя притронуться. Пусть мне нужны силы для выздоровления, но не такой ценой. Так что ограничиваюсь компотом с сухофруктами и куском безвкусного серого хлеба. Когда медсестра уносит тарелки, на её лице видна гримаска недовольства. Мол, побрезговал…

В десять вечера свет в палате отключают. Вместе с ним замолкает и радиоточка, по которой я до этого определял время. Больница погружается в тишину, лишь изредка по коридору слышны шаги медсестры. К сожалению, она не цокает каблучками, а шаркает тапками, не давая почвы даже для фантазии.

Глаза быстро привыкают к темноте. Погода ясная и луна заливает всё странным монохромным светом, словно на черно-белой плёнке. Я лежу головой к окну и лишён возможности смотреть наружу, должно быть, для того, чтобы не нарушалось моё состояние «полного покоя».

Зато, как в театре теней наблюдаю на противоположной стене чёрные, словно нарисованные тушью контуры ветвей и листьев. Их плавное покачивание гипнотизирует. В наступившей тишине и темноте сонливость подкатывает с новой силой.

Четыре умножить на четыре, будет шестнадцать. А если шестнадцать умножить на шестнадцать? Сто шестьдесят и еще шестьдесят и ещё тридцать шесть. Двести пятьдесят шесть. А если двести пятьдесят шесть умножить на шестнадцать? О боги, как же я ненавижу математику!

Представляю себе в уме числа, написанные столбиком, и понимаю, что сна ни в одном глазу. В этот момент ветки за окном дёргаются совсем не от ветра, судорожно и резко.

Тихо скрипит оконная рама и тёмная фигура, кряхтя подтянувшись к подоконнику, забрасывает тело внутрь. Можно было бы смело засыпать, от такого шума я бы точно проснулся. На ниндзя или ассасина совсем непохоже.

— Ну здравствуй, — говорю, приподнимаясь в кровати, — душегуб.

Никакой сложности в том, чтобы попасть ко мне в палату нет. Окно находится на первом этаже, тем более что других просто не существует. Больница в Берёзове одноэтажная, хотя и построена из бетонных блоков, судя по всему, не так давно.

Щеколду на моём окне изнутри открыла Лиходеева. Я сам её об этом попросил после нашего разговора.

Фигура молча движется ко мне. А если я просчитался? Если он сейчас довершит начатое? Возьмёт подушку с соседней кровати и удавит как слепого котёнка. Я сейчас не особо сильнее.

Сжимаю в правой руке прихваченную за ужином вилку. Оружие «последнего шанса», если что-то пойдёт не так. Она мягкая, алюминиевая, с гнущимися зубцами. Но в крайнем случае загоню в бок, подниму шум, на него прибежит дежурная медсестра…

Если она не спит где-нибудь в ординаторской или в процедурной на свободной кушетке. С каждой прошедшей секундой понимаю, что план мой шит белыми нитками и основан на интуиции и знании человеческих характеров.

— Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? — говорю, подталкивая его мысли в нужном направлении. — Сантиметром выше, и ты бы на Колыму отъехал лет на пятнадцать. Умышленное убийство — это тебе не шутка. Весь Берёзов перевернули бы, и тебя из-под земли б достали.

Именно так я расставляю акценты. Ему повезло, то что я выжил. Не мне.

— Я не хотел, — отвечает Копчёный.

Лица я не видел, но не узнать его джинсы, со вшитыми тканевыми клиньями по бокам не мог. Как только пришёл в себя, как сразу вспомнил, где я видел эти пижонские клёши.

— Зачем тогда нож взял? — спрашиваю.

При этом тщательно игнорирую тот факт, что он этим самым ножом меня пырнул.

— Пугнуть тебя собирался, — говорит, — чтобы ты от Лидки отстал.

— Ты присаживайся, — киваю на соседнюю койку, — Чувствуй себя как дома.

Он садится на край кровати, и я вижу, насколько он напряжён. Словно зверь, который боится ловушки и в любой момент готов убежать. Время от времени косится на входную дверь. Он что, думает, что за ней ментовская засада дежурит?

— Ты же умный парень, Валера, — говорю, — ты сам не видишь, что она с нами со всеми делает? Ни ты ей не нужен, ни я, ни Макс из Заречья, — при этом имени Копчёный заметно дёргается. — Ей нужна исключительно Лида Лиходеева, единственная и неповторимая. От меня она хочет фото на обложке журнала, от тебя — чтоб не приставал никто, а от Макса — хрен его знает что, но наверняка тоже что-то хочет.

— У него мопед есть, — встревает Копчёный, — он Лидку на мопеде катал.

Вот как оно выходит. Оказывается, у меня теперь на руках сразу два ключа к Лидкиному корыстному сердцу. Но об этом я ревнивому сопернику, конечно, не сообщаю.

— Она нас за дураков держит, а мы как дураки себя ведём, — продолжаю, чувствуя, что мои слова падают на благодатную почву. — И я не лучше, драться с тобой полез.

— Я ей убежать предлагал, — признаётся он, — на БАМ, на комсомольскую стройку. Там люди нужны… получили бы комнату в общежитии… никто б нас там искать не стал бы… я ж думал, я тебя совсем… того… — Копчёный опускает глаза.

Картинка, которая нарисовалась у меня в голове, в целом оказалась правильной. Пырнув меня ножом, Копчёный тут же помчался домой к Лиде, где, в лучших традициях жанра, предложил ей бежать в Мексику, ну, то есть, на БАМ.

Обалдевшая Лиходеева быстро вытрясла из парня подробности и кинулась к месту преступления. Там она обнаружила меня, мирно храпящим в луже собственной крови. Надеясь запутать следствие, Лида засунула мой рюкзак под ближайшие кусты, чтобы перепрятать утром. После чего с криком «Алика убили!» предала события всеобщей огласке.

— Лидка сказала, что ты меня узнал, — задаёт главный вопрос Копчёный, — почему тогда не выдал?

— Не хочу тебе из за этой стервы жизнь ломать, — отвечаю совершенно честно, — ты нормальный парень, я слышал, рисуешь хорошо. Да и не хотел ты этого делать, не зря у тебя рука дрогнула.

— Не хотел, — кивает он. — Увидел тебя ночью, шагаешь себе, улыбаешься… как представил, что от Лидки… и такая на меня обида накатила… такая злость… — Копчёный старательно смотрит себе под ноги. — Я уже потом понял, что натворил. Страшно стало до усрачки. Как будто зимой по реке идёшь, и под тобой лёд трескается. И понимаешь, что ничего исправить нельзя.

— Со свадьбы я шёл. Работал, фотографировал…

— Да знаю я уже, — Копчёный ещё ниже опускает голову. — И что теперь?

— Живи, — говорю. — Езжай в город… поступай в техникум. Здесь, с твоим характером, или сопьёшься от тоски, или начудишь чего-то по новой.

— Алик, да я… — Копчёный вскакивает от переполняющих чувств, — я думал ты… а ты пацан настоящий… ты правильный… да я за тебя порву теперь, если что…

— Лидке напомни, чтоб рюкзак вернула, — перебиваю его, — если это не будут считать разбоем, то и копать глубоко не станут. Все живы, свидетелей нет. Так что вали домой, душегуб, а то на твои вопли сюда вся больница сбежится.

Копчёный, не веря своему счастью, кивает, пятится к окну и исчезает в чернильной темноте июньской ночи.

Утро в больнице начинается в шесть ноль-ноль. Сначала радио пищит «Широка страна моя родная», потом звучит гимн, который с тех времён не слишком изменился.

Мне, ещё сонному и ничего не соображающему ставят градусник, вгоняют в вену два шприца и оставляют скучать в одиночестве.

Точнее, шприц один, мощный и стеклянный. Молчаливая медсестра по очереди набирает им лекарства из специальных баночек. Про СПИД в эти благословенные времена не знают. Игла, судя по всему, тоже одна на всё отделение. Причём до меня ею, видимо, кололи носорогов. Или об чью ещё кожу её могли так затупить?

Игла входит в руку с хрустом и ненавистью.

— А что это? — спрашиваю не столько от любопытства, сколько чтобы отвлечься от процедуры.

— Что надо, — лаконично отвечает медсестра.

Через два часа приносят завтрак. Тарелку остывшей молочной кашей с пенкой на поверхности и жёлтой лужицей растаявшего масла. Она даже выглядит тошнотворно. Чувствую, что самая большая опасность для моего здоровья, это загнуться от истощения.

У меня нет часов, так что о времени могу судить только по очнувшейся в коридоре радиоточке. Проходит жизнерадостное «С добрым утром», затем назидательная «Пионерская зорька».

Посередине истории о единственном в классе отличнике, который зазнался и перестал помогать по дому и участвовать в самодеятельности, ко мне в палату закатывается добродушный пухлик в докторском халате.

Бейджи в российскую действительность придут намного позже, но по архиву газеты я узнаю главврача Константина Мельника. После того как я едва не прокололся не узнав первого секретаря райкома Молчанова, мне пришло в голову изучить по фотографиям хотя бы ключевых лиц района.

— Кто здесь у нас? — расплывается он в улыбке, словно мне лет семь.

— Альберт Ветров, — говорю на всякий случай.

Вдруг он забыл, или с таким выражением лица вообще умственно отсталый. Но тот только машет ладошкой, словно вопрос был риторическим.

— Как чувствуешь себя, Альберт Ветров? — интересуется он.

— Гораздо лучше, — говорю, — доктор, когда меня домой отпустят?

— Шустрый какой, — смеётся пухлик. — А вчера совсем не таким шустрым был. Так что придётся тебе, молодой человек, полежать под нашим, так сказать, наблюдением… восстановиться…

— От чего восстановиться? — спрашиваю, — я слышал, серьёзных повреждений нет.

— Кровушки ты потерял изрядно, — качает он головой, — хорошо, что у нас запас был. Сделали переливание, и вот уже как новенький. А так… пугать не хочу, но до Белоколодицка могли и не довезти. Считай, в рубашке ты родился, Алик Ветров. Так что недельки две ты у нас поваляешься как миленький. И это только в лучшем случае.

Надеюсь, где-то внутри, что главврач сгущает краски. Обычная врачебная тактика, чтобы пациент не спорил и выполнял их указания. И всё равно внутри гуляет неприятный холодок. Спасибо, что система центральных районных больниц, которую активно станут «убивать» после «Перестройки», сейчас работает.

После визита Мельника я окончательно убеждаюсь, что нахожусь на особом счету. Отдельную палату ещё можно списать на случайность. Может быть, в Берёзове проживают исключительно здоровые люди и в больницу здесь попадают крайне редко.

Но то, что моим лечащим доктором оказывается сам главврач, говорит об особом контроле. К сожалению, никаких привилегий мне это не даёт.

Единственное, что приносит мой ВИП-статус, это относительную свободу. Точнее, мне она без надобности. Сам я до сих пор встаю с трудом. Зато ко мне пускают без ограничений. Как и положено для больного, все мне что-то несут.

Сначала ко мне забегает Женька и приносит мне книги. «Заповедник гоблинов» Клиффорда Саймака из наших стратегических запасов, и «Три закона роботехники» Айзека Азимова.

— В Снегирёвке лежало, — хвастается он, — Они её в учебную литературу запихнули, думали, что там задачки по кибернетике.

— Сам нашёл? — удивляюсь.

— Твоя «страшная тётка» наводку дала, — говорит Жендос. — Когда тебя отмазывали.

— В смысле «отмазывали»?!

— В милиции решили, что ты подрался с кем-то, — рассказывает приятель, — Причём сначала, что со мной! А у меня ещё башка трещит с утра, ничё не соображаю. Рассказываю про свадьбу, вижу — что не верят. Хорошо, что не забрали сразу.

Никаких подтверждений тому, что мы вчера были, на свадьбе у Женьки не было. Свидетели, которые довезли нас до его дома и видели мою уходящую в ночь фигуру, проживали в Телепне. Как с ними связаться, Жендос не знал.

Так что он сел на мопед и погнал в Кадышев к заведующей универмагом. Людмила Леман не только позвонила Авдеевой, но и сама помчалась в Берёзов.

— У неё «Волга» белая, прикинь! — таращит от восторга глаза Женька, — А сиденья в ней красные, кожей обтянутые.

Для Женьки это верх элегантности и роскоши, да и я понимаю, насколько не стыкуется такой автомобиль со скромной должностью заведующей магазином в райцентре. Непроста Людмила Прокофьевна, ой непроста.

Побывав и в больнице, и в райкоме, Леман умчалась обратно, напоследок дав Женьке несколько адресов книжных магазинов. Бизнес есть бизнес, и он стал крутиться без меня, чему я очень рад.

— Рюкзак твой нашёлся, — радует он меня ещё больше, — оказывается он там же всё время и лежал возле забора. И как его сразу не заметили?

— Лиходеева отыскала?

— Откуда знаешь?!

— Я её попросил, — говорю, — чтобы посмотрела внимательнее. Глазастая какая.

После Женьки приходит мама. Она приносит целый кулёк крупной южной черешни, за которую, на рынке, наверное, отдала половину своей зарплаты. Этим вызывает у меня ещё один укол внезапно проснувшейся совести.

Мама трогает мне зачем-то лоб. Радуется, что я чувствую себя лучше, требует, чтобы я хорошо кушал и тактично удаляется при появлении Лидки: «Вы молодые, не буду вам мешать».

Акции Лиходеевой выросли в маминых глазах до невиданных высот.

Лиходеева приносит колбасу. Одуряющий запах разносится по больнице и, кажется, даже опережает её появление. Когда Лидка возникает в проёме двери, за её спиной мелькают силуэты медработников, которые идут за запахом, словно дети за гаммельнским крысоловом.

По лицам видно, что им очень хочется изъять «передачку». Или как водится у медперсонала, выступить посредниками, которые собирают со всех посылок для бесправных пациентов свою законную виру. Только непонятный статус, высокопоставленные посетители и личное участие в моём лечении главврача останавливает их.

— Угощайся, — она раскладывает на моей тумбочке газету и на свет божий появляются бутерброды с сервелатом.

В этот момент я понимаю, как сильно проголодался.

— Ты даже похудел, — Лиходеева садится на край кровати, — хочешь, я тебя покормлю?

Всё это напоминает мне больше не заботу о больном, а какую-то эротическую фантазию. Но разве это повод отказываться?

— Знаешь, — говорю, — отличная идея. А то даже пальцы дрожат от слабости, вдруг уроню ценный продукт.

Лиходеева протягивает мне бутерброд.

— Открывай ротик… — входит она в образ, — вот так… умничка. Теперь ещё кусочек… А теперь за маму…

— Ой, я не вовремя, — раздаётся от входа, — Я попозже зайду…

У двери стоит пунцовая от смущения Подосинкина. Она застала меня прямо с бутербродом во рту. На неё красное платьице в белый горох, кажется то же самое, что я видел на редакторше в первый день нашего знакомства. Сейчас её физиономия практически сравнялась и ним по цвету.

— Профодите, — говорю с набитым ртом, — Мафина Вифторофна. Не стефняйтесь.

Девушки короткими и внимательными взглядами оценивают друг друга. Заочно они уже знакомы. Лида видела редакторшу на фотографировании, да и женское население Берёзова наверняка «столичной фифе» все косточки перемыла.

Няша видела Лиходееву только на снимках, но, помнится, те оказали на Марину сильное впечатление.

— А я тут… пришла проведать от лица редакции, — запинается Подосинкина, — а то все так беспокоятся…

В руках у неё коробка конфет «Ассорти». У неё их склад, что ли? Или это подарки от тайного поклонника?

— Знакомьтесь, — наконец-то дожёвываю бутерброд. — Лида, моя одноклассница и модель. Марина Викторовна Подосинкина — моя непосредственная начальница.

— Приятно познакомиться, Марина ВИКТОРОВНА, — юная стервочка не скрывает усмешку.

— Ну зачем же так официально, — принимает вызов Няша, — просто Марина, мы ведь почти ровесницы…

Возраст-возраст… Для женщины не может быть темы больней. Особенно, для красивой женщины.

— Разве?! — делано удивляется Лиходеева, — А мне казалось, вы с моей мамой одногодки…

— Ой… ой-ой-ой! — перебиваю их, — в боку закололо…

— Тебе нельзя волноваться, Альберт! — склоняется ко мне Подосинкина, едва не стукаясь с Лидой лбом.

— Врача позвать?! — вторит ей Лида.

Та, наоборот, вскакивает.

— Отпустило, — говорю. — Не надо врача.

Девушки, забыв о ссоре, рассаживаются на кроватях. Лида обратно ко мне, Няша на соседнюю.

— Это всё от жирной еды, — говорит Подосинкина, — тут в больнице диета, наверное. Колбасу выздоравливающему вредно.

— Шоколад ещё вредней… — не остаётся в долгу Лида.

— Ой-ой… — снова показательно морщусь.

— Алик, не шевелись, тебе вредно…

— Выздоравливающему нужен витамин «С»! — слышу я новый голос.

В палате стоит, безупречная, как всегда, Людмила Леман. В руках она держит сетчатую авоську с апельсинами. Каждый светится, как маленькое рыжее солнышко.

— Людмила Прокофьевна, — удивляюсь, — а вы какими судьбами?

— Приезжала по делам и решила посмотреть на местную знаменитость, — невозмутимо улыбается она, — В нашем сонном царстве редко когда случаются такие страсти. Вижу, у тебя аншлаг? Автографы раздаёшь?

Мои подруги смотрят на женщину с разным выражением лица. Если на мордашке у Лиды читается превосходство юности над зрелостью, то столичная жительница Подосинкина успевает оценить и итальянские туфли, и безупречный брючный костюм, и кулон на груди явно не с простой стекляшкой.

— А вам Альберт кем приходится? — Лида в силу природной наглости открывает рот первой.

— Постоянным покупателем, — смеётся Леман, — вот заволновалась, что без него магазин план не сделает.

— Я вас узнала! — говорит Няша. — Вы выступали на слёте «Потребкооперации»! Вам ещё вымпел вручали!

— А вы из газеты…

— Давайте на «ты»? — язвит Лида. — Мы ведь почти ровесницы!

Если бы взгляды могли испепелять на месте, то Подосинкина сейчас выдала как раз один из таких. Воздух в палате накаляется, как в финской сауне. Стоит брызнуть водичкой и зашипит.

— Здравствуйте, — от двери слышится нежный девичий голос. — А Альберт Ветров в этой палате лежит?

— Валет, — Лидка кладёт бубнового красавца с подкрученными усами.

— Дама, — бьёт Подосинкина.

— Дама, — Лиходеева подкладывает козыря.

Пиковая дама на картинке хитрым прищуром напоминает саму Лидку.

— Надо было сразу брать, — охает Надя, — сейчас ведь напихает.

То ли по природной доброте, то ли из солидарности одной блондинки к другой, она больше всех переживает за Подосинкину.

— Король, — храбро бьётся редакторша.

— Король, — Лида продолжает мучить её бубями.

— Туз! — Подосинкина выкладывает последнего козыря и сжимает в ладони одну картинку.

— Туз! — выбив всех козырей, Лида добивает блондинку явно небьющейся картой. — И вот тебе на погоны! — добавляет она двух шестёрок.

Подосинкина отчаянно краснеет. В подкидного дурака она играет хуже всех, хотя правила знает. Для меня это даже странно. Ладно, домашняя девочка не жила в общежитиях. Но на картошку-то они ездили? В пионерлагерь, опять же, в школьном возрасте. Чем там ещё заниматься во времена тотального отсутствия смартфонов и интернета?

— Не везёт в картах, повезёт в любви, — добавляет Леман.

Няша-редакторша пунцовеет ещё сильнее. Сама заведующая играет неплохо. Аккуратно и очень внимательно. В дураках не оставалась ни разу. Один раз проиграл я, один Надя, все остальные разы с колодой в руках оставалась Подосинкина.

Смотрю на эту сюрреалистическую картину и не нарадуюсь. Четыре девушки, одна другой краше, сидят в моей палате и азартно режутся в карты. Две брюнетки и две блондинки. Вот бы им ещё пара на пару — и на раздевание. Мечты-мечты…

Ну а чем мне ещё их занять? Колода нашлась в сумочке у Нади. Да, это именно она оказалась на пороге моей палаты с крохотной корзинкой земляники. Наткнувшись на устремлённые на неё любопытные взгляды, студентка пробормотала, что её послал профессор Аникеев, узнать о моём здоровье и уточнить, успею ли я сделать фото его находок.

Её версия оказалась не лучше, чем у всех прочих, то есть никакая. Чувствуя, как атмосфера в палате накаляется, а тишину можно резать ножом, я и предложил совместное развлечение. В конце концов они навещать меня пришли? Вот и пускай развлекают.

До игры «трое на трое» не хватает одного человека, но это и к лучшему. Сражаясь каждая за себя, девушки азартно выплёскивают агрессию, «заваливая» друг друга, и даже оказываются способны нормально общаться.

— А ты студентка, да? На раскопках? — первой не выдерживает Лидка. — Семь пик… Не скучно целыми днями в земле рыться?

— У нас раскопы маленькие, не то, что ваши огороды. Восемь на семь… бито? — парирует Надя, — А ты где учишься?

— В школе она учится, — вступает Подосинкина. — Между прочим, с Аликом в одном классе.

— Уже закончили, — приходится сказать мне, — в этом году поступаем.

— Вместе?! — в голосе Нади проскальзывает огорчение.

— Нет, — поправляет волосы Лиходеева, — я на театральное поступаю.

Она смотрит на всех окружающих свысока, словно уже блистает, как минимум во МХАТе или «Современнике».

— Не поступишь, — снова влезает Подосинкина. — Восемь крести.

— Это ещё почему?! — возмущается Лида

— Там конкурс огромный, я пробовала, — объясняет редакторша, — Пришлось на журналистику идти.

— Может, таланта не хватило? — ехидничает Лида.

— А ты, случайно, не Натальи Лиходеевой дочка? — меняет опасную тему Леман. — Восемь на восемь. Все восьмёрки вышли. Бито.

— Да, а вы её знаете? — округляет глаза Лида.

Свою маму она опасается, а та про театральные устремления дочери, скорее всего, не догадывается.

— Мы же договорились на «ты», — усмехается заведующая, — да, доводилось с ней пообщаться. Но секреты твои выдавать не собираюсь. Валет бубей.

— А я бы хотела на журналистику поступить, — вздыхает Надя, — но для этого надо в Воронеж ехать, а меня родители не отпустили. Дама бубей.

— Дама.

— Король.

— Ещё дама.

— Блин… взяла.

— Вот и моя в Белоколодецк не отпускает, — находит родственную душу Лида.

— Это только кажется, что журналист, это романтика, — говорит Подосинкина, — а потом отправят тебя по распределению, дадут таких вот оболтусов, — она кивает на меня, — и делай с ними газету.

— Не место красит человека, а человек место, — немного назидательно говорит Леман. — Что мешает сделать твою районку лучшей в области? Не обижайся, но твоя карьера ещё только начинается.

— Много что мешает, — смурнеет Подосинкина, — Такое ощущение, что всё.

— Неправда, — говорю, — а я?

— Ты один и помогаешь, — приходит к неожиданной мысли редакторша.

— Алик, хороший! — кидается на мою защиту Надя. — Он нам с подругами, знаете какие снимки сделал?! Хоть на выставку отправляй.

— Я видела, — морщит нос Подосинкина.

— Видела, а в номер не поставила! — ловлю её я, — вот отвечай теперь перед народом! А то легко за газетой спрятаться.

— А мои правда на выставку отправляют, — находит повод похвастаться Лида.

— Кто-то мне фотосессию обещал, — вспоминает Леман.

— И мне тоже, — спохватывается Подосинкина.

— Вы мне хотя бы выздороветь дайте, — говорю.

— Да-да, конечно, выздоравливай, Альберт! — спохватываются они на несколько голосов.

— Ни о чём не волнуйся…

— Кушай хорошо…

— Что тут за шум?! — распахивает дверь медсестра и застаёт всю нашу компанию с картами в руках, — Что за безобразие!? Что за бедлам в медицинском учреждении! Больного разрешается посещать по одному, а не целым кагалом. Я на вас буду главврачу жаловаться! Он быстро это всё прекратит.

— Мне пора, Алик!

— И мне тоже, мы пойдём, Альберт!

— Выздоравливай, Альберт!

— Что тебе ещё принести, может, пирожных?

— Ты глупая?! Оно растает по такой жаре!

— От глупой слышу!

Моя палата быстро пустеет. На лицах у всех моих посетительниц я замечаю одинаковое, слегка виноватое, но довольное выражение лица, как у нашкодивших подростков. Даже, к моему удивлению, у заведующей универмагом Людмилы Прокофьевны Леман.

Наивные мужчины считают, что женщины красятся, наряжаются, проводят долгие часы в магазинах и салонах красоты, чтобы привлечь их внимание. Глупое заблуждение. Ни один мужчина не способен понять и проникнуться всеми гранями этого высокого искусства.

Только другая женщина может оценить по достоинству свою потенциальную соперницу. Закатайте губы, мужики! Лишь друг друга замечают они на улицах и на вечеринках, в любой новой компании или на пляже.

Мужские комплименты, цветы, подарки и даже предложения «руки и сердца» служат лишь призом зрительских симпатий в извечной борьбе за совершенство. Мужчина, только повод, который разжигает это соперничество.

Так что на низком, всего в три ступеньки, крыльце Берёзовской больницы, Марина Подосинкина успела с точностью до рубля прикинуть стоимость брючного костюма и кремовых туфель Леман, разумеется, не в магазине, там такие шмотки не достать.

Лида задумалась о том, сколько времени тратит Подосинкина на поддержание своих кудряшек в состоянии мнимого беспорядка.

Леман прикидывала, сверкают ли в ушках студенки Нади стекляшки, или настоящие бриллианты, и её опытный глаз склонялся ко второму варианту.

А ещё все трое скрепя сердце оценили безупречную фигуру Лиды Лиходеевой.

— А, может, съедим по пирожному? — неожиданно предложила Леман.

— Где? — вздохнула Подосинкина.

В её голосе отразились сразу и грусть столичной жительницы, и отношение ко всему берёзовскому общепиту сразу.

— Я не против, — заявила Надя, — только у меня с собой денег нет.

Её первоначальное смущение к этому моменту полностью улетучилось.

— О сколько нам открытий чудных… — с выражением проговорила Леман, открывая ключом водительскую дверь «Волги», — садитесь, девчата, я угощаю.

— Ого, это ваша? — Лида благоговейно погладила обивку сиденья.

В её списке «хотелок» для будущей «богатой» жизни появилась новая жирная графа.

— Наша-наша, — усмехнулась заведующая, — поехали.

Ей, обычно хладнокровной и равнодушной, отчего-то была очень приятна эта неприкрытая зависть.

— Нравится? — спросила она Надю, которая по-хозяйски запрыгнула на переднее сиденье, — ездила в такой машине?

— Да, — ответила студентка, — только у папы чёрная.

«Точно, брюлики в ушах», — подумала Леман. Глаз по-прежнему алмаз.

Ехали они недолго, скорее просто машину перепарковали. «Волга» остановилась перед приземистым зданием фабричной столовой.

— Фу, — скривила нос Лиходеева.

В детстве она часто обедала здесь с мамой. Кормили вкусно, но обстановка была самая обычная — «столовская». Старые пластмассовые «разносы», резаный хлеб, наваленный горкой, скрипящие металлическими ножками по полу, старые табуретки.

— Да, на «Метрополь» не тянет, — согласилась Подосинкина.

— И даже на «Восход», — продемонстрировала Надя знание ресторанов областного центра.

— Идём за мной, — распорядилась Леман с улыбкой Али-Бабы, готового сказать «сим-сим, откройся».

Они прошли через пустой зал с гулким эхом, которое гуляло словно в пещере. Время обеда прошло, и только в глубине кухни слышались отголоски разговора.

— Вы куда это собрались?! — послышался пронзительный женский голос. — Закрыто!

Подхваченный эхом, казалось, он звучит со всех сторон сразу. Лида и Надя по привычке втянули голову в плечи. Обычно именно такие голоса сулят неприятности. Забавно, что такая же реакция наблюдалась и у Подосинкиной.

— Мы к Марии Фёдоровне! — не смутилась Леман, — не узнали меня?

— Ой, Людмилочка Прокофьевна, — вынырнувшая непонятно откуда толстуха тут же расплылась в улыбке.

Её возраст было трудно определить из за чрезвычайных габаритов. С одинаковым успехом ей могло быть и тридцать, и сорок пять.

— Мария Фёдоровна в отъезде, но мы и без неё вас встретим… проходите, пожалуйста.

Через минуту они сидели в отдельном уютном зале, за столом на восемь персон покрытом белоснежной скатертью. На стене негромко мурлыкала радиола. Рядом на репродукции Серый Волк нёс куда-то Ивана Царевича, а в глубине и под самым потолком таращило пластмассовые глаза чучело глухаря.

— А я и не знала о таком месте, — ахнула Подосинкина.

— Нелюбопытная ты, оказывается, Марина, — подначила её заведующая, — а ещё журналистка.

— Многое в жизни не то, чем кажется, — неожиданно выдала Надя глубокомысленную фразу.

Лиходеева молчала, вонзив зубы в свежий эклер.

— Наполеон будете? — вновь возникла толстуха, — свежий, только что для кулинарии сделали.

— Несите, — распорядилась Леман, — и «картошку» не забудьте. Она здесь замечательная, — поделилась она с остальными, словно по секрету.

Вместе с «Наполеоном» на столе появилась бутылка болгарского вина «Медвежья кровь» и расписной электрический самовар.

— Тебе вино нельзя, ты несовершеннолетняя! — редакторша накрыла стакан Лиды ладонь.

— Что за несправедливость, — надула губы Лиходеева. — Парни, вон водку пьют в моём возрасте, а мне нельзя.

— Кто пьёт?

— Да хоть Алик! — язык у Лиды был без костей, — говорят, он пьяный был, когда его порезали.

— Неправда, — возмутилась Подосинкина, хотя сама подробностей не знала.

— Он со свадьбы шел, — тоже пришла на защиту Леман, — Фотографировал там. А на свадьбе приходится пить даже язвенникам и трезвенникам.

— Алик коктейли любит, — сказала Надя, — И делать их умеет. «Куба Либре». Вкусные.

Манера у неё была такая, сказать что-нибудь неожиданное, а потом молчать, глядя на реакцию.

— Так вот зачем он у меня пепси-колу спрашивал, — засмеялась Леман, — Так и не забрал, кстати. Значит, где-то еще отыскал.

— Странно, что он этого грабителя не отметелил, — сказала Надя, — у нас на раскопках, на него старшекурсник полез. Так Альберт с ним меньше, чем за минуту справился.

— И меня он от хулигана спас, — вспомнила Марина, — а, я потом его из милиции.

Здесь она немного приукрасила историю. Хотя без помощи Подосинкиной Алику пришлось бы совсем туго.

— А за меня… — Лида хотела рассказать, как Ветров дрался из-за неё с Копчёным, но испугалась, что эта драка напрямую связана с ночным покушением, — А мы с ним встречаемся! — брякнула она с досады.

— Странно, а мне говорил, что нет… — задумчиво произнесла Подосинкина.

— Мы… мы скрывали свои чувства!

— Говорят, он тебя фотографировал? — спросила Надя. — Правда?

— Да!

— Фотографы не влюбляются в своих моделей… для них это искусство… они ничего не чувствуют…

— Тебя тоже фотографировал!

— Это другое!

«Мне он тоже фотосессию обещал», думала, раскрасневшаяся от вина Няша, «Хотя, как обещал… потребовал». Она вспомнила удивительно сильные руки этого молодого парня, практически мальчишки, и покраснела ещё сильнее. «Может… отказаться?… раз такое дело… хотя, зачем это мне?»

Нам не дано понять то, о чём женщины думают на самом деле.

Поэтому мы даже не догадываемся, почему редактор газеты «Вперёд!» Марина Подосинкина по дороге домой заглянула в магазин, и за неимением «Старого Таллина» приобрела «Рябину на коньяке». Заранее сочувствуем на утро её блондинистой голове.

Почему, сделав по дороге в Кадышев изрядный крюк, и выехав на шоссе, Людмила Леман разогнала свою белую «Волгу» до ста двадцати километров в час, и переключив радиолу с «Маяка» на «Юность» улыбалась и покачивала головой в такт бодрым мелодиям.

Почему студентка Надя, считавшая встречу в Берёзове милым летним приключением, решила обязательно положить в следующую кружку с земляникой записку с номером своего городского телефона.

Зато мы точно знаем, кто из них не витает в мечтах, а твёрдо стоит на земле. Лида Лиходеева направилась вовсе не домой. Нет, она пошла в библиотеку. Алик хотел «Советское фото»? Он его получит!

В библиотеке её дела поначалу не заладились. Бабуля-библиотекарша очень долго искала карточку Лиходеевой в отделе абонемента. А когда нашла, выяснилось, что за ней числится «Золотой ключик», который Лиза не сдала с третьего класса.

— Дочитала, милая? — съязвила бабуля, — или ты только картинки там смотрела?

Пришлось всё таки бежать домой и искать нужную книгу. К счастью, домашняя библиотека у Лиходеевой невелика. «Золотой ключик» составлял её треть.

Но доверие библиотекарши она уже утратила, и та категорически отказалась выдавать на руки «сурьёзный журнал». Вдруг Лиза из него картинки ножницами повырезает и на стенки себе понавешает.

— Это не мне, — отчаявшись, объяснила Лиза, — однокласснику моему, Альберту Ветрову.

— А-а-а, — улыбнулась бабуля, — худой такой, светленький? Классику любит. А чего он сам не пришёл?

Выпускников в Берёзове не так много, поэтому Лида охотно закивала.

— В больнице он лежит, — Лиходеева добавляет жалости в голос, — и даже там о работе думает. Фотограф он.

— Ну ладно тогда, — библиотекарша сменила гнев на милость, — на днях как раз свежий номер получили. Июньский.

Она положила журнал «Советское фото» на стойку и у Лиды замерло сердце. Она схватила журнал, и прижав его к груди, бросилась прочь.

— Куда?! А записать?! Что за безобразие! — закричала ей вслед бабуля.

Но Лиза её не слышала. Она мчалась к больнице не разбирая дороги. Даже бросившаяся навстречу медсестра не смогла её остановить. Лида каким-то ловким баскетбольным движением прошмыгнула под её раскинутыми руками и ворвалась в палату.

— Смотри! — Лида тычет мне в руки журнал, — Алик, ты чудо! Ты смог! Ты обещал и сделал… А-а — аа… Я тебя обожаю!

На обложке июньского номера журнала «Советское фото», вытянувшись по струнке перед прыжком в воду, стоит на носочках Лиходеева.

«Точно, ведьма», — приходит в голову первая мысль. Хотела на обложку, и вот… При этом отчётливо понимаю всю нелепость ситуации. Я никуда ничего не отправлял…

Отбиваюсь от Лиходеевой, которая пытается присосаться к моим губам, и переворачиваю страницу.

«Фото на обложке», написано там.

«Комсомолка». Автор: А. Орлович.

Алик в своём ответе использует реальные прокатные названия Советских фильмов на Западе.

Специально для читателей НЕфотографов хочу показать, на что способен широкоугольник в прямых руках. Автор — гениальный Игорь Булгак.

Анжела Дэвис — коммунист, борец за права чернокожего населения США.