Автор фиксирует состояние и положение дел в российской тюрьме на период 2022 года. Описание жизни за решеткой женщин, бывших сотрудников правоохранительнынх органов, иностранцев, состояния тюремной медицины. И отдельная глава про самые пыточные регионы, где я побывала недавно в рамках проверок СПЧ. Про пытки там вообще отдельно, и это тоже важно зафиксировать на нынешний момент — как общество и государство борется с этой бедой. Много цифр, фактов и реальных историй.
В качестве приложения в книге дан «путеводитель» по московским тюрьмам, письмо-обращение автора к президенту РФ и его ответ.
1.0 — создание
Эта книга — настоящие тюремные хроники. Здесь не выдуманные, а реальные истории и описания российской тюрьмы в 2022 году. Этот роковой год вошел в историю, о нем уже написали и еще напишут политологи, социологи и т. д. Я же хотела зафиксировать его через призму российской тюрьмы. Очень надеюсь, что книга будет не только интересна широкому кругу читателей, но и полезна криминологам, депутатам, чиновникам и судьям — чтобы они могли, опираясь на эти данные и рассказы, менять тюремную систему.
Книга состоит из четырех частей. В первой я описываю ситуацию в московских СИЗО, в том числе уровень тюремной медицины и проблемы с условиями содержания. 2022 год неприятно поразил переполненностью СИЗО. Я рассказываю, как люди выживают в экстремальных условиях: заключенные спят на полу или по очереди, многим не хватает не только матрасов, но и подушек. Особенно интересно это было проследить на примере СИЗО № 4 «Медведь». Именно в «Медведе» сегодня самый, скажем так, необычный состав заключенных: в прошлом священники и полицейские, сотрудники ФСБ и председатели судов… Многие из них были идеологами или же просто были частью системы.
Описание женского СИЗО и истории женщин, которые живут в ожидании приговоров по пять (!) лет, многих наверняка шокируют. Но это то, что нужно знать.
В книге много статистики. Кстати, вы, возможно, удивитесь, узнав, что треть московских заключенных — иностранцы. Об их «приключениях» я рассказываю отдельно.
Вторая часть посвящена проверке СИЗО, колоний и тюрем регионов с самой дурной славой. И в ней я поднимаю тему пыток (в том числе с рассказами очевидцев). В составе группы членов Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека (СПЧ) я побывала в саратовской тюремной туберкулезной больнице, которая стала символом расчеловечивания.
«Что помогло вам выдержать пытки?» — «Я смотрел на тех, кто мучил меня, и благодарил Бога, что я не на их месте». Этот диалог состоялся у меня с одной из жертв пыток. Сколько их было за последнее время… И у каждой такой пытки были «режиссеры», имена которых в «титрах» уголовных дел не всегда значились. Люди, которые заявляли, что стали жертвами пыток, сейчас подвергаются репрессиям, против них возбуждают уголовные дела за ложный донос. Как выражаются правоохранители, это «ответка». А за извергов-мучителей (в том числе уже признанных преступниками судом) грудью вступаются их коллеги.
Третью часть я посвятила великому подвижнику-правозащитнику Андрею Бабушкину и самой необычной тюремщице эпохи.
Наконец, четвертая часть — о тех революционных изменениях, которые происходят с тюрьмой всего пару раз в столетие и которые случились в 2022 году: о появлении новых ПВР (правил внутреннего распорядка) и участии осужденных в специальной военной операции (в том числе о попытках, правда безуспешных, пожизненно осужденных попасть в зону СВО).
Вы когда-нибудь задумывались над тем, когда появились тюрьмы? Кажется, что они существовали во все времена. Мы настолько привыкли к соседству с местами строгой изоляции, что даже не задаемся вопросом, есть ли им альтернатива. Тюрьма для нас — атрибут обычной социальной жизни, а сама ее концепция, как кажется, не требует аргументации и доказательств ее убедительности. Между тем тюрьме в ее современном понимании и целеполагании меньше трех столетий. Конечно, в древности тоже были тюрьмы, но на протяжении долгого времени они оставались исключительно местом заточения и растянутой во времени мучительной смерти. Например, в империи инков тюрьмы считались страшнее казни: в них обитали хищные птицы и звери, ядовитые змеи и насекомые. Если заключенному удавалось пережить в этом аду назначенный судом короткий срок, его признавали невиновным и освобождали. В России XVII века «арестанты внутри стен тюрьмы представлены были сами себе, правительство принимало меры лишь против их побегов. Даже тела умерших колодников государство в то время не считало возможным хоронить…»[1]
Со временем лишение свободы приобрело новый смысл: возникла цель исправления. Появились современные тюремные здания, была регламентирована пенитенциарная служба. Но намного ли существующие сегодня тюрьмы отличаются от тех, что были у инков? Изменилась ли сущность тюрьмы? Или она осталась тем же тотальным институтом, полностью подчиняющим себе личность осужденного? Можно ли достичь исправления в условиях изоляции? Ответы на эти сложные вопросы, на мой взгляд, пытается дать Ева Меркачёва.
Каждый приобретающий огласку (в том числе благодаря Еве) случай насилия в исправительных учреждениях и следственных изоляторах неизменно воскрешает дискуссию о реформе пенитенциарного ведомства. В качестве панацеи, например, предлагается идея разделения функций охраны и исправительного воздействия. В погонах — охрана, а в деловых костюмах — гражданский пенитенциарный чиновник. Надо сказать, что ни один из существовавших проектов тюремной реформы не дал значимого результата. Да и тюрьму начали реформировать на следующий день после открытия первой из них. При этом «веками слово в слово повторяются одни и те же фундаментальные принципы… всякий раз они выдают себя за наконец-то найденную, наконец-то признанную формулировку принципов реформы, которой прежде всегда недоставало»[2].
На самом деле, реформировать надо не столько учреждения, сколько профессиональное сознание. Во-первых, нужно признать, что тюрьма отнюдь не главное средство противодействия преступности и что она когда-нибудь может уступить свое место другому наказанию, точно так же, как когда-то тюрьма заменила собой членовредительские санкции.
Во-вторых, важно помнить, ради чего мы тратим столько ресурсов на содержание пенитенциарной системы. Каждый раз я предлагаю студентам, приступающим к изучению уголовно-исполнительного права, простую фабулу на тему реализации одного из прав осужденных. И каждый раз неизменно слышу от кого-нибудь из них: «Зачем им такое-то право, они же преступники?» Слышу я эту фразу и в профессиональной среде. «Какие могут быть у них права, они же преступники?»
Нельзя сказать, что в российской тюрьме ничего не меняется. Отнюдь. Мы сегодня являемся свидетелями одной из самых серьезных трансформаций уголовно-исполнительной системы. За последнее десятилетие были закрыты сотни учреждений, не соответствующих минимальным стандартным требованиям, радикально сократилось и число осужденных. На 1 августа 2022 года в российских исправительных колониях, тюрьмах и СИЗО содержались 465 347 человек, из них четверть — в СИЗО (114 172 человека). Это исторический минимум в новейшей истории! Так, например, в 1986 году число находящихся в местах лишения свободы составляло 2 356 933 человека, в 1991 году — 1 254 247, в 2000 году — 1 092 000. Россия, много десятилетий занимавшая третье место в мире по тюремному населению, переместилась на пятое место. А по количеству заключенных на 100 000 человек — в третий десяток.
Теперь важно, чтобы трансформация привела к качественным изменениям системы в целом. Интервью и поездки Евы Меркачёвой способствуют этому. Они позволяют взглянуть на мир тюрьмы изнутри, понять ее сущность, увидеть человека тюрьмы. Здесь речь идет не только об осужденном, но и о его близких, а также о сотрудниках исправительных учреждений. Этот мир может показаться пугающим и полным жестокости и несправедливости, но в нем же можно увидеть и доброту, и надежду, и простые человеческие эмоции.
Книга «Кому на Руси сидеть хорошо? Как устроены тюрьмы в современной России» — новая работа известной российской журналистки (титулованной за очерки в газете «Московский комсомолец» званием «Золотое перо России»), активного правозащитника, члена Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) города Москвы, члена Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека Евы Меркачёвой. Книга родилась на основе публикаций автора в ее родной газете. Недавно из печати почти одновременно вышли две ее книги — «Град обреченных»[3] и «Тесак, Фургал и другие»[4]. Обе посвящены трудной для общества теме — проблеме смертной казни как уголовному наказанию и тюремному миру осужденных за самые тяжкие и опасные преступления. Обе — в контексте главного вопроса о том, оправдан ли существующий в России запрет на применение смертной казни к таким преступникам. Ответ на него непрост, так как вряд ли еще какая уголовно-правовая проблема волнует людей (в равной мере юристов и неюристов) так, как проблема смертной казни. Сколько высказывается доводов за и против такого вида наказания!
Новая книга продолжает тему тюремной жизни современной России, однако привлекает внимание к другой категории «сидельцев» тюремных учреждений. А именно — к обвиняемым в самых различных преступлениях, но оказавшихся в жестких условиях тюремного быта по одному лишь подозрению в их совершении. Речь идет о лишении свободы находящихся в так называемых следственных изоляторах (СИЗО).
Автор сумел нащупать больное место нашей тюремной системы (уже постсоветского времени) — ее перенаполняемость. Так, например, даже через пять лет после принятия действующего и поныне Уголовного кодекса Российской Федерации в местах лишения свободы (а также в местах предварительного заключения), согласно официальной статистике, ежегодно находилось около миллиона и даже более человек. Это не могло не иметь негативных последствий, в том числе привело к криминализации значительной части населения России, ухудшению условий содержания осужденных (не хватало, например, «койко-мест» в колониях и тюрьмах, а также нормального питания).
И не сразу, а с большим трудом законодателю и судам все-таки удалось сократить «тюремное население». Так, к началу 2017 года число лишенных свободы в России достигло своего исторического минимума: в колониях и тюрьмах содержалось 523 000 человек (а не ежегодных около миллиона). Невероятно, но факт: некоторые колонии даже стали закрываться за ненадобностью (процесс этот, судя по официальным данным, продолжается до сих пор).
Существует, однако, одно но: для следственных изоляторов такая динамика наполняемости, по наблюдению автора книги, нехарактерна. И описанная выше проблема вернулась именно в СИЗО. И главное то, кто пострадал и продолжает страдать от этого, — лишенные свободы в этих учреждениях женщины. Так, по подсчетам Евы Меркачёвой, именно там в 2022 году встретили Новый год и Рождество почти 900 представительниц слабого пола, в том числе беременных и имеющих малолетних детей. «Примерно треть из них могли бы провести его с близкими под домашним арестом или под подпиской о невыезде, потому что совершили нетяжкие преступления. Но не сложилось… Трижды не сложилось: сначала следователь, потом прокурор и наконец судья посчитали, что решетки этим женщинам подходят больше новогоднего убранства». Автор приводит в пример «экономическую камеру», так как в ней находятся женщины, арестованные по подозрению в совершении именно экономических преступлений — мошенничества, присвоения и др. В ней 29 человек, из которых у 16 есть дети, а восемь из них — официально многодетные матери. По приблизительным подсчетам Евы, обитательниц только этой камеры ждет дома около 40 детей. Но те, кто отправлял за решетку их мам по подозрению в совершении ненасильственных (и еще не доказанных!) преступлений, вряд ли это учитывали.
На что жалуются эти лишенные свободы и возможности общаться с детьми женщины? Главное — на то, что нередко дожидаются приговора пять лет (!). Примеров достаточно. Вот один из них: «В этом СИЗО я с марта 2017 года, — рассказывает молодая женщина. — Я все еще не осуждена: за эти пять с половиной лет дело так и не доходило до приговора».
Переполнены не только женские СИЗО, но и мужские (там «перелимит» еще больше). Так, в «Матросской Тишине» заключенные спят даже на полу. Среди них десятки людей с тяжелыми заболеваниями, которые также могли бы остаться под домашним арестом до вынесения приговора. И все они точно знают: шанса на диагностику и лечение у них фактически нет, а единственный способ выжить — признать свою вину.
Впрочем, и это не гарантирует свободы. Так, например, в СИЗО «Лефортово» был помещен известный ученый — профессор Дмитрий Колкер. У него был рак в 4-й стадии. Но его, не способного самостоятельно передвигаться и питаться, находившегося на аппаратах жизнеобеспечения, вывезли из больницы. В тот же день судья арестовал Колкера, поверив в то, что в госпитализации тот не нуждается (хотя на руках были документы, где говорилось, что возможности хирургии и химиотерапии исчерпаны). А потом ученого на самолете доставили в Москву, в СИЗО «Лефортово». Автор задается вопросом: «Как можно было отключить больного от аппарата жизнеобеспечения и везти нетранспортабельного человека на самолете в другой город?» Результат: «В ночь с 1 на 2 июля 2022 года Колкера из "Лефортово" экстренно доставили в ГКБ № 29, где в 2:40 он скончался».
Следует отметить, что Ева Меркачёва при описании существующего тюремного режима в СИЗО постоянно задается вопросом, до каких пределов возможны ограничения в них свободы. Когда они допустимы (а может быть, и необходимы), а когда являются лишь неоправданной жестокостью? Можно ли считать находящихся в них лиц
Автор книги исходит из того, что герои ее очерков — это лишь подозреваемые в преступлениях, которые, может быть, виновны в инкриминируемых им деяниях, а может быть, и нет. И книга служит своего рода рекомендацией для оказавшихся в таком сложном положении. Она о том, как вести себя в СИЗО, как пройти курс тюремного выживания. Автор сформулировала ряд правил поведения (на основе пережитого как теми, кому удалось добиться справедливости, так и теми, кто отбыл назначенные судом сроки лишения свободы). Их много, и любой читатель ознакомится с ними не без пользы для себя. В их числе призыв использовать время нахождения в СИЗО для поддержания своей интеллектуальной формы: «Больше читайте, много читайте, но не желтую прессу… Соблюдайте общепринятые правила общежития. Проявляйте уважение к окружающим людям, в том числе и к сотрудникам тюремного учреждения. Регулярно занимайтесь физическими и интеллектуальными упражнениями. А главное — сохраняйте человеческие качества. Главное — остаться человеком!»
В качестве эксперта-советника по вопросам пребывания в СИЗО автор привлекла экс-следователя Следственного комитета России Андрея Гривцова (тот побывал за решеткой в качестве обвиняемого, но позже был полностью оправдан). И, увы, его опыт лишь подтверждает, к сожалению, не потерявшую актуальности пословицу о том, что в России от сумы и тюрьмы зарекаться нельзя. Всякое может быть.
Хотя, как говорится, и капля камень точит. И старания Евы Меркачёвой как автора журналистских расследований и книг не пропадают даром и доходят иногда и до законодателей, и даже до президента РФ (вспомним хотя бы его поддержку продвижения журналистом закона «о пытках» и возможного — вместо содержания под стражей — применения к подозреваемому домашнего ареста или «браслетов»). Так, в «Московском комсомольце» от 28 августа 2022 года сообщалось, что сенатор А. Клишас публично обратил внимание на такой юридический нонсенс: условия в СИЗО — как в колонии строгого режима, а строгий режим для женщин Уголовным кодексом не предусмотрен в принципе, т. е. еще не признанные виновными женщины (которые, возможно, будут оправданы) содержатся в таких строгих условиях, которые для них не предусматриваются даже после приговора. Так что браво, Ева! Как юрист-криминалист, более полувека посвятивший исследованию проблем уголовного права, только поражаюсь твоему мужеству и настойчивости.
Книга написана с откровенным сочувствием к узникам следственных изоляторов. В этом отношении круг предшественников у автора достаточно ограничен. К вершинам можно отнести: «Остров Сахалин» А. П. Чехова как проявление гражданского и литературного подвига писателя; пьесу «На дне» М. Горького, подвижническую деятельность тюремного врача Ф. П. Гааза (что-то мы не видим такой фигуры в сегодняшней тюремной медицине) и, наконец, А. Солженицына с его «Одним днем Ивана Денисовича» и «Архипелагом ГУЛАГ».
Книга Евы Меркачёвой продолжает эту гуманистическую традицию, а я вслед за автором повторю давнюю (применительно к обсуждаемым проблемам) истину, что «милосердие выше справедливости», и поздравлю журналиста и писателя с новым творческим успехом.
Увы, сегодня уже мало кто исключает для себя гипотетическую возможность оказаться за решеткой. Ученый, преподаватель, инженер, бизнесмен, продавщица — неважно, кто вы по профессии, — поместить в СИЗО вас могут и за дело, и по злому умыслу, и по ошибке. Я собрала рекомендации о том, как правильно вести себя за решеткой, если, не дай Бог, туда приведет судьба. Сразу оговоримся: речь идет о следственном изоляторе, где содержатся только обвиняемые в преступлении, но не признанные преступниками.
Как в шутку выразилась бывший аналитик УФСИН по Москве Анна Каретникова, главные рекомендации для новеньких собраны в песне под названием «Первоход». И действительно, в ней поэтапно расписано все, что обычно происходит с арестантом. Но мы расскажем об этом подробнее и устами тех, кто сам прошел через испытание тюрьмой или же знает об этой системе изнутри (т. е. там работал).
Итак, начать нужно с самых азов, а именно с изолятора временного содержания (ИВС относится к системе МВД), в котором подозреваемый может находиться до 72 часов, пока судебный орган не вынесет постановление о его дальнейшей судьбе.
Никто не знает, кто нарисовал этот добрый рисунок в камере московского СИЗО, но он согревает сидельцев уже много лет
«Передать на словах аромат камер ИВС просто невозможно, — говорит экс-арестант, ныне бизнесмен Михаил Мигаев. — Это смесь дешевого плесневелого табака, цементной пыли и мочевины. Но знайте, что через сутки вы перестанете его чувствовать, так что потерпите. И будьте готовы к мелодичному журчанию вечно текущего бачка унитаза, а главное — к тому, что ночью спать придется при ярком свете».
«В зависимости от тяжести статьи и оперативного сопровождения по вашему делу вы будете содержаться в камере одни либо с кем-то. Скажу до безобразия банальную вещь, которую все знают из кинофильмов: в тюрьме никогда и никому не доверяй. Многие в экстремальной ситуации об этом забывают, потому что мозг, да и весь организм, работает совершенно по-другому.
"Наседка" (так называют тех, кого специально подсаживают к задержанному) будет выспрашивать о вас все — из какой вы семьи, есть ли деньги дома и кто может за вас заступиться. Если даже сосед не "подставной", то кто сказал, что он не использует любую информацию о вас против вас же?
Песня "Первоход", к слову, заканчивается поучительным сюжетом: освободившись, юноша приходит в свой дом, который ограбил, по описанию, тот же человек, что был с ним в одной камере. Так что тут впору вспомнить советский плакат со строгой женщиной в косынке и надписью "Не болтай!".
Можете рассказать о себе, но избегайте подробностей по делу и уж тем более темы вашей вовлеченности в оное. В тюрьме мало секретов, и любое сказанное вами слово к вечеру разойдется по всем камерам, а возможно, и по кабинетам. По признанию самих оперативников, очень большой процент раскрываемости нюансов по делам происходит именно в стенах СИЗО. И именно поэтому мобильная связь в тюрьмах никогда не будет запрещена (она нужна оперативникам, чтобы слушать заключенных)».
«Если вы знаете, что дело дрянь, то в камере можно сразу переходить к изучению основ выживания в тюрьме, — говорит Мигаев. — Ваш стереотип поведения должен перестроиться под новые реалии. Ну кому на свободе необходимо знать, как из полиэтиленового пакета высокого давления сплести себе шнурки? Кто на воле задумывается о типах пакетов — ПНД или ПВД, какой из них лучше и для каких задач? Даже многие электрики коммунальных служб, уверен, не знают, как сделать из одноразового бритвенного станка кипятильник и вскипятить воду в камере без розеток. А за решеткой все это — ценнейшие знания».
«Научитесь терпению и старайтесь абстрагироваться от мыслей по делу. В СИЗО все делается очень долго. Просидеть 10 часов в металлическом автозаке — обычная вещь, потому всегда одевайтесь по сезону, а зимой даже теплее обычного.
Все время содержания в заключении ваша психика и нервная система будут неумолимо страдать, вместе с этим упадет иммунитет, и вы станете легкой добычей для любой бактерии. Не дай Бог, этот нервяк приведет к онкологии или туберкулезу. Поэтому самое главное — максимально заставить себя не переживать и не волноваться. Родным на воле вы ничем не поможете, переживать о детях и пенсионерах-родителях можно, но в разумных пределах, чтобы это не превращалось в "шизу" и не вызывало сердечные приступы».
«После обыскных мероприятий арестанта ждет флюорография, разговор с терапевтом, стоматологом, психологом и забор венозной крови. Никогда не бойтесь и не стесняйтесь требовать соблюдения ваших прав на здоровье. Врач обязан вскрывать одноразовые средства для инъекций у вас на глазах. Если вы сомневаетесь в стерильности прибора или рук медработника, смело требуйте исправления недочетов. Никто вас за это бить не станет. В подобных местах велик процент ВИЧ-инфицированных и больных многими другими заболеваниями, подхватить которые не составит труда, а медчасть наших казенных учреждений никогда не отличалась повышенной заботой о здоровье "клиентов". Ваше здоровье — в ваших руках».
«Не проявляйте агрессию и неуважение к сотрудникам изолятора. Не они вас посадили, они всего лишь исполняют свои служебные обязанности, так что на них срывать злость не стоит. Так вы только настроите их против себя и получите "ответку". У них очень много законных рычагов воздействия на вас, и, поверьте, все они работают безотказно.
Если вас попросят во время обыска раздеться, разденьтесь. Можете попросить ширмочку. Если откажут или ее нет в наличии, не спорьте. И ничего зазорного в том, что вы пару раз присядете на корточки, нет. Сотрудник это делает не из желания вас унизить — он должен убедиться, что вы не прячете ничего запрещенного в заднем проходе. Это стандартная процедура.
К вам присматриваются с первых минут и делают выводы, возможно ли с вами сосуществовать в рамках единого микрогосударства. Если сотрудники будут вам доверять, это очень хорошо. У вас будет меньше хлопот, вас не будут дергать по пустякам, вашу камеру и ваших сокамерников будут обыскивать менее щепетильно, станут закрывать глаза на дневной сон под одеялом, просмотр телевизора после отбоя и многие-многие подобные мелочи, которые в тюрьме скрашивают вашу жизнь, вроде ножика для резки овощей или зажигалки».
«Дальше вас будет ждать карантин. До пандемии он мог занять как месяц, так и пару суток. Если тюрьма, так скажем, слаборежимная и сидельцам многое позволяется, то в карантине обязательно будет "смотрящий" — авторитет, выбранный криминальным сообществом и контролирующий ситуацию в конкретном учреждении. Как правило, в новичках его ничто так сильно не интересует, как их финансовое состояние на воле. Весь остальной "лоск" про арестантское единство и взаимовыручку не более чем лапша, которую вешают на уши наивным молодым романтикам.
Сотрудники во время обязательной процедуры — ежедневного обхода камер
Случай из моих наблюдений. Прибыли в карантин. Камера на 20 человек. Заполнена процентов на 80. Все познакомились и отписались в соседнюю камеру "смотрящему". Через некоторое время от нас забирают одного молодого человека, который только что прибыл с нами, и переводят в соседнюю камеру. Как я потом выяснил, он был из состоятельной семьи, интеллигент-айтишник, который не умел постоять за себя.
Через некоторое время "смотрящий" через раздатчика пищи присылает ему телефон, чтобы тот мог совершить пару звонков родным и поговорить с ними. Не успел парень набрать номер, как открывается "кормушка" и сотрудник изолятора требует отдать телефон. Естественно, молодой человек, который впервые оказался в тюрьме и никогда не слышал о ее порядках и укладе, телефон отдал. Но по тюремным понятиям он совершил страшный проступок — отдал "запрет", за который надо драться, рискуя нарисовать себе еще одну статью УК.
Естественно, сразу началось откровенное вымогательство со стороны "смотрящего" за то, чтобы он замял дело перед "братвой". Попадая в подобную ситуацию, подозреваемый сразу ставит себя в уязвимое положение и перед заключенными, и перед оперативным составом учреждения. Теперь его могут шантажировать и те и другие. Повезет, если рядом окажется человек, который не даст подобному беспределу и произволу случиться и подскажет, как действовать в сложившейся ситуации. Конечно, все это "качалово" за дальнейшую судьбу виноватого приправляется патетической философией о святом единстве и справедливости, которая на поверку оказывается очковтирательством».
«Читайте много, но не все подряд. Постарайтесь полностью исключить желтую прессу в стиле "загадок и тайн человечества". Это мусор, который забивает голову. Читайте только днем при естественном освещении — так вы дольше сохраните зрение. Советую выписывать исключительно экономическую и научную прессу.
В заключении человек деградирует семимильными шагами. Рынок и научные достижения меняются стремительно. Проведенный в тюрьме год равен трем на воле. Выйдя на свободу, вы ощутите, как рынок и ИТ-технологии оставили вас далеко позади. Чтобы этого не случилось, делайте упор на изучение рыночных процессов и цифровой экосистемы.
Очень сильно помогает поисковая теория Ротенберга. Ученые вывели закономерность, исследовав здоровье узников в годы Второй мировой войны. Совершенно здоровые люди, которые в лагере вели апатичный образ жизни и ничем полезным себя не занимали, обрастали кучей хронических заболеваний. И наоборот, те, кто попадал в лагерь с какими-то недугами, но поддерживал в себе оптимистический настрой и духовную гигиену, удивительным образом дожили до победы практически здоровыми.
В первые года два в тюрьме человеку хочется много общаться, и он совершенно не сегрегирует контингент. Он стремится просто забыться в потоке круглосуточного разговора, лишь бы не думать о своей проблеме. Мой совет: не допускайте этого. Все равно рано или поздно адекватный осужденный приходит к выводу, что не хочет общаться ни с кем, кроме трех-пяти человек, от которых он может получать интеллектуальную пользу и психологическую поддержку. Не забывайте, что даже на низшем этаже социального лифта вы по-прежнему являетесь частью социума и, выйдя на свободу, должны будете взаимодействовать со здоровыми членами общества.
Не обманывайте, не выдумывайте истории, всегда будьте самими собой. Люди, которые не первый месяц в СИЗО, прекрасно умеют считывать мимику, так что вы быстро прослывете сказочником. Да и ваша личность будет деформироваться от постоянной лжи и ношения маски».
«И это действительно мудрые слова в таких условиях. Не настраивайте себя на то, что вот-вот выпустят, разберутся, извинятся. Если это произойдет — вы счастливчик, но если все-таки свершится обвинительный приговор, этот удар ваш организм выдержит с наименьшим уроном».
Голуби — неизменные спутники арестантов, напоминающие им о свободе
Предпринимательница Наталия Верхова рассказала, как правильно вести себя в женских СИЗО.
«Они значительно мягче и человечнее, чем мужские аналоги, но сути это не меняет. В тюрьму человек всегда попадает один. Это одиночество чем-то похоже на смерть — приходит время посмотреть на себя и увидеть себя. И эта возможность несет в себе массу открытий.
Важная информация: врач на приемке в СИЗО — возможно, ваш единственный шанс что-то базово решить с медицинским жизнеобеспечением.
После оформления в СИЗО, душа, медосмотра и получения арестантского вещевого обеспечения вас переведут в карантин — это отдельная камера, где содержатся вновь прибывшие. Заход в камеру достаточно легок, поскольку ранее судимые содержатся отдельно, и вы попадаете в компанию таких же новичков, которые пока не сильно понимают, что и как устроено. Время карантина надо использовать по максимуму: подготовиться к грядущим испытаниям. Обычно на стенке камеры висят правила внутреннего распорядка (ПВР), которые необходимо тщательно изучить. Конечно, они там неполные, но и этого для начала достаточно.
В питерской "Арсеналке" (там мы называли местный СИЗО) на каждой утренней проверке сотрудники устраивали новичкам экзамен на знание ПВР. И это первое испытание — взаимодействие с сотрудниками. Да, второго шанса произвести первое впечатление уже не будет. Тут надо думать не о том, как на вас давят, а как вы будете себя вести под этим давлением.
Я видела много вариантов реакции новичков на этот экзамен: от отказа отвечать на вопросы (формально эти экзамены не очень законны) до безудержного плача из-за неспособности вообще что-либо соображать в этот очень стрессовый период жизни.
Мне было почти весело: я вычитала, что руки надо держать сзади только при движении и, стоя на проверке, цитировала ПВР, когда мне делали замечание про руки не за спиной. В ПВР есть замечательный пункт: выполнять законные (именно законные, а не какие-то другие) требования администрации СИЗО. Вот его надо запомнить обязательно!
А еще проверка — это возможность выудить хоть какую-то информацию из сотрудников СИЗО: как заказать продукты, как написать письмо, как попасть к врачу и т. д. Вывод: время карантина необходимо использовать для получения максимума информации о правилах и ритуалах. Эти знания помогут вам определиться с дальнейшим поведением.
Атмосфера в карантинной камере не самая веселая, много истерик, слез. Это все-таки женский СИЗО. Женщины делятся друг с другом крохами информации про правила в камерах, про "пресс-хаты", про злобных "старших" (главных в камере). Ни у кого нет практически ничего из вещей и еды, и это облегчает ситуацию — физические трудности всегда делают менее тягостными трудности моральные. И здесь у вас есть шанс потренировать поведение в необычной для вас среде — ошибки, совершенные в карантине, не так фатальны.
Важная информация: во время карантина проходит медосмотр, и он может стать последним случаем, когда вы видите врача в СИЗО. Поэтому постарайтесь все решить за этот формальный визит: взять разрешения на лекарства, назначения, справки о необходимости иметь трость, тонометр и прочее.
И вот самый страшный для новичков момент: заход в первую камеру. И неважно, что у вас произошло, как и почему вы оказались в тюрьме — сейчас надо думать о том, как жить дальше.
Главное правило: будьте самодостаточны. Если у вас чего-то не хватает, научитесь обходиться без этого. Лучшая линия поведения для новичка — молчать, смотреть и слушать. В каждой большой камере есть "старшая" — человек, от которого достаточно многое зависит во внутренней жизни камеры. И да, их кандидатуры согласовываются оперотделом СИЗО.
В "Арсеналке" отношение к новичкам суровое: нельзя разговаривать ни с кем, кроме "старшей", нельзя сидеть на постели, нельзя задавать вопросы на проверке, а очередь в туалет и за едой у новичков — всегда последняя. Такой испытательный срок длится от трех дней до недели. В это время новичок знакомится с правилами камеры и учится ее убирать.
Да-да, уборка камеры — очень непростое занятие. В одной из камер "Арсеналки" я увидела почти два десятка тряпочек разного назначения, которые ни в коем случае нельзя было перепутать.
Но человек очень быстро привыкает ко всему. На этой стадии терпение и выносливость — ваши лучшие друзья. В течение испытательного срока главное — спокойствие. И еще уважение к окружающим — именно оно встречается в тех стенах достаточно редко и ценится очень дорого. Не будет ни моральной поддержки, ни волшебных палочек — все придется создавать самостоятельно. Что бы ни происходило вокруг — терпение, такт и вежливость. Это непросто, потому что порой вежливые обороты речи воспринимаются как издевательство с соответствующими последствиями.
Важная информация: в условиях ограниченных ресурсов улучшение вашей судьбы может произойти только за счет ухудшения судьбы других.
После первых шоковых дней потянутся унылые будни. Дни в СИЗО похожи один на другой — серые и однообразные. Если вам "повезло" попасть в камеру с ворами и наркоманами, может статься, что книжки тут никто не читает, а некоторые и вообще читать не умеют. Дни проходят в бесконечных разговорах об одном и том же и за просмотром бесконечных сериалов. Но важно: беруши разрешены!
Из-за скуки все за всеми пристально наблюдают. Каждое ваше действие, хоть немного выбивающееся из общей колеи, будет многократно обсуждено и осуждено. Вывод: свою жизнь целесообразнее перевести в глубоко внутренний режим, выдавая наружу минимум информации. Все, что вам дорого, должно быть внутри вас. Постарайтесь ни к кому не привязываться. Видела огромное количество личных трагедий, когда двери камеры разделяют друзей.
Важная информация: надежда необходима, но надежда на кого-то другого ослабляет волю.
Один из самых острых вопросов для некурящих — это курение в камере. Отсутствие вентиляции и подавляющее большинство курящих сильно осложняют доступ к свежему воздуху. В среднем люди в СИЗО проводят около года, так что после полугода отсидки у вас уже будет определенное право голоса, а вот поначалу трудно. Но можно все же пробовать понемногу договариваться: курить по расписанию, курить у одного окна, если их несколько, не курить перед сном, перед едой. Ваши навыки коммуникации могут неплохо прокачаться при ежедневной практике. У вас нет вариантов — вы обязательно пройдете курс уголовной интриги и почувствуете соблазн освобождения от всего человеческого.
Главное правило выживания: помогать тем, кому хуже.
А теперь лайфхаки.
СИЗО — отличное место, чтобы развивать всякие навыки, на которые обычно не хватает времени. Парни начинают отжиматься, девушки мечтают о растяжке-шпагате и тому подобном. Но без регулярности это не работает. А вот график тренировок дает удивительное ощущение полезности времени. И тогда под конец срока может посетить мысль: а я еще не вышла на уровень 200 отжиманий за 10 минут!
Полезно исправить почерк или развить вторую руку до уровня первой. У меня были прописи для левой руки, и я каждый вечер трудолюбиво писала свои каракули. Кстати, на мозги это отлично влияет.
Тренируйте зрительную память. Простейшая игра: поставить перед собой несколько предметов, отвернуться, и пусть сокамерник убирает один-два. В сложном варианте можно использовать перестановки, а количество предметов увеличивать до бесконечности.
Полезно выписывать цитаты из прочитанных книг. По ним можно быстро восстановить послевкусие, ими можно делиться в письмах. Потому что на свободе времени читать практически нет.
У нахождения за решеткой есть неприятные последствия в виде атрофии функции принятия решений. Чтобы отбить эту способность, система прикладывает массу усилий. Но есть и противоядия. Режим занятий — одно из них. Ты и только ты определяешь, что и когда ты будешь делать, а не просто "сидеть в тюрьме".
Есть и более мелкие, но очень эффективные упражнения для поддержания способности принимать решения. Можно установить себе правила. Например, всегда начинать движение с правой ноги, делать вдох при заходе в помещение, потягиваться перед выходом из туалета. Эти, казалось бы, незаметные действия имеют огромную ценность: придают уверенность в том, что ты можешь жить по своим правилам.
Порой я устанавливала себе столько правил, что мозги начинали кипеть. Тогда можно все отменить и наслаждаться состоянием расслабленности. Смена состояний отлично поддерживает психику.
В СИЗО мозгу катастрофически не хватает задач. Мы этого можем не замечать, но деградация неизбежна, если не заниматься ее преодолением целенаправленно.
На свободе мы постоянно решаем массу мелких задач — один переход через улицу чего стоит. В тюрьме у нас однообразие и предсказуемость, поэтому имеет смысл загружать себя неожиданными задачами. Вспоминать физику, математику, по пути на прогулку вычислять площади и объемы доступных помещений. Да и вообще любые неочевидные вычисления хорошо кормят мозг. Неплохо периодически задавать себе нерешаемые задачи: например, вычислить размер обуви человека по его росту и длине шага. Если на все есть ответы — мозг скучает, а это опасно.
В темноте все становится одинаково серым, поэтому нужно научиться видеть себя со стороны, замечать, когда уголовная личина начинает прирастать к личности, и не допускать этого.
Ну и напоследок: выживание — это не сопротивление. Уважение к окружающим людям, к сотрудникам, которые выбрали себе именно такую службу, регулярные физические и интеллектуальные занятия, помощь другим — все это делает жизнь в СИЗО максимально безопасной».
Закончу общими правилами, которые подготовил экс-следователь по особо важным делам СК РФ (побывал за решеткой в качестве обвиняемого, впоследствии полностью оправдан) Андрей Гривцов:
«В СИЗО действуют обычные правила общежития. Если человек служил в армии, ему будет проще понять существующие внутри порядки. Если не служил, то правила тоже в целом понятны.
Уважают людей спокойных, неконфликтных, не говорящих много без дела, чистоплотных. Всегда хорошо относятся к тем, кто может чем-то помочь другим. Например, тем, кто умеет готовить, может дать грамотные юридические советы по чужим делам, делится книгами, помогает в спортивных тренировках.
Не приветствуется, когда человек пытается что-то выяснить у собеседника по его делу без соответствующей просьбы.
Как такового культа физической силы не существует, применение насилия в камерах сейчас встречается достаточно редко. В большей степени человек страдает морально. Многим тяжело принять вынужденную изоляцию от общества. Необходимо правильно настроить себя на то, что все происходящее временно, сосредоточить усилия на юридической борьбе с происходящим (если речь идет о непризнании вины), а также на сохранении своего здоровья.
В те времена, когда я несправедливо оказался в СИЗО, условия были гораздо хуже. Не было горячей воды, возможности получать письма по электронной почте, заказывать горячие обеды из ресторана. В моей камере отсутствовали телевизор и холодильник. Тем не менее в целом действовали те же правила построения взаимоотношений с товарищами по несчастью.
Конфликтов с сокамерниками у меня не было. Как мне кажется, относились ко мне хорошо, особенно учитывая, что я помогал многим соседям в юридической защите по их делам.
Я старался заниматься спортом, соблюдал распорядок дня, каждый день работал над своим делом, много читал, переписывался с родственниками и друзьями. Многие мои "соседи" давно освободились, и мы иногда общаемся. Отношения остались довольно теплыми. Впрочем, уже давно доказано, что совместные трудности способствуют формированию хороших отношений».
Очень надеюсь, что все эти знания вам не пригодятся. В любом случае хочется закончить строчкой из песни «Первоход»: «Главное — остаться человеком».
Давным-давно Чарльз Диккенс придумал, как теперь говорят, первую рождественскую историю. С тех пор повелось рассказывать о чудесах, которые случались в канун Рождества и помогали героям преобразиться и стать лучше. Жадные и неприветливые становились добрыми и открытыми, и кругом царило волшебство.
У одной из узниц женского СИЗО № 6 на железных нарах лежит потрепанный сборник рождественских историй. Но все вокруг как будто свидетельствует — чудес не бывает. Слепая женщина, которой по ходатайству прокурора отменили отсрочку наказания, не прозрела, десятки многодетных матерей не смогли вымолить у следователей разрешение на звонки и свидания детям, студентки-отличницы лучших столичных вузов не убедили судью изменить им меру пресечения, чтобы закончить учебу… И все же они верят в чудо.
Что может быть самым дорогим подарком для заключенных в праздничные дни? Письма и открытки от родных и друзей. Абсолютное большинство арестанток их не получили из-за сбоя в работе цензоров. Но мы (помимо меня были член ОНК, священник отец Сергий Киселёв и священник ФСИН отец Дмитрий) принесли в СИЗО конверты и праздничные открытки, чтобы сами женщины могли отправить их близким.
Почти 900 представительниц слабого пола (в том числе беременных, с маленькими детьми до трех лет) встретили Новый год и Рождество в московском СИЗО. Примерно треть из них могли бы провести его с близкими под домашним арестом или под подпиской о невыезде, потому что совершили нетяжкие преступления. Но не сложилось… Трижды не сложилось: сначала следователь, потом прокурор и наконец судья посчитали, что решетки этим женщинам подходят больше новогоднего убранства.
— В Новый год без звонков, без писем, без свиданий… — вздыхают женщины в камере № 107.
Это «экономическая» камера: здесь находятся женщины, арестованные по подозрению в мошенничестве, растрате и т. д. Всего тут 29 человек, из которых у 16 есть дети, а восемь и вовсе официально многодетные матери. По моим примерным подсчетам, обитательниц одной только этой камеры ждет дома около 40 детей. Те, кто отправил за решетку их мам за ненасильственные преступления до приговора, вряд ли это учитывали.
— Заключение под стражу — это исключительная мера, а в Москве она стала обыденностью, — выходит вперед одна из многодетных матерей. — Многие из нас предлагали залог, но суд отказывал. Получается, что московские суды, наоборот, считают альтернативные аресту меры пресечения — исключительными. Все перевернуто с ног на голову.
— Мы все тут директора компаний, собственники предприятий, бухгалтеры, юристы, — добавляет другая женщина. — Арест — это просто давление на нас. Кстати, вы знаете новую тенденцию? Многие из нас проходили (и не один год) свидетелями по уголовному делу.
А потом следователь, не найдя виновных (те скрылись за границей, например), перевел этих женщин в статус подозреваемых, и суд сразу арестовал их. Такая история произошла со стюардессой крупной авиакомпании. Девушка от рыданий даже говорить не может. Сокамерницы поясняют: долгое время она была свидетелем по делу о перевозке наркотиков в самолетах, приходила в следственный орган, давала показания. А потом один из фигурантов указал на нее как на соучастницу.
— Его дело вывели в отдельное производство, отпустили, и он сразу скрылся, — наконец выговаривает она сквозь плач, — а меня арестовали.
— Я пять лет проходила свидетельницей по делу о мошенничестве, — говорит еще одна женщина. — Видимо, дело разваливалось, а его надо было хоть как-то завершать. Так что я теперь единственная обвиняемая.
Женщины наперебой рассказывают, что ни звонков, ни свиданий они перед праздником не получили.
— Мне следователь не дает их уже девять месяцев.
— А мне почти полтора года.
— Я больше двух лет никому не звонила, так что не первое Рождество чуда жду.
— Я оспариваю отказ на звонки в суде, но это долго, — говорит очередная обвиняемая. — У нас тут много юристов, но даже они не в силах сами себе помочь в таком, казалось бы, несложном вопросе со звонками и свиданиями.
Женщины жалуются, что письма с воли доходят медленно и даже теряются. С корреспонденцией действительно проблема: нужен дополнительный сотрудник, который бы ее читал и разносил по камерам.
Следующая камера. И снова те же проблемы.
— Я студентка четвертого курса Плехановского университета, — плачет девушка. — Мне 20 лет. На меня как посредника были оформлены какие-то документы. Пусть следствие разбирается, но зачем в СИЗО? Я теперь не могу продолжить учебу.
— У меня в СИЗО, где я уже два года, случилось отслоение сетчатки, — рассказывает ее сокамерница, бухгалтер по профессии. — Сделали пять операций в ГКБ № 1 (вывозили из СИЗО). Скоро суд, туда будут возить в автозаке, а там ведь людей как картошку трясут… В общем, из-за вибраций есть угроза, что будет осложнение и я совсем ослепну. Ну почему меня нельзя на время суда поместить под домашний арест?
В одной из камер женщина со слезами рассказывает, что дома у нее двое детей, им 4 года и 10 лет (у одного задержка психического развития). Так вот она единственный родитель, а потому просила Кунцевский суд, который приговорил ее к четырем годам колонии общего режима, об отсрочке наказания. Отказали.
А вот другой женщине дали отсрочку. Учли, что она почти слепая. Но прокурор с этим не согласился, подал апелляцию, и Московский областной суд встал на его сторону. Слепая мать в СИЗО, ее сын дома.
— Как много тут горя, — вздыхают священники.
Практически в каждой камере женщины бросаются к ним, просят, чтобы чаще выводили в храм (сейчас обычно раз в один-два месяца) и чаще исповедовали. Отец Сергий раздает маленькие иконки, крестит, рассказывает, как правильно молится о спасении, о прощении и о чуде.
— С Рождеством, женщины!
Анастасия Чистова, получившая 10 месяцев колонии за непристойное фото на фоне храма Василия Блаженного, рассказывает отцу Сергию, что раскаялась. На шее у нее висит крестик. Просит вывести ее в храм при СИЗО.
— Я ведь раскаялась в содеянном (в том числе публично), исповедовалась, — объясняет Анастасия. — До сих пор не могу свой поступок объяснить. Парень предложил, а я не смогла ему отказать… Вроде и справедливое наказание мне дали, но в то же время слишком суровое. Дай Бог, чтобы апелляция его смягчила!
Батюшка осеняет девушку крестом, а сотрудница изолятора обещает, что скоро ее выведут в храм.
— Я не хотела, чтобы наш поступок повторяли другие, — сетует Анастасия. — А стали повторять. Это так плохо! Люди на меня злились… Я еще хочу исповедоваться перед Рождеством.
Но, увы, накануне праздника исповедь не состоялась…
Кубанская активистка (в сети ее называют «кубанской безумицей») Дарья Полюдова не верит в Бога. Девушка подавлена, это связано с тем, что против нее возбудили новое уголовное дело. Ее жалеют даже многие сотрудники: Дарья, как бы это правильно выразиться, просто не совсем понимает объективную реальность. Эдакая фантазерка, которых раньше на Руси называли убогими. Считалось, что грешно таких обижать, что бы они ни говорили. Но нынешние следователи с ней борются всерьез…
В одной из камер сразу три врача, в том числе гастроэнтеролог и гинеколог. Между известными арестантками — калининградскими докторами Элиной Сушкевич и Еленой Белой — стена (содержатся в соседних камерах). У них всё те же проблемы, что у других, так что ни свиданий, ни писем. В их камерах по три десятка заключенных, но на конфликты с ними врачи не жаловались.
Бывшая замминистра просвещения Марина Ракова находится в большой камере, где не меньше 60 % арестанток — наркоманки. Почему ее не посадили в «экономическую» камеру? Места там есть. Выходит, версия, что ей хотели показать все «прелести» заключения, не лишена оснований. Марина похудела так, что ее просто не узнать. С момента, как мы видели ее в ИВС, от прежней Раковой едва осталась половина. Видно, как ей тяжело, в глазах слезы, но не жалуется. Наоборот, старается искать что-то позитивное.
— На Новый год разрешили украсить камеры. Мы на стенах нарисовали зубной пастой снежинки и снеговиков. В 22:00 был праздничный концерт на плацу. Мы открыли окна камеры и слушали, как поют под фонограмму осужденные из хозобслуги. Эта музыка была настоящим подарком. И ваш приход тоже чудо в какой-то степени.
Мы покидали женский СИЗО со смешанными чувствами. С одной стороны, удалось многих поздравить, подарить подарки, решить какие-то вопросы прямо на месте. Например, тем, кто просил разрешения экстренно связаться с родными, обещали сегодня дать добро. С другой же… А с другой стороны женщины прильнули к решеткам, провожая нас в Рождество.
В столичном СИЗО № 6 «Печатники» в 2022 году находилось семь женщин-долгожительниц. Но не в смысле возраста, а в смысле продолжительности пребывания за решеткой до приговора суда. У некоторых в камере прошли лучшие годы жизни (как, например, у Катерины, которая попала туда в 20, а недавно отметила за решеткой 25-летие).
За пять лет можно получить высшее образование и освоить любую интересную профессию.
За пять лет можно открыть и развить собственный бизнес.
За пять лет можно научиться неплохо играть на любом музыкальном инструменте или хорошо рисовать (а если повезет, и то и другое).
За пять лет можно создать семью, родить ребенка и научить его говорить и читать.
За пять лет можно побывать в 193 странах мира (как это сделал белорус Руслан Марголин).
А можно провести это время в камере СИЗО, даже не будучи признанной судом виновной.
Что это за страшные преступницы, которые провели в изоляторе столь значимую часть своей жизни? Почему они застряли тут и как умудрились сохранить себя?
«В изоляторе в Москве уже пять лет в ожидании приговора сидит женщина», — эти мои слова во время выступления на прошедшем в 2022 году Х Юридическом форуме в Санкт-Петербурге вызвали много шума. Говорила я про то, что тюремное население в России сокращается, но на этом фоне поражает рост числа заключенных в СИЗО. И если раньше люди там проводили не больше двух лет, то теперь сидят годами.
Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации Татьяна Москалькова возмутилась историей про женщину и обещала заняться ей. Но этот случай, увы, не единственный.
И вот я в женском СИЗО № 6 целенаправленно ищу тех, кто сидит немыслимо долго. Их много. Их большинство. Обойдя десятки камер, делаю несколько выводов.
Первое. Следствие редко когда укладывается в отведенный максимум — год. Во многих случаях следователи ссылались на коронавирус, который им якобы помешал.
Второе. Следствие ведется с такими грубыми нарушениями, что дела все чаще возвращают для устранения ошибок.
Третье. Судебные заседания в последнее время часто откладывались (в том числе из-за пандемии). До сих пор женщин нередко вроде как везут в суд, на процесс, а в итоге они попросту зря катаются туда-сюда.
Четвертое. До назначения даты апелляции может пройти целый год. Это, кстати, новая беда (раньше дело в апелляционной инстанции рассматривалось за два-три месяца).
Но все это сухие факты. А вот что за ними стоит.
— Когда меня арестовали, ребенку было восемь лет, — рассказывает Алла (имя изменено, чтобы сын не узнал правду о маме). — Ему сказали, что я попала в больницу и лечусь. Сейчас ему 12. Наверное, он догадывается… Но мы поддерживаем версию о моей тяжелой болезни. Звонки мне разрешили спустя два года, так что я теперь хотя бы изредка могу его номер набрать, спросить, как дела в школе, услышать голос…
Алла — учредитель и генеральный директор туристической компании, ее обвиняют в мошенничестве. Если вбить название этого турагентства в поисковик, можно найти много негативного: и деньги не отдавали, и выдачу путевок задерживали. Допустим, виновата. Но почему она должна четыре года сидеть в СИЗО? Оказалось, апелляция отменила приговор первой инстанции и дело рассматривается заново. Алла не рассказывает ребенку правду, потому что считает: если это и делать, то при личной встрече. Обняв его, прижав к себе, посмотрев в глаза. В СИЗО это невозможно, ведь даже если свидания разрешат, то через стекло, и говорить нужно будет в телефонную трубку. Если бы Аллу уже осудили, она могла бы уехать в колонию, где возможны длительные свидания — без перегородок и свидетелей. Но когда это случится, неизвестно.
Через эти ворота в московский СИЗО № 6 ежедневно завозят десяток новеньких заключенных
33-летняя Александра — юрист по образованию, преподавала в свое время на юрфаке в одном из челябинских вузов. Ей вменяют участие в ОПГ[5], члены которой занимались сбытом наркотиков. Вины своей она не признаёт, считает, что ей «достается» за мужа (он тоже арестован).
— В этом СИЗО я с марта 2017 года, — рассказывает молодая женщина. — Я все еще не осуждена: за эти пять с половиной лет дело так и не доходило до приговора. Его несколько раз отправляли на доследование, а потом была волокита в суде. За целый год меня вывозили на заседания 20 раз, но из них состоялось только восемь (в остальные разы меня просто прокатали в автозаке целый день и вернули). Отговорка сначала у следствия, потом у суда была одна — коронавирус. Но при этом они исправно продлевают меру пресечения в виде содержания под стражей. Никакие аргументы на суд не действуют. Понимаете, у меня нет детей, но я очень хочу стать мамой. В СИЗО я провела все свои самые биологически важные для зачатия годы и потеряла здесь здоровье.
По этому же делу сидит еще одна девушка, Катерина. Студентка (училась на менеджера по туризму), умница и красавица. Ее в СИЗО поместили 1 апреля 2017 года, и тогда ей было 20 лет. Сейчас Катерине 25.
— Все разумные сроки суда и следствия нарушены, — тихо говорит девушка. — За те пять с половиной лет, что я провела в СИЗО, я могла бы стать совершенно другим человеком, познать мир. А тут я «познаю» только камеру… Возможности закончить обучение у меня нет. Работать нельзя. Ничего нельзя. Просто сидишь круглыми сутками на «шконке». Но главное — ты не можешь обнять близких людей. Вы можете себе представить, что нельзя обнять маму целых пять лет?!
Комментарий бывшего следователя по особо важным делам СК РФ Андрея Гривцова:
— Обвинению выгоднее, чтобы обвиняемый содержался под стражей: так результат более запрограммирован, и с «клиентом» проще работать, убедив сотрудничать. Вообще в последнее время расследования по всем делам за редким исключением ведутся очень долго. Качество следствия при этом, к сожалению, лишь падает.
В части длительности расследования и всей процедуры производства по делу во многом это замкнутый круг. Из-за применения меры пресечения в виде заключения под стражу процесс удлиняется, так как вмешиваются карантины, невозможно начать заседания вовремя, отсутствует связь с изолятором и т. д. Но ведь арестовывают-то все чаще! Следователям так проще: человек не сбежит, на него легче надавить, да и сам арест практически гарантирует обвинительный приговор.
37-летняя Наталья обвиняется в мошенничестве и в участии в ОПГ (статьи 159 и 210 УК РФ).
— Я долгое время работала таксистом, но денег не хватало. Потому нашла работу в фирме, которая занималась интернет-продажами, и официально туда трудоустроилась. В мои задачи входило забирать денежные переводы в банке и привозить в офис. Оказалось, что фирма деньги у клиентов взяла, а товар не поставила. Арестовали меня и еще десяток человек. Следствие шло очень долго, потом только ознакомление с материалами дела заняло год с лишним. В мае 2021 года, наконец, состоялся суд, но с приговором все были не согласны и подали апелляционные жалобы. Так вот, апелляция даже еще не назначена (мы и приговор из суда ждали целый месяц). Я все сижу и сижу… А как же «разумные сроки»?! Пять лет в камере СИЗО — это пытка и для меня, и для моей семьи. Я похожа на вора в законе? Это ведь только им вменяют участие в ОПГ…
Мы говорим Наталье, что статья 210 УК РФ сейчас вменяется по многим экономическим делам и далеко не только «авторитетам».
— Да я знаю, насмотрелась в камерах таких же, — вздыхает женщина. — Вы могли бы донести до властей, что нельзя 210-ю статью лепить водителям, бухгалтерам, кассирам, юристам, которые до ареста понятия не имели, что такое преступное сообщество?
Словно бы в подтверждение ее слов мы видим пожилую аккуратную женщину в очках, которая по виду напоминает строгую учительницу.
— Я 40 лет думала, что я бухгалтер, а теперь узнала, что я член ОПГ или ОПС[6].
Она еще не сидит, как Наталья, пять лет, но с учетом скорости следствия по ее делу может побить рекорды «пятилеток».
А вот Оксана Степина, которая скоро отметит в СИЗО 50-летний юбилей и пятилетнее пребывание здесь, тоже член ОПС (по версии следствия).
— Из пяти членов преступного сообщества я не знала ни одного, — говорит Оксана. — Я была начальником юридического отдела в одном из «Жилищников». Моя вина в том, что представляла интересы одного из людей, которого перевезла на своей машине (в итоге вменили еще и «похищение»). Следователь сразу сказал: согласишься со всем, быстро «отсудишься» и получишь три года, а нет — будешь сидеть в СИЗО долго и получишь лет 17… У меня двое детей. Когда арестовали, сыну было 14, дочери 20. Через пять месяцев от стресса умер муж, дети остались с бабушкой-инвалидом.
В обращении к Татьяне Москальковой женщина пытается привлечь внимание к грубым ошибкам следствия и суда, к нарушению всех разумных сроков и опять-таки к статье 210 УК РФ.
Красивая молодая женщина рассказывает, что приговор ей уже вынесли, но она подала апелляцию, а ту никак не назначают, так что сидит она в ожидании своей участи уже больше пяти лет.
— Я работала в строительной компании, была руководителем административно-хозяйственной части, — рассказывает она. — Дело у меня по статье 228, но не суть. Следствие велось 16 месяцев, потом «дослед» полгода. Был еще второй и третий «дослед». Через два с половиной года мы вышли наконец в суд и там провели еще год и восемь месяцев. Первые два с половиной года я не получала разрешений ни на звонки, ни на свидания. Впрочем, нет, в какой-то момент следователь сжалился над моей больной матерью и дал ей одно свидание.
— Я не за себя прошу, а за других, — говорит еще одна «пятилетка», Татьяна. — Приговор мне вынесли, я согласна. Скоро будет этап в колонию. Но все это заняло мучительные пять лет! Мне уже не помочь, но помогите другим. Попросите Верховный суд учитывать длительное пребывание в СИЗО как смягчающее обстоятельство при вынесении приговора.
— Может быть, мне учтут? У меня приговор в августе 2022 года, — с надеждой спрашивает «пятилетка» Ксения.
Не хочется ее расстраивать, но, скорее всего, ничего не учтут. Некоторые юристы считают, что следствие и суд специально завышают срок тем, кто отказался от досудебного соглашения и писал жалобы. Хочется надеяться, что это все-таки не так.
Комментарий бывшего следователя по особо важным делам СК РФ Андрея Гривцова:
— Для правосудия по уголовным делам в принципе характерна длительность процедуры. Причем сама она в большинстве случаев не влияет на результат, который заранее запрограммирован. Правосудие не является жестоким, оно скорее согласительное. Обычно дело обстоит так: что просит сторона обвинения, с тем суд и соглашается.
Все «пятилетки» выглядят ухоженными: маникюр, аккуратные брови, прическа.
— Удивляетесь, что мы не опустились? — шутит одна. — Не дождутся, как говорится.
Женщины, как оказалось, помогают друг другу наводить красоту, пользуются платными услугами парикмахерской СИЗО (там работает осужденная из отряда хозуслуг). Быть в форме — это своего рода их вызов всей следственно-судебной системе. В качестве эксперимента в СИЗО по инициативе правозащитников появились «чемоданчики красоты». В каждый входит машинка для стрижки волос, фен, щипцы и т. д. Хранится чемоданчик у сотрудников, выдают его по просьбе заключенной.
В женских СИЗО работает много мужчин
Но внешняя красота не заменит здоровья, а оно за пять лет у всех подорвано.
— Я, когда сюда заехала, была как ломовая лошадь, — рассказывает Наталья. — Могла огороды вспахивать, любую работу делать. А сейчас… Давление скачет, болячки разные появились…
Женщины говорят, что от малоподвижного образа жизни (прогулка раз в день по часу, но в маленьком прогулочном дворике особенно не подвигаешься) особенно страдают мышцы и связки. От недостатка естественного освещения почти все «пятилетки» потеряли зрение, пользуются очками. От нехватки витаминов разрушаются зубы… Больше всего проблем с сердечно-сосудистой, нервной и половой системами. Врачи считают, что у многих появились недуги на фоне переживаний за свою семью. Те, у кого детей нет, обвиняют государство в том, что оно их лишило права продолжения рода, данного им самой природой.
Если бы следствие и суд сделали свою работу в разумные сроки, женщины давно бы оказались в колонии, где режим совсем другой. Там можно свободно передвигаться по территории, работать, заниматься творчеством и спортом. Там разрешены длительные свидания. В СИЗО же всего этого до сих пор не было. Чем спасались женщины? Книгами, йогой, сканвордами и (не поверите) решением задач по высшей математике. Но главное — мечтой. «Пятилетки» мечтают, что рано или поздно они освободятся и обнимут своих близких.
— А пока очень помогает уборка в камере, — говорит Наталья. — Но каждый день я думаю… ведь могла бы за пять лет получить высшее образование! Или вот зимой так хотелось, чтобы дали лопату и позволили расчистить снег во дворике.
Женщины возмущаются, что нельзя рисовать, заниматься рукоделием. Считают это дикостью, и они, в общем-то, правы.
По новым правилам внутреннего распорядка СИЗО (они совсем недавно утверждены Минюстом), заключенным можно и работать, и учиться. Им разрешено еще много чего и из того, что сейчас под запретом, — к примеру, цветные карандаши и планшеты. Но пока сами начальники изоляторов не понимают, как будут все это реализовывать. Кстати, женщинам повезло с руководителем СИЗО № 6 Евгением Добровым.
— При нем жизнь за решеткой так изменилась, что не передать, — говорит «пятилетка». — Вообще СИЗО, в которое я заехала в 2017 году, и СИЗО сегодня — это как будто два разных изолятора. Многое изменилось в лучшую сторону, и мы считаем, что это благодаря Доброву.
Но каким бы хорошим ни был «гражданин начальник» и какими бы чистыми ни были стены СИЗО, каждый день без семьи и детей — мука. Перед «пятилетками» следствие и суды, то есть государство, в неоплатном долгу. Каждая из них до приговора (или вступления его в законную силу) невиновна. Волокита отняла у них пять долгих лет жизни, и никто им это никак не компенсировал.
Предпринимательница Наталия Верхова (слева) в феврале 2023 года снова вернулась в СИЗО: суд приговорил ее к восьми годам колонии
Наталия Верхова убеждена, что к тюрьме лучше готовиться на свободе. Пока есть время — подправить недостатки и научиться необходимому. Во многом подготовка к заключению может быть похожа на подготовку к службе в армии.
Первое — физиология.
«В идеале — быть здоровыми. Но даже это состояние на входе не гарантирует отсутствие проблем в дальнейшем. Дальнейшие рекомендации — для условно здоровых людей. Больным надо попытаться все же привести себя к максимально самодостаточному состоянию. Если освоить навыки саморегуляции, цигун, йоговские инструменты настройки организма, пребывание в жестких условиях даже поможет продвинуться в этих техниках. Зубы вылечить — обязательно. В тюрьме в лучшем случае у вас их могут вырвать, причем не всегда доступна анестезия. Полезно освоить упражнения для глаз — время и регулярность тюрьма вполне обеспечивает, так что есть шанс не только не потерять зрение, но и подправить его. Отношение к еде в рамках подготовки к заключению должно существенно расширить рамки. Те, кто освоил регулярные голодания и очищения организма, намного более защищены. Пока есть доступ к интернету и любым продуктам, есть время выработать для себя оптимальную методику. И главное даже не физическое отношение к еде, а моральная независимость от нее. Если вы понимаете, что легко проживете три-пять дней без еды, если вы знаете, как выходить из голодания, если понимаете, как приспособить к себе любую еду, этот аспект тюремной жизни не станет для вас критичным».
Второе — физическая форма.
«Необходимо владеть различными комплексами упражнений, начиная с силовых (обычно все вспоминают приседания и отжимания) и заканчивая сложной гимнастикой, растяжкой и дыхательными техниками. Практиковать надо начать на свободе, поскольку есть возможность и подправить технику с тренером и посмотреть достаточное количество роликов на YouTube, например. Все комплексы упражнений должны быть усвоены до автоматизма, потому что стресс и прочие тюремные факторы могут начисто стереть память. Оказавшись в застенках, немедленно записать-зарисовать все, что удастся вспомнить. Привычка к отслеживанию физических результатов тоже очень пригодится. Замечательная книга Пола Уэйда "Тренировочная зона"[7] решит очень и очень многие проблемы, и не только физические».
Третье — умения и навыки.
«Очень полезно почитать книги про скаутов и прочие приключения. Атмосфера СИЗО отправит вас как минимум лет на 50–70 назад, и это не должно застать вас врасплох. Посмотрите на себя цинично: чем вы можете быть полезны людям, с которыми на долгие месяцы обречены делить небольшое пространство? Мой опыт по очевидным причинам связан скорее с женскими СИЗО, но логика понятна: если человек полезен, конфликты с ним менее вероятны. В женских СИЗО ценились такие умения: делать массаж, гадать на подручных средствах, учить физическим упражнениям, языкам, рисовать, лепить, рассказывать позитивные истории. Конечно, ценятся те, кто может написать ходатайства, жалобы и прочие судебно-следственные документы. Уважение всегда вызывает последовательность: если вы ежедневно утром и вечером в любых условиях проводите тренировку, никому при этом не мешая, то с каждым днем недоброжелателей у вас будет меньше».
Четвертое — умственные способности, память и ясность рассудка.
«Однообразная тюремная жизнь сильно влияет и на память, и в целом на мозги. Позаботиться о сохранении формы тоже следует заранее. Скорочтение, развитие зрительной памяти, разнообразные игры, поощряющие сохранение словарного запаса, — все это на свободе доступно для усвоения. Нарисовать таблицы Шульте труда не составит, как и все варианты пособий, что вы сможете вспомнить. Время и режим помогут вам при желании даже овладеть телекинезом, но для этого вы должны освоить методику тренировки заранее.
Тюрьма обычно врывается в жизнь полной сменой обстановки, привычек, окружения, питания. Независимость и самодостаточность обратят страдания в интересный квест. Надежда ослабляет волю, но она необходима, чтобы обрести себя. А регулярные занятия с постановкой целей и фиксацией результата могут привести к тому, что из мест заключения вы выйдете здоровыми, сильными и уверенными в себе».
Женский СИЗО № 6 «Печатники» рассчитан на 892 заключенных. Фактически на момент проверки (летом 2022 года) там находилось 1002 человека. По сравнению с мужскими изоляторами перелимит совсем небольшой (в «Матросской Тишине» он дошел до 50 %, в «Медведе» — до 34 %, в «Бутырке» — 29 %). Летом в «Печатниках» содержалось 16 беременных и шесть матерей с детьми.
«Если уж они наших женщин за решеткой держат, пусть разрешат им цветы туда передавать», — это официальное обращение мужа заключенной московского женского СИЗО № 6.
Как только его жену посадили, он взял в аренду клочок земли и стал выращивать цветы для любимой. Какие только способы он ни придумывал, чтобы передать их ей (отправлял в посылках, прятал в передачках, сушил и засовывал в конверты и т. д.), — ничего не выходило.
Единственный на весь изолятор цветок в горшке, который прижился в одной из камер (женщины-арестантки его прятали как сокровище), недавно заметил прокурор. «Крайне опасный» запрещенный предмет приказали изъять и уничтожили…
Запрет на цветы — это как запрет на радость. Но откуда той взяться в камерах? Впрочем, сейчас в единственном женском СИЗО Москвы как будто бы стало немного радостнее, потому что появилась надежда.
Справка
Администраторы Telegram-каналов Ольга Архарова, Инна Чурилова и Александра Баязитова (последняя — профессиональный журналист) подозреваются в вымогательстве в особо крупном размере (часть 3 статьи 163 УК РФ). По версии следствия, девушки выяснили, что топ-менеджер ПСБ Александр Ушаков был в свое время осужден, и распространяли эту информацию. Он сам связался с ними и предложил удалить негативные заметки за вознаграждение. Затем он должен был ежемесячно выплачивать определенную сумму, чтобы его имя не упоминалась в негативном контексте. В общей сложности, по версии следствия, администраторы вымогали у него 1,2 млн рублей.
После ареста трех женщин — администраторов Telegram-каналов — сенатор Андрей Клишас публично обратил внимание на юридический нонсенс: в СИЗО условия как в колонии строгого режима, а строгий режим для женщин УК не предусмотрен в принципе. То есть еще не признанные виновными женщины (которые, возможно, будут оправданы) содержатся в таких строгих условиях, которые для них незаконно создавать даже после приговора.
Еще четыре года назад предпринимательница Наталия Верхова, которую поместили в СИЗО по обвинению в мошенничестве, дошла с этим вопросом до Конституционного суда. Она обратила внимание высшей инстанции на то, что статья 58 УК РФ определяет недопустимость содержания женщин в строгих условиях (а СИЗО — это именно строгие условия и никак иначе). Бизнесвумен доказывала: мера процессуального обеспечения не может быть строже, чем грозящее наказание, о чем говорит конституционный принцип презумпции невиновности. Верхова просила признать статью 108 УПК РФ «Заключение под стражу» не соответствующей Конституции РФ в случаях применения меры пресечения для женщин, а также тех подозреваемых и обвиняемых, чья статья не предусматривает наказания в виде лишения свободы с отбыванием наказания в условиях строгого режима.
«Я понимаю, какие серьезные последствия может вызвать ваше решение, — писала в своем иске Верхова. — Понимаю и весь груз ответственности за это. Но решение по этому вопросу — это одна из тех развилок, что определят дальнейшее развитие страны. Это важный шаг к гуманизации правосудия и защите своих граждан».
— Конституционный суд ответил мне интересно, — рассказывает женщина. — Дескать, вынести решение он не может, поскольку я не представила доказательств, что говорила об этом на судебном заседании по избранию мне меры пресечения. Понимаете? Надо было судье сказать, что нельзя меня арестовывать. А так — вроде как сама виновата. И вопрос завис.
В общем, высший суд изящно вышел из неоднозначной ситуации. Но проблема никуда не делась, а после ареста журналисток зазвучала особенно громко. Глава СПЧ Валерий Фадеев заявил, что было бы правильным отпустить Баязитову (у нее на попечении больная мать, да и сама журналистка тяжело болеет) под домашний арест или подписку о невыезде, а содержать под стражей только опасных преступников.
— Мое место наверху, — показывает Александра. — Когда пришла, все остальные кровати были заняты, вот и пришлось забраться туда. Девушки, видя мое состояние, предлагали мне место внизу, но нехорошо с моей стороны было бы сгонять кого-то.
У Александры тяжелое заболевание, и многие беспокоились именно о ее состоянии. Но журналистка уверяет, что сейчас у нее есть все лекарства, хвалит медиков СИЗО:
— Они более благожелательные, чем в обычной поликлинике. И вообще, кто бы мог подумать, что в недрах СИЗО скрывается вполне приличный медицинский центр. Мне тут даже маммографию сделали. Когда бы я на нее пошла на свободе — не знаю. При мне у девушки обнаружили опухоль молочных желез. Меня это сильно впечатлило. Но это не повод тут задерживаться. Обследовалась — и домой. Очень надеюсь, что отпустят. За маму волнуюсь… Вы же знаете, что она у меня после тяжелой операции. Как она там? Кто за ней ухаживает?
Несмотря на то, что Баязитова хвалит медчасть, находиться в СИЗО с ее болезнями, по сути, противопоказано. Здесь царит духота, нет пеших прогулок и т. д. Впрочем, журналистка беспокоится больше не за себя, а за других.
— Обо мне-то говорят, помнят, а вот как бы ей помочь, — говорит Баязитова, указывая на пожилую женщину.
А та начинает рыдать навзрыд. С трудом удается узнать, что с ней случилось. Женщина — гражданка Казахстана. В Москве работала поваром в известном ресторане, деньги получала на банковскую карту. Этой картой пользовалась, чтобы деньги переводить на родину, в Казахстан. Там у нее дети, дочка беременная. И, видимо, в какой-то момент передала кому-то из коллег (в ресторане много мигрантов работают уборщиками, посудомойками и т. п.) карту, и тот отправил в Турцию перевод на 150 000 рублей. Возможно, у нее эту карту выкрали, а потом вернули. В общем, теперь ей вменяют финансирование терроризма, потому что деньги ушли по какому-то плохому адресу.
— Адвокат по назначению сказала: «Признавайся, а то звонков близких не будет, и поедешь в тюрьму лет на 15–18», — плачет арестантка. — А в чем признаваться? Я ничего не делала. Родные ничего не знают обо мне. Помогите, умоляю! Скажите им, чтобы посылку прислали и адвоката наняли.
Администратор Telegram-канала Ольга Архарова тоже содержится в маломестной камере. Кроме нее там три женщины, одна из которых — калининградский врач Елена Белая, которую на днях присяжные признали виновной в смерти недоношенного младенца. Какое-то время Белая была в большой камере, где пыталась бороться с дедовщиной (женщины, которые долго сидят, пользуются привилегированным правом первыми посещать туалет, они распоряжаются пультом от телевизора и т. д.). Архарова просит помочь ей с выводом в спортзал и парикмахерскую. Но сейчас с этим большие проблемы — не хватает сотрудников.
Инна Чурилова содержится в другой камере. Большой, на 40 человек. В таких казарменных условиях Чурилова никогда не была, так что не может в себя прийти. Благодарит психолога, который с ней каждый день общается. Видимо, без помощи специалиста она бы и не справилась.
Инна потрясена и ситуацией в целом, думает только о своем ребенке, которому всего годик. Сокамерницы ее всячески поддерживают, удивляются, как можно мать оторвать от дитя за какие-то публикации в соцсети…
Блогер и феминистка Татьяна Сухарева тоже содержится в большой камере. Ее дело тянется аж с 2014 года. Татьяну обвиняют в продаже поддельных страховых полисов. В первый раз она попала в СИЗО восемь лет назад, но ее скоро отпустили под домашний арест. И вот она снова в изоляторе, ждет апелляции. Видно, что феминистку все это дело и заключение под стражу измотали вконец. Из-за стресса она даже мысли с трудом формулирует.
Арест журналисток и других женщин за «экономику» и ненасильственные преступления — это жестокость, и она точно не вынужденная, а намеренная. У них есть жилье, работа, а главное — малолетние дети или больные родители.
История известной модели и блогера Анастасии Поляковой выбивается из этого контекста. Ее преступление — насильственное (в мае 2022 года Настя с подругой и приятелем в одном из московских дворов избили 45-летнего курьера стоматологической клиники, который сделал молодым людям замечание, и отобрали у него травматический пистолет). Но даже тут арест — мера более чем избыточная, ведь Настя москвичка и у нее на руках тяжелобольная мама.
Настя выходит из строя женщин. Рассказывает, что вменили часть 2 статьи 161 «Грабеж» (за нее предусмотрены принудительные работы на срок до четырех лет или лишение свободы до семи лет).
— Обычная драка, — говорит Настя. — Человек этот сам к нам подошел. Он первый напал. Все это мы снимали на телефон, запись есть, но в интернет она не попала. В сети оказался лишь кусочек видео с камер наблюдения, где видно только, как мы бьем. Как бы то ни было, мы выплатили пострадавшему компенсацию по 100 000 рублей. Никаких серьезных травм у него нет. Пистолет его стоит 7500 рублей. Зачем меня тут держать? У меня мама очень сильно болеет… Я уже на адвокатов потратила полмиллиона.
Настя не первая блогер-модель, оказавшаяся в этих стенах. И каждый раз можно констатировать: эти девушки не были маньячками, угрозы обществу не представляли, а потому могли бы остаться под домашним арестом.
В камерах душно, жарко. В больших хотя бы душ есть (в маломестных он не предусмотрен), но зато там тяжелее с сокамерницами. Представьте 40–50 женщин разного воспитания, образования, социального статуса, характера на одной маленькой площади. Даже просто не сойти с ума в таком месте — подвиг. Женщины так и говорят, что все силы тратят на то, чтобы сохранить себя.
Для них крайне важно выглядеть хорошо. В СИЗО есть парикмахерская, но услуга эта платная, а деньги на лицевом счете есть не у каждой. К тому же из-за большого количества заключенных в парикмахерскую огромная очередь, нужно ждать месяцами, чтобы привести себя в порядок. То же самое со спортзалом. Кто-то не может попасть туда больше месяца, а в камере от перенаселенности нет свободного пятачка, чтобы позаниматься спортом.
Старожилы вспоминают, что когда-то в СИЗО № 6 была йога, мечтают о ней… Сейчас кажется, что это просто фантастика.
— Прогулочные дворики — это какая-то насмешка, — говорит одна из арестанток. — Вы их видели? Это же пыльные цементные мешки.
Дворики мы видели — заключенная не преувеличивает. Собственно, их и двориками назвать трудно: закутки с бетонными стенами и полами. Сверху (не везде) виден лишь кусочек неба. Никакой зелени, лавочек, тренажеров там нет. И прогулка заключается в том, что женщины просто нарезают круги по периметру.
Но женщины говорят, что сейчас самый ад — в автозаках.
Вперед выходит немолодая заключенная, у которой разбито лицо.
— Что с вами? — спрашиваем мы.
— В автозаке по дороге из ИВС в СИЗО от жары потеряла сознание. Слава Богу, переломов нет. Но как выдержать очередную поездку в суд? На нее обычно в пять утра поднимают и возвращают в час ночи.
— А у меня эпилепсия, — вступает в разговор другая заключенная. — Мне противопоказаны душные помещения и тряска.
— У нас трое с эпилепсией, их нельзя вот так по жаре на автозаке часами возить, они же и умереть могут, — сообщает старшая по камере.
— А у меня лейкоз, — тихо говорит 56-летняя женщина. — Мне в гражданской больнице запрещали пользоваться душным автотранспортом. Я не могу ездить в автозаке. А скоро предстоит вывоз на суд. Что мне делать?
И что на это ответить? Хваленые автозаки конвойного полка ГУВД не имеют ни ремней безопасности, ни работающих кондиционеров, ни туалетов (а даже если есть, то пользоваться ими не разрешают, потому что непонятно, кто и как должен их потом убирать).
— Матрасы плохие, на них невозможно спать нормально, без боли, — продолжают женщины. — Мы просим выдавать второй матрас хотя бы тем, кто болен. Врачи не всегда на это охотно идут. Видимо, запаса матрасов нет. Ну и лекарства. Хорошо тем, у кого есть родственники, чтобы их купить. А что делать остальным? В медчасти практически ничего нет…
Женщины говорят и про однообразное питание. Овощи в московских СИЗО закончились. Так что их не дают даже беременным…
А еще из-за перелимита проблемы с выводом на телефонные звонки (очередь). И при этом СИЗО № 6 на самом деле один из лучших. Если бы не его начальники и сотрудники, которые пытаются решать все эти проблемы, нас ждали бы женские бунты.
Однако все это мало волнует следствие. Как же хочется, чтобы оно, наконец, бережно отнеслось к человеческим судьбам. Но пока оно небрежно даже в материалах уголовных дел. В одной камере женщина показывает культю правой руки (ампутирована до плечевой кости).
— Следователь пишет, что я совершила преступление правой рукой, а ее у меня попросту нет!
Сокамерницы говорят, мол, на суде потом это может помочь ей. Вряд ли. Следствие просто исправит правую руку на левую, и все.
А в камере без руки тяжело… Может быть, суд это учтет и протянет ей свою руку помощи?
В 2022 году сеть взорвала новость об аресте трех питерских генералов МВД. И вот один из них, экс-замначальника ГУ МВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области Иван Абакумов, помещен в московский СИЗО № 4 «Медведь». Вместе с ним в этом изоляторе содержится в общей сложности девять генералов, и это абсолютный рекорд для «Медведя».
Всего в изоляторе находится 709 бывших сотрудников правоохранительных органов, что тоже является новым «достижением» (в этом контексте слово можно писать как в кавычках, так и без них). Еще немного, и учреждение можно будет считать особым СИЗО для силовиков. Но никаких VIP-условий у них, надо признать, нет, а проблем не меньше (а то и больше), чем везде.
В последнее время в СИЗО № 4, что на севере столицы, перевезли часть заключенных из «Матросской Тишины», которая задыхалась от перелимита. Теперь страдает «Медведь». СИЗО рассчитан на 1730 человек, а содержится 2317, т. е. почти 600 душ как бы «лишние». И хотя для них камеры оборудовали дополнительными кроватями (в итоге не соблюдаются нормативы площади на человека), спальные места есть все равно далеко не у всех.
Кошки спасают заключенных от нашествия крыс
Вот, скажем, в камере 625 (она маленькая, узкая) всего четыре кровати, а человек — шесть. Одному выдали сломанную раскладушку, причем еле впихнули ее между стеной и раковиной. А для второй раскладушки или даже для матраса места нет совсем. «Тут я могу только на одной ноге стоять, как цапля», — шутит заключенный, которому места не досталось.
В другой камере у четырех человек были кровати, но без матрасов. Они спали прямо на железной решетке, подложив туда кто что нашел — футболку, обрывок картонной коробки, газету… При нас, слава Богу, матрасы нашли и в эту камеру принесли. Вообще, многое во время нашего обхода исправляли сотрудники, за что спасибо, конечно. Но всего быстро не исправить. Когда количество заключенных таково, их даже обойти невозможно за один раз. Мы обнаружили коридоры, куда медики не ходили две недели. К примеру, на девятом этаже арестанты видят медиков каждый день, а на пятом забыли, как выглядят люди в белых халатах, а дозваться не могут.
Идем мы (а время уже вечернее, шестой час), а тут еду раздают.
— Уже ужин так рано? — спрашиваю заключенных.
— Это обед так поздно…
— А когда же ужин?
— Вчера в нашу камеру ужин принесли в 22:30.
— Так отбой же в 22:00?
— Вот пришлось нарушать ПВР, есть после отбоя. Не голодными же ложиться.
Но обед, надо признать, вполне съедобный: борщ, гречка с мясом. И никто нам не пожаловался на качество еды.
Жаловались на то, что на разрешенные звонки не выводят, что спортзал с Нового года не работает, что на МРТ не вывозят (особенно просил один заключенный с опухолью мозга: после тяжелой операции он должен каждые полгода делать МРТ, а тут даже невролога не может дозваться), и вообще на медицину (с ней миллион проблем, всего не перечислишь). Долгое время у СИЗО не было начальника — вероятно, с этим и связана тяжелая обстановка. Впрочем, при таком перелимите в любом случае проблем не избежать: сотрудников просто не хватает на то, чтобы за всем уследить.
В лучшие дни пища в СИЗО выглядит на раздаче вот так
Больше трети всех сидельцев — бывшие или действующие сотрудники правоохранительных органов. Почти все обвиняются в одних и тех же преступлениях по статьям УК РФ: 285 — «Злоупотребление должностными полномочиями», 160 — «Присвоение или растрата», 159 — «Мошенничество», 290 — «Получение взятки». Есть здесь представители абсолютно всех силовых ведомств — СК, МВД, ФСБ, Росгвардии, Минобороны и др.
На момент проверки в СИЗО находилось девять генералов, трое из которых — из полицейского ведомства, по одному — из таможни, прокуратуры, ФСИН, МЧС, Вооруженных сил и даже ФСО. Как пошутил один из них, если собрать их вместе, они вполне могли вы выработать стратегические решения любой задачи. Но вместе они не сидят. Генералов разбросали по разным корпусам и этажам. Однако все они в камерах с бывшими сотрудниками правоохранительных органов, а не с обычными заключенными (как того и требует закон). Сами же камеры не отличаются от других, так что никаких особых условий для генералов не создано. У кого-то в камере тараканы, у кого-то тусклый свет, у кого-то плохая сантехника…
— У вас пол прогнил под раковиной? — спрашиваю одного из генералов, указывая на провал внизу (это проблема многих камер).
— Ничего страшного. Мы нашли конструктивное решение: подложили пакеты, так что вода не протекает, — отвечает он.
Генералы, по словам сотрудников, — самая беспроблемная категория заключенных: ни на что не жалуются и всем довольны. Объясняют это военной выправкой. Единственный, с кем периодически случаются всякие несчастья, — генерал из системы ФСИН (бывший начальник НИИ тюремного ведомства).
Лучше всего поддерживается порядок в большой камере, где содержится генерал-лейтенант таможенный службы Александр Кизлык. Никто не курит, все занимаются спортом, много читают и вообще царит дисциплина. Видно, что генерал здесь главный и его очень уважают.
Некоторые генералы жаловались, что их конвоируют по территории с собаками, как особо опасных преступников. Другие, напротив, относились к этому вполне позитивно и даже просили у сотрудников разрешения погладить четвероного охранника
— У нас все равны, — говорит генерал. — Здесь нет званий и должностей.
Бывший замначальника питерской полиции генерал Иван Абакумов оказался в карантинной камере вместе с тремя соседями, один из которых адвокат. Сокамерники ему выделили верхнюю «шконку» у окна. И матрас ему достался нормальный (вообще беда СИЗО — плохие, тоненькие, сбившиеся матрасы).
— Приятная атмосфера, — улыбается он. — Я за 40 лет службы чего только не видел. Меня тюрьмой не напугать. Кормят отлично.
— Я закрываю глаза и представляю, что сейчас открою их и увижу, что я дома, — говорит генерал ФСО Игорь Васильев, который уже больше недели в СИЗО. — Как легко сейчас сажают людей, которые всю жизнь служили…
— Воздуха!
— Трудно дышать, откройте форточку в коридор!
— Позовите врача, дайте лекарств!
Эти возгласы слышны в стенах всех столичных СИЗО. Заключенные в переполненных камерах изнывают от духоты. Некоторые теряют сознание. И все это на фоне странной эпидемии простуды (тесты на коронавирус не делают даже тем, у кого кашель и температура, фактически нет лекарств). Хуже всего ситуация в СИЗО № 4, известном как «Медведь». Здесь самый большой перелимит: почти 600 «лишних» арестантов. Заключенные спят на полу или по очереди, многим не хватает не только матрасов, но и подушек.
Именно в «Медведе» сегодня самый, скажем так, необычный состав заключенных: в прошлом священники и полицейские, сотрудники ФСБ и председатели судов… Многие в прошлом были идеологами или же просто были частью системы.
Вторник, 23 августа 2022 года. В СИЗО № 4 содержится 2292 заключенных, и это притом что изолятор рассчитан на 1730 мест.
— Ставим дополнительные кровати, даем раскладушки, — говорит сопровождающий сотрудник. — Но люди все равно спят на лавках или на полу.
Мы идем по коридору одного из корпусов. Почти в каждой камере на полу кто-то лежит, и это уже расценивается тут, можно сказать, как ситуация в порядке вещей. Если на полу двое-трое или больше, стараются камеру расселить. Но в итоге заключенные с баулами зачастую напрасно переезжают из камеры в камеру, потому что нигде особенно не лучше. «Вчера перевели в камеру, где для меня нашлась кровать, но сегодня туда добавили еще двоих, и я снова без спального места, сплю в порядке очереди», — такие истории рассказывают заключенные.
На днях сюда доставили из «Кремлевского централа» экс-замминистра МЧС Андрея Гуровича. Он выглядит бодро, но видно, что пребывает в недоумении. После «Кремлевского централа», где все нормы соблюдаются, «Медведь» может показаться диким изолятором.
— Нас доставили сюда сразу человек 20, — рассказывает Гурович. — Когда стали выдавать матрасы и подушки, оказалось, что те закончились…
Гуровичу матрас все-таки достался, но такой, что на нем спать невозможно. А подушку он сделал своими руками: набил наволочку личными вещами.
Если вы думаете, что не везет только новичкам, то ошибаетесь. Мы заглянули в камеру к генералу ФСО РФ (в прошлом начальнику службы инженерно-технического обеспечения ведомства) Игорю Васильеву. Как был у него худой матрас месяц назад, так и остался (хотя мы просили заменить). Однако это показывает, что в СИЗО не делают исключения ни для кого и что ситуация с вещевым обеспечением в целом плачевная.
В одной из камер на полу мы нашли человека, который спал на половинке матраса. Вторая половина так истрепалась, что от нее остались только нитки. Видели мы и матрасы, которые представляют собой просто связанные между собой клочья синтепона. Как на этом можно спать — непонятно.
Но заключенным не до матрасов. Они уже не обращают внимания на тараканов и крыс (впрочем, тех стало меньше после того, как по распоряжению начальника мусор из СИЗО стали вывозить не раз в неделю, а через день). Сидельцам не до этих «мелочей». Им бы выжить в жару.
Вентиляция в большинстве камер не работает, многие окна открыть невозможно (решетки двойные, располагаются с внешней и с внутренней стороны стекла и наглухо заварены). Единственное спасение — распахивать форточки (или, как их еще называют, «кормушки») в дверях камер. Но есть нюансы. Если напротив стена, то никакого движения воздуха особенно не происходит. А если напротив другие камеры, то некоторые заключенные начинают перекрикиваться между собой. Самые «гуттаперчевые» просовываются в эти окошки до пояса. В итоге сотрудники вынуждены «кормушки» закрывать.
В двери очередной камеры стучат:
— Откройте окно, мы задыхаемся!
— А зачем вы перекрикивались? — строго спрашивает сотрудник. — Это межкамерная связь!
— Это не мы, это из другой камеры, а закрыли нас! Откройте, у нас человеку уже плохо!
И примерно такие диалоги на каждом этаже.
— Лучше пусть они перекрикиваются, чем сознание теряют от жары, — говорим мы (проверку проводили с членом ОНК Москвы Любовью Волковой).
Сотрудники с этим, в принципе, соглашаются. Но им ведь надо и за порядком следить.
Во многих камерах есть больные. Люди кашляют, жалуются на плохое самочувствие.
— У нас вся камера болеет, — говорят заключенные в камере № 625. — Рвота, температура, кашель. С трудом нам принесли несколько таблеток ацетилсалициловой кислоты и активированного угля.
С лекарствами в «Медведе» плохо, как, впрочем, и во всех других СИЗО Москвы. Заключенные жалуются, что им не дают даже элементарных препаратов. При этом медики боятся признаться нам, что дела с медикаментами обстоят настолько печально. Самые совестливые просто молчат в ответ на вопрос «Почему вы не даете людям таблеток?».
Новые ПВР предусматривают возможность покупки лекарств за деньги заключенного. Процедура такая: если у арестанта есть сумма на лицевом счету и ему выписали рецепт, то он подает заявление на имя начальника СИЗО и администрация учреждения покупает нужные препараты. Так вот, до сих пор эта новая практика не введена, судя по всему, нигде. Я не встретила ни одного арестанта, который бы похвалился, что ему купили медикаменты вот таким образом. И все это на фоне, повторюсь, катастрофической ситуации с запасом препаратов в самом СИЗО.
— Из нашей камеры человека на суд вывезли с температурой, — говорят заключенные. — Дали таблетку и написали в справке, что он может участвовать в заседании. А если у него коронавирус?
Тесты на ковид в СИЗО есть, но делают их только тем, кого отправляют на этап. Ни у одного из тех, кто нам жаловался на признаки гриппа или простуды, тест не взяли. Впрочем, и медики, и заключенные считают, что это уже неактуально.
— Ну найдут ковид у половины сидельцев СИЗО, посадят на карантин, и что? — говорит арестант с медицинским образованием. — Сейчас ковид уже не так страшен, как грипп. А ввести могут такие ограничительные меры, что мы опять останемся без посылок, свиданий и т. д. Никто этого не хочет. Не надо тестов, пусть просто дадут лекарств.
В одной из камер, рассчитанной на четверых, замечаем пятого, т. е. «лишнего» человека. Ему соорудили нары у самой двери. Открываешь — и сразу упираешься в его ноги. Заключенный тяжело болен, а такие условия и духота для него равны смертному приговору. Не повезло и сокамерникам, которые наблюдают его страдания 24 часа в сутки.
— У меня туберкулез кишечника и СПИД, — говорит мужчина. — Я был освобожден судом из СИЗО по Постановлению Правительства № 3[9]. А потом был приговор по статье 228 «Наркотики», дали четыре года и снова арестовали в зале суда.
Его арест — это почти что абсурд. Дело в том, что перечень болезней, препятствующих содержанию под стражей (утвержден ПП № 3), куда более строгий, чем перечень недугов, с которыми нельзя отбывать наказание (прописан в ПП № 54). И если человека освободили по первому, то он точно подпадает и под второй. Так зачем его мучить?
Как бы то ни было, теперь заключенному нужно пройти несколько этапов, чтобы добиться освобождения через суд. Займет это не меньше трех месяцев, которых у него, возможно, нет. В любом случае в СИЗО его права нарушаются, поскольку не соблюдены нормативы жилой площади.
В итоге мы просим руководство СИЗО перевести его в другую камеру и начать процедуру по его «актировке»[10].
Абсолютно все арестанты, спасаясь от жары, разделись до трусов.
— Надевайте маечки, штанишки, — вежливо обращается к заключенным сотрудник, открывая двери.
Мы идем из камеры в камеру и видим одну и ту же картину. Причем в большинстве встречаем людей абсолютно некриминальных. Они не совершали насильственных преступлений. Некоторые плохо понимают, за что вообще тут оказались. Вот 19-летний паренек, солдат-срочник. Его задержали и арестовали прямо во время службы в армии за то, что он до того, как его призвали, запостил во «ВКонтакте» ролик с видео терактов в США.
— Ну дурацкий поступок, ну провели бы с ним разъяснительную беседу, штраф назначили, но зачем его в СИЗО-то? — недоумевает пожилой сокамерник.
В соседней камере — бывший водитель высокопоставленного московского полицейского Сергей Клоков, который стал первым арестованным по делу о фейках.
— Что я тут делаю? — грустно спрашивает он. — Когда меня выпустят?
В следующей камере просят написать благодарность женщине-врачу, которая накануне откачала заключенного. Ему от жары стало плохо, отключился (сокамерники реально думали, что он умирает).
Проворачивается ключ в дверях следующей камеры, и мы слышим историю про то, как там дважды за день вызвали врача для арестанта.
Среди заключенных узнаем бывшего председателя Октябрьского районного суда Краснодара Геннадия Байрака. Он удивляется нескольким вещам. Во-первых, количеству арестов в Москве. «У нас в регионах такого нет». Во-вторых, качеству судебных процессов и их длительности. «У меня за 28 лет судейства не было ни одной отмены приговора. А тут частые отмены, потому что масса нарушений и ошибок. Если у меня судья разбирал дело больше года, я каждый день ее вызывал и просил дать пояснения».
В-третьих, удивляется большим срокам, к которым приговаривают в Москве. «Я входил в совет судей края и говорил судьям: "Надо каждого из вас в камеру на двое суток, вы тогда перестанете легко разбрасываться годами — тому семь лет, этому 10"».
Для председателя суда оказаться по ту сторону решетки — дело неслыханное. Но невольно приходит мысль: почему только в этом случае люди начинают говорить про несправедливость и несоразмерность? Почему раньше молчали, когда были при власти?
— Я лично никогда не разбрасывался сроками, — уверяет Байрак.
Полковник МВД, сидящий с ним в одной камере, рассказывает, что на звонки выводят редко (сотрудников не хватает) и что он три месяца не может дозвониться дочке.
— Ее номер почему-то блокируется администрацией СИЗО, хотя следователь мне дал разрешение на звонок именно ей, — говорит полицейский.
На самом деле просто произошел технический сбой. Но, чтобы все исправить, нужны сотрудники, а их не хватает. Если честно, глядя на то, что происходит в московских СИЗО, можно только молиться на тех конвоиров и надзирателей, что еще не сбежали и продолжают служить.
Экс-схиигумен Сергий (Николай Романов) и духоту, и прочие тяготы переносит стоически. Говорит, что история с проклятиями от него — это фейк и что он хотел бы просить о помиловании. Сергий рассказывает, что «молится денно и нощно за Русь и всех заключенных».
Молитвы сидельцам московских СИЗО сейчас точно не помешают. Самую жаркую неделю августа, возможно, переживут не все. А суды тем временем выносят все новые и новые решения об арестах…
В одну из проверок при мне из СИЗО «Матросская Тишина» на скорой экстренно госпитализировали заключенного в последней стадии рака. Худющий, истаявший, как свеча, он едва шевелился, но старался улыбаться. Благодарил всех за то, что его (так он думал) отправляют на медкомиссию. Он верил, что сейчас решится вопрос о его освобождении.
Но нет, ни на какую комиссию его не везли. И не повезут.
Московских заключенных после ареста главврача единственной во всем городе тюремной больницы Александра Кравченко, по сути, перестали «актировать» и направлять на диагностику и лечение в гражданские специализированные клиники. Тюремные медики боятся тех же самых обвинений в подкупе «за улучшение условий содержания», что предъявили и ему. Это полная победа следствия, которое всегда грезило возможностью определять судьбу тяжелобольных заключенных.
В этой истории переплетено множество сюжетных линий, а в качестве героев фигурируют известные сидельцы. Есть в ней место и тюремным интригам (все страшное начинается, как писал великий писатель Сергей Довлатов, с обыкновенных доносов), и даже… секс-скандал.
СИЗО «Матросская Тишина»
Как больной заключенный может получить долгожданную свободу и кто те люди, которые решают судьбы безнадежных арестантов и проявивших к ним милосердие тюремных врачей? Вот об этом попробую вам рассказать.
2014 год
Эту историю нужно начинать издалека. Много лет назад единственную в Белокаменной тюремную больницу (на базе «Матросской Тишины») возглавлял врач, которого заключенные прозвали Доктор Зло. Когда он ходил по камерам вместе с нами, членами ОНК Москвы, то почти про каждого пациента говорил, что тот симулянт.
— Посмотрите, этот человек парализован, — говорили мы про очередного больного.
— Симулирует, — твердо отвечал Доктор Зло.
— Посмотрите, этот заключенный ничего не ест. Пища не проходит.
— Проходит. Я в дверной глазок видел, как он булочки по ночам трескал, — не моргнув глазом мог соврать Доктор Зло.
— А этот говорить не может, только шипит из-за опухоли в горле.
— Этот? Трагикомедию ломает!
На все обращения правозащитников не то что не реагировали — ФСИН их категорически опровергала. А потом, помню, случилось то, что называют фатумом: прямо во время пресс-конференции, где Доктор Зло рассказывал о качественном лечении, умер заключенный-предприниматель.
Зато никаких вопросов к нему у спецслужб и следствия никогда не было. Они знали: при этом докторе заключенный может освободиться только «ногами вперед». Хотя справедливости ради скажу, что мы добились освобождения парализованного парня, и он благодаря этому до сих пор жив.
И все же вскоре главврач покинул свою должность. На его место приходили другие, но долго не задерживались. Многие элементарно не выдерживали нагрузки. Только представьте: сотни страдающих ВИЧ, туберкулезом, гепатитом, онкологией и прочими серьезными недугами. И всем нужны лекарства, которых нет, всем требуется диагностика, которой тоже нет. Больные стонут, их родные и адвокаты жалуются, прокуратура лютует. В итоге с теми главврачами, которые задерживались в больнице, быстро происходила профессиональная деформация: они так же, как Доктор Зло, начинали жалеть таблетки, отказывали в вывозе на диагностику в гражданскую больницу и в каждом умирающем видели симулянта.
А потом ситуация изменилась. Врачей стали наказывать за смерти пациентов. Во ФСИН ужаснулись показателям и приняли меры. И хорошие врачи стали подтягиваться в «Матроску». А потом появился доктор Александр Кравченко. Благодаря ему в тюремной больнице стали проводить по 200 операций в год (до него — меньше 10, а в иные годы — всего по три). Он поразил нас тем, что всегда объективно описывал картину состояния заключенного. Правозащитники ему доверяли порой даже больше, чем пациентам, которые могли и «накрутить» себя, и напрасно цепляться за свою хроническую болезнь как за шанс оказаться на свободе. Вот, к примеру, говорит один: «Чувствую себя намного хуже! Все органы отказывают». Кравченко спокойно: «Показатели не изменились, но и положительной динамики нет». А еще мог он в сердцах ругнуться, когда привозили из суда очередного арестованного на инвалидной коляске. Кравченко не был героем, он не клал себя на алтарь борьбы за права больных заключенных. Но в наше время быть разумным, нормальным — уже геройство.
Кравченко много раз просил нас обратить внимание, что в единственной в Москве тюремной больнице нет ремонта во многих палатах-камерах (и они такого вида, что, попадая туда, умереть хочется, а не выздороветь), что никак не купят аппарат МРТ или КТ. Он прямо говорил о проблемах больницы, для чего требуется определенная смелость.
А вообще складывалось ощущение, что держать больницу в запущенном состоянии правоохранительной системе выгодно. Тогда больные заключенные согласятся дать любые показания, только бы их вывезли на диагностику и лечение в гражданскую клинику или признали у них наличие заболевания, препятствующего содержанию под стражей («актировали»).
И вот мы дошли до самого главного.
«Актировка». Это слово известно, пожалуй, каждому заключенному. «Актировать» — значит признать официально, что есть заболевание, входящее в утвержденный Постановлением Правительства № 3 перечень недугов, препятствующих содержанию под стражей. Процедура такова: сначала заключенного из любого СИЗО отправляют в тюремную больницу, там консилиум врачей приходит к выводу, есть ли основания предполагать наличие заболевания. Потом консилиум за подписью начальника больницы отправляет заключенного на медосвидетельствование, которое обычно проходит в горбольнице № 20 (в случае онкологии — в городском онкодиспансере № 1). Если медкомиссия выносит положительнее решение, документы отправляются в суд. И только Фемида выносит окончательное решение: освобождать или нет.
У нас, правозащитников, было два главных вопроса к Кравченко. Почему долго не вывозят в гражданские больницы на диагностику и лечение? Почему мало больных направляют на обследование по Постановлению № 3? Мы не раз говорили: «Почему вы боитесь ответственности направлять на "актировку"? Ведь наличие препятствующего содержанию под стражей заболевания устанавливает комиссия гражданских врачей, а решение об освобождении по нему — суд».
«Вот увидите, в случае чего достанется нам», — отвечали врачи.
И мы увидели.
2020 год.
Летом врачей больницы «Матросской Тишины» вызвали на допрос, в их кабинетах прошли обыски. Одновременно следствие «тряхнуло» городской онкодиспансер (ОКД) № 1. И тюремные, и гражданские доктора были в ужасе.
Шумиху спровоцировал случай заключенного Александра Бояршинова. Пожилого мужчину задержали в Москве по подозрению в двойном убийстве, совершенном аж в 2013 году в Амурской области. Его дело вел центральный аппарат СК. Но рак съедает и тех, кто на особом контроле у Следственного комитета. Бояршинова вывезли в онкодиспансер № 1, где подтвердился диагноз «онкология мочеполовой системы». Вернули в «Матросскую Тишину», но рак не отступал. Было совершенно очевидно, что у Бояршинова болезнь, которая входит в перечень недугов, препятствующих содержанию под стражей. Мы, члены ОНК, не понимали, почему его не «актируют». Чтобы обратить внимание на тяжелую ситуацию, я написала о нем, а также еще о восьми других онкопациентах-заключенных в «МК». Наконец, гражданская медкомиссия установила факт заболевания по ПП № 3, но ведь последнее слово за судом. Чтобы он вынес решение, ему нужны медицинские документы. А их держал у себя следователь.
Мне сложно сказать, что было в голове у этого следователя. Может быть, жизнь человека он оценил дешевле, чем важность конкретного уголовного дела (вряд ли он думал, что тяжелобольной сбежит, тем более что загранпаспорт у него изъяли). Возможно, он не осознавал тяжесть болезни подследственного. А быть может, его намеренно кто-то ввел в заблуждение, что никакого рака у Бояршинова нет, а медики установили диагноз «за деньги»? Последнее, вероятно, и объясняет обыски и допросы врачей. Следователи изъяли медицинскую карту Бояршинова. А потом оказалось, что под прицел попала не только его история болезни, но и ряд других. Врачей заподозрили в том, что они «утяжеляли» диагнозы заключенным и без достаточных оснований направляли тех в гражданскую больницу на «актировку».
Все происходящее так потрясло медиков, что тюремные врачи стали реже отправлять онкобольных на освидетельствование, а гражданские старались запрашивать много бумаг и анализов, чтобы как можно реже видеть у себя заключенных.
— Мы все волновались, потому что не знали, чего еще ждать, — говорит один из врачей (имя просил не упоминать). — Следователи нас запугали. А потом нас всех «спас» Бояршинов… Он умер в декабре 2020 года, то есть через полгода. Так нехорошо говорить, но своей смертью он подтвердил, что тяжело болел и что мы были правы, когда рекомендовали его «актировать».
Вообще, если честно, мы думали, что за смерть Бояршинова понесет ответственность следователь (это ведь он не дал ему шанса на спасение, воспрепятствовав освобождению). И уж точно не сомневались, что перед врачами, которых допрашивали и обыскивали, извинятся. Но ничего из этого не произошло.
А произошло совсем другое.
Тот же 2020 год, тремя месяцами раньше.
Допросам и обыскам, как выяснилось, предшествовало обращение, которое поступило во ФСИН и спецслужбы. Его автор — заведующая терапевтическим отделением, на которую, как и на любого врача, периодически поступали жалобы. Пациенты жаловались на то, что она якобы плохо лечила, врачи — что якобы скандалила. Кравченко как-то в сердцах сказал, что устал от нее. Потом случился инцидент с начальницей дерматологического отделения, после которого та даже ушла на больничный. Обсуждался вопрос о возбуждении уголовного дела. Но в итоге нервного терапевта простили, сославшись на то, что она многодетная мать. Перед увольнением женщина написала те самые обращения, причем вроде как от коллектива. Вот пара цитат (орфография сохранена):
«Кравченко осуществляет безнравственное поведение по отношению к женскому личному составу, в принудительной форме предлагает половые сношения, а если женщина отказывается, он пытается от нее избавиться, выгоняет со своего рабочего места».
«На рабочем месте осуществлять половые отношения не скрывая это!!!»
Обвинений там много, и главное — Кравченко якобы берет взятки от заключенных-больных. Сказано, что за деньги фальсифицируются диагнозы, больных снимают с этапов, направляют на медосвидетельствование и оставляют в больнице на длительный срок. Суммы взяток не озвучиваются, обстоятельства, при которых их дают, — тоже.
— Ни к кому из женщин Кравченко никогда не приставал, — сказала мне сотрудница (Ф. И. О. просила не упоминать). — Мы даже посмеялись, когда нас стали о таком спрашивать во время разных проверок. Он семьянин, у него трое несовершеннолетних детей, самому маленькому три года. Ну и все остальное очень уж бредово звучит. Ну, например, про то, что Кравченко давал нам взаймы деньги, а потом мы оказывались от него в зависимости и выполняли его поручения. Такое даже комментировать трудно. Тем более мы же автора жалобы отлично знаем…
И тем не менее это обращение стало поводом для проверки. Какие-то нарушения нашли (а их не может не быть с учетом проблем больницы). Но информация ни о принуждении к сексу, ни о якобы имевших место взятках не подтвердилась.
В итоге врачи немного успокоились. Больница заработала в обычном режиме.
— До Кравченко доходили слухи о том, что по нему «работают», — рассказывает один из сотрудников. — Но он только смеялся: «А за что меня сажать?» Мы все тоже в итоге выдохнули. Сажать доктора, на наш взгляд, действительно совершенно не за что.
19 января 2022 года.
СМИ облетела новость о задержании главврача тюремной больницы Александра Кравченко. Следствие ему вменило сразу две статьи УК — «Получение взятки» и «Превышение должностных полномочий».
Почему решено было задержать Кравченко в начале этого года, если доносы на него написали намного раньше? Неужели выбирали самый удобный момент? И для чего?
На самом деле если кто-то действительно специально подбирал наилучший момент, то этот «кто-то» не прогадал. Московские СИЗО переполнены. В «Матросской Тишине» заключенные спят на полу (нет даже раскладушек). При этом десятки людей с тяжелыми заболеваниями точно могли бы остаться дома до приговора. И все эти несчастные тяжелобольные теперь точно знают: шансов на диагностику, лечение и уж тем более «актировку» у них фактически нет. А значит, единственный способ выжить — признать свою вину (впрочем, даже это не всегда гарантирует свободу). Такое положение дел пришлось как нельзя кстати в период, когда руководители силовых структур и Генпрокуратуры озаботились повышением раскрываемости.
— Хватаешь более-менее подходящего под обвинение (чтобы примерно находился в том же месте в момент преступления) умирающего, бросаешь его за решетку, и все — у тебя признательные показания в кармане, — говорит бывший следователь. — Ничего доказывать не надо.
Можно было бы подумать, что это бред, но я знаю несколько подобных историй. В одном из регионов в отделе полиции мужчине стало плохо, он впал в кому. И за это время от его лица были даны признания в страшном преступлении. Он в итоге чудом выжил, но доказать уже ничего не смог, а следователи отрапортовали в Москву, что по горячим следам раскрыли злодеяние, все получили повышения и награды.
Но вернемся к больнице. Накануне ареста главврача внимание общества было приковано к нескольким ее пациентам, среди которых экс-сенатор Борис Шпигель и ректор «Шанинки» Сергей Зуев. Первый нуждается в паллиативной помощи и постоянном уходе, второй перенес три операции. Не исключаю, что Кравченко отказывался признавать их симулянтами. Но вот интересный факт: после его ареста Зуева сразу же выписали из больницы, а в палату к Шпигелю поместили здоровенного уголовника (а парня, который за ним ухаживал, убрали).
Спустя неделю после ареста мы были с проверкой в больнице. Оказалось, что ни одного (!) заключенного с тех пор не направили в гражданскую клинику на обследование или на «актировку». Врачи в приватной беседе говорили, что боятся.
— В первый день ареста у нас тут было как в морге, — говорит один доктор. — Тихо и мрачно. В такой обстановке не до лечебного процесса.
И ведь действительно. Из больницы выписали тяжелого онкологического пациента. Мы нашли его потом в темной переполненной камере (она узкая, в ней даже сложно разойтись двум людям). Он лежал на нарах и стонал. Как же так? Почему его выписали?! На днях его из СИЗО госпитализировали по скорой в горбольницу № 36. И там не знают, что с ним делать. Он уже не передвигается самостоятельно. ОКД № 1 отказался направить туда выездную медкомиссию (помнят историю Бояршинова, помнят допросы, через которые прошли) и даже просто направить специалиста, который бы взял биопсию. Так что его, скорее всего, вернут обратно в «Матросскую Тишину», там он будет ждать вывоза в ОКД № 1 на биопсию. Потом врачи «Матроски» должны собрать консилиум, выдать направление в ОКД № 1 непосредственно на медосвидетельствование, затем сама процедура и еще суд… В лучшем случае это займет месяца два-три. У него этого времени попросту нет. И он не может ни увидеть жену, ни поговорить с ней по телефону (следователь не дал разрешения на свидания и звонки). А ведь последние месяцы он мечтал только об этом.
И да, если вы думаете, что этот заключенный — страшный злодей, я вас разочарую. Это обычный работяга из Белоруссии, который приехал на стройку. А за решетку попал за то, что вместе с коллегами запер в квартире прораба, который не заплатил им денег. Всех троих задержали за вымогательство.
По нашим данным, сейчас следствие проверяет всех заключенных и осужденных, освободившихся за последние два года по болезни. Изучают медицинские дела 22 человек, из которых, увы, уже кого-то нет в живых (обычно ведь освобождали только совсем безнадежных).
Документы по восьми арестантам легли в основу возбуждения уголовного дела против Кравченко. Из них четверо — это заключенные, которых из больницы направляли на медосвидетельствование по Постановлению № 3 (наличие заболеваний, препятствующих содержанию под стражей), и еще четверо, которых внутри самой больницы освидетельствовали по Постановлению № 54 (наличие заболеваний, препятствующих отбыванию наказаний). Часть из них — никому не известные люди (в том числе наркоманы, бездомные), но есть как минимум три интересные истории болезни.
В 2020 году Бабушкинский райсуд арестовал руководителя научно-производственного предприятия «Исток» Александра Борисова. Его обвинили в хищениях при поставках электронно-компонентной базы для модуля Международной космической станции (МКС). Еще тогда, на суде, защитники говорили, что Борисов тяжело болен — пять лет борется с лейкозом. Почти сразу же его поместили в больницу «Матросской Тишины». Он никак не мог понять, почему больного человека до приговора обязательно держать за решеткой. Удивлялся — какой смысл в жестокости? Еще он повторял, что если бы остался на свободе, то смог бы достроить объект, который обещал сдать лично президенту.
Человеку с онкологией требуются и диагностика, и лечение. А сам лейкоз относится к злокачественным заболеваниям, которые предусматривают освобождение. При этом, повторюсь, диагноз был установлен давно, Борисов лечился на воле. Так что совершенно естественно, что тюремные врачи направили его на медкомиссию. Суд в итоге перевел его из СИЗО под домашний арест. В этой истории вообще непонятно, что вменяется Кравченко. Он должен был сделать вид, что Борисов исцелился от лейкоза в СИЗО? Чудеса, конечно, случаются, но вот чтобы так…
9 июня 2020 года был задержан 52-летний Игорь Кокунов. Личность, скажу я вам, очень известная в криминальных кругах. Некоторые СМИ его называют не иначе как «вор в законе по кличке Вася Бандит». Обвинение, которое ему предъявили, соответствующее: «занятие высшего положения в преступной иерархии».
Полная криминальных «приключений» жизнь сильно отразилась на здоровье Кокунова, он даже выглядит намного старше паспортного возраста. Диагнозы у него серьезные, есть инвалидность.
Еще в 2017 году гражданская комиссия установила у него ряд заболеваний, препятствующих содержанию под стражей (есть в распоряжении редакции). И на основании этого Таганский суд тогда изменил ему меру пресечения. Но в 2020-м следствие отвергло это заключение по причине «давности». В то время Кокунов был в ногинском СИЗО. Его отправили на новое медосвидетельствование. Врачи ГКБ Ногинска признали, что есть заболевание, препятствующее содержанию под стражей. Но следствие тайно вывезло его в Домодедовскую больницу, и там болезней из перечня Постановления Правительства уже не нашли (потом Росздравнадзор и Минздрав посчитали, что это заключение выполнено с нарушениями). Было еще освидетельствование в Дмитровской больнице, которое тоже ничего не обнаружило… И вот Кокунов попал в больницу «Матросской Тишины». Оттуда он писал официальные обращения в ОНК Москвы, сообщал, что обеспечить ему необходимое лечение в «Матросской Тишине» не могут по объективным причинам. Однако «актировать» Кокунова не спешили, и понятно почему. Но за Кокунова бились адвокаты, да и вообще, если уж говорить откровенно, будь он хоть трижды вором, это не отменяло его болезней. А постановление правительства не делает исключений для заключенных определенных категорий.
— Это несправедливо, — уверял меня один из следователей. — Получается, человек совершает страшное злодеяние, а болезнь спасает его от наказания? А как быть с педофилами и маньяками — их тоже по болезни освобождать?
Вопрос непраздный, надо сказать. Но для этого как раз и есть суды, которые принимают окончательное решение. И служитель Фемиды вправе отказать в освобождении даже умирающему, если посчитает, что тот опасен для общества. Но все это в полномочиях судьи, а никак не медика.
Так чего хотят в этой истории с Кокуновым (по моим данным, его освободили в итоге по ПП № 3 до суда) следователи от доктора Александра Кравченко? В чем его вина? В том, что в итоге Кокунов был в очередной раз направлен на медосвидетельствование?
Кстати, в итоге суд (а вовсе не Кравченко) отправил Кокунова под домашний арест. И он благополучно сбежал, а сейчас объявлен в розыск.
Бывший следователь Цифиров был этапирован в «Матросскую Тишину» из мордовской колонии. И это была история, за которой Общественный совет ФСИН России наблюдал несколько лет. Каждый раз на итоговом заседании (сначала при главе ведомства Геннадии Корниенко, потом при Александре Калашникове) выступал с пламенной речью известный кинопродюсер, член Общественного совета Юрий Митюшин. Рассказывал он о своем «подопечном» Цифирове, у которого в мордовской колонии случился инсульт и как результат — частичный паралич. По словам Митюшина, некие люди предложили матери выплатить за освобождение парализованного сына 2 млн рублей. У той денег не нашлось, и якобы потому ему отказывали в освобождении по болезни.
Митюшин горячился: «На все мои жалобы в Мордовии рапортовали, что он поправляется и, по показаниям других осужденных, по ночам даже сам ходит в туалет. Уверен, это была месть за то, что он не стал платить. А на самом деле Цифиров передвигается только на инвалидной коляске. Это настоящая пытка — вот так жить, как он».
Митюшин в какой-то момент так замучил руководство ФСИН историей про Цифирова и плохих мордовских тюремщиков, что решено было его доставить в больницу «Матросской Тишины», где бы врачи точно сказали, парализован он или симулирует.
Я помню, как Цифиров выезжал к нам, членам ОНК Москвы, на инвалидной коляске. Жаловался на боли. И еще помню, как разные правозащитники спрашивали Кравченко: «Ну что же его никак не освидетельствуют? Чего ждут?» А тот как знал, что Цифирова потом ему вменят…
Только не пойму, почему заодно не вменить этот эпизод всем, кто принимал решение о его этапировании в Москву, в больницу?
И вот интересно мне: неужели, оказавшись на свободе, Цифиров встал с инвалидной коляски и побежал? Я о таком не слышала.
Доктор Кравченко (фото предоставлено семьей)
Точных данных, сколько пациентов Кравченко выжили после «актировки», а сколько вскоре умерли от своих болезней на воле, нет. Мне удалось разыскать нескольких выживших. Один из них — чеченский паренек по имени Ислам. Он сильно заболел в СИЗО, куда попал за драку. «От холода, голода и недосыпания у меня случился менингит и туберкулез костей. Кравченко меня спас, благодаря ему я остался жив. Больше 10 месяцев лежал в больнице "Матросской Тишины", из них два в реанимации. Меня в итоге "актировали". Уже на воле удалили часть позвоночника, я инвалид 1-й группы теперь. Но я живой!» Даже если таких меньшинство, уже только за это тюремному доктору нужно сказать спасибо. Меж тем он сидит в «Кремлевском централе» (это СИЗО федерального подчинения на территории «Матросской Тишины»). В окно своей камеры он видит, как каждый день на работу идут медики. И очень, очень за них переживает…
В августе 2022 года в тюремной больнице «Матросской Тишины» в страшных мучениях от рака в терминальной стадии умер заключенный по фамилии Петров. Он не дожил буквально несколько дней до 55-летия. Эта очень показательная история. Накануне смерти врачебная комиссия (в составе четырех медиков) Городской клинической онкологической больницы № 1 признала, что у него отсутствует заболевание, препятствующее содержанию под стражей.
Нет, это никакая не ошибка. Решения ГКОБ № 1 в СИЗО перечитывали много раз. В заключении есть и про последнюю стадию, и про то, что заключенному требуется хосписное наблюдение. То есть гражданские врачи, по сути, сказали: он умирает и счет идет на дни, но под стражей содержаться… может. Это новый уровень цинизма? Или у врачей есть какие-то свои, неведомые нам (и Гиппократу) резоны?
Вид на тюремную больницу «Матросской Тишины» со стороны улицы
Дмитрий Петров был арестован в конце мая этого года. Ему инкриминировалась часть 4 статьи 111 УК РФ — «Нанесение телесных повреждений со смертельным исходом». Когда его привезли в СИЗО «Матросская Тишина», врачи в карантинном отделении обратили внимание на странную худобу визитера и огромную выпирающую внизу живота опухоль. Попов сказал, что, мол, она его самого беспокоила и что он даже пришел в больницу № 62, где сдал все необходимые анализы. Важный момент: это городская больница онкологического профиля. Врачи-онкологи сообщили ему о злокачественной опухоли, но пройти назначенное лечение пациент не успел — арестовали. И вот уже из СИЗО Петрова снова вывезли в ГКБ № 62, где он сдал очередные анализы. Врачебный консилиум констатировал последнюю стадию рака и показал пациенту паллиативное лечение. Казалось бы, с такими документами место точно на свободе. Но заключительное решение о наличии заболевания, препятствующего содержанию под стражей, выносит ГКОБ № 1 (когда речь идет об онкологическом диагнозе). И здесь случилось непредвиденное: 23 августа 2022 года ГКОБ вынесла отказ.
— Мы сначала глазам своим не поверили, когда документ увидели, — говорят врачи больницы «Матросской Тишины». — Объяснений такому выводу мы не нашли до сих пор. Думали направить его на повторное освидетельствование. А пока хотели, чтобы ему назначили химиотерапию. Но вот не успели…
В тюремной палате-камере Петров провел последние дни в окружении трех больных заключенных (в том числе одного лежачего: чтобы его арестовать, судья специально выезжал в реанимацию). Они с ужасом вспоминают, каково ему приходилось.
— Он весил меньше 40 кило, кожа да кости, — говорит один из мужчин. — И огромный нарост свисал сбоку… Но он надеялся, что его отпустят домой и он вылечится. Как мы поняли, у него в Москве есть жилье и близкие.
— Накануне смерти он все время спрашивал, когда же начнут химиотерапию. А ее все не назначали и не назначали. Жаловался на сильную боль. Утром 6 сентября он поднялся, сел на нары и как бы застыл в этом положении. Я подошел — а он уже не дышит.
Почему все-таки гражданские медики отказались признать очевидное и вынесли отказ в освобождении?
В соседней палате-камере лежит экс-сенатор Борис Шпигель. Ему отказали три раза, несмотря на перенесенный острый инфаркт и документально подтвержденное заключение, что ему требуется круглосуточный уход (сам он не может даже помыться).
Шпигель показывает интересную справку за подписью старшего следователя по особо важным делам ГСУ СК. Если в двух словах: это поручение МВД выполнить комплекс оперативно-разыскных мероприятий по сбору сведений о противоправных действиях Шпигеля по изменению меры пресечения, в том числе при проведении медицинского освидетельствования. Есть ответ из полиции, где сказано, что поручение принято, ведется работа.
— Как вы думаете, какой врач, увидев этот документ, напишет, что человек подлежит освобождению по болезни?
С этим действительно не поспоришь. Возможно, именно появлением таких справок можно объяснить тот факт, что в 2022 году из сотни тяжелобольных арестантов были освобождены всего… трое. Этим, думается, и объясняются аресты тех, кто во время задержания изначально находился в очень плохом состоянии.
С историей ареста соседа умершего Попова вышла, правда, оказия. Меру пресечения ему действительно избирали в реанимации. За мужчиной, которого подозревали в краже 30 млн рублей, стражи порядка устроили погоню. В итоге он попал в страшное ДТП («Мерседес», на котором ехал беглец, врезался в препятствие). На скорой помощи мужчину госпитализировали в больницу. Полицейские не отходили от него ни на шаг, полагая, что он в любой момент может подняться и убежать. Заверения врачей из реанимации, что он не сможет двигаться как минимум несколько месяцев (весь переломан), их не устроили. И они просили суд об аресте.
— Вот лежу теперь, — говорит «беглец». — Не шевелюсь совсем. Сокамерники за мной ухаживают как могут. Но зато следователь спокоен, что я никуда не денусь.
Всего в 2022 году в московских СИЗО умерло больше двух десятков заключенных, и это печальный рекорд. Некоторые смерти случились, скажем так, не по вине следствия, а просто демонстрировали бездумное бездушие системы. Пример — 25-летний заключенный столичного СИЗО Сергей Лоев. Лоев был арестован по подозрению в мошенничестве еще в 2021 году, но его вскоре освободили, так как выявили тяжелое заболевание, препятствующее содержанию под стражей. Тогда он вышел из изолятора на своих ногах, хотя и передвигался с трудом. Сергей должен был периодически являться к следователю. Когда он этого не сделал (по его словам, просто не мог — состояние здоровья ухудшилось), Сергею изменили меру пресечения. Так он снова оказался в СИЗО.
Поскольку он не передвигался самостоятельно, его поместили в больницу «Матросской Тишины». Медики разделились во мнениях: то ли парень симулирует, то ли правда его парализовало. Но больше склонялись к первому варианту. В итоге его вернули в СИЗО № 5, где Лоева навещали мы, правозащитники. Сергей заявлял, что ему становится все хуже. Но начальник медчасти СИЗО долгое время не мог принять решение, что с ним делать. Санитаров, которые могли бы ухаживать за парализованным, в СИЗО нет. В итоге Сергей находился в камере один (никто не соглашался быть его соседом), даже в туалет его некому было вывести. Иногда сотрудники обмывали его водой из шланга. Скоро у несчастного арестанта появились пролежни.
Но даже это не мешало некоторым сотрудникам продолжать думать о симуляции. И вот почему. Несмотря на то, что он почти не двигал руками, заключенный заказывал себе много еды из тюремного ларька и умудрялся ее поглощать. Как бы то ни было, недвижимый арестант стал большой проблемой для всех — и сотрудников, и медиков. После того как Лоев упал с кровати и сломал бедро, его наконец перевели в гражданскую больницу. «Мы думали, что он симулянт, а он взял и умер как будто бы назло всем», — грустно заметил один из сотрудников больницы.
Тюремная психиатрическая больница «Бутырки», в простонародье известная как «Кошкин дом», в 2022 году «прославилась» дважды.
Сначала об ужасах, увиденных там, на весь мир (в эфире CNN) рассказал американский студент Тревор Рид, которого обменяли на российского летчика Константина Ярошенко. Потом выяснилось, что в больнице посреди безумия долгое время подпольно функционировала лаборатория по производству криптовалюты.
Одни заключенные при упоминании о тюремной психушке бледнеют, другие (не поверите!) отзываются о ней как о том месте, куда хочется возвращаться снова и снова. И объяснение этому можно найти только одно: в «Кошкином доме» есть разные камеры…
У входа в психбольницу, расположенную на территории СИЗО № 2 «Бутырка», всегда дежурят кошки. И правильно делают, между прочим: без них психбольница кишела бы мышами и крысами.
Дорога в психбольницу «Бутырки» (здание справа)
Тюремная лечебница — это пятиэтажное кирпичное здание, похожее на старый жилой дом. Внутри же она мало чем отличается от обычного СИЗО с его коридорами и камерами (там их даже никто не называет палатами).
Когда Тревора Рида вывели сюда без объяснения причин, членам ОНК в больницу доступ был закрыт. Но вот что рассказывал он сначала нам, а потом уже всему миру: «Меня посадили в камеру, где половина заключенных были убийцами и сексуальными насильниками. У многих были серьезные проблемы с психическим здоровьем. На стенах кровь. В туалете все было измазано фекалиями. Сам туалет — это дырка в полу. Заключенные были похожи на зомби. Я не спал двое суток, потому что боялся, что меня могут убить».
«Как можно сажать явно психически здоровых людей с теми, кто болен?» — этот вопрос я задала на совещании УФСИН, после чего мне пообещали провести серьезную проверку. Она то ли еще не закончена, то ли и не была начата…
Но нам разъясняют, что сейчас все пациенты разделены в зависимости от их ситуации. Чем выше этаж — тем вроде как легче в смысле психического состояния заключенные. Первый не в счет — там располагаются кабинеты врачей и процедурные. На втором находятся пациенты с тяжелыми заболеваниями, на третьем — те, кто попал сюда «транзитом» на пути из СИЗО в Центр им. Сербского и обратно в СИЗО, на четвертом — признанные в Центре невменяемыми, на пятом — страдающие наркоманией или алкоголизмом и проходящие программу реабилитации.
Итак, второй этаж — здесь самые тяжелые больные. Лет десять назад я описывала психбольницу «Бутырки» в одной из своих публикаций-отчетов. Так вот с тех пор ничего не изменилось. Сырость, вонь. Коридор и почти все камеры в плохом, да что там — ужасном состоянии (за редким исключением тех, где точечно сделали ремонт). Вентиляция не работает.
Разнос медикаментов по камерам больницы
— Понимаете, тут бесполезно ремонтировать, потому что пациенты тяжелые, — пытается объяснить один из сотрудников.
— Вы имеете в виду, что они все равно все испортят и потому не надо ничего приводить в нормальный вид?!
— Ну нет, ремонт нам, конечно, очень нужен, — вздыхает он. — Но это миллионов 50, не меньше.
С одной стороны коридора расположены двухместные камеры, с другой — многоместные. Куда ни зайди — страшно. Пол в выбоинах, стены ободраны, на потолке плесень, окна от грязи стали черными, как от сажи.
— Вы считаете, что больница может так выглядеть? — спрашиваю главврача (кстати, спасибо ему за то, что весь путь проделал с нами и по каждому пациенту давал пояснения).
— Не считаю, — честно отвечает он. — Но денег нет.
Вообще, если быть до конца откровенными, то большинство камер нужно просто закрыть как непригодные для нахождения там людей. В некоторые зайти невозможно из-за специфического запаха. Были такие камеры, где я смогла пробыть ровно минуту — не выдержала зловония.
— А почему унитазы загаженные? — спрашиваю сотрудников.
— Тут пациенты в таком состоянии, что не могут самостоятельно убирать.
— И что, эти камеры вообще никто не убирает?
— Ну почему же… Четыре осужденных отряда хозобслуги… Но они не успевают. Каждый день точно не получается.
Не похоже, что тут убирают даже раз в неделю. Мы тем временем обнаруживаем пациента, который сам по себе является источником непереносимого запаха. Почему его не выводят мыться? Нам объясняют, что он отказывается. «Силой мы его не можем заставлять».
Человек не мылся несколько недель, при этом не менял нательное белье и, судя по всему, не всегда ходил в туалет в отведенное для этого место. Как такое можно допускать? Но врачи парируют: мол, если бы его скрутили и силой отвели в «баню», то потом мы, правозащитники, возмущались бы (что тоже правда).
Но есть же иной путь.
— Будем больше уговаривать, — обещает доктор. — Но у нас есть еще и другая проблема. Некоторые не против мыться, но не могут сами. А санитаров у нас нет. Желающих обмывать психически тяжелого больного, сами понимаете, немного.
Думаю, именно поэтому иногда сажают в психбольнице в одну камеру тяжелых и вполне здоровых (например, тех, кто попал после попытки суицида или ждет психиатрической судмедэкспертизы). Не исключаю, что и Рида поместили в камеру к самым тяжелым, чтобы он там за них убирал и вообще был «нянькой». Американский студент этого не понял и заботы тюремщиков о сокамерниках за его счет не оценил.
Будем откровенны: кто из нас готов оттирать нечистоты от стен и пола за другими, мыть их, одевать, кормить, слушать мычания и стоны?! Именно потому должны быть ставки санитаров. Если бы эта психбольница была не тюремной, а вольной, то на такое число пациентов ей бы полагалось по стандарту 20 санитаров. Тут же, повторюсь, нет ни одного. Как такое вообще может быть? Но это вопрос не к сотрудникам «Кошкиного дома».
А я делюсь с врачами своими соображениями по поводу того, что хорошо бы пригласить сюда нового главу ФСИН и его помощников, завести в эти «чудесно» пахнущие камеры и показать неспособных к самообслуживанию больных. Уверена, и деньги на ремонт, и ставки для санитаров нашлись бы, и вентиляцию бы починили.
Меж тем в очередной камере нас встречают нечленораздельные звуки. Привязанный к кровати пациент мычит. Нас уверяют, что «вязка» нужна, чтобы он себя не травмировал, и что ее вот-вот снимут (должен подействовать препарат).
На момент нашей проверки в больнице содержались 217 человек. Истории тяжелых пациентов по большей части страшные. В основном это те, кто совершил убийства. Но есть и такие, кто насилия не применял. Вот, к примеру, бывший учитель истории, который уверяет, что он на самом деле бывший полицейский. Задержан за то, что пел странные песни и писал не менее странные посты в соцсетях (в них нашли экстремизм и призывы к терроризму).
— Типичная картина бреда, — говорит доктор, — без всякой экспертизы понятно, что он невменяем.
Или вот задержанный по подозрению в мошенничестве молодой человек, весь в татуировках.
— Думаю, у меня «крыша» от наркотиков съехала, — деловито рассуждает он. — С 15 лет употреблял. Мама по заграницам ездила, ей не до меня было. А отец в Воронеже, он редко меня видел. Я с бабушкой жил, пока не сбежал. Работал бариста в кафе — кофе варил. А вообще я художник. Каждая татуировка на моем теле означает важный период в моей жизни, перенесенную боль.
Парня уже «стабилизировали», до этого он в СИЗО пытался покончить с собой на фоне видений «потустороннего мира» и панических атак.
В большой камере, где он сидит, нет ни телевизора, ни холодильника, ни даже книг. Он просит, чтобы принесли что-нибудь почитать (библиотекарь тут же ему предлагает стопку литературы).
Один из задержанных по подозрению в покушении на телеведущего Владимира Соловьева выступает вперед. Говорит, что попал сюда из СИЗО № 3. Мужчина имеет психиатрический диагноз, на свободе стоял на учете в ПНД, принимал препараты. Когда мы его в первый раз нашли в ИВС на Петровке, он был в плохом состоянии: сказал, что без лекарств уже пять дней, начался тремор, спутанность сознания. По нашей просьбе ему вызвали скорую, та дала необходимые препараты. Мы думали, что его сразу отправят в психбольницу «Бутырки», где есть специалисты и где он сможет получать лечение. Но он почему-то оказался в СИЗО «Пресня»…
— Мне там было очень плохо, — еле выговаривает он слова. — И сейчас мне от таблеток плохо.
Врач обещает пересмотреть схему его терапии.
Камера для несовершеннолетних. В ней содержатся двое. Лицо одного сразу узнаём, хотя у него другая прическа (в СИЗО коротко остригли): его фото были в СМИ, когда рассказывали о задержании в Москве подростков, которые хотели сжечь бомжей.
— Разве это не нарушение моих прав, что видео моего задержания попало в интернет? — возмущается 17-летний парень.
Он просит у нас карандаши и бумагу, чтобы рисовать, и… немного фруктов. Канцелярские товары сотрудники ему принесли при нас, а с фруктами оказалось сложнее. У несовершеннолетних по нормативам свой рацион, он куда больше и питательнее, чем у взрослых, но подросткам все равно не хватает. В камере у них нет никаких запасов провизии, даже корки хлеба и пакетика чая. Все, что принесли на обед, они съели. Холодильника тоже нет. И телевизора я не заметила. Уже потом нам сообщат, что после нашего визита оборудовали камеру всем необходимым.
Второй подросток доставлен из другого города на экспертизу. Он почти слепой.
— Видит только один глаз, но и на нем отслоение сетчатки, — рассказывает несовершеннолетний. — Я поэтому с 10-го класса на домашнем обучении был. Вот ваших лиц я не вижу, только силуэты. Мне вменили подготовку расстрела в школе.
Мы объясняем обоим подросткам, что им нужно самим убирать в камере. Вот веник, совок, тряпка… Но они, похоже, делать этого попросту не умеют. Смотреть на унитаз и раковину в их камере без рвотного рефлекса невозможно. Сотрудники больницы обещают нам, что научат несовершеннолетних «искусству чистоты». Не уверена, что слепой мальчик его постигнет…
Первая женская камера. Почти все заключенные — наркоманки, которые только приходят в себя. Одна рассказывает, как ее двое суток не принимали в больнице № 17 (именно там должны снимать абстинентный синдром), в итоге она все эти дни ночевала в автозаке.
— Конвоиры хорошие, едой со мной делились, — вспоминает она. — Терпели, когда я кричала, «переламывалась».
Вообще это не первая жалоба на то, что в СИЗО не принимают «острых» заключенных-наркоманов, отправляют их в гражданскую больницу, а там тоже не хотят брать. В итоге они мучаются от ломок в автозаках. Некоторые от нестерпимых болей умирают.
Среди пациенток есть и задержанные за убийство.
— Я убила сына, грудного, — сообщает зачем-то одна доктору и смотрит в потолок.
В другой женской камере мы обнаружим худенькую красивую девушку, 19-летнюю студентку мехмата МГУ, которая убила своего дедушку.
— Думала, что это не он, а демон.
— Я домохозяйка, — спешит рассказать свою историю очередная пациентка. — Оказалась на Ярославском вокзале. А там меня ограбили. Подошел полицейский, я ему по лицу почему-то звезданула. Теперь вменяют нападение на сотрудника полиции при исполнении.
— А мне грабеж вменяют, — медленно-медленно рассказывает ее соседка. — В магазине была. Одну вещь взяла, вторую. Я думала, что все это мое. Как голограмма передо мной была. Забрала и пошла. А они схватили и сюда меня.
Женщины только от нас узнаю́т о своих правах, после чего просят книги, домино, шахматы. Все это им начинают выдавать. Но почему для этого требовался приход правозащитников? Наверное, некоторые сотрудники больницы считают, что тяжелым пациентам не до чтения и книг.
— А можно мне вязать крючком? — спрашивает пожилая женщина. — Это меня очень успокаивает.
Главврач обещает подумать (читай — изучить ее историю болезни).
Мы узнаем, что часть препаратов (например, карбамазепин) закончилась и что их аналоги не всем подходят. Пациентка в углу камеры просит пояснить ей, что за лекарства ей дают.
— Медсестра сказала, что это «волшебные» таблетки. Мне нельзя знать, что это?
Главврач объясняет, что спрашивать надо лечащего доктора, а не медсестру. Добавляет (то, чего мы так ждали услышать от него), что пациент психбольницы имеет право знать и свой диагноз, и то, как его лечат, и перспективы терапии.
— У нас тут кругом тараканы, — сообщает женщина.
И тараканы явно не в ее голове. Они бегают по столу, по полу, по стенам. Сотрудники нам обещают их вытравить в ближайшее время. Говорят, что все дело опять-таки в отсутствии ремонта (насекомые прячутся в щелях, которых тут видимо-невидимо).
На третьем этаже находятся те, кого направили на экспертизу. И тут кого только нет. Подозреваемых в педофилии (их в общей сложности 20) поместили в отдельные камеры. Между собой они не очень ладят. Проблема в том, что в Центр им. Сербского их берут по очереди, и ждать приходится долго.
Отдельно содержат совершивших тяжкие преступления. Один из них заявляет, что в него вселяется нечто и заставляет убивать. В камере для подозреваемых в преступлениях малой и средней тяжести много тех, кто совершал их по интернету. Писал письма с угрозами, например.
Многие проходят лечение на добровольной основе, не дожидаясь, пока суд назначит им принудительное лечение. Один из таких согласился на терапию не сразу (считал, что не нуждается), а после инцидента, когда он неожиданно для всех и для себя запрыгнул на стол и закричал: «Граната!»
Маленький человек с внешним уродством с трудом формулирует свои просьбы. Они не к нам, а к врачам.
Мужчина с порезанными веками просит особую диету. Рассказывает, что он ветеран Афганистана, весь в осколках после ранения (показывает изуродованное тело).
В камере душно. Обстановка такая спартанская, что заключенные пациенты проявляют чудеса изобретательности. Из пустой коробки от стирального порошка они сделали ящичек для бумаг и ручек, из бутылки молока — подставку для зубных щеток.
На стене камеры большими буквами кто-то написал: «Мама, я в психушке! Мы выйдем!»
Мы тем временем заглядываем в душ на третьем этаже: нет леек, скамейка прогнила.
Четвертый этаж, где находятся те, кого уже признали невменяемыми, это особенно мрачное место, потому что люди тут сидят годами.
Для понимания: то, что человека признают невменяемым, не является основанием для прекращения расследования, т. е. следствие идет и зачастую не торопится. А человек ждет его окончания, а затем решения суда в психбольнице «Бутырки».
Некоторые эксперты считают это нарушением прав пациентов. Ведь в тюремной психбольнице покамерное содержание, она не рассчитана на длительное пребывание там человека, тем более больного.
В одной из камер мы обнаруживаем сразу несколько человек, которые сидят уже больше года. Сквозь решетку на окне к ним пытается пролезть голубь. К концу нашей беседы он это все-таки виртуозно сделает. Заключенные с восхищением смотрят на него.
В очередной узкой мрачной камере — отставной офицер разведки Сергей Глазов, устроивший стрельбу в МФЦ Рязанского района Москвы (двое убиты, четверо ранены). Он сам и его адвокат Петр Колдов уже рассказывали о результатах экспертизы, сделанной в Центре им. Сербского, так что секрета нет: признан невменяемым. Суд еще не назначал ему принудительное лечение, но Глазов сам добровольно проходит терапию. И надо сказать, это тот случай, когда улучшение, что называется, налицо.
Еще до нашего визита в психбольницу его адвокат сказал нам, что Глазов пошел на поправку, что он наконец осознал произошедшее, признал свою вину и скорбит об убитых. Помню, в первые дни в СИЗО он твердил: «Я не мог никого убить, потому что стрелял в сторону. Это провокация! Покажите мне трупы. Почему мне их никто не показывает?!» Сейчас Глазов спокоен, рассуждает логично. На условия (а они в его камере плохие) не жалуется. Выходит, при правильном лечении эти жуткие стены не помеха для выздоровления.
Оказалось, что Глазов хочет… жениться. Это довольно неожиданно, но чего только в психбольнице не происходит. По закону право сочетаться законным браком он имеет, тем более что дееспособности его никто еще не лишал. Да и кому от этого будет хуже? Кстати, свадьбы нередко случаются даже в психбольницах специализированного типа с интенсивным наблюдением, куда отправляют совершивших преступление по приговору суда.
Пятый этаж. Отделение реабилитации для заключенных наркоманов.
Вообще это лучшее место в психбольнице. После всего, что мы видели раньше, я даже восхищенно ахнула. Камеры так не похожи на те, что внизу, что их даже и камерами не хочется называть. Это настоящие палаты — простые и светлые, с больничными кроватями (а не стандартными железными нарами). На стенах картины, на подоконниках цветы. Чистота, свежесть. И люди, которые там находятся, похожи не на несчастных арестантов, а на выздоравливающих пациентов. На этаже есть отличный спортзал и несколько комнат для групповой терапии (они со всеми атрибутами — мягкими креслами, «звездным небом», релаксирующей музыкой и т. д.)
— Я хотел бы возвращаться сюда снова и снова, — искренне говорит один из пациентов.
Это и понятно: в обычной камере ему такие блага бы и не снились.
До недавнего времени в отделении была трудотерапия: шили кепки, игрушки, делали поделки. Но потом почему-то все это запретили.
— Ну почему нельзя сделать все этажи такими же, как этот? — скорее риторически задаю вопрос главврачу, понимая, что обращаюсь не по адресу.
В самом углу коридора серая железная дверь. Она опечатана, так что заглянуть туда нельзя. Именно за этой дверью прятали лабораторию, где занимались майнингом.
На самом деле двух сотрудников «Бутырки» — заместителя начальника по охране и главного инженера — можно, так сказать, пожалеть. Как они сами рассказывали, денег вложили в оборудование много, а отбить траты не получилось. Статью вот только себе заработали… Вреда от того, что они тут криптовалюту пытались делать, психбольным точно не было. Ущерб государству — траты на электроэнергию, и все.
— Что с ними теперь будет? — волнуются коллеги. — Может, их простят?
Это вряд ли.
Обитатели «Бутырки», пожалуй, больше других верят в чудеса, потому что почти из окна каждой камеры виден красивый храм. В медицину они тоже верят. Пациенты «Кошкиного дома» пьют таблетки и молятся, чтобы не страдать самим и не заставлять страдать других.
Внутренний двор «Кошкиного дома»
В Национальном медицинском исследовательском центре психиатрии и наркологии имени Сербского проходят судебно-психиатрическую экспертизу те, в чьем психическом здоровье сомневаются следователи. Я постараюсь описать вам один из своих визитов туда в 2022 году. На момент посещения там содержалось 59 «стражных» пациентов — так называют тех, кто прибыл из СИЗО.
Центр Москвы, Кропоткинский переулок, жилой квартал. Прямо посреди многоэтажек стоит высоченный бетонный забор, поверх которого видны спирали колючей проволоки. «Главная психушка СССР» — так долгие годы называли Центр им. Сербского — до сих пор носит печать своего мрачного прошлого. А ведь когда-то здесь был обычный полицейский участок, куда свозили в том числе пьяных прохожих. В архиве, по словам сотрудников, есть сведения, что сюда доставляли нетрезвого философа-писателя Александра Герцена.
Вход в Центр психиатрии им. В. П. Сербского
С тех пор как на этом месте возникла именно психиатрическая клиника (называлась она тогда Пречистенская психиатрическая лечебница для заключенных), минуло 100 лет. Точнее, Центр им. Сербского отметил свой вековой юбилей в мае 2021 года. Наивно было бы полагать, что здание осталось в первозданном виде, но внутри многое действительно словно бы законсервировалось. Особенно впечатляют характерные для больниц советской эпохи огромные дверные проемы и высокие потолки, а также мраморные лестницы.
Нынешний главврач центра Григорий Фастовцов по нашей просьбе открыл небольшое помещение, которое можно было бы назвать музейной комнатой (тут же проходят выездные судебные заседания и вообще много чего другого). Там на нас со стен смотрели портреты руководителей учреждения. Среди них были и высокопоставленные сотрудники КГБ…
КПП Центра психиатрии им. В. П. Сербского
А вообще мало кто хотел бы оказаться здесь, скажем, в 1940–1970-е годы. В этот период «ставили диагнозы» и «лечили» врачи, которые носили погоны и часто забывали про клятву Гиппократа.
Вот только один факт из истории «главной психушки СССР». В 1938 году здесь появилось специальное отделение, куда помещались подследственные, обвинявшиеся по статье 58 УК РСФСР — «Контрреволюционная деятельность». Медики на полном серьезе доказывали, что человек, будучи в трезвом уме и здравой памяти, не станет спорить с действующей властью…
Интерьер «кабинета Сербского» собран из личных вещей основоположника психиатрии, заведующего кафедрой психиатрии Московского университета
Вообще, к тому времени здесь проводились судебно-психиатрические экспертизы по всем наиболее важным уголовным делам. Когда появились диссиденты, врачи этой больницы придумали и стали активно использовать диагноз «вялотекущая шизофрения», который потом был осужден на международном уровне.
— Это кабинет Сербского, который на самом деле здесь ни разу не был, — говорит Фастовцов.
Если бы великий Владимир Петрович только мог догадываться, во что превратится психиатрия, как ее будут использовать в своих целях спецслужбы… Впрочем, в стенах этого здания было немало и хорошего. В 1920-х годах медики активно продвигали в жизнь идеи Ломброзо о том, что психически здоровый человек в принципе не пойдет на преступление. Собственно, это то, о чем мы, правозащитники, говорим и сейчас: если у человека есть преступные намерения, то ему требуется психологическая или психиатрическая, а также социальная помощь. И сейчас в Центре им. Сербского идет работа по изучению преступников и предотвращению самых страшных преступлений. Со времен, когда здесь были маньяки Чикатило и Пичушкин, врачи Центра исследовали не одну сотню серийных убийц и насильников.
Поделки и картины, написанные душевно больными людьми, хранятся тут же
Итак, на момент нашей проверки в Центре находились 52 мужчины, 7 женщин и ни одного несовершеннолетнего. Почти все пациенты обвинялись в тяжких преступлениях (убийства, изнасилования, грабежи) и были направлены на судмедэкспертизу следствием или судом. За безопасность этих заключенных-пациентов отвечают сотрудники ФСИН, которых тут несколько десятков.
Вообще, те, кто возвращался из Центра им. Сербского в СИЗО, обычно жаловались на несколько вещей: отсутствие зеркала и туалета в палате, ограничение времени просмотра телевизора, скудный перечень литературы.
Мужское отделение. Большая палата на 10 человек. Три окна, на которых вместо решеток прямоугольник ограждения. Железные кровати, привинченные к полу. Ни тумбочек, ни умывальников, вообще ничего лишнего. Из «аксессуаров» только узенькая вмонтированная в стену полка для книг.
— Но пациенты могут выходить в коридор в течение дня, — говорит персонал. — И тут вот, пожалуйста, висит большое зеркало. А это туалет. Вот душевая — и снова: сколько хочешь, столько и мойся. А это комната для просмотра телевизора. Два часа в день могут тут проводить.
— Что смотрите? — спрашиваем у арестантов.
Смотрят в основном фильмы, спортивные передачи и немного новостей, чтобы не отставать от жизни. Пульт им в руки не дают (он у сотрудников, которые переключают на тот канал, который просят заключенные).
— Мы тут, конечно, под надежной защитой, но вот хотелось бы побриться одноразовым станком, а не дают, — сетует мужчина. — Здесь почему-то разрешена только электробритва. Пусть позволят в присутствии сотрудников одноразовым станком воспользоваться, очень прошу вас.
Нам обещают, что конкретно этому пациенту пойдут навстречу. При этом поясняют, что все правила тут продуманы с целью не допустить суицидов, травм, нападений, побегов. Последние, между тем, тут нередко случались за столетнюю историю. И кирпичные стены пациенты разбирали, и через забор во время прогулки пытались перепрыгнуть, и заложников брали…
Пока мы ходили по палатам, подошло время обеда. Кормили пациентов куриным супом с макаронами, отварным картофелем с мясом. Потом мы найдем в «музейной комнате» меню почти столетней давности. Так вот, в этот же день тогда подавали лапшу и картофельное пюре. Чувствуется, как говорится, преемственность.
Палата в Центре им. В. П. Сербского
— Мне бы табачку своего хотелось бы, — выступает вперед один из арестантов. — Табак, с которым я приехал сюда из СИЗО, лежит на складе. Ну и книги. Кстати, вообще хотелось бы классической литературы — французской, немецкой, английской. Тут очень скудный библиотечный фонд. А с воли передать книжки практически невозможно — не принимают.
— Так он, наверное, хочет не просто классику, а книжки по сатанизму, — предположил сотрудник.
Заключенным, который просил табаку и книжек, оказался Александр Перевозчиков-Хмурый. Александр — один из четырех молодых людей, которые проходят экспертизу на вменяемость. Вместе с ним в ритуальных убийствах подозревается его супруга Татьяна, а также сожители Андрей Трегубенко и Ольга Большакова.
Эта история такая мрачная, что даже не хочется посвящать читателя в детали. Версия следствия: жительница Подмосковья Ольга Большакова увлеклась сатанизмом, стала своего рода учителем в этой сфере. У нее собирались молодые люди, которых она посвящала в разные таинства. Во время таких месс она и познакомилась со своим будущим сожителем и подельником Андреем Трегубенко.
Дальше — больше. Религиозно-мистическое движение поклонения Сатане подразумевает жертвоприношения. В материалах дела говорится об убийстве девушки в лесу в Карелии (удары, по версии следствия, наносил Трегубенко) и мужчины в Ленинградской области (участие, как считают следователи, принимали Александр и Татьяна Перевозчиковы-Хмурые). Дело ведет Главное следственное управление СКР, четырем молодым людям вменяется статья 105 УК РФ «Убийство», но вот часть этой статьи у каждого своя, в зависимости от выполняемой роли.
Следствие вроде как настаивает: организатор именно Ольга. У нее, кстати, двое детей — двух и четырех лет.
— С кем сейчас ваши малыши? — спрашиваем у молодой женщины, которая содержится в палате одна.
— С бабушкой, — отвечает Ольга.
— Как вам тут условия? К вам нормально относятся?
— Я тут уже две недели. До этого была в СИЗО Петрозаводска, Санкт-Петербурга и Москвы. Лучше всего в «шестерке»[11]. Тут тоже неплохо. Я читаю в основном. Детективы. Священник отец Владимир приходил, но я скорее атеистка…
У женщины, кажется, не совсем здоровый взгляд. В какой-то момент она чуть не расплакалась. Возможно, это потому, что осознаёт, что ее ждет, хотя, напомню, пожизненного срока для женщин нет.
Ее бывший сожитель (они якобы расстались незадолго до ареста) Андрей Трегубенко в момент нашей проверки в кабинете психолога рисовал чудищ. Надо сказать, что рисовал талантливо, но страшно. Сам он весь в татуировках (даже на лице есть черепа), которые сделал самостоятельно.
— Все рисунки имеют оккультное значение, — говорит Андрей. — Но знаете, это все ведь давно было. И детей мы родили уже после всего… Я к вере пришел, осознал, что совершил страшное. Это бес попутал! Я все рассказал, на сотрудничество со следствием пошел. Сейчас хотел бы исповедаться. Попросите, чтобы отец Владимир зашел ко мне в палату. Пожалуйста! Мне тут не хватает религиозной литературы. Я бы читал и молился.
Трегубенко рассказывает, что сатанистов на самом деле только в Москве десятки, на их руках много крови. Врет? А если и правда знает «адреса, пароли и явки»?
Вообще в Центре им. Сербского сатанисты не редкость. В начале 2000-х все первое отделение было отдано именно под таких пациентов.
— Заходишь в палату, а там на тебя смотрят «вампиры», — рассказывает один из врачей. — Они выглядели прямо как персонажи фильмов ужасов.
Почему люди приходят к этому — вопрос открытый. Вот, скажем, Большакова, судя по всему, пыталась искать себя в творчестве, освоила несколько профессий (в том числе парикмахера). Но все это ей не приносило ни славы, ни денег. А вот когда она с таинственным видом стала рассказывать о мистическом учении Сатаны, люди к ней потянулись.
— Желание власти, превосходства приводит к изменению, — считает главврач. — Вменяема она или нет — решение примет медкомиссия по итогам полноценного обследования, которое пока еще не завершено.
Все рекомендации мы, правозащитники, для Центра вынесли. Одно из них — провести ремонт в женских палатах (там штукатурка прямо свисает кусками со стен). Просили мы и внимательнее относиться к желанию пациентов больше смотреть развлекательный контент, чем новостной. Что уж скрывать — некоторые передачи плохо действуют на психику…
На сайте центра есть телефон горячей линии, куда может позвонить и каждый вольный, ощутивший, что потерял почву под ногами в связи с последними событиями. От депрессии до преступления зачастую путь недалек. А еще в центре ожидают проявления «украинского синдрома» по типу «афганского» и «чеченского». Люди с неподготовленной психикой, прошедшие боевые действия, после возвращения нередко совершают тяжкие преступления. Главврач Центра им. Сербского провел целое исследование на эту тему на примере пациентов-военнослужащих. Но это уже другая история.
В московских СИЗО на начало июня 2022 года находятся 2737 иностранцев. Это фактически треть от всех арестантов столицы. 111 человек — из дальнего зарубежья, и они совсем не говорят по-русски. Граждане США, Франции, Германии, Ирана, Индии, Гватемалы, Македонии, Сенегала, Колумбии, Сирии, Чада, Эфиопии… В списке есть даже Северная Корея!
Те иностранцы, кто признал себя виновными, кивают на трагическое стечение обстоятельств, незнание российских законов. Есть и такие, кого в тюрьму привел водоворот почти детективных событий. Как бы то ни было, судьба многих из них за решеткой печальна: несколько иностранцев сошли с ума (сейчас в психбольнице), несколько серьезно заболели. А, к примеру, гражданин Ганы умер от инсульта…
Треть московских заключенных — иностранцы. Но это соотношение не особенно заметно, когда заходишь в камеры, и вот почему. Многие из таких сидельцев отлично говорят по-русски и даже внешне не всегда выделяются.
Итак, статистика. Больше всего иностранцев-заключенных из Узбекистана (673), Таджикистана (586), Киргизии (462), Украины (245) и Белоруссии (227). Чуть меньше — но все равно довольно весомо — из Азербайджана (156), Армении (115), Молдовы (65). Как заявляет МВД, в прошлом году иностранцами в России было совершено больше 36 000 преступлений. Многие арестованы как раз в столице.
Двери в коридорах СИЗО с решетками. Больше всего иностранцев пугают именно они
Неужели все они приехали в Москву, чтобы воровать, торговать наркотиками, грабить, насиловать и убивать? На этот вопрос любой из них ответит отрицательно. Каждый поведает историю, которая может вызвать сочувствие.
— Приехал на заработки на стройку, — рассказывает один из таких сидельцев. — Хозяин обманул, я взял деньги и банковские карты из его куртки, которую он оставил в вагончике, и ушел.
— Я устроился по объявлению курьером, — говорит другой. — Не знал, что доставлять надо будет запрещенные психотропные вещества.
— Работал в кол-центре, а оказалось, что это мошенническая организация, — поведал третий.
Собственно, это типичные рассказы, а главные статьи, по которым обвиняются иностранцы, — «Кража», «Распространение наркотиков», «Мошенничество». Немало также тех, кто обвиняется по статьям 322 («Незаконное пересечение границы») и 322.1 («Организация незаконной миграции»). Однако есть и такие, кого подозревают в грабежах и даже в чем-то пострашнее. Сделала ли их озлобленными и жестокими жизнь в столице или они приехали сюда такими?
Особенно впечатляют истории жителей стран дальнего зарубежья (таких больше 100 человек). Некоторые могут показаться фантастическими, как, например, рассказ одного афроамериканца про колдовство, которое якобы и привело его из ЮАР в русскую тюрьму.
В любом случае — и когда вина очевидна, и когда нет — судьи всегда избирают иностранцам самую жесткую меру пресечения. Случаи, когда бы заморского гостя отпускали под домашний арест или подписку, единичны (если честно, в этом году я о таких не слышала). Ведь кто может ручаться, что он придет к следователю на допрос, а не умчит из страны?
Следователи, прямо скажем, не особенно стараются соблюдать права заключенных-иностранцев. После того как у задержанных забирают телефоны, те остаются без какой бы то ни было связи с родными, при этом работники органов их не оповещают. Так что человек для его далекой семьи пропадает без вести.
Адвокаты по назначению появляются только в момент, когда следователю нужно что-то подписать. Переводчика порой приводят лишь для видимости соблюдения законности.
— Узбекам будто специально приводят переводчиков с киргизского языка, а они его не понимают, — рассказывает один из сотрудников СИЗО. — Эфиопам и нигерийцам, которые почти не говорят по-английски, предоставляют только переводчика с английского. Вьетнамцам вообще никого не приводят. В итоге иностранцы подписывают бумаги, в которых ничего не понимают, а потом жалуются.
Помочь им могли бы посольства, но те редко это делают.
Вот список самых безнадежных (по результатам мониторинга правозащитников) посольств в плане защиты интересов их граждан, попавших за решетку: Узбекистан, Таджикистан, Киргизия, Куба, Северная Македония, все африканские государства.
Прослеживается закономерность: именно те заключенные, которым не оказывается посольская и консульская помощь, часто пытаются свести счеты с жизнью. Вообще, количество неоконченных (так называют те, которые удалось предотвратить) суицидов среди иностранцев самое высокое. И оконченных, увы, тоже…
Есть только две страны, граждане которых категорически не хотят возвращаться на родину, — Северная Корея и Туркменистан. Говорят, что там в тюрьмах невыносимые условия, пытки… Но зато посольство Северной Кореи всегда внимательно следит за своими гражданами, попавшими в московские СИЗО.
До недавнего времени в СИЗО № 4 находился кореец Джо Сонгвук, попавший туда за драку с таксистом (вменили статью 111 УК РФ). Сотрудники посольства добились его передачи на родину. Что его, правда, ждет теперь, никто не знает…
А еще многие за решеткой серьезно заболевают от стресса и тревоги. В больнице «Матросской Тишины» находится кубинец, у которого огромная — величиной с яблоко — опухоль на шее. Вывозить его в гражданскую профильную клинику на обследование и операцию почему-то не спешат.
На днях умер от инсульта другой заключенный «Матросской Тишины», 50-летний гражданин Ганы Офори Абрахам Нана.
— Он два с половиной года ждал, когда из его посольства кто-то придет, но так и не дождался, — говорит медик СИЗО. — У него 132-я статья — обвинялся в изнасиловании дочери. Но он говорил, что это неправда. Чтобы доказать свою невиновность, он пытался учить русский язык, но без адвоката и переводчика его жалобы, скорее всего, были написаны так, что понять их было невозможно. Он был глубоко верующим человеком, говорил, что принял бы любое несправедливое обвинение, но только не в сексуальном насилии над дочерью. Суд назначил ему 13 лет. Апелляция оставила приговор в силе. И вот это его убило.
Разбросаны иностранцы из дальнего зарубежья по всем СИЗО Москвы, что создает массу проблем. Правозащитники давно просили помещать чужеземцев в какой-то один изолятор, который можно было бы приспособить под их нужды.
Как именно? Во-первых, набрать туда несколько сотрудников, владеющих хотя бы английским и испанским. Во-вторых, наполнить библиотеки литературой на разных языках. В-третьих, решить вопрос с перепиской (переводить на русский их послания). В-четвертых, организовать удобный доступ работников посольств. В-пятых, повесить для них в камерах наглядные материалы, объясняющие их права и обязанности. Ну и прочее.
До недавнего времени у сидельцев-иностранцев не было выбора: или выучить русский, или остаться без медицинской и прочей помощи (впрочем, одно не исключает другого). Помню, как американский пожарный изъяснялся с сотрудниками СИЗО с помощью рисунков. Но, поскольку был он не великий художник, картинки, которые показывал надзирателям, не всегда трактовали правильно.
— Что это нарисовано? Нога?
— Ес, ес.
— Куда-то хочешь пойти? На прогулку?
— О ноу, ноу. Пейн.
— А, «пейн» знаю. Это «болеть».
— Ес, ес.
— Ударился, что ли?
— Ноу…
В общем, такой диалог мог идти долго и необязательно приводил к пониманию между сторонами. Как-то была свидетелем трогательной сцены: сотрудник СИЗО успокаивал плачущего испанца, который что-то у него просил. Не понимая ни словечка, «режимник» (сотрудник отдела режима) кивал головой и говорил: «Да-да, все будет, все обязательно будет, родной. Ну-ну-ну, успокаивайся. Потерпеть надо просто. Скоро на суд, переводчика дадут».
Русский язык иностранцам дается тяжело и обычно заканчивается освоением языка блатного.
— Хата хороший, «шконка» хороший, а еда мало, — улыбается афроамериканец.
Больше ничего сказать по-русски он не может, но жестами показывает, что у него проблемы со здоровьем.
Должности уполномоченного по правам иностранных граждан в УФСИН нет. Надеюсь, пока. Ведь появился кандидат на нее — человек, чье имя теперь знает каждый иностранец-заключенный.
Отабек Джумабаев пришел в УФСИН по Москве в июле прошлого года. Он знает девять языков: английский, испанский, французский, немецкий, японский, арабский и тюркскую группу (узбекский, турецкий, киргизский). По одному из образований он социальный педагог и психолог. Отабек ездит из одного СИЗО в другое, от одного иностранца к другому, чтобы поговорить, успокоить, вывести к доктору и решить миллион разных проблем.
— Он объяснил доктору, что у меня болит, — говорит по-французски афроамериканец. — Мне наконец стали давать таблетки, которые помогают!
— Отабек помог мне написать письмо домой, — добавляет другой. — Первое за два года!
Мы с Отабеком заходим в камеру № 602 СИЗО «Водник», где сидят только иностранцы. Благодаря ему появились такие специальные камеры в этом изоляторе (а с июня 2022 года они будут также в СИЗО № 2 и СИЗО № 3).
— Мы собрали здесь всех иностранцев из дальнего зарубежья, кто был в тяжелом психологическом состоянии, — говорит Джумабаев. — Никто из них не знает русского.
Заключенные по очереди рассказывают мне о своих злоключениях. Отабек синхронно переводит. Арестанты смотрят на него с благодарностью.
— Я не понимаю, в чем меня обвиняют, — рассказывает 37-летний американец армянского происхождения Андрэ Хачатурян. — Я летел из Америки в Армению с пересадкой в Москве. У меня есть разрешение на оружие, и я свой пистолет зарегистрировал перед посадкой на самолет, сдал его в багаж. И вдруг меня в транзитном пункте — в московском аэропорту — попросили выйти для оформления каких-то документов. Как только я вышел из нейтральной зоны, меня задержали. Как такое может быть? Это же похищение. Я вообще не собирался выходить в Москве, а оказался в вашей тюрьме.
Андрэ вменили часть 1 статьи 226.1 УК РФ «Контрабанда оружия». В США его признали политическим заключенным.
А вот в деле с другим американцем не все, мягко говоря, однозначно. 64-летний уроженец Техаса Барнс Дэвис Томас подозревается в педофилии (статья 132 УК РФ «Насильственные действия сексуального характера»). По версии следствия, его жертвами стали сыновья 7 и 11 лет. Издевался он над ними в те периоды, когда они гостили у него (с их матерью-россиянкой мужчина в разводе). Что примечательно, в США ему было предъявлено такое же обвинение и дело даже дошло до суда. Однако суд присяжных посчитал, что доказательств недостаточно. Его бывшая жена увезла двоих сыновей в Москву.
— Я приехал в Россию увидеть детей и был арестован, — говорит Дэвис.
Если говорить откровенно, ему повезло, что он попал в камеру № 602. В обычной он вряд ли спокойно бы дожил до суда с учетом отношения заключенных к педофилам.
Вообще, всего в московских СИЗО содержатся на данный момент трое граждан США. Еще один находится в изоляторе № 12, что в Зеленограде. Это бывший сотрудник посольства США в Москве, в последнее время работавший учителем в англо-американской школе, Марк Фогель. Его обвиняют в контрабанде наркотиков: перевозил марихуану в упаковках для линз.
Сам Марк рассказывал членам ОНК, что страдает сильными болями и вещество использовал в лечебных целях. Его супруга (в прошлом тоже работник посольства) из России уехала и вроде как даже писем не пишет. Но кто точно поддерживает всех заключенных-американцев, так это посольство США. Это, пожалуй, единственное дипведомство, представители которого ходят на все заседания судов над своими гражданами.
Вперед выходят два гражданина Китая. Один пожилой, второй совсем юный. 62-летний Дэцин попал за решетку по подозрению в махинациях с криптовалютой (вменили ему, однако, часть 4 статьи 158 «Кража в особо крупном размере»).
21-летний студент четвертого курса РУДН (Российского университета дружбы народов) Ли Вэньхао был задержан вместе со своей девушкой на почте, когда пытался отправить в Китай медали. Он покупал их, как думал, легально и не подозревал, что может попасть под статью. Вменили ему статью 226.1 УК РФ («Контрабанда культурных ценностей»). Несчастный студент уже не надеется окончить свой вуз. Но вообще, это вполне реально, хотя и невероятно трудно. Мы объяснили, как можно выпутаться из такой ситуации.
42-летний гражданин Северной Македонии Филипп Димишковский подозревается в контрабанде наркотиков. По версии следствия, он с женой отправлял чуть ли не грузовик с наркотой (больше 300 килограммов) из Астрахани через Москву в одну из европейских стран. Арестованы, кстати, оба. Но Филипп, кажется, в этой истории не главная скрипка. Он в основном сидел дома, присматривал за детьми. А вот супруга всегда была очень активна. Ее брат — владелец большого бизнеса, в том числе сети казино.
49-летний гражданин Индии Джигнеш Патель рассказывает, что занимался бизнесом, связанным с алмазами и бриллиантами, и якобы его заказали конкуренты. Версия следствия: продавал драгоценности без сертификатов (вменяют ему статью 191 УК РФ «Незаконный оборот янтаря, нефрита или иных полудрагоценных камней, драгоценных металлов, драгоценных камней либо жемчуга»).
— Из посольства Индии никто не пришел после моего задержания, — рассказывает он. — А ведь я в Индии платил большие налоги. Но обо мне забыли, меня бросили…
Сидельцы камеры рассказывают, что хорошо уживаются, хотя не всегда понимают друг друга. Индус не знает китайского, американцы не говорят по-испански и т. д.
Отабек провел в СИЗО № 5 эксперимент с переводом писем.
— У нас есть планшет, на который закачаны программы перевода с разных языков, — говорит он. — Заключенный вбивает туда свое письмо, планшет переводит, потом это читает цензор, и мы отправляем письмо на двух языках (родном и русском) на родину иностранца. Все письма, которые отправили таким образом, были доставлены. Эксперимент признан удачным. ФСИН закупила планшеты для всех СИЗО Москвы, так что в ближайшее время иностранцы смогут писать на родину не только из «Водника».
В прошлом году в московские СИЗО попали сразу 322 кубинца. Число невероятное: неужели сразу больше трех сотен выходцев с Острова свободы нарушили закон? И тут есть своя интрига.
Было две волны миграции, которыми кубинцев «занесло» в «тюремную гавань». Первая пришлась на сентябрь. Тогда в Россию стали массово приезжать кубинцы, простые крестьяне, жизнь которых из-за коронавируса и последующего кризиса стала еще тяжелее, чем прежде (хотя, казалось бы, куда уж тяжелее).
Поскольку въезд в Россию для граждан Кубы безвизовый и разрешается им здесь находиться до трех месяцев «в туристических целях», они потянулись в Москву в надежде что-то заработать. В Люблино появился свой кубинский городок, временные жители которого пытались как-то обустроиться. А дальше — наркотики, проституция, хулиганство и уличный грабеж…
— Большинство из них малограмотные, — говорит Отабек. — В Москве они, что называется, пустились во все тяжкие. Женщины не предохранялись во время занятий проституцией, потому заражались венерическими заболеваниями. В СИЗО есть беременные кубинки, которые не знают, кто отцы их будущих детей. А в тюрьму эти женщины попали за наркотики.
Двух беременных кубинок я встретила в начале июня в одной из камер женского СИЗО № 6.
— Кушать, кушать, — просила одна из них, с огромным животом.
Женщинам на последних месяцах беременности все время хочется есть, так что тюремной пищи (хоть для беременных назначено усиленное питание) не хватает. Другим присылают передачи и посылки со всякой снедью, а этим — ничего.
— Трусы, — просила еще одна беременная кубинка.
Как оказалось, они знают по-русски только эти два слова: «кушать» и «трусы». После нашего визита я обратилась к благотворителям, а те прислали кубинкам и еды, и вещей.
В общем, почти все кубинцы «первой волны» сидят или за наркотики, или за грабеж. А двое решили сделать настоящую криминальную карьеру. Один заявил, что хочет стать «вором в законе». Второй (к слову, он за решеткой принял мусульманство) рассказывает, что ему нравится жизнь с «братьями» и «по понятиям». Может, смекнули, что с такой легендой в русской тюрьме им будет легче?
Пока же в СИЗО им непросто. Был случай, когда кубинца поместили в камеру к чеченцам и выходцам из Дагестана, которые почему-то решили, что он будет платить за свою безопасность.
— Его стали гнобить, заставлять убирать за всех (а камера большая, на 20 человек), — рассказывает один из сотрудников. — Лишали еды и сна. Если бы вовремя это не пресекли, то неизвестно, чем все закончилось бы.
В этой истории показательно, что криминал совсем обмельчал, в политической ситуации плохо разбирается. В противном случае бандиты точно бы знали, что с кубинцев взять нечего.
Один из кубинцев рассказывает мне, что у него в изоляторе обнаружили ВИЧ и сифилис. Но больше волнуется не за свое здоровье, а за беременную жену с маленьким ребенком.
— Найдите ее, помогите ей, она совсем без денег, — умоляет он.
Но где искать? По его словам, кубинка проживает где-то в Домодедове. Но ни адреса, ни телефона нет (номер был в мобильнике, который изъял следователь).
«Вторая волна» миграции пришлась на конец ноября прошлого года. Эти кубинцы мечтали о богатой Америке, где, как им почему-то казалось, они (их трудоспособность и терпеливость) могли быть нужны.
Некая фирма обещала переправить их в США, но очень уж странным путем. Маршрут предстоял такой: Куба — Россия — Мексика — США. За оформление всех документов и сопровождение каждый должен был заплатить по 3000–5000 долларов — сумма безумная для простого кубинца. Собирали ее всем семейством: отправляли одного в надежде, что тот потом перевезет остальных. Кто-то продавал дом, кто-то скотину.
Так что в Москве они должны были быть несколько часов, проездом (все летели через Шереметьево), и получить тут новые чужие паспорта. Но фирма обманула несчастных кубинцев. Всех их ждал суд, штраф и депортация на родину. Некоторые на этой почве впали в отчаяние, пытались покончить с собой.
Сейчас из мигрантов «второй волны» остался один, он в психбольнице «Бутырки» (когда готовился материал, стало известно, что его вывезли).
— Старый мужчина, — рассказывает о нем Отабек. — Он твердил: «Мне некуда возвращаться». Свой дом он продал, больше у него ничего не осталось.
Женское СИЗО № 6. В одной из камер молоденькая девушка, почти девочка. Это китаянка Тхи Хоай Ща. Она однокурсница того самого парня из РУДН, который перепродавал медали. Вся ее вина заключается в том, что пошла с любимым человеком на почту. Почти пять месяцев она в изоляторе, и за это время сильно похудела: весит всего 33 килограмма.
— А диету ей не назначают, посодействуйте в этом! — просят за нее сердобольные соседки.
В камере Ща не обижают, стараются поддержать. Но она сама сторонится русских девушек, а других китаянок в СИЗО нет.
У 29-летней филиппинки с красивым именем Кристина Чай, подозреваемой в краже, серьезные проблемы со здоровьем, болит позвоночник. По-русски почти не говорит, и, если бы не Отабек, никто бы не понял, что ее тревожит.
42-летняя гражданка Эфиопии Кебеде Абебе (у нее тоже кража) просит сообщить в посольство, надеется на его помощь. Она не согласна с обвинением. Родные, по ее словам, перевели ей средства на счет СИЗО, но те почему-то не зачислены, так что ничего купить она не может.
— Соседки делятся со мной едой, — рассказывает она. — Адвоката мне семья наняла. Он очень дорого берет — 4000 долларов. Это большая сумма для нас, и я надеялась, что посольство пришлет своего адвоката.
Просит связаться с посольством Северной Македонии и Снежана Димишкова (это как раз ее супруг в «интернациональной» камере № 602). Уверяет, что перенесла инфаркт и документы об этом сотрудники посольства могли бы затребовать на ее родине. Снежана неплохо говорит по-русски, объясняет, что учила его в школе.
И снова просьба позвать посла. На этот раз от гражданки Нигерии, 24-летней Идубор Фаитх. Девушка обвиняется в грабеже.
— Забрали 60 000 рублей, — рассказывает она. — Так получилось… Мама в Нигерии, она волнуется сильно. Не могу с ней связаться. Можно мне книги на английском языке? Тут меня никто не понимает, хотя бы читать буду…
Книги на иностранных языках — это то, чего не хватает любому московскому СИЗО. А еще иностранки просят, чтобы хотя бы один канал телевизора в камере показывал новости на английском. Ну и буквально умоляют они о введении ставки дерматолога в каждом изоляторе. Последняя просьба только на первый взгляд кажется странной. У многих иностранцев проблемы с кожей из-за несвойственного им климата и питания. Некоторые расчесывают руки и ноги до крови. И, в отличие от российских заключенных, иностранцы не могут рассчитывать на то, что кто-то на воле купит и передаст им лекарства.
Будем откровенны: сидеть иностранцам за решеткой как минимум до приговора суда. И это время для них не должно быть пыткой. Если мы хотим, чтобы к нашим гражданам в тюрьмах других государств относились по-человечески, начинать нужно с себя…
«Я с вами всеми прощаюсь», — это были последние слова тяжелобольного новосибирского ученого, заведующего лабораторией квантовых оптических технологий НГУ, доктора физико-математических наук Дмитрия Колкера, задержанного по подозрению в госизмене. Чекисты дали ему позвонить родным ровно на две секунды, потом трубку вырвали с грозным окриком.
Его, не способного самостоятельно передвигаться и питаться, находившегося на аппаратах жизнеобеспечения, вывезли из больницы. Судья в тот же день арестовал, поверив в то, что он в госпитализации не нуждается (хотя на руках были документы, где говорилось, что возможности хирургии и химиотерапии исчерпаны). А потом на самолете Колкера доставили в Москву, в СИЗО «Лефортово». Там он и умер.
С момента задержания до смерти ученого, чье имя известно во всем мире, прошло чуть больше суток. Сложно даже представить, как он мучился эти сутки.
Родные умоляли сотрудников ФСБ, прокурора, суд только об одном — чтобы ему дали умереть дома, в окружении родных. Не дали.
Даже не знаю, с чего начать эту чудовищную историю. У Дмитрия Колкера был рак 4-й стадии. Не помогало уже ничего. Из веселого упитанного человека он превратился в страдальца, обтянутый кожей скелет, который сам не мог даже есть (питательные вещества ему вводили через вену). Рядом были близкие. Они четко осознавали, что надеяться не на что, что диагноз — приговор (три операции и несколько этапов химиотерапии не помогли). Задача была только в том, чтобы облегчить ему страдания. Колкеру давали сильные психотропные препараты, он не всегда понимал, где он и что происходит. Близкие считают, что именно под воздействием лекарств он мог подписать абсолютно любые признания.
В чем страшном заподозрили 54-летнего новосибирского ученого-лазерщика Колкера? Якобы он раскрыл китайцам сведения, составляющие государственную тайну. Произошло это, вероятно, в 2018 году, когда он прибыл в Китай, чтобы прочитать лекцию в крупном вузе. Близкие вспоминают: перед поездкой ученого инструктировали сотрудники ФСБ; более того, один из чекистов даже сопровождал его в той поездке. Есть экспертное заключение РАН, где сказано, что вывоз за границу материалов (курс лекций о физике оптических явлений) возможен, так как они не являются государственной тайной. Этой бумагой Колкеру не просто посоветовали запастись на всякий случай, на фоне арестов ученых по подозрению в госизмене. Без нее сам выезд ученого был бы невозможен. И, разумеется, все материалы лекции видели и в ФСБ. Что произошло потом, мы можем только догадываться. Дело секретное.
Дмитрий Колкер перед смертью (фото из личного архива)
Как бы то ни было, весьма странно, что уголовное преследование началось не сразу, а спустя четыре года, да еще в тот момент, когда Колкеру стало совсем худо.
Коллеги высказывают совсем уж конспирологическую версию: дескать, правоохранителям нужно было на кого-то повесить обвинение (свалить собственные неудачи или просто заработать очередную «палку»), а поскольку Колкер болен и на сильных обезболивающих, то согласится на все. Не рассчитали?
Возможно, правда не поняли, что ученый умирает (недосуг было изучить медицинские документы). А может быть, наоборот, решили, что его смерть все спишет. Нам остается только гадать. Но в любом из вариантов то, что произошло, — апогей бесчеловечности.
Как можно было отключить от аппаратов жизнеобеспечения и везти нетранспортабельного человека на самолете в другой город? Как он питался во время этого многочасового этапа? Кто ему вводил обезболивающие? И что с ним было потом в «Лефортово» (где точно нет реанимации и хосписного отделения)? И тут мы можем только гадать, но все предположения — страшные.
В ночь с 1 на 2 июля 2022 года Дмитрия Колкера из «Лефортово» экстренно доставили в ГКБ № 29, где в 2:40 он скончался. Родные получили телеграмму утром.
Будто в предчувствии беды супруга ученого накануне написала стихотворение:
Супруг любимый,
Свидимся ль с тобой?
Жестоко мы разлучены
Судьбой.
Твоя счастливая душа
Стремится к раю не спеша.
Где ты,
Твое измученное тело?
Как разделить хотела б
Твои страданья, а пока
Тебя терзают палачи умело —
Они-то знают свое дело —
Прости их, тех,
Кто в детстве бабочкам
По очереди ножки отрывал
И крылышки по одному — и наблюдал,
Как будет двигаться истерзанное тело…
Понесут ли ответственность чекисты, которые задерживали Колкера, прокурор, который поддержал арест, судья, избравший саму жесткую меру пресечения умирающему? Не уверена. Точнее, уверена, что нет. Но то, что они сделали, очень похоже на «отрывание крылышек». На это здоровый, нормальный человек просто не способен.
— Слепому в камере без разницы, что день, что ночь, — говорит Дмитрий Тулянинов (инвалид I группы по зрению). — Но ему важно, чтобы места было достаточно. А у нас в камере не протолкнуться… Я стараюсь не наступить на кого-то, кто спит на полу, не разбить голову о железные нары и не ошпарить себя и соседа кипятком, когда чай завариваю.
Дмитрий за полтора года, проведенных в московском СИЗО, получил не одну травму. Если бы не сердобольные сокамерники, которые исполняют роль поводырей, он вряд ли вообще бы выжил. Тулянинов — первый слепой заключенный. Он уже мечтает даже не о свободе, а о специальной камере для инвалидов, которую никак не откроют.
В 2020 году члены ОНК уже находили за решеткой слепого человека (кстати, все в том же СИЗО № 4). Но Александр Замятин обвинялся в особо тяжких преступлениях против личности — участии в банде, на счету которой множество преступлений, включая громкое убийство главы Сергиева Посада Евгения Душко.
При этом, когда его арестовали, Замятин был зрячим — терять зрение он начал уже в СИЗО из-за опухоли гипофиза. Его история по-своему трагична: пока согласовали операцию, произошли необратимые последствия — зрительные нервы атрофировались. Помню, как невероятно сложно ему приходилось в СИЗО — он ведь не привык к полной слепоте. Обвиняемый совершенно не мог ориентироваться в пространстве. А санитаров, которые бы помогали ему в самых простых вещах, не было. В итоге суд признал, что Замятин не может содержаться под стражей, и отпустил его под домашний арест.
Дмитрию Тулянинову повезло меньше. Он инвалид детства. Как говорит мама (она медик по профессии), зрение он потерял в результате родовой травмы. Если быть точным, то у Дмитрия врожденная дистрофия сетчатки и частичная атрофия зрительного нерва. Зрение сохранилось всего на 0,004 %.
Учился он в специальной коррекционной школе-интернате для слабовидящих и незрячих детей в Липецкой области (сама семья жила в городе Ельце). Там все оборудовано звуковыми и тактильными указателями, есть учебники со шрифтом Брайля и т. д.
— Учителя его хвалили за эрудицию и за то, что умеет харизматично выступать, — рассказывает мама. — У него хорошая дикция, он не боится зрителей. Дима часто был ведущим на школьных мероприятиях.
В школе всех старшеклассников обучали массажу — видимо, исходили из того, что это даст им возможность заработка. Но после окончания школы Дмитрий решил стать не массажистом, а… моделью.
Высокий, стройный, он хорошо смотрелся на подиуме. Но как он ориентировался?
— Он силуэты может различать, — говорит мама. — И у него потрясающая память. Она ему помогает «видеть», как глазами. Еще в детстве он старательно запоминал дорогу к магазину, чтобы потом самому ходить. И у него получилось! Когда он решил поехать в Москву с друзьями, я волновалась. Но потом успокоилась.
Дмитрий в Москве даже открыл свое агентство, организовывал вечеринки и концерты. В прейскуранте была такая услуга, как «вечер со звездой». Так вот, как-то раз после такого вечера, организованного для одного бизнесмена с известной балериной Анастасией Волочковой, случился скандал. Дмитрий обвинил бывшую балерину в том, что она за его спиной якобы согласовала допуслуги. Как бы то ни было, вскоре Тулянинов вернулся в родной город.
— В последнее время жил со мной, — рассказывает мама. — Как-то работал дистанционно. Научился пользоваться специальным планшетом. Днем выходил из квартиры куда-то, но всегда возвращался. А потом от коронавируса умер муж, его отец. Мы толком не успели оправиться от горя, как на рассвете пришли за Димой люди в масках…
Дмитрия задержали в марте 2021 года по подозрению в легализации средств, добытых преступным путем в составе организованного преступного сообщества. Сначала он был в СИЗО Ельца, потом его этапировали в Москву, поскольку дело было возбуждено именно там.
Медкомиссия посчитала, что если слепота не стопроцентная, то содержаться под стражей он может. Любопытный нюанс: его болезнь подпадает под Постановление Правительства № 54, где перечислен список недугов, препятствующих отбыванию наказания. Но при этом болезнь не входит в перечень заболеваний, препятствующих содержанию в СИЗО.
— Вот осудят его, тогда сразу выпустят, — говорит начальник СИЗО.
То есть какое бы решение ни было, в колонию арестант из-за болезни не поедет. Так зачем его держать в СИЗО? Явно же до приговора он не сбежит (в этом просто нет смысла). Ответ один: так удобно следствию и суду.
Могли бы организовать его явку в следственные органы и суд по месту жительства, а оттуда — видео-конференц-связь с Москвой. Но в случае со слепым Дмитрием никто не стал подобным заниматься. В итоге на муки обрекли его и 70-летнюю маму.
— Я просыпаюсь и ложусь с мыслью: как он там? — говорит мать. — Как он живет, что ест, как моется? Позвонить мне, видимо, ему, не дают… Нет звонков…
Следователь и суд, к слову, звонки разрешили. Но Дмитрия на эти беседы никто не выводит (после нашей проверки начальник СИЗО обещал это исправить).
— Мне полагается дополнительная помывка, но на нее тоже не выводят, — говорит незрячий арестант. — А за 15 минут (на общих основаниях раз в неделю) я не успеваю помыться. Места в камере очень мало. Я постоянно натыкаюсь на железные нары. Все тело болит. Когда меня вывозили в больницу «Матросской Тишины», я шел по коридору и наткнулся на тележку, которая еду развозит. Я перелетели через нее, перекувыркнулся, ошпарился. Вот рука до сих пор искалечена.
Дмитрий показывает травмированную руку.
— Ему нужен «поводырь» во время любого вывода из камеры, — говорит сокамерник. — А тут мы стараемся ему помогать во всем. Он часто кипятком обливался, когда заваривал чай. Да и вообще ему безумно трудно тут с нами, а без нас будет еще хуже…
Во время нашего визита выяснилось, что в камеру поставили еще две кровати (явно в нарушение норматива санитарной площади), потому что по всему СИЗО большой перелимит. А это значит, что Тулянинов будет чаще натыкаться на соседей.
Вообще в СИЗО для слепых и слабовидящих не предусмотрено ничего. В туалете нет поручней, в самой камере — звонков вызова сотрудника, в библиотеке отсутствуют книги со шрифтом Брайля, в коридоре нет перил…
Когда Дмитрий обо всем рассказывает, начинает нервничать и заикаться, хотя до ареста говорил нормально. В рекомендациях медиков четко сказано: исключить стресс. А как его избежать в СИЗО?
— Я два месяца не могу попасть к окулисту, — говорит Дмитрий. — Написал с помощью сокамерников целых пять заявлений на прием к начальнику, но так и не попал… За стеной есть камера для инвалидов. Почему меня туда не переведут?
Дмитрий знает, о чем говорит. Специальную камеру (даже две) по соседству уже оборудовали, но туда никого не заселяют. Сотрудники говорят, что требуются еще небольшие доделки. Прокуратура по поводу содержания инвалида в не соответствующих нормативам условиях безмолвствует. А судья все продлевает и продлевает содержание под стражей. Так ведь удобно.
Легендарный биатлонист, 11-кратный чемпион мира и четырехкратный олимпийский чемпион Александр Тихонов, чей мировой рекорд (четыре Олимпиады подряд завоевывал золото) никто не может побить вот уже больше 40 лет, обратился летом 2022 года в Следственный комитет. Он требует проверки в отношении тех, кто возбудил уголовное дело против руководителя олимпийской сборной в Сочи Александра Кравцова.
От тюрьмы и от сумы не зарекаются даже величайшие спортсмены века. Но редко те, кто пережил «каталажки да тюрьмы», готовы об этом вспоминать. 22 года назад Тихонов сам был арестован (ему вменялись организация и покушение на убийство губернатора Кемеровской области Амана Тулеева) и сравнивает происходившее тогда с современной историей Кравцова (обвиненного в том, что платил зарплату своим детям и внукам — чемпионам Европы и мира).
— Александр Иванович, не могу не спросить: ваш рекорд действительно так никто и не смог повторить?
— 22 февраля исполнился 41 год с момента моего рекорда. И это правда, что никто не смог его побить. Так что это самый старый рекорд в мире.
— Неужели подготовка биатлонистов стала хуже?
— Не в этом дело. Талантами не становятся, а рождаются. Второго Пушкина нет. В спорте и в искусстве так же. Дело не в образовании. Я вот по профессии каменщик огнеупорной кладки. Окончил последнее на территории СССР ФЗО (фабрично-заводское обучение). Я два года и три месяца вот этими руками 10-килограммовые кирпичи таскал, ремонтировал электропечи. Я знаю, что такое домна и что означает «текучесть чугуна превышает текучесть ртути». Так вот, я вкалывал, а по ночам тренировался. Кому стихи писать при свече, а кому по ночам бегать.
Но тренируются тысячи, а победителями становятся единицы. Представьте: я на прокатных лыжах, в шапочке, сделанной из рукава старого свитера, всех обходил!
Легендарный биатлонист Александр Тихонов во время беседы с автором книги
— Часто вспоминаете все эти победы?
— Вспоминаю. Горжусь. Мир запоминает только первых, вот я таким был. Вы знаете, что у меня пять орденов, в том числе один боевой? Я его получил за то, что преступника задержал. Это было в 1969 году. Я ехал в поезде, возвращался с чемпионата СССР по биатлону. Слышу: кто-то кричит в вагоне-ресторане (мой находился рядом). А там бандит, сбежавший из мест заключения, грабит людей. И он нанес 17 ножевых ударов женщине и мужчине. Вот за его поимку и спасение пострадавших (раны все перевязал) я и получил орден Красной Звезды. Бандита потом расстреляли…
— Правда, что вы с Высоцким пели, с Майей Плисецкой танцевали?
— Чистая правда. Мне везло. Рассказываю про Высоцкого: мы не дружили с ним, но встречались часто. Я снимал квартиру в высотном доме на площади Восстания. Мои друзья уехали в Америку, а ключи оставили мне. Квартира двухкомнатная, 130 квадратных метров. Старая сталинская дверь. И вот я там собирал компанию. Гениальный Высоцкий неоднократно приходил. Я пел его песни, а он аккомпанировал на гитаре. Женя Евтушенко часто бывал у меня. Когда он написал поэму «Братская ГЭС», я первым ее читал.
А с Майей Плисецкой я на приеме встретился. Все пошли танцевать, а она стоит одна. Ну, я и пригласил. Два танца с ней танцевали, да как! А я прекрасно вальсировал и даже 12 лет подряд проводил кубок Тихонова по спортивному танцу. За что ни брался — все получалось. Родили таким. И секрет, как я говорил, только один: вторых не помнят, помнят первых.
Я много читал. Ленина всего почти наизусть знал. Когда началась перестройка, ночами не спал, все думал: где-то это было. И вспомнил — 13-й том Ленина. Я Горбачеву задал вопрос, когда был на мероприятии в его фонде: «Откуда у вас родилась идея перестройки?» Он начал объяснять какую-то ерунду. Я прервал: «А Ленин не говорил о перестройке, не писал?» — «Ну что вы!» Я стал наизусть цитировать. Зал зашумел.
— И все же, несмотря на ваш талант и везение, вы оказались в тюрьме?
— «Талант в России не жилец». Это Высоцкий пел.
Погиб поэт,
невольник чести…
В который раз такой конец!
Как будто было
неизвестно —
Талант в России
не жилец.
Я был единственным спортсменом за всю советскую историю, который, закончив карьеру, стал заниматься фермерством. Спорт не приносит материальных благ, мы сидим на шее налогоплательщиков. А я вернул все, отработал с лихвой. 19 500 гектаров: кукуруза, подсолнечник, пшеница! Урожаи сумасшедшие, каких в тех районах никогда не было. Больше, чем у Героев Соцтруда, у меня были урожаи. А меня арестовали по бредовому обвинению (я вины своей не признал, дело считаю заказом) и все разграбили. Во время обыска в квартире забрали все, остались только стены. Было 16 сотрудников. Вот спросите: зачем столько, ведь достаточно трех-четырех? А я отвечу: зарплату в ту пору им не платили, так что они благодаря таким вот обыскам выживали.
— С момента вашего уголовного дела столько времени утекло… Но до сих пор в вашей биографии оно осталось.
— Послушайте мою версию. Бизнесмены положили глаз на бизнес моего друга Михаила Живило. Речь шла об огромных деньгах. Договориться у них не получалось. И вот, как я считаю, решили через уголовное дело зайти. Появилось обвинение, будто я киллеров искал по просьбе Живило, чтобы те убили губернатора Кемеровской области Тулеева. Ну абсурд! Тулеев, кстати, мне официально написал, что претензий не имеет. Живило уехал за границу (если бы не это, он бы наверняка до сих пор сидел).
А ко мне пришли из органов. Дали чистый лист: «Подпиши». Я отказался. «Подпиши, все равно сломаем». Один из них тогда возглавлял РУБОП, а потом стал начальником УМВД по Ивановской области, в звании его тоже повысили. Бог наказал: он три года в колонии отсидел, звания и всех госнаград его лишили[12]. Но теперь он освободился и вернулся в Новосибирск.
А я всегда помнить буду, как они меня мучили. А знаете, как они меня везли?
— Вы имеете в виду, как в СИЗО доставляли?
— Да. Рассказываю. Посадили в каталажку, в так называемый стакан. Там не повернуться, лоб упирается в дверь. Дышать нечем вообще, а была жара. Я начал задыхаться и понял, что умираю. Стал стучать. Конвоиры меня спасли, они приоткрыли дверь, хотя это было не положено. Вот так я выжил. А потом в тюрьме поиздевались крепко надо мной.
— И как?
— В некоторые дни ни есть, ни пить не давали. Был один момент: как будто специально привели женщину-бомжа из лепрозория. Она вся была покрыта страшными язвами. Стоит, мешает баланду и в грязную алюминиевую тарелку мне наливает. И я ел. Ел и показал вот так (поднимает большой палец вверх).
Два месяца я провел за решеткой. Бросали в самые плохие камеры: угловые, без света, без тепла. Я все выдержал.
— И не озлобились?
— На кого? На тюремщиков? Они исполнители, им приказывают сверху, и они делают.
— Почему за вас не заступились спортсмены?
— Спортсмены, в том числе олимпийские чемпионы, стояли с плакатами у Генеральной прокуратуры. Человек 30–50. На плакатах было написано «Отпустите Тихонова!». И что? Пофигу. Вступиться должны были Кремль, государство. Но никто не удосужился сделать даже самого простого — потребовать объективного расследования. Власти было не до меня. Это были времена беспредела, когда и академиков, и спортсменов сажали. Не хотелось бы в них возвращаться. А так можно сказать, что мне еще повезло.
— Это вы про свой побег?
— Меня отпустили на операцию в Бакулевскую больницу. Изменили меру пресечения с СИЗО на подписку. И вот я лежу, тяжелый пациент. Мне звонит мой сотрудник. Говорит: «Ваш загранпаспорт у меня в сейфе». — «Вези скорее!» Мне его привезли, а он был с визой. И я сбежал через Белоруссию в Австрию. С собой у меня был только китель с наградами.
— Тяжело без Родины было?
— Ужасно. Почти 10 лет на чужбине. Но поддержку спортсменов я чувствовал.
Помню, идет конгресс Международной федерации по биатлону в Ницце. Меня выдвигают на пост первого вице-президента. На столе, за которым все сидят, лежит газета с моим портретом и надписью «Разыскивается Интерполом». Из 56 членов федерации за голосуют 54. Так меня и выбрали. И это был, наверное, единственный случай в истории спорта, когда в руководство международной федерации выбрали человека из базы Интерпола.
— А день, когда вернулись, помните?
— Я прилетаю в Новосибирск в День города. Никто не знает, что я вернулся. Иду на главный стадион, где все празднуют. Поднимаюсь на сцену и становлюсь рядом с мэром города. На мне китель с «иконостасом». Весь стадион встал.
Я столько сделал для Родины, для спорта (федерацию содержал на свои деньги, сделал ее лучшей в мире: 24 золотых медали, 27 серебряных и 4 бронзовых). А со мной расправились, как с бандитом.
— Дело Кравцова вам напомнило собственную историю? Поэтому вы так переживаете за него?
— Александра Кравцова знаю очень давно. Это образованнейший человек. Он организатор и тренер от Бога. Когда готовились к Олимпиаде в Сочи, даже президент говорил, что на основании анализа (прогноз строится по предолимпийскому году, а у нас 2013 год был провальным) мы займем 4–5-е место. Доходит очередь выступать до меня. Я говорю: «Какие 4–5-е места? Мы на что настраиваем спортсменов? Первое общекомандное место для России!» Меня после этого вычеркнули из списка почетных гостей.
Знаете, почему Сашку Кравцова поставили руководить нашей олимпийской сборной? Как раз потому, что в победу никто не верил, должность эта была «расстрельная». Они не хотели свои задницы подставлять. А мы Олимпиаду выиграли! И в том числе этим обязаны Кравцову. А его вот как «отблагодарили»… Кравцов сидит уже два года, и я за этой историей не могу спокойно наблюдать. Он уже немолод, у него букет болезней.
— Как думаете, почему его соседями по камере во время следствия были именно граждане США? Ведь у него допуск к гостайне, и как раз поэтому даже следователь не мог взять у него часть показаний.
— Может быть, специально. А может, надеялись, что он им что-то сболтнет. А случай, как ему купили билет в Турцию и на основании этого вернули в СИЗО, просто поражает цинизмом! В отличие от меня, у него загранпаспорта на руках не было. Более того, Минспорт ответил, что документ в ведомстве.
— Почему, по-вашему, следствие так вцепилось в Кравцова?
— «Кураторы» его попросили покинуть пост. А он отказался. Я предупреждал: «Саш, тебе мало моего примера? Уходи. Иначе повторишь мой "подвиг"».
— Вы хотите сказать, что, если бы все вернуть назад, вы бы подписали тот чистый лист?
— Никогда. Но я дорого заплатил за это — почти 10 лет не видел Родину. Если бы я подписал чистый лист, мне не пришлось бы скитаться. Если бы Кравцов ушел, то никакого уголовного дела не было бы. Я в этом уверен.
Но я бы был предателем, я бы продал свое имя. Вот и Сашка тоже молодец, что не стал себя оговаривать. В чем состав его преступления? Я читал его дело. Ему вменяют, что он, будучи руководителем центра подготовки спортсменов, платил зарплату своим родственникам. Но ведь они все мастера спорта и тренировали чемпионов! Дети и внуки Кравцова — неоднократные победители чемпионатов разного уровня!
Вдумайтесь: в защиту Кравцова выступили 68 федераций. По их мнению, он лучший руководитель за всю историю центра спортивной подготовки. Где Кремль? Как можно держать в тюрьме руководителя олимпийской делегации на Олимпиаде в Сочи, который шел в колонне рядом с президентом России? Не понимаю.
— Есть версия, что все это еще связано с допинг-скандалами. На него могли это повесить?
— Я не могу утверждать, но про него действительно могли наговорить. А он-то точно ни при чем; более того, он один из немногих, кто пытался их предотвратить. Как и я.
Я был членом президиума Министерства спорта и 15 лет назад сказал с трибуны, что мы на грани огромного скандала. Я называл адреса и имена тех, кто занимался нехорошим делом. Никто не был наказан. Меня не любят олимпийцы-депутаты, которых я уважаю за их прошлое, но не за настоящее. До сих пор не принят закон о допинге. Почему? Никто мне ответить не может. У немцев биатлонистка попала с каким-то минимальным содержанием в крови; ее простили, но сразу приняли закон о допинге. Теперь там спортсмен, уличенный в допинге, лишается возможности выступать пожизненно. И тренер тоже пожизненно лишается права тренировать. Возьмем Италию. В этой стране вы сразу попадете в тюрьму, если у вас обнаружат в крови следы запрещенных веществ. В данном случае нужна суровость закона. Но в России она отсутствует.
— Вы написали открытое письмо главе СКР Бастрыкину. Верите, что сработает?
— Трудно верить после того, что сам пережил. Меня так и не оправдали. А кого у нас оправдывают? И все же я обратился, попросил: разберитесь. Свободу не любит тот, кто ее не лишался. Я на своей шкуре пережил все, что сейчас происходит с Кравцовым. Я не могу молчать.
— Вы вернулись в Россию?
— Я живу в Белоруссии. Но я патриот России. И я призываю правоохранительные органы слушать президента, который говорил о том, что нужно быстрее разбирать досудебные дела. Кравцов уже два года за решеткой. Суды начались, но все очень медленно. Я слушал аудиозапись одного заседания: судья хохочет… Как можно? Я верю в перемены к лучшему для страны. И верю, что до власти дойдет: издеваться над достойными членами общества, такими как Кравцов, недопустимо.
«Семерка — число счастливое», — так, видимо, рассуждали во ФСИН, мечтая сделать СИЗО нового типа. Эдакий «город-сад», где бы арестантам жилось безопасно и сносно. Для этого покрасили стены в приятные тона, сделали лучшую тюремную библиотеку, подобрали самых образованных и гуманных сотрудников и т. д. А главное, в СИЗО соблюдается максимальная изоляции от криминальной субкультуры. Здесь нет «дорог» и «смотрящих». СИЗО № 7, пожалуй, в 2022 году стал самым прогрессивным изолятором в плане оборудования бытовыми приборами, телевизорами, холодильниками и разными новациями. У изолятора есть свой телеканал. По нему крутят ролики, записанные специально для арестантов. Там разъясняют правила внутреннего распорядка, порядок обжалования судебного решения о заключении под стражу и т. д.
Именно этот изолятор в 2022 году принимал всех новеньких (а потом уже их распределяли по другим учреждениям). Интересно, что даже после снятия карантина подобная схема продолжала работать и «семерка» осталась своего рода фильтром. Задумка такая: каждого только что арестованного помещают сюда, а уже здесь составляют его психологический портрет (чтобы решить, куда его дальше) и знакомят с правами и обязанностями.
Высокие ворота, колючая проволока. Три новеньких белых корпуса принимают в свои «объятия» заключенных. Были на территории деревья, кустарники, цветы, но потом по какому-то злому умыслу все это вырубили и выкорчевали.
Один из самых известных видеоблогеров-миллионников современной России Эдвард Бил в ночь с 21 на 22 марта 2022 года был доставлен в СИЗО № 7 «Капотня». Парень получил реальный срок за ДТП в центре столицы, провел свою первую ночь за решеткой. Разбудил его в шесть утра гимн России, который заиграл в камере по радио.
А потом восемь соседей предложили выпить крепкого чая с сахаром. Увидев один из роликов по тюремному ТВ, Эдвард предложил, скажем так, более творческое решение. Он заявил, что хотел бы и снимать, и монтировать.
СИЗО № 7 «Капотня»
Около входа в комнаты краткосрочных свиданий устроен детский уголок
Когда мы нашли его, Бил пытался свыкнуться с новой действительностью и даже извлечь уроки из произошедшего:
— Психолог не нужен. Я в порядке. Просто не ожидал, что дадут реальный срок. В таких случаях ведь на практике обычно назначают условный. Я рассчитывал на него. Тем более что пока год ходил с электронным браслетом, ничего ни разу не нарушил. В точности выполнял предписания суда. Дома у меня двое детей. И тут такой жесткий приговор — год и два месяца.
— Ну не такой уж он и жесткий, поверьте.
— Показательная порка. Но я не в обиде и не злюсь. Все ведь могло закончиться куда более трагично. Что, если бы женщина погибла? Что, если бы я погиб? Сколько горя было бы семьям. Так что все еще хорошо закончилось, и для меня это важный жизненный урок.
— Как вас встретили сокамерники? Есть конфликты?
— Отлично все. Там нормальные парни сидят. Кто-то за наркотики, кто-то за мошенничество. Мне подобрали некриминальную камеру, так что никто не требовал соблюдения неких традиций, как это показано в фильмах. Кровать у меня на нижнем ярусе. Выдали матрас, постельное белье, гигиенический набор. Я был удивлен, что есть нормальный телевизор. Покормили. На завтрак были каша, хлеб (без масла). Посылок и передач мне пока не приносили. Но ребята в камере угощали тем, что у них есть. Вот чай попил перед вашим приходом.
— Прогулка была?
— Да, я даже успел там спортом позаниматься. Вообще думаю за решеткой читать книги и поддерживать физическую форму. Если можно, мне бы «Войну и мир» Толстого и «Беспощадную истину» Майка Тайсона. Ну и готов помогать с видеороликами и монтажом.
— В общем, близкие за вас зря волнуются?
— Да. Все в порядке. Это опыт жизни. История. Мне будет потом что рассказать им и друзьям, если спросят. Рассчитываю, что суд разрешит звонки и свидания и что апелляция хоть немного сократит срок[13].
Рассчитывает на условно-досрочное освобождение и москвич, которого за решетку привели… QR-коды (напомним, в 2022 году уже отмененные). Летом 2021 года ему, жене и сыну срочно нужно было их получить. Он никак не мог разобраться с порталом Госуслуг, много жаловался, что заветные «картинки» не приходят. В итоге в сердцах он написал в одной из групп в соцсети, что взорвет поликлинику.
— Никакой бомбы я бы никуда не положил, разумеется, — говорит Алексей Хайретдинов. — Да я и делать ее не умею. Я работал ведущим специалистом по продажам систем отопления. Угроза — это был всплеск эмоций. Кстати, после этого из поликлиники сразу позвонили и рассказали, как быстро получить код. Но на другой день на меня завели уголовное дело правоохранители. Дали два года по статье 207 часть 2 УК РФ «Заведомо ложное сообщение о терроризме». И вот получается, уже и QR-коды отменили, а я из-за них сижу и сижу… Очень прошу, чтобы хотя бы на этап не отправляли.
Впрочем, не только он стал жертвой странной ситуации в стране. В августе 2022 года в СИЗО № 7 (Капотня) оказались два студента. Их арестовали по заявлению мамы ребенка, который якобы увидел через окно, как молодые люди занимаются сексом в своей квартире.
— Абсурд! — возмущен один из парней. — Я до сих пор не понимаю, в чем меня обвиняют! Это страшный сон какой-то. Я простой студент, приехал в Москву из Иванова. Учился на юриста в престижном вузе и подрабатывал официантом в ресторане. У меня столько планов на жизнь было! Я разработал, считаю, уникальный бизнес-проект. Я образованный человек, не бегал голым по парку и не делал ничего предосудительного. И тут — такое! Позвонили из полиции, попросили прийти, я пришел — и с тех пор не был дома.
— Не волнуйтесь, — пытаемся мы успокоить собеседника (инспектировали СИЗО вместе с председателем московской команды против пыток Георгием Ивановым).
— Окно моей квартиры на втором этаже. Но дом старый, с высокими потолками, так что второй этаж располагается на высоте обычного третьего. Я разделся, чтобы помыться. Я не видел никаких детей. Как они увидели меня через это окно? И мне теперь грозит от 12 до 20 лет — за что? Я в шоке.
— Почему вы так легко одеты?
— У меня нет никаких теплых вещей. Следователь не дал собраться. Я в чем был, в том и оказался тут. И резко похолодало, как сами видите. Можно мне связаться с близкими, чтобы те передали какие-то вещи?
Начальник СИЗО обещает, что вещи примут в любой момент и что сотрудники позвонят маме заключенного.
— Как у вас в камере?
— Хорошо, но семь человек на четыре места. У меня была кровать, но я ее уступил пожилому англичанину, потому что у него нога больная.
Сосед собеседника, 62-летний бизнесмен, гражданин Британии, был задержан по подозрению в развращении дочери своих московских друзей. При нас начальник СИЗО распорядился камеру расселить, чтобы спальное место было у всех. Но сделать это будет непросто, потому что новеньких все больше и больше. Впервые за долгие годы из-за этого в СИЗО стало не хватать… хлеба и каши!
— Как они к вам относятся?
— Нормально. А почему вы спрашиваете? Я слышал, что с такой статьей могут быть проблемы, но пока я даже не понимаю какие. Это правда?
— Мы надеемся, что у вас их не будет.
Беседуем с другим парнем, обвиняемым по этому делу. Он тоже студент, также работал официантом в ресторане (но в другом) и тоже из Иванова. Молодой человек рассказывает, что знал своего «подельника», еще когда жил в родном городе.
— Под предлогом благоприятного исхода в полиции меня заставляли сделать признание. Но я даже не мог поверить, что должен в чем-то признаваться, — рассказывает он.
— Вас избивали, на вас оказывали давление? — спрашиваем мы.
— Не били, не пытали, но жестко уговаривали. Вводили в заблуждение, я считаю.
— Здесь у вас все хорошо?
— Я в камере, где на четыре кровати претендует аж девять человек.
— А где спите?
— Сначала на полу на матрасе, потом на кровати. Когда кто-то уезжает, место освобождается. Потому у тех, кто сидит дольше, есть место, а у новеньких — матрас или раскладушка. Один человек у нас спал на лавке.
Подробности про камеры для «насильников детей» неслучайны — это для понимания, что СИЗО действительно переполнен. И даже некоторые сотрудники между собой говорят, что не понимают, зачем тут держать этих студентов. В конце концов, вменили бы им административку, но зачем уголовку, да еще такую тяжкую статью? В любом случае есть большая разница между тем, когда педофил пристает к ребенку и когда дети что-то увидели в окне чужой квартиры.
Мы попросили оставить парней в СИЗО № 7. В любом другом их может ждать печальная участь. Накануне мы обнаружили в одном из московских СИЗО человека, которого буквально не пускали в камеру только из-за «нехорошей» статьи. Никто из заключенных не хотел разбираться, виноват человек или нет, — они просто потребовали, чтобы он не проходил дальше порога. Он много часов простоял у дверей, не решаясь позвать на помощь. Только приход нас, членов ОНК, помог заключенному хотя бы присесть (позднее для него нашли отдельную камеру).
СИЗО 99/1 — федерального подчинения — в народе известен как «Кремлевский централ». Был создан в 1985 году на базе СИЗО 77/1 «Матросская Тишина». Появление одного изолятора внутри другого (тюрьма в тюрьме) было связано с громким «хлопковым делом». Стояла задача, чтобы в новом Специальном следственном изоляторе МВД СССР высокопоставленные фигуранты находились в нормальных условиях, но в полнейшей изоляции. За всю историю «Кремлевского централа» не припомнят случаев, чтобы в камеры проносили мобильники.
В этом изоляторе находились Михаил Ходорковский, патриарх криминального мира Вячеслав Иваньков по прозвищу Япончик, самый эпатажный бизнесмен Сергей Полонский, экс-министр экономики Алексей Улюкаев, экс-губернатор Сахалина Александр Хорошавин, «ночной губернатор Петербурга» Владимир Кумарин и т. д. В 2022 году самый знаменитый СИЗО страны стал единственным (!) в Белокаменной, где не просто нет перелимита, но даже половина камер пустует. Это нонсенс, который заставил некоторых предполагать: в «Кремлевском централе» освобождают места для особых преступников, связанных со спецоперацией на Украине. Но нет, в легендарном СИЗО по-прежнему содержатся только чиновники, бизнесмены, спортсмены и те, кого считают лидерами ОПГ (иногда это одни и те же люди). Объединяет их одно: им не могут гарантировать безопасность и тотальную изоляцию ни в одном другом СИЗО.
СИЗО № 1 — лучший в России по условиям содержания. Нет ни равных, ни даже близко к нему приближающихся. Но «золотая клетка» — все равно клетка.
«Кремлевский централ» располагается на той же территории, что и «Матросская Тишина». У них один и тот же адрес и даже один КПП. Но если вы побываете сначала в одном, а потом в другом изоляторе, то испытаете когнитивный диссонанс. Вам покажется, что два СИЗО находятся в разных пространстве и времени. «Матросская Тишина» застряла в 1990-х, «Кремлевский централ» благополучно перешел в 2022-й. Но вот вам несколько зарисовок с натуры.
«Матросская Тишина». Корпус № 3. Первый этаж.
Коридор мрачный, темный, вонючий, с плесенью на стенах и выбоинами в полу. Тараканы и крысы чувствуют себя здесь хозяевами (и везет тем камерам, куда хотя бы изредка заглядывает кто-то из местных котов).
В первой же камере мы ощущаем удушающий запах плесени и видим убожество убранства. Люди спят на цементном полу. Ни вентиляция, ни вытяжка не работают. В другой камере стоит запах грязного вокзала постперестроечного периода.
Заключенные просят заглянуть в туалет:
— Можно сделать что-то с унитазом? Уже больше трех месяцев снизу течет вода, а смыв не работает. Из него выпрыгивают крысы. Одна из них, самая наглая, ходит прямо по нам, когда мы спим! Это страшно: вдруг нос откусит? Но главное, она наши продукты жрет.
— Разве это не мрак? — спрашиваю у сопровождающего сотрудника.
Тот грустно кивает.
Другой корпус. Карантин.
В камерах, рассчитанных на четыре человека, мы видим по семь-восемь. В тех, где кроватей 8–10, содержится не меньше 16 человек. Они спят по очереди. Нет ни телевизоров, ни холодильников. Заключенных не всегда выводят на прогулки, потому что не хватает сотрудников. Многие арестанты просят, чтобы позвали врачей. Медики объективно не успевают обходить все камеры даже пару раз в неделю, потом что тут почти 2000 сидельцев (из них около 500 «лишние», то есть не имеют своего спального места).
В день нашего визита в «Кремлевский централ» здесь содержались 69 заключенных (в некоторых московских СИЗО столько пребывают в одной камере). А вообще лимит у «Кремлевского централа» — 125 сидельцев. Непонятно, почему при наличии свободных мест людей отсюда вывозят туда, где от перелимита задыхаются. Вот, скажем, не так давно вывезли в СИЗО № 4 (который забит арестантами до отказа) бывшего заместителя министра МЧС Андрея Гуровича. Выходит, показали, как хорошо он мог бы сидеть, а потом поместили в жуткие условия?
А вот как сидят в «Кремлевском централе». Все камеры, коих 29, совершенно идентичны (в эту проверку мы прошли весь изолятор, заглянули в каждую). Небольшие (рассчитаны на четыре — восемь человек), с окнами нормального размера и работающим санузлом. В каждой есть телевизор, холодильник, радио. Ни в одной нет плохих матрасов. Везде достаточное освещение. Ни грибка, ни плесени, ни крыс, ни тараканов. А какая там вентиляция! Это действительно идеальные камеры. В самом СИЗО есть платные спортзал и душ, услуга по доставке электронных писем, здесь можно заказать еду из «ресторана» (комплексный обед от ФГУП) и редкую литературу из книжного магазина.
— На этот изолятор грех жаловаться, — говорит арестант в кроксах (самая распространенная у сидельцев «Кремлевского централа» камерная обувь) в первой же камере. — Вот если бы все были такие, как он. Но это, видимо, нереально сделать.
Он прав в том смысле, что сделать идеальным маленький СИЗО на сотню арестантов гораздо проще, чем огромный, рассчитанный на 1000–2000 или даже больше заключенных. А в Москве все СИЗО, за исключением этого, именно гигантские.
Мы идем из камеры в камеру и обращаем внимание на все, но, честно говоря, даже и придраться особенно не к чему. Заметили, что на некоторых окнах есть пленка. Заключенные в таких камерах не могут не просто разглядеть небо, но и вообще устремить взгляд вдаль (а из-за этого портится зрение).
— Для нас это некритично, поскольку у нас есть альбом для тренировки зрения, — говорит арестант и показывает большую книгу с картинками для расфокусировки взгляда.
В абсолютном большинстве камер хвалят и СИЗО, и его начальника Андрея Селюнина, просят записать в журнал проверок благодарности.
— Профилакторий! Только без клизм, — шутит один из сидельцев.
Но кто же эти люди, которым не посчастливилось попасть за решетку, но при этом повезло с почти идеальными условиями?
В первой же камере узнаю двоих — их лица не так давно показывали в новостях. Это бывший замглавы Пенсионного фонда (суд приговорил его к четырем годам, ждет апелляции) Алексей Иванов и армянский бизнесмен Борис Авакян (подозревается в неуплате таможенных платежей, был в федеральном розыске).
В другой камере узнаем члена исполкома Олимпийского комитета России, президента Федерации водного поло России, Российской федерации прыжков в воду и Федерации синхронного плавания России Алексея Власенко. Он благодарит руководство за нормальные условия содержания и хорошее отношение.
— Только нам почему-то не разрешают брать еду на суд, — замечает Власенко (обвиняется в мошенничестве в особо крупном размере, под арестом уже больше года). — Выдают на целый день сухпаек, который есть невозможно. В итоге по дороге и в суде подкармливают арестанты из других СИЗО. И можно ли что-то сделать с комнатой для заключенных в Мосгорсуде? Это пыточная. Там сидишь как в холодильнике, так мало места.
Власенко говорит, что пытается поддерживать в камере спортивный дух, приучает всех к физическим занятиям. «Соревнования устраиваем — кто больше отожмется».
Вместе с Власенко сидят начальник департамента информационных технологий Пенсионного фонда Дмитрий Кузнецов (получение взятки в особо крупном размере с использованием служебного положения по предварительному сговору), топ-менеджер Росрезерва Вадим Гаврилов (инкриминируют хищение), управляющий директор Сбербанка Евгений Зак (по делу о мошенничестве) и известный амурский золотодобытчик, создатель компании, открывшей десятки рудников, Павел Мысловский (обвинен в растрате, позже переквалифицированной в мошенничество).
— Интересная у вас компания, — замечаю я. — Есть о чем поговорить друг с другом. Можно даже разработать какой-то проект государственного значения.
— Можно, — говорит Зак. — Но пока я, например, пишу диссертацию по экономике образования.
Один из арестантов показывает книгу «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд[14]. И наизусть цитирует: «Если преступников недостаточно, нужно их создавать. Принимается такое количество законов, что человеку невозможно существовать, не нарушая их… Издайте законы, которые нельзя ни соблюдать, ни проводить в жизнь, ни объективно трактовать, и вы получите нацию нарушителей, а значит, сможете заработать на преступлениях».
Разве это не актуально?
Надо сказать, что ни в одном другом СИЗО всем им не смогли бы обеспечить безопасность. Так что никто бы не гарантировал, что с этими людьми не случилось бы того, что произошло с исполнительным директором «Роскосмоса» Владимиром Евдокимовым (напомню: он был найден мертвым в СИЗО № 5 в камере, где отсутствовало видеонаблюдение).
Именно этим объясняется содержание в «Кремлевском централе» Семена Токмакова — главного фигуранта по делу националиста Максима Марцинкевича по прозвищу Тесак. Сам Тесак был найден мертвым в камере Челябинского СИЗО, его ближайшие соратники покончили с собой при странных обстоятельствах.
Токмаков содержится сейчас в «одиночке», но на отсутствие соседей не жалуется. К слову, недавно суд приговорил его к пяти годам за сопротивление сотрудникам спецслужб во время задержания в его доме под Сочи. Мать Семена прикована к кровати (ее парализовало в результате нападения неизвестных), мечтает только о том, чтобы увидеть сына перед смертью…
— Моя фамилия Инкин.
— А моя Янкин. И заметьте, мы не шутим.
Арестанты улыбаются. Да уж, видимо, руководство СИЗО, решившее поместить их в одну камеру, не лишено чувства юмора.
Управляющему директору дивизиона «Цифровые платформы образования» Сбербанка Максиму Инкину в СИЗО нравится все, кроме самого лишения свободы. К слову, по статье 159.4 УК РФ «Мошенничество в особо крупном размере» ему может грозить до 10 лет тюрьмы. Константин Янкин, в прошлом глава МИЦ Пенсионного фонда, рассказывает, что выиграл дело в ЕСПЧ по поводу длительного времени содержания в СИЗО.
Вместе с ними сидит в прошлом журналист, предприниматель и министр правительства Северной Осетии Алан Диамбеков.
— Почему в СИЗО нельзя калькулятор? — спрашивает он. — У меня экономическая статья. Все обвинение — это документы с цифрами. Невозможно посчитать оценочные акты без калькулятора.
Вопрос, к слову, не праздный. Многие предприниматели и чиновники, оказавшись за решеткой, просят калькулятор. В других СИЗО счетный прибор иногда разрешают, но в «Кремлевском централе» почему-то нет.
Диамбекову и Сергею Такоеву (он в другой камере), который был председателем правительства республики, вменяют один эпизод от 2015 года (связан с приобретением в собственность республики объекта недвижимости под организацию «Технопарка» по завышенной цене).
Диамбеков обращает наше внимание, что в новых ПВР ничего не сказано про плечики для одежды. Именно из-за этого в камерах стали их изымать.
— А как хранить костюм, в котором вывозят за суд? Как сушить постиранные вещи? И почему не разрешают влажные салфетки, если в ПВР в списке новых разрешенных предметов и вещей написано просто «салфетки», но не уточняется, какие именно?
Все эти вопросы более чем актуальны. Дело в том, что новые ПВР в разных СИЗО стали трактовать по своему усмотрению: то, что разрешают в одном, категорически запрещают в другом.
В следующей камере мы обнаружили в прошлом главного тюремного врача Москвы (был лучшим за всю историю начальником больницы «Матросской Тишины», уволен 1 августа 2022 года, когда уже сидел в этом СИЗО) Александра Кравченко. И как не спросить его про тюремную медицину?
— На хорошем уровне, — говорит Кравченко, обвиненный в том, что улучшал условия содержания пациентов «путем направления их на лечение в гражданские больницы». — Но это вызвано объективными факторами. Ставка фельдшера одна и та же — что на маленький, что на большой СИЗО (один специалист на 100 и один — на 2500 человек).
Его сокамерник — в прошлом сотрудник ФСБ Евгений Свиридов — рассказывает, что ему даже зубную коронку сделали, причем весьма качественно. В их камере полно хороших книг по истории и философии, есть произведения современных авторов, таких как Леонид Парфенов и Михаил Зыгарь[15]. Замечаю лежащие на столе раскраску-антистресс и комиксы Marvel, а также роман «про сверхчеловека» (так написано на обложке).
В коридорах каждого этажа висит памятка про запрещенную и признанную экстремистской в России АУЕ[16]. Но, кажется, тут никому в голову не придет «гонять дороги», назначать «смотрящих» и «положенцев». В СИЗО 99/1 все равны.
Олег Медведев, которого некоторые СМИ называли главным авторитетом страны, ни на что не жалуется. Говорит:
— Не сахарные. Потерпим. Вот женщин и несовершеннолетних за решеткой жалко.
Показывает книги. Читает сейчас анархиста Петра Кропоткина и питерскую писательницу Татьяну Москвину (скончалась летом 2022 года). На тумбочке лежит еще одна книга. Название говорящее: «Мы живые»[17].
Идем дальше. В нескольких камерах называют статью, по которой обвиняются, и она относится к Уголовному кодексу СССР. Как такое может быть?
— Преступление было совершено 26 лет назад, — говорит один из таких заключенных Дмитрий Маденов. — Так что 102 УК СССР (сейчас это 105 УК РФ «Убийство»).
Речь о стрельбе, произошедшей в 1995 году в кафе «Трактир на Мытной», где в бандитской разборке два человека были убиты, а еще двое ранены.
Похожая история у Степана Кузьмина, которого ровно 10 лет назад оправдали присяжные по делу об убийствах банды скинхедов, а недавно следствие его снова за это же арестовало.
Краснодарский предприниматель Геннадий Родионов жалуется на серьезные проблемы со здоровьем. Список болезней более чем внушительный, да и возраст. «Немеет рука. Лекарства, которое дают, не подходят».
— Мне нужен кардиолог, но в медчасти сказали, что следователь не разрешает, — говорит Родионов. — Почему следствие вмешивается в процесс моего лечения?
Очередной арестант — основатель процессинговой компании ChronoPay Павел Врублевский (задержали по подозрению в мошенничестве) — просит сообщить о нем уполномоченному по защите прав предпринимателей в России Борису Титову[18], потому что считает: ничем иным, кроме предпринимательства, не занимался, а брать под стражу бизнесменов закон запрещает. В соседней с ним камере сидит совладелец известного «Чайного дома» Леонид Венжик, но у него оснований для обращения к уполномоченному вроде как нет: арестован по подозрению в посредничестве во взятке в особо крупном размере.
В камере вместе с бывшим руководителем аппарата главы МЧС Вадимом Сойниковым (задержан по делу о превышении должностных полномочий) содержится экс-замначальника 8-го отдела Управления «К» ФСБ РФ.
Заключенные Игорь Фролов (уже осужден, ждет этапа в колонию) и сотрудник Росгвардии Бахарев говорят, что проблем нет, атмосфера соответствует тюремной.
В следующей камере заключенные — среди них экс-чиновник Минкультуры Борис Мазо, арестованный по делу о хищении, иностранный гражданин Спектор, взятый по делу о посредничестве во взятке, экс-глава Осетии Сергей Такоев, бывший сотрудник администрации Чеховского района Московской области Игорь Грыжанов, которого обвиняют в хищении, — подготовили целый перечень вопросов, которые касаются новых ПВР.
— В этих правилах нет понятия «промышленные товары». В итоге у нас стали изымать не только вешалки, но и разделочные доски. Резать продукты прямо на столе мы не можем — иначе нас обвинят в повреждении казенного имущества. Так что пытаемся делать это на тарелке. Но вот новая беда: запретили иметь более двух тарелок на одного человека. Как нам быть? Запретили резиновые перчатки, так что теперь убирать туалет надо голыми руками (а ведь мы используем чистящие средства). БАДы в медицинских передачках больше не пропускают, хотя некоторые из них — это, по сути, обычные витаминные комплексы.
— И все же здесь намного лучше, чем в «Лефортово», — говорит бывший чиновник Минкульта Борис Мазо. — Я уже несколько лет сижу. Скоро буду про себя говорить: «Человек тюрьмы»…
Среди всего этого ян (мужского) есть и инь (женское) начало. Единственная женщина во всем СИЗО — в прошлом юрист Ольга Голубева. Она уже осуждена по 159-й, часть 4 («Мошенничество в особо крупном размере») на два года. Сидеть осталось совсем ничего — до декабря.
— Это только кажется, что мало… — вздыхает она.
Все это время она провела в одиночной камере. Шахматы и шашки, которые здесь лежат, ей ни разу не пригодились. Ольга поднимает важнейший вопрос про детей осужденных, которые, по сути, подвергаются дискриминации. Ведь если мать или отец когда-то получили срок, это автоматически ставит для детей запрет на прием на работу в госслужбу, в некоторые общественные движения.
— У меня сын окончил колледж полиции. После того как меня осудили, на работу по профессии его не возьмут. Получается, что дети отвечают за родителей. Чтобы не испортить им карьеру, нужно сделать так, чтобы лишили родительских прав. Я не шучу. Это единственный вариант. Я детям написала, что готова — пусть меня лишают, только бы у них все было хорошо.
— Это же абсурд, — замечаю я.
— Это нынешние реалии, — отвечает она.
— Спасибо, что пришли! — бросается к нам совсем юный заключенный по фамилии Кондрат. — Они перед вашим приходом специально вывели его, чтобы вы не увидели.
— Кого?
— Сатаниста. Людоеда.
— Давайте по порядку. Это вы про соседа?
— Да. Понимаете, он не совсем здоровый человек. У него расстройство личности. Он людей убивал и ел. И вот все это он каждый день и каждую ночь рассказывает.
Кондрат говорит об Андрее Трегубенко, который обвиняется в совершении ритуальных убийств и употреблении человеческой крови «ради здоровья». Самого Трегубенко я видела в апреле этого года во время проверки Центра им. Сербского. Помню, мы тогда его застали в кабинете психолога, где он рисовал чудовищ. Смотреть на эти рисунки, честно признаюсь, было жутко. Да и сам молодой мужчина выглядел устрашающе: весь в татуировках, которые, по его словам, имеют исключительно оккультное значение. Но тогда Трегубенко уверял, что раскаялся, отошел от Сатаны и якобы даже пришел к православной вере. По крайней мере, нас он просил привести к нему батюшку и принести религиозную литературу. Выходит, врал?
— Он круглые сутки рассказывает, что собирается покончить с собой, — продолжает Кондрат. — Я не могу это слушать. Это кажется тем более кощунственным, что сначала меня поставили на учет как склонного к суициду (хотя я глубоко верующий), а теперь заставляют слушать про способы совершения самоубийства, о которых рассказывает Трегубенко. А эти его истории о сатанизме! При этом администрация СИЗО отлично знает мое отношение к религии.
Кондрат не врет. Когда его арестовали, мне звонили прихожане храма, в котором он был алтарником. Они говорили, что он много лет служил в церкви. К слову, вменяемые преступления тяжкие: студент-отличник московского вуза якобы был организатором убийств. Его мать сейчас тоже в СИЗО № 6 по обвинению во взятке, сын в «Кремлевском централе» — обвиняется в заказных убийствах. А отец — между прочим, в прошлом заместитель генерального прокурора России (!) — пытается доказать невиновность членов своей семьи. Но эта история заслуживает отдельного рассказа.
Меж тем заключенный Кондрат продолжает:
— Трегубенко написал два заявления, где указал, что чувствует агрессию и может причинить вред сокамерникам. Он просил перевести его в другую камеру. И что? Ничего!
Мы просим рассмотреть вопрос о переводе Трегубенко. Но оказывается, это не единственная проблема.
— С мая этого года стали требовать особой заправки кровати, — продолжает Кондрат. — По три-четыре раза в день в «домофон» неизвестный невидимый сотрудник кричит, что я неправильно заправил кровать и буду наказан за это. При этом способы заправки кровати в ПВР не предусмотрены. Так что требования считаю незаконными. Еще одно новшество этого СИЗО: если ты встаешь с кровати (сходить в туалет, попить и т. д.), то должен мгновенно все с нее убрать — книги, тетради. Чем это регламентировано?
Еще один житель этой камеры — предприниматель из Ижевска Сергей Магданов, который, как писали СМИ, подозревается в том, что организовал в даркнете фирму, принимающую заказы на убийства. В постановлении о его аресте говорится об убийстве семейной пары в лесу под Владимиром. В момент проверки ОНК Магданова в камере не было. Но сразу после он написал супруге, что его якобы специально вывели и продержали в следственных кабинетах, чтобы он не мог что-то рассказать правозащитникам.
Наверное, кто-то позавидует арестантам «Кремлевского централа». Кто-то скажет, что жаловаться на дозаправку кровати, в то время как другие заключенные живут в скотских условиях, мягко говоря, неэтично. Но в том-то и дело, что до приговора суда перед законом все равны. А значит, претензии к тюремной администрации предъявлять можно и нужно, только так реально добиться соблюдения прав людей за решеткой. Иначе мы неминуемо скатимся к тем временам, когда заключение человека в тюрьму (хотя его вина еще даже не доказана) фактически означало его смерть.
В этой части в числе прочего представлены публичные отчеты о проверке СИЗО и тюрем разных регионов членами СПЧ Андреем Бабушкиным, Игорем Каляпиным и Евой Меркачёвой. Здесь же вы найдете беседы автора книги с жертвами пыток.
В Мордовии закрылись за ненадобностью две колонии, а оставшиеся (впервые за всю советскую и российскую историю) наполовину пустуют. Неслыханное выходит дело. Но радоваться рано: Мордовия по-прежнему «тюремный край», где на относительно небольшой территории предельно высока концентрация исправительных учреждений разного типа. Если быть точными, сейчас на площади меньше 50 кв. км располагается 14 колоний.
За последние годы мы далеко шагнули вперед в плане быта осужденных, и отдельные колонии Мордовии тому яркий пример. В них можно сколько угодно общаться с родными по видеотаксоматам, получать несколько высших образований одновременно и т. д. Но подчас все это «компенсируется» ужасным отношением к людям. Перестали ли осужденных превращать в «лагерную пыль» (определение приписывается Лаврентию Берии)?
Из досье
ИК-5 строгого режима для бывших сотрудников правоохранительных органов расположена в Леплей, Зубово-Полянский район Мордовии, это примерно в 500 км от Москвы. В свое время входила в состав Дубравлага (создан в 1948 году), была особым лагерем для политзаключенных вплоть до 1954 года. Колония рассчитана на 1087 заключенных. Фактически на конец 2021 года в ней содержалось 656.
Осужденный в телогрейке проехал мимо нас на повозке, в которую впряжена лошадь. Он вез сено, покрикивая на клячу: «А ну, пошла, родимая!» Эта почти киношная сцена, что и говорить, произвела на нас, проверяющих, сильное впечатление. А еще сразу бросился в глаза лозунг на территории колонии: «Общество тебя не отвергло. Твое пребывание здесь временное. Твое будущее в твоих руках».
Колония № 5
ИК-5 прославилась своими сидельцами: тут в разное время побывали полковник ГРУ Владимир Квачков, генерал МВД Денис Сугробов, полковник полиции Дмитрий Захарченко, генерал СК Александр Дрыманов… А сколько следователей, участковых, сотрудников ППС, прокуроров и судей тут сидели и продолжают сидеть — не сосчитать. Но много и тех, кто когда-то просто проходил срочную службу во внутренних войсках МВД и поэтому считается бывшим сотрудником (весьма спорное утверждение). Так, в категорию «БС» попал валдайский поэт Дмитрий Лучин, прославившийся не стихами, а тем, что ритуально убил и затем съел женщину. С каннибалом, получившим по приговору Новгородского областного суда 19 лет срока, в ИК-5 никто из осужденных не общается. Говорят, что он тут сам по себе, тихоня, работает уборщиком на швейном производстве.
Итак, представьте себе колонию, где территория поделена на участки. На каждом располагается двух- или одноэтажный домик с палисадником и импровизированным спортзалом на улице. Кругом чистота, все ухожено. Вообще внешне колония напоминает пионерлагерь советских времен (хотя начальник как раз любит повторять сидельцам: «Тут вам не пионерлагерь!»).
Заходим в один из отрядов. В коридоре стоят видеотаксоматы, причем с кабинками (чтобы можно было с женой и детьми поговорить не при свидетелях). Вообще в ИК всего 85 телефонных аппаратов на 656 осужденных (это лучший показатель среди колоний). В спальных помещениях шторы, комнатные цветы на подоконниках, картины на стенах. Сами стены выкрашены в сиреневый цвет, переходы из комнат — в арках.
Пока мы осматриваем помещения, начальник колонии говорит, что впервые в истории учреждения оно почти наполовину пустует. Это тем удивительнее, что еще не так давно тут было 1800 человек.
Как оказалось, нынешний «недолимит» связан не с тем, что следователей и прокуроров стали реже сажать, — отнюдь. Просто открылись два новых учреждения для этой категории — в Челябинске и Ставропольском крае. И всех «новеньких» отправляют туда, а не в Мордовию (в 2021 году в ИК прибыло всего лишь 27 осужденных). Кроме того, многих сидельцев ИК № 5 перевели по их письменному заявлению поближе к дому.
Впрочем, пока еще не всех желающих отправили туда, куда они попросили. Бывший глава столичного СК Александр Дрыманов подал обращение на перевод в ИК-3 Рязанской области (в Рязани живут его близкие, среди них есть инвалид I группы, который просто физически не может приехать к нему на свидание в Мордовию). У некоторых осужденных на руках даже есть решение судов о переводе. Но они всё ждут и ждут.
Больной осужденный в помещении отряда
— У меня родители — москвичи, — рассказывает заключенный Георгий. — Мать — инвалид первой группы, она ни разу не смогла приехать в Мордовию. А отец приехал, но путь его так измотал, что через несколько дней после поездки он умер. Я уверен, что если бы не дорога до колонии, он бы остался жив.
На производстве в мебельном, швейном, колбасном и макаронном цехах заняты 456 человек. Большая часть арестантов шьют. Как некоторые иронизируют, «на воле шили уголовные дела, а за решеткой — рабочую форму». Девять человек на момент нашего визита получали высшее образование. Оно здесь платное, но стоит в районе 11 000–20 000 рублей за семестр, и, как нас уверяют, некоторые осужденные эти деньги сами зарабатывают на производстве. Сидельцы, правда, на зарплату жалуются… Но, опять-таки, не все.
— Жалоб на условия содержания не имею, — говорит некогда главный следователь Москвы Александр Дрыманов. Он в телогрейке, в руках шапка-ушанка. На лице подобие улыбки (как не похожа она на его обычную!). — В колонии уже семь месяцев. В первом отряде. Работаю. Шью железнодорожные костюмы. Любой труд почетен.
— К психологу ходите? — спрашиваем мы.
— Нет, помощь психолога не нужна. Тут каждый сам себе психолог. Всё в порядке, не волнуйтесь. Зато кругом лес. Приятно утром встать и подышать чистейшим воздухом.
— Это хорошо, что не унываете.
— Есть небольшой нюанс. По УДО отпускают, основываясь на характеристике — исправился или не исправился осужденный. А что такое вообще «исправился»? Я вот 34 года в погонах проходил, служил стране. Я знаю, что такое самодисциплина. Как я должен исправиться и в чьем понимании? Люди за 50 лет вообще исправляются? Нужен какой-то новый термин, а то живем по советским, устаревшим.
Дрыманов поднял важную проблему. Тысячи осужденных не могут выйти по УДО, потому что в чьем-то понимании они не исправились.
Несколько сидельцев рассказали нам о медпомощи, которая им требуется (особенно тяжелая ситуация с инвалидами, среди которых есть колясочник). Но нерешаемых проблем, на наш взгляд, не было. Все, что нужно, — вывести людей на обследование и лечение, оборудовать для них туалеты и спальные места, решить вопрос с уходом для тех, кто не может за собой ухаживать.
Спортивный дворик около одного из отрядов. Здесь бывшие силовики занимаются спортом и отдыхают
Можно ли понять, что творится в колонии, чем она живет, обойдя часть помещений и поговорив с некоторыми сидельцами? И да и нет. Расскажем три истории, которые это подтверждают.
Накануне нашего визита в камере № 18 ШИЗО свел счеты с жизнью 65-летний Александр Гончаров. В прошлом сотрудник РУБОП получил срок за убийство лучшего друга. После трагедии Гончаров попытался покончить с собой, но его спасли. В Мордовскую ИК № 5 он попал в 2019 году, оказался в отряде № 5, где до него были Квачков, Сугробов и Захарченко. Причем двое последних говорили о провокациях со стороны осужденных-«активистов». Не обошлось без неприятностей и у Гончарова. По словам близких, на него натравили психически нездорового осужденного, получившего срок за педофилию.
— Изначально отец вел себя спокойно, ни с кем не конфликтовал, — говорит сын (к слову, тоже экс-полицейский). — Он помогал в библиотеке, писал стихи (нам после смерти отдали 24 тетради с его произведениями), занимался научной работой — сравнивал две редакции «Славянских вед» (в свое время организовал музей славянской культуры в Воронеже «Дом Сварога»).
Как пенсионера, его не могли обязать работать. Но пытались привлекать к бесплатному труду — заставляли обрезать нитки с готовой швейной продукции. Отец протестовал, и из-за этого начался конфликт с администрацией. Летом «активисты» стали его пугать тем, что «опустят». Но поводов все не было и не было. Тогда его поместили в «козлодерню» (так называют помещение для обыска, где часто оказываются осужденные с низким социальным статусом). Туда же подсадили психически ненормального педофила. Кстати, это тот же самый человек, которого использовали в провокации с полковником Захарченко. Когда отец вернулся в отряд, его стали там «прессовать». Сказали, что теперь он должен быть всегда с «опущенными», раз находился в одном помещении с таким и еще кипятка ему наливал. Отец позвонил домой по таксомату, назвал имена «активистов» и сотрудников. Сказал дословно: «Попробуйте меня спасти». Моя сестра сразу же отправилась в колонию.
Дочь Гончарова рассказывает, как была на приеме у начальника, как тот не пустил ее к отцу на свидание, но пояснил, что Гончаров помещен в ШИЗО, поскольку занимался членовредительством. За сутки до окончания срока наказания он прочитал сокамерникам в ШИЗО стихотворение собственного сочинения «Ушел последний честный мент» и ночью свел счеты с жизнью.
— Мы полагаем, он сделал это, чтобы не возвращаться в отряд, где его будут снова унижать, — говорит дочь. — СК отказал в возбуждении уголовного дела по статье «Доведение до самоубийства». Прокуратура нарушений не усмотрела. Но мы продолжаем бороться.
На момент нашего визита в ШИЗО содержались всего трое осужденных, в ПКТ — 13 человек, а в отряде строгих условий и вовсе один. Это очень хороший показатель, но ведь заполнить все эти места для нарушителей можно в один момент. Тем более что статистика самой колонии говорит: поощрений за 2022 год было объявлено 1902, а вот взысканий — аж 2279.
Осужденный за госизмену и не согласный с приговором Евгений Чистов выглядит неважно. Рассказывает о своих перипетиях:
— Проблемы начались после того, как написал жалобу в ЕСПЧ на судью Нижегородского областного суда Ирину Копкину. Меня в ИК предупреждали, что жалобу на судью писать нельзя, иначе в колонии будут неприятности. И вот я попал в ШИЗО и ПКТ, где более чем в течение месяца меня заставляли ежедневно полностью раздеваться во время обыска, в том числе снимать трусы.
26 мая 2021 года сотрудник колонии разорвал на мне робу, и меня заставили проследовать в камеру, где находился осужденный О., с которым у меня ранее уже сложились неприязненные отношения. Сотрудники в коридоре повалили меня на пол, один из них вывернул руку и палец, а в камеру разбрызгали газ, после чего бросили меня туда[19]. Потом была проверка, но формальная: сотрудник СКР по Республике Мордовии даже не опросил меня. Когда бабушка попала в реанимацию и я хотел с ней попрощаться, мне не дали позвонить. За год у меня скончались трое родственников — две бабушки и дедушка. И ни разу позвонить не разрешили.
— Отказ в предоставлении телефонных переговоров был связан с тем, что Чистов не здоровался со мной, — говорит начальник ИК. — Выходит, он не исправился. Вел бы себя нормально — и звонил бы сколько хочет по таксомату.
— Вы сами понимаете, что вы говорите? — поражается всегда спокойный Андрей Бабушкин. — У него бабушка умирала, а вы не дали попрощаться, потому что он не поздоровался! О какой соразмерности наказания может идти речь? Вы ведь только озлобили человека. И он в вашем лице не простит общество и государство за такую фантастическую жестокость.
В начале декабря 2021 года из ИК № 5 освободился 44-летний Виктор Абакумов. И уже 16 декабря за его подписью поступило заявление в Госдуму на имя Сергея Миронова (он также просит передать его новому директору ФСИН Аркадию Гостеву). В нем Виктор рассказывает, что просидел в ИК-5 восемь лет и ждал освобождения, чтобы поведать об этом. Буду приводить его заявление (оно на 12 листах) отрывками и уберу излишнюю эмоциональность.
«Около 80 % лиц, отбывающих здесь наказание, выполняют работу за 100–800 рублей в месяц. И это при шестидневной рабочей неделе! При этом выразить несогласие с размером заработной платы невозможно. Это могут расценить как отказ от работы. Таким образом, налицо рабство».
Абакумов расписывает, как перечисляются деньги на лицевые счета, приводит планы выработки и приходит к выводу, что есть двойная бухгалтерия и признаки мошенничества. Рассказывает про антисанитарные условия работы в некоторых цехах, про плохую медпомощь и некачественное питание. «Пищу готовят отвратительно, чтобы оставалось больше отходов для кормления свиней (в лагере большой свинарник). Рыбные котлеты сделаны из костей рыбы, вместо мяса соевые сосиски, тухлая капуста. Более-менее нормально кормят только во время приезда комиссии из Москвы».
Пишет экс-арестант о том, что многим отказывают в приеме документов на УДО, накладывают взыскание по любому поводу, в том числе за то, что человек неправильно поздоровался. А вот самое интересное. Он описывает, судя по всему, нашу проверку (а члены СПЧ были там вместе с мордовским ОНК):
«Администрация лагеря готовила нас к этой проверке две недели. Изо дня в день осужденные все прятали, все "косяки" убирали, чтобы члены комиссии ни в коем случае не увидели антисанитарные условия. Так что получилось, что комиссии показали "потемкинский спектакль", чтобы они сделали вывод о хорошем или удовлетворительном положении осужденных в этом лагере. Получающие нормальную зарплату осужденные-"активисты" отвечали за других, как все хорошо, потому что у них ("активистов") все хорошо».
Специальной колонии для иностранцев в Мордовии после закрытия ИК № 22 (а она как раз была такой) не создали. Но, пожалуй, большинство арестантов из-за границы находятся именно в ИК-17, что в поселке Озерный. Только представьте: кругом дремучий лес, и только с одной стороны есть автомобильная дорога, которая ведет к колонии. И за ИК дорога заканчивается. Тупик.
Вообще когда-то к некоторым колониям в Мордовии прокладывали железную дорогу, ИК-17 не была исключением, но сейчас по этим рельсам ничего не ходит.
В самом поселке проживает около 500 человек, половина из которых, как вы уже догадались, сотрудники колонии. Две улицы, маленькая школа на 100 детей — вот, собственно, и все. Даже храма в поселке нет, но есть он на территории колонии, и туда по большим православным праздникам пускают особо воцерковленных жителей.
Мы заходим на КПП, где все вполне современно. А на территории нас встречает плакат: «СВОБОДА — это когда ничто и никто не мешает ТЕБЕ жить честно». Особенно актуально эти слова звучат на фоне того, что накануне нашего визита был задержан начальник колонии полковник Владимир Денисов: по версии следствия, он вымогал взятку у осужденного (требовал того приобрести ему телевизор и мобильник). 19 ноября 2021 года Денисов был арестован на два месяца. Его место занял новый начальник, который, как мы поняли, колонию впервые увидел вместе с нами, членами СПЧ.
Что сказать про колонию? Типичные бараки, производственные цеха, действительно красивый храм, где большая библиотека и даже можно посмотреть видео с лекциями священников и православные фильмы на дисках.
Коридор с камерами. Ева Меркачёва во время проверки ШИЗО в Мордовии
— Далеко не самая худшая колония, — говорит очередной осужденный. Здесь, кстати, сидит Дмитрий Барановский, в прошлом активист «Боевого братства».
Он словно бы продолжает тему про исправление, поднятую Дрымановым. Рассуждает, что инструментов для реального исправления человека у тюрьмы, увы, немного и что если арестант не видел за решеткой ничего, кроме гадостей, вряд ли он может внутренне измениться.
У самого Барановского 12 взысканий. Последний раз водворили в ШИЗО якобы из-за личной неприязни одного из сотрудников. И, разумеется, с таким «послужным списком» никакого УДО.
— Расстегнутая пуговица не дала ему освободиться, — вздыхает Андрей Бабушкин.
Осужденные рассказывают, что есть нормальные сотрудники, а есть такие, которым нравится провоцировать человека, доводить до истерики, паники или даже до скотского состояния. Первых намного больше.
Большинство опрошенных нами говорили, что колония № 17 сама по себе весьма неплохая, если сравнивать с другими. Жизнь же свою описывали здесь буквально в нескольких словах: «Работаем и надеемся на УДО».
На момент нашего визита в колонии было 662 человека (лимит — 980). Так вот, судя по всему, хуже всего здесь приходится Полу Уилану, осужденному за шпионаж. Американец написал нам жалобу на четырех листах, где подробно изложил все свои перипетии, причем классифицировал их. Итак, документ теперь у нас на руках. Вот на что жалуется Уилан.
Во-первых, на постановку на учет как склонного к побегу со всеми вытекающими (надо отмечаться каждый час, по ночам светят фонариком в лицо, будят). Во-вторых, на порчу и пропажу продуктов из посылок и передач. В-третьих, на неоказание медпомощи (никто из врачей не знает английский, так что у заключенного не могут даже правильно собрать анамнез, а переводчика не привлекают). В четвертых, на блокировку его телефонной карты. В-пятых, на то, что ему не сделали ревакцинацию от коронавируса… Жалоб очень много, суть их сводится к тому, что в колонии к нему плохо относятся. И это похоже на правду. Ну не любят тут шпионов, забывая, что условия содержания абсолютно любого осужденного должны быть человеческими.
— Удивительно, когда начальник отдела безопасности ИК объявляет Уилану, не владеющему русским языком, взыскание за то, что тот не поздоровался, — возмущается Андрей Бабушкин. — Или вот еще. Пол Уилан сообщил о том, что в июле находился в ЛПУ № 21, однако лечения не получал и столкнулся с грубостью медработников. По его словам, начальник поручил другим осужденным «прессовать» его за жалобы.
Возможно, Уилан нагнетает, но даже прокуратура подтвердила, что один из сотрудников вел себя с ним грубо, и вынесла соответствующее представление.
Между тем выясняется, что большинство взысканий в колонии люди получают за мелочи (один из арестантов был дважды наказан за то, что не поздоровался), в ШИЗО можно угодить за то, что «не держал руки за спиной», «не хочет правильно заправить кровать» и т. д.
Граждане Эквадора, Сьерра-Леоне, Украины, Сербии, Китая, Сирии (попали сюда в основном за контрабанду наркотиков) жалуются, что звонить близким очень дорого, что их письма на иностранных языках не отправляют, что книг на их языках в библиотеке нет, что цены в тюремном ларьке для них неподъемные…
Что сказать про мордовские зоны по итогам проверки? На мой взгляд, они не пыточные, но очень проблемные. И самые серьезные из бед — это труд за копейки, плохая медицинская помощь и репрессии за жалобы. Подробнейший отчет мы предоставили во ФСИН России.
Помещение отряда. Главная проблема — нет защитных бортиков, из-за чего осужденные ночью падают с коек. ИК-11, Кировская область
«Ты не в Мордовии, чучело!» — эту фразу из рассказа знаменитого писателя Сергея Довлатова за решеткой знают многие. И хотя она была произнесена героями повести в Америке, так хочется, чтобы она перестала ассоциироваться с мордовскими тюрьмами.
Если бы судьба забросила вас в Мордовию, вы бы наверняка не сразу поняли, где кончается зона, а где начинается воля. А главное — где хуже (как это ни жутко звучит). В большинстве деревень нет ни кафе, ни магазинов, ни вообще сколь бы то ни было знакомой и привычной нам обстановки. Некоторые колонии для местных жителей являются центром цивилизации. Здесь в случае чего можно получить медицинскую и прочую помощь, здесь есть храмы (и в них иногда пускают верующих вольных).
Только представьте: раннее утро, темно, лес. И вот впереди яркие огни — признаки жизни. Кажется, что это светится торговый центр, но это… колония. И как только вы ее проезжаете, все вокруг снова погружается в темноту.
Забегая вперед, скажу, что ни в одной колонии нам не чинили препятствий: мы могли общаться с любыми осужденными, заглянуть в любое помещение. Но чтобы проверка действительно была серьезной, в каждой ИК нужно провести как минимум три-четыре дня. У нас такой возможности не было. Но даже «проверка на бегу» многое может показать.
Непохоже, что сотрудники ИК это понимают. Но обо всем по порядку.
Территория колонии большая, есть теплицы, отдельно стоящие производственные цеха, резервуар для воды на случай аварии и т. д. Когда мы обходили все эти «тюремные владения», слышали крики: «Умоляем, зайдите в шестой отряд!», «Вызовите на разговор инвалидов, нас тут много!»
Мотивирующие плакаты в колонии № 1
— Сам факт, что на прием к членам СПЧ хотели попасть 200 человек (опросили в итоге за два дня только 70), свидетельствует о многом, — говорит Андрей Бабушкин. — Эти люди понимали, что мы уедем в Москву, а они останутся один на один с администрацией. Но они доведены до отчаяния, так что не побоялись рассказывать о своей ужасной жизни.
Немного поправлю Андрея Владимировича: в настоящих пыточных колониях осужденные в массовом порядке к проверяющим не обращаются. Они там, глядя в землю, хором скандируют: «Жалоб на условия содержания не имеем». Так что мордовскую «единичку» к таким точно не отнесешь. Но это самая проблемная колония из всех в Мордовии, что мы видели. Накануне нашего визита там сменился руководитель (это вообще была тенденция — в какую бы ИК ни пришли, там новый «гражданин начальник»), и тот мало понимал, что происходит в колонии. Вместе с нами он, казалось, с удивлением выслушивал рассказы арестантов.
ИК № 1 в вечернее время
«В нашем отряде везде плесень!»
«Унитазы не спускают, стоит сильная вонь! Мы вынуждены умываться и ходить в туалет в другие отряды. И так в течение полутора лет!»
«Нас наказывают за то, что опаздываем на зарядку. Но мы физически не можем успеть умыться, потому что на 99 человек в отряде пять плохо работающих кранов».
«В столовую одновременно выводят по три отряда, выстраивается длинная очередь, в итоге мы не успеваем нормально поесть».
«Ежедневно, в том числе при минусовой температуре, проходит "проверка волос": мы должны стоять без шапок и показывать, что коротко пострижены».
«После помывки стоим на плацу на трескучем морозе по часу и больше. Поэтому все время болеем».
«Я перенес черепно-мозговую травму, потерял слух, а необходимой медицинской помощи не получаю».
«Я инвалид, мне сотрудники объявили взыскание за то, что повесил шторку, чтобы другие осужденные не видели, как меняю себе памперсы. Из-за этого взыскания я не могу перевестись в облегченные условия».
«Передвигаюсь только на инвалидной коляске, но оформить инвалидность мне не хотят, потому что нужно "заморачиваться"».
«Отказывают ноги, а в больницу не вывозят».
«У меня закончилась инвалидность, ее не продлевают. Заставляют работать на промзоне, а я не могу физически. За отказ отправляют в ШИЗО. Помогите!»
«Нас тут 80 "ВИЧевых", а инфекциониста мы и забыли, когда видели!»
«Меня отправляли в ШИЗО с температурой больше 38, я еле выжил».
«Я страдаю эпилепсией, а меня заставляют работать в швейном цеху, где шум, который меня буквально убивает. Прошу перевести на работу в какое-то тихое место».
— Поток жалоб показывает: бытовые условия плохие, медицинская помощь оказывается на недопустимо низком уровне, — констатирует Бабушкин.
— Медицинские и хозяйственные проблемы — типичные для регионов, — говорит Каляпин. — Нет оснований думать, что это создано специально. А вот истории про использование электрошокера и физической силы могут насторожить. Судя по рассказам осужденных из разных отрядов (вряд ли они сговорились), один из сотрудников считает, что бить людей электрошокером — это весело. Еще двое, судя опять-таки по рассказам, любят давать тычки и подзатыльники. Но не только…
«Я спросил, за что меня хотят отправить в ШИЗО, — записывают члены СПЧ очередное обращение. — И сотрудник ударил электрошокером в ногу и руку. Пятеро суток я голодал в знак протеста, но никто из администрации даже не подошел, чтобы выяснить причины. Прокурор не приезжал. А за мои жалобы наказали… кота, который спал у меня на кровати: начальник отряда после отбоя на глазах у всех бил животное».
Слышали члены СПЧ и рассказы про то, как одни осужденные ломали другим руки, обливали кипятком, вымогали деньги… Все это или по приказу, или с попустительства сотрудников. Но больше всего удивило повествование про так называемый крикушатник. Никто из членов СПЧ, включая большого эксперта по пыткам Игоря Каляпина, никогда раньше не слышал даже такого слова. Видимо, нарекли эту комнату так, потому что оттуда время от времени раздаются страшные крики.
Внутренний двор мордовской ИК № 1. В двухэтажных бараках живут осужденные
На поверку оказалось, что крикушатником осужденные называли помещение для обысков, расположенное на первом этаже здания штаба. Плохо освещенное, размером около 12–15 кв. м, со стенами, выкрашенными в неприятный коричневый цвет.
— Сравнить можно разве что с гаражом, — говорит Каляпин. — Там холодно, нельзя прилечь и вообще невозможно долго находиться. Туда можно завести осужденного, обыскать (не раздевая до белья, а так — фуфайку потрясти, проверить вещмешок, или «сидор», как его называют в народе). Осужденные рассказывали, что их в наказание помещали сюда на несколько часов и даже сутки. Были и такие, что уверяли: посетили «крикушатник» не меньше 20 раз, спали там на куртках. Эти сообщения нуждаются в тщательной проверке. Мы всю информацию довели до руководства УФСИН по Мордовии. На мой взгляд, оно конструктивно восприняло. Надеюсь, будет объективная проверка.
— По моим данным, ситуация в ИК-1 на момент проверки не улучшилась, — говорит Бабушкин. — Некоторых осужденных, которые пожаловались членам СПЧ, после этого водворили в ШИЗО. Наши рекомендации в полном объеме не выполнены. Мы будем настаивать на полноценной проверке ИК-1 центральным аппаратом ФСИН и Генеральной прокуратурой.
Еще недавно в Мордовии было три женские колонии. Одна (№ 13) уже закрылась, а на ее территории сейчас работает исправительный центр, а другая (№ 14, где в свое время отбывала наказание участница Pussy Riot Надежда Толоконникова) вот-вот будет расформирована, и там тоже появится ИЦ. Так что все женщины, получившие разные сроки за свои преступления, будут сидеть в колонии № 2. Именно ее и проверили члены СПЧ.
Вход в мордовскую женскую колонию № 2
Долгое время эту колонию называли «место женской боли». Рассказывали про нее разные ужасы, в том числе что в кабинете начальника якобы для устрашения висели боксерские перчатки…
Как бы то ни было, к моменту нашего визита колонией уже полгода как руководил новый начальник. Осужденные женщины в разговорах с нами возлагали на него большие надежды. Суждено ли им сбыться?
«Умоляем, помогите нам со свиданиями!» — эту фразу мы слышали десятки раз и от самих осужденных, и от их близких. В 2021 году в колонии было предоставлено всего 13 длительных свиданий, в 2020 году — 12. Почему санитарный врач посчитал, что именно в Мордовии нужно ввести запреты на длительные свидания (в других регионах такого не было) — до сих пор загадка.
Перед нами Анна Гайдукова. Маленькая женщина в зеленой телогрейке, голова обмотана теплым платком.
— После того как заканчивалась обычная смена, сотрудники отключали видеокамеры и мы работали до темноты, — говорит Анна, которая, к слову, пенсионерка и вообще могла бы не работать на законных основаниях. — Но с этим, слава Богу, вроде бы покончено. По крайней мере я больше о таких фактах не знаю. Но я все время с тех пор в отряде строгих условий…
Вот что, по ее словам, произошло после публикации. Ее вызвала к себе в кабинет одна из сотрудниц, схватила за шею, кричала: «Что ты наделала?!» Другая ее остановила словами: «Не надо, убьешь ее!» И посыпались взыскания (до этого в течение шести лет не было ни одного, только поощрения). К Анне перестали пускать адвоката.
— Здесь можно говорить о репрессиях за критику, — уверен Андрей Бабушкин. — Сомневаюсь в законности содержания Анны в отряде строгих условий. Поразило, что Гайдуковой полгода не разрешали ходить к парикмахеру. Говорили ей, что она не заслужила.
Хорошее в этой истории только то, что переработки, судя по всему, действительно прекратились (члены СПЧ обошли все цеха, проверили журналы выдачи ножниц). Так что Гайдукова, выходит, страдает не зря.
Бывшая глава Ассоциации женщин-предпринимателей в России, экс-член Общественной палаты РФ Людмила Качалова когда-то вела рабочие встречи с Ангелой Меркель (на одном из фото обе улыбаются и выказывают явную симпатию друг к другу). Сейчас на ней вместо белого делового костюма зеленая тюремная роба. Качалова за решеткой уже 10 лет, получила срок за организацию убийства своей предшественницы. В день нашего визита у нее был 65-летний юбилей…
При колонии есть дом ребенка, причем весьма неплохой.
— Но нам разрешают быть с ребенком только до трех месяцев, а потом мы должны выходить на работу. Это правда, что декретный отпуск всего три месяца?
Нет, неправда. Этот же вопрос нам задавали другие мамы. Судя по их словам, сотрудники колоний настаивают, что декретный отпуск заканчивается именно через три месяца. Если отказываешься — лишаешься возможности проживать с ребенком.
Женщины наперебой рассказывают о своих бедах. У одной в солнечном сплетении выросла шишка, вывозили в больницу, но диагноз ей никак не установят. Другая слепнет, а вместо лечения ей указывают на то, что якобы на воле употребляла запрещенные вещества (мол, это из-за них теперь проблемы с глазами)…
Осужденная на приеме у членов СПЧ Андрея Бабушкина и Евы Меркачёвой
Большинство обращений касаются самого места отбывания наказания. По новому закону осужденный может один раз за время отсидки просить о переводе туда, где проживают его родственники. Такие заявления, по нашим данным, написали около 200 тысяч арестантов по всей стране. Они ждут и волнуются.
— У меня трое малолетних детей в Липецкой области, — говорит женщина. — Они там живут с моими родственниками.
— У меня из близких осталась только свекровь, она живет в Башкирии, и возможности приехать сюда, за 1200 км, у нее нет, — добавляет вторая.
Таких историй десятки.
А закончить хочется хоть чем-то позитивным. После визита представителей СПЧ членам местного ОНК разрешили беседовать с осужденными наедине и без видеорегистратора. Руководство стало доводить до женщин нормативы труда и их оценки, так что теперь швеи-арестанты, по идее, понимают, почему кто-то получает 15 000 в месяц, а кто-то 300 рублей. Значит, все наши проверки — не напрасный труд.
Саратовская областная туберкулезная больница № 1 стала синонимом слова «пытки». После публикации видео избиений и сексуального насилия (в том числе швабрами) возбуждено больше десятка уголовных дел, которые расследуются центральным аппаратом СКР. В СИЗО оказались начальник тюремной больницы Павел Гаценко и его заместитель Сергей Мальцев. Возможно, за ними последуют другие тюремщики. Покинули свои посты саратовские прокуроры, в том числе заместитель прокурора области. Во многих тюремных учреждениях региона сейчас неспокойно, и потребуется немало сил и времени, чтобы обстановка стабилизовалась. Но по-прежнему уже, пожалуй, никогда не будет.
До ОТБ-1 от центра Саратова примерно час езды на машине. Больницу окружает пустырь (то, что осталось от промышленной зоны). Кругом, кажется, ни души. Территория больницы обнесена высоченным забором с рядами колючей проволоки. Виднеются вышки, слышен лай собак.
Оказавшись на территории Саратовской ОТБ-1, испытываешь примерно то же, что чувствуют люди на пепелище. Адский огонь (осужденные называли больницу чистилищем, где даже дьяволы учатся молиться) погас, но сам воздух пропитан воспоминаниями о нем. Перед нами руины того, что считали тюремным концлагерем. Под ними похоронены останки человеческой гордости.
Вход в Саратовскую ОТБ-1
Среди «обломков» мы искали и чудо надежды, и признаки выжившего безумия, которому нельзя дать вырасти до масштабов прежнего чудовища.
Территория боли и ужаса (так ее называли в прошлом) начинается с КПП. По словам подвергшихся пыткам осужденных, они чувствовали атмосферу концлагеря, как только автозак въезжал за ворота.
Больница большая, многопрофильная. Она состоит из десятка зданий, в основном трехэтажных кирпичных. Сначала вы попадаете в общую зону, а потом, чуть левее, будет еще один КПП и вход в два отделения — бывшее 8-е ТЛО[20] (его переименовали) и психиатрическое. Именно эти места указывают как пыточные. Это своего рода тюрьма в тюрьме, потому что больные осужденные, свободно передвигающиеся по общей зоне, не могут сюда попасть. Впрочем, никто из них об этом не сожалеет, а каждого, кого туда отводили, провожали как на заклание.
Представьте узкую дорожку. Слева небольшое одноэтажное строение. Это психиатрическое отделение. Сейчас там около 50 человек (всего в больнице 344 пациента). Про это отделение рассказывали самое разное. Например, что людей там долго держали привязанными к кроватям и кололи им препараты, подавляющие чувство воли. Некоторые палаты-камеры в плачевном состоянии, с потолка свисает штукатурка.
Людей, которые были бы связаны и подвергались мукам, мы так и не увидели. Но это не значит, что их там не было. Судя по показаниям пациентов, были и всего-то месяц назад. Вообще вся эта пыточная система действовала вплоть до октября этого года, когда было принято решение об увольнении Гаценко и Мальцева. Эти два имени мы услышим еще много раз.
Туберкулезное отделение больше не называется 8-е ТЛО. На двери написано «1К». Входят сюда через низенькое зеленое крылечко, само здание одноэтажное, похоже на вытянутый прямоугольник.
Осужденные рассказывали, что пытали их в разных помещениях этого 8-го ТЛО (так его и называют по старинке). Включали на полную громкость музыкальный центр, чтобы не было слышно криков. Источник «садистской музыки» мы не увидели, скорее всего, оборудование было изъято в рамках следствия. Швабры, электрошокеры, ведра и прочий инвентарь, который использовался для пыток и насилия, тоже изъяли.
Одним из главных вещдоков являются сами палаты.
— Я уничтожал улики по приказу заместителя по безопасности и оперативной работе Салова[21], — говорит заключенный Н., который проходит потерпевшим по делу о пытках и свидетелем по делу о превышении должностных полномочий руководителями ОТБ. — Я приехал в больницу с аппендицитом, но после операции меня оставили тут, работаю в строительной бригаде. Я ведь строитель. Было приказано отодрать покрытия с пола, на которых оставались остатки биологических жидкостей — кровь, сперма, пот. Потом эти материалы вывозили вместе с навозом (видимо, чтобы запахи убить) на тракторе за пределы ОТБ. Но часть была спрятана. Я знал где. Отдали на днях два мешка с материалами представителю СК.
Мы заглядываем в палаты № 4 и № 5, где творились страшные вещи. Нынешние «обитатели» тут недавно, о пытках они слышали, но находиться здесь сейчас не боятся (в любом случае выбора у них нет).
— Все прекратилось до нашего приезда, — говорят они.
В этом отделении погиб осужденный Адильбек Ахмедов, которого сидельцы считают героем-мучеником.
— Ахмедова поместили в психиатрическое отделение, где он подвергся жестоким пыткам, — рассказывает потерпевший по делу осужденный Александр Мухортов. — Сначала он был полностью изолирован. Потом попал ко мне в палату. Он первый мне рассказал, как устроен садистский конвейер. Адильбек составлял списки «активистов» и сотрудников, которые причастны к преступлению. Получалось, что это настоящая ОПГ, которая «крышуется» руководством УФСИН. Несколько раз он писал записки с именами и датами, я передавал их своему адвокату, чтобы материалы оказались на воле (мы верили, что рано или поздно этот концлагерь будет разоблачен). «Активисты» что-то почувствовали, стали проверять меня и читать все, что я выносил защитнику. Тогда мы стали шифроваться. Ахмедов — тот человек, который совершил подвиг не меньше Савельева, вынесшего видеозаписи. Просто на рассказы о пытках никто не реагировал, никто нам не верил. А видео — то, что уже не опровергнешь. Ахмедов был очень хорошим человеком, который пытался противостоять системе. Он никогда бы не покончил с собой. Очень жаль, что мы не смогли его спасти. Мы все надеемся, что виновные в его гибели будут наказаны.
Кстати, дело по факту смерти Ахмедова расследуется, сообщает наш источник во ФСИН. И уже есть явка с повинной от подозреваемого в его убийстве.
К нам выводят осужденных, Ф. И. О. которых мы не называем. По нашим данным, все они проходят потерпевшими в делах о пытках. И главная наша задача — выяснить, не оказывается ли на них сейчас давление, не пытаются ли их заставить отказаться от своих показаний. Но без рассказа о том, с чего все начиналось, не всегда получается обойтись. При этом осужденные четко описывают три причины пыток.
Первая — деньги.
— Я приехал в ОТБ в 2019 году с диагнозом «туберкулез», — говорит заключенный М. — Завхоз предложил помочь мне оформить инвалидность. Но с условием, что первые два пособия я отдаю ему, а потом с каждого ежемесячно выплачиваю проценты. Я, по его словам, перед этим должен был отказаться от противотуберкулезного лечения. Тогда, как он говорил, будет проще получить инвалидность. Конечно, я отказался. Я хотел принимать лекарства! В общем, я сказал, что условия меня не устраивают. «Жди!» — пригрозил он. Меня начали «прессовать». Целыми днями я должен был сидеть на табуретке с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Если ослушивался, били. В один из дней меня отвели в так называемый штаб (там у них пыточная), в корпус, где кабинет начальника больницы. «Активисты» Крайнов, Гемадиев, Янин стали бить меня гурьбой по приказу Ананьева, который был старшим[22]. Меня брали за руки и за ноги, поднимали к потолку и бросали на пол. Потом стащили с меня штаны и трусы, Крайнов надел на руку целлофановый пакет и засунул мне ее в анальное отверстие. Я совершил акт дефекации. Они смеялись. Заставили все убрать и сказали: «Мы это все записали, всем покажем, если будешь рыпаться». После этого еще были эпизоды. Мне приставляли к лицу половой член, говорили, что сделают, если я не переведу 30 000 рублей.
Вторая — явки с повинной.
— Однажды привели меня к Гемадиеву, Крайнову, они стали бить и требовать: «Пиши явки с повинной». Я ответил, что мне не в чем признаваться. «Пиши, сочиняй». Я не стал. Меня били, отнесли в туалет… Я очень надеюсь, что следствие будет доведено до конца. Сейчас угрозы своей безопасности не чувствую. Но вы же сами понимаете, все может измениться. Вы, пожалуйста, не бросайте нас.
Третья — наказание за жалобы.
— Отправили в ОТБ после того, как я стал жаловаться в своей колонии (на то, что в еде ползают червяки, что работаем мы нелегально), — рассказывает Павел Шеремет, и он один из тех, кто не боится называть имя. — Ну а про остальное вы знаете, адвокат рассказывала… Заявления о пытках я написал 4 июня 2021 года, приехал прокурор, опросил, но дело заморозили. Я готовился дать показания на полиграфе, экспертизы пройти. Сидел в безопасном месте, потерял 10 кг, сыпь началась от нервов. Я готов идти до последнего.
За последний месяц число потерпевших резко увеличилось. Как говорит руководитель первой проверяющей инспекции центрального аппарата ФСИН Антон Ефаркин (сейчас он назначен ВРИО начальника УФСИН по Саратовской области), чтобы выявить жертв, были опрошены сотни людей.
— Мы некоторых опознавали по татуировкам, по другим фрагментам тела, которые попали на видео. Приходили к ним, говорили: «Это же вас пытали», а человек отказывался. Только со второго или третьего раза соглашался рассказать. А сейчас некоторые пишут, что, мол, московская проверка якобы пыталась скрыть следы… Это не так. Именно нами выявлены все новые потерпевшие.
Среди таких осужденных С. Вот его рассказ.
— В марте 2020 года «активисты» завели меня в палату № 5 ОЛТ № 8. Они пользовались электрошокером сотрудника Бочкова[23]. Собирались насиловать, но мне повезло, я от удара током потерял сознание, они испугались, побежали сообщить замначальника ОТБ Мальцеву[24]. Когда я пришел в себя, мучить меня не прекратили, просто били — электрошокер больше не использовали. Принесли три швабры. Включили музыкальный центр, связали руки и ноги… Включили видеорегистраторы, чтобы все снимать. И тут я снова потерял сознание. Очнулся — ни музыкального центра, ни швабр, ни «активистов», ни «вязок» на руках и ногах. Я написал заявление о пытках только после скандала. Делать это раньше я никакого смысла не видел. Руководство больницы, УФСИН, прокуроры всё знали. Когда мой знакомый Роман Буртовой на воле публично сообщил о пытках, в ОТБ приехал прокурор. Так вот, прежде чем нас к нему выводили, мы заходили к «активистам», после чего по образцу писали заявления, что жалоб не имеем. И у него никаких вопросов не возникло по поводу того, что все эти бумажки одинаковые, как под копирку, вплоть до запятой! «Активисты» до последнего момента ходили по ОТБ как у себя дома, у них ключи от всех помещений. Так какой смысл был кому-то говорить? Все бы утряслось, как обычно. А когда стало понятно, что тут особая ситуация, что пошел резонанс, я решился. Заявление написал 28 октября 2021 года.
— Я стал потерпевшим только недавно, — рассказывает еще один осужденный. — Долго решался. Но вот и сейчас думаю — зачем это сделал? Мне осталось сидеть несколько месяцев, выйду, и ведь придется ездить на очные ставки, на суды. Это время и деньги. Да и тяжело весь этот ужас вспоминать. А если соседи, дети узнают, что со мной тут делали? Та еще слава, я вам скажу.
Мы опросили десятки людей, которые подверглись мукам или знали о том, как пытали других. Судя по их словам, сейчас им ничего не угрожает, но все потерпевшие боятся, что плохие времена могут вернуться.
ШИЗО-ПКТ — это отдельно стоящее здание, куда отправляют нарушителей. Оно отделено «полосой препятствий» с рядами колючей проволоки. Вход сюда через двойные ворота. Здесь же содержатся те, кого нельзя сажать к общей массе, — это так называемое БМ (безопасное место). В одной из камер мы находим осужденного, которого привезли из ИК-13.
— Я был «активистом», работал дневальным, — рассказывает он. — А потом власть сменилась, я прохожу по делу как потерпевший. Нас таких 10 человек. Я наложу на себя руки, если меня оставят в этом регионе!
В камере, которая находится в самом дальнем углу, есть еще один приехавший из ИК-13. Но это не «активист», а скорее тот, кто в свое время от них пострадал. Уже в ОТБ-1, куда Романа привезли лечиться, он поджег дверь палаты-камеры № 10 скандального туберкулезного отделения (видео попало в интернет). Говорит, что это была акция протеста против антисанитарных условий.
— Сырость, вонь, со стен все сыпется[25], — рассказывает Роман.
Но потом, уже без сотрудников больницы, он нам рассказал о других причинах своего поступка.
— Когда я был в СИЗО, там действовали «активисты», которые выбивали явки с повинной, — говорит Роман и называет Ф. И. О. (все данные мы передали для расследования). — И вот эти «активисты», знаете теперь где? Они в ОТБ, их сюда вывезли. Они свободно ходят по лагерю. Один из них, когда меня закрыли в ШИЗО, пришел туда, куда, как вы сами видели, даже не каждый сотрудник может свободно пройти. Он подошел к двери моей камеры, смеялся, спрашивал: «Как ты?» Поднимите камеры видеонаблюдения, проверьте.
Мы просим представителя Управления ФСИН провести проверку.
Роман рассказывает про то, что в принципе происходило в Саратове с пытками. Если в двух словах — били (а может, и сейчас бьют?) на разных этапах.
— Когда нас доставляют в Кировский районный суд Саратова, нас избивает полицейский конвой. В суде есть лестница, она снизу не просматривается камерами видеонаблюдения, вот когда по ней ведут, на каждой ступеньке наносят удары. Это наказание тем, кто отказывается писать явки с повинной и сотрудничать со следствием.
— Но это на стадии следствия, а в колонии ведь такие явки уже не нужны?
— Конечно, нужны. В ИК-13 ради этого главным образом и создавался актив. Его называют теперь ДПД (добровольные противопожарные дружины). Они принимали этапы. Вот как это происходит: «активисты» выстраиваются в колонну с обеих сторон, а ты должен с сумкой в руках через этот строй пробежать. Каждый тебе наносит удар. При всем этом присутствовал начальник подполковник Паськов[26]. Ты бежишь, тебя бьют, а он смотрит на все, курит и иногда замечает, что слабо бьют, надо сильнее. После строя тебя отводят в кабинет к «активисту» К. Ставят на колени перед ним. Потом ведут в спальную секцию, где ставят на растяжку и требуют кричать: «Я люблю администрацию». Если ты отказываешься, тащат в туалет, окунают в унитаз с водой.
— Но потом больше не трогают?
— Вы что?! Потом еще они же заставляют явки с повинной писать. Без разницы в чем, говорят: «Придумай себе какое-то преступление и покайся в нем». Из пыток, которые применяют, особенно запомнилась мне, когда тебя связывают и начинают выливать на лицо и голову воду. На меня три ведра вылили. Я захлебывался. Страшно это все. Некоторых осужденных «активисты» в качестве наказания трамбовали в сумки. Это такие дорожные большие сумки, они туда человека любой комплекции умудрялись запихнуть. Застегивали молнию и с этой сумкой ходили, потом ее оставляли где-нибудь.
— Про пытку водой мы слышали раньше, — говорит Андрей Бабушкин. — Это «традиция» пришла из Омска. А вот сумки — это что-то совершенно новое.
— Считается, что в ИК-13 недавно произошел бунт, но на самом деле вот как это было. Один из «активистов» ударил «обиженного», мужики заступились. И всё. «Активистов», 55 человек, изолировали в первом отряде. Они теперь боятся выходить.
Среди «активистов», которые сейчас находятся в ОТБ, есть некий С. Он, как говорят другие осужденные, обливал мочой Ахмедова и всячески издевался над погибшим.
Еще один осужденный рассказал нам, что помощники «активистов», которые сейчас оказались под следствием по делу о пытках, находится в ОТБ. По их данным, они заняли место своих бывших «руководителей».
— Они также вымогают с нас деньги, — рассказывает Н. — Сейчас боятся, не бьют, но посмотрите — они скоро почувствуют свою власть. Они уже сейчас дружат с оперативниками, которые остались от прежнего состава. У них лучшие палаты, я видел у них мобильники. Через пару месяцев все вернется на круги своя!
Новый начальник больницы от всей этой информации немного в шоке, скажем мягко. Все это предстоит проверять. Но непохоже, что осужденные врут. Они называют одни и те же имена. По-хорошему, всех сотрудников, которые были в больнице в ее бесславный пыточный период, нужно увольнять. Но кем их заменить? Зарплата у младшего инспектора в саратовских учреждениях чуть больше 10 000 рублей. Став сержантом, он может рассчитывать максимум на 20 000. Сейчас некомплект младшего состава почти 50 % (!). И кто захочет идти работать в больницу, про которую теперь знает весь мир?!
— Когда я услышал о пытках шваброй, то не поверил, — говорит в прошлом начальник Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Саратовской области Леонид Шостак (был уволен в 2009 году). — Я историк по образованию. Но так случилось, что попал в тюремную систему в 1976 году и почти 40 лет в ней проработал. Такого в те годы не было. Не знаю даже, почему появились подобные зверства. Мне в свое время мама сказала: «Если ты в заключенных не будешь видеть людей, лучше там не работай».
Пытки, как говорят, появились, когда ГУФСИН возглавил генерал Александр Гнездилов. В ту пору в СИЗО и колониях особенно часто стали давать явки с повинной… В Саратовской колонии до сих пор сидит осужденный спортсмен Максим Бурбин, который получил срок по свидетельству тех, кого пытали. Бывший член ОНК Саратовской области Николай Скворцов (он вышел из состава комиссии после этой истории) собрал доказательства, принес их прокурору.
— Я ходил к нему в течение двух лет по два-три раза в месяц, — говорит Николай Скворцов. — И ничего не произошло. Абсолютно.
Сейчас в некоторых колониях Саратовской области, мягко говоря, неспокойно. В одной колонии арестанты убили осужденного. Нам показывают видео, на которых осужденные посылают сотрудников на три буквы, бросаются на них. УФСИН борется, как считает нужным: вводит спецназ, собирает материалы о дезорганизации. Но мы считаем, что стоило бы попробовать сесть за стол переговоров. Большинство людей не хотят играть в «активистов» и блатных, они просто надеются спокойно отбыть свой срок и выйти на свободу — неизнасилованными и неискалеченными.
Бизнесмен и бывший помощник депутата Госдумы провел в ОТБ собственное расследование. Александр Мухортов (на одном из опубликованных в сети видео есть кадры, где его зверски мучают) фиксировал все, что там происходило не только с ним, но и с другими. Составлял списки палачей-«активистов», сотрудников, с чьего ведома и по чьему поручению они действовали, представителей надзирающих инстанций, которые не могли не знать о концлагере (именно так ОТБ называли арестанты).
— Я пробыл в самом сердце ада полгода, передо мной стояла задача выжить и не потерять веру во все человеческое, — говорит он о Саратовской туберкулезной тюремной больнице.
Александр Мухортов: фото до попадания в тюрьму и фото, сделанное за решеткой
ФСИН уже сама дала оценку произошедшему: руководители регионального управления, начальник тюремной больницы и его замы уволены с формулировкой «по отрицательным мотивам». Все материалы, которые ФСИН собрала во время служебной проверки, переданы следствию. Но все ли имена извергов, их покровителей и жертв известны? Не думаю. Иначе мы были бы свидетелями чистки во многих ведомствах.
Александр (вопросы передали ему через адвоката) находится в одной из колоний Саратовской области (его потом перевели из региона в целях безопасности по нашей просьбе, тем более что по закону он имеет право отбывать наказание по месту проживания). И все равно с его стороны решение поведать о пытках из-за решетки — подвиг. Он отлично понимает, чем рискует, ведь в Саратове еще при должностях многие, кто хотел бы заткнуть ему рот.
И вот мы начинаем беседу.
— Александр, как вы оказались за решеткой?
— Я бизнесмен, писатель, был помощником депутата Госдумы, к моменту ареста приступил к работе помощником председателя городского собрания Сочи. В курортном городе меня многие знают, я был довольно состоятельным человеком, даже занимался меценатством. А следствие меня обвинило в разбое, выставило гопником, который грабит дачи.
Вышла вот какая история. Осенью 2016 года один московский знакомый предложил помочь с поиском инвестора в проект строительства ТЦ в Сочи (я тогда владел строительной компанией). Однако, по его словам, нужно было дать «решале» 4 миллиона рублей. Наличность я привез в Москву и передал этому «решале». Мне сказали, что до Нового года подпишут договор и откроют финансирование. Этого не случилось — мой знакомый и этот «решала» меня просто кинули.
Им нужны были деньги, чтобы откупиться от правоохранителей. Дело в том, что жена моего знакомого ушла к другому мужчине. Вот приятель из мести и решил убить его, но не своими руками, а с помощью этого «решалы». Когда я все это выяснил, то решил вернуть свою наличность и заодно остановить возможное убийство. Я выследил этого «решалу» и забрался к нему в дом с двумя парнями, которые работали у меня на автостоянке. Мы сымитировали его задержание сотрудниками ФСБ — надели маски, камуфляж. Он поверил!
Привезли его с женой на дачу. Я снял на видео признания про заказное убийство и мошенничество (это видео следствие потом отказалось приложить к делу). А после на своей машине отвез его обратно домой.
Арестовали меня в тот же день. Я сразу признался, что инсценировал действия сотрудников ФСБ, чтобы получить чистосердечное признание. Но это не спасло. «Решала», к слову, был бывшим сотрудником МВД, причем ранее судимым за похищение человека (вспоминается закон кармы). Меня обвинили в разбое и приговорили в 2018 году, дали девять лет. И вот я сижу. И не просто сижу, а перенес такое, к чему меня суд точно не приговаривал.
— Что представляет из себя ОТБ № 1, в которую вы попали?
— Больница находится в заводском районе Саратова, окружена какими-то заводами. Местные говорят, что там производят синтетику, отсюда одно из названий ОТБ, которое придумали осужденные, — «кровавый синт». Территория огромная, вокруг тишина и стаи воронов в небе. Как в фильме ужасов. На уровне вибраций чувствуешь, что это концлагерь, что здесь все пропитано страхом и болью.
Многие больные осужденные, отбывающие наказание в саратовских колониях, готовы умереть без медицинской помощи, только бы сюда не попасть. Но я до конца в такое не верил. Когда я был в Соликамске, то попал в тюремную больницу, где были человеческие условия, к осужденным относились как к больным людям. Я думал, что везде именно так. Как же я ошибался!
— Как вас встретили в больнице?
— Когда наш этап приехал в ОТБ (октябрь 2019 года), нас передали в руки зэков-«активистов». Те забрали наши личные вещи и повели нас на обыск. Пока продолжался шмон, сотрудники курили у входа. Потом «активисты» повели нас на санобработку в баню, где некоторых избили (меня не тронули, я был самым крепким, так что, видимо, побоялись, что дам отпор) и заставляли подписать бумаги, что жалоб и претензий мы не имеем. Я отказался. Старший из зэков по кличке Казах мрачно ухмыльнулся.
После моей жалобы в прокуратуру на неоказание медпомощи меня этапировали в больницу для МРТ-диагностики головного мозга (видимо, это было наказание за жалобу). Я сразу попал в психиатрическое отделение, хотя никаких психических расстройств у меня не было. Оказалось, что туда помещают всех, кто часто жалуется на условия содержания в колониях. Их начинают кормить психотропными препаратами, которые подавляют волю. Я от этих лекарств даже ходить нормально не мог.
И вот что я заметил: санитары-«активисты» заводят заключенных в особые палаты (таких было три, они запирались на ключ, одна из этих палат как раз на видео, что попало в интернет), и оттуда пациенты могут не возвращаться неделями, а когда вернутся — выглядят так, будто их прокрутили в мясорубке. Когда избили парня, прибывшего вместе со мной этапом, я возмутился. Сказал санитарам, чтобы не трогали тех, кто со мной приехал.
И вот меня позвал к себе завхоз Крайнов. Ну как позвал… Я шел по больничному коридору, сзади по голове меня ударили чем-то, а очнулся я уже в этой пыточной палате, привязанный к кровати. Крайнов заговорил: «Чего ты, сука, хочешь? Чего ты лезешь?»
А потом его зондер-команда зашла. Двое санитаров с двухлитровыми бутылками с надписью «Хлор», наполненными водой. И они этими бутылками начали меня бить по мягким частям тела. У меня на животе даже слово «Хлор» пропечаталось. И вот так я лежал, привязанный, почти две недели. Все это время голодал.
— Еды вообще не давали?
— Приходил лагерный «петух»[27]. Из его рук брать пищу нельзя, иначе ты сам попадаешь в эту касту со всеми вытекающими последствиями. Так вот, он приносил жареную курицу, которая вкусно пахла. Представляете, в тюрьме — жареная курица! Издевался так.
Я потерял килограммов 20 за время нахождения в ОТБ. А потом у меня отказали почки (видимо, из-за избиений), и меня перевели в отделении терапии. Там было нормально. Но «активисты» узнали, что я стал собирать материалы. Пришел адвокат, я ему хотел передать бумажку с записями, где были фамилии сотрудников. И вот ее обнаружили.
После этого я попал в «пыточную» — так мы называем ТЛО № 8. Когда я там находился (февраль 2020 года), моей маме и адвокату сказали, что я убыл из больницы. Так что они не знали, где я и что со мной. И пожаловаться я им не мог.
— Что происходило в 8-м отделении?
— Каждый день был как день сурка. Я провел там два месяца, но по ощущениям это было как несколько лет. Пытали под громкую музыку. В период, когда я там был, ее включали дважды в день.
Все осужденные (а это ведь больные люди) в течение дня должны были сидеть на табуретке. Лежать было нельзя. За постельный режим собирали деньги. Хочешь лежать — плати 5000. Поборы были и за питание. То есть если ты платишь, тебе приносят нормальную еду, если нет — помои.
На моих глазах умер молодой парень. Он, больной сахарным диабетом, сидел на табуретке по восемь часов без возможности прислониться к стене. Его крепко ударили в душевой два садиста. После этого он споткнулся, упал и умер.
— С какой целью насиловали и пытали «активисты»?
— Кого-то — чтобы жалобы не писали, других — чтобы денег дали, третьих — чтобы пошли на сотрудничество (собрать на них компромат). Иногда пытали ради удовольствия. Есть видео, где трое «активистов» насилуют шваброй осужденного по имени Андрей, а потом идут пить чай с пирожными. Это нелюди. Такие должны сидеть в камерах под замком 24 часа в сутки, а им власть дали.
— Руководители учреждения, доверившие им власть, не могли не знать об их методах?
— Конечно, они всё знали. Поощряли. Вы простите за откровенность, но среди сотрудников были извращенцы. Однажды через приоткрытую занавеску на окошке в двери своей палаты я увидел руководителя одного из отделов. Он был в форме, стоял прямо напротив, опирался на красную палку от швабры, которой обычно насиловали, и подсматривал в дверь, где в этот момент происходило очередное насилие. Он улыбался и удовлетворял себя… Эту картину я не могу забыть до сих пор.
Вы мне не верите? Все это я готов подтвердить на полиграфе. Говорю вам: я побывал в сердце ада. Ада рукотворного, истинного. Даже в Красноярске и Владимире не было таких ужасов. И роль сотрудников не нужно преуменьшать. Хотелось бы, чтобы их имена были названы, чтобы они жили потом со всем этим. Пусть их семьи, друзья, коллеги, соседи знают, кто они на самом деле.
— Где были проверяющие?
— Контролирующие органы ничего не делали. Но смешно говорить о том, что они ни о чем не догадывались. Вот сами подумайте, вы находитесь во временно́м пространстве, где все вокруг говорят о «концлагере ОТБ». Все в курсе, а прокуратура, региональный уполномоченный и ОНК — нет? Разве такое возможно? Бывшие осужденные, оказавшись на воле, записывали видео (все это с 2020 года было в свободном доступе в интернете), писали обращения во все инстанции. В ответ, правда, приходили одни отписки.
Прокурорские проверки были формальностью. Вся больница заранее знала, что едет прокурор, всех, кто плохо выглядел и мог что-то сказать, обычно прятали в баню или еще куда. Но я никогда не забуду, как один больной решил пожаловаться (это было, если не ошибаюсь, в ноябре 2019 года). Он долго что-то рассказывал прокурору, тот устал, а когда вышел в коридор, сказал сотрудникам нечто вроде: «Накажите его».
— А как же правозащитники?
— Как-то при мне ОНК вместе с саратовским управлением ФСИН проводили проверку. Все осужденные говорили, что жалоб нет. А что они могли еще сказать? Один пожаловался (написал через адвоката обращения в разные инстанции), так его изнасиловали. Я не знаю, жив ли он.
А еще мы, осужденные, были в курсе, что среди членов ОНК есть силовики и бывшие тюремщики. Стали бы вы таким жаловаться?
В общем, осужденные в этой страшной больнице остались один на один с ужасом. Зэки, конечно, в большинстве своем подонки, но в приговорах ведь не написано «наказание пытками и страданиями». Там такого нет. Пусть тогда честно пишут: «Назначить девять лет пыток и изнасилований строгого режима».
— Что, как вы думаете, нужно сделать, чтобы подобное не повторилось?
— Публично наказать всех причастных или просто допустивших это сотрудников уголовно-исполнительной системы, прокуратур и местного ФСБ. Неотвратимость наказания — единственный сдерживающий фактор для беспредела. В Саратове был конвейер, через который прошли сотни людей, — какими они выйдут на свободу? Кто им поможет?
— Как вы сами не сошли с ума от увиденного?
— Мне есть ради чего жить. Дома ждет семья, дети, которые меня безумно любят. Я создал в этих пыточных условиях гуманитарный проект. Очень хочу вернуть людям интерес к книгам. Вся история с пытками, которые стали возможны в XXI веке, — она о деградации. А в чтении книг может быть спасение мира от этого явления. Проект в основном для детей, ведь в них наше будущее…
В этой истории удивляет многое. И первое: почему все контролирующие органы много лет молчали? Один из высокопоставленных чиновников предположил, что для них все происходящее могло быть… нормой. Вроде как зэки — их не жалко. Второе: СК в начале 2021 года возбудил уголовные дела, но все это резонанса не вызвало. Тогда никто не поверил или всем было наплевать? Скандал разразился только после того, как появились видео с изнасилованием шваброй. Выходит, чтобы общество и государство впечатлились, нужны вот такие видеодоказательства?
— Есть еще конспирологическая теория, — говорит бывший сотрудник спецслужб. — Сегодня возможности ведомств позволяют «разжигать» или, наоборот, «гасить» информационные бомбы. Скандал — результат борьбы двух подразделений в ФСБ, одно из которых, управление «М», должно было надзирать за всем, что происходит в тюрьмах. Как говорят, «эмщики» выдали важную компрометирующую информацию о коллегах, а те сделали свой ход.
То одни проигрывают, то другие. Шахматная партия, в которой вместо фигур — заключенные.
Если все так, то где во всех этих битвах человеческие ценности и права? И как сделать, чтобы никому (ни победителям, ни проигравшим) даже в голову не приходило, что можно пытать и насиловать людей в неволе?
Алексей — бывший осужденный, который целых два года провел в Саратовской ОТБ. Его данные я передала в центральный аппарат ФСИН России, где обещали провести служебное расследование и гарантировали ему безопасность.
— Я изначально попал в ИК № 7. И там я стал «активистом», то есть начал сотрудничать с администрацией.
— Зачем?
— Хотел поскорее освободиться. А УДО всегда дают в первую очередь «активистам». В общем, я хотел домой, к семье. Каждый день в тюрьме для меня был мукой.
Есть правила внутреннего распорядка — на нашем сленге это «режим». Он есть, и мы его «держали». Но среди нас не было фанатиков, как в ОТБ. Режим можно держать не насилием, а другими путями.
— В чем заключалась ваша «служба»?
— Я писал докладные, если кто-то кого-то хотел подрезать[28], если драка произошла… Да, я писал, кто нарушает режим, а кто нет. Я считал, что таким образом помогаю сохранить порядок.
— Явки с повинной выбивали?
— Никогда. Если мог разболтать человека, то разговаривал. Там в основном сидят бедолаги, готовые сами писать явки за блок сигарет, за килограмм чая… Я так рассуждал: сам сижу в тюрьме, понимаю, что это такое, греха на душу брать нельзя.
— Как вы оказались в ОТБ?
— У меня обнаружили туберкулез, поэтому отправили туда. Состояние здоровья ухудшилось, перевели в тяжелое отделение, где я провел около года. Действующий завхоз освободился, а меня попросили вместо него там работать. И вот представьте: почти в каждом отделении есть инвалиды. А это что такое?
— Что?
— Живые деньги. Каждый завхоз должен был выбивать деньги из инвалидов и их родственников и приносить дневальному начальнику — Сергею Ананьеву. Мне это не понравилось. Таксы были разные. Палата-камера с телевизором стоила 5000 в месяц, просто палата — 3000. У кого пенсия — с тех от 7000 и больше. Со своего отделения в первый месяц я должен был отдать 20 000 рублей. С какого фига я должен это делать?
— Почему этот дневальный вымогал деньги? Он же осужденный?
— Да, он осужденный. Но по факту всем «рулил». А настоящий начальник больницы Павел Гаценко там не показывался месяцами. Вот осужденный вместо начальника-офицера всем и руководил…
Справка
Павел Гаценко уволен с формулировкой «по отрицательным мотивам» директором ФСИН России. Об этом стало известно 6 октября 2021 года.
В каждом учреждении есть отделы безопасности (режим) и оперативный. В итоге парадом командуют либо «режимники», либо опера. В ОТБ власть была у «режимников», а мы больше с операми общались, образно говоря. Это был второй повод, чтобы меня сместить с должности завхоза и создать мне «неудобства».
В феврале 2020 года Сергей послал свою «гей-бригаду». Меня и еще пятерых таких же, кто отказывался с ними сотрудничать, избили и изнасиловали прямо в кабинете, где обычно принимает посетителей начальник Гаценко. Специально обученный человек замывал следы насилия. Он прибегал с тряпкой и ведром…
Потом меня перевели в восьмое ТЛО — самое страшное место во всей больнице. Я заплатил 50 000, которые с меня потребовали. Но это не спасло от второго изнасилования. При этом мне показывали три швабры, издевались: «Выбирай, какую. Если эту — мы тебе загоним вон посюда, а вот эту — вон посюда». Я согласился подписать все, что они требовали (даже не помню, что это были за признания, — что-то вроде подготовки бунта), так что швабру не применили. На следующий день после этого меня отправили в мою колонию.
— Кто те осужденные, которые вас насиловали?
— Это одни и те же люди, вот их фамилии[29]. Это настоящее гадьё. Почти все они попали в тюрьму за убийства, изнасилования… У многих нет даже среднего образования, с ними не о чем говорить.
Ананьев попал за решетку за убийство с особой жестокостью, кстати. Но они всегда готовы выполнять команду «фас!» и рвать на части любого осужденного. Я сам «активист», но все-таки с другим воспитанием (у меня неоконченное высшее образование).
— Вы бы могли под угрозами кого-то изнасиловать?
— Нет! Это против человеческой природы. И нормальная администрация в колонии не ставит перед «активистами» такой задачи, поверьте. Просто если власть оказывается у людей, которые на воле любили мучить и насиловать, то они продолжат это делать и за решеткой. Когда меня пытали, они получали наслаждение.
— Вы кричали, звали на помощь?
— Это было бесполезно. Включается музыка: в коридоре стоит музыкальный центр с двумя колонками и усилителем. Это действительно конвейер. За неделю музыка раза три-четыре играла на полную громкость. И все понимали, что происходит.
Гадьё выполняет грязную работу, как мы поняли, с подачи начальника отдела безопасности и оперативной работы подполковника внутренней службы Сергея Мальцева. Они у него же брали видеорегистраторы, на которые все это снимали. И у него же из-под носа увели архив…
Справка
Подполковник Сергей Мальцев уволен приказом директора ФСИН России по отрицательным мотивам. Об этом ведомство сообщило 6 октября 2021 года.
Ананьев говорил, что он сам якобы в подчинении у заместителя начальника ОСБ УФСИН. А тот был всегда на связи с местным ФСБ. И якобы поэтому все происходящее в колонии покрывали.
— Когда вы обратились с заявлением о случившемся с вами?
— Как только вернули в ИК № 7. Но когда приехал следователь, я отказался разговаривать.
— Почему?
— Не спрашивайте, я не могу ответить.
— Вас снова пытали?
— Нет. Но как только я освободился, сразу пошел в СК и прокуратуру. Прокуратура недавно прислала ответ, что никаких изъянов в ОТБ города Саратова не нашли. Мое дело лежит в СК, его там тоже не спешили расследовать до всего этого скандала.
Сейчас в ОТБ находится человек, который еще раньше меня дал показания, и три месяца назад его даже признали потерпевшим. Так вот, никого из тех, кого он назвал (а это те же люди, что меня насиловали), не привлекли. Они прекрасно себя чувствуют за решеткой. Повторюсь, три месяца прошло. Я писал в прокуратуру и СК про вымогательство, чеки прикладывал. Но такое ощущение, что полгода катаем воздух, как выражаются осужденные. Надеюсь, сейчас что-то изменится.
Комментарий бывшего осужденного, ныне писателя Михаила Орского:
— Смотрите, у меня в руках газета за 1985 год. И вот статья с названием: «Почетное звание — член СДП». Это хвалебная статья об «активисте», члене секции дисциплины и порядка. Цитирую: «Все нарушители, которых он взял на карандаш, знали — никакие угрозы ни к чему не приведут. Ему до всего есть дело — будь то нарушитель внешнего вида или переброс. Как правило, он там, где происходит что-то запретное, и здесь уже осечки не допустит».
То есть это было почти 40 лет назад! Я согласен, что нет такого, будто все, кто вступает в актив, делают это для того, чтобы угнетать, ломать и т. д. Они так и говорили: «Я не буду гадостей делать, я вредить не буду, это просто чтобы скорее выскочить на волю».
Но чаще всего не замараться не получается. В актив ведь попадает настоящая нечисть, животные, и они в итоге быстро определяют тех, кто нормальный, кричат: «Чистеньким хочешь остаться? Не получится!» И они над ними издевались. Знаю случай, когда «активисты» отрезали голову одному такому… Он был тварью, но его никак достать не могли — так вот, его актив сам же и кончил.
А вообще есть категория людей, которые становятся «активистами», чтобы чувствовать себя вершителями судеб. Как обычно такой выглядит? У него в нагрудном кармане обязательно ручки, скрепки, записные книжки. Он гордый, он вместе с тюремщиками на вахте. Но срок подходит к концу, а на свободе его, кроме как грузчиком, никуда не возьмут. И он опять совершает преступление, чтобы сесть и снова быть вершителем. И это становится его образом жизни. Он «козел» не по конкретному сроку, а «козел» по жизни.
Наивно думать, что этот ужас происходит где-то далеко от Москвы, в глухой российской провинции. Другого нашего собеседника сейчас прячут в одном из московских СИЗО. Арестанты заочно вынесли ему смертный приговор за то, что, находясь в колонии в свою первую ходку, он «ломал» (мучил, насиловал) других. И ему есть чего бояться. Угроза жизни Николая вполне реальная.
За несколько дней до нашего разговора был исполнен приговор в отношении другого «активиста»: его забили до смерти в большой камере столичного СИЗО № 4. Мужчина был «активистом» и, видимо, не просто наводил порядок, но проявлял жестокость. Был фанатиком. Вышел, но снова попал за решетку за кражу. Возможно, думал, в колонии у него все будет хорошо, как в прошлый раз. Но в СИЗО его вычислили и приговорили…
Николай пока жив, его прячут от других арестантов. Симпатичный молодой парень. Зачем он стал таким «активистом», что его заочно приговорили и теперь за ним идет настоящая охота? Он об этом не хочет рассказывать. Говорит: «Не трогайте меня, спрячьте! И дайте возможность общаться только с такими, как я».
Вот это — крах «карьеры»… И это кошмар системы, которая существовала 40 лет назад и продолжает существовать сейчас.
Кировская область среди заключенных пользуется недоброй славой. Ее называют «красной» — это означает, что арестанты полностью находятся под контролем администрации. Они рассказывают о том, как сами сотрудники культивируют криминальную субкультуру. Московские заключенные после возвращения из кировских СИЗО, куда их отправляли, так сказать, на «передержку» до вступления приговора в законную силу, с ужасом рассказывали о местных нравах: «Мы не знали, что заключенных, оказывается, могут бить!»
Больше 100 лет назад через вятскую тюрьму (до 1934 года Киров носил имя Вятка) прошли Иосиф Сталин и Феликс Дзержинский. Оба почти не вспоминали о том времени, но некоторые историки склонны считать: именно там будущие руководители советской власти ожесточились.
Изолятор почти в центре Кирова рассчитан на 883 заключенных, сейчас здесь чуть больше 700. Из них 223 — это те, кого доставили из Москвы и Казани на «передержку»: они ждут апелляции. Многие сидят в ожидании суда месяцами, кто-то даже с 2020 года. Сама практика вывоза заключенных до вступления приговора в законную силу появилась в период пандемии. Это был способ разгрузить столичные СИЗО. Заключенные, подавшие апелляционные жалобы, в большинстве своем уезжать из Москвы не хотят. Особенно больные и пожилые, для которых этап смерти подобен. Жалуются во все инстанции, считают, что их права нарушены, ведь они лишены юридической помощи (адвокаты из Москвы приезжают редко — это ведь и время, и деньги), близким к ним сюда не добраться.
Камеры Кировского СИЗО № 2 выглядят неплохо, но ни в одной мужской камере нет горячей воды. Начальник изолятора считает, что мужчинам… она не положена. Ссылается на ПВР, где это не прописано. Для нас это звучит как дикость. Горячая вода есть, но ее не подают. Телевизоров и холодильников нет (для сравнения: как минимум 80 % всех камер московских СИЗО ими оборудованы).
Мы зашли в камеры и тут же получили жалобы на неоказание медицинской помощи. Заключенные рассказали, что врача не дозваться, лекарств не дают.
— Я после операции попал в СИЗО, мне нужны обезболивающие. А начальник медчасти сказал: «Медикаментов для вас нет», — говорит заключенный.
Примерно то же рассказывают другие. Мы просим вызвать начальника медчасти. Он приходит. Очередной заключенный указывает на него:
— Когда у меня геморрой обострился, боли были сильные, он сказал: «Ты не совершил никакого подвига, чтобы лекарства бесплатно получать».
— Доктор, а вы таблетки даете только тем, кто подвиг совершил? — возмутился Бабушкин.
В ответ начальник медчасти сослался на некий приказ об оказании медицинской помощи, который не имеет никакого отношения к заключенным.
— Мне лекарства назначили в московском СИЗО, я с ними приехал, но мне их не отдают, — говорит очередной заключенный.
— А мне сказали, чтобы я связывался с родными и просил их приобрести медикаменты. Но как я это сделаю? Услуга «электронное письмо» тут не предусмотрена, таксоматы не работают… А мне прямо сейчас лекарства нужны.
— У вас лекарства есть, товарищ начальник медчасти? — спросил Бабушкин.
— Есть.
— Но вы их не выдаете. А что вы с ними делаете? Списываете?
— Списываем.
В следующей камере сидят приезжие из Москвы. Говорят, что с 27 октября едят только хлеб. Оказалось, что индивидуальную посуду им не дают, а есть из общей они отказываются (потому что, по их словам, из нее принимают пищу «обиженные», а потом эта информация обязательно дойдет до колонии, где они будут отбывать наказание).
— Мы так боремся с криминальной субкультурой! — заявил начальник СИЗО.
— Вы ее только укрепляете, — вздохнул Бабушкин.
В другой камере заключенные нам сообщили, что у них изъяли Конституцию, Правила внутреннего распорядка, Уголовный кодекс, которые они привезли с собой этапом из Москвы. И не просто изъяли, а предложили написать заявление на утилизацию.
…Карцерные камеры. Заключенные-нарушители похожи на героев комиксов, они одеты в яркие костюмы: сочный салатовый, слепящий глаза ядовито-оранжевый.
— Вы откуда такую одежду взяли?! — спрашиваю начальника.
— Сами сшили.
— А почему такие цвета?
— Какой материал был, из такого и сшили.
Начальник, думается, лукавит. Откуда бы в изоляторе взялась такая материя? Ее в принципе трудно найти в магазинах. Правозащитники утверждают, что видели заключенных и в сочно-голубых костюмах.
— Закон не запрещает, — парирует начальник.
Один из заключенных рассказывает, что сидит в карцере уже в общей сложности полгода. Как только заканчиваются очередные 10–15 суток, его переводят в обычную камеру, а наутро возвращают снова.
— Он отказывается дежурить, — объяснил начальник.
— Если у вас не получается домкратом поднять Эйфелеву башню, вы будете продолжать это делать? — спросил Бабушкин. — Разве не очевидно, что наказание не работает?
К тому же выяснилось, что у заключенного язва. Нормально ест он только в те дни, когда ночует в обычной камере, то есть в месяц это случается не больше двух-трех раз.
К Бабушкину поступали жалобы, что некоторых заключенных в этом СИЗО сотрудники заставляют представляться женскими именами. От тех, кого мы опросили, такого не услышали. Но прошли мы только малую толику камер, да и не каждый решится признаться, что с ним такое было. Это ведь тоже чревато…
В конце Бабушкин сказал, что за последние 10 лет это худший СИЗО из тех, что он проверял (не по состоянию камер, а по отношению к людям).
Изоляторы № 1 и № 2 на самом деле расположены в пешей доступности друг от друга. Но удивительное дело: и по внешнему виду, и по порядкам отличаются друг от друга так, будто это вообще разные учреждения.
СИЗО № 1 — в прошлом Вятский тюремный замок (кирпичный, стены толщиной 1,7 м) — был возведен на набережной в 1836 году. История у него впечатляющая: был концентрационным лагерем, исправительным домом, пересыльной тюрьмой. Это здесь сидели Сталин и Дзержинский, чему есть документальные подтверждения. Фото учетных карточек будущих вождей в тюремной робе висят в подвальной камере с потолками-сводами. И хотя в этой камере сейчас никто не сидит и она стала, по сути, музеем, не заглянуть в нее мы не можем. В конце концов, надо понимать, как далеко шагнула цивилизация, на примере условий содержания заключенных.
В камере воспроизведен весь быт давних времен: деревянные нары с соломой вместо матрасов, туалет в виде деревянной же бочки с крышкой. Узкое окошко, лавка да стол. Для антуража в камеру положили кандалы и цепи.
Можно хотя бы представить, что вот в такой обстановке сидел Сталин (тогда еще Джугашвили). Он попал в эту тюрьму случайно. Напомню, что будущий генсек был осужден за революционную деятельность, отправлен по этапу, но снят с него, поскольку заболел возвратным тифом. В начале февраля 1909 года его перевели в вятскую тюрьму, оттуда в больницу, а после лечения снова сюда. В общей сложности он пробыл в Вятском тюремном замке пару недель. Никто не может сказать, в какой именно камере он сидел. Очевидцы давно умерли. Сейчас в камере-музее висит его фото рядом со снимком Дзержинского. Осужденный на три года ссылки за распространение революционной нелегальной литературы Железный Феликс прибыл в вятскую тюрьму 27 июля 1898 года. Он пробыл в ней 19 дней, ожидая пароход, на котором его отправят к месту ссылки в Вятском (Кировском) регионе.
Удивительно, но в камерах, расположенных по соседству с «музейной», по-прежнему сидят заключенные. Чтобы зайти к ним, нужно наклонять голову — вход очень низкий. Но окна смогли расширить, так что дневной свет поступает.
Заключенные раньше жаловались правозащитникам на 10 «подвальных» камер в самом старом корпусе. Начальник поправил: их называют «цокольными». Мы обошли почти все. Камеры действительно как бы наполовину утоплены в землю. Но обстановка вполне нормальная, света достаточно. И все же, как мне кажется, тяжело сидеть в таком полуподвале.
Иосиф Сталин и Феликс Дзержинский во время тюремного заключения (фото размещены в камере-музее СИЗО)
Мы спросили про так называемую подводную лодку — это специальный коридор с узеньким проходом и крошечными камерами без окон. Начальник говорит, что вход туда давно забетонирован. После того, как была отменена смертная казнь, там никто не сидел. Нас уверяют, что людей в Кирове не расстреливали, а вывозили в Нижний Новгород. Но краеведы и историки установили, что это не так, и обнаружили захоронения расстрелянных заключенных вятской тюрьмы на Петелинском кладбище.
Камеры в медицинском блоке СИЗО № 1
Мы обошли несколько камер в разных корпусах. Жалобы на медицину, увы, были и там.
— Несколько недель назад у всех была температура, мы просили парацетамол, — говорит заключенный. — Пришла женщина-медик, попросила меня высунуть руку через «кормовое» окно. Потрогала и сказала: «Температуры нет. А парацетамола у меня только четыре таблетки».
И все же нам показалось, что это учреждение в лучшую сторону выделяется на фоне других нами проверенных. У заключенных есть индивидуальная посуда, в библиотеке распечатали много копий ПВР, УК, УПК и выдают тем, кто просит. Из самого впечатляющего — ни одного заключенного в момент проверки в карцере не было. Может быть, начальник специально к нашему визиту нарушителей «реабилитировал»? Хоть какой-то толк от нашей проверки. Но это, скорее, шутка. Мы искренне надеемся, что нарушения в этих учреждениях исправят.
А вообще, и в сложном Кировском регионе нам встречались хорошие, честно выполняющие свою работу сотрудники. Они в некотором роде тоже заложники тех начальников, которые убеждены, что за решеткой сидят «недочеловеки».
Сразу оговорюсь: на всех этапах проверки нас сопровождал председатель Кировской ОНК Владимир П. Некоторые осужденные отказывались при нем говорить. Выдержки из его публичного отчета по итогам этих визитов, которые я буду приводить, возможно, объяснят, почему они так делали (нас с Бабушкиным этот отчет шокировал: мы не ожидали, что кто-то может так трактовать и нашу проверку, и жалобы осужденных).
Первый пункт назначения — колония № 11, расположенная в Кирове-Чепецке. Здесь отбывают наказание около 800 человек. Условия не самые худшие. Есть клуб, большая библиотека, добротная столовая, санчасть и промышленная зона, где на разных производствах трудится почти 400 человек. В колонии проводят эксперимент — разделили осужденных на три сектора: А (повышенный контроль), Б (обычные условия), В (облегченные условия). Предполагалось, что это позволит снизить число рецидивов. Но, как по мне, вернутся ли люди за решетку, зависит не от разделения по секторам, а от отношения к ним в местах отбывания наказания.
Перед нами немного напуганный молодой человек. Ему 28 лет. Рассказывает свою историю про «тюремную зубную фею»:
— У меня сильно заболел зуб. Появился флюс, все распухло. С 9 марта по 5 мая я говорил об этом дежурным инспекторам. Они отвечали, что стоматолог в отпуске, хотя, как потом выяснится, он приходил, как обычно, раз в неделю. Когда я наконец попал к нему, он сказал, что рентгена в колонии нет и что меня не вывезут в больницу. Предложил удалить несколько зубов.
Внешний вид колонии № 11
— Наугад? — уточняем мы.
— Да. Удалили, чтобы на рентген не вести. Сначала несколько зубов, потом еще и еще. В общей сложности я лишился 11 зубов за четыре месяца. Все это потом установила прокурорская проверка, инспекторы привлечены к дисциплинарной ответственности.
— А что у вас вообще с зубами? Может, вы на воле наркотики принимали? — пытается, видимо, внести ясность представитель УФСИН по Кировской области.
— Я не был наркоманом. Приехал в колонию со здоровыми зубами, есть подтверждающая справка. Флюс, как решили врачи, был результатом привыкания организма к новым условиям — к воде, пище. Может быть, сказался стресс.
Из отчета председателя ОНК Кировской области:
«Осужденный T. заявлял о неоказании ему стоматологической помощи. Было установлено, что за три года он был на приеме у врача 117 раз».
Осужденный Ц. в крайне возбужденном состоянии (Андрей Бабушкин уверяет: на воле он был образцом спокойствия и невозмутимости). С собой он принес три сумки с документами, где описана его борьба с администрацией. Много раз объявлял голодовку. На него налагали взыскания, он упорно оспаривал их в суде. Фемида, что примечательно, была на его стороне, есть девять судебных решений. Уверен, что его за это наказали, используя криминальную субкультуру[30].
Вот что с ним приключилось, когда его отправили в тюремную больницу ЛИУ № 12. В одну палату с ним поместили рецидивиста с почти 25-летним тюремным стажем. Совместное размещение впервые осужденных и уголовников запрещено законом. Но в качестве исключения это почему-то сделали, на документе стоит виза тогдашнего начальника больницы (он пошел на повышение, сейчас является заместителем начальника УФСИН по Кировской области).
Рецидивист-«активист» передвигался на коляске (по словам Андрея Бабушкина, ноги он сломал, когда избивал другого осужденного).
— Этот «активист» оказывал на меня давление, — рассказывает Ц. — Несколько дней он собирал мочу в бадью. Другие осужденные меня предупреждали, что он собирается облить меня мочой, чтобы перевести в пониженный статус. Я попросил оперативника о помощи. Никакой реакции. Этот рецидивист в итоге действительно попытался меня облить, я увернулся, стал кричать на него. И в итоге меня, а не его посадили в ШИЗО. Вот, смотрите, первоначальный рапорт сотрудников. В нем говорится, что я был невежлив с этим «активистом», кричал и размахивал руками. Но этого по закону мало для помещения в ШИЗО. И тогда появляется постановление начальника больницы, где говорится, что я якобы оскорблял этого рецидивиста, называл калекой и выродком.
Осужденный показал два документа. Все они в точности подтверждают его слова. А третий документ нас и вовсе ввел в ступор. Это справка, написанная одним из сотрудников тюремной больницы, где сказано, что Ц. теперь имеет низкий неформальный статус (раз его якобы облили мочой).
— И когда я приехал в колонию, там уже все знали об этом, — возмущается мужчина. — Мне приходилось ночевать в будке! И наутро я доказывал, что ни капли мочи на меня не попало, что я не «обиженный». Я это доказал. Но знаете, что еще перед этим было? Один из сотрудников мне прочитал лекцию о мужеложстве!
Из отчета председателя ОНК Кировской области:
«Осужденный Ц. обратился с жалобой на осужденного M., который, по его словам, напал на последнего. Выяснилось, что осужденный M. — инвалид-колясочник I группы, которого осужденный Ц. долгое время обзывал "выродком и калекой", затаил злость на обидчика. Однажды осужденный M. при выходе из столовой, передвигаясь на инвалидной коляске в непосредственной близости от осужденного Ц., облил последнего неизвестной жидкостью».
Ц. рассказывал нам и как борется за то, чтобы его освободили по болезни, что имела место ошибка в официальном заключении врачебной комиссии об отказе (она в одной цифре, вместо диагноза D43 указан D42). Показывал судебный документ о признании недействительным решения врачебной комиссии. Обращался к председателю ОНК:
— Вам же все это неинтересно. Я вам много о нарушениях рассказывал, после чего вы просто пропали на год.
Андрей Бабушкин и я смотрим документы. Но что тут скажешь: решение об освобождении принимает только суд. Никаких рекомендаций мы не давали и дать не можем.
Я уточнила у начальника колонии, как часто отсюда освобождаются по болезни. Оказалось, один человек в прошлом году и один в нынешнем.
В колонии 30 инвалидов, в том числе двое с ДЦП. Один из них рассказал, как дважды или трижды упал с «постамента» туалета. Унитазы почему-то располагаются на возвышенности, туда и здоровому человеку подняться сложно. Мы попросили перевести инвалидов в отряд с облегченными условиями содержания, где нормальные унитазы. Прокурор областной прокуратуры, что был с нами на проверке, нас в этом полностью поддержал.
Бабушкин спросил у инвалидов про индивидуальную программу реабилитации. Она должна быть у всех.
— Извините, а что такое реабилитация? — огорошил инвалид.
Другой поинтересовался:
— У меня нет вообще зубов. Можно ли как-то вставную челюсть сделать? Мне с 2017 года обещают. Так и живу…
Мы проходим в спальные помещения. Кровати там сдвоены. Выглядят как… семейные. Некоторые осужденные считают это унизительным.
— А что, если кровати разъединить? — рассуждаю я. — Поставить между ними тумбочки? В других колониях так делали.
Один из осужденных рассказывал Бабушкину, что не ест мясо по медицинским показаниям, другой — по религиозным. Андрей Владимирович говорил, что давно хотел поднять во ФСИН России и Минюсте вопрос о возможности появления нормы питания для вегетарианцев.
Из отчета председателя ОНК Кировской области:
«Члены Совета при Президенте России по развитию гражданского общества и правам человека Андрей Бабушкин и Ева Меркачёва оставили следующие рекомендации:
обязательно освободить осужденного Н. от наказания по болезни;
обеспечить осужденных вегетарианской диетой;
не допускать установку кроватей осужденных вплотную друг к другу;
освободить больных осужденных, диагнозы которых не подпадают под установленный законом перечень».
По этому отчету председателя ОНК можно сделать вывод, что он пытается дискредитировать нас, правозащитников.
Мы с Бабушкиным спросили осужденных про зарплату в октябре.
— Я работал дней 10–12 в этом месяце. Получил 14 рублей.
— И что купили за эти «огромные» деньги? — интересуюсь я.
— Ручку шариковую.
Спросила еще несколько человек.
— Я работал весь месяц. Получил около 20 рублей.
— Я тоже работал месяц. Зарплата в районе 100 рублей.
Один из арестантов рассказывал, что написал жалобу на имя президента:
— Ее в понедельник вернули. Сказали, что я неправильно наклеил марки.
Тем временем посетили ШИЗО — место, куда отправляют нарушителей. Обстановка спартанская, кровать пристегнута к стене, чтобы днем нарушитель не мог прилечь и присесть. Собственно, все камеры ШИЗО похожи друг на друга, и в этой колонии они такие же, как в других учреждениях. Но вот интересный нюанс: наказанный осужденный рассказал, что книги держать в камере нельзя, что ему приносят литературу дважды в день, на чтение отводится по часу.
— А почему он не может читать целый день? — уточняем мы.
Сотрудники лаконичны: «Не положено».
Замечу: Андрей Бабушкин всегда жал протянутые к нему руки заключенных, обнимал тех, кто бросался к нему на грудь со стонами и криками. Обычное проявление человечности, не более. Этот раз не был исключением. Но кое-кто посчитал это непозволительным.
Из отчета председателя ОНК Кировской области:
«Совсем не поддается никаким объяснениям демонстрация столичными правозащитниками близких отношений с осужденным за взяточничество. Публичные обнимания с коррупционером ставят под сомнение искренность намерений правозащитника в борьбе за права человека».
Больше уделять внимание этому председателю вряд ли стоит. И так все, думаю, понятно. Забегая вперед, скажу, что он был с нами во всех учреждениях и в итоге написал: «Ни один факт нарушений прав человека не установлен».
Если верить рассказам осужденных, в XXI веке, в полутора часах лёта от Москвы, функционирует концлагерь, где людей бьют и пытают, заставляют есть экскременты… Можно было бы подумать, что осужденные фантазируют, но то, как они себя вели и как умоляли их спасти, вряд ли возможно сыграть.
Если даже часть того, что они рассказывают, правда, то в колонии из осужденных делают маньяков, которые рано или поздно освободятся и будут нести угрозу всем нам. Они отомстят обществу за то, что оно это допустило.
Про кировскую колонию № 6, расположенную в поселке Восточный Омутнинского района, давно ходили самые страшные слухи. Ее называли не просто одной из самых жестоких, а пыточной. Говорили: «Чтобы попасть сюда, надо заслужить». Имеется в виду, что отправляют сюда людей специально на «ломку» (речь не только о представителях криминального мира, но и обо всех тех, кто не признавал свою вину на суде и следствии). Многие заключенные предпочитали совершить членовредительство, чтобы не попасть туда.
Во время проверки «Черного дятла» (впереди слева направо — член СПЧ Андрей Бабушкин, начальник колонии, председатель Кировского ОНК)
Но слухи — это одно, а факты — совсем другое. В интернете появлялись видеоинтервью освободившихся людей. Один из них — Петр Чемия — дал официальные показания прокуратуре и рассказал, что пережил, представителям СПЧ. Однако кировские правозащитники в большинстве своем настаивали: колония передовая, там все хорошо и спокойно.
Кому верить? А вдруг и правда отдельные зэки просто «копают» под администрацию? Вдруг для них сама жизнь по такому строгому распорядку — это пытка? Именно это мы, члены СПЧ, и должны были выяснить.
И вот какими данными мы обладали к моменту визита в «Черный дятел».
Официально колония считается градообразующим предприятием, в ней много производств, которые успешно работают. И вообще по многим параметрам эта ИК — передовая, образцово-показательная. Некоторые ее успехи просто феноменальны. Один только факт: трудоустроены 98 % осужденных (всего отбывают наказание 1050 человек). Колония фактически обеспечивает себя сама: зэки пекут хлеб, выращивают овощи и т. д. Начальника колонии считают эффективным менеджером. Про ИК пишут хвалебные статьи, про нее даже показали сюжет в программе «Время».
Неофициально за этим красивым фасадом скрывается концлагерь, где люди не имеют права ни на что, где их воля не просто подавлена — она уничтожается, где их бьют и мучают. «Люди перестают чувствовать себя людьми», — так говорят некоторые освободившиеся.
Насколько все это правда?
У нас был с собой список осужденных, которые, по словам освободившихся, точно подвергались насилию и достигли той точки невозврата, когда могут об этом рассказать. И был список «активистов», которые применяли насилие по заданию администрации.
18 ноября. Мы заходим на территорию, где все чисто и аккуратно настолько, что кажется неестественным. Осужденные, проходя мимо, не поднимают глаз. Из динамика громко раздаются какие-то новости: я слышу — не поверите — что-то про фашистскую Германию. В атмосфере витает ужас. Могу сказать, что, объехав все колонии для пожизненно осужденных, ничего подобного тому, что ощутила в «Черном дятле», раньше не чувствовала. Но оговорюсь: все это очень субъективное.
Начальник колонии, полковник Н., явно нервничает. «Вы ведь журналист», — подчеркивает он. И что? Хотя я его понимаю: одно дело, когда проверяющие подготовят сухой отчет, а другое — опишут происходящее живым языком.
Прогулочные дворики ИК-6
На производство мы не идем — направляемся в медчасть, где смотрим журнал травматизма. Вызываем несколько человек, которые недавно получили травмы. Один из них рассказывает, как пилой отпилил себе фалангу пальца. По словам другого, несколько дней назад его избили в каптерке «активисты». Когда он утром заявил об этом оперативнику, тот решил «дать добавки» — в результате, вероятно, сломал ребра (его отвели на рентген, с результатами не ознакомили до сих пор, жалуется на сильные боли).
— Оперативник сказал, чтобы я говорил, что сам упал. Мне дешевле так и говорить, иначе убьют. Я тут ни на что права не имею. Это третья колония, куда я попал. Такой жестокости нигде больше не видел.
Потом еще несколько человек дают понять, что травмы, полученные от избиений сотрудниками и «активистами», проходят по документам как травмы от падений или в простой драке.
Осужденные, которых мы просим привести, отказываются говорить в присутствии администрации и даже местных правозащитников.
«Я расскажу только "президентской комиссии", только вам троим», — это мы слышали не раз. Под гарантии, что после разговора будут помещены в безопасное место, начинают рассказ.
— Пытки тут применяются на разных стадиях, начиная от так называемой приемки, — говорит осужденный с застывшими глазами. — По приезде сюда меня встречал сам начальник колонии. Он назвал имя вора в законе, который якобы передавал привет. Потом меня били. После избиений сотрудники взяли меня за руки и за ноги и окунали головой в таз, где были человеческие испражнения. Один из сотрудников ставил ногу на спину, чтобы я глотал фекалии. После я пытался покончить с собой…
Пытки происходили, по его словам, неоднократно. Вот только некоторые эпизоды, о которых он рассказал: гениталии смазали жгучим гелем, лили на них кипяток, привязывали к столу и т. д.
— «Активисты» (называет имена) снимали трусы, угрожали изнасилованием. Говорили, что привяжут к животу крысу, чтобы она прогрызла внутренности.
— Вы в это верили?
— Конечно. Все эти угрозы я воспринимал как реальные.
— Они надо мной издевались, «опустили», — плачет другой осужденный. — Начальник отряда требует, чтобы я представлялся Жанной Агузаровой. Он меня бьет. Я должен целовать ему подошвы ботинок. Спасите, они меня теперь убьют за то, что я вам все это рассказываю…
— Вот этот «активист» (называет имя), — рассказывает третий осужденный, — раздвигает тем, кого хотят «опустить», ягодицы, а этот (называет имя) делает страшные вещи.
— Бьют практически с первого дня, — говорит очередной осужденный (что важно, его показания фиксирует областной прокурор, который был во время проверки СПЧ в колонии). — Я подвергался самым разным пыткам.
Чтобы не травмировать читателя, опустим все детали. Этот осужденный заявляет, что сотрудники колонии, опасаясь последствий, теперь заставляют его и других пострадавших отказываться от встреч с защитниками. Взамен якобы гарантируют больше не бить. Этим гарантиям некоторые верят. Вот, к примеру, слова заключенного М.:
— Я решил ничего не говорить вам. Было и было. Мне год остался сидеть. В последнее время не трогают — и обещали, что так и дальше будет, если я с вами не буду откровенничать.
Фамилию этого осужденного нам назвал другой уголовник. По его словам, он был свидетелем страшных издевательств над М. Но это право выбора человека: просто забыть все страшное, через что прошел. Также право и других — добиться справедливого разбирательства по каждому перенесенному эпизоду мучений.
Творчество осужденных, отбывающих наказание в колонии «Черный дятел» (фото: ФСИН)
Про пытки тазом с экскрементами, про обливание мочой, про насилие различными инородными предметами, про связывание скотчем, про надевание «шлема» на голову, про кормление фекалиями рассказали еще несколько осужденных. Все они из разных отрядов, в том числе отряда со строгими условиями, где содержатся нарушители. Их рассказы совпадают во многих деталях. Во время повествования осужденные плакали, тряслись — было видно, что они боятся, воспоминания о пытках вызывают у них боль. Никто из них не был похож на фантазера. Осужденные называли одни и те же фамилии сотрудников ИК и «активистов», которые применяли по отношению к ним насилие.
Одновременно три члена СПЧ, эксперты в тюремной теме — Андрей Бабушкин, Игорь Каляпин и я, — приходим к выводу: есть основания полагать, что в колонии систематически практикуются пытки.
Нам очень важно составить психологический портрет «активистов» — осужденных, которые мучают других по заданию администрации. И вот мы с ними общаемся.
«Активист» 1 (его называют главным «прессовщиком»). Огромный накачанный парень, оказавшийся за решеткой по 132-й статье («Насильственные действия сексуального характера»). Семьи нет, дома никто не ждет. Срок до 2033 года. Из разговора с ним понятно, что ему терять нечего.
«Активист» 2. Спортивный молодой человек. Срок у него до 2031 года. Тоже ни семьи, ни дома.
Спрашиваю, как относится к пыткам.
— Это что — провокация?! — взвивается он. Видно, что обескуражен.
— Нет, просто другие осужденные называют ваше имя как человека, который их мучил.
— Это провокация! Я сам подвергался насилию в местах принудительного содержания.
— Мы просто пытаемся понять, что происходит в вашей колонии.
— Хорошая колония. Я вот тут… пить бросил!
Чтобы опросить всех осужденных колонии, нам потребовалось бы несколько недель. Некоторые рассказывали об ужасах «Черного дятла», оказавшись уже в других учреждениях.
— Одному из осужденных здесь сломали колено, — рассказывает Андрей Бабушкин. — Была проверка. Следствие отказалось возбуждать уголовное дело. Якобы он сам напал на сотрудника. Но есть заключение судмедэкспертизы, которое это, мягко говоря, ставит под сомнение. Удар, согласно документу, был нанесен сзади. Этого осужденного вывезли из колонии «Черный дятел». Когда в СИЗО ему сказали, что вернут обратно, он «вскрылся» (так осужденные и сотрудники называют попытку суицида. — Прим. авт.).
Мы опросили еще несколько человек. Итак, у всех «активистов», или, как еще их тут называют, «красных», огромные сроки за убийства, изнасилования. За решеткой они сами подвергались насилию. У них утрачены социальные связи, нет жилья на воле. Они с трудом представляют, что будут делать после освобождения. Да и сама свобода им кажется чем-то призрачным, далекой мечтой, которой вряд ли суждено сбыться.
Бывший осужденный Петр Чемия рассказал историю одного «активиста». Когда в колонию приехал арестант, осужденный за изнасилование, «активист» предложил ему помощь: «засухариться» (то есть скрыть статью) в обмен на полмиллиона рублей. Типа: «Дай денег, и никто ничего не узнает».
— Информация дошла до руководства колонии, — говорит Петр. — «Активисту» пригрозили статьей за вымогательство. И он в благодарность за то, что начальник скроет его преступление, стал выполнять самую грязную работу.
Получается, что у этих «активистов» был выбор: или самим страдать, или подвергать страданиям других. А может быть, сами они и вовсе не думали о каком-то выборе.
Мне вспоминается ставший известным на весь мир психотерапевт Виктор Франкл, который лишился семьи и сам едва выжил в нацистских концлагерях во время Второй мировой войны. Франкл прошел через такое, что мы не можем себе представить в самых страшных кошмарах. Но тогда, как он рассказывал, к нему пришло озарение: в любых обстоятельствах, насколько бы ужасны они ни были, у человека остается способность внутренне реагировать на происходящее так, как он сам решил. «У человека можно отнять все, кроме одного: выбирать собственное отношение к любым обстоятельствам». Это его слова. И они про то, что человек — нечто большее, чем продукт среды.
Там, в концлагерях, Виктор Франкл по собственному решению взял на себя ответственность за самого себя. Тогда он выбрал надежду, выбрал сострадание к таким же, как он, пленникам и даже к своим тюремщикам. Он выбрал позитивное мышление в концлагере.
Вот и среди обитателей «Черного дятла» есть такие, как Франкл, — как среди осужденных, так и среди сотрудников.
«Если бы не этот офицер (называют его должность), многие бы сошли с ума. А он добрый и человечный, поддерживает, как может», — так осужденные говорили не об одном сотруднике. Вообще тех, кто не бьет и не мучает, гораздо больше. Но и они заложники ситуации. Работу в поселке найти сложно, им приходится приспосабливаться к тем условиям, что есть.
Насколько приспособился к этим условиям начальник колонии Н.? Его в своих показаниях наши собеседники упоминали не раз и не два. Причем упоминали в таком контексте, что мы попросили ФСИН провести психологическую экспертизу Н., которая должна выявить, есть у него садистские наклонности или нет.
Много лет назад, еще во времена, когда во ФСИН работали другие люди, я передала информацию об одном начальнике колонии, который лично издевался над осужденными. Выехавшая из Москвы проверка все подтвердила. И у него выявили серьезные отклонения в психике. В УФСИН по Кировской области нам рассказали, что Н. каждый год проходит медкомиссию. Впрочем, в этом управлении и саму колонию под руководством Н. продолжают считать образцово-показательной даже после сообщений осужденных о возможно имевших место массовых пытках.
От пыток физических переходим к психологическим.
Здание отряда строгих условий меня потрясло своим видом: оно разукрашено сценами из мультфильмов. Вот веселый Пятачок, вот сцены из «Ну, погоди!». И надписи: «Направо пойдешь — в сказку попадешь». Это кажется изощренным издевательством после того, как услышишь, что именно тут чаще всего бьют.
— Нас заставляли смотреть мультики, давали раскраски, — говорит один из освободившихся из «Черного дятла». — Обращались с нами как с детьми. На самом деле это издевательство, унижение человеческого достоинства.
Психологи потом мне разъяснили, что если со взрослым человеком обращаться как с ребенком, его можно довести до сумасшествия. Но еще страшнее, что он может вообще перестать отдавать себе отчет в своих действиях. И что будет с таким, когда он освободится? Именно так формируется поведение маньяка.
Когда двери КПП колонии за нами захлопнулись, мы все выдохнули. Как будто вышли в другой мир.
— А как же тысяча осужденных? Как же сотни сотрудников? — вопрошала я.
Все, что мы могли сделать, сделали. Передали информацию во ФСИН — сразу же началась проверка. Забегая вперед скажу, что это ни к чему не привело.
Расследовать дела о пытках сложно, потому что обычно они покрываются на разных уровнях. Кому нужно, чтобы конкретного осужденного «сломали», чтобы он пожалел, что пошел наперекор следствию, или чтобы в кратчайшие сроки дал нужные свидетельские показания? Ответ очевиден. Именно потому начальники «пыточных» колоний чувствуют свою неуязвимость. Но рано или поздно «иммунитет» заканчивается.
— Я знал начальника одной колонии, который пытал людей, и никто его не мог за это привлечь, несмотря на многочисленные свидетельства, — рассказывает Бабушкин. — А потом один его покровитель отвернулся, второй на пенсию ушел, третий сам в тюрьму попал. И дела о пытках наконец стали расследовать. Он был осужден, получил 18 лет.
— В Нижнем Новгороде в ИК-14 было в пять раз страшнее, чем в саратовской ОТБ-1 (видеокадры из которой облетели интернет), — рассказывает Игорь Каляпин. — Начальник ИК Василий Волошин никого и ничего не боялся. Когда приезжали из центрального аппарата ФСИН, мог прямо послать проверяющих генералов. Творилось в колонии страшное. Только забитых до смерти (доказанных) — шестеро, а сколько избитых, изнасилованных, замученных…
В колонию привозили для того, чтобы человек дал нужные показания. И он максимум через две недели признавался во всем, в чем было нужно, и мог оговорить любого. Потому и не трогали начальника колонии. Никаких уголовных дел по пыткам не расследовали.
А потом что-то случилось с покровителями, и на оставшегося без их поддержки садиста стали заводить уголовные дела. Волошин подался в бега. Листовки с его портретом и обещаниями вознаграждения в 300 000 рублей за информацию о нем развешивали по городу. Прячется на Украине, выставляет себя борцом с «путинским режимом»…
Вообще большинство тех, кто сидит в этой колонии, совершили не одно тяжкое преступление. Но значит ли это, что их должны за решеткой пытать? Ни раскаяния, ни исправления пытками добиться невозможно. Озлобить, превратить в монстра — да. Представим на мгновение: из гипотетической «пыточной» колонии освобождаются десятки осужденных, которые за решеткой окончательно оформились в маньяков. Можем ли мы с вами после этого спать спокойно?..
Именно потому возникла инициатива СПЧ, которую Совет Федерации оформил в законопроект — ввести отдельную статью о пытках. Совфед предлагает наказание до 10 лет лишения свободы. На мой взгляд, этого мало. Наказание за пытки должно быть максимальным, вплоть до пожизненного. Ведь те, кто это делает, совершают преступление не против конкретного человека или группы людей, а против государственного строя. Подвергшиеся пыткам люди теряют веру в государство (сотрудник в форме для них — представитель власти) и общество (оно же вроде как все это допустило). Пытки — это преступления и против человечности, и против человечества, и, несомненно, против самой человеческой природы.
Увы, законопроект принят не был. Точнее так: отдельной статьи про «пытки» не появилось. Но был принят закон, который вводит специальную ответственность за пытки для сотрудников правоохранительных органов и сотрудничающих с ними заключенных. Так, новый пункт 4 в статье 286 УК РФ предусматривает лишение свободы на срок от 4 до 12 лет при превышении полномочий с применением пыток.
Как думаете, что произошло после того, как члены СПЧ Андрей Бабушкин, Игорь Каляпин и автор этих строк проверили «Черный дятел» и зафиксировали слова тех, кто рассказал о пытках? Для начала напомню: мы опросили немало осужденных, над которыми, по их словам, зверски издевались. Их рассказы были убедительны и страшны. Осужденные из разных отрядов называли одни и те же имена сотрудников и «активистов», которые их мучили. Они одинаково описали предметы, которые те использовали для экзекуции (в том числе тазик с фекалиями, в котором топили). Некоторые осужденные пошли на откровения только под гарантии их безопасности. И мы, члены СПЧ, настаивали, чтобы их вывезли из этой колонии, лучше даже в другой регион, хотя бы до окончания следственной проверки.
Так вот что произошло.
Даже тех, кого вывезли, потом вернули обратно, в «Черный дятел». По утверждению их родных и адвокатов, жизнь этих людей за решеткой превратилась в еще больший ад. А самое интересное — против них возбудили уголовные дела по 306-й статье УК РФ «Заведомо ложный донос».
Марсель Амиров (осужден за ДТП со смертельным исходом) — один из тех, кто рассказал об издевательствах на встрече с членами СПЧ. Если верить его рассказу, это происходило на протяжении трех лет. Все это время он сам был свидетелем унижений и избиений других осужденных. После встречи с членами СПЧ Марселя лишили законной возможности звонить близким по таксомату, он провел много времени в ШИЗО, подвергся, по его словам, избиению. Из колонии через адвоката он передал записку, в которой рассказывает, что ему вряд ли дадут выжить, и просит в случае его «внезапной» смерти переслать его письма в Москву, в Кремль.
Марсель Амиров
«Когда меня привезли обратно в ИК № 6, там подбросили два лезвия, тем самым сделав злостным нарушителем режима. В тот же день меня избили (хотели, чтобы я отказался от своих показаний). Но когда была проверка, то написали, что я сам себе нанес повреждения. Я объявил голодовку, на которой пробыл 21 день. Меня вывезли в ЛИУ № 1 (тюремная больница), там не лечили и не обследовали, а держали в ШИЗО. С 11 января 2022 года я в СИЗО № 2, где только пью воду, потому что мне не разрешают пользоваться индивидуальной посудой. И я снова в ШИЗО — якобы за то, что нецензурно выражался. Нарушения лепят одно за другим. Все, что происходит со мной, — месть за то, что я пожаловался на начальника. Они меня тут точно умертвят. Помогите мне. Каждый день на счету».
Амиров рассказывает, как к нему подходили оперативники Управления ФСИН по Кировской области, уговаривали его отозвать жалобы на пытки: «Ты ничего не докажешь». И ведь они оказались правы. Следователь Омутнинского межрайонного следственного отдела СУ СКР Махнева вынесла отказ в возбуждении уголовного дела по тем фактам, что сообщил Амиров. «Следствие критически относится к доводам Амирова о превышении сотрудниками колонии должностных полномочий, расценивает их как способ давления на администрацию с целью послабления режима». А в отношении Амирова следователь постановила выделить материалы по статье 306 УК «Заведомо ложный донос». Сам Марсель так описывает свое общение с Махневой: «Ей было неинтересно, что я рассказывал. Она все время торопила. Когда я называл факты, то говорила, что это ей не нужно».
Примерно такая же история произошла еще с пятью осужденными, рассказавшими нам о пытках. Местный СК отказал в возбуждении дел по тем фактам, что они изложили, а самих привлек по 306-й статье.
Из заявления одного из них (имя умышленно не называю во избежание еще больших репрессий) на имя уполномоченного по правам человека в Российской Федерации Татьяны Москальковой: «Разве может быть так, что шесть осужденных "с ровного места" наговорили на начальника колонии? Разве просто так называют его карателем № 1, а "Черный дятел" — страшным учреждением? Местные следователи его защищают. Я прошу вас только об одном — пусть приедет следственная группа из Москвы. Все мои показания можно проверить. Есть неопровержимые факты. Я назову фамилии пострадавших, что мне известны. Их много. Уверен, что следователям из Москвы они расскажут правду».
Беседа членов СПЧ с осужденными
Та же следователь Махнева вынесла отказ в возбуждении уголовного дела по сообщениям Петра Чемия. Он подал заявление в правоохранительные органы уже после своего освобождения.
— Я подробно изложил, как с 2012 по 2020 год подвергался в ИК № 6 насилию, — говорит Петр. — Знаете, что написали в отказе? Что опросили начальника и сотрудников колонии, и они мои слова не подтвердили. Это даже не смешно. Еще они опросили «активистов» (тех самых, на которых я указывал как на пытателей). Цитата: «Согласно пояснениям осужденных, отбывающих наказание в ИК № 6[31], сотрудниками колонии превышения должностных полномочий не допускается. Кто-либо из них очевидцем нанесения побоев Чемия не являлся».
Еще раз для понимания: следователь опросила именно тех сотрудников и тех «активистов», на которых Чемия указал как на своих мучителей. Они ответили: «Нет, не били и не пытали». И следователя это устроило! Но это еще не все. Чемия назвал фамилии тех, кого пытали при нем. Так вот, в постановлении об отказе в возбуждении дела эти фамилии искажены (умышленно?), написано, что таких осужденных в колонии нет и никогда не было. Между тем Чемия называл нам правильные фамилии, и эти люди есть в колонии, мы их видели, и нам они факты пыток подтвердили.
— Фамилии я называл по буквам, — говорит Петр. — Но, к примеру, вместо «Мадээ» они написали «Модеэ», вместо «Геталов» — «Гиталов» и т. д. Однако я ведь сообщил СК их должности (к примеру, завхоз), а также время и место. Труда установить этих людей не составляло.
10 декабря 2021 года в колонии «Черный дятел» умер 29-летний Константин Долгих (программист, осужденный за приобретение и хранение наркотиков). Официальная информация: покончил с собой. Мать настаивает, что его убили. Вот цитата из письма Константина, датированное 21 ноября 2021 года: «Прокурор приезжал, расспрашивал про ту "чудесную" колонию! Что тут происходит вообще. Но я не стал молчать и рассказал как есть».
Трагедия с Долгих случилась на следующий день после того, как я сообщила на встрече СПЧ с президентом о том, что мы получили сведения о пытках в Кировской колонии.
А Марсель Амиров за полгода получил 41 (!) взыскание, был больше 10 раз водворен в ШИЗО (до рассказа о пытках его портрет как одного из лучших работников колонии висел на доске почета, он получал премии и поощрения). Его лишили права на звонки близким. Его письма и жалобы «терялись», сам он, по словам адвоката, подвергался избиению.
Чтобы спастись, он проглотил несколько алюминиевых ложек (в надежде, что его вывезут в тюремную больницу). Его вывозили, но потом опять возвращали. И каждый раз он, по его словам, слышал, что ничего не докажет и что долго не протянет.
Константин Долгих (фото сделано на воле, предоставлено семьей покойного)
«Я лишена возможности поговорить с сыном по телефону с тех пор, как он дал показания о пытках, — пишет мать Амирова. — Я не могу отправить ему передачку. Я не могу получить сведения о здоровье сына, хотя он дал письменное согласие на то, чтобы медицинскую информацию о нем сообщали мне и Андрею Бабушкину».
Бабушкин послал несколько запросов по Амирову. Эстафету после смерти выдающегося правозащитника подхватила автор этих строк. За подписью главы СПЧ Валерия Фадеева пришло обращение во ФСИН с просьбой перевести Марселя в другой регион (по нашим сведениям, он в плохом состоянии, истощен, есть риск внезапной смерти). И вот получили ответ: оснований нет.
Одно из писем от Марселя, переданное им через адвоката, датировано 21 июня 2022 года. Он пишет про ИК № 6: «На меня вновь оказывают тотальное психологическое давление. Меня глушат музыкой[32]. Сотрудники[33] требуют от меня признать на предстоящем суде 306-ю статью. Они надеются, что доведут меня до самоубийства».
Кировские тюремные медики подали в суд на Марселя и взыскали с него 1432 рубля 6 копеек (во столько оценили материальный ущерб от актов членовредительства — бинты, вата и т. д.).
Единственный аргумент против Марселя, который я слышала из уст тюремщиков: «Да он же убийца, рецидивист». Да, Амирова приговорили к 14 годам лишения свободы. И это понятно: преступление должно быть наказано. Но как бы ужасно ни было то, что совершал человек, никто не может приговорить его к пыткам. Марселя в итоге осудили по статье 306 УК, приговорили к 1,5 года и отправили в ту же колонию, на пытки в которой он жаловался.
Борьба с экстремистским и запрещенным в России движением АУЕ обернулась неожиданным скандалом. Впервые в истории современной России в 2022 году суд признал, что тюремщики сами используют криминальную субкультуру и деление заключенных на касты и что это — психологическая пытка.
«Кто по жизни?» — думаете, это фраза исключительно из лексикона «смотрящих»? Ошибаетесь! Ровно такой же вопрос фигурирует в… официальных документах сотрудников УФСИН по Кировской области. Давая характеристику конкретному арестанту, кировские надзиратели пишут в своих бумагах — «по жизни он такой-то». А еще они официально присваивают «низкий неформальный статус».
Все это доказал в суде бывший сенатор Совета Федерации, кандидат юридических наук Константин Цыбко, который отбывал наказание в кировских колониях (и испытал все на себе). Ему удалось сделать невозможное — собрать и задокументировать доказательства того, что тюремщики признают приоритет обычаев криминальной субкультуры над российским законодательством.
В 2022 году в России было возбуждено несколько десятков уголовных дел, связанных с запрещенным в РФ движением АУЕ. Их фигуранты — некие «положенцы», «смотрящие» и просто заключенные «отрицательной направленности». Казалось бы, хорошо, что правоохранители борются с криминальной субкультурой. В реальности же сотрудники ФСИН в отдельных регионах не только не борются с ней, но и активно ее используют в целях «перевоспитания» осужденных. Причем происходит такое в так называемых «красных» колониях, где порядки наводит исключительно администрация.
Для начала небольшой ликбез для тех читателей, кто не искушен в вопросах криминального мира и не подвержен тюремной романтике. Итак, с советских времен тюрьмы делились на «красные» и «черные»: в первых «рулит» администрация, во вторых — криминал. В «красных» осужденные живут якобы по закону, а в «черных» — по понятиям. Но мудрые эксперты (из числа как бывших сотрудников, так и осужденных) скажут, что деление это давно стало условным.
— И в «красных», и в «черных» есть касты, — рассказывает в прошлом сотрудник системы ФСИН Николай М. — Вот они в порядке убывания авторитета: «положенцы», «смотрящие», «блатные», «мужики», «шныри», «обиженные». Представители самой низшей касты находятся в униженном положении, в том числе они не могут есть за одним столом со всеми или пользоваться общей раковиной и даже санузлом.
«Так было раньше, но такого не может быть сегодня!» — хочется воскликнуть в ответ. Но, увы, материалы уникального судебного дела, о котором пойдет речь, подтверждают иное. А еще они свидетельствуют: администрация тюремного учреждения взаимодействует с представителями более авторитетной касты и указывает им, кого следует определять в низшую.
Вот выдержка из опроса свидетеля Петра Синева (отбывал наказание в Кировской ИК № 11) на историческом суде против сотрудников ФСИН, который состоялся в июле 2022 года:
«…— Кто решает, что человек стал "обиженным"?
— Технически происходит так. Администрация учреждения сообщает блатным, что в карантине находится новый осужденный с такой-то статьей, у него такое-то дело, и когда он придет в отряд, до него надо донести, как ему жить и что у него имеются определенные ограничения.
— Какие еще способы существуют, чтобы сделать человека "обиженным"?
— Прямой физический контакт с такими лицами. Например, взять продукты у "обиженного" означает стать таким же. Либо облить мочой.
— Совершить такое действие (облить мочой осужденного) может любой осужденный?
— Нет. Иначе тот, кто на это пойдет, тоже пострадает.
— Надо иметь определенный статус, чтобы позволить такие действия?
— Да. Более того, нужно, чтобы о данных намерениях были в курсе лица выше по статусу. Это обсуждается коллегиально. <…>
— Все, кто проходит по статье "Изнасилование", становятся "обиженными"?
— Нет. Можно договориться с "положенцем" в колонии, если осужденный администрации чем-то интересен.
— Так называемые блатные могут отказать администрации?
— Нет.
— Администрация может манипулировать ситуацией, определить, кто будет "обиженным"?
— Да.
— Насколько мучительно находиться в статусе "обиженного"?
— На таких осужденных оказывается тяжелейшее психологическое давление. И физически им тяжело, поскольку они выполняют самые трудные работы. С ними нельзя разговаривать и контактировать.
— Такой осужденный может зайти на кухню?
— Нет.
— Можно ли применить к "обиженному" сексуальное насилие?
— В первую очередь для этого "обиженные" и существуют.
— "Обиженный" и другие классы пользуются одной посудой?
— Нет. Все отдельно.
— Посуда — собственность администрации?
— Собственность колонии.
— Чем отличается посуда осужденных разных каст?
— Она отличается цветом. Также имеется отдельное окно для получения "обиженными" еды в столовой.
— То есть администрация колонии за государственные деньги приобретает отдельную посуду для "обиженных"?
— Да.
— Прошу обратить внимание суда, что за бюджетные деньги поддерживается незаконная в России система градации людей в колониях! В больнице, столовой сотрудники соблюдали данную градацию?
— Соблюдали. При посещении магазина, медчасти, стоматолога "обиженные" идут в последнюю очередь. Сотрудники и сами это соблюдали, и сообщали другим осужденным, мол, имейте в виду — вот этот теперь "обиженный"…»
Кроме живых рассказов в деле есть документы. Один из них — справка оперативного сотрудника, где напротив фамилии осужденного черным по белому стоит запись: «По жизни под вопросом». То есть оперативник тем самым фиксирует, что статус осужденного не установлен, под вопросом. И администрация имеет возможность определить этот статус и донести через приближенных активистов эту установку осужденным. Человек, получивший такое определение администрации, находится в постоянно подвешенном состоянии и за любое ослушание может быть переведен решением администрации в «шныри» или «обиженные».
— При этом статья, по которой он осужден, и его сексуальная ориентация не имеют значения, — говорит наш эксперт. — В современных тюремных реалиях финансово обеспеченные осужденные за изнасилование или педофилию запросто могут избежать в колонии судьбы «обиженного», а «порядочный» арестант, неугодный начальству колонии, административным решением может быть обращен в «обиженного».
Но все это сложно понять без реальных историй. И вот вам одна из них. Ее герой — бывший сенатор Константин Цыбко (осужден за взятку, вину не признал и продолжает обжалование приговора), которого сразу же невзлюбила администрация кировской колонии, куда он попал отбывать наказание. Замечу — именно администрация, а не осужденные. Последние как раз приняли его хорошо, поскольку человек он воспитанный, образованный, знает законы («порядочный арестант»). Но как раз идеальное знание законов и в особенности прав осужденных стало главной проблемой для Цыбко. Редко какой надзиратель, предъявляя требования осужденным, может сослаться на норму документа. Да что там — руководители учреждений «плавают» в нормативной базе и опираются только на собственный опыт и мировоззрение, а не на знание закона. А что делают с теми, кто им напоминает об этом (о законе)? Их наказывают. И лучшим способом для этого считается использование обычаев криминальной субкультуры в целях присвоения низкого социального статуса.
За первые два месяца пребывания Цыбко в кировской колонии его трижды помещали в штрафной изолятор (ШИЗО), вынесли девять дисциплинарных взысканий, дважды признали злостным нарушителем порядка и дважды перевели в так называемые строгие условия отбывания наказания (СУОН), где содержатся самые опасные осужденные.
В свою очередь Цыбко в течение тех же двух месяцев в общей сложности 43 дня провел на голодовке, объявленной в качестве протеста против административного давления. При этом он смог самостоятельно, без помощи адвокатов, в условиях изоляции от руки написать несколько десятков жалоб в прокуратуру, а также обратиться с административным иском в суд. Итогом этого противостояния стала полная победа кандидата юридических наук над всей бюрократической махиной УФСИН по Кировской области. Все незаконно примененные к Цыбко взыскания были отменены, а объявленные им голодовки после проверок прокуратуры были признаны обоснованными. В результате инспекций надзорными органами были выявлены грубейшие нарушения со стороны администрации учреждения в отношении Цыбко, начальник учреждения и несколько его замов потеряли свои должности.
И тюремщики решили давить на непокорного сенатора через приближенных к администрации осужденных-«активистов». Учитывая, что в колонии, где отбывал наказание Цыбко, администрация не смогла найти желающих выполнить такой «заказ», экс-сенатора перевели в туберкулезную больницу на территории соседней колонии. Как сейчас хорошо известно: именно тюремные больницы стали пыточными центрами ломки осужденных.
Экс-сенатора в тюремной больнице ЛИУ № 12 поместили в одну палату с особо опасным рецидивистом (у него почти 20-летний тюремный стаж) неким Афлятуновым. Для понимания: совместное содержание впервые осужденных и закоренелых уголовников категорически запрещено законом, и именно поэтому в России есть отдельные колонии для «первоходов» и «второходов». Особо опасные рецидивисты в больницах должны содержаться в изолированных от основной массы осужденных помещениях камерного типа. Но для Афлятунова администрацией ЛИУ № 12 было сделано исключение (что незаконно).
Распорядился о том, чтобы Цыбко содержался совместно с Афлятуновым, тогдашний начальник ЛИУ № 12 Новиков (впоследствии ставший замначальника УФСИН по Кировской области).
Рецидивист, пользуясь расположением администрации, попытался заставить экс-сенатора подчиняться и ежедневно угрожал ему расправой. Когда словесное давление («по фене») не сработало, санитары больницы поставили Афлятунову бадью, куда он несколько дней мочился. Учитывая, что матерый уголовник очевидно готовил провокацию, Цыбко потребовал у персонала учреждения соблюдать санитарные нормы и выносить из палаты зловонную емкость. Реакции не последовало.
В один из дней, после очередной «назидательной» беседы сотрудника администрации с Цыбко о вреде жалоб на тюремщиков рецидивист Афлятунов беспрепятственно появился в столовой больницы со своей зловонной бадьей и попытался выплеснуть на сенатора ее содержимое. Сделать это ему Цыбко не позволил.
Начальник ЛИУ № 12 Новиков немедленно заступился за рецидивиста, а кандидат наук Цыбко получил взыскание за то, что перечил Афлятунову. Сенатора поместили в одиночную камеру тюремного типа. Когда Цыбко обжаловал это взыскание, уже сидя в одиночке, ему пригрозили, что за это администрация может присвоить ему низкий неформальный статус («шнырь» или «обиженный»), пока он изолирован от общей массы и не имеет возможности это опровергнуть.
Через два месяца начальник колонии Новиков оформил справку, в которой присвоил экс-парламентарию «низкий неформальный статус». Но ни Цыбко не признал этот статус, ни осужденные в колонии не признали решение Новикова. В итоге, когда Цыбко вышел из ШИЗО, он был с уважением принят в коллективе осужденных.
Кстати, прокуратура проводила проверку по факту нападения Афлятунова на Цыбко. Показательно, что действия сенатора по защите от Афлятунова в результате были признаны законными, а Афлятунов освобожден от административной ответственности за хулиганство с формулировкой, что моча не попала на Цыбко (в редакции автора имеется копия результатов прокурорской проверки).
Цитата из решения Кирово-Чепецкого районного суда Кировской области (в распоряжении автора):
«В наказание за неповиновение авторитетному осужденному особо опасному рецидивисту Афлятунову в отношении Цыбко администрацией ЛИУ-12 и ИК-11 были вынесены незаконные взыскания и его в течение 6 месяцев содержали в помещениях камерного типа и в ШИЗО… В ЛИУ-12 истец также был переведен из больничной палаты терапевтического отделения, где должен был проходить лечение, на 90 дней в камеру тюремного типа якобы для обеспечения его личной безопасности, хотя с заявлением об обеспечении его безопасности он не обращался. В свою очередь Афлятунов все это время продолжал содержаться в комфортных условиях в палате терапевтического отделения, получал надлежащую медпомощь».
Замечу, что камера ШИЗО — это каменный мешок, где нет ни телевизора, ни холодильника, ни кипятильника, на прогулки выводят в крошечный дворик раз в день на час… А главное — человек там содержится один. Полгода одиночки за то, что не согласился подчиниться криминальным обычаям?
Интересно, что говорила на суде представитель ФСИН России Наталья Муклиева. По поводу помещения Цыбко в палату с рецидивистом: мера якобы вынужденная, в тюремной больнице не было мест. По поводу помещения Цыбко в одиночку: якобы он был очень конфликтный, находился в неустойчивом психоэмоциональном состоянии, вызванном, цитирую, «нежеланием употреблять сбалансированную пищу в столовой ЛИУ». Честно признаюсь: строчку про питание прочитала несколько раз. Ну никак не хотелось верить, что ФСИН такое может заявлять на суде.
Как бы то ни было, суд вынес решение в пользу Цыбко и даже присудил ему компенсацию морального вреда 200 000 рублей. Уникальный пример, когда российские институты правовой защиты осужденных стали эффективным средством защиты от криминально-административного беспредела в стенах колонии.
— Ситуация фантастическая, — говорит юрист Дмитрий Кравченко, автор научных трудов по психологической пытке. — Цыбко проявил невероятное мужество в борьбе с так называемой уголовно-исправительной системой, пока находился за решеткой (позднее был переведен из колонии на исправительные работы). В общей сложности нарушения его прав установлены более 50 прокурорскими проверками и 15 выигранными судебными исками (отменяли различные взыскания и прочие неправомерные действия в отношении него со стороны администрации). Но даже это не останавливало сотрудников кировских колоний. Они как бы показывали: делай что хочешь, тебе ничто не поможет — ты будешь страдать. Административный произвол вопреки всякому закону — это типичный вид воздействия при психологической пытке. Так же, как и лишение социальных связей (помещение в ШИЗО), создание у человека постоянного страха (например, угрозы), применение к нему абсурдных правил, попытки понижения социального статуса и т. д. И, удовлетворяя иск Константина Валерьевича о незаконном психологическом воздействии, основанный на нормах российского и международного права, суд такую трактовку поддержал.
Я не представляю, чтобы этого мог добиться еще кто-то, кроме него. Обычный человек или сломался бы, или просто не смог бы ничего доказать. Потому что психологическая пытка, в отличие от физической, не оставляет видимых следов, и подтвердить ее очень непросто, хотя она применяется гораздо чаще. Цыбко помогли его упорство и знания в юриспруденции. В иске, который он составил, есть позиции международного права относительно психологической пытки.
Весной 2020 года специальный докладчик ООН подготовил доклад о психологической пытке. Там сказано, что «психологическая пытка» включает все методы, техники и условия, которые предназначены или разработаны для преднамеренного причинения сильной психической боли или страдания без причинения или создания эффекта сильной физической боли или страдания.
Профильные исследователи убеждены, что пытка психологическая иногда страшнее, чем физическая. Жить в постоянном страхе, месяцами находиться в одиночестве — для некоторых категорий людей это еще хуже, чем если бы били каждый день.
Для чего россиянам знать про то, что творится с криминальной субкультурой в колониях? Во-первых, от тюрьмы и от сумы никто не застрахован — и это правда. Во-вторых, для понимания того, что в ряде регионов с запрещенной АУЕ не борются, а виртуозно ее используют. Лицемерие, где бы оно ни было, — страшная штука.
Скандал с пытками в СИЗО Иркутской области (по данным правозащитников, около 200 осужденных подверглись насилию) в 2022 году подошел к одной из важных фаз. Долгое время в уголовном деле не было ни одного обвиняемого по статье 132 УК РФ «Насильственные действия сексуального характера» сотрудника. И вот, наконец, арестованы двое — начальник отдела режима и надзора СИЗО № 6 Луковский и его заместитель Бароян. Произошло это благодаря одной из жертв, Денису Покусаеву. Он недавно освободился. Его рассказ вместе с показаниями других потерпевших поможет нам пролить свет на иркутскую аномалию.
Немного предыстории. В апреле 2020 года в Ангарской колонии № 15 произошел бунт. Осужденные сожгли промышленную зону, испортили имущество. Когда в бунтующую колонию приехал новый начальник УФСИН по Иркутской области Леонид Сагалаков, кто-то из осужденных бросил в него камень.
«Бунтарей» (беру в кавычки, потому что речь не только о зачинщиках массовых беспорядков, но и обо всех, кто попал под горячую руку) вывезли в СИЗО № 6 города Ангарска и СИЗО № 1 Иркутска. Следствию по делу о массовых беспорядках, судя по всему, нужны были весьма определенные показания этих людей.
ИК № 15, где произошел бунт (фото Петра Курьянова)
Вообще, эта история началась не с бунта, а как раз с назначения руководителем УФСИН по Иркутской области Леонида Сагалакова. Некие силы, скажем так, этому не порадовались, и они же могли срежиссировать бунт в ИК-15, чтобы скрыть коррупционные преступления. А заключенные стали расходным материалом. Так сказать, пыль под офицерскими сапогами…
Вывезенных из ангарской колонии в два СИЗО мучили в массовом порядке. Но видеозаписей экзекуций (как в случае с Саратовской ОТБ-1) не было, а словам жертв просто никто не мог поверить. Точнее так: в это невозможно было поверить, иначе пришлось бы признать, что в СИЗО работают маньяки.
Пытки отличались тем, что состояли в основном из насильственных сексуальных действий. Словно бы заказчики понимали: одной лишь физической болью мало чего можно добиться, нужно что-то более унизительное и патологическое.
Один из потерпевших рассказывал, что его заставляли ходить в женском парике и платье и засовывать в себя разные предметы… Другой говорил, как при насилии использовали не только палки, но и веники. Третий — как его били по гениталиям током.
Самое чудовищное случилось с 25-летним сиротой (угодил за решетку за кражу лошади): во время пыток в СИЗО № 1 использовали включенный кипятильник, который взорвался внутри его тела.
Первое уголовное дело по факту пыток было возбуждено 1 февраля 2021 года. А потом было еще 17 (!) дел, которые в итоге объединили в одно. Число потерпевших приблизилось к трем десяткам, и это не конечная цифра. По мнению правозащитников, которые с самого начала занимались расследованием этой жуткой истории, потерпевших около 200.
Проблема в том, что больше половины из них еще за решеткой, причем в тех же местах, где их пытали и насиловали. Было бы наивно полагать, что они решатся дать показания в то время, как никаких гарантий их безопасности нет. Нашу давнюю просьбу — вывозить всех потерпевших заключенных в другие регионы — законодатель пока не закрепил в соответствующих нормативных актах.
И тем не менее после того, как на основе показаний Покусаева были арестованы двое сотрудников — начальник дневной смены отдела режима и надзора Луковский и его заместитель Бароян, — стали появляться те, кто готов говорить. 24 марта 2022 года дал показания Сергей Зырянов, который все еще в СИЗО № 6.
Зырянова обвинили в том, что это он якобы бросил камень в генерала Сагалакова. Страшная ирония в том, что не меньше 10 человек признались, что бросили этот камень. Прямо камнепад какой-то! Можно себе представить, как были получены показания.
Впрочем, вот рассказ Зырянова:
«11 апреля 2020 года нас завели в каптерку. Полуползком, голова в пол, страшно было смотреть по сторонам. Разработчики материли нас, заставляли писать про ИК № 15. Принесли кабель. Я понял, что нас будут пытать током. Кидали его на спины. От этих ударов (током) трясло.
Потом С. дал бумажку с фамилиями, с кем надо поработать. Там было написано, что я кинул камень в генерала. Я говорил, что это не я. С. и Ц. сделали веревки из простыней. В позе лодочки зафиксировали руки с ногами. Били кабелем и палками по пяткам. Бил С., а Б. все это время стоял рядом, пинал меня, ногой поворачивал голову, чтобы проверить, в сознании ли я. Все это время он щелкал семечки и плевал на меня шелуху.
Потом С. намотал мне кабель на шею и начал орать, что это я осознанно кинул камень в генерала. Я уже задыхался и согласился: "Давай напишу". Меня продолжили бить С. и Ц., а Б. так и стоял у окна и иногда пинал меня, лежачего и связанного. И продолжал щелкать и плевать в меня семечки».
В этом заявлении есть эпизоды, которые мы по этическим соображениям не стали публиковать.
За последние годы я не раз беседовала с жертвами пыток. У людей, которые прошли через них, есть одна особенность: во время воспоминаний они как будто «зависают», при этом взгляд становится стеклянным. Это особенность, свойственная всем, вне зависимости от возраста, социального статуса и образования. В процессе разговора Денис Покусаев вел себя именно так.
— Вы отбывали наказание в той самой ангарской ИК-15, ставшей известной на всю страну из-за беспорядков?
— Да, я был осужден в 2019 году за мошенничество и в декабре попал в колонию в Ангарске.
— Что она из себя представляла до бунта?
— Да обычная колония, не пыточная. Я добросовестно работал на «промке» — то в вагоностроительном цеху, то на свиноферме. Выплачивал иск. Родственники приезжали на свидания. Месяца за три до бунта нам сообщили, что скоро придет новый начальник управления ФСИН Сагалаков и все поменяется. Типа, будьте готовы ко всему. «Кому остался большой срок, крепитесь и терпите». Так было сказано. Накануне приезда Сагалакова начальник колонии Верещак нам, работникам «промки», говорил, что с Сагалаковым ни в коем случае не надо разговаривать. Ну а потом случился бунт.
— Кому он был нужен?
— Мое личное мнение: тем, кто хотел скрыть нарушения, которые были в колонии. Я смотрел потом перечень оборудования и вещей, которые якобы сгорели. Многого из того, что в списке, в действительности вообще не было в колонии.
Я даже сейчас боюсь вам наговорить лишнего. У меня семья, так что есть повод опасаться.
Из досье
Бывший начальник колонии № 15 Андрей Верещак в 2022 году был помещен в СИЗО № 1 Иркутска. Он проходит обвиняемым по двум уголовным делам — о превышении должностных полномочий и о взятке в размере 1 миллион рублей. Интересно, что в том же СИЗО, где он находится в ожидании суда, оперативником работает его сын. Верещак-старший сидит, а Верещак-младший — охраняет.
— Как развивались события перед погромом?
— Все началось с «погрома под крышей» — с помещения, где сидят злостные нарушители. Нас, работяг, это никак не касалось. Вроде все утихомирилось.
На следующий день мы, как обычно, вышли на работу. Отработали. Вечером все строимся на плацу. Оказалось, что большинство осужденных стояли там почти весь день. Приехало начальство. Сагалаков, и его заместители, и вроде как кто-то из Следственного комитета. Идут переговоры.
И вдруг появились несколько сотен сотрудников спецназа в щитах и шлемах, с дубинками. И потом мы видим, что горит коттедж из кедра. Он был идеально собран, его должны были разобрать и увезти домой к начальнику колонии. И вот этот коттедж полыхнул. Рядом лежали штабеля леса — березы, осины. Огонь перебросился на них. Потом ПТУ начало гореть, скотоферма, где был большой коровник, и амбар с сеном.
Мы побежали тушить. Спасли все, что можно было спасти своими силами. Возвращаемся и видим, как нам навстречу на промзону идет толпа осужденных. У кого-то были видны порезы — шея, живот, руки… Огонь тем временем распространяется. Все в дыму, все горит. Кошмар. Ну а потом нас всех без разбора спецназ стал избивать дубинками, повалил на землю, раздел догола. Мне сломали руку…
Всех в автозак. Помню, рядом с машиной стояла женщина из спецотдела. Каждый должен был подбежать к ней в совершенно обнаженном виде, назвать свою фамилию и забежать в автозак. Невозможно было задавать какие-нибудь вопросы: куда везут, зачем? Страшно. И нас вывезли из колонии в СИЗО-6 и СИЗО-1.
— Вы попали в СИЗО № 6?
— Да, нас там было 300 человек. Под ангарских выделили специальный пост, где начальником был Луковский. Отношение с самого начала было ужасным — постоянные избиения, унижения. Нам говорили: «А что вы хотите? Вы же из ангарской колонии, где был бунт!» Виноват ты в этом бунте или нет, неважно: относились ко всем одинаково. Доходило даже до того, что нам не давали бриться по месяцу, пока борода не отрастет, а потом на всю камеру (шесть человек) выдавали один станок и говорили: «У вас полторы минуты». Мы спешили, резались. Кто не успевал побриться, того избивали так, что…
— Вы официально признаны потерпевшим по делу о пытках?
— Да. В уголовном деле несколько эпизодов. Больно вспоминать те события и всех, кто принимал в них участие.
Луковский был начальником корпуса, в котором без его ведома ничего не делалось. Когда утром он заходил на просчет (проверка наличия осужденных. — Прим. авт.), играла песня «Василиса». Это потому, что его звали Василий Васильич. Выводили на прогулку под лозунг, который он придумал лично. Я его никогда не забуду. «Мы долго режим нарушали, себя непристойно вели, теперь ПВР уважаем, порядок в душе навели, мы верим в благую идею, идем к искупленью вины, для жизни найти панацею поможет начальник тюрьмы». И три раза кричали «ура».
Утром, при проверке, мы должны были выкрикнуть доклад во все горло. И если что-то было не так, нас избивали киянкой (это такой деревянный молоток). По разным частям тела — по голове, рукам, ногам.
Камеры регулярно обходил медик, который видел наши телесные повреждения, но ничего не фиксировал. А начальник санчасти видел даже, как нас бьют молотком, и улыбался при этом. Потом я его встретил в колонии-поселении, куда меня перевели, спросил: «Вам не стыдно мне в глаза смотреть?»
— И что он ответил?
— «А что я сделаю, у меня приказ».
— Вашу руку, судя по ее нынешнему состоянию, не пытались лечить?
— Нет, гипсовать не стали. Кости срослись неправильно. Мне не давали обезболивающих. У меня и нога была сломана, и ребра. Я сильно пострадал. «Разработчики» (так называют осужденных, которые выполняют задания администрации по «воспитанию» других арестантов. — Прим. авт.) били на каждой прогулке так, что у меня из уха кровь шла (повредили барабанную перепонку). До сих пор плохо слышу… Я просил врачей посмотреть, а они говорили: «Будет письменное распоряжение генерала Сагалакова о том, что вам можно оказывать медпомощь, тогда окажем». Мы понимали, что это незаконно, но куда жаловаться?
— Насилие происходило в отдельном помещении?
— Да, там были «разработчики». Двое или трое. Я так понял, было некое распоряжение: сколько человек и когда пытать. Что ты дал показания, что не дал их — все равно какое-то количество людей они должны были вывести и мучить. Один из начальников лично присутствовал при всем и говорил: «Сильнее!», когда использовали швабры, деревянные палки. Помню сцену, как при мне происходило надругательство над человеком, а этот начальник наблюдал и ел банан. Помню его слова: «Это будет с каждым, если сейчас неправду скажете». Над кем-то совершают надругательство, а на кого-то сам вид насилия оказывает психологическое давление. Мы присутствуем в этот момент, мы и видим, и слышим.
— Были какие-то изощренные пытки?
— Да, они подбирали под каждого… Говорили, что, мол, это распоряжение генерала Сагалакова.
— Выглядит так, будто они специально называли эту фамилию.
— Я не знаю, зачем они это делали.
Из досье
11 марта 2022 года Кировский районный суд города Иркутска избрал меру пресечения замначальника отдела режима и надзора СИЗО № 6 Дмитрию Барояну. Он обвиняется в совершении преступления по части 3 статьи 286 УК РФ («Превышение должностных полномочий») и части 2 статьи 132 («Насильственные действия сексуального характера группой лиц по предварительному сговору»). В постановлении суда приводятся фамилии трех потерпевших, в их числе Покусаев.
Как долго продолжались пытки?
— На протяжении семи месяцев практически каждый день.
— Начальник СИЗО-6 Арслан Мажидов не знал, что происходило в то время в его СИЗО?
— Он делал обход по понедельникам, лично заходил в камеры. Мы действительно при нем молчали и ни на что не жаловались. Нас заранее предупреждали, что если кто-то хоть одно слово скажет, то всех… И, понимая, что пострадаешь не только ты, а все в камере, конечно, будешь молчать. Но неужели вы думаете, что он ничего не знал и ни о чем не догадывался?
Справка
В 2022 году Мажидов — начальник ангарской ИК-15.
— Члены ОНК к вам приходили?
— Пришли спустя полгода. Выводили нас к ним из камеры по одному. Всего 15 человек вышло к ОНК в комнату, где свидания короткие и проводятся за стеклом. Пока нас вели туда, сотрудники говорили: «Будете жаловаться — накажем. Вы останетесь здесь, они уедут».
— Вы решились рассказать обо всем, только когда освободились?
— Первые показания я дал еще в колонии-поселении, куда меня перевели. А основные — да, уже на свободе. Я все рассказал сотруднику Следственного комитета, после чего Луковского и Барояна арестовали. На очных ставках они вели себя уверенно. Категорически все отрицали. Сказали, что я один из 300 человек, и как, мол, они меня могут запомнить. Эти сотрудники в СИЗО мне дали прозвище Покусак (по фамилии и за то, что часто возмущался). А говорят сейчас на допросах и очных ставках, что меня не помнят. Как же так? Я припомнил им свои слова: «Закон встанет на мою сторону, мы с вами поменяемся местами». Я почему-то в те адские дни был уверен, что их накажут.
— «Разработчики», которые издевались над вами, тоже арестованы?
— Они как находились под стражей, так и находятся. А так-то да, они — фигуранты уголовного дела о пытках.
— Насколько сильно вы изменились после произошедшего? У вас такой взгляд…
— Тяжело избавиться от воспоминаний. В колонии-поселении № 2 со мной работали психологи. Они молодцы, очень помогли. На свободе я продолжаю реабилитацию сам. Порой выйду в лес и там прокричусь… Но все равно мне часто снится этот ужас, весь путь с самого начала…
— Вы сейчас работаете?
— Да, мастером строительных работ. Вы знаете, я готов идти до конца. Виновные должны понести наказание, чтобы не сошло им с рук, иначе они дальше будут это продолжать. Надо хоть раз кому-то попробовать остановить.
Комментарий общественного защитника Петра Курьянова:
— В январе 2022 года к Покусаеву в квартиру пытались ворваться люди в форме. Причин не объясняли. После этого случая Покусаев попросил госзащиту.
— Иркутское дело особое именно из-за массовых изнасилований, — говорит исполнительный директор движения «За права человека»[34] Лев Пономарёв[35]. — Когда десятки людей с увлечением насилуют других, это, простите, фашизм. И если его не выкорчевывать, ничего хорошего нас не ждет.
Официальное расследование иркутских пыток началось благодаря уполномоченному по правам человека в Российской Федерации Татьяне Москальковой (она лично опросила потерпевшего Юрченко).
В целом, когда одновременно проводятся официальное и общественное расследования, шансы на справедливость возрастают. Но почему изначально ни ФСИН, ни следствие не интересовались пытками? Почему правозащитникам приходилось все делать самим — собирать доказательства, опрашивать потерпевших?
— Одно время я общался с руководством ФСИН, предлагал вместе расследовать пытки, — говорит Пономарёв. — Один из руководителей просил, чтобы я сообщал все только ему. Он не доверял даже тем людям, которые сидят вместе с ним в Москве. А уж что делается в регионах… Здесь, конечно, есть и коррупционная часть.
Вообще можно было бы считать, что Сагалаков в этой истории жертва: ему и камнем голову пробили, и его именем пытали…
— Но почему тогда он мешает расследованию? — задается вопросом Пономарёв. — До сих пор многие жертвы сидят в одном СИЗО с «разработчиками», которые их насиловали. И те оказывают на них воздействие, запугивают. УФСИН никаких мер не предпринимает. Вообще УФСИН тормозит расследование. И этот факт не вызывает никакой симпатии к Сагалакову.
Примечательный пример: первый потерпевший в деле об иркутских пытках Евгений Юрченко снова оказался в СИЗО в 2022 году. Он рассказал все Москальковой и дал официальные показания, после чего вернулся из Москвы в родную Иркутскую область. А дальше произошло вот что: его задержали по подозрению в переброске наркотических средств на территорию колонии. Материалы следствию передали оперативники Иркутского УФСИН. Правозащитники уверены: это они устроили провокацию, чтобы отомстить Юрченко. Теперь Покусаев и другие потерпевшие боятся, что с ними произойдет то же самое…
Дело о пытках в иркутских СИЗО получило новый поворот: половина замученных испугалась. Многие умудрились «не узнать» мучителей на очных ставках.
Летом 2022 года Следственное управление СКР по Иркутской области сообщило об окончании следственных действий по самому страшному и массовому в современной России делу о пытках. Официально жертвами сексуального насилия признано более 30 человек. Но правозащитники настаивают: потерпевших гораздо больше. А самое главное — не все их мучители попали в число официальных обвиняемых, некоторые продолжают работать в системе ГУФСИН.
Из досье
В апреле 2020 года в Ангарской колонии № 15 произошел бунт. Во время ЧП осужденные якобы сожгли промышленную зону, испортили имущество. Не только «зачинщиков» массовых беспорядков, но и всех, кто попал под горячую руку, вывезли в СИЗО № 6 Ангарска и СИЗО № 1 Иркутска, где они подверглись избиениям и извращенным изнасилованиям. По данным правозащитников, всего жертвами пыток стали около 200 человек.
Напомним, что первое уголовное дело по факту пыток было возбуждено 1 февраля 2021 года (произошло это благодаря личному вмешательству уполномоченного по правам человека в Российской Федерации Татьяны Москальковой). Чуть позже к нему присоединили еще 17 дел. В общей сложности правоохранители говорят о трех десятках потерпевших.
Был среди пострадавших и осужденный Т., который рассказал про все этапы пыток. А потом вдруг с ним случилось странное: осужденный Т. стал «терять память».
«Откажешься от показаний — будет тебе камера с огромной "плазмой", печенье-варенье за наш счет и еще денег дадим. А не откажешься… Тебе ведь еще сидеть, подумай», — примерно такой диалог вели с потерпевшим Т. сотрудники СИЗО № 6.
И он отказался. Когда проводилась очная ставка с бывшим сотрудником СИЗО № 6 Луковским, заключенный его не признал. То есть сказал, что да, такого сотрудника в СИЗО видел, но вот чтобы он кого-то пытал, тем более его самого, — нет, такого не было.
Из досье
Весной 2022 года по обвинению по статье 132 УК РФ «Насильственные действия сексуального характера» были арестованы двое сотрудников — начальник отдела режима и надзора СИЗО № 6 Луковский и его заместитель Бароян.
— Мы, конечно, были удивлены таким поворотом, — рассказывает юрист и представитель потерпевшего Прохор Ананьев. — А потом мой подзащитный сказал: администрация (сотрудники ФКУ СИЗО-6 Ангарска) предложила сделку в обмен на его отказ от показаний. Помимо всяких благ в камеру ему обещали перевести 100 000 рублей (на счет мамы, если не ошибаюсь).
Территория СИЗО № 6 в Ангарске (фото предоставлено правозащитником Петром Курьяновым)
Но в итоге никаких денег мама Т. не получила, а самого его из VIP-камеры вскоре перевели в самую обычную.
— Осужденный Т. понял, что его «кинули», — рассказывает правозащитник, — и написал заявление, что его пытались подкупить. Но вы сами понимаете, что это уже было никому не интересно.
Другие осужденные тоже стали менять показания и отказываться от бесплатных для них адвокатов и юристов, которые были предоставлены организацией известного правозащитника Льва Пономарёва. Интересна была формулировка таких отказов: дескать, с учетом статуса организации и политической ситуации в стране они считают, что их позиции по делу расходятся. На самом деле, скорее всего, произошло вот что: потерпевших убедили, что от помощи организации-иноагента нужно отказаться, иначе будет только хуже — их начнут считать врагами государства. Напомню, что сегодня в России кроме организаций-иноагентов бесплатную юридическую помощь жертвам пыток никто не предлагает.
24 июня 2022 года потерпевших по объединенному делу о пытках в СИЗО-6 Ангарска и их представителей следователи СУ СК РФ по Иркутской области начали уведомлять об окончании следственных действий.
— В разговоре с нами некоторые следователи не скрывают свое нежелание вновь обращаться за продлением сроков расследования к заместителю председателя СКР генерал-полковнику юстиции Кабурнееву, — говорит правозащитник. — А ведь у нас есть все доказательства, что жертв больше. Под разными надуманными предлогами следственный орган СУ СК РФ по Иркутской области отказывается признавать их потерпевшими, довольствуясь лишь их допросами в качестве свидетелей. К тому же часть сотрудников, которые не могли не знать о пытках и, возможно, были их организаторами, продолжают работать.
Цитата из заявления адвоката:
«19 февраля 2022 года мой подзащитный Алексей Константинов, прибывший по постановлению следователя в качестве свидетеля в СИЗО-6 города Ангарска, был подвергнут жестокому избиению (в том числе по гениталиям, почкам). Алексей, помимо синяков и ушибов, получил телесные повреждения в виде перелома лицевой кости. Целью избиения являлось склонение его отказаться от показаний, которые он дал следователю на сотрудников СИЗО-6 города Ангарска. После произошедшего он был допрошен следователем Семёновым, который составил протокол и на фотоаппарат зафиксировал телесные повреждения. С того времени пошел уже пятый месяц, а никакое процессуальное решение по заявлению Константинова не вынесено».
Правозащитники говорят о начальнике СИЗО-6 Ангарска Мажидове, без ведома которого во вверенном ему учреждении не могли совершаться в таком количестве страшные преступления сексуального характера. Вместо как минимум отстранения от должности он переведен начальником в ИК-15 Ангарска, и ему присвоено звание подполковника.
Некоторые сотрудники СИЗО-6 Ангарска, на которых прямо указывают даже на очных ставках пострадавшие от пыток и сексуального насилия осужденные как на причастных к пыткам, продолжают работать в этом самом СИЗО на своих местах.
Кстати, 25 февраля 2021 года в Совете Федерации России состоялся круглый стол на тему «Обеспечение реализации принципа презумпции невиновности», на котором находившийся в то время в должности директора ФСИН России Александр Калашников зачитал материалы ведомственной проверки. Цитируем: «В настоящее время по "иркутской ситуации" опрошено 1145 лиц, установлено 41 лицо, причастное к совершению насилия, установлено 75 потерпевших и установлено примерно 90 очевидцев насилия». Так где же они?
Увы, все просто. Центральный аппарат СКР так и не забрал в свое производство ангарское дело, как это сделал с делом о саратовских пытках.
— Сейчас «Ангарское дело», безусловно, является наиболее крупным уголовным делом в России о сексуальном насилии в отношении заключенных, — говорит Лев Пономарёв. — По результату его расследования правозащитниками будет определяться и возможность в принципе расследовать подобного рода уголовные дела в ближайшие годы, эффективно бороться за права пострадавших и своевременно предотвращать извращенные и чудовищные пытки заключенных.
«Вы незаконно поместили меня в карцер, я буду жаловаться Бабушкину!»
«Брошу голодовку, только если увижу Бабушкина».
«Одно из наших протестных требований — позовите Бабушкина!»
«Единственный, кто нам может помочь, — Бабушкин».
В ночь с 13 на 14 мая 2022 года умер великий (и это не преувеличение) правозащитник Андрей Бабушкин. Ему было 58 лет, он всего себя отдал людям.
Когда врачи настаивали на госпитализации, он отказывался: ведь к нему ежедневно приходили сотни несчастных, сирых и убогих. Он принимал их даже по ночам. Ежегодно он посещал (только вдумайтесь!) больше 20 °CИЗО, колоний и тюрем, где его ждали полмиллиона арестантов. Он помогал и тем, кто, казалось, был недостоин никакого сочувствия. Он даже умер в той же ГКБ имени А. К. Ерамишанцева, где есть отделение для заключенных.
В далекие 1980-е годы на первых собраниях неформальных самодеятельных организаций и политклубов блистали Новодворская, Старовойтова, Станкевич… Но многим москвичам почему-то особенно запомнился негромкий Андрей Бабушкин.
Учитель по профессии, он работал педагогом-инструктором клуба интернациональной дружбы в Доме пионеров. Как говорят, в то время он полуподпольно создал организацию юных коммунаров-интернационалистов. А потом стал депутатом Моссовета и с тех пор занимался только правозащитной деятельностью.
Бабушкин был одним из идеологов множества гуманистических законов, главный из которых — об общественном контроле. Он сам был членом ОНК Москвы, и вместе с ним мы обошли с проверками все столичные СИЗО, спецприемники и отделы полиции.
Вот несколько зарисовок из этих походов.
— Как у вас тут дела? — на вопрос Бабушкина вся камера отвечает недоверчивым молчанием. — Неужели все хорошо? И нет больных? Ну тогда, может, кому-то надо что-то пришить или отрезать?
И камера начинает улыбаться. Заключенные окончательно оттаивают от очередной порции шуток невысокого кучерявого человека с забавным розовым ноутбуком (за всю историю ФСИН только он получил право на проход за решетку с такой техникой — убедил всех директоров службы, что ему это нужно для фиксации всех обращений).
Как-то мы провели в СИЗО «Матросская Тишина» больше восьми часов, помогли сотням заключенных. Без сил, голодные, вышли оттуда поздно вечером, когда уже не ходили автобусы до метро (а приложений для вызова такси в ту пору не было). Ливень, а мы без зонтов. Шли три остановки в надежде успеть на последний поезд метро. И Бабушкин всю дорогу… пел песни. Он пел так заразительно, излучая при этом радостное спокойствие, что не подхватить было невозможно. Мы так и пели вместе. Тогда я в первый раз поняла, какое это особое счастье — сознавать, что ты помог сотням людей. Сделал дело — и пожалуйста, пой песни под проливным дождем!
Подвижник Андрей Бабушкин во время проверки ИВС
А потом мы с Бабушкиным попали в переплет с задержанными по делу об убийстве Бориса Немцова. Подозреваемые рассказывали нам о пытках, показывали травмированные ноги и руки. Начальство «Лефортово» кричало на них и на нас. В этом крике сложно было что-то понять, но Бабушкин продолжал записывать жалобы арестантов. Нас пытались прервать, но Бабушкин спокойно сослался на кучу статей законов, называя их номера и даты подписания (он помнил наизусть всю законодательную базу, касающуюся прав человека!). Убедил. И нам позволили расспрашивать заключенных. Я рассказала общественности об увиденных следах пыток, поднялся скандал. СК стал искать нас с Бабушкиным — и явно не для того, чтобы поблагодарить. «Я вас подвела, Андрей Владимирович?» — «Евочка, ты все сделала как настоящий правозащитник. Мы не имеем права ничего замалчивать».
Помню, мы проверяли с ним одну колонию. Из ШИЗО привели осужденного, он рассказал, как начальник ему отказал в звонке домой, когда умерла воспитавшая его бабушка.
Не меньше получаса Бабушкин рассказывал про соразмерность наказания, про основные принципы исправления. Это была лучшая лекция в моей жизни, и мне почему-то кажется, что все тюремщики, кто ее слышал, стали после этого другими людьми.
— Андрей Владимирович, мне же не показалось — это пыточная колония? — с ужасом посмотрела я на Бабушкина, когда за спиной закрылась железная дверь одной из кировских колоний.
— Нет, Евочка, не показалось. Расскажи о ней миру. Я все подтвержу. Пока жив, буду бороться, чтобы начальника наказали. Рано или поздно это произойдет.
Два главных идеолога борьбы с пытками в России, Андрей Бабушкин (слева) и Игорь Каляпин, во время командировки по тюрьмам по дороге сделали остановку на арбузной бахче. Фото предоставлено экс-главой СПЧ Михаилом Федотовым
Был только один день в году, когда Бабушкин не ездил в командировки по тюрьмам и ОВД: 10 сентября — день смерти мамы.
— Андрей Владимирович, а правда, что вашу маму убил тот парень, которому вы помогали в местах заключения? — спросила я его однажды после проверки СИЗО.
— Да. Он освободился, пришел ко мне домой. Дверь открыла мама, и он ее убил.
Потом Бабушкин опишет, как произошла та трагедия в 2004 году. «Я помню весь ужас гибели мамы. Я приехал домой, дверь открыта. Квартира залита кровью. Мамино тело на кухне… Телефонную трубку, на которой я никак не мог набрать нужную последовательность цифр. Нож и чужой телефон около двери… До того как он убил маму, мы помогали ему пять лет. И помогали по-настоящему: пытались снизить срок, защищали от преследования хулиганов, варили курицу его бабушке, отправляли ему в зону ботинки».
После всего этого любой, пожалуй, завязал бы с правозащитой. Как помогать одному из тех, кто убил твою мать?! А он не бросил дело своей жизни. И когда оказался в той колонии, где сидел убийца, попросил: не надо его «прессовать», пусть все будет по закону.
В колониях и СИЗО он общался с больными открытой формой туберкулеза, часто жал арестантам руки, обнимал их. Однажды после того, как он обнял одного из осужденных, попавшего под сильный «пресс» кировских тюремщиков, видевший это председатель местного ОНК (кстати, священник) написал фактически отчет-донос: мол, надо же, известный правозащитник обнимает осужденного. Уверена, что таких доносов на Бабушкина поступали сотни, если не тысячи. Но ему было все равно.
Он помогал всем, кому другие помогать боятся: бездомным и страдающим заразными болезнями, а также тем, кто «на особом контроле у ФСБ». Он просил за экс-мэра Дагестана Саида Амирова, за криминальных авторитетов, за левых и за правых. За всех. С одинаковой страстью. Правоохранители считали его фриком, пытались найти в его поступках тайную выгоду. Про него запускали фейки. Но случись что с ними самими — все бежали к нему.
Вообще после личного знакомства с ним руководители ведомств и министерств начинали или избегать его, или любить. Второе чаще. Не воспринимали его те, кто считал, что личная карьера важнее чьей-то свободы и жизни. И именно им потом жизнь обычно преподносила жестокий урок, и они встречались с Бабушкиным уже в других условиях.
Сначала чиновники удивлялись и даже возмущались, когда Бабушкин звонил им в час ночи, чтобы попросить за кого-то. А потом смирились и, может быть, даже осознали: их должность обязывает быть на связи с правозащитниками в любое время дня и ночи. А еще он своим примером доказывал: никакая политическая ситуация не может помешать настоящему правозащитнику бороться за права конкретного человека.
«Бабушкин — стопроцентный правозащитник», — сказал как-то о нем экс-глава СПЧ Михаил Федотов.
«Один Бабушкин». В свой последний день рождения Бабушкин получил в подарок собственную «валюту». Жил он скромно в старой родительской квартире. Ни дачи, ни машины у него не было. Все деньги тратил на свою организацию и помощь заключенным. (Фото автора)
Бабушкин входил во все рабочие группы по изменению законодательства, связанного с пенитенциарной системой и общественным контролем. Помимо прочего, он организовывал общественный мониторинг судов и больниц. В отчетах мог не только указывать нарушения, но и написать что-нибудь трогательное в таком духе: «В суде N пристав на входе очень вежлив, встречает посетителей с улыбкой. Прошу поощрить».
Созданная Бабушкиным организация «Комитет за гражданские права» ежедневно отсылала по несколько сотен запросов в разные инстанции. «Машина помощи людям» — так выразился нынешний глава СПЧ Валерий Фадеев. Бабушкин много раз одолевал главреда «МК» и коллегу по СПЧ Павла Гусева просьбами написать то про одного, то про другого «несправедливо осужденного». Гусев никогда не отказывал. И кто бы ни говорил Гусеву, что Бабушкин не прав, тот не слушал. Он верил Бабушкину.
— Андрей Владимирович, но вот есть же доказательства, что человек, за которого вы просите, виновен в преступлении, — спорила я с Бабушкиным по поводу очередного его текста.
— В отношении него были нарушены права? Были. Главное доказательство получено с использованием пыток? Да. Любые сомнения в виновности надо трактовать в пользу человека.
И тут уже спор прекращался. Он прав, он всегда был прав на 1000 %, даже когда обманывался. Потому что он верил в людей, а дороже этого ничего в жизни нет. Помню наш разговор про одного руководителя тюремной системы. «Евочка, он не знал, что в этой колонии пытают, его вводили в заблуждение». — «Вы в это верите?» — «Конечно». И потом этот руководитель помог спасти от пыток многих. Что, если он стал другим именно под «давлением» этой веры Бабушкина в его порядочность?
Как-то я заметила Бабушкину про одного человека: «Он непорядочный. Зачем вы его привлекаете к работе?» А он отвечал: «Значит, мы с тобой его должны исправить». И с этим не поспоришь.
Вокруг Бабушкина всегда было много странных личностей. Он ведь никого не прогонял, всем давал кров и работу. Однажды на празднике кто-то из маргинальных гостей умыкнул тот самый единственный ноутбук. Его догнали, гаджет вернули, а самого в итоге подвергли общественному порицанию и… снова посадили за стол.
А вообще стоило побывать на праздновании его дня рождения, чтобы понять масштаб личности. За одним столом сидели генералы и бывшие осужденные, замминистра и консьержка дома, в котором Бабушкин принимал своих подопечных.
«Клокочущий общественный темперамент и редкая настойчивость правозащитника. Вот как я его буду помнить», — написала коллега Светлана Маковецкая. «Ушел большой, добрый человек. Убежденный защитник людей. Очень светлая память», — добавил Николай Сванидзе. «В нем было столько тепла», — сказал Генри Резник.
«Андрей Владимирович Бабушкин — самый, наверное, широко, энциклопедически эрудированный, договороспособный и безгранично чуткий, активный и эффективный, — написала ведущий аналитик УФСИН Анна Каретникова. — Когда просто говорят "невосполнимая утрата" — это штамп и банальность. Если уточнить, для кого, — можно попробовать почувствовать. Я точно знаю, что уход Андрея Бабушкина — невосполнимая утрата для десятков тысяч осиротевших теперь российских арестантов, для кого его имя было синонимом и именем последней надежды на восстановление справедливости. Теперь все стало иначе».
Раньше арестанты говорили:
— Я буду жаловаться в суд по правам человека! Принесите мне бланки в ЕСПЧ!
— Европейского суда больше нет.
— Да я… да я тогда самому Бабушкину напишу!
Теперь нет и Андрея Бабушкина. И мир изменился.
Легендарный «Екатеринбургский централ» (СИЗО № 1) за два века своего существования повидал много необычных заключенных, среди которых был даже личный адъютант Гитлера Отто Гюнше (считается, что именно он присутствовал при смерти фюрера и сжег его труп). Но в истории этого СИЗО была и уникальная тюремщица, причем ее жизнь пришлась на период современной России.
«Милейшая» — такое прозвище дали зэки Вере Гавриловне Лещенко. Ее боялись и одновременно на нее почти что молились. Лещенко сама была глубоко верующей, чем объясняется тот факт, что в ее речи соседствовали церковнославянский и феня.
Незабываемая внешность — ярко-огненные волосы и очаровательная с хитрецой улыбка — и железная воля. «Военно-тупая-волевая» — так она представлялась (любила эпатировать). Но в реальности была человеком энциклопедических знаний, преподавала (стала доцентом УрГЮУ) и писала научный труд о влиянии веры на исправление заключенных (кстати, параллельно работала в епархии). Опоздавшим на лекции студентам она предлагала «поскорее занять свою "шконку"», а священникам — «этапироваться в трапезную».
Свою жизнь Вера Гавриловна закончила в монастыре, где и была похоронена, став, пожалуй, единственной тюремщицей в современной России, удостоившейся подобной чести.
Историю необычной тюремщицы Веры Гавриловны Лещенко будет правильнее рассказывать с самого начала. А значит, не с Екатеринбурга, а с Томской области, где в маленьком селе с красивым названием Верхнее Добро она родилась.
В 1980 году на КПП СИЗО города Томска пришла 18-летняя яркая шатенка с дерзкими огоньками в глазах. Она явилась устроиться на работу. А та ей в большей степени была нужна, чтобы получить направление для поступления в Институт МВД (напомню: в советские годы изоляторы и тюрьмы входили в состав милицейского ведомства). Верочка мечтала быть следователем, но стала… надзирательницей.
Работа в тюрьме затянула. А после одного страшного ЧП она уже не смогла все бросить. Случилось вот что: несколько заключенных захватили медчасть, взяли в заложники медсестру. Вера Лещенко вела переговоры, и, по слухам, благодаря ей все могло бы закончиться бескровно, но взорвалась дверь кабинета. Вера получила ранение, была контужена (за что получила удостоверение участника боевых действий). После того инцидента она решила, что Бог спас ее для того, чтобы она помогала людям.
— Потом она еще не раз участвовала в переговорах во время подавления бунтов заключенных, — рассказывает ее коллега. — Времена были страшные. Тогда никто и разговаривать с уголовниками особенно не хотел. А она была уверена, что нужно пытаться убедить, увещевать. Лещенко раскрывала и жестокие преступления внутри тюрьмы, среди арестантов (в том числе убийства). Проходя через такие испытания, она молилась о положительном исходе, о том, чтобы вернуться домой живой, — там ждал маленький ребенок.
У надзирательницы Веры Гавриловны была семья: муж-пограничник и дочка Надюшка («детеныш», как она ее ласково называла).
Тюрьма, как говорил Петр Первый, ремесло окаянное, и для дела сего скорбного нужны люди твердые, добрые и веселые. Именно такой и была Вера Гавриловна.
Говорила с заключенными она на одном языке. Они же ее одновременно и уважали, и боялись. Прозвища у нее были «Оперша ВГ» и «Милейшая» (она часто обращалась к заключенным: «Милейший!» — при этом голос был очень строгий, от него кровь стыла в жилах).
— Мама часто и со мной разговаривала на тюремном сленге, — рассказывает дочь Надежда. — Помню (мне было лет пять) фразу: «Не стой на "продоле"». Это означало «не стой в коридоре, проходи в комнату». Поскольку мама бесконечно пропадала на работе, иногда единственной возможностью ее увидеть было прийти в СИЗО. И я приходила. Один раз меня выпустили погулять по коридору, где располагались камеры с заключенными… А вообще тюрьмы я с детства не боялась. Мама всегда говорила, что тюрьма — «наш дом родной» и что тюрьма ее в люди вывела.
— Однажды вечером в ее кабинет в томском СИЗО кто-то постучался, — рассказывает бывший коллега. — Дверь открылась, а там — следственно-арестованный. Вера Гавриловна сначала испугалась, но он ее успокоил. Заключенный сказал: «Гражданин начальник, у нас камера открыта, закройте ее на ключ, пожалуйста». Лещенко потом говорила: «Были и такие сознательные зэки!»
А потом Веру Гавриловну направили служить на Камчатку. Она стала начальником колонии в селе Мильково. Изначально там была тюремная больница, которую преобразовали в воспитательную колонию с участком для женской исправительной колонии.
— Когда Лещенко туда приехала, там уже сложился сугубо мужской коллектив, — рассказывает ветеран ФСИН. — Нарушений была масса. Лещенко попыталась навести порядок, но ей указали на место. Они не знали, с кем имеют дело. Пришлось ей буквально применить физическую силу. Как сама она рассказывала, «в рыло вчесала». Вот это женщина! И это притом что она всегда была очень ухоженной и красивой.
Какое-то время Лещенко жила прямо на территории колонии в комнате для длительных свиданий осужденных с родственниками.
— Это чистая правда, — подтверждает дочь Надежда. — Я первое время даже стеснялась говорить одноклассникам, где живу, дабы не шокировать. Но зато маме было близко на работу ходить (смеется). Приходилось ей, думаю, нелегко, но она никогда не унывала. И многих поражала своими неординарными поступками. Помню историю. Как-то на Камчатке два друга что-то украли. Одного родители смогли отмазать от тюрьмы и отправили в армию, а другой сел в колонию. И тот, который в армии, письмо другу прислал, где рассказал, как хорошо у них: есть алкоголь, «весело, гуляем, особо ничего не делаем». Мама это прочитала (переписка же цензурируется) и написала письмо начальнику воинской части. «Прошу оградить наших заключенных от таких защитников Отечества, дабы не портили им моральной настрой и не разлагали наших воспитуемых». После этого тот друг письмо написал уже в другой тональности: что он исправился, у них дисциплина, и он рад служить Родине. Видимо, начальник части мощно ему всыпал (смеется).
Время тогда было тяжелое и для заключенных, и для сотрудников (питались все из одного котла), и в принципе для страны. Зарплату задерживали, периодически не было отопления и света (уроки я делала при свече). Денег даже на еду не хватало. Ели мы с мамой обычно вымоченную соленую рыбу. Хотя иногда и ее не было… Я прожила так год, потом меня мама отправила в Томск к тете, где я отучилась половину шестого класса, а потом мы переехали уже в Екатеринбург.
Вера Гавриловна и та самая кошка-путешественница (фото из семейного архива)
В камчатской колонии привязалась к Вере Гавриловне кошка Катя. Пока Лещенко жила на зоне, та все время была около нее. Но Лещенко получила разнарядку в Екатеринбург, пришла пора расставаться. Когда Вера Гавриловна собирала вещи, Катя спряталась в чемодан да так и попала в самолет. До самой смерти кошка признавала только Веру Гавриловну, никому больше ни гладить, ни даже кормить себя не давала.
Летом 2022 года я проверила это учреждение в качестве члена СПЧ. Проблемы в «Екатеринбургском централе» всё те же, что и везде: не во всех камерах ремонт, есть перелимит (люди спали на полу). На территории СИЗО семь корпусов, в которых содержатся разные категории заключенных. В одном из них «первоходы», в другом — рецидивисты, в третьем — больные и т. д. Проходя по корпусам, я представляла, как вот так же здесь шла Вера Лещенко.
У СИЗО № 1 страшное прошлое. В советские годы здесь исполняли смертные приговоры. Происходило это, как рассказывают ветераны, в подвалах под помещениями, где сейчас располагаются комнаты свиданий. Так вот, в руки Веры Гавриловны, когда она стала начальником органалитического отдела СИЗО, попали «расстрельные карточки». Видимо, ее это потрясло, и, возможно, именно тогда к ней впервые пришла мысль о монастыре.
— Заключенных стала очень жалеть, — воспоминает один из бывших сотрудников СИЗО. — Иногда, как говорила, ловила себя на мысли, что тюрьма — это и есть монастырь, только адский. Задача у тюрьмы и монастыря одна (научиться любить, к Богу прийти), а способы разные.
— Я пришла работать психологом в СИЗО в ноябре 2000-го и сразу обратила на нее внимание, — говорит Елена Прусакова (Чернышова). — Такую женщину было невозможно не запомнить, она сильно отличалась от всех сотрудников своей неординарностью — внешней яркостью, эмоциональным реагированием и нестандартной речью. Молитвенные тексты знала наизусть и цитировала в определенных ситуациях. А когда соединяла это с тюремной лексикой, получалось непередаваемо ярко. Так случилось, что я разбирала конфликт между сотрудниками с ее участием. И я была поражена, насколько она правильная, справедливая и честная. С тех пор мы подружились, и я была свидетелем, как она спасала людей. Думаю, она помогала тысячам. В тот период в СИЗО стал приходить священник. И вот мы с ним и с Верой Гавриловой могли общаться часами. А она с тех пор стала дружить с епархией, что и позволило ей потом перейти туда на работу.
Но еще до того, как бросить тюрьму, Вера Гавриловна стала преподавать. Рассказывают, как женщина в форме неожиданно появилась перед завкафедрой университета и объявила: «Майор Лещенко в ваше распоряжение прибыла». Ничего не понимающий ученый был ошеломлен, но тут же принял решение взять ее на полставки преподавателем (такой бриллиант упускать было нельзя). Так она и совмещала работу в СИЗО с преподаванием в вузе.
Вера Гавриловна Лещенко. У необычной тюремщицы была яркая внешность (фото из семейного архива)
— Я был студентом, когда познакомился с ней, — рассказывает проректор УрГЮУ (Уральского государственного юридического университета имени В. Ф. Яковлева) криминолог Данил Сергеев. — В первый раз встретил ее в магазине около своего дома. Необычная женщина в форме говорила по телефону что-то про спецконтингент. Я был заворожен ее речью. И она тоже это заметила, посмеялась. А потом я увидел ее в университете. Она пришла к нам на занятия. И она меня узнала, взяла надо мной шефство, подкармливала (пирожки приносила). Я тогда уже писал научные работы по тюремной тематике, потому много с ней общался. На ее лекциях по предметам «Уголовно-исполнительное право» и «Криминология» был аншлаг. Студенты разных курсов приходили посмотреть и послушать. Каждый раз это было такое выступление, которое невозможно повторить. Группу студентов она называла «отряд» (как в колонии), старшего курса — «бригадиром», аудиторию — «камерой». Когда считала присутствующих, говорила про «проверку личного состава», когда спрашивала про время: «Сколько до конца срока?» Опаздывающим говорила, чтобы поскорее свою «шконку» заняли. Студенты не обижались. Наоборот, разбирали ее речь на цитаты.
Был эпизод, когда она пришла на лекцию с осужденным (не помню, приковала ли его наручниками, но точно крепко держала). Он сбежал, она его на улице увидела, задержала, а поскольку опаздывала на лекцию, то доставила прямо в вуз. «Куда мне его девать было?» Могу лишь догадываться об ее стиле работы в тюрьме, поскольку знаю, как она вела себя на гражданке. Расскажу вам показательную историю. Как-то у меня заболела бабушка, а в больницу устроить ее не получалось. Вера Гавриловна узнала и скомандовала: «Собрались, этапируемся!» Я пытался возразить: «Направления нет, не примут». — «Примут!» Приехали. Она зашла в кабинет к начмеду и через несколько минут вышла с ним под руку. Шепнула мне: «Завербовала. Я умею». Пошли мы с ней и бабушкой в приемную, где непосредственно укладывали в больницу. Там огромная очередь из ветеранов афганской и чеченской войны, кто-то начал возмущаться. И тут Вера Гавриловна громовым голосом: «Я сказала — отбой! Я сказала — сейчас зайдет вот эта бабушка!» И наступила гробовая тишина.
Точно так же она решала все вопросы в тюрьме, если была уверена, что за ней — правда. За это ее заключенные и любили.
Комментарий одного из авторов Уголовного кодекса, профессора Анатолия Наумова:
— Более всего поражал ее удивительно волевой характер. Некоторые «понятия», по которым жили ее подчиненные (их «философия»), вполне зримо проглядывали в ее повседневной жизни. Например, известное жизненное кредо «не верь, не бойся, не проси». В пору наших встреч она занималась подготовкой своей кандидатской диссертации на кафедре уголовного права и по совместительству выполняла обязанности юрисконсульта местной епархии РПЦ. Но идеология и своеобразная правда тюремной жизни как кодекс поведения осужденных и, главное, тюремной администрации оставались для нее руководством в повседневной, уже иной, жизни. Для своей диссертации (мне пришлось выступать на защите в качестве официального оппонента) Вера Гавриловна провела большое социологическое исследование о значении использования религиозных постулатов осужденными, отбывавшими наказание в виде лишения свободы. Так вот, на меня произвело большое впечатление, что, по ее подсчетам, основные обращения к Богу у таких верующих были связаны с их просьбами (опрашивались как женщины, так и мужчины) сугубо личного характера. Не скрою, что меня это очень и очень отрезвило, в особенности отдаленность этих просьб от канонически евангельских. То есть независимо от нравственной встроенности ее, так сказать, горних представлений, она достаточно умеренно, без обычных преувеличений оценивала их значение для исправления осужденных.
А в целом в моей памяти она осталась оптимистом-правдолюбом, способным всегда простить ближнего, напоминая, что редко кто сам без греха и в силу этого не вправе брать на себя роль судьи.
Из СИЗО Вера Гавриловна уволилась в 2003 году. Окончательно перешла работать юристом в Екатеринбургскую епархию при митрополите Викентии. Что интересно, здание епархии через дом от СИЗО.
Лещенко шутила: переехала с «Репина, 4» на «Репина, 6». И на этой новой гражданской должности ей приходилось принимать участие в серьезных чиновничьих совещаниях.
— Если она видела, что там «о чем-то не о том», могла присутствующих поставить на место, начиная «по фене ботать», — рассказывает Данил Сергеев. — К мужчинам при этом обращалась «уважаемый», к женщинам — «очей очарование». Однажды ее спросили: откуда она? И Вера Гавриловна ответила: «Так-то я с тюрьмы взята, а сейчас владыке помогаю». Они, похоже, подумали, что она сидела, и на всякий случай побаивались. Может быть, в том числе это помогало ей без лишних бюрократических проволочек оформлять документы на земли и помещения для епархии.
По просьбе патриарха она выступала адвокатом одного известного человека. Он был начальником таможни и благодетелем церкви. Рассказывала мне потом: «Я пришла в СИЗО "Лефортово". Впервые оказалась с другой стороны. Это очень сильно отрезвляет. Быть с другой стороны — настолько унизительно и дико». Как-то она по благословению митрополита защищала директора НИИ в Москве. Она понимала, что его посадят. И вот в коридоре суда она его поучала, как себя вести (он все старательно записывал на листок): «Заедешь на хату, увидишь, кто старший, спроси у него, какие у вас порядки». Ну и дальше все по пунктам. Так вот пока она все это говорила, возле них в суде толпа собралась, все слушали, открыв рты.
По словам Прусаковой, Лещенко бесплатно защищала бедных отчаявшихся людей. Причем обладала фанатической удачей и выигрывала почти все дела для этих несчастных. Сама говорила: «Это не я, это Бог управляет!» Речь о сотнях спасенных ею, только теперь уже от несправедливого судебного преследования.
— Вообще во многое не верится, если не знать ее лично, — продолжает Данил Сергеев. — Но я — свидетель удивительных историй. При мне она забрала с улицы к себе домой совершенно чужую ей бабушку с деменцией. В какой-то период в квартире шел ремонт, Вера Гавриловна спала на работе, а бабушка — в машине. И Лещенко в течение ночи несколько раз прибегала прогревать автомобиль, убедиться, что с бабушкой все хорошо, и покормить ее. Когда владыка узнал про это, распорядился поселить бабушку в монастыре. Так эта старушка за несколько дней монахов чуть с ума не свела, поскольку с утра до ночи материлась на чем свет стоит (больная же была). А представьте, что Вера Гавриловна несколько лет терпела все это у себя дома.
Все чаще и чаще Вера Гавриловна возвращалась к мысли самой уйти в монастырь. «Мечтаю о жизни там. Устала от дрязг». Друзья не верили: «Ты такая живая, эмоциональная! Как же ты затворницей будешь?»
— Она как-то взяла меня с собой в монастырь Ганина Яма, что в Свердловской области, — рассказывает Елена. — Там несколько храмов на территории. И есть место, где живет настоятель (тогда это был Феодосий). У него, как выяснилось, собирались люди и вели беседы о вере и любви. И оказалось, что Вера Гавриловна постоянно туда привозила тех, кто был в беде — в сложной жизненной ситуации или имел проблемы со здоровьем. Мне кажется, что это не сотни, а тысячи людей. Некоторые истории спасенных ею звучат просто невероятно. Об одной я написала рассказ — так была вдохновлена. Это рассказ про женщину-гинеколога, которая благодаря ей перестала делать аборты и сама забеременела на склоне лет. Скажу вам так: веру в Бога Вера Гавриловна приобрела не на работе, она в ней была с детства. Просто эта непростая работа укрепила в ней веру, раскрыла ее в тот результат, к которому она в итоге пришла. А ведь служба в тюрьме могла сломать морально и психологически, подтолкнуть к пьянству (как закончили многие сотрудники ФСИН), могла ожесточить.
Незадолго до смерти она сказал мне: «Договорилась с настоятельницей Николо-Сольбинского монастыря. Мне келью выделят».
Умерла Вера Гавриловна в 2020 году в День России, 12 июня. Похоронили самую эпатажную тюремщицу страны в Николо-Сольбинской обители.
Могила Лещенко на территории монастыря
«Когда-нибудь обо мне напишут книгу или снимут фильм, и это будет боевик», — шутила Вера Гавриловна. Можно сказать, что она угадала.
Осужденные покидали учреждения, сменив тюремную робу на камуфляж
В 2022 году произошли исторические для всей тюремной системы события. Такие случаются всего раз или два в столетие.
Первое — были переписаны Правила внутреннего распорядка для исправительных учреждений. ПВР — документ, на основе которого строится жизнь арестанта, именно он определяет режим дня, список запрещенного и, наоборот, разрешенного за решеткой. Второе — осужденных с неотбытыми сроками отправляли в зону специальной военной операции. Никакой официальной информации об этом не было. Но по подсчетам журналистов и правозащитников можно предполагать, что к ноябрю 2022 года в зоне СВО находилось около 30 000 арестантов.
Третье — было зарегистрировано рекордное количество уголовных дел по дезорганизациям. И, наконец, четвертое — на фоне общего снижения количества тюремного «населения» выросло число людей в СИЗО, куда их отправляли до приговора, то есть еще не признанными виновными.
Новые Правила внутреннего распорядка, которые определяют жизнь заключенных и осужденных, были утверждены Минюстом 4 июля 2022 года. С этого момента жизнь арестантов изменилась. Многие нововведения оказались революционными. Например, появилась возможность обратиться к администрации учреждения с заявлением на покупку лекарств из городской аптеки (деньги при этом списываются с лицевого счета), а также воспользоваться платной консультацией врачей из частных клиник.
В СИЗО инвалидам, беременным женщинам и женщинам, имеющим при себе детей в возрасте до трех лет, разрешили мыться ежедневно (вместо двух раз в неделю). Остальным женщинам, а также несовершеннолетним — не менее двух раз в неделю. Мужчинам оставили помывку раз в неделю, но разрешили дополнительно мыться при наличии такой возможности. Стала гуманнее процедура обыска: она исключает применение видеорегистраторов сотрудниками ФСИН, не предусматривает полное раздевание, а в помещениях для обыска обязаны устанавливать ширмы. Запрещено выводить на прогулку раньше 9:00 и прерывать восьмичасовой сон. Заключенным также разрешили лежать в течение дня (но не расправляя кровати).
Новые ПВР прописывают, что камеры должны быть оснащены унитазами («дырки в полу» следует демонтировать) и могут (при возможности) иметь душ. В список разрешенных предметов попали электронные книги, цветные карандаши, линзы, очки со стеклянными (а не только пластиковыми) линзами и многое другое.
— С началом действия новых ПВР в изоляторе федерального подчинения «Лефортово» расширился ассортимент продуктов питания, принимаемых для передачи, — рассказывает адвокат Валерия Туникова. — В частности, теперь можно передавать готовые блюда, упакованные в герметичную упаковку, со сроком годности не менее 72 часов. Ранее такая возможность в данном изоляторе отсутствовала. Кроме того, облегчился порядок получения дополнительных лечебно-профилактических услуг в порядке п. 65 ПВР: например, многих подозреваемых и обвиняемых вывозят в частные стоматологические клиники для имплантации зубов. Ранее с трудом организовывался проход врачей в помещение медблока СИЗО, что было неудобно, так как приходилось брать с собой все необходимое оборудование. Также были введены пункты, которые регламентируют предоставление переведенным в порядке статей 77.1 и 77.2 УПК РФ осужденным длительного свидания в СИЗО. Пункты введены во исполнение ранее вынесенного постановления Конституционного суда РФ по жалобе гражданина Парамонова.
Но не обошлось и без нюансов. О них расскажу подробнее.
Российские осужденные после введения новых ПВР стали массово жаловаться на то, что им запретили покупать и есть консервы. Одно из обращений поступило из легендарного «Владимирского централа». Эта тюрьма считается самой жесткой в стране, и оттуда обычно и жалоб никаких не выходит (арестанты опасаются их писать). Но страх голода заставил осужденных обратить внимание на исчезновение консервов.
Прежние ПВР исправительных учреждений устанавливали: в качестве вещей, которые осужденным запрещается иметь при себе, получать в посылках, передачах и бандеролях либо приобретать, значатся предметы, изготовленные из стекла, керамики и металла. Однако особо оговаривалось, что данный запрет не распространяется на консервированные продукты в металлической таре.
«Я выживаю только благодаря консервам», — много раз слышала автор этих строк во время проверок колонии. И вот почему. В ряде учреждений практиковалось наказание для тех, кто отказался сотрудничать с администрацией, — создавались условия, при которых осужденный не мог попасть в столовую. Были случаи, когда закупались некачественное мясо и другие продукты. В итоге осужденные отказывались есть тюремную пищу, заменяя ее консервами. Именно консервы вместе со сгущенкой, чаем и майонезом были самым популярным товаром в тюремных ларьках.
И каково же было изумление арестантов, когда с прилавков магазинчиков колоний в августе — сентябре 2022 года консервы исчезли. Более того, принимать в передачах и посылках их тоже перестали. Тюремщики сослались на то, что в новых ПВР нет оговорки про консервы, а значит, они запрещены так же, как все жестяное.
Первыми забили тревогу кировские сидельцы. Один из них — Максим Лаптев, отбывающий 12-летний срок в колонии строгого режима в Кировской области. Осужденный прислал письмо в газету «Московский комсомолец» и СПЧ, в котором предлагал обратиться в Минюст с просьбой отменить запрет на консервы. По его словам, в колонии можно купить или получить в передаче консервированные продукты в фольге, а они стоят намного дороже консервов. «Это порождает социальное неравенство между осужденными по материальным основаниям и, как результат, повышает социальную напряженность», — отмечает арестант.
Такое же обращение поступило от сидельцев «Владимирского централа» (правда, без указания Ф. И. О.) и их близких. Они уверяют, что вообще не могут выжить без консервов.
Интересно, что в некоторых колониях осужденные традиционно отказываются есть из посуды, которая является общей для арестантов разных социальных групп (речь о практикующейся там кастовости). И там также спасением для «чуждых» групп были консервы.
Правозащитники (в том числе автор книги) подготовили официальное обращение в Минюст с просьбой дать разъяснения. Надеялись, что ведомство укажет, что запрета на консервы нет, и прежняя оговорка вернется. К слову, так уже разрешилась другая ситуация, возникшая после появления новых ПВР. Родственники осужденных стали жаловаться, что на длительные свидания пускают только с вещами и продуктами общей массой до 20 кг. Все обращения были типичные. Приведу одно из них: «Вот представьте, я еду на трехсуточное свидание с мужем вместе с мамой и с несовершеннолетними детьми. И мы берем, помимо продуктов, банное полотенце, полотенце для лица и посуды, одежду, чтобы переодеться, зубные пасты, щетки, мыло… И, разумеется, постельное белье. И как можно в 20 кг все это поместить?! Даже сотрудники колонии в шоке от этого правила, но сделать они ничего не могут, потому что это приказ Минюста».
Я направила запрос в Минюст, и тот поспешил разъяснить: 20 кг полагается на каждого человека. Но с консервами подобного до сих пор не произошло, увы.
И это не главная проблема, как оказалось.
По новым ПВР начальник СИЗО оказался не вправе заверять доверенности. Теперь это может сделать только нотариус, но не у каждого арестанта есть возможность его вызвать и оплатить его услуги. Люди за решеткой теперь не могут оформить доверенности (даже при наличии разрешения следователя) на то, чтобы сдать квартиру, на представительство в судах и т. д.
Во многих российских колониях у осужденных осенью 2022 года стали изымать наручные часы. Тюремщики ссылаются на новые ПВР исправительных учреждений, где ходики почему-то попали в число запрещенных предметов. Это нонсенс, потому что на стадии рассмотрения проекта новых ПВР правозащитники просили разрешить часы заключенным в СИЗО (в камерах люди сейчас не могут ориентироваться во времени, что нарушает их конституционные права, ведь время — как воздух и вода — никому не может принадлежать). А получилось, что и в СИЗО не разрешили, так и еще в колониях запретили. Что интересно, даже в ПВР от 1992 года (30 лет назад!) в колониях общего режима часы были разрешены.
Для начала стоит вспомнить «часовую» тюремную историю. Часы в местах заключения стали запрещать в годы репрессий. Аргумент был такой: зная время, сидельцы могут рассчитать «пересменку» надзирателей и совершить побег. Потом стали говорить, что часы могут стать предметом торга за решеткой.
В 1990-е годы в СССР часы за решеткой разрешили, но не всем. По-прежнему под запретом они были для подследственных в СИЗО, для воспитанников детских колоний и тюрем (там строгий режим). Например, в Приказе МВД РФ № 333 от 1997 года, где приведен перечень вещей и предметов, которые осужденным разрешается иметь при себе, получать в посылках, передачах, бандеролях, приобретать в магазинах, сказано: «…часы наручные или карманные из недрагоценных металлов (кроме ВК и тюрем)».
Есть и более ранний, датированный 1992 годом, аналогичный документ, и там тоже часы в обычных колониях разрешены. Так что как минимум 30 последних лет ходики были, простите за каламбур, в ходу. И никого это не смущало. Более того, речь шла о том, чтобы разрешить наручные часы в СИЗО. Особенно громко это прозвучало, когда за решеткой оказались известные люди и обратили внимание на «часовую дикость». Среди таких — экс-министр экономики Алексей Улюкаев (он был в недоумении, когда понял, что время в камере нужно определять по некому внутреннему чутью, тем более что из узких окон не видно ни рассвета, ни заката, так что нет даже возможности делать это по солнцу, как наши предки). Потом обратил на это внимание экс-замдиректора ФСИН России Олег Коршунов. Сам оказавшись за решеткой, он не мог понять, как вообще такое может быть, что часы запрещены и нельзя узнать, который час. К слову, особенно важно знать время больным арестантам, которые должны принимать препараты строго по часам.
В итоге после этого во ФСИН выступили за возврат часов в СИЗО. На нескольких совещаниях ведомства прозвучало, что срочно нужно внести изменения в ПВР, разрешить продавать самые простые дешевые часы в тюремном ларьке и/или оборудовать часами каждую камеру.
Во время подготовки проекта новых прогрессивных во всех смыслах ПВР правозащитники настаивали на том, чтобы часы появились в списке разрешенных в СИЗО предметов. Но каким-то загадочным образом вместо этого они были запрещены даже в колониях. Кому пришло в голову «отнимать время» у осужденных? По слухам, кому-то в руководстве ФСИН.
И вот в конце августа — начале сентября 2022 года в некоторых ИК по всей стране часы начали изымать (в других делать этого опасаются — чтобы не вызвать бунтов). К чему это приводит?
— Я теперь вообще не ориентируюсь во времени, — говорит осужденный, отбывающий наказание в одной из российских колоний. — У меня отобрали наручные часы. Теперь мне каждый день могут выносить взыскания за опоздания на смену, на построение и т. д. То есть если на меня будет иметь зуб какой-то сотрудник, ему не нужно будет ничего выдумывать типа «не застегнул пуговицу» или «неправильно поздоровался». Достаточно будет сказать, что я опоздал на пять минут, и все. Несколько опозданий — ШИЗО.
— Я работаю в отряде хозобслуги, — говорит другой арестант. — Без понимания, который точно сейчас час, я не смогу вовремя ни еду разносить, ни убирать на территории. Руководство это знает и пока не заставляет нас часы снимать и сдавать как «запрещенку». Но они боятся, что если будет проверка прокуратуры, то их накажут, ссылаясь на новые ПВР. Хотя местные прокуроры, по слухам, считают, что этот запрет (которого даже в СССР не было) — бредовый.
В команду комитета против пыток поступило письмо от брата Пола Уилана, Дэвида. Родственник американского шпиона спрашивает о новшестве с запретом часов.
— Он пишет, что в колонии Пола Уилана нет часов ни на стенах зданий, ни внутри, — говорит председатель команды против пыток Георгий Иванов. — А с учетом запрета на наручные часы стало тяжело отмечаться каждые два часа, как того требует колония.
Напомню, что стоящие на учете как склонные к побегу каждые два часа должны расписываться в специальном журнале. Дэвид пишет, что не хочет жаловаться на ФСИН (чтобы у Пола не было еще больше проблем в колонии), но просит дать хоть какие-то разумные пояснения.
Осужденные одного из кировских исправительных учреждений пошли дальше и подали иск в Минюст, прося признать незаконным пункт новых правил внутреннего распорядка, где запрещаются наручные часы в колониях. Арестанты настаивают на том, что это новшество репрессивное и что в принципе невозможно соблюдать ПВР, не зная, который сейчас час.
Один из заявителей — Кирилл Блинов, в прошлом известный скинхед, отбывающий наказание в ИК № 11 (в 2011 году он был приговорен к 25 годам колонии строгого режима за убийство по признакам национальной ненависти). Кирилл рассказал автору книги, что после вступления в силу новых ПВР все осужденные должны были сдать наручные часы. И теперь найденные ходики считаются таким же запрещенным предметом, как мобильный телефон. Если часы обнаружат у осужденного в тумбочке, то могут назначить наказание в виде ШИЗО.
По словам Кирилла, после запрета на часы жизнь осужденных в колонии стала почти невыносимой. Люди не понимают, сколько времени, и боятся опоздать на свою рабочую смену, на режимные и другие мероприятия. При этом саму по себе дезориентацию во времени они считают пыткой.
Интересно, что в некоторых помещениях есть часы, но постоянно забегать в эти комнаты, чтобы посмотреть время, неудобно и чревато (сотрудники могут засчитать отсутствие на определенном посту за нарушение).
— Плохо, что не попали в список разрешенных предметов сушилки для выстиранного белья, разделочные доски, пластиковые терки и швейные иглы, — говорят арестанты. — А электронные книги у нас пока так и не появились.
Но проблемы коснулись не только СИЗО. В колониях особого режима и тюрьмах запретили сидеть и лежать на кроватях, а также установили ограничения на хранение в камерах вещей и продуктов питания.
Осужденные к принудительным работам по новым ПВР должны делать обязательную зарядку (раньше этого не было). При этом администрация ИЦ получила право не разрешать осужденным покидать центр даже для покупки продуктов (притом что они должны обеспечивать себя питанием сами), не говоря уже о встречах с родными.
Собственно, это не полный перечень того, что требует решения.
В Минюсте в ноябре 2022 года состоялась встреча по ПВР, где правозащитники рассказали обо всех этих моментах. Министр принял решение проработать все спорные моменты и по возможности внести в ПВР корректировки. К весне 2023 года часть вопросов были сняты, но вот часы так и не вернулись.
Группа членов СПЧ, включая автора этой книги, осенью 2022 года направила обращение генеральному прокурору РФ Игорю Краснову. Правозащитники просили разъяснить, на каком основании заключенных с неотбытыми сроками за различные, в том числе тяжкие, преступления направляют на Украину участвовать в специальной военной операции.
Вопрос не праздный: правозащитников забросали обращениями родственники арестантов.
«Мой сын позвонил из колонии и сказал, что подписал контракт в ЧВК "Вагнер". Говорит, что будут платить от 100 000 рублей в месяц, а через полгода отпустят на свободу. Но у него больное сердце. Он не может воевать. Верните его, пожалуйста!»
«Мой муж и отец нашего общего ребенка 40-летний С. отбывал наказание в ИК № 11 Нижегородской области. 16 сентября 2022 года он заключил контракт с ЧВК. С тех пор я не могу дозвониться в колонию, а на мои письменные запросы приходят ответы, что ФСИН не ведет учет лиц, отбывающих наказание (как такое может быть?), и не предоставляет данные третьим лицам (но муж доверил мне представлять интересы во всех органах власти). Я хочу знать, где он и что с ним».
Таких обращений десятки, сотни…
Марий Эл, Карелия, Коми, Рязанская, Кировская, Ростовская и Тверская области — это не полный перечень регионов, откуда начали поступать сигналы от близких осужденных, которых отправили в зону СВО. Дальше — больше. В интернете появились ролики, где люди с оружием, одетые в форму, заявляют, что они на свободе, передают приветы конкретным исправительным учреждениям. А потом объявилось и видео, на котором человек, похожий на Евгения Пригожина (его связывают с созданием ЧВК «Вагнер»), проводит вербовку осужденных в колонии.
Информация о вербовке заключенных распространилась так широко, что даже вышла на федеральные каналы. В передаче «БесогонТВ» в программе «Вести» на канале «Россия-1» в воскресенье 7 августа 2022 года рассказывали об одном из таких героев-заключенных, который погиб на СВО.
«Освободить заключенного, не отбывшего срок заключения, возможно по следующим основаниям: помилование — указом президента РФ, амнистия — постановлением Государственной думы, условно-досрочное освобождение — решением суда. В связи с вышеизложенным просим вас разъяснить, на каком основании освобождаются от отбытия заключения указанные лица, если эта информация соответствует действительности», — это цитата из обращения Краснову.
Если человек в неволе сам подписал контракт, то есть принял добровольное решение, то, казалось бы, почему нет? В чем его права нарушены?
Но в случае с осужденными все не так просто. Дело в том, что люди отбывают наказание за совершенное преступление. По закону решение суда о смягчении им режима (на колонию-поселение, исправительные работы) или условно-досрочное освобождение выносится только с учетом мнения потерпевших. Известно множество случаев, когда те просили Фемиду не смягчать участь совершившему злодеяние, поскольку он так и не раскаялся, не начал погашать иски о возмещения вреда, угрожает жертвам даже из-за решетки и т. д.
— Право предполагает справедливое, соразмерное наказание по одинаковым правилам, — говорит член СПЧ Светлана Маковецкая. — Конечно, с учетом тяжести, степени вины и прочего. Но по общим правилам. Наказание должно иметь последствия для виновного, которые также определяются по универсальному правилу (законом) так, чтобы обеспечить справедливость и адекватность (вреду, который был причинен). В данном случае потенциально страдает само право как институт, поскольку невнятными обстоятельствами, никак не связанными с общими для всех правилами, изменяются последствия для отдельного виновного. «Перекашивается» соразмерность и обязательность наказания, а значит, права одних (всех и каждого, продолжающих нести назначенное судом наказание) не равны правам других (освобожденных от наказания неведомыми силами). Страдают жертвы, поскольку для них право на правосудие гарантируется в том числе наказанием виновного и ограничением части его прав в виде временной изоляции от жизни жертвы и других людей.
Некоторые, оправдывая вербовку арестантов, ссылаются на сходную практику Великой Отечественной войны. Однако сравнение не совсем корректно. Во-первых, государство наше как гарант прав требует не считать операцию войной (тем более отечественной). Во-вторых, оно по видимым и законным основаниям не объявляло особое положение, отменяющее часть российских законов. В-третьих, до сих пор не ясно, в рамках чего вооруженные формирования, называемые СМИ «ЧВК» (частная военная компания), привлекают в свои ряды заключенных.
В истории с вербовкой есть и другие негативные аспекты. Многие арестанты, судя по роликам, люди, скажем так, довольно маргинального склада и попали за решетку, по их словам, отнюдь не за экономические преступления, а за грабежи, разбои, убийства. Как они себя поведут в критической ситуации (а разве СВО не из таких ситуаций состоит)?
И все же допустим идеальный вариант: для СВО отбирают заключенных, не совершивших тяжкие преступления против личности, со здоровой психикой. Это же должно быть как-то регламентировано законом? Даже в годы войны создание штрафных батальонов было регламентировано.
Иосиф Сталин 28 июля 1942 года подписал знаменитый приказ № 227, более известный под названием «Ни шагу назад!». До этого, 24 ноября 1941 года, был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об освобождении от наказания осужденных по некоторым категориям преступлений». Всего на февраль 1942 года было освобождено 279 068 человек. Есть ли какой-то документ сегодня? Если да, то о нем точно никто ничего не знает.
— Расширение и легитимизация действий (и целых институций) вне правового поля — угроза самой власти, — считает военный эксперт. — Неестественность самой ситуации с вербовкой заключенных давно должна была привести к подобному обращению членов СПЧ. Хорошо, что оно наконец появилось. И уже если кто даст все пояснения, так это органы прокуратуры. Ждем реакции блюстителей законности.
Реакции не последовало. Из Генпрокуратуры пришел ответ, что наш запрос переправили во ФСИН (что само по себе странно, ведь вопросы мы адресовали именно надзирающей инстанции). А там ответили: мол, вы правы, есть только три способа освобождения осужденных — помилование, амнистия и УДО. И ни слова про то, на каком основании убыли в зону боевых действий арестанты и что теперь с ними.
Интересные ответы приходили родным осужденных, переставших выходить на связь. В одних случаях отвечали, что просто не могут предоставить информацию, в других — ссылались на тайну.
Во время рассмотрения одного из уголовных дел судья вынесла постановление этапировать из колонии № 5 по Рязанской области главного свидетеля. Оттуда поступил ответ, что он в учреждениях уголовно-исполнительной системы РФ не содержится. А куда убыл — не сказали. Цитирую: «Данная информация относится к сведениям, составляющим государственную тайну, и доступ к ней ограничен в соответствии с законом РФ».
Но в деле все обвинение строилось именно на показаниях этого человека. Если его нет, дело должны закрывать?
Вопросов много, но ответов на них у власти как будто бы нет.
Более того, над родными осужденных, отправленных воевать, словно издевались. На их запросы приходили отписки, где говорилось, что ФСИН не ведет учет арестантов или что у родственников нет права знать судьбу человека (даже если они официально признаны его доверенными лицами и представляют его интересы во всех госорганах).
«И последняя ремарка: те, кто не хотят, чтобы воевали ЧВК и заключенные, кто рассуждает на эту тему, кто ничего не хочет делать и кому эта тема в принципе не нравится, отправьте на фронт своих детей. Либо ЧВК и зэки, либо ваши дети — решайте сами», — заявил один из главных вербовщиков на видео, попавшем в интернет.
Но ведь эти «зэки» и есть чьи-то дети и чьи-то родители.
Конец 2022 года удивлял все новыми и новыми фактами. Например, выяснилось, что среди завербованных был осужденный африканец и что он погиб.
А потом появилось видео с кувалдой. О нем стоит рассказать подробнее.
В Средневековье на казни собирались толпы. Люди не отводили глаз, когда при них четвертовали, вешали, сажали на кол. То были дикие времена, и кто бы мог подумать, что человечеству суждено в них вернуться. А именно это, судя по всему, произошло.
Как иначе объяснить тот факт, что в интернете появилась шокирующая видеозапись казни, на которой человеку разбивают голову кувалдой? Сразу обращаю внимание: смертная казнь в России не применяется с 1998 года, а на видео — гражданин РФ. Видео содержит сцены насилия, но оно почему-то не заблокировано. Пользователи не только активно смотрели и комментировали его, но даже пытались оправдать «окувалдывание».
Подвал. Бетонный блок, к которому привязан мужчина. Он говорит, что его зовут Евгений Анатольевич Нужин, он родился в 1967 году и получил срок за убийство. Мужчина рассказывает, что отправился из колонии на фронт, где перешел на сторону Украины. 11 ноября, якобы находясь на улице в Киеве, он потерял сознание после удара по голове и только очнулся. Ему сообщают, что будет суд. И тут неизвестный наносит новый удар по голове Нужина — уже кувалдой.
Это видео под говорящим названием «Молот Возмездия» изначально появилось в Telegram-канале Grey Zone, который позиционирует себя как связанный с ЧВК «Вагнер». На следующий день пресс-служба компании «Конкорд», которой владеет российский бизнесмен Евгений Пригожин, называющий себя создателем ЧВК «Вагнер», опубликовала комментарий. «В данном шоу видно, что он не нашел счастья в Украине, а встретился с недобрыми, но справедливыми людьми… Мне кажется, этот фильм называется "Собаке — собачья смерть"».
Пригожин говорит про видео, что это «прекрасная режиссерская работа, смотрится на одном дыхании». И выражает надежду, что «во время съемок ни одно животное не пострадало». Была ли эта инсценировка казни? Или же Нужина действительно убили?
Осужденный Нужин действительно существует (или существовал). Еще в 1999 году его приговорили к 24 годам лишения свободы за убийство. Существует и видеоинтервью, которое он дал украинским СМИ, где рассказал, как летом 2022 года в его колонию приехал Евгений Пригожин и набрал заключенных для отправки в район боевых действий. Получается, что установлено как минимум два факта: Нужин был в российской колонии, затем — в зоне СВО и перешел на сторону украинцев.
По новому законодательству РФ эти действия считаются преступлением. Но в УК не было внесено никаких изменений, которые позволяли бы вершить самосуд или приводить в исполнение смертную казнь.
Это значит, что видео в любом случае должно быть осуждено обществом, а его авторы (или убийцы, если все-таки это не инсценировка) — наказаны по закону Российской Федерации.
Особенно сложно с обществом. Много лет назад академик Александр Асмолов предсказывал возвращение культуры варварства, наблюдая его зачатки:
— Нормой поведения в России стала формула «Бои без правил». Там действуют в стиле «если враг не сдается, его уничтожают», «кто не с нами, тот против нас». Это этика расчеловечивания.
По убеждению Асмолова, в этот период в культуру приходят варвары. И вот они пришли. С кувалдами.
Периоды варварства могут быть краткосрочными, а могут длиться долго. При этом жертвой рискует стать любой, кто не вписывается в определенные рамки. «Кувалда» без суда и следствия может опуститься на голову того, кто еще вчера был «своим», а сегодня вдруг показался «чужим». Единственной защитой от варварства и его противоположностью всегда был закон. Именно поэтому члены СПЧ (в том числе автор книги) обратились в Следственный комитет России. От того, будет ли какая-то реакция, зависит ответ на вопрос о том, кто победит: кувалда или закон?
И еще про фразу «собаке — собачья смерть». Человек современный, цивилизованный вряд ли поймет значение этого афоризма. Для нас с вами собака — это доброе животное, а задача государства и общества — защищать права братьев наших меньших. По закону за издевательство над собакой могут дать (и дают!) реальный срок лишения свободы.
Но в Средние века на Руси «собаками» называли недобрых людей. А «собачьей смертью» — смерть человека, который прожил недостойную жизнь, а потому не заслужил достойного конца (умер внезапно, в плохих условиях, без покаяния).
То есть в современном мире «собачья смерть» — это просто смерть животного, а в Средневековье это совсем-совсем другое. Чувствуете разницу? Жуткое видео можно считать посланием людям. Увидьте, поймите и сделайте выбор: кем вы хотите стать и в каком мире жить.
Однако сами арестанты на вербовку в 2022 году не жаловались. Напротив, некоторые (те, кого не брали) обращались во все инстанции.
Пожизненно осужденные киллеры, террористы и лидеры ОПГ, находящиеся в «Бутырке», осенью 2022 года написали заявления с просьбой отправить их в зону российской военной спецоперации на Украине. Арестанты ссылались на свой боевой опыт и на то, что им-то точно терять нечего: у некоторых даже не один, а два или три (!) пожизненных срока. «Дайте нам автоматы! Пойдем на смерть с песнями. После заявлений депутатов Госдумы и некоторых представителей Совбеза о возможном возврате смертной казни у нас и выбора нет», — сообщил мне один из «смертников» на «ПЖ-продоле» (в коридоре для пожизненно осужденных) «Бутырки», когда я пришла туда с проверкой в качестве члена ОНК.
Этот тюремный замок за долгие годы своего существования кого только не принимал в свои стены. А еще — кого только не отправлял на «последний этап». Ведь именно в подвалах «Бутырки» в советские годы приводились в исполнение смертные приговоры.
В «Бутырке» какое-то время находился кабинет генерального комиссара государственной безопасности Лаврентия Берии (сейчас он почти полностью восстановлен и туда водят почетных гостей СИЗО на экскурсию). Так вот, от этого кабинета до «ПЖ-продола» всего несколько метров.
Впрочем, никто не может точно сказать, как часто бывал в этом корпусе Берия да и бывал ли вообще (вряд ли он заглядывал в камеры и бродил по коридорам «Бутырки»). Как бы то ни было, «ПЖ-продол» много лет считался самым страшным местом во всем СИЗО. И самым изолированным. Это своего рода тюрьма в тюрьме, куда не попадают мобильные телефоны и прочие запрещенные вещи. Камеры невозможно просто открыть ключом снаружи, как в других корпусах. Обязательно требуется разблокировка двери из центрального пункта. А для этого нужно сообщить цель и причину открытия.
Трое сотрудников связываются с пунктом, но дверь камеры все равно не открывается. Кажется, ее просто заело.
— А если пожар? — волнуемся мы.
— Успеем вывести всех, — самоуверенно говорит сотрудник.
Но вот дверь наконец поддалась и с лязгом открылась. За ней решетка во весь рост. За решеткой — двое мужчин. Я узнаю одного из них: это Андрей Кайль — фигурант по делу националиста Максима Марцинкевича по прозвищу Тесак (был найден мертвым со следами пыток в Челябинском СИЗО).
— Что вы тут делаете? У вас же нет пожизненного срока, — спрашиваю я.
— Вообще никакого срока нет, мы только знакомимся с материалами дела. Почему тут — не ко мне вопросы. Может, прячут от кого.
— Зачем? Чтобы исключить повторение истории с Тесаком и другими подельниками, найденными мертвыми при странных обстоятельствах?
— Возможно. Я не в претензии. Какая разница, где сидеть. Жалко, что вообще тут. Дома дети, два с половиной и семь лет. Вменили эпизод 2003 года. Почти 20 лет прошло! Уже давность должна была истечь. Было и было, привез кого-то, отвез. Роль моя точно не установлена. А причина всего произошедшего в идеологии. Только я вот смотрю: если раньше слова националиста «я русский» приравнивались к фашизму и за это срок давали, то сейчас это патриотизм. Вот как все поменялось! Мы тут телевизор смотрим (один кабельный канал у нас, его включают по выбору сотрудников), и вот услышали про ЧВК «Вагнер». Заключенных принимают? Готовы пойти.
В следующей камере (они, кстати, носят номера Б8, Б10, Б14 и т. д.) сидят бандит Анатолий Мазур и 50-летний «ховринский маньяк» Владимир Белов. Видно, что оба соскучились по общению. Стараются вести себя интеллигентно. Мазур победоносно сообщает, что выиграл суд по «избыточному применению» наручников (из-за них он в суде не может делать записи, и вообще руки после долгого сдавливания становятся синими). Причем наручники надевают и на ноги, как кандалы, а потом еще сцепляют их толстой тяжелой цепью. В итоге Фемида постановила взыскать 1500 рублей с МВД и 500 рублей с ФСИН.
— Мелочь, как говорится, а приятно. А так я тут по беспределу. Дали второй пожизненный якобы за двойное убийство, которое раскрыли[36]. Я бы не кипешевал, если бы это было моих рук дело. Могли бы договориться со мной, заинтересовать…
Белов тоже пожаловался на кандалы, а также на то, что ему не разрешают пользоваться шариковой ручкой в суде, якобы потому что он может использовать ее как оружие.
— Ну на кого я нападу? Смотрите, я с палкой передвигаюсь по камере. Больной весь.
И тут же оба переключаются на тему вербовки. Как оказалось, они написали заявление в ФСБ и ФСИН с просьбой отправить их на Украину.
— Так вы же сами говорили, что больной, плохо ходите, с палочкой, куда вам воевать? — спрашиваю у «ховринского маньяка».
— Да, я хромаю. Но зато стреляю отлично. Восемь лет биатлоном профессионально занимался. И вообще у меня большой опыт владения оружием.
На столе в камере лежат сладости. Мне вспомнился один из вмененных «ховринскому маньяку» эпизодов: напал с оружием на женщину, убил и забрал торт, который она несла домой…
Мазур рассказывает, что в свое время учился управлять танком и был снайпером.
— С удовольствием поеду в зону СВО. Только оружие пусть сразу дают, а то камнями кидаться по врагу несерьезно.
В следующей камере воевать просятся пожизненно осужденные Дмитрий Завьялов и Игорь Двинянин.
— Я сам родился на Донбассе, — говорит Двинянин. — Если нам дадут автомат (хотя бы один на двоих), стыдно за нас не будет.
А я, глядя на него, вспоминала, как на суде говорили о его «подвигах». Он был членом банды похитителей, которая в Московской области охотилась на бизнесменов и их семьи. За освобождение требовали от родственников выкуп в несколько миллионов долларов, но, даже получив деньги, нередко убивали своих жертв…
Лидер ореховской ОПГ Сергей Буторин по кличке Ося, пожалуй, самый подготовленный к военным действиям из всех «пожизненников». Сначала служил в армии сапером, потом продолжил военную карьеру и стал командиром мотострелкового взвода. Буторин всегда серьезно занимался спортом, особенно боксом, даже в соревнованиях участвовал.
— Я написал заявление Гостеву[37]. Все подробно там указал.
Телевизор из камеры Буторина изъяли (за то, что с соседом смотрели футбол после отбоя), так что главарь самой страшной российской банды 1990-х годов не знает последних новостей. Просит телевизор вернуть.
Буторина привезли из «Полярной совы» по другому делу.
— Все мои эпизоды. Старенькие, но мои. Только российское следствие по закону должно запрашивать на них разрешения у Испании. Меня же экстрадировали по обвинению в конкретных преступлениях и при условии, что иные вменяться не могут. Так что нужно разрешение испанской стороны. А сейчас такие времена, что быстро такое разрешение не дадут (если вообще дадут).
В разных камерах «ПЖ-продола» сидят получившие пожизненные сроки лидеры пушкинской ОПГ Дмитрий Лесняков (Лес) и Дмитрий Завьялов (Дима Большой). Эти двое, как кто-то пошутил, стоят целой роты. Высокий статный Дмитрий Лесняков, к слову, «топит» не столько за войну, сколько за любовь. Тринадцать с половиной лет у него не было положенных по закону длительных свиданий с женой. Отказывают Леснякову на том основании, что в «Бутырке» якобы нет специальных помещений. Но они есть, и там проходят свидания осужденных из отряда хозобслуги. Супруга Леснякова собирается дойти до Верховного суда.
Террорист, фигурант дела о взрывах на станциях метро «Лубянка» и «Парк культуры» в 2010 году Магомед Нуров тоже готов воевать. Согласно приговору суда, он вступил в запрещенную в России террористическую организацию «Исламское государство», стал так называемым амиром и организовывал атаки на территории РФ «с целью прекращения операции в Сирии». Кстати, арестовали его самого прямо в Сирии, где он жил на протяжении пяти лет.
Рвутся в бой бандиты Владимир Грачев и Олег Афиногенов.
— Я с 1992 года сижу! До ареста был водителем, сейчас с радостью бы водил машины морской пехоты.
Получивший пожизненный срок предприниматель Ралиф Фаизов (как посчитал суд, входил в преступную группировку «Турбазовские») на днях смотрел по ТВ выступление депутата Госдумы, который с экрана призывал отменить мораторий на смертную казнь. Но прежде чем это случится, Ралиф, если раньше на СВО не возьмут, хотел бы официально закрыть свое ИП Фаизов. С тех пор как его арестовали, прошло 10 лет, предприятие обанкрочено, но он вынужден до сих пор платить за него налоги.
— Суд не дает генеральную доверенность на закрытие ИП, — вздыхает он.
Огромный лохматый главарь банды «Желтые хризантемы» Сергей Балихин внушает страх одним своим мрачным видом. Он скорее мычит, чем разговаривает. Что такой мог бы сделать, если бы ему дали в руки оружие?!
Василий Буханков, которого суд признал виновным в расстреле трех человек в 2007 году и назначил пожизненный срок, на Родину обижен и потому не особо рвется в зону СВО.
— Пятнадцать лет назад кто-то кого-то убил, а меня виноватым сделали! Все современные экспертизы доказали, что это не я. А все равно назвали киллером.
В одной из камер снова нахожу обычных заключенных, обвиняемых в мошенничестве. На «продол» мужчин поместили, чтобы обезопасить от них… служащих СИЗО.
— Эти арестанты могут уговорить, подкупить наших сотрудников, — поясняет сопровождающий. — Они любые деньги готовы заплатить. А знаете, как теперь сурово наказывают за пронос телефонов?!
Один из арестантов изучает в камере Налоговый кодекс. Хвастает, что в прошлый срок (сидел по статье 163 УК РФ) заочно окончил экономический вуз и новый срок получил уже за мошенничество в банковской сфере.
— Растете, — пошутили мы.
Еще до проверки «Бутырки» я получала много писем из колоний для пожизненно осужденных. Они просили помочь им попасть в зону боевых действий. Вот пример такого письма:
«Здравствуйте, Ева Михайловна! Поводом для моего обращения к вам послужила моя гражданская позиция. …В настоящее время я нахожусь в местах лишения свободы, и у меня отсутствует возможность самостоятельно отправиться на передовую. Но так как мне небезразлична судьба нашего государства и жизнь наших парней, не могу безучастно сидеть и смотреть, как мои соотечественники рискуют жизнью. Убедительно прошу вас оказать содействие в вопросе моей мобилизации в добровольном порядке и разъяснить, какие в связи с этим необходимо принять меры. С уважением, И. Тиханов».
Судя по материалам, которые есть в свободном доступе, житель Красноярска Тиханов убивать начал чуть ли не с 12-летнего возраста, его жертвами были в том числе женщины. Причем свои страшные преступления он в основном совершал из-за неуправляемой агрессии. Вряд ли за годы, проведенные в колонии ПЖ, он стал менее жестоким. Сложно представить, что он может натворить, если ему в руки дадут оружие.
Лидеры крупных ОПГ, террористы и киллеры, возможно, по-своему правы: среди них больше людей, подготовленных для военных действий, чем среди студентов и инженеров. Но что будет, если им, обозленным, ожесточенным и порой даже оскотинившимся, попадет в руки оружие? Очевидно, что отбор добровольцев в зону СВО среди таких персонажей должен быть максимально тщательным. Иначе беды не миновать.
Еще одна тенденция — в России стало резко расти число осужденных за «дезорганизацию деятельности учреждений, обеспечивающих изоляцию от общества». Если в 2020 году таких было 282 человека, то в 2021-м — 320, а за первую половину 2022 года уже 192.
Хуже побега может быть только бунт. Эту аксиому знают многие заключенные. Если за побег (статья 313 УК РФ) могут назначить даже не реальный срок, а принудительные работы, то за дезорганизацию (статья 321 УК РФ) грозит до 12 лет лишения свободы. Так что решиться на бунт заключенные могут лишь в крайнем случае. Тогда откуда сотни дел по дезорганизации? Или в исправительных учреждениях ситуация выходит из-под контроля, или такие дела попросту «штампуются» силовиками для каких-то собственных целей.
В истории современной России было как минимум два самых громких бунта: в Копейской колонии № 6 в 2012 году и в Ангарской колонии № 15 в 2020-м.
В первом случае осужденные взобрались на крышу здания, держа в руках простыни, на которых кровью написали: «Люди, помогите!», «Нас пытают и унижают». Факты пыток подтвердились, начальник колонии Денис Механов вскоре оказался на скамье подсудимых. Я была на нескольких заседаниях суда над ним и слышала показания осужденных о том, как их били, насиловали, пытали.
Механову дали три года условно, а вот зачинщикам бунта (11 человек признали виновными в организации массовых беспорядков) — от двух лет восьми месяцев до пяти лет колонии.
История с бунтом в Ангарской колонии к 2023 году так и не завершилась, но уже возбуждены дела и против организаторов бунта, и против тюремщиков, которые отдавали приказы насиловать зэков (по нашим данным, жертвами сексуального насилия стали около 300 арестантов). Что интересно, дело по организации бунта будет рассмотрено в суде раньше, чем дело о пытках над арестантами, его устроившими…
Обе истории доказывают печальную тенденцию: даже когда точно установлено, что бунт был единственной вынужденной мерой привлечь внимание, участников все равно ждет наказание. Но и это, оказывается, не самое страшное. Заключенный получит приговор по статье 321 УК РФ, даже если он не собирался устраивать какие-то беспорядки. При этом оправдательных приговоров по этой статье в России нет. Однако в некоторых случаях суды, понимая ситуацию, дают совсем маленькие сроки. Так, например, произошло в Нижегородской области.
Справка
Количество осужденных по статье 321 УК:
За первое полугодие 2022 года — 192 человека, из них:
— по части 1 статьи 321 УК — 15 человек;
— по части 2 статьи 321 УК — 158 человек;
— по части 3 статьи 321 УК — 19 человек.
За первое полугодие 2021 года — 155 человек, из них:
— по части 1 статьи 321 УК — 28 человек;
— по части 2 статьи 321 УК — 113 человек
— по части 3 статьи 321 УК — 14 человек.
Статистика за первое полугодие 2022 года показывает рост числа осужденных по исследуемой статье на 23,8 % по сравнению с аналогичным периодом прошлого года.
В конце ноября 2022 года суд вынес вердикт трем парням, обвиняемым в дезорганизации работы ИВС города Выкса. Он хотя и не оправдательный, но достаточно мягкий (вспоминается анекдот про судью, который на вопрос, мог бы он посадить невиновного, ответил: «Ну что вы, я дал бы ему условно»). Их история началась в 2018 году, когда троицу взяли под стражу по подозрению в краже в особо крупном размере. Поместили в СИЗО № 3 (принадлежит ФСИН), откуда потом вывезли в ИВС (относится к МВД). Заключенные, скажем так, смогли договориться с полицейскими и стали обладателями сотового телефона.
Мобильник за решеткой — вещь запрещенная, но владение этим предметом становится возможным после того, как вносишь определенную плату. В общем, сначала телефон был, а потом его изъяли. Один из мужчин, 37-летний Роман, попросил составить акт и положить недешевую вещь в камеру хранения. Ему отказали, он пожаловался в прокуратуру. Реакция на то, что Роман «вынес сор из избы», последовала незамедлительная: в камеру с обыском пришли сотрудники угрозыска.
— Они были одеты по гражданке, не представлялись, — рассказывает один из подсудимых. — Требовали раздеваться догола, раздвигать ягодицы и показывать задний проход. Мы, разумеется, стали возмущаться. Тогда нас всех бросили в камеру № 9, где было темно и душно и даже тлела урна (ее кто-то поджег). Вентиляции нет, дышать нечем. Мы стали стучать в двери.
В какой-то момент сотрудники поняли, что это может привести к трагическим последствиям, открыли дверь, и нас развели по разным камерам. К тому времени весь состав отдела полиции был в коридоре. Полицейские стояли с дубинками и электрошокерами. Они применяли насилие по отношению к нам. Нас потом вывезли в СИЗО № 3, где мы зафиксировали травмы.
Чем можно оправдать применение спецсредств и силы? Только тем, что в этом была необходимость. Выдать все за подавление самого настоящего бунта.
— В этот же день следователи СК без участия понятых и представителей полиции зафиксировали разрушения в камерах: пострадали деревянный настил на лавочках и внутренняя часть туалетных кабинок, — говорит адвокат Леонид Орехов. — Сотрудники дали показания, что заключенные их избили. Якобы пострадали трое сотрудников угрозыска и один работник ИВС. Заключенным вменили дезорганизацию деятельности учреждения, применение насилия, опасного для жизни, и угрозу применения насилия.
«Вы загремите всерьез и надолго», — стращали «бунтарей» полицейские. Один из мужчин написал письмо в СПЧ, где просил разобраться.
Дела о бунтах — не самая любимая тема для адвокатов, но мы нашли юристов, которые согласились бесплатно помочь «дезорганизаторам». И вот в ходе судебного разбирательства удалось доказать, что никто полицейских не бил и даже не угрожал им, что никаких серьезных травм у стражей порядка нет (ссадины и синяки некоторые получили, когда сами применяли силу и тащили заключенных из камер по коридору).
Но оправдать по статье 321 УК РФ? Такого в истории еще не было. Так что вердикт был обвинительный. Зато суд переквалифицировал дело с части 3 на часть 2 (признав вред неопасным для жизни) и исключил обвинение в угрозе насилием. В итоге вместо 12 лет, которые запрашивал прокурор, обвиняемым дали от нескольких месяцев до двух лет.
— Очень часто вменяют дезорганизацию тем, кто попал в «пресс-хату» на «ломку» и смог найти возможность сообщить об этом адвокатам, а те начали писать жалобы и возмущаться, — говорит в прошлом работник прокуратуры, юрист Алексей Федяров. — Поднялся шум, надо заключенных обуздать, а как это сделать? Обвинить. Такое иезуитство получается. Вообще сама по себе дезорганизация работы учреждений при нормальном режиме зэкам не нужна. Последний, кто в этом заинтересован, — осужденные.
— Сегодня за решеткой стало больше конфликтов, — уверен эксперт по криминальному миру Михаил Орский. — Тюремные власти требуют от зэков скрупулезного соблюдения правил внутреннего распорядка, при этом сами не выполняют свои обязанности. А как только зэк начинает спрашивать про свои права, сразу вменяют нарушения или, того хуже, бунт. Вообще, «отрицаловки» в лагерях стало меньше, а уголовных дел — больше.
Уникальная и одновременно парадоксальная ситуация сложилась в судебной системе. Фемида выступила в роли унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла. Российские суды все чаще избирают самую жесткую меру пресечения даже в тех случаях, когда можно ограничиться домашним арестом или залогом. Но судьи возмущены тем, что ФСИН вывозит заключенных из переполненных СИЗО в другие регионы, тем самым «препятствуя скорому правосудию».
Количество заключенных в СИЗО в ноябре 2022 года снова выросло. В следственных изоляторах страны находится почти 113 000 человек (на 2000 больше, чем в аналогичный период прошлого года). В 13 регионах, включая Московский, переполненность следственных изоляторов составила от 14 до 40 %. В Белокаменной уже по традиции самая плохая ситуация в СИЗО № 4 (перелимит 33 %) и в СИЗО № 1 «Матросская Тишина» (больше 50 %).
На встрече в Минюсте в конце ноября 2022 года правозащитники не могли не спросить про переполненность изоляторов. Директор ФСИН России Аркадий Гостев отрицать проблему не стал; более того, дал понять, что сегодня это главная головная боль всей тюремной системы, но резонно заметил, что ФСИН тут точно не виновата.
Кто ж спорит.
В свое время в Госдуму был направлен законопроект, который позволял бы начальникам СИЗО не принимать новых заключенных при отсутствии свободных мест (в некоторых странах в таких случаях человека ставят в очередь). Но тогда отрицательный отзыв на него дали все силовые структуры, включая СК и ФСБ.
— Если начальник СИЗО не примет арестанта, против него могут возбудить уголовное дело, — заметил на встрече Гостев.
И тут он тоже прав. Но как решать проблему? Ведь что получается: люди до приговора, то есть еще не признанные виновными, спят на полу или на лавках, но по очереди. Вообще из-за перелимита за решеткой нарушается целый ряд прав человека.
С учетом этого ФСИН рекомендовала начальникам СИЗО принимать решение об этапировании в другие регионы (где посвободнее) тех заключенных, кто был осужден, но чей приговор еще не вступил в законную силу. В этом случае права человека тоже нарушаются, ведь он лишается возможности встреч с адвокатом (мало кто готов ехать в другой город для оказания услуг, а если и готов, то за дополнительную плату), близкие не могут отправить передачу и т. д.
И это еще большой вопрос, что хуже: спать на полу или отправиться по этапу в неизвестном направлении, сменяя одно транзитное СИЗО на другое, потом на третье, четвертое (в колонию такого человека не имеют права определить, потому что приговор в силу не вступил)?
— ФСИН создает нам большую проблему, — говорит судья Московского городского суда[38]. — Человек подал апелляционную жалобу, ему нужно знакомиться с аудио, протоколами и т. д. И вообще он хочет присутствовать на заседаниях. А его увезли в другой регион. При этом возвращают небыстро, да и сам процесс этот непростой.
К слову, на «путешествия» заключенного из одного региона в другой тратятся немалые бюджетные деньги. Но ФСИН настаивает: это лучше, чем если он будет находиться в невыносимых условиях, которые неизбежны при перелимите.
Руководство ведомства видит только один выход: чтобы суды реже применяли самую жесткую меру пресечения. Судьи в приватных беседах признаются, что те из них, кто отказывается брать под стражу по ходатайству следствия, рискуют попасть под особый надзор спецслужб, поскольку такого судью автоматически начинают подозревать в коррупции.
На Х съезде судей, который прошел в Государственном Кремлевском дворце с 29 ноября по 2 декабря 2022 года (перед этим съезд был аж шесть лет назад), тоже говорили о том, что заключать под стражу нужно лишь в самом крайнем случае, что это слишком жесткая мера пресечения и не должна применяться ко всем подряд.
Домашний арест, залог, подписка о невыезде, ограничение определенных действий — все это можно выбрать для подозреваемого обвиняемого вместо СИЗО. Судья имеет на это полное законное и моральное право. Почему же не всегда выбирает? А для многих заключение под стражу оказывается билетом в один конец: в Москве в 2022 году рекордное число заключенных умерло от болезней.
Российская тюрьма пережила период сильных потрясений. Однако она не только выжила, но и, несмотря на многое, продолжила путь к гуманизации: все больше и больше осужденных переводятся из колонии в исправительные центры. Кроме того, был принят революционный закон о пробации.
О последнем хочется сказать отдельно. Это о нем правозащитники мечтали все последние годы. Если изложить его суть в одном предложении, выглядит это так: у тех, кто освободился, не останется объективных поводов возвращаться за решетку. Арестанты, попавшие под программу пробации, не будут чувствовать себя изгоями, им помогут с образованием, новой профессией, найдут родных, подберут курсы по снижению уровня жестокости и вообще научат жить нормальной жизнью.
О чем мы, правозащитники, размышляли, когда участвовали в подготовке законопроекта? О том, что любой преступник вырос среди нас, он не прилетел с Луны. И если понять, что его толкнуло на преступление, то можно работать именно с причиной. Большинство заключенных, как показывает статистика, не имеют среднего образования, воспитывались в неблагополучных семьях, были свидетелями или даже жертвами насилия. Для таких за решеткой программа пробации включала бы получение образования, обучение профессии, прохождение курсов по снижению уровня жестокости, работу с профессиональными психологами и наркологами. Все это предполагается делать не только силами ФСИН, но и Минздрава, а также НКО. Если честно, то на последних вся надежда — это они, придя за решетку, общаются с осужденными не для галочки, а по зову сердца. Согласитесь, грабитель или убийца откроет душу не каждому штатному психологу колонии, а у волонтеров существенно больше шансов. Работники НКО (психологи) могли бы мирить осужденных с родными, помогать им избавиться от ненависти и желания мстить, отучить от криминальной романтики. Если же говорить о другом этапе пробации — времени, когда осужденный освободится, то здесь главное — помочь ему с жильем и работой.
Как будет работать новый закон? Снизится ли рецидив? Ответ на это может дать только время.
Страх тюрьмы стоит у человека на втором месте после страха смерти. Но у некоторых арестантов страх жизни на воле в этот сложный период впервые оказался сильнее, чем страх оказаться за решеткой. И это само по себе — феномен.
«Наше состояние — это лишь прилагательное, где существительное и существенное — человек. Каждый человек достоин уважения», — это слова отца Иоанна (Гуайта), иеромонаха Русской православной церкви.
Заключение — это состояние. Даже когда оно ломает личность, и в этом случае саму суть человека, его божественную природу оно изменить не может.
Мне очень хотелось бы, чтобы эта книга не только стала документальным свидетельством всего происходящего, — чтобы специалистам она помогла разобраться в особенностях русской тюрьмы, заключенным и их родственникам дала силы и надежду, а всем остальным — веру в милосердие и справедливость.
— Чем отличается «Матросская Тишина» от «Бутырки»?
— В каком московском СИЗО хуже всего кормят?
— А СИЗО № 7 лучше, чем СИЗО № 3?
— А почему СИЗО № 4 называют «Медведь»?
— Правда ли, что СИЗО № 12 самое отдаленное и самое страшное?
Эти вопросы правозащитники каждый день получают не только от родных и близких арестантов. В сложные времена вероятность оказаться в СИЗО (в том числе за дело) особенно возрастает. Опросы, которые я проводила среди читателей, показывают, что гипотетической возможности сменить квартиру на камеру, а кровать — на нары не исключают для себя три четверти (!) россиян. И они хотят заранее знать обо всех СИЗО Москвы.
Предлагаю вам путеводитель по следственным изоляторам. Он поможет не путать один СИЗО с другим и примерно понимать, на какой «прием» в каждом из них можно рассчитывать.
Всего в Первопрестольной восемь следственных изоляторов столичного подчинения. Есть еще два федерального («Лефортово» и «Кремлевский централ»), но, чтобы туда попасть, надо, как шутят их арестанты, «заслужить»: там содержатся подозреваемые в терроризме, госизмене, шпионаже, коррупции на самом высоком уровне, организации крупного наркотрафика и т. д. В данном путеводителе я о них не рассказываю.
«Матросская Тишина»: вид на СИЗО № 1 со стороны одноименной улицы
Лимит наполнения с учетом больницы: 1639 человек.
Фактически в 2022 году там находилось от 1800 до 2200 человек.
Известные заключенные (на 2022 год): муниципальный депутат Алексей Горинов (этапирован в регион), бывший сенатор Борис Шпигель, ректор «Шанинки» Сергей Зуев (освобожден из-под стражи), экс-губернатор Хабаровского края Сергей Фургал (несколько раз его сюда доставляли для лечения), экс-следователь по особо важным делам столичного управления СКР Максим Митасов (стал известен тем, что поджег следственный отдел по ТиНАО, в конце концов был перемещен под домашний арест), автор Telegram-канала «Протестный МГУ» Дмитрий Иванов (недавно этапирован в регион).
Начальник: Сергей Бобрышев, в прошлом замруководителя СИЗО 99/1 («Кремлевский централ»).
Особенности: на территории есть единственная в Москве тюремная больница. Также на территории функционирует другой СИЗО федерального подчинения № 99/1, известный как «Кремлевский централ». Построен храм, который официально был открыт весной 2023 года.
На что чаще всего жаловались арестанты в 2022 году: на плохое медицинское обслуживание и отсутствие лекарств; на плохое питание и отсутствие собственного спального места; на крыс и тараканов в камерах; на невыводы в спортзал и на прогулку; на плохое вещевое обеспечение (не выдавали теплую одежду, обувь, матрасы, спальное белье и т. д.) и невыдачу ручек и тетрадей. Родственники и адвокаты жаловались на невозможность записаться по электронной очереди на свидание и на передачу. Только в этом СИЗО на звонки (разрешенные судом или следствием) выводят заключенных крайне редко — каждого не чаще раза в две недели (при этом в «Матроске» больше таксоматов, чем в любом другом изоляторе).
Изолятор «Матросская Тишина» расположен на одноименной улице в районе Сокольники среди жилых домов. От метро пешком — не менее получаса, так что адвокаты и родственники заключенных предпочитают подождать автобус или берут такси до СИЗО.
Номер 1 не стал для «Матросской Тишины» хорошим знаком: в рейтинге московских СИЗО в 2022 году она была, пожалуй, на последнем месте. Но расскажу по порядку.
От всех СИЗО «Матросская Тишина» отличается тем, что только на ее территории есть больница (расположена в отдельном корпусе). Это единственная тюремная лечебница, и лечат там арестантов со всей Москвы и не только. Однако если человек находится в «Матроске» и заболел, это не означает, что он сразу же попадет в эту больницу (хотя от его камеры до палаты может быть метров 100–200).
Про больницу надо сказать отдельно. Хотя там и много разных отделений, но врачей мало. А еще нет ни аппарата МРТ, ни КТ, ни вообще какого бы то ни было современного оборудования. Заключенным с коронавирусом, например, устанавливали степень поражения легких с помощью рентгена. Этим же прибором делают диагностику раковым больным.
Но в больнице старались как могли до момента, когда следствие посадило главврача больницы Александра Кравченко (это был лучший доктор за всю историю «Матроски»), вменив ему «улучшение условий содержания путем направления на лечение в гражданские больницы». После этого тюремные медики фактически перестали отправлять своих пациентов на диагностику и терапию в профильные клиники города. Как следствие, заключенные стали чаще умирать (а вообще смертность по всем СИЗО выросла — в общей сложности за 2022 год скончались 35 человек, и абсолютное большинство — по болезни). На медицинское освидетельствование на наличие заболеваний, препятствующих заключению под стражей, стали отправлять крайне редко — если уже совершенно очевидно, что заключенный не жилец. Впрочем, даже если все-таки отправят, это не гарантирует освобождение.
Одна из шокирующих история произошла с женщиной. Наркоманка, она была в тяжелом состоянии: не ела, не пила, только кричала от боли. Четверо суток соседи по камере не спали, потому что слушать это было невозможно. На пятые сутки она умерла, не дождавшись медицинской помощи.
В больнице долгое время не работал лифт, так что безногих и парализованных санитары носили к врачам на руках. Еще одна проблема — жуткий запах, который возник в результате прорыва канализационной трубы.
Но вернемся к самому СИЗО. Он большой и состоит из нескольких корпусов. Есть хорошие камеры, а есть просто адские. Самые плохие, непригодные для содержания заключенных, — на первом этаже корпуса № 3. Именно сюда всегда помещали тех, кого хотели наказать или спрятать подальше. Еще много лет назад правозащитники находили здесь в камерах бизнесменов, с которых вымогали деньги криминальные персонажи и сотрудники изолятора.
Не так давно на территории «Матросской Тишины» построили большой красивый храм. Несколько заключенных туда даже смогли попасть. Но официально он не открыт. Объект то ли не могут освятить, то ли его не принимает специальная комиссия.
Вообще СИЗО «Матросская Тишина» традиционно находится в самом плачевном состоянии в целом по показателям, причем это не зависит от того, кто им руководит. Сотрудников мало, и они не всегда справляются со своими обязанностями (вовремя вывести на прогулку, отвести в медчасть, есть задержки с письмами, посылками и т. д.). Из-за этого заключенные озлобляются. Но причина даже не в нехватке персонала, а в том, что «Матросская Тишина» считается своего рода главным плацдармом для «разработок». Историй, которые происходили именно здесь, старожилы знают немало. Взять, к примеру, спецоперацию по аресту проверявшего «Матроску» члена ОНК Дениса Набиуллина и арест главврача больницы. Сотрудники оперативного отдела СИЗО № 1 сами не раз оказывались под подозрением и даже полным составов отправлялись за решетку (их помещали в соседний СИЗО «Кремлевский централ»). И именно в СИЗО № 1 происходили громкие скандалы с вымогательством денег у богатых заключенных.
СИЗО № 2
Легендарный футбольный матч в «Бутырке», который провел Павел Мамаев
Камера в «Бутырке», где сидел футболист Мамаев в ожидании этапа
Вид из окна камеры во внутренний дворик тюремного замка
Лимит наполнения: 1847 человек.
Фактически содержится 2300–2500 человек.
Известные заключенные: коммерческий директор Ксении Собчак Кирилл Суханов, экс-главред Tatler Ариан Романовский и журналист Тамерлан Бигаев, гражданский активист Михаил Кригер, фигурант дела Тесака Андрей Кайль, а также пожизненно осужденные «ховринский маньяк» Владимир Белов, лидер ОПГ Сергей Буторин, главарь банды «Желтые хризантемы» Сергей Балихин.
Начальник: Андрей Шубин (в рейтинге заключенных он — один из лучших руководителей).
Особенности: старейший (построен в 1771 году) из всех СИЗО Белокаменной с удивительной историей. Тюремный замок включает в себя четыре круглые зубчатые башни. Само здание является памятником архитектуры федерального значения. На территории располагается красивый храм, освященный самим патриархом (в застенках «Бутырки» томилось больше 200 человек, причисленных к лику святых, — такого количества святых не было ни в одном монастыре, не то что в тюрьме).
Отдельно на территории СИЗО № 2 стоит пятиэтажное здание психиатрической больницы, в народе известной как «Кошкин дом» (КД). Здесь проходят реабилитацию наркоманы-заключенные по программе «12 шагов».
«Бутырка» — единственный изолятор, где есть футбольное поле (появилось во времена, когда здесь содержались футболисты Кокорин и Мамаев) и поле для игры в баскетбол.
В этом СИЗО есть коридор для пожизненно осужденных. Там находятся арестанты со страшным приговором до апелляции или же те, кого этапировали сюда из колоний в связи с новыми явками с повинной (либо как свидетелей по чужим уголовным делам).
Есть собственный музей (располагается в Пугачевской башне, где вплоть до казни содержался Емельян Пугачев) и театр.
На что чаще всего жаловались: на условия содержания в психиатрической больнице; на то, что долго дожидаются возвращения в камеры на сборном отделении (после приезда из судов или со следственных действий); на необоснованные переводы из камеры в камеру. Родственники и адвокаты жаловались на невозможность записаться по электронной очереди на свидание и на передачу.
Легендарный тюремный замок спрятался на улице Новослободской между жилыми домами. Центр Москвы, пять минут от метро — у «Бутырки» самое удобное расположение. Ее история (а здесь, в числе прочего, приводились в исполнение смертные приговоры) столь грандиозна, что некоторые считают за честь попасть сюда — соприкоснуться с прошлым, так сказать. Но обычно добавляют, что лучше бы это было недельное или месячное касание, а не тотальное погружение на несколько лет. Однако, увы. Если только человек не пациент психбольницы, то в СИЗО он (по статистике) вряд ли проведет меньше двух лет. Его судьбу во многом определит то, в какую камеру он попал (большую или маломестную, переполненную или без «лишних» сидельцев) и в какой части СИЗО (отремонтированной или нет).
В «Бутырке» есть коридор, выложенной такой плиткой, которую не каждый себе дома может позволить. Есть камеры, в двери которых встроены видеодомофоны. Но есть и совершенно разбитые помещения, где вместо пола — бетон, а потолок — в плесени и свисающих клочьях штукатурки. Зато именно в неотремонтированных камерах вы можете найти настоящие шедевры настенной тюремной живописи.
Карцерные помещения в «Бутырке» — отремонтированные и, в принципе, одни из лучших. Но что самое приятное, они редко бывают заполнены. В «Бутырке» в карцер сажают в крайних случаях и обычно только по делу.
В «Бутырке» одна из лучших тюремных библиотек, где есть в том числе редкие книги и литература на иностранных языках.
Тюремная психбольница стоит отдельно. Она представляет собой пятиэтажное кирпичное здание, похожее на старый жилой дом. Внутри она мало чем отличается от обычного СИЗО с его коридорами и камерами. К слову, камеры даже никто не называет палатами, да и не похожи они на них. На каждой есть номер, в двери — «кормовое окно», через которое подают пищу и лекарства. Внутри палаты-камеры окно с решетками, тумбочка, стол, нары и туалет.
Этажи отличаются друг от друга по типу пациентов. Чем выше — тем вроде как легче в смысле психического состояния заключенные. Так, на втором находятся пациенты с тяжелыми заболеваниями, на третьем — те, кто попал сюда «транзитом» по пути из СИЗО в Центр им. Сербского и обратно в СИЗО, на четвертом — уже признанные невменяемыми, на пятом — страдающие наркоманией или алкоголизмом и проходящие программу реабилитации. На первом этаже камер нет — там располагаются кабинеты врачей и процедурные.
Главные проблемы психбольницы — отсутствие ремонта в камерах (многие непригодны для содержания заключенных) и отсутствие ставок санитаров, которые ухаживали бы за тяжелобольными, мыли их и убирали за ними.
Питание в «Бутырке» стабильно «на четверочку». И здесь лучший хозотряд в Москве. Осужденные, которые отбывают тут наказание, играют на музыкальных инструментах, снимают кино и много чего еще делают.
СИЗО № 3
Вход в СИЗО № 3
Лимит наполнения: 1027 человек.
Фактически содержится 1200–1400 человек.
Известные заключенные: руководитель московской театральной студии Александр Березкин, мобилизованный Александр Лешков (обвинен по первому в России делу о нападении на командира), четверо студентов — граждан Республики Чад («прославились» тем, что якобы покусали сотрудников ГИБДД), врач по «делу репродуктологов» Тарас Ашитков.
Начальник: Дмитрий Жданов (хороший рейтинг у заключенных и родственников).
Особенности: компактный, имеет единственный корпус, в течение нескольких лет признавался лучшим СИЗО Москвы по результатам внутреннего конкурса УФСИН (учитывались разные показатели). Лучшее питание. Самое доброжелательное (по результатам опросов) отношение сотрудников к заключенным и наоборот.
Коридор СИЗО № 3 разрисован арестантом из отряда хозобслуги
На что жаловались заключенные в 2022 году: на вымогательство со стороны криминалитета (но, надо заметить, это весьма редкие истории).
СИЗО № 3 расположен недалеко от Краснопресненского района, чем и объясняется его название. Само здание СИЗО красное, построенное по квадрату, и оно одно, то есть нет корпусов, как в других изоляторах.
Когда-то СИЗО № 3 был транзитно-пересыльным пунктом — сюда свозили заключенных, которых этапировали в Москву из других регионов или которых вот-вот собирались отправить из Москвы отбывать наказание. Потом СИЗО стали считать «мигрантским» — тут было больше всего выходцев из Средней Азии. Именно поэтому СИЗО № 3 стал едва ли не первым изолятором, в котором открыли молельную комнату, и здесь же произошло нескольких конфликтов на национально-религиозной почве между разными группами заключенных. Но сейчас в СИЗО такого нет, и в основном тут сидят арестанты славянского происхождения (хотя немало и иностранцев, как и в любом другом). Почему-то в «Пресне» очень много темнокожих гостей столицы — африканцев и кубинцев.
Вот на такой тележке подвозят продукты
«Красная Пресня» — очень небольшой СИЗО, и здесь почти полный комплект сотрудников. А это значит, что практически нет проблем с выводом заключенных, с доставкой писем и т. д. В итоге и поводов для конфликтов между арестантами и сотрудниками или мало, или вовсе нет.
Карцеры средние, но те, кто сидит в них, обычно знают, за что именно наказаны (и прошли комиссию, которая вынесла решение о водворении).
Медчасть работает, в принципе, стабильно, хотя вывозы в больницы осуществляются редко.
Из недостатков — очень небольшая библиотека, где даже нет достаточного количества стеллажей для книг и куда не доставляют газеты и журналы, которые заказывают заключенные.
СИЗО № 4
Коридоры СИЗО
Лимит наполнения: 1730 человек.
Реально содержится 2200–2400 человек. Здесь самая большая переполненность по Москве — в среднем за год она составила около 35 %.
Известные заключенные: «омбудсмен полиции» Владимир Воронцов (на момент написания книги этапирован в регион), экс-схиигумен Николай Романов (известный как отец Сергий), экс-замминистра МЧС Андрей Гурович, политик Илья Яшин[39], экс-замначальника ГУ МВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области Иван Абакумов, бывший директор НИИ ФСИН России Андрей Быков, генерал-лейтенант таможенный службы Александр Кизлык, генерал-майор ФСО Игорь Васильев, бывший председатель Октябрьского районного суда Краснодара Геннадий Байрак, водитель столичного ГУ МВД Сергей Клоков (первый арестованный по делу о фейках).
Начальник: Игорь Кемпель.
Особенности: самый большой. Здесь сидят бывшие сотрудники правоохранительных органов. Отдельное здание спецблока.
На что жаловались заключенные в 2022 году: на ужасное медицинское обслуживание, на плохие условия в карцерах, на перелимит (отсутствие спального места), на нехватку матрасов, полотенец, подушек и одеял.
СИЗО № 4 расположен в районе Медведково, благодаря чему и получил свое название в народе — «Медведь». Осужденные из отряда хозобслуги пару лет назад сделали огромного металлического медведя (очень симпатичного), но администрация выставить его на всеобщее обозрение побоялась. Так что «косолапый хозяин» на входе вас не встретит, а жаль.
Изолятор находится довольно далеко от метро — можно сказать, что стоит СИЗО на отшибе. Только с одной стороны к «Медведю» примыкает старая пятиэтажка (ох, и не повезло ее жителям: у них во дворе родные и адвокаты заключенных часто пытаются припарковать свои машины), зато с других — склады и заводские помещения.
Главная особенность этого изолятора — он огромный. Поспорить с ним по наполняемости может только «Бутырка». Из-за перелимита условия содержания оставляют желать лучшего. Только представьте: около 500–700 арестантов — «лишние». В некоторые камеры поставили дополнительные кровати, но из-за этого там уже совсем не развернуться. Ни о каких положенных на одного человека 4 кв. м говорить даже не приходится. Не хватало в этом году в СИЗО не только дополнительных кроватей, но и раскладушек. Плачевная ситуация была с матрасами, подушками и полотенцами (некоторым заключенным они просто не достались). Правозащитники находили в камерах людей, которые спали на полу на половинке матраса или вовсе на собственной куртке.
Из частых жалоб арестантов на условия в камере: не работает вентиляция, бегают крысы и тараканы, сгнил пол под раковиной.
Еще одна особенность «Медведя»: в этом СИЗО находятся заключенные — бывшие или действующие (не уволенные) сотрудники правоохранительных органов. Их количество все последние годы растет. В 2022 году таких сидельцев стало уже почти 900. Майоры, подполковники, полковники и даже генералы абсолютно всех ведомств (СК, МВД, ФСБ, Росгвардия, Минобороны и т. д.). Кстати, про генералов: их в «Медведе» на конец 2022 года содержалось уже девять человек.
В «Медведе», пожалуй, лучший спецблок. Он расположен в отдельном здании, которое построено совсем недавно. Все камеры там соответствуют нормативам, довольно светлые и чистые. Помещают в спецблок тех заключенных, кого хотят изолировать от общей массы: «авторитетов», бизнесменов, чиновников и политиков (к слову, именно там находятся экс-схиигумен отец Сергий и бывший муниципальный депутат Илья Яшин). В спецблоке есть собственные карцеры, вполне себе комфортные.
И в то же время в «Медведе» худшие карцеры в общем корпусе. Их 28, и все они очень старые, тесные, темные, без ремонта. Находиться в таком карцере очень тяжело. А попасть в него можно и без всяких нарушений. Приведу только один пример: экс-замминистра МЧС Гуровича поместили в карцер без объяснения причин и без прохождения обязательной в таких случаях комиссии. Скорее всего, сделано это было по просьбе «старших товарищей». В итоге на суде по продлению меры пресечения следователь представил справку из СИЗО о якобы «плохом поведении» Гуровича. Арест продлили.
Медицинское обеспечение заключенных в «Медведе» по результату мониторинга правозащитников — худшее среди всех СИЗО Москвы. В некоторые камеры медики не заглядывают неделями (а должны совершать обходы каждый день); получить лекарства, будь то казенные или от родственников, практически невозможно.
Питание в «Медведе» в целом «на троечку». Но некоторые заключенные рассказывали, что им приходилось покупать за сигареты у баландеров (разносчиков пищи из отряда хозобслуги) лучшие куски. В итоге те, кому нечем было рассчитаться, оставались вообще без мяса. Были жалобы на то, что пищу разносят, скажем так, не ко времени. Например, обед попадал в камеры к 18:00, а ужин — в 22:30 (притом что отбой в 22:00).
На территории СИЗО нет отдельно стоящего храма, но его строительство начато. А арестанты «Медведя» прославились тем, что писали в 2022 году коллективные письма патриарху, прося сделать все возможное, чтобы у всех заключенных был доступ к священнику. «Невозможно находиться в таких тяжелых условиях еще и без поддержки церкви», — цитирую их послание.
Когда-то тюремное начальство планировало сделать на территории СИЗО бассейн и выращивать там рыбу, чтобы кормить арестантов. Но не получилось. Сейчас мечтают построить грандиозную библиотеку, наполненную в том числе электронными книгами. Пока библиотеку будущего соорудить не удалось, но помещение для нее министру юстиции уже показали.
А еще в СИЗО № 4 в 2022 году сделали первую камеру для инвалидов. Внутри есть душ и поручни.
Уполномоченный по правам ребенка в Москве Ольга Ярославская на итоговом за 2022 год заседании рассказала историю про девочку, которую привели в СИЗО на следственные действия (она потерпевшая от рук педофила). Школьницу и представительницу ее законных интересов оставили ждать в запертом помещении на шесть часов (нельзя было ни присесть, ни сходить в туалет).
Вообще, если говорить о странностях, то СИЗО № 4 может поспорить с «Матросской Тишиной» за первенство по их количеству. В один из визитов в 2021 году в качестве члена ОНК я обнаружила камеру, где заключенные рассказывали, как ворвавшийся к ним замначальника СИЗО разгромил всю мебель и имущество (вроде как у него сдали нервы). В другой я обнаружила парня, которого пытались «перевести в низкий социальный статус» сокамерники (он стоял и трясся около двери в надежде на помощь сотрудников). Именно из-за того, что СИЗО слишком большой, начальник не понимает, что происходит в каждой конкретной его части, и быстро реагировать не может.
СИЗО № 5
По камерам «Водника» разносят хозяйственное мыло
Лимит: 959 человек.
Фактически содержится 1200–1300 человек.
Известные заключенные: Андрей Ковальчук, Владимир Кара-Мурза[40], Айткали Маймушев (известный в криминальных кругах как Лёха Семипалатинский, «прославившийся» в тех же кругах стихами и собственным «переводом» Библии), американец армянского происхождения Андрэ Хачатурян (задержан в аэропорту за пистолет в багаже, зарегистрированный, по его словам, по всем правилам).
Начальник: Дмитрий Комнов.
Особенности: здесь содержатся несовершеннолетние заключенные мужского пола, есть большая спортивная площадка. В этот СИЗО чаще всего приходят священнослужители. Начальник СИЗО, единственный в истории тюремной системы, обладал опытом правозащитной деятельности (был членом ОНК Москвы).
В «Воднике» содержится больше всего иностранцев из дальнего зарубежья. Для них здесь есть даже отдельные камеры, а в библиотеке — литература на французском, английском и испанском языках.
На что чаще всего жаловались арестанты в 2022 году: на питание и редкие выводы в спортзал.
Этот изолятор расположен недалеко от станции метро «Водный стадион», что и предопределило его название. Он также соседствует с управлением УФСИН по Москве, что, в свою очередь, обязывает держать марку (к тому же начальство может нагрянуть в любой момент — от УФСИН до СИЗО минут пять пешком).
СИЗО небольшой и не старый. В одном из корпусов верхний этаж отдан под камеры для несовершеннолетних. Таких всего 28, большая часть из них пустует. Тут же учебный класс и кабинеты воспитателей.
Для несовершеннолетних предусмотрен отдельный спортзал (он бесплатный, в то время как для взрослых это платная услуга).
Традиционно в «Водник» направляли иностранцев. Здесь сидел американский студент Тревор Рид и многие другие. В СИЗО есть камера № 602, куда собрали заморских гостей, не понимающих по-русски ни слова и находящихся в тяжелом психологическом состоянии. Для иностранцев пытались внедрить эксперимент, позволяющий им писать домой письма на родном языке (а потом их переводили и цензурировали).
На медицину в СИЗО были жалобы. Но самая ужасная история произошла с 25-летним заключенным Сергеем Лоевым. Следователь и судья решили, что он может содержаться под стражей, несмотря на тяжелые заболевания, и даже тюремные медики сочли, что он, скорее всего, симулирует. В итоге он лежал в одиночной камере обездвиженный долгое время. Когда он уже совсем не мог пошевелиться, его госпитализировали в гражданскую больницу, где он и скончался.
Питание в «Воднике», увы, оставляет желать лучшего. Причина вроде как в том, что пищеблоку требуется новое оборудование.
СИЗО № 5 — самый «воцерковленный», если так можно выразиться. Он наиболее доступен для отправления религиозных обрядов. Нынешний начальник Дмитрий Комнов окончил Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет и работал в РПЦ (отвечал за вопросы тюремного служения). С его приходом на должность руководителя СИЗО № 5 посещают пять священнослужителей. Заключенных выводят в храм почти ежедневно. Комнов говорит, что хочет, чтобы у каждого арестанта была возможность исповедоваться и причащаться так часто, как он того сам пожелает.
СИЗО № 6
Историческое занятие по йоге в СИЗО № 6: во внутреннем дворике вместе занимаются заключенные и сотрудники. Никогда и нигде за решеткой больше подобных занятий не было
Лимит: 892 человека.
Фактически содержится 1000–1200 человек.
Известные заключенные: федеральная судья в отставке Елена Кондрат, бывшая прокурор и судья Ольга Швецова, гинеколог Юлиана Иванова, экс-замминистра просвещения Марина Ракова (в конце 2022 года выпущена из-под стражи), журналистка, муниципальный депутат Кетеван Хараидзе, администраторы Telegram-каналов Ольга Архарова, Инна Чурилова и Александра Баязитова, анархистка Дарья Полюдова, признанная иноагентом экс-глава НКО Лилия Чанышева, калининградский врач Елена Белая, модель и блогер Анастасия Полякова.
Начальник: Евгений Добров (у него самый высокий рейтинг среди заключенных — арестантки считают его гуманным и разумным).
Особенности: хотя СИЗО женский, там содержатся несколько мужчин. Один из них — «авторитетный предприниматель» Эдуард Хорьков (задержанный по делу Олега Медведева, которому вменяют занятие лидирующего положения в преступном сообществе). Содержатся тут и несовершеннолетние женского пола (но их мало — обычно не более 1–4 человек). Есть специальные камеры для матерей с детьми, и для них же предусмотрены отдельные прогулочные дворики. Имеется собственная парикмахерская, где можно постричься, подкрасить волосы, подкорректировать брови, сделать маникюр и педикюр. Лучшая медчасть, где есть даже аппарат для маммографии.
На что чаще всего жаловались арестанты в 2022 году: на потерю зрения и задержки с доставкой посылок. Родственники и адвокаты жаловались на невозможность записаться по электронной очереди на свидание и на передачу.
Женский СИЗО — единственный в Москве. Расположен он в районе «Печатники», что очевидно из неофициального названия. Рядом с изолятором — красивый храм с огромными голубыми куполами. Из окон некоторых камер их видно и слышен колокольный звон. Но и на территории самого СИЗО есть небольшой деревянный храм.
Здание представляет собой огромный квадрат, внутри которого расположен дворик.
По условиям содержания это, пожалуй, лучший изолятор. Хотя карцеры там не лучшие — есть и такие, в которых почти не видно окна. Кроме того, камеры в сборном отделении расположены почти на уровне земли — там тоже окно сверху, что мешает доступу естественного света. Больше всего обращений от женщин было именно по поводу снижения зрения.
Камеры для матерей с детьми отличаются тем, что стены там расписаны цветами и изображениями мультяшных персонажей. Там есть детские кроватки, стиральные машинки и душ.
В обычных маломестных камерах душа нет. Но он есть в больших, рассчитанных на 30–50 заключенных.
Одно из самых больших достижений СИЗО — собственная парикмахерская. Услуга платная. Работает осужденная из отряда хозуслуги. В качестве эксперимента в СИЗО также появились «чемоданчики красоты» (в каждый входит машинка для стрижки волос, фен, щипцы и т. д.), которые хранятся у сотрудников и выдаются по просьбе заключенной.
СИЗО № 7
Камера в СИЗО № 7. На стене есть «антивандальный пульт», которым заключенные могут пользоваться, переключая каналы ТВ
Лимит: 562 человека.
Фактически содержится 400–600 человек.
Известные заключенные: блогер Эдвард Бил (в конце 2022 года освободился).
Начальник: Василий Кухленко.
Особенности: сюда свозили заключенных в период коронавируса. До сих пор является «фильтрационным», карантинным. Часто сюда привозят заключенных, у которых серьезные проблемы в других СИЗО (связанные с их социальным статусом, особенностями физиологии или «нехорошей» статьей УК).
На что чаще всего жаловались арестанты в 2022 году: на жесткий «красный» режим.
Располагается изолятор в самом неудобном месте. Добраться до него бывает весьма сложно и даже опасно (район промышленный, там часто можно заметить стаи бродячих собак).
Изначально хотели построить эдакий «город-сад», где арестантам бы сносно жилось. Для этого покрасили стены в приятные тона, сделали лучшую тюремную библиотеку, подобрали самых образованных и гуманных сотрудников и кругом всё засадили цветами и кустарниками (но потом почему-то всё выкорчевали).
Всего в СИЗО три корпуса, но только два новеньких белых принимают в свои «объятия» заключенных, а третий так и остался недостроенным — деньги пропали, идет следствие.
СИЗО № 7 считают самым «красным» (там полностью побороли криминальную субкультуру). Администрация требует от заключенных точного исполнения закона, строго карает за пронос мобильных телефонов и межкамерную связь. Но при этом сотрудники и сами соблюдают все нормы и чаще всего ведут себя с заключенными вежливо и без жесткостей. Только тут заключенным выдают бесплатный бланк электронного письма, чтобы человек мог связаться с родными и сообщить, где он находится.
Карцеры в СИЗО № 7 очень специфичные. Как только открывается дверь, начинает невыносимо громко орать сирена. Сама карцерная камера максимально мрачная и некомфортная.
Питание в «Капотне» «на твердую четверку». Только там, пожалуй, круглый год заключенным дают салаты.
В СИЗО № 7 лучший отряд хозобслуживания. Осужденные (работающие баландерами, сантехниками, уборщиками и т. д.) живут в хороших условиях, к ним администрация относится как к людям, а не как к расходному материалу (как в некоторых других СИЗО).
Впервые за все последние годы именно в этом в столичном СИЗО произошло нападение на сотрудника. Трое заключенных избили инспектора, который вывел их в прогулочный дворик. По одной из версий, они хотели устроить побег.
СИЗО № 12
Вход на КПП СИЗО № 12
Лимит: 342 человека.
Фактически содержится 350–450 человек.
Известные заключенные: экс-дипломат США Марк Фогель (этапирован).
Начальник: Александр Луканихин.
Особенности: самое отдаленное от центра Москвы. До недавнего времени не относилось к ведению московского УФСИН, а принадлежало области.
На что чаще всего жаловались арестанты в 2022 году: на плохое питание, на отсутствие дежурного фельдшера, на ужасные условия содержания в третьем корпусе, на включение веса посылок в вес общей разрешенной для заключенного передачи.
СИЗО № 12 только с 1 января 2020 года перешел из ведения Московской области в ведение Москвы.
Многих поражает вход в СИЗО, который сделан из разноцветного стекла и похож на витражи советского периода.
На территории СИЗО три корпуса, один из которых плохо пригоден для содержания людей. Он совсем старый, при этом вплотную примыкает к забору (в итоге из окон многих камер вообще ничего не видно, и естественный свет туда почти не поступает). Сами камеры этого корпуса в плачевном состоянии: унитазы разбиты и текут, штукатурка отслаивается… Но их жильцы, что интересно, особо не жалуются — говорят, что лучше жить в самых плохих условиях, но чтобы при этом было человечное отношение сотрудников.
Больше всего вопросов у арестантов к медикам, которых они видят редко. Дежурного фельдшера, который бы круглосуточно находился в изоляторе, нет вообще. Питание считается одним из самых плохих. Связано это с тем, что питание в СИЗО областного подчинения традиционно хуже, чем в Москве, вот и не могут перестроиться.
Нет в СИЗО и туалетной комнаты для родственников, которые приходят на свидания или чтобы принести передачку.
Есть большой храм, в который арестантов выводят довольно часто.
Карцеры в среднем состоянии, но иногда (по словам заключенных) туда могут посадить без достаточных на то оснований.
Но вообще СИЗО № 12 заметно выделяется на фоне всех остальных своей «провинциальностью», если так можно выразиться. С одной стороны, там тихо и спокойно, с другой — нет ничего прогрессивного и само оно вроде как замерло на уровне СИЗО 80-х годов прошлого века. Чем дальше от Москвы — тем дальше от цивилизации? Интересно, что и заключенные это как будто понимают. Они не требуют практически ничего из новшеств, предусмотренных ПВР, а о платных вывозах на лечение в частные клиники, электронных книгах и прочих возможностях, которые открылись с 2022 года, даже не заикаются. А зря, между прочим. Нет просьб — нет развития.
7 декабря 2022 года, Владимир Путин провел традиционную встречу с членами Совета по правам человека при Президенте Российской Федерации. На встрече выступила член СПЧ, автор этой книги Ева Меркачёва. Основная часть выступления была посвящена проблемам следственных изоляторов. Вот этот доклад.
Господин президент!
Я хочу рассказать вам про СИЗО — следственные изоляторы, где находятся люди до приговора, то есть еще не признанные виновными.
В российских СИЗО много женщин, у которых дома малолетние дети. Абсолютное большинство этих заключенных подозреваются в ненасильственных преступлениях и не представляют никакой угрозы обществу. Они сидят до приговора только потому, что так удобно следствию, потому что это способ давления, лучше которого еще ничего не придумали.
В этом году я встречала в СИЗО немало женщин, которые сидят там по три и даже по пять лет до приговора. И это при том что условия в СИЗО приравниваются к строгому режиму, который не предусмотрен российским законодательством для женщин в качестве наказания. То есть еще не признанные виновными сидят в таких условиях, в которых не могут находиться, даже когда им дадут реальный срок. В этом юридический казус, на который указывали в этом году и некоторые сенаторы. И тем не менее обвиняемых в экономических и прочих ненасильственных преступлениях женщин в СИЗО становится только больше.
Самое страшное — страдают их дети, которые точно ни в чем не виноваты. При этом следствие в большинстве случаев не разрешает ни звонки, ни свидания с детьми. Наш законопроект (я вам о нем рассказывала на одной из прошлых встреч) о том, чтобы звонки и свидания с близкими не зависели от следователя, заблокирован силовиками.
Чтобы вы поняли весь ужас ситуации, приведу несколько примеров. У одной из женщин, владелицы туркомпании, обвиняемой в мошенничестве, которая сидит в СИЗО четыре года, ребенок думает, что мама тяжело болеет и лечится где-то далеко, откуда даже и позвонить нельзя. У другой женщины трое малолетних детей уверены, что они не могут увидеть маму три года, потому что она улетела в космос осваивать другие планеты…
Но в некоторых случаях дети думают, что мама умерла или бросила их и что они больше никогда ее не увидят. Повторюсь, эти женщины не совершали насильственных преступлений, они не маньячки и не грабительницы, они благополучные родительницы, у них были работа и жилье. Разлучать их, еще не признанных виновными, с детьми — разве это само по себе не преступление?!
Или вот очень показательная история. Женщина всю жизнь проработала советником одного из ведомств, а также преподавала на кафедре университета, является профессором. Обвиняется в экономическом преступлении. У нее пятеро детей в возрасте 2, 4 (инвалид), 5, 12 и 13 лет. Однако Пресненский районный суд не смог отказать руководству ГСУ СК, и ее отправили в СИЗО. Ей угрожали арестовать мужа (он адвокат), а детей отправить в детский дом. Недавно она узнала, что супруг действительно арестован. Дети остались без обоих родителей только потому, что следствию нужно как можно быстрее получить признательные показания. Некоторое время назад женщину повезли на следственные действия. Как утверждает заключенная-профессор, в машине ей сцепили наручниками руки и ноги, а между ними протянули большую тяжелую цепь. В таком положении ее водили по улице. Это проявления немыслимой, невероятной жестокости.
И кстати, про кандалы. В этом году мы впервые стали получать жалобы от заключенных на то, что на них надевают кандалы. Сначала я сама даже не поверила, слишком уж фантастичным это казалось. Мы же не в Древнем Египте или Риме, где на рабов и преступников надевали кандалы. Но оказалось — правда! Полицейские называют их «средства ограничения подвижности "Ажур"», и мы выяснили, что в этом году закуплено больше 20 000 таких средств и что недавно появилась инструкция, которая рекомендует конвойному полку их использовать. Возможно, в случаях с террористами и серийными убийцами это оправданно. Но ведь их надевают на женщин-преподавательниц, на бизнесменов (одна такая история произошла в Самаре). Я прошу вас дать поручение запретить применять средства «Ажур» и подобные им в отношении женщин, предпринимателей и вообще всех подозреваемых и обвиняемых в ненасильственных преступлениях.
И поскольку затронута тема СИЗО. Я считаю, что в этом году у нас настоящая катастрофа — рекордное количество смертей заключенных от болезней. Некоторые умирали прямо у нас на глазах, как, например, 25-летний тяжелобольной Сергей Лоев, обвиненный в мошенничестве. Когда я нашла его в СИЗО № 5, он уже не вставал с железных нар, ходил под себя, но следствие и суд посчитали, что он может содержаться под стражей.
В основном все умершие были обвиненными в экономических преступлениях. Они умерли до приговора, то есть не были признаны виновными. Отдельно стоит сказать о новосибирском ученом, заведующем лабораторией квантовых оптических технологий НГУ, докторе физико-математических наук Дмитрии Колкере, у которого была последняя стадия рака, и медики установили, что возможности хирургии и химиотерапии исчерпаны. Он был задержан по подозрению в тяжком преступлении — госизмене. Но вина его не была доказана, а даже если бы была, это не давало никого морального и законного права вывозить из больницы, отключив от аппаратов жизнеобеспечения, человека, не способного самостоятельно передвигаться и питаться. Колкера на самолете доставили в Москву, в СИЗО «Лефортово». Там он и умер через сутки. Сложно даже представить, как он мучился эти сутки.
Но есть еще живые тяжелобольные, и они мучаются каждый день в камерах СИЗО. Слепые, безногие…
Я прошу вас:
Внести в законодательство изменения, прямо запрещающие арест женщин, имеющих малолетних детей и обвиненных в ненасильственных преступлениях.
Запретить арест одновременно обоих родителей.
Запретить аресты инвалидов I группы, а также инвалидов II и III групп, если они обвиняются в ненасильственных преступлениях и если им невозможно обеспечить программу индивидуальной реабилитации в условиях СИЗО.
И еще я бы хотела отдельно передать вам доклад о происходящем в колониях в период СВО. Напоследок же у меня вопрос, который волнует многих на фоне участившихся разговоров о возврате смертной казни. Вы были противником смертной казни. Изменилась ли ваша позиция?
А вот ответ президента (из стенограммы).
Что касается смертной казни, совсем недавно, выступая на съезде судей, председатель Конституционного суда Валерий Дмитриевич Зорькин говорил об этом. Он сказал, отвечая на запросы тех, кто выступает за возврат смертной казни, что для этого нам придется просто поменять Конституцию. Поэтому моя позиция в этом смысле не поменялась. Первое.
Второе — по поводу того, с чего вы начали: женщины с детьми и все, что с этим связано. Ева Михайловна, вы потом перешли и к другим категориям, и это очень правильно. Почему? Потому что как только вы сказали про женщин с детьми, но и женщин-то жалко, честно говоря, которые сидят там за решеткой, тем более детей, которые остались без мамы, — это очевидная вещь. Но, конечно, у нас есть и другие категории. Просто женщины без детей — чем они хуже-то? Или те же самые инвалиды? Тоже возникают вопросы социальной справедливости, и здесь нужно какое-то единообразное отношение ко всем этим категориям граждан. Первое.
Второе, что, совершенно очевидно, недопустимо: если до суда человек сидит пять лет за решеткой в камере предварительного заключения, то это, конечно, явное нарушение прав человека. Мы уже об этом говорили много раз, и я руководству Следственного комитета, и МВД, и другим правоохранительным специальным службам неоднократно говорил о том, что нужно такую практику прекратить.
Нужно определять сроки расследования по любым уголовным делам, они не должны вечно вести уголовные дела, ссылаясь на непреодолимые объективные сложности. А если в определенное время, отведенное для следствия, не удается завершить уголовное дело, — бывают очень сложные дела, это правда, — то в этом случае нужно или прекращать, или, во всяком случае, нужно освобождать, не переходить к другим мерам пресечения.
В жизни ситуаций очень много. К сожалению, в том числе женщины с детьми используются наркоторговцами, скажем, для закладки наркотиков, и т. д. Много жизненных ситуаций. Поэтому мы должны стремиться к тому, чтобы избежать крайностей, и к тому, чтобы наша судебная система, правоохранительная система в целом была справедливой. Надо к этому стремиться.
Я обязательно соответствующие поручения дам и Генеральной прокуратуре, и Министерству внутренних дел, и попрошу Верховный суд тоже проанализировать практику подобного рода.
Что касается того, что кого-то возят на допросы в кандалах, тем более за экономические преступления, я даже не знаю, как это квалифицировать. Но обещаю вам, что внимание на это будет не просто обращено, а добьемся того, чтобы подобная практика была, безусловно, прекращена[42].
Предложения ваши оформите, пожалуйста, и передайте. Поработаем с этим обязательно. Как я уже сказал, и Генпрокуратуру, и Верховный суд, и Следственный комитет я попрошу проработать все эти вопросы.
Многие беды, связанные с правами человека, в нашей стране появляются внезапно, но так же мгновенно их можно и решить. Для этого требуется только одно — политическая воля. Именно это доказала история со средневековым атрибутом рабства — кандалами, которые были введены в обиход конвоирами в 2022 году. И это можно назвать полноценной победой гражданского общества и Совета.
В 2022 году на заключенных, в том числе бизнесменов и женщин, обвиняемых в экономических преступлениях, начали надевать кандалы. Первые сообщения об этом поступили из СИЗО Москвы и Самары, однако особенно в это не верилось. А потом появились фото и даже видео, на которых запечатлено, как арестантов привозят на суд в «Ажуре». На одной из записей, к примеру, отчетливо видно, что 5 августа в суд Железнодорожного района Самары доставили нескольких мужчин в кандалах и с цепями. При этом они не выглядели как особо опасные преступники — одеты опрятно, вели себя спокойно. Обвиняемые еле передвигали ноги: движения сковывали кандалы и цепи. «Дикость какая!» — восклицали люди в коридоре суда. Действительно, дикость…
А потом в московском СИЗО одна из женщин — профессор, педагог — рассказала о том унижении и ужасе, которые испытала, когда ее возили по Москве в кандалах.
Оказалось, что 20 июля 2022 года МВД направило письмо в региональные подразделения, где говорилось про необходимость усиления контроля за подозреваемыми и обвиняемыми во время конвоирования. В одном из пунктов черным по белому сказано: «Обеспечить применение к подозреваемым и обвиняемым средств ограничения подвижности "Ажур", руководствуясь Наставлением, на всех этапах конвоирования вне режимных территорий».
Выяснилось, что ведомство закупило больше 20 000 таких средств. А раз есть в наличии сами кандалы и есть рекомендация по их использованию, то не применять их вроде как почти служебное нарушение. Именно так и посчитали полицейские — и стали надевать на людей не просто кандалы (наножники), но целую конструкцию. Выглядит она таким образом: наручники и наножники скреплены между собой цепью. На вид это ни дать ни взять темное Средневековье. И, кстати, при передвижении узника цепь еще позвякивает.
Благодаря источникам в правоохранительных органах удалось выяснить, что есть несколько видов «Ажуров»: «Ажур-Р» — просто наручники; «Ажур-Н» — кандалы; а вот «Ажур-К» — это как раз та самая комбинация, то есть наручники, соединенные цепью с кандалами.
— Я обратился к генеральному прокурору РФ Краснову и в ГУ МВД по Самарской области, — говорит вице-президент российского подразделения Международного комитета защиты прав человека Иван Мельников. — Меня интересовал вопрос о законности применения в качестве спецсредств кандалов при этапировании заключенных вопреки ст. 21 Конституции РФ, Конвенции ООН против пыток и других жестоких бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения, Европейской конвенции по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения. Просил провести проверку, установить причастных и принять меры для привлечения их к уголовной ответственности. В итоге я получил ответ из ГУ МВД по Самарской области, где говорилось, что применение средств ограниченной подвижности «Ажур» законно.
«Вообще нужно выяснить, кто именно дал распоряжение закупить кандалы и у какого предприятия, — говорит наш источник в прокуратуре. — Возможно, там исключительно чей-то корыстный интерес».
«Рядовая» коррупция или злонамеренное попрание основ прав человека — в данном случае эти два понятия могут быть связаны. В МВД в любом случае обещали разобраться с этим после того, как президент удивился и возмутился факту применения «Ажура».
И надо же — еще не закончилась встреча главы государства с членами СПЧ (на которой автор этих строк и озвучила истории про кандалы), как в ведомстве отреагировали. Мне позвонили сразу же. А 8 декабря официальный представитель МВД Ирина Волк заявила: «По результатам прошедшего 7 декабря заседания СПЧ дополнительно изучена практика применения в отдельных территориальных органах МВД России средства ограничения подвижности "Ажур". В целях исключения фактов необоснованного применения специального средства "Ажур" руководством МВД России направлено в территориальные органы ведомства указание с детальным разъяснением установленных требований. В частности, запрещается использование этого специального средства в отношении женщин, несовершеннолетних и лиц, подозреваемых и обвиняемых в совершении экономических преступлений».
С момента встречи членов СПЧ с президентом прошло меньше суток. Ах, если бы все проблемы, связанные с нарушением прав человека, решались так быстро! Но пока спасибо за то, что сняли с общества кандалы.
Часть I
Никто не знает, кто нарисовал этот добрый рисунок в камере московского СИЗО, но он согревает сидельцев уже много лет
Сотрудники во время обязательной процедуры — ежедневного обхода камер
Голуби — неизменные спутники арестантов, напоминающие им о свободе
Через эти ворота в московский СИЗО № 6 ежедневно завозят десяток новеньких заключенных
В женских СИЗО работает много мужчин
Предпринимательница Наталия Верхова (слева) в феврале 2023 года снова вернулась в СИЗО: суд приговорил ее к восьми годам колонии
Кошки спасают заключенных от нашествия крыс
В лучшие дни пища в СИЗО выглядит на раздаче вот так
Некоторые генералы жаловались, что их конвоируют по территории с собаками, как особо опасных преступников. Другие, напротив, относились к этому вполне позитивно и даже просили у сотрудников разрешения погладить четвероногого охранника
СИЗО «Матросская Тишина»
Доктор Кравченко (фото предоставлено семьей)
Вид на тюремную больницу «Матросской Тишины» со стороны улицы
Дорога в психбольницу «Бутырки» (желтое здание справа)
Разнос медикаментов по камерам больницы
Внутренний двор «Кошкиного дома»
Вход в Центр психиатрии им. В. П. Сербского
КПП Центра психиатрии им. В. П. Сербского
Интерьер «кабинета Сербского» собран из личных вещей основоположника психиатрии, заведующего кафедрой психиатрии Московского университета
Поделки и картины, написанные душевно больными людьми, хранятся тут же
Палата в Центре им. В. П. Сербского
Двери в коридорах СИЗО с решетками. Больше всего иностранцев пугают именно они
Дмитрий Колкер перед смертью (фото из личного архива)
Легендарный биатлонист Александр Тихонов во время беседы с автором книги
СИЗО № 7 «Капотня»
Около входа в комнаты краткосрочных свиданий устроен детский уголок
Часть II
Колония № 5
Больной осужденный в помещении отряда
Спортивный дворик около одного из отрядов. Здесь бывшие силовики занимаются спортом и отдыхают
Коридор с камерами. Ева Меркачёва во время проверки ШИЗО в Мордовии
Помещение отряда. Главная проблема — нет защитных бортиков, из-за чего осужденные ночью падают с коек. ИК-11, Кировская область
Мотивирующие плакаты в колонии № 1
ИК № 1 в вечернее время
Внутренний двор мордовской ИК № 1. В двухэтажных бараках живут осужденные
Вход в мордовскую женскую колонию № 2
Осужденная на приеме у членов СПЧ Андрея Бабушкина и Евы Меркачёвой
Вход в Саратовскую ОТБ-1
Александр Мухортов: фото до попадания в тюрьму и фото, сделанное за решеткой
Иосиф Сталин и Феликс Дзержинский во время тюремного заключения (фото размещены в камере-музее СИЗО)
Камеры в медицинском блоке СИЗО № 1
Внешний вид колонии № 11
Во время проверки «Черного дятла» (впереди слева направо — член СПЧ Андрей Бабушкин, начальник колонии, председатель Кировского ОНК)
Прогулочные дворики ИК-6
Творчество осужденных, отбывающих наказание в колонии «Черный дятел» (фото: ФСИН)
Марсель Амиров
Беседа членов СПЧ с осужденными
Константин Долгих (фото сделано на воле, предоставлено семьей покойного)
ИК № 15, где произошел бунт (фото Петра Курьянова)
Территория СИЗО № 6 в Ангарске (фото предоставлено правозащитником Петром Курьяновым)
Часть III
Подвижник Андрей Бабушкин во время проверки ИВС
Два главных идеолога борьбы с пытками в России, Андрей Бабушкин (слева) и Игорь Каляпин, во время командировки по тюрьмам по дороге сделали остановку на арбузной бахче. Фото предоставлено экс-главой СПЧ Михаилом Федотовым
«Один Бабушкин». В свой последний день рождения Бабушкин получил в подарок собственную «валюту». Жил он скромно в старой родительской квартире. Ни дачи, ни машины у него не было. Все деньги тратил на свою организацию и помощь заключенным. (Фото автора)
Вера Гавриловна и та самая кошка-путешественница (фото из семейного архива)
Вера Гавриловна Лещенко. У необычной тюремщицы была яркая внешность (фото из семейного архива)
Могила Лещенко на территории монастыря
Часть IV
Осужденные покидали учреждения, сменив тюремную робу на камуфляж
Приложение 1
«Матросская Тишина»: вид на СИЗО № 1 со стороны одноименной улицы
Легендарный футбольный матч в «Бутырке», который провел Павел Мамаев
Камера в «Бутырке», где сидел футболист Мамаев в ожидании этапа
Вид из окна камеры во внутренний дворик тюремного замка
Вход в СИЗО № 3
Коридор СИЗО № 3 разрисован арестантом из отряда хозобслуги
Вот на такой тележке подвозят продукты
Коридоры СИЗО
По камерам «Водника» разносят хозяйственное мыло
Историческое занятие по йоге в СИЗО № 6: во внутреннем дворике вместе занимаются заключенные и сотрудники. Никогда и нигде за решеткой больше подобных занятий не было
Камера в СИЗО № 7. На стене есть «антивандальный пульт», которым заключенные могут пользоваться, переключая каналы ТВ
Вход на КПП СИЗО № 12
Град обреченных: Честный репортаж о семи колониях для пожизненно осужденных
Ева Меркачёва
Безлюдное место: Как ловят маньяков в России
Саша Сулим
Громкие дела: Преступления и наказания в СССР
Ева Меркачёва
Вскрытие покажет: Записки увлеченного судмедэксперта
Алексей Решетун
Меркачёва Е.
Кому на Руси сидеть хорошо? Как устроены тюрьмы в современной России / Ева Михайловна Меркачёва. — М.: Альпина Паблишер, 2023. ISBN 978-5-9614-9030-5
Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве XVII века. — СПб.: 1887. — С. 200.
Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. — М.: AD Marginem, 1999. — С. 396.
Меркачёва Е. Град обреченных: Честный репортаж о семи колониях для пожизненно осужденных. — М.: Альпина Паблишер, 2022.
Меркачёва Е. Тесак, Фургал и другие: «Странные» смерти, дела и быт в российских тюрьмах. — М.: Книжный мир, 2021.
Организованная преступная группа. — Прим. ред.
Организованное преступное сообщество. — Прим. ред.
Уэйд П. Тренировочная зона. Секретная система физических тренировок. — СПб.: Питер, 2017.
Бывших сотрудников правоохранительных органов. — Прим. ред.
Содержит перечень заболеваний, препятствующих содержанию под стражей. — Прим. авт.
Официальное признание наличия заболевания, входящего в ПП №3. — Прим. ред.
Единственный столичный женский изолятор носит номер 6. — Прим. авт.
Генерал-майор полиции Александр Никитин был обвинен в злоупотреблениях при строительстве нового здания регионального управления внутренних дел, осужден в 2016 году. — Прим. авт.
Эдвард Бил вышел на свободу в ноябре того же (2022) года. — Прим. авт.
Рэнд А. Атлант расправил плечи. — М.: Альпина Паблишер, 2022.
Внесен в реестр СМИ, выполняющих функции иностранного агента. — Прим. ред.
«Арестантское уголовное единство», или «Арестантский уклад един», — название и девиз криминальной субкультуры и российского неформального объединения банд, состоящих из несовершеннолетних (подростков, юношей и девушек). Это молодежное сообщество пропагандирует систему ценностей и норм поведения, тождественных по смыслу криминальной идеологии российской организованной преступности («воровским понятиям»). 17 августа 2020 года Верховный суд РФ признал АУЕ экстремистской организацией и запретил ее деятельность на территории страны. — Прим. ред.
Рэнд А. Мы живые. — М.: Альпина Паблишер, 2014.
В 2022 году Борис Титов покинул этот пост. — Прим. ред.
Применение слезоточивого газа подтверждается выпиской из медкарты. — Прим. авт.
Туберкулезно-легочное отделение. — Прим. ред.
Уволен. — Прим. авт.
Эти Ф. И. О. мы называем только потому, что они уже фигурировали в публичных показаниях; остальные, которые не звучали, мы в интересах следствия пока не разглашаем. — Прим. авт.
Уволен. — Прим. авт.
Находится в СИЗО по обвинению в пытках. СК было установлено 44 эпизода пыток в туберкулезной больнице (об этом заявил глава Следственного комитета Александр Бастрыкин в январе 2023 года). — Прим. авт.
Когда мы проверили эту палату, она была в более-менее приличном состоянии, дверь восстановлена, стены обновлены. — Прим. авт.
Уволен. — Прим. авт.
Категория «опущенных». — Прим. авт.
Причинить вред. — Прим. авт.
Мы не приводим их в книге, но передали всю эту информацию во ФСИН. — Прим. авт.
Об этой истории со всеми именами я расскажу чуть ниже. — Прим. авт.
Далее следуют фамилии тех, на кого членам СПЧ действительно указывали как на «активистов». — Прим. авт.
Включали на всю громкость музыку в помещении, где он находился. — Прим. авт.
Перечисляет фамилии, включая начальника Бибика. — Прим. авт.
Внесено в реестр СМИ, выполняющих функции иностранного агента. — Прим. ред.
Внесен в реестр СМИ, выполняющих функции иностранного агента. — Прим. ред.
Речь об убийстве в 2008 году миллионера и его девушки. — Прим. авт.
Директор ФСИН России. — Прим. авт.
Просил не указывать Ф. И. О. — Прим. авт.
Внесен в реестр СМИ, выполняющих функции иностранного агента. — Прим. ред.
Внесен в реестр СМИ, выполняющих функции иностранного агента. — Прим. ред.
Заседание Совета по развитию гражданского общества и правам человека // Президент России. 2022 г. 7 декабря.
На следующий день МВД запретило кандалы.