Сидя на берегу озера у Гластонбери, блуждая взглядом по берегам и вслушиваясь в долетавшие с дороги голоса, я с удивлением заметил, что со мною рядом присел незнакомец, показавшийся мне отчего-то и близким, и родным. Он молчал, просто сидел рядом и смотрел на озеро. Лицо его было серьезно и печально. Я с беспокойством разглядывал его бледность и уже подумывал, а не расправить ли мне крылья, не улететь ли на Авалон, ибо, вполне возможно, присутствие мое мешает размышленьям моего печального чужого друга. Неожиданно он взглянул на меня и сказал мягко: «Подожди еще немного, прежде чем улетать на Авалон».

Я был поражен. Откуда знать ему о том, что Владычица Озера пригласила меня к себе на Авалон? Тонкая улыбка коснулась уст его. «Ты знаешь меня, сын ветров, уже давно знаешь. Читал слова мои, и были они и утешением тебе, и горем страшным одновременно. Ты никогда не понимал, почему желал я умереть столь рано, а что вообще ты понимал?» Я осторожно придвинулся к нему. Огромные глаза под полукружьями темных бровей смотрели на меня испытующе и всепонимающе. И тут неожиданно я понял, кто предо мной предстал. Теплая боль затопила мою душу. «Да, — сказал я. — О сколь часто Ты был мне братом и советчиком». Сын Человеческий опустил глаза к земле. «Я? Советчиком?» — «Да, но отчего же ты сомневаешься в себе?!» — в неподдельном удивлении воскликнул я. «Я до сих пор чужой в мире этом», — сказал он отвергнуто и беспомощно. И, словно бы желая доказать слова сии, его уста произнесли: «Мы — сыновья страдания, сыновья страдания. А страдание есть тень Господа, что в сердце обозленном не нашел себе приюта. Мы — духи страдающие, и мука наша слишком велика, чтоб в сердце малом уголок найти. Большинство людей меня не понимают, но я дарую им все мое сочувствие. Не понимают зова моего, ибо шум дня закрался в уши их, забив их серными пробками равнодушия, и истины моей они не слышат. Меня не слышали даже самые близкие, подвижники, друзья, ученики, а я упивался пением их душ. Мы с тобой, Халиль, поэты, пророки и музыканты. Во имя Бога ткем мы плат нетленный из нитей сердца. Расскажи им правду обо мне, а то устал я, что меж мною и людьми лежит пропасть из слез и крови. Слез поэта и крови пророка. Расскажи им, Халиль, обо мне. Расскажи…»

Однажды в самом начале года Иисус стоял на базарной площади Иерусалима и беседовал с народом о множестве царств небесных.

Он обвинял книжников и фарисеев в причинах заката родной земли и ошибках страшных; он не просто обвинял, он разоблачал их.

И тут среди толпы появилась компания людишек, защищающих фарисеев и книжников, они осмелились поднять руку на Иисуса и на нас, его товарищей, в том числе.

Но уклонился от ударов он и пошел прочь от них, в направлении северных врат города.

И сказал нам: «Не пришел еще, как видно, час мой. Хотя многие уже, я видел, стояли тихо среди нас, и многие внимали словам моим о судьбе земли нашей».

Тут он изрек с радостью и торжеством: «Мы двинемся в северные земли, начало там всему положим. Идемте же со мной к холмам, ибо зима прошла и снег ливийский сошел уж с долин, горланя песни вместе с ручейками.

Поля и виноградники изгнали сон и пробуждаются навстречу солнца приветствиям, в ответ произнося здравицу инжиром и мягким виноградом».

И он пошел вперед, мы двинулись за ним, как ночь тихонько следует за ясным днем.

И где-то около полудня того же дня добрались мы до вершины горы Ермонской, и тут остановился он, любуясь на раскинувшиеся внизу, на равнине, города.

Лицо его, казалось, сияло златом расплавленным. Он вскинул руку и так сказал нам:

«Прежде чем земля укроется зеленым одеяньем, увидим мы, как реки окаймят свои наряды серебром.

Воистину справедлива земля ко всем, кто справедлив с ней.

Но по ту сторону царства сего все, что вам встретится, подвластно моей лишь воле. И если выбор, желанье ваше на стороне моей, ступайте вслед за мной и правьте со мною вместе.

Мое лицо и ваши лица не должны быть масками прикрыты; наши руки не должны ни меч, ни скипетр держать, мы ж сами любить должны друг друга в мире, и не должно опасности исходить от нас».

Так говорил Иисус, и царствам земным не было дано ослепить меня со всеми городами их под защитой стен и башен; в сердце моем я следовал дорогой Учителя, ведущей в его, и только его, царство.

В этот самый момент шагнул вперед Искариот Иуда. Подошел к Иисусу и сказал: «Царство земли сей обширно, а города Давида и Соломона должны вновь одолеть Рим. Если ты захочешь царем стать иудейским, мы станем на сторону твою с мечами и щитами, мы победим захватчиков».

Но когда Иисус услышал сие, он навис над Иудой, лицо его исполнилось ярости и гнева. Когда заговорил он, голос его ужасен был, словно гром небесный, и сказал он: «Изыди, сатана. Подумал ты, что я пришел сюда годами править ради суетного дня?

Мой трон есть трон, виденьям твоим подлым недоступный.

Неужто должны живущие пугаться и превозносить одетых в саван?

Царство мое не на этой земле, и место мое не среди родов ваших.

Если вы не ищете спасения в царстве духа, тогда было бы лучше для вас оставить меня здесь и идти вниз в пещеры ваших мертвецов, там коронуют ваши головы в могилах хладных их, и тишина подарит ужас вам подле костей ваших предков.

Посмеете ли искушать меня короною отбросов, коли взор мой Плеяды ищет, или вознамеритесь терниями истыкать?

Кто же ты и что ты, Искариот Иуда? И почему ты искушаешь меня?

Воистину ты оценил меня своею меркой и нашел меня одним из легионеров армии ничтожных.

Ваши священнослужители и император ваш жаждут крови моей. Они обрадуются, как только я уйду отсюда. Я не хочу менять теченье жизни. И не хочу я управлять глупцами. Позвольте невеждам воспроизводить самое себя, жалуясь затем на усталость от собственного потомства.

Позвольте слепцам оставаться слепцами в западне.

Мое царство не на сей земле. Мое царство там, где двое или трое из вас живут в любви и в восхищении от прелестной жизни и в доброте, и в памяти обо мне».

Тут он внезапно повернулся к Иуде и сказал: «Лучше ступай за мной, человек. Твое царство должно быть подле меня в моем царстве».

Смеркалось, он развернулся к нам, сказав: «Пойдемте вниз. Ночь уж на пороге. Но да пребудет время света вечно с нами».

И двинулся он прочь с холма, мы ж следовали за ним покорно. Иуда тоже шел вдали. И когда вернулись мы в низину, была уж ночь.

Фома, сын Диофана, сказал Иисусу: «Учитель, темно уж, не можем мы и далее блуждать в потемках. Коли хочешь, отпусти нас к свету той деревни, чтоб могли найти мы пропитанье и приют».

И Иисус Фоме ответил: «Я вел к высотам вас, когда вы были голодны, и я же провел сюда вас на равнину в великом голоде. Идите. Я же не могу остаться с вами этой ночью. Хочу побыть один».

К нему тут двинулся Симон Петр со словами:

«Учитель, не мучайся здесь в одиночку в темноте. Позволь остаться нам с тобою здесь, на обочине дороги. Ночь и тени ночи не желают мешкать, и завтра солнце встретить мы с тобой хотим».

Тут мы столпились вкруг него, не желая и боясь его оставить.

Долго мы стояли так, лица обратив к нему, и зрели одинокое величие его, трогательную отчужденность.

Только один человек из нас не обратился к нему, в его одиночество. Искариот Иуда.

С того дня Иуда сделался угрюм и отчужден. И тень опасности залегла в его глазах.

Что должен я сказать о его выступлениях? Возможно, когда-нибудь о нем заговорят, будут передавать его слова, что слышали от него, из уст в уста. Ибо он был обаятелен, и сияние дня окутывало его.

Мужчины и женщины глазели на него куда больше, чем прислушивались к его аргументам. В то время он говорил с беднотой о духе и о том, что дух влияет на тех, кто слушает его. В молодости я слыхал ораторов Рима, Афин и Александрии. Молодой Назаретянин был не похож на них на всех.

Они собирали свои слова, очаровывая музыкой слух, но если вы слышали его хотя бы раз, ваше сердце покидало плоть и отправлялось странствовать по землям неведомым.

Он рассказывал всевозможнейшие истории или высказывался иносказательно, и казалось, что истории его и притчи никогда еще никто не слыхивал в Сирии. Он казался природы круговращеньем, вращением времен, годов и поколений.

Он начинал историю словами: «Пахарь шел вперед по полю, разбрасывая семена».

Или: «Когда-то жил-был богатый человек, имевший великое множество виноградников».

Или: «Пастух подсчитывал своих овец и обнаружил, что одной овцы недоставало».

И находил слова, заставлявшие прислушиваться к нему, к их простой сути и к древности их дней.

В сердце все мы пахари, и все мы любим виноградники наши. На пастбище же нашей памяти все мы пастухи и стадо, и потерявшаяся овца.

И нива, коей едва коснулся плуг, и винный пресс, и молотилка.

Он знал источник нашей древней души и упорно пробирался к переплетеньям сердец наших.

Греческие и римские ораторы говорят о жизни как о чем-то отвлеченном и кажущемся. Назаретянин говорил об устремленьях сердца.

Они смотрели на жизнь глазами минимизированной свободы. Он смотрел на жизнь в свете вольной воли Бога.

Я часто думаю о том, что говорил он толпе, о том, что человек подобен горе.

В его сознании беднота была чем-то иным, чем для командующих ораторов Афин или Рима.

Он богом не был, он был музыкантом Слова.

Это произошло в месяце июне, когда увидела впервые я его. Он шел по пшеничному полю, я работала вместе со служанками. Он же был один.

Ритм его шагов отличался от ритма походки других людей, а движения тела его казались чуть более непослушными. По крайней мере, ничего подобного я ранее не видала.

Человек сей не шел по земле, как ходят обычные люди. И даже сейчас я не знаю, шел ли он или летел.

Мои служанки показывали на него пальцами и судачили громким шепотом.

А я замерла, убив мои шаги на единое мгновенье, и вскинула руку в приветствии ему. Но он не поднял головы и не взглянул на меня. И я возненавидела его. Я сгребла в душе весь мусор, я была холодом, как если б очутилась в центре снежной бури. Я дрожала.

Той ночью он пришел в мой сон; сны мучили меня, я закричала и беспокойно заметалась по постели.

В месяце августе я увидела его вновь, прямо под моим окном. Он сидел в тени кипариса по ту сторону моего сада, он был тих, как если б обратился в камень, казался статуей антиохийской иль памятником других городов северных земель. И мой раб, египтянин, подошел ко мне со словами: «Этот человек вновь здесь. Он сидит по ту сторону вашего сада».

И я взглянула на него, и душа моя затрепетала, ибо был красив он.

Его тело было одиноко и требовало любви.

Тогда оделась я в дамасские шелка, оставила мой дом и поспешила к нему. Было ли то мое одиночество или его красота, но что-то толкнуло меня к нему. Был ли то голод в моих глазах, что желал утоленья, или его красота зажгла свет в моих глазах? Даже теперь я того не знаю.

Я двинулась к нему в благоухающих одеждах и золотых сандалиях, сандалии те подарил мне римский капитан. И, приблизившись к нему, сказала я: «День добрый тебе!».

И он вдруг отозвался: «День добрый тебе, Мариам».

Он взглянул на меня, глаза его ночи сказали мне то, что не говорил еще ни один мужчина. И внезапно я почувствовала себя обнаженной, хотя была одета.

А ведь он только и сказал, что «День добрый тебе».

И тут я спросила: «Не хочешь войти в мой дом?».

Он вздохнул: «Разве я уже не вошел в дом твой?».

Я не знала тогда, о чем он говорит, зато теперь отлично знаю.

И я сказала: «Не желаешь ли вина испить и отобедать со мною вместе?».

Он улыбнулся: «Да, Мариам, но не сейчас».

«Не сейчас, не сейчас», он сказал: «Не сейчас». И голос озера звучал в тех двух словах, голос ветра и глас деревьев. И когда заговорил со мной он, казалось, заговорила жизнь со смертью. Ибо помни, друг мой, я была мертва. Я была женщиной, что торговала сущностью своей. Я жила отдельно от той души, что зришь теперь ты. Я принадлежала всем мужчинам, слыла блудницей. Они звали меня прелюбодейкой, а женщины — одержимой семью бесами. Меня проклинали, и мне завидовали.

Но когда его шелковые глаза взглянули в глаза мои, все звезды унизали небо моей ночи вновь, и я превратилась в Мариам, только Мариам, женщину земную, познавшую себя и нашедшую душу в новом месте.

И тут я вновь заговорила с ним: «Войди ж в дом мой, и испей вина, и хлеб преломи со мной».

Он же спросил: «Но почему ты просишь меня быть гостем твоим?».

Я отозвалась: «Я умоляю войти тебя в дом мой». И это было все, что пенилось во мне, и все, что понимала я, так то, что небеса призвали меня к нему.

Тут он взглянул в меня, и полдень его глаз скользнул по мне, а он сказал: «Ты много любила, но только я люблю тебя. Другие мужчины любили самих себя в близости с тобой. Я же люблю только тебя в душе твоей. Другие видели красоту в тебе, но красоту своих собственных лет. Я же вижу в тебе красоту твоих дней, красоту незримую и не открытую еще.

Я один люблю незримое в тебе».

И он добавил с любовью в голосе: «Ступай теперь. Мне следует идти путем моим».

Я ж прильнула к нему и сказала: «Учитель, войди в мой дом. Я ладан воскурю для тебя и в чаше серебряной омою ноги твои. Ты — странник и не странник все же. Я умоляю тебя, войди в мой дом».

Тут поднялся он и взглянул на меня, подобно тому как весна властно глядит на поля, и улыбнулся. И повторил вновь: «Все мужчины любили тебя ради себя самих. Я люблю тебя только во имя твое».

И он ушел.

Но никогда другой мужчина не пойдет путем его. То было дуновенье ладана в моем саду? Или буря, что разразилась в небесах?

Не знаю я, но день тот закатом солнца глаз его усыпил во мне драконов, я стала женщиной, я стала Мариам, Мариам из Магдалы.

Назаретянин был учителем врачей своего народа. Ни один другой человек не знал столь много о нашем теле, его элементах и пропорциях.

Он делал то, с чем незнакомы были греки и египтяне. Они прозвали его защитником жизни от смерти. И верили ли этому или не верили, его не волновало; ибо только тот, кто вершит великие дела, действительно является великим.

Они говорили, что Иисус наведывался в Индию и страны по ту сторону Двух Рек и там постиг азы науки врачеванья.

Азы сии сделали его равным Богу, а не простому жрецу.

Многие двери были открыты ему. Он вошел в Храм Духа, что есть тело человеческое; и он вновь придал доселе порочному духу небесной силы чистоту, а доброму духу мощь физическую.

К сожалению, у бедняги были противники, обвинявшие в шарлатанстве его, не ведающим наших философов трудов. Он излечивал лихорадку ледяными полотенцами, он оживлял навеки онемевшие конечности простым наложением руки.

Он ведал про ослабевшие соки жизни, но возвращал их пальцами своими — методы сии мне просто неизвестны. Он ведал про здоровое закаливание, но секретами своими не делился никогда с людьми несведущими. Но богом не был, нет, скорей врачом.

И жалости достойно то, что величайший из всех врачевателей их предпочел быть создателем историй базарных площадей.

Я находился на побережье озера Галилейского, когда впервые назвал Иисуса моим господином и учителем.

Мой брат Андрей был со мной, мы сеть забрасывали в воду.

Волны были бурны и высоки, и мы поймали мало рыбы. И на сердце у нас залегла тяжесть. Неожиданно подле нас предстал Иисус, мы даже не видели, как он к нам приблизился.

Он окликнул нас по именам и сказал: «Если вы хотите следовать за мной, я приведу вас в бухту, что полна рыбой».

И когда взглянул я на лицо его, сеть выпала из рук моих, ибо огонь его доброты обжег меня, и я признал его.

А брат мой Андрей сказал: «Мы знаем все местные бухты на этом побережье, а значит, ведаем прекрасно, что в ветреные дни рыба ищет более уютные места, чем наши сети».

Иисус же ответил: «Следуйте за мной к берегам великого озера. Я сделаю вас рыбарями людей. И ваши сети никогда не останутся пустыми».

И мы побросали ладьи наши и сети, и последовали за ним.

Я сам воображал, бедняга, что стоит брести вслед за ним.

Я шел подле, запыхавшись и исполнившись чуда, и мой брат Андрей последовал за нами, смущенный и изумленный.

И когда брели мы по песку, я набрался храбрости и сказал ему: «Господин, я и брат мой хотели б следовать твоей тропою, и куда б ты ни направился, туда и мы пойдем. Но, пожалуйста, пойдем в наш дом на ночь сию, мы будем благодарны за визит твой. Дом наш не богат и потолок в нем низковат, но место для тебя найдется и скромная еда. Потерпи уж в хибаре нашей, может, еще придется пожить во дворце. И преломи ты хлеба с нами, мы в твоем присутствии почувствуем себя князьями земли сей».

И он ответил: «Да, я буду гостем вашим в ночь эту».

И я возрадовался в сердце моем. И мы пошли в молчании к дому нашему.

И когда мы стояли на пороге, Иисус промолвил: «Мир да пребудет с домом сим, пребудет в нем».

Тут он вошел, мы следовали за ним вослед.

Моя жена и мать жены моей, дочь моя — все вскочили ему навстречу и поклонились низко гостю; колени преклонили перед ним и поцеловали подол одежд его.

Они были изумлены, что он, избранный и столь возлюбленный, пришел к нам в гости; ибо им известно было, что о нем на брегах Иордана пророчествовал Иоанн Креститель пред народом.

И тотчас же моя жена и мать жены моей засуетились, готовя ужин.

Мой брат Андрей был робким человеком, но вера его в Иисуса была намного глубже моей. А дочь моя, коей исполнилось двенадцать лет от роду, встала пред ним и поддерживала край его одежды, как будто не было в ней страха перед ним. Она в него вцепилась, словно пастух в находку драгоценную — пропавшую овцу.

Затем присели на скамью мы, он преломил хлеб и разлил вино; и, повернувшись к нам, сказал: «Друзья мои, благословение мое пребудет с кругом вашим, как если б было то благословение Отца».

Слова сии сказал он, слегка разволновавшись, ибо желал он следовать обычаям древним, чествующим гостя, пришедшего к хозяину.

И когда сидели мы с ним на скамье одной, казалось нам, что попали на пир к великому царю.

Дочь моя Петронела, что молода была и невинна, пристально взирала на лицо его и отслеживала движенья рук его. А я же разглядел покров печали в ее глазах.

Когда он со скамьи поднялся, вскочили мы все вслед за ним, столпились вкруг гостя своего. И заговорил он с нами, мы же прислушивались жадно, и сердца наши трепетали подобно птицам в небе. Он говорил о рождении вторичном человека, о разверстых вратах небесных; об ангелов потомках и о мире, о доброй армии человечества и о престоле Господа нашего Бога.

Затем взглянул он в глаза мои и пронзил самое сердце мое. И сказал: «Избрал тебя я и брата твоего, ты должен идти со мною рядом. Займите место подле меня и учитесь, учитесь в сердце моем миру, и душа ваша отыщет великие богатства».

Когда сказал он это, я и брат мой встали подле него, и я сказал: «Учитель, мы хотим следовать за тобой до самого края земли. И если наше бремя будет тяжелей горы, мы перенесем все тяжести с тобою вместе в радости великой. И если мы падем на обочине пути, мы узнаем, что мы пали по дороге к небесам, и будем счастливы».

А мой брат Андрей приблизился к нам со словами: «Учитель, мы — нить, ведомая твоей рукой и ткацким станком твоим. Мы — ткань, что сделана тобою, мы будем одеянием Духа Великого».

А жена моя подняла лицо и весело произнесла: «Благословенен будь, вошедший в дом наш с именем Бога на устах. Благословенно будь то чрево, что выносило тебя, и грудь, тебя вскормившая молоком».

А дочь моя, что от роду была двенадцати лет, присела у ног его и прильнула близко.

Мать же жены моей, сидевшая у порога, не произнесла ни слова. Только плакала в молчании, и шаль ее была мокра от слез печали.

Тогда Иисус бросился к ней и поднял лицо ее к своему как можно ближе и сказал, к ней обращаясь: «Ты была матерью им всем. Ты плачешь от радости и горя, я ж хочу запечатлеть твою печаль в памяти моей».

Теперь уж старая луна поднялась над горизонтом. А Иисус замер на мгновенье, любуясь вечной красотой ее, затем же повернулся к нам: «Уж поздно. Ложитесь спать, и Бог придет во сне к вам. Я буду здесь, в хижине сей мирной. Я бросил мою сеть в волны дня сего и выловил двух мужей; я счастлив и теперь желаю вам всем доброй ночи».

Тут мать моей жены сказала: «Я в самом деле отдохнула сердцем, но не под кровом этим. Теперь же страдать мне без сна, лежа ночью этой под балдахином винограда и звезд».

И она заторопилась, принесла матрасы, подушки и одеяла гостю.

Он улыбнулся ей: «Я лягу в кровати, вдвойне безумный».

Глаза дочери моей за ним следили непрерывно, и я закрыл плотнее дверь в комнату ее.

Так впервые я повстречался с господином и Учителем моим.

С тех пор прошло уж много лет, но до сих пор мне кажется, что было то сегодня.

Поговаривали, что Иисус — человек, поговаривали и о его казни, в основном обсуждая два бросающихся в глаза факта: Тора должна содержаться в сохранности у нас, а это царство должно находиться под покровительством у Рима.

И вот теперь человек сей выказал открытое неповиновение нам и Риму. Он отравил умы простого люда, он колдовал, будучи магом более сильным, чем мы и Цезарь.

Мои собственные рабы, и мужчины, и женщины, слышали его разговоры на площадях базарных, превращаясь в угрюмцев и мятежников. Многие из них оставили мой дом и бежали в пустыню, откуда он пришел со своим голодным стадом учеников.

Не забывайте, что Тора есть основа жизни нашей и башня нашей силы нерушимой. Ни один человек права не имеет подкапываться под нее и нас, ибо мы держим в руках силу сию, и ни один человек не уполномочен будет никогда ниспровергнуть Иерусалим, древний камень Давидовых страданий.

А тот человек, именем Иисус, был грязен и развращен. Мы убили его, желая искупления его грехов и очищения. И мы должны убить всех тех, кто пожелает принизить жизнь Моисея или начнет искать уничтожения святынь наших наследственных.

Мы и Понтий Пилат прознали опасность в том человеке, мудрость его привела его ж к концу бесславному.

Я должен собственными глазами увидеть конец его последователей жалкий, убедиться, что эхо его слов на стену тишины бездарно натолкнется.

Он не был Богом, он был возмутителем спокойствия, поругавшим древнюю мудрость. Он отступился.

Иисус никогда не был женат, но он всегда оставался другом всех женщин, он знал их так, как можно узнать друг друга только в компании верных товарищей.

И он любил детей, а они любили его в ответ, верили ему и понимали его.

В свете его глаз каждый мог почувствовать себя отцом, братом и сыном.

Он усаживал ребенка на колени и говорил: «Вот они какие, власть твоя и воля; и вот оно какое, царство духа».

Люди видели, что Иисус отказался от жизни Моисея, что был он пророком всепрощенья, что смог простить он блудницу Иерусалимскую и врагов страны.

Я сама в то время была служанкой блуда, ибо любила я человека, что не являлся мужем моим законным. Он был саддукеем.

Однажды саддукеи пришли в дом мой, когда любовник мой был там со мной. Они меня схватили и овладели мной по очереди, средь них и мой любовник, что бросил меня на поруганье равнодушно.

Затем они потащили меня на базарную площадь, где учил в то время Иисус.

Они хотели мною испытать его и заманить в ловушку.

Но Иисус не стал судить меня. Он устыдил всех тех, кто так желал меня унизить, он сумел упрекнуть их.

И он же позволил мне идти путем моим.

И после того, все, что казалось мне безвкусными плодами жизни, сладостью устам моим вдруг показалось, все, что аромата было лишено, дыханьем жизни ворвалось мне в ноздри. Я стала женщиной без памяти порочной, я была свободна, и мое сердце уж не падало от страха больше вниз.

Это случилось еще до того, как узнали о нем в народе.

Я работала в саду моей матери, ухаживала за кустами роз, когда остановился он у наших ворот.

Он обратился ко мне: «Испытываю жажду я. Не дашь ли мне воды из твоего колодца?».

Я бросилась за серебряным кувшином, наполнила его водой, добавила несколько капель жасминовой настойки для вкуса.

Он выпил и поблагодарил сердечно.

Затем вгляделся в глаза мои и сказал: «Мое благословенье да пребудет с тобою».

Когда сказал он так, мне показалось, что ветра порыв коснулся мыслью тела моего. Но я недолго пребывала на небесах, а потому сказала: «Господин, я помолвлена с мужчиной из Каны Галилейской. Должна я замуж выйти на пятый день недели будущей. Не хочешь ли на свадьбу ты прийти и благословить мой брак своим присутствием?».

И он ответил: «Я приду, дитя мое».

Запомните, сказал он «дитя мое», хотя и сам был молод, мне ж приближалось двадцать лет.

И двинулся вниз по дороге.

А я стояла у ворот в наш сад, пока не позвала мать меня домой. На пятый день была я отдана в дом жениха и начала готовиться к вступленью в брак.

А Иисус пришел, с ним мать его и брат Иаков.

Они сидели на свадебной скамье с нашими гостями, товарищи моих подружек пели свадебные песнопенья Соломона царя. А Иисус вкушал пищу нашу и пил вино наше. И улыбался мне, да и другие гости не остались без его приветственной улыбки.

Он внимал всем песням о любви, о молодом слуге винодела, влюбленном в дочь хозяина своего, что увез возлюбленную в материнский дом; о князе, что повстречал нищую служанку и короновался с ней короною отца.

Слушал и другие песни он, какие еще и я не слыхивала никогда. На заходе солнца отец жениха моего подошел к матери Иисуса и прошептал ей: «Нет у нас больше вина для гостей наших. А день к концу еще не подошел».

Иисус услышал шепот и сказал: «Кувшины подайте, зная даже, что нет вина в них больше».

Так и поступили.

А присутствовавший на празднике Иисус начал говорить с нами. Он говорил о чудесах земли и неба; о небесных цветах, что расцветали, когда ночь баюкает всю землю; о цветах земных, что распускаются, когда от дня скрываются на небе звезды.

И он поведал нам историй море и притчей океан, голос его очаровал нас так, что мы глядели неотрывно на него, как на виденье дивное, и мы забыли про вино в кувшинах и подносы с едой.

И когда я вслушивалась в голос его, казалось мне, что очутилась я в далеких странах. Далеких и неведомо-незнаемых.

Спустя мгновенья долгие один наш гость сказал отцу жениха моего: «Ты приберег лучшее вино на самый праздника конец. Другого такого хозяина и нет на свете».

И все поверили, что Иисус есть ткач чудес, что они получили вновь вина да хлеба.

Я-то не думала, что Иисус подлил в кувшины опустелые вина, но и словам гостя я не удивилась, ибо в голосе его я уже услышала весть о чуде.

Прошли уж годы, голос его все же остался в сердце у меня, я слышала его, рожая первенца.

И теперь тот день, слова нашего дивного гостя вспоминают в тишине в селе нашем и в деревнях соседних. Люди говорят: «Дух Иисуса из Назарета есть лучшее и самое выдержанное вино».

Я не могу рассказывать о судьбе этого человека, тем более рассказывать нечто, подобное тому, о чем говорят его ученики.

Семена сокрыты в сердце яблока, глазам сада фруктового невидимы они.

Но вот что я скажу: древний бог Израиля груб и безжалостен. Израиль должен получить другого бога; того, что будет нежен и всепрощающ, что пожелает взглянуть вниз на землю с жалостью; того, что нисходит лучами солнца и бродит тропами человеческих недостатков.

Израиль должен принять бога, который сердцем не слышит зависти и память которого к недостаткам человека лаконична; стране сей нужен тот, кто не будет мстить своему стаду и позабудет о мести многим поколениям.

Здесь в Сирии человек кажется человеком. Он вглядывается в зеркало своего собственного Разума и там находит бога своего. Он созидает богов по собственному образу и подобию и поклоняется тому, что отражает его собственный лик.

Воистину человек молится собственному подобию, тому, что соответствует шуму его желаний. Здесь не до глубин души человеческой, душа здесь холодна под обезличенностью, здесь не заговорит с вами другой голос и здесь не долетит до сердца иной шепот.

Мы в Персии видим наши лица в диске солнца, и тела наши танцуют в огне, что зажигаем мы у алтаря.

Теперь богом зовут Иисуса, мол, назван таковым он у своего Отца в пределах небесных. Теперь уж он не бродяга Иисус среди народа своего, он превратился в воплощение их желаний.

Боги египетские часто меняли бремя лика своего каменного и спасались бегством в Нубийскую пустыню, будучи свободными там, где разрастается тишина вольного знания.

Боги Греции и Рима исчезли на закате их собственного солнца. Они тоже куда больше казались людьми в экстазе людей. Из их магии родились Афины и Александрия.

А в этой земле огромное место отдано низости низших и высокомерию молодых отшельников Антиохии.

Только старые женщины и утомленные жизнью мужи ищут храмы своих предков; только истощенные в конце пути ищут начала начал.

Но этот человек, Иисус, этот Назаретянин, он говорил о Боге, таком огромном и непохожем на душу какого-нибудь человека, таком знающем о карах, таком любящем свои создания. И этот Бог Назаретянина оставлял без внимания пороки детей земных, он прямиком занимал все место в их сердцах, и он был благословением их источников и светом их небес.

Но мой бог — бог Зороастра, бог, ставший солнцем на небесах, и огнем в земле, и светом в душе человеческой. И я счастлив. Я никогда не захочу другого бога.

Я не ведаю смысла его речей или его притчей, он был слишком недолго среди нас. Нет, не понимал я его слов до тех пор, пока глаза мои не увидали все сотворенное его словами. Позвольте ж рассказать мне вот что: в одну из ночей сидел я в доме моем, размышляя о собственном дне и вспоминая о словах его и деяньях, что записывал затем я в книгу. И в сей поздний час три вора вошли в дом мой. И узнав об их приходе, собравшихся мое добро ограбить, я заколебался, взять ли осторожно меч или вскричать: «Что делаете здесь вы?».

Но вместо этого… продолжил записывать мои воспоминанья об Учителе.

И когда воры увидели, что я переписываю слова его: «Тому, кто отбирает ваш плащ, подарите ваш плащ второй», отступили они.

И я все понял.

Когда сидел я, записывая слова его, ни один человек не посмел бы покуситься на имущество мое.

Ибо его мысль охраняла мое добро и меня лично, жизнь мою, что есть величайшее мое сокровище.

Иисус обличал и презирал лицемеров, и его ярость казалась бурей, что очистит мир от них, его голос был громом в ушах их, и съеживались они от страха.

Опасаясь его, они приуготовили ему казнь; и, казалось, кроты в черной земле их деяний подлых подкапывались под его шаги. Но он не попался в их ловушку.

Он сам смеялся над ними, ибо ведал он, что Душа ни высмеяна быть не может, ни попасть в ловушку.

В руках держал он Зеркало, в котором видел бездельников и слабаков, и тех, кто уже шатается, падая на обочине пути к вершинам.

И он жалел их всех. Да, он ведал их слабости, что тянулись побегами надежды к его силе. Он совершенно не осуждал лгунов, или воров, или убийц, но осуждал одних лишь лицемеров, чьи лица скрываются за маской и чьи руки греются в вечно белых перчатках невинности.

Довольно часто я размышляю о сердце, приютившем всех тех, что пришли из напрасных земель к Храму, закрытому и разоренному лицемерами.

Однажды, когда мы оставались вместе с ним в саду гранатовом, сказал ему я: «Учитель, ты прощаешь и утешаешь грешников и всех слабых и немощных, только лицемеров ты не прощаешь».

И он отозвался: «Ты выбрал верные слова, назвав грешниками слабых и немощных. Я прощаю им слабость их телесную и немощь их духовную. Ибо их недостатки заложены в них были предками иль алчной завистью их соседей.

Но я не терплю лицемера как такового по причине того, что сам он накладывает на всех ярмо простодушия и хомут уступчивости.

Слабовольный человек отпустит людей своих в пустыню. А вот лицемер никого не отпустит из рабских уз. Он ведает пути, он высмеивает все сущее своей неискренностью, даже песок и ветер.

По этой причине не выношу я лицемеров».

Я тогда не понял сказанное Учителем нашим. Зато теперь прекрасно понимаю.

Тогда лицемеры страны наложили руки на него, убили его. Деянье их еще дождется справедливой оценки потомков.

Они преломляют хлеб низости в вечной своей пропасти лжи, куда пали, предав его казни.

Он не был Богом, но он никогда не был и лицемером.

В один из дней сбора урожая Иисус позвал нас и других своих друзей в горы. Земля была душиста и казалась дочерью царской на свадебном пиру, она надела все свои украшенья. А небо было женихом ее.

Когда взобрались на вершину мы, Иисус замер тихо в роще лавровой, а затем сказал: «Остановимся же здесь, отдыхайте и настраивайте сердца ваши на музыку раздумий, ибо я буду много говорить с вами».

Тут мы расселись на траве, и летние цветы обняли нас, и Иисус сел в нашем кругу.

Иисус заговорил:

«Благословенны спокойные духом.

Благословенны нищие, ибо свободны они.

Благословенны помнящие боль и в боли обретающие радость.

Благословенны голодные искатели истины и красоты, ибо голод их дарует хлеб им, а жажда их студеною водою обернется.

Благословенны добрые, ибо утешением для них станет их доброта.

Благословенны чистые сердцем, ибо с ними Бог.

Благословенны милосердные, ибо милосердие будет даровано и им.

Благословенны мирящиеся, ибо дух их пребудет над битвой и обернется поле боя для них цветущим садом.

Благословенны ищущие, ибо быстроноги они и ветру подобны.

Возрадуйтесь и возвеселитесь душою, ибо вы нашли царство небесное. Певцы древности гонимы были, ибо пели об этом царстве. Вы тоже будете гонимы, и в этом награда вам.

Вы — соль земли сей; соль, что растворится в воде сердца человеческого!

Вы — свет земли сей. Не утратьте сияния, прячась в тени кустарников греха. Ищите свет сей в Граде Господнем.

Не думайте, что я пришел уничтожить низость книжников и фарисеев; ибо дни мои средь вас уж сочтены и слова мои записаны, ведаю я час, в который исполнится иная жизнь и откроются новые пути.

Только плодородное древо можно трясти, дабы обрести пищу.

Не внимая мыслям о завтрашнем дне, бездарно проживешь сегодня».

Так говорил Иисус, но в душе моей протестовало тогда что-то пониманию слов его.

И все-таки решился я заговорить: «Молюсь я за сие мгновенье, когда ниспослано мне будет пониманье, и язык мой молитвой счастлив. Благослови меня молиться за тебя».

Иисус благословил меня.

Стемнело, и Иисус покинул холм, и все мы следовали за ним. Я молился на ходу и вспоминал все, сказанное им, ибо знал я, что слова, павшие снегом дней, должны выкристаллизоваться в памяти.

Вы заметили, что кое-кто из нас именует Иисуса Христом, а кое-кто — Словом, другие же именуют его Назаретянином, а третьи — Сыном Человеческим.

Я попытаюсь объяснить суть сих имен в свете открывшегося мне.

Христос — это тот, кто был в старые дни пламенем божьим, жившим в душе человеческой. Он есть дыхание жизни, явленной нам, сам ставший телом наших тел.

Он хотел быть Господином.

И он же есть первое Слово, произнесенное языком нашим и влившееся в наши уши высшим осознаньем истины.

И Слово Господа нашего Бога создает дом плоти и костей и воплощается в человека, существующего меж нами.

Ибо мы не смогли бы услышать песню бестелесного, не смогли бы увидеть величайшего из живущих.

Много времени Христос бродил по земле, по странам разным. И всегда он считался странником и безумцем.

Песня его голоса никогда не падала в пустоту, ибо память человека удержала в неводе своем слова сей песни.

Это Христос, сокровенный и величайший. Неужели вы не слыхали о нем на перекрестках дорог Индии? В песках Египта?

И здесь, в ваших землях Северных, ваши барды поют старые песни о Прометее, огненосителе, исполнившем желания людские, высвободившем надежды человеческие из клетки; об Орфее, что пришел, голосом и лирой воспевая дух бессмертный в человеке и звере.

И не ведаете вы о Митре-царе, о Зороастре, пророке персов, что ворвались в древние сны человечества и стоят ныне у изголовья наших мечтаний?

Мы сами обрели человека в Храме Возможного, обрели спустя тысячи лет. Он вошел в молчание башен нашего разума.

Наши уши не всегда слышат, наши глаза не всегда видят.

Иисус Назаретянин родился и рос в наших душах; его мать и отец были и нашими родителями, и был он Человеком.

Но Христос, Слово, что было изначально, дух, что наполнял собою нашу жизнь, вошли в Иисуса и были с ним.

И дух был рукою мудрого Господа, а Иисус был арфой.

Дух был псалмом, и Иисус был башней песнопений.

И Иисус, человек из Назарета, был благословением и миром горним в Христе, что странствовал с нами под солнцем и называл нас своими друзьями.

В те дни холмы Галилеи и ее долины слышали его голос. И я был молод, и ступал под его защитой, и преследовал шаги его.

Я преследовал шаги его и ступал под его защитой, слушал слова о Христе из уст Иисуса Галилейского.

Теперь вы хотите узнать, почему кое-кто из нас именует его Сыном Человеческим.

Он сам желал, чтобы именовали его именем сим, ибо ведал он голод и жажду как человек, и был он человеком, ищущим свою великую душу.

Сын Человеческий был Христом Благословения, пожелавшим быть вместе с нами. Он был Иисусом Назаретянином, нашим братом, и он был Словом, что в начале было у Бога и было Богом.

В моем сердце живет Иисус Галилейский, человек среди людей, поэт, ставший поэтом среди нас, духом, что стучится в наши двери, чтобы смогли пробудиться мы от вечного сна незнания.

Он был магом, уродом и закоренелым злодеем, колдуном, человеком, что смущает простаков шармом своим и заклинаниями. Он жонглировал словами пророков наших и святостью наших праотцев.

Ах, он даже казнь умолил стать свидетелем, говорящим в его пользу, и безгласная могила стала предвестницей его славы.

Он добился женщин иерусалимских и женщин страны сей благодаря коварству паука, что заманивает в сеть свою наивных мух; и они доверчиво увязли в его липкой паутине.

Ибо женщины слабы и восприимчивы сердцем и следуют они за мужчиной, утишающим буйство их чувств лаской и словами. Его имя многое говорит женщинам, в то время как умрет он в памяти мужской.

Ну и кто же из мужей последовал за ним? Они были стадом, что впряжены в ярмо и несутся в пропасть греха вослед за обезумевшим пастухом. Презренные, не смогли они в опасности спасти своего беззаконного учителя. Он увлек их своим царством миражей, они согласились стать частью его фантазий, как глина поддается под опытною рукою гончара.

Как, вы не знаете, что рабы во снах его всегда обретали учителя; а слабаки превращались в грозных львов?

Галилеянин был фокусником и обманщиком, человеком, предавшим разум, обожавшим тешить слух свой «аллилуйей» и «осанной» из нечистых уст своих соратников, что безропотно подчинялись его голосу и его командам.

Он насмехался над саббатом.

Я часто говорил, что ненавижу сего человека. Ах, я ненавижу его куда больше римлян, что поработили нашу землю. Когда пришел он из Назарета, город проклял наших пророков, потянувшись к мнимой доброте шарлатана.

Он был отличным плотником. Ворота и двери, созданные им, никогда не откроются пред ворами, а окна, сотворенные его руками, всегда распахнуты навстречу восточным ветрам. Он делал сундуки из кедра, плуги и вилы, трости, чтоб могла найти поддержку усталая рука.

А еще он вырезал аналои для наших синагог, он вырезал их из золотого тутового дерева; и опоры для книг священного писания он вырезал в виде распростертых крыльев, а под опорами мастерил головы быков и голубей и длинноухих ослов.

Дом мой создавался руками многих тридцатилетних. Я разыскал скульпторов и плотников во всех городах Галилеи. Они ведали толк в живописи и архитектуре, и я был рад нанять их.

И вот прибыли они, и поразились тем двум дверям и окнам, что создавал Иисус.

Разве не замечали вы, сколь отличны эти двери от остальных? И эти окна, они распахиваются на восток, разве не отличаются они от других окон?

Все окна и двери в доме моем не выдержали бега лет. И только сделанные его руками перенесли все волнения природы.

Я знаю, что выдает себя сей юноша за пророка, я слышал его, помню слова его и даже верю в слова его.

И вот теперь я заставляю замолкнуть многих людей, говорящих в доме моем и на полях. Ведь слышал я слова того плотника, коему дарованы были золотые руки Бога.

Ий-эх, неужто я пожимал руку Бога?

Это было прошлым летом, когда он и три других мужа брели по дороге вон там. Смеркалось, и он остановился, замерли они на краю пастбища. Я играл тогда на флейте, а мое стадо столпилось подле меня. Когда остановился он, я поднялся и подошел к нему.

Он спросил меня: «Где тут могила Илии? Нет ли ее поблизости от места сего?».

И ответил я ему: «Она здесь, господин, чуть ниже того каменного завала. Каждый день камни сюда таскают, вот, навалили уж целую кучу».

Он поблагодарил меня и двинулся вместе со своими друзьями в указанном направлении. А дня три спустя Ганалиэль, что тоже был пастухом, как и я, сказал мне, что человек, беседовавший со мною, был пророком иудейским.

Но не поверил я ему. Я думал, тот человек был много больше, чем много лун.

Весной Иисус явился вновь, и был в тот раз один.

В день тот я не играл на флейте, ибо потерялась овца из стада моего. Был я радости лишен, а мое сердце несказанно удручено было пропажей.

Я побрел ему навстречу и молча остановился пред ним, ибо желал я утешений.

А он взглянул на меня и сказал: «Ты не играл сегодня на дивной флейте своей. Откуда скорбь в глазах твоих?».

И я ответил: «Овца из стада потерялась. Везде ее искал я, но так и не нашел до сей поры. Уж и не знаю, что мне делать».

Он помолчал мгновение. Затем улыбнулся и промолвил: «Обожди меня недолго, найду я овцу твою». Он ушел, скрылся за холмами. Спустя час вернулся он, держа овцу мою в руках. Когда остановился Иисус подле меня, заметил я, что даже овца смотрит в глаза его столь же завороженно, как я сам в прошлый раз. Тут я обнял ее в радости великой.

А он положил мне руку на плечо, промолвив: «Со дня сего ты должен любить овцу эту больше всех остальных из стада твоего, ибо была потеряна она и вновь чудесно обретена».

Я опять обнял овцу в радости великой, она пошла за мной покорно, я ж сам брел, притихнув.

Но когда я голову повернул поблагодарить Иисуса, обнаружил, что уже ушел он, и не было во мне желания следовать за ним.

Я не превращусь в молчание в сей яме неволи, ибо голос Иисуса звучит в сердце поля боя. Я не превращусь в заточенного, ибо он — свободен.

Они рассказывают мне, змеи, собравшиеся вкруг него, что придет вскоре конец ему, но ответствую им я: укус гадючий должен пробудить силы его, и он подавит зло пятой своей.

Я только гром его молнии. Думаю, я первым сказал, что был он Словом и Волей.

Они схватили меня незаконно.

Возможно, они наложат руки и на него. Но не прежде, чем он произнесет свое Слово во всем совершенстве. И он победит.

Его колесницы победят, и копыта его скакунов будут топтать тех змей, и будет он победителем.

Они станут хвататься за копья и мечи, но Иисус одержит над ними верх силой духа своего.

Его кровь прольется в землю, но раны его будут не напрасны, кровью его будут крещены все разумные народы.

Их легионы будут выступать против него со сталью и железом, но захлебнутся на берегах Иордана.

А его источник и его города возвысятся, ибо чудеса его подобны солнцу.

Они говорят, что в сговоре я с ним и что желаньем нашим является побуждение народа к бунту против царства Иудейского.

Им отвечаю я, пламя Слова: если считаете царством выгребную яму, то падете в ловушку уничтожения и смерти. Ступайте путем Содома и Гоморры, и тогда ваш народ забыт будет Богом, и обратится земля сия пеплом. Жалкие глупцы, стремитесь вы противостоять нагой и босоногой армии Иисуса Назаретянина!

Я сам являюсь капитаном ее, недостойным пыль сдувать с его сандалий.

Ступайте же к нему и передайте слова мои, и именем моим просите его об утешении и благословении.

Мне ж, увы, уже недолго оставаться здесь. Ночь жизни моей уже близка, и вскоре я покину тело. Слышу я зов призывный моей могилы.

Ступайте к Иисусу и скажите, что Иоанн Кедрон, душа которого вновь возвращается в тень смерти, молится за него, тоже находящегося на краю могильного порога.

Ты пожелал узнать об изначальных целях Иисуса, и с удовольствием я расскажу тебе об этом.

Я могу поведать только то, что мне самому ведомо о нем.

Наш учитель и наш возлюбленный жил в трех временах года всех пророков. Они, сезоны эти, были весной его пения, летом его экстаза, и осенью его страсти; и каждое время года продолжалось по тысяче лет.

Весна его песни была исчерпана в Галилее. Тогда он собирал любовь, тогда-то он заговорил об Отце, о нашем избавлении и свободе нашей.

Тогда звучало ангельское пение в ушах наших и взлетало в небесное царство, в сады желаний его сердца.

Он говорил о полях и о зеленых пастбищах, о склонах Ливии, о мареве долин.

Он говорил о диком шиповнике, что улыбается на солнце, и о плодах его страсти.

И он сказал как-то раз: «Лилии и шиповник живут всего лишь день, но это целый день вечной свободы».

Как-то раз сидели мы все вместе у реки, и он заметил: «И ручей, и листья на деревьях, — все это есть музыка вечная. Вечность подпевает им гласом озера, и пение их сливается в мистерию полдня.

Искать Отца хотите, ищите ручеек, впадающий в озеро».

Затем настало лето его экстаза и июнь его любви средь нас.

Он говорил о том же, но это были слова иного человека — соседа прежнего Иисуса, любителя дорог, бродяги и нашего друга детства.

Он говорил о путешествиях юности по востоку Египта, о пахарях, приходящих домой с волами, ревущими от жажды у ворот.

И он сказал: «Сосед ваш есть ваша непознанная душа. Его лицо отражается в вашей тихой воде.

Прислушайтесь к шепоту ночи, и вы услышите его разговор, и его слова начнут пульсировать в вашем собственном сердце».

А на другой день он сказал: «Не замыкайтесь в собственном одиночестве. Вы существуете в других людях, а они незримо присутствуют во всех ваших днях.

Их дороги — это ваши дороги.

Сегодня я с вами. Завтра я уйду прочь, но, даже отсутствуя, я все равно буду видеть вас, ваших соседей, эту неведомую вам душу».

А затем настала осень его страсти.

И говорил он с нами о свободе, как говорил когда-то в Галилее в весну его песни; но теперь слова его не находили понимания у нас.

Он говорил об уходе, что поет вместе с ветром, и о человеке, что подобен ангелу.

Он говорил: «Вы есть чаша и вы есть вино. Пейте самое себя до донышка и вспоминайте меня».

Во время нашего пути к югу он сказал: «Иерусалим, стоящий в преддверии высот, обрушится, как сруб гнилой, и изолированный им от людей один останусь я.

Храм мрачным маревом укутан, никто не узнает лиц своих собратьев, ибо опасность ослепила всех».

И когда добрались мы до Вифании, потребовал он: «Пойдемте в Иерусалим. Город заждался нас. Я хочу говорить со множеством. Я зажгу пламя многих, но в моей казни вы все обретете жизнь новую и свободу. У Иудеи будет свой царь, она обратит в бегство легионы Рима.

Но не я царь Иудейский. Диадема Слова создана для иной головы. И кольцо Соломона тесно для моего пальца.

Но я буду бурей в этом небе и песней в ваших душах.

Я останусь в вашей памяти.

Люди назовут меня Иисусом Помазанником».

Все это говорил он на пути в Иерусалим пред самым въездом в город. И слова его врезались в наши сердца, как будто их выбивал скульптора молоток.

Но был ли Богом он? Он не был Богом и не был он царем Иудейским. Он был тремя временами года пророков.

Они говорили, что Иисус из Назарета был смиренным и кротким.

Они говорили, что он был справедливым человеком, законопослушным и тому подобное, короче, был слабаком, и часто его сбивали с толку строгость и сила противников; и что если доводилось ему сталкиваться с людьми авторитетными и уважаемыми, он становился подобен агнцу пред рыкающим львом.

Но я говорю, что Иисус пользовался уважением среди людей, он был ведом бедноте и проповедовал на холмах Галилейских и в городах Иудеи и Финикии.

Этот человек нашел в себе силы сказать: «Я живу, а значит, иду путем истины».

Этот кроткий и любящий человек смог заявить: «Я — в Боге, Отце нашем; а наш Бог, Отец всевышний — во мне».

Этот смиренный человек посмел во всеуслышанье вскричать: «Тот, кто не верит в меня, не верит ни в саму жизнь, ни в жизнь вечную!».

Этот нерешительный человек говорил: «Я пришел дать вам не мир, но меч».

Ведь осмелился он, мягкотелый слабак, сказать: «Царство мое выше ваших царств земных».

Он нашел в себе немыслимое мужество повторять все вновь и вновь: «Уничтожьте эти храмы, и я возведу вам новый в три дня».

Да смог ли бы трус пред лицом власть имущих выкрикнуть: «Лжецы, сквернословы, мерзавцы и дегенераты!»?

Смог ли бы трус сказать властителям Иудеи все это? Кроткий и смиренный?

Нет. Орел не создает гнездо свое в ветвях плакучей ивы.

Я испытываю отвращение, слыша, как называют Иисуса смиренным и кротким, справедливо-законопослушным с жестокосердными. Может быть, Иисус и не был Богом, но ничтожным его тоже не назовешь.

Да, мое сердце задыхается от отвращения к таким глупцам, говорящим так. Горний дух не может быть беспечно-кротким и доверчиво-смиренным.

В тот день я услышала Савла из Тарса, проповедовавшего Христа среди иудеев города сего. Теперь он звался Павлом, апостолом Кротчайшего.

Я знала его еще в юности, и в те дни он преследовал друзей Назаретянина. Я помню его экстаз страстный, когда товарищи его побивали камнями блестящего юношу по имени Стефан.

Этот Павел — странный человек. Его душу не назовешь душой свободного человека. В нем с давних лет на первом плане присутствует животное начало, он — охотник, обожающий наносить раны своим жертвам.

Он не говорил ни об Иисусе, ни цитировал слова его. Он предсказывал Мессию, о котором говорили старики-праотцы.

А сам он — иудей ученый, он обращался к товарищам своим иудеям по-гречески. Впрочем, греческий его слаб, и Савл неправильно произносил слова.

Но он — человек скрытой силы. Скорей всего, Савл сам об этом пока не догадывался.

Те, кто знал Иисуса и слышал его наставления, говорят, что был он человеком мысли, свободным от сегодняшнего дня бытия.

Но Павел упустил шанс отделиться от людей вечного Сегодня, которое вбито в его имя тяжелым молотом обреченности.

Назаретянин учил нас проживать свой час в страсти и экстазе.

Человек из Тарса не видел нашей жизни за древними книгами.

Иисус даровал дыхание в бездыханной казни. И в моей одинокой ночи я верю и я понимаю.

Когда сидел он на скамье, он рассказывал истории, что заканчивались счастливым праздником, а его веселье искрилось пиршественной пищей и вином.

А Павел предпочитал предписывать нам, когда следует преломлять хлеб и наполнять чаши радости.

Он предлагал страдать, позабыв о любви.

Я часто удивлялась тому, что Иисус был человеком из плоти и крови, как и мы с вами, хоть и была это всего лишь видимость.

Часто мне казалось, что он был мечтой мечтающего среди немечтающих мужчин и женщин.

Он и в самом деле был мечтой, одной из многих, мы начали реализовывать ее.

Но и мечтой он не был в то же время. Мы знали его три года и наблюдали за ним широко открытыми глазами.

Мы касались его рук, и мы следовали за ним, бредя с одного места на другое. Мы слушали его проповеди и были очевидцами его деяний. Так неужели ты думаешь, что мы попали в мечту из области грез и сновидений?

Великий всегда наблюдал, только наблюдал за битвами нашей повседневной жизни. Да-да, Иисус из Назарета был самым великим Состязанием, самой Великой Битвой. Отца и мать и братьев этого человека мы прекрасно знали, но он все равно оставался для нас чудом, сотворенным в земле Иудейской. Да, все его чудеса были только составной частью Великого Чуда.

И все реки, и все годы не смоют из нашей памяти его образ.

Он был горой, вздымающейся в ночи, он был нежным румянцем, покрывающим лик холмов. Он был бурей в небесах, и он же был журчанием ручья в тумане рассвета.

Он был ливнем, льющимся с высот на землю, уничтожаемую жаром. И он был детским смехом.

Каждый год я отправляюсь по весне в гости к той долине. Я рассматриваю лилии и цикламены, и каждый год моя душа печалится вместе со мной. И вечно радуюсь я вместе с весной.

Когда Иисус пришел в мое время года, он сам был весной, и в нем воплотились надежды всех прошедших лет. Он наполнил мое сердце радостью. И казалось, расцветаю я фиалкой, раскрываюсь в свете его пришествия.

Нет, Иисус не был ни фантомом, ни выдумкой поэта. Он был человеком радости, но умел радоваться как-то иначе, чем все остальные люди. И с высот его печали он дарил радость всем остальным людям.

Ему являлись видения, какие не дано увидеть нам, и слышались голоса, какие не дано услышать нам. Ему было дано говорить со многими.

И часто оставался Иисус в одиночестве. Он был меж нами, но он не был одним из нас. Иисус был над землей, он был над небесами. И только в нашем одиночестве мы можем войти в землю его одиночества.

Он любил нас нежнейшею любовью. Его сердце было виноградом. Ты и я можем лишь прикоснуться к чаше и отпить того вина.

И все же я не могла понять многого в Иисусе: его забавляли слухи, ходившие средь народа о его деяньях. Он шутил и играл словами, и смеялся от полноты сердца своего, но в глазах его мелькало что-то чужеродное и печалью веяло от голоса его. Только теперь я поняла.

Я часто думаю о земле, как о женщине, тяжелой первенцем. Когда Иисус родился, он был первенцем. Когда ж он умер, он превратился в Первого Умершего Человека.

Ибо вместе с ним в ту мрачную пятницу умерла сама земля.

И не умрем ли мы, коли пропадут из нашей обнаженной памяти черты его лица?

Он не был Богом видимым. Он был Настоящим.

Когда Иисус говорил, вся земля прислушивалась к его голосу. Его слова не были предначертаны для нашего слуха, скорее всего, обращены они были для элементов, из которых создавал сам Бог землю.

Он говорил об океане, нашей безбрежной матери, породившей нас. Он говорил о горах — наших старших братьях, чьи вершины подают нам надежду.

А еще он говорил об ангелах, кружащих над океаном и горами, коих видеть нам дано только в мечтах.

И много тише пел он песни любви, что пронзали грудь нашей памяти.

Он говорил просто и весело, и песня его голоса казалась прохладной водой, которой жаждала земля.

Вновь и вновь простирал он руки к небесам, и пальцы его казались ветвями смоковницы; и говорил он голосом великим:

«Пророки древности говорили с вами, и слух ваш наполнился словами их. Я же скажу вам только то, что опорожнит уши ваши, подготовив ваш слух для великого».

Слова эти Иисусовы: «Я же скажу вам только…» — не мог произнести ни один человек нашего народа, нашей земли. Вновь и вновь ссылался он на пророков и добавлял: «Я же скажу вам только…»

Что за звезды пронзили темноту души!

Иисус говорил, а эхо его слов разносилось повсюду. Я не забуду ни его слов, ни их эха.

Я не знаю, как закончить сию историю. Нет слов у меня, и за это прошу я прощения. Окончить ее не позволяют мои губы. Так затихает песня любви на ветру.

Его ученики были разогнаны. Иисус даровал им в наследство страдания, которые претерпел он сам во время казни своей. За ними охотились, как будто были они оленями, лисами в полях, и колчаны охотников были полны стрелами гнева.

Но когда удавалось поймать их и предать смерти, они радовались, и лица их сияли подобно лицам женихов на свадебном пиру. Ибо он даровал им в наследство радость.

У меня был друг из северных земель по имени Стефан; и поскольку считал он Иисуса Сыном Божьим, был Стефан схвачен на площади базарной и побит камнями. И когда Стефан пал на землю, раскинул он руки, словно бы желая дотянуться до Учителя своего. Руки его казались распростертыми крыльями птицы. И когда последний слабый луч света потух в его глазах, собственным глазам моим открылась улыбка на устах его. Улыбка эта казалась дуновением, что проносится в конце зимы и возвещает приход весны. Как описать ее?!

Я помню то, что сказал Стефан: «Я должен уйти в другие земли, и уже иные люди схватят меня на иной площади базарной, собираясь побить камнями, ибо и им я стану рассказывать о нем».

А еще я запомнил того, что стоял подле казненного, что наблюдал с видимым наслаждением за тем, как били Стефана камнями.

Имя его — Савл из Тарса, он был тем, что натравил на Стефана первосвященников, римлян и толпу, всегда готовую схватиться за камни.

Савл был лыс и ростом невысок. Его плечи были искривлены, а черты лица были отталкивающе некрасивы; не нравился он мне.

Смешно лишь то, что ныне он проповедует Христа в домах верховной знати. Оставаясь по-прежнему слишком жестоким, чтобы полюбили его, чтобы поверили ему…

Мне никак не смолчать о человеке из Тарса. Я должен рассказать, что после казни Стефана он укрощен был и побежден на пути в Дамаск. Вернее, укрощен его разум, а сердцем не стать ему средь верных учеников на равных.

Хотя, возможно, ошибаюсь я. Я часто ошибаюсь.

Мой дедушка, что был законником, однажды сказал: «Да не оставит нас истина».

Когда Иисус призвал меня, я обратил внимание на него, ибо его команды были куда могущественнее, чем моя собственная воля.

Когда он говорил, других качало, словно ветви на ветру, я вслушивался неподвижен. Я любил его.

Три года провел он с нами, рассеянные по миру товарищи пели имя его, очевидцы его бытия разбредались меж стран.

С того времени зовусь я Фома Сомневающийся. Тень деда моего незримо следует за мной, и всегда я обращал истину манифестом собственного существования.

Я растеребил рукою собственные раны, из них стекала кровь, и я верил в неверии моем.

Теперь человек, любивший всем сердцем, сомневался в уме Его, стал он рабом на галерах, что спит на веслах и грезит о свободе, рабом, рассказывающим плети об Учителе, разбудившем его. Я сам был тем рабом, и я грезил о свободе, но сон о деде моем был всегда со мной. Плоть моя была близка плоти моих собственных грез.

В присутствии Назаретянина я закрывал мои глаза и видел, как сжимают мои руки весла галеры незримой.

Сомнение есть тоже страдание одинокое, ведающее о вере, втором своем брате.

Сомнение есть подкидыш несчастливый и заблудившийся, думающий о том, зачем его собственная мать дала ему родиться.

Ибо сомнения не ведают веры, исцеляющей раны, врачующей их.

Я сомневался в Иисусе, все же сделав его манифестом собственного бытия, и проталкивал упрямо руку в страшные его раны.

Но все равно я верил, и я был свободен от моего Сегодня, от Сегодня моих предтечей.

Казнь во мне похоронила его казнь, казнь царя Иного, который был всего лишь Сыном Человеческим.

Сегодня сказало мне, что должен я уйти и славить имя его средь персов и индусов.

Я должен уйти. Уйти из этого дня.

Был ли он Богом? Я ухожу, сомневаясь.

Ты просишь рассказать меня об Иисусе Назаретянине, и уж многое я рассказал, хоть время для повести сей еще не подоспело. Все, что говорю о нем теперь я, есть истина.

Человек магии, лекарь, утонувший во всех страстях.

Он не был гордым сыном Державы, он не был верным гражданином Империи; он презирал и Державу, и Империю.

Он жил свободным и непокорным, как домашняя птица, вдруг воспарившая в небесные высоты, ибо на земле велась отчаянная охота на нее.

Никто не должен был открывать ворота пред ним. Это был закон. Непреложный закон. И по этой причине Назаретянин порвал с законом, он и его бесприютные последователи были в мире сем Ничем.

Был ли он Богом? Не знаю. Но он был Человеком без Маски.

Глава его всегда была поднята высоко, и пламя Господа мерцало в его глазах. Он часто грустил, но печаль его была нежнейшим ливнем. Теплым ливнем.

Когда он улыбался своей улыбкой, голод по незнаемому у людей только возрастал. Казалась его улыбка звездным маревом, укутывающим детей мягчайшим одеялом. Казалась его улыбка краюхой хлеба для умирающего от голода человека.

Он был печален, но когда печаль его касалась губ, раздвигались они в улыбке, что казалась золотой вуалью, накрывшей землю. А иногда грустила его улыбка лунным светом.

Он улыбался, и как будто пели его губы на свадебном пиру Жизни.

Он не был Богом. Он был грустью и улыбкой.

Он был поэтом. Он видел нашими глазами и слышал нашими ушами, и тишина наших слов слетала с его уст.

Его сердце влетало поющей птицей севера и юга. Мое сердце слышит его слова: «Милая маленькая зеленая трава, ты должна быть со мной в царстве моем, вместе с дубами византийскими и кедрами ливанскими».

Он любил весь мир, он казался Иисусу лицами детей.

Он любил гранаты или чашу вина, наполненную добротой.

И он любил миндаль цветущий. Его любовь накрывала золотой вуалью всю землю.

Он ведал озера и небеса. Он говорил о жемчужинах света, о звездах, что усеивают нашу ночь.

Он ведал горы, как никто из нас, и долины, что открывали ему свои живые и мертвые тайны. Пустыни жили в его молчании и сады в его смехе.

Ах, он был поэтом, сердце которого живет в просторах небесных, и его песни пели в наших ушах, и люди в других землях считали их песнями своей молодости.

Я тоже был поэтом когда-то, но когда предстал я перед ним в Вифании, то понял, что такое поэтический дар. Ибо в его голосе звучали раскаты грома, и слезы дождя, и веселье танцующих на ветру слез.

И с тех пор знал я, что моя лира об одной струне всего и что голос мой не вмещает ни всей памяти Сегодняшнего Дня, ни надежд на Завтра, я отложил в сторону мою лиру и замолчал навеки. Но всегда в сумерках я слышал, вслушивался в голос Поэта, повелителя всех поэтов.

Как-то раз подошел он к моему дому, и моя душа заторопилась ему навстречу. Он заговорил со мной: «Вставай, Левит, и следуй за мной».

И я следую за ним с того самого дня.

А на следующий день я умолил его войти в дом мой и быть моим гостем. И он, и его друзья преступили порог мой и благословили меня и жену мою с детьми. И были у меня иные гости. Содержатели дворов постоялых, люди ученые. Но в сердце своем были они против него.

И когда сидели мы на скамьях, один из содержателей домов постоялых спросил Иисуса: «Верно ли, что ты и ученики твои порвали с законом и зажигаете огонь в дни саббата?».

И ответил ему Иисус: «Да, мы зажигаем огонь в дни саббата. Мы воспламеняем дни саббата, как и все остальные дни».

А другой содержатель постоялого двора сказал: «Пить вино вместе с тобой дело для нас нечистое».

И Иисус ответствовал: «Ах, как же мы все стремимся к комфорту в отношениях с Богом!».

Третий содержатель постоялого двора спросил: «Правда ли то, что грозил ты гибелью Иерусалиму?».

Лицо Иисуса напоминало мне каменистые высоты Ливана.

И сказал он: «Верно сие. Помните ли вы Вавилон? Вавилон не смог изжить своих блудниц; и Вавилон пал во прах и не смогли уж более глаза его лицемеров видеть свет дня».

А я закрыл глаза и увидал виденье: семерых женщин в одеждах белых, что окружили Иисуса. Их руки были скрещены на груди, а головы опущены долу. И я вгляделся в туман моих грез и разглядел лицо одной из семи женщин, и осветило оно мою мглу.

Это было лицо гибели, что поселилась в Иерусалиме.

Тут я открыл глаза и взглянул на Иисуса, и он улыбнулся мне в ответ, мне и другим, кто не покинул еще к тому времени скамью.

И вновь закрыл глаза я и увидел в свете ярком семь мужей в одеждах белых, окруживших его со всех сторон. И вгляделся в лицо одного из них.

Это было лицо вора, распятого потом по правую руку от него.

Чуть позже Иисус и его товарищи покинули мой дом во имя пути.

Был ли он Богом?

Не ведаю. Но если и был, то это значит, что богов тоже распинают.

Мой сын был первым и единственным моим ребенком. Он работал на нашем поле и был вполне доволен своей судьбой, пока не услыхал речи человека по имени Иисус.

Тогда мой сын внезапно стал ко всему безразличен, как будто дух бесплотный.

Он забросил поле и сад, и он забросил меня. Сделался молчалив, его тянуло в дальнюю дорогу.

Сей человек Иисус Назареянин был Злом во плоти, разве добрый человек отнимет сына от матери его?

На прощанье сын сказал мне: «Я ухожу с одним из Его учеников в земли Северные. Моя жизнь устроена по заветам Назареянина. Ты родила меня, и благодарен я тебе за это. Но ныне я должен уйти. Я не собираюсь делить с тобой нашу землю и все наше серебро и злато! Я возьму с собой всего-то ничего».

Вот что сказал сын мой и ушел.

А теперь римляне и священнослужители схватили этого Иисуса и распяли; и были, в общем, правы. Человек, что разлучает мать и сына, не может быть богоподобным. Человек, что посылает наших детей в города на гибель, не может быть нам другом.

Я знаю, сын мой не захочет вернуться ко мне. Я видела это по глазам его. И за это я ненавижу Иисуса из Назарета, из-за которого осталась я одна на невспаханном поле и в одичавшем саду. И я ненавижу всех тех, кто славит его.

Не много дней прошло с тех пор, как рассказали мне однажды, что говорил Иисус: «Отец мой, и мать моя, и братья внимают словам моим и следуют за мной».

Но почему сын должен оставлять свою мать и следовать бездумно по его следам?

Ах, я ненавижу Назареянина, и я буду ненавидеть его до конца моих дней, ибо украл он у меня первенца моего, только моего сына.

В ночь месяца августа мы с Учителем пребывали в пустыне неподалеку от озера. Пустынь издревле звалась Лужайкой Черепов.

Иисус упал в траву и пристально вглядывался в звёзды.

Тут совершенно неожиданно появились пред ним два мужа. Они так торопились, что казалось, вот-вот скончаются, они пали ниц у ног Учителя.

Иисус поднялся и вопросил их: «Откуда явились вы?»

И один из тех мужей ответствовал: «Из Махарея».

Тут Иисус взглянул на них тревожно, его буквально раздирало беспокойство, и спросил: «Что с Иоанном?»

И один из тех мужей ответствовал: «Он умер, прерваны его уж дни. В темнице был он обезглавлен».

Иисус закрыл лицо руками. А потом пошел куда-то прочь. Спустя некоторое время он вернулся к стаду своему. Конечно же.

И сказал он: «Царь смог убить пророка, прервать нить дней его! Тем самым подтвердив лишь, что жизнь человеческая для него только развлечение пустое. Цари ваши ранее были не так тупы в отношении своих пророков, прежде не отдавали они их в руки палачам.

Я скорблю не об Иоанне даже, а скорее уж об Ироде, который позволил пасть мечу. О жалкий царь, живи в загонах со зверьем и царствуй на арене с веревкой!

О жалкий, мелочный тетрарх, лишившийся всего родного ради мрака, Тьмы, оступившийся и павший в бездну низости. Как мог ты столь закоснеть, затухнуть, подобно рыбе, брюхом на поверхность вод озерных всплывшей?

Я ненавижу не царей, позволим им править людьми, я ненавижу их тогда лишь, когда они мудрецов своих на поруганье плахе отдают».

И тут Учитель взглянул на тех двоих со всей печалию возможной, вскинул на нас затем глаза, помолчал и вновь заговорил: «Иоанн родился с раненой душой, и кровь из ран его души стекала, омывая все деяния его. Он был свободен, но свободен всё же не от самого себя, он болен был честью и справедливостью.

В действительности был он гласом, вопиющим в стране глухих. Я любил его в его страдании и одиночестве.

И я любил его гордость, что стоила ему главы его, что не уберегла его от меча палачей.

Истинно, говорю я вам, что Иоанн, сын Захарии, был последним в своем роде, и предки его возрадуются скорой встрече с ним в преддвериях храма Духа».

И с этими словами Иисус двинулся прочь от нас.

Конечно же, потом вернулся он. «Навсегда в правителях у нас лишь жалкие глупцы пребудут. И навсегда возжаждут судиями являться пред народом и осуждать людей, приписывая им несовершаемые преступленья.

Сын Захарии еще будет жить со мной в царском доме моем, и будут дни его долги».

Тут он повернулся к ученикам Иоанновым и сказал: «Любой поступок откликается эхом завтрашнего дня. Так и с делами Иоанновыми. Я сам могу оказаться завтрашним днем, эхом тех поступков. Идите же к друзьям моих друзей и расскажите им, что я еще явлюсь им».

И двое тех мужей пошли прочь от нашего стада, и казались они уж куда менее унылы.

Тогда Иисус бросился в траву, раскинул руки, обнимая землю, и вновь пристально всмотрелся в мерцающие лики звезд.

Наступила ночь. Я лёг неподалеку от него, я хотел хотя бы немного отдохнуть, я уже стучал в ворота моего сна, я провалился в его бездну и пробыл там до тех пор, пока Иисус не разбудил меня, пока рассвет не закричал, что вновь пора в дорогу.

Я был странником в Иерусалиме. Я пришел в Священный Город в великий Храм принести жертву пред алтарем, ибо жена моя одарила меня двумя сыновьями во имя продолженья рода моего.

Чуть позже, жертву принеся, стоял я под портиком того Храма, глядя на столпившихся внизу менял и тех, что продавали голубей для жертвоприношения. Стоял и вслушивался в великий шум на дворе Храма.

Внезапно в кругу менял и продавцов голубей появился какой-то странный человек.

Вид его величественен был, а походка стремительна.

В руке держал он веревку из козлиной кожи, для чего она ему не понимал я, как вдруг он начал переворачивать столы менял и бить коробейников, торгующих птицами, веревкой той.

И я услышал слова его, произнесённые голосом громким и полнозвучным: «Отпустите птиц сих в небо, в гнезда их».

Мужчины и женщины бежали пред лицом его, а он надвигался на них, словно вихрь надвигается на холмы песчаные.

Все это произошло в какое-то единое мгновение, и со двора Храма были изгнаны менялы. Только тот человек остался там в одиночестве, а его последователи стояли в отдалении.

Тут я отвернул от него лицо свое и сказал одному из стоявших рядом со мной мужей иерусалимских: «Господин, кто человек сей, что высится в одиночестве гордом, словно второй твой храм?» И собеседник мой нежданный ответил мне: «Это — Иисус из Назарета, пророк, что появился не так давно в Галилее. Здесь, в Иерусалиме, все люди его ненавидят».

И я сказал: «Сердце моё натянуто, словно его веревка, как ни странно, я готов бросить сердце моё ему под ноги».

Иисус повернулся к сподвижникам своим, что терпеливо поджидали его в сторонке. Но прежде чем он достиг их, из Храма вылетели голуби, и один из них опустился на левое плечо пророка, а второй — к ногам. Он же ласково погладил птиц. Затем двинулся к своим товарищам, а голуби следовали за ним, не отставая.

Теперь скажите мне, что за силы таились в нём, позволив совершить ему дерзкое нападенье на менял, и что за силы позволили разогнать сотни мужей и жен? Я знал, что все они люто ненавидели его, но ни один из них не осмелился остановить Галилеянина в тот день. Он ощипал их, словно кур, расчищая себе путь к Храму.

Был ли Богом он? Не знаю. Но разгонять веревкою толпу умел он превосходно.

Однажды на закате Иисус позвал нас в село Беитсадское. Мы были компанией утомленных людей, и марево пути придавливало нас к земле. Мы пришли к большому дому, окруженному тенистым садом, хозяин дома сего как раз стоял в воротах.

И Иисус сказал ему: «Устали эти люди и истерли в кровь ноги свои. Позволь им переночевать в доме твоем. Ночь холодна, а им так нужны тепло и отдых».

Богатый человек отозвался: «Но они не должны спать в доме моём».

Тогда Иисус продолжил увещеванья: «Позволь им хотя бы переночевать в саду твоём».

И человек сей ответствовал: «Нет, они не имеют права переночевать в саду моём».

Тут Иисус повернулся к нам и произнес: «Вот что ожидает всех вас завтра, и вот цена вашего будущего. Все двери закроются пред лицом вашим, и ни в одном саду не найти вам ложе под звездами.

Если ж ваши ноги примирятся с дорогой и последуете вы за мной, найдется для вас чаша и постель, кусок хлеба и вино. Но для сего необходимо почувствовать всем сердцем, что есть моя пустыня.

Пойдемте же отсюда прочь».

А богатый хозяин дома забеспокоился, лицо его омрачилось, и пробормотал он что-то, чего уже не слышал я; и отпрянул он от нас, предпочитая вернуться в сад свой. Мы же последовали вслед за Иисусом по каменистой дороге завтрашнего дня.

Ты спрашиваешь меня относительно чудес, свершённых Иисусом.

Тысячи тысяч лет Солнце и Луна, Земля и все её сестры-планеты собирались в одну прямую линию, и все они даруют нам мгновения завтрашнего дня. И не больше того.

Затем медленно рассеются они и возродятся вновь сквозь тысячи тысяч лет. Здесь нет никакого чуда смены времен года, и ты, и я все ведаем о них. А что ты скажешь о смене времен года в очертаниях личности человека?

В Иисусе элементы нашего тела и наших грёз шли нога в ногу друг с другом. Всё, что было вечно до него, стало бесконечно в нём.

Они говорят, он дал зрение слепцам и ноги парализованным и что он изгнал демонов из безумцев.

Но и прежде слепец, находящийся в темных лабиринтах мыслей, преодолевал тьму пылающе-яркими идеями.

И прежде увянувшие конечности, что ленились, поддавались напору энергии. И прежде демоны, эти самые неугомонные элементы нашей жизни, бывали изгнаны ангелами мира и безмятежности.

Они говорят, он жизнью преодолел смерть. Если ты сможешь сказать мне, что такое смерть, тогда я скажу тебе, что такое жизнь.

Верно, не считаешь чудом ты то, что тысячи тысяч лет сменяют друг друга седая зима и страстная, вечная весна?

Почему бы не происходить тому же в сердце человеческом?

Я говорю сейчас с тобой о чудесах, хотя и мал ничтожно я пред величайшими чудесами, кои происходят в душе человеческой, этой вечной страннице, что осыпает меня пригоршнями золота, что даёт мне надежду на любовь тех, кто ненавидит меня ныне, что протягивает мне сладкие мечты снов моих.

Вот чудеса. И эти чудеса зовутся собственной жизнью человеческой.

Моя душа была слепа, моя душа была парализована. Я был предан на растерзание беспокойнейшим духам, и я умирал.

Но теперь я вижу ясно, я бреду по дороге, гордо распрямив плечи. Я пребываю в мире, и я живу свидетелем моих собственных торопливых часов и дней.

Я не был одним из его последователей. Но я — старый астроном, что побывал в гостях на полях каждого времени года, побывал свидетелем их чудес. И я сейчас существую в сумерках моих времен, но когда-нибудь я разыщу ответ, я разыщу молодость, подобную молодости Иисуса.

Я разыщу вечную молодость времён. Во мне теперь есть знание обретенных видений.

Когда он был с нами, он всматривался в нас и в нашу землю глазами чуда, ибо его глаза не были закрыты вуалью лет, и всё, что видел он, было ясно-ярко, озарённое светом его юности.

Думаю, он знал глубины красоты, ибо вечно удивлялся её проявленьям в мире величественном сем; он стоял на земле, подобно тому как стоял на ней самый первый человек в первый день своего существования. Мы, чувствующие притуплённо, мы всматриваемся в совершенство дневного света и не видим его. Мы наполняем чашу нашего слуха, но не слышим; мы протягиваем руки, но не прикасаемся. Мы идем путём нашим и не знаем целей. Мы не видим пахарей, возвращающихся в сумерках с возделанных полей, мы не слышим флейт пастухов, мы не ласкаем жаркое лето; и наши голодные ноздри не вдыхают аромат влюбленных роз.

Нет, мы не чествуем царя царства сего; не слышим пения арф, струны которых перебирают прекрасные руки; мы не видим ребенка, играющего в нашей оливковой роще души, самого подобного юной оливке. И все слова, что рвутся с наших губ, мы приглушаем и оглушаем.

Воистину мы всматривались, но не видели, вслушивались, но не слышали, мы ели и пили, но не чувствовали сытости. Всё это и отличает нас от Иисуса из Назарета. Его чувства были совершенно иными, а земля у него под ногами всегда была новой землёй.

Укорениться в нём, как укореняется в земле лютик, есть страстное желание попасть на пир к Богу.

Он был бродягой среди нас, и жизнь его была шкурой, покрытой чёрным руном.

Он не бродил тропами нашего Бога, не следовал дорогами совершенства, ему открывались лишь пути бесчинства.

Его детство мятежно, ему отказано в сладком молоке нашей матери природы.

Его юность была бесчинна, казалась она сухой травой, что пылает в ночи.

А когда он стал взрослым мужем, он собственными руками оттолкнул всех нас.

Такие люди зачаты в эру ослабевающей доброты и рождены в нечестивую бурю. И в буре проживают они дни и погибают навсегда.

Ты не помнишь его, мальчишку беспредела, что спорил с нашими учёными мужами и смеялся над их добродетелями?

И ты не помнишь его юности, когда он жил за счет пилы и резца? Он не сопутствовал нашим сыновьям и дочерям в их праздниках. Он предпочитал бродить в одиночестве. И он не возвращал приветствий, что посылались ему, как будто он не был одним из нас.

Я сам однажды повстречал его в поле и поприветствовал юношу, а он лишь улыбнулся, и в его улыбке я обнаружил чванливость и оскорбление.

Не так давно дочь моя с её подружками собирала виноград, и заговорила она с ним, он же даже не ответил ей.

Иисус говорил только в компании тех сборщиков винограда, что были беднее всех, и никогда не обращался с приветствием к моей дочери.

Когда он отказался от своего народа и обратился в бродягу, он превратился в Ничто, в бормотание невнятное. Его голос казался занозой в нашей плоти, а песня его голоса уже давно затихла в нашей памяти.

Он говорил о нас одни лишь гадости, о нас и наших отцах с праотцами. И его язык пронзал мечом гнева нашу незащищенную грудь.

Вот какой был Иисус.

Если бы был он моим сыном, я передал бы его римским легионам в Аравии и попросил бы капитана послать его на передовую в битве, дабы копье врага освободило меня от его наглости.

Но у меня нет сына. И вероятно, я должен быть за это благодарен Богу. Ибо если бы сын мой стал противником своего собственного народа, на мои седые волосы пало б марево стыда. И что тогда я стал бы делать?

Их было две реки, струившихся в сердце Назаретянина: поток родства с Богом, коего называл он Отцом, и поток восторга, который называл он царством не-земным.

А в моём одиночестве я думаю о нём и следую вдоль русла двух сих рек его сердца. На берегу одной из них я встретил мою собственную душу; и однажды душа моя обнищала и пустилась в странствия, а как-то раз обратилась принцессой в садах приречных.

Тогда последовал вторым потоком его сердца я, и на пути своём я встретил нищего, утратившего всё злато. И звался нищий сей улыбкой. А дальше увидал я вора, что ограбил того нищего, и звался он печалью на лице.

Затем услышал я призывный шёпот второй реки, идущий из глубин груди моей, и стал я радостью.

Как-то раз пришел к Иисусу я незадолго до того, как Понтий Пилат и знать иерусалимская подняли руку на него, мы долго разговаривали, и задал я ему вопросов множество. Он отвечал любезно, и когда покинул я его, мне было уж известно, что господин он истинный и Учитель земли нашей.

С тех пор пал наш кедр, но благоухание его не исчезло, и навеки остались корни его в земле.

Он и его друзья расположились в бору сосновом неподалеку от изгороди поля моего, и заговорил он с ними. Я стоял подле забора и прислушивался жадно. Узнал я его: его слава опережала самого пророка на много миль вперед.

Когда Галилеянин закончил говорить, я подошел к нему и предложил: «Господине, бери своих людей, пойдем ко мне, окажешь честь и мне, и крову моему».

А он ласково поглядел на меня и ответил: «Не в день сей, друг мой. Не в день сей».

И были благостны его слова, а голос его окутал меня теплом, подобно одежде в холодной ночи.

Тут он обернулся к друзьям своим и промолвил: «Вот человек, который не считает нас бродягами, а ведь он, уверен я, не встречал нас до дня сего ни разу. Но именно он ожидал нас у порога дома своего.

Истинно говорю вам, в царстве моём не будет чужестранцев и бродяг бездомных. Но пока что наша с вами жизнь в мире этим отлична от жизни других людей. Так признаем же избранность нашу и в избранности сей возлюбим человечество.

Я не требую от вас стать душой на всех единой, будьте многолики, будьте домовиты и бездомны, станьте пахарями и воробьями, что подбирают зернышки в пыли земли сей, будьте щедрыми, последнее даруя, и будьте скаредными, укрывая в сундуках нажитое.

Счастлив тот день, братья, когда лик ваш отразится не только в зеркале сиротливом, но и в лицах иных людей».

Тут он вновь повернулся ко мне и ласково так сказал: «Я говорю всё это и для тебя, ты должен запомнить слова мои».

Тогда я вновь попросил его: «Учитель, неужто не зайдешь ты в дом мой?»

И он ответил: «Я ведаю сердце твоё, и я зайду в дом твой».

Он вновь повернулся к своим ученикам со словами: «Спите спокойно, пусть жилище ваше будет столь же гостеприимно к странникам земли сей».

Его уста были зёрнами спелыми граната, а тень в его глазах была пучиной моря.

И был он нежен, казалось, что большей нежности не встретить уж в мужчине.

В мечтах моих его считала я царём земли, и славила его я непрестанно.

Я б хотела говорить и говорить о лице его, но как осмелюсь?

Оно казалось ночью сумерков, оно казалось днём, дышащим жадно днём.

Это было лицо печали, и это было лицо радости.

И только вспомню я, как вскидывал он руки к небу, а его пальцы казались веточками вяза, — и сердце замирает, как и прежде замирало.

Я помню его умиротворённую вечность. В нём не было метаний. Он сам дорогой был, дорогой всех дорог.

Но когда подле него я находилась и говорила с ним, он был мужчиной, и лицо его являло могущество обладанья. И говорил он мне: «Что хочешь, Мариам?»

Я не хотела отвечать ему, но мои крылья выдавали мои секреты, и я была безумием жарким. И по причине этой никогда я не забуду его света, я не стыжусь безумия жаркого. Я была лишь небом, я одна, когда его пальцы касались складок сердца моего.

Друг мой, кажется тебе, что именно римляне зачали жизнь удовольствий. Ты хочешь управлять землёй удовольствий вместо того, чтобы управлять страной духа.

Ты хочешь покорять народы и быть счастливым.

Но думаешь при этом об армиях, марширующих полем и плывущих на кораблях по морю.

Так как тебе понять Иисуса, странника из Назарета, человека простого и одинокого, что без армий и галер завоевал царство сердца и империю души свободной?

Как тебе понять человека, что бойцом-то не был, но властью обладал великой?

Он не был Богом, он был человеком нашей собственной души, но расцветали в нем розы, и благоуханье их небес достигало; и в его словах раздавался шепот наших собственных уст, а в его голосе мы слышали пение Непостижимого.

Ах, Иисус был человеком и не был Богом, он дал нам наши чудеса и наше изумленье.

Но ты, римлянин, не ведаешь чуда в богах своих, и ни один человек не изумит тебя. Поэтому не понимаешь ты Назаретянина.

Он принадлежал молодости, и он же принадлежал древним временам.

Ты правишь нами в Настоящем, но мы дождемся Другого Дня.

Кто ж ведает, что человек сей сможет нами править в бесконечном Будущем без армий и без кораблей?

Тот, кто следует велениям души, должен пролить кровь, как пролил он свою. А от Рима останется лишь белый скелет скульптурный, выгорающий под солнцем времени.

Мы вынуждены много страдать, ибо нам суждено терпеть и суждено жить. А Рим падёт от жажды.

Даже если Рим, что ныне вершит закон, произнесёт вслух имя его, раздастся лишь шипение змеиное. Змей зависти шипенье.

Ибо ему не нужно легионов, рабов на галерных веслах, чтобы побеждать. Он хотел быть один. И в этом одиночестве его победа.

Когда он вновь вернулся в Иерихон, я разыскал Галилеянина и сказал: «Учитель, завтра сын мой хочет взять себе жену. Прошу тебя я прийти на пир свадебный и оказать нам честь, как ты уже почтил ты свадьбу в Кане Галилейской».

А он ответил: «Истинно, был я однажды гостем на пиру свадебном, но не быть мне гостем на сей раз. Сам я теперь новобрачный».

Я ж сказал: «Умоляю я тебя, Учитель, приди на пир свадебный к сыну моему».

И он улыбнулся, как будто бы с упреком, а затем спросил: «Почему умоляешь меня? У тебя, что вино отсутствует в кувшинах?»

Я отозвался: «Кувшины мои полны, Учитель, и тем не менее молю тебя, приходи на пир свадебный сына моего».

Тут он усмехнулся: «Кто знает? Возможно, я приду. Наверняка приду, коль сердце твоё лежит на алтаре Храма Души Твоей».

На завтрашний день сын мой женился, но Иисус не пришел на пир свадебный. Впрочем, у нас было множество великое гостей, ещё одного и разместить-то было б негде.

Воистину я сам готов приветствовать любого гостя, но хорошо, что больше никто и не пришёл.

Быть может, сердце моё не было брошено на алтарь его, когда я явился к Иисусу с приглашением? Быть может, я желал чудес иных, какие мог творить только он.

Я верю, что ни римляне, ни иудеи не понимали ни самого Иисуса из Назарета, ни его учения, получившего ныне название по имени его.

Римляне убили Галилеянина и тем самым совершили грубейшую ошибку.

Галилеяне сделали его после того Богом и тоже допустили грубейшую ошибку.

Иисус был сердцем человеческим, не богом.

Я плавал по Седьмому морю на корабле и торговал с царями и князьями, дружил с контрабандистами и лукавил на рыночных площадях далеких городов, но никогда я не видал человека, понимавшего душу купеческую лучше Иисуса.

Я слышал, как он рассказывал:

«Один купец решил покинуть пределы страны своей во имя стран далёких. Была у него пара слуг, он дал каждому по пригоршне золота, сказав на прощание: „Как только уеду на чужбину я, должны вы приумножить деньги сии. Менялами станьте и содержите слуг своих в довольстве“.

Спустя год купец вернулся.

Он отыскал двух слуг своих, снабженных золотом его.

Первый слуга сказал: „Учитель, я покупал и продавал и прибыли добился".

И купец ответил: „Прибыль сия должна твоей по праву оставаться, её ты заслужил изрядно. Её тебе оставить будет только справедливо".

Тут выступил вперед другой слуга и заявил: „Хозяин, я боялся утратить ваши деньги; не покупал я и не продавал. Я золото хранил здесь, в этом кошеле".

Купец взял золото и сказал: „Убогость — вера твоя. Торговля меновая и лишения гораздо лучше, чем нежеланье двигаться вперед. Пусть ветер разметает корабли, купец должен научиться возрождаться"».

Когда Иисус рассказывал об этом, разумеется, не думал о купцах он. Всё гораздо хуже: он разоблачал коммерческие тайны.

Кроме того, говорил он часто о дарах земель моих подлунных, таких далёких, что мои путешествия никогда не кончаются.

Нет, молодой Назаретянин не был Богом. Это жалкие его последователи пытались сделать Бога из него.

Говорят, что Иисус был противником и Рима, и Иудеи.

Но я-то думаю, что не был Назаретянин врагом ни отдельно взятых людей, ни народов.

Я слышал, как он говорил: «Птицы небесные на вершинах гор не глупее змей в их мрачных логовах».

Или: «Пусть мертвецы хоронят своих мертвецов. Вы же сами находитесь посреди живых, так парите же высоко».

Я не был одним из его учеников. Но я был одним из многих, кто пошёл затем за ним, пристально вглядываясь в его лицо.

Он смотрел на Рим и на нас, ставших рабами римлян, как отец глядит на детей, играющих в игрушки и ссорящихся меж собой за самую красивую из них. А он смеялся над нами со своей недоступной высоты.

Он был более велик, чем государства и народы.

Он был одиноким, самым одиноким, и был разочарован.

Иисус оплакивал все наши грехи и улыбался всем нашим мятежам.

Мы знали, что в его власти родиться со всеми теми, кто ещё не появился на свет Божий, и приказать прозреть тем, кто не способен видеть мир своими собственными глазами, кто будет жить его видениями.

Иисус был началом нового царства на земле, и царство то никуда не делось после гибели его.

Он был сыном и внуком всех царей, которые созидали царство Духа.

А только царь Духа способен управлять нашей землёй.

Ты веришь в то, что услышишь. Я знаю. Поверь в невысказанное, ибо тишина людям куда ближе истины громких слов.

Ты спрашиваешь об Иисусе, о том, мог ли он избежать своей постыдной казни и спасти последователей своих от гонений.

Отвечаю, он мог избежать решенного им самим, но не сделал этого, не скрылся, подобно волку в ночи.

Он ведал судьбу свою и завтрашний день его верных возлюбленных. Он предсказывал и пророчил, что должно произойти с каждым из нас. Он не искал смерти своей; но уважал смерть, как супруг, заворачивающий саваном земли семя, уважает зиму, весну и осень.

Мы были людьми Галилеи, со склонов ливанских. Наш учитель мог призвать нас отступить в наши земли, жить вместе с его молодостью в наших садах до старости, вслушиваясь в шёпот пробежавших лет.

Ничего не просил он в храме наших поселений, лишь говорил о пророках и о том, что открылось сердцам их!

Не мог разве сказать он: «Теперь иду я на восток, подгоняемый ветром западным», разве не могли слететь слова сии вместе с улыбкой с губ его?

Ах, он сказал: «Ступайте в ваши семьи. Земля сия не говорит со мной. Я должен буду вернуться через тысячи лет. Учите детей ваших моему возвращению».

А ведь мог просто сбежать.

Но он знал, что, создавая веры храм, себя он должен положить как краеугольный камень, а нас раствором скрепляющим сделать во имя славы.

Ведал Иисус, что соки, текущие в стволе его веры, напитать других должны, и пролил кровь свою на землю.

Казнь и смерть есть Открытие. Смерть Иисуса стала Открытием его жизни.

Он ускользнул от вас и от его противников, а вы хотите быть победителями земли сей. Если б свершилось это, он бы не ускользнул от вас в смерть.

Только он желал отдать всё всем.

Ах, Иисус мог убежать от врагов своих и жить до глубокой старости. Но он знал о круговращении времени и желал спеть свою песню.

А теперь ты спрашиваешь, кто действительно, на самом деле, убил Иисуса — римляне или священнослужители иерусалимские?

Римляне не убивали его, и священнослужителей не заклеймить убийцами. Вся земля оказала ему честь на той горе смерти. Честь оказала смертью.

В один из дней возлюбленная моя и я плыли по озеру сияющей воды. И холмы ливанские окружали нас приветно.

Мы двигались подле плакучих ив, и отражения плакучих ив, казалось, окружали нас со всех сторон.

Когда же привязал я лодку к дубу, возлюбленная моя взялась за лютню и запела:

Да, мне доводилось слышать его разговоры. В принципе, он всякий раз говорил об одном и том же. Но я восхищался им как человеком до некоторой степени чем-то большим, чем простой лидер. Иногда он проповедовал нечто, что выходило за рамки моих симпатий, возможно, даже нечто, что было выше моего разума.

И я не хотел бы, чтобы сей человек проповедовал нечто и обо мне.

Я могу описать его голос и его жесты, но не содержание его речей. Он очаровывал меня, но никогда не мог убедить, ибо он тоже был неясен, отстранен и невразумителен, как и волшебные слова его.

Я знавал других людей, симпатизировавших ему. Они никогда не отличались постоянностью или последовательностью. И вроде бы говорили принципиальные слова, влетавшие вам в уши, но никогда не затрагивавшие вашего сердца.

Что за жалость, что его противники ополчились на него и преследовали просто исступлённо. Не было в том никакой необходимости. Я думаю, их нападки только укрепляли его авторитет среди бедноты. Птицу никто не будет жалеть, пока какой-нибудь глупец не подрежет ей крылья.

Мне не знакомы его противники, однако я уверен, что в их страхе перед безобидным человеком они одолжили ему силу и сделали его опасным.

Этот человек, что заполнил ваш день и преследует вашу ночь, вызывает у меня отвращение. Однако вам хотелось бы наскучить моим глазам изречениями его, а моему уму — его деяниями.

Я устал от его слов и от всего того, что совершил он. Имя его оскорбляет меня, как и имя его родины. Я ничего не хочу знать о нем.

Почему вы делаете пророка из человека, что был сплошной лишь тенью? Почему ищите башни на зыбкой песчаной дюне? Я презираю не эхо в долинах, не тень от солнца, просто не хочу я обратиться в его отражение в ваших глазах, в шум его речей в ваших головах. Ведь что такое сказал сей Иисус? Что мудрого сделал он, чего не совершил Гамалиель? Чем отличился он? О чем прозвенели цимбалы его жизни?

Я слыхал эхо пещер в молчащих долинах, и я вглядывался в длинные тени от солнца, но я никогда не слыхал эха песен этого человека в других сердцах, не видел тени этого как бы блистательного пророка.

Что сказал сей человек, чего не сказало бы молчание Исаии? Что спел он лучше, чем пел Давид? И что свершил он более мудрого, чем Соломон когда-то?

Он был всего лишь слабым лучиком света из Галилеи, не способным ни согреть, ни обжечь.

Умоляю вас, не утруждайте слух мой словами его или его деяниями. Моё сердце переполнено пророками древности, и ему было бы там слишком тесно.

Ты хочешь поговорить со мною об Иисусе, но как могу я соблазнить песнь страсти?

В любое время дня Иисус ведал об Отце. Он был окутан им как облаком и в тени от облака сего оберегал всю землю. Он видел лицо Отца, отражающегося в тишине прудов, и часто закрывал глаза он, вглядываясь сердцем в Глаза Святые.

Ночь говорила с ним голосом Отца, и в одиночестве он слышал ангелов господних, призывавших его. И когда он утихал во сне, он слышал шёпот небес в грезах своих.

Он часто бывал счастлив с нами и называл нас братьями.

Иисус был первым Словом, назвавшим нас братьями своими, хотя мы были только звуком неясным, изданным трубами Сегодняшнего Дня.

Ты спрашиваешь, почему зову его я первым Словом?

Слушай, и я отвечу:

В начале начал Бог двигался в тиши, и от его безмерности родились земля немая и года времена.

Затем Бог движение своё продолжил, и жизнь продолжилась.

Тогда заговорил Бог, и слова его стали человеком, а человек был духом, одухотворенной Божьим Духом плотью.

И когда заговорил Бог, первым его словом стал Христос, и слово сие было великолепно. И когда Иисус из Назарета явился на землю, первое Слово было произнесено меж нами, и песня стала плотью и кровью.

Иисус Помазанник был первым Словом бога, произнесенным человеком.

Мы все сыны и дочери Духа Небесного, но Помазанник был первенцем Его, первенцем, жившим в теле Иисуса Назарета, и бродил он меж нас, и славили его мы.

Всё то, что говорю я, не понять тебе одним лишь разумом. Разум взвешен и измерен, но дух охватывает сердцем жизнь и обнимает тайны, дух — безграничен.

Ветер может нежно овевать человека и задувать жестоко, а озеро неистовствовать и уставать, но сердца жизнь есть сфера тишины и безмятежности, и звезда, что сияет на небе, пребудет там навечно.

С тех пор как привели его ко мне, моя жена говорит о нём постоянно, но я не обращаю на неё никакого внимания.

Моя жена — законченная фантазёрка. Как и многие римлянки её положения, она обожает восточные обряды и ритуалы. А эти культы весьма опасны для Империи; и если бабы начинают с их помощью латать заплаты в сердце, получается только хуже.

Египет погиб, когда гиксосы из Аравии приволокли в него одного-единственного бога своих пустынь. И Греция была побеждена и пала во прах, когда Астарта и семь её прислужниц явились в её пределы с Сирийского побережья.

Что касается Иисуса, я никогда не видел этого человека прежде. Он был послан ко мне как преступный злодей, как враг своего собственного народа, а значит, и Рима.

Его привели в Зал Судей, связанного и избитого. Я заседал в тот день в том Зале, и он пал мне в ноги; тут же вскочил, распрямил истерзанные плечи и гордо вскинул голову.

А я до сих пор не могу постичь, что произошло со мной в тот самый момент: это было внезапной страстью, нежеланной мыслью — подняться и пасть ему в ноги.

Я чувствовал себя так, как если бы сам Цезарь вошел в Зал Судей, этот более великий человек, чем сам великий Рим.

Зачарованность моя продлилась еще какое-то мгновение. А потом я увидел простого человека, обвиненного в измене собственному народу. Я же был правителем этого народа и его судьёй.

Я взялся допрашивать его, но он так и не пожелал ответить. Все только глядел на меня, в меня. И в его взгляде плескалась жалость, как если бы это он был правителем моего народа и его судьёй. Моим судьёй.

Он оставался тих, спокоен, и тишина его глядела на меня, в меня, вместе с жалостью, что плескалась в его глазах.

И я вышел на дворцовые ступени, и когда народ воззрился на меня, прекратив свой мерзкий крик, спросил: «Что хотите вы сделать с этим человеком?»

Они заорали как в одну глотку: «Мы хотим распять его. Он — наш враг и враг Рима. Распять! Распять!!! Распя-я-ять!!!»

А кое-кто закричал: «Разве не он говорил, что хочет разрушить Храм? И не он ли был тем, кто заявлял, что из рода царей он? Мы не хотим никакого царя, кроме Цезаря!»

Я вернулся в Зал Судей и увидел его — спокойно стоящего в одиночестве.

И тут я вспомнил, что говорил мне один философ-грек: «Томящийся одиночеством человек — всегда сильный человек». В этот момент Назареянин был более велик, чем весь его народ.

Но я не чувствовал к нему никакого сострадания. Он был по ту сторону моего милосердия.

Я спросил его: «Ты ли царь Иудейский?»

Но он не сказал мне ни слова.

И я вновь спросил его: «Не ты ли говорил, что есть царь Иудейский?»

И тут он взглянул на меня.

А затем ответил негромко: «Ты сам назвал меня царем. Возможно, для этого конца я был рожден, придя на землю свидетелем Истины?»

И этот человек говорит об истине!

В нетерпении я произнес вслух предназначенные лишь мне слова, мне, не ему: «А что такое истина? И что такое эта истина, если невиновный попадает в руки палачей по оговору?»

Сей Иисус ответил с силой, коей я и не ожидал увидеть в нем: «Никто еще не правил миром, руководствуясь словами божьими и истиной».

Я запомнил его слова. «Так ты — Бог?»

И он ответил: «Если ты так считаешь, истина слишком далека от тебя».

Да что такое — бог и что такое — истина, если я во имя государства, радея за блага его, ради его древних обычаев, посылаю на смерть невиновного человека?!

Ни люди, ни нация, ни Империя никогда не держались истины на пути самосозидания.

И я вновь спросил его: «Так ты ли — царь Иудейский?»

И он ответил: «Ты сам сказал это. Я покорил мир в сей час».

И этот короткий ответ был самым непристойным из всего, что он сказал, потому что только Рим покорял мир.

До нас доносились крики народа, теперь галдеж был куда сильнее прежнего. И я сошел со своего места судьи и приказал ему: «Следуй за мной».

И я вновь вышел на дворцовые ступени, теперь он стоял позади меня. Когда народ увидел его, людишки взревели угрожающе. И в реве их я различил: «Распять его, распять его, распя-я-ять!»

Тогда я уступил его священнослужителю, а тот вновь уступил его мне. И я сказал: «Делайте с этим человеком то, что считаете нужным. И коли понадобится, берите солдат Рима для его охраны».

Они взяли его, а я приказал прибить к его кресту табличку «Иисус Назарет — царь Иудейский». Вместо «Иисус Назарет — царь мира».

Человек сей был раздет и порот, и распят.

Хотели ведь спасти его, отдав под мою власть, но желание спасать его — одна из причин возможного восстания. Невмешательство в религиозные колебания покорённого народа — дело достойное и мудрое, похвальное для прокуратора Римской провинции.

Я думал в тот час, что человек сей был чем-то гораздо большим, нежели обычный возмутитель спокойствия. Я приказал сделать не то, что мне хотелось бы, но я пошёл на это ради Рима. В некоторой степени.

Прошло время, мы уехали в Сирию, и с того дня моя жена превратилась в плакальщицу печали. Когда-нибудь она успокоится в своём саду. Сейчас же я вижу трагедию, которую отражает её профиль. Я много говорил с ней об Иисусе, а она разнесла другим римским бабам.

Когда-нибудь тот человек, посланный мною на казнь, вернётся из мира теней и войдет в мой одинокий дом.

И тогда я вновь и вновь буду спрашивать его о том, что есть истина и что не есть истина.

Возможно, тогда сирийцы покорятся нам в тихий час ночи?

Хотя навряд ли, навряд ли.

Ради Рима следует вновь восторжествовать над ночными химерами наших жён.

Противники Иисуса говорят, что он адресовал свои высказывания рабам и изгнанникам, желавшим выступать против господ своих. Они говорят, что по этой причине он был столь низко оценен. Но давайте рассмотрим более внимательно последователей Иисуса и его руководителей.

Вначале он выбирал себе в компаньоны немногочисленных людей из северных земель, и они были свободными гражданами страны своей. Они были сильны телом и храбры духом.

Думаешь, такие люди могли быть рабами или изгнанниками?

А ты думаешь, что гордые князья ливийские и армянские забыли место своё, признавая Иисуса пророком божьим?

Или ты думаешь, что высокорожденные мужи и жены Антиохии и Византии, Афин и Рима согласились бы присоединить голоса свои к голосам рабов?

Нет, Назареянин не был учителем рабов, никогда не был учителем рабов. И никогда никого не настраивал друг против друга.

Он был человеком среди людей, потоком синей песни страсти и души.

Если благородство сравнивать с защитой и бережным отношением к близким, то он был благороднейшим из всех людей. Если свободу соразмерять мыслями, словами и поступками, он был свободнейшим из всех людей. Если высокородное положение сравнить с любовью, нежностью и милосердием, он был самым высокорожденным из всех людей.

Не забывай, что только сила и быстрота должны покорять народы и обретать почести, а то, что Иисус был коронован любящими его, знали даже его противники.

Теперь он коронуется каждый день даже жрецами Артемиды в тайных местах их храмов.

В тот вечер Иисус попал в тюрьму, что располагалась в башне Давида. А мы побрели вслед за ним.

Внезапно он остановился, его поволокли, а он хватался за камни тюремной стены. И кричал:

«Братья моих старых дней, моё сердце бьется вместе с вашими сердцами в едином ритме. Оставайтесь свободны в свободе моей и ступайте со мной и моими товарищами.

Вы будете заточены, но помните, вы не одни. Многие из заточенных двинутся дорогой вашей. Их крылья не оперились ещё и не окрепли, но помните, павлины хоть и имеют красивые крылья летать не могут.

Братья моих проходящих дней, очень скоро я найду вас вновь в долинах ваших.

Братья дней сих, погруженные в дни мои, вы вновь поплывете по реке чувств ваших. Поверьте, я тоже поплыву той рекой.

Возможно, очень скоро я буду с вами вместе, разорвав цепь отношений с законом.

Братья дней, что не пройдут никогда, эти стены падут, и камни их развеет ветер, и вновь вы станете свободны в свободе моих новых дней».

Вот что говорил Иисус, а его тащили в узилище башни Давида.

Горечь смерти куда меньше горечи жизни без него. Дни стали молчаливы, они сотворили тишину, когда умолк он. Только память моя, словно эхо повторяет слова его. Но не слышно его голоса.

Однажды я слышал, как сказал он: «Ступайте вперед в устремлениях ваших, ступайте в поля и садитесь там, и услышите вы, как холмы переговариваются с солнцем. Они не плетут тканей для одеяний, не взращивают деревьев и камней, не сбирают на строительство домов и храмов. Нет, холмы поют».

Он, создавший в ночи абсолютный свет, близок им, и роса его милости лежит на их лепестках.

Не вы ли тщитесь попасть под опеку его, того, что никогда не утомится и не успокоится.

А в другой раз я услышал, как он сказал: «Птицы небесные засчитаны в хранилищах Отца вашего, да и всякий волос на голове вашей тоже пронумерован там. Не должно птице стать пищей лучника, и не должно волосу пасть с главы вашей без Его на то ведома».

А однажды он сказал: «Я слышал шёпот сердец ваших: „Наш Бог должен быть более милосердным с нами, детьми Авраамовыми". Но вижу я средь вас хозяев виноградников, тех, что бранят тружеников праведных по утрам, и тех, что кричат на слуг усталых на закате солнца, отваживаясь на великую несправедливость и взывая о милосердии при этом.

Отец мой открывает врата своих владений при стуке вежливом и почтительном, а криков он не терпит. Его уши любовь услаждает пеньем мелодичным, для ненависти глух он».

Как-то я слышал, как сказал Иисус: «Помните: вором человек становится по великой беде и нужде, лжецом — в опасности; охотником за жизнями людскими становится тот, кто охотится на ваши ночи, это охотник самой Тьмы. Я же стану Сочувствующим всем вам».

А однажды я последовал за ним на площадь базарную Иерусалима, как следовали за ним покорно и все остальные товарищи его. И он рассказал нам притчу о сыне-моте и притчу о купце, который распродал все добро своё и купил жемчужину бесценную.

И вот во время его речи фарисеи привели толпой женщину, кою обвиняли в блудодействе. И обратились они к Иисусу: «Она осквернила клятву верности мужу и была взята на месте преступленья».

Он пристально всмотрелся в неё, а затем положил руку на чело её и заглянул в глаза.

Затем уж повернулся к тем людям, что привели её к нему, долго смотрел на них, наклонился к земле и пальцем начал что-то писать в пыли.

Он выписывал имя каждого из них и рядом с именем записывал какой-нибудь грех, свершенный тем или иным из фарисеев.

И пока писал он, разбегались обвинители по проулкам, в страхе и стыде пытаясь скрыться от него.

Когда закончил он писать, рядом с ним остались только та женщина да наше стадо.

Он вновь всмотрелся в ее глаза и сказал: «Ты любила чрезмерно. Они, приведшие тебя сюда, любили слишком мало. Но именно они угодили в ловушку.

А сейчас ступай с миром.

Никто из тех, кто находится здесь, не смеет судить тебя».

Я же поразился тому, что сказал он, ведь за ним-то никаких грехов не числилось.

Долго размышлял я над событиями дня того и понял, что только чистое сердце прощает жажду, разыгравшуюся у пригубивших мертвой воды греха.

И только оступившийся однажды может протянуть руку упавшему сейчас.

И вновь, и вновь я буду повторять, горше смерти горькой жизнь без него.

Он со злом говорил о богатых людях. И вот однажды я обратился к нему с вопросом; «Господин, что я должен сделать ради обретенья спокойствия душевного?»

И он всерьез предложил мне отдать всё имущество бедноте и следовать за ним.

Но у него-то у самого никогда ничего не было; по этой-то причине он не ведал уверенности и свободы, что дарует людям только богатство, неведомы ему были ни достоинство, ни самоуважение, давно уже утерянное им в дороге.

В доме моём живут невольники и прочая прислуга; некоторые из них работают в моих рощах и на виноградниках, а некоторые командуют моими кораблями на дальних островах морских.

И вот теперь я должен поверить ему, обязан отдать всё моё имущество голодранцам, и что же тогда произойдет с моими рабами и моими слугами, с жёнами их и детьми? Они тоже превратятся в нищих на улицах города или в попрошаек в галереях Храма.

Нет, добрый человек сей никак не постигает секрета обладания чем-либо или кем-либо. Потому-то он и его последователи живут щедротами людей достойных. И он думает, что все люди должны жить подобным образом.

Это, конечно, противоречиво и загадочно: богатые люди должны раздарить всё свое богатство бедноте, а голытьба должна обрести дома — полные чаши и бездельничать, богатея?

Что же получается, богатым людям придётся прислуживать своим же бывшим слугам, когда наступит на земле царство его босоногой милости?

Муравей, что запасает себе пропитание на зиму, куда мудрее, нежели кузнечик, что поет весь день напролет и голодает.

В прошлый саббат один из его последователей сказал на площади базарной: «Преддверия небес, куда Иисус может уйти свободно, порога небес, который легко перешагнут его сандалии, другой человек, богатый и именитый, уже не переступит».

Но я спрашиваю, порог какого дома честного труженика смогут сейчас перешагнуть сандалии этого скитальца? Он сам никогда не имел ни дома, ни порога, да и сандалий, в общем, тоже.

Однажды я много разговаривал с ним.

Бог дал мне голос и обжёг губы невыговоренной мыслью.

И, недостойный, я наполнен словом, я вызываю моё сердце на дуэль с губами. Иисус любил меня, я сам не знаю почему.

А я любил его по той простой причине, что быстро проникал он в душу мне, поднимая её до высот заоблачных, заставляя её петь, арфе подобно.

Любовь есть священная мистерия.

Тот, кто любит, вечно бессловесен.

Тот же, кто обделён любовью, возможно, сердцем обделён.

Иисус призвал меня и брата моего, когда работали мы в поле.

Я был молод тогда, и только голос прошедшего звучит в душе моей с тех пор.

Его голос и звуки труб гласа его покончили с моей работой и породили страсть мою.

А затем брели мы к солнцу и поклонялись прелести часа.

Способен ли ты услышать в грезах твоих голос, что есть только восторг?

Он призвал меня, и следовал ему я. То, что я вернулся в дом моего отца, было лишь предлогом.

И сказал я матери моей: «Иисус из Назарета хочет взять меня с собой».

И ответила она: «Ступай его путем, сын мой, он станет тебе братом».

И я сопутствовал ему.

Его благоуханье призывало меня и руководило мной.

Любовь есть благословенное причастие, мираж и издевательство одновременно. Когда она приходит, наступает немота.

А когда призывает сердце вспомнить о любви, в человеке воцаряется божественная тишина.

Как-то раз в Капернауме мой господин и учитель сказал:

«Сосед ваш — ваша душа вторая, пребывающая за стеной дома и забором сада. Осознающая, что стены могут рухнуть.

Тот мудр из вас, кто ведает, что сосед есть ваша лучшая душа, что носит чужое тело! Поймите, что ваша любовь должна распространяться и на соседа.

Он тоже есть манифестация Великого Духа, неведомого вам.

Сосед ваш есть зеркало, в котором вы отражаетесь.

Сосед ваш поле есть, на котором всходы надежд ваших зеленью прорастают и над которым веют ветра желаний ваших и снов.

Я желаю вам любить соседей ваших, как я люблю всех вас».

Тогда я спросил его: «Как я могу любить соседа, что меня не любит и домогается имущества моего? И желает украсть всё?»

И Иисус ответил: «Когда б ты был пахарем и слуга больной твой посеял зерно за тебя, остановился б ты и наблюдал спокойно и бросил бы его погибнуть на меже от боли?»

Как сказал мне это Иисус, я устыдился и умолк. Но я умолк не из боязни, он был со мною всегда ласков.

Я не любил его, хотя ненавидеть не мог.

Я не прислушивался к словам его, не слышал песни его голоса; ибо голос тот раздражал мой слух.

Всё, что говорил он, было неясно разуму моему. Только музыка была ясна для слуха. Меня не интересовало, что говорили о его учении другие, сам-то я не знал всего того, что ведал он. В одном лишь я уверен, что он не был противником всей Иудеи.

Ты позабудешь тех, с кем веселилась, но никогда того, с кем ты рыдала.

Признание Сына Человеческого

Я знала Марию, мать Иисуса, ещё до того, как стала она женой Иосифа Плотника.

В те дни глазам Марии представали виденья, слышала она голоса, беседовала она о властителе небесном, навещавшем сны её.

И народ Назарета осторожничал в общении с нею, сторонились назаретяне общества её.

Я считала её старше, хотя была Мария молода, её весна ещё не отцвела.

В то время её и предназначили Иосифу Плотнику.

Когда вынашивала Мария Иисуса, часто бродила она меж холмов и возвращалась в сумерки со счастливым блеском в глазах.

А когда Иисус появился на свет, я слыхала, что сказала Мария матери своей: «Я только дерево чернослива. Вы видите теперь плод древа сего». Марфа-повитуха тоже слышала её слова. Через три дня я пришла к ней. В её глазах искрилось чудо, грудь её вздымалась, а руки обнимали первенца подобно раковине, что оберегает драгоценную жемчужину.

Мы все любили малыша Марии, мы ночей над ним не спали, ибо трепетным он был, казалось, это жизнь сама трепещет.

Прошёл год, он сделался смешливым мальчишкой, вершившим маленькие свои проказы. Никто из нас не знал, что будет он вечно первым в народе нашем.

Он играл с другими детьми с гораздо меньшим удовольствием, чем они с ним.

Когда исполнилось ему двенадцать, однажды повстречал он слепца и вывел его на путь прямой.

И в благодарность слепец спросил его: «Ты кто, малыш?»

И отрок ответил: «Я — не малыш. Я — Иисус».

Тогда слепец поинтересовался: «А кто отец твой?»

И мальчик ответил: «Бог — мне отец».

Слепец расхохотался и заметил: «Хорошо сказано, мой мальчик. А кто мать твоя?»

Иисус ответил: «Я не твой мальчик. А мать моя — земля».

Тогда слепец не выдержал и пошутил: «Ну, мне всё теперь понятно. Меня вывел на дорогу Сын Бога и Земли».

И Иисус ответил: «Я б хотел вести тебя туда, куда идешь ты, и глаза б мои сопутствовали ногам твоим».

Когда исполнилось ему уж девятнадцать, он сделался и миловиден, и силен, а глаза его казались медом, наполненные изумленьем чистым перед днем.

Он хотел бродить в полях один, а наши взоры следовали за Иисусом, глаза всех женщин Назарета. Но были далеки мы от него.

Любовь всегда есть вечная даль красоты.

В те годы проповедовал он в храмах и садах галилейских. И Мария следовала за ним, вслушиваясь в слова его, что подобны были песням её собственного сердца. Но когда он и те, что любили его, отправились в Иерусалим, она не пожелала сопровождать его.

Ведь мы, жители северных земель, часто подвергаемся издевательствам на улицах иерусалимских, когда несем нашу открытую душу в храм.

А Мария тоже была гордым плодом своей земли.

Иисус же частенько наведывался в другие страны к востоку и западу от нас. Мы не знали, в каких землях бродит он, однако наши сердца следовали за ним неустанно.

Но Мария всегда ждала его у порога, и каждый вечер глаза её впитывали путь, торопя его возвращение домой.

Когда он возвратился, она сказала нам: «Он так же безграничен, сын мой, как пути земные, и так же красноречив с моим молчащим сердцем. Так должна ли я что-то требовать от него?»

Верила ли она в то, что говорил он? Или это все казалось ей далеким, словно вершины гор?

Она знала природу людей, но он-то был её сыном, и по причине сей она не отваживалась познать его.

И в один из дней, когда Иисус отправился на озеро к рыбарям, она сказала мне: «Что за человек пожелал столь беспокойных метаний по земле, и кто сей человек, что стремится звезд достичь?

Мой сын и есть сие стремление. Он есть стремление всех нас добраться до звезды.

Как смею называть его я сыном? Возможно, Бог простит меня. Но в сердце моём я желаю быть его матерью».

Теперь, когда столь много говорят о Марии и сыне её Иисусе, ничто не дрогнет в вере моей, и я по-прежнему буду рассказывать обо всём, что видела и слышала.

Это было в юное время года, когда анемоны покрыли холмы цветастым одеялом. Тогда Иисус призвал своих учеников: «Пойдемте в Иерусалим со мной, пора нам стать очевидцами молвы об агнце для креста Случая».

В тот же самый день Мария пришла к дверям дома моего и сказала: «Он отправляется в Священный Город. Хочешь ли пойти с ним вместе и следовать за ним со мной и другими женщинами?»

И мы отправились с Марией в дальний путь, с Марией и её сыном достигли мы Иерусалима. И тогда компания мужей и жён встретила в воротах града нас, ибо шедший впереди Иисуса вестник оповещал всех любящих его о прибытии учителя.

Но спустя ночь Иисус с его мужами покинул Иерусалим.

Мы расположились в Вифании.

И Мария была с нами, когда вернулся он.

А в четверг он был схвачен и помещен в темницу.

И когда мы услышали, что он в узилище, Мария не проронила ни слова, но по её глазам мы прочитали всю степень отчаяния материнского. В её глазах умирала радость, что жила в Назарете.

Она не плакала. Она двигалась меж нами, подобно привидению матери, что оплакивает призрак сына своего.

Слышали ли вы пение дрозда, чьё гнездо погибло в бурю?

Видели ли вы женщину, чья израненная грудь не издает ни стона?

Две субботы моё сердце казалось камнем в груди.

А потом я пошла к Марии.

Когда вошла я в дом её, она сидела тихо за своим ткацким станком, но не ткала. Просто смотрела в небо над Назаретом.

И я сказала ей: «Здравствуй, Мария».

Она же протянула мне навстречу руки и промолвила: «Проходи же и садись рядом со мной, давай посмотрим, как проливает солнце кровь на холмы».

Я села подле на скамью, и мы всмотрелись в окно, наблюдая за превращениями, творящимися в западном небе.

Через какое-то мгновение Мария сказала; «Я удивляюсь, кто ж смог распять само солнце?»

Тут я отозвалась: «Я пришла к тебе удобства ради. Мой сын меня покинул во имя моря, и осталась в доме я моём одна».

Вздохнула Мария; «Хотела б я даровать тебе радость, да как смогу?»

И я призналась: «Если только ты захочешь поговорить со мной о сыне твоём, мне будет хорошо».

Мария улыбнулась мне, погладила меня рукою по плечу и сказала: «Я поговорю с тобою о нём».

Она говорили долго обо всём том, что в ней творилось.

А напоследок сказала мне: «Мой сын странник по морям. Почему ж не хочешь ты поверить сыну твоему, как верю я?

Женщина должна всегда баюкать жизнь. Мы — море. В этом наша радость».

Так говорила мне Мария.

Я покинула её и пошла в дом мой, и свет дня был мне дарован вновь.

Они говорили, что он был вульгарен, дескать, обычный потомок обычного семени, человек неуклюжий и невыдержанный.

Они говорили, что только ветер причёсывает волосы его и только дождь приводит одежду его и тело в порядок.

Они считали его безумным, и они же приписывали все слова его о добре дьяволу.

Даже здравый человек способен отчаяться, услышав о себе такое.

Он пел песню, и никто не смеет арестовывать мелодию. Её следует передавать дальше от поколения к поколению, её следует возвести в сферы Памяти губ.

Он был чужим. Эх, он был чужим, странником на пути к Храму, гостем, что стучится в наши двери, гостем далекой страны. И поэтому-то не нашел он гостеприимного хозяина и занял особое место в жизни: место на кресте. Крест стал домом его счастья.

Когда наш возлюбленный умер, всё человечество умерло, и всё утихло в серой тишине. Ибо восток покрыли сумерки, и буря обрушилась, круша живое, на землю осиротевшую. Глаза небес открылись на мгновенье и закрылись, кровь из них струилась, подобно той, что вытекала из ран рук и ног его.

Я тоже умер. Но в глубине забвенья моего я слышал его голос: «Отец прощает тем, что не ведают, что творят они».

И голос его оживил мой умирающий дух, и я вернулся к стаду человеческому. Открыл глаза и увидал его белое тело, висящее в укрытье облаков, и его слова, что слышал я, внезапно форму обрели и стали новым человеком. И я уж больше не печалился и слез не лил.

Кто будет опечален озером, что вуалью лицо укрыло, или горой, что смеется над солнцем?

И ты, и я — все мы будем возрождаться вновь и вновь.

И я теперь иду в дом мой и, восторженным нищим, вхожу в двери.

Иисус был терпелив с тупицами и глупцами, как терпелива зима с весной.

Он был терпелив и казался горой под обжигающими порывами ветра.

Он отвечал доброжелательно на грубые допросы врагов его.

Он мог быть тих в спорах и диспутах, ибо был он строг к себе и не только строгим мог быть, но и сдержанным.

Но Иисус бывал нетерпелив, бывал несдержан.

Он не терпел лицемеров.

Он не выносил ни коварных людей, ни жонглёров словами.

И он никем не желал манипулировать.

Он был нетерпелив с теми, кто не верил в свет, живя в тени; и с теми, кто убивал песню неба в собственном сердце.

Он был нетерпелив с теми, кто рассчитывал и взвешивал дни и ночи, не веря снам своим.

Иисус был терпелив.

Однако он мог быть нетерпимым.

Он хотел сотворить из вас клочок бумаги для записей мыслей своих, вы дарили годы его ткацкому станку на лён размышлений.

Но он не хотел ничего разорвать из созданного его душой.

Иуда пришёл в дом мой в пятницу, как только всё это произошло; он с силой постучал в дверь дома моего.

Когда ж вошел он, я в изумлении неприкрытом на него уставился во все глаза — его лицо было цвета пепла. Руки его трепетали подобно листочкам на ветру, а одежда была изорвана, как если бы пробирался он сквозь бурную горную реку. Чувствовалось, что в душе его безраздельно царит великая буря.

Он взглянул на меня, вокруг глаз залегла чернота, а глаза казались промокшими от крови.

И сказал Иуда: «Сегодня я освободил Иисуса из Назарета от его противников и… от моих противников тоже».

Тут Иуда принялся заламывать руки и восклицать: «Иисус говорил, что он победит всех своих врагов и врагов нашего народа. И я поверил ему, я последовал за ним.

Первым он кричал нам, подавал надежды на царство, могущественное и безбрежное, и в нашей вере мы искали его благосклонности, мечтая о власти почётной при его царском дворе.

Мы мнили себя князьями, подобными римской знати. А Иисус много говорил о царстве своём, и думал я, что он предпочтёт меня в вожди колесниц его, в вожди воинства его. И последовал я вслед за ним добровольно.

Но вскоре обнаружил я, что не найдём мы ни царства, о котором распинался Иисус, ни Рим не одолеем. Его царство было царством сердца. Я слушал разговоры о любви и милосердии, разговоры о всепрощении, и продажные женщины слушали их на пару со мной с радостью. Мое сердце наполнялось горечью, и я ожесточился.

Мой обещанный царь Иудейский оказался вдруг обманщиком-флейтистом, утешающим умы бродяг и проходимцев.

Я любил его, как, впрочем, и другие мои сородичи. Я поклонялся ему в надежде избавления от ига иноплеменников. Но когда он не издал ни слова, рукой не шевельнул во имя нашего освобождения от ярма того, более того, когда он взялся помогать цезарю в Кесарии, тогда отчаялся я и умерли мои надежды в агонии ужасной боли. И я сказал себе: „Он — тот, кто убил мои надежды, стал убийцей. А для меня мои надежды и ожидания куда дороже, чем жизнь какого-то там человека"».

Тут Иуда заскрипел зубами и опустил глаза долу. И когда заговорил он вновь, словами его стало следующее признанье: «Я освободил его. И он распят сегодня был… Даже на кресте погибнув, он погиб царем. Он умер в буре избавленья, подобно многим людям, жившим по ту сторону савана и камня.

И всё то время, что умирал он, Иисус казался по-царски любезен и доброжелателен. Его сердце было полно жалостью. Он ощущал жалость даже ко мне, ко мне, своему избавителю от жизни».

И тут я не выдержал, вмешался: «Иуда, ты могиле предал человека по ошибке».

На что Иуда ответил: «Но он умер царём. Так почему же он не мог жить царем?»

И я упрямо повторил вновь: «Ты совершил преступную ошибку».

Он рухнул на скамью, сделавшись вдруг тише камня.

Я же метался по комнате и повторял: «Ты совершил великий грех».

Но Иуда не произнёс ни слова. Он оставался тишиной, землёй, впавшей в немоту.

Спустя какое-то время он поднялся, повернулся ко мне лицом и даже показался мне чуть выше обычного. И когда заговорил он, голос его звучал песней треснувшего сосуда. И сказал он: «Не было греха в моём сердце. Этой ночью я увижу царство его воочию, и встану в его присутствии, и вымолю прощение.

Он умер царём. А я умру преступником. Но сердцу моему ведомо, что он простит меня».

Промолвив слова такие, он запахнул изорванный свой плащ и заметил горько: «Просто замечательно, что я пришел к тебе сей ночью, хоть и принес тебе тревогу. Так ты простишь меня?

Скажешь ли ты сыну своему и сыну сына своего: „Иуда Искариот избавил Иисуса Назаретянина от врагов его, ибо верил, что Иисус врагом был собственного народа?"

И скажешь ли, что Иуда в тот же самый день своей великой ошибки последовал вслед за Царём к его престолу, избавив собственную душу от тела осужденного?

Я скажу ему, моему царю, что кровь моя оросила дерн, а моя искалеченная душа освободилась».

Тут Иуда вновь поник головой и вскрикнул: «О Боже, чьё имя страшное не слетело с губ его, коснись же пальцами своими смерти израненной, что убьёт меня твоею бурей, огнем, который света не даёт!

Почему позволил умереть ты Галилеянина чувствам во имя земель неведомых и бросил мне на плечи груз греха, от коего и убежать нельзя, и примириться сердцем? И кто же сей человек Иуда, руки которого в крови по локоть?

Дай мне руку, подбрось меня к нему в старой одежонке и лохмотьях.

Помоги мне свершить это сегодня вечером.

И позволь мне вновь встать по ту сторону непроницаемой стены.

Я устал от бескрылой свободы. От этой воли в темнице.

Я прольюсь в речку слёз, что втекает в океан горечи. Я буду человеком вашего милосердия, что стучится в ворота сердца Иисуса».

Сказав все это, Иуда распахнул все двери настежь и растворился в буре.

Спустя три дня я наведался в Иерусалим и услышал обо всём, что произошло там. Тогда же мне поведали, что Иуда повесился на вершине высокой скалы.

Я долго размышлял над событиями того дня, и я понял Иуду. Он исполнил свою маленькую жизнь, что ожидала чего-то в туманах этой земли, порабощённой римлянами, что поднялась великим пророком на недостижимую высоту. Высоту, недоступную человеческому прощению.

Один человек стремился в царство, где стал бы княжить.

Другой человек желал царства, в котором все люди стали бы царями.

Во снах я увидал Иисуса и бога моего Пана, сидящих вместе в сердце леса. Они смеялись, и смех Иисуса был веселей. Общались они долго.

Пан говорил о земле и секретах её, и о своих копытных и рогатых братьях и сестрах; а ещё — о снах. Он говорил о корнях и гнёздах, о соках земных, что поют песню лета.

А Иисус говорил о молодых побегах в лесах и о цветах и фруктах.

Он говорил о птицах в пространстве космоса и пении их в странах небесных.

И говорил он о белых одеждах пустыни, пастух которой только Бог один.

А Пан был счастлив рассказать о новом Боге. И в этом самом сне держал я над Иисусом и Паном неброскую и тихую в молчании тень зелени.

Затем Пан взял свою тростниковую дудочку и заиграл Иисусу.

И Иисус промолвил: «Добрый брат, обрёл ты радость и каменистые высоты в мелодии песни твоей».

Тут Пан передал дудочку Иисусу и предложил: «Теперь ты играй. Очередь твоя».

А Иисус ответил: «Вряд ли у меня получится. Лучше уж я сыграю на флейте». И, достав флейту, заиграл.

Я же слушал песню о дожде, о поющем потоке, что меж холмов струится, и о падающем на вершинах гор снеге.

Пульс моего сердца, в которое однажды ударил ветер, вновь был возрождён, и все волны моего бытия всколыхнулись, я вновь стал пастухом Саркисом, а флейта Иисуса сделалась волынкой бесчисленного сонма пастухов.

Тут Пан сказал Иисусу: «Твоя молодость куда больше сдружилась с дудочкой моей, нежели мои собственные годы. Я услышал твою песню в моей тишине и звуки твоего имени.

Твоё имя есть добрая мелодия. Твоя флейта останется в моей памяти.

А теперь сыграем вместе».

И они заиграли разом.

Их музыка заразила своей красотой небо и землю. Я слушал рев звериный и жажду леса. И я слышал крики одиноких людей.

Я слышал пенье девушек, предназначенное возлюбленным, и тяжелое дыхание охотников.

Весь мир вошел в музыку их, и небеса с землёй подпевали богам.

Всё это я видел в моём сне, и всё это я слышал.

На восходе солнца лиса взглянула на тень свою и заявила гордо: «Могла б сегодня съесть я на обед верблюда». И каждое утро отправлялась поглазеть на верблюда того. Но в один из полдней увидала лиса тень его — и сказала: «Лучше отобедать мышью».

Признание Сына Человеческого

Он был разбойником, возмутителем спокойствия и шарлатаном. Он взывал только к нечистым и лишённым наследства, ради них он вступил на путь всех порочных и развращённых.

Он был человеком из Галилеи, из земель северных, что тихо-тайно поклоняются Адонису и Астарте, а не Богу Израилю и Богу Израиля.

Он высказывался о наших пророках и был развязен и злоязык, он говорил на варварском наречии.

Что еще мне оставалось делать, кроме как приказать казнить его?

Или я не управитель храма? Или я не хранитель закона? Разве не имел я права сказать во всеуслышание: «Он — безумнейший из всех безумцев. И он опасен для Израиля»?

Мог ли я изображать глухого, когда он называл нас лжецами, лицемерами, волками, гадюками и сынами гадюк?

Нет, я не смог изображать глухого, ибо он не был простым безумцем. Он был самоодержимым; и в его самовосхвалении он осуждал всех нас и бросал нам вызов.

За это я и распял его, и его распятие было сигналом и предупреждением другим, бежавшим в панике с места его казни.

Я знаю, что меня обвиняют за это, даже многие из знати в Санхедриме.

Но я не настолько глуп, чтобы не знать, без вождя народ — толпа, а вождь без народа — всё равно вождь.

Иисус решился стать нашим противником. Нельзя было позволить всей Иудее решиться на то же самое.

Никогда человек из северных земель не сможет простереть свою власть на нашу Святыню из Святынь, на тень её над аркой ворот.

На сороковой день после его гибели все соседки пришли к дому Марии утешить её и воспеть его.

И одна из них запела:

Я отлично помню то время, когда повстречал Иисуса Назаретянина. Иуда пришел ко мне в полдень четверга и предложил мне поделиться едою с Иисусом и его друзьями.

Он дал мне две серебряные монеты и сказал: «Купи всё, что ты сочтешь нужным для обеда».

Затем он подошёл к моей жене и сказал: «Воистину это знак отличия». Мы знали, что Иисусу вполне бы подошло звание пророка, ибо проделывал он множество чудес.

В сумерки пришёл он и его последователи, сели все дружно на лавку, всей толпой, притихшие и умиротворённые.

Казалось, прошли годы, пока не охватило их веселье. Они преломили хлеб и выпили вино, спели наши старинные напевы. А Иисус беседовал с ними до полуночи.

После того они оставили его одного на верхнем этаже и тихо перешли в другое помещенье, ибо после полуночи он всегда предпочитал оставаться в одиночестве.

Спать он не хотел; я слышал шаги его, лёжа в постели.

Ни он, ни друзья его не чувствовали себя счастливыми в это время.

Моя жена приготовила им рыбу по-галилейски и фазана с рисом и плодами граната, а я отнёс всё это к гостям, прихватив также кувшин вина из кипариса.

Всё оставил им, они же сообщили мне громким шепотом, что он желает в одиночестве побыть.

Спустя какое-то время, когда воцарилась тьма кромешная на небе, сошёл он к нам. Взглянул на меня и на жену мою, рукой провел по головёнке дочери моей и промолвил: «Доброй ночи всем вам. Мы сейчас поднимемся наверх всё и не будем уж боле беспокоить вас в сей тёмный час. Мы здесь побудем до появленья солнца над горизонтом».

Я же отозвался: «Господин, большая честь мне услужить вам. Другие хозяева дворов постоялых позавидуют мне, ведь вы пришли ко мне. Есть чем гордиться тут. Когда-нибудь я буду вспоминать приход ваш с важною гримасой на лице».

И он ответил: «Все хозяева дворов постоялых заносятся немало. А ты доброжелателен, приветлив. Ты подаёшь еду, не брезгуя голодным и жаждущим».

Тут Иисус повернулся к Иуде Искариоту, державшемуся чуть особняком от компании честной, и сказал: «Дай мне два шекеля».

Иуда подал ему два шекеля со словами: «Это — последние серебряные монеты в моём кармане».

Иисус взглянул на него и промолвил: «Скоро, очень скоро мошна твоя наполнится сребром».

Затем вложил две те монеты в мою руку и сказал: «Купи пояс шелковый дочери своей и прикажи носить его каждый день в память обо мне».

И вновь всмотрелся в лицо дочери моей, наклонился к ней и поцеловал девчушку в бровь. И сказал спустя мгновение: «Спокойной ночи всем вам».

И ушёл.

Никогда я не забуду его мелодичный голос: «Спокойной ночи всем вам».

Если вы хотите знать побольше о нём, спросите дочь мою. Она уж женщина взрослая теперь, но всё равно лелеет память о своем девичестве.

Они освободили меня и схватили его за плечи. Тогда-то ему было суждено вознестись, а я… я пал в бездну жизни. Они держали его за жертву и за святого одновременно.

Я был освобождён от цепей и побрёл вместе с толпой вслед за ним, но я-то был живым человеком, идущим к моей собственной могиле, куда, я знал, вскоре ляжет другой.

Мне следовало лететь со всех ног в пустыню, откуда наползало на солнце марево обжигающее.

Однако я брёл вместе с теми, кто схватил его в обмен на мои преступленья.

Когда они пригвоздили его к кресту, я оказался рядом.

Я смотрел и слышал, но как бы не присутствуя в собственном теле.

Вор, что был распят справа от него, сказал ему: «Вот и ты истекаешь кровью вместе со мной, хотя ты и Иисус из Назарета!»

А Иисус ответил: «Мы были распяты вместе. Считай, что и вознесешься ты со мной».

Тут он взглянул вниз и заметил мать свою и молодого мужчину, что стояли неподалеку от его креста.

И Иисус крикнул: «Мать, сына береги, стоящего подле тебя отныне. Женщина, береги мужчину, что доставит капли крови моей до земель северных».

А когда он услышал плач жён Галилейских, он сказал: «Остановитесь, вы плачете и мучаете меня».

Тут он возвел глаза к небу и сказал: «Отче, почему ты оставил меня? Отче, прости им, ибо не ведают, что творят…»

Голос уж оставлял его: «Ещё не конец, ещё мне нужно попасть за те холмы…»

Глаза его закрылись.

Тут свет померк в небесах священных и раздался ужасающий грохот.

Я не знаю, что это и кто умертвил его, в тот же самый миг попав копьем смерти и в меня.

Его распятая жизнь длилась ещё час.

А я же буду распят до конца дней моих.

После того как он был пойман, они доставили его ко мне. И я же был уполномочен отвести его на следующее утро к Понтию Пилату.

Мои солдаты бросили его в узилище, и был покорен он.

В полночь я покинул жену мою и детей и направился в арсенал. В моём подчинении находился легион, обязанный наблюдать за порядком в Иерусалиме; а в ту ночь я навестил арсенал, где был под стражей сей человек.

Мои солдаты и некоторые из молодых иудеев развлекались. Они порвали одежду его и водрузили ему на голову венец терновый. Они привязали его к столбу и танцевали с криками дикими вокруг.

Когда вошёл я, некоторые из них закричали: «Смотри, о капитан, вот он, царь Иудейский».

Я подошел к нему, всмотрелся в его глаза и устыдился. Сам не знаю почему.

Я воевал и в Галлии, и в Испании, и с людьми моими не раз глядел в лицо смерти. Однако никогда я не боялся, никогда не был трусом. Но когда стоял я подле того человека, а он глядел прямо в меня, я утратил сердце. Губы мои побледнели, я не мог вымолвить ни слова. И сразу же покинул арсенал.

Это случилось тридцать лет назад. Мои сыновья были тогда совсем еще малышами, теперь они взрослые мужи. И они верно служат цезарю и Риму.

Но часто я говорю о нём, человеке с ликом смерти, с пеной жизни вокруг губ и с сочувствием к убийцам в глазах.

А я теперь стал старым. Я прожил наполненные жизнью годы. И я совершенно искренне думаю о том, что ни Помпей, ни Цезарь не были великим полководцами. В отличие от того Человека из Галилеи.

Тысячу времён уже я возвращаюсь в памяти к той ночи. И я знаю, что должен возвращаться к ней вновь и вновь еще тысячи времён.

Земля должна позабыть борозды пахаря на груди своей, а женщина — страдания и радость рождения ребенка, и лишь тогда я позабуду эту ночь.

В полдень мы прогуливались по ту сторону Иерусалима, и Иисус сказал: «Пойдемте в город, отужинаем там».

Уже стемнело, когда мы вернулись, и были голодны. Хозяин постоялого двора поприветствовал нас и пригласил в верхние покои.

Наше стадо село, окружив Иисуса, но сам он отказался присесть, его глаза блуждали по лицам нашим. А затем он обратился к хозяину двора постоялого, сказав: «Принеси мне чашу и кувшин с водой, да полотенце не забудь».

Тут он вновь взглянул на нас и произнес нежно: «Скиньте сандалии ваши».

Мы не поняли, но он настаивал упрямо, чтоб обнажили ноги мы.

Пришел хозяин с чашей и кувшином, и Иисус сказал: «Хочу омыть я ноги ваши. Ибо должен я освободить ноги ваши от пыли древних путей и даровать свободу им новых дорог».

Мы были все без исключенья смущены и напуганы.

Тогда Симон Петр поднялся с места своего и произнес: «Да как же мне вытерпеть такое, чтоб мой учитель и господин омыл мне ноги!»

А Иисус ответил: «Я хочу омыть ноги твои, чтобы помнил ты о том, что слуги могут стать великими людьми».

Тут он всмотрелся в наши лица, опустился на колени и сказал: «Сын Человеческий, что выбран вами, чьи ноги были ежедневно умащены мирром аравийским и вытираемы власами жен, желает омыть стопы ног ваших».

И взял он чашу и кувшин и, на коленях стоя, омыл наши ноги, начав с Иуды Искариота.

Затем он сел меж нами на скамью; лицо его было подобно рассвету в небесах над полем боя ночи, кровь пролившей.

Хозяин постоялого двора вернулся к нам с женой своей, принес еды нам и вина.

И хотя был я голоден до того момента, как Иисус вздумал опуститься предо мною на колени, теперь желудок мой отказывался пищу принимать. Как будто пламя обжигало гортань мою и затушить его вином уж было невозможно.

Тут Иисус взял хлеб и передал нам, сказав: «Возможно, мы больше не преломим вместе хлеба. Давайте же съедим кусочек в память о наших днях в Галилее».

И он налил вино из кувшина в чашу, сам отпил, передал нам и сказал: «Выпейте в память о том, что сведали мы в прошлом. И пейте в надежде на новый урожай. Когда уйду я, то не умру для вас, и если встретитесь вы здесь или ещё где, вкушайте хлеб и пейте вино, как будто с вами я. Затем всмотритесь в глаза друг друга; и возможно, там увидите меня, сидящего подле вас на скамье».

Сказав всё это, он начал раздавать нам кусочки рыбы и фазана, словно мы были птенцами неоперившимися.

Мы перекусили немного, и малости хватало нам; отпили вина по капле.

И тут Иисус сказал: «Опустившись на скамью сию, споём же хвалебный гимн Галилее».

Мы все загомонили и запели дружно, его же голос возвышался над голосами вашими, они окружены были в каждом слове его словами.

И он всмотрелся в наши лица, в лицо каждого из нас, и сказал: «А теперь я попрощаюсь с вами. Ступайте прочь. Ступайте в Гефсиманский сад».

И Иоанн, сын Зеведея, сказал: «Учитель, почему ты должен попрощаться с нами в ночь сию?»

Иисус ответил: «Не волнуйтесь понапрасну. Я только посылаю вас подготовить место для себя в доме Отца моего. Я вернусь. Откуда б ни позвали меня, услышу я, и, где бы дух ваш ни искал меня, я к вам явлюсь.

Не забывайте, что жажда руководит деяньями винодела, а голод — пиром свадебным. Если в стремленьях ваших значится, конечно, желание найти Сына Человеческого, вы взойдете на вершину горы экстаза и доберетесь по тропе до Отца».

Иоанн решился вновь заговорить с ним: «Если ты в самом деле желаешь уйти от нас, как можешь ждать от нас ты одобренья? И почему заговорил ты о разлуке?»

Иисус ответил: «Олень гонимый знает о приближении стрелы охотника задолго до того, как попадет та в грудь его, а река ведает про озеро, еще не добежав до берегов его. А Сын Человеческий перемещается по дорогам людским. Раньше, чем миндаль цветками к солнцу повернется, корни мои из сердца земли будут вырваны грубо».

Тут Симон Петр не выдержал: «Учитель, не прогоняй нас ныне и не отказывай нам в радости быть рядом с тобой. Куда ты, туда и мы; и где бы ни жил ты, там тоже быть хотим мы».

Иисус опустил тут руку на плечо Симона Петра и, погладив нежно, сказал: «Бог свидетель, что отречёшься ты от меня, прежде чем ночь сия умрет, и оттолкнешь меня прежде, чем оттолкну тебя я!»

Внезапно он воскликнул: «Теперь же уходите!»

И первым покинул постоялый двор, а мы, — мы двинулись за ним покорно. Но как только добрались мы до городских ворот, исчез Искариот Иуда. А мы пересекли долину Яаханнама. Иисус брёл впереди на приличном расстоянии от нас, а мы тянулись за ним цепочкой, один вслед за другим.

Когда добрался он до рощи оливковой, то замер и обернулся к нам со словами: «Оставьте меня здесь на час».

Ветер был прохладен, хотя уж подступало к миру начало весны; листья на тутовом дереве ещё не скинули одежку почек, а яблони не набрали ещё цвета. И не было прелести жизни в садах.

Каждый из нас устроился под деревьями, оружие сложив на землю. Я закутался в плащ и устроился под стволом старой пинии.

Иисус покинул нас, скрывшись в оливковой роще. А я подумал, подумал, да взялся следить за ним, когда все остальные уж мирно спали.

Он молчал и лишь метался меж деревьями, не находя себе покоя. На что ушло порядком времени.

Затем он вскинул голову к небесам и распростер руки свои к востоку и западу.

И заговорил: «Небо и земля, и преисподняя, я был Человеком». Даже сегодня я вспоминаю его речи и ведаю, что шагавший по роще оливковой был Человеком Неба. И уверяю я себя с тех пор, что нет начала и нет конца чреву земному, оно как колесо, что вертится без остановки. И наступают мгновенья чуда и сюрприза; и мгновенья эти я видел ясно в той долине Яаханнамской, находясь подле него и вечного города.

Но тут Иисус замер настороженно, и я укутался в мои одежды зябко, вслушиваясь в голос его. Однако говорил на сей раз не с нами он. Трижды услышал я, как обращался он к Отцу. И это всё, что донеслось в моё укрытие.

Спустя какое-то мгновенье упали руки его, и замер он в тиши под кипарисом неподалеку от меня. Затем вернулся вновь он к нам и произнес: «Проснитесь и вставайте. Мой час настал. Земля уже взывает, вооружась к сраженью».

А затем добавил: «В минуты эти слышу глас Отца. Если не свидимся мы вновь, помните, что завоеватель не сможет мир завоевать, пока завоевателем зовется».

Когда ж мы встали и подошли к нему вплотную, его лицо нам показалось небом звездным. И поцеловал он каждого из нас. Когда же губы его коснулись щеки моей, почувствовал я, как горячи его уста, словно руки бредившего от жара ребенка.

Внезапно мы услышали великий шум вдали, он приближался, а с ним вместе и толпа людей с факелами и рабами. Спешили они страшно.

Когда приблизились они к изгороди рощи, Иисус отошел от нас, сам двинулся толпе навстречу. К нему направился Искариот Иуда.

Толпа состояла из солдат римских с мечами и копьями и людей иерусалимских с топорами и кирками.

Иуда подошел к Христу и поцеловал его. Затем сказал вооруженным людям: «Вот сей Человек».

Иисус к Иуде обратился: «Иуда, ты был терпелив со мной. Каждый день».

Затем он обернулся к вооруженным людям и сказал: «Ну а теперь вяжите. Но смотрите, чтоб ваша клетка достаточно просторною была для этих крыльев».

Тут кинулись они к нему, схватили и закричали разом.

Мы же в страхе побежали прочь. Я бежал в одиночестве по оливковой роще, движимый осторожностью, ничего не слыша из-за страха.

Через два или три часа минувших с ночи той я все ещё метался по городу, стараясь укрыться понадежней. Приют себе нашел я только в селе под Иерихоном.

Почему покинул я его? Не знаю. Но к моей печали безутешной, оставил я его, оставил. Я был трусом и бежал пред лицом врагов его.

Я изболелся сердцем от стыда и всё-таки вернулся назад в Иерусалим, но он уже в неволе был и не было вокруг друзей, что разделили б с ним неволю.

Он был распят, и кровь его пролилась в глину земли сей.

А я жил тихо; я жил, укрытый медовыми сотами его сладчайшей жизни.

Я не учу вас отдавать, я учу принимать. Я не учу отказывать, я учу выполнять; я учу не прибыли, а пониманию с улыбкой на устах. Я не учу вас тишине, я учу вас нежной песне. Я учу вас вашей величайшей Душе, что несут в себе все люди мира

Признание Сына Человеческого

Я отправился в путь свой на поле, когда увидел ею, несущего крест; и огромная толпа следовала за ним по пятам.

Тогда я тоже двинулся за ними.

Его бремя мешало ему, ибо тело его было истощено.

Тогда римские солдаты подошли ко мне со словами: «Пойдем, ты — парень здоровый и, должно быть, сильный, помоги нести крест тому человеку».

Когда я услышал эти слова, сердце моё набухло болью, и я возблагодарил судьбу за честь сию. И понес крест его. Крест чужой.

А Иисус взглянул на меня. Пот струился по лицу его, а капельки жалобно висели на бороде, истаивали на солнце.

Он вновь взглянул на меня и сказал: «Ты тоже испить собрался чашу сию? Ты должен разделить глоток её со мной. И будешь делить его до конца времён».

Сказав это, он дотронулся рукой до моего плеча. И мы пошли вместе на Гору Черепов.

Но теперь я не чувствовал тяжести креста Я чувствовал только его руку. Казалось мне, крыло светлой птицы коснулось плеча моего.

Когда достигли мы вершины горы, они его распяли.

И тогда я почувствовал тяжесть незримого дерева

Он не произнес ни слова, когда забивали гвозди в руки его и ноги, не издал ни стона

Тело его не извивалось от боли под молотками.

Когда были пронзены руки его и ноги, земля оросилась кровью.

А моё сердце не разорвалось от жалости к нему только потому, что преисполнено было великого изумленья.

Теперь, когда человек сей обрёл свой крест, мне было суждено нести на плечах такой же. Лишь незримый глазу человеческому.

Прошло с тех пор немало лет счастливых. И когда-нибудь в тишине я последую вновь к бороздам поля моего, и в момент последнего сна я вновь подумаю о том Возлюбленном Человеке.

И почувствую его легкую руку, вот здесь, на левом плече моём.

Мой сын был добрым человеком, прямым и честным.

Он был уважителен и нежен со мной, матерью его. И ненавидел наших врагов, подлых римлян, и любил свой род.

Моему сыну было семнадцать, когда впервые был он схвачен римлянами, разорявшими виноградники наши.

С того времени он часто говорил о славе Израиля и много ещё чего, да только не всё я понимала.

Он был мой сын, только мой сын.

Иуда пил жизнь из этой вот груди, он сделал первые шаги в этом вот саду, вытянув руки, словно крылышки птенца.

Этими самыми руками, молодыми и сильными, он собирал виноград, а я стояла у окна, тайно любуясь им.

Он был моим первенцем, и когда он сделал свой первый шаг, я тоже сделала мой первый шаг.

А теперь они говорят мне, что Иуда убил себя своими собственными руками; что он последовал веленьям Высшего Рока, предав друга своего Иисуса из Назарета.

Я знаю, мой сын погиб. Но также знаю я, что никого не предавал он, ибо любил свой род и не мог ненавидеть никого, кроме римлян.

Мой сын страдал лишь за славу Израиля.

Когда узнал он Иисуса, он покинул меня ради сего человека. И сердцем знала я, что зря последовал он за ним.

Когда Иуда прощался со мной, я говорила ему, что напрасно он делает сей шаг, да разве послушался он меня?

Наши дети никогда не слушают нас. Они живут в Сегодня, а мы — во Вчера.

Я любила его и буду любить вечно.

А теперь я больше уже ничего не скажу всем вам.

Ступай, спрашивай другую женщину, ей ныне оказывают больше чести, чем матери Иуды.

Ступай к матери Иисуса. У неё не сердце, а меч заостренный. Она тебе расскажет обо мне, и ты все сам поймешь.