Это история о добре и зле, о том, что все мы с вами так хорошо знаем… А ещё о душах, которые никогда не жили так, как обычные люди, и которые надеялись до самого конца.
Предисловие
Глава 1. Пятница
Квартира была полностью охвачена мраком, и только один маленький островок света всё ещё существовал среди этой всепоглощающей тьмы. Стол и настольная лампа, освещающая словно высеченное из белого мрамора лицо. Вдруг длинные ресницы дрогнули; две секунды, и взгляд полностью сфокусировался на лежащей рядом книге. Все страницы давно перевернулись, и её обладательнице ещё долго придётся искать то место, на котором она остановилась.
Девушка неохотно проморгалась. За окном было темно, насколько это возможно в мегаполисе, и непривычно тихо. Деревья стояли, не шелохнувшись, только шелестели где-то далеко машины на эстакаде. Она посмотрела на часы: всего семь вечера. Действительность постепенно возвращалась в сонный мозг, как волна, мягко подбирающаяся к берегу. Окончательно проснувшись, девушка тут же схватила телефон в ожидании заветного сообщения. Надо признать, она уже особо и не надеялась, однако в этот раз засветившийся экран заставил девушку подпрыгнуть от радости.
Ева замерла в сомнениях, но её замешательство продлилось всего секунду.
Незнакомец написал адрес и время встречи, и беседа на этом закончилась. Ева мысленно поблагодарила его за то, что поставил над фамилией ударение, и со спокойной душой отправилась на кухню. Пока закипал чайник, Ева подошла к окну и выглянула на улицу: действительно, было удивительно темно и тихо, что очень не характерно для большого города, во дворе только светились фары оставленной кем-то машины; фонари не горели. В доме напротив зажглось единственное окно, и силуэт человека потянулся, чтобы задернуть занавески, но вдруг замер. Некоторое время Ева тупо рассматривала его, пока не поняла, что человек рассматривает её в ответ. Несмотря на то, что силуэт был полностью черным, девушка физически ощутила его взгляд: прожигающий, цепкий, колючий. Вдруг свет в квартире напротив погас, и она увидела его глаза. На выкате, они выглядели на мертвенно-бледном лице до ужаса инородно и смотрели зло, исподлобья; кривая усмешка медленно расплылась на бесцветных губах, обнажив ряд неровных зубов. Ева испуганно отпрянула от окна и задернула шторы.
На крыше дома напротив стояла чья-то тёмная фигура и рассматривала девушку в окне. Ни один человек с обыкновенным зрением не разглядел бы того, что происходило в квартире где-то далеко внизу, однако на крыше стоял вовсе не человек, а потому он спокойно наблюдал за нечётким силуэтом. Когда шторы закрылись, мужчина, немного постояв в задумчивости, вдруг шагнул вперёд и камнем начал падать вниз. Где-то на уровне десятого этажа его силуэт потерялся, и только пролетела в свете чьей-то квартиры маленькая летучая мышь.
***
Заветная для Евы пятница длилась неимоверно долго. Незнакомец больше ей не писал, однако девушка часто заходила в полупустую беседу и подолгу, сидя на подоконнике и обняв себя за колени, задумчиво смотрела на подпись, отчего-то обратившую на себя её внимание. «Саваоф. Теодорович. Деволинский». Ева думала, что у неё символичная фамилия, но, глядя на имя перед собой, понимала, что и не такие совпадения бывают в жизни. Мысли о предстоящей встрече как-то невольно привели её к далёким-далёким воспоминаниям, как иногда тропа вдруг выводит из леса к необычайной красоты озеру: она вдруг почему-то вспомнила, что должна была родиться на Пасху, но родилась в Страстную пятницу. Этот факт периодически всплывал у неё в памяти и заставлял видеть в себе пока непонятное для Евы предзнаменование… А может быть, она уже нашла ему объяснение.
К счастью для Евы, нужный дом был на расстоянии всего пары станций метро, поэтому незадолго до назначенного времени она уже была на месте. Это был совсем пограничный район, практически за пределами города, где новостройки перемежались с коттеджами, а вдаль простирался тёмный лес, разделяемый пополам широкой полоской шоссе. Нужный дом, втиснутый между двумя похожими, девушка нашла довольно быстро. Приходить раньше назначенного времени было некрасиво, поэтому Ева решила скоротать его, прогулявшись по парку.
Узкая асфальтовая дорожка уходила по прямой вдаль и терялась среди темноты деревьев, но что-то тревожное было в этой обстановке. Что-то неестественное, напряжённое. Ева обернулась вокруг: она знала этот лесопарк, другим своим концом он упирался практически в её дом, но здесь она никогда не была, и даже темные деревья, казалось, шелестели на ветру как-то холодно и надменно. Вдруг от одного ствола отделилось большое черное пятно и, плавно покачиваясь, переползло на другой. Ева изумленно замерла. Может быть, ей показалось, но из-за старой, посеревшей от времени сосны высунулась чья-то чёрная лохматая морда и посмотрела прямо на неё своими белыми глазами светлячками, отчего Еву передернуло. Позади послышался звук тормозящей машины, и существо легкой дымкой кинулось в густоту парка.
— Ева?
Девушка обернулась. Позади неё стоял мужчина средних лет в строгом официальном костюме с короткой, но достаточно густой козлиной бородкой и усами. Он был высок и немного полноват, однако это вовсе не портило его, а скорее наоборот, добавляло солидности. Чёрные, как смоль, зачёсанные назад волосы блестели в лучах вечернего весеннего солнца, и в них иногда сверкала серебряными нитями редкая седина. Ева пробежалась взглядом по внешнему виду мужчины, поднялась выше, встретилась с ним взглядом и испуганно замерла: глаза были разного цвета.
— Ева Викторовна, полагаю? — с учтивой улыбкой повторил он, так и не дождавшись ответа.
— Да, это я, — она посмотрела на часы, но на них было только без двадцати.
— Саваоф Теодорович, — мужчина взял девушку за руку и слегка пожал. — Я увидел Вас, когда подъезжал. Подумал, что не можете найти нужный адрес.
— Благодарю, — коротко ответила Ева, улыбнувшись. — Я решила немного осмотреться до назначенного времени, но, раз мы уже встретились…
— Предлагаю пройти в дом, — перебил ее Саваоф Теодорович и, галантно взяв из её рук сумки, пошёл впереди.
Внутри всё было достаточно просто и минималистично. Оказавшись в небольшой уютной гостиной, Ева увидела пожилую женщину, которая сразу поспешила им навстречу. Она перекинулась парой фраз с Саваофом Теодоровичем на непонятном для девушки языке, после чего наскоро оделась и ушла.
— Присядьте.
Ева села.
— Видите ли, так уж сложилось в жизни, что мне не с кем оставить ребёнка. Её зовут Ада. Последнее время с ней сидит моя бывшая коллега, — он показал головой на входную дверь, — но она уже стара и не всегда справляется с поставленной задачей, — Саваоф Теодорович стянул пиджак и повесил его на спинку стула. — Ада не трудный ребёнок, только очень активная, — тут Саваоф Теодорович сделал паузу, явно для того, чтобы Ева осмыслила информацию. — Мне нужно, чтобы Вы сидели с ней по субботам и воскресеньям. Сможете?
— Да, но только если Вы готовы взять за неё ответственность на себя. Напоминаю, что я подавала объявление не на должность няни, — ответила Ева, секунду поразмыслив. Саваоф Теодорович слегка прищурился и усмехнулся.
— Вы хорошая девушка, Ева… — начал он, обходя стол по кругу. — Такая правильная…. Такая чистая… Такая… праведная… — Саваоф Теодорович сделал ударение на слове «праведная», отчего Еве стало не по себе. — По-другому и не скажешь! Но во всём есть изъян, верно? Недаром ведь говорят, что в тихом омуте черти водятся.
— K чему вы это? — Ева искоса посмотрела на приоткрытую входную дверь. Саваоф Теодорович, заметив это движение глаз, как-то надменно усмехнулся, и в то же мгновение дверь с громким звуком захлопнулась.
— А что такое, Ева? Боитесь? — Саваоф Теодорович прищурился, напомнив своим видом огромного хитрого и кровожадного змея.
— Бояться — это естественно.
— Бояться — это естественно, не спорю, — повторил за ней Саваоф Теодорович. Еве очень хотелось отвести глаза, но она сдерживала себя: у мужчины был слишком колючий взгляд. Слишком цепкий. Слишком проницательный, и выдержать его было тяжело. — Ну-ну, не тряситесь, как кролик перед удавом, — Саваоф Теодорович ядовито улыбнулся одним уголком губ. — Я Вас не укушу и не съем. Может быть.
— Ближе к делу, или я ухожу, — с внезапной твердостью в голосе вдруг сказала Ева, намереваясь встать. Саваоф Теодорович, очевидно, не ожидал подобной реакции, но приятно ей удивился.
— Вот это другой разговор! — вдруг сказал он веселым голосом, как будто не он только что шипел и извивался, как змея. — Просто нужно быть чуточку смелее и увереннее в себе, Ева. Не сердитесь на меня за мою странную проверку, просто без нее Вы бы вряд ли справились с Адой. Не желаете с ней познакомиться?
Ада оказалась маленькой девочкой примерно четырёх или пяти лет с большими глазами зелёного цвета — как и у отца, они были первым, на что обращали внимание. Эти два ярких изумруда сияли на ее лице, словно звезды, но их свет был какой-то приглушенный и даже тусклый, и пока Ева смотрела на маленькую девочку, ей казалось, что в этих зрачках отражается страшное, холодное равнодушие к жизни. Ева испугалась её взгляда не меньше, чем взгляда Саваофа Теодоровича.
— Я бы не сказала, что она очень активная, — сказала Ева, когда они спускались со второго этажа, где была детская, на первый.
— Это пока, — пробормотал себе под нос Саваоф Теодорович, приглашая девушку пройти на кухню, — а когда чуть-чуть привыкнет, не угонитесь.
— Сколько у Ады было нянь? — спросила Ева, опускаясь на краешек стула.
— Много, — ответил со вздохом Саваоф Теодорович, поправив волосы. — Хотите — верьте, хотите нет, но лишь немногие продержались дольше месяца, поэтому считаю своим долгом сказать Вам, что Вы можете отказаться от Ады в любой момент.
— Спасибо Вам.
Саваоф Теодорович поднял на неё свой раздвоенный взгляд и тихо усмехнулся.
— Думаю, не за что. Так Вы согласны?
— А у меня есть выбор?
Саваоф Теодорович медленно откинулся на спинку стула, не спуская глаз с Евы. Ей снова стало не по себе: ей вдруг представилось, как из этого красивого, статного мужчины вылезает огромный черный наг, готовый проглотить ее целиком.
— Вы задаете правильные вопросы, Ева, — он хищно улыбнулся, слегка приподняв уголки губ, но глаза его, пусть и разного цвета, остались холодны и пусты. — Действительно, а есть ли у Вас выбор?
Саваоф Теодорович все-таки отвел взгляд, отчего Еве сразу стало гораздо легче, и посмотрел куда-то в окно. На несколько мгновений повисло молчание. — Знаете, у меня к Вам просьба. Вы сможете побыть с ней уже сегодня? — Ева хотела что-то возразить, но он не дал ей этого сделать. — Я знаю, что мы об этом не договаривались, и пойму, если Вы откажетесь. Подумайте.
Некоторое время внутри Евы шла борьба, но, наконец, она глубоко вздохнула и положительно кивнула.
— Отлично, — Саваоф Теодорович направился к входной двери и накинул сверху тонкую ветровку. — Когда будете уходить, закройте дверь, пожалуйста.
В окно Ева видела, как Саваоф Теодорович сел в машину и, проехав сквозь дворы, вывернул на шоссе. Девушка ещё раз глубоко вздохнула.
Ада сидела на полу и играла с большим кукольным замком. Когда Ева, осторожно постучавшись, вошла в комнату, девочка даже не обернулась: казалось, она вообще не замечала ее присутствия, полностью погрузившись в свой личный мир, пусть вымышленный, но от того не менее прекрасный. Ева тихо подошла к Аде и опустилась рядом на колени. Девушка совершенно не знала, с чего начать, а потому просто наблюдала за играющим ребёнком, не желая вмешиваться в его личную идиллию. Наконец Ада отложила куклы и повернула голову к Еве.
— Мы будем гулять сегодня? — тихо и как-то грустно спросила она.
— Конечно, — встрепенулась Ева. — Хочешь, пойдем прямо сейчас?
На улице было довольно тепло, однако девочку пришлось нарядить в куртку и шапку, несмотря на то что сама Ева была в одной кофте. Выйдя на улицу, Ада оживилась и сама повела Еву на свою любимую площадку, которая оказалась неподалеку от входа в парк.
— Как тебя зовут? — спросила Ада, пока девушка качала ее на качелях.
— Ева.
— И теперь ты будешь моей няней?
— Да. Я буду приходить к тебе каждую субботу и воскресенье.
Девочка кивнула каким-то своим мыслям и замолчала.
— У тебя красивое имя.
— Спасибо, — Ева смущенно улыбнулась, продолжая покачивать качели.
— Папа говорит, что с этого имени началась его карьера.
«С этого имени началась его карьера, — задумчиво повторила про себя Ева, скупо зевая. — Главное, чтоб не закончилась».
Вдруг девочка спрыгнула с качелей, и Ева, погруженная в свои мысли, не сразу среагировала, а когда обернулась, Ада уже бежала среди деревьев.
— Стой! Вернись!
Конечно, девочка не услышала, и Ева побежала в ту сторону, где исчезла Ада. Как бы странно это ни было, но девушка никак не могла догнать маячивший впереди силуэт, периодически пропадавший за стволами деревьев. Казалось, Ада специально ее дразнила, и чем быстрее бежала Ева, тем дальше виделся ребенок, но как только девушка замедляла темп, тем медленнее шла Ада. Сколько бы Ева ни звала девочку, та либо её не слышала, либо не хотела слышать. Она совсем было выдохлась, когда вдруг Ада завернула за большой тополь и, заливисто засмеявшись… Исчезла.
— Ада? Ада!
Всё было тихо: ни топота маленьких ножек, ни смеха. Где-то совсем близко шумело шоссе, к которому Ева и вышла. Оно было отделено от парка глухим забором, пробраться за который не было никакой возможности даже маленькому ребенку. Немного переведя дыхание, Ева пошла вдоль ограды, предположительно, в ту сторону, где был выход.
— Ада!
Через некоторое время Ева заметила узкую тропинку. Сначала она шла параллельно железной решетке, во многих местах заржавевшей, но потом свернула от шоссе в противоположную сторону и углубилась в парк. Большие деревья, видавшие на своём веку многое, как будто смотрели с высоты своего роста на маленькую Еву и указывали ей путь своими старыми, ослабевшими ветвями-руками. Ева не знала, куда шла. Она никогда не была здесь, а потому каждый поворот, каждый камушек казались ей чужими, неизведанными, и для них Ева, в свою очередь, тоже была чужой, неродной. Дорога пошла вверх, и вскоре девушка поднялась на высокий холм, с которого, как на ладони, был виден весь парк. Уже успевшие позеленеть после зимы деревья простирались далеко-далеко; вдруг они обрывались, и дальше начинался коттеджный посёлок вперемешку с недавно построенными высотками, откуда она недавно пришла.
Надо ли объяснять чувства Евы? Девушка растерянно оглянулась вокруг и уже собиралась уходить, когда вдруг увидела позади себя маленькую старую часовенку. Влекомая надеждой, что внутри кто-нибудь есть, она открыла ветхую деревянную дверь и заглянула внутрь. Когда глаза немного привыкли к полумраку, Ева увидела кладку из больших, местами плесневелых белых камней; у дальней стены стоял подсвечник с единственной зажжённой свечой, чье пламя горело ровно и стройно, освещая лик находящегося за ним святого. Ева подошла ближе. Иисус смотрел на неё спокойным, чуть укоризненным взглядом, и пламя свечи отбрасывало глубокие тени вокруг его измученного, уставшего лица. Еве казалось, будто она чувствует легкое, почти невесомое дыхание, а тепло исходит вовсе не от маленького огонька напротив неё. На сквозняке скрипнула дверь, и наваждение мгновенно рассеялось.
Ева сама не заметила, как сердце перестало отбивать бешеный ритм. Монументальное спокойствие Христа охладило разум, и теперь девушка думала, как лучше поступить. Даже не мысль — уверенность — совершенно четкая и ясная вдруг расцвела в ее голове, и Ева твердым шагом направилась к выходу из часовни. Алое зарево заката уже тронуло верхушки деревьев, когда она вышла на центральную аллею. Ни души: ни родителей с колясками, ни просто случайных прохожих. Вот и детская площадка. На качелях, как и три часа назад, сидела Ада.
Опомнившись после секундного изумления, Ева подбежала к девочке. Та смотрела на неё долгим изучающим взглядом, словно ничего не произошло, и беззаботно болтала ногами.
— Покачаешь меня ещё? — спросила Ада, когда Ева опустилась рядом с ней на корточки.
— Где ты была?
Ада ничего не ответила. Ева глубоко вздохнула и поднялась.
— Пойдём домой.
Оставшуюся часть пути до дома Еве пришлось вести Аду в коляске, потому что девочка очень устала и, забравшись, тут же заснула. Ева еле переставляла ноги, то и дело спотыкаясь, глаза слипались от усталости, но вот, наконец, показался нужный дом. Солнце уже село, и он посмотрел на Еву своими пустыми окнами с каким-то особым безразличием.
— Добрый вечер, Ева, — сказал Саваоф Теодорович, встретившись с девушкой на кухне. Вид у него был тоже уставший, но довольный.
— Добрый вечер, Саваоф Теодорович, — наверное, сейчас Ева выглядела не лучше, чем он. Саваоф Теодорович опустился на стул напротив.
— Как успехи? — спросил он, кивнув головой на Аду, которая сразу полезла к нему на руки.
— Теперь я понимаю, почему та женщина не справлялась.
— Что она уже успела натворить? — строгим голосом поинтересовался Саваоф Теодорович, сразу расплывшись в добродушной улыбке.
— Бегает… Очень быстро.
— Маленькие дети такие шустрые, — он взял Аду на руки и понес на второй этаж. — Нам, взрослым, за ними не всегда получается угнаться.
— Благодарю Вас, Ева, что смогли посидеть с ней сегодня, — сказал Саваоф Теодорович, когда вернулся в гостиную. — Наша договоренность еще в силе?
— О чем Вы? — непонимающе переспросила Ева.
— Вы согласны быть ее няней?
Повисла пауза. Тихо тикали часы, но в наступившей тишине их равномерный ритм звучал особенно громко. «Если Вы не согласитесь, — как будто говорил взгляд Саваофа Теодоровича, — тогда я совершенно случайно буду постоянно мерещиться Вам в толпе и, в конце концов, столкнусь с Вами на одной лестнице».
— Да. Я согласна.
— Что ж, я очень рад, — Саваоф Теодорович улыбнулся каким-то своим мыслям, словно от слов Евы зависели все остальные его планы. — Тогда жду Вас завтра.
Приняв это за приглашение уйти, Ева попрощалась с Саваофом Теодоровичем и уже скоро шла к метро по тёмной весенней улице. Саваоф Теодорович долго провожал девушку взглядом, даже тогда, когда, казалось бы, её уже нельзя было видеть. Вдруг в доме погас свет, и среди черноты только ярко засветился зеленый огонек.
Ева сидела в вагоне метро и, прикрыв глаза, слушала музыку, сквозь которую едва доносилось равномерное постукивание колес о рельсы. Чух-чух, чух-чух, чух-чух, чух-чух. Поезд выехал из тоннеля и теперь пересекал черную пропасть, отражающую в себе огни оживлённой набережной. Вдруг сквозь всю эту симфонию звуков Ева совершенно четко услышала душераздирающий крик и резко открыла глаза. Вагон был по-прежнему пуст: никого, кроме ещё пары человек. Прямо напротив Евы сидел человек, и, подняв глаза, девушка с ужасом узнала в нем силуэт из окна в доме напротив. При свете ламп он уже не выглядел столь по-мертвецки бледно, но страшные глаза навыкате, словно жившие на лице своей собственной жизнью, смотрели всё так же колюче и зло.
— Кто-то кричал. Вы слышали? — встревоженно спросила Ева, вытаскивая из ушей наушники. Пару мгновений он сканировал Еву нечитаемым взглядом, а после сухо ответил:
— Никто не кричал. Вам показалось.
Поезд снова въехал в тоннель, и свет на некоторое время погас, а когда включился, то человека уже не было.
День выдался очень насыщенным, а потому, когда квартира встретила ее бархатной темнотой, Ева почти сразу легла спать. У мозга уже не было сил анализировать всё произошедшее за сегодня, однако он отчаянно пытался это делать. Как только голова коснулась подушки, мысли превратились в бессвязные обрывки и совсем не хотели сплетаться в единое целое. Саваоф Теодорович…. Ада… Человек в окне… Где-то на грани между явью и сном Еве показалось, будто край кровати прогнулся под чьим-то весом. Реагировать на это сил уже не было; подтянув колени чуть ближе к груди, она наткнулась на преграду, что только подтвердило наличие в комнате постороннего человека.
— Ева, — сказал Саваоф Теодорович, — Ева. Трудно тебе придется, — девушке показалось, будто чья-то рука погладила ее по волосам. — Никто в этом мире не знает, что тебя ждёт, — Саваоф Теодорович тихо и раскатисто засмеялся, — кроме меня. Я знаю. Нас ждёт интересное времяпрепровождение.
Ева испуганно распахнула глаза. Комната была пуста.
Глава 2. Чёрная кошка в тёмной комнате
Радостное весеннее солнце, иногда выглядывающее из-за дымки облаков, напоминало спелое яблоко или персик, неуклюже плывущий по небу. Желтогрудые синицы звонко пели под окнами свою повторяющуюся из года в год песню, и казалось, будто всё в этом мире лениво просыпается от глубокого сна.
Ева стояла на автобусной остановке в прекрасном настроении и смотрела прямо в дымчатое небо, провожая долгим взглядом огромные серые перья, когда вдруг рядом с собой заметила, как она про себя окрестила, «человека в окне». Он вглядывался в даль между домами, словно видел там что-то особенное, и курил, при этом весь дым сносило ветром в сторону Евы. Закашлявшись, девушка отошла от него подальше, однако это не имело никакого результата: ветер словно нарочно поменял направление, и дым всё равно летел в её сторону. Ева зашла за остановку и некоторое время стояла там, пока снова не почувствовала едкий запах табака.
«Человек в окне» тоже решил отойти назад, видимо, чтобы не мешать другим людям, и тогда Ева вернулась обратно, тут же наткнувшись на курящего. Так продолжалось довольно долго, пока терпение Евы не закончилось.
— Простите, пожалуйста, — обратилась она к нему как можно дружелюбнее. Парень лениво повернул голову в ее сторону и молча окинул её взглядом с ног до головы. — Вы не могли бы курить в другом месте? Весь дым сносит в сторону остановки.
Человек странно посмотрел на нее и сухо ответил:
— Я не курю.
— Простите, пожалуйста… — снова пробормотала Ева, но тут подошел автобус, и человек исчез среди толпы пассажиров.
Еву одолевали сомнения. Давно забытые чувства вдруг ожили в ее груди, заметались в ней, как испуганные птицы в клетке, обвили своими стеблями сердце и проросли тонкими колосками в разуме. Страха не было, было что-то другое… Обречённость, что-ли? Она медленно обвела взглядом дома вокруг себя, остановку, людей, куда-то летящие по шоссе машины и саму дорогу, на которой можно было задохнуться. Всё такое знакомое вдруг показалось ей совершенно чужим, как будто она видела это в первый раз, и едкий, удушливый запах гари снова ударил в нос и заполнил легкие. Ева начала задыхаться.
В метро ей стало легче. Метро она вообще любила больше, чем любой другой вид транспорта, по крайней мере, в городе: ей нравились трамваи, поезда, электрички — всё то, что передвигалось по рельсам, уезжало куда-то далеко-далеко в неизведанную страну и забирало ее с собой. Почему-то именно тихий стук колёс о рельсы и быстро сменяющийся пейзаж за окном успокаивал её, убаюкивал покачиванием из стороны в сторону и дарил надежду на лучшее.
К Саваофу Теодоровичу Ева приехала вовремя. Мужчина сразу открыл ей дверь, словно знал о её приходе, хотя девушка даже не успела позвонить.
— Добрый день, Ева, — любезно поздоровался он, приглашая внутрь. — Мы как раз пьём чай. Присоединитесь к нам?
— С удовольствием, — честно ответила Ева, которая ещё не успела поесть.
— Тогда это будет небольшой расплатой за вчерашний день, — шепнул ей Саваоф Теодорович, принимая лёгкое пальто девушки. — Чувствуйте себя как дома.
За столом сидели Ада и пожилая дама, бывшая коллега Саваофа Теодоровича, и пили чай.
— Прошу, — мужчина отодвинул стул рядом с собой, обозначая таким образом место Евы. Дама не обращала на девушку особого внимания, а если и смотрела, то делала это вполне ласково и дружелюбно. Ада тоже слегка улыбнулась и помахала ей рукой. — Вы где-то учитесь, Ева? — спросил Саваоф Теодорович, наливая чай.
— Да, уже четвёртый курс.
— И на кого?
— Искусствовед.
— Интересно, — хмыкнул он, словно это было что-то действительно необычное. — В религиях, наверное, разбираетесь?
— Есть такое, — Ева робко улыбнулась, не совсем понимая, похвала это или нет.
— И в христианстве? — Саваоф Теодорович лукаво улыбнулся и слегка прищурил глаза.
— Да, конечно.
— И как, по-вашему? Правдоподобно?
— Простите?..
— Видите ли, я тоже неплохо разбираюсь в этой сфере, — Саваоф Теодорович издал странный смешок, вовсе не соответствующий сказанному, — и могу дополнить некоторые Ваши знания. Библия верна, спору нет, но и в неё вместилось… не всё: существуют притчи и легенды, о которых мало кто знает. Могу рассказать потом. Если Вам интересно, разумеется…
— Что Вы, очень интересно! — улыбнулась Ева в ответ на его заинтересованный взгляд. — Я с удовольствием Вас послушаю.
— Приятно слышать… — протянул Саваоф Теодорович и переключился на разговор с женщиной.
Ева долго вслушивалась в их речь, стараясь понять язык, но попытки оказались тщетны. Это был явно язык не южной или восточной страны, какой-то европейский. Создавалось впечатление, будто Ева его знала, но никак не могла догадаться, какой именно. Заметив настороженность девушки, собеседники тут же замолкли и уставились на неё.
— Я пыталась понять язык, — неловко оправдалась уличённая Ева под строгим взором Саваофа Теодоровича. Тот тихо усмехнулся и отпил из своей кружки.
— Зря стараетесь. Это латынь.
— Латынь?.. — Ева переводила округлившиеся глаза с одного на другую. — Но ведь это…
— Мёртвый язык.
Дальше они продолжили беседу, словно разговаривать на латыни в современном мире — совершенно обычное дело, а Ева стала задумчиво разглядывать содержимое чашки. Латынь… Почему латынь? Красивый язык, безусловно… Язык медицины… Язык католической церкви… Но всё же мертвый язык. Очнулась она, только когда Саваоф Теодорович и женщина поднялись из-за стола, явно закончив чаепитие.
— Простите, пожалуйста, — тихо обратилась девушка к Саваофу Теодоровичу, когда тот собирал со стола чашки, — как мне лучше к ней обращаться?
Саваоф Теодорович на пару мгновений задумался.
— Зовите её… М… Как бы лучше перевести, — совсем тихо пробормотал он, однако Ева услышала. — Обращайтесь к ней просто Мария, но, я думаю, Вам это ничего не даст.
— Мария? — почему-то переспросила Ева, посмотрев на женщину. Имя «Мария» подходило ей меньше всего.
Вдруг послышался треск лопающейся лампы: в доме пропал свет, и всё мгновенно погрузилось в темноту.
— О, простите, пожалуйста! Сейчас я всё исправлю… — послышался откуда-то голос Саваофа Теодоровича.
Потом наступила тишина.
«Почему так темно? — подумала Ева, пытаясь нащупать руками мебель. — День же за окном… Опять ты играешь со мной, да, разум? Надеюсь, что нет… Ты молчал четыре года, с чего бы тебе начать говорить? Не думаешь ли ты, что это плохая идея?»
Казалось, Ева прошла уже четыре гостиных и три кухни, но всё вокруг как будто вдруг куда-то исчезло: не было ни мебели, ни людей, ни стен — ничего.
— Саваоф Теодорович!.. — крикнула она в темноту.
— Да-да, я здесь. Одну секунду, Ева, — ответил ей где-то совсем рядом мужской голос. Ева, вытянув руки, пошла вперёд, но никого не нашла.
— Где Вы? — снова позвала она, но вокруг будто была не красиво обустроенная кухонька, а бескрайний космос. Где-то справа послышался частый цокот копыт о бетонный пол и звук настраиваемого баяна.
— Погодите немного, Ева. Пробки, наверное, выбило. Я сейчас всё сделаю, не волнуйтесь.
Девушка медленно, слепо вглядываясь в темноту, нашарила руками пол и осторожно опустилась вниз. Под её ногами был голый, холодный, сырой бетон.
«Пробки выбило, — повторила про себя Ева, обнимая руками колени. — Что это значит? Без понятия. Разве пробки может выбить? Почему пробки, и зачем их выбивать? — её мысли начали путаться, но она этого не замечала. Где-то закапала вода. — А… Наверное, пробки из-под шампанского… Они тоже… Вылетают… Но не выбивают же. Зато с таким же звуком, как лопается лампочка. А ведь, если неудачно открыть бутылку, вылетевшая пробка может разбить лампу. Тогда свет тоже погаснет…»
Время шло, но ничего не происходило.
— Саваоф Теодорович! — крикнула девушка, и в её голосе послышались нотки страха.
— Буквально минуту, Ева! — снова ответил мужской голос. — Скоро уже дадут электричество…
Послышался приближающийся цокот копыт. «Цок-цок, цок-цок, цок-цок», — почти бежал к ней кто-то, скрытый темнотой. «Судя по звуку, животное небольшое, — подумала Ева, пытаясь найти во мгле источник звука. — Баран или козёл… Правда, почему-то складывается ощущение, будто он идёт на двух ногах, а не на четырёх».
В правом ухе вдруг кто-то громко заиграл на баяне, отчего Ева дёрнулась всем телом. Она никого не видела. Музыка, вначале задорная и весёлая, всё ускорялась и ускорялась, пока не превратилась в ужасный набор звуков: кто-то уже не играл, а просто в каком-то странном остервенении раздувал меха. Хотелось, чтобы всё оказалось страшным сном.
Прошло ещё некоторое время, прежде чем послышался звук чиркающей спички, и зажжённая свеча осветила чьё-то жуткое, чахоточное лицо. В отдалении стоял «человек в окне», и пламя рисовало глубокие чёрные впадины на его и без того худом лице. Он смотрел на Еву пронзительным, немигающим взглядом; казалось, будто в воздухе парила только одна голова, а тела вовсе не существовало, однако, когда глаза немного привыкли к полумраку, Ева разглядела его фигуру.
Паренёк опирался локтями на стол и рассматривал девушку со спокойным любопытством во взгляде, если так можно было сказать про его смотрящие в разные стороны глаза. Несмотря на жёлтый свет, его лицо было таким же мертвенно-бледным, как в первый раз, а глаза, пусть и не вселяли прежнего страха, жили собственной жизнью.
— Я слушаю Вас.
Голос глухой, надтреснутый.
— Как Вы здесь оказались?
— Я тут живу.
— Но тут только что были другие люди.
— Это не мешает мне сейчас, в данный момент времени здесь находиться.
Ева хотела было подняться, но потом передумала.
— Я не слышала, когда Вы пришли.
— А я никуда и не уходил. Я всегда рядом — в ливне, снегопаде, грозе, — даже если Вы этого не видите.
— Где Саваоф Теодорович?
На лице «человека в окне» отразилось искреннее недоумение.
— Где… кто?
— Саваоф Теодорович. Вряд ли Вы его не знаете, раз тут живёте.
— Отчего же? В нашем доме много жильцов, всех не упомнить.
— Каких жильцов? — теперь уже была очередь Евы удивляться. — Это частный дом.
— В таком случае, Вы ошиблись адресом, девушка. Тут тысячи квартир, и с каждой смертью их количество растёт. Откуда уж мне знать, в какой квартире живёт… Как Вы сказали?
— Забудьте, — Ева зябко поёжилась, потому что становилось прохладно. — Кто играл на баяне?
— О, вот это я знаю, — улыбнулся «человек в окне», обнажив ряд неровных зубов. — Это мой сосед, козёл.
— Всё-таки козёл, — пробормотала себе под нос Ева, даже не удивившись ответу. «Человек в окне» весело хмыкнул.
— А Вы думали, кто?
— Я думала баран.
— Нет-нет, у нас только волк и козёл. Баранов в чистом виде нет.
— Что значит…
Ева хотела спросить, что значит фраза «баранов в чистом виде нет», как вдруг справа, там, откуда слышался цокот копыт, зажёгся прожектор и осветил фигуру огромного чёрного козла, стоящего на задних ногах, с баяном в лапах. Козёл стоял неподвижно и смотрел жёлтыми, неприятными глазами с горизонтальными зрачками прямо на замершую Еву. Козёл сделал один шаг, другой. «Цок. Цок», — отразились они эхом от голого бетонного пола. «Ну же, давай, — почему-то подумала Ева, глядя на козла. — Сыграй мне…»
И тут козёл начал быстро-быстро раздувать меха, словно хотел сломать баян, а не сыграть давно знакомую, родную мелодию. Ева вздрогнула от резкого звука и отползла назад.
— Тебе страшно? — кровожадно улыбнувшись, спросил «человек в окне». — Прямо как тогда?
— Да, — прошептала севшим от страха голосом Ева. — Прямо как тогда.
— Значит, мы угадали с программой! — весело воскликнул «человек в окне» и хлопнул в ладоши. — Мы благодарим за выступление господина козла, но теперь нам бы хотелось послушать мистера волка…
Прожектор погас, и всё снова погрузилось во тьму. Даже свеча куда-то пропала.
— Саваоф Теодорович?.. — прошептала Ева, оглядываясь по сторонам. Всё было тихо.
— Его здесь нет, — ответил из темноты чей-то низкий, на первый взгляд добродушный голос. — Не ищи его, это бесполезно: он растворяется в темноте. Он и есть тьма.
— Кто Вы?
— Я?.. М… Я всего лишь бедный музыкант, живущий по соседству с козлом.
Его речь прервал странный звук, как будто кто-то резко провёл смычком по струнам.
Еву передёрнуло.
— Где Вы?
— Слушайте внимательнее, и, может быть, в шелесте листвы Вы услышите пароль — конечно, если у Вас богатое воображение. Вам бы стоило понять логику этого места: чем раньше её поймёте, тем проще Вам будет. Вокруг Вас темнота, Вы ничего не видите, а потому и меня не существует. Но стоит Вам пролить хоть капельку света, как она создаст меня, и я стану реальностью.
Где-то щёлкнул прожектор, и поток яркого белого света упал на огромную фигуру волка, сидящего на стуле. На нём был чёрно-белый концертный костюм с большой бабочкой, повязанной на толстой шее; в одной руке он держал смычок, а второй придерживал за гриф виолончель.
— Да здравствует Ева, наш новый герой! — начал волк, между слов проводя смычком по змееобразным струнам совсем не под настроение читаемых им строчек. — В фате королева, в вуали король! Как шахматы, будут на поле они: рука игрока их от смерти хранит!
Свет снова погас, и всё погрузилось в темноту.
«В фате королева, в вуали король… — повторила про себя Ева, слепо шаря рукой впереди себя. — Пешка, которая становится ферзём… И ставит королю мат».
Вдруг вдали замаячило большое пятно света. Постепенно приближаясь к нему, Ева разглядела каминную решётку, а потом и кирпичную кладку вокруг, но больше ничего.
— Добрый вечер, Ева.
Мужчина сидел в высоком кресле боком к пламени и слегка щурился, рассматривая прибывшую гостью. Вокруг всё было совсем темно.
— Где мы?
— А это имеет значение? — спросил Саваоф Теодорович, закрывая лежащую на коленях книгу. В свете огня его зелёный глаз переливался из мохового в жёлто-салатовый.
Ева обвела взглядом темноту вокруг и даже опустилась на колени, чтобы потрогать её руками. На ощупь она была похожа на ковёр с очень мягким ворсом.
— Тьма привлекательна, не правда ли? — глухо спросил Саваоф Теодорович, наблюдая за действиями Евы. — Она, как и любое живое существо, может быть тёплой и ласковой, а может быть холодной и опасной. Что ты чувствуешь?
— Она тёплая и ласковая. А ещё мягкая и очень пушистая… — ответила Ева, зарываясь пальцами в глубокий ворс.
— Хорошо…
— Кто все эти люди? И люди ли?
— Сложно сказать, — пожал плечами Саваоф Теодорович, неотрывно глядя в одну точку. — Душа есть, а это главное. Не страшно, когда человек умирает телом — страшно, когда мертва душа.
— Где Ада?
— Оставим её пока, — отрезал Саваоф Теодорович и наклонился куда-то за спинку кресла. За ней кто-то тихо мяукнул, и мужчина вдруг достал оттуда пушистую чёрную кошку.
— Какая хорошая! — по-детски воскликнула Ева, глядя на кошку. — Можно?
Саваоф Теодорович брезгливо поморщился, но всё же отдал ей кошку. Ева с некоторым трепетом взяла её на руки, осторожно, чтобы никак не навредить, перехватила поперёк живота и прижала к груди. Саваоф Теодорович погрузился в изучение какой-то другой книги, и так они сидели некоторое время, находясь мыслями в разных измерениях. Наконец, он оторвался от чтения и перевёл взгляд на Еву. Она сидела на коленях перед камином, подставив спину огню, и запускала пальцы в густой чёрный мех, чем-то напоминающий окружающую их темноту. Светлые волнистые волосы отливали жидким золотом, а в нежно-голубых глазах появились оранжевые искорки. Саваоф Теодорович задумчиво пролистал ещё несколько страниц, пробежался по ним глазами, словно знал их содержимое наизусть, и отложил книгу на рядом стоящий маленький столик.
— Ты такая красивая, — вдруг сказал Саваоф Теодорович, смотря пустым взглядом на Еву. — Что ты забыла на земле, маленький ангел? Разве твоё место не среди облаков и лазурных равнин, именуемых небесами? И глаза, и волосы, и душа — всё в тебе прекрасно… Даже портить не хочется. Но знаешь, ты бы стала достойным украшением моего дома. Правда, у меня уже есть одна Ева… Но ничего страшного, пусть будет ещё одна. Ты бы заняла почётное место на полке рядом с Иудой и Каином… Только по другую сторону от меня. Не тебе стоять рядом с предателями и убийцами, не тебе…
Где-то гулко напольные часы пробили двенадцать ударов. Саваоф Теодорович встрепенулся.
— Время не ждёт, и нетерпеливый механизм уже отбивает полночь! Мне пора, маленький ангел. Набирайся сил, ведь нам предстоит не один бой! И ведь тебе потом предстоит превратиться из пешки в королеву…
Саваоф Теодорович поднялся и, лукаво усмехнувшись, ушёл за камин, а через секунду его уже не было: он растворился в темноте.
Всё смолкло, даже камин позади Евы как будто стал тише. Девушка была одна около рыжего весёлого огонька, пляшущего за каминной решёткой, а вокруг неё не было ничего, кроме бесконечной беспросветной тьмы. В её руках мяукнула кошка. Ева опустила глаза вниз и наткнулась на слишком осмысленный и внимательный взгляд ярких зелёных радужек с большими круглыми зрачками. «Какая прелесть, — подумала Ева, ласково прижимая кошку к груди и поглаживая её за ушком. — Какое замечательное, милое животное… Разве может оно приносить несчастья?» Кошка снова мяукнула, и в этот раз ей послышалось чьё-то неразборчивое имя.
— Кого ты зовёшь, котёнок? Уж не меня ли? — кошка ещё раз мяукнула, глядя прямо в лицо Евы. Отчего-то её глаза показались Еве знакомыми.
— Прости, я не знаю, что ты хочешь сказать. Людям не дано понимать язык животных — ну, или животным не дано говорить по-человечески…
— Е… в…
— Ты зовёшь меня? Зачем?..
— Ева… Ева!
И кошка вдруг стала стремительно принимать человеческие черты, пока окончательно не превратилась в Аду.
— Ева! Проснись!
— Что?.. Что такое?..
Ева медленно поднялась. За окном уже садилось солнце, окрашивая небо в зеленоватый цвет и заливая гостиную рыжим светом.
— Лопнула лампочка, — сказал Саваоф Теодорович, осторожно присаживаясь на край дивана. — Вы потеряли сознание, видимо, от испуга…
— О, простите…
— Не стоит извиняться, главное, что с Вами всё в порядке.
— Это моя вина… Наверное, мне стоило предупредить…
— Пожалуйста, только не волнуйтесь. Давайте я почитаю Вам стихи, и мы закончим этот день на приятной ноте.
Ева большими глазами смотрела на Саваофа Теодоровича, не веря своим ушам. Стихи, словно музыка, обволакивали пространство вокруг и сплетались в единую замысловатую паутину. У Саваофа Теодоровича был приятный, мягкий бас, и его голос постепенно усыплял уставшее от избытка пережитых эмоций сознание. Поэзия слилась в единый монотонный фон, глаза закрылись, а тело, словно тряпичная кукла, полетело в темноту наступающего сна. Находясь где-то на границе между сном и реальностью, Ева лениво наблюдала, как Саваоф Теодорович закрыл книгу, опустил Аду на пол и, подойдя к ней, укрыл сверху тонким пледом.
Еве снилось, будто она шла по вечерней улице и, пританцовывая, тихо напевала мелодию:
— Сможешь найти чёрную кошку в тёмной комнате?
Одного человека в многомиллионном городе?
Иголку в стоге сена? Сказать, что было раньше: курица или яйцо?
Выковать мне из света обручальное кольцо?
Не трудись, я знаю, что это невыносимо сложно,
Я не прошу тебя делать то, что заранее невозможно,
Просто теперь после этих невыполнимых задач
Я не увижу опустившиеся руки и разочарованный плач.
Лёгкий бриз шелестел листьями деревьев, на которых росли разные экзотические фрукты; кипарисы надменно возвышались над небольшой аллеей, уходящей прямо к морю, где далеко-далеко на водной глади виднелась маленькая белая яхта.
— Так вот как для тебя выглядит рай.
Мощёная набережная с оставшимися после короткой летней ночи огоньками извивалась вдоль береговой линии. Большинство встречали на море закат, и лишь немногие видели его в часы рассвета. Сейчас был именно такой момент. Маленькое солнце показалось из-за покрытых тёмным лесом гор, заливая белым золотом ещё не очнувшуюся после глубокого сна морскую пучину. Белый парус на фоне полутёмного неба смотрелся очень свежо, и утренний ветер надувал его новыми бодрящими силами. Морская вода, словно повидло, растёкшееся вдоль причала, так и манила опустить в себя руки.
Еве хотелось взлететь, почувствовать весь вкус утреннего бриза. Она побежала по аллее, окрылённая чувством необыкновенной лёгкости, и вдруг… Действительно взлетела! Ветер ударил в лицо, расправляя за спиной белые крылья, и солнце встретило её широкими объятиями. Некоторое время Ева висела высоко над водой и просто смотрела на этот завораживающий пейзаж. Наконец, она сложила крылья и стрелой полетела навстречу глубокой синеве. Вода сомкнулась над ней, заключая в цепкие путы и увлекая далеко вниз, но Еве было необыкновенно хорошо и спокойно, несмотря на то что свет постепенно отдалялся всё дальше и дальше, пока не стало совсем темно.
Ева проснулась с необъяснимым чувством свежести — ни следа от былой усталости. Часы рядом с кроватью показывали половину первого ночи. Ева осмотрелась вокруг: её комната, залитая тонким лунным светом, была едва видна из-за непривыкшего к темноте зрения.
Глава 3. Жанна д’Арк 2.0
— Вы можете отказаться, если хотите.
— Благодарю, я помню.
— И что же?
— Предпочту остаться.
— И Вас ничего не беспокоит? Если что, не молчите, говорите.
Ева и Саваоф Теодорович сидели за круглым обеденным столом и пили чай. За окном громыхала гроза, изредка посвёркивая иссиня-белыми вспышками молний и освещая потемневшее серое небо, и глухой гром вторил им, как будто отвечал на заданный природой вопрос; дождь лил с самого утра и, кажется, не думал прекращаться.
— Что-то рано грозы в этом году начались, — заметил Саваоф Теодорович, устало разминая спину. — Обычно-то в мае, а тут… На целый месяц раньше.
— Всё в этом мире меняется, — флегматично заметила Ева, делая большой глоток из своей чашки и горячим чаем обжигая себе горло. — Природные катастрофы, катаклизмы… Скоро уж смерч посреди мегаполиса станет для нас привычным.
— Или просто у одного демона сегодня зашкаливают эмоции, — Саваоф Теодорович недовольно покосился на улицу, где ему в ответ ярко сверкнула молния, а вслед за ней над высокими домами раздался оглушительный треск. — Держать себя в руках надо.
— А может, и так… — задумчиво протянула Ева, не особо вникая в смысл слов Саваофа Теодоровича. — Кто знает, может, вся наша жизнь — сплошная игра несколько легкомысленных, но всё же чертовски умных богов.
— Кто знает, — с лёгкой усмешкой на губах повторил Саваоф Теодорович, откидываясь на спинку стула. — Вернёмся к предыдущей нашей теме. Я понимаю, что, может быть, уже надоел Вам со своим вопросом, но Вы всё-таки хотите остаться с Адой?
— А Вы так не хотите, чтобы я это делала?
— Нет, что Вы. Я был бы очень рад.
— Тогда в чём дело? — несколько резко спросила Ева, пристально вглядываясь сначала в лицо Саваофа Теодоровича, а затем проплывающих мимо окон прохожих. — Вы предложили мне эту роль, я на неё согласилась. Ответственность на Вас.
— Понял — больше не спрашиваю Вас об этом.
Ева грустно усмехнулась.
— Пройдёт немного времени, и Вы сами захотите меня убрать.
Саваоф Теодорович несколько стушевался.
— В каком смысле?
— В прямом, — пожала плечами Ева, катая в пальцах большое чёрное кольцо Саваофа Теодоровича. — Вы первыми захотите, чтобы я ушла, и я уйду.
— Очень в этом сомневаюсь, — хмыкнул Саваоф Теодорович и задумчиво забарабанил пальцами по столу, отбивая какой-то своеобразный ритм. Шум дождя практически заглушал звук телевизора, настолько он был сильным. — Вы правы — насчёт роли, я имею в виду: я Вам её предложил, и Вы на неё согласились. Было бы невежливо отбирать её у Вас.
— Вежливо или невежливо… Кто-то сейчас ещё руководствуется подобными понятиями? По-моему, они канули в небытие, если вообще когда-то существовали на этом свете.
— Но Вы же руководствуетесь.
Ева подняла на Саваофа Теодоровича снисходительный взгляд: его раздвоенные глаза, один мёртвый и чёрный, а второй зелёный и живой, смотрели на неё удивительно спокойно, без лукавства, хитрости и насмешки — только спокойствие и равнодушный интерес.
— Не хочу показаться высокомерной, но я исключение, — сказала наконец Ева, чуть отодвигая от себя кольцо. Наверху спала Ада, и с каждым ударом грома Ева думала, что она проснётся, но потом вспоминала, как хорошо спится под прохладный дождливый аромат грозы, и успокаивалась. — Даже не знаю, хорошо это или плохо.
— Почему Вы так думаете?
— Думаю что?
— Что Вы исключение.
— А разве нет? Среди моих знакомых мало людей следует всем правилам морали, если следует правилам вообще.
— Вы плохо думаете о людях.
— Я? Нет. Я лишь говорю, что вижу.
— Вообще… — Саваоф Теодорович вдруг почему-то тихо усмехнулся себе под нос и спрятал взгляд смеющихся глаз на дне кружки. — Такое должен был говорить я, а не Вы.
— Почему?
— Вы сейчас высказали скорее моё мнение, чем своё.
Ева слегка нахмурилась.
— Не поняла.
— Видите ли, — протянул Саваоф Теодорович, несколько склонив голову в сторону окна: там дико выл ветер, очевидно, стараясь склонить к самой земле, — обычно так рассуждаю я. Вы так обычно не думаете.
— Откуда Вам знать?
— У Вас на лице написано, — Саваоф Теодорович как-то размыто показал на лоб и засмеялся. — Хорошо. Может быть, Вы так думаете, но это не мешает Вам любить людей.
— Возможно.
— Не возможно, а так и есть. Ещё чай?
— Да, пожалуй. И, может, сыграем во что-нибудь?
— Во что, например?
— Например… — Ева обернулась и обвела внимательным взглядом полупустые книжные полки гостиной. — Например, в шахматы.
Играть в шахматы с чашкой чая в руке за круглым столом в тёплом жёлтом свете электрической свечи, когда за окном громыхала гроза, шумел весенний ливень, а этажом выше спал ребёнок, было удивительно хорошо. Всё было на своих местах. Вообще-то Ева должна была уже уходить, но начался действительно сильный дождь, и Саваоф Теодорович уговорил её остаться, чтобы переждать ураган. Ева не особо отказывалась, хотя и была сегодня немного не в духе.
— Вернёмся к предмету нашего разговора.
— Какому из?
— Почему я должен захотеть избавиться от Вас?
Ева глубоко вздохнула.
— Вы читали досье?
— Читал.
— И?
Саваоф Теодорович пожал плечами.
— Не заметил там ничего такого, что бы меня смутило.
— Значит, Вы невнимательно его читали.
— Навряд ли, — Саваоф Теодорович пробежался глазами по шахматному полю и передвинул фигуру. — Я всегда внимательно читаю досье, особенно когда дело касается близких мне… Людей. Ваш ход.
— И Вас не смутила строчка с моими болезнями?
— Ничуть.
— А зря, — Ева опустила взгляд на доску и сосредоточилась на игре. — Подобное пренебрежение может плохо для Вас обернуться. Для Вас и для Ады.
Саваоф Теодорович тихо засмеялся, хотя Ева не сказала ничего смешного.
— Позвольте мне самому решать, подходите Вы мне или нет. Поверьте, если бы Вы меня чем-то не устраивали, Вы бы не получили моё смс накануне пятницы.
— Но я больна. Возможно.
Саваоф Теодорович сначала замер, а потом с опасным блеском в глазах наклонился вперёд.
— Я предложил Вам должность? Да. Вы согласились? Да. Какая Вам разница, почему я это сделал? Какое. Вам. Дело? — прошипел он ей почти в лицо с лёгким змеиным прищуром. Взгляд Евы остался холоден и пуст. — Вы согласились. Всё. Точка. Тема закрыта.
— Минутная слабость, — выдохнула полушёпотом Ева, но Саваоф Теодорович услышал.
— Сомневаюсь, — усмехнулся он, двигая фигуры на шахматном поле. — Скорее безысходность, причём не просто безысходность, а многолетний поиск отдушины.
— И выхода, — кивнула своим и его мыслям Ева, выдавая настроение одними только глазами. — Ваш ход.
— Я не хотел Вас задеть. Простите.
— Да нет, всё нормально. Это правда, не более и не менее. Просто будьте готовы к странным выходкам с моей стороны…
— Мы уже это обсудили и закрыли тему, — нетерпеливо перебил её Саваоф Теодорович. — Ваш ход.
— Да-да, простите.
— Давайте лучше поговорим об Аде.
— Аде? — с удивлением переспросила Ева. Саваоф Теодорович показал глазами наверх, и Ева понятливо кивнула.
— Как она Вам?
— Не знаю, — пожала плечами Ева и скосила глаза в окно. Там всё ещё шёл дождь. — Как и с Вами, мы знакомы всего… Три неполных дня. Нигде раньше мы с Вами не встречались, если мне не изменяет память.
— Не прикидывайтесь. Я спрашиваю про Ваше впечатление. Неоднозначное впечатление.
Ева прищурилась.
— Как Вы узнали?
— У Вас написано на лице, — Саваоф Теодорович неопределённо махнул рукой перед своим лбом и снова засмеялся. — Так что?
— Ей точно пять лет?
— Юридически — да.
— Что значит «юридически»?
Саваоф Теодорович откинулся на спинку стула и поднял свои раздвоенные глаза к потолку.
— Один, два, три, четыре, пять. Всего лишь цифры! Что они вообще значат?
— Количество прожитых лет.
— Да. Но возраст человека определяет не количество прошедших годов — я сейчас говорю про настоящий возраст, возраст души, — а события, которые случились за это время. Что заставляет нас становиться старше? Умнее? Не обязательное условие, но трагедии подходят для этого лучше всего…
— Так у Вас случилась трагедия? Поэтому Вам не с кем оставить Аду?
— Может быть, — размыто ответил Саваоф Теодорович, возвращаясь к игре. — Ваш ход.
— Хорошо, а Мария? — спросила Ева спустя какое-то время тишины. Саваоф Теодорович вопросительно поднял на неё глаза.
— Что — Мария?
— Кто это? Вряд ли просто бывшая коллега.
— Друг, пожалуй. Почему нет?
Ева усмехнулась.
— Как-то не похоже.
— Придётся поверить. Да и вы толком не виделись — как Вы можете о ней судить, если не видели её истинное лицо?
— Истинное лицо? — скептически выгнула бровь Ева, делая ход. — А оно есть?
— Вы сегодня не в настроении.
— Вы тоже.
— Да, оно есть, и очень красивое, если хотите знать, — Саваоф Теодорович встал из-за стола за чайником. — Чай?
— Если можно. Она правда Ваш друг?
— Да. Что Вас так удивляет?
Ева откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула.
— Не знаю. Она — именно она — не похожа на друга.
— Нет, ну Вы определённо сегодня не в духе. Где Ваша привычная светлость?
— Привычная? Вы со мной не знакомы.
— Бросьте, Ева. Вчера и позавчера Вы такой не были, и вряд ли ещё когда-то будете такой.
— Что поделать — настроение не всегда бывает хорошим. Оно не плохое, и это уже замечательно.
— Вы слишком мнительны.
— А Вы?
— М?
— А Вы мнительны?
— Есть такое. И суеверен.
— Например?
Саваоф Теодорович усмехнулся.
— Я бы привёл парочку случаев, но, боюсь, они Вас испугают.
— Не Вам и не мне говорить о страхе. Рассказывайте, раз уж начали.
Саваоф Теодорович хмыкнул и сделал ход.
— Моё сообщение разбудило Вас. Вы спали.
— Да. Не буду даже спрашивать, откуда Вы это знаете.
— Да уж, не утруждайтесь. Более того скажу, что Вы заснули над Библией. Вы читали её, верно?
— Скорее освежала в памяти. И что с того?
Саваоф Теодорович пожал плечами.
— Ничего. Я вижу в этом светлое предзнаменование, но Вы — вряд ли.
— Какое предзнаменование?
— Светлое, — глаза Евы холодно прищурились. — Вы не доверяете мне.
— А есть причины доверять?
— Но ведь я Вам нравлюсь. Симпатизирую, во всяком случае.
Ева раздражённо поджала губы.
— Это тоже написано у меня на лице?
— Для меня — да. Так же как и то, что в ночь на пятницу Вам снился сон.
— Удивительно. И как же Вы догадались?..
Саваоф Теодорович хотел было что-то сказать, но промолчал.
— Вы, как вижу, не суеверны.
— Не приходилось пока видеть правдивость примет.
— Это правильно… — Саваоф Теодорович задумчиво поднял пешку и, пару мгновений рассматривая поле, опустил её на следущую клетку. — Иногда и глазам не стоит верить. Кому, как не Вам, это знать.
— Так в чём Вы видите предзнаменование?
Саваоф Теодорович промолчал.
— Архангел Михаил — один из тех, кто, по легенде, отправил Жанну д’Арк на священную войну.
— Это сейчас к чему?
— Ну, может, Вас тоже кто-то направил. Или направляет. Сейчас.
— Кто и к кому? — Еву начал немного раздражать весь этот разговор с видениями, суевериями и приметами, особенно учитывая, что их центром была она сама.
— А может, никто не направляет. Как там говорят? Мы сами кузнецы своего счастья…
— Да к чему Вы это?! — невольно воскликнула Ева.
— Пока ни к чему. Не будем загадывать.
За окном промелькнула большая тень, и Ева успела заметить странное чёрное существо, обвившееся дымом вокруг дерева напротив дома. Белые глаза-светлячки приглушённо сверкнули в сумраке грозы.
— Кто это?.. — тихо спросила Ева, указывая глазами на существо. Саваоф Теодорович посмотрел туда, куда был направлен её взгляд, но, кажется, никого там не увидел.
— Вы про кого? Про молодого человека?
— Какого мол…
Ева перевела взгляд чуть левее и столкнулась глазами с «человеком в окне», отчего сердце невольно ухнуло и будто замерло: он стоял в опасной близости от дома и, нисколько не стесняясь, заглядывал через запотевшее мутное стекло в полутёмную гостиную. Намокшая под проливным дождём белая рубашка прилипла к телу, и оттого ещё заметнее стала его ужасная худоба, граничащая с ненормальной; большие на выкате глаза смотрели в разные стороны и жили на лице своей собственной, отдельной жизнью, пока остальные мышцы застыли, словно погребальная маска, с этой жуткой неестественной улыбкой от уха до уха. Большие неровные зубы пожелтели от времени, а кожа, кажется, побледнела, несмотря на приглушённый серый свет пасмурного дня.
— Странный он какой-то, — выдала Ева, поднося к губам кружку. Саваоф Теодорович хмыкнул куда-то себе в усы.
— Не меньше, чем Вы, я и кто-либо другой в этом мире, — парировал он, не отрывая взгляд от шахматной доски. — Ведь взять даже Вас, Ева… Прекрасная девушка. Добрая. Честная. Терпеливая. Все семь добродетелей нашли в Вашей душе приют. Вашему внутреннему миру можно было бы посвятить отдельную книгу… Но только не душе. Голова — вот главный герой Вашего воображаемого романа. Возьмись за него перо, и ему не было бы равных в сюрреалистичном мире иллюзий, галлюцинаций и бреда. Пока все рыцари сражаются с драконами, со злом, что похитило принцессу, Ваш воин борется с самим собой… И проигрывает в схватке со страхом. Ведь так, Ева? Страх стал Вашим спутником на последние десять лет? Он такой верный, никогда не оставляет… Его преданности можно позавидовать.
У Евы закружилась голова. Ей показалось, будто глаза Саваофа Теодоровича, обрамлённые тонкой линией чёрных ресниц, вдруг увеличились, и по-змеиному сузившиеся зрачки хищно впились в её светлое чистое лицо. Он говорил что-то ещё, но вся его речь слилась в одно неразборчивое змеиное шипение, словно перед ней сидел не мужчина лет сорока, а огромный чёрный наг с ваксой вместо души. Ева почувствовала, как картинка медленно ускользает от неё.
«Почему Жанна д’Арк? — подумала Ева, с трудом сфокусировавшись на шахматной доске. «Человек в окне» всё так же стоял на улице под проливным дождём и с безумной улыбкой на лице всматривался в интерьер комнаты по ту сторону стекла. — Причём тут вообще Жанна д’Арк? Что за глупые шутки…» В небе взорвался гром, и от неожиданности Ева вздрогнула, как от удара током; дождь не прекращался. «А ведь и правда, мне же сон снился… странный, — вспомнила вдруг Ева, как будто до неё только что дошёл смысл слов Саваофа Теодоровича. — Ну да, я же заснула над Библией. Вот и снится потом… Не пойми что».
— Ева, Ваш ход.
«Как будто не от мира сего, — всё думала Ева, судорожно цепляясь взглядом за фигуры на поле. — Вот где мы сейчас? На маленьком островке жизни посреди бесконечного потопа. А там стоит этот бедный молодой человек… Какой он худой, просто ужас! Откормить бы его. Может, впустить? Нет, он страшный… Почему он так смотрит? Что уж скрывать, я его боюсь. Тоже не от мира сего».
— Ева, Вы ходить будете?
— Зубы мне заговариваете, Саваоф Теодорович.
— Я? Заговариваю зубы? Да никогда в жизни!
— Дайте мне минутку подумать.
— Да хоть целую вечность, мы ведь не на время играем.
— Минутку подумать в тишине.
— Извольте. Больше ни слова!
«Жанна д’Арк… Жанна д’Арк… — думала Ева, опустив голову на сцепленные в замок ладони. — Да что с ней не так-то? Почему именно она? Что?.. Я чего-то не вижу? В чём предзнаменование, в чём символ? Или я напрасно сейчас ломаю голову?.. Конечно. Замудрили тут, от игры хотели отвлечь… Напрасно».
— Есть какие-то планы на будущее?
— Никаких.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
— Что ж, прямо…
— Саваоф Теодорович!
— Ладно, думайте. Не мешаю.
«Откуда он знает про Библию? — Ева слегка скосила глаза в окно, где стоял молодой человек, но он уже ушёл, только на дереве всё ещё сидело какое-то большое чёрное мохнатое существо и смотрело прямо на неё своими белыми глазами-светлячками. Вспыхнула на мгновение какая-то по-мертвецки бело-синяя молния и осветила мрачную фигуру: Еве показалось, что на ветвях сидит огромная чёрная обезьяна с бесчисленным количеством лап и пристально следит за ней, как будто в её обезьяньем мозгу есть мысли, как будто она думает и идёт именно за ней, за Евой. — И откуда узнал про сон? И сон-то такой странный… Что мне снилось? Удивительно, но я помню его даже лучше, чем некоторые события из реальной жизни. Ко мне приходил Иуда, Иуда Искариот; он мне что-то рассказывал… Уже не помню, что… Неужто меня и правда можно прочитать, как открытую книгу? Ну не настолько же! Это… Это же невозможно! Наверное, я где-то проболталась и сама не заметила. Бывает, что поделать».
— Ева…
— Да?
— Вы будете ходить?
— Конечно. Что за вопрос?
— Просто мне кажется, что Ваши мысли сейчас несколько далеки от шахмат.
— Это у меня тоже на лице написано?
— Да. Крупным шрифтом.
«Пусть читает, мне не жалко, — мысли бежали в голове и путались, словно распуганная стайка рыбок на мелководье, когда чей-то мяч случайно упал прямо в воду. — Так… Что-то не сходится… Вот же ж! Буду теперь постоянно думать об этой Жанне д’Арк… Что он хотел этим сказать? Может, я придаю этому слишком много значения? Да, скорее всего. Не может же быть такого, чтобы меня сам архангел Михаил благословил на священное противостояние с какими-нибудь демонами. Абсурд».
— Шах и мат, Саваоф Теодорович.
Глава 4. Круги на воде
Что мы чувствуем, когда проходит неделя? Месяц? Год? Наверное, то, как быстро течёт время. Недели, месяца и года идут, и мы не чувствуем их плавного неспешного течения, но стоит часам пробить время, как мы с ужасом понимаем, сколько минут и часов утекло с их предыдущего боя. Но вот куранты затихают, и мы снова забываем о невидимой реке, что так неспешно течёт сквозь пространство вселенной, мы её практически не ощущаем, только где-то за горизонтом солнце встаёт и садится, только темнеет и светлеет за окном, только листва на деревьях опадает и снова появляется, только кто-то рождается и умирает… А так ничего не меняется.
К чему это было? К тому, что прошла неделя, а точнее пять дней с последней встречи с Саваофом Теодоровичем, и вот Еве снова нужно было идти… туда. Куда это — «туда»? В дом на окраине столицы, в её любимый полузаброшенный парк, граничащий с дикостью природы так же, как и с бурной городской жизнью, к маленькой девочке с не по-детски уставшими глазами и мужчине с раздвоенным взглядом, твёрдо убеждённому в чём-то своём. Да, именно туда.
Ева подошла к окну и выглянула на улицу. Солнце проглядывало сквозь предрассветную дымку, заливая пустынные улицы косым светом, и пускало в лужах, оставшихся после грозы, маленьких солнечных зайчиков. От мокрого после ночного дождя асфальта поднимался горячий пар, образовывая вдоль домов лёгкий полупрозрачный туман, и ещё по-зимнему голые деревья стояли в нём, не шевелясь, словно глиняные скульптуры, оставшиеся на просушке после того, как их вылепил мастер. На улице было на редкость хорошо.
Ева шла по ещё пустому весеннему парку и наслаждалась приятной природной тишиной, давая ушам отдохнуть от назойливого городского шума, когда вдруг в кого-то врезалась; она чуть было не упала, но сделать это ей не дала вовремя протянутая рука.
— Смотри, куда идёшь! — недовольно воскликнул смутно знакомый голос. Ева подняла взгляд на того, с кем она столкнулась, и с досадой увидела лицо «человека в окне», который, кажется, был не очень доволен тем, что в него кто-то врезался.
— Простите…
— А вот и не прощу! — зло воскликнул он, сжимая кулаки. Из его ноздрей двумя большими грязными клубами вырвался дым, превратившись в стадо маленьких серых барашков, и сквозь его пелену Ева успела увидеть недобро сверкнувшие глаза. — Не прощу, и всё! Я и так худ, как тростинка, едва на ногах держусь, а тут ещё ты…
— Как Вам будет угодно, — почти шёпотом сказала Ева, примиряюще подняв руки, и поспешила уйти, оставив «человека в окне» наедине с собственным недовольством и грязно-серыми облаками дыма. Невольно на задворках памяти всплыл его образ в насквозь промокшей рубашке, облепившей его тело, и впечатление, оставленное этим образом: даже на расстоянии, даже за мутным окном, даже в одежде его рёбра можно было пересчитать без особых усилий.
Ева пошла дальше. Всё было тихо, спокойно…
Ева едва успела затормозить перед летящей ей навстречу на самокате девушкой. Она быстро соскочила с самоката, уворачиваясь от удара, но всё-таки по инерции влетела в Еву, повалив и её, и самокат, и себя на сырую после дождя землю. Впрочем, девушка быстро оправилась, поднялась на ноги и помогла встать Еве.
— Смотри, куда идёшь!
Ева подняла глаза на девушку. Внешне она ничем не выделялась: смутно знакомые чёрные волосы, зелёные глаза, которые ей кого-то напоминали, простое чёрное длинное платье… И почему-то голые ноги.
— Простите, я не хотела…
— А вот и не прощу! — обиженно воскликнула девушка, гневно сверкнув на Еву глазами. — И так все ноги исколоты, а тут ты ещё…
Ева снова посмотрела на голые ноги девушки: они были на удивление чистыми, но вместе с этим все в царапинах, так что не оставалось сомнений, что она долгое время шла босиком.
— Простите, но где Ваша обувь?..
— Не твоё дело, — уже более спокойно, но всё же несколько сердито сказала девушка, снова запрыгивая на самокат. — Просто в следующий раз внимательнее смотри на дорогу.
— Как скажете… — пролепетала Ева вслед девушке, которая уже скрылась за поворотом. — Ещё раз простите…
Ева пошла дальше. Она опустила взгляд на тропу у себя под ногами и как будто только сейчас увидела, какой на самом деле она была: это была широкая дорога, протоптанная когда-то уже очень давно, когда этот парк был ещё лесом; мелкие острые камушки частым калейдоскопом рябили в тёмной, практически чёрной после зимы земле, и большие колкие опилки, привезённые сюда неизвестно откуда и зачем, валялись иногда по краям этой лесной тропы. «А что, если…» — подумала Ева и воровато оглянулась. Убедившись, что на неё никто не смотрит, она сняла туфли и ступила на холодную сырую землю голыми ступнями, и тут же острый камень впился в обнажённую кожу.
— Ай! — тихо воскликнула она и подпрыгнула на месте от боли, как вдруг что-то большое и живое сбило её с ног, повалив на землю.
— Смотри, куда идёшь! — воскликнул чей-то голос над ней. Ева удивлённо посмотрела на того, кто врезался в неё уже третий раз за утро (или это она врезалась в них), и схватилась за протянутую руку в попытке подняться.
— Простите, пожалуйста… — прошипела, хватаясь за ушибленный бок, Ева. Слегка полноватая высокая женщина, которая столкнулась с ней, отряхнула себя и её от пыли, подняла с земли упавший велосипед, поставила его и уже собиралась было ехать дальше, как вдруг её насмешливый горделивый взгляд упал на её голые ноги.
— Ты чего без обуви? — с удивлением в голосе спросила она, поднимая глаза на Еву. Та пожала плечами.
— Не знаю… Захотелось.
— Ну-ну, — хмыкнула женщина, ставя ноги на педали. — Там дальше озеро есть — умойся, что ли…
Ева проводила женщину долгим внимательным взглядом, а затем, окинув себя с ног до головы и оценив масштабы бедствия, пошла в ту сторону, куда она показала. Ева углубилась в чащу парка, где уже не было фонарей, и разве только изредка попадались сырые после дождя скамейки; тропа здесь петляла между стволами, как случайно брошенная лента, и местами вздымалась небольшими горками, где под ней пролегали толстые, массивные корни деревьев.
Вдруг между чёрными, ещё влажными стволами мелькнуло что-то серебристое. Ева, ведомая искренним любопытством, пошла туда, и вскоре её взору открылось невиданной красоты озеро. Вокруг него были проложены дорожки, стояли лавочки и небольшие беседки; высокие фонари обрамляли его, словно жемчужное ожерелье, и солнце, уже успевшее подняться достаточно высоко в небо, превращало водную поверхность в жидкое серебро.
Ева спустилась к воде. Озеро было необыкновенно чистое, будто сделанное из стекла, и девушка сумела различить каждую песчинку на его охристом сероватом дне; маленькие рыбки, незнакомые с шумом парка, подплывали настолько близко к кромке воды, что, казалось, их можно было поймать руками. Ивы здесь не росли, зато озеро окружали плотной стеной от внешнего мира, словно богатыри, крепкие дубы. Ветер, даже если бы очень хотел, не смог бы долететь сюда, запутавшись в высоких кронах, а потому над озером стояла полная тишина, не прерываемая даже щёлканьем клёста.
— Красиво, не правда ли?
Ева заозиралась в поисках чужого голоса, прозвучавшего где-то очень близко, но рядом никого не было. Вглядевшись в водную гладь, девушка заметила тёмный полупрозрачный силуэт рядом с её отражением, как если бы на берегу стоял человек, но берег был пуст. Судя по движению в воде, силуэт положил руки в карманы и, запрокинув голову кверху, посмотрел в синее-синее небо над собой.
— Я не напугал Вас?
Тень отошла от берега, и на некоторое время была видна только макушка её головы у самой кромки, но потом обошла Еву и снова появилась рядом с ней, но уже с другой стороны.
— Простите?..
— Прощаю, — добродушно усмехнулся силуэт. Голос был очень мягкий, ласковый и вкусный, если так вообще можно выразиться про голос, но совершенно незнакомый Еве.
— А Вы где?
— Совсем рядом — настолько близко, что Вы меня не замечаете. В жизни часто так бывает: то, что у нас под носом, остаётся незамеченным.
Её странный собеседник глубоко вздохнул и, судя по отражению в воде, опустил голову, ковыряя мыском ботинка лежащий в песке камешек. Ева подозрительно посмотрела на широкий дуб позади себя и уверенным шагом направилась к нему.
— Нет-нет, не стоит меня там искать, — остановил её голос за спиной. Не найдёте.
Ева неспешно развернулась и снова подошла к кромке озеро.
— Почему я Вас не вижу?
— «Самого главного глазами не увидишь…
— …Зорко одно лишь сердце»*, — понятливо хмыкнула Ева, стараясь разглядеть хоть кого-нибудь… Но вокруг никого не было.
— Совершенно верно. А потому, если сердце тянется к тьме, не стоит противиться ни ей, ни самой себе. Главное — не забывать оставаться добром.
Девушка уставилась взглядом в одну точку, думая, что бы могли значить эти слова, а образ в воде поправил тонкий длинный платок на шее и медленно прошёлся вдоль кромки воды.
— Вы часто здесь бываете? — продолжал загадочный голос где-то слева. — Я работаю здесь, на манеже… Лошади успокаивают, Вы знали? Да что там, не только лошади: и быки, и львы, и лебеди… Сюда прилетает пара лебедей, правда, сейчас их нет, а вот ближе к лету они обязательно вернутся, я Вам обещаю.
— Кто Вы? — спросила Ева, оглядываясь по сторонам. Вокруг неё всё так же никого не было, только в воде отражался чей-то тёмный, размытый силуэт.
— Если бы я знал, я обязательно бы Вам сказал… — со вздохом ответил голос. Судя по отражению, силуэт наклонился к земле и что-то подобрал, и в этот же миг плоский круглый камешек сам по себе поднялся в воздух. Тень замахнулась, и камень со всей силы полетел в озеро. Раз, два, три, четыре, пять — бултых! — Да что ж такое, снова пять раз… Никак не хочет больше, — пробормотал про себя силуэт, озираясь по сторонам в поисках ещё одного плоского камня. Большие круги на воде, оставленные проскакавшим по озёрной глади камнем, разошлись едва заметными волнами и вскоре совсем стихли, как будто их и не было.
— Что не хочет больше? — спросила Ева, оглядываясь в ту сторону, где, предположительно, кто-то стоял.
— Ай, да забудьте, — отмахнулся он и глубоко вздохнул. — Мне пора, пожалуй — не буду больше пугать Вас беседой с невидимкой, однако надеюсь встретиться с Вами ещё в скором времени. Быть может, что-нибудь изменится… Хорошего дня Вам. До свидания, — и Ева увидела, как силуэт, слегка склонив голову на прощание, развернулся и пошёл от берега прочь… прямо по воде, и от каждого его шага на хрустальной глади озера расходились широкие, едва заметные круги.
— До свидания…
Путь от озера до дома Саваофа Теодоровича не занял много времени. Когда девушка выходила из другого конца парка, где уже был ряд коттеджей и знакомая детская площадка, она обернулась назад. Может быть, ей показалось, но в темноте парка стоял, понурив голову, одинокий полупрозрачный силуэт: руки лежали в карманах, и ветер развевал его тонкий шейный платок.
Саваоф Теодорович опять открыл дверь, не успела ещё Ева позвонить, и сразу проводил за стол, словно знал, что девушка голодна. Он был просто в превосходном настроении, будто всё это время гулял по парку вместе с ней: в его глазах играли весёлые искорки, и мужчина то и дело молодецки взбадривал волосы, проводя по ним рукой.
— Сегодня замечательное утро для прогулок по парку, — воодушевлённо начал он издалека. — Вы, я так понимаю, только что оттуда? В отличие от Вас, Ева, я не был сегодня там. Что насчёт того, чтобы прогуляться вместе?
Теперь это был уже другой парк. Тот был предрассветный, матовый, ещё не тронутый шумными посетителями, и всё в нём было искусное, изящное и тонкое. Этот же парк, хоть и был такой же немноголюдный, в особенности со стороны дома Саваофа Теодоровича, всё же стал более глянцевым, и всё в нём жило, пело, двигалось, и чувствовалась в нём какая-то особенная, свойственная югу широта. Вскоре Саваоф Теодорович уехал по своим делам, и Ева с Адой осталась одна.
Всё это время Ева ни на минуту не забывала про волшебное озеро, которое хотела показать Аде. Найти его снова оказалось достаточно сложной задачей, но вот, несколько поворотов спустя, показались знакомые дорожки, затем раскидистые дубы, и вскоре серебряный пруд, такой же, каким его видела сегодня утром Ева, неожиданно появился из-за толстых стволов деревьев. Ада сразу побежала к воде, радостно разбрызгивая её во все стороны, а Ева только устало опустилась на берег около самой кромки воды, подставляя лицо дыханию холодного ветра.
Пока Ада бегала вокруг озера, Ева вдруг поймала себя на мысли, что всё вокруг кажется ей знакомым. Озеро что-то отдалённо напоминало ей, только она не могла понять, что именно: то ли прозрачная хрустальная вода, слабо ударяющаяся о берег, то ли лента фонарей вокруг озера, то ли дубы, загораживающие этот пруд от остального мира, когда-то были в её жизни, но почему-то потерялись…
Её размышления прервал незваный гость. По кромке озера прогулочным шагом к играющему ребёнку приближался «человек в окне». Он тихо напевал мелодию, смутно напоминающую свист пересмешника, и иногда скидывал в воду мыском ботинка мелкие камешки. Руки небрежно лежали в карманах, что-то в них постоянно перебирая, и это что-то громко звенело, словно связка огромных ключей о монеты. Человек совсем близко подошёл к Аде, заставив Еву мгновенно насторожиться, и что-то ей сказал. Девочка весело засмеялась и кивнула.
— Отойдите от ребёнка, пожалуйста, — Ева встала у Ады за спиной, буравя взглядом стоящего напротив паренька, на что тот лишь издевательски зацокал языком:
— Прошу прощения, мисс, если нарушил Ваши личные границы, однако не беспокойтесь, ничего выходящего за рамки приличия я не предложил.
— Отойдите, пожалуйста, — настойчивей повторила Ева, притянув Аду к себе, но та ловко вывернулась и отбежала за спину незнакомца. — Ада! А ну вернись!
— Ева, не надо, — жалобно поговорила девочка, держа человека за рукав. — Он хороший. Правда.
— Ада, вернись, пожалуйста, я тебя очень прошу.
— Ну что же Вы так, девушка. Она же ещё маленькая, — ухмыльнулся «человек в окне» и погладил Аду по голове, чем возмутил Еву до глубины души. Она бросилась вперёд с намерением забрать ребёнка, но тот быстро отпрыгнул назад, подхватив девочку подмышки. Безумное выражение лица снова появилось на нём, словно туча на ясном синем небе.
— В догонялки, так в догонялки…
Не успела Ева опомниться, как незнакомец зашлёпал ногами по воде, направляясь вглубь озера, истерично засмеялся и вдруг, вскочив на убегающую от него волну, как на доску для сёрфинга, побежал дальше по воде, как будто там не было никакой глубины, а лишь не видное с берега мелководье. От его шагов по озеру пошли большие широкие круги.
Повторить подвиг «человека в окне» у Евы не получилось: едва она ступила дальше, как с ужасом почувствовала, как её нога проваливается куда-то в темноту, и ледяная озёрная вода уже хватает её за горло морозным тугим ошейником. От неожиданного холода мышцы сразу свело судорогой, и Ева едва не захлебнулась, погрузившись под поверхность озера с головой: вода сомкнулась над ней, как смыкаются ворота средневекового замка после очередного сражения, и насквозь промокшая одежда гирей потянула её вниз, навстречу невидимому дну.
Ева нашла в себе силы сделать широкий взмах до боли сведёнными судорогой руками, и несколько рваный вдох эхом прозвучал в тишине над безмолвной спящей водой. Ева обвела взглядом молчаливую поверхность озера, жмурясь и фыркая, когда тонкие струйки стекали со лба ей на лицо, и тут же вздрогнула от страха и неожиданности, наткнувшись на чужой недружелюбный взгляд: голова «человека в окне», замершая на одном месте, качалась вместе с едва ощутимыми волнами, как поплавок, и смотрела на Еву немигающим взглядом раскосых мутных глаз, живущих на его лице своей собственной жизнью. Как бы ни было сейчас страшно Еве, она взяла себя в руки и поплыла ему навстречу.
Кажется, голова удивилась подобной смелости, потому что тонкие, непонятного цвета болотной мути брови чуть дёрнулись наверх, когда Ева, пересилив страх и холод, сделала первое движение к нему; наверное, «человек в окне» не ждал подобной реакции на свою выходку. Под водой что-то зашевелилось, и через пару мгновений на поверхности озера появился он целиком, протягивая Еве руку. Со стороны, наверное, это выглядело весьма и весьма странно: прямо по середине озера на воде стоял какой-то худой паренёк и ждал, пока до него доплывёт им же заманенная в озеро девушка.
— Где Ада? — спросила Ева, как только оказалась достаточно близко от «человека в окне». Тот нагло хмыкнул и схватил её за руку.
— Я слышал ваш разговор на прошлой неделе. Как вода?
— Где. Ада? — ледяным тоном переспросила Ева, когда села на воду рядом с пареньком, не обращая внимание на всю абсурдность ситуации. «Человек в окне» непонимающе нахмурился и чуть наклонил голову в сторону.
— Ты хоть чего-нибудь боишься? — спросил он, задумчиво выпуская в сторону густое облако дыма. — А то у меня сложилось впечатление, что, предстань перед тобой сам Сатана, ты и его лишь спросишь, который час.
— Слушай, ты… — Ева так и не смогла придумать, кто именно. — Зачем ты забрал девочку? Хочешь поиздеваться — издевайся надо мной, но не над…
— Над кем? — лукаво прищурившись, спросил «человек в окне». Ева смерила его уничтожающим взглядом.
— Над Адой.
— Над Адой, говоришь? — хмыкнул «человек в окне», отправляя к небу целый караван серо-белых мутных колец. — А я её знаю как Аглая.
— Не знаю я никакой Аглаи, — вскинулась Ева, пытаясь подняться на ноги. Как только она попробовала это сделать, её тело в один момент ухнуло куда-то вниз, так что «человеку в окне» снова пришлось её вытаскивать на поверхность. — Куда ты дел девочку?
— Допустим, вот она. Тебя устроит?
Ева посмотрела туда, куда он показывал, и увидела, что из-под самой кромки озера на неё смотрит черноволосая зеленоглазая девушка и хитро улыбается; в девушке Ева признала ту, что сегодня утром сбила её с ног на самокате.
— Это не Ада.
— Ну, так а я о чём! — непринуждённо воскликнул «человек в окне» и, запрокинув голову, выпустил огромное облако белого дыма. С минуту оно повисело над озером, не теряя своей формы, а затем медленно расползлось в густой белёсый туман, в котором утонули и дубы, и берег, и всё остальное, кроме него самого.
Ева снова перевела взгляд на девушку под водой и непонимающе нахмурилась. Те же чёрные волосы, те же зелёные глаза… Может, это и правда Ада, только… Взрослая? Девушка под водой, заметив её внимательный взгляд, широко улыбнулась и, кажется, засмеялась. «Человек в окне», тоже улыбнувшись, сунул руку в озеро, и девушка, схватившись за протянутую ей руку, оказалась на поверхности рядом с пареньком и Евой.
— Потанцуем? — ласково улыбнувшись, спросил у неё «человек в окне». Девушка по-лисьи прищурила глаза и, положив ему руку на плечо, слабо кивнула.
Они танцевали красиво — Ева даже на мгновение забыла, где она и почему. На черноволосой девушке, как и утром, почему-то не было обуви, и Ева в мельчайших подробностях видела частые короткие порезы, оставленные дорожными камнями, острыми осколками стёкол и древесными щепками на бледной, если не сказать белой, коже ног. Что-то колдовское было в их танце, как будто огромная таинственная магия вселяла в Еву новые силы, дарила желание и смысл жить, и с каждым новым поворотом, с каждым резким движением в ней рождалась новая вспышка энергии. Будь её воля, она бы вечно смотрела на их танец, забыв, что она и где.
— Ты что-то хочешь спросить? — поинтересовалась мимолётом у Евы девушка.
— Есть такое.
— Спрашивай, не стесняйся.
— Кто Вы?
— Для тебя пока что никто.
— А для него? — Ева показала головой на «человека в окне». Тот, заметив это, про себя усмехнулся.
— Он делал мне предложение когда-то, — бросила девушка на очередном повороте танца. — Я отказала.
— Почему? Ах да, простите, не моё дело.
— Пожалуй и так. Ещё что-нибудь?
— Почему Вы без обуви?
— Прочувствовать каждый шаг долгого пути.
— Зачем?
Девушка вздохнула.
— Каждый шаг — это время. Когда ты стоишь на одном месте, не чувствуешь, сколько времени прошло: один только ориентир — солнце, да и то ненадёжный. А если его нет? Если ты один посреди вселенной и стоишь на одном месте? Время-то идёт, просто ты его не ощущаешь. А начинаешь идти, и время начинает идти с тобой. Но что такое время? Всего лишь единица ушедших часов. А вот если ты идёшь босиком, если каждый твой шаг стоит хоть каких-нибудь усилий, то время начинает иметь цену. Понимаешь, о чём я?..
Что-то резко дёрнуло Еву вниз, под воду. Что-то тёмное, страшное, что-то, у чего были белые глаза-светлячки, схватило её за ноги и тащило на дно, заставляя задыхаться от нехватки кислорода. Лёгкие начинало жечь; казалось, ещё мгновение, и она не выдержит, сделает полной грудью один большой неосторожный вдох, и холодная озёрная вода вольётся в неё, уничтожая то единственное пустое, что было до этого в озере.
Ева пыталась скинуть с себя цепкие лапы… чего-то, что представляло из себя нечто бесформенное, тёмное и лохматое, но, конечно, всё было тщетно: тьма держала её крепко, и страх, вселяемый её белыми слепыми глазами заставлял сердце биться чаще, почти что в конвульсиях. В конце концов, Ева почувствовала, что не выдерживает, и большие прозрачные пузыри воздуха поплыли прямиком от её рта к поверхности озера. Где-то наверху по водной глади разошлись широкие тонкие круги.
Ева почувствовала, как ледяное озеро вливается в её лёгкие, пропитывает их собой, как губку, страстно желая заполнить образовавшуюся пустоту, и мокрая одежда тянет её вниз, дальше ко дну. Ноги коснулись шёлкового, мягкого, бархатного песка. Тьма отпустила её и вынырнула прямо перед ней, практически сливаясь с окружающей мглой озера, только мерцали белёсые слепые глаза без зрачков. Ева подняла глаза: где-то там, наверху, большим светлым пятном расплывался по поверхности озера полупрозрачный солнечный луч, постепенно растворяясь в глубине и теряясь среди живой и вязкой мглы. Кто-то тронул её за руку.
— Ты как здесь? — спросил её певучий мелодичный женский голос. Ева обернулась и увидела Марию.
— Вы говорите по-русски? — почему-то первым делом спросила Ева. Пожилая женщина стояла от неё в паре метров и смотрела на девушку слегка раскосым, плывущим взглядом — впрочем, может быть, всё дело было в воде.
— Это ты сейчас говоришь на латыни.
— Я? Я не знаю латынь.
— Все, кто умирает, начинает говорить на латыни.
— Но я не мертва!
— Кто знает… — как-то флегматично заметила Мария и посмотрела наверх: там, на едва ощутимых волнах, качалось солнце. — Я тоже когда-то не сразу поняла, что случилось.
Ева пару раз сморгнула, чтобы убедиться, что ей не мерещится: лицо пожилой женщины постепенно начало преображаться, разглаживаться, молодеть, и вот перед ней стояла уже красивая дама лет сорока, если не тридцати, с крутыми бараньими рогами на голове.
— Что… Что случилось?
— Что случилось? — как будто сонно повторила женщина, качаясь из стороны в сторону вместе с течением. Она подняла связанные на запястьях руки с прицепленной к ним гирей и показала Еве. — Меня утопили. Взяли и утопили. Даже не спросили, хочу я этого или нет.
— Что Вы несёте?!
— Тяжкое бремя бесконечности существования, — равнодушно ответила женщина. Веки чуть опустились, и теперь она словно действительно спала с открытыми глазами, смотрящими и в пустоту, и на что-то конкретно одновременно. — Ты понимаешь меня.
— Нет, не понимаю.
— Понимаешь, не спорь! — вдруг вспыхнула женщина, и правда загораясь. — Врёшь сама себе. Всегда. Постоянно.
— В чём?! — практически со слезами на глазах воскликнула Ева, чуть отплывая назад. Она уже ничего не понимала. — Я ни в чём себя не обманываю.
— Ложь! — крикнула женщина и вскинула бараньими рогами, как будто боднула кого-то невидимого. — Было. Всё было.
— Что было? — уже не надеясь на нормальный ответ, почти прошептала Ева себе под нос и тут же об этом пожалела: в глазах женщины мгновенно вспыхнули жёлтые янтарные огоньки.
— Оно — бремя существования, которое ты хотела скинуть. Так ведь? Так ведь? Отвечай!
— О чём Вы?..
Ева расплакалась: ей было очень страшно. Тут вдруг мохнатая вязкая тьма, которая до этого качалась на невидимых волнах вместе с озером, выплыла из-за спины Евы и большим чёрным облаком перетекла к женщине, принимая какую-то более-менее очерченную форму.
— Ты пугаешь её. Ей страшно.
Женщина, кажется, даже немного ожила и вопросительно подняла брови.
— Это моя прерогатива. Оставь этот труд мне, — сказала тьма и протянула женщине руку. Та посмотрела на мглу приятно удивлённым взглядом, слабо усмехнулась, буквально одним уголком губ, и вложила свою ладонь в чернильную сажу ночи. — Тебя только что утопили. Наверное, это тяжёлая работа — умирать. Тебе стоит отдохнуть.
Женщина с бараньими рогами на голове сначала опустила взгляд вниз, на дно, некоторое время рассматривала бурый охристый песок у себя под ногами, очевидно, что-то обдумывая, а затем снова подняла глаза на угольно-чёрное облако рядом с собой и улыбнулась уже шире, но всё равно как-то коротко, как будто даже надменно и высокомерно.
— Ладно. Пусть будет по-твоему.
— Тогда потанцуем? — улыбнулась одним голосом тьма.
Они тоже танцевали красиво — особенно красиво это выглядело на фоне тёмной глубинной синевы озера и мутного зеленовато-бурого песка с редкими вкраплениями водорослей. Можно было бы подумать, что женщина танцует сама с собой, если бы вокруг неё не кружилось большое чернильное пятно с двумя блестящими глазами-светлячками. Ева, медленно облегчённо выдохнув, опустилась на дно озера и сложила ноги крест накрест.
— У тебя есть вопросы, — кинула как бы невзначай женщина с бараньими рогами на голове, когда пара стремительно промелькнула рядом с Евой. — Спрашивай.
— Вас правда утопили?
— Было дело. Относительно недавно.
— Где?
— В Неве.
— За что?
Женщина глубоко вздохнула и положила голову с тяжёлыми рогами тьме на плечо.
— Просто за то, что я была — пожалуй, больше ни за что. Ещё вопросы?
— С кем Вы танцуете?
— Со своим мужем. Дальше.
— Зачем?
Женщина снова вздохнула, как будто Ева спрашивала что-то очевидное.
— Чтобы немного отвлечь тебя от страха, а то, когда боишься постоянно, он несколько приедается и становится не таким уж и страшным, а так, после небольшой передышки, бояться всегда в разы страшнее. Так ведь?
Тьма кивнула.
— Он знает в этом толк, поверь. Он вселяет страх. Он и есть страх.
— А Вы кто?
Женщина усмехнулась.
— Я? Я его жена.
— И всё?
— Любимая жена. Единственная душа, которую он полюбил… — женщина на мгновение замерла, глядя затянутыми изнутри пеленой воспоминаний глазами куда-то вдаль, а потом тихо сказала: — А он — единственная душа, которую полюбила я. Полюбила всем сердцем, понимаешь? — сказала она больше тьме, держащей её за руку, чем Еве. — Всей своей тёмной, состарившейся душой. И другого не надо — другого просто не может быть.
В глубине озера что-то шевельнулось. Что-то большое, тёмное — что-то, что было даже больше и темнее тьмы, танцевавшей сейчас с женщиной. Это что-то было величественное, могущественное, древнее и беспросветное, как космос до большого взрыва, как ночь без звёзд, как чёрная дыра. Вдруг в её мраке ярко вспыхнул зелёный огонёк; постепенно мгла отступила назад, и перед Евой предстал Саваоф Теодорович, взглянувший на неё лукавым, насмешливым и несколько высокомерным взглядом.
— Потанцуем? — спросил он её, протягивая руку. Ева хотела было отшатнуться назад, отплыть подальше от всего этого кошмара, но какая-то неведомая сила резким потоком воды заставила её подняться со дна и вложить в ладонь Саваофа Теодоровича свою. — Ты боишься? Право, не стоит. Пока это ни к чему.
— Что Вы такое? — тихим шёпотом спросила Ева, со страхом глядя на Саваофа Теодоровича. Тот лишь снисходительно улыбнулся одними уголками губ и закружил их обоих в стремительном танце.
— Трудно сказать. Наверное, плод твоего воображения, не более. По крайней мере, сейчас.
— Как Вас зовут?
Саваоф Теодорович удивлённо поднял брови.
— Ты забыла моё имя?
— Не обманывайте, — с какой-то странной обидой в голосе нахмурила брови Ева. — Это не Ваше имя. Оно не может быть настоящим. Фамилия отражает Вас лучше.
— У меня много имён, Ева, — чуть посерьёзнел Саваоф Теодорович, но всё же не смог сдержать коварной ухмылки. — Все знать не обязательно, да и вряд ли ты их запомнишь. Думаю, Саваофа Теодоровича Деволинского будет тебе на первое время вполне достаточно.
«Фальшь», — вспышкой промелькнуло в голове Евы.
— Я тебе нравлюсь? — с лукавым прищуром спросил Саваоф Теодорович на очередном повороте. Разноцветные раздвоенные глаза смотрели на Еву с лёгким оттенком надменности.
— Не сейчас.
Саваоф Теодорович досадливо хмыкнул.
— Теряю хватку — обычно перед моим обаянием мало кто может устоять. Впрочем, ты не исключение.
— Думаете? — от быстрых движений у Евы давно уже всё перепуталось, и теперь единственным ориентиром в пространстве было огненное пятно где-то наверху, как будто это алое зарево пожара, а не закатное солнце окрасило вечно спокойные воды в кровавый цвет.
— Уверен на все сто. Я умён, красив — что ещё нужно?
— Поменьше спеси во взгляде, — позволила себе чуть улыбнуться Ева на очередном повороте. Саваоф Теодорович непонимающе нахмурился, но всё же тоже улыбнулся.
— Например, вот так? — и он посмотрел на Еву такими ласковыми, такими любящими глазами с тонкой ноткой грусти во взгляде, что девушка невольно поразилась такой быстрой перемене. Его глаза смотрели сейчас на удивление чисто и искренне, словно не они только что смеялись над её растерянностью и страхом, не они кололись и искрились, как шипы розы и жидкие капли обжигающего фейерверка; любовь, причём любовь искренняя, чистая — вот что сейчас отражалось в разных глазах Саваофа Теодоровича, даже в том, что, казалось бы, потемнел от времени и давно умер на лице. — Я вижу, ты удивлена. Ты определённо недооцениваешь меня.
— Определённо… — прошептала Ева и вдруг почувствовала себя неимоверно тяжёлой, словно ей на шею повесили большой камень, который тянул её снова ко дну. Ева хотела было покрепче вцепиться руками в ткань пиджака Саваофа Теодоровича, но её пальцы прошли сквозь воду и сжались в кулаки, не обнаружив на пути препятствия. Ева подняла глаза на Саваофа Теодоровича и увидела, как он, лукаво подмигнув ей на прощание, расплылся в озёрной воде большим чернильным пятном, среди которого посвёркивала салатовым боком маленькая зелёная рыбка.
Вдруг какая-то неимоверная сила, словно извержение вулкана, потянула её наверх, и что-то невидимое, но осязаемое, взвизгивая и щёлкая, словно дельфины, потянулось вместе с ней, окружая её плотным хороводом. Смутное огненное пятно на поверхности постепенно приближалось, и чем ближе оно становилось, тем сильнее Ева ощущала нехватку кислорода в лёгких. Почти перед самой кромкой она, наконец, ожила и старалась грести сильнее. Что-то, увидев её старания, подхватило её за плечи и потащило наверх.
Ева глубоко вдохнула и сразу закашлялась, хлебнув приличное количество воды. Она едва держалась на поверхности, барахтаясь, словно воробей, но что-то тащило её в какую-то сторону, и это давало некое ощущение опоры. В какую именно сторону её везли, она определить не могла, потому что глаза оставались плотно закрытыми, ну или у Евы просто не было сил их открыть. Наконец, тело почувствовало берег, и её втянули на сушу. Её трясло, как в лихорадке; чьи-то руки, такие тёплые и ласковые, гладили её по голове, щупали пульс и прикладывали свои ладони ко лбу. Ева попыталась нащупать обладателя этих рук, слепо шаря по берегу, но кто-то плавно отвёл её кисти в сторону.
— Как Вы меня напугали, — прозвучал чей-то голос совсем рядом над головой. Вынырнув из некого забытья и приоткрыв глаза, она сфокусировала взгляд на человеке над собой и через несколько попыток узнала в нём Саваофа Теодоровича. Дыхание полностью восстановилось. Ева отвела взгляд от лица мужчины и огляделась вокруг. Она лежала на берегу озера настолько близко к воде, что можно было протянуть руку и коснуться её. Закатное солнце сделало оранжевыми верхушки дубов, и в их кронах запутался лёгкий ветер. Внезапно о чём-то вспомнив, девушка резко выпрямилась, но у неё сразу закружилась голова, и Саваоф Теодорович уложил её обратно на покрывало.
— Не стоит, — и, словно прочитав её мысли, добавил: — С Адой всё в порядке.
— Простите…
— Не нужно извиняться. Вы ни в чём не виноваты.
— Однако…
— Не надо. Давайте просто помолчим.
И ещё долго перед глазами Евы стояла эта прекрасная картина: заходящее солнце, просачивающееся сквозь многовековые дубы, вечерний, дышащий предстоящим летом воздух, Саваоф Теодорович, тёплая земля под спиной и потемневшее, отражающее ночное небо озеро.
*Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц»
Глава 5. Метель
В воскресенье с погодой творилась настоящая чертовщина. Вчерашнее тепло, словно мимолётное наваждение, развеялось, дав зиме напомнить о себе на прощание. Сначала шёл мелкий снег с дождём, не особо обращавший на себя внимание прохожих, но ближе к полудню он превратился в настоящую метель. Дома, машины, улицы — весь город занесло белой пеленой, за которой не было видно даже рядом стоящего здания. Деревья мгновенно покрылись снежными шапками и превратились в белые шары, словно сделанные из ваты, а едва раскрывшиеся розы испуганно съёжились под натиском обезумевшей природы. Зима буйствовала, словно в последний раз — хотя, может, так оно и было.
Ева сидела на кухне и смотрела в окно с некоторой надеждой, что, когда придёт время ехать к Саваофу Теодоровичу, природа немного умерит свой пыл. Её надежды оказались напрасны: вьюга не только не прекратилась, но и начала завывать с двойной силой. Наблюдать за снегом, конечно, было очень интересно: снежинки летели то вправо, то влево, то по диагонали, а то и вообще вертикально вверх. Иногда ветер заворачивал снежные потоки в белые колечки, похожие на овечьи, и тогда вся метель, весь снег на этой земле становился похож на одну большую овцу, которая своей мягкой, но холодной шерстью укрыла наш земной шар. И тепло миру в начале зимы под этой холодной шерстью; укроет она белым покрывалом умирающую природу, словно покойника, завесит тонким льдом озёра-зеркала, тихо споёт колыбельную, и сладко спят под неё мёртвым сном голые деревья; но худо тем, кто не заснул под монотонные завывания ветра: жестока будет с ними матушка-зима, запугает колючим ветром, погибнут они с первыми крещенскими морозами, и только греет посреди непроходимой метели своим ласковым огнём горячая русская вера. Но плоха зима с наступлением весны, потому что чувствует природа, что слабеет разъярённый зверь, и оставляет когда-то суровая зима после своего последнего удара только чёрный снег и мокрые дороги.
В метро было пустынно, как всегда бывает пустынно по воскресным дням. Всё было сонное, ленивое, и как будто даже поезда ехали как-то медленно. Голос объявляющего был вязкий, словно патока, и называл следующие станции очень неохотно. Кроме Евы в вагоне никого не было.
Поезд въехал на уже когда-то упомянутый метромост. В нормальную погоду с него можно любоваться набережной с фонариками и рекой с шустрыми речными трамвайчиками, но сейчас всё было затянуто белой сплошной стеной, а потому и набережная, и фонарики, и трамвайчики исчезли в снежной вьюге. Поезд ехал сквозь белое небытие, и в нём не было ни дна, ни верха — ничего.
Среди метели Еве показалось какое-то маленькое чёрное облачко. Оно двигалось длинными дугами и издали напоминало большого во́рона. Когда облачко приблизилось к вагону, девушка разглядела в нём непонятное существо, полностью чёрное, с длинным хвостом, короткими рожками и копытами на задних конечностях. «Чёрт, — подумала Ева, облокотившись корпусом на стеклянную дверь, — настоящий чёртик». Чёрт тем временем взбивал копытами снег, словно подушку, из которой перьями вылетали большие снежные хлопья. По всей видимости, это был совсем маленький чёртик, потому что он прыгал и резвился, как козлёнок, переворачиваясь на спину и выписывая в воздухе неимоверные фигуры.
Вдруг капюшон с головы Евы сорвал порыв сильного холодного ветра. Отодвинувшись от окна, она оглянулась и с удивлением увидела, что вагон практически исчез, а вместо него образовался снежный коридор из завывающего вихря, поглощающий в себя всё то, что по несчастью попалось ему на пути. Белая воронка начиналась прямо посередине вагона, бросая на пустые кресла колкие снежинки, которые сразу же таяли в тёплом воздухе метро.
Ева осмотрелась вокруг — никого. Ни в её вагоне, ни в предыдущем не было ни одного пассажира, только медленный, вязкий голос объявил у неё над головой следующую станцию. Осторожно ступая по хрустящим льдинкам, девушка как можно ближе подошла к снежному жерлу, и тут же сильный ветряной поток затянул её в самый центр воронки. Ева полетела верх тормашками, тщетно пытаясь зацепиться за поручни, пока вскоре не упала в плотную пелену снега, который сразу забился ей за воротник, в сапоги и широкие надутые рукава. Ева огляделась. Север, так внезапно пришедший в город в середине весны, простирался во все четыре стороны, и сложно было сказать, город ли это вообще. Никого, и только монотонная песня ветра, с яростью хлестающего белые перины снега, словно кнутом. «Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна», — вспомнилось Еве, когда она, кое-как поднявшись, пробиралась сквозь сугробы. Ноги увязали глубоко в снегу, который то и дело захватывал их в свой плен и возрастал с каждой минутой в геометрической прогрессии.
Дорога пошла вверх, и преодолевать метель стало тяжелее. Пурга будто назло удвоила силы, очень настойчиво пытаясь сбить девушку с ног, но та только упорнее продолжала свой путь. В отдалении показалась скала, угрюмо возвышающаяся над расщелиной, потом ещё и ещё, пока наконец пейзаж вокруг не перестал быть бескрайней северной пустыней. Ева была в горах.
Вдруг где-то вдали мелькнул и сразу пропал маленький огонёк. Вьюга, выдохнувшись после своей большой работы, ослабла, ветер стих, и снег пошёл уже более спокойно, падая на землю крупными хлопьями. Скалы медленно расступились, снова замаячил вдалеке рыжий огонёк, и Ева увидела занесённый почти до самой крыши дом. Это был дом Саваофа Теодоровича. Сугробы, словно свернувшиеся калачиком белые медведи, отдыхали под его окнами, жёлтый камин внутри, казалось, еле теплился, и вот-вот его должна была задуть суровая метель. Дверь скрипнула в пригласительном жесте, и тонкая полоска света упала на белое полотно.
Как только Ева зашла в дом, её обдало жаром растопленного камина, и снег на воротнике куртки сразу растаял и повис маленькими неприятными капельками. Дом существенно преобразился: всё стало будто старомоднее, и вместе с тем крепче и надёжнее. Терпкий запах хвои смешался с копчёным дымком сгоревших еловых шишек; на стенах висели головы животных, между ними иногда встречались большие сушёные веники или связка грибов. Напротив дубового обеденного стола с одной стороны находилось ружьё, а с другой на гостей смотрела большая и страшная голова чёрного козла.
Скрипнула соседняя дверь, и в гостиную вошёл Саваоф Теодорович. На нём был всё тот же неизменный офисный светло-серый костюм, только рубашка под ним сменилась на тёмно-синюю. Брови были хмуро сдвинуты к переносице, так что Ева сразу как-то оробела, хотя он ещё ничего не сделал. Заметив Еву, его лицо немного разгладилось, но всё равно не до той степени, чтобы сказать, что он рад её присутствию.
— Доброе утро, Ева, — устало вздохнул Саваоф Теодорович. Он отодвинул стул и грузно опустился на него, положив одну руку на стол, а другую запустив в волосы. Ева, не зная, куда себя деть, осталась стоять в дверях.
— Что же Вы стоите? Садитесь, — он указал рукой на стоящий рядом с ним стул, который под его пристальным взглядом сразу отодвинулся. Ева села напротив.
— «Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна», — пробормотал Саваоф Теодорович, глядя в окно. — Вот это погодка! Не думал, что такая ещё будет в середине весны.
— Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась Ева, наблюдая за его выражением лица.
— Нет, просто настроение плохое. Ну или да, — поспешно исправился он, опершись лбом на сложенные домиком руки. — В такую погоду у меня обычно болит голова. И несмотря на это, мои слуги продолжают её устраивать!
— Что устраивать? — не поняла Ева.
— Метель!
В подтверждение его слов окно на кухне громко хлопнуло, впуская в помещение морозный воздух, и сразу испуганно закрылось, встретив суровый взгляд Саваофа Теодоровича.
— Безобразие, — обречённо вздохнул мужчина, прикрывая глаза. — И в такую погоду моя дочь хочет гулять.
— Не думаю, что это хорошая идея, — тихо сказала Ева и, подойдя к окну, задёрнула занавески.
— Я уже пробовал объяснить ей это, причём на двух языках. Не получилось.
— Кстати, Саваоф Теодорович, можно Вас спросить?
— Да?
— Почему Ада и Мария говорят на латыни? Разве это имеет какое-то практическое значение?
На её вопрос Саваоф Теодорович только устало махнул рукой, массируя виски с закрытыми глазами.
— Билингва…
На этот раз Еве пришлось самой немного похозяйничать. Порывшись с разрешения мужчины на полках, она заварила чай и накрыла на стол, так как Саваоф Теодорович сейчас явно не был способен на гостеприимство.
— Как у Вас здесь интерьер поменялся… — заметила Ева, рассматривая животных на стенах.
— Это не надолго, — хмуро ответил мужчина, размешивая ложкой сахар. — Козла и волка оставлю, а вот остальных уберу куда-нибудь.
— Отчего же так? Медведь неплохой.
— Неплохой, только кусается.
Ева даже не сразу поняла, к чему это относилось.
— А волк не кусается?
— На волка намордник можно надеть, да и он почти как собака.
На это странное заявление Ева не нашлась, что ответить, поэтому просто уткнулась в свою кружку, рассматривая кружащиеся чаинки на дне.
— А где сейчас Ада? — спросила девушка после некоторого молчания.
— У себя в комнате, наверху. Играет, наверное. Можете сходить, посмотреть.
На втором этаже было довольно сумрачно. Свет шёл от единственных окон в начале и конце коридора, но тёмные деревянные стены постепенно поглощали его, не оставляя к середине ни крупицы. Ева подошла к дальней двери и осторожно постучалась.
Ада сидела на полу и играла с большим кукольным замком. Раскрытое настежь окно печально скрипело на ветру, запуская в комнату большие хлопья снега, и дерево стучало своими тонкими ветками, слово лапами, о подоконник, почти залезая к ребёнку в комнату. Девушка закрыла раму.
— Почему у тебя открыто окно? Ты можешь заболеть, — недовольно спросила Ева, опустив тюль.
— Я сама открыла, потому что мне можно, — капризно ответила девочка. — К тому же дядя Бугимен приносил мне игрушки, а как он попадёт в комнату, если окно закрыто?
— Какой дядя Бугимен?
Ада молча показала на окно, где на ветру качалось из стороны в сторону большое дерево, чьи ветки были действительно так похожи на длинные лапы. Ева примирительно вздохнула.
— Давай ты больше не будешь открывать окно дяде Бугимену? Если надо, он может передать игрушки мне.
— Ладно, — буркнула девочка, продолжая расставлять куклы. — Мы пойдем сегодня гулять?
— Боюсь, что нет. Сегодня очень плохая погода, и гулять в неё опасно.
— Но я хочу гулять! — Ада капризно поднялась и затопала ногами. Ева смотрела на неё с холодным равнодушием и глубоким спокойствием, вопросительно подняв одну бровь — Позови папу.
— Как скажешь.
Ева снова спустилась на первый этаж, где было подозрительно тихо. Ни на кухне, ни в гостиной никого не было.
— Саваоф Теодорович?
— Вышел, — прозвучал откуда-то сверху грубоватый бас. Подскочив от испуга, Ева обернулась и увидела только волчью голову на стене, которая, впрочем, зашевелилась из стороны в сторону и глубоко зевнула. — Что? — спросил волк, когда увидел, что Ева, онемев от удивления, смотрела на чучело круглыми глазами и только открывала рот, силясь что-то сказать.
— Де-е-вушка привыкла к более уважительному отношению, — проблеяла голова козла с противоположной стороны. — Где твои мане-е-е-ры?
— Я сошла с ума, — вполголоса пробормотала Ева, прислонившись спиной к стене, чтобы не упасть.
— Занято! — рявкнул кто-то над ней, и острые зубы щёлкнули прямо рядом с ухом. Ева отскочила, как ошпаренная, и взглянула наверх.
— Осторожнее, девушка, — опять зевнула голова волка, подёргивая ухом. — Это медведь, он у нас кусается.
— Дурдом какой-то, — прошептала Ева, сползая на стул.
— И не говорите, — добродушно заметил волк, поднимая голову в попытке почесаться. — Вчера из-за него Саваоф Теодорович весь день провозился: больше часа пытался на место повесить.
— И это не считая оленя, чьи рога оказались слишком большими и постоянно мешались, — заметил с противоположной стены чёрный козёл. — Не то что мои — просто идеал рогов.
— Зато ты никак не мог найти себе места, и Саваофу Теодоровичу пришлось перевешивать тебя по всей кухне и гостиной, пока «Его Величеству козлу» не понравилось.
Козёл обиженно надулся и тряхнул длинной бородой.
— Кстати о нём, — немного приободрилась разговорчивостью волка Ева, так как остальные чучела оказались не особо расположенными к беседе. — Вы не знаете, где он?
— Пошёл в сарай за дровами, а то камин скоро погаснет.
Вдруг входная дверь настежь распахнулась, сильный порыв ветра поднял всё, что было можно, на воздух, и пламя костра, пару раз попытавшись противостоять, потухло.
— Ну вот, погас, — грустно заметил козёл, провожая взглядом своих горизонтальных зрачков тонкий дымок.
— Как Вы сказали? В сарае?
— Сразу от дверей налево, — понял волк и показал головой в сторону, где, предположительно, был сарай. Ева уже было направилась к дверям, но на пороге о чём-то задумалась. Тут она быстро взбежала по лестнице на второй этаж, а минут через пять появилась вместе с одетой Адой, и они вместе вышли на улицу.
— Слышал, как она ко мне обратилась? На «вы», — похвалился волк, гордо подняв нос.
— Не только к тебе, — хмыкнул козёл, после чего два чучела начали обсуждать, для чего вообще сюда приехала эта странная особа, и какое отношение она имеет к Саваофу Теодоровичу.
Крепко прижимая к себе Аду, Ева пробиралась сквозь сугробы. Прикрывая второй рукой глаза от колких снежинок, она пыталась рассмотреть где-нибудь сарай, но всё кругом было белым-бело и ничего не видно. Вдруг вдалеке показался тёмный силуэт, также пробирающийся сквозь снег. В правой руке он держал топор.
— Саваоф Теодорович!
Силуэт остановился, будто прислушиваясь, не показалось ли ему, но вскоре продолжил идти.
— Саваоф Теодорович!
— Ева!.. Это Вы?!..
— Да, это я! — кричала она, стараясь заглушить голос метели. — Подождите нас!
— Что?!.. Не слышу!..
— Подождите!
— Не слы-ышу-у!.. Уууууу!!! — подхватил ветер, и снег, будто разозлившись, стёр тёмное пятно, означавшее Саваофа Теодоровича, со своего белого листа.
Идти было тяжело. Ева взяла Аду на руки, прижимая к себе, словно драгоценный оберег, хотя ребёнок тянул к земле, словно камень. Ветер сбивал с ног, часто меняя направление, и свистел, как закипающий на огне чайник.
— «Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна», — прозвучал то ли в мыслях, то ли наяву голос Саваофа Теодоровича. Звук шёл откуда-то с неба, а может быть, это Ева бредила, уступая место стихии.
— Ещё чуть-чуть… Ещё немного… — шептала она, судорожно прижимая Аду.
— «Еду, еду в чистом поле; колокольчик дин-дин-дин… Страшно, страшно поневоле средь неведомых равнин!» — продолжал читать Саваоф Теодорович, и было непонятно, это его бас ещё звучит между зеркалами гор, или это ветер гудит в кронах сдавшихся сосен.
— Не могу больше… — выдохнула Ева в плечо Ады. Девочка обхватила холодными руками её лицо, заставляя посмотреть на себя, и тихо сказала:
— Немного осталось. Совсем чуть-чуть.
Это было сказано с такой искренностью и осознанностью, что Ева поверила. Собрав все силы, она, еле переступая, пошла дальше, стараясь не думать о том, сколько ещё это будет длиться.
— «Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло…
Вдруг вдали появились чьи-то очертания. Фигура быстро приближалась, становившись всё отчётливее и отчётливее. Это была женщина; уже опустившись на колени, Ева ползла ей навстречу, в надежде, что та её видит. Через некоторое время фигура приблизилась настолько, что ошибиться уже было невозможно — это была Мария. Она протянула к Еве руки, показавшиеся девушке в тот момент такими добрыми, нужными, и Ева, не совсем понимая, что происходит, с чистой совестью отдала ей Аду. Мария взяла её за ручку, и они вместе пошли в самое сердце метели. Ева осталась одна.
— Вьюга злится, вьюга плачет;
Кони чуткие храпят;
Вот уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят…
Собравшись с мыслями, Ева попыталась подняться, но ветер с ненавистью откинул её назад. Гулкий удар прозвучал где-то в горах и волной рассеялся между снежными валунами. Вдруг то справа, то слева стали вырастать длинные столбы воздуха, взвивающие снег вверх. Подняв голову, Ева до того удивилась, что рассмеялась, как ребенок: это шли большие снежные слоны! Их тело полностью состояло из мелких белых мошек, быстро летающих туда-сюда, и, когда они опускали свои толстые, словно стволы деревьев, ноги, раздавался тот самый глухой удар, как при сходе лавины. Маленький слонёнок пробежал мимо, выпустив из хобота тонкую струйку снега, и вскоре потерялся среди сородичей.
— Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Стадо слонов ушло вперёд. Ева без сил откинулась на спину, и белое небо, словно мантия, раскинуло над ней свои длинные полы. Сердце бешено стучало, но в голове было пусто и спокойно, как во время кошмара, конец которого знаешь наперед.
— Не лежи на снегу — простудишься.
Ухмыляющееся лицо «человека в окне» появилось перед остекленевшим взором Евы и тут же исчезло, чтобы снова заглянуть сбоку.
— Пить хочется. И спать.
— Спать? Могу сделать одеяло из снега — в этом я мастер. А если хочешь пить, то можно съесть снег.
— Не хочу я есть снег. Он грязный.
— Ну-ну, ты меня обижаешь, — в самом деле обиделся человек, обойдя Еву с другой стороны. — Мой снег самый чистый.
Внезапная догадка пришла в голову девушки, и она, чуть повернувшись, заглянула ему в глаза:
— Так это на тебя жаловался Саваоф Теодорович?
— А он жаловался? — с интересом прищурился «человек в окне» и опустился рядом на корточки.
— Сказал, что «его слуги продолжают устраивать метель, несмотря на то что у него в такую погоду болит голова».
— Ничего не знаю. Она стояла сегодня по плану, — сказав это, он взмахнул обеими руками, и два столба снега взвились высоко в небо. — Знаешь ли, устроить такую грандиозную метель одному бесу не так уж и просто. Но ты посмотри на эти масштабы! Впечатляет, не правда ли?
— Впечатляет…
— Так что? Сделать тебе одеяло из снега?
Не дождавшись ответа, «человек в окне» зачерпнул обеими руками горсть снега, подул на неё, и на Еву мгновенно обрушился сильный снежный поток, погребя под своей толщей её хрупкую фигуру.
Всё смолкло. Дикий сумасшедший смех «человека в окне», завывания ветра, скрип высоких горных сосен, словно корабельных мачт, глухой топот слоновьего стада где-то вдали узкого ущелья — всё занесло снегом, всё умерло. Точнее нет. Это Ева умерла, ушла за грань нынешней реальности, и всё остальное в этом мире — и дикий сумасшедший смех, и топот слонов, и скрип сосен — теперь звучало для неё непривычно приглушённо. Было спокойно, тихо. Сердце успокоилось. Вдруг где-то далеко-далеко Еве послышалась мелодия.
— А-а-а-а… А? — будто спросила музыка, на секунду прервавшись. Она показалась Еве такой родной, такой близкой, будто она всегда её знала.
— Ты, река ль, моя реченька, ты, река ль, моя быстрая…
Зима ли пела колыбельную уснувшей природе, или это Мария укладывала спать неугомонную Аду, Ева не знала. Наяву ли звучал этот приятный женский голос, или это у неё в голове слышалась русская народная песня? Ева закрыла глаза. Она была погребена под плотным слоем снега, но что-то всё ещё грело её, как греет каждого человека на этой земле. Может быть, вера. Но во что? В светлое прекрасное будущее или в уверенность в завтрашнем дне, в то, что завтра утром всё так же взойдёт холодное солнце, в спящий по берегам широкой реки лес или в свист жаворонка в предрассветной дымке? А может быть, и в то, и в другое, а может, ни во что из этого, а во что-то своё, исключительное, уникальное, что есть в душе у каждого человека.
— Ты течёшь, не колыхнешься…
***
Вокруг было темно, но тепло и уютно. Где-то тикали часы.
— Где я?..
— Дома мы. Дома.
Глава 6. Болезнь
Надо ли объяснять, что на следующий день Ева лежала в постели с температурой под сорок? Сразу после того, как она очнулась в доме Саваофа Теодоровича и он отвёз её на машине домой, Ева легла в кровать и не вставала до вечера следующего дня.
Ева выглянула в окно. Вчерашняя зима теперь выглядела так жалко, что не верилось, будто день назад она была причиной многих аварий и хоронила под своим снегом целый город. Вода обильными ручьями бежала по обочинам дорог, снег весь скрючился, скукожился, почернел, и робкое солнце редко выглядывало из-за плотной пелены низких облаков. Осмелевшие розы расправили свои нежные лепестки, трава позеленела, но осторожные деревья пока не спешили раскрывать свои набухшие почки: черёмуха ещё не цвела.
Ева грустно шмыгнула заложенным носом и в очередной раз осмотрела комнату в поисках, чем бы себя занять. От чтения кружилась и без того свинцовая голова, фильм тоже не доставлял нужного удовольствия. Есть не хотелось, да и еда потеряла свой вкус, также как и Ева — свойственный ей аппетит. Делать было нечего.
В конце концов, Ева задремала. Спала она чутко, но крепко, без сновидений, и только изредка сквозь пелену сна ей слышался гул машин, долетающий с далёкой эстакады. Ей казалось, что она падает, летит куда-то в бесконечно глубокую пропасть, а вокруг нет ничего, кроме каменных голых стен гигантского колодца. Где-то на его дне плескалась чёрная вода, и влажный холод, отлетающий от невидимых волн призрачным дыханием, сковывал мышцы и морозил сердце. День незаметно перешёл в ночь, заснул модный пригород бодрствующего мегаполиса, и все ближайшие дома разом, словно по команде, погасили жёлтые окна, только лифтовые шахты горели ровным белым светом и в одной квартире всё-таки тлел тусклым огоньком оранжево-красный ночник. Ева сладко потянулась и сразу схватилась за неприятно пульсирующую голову. Слегка пошатываясь, она села за свой рабочий стол и посмотрела на часы — половина шестого утра. Темнота ещё лежала чёрной сажей на улицах, редко пропуская сквозь себя жёлтый свет фонарей, и, словно черная ленивая кошка, заглядывала из-за угла своими яркими глазами-звёздочками. Ева кое-как нашла пряжу и, забравшись обратно в кровать, принялась вязать и вязала до тех пор, пока робкий луч солнца не заглянул в её комнату.
В болезни прошёл первый день, второй, третий. Утром Ева с температурой тридцать восемь выползала на кухню, ближе к вечеру ложилась в постель с температурой уже под сорок. В пятницу девушка с сожалением поняла, что до завтрашнего дня точно не выздоровеет, поэтому она, десять раз обойдя квартиру по кругу в поисках телефона, написала Саваофу Теодоровичу, чтобы предупредить о своём отсутствии.
Отправив сообщение, Ева отложила телефон и устало откинулась на подушку. От экрана закружилась голова, на глаза будто навалилась неимоверная тяжесть. Она снова взяла вязание и под монотонное постукивание спиц погрузилась в собственные мысли. Из них Еву вырвал громкий звонок в дверь, и, набросив поверх пижамы серый халат, она пошла открывать.
— Кто?.. Саваоф Теодорович?!
— Добрый вечер, Ева, — мужчина улыбнулся, словно чеширский кот, которого почесали за ушком, и протянул Еве маленький тортик. — Я просто не мог прийти в гости к девушке без гостинца.
Почему-то от того, что появился Саваоф Теодорович, потеплело на душе. Ева искренне ему улыбнулась и пустила внутрь.
— Решили проверить, действительно ли я болею? — беззлобно спросила она, провожая гостя на кухню, но мужчина обиженно надулся.
— Решил навестить больную, — сумрачно ответил он и поставил на стол маленькую коробку с тортом.
— Не сердитесь, — улыбнулась Ева, доставая чашки. — Будете пить чай?
— Если позволите, я сам его сделаю, — отозвался Саваоф Теодорович, принимая из рук Евы чайник. — Как никак, Вы у нас пострадавшая.
Девушка села за стол, устало положив голову на руки, и наблюдала за тем, как мужчина заваривает чай.
— Я прошу прощения, что всё так обернулось, — сказал он после длительного молчания, когда они уже ели торт.
— Ничего страшного, — ответила Ева, с трудом проглатывая кусок. Она всем сердцем верила, что торт был вкусный, но сейчас даже самые любимые вещи казались ей пресными. — Это я виновата, что пошла за Вами в метель. Как… Ада?
— Всё в порядке, — заверил её Саваоф Теодорович, отрезая себе ещё один кусочек. — Знаете, я так испугался, когда нашёл Вас в снегу. Долго не мог нащупать пульс.
— Значит, хорошо, что всё обошлось, — просто заметила Ева, отодвигая тарелку. — Простите, Саваоф Теодорович, я уверена, что торт вкусный, просто сейчас есть не могу.
Мужчина усмехнулся, но настаивать не стал и убрал всю посуду, оставшуюся после чаепития. Тут он залез в свой портфель, достал маленький чёрный проигрыватель и, нажав на кнопку, протянул руку облокотившейся на стену Еве. Та вопросительно подняла брови.
— Позвольте пригласить Вас на танец, — широко улыбнулся он.
— При всём уважении, Саваоф Теодорович, у меня кружится голова…
Однако мужчина её не слушал, с силой потянул на себя, и Ева вдруг оказалась в его объятиях. Тут зазвучала приятная неспешная музыка, и они закружились по кухне в медленном вальсе.
Сначала Еве было плохо. Она судорожно вцепилась в пиджак Саваофа Теодоровича, боясь потерять и без того хрупкое равновесие, и постоянно что-то бормотала про своё плохое самочувствие, но мужчина, казалось, вовсе её не слышал. Постепенно она вошла в ритм, почувствовала музыку и стала двигаться уже более уверенно, по крайней мере, перестала сжимать ткань его пиджака в пальцах. Саваоф Теодорович, заметив это, самодовольно улыбнулся, но промолчал и только продолжил вести Еву в медленном танце. Тут мелодия сменилась на более быструю, пара закружилась скорее, и вдруг Ева узнала в музыке свой любимый вальс.
— Это же вальс «Метель»! — воскликнула она и залилась тонким серебряным смехом. Саваоф Теодорович улыбнулся одним уголком губ, но снова ничего не ответил, а только продолжил кружить девушку в стремительном танце. Всё вокруг смазалось от быстрого темпа, и Ева окончательно забыла про свою болезнь, полностью отдавшись вальсу. Да, она любила танцевать.
Прозвучали последние ноты, музыка стихла, и Ева, уставшая, но довольная, обессиленно облокотилась на спинку стула. Саваоф Теодорович, казалось, совсем не запыхался, в отличие от сидящей напротив тяжело дышащей девушки, которая, прикрыв глаза, пыталась остановить головокружение.
— Вам нужно отдохнуть, — сказал наконец он, поднимаясь. Саваоф Теодорович выглянул в окно, хмуро оглядывая внутренний двор и окна противоположного дома. Внизу практически никого не было, и лёгкий ветер тихо шелестел полумокрыми ветками, словно перебирал струны на невидимой арфе. Снова заморосил дождь, и холодный воздух предсмертным дыханием зимы влетел в открытую форточку, поднял белую прозрачную занавеску и хлопнул открытой дверью. Ева поёжилась.
— Давайте я провожу Вас в кровать, — тихо сказал Саваоф Теодорович, повернувшись к Еве. — Всё-таки, Вы ещё не выздоровели.
В комнате девушки царил полумрак: шторы были плотно задёрнуты, серое низкое небо висело над городом полутёмным куполом, и мелкий дождь барабанил в железные подоконники многоэтажек. Ева забралась в постель, и Саваоф Теодорович укрыл её доверху тёплым пуховым одеялом, пододвинул к постели стул и сел рядом.
— Вы любите скрипку?
Ева даже не сразу поняла, зачем он спрашивает, но вдруг она заметила в его руках чёрный футляр, из которого мужчина достал элегантную скрипку красного дерева.
— Очень, — призналась Ева, и Саваоф Теодорович удовлетворённо кивнул. Он осторожно потрогал пальцами смычок, повертел какие-то рычажки и пару раз тихо задел струны.
Саваоф Теодорович положил скрипку на плечо. Смычок едва коснулся тонких струн, как в комнате разлилась неописуемой красоты музыка. Ева лежала, затаив дыхание и закрыв глаза от удовольствия, а Саваоф Теодорович сосредоточенно смотрел куда-то в пол, тоже наслаждаясь собственной музыкой. Постепенно мир вокруг стал затихать, стирать с лица земли свои живые бойкие звуки, пока совсем не смолк, и только в голове девушки пела одна из самых прекрасных мелодий на свете.
Еве снился сон. Она сидела в саду среди необычайных цветов, окружённая ровными рядами стройных кипарисов, и тёплый морской бриз развевал её длинные волосы. Невиданные птицы перелетали с ветки на ветку шустрыми стайками, и в их пении Ева снова услышала ту замечательную мелодию. Она поднялась, и кусты раздвинулись перед ней в пригласительном жесте.
С момента начала сна девушку не покидало липкое чувство дежавю. Более того, пройдя по узкой аллее в окружении гордых и надменных кипарисов, Ева убедилась в том, что здесь уже была, ну или, по крайней мере, этот сад ей уже снился. Впрочем, она была не против, потому что парк был действительно красивый. Чтобы проверить свою догадку, Ева побежала вперёд, и вот вскоре вдали что-то сверкнуло, ещё раз, ещё, потом заблестело уже отчётливей, и через некоторое время девушка на всех парах выбежала к морю. Позади каменными великанами синели горы, покрытые тёмным лесом; яблочное солнце лениво поднималось над кромкой потухшего вулкана, освещая его склоны неровными пятнами и рисуя на них причудливые фигуры. Пустынная, но ухоженная набережная тонкой змейкой уходила вдоль берега и направо, и налево, и на морской глади не было видно ни одной даже самой маленькой лодочки. Высокие кипарисы и кедры ровной стеной ограждали таинственный сад, простирающийся куда-то вглубь, туда, где уже большой синей крепостью начинался горный хребет.
Ева растерянно замерла на набережной, думая, куда ей идти. Тёмные волны тихо звали её спуститься к ним, но парк, так загадочно темнеющий пустынными аллеями, манил сильнее. Серый соловей вынырнул откуда-то из сетки ветвей и, опустившись на посыпанную гравием дорожку прямо у ног девушки, громко запел, словно звал её за собой. Ещё немного неуверенно помявшись, Ева наконец аккуратно раздвинула розовые кусты и побежала туда, откуда пришла.
Солнце косыми треугольниками освещало сад, половина которого ещё оставалась в сумерках, и медленно катилось по небу, словно спелый, упавший с дерева персик; широколистные платаны большими прохладными куполами раскинулись на островах-полянах, и на траве под ними ещё блестела маленькими слезинками роса. Кроваво-красные розы, скрытые предрассветной тенью, казались бурыми и почти чёрными, зато те, на которые уже упали первые лучи солнца, светились изнутри полуматовым блеском. Соловей летел впереди крупными петлями, и Ева, поддаваясь какому-то неведомому чувству, бежала за ним, стараясь не упустить из виду его еле заметный образ.
Тут птица взмыла высоко в небо, и Еве пришлось растерянно остановиться. Она проводила взглядом его удаляющийся силуэт, а когда он совсем исчез за деревьями, огляделась. Невысокие можжевеловые кусты создавали небольшую поляну, за ними иногда возвышались крепкие кедры или вечнозелёные сосны. Посередине поляны рос большой платан, один из немногих лиственных деревьев в этом саду, кроме вишен и яблонь. Ева неуверенно подошла к нему и подняла голову. Огромная крона плыла на фоне ясно-голубого неба, светлый ствол уходил высоко-высоко, и Ева рядом с ним почувствовала себя совсем крохотной, словно маленькая бабочка, потерявшаяся в этом огромном мире.
Ева опустилась на траву и прислонилась спиной к дереву. Горная тень ограждала её от медленно восходящего солнца, и лёгкий полумрак ещё лежал липким туманом в глубоких ущельях. Девушка посмотрела вниз и с удивлением увидела свои голые ступни: туфель на них не было. Шёлковая трава приятно расстилалась под ногами мягким ковром, и редкие опавшие листья иногда покалывали пальцы своими сухими краями.
Из ветвей платана снова вынырнул соловей и приземлился на ближайший розовый куст, громко чирикнув. Слегка склонив голову набок, он задумчиво рассматривал Еву маленькими чёрными глазами-бусинками, и его взгляд показался девушке смутно знакомым. Соловей принял для себя какое-то решение и, подлетев ближе, затянул ту мелодию, которую играл Саваоф Теодорович.
Солнце уже поднялось высоко в небо, а соловей всё пел и пел. В груди поселилась лёгкая тревога, и Ева, с некоторым сожалением оставив певца, побрела дальше вглубь сада. Бесконечные однообразные аллеи переплетались, словно паутина, им не было видно ни конца ни края, и хотелось идти по ним ещё и ещё: хотелось остаться тут навсегда.
Солнце перевалило за середину и медленно, но верно спускалось к синей кромке моря. Ева не на шутку испугалась: во сне время не текло быстрее или медленнее, казалось, будто действительно прошёл целый день, а она никак не могла проснуться. В панике Ева подбежала к высокому кедру и, ухватившись руками за нижние ветки, кое-как подтянулась, чтобы снова упасть на землю. Ничего. Она не проснулась. Ещё несколько раз она проделала подобную операцию, но от этого не было никакого толку. Когда она в очередной раз упала на траву, Ева устало раскинула руки и посмотрела в быстро темнеющее небо над головой. Там уже зажглись первые летние звёзды, яркими светлячками блестевшие между редкими белёсыми облаками. Сжав кулаки, Ева вздохнула и крепко зажмурилась.
— Я сплю, — сказала она сама себе. — Сейчас я открою глаза и проснусь.
Но она не проснулась. Девушка села на колени и растерянно оглянулась. В вечерних сумерках сад был всё также красив, только чёрными контурами отчётливо выделялись на фоне голубого неба деревья. Солнце, сверкнув коротким лучом на прощание, скрылось за горизонтом, и только был виден над морской гладью его золотой нимб. Грудь стянуло тугим обручем, сильно захотелось плакать, и Ева, опустив голову на колени от безысходности, тихо всхлипнула:
— Кто-нибудь… Разбудите меня… Пожалуйста…
— Ева? Ева, проснитесь…
Ева медленно открыла глаза, и сад, будто нехотя, растворился на задворках подсознания. Саваоф Теодорович стоял рядом, тревожно вглядываясь в её лицо.
— Сколько я спала? — хрипло спросила Ева, пытаясь рассмотреть время на циферблате.
— Минут двадцать, не больше. Я отошёл на кухню и тут услышал, как Вы меня звали.
— Вас?..
— Да, а что-то не так?
Еве показалось, что он немного слукавил, но тогда ей было не до этого, и, откинувшись обратно на подушку, она тихо сказала:
— Такой сон странный приснился… Вроде и не кошмар, а так страшно стало…
— А что Вам снилось?
Саваоф Теодорович присел на край кровати, и Ева пересказала, насколько это было возможно, свои сновидения. Он внимательно слушал, хитро прищурившись и слегка улыбаясь уголками губ, и, когда девушка закончила, задумчиво произнёс:
— Знаете, Ваши описания напоминают мне одно место… Пока я не уверен, так что я должен его проверить. Выздоравливайте, Ева.
Девушка проводила Саваофа Теодоровича, и где-то минут через пять, стоя у окна, она увидела, как он вышел из подъезда и сел в свою чёрную машину, махнув ей рукой на прощание. А на следующее утро Ева была абсолютно здорова.
Глава 7. Старая-старая сказка
— Расскажешь мне сказку? — спросила Ада Еву, когда та села к ней на диван. За окном было пасмурно, серо, хмуро и холодно.
— Обязательно, — ответила она, закидывая ногу на ногу. — Про кого хочешь послушать?
— Не знаю… Хочу какую-нибудь сказку, которую я ещё не слышала.
Ева задумалась. Много было в этом мире историй, которые Ада никогда не знала, но все они вдруг разом куда-то расползлись, и она не могла вспомнить ни одной.
— Может, я Вам смогу помочь? — поинтересовался Саваоф Теодорович и сел с другой стороны на диван. Ещё вчера Ева лежала с температурой в постели, а сейчас сидела, совершенно здоровая и весёлая, в его гостиной и придумывала для Ады новую историю. — Есть одна сказка… Очень старая.
— Да? И про кого же она? — улыбнулась Ева, чуть подвигаясь и уступая место. За окном барабанил дождь, и сидеть сейчас в тёплом доме, закутавшись в плед, было как никогда хорошо. Саваоф Теодорович хитро прищурил глаза и усмехнулся.
— Про невесту Дьявола!
— Ого! Страшная, наверное?
— Вот Ада послушает и скажет, страшная или нет.
— Не боишься? — спросила Ева у Ады. Та покачала головой.
— Я люблю страшные истории, — сказала она, поднимая глаза к потолку. — Сначала они пугают, но потом страх уходит, и остаётся только знание, что может причинить тебе вред… Как говорится, предупреждён — значит, вооружен.
Ева с удивлением посмотрела на Аду, но та не замечала её взгляда.
— А куда делись чучела? — сменила тему Ева, внимательно окинув взглядом гостиную. Всё было как прежде: никакие головы животных не висели на стенах и не перебрасывались друг с другом колкими репликами, непонятные сушеные веники не украшали деревянные срубы, и кровожадный камин не облизывался в поисках дров. Саваоф Теодорович только неопределённо пожал плечами и скупо ответил:
— Болтливые были слишком, немного мешались, поэтому отправил их в подвал.
Ева оставила это замечание без внимания. В тот момент ей стало совершенно не до этого: она вдруг почувствовала, как мир, такой прекрасный, чёткий, ясный, мир, которым она наслаждалась всего четыре года, расплылся в её глазах, превратившись в мутное сероватое пятно без очертаний и красок, и от осознания, что она совершенно ничего не может сделать, ей захотелось плакать.
— Ева? Ева!
Ева, будто заворожённая, смотрела на плывущий силуэт Саваофа Теодоровича перед собой, и какое-то странное плохое предчувствие неотвратимой беды расползалось неприятными червяками по всему телу, а тот, в свою очередь, наблюдал за ней пристальным взглядом своего зелёного глаза, пока другой, чёрный и мёртвый, безжизненно потускнел на лице.
— Вам плохо, Ева? Может, прилечь?
«Может… прилечь…» — эхом отозвалось в голове Евы. Вдруг странная вспышка промелькнула перед её глазами: ей вдруг почудилось, что она сидит в старом, давно заброшенном, полуразрушенном доме на порванном, покрытом плесенью диване вместе с двумя насквозь проеденными червями трупами. Их пустые глаза с поплывшими зрачками и тёмными пятнами на желтоватых яблоках неподвижно следили за ней и, казалось, смотрели прямо в её душу, отчего по спине пробегал неприятный холодок, а от ледяной закоченелой кожи веяло лёгким замогильным морозцем. Резкая волна отвращения прошлась по всему её телу.
— Всё хорошо… Вот так…
Краем глаза Еве мерещились странные вещи: то силуэт Саваофа Теодоровича расплывался в непонятную тень, то голова Ады раздувалась до невероятных размеров, напоминая тыкву, а то тусклый торшер рисовал на их лицах жуткие узоры в непонятной игре света. За окном потемнело, зашумел ветер, и дерево наклонилось почти до самой земли, стуча по стеклу тонкими ветвями, которые напомнили Еве длинные руки Бугимена. По подоконнику ещё громче забарабанил дождь, и вспышка неожиданной молнии осветила тёмную фигуру в углу кухни, которая своей макушкой доставала до потолка.
— Как Вы себя чувствуете, Ева?
— Ничего… Ничего, нормально… — пересохшими губами прошептала она, хотя сама сейчас вряд ли понимала, что происходит вокруг. В ушах звенело и шумело, а картинка перед глазами то расплывалась, то становилась чересчур резкой и контрастной.
— Полежите, отдохните… Сознание… Теряете… — говорил где-то голос Саваофа Теодоровича, но его самого она не видела: вместо него на полу, закрутившись в несколько больших тяжёлых колец, лежал громадный чёрный змей и наблюдал своими неподвижными зелёными глазами за фигурой на диване. За окном резко потемнело.
— Хочеш-ш-шь, я рас-с-скажу тебе сказ-с-ску?.. — прошипел змей, опуская свою приплюснутую треугольную голову рядом с лицом Евы, так что его холодный раздвоенный язык почти коснулся её кожи. — Старую-старую сказку… Готов поклясться, ты её не слышала.
— Расскажи, если тебе так хочется, — Ева осторожно протянула руку и погладила кончиками пальцев змеиную чешуйчатую голову. Змей как будто ухмыльнулся, приподнялся и уполз куда-то за диван, прямо через Еву, придавив ту своим весом. Прошла секунда, и на его месте снова появился Саваоф Теодорович.
— Когда-то давно, когда небо ещё не отдалилось от земли, алмазные звёзды расцветали на огромных чёрных деревьях и, падая, исполняли людские желания, а вместо солнца скакал по облакам огненный лев, жила в далёком городе Илиополе девушка по имени Евдокия…
— Как это? — услышала Ева на периферии сознания голосок Ады, больше походивший на кошачье мяуканье. — Небо когда-то лежало на земле?
Саваоф Теодорович засмеялся.
— Нет, конечно, нет. Но когда-то небожители были ближе к людям и часто ходили к ним в гости… То время давно прошло, люди выросли и стали жить сами, и небо, чтобы не мешать им, поднялось ещё выше.
— А разве звёзды могут расти в саду?
— Только так и могут! Высоко над землёй есть большой чёрный сад: там стоят чёрные деревья, и на их чёрных ветвях созревают звёзды. Сад чёрный, чтобы ничто не затмевало света его плодов. Так вот… Эта девушка была необыкновенной красоты, но не доброты: она вела блудный образ жизни, а её богатства, по слухам, превосходили императорские. В Аду её знали как самую желанную грешницу и в народе называли «невестой Сатаны», потому что не было на свете греха, которого бы она не совершила.
— «Не было греха, которого бы она не совершила»! — воскликнула зеленоглазая чёрная кошка рядом с Евой. — Разве так бывает?
— Бывает, Ада, бывает. Всё бывает.
— Что ж, прям все-все грехи? И ни одного не осталось?
Саваоф Теодорович на минутку задумался.
— Нет, пожалуй, всё-таки был один грех, который она не совершала, но собиралась сделать в скором времени. Вот… Однажды летел из дальних северных стран журавль; ему предстоял долгий путь на юг, он очень устал и хотел немного передохнуть. Журавль опустился на крышу дома, в котором жила Евдокия, и уже сомкнул было веки для сна, как вдруг услышал, как кто-то гадко смеётся прямо у дверей. Посмотрел журавль и видит: стоит на пороге Дьявол, потирает руки и приговаривает: «Семь смертных грехов скушено, десять заповедей нарушено, теперь лишь почить осталось…» Понял журавль, что это Дьявол за Евдокией пришёл, и стало ему страшно. Ударился он с другой стороны дома камнем о землю и превратился в тощего старичка, опустился на колени и стал громко молиться…
— Как это — «ударился камнем о землю»?
— Ну, это значит, что он упал.
— Упал с крыши дома? Как же он не разбился?
— Ну так он специально это сделал, чтобы превратиться в старца.
— А почему он превратился в старика? Разве он был старый?
— Нет, журавль был вовсе не старый, иначе бы он не преодолел свой долгий путь с севера на юг. Просто старики умные, они много чего видели в этой жизни, и люди охотнее их слушаются, когда идут за советом, поэтому журавль и превратился в него. Так вот, на чём я?.. Ах, да. Евдокия услышала молитвы, выглянула в окно и спросила у старика: «Кому ты так горячо молишься, старец?» Старик молчит, от молитвы не отрывается. Евдокия ещё раз спросила — молчит. Только когда старик закончил молиться, он повернулся к Евдокии и сказал: «Я своему Богу молюсь, чтобы он спас меня от Дьявола, который стоит на пороге твоего дома. А отрываться от молитвы грешно». Сказал, обернулся опять журавлём и улетел, а Евдокия в тот же вечер пошла и раздала все свои богатства нищим и обездоленным.
— Что же? Взяла и всё отдала?
— Да.
— Прямо всё-всё? Копейки не осталось?
— Ни гроша. Так вот. Семь ночей не выходила из дома Евдокия, и все семь ночей каялась в своих грехах, а Дьявол всё стоял у её дверей и ждал, когда же она выйдет. В седьмую ночь прилетел к Евдокии орёл и говорит: «Покаявшемуся грешнику рады мы не меньше, чем истинному праведнику. Верен твой путь, Евдокия, иди по нему и ничего не бойся: Бог с тобой». Сказал это и улетел. Только вот под окном стоял Дьявол и слышал эти слова. Злоба перекосила его лицо. «Семь грехов скушено, десять заповедей нарушено, Рая тебе не сужено, теперь лишь почить осталось…» — подумал Дьявол и обернулся Филостратом.
— Кто такой Филострат?
— Её друг, но так как Евдокия стала праведницей, он теперь был её врагом.
— А как это Дьявол им обернулся?
— Ну, он в него вселился. «Открывай, Евдокия, Филострат пришёл!» — сказал Дьявол. «Нет здесь больше Евдокии, только страшная грешница! Уходи, Филострат, тебе здесь не рады!» — услышал он в ответ. «Что ж плохого в деньгах, Евдокия? На них живут, и каждый достаёт их, как может», — продолжал Дьявол, как вдруг Евдокия выглянула в окно, и он упал замертво.
— Как это? Дьявол упал замертво?
— Нет, не Дьявол, а Филострат, в которого он вселился. Выполз Дьявол из-под камня чёрным змеем и около груди мёртвого в клубок свернулся, думает, как бы ему Евдокию обратно на грешный путь вернуть. Тут он вдруг услышал, как молится Евдокия у мёртвого тела. Глядь — а Филострат встал и прочь пошёл, будто и не умирал. Решил тогда Дьявол письмо императору написать…
— Отчего же Дьявол сам не пошёл к императору?
— Да ведь к правителям только по особо важным случаям пускают, да и скажи Дьявол сам, император, глядишь, не поверил бы чужаку, а так в письме зерно сомнения посеял. Червячок мнительности юркий, он впивается в затылок, ты его не видишь, не знаешь о нём, а он уж полголовы изъел. Вот… Написал, значит, Дьявол письмо императору. Давно слухи ходили, что у Евдокии богатств больше, чем в царской казне, только вот сам царь их не видел. Прочитал император, что Евдокия свои богатства утаить от него решила, и послал отряд воинов к её дому, а Дьявол обернулся вороном и сел на крышу в ожидании расправы. Только вот не дошли воины до её дома: все, как есть, замертво по дороге упали.
— Почему же они все умерли?
— А кто знает! Может, сила какая на защиту Евдокии встала… Разозлился Дьявол не на шутку, но времени терять не стал: полетел к императору и первым сказал ему о гибели всех его воинов, а заодно окрестил Евдокию ведьмой. Послал тогда император новый отряд, а в его главе — своего сына, но той же ночью царский наследник упал с лошади и умер, так и не доехав до дома Евдокии. Опечалился император. Тут пришёл к нему воскрешённый Филострат и говорит…
— А как же Дьявол?
— Что — Дьявол?
— Он не стал ничего делать?
— Ну… Он отвлёкся, наверное. Пришёл, значит, Филострат и говорит: «Не ведьма Евдокия, не грешница, а великая святая. Обратись к Богу, попроси у Евдокии прощения, и твой сын придёт к тебе живой и здоровый». Велико было горе императора, и сделал он всё так, как сказал ему Филострат: обратился к Богу, написал письмо Евдокии, в котором молил о прощении, и перед тем, как отдать его посланнику, положил на грудь умершего сына. Каково же было его изумление, когда сын вдруг открыл глаза и встал перед отцом, живой и здоровый. Счастью императора не было конца, только Дьяволу, который увидел всё это, было не до радости, и полетел он обратно к дому Евдокии. Глядь — а на окне орёл сидит, да не просто орёл, а сам архангел Михаил, и Евдокию с собой уводит. «Семь грехов скушено, десять заповедей нарушено, Рая ей не сужено, теперь только почить осталось…» — сказал Дьявол архангелу Михаилу, но тот подхватил Евдокию к себе на спину и улетел в небо, а Дьявол так и остался ни с чем.
Ева в каком-то странном состоянии открыла глаза и посмотрела перед собой: ей чудилось, будто в окружающей её темноте растут большие раскидистые деревья, а на их ветвях созревают яркие алмазные звёзды. Подул ветер, и светящийся тяжёлый шар сорвался с дерева, рассекая иссиня-чёрный небосвод белой тонкой линией, исполняя на земле чьё-то заветное желание. Ева хотела было потянуться к усыпанной гроздьями звёзд ветке, сорвать ещё один волшебный плод, но тело её не слушалось: она вдруг стала вся какая-то лёгкая-лёгкая, совсем бестелесная, как будто ничего не весила, и в тоже время неимоверно тяжёлая, такая тяжёлая, что каждое движение давалось ей с трудом. Где-то на окраинах сознания плыл голос Саваофа Теодоровича.
— Говорят, и по сей день Евдокия искупает свои грехи… А большой орёл прилетает к ней из-за моря, чтобы проведать её.
По широкому тёмному саду длинными размашистыми скачками бежал, перепрыгивая с облака на облако, огненный лев, и шерсть из его густой пламенной гривы падала на землю солнечными лучами, разбиваясь о стекло моря на мириады бликов. Море… Высоко-высоко вверху парила какая-то большая птица: то ли журавль, то ли орёл, и мрачная тень от её силуэта скрывала собой чёрного зеленоглазого змея, недовольно шипящего где-то в ущелье на мир вокруг. Стемнело. Из-за горизонта послышался волчий вой ветра, и огненный лев, рыкнув напоследок на небо и показав свою кроваво-красную пасть, утонул в бездонном чёрном море, уступая место одинокому полярному волку. Еве казалось, что она растворилась: она забыла имена всех, кого когда-либо знала в этой жизни, а затем и своё собственное, осталась только суть, да и то полупрозрачная, едва видная простому человеческому глазу. Ей было ни хорошо, ни плохо: казалось, что её вообще не было, а на её месте остался только лёгкий невесомый воздух, развеянный над бездонным океаном шумным звериным дыханием медведя. Этот большой мохнатый медведь, обросший за тысячи лет сосновым бором и каменными уступами, когда-то пришёл из далёких северных земель в поисках покоя и опустился у самого берега, убаюканный монотонной песней моря, да так и остался, склонив свою тяжёлую вытянутую голову прямо к его волнам. Полярный волк-одиночка неспешно взобрался на потемневший ночной небосвод и грустно завыл на опустевший звёздный сад, и, будто по его зову, на иссиня-чёрных деревьях начали распускаться ослепительно-белые цветы, слабо мерцая на невидимых ветвях, словно светляки, или это маленькие земные жучки лучились подобно плодам небесного сада. На берег вышла девушка: она была необыкновенной красоты, её рыжие волосы, как языки неукротимого пламени, плясали в потоках сонного медвежьего дыхания, а синие ультрамариновые глаза сверкали в ночной тишине, отражая круглый силуэт одинокого белого волка, который всё шёл и шёл вслед за огненным львом, редко, но всё же встречаясь с ним на одной дороге. Девушка взглянула на небо, и полная луна показала невыплаканные слёзы в её глазах; наверное, она плакала о содеянном, ведь о чём ещё ей было плакать? Совсем недалеко стоял большой белый дом, такой белый, что, кажется, он светился в темноте, словно жемчужина, поймавшая взгляд небесного волка в тёмную ночь. На пороге дома, прислонившись плечом к остывшей за вечер каменной стене, стоял длинноволосый крылатый юноша с зелёными глазами и задумчиво смотрел на пламенную девушку у берега моря; наверное, это был Дьявол. В руках он держал венок из белых засохших роз и длинную рваную фату, местами проеденную молью, как будто в нём ещё тлела тёмная, злая надежда. Но девушка не возвращалась: она стояла на большом скользком камне, и дикие волны, как голодные бешеные псы, кидались на неё, пытаясь разорвать на части древнюю скалу, помнившую ещё то время, когда буйный нрав земли вырывался на поверхность вязким огнём. Дьявол вздохнул и, заметив в небе громадного зоркого орла, парящего большими кругами над одиноким домом, положил у двух едва тлеющих свечей рваную фату и завядший венок. Свечи были старые, сальные, горевшие, очевидно, уже очень давно; Дьявол затушил их, и по воздуху поползла тонкая струйка серо-белого дыма. Его становилось всё больше и больше, пока дым окончательно не превратился в седой туман и не похоронил в себе горы, море и берег, а вместе с ним и рыжую синеглазую девушку. Дьявол сел на крыльцо и, свернувшись толстым чёрным нагом на прогнивших ступеньках, задумчиво положил голову на хвост, вглядываясь в белёсую мглу. «Прошли былые дни, погасли и огни, не видно ничего за шалью дыма, и только в ещё тлеющий туман уходит лет неспешный караван…» — подумал Дьявол и устало прикрыл глаза.
— Ева!
Ева вздрогнула. Над ней обеспокоенно склонился Саваоф Теодорович, но в полумраке комнаты она плохо видела его лицо.
— Как Вы себя чувствуете?
Ева ничего не ответила. Она лежала на диване, укрытая сверху тяжёлым пледом, а за окном вовсю бушевала гроза, и чёрное небо, затянутое тучами, не переставая, порыкивало раскатами грома.
— Нормально… Не до конца ещё вылечилась…
«Что это было? — вымученно подумала Ева, садясь на диване. — Потеря сознания? Сон? Конечно, сон — что же ещё? Но что я вообще тут делаю? Я не должна быть здесь, меня сюда не звали».
— Кошмар приснился? — сухо поинтересовался Саваоф Теодорович, отходя от дивана, и в его голосе Ева уловила какие-то странные стальные нотки: он был не в духе.
— Не знаю… Пожалуй и да. Мне приснилось, что я умерла.
— Страшно было?
— Да не то чтобы… Просто как-то странно. Меня не было, и всё. Не могу объяснить.
Ева всё-таки встала. Саваоф Теодорович стоял у плиты и смотрел в окно, о чём-то напряжённо думая. Зубы были плотно стиснуты, и на его лице иногда играли желваки; Ева заметила, как язык медленно прошёлся по внешнему ряду зубов и исчез за другой щекой.
— Что-то случилось?
Саваоф Теодорович повернулся к ней. Второй глаз, до этого ярко-зелёный, превратился в угольно-черный.
Глава 8. Картинная галерея
На кухне стояла звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем часов, которое казалось сейчас до неприличия громким. Ева поднялась из-за стола, чтобы достать кружки и налить чай себе и Саваофу Теодоровичу, который уже несколько минут задумчиво рассматривал графин с водой. Ужин в его тарелке, приготовленный Евой, давно остыл, но он, казалось, и вовсе не замечал его присутствия.
— Раньше у меня оба глаза были зелёными, — наконец нарушил тишину Саваоф Теодорович, всё-таки обратив внимание на еду у себя под носом. Ева в это время вернулась с чайником и налила ему в чашку горячий напиток. — Как сейчас у Ады.
Девушка села за круглый обеденный стол напротив мужчины и размешала металлической ложкой сахар; та зазвенела, словно колокольчик на дуге лошади, запряженной в быструю русскую тройку. Саваоф Теодорович поднял глаза на Еву и долго посмотрел на неё, только он посмотрел как-то мимо, будто не видел её, находясь в собственных глубоких мыслях. Наконец он заметил чашку около себя, тихо размешал сахар, не касаясь ложкой керамических краёв, и отпил, приходя в чувство.
— Я сейчас немного плохо вижу правым глазом — тем, что почернел, — но завтра уже будет всё в порядке, — сказал Саваоф Теодорович больше себе, чем Еве. — Надо только закапать капли, и тогда всё будет хорошо…
Её рука случайно коснулась его кончиков пальцев, и в этот момент Еву вдруг сильно обожгло, словно она дотронулась до раскалённого металлического чайника. Она медленно втянула носом воздух, но руки не отдернула, чтобы не выглядеть невежливой. Саваоф Теодорович, почувствовав чужое прикосновение, встрепенулся, с интересом посмотрел на кисть девушки и, взяв ту в свою большую руку, перевернул ладонью вверх. Жжение прошло, поэтому Еве осталось лишь с недоумением наблюдать, как Саваоф Теодорович выискивает что-то в её руке, с любопытством водя пальцем по ладони.
— У Вас довольно длинная линия жизни, — наконец сказал он, отпуская её руку. — И судьбы тоже.
— Вы умеете гадать? — с удивлением спросила Ева, рассматривая свою ладонь, хотя линии совершенно ни о чем ей не говорили.
— Да, есть такое, — протянул Саваоф Теодорович, разминая спину. — Когда-то давно заинтересовался этой темой, а потом как-то привязалось. Умеете играть в карты? — вдруг спросил он, заглянув ей в лицо.
— Только в обычного «дурака», — ответила немного растерянно Ева, не совсем понимая, к чему был задан этот вопрос.
— В обычного «дурака», так в обычного «дурака»… — задумчиво протянул Саваоф Теодорович. Он собрал со стола тарелки, поставил их в раковину, затем прошёл к одному из книжных шкафов в гостиной и вынул из ящика толстую колоду карт.
— Будете? — спросил он, перемешивая карты.
— Только не на что-то, — с сомнением в голосе ответила Ева, подозрительно поглядывая на руки Саваофа Теодоровича, которые ловко перетасовывали колоду.
— О, нет-нет, что Вы. Сыграем просто так, — заверил Саваоф Теодорович, раздавая карты.
Сыграли. Ева все три раза проиграла, даже тогда, когда, как ей казалось, победа была на её стороне. Саваоф Теодорович, снисходительно хмыкнув, собрал карты обратно в коробку.
— Не расстраивайтесь, Ева. Не повезёт в картах — повезёт в любви.
Девушка, поблагодарив Саваофа Теодоровича за совместный ужин, начала собираться домой, но на улице в это время началась самая настоящая буря: ветер опрокидывал мусорные баки, цепляя бумажки и пакеты за ветки деревьев, гнул короны чуть ли не напополам и даже снёс с маленькой мороженой будки крышу.
— Вы меня, конечно, извините, Ева, но в такую погоду я Вас на улицу не пущу.
— Ну что Вы, Саваоф Теодорович, я как-нибудь дойду…
— Нет, ни в коем случае. Я приготовлю Вам комнату.
Ева не горела сильным желанием ехать в такую погоду домой, поэтому особо не отказывалась, к тому же она боялась, что ей снова может стать плохо. Она сняла туфли обратно, поставила их в прихожей и прошла за Саваофом Теодоровичем по тёмному коридору, который раньше как-то и не замечала.
Как оказалось, слева от лестницы, ведущей на второй этаж, был узкий проход. За первой дверью была ванная, а вот за ней располагалась гостевая комната, которую Ева никогда не видела, и ещё одна лестница куда-то вниз.
— У Вас есть подвал?
— Да, а Вы что… Ах, точно, ведь у Вас не было полноценной экскурсии по дому, — сказал Саваоф Теодорович, открывая дверь внутрь. — Что ж, нам выпал прекрасный случай это исправить.
— Чёрт возьми, Ева, что с Вами случилось?.. — с ужасом спросил он, когда девушка повернулась к нему спиной. Ева с удивлением посмотрела на себя в зеркало и только сейчас заметила, что подол её платья был испачкан уличной грязью и местами даже порван.
— А, да так, — отмахнулась она, рассматривая разодранную ткань. — Ничего страшного.
— Нет, это не дело. Сейчас я принесу Вам полотенце и новую одежду, — сказал Саваоф Теодорович и скрылся в темноте коридора.
Пока он ходил за вещами, Ева прошла в ванную и осмотрела себя в зеркало. Да, платье действительно выглядело не очень красиво в мокрой земле и разводах от проливного дождя; к нему даже кое-где приклеились оторванные ветром листочки — наверное, остались после утренней прогулки с Адой.
— Полотенце и чистая одежда, — Саваоф Теодорович протянул девушке стопку чего-то выстиранного и выглаженного и закрыл дверь. — Умывальные принадлежности возьмите на третьей полке, — глухо донёсся его голос откуда-то снаружи.
— Благодарю Вас, Саваоф Теодорович! — крикнула Ева в неизвестность, но ей уже никто не ответил. Тогда, скинув с себя грязное платье, она залезла в большую ванную и включила воду.
Саваоф Теодорович стоял рядом с комнатой, опершись лбом на стену, и внимательно слушал, что происходит за дверью. Вот зашумела вода; мужчина развернулся и коснулся затылком холодной поверхности. Странная девушка. Мало того, что она ничего ему не говорит, так даже в её голове нет ни одной плохой мысли о нём. Саваоф Теодорович вынул из нагрудного кармана маленькое зеркальце и внимательно посмотрел в него. Два чёрных, как угольки, глаза смотрели на него в ответ как-то сурово и грустно одновременно; радужка была настолько тёмной, что зрачок сливался с ней. Вдруг в глубине карих глаз появились красные искорки, словно до этого холодный металл раскалили до предела. Радужки засветились, постепенно окрасились в вишнёвый цвет и так же медленно потухли, оставив после себя лишь лёгкое послевкусие тепла.
Ева закончила мыться и вышла из ванной комнаты. Платье, которое дал ей Саваоф Теодорович, было очень удобным и подходило по размеру, хоть и немного старомодным, как будто не из их века, так что оставалось только гадать, откуда оно у него взялось. Травянисто-зелёный цвет платья странно подчёркивал её небесно-голубые глаза и светлые волнистые волосы. Ева любила свою внешность, но иногда ей почему-то казалось, что такое сочетание придаёт глупый или детский вид, хотя ей скоро должно было исполниться уже двадцать пять лет.
Раздался стук в дверь, и Саваоф Теодорович позвал Еву на экскурсию по дому.
Прямо напротив двери временной комнаты девушки была лестница, уходящая куда-то вниз, в темноту; она располагалась точно под лестницей на второй этаж, поэтому Ева раньше её не замечала. Далее находились уже знакомые ей кухня и гостиная, ничем не разделённые между собой, маленькая прихожая, в которой Ева недавно оставила свои туфли, а также подъём наверх.
На втором этаже было довольно много дверей, но ни в одну из них, кроме детской и ещё одной ванной Еве так и не довелось зайти. Саваоф Теодорович достал из кармана брюк связку ключей и отпер одну из дверей с правой стороны. Девушка увидела маленькую, но добротно обставленную комнату: мебель из тёмного, почти чёрного дерева, такой же тёмный паркет, сероватые обои, явно сделанные на заказ. Посередине, чуть придвинутый к стене стоял большой рабочий стол, на котором аккуратными стопочками громоздились разные бумаги, папки, отчёты и прочие документы; стены по бокам рабочего стола украшали шкафы-уголки, битком заполненные книгами. Ева с искренним любопытством и некоторым уважением разглядывала комнату, пока внезапно не почувствовала, что Саваоф Теодорович показал ей нечто очень личное и неприкосновенное, что не показал бы другому человеку и куда, возможно, не пустил бы даже Аду. Ева развернулась к Саваофу Теодоровичу и наткнулась на его хитрый изучающий взгляд.
— Это Ваш кабинет? — спросила она, пока мужчина запирал дверь обратно на ключ.
— Именно так, — ответил он и убрал связку обратно в карман брюк. — Там моя спальня, — Саваоф Теодорович показал на последнюю дверь в конце коридора напротив детской. — Думаю, в ней нет ничего интересного, поэтому предлагаю посетить подвал.
Они спустились по лестнице на первый этаж и прошли к тёмной лестнице. Саваоф Теодорович щёлкнул выключателем, и чернота сразу превратилась в светлые и удобные ступеньки, приглашая девушку к себе в гости. Мужчина прошёл первым, нащупал ещё один переключатель, и — щёлк! — в подвале зажёгся свет.
— Вы пока осмотритесь, а я, если Вы не против, проверю Аду.
Ева коротко кивнула, и Саваоф Теодорович исчез на освещённой лестнице. Девушка огляделась. Подвал был больше, чем она представляла: от комнаты, в которой она оказалась, в противоположные стороны, направо и налево, вели два довольно широких для подвала коридора. Помещение, в котором сейчас стояла Ева, представляло из себя то, что и должно было представлять — традиционную кладовку, правда, педантично обставленную шкафами. Гаражные полки стояли здесь, как в библиотеке, в несколько рядов, а именно в три, и каждая из них была плотно забита разными книгами. Тут же Ева нашла две головы животных, козла и волка, которые раньше висели в гостиной. «Точно, — подумала она, разглядывая неподвижные фигуры, — Саваоф Теодорович говорил, что перенёс их в подвал». Слева от лестницы был камин, напротив которого стоял небольшой уютный диван; чёрный ковёр из чьей-то шкуры лежал перед ним, раскинув лапы в разные стороны. Смутное чувство дежавю посетило Еву, и она сразу вспомнила, где видела похожую обстановку: во второй свой день, когда разговаривала с Саваофом Теодоровичем в темноте. Эта мысль так потрясла её, что она ещё несколько раз обежала подвал, дабы убедиться в её правдивости. Да, вот и это кресло слева от камина, на котором сидел Саваоф Теодорович! Ева тоже села в него — удобное. Немного понежившись под мягкое потрескивание камина, девушка наконец обратила внимание на два белых пустынных коридора, уходящих в разные стороны, прямиком к ним.
Это была картинная галерея.
Всё было как в музее. На белой стене слева висели через равный промежуток небольшие картины, освещаемые сверху лампами на изогнутых ручках. Полумрак, парящий в воздухе между полотнами, прерывался островками света, треугольниками спадающими с потолка на пол.
Ева подошла к первой картине. На ней был изображён Саваоф Теодорович, сидящий в большом чёрном кожаном кресле, при этом здесь он был явно моложе: оба глаза ещё были зелёными, а сам мужчина немного худее. Ева с некоторым удовольствием отметила, что нынешний Саваоф Теодорович нравится ей гораздо больше. «С.Т. Деволинский», — было подписано на маленькой железной табличке под картиной.
На следующем полотне была изображена молодая пара, стоящая где-то в английском парке на фоне белой каменной беседки. Худощавый высокий парень в белой рубашке и тёмных брюках на подтяжках, с клетчатой кепкой на голове согнул в локте руку и подставил её своей спутнице. Глаза у него были немного раскосые, на выкате, и смотрели колко и цепко даже с картины. Приглядевшись, Ева с удивлением узнала в нём «человека в окне» и сразу с ужасом отпрянула, будто он мог сейчас же сойти с полотна и протянуть девушке руку. Молодая спутница человека была одета в чёрное платье с таким же чёрным тугим корсетом, затянутым на спине; чёрные, как смоль, локоны крупными волнами спадали по спине, и ярко-зелёные глаза, будто светящиеся изнутри, задумчиво и как-то печально смотрели на зрителя. Девушка держала своего спутника в сгибе локтя и едва заметно улыбалась, явно по просьбе художника. Подписи у картины не было.
Далее шло изображение младенца, лежащего в довольно широкой колыбели: чёрные волосы коротким пушком обрамляли голову, словно шапочка, а ярко-зелёные глаза выделялись на лице двумя большими изумрудами. Справа от картины была медная небольшая табличка: «Аделаида Саваофовна Деволинская».
Ева медленно прошла ещё несколько портретов. Вот маленькая девочка всё с теми же зелёными глазами стоит в парке вместе с Саваофом Теодоровичем и держит его за руку. Вот школьница лет семи с чёрными волосами ниже плеч и большим букетом в руках сидит на кожаном диване, очевидно, в гостиной, а вот на вид девятиклассница с длинными чёрными косами и ярко-зелёными глазами в простом чёрном платье показывает невидимому художнику красный аттестат.
Ева прошла дальше. «Аделаида Саваофовна Деволинская», — гласила маленькая надпись на позолоченной раме. На картине была изображена красивая молодая девушка лет семнадцати с длинными, чуть кудрявыми чёрными волосами и ярко-зелёными, как у отца, глазами. Она смотрела на Еву весьма осмысленно и исподлобья, со злой хитринкой во взгляде, словно её юная душа уже успела познать все тайны грешного мира. Уголки немного пухлых губ сердечком грустно опустились, а сцепленные в замок ладони побелели от напряжения. На девушке было красивое платье иссиня-чёрного цвета, на котором тонким белым узором были вышиты кружевные розы.
На следующей картине была изображена зрелая женщина на вид лет тридцати. Чёрные соболиные брови хмуро сведены вместе, острый взгляд всё тех же ярко-зелёных отцовских глаз. Женщина сидела в кресле, вальяжно положив руки на подлокотники, а у её ног лежало большое чёрное мохнатое нечто. «Аделаида Саваофовна Деволинская», — было написано мелким почерком на табличке рядом с картиной.
Ева подошла к следующему полотну. Статная пожилая женщина с чёрными волосами, уже тронутыми у корней сединой, строгой аристократической осанкой и суровым взглядом потемневших от времени зелёных глаз стояла рядом с фортепиано, положив на него руку. Чёрное струящееся платье практически в пол подчёркивало её худую фигуру, которая сливалась со стоящим позади лакированным роялем и тёмным, очевидно, мраморным полом. Её ноги закрывало какое-то большое мохнатое существо, отчего почти вся картина сливалась в чёрное нечёткое пятно, на фоне которого выделялось болезненно бледное лицо женщины. «Аделаида Саваофовна Деволинская».
Вдруг в начале коридора Ева услышала громкий детский плач. Не совсем понимая, откуда он исходит, девушка двинулась в начало, пока не вышла в ту комнату, откуда пришла, но теперь крик как будто звучал позади неё. Ева вернулась. Непонятное движение слева, замеченное боковым зрением, привлекло её внимание, и, повернув голову, она в упор посмотрела на картину, отчего глаза сразу расширились в немом страхе и удивлении: младенец на ней широко открывал рот и корчил рожицы, сжимая маленькие кулачки и дрыгая ножками. Ева осторожно протянула руку к поверхности полотна, но пальцы коснулись твёрдого холста, очень искусно исписанного красками.
— Ева, ты разбудила ребёнка! Как неуважительно! — воскликнул знакомый голос где-то слева, но, обернувшись, Ева никого не увидела. — Попробуй теперь её успокоить!
Девушка подбежала к первой картине, и её догадка подтвердилась: молодой Саваоф Теодорович возмущённо поднялся с кресла и теперь опирался спиной на раму, скрестив руки на груди. Зелёные глаза тускло мерцали, а мыс ботинка раздражённо водил по деревянному паркету.
— Я сейчас всё исправлю… — пролепетала она, отходя подальше к противоположной стене, где не было картин.
— Ничего ты не исправишь! — прозвучал противный скрипучий голос с соседнего полотна, за которым последовал безумный истеричный смех. «Человек в окне» как будто подошёл к невидимому стеклу, которое держало его в границах картины, и, опершись руками на колени, внимательно посмотрел на Еву из-под козырька своей клетчатой кепки. Его спутница отошла куда-то вглубь полотна, к беседке, и что-то делала там из собранных полевых цветов, совершенно не обращая внимания на девушку и молодого человека.
— Есть зазеркалье, а есть ли закартинье? — вкрадчиво спросил человек Еву. Вдруг он перегнулся через раму, ухватился руками за её края с внешней стороны, и вот уже его торс находился в коридоре. Он протянул вперёд руку в надежде схватить Еву за запястье, но та, оправившись от ужаса, побежала дальше по картинной галерее под его гневные возгласы. Остальные портреты тоже что-то кричали ей вслед, она даже видела, как чёрное мохнатое существо с полотна с женщиной собирается сделать прыжок, но не остановилась ни на секунду и не обернулась, пока не выбежала, пройдя картинную галерею по кругу, из другого коридора в просторную комнату с камином. Тут Ева, немного отдышавшись, прислушалась — нет, она всё ещё слышала голоса портретов. Она уже было кинулась к лестнице, когда её окликнул чей-то голос:
— Су-у-умочку забы-ы-ыли.
Голова козла, которую Саваоф Теодорович перевесил из гостиной в подвал, показала на маленький кошелёчек в кресле рядом с камином.
— Благодарю Вас… — едва слышно прошептала Ева и, схватив сумку, выбежала из подвала.
***
Саваоф Теодорович сидел в большом кожаном кресле у себя в кабинете и внимательно смотрел какие-то бумаги, хмуро сведя брови к переносице.
В кабинет без стука зашла молодая девушка на вид двадцати лет. Она была красива, но это была мрачная красота: ярко-зелёные глаза смотрели то по-детски наивно, ставя в ступор своей чистотой, то слишком зло и остро, как два только что наточенных кинжала, и чёрные, как смоль, волнистые волосы придавали им странную тёмную тень. На девушке было длинное чёрное платье, правда, несколько старомодное, как будто она взяла его из реквизита какого-то театра; обуви на ней не было.
— Чем занимаешься? — вопросительно хмыкнула она, заглядывая Саваофу Теодоровичу через плечо.
— Тебя не учили стучать? — казалось бы, в этой фразе должно было звучать недовольство, но его не было.
— Не припомню такого. Пусть Ева стучит, когда входит в кабинет, а мне это ни к чему, — капризно ответила она, беря в руки какие-то документы. Саваоф Теодорович, сердито зыркнув, отобрал у неё бумаги, на что девушка недовольно цокнула и закатила глаза.
— Кстати, как она тебе? — спросил мужчина, не отрываясь от документов.
— Очень даже ничего, только слишком правильная. Аж тошно.
— Она такой и должна быть.
— Если у нас удастся склонить её на нашу сторону, это можно будет считать одной из самых больших наших побед… — задумчиво протянула девушка, складывая из какого-то заявления бумажную лягушку. Саваоф Теодорович легонько шлёпнул её по рукам, и лягушка мгновенно развернулась обратно в документ. — Кстати, а где сейчас Ева?
— Спит в гостевой комнате.
Саваоф Теодорович тихо открыл дверь и заглянул внутрь. Ева лежала на кровати, натянув одеяло до подбородка; её золотистые волосы отливали серебром в свете полной луны, робко выглядывающей из-за облаков. Тёмная комната, казалось, была безжизненной, но вот в дальнем углу что-то бесшумно зашевелилось, скользнуло бархатным сумраком по стене, вырисовываясь в чью-то высокую тень. Саваоф Теодорович пригрозил пальцем силуэту, и тот в понимающем жесте кивнул, покорно сворачиваясь обратно в сгусток тьмы. Мужчина, ещё раз окинув взглядом спящую фигуру, закрыл дверь.
Глава 9. Гражданин Бесовцев
«
Еве снилась немного изменённая встреча у озера несколько недель назад, когда она чуть не утонула, только теперь девушка видела своего собеседника: тонкий шейный платок развевался на ветру, длинные каштановые волосы, завязанные в низкий хвост, волнами закрывали шею, а серые глаза, с отражением неба показавшиеся Еве совсем белыми, задумчиво и как-то грустно смотрели на прозрачную хрустальную воду, где робкими стайками плавали не знающие людей рыбки. Было раннее утро, как тогда, когда она только нашла это озеро, и парк вместе с ним ещё не успел проснуться. Вода была спокойная, будто повидло, и чем-то напоминало море в самые первые часы рассвета.
— Почему я сейчас Вас вижу, а тогда не увидела? — спросила Ева, опускаясь рядом с человеком на берег почти у самой кромки, так что мыски её белых туфель практически касались воды.
— Ну, — её странный собеседник усмехнулся и неопределенно пожал плечами, словно тоже не знал, почему она его не увидела. — Тогда Вы ещё мало что знали, мало что пережили, а сейчас, наверное, поверили в меня.
Он замолк, думая о чём-то своём, поднял с земли более-менее плоский камешек и кинул в озеро — тот оставил на водной глади пять «блинчиков» и нырнул на дно. Всё это время Ева, совершенно не стесняясь, с интересом разглядывала своего нового знакомого; наверное, так рассматривать людей не очень прилично, но девушке было действительно любопытно узнать того, кого она не увидела в первый раз, к тому же внешность у него была довольно специфичная. Густая, но короткая щетина на лице умело сбивала с толку того, кто хотел определить его возраст: на первый взгляд он показался Еве ровесником, но потом она заметила какие-то особо печальные и немного уставшие глаза, явно не свойственные людям её возраста. Затем Ева неожиданно подловила себя на мысли, что его лицо кажется ей знакомым, будто она где-то уже случайно его видела: то ли в толпе метро, то ли где-нибудь в магазине, а может, он был похож на какого-то известного актёра, только все артисты как-то разом выскочили из головы, и никто не приходил на ум. Давно уже чувствуя на себе внимательный взгляд девушки, молодой человек повернулся к ней, и в его глазах не читались ни осуждение, ни упрёк, а лишь какое-то фундаментальное спокойствие, одобряющее интерес Евы.
— Давайте сыграем в игру, — предложил мужчина, пуская по воде ещё один «блинчик». — Я попробую отгадать Ваше имя, а Вы — моё.
— Давайте, — легко согласилась девушка, обрадованная разговорчивостью нового знакомого. — Тогда будем отгадывать по очереди: если сказали неправильное имя, уступаем следующий ход. Хорошо?
— Хорошо, — так же быстро согласился он и развернулся к Еве лицом, и только тогда она вдруг заметила, что на его ногах не было обуви: тёмные штаны до середины икры не скрывали голых белых ступней с красными мозолями по бокам, словно он прошёл пешком огромное расстояние, но при этом сам ничего не весил, так что ноги стёрлись не очень сильно. Подняв глаза на своего собеседника, Ева встретила всё тот же спокойный заинтересованный взгляд, никаким образом не показывающий смущения или недовольства, и поняла, что он ждёт её.
— Кто первый?
— Давайте Вы, — просто предложил он, и Ева без каких-либо раздумий согласилась, ещё более внимательно разглядывая мужчину напротив. Иван… Алексей… Алексей, может быть. Олег… Он тоже принялся пристально рассматривать девушку, будто прикидывая, какое имя ей больше подойдёт.
— Михаил? — наконец спросила Ева, следя за его реакцией. Тот по-доброму усмехнулся и почесал затылок.
— Михаил? — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя, но нет, меня не так зовут. Моя очередь.
Он тоже долго на неё смотрел, а Ева всё гадала, какое имя он ей предложит.
— Анастасия? — спросил он и сразу понял, что неправ. Ева улыбнулась, но покачала головой.
— «Анастасия» и правда мне идёт, но нет.
Это оказалось довольно интересно. Каждый из них предложил ещё по нескольку вариантов, но все они были неправильными, так что у Евы, несмотря на обилие имён, скоро закончились идеи. Был её ход, и она уже минут десять пыталась подобрать какое-нибудь подходящее имя, в то время как молодой человек спокойно её ждал и только пускал по воде «блинчики». Вдруг одно не очень популярное имя пришло ей в голову, и почему-то ей показалось, что именно так и должны звать её нового друга, чему Ева несказанно обрадовалась.
— Кристиан! — воскликнула она и широко улыбнулась, потому что нисколечко не сомневалась в правильности своей догадки. Мужчина сразу оторвал взгляд от водной глади и удивлённо посмотрел на Еву, заранее довольную своей победой.
— Да… Да, меня зовут Кристиан… — ответил он немного растерянно, будто совершенно не ждал, что она догадается. Тонкий шейный платок затрепетал на утреннем упругом ветерке, и молодому человеку пришлось ещё раз обернуть его вокруг шеи, чтобы не мешался. — Тогда Вас — Ева.
Тут уже пришла очередь Кристиана наблюдать удивлённое лицо девушки и улыбаться своей удаче. Да, ей шло это имя, такое простое, но при этом напоминающее маленькое ватное облачко, немного подкрашенное предрассветными лучами в кремовый цвет.
— Вам бы ещё подошло имя Евгения или Евдокия, — задумчиво пробормотал Кристиан, запустив в воду очередной плоский камень. Тот пропрыгал практически до середины озера и только тогда нырнул вертикально вниз куда-то на дно.
— А Вам бы подошло имя Олег, — добродушно заметила Ева, наблюдая за скачущими по поверхности озера камушками. На некоторое время каждый из них задумался о чём-то своём, и девушка вдруг вспомнила его странные слова, сказанные в их первую встречу. — Кристиан, — окликнула Ева молодого человека, привлекая его внимание, и тот вопросительно хмыкнул, показывая, что слушает. — Почему Вы сказали мне, что не стоит противиться тьме?
Кристиан грустно усмехнулся, покачал головой, будто Ева спросила какую-то элементарную истину, которую, почему-то, кроме него никто не может понять.
— Многие люди, — заговорил он, словно учитель, терпеливо объясняющий в сотый раз один и тот же материал, — ошибочно полагают, что любить зло — грех, однако это не так. Любовь — это чистое и хорошее чувство, и ничего плохого в нём нет, к кому бы оно ни проявлялось. Наоборот, хочешь победить зло — будь к нему добр, быть может, оно просто не знает любви. Жестокость порождает жестокость. А вот если объект нашей любви заставляет нас встать на путь зла, и мы поддаёмся его уговорам, вот тогда да, это мы совершили грех. Решил Вам сказать, мало ли…
Кристиан поднялся, подал руку Еве и помог встать. Девушка отряхнула платье, снова задумавшись над его словами, и не заметила того момента, когда тихое «до свидания» скромно прозвучало в воздухе, а когда Ева подняла глаза, Кристиан уже шёл по воде, оставляя на ней еле различимые круги, словно под его ногами была не хрупкая поверхность озера, а всё ещё твёрдая земля. Его тонкий шейный платок опять развязался, и теперь утренний ветерок белым флагом развевал его над хрустальным повидлом.
— До свидания!.. — крикнула Ева ему вдогонку, и эхо отзеркалило её голос. Кристиан обернулся, опустил голову в вежливом поклоне, улыбнувшись одними краешками губ, и пошёл дальше. Тут Ева почувствовала, что всё вокруг начинает ускользать от неё, распадаться на мелкие осколки, и…
Ева крепко зажмурила глаза и сладко потянулась. Лучи солнца робко пробивались сквозь полупрозрачные занавески и, отражаясь от зеркальной поверхности игривыми зайчиками, окрашивали комнату в яркие пятна. Половина восьмого утра. Девушка повернулась на бок и с интересом оглядела свою временную спальню: широкая двуспальная кровать была придвинута к стене и явно предполагалась для одного человека. В противоположном углу стоял небольшой и абсолютно пустой стол, так что по нему можно было с уверенностью судить о двух вещах: помимо того, что Саваоф Теодорович был педантом, гостей у него бывало не очень много. Огромный гардероб, как показалось Еве, способный вместить в себя все её вещи, занимал почётное место рядом с дверью, а сбоку от него располагалось высокое зеркало с подсветкой в полный человеческий рост.
Ева переоделась во вчерашнее платье, которое одолжил ей Саваоф Теодорович, и вышла в коридор. На кухне кто-то гремел и, судя по аппетитному запаху, разносившемуся по всему первому этажу, готовил завтрак, тихо насвистывая какую-то знакомую мелодию. Ева невольно покосилась на подвальную лестницу: первые две ступеньки как будто светились, залитые солнечным светом, а остальные были скрыты в темноте, так что казалось, что лестница ведёт в бездну. Передёрнув плечами от нахлынувших воспоминаний, девушка вышла в гостиную.
Саваоф Теодорович стоял за плитой и что-то помешивал в небольшой кастрюльке, изредка бросая туда заранее приготовленные ингредиенты. Ада лежала на диване, укрытая сверху тонким пледом, и, видимо, досыпала свой законный воскресный сон. Ева хотела тихонько кашлянуть, чтобы обозначить своё присутствие, но Саваоф Теодорович сам будто почувствовал её и, не оборачиваясь, сказал:
— Доброе утро, Ева! Как спалось на новом месте? Ничего не тревожило? — на кастрюлю опустилась стеклянная крышка, и он наконец повернулся к девушке лицом. В солнечных лучах его тёмные глаза казались двумя большими маслинами, в глубине которых иногда вспыхивали янтарные искорки.
— Благодарю Вас, Саваоф Теодорович, спалось просто прекрасно! — весело ответила Ева, присаживаясь на край дивана и гладя по голове Аду, которая сначала хотела перевернуться на бок, но, заметив сияющее лицо девушки, нехотя открыла глаза. — Ах, мне снился такой яркий сон! — продолжала она, когда всё семейство уже было за столом. — Будто я сидела на берегу озера и разговаривала с…
Ева замолкла, не зная, как описать своего собеседника.
— Разговаривали с кем? — непринуждённо переспросил Саваоф Теодорович, кладя себе в тарелку кусочек сливочного масла.
— Даже не знаю… Я никогда не видела его в жизни или не помню этого, но первое более вероятно.
— Нам никогда не снятся просто люди. Всех тех, кого мы видим во снах, мы видели хотя бы раз и в жизни, — заметил мужчина.
— Да, я знаю. Может быть, я видела его где-то в метро… Не помню. Ещё во сне он сказал мне, что его зовут Кристиан.
Ева не заметила, как рука Саваофа Теодоровича замерла на полпути, а взгляд потемнел и будто похолодел. Правда, напряжение через миг прошло, и на лице мужчины осталось только суровая серьёзность.
— А Вы помните, как он выглядит?
Ева рассказала. Саваоф Теодорович угрюмо отпил из своей чашки кофе — выглядел он довольно расстроенно.
— Что-то не так?
— Жаль, что я́ Вам не снюсь, — ответил он и глубоко вздохнул. «Но это мы исправим».
Ева виновато улыбнулась и опустила глаза.
Завтрак подошёл к концу, и вскоре Саваоф Теодорович удалился в свой кабинет, а девушка осталась в гостиной с Адой, где по просьбе девочки они вместе стали читать сказки.
За мужчиной с лёгким щелчком закрылась дверь, и он сразу облокотился на неё, подняв голову вверх. Какая-то противная злоба и досада разъедали грудную клетку и противно ныли где-то глубоко внутри, постепенно изводя, словно зудящий над ухом комар. Отвратительное чувство. После завтрака настроение стало паршивейшим, поэтому Саваоф Теодорович поспешил уйти и всё относительно спокойно обдумать. Он прислонился спиной к книжному шкафу и задумчиво посмотрел в окно, где яркое весеннее солнце отражалось от оставленных вчерашней грозой луж солнечными зайчиками. Кристиан. Раздражение новой волной поднялось в груди, поэтому Саваоф Теодорович отвернулся от окна и стал рассматривать нечто более спокойное, например, свой кабинет. Ему нравилась эта комната, напоминала тот, что у него там, только габариты, конечно, другие. Ева… Ева не виновата, Ева тут не причём. Да. Ева тут не причём. Подумав о девушке, Саваоф Теодорович вдруг что-то вспомнил и растворился в воздухе.
Появился он, впрочем, совсем недалеко: в соседней комнате, а именно в своей спальне. Она была выполнена в таком же стиле, как и рабочий кабинет, но всё-таки была более уютной по сравнению с ним и гораздо больше. Саваоф Теодорович посмотрел в угол и сразу нашёл то, что искал: на небольшом трёхногом мольберте был прикреплён лист формата А3 с почти завершённым образом белокурой девушки, которая смотрела на него спокойным нежным взглядом голубых глаз. Сама собой в его руке нарисовалась кружка крепкого кофе, и он приступил к работе.
Ева и Ада медленно шли по парковой аллее. Солнце весело смеялось у них над головой, просачиваясь жидкими золотыми каплями сквозь листву, и покрывало мокрые после ночной грозы дорожки жёлтыми светящимися пятнами. Утренний ветер шелестел где-то высоко в кронах, запутывался в них и вскоре оставлял всякие попытки выбраться из тонких ветвей, прочной клеткой окружавшие верхушки деревьев; облака бумажными корабликами плыли по голубой реке неба, и на её фоне, словно стайки маленьких рыбок, резвились звонкоголосые птицы.
Жидким серебром блеснуло озеро, и ноги сами понесли Еву к нему, словно эта вечно спокойная гладь притягивала к себе магнитом. Всё было тихо. Лёгкий шелест волны заглушал всякие попытки ветра прорваться сквозь дубовые стены — такая тишина стояла над озером. Ева расстелила покрывало, отпустив Аду бегать по берегу, и разложила вещи: термос с горячим чаем, любимые конфеты и всё остальное, так же приготовленное Саваофом Теодоровичем. Странно. Он ведь не особо пьёт чай, но готовит такой вкусный. И откуда-то знает, какие она любит конфеты, хотя сам предпочитает на сладкое только выпечку. Знает, что она наверняка захочет посидеть у этого озера, поэтому предложил взять с собой толстое покрывало и солнечные очки, чтобы не слепило глаза. А ещё он знает, что травянисто-зелёный цвет хорошо подчёркивает её голубые радужки и золотые волосы, поэтому платье сегодня утром было официально подарено ей с немного грустными словами «всё равно она его не носит».
— Доброе утро.
Ева заозиралась в поисках обладателя этого мягкого голоса, который слышала уже дважды, но рядом никого не было.
— Кристиан?
— Откуда Вы знаете, как меня зовут? — около девушки появилась чья-то тень и, судя по движениям, подошла практически к самой воде. Да, это был он. Тонкий шейный платок едва заметно трепетал на неосязаемом ветру, так что Ева подумала, а не шевелится ли он сам по себе.
— Вы знаете, сегодня мне приснился сон, в котором мы разговаривали и пытались угадать имена друг друга. И я отгадала, — ответила девушка, наблюдая за тем, как тёмное отражение в воде наклоняется и поднимает что-то с земли.
— Мне тоже сегодня снился сон, — тихо сказал Кристиан, и по поверхности озера поскакал плоский камень, — Как будто я запускал «блинчики» и ходил по воде.
— Есть такое…
Оба замолчали. Ева с интересом наблюдала за размытым силуэтом, который один за другим бросал в озеро плоские камушки; почему-то смотреть на то, как предметы сами собой поднимаются в воздух, а потом со всей силы летят куда-то вдаль, было не страшно. Словно прочитав её мысли, Кристиан спросил:
— Вас не пугает, что Вы разговариваете с невидимкой?
— Странно, но почему-то нет. Может быть, потому что я видела Вас во сне и представляю, как Вы выглядите.
Кристиан тихо хмыкнул. Он хотел запустить ещё один «блинчик», но вдруг остановился, и плоский камешек как-то грустно упал обратно в траву.
— Ничего. Придёт время, и Вы обязательно меня увидите.
***
Саваоф Теодорович поднялся со стула и критически осмотрел своё творение. Голубоглазая девушка в травянисто-зелёном платье полубоком сидела на берегу небольшого хрустального озера и смотрела на зрителя спокойным ласковым взглядом; скромная полуулыбка на тонких губах казалось совсем призрачной, но в то же время никуда не девалась, оставаясь неким обязательным аксессуаром. Саваоф Теодорович аккуратно снял картину с мольберта, довольно ухмыльнулся и куда-то понёс, оставив дверь в свою спальню приоткрытой. Он спустился по лестнице, прошёл сквозь гостиную, нырнул в длинный тёмный коридор и вскоре оказался перед спуском в подвал. Щёлкнул выключатель, и комната наполнилась ярким электрическим светом, открывая вид на висящие картины. Саваоф Теодорович встал между своим портретом и изображением молодой пары, о чём-то сосредоточенно думая. Вдруг стена между ними стала разъезжаться, расширяться, и вскоре образовалось новое место для полотна, куда мужчина и повесил недавно нарисованный шедевр. Под картиной появилась бронзовая табличка с коротенькой надписью: «Ева». Портреты по соседству зашептались, но сразу замолкли и застыли, когда Саваоф Теодорович строго погрозил им пальцем и, довольный собой, ушёл к себе в кабинет.
Он уже было потянулся к связке ключей, когда вдруг заметил в своей спальне из-за приоткрытой двери странное шевеление. Мужчина нахмурился — он не ждал гостей — и заглянул внутрь: молодой человек с раскосыми глазами и штанами на подтяжках улыбался от уха до уха. Увидев его, Саваоф Теодорович хитро прищурился и тоже криво усмехнулся, протягивая ладонь для рукопожатия.
— Ну, добрый день… Как Вас?..
— Саваоф Теодорович.
***
Кристиан поднял с земли камень и пустил его по воде: пять равных кругов разошлись по глади озера, после чего камушек нырнул вертикально вниз. Пока побить рекорд пяти прыжков не получалось, хотя размытый силуэт, отражающийся в воде, долгое время усердно тренировался и стал в этом деле настоящим профессионалом. Продолжить попытки не удалось: ветер, наконец-то выпутавшийся из ловушки дубовых крон, взрыхлил до этого такое гладкое озеро и пустил по нему череду мелких, но достаточно высоких волн, так что очередной камень не проскакал и двух раз, как пошёл на дно, сбитый поднявшейся из ниоткуда водяной стеной.
— Вы часто сюда приходите? — спросила Ева, когда Кристиан раздосадованно положил руки в карманы и отошёл от края озера.
— Достаточно. Я здесь провожу всё своё свободное время, когда таковое появляется. Место такое… Хорошее.
— Да, хорошее, — согласилась Ева и замолчала. Ада уже сполна набегалась и наигралась, поэтому теперь без сил лежала на покрывале, отгородившись от остального мира большим полотенцем. — Наверное, мы скоро пойдём, — зачем-то сказала Ева в ту сторону, где предположительно стоял Кристиан.
— Да, мне тоже пора. До свидания, Ева.
— До сви… Погодите, откуда Вы знаете моё имя?
Но ей никто не ответил, только ветер подул сильнее, нагоняя на небо лёгкие облачка. В другой раз Ева бы подумала, что весь разговор с Кристианом ей померещился, но тогда она была уверена: два раза показаться ей не могло.
Дом Саваофа Теодоровича встретил Еву с такой же заботой, как и перед уходом, а вот самого хозяина дома нигде не было видно. Усадив Аду за обеденный стол и вручив ей в руки какую-то булочку, оставленную ещё после завтрака, девушка поднялась на второй этаж и аккуратно постучала в дверь рабочего кабинета. Внутри были слышны чьи-то голоса: солидный бас Саваофа Теодоровича и чей-то ещё, глухой и надтреснутый, будто его обладатель много курил или имел серьёзные проблемы со связками. Получив разрешение Саваофа Теодоровича в виде приглушённого «да-да», Ева зашла внутрь и замерла на половине пути.
— Познакомьтесь, — сказал мужчина, указывая рукой на собеседника. — Гражданин Бесовцев. Мой старый коллега и просто хороший приятель.
Человек сидел вполоборота к двери, так что девушка хорошо видела его раскосые глаза на выкате, худощавое сложение, впалые щёки… Паренёк с интересом обернулся на гостью и хищно, с искорками безумия улыбнулся, увидев Еву. У «человека в окне» теперь было имя.
— Саваоф Теодорович… — робко начала девушка, кивнув визитёру в знак приветствия. — Ада очень хочет есть после прогулки, что насчёт обеда?..
За столом все о чём-то оживлённо разговаривали, все, кроме Евы, которая пока переваривала не только очень вкусную карбонару, но и неожиданное знакомство с тем, кого до этого видела в своих страшных явлениях. Гражданин Бесовцев, видимо, действительно был очень близок с семьёй Деволинских, так как, несмотря на то что обращался к Саваофу Теодоровичу по имени-отчеству, говорил с хозяином дома на «ты». Ада тоже очень обрадовалась, когда увидела, кто пришёл к ним в гости, так что Ева сразу почувствовала себя немного лишней в компании старого семейного друга.
Когда трапеза подошла к концу, Саваоф Теодорович подошёл к уже известному шкафу и вынул из какого-то ящика колоду карт, ловко проделывая с ней разные фокусы.
— Будете играть? — спросил он из темноты гостиной, пропуская из одной руки в другую «пружинку».
— Я всегда «за», — ответил Бесовцев, опрокидывая в себя остатки чая. Саваоф Теодорович вопросительно посмотрел на Еву.
— Я не против, но только если не на что-то, — сказала Ева, задумчиво создавая ложкой в кружке маленький смерч из чаинок.
— Ну… — протянул Бесовцев, нагловато положив ногу на ногу. — Так не интересно. Предлагаю сыграть на желания.
— Только не на желания! — сразу воскликнула Ева: играть на желания ей хотелось меньше всего.
— А на что же? На деньги?
— Нет, почему. Можно… На конфеты, например.
Саваоф Теодорович и Бесовцев коротко переглянулись, а затем разразились добрым, искренним смехом. Ева потупила глаза и обиженно надулась.
— Ладно, — Саваоф Теодорович отодвинул в сторону вазу с конфетами, чтобы раздать карты. — Если желание Вам не понравится, можете не выполнять.
Ада тоже хотела поиграть со взрослыми, но её в итоге не взяли, поэтому ей пришлось довольствоваться пресловутыми конфетами и возможностью смотреть в карты отца.
Играли всего пять раз; не все пять раз проиграла Ева, два раза умудрился проиграть и гражданин Бесовцев, но девушка уже заранее обрадовалась, что взяла себе некую «акцию». Получалось так, что Ева должна была два желания Бесовцеву и одно Саваофу Теодоровичу, а Бесовцев, в свою очередь, по одному каждому из них.
— Дамы вперёд, — учтиво намекнул хозяин дома, убирая карты обратно в коробку. Молодой человек с немного косым взглядом откинулся на спинку стула в ожидании своего вердикта и выпустил в воздух тонкую упругую струйку дыма, которая сразу превратилась в почти идеально овальное облачко. Сигареты в его руке Ева снова не заметила, а Саваоф Теодорович ничего не сказал по этому поводу, поэтому девушка только молча поджала губы. Она всерьёз задумалась над тем, что бы загадать относительно новому знакомому. Ничего путного и более интересного, чем мешок конфет, ей так и не пришло в голову, поэтому она просто назвала то, что давно хотела.
— Серьёзно? Куст белой розы? — Бесовцев даже поперхнулся, когда услышал её желание: признаться, он ждал нечто более экстравагантное. Ева пожала плечами и только сказала, что он может и не выполнять её просьбу, на что Бесовцев презрительно фыркнул, нагнулся под стол и, как факир, вынул оттуда маленький шипастый кустик в глиняном горшке. Расширенные от удивления глаза Евы остались незамеченными, как и её скромное тихое «спасибо».
— Ну что ж, — гражданин Бесовцев довольно потянулся, хрустнул пальцами и кровожадно улыбнулся в предвкушении улова. Ева постаралась выглядеть спокойной, но на самом деле внутри она очень волновалась. — Я хочу, чтобы ты… Однажды поздней ночью посмотрела в окно. Сможешь выполнить?
Ева снова удивлённо на него посмотрела, но на этот раз её непонимание встретили хитрые глаза Бесовцева.
— Да, но ведь Вы никак не проверите выполнение желания…
— О, поверь, мне это не нужно. Так что, ты согласна? И да, избавь меня, пожалуйста, от своего вежливого обращения на "Вы" — чувствую себя стариком.
— Как скажешь. Я согласна.
— Отлично, — Бесовцев довольно потёр друг о друга ладони, придумывая ещё одно желание, и, видимо, забывшись, выпустил тонкую струйку дыма, сразу превратившуюся в маленькую серенькую птичку. Саваоф Теодорович, до этого не вмешивающийся в их разговор и думающий о чём-то своём, слегка махнул рукой, заставляя птичку рассеяться в полупрозрачное облачко, и строго посмотрел на Бесовцева, который под его взглядом сразу вернулся с небес на землю.
— И… Спой нам что-нибудь.
— Спеть? Что именно?
— На твоё усмотрение, — Бесовцев лукаво посмотрел на хозяина дома и как бы невзначай сказал: — Саваоф Теодорович прекрасно играет на скрипке, ты знала?
— Да, доводилось слышать… Очень красиво.
— Поверь, с его сопровождением даже самые ужасные звуки будут казаться прекрасной песней, но, я думаю, ты и так неплохо поёшь, — сказал Бесовцев, выпуская под нос слабый дымок, так что он стал похож на китайского дракона с длинными усами. Саваоф Теодорович шуточно закатил глаза, поражаясь его наглости, но всё-таки встал со стула и пошёл за скрипкой, шепнув Еве на ухо, чтобы она пока выбрала музыку. Девушка знала наизусть не так уж много песен, так что вариантов было немного.
— «Пшеничные волосы», — сказала она, когда Саваоф Теодорович вернулся со скрипкой. Тот понимающе кивнул и попробовал пару нот.
— «Снова всходит луна, предвечерние полосы
Освещают надеждой пшеничные волосы…»
Как только прозвучали первые строчки песни, Ева совершенно забыла про какое-либо волнение: Саваоф Теодорович отлично играл, будто всю жизнь учил именно эту партию.
— «…Что струятся в руках, словно жидкое золото,
Словно мёд, наконец-то застывший от холода.
Я люблю эти волосы цвета пшеницы,
Что качаются в поле под щебет синицы,
Что хранят чёрно-белое дерево, трепет,
Когда думают, что их никто не заметит.
Они лентой песчаной вдоль берега вьются,
Как змея, с пересохшей пустыней сольются,
И не шелест волны мне мерещится снова -
Это волосы шепчут подобия слова.
Я смотрю и не вижу пшеничные пряди,
Потому что они развеваются сзади,
Потому что они, словно ангел-хранитель,
Раскрывают свои обнажённые крылья.
Я их ласковый шёлк пропускаю сквозь пальцы;
Заплетаются волосы в собственном танце,
И тугая копна распадается ворохом
Между тихой землёй и расплавленным воздухом.
Расцветают в воде белобрысые лотосы,
Расцветают надеждой пшеничные волосы,
И качаются в поле немые колосья
Вокруг собственной тонкой невидимой оси».
Прозвучала последняя нота, и всё стихло. Ада уже давно спала на коленях Саваофа Теодоровича, совершенно не обращая внимания на разговоры взрослых, поэтому мужчина аккуратно, чтобы не разбудить, отнёс её в детскую. Бесовцев тоже о чём-то задумался, периодически выпуская изо рта небольшие клубы дыма, и в этот момент он выглядел таким серьёзным и взрослым, словно позади у него была длинная тяжёлая жизнь, проблемы которой преследуют его до сих пор.
— Ты очень красиво поёшь, — тихо сказал он после некоторого молчания, задумчиво разглядывая ногти. Ева тихо поблагодарила и вдруг заметила, что его глаза смотрят ровно, не косо, хотя, может быть, ей так просто показалось под определённым углом.
— Саваоф Теодорович, осталось Ваше желание, — сказала Ева, когда мужчина вернулся в гостиную. Тот посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, от которого Еве стало не по себе, и наконец сказал:
— Я не буду ничего загадывать, по крайней мере, сейчас. За Вами будет должок, — Саваоф Теодорович откинулся на спинку стула и вздёрнул рукав правой руки, чтобы посмотреть время. — Уже довольно поздно. Наверное, Вам пора.
Когда Ева пришла к себе домой, то сразу легла спать, потому что чувствовала себя как выжатый лимон — слишком много слишком ярких событий. Настолько много, что Ева забыла, что гражданин Бесовцев жил в доме напротив.
Глава 10. Куда приводят желания
С воскресенья и знакомства с гражданином Бесовцевым прошло несколько дней. Ева честно помнила про желание и каждый раз, ложась спать, обещала выполнить его, когда она случайным образом проснётся посреди ночи. Пока такой ситуации не происходило, поэтому совесть Евы была чиста, однако когда наступила среда, а ночи всё так же пролетали как одно тёмное мгновение, девушка твёрдо решила исполнить желание, чтобы не быть должной перед Бесовцевым. Если быть честным, то Еве просто стало интересно, зачем он загадал то, что не сможет проверить, и что же такого может произойти, если она посмотрит ночью в окно.
Любопытство сгубило кошку.
Ева ложилась спать, когда в очередной раз вспомнила про обещанное желание. Непоколебимая решимость, поселившаяся ещё днём где-то глубоко внутри, заставила девушку завести будильник на час ночи вопреки собственному желанию хорошо и спокойно поспать. Да, ради исполнения чужих мечт иногда приходится жертвовать своими.
Ева повернулась на бок. Глаза уже немного привыкли к полумраку, так что теперь её маленькая комнатка, освещённая оранжевым ночником с прикроватной тумбы, казалась нарисованной угольно-чёрными резкими тенями и рыжими пятнами света. За занавешенными плотными шторами жил город, долетая до уставшего сознания Евы размазанным неясным шуршанием, от которого только больше хотелось спать, и непонятными всполохами огней. Бойкий, электрический город, который так и искрится от перенапряжения. Ева прикрыла глаза и подумала, что, на самом деле, всё это ей нравится: метро, пролетающее со скоростью сапсана, машины, бесконечно стоящие в пробках на огромных магистралях, запутанная паутина эстакад, огни, вспыхивающие всеми цветами радуги, невозможные небоскрёбы и белое электричество, бьющее, словно вода, в каждом движении. Вот оно — будущее. Если бы город был человеком, то определённо бы стал противоположностью Евы. Волосы, жидким золотом разлившиеся по подушке, в свете одинокого ночника казались совсем рыжими, а голубые глаза какими-то болотно-зелёными, но от этого не менее красивыми. Ева вдруг вспомнила знакомство с Саваофом Теодоровичем, когда в очень похожей обстановке ей пришёл ответ на её объявление, и какое-то ноющее чувство, словно горячий чай, растеклось по груди — она была рада, что познакомилась с ним.
Очень неприятная, пресная и однообразная музыка зазвучала у Евы под ухом, заставив её недовольно зашевелиться и открыть глаза. Оранжевый ночник брошенным маяком горел в тёмной комнате, которая показалась Еве ещё чернее и мрачнее, чем раньше, словно вся вселенная вдруг обратилась в темноту, среди которой одиноким островком существовали только небольшая кровать и рыжая лампа. Отключив будильник, Ева встала и пошла на кухню, потому что подумала, что уже наступило утро, но, взглянув на циферблат, поняла, что сейчас только час ночи. Где-то на задворках сознания зашевелились воспоминания, и неохотно всплыла давно терзающая девушку мысль: «Желание». Ева про себя усмехнулась: хоть она и не была феей-крёстной, и волшебной палочки у неё тоже не было, исполнить загаданное гражданином Бесовцевым она могла.
Ева подошла к окну и нырнула за штору. Ничего особенного за окном не происходило, поэтому девушка сонно принялась разглядывать ночную улицу, почему-то не спеша возвращаться в свою тёплую и уютную постель. Было что-то завораживающее во всегда таком энергичном, а сейчас тихом переулке: фонари горели как-то по-мертвецки, заливая бело-жёлтым светом пустынное пространство, ночной ветер не шелестел полуголыми ветвями деревьев, успевших накинуть на себя парочку едва раскрывшихся почек, и поэтому они отстранённо молчали, словно кто-то высосал из них всю душу. Многоэтажный дом напротив тоже стал каким-то безжизненным и пустым, превратившись в одну лишь мёртвую оболочку, в которой горели белым слепым светом лестничные площадки, напоминая безмозглые тупые глаза глубоководной рыбы-удильщика.
Ева опустила взгляд на стройные ряды припаркованных во дворе машин, как вдруг увидела человека, стоящего посреди дороги. Ничего необычного в нём тоже не было, он… просто стоял, и всё. Девушка на мгновение задумалась, зачем ему находиться на улице в такое время: может быть, у него самолёт или поезд, и сейчас он ждёт такси, а может быть, просто предпочитает ночное время суток. Мужчина тем временем будто почувствовал на себе чей-то взгляд и, обернувшись, посмотрел куда-то в сторону её окна, хотя Ева не была уверена, что в темноте он заметил чью-то фигуру. Словно в подтверждение или, наоборот, опровержение её мыслей, молодой человек полностью развернулся лицом к дому и вдруг… Начал подниматься. Сначала Ева и не поняла, что он делает, но когда силуэт совершенно точно парил уже где-то на уровне третьего этажа, волна ужаса окатила её с головы до ног. Быстро заперев раму и задёрнув шторы, девушка кинулась к себе в комнату и залезла под одеяло, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Ей показалось, ей просто привиделось… Ева на всякий случай проверила, закрыты ли окна у неё в спальне, плотнее сдвинула тюль и выключила ставший слишком ярким ночник. Мысли, как перепуганные мальки на мелководье, летели в разные стороны и не хотели собираться в единый поток, заставляя девушку волноваться ещё больше. Когда сердцебиение всё же постепенно успокоилось, а дыхание стало почти ровным, довольно громкий и настойчивый стук в окно заставил Еву подскочить на кровати. Стук. В окно. На двенадцатом этаже. Звук повторился, и девушка, не помня себя от страха, как была, в одной пижаме, без тапочек, выпрыгнула из постели и залезла в стоящий в коридоре большой гардероб. Ничего лучше она не придумала, поэтому ей только оставалось, затаив дыхание, напряжённо прислушиваться к звукам пустой квартиры. Всё было тихо, поэтому более здравые мысли стали потихоньку приходить ей в голову: например, почему в окно не мог постучать голубь или какая-нибудь другая городская птица? Уже было остановившись на этой довольно правдоподобной версии и собравшись выходить из шкафа, Ева снова подскочила от неожиданности, когда раздался настойчивый звонок в дверь, сопровождаемый чьим-то страшным угуканьем, словно на лестничной площадке сидела гигантская обезьяна. Звонок на некоторое время прервался, и за ним последовал такой же настойчивый как и в окно стук. «А вот это точно не голубь», — подумала Ева, пытаясь замаскировать себя толстыми куртками и пуховиками так, чтобы её было не заметно, а ей, в свою очередь, было видно происходящее в коридоре. Тут к её ужасу дверь в квартиру медленно бесшумно отворилась, и на пороге показался бледный, как смерть, Бесовцев. Он на мгновение застыл, исподлобья осматривая незнакомую для себя территорию, а затем неслышно, как пантера, двинулся дальше по направлению к спальне. За ним в квартиру с громким в наступившей тишине угуканьем прошло нечто, что Ева наконец-то смогла рассмотреть поближе: монстр напоминал большого чёрного орангутанга с косматой шерстью и белыми глазами-светлячками. Угу, угу, угу-гу. Бесовцев резко обернулся на него и приложил палец к губам, на что обезьяна сразу замолчала; Ева обратила внимание, что в этот миг глаза у него были абсолютно нормальные, без косоглазия и безумия, как тогда, после исполнения песни. Наблюдая за Бесовцевым, девушка упустила момент, когда орангутанг ушёл и потеряла его из поля зрения, как вдруг наверху что-то зашипело, зашуршало, и по гардеробу вертикально вниз стало спускаться странное существо. Когда обезьяна остановилась прямо перед коридорным шкафом, Ева насчитала у неё восемь, как у паука, лап, четыре из которых, впрочем, куда-то рассосались или втянулись обратно в тело. Орангутанг тихо угукнул и уполз в сторону кухни.
— От кого прячемся?
На плечи Евы опустились две тяжёлые ладони, и чей-то хриплый низковатый голос прозвучал прямо у неё над ухом, отчего девушка, громко взвизгнув, выпрыгнула из гардероба и, не оборачиваясь, выбежала из квартиры под тихий раскатистый смех, доносящийся из глубины шкафа.
Ева перелетала сразу через несколько ступеней, стараясь создавать как можно меньше шума. Первый этаж, второй, третий, четвёртый… Бежать по лестнице вниз было, конечно, гораздо проще, чем наверх, поэтому Ева достаточно быстро добралась до выхода из дома. Плитка непривычно холодила голые ноги, а когда тротуар закончился и девушка побежала по асфальту, несколько камушков сразу неприятно впились в обнажённые ступни. Ева не знала, куда она бежит. Через несколько минут дом остался позади, погони не наблюдалась, и девушка растерянно остановилась на обочине шоссе, под которым Ева почувствовала сердцебиение столичного метро. Машины как ни в чём не бывало сновали туда-сюда, и один водитель даже мельком посмотрел на неё со смесью непонимания и жалости. Боже, что она творит… Ева только сейчас осознала, как это выглядело со стороны: девушка посреди ночи в одной пижаме, без обуви выбежала из квартиры и теперь стояла на обочине шоссе, не зная, что на неё нашло. Ночная не особо высокая температура дала о себе знать, и Ева уже собралась возвращаться домой, но вспомнила свой неподдельный страх, когда вкрадчивый голос из глубины шкафа прозвучал у неё над ухом; когда глаза гражданина Бесовцева, такие цепкие и колючие, сканировали её квартиру, а потом он бесшумно, как настоящий хищник, двинулся в её спальню. Ева представила, что было бы, если бы она не спряталась в тот момент в гардеробе, и ей снова стало страшно.
Фонари яркой лентой вились по обе стороны дороги, убегая куда-то далеко-далеко, и терялись из виду между двумя треугольниками леса. Навстречу Еве неслись машины, разрезая воздух, когда они соколами пролетали совсем близко от неё, и каждый раз девушка провожала взглядом их тёмный, будто нарисованный углём силуэт. Ночной ветер шёлковым платком растрепал её длинные золотые волосы, и Ева, невольно поёжившись, задумчиво побрела вдоль обочины. На мгновение она подняла глаза наверх: бело-жёлтый свет косым дождём падал на шоссе, разгоняя темноту над асфальтовым полотном, и казалось, будто за этим треугольником ничего нет, только чёрные нарисованные деревья неподвижно стоят за полуразвалившейся железной оградой, и чёрные птицы иногда перелетают с одной стороны на другую. Мелкие камни неприятно резали голые ступни, когда Ева осторожно ступала по холодной земле, но девушка старалась не обращать на это внимания, задумавшись о чём-то своём. Непонятно почему, но идти в квартиру ей совсем не хотелось, поэтому вариант возвращения сразу был исключён и даже признан абсурдным. Можно было дойти до Саваофа Теодоровича, но его дом находился через две станции метро, что посреди глубокой ночи показалось Еве просто огромным расстоянием, да и было неясно, будет ли хозяин рад такому позднему визиту. После нескольких минут колебаний, когда ноги уже окончательно закоченели, девушка всё-таки решила идти к нему хотя бы потому, что идти было больше не к кому.
Казалось, что прошла целая вечность. Ева уже не чувствовала ни ступней, ни рук, но упорно продолжала идти, игнорируя короткие взгляды водителей, которые с подозрением иногда смотрели на идущую вдоль обочины девушку. Что ж, их можно понять. Ева подняла глаза на небо и увидела искристый тёмный ковёр, усеянный мириадами звёзд: они мерцали, словно светлячки в густой траве, и будто тихо пели, периодически закрываемые полупрозрачными полосками облаков. Ева прошла одну станцию метро, оставалась ещё одна.
Лесопарк неподвижно стоял по обе стороны дороги, заворожённый собственным величием, словно граница между реальным миром и вымыслом. Воображение Евы то и дело рисовало невозможные картины: вот между двумя ветвистыми елями ей показался Бесовцев, смотрящий на неё безумным взглядом исподлобья, вот какая-то женщина на вид лет сорока расположилась на развилке толстых дубовых стволов, раскладывая пасьянс, а вот гигантская обезьяна чёрным облаком перетекла с одного дерева на другое, и только мерцали в темноте её безликие глаза-светлячки. Грудь будто стянуло тугим обручем: хотелось плакать, но слёз не было, и от этого становилось ещё тяжелее.
Ева с удивлением оторвала глаза от земли и осмотрела шоссе — никого. Все машины разом куда-то делись, а может быть, это она упустила момент, когда странная, непривычная для дороги тишина повисла в воздухе, как разряд шаровой молнии. Над парком прокричала какая-то ночная птица, похожая на сову, и, тяжело оторвавшись от верхушки ели, полетела прочь. Ева ещё раз оглядела шоссе и, не увидев вблизи ни одной машины, неуверенно вышла на асфальтовое полотно, так как идти по колючей грунтовке было больно и неприятно. На мгновение ей показалось, что между деревьями промелькнула девушка: она бросила на Еву пронзительный взгляд, выражая этим своё пренебрежение к странной особе в пижаме посреди дороги, быстро подняла длинный подол старомодного чёрного платья и убежала в противоположном от шоссе направлении. Ева про себя подумала, что они обе хороши: что она в пижаме и без обуви, что та девушка в странном платье и красном бархатном плаще.
Вдруг справа от дороги что-то зашевелилось: чёрная тень медленно отделилась от высокого ствола сосны, густым туманом сползла вниз, на землю, и остановилась у его подножия. Ева замерла, внутренне надеясь, что монстр её не заметит, но существо резко повернуло голову в сторону девушки и, неуклюже повернувшись, направилось прямиком к ней. «Угу, угу, угу-гу», — издавало звуки стремительно приближающееся чудовище, у которого вдруг вместо четырёх лап оказалось восемь. Девушка, пару раз споткнувшись, со всех ног побежала прочь.
Пробежала она немного: закоченевшие ступни заплетались, то и дело цеплялись за невидимые рытвины, дыхание сразу же сбилось. Псевдоорангутанг не отставал, но и не догонял Еву, будто двигая её в нужном направлении, что, по правде говоря, пока отлично у него получалось. Девушка на секунду обернулась, чтобы посмотреть на монстра, а в следующее мгновение с размаху врезалась во что-то тёплое, большое и явно живое. Толстые женские руки аккуратно отстранили Еву от себя, и та растерянно отошла на пару шагов назад, с подозрением оглядывая попавшуюся ей навстречу женщину. Перед ней стояла солидная дама лет сорока, с большими волообразными глазами, которые смотрели на девушку с заметной хитринкой и каким-то особым удовольствием, словно коварная хищница почувствовала будущую достойную жертву, губами, растянутыми в нескрываемую усмешку, крупными тёмно-каштановыми локонами, уложенными в каре до середины шеи, и длинными некрасивыми чёрными ногтями, которыми она, едва дотрагиваясь, проводила по бледной коже.
— Какая милая девушка… Что случилось? — дама по-лисьему облизнулась и только сильнее растянула губы в ухмылке, видя растерянность Евы. — Мне показалось, ты от кого-то убегала, не так ли?
— Да… — девушка обернулась назад, но никакой обезьяны там, конечно, не было. — Простите, что я в таком виде…
— О, ничего-ничего. Ты наверняка замёрзла, бедняжка. Пойдём ко мне в машину, у меня есть плед.
Несмотря на абсурдность ситуации, Еве было приятно встретить в такой час кого-то живого, и хотя здравый смысл кричал, что не надо садиться в машину к незнакомому человеку, эта дама показалась девушке вполне миловидной, и Ева пошла вслед за ней. Надо сказать, что женщина была довольно высокой, ну или это девушка имела небольшой рост, тем не менее, разница между ними составляла почти голову.
Дама подошла к припаркованной на обочине огромной красной машине, открыла заднюю дверь и показала Еве рукой, чтобы та садилась, параллельно выискивая под сиденьями толстый плед. После холодного воздуха ночной улицы салон машины обдал девушку волной горячего воздуха, как будто кто-то включил мягкий невидимый фен и направил его прямо на Еву, так что она мгновенно растаяла и потеряла бдительность. Женщина не нашла плед под сиденьем, поэтому вылезла из салона, обошла машину сзади, открыла багажник и принялась в нём копаться. Если бы Ева в этот момент обернулась назад, то непременно бы заметила вывалившуюся оттуда чёрную мохнатую руку, которую дама немного нетерпеливо заправила назад, но так как девушка наслаждалась теплом и уютом после изнуряющей погони, то подозрительное содержимое багажника осталось для неё в секрете.
Тем временем женщина нашла плед и укрыла им и без того разморённую Еву. Девушка положила голову на спинку сиденья, закрыла глаза и зачем-то подумала, что было бы хорошо сейчас заснуть, а проснуться у себя в кровати, и чтобы жуткий визит гражданина Бесовцева вместе с погоней и чёрным орангутангом оказался лишь очередным ночным кошмаром. Однако вечерний ветер всё ещё неприятно холодил грязные поцарапанные ноги, которые Ева не осмелилась поставить на идеально чистую кожаную обивку и оставила свешиваться с бортика, а колючий плед давил своей тяжестью на уставшее тело и сознание. Всё это время женщина задумчиво и как-то слишком пытливо рассматривала Еву, словно её лицо казалось ей знакомым, но она не могла вспомнить, кого именно оно ей напоминало. Опустив взгляд на ноги девушки, дама щёлкнула пальцами, и сразу вся грязь и царапины куда-то исчезли, не оставив после себя и следа, но Ева этого не почувствовала.
— Подбросить тебя, детка? Называй адрес, — Ева встрепенулась и вопросительно посмотрела на женщину. — Или предпочитаешь идти пешком от Архангельска до Москвы, как Ломоносов?
— О, Благодарю Вас, — смутившись, Ева подтянула ноги внутрь, и дверь машины сразу захлопнулась, а дама опустилась на место водителя.
— Оставь свои благодарности до того момента, как мы приедем. Ну так? Куда ехать?
Ева уже хотела назвать адрес своего дома, но в последний момент перед глазами всплыл жуткий образ Бесовцева, стоящий напротив гардероба. Вот сейчас он повернёт голову, вот сейчас он посмотрит своим пронзительным взглядом прямо ей в глаза, увидит её сквозь узкую щель между дверцами… Решив придерживаться своего изначального плана, Ева назвала адрес дома Саваофа Теодоровича.
За окном промелькнула одна машина, вторая, третья, и вот уже по шоссе мчался безудержный стремительный поток. Ева снова опустила веки, и теперь, когда красный автомобиль проезжал мимо высоких фонарей, перед глазами девушки плыли мутные оранжевые пятна. Женщина не стала мучать её расспросами, за что ей была отдельная благодарность от Евы, хотя, может быть, в другой раз она бы и захотела объясниться. Шум колёс по асфальтовому покрытию убаюкивал не хуже поезда или дождя, поэтому вскоре, несмотря на отчаянные попытки девушки сопротивляться, тонкая полудрёма накрыла её, словно тёплая шаль.
Проснулась Ева от неприятного чувства холода и сырости под собой. Открыв глаза, девушка не сразу поняла, где находится: почему-то она, завёрнутая в старый порванный плед, лежала прямо на асфальте практически у проезжей части. Распущенные длинные волосы, конечно, бесповоротно спутались и были все в грязи, напоминая больше рваную половую тряпку, чем золотую шевелюру. Ева медленно поднялась и огляделась: низкие редкие тучи неохотно плыли по небу, словно осетры по речному дну, и, как камыши, качались на ветру печальные деревья. Моросил промозглый дождь, который, казалось, должен был навсегда остаться где-то в октябре, и голые мокрые ветви были тому подтверждением. Нет, это не апрель… Сырые многоэтажки, словно бездушные оболочки, скупые на яркий жизнерадостный свет, темнели в глубине квартала, будто их только что построили. Ева перевела взгляд налево: там стояло полуразрушенное обветшалое здание, явно заброшенное много лет назад. Трава, не встречая на своём пути преград, разрослась так, что доставала до середины первого этажа и даже пробралась внутрь; прогнившая крыша в одном месте провалилась, и теперь сквозь эту дыру ветер бросал туда всякий мусор; окна местами были выбиты, оставив после себя по краям острые осколки, а где-то и вовсе отсутствовали, будто их там никогда и не было. Одним словом, это была обычная заброшка, каких, наверное, много на свете, но что-то в ней не давало Еве покоя, и она вскоре догадалась, что именно… Это был дом Саваофа Теодоровича.
— О боже… Нет… Нет, не может быть! — девушка, забыв про всякие меры предосторожности, кинулась к тому месту, где предположительно должна была быть дверь, и оказалась права, правда, вместо двери там находился один только пустой проём, заросший крапивой. Ева здорово обожглась, но, не обратив на это никакого внимания, стала осматривать помещение. Да, это он, сомнений быть не могло: на круглом обеденном столе, за которым ещё не так давно она играла с Бесовцевым в карты, стояла маленькая хрустальная вазочка с покрывшимся плесенью букетиком; вода, конечно, выпарилась, оставив после себя некрасивый белый налёт. Ева медленно прошлась по захламлённой гостиной, чувствуя, как в горле наворачивается ком, как вдруг она обо что-то споткнулась. Это оказалась голова козла, о чьи рога девушка и зацепилась; любимое чучело Саваофа Теодоровича тоже было насквозь пыльное и местами поеденное молью. На какую-то долю секунды Еве показалось, что жёлтые глаза с горизонтальным зрачком дёрнулись и внимательно посмотрели на неё, но наваждение тут же пропало, не успела девушка его увидеть. Её губы скривились, задрожали, она прижала к себе голову козла со всё ещё мягкой шерстью и заплакала.
— Нет… Нет!.. Нет!!!
Медленно приходя в себя, Ева даже не сразу осознала, что проснулась. Горячие слёзы образовали мокрое пятно на одеяле, которое она крепко прижимала к себе, и в то же время холодили пылающие щёки. Девушка попыталась вдохнуть заложенным носом, но у неё не получилось. Забытый ночник на прикроватной тумбе раскалился до невероятной температуры и молил, чтобы его выключили, однако Ева и не подумала об этом.
Она долго ещё не могла успокоиться и понять, что же вызвало у неё такую бурную реакцию. Однозначно не неожиданный визит Бесовцева со своей странной зверушкой, хотя он, конечно, сильно её взволновал… Не приятного вида женщина, которую она встретила на обочине дороги и которая любезно согласилась её подвезти… Неужели разрушенный дом? Ева вспомнила то чувство, которое она испытала при осознании своей потери, и снова заплакала. Значит да — разрушенный дом. Осознание, что, может быть, она больше никогда не встретится с Адой… С Бесовцевым… Со всей этой странной компанией, что так откровенно влияла на её жизнь, даже не стесняясь скрывать свою принадлежность к тем тайнам и загадкам, что она подбросила ей… С Саваофом Теодоровичем… Да. Именно с ним.
Ева всё-таки решила пощадить ночник и уже хотела нажать на кнопку, чтобы его выключить, как вдруг увидела под ним узкую записку и с интересом прочитала, после чего по её спине пробежал лёгкий холодок. Желание было выполнено.
Глава 11. Стая бешеных собак
Той ночью Ева так и не уснула. Неприятное чувство волнения, которое заставляло её нервно переворачиваться в постели с боку на бок, наконец заставило и вовсе покинуть её, чтобы быстро одеться и, наспех накинув тонкое вельветовое пальто, спуститься вниз.
Прохладный ночной воздух дунул в лицо Еве приятным запахом прелой листвы, так что она невольно замерла посреди тротуара и медленно вдохнула его полной грудью. Лёгкий ветерок, словно увидев знакомую фигуру, подбежал к ней радостной собакой и завилял хвостом в знак приветствия, отчего едва позеленевшие ветки закачались вверх-вниз и будто зазвенели, напоминая музыкальные подвески. Весна в этом году определённо задерживалась, потому что был уже конец апреля, а черёмуха ещё не цвела.
Ева быстрым шагом направилась в сторону шоссе и, взглянув на часы, поджала от досады губы: метро ещё было закрыто, а ночные автобусы не ходили в тот район, где жил Саваоф Теодорович. Задумавшись над тем, стоит ли вообще ехать к нему в такой поздний час, Ева мысленно усмехнулась: она собственными руками превращала свой ночной кошмар в реальность, правда, на этот раз никто не вламывался к ней в квартиру и не стучал в окно; после страшного сна осталось только непонятное чувство тревоги, которое и двигало сейчас Евой.
Когда девушка проходила по двору, за ней увязалась какая-то бездомная собака и не отставала до самого подземного перехода. Хотя пёс производил не самое приятное впечатление — свалявшаяся, местами вырванная грязная шерсть, глаза в разные стороны, нестриженные когти, которые стучали об асфальт не хуже лошадиных подков, — Еву не особо смутило его появление. Она никогда не боялась бездомных собак, и даже такой облезлый и явно не в себе пёсик не произвёл на неё должного страха, а скорее сочувствие.
Уже подходя к шоссе, по которому летели со скоростью ветра автомобили всех мастей и пород, а точнее марок, Ева наконец-то почувствовала что-то неладное, а именно чей-то испепеляющий взгляд, который буквально прожигал дырку в её спине. Девушка резко обернулась и внимательно осмотрела пустынное пространство между двумя новостройками — никого. Спящие машины по бокам узкой проезжей части, спящая детская площадка, напоминающая оазис между мёртвыми искусственными скалами, спящие магазины в первых этажах, спящее всё, и всё-таки чей-то цепкий, смутно знакомый взгляд наблюдал за ней, оставаясь невидимым. Подними Ева глаза чуть выше, то непременно увидела бы стоящего в тёмном окне Бесовцева, который с непривычной для себя задумчивостью следил за девушкой и вившейся рядом с ней собакой, однако Ева так никого и не заметила. Увязавшийся пёс призывно и громко гавкнул, на что девушка, повернув голову в его сторону, смерила собаку спокойным, но немного недовольным взглядом и, несколько мгновений думая о чём-то своём, быстро исчезла в подземном переходе.
Ева уже давно скрылась из поля зрения, а Бесовцев всё стоял и отсутствующе смотрел в одну точку, ковыряя заусенцы на тонких пальцах, что говорило об успешно идущем мыслительном процессе. Сложенные в позе Наполеона руки в отблеске уличных фонарей казались белыми, словно лист бумаги, а волообразные глаза с непонятного цвета радужкой почти чёрными. Темнота кухни, в которой находился Бесовцев, и свет улицы, проникающий сквозь стекло практически осязаемым туманом, мягко контрастировали, отчего худоба его лица была заметна ещё сильнее, а скулы становились такими острыми, что о них можно было порезаться. При этой мысли уголок его рта слегка приподнялся; чтобы подтвердить свою догадку, Бесовцев вынул из кармана брюк небольшой лист бумаги и провёл им по щеке: бумага распалась на две части, будто её разрезали ножницами.
— Она не боится бродячих собак? — спросил Саваоф Теодорович, наблюдая, как половинки медленно сгорают в воздухе.
— По всей видимости, нет, — тихо шикнул Бесовцев, когда дёрнул очередной заусенец. Мужчины понимающе переглянулись между собой и снова принялись наблюдать за бездомной собакой, которая, не решившись спуститься вслед за Евой в подземный переход, растерянно переминалась с ноги на ногу у самых ступенек. Вдруг в неё словно вселился бес: она истошно завыла, защёлкала пастью, пытаясь схватить кого-то невидимого, задёргалась, и со всех концов района послышался истеричный ответный вой. Саваоф Теодорович и Бесовцев довольно улыбнулись.
— Давай, ты первый, я за тобой, — шепнул Саваоф Теодорович, подталкивая в спину своего друга, к которому снова вернулось косоглазие. Бесовцев настежь открыл окно, ловко взобрался на подоконник и без каких-либо сомнений прыгнул наружу с высоты двенадцатого этажа, а ещё через секунду по двору бежала огромная бешеная собака. Саваоф Теодорович проследил, как она добралась до уже начавшей собираться стае, коротко усмехнулся, когда пёс завертелся волчком в попытке поймать собственный хвост, и вдруг, обернувшись большим чёрным вороном, тяжело взмахнул крыльями и вылетел через открытую раму.
***
— Такси! Такси!
Ева тщетно пыталась поймать автостопом хоть какую-нибудь машину, но никто не останавливался, и даже такси, которые изредка проезжали мимо неё, были уже с пассажирами. Добраться куда-либо в ночное время суток оказалось сложнее, чем она думала, но идти пешком почти семь километров до дома Саваофа Теодоровича ей совсем не хотелось, несмотря на нарастающую в душе тревогу, поэтому она упорно продолжала сигналить. Едкая мысль, что Бесовцев специально заставляет её всё это делать, а она слепо ведётся у него на поводу, незаметно прокралась к ней в голову; подумав о коллеге Саваофа Теодоровича, Ева вдруг вспомнила один простой, но почему-то забытый факт: ведь Бесовцев живёт в доме напротив! Эта мысль так поразила её, что она не сразу заметила большой красный автомобиль, свернувший на обочину.
— Детка, ты вроде сигналила? Или предпочитаешь идти пешком от Архангельска до Москвы, как Ломоносов?
Ева медленно моргнула и через силу сосредоточила взгляд на обладательнице насмешливого голоса, прозвучавшего откуда-то из глубины салона. Девушка, как во сне, подошла ближе к машине и заглянула внутрь; сомнений быть не могло: на неё смотрела женщина из ночного кошмара и так же хитро улыбалась, словно тоже помнила Еву. В голову неуместно пришла мысль о том, как возникает чувство дежавю и вещие сны.
Тем временем даме, по всей видимости, надоело ждать, и она, передвинувшись с водительского кресла на соседнее пассажирское, опустила окно и два раза щёлкнула перед носом девушки пальцами. Ева моргнула и непонимающе посмотрела на женщину.
— Проверяла, не сомнамбула ли ты, — пояснила она, открывая дверь. — Ну что, ты ехать будешь?
Салон, как и во сне, встретил Еву приятным теплом. На дальнем сидении, насколько смогла разглядеть в зеркало заднего вида Ева, лежал тяжёлый плед с огромной прожжённой дырой посередине, и неприятное ощущение голого асфальта под собой заставило девушку скупо поёжиться.
— Говори адрес — я не умею читать мысли, — беззлобно поддела Еву женщина, снова выворачивая на шоссе. Замелькали фонари, замелькали машины, замелькали тёмные деревья лесопарка вдоль обочины, как иногда мелькают мысли в возбуждённой голове, и девушка, прикрыв глаза от удовольствия, медленно втянула электрический воздух живущей столицы.
— О, ты знаешь Саваофа Теодоровича? — удивилась женщина, когда Ева назвала адрес.
— Да. Я няня Ады, его…
— Дочки, я знаю, — она чему-то усмехнулась про себя, но промолчала. — Ну и как? Сложно?
— Да нет, — честно ответила Ева, провожая взглядом фонарные столбы. — Милая девочка. Бывают иногда небольшие проблемы, но это так… Несерьёзно…
— Несерьёзно?! — искренне удивилась женщина, будто знала, о чём идёт речь. Обе обменялись непонимающими взглядами. Дама хотела ещё что-то добавить, что, наверное, должно было объяснить её реакцию, но вместо этого спросила: — Как тебя зовут?
— Ева. А Вас?
— Ева… — задумчиво протянула женщина, сворачивая в правый ряд. — С этого имени началась его карьера, ты знала?
— Да, мне говорила Ада ещё в первый день нашего знакомства. Кстати, не скажете, кем он работает?
— А сама-то как думаешь? — они остановились в небольшой пробке перед светофором, что позволило Еве получше рассмотреть свою новую знакомую: та слегка постукивала по рулю длинными чёрными ногтями.
— Я полагаю, у него свой бизнес, но какой именно, затрудняюсь ответить…
— Тогда тебе лучше самой спросить у него при удобном случае.
Зажёгся зелёный свет, и машина тронулась. Некоторое время в салоне царило обоюдное молчание, так что Еве даже захотелось задремать, но вовремя вспомнив, что случилось во сне, когда она заснула, девушка сконцентрировала всё внимание на дороге.
— Так как Вас зовут?
Женщина растерянно поджала губы, словно не знала, как ответить.
— М… Мария, — неуверенно сказала она, приподнимаясь в кресле, чтобы осмотреть дорогу перед машиной.
— Очень приятно, Мария.
Они въехали на мост, и тёмная река засверкала под ними тысячей огней большого города; фонари вдоль петляющей набережной отражались в чёрной воде, удваивая, утраивая, удесятеряя количество света и без того яркого мегаполиса. Мимо машины пронёсся поезд метро, словно сбежавшая по небосводу ледяная электрическая комета, завибрировал от напряжения мост, и Ева снова ощутила в груди приятный трепет: она чувствовала биение столичного сердца. Тук-тук, тук-тук… Это стучит поезд, или перекачивает кровь по артериям и венам столичное сердце? Тук-тук, тук-тук… Это гул машин, что несутся по нескончаемым дорогам, или пульс ни на миг не засыпающего города? И не разберёшь, не поймёшь, потому что это всё вместе. Всё вместе…
— Приехали, красавица. Иди скорее, пока Саваоф Теодорович не лёг спать.
Ева очнулась от своих философских мыслей и выглянула в окно: на кухне горел приглушённый свет, превращая немного полноватого мужчину, разговаривающего по телефону, в сплошной чёрный силуэт. Бывшая решимость, с которой Ева ехала к Саваофу Теодоровичу, мгновенно улетучилась, так что она уже не была уверена, стоит ли вообще к нему идти.
— Сомневаешься? — Мария лукаво прищурила глаза, наблюдая за её нерешительностью. Ева коротко кивнула. — Знаешь, чего я тебе точно не советую, так это отступать. Раз уж мы… Всё это затеяли, — женщина добродушно улыбнулась и медленно кивнула каким-то своим внутренним мыслям, — то надо идти до конца. Или хотя бы плыть по течению.
Ева вышла из машины и широко улыбнулась Марии на прощание; женщина весело подмигнула ей, и вскоре красный автомобиль скрылся где-то в новообразованных дворах, оставив после себя странное чувство спокойствия и уверенности.
Саваоф Теодорович медленно открыл дверь и ещё долго вглядывался в лицо Евы, словно пытался что-то вспомнить, пока некое подобие удивления не появилось в его глазах.
— Ева, Вы немного рано… Три часа ночи, — было видно, что он валился с ног от усталости, но врождённые манеры не позволяли ему выпроводить девушку за порог. — И сегодня среда.
— Уже четверг, — неловко поправила его Ева, смущённо улыбаясь. — Ради Бога, простите, что я приехала к Вам среди ночи…
— Давайте я Вас прощу, но не ради Бога, — хмуро перебил её Саваоф Теодорович и шире открыл дверь, приглашая внутрь. — Будем отталкиваться от того, что, раз Вы здесь, на то была причина…
— Причина… Мягко сказать, странная, — заговорила Ева, сидя на диване в гостиной напротив телевизора. Саваоф Теодорович, поминутно зевая, разбирал какие-то бумаги и явно слушал девушку не очень внимательно. — Мне приснился кошмар, как будто с Вами что-то случилось…
— В смысле? — мужчина погасил маленькую лампочку над кухонным столом и сел на диван рядом с Евой. Теперь во всём доме горел только высокий торшер.
— Мне приснилось, будто Ваш дом разрушен, а Вы все куда-то исчезли. Вы… Ада… Мне стало так страшно.
Саваоф Теодорович ещё раз широко зевнул, выдвинул какой-то ящик под диваном, достал оттуда тяжёлый, но мягкий плед и укрыл им Еву.
— Простите мне моё любопытство, но… Вы что, каждый день допоздна работаете? — тихо спросила Ева и тоже зевнула.
— Нет, что Вы, обычно в это время я уже сплю, просто сегодня был сложный день… Сложный и важный. Но результат того стоил… — вполголоса пробормотал он, уже начиная погружаться в густую дремоту. — Вы не волнуйтесь за нас, Ева… С нами-то уж точно ничего не случится… Это наверняка… Это я Вам обещаю…
Ева уже давно закрыла отяжелевшие веки и тихо наслаждалась своим необычным спальным местом. Диван не был кожаным, как в большинстве домов, а с каким-то тканевым покрытием, так что лежать на нём было одно удовольствие, особенно если использовать в качестве подушки подлокотник… На задворках сознания промелькнула мысль, что, наверное, стоило хотя бы попытаться вернуться домой и не оставаться так неприлично в гостях, однако в тот момент эта идея показалась Еве настолько смешной, что даже совесть, постоянно что-то комментирующая, на этот раз молчала и, видимо, тоже спала.
***
Утро Евы началось не только с затёкшей шеи, ноющей спины и отлёжанной руки, но и непрозвонившего будильника. Большие круглые часы неумолимо показывали десять утра, как бы непозволительно жестоко это ни было. Саваоф Теодорович, вопреки своей привычке вставать рано, тоже ещё спал, подложив под голову согнутую в локте руку и накрывшись сверху таким же как у Евы пледом, который, однако, грозил окончательно сползти на пол от любого неосторожного движения. Несмотря на бушующую в душе панику, девушка не спешила собираться: она весьма медлительно и неохотно прикидывала в голове, стоит ли ей вообще торопиться, и, если она всё-таки поторопится, к какому времени прибудет в нужное место. Мысленно пробежавшись по своему списку дел, Ева совершенно справедливо рассудила, что спешить ей, в общем-то, некуда и, выкопав из оставленной около дивана сумки телефон, погрузилась во что-то своё.
Спустя минут пять или семь её расслабленное состояние прервала пришедшая от кого-то смс-ка. Ева весьма наивно подумала, что это ей написал кто-то из знакомых, и открыла сообщение.
Неизвестный номер. Девушка уже начала было волноваться, как делала всегда, когда ей писал или звонил кто-нибудь незнакомый, но вдруг на её лице почему-то появилась задорная и, можно даже сказать, игривая усмешка.
Ева победно хмыкнула и добавила номер в контакты. На секунду она задумалась о том, что, получается, все называют его по фамилии, а имени она не знает.
На этом весьма странном заявлении беседа оборвалась, вызвав в Еве целую бурю эмоций. Саваоф Теодорович? Ревновать? С чего бы это? Сделав вполне убедительное умозаключение, что Бесовцев просто пошутил, Ева отложила телефон и только тогда заметила внимательный взгляд тёмных, как маслины, глаз.
— Доброе утро, Ева, — широко улыбнулся Саваоф Теодорович, легко поднимаясь с дивана. Девушке даже стало немного завидно, что у него, в отличие от неё, видимо, мало что болело. — Вы не спешите, — заметил мужчина, сворачивая покрывала и убирая их обратно под диван.
— Решила сделать себе выходной, — неуверенно ответила Ева, уже начиная сомневаться в удачности своего решения.
— Это правильно, — продолжал тем временем Саваоф Теодорович, приводя себя в порядок. — Надо иногда давать себе отдыхать. Я вот тоже решил сделать себе небольшой выходной: вчера у меня был весьма насыщенный день, и я, признаться, очень доволен результатом. Что насчёт прогулки? — спросил вдруг он, застёгивая часы на правой руке. — Не буду скрывать, я мало провожу времени с Адой… По крайней мере, меньше, чем следовало бы, — задумчиво поправил сам себя Саваоф и поднял глаза на Еву. Та молча ждала, что он скажет. — На сегодня, при условии, что всё пройдёт гладко, у нас была запланирована прогулка, и раз уж так получилось, что и у Вас выходной, почему бы Вам не присоединиться к нам?
— Я только «за»…
Когда они втроём входили в парк, Ева подумала, что в нём, несмотря на будний день, будет много народу, потому что обычно так оно и было, однако сегодня все пенсионеры и родители с малолетними детьми решили изменить себе и погулять где-нибудь в другом месте. Ада безостановочно бегала вокруг Евы и Саваофа Теодоровича, словно маленький козлёнок, отчего вскоре у обоих зарябило в глазах, однако та, несмотря на замечание, и не думала останавливаться. Через некоторое время на их пути попалась детская площадка, и Ада весело убежала играть с другими детьми, оставив взрослых одних.
— Ева, — заговорил Саваоф Теодорович, пока они медленно обходили по кругу площадку. Он и сейчас был в своём излюбленном строгом и исключительно деловом костюме, состоящего из светло-серого пиджака и белой рубашки в крупную клетку. — Я бы хотел сделать Вам одно предложение. Думаю, Вам известно, что у таких людей, как я, приняты рауты, званные вечера… — «У каких «таких» людей?» — со страхом подумала Ева, но промолчала. Саваоф Теодорович дождался, когда Ева утвердительно кивнёт, и продолжил: — Вчера мне удалось договориться об одном из таких вечеров: он будет в ночь с субботы на воскресенье. Нечто наподобие бала, если так Вам будет понятнее, а на такие «балы» принято являться с дамой. Для меня эта встреча будет носить сугубо деловой характер, но для Вас это прекрасная возможность отдохнуть. Ну? Как Вам моё предложение? — пытливо спросил Саваоф Теодорович, наблюдая, как Ада вместе с какой-то девочкой качается на качелях.
— Но я никогда не была на подобных мероприятиях и совершенно не знаю, как себя вести…
— Как обычно. Учитывая, что Вам не нужно заводить полезных знакомств и связей, Вам не нужно и соблюдать каких-то особых правил. Естественный этикет, подразумевающий под собой элементарное приличие: дресс-код, манера общения и так далее. Больше от Вас ничего не требуется, кроме наслаждения вечером в приятной компании, — видя, что Ева всё ещё колеблется, он добавил: — В крайнем случае, я почти всегда буду рядом и смогу помочь. Не обещаю, что всегда, потому что, как я уже говорил, этот вечер будет иметь для меня деловой характер. Да и к тому же, Ева, когда ещё Вы сможете побывать на светском рауте?
Аргументы, которые приводил Саваоф Теодорович, были весьма весомыми, поэтому в итоге Ева согласилась, и на лице мужчины появилась победная улыбка.
— Подробности пришлю сообщением, скорее всего, завтра, — сухо сообщил он, как вдруг на чём-то остановился взглядом и испуганно крикнул, показывая рукой в сторону площадки: — Ева, смотри!
Девушка повернула голову туда, куда он показывал, и застыла от ужаса: Ада в каком-то необъяснимом приступе каталась по полу, схватив за подол платья молодую женщину, отчего ткань уже наполовину порвалась и грозила разойтись дальше, если девочка её не отпустит. Из её горла вырывались жуткие, непохожие на человеческие завывания, а глаза сверкали и вращались, как у бешеной. Ева подбежала к женщине и с большим трудом отцепила от неё ребёнка, лопоча какие-то извинения, которые, естественно, никто не слышал, но тут девочка вывернулась из её рук и с неописуемой злостью впилась зубами в запястье. Ева вскрикнула от боли, но сразу замолчала, наблюдая новую страшную картину: ноги и руки Ады удлинились, став примерно одного размера, и покрылись редкой сероватой шерстью, лицо, а именно челюсть вытянулась в цилиндрическую форму и со всей силы щёлкнула, демонстрируя острые и явно нечеловеческие зубы. Существо закричало (или завыло, было непонятно) смесью детского голоса и собачьего воя и, кое-как поднявшись, стало медленно приближаться к Еве. Из оцепенения, в котором до этого момента пребывала девушка, её вывел целый хор посторонних голосов, донёсшихся откуда-то из-за деревьев, словно огромная свора собак откликнулась на зов своего предводителя. Как выяснилось позднее, Ева была не так далека от правды.
В кустах вспыхнули ярко-жёлтым огоньком глаза, затрещали ветки, и вскоре на детской площадке стали собираться бродячие псы всех пород и мастей, окружая девушку плотным кольцом, впрочем, Ева не обращала на них никакого внимания. Её главной заботой была Ада, — Ада ли? — которая в каком-то лихорадочном припадке то тряслась всем телом, словно от холода или страха, то пыталась подняться на задние лапы и выпрямиться во весь рост, чего не позволяли сделать тонкие собачьи конечности. Платье, в котором выходила на прогулку девочка, смотрелось теперь особенно сюрреалистично на существе, застрявшем своей формой между человеком и животным; Ева заплакала от переполнявших её бессилия и страха.
В бок девушки впилось что-то острое: большая лохматая и порядком ободранная собака держала в зубах ветку и тыкала ею Еву, требуя, чтобы та обратила на неё внимание. Впрочем, совсем скоро девушка стала сомневаться, что ей от неё что-нибудь нужно: пёс был явно не в себе, как и множество других бродячих животных, которых, к слову, становилось всё больше и больше.
Очнувшись от первичного шока и взяв себя в руки, Ева огляделась. На площадке никого, кроме неё и целой стаи бешеных собак, не было, даже Саваоф Теодорович куда-то бесследно испарился, словно не ходил и не разговаривал с ней пять минут назад. Ева ещё раз посмотрела на существо, которое когда-то было Адой и сейчас пыталось выговорить что-нибудь человеческое (что, по правде говоря, звучало довольно жутко), и задумалась. Ведь такого не бывает, этого… Не может быть… Облегчённая, но неестественная и неуместная в данной ситуации улыбка, словно полупрозрачный луч солнца, выглянувший из-за дымки облаков, появилась на её лице: этого не может быть! Это всё её личный, персональный бред! Ева медленно поднялась, отряхнулась и тихо засмеялась. Много лет назад она уже думала, какое чувство испытывает безумец в своих галлюцинациях и может ли им противостоять, осознавая, что всё, что он видит — иллюзия, нарисованная собственным воображением, и уже имела случай узнать ответ на это вопрос. Галлюцинации бывают визуальные, бывают слуховые, но не бывает осязаемых галлюцинаций… Тактильных… Разве только очень и очень редко, так редко, что можно сказать никогда. Ева стала осторожно подходить к корчившемуся на земле существу и протянула руку. Перед тем, как дотронуться до странного подобия собаки, в памяти девушки почему-то всплыли слова Марии: «Раз уж мы… Всё это затеяли, то надо идти до конца. Или хотя бы плыть по течению». Ева положила ладонь на голову существа и сразу отпрянула, вполне ясно ощутив тепло и мягкость шерсти. Это был не бред.
Собакам тем временем надоело бездействовать. Они разом требовательно взвыли, зарычали и вдруг… Поднялись на задние лапы, как люди. Пёс с веткой в зубах, который до этого тыкал девушку в бок, положил свою грязную лапу ей на плечо и заупокойным голосом спросил:
— Ты в квартире живёшь? В тёплой квартире? Аккуратной и чистой? А мы вот по подворотням бродим, как неприкаянные… И ты нас не боишься. Пошли к нам в гости?
Остальные собаки тоже заголосили, вполне дружелюбно убеждая её пойти с ними, однако Ева их не слышала и дружелюбного тона не замечала. Крик застрял где-то в горле; она сбросила лапу со своего плеча и кинулась прочь, расталкивая вставших плотной стеной псов, которые, впрочем, перед ней мгновенно расступились. Ева бежала, не смея обернуться, и как-то вскользь думала, что у всех них были косые глаза и одинаковый немного потрёпанный вид.
Никакой погони за ней не было, но девушка всё равно продолжала бежать, пока аллея не вывела её на пустынную набережную. Солнце, делающее из асфальтовой дорожки шкуру леопарда, светило сквозь растущие по бокам огромные кусты сирени и казалось в тот момент Еве каким-то совсем нереалистичным и неправильным. Ведь так не бывает: не бывает, чтобы можно было испугаться при свете, как говорится, средь бела дня. Утро было по-летнему тёплое, поэтому девушка смело стянула лёгкое вельветовое пальто и пошла уже медленней, постоянно оборачиваясь на каждый шорох. По реке шустро проплыл маленький катерок, огласив окрестности протяжным гудком; вспененная вода, выпрыгивающая из-под него мелкими волнами, окрасила поверхность в белый цвет. Позади Евы прогремел метромост, по которому она теперь каждые выходные ездит к Саваофу Теодоровичу, прогудели машины, уставшие стоять в вечных пробках, прошелестели волны под очередным пароходом… Жизнь била ключом, а на её фоне таким странным образом стояли перед глазами Евы говорящие собаки на задних лапах.
Ева никак не могла знать того, что произошло после её ухода на детской площадке. Когда она кинулась прочь, куда глаза глядят, бешеные псы, жутко вращая глазами, сначала потянулись за ней, вовсе не собираясь оставлять девушку в покое, но вдруг с дерева неподалёку прямо в центр толпы, где только что стояла Ева, слетел большой чёрный ворон, который, однако, через пару мгновений выпрямился и, встав в полный рост, оказался Саваофом Теодоровичем. Собаки растерянно остановились в ожидании, что он скажет.
— Не надо, — как-то мрачно и отрешённо произнёс он, поднимая правую руку в предупреждающем жесте. — На сегодня хватит.
Псы непонимающе переглянулись, но ничего не сказали. Самая большая и лохматая собака, которая держала в пасти ветку, вдруг стала принимать человеческие черты и через несколько секунд превратилась в гражданина Бесовцева с ржаным колосом во рту.
— Что случилось? — тихо спросил он так, чтобы другие не слышали. Саваоф Теодорович не посмотрел на Бесовцева, словно чего-то стыдился, хотя само такое явление как стыд было явно не про него.
— Перегнули палку, — скупо бросил Саваоф Теодорович, медленно обводя взглядом стоящую перед ним стаю бешеных собак. — Не сейчас. Послезавтра бал… На нём можно. Да. Послезавтра бал… — ещё раз тихо повторил про себя мужчина, кивая каким-то своим загадочным мыслям. — Ну так я вас всех на него приглашаю! — крикнул вдруг он в порыве необъяснимого возбуждения. — Слышите вы, бродяги? Всех вас! Всех до единого!
Его слова потонули в громком собачьем вое, который постепенно преобразился во вполне человеческие восклицания, только Бесовцев думал о чём-то совершенно другом и не поддерживал всеобщей радости. Вдруг и на лице молодого человека блеснула таинственная ухмылка, словно в его голове промелькнула какая-то догадка, о которой он, естественно, ещё подумает на досуге. Все, включая Бесовцева, стали расходиться, пока Саваоф Теодорович не остался один посреди опустевшей детской площадки.
Никто, даже Бесовцев, не узнал о том, что было дальше: они устроили себе настоящий выходной. Ева всё так же задумчиво шла по пешеходному мосту через реку на другую сторону, когда её вдруг нагнал Саваоф Теодорович и стал сумбурно объяснять, что произошло с Адой, однако спустя некоторое время растерянно замолк, увидев на лице девушки искреннюю улыбку и смеющиеся глаза. Потом они ещё долго гуляли по парку, гуляли прямо до дома Евы; Саваоф Теодорович поделился, что никогда здесь не бывал, потому что не хватало времени. Потом они вместе зашли к ней домой, пили чай и смотрели телевизор. Всё это время с того момента, как они встретились на мосту, у Евы было впечатление, будто Саваоф Теодорович за что-то извиняется, только ей было непонятно, за что…
Глава 12. Вальпургиева ночь
Такое сообщение получила Ева, когда во второй половине пятницы возвращалась к себе домой. Известие, что Саваоф Теодорович, оказывается, сам устраивает званный вечер, да ещё и в собственном ресторане, и на неё таки будут возложены какие-никакие обязанности, очень её взволновало, из-за чего весь вечер Ева провела, в нервных размышлениях, как нужно вести себя на «балах». Немного успокоившись, девушка вдруг обратила внимание на слово, так неосторожно употреблённое Саваофом Теодоровичем и которое её несколько смутило и вызвало на губах лёгкую улыбку: «бал». Не раут, не званный ужин, не вечер, а именно бал. Ева даже в шутку обиделась: конечно, она ничего в этом не понимала, но не настолько, чтобы заменять слова «деловая встреча» «балом». Тогда ей и в голову не могло прийти, что это была лишь случайность.
Колье, про которое писал Саваоф Теодорович, взялось не откуда-нибудь, а было подарено им же накануне в знак извинения за ситуацию с Адой. По правде сказать, Ева ещё не до конца поняла, что именно там произошло и почему Саваоф Теодорович был в таком весьма странном для себя возбуждённом состоянии, но он говорил так скоро и неразборчиво, что Ева наконец добродушно махнула на это дело рукой. Когда они вечером сидели на кухне и пили чай, Саваоф Теодорович вдруг, как фокусник, вынул из кармана пиджака изящное колье и протянул Еве. Та в своей манере сначала долго отказывалась принимать подарок, сочтя это невежливым, пока предложение не начало переходить в лёгкую ссору, и Ева не подумала, что, вполне возможно, её отказ, в свою очередь, тоже выглядит невежливым, поэтому в конце концов колье осталось в её шкатулке с украшениями.
Ева вынула подвеску из коробочки и задумчиво посмотрела на неё. Ничего сверхъестественного: тонкая серебряная цепочка с маленьким кулончиком в виде пёрышка, правда, настолько филигранно сделанного, что было видно его каждую ворсинку, точно это настоящее перо, покрытое металлом и сильно уменьшенное в размере. Ева забрала волосы, надела колье прямо поверх старенькой домашней кофты и подошла к зеркалу: перо сверкнуло, поймав луч горящей настольной лампы, словно яркая падающая звёздочка на юном летнем небосклоне.
***
Первая половина субботы пролетела так, будто её и не было. Часы показывали около трёх дня, а Ева уже была готова покорять все светские вечера и званные ужины, какие только были на свете. Девушка находилась в смешанных чувствах: она и волновалась за предстоящее мероприятие, и была в предвкушении, и радовалась, сама не зная чему, и одновременно с этим грустила, тоже неизвестно из-за чего. Всем этим чувствам было объяснение, которое читатель узнает чуть-чуть попозже.
Стрелка на циферблате то ползла предательски медленно, то перепрыгивала сразу через несколько засечек, и проходило не пять минут, как думала Ева, а полчаса, отчего девушка нервничала ещё больше, но вот, наконец, настало время, когда она должна была идти. Ещё раз оглядев себя в зеркало и оставшись полностью довольной собой, Ева заперла дверь и уже через пару минут стояла у подъезда.
Саваоф Теодорович был, как всегда, пунктуален. Чёрная машина расположилась прямо напротив выхода, а рядом уже ждал сам хозяин торжества и держал открытой переднюю дверь, ещё издали заметив спускающуюся по ступенькам Еву. На секунду в его глазах проскользнуло неподдельное восхищение, вызванное видом того ангела, что подходил сейчас к его машине, но вскоре скрылось за светской учтивостью и теми изысканными манерами, за которыми редко можно понять настоящие чувства. Ева, вежливо кивнув в знак приветствия Саваофу Теодоровичу, опустилась на переднее сиденье, и через мгновение автомобиль уже выворачивал на шоссе.
Ехать пришлось довольно долго, почти час. Первое время Ева отслеживала их местонахождение, вчитываясь в названия улиц и районов, однако спустя половину пути она сбилась и уже не смогла бы сказать, где они сейчас едут. Весенний день постепенно отвоёвывал у зимы свои часы, поэтому, когда Саваоф Теодорович и его прекрасная спутница прибыли на место, над столицей висела та пелена, что сочетает в себе тёмное небо ночи и бело-жёлтый цвет заката.
Ресторан «Вальпургиева ночь» встретил своих хозяев именно так, как это может сделать только элитный, но при этом лишённый богатого гламура и лоска ресторан. Здесь определённо собирались люди, считающие свои и нередко чужие деньги, люди, которые понимают свою позицию и позицию посторонних в обществе, и именно те, кто учтиво обращается как с вышестоящими людьми, так и с простыми случайными посетителями. Находиться здесь было комфортно и серьёзным бизнесменам, идущим сюда в поисках новой золотой жилы, и тем, кто абсолютно ничего в этом не смыслит (например, таким, как Ева). Если Вы войдёте в «Вальпургиеву ночь» с главного входа, то первым делом окажетесь в довольно большом и просторном зале, заполненном элегантными круглыми столиками; в центре располагался фонтан, из которого била ключом хрустально чистая вода и на дне которого всегда блестела какая-нибудь пара монеток. Фонтан украшали изящные мраморные статуи Персефоны и Аида: два древнегреческих божества стояли друг к другу спиной с поднятыми к небу головами; они касались друг друга затылками, а их пальцы были переплетены между собой. Ева долго рассматривала скульптуру, поражённая её чувственностью и особой красотой.
— Необычное видение мифа, согласитесь, — тихо сказал Саваоф Теодорович, заметив, что девушка заинтересовалась статуей.
— Да, — так же тихо ответила Ева, склонив голову на бок: ей хотелось увидеть оба выражения лиц, и Аида, и Персефоны, одновременно.
— Предлагаю пройти наверх: именно там будет проходить вечер.
Саваоф Теодорович подставил Еве левую руку, за которую она без тени сомнения взялась, и повёл на второй этаж.
Наверху располагался банкетный зал, специально предназначенный для таких мероприятий, как сегодняшнее. Весь он, как и помещение под ним, был отделан чёрно-белым мрамором, между которым то тут, то там искрились, будто показалось, тонкие золотые прожилки. Высокие окна в пол выходили в сад, где тонули в вечерней саже круглые кусты сирени, пионов и роз; на фоне прозрачного неба, которое уже начинало проявлять на себе белые крапинки звёзд, словно неаккуратные линии карандашом, чернели ветки с едва распустившимися листочками. Ева хорошо знала и очень любила это мимолётное состояние весны, когда деревья только-только оживали и стояли в лёгкой зелёной вуали; завтра наступит май, и эта свежая зеленоватая дымка, сквозь которую ещё просвечивают влажные тёмные ветки, спадёт, рассеется и уступит место более настырной листве.
Когда они поднялись наверх, Саваоф Теодорович оставил Еву осматриваться, а сам ушёл куда-то ещё выше, где, наверное, располагалась администрация и его кабинет директора. Вдоль двух боковых стен в шахматном порядке стояли высокие полупустые столики, покрытые белой скатертью, которые уже постепенно начинали заполняться. Официанты сновали туда-сюда с подносами в руках, так что Ева вскоре отошла к стене, чтобы не мешать им. К её большому удивлению, весь персонал, когда проходил мимо неё, вежливо кланялся, на что девушка немного рассеянно отвечала таким же кивком головы: по всей вероятности, Саваоф Теодорович уже успел оповестить, кем будет его пара.
Надо сказать, что банкетный зал был довольно большим: перед окнами оставалось обширное незанятое пространство, явно предназначенное для танцев; далее шла так называемая зона отдыха, где вперемешку стояли маленькие диванчики полукругом, низкие кофейные столики и высокие клумбы с фикусами или диффенбахиями; ещё дальше, за двумя широкими винтовыми лестницами, располагалась вип-зона, видимо, предназначенная для «переговоров». Ева расположилась на одной из кушеток, окружённой плотным кольцом зелени, и стала лениво наблюдать за бегающими туда-сюда работниками; все они были в строгой чёрно-белой форме и явно приподнятом настроении, потому что в разговоре часто слышался короткий звонкий смех.
До начала бала оставалось где-то около пятнадцати минут. Ева слышала под собой шум толпы и нестройный хор голосов, доносящийся с первого этажа, где, видимо, уже собирались гости. Саваоф Теодорович неспеша спустился по винтовой лестнице и, отыскав глазами девушку, направился к ней; он был великолепен: чёрный смокинг, ненавязчиво украшенный серебряными запонками, производил потрясающее впечатление и был именно таким, от которого всегда остаются в полном восторге; тёмные волосы были аккуратно уложены и зачёсаны назад. Саваоф Теодорович по-лисьему прищурился, осматривая Еву: он явно был доволен собой и своей спутницей.
— Вы готовы, миледи? — спросил он, протягивая руку.
— Несомненно.
Саваоф Теодорович кивнул, и два лакея, стоявшие у каждой винтовой лестницы, быстро сбежали вниз и, судя по нарастающему гулу, объявили начало бала под семикратный бой часов.
Сказать, что Ева волновалась — ничего не сказать. Гости хлынули в банкетный зал, как больше не сдерживаемый поток воды, и сразу рассредоточились по всему помещению. Так как Саваоф Теодорович и Ева стояли на неком возвышении в конце зала, им было видно всех и каждого, так же как и гостям — их. Не все, но многие подходили здороваться с хозяином вечера; здоровались и с Евой, но исключительно из уважения, потому что никого из этих людей она не знала.
Однако вскоре среди толпы Ева с радостью увидела и знакомые лица. Сквозь гостей к Саваофу Теодоровичу пробирался со своей парой гражданин Бесовцев, выглядевший сегодня не просто хорошо, а шикарно, и единственным, что немного портило его аристократичные острые черты лица, было явное косоглазие. Девушка — это была та самая девушка с картины, Ева не могла ошибиться, — с которой Бесовцев пришёл на бал, поражала своей красотой и изяществом: чёрные непослушные локоны сдерживались тонким ободком, украшенным миниатюрной серебряной веточкой, ярко-зелёные глаза смотрели очень проницательно и даже свысока, и в то же время ласкали, будто извинялись за свою вспыльчивость. На девушке было чёрное старомодное платье, какое носили в восемнадцатом или девятнадцатом веке, и красная бархатная накидка.
— Прекрасно выглядишь! — воскликнул Бесовцев и широко улыбнулся, обнажая ряд больших кривых зубов. Ева робко улыбнулась в ответ.
— Ты это кому, позволь спросить?
Бесовцев усмехнулся.
— Каждому, кто сегодня позволит себе отдыхать после тяжёлого года работы! Будьте счастливы!..
Бесовцев и Саваоф Теодорович обменялись рукопожатиями, девушки коротко кивнули друг другу, и после всех остальных формальностей, которые обычно соблюдают при таких встречах, пара растворилась среди толпы и остальных желающих поздороваться. В последний момент, перед тем как исчезнуть среди гостей, девушка вдруг обернулась, посмотрела прямо в глаза Еве и весело подмигнула; надо отметить, что они были примерно одного возраста, может быть, Ева была чуть-чуть постарше… Аделаиды? Ева наклонилась к уху Саваофа Теодоровича и тихо спросила:
— А как зовут девушку, которая пришла с Бесовцевым?
Саваоф Теодорович поджал губы, словно пытался припомнить её имя, и наконец ответил:
— А… Аглая.
— Аглая, Аделаида… Не хватает Александры, и у нас соберутся все отпрыски Епанчиных, — ядовито заметила Ева, наблюдая за «Аглаей».
— Не хватает Адама, и у нас соберётся вся Библия, — парировал Саваоф Теодорович, однако вскоре с досадой понял, что это был камень в собственный огород.
Тем временем из гостей выплыла очередная пара, один из членов которой был Еве знаком, а точнее знакома: это была Мария, которая позавчера ночью подвозила девушку к дому Саваофа Теодоровича. Сегодня она с лёгкостью покоряла всех собравшихся в зале одним только взглядом, настолько красивой она была; её огненный темперамент, и без того производящий неизгладимое впечатление, подчёркивал более чем достойный наряд, которым восхищались не только господа, но и дамы. Её сопровождал несколько нескладный мужчина, своим видом очень напоминавший небольших размеров гориллу или орангутанга, одетого по воле случая в человеческую одежду; чёрная растительность на его лице вряд ли знала руку цирюльника, а если и знала, то не поддалась ей; стальные, почти белые глаза смотрели на окружающих тем взглядом, каким смотрят серийные убийцы на свою будущую жертву, а именно с холодным расчётом расправы и предвкушением кровавого пира. Еву передёрнуло от этого взгляда. Мужчина был невысок, ниже своей спутницы примерно на полголовы, и довольно сильно сутулился, что делало его ещё ниже, особенно рядом с крупного телосложения дамой, какой являлась Мария. При всех этих качествах, описанных выше, нельзя не отметить, что своеобразный джентльмен был всё-таки гораздо больше Евы; о росте девушки читатель может судить сам.
— Дамы и господа! — громко обратился Саваоф Теодорович ко всем присутствующим, когда желающие поздороваться закончились, и гости начали болтать между собой; в зале мгновенно воцарилась мёртвая тишина, словно все только и ждали какой-нибудь торжественной речи от хозяина вечера. Может быть, так и было. — Я хочу сказать Вам, что сегодняшний бал посвящён не только такому замечательному и всеми нами любимому празднику, как Вальпургиева ночь, но и дню рождения моей прекрасной спутницы! — он показал рукой на Еву, и все взоры тотчас обратились на неё. Люди захлопали в ладоши, а девушка, не ожидавшая столь пристального внимания к своей персоне, засмущалась и совершенно не знала, как реагировать. — Наслаждайтесь, дамы и господа! Я объявляю бал открытым!
Зал взорвался аплодисментами и радостными возгласами, и все гости, как по взмаху волшебной палочки, пришли в движение, налетая на столы и прочие представленные на этом празднике жизни удовольствия. Саваоф Теодорович пару мгновений наблюдал за оживлением в зале, а затем, вежливо поклонившись Еве, ушёл к двум ожидавшим его джентльменам в строгих чёрно-белых костюмах, оставив девушку одну.
Ева немного постояла на месте, привыкая к новой для себя обстановке, внимательно оглядела всех гостей и, найдя среди них Бесовцева со своей парой, поспешила к ним. Молодые люди весело болтали на диванчиках у стены, периодически принимая от официантов разные угощения с подносов; завидев Еву, они тут же замолчали, однако встретили её с тёплой улыбкой и радостным блеском в глазах, словно девушка не прерывала их беседы, ну или они просто не подали виду.
— Ещё раз добрый вечер, Ева, — поздоровался Бесовцев, задержав дольше положенного взгляд на серебряной подвеске. Краем глаза Ева заметила, что и Аглая не может оторваться от незатейливого кулончика в виде пёрышка, отчего ей стало немного не по себе.
— Добрый, — улыбнулась Ева, опускаясь на диванчик рядом Аглаей. Некоторое время между тремя молодыми людьми царило молчание: очевидно, каждый судорожно пытался найти наиболее подходящую тему для разговора.
— Вас ведь не Аглая зовут, верно? — вдруг спросила Ева у своей соседки. Девушка хитро прищурилась, прямо как Саваоф Теодорович, и тихо ответила:
— Аглая, Аделаида, Агата, Аделина, Анна, Анастасия… Не всё ли равно? На балах можно не раскрывать своего настоящего имени, если ты этого не хочешь, — Аглая заправила тёмную прядь за ухо, аккуратно украшенное серебряной серёжкой. — Бесовцева, например, сегодня зовут Даат.
— Кстати об этом, я давно хотела спросить, как тебя зовут в обычной жизни? — обратилась Ева к парню, который, запрокинув голову, задумчиво пускал под потолок грязно-серые шары дыма.
— Мне не нравится моё имя. Предпочитаю, чтобы меня звали по фамилии, — небрежно ответил он, выдохнув вверх целое облако полупрозрачных клубов. — Уже и не помню, когда последний раз ко мне по имени обращались… — как бы в пустоту пробормотал Бесовцев, но Ева прочитала в его взгляде какую-то неимоверную печаль, словно не он выбрал себе такое обращение. — С днём рождения, кстати.
— Да, с днём рождения! — поддакнула Аглая, разглядывая в зеркале своё отражение. Ева благодарно кивнула и углубилась в собственные мысли.
Да. Сегодня ей исполнялось двадцать пять лет. Яркий образ ещё не такого далёкого прошлого всплыл в памяти — ощущение, будто это было вчера. Болезнь, внезапно решившая проснуться, перечеркнула, как будто их и не было, пять лет жизни и вовсе не собиралась возвращать такое драгоценное, но потерянное время, оставив после себя неприятный привкус горечи и чувство отчуждённости, отсталости от окружающего мира. Вот она жизнь: размеренная, плавно текущая в своём собственном, индивидуальном для каждого ритме, со своими планами, намерениями, расчётами на такое ещё размытое и неосязаемое будущее. И вот болезнь, которая непринуждённо, словно в шутку, перечёркивает все эти планы и расчёты, ставит на паузу поток жизни, стирает ластиком и без того весьма схематичный набросок будущего. Вот участник был в игре, и вот он выбывает из неё по велению равнодушных судий — просто так, незачем, — оставаясь для остальных невидимым и безмолвным наблюдателем.
— Откуда у тебя это колье? — спросила Аглая у Евы, когда беседа зашла в более непринуждённое дружеское русло. Девушка опустила глаза на подвеску и задумчиво повертела в пальцах.
— Саваоф Теодорович подарил, — ответила она, проводя мягкой подушечкой по выступам пера. — Вообще-то я не хотела его брать, но он настоял…
— И правильно сделал! — воскликнул Бесовцев, подавшись вперёд. — Замечательное украшение, искусно сделанное отнюдь не последними мастерами! Какой-угодно ювелир скажет, что такое колье стоит немалых денег, а учитывая, что оно подарено тебе от чистого сердца, так вообще бесценно! А материал… Редкостный. Такого не бывает и в королевских кузницах, — Бесовцев жестом попросил дать ему подвеску, и Ева аккуратно сняла её с шеи. Как только пальцы парня коснулись металлического кулончика, он вдруг ярко вспыхнул и тут же погас, превратившись в настоящее чёрное перо, но Бесовцев, казалось, ничего не заметил. — Замечательное украшение, — вынес свой вердикт он, возвращая обратно колье, которое уже приняло свой изначальный вид.
Ещё немного поболтав, Ева покинула молодую пару и решила побеседовать со своей новой знакомой, однако её ещё предстояло найти: лица гостей рябили перед глазами, как в калейдоскопе, сливаясь в пёстрый узор из носов, глаз, ртов, отдельно взятых эмоций и чувств, упорно не хотевших складываться в единую картину. Наверное, Ева пробыла бы в этом хаосе ещё довольно долго, если бы её совершенно случайно не прибило потоком людей к стене, где Мария вместе с обезьяноподобным мужчиной потягивала за милой беседой шампанское из высоких бокалов.
— Кого я вижу? — по-кошачьи улыбнулась женщина, когда Ева нарисовалась рядом с ней. — Неужели ту самую девушку, которой выпала честь стать на балу парой Саваофа Теодоровича?
Ева неловко улыбнулась и тревожно покосилась на спутника Марии, который с напускным безразличием рассматривал картину Врубеля «Демон», висевшую на противоположной стене. Репродукция была выполнена в натуральную величину и настолько искусно, что если не знать, что подлинное полотно находится в Третьяковской галерее, можно было бы подумать, что это оригинал. На этот раз мужчина не показался Еве таким уж страшным, скорее пребывающим немного не в духе; белые уставшие глаза несколько потускнели, вглядываясь в врубелевский шедевр, черты лица разгладились. В какой-то момент Ева могла бы назвать его красивым — даже чёрная косматая борода показалась ей тогда чем-то особо поэтическим и придающим своему обладателю образ вернувшегося на родину Одиссея, — если бы не читавшаяся во всём его существе тупая звериная агрессия, обыкновенно присущая росомахам. Мужчина оторвался от созерцания картины и вдруг повернулся к Еве.
— С днём рождения, мисс Ангел, — тихо сказал он, как бы ни к кому не обращаясь. У него был приятный приглушённый и достаточно низкий голос, но и в нём Еве почему-то послышалась скрытая угроза.
— Благодарю… Как я могу к Вам обращаться?
Мужчина отвернулся от собеседницы и промолчал, словно не услышал вопроса. Ева в поисках поддержки посмотрела на Марию.
— Он не очень общительный, — пояснила она, принимая от подошедшего к ним официанта маленькую тарталетку. — Точнее, очень не общительный. Я не могу сказать тебе, как его зовут, но на сегодняшнем балу к нему обращаются по имени Ране́ль Гу́танг.
— Красивое имя, — растерянно пробормотала Ева, искоса поглядывая на мужчину: тот в это время, судя по задумчивости на его лице, погрузился в какие-то очень далёкие и не самые радостные воспоминания. — Никогда раньше такого не встречала.
— Только не соглашайся, когда он пригласит тебя танцевать, — как бы невзначай заметила Мария и лукаво подмигнула.
— Почему?
— Ну, потому что, во-первых, он отдавит тебе все ноги, а во-вторых…
— А во-вторых?
Мария вздохнула и тоже посмотрела на картину.
— А во-вторых, не думаю, что ты выберешься из этого танца живой.
В этот момент к Марии и Ранелю подошли какие-то другие люди, поэтому Еве пришлось отойти, оставшись наедине со своим недоумением и глубокими размышлениями. Что за глупая любовь пугать её по пустякам! Что Бесовцев, что Мария, особенно при том, что… Они были очень похожи. Ева даже остановилась посреди зала, удивившись собственному неожиданному открытию. Действительно, её недавняя знакомая и гражданин Бесовцев походили друг на друга не только манерой речи, но и чисто внешне: большие глаза немного на выкате, острые черты лица, радужки неясного цвета… Только Мария была более крупной комплекции, а Бесовцев мог «спрятаться за канатом», настолько сильной была его несколько нездоровая худоба.
Из этих весьма интересных размышлений Еву вывел продолжительный и громкий звон колокольчика; толпа мгновенно расступилась, и девушка оказалась одна в центре зала, не совсем понимая, что происходит. С возвышения, на котором объявлялось открытие бала, спустился Саваоф Теодорович и, остановившись напротив Евы, галантно протянул ей руку. На его губах играла призрачная полуулыбка, а чёрные глаза блестели, словно два больших жука-скарабея в лучах жаркого египетского солнца; широкая раскрытая ладонь терпеливо ждала, когда в неё опустится маленькая девичья ладошка, но Ева медлила.
«Сейчас будут танцы, — прошептал будто у неё в голове голос Саваофа Теодоровича, — и по правилам, первый предоставляется хозяевам вечера. Я знаю, как ты прекрасно танцуешь вальс, Ева, так не откажи мне в удовольствии исполнить его вместе с тобой».
И как только девушка опустила руку в протянутую ладонь Саваофа Теодоровича, заиграла музыка, зазвучали скрипки, виолончели, контрабасы, смазались в стремительном круговороте лица гостей, превратились в размытые пятна без имён и фамилий, яркие одежды превратились в единый непонятный и абсолютно новый цвет, какой никогда за всю историю цивилизации не выдумает человеческий мозг. Осталась только мелодия, неумолимо быстрый темп вальса и Саваоф Теодорович, который смотрел на Еву так ласково, как, наверное, не смотрел ещё ни на кого за всю свою долгую, потемневшую от времени жизнь.
Оба танцевали превосходно. Когда прозвучала последняя нота, зал снова взорвался аплодисментами; многие кричали «Браво!», вызывали на бис, но ни Саваоф Теодорович, ни Ева их не слышали. Оба, тяжело дыша, счастливо улыбались, и если для девушки в этом не было ничего сверхъестественного, то сам организатор вечера чувствовал себя крайне непривычно, и если бы он в этот момент повернул голову налево, то непременно увидел бы удивлённые лица своих подчинённых; но он не повернул.
После короткой передышки снова зазвучал вальс, но на этот раз гораздо более спокойный; гости, разбившиеся на пары, медленно закружились по залу, словно пушинки одуванчиков на ветру или большие чаши водяных лилий, плавно покачивающихся на озёрной глади. Ева и Саваоф Теодорович, как и полагается, опять танцевали в центре, но, несмотря на огромное количество людей вокруг, чувствовали себя словно под стеклянным колпаком, за который не проникают суета и шум внешнего мира. Размеренные движения танца приводили в порядок разбушевавшиеся мысли и эмоции, усыпляли и без того задремавшую бдительность, расслабляли напряжённые до этого момента нервы…
Вдруг среди толпы танцующих промелькнуло чьё-то смутно знакомое лицо: всего на одну секунду Еве показались пронзительные серые глаза, кудрявые тёмно-каштановые волосы, волнами спадающие на плечи, и невесомый шейный платок, как-то грустно и безжизненно свисающий вниз; пара вальсирующих неспешно проплыла перед глазами, и хрупкий образ, конечно, сразу исчез, оставив после себя странную пустоту. Саваоф Теодорович тихо поинтересовался, кого она увидела, но ей совершенно нечего было ответить, поэтому дальше они танцевали в обоюдной тишине.
Когда вальс закончился, и люди снова разбрелись кто куда по всему залу, Ева пробралась к высоким окнам в пол и выглянула в сад: там царила тёмная, холодная, весенняя, но в то же время уже дышащая летом ночь; кусты сирени, казалось, замерли в немом оцепенении или спали глубоким мёртвым сном, не поддаваясь ленивому ветерку, который неохотно пытался расшевелить застоявшиеся деревья. Из-за полупрозрачного отражения в окне Ева не смогла бы подтвердить правдивость увиденного, скорее просто поверить ему: у самой кромки жёлто-оранжевой линии света стоял человек. Правая часть его лица скупо выделялась огненными пятнами, тогда как остальное тело, чей силуэт, впрочем, вполне угадывался в темноте, было скрыто от посторонних глаз за кустами пионов. Создавалось впечатление, что человек кого-то ждал; он будто почувствовал, что на него кто-то смотрит, пару раз оглянулся вокруг себя и поднял голову наверх; его глаза вспыхнули ярко-оранжевыми отблесками электрических свечей, освещающих ресторан, и столкнулись с небесной синевой глаз Евы.
Девушка отпрянула от окна и, проскользнув между непринуждённо беседующими гостями, пробралась к винтовой лестнице, ведущей на первый этаж. Краем глаза она заметила Саваофа Теодоровича, который сидел за столом и обсуждал с тремя такого же солидного, как и он, вида мужчинами определённо что-то очень важное. Он не заметил её ухода, и Ева сбежала вниз по ступенькам.
После шумной атмосферы банкетного зала в саду было непривычно тихо. Когда глаза немного привыкли к темноте, Ева различила среди розовых кустов высокую мужскую фигуру с тонким длинным платком на шее.
— Кристиан?
Лицо молодого человека просветлело; он улыбнулся, но сделал это как-то очень необычно, одними глазами.
— Вы видите меня? Это очень хорошо, — тихо заметил Кристиан. В окне промелькнула чёрная тень кого-то из гостей, и он пугливо отшатнулся назад, словно боялся, что его могут увидеть. — Вы всё-таки поверили в меня.
— Да, именно так! Когда я подошла к окну, то почему-то была совершенно уверена, что увижу Вас. Именно сейчас.
Оба тихо засмеялись.
— Удивительная штука — жизнь, — весело заметил Кристиан, думая о чём-то своём, — сколько бы лет ты ни прожил и как бы могущественен ты ни был, всё равно найдётся что-то, что способно тебя удивить.
— Вы побрились? — вдруг удивлённо воскликнула Ева, осознав, чего не хватало в представленном ею до этого образе. Кристиан тоже удивился и широко улыбнулся.
— А как Вы узнали, если до этого не видели меня?
— Во сне Вы были с щетиной, — довольно заметила Ева и, подумав, добавила: — А так Вы выглядите немного моложе.
— Ого, какие подробности… — про себя пробормотал Кристиан и почесал затылок. Он жестом пригласил Еву проследовать за ним, и они вместе пошли по аллее, освещённой приглушёнными огнями ресторана и яркой полной луной.
— Вы не обиделись, что я сказала «немного»? — спросила спустя некоторое время Ева. — Просто, на мой взгляд, Вы не сильно изменились.
— Если честно, я не обратил на это внимания, — признался Кристиан и шутливо добавил: — Что ж, буду знать, что я отношусь к тому типу людей, молодость которых видна сквозь все внешние декорации.
— А можно задать Вам не очень приличный вопрос?
— Какой?
— Сколько Вам лет?
Кристиан немного растерялся и забегал глазами в поисках ответа.
— По официальной версии мне тридцать три, — наконец уклончиво ответил он, надеясь, что девушка не придаст его словам особого значения. Что ж, он сильно ошибался.
— Я вижу, эта тема Вам не очень приятна, так что оставим её, — вежливо заметила Ева и переключилась на другой предмет для разговоров, который, однако, тоже был не самым удачным: — Почему Вы не зайдёте в ресторан? Там всё-таки теплее.
— Я не приглашён на бал, — грустно ответил Кристиан и развёл руками. — Меня там не ждут.
Ева поняла, что и тут прогадала с темой для беседы, но молодой человек не выказывал никакого недовольства и вполне открыто отвечал на, может быть, неудобные для него вопросы. За это время они обошли по кругу половину небольшого садика, прилегающего к зданию ресторана «Вальпургиева ночь», и остановились.
— Прошу простить меня, Ева, что, возможно, оставляю Вас не в самую лучшую минуту, но сейчас я вынужден Вас покинуть, — почти прошептал Кристиан вполголоса.
— Вы уходите?..
— Увы, да, — он опустил глаза, и лунный свет осеребрил его точёный узкий профиль. Почему-то именно в этот момент в голове Евы прочно укоренилась мысль, что ему далеко не тридцать три, и дело было вовсе не во внешности. — Знаете… Вас никогда не дадут в обиду.
— К чему Вы это говорите?..
— Просто знайте. До свидания, Ева.
Кристиан быстро развернулся, и не успела девушка произнести ответное прощание, как его худой высокий силуэт уже стремительно удалялся по улице.
Еву кто-то окликнул. Из темноты деревьев вынырнул взволнованный Бесовцев и, увидев девушку, сразу поспешил к ней.
— Куда ты пропала? Тебя все ищут, — приглушённо сказал он ей, когда подошёл достаточно близко.
— Я просто вышла подышать свежим воздухом, — ответила ему Ева, скользя взглядом по тусклой улице, но Кристиана уже нигде не было видно. — Там было очень душно.
— Ты с кем-то разговаривала, — то ли спросил, то ли подтвердил Бесовцев, тоже вглядываясь в чёрные промежутки между домов. Ева согласно кивнула: у неё не было цели кого-то обмануть.
— Я не буду допытываться, с кем именно ты беседовала, в конце концов, это не моё дело…
— Отчего же? Я говорила с Кристианом. Ты знаешь его? — удивлённо подняла брови Ева, когда заметила помрачневшее лицо Бесовцева. Тот как-то странно усмехнулся и задумчиво погладил подбородок.
— И что же он тебе сказал?
— Сказал, что меня никогда не дадут в обиду.
Бесовцев несколько мгновений рассматривал мыски собственных туфель, а затем отстранённо произнёс:
— Да, он прав. Тебя никогда не дадут в обиду. Пойдём?
Когда они вернулись в банкетный зал, все уже снова разбились по парам и приготовились танцевать. Саваоф Теодорович выглядел и довольным, и разбитым одновременно — так выглядят только тогда, когда крупная сделка прошла удачно, но она отняла очень много сил. Когда Ева подошла к нему, он слабо улыбнулся и тихо сказал, что сейчас будут танцевать мазурку. На слове «мазурка» его лицо приняло особо страдальческий вид, и Ева поняла, что такой активный танец он не вынесет, поэтому когда её пригласил какой-то молодой человек с козлиной бородкой, без раздумий согласилась.
Через пару минут по залу в бешеном ритме цокали каблуками пары, так что с непривычки у Евы закружилась голова. Танцевали в основном, конечно, молодые люди, более старшее поколение лениво наблюдало за ними со стороны, коротко переговариваясь между собой; то тут, то там иногда слышался громкий смех, который вскоре затихал; где-то играли в карты. Вдруг резкий, тонкий звон пронзил слух Евы, отчего она крепче сжала руки партнёра, боясь потерять равновесие. Всё вокруг смолкло, словно она очутилась в вакууме: голоса долетали до неё неразборчивым, неясным гулом, смысл изображения, несмотря на свою чёткость, ускользал от помутившегося сознания, словно Ева вдруг потеряла способность наводить фокус; картинки сменяли одна другую, как в замедленной съёмке. При очередном повороте она отпустила молодого человека, который, впрочем, особо её и не держал, и оказалась внутри круга танцующих, словно поплавок, безвольно качающийся на волнах. Ева чувствовала, как сердце нервно трепещется в горле, как холодеют до этого тёплые руки; ей показалось, ещё чуть-чуть, и она задохнётся.
— Что с Вами, девушка?
Ева обернулась и с ужасом увидела, что к ней обращается бездомный бродячий пёс в форме официанта, стоящий на задних ногах. Она скинула со своего плеча его грязную тощую лапу и отшатнулась назад, не веря своим глазам: в один миг всё преобразилось до неузнаваемости. Среди толпы невообразимых животных взгляд сам нашёл фигуру Марии, которая, как бы помахав рукой на прощание, вдруг начала скорчиваться, съёживаться, пока не превратилась в дряхлую старуху, еле держащуюся на ногах. Её спутник с невозможно длинными руками, потеряв остававшиеся в нём до этого человеческие признаки, уже взбирался по мраморной колонне под потолок, напоминая гигантского паука. У молодого человека, с которым Ева танцевала мазурку, вдруг начала вытягиваться нижняя челюсть, голова потеряла человеческую форму и покрылась жёсткой чёрной шерстью. Он хотел что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвалось только громкое козлиное блеянье.
— Нет… Этого… не может быть… Это всё — моя больная фантазия!.. — неверяще прошептала про себя Ева, оглядываясь по сторонам. Её плотным кольцом окружали всевозможные существа, которых она не смогла бы выдумать даже в самом страшном ночном кошмаре. Вдруг сквозь толпу, расталкивая людей (или не людей?), пробрался Бесовцев и остановился напротив неё. Пару мгновений он смотрел ей прямо в глаза, а затем, набрав в лёгкие побольше воздуха, с силой выдохнул огромное облако дыма, который серо-белыми клубами начал заполнять весь зал.
Через несколько минут всё вокруг погрузилось в туман. Некоторое время Ева ещё видела тёмные очертания толпы, но и они вскоре растворились в белой пелене. Всё смолкло.
— Ау?
«Ау!.. Ау!.. Ау!..» — повторило эхо. Ева осторожно пошла вперёд, но не встретила на своём пути ни стен, ни лестниц — ничего.
Она шла довольно долго. Иногда в тумане ей мерещились чёрные знакомые силуэты людей, но они быстро растворялись. Вот Саваоф Теодорович… «Саваоф Теодорович!» — крикнула Ева. И нету. Вот Бесовцев и Аглая стоят совсем близко, стоит только протянуть руку… «Бесовцев! Аглая!» — никого. А чья эта одинокая фигура? «Кристиан!» — и Кристиана нет. Всё иллюзия, всё пустота.
Вдруг вокруг неё всё зарябило. Ева протёрла глаза, подумав, что у неё что-то со зрением, но это не помогло. Внезапно что-то потянуло её вниз, и только когда это «что-то» коснулось подбородка, Ева поняла, что оказалась в каком-то водоёме. Девушка инстинктивно начала двигать руками и ногами и поплыла; вода была тёплая-тёплая, как в начале августа. «Я в реке, — вспомнила Ева слова из старого мультфильма, переворачиваясь на спину. — Пускай река сама несёт меня».
Туман начал постепенно рассеиваться. Вырисовывались смутные очертания берегов — оказалось, что река была совсем не широкой. Долго ещё Ева плыла по течению, никого не встречая на своём пути, но всё рано или поздно заканчивается, и река тоже, в конце концов, принесла девушку… куда-то. Ева стукнулась головой о что-то твёрдое, и ей пришлось перевернуться обратно на живот, чтобы не утонуть. Тем, обо что она ударилась, были бетонные ступени её подъезда; робкие речные волны неуверенно ласкали лестницу, как ласкает море каменный причал. Ева взобралась на сушу, и вода сразу начала уходить, оставив после себя, как напоминание, влажный след на асфальтовой дорожке.
Этот день рождения Ева не забудет никогда.
Глава 13. День знакомств
Замечали ли Вы когда-нибудь, что лето наступает после зимы слишком быстро и резко, словно и нет этих трёх месяцев непонятной погоды? Что весна, по сути, состоит из полутора месяцев тёплой зимы и ещё полутора месяцев достаточно холодного лета, а в переходе между этими двумя временами года нет плавности. При всём желании нельзя сказать того же об осени: тогда температура равномерно опускается на почти одинаковое количество градусов, и, несмотря на короткий период бабьего лета, мы осознаём, что лето закончилось, наступил, предположим, октябрь, и уже через месяц вступит в свои права зима.
Свидетелем именно таких рассуждений и стала Ева буквально на следующий день. Первое мая полностью оправдало себя, наступив не только по календарю, но и по погоде: ещё вчера робкие, размером меньше ногтя мизинца листочки выросли больше ладони, скрыв за собой чёрные влажные веточки, задул тёплый южный ветер, расправил широкие паруса белых пушистых облаков и раструбил над прозябшим городом благую весть о приближении лета. Воробьи и синицы, накануне чирикавшие как-то очень боязливо и неуверенно, теперь запели во весь голос, открыто насмехаясь над окончательно ослабевшей зимой и провожая её наглыми трелями. Наконец-то зацвела черёмуха.
Ева быстро шла по солнечной улице, стараясь заново привыкнуть к стремительно оживающей природе. На душе, вопреки всеобщей радости, было уныло и тоскливо, а от окружающего и искрящегося буквально в каждом движении веселья становилось ещё более уныло и тоскливо. Утром она проснулась с непонятным чувством пустоты в груди, не покидавшим её до сих пор, отчего Ева отстранённо скиталась по многолюдным проспектам и бульварам, как сомнамбула. Прохожие часто задевали её плечом, на что девушка одними губами шептала что-то очень неразборчивое и невразумительное, и вместо возмущённых возгласов она часто получала широко раскрытые от растерянности глаза. В итоге человек либо так же невнятно извинялся и спешно продолжал свой путь, либо тянулся руками к девушке и осторожно придерживал её за плечи, очевидно, испугавшись, не разобьётся ли та от падения с такой большой высоты. Убедившись, что перед ним живой человек, а не фарфоровая кукла великих китайских мастеров, человек нервно поправлял у себя на голове шляпу, если таковая была, и, тут же вспомнив о чём-нибудь важном, пытался догнать уходящий из-под носа транспорт.
Наверное, Ева ещё долго шаталась бы в пространстве города без определённой траектории движения, если бы после очередного столкновения с прохожим она не оказалась прямо перед главным входом в парк. В нём тоже было много людей, в особенности семей с детьми, но, в отличие от улиц, всё это было менее напряжённо и буквально дышало отдыхом. Пройдя медленным шагом по широкой аллее, Ева миновала небольшой парк аттракционов, пересекла большую площадь, работающую по праздникам ипподромом, и немного понаблюдала за лошадьми. Её внимание привлекла одна очень красивая, серая в яблоках лошадь. Она смотрела на Еву каким-то очень грустным и в то же время светлым взглядом, словно хотела что-то сказать девушке, но не могла. К лошади подошли желающие покататься, и вскоре та ушла в противоположном направлении, а Ева свернула на посыпанную мелким гравием дорожку.
Когда девушка очнулась от глубоких внутренних мыслей, то обнаружила, что всё это время шла по границе широкого поля и леса вдоль линии электропередач. Здесь жила именно та странная смесь человеческого и природного, когда нечто рукотворное постепенно растворяется, теряется среди диких мест, куда не дошла вездесущая нога человека, а может быть, просто не захотела.
Постояв ещё некоторое время в раздумьях, среди которых не было ни одной связной мысли, Ева пошла по узкой, едва начертанной на чёрной весенней земле тропинке. Лес постепенно удалялся, а вместе с ним и гул автомобилей на шоссе, и радостные возгласы где-то в парке, и беспричинные волнения на поверхности души. Девушка шла по широкому, большому полю, спрятанная от постороннего мира высокой сухой травой, оставшейся после зимы; неокрепшее солнце тонкими, полупрозрачными лучами рисовало на поле размытые жёлтые пятна, отчего та становилась очень похожа на шкуру леопарда. Земля, ещё полная талой воды, при каждом шаге хлюпала под ногами и куда-то проваливалась, угрожая превратить аккуратные ботинки Евы в нечто не слишком привлекательное, но девушка совершенно не обращала на это внимания.
Вдруг среди густой травы кто-то громко фыркнул. Ева встрепенулась и спешно огляделась вокруг себя, но никого не увидела, кроме колышущейся пожухлой травы и сидящих на ней первых ещё сонных бабочек. Девушка осторожно пошла дальше, постоянно оглядываясь по сторонам и всматриваясь в плотное полотно прошлогодней ржи, однако ни силуэта невидимого существа, ни других посторонних звуков больше не наблюдалось. Ева уже начала думать, что ей показалось, как вдруг фырканье снова повторилось, при этом гораздо ближе и громче, чем в предыдущий раз, и через мгновение из зарослей высунулась большая лошадиная голова.
Ева так и замерла от неожиданности. Лошадь между тем принялась с каким-то особым философским видом обнюхивать девушку, словно пыталась по одному запаху определить степень её доброты, и, удовлетворённо кивнув, мягко уткнулась мордой Еве в плечо. Она сначала оторопела, но затем, взяв себя в руки, ласково погладила лошадь по бархатному носу, на что та довольно прильнула к её руке.
Это была та самая лошадь, которую Ева буквально только что видела на главной площади парка, но на ней не было ни уздечки, ни седла, ни каких-либо других элементов сбруи, присущей «рабочим» лошадям. Она была абсолютно без ничего, словно случайно отбившееся от табуна животное, которое подошло слишком близко к чему-то человеческому и теперь тщетно пыталось найти дорогу обратно. Её благородного серого цвета короткая шерсть, украшенная небольшими белыми «яблочками», сияла в матовых лучах персикового солнца и переливалась из жемчужного оттенка в мокро-асфальтовый, а тёмная длинная грива струилась приятным мягким шёлком вдоль сильной шеи. Тонкие стройные ноги, из которых во время бега била ключом чистая животная энергия, сейчас пребывали в меланхолическом спокойствии, изредка перебирая голыми копытами мелкие камушки. Большие печальные глаза цвета маслины с невидимыми горизонтальными зрачками печально смотрели на пребывающую в приятной растерянности Еву, которая почему-то видела в них не своё отражение, а чей-то светлый и немного потерянный образ среди окружающей глубокой черноты.
— Здравствуй, — сказала лошадь. — Ты потерялась?
— Да, — тихо ответила Ева, заворожённо наблюдая за волшебным существом перед собой.
— Хочешь, я тебе помогу? — лёгкий ветер пробрался между высокими колосьями, раскачал их, и девушка увидела тёмный силуэт животного в глубине поля.
— Да, — снова сказала Ева. Лошадь медленно зашевелилась, вышла из сухой колючей травы на тропинку и осторожно опустилась, приглашая девушку сесть верхом, а когда та залезла, так же аккуратно выпрямилась. Ева обвила руками её толстую шею и сильнее прижалась к животному.
— Держись крепче, — обратилась к ней лошадь, и в следующий миг звонкий ветер засвистел у Евы в ушах.
Лошадь неслась, как в последний раз. Сначала девушка от испуга зажмурилась, с такой скоростью бежало существо по весенней равнине, но потом страх постепенно прошёл. Ева осторожно открыла глаза и увидела одни только смазанные образы, так стремительно сменяли одна другую разноцветные картинки. Жёлтая полоса — это ещё не проснувшееся после долгой зимы поле, усеянное душистыми травами, луговыми цветами, ромашками, васильками, люпинами, которые совсем скоро раскроют свой потенциал в душном воздухе июля, голубая полоса — это пронзительно-голубое небо с небольшими вкраплениями белых облачков, которые всё бегут, бегут куда-то на протяжении многих веков без устали, без цели, без желания, не зная зачем, куда, для кого и к кому; зелёная полоса — это ещё вчера голый чёрный лес на окраине земли, где небо сливается с полем, который теперь поёт на весь земной шар о своём торжестве, словно не он всю зиму дрожал то ли от страха, то ли от холода, не он стоял безмолвный, смиренно понурив голову, не он робко терпел жестокие морозы и колючие вьюги. И вот она лошадь: такая добрая, такая чистая, несётся навстречу тёплому упругому ветру, а тот и рад развеять её длинную шёлковую шерсть вместе с золотой копной сидящей на ней верхом девушки; и всё отступает на задний план, остаётся только природа, лошадь и ангел.
***
Требовательный звонок в дверь прервал задумчивую мелодию скрипки. Саваоф Теодорович, замерев, некоторое время прислушивался к происходящему за порогом, а затем, положив инструмент в раскрытый чехол, подошёл к двери. Ключ два раза повернулся в замочной скважине, и в проёме показались две высокие мужские фигуры. Увидев их, лицо Саваофа Теодоровича заметно помрачнело, однако он не отказался от предложенных ему рукопожатий и протянул руку в ответ.
— Доброе утро, брат.
***
Серая в яблоках лошадь, звонко цокая копытами об асфальт, затормозила перед средних размеров двухэтажным домом и осторожно опустилась на колени, чтобы ссадить на землю свою хрупкую наездницу. Ева медленно слезла с лошади, благодарно похлопала её по шее, и та, тихо заржав на прощание, убежала обратно, туда, откуда только что пришла.
Девушка подошла к двери и с каким-то особенным воодушевлением, появившимся у неё после нового необычного знакомства, нажала на звонок. Вообще после прогулки Ева почувствовала себя гораздо легче, чем до, словно душа наконец-то отмылась от невидимой грязи, хотя, в чём именно состояло её беспокойство, она толком сказать не могла.
Через пару минут по ту сторону стены послышались торопливые шаги, и лицо Саваофа Теодоровича осветило яркое весеннее солнце, заставляя последнего слегка прищуриться. Жучно-чёрные глаза мгновенно приобрели оттенок крепкого чая в стеклянном чайнике, сквозь который проходят косые утренние лучи, а ослепительно белая рубашка сверкала, как январский снег. Чёрные, словно смоль, ещё влажные волосы лежали с той долей нарочитой небрежности, когда нарцисс ничего не делает, чтобы выглядеть шикарно, однако при этом все вокруг только и делают, что восхищаются им. Увидев Еву, его губы тронула тёплая ласковая улыбка, точно всё утро он приводил себя в порядок только для того, чтобы она полюбовалась им, и наконец его желание исполнилось (а может, так оно и было).
— Доброе утро, Ева, — промурлыкал Саваоф Теодорович, пропуская девушку внутрь. — Вы очень вовремя. У меня гости, с которыми я хотел бы Вас познакомить.
Действительно, на кухне слышались чьи-то приглушённые голоса, изредка разбавляемые всплесками дружеского смеха или импульсивными восклицаниями, словно гости о чём-то спорили. Интонация и тембр были поразительно похожи, как если бы говорил один и тот же человек, но в таком случае у него было весьма серьёзное раздвоение личности, и Ева мысленно понадеялась, чтобы это оказалось не так, потому что, как известно, при встрече с сумасшедшим человеком сам поневоле начинаешь становиться немного, совсем чуть-чуть, но тоже сумасшедшим.
Однако за кухонным столом сидел никакой не сумасшедший, а два очень привлекательных и солидных мужчины возрастом приблизительно сорока лет. Оба были гладко выбриты, оба имели длинные волосы, только один оставил их забранными в хвост, а другой распустил, и теперь тёмно-русые пряди свисали выразительными полуовалами по обе стороны его вытянутого лица. Оба мужчины имели так называемый «волевой подбородок», и что-то подсказывало Еве, что он полностью оправдывал их характеры, несмотря на то что пока ни один из них не произнёс ни слова. Как только девушка появилась на кухне, близнецы (а они были абсолютными близнецами, и различить их можно было только по одежде) сразу замолчали и с весёлым интересом уставились на новоприбывшую.
— Познакомьтесь, Ева, — торжественно сказал Саваоф Теодорович, указывая рукой в сторону джентльменов. — Братья Михаил и Гавриил.
Близнецы синхронно кивнули, поэтому Ева так и не поняла, кто из них Михаил, а кто — Гавриил. Девушка улыбнулась им в ответ и обратилась к Саваофу Теодоровичу:
— Вы что-то говорили вчера, что нам не хватает Адама, чтобы собралась вся Библия… Что ж, я его жду.
— Вы были вчера на званном ужине? — удивлённо спросил близнец с завязанными в хвост волосами. Его тёмно-зелёные, цвета моха глаза посмотрели на Еву с опасной львиной грацией и змеиным спокойствием одновременно.
— Да, Саваоф Теодорович пригласил меня…
На кухне повисла неловкая тишина. Михаил и Гавриил переглянулись сначала между собой, затем недоумённо посмотрели на Саваофа Теодоровича, как бы требуя от него пояснений, но тот только неопределённо хмыкнул и слегка пожал плечами.
— Я что-то не так сказала?
— Нет-нет, всё в порядке, — ответил брат с распущенными волосами, но прозвучало это как-то неуверенно. — Что насчёт чая?
Чай пили тоже в тишине. Известие о том, что Ева была вчера в ресторане «Вальпургиева ночь», очевидно, чем-то очень взволновало братьев, потому что от их прежней весёлости и даже лёгкой надменности, присущей людям, занимающим какой-нибудь важный пост, не осталось и следа. Саваоф Теодорович, вопреки обязанности хозяина развлекать гостей, которой он обычно следовал, даже не пытался начать разговор и лишь изредка спрашивал у Евы что-нибудь вроде «Налить ли ещё чаю?» или «Подать ли сахар?».
— Кем Вы работаете? — спросил внезапно мужчина с распущенными волосами, даже не посмотрев в сторону девушки, так что она и не сразу поняла, что вопрос адресован ей.
— Пока никем, я только учусь… — стушевалась Ева, робко поглядывая на Саваофа Теодоровича в поисках поддержки.
— А сколько Вам лет? — вмешался второй брат. Про себя девушка с досадой отметила, что либо они эмпаты и нарочно задают провокационные вопросы, либо бесцеремонно любопытны, что, впрочем, не мешало им превращать разговор в своего рода допрос.
— Можете не отвечать, если не хотите, — как бы невзначай бросил один из близнецов. «Ну точно эмпаты», — обречённо подумала Ева, готовясь к дальнейшим дотошным и неудобным вопросам.
— Вчера исполнилось двадцать пять.
— А что так?..
Ева немного раздражённо посмотрела на мужчину с распущенными волосами. Её иногда поражала способность некоторых людей игнорировать не то что намёки, а откровенные просьбы. Девушка невольно задалась вопросом: неужели непонятно, что ей неприятна эта тема?
— Можете не отвечать.
Сказавший это брат-близнец с хвостом откинулся на спинку стула и широко улыбнулся. В его глазах, как, впрочем, и в глазах второго гостя искрилась нескрываемая наглая усмешка, граничащая с откровенным издевательством, однако вместо того, чтобы обидеться, Ева вдруг тоже улыбнулась и хитро ответила:
— Так получилось. А теперь, господа, представьтесь ещё раз, пожалуйста, потому что я так и не поняла, кто из Вас Гавриил, а кто — Михаил, — выдала вдруг Ева, пока они не задали очередной вопрос. — И заодно поделитесь, как Вас различать.
— Всё очень просто, — вмешался Саваоф Теодорович, до этого молча наблюдавший за их словесной дуэлью. — Гавриил всегда ходит с завязанными волосами, а Михаил — с распущенными.
— Всегда?
— Всегда. По крайней мере в людях.
— А кем Вы́ работаете? — сделав ударение на слове «вы», спросила в свою очередь Ева. Близнецы синхронно усмехнулись и покачали головами.
— Мы занимаем очень высокие посты.
— Как подумаю, насколько высокие, сразу страшно становится, — добавил Гавриил, почесав затылок.
— Лучше не думать.
— Лучше даже не вспоминать, а то так и с ума сойти недолго, настолько высокий пост.
— Высокий и важный. Очень.
Ева смутилась и опустила взгляд в кружку. Если сами близнецы так отзываются о своих должностях, то, действительно, страшно подумать, кем они работают.
— Ну вот, зачем мы это сказали, теперь госпожа Ева нас боится, — с досадой заметил Михаил и поцокал языком. — Или не боитесь? — спросил он у девушки, глядя в её небесно-голубые глаза.
— Боюсь, но не Вас, а за Вас.
— Нет, за нас бояться не надо, лучше за себя опасайтесь, — весело заметил Гавриил и отпил чай из своей кружки.
Вообще близнецы начинали всё больше и больше нравиться Еве. Сначала они показались ей надменными «павлинами», но затем она поняла, что это скорее добродушная наглость и склонность к дружескому подтруниванию, чем действительное высокомерие. В братьях каким-то чудесным образом сочетались исключительное юношеское озорство и абсолютно взрослая серьёзность, и хотя Ева никогда раньше их не встречала, ей почему-то казалось, что они могли бы стать хорошими друзьями.
— Что ж,
— «Савва»? — непонимающе переспросила Ева, обернувшись на Саваофа Теодоровича. Тот лишь шуточно закатил глаза.
— Ну да, Саваоф — Савва. Вы его так не называете? — спросил Михаил, обуваясь и тихо напевая под нос какую-то мелодию. Ева уже хотела было высказать всё, что она думает по этому поводу, но передумала.
— Ева, ты не могла бы сейчас подняться к Аде? — обратился Саваоф Теодорович к девушке, когда близнецы уже полностью оделись и собирались уходить. Та понимающе кивнула, попрощалась с братьями и ушла на второй этаж, про себя отмечая, что мужчина вдруг почему-то обратился к ней на «ты».
— И давно ты просто так приглашаешь на бал людей? — спросил Гавриил, когда где-то наверху приглушённо хлопнула дверь.
— Ну давай, скажи это, — мрачно произнёс Саваоф Теодорович, глядя мимо лиц братьев в черноту коридора. Там что-то зашевелилось, и уголок его тонких губ слегка приподнялся в коварной усмешке, однако ни один из близнецов этого не заметил.
— Что именно сказать? — легкомысленно переспросил Михаил, увлечённо рассматривая ногти на правой руке. — «Небеса ведут, небеса выигрывают…»
— Не прикидывайся дураком, ты прекрасно понимаешь, о чём я.
— Что тебе ничего не светит? Отчего же? Как по мне, всё сияет ярче некуда. «Небеса никому никогда не проигрывают…»
— Но ведь вы её не отдадите.
— Конечно, не отдадим. «Потому что они, они Небеса…» Однако учитель не может выучить теоремы за ученика, это исключительно его инициатива. Мы задали ей направление, а дальше уже она сама решает, оставаться на стороне добра или примкнуть к тьме. «На Небе только ангельские голоса…» Пока обстоятельства таковы, что Рай стоит за неё горой. Однако это не мешает ей любить того, кого она пожелает, — плутовски улыбнулся Михаил в ответ на испепеляющий взгляд Саваофа Теодоровича.
— К чертям любовь… — про себя пробормотал он, но Гавриил услышал.
— На твоём месте я бы так не спешил. Как говорят у нас…
— … «Пути Господни неисповедимы», знаю. А теперь проваливайте. Рад был повидаться.
После такого весьма странного и не очень вежливого прощания дверь за близнецами закрылась, и чернота, до этого скромно ютившаяся в уголочке, выпрямилась в полный рост. Саваоф Теодорович плотоядно улыбнулся.
***
Ева поднялась на второй этаж и нерешительно замерла у двери в детскую, прислушиваясь к звукам внутри. Странное чувство: не виделись всего три дня, а ощущение, будто прошла целая вечность. Ада что-то тихо напевала себе под нос, иногда задумчиво замолкала, и тогда слышались её отчётливые приглушённые шаги, словно она в глубоких мыслях мерит комнату кругами. Затем последовал звук открывающегося окна и чьи-то голоса; на миг Еве стало страшно, потому что кроме детского, тонкого голоса совершенно отчётливо слышался низкий, грубый, мужской.
Девушка рывком открыла дверь в детскую, однако никого, кроме Ады, там не оказалось. В распахнутое настежь окно лезли чёрные, покрытые густой зелёной листвой ветви, словно чьи-то длинные руки, стучали по подоконнику в попытке достать до маленькой девочки, что стояла буквально в паре сантиметров от их хищных лап. Сама Ада, в голубом ситцевом платьице, развивающимся на ветру парусом маленькой лодочки на озёрной глади, завязанными в косички чёрными волосами, яркими зелёными глазами, сияющими на её детском лице, словно два больших изумруда, испуганно смотрела на Еву, явно не понимая, чем вызвана подобная реакция со стороны девушки, а та, в свою очередь, не менее испуганно смотрела на ребёнка, параллельно оглядывая комнату в поисках посторонних людей. Никого.
— С кем ты только что разговаривала?
Ада ничего не ответила, только виновато скосила глаза в сторону окна, за которым на ветру бились со всей силы в стену чёрные ветки дерева.
— С дядей Бугименом.
Ева напряжённо поджала губы. Объяснение, что это всего лишь выдумка, уже не прокатит, в первую очередь для неё самой — столько уже она повидала и натерпелась.
— Я закрою окно, если ты не против.
— Нет! — воскликнула Ада, когда Ева уже взялась за ручку. — Я же уже объясняла тебе: дядя Бугимен приносит мне игрушки, а как он попадёт в комнату, если окно закрыто?
— Через дверь! — отрезала Ева, и оконная рама захлопнулась, придавив пару тонких веточек.
В дверь постучали.
Постучали громко, настойчиво и крайне агрессивно. Ева подумала, что, возможно, то, что она только что сделала, было её роковой ошибкой, потому что потом начался самый настоящий ночной кошмар.
Естественно, тот, кто так крайне настойчиво стучался, не обладал особо долгим терпением, поэтому после того, как дверь испытали на прочность кулаками, в ход пошли… Ева не могла знать, что именно, но явно не руки, потому что спустя пару таких ударов в дереве пошли трещины и на пол упало несколько отлетевших щепок. За окном оглушительно прогремел гром, однако Ева не обратила на него совершенно никакого внимания, потому что судорожно пыталась сообразить, что ей уберечь Аду и спастись самой. Девушка уже было потянулась снова открыть окно, чтобы в случае чего выпрыгнуть наружу, как вдруг Ада дёрнула её за рукав и указала на свою кровать:
— Если спрятаться под одеяло, он нас не найдёт…
Ева непонимающе замерла и внимательно посмотрела на ребёнка. Она говорила с детской, до смешного наивной серьёзностью: верить в истинность таких предположений могут только дети. В этот момент в голове Евы будто что-то щёлкнуло: кто-то (или что-то, потому что то, что находилось за дверью, явно обладало нечеловеческой силой) пытался ворваться в их комнату, и в то же время в девочке не было и доли той паники, что творилась в сознании Евы. Ещё секунду колебавшись, она позволила Аде увести себя к кроватке.
Как только Ева и Ада с ногами забрались под одеяло и накрылись им доверху так, что образовался некий шалаш, дверь слетела с петель. Глухой удар заставил девушку вздрогнуть всем телом; она крепче прижала к себе Аду, которая, хоть и сидела тихо, явно интересовалась происходящим вне их импровизированного укрепления и с любопытством заглядывала в маленькую щёлочку между пледами. Ева ждала услышать тяжёлые шаги, которые вот-вот оглушат пространство детской комнаты своей грубостью и неотёсанностью… Однако за дверью никого не было.
— Тише, мыши!
Кто на крыше?
Кто там бродит еле слышно?
Кто боится перемен?
Это дядя Бугимен…
По углам, где скопилась мохнатая тьма, прошёлся громкий шёпот, словно десятки тысяч мышей разом вылезли из своих норок, затопали, зашуршали, заговорили между собой, наблюдая маленькими чёрными бусинками-глазами за двумя фигурами под одеялом. В окно со всей силы врезался какой-то предмет, а затем забарабанил, застучал, забился, как в конвульсиях, заставляя и без того испуганное сердце ёкать и трепыхаться где-то в горле; Ева осторожно отодвинула край пледа в сторону и выглянула наружу, хотя лучше бы она этого не делала: прижавшись лбом к стеклу, в комнату заглядывало страшное, белое лицо с улыбкой от уха до уха, которая больше напоминала операционный разрез, и острыми акульими зубами, выделяющимися на фоне чёрного рта, словно жемчужины в глубине пещеры. На голове этого странного существа, лишь приблизительно напоминающего адекватного человека, красовался высокий старомодный цилиндр, какой, наверное, в последний раз носили в девятнадцатом веке. Несмотря на то что внимание Евы было полностью сосредоточено на скалящемся жутком лице, которое, бешено вращая глазами, жадно осматривало комнату, девушка краем глаза успела заметить на существе такую же старомодную, как и цилиндр, накидку с надетой на неё чёрной тальмой*; однако уже через мгновение за окном мелькнула белая размытая тень, и образ пропал, словно его и не было.
— Тише, мыши,
Не шуршите!
Кто идёт по скатной крыше?
Кто ползёт вдоль старых стен?
Это дядя Бугимен…
Под кроватью что-то заскрежетало, отчего Ева ещё крепче прижала к себе, впрочем, ничуть не испуганную Аду: казалось, её вообще мало интересовало происходящее за пределами их воображаемого укрытия, а если и интересовало, то выглядело это так, будто она оказывает честь, уделяя внимания подобным мелочам. Звук, как будто кто-то с силой провёл когтями по старому паркету, противно прошёлся по ушам девушки, задев все возможные струны в её грудной клетке. В довершение картины противный хор голосов, шепчущий немного видоизменённую детскую считалку из углов комнаты, не добавлял спокойствия и медленно, но верно сводил с ума. Ева, для того чтобы не закричать от страха, зажала себе рот рукой и сразу почувствовала влагу, скопившуюся у внешнего уголка глаза.
— Тише, мыши!
Кто на крыше?
Кто ползёт всё выше, выше?
Кто живёт во тьме ночной
И гуляет под луной?
Дверца высокого платяного шкафа медленно отворилась, скрипнув старыми несмазанными петлями, и оттуда, слегка царапнув острыми когтями по деревянной поверхности, высунулась чья-то рука с неимоверно длинными пальцами в белой лайковой перчатке. В черноте гардероба, между многочисленными вешалками с детской одеждой сверкнули белёсые глаза на фоне фарфоровой кожи; они метались из угла в угол, цепляясь взглядом за любую мелочь и сразу отпуская её, как что-то ненужное. Но вдруг до этого момента бегающие зрачки остановились и посмотрели прямо на Еву, отчего её сердце оборвалось и с грохотом упало куда-то вниз, а существо, широко улыбнувшись (хотя, казалось бы, куда ещё шире?), стало медленно вылезать из шкафа, являя на свет свои до невозможного длинные конечности.
Крепко прижав к себе Аду и зажмурив глаза, Ева слышала, как скрипят половицы под чьими-то тяжёлыми шагами; как чьё-то холодное, потустороннее дыхание полупрозрачно свистит, вырываясь из широкого рта; как шепчут противные мыши, стуча по паркету своими маленькими лапками с острыми коготками, и будто насмехаются, мол, «вот наш король, вот наш правитель, который живёт в темноте так близко с вами, людьми, а вы его не чувствуете, не видите, пока он лично не почтит вас своим приходом»; слышала шелест старомодного плаща на едва осязаемом ветру, чувствовала, как чья-то рука протягивается к краю одеяла, желая сдёрнуть его…
— Ева!
Саваоф Теодорович обеспокоенно всматривался в полные слёз глаза девушки, которая, ничего не понимая, оглядывалась вокруг себя, словно что-то или кого-то искала. Всё было как прежде: нетронутая дверь стояла на своём месте, шкаф, доверху набитый детскими вещами, был закрыт, а злополучное окно слегка отворено, впуская в комнату юный ветерок, который лениво раскачивал из стороны в сторону прозрачные занавески.
— Я видела… Оно… Оно было там, оно смотрело на меня! — в истерике воскликнула Ева, показывая на шкаф, а Ада, ничуть не смутившись, спрыгнула с кровати и весело пошла играть с куклами.
— Что — оно? — переспросил Саваоф Теодорович, тревожно наблюдая за девушкой, однако та только переводила взгляд с окна на дверцу шкафа. Не придумав ничего лучше, он безропотно подошёл к гардеробу и открыл его: в нём ровным рядом висели детские платьица, сарафанчики, костюмы и всё такое прочее, но никакого монстра не было. Ева не нашлась, что ответить, и от безысходности разрыдалась.
— Может быть, Вы задремали, и Вам это всё приснилось? — предположил Саваоф Теодорович, опускаясь на кровать рядом с Евой. Подобное объяснение показалось ей весьма логичным, поэтому она, всё ещё мелко подрагивая, всё же утёрла слёзы и грустно сказала:
— Может быть. В последнее время меня часто посещают кошмары. Слишком часто, — она промокнула платком уголки глаз и тихо добавила: — Я медленно, но верно схожу с ума. Опять. А сходить с ума, Саваоф Теодорович, не очень весело, особенно, когда на кон поставлена такая большая цена.
Саваоф Теодорович промолчал, опустив глаза в пол, и на какое-то мгновение в них даже промелькнул страх, но это мгновение было настолько коротким и мимолётным, что больше походило на полупрозрачную тень или отблеск, а не на настоящее чувство.
— Кстати, — сказала вдруг Ева, когда тишина в комнате затянулась, — перед моим уходом Вы обратились ко мне на «ты».
— О, прошу прощения, чистая случайность, — Саваоф Теодорович нервно поправил волосы и отвернулся в другую сторону. — Я забылся. Больше такого не повторится.
— Да нет, я не против.
В детской ещё на некоторое время повисла тишина, но это была не тишина, когда никто не знает, что сказать, а тишина, когда говорящие вдруг глубоко задумались каждый о своём и не замечают обоюдного молчания. Ада как ни в чём не бывало играла в свою любимую железную дорогу, перевозя с одной станции на другую несомненно бесценный груз. Ева бессознательно наблюдала за её игрой, параллельно рассматривая игрушку: высокие крутые горы обрамляли скалистым обручем одну половину игрового поля, а на другой, сверкая синевой, пенилось чернильное море; железная дорога сначала шла серпантином и обвивала горные склоны, словно змея, а затем, пересекая бурный речной поток по каменному мосту, спускалась в долину; от станции до набережной протянулся вечнозелёный сад, изрезанный узкими мощёнными дорожками, а дальше, на маленьком кусочке бескрайнего моря, качался белый кораблик. Белый кораблик…
— Давайте я подвезу Вас до дома.
Ехали тоже молча. Саваоф Теодорович предпринимал несколько попыток начать разговор, но, заметив особенно глубокую задумчивость своей спутницы, оставил её, всецело переключаясь на дорогу. А Ева думала вот о чём: её снова посетило это неприятное чувство, когда что-то кажется очень знакомым, но никак не получается его вспомнить, и теперь Ева с завидной настойчивостью копалась в своей памяти. Уже лёжа в постели поздним вечером, она усердно старалась понять, что напоминает ей этот сад, и не могла, отчего поневоле начинала злиться, а в голове всё крутилась и крутилась эта загадочная фраза: «Белый кораблик… Белый кораблик…»
*длинная накидка без рукавов, которая была распространена в 19 веке
Глава 14. Принцесса на горошине
Это было первое, о чём подумала Ева, когда проснулась среди ночи. Часы показывали половину одиннадцатого вечера — она задремала всего на пятнадцать минут. С неудовольствием перевернувшись на другой бок, чтобы не видеть эти противные часы, Ева крепко закрыла глаза и попыталась снова заснуть. Вышло скверно, потому что из головы не хотели идти знакомство с близнецами, серая в яблоках лошадь и монстр из старых страшилок. Она чувствовала, что мысли, словно бельё в барабане стиральной машины, без остановки крутятся в сознании в хаотичном порядке и совершенно не хотят складываться в единую картину, но она ничего не может с этим сделать. Ева услышала, как пробили где-то в коридоре напольные часы. Один. Два. Три. Четыре. Пять… Девять… Одиннадцать.
Ева снова перевернулась и приоткрыла глаза. Сначала она не видела ничего, кроме чёрного неопределённого пространства вокруг себя, но затем постепенно начали вырисовываться некоторые черты: вот рабочий стол прямо у окна, вот шкаф в другом углу комнаты, вот тусклый жёлтый свет от высокого фонаря, что долетает до двенадцатого этажа лишь размытым отблеском… А вот чья-то рука, отделившаяся от темноты, совершенно чёрная, нечеловеческая, тянется к немытому стеклу, скребёт по нему своими длинными когтями, так и просится внутрь. Еве почему-то не было страшно: так иногда бывает в ночных кошмарах, когда приходит осознание сна и появляется скорее интерес, чем ужас. Она с любопытством проследила за рукой, которая, безуспешно попытавшись найти лазейку, проползла вдоль подоконника и скрылась из поля зрения.
Ева перевернулась на спину и медленно опустила веки. Перед глазами тут же предстал образ Саваофа Теодоровича, почему-то сидящего в купе плацкартного вагона с утренней газетой в руках. В воображении Евы на нём была графитового цвета рубашка с закатанными до локтя рукавами, чёрные классические брюки, лакированные туфли; смоляные волосы, зачёсанные назад, влажным шёлком блестели на солнце, и лукавые глаза цвета гречишного мёда светились изнутри тёмным янтарём. Саваоф Теодорович скупо улыбался ей одним поднятым уголком губ, но Ева чувствовала, что он сдерживает себя и на самом деле готов добродушно рассмеяться над чем-то — может быть, над её наивными предположениями, может быть, над чьей-то удачной шуткой, — но рассмеяться искренне, так, как он делал довольно редко. Ева представила его низкий, раскатистый смех и сама невольно улыбнулась; ей даже показалось, что он прозвучал здесь, в её комнате, однако, к некоторому её сожалению, она была пуста. Воображение!
Ева нетерпеливо прогнулась в спине и снова перевернулась на бок: что-то мешало ей спать как обычно и очень неприятно упиралось куда-то в позвоночник, отчего он болел, словно после чьего-то сильного удара. Девушка провела ладонью по простыне, однако никаких посторонних предметов не обнаружила и с досадой пощупала ноющую спину: такое ощущение, что там синяк. Откуда он взялся и был ли он там вообще, Ева сказать не могла, поэтому ей ничего не оставалось делать, кроме как пытаться игнорировать тупую боль в спине.
Дабы отвлечься от неприятных навязчивых ощущений, Ева закрыла глаза и представила себя плывущей по белому бескрайнему озеру. Маленькая лодочка, на дне которой она лежала, едва-едва покачивалась из стороны в сторону на почти не ощутимых волнах. Казалось, один неосторожный вздох — и лодка перевернётся, опрокинет в чёрно-белые глубины вод её хрупкую прозрачную душу. Далёкие очертания берегов потерялись в белом густом тумане, практически слились с низким белым небом и теперь виднелись тоненькой ниточкой где-то на горизонте, а под белой поверхностью озера чернела бездонной пропастью навсегда уснувшая вода. Тишина. Такая тишина, что Ева слышала тихие всплески волн, когда те, будто случайно, ударялись в борта лодки и сразу, ласково извиняясь, подавались обратно в бескрайние чёрно-белые просторы.
Ей показалось, что в комнате кто-то есть. Озеро постепенно рассеялось, исчезли полупрозрачные берега, куда-то провалились бесшумным водопадом тонны воды, жёсткое деревянное дно лодки превратилось в мягкую тёплую постель, а пресный речной воздух исчез, как по щелчку пальцев, и остался в сознании лишь иллюзией, которую уже никто и никогда не воспроизведёт на свет повторно.
В дальнем углу комнаты, наполненном густой ночной сажей, стоял чей-то силуэт. Он стоял спиной к девушке, неподвижно, задумчиво, словно и не спешил никуда уходить, и Ева не чувствовала никакой исходящей от него угрозы, будто это был кто-то совсем знакомый, поразительно родной, зашедший на пять минут проверить больного. Фигура зашевелилась, и тусклая луна осветила острые треугольные черты лица. Это была Мария.
Ева, не отводя взгляда от нежданной ночной гостьи, нащупала рукой выключатель, и комнату сразу наполнил приглушённым рыжим светом маленький ночник. Она думала, что, как только бархатная темнота глубокой ночи рассеется, рассеется и её очередное видение, однако вместо этого Ева поймала на себе пристальный взгляд Марии, сочетающий в себе несколько бестактное любопытство, искреннее непонимание и явное желание решить неподдающуюся сложную задачу. Некоторое время они безмолвно переглядывались, не спеша начинать разговор, да и Ева была ещё не до конца уверена, снится ли ей это всё или же происходит на самом деле.
Наконец, Мария полностью обернулась к ней, и тогда в свете лампы она увидела на её голове крутые бараньи рога, которые изначально приняла за шляпу. То, с какой точностью прорисовало подсознание Евы их рельеф — она видела каждую выемку, каждый бугорок, каждую шероховатость на огромных костяных наростах, — поразило даже её, хотя в былые времена и не такие картины представали её угасшему измученному взору.
— Вы очень красивая, — сказала почему-то Ева, чем вызвала на лице Марии истинное недоумение. — Вы даже не представляете, насколько.
— Всегда поражалась людям, которые откровенно признаются в своих чувствах. Я бы так не смогла… — тихо проговорила Мария, подходя к кровати. Наверное, в любой другой раз Ева почувствовала бы себя некомфортно под её наглым изучающим взглядом, но сейчас, когда она была уверена, что всё, происходящее вокруг, — сон, ей было уже абсолютно всё равно. Мария медленно опустилась на пол рядом с её кроватью, чтобы быть с ней на одном уровне, и теперь Ева видела её спокойное задумчивое выражение лица в жёлтом свете горящей лампы. Женщина устало прикрыла глаза и облокотилась головой на стену позади себя, однако полностью сделать это ей не дали массивные бараньи рога, которые с глухим стуком тяжело ударились о бетон.
— И голос у Вас такой красивый: музыкальный, мелодичный. Приятно слушать.
Мария тихо засмеялась и задумчиво почесала затылок.
— Почему ты мне это всё говоришь? — она подозрительно прищурилась, наклонив голову на бок. То ли от ночника, то ли сами по себе её глаза вдруг засверкали ярко-оранжевым янтарём, словно жаркие языки пламени за чугунной каминной решёткой.
— А почему нет? — Ева лениво перевернулась на спину и сразу почувствовала, как что-то упёрлось в позвоночник. — Я люблю, когда люди знают, что я о них думаю, и всё же Вы мне всего лишь снитесь, не более и не менее.
— Ты так в этом уверена?
Вопрос поставил девушку в тупик: да, она была в этом уверена. «Подсознание спрашивает у сознания, как ему воспринимать видимое: как сон или как реальность, — подумала Ева, устремив взгляд в пустой белый потолок, который мгновенно напомнил ей затянутое сплошными пушистыми облачками небо. — Откуда я знаю? Я уже давно живу где-то на границе».
— У Вас рога на голове, — ответила наконец на вопрос Марии Ева, поворачивая к ней голову. — Естественно, Вы мне снитесь.
Мария улыбнулась, хотела уже что-то сказать, но в последний момент передумала и промолчала, загадочно посмотрев на девушку из-под опущенных ресниц.
— Кстати, знаете, что ещё я заметила? — женщина вопросительно подняла брови, показывая, что слушает. — Что Вы похожи на Бесовцева.
— Естественно. Ведь он мой брат.
— Ваш брат? — Ева приподнялась на локтях и заглянула в её лицо. Почему-то этот, казалось бы, банальный факт очень удивил девушку. — Родной?
— Да.
— И сколько же между вами лет разницы, если не секрет?
— Не очень много по нашим меркам.
Обе замолкли. Ева сосредоточенно пыталась переварить полученную информацию, усердно проводя сложные математические вычисления, что, по правде сказать, получалось плохо.
— Я старше тебя, — сказала она спустя какое-то время, положив на прикроватную тумбочку согнутые в локтях руки и опустив на них голову. — Гораздо старше, чем ты думаешь. Но я никогда не встречала таких, как ты.
— Таких, как я, много, на самом деле.
— О, я не об этом. Ты какая-то очень… Даже не знаю.
— Вы меня пугаете. Хотя бы в хорошем смысле или в плохом?
— Не знаю, — повторила Мария, опустив глаза вниз. — Я тебе не верю.
— Я Вас не понимаю.
На секунду на её лице промелькнуло раздражение, но ещё через столько же исчезло и уступило место печальной задумчивости.
— Как можно быть такой правильной? Такой наивной? Такой… детской?
— Думаю, это можно объяснить…
— Нет. Я знаю, какое объяснение ты мне хочешь дать, но я его не приму. Я ему тоже не поверю.
— Уверена, на свете много людей с похожими чертами характера…
— Может быть, много, но они все какие-то другие. Не похожие на тебя. Знаешь, — сказала она после некоторого молчания, устремив взгляд куда-то вправо, — когда всё ещё только начиналось…
— Кто — он?
Мария пугливо обернулась, словно кто-то ещё, невидимый для глаза Евы, мог наблюдать за ними со стороны, но в комнате, кроме них, никого не было.
— Сатана.
И исчезла. Ева даже не знала, что напугало её больше: такое внезапное появление или столь же внезапное исчезновение. Всё было как обычно: полутёмная комната была пуста и буквально звенела от давящих в ней тишины и одиночества, бело-жёлтый фонарь, словно маяк, утонувший в тумане над океаном, тускло указывал путь заплутавшим в пространстве ночи людям; маленькая мерцающая звёздочка, обозначающая летящий сквозь чёрное небо самолёт, стремительно двигалась параллельно ярким столичным огням, и под ней в непрекращающемся ритме всё бежала, бежала куда-то жизнь.
Ева перевернулась на бок и прикрыла глаза; лёгкая дремота, словно невесомый воздушный палантин, снова накрыла её сознание, увлекая в беспрерывное существование на границе сна и реальности. Она слышала, как где-то во дворе дома проехала машина, как зашуршали большие чёрные шины по сухому асфальту, но ей чудилось, что это не автомобиль выворачивает на оживлённую в любое время дорогу, а тихие волны глубокого, хладнокровного моря ранним-ранним утром, когда солнце ещё не показалось из-за чёрной кромки и небо, ещё совсем молодое, смешивая в себе синеву ночи и желтизну дня, становится почти зелёным, когда белые пушистые облака не успели набежать на светло-голубую поляну и вьются вдоль горизонта полупрозрачными тонкими ниточками, ласкаются к постепенно просыпающемуся от мёртвого сна пустынному берегу, как кот к своему дорогому хозяину, а вокруг вместо домов возвышаются крутые синие горы, покрытые тёмным густым лесом, и редко видно, как извиваются змейками по ним узкие серпантины.
Ева снова пошевелилась, и наваждение пропало. Часы в коридоре глухо зашипели, заскрежетали, и, пересилив самих себя, тяжело пробили двенадцать ударов. Один… Два… Три… Пять… Десять… Двенадцать… Двенадцать…
Двенадцать…
Двенадцать…
Двенадцать…
Ева непонимающе подняла голову и прислушалась: нет, ей определённо не мерещилось, часы били и вовсе не собирались останавливаться. Сломались, что-ли? Девушка, неохотно отбросив одеяло в сторону, кое-как нашла ногами тапочки и вышла в коридор.
Она вздрогнула: рядом с высокими напольными часами стоял, облокотившись плечом на стену, тот, кого она сейчас хотела бы видеть меньше всего. Ранель Гутанг держал в одной руке какую-то книгу, которую читал с особым интересом, при этом совершенно не замечая Еву, а второй лениво и будто на автомате раскачивал маятник из стороны в сторону. Наконец, когда он дошёл до конца страницы, Ева шевельнулась, и Ранель, заметив боковым зрением движение, поднял на неё свои стальные, почти белые глаза.
— Это Вы, — только и сказал он, когда Ева сделала небольшой шаг назад, отступая от незваного гостя. — А я уж было подумал, что Вы заснули, раз не слышите столь настойчивый бой часов.
— Добрый вечер, — прошептала она, но это вышло так жалобно и полупрозрачно, что он вряд ли услышал. Захлопнув книгу, Ранель остановил маятник и жестом пригласил следовать за ним.
На кухне над маленьким обеденным столом горела одинокая лампочка, заливая клетчатый кафельный пол приглушённым оранжевым светом. Педантично расставленные на открытых кухонных полках предметы погрязли в ночной саже; казалось, проведёшь, и руки останутся чёрными. Плотные шторы были задёрнуты, и ни один звук большого живого города не долетал до этого маленького оазиса тишины и спокойствия, в котором еле теплилась по-особому уютная электрическая свеча.
Ранель положил книгу на стол и медленно опустился на стул около скрытого подоконника; Ева последовала его примеру. Некоторое время он молчал, словно забыл о присутствии в комнате постороннего человека, устремив взгляд куда-то глубоко в собственные мысли, а Ева, как ни стыдно ей было признаться потом, потеряв всякие остатки сна, лихорадочно придумывала план отступления. Ей всё ещё не давал покоя его какой-то загадочный, если не сказать мистический — последнее время в её жизни появилось довольно много мистики — образ: она не могла избавиться от ощущения, что мужчина, сидящий на расстоянии вытянутой руки напротив неё, в любой момент может кинуться на неё, словно дикий хищный зверь, который лишь до поры до времени спокоен и миролюбив. Ей чудилось, что в белых бездушных глазах плескается острыми кинжалами холодная сталь, что стоит им только захотеть, и на тонкой, словно пергамент, коже останется кровавая полоска.
— Вы только что говорили с моей женой, — наконец нарушил тишину Ранель Гутанг и задумчиво погладил подбородок, покрытый жёсткими чёрными волосами. Ева встрепенулась и удивлённо посмотрела на него.
— С женой?
— Ну да, с женой. Вы сказали, что она красивая, если я не ошибаюсь.
— Совершенно верно. А ещё голос…
— …«музыкальный, мелодичный», это я слышал. О чём вы говорили?
— Она сказала мне, что Бесовцев — это её брат.
— Этот паренёк? — Ранель нахмурился и устало потёр глаза. — Да, славный малый. Хотя, конечно, он гораздо старше меня, и называть его пареньком не совсем правильно с моей стороны… Конечно, он старше… Но, знаете, в «безвременстве» существования души стирается такое понятие, как возраст.
— Наверное, я понимаю, о чём Вы говорите.
— О, конечно, Вы понимаете. А что ещё она сказала?
— Но если Вы слышали мои слова насчёт её голоса, значит, Вы слышали и весь разговор, тогда зачем я буду его Вам пересказывать? Вы и так всё прекрасно знаете.
— После Ваших слов о её красоте меня, признаться, несколько выбило из колеи.
— Хотите проверить меня на честность?
— Может быть.
— Что ж, она сказала, что
— Как это?
— А вот так. Некоторые не верят в сверхъестественное, кто-то не верит в Бога, а кто-то не верит в чистоту и искренность чьей-то души.
— Что ж, на её месте я бы тоже не поверил.
— В таком случае, почему Вы верите? Или Вы тоже не верите?
Ранель опустил глаза и принялся задумчиво разглядывать свои ногти, словно не слышал вопроса, а Ева от нечего делать перекинула через плечо свои длинные светлые волосы и принялась заплетать косы.
— Знаете, из всей нашей дружной компании, — тихо пробормотал он наконец, словно не был уверен в том, стоит ли говорить то, что у него на уме, — я к Вам ближе всех. Гораздо ближе, чем Вы думаете. Я тоже жил, в конце концов — жил так, как может жить только человек.
— Если я правильно поняла Вас, — неуверенно начала Ева, когда Ранель сделал небольшую паузу, — это можно сравнить с неким невидимым барьером, который не в силах преодолеть обычный человек, потому что он есть, и всё, и ничего с этим не сделаешь. Ты его не видишь, и преодолевать тебе нечего. Так мы никогда не поймём, как иностранец думает на своём языке. Мы можем выучить язык, мы можем сформулировать на нём свои мысли, но чувствовать его так, как мы чувствуем родной язык, мы не сможем никогда. Это очень грубое сравнение, но, я думаю, Вы меня поняли.
— Да, я Вас понял. Так никогда один человек не сможет полностью понять, что творится в душе у другого. Что одному кажется естественным, другому кажется абсурдным.
На кухне повисла тишина. Ранель снова углубился в свои мысли, и Ева случайно пустила взгляд на книгу, скромно приютившуюся на краю стола. «О. Ранель Гутанг. Обезьяна, заключившая договор с Дьяволом», — было написано на корешке косыми толстыми буквами.
— Это Ваша книга? — с удивлением спросила Ева, машинально потянувшись рукой к томику. Мужчина вздрогнул, но на немой вопрос девушки коротко кивнул, и Ева с интересом подтянула к себе книгу.
— Да, моя, — растерянно пробормотал он, наблюдая за тем, как глаза девушки жадно бегают по многочисленным строчкам. — Но это всё, — он неопределенно махнул рукой в воздухе, указывая на книгу, — ничто иное, как очень искусная игра слов ради одноразовой шутки. Не будьте так наивны и, я Вас умоляю, не воспринимайте её всерьёз.
— Не умаляйте своих достоинств, — пропустила мимо ушей его предостережения Ева. — Пусть будет так: Вы написали книгу ради шутки, что уже само по себе смешно. Но ведь должен же кто-нибудь посмеяться над Вашей шуткой, иначе зачем Вы её создавали?
— Смотрите, чтобы потом не посмеялись над Вами… — тихо заметил Ранель, но Ева так и не поверила в серьёзность его слов.
Девушка погрузилась в чтение, и мужчина, не смея её отвлекать, прошёлся взглядом по пустой безжизненной кухне. Всё аккуратно стояло на своих местах: педантично расставленные тарелки блестели безукоризненной чистотой и, казалось, периодически сверкали в полутёмном ночном воздухе, заставляя ярых противников порядка возмущённо отводить глаза в сторону; на мраморной столешнице днём с огнём нельзя было найти даже самой маленькой и незначительной крошки, отчего поверхность выглядела очень ненатурально и неестественно, и тогда редкий посетитель делал неправильный вывод, что сюда переехали совсем недавно. Ранель с грустью припомнил такой же порядок и в коридоре, и в комнате, и в ванной, и ему не составило труда понять, какой образ жизни ведёт Ева: от квартиры слишком явственно веяло одиночеством. Ни родных, ни друзей, ни любимых — никого.
— Знаете, — всё-таки нарушил тишину Ранель, и девушка мгновенно вынырнула из воображаемого литературного мира, — я всё думаю над Вашими словами… По поводу моей жены, я имею в виду. Вы всё верно сказали. Я помню, как впервые её встретил: я подписывал договор, и тут вошла она, такая гордая, красивая, сильная… Они все там гордые — и я тоже гордый, — потому что добились своего положения, начиная с низов. Кроме
Он долго ещё говорил, а Ева, незаметно улыбаясь про себя и не смея прервать его неожиданной вдохновлённой речи, всё думала, как счастливы были бы люди, если бы каждый отзывался о своём любимом так, как говорил Ранель о своей жене.
Наконец, он замолк и, смутившись, низко опустил голову, пряча взгляд от сидящей напротив девушки. Ева тоже смутилась, хотя, по сути, смущаться ей было не из-за чего, однако она почувствовала, что подобные откровения непривычны Ранелю и что он уже готов пожалеть о своих словах, поэтому, когда мрачная тень пробежала по его посуровевшему лицу, поспешно добавила:
— Знаете, всегда очень приятно слышать, когда кто-то так отзывается о своих родных. Я рада за Вас, — Ранель хмуро кивнул, сведя густые чёрные брови к переносице, и Ева решила сменить тему разговора. — Могу я оставить у себя книгу на некоторое время?
— Чем она Вас так заинтересовала?
— Если быть честным, мне любопытно узнать Вас с другой стороны, а именно с той, с которой Вас знает Мария. Ведь, если Ваши работы обратили на себя её внимание, я думаю, они действительно того стоили.
— Вполне может быть. Давайте я положу её Вам на стол.
Ранель мягко, но при этом настойчиво забрал книгу из рук Евы и мгновенно растворился в темноте коридора. Девушка осталась одна. Столь насыщенная беседа в поздний час совершенно вымотала её, и она, облокотившись головой о стену, сразу же провалилась в сладкое забытьё.
На этот раз ей снилось, что она идёт где-то в горах: две узких железнодорожных колеи карабкались по серпантину бок о бок куда-то наверх и вскоре терялись из виду в густом тумане. У края обрыва проходила едва заметная тропинка — одно неосторожное движение, и можно было сорваться, полететь без воли и желания туда, где далеко-далеко внизу спали в тумане высокие чёрные сосны. Горы большими круглыми шапками возвышались друг за другом в шахматном порядке, и все они тонули в белой пушистой вате сошедших с неба на землю кучевых облаков. Ева подняла голову вверх: там всё было белым-бело и ничего не видно. Немного потоптавшись на месте, девушка развернулась в ту сторону, где спали в низинах тёмно-зелёные деревья, и неспешно пошла между двумя железнодорожными полотнами. Спустя какое-то время ей послышался стук тяжёлых колёс о громоздкий металл, и этот грохот разнёсся лже-громом по ущельям, отразился многократным эхом от каменных скал и утёсов; возможно, ей только послышалось, однако этого хватило, чтобы Ева сразу перешла на узенькую, еле различимую тропу у самого края. Вообще, она плохо представляла себе, как тут может проехать не то что два, а один поезд — настолько узкой была опоясывающая горы дорога, по которой она шла. Задумавшись, Ева оступилась, и её нога соскользнула вниз; она еле успела перенести центр тяжести вправо; с трепыхающемся где-то в горле сердцем она смотрела, как исчезают скатившиеся вниз мелкие камушки.
Вдруг где-то совсем близко прозвучало два пронзительно громких паровозных гудка. Они зазвенели у Евы в ушах, и та лишь в последний момент успела сообразить всю катастрофичность ситуации: два железных тяжеловоза неслись друг другу навстречу на огромной скорости, которую не собирались сбавлять. И ей совершенно некуда было отступать: позади — пропасть, спереди — скала, а между ними — две сумасшедшие силы, которые сотрут тебя, как две каменные пластины, в порошок, не оставив после себя ничего, кроме названия.
Грохот приближался. Ева отошла максимально далеко от дребезжащих железных дорог, насколько это было возможно, хотя расстояние, на которое она отодвинулась, равнялось в лучшем случае двум сантиметрам. И вот из-за углов выскочили, словно два саблезубых тигра, желтоглазые локомотивы поездов; с бешеным свистом и рёвом они летели друг другу навстречу, тщетно пытаясь сдержать скорость, и один из них задел Еву. Точнее не задел, а просто снёс; девушка пошатнулась и, хватая руками воздух, полетела вниз, в пропасть, словно капля воды во время проливного дождя. Она видела, как столкнулись поезда: тот состав, что шёл ближе к скале, превратился в груду железа, напоминая смятую жестяную банку из-под газировки, а второй, что столкнул Еву, полетел вслед за ней, сойдя с рельс. Это было страшное зрелище: по закону притяжения локомотив падал быстрее, и девушка с ужасом наблюдала за стремительно летящим на неё поездом.
Ева вздрогнула. Сердце бешено колотилось в груди, словно мучимый жестоким порывистым ветром колокольчик. Она лежала в постели, укрытая практически до носа толстым, ещё не убранным после зимы тяжёлым одеялом, и жёлтая лампа рисовала на серых со своеобразными обоями стенах чёрные, будто угольные тени. Было тихо: кто-то заботливо плотно закрыл шторы, чтобы ни один звук, ни один шорох не долетел до чуткого дремлющего уха, и ни один, даже самый маленький лучик света не коснулся подрагивающих во время беспокойного сна век. Ева медленно обвела взглядом сумрачную комнату и увидела на столе какой-то предмет, явно выбивающийся из общей атмосферы. Девушка быстро спустила ноги, коснувшись голыми ступнями похолодевшего за ночь пола, взяла книгу в руки и прочитала название: «Обезьяна, заключившая договор с Дьяволом».
— Он был здесь.
Ева вздрогнула и, резко обернувшись, встретилась глазами с высоким мужчиной, стоявшим в дверном проёме. Длинные русые волосы, завязанные в низкий хвост, крупными волнами спадали на плечи, покрытые плотной тёмно-зелёной тканью в тон глаз, казавшихся в ночном полумраке практически чёрными, и золотистыми длинными пружинками струились почти до середины спины; во всей его позе читалось какое-то особенное спокойствие, непостижимое для простой человеческой души, привыкшей к постоянным переменам, волнениям, неважно, душевным или физическим, бесконечному бегу куда-то и зачем-то, неустанному движению вперёд без права обернуться назад, и всё это годами, веками, тысячелетиями, до тех пор, пока скованная материальными измерениями душа не освободится, не вырвется в пространство без гравитации и времени и не попадёт в новые узы бесконечного существования.
— Гавриил?
— Добрый вечер, Ева. Он только что ушёл, — добавил мужчина, наблюдая смятение на лице девушки при виде книги. — Извините, что я к Вам вот так вот неожиданно: без звонка, без предупреждения, без каких-либо опознавательных знаков…
— Ничего, ничего. Всё равно Вы мне только снитесь.
— Вы всё ещё думаете, что это сон? — Гавриил удивлённо поднял брови, складывая руки на груди в позу Наполеона. — Однако. До этого момента меня ещё никто так не обижал, — он тихо хохотнул, задумчиво поправив густые волосы на затылке. — Что ж, в таком случае, сниться именно Вам — огромная для меня честь. Как, впрочем, и для Вас, — скромно добавил Гавриил, как вдруг за его спиной зашевелилось что-то огромное, настолько большое, что доставало своей верхушкой до потолка.
— Что это?.. — еле слышно прошептала Ева, инстинктивно отступая назад. Гавриил непонимающе обернулся, но словно никого не увидел, а затем, осознав, про что говорит девушка, искренне засмеялся.
— О, не стоит бояться. Это всего лишь мои крылья, — и Гавриил зашёл в комнату, так, чтобы рыжий огонёк осветил гигантских размеров в цвет волос крылья.
— И после этого Вы будете убеждать меня, что это не сон, — добродушно заметила Ева и невольно протянула руку к огромным перьям. Гавриил слегка вздрогнул от неожиданного прикосновения, но крыльев не отдёрнул, позволив девушке с немым восторгом погладить шёлковые перья длиной почти до локтя.
— Не думала, что крылья могут быть такими большими… Обычно, когда я представляла себе, ну, допустим, ангела, то крылья выглядели примерно как плащ, а у Вас прямо… маленький аэроплан.
И Ева звонко засмеялась, насмешённая собственным сравнением, на что Гавриил удивлённо на неё посмотрел и тоже улыбнулся.
— Нет, конечно, бывают и меньше — далеко не у всех крылья таких размеров, — но со временем они растут, становятся сильнее и поднимают своих носителей всё выше и выше, причём как в прямом, так и переносном смысле.
Гавриил осторожно расправил крылья, и те, вытянувшись на полную длину, коснулись кончиками перьев углов комнаты по диагонали. Ева восхищённо ахнула.
— Какой же у Вас размах? Получается… — Ева достала ручку, бумажку и быстро принялась что-то считать, иногда задумчиво щурясь. — Получается… Почти пять метров!
— Да, почти пять метров… — тихо повторил про себя Гавриил и самодовольно улыбнулся, с гордостью разглядывая, насколько это было возможно, свои крылья в узкое вертикальное зеркало. — У Вас тоже такие могут быть.
— У меня?
— Да, у Вас. Если, конечно, будете продолжать идти по тому же пути, что идёте сейчас.
Ева разочарованно вздохнула и прикрыла глаза.
— Почему все меня о чём-то предупреждают? Все наставляют… Я не собиралась и не собираюсь менять свой образ жизни в ближайшее время, если Вы к этому.
— А кто ещё Вас «нравоучал», позвольте поинтересоваться?
— Кристиан. Каждый раз при встрече напоминает мне, что любовь — это не грех.
На этих словах Гавриил вдруг ни с того ни с сего вспыхнул и зашипел на Еву, словно гусь:
— Кристиан ещё молод и до невозможного наивен! Он принёс себя в жертву и готов сделать это ещё сто раз, но он никак не может понять, что нельзя изменить человека, пока он сам того не захочет! — Гавриил принялся наворачивать по комнате круги, и его крылья аж задрожали от переполнявшего его возмущения. — Я Вас прошу, я Вас умоляю, не дайте
— Не знаю, кому верить… — прошептала про себя Ева, уронив голову на грудь и закрыв лицо руками. — Всё так запутано… Всё так неясно… А, в конце концов, — вдруг решительно сказала девушка, с некоторой, можно даже сказать, пренебрежительностью оглядев стоящего перед ней мужчину с ног до головы, — Вы всего лишь плод моего воображения, очередная иллюзия, подкинутая подсознанием. Мне ли до Ваших проблем?
Казалось, Гавриил готов был взвыть, но вовремя сдержал себя и лишь отчаянно выдохнул сквозь зубы.
— От Вас я такого не ожидал… Чтобы Вы понимали, это не мои проблемы, это, в первую очередь,
Ева вдруг чему-то улыбнулась и тихонько засмеялась.
— Знаете, мне раньше, ещё в школе, довольно часто снилось, что я разговариваю с преподавателями, но никто не нравоучал меня так откровенно. В любом случае, — продолжила Ева, не дав сказать Гавриилу, — будем считать, что я поняла Вас. Больше всего на свете я не люблю быть кому-то что-то должной, поэтому ничего не могу обещать. Единственное, что я могу сказать точно — я буду сама собой. Не более и не менее.
Гавриил разочарованно застонал и схватился за голову руками.
— Как люди не понимают, что не будет Второго пришествия?.. Зачем нам это? Нам это не нужно. Зачем нам, скажите, прерывать человеческий род для Страшного суда, если он, то есть человеческий род, сам поставит точку в своём существовании? Сами, всё сами! А обвинят Небеса! «Так и так, Бог послал нам кару!» Да нет же, нет! Всё сами, сами, сами! Мы лишь учим, но никак не решаем, — Гавриил сложил за спиной свои огромные крылья и теперь напоминал орла, сидящего на высокой-высокой скале, чей строгий профиль говорит о невообразимой силе духа, заключённой в этой гордой птице. — Поймите же, что учитель не может выучить за ученика теорему, он лишь может дать ему её, объяснить, показать, применить на практике, но дальше — ученик сам… Небеса слишком гордые, чтобы вмешиваться в дела людей, когда те того не достойны. Мы с удовольствием протянем руку тем, кто этого заслуживает, но тем, кто наизусть знает Библию и при этом не сделал ни одного хорошего дела, закрыты врата Рая…
Гавриил растерянно замолк, потеряв нить своей мысли, и, когда спустя минут пять он так ничего и не сказал, Ева осторожно начала разговор:
— Давайте вернёмся к предмету нашего спора. Кристиан неоднократно говорил мне, что любовь — это не грех. Вы с этим не согласны.
— Отчего же? Он абсолютно прав, — уже более спокойно ответил Гавриил и устало присел на спинку кровати, положив одно крыло поверх скомканного одеяла, а второе безвольно опустив вниз. — Но хватит ли у Вас духу противостоять ей? Хватит ли Вам сил сочетать в себе любовь к злу и добро? Конечно, всё ещё зависит от того, как трактовать это самое зло…
— А как Вы его трактуете?
Гавриил скупо зевнул и прикрыл рот ладонью.
— Давайте поговорим об этом как-нибудь в следующий раз. Сейчас уже почти час ночи, — сказал он, взглянув на часы, — я устал, Вы устали. А то и не такие мысли придут в голову…
Ева слегка наклонила голову набок и задумчиво осмотрела сидящего на её постели ангела.
— Но как можно захотеть спать во сне?
— Если Вы до сих пор думаете, что это сон, советую Вам пересмотреть свои взгляды на этот мир и хорошенько покопаться в памяти, потому что потом будет очень трудно не лишиться рассудка при осознании реальности происходящего, а ведь именно этого он и хочет.
— Кто — он?
— Сатана.
И Гавриил, как ни в чём не бывало, спрыгнул со спинки кровати и направился к выходу из комнаты. Уже в дверном проёме он обернулся и вежливо склонил голову на прощание, а ещё через миг исчез в темноте коридора, куда не проникал оранжевый свет маленького ночника. Ева кинулась вслед за ним, но его нигде не было: она обошла с фонариком в руках всю квартиру, но ни на кухне, ни в ванной, ни даже на лестничной площадке никого не было.
Ева разочарованно вернулась в кровать и натянула до носа тяжёлое одеяло, закрываясь им от хлопот внешнего мира, как щитом. Напольные часы в коридоре гулко ударили один раз и невольно замолкли, нетерпеливо оборванные неспешным ходом времени: им явно хотелось сказать гораздо больше. Что-то, лежащее где-то между простынями или матрасом, снова неприятно упёрлось в спину, словно вынуждая Еву целую ночь ворочаться и бесцельно бродить на границе между сном и реальностью. Однако в очередной раз ложиться на бок девушка совершенно не хотела и твёрдо поставила себе целью постараться заснуть хотя бы на этот раз. У неё даже получилось: в какой-то момент ей снова привиделось то странное дымчатое озеро, в котором всё — абсолютно всё — было серовато-белых оттенков. Она снова сидела в маленькой лодочке в самом центре белёсой широкой воды; на озере был абсолютный штиль, а потому каждый звук, каждый едва ощутимый плеск волны о борт, каждый шорох камыша на воображаемом ветру бил набатом в ушах и отражался от гор, словно гром, многократным эхом. Вдруг где-то далеко-далеко, у самого берега, там, где невидимая земля, погребённая под клубами тумана, неожиданно уходит из-под ног, раздался всплеск, и Ева увидела, что у самой кромки озера танцуют два сизо-карих журавля. Они то поднимались в воздух, лениво взмахивая большими коричневыми крыльями, то снова опускались, но опускались так изящно и аккуратно, что ни одна капля воды не брызгала из-под их тонких, словно веточки ивы, ног. Ева долго наблюдала за ними, и по мере того, как она смотрела на них, изображение менялось, и вот уже не журавли танцуют на мелководье, а два архистратига, Михаил и Гавриил, разминают уставшие после долгого напряжённого полёта тяжёлые крылья.
— Добрая ночь.
Ева вздрогнула всем телом и, обведя взглядом всю ту же пустую ночную комнату, вымученно простонала, переворачиваясь на бок: ей было не суждено спокойно поспать сегодня ночью.
— Кому как, — недовольно ответила Ева невидимому собеседнику, остающемуся вне поле её зрения, хотя по голосу она догадалась, кто бы это мог быть. — Не спальня, а проходной двор.
Невидимый гость добродушно засмеялся и зашелестел полами одежды по ламинату.
— Ну-ну, не стоит так отзываться о нас. В былые времена люди называли это видением! К тому же, Вы ведь сами уверены, что все наши визиты — это сон, так о чём волноваться? Лежишь себе на кровати и принимаешь гостей в своё удовольствие.
Мужчина бесцеремонно взял стул, поставил его рядом с кроватью и без каких-либо сомнений опустился на него, положив ногу на ногу.
— Да, это действительно было бы так, если хотя бы кто-то из гостей приходил по приглашению хозяйки, а не по собственному желанию, к тому же во внеурочное время.
Гость снова рассмеялся низким, раскатистым смехом.
— У Вас только что был мой брат, — заметил после короткого молчания Михаил (а это был именно он), с особым удовольствием любуясь своим мечом, ловящим в темноте комнаты ярко-оранжевые всполохи. — Что он Вам сказал?
— Мы с ним слегка повздорили… — неуверенно начала Ева, разглядывая Михаила в свете ночной лампы. Как и у брата, за спиной у него были большие светло-коричневые, русые крылья в тон длинных волнистых волос, однако хитон был не тёмно-зелёного цвета, а кроваво-красного, и под ним белела толстая льняная туника. В правой руке Михаил держал изящный серебряный клинок с червлёным крестом у рукоятки, и, когда этот меч даже при самом незначительном повороте лезвия отражал тусклый свет ночника, казалось, что это сама регалия вспыхивает багровыми языками пламени. — Он сказал, что Кристиан, по его мнению, ещё слишком молод и наивен. Дело в том, что Кристиан…
— Не стоит пересказывать, я знаю, — поднял в примиряющем жесте ладонь Михаил и поменял ноги. — Не обижайтесь на него: брат консервативен, воспринимает многое слишком близко к сердцу и, будем честны, иногда бывает чуточку зануден. Гавриил хоть и говорит, что Небеса слишком горды, чтобы помогать людям, когда они того не достойны, но, на самом деле, он говорит это в первую очередь себе, чтобы в очередной раз не разочароваться в людях. Спустя столько лет в нём ещё живёт надежда; что ж, это объяснимо, ведь она его извечная спутница.
— В любом случае, стремление помогать людям лучше, чем его отсутствие.
— Да, но это больно. Попробуйте вот так из тысячелетия в тысячелетие учить людей, наставлять их на истинный путь, а потом видеть, что все труды пропали даром, что все старания потрачены в пустую. Однако, исключительно по моему мнению, это утопия, на которую не стоит тратить столько нервов, заранее зная, что результат невозможен.
Ева широко зевнула, даже не попытавшись закрыть рот рукой.
— Простите меня, если я буду отвечать невпопад, потому что, всё-таки, на часах половина второго ночи, и я хочу спать…
— Самое время для философии, на мой взгляд. Порассуждаешь вот так вот один раз, вспомнишь на утро свои глубокие мысли и больше никогда не захочешь думать ночью о чём-либо вообще. Ладно. Я, конечно, шучу, хотя бы потому, что сегодня у меня настроение гораздо лучше, чем у моего брата, однако я зашёл к Вам не для того, чтобы поднимать дух после не самого удачного визита Гавриила.
— А для чего же?
— Не иначе, как одолжить книгу до вторника! — наигранно взмахнул руками в воздухе Михаил и вдруг зацепился взглядом за томик, лежащий на столе. — Кстати, что это? — уже более серьёзно, насколько это было вообще возможно по отношению к нему, спросил Михаил, одним ловким движением забирая со стола толстенькую книжечку в синем переплёте.
— Оставил мой позапрошлый визитёр, приходил до Вашего брата.
— Что ж, и в самом деле проходной двор… — задумчиво пробормотал Михаил, листая оглавление. — Я одолжу до вторника? — и он широко улыбнулся, невинно хлопая глазами.
— Вы, кажется, не за этим приходили? — парировала Ева, которой в присутствии Михаила даже расхотелось спать, хотя она до сих пор не могла взять в толк, почему ей до этого в принципе хотелось спать, если она и так уже спит.
— Да, конечно, не за этим. Я не буду сейчас рассуждать с Вами по поводу высказывания Кристиана о любви ко злу, отложим этот разговор до более сознательного периода Вашей жизни, когда Вы больше будете понимать, что к чему. Я хочу обсудить с Вами последнюю фразу Гавриила, а точнее настоять на том, чтобы Вы более серьёзно отнеслись к ней.
— Напомните, пожалуйста, о чём шла речь?..
— «Если Вы до сих пор думаете, что это сон, советую Вам пересмотреть свои взгляды на этот мир и хорошенько покопаться в памяти, потому что потом будет очень трудно не лишиться рассудка при осознании реальности происходящего…» — процитировал своего брата Михаил. — Завтра Вам будет трудно.
Ева подняла брови в немом вопросе.
— Морально трудно. Завтра Вы осознаете, что всё, происходящее этой ночью, не было сном, поэтому готовьтесь. А теперь, увы, наше время истекло.
— Погодите! — окликнула его Ева, когда он практически закрыл за собой дверь её спальни. — Вы случайно не знаете, придёт ли сегодня Кристиан?
Михаил замер в проходе и усмехнулся.
— Кристиан спит сном праведника, поэтому нет. Зато к Вам, скорее всего, ещё зайдёт мой брат.
— Гавриил? Но он уже был…
— Нет… — медленно покачал головой Михаил, устремив взгляд куда-то в окно, где переливались из одного в другой, словно гирлянда, разноцветные огни. —
И дверь осторожно закрылась, снова ненадолго оставив Еву в спокойном одиночестве.
Девушка хотела было лечь на спину, но что-то в очередной раз неприятно надавило на позвоночник; она провела рукой по простыням, даже приподняла матрас и заглянула под него, но так ничего и не нашла и, крайне раздражённая этим обстоятельством, перевернулась на бок, устремив пустой взгляд в стену. Ещё через некоторое время она, закусив в размышлениях губу, нащупала позади себя выключатель, и маленький оранжевый огонёк погас, давая ночной тьме заполнить собой всю комнату. Спустя минуты две — а может быть, и двадцать, потому что, известное дело, ночью, особенно в дрёме, время течёт совершенно непонятным образом — веки потяжелели, будто налитые свинцом, и ей снова привиделось… что-то. Это что-то опять было с туманом, с деревьями, преимущественно соснами, погружёнными по самые верхушки в этот самый природный дым, с звенящей тишиной, с горами, от которых отражается это тишина, и её эхо бьёт по ушам не хуже пушечного выстрела. На этот раз Ева стояла у края небольшой опушки: позади неё зловеще возвышались скрипучие старые сосны, потерявшиеся в тумане, и их скрип был единственным звуком на протяжении некоторого времени; вот где-то затрещал дятел и сразу неловко замолк, боясь быть наказанным за нарушение покоя. Вниз уходил и не крутой, и не пологий склон с двумя параллельно идущими узкими тропинками — след от машин, — а за ним начиналась бескрайняя белая пустыня, которая когда-то была полем. И вот среди этой тишины вдруг раздалось тихое конское ржание… Из клубов тумана выплыл силуэт лошади и, подняв голову на девушку, тут же пропал. Чьё-то приглушённое фырканье. Ева буквально нащупала ногой тропинку и стала медленно спускаться вниз, ориентируясь на призрачный цокот копыт где-то перед собой. Снова тишина. Такая неуютная, одинокая. Вдруг позади неё раздался громкий рёв мотора, словно сразу несколько мотоциклов нажали на газ; Ева обернулась и в последний момент успела увидеть прямо перед собой два громадных жёлтых глаза…
Она проснулась.
— Ты бы видела себя со стороны, когда спишь. Прекраснее картины я ещё не встречал за все свои года жизни.
— А я всё думаю, придёте ли Вы ко мне или нет… Я Вас заждалась.
— Приятно слышать. Добрая ночь, Ева.
— Добрая ночь, Саваоф Теодорович.
Большое чёрное пятно, которое даже на фоне окружающей тёмной комнаты казалось совершенно беспросветным в сравнении с другими предметами, наклонилось к прикроватной тумбочке и слепо пошарило рукой около ночника. Лампа включилась, и тусклый жёлто-оранжевый огонёк, который показался Еве в тот момент до невозможного ярким, осветил лицо Саваофа Теодоровича.
— Ничего, что я к тебе так поздно? Впрочем, и ты совсем недавно пришла ко мне в три часа ночи, так что, думаю, мы в расчёте.
— О, не беспокойтесь, всё нормально. Я рада Вас видеть, а что касается времени, то оно всё равно никого не волнует: ни меня, ни гостей. В любом случае, Вы мне только снитесь.
— Ты так думаешь? — удивлённо поднял брови Саваоф Теодорович, придвигая стул, на котором ещё недавно сидел Михаил, ближе к кровати.
— Конечно. Я хотела увидеть Вас во сне, и Вы мне снитесь. Работа подсознания, не более, не менее.
Еве показалось, что Саваоф Теодорович несколько обиделся на её высказывание по поводу реальности его существования.
— Раз ты считаешь, что я тебе снюсь, расскажи, что ты обо мне думаешь.
— Вы хотите это знать?
— Естественно.
Ева задумчиво подняла глаза в потолок, рассматривая своеобразные узоры игры света и тени.
— Ну… Вы умны. Харизматичны. Красивы.
— Красив?
— Ну да.
— Продолжай…
— Ваш характер идеален для меня.
— То есть я обладаю всеми качествами, чтобы ты в меня влюбилась?
Ева резко повернула голову, словно не ожидала такой прямолинейности от Саваофа Теодоровича.
— Возможно, но я Вас не знаю. Это пугает.
— И это единственное, что препятствует твоей влюблённости?
— Пока да. А когда я Вас узнаю — а я надеюсь, что такое рано или поздно произойдёт, — вполне возможно, будут другие обстоятельства, перечащие моим чувствам. Но что о них говорить, если до момента их появления ещё очень далеко?
— А ты уверена, что не влюблена в меня уже сейчас?
Саваоф Теодорович говорил абсолютно серьёзно, хищно впиваясь взглядом в её глаза: было видно, что ему важен ответ. Не вынеся столь пристального взора, Ева сосредоточилась на своеобразных узорах под потолком.
— Ничего не могу сказать. Я бы с радостью Вам ответила, но, поймите, я сама ещё не разобралась в себе. Последний месяц я не различаю границы между сном и реальностью, а Вы спрашиваете меня о таких сложных понятиях, как чувства.
Саваоф Теодорович разочарованно хмыкнул, хотел было что-то добавить, но промолчал.
— И Вы снова обращаетесь ко мне на «ты».
— Я обращаюсь к тебе на «ты» каждый раз, когда, по твоему мнению, начинается «нереальность». Ты не замечала?
— Как-то не обращала внимания.
— Возьми хотя бы эту ночь: ты твёрдо убеждена, что всё вокруг, все наши визиты — это сон, и я обращаюсь к тебе на «ты». Как только придёт осознание действительности происходящего, я сменю обращение на «Вы», хотя я многое бы отдал, чтобы общаться с тобой на «ты» постоянно, — и Саваоф Теодорович широко улыбнулся, напомнив Еве чеширского кота. — Кстати, как ты думаешь, как бы ты отреагировала, если бы всё-таки осознала, что всё происходило и происходит взаправду?
Ева неопределённо пожала плечами и перевернулась на правый бок, внимательно разглядывая лицо Саваофа Теодоровича.
— Даже не знаю… Логично предположить, что сошла бы с ума, но…
— Но?..
— Наверное, я бы испытала своего рода облегчение, что все вы — реальность, а не плод моей больной фантазии, которая, по правде сказать, частенько разыгрывает со мной не самые приятные шутки. Наоборот, мне было бы больно принять тот факт, что и Бесовцев, и Аглая, и Мария, и Ранель, и все остальные, и Вы в том числе, существуете лишь в моём воображении, или что половина тех разговоров, проведённых с вами — это разговор прежде всего с самим собой.
— Я понял Вас, — хмуро кивнул головой Саваоф Теодорович и о чём-то глубоко задумался, словно вообще забыл о присутствии постороннего человека. Некоторое время они так и сидели (кто-то лежал), не произнося ни единого звука, но вдруг Саваоф Теодорович снова повеселел и обратился к Еве:
— Не спится?
— Предположим, что да, хотя я на это уже не надеюсь. Что-то под спиной мешает нормально спать. Не могу понять, что.
— Привстань-ка.
Ева сделала, что он просил, и Саваоф Теодорович, проведя рукой под матрасом, вытащил из-под него что-то очень маленькое и чёрное непонятной формы.
— Что это? — спросила она, когда Саваоф Теодорович вернул всё, как было.
— Перо.
— Обычное перо? И из-за него я не могла заснуть?
— Э, не… — довольно протянул он, разглядывая пёрышко под лампой. — Это не обычное перо. Это перо демона. Удивительно, что ты не заснула. Что ж, это многое говорит о тебе и многое объясняет.
— Не совсем Вас понимаю.
— Помнишь сказку «Принцесса на горошине»? — дождавшись утвердительного кивка со стороны Евы, Саваоф Теодорович продолжил: — Ну так ты та самая принцесса.
— Я?
— Ну не я же, — поддел девушку Саваоф Теодорович, лукаво прищурившись. — Спи, принцесса. У тебя ещё осталось полночи.
— Благодарю Вас, Саваоф Теодорович, но, я уверена, не пройдёт и пяти минут, как меня навестит ещё кто-нибудь.
— Не навестит, будь спокойна. Я лично об этом позабочусь.
Саваоф Теодорович медленно поднялся, поставил стул на место, задвинул его и, вернувшись к кровати Евы, выключил светильник.
Всё мгновенно погрузилось во мрак. Девушка тут же снова включила ночник, однако комната была пуста, и ничто, кроме аккуратно задвинутого стула, книги на столе, едва различимых царапин от лезвия меча на ламинате и чёрного пёрышка около лампы, не напоминало о ночных гостях, словно их и не было. Однако они были. Это было безумством, но Ева была уверена в этом, как никогда раньше. С какой-то особенной пустотой в груди, взявшейся непонятно откуда и почему, она перемотала у себя в памяти, словно на плёнке, разговор с Саваофом Теодоровичем, и не смогла поверить сама себе. Неужели?..
Она…
Она…
Влюбилась.
Глава 15. Обезьяна, заключившая договор с Дьяволом
Влюблённость стала для Евы настоящей трагедией. Наутро она не находила себе места: сначала она, чувствуя себя совершенно разбитой после бессонной ночи, на протяжении пятнадцати минут рассматривала отсутствующим взглядом обложку оставленной на столе Ранелем книги, хотя её мысли находились довольно далеко от темы литературы. В голове по большей части было пусто, лишь изредка в ней вспыхивали неясными огоньками кое-какие обрывки фраз, однако те почти сразу же угасали, так и не превратившись в единое предложение. Ева, словно в бреду, слонялась по квартире от кухни до спальни и обратно, зачем-то заходила в ванную комнату и тут же из неё выходила, даже не заметив лишнего поворота на своём пути, если таковой вообще был. Она забыла и не хотела вспоминать, нужно ли ей было куда-то идти или нет, не смотрела на часы в попытке узнать время, не делала совершенно ничего, чтобы хоть как-то сориентировать себя в пространстве; всю её душу и разум охватила какая-то странная апатия, с которой она даже не пробовала бороться, либо же попросту не замечала её.
Наконец, в её мыслях будто прозвенел настойчивый звонкий колокольчик: она встрепенулась, тряхнула головой, прогоняя противное непонятное состояние безвольной амёбы и уже более вдумчиво прочитала название книги: «О. Ранель Гутанг. Обезьяна, заключившая договор с Дьяволом». Он был здесь сегодня ночью; да, да, он был здесь, в её квартире, ходил по этому коридору, зажигал на кухне эту одинокую лампочку, сидел за этим столом и раскачивал этот тяжёлый маятник напольных старинных часов. Ранель говорил с ней, в конце концов, и это был вовсе не сон. И все они здесь тоже были: и Мария, и Гавриил, и Михаил, и…
А для Евы это выглядело именно так: влюблённость была для неё именно сокрушительным поражением, причём до ужаса стыдным, потому что, по сути, она сдалась без боя, дав невидимому противнику обыграть её на раз-два. О, как правы были все те, кто так ненавязчиво намекал на любовь: и Кристиан, и Бесовцев, и Мария… Как они правы! А значит, правы и в том, что её можно прочитать, как открытую книгу. Вот так живёшь себе и живёшь изо дня в день, тихо, спокойно, размеренно, никого не трогая, а тут подходит к тебе кто-то и напрямую спрашивает: «Не влюблены ли Вы в меня, прекрасная дама?» Что ж скрывать? Да, влюблена.
Никогда ещё Ева не злилась на себя так сильно и никогда ещё не чувствовала себя настолько уязвлённой. Она металась из стороны в сторону, словно раненый зверь, не давая к себе подходить ни одному живому существу, даже если те горели искренним желанием помочь, в то время как Ева хотела только одного — побыть в абсолютном одиночестве, чтобы, пока затягиваются раны, не навредить тем, кто не имеет ко всему этому никакого отношения, и уже потом с новыми силами браться за старое дело.
Боюсь, как бы читатель не понял меня неправильно. Не стоит думать, что Ева находила любовь чем-то вроде неизлечимой болезни, выводящей из строя важнейшие мыслительные функции, вовсе нет: она всегда считала это чувство одним из всего того самого прекрасного, на что только способен человек. В конкретной ситуации Ева была обижена именно на тот факт, что все в её окружении заметили ту порой едва различимую перемену, которая происходит с человеком, когда тот влюбляется. Заметили все, кроме неё, и это было обидно.
Ева устало откинулась на спинку стула и решила пока оставить мысли о влюблённости, которые, к тому же, могли оказаться и ложными. Сейчас её больше интересовали события прошедшей ночи: про себя она уже твёрдо решила, что все визиты были в реальности, потому что книга, которую она до сих пор держала в руках, была тому существенным доказательством. Ей оставалось выяснить, каким образом все эти гости оказались у неё в квартире (потому что она совершенно не помнила момента, когда она открывала входную дверь и впускала их к себе), почему приходили по одиночке, хотя каждый из гостей, насколько поняла Ева, знал о визите предыдущего и даже слышал часть разговора, почему в столь позднее время, и, что самое главное, зачем? Был ещё, конечно, длинный список побочных вопросов, однако их Ева не задавала даже самой себе, потому что прекрасно понимала, что ответ на них в ближайшее время никто не даст.
Естественно, был другой вариант развития событий, гораздо проще и короче — принять всё, произошедшее ночью, за очередной кошмар и плоды разыгравшегося больного воображения, однако Ева уже давно поняла, что это был тупиковый путь: так и с ума сойти недолго. Да и как объяснить книгу в её руках? Девушка ещё раз внимательно и сосредоточенно прочитала имя автора и название: «О. Ранель Гутанг. Обезьяна, заключившая договор с Дьяволом». Невольно ей вспомнились слова Ранеля: «Но это всё ничто иное, как очень искусная игра слов ради одноразовой шутки». «Искусная игра слов, говорите? — подумала Ева, с любопытством разглядывая обложку, на которой была изображена большая чёрная обезьяна. — Что ж, вызов принят, господин Ранель. Я верну Вам книгу не позже субботы, и мы вместе посмеёмся над Вашей шуткой, которую до этого никто не удостоился чести понять».
Ева смело открыла книгу на первой странице. Вначале, после аппарата явно иностранного издания и не очень длинного оглавления шло предисловие, в котором автор вкратце объяснял суть и концепцию своего произведения. Выходило, что перед Евой лежала художественная биография, то есть жизнь настоящего человека была изложена по типу тех историй, в которых рассказывают о приключениях выдуманных персонажей и не очень задумываются над их правдоподобностью, ставя перед собой главной целью интерес сюжета, а не соответствие реальности. Далее шли всего пять, но очень больших глав: «Детство», «Отрочество», «Юность», «Зрелость» и «Безвременство». Последняя часть с несколько странным, но очень поэтичным названием была гораздо объёмнее остальных, что уже создавало определённую интригу, а потому Ева, поставив рядом с собой кружку с чаем, погрузилась в чтение.
С Вашего позволения, дорогой читатель, я не буду помещать сюда все те сотни страниц, которые прочитала Ева тем понедельничным утром. Если Вы захотите подробнее ознакомиться с трудами моего коллеги по увлечениям, я уверена, Вы сможете это сделать, когда он сам того пожелает и его произведение появится в более широком доступе. А пока я лишь могу Вам сказать, что книга Ранеля Гутанга — это тоже книга, такой же труд, как и любого другого человека, и поэтому бессовестно переписывать чужие мысли мне не позволят мои внутренние моральные убеждения. Единственное, что я могу сделать — это предоставить Вам краткий пересказ того, что прочитала Ева, в надежде на понимание со стороны Ранеля, однако этот вопрос я буду решать уже лично с ним.
***
Остин Рейнтунг был выходцем из Техаса и с самого детства занимался тем, чем традиционно принято заниматься в этом штате США, а именно разведением коров. Он появился на свет в тогда ещё совсем маленьком, недавно основанном городке под скромным названием Остин, и получил имя по месту своего рождения, за что потом не раз проклинал родителей и других нерадивых родственников, которые предложили подобную идею. Не сказать, чтобы ему не нравилось это имя, оно даже звучало как-то особенно благородно и весьма под стать будущему ковбою, но оно было таким до ужаса банальным, что никакие красота и благородство не могли успокоить тёмного рыцаря быков и коров. При всём количестве тех самых родственников, которые предложили назвать мальчика в честь столицы штата, Остин был единственным ребёнком в семье и всегда оставался таковым при огромном количестве дядюшек, тётушек, двоюродных дядюшек, двоюродных тётушек, двоюродных братьев, сестёр и так далее, и так далее. Его «единство» в семье шло ему: Остин, начиная со школьного возраста, был окружён ареалом таинственности и загадочности, нередко бродил в одиночестве по окрестностям города, пропадая там на несколько дней, и у каждого встречного неизбежно вызывал чувство скрытой угрозы. Так довольно часто облик человека вселяет нам определённую уверенность в его характере, и так же часто мы сталкиваемся с их несоответствием. То же самое произошло и с Остином: у него были густые чёрные кучерявые волосы и светло-серые глаза, которые оставляли после себя неприятное ощущение холодного металла, потому что смотрели как-то очень равнодушно, если не сказать бездушно, и безжизненно, и этот контраст, по обыкновению, вызывал целую бурю эмоций в душе, итогом которой, как правило, был бессознательный страх непонятно перед кем или чем. Он был не очень высок, крепкого телосложения и при этом довольно сильно сутулился, почти загребая длинными руками землю, за что соседские дети прозвали его орангутангом; Остин не обижался на эту кличку: наоборот, она почему-то вызывала у него некоторую гордость — такую гордость испытывает бедняк, когда говорит о своей бедности.
Желание ли соответствовать созданному образу, острая ли нехватка адреналина в крови или же действительные стремления души выплеснуть накопившиеся в ней обиды побудили Остина к началу террора, неизвестно, однако одним тёплым летним днём, когда кто-то из его несколько развязных и нахальных сотоварищей неосторожно сказал, что работа обезьяной в цирке принесла бы ему гораздо больше денег, чем работа ковбоем, рука Остина впервые взялась за нож. Он ничего не сделал — он не собирался никого убивать, — и недальновидный юноша отделался лишь испугом и глубокой царапиной на руке, однако то чувство, то странное удовольствие при виде чужого страха, которое он испытал, держа лезвие в опасной близости от сердца, пробудило в нём нечто, крепко спящее до этой поры. Остин не стал дожидаться решения дела, если таковое вообще было, увёл со двора отца пасшуюся там совсем молодую, едва объезженную лошадь и пустил во весь опор, только её и видели. Рыжие каньоны сменялись зелёными прериями по берегам голубых рек, громыхали под подкованными копытами каменные мосты, взлетала из-под лошадиных ног дорожная пыль, и вот уже Остин был далеко-далеко от своего родного города — по крайней мере, так ему казалось. Кроме ножа и лошади, у него с собой ничего не было, и эта мысль, что он один в этом мире и совершенно гол, как сокол, странным образом заставляла сердце биться всё быстрее и быстрее в предвкушении полной опасностей и приключений жизни.
Когда Мэри (так звали лошадь Остина) совсем выбилась из сил после долгого непрерывного бега и они остановились на ночлег в небольшой пещере где-то в горах, он впервые со времени своего побега задумался над тем, что ему дальше делать. Вариант возвращения даже ни разу не пришёл ему в голову, настолько абсурдным он ему казался. Опьянённый настоящей свободой, Остин забыл про чувство голода и жажды и, как бы сильно он не хотел сейчас есть и пить, ни за что на свете он не вернулся бы назад. Бывают иногда в жизни такие моменты, когда вдруг, ни с того ни с сего, человек ставит точку в определённом периоде своей жизни и начинает всё с чистого листа, хотя до этого никогда над этим не задумывался, и всё происходит так быстро и молниеносно, что только спустя несколько лет приходит осознание, насколько кардинально поменялась тогда жизнь. То же было и с Остином: поддавшись внезапному, совершенно спонтанному порыву в свои семнадцать лет, он и представить себе не мог, что следующие тридцать он проведёт, скитаясь по всем штатам Америки в поисках адреналина.
Конечно же, читатель непременно хочет знать, что это значит — «скитаться по штатам в поисках адреналина». Что ж, извольте. Едва рассвело, чертовски голодный, но вовсе не злой, а лишь слегка раздражённый Остин на всех порах помчался туда, где еле заметно сверкала в лучах восходящего солнца железная дорога. По ней из-за горизонта, казалось, совсем-совсем медленно полз длинный и тяжёлый поезд, дымя в воздух, словно сигарой, толстой трубой. В голове Остина не было никакого плана, до последнего момента у него не было даже идеи, что конкретно он хочет сделать, лишь странное, необъяснимое желание вытворить что-нибудь этакое, что заставит сердце биться сильно и быстро, как в агонии, ну или, в крайнем случае, сделает его сытым.
Когда голова поезда поравнялась с Остином, он одним ловким движением, прямо с лошади схватился обеими руками за край ничем не закрытой оконной рамы и, неприятно стукнувшись всем телом о железный каркас, повис над стремительно мелькающей под ним землёй. Испуганная грохотом тяжёлой махины Мэри удалялась всё быстрее и быстрее, пока не превратилась в маленькую чёрную точку, и лишь тогда Остин будто нехотя встрепенулся, вспомнил, что он хотел сделать, и залез в вагон.
Внутри было не очень оживлённо; может быть, Остину просто повезло, но то ли пассажиров было мало, то ли все они были разморены жарой Техаса и не спешили обращать на нового попутчика внимание, тем не менее, когда он неспешно и несколько вальяжно вошёл в вагон, демонстрируя нож в правой руке, все только повернули головы в его сторону, тихонько вскрикнули, но, когда прикинули в голове соотношение сил и намерений неожиданного гостя, мирно разошлись по другим вагонам, так что Остин даже несколько расстроился. Оставленные пассажирами вещи, в особенности еда, естественно, по мнению начинающего преступника, лежали плохо, а потому вскоре отправились либо в карман, либо в рот Остину. Надо признать, что взял он немного: кто-то из пассажиров по неосторожности оставил пистолет, правда, незаряженный, но Остин всё равно забрал его; из платка какой-то женщины он сделал себе нечто наподобие мешка, куда отправились и другие столь необходимые для выживания вещи, как верёвка и фляга, а больше ничего полезного он не нашёл.
Через некоторое время в вагон вошло несколько кондукторов и растерянно остановилось в дверях, явно не представляя, что делать с новым пассажиром: просить заплатить за проезд было бы глупо, покинуть поезд на ближайшей станции тоже, а на задержание не было существенных поводов, так как молодой человек внешне вёл себя достаточно спокойно. Некоторое время они молча переглядывались, пока Остин весьма холодно и отстранённо, словно нехотя, не задал в воздух вопрос, собственно, ни к кому не обращаясь: «Не подскажите ли, господа, через сколько остановка?» «Минут тридцать-сорок, не больше», — прерывающимся голосом ответил один из кондукторов, которого старательно подталкивали в спину его коллеги. «В таком случае, господа, накормите меня за эти тридцать-сорок минут так, — медленно протянул Остин, отодвигая дулом пистолета штору и выглядывая в окно, — чтобы я больше никогда в жизни не покушался на ваш поезд». Столпившиеся в проходе люди непонимающе переглянулись; кто-то собрался незаметно улизнуть, очевидно, чтобы заблокировать выход преступнику, но не успел: лезвие ножа остановилось в двух миллиметрах от шеи. «Советую вам быстрее понять смысл моих слов, иначе я начну объяснять на языке ножей и пистолетов», — и Остин медленно обвёл взглядом присутствующих.
Повторять два раза не пришлось. Остина накормили так, как его не кормили даже на Рождество, и обслужили так, как не обслуживают в лучших ресторанах столицы. Несмотря на столь сытный завтрак, выражение его лица ничуть не изменилось: что до, что после, он оставался абсолютно бесстрастен ко всему происходящему, и казалось, что пища была необходима ему лишь как дань уважения материальному миру, как ненужная формальность, которую он всё же обязан соблюдать.
Остин покинул поезд точно таким же путём, каким и попал на него. Он искренне поблагодарил за обед белых, как полотно, кондукторов, и честно пообещал никогда больше не трогать их поезд, хотя, когда он произносил эти слова, совсем не был уверен, что он вообще когда-либо ещё будет нападать на поезда. Забегая вперёд, я скажу, что это ему пригодилось: лет через семь, как-то зимой он шёл этой же дорогой и так же захотел сытно пообедать и обогреться в поезде, который оказался тем самым первым поездом в его разбойничьей карьере (в нём даже был тот же самый кондуктор, который его узнал).
Остин проводил взглядом удаляющийся поезд, убедился, что никто не целится ружьём в его спину, и задумчиво побрёл назад, туда, где, может быть, ещё паслась среди колючих кустарников или плотной листвы деревьев Мэри. Шёл он очень долго, порядка шести или больше часов, однако совсем не устал и даже, кажется, был готов пройти ещё столько же в стремлении найти свою лошадь. Вообще, на протяжении всей его бродячей жизни, начиная с того момента, как он покинул родной город и совершил своё первое намеренное и, надо признать, успешное нападение, у Остина сложилось довольно странное отношение к столь, казалось бы, важной и необходимой детали, как собственное транспортное средство: он мог запросто бросить Мэри посреди дороги, если того требовали обстоятельства, мог уехать на сотни или даже тысячи километров от неё, мог неделями не знать, где она находится и жива ли она вообще, но при всём этом он всегда возвращался за ней, и, что самое удивительное, всегда находил её, даже в таких ситуациях, когда это казалось невозможным. Сложно было определить, какие чувства (если таковые в принципе были) Остин испытывал к своей лошади: по внешним проявлениям он не питал к Мэри какой-либо привязанности, и невозможно было сказать, что он почувствует, если вдруг потеряет её, потому что иногда казалось, что он делает всё, чтобы от неё избавиться; как показала практика, Остин мог прекрасно обходиться и без неё, одной силой духа и жаждой адреналина заставляя себя преодолевать огромные расстояния или скрываться от погони с помощью своих двоих, а в перевозке грузов он не нуждался тем паче. И в то же время, при всех вышеперечисленных факторах Остин никогда не искал Мэри замены, он даже никогда не садился на чужую лошадь, руководствуясь известными лишь одному ему принципами и правилами. В целом, многие поступки в его жизни при всей их «простоте» и «очевидности» только так и можно было объяснить: в соответствии с внутренними устоями Остина, и больше никак.
Отыскав наконец Мэри, молодой человек, двигаясь неспешной, ленивой трусцой в неизвестном направлении и при этом стараясь не упускать из виду железную дорогу, задумался над тем, над чем обычно задумывался лишь в своих детских мечтах, а именно над псевдонимом. Легко взять псевдоним, когда ты писатель, актёр, бандит, в конце концов, потому что на то есть весомая причина, а когда ты простой ковбой на отцовском ранчо рядом с недавно основанным городком, то кто будет воспринимать твоё новое имя всерьёз, когда все соседи знают друг друга наизусть? А сейчас Остину представилась не просто возможность, а даже необходимость взять псевдоним. В его понимании псевдоним должен был являться вторым «я», и поэтому он довольно часто думал над тем, что бы отражало его сущность лучше всего, но при этом не было лишено определённой доли иронии, чтобы каждый, кто произносил его новое имя, рано или поздно подумал про себя: «А в нём, оказывается, заложен такой-то и такой-то смысл!.. Какая игра слов, подумать только!»
И Остин погрузился в размышления. Соседские дети прозвали его орангутангом, так почему бы не обернуть это в свою пользу? Орангутанг… О-ран-гутанг… О… Ран… Гутáнг… Гýтанг… Остин… Ран… Ранель… Гутанг.
Слова сложились сами собой, и отныне его звали Остин Ранель Гутанг.
С того самого дня, когда он так опрометчиво покинул своих родных и всех, кого когда-либо знал, прошло достаточно много времени. В начале преступного пути Ранель (а это имя он предпочитал больше, чем Остин, которое обычно писал в сокращённом виде) примкнул к популярной тогда на Диком Западе банде, однако скоро вышел из неё, причём из-за своих социопатических наклонностей, а отнюдь не из-за внутренних моральных убеждений. За всё время своих странствий Ранель не завёл ни одного «крепкого» знакомства, которое продлилось бы чуть дольше двух или трёх недель; его многие знали по имени, он многих знал по имени, но, как правило, на этом общение заканчивалось, и прерывалось оно зачастую именно со стороны Ранеля. Про родственников, про родителей, про друзей, которые у него, может быть, когда-то были, он и думать забыл, полностью освободив свою совесть от угрызений, а заведение собственной семьи никогда не возникало у него даже в мыслях как нечто заранее невозможное. Ранель также не пристрастился ни к одной из тех бед, которые являются пороками не только преступного мира, но и светского общества: он не испытывал влечения ни к алкоголю, ни к курению, ни к наркотикам, хотя и то, и то пробовал, но остался к ним так же равнодушен, как и ко всему остальному в этом мире. Одна была у него страсть — зашкаливающий адреналин в крови и ощущение чужого страха под руками.
Трудно сказать, в чём именно состояла преступная деятельность Ранеля. С одной стороны, он творил явный произвол: грабил, угрожал, сжигал, даже подрывал что-то пару раз, но каким-то волшебным образом от его руки никто не погиб. Пострадать — да, страдали, но умереть — нет. Каждый раз в самый последний момент перед человеком будто вырастал щит, успевающий закрыть его от смерти; так отчаявшиеся воры уже не надеются спастись от сторожевой собаки, но цепь вдруг оказывается слишком короткой, длины не хватает буквально на пару сантиметров, и зубы с громким клацаньем смыкаются у самого уха, оставляя довольных воров облегчённо переводить дух прямо под носом у взбешённого пса. Приезжая в очередной небольшой городок, потерявшийся где-то среди пустынь, гор и лесов, Ранель под покровом ночной темноты пробирался в дом, приставлял, если было к кому, неизменный нож или дуло незаряженного пистолета и наслаждался страхом случайно попавшейся под руку жертвы. Однако после нескольких таких нападений в одном городе жители осознавали его максимальный уровень опасности и быстро привыкали к странноватым выходкам Ранеля, после чего тот, ограбив напоследок пару магазинов или банков, если таковые были, так же под покровом ночной темноты исчезал из города, оставаясь в памяти жителей не более чем заплутавшим путешественником с помутившимся сознанием.
А какие отношения сложились у Ранеля с правоохранительными органами? Он любил их, пожалуй, так же сильно, как и они его, сильнее он любил разве только Мэри. Когда после нападения на поезд или взлома государственного банка в Нью-Йорке за ним отправляли погоню, для Ранеля это было лучшей наградой, потому что только длительная, изматывающая погоня на волоске от смерти могла вызвать в нём тот выброс адреналина, в котором он так нуждался. То, как он уходил от неё, было отдельным искусством: он бегал в прямом смысле слова по краям крыш и пропастей, перепрыгивал через, казалось бы, невозможные расстояния, рискуя сорваться с высоты десятиэтажного дома; отвесные и совершенно гладкие поверхности не представляли для него особых препятствий, а потому он часто уходил от жандармов, буквально вскарабкавшись по вертикальной стене без единого выступа. У полиции он вызывал восхищение, и им, действительно, нельзя было не восхищаться.
Свой жизненный путь Ранель закончил в одной из таких погонь. Он скрывался от идущего попятам отряда жандармов в Гваделупских горах*, пустив Мэри во весь опор по узкой каменистой тропе, идущей вдоль глубокого, синеющего лесом обрыва, когда вдруг её ноги подкосились, и лошадь, сначала с размаху ударившись головой и грудью о землю, сползла набок и полетела вместе с Ранелем в пропасть. Полицейские растерянно остановились на том самом месте, где ещё минуту назад скакал преступник, провожая печальным взглядом стремительно удаляющиеся фигуры; кто-то снял шляпу. Ранель встретил свою смерть достойно: трудно сказать, предполагал ли он, что уйдёт из этого мира именно таким образом — скорее всего, да, — но, пока он летел с высоты небоскрёба в тёмно-зелёные объятия леса, ни один мускул не дрогнул на его застывшем ещё тридцать лет назад лице, ни один звук не вылетел из окоченевшего горла. «Как символично завершить свою карьеру там, где ты её начал. Прощай, Мэри», — и это было всё, о чём он подумал, перед тем как встреча с землёй со всей силы выбила из тела его мятежную душу.
Что же произошло на узкой горной тропе, и что случилось с Мэри, которая до тех пор верно служила Ранелю? На самом деле, всё очень просто. Подозревал ли преступник такой вариант развития событий или же вообще никогда не задумывался над этим, неизвестно, однако надо понимать, что года шли, и вместе с Ранелем взрослела и лошадь. На момент судьбоносной погони Мэри было уже тридцать два года, что по меркам лошадей являлось весьма преклонным возрастом, и, не выдержав нагрузки, у неё просто остановилось сердце.
Тела нашли лишь спустя три недели и там же, недолго думая, похоронили, положив Ранеля и Мэри в одну могилу. На похоронах собрался весь тот отряд, что был отправлен за ним в погоню, а те, кто не смог присутствовать, позже сами искали скромный деревянный крест среди густых лесов и, так и не найдя, оставляли венки на ветках деревьев. В первую же грозу, прошедшую после похорон, молния ударила в близстоящую сосну, и та упала прямо на небольшой, поросший травой холмик, сломав крест и закрыв собой от внешнего мира спящие в нём души. Этого никто не видел, но спустя где-то полгода к могиле приходил какой-то мужчина, подозрительно похожий на усопшего; он нечеловеческим усилием отодвинул в сторону ствол, расчистил место, где ещё совсем недавно можно было угадать могилу, и установил табличку, какая обыкновенно украшает надгробные плиты: «О. Ранель Гутанг (Остин Рейнтунг) 1846–1893».
На этом печальном событии заканчивалась четвёртая глава «Зрелость», а дальше шла весьма объёмная глава «Безвременство», больше предыдущих четырёх частей вместе взятых. Если читатель уже успел расстроиться и подумать, что автобиография писателя на этом завершилась, то спешу Вас уверить, что смерть Ранеля является только началом его самого интересного периода в жизни, потому что книга не даром имеет название «Обезьяна, заключившая договор с Дьяволом».
Итак, что же стало с Ранелем после того, как он разбился во время погони? Сначала был мрак. Некоторое время ему казалось, что он спит с открытыми глазами, только наоборот, то есть вроде бы бодрствует, но при этом никак не может разомкнуть веки. Затем в непроглядной темноте начали вырисовываться кое-какие черты: вот показались голые и острые, как кинжалы, скалы, вот выступили из сумрака низенькие, ветхие домики с покосившимися заборами и продырявленными кровлями, где-то виднелись здания и побольше, и посолиднее, очень сильно походив на чьи-то усадьбы. Сперва Ранель подумал, что каким-то невозможным образом очнулся там, в Гваделупских горах, но, вспомнив, что с ним случилось, отверг эту мысль, с каким-то особым трепетом уступив место другой…
Ранель встретил Ад так, как за всю историю человечества не встречала его ни одна смертная душа. Обычно люди не стремятся попасть в это страшное место, а если уж такое случается, то принимают это известие без особой радости, а точнее с тем немым отчаянием, какое можно увидеть только на лицах осуждённых грешников. Ранель же воспринял Ад как лучшую награду за свою жизнь; он снова ощутил то предвкушение от предстоящих опасностей, которое испытал тридцать лет назад, когда летел верхом на Мэри прочь от Остина. Вспомнив о своей лошади, Ранель как-то равнодушно подумал, что уж, конечно, старушка попала в Рай, и он вряд ли ещё когда-нибудь увидится с ней.
Замок Сатаны, к которому, к сожалению, никогда «не зарастёт народная тропа»**, расположился на высокой отвесной скале и будто парил над широкими просторами, раскинувшимися под ним на тысячи километров. Прямо под утёсом медленно текла, иногда и вовсе останавливаясь, тёмно-синяя река, отражающая в себе низкие грозовые тучи и разрезающая длинной зеркальной лентой невысокие почерневшие холмы, покрытые густым мрачным лесом; где-то далеко-далеко за горизонтом вдруг выглянул из-за плотной пелены робкий луч солнца, и по сравнению с земным он показался таким блёклым и невзрачным, что лучше бы его вообще не было. За спиной Ранеля остались высокие неприступные горы, покрытые кое-где колючим кустарником, с одной стороны и серое, безжизненное поселение с другой; где-то среди скал прокричал писклявым голосом стервятник, и пока он был единственной живой душой в этом безмолвном царстве.
«Вам чем-нибудь помочь, или сами найдётесь?» — прозвучал рядом с Ранелем чей-то молодой голос. Преступник даже не вздрогнул, лишь равнодушно обернулся на говорящего и быстро пробежался глазами по его внешнему виду: это был юноша лет около двадцати — двадцати пяти, очень худой и высокий, с большим глазами навыкате, которые смотрели в разные стороны, с непонятного цвета радужками — то ли серо-коричневыми, то ли серо-зелёными, то ли зелёно-коричневыми, — словом, цвета болотной мути, с такого же непонятного цвета волосами, спрятанными под коричневой кепкой, мертвенно-бледной кожей, тонкими бесцветными губами, за которыми виднелись крупные неровные зубы. Больше всего внимания к себе притягивали глаза, потому что они смотрелись на лице как-то очень странно, негармонично, словно не вписывались в общую картину, и оставляли после себя неприятное ощущение. «Вас ждёт суд, — напомнил между тем молодой человек, так же внимательно разглядывая Ранеля. — Быстрее начнём, быстрее закончим».
Путь до зала суда прошёл в молчании. Пока они шли, преступник думал о чём угодно, только не о том, что ему предстоит: он думал о красоте пейзажа, что, вероятно, открывается каждый день жителям этого замка, о неприступности гор, оставшихся позади, о своей бедной Мэри, о том, что она, скорее всего, попала в свой личный лошадиный рай, и что он, во всяком случае, очень на это надеется, о том, увидит ли он Сатану и как он на самом деле выглядит, и ещё много о чём, что не относилось к будущему решению суда.
Суд проходил очень долго — так, по крайней мере, показалось Ранелю. За это время он успел детально изучить лица всех присутствующих и продумать план побега, когда его будут вести на какой-то по счёту круг (Ранель прослушал, какой). Дьявола на суде он или не заметил, или не понял, что это был он, и поэтому ему пришлось развлекать себя бессовестным разглядыванием крыльев у собравшихся демонов, но и это ему вскоре надоело, однако замены развлечению он так и не нашёл.
Под конец суда Ранель почти засыпал от скуки. Список честно заслуженных наказаний выходил длинный, но его длина почему-то совсем не волновала Ранеля, непонятно, почему. Как только судья озвучил приговор, все разошлись, и преступник остался один на один с длинным списком того, что ему полагается за содеянное на земле. Ранель растерянно оглянулся вокруг и, никого не увидев, уже собрался прыгать в окно, как вдруг чья-то рука опустилась на его плечо в тормозящем жесте. «Не спеши, мой друг, — это снова был тот молодой человек, который встретил Ранеля перед замком. — С тобой хочет поговорить Сатана», — и тут же исчез, растворившись в воздухе, словно дым.
Через некоторое время, показавшееся Ранелю бесконечно долгим, стены зала суда вдруг начали разъезжаться, расширяться, вытягиваться, постепенно темнеть, и вот уже он стоял не в зале суда, а в просторном и богато убранном кабинете. Вдоль стен возвышались до самого потолка застеклённые книжные полки чёрного дерева; посередине, у дальней стены стоял большой письменный стол, заваленный кипами бумаг, свитков и карт, а среди них горделиво выделялось длинное чёрное перо в золотой чернильнице.
Ранель так увлёкся рассматриванием кабинета, что не сразу заметил пристальный взгляд обладателя всех этих канцелярских сокровищ. Дьяволом оказался весьма привлекательный и харизматичный мужчина на вид лет сорока с чем-то, полноватый, однако это вовсе не портило его, а, наоборот, даже добавляло солидности, статусности; при своём весе и возрасте он оставался на удивление ловким и прытким, так что усомниться в его могуществе никому и в голову не приходило. В его гладко зачёсанных назад чёрных, как смоль, волосах едва заметно сверкала в лучах лампы тонкими серебряными прожилками редкая седина, а короткая щетина по краям скул его широкого лица и жидкие усы над тонкими, бледными губами казались в зависимости от освещения то пепельно-серыми, то угольно-чёрными. Сатана сидел в большом кожаном кресле, вальяжно положив ногу на ногу и подперев щёку рукой; огромные чёрные крылья обманчиво спокойно лежали по обе стороны от стола, закрывая собой половину кабинета, и его раздвоенные двухцветные глаза мягко светились в полумраке комнаты, словно тлеющие угли, что свидетельствовало о хорошем расположении духа правителя преисподней.
— Я слышал, ты счастлив попасть в ад, — как бы невзначай начал он, наверное, в первые в жизни заставив Ранеля вздрогнуть. — Не всякая душа этому рада. А точнее, всякая душа этому не рада. «О. Ранель Гутанг»… И много же людей поняло твою иронию? — спросил в пустоту Дьявол, внимательно разглядывая преступника перед собой. — Я предлагаю заключить сделку, — резко сменил тему Сатана, и какая-то неведомая сила заставила Ранеля сесть на стул, появившийся неизвестно откуда, приблизила его к столу, за которым сидел Дьявол, и опустила перед ним лист с текстом. — Я лишу тебя тех пыток, что ты должен вытерпеть за свои преступления на земле, а взамен ты станешь моим личным домашним питомцем. Навсегда.
— Орангутангом? — быстро сообразил Ранель, читая условия договора.
— А ты догадливый… — протянул Дьявол, довольно потягиваясь. — Не просто орангутангом — живым воплощением страха. Как тебе такое? Страх наконец-то нашёл свою плоть… Каждый, кто посмотрит на тебя, будет дрожать от ужаса. Этого ведь ты всегда искал в своей жизни, верно? Но, но, — добавил он, следя за выражением лица Ранеля, — в свободное время ты сможешь выходить в люди. Подумай только, тебе откроются такие возможности, каких у тебя не было и не могло быть в обычной человеческой жизни. Вместо того чтобы влачить жалкое, ничтожное существования, ты станешь питомцем — но кого? — подумать только, самого Сатаны! Страх будет следовать за тобой попятам… Да что там, ты и будешь страхом! Поверь, далеко не каждому я предлагаю подобную сделку, — и Дьявол замолк, ожидая решения Ранеля.
— Позвольте полюбопытствовать, чем обусловлены подобные привилегии? — осторожно спросил Ранель, уже почти взявшись за плавно покачивающееся рядом с ним перо.
— Ты первый, кто искренне рад, что попал в Ад, а новичкам всегда везёт, — просто ответил Сатана, будто признавать какой-то редкий феномен — пустяковое дело. — Да и мне давно нужен спутник, приносящий с собой животный страх.
В дверь постучали. Не дожидаясь разрешения войти, в кабинет просочилась красивая женщина лет сорока с бараньими рогами на голове, остановилась у стола, за которым сидел Дьявол и о чём-то скоро заговорила. Сатана сразу отвлёкся и стал искать что-то в шкафу позади себя, а женщина наконец обратила внимание на гостя.
— Кто это у тебя? Очередной «Фауст»? — насмешливо спросила она, свысока глядя на Ранеля, который, наверное, в этот момент должен был возмутиться, обидеться, ничего не почувствовать, в конце концов, однако вместо этого испытывал лишь неподдельное восхищение.
— Рад, что попал в Ад, представляешь? Такое у нас первый раз за всю историю человечества, вот и отмечаем, — ответил Дьявол и вручил женщине какую-то стопку бумаг.
— Ну надо же, — удивилась она, по-кошачьи улыбнулась, и, притянув к себе договор, пробежалась глазами по условиям. — Надо соглашаться, — сказала наконец женщина. — Впервые вижу, чтобы правитель Ада был таким щедрым…
И Ранель, больше ни капли ни сомневаясь, подписал контракт — с этого момента началось его «безвременство».
***
Ева захлопнула книгу и некоторое время бессмысленным взором смотрела в стену. В голове отчаянно скрипели шестерёнки, причём делали они это с таким усердием, что, казалось, их скрежет был слышен даже за пределами черепной коробки. Перед ней лежала автобиография Ранеля Гутанга, и это не могло не насторожить. Конечно, местами она была довольно сильно приукрашена, однако это не отменяло того факта, что чутьё не подвело девушку и Ранель действительно оказался преступником. Еве было не совсем понятно, почему он выбрал временем развития событий именно девятнадцатый век, но, возможно, ему было просто удобнее описывать конкретно этот период истории — допустимо. То, что он захотел внести в книгу столь оригинальным способом знакомство с Саваофом Теодоровичем и Марией тоже объяснимо, однако у Евы из головы не выходили слова Ранеля, что…
«…это всё ничто иное, как очень искусная игра слов ради одноразовой шутки».
*Горы в Техасе
**Строки из стихотворения А.С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»
Глава 16. Марии
Ева оглянуться не успела, как уже настала суббота. Погода на улице стояла на редкость удачная для прогулки, а потому девушка решила пройтись до дома Саваофа Теодоровича через тот самый парк, в котором последнее время происходит так много чего интересного и иногда даже пугающего. Если быть честным, Ева просто в глубине души надеялась снова встретить ту волшебную, сказочную лошадь дабы убедиться, что и она не была лишь очень красивым и фантастическим сном.
На главной площади было и не шумно, и не тихо: так бывает только в утро субботы, когда час ещё не приблизился к обеду, не все вышли гулять со своими семьями, но при этом людей уже и не так мало — свободную лавочку надо ещё постараться найти. Остановившись на некоторое время под толстым ветвистым дубом, Ева внимательно оглядела толпу перед собой, приподнялась на мысочки, всматриваясь в лица прохожих и будто ища кого-то глазами, но, так никого и не увидев, разочарованно побрела по кругу к тому месту, где в прошлый раз стояла серая в яблоках лошадь. Вообще, с самого утра Еву не покидало ощущение, что сегодня она обязательно должна встретить кого-то знакомого, с кем давно не виделась. Бывает иногда такое: из привычного круга общения вдруг кто-нибудь выпадает, и думаешь: «Что-то давненько я его не видел!.. Куда запропастился? Вроде был ещё вчера… А вот и нет, не вчера, три недели назад последний раз встречались. Позвонить, что-ли, узнать, как дела?»
Такие мысли посещали и Еву, только она никак не могла понять, с кем же именно прервался контакт: с Бесовцевым и Аглаей-Аделаидой (так называла про себя эту девушку Ева) виделись ровно неделю назад на празднике, с Кристианом — там же, Саваоф Теодорович и супружеская пара при пока невыясненных обстоятельствах навещали её в ночь с воскресенья на понедельник… Кого же она забыла?
И тут её осенило.
Мария.
Только не та Мария, что была женой Ранеля, а пожилая женщина, которая сидит с Адой в отсутствие Евы и с которой она пару раз пересекалась.
— Доброе утро, Ева! — прозвучал чей-то светлый голос прямо перед ней. Девушка подняла глаза и столкнулась взглядом с широко улыбающимся Кристианом, который держал под уздцы…
— Быть этого не может… — прошептала Ева, пропустив мимо ушей приветствие Кристиана, и хотела было погладить серую в яблоках лошадь по мордочке, но вовремя отдёрнула руку, вспомнив, что хозяин может быть против.
— Отчего же? Вроде я самый настоящий, живой, — пошутил в ответ Кристиан, похлопал себя по бокам, словно сомневался в собственной действительности, и сам же засмеялся; Ева перевела на него взгляд и тоже улыбнулась.
— Здравствуйте, Кристиан! Давно мы с Вами не виделись! — Ева всё-таки робко протянула ладошку к шее лошади и осторожно погладила, так, чтобы молодой человек не заметил.
— Давно? Неделя прошла, только и всего!
— Да? Значит, я совсем сбилась со счёту времени; в графике, насыщенном событиями, кажется, будто прошла целая вечность.
— О, Вы не знаете, что такое вечность!.. А какие же события выбили Вас из колеи, позвольте поинтересоваться? — лошадь немного требовательно мотнула головой, и Кристиан, успокаивающе погладив ту по носу, протянул ей морковку, которую она с удовольствием сразу же съела. — Уж не «Вальпургиева ночь» ли Вас так утомила?
— Вы знаете, нет. Буквально на следующий день я познакомилась с одними очень интересными и весёлыми близнецами…
— С Гавриилом и Михаилом?!
— Да.
— Быть этого не может.
— Отчего же?
Кристиан был так поражён, восхищён и рад одновременно, что хотел что-то сказать, но запутался в словах и в итоге промолчал.
— Что ж, я счастлив за Вас, — произнёс он наконец, старательно не обращая внимание на удивление Евы, и сменил тему: — Полагаю,
И Кристиан кивнул в сторону лошади, которая с несколько меланхолическим настроением медленно жевала собственный язык.
— Да… Я видела её в прошлое воскресенье на этом же месте, а потом…
Ева хотела уже было рассказать, что произошло дальше, но вовремя взяла себя в руки и, в прямом смысле слова прикусив язык, потупила взгляд.
— А потом?..
— Я каталась на ней. Кстати, как её зовут?
— О, её зовут Мэри.
«Мэри».
— Мэри… — задумчиво повторила Ева, проведя ладонью по звёздочке на лбу лошади; та перестала жевать, встрепенулась и уже более осмысленно посмотрела на девушку, и в этот момент её взгляд был настолько осознанным, что Еве поневоле стало страшно.
— Что насчёт небольшой конной прогулки?
Стоило им совсем немного отъехать от оживлённых улиц и скрыться в тени уже полностью облачившихся в плотную тёмную зелень деревьев, как всякий шум, всякое напоминание о том, что они всё ещё непозволительно близки к мегаполису и совсем рядом с ними проходит городская черта, сразу исчезло, подарив приятную иллюзию единения с природой. Кристиан шёл впереди и сначала вёл Мэри под уздцы, но затем, увидев, как уверенно держится на лошади Ева, отпустил поводья и позволил девушке самой вести Мэри. Несколько раз девушка незаметно для Кристиана, а иногда даже и для самой себя, пыталась будто позвать лошадь, уловить в её поведении хоть что-нибудь, что подтвердило бы реальность их прошлой прогулки, но либо в предыдущее воскресенье Ева добиралась до Саваофа Теодоровича каким-то другим способом, либо Мэри специально игнорировала все её намёки, потому что в девушке ещё с детства жило какое-то странное убеждение, что животные как никто другой способны чувствовать человеческие эмоции.
— Вы куда-нибудь спешите, Ева?
— Вообще-то да. Я подрабатываю няней по выходным…
— У Саваофа Теодоровича? У него прелестная дочь, не правда ли?
— Вы знаете Саваофа Теодоровича?
Кристиан грустно усмехнулся и покачал головой.
— Как не знать — конечно, знаю.
Ева задумчиво подняла глаза на небо и проследила взглядом за быстро уплывающими вдаль облаками.
— Да, я помню. Как-то рассказала ему сон с Вашим участием. Он расстроился.
— Вы уверены, что он именно расстроился? — удивлённо переспросил Кристиан, оборачиваясь на Еву. — Может быть, разозлился?
— Нет, он именно расстроился.
Кристиан ошарашено почесал голову и вдруг, широко улыбнувшись, воскликнул:
— Бывают же чудеса на этом свете! Казалось бы, кому уж, как не мне, в них верить — ан нет! Наступает хоть раз за всю вечность такой момент, когда перехитрит тебя жизнь и нагло посмеётся над твоим могуществом, и ничего ты с этим не сделаешь!
Ева тогда не совсем поняла, к чему относились эти слова, лишь со странной улыбкой на губах посмотрела на радостно подпрыгивающего впереди Кристиана.
— Мы уж с Вами далеко отошли от дороги, Ева, — сказал он через некоторое время, забирая поводья. — До дома Саваофа Теодоровича рукой подать. Я не могу сейчас проводить Вас, как бы того не хотел, и Мэри вынуждена уйти со мной, но я обещаю прислать её за Вами в конце дня. Вы не против?
— Совсем нет, — ответила Ева, слезая с лошади, которая для удобства девушки опустилась на землю. — А Вас не будет вечером?
— Увы, нет. Всё-таки Саваоф Теодорович недолюбливает меня… За Мэри не волнуйтесь, она сама найдёт дорогу. До свидания, Ева…
— До свидания, Кристиан!
— Постойте! — окликнул её молодой человек, когда она уже практически скрылась на другой дорожке. — Что Вам сказал про меня Гавриил?
Ева вспомнила их разговор и искренне засмеялась.
— Вы только не обижайтесь, но он был не очень доволен, когда узнал, чему Вы меня учите.
— А почему Вы смеётесь? — удивлённо поднял брови Кристиан.
— Потому что в тот момент он был очень похож на лебедя или гуся. Извините, — уже более робко добавила Ева, заметив помрачневшего Кристиана. — Простите ребёнку шалость.
Кристиан недовольно покачал головой из стороны в сторону, однако его взгляд уже смягчился.
— Не смейтесь над ним: он глубоко несчастен. Поверьте, если такой, как он, приходил лично к Вам «читать нотации», это говорит о многом, хотя Вы этого, может быть, сейчас и не осознаёте. До скорой встречи, Ева.
— До свидания…
***
В доме Саваофа Теодоровича было оживлённо — Ева поняла это ещё с улицы, когда в окнах кухни промелькнул сначала сам хозяин дома, затем маленькая Ада с красивой корзинкой кос на голове, а потом, к величайшей радости Евы, и Ранель Гутанг, который, облокотившись всем корпусом на подоконник, хмуро рассматривал пейзаж за окном, хотя, по правде говоря, рассматривать там было особо нечего, разве только рисовать воображением в тёмной глубине парка немыслимых чудовищ. Некоторое время он невидящим взглядом смотрел сквозь Еву; она робко помахала ему рукой, привлекая внимание, и Ранель, встрепенувшись, кивнул ей в ответ. К окну на зов Ранеля подошёл Саваоф Теодорович и тоже приветственно помахал ей рукой; искренняя и широкая улыбка Евы, до этого сияющая на её лице, медленно погасла, оставив после себя лишь полупрозрачную тень, и уступила место какой-то странной тоске, превратив грудную клетку в зияющую пустоту.
— Доброе утро, Ева, — как ни в чём не бывало поздоровался с девушкой Саваоф Теодорович, когда та неспешно вошла на кухню, обводя пристальным взглядом всех присутствующих. Помимо Ранеля, среди гостей была Мария — та самая пожилая женщина, что говорила на латыни; Ева внимательно оглядела её с головы до ног и про себя заметила, что теперь её взгляд казался ей знакомым, однако вслух ничего не сказала, лишь коротко кивнула ей в знак приветствия.
— Вы принесли книгу? — тихо спросил у Евы Ранель, словно не хотел, чтобы остальные слышали их разговор; Мария что-то обсуждала с Саваофом Теодоровичем, и те не обращали на них никакого внимания.
— Принесла, — Ева протянула Ранелю том, и тот сразу же спрятал его подальше от посторонних глаз. Девушка хотела спросить, чем вызваны подобные опасения, но не успела, потому что Ада по велению Саваофа Теодоровича позвала их за стол.
— Ну и как Вам? — почти шёпотом спросил Ранель уже за завтраком.
— Прекрасно, — так же вполголоса ответила Ева, старательно игнорируя пристальный взгляд со стороны Марии. — Я впервые встречаюсь с подобным литературным жанром за рамками школьной программы. Ваша художественная автобиография действительно заслуживает внимания, только Вы сказали, что это шутка, а я её, видимо, не поняла.
— Ничего. Придёт время — обязательно поймёте.
— Шутка, наша дорогая и многоуважаемая Ева, заключается в том, что автобиография вовсе не художественная, — подал голос Саваоф Теодорович, увлечённо рассматривая кофе в своей кружке.
— Простите?..
— Саваоф Теодорович, ну что же Вы, — разочарованно протянул Ранель и глубоко вздохнул. — Весь сюрприз испортили.
— Постойте, я сейчас говорю про те художественные элементы, которые присутствуют в повествовании, — Ева откинулась на спинку стула, сложила руки на груди в позу Наполеона, как делала всегда, когда собиралась с кем-нибудь поспорить, и с вызовом посмотрела на Саваофа Теодоровича. — Первые четыре главы вполне правдоподобны, за исключением того факта, что действие почему-то происходит в девятнадцатом веке. Далее идёт смерть Ранеля — то есть Ваша, — Ева повернула голову в сторону мужчины. — Несомненно, весьма поэтичный поворот событий, который в литературе можно расценивать как духовную смерть главного героя, мол, «вот, я тридцать лет скитался в полном одиночестве, и от этого же одиночества погибает моя неприкаянная душа», после чего герой начинает новую жизнь: выходит в люди, нанимается на работу, встречает Марию, обретает друзей, насколько это ему позволяет характер, и всё в таком духе…
— Отчего же Вы отвергаете вариант биологической смерти, Ева? Не верите, что после неё есть жизнь? — непринуждённо спросил Саваоф Теодорович, неспешно помешивая ложкой кофе.
— Причём тут это? — Еву начинали раздражать очевидно глупые вопросы, заданные интонацией, будто это она не понимает каких-то элементарных вещей. — Господин Ранель сидит рядом со мной живой и здоровый…
— Вы так в этом уверены?
Уголки губ Евы медленно опустились, выдавая её внутреннее напряжение; Саваоф Теодорович сидел совершенно спокойно, будто нарочно отзеркалив позу девушки: откинувшись на спинку стула, он скрестил на груди руки и, довольный своей победой, наблюдал за её тревожным выражением лица. Она медленно перевела взгляд на Ранеля и тут же с ужасом выпрыгнула из-за стола: его глаза с помутившимися радужками закатились, белки глаз покрылись чёрными размытыми пятнами, всё тело будто окоченело и то ли посинело, то ли пожелтело, а грудь не поднималась в попытке сделать вдох или выдох… Ева почувствовала, как медленно к горлу подкатывает тошнота: ей стало страшно. Все остальные на кухне сидели совершенно спокойно, словно подобная смерть для них — обыкновенное явление. Мария, тихо ойкнув, поднялась из-за стола, покопалась в своей сумке и, выудив из него небольшое зеркальце, поднесла ко рту Ранеля — не запотело. Тогда женщина что есть силы ударила мужчину по груди: он резко и глубоко вдохнул, закашлялся, и наваждение мгновенно рассеялось, словно не он полсекунды назад был трупом.
— Вот видите, — равнодушно бросил Саваоф Теодорович, принимая из рук Ады свежую утреннюю газету. — А Вы не верите.
— Да как Вам не стыдно! — возмущённо воскликнула Ева, тщетно пытаясь сдержать слёзы в голосе. — Как Вам не стыдно так пугать людей!
— Никто Вас не пугает, — хриплым голосом ответил Ранель, глотнув из кружки уже остывший чай, — мы лишь продемонстрировали, что биологическая смерть в моём произведении вовсе не авторская выдумка и не литературный приём. Ведь Вы тоже подумали, что я умер?
— Не по-настоящему, — зло процедила сквозь зубы Ева, буравя взглядом Ранеля.
— По-настоящему или нет — это не важно, главное, что Вы так подумали, так почему остальные должны подумать по-другому?
— Хорошо, предположим, что у Вас была клиническая смерть или летаргический сон, но ведь не могли же Вы выжить, упав с высоты небоскрёба?
— Отчего же нет? История знает немало случаев, когда парашют не раскрылся, а человек остался жив.
— Послушать Вас, так и Сатана существует.
— Действительно! — как-то очень весело воскликнул Саваоф Теодорович, не отрываясь от газеты. — Ранель, что за выдумки ты тут рассказываешь? Уж не хочешь ли ты сказать, что взаправду заключил договор с Дьяволом?
И все на кухне, за исключением Евы, громко рассмеялись.
— Что такого весёлого я сказала?.. — тихо спросила девушка, когда все немного успокоились.
— Ничего, дорогая Ева, ничего, простите нам нашу вольность, как Кристиан простил Вам Вашу «шалость».
— Откуда Вы об этом знаете?..
— О, помилуйте, мне кажется, весь мир слышал, как Вы сравнили Гавриила с гусем!
И компания снова расхохоталась, а Ева, больше не сдерживая слёзы обиды, ушла в ванную комнату.
Спустя некоторое время в дверь осторожно постучали, и кто-то, не встретив препятствий на своём пути, заглянул внутрь.
— Простите нас, Ева. Мы не хотели Вас обидеть, — Саваоф Теодорович озабоченно посмотрел на девушку и осторожно вытер тыльной стороной ладони слёзы на её лице.
— Я схожу с ума, — прошептала она, облокотившись спиной на раковину и опустив взгляд. — Снова. И мне снова страшно, прямо как в прошлый раз… Я не знаю, где выдумка, а где реальность. Вот Вы, например, — Ева встрепенулась и с надеждой посмотрела на Саваофа Теодоровича, чьи кофейные глаза обволакивали сейчас не хуже тёплого уютного пледа, — скажите, Вы были у меня в квартире в ночь с воскресенья на понедельник?
— Был.
— И мы говорили с Вами?
— Говорили.
— Но как Вы попали внутрь? Я не помню, чтобы открывала дверь.
Саваоф Теодорович добродушно усмехнулся и погладил Еву по голове.
— Иногда, чтобы попасть куда-нибудь, не нужно открывать двери и взламывать замки, потому что вокруг них не существует никаких преград. Ведь ты хотела, чтобы я пришёл?
— Хотела.
— И чтобы я всегда обращался к тебе на «ты», хотела?
Тут уже пришла очередь Евы лукаво усмехаться как человек, который заранее знает, что обязательно выиграет спор.
— Не надо, этого Вы хотели, а не я. Но я не против.
— А помнишь, я спросил, не влюблена ли ты в меня?
— Помню.
— Так каков твой ответ?
— А это на что-то повлияет?
— Нет, я просто хочу знать.
С лица Евы пропала та нежная, ласковая улыбка, которая светилась на её губах ещё мгновение назад, а вместо неё появилась печальная, почти апатическая задумчивость.
— Зачем Вы меня мучаете? Ведь Вы же знаете ответ…
— Не знаю, поэтому и хочу услышать его от Вас.
Ева замерла, колеблясь и не решаясь ответить, а Саваоф Теодорович терпеливо ждал, немного нервно поправляя широкое чёрное кольцо на безымянном пальце правой руки.
— Да!.. — наконец воскликнула Ева и упрямо посмотрела на довольно улыбающегося Саваофа Теодоровича, глаза которого, как показалось девушке, на мгновение даже засветились изнутри и ярко сверкнули от осознания победы. — Да.
После этого твёрдого и непоколебимого «да» Саваоф Теодорович, больше не скрывая своей радости, притянул Еву к себе и крепко обнял, успокаивающе гладя по голове, как котёнка, однако смотрел он не на девушку в своих руках, а в зеркало, из которого на две обнимающиеся фигуры глядел почему-то не сам Саваоф Теодорович, а два брата-близнеца. Гавриил был мрачен, как чёрная грозовая туча, готовая разразиться над притихшим пшеничным полем, Михаил же смотрел на всё происходящее более спокойно и даже с некоторым оттенком ухмылки на лице, однако чему он так призрачно улыбался, осталось неясным даже для Саваофа Теодоровича.
— Вам сегодня придётся поработать вместе с Марией, — произнёс наконец мужчина, нехотя отпуская Еву. — Надеюсь, Вы не против?
— О, нет, конечно. Не думаю, что у нас с ней возникнут какие-то проблемы…
***
Ева убедилась в неправоте своих слов ещё до того, как ушли Саваоф Теодорович и Ранель: общаться с Марией не представлялось возможным. Когда девушка обращалась к ней, та либо показывала жестами, что не понимает её, либо вообще игнорировала, так что любая просьба превращалась в катастрофу. Ада тоже не спасала ситуацию, потому что даже при наличии «переводчика», Мария, казалось, совсем не понимала, что от неё хочет Ева, будто она попала в двадцать первый век прямиком из шестнадцатого, а не обращаться к ней девушка не могла, потому что Мария постоянно уводила куда-то Аду, однако Ева ещё с прошлого раза помнила, чем это может закончиться.
Девушка, посадив себе на колени девочку, читала ей сказки на диване в гостиной, когда Мария, неспешно спустившись со второго этажа, прошла к входной двери и остановилась около тумбочки, на которой лежали оставленные Саваофом Теодоровичем деньги. Ева напряжённо наблюдала, как женщина, воровато оглянувшись по сторонам, взяла несколько довольно крупных по своему номиналу купюр и положила в карман.
— Что Вы делаете? — окликнула её девушка, на что Мария лишь таинственно улыбнулась. — Вам не стыдно?
— Puella, culpans diabolus propter peccata idem est laudantium.
Ева растерянно остановилась на полпути, не поняв не единого слова, и только показала жестом, чтобы дама вернула деньги, на что та отрицательно покачала головой.
— Девочка, упрекать чёрта в грехах то же самое, что хвалить, — прозвучал за спиной Евы детский голосок. Девушка недоумённо обернулась. — Перевела.
— Но ведь Вы не чёрт, так зачем Вам это? — искренне спросила Марию девушка. — В чём дело, я не могу понять?
Ада снова перевела её слова, и дама от души засмеялась.
— Ревнивцу повод не нужен, — прозвучал знакомый женский голос, заставив Еву неверяще обернуться.
Перед ней как ни в чём не бывало стояла Мария, жена Ранеля. Её тёмно-каштановые волосы, чьи переходящие в крупные локоны частые завитушки едва касались приоткрытых плеч, блестели в лучах позднего майского солнца, словно горячий шоколад в свете рождественских гирлянд, а обычно мутного цвета глаза вдруг засверкали, словно два малахита.
— Откуда Вы?..
— С добрым утром, Ева, — лукаво улыбнулась женщина, ловко сбрасывая с себя тёплую шаль.
— Но ведь тут только что стояла Мария!..
— А я чем не Мария? — спросила дама и неспешно прошла к дивану, на котором сидела Ада.
— Нет, другая Мария, пожилая няня…
— Не понимаю, о чём ты, — отмахнулась от Евы женщина и обратилась к ребёнку: — А у тебя как дела, моя дорогая?
— Всё просто прекрасно. Лучше не бывает.
Ева посмотрела туда, где минуту назад сидела маленькая девочка, и не поверила своим глазам: на её месте, несколько нахально взобравшись с ногами на диван, сидела молодая девушка с длинными чёрными волосами. Её старомодное, но богато украшенное разных размеров лунными камнями платье сверкало в косых утренних лучах солнца и переливалось, как калейдоскоп, проецируя на стену сотни маленьких радуг.
— Аглая?! Что ты здесь делаешь?
— То же, что и Мария — развлекаюсь, — дамы переглянулись и синхронно уставились на Еву, словно она должна была сейчас показать им фокусы или как минимум рассказать стишок.
— А где Ада? И куда исчезла Мария?
— Они все перед тобой, — терпеливо ответила женщина, будто она объясняла ученику какой-то очень сложный материал.
— Может быть, я чего-то не понимаю… — несколько раздражённо пробормотала Ева, обернувшись вокруг себя на триста шестьдесят градусов. — Ну и где…
Она не договорила: слова так и застряли у неё в горле. На диване, рядом с пожилой няней сидела маленькая Ада и читала книгу, оставленную Евой. В прихожей не висело никакой шали, и ничьё платье не проецировало на стену множество маленьких радуг, в одно мгновение превратив предыдущие пять минут в игру воображения.
— Я точно не в своём уме… — обессиленно прошептала Ева, опустившись на кухонный стул и молча наблюдая за тем, как читают Ада и Мария. — Мне надо ко врачу.
— Проверить, в своём ли ты уме или уже в чужом, можно и без врача, — подала голос Ада, ловко спрыгнув с дивана и подойдя к Еве. — Как написано у Льюиса Кэрролла, нужно попытаться вспомнить то, что ты раньше хорошо знала, и, если ты не сумеешь этого сделать, значит, ты в чужом уме.
— «Алиса в Стране Чудес»? — хмыкнула Ева и ласково посмотрела на девочку перед собой. — Ну давай попробуем.
Ада залезла на стул рядом с девушкой и с серьёзным выражением лица посмотрела в книгу, решая, с чего начать экзамен.
— Начнём с простого. Дважды два?
Ева, широко раскрыв глаза от удивления, посмотрела на Аду и улыбнулась.
— Четыре.
— Да, верно, — сказала Ада так, будто задала какой-то очень сложный вопрос и не ожидала, что Ева на него ответит. — У тебя есть какое-то стихотворение, которое ты знала хорошо, а большинство людей — нет?
— Есть, пожалуй… «Жила на свете тьма, и тьма скучала»… Это я помню.
— Кто?
— В смысле — кто?
— Чьё стихотворение?
— Моё.
— Напиши, я сравню.
Ева написала, и Ада сразу спрятала бумажку себе в карман.
— Ты же сказала, что сравнишь!
— Папа придёт — сравнит, — отрезала Ада тоном, не терпящим возражений. — Это всё стихотворение?
— Нет, там было продолжение.
— Ну так читай.
Ева набрала в лёгкие воздух, чтобы продолжить, как вдруг поняла, что в её голове ничего нет.
— Жила на свете тьма, и тьма скучала… Ей было грустно, холодно, темно…
Ева поняла, что уже начинает выдумывать на ходу, а не вспоминать, поэтому лишь глубоко вздохнула и перевела взгляд на пожилую женщину, но лучше бы она этого не делала, потому что на её месте снова сидела Мария.
— Что Вы опять здесь делаете?! — воскликнула Ева, уже не скрывая паники. На её возглас Мария лишь лениво положила ногу на ногу и подпёрла щёку рукой.
— Детка, я никуда не уходила. Я всё это время была тут, — скучающе проговорила она и посмотрела на Аду. — И госпожа Аглая тоже никуда не исчезала.
Ева повернула голову влево и с ужасом обнаружила, что на месте ребёнка в той же позе, с той же книгой в руках сидит черноволосая девушка и широко улыбается, явно наслаждаясь испугом Евы, которая сразу встала из-за стола и отошла от неё на приличное расстояние.
— Ничего не понимаю… Этого не может быть… Откуда Вы взялись?!
— Дорогая, мы всё время были здесь, — протянула Мария, медленно проводя острым ноготком по обивке дивана, отчего на нём остался глубокий рваный след, как будто по обивке провела когтями не то что кошка, а настоящая пантера.
Ева облокотилась спиной о стену, закрыла глаза и тихо прошептала:
— Сейчас я открою глаза, и всё будет как надо: Ада отдельно, Аглая отдельно, Марии отдельно…
Закрыть глаза в присутствии предполагаемых галлюцинаций было ошибкой. Через пару мгновений какая-то невиданная сила прижала её к стене, обдав горячим потоком воздуха, а в плечи до боли вонзилось что-то очень острое; Ева распахнула глаза и с ужасом увидела, что её крепко держит Мария: радужки вспыхнули жёлтым, янтарным огнём, словно светлячки в почерневшей ночной траве, на голове выросли огромные бараньи рога, которые остановились в опасной близости от Евы, всё её лицо приняло какие-то гротескные черты, далёкие от человеческих, а голос, вырывающийся из её горла, больше напоминал звериный вой. Её ногти, до этого просто длинные и чёрные, вдруг превратились в вороньи когти и с такой силой впились в плечи Евы, что по ним потекла кровь, однако девушка не обращала на это внимание, потому что Мария вдруг начала меняться прямо на глазах: в мгновение ока она превратилась из молодой женщины сначала в пожилую няню — сеть морщин покрыла её лицо, опустилась кожа, неспособная бороться с силой притяжения Земли, поседели некогда шикарные волосы, — а затем в уродливую старуху, чьи почти чёрные от времени круги под глазами так страшно подчёркивали светящиеся адским пламенем зрачки. Но на этом превращение не закончилось: она всё продолжала стареть, пока от её тела не осталось ничего, кроме едва шевелящейся оболочки, и не угасла внутри её душа; глаза померкли — это дух вылетел на свободу. Ева, не помня себя от страха, аккуратно вынула глубоко вошедшие в плечи окровавленные когти и оттолкнула от себя тело: оно упало и тут же рассыпалось по полу сероватой пылью.
Когда спустя несколько часов Саваоф Теодорович вместе с Ранелем вернулся домой, он нашёл Еву в состоянии, близком к помешательству: она сидела на полу и тихонько скулила, глядя стеклянными глазами на горстку пепла перед собой. Никакие призывы, увещевания и обращения не подействовали, пока Саваоф Теодорович не перенёс Еву на диван, где она расплакалась уже в полный голос; Ранель сделал ей чай, однако напоить им девушку не получилось, потому что она буквально захлёбывалась им от сотрясающих её душу рыданий. Кто-то попробовал спросить, что произошло, но вскоре понял, что это бесполезно, а потому успокаивали Еву монотонным шёпотом и поглаживаниями по голове, потому что на плечи Саваоф Теодорович, обнаружив кровь, наложил повязки. Ещё через час к ним заглянул Бесовцев; паренёк что-то говорил Еве, Саваофу Теодоровичу и Ранелю, однако из его слов девушка не поняла ровным счётом ничего, в итоге повернувшись к собеседникам спиной и уткнувшись лицом в спинку дивана, после чего она сама не заметила, как заснула.
— Жила на свете тьма, и тьма скучала.
Однажды ей вдруг захотелось света,
Так света захотелось, что стонала
Её душа графитового цвета.
Но вот однажды луч скупого солнца
Забрезжил вдалеке, и увидала
Та тьма свои бесчисленные лица…
С желанием она не прогадала.
Проснулась Ева ближе к вечеру: на улице уже было темно, и жёлто-белые фонари тускло освещали мокрый после майской грозы асфальт. За кухонным столом сидели Саваоф Теодорович, Бесовцев, Ранель и Мария и играли в карты, тихо переговариваясь между собой. Заметив шевеление на диване, все обернулись в сторону Евы, и Мария, положив свои карты рубашкой вверх, встала из-за стола и подошла к девушке, ласково погладив ту по голове.
— Говорят, ты тут из-за меня чуть не свихнулась. Чем я так напугала тебя, детка?
В лице Марии не было и следа былой агрессии, лишь искреннее беспокойство, и в этот момент она показалась Еве ещё красивее, чем раньше. Ева долго всматривалась в глаза женщины, словно пыталась донести через них всю свою боль, а затем сказала:
— Правда, не знаю. Возможно, всё это лишь приснилось мне… Простите меня.
— Да за что же, детка?
— Вы вообще приходили сюда сегодня днём?
— Да, заглядывала. Я думала, что Саваоф Теодорович и Ранель ещё не уехали на тот момент, но опоздала. Потом ушла.
— Значит, это у меня с головой что-то… — пробормотала Ева, на что Мария ласково погладила девушку по плечу, на котором красовались пропитанные кровью белые бинты.
— Где ж ты так?
— Не знаю… А где Ада? — встрепенулась Ева и попробовала привстать, но Мария удержала её на месте.
— Уже спит. Саваоф Теодорович уложил её спать ещё два часа назад.
— А… — Ева устало провела ладонью по лбу, и рука сразу же отозвалась неприятной болью. — Сколько времени?
— Половина девятого вечера. Я так полагаю, ты останешься на ночь у Саваофа Теодоровича.
— Нет-нет, я…
— Это был не вопрос, детка. Мы ещё немного посидим и пойдём. Сыграешь с нами в карты?
— Простите, но нет, а вот от чая, если есть, не откажусь.
Чай Еве принёс Бесовцев. Как выяснилось, девушка своей выходкой поставила всех на уши, а потому каждый, кто подходил к Еве узнать о её здоровье, автоматически говорил с умильной нотой беспокойства и заботы в голосе, что не могло не нравиться девушке.
— Ты как ребёнок, честное слово, — одновременно шуточно и строго заметил Бесовцев, протягивая Еве кружку с чаем. — На день нельзя одну оставить.
— Ну уж извините, — засмеялась Ева и, присев на диване, сделала глоток.
— Сильно болит? — поинтересовался Бесовцев, разглядывая раны и слегка проведя по ним пальцем.
— Сильно, сильно, — успокоила его Ева, краем глаза наблюдая за тем, как Мария, показав девушке знак «тише», заглянула в карты Бесовцева.
Как ни пытался Саваоф Теодорович уговорить Еву остаться, когда Мария, Ранель и Бесовцев собрались уходить, девушка стала одеваться вместе с ними; по правде сказать, делала она это не из действительного нежелания остаться у Саваофа Теодоровича, а скорее из вежливости. Ранель, как и полагается, собрался быстрее всех и уже ждал на улице, когда вдруг переменился в лице и приглушённым голосом спросил:
— А что это за лошадь?..
Все с любопытством выглянули наружу и посмотрели туда, куда смотрел Ранель: действительно, у самого входа в парк переминалась с ноги на ногу, словно кого-то ждала, серая в яблоках лошадь; за исключением тонкой уздечки, на ней ничего не было: ни седла, ни другой конской сбруи — ничего.
— Ой, это же Мэри! Я совсем забыла, что Кристиан обещал прислать её за мной, — весело воскликнула Ева и помахала лошади рукой, словно она могла понять этот жест.
— Мэри?.. — сиплым и отрешённым голосом спросил Ранель, будто его только что ударили по голове чем-то тяжёлым. — Мэри!
И он побежал к ней навстречу. Казалось бы, лошадь должна была испугаться, убежать или хотя бы пошевелиться, но она только смотрела на стремительно приближающегося к ней человека до невозможного осмысленным взглядом. Ранель со всей силы врезался в лошадь и крепко обвил руками её толстую шею, на что та ласково потёрлась головой о его широкую спину, признав своего бывшего хозяина.
— Прости… Прости меня, Мэри… — шептал, будто в припадке, Ранель, всё крепче и крепче прижимаясь к такой когда-то родной лошади; Ева была уверена, Ранель не хотел, чтобы это кто-нибудь видел, но он плакал, причём плакал на удивление искренне горько.
— Не ревнуй, Маш — тебя он тоже любит, — игриво шепнул Бесовцев на ухо сестре, которая стояла неподалёку от своего мужа и легко улыбалась.
— Наверное, мне не стоит даже пытаться понять, что тут происходит, — тихо пробормотала себе под нос Ева, ёжась от прохладного вечернего воздуха. Саваоф Теодорович, заметив это, стянул с себя пиджак и накинул на плечи девушки, проигнорировав её робкие попытки отвергнуть заботу.
Естественно, тем вечером Ева всё-таки осталась у Саваофа Теодоровича: Ранель никак не хотел отпускать Мэри, да и сама лошадь не спешила уходить от своего бывшего хозяина, однако спустя некоторое время Ранель всё-таки взял себя в руки, благословил, если можно так выразиться, Мэри и, больше ни разу не обернувшись, чтобы не было соблазна обняться ещё раз на прощание, вернулся к Марии и Бесовцеву, которые ждали его у машины. Через пару мгновений красный автомобиль скрылся в соседней подворотне, а Мэри, испугавшись непонятно чего, скрылась в потемневшем парке, словно призрак, оставив растерянную Еву наедине с Саваофом Теодоровичем.
Глава 17. Сон разума рождает чудовищ
— Пойдём, Ева — тебе не оставили выбора, — тихо сказал Саваоф Теодорович, провожая взглядом белёсый силуэт лошади. Как только последний «цок» прозвучал где-то за почерневшими деревьями, над медленно засыпающим городом воцарилась абсолютная тишина, показавшаяся среди бесконечных потоков жизни до невозможного странной. Ева, глубоко вздохнув и глянув краем глаза на Саваофа Теодоровича, развернулась к нему спиной и неспешно пошла обратно к дому, потому что на улице с наступлением темноты становилось довольно прохладно, и не нагревшаяся после зимы земля ещё дышала почти осенними заморозками.
На кухне было очень пусто и одиноко: небольшая люстра под абажуром тусклым мерцанием рисовала в темноте комнаты жёлто-оранжевый треугольник, выставляла напоказ кружки с недопитым чаем и перевёрнутые рубашками вверх оставленные карты. Всё здесь говорило о гостях, которые только что ушли, и лишь она одна осталась договаривать с Саваофом Теодоровичем беседу, допивать чай и доигрывать партию. На диване небрежным комком лежал тяжёлый и немного колючий плед, напоминая большого свернувшегося клубочком кота, а рядом с ним, скромно приютившись на стуле, покоилась забытая «Алиса в Стране Чудес».
Хлопнула входная дверь, впустив в помещение прохладный ночной воздух, и в свете кухни появился Саваоф Теодорович. Некоторое время он молча убирал со стола посуду, не спеша начинать разговор, а Ева, так же не произнося ни слова, лениво наблюдала за его действиями с дивана и поминутно зевала, тщетно борясь с наступающей сонливостью.
— Комната всё так же к твоим услугам, — сказал наконец Саваоф Теодорович, махнув рукой в сторону чёрного коридора, из глубины которого на Еву двумя белыми светлячками посмотрела темнота. — Чувствуй себя, как дома.
Ева ничего не ответила, только тихо угукнула, слабо кивнула и, широко зевнув, плотнее закуталась в тёплый тяжёлый плед. Саваоф Теодорович усмехнулся про себя, однако тревожить девушку не стал и продолжил, всё так же находясь глубоко в своих мыслях, убирать со стола, пока через некоторое время не услышал спокойное ровное сопение.
Когда Ева резко открыла глаза, сначала вокруг неё было только два пятна: угольно-чёрное, непроглядное и вязкое, как дёготь, и яркое, огненно-рыжее, словно мех лисицы. Затем, спустя пару мгновений, эти два пятна начали вырисовываться в какую-то комнату: оранжевое пятно превратилось в горящую где-то справа лампу, а тёмное стало больше похоже на мебель. На какой-то момент Ева даже подумала, что находится у себя дома, однако совсем скоро поняла, что комната ей либо незнакома, либо же знакома очень смутно, словно она уже была здесь один или пару раз. Ева хотела встать, чтобы повнимательнее осмотреться, однако к своему ужасу поняла, что не может даже пошевелиться; она попробовала вздохнуть, чтобы проверить свою страшную догадку, но не смогла сделать и этого.
У неё снова был сонный паралич.
Время тянулось катастрофически медленно — по крайней мере, так казалось Еве. Девушка хотела позвать на помощь Саваофа Теодоровича, но из горла не вырывался даже самый тихий, самый незаметный вдох, тело будто залили бетоном и превратили в одну из статуй «Терракотовой армии», бросив на произвол судьбы и оставив её один на один с теми монстрами, что через пару минут разбавят её одинокое существование своими страшными лицами.
Ева услышала, как где-то с правой стороны от кровати тихо открылась и закрылась дверь, впустив невидимого гостя в комнату. Девушке не нужно было даже открывать глаза и поворачивать голову, чтобы узнать, кто вошёл — она бы всё равно не смогла этого сделать, — потому что по осторожным, но немного тяжеловатым, как у медведя, шагам она сразу поняла, что это Саваоф Теодорович. Её чутьё не подвело её, и через несколько мгновений в свете лампы появилась его фигура, ярко освещённая с одной стороны и остававшаяся в тени с другой. Он молча подошёл к кровати и как-то слишком серьёзно прошёлся взглядом по её лицу, бесцеремонно заглянул в глаза, словно ждал от неё за что-то прощения, а она, беспомощно глядя на него широко раскрытыми глазами, никак не могла понять, за что. Во всём его теле читалось напряжение, и Ева буквально чувствовала, как где-то глубоко, словно на дне котла, опасно тихо булькало раздражение, готовое в любой момент закипеть и выплеснуться за бортик.
Прошло минуты две-три, а Саваоф Теодорович так ничего и не сказал, рассматривая Еву с выражением лица, которое можно было бы расценить как «большое недовольство». На секунду в голову девушки пришла мысль, что, возможно, он является лишь результатом сонного паралича, однако Саваоф Теодорович вдруг шевельнулся и медленно и глухо заговорил:
— Благими намерениями вымощена дорога в ад… Так хорошо знакомое нам всем крылатое выражение, а сколько смысла в нём, верно? В особенности для меня… — Саваоф Теодорович неохотно оторвался от глаз Евы и перевёл взгляд в окно, за которым вдруг, как по взмаху волшебной палочки, погасли все фонари, и теперь только многоэтажки смотрели на мир своими бело-жёлтыми слепыми глазами. — Меня называют прародителем зла, чистой яростью, ненавистью ко всему человечеству и Богу… Возможно, в чём-то из этого и есть правда: я действительно смеюсь над людьми и Небесами с их извечным стремлением сделать из каждого идеал… Искупить своей жизнью грехи тех, кто этого не достоин, о, как это в духе Небес! «Справедливость», — говорите вы… Какая же тут справедливость, когда грешник стоит плечом к плечу с праведником и показывает язык оставшимся вне досягаемости демонам? М, Ева?
«Не в том был подвиг Христа», — подумала Ева, внимательно следя за каждым движением Саваофом Теодоровича; её губы силились что-то сказать, возразить, однако абсолютная тишина в комнате оставалась всё такой же абсолютной тишиной. Без ответа.
— Ну, я жду, говори свои мысли по этому поводу: мне действительно важно узнать твоё мнение, — сказал, словно резанул острым лезвием, Саваоф Теодорович, отходя куда-то за кровать и появляясь с другой стороны — Ева со страхом заметила, что стены, всё убранство комнаты куда-то исчезло, осталось только незашторенное окно с бледноватыми силуэтами высоток, жёлто-рыжая лампа и её широкая кровать. — Не в том, говоришь?.. Хочешь сказать, я чего-то не понимаю? — слишком опасно и ядовито протянул Саваоф Теодорович, задумчиво поглаживая редкие усы.
«Вы меня простите… Я не верю, если честно…»
В комнате раздался громкий смех, больше напомнивший раскаты грома.
— «Не верю»! «Не верю»!.. Знаем мы этих «неверующих», потом в апостолах оказываются. Хорошо, хорошо, продолжай.
«…но мне кажется, что суть подвига Христа заключается в том, чтобы каждый человек понял, что истинное добро добывается огромными трудами: только ты сам можешь сделать из тебя ангела, и никто другой».
Саваоф Теодорович раздражённо цыкнул и закатил глаза.
— Ну нет… А всё так интересно начиналось… «Мы должны творить добро»… Банальщина! — он эмоционально взмахнул руками, и за окном блеснула тонкой змейкой молния. — Нудятина!
«Почему Вас так раздражает это утверждение?»
— Да потому что это недостижимая цель, утопия, неосуществимая мечта! Да, честно признаю на весь мир, я не понимаю этого. Натура человеческой души такова, что она не может жить без зла. Ангелы, и те не смогли прожить без зла — часть из них сейчас правит адом. Да что там говорить, я…
Саваоф Теодорович осёкся, внимательно посмотрел на Еву, но та лишь спокойно слушала его, явно считая либо его, либо себя сумасшедшей.
— Не может свет существовать без тьмы, — подытожил Саваоф Теодорович, хмуро сводя брови к переносице. — Потому что, если не будет тьмы, что мы будем подразумевать под светом?
«Суть не в том, чтобы сделать из всего идеал, — подумав некоторое время, с расстановкой сказала Ева, — а само стремление к нему».
— Слова, слова, слова… — пробормотал про себя Саваоф Теодорович, отходя куда-то за кровать. — Их жалкий лепет душу разрывает и сердце сомневаться заставляет, лишь отречётся от престола голова.
Саваоф Теодорович полностью исчез из поля зрения, и Ева только слышала, как что-то шуршит позади неё, как вдруг два больших, словно купала, чёрных крыла появились по обе стороны от постели, закрывая её от постороннего мира, будто плотный надёжный кокон; пропало окно, пропала и лампа, и всё вокруг вернулось к своему изначальному состоянию: теперь Еву окружала лишь густая непроглядная темнота, разбавленная спасительным оранжевым огнём. Некоторое время всё было тихо, настолько тихо, что Ева, казалось, слышала стук собственного сердца; но вот Саваоф Теодорович заговорил, крылья раздвинулись в стороны, и перед глазами девушки предстала живая картинка:
— Изо дня в день люди старательно прокладывают себе дорогу среди неизведанных дебрей жизни… Посмотри, с какой внимательностью они укладывают кирпичики, с какой дотошностью подбирают для них материал! — Ева увидела, как люди, склонившись практически к самой земле, упорно стучали молотками по золотым слиткам, вбивая те в грязь. — Знаешь, что это?.. Это благие намерения. Видишь, как они работают? — Саваоф Теодорович слегка провёл рукой в воздухе, и изображение увеличилось: теперь Ева видела, с каким усердием делали люди своё дело. — Ведь их кирпичи не из золота, даже не из глины, а из такой же грязи, сквозь которую они прокладывают свою дорогу, лишь слегка покрытой сверху дешёвой фольгой. Но куда ведёт эта дорога?.. — изображение уменьшилось, и взору Евы предстало огромное болото, в котором находились люди. — А знаешь, почему? Потому что им важен лишь внешний вид дороги, а то, что она разваливается, не успеют они положить следующий кирпич, их не волнует. Ты думаешь, это лишь моя фантазия? Нет: в аду это наказание для тех, кто всю жизнь прожил благими намерениями, но так и не исполнил ни одного. Для тех, кто обещал свернуть горы, но их обещания оказались напрасными. Для тех, кто жил красивыми фразами и прикрывал ими свою пустоту.
Чёрные крылья встрепенулись, и изображение пропало, рассеявшись в воздухе цветным дымом; некоторое время перед глазами девушки ещё стояли силуэты сгорбленных, изнеможённых людей, а затем она сказала: «Вы плохо думаете о людях. Мы не идеальны, да ведь и нет в мире совершенства. Среди моих знакомых я не смогла бы назвать хотя бы одного действительно плохого… Таких нет. Во мне живёт стойкое ощущение, что все эти грехи существуют параллельно нашему миру, потому что я никогда не встречала в людях, например, уныния или гордыни».
Комнату снова наполнил низкий раскатистый смех, и смех этот был недобрый.
— Ты просто не видишь их сквозь призму своей наивности. Ты сама светла, как луч солнца на рассвете, и другие люди кажутся тебе такими же светлыми, как и ты. «Все эти грехи существуют параллельно нашему миру»… Я понимаю, о чём ты, — огромные крылья снова зашевелились, расступились, и перед глазами Евы возникла яркая живая картинка. — Вот приходишь ты в деревню, и там все такие добрые, отзывчивые, гостеприимные… Думаешь: «Ведь это простые, работающие люди, с чистой душой, с добрым сердцем». Приходишь ты в школу, встречаешь одноклассников, учителей и думаешь: «Да ведь это всё простые люди, без сажи на душе, с добрыми намерениями, они ещё не испорчены». Приходишь ты на работу, знакомишься с коллегами и думаешь: «Это всё простые люди: работают, трудятся, у всех семьи, друзья, они уже умудрены опытом и точно не совершают никаких подлостей». Где же грехи? — образы до этого бегающих туда-сюда людей пропали, и остался только сероватый знак вопроса. — Их нет. Уж не выдумало ли их человечество, м? Нет, не выдумало… — знак вопроса медленно перевернулся и превратился в коварно ухмыляющийся рот с острыми, как у акулы, зубами. — Они рядом, ждут своего часа, чтобы незаметно вонзить нож в спину. Они ведь на то и грехи, чтобы жить непозволительно близко и оставаться при этом незамеченными: это лишь обратная сторона медали. Возьми любого хорошего человека, переверни его, и окажется, что не такой уж он и хороший…
«Вы решительно плохого мнения о людях, — Ева снова попыталась что-нибудь сказать, но губы окаменели и отказывались слушаться. — Все мы не без греха, ничего с этим не сделаешь, и всё же, по моему мнению, в людях больше хорошего».
И снова в комнате прозвучал смех, однако на этот раз гораздо мягче и добрее.
— Станешь таким поневоле, за тысячи-то лет… Одно развлечение: из раза в раз ставить людям подножку, смотреть, как они падают, и смеяться, тщательно скрывая желание заплакать. Как сейчас, например.
Чёрные крылья широко раскрылись, и Ева увидела среди темноты жуткое бледное лицо с высоким чёрным цилиндром на голове: широкая улыбка от уха до уха держалась на ржавых металлических зацепах, обнажая неестественно белые и слишком большие зубы; казалось бы, из щеки должна была течь кровь, но её не было, и даже дёсны были как будто обескровленные, совершенно мёртвые и прозрачные, особенно на фоне бездонного чёрного рта. Глаза, как у хамелеона, быстро вращались в разные стороны, словно судорожно искали в окружающем пространстве предмет, за который смогли бы зацепиться мыслью и взглядом, и вскоре нашли: в какой-то момент глаза вдруг остановились на лице Евы, улыбка стала ещё шире (хотя это казалось невозможным), и огромного роста существо поползло по кровати к девушке, сминая одеяла и простыни. Несмотря на то, что сердце трепыхалось от страха буквально в горле, Ева не чувствовала веса существа, и для неё он был ничем иным, как полупрозрачным фантомом, который растворится, стоит только взмахнуть в воздухе рукой.
Крылья встрепенулись, со всей силы ударили по монстру, и тот мгновенно рассыпался тысячами тёмно-серых, почти чёрных мотыльков, разлетевшихся в разные стороны и исчезнувших в окружающей темноте. Снова наступила тишина, только крылья слегка подрагивали над Евой, успокаивающе шурша огромными перьями.
— В этом мире нам отведена непростая роль… Да и у кого она не сложная? — зазвучал позади Евы голос Саваофа Теодоровича. — Думаешь, так легко наказывать грешников, из раза в раз поднимать на кого-то руку? Для этого нужно каждый день жить обидой на мир, гореть изнутри чувством несправедливости… Знаешь ли, это бывает тяжеловато. Пожалуй, это и есть причина, почему я не хочу поверить в людей.
Крылья раздвинулись, и Ева увидела Ад, но он был не таким, каким его традиционно представляют: это был отдельный край, отдельная страна, в которой тоже были города, деревни, жители, горы, холмы и вьющиеся реки между ними. Да, может быть, она была слишком блёклой по сравнению с людским миром, и души, словно ползающие по земле муравьи, по большей части были изнеможённые, и даже солнце, редко выглядывающее из-за серо-белой пелены облаков, было слишком полупрозрачным, но всё это не было лишено определённой красоты, как не лишена красоты чья-то глубокая печаль.
— Кто-то говорит, что Дьявол — это корень зла… Отчего же он не набирает себе приспешников среди обречённых на вечные муки, зачем наказывает их, хотя они являются результатом его же влияния? Не пойми меня неправильно, я не оправдываюсь… На наших душах много пятен, но мы знаем свои грехи и, поверь, отвечаем за них, — крылья сомкнулись, ласково укрывая собой Еву, и изображение рассеялось в воздухе разноцветным дымом. — Я притомил тебя… Но ты так внимательно слушаешь, и мне не хочется уходить. Не думай, что Ад мрачен, как забытый склеп, бывают лучи света в тёмном царстве*, — крылья опять раскрылись, и перед Евой появились две фигуры, в одной из которых девушка узнала Бесовцева, а во второй — Аглаю. Пара танцевала, быстро кружась в воздухе и легко перепрыгивая с облачка на облачко, словно они ничего не весили. — Посмотри на них — разве могу я им мешать? И дело даже не в том, что один — мой друг, а вторая — моя дочь. Они счастливы, а разрушить счастье у меня не поднимется рука. Или вот, посмотри, — правое крыло с силой взмахнуло в воздухе, заставив рассеяться предыдущую картинку, и вместо неё появилась новая: это тоже была пара, и тоже танцующая, только вместо Аглаи и Бесовцева на их месте оказались Мария и Ранель, — увидь, как они красивы. Недаром на балах от них не отрывают глаз… Их любовь заразительна, она зажигает сердца. Но я вижу, ты устала: глаза слипаются, и мысли «когда же это закончится» посещают твою голову всё чаще и чаще. Что ж, скоро, совсем скоро, лишь дай сказать мне ещё пару слов. Ты представляешь, какой звездой ты взойдёшь над моей мрачной страной, как ярко засияешь над её просторами? Я говорю не в условном наклонении, потому что это будет, я точно знаю… — крылья ударились друг о друга, разгоняя видение, и теперь вместо Ранеля и Марии перед Евой появилась она сама. Она стояла на самом верху длинной тёмной лестницы в белом, но не подвенечном платье, а внизу к ней протягивал руку Саваоф Теодорович. Она медленно спускалась по ступенькам, как заворожённая, совсем не глядя себе под ноги, а Саваоф Теодорович стоял, не шелохнувшись, будто оставляя за ней право выбора. Вдруг она оступилась и полетела вниз, прямо в его распростёртые объятия, а когда он поймал, всё вокруг погрузилось во мрак, только тихо мерцал где-то в глубине темноты свет её души. — Красиво, не правда ли, моя дорогая Ева?.. — большие чёрные крылья снова резко взмахнули, превратив изображение в бесцветный туман и оставив перед глазами Евы только неопределённую беловатую пелену. — А теперь я тебя оставлю… Спокойной ночи…
Чёрные крылья начали медленно отодвигаться назад, пока совсем не исчезли где-то под кроватью. Ева снова попробовала пошевелиться: не получилось. Тем временем белый полупрозрачный дымок, висящий над ней бесформенной каплей, вдруг стал принимать очертания, пока не превратился в огромную голову волка. Он лениво зевнул, тряхнул ушами, отгоняя невидимых мух, равнодушно посмотрел на Еву и вдруг громко заблеял, на глазах превращаясь в чёрного козла. Его жёлтые глаза с горизонтальными зрачками внимательно следили за Евой и так неприятно смотрели в самую душу, что девушке сразу захотелось спрятаться от него под одеялом или хотя бы пошевелиться, но, как назло, тело оставалось каменным. Вдруг из-за козлиной головы появился маленький человечек: он нагло покрутился сначала вокруг одного рога, затем второго, уселся на лоб козла, свесив ножки тому на переносицу, и только тогда Ева узнала в нём Бесовцева.
«Когда же это закончится», — вымученно подумала она, стараясь заставить себя не смотреть на всю эту вакханалию, что происходила у неё перед глазами, однако не смотреть не получалось, потому что закрыть глаза Ева не могла, а отводя взгляд куда-нибудь, натыкалась на новые формы невообразимых существ. Справа от козла и Бесовцева быки из соломы с чёрными пятнами на боках и спичками вместо ног медленно жевали ещё шевелящуюся свинью в апельсинах, а с другой стороны, слева, маленькие домики на колёсиках ползали внутри огромного таракана. «Какая ирония», — подумала Ева, перевела взгляд обратно на козла и тут же пожалела: Бесовцев уже практически полностью скрылся в его пасти, даже не пытаясь выбраться и лишь для виду стуча руками по его морде, а козёл всё продолжал жевать и неотрывно смотреть на Еву. Вдруг под постелью что-то зашевелилось, зашипело и затопало, а затем сотни чьих-то маленьких рук подняли её кровать и понесли к выходу, и девушка лишь краем глаза успела увидеть несколько толстых крыс в чёрно-белых похоронных костюмах — кто-то был в пиджаках и брюках, кто-то в платьях. «Ногами вперёд, — подумала Ева, когда кровать уже пересекла порог комнаты и направлялась к выходу из дома, — как покойника». На углу коридора и гостиной у крыс возникла небольшая заминка, потому что слишком широкая кровать не вписывалась в порот. Они принялись спорить, возмущённо запищали, и этот мерзкий ультразвук стал последней каплей в терпении Евы, которая, собрав все свои силы в кулак, громко воскликнула:
— Хватит!
И сразу всё смолкло. Девушка резко вдохнула полной грудью, села на кровати и огляделась: она была в гостевой комнате Саваофа Теодоровича, куда он её, по всей видимости, заботливо перенёс после того, как она заснула на диване. Лампа не работала, но было довольно светло из-за горящего на улице фонаря; тихо тикали часы.
— Воистину сон разума рождает чудовищ…**— тихо прошептала Ева, перед тем как провалиться в на этот раз спокойный сон.
* «Луч света в тёмном царстве» — статья Н.А. Добролюбова, название которой стало фразеологизмом
** «Сон разума рождает чудовищ» — картина Франсиска Гойи
Глава 18. Авария
Боль в голове. Визг колёс быстро отъезжающей машины. Ева пыталась открыть глаза, но тьма, окружающая всё вокруг, не уходила; она постаралась нащупать хоть какую-то опору, хоть что-нибудь, за что можно было зацепиться, но всё было тщетно, и от бессилия по щекам текли слёзы. Ева опустилась на колени, слепо шаря руками по грубому покрытию дороги, царапая ладони об острые камни. Ей казалось, будто вокруг неё бегают сотни маленьких ножек и чьи-то противные, тоненькие голоса перешёптываются совсем рядом с ней, словно дразнят; кто-то то приближался, то отдалялся, и страшное, почти обезьянье угуканье где-то над самым ухом заставляло сжиматься в маленький беспомощный комочек.
Позади послышались торопливые шаги. Паника неизвестности противным ошейником стянула горло: Еве хотелось что-нибудь сделать — позвать на помощь, открыть глаза, увидеть опасность, защититься от незримого монстра, — но девушка лишь неуверенно замерла. Вдруг кто-то осторожно обнял её со спины, и Ева оказалась в кольце больших сильных рук; чьи-то горячие ладони ласково обхватили её тонкие запястья и успокаивающе погладили.
— Тише, тише… Ева, ты слышишь меня?
— Саваоф Теодорович?..
Девушка вцепилась в него мёртвой хваткой.
— Я… Я ничего не вижу…
— Понимаю. Сейчас я поведу тебя к машине, и мы поедем в больницу.
— Вы просто мой ангел-хранитель…
— Не мели чушь. Иди вперёд.
Ева сделала неуверенный шаг вперёд и тут же пошатнулась. В голове всё плыло, будто она стояла на палубе корабля в самую сильную бурю.
— Не отпускайте меня…
— Не отпускаю.
*Два часа назад*
Ева сладко потянулась и, весело спрыгнув с постели, выглянула в окно: там ярко играло золотистыми лучами солнце, превращая оставшуюся после ночи росу в тысячи мелких бриллиантов, и желтогрудые синицы громко чирикали прямо на подоконнике, стуча своими маленькими сине-чёрными клювиками о железную поверхность; это, собственно, и стало причиной пробуждения девушки. Прислушавшись к себе, Ева с интересом обнаружила, что чувствует себя на удивление хорошо — так иногда после, казалось бы, тяжёлой ночи, утром, наоборот, появляется ощущение необычайной лёгкости и свежести, что, к сожалению, бывает довольно редко. Ева внимательно оглядела комнату: ни следа ночных гостей. Всё лежало на своих привычных местах, словно с момента предыдущего посещения Евы сюда никто не заходил, только безупречно чистая, без единой пылинки поверхность комода говорила о том, что здесь всё-таки кто-то был.
Девушка осторожно открыла дверь и выглянула в коридор — тишина. Ни в гостиной, ни в ванной, ни даже на втором этаже не было слышно ни единого звука, как будто Ева осталась одна во всём доме. Она на цыпочках прошла на кухню, но и там всё было до отвращения стерильно и пусто, без намёка на чужое пребывание, так что Ева даже подумала, не продолжает ли она спать. Абсолютная тишина в доме оглушала и напрягала, отчего хорошее настроение девушки понемногу переставало быть таким уж хорошим, однако именно в тот момент, когда голову Евы начала одолевать паника, она заметила на круглом кухонном столе записку с парой коротких строк:
И Ада действительно ещё спала. Когда Ева осторожно заглянула в детскую, девочка лежала, свернувшись на кровати маленьким клубочком и укутавшись до носа толстым шерстяным одеялом, так что было жалко будить, однако Еве не пришлось брать этот грех на душу, потому что как только в комнате тихо скрипнула входная дверь, Ада зашевелилась и сначала с испугом, а затем с некоторым недовольством посмотрела на того, кто посмел нарушить её сон.
Никакая ласка и нежность Евы не смогли исправить с самого начала плохое настроение Ады: она постоянно капризничала, завтрак оказался невкусным, любимые мультики не вызывали должной радости, и даже сказки братьев Гримм попали в чёрный список скучных занятий. Они попробовали вместе поиграть в железную дорогу, но и там Еву ждало поражение, потому что Ада, повозив вагончики минут пять, заявила, что она устала и не обязана круглосуточно работать на станции, с чем девушка не могла не согласиться.
После долгих споров и уговоров Еве всё-таки удалось вытащить Аду гулять. От греха подальше девушка не отпускала ребёнка далеко от себя и каждый раз, когда Ада порывалась убежать, её ладонь оказывалась в ладони Евы, а память в это время учтиво подбрасывала эпизоды, во что зачастую превращались подобные прогулки.
Наверное, самым большим страхом Евы за последние восемь лет стала боязнь не отличить реальность от вымышленного мира, который иногда так ярко рисовало подсознание и с такой дотошностью прописывал взбунтовавшийся разум. «Фантазёрка!» — вот что так часто слышала Ева долгое время, пока несуществующие образы не стали слишком реалистичными и разыгравшееся воображение не приняло особо острую форму, поставившую полноценное существование под угрозу. В один момент всё полетело под откос, и Ева даже не успела осознать, в насколько глубокую пропасть она так неосторожно провалилась.
— Нет, ну это просто беспредел! Я третий раз обращаюсь к ней, а она не слышит!
Ева встрепенулась и, резко повернув голову, увидела широко улыбающегося Бесовцева, который, вальяжно засунув руки в карманы, жевал длинную сухую травинку и щурился на ярком солнце, словно сытый кот. Ада тоже, казалось, слегка повеселела, встретив его, однако это прояснение было недолгим и вскоре на её лицо снова набежали хмурые тучки раздражённости.
— Прости, задумалась. Что ты делаешь здесь так рано?
— Рано? Половина десятого.
— И всё же.
— Поджидаю тебя, конечно, чем же ещё мне заниматься?
— А если серьёзно?
— Я абсолютно серьёзен, — весело ответил Бесовцев, в глазах которого плясали черти: было видно, что он нагло развлекается и даже не скрывает этого. — А ты что здесь делаешь?
— Ищу встречи с тобой, разумеется, по-другому никак.
— Ладно, по-хорошему я должен встретиться с Саваофом Теодоровичем ровно… — он приподнял рукав на левой руке и внимательно посмотрел на часы, которые почему-то были вверх тормашками, — …через двадцать четыре минуты. У меня есть ещё почти полчаса, чтобы насладиться этим парком и приятной компанией. Надеюсь, наша маленькая бука будет не против, — весело добавил Бесовцев и ласково потрепал Аду по голове, за что получил с её стороны неодобрительный взгляд.
Они свернули с главной аллеи парка на не самую оживлённую тропинку и пошли неспешным шагом, болтая, как говорится, ни о чём. Бесовцев был бодр и весел, каким не был уже давно, и это не могло не радовать Еву, которая на какое-то время смогла расслабиться и забыть о череде нерешённых проблем. Периодически среди кустов сирени ей слышалось тонкое конское ржание и даже пару раз померещился силуэт лошади, напоминающий Мэри, однако, сколько Ева ни пыталась поймать ускользающую иллюзию, она так никого не увидела.
Очень громкий непрекращающийся щебет птиц начинал действовать на нервы, и, когда особо нахальная синица прочирикала прямо над ухом Бесовцева, тот не выдержал и попросил Еву свернуть куда-нибудь подальше от этих слишком радостных созданий. Девушка услышала его просьбу, однако найти в парке место, где птицы не пели гимны наступившей весне, было достаточно сложно и даже казалось невозможным, пока они совершенно случайно не спустились к набережной. Помимо людей, гуляющих туда-сюда вдоль ярко-синей реки, водную гладь то и дело разрезали своими носами речные трамвайчики, а потому, даже если в кустах сирени кто-нибудь и пел, этого не было слышно.
— Большие перемены ждут всех нас! — сказал вдруг Бесовцев, провожая взглядом уплывающих на кораблике людей. — Серьёзные перемены! И каково это, когда ты являешься их причиной, м, Ева?
— О чём ты? — непонимающе переспросила девушка, подозрительно посмотрев на Бесовцева, который, держа для равновесия руки по обе стороны от себя, осторожно шёл по бордюру.
— Ничего, ничего… — он сильно покачнулся, но удержался. — Совсем скоро всё это начнётся, тогда ты поймёшь… Совсем немного осталось ждать, всё произойдёт так быстро, ты и глазом моргнуть не успеешь… — Бесовцев спрыгнул с бордюра, и его раскосые глаза сверкнули в лучах солнца яркими хризолитами. — Это как механизм, понимаешь? Его запустили один раз, и вот шестерёнки крутятся, крутятся… И ничем его не остановить, пока он не выйдет из строя или не сядут батарейки.
— Это всё очень по-философски, Бесовцев, но я не понимаю, к чему это.
— Да как ты!.. — он задохнулся от возмущения, выпуская воздух через широкие ноздри, как бык. — Тебя вообще не смущает, что происходит вокруг?!
— Видишь ли, Бесовцев, — теперь пришла очередь Евы раздражаться и вставать напротив молодого человека, сложив руки на груди, — меня беспокоит не то, что происходит вокруг, а то, что происходит внутри меня, а именно вот здесь, — она показала рукой на свою голову, одним этим жестом предотвращая все дальнейшие споры. — О том, что происходит вокруг меня, мы будем говорить, когда я перестану видеть тебя парящим на уровне двенадцатого этажа.
Показывая, что разговор окончен, Ева резко развернулась и быстрым шагом пошла дальше. Несколько секунд Бесовцев стоял на месте, осмысливая только что услышанную им информацию, а затем, вернувшись в действительность, догнал впереди идущую девушку.
— Ну хорошо, извини, — попытался исправить ситуацию молодой человек, остановившись перед ней и преграждая ей дорогу. — Я прекрасно понимаю, как это неприятно, когда говорят загадками, но по-другому я, к сожалению, пока не могу. Все мы не можем. Но когда-нибудь ты всё обязательно поймёшь.
— И когда это «когда-нибудь» наступит? Лет через десять? — иронично подняла одну бровь Ева, на что Бесовцев тихо засмеялся.
— Нет, я думаю, в год уложимся.
Некоторое время они шли в молчании: каждый погрузился в свои мысли. Ада была всё такая же хмурая, как грозовая туча, и даже купленная Бесовцевым сладкая вата не исправила полностью ситуацию, хотя немного её улучшила. У самого же молодого человека настроение снова стало выше облаков, быстро гонимых по лазурному небу неустанным ветром, да и сама его сущность была как ветер: такая же лёгкая, непринуждённая в погожий денёк и сносящая всё на своём пути во время урагана.
— Скорее всего, я больше не буду работать у Саваофа Теодоровича, — тихо сказала вдруг Ева как бы самой себе, однако Бесовцев услышал и снова преградил ей путь, на этот раз от недоумения.
— В смысле? Почему?
— Неужели ты не видишь? Я не в себе, — она скользнула прозрачным взглядом по его лицу и остановилась на чём-то позади него — наверное, на небе, в котором ей чудились чьи-то добрые, чистые лица, а может быть, на покрытых густой тёмной листвой деревьях, где жили, по её детским представлениям, маленькие ангелы. — Как мне можно доверить ребёнка? Из меня плохая няня, и ты сам это прекрасно знаешь.
— Да что ты такое несёшь? Нормально у тебя всё получается.
— Нет, не нормально, — огрызнулась Ева и снова сложила руки на груди, а это всегда был признак плохого настроения. — Давай оценивать объективно: у меня не всё в порядке с головой. Завтра же я иду к психиатру, и если он поставит тот же диагноз, что и несколько лет назад — а я более чем уверена, что он его поставит, — то это мой последний рабочий день у Саваофа Теодоровича.
— А какой диагноз был несколько лет назад?..
— Неважно, — Ева передёрнула плечами, явно показывая, что эта тема ей неприятна, и Бесовцев, который хотел сказать что-то ещё, лишь растерянно закрыл рот.
— А ты сама-то хочешь уходить?
Ева неуверенно замерла, несколько секунд разглядывая узоры на плитке под ногами, а затем медленно ответила:
— Нет, не хочу. Разве только если бы мне разрешалось приходить в гости в любое время и сидеть там целыми днями — тогда да, может быть… А так нет. Не хотелось бы.
Они дошли до развилки дороги и синхронно остановились: Бесовцеву уже пора было идти на встречу с Саваофом Теодоровичем, и, как бы не хотелось Еве пойти вместе с молодым человеком, чтобы повидаться с хозяином дома, она взяла себя в руки и, гордо кинув Бесовцеву на прощание, свернула вместе с Адой на главную аллею, а паренёк быстрым шагом направился в сторону метро.
От утреннего прекрасного настроения Евы не осталось и следа, и теперь оно было ниже плинтуса. На душе скребли кошки, и Ада, по всей вероятности, почувствовав тяжёлое тревожное ожидание, неприятно ноющее где-то в груди своей няни, перестала капризничать и немного успокоилась, переключив своё внимание на окружающий её такой чудесный мир. Ева же, находясь где-то очень глубоко в своих мыслях, только изредка поглядывала на девочку, чтобы та не убегала далеко, но делала это как-то неохотно, скорее «для галочки». Ева всё шла куда-то и шла, не останавливаясь ни на мгновение; она проходила мимо скамеек, качелей и даже детских площадок, хотя Ада хотела немного поиграть на них, но Ева то ли не слышала её тоненького тихого голоса, то ли не хотела слышать, потому что она всё время шла вперёд, понурив голову, и только как-то рассеянно окликивала Аду, когда та отставала от девушки.
Наконец, Ева вдруг остановилась посреди дороги и более осмысленным взглядом обвела то место, в котором они очутились, словно она уже когда-то была здесь и теперь старалась вспомнить. Впрочем, так оно и было: они стояли на высоком холме неподалёку от нескончаемых каменных джунглей, а океан деревьев внизу разрезала грязной рекой тёмно-серая асфальтовая дорога, по которой мчались на полной скорости разноцветные автомобили. Позади Евы как напоминание о том, с чего всё началось, стояла маленькая беленькая часовенка и смотрела на девушку с ребёнком тёплым, немного жалостливым взглядом, иногда поскрипывая на ветру приоткрытой деревянной дверью. Странные чувства были сейчас на душе у Евы: и уныние тугим узлом затянулось где-то в районе солнечного сплетения, и тревожное ожидание беды то и дело всплывало в мыслях короткими, но яркими световыми пятнами, и страх перед неизвестностью давил на грудную клетку своим весом, так что Ева ощущала его почти физически. Теперь к этой смеси эмоций добавилась ещё и ностальгия, потому что в этой маленькой, но не забытой какой-то одной во всём мире душой было так много родного, что Еве казалось, она знала её всю жизнь.
Девушка зашла внутрь, а Ада, неловко потоптавшись на пороге, осталась на улице, недовольно поглядывая на Еву, потому что, если быть откровенной, она уже порядком устала от затянувшейся прогулки и хотела домой. Внутри было всё так же, как и в первый раз: единственная тонкая свеча грязно-песочного оттенка стояла перед полустёршимся образом, разве только покрывшиеся серо-буро-малиновой плесенью белые камни немного нагрелись на майском солнце, и теперь в самой часовне был уже не погребальный холод, а освежающая прохлада с уютным запахом ладана. Иисус смотрел всё так же спокойно и миролюбиво, одним своим взглядом унимая все волнения души и разума, словно знал её ещё до её рождения и лишь ждал, когда такой человек, как она, появится на этом свете.
— Добрый день, Ева.
Девушка резко обернулась: в дверях, загородив собой и без того тусклый свет, стоял Кристиан и лучезарно улыбался. Про себя Ева отметила, что всё-таки без растительности на лице он выглядел не то чтобы моложе, а скорее… Оптимистичнее, что-ли? В его лице сразу появилась юношеская вера в хорошее и какая-то особая простота, с которой обыкновенно истинные философы относятся к этому миру.
— Не помешал?
— Нет, конечно. Я рада Вас видеть.
— Рад, что Вы рады, — скрипнула на сквозняке дверь, и Кристиан зашёл внутрь, оставив узкую щель, которая, в свою очередь, нарисовала на полуземляном полу тонкую полоску света.
— Там стоит Ада?
— Та девочка? Собирает цветы на лужайке. Это дочь Саваофа Теодоровича?
— Да. Вы же её знаете, разве нет?
— В теории. В жизни никогда не видел.
Кристиан подошёл к Еве и тоже некоторое время сосредоточенно рассматривал образ Иисуса, будто подсвеченного изнутри желтоватым пламенем. Девушка переводила взгляд то на икону, то на Кристиана, пока вдруг не заметила поразительное до холода на кончиках пальцев сходство. Действительно, они были похожи как две капли воды: то же острое, треугольное и худощавое лицо, те же волосы, крупными волнами спадающие на плечи, тот же утяжелённый жизнью взгляд и та же непоколебимая вера в хорошее, однако… Очень сбивали глаза: они были разными. У Иисуса глаза были карими и напоминали две большие оливы, наполненные какой-то вымученной добротой, а у Кристиана они были светло-серыми, цвета неба и не в пасмурный, и не в ясный день, когда непонятная пелена затягивает собой весь горизонт и всё сразу превращается в белое; они так же были добры и так же светились изнутри верой в хорошее, но сами они были больше уставшими; может быть, когда-то они были голубыми, но сейчас они выцвели и потускнели…
— Я знаю, о чём Вы думаете: о том, что я очень похож на него, — Кристиан несколько бесцеремонно кивнул головой на икону, с которой на него осуждающе молчаливо смотрел Иисус. — Многие смотрят на меня и думают, что лицо кажется очень знакомым и кого-то напоминает, только не могут вспомнить, кого. И, знаете, меня всегда удивляло… На Земле столько верующих, но никто из встречающихся на моём пути не воскликнул: «Не может быть! Неужели это Вы? Вы, тот самый?.. О, не может быть, мы дождались!..» Ну и так далее, — Кристиан помрачнел, как-то озлобленно посмотрел на образ, виднеющийся за пламенем свечи, и, задумчиво погладив подбородок, отвернулся. — Да взять даже Вас…
— Простите, но я не верующая.
— Не в этом дело, — оборвал Еву Кристиан, раздражённо поджав губы и с досадой глянув на старую икону. — Не в этом… Вы ведь меня не сразу увидели. Отчего? И почему же Вы видите меня сейчас? М?
— Вы меня спрашиваете? Я не знаю, — тихо и растерянно сказала Ева, не совсем понимая настроение Кристиана.
— И я не знаю, — грустно вздохнул он, ещё раз посмотрел на икону долгим и печальным взглядом, а затем уверенно развернулся к двери и хотел было уже уйти, но вдруг что-то вспомнил и остановился.
— Мы с Вами… нескоро ещё увидимся.
— Почему? Вы уезжаете? — Ева оторвалась от созерцания образа и обернулась к Кристиану: лёгкий майский ветерок слегка раскачивал его невесомый шейный платок, концы которого закрывали собой почти всю его грудь, а в светло-серых глазах отражалась по-летнему тёмная зелень.
— Я — нет, — хмыкнул Кристиан и задумчиво толкнул ногой мелкий камешек; Ева проследила за ним взглядом и с большим удивлением заметила, что на молодом человеке не было обуви. — А вот Вы — да.
— Что? — Ева непонимающе подняла брови, но Кристиан никак не отреагировал. — Я никуда не уезжаю.
— Ну, это пока, — тихо заметил он, поправляя платок на шее. — Не знаю, когда мы ещё встретимся и встретимся ли вообще… Хотя, я думаю, встретимся.
— Что-то Вы сегодня пессимистично настроены. Обязательно встретимся!
Кристиан медленно покачал головой из стороны в сторону.
— Это всего лишь пятая наша встреча. Вы забудете меня.
— Всего лишь пятая? А такое ощущение, будто знакомы вечность.
— Что Вы знаете о вечности… — Кристиан снова подошёл к иконе и осторожно коснулся пальцами маленького огонька: тот слабо колыхнулся, мелко задрожал и снова выпрямился, как цветок. — А знаете что? Я не дам Вам себя забыть. Да, — он кивнул каким-то своим мыслям и уверенно посмотрел в глаза Иисусу, словно пытался перебороть его в зрительной дуэли, — мы обязательно встретимся. А теперь прощайте.
И он исчез: буквально растворился в воздухе. Был он только что или не был — загадка. Ева почему-то осталась уверена, что был, хотя никаких доказательств тому не нашлось, только на лёгком ветерке всё так же скрипела рассохшаяся дверь, свечка горела всё так же ровно, и Иисус смотрел всё так же спокойно, только теперь вместо маслиновых глаз Еве мерещились серебристо-белые.
Девушка вышла из часовни и осторожно прикрыла дверь. На улице всё было так же, как и до того, как Ева зашла внутрь: солнышко светило, птички пели, трава зеленела — словом, сплошная идиллия, только Ады нигде не было видно. Ничего не подозревающая девушка обошла часовню кругом, но там её не оказалось; странная абсолютная тишина начала настораживать.
— Ада!
Тихо.
— Ада!
Дежавю. Это уже было, это уже не интересно.
— Ада!
Ева подошла к краю холма, крутые склоны которого вели прямо к шоссе. «Не дай Бог кому-нибудь здесь упасть», — подумала она, осторожно заглядывая вниз; из-под её ног выскользнула пара камешков и стремглав полетела к подножию холма, где и потерялась.
— Ада!
Снова тишина. Казалось бы, она должна была напрягать, но почему-то Еве было слишком спокойно — так бывает спокойно человеку, смирившемуся со своей участью.
— Ада!
«Последний день. Это точно мой последний день у Саваофа Теодоровича. Как начали, так и закончим», — подумала Ева и внимательно обвела взглядом обочину дороги, но на ней никого не было.
— Ева…
Девушка резко обернулась и увидела позади себя Аду: девочка, как ни в чём не бывало, плела из одуванчиков толстый венок и робко поглядывала на свою няню.
— Где ты была?
— Я всё время тут стояла. Ты задумалась…
Ева глубоко вздохнула и устало помассировала голову. Как бы горько ни было это признавать, но работа няней была точно не для неё, как и, скорее всего, любая работа в принципе. Что делать, куда идти? К кому? Не к кому. Нет ни любимых, ни друзей, ни родственников, есть только иллюзии, что населяют её голову и путают явь с навью. И опять этот мир разбивается на тысячи мелких прозрачных осколков… Ей бы только дожить до завтра, а там уж и видно будет. А вдруг он снова скажет, что она ходит по краю бездонной пропасти, в которую каждый день рискует провалиться? Нет, нет, сейчас не об этом, надо отвести Аду домой, и дело с концом.
— Пойдём, Ада.
Задумавшись, Ева сделала шаг назад.
— Осторожно!
Поздно, моя девочка, поздно! Она уже летит, и летит красиво, прямо как в фильмах, с края высокого холма по крутому, почти отвесному склону; она пытается схватиться руками за траву, за землю, за что-нибудь, но всё тщетно, и трава рвётся под её пальцами, и земля грязными влажными комками остаётся в ладонях. «Не дай Бог кому-нибудь здесь упасть», — вот что подумала она пять минут назад, и теперь сама так до мурашек на коже красиво катится по едва наклонной чёрно-зелёной стене. Кто сделал этот холм: человек или природа? Человек ли насыпал его пару лет назад, чтобы всех приезжих встречали большие буквы с гордым именем столицы, а потом забыл, для чего его строил и забросил идею, или природа возвела его тысячи лет назад и хотела превратить в высокую-высокую гору, чтобы с одного великолепия открывался вид на другое, но так и не завершила своё творение и оставила так, как он есть? Мы не знаем, мы ничего не знаем кроме того, что всё было сделано для красоты. А ведь так оно и есть: как всё красиво сошлось! Воистину это был последний день Евы, и, кто знает, может быть, не только у Саваофа Теодоровича, но и вообще на этом свете, что принял её так нерадушно и негостеприимно, обделил угощением, когда все дети радовались сладкому, лишил друзей, когда одноклассники играли в прятки, и не дал никого, когда все разбивались на пары.
Ева выкатилась на дорогу, и не просто на дорогу, а на максимально оживлённое шоссе, на котором редко когда бывает пустынно. В ушах прозвучал противный длинный гудок, и…
Удар.
Ну вот я и возвращаюсь к тому моменту, на котором началась данная глава. Прошу отнестись к этому событию серьёзно, потому что, во-первых, моя многострадальческая Ева попала под машину и потеряла зрение, а, во-вторых, оно является переломным в моём повествовании. Кто-то назовёт его точкой невозврата… Что ж, возможно, так оно и есть — жизнь покажет, ну а сейчас Ева сидит в машине Саваофа Теодоровича, пока тот нервно ходит взад-вперёд по обочине дороги в ожидании вызванной скорой помощи.
Ева устало положила голову на спинку сиденья и постаралась унять тошноту, неумолимо подкатывающую к горлу — очевидно, что у неё было как минимум сотрясение мозга. Она слышала, как Саваоф Теодорович позвал Аду, оставшуюся на вершине холма, и как она через некоторое время что-то тихо спрашивала у него рядом с машиной, причём ей почему-то слышался голос не маленькой девочки, а довольно взрослой девушки, хотя ручаться за его правдивость она не могла, как не могла ручаться за правдивость вообще всего происходящего вокруг неё. Кости как будто горели изнутри, а любое, даже малейшее движение причиняло огромную боль, так что Ева старалась лишний раз не двигаться. Голова раскалывалась и, кажется, потеряла вообще какие-либо ориентиры в этом мире, потому что Ева не смогла бы сейчас с точностью сказать, где верх, а где низ: то ей казалось, что она куда-то падает, то ей чудилось, что её качает из стороны в сторону, как на корабле, а параллельно с этим её бросало то в жар, то в холод — одним словом, состояние было просто отвратительное. Саваоф Теодорович периодически подходил к ней, подбадривал, и в такие моменты Еве становилось чуточку лучше, но как только он удалялся, чтобы посмотреть, не видно ли где машины скорой помощи, она снова погружалась в пучину хаоса.
Ева не заметила того момента, когда подъехали врачи: наверное, ей удалось немного задремать. Очнулась она уже внутри от того, что кто-то уколол её в сгиб локтя, а после, ласково заговаривая больное место, забинтовал, как показалось Еве, полруки. Саваоф Теодорович, судя по звуку, стоял за пределами машины и о чём-то быстро и тихо разговаривал с врачом, отвечая на его короткие немногословные вопросы такими же односложными фразами. Сколько прошло времени, Ева сказать не могла, но вот дверь скорой помощи с гулким грохотом захлопнулась, и машина понеслась в сторону города под громкий визг сирены.
Глава 19. МРТ с контрастом
— Перелом плечевой кости со смещением, перелом двух рёбер с левой стороны, внутреннее кровотечение в районе лёгких, многочисленные ушибы, потеря зрения… Считайте, хорошо отделались, — врач захлопнул медицинскую карту и перевёл взгляд на пациентку: та неподвижно лежала на узкой больничной койке, перевязанная белыми бинтами по шею, словно мумия. Приоткрытые глаза ничего не выражали: они были пусты, и только какое-то странно смиренное понимание собственной слабости слишком выразительно читалось в них. Они смотрели в никуда — конечно, ведь они ничего не видели, — и в то же время в этом «никуда» они будто внимательно наблюдали за чем-то, что неподвластно обычному человеческому зрению, как будто девушка смотрела не глазами, а сердцем. Врач глубоко и тихо вздохнул.
— Ева Викторовна Саровская… — пробормотал про себя он, наскоро пробежался глазами по истории болезней, как вдруг наткнулся на что-то интересное, после чего тихо и неподвижно стоял где-то минут десять, сосредоточенно вчитываясь в длинные замысловатые и непонятные для простого человека исключительно медицинские термины.
— Доктор?.. — окликнул его тонкий, глухой и слегка надтреснутый после долгого пребывания в бессознательном состоянии голос.
— Да-да, я здесь. Простите, задумался.
— Так что там… Со зрением?..
— Со зрением? — переспросил врач, будто не сразу понял, о чём идёт речь. — Да ничего пока. Сделаем Вам МРТ с контрастом, а там видно будет.
— А когда МРТ?
— Когда Вы получше себя станете чувствовать, тогда и сделаем. Делали когда-нибудь МРТ?
— Делала.
— Ну да, я вижу, — врач снова полистал медицинскую карту, остановился на какой-то странице, к которой был прикреплён в прозрачном кармашке диск, и внимательно прочитал заключение. — Как переносите? Спокойно?
— Не очень, — честно ответила Ева, прикрыв глаза. — Страшно.
— Проблемы с сохранением одной позы в течение продолжительного времени есть?
— Нет.
— Клаустрофобия?
— Нет.
— Ну, это самое главное, — доктор сунул объёмную папку с документами себе под мышку, забрал медкарту и успокаивающе добавил: — А насчёт всего остального не волнуйтесь, мы будем рядом.
Он хотел было весело подмигнуть ей, но вовремя вспомнил, что перед глазами девушки сейчас полный мрак, и только неловко попрощался, закрыв за собой дверь как можно громче, чтобы пациентка знала, что она осталась одна.
***
По неширокому уютному бульвару, расположенному где-то в пределах большого города между горными хребтами многоэтажек в спальных районах и слишком помпезным центром, ни на минуту не устающим быть жизнерадостным и весёлым со всеми, кто случайно ступит в его поле зрения, шло трое мужчин. Все они были довольно высокие, с гордой прямой осанкой, волевым подбородком, чересчур умным даже для людей их возраста взглядом, не знающим поражения ни в одном споре, не лишённым, однако, нескрываемого плутовства, никогда не ускоряющим свой ритм сердцем, вынесшей многое душой и вечной весной в ней. Впрочем, последнее относилось только к двум близнецам, идущим по обе стороны от более полного, чем они, мужчины, который одним своим видом показывал, что ни о какой «весне в душе» и речи быть не может. Несмотря на то что чисто внешне все трое были чем-то похожи, они всё-таки были разными: когда-то у всех троих были ярко-зелёные, цвета мха, освещённого лучами солнца, глаза, но сейчас у одного из них глаза потемнели, превратившись в два угля: такие же холодные, можно было бы сказать бездушные, когда костёр погас, и горячие, обжигающие, когда пламя ещё пляшет за тяжёлой чугунной решёткой камина. Волосы тоже будто отражали внутреннее состояние души: у близнецов пряди на солнце переливались жидким золотом, а когда светило скрывалось за облаками, как, например, сейчас, напоминали колосья пшеницы, раскачивающиеся на ветру в поле, словно маятник, в то время как у мужчины посередине волосы были почти чёрные, под стать глазам, и напоминали сажу ночи, среди которой иногда мелькали, точно серебристые кометы на тёмном небосводе, тонкие седые прожилки.
— Не могу поверить! — воскликнул один из близнецов с завязанными сзади в низкий хвост волосами. — Акелла промахнулся!
— Ничего подобного! — довольно возразил Саваоф Теодорович (а это был именно он) и, остановившись на пару секунд напротив одной из зеркальных витрин магазина, задумчиво поправил волосы. — Я не собирался её убивать.
— Зачем же тогда всё так усложнять? — спросил второй брат-близнец с распущенными прядями. — Какую цель Вы преследуете, о Темнейший? — весело спросил Михаил и слегка склонился в шуточном поклоне.
— Всё ту же, поверь, всё ту же.
— Ясно, как день: у пары медовый месяц, — поддержал брата по-плутовски улыбающийся Гавриил и еле успел увернуться от замахнувшегося на него Саваофа Теодоровича.
— И всё-таки я не могу понять, — начал снова через некоторое время Михаил, когда они свернули с центральной дорожки на боковую, посыпанную гравием, где было гораздо меньше людей и любопытных ушей. — Почему ты решил сменить локацию? В этом есть какой-то тайный смысл, или тебе просто надоело чахнуть в бетонных джунглях?
Саваоф Теодорович громко рассмеялся, искренне насмешённый словами Михаила, а затем, немного успокоившись, сказал:
— «Чахнуть в бетонных джунглях»! Ты говоришь это тому, кто каждый день видит пейзажи ещё более унылые, чем безродный пустырь на окраине города. О нет, нет. Я хочу, чтобы она всё вспомнила. Не знаю, почему, но я очень этого хочу. И не смотри так на меня, Гавриил. Это вы, там, — он многозначительно поднял указательный палец к небу, — любите всё просчитывать до мелочей. А мы вольные птицы: куда хотим, туда и летим, следуем зову своего сердца.
— Ну хорошо, она всё вспомнит. А дальше что ты будешь делать?
— А дальше… — глаза Саваофа Теодоровича потемнели, хотя это казалось невозможным, настолько они были чёрными. — А дальше будет весело… И тогда я изрядно посмеюсь над всеми вами.
— Ну, это мы ещё посмотрим, будешь ты смеяться над нами или нет, — Гавриил осторожно стянул с волос резинку и перевязал хвост. — Мы же, в свою очередь, ни над кем смеяться не будем, потому что это не в наших правилах.
— Кто бы сомневался… — не особо слушая, пробормотал Саваоф Теодорович, с большим интересом стряхивая со своего нового пиджака мелкие пылинки, которые уже успели налететь за те несколько минут, что он находился в этом душном и грязном городе. Хотя, как он сам выражался, «человеки молодцы: понастроили с его последнего посещения кучу всего, не узнать, даже дороги сделали».
— Ты же понимаешь, что, уезжая из одного места в другое, ты не избавляешься от нас? — спросил Гавриил, ласково потрепав за ухом подбежавшую к нему бездомную, но при этом довольно милую собаку: та весело вильнула ему хвостом в ответ, тихо гавкнула и побежала дальше по своим собачьим делам.
— У меня и нет цели избавиться от вас. К тому же, вы мне никак не мешаете, — расплылся в улыбке Саваоф Теодорович, как чеширский кот, которого почесали за ушком. — Могу вам купить билеты на поезд, на котором поедет Ева, если хотите.
— Благодарю, мы как-нибудь сами.
— Не думаю, что Ева будет рада нашей компании: хватит с неё всевозможных совпадений и внезапных визитов, — добавил Михаил, недовольно отряхивая брюки: мимо него только что на полной скорости проехал мальчик на велосипеде, причём ему нужно было обязательно проехать по самой глубокой луже, какой только можно, чтобы вся одежда мужчины превратилась из бежевых оттенков в цвет какао. Саваоф Теодорович незаметно для близнецов ехидно усмехнулся.
— Что ж, господа, как бы ни приятна была мне ваша компания, мне пора идти, — учтиво склонил голову он, когда они дошли до конца бульвара. Здесь аллея упиралась в перекрёсток, и мужчинам пришлось попрощаться: кому-то нужно было поворачивать направо, в сторону сверкающей белым кафелем больницы, а кому-то бежать на остановку, от которой вот-вот хотел отойти трамвай. — До встречи у Золотых ворот.
Глянув пару раз в обе стороны, Саваоф Теодорович, нисколько не церемонясь, вышел на дорогу, по которой с громким звоном неслись друг другу навстречу два трамвая; каким-то чудом Саваоф Теодорович умудрился проскользнуть между ними, скрывшись за одним из вагонов, а когда трамваи разъехались, его уже не было. Гавриил, как и Михаил, ещё некоторое время смотрел сквозь толпу, а затем медленно повернул голову к своему брату.
— Боюсь я за Еву. Не слишком ли робкий цветок — её душа?
Михаил только скосил глаза на брата, но даже не шевельнулся.
— У робких цветов есть свойство подниматься даже после того, как по ним прошло стадо слонов.
***
— Будут громкие звуки, поэтому мы наденем на Вас наушники, — голос врача прозвучал где-то с правой стороны и мгновенно отразился в голове Евы многотысячным эхом. Чьи-то сильные руки осторожно подняли её с носилок и аккуратно положили на что-то, напоминающее кушетку — впрочем, это она и была. Некоторое время Ева безвольно лежала жёстком прорезиненном матрасе, неприятно холодившем спину, а затем кто-то подошёл к ней слева, бережно отодвинул в сторону волосы и надел большие наушники, так что всё вокруг мгновенно погрузилось в абсолютную тишину, хотя Ева знала, что это ненадолго. Ещё через некоторое время на девушку со всего маху — по крайней мере, ей так показалось, — опустилось что-то тяжёлое, отчего сразу стало трудно дышать: это что-то давило своим весом, и Ева чувствовала, как сердце, неизбежно ускоряя свой ритм, ударяется об этот предмет и лёгкая вибрация возвращается в её грудную клетку. В голову Евы не вовремя пришло сравнение, будто это нога слона замерла сейчас в паре миллиметров от её тела и готова в любой момент опуститься… Еву передёрнуло. «Начинается», — подумала она, с силой сжимая кулаки и стискивая зубы, стараясь таким образом отогнать от себя плохие мысли. Пока Ева, как её кто-то учил ещё очень давно, представляла сад, море и белый парус, к ней снова подошёл врач, осторожно, но при этом настойчиво развернул её кулачок и вложил в него маленький резиновый шарик.
— Если что-то пойдёт не так, например, Вам станет плохо, страшно — что угодно, — крепко сжимаете кулак, и мы останавливаем процедуру. Всё ясно?
Ева коротко кивнула, и врач, удостоверившись, что всё в относительном порядке, оставил девушку наедине со своим разумом.
Ева прекрасно помнила свои ощущения после первого МРТ, которое, к тому же, не получилось с одного раза из-за начавшейся у неё панической атаки. Тогда ей было семнадцать лет, но для Евы этих почти десяти лет будто и не было: что тогда, что сейчас она лежала, сжав ладони в кулаки (а точнее только левый кулак, потому что в правом она держала маленький резиновый мячик) с такой силой, что ногти оставляли на коже красноватые полумесяцы. Нет, у неё не было боязни замкнутого пространства — наоборот, она всегда любила маленькие комнатки, закуточки, в которые может залезть только она одна, и никто никогда её оттуда не вытащит, — но все эти резкие звуки и движения туда-сюда в совокупности с её богатым воображением, обладающим исключительной силой убеждения, в первую очередь, самой хозяйки этого воображения, оказывали губительный эффект ужасающей разрушительной силы. Дуэт сердца и разума имел для Евы особый смысл, и, к сожалению, она понимала под ним совсем не то, что под ним принято подразумевать.
Кушетка, на которой лежала девушка, дёрнулась и поехала куда-то вперёд. Инстинктивно Еве захотелось оглянуться назад, посмотреть, куда её везут, но чернота перед глазами продолжала быть всё такой же пустой и холодной, как и сразу после аварии. Говорят, пространство космоса по ощущениям немного похоже на эти описания: там так же пусто и холодно, так что не почувствовать своё одиночество в целой вселенной просто невозможно. И всё-таки Ева сомневалась, что в космосе действительно так, потому что недаром в честь бесконечного чёрного пространства написано столько произведений, и не зря испокон веков его воспевают мастера искусства; в космосе, по крайней мере, есть звёзды, а перед глазами Евы сейчас могла быть только картинка, созданная её же мозгом.
Движение резко прекратилось, кушетка во что-то врезалась и задрожала, отчего Ева, чтобы не упасть, со всей силы вцепилась в края матраса; пульс участился до такой степени, что девушка слышала его биение в собственных ушах, словно кто-то включил в наушниках ритм сильной вибрации. Пару секунд было тихо, а затем, после сказавшего что-то женского голоса (Ева прослушала, что именно он сказал), последовали резкие и громкие гудки; Ева дёрнулась от неожиданности, но вовремя вспомнила, что ей нельзя шевелиться, и постаралась успокоиться. Снова на помощь пришёл старый приём: она представила, что лежит в кровати у себя дома, за окном идёт большими пушистыми хлопьями ливневый снег, а всё вокруг — все дома, все машины, все улицы — сиренево-голубоватого цвета, потому что ночь уже отступила, а день ещё не полностью вошёл в свои законные права. Да, Ева любила зиму, любила, наверное, даже больше осени, хотя и ту она всегда ждала с нетерпением. На несколько мгновений это действительно помогло, но гудки то и дело сбивали с нужной мысли, превращая картинку из красивого пейзажа в разорванное непонятное полотно. Надо было найти что-то, что ассоциировалось бы с гудками… И вот уже Ева стоит на длинных-предлинных рельсах: они теряются где-то в тумане за холмом, по обе стороны возвышается тёмный лес, едва слышно шепчется у неё за спиной… Громкий гудок; Ева падает на рельсы, крепко прижимает к себе руки и чувствует ту огромную силу, что проносится прямо над ней. Грохот колёс оглушает, Ева слышит его уже не в своей голове, а наяву. Нельзя шевелиться: одно неосторожное движение, и у неё не будет кисти или ступни. Гудки, гудки, гудки… Что-то стягивает горло, воздуха катастрофически не хватает, лёгкие то и дело порываются вздохнуть полной грудью, но шевелиться нельзя, и Ева тщетно пытается успокоить бешеное сердце. Ева чувствует воздух от машины, что проходит прямо над ней, напряжение в мышцах доходит до предела, их почти сводит, но девушка не может расслабиться, потому что тогда точно произойдёт что-то непоправимое. Надо перестать думать о поезде, надо вспомнить о том, что она в больнице… Бесполезно: поезд уже набрал ход, его не остановить, разве только изменить траекторию движения.
Тишина. Гудки прекратились так же резко, как и начались, оставив после себя только звон в ушах. Ева медленно выдохнула, и поезд постепенно начал рассеиваться, неспешно уезжая до следующей поездки на метро туда, откуда он приехал, то есть в глубины подсознания. Кушетка снова затряслась и задвигалась; через некоторое время она остановилась, и Ева услышала голоса врачей, тихо переговаривающихся между собой слева от неё. Кто-то осторожно закатал рукав её кофты и протёр влажной салфеткой место укола. «Точно, сейчас будут вводить контраст», — и не успела Ева это подумать, как что-то очень больно вонзилось ей в локтевой сгиб, отчего девушке, конечно, захотелось выдернуть руку, но она сдержала себя. Вообще-то, Ева никогда не боялась уколов и всегда переносила их вполне спокойно, но этот был сравним с укусом крупных размеров змеи.
Процедура продолжилась, и кушетка поехала обратно. На этот раз вместо гудков до слуха Евы дошли только тихие периодические щелчки, сработавшие в возбуждённом сознании, как активатор бомбы. Здание. Кабинет МРТ. Аппарат. Образы мелькают быстро-быстро, как в калейдоскопе. Аппарат похож на тёмную пещеру, в которую Ева входит, словно в трансе, и вот она уже где-то под землёй. Она одна, а до поверхности — тысячи километров. Её ещё один худший кошмар. Ева осторожно идёт по тёмному коридору пещеры, освещая себе путь фонариком: голый шероховатый пол морозит ноги без обуви, редкие камушки царапают ступни, но это ерунда, девушка не чувствует подобных мелочей, потому что ей страшно. Коридоры пещеры почти идеальной формы, одни и те же повороты в правильном порядке, словно кто-то специально строил этот лабиринт; с потолка свисают цепи. Ветра нет, но почему-то одна из цепей качается из стороны в сторону; может быть, это подземные толчки, вибрация которых заставляет цепи раскачиваться, но почему тогда только одну? Еве страшно. Она медленно отходит назад, не выпуская из виду злосчастную цепь, и случайно задевает спиной ещё одну, холодное прикосновение которой вызывает очередной всплеск адреналина: та с громким звоном начинает раскачиваться, задевает следующую, та ещё одну, и так по цепочке. Через пару мгновений от голых стен пещеры отражается мертвецкое эхо, а Ева не знает, куда бежать от него, потому что цепи не хотят останавливаться, они всё качаются и качаются, порождая сотни новых звонких голосов. Сердце бьётся уже где-то в горле. Среди ржавых раскачивающихся цепей Еве мерещится белёсый силуэт, он даже попадает на мгновение в луч фонаря, но через пару секунд исчезает и превращается в очередной обман зрения. Ева делает шаг назад, одна из цепей со всей силы ударяет её по спине, и снова всплеск страха, от которого сердце, кажется, готово разорваться в руке, как граната. Девушка осторожно петляет между цепями под их призрачный непрекращающийся звон, находит место на перекрёстке коридоров, где их меньше всего, и неуверенно останавливается, но так ещё страшнее, потому что приходится смотреть в четыре разные стороны, в четыре пустые чёрные коридора в ожидании предполагаемого монстра. Ева подходит к одной из стен, прислоняется к ней спиной и медленно сползает вниз, стараясь унять бешено бьющееся сердце, заранее зная, что это невозможно. Белый ареал фонарика мечется от одного места к другому, быстро перескакивает со стены на стену, и каждый раз Ева в страхе ждёт, что в нём вдруг кто-нибудь появится. Кто? Неизвестно. В томительном ожидании проходит некоторое время, душа немного успокаивается, только сердце ёкает каждый раз, когда какая-то цепь ударяется о холодную стену пещеры. Но вот где-то в глубине коридора Еве мерещатся тихие приближающиеся шаги; белый круг прыгает всё быстрее и хаотичнее в поиске загадочного силуэта, но никого нет. Шаги приближаются, Ева слышит их уже где-то в паре метров от себя, и вот в ареал света попадает чьё-то мертвенно-белое лицо. От страха Ева глотает ртом воздух, не смеет пошевелиться. Это Бесовцев. Что он здесь делает? Почему смотрит на неё, не моргая, и не произносит ни слова?
— Бесовцев? — а в ответ тишина. — Скажи что-нибудь. Умоляю, скажи что-нибудь, не молчи! — Ева срывается на крик, и эхо зеркалит её высокий истеричный голос.
Бесовцев всё так же неподвижен и молчалив; взгляд мутный, а фарфоровая кожа почти прозрачна, даже видно пару красных сосудов на острых скулах. Кажется, он силится что-то сказать, потому что видно, как бесцветные губы едва шевелятся, будто шепчут себе что-то под нос, но из его рта не идёт пар, несмотря на то что воздух здесь очень холодный. Он ослабел так же, как и Ева: силы покидают его, и челюсть падает, демонстрируя чёрный рот с кривыми желтоватыми зубами. Еве страшно, сердце готово выпрыгнуть из груди.
— Процедура завершена. Пожалуйста, не вставайте до тех пор, пока аппарат полностью не прекратит движение.
Для неё эта фраза была как крик петуха после бесовской ночи. Записанный женский голос мгновенно рассеял все иллюзии, оставив Еве на прощание металлический привкус во рту после того, как она случайно прикусила язык. Кушетка снова поехала вперёд, и через некоторое время справа от девушки послышались торопливые шаги врача. По всей видимости, он сразу заметил, что с Евой что-то не так, потому что после того, как он снял с девушки наушники и то самое что-то тяжёлое, надел на ей палец какой-то прибор.
— Сто пятьдесят на сто… — почти прошептал про себя доктор, однако Ева услышала. — В следующий раз, когда Вам будут делать МРТ, напомните, чтобы сделали наркоз. Результаты будут готовы только через час, так что сейчас мы отвезём Вас в палату. Сегодня на обед очень вкусный супчик, думаю, он немного успокоит Вас и поднимает настроение, а ещё мы можем…
Доктор всё говорил и говорил, причём говорил много и монотонно, желая привести в чувство слегка пришибленную Еву, что, по правде сказать, хорошо ему удавалось, потому что уже через пару минут девушка окончательно расслабилась и совершенно забыла про всяких монстров из тёмных пещер. Кресло-каталка куда-то поехало, и Ева, укрытая по нос тёплым уютным пледом, довольно откинулась назад, сожалея только о том, что не может сейчас смотреть по сторонам, а потому её единственным развлечением осталась собственная фантазия.
— Прости, Ева. Я не хотел, чтобы всё так получилось, — девушка вздрогнула, очнувшись от лёгкой дремоты, в которую уже успела провалиться.
— Саваоф Теодорович?
— Да, это я, — в голосе послышалась робкая усмешка, смешанная с грустью. Коляска на секунду остановилась, а затем снова продолжила путь.
— Что Вы здесь делаете?
— Навещаю тебя, конечно, — голос Саваофа Теодоровича звучал где-то позади Евы, как будто из колонки, настолько низким и глубоким в тот момент он ей показался. — Кто я, по-твоему, такой, чтобы не оставить тебя без своей компании? Ты как-то плохо обо мне думаешь.
— О, нет-нет, я просто не предполагала, что Вы придёте так… быстро, — Ева на секунду запнулась, подбирая более подходящее слово. — А как Вы узнали, что я здесь?
— Мне сказал врач из твоей палаты, что тебе делали МРТ, а кабинетов МРТ в этом корпусе не так уж и много. Как ощущения? — Ева слышала по голосу, что Саваоф Теодорович расплылся в улыбке, и сама тоже слегка улыбнулась.
— Тревожит призраков прошлого и спящие кошмары. Надеюсь, врачи смогут определить, в чём проблема, и скоро ко мне вернётся зрение, потому что без него я чувствую себя как без рук. М… Плохое сравнение. Как там Ада?
— Поверь, с Адой всё в полном порядке, чего не скажешь про тебя. Кстати, мне тут пророки нашептали, что ты собралась увольняться. Это правда?
Ева почувствовала себя максимально неловко. Вообще-то, она не собиралась говорить об этом Саваофу Теодоровичу до окончательного вердикта психиатра, но Бесовцев, как истинный друг, не смог удержать в себе эту новость и разболтал её, не успело пройти и двух дней. С другой стороны, винить Бесовцева Ева тоже не могла, потому что никаким образом не дала понять, что это секрет.
— Да, последнее время меня мучат… В общем, есть проблемы с восприятием мира. Сегодня я должна была пойти к психиатру, и если бы он обнаружил какие-то отклонения от нормы, я бы уволилась, потому что нельзя доверять ребёнка психически нездоровому человеку.
— Давай договоримся с тобой раз и навсегда, — в голосе Саваофа Теодоровича совершенно явственно зазвенела сталь, которая полоснула по душе Евы не хуже настоящего лезвия, — кого нанимать к себе на работу и увольнять, я решаю сам, и, если я считаю, что ты компетентный работник, поверь, у меня нет причин обманывать тебя. Ты поняла меня?
Ева только коротко кивнула.
— Ну вот и отлично.
Некоторое время они ехали в молчании. В голову Евы случайно забрела мысль, что они едут как-то подозрительно долго, и, по-хорошему, они уже должны были прийти на место, но, не желая снова накручивать себя и поднимать пульс до ста пятидесяти, решила не акцентировать на этом внимание.
— Как ты себя чувствуешь?
— Голова немного кружится, и участились панические атаки, а в остальном вроде неплохо. Не считая, конечно, переломов и потери зрения.
— Прости, я не хотел.
— Почему Вы извиняетесь? Разве это Вы меня сбили?
— Нет, но авария произошла с моим участием. Я… Как бы это объяснить… Ты выкатилась на дорогу прямо перед моей машиной, но я успел свернуть влево. В отличие от автомобиля, который ехал за мной.
— Я сама виновата в своей неосторожности, так что давай не будем о грустном. Простите! Я хотела сказать «давайте»! Извините, извините…
— А я всё жду, когда ты начнёшь обращаться ко мне на «ты»… Мы на верном пути. Надеюсь, тебя продержат в больнице как можно дольше, чтобы я успел тебе надоесть, — Ева смущённо улыбнулась, но не нашлась, что ответить. — Что я вижу? Неужели это румянец на твоих щеках? Клянусь водами Стикса, ещё пара таких аварий, и ты влюбишь меня в себя.
— Если мне это удастся, я сочту это самой большой победой в моей жизни.
— Надеюсь, это прозвучит не очень кощунственно, но, ты знаешь, мне всегда было интересно, что видят слепые люди, — переключился на другую тему Саваоф Теодорович, чтобы не вгонять в краску ни Еву, ни себя. — Можешь рассказать свои ощущения?
Ева на секунду задумалась.
— Представь, будто ты находишься в абсолютно тёмной комнате — там нет ни дверей, ни окон, ни предметов, вообще ничего, что могло бы хоть как-то передавать свет, — и в этой комнате ты пытаешься поймать чёрную кошку. А её там нет.
— Что ж, это сравнение имеет определённый смысл, — заключил про себя Саваоф Теодорович. — Ещё говорят, будто ты пытаешься открыть глаза, и у тебя не получается. Это правда?
— Да, можно и так сказать. Хочется проморгаться, протереть глаза, кажется, что сейчас ты всё увидишь, а в итоге не видишь ничего. Ещё и голова кружится.
— Одним словом, отвратительное состояние, — сделал вместо неё вывод Саваоф Теодорович. Кресло на мгновение остановилось, зазвенели ключи, вытащенные из кармана брюк Саваофа Теодоровича, послышался скрежет открываемого замка, и вскоре дверь в палату Евы отворилась, впуская внутрь саму девушку и её сопровождающего. Ева слышала, как Саваоф Теодорович положил ключи на стол, а затем вернулся к ней.
— Где-то через час будут готовы результаты МРТ, и, надеюсь, врач скажет дальнейший план лечения. Без зрения я совершенно беспомощна.
— А ты в нём нуждаешься?
— В каком смысле? — Ева непонимающе повернула голову в ту сторону, где, предположительно, стоял Саваоф Теодорович. Послышался лёгкий смешок и его шаги.
— Дай-ка, — мужчина подошёл к Еве сзади и осторожно положил свои большие широкие тёплые ладони ей на глаза. От неожиданности девушка дёрнулась, но Саваоф Теодорович держал её достаточно крепко, не давая отстраниться. — Ну вот и всё, и никакое МРТ больше не нужно.
Ева протёрла глаза и медленно открыла их. Больничная палата ослепила её своей белизной, так что девушка даже зажмурилась от неожиданности. Она не знала, что за магию сотворил Саваоф Теодорович, но зрение вернулось к ней, и мир снова радовал её своей резкостью и яркостью. По щекам потекли слёзы.
— Ну-ну, что ты, — Саваоф Теодорович ласково погладил Еву по голове, осторожно вытер мокрые горячие дорожки тыльной стороной ладони и обнял так бережно, как обнимал когда-то очень давно лишь единственную на свете душу. — Тебе не нравится? Если хочешь, могу вернуть всё, как было.
— Я… Я…
Ева осторожно подняла взгляд на Саваофа Теодоровича, заглянула ему в глаза и в очередной раз поразилась их красоте. Много с чем можно было сравнить его глаза: с маслинами и чёрным чаем, когда его душа была спокойна и сердце билось, как самый надёжный механизм в мире, с гречишным мёдом или тёмным муранским стеклом, когда косые лучи солнца проникали сквозь полупрозрачные занавески и зажигали в его радужках яркие янтарные искорки, графитом или недавно остывшим углём, когда злость клокотала в груди и угрожала выплеснуться наружу вязкой лавой, с янтарём или гранатом, когда в них плясал огонь ярости и неумолимо сжигал всё на своём пути. Они никогда не бывали «просто карими», и Ева не знала среди своих знакомых другого человека, у которого глаза передавали бы такой же широкий спектр эмоций, как у Саваофа Теодоровича.
— Ева Викторовна, мы проанализировали результаты МРТ и, к сожалению, не выявили у Вас никакой патологии, вызвавшую потерю зрения… — начал прямо с порога резко вошедший врач и растерянно остановился, увидев в палате, кроме пациентки, постороннего посетителя. Саваоф Теодорович вежливо поздоровался с доктором, уступая ему место рядом с Евой.
— Доктор, Вы не поверите, но ко мне уже вернулось зрение.
Врач действительно в это не поверил, он сделал это лишь после того, как окулист принёс ему заключение о стопроцентном зрении Евы. Саваоф Теодорович был крайне доволен собой, отчего постоянно улыбался себе в усы, как кот, объевшийся сметаны, а Ева не могла не улыбнуться, глядя на него. Саваоф Теодорович просидел рядом с Евой почти весь день и ушёл только поздно вечером, когда заботливая нянечка проходила по всем палатам и выгоняла особо настойчивых посетителей. Всё это время они общались на «ты», причём Ева этого даже не заметила, но, конечно, это не ускользнуло от внимания Саваофа Теодоровича. Он долго ещё бродил по ночным улицам города, впитывая в себя его яркие разноцветные огни, его жизнь и энергию, и ему даже казалось, будто они придавали ему сил, словно он становился всё могущественнее и могущественнее… Сейчас он, как говорится, мог свернуть горы. Для кого? Об этом он не думал, и, наверное, даже хорошо, что он об этом не подумал, потому что, кто знает, какая реакция была бы у его мятежной и не привыкшей к поражениям души.
Глава 20. Отголоски прошлого
Я думаю, у каждого человека было такое состояние, когда хочется начать новую жизнь, и вроде бы ты её уже начал, но прошлое нет-нет да и напомнит о себе, причём именно тогда, когда ты его совсем не ждёшь, и от этого поневоле становится грустно. А напоминает оно о себе совершенно по-разному: это может быть случайно встреченный в поликлинике старый знакомый, с которым ты всячески стараешься не пересечься и, в конце концов, сталкиваешься с ним лицом к лицу уже у самого выхода; это может быть странная смска от человека, с которым ты не виделся уже три года и мысленно похоронил его в глубинах безвозвратно ушедшего времени, а он вдруг ожил и почему-то хочет встретиться с тобой; это могут быть события, которые, как ты думал, уже никогда не повторятся, как вдруг они слишком стремительно разворачиваются прямо у тебя на глазах, однако ты ничего не можешь сделать, и тебе только остаётся кусать от обиды локти. Странные тогда чувства рождаются в душе: вроде бы ты и рад встретить своего старого друга, но стоит ему сказать многообещающее «До встречи!» и скрыться за поворотом, как улыбка медленно сползает с твоего лица и хочется рвать на себе волосы от досады.
Ещё более странная ситуация происходит, когда вы меняетесь местами: ты, словно на крыльях ветра, летишь навстречу человеку, которого мечтал встретить последние три года, а он, к твоей великой печали, быстро перебирает в голове пути отступления и уже продумывает, какие отговорки будет использовать, чтобы больше никогда с тобой не пересекаться. Тогда ещё больнее становится на душе: тебе хочется наговориться с ним, чтобы этого хватило до следующей такой же случайной встречи, но он, как назло, отвечает лишь односложными фразами, словно только что забыл абсолютно все слова, и вы оба мучаетесь от пожирающей изнутри неловкости. В конце концов, ты умоляюще просишь его встретиться как-нибудь ещё раз, прекрасно понимая, что этого никогда не произойдёт, а он, будто издевается, обещает написать тебе, когда будет свободен. И тишина.
К чему было это длинное вступление, после которого у читателя наверняка промелькнула мысль, что автор думает о людях слишком плохо? К тому, что Ева сейчас испытывала весь спектр вышеописанных эмоций. Она сидела с каменным лицом около кабинета психиатра, потому что, пока она ждала своей очереди, уже успела встретиться со своей старой знакомой, выслушать, что она ни капельки не изменилась, ответить ради приличия тем же, на вопрос, где она работает, процедить сквозь зубы, что она ещё учится, и, мысленно радуясь, что у неё хватило сообразительности не продолжать эту тему, ретироваться на первый этаж якобы в регистратуру, в надежде, что за это время знакомая куда-нибудь денется. Что ж, её желание исполнилось: когда Ева вернулась к кабинету врача, её уже не было, и девушка вздохнула с облегчением, потому что для неё не было большей муки, чем встречать старых знакомых. Немного было людей, с которыми она бы снова хотела повидаться, а если быть точным, таких людей не было.
Дверь кабинета открылась, и чей-то приглушённый голос неохотно позвал Еву. Внутри было на удивление сумрачно, в отличие от других больничных кабинетов, бьющих по глазам своей белизной: окна в кабинете не было, а потому единственным источником света была большая старая лампа, чей желтовато-грязный цвет придавал угрюмому лицу врача неприятный песочный оттенок. Неизвестно, чем руководствовался здешний доктор: то ли он старался экономить электричество и поэтому не включал верхний свет, то ли за года, проведённые в этой маленькой комнатке, его глаза привыкли к вечному полумраку настолько, что тот стал необходимостью, то ли приглушённый свет по-своему действовал как на самого врача, так и на пациентов, создавая нужную атмосферу, хотя, насколько было комфортно общаться в подобной обстановке, Ева могла бы поспорить. Сам доктор имел довольно специфичную внешность: тёмно-серые, будто Еву на мгновение перенесли в чёрно-белое кино, глаза лихорадочно поблёскивали в свете лампы из-под больших линз очков, в то время как в остальном он оставался абсолютно неподвижен, отчего девушка не могла не сравнить его с пауком, терпеливо ждущим в своей засаде, когда обречённая жертва не затихнет, окончательно запутавшись в паутине.
— Я слушаю Вас, — всё так же неохотно прозвучал голос врача, который, сурово глянув на Еву исподлобья, развернулся к мертвенно-бледному экрану монитора и перестал обращать на неё внимание.
— Последнее время меня очень часто стали посещать галлюцинации, причём ярко выраженного характера. До этого я уже проходила лечение от шизофрении в психиатрической больнице… Лечение длилось четыре года. На какой-то период всё было как нельзя лучше, но недавно галлюцинации возобновились.
Врач глубоко вздохнул и, как видела Ева со своего места, принялся внимательно читать историю болезни, строго сводя широкие мохнатые брови к переносице, чем ещё больше напомнил паука.
— Не могли бы Вы уточнить, с какого, хотя бы примерно, момента у Вас снова появились галлюцинации?
— Примерно месяц назад. Сначала они были очень редкие, такие, что я не обращала на них внимания, но затем они участились. Самое частое проявление: я перестаю отличать реальность от…
— …от нереальности, я понял, — перебил её врач, что-то внимательно вычитывая в нескончаемом потоке медицинских терминов, мелькающих у него перед глазами. — Какие-то другие симптомы шизофрении у Вас есть? Социальная замкнутость? Агрессия? Спутанность или нелогичность мыслей?
— Нет… Нет. Возможно, небольшая замкнутость, но это скорее черта характера, которая была всегда, чем симптом шизофрении. Бывает спутанность мыслей. Частые кошмары…
— Частые? — усмехнувшись, переспросил врач.
— Постоянные.
— По Вашим собственным ощущениям, нынешнее состояние похоже на предыдущий раз, или что-то поменялось?
Ева на секунду задумалась, рассматривая ручки инвалидной коляски, на которой она сидела, а затем ответила:
— В прошлый раз всё было более… хаотично, что-ли? Мои галлюцинации были очень агрессивными — я буквально не знала, куда от них деваться, — и они не были связаны между собой. Я не скажу, что сейчас они как-то взаимосвязаны, нет, но я уже научилась предугадывать их. Как будто что-то мне подсказывает, что сейчас что-то должно произойти, что-то, не вписывающееся в нормы обычной жизни… К тому же, они стали связаны с определённым кругом людей: как только я встречаюсь с ними, происходит что-то из ряда вон выходящее. С остальными такого не бывает.
— Какого рода галлюцинации Вы испытываете? Слуховые? Визуальные? Может быть, тактильные?
— По большей части, конечно, слуховые и визуальные, но несколько раз испытывала все вместе… — Ева неуверенно замолчала под строгим взглядом врача. — Ладно, хорошо, почти все галлюцинации — это всё вместе.
— Опишите, пожалуйста, пример такой галлюцинации, — доктор устало откинулся на спинку стула и сжал двумя пальцами свою узкую переносицу, спуская очки на кончик носа.
— Был случай… Я гуляла в парке и случайно оказалась рядом с детской площадкой. На ней гуляли дети, а чуть поодаль сидела бродячая собака… Вся такая лохматая, грязная, нечёсаная, и глаза такие тоскливые… И вдруг одна девочка на моих глазах стала превращаться в такую же собаку, а потом ещё и впилась мне в руку зубами. Самое страшное, что я почувствовала её укус: было больно… Тогда я подумала, что всё, что там происходило, не было бредом…
— Вы ошибались, — подал голос врач, с какой-то грустью и безнадёжностью протирая очки носовым платком. — Тактильные галлюцинации существуют, просто они довольно редки. Так что было дальше?
— На площадке собралась целая стая бешеных собак; рядом никого не было, несмотря на то что ещё пару мгновений назад там было много народу. В какой-то момент одна собака подошла ко мне, положила переднюю лапу мне на плечо и заговорила человеческим голосом. Я убежала…
— Не жизнь, а сказка, — саркастично заметил врач, снова возвращаясь к компьютеру. — И Вы обращаетесь с подобными патологиями только спустя месяц, когда у врачей, может быть, уже и не осталось шанса Вам помочь. Я всё правильно понимаю?
Ева потупила глаза.
— Вы были когда-нибудь в Крыму? — вдруг спросил доктор, подперев рукой подбородок и непринуждённо листая её медкарту.
— Никогда.
— Вы так в этом уверены?
— Да.
Врач остановился взглядом на какой-то строчке в её истории болезни, а затем продолжил шуршать многочисленными листами.
— Вы проходили лечение в психиатрической больнице Николая Чудотворца на протяжении четырёх лет. Вы что-нибудь помните из того, что там происходило?
Ева замялась, не зная, что ответить, и неуверенно сказала:
— Единственное, что я помню — это иллюзорные образы, прописанные мозгом до мельчайших подробностей, которые сопровождали меня все те четыре года. Разбросанные в памяти отрезки времени и обрывки событий. Как меня отвозили в больницу, врачей и само лечение я не помню, разве только короткими отрывками. Помню, как меня выписывали… Это было здесь, в столице. Как будто очень долгий страшный сон вдруг закончился, и я проснулась, совершенно не понимая, где я и что я.
— Расскажите мне, пожалуйста, один день из Вашего пребывания в больнице Николая Чудотворца. Таким, каким он отпечатался у Вас в памяти, — тихо и глухо попросил врач, сложив на столе ладони домиком.
***
Ева медленно открыла глаза и тут же крепко зажмурилась от неприятного ощущения: откуда-то сверху в глаза бил яркий белый свет, после глубокого забытья показавшийся самым тяжёлым наказанием, какое только вообще могло быть. Однако Ева знала, что это не так: очередной день — очередная полоса препятствий, придуманная собственным разумом специально для неё, и никуда от неё не деться, не сбежать, не спрятаться.
Девушка неохотно поднялась с кровати и попыталась сфокусировать свой взгляд на циферблате часов. Девять утра. Должна уже была прийти медсестра и провести осмотр, но её нет. Досадно.
Ева практически наощупь нашла дверь в ванную комнату и зашла внутрь. Вода — расчёска — коса. В привычном порядке действий девушка находила некое спасение от того, что может поглотить и гложет её, когда она либо слишком сосредоточена на самой себе, либо же, наоборот, теряет самоконтроль. У неё есть таблетки, но их нельзя пить очень часто, а потому маленькие скорпионы, пауки, сколопендры и прочая не слишком лицеприятная живность на стенах стала привычной и даже в какой-то степени приятной. Да, засыпать в окружении мадагаскарских тараканов и сольпуг — сомнительное удовольствие, но если постоянно помнить, что это лишь визуально-слуховые галлюцинации, становится более спокойно.
Позади Евы громко хлопнула дверь, но она даже не вздрогнула, а лишь лениво скосила глаза в зеркало и увидела в отражении, как в тёмном проёме стоит мутная полупрозрачная человеческая фигура. Ева называла её Тенью — как, в общем-то, и всех остальных людей без имени и фамилии, — потому что для неё сейчас не существовало никаких черт, свойственных конкретной личности. Сейчас все люди для Евы были «безликими», причём как в прямом смысле слова, так и в переносном: без глаз, без ртов, без ушей, без волос, без характера, прошлого, настоящего и будущего. Впрочем, если Ева общалась с человеком довольно долго, у него начинали проявляться индивидуальные черты, как было, например, с медсестрой девушки. Со временем мозг как будто воссоздавал по кусочкам на основе характера человека его внешность: медсестра была добрая, чуткая, понимающая, и постепенно в голове Евы начал вырисовываться её портрет. Это была девушка с удивительно чистым, особенно если учитывать её профессию, характером; у неё были негустые, отливающие в медь рыжие волосы, которые она чаще всего завязывала в пучок и прятала под медицинской шапочкой, а на фоне этих волос светились яркие ультрамариновые глаза. Почему-то в воображении Евы, несмотря на то что медсестра почти всегда была в положительном расположении духа, её глаза были как будто заплаканные: вокруг васильковой синевы Ева видела тёмно-розовые круги, словно медсестра вытерла слёзы за секунду до того, как войти в палату. Её остренький носик, делающий её похожей на мышку, был усеян мелкими веснушками, и тогда Ева не могла не сравнить её с одуванчиком или подсолнухом, постоянно тянущимся к солнцу. Конечно, насколько картинка, созданная подсознанием Евы, соответствовала действительности — неизвестно, но девушке хотелось верить в нарисованный ею образ, и она верила. Ева не знала её имени, пока однажды одна из Теней не назвала её Дуней; с тех пор каждый раз, когда она начинала сдавать под напором собственного воображения, Ева искала Дуню и разговаривала с ней обо всём, на что только хватало сил, и монстры разочарованно отступали, словно перед ними вдруг выросла прочная невидимая стена.
Тень, стоящая в дверном проёме, не была Дуней. Некоторое время она ждала, видимо, когда Ева повернётся к ней лицом, но девушка не оборачивалась, предпочитая наблюдать за ней через отражение в зеркале, и тогда Тень осторожно зашла в комнату и поставила на маленький белый столик поднос с едой, а затем так же осторожно выскользнула из палаты. Тень что-то сказала Еве, но она не поняла, что.
Как только дверь снова закрылась, девушка подошла к столику: на пластмассовом подносе стояла большая тарелка с выпечкой и кружка чёрного чая, при этом вся посуда была тоже пластмассовая. Ну да, конечно: ей приносили только ту еду, которую можно съесть без столовых приборов, то есть без ножей и вилок, на случай… На случай.
Ева взяла с тарелки булочку и, недолго думая, откусила, задумавшись о чём-то своём. Собственно, она задумалась над тем, что она будет делать после завтрака: она могла пойти к Писателю и проверить, как у него обстоят дела с его «Поэмой» и не требуется ли ему новый источник вдохновения, или навестить Шута, известного своими сумасшедшими попытками бегства; был ещё Амнезис, но говорить с ним Еве было откровенно больно. Библиотека, к сожалению, уже вторую неделю была закрыта, так как библиотекарь заболела, а заменять её было некому; теоретически, она могла бы погулять в парке, но делать это без Дуни было опасно, а потому вариантов у Евы было немного.
Девушка вынырнула из размышлений, потому что во рту у неё появился какой-то странный вкус, явно не похожий на сдобу. Она с подозрением посмотрела на откушенную булочку и тут же с ужасом отбросила её на поднос, выплёвывая туда же и то, что она жевала, потому что вместо малинового варенья внутри извивались живые дождевые черви, часть из которых, правда, уже превратилась в омерзительную субстанцию. Ева вскочила на ноги и побежала в ванную.
Лишившись не только законного завтрака, но и желания есть ближайшие три дня, девушка вышла в белый, как и всё остальное в больнице, коридор и неуверенно осмотрелась: несколько теней разговаривало неподалёку от её палаты, но их речь напоминала гул работающего телевизора; до Евы долетали только обрывки слов, но из них, к сожалению, не получалось составить единую картину. Кстати о телевизоре: где-то в середине этажа для больных была сделана небольшая гостиная, где как раз висел большой прямоугольный ящик и постоянно что-то показывал, но после случая, когда все те, кто смотрел телевизор, вдруг почему-то ополчились на Еву и донесли её буквально на руках до кабинета главврача, гостиная нравилась ей уже не так сильно. Впрочем, сегодня тут всё было тихо: по «ящику», как обычно, показывали какой-то нейтральный широко известный фильм, и несколько теней, миролюбиво развалившихся на диване, неотрывно наблюдали за картинками на экране. Среди теней был и Писатель.
Как было сказано выше, большинство людей для Евы было безликим, однако были и те, кто потихоньку начал выделяться из этой мутно-серой толпы теней. Помимо Дуняши, медсестры Евы, такими людьми оказались Писатель, Шут и Амне́зис. У Шута и Писателя, в отличие от Амнезиса, были другие, более реалистичные имена, но через пять минут после окончания беседы мозг Евы стирал их, как лёгкий карандашный штрих, и запомнить подобные прозвища ей оказалось проще. В случае с Амнезисом всё обстояло иначе: как, наверное, мог догадаться мой дорогой читатель, у данного пациента была амнезия, из-за чего ему пришлось строить собственную личность с нуля, в том числе давать самому себе имя. Этим именем его звали и пациенты, и врачи, и случайные люди.
Ева подсела на диванчик к Писателю и заглянула в его блокнот: там всё было много раз перечёркнуто и понятно одному автору, так что оставалось только ждать, когда он допишет «до точки» и обратит на неё внимание.
— Здравствуй, Ева. Что привело тебя в этот оплот человеческих страданий, где каждая душа стремится забыться в потоке абстрактных картинок, чуждых суровой действительности? — спросил девушку голосом древнегреческих философов Писатель, не поднимая головы от маленького блокнотика.
— Здравствуй, — ответила ему Ева, пытаясь смахнуть рукой взобравшегося ей на колени большого паука, что, однако, оказалось бессмысленным, потому что ладонь проходила сквозь него. — Спасаюсь от тараканов в голове, которые в моём случае имеют материальную форму. А ты, я так полагаю, пришёл сюда в поисках нового источника вдохновения?
— О да, юная заблудившаяся душа, — Писатель наконец защёлкнул ручку и медленно облокотился на спинку дивана. Он действительно походил на грека, хотя им и не был: тёмно-каштановые волосы закручивались на его голове в частые мелкие кудряшки и обрамляли её своеобразной шапочкой; тонкий прямой нос, выходящий практически из лба, делал его в глазах посторонних людей истинным философом, и, кто знает, может быть, он сам внушил себе эту роль. Раньше Ева часто пыталась узнать у него о его прошлом, но вскоре оставила попытки, так как Писатель всегда отвечал в своей своеобразной витиеватой манере и понять что-либо из его слов было довольно трудно. — Я имею шанс лицезреть четыре наполненных внутренними переживаниями сундука, содержимое которых я обязан изложить на бумаге понятным и доступным, но при этом красивым языком. Это мой долг.
— И это тоже будет частью «Поэмы»?
— Ясно, как небо на рассвете! Всё для «Поэмы», жизнь ради «Поэмы»! Во мне живёт надежда, даже нет, не надежда, а стойкое убеждение, что она будет рада! Ей обязательно понравится, вот увидишь. О, mon amie, как она будет рада, о, как рада! Я пошлю ей оригинал… Большая печаль, что я не увижу её лица, когда она прочитает последнюю строчку моей «Поэмы», но, я точно это знаю, оно будет полно неподдельного восхищения и гордости её автором.
— Сколько же ты уже написал?
Писателя явно польстил вопрос Евы, ведь ему выпал шанс ненавязчиво похвастаться своими достижениями.
— Позавчера праздновал юбилей — триста страниц, и пока я не собираюсь заканчивать мою «Поэму».
Все, кто был знаком с Писателем, знали, что он пишет «Поэму» — собственно, больше он ничего не писал, — которая, в свою очередь, должна была стать даром (слово «подарок» было бы тут крайне неуместно) некой загадочной особе, в которую был влюблён Писатель. Кем была эта счастливица и существовала ли она вообще, оставалось неясным; однажды на вопрос Евы, кому он посвятит свою «Поэму», Писатель ответил: «Любви, mon amie, любви, кому же ещё? Этому поистине волшебному чувству, которое испокон веков заставляет крутиться нашу планету, и никому более». Других подробностей, так же как и о его прошлом, Ева добиться не смогла.
Сама по себе «Поэма» тоже была весьма своеобразна: как такового сюжета в ней не было, так что Ева очень сильно сомневалась, закончит ли её когда-нибудь Писатель. У неё не было ни начала, ни конца; после любого четверостишия можно было поставить точку, и всё звучало бы более чем завершённо, но Писатель упорно ставил точку с запятой и продолжал писать, но от этого повествование не выглядело раздутым или затянутым: каждый элемент в ней выглядел на своём месте, как в волшебной головоломке, где, сколько бы частей ни было, она всё равно сложится в единую фигуру. За те года, что Писатель сочинял свою «Поэму» (а он начал писать её ещё до поступления в больницу Николая Чудотворца), она стала его смыслом жизни: страшно было представить, что произошло бы, если бы «Поэма» вдруг исчезла — наверное, сам Писатель исчез бы вместе с ней. Но он предпочитал об этом не думать.
Писатель вежливо попросил Еву не мешать ему, и девушка, от нечего делать, уставилась в экран телевизора, по которому показывали всем хорошо знакомую комедию. Персонал больницы всегда старался показывать что-нибудь нейтрально-положительное, чтобы пациенты могли отвлечься от внутренних проблем и настроить себя на позитивный лад, и в большинстве случаев это действительно помогало.
— Подойди, подойди, пожалуйста, ну подойди, подойди ближе, подойди, подойди, подойди, подойди, пожалуйста, подойди, ну же, я к тебе обращаюсь, подойди, подойди… — заговорил тихо, но отчётливо чей-то монотонный голос. Ева осторожно посмотрела по сторонам, но того, кто бы звал её, не увидела, и вернулась к телевизору.
— Подойди, подойди, подойди, всего на пару минут, подойди, подойди, подойди, подойди, нам надо поговорить, подойди, подойди, подойди, умоляю, мы быстро…
Ева незаметно оглядела всех, кто сидел в гостиной: справа от неё Писатель что-то неустанно строчил в своём блокноте, но он молчал; впереди них, на таком же небольшом диванчике сидела пара теней и о чём-то тихо разговаривала между собой, но было непохоже, чтобы кто-то из них звал её; остальные тени сидели по одиночке и молча смотрели фильм. Голос не замолкал, причём, судя по звуку, он был здесь, в этой комнате. Ева осторожно поднялась с дивана и подошла к двум беседующим теням, наклонив голову так, чтобы её ухо было на уровне их ртов; те сразу замолчали, в отличие от голоса, который всё так же настойчиво кого-то звал. Ева, тихо извинившись, отошла от теней, и те продолжили свою беседу.
Голос не унимался. Ева уже выглянула в коридоры, идущие в две противоположные от гостиной стороны, но в них не было никого, кто бы мог её звать. Вернувшись на своё место рядом с Писателем, Ева постаралась игнорировать неприятный голос, но это оказалось довольно трудно, и через некоторое время девушка была уже на взводе, потому что постоянное монотонное бормотание действовало на нервы. Вдруг взгляд Евы случайно упал на узкий высокий шкафчик, стоящий в углу гостиной. Сначала девушка подумала, что ей показалось, но чем дольше она на него смотрела, тем отчётливее видела, как что-то мелькает в нём, будто шевелится. Ева поднялась с диванчика и медленно подошла к шкафу. В нём совершенно точно стоял человек, потому что в узком просвете между дверцами, как картинки в проекторе, быстро сменяли друг друга разные части лица: глаз, нос, губы, ухо, снова глаз, на этот раз другой, волосы, нос, зубы, опять ухо, только правое, а не левое, язык, бровь, глаз… Бормотание шло оттуда. Ева резко распахнула дверцы, ожидая увидеть внутри человека, но шкаф оказался пуст, а голос мгновенно замолчал. Девушка подозрительно осмотрела его, словно в нём могла быть какая-то потайная ниша, в которую бы спрятался человек, но все стенки в нём были наглухо приколочены одна к другой и совсем не двигались. Ева неуверенно закрыла шкаф, и в нём тут же снова замелькали странные картинки: губы, нос, бровь, глаз, ухо… «Подойди, подойди, подойди, подойди», — с новой силой забормотал голос прямо перед ней. Ева с досадой распахнула дверцы шкафа, желая успеть за фантомом, но тот опять исчез, будто его и не было.
Открыв и закрыв шкаф ещё несколько раз, Ева поняла, что это бессмысленное занятие и избавиться от надоедливого голоса в голове не получится до следующего приёма лекарств. Попрощавшись с Писателем, который в творческом порыве буркнул в ответ только что-то тихое и неразборчивое, Ева отправилась бродить по этажам в поисках Шута. Шут на то и был Шутом, что с ним вряд ли когда-нибудь могло стать скучно: он постоянно шутил и вытворял всяческие трюки, прямо как в цирке, балагурил, не упускал возможности позаигрывать с девушками, так же как и сбежать из больницы. Его шутки были действительно смешными, а смех искренним, и даже Амнезис, человек по натуре пессимистичный и склонный к унынию, рядом с ним начинал улыбаться. Шут вёл свои «представления» в прямом смысле слова круглосуточно: после насыщенного дня, в течение которого у него ни на мгновение не закрывался рот, Шут засыпал и продолжал «концерты» ночью, а именно громко разговаривал во сне или даже ходил по больничным коридорам. Казалось, что нет ни одной души, способной устоять перед обаянием Шута и не улыбнуться его юмору, но именно ею когда-то стала Ева. Дело в том, что однажды Дуня рассказала девушке причину подобного поведения: до того, как Шут попал в больницу Николая Чудотворца, он действительно работал в местном цирке; на одной из репетиций произошёл несчастный случай, после которого у Шута диагностировали синдром Туретта*. Доподлинно неизвестно, травма ли спровоцировала у Шута его генетическое заболевание, или это было совпадение, однако с тех пор Шут вёл представления не в цирке, а в стенах больницы Николая Чудотворца.
Первое правило, которым всегда пользовалась Ева, было таким: если хочешь найти Шута, он сам тебя найдёт. Это правило пока ещё ни разу не подводило её, и, побродив минут пять по коридорам больницы, Ева наткнулась на него в холле, где, надо сказать, бывала довольно редко, в отличие от Шута. Шут стоял за железными турникетами и показывал собравшимся за оградой детям представление, в котором он, кажется, о чём-то спорил с собственной рукой. Неизвестно, чувствовал ли Шут на себе мрачный взгляд охранника, который, по всей видимости, уже успел познакомиться с ним и его плутовскими выходками, но вёл он себя, как обычно, непринуждённо, развлекая всех вокруг и себя в том числе. Ева остановилась неподалёку и, облокотившись плечом о стену, с лёгкой улыбкой на лице стала смотреть на его ужимки и прыжки. «Детям нравится, а это самое главное», — подумала она, и в тот же момент кто-то из взрослых позвал детей за собой; Шут махнул им на прощание рукой и только тогда увидел Еву.
— Да ну, — протянул Шут и, сделав в воздухе антраша**, опустился рядом с девушкой (стоит отметить, что Шут всегда ходил, будто танцевал: в его случае это было одним из проявлений синдрома Туретта). — Скажи честно, ты всё-таки решила бежать со мной.
— Надеюсь, ты не особо расстроишься, если я скажу «нет», потому что меня выжили из палаты собственные тараканы.
— Снова кровать кишит шестилапыми существами?
— Нет, на этот раз пончики с червями, — от мысли о сегодняшнем несостоявшимся завтраке Еву передёрнуло.
— О, так ты голодная? Могу угостить тебя прелестными котлетами из опарышей, — как ни в чём не бывало продолжал Шут, ловко уворачиваясь от щелбана Евы. — Заморишь червячка.
— Благодарю, не стоит, лучше сходи со мной на четвёртый этаж и посмотри, кто сидит в шкафу.
— А кто сидит в шкафу на четвёртом этаже?
— Вот ты мне это и скажешь.
Путь обратно до четвёртого этажа был долгим, в основном из-за Шута, который лазил по всем поверхностям, каким только можно, и перекидывался «парой слов» буквально с каждым встречным. Вообще, манера общения Шута была довольно своеобразной, как, наверное, и любого, обитающего в этих стенах: на первый взгляд он был абсолютно нормальным человеком, привыкшим шутить и радовать людей вокруг; затем, когда речь заходила о чём-то более серьёзном, это начинало мешать и даже раздражать, потому что, конечно, Шут не мог «выключить» свою болезнь в нужный момент. В этом была его главная беда: даже когда он хотел погрустить, даже когда его изнутри разъедало глубокое горе, он не мог перестать веселиться, и тогда происходила «перезагрузка»: психика не выдерживала давление, на глазах выступали слёзы, шутки становились всё более и более истеричными, пока, наконец, его смех не смешивался с рыданиями и его не уводили в палату, где он мог побыть один, без необходимости постоянно кого-то смешить.
— Больница устраивает для малышей праздничный концерт, и меня пригласили туда играть Папагено, — похвастался Шут, шутливо кланяясь прошедшему мимо главврачу.
— Что ж, тебе очень пойдёт. В этом году решили поставить «Волшебную флейту»?
— Да, чему я очень рад — немного отдохнём от «Щелкунчика» и «Лебединого озера».
— И ты уже начал репетировать?
Шут засмеялся.
— По-твоему, мне ещё нужно репетировать? Вся моя жизнь — одна сплошная репетиция роли Папагено. Посмотри, разве я не похож на воробья? — Шут высоко подпрыгнул вверх, смешно помахав руками, словно птица, ловко приземлился на сидения с левой стороны и прошёлся по ним на мысочках, за что получил нагоняй от уборщицы. — Я был рождён для этой роли!
Ева не стала спорить с этим утверждением.
— А ты не хочешь поучаствовать? — спросил её тем временем Шут, пытаясь поймать собственную руку, которая, по всей видимости, изображала паука.
— Я бы с радостью, но, боюсь, не справлюсь.
— Отчего же? Выпил таблеточек и вперёд, — Шут сделал колесо, за что снова услышал недовольное ворчание уборщицы.
— Если бы всё было так просто, — мрачно ответила Ева и осторожно отвела Шута в сторону, чтобы пропустить носилки. — Я пила сегодня таблетки, и что? Вместо начинки в выпечке — черви, вместо людей — тени, комната кишит сольпугами и сколопендрами, а в шкафу сидит человек, который исчезает, как только я открываю дверцы. Не думаю, что дети оценят подобные рассказы.
— Подумать только, сколько добра пропадает! — воскликнул Шут. Ева непонимающе посмотрела на него. — Ты представляешь, какой богатой пищей для писательской фантазии являются твои галлюцинации? Тебе стоит рассказать о них Писателю, уверен, он не будет против включить их в свою «Поэму».
— А, ты об этом. Он уже это сделал, даже приносил мне отрывок.
— Прочитаешь?
— Он лежит у меня в палате, можем зайти чуть позже.
Шут и Ева дошли до той самой злосчастной гостиной, где в шкафу сидел кто-то или что-то. Как только девушка переступила порог комнаты, бормотание, до этого затихающее по мере удаления от шкафа, усилилось и стало настолько громким, что Ева с трудом могла слышать голос Шута.
— Вот, посмотри, — сказала Ева, указывая на шкаф. — Видишь, оттуда кто-то постоянно выглядывает?
Как раз в этот момент в щели появился глаз, который внимательно посмотрел сначала на Еву, затем на Шута, а потом из него вдруг почему-то потекли слёзы.
— Если честно, я никого не вижу, — сконфуженно ответил Шут, вглядываясь в просвет между дверцами.
— А глаз? Ты видишь глаз? Он сейчас плачет, — допытывалась Ева, нависая над Шутом.
— Нет, Ева, тебе кажется — там никого нет. Пойдём-ка лучше к тебе в палату, я хочу услышать хотя бы кусочек «Поэмы».
— Ты никогда её не слышал?
— Нет.
— Почему?
Шут пожал плечами.
— Не знаю. Я много раз просил Писателя почитать мне, но он отказывал. Говорил, что я слишком легкомысленный и могу высмеять его творчество.
Дверь в палату оказалась открытой, причём не просто открытой, а распахнутой настежь. Внутри маленькая сгорбленная тень, очевидно, тоже уборщица, меняла постельное бельё, распугивая пригревшихся на кровати пауков, отчего те, конечно, разбегались во все стороны. Все личные вещи Евы лежали в полупустой тумбе около кровати, в том числе и отрывок «Поэмы», подаренный ей Писателем на день рождения; Ева открыла ящик и с отвращением отпрыгнула назад, потому что листочек за милую душу уплетали противные белые личинки.
— Боже, Шут, возьми его сам: он весь в опарышах, — взмолилась Ева, отходя от тумбочки подальше. Шут подошёл к ящику и вынул листочек.
— Нет тут никаких опарышей, выдумщица, это рассыпанные таблетки, — ответил Шут, однако Еву это нисколько не переубедило.
— «Что, рыцари, для вас ваши кольчуги,
Когда сквозь них проходит жало скорпиона
И ползают бесстрастные сольпуги
По трупам осуждённых Гедеоном***?
Что, воины, для вас ваши мечи,
Когда вы словом раните и бьёте
Не хуже, чем библейские мужи
Своей молитвой борются с змеёю?
Для вас вся жизнь — огромная афера.
Вы видите, как черви едят плоть
И забирается в доспехи сколопендра,
Отправленная вражеским послом».
Некоторое время Шут, очевидно, «переваривал» только что прочитанное, а затем сказал:
— Мрачновато, но чего ещё ожидать от Писателя, верно? Все они немного, — Шут помахал ладонью около головы и слегка присвистнул, — «с приветом», хотя и не всегда приветливые.
— Зря ты так, — прозвучал в дверном проёме глубокий печальный голос. — Писатель очень доброжелательный и гостеприимный человек, но он не любит, когда к его творению относятся неуважительно. Пойми, Шут, «Поэма» — это самое дорогое, что у него осталось; дороже может быть разве что та, во имя которой пишется эта «Поэма».
— О, да брось, — Шут, как обычно, не воспринял слова говорящего всерьёз, с гораздо большим увлечением складывая из листка бумаги самолётик, — её, скорее всего, и вовсе не существует, а он возится с ней, как не знаю с кем.
Стоящий в дверях недовольно цокнул языком и покачал головой. Где-то этажом выше часы гулко пробили два удара.
— Слава всем напольным часам больницы Николая Чудотворца, два часа дня! Простите, но я с вами заболтался. Скажу вам по секрету, — Шут понизил голос до громкого шёпота, — я выведал расписание столовой и теперь знаю, когда приезжает машина со свежими продуктами. Её разгружают на заднем дворе, и, видит бог всех грузовых машин, когда-нибудь я уеду вместе с ней. А теперь прощайте, друзья мои, кто знает, когда мы ещё увидимся! И пожелайте мне удачи!
— Удачи, — тихо сказал стоящий в дверях, провожая Шута печальным взглядом.
Как, может быть, уже догадался читатель, это был Амнезис. Если говорить откровенно, Ева не особо стремилась встретиться с ним, по крайней мере, сегодня. Амнезис являлся живым воплощением если не депрессии, то грусти и уныния, и иногда разговаривать с ним было откровенно тяжеловато, потому что, с одной стороны, Еве хотелось как-то поддержать и подбодрить Амнезиса, а с другой стороны, это удавалось ей не особо часто. Его можно было сравнить с осликом Иа: Амнезис был печальным и видящим во всём не светлые, а тёмные стороны, многое воспринимал слишком близко к сердцу, и даже манера говорить чем-то походила на манеру речи вымышленного персонажа. Пока единственным человеком, которому удалось вызвать на лице Амнезиса улыбку, был Шут, и, как он сам признавался, «смех Амнезиса стал для него личной победой». Его можно было понять: причиной амнезии являлась какая-то страшная трагедия, эпизоды которой периодически всплывали у Амнезиса в памяти — в моменты, когда он что-нибудь вспоминал, на него было больно смотреть, — но затем мозг снова стирал всю информацию о том страшном событии во избежание душевной катастрофы, и единственное, что оставалось у Амнезиса — это чувство, что он забыл что-то очень важное.
— Что сегодня за окном, Энни? — тихо спросил Амнезис, когда ушла уборщица. Он постоянно звал её «Энни», и Ева была не против, потому что сама звала своих немногочисленных друзей не их именами.
— Вьюга, Амнезис. Конец ноября.
— Конец ноября? Печальное время, время тоски по ушедшей весне.
— А не потому ли, что у тебя день рождения? — саркастично спросила Ева, поднимая занавески и выглядывая на улицу: там через открытые ворота выезжала грузовая машина, а на её кузове лежал, распластавшись в форме звезды, никто иной, как Шут.
— Как? Ты помнишь? Приятно, что кто-то ещё помнит про мой день рождения…
— Шут сбежал, — сменила тему Ева и поманила Амнезиса к стеклу; тот подошёл и слабо улыбнулся. — А ведь взялся исполнять роль Папагено на Новогодней Ёлке, плут. Кстати, ты слышал, что больница устраивает для детей праздник? Не хочешь поучаствовать?
— Кого мне там играть? Пьеро? — Амнезис спустил рукава своей кофты и поднял на Еву полные слёз глаза.
— Да хоть бы и его. Сам не веселишься, так детей порадуешь.
— Нет, Энни, — Амнезис грустно усмехнулся и отошёл от окна. — Пьеро — поэт, а за творчество у нас уже отвечает Писатель. Я гожусь разве что на нытика в свите Гринча.
— Ты слишком самокритичен. Тебе нужно развеяться.
— Развеяться? Как прах над полем?.. — в горле Амнезиса заклокотали слёзы, он задышал часто и рвано.
— Нет, что ты, я имела в виду…
— Энни, я вспомнил… — глаза Амнезиса вдруг стали стеклянными и в то же время будто наполнились осознанием. — Я тогда… Я… Я…
— Врача! Кто-нибудь, позовите врача! — крикнула что есть мочи Ева и силой заставила Амнезиса опуститься на кровать.
— Энни, Энни… — Амнезис мёртвой хваткой вцепился в руки девушки, словно она была спасительным кругом среди бушующего океана. — Я совершил страшную ошибку, Энни… Её нужно исправить, немедленно! Энни, ты слышишь меня? Немедленно! Энни!..
Чем больше говорил Амнезис, тем страшнее становилось Еве. Она видела, как огромная сколопендра вины разъедает его грудную клетку изнутри, заставляя сердце биться в конвульсиях, и противные длинные гусеницы откусывают от его души всё больше и больше — это была ожившая совесть. Ева хотела отшатнуться от погибающего человека, чтобы не погибнуть самой, но Амнезис держал крепко, и ей волей-неволей приходилось смотреть, как его разрывают изнутри своими жвалами кровожадные сольпуги.
— Энни!..
***
— Ну а потом?
За весь рассказ доктор ни разу не пошевелился, внимательно слушая девушку с прикрытыми глазами.
— Потом? — Ева неопределённо пожала плечами и почесала затылок. — Потом я потеряла сознание и очнулась только ближе к вечеру в своей кровати. Амнезиса успокоили и отвели в его палату, Шута, конечно, тоже вернули в больницу; Дуня тогда так и не пришла, потому что это был не её день.
— Интересно, почему «Энни»?.. — тихо спросил врач, собственно, ни к кому не обращаясь.
— А почему «Писатель» и «Шут»? — ответила Ева, собирая свои вещи и уже готовясь уходить.
— Э, не: Вы дали им имена в соответствии с их «должностями», а в случае с Амнезисом всё не так просто.
— Скорее всего, так звали близкого ему человека: сестру, жену, дочку — кого угодно!
— Может быть, — доктор покопался в огромной кипе бумаг и, вынув из самого низа какую-то одну, принялся заполнять её. — А знаете, что? Вы уверены, что никогда не были в Крыму?
— Абсолютно уверена.
— Тогда Вам придётся убедиться в обратном.
— Почему?
— Потому что я даю Вам направление на госпитализацию в психиатрическую больницу Николая Чудотворца.
*Синдром Туретта — генетически обусловленное расстройство центральной нервной системы, которое проявляется в любом возрасте и характеризуется множественными непроизвольными двигательными и как минимум одним голосовым тиками.
**Антраша — в балете лёгкий прыжок, во время которого ноги танцора быстро скрещиваются в воздухе.
***Гедеон — библейский персонаж Ветхого Завета, пятый по счёту из судей израильских. Во время угнетения Израиля Гедеон сделал удачное ночное нападение на врагов: «…в ужасе и ночной суматохе они рубили друг друга, и в беспорядке бежали за Иордан…».
Глава 21. Точка невозврата или ложная надежда
Я прошу прощения у своего читателя за то, что, быть может, слишком резко меняю время действия и пропускаю описание одного несомненно важного месяца в жизни Евы, месяц, за который она восстанавливалась от переломов. Май незаметной птицей пролетел за окнами белоснежной, безупречно чистой больничной палаты, из которой её выпускали только в сопровождении Саваофа Теодоровича, и сейчас на улице вовсю дышал ещё свежий июнь. Стоит отдать должное Саваофу Теодоровичу, потому что он сдержал своё обещание: начиная со дня аварии, его видели в больнице каждый день с десяти утра до шести вечера, так что он уже успел надоесть, правда, не Еве, а медсёстрам и уборщицам. Да, июнь подкрался очень быстро и незаметно; июнь, замечательное время, но только не для Евы, потому что сейчас в её руках трепетали на лёгком ветру направление в психиатрическую больницу Николая Чудотворца и билет до Ялты.
Один спокойный месяц был в распоряжении Евы. Один месяц её не мучили галлюцинации, пропали панические атаки и навязчивые кошмары, однако Еву это нисколько не успокаивало, даже наоборот, тревожило, потому что в её представлении это было затишье перед бурей. Предстоящие три месяца в Крыму поднимали в ней смешанные чувства: с одной стороны, это был шанс разобраться в самой себе, наконец-то выяснить природу её аномалии, а с другой, надежды на реальное осуществление всех этих планов у Евы почти не осталось. То, что в прошлый раз она смогла выкарабкаться из страшного болота шизофрении, царящего у неё в голове, было чудом — всякий раз, когда Ева вспоминала об этом, она думала, что больница недаром названа в честь Святого Николая, — и вероятность, что ей удастся обмануть природу ещё раз, была ничтожно мала. Помимо этого, каким бы ни был исход её пребывания в больнице, жизнь после лечения представлялась ей… Никак не представлялась: всё, начиная с сентября, было как в тумане. Ева чувствовала, что она мучительно медленно гибнет, время утекает сквозь пальцы, даже не как вода, а как туман, как дым, а она всё слоняется между явью и навью не в состоянии определиться. Ева не знала, выйдет ли она когда-нибудь, если переступит порог больницы, или останется её заложницей на оставшееся «безвременство», как писал в своей книге Ранель Гутанг; осознавая, что шизофрения её точно никогда не отпустит, Ева хотела найти покой под крылом Николая Чудотворца, и тогда уже без каких-либо ложных надежд.
День, когда Еву выписали из больницы, было решено отпраздновать у Саваофа Теодоровича. Ближе к пяти часам вечера девушка приехала в район, который не видела со дня злополучной аварии, а потому решила немного прогуляться по округе и вспомнить слегка подзабытые улицы. Иллюзий не было целый месяц — много, учитывая, с какой частотой они бывали ранее, — и Ева будто нарывалась на них, словно хотела убедиться в своей ненормальности. Хотела
Извилистая, посыпанная гравием дорожка парка вела её всё дальше и дальше от дома, принадлежащего единственному на этот момент времени человеку в мире, с которым Ева хотела бы встретиться снова. Ноги сами несли её… Куда-то, прочь от позеленевших, по-вечернему пустынных улиц, в глубину аллей и дорожек. Ева рассудила так: в доме Саваофа Теодоровича она проведёт весь этот вечер, а вот в парк поздней ночью её могут не пустить, поэтому она смело шла вперёд, несмотря на то что сердце, словно магнитом, тянуло в противоположную сторону.
Саваоф Теодорович стоял на пороге своего дома и с какой-то алчностью в глазах провожал взглядом удаляющуюся фигуру со светлыми волосами. Вся его поза выражала некоторую вальяжность: сложенные на груди в позу Наполеона руки, лёгкий прищур, невесомые усмешки в жидкие чёрные усы — всё это говорило о том, что хозяин дома пребывает в настроении, близком к тому, что чувствует выигравший спор.
— Куда это она? — тихо спросил Бесовцев, подозрительно глянув на мелькающую между деревьев Еву.
— Тшшш, — приложил палец к губам Саваоф Теодорович. — Она прощается.
***
Ева выбежала на небольшой пригорок, желтеющий сотнями одуванчиков, с какой-то особой, обречённой надеждой во взгляде обвела берег небольшого озера и, заметив у самой кромки знакомую фигуру, быстро спустилась вниз. Молодой человек стоял по щиколотки в воде и пускал по гладкой поверхности озера плоские камешки, так называемые «блинчики», а те, в свою очередь, оставляли за собой ровные большие круги.
— О, это Вы, Ева, — увидев девушку, Кристиан широко улыбнулся и оторвался от своего занятия. — Я уж и не чаял Вас увидеть.
— А зря, — Ева остановилась у самой воды, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не намочить туфли. — Вы что, снова отрастили бороду?
— Ничего не поделаешь — жалкая привычка сердца!* — Кристиан замахнулся и со всей силы кинул плоский круглый камешек далеко в озеро. Раз, два, три, четыре, пять — бултых!
— Всё ещё не удалось побить рекорд?
— Нет, куда там — пять раз максимум, — Кристиан оглянулся вокруг в поисках новых камешков, но все они благодаря его меткой руке уже отправились на дно. — Я думал, что Вы забыли про это озеро. Раньше Вы часто гуляли в парке и проходили мимо него… Я всё надеялся, что Вы вдруг свернёте на боковую дорожку и, немного поплутав в лабиринте дубов, выйдете к берегу, ко мне, к озеру… Я часто тут бываю; как только появляется свободная минутка, сразу бегу сюда. Тут неподалёку манеж, я там работаю: учу детишек ездить на лошадях… Знаете, Вы много раз мерещились мне, в толпе или среди деревьев, а поймать Вас получилось всего пару. Нет, всё не то… — Кристиан поднял глаза на небо от безысходности, и снова они были, как в первый раз: серые-серые, стальные, почти белые, как туман на рассвете или как небо на осенней заре. — Я не хочу Вас пугать. Мне поговорить хочется, понимаете? А не с кем. И тут появляетесь Вы. Что Вы забыли на земле, когда Вам место в раю, скажите? Разве что по ошибке Вас занесло сюда, да, определённо по ошибке, причём очень грубой и непростительной. Не бойтесь меня, умоляю, не бойтесь, если я покажусь Вам странным. Удивительно, да? Нам всем известна безответная любовь, но мало кому знакома безответная дружба. А кто-то живёт в ней постоянно… Простите, если я смешон или скучен, простите. Я много чего испытал на себе, много перетерпел, а к отчуждённости и одиночеству привыкнуть не могу. Простите.
— Не извиняйтесь, — сказала наконец Ева. — Это я должна извиниться перед Вами за то, что не могу дать Вам ответной дружбы. По крайней мере, в ближайшее время.
— Почему?
— Я уезжаю.
— Куда?
— Туда, откуда, быть может, никогда и не вернусь, и туда, где, надеюсь, найду свой покой.
— Неужели?.. Так быстро?.. — лицо Кристиана побледнело, он уронил камешек, лежащий у него в ладони, и тот тяжело упал в воду, спугнув мальков на мелководье.
— М? — переспросила Ева, не поняв, что имеет в виду Кристиан. — Я уезжаю в Ялту.
Молодой человек незаметно облегчённо выдохнул, а на лицо вернулась краска.
— Переезжаете, или какая-то другая причина?
Ева грустно усмехнулась и подала Кристиану найденный ею плоский камешек.
— Думаю, Вы поймёте меня. В окрестностях Ялты находится психиатрическая больница Николая Чудотворца, специализирующаяся на тяжёлых душевных заболеваниях, на шизофрении в том числе; восемь лет назад я уже была там.
— И, если я правильно понял, Вы хотите найти в ней покой?
— Да, — беспечно ответила Ева, ласково опустив руку в хрустальную воду озера, будто погладив котёнка. — Неопределённость — вот что мучит меня даже больше бреда. Знаете ли, ужасно раздражает это состояние «ни два ни полтора». Ни то ни сё. Ни рыба ни мясо. Когда вроде и спишь, а вроде и нет, когда ещё остались какие-то обязанности, а выполнить их не можешь, и доказывай потом, как сам знаешь, что у тебя галлюцинации!
— То есть… Раз уж быть сумасшедшим, то быть до конца?.. — с тихим ужасом в голосе спросил Кристиан, слегка прищурившись.
— Можно и так сказать, — кивнула в ответ Ева. — Заметьте, я не говорю, что получаю от этого удовольствие. Но неопределённость хуже. В моём случае лучше знать, что ты сумасшедший, чем не знать, кто ты, в принципе.
— Что ж, в этом есть определённый смысл… Не мне судить, ведь я не был на Вашем месте. Единственное, чего я Вам искренне желаю — это обрести покой, а каким он будет, это уж Вы решайте сами, главное, чтобы он был.
— Спасибо Вам, Кристиан… — Ева внимательно посмотрела на Кристиана и с горечью заметила, что, как бы ни старалась она сейчас запомнить его светлый и особо красивый образ, со временем он сотрётся в памяти и станет как выцветшая плёнка, а потом она будет рада его каждому случайному появлению в своих галлюцинациях и снах, которые заменят собой реальный мир. — Знаете, мне кажется, что мы с Вами похожи: мне тоже хочется поговорить, а не с кем, не с кем поделиться своими страхами и слабостями; точнее, раньше не было… С появлением в моей жизни Саваофа Теодоровича появились и те, кого я могу назвать друзьями — я говорю так осторожно, потому что не знаю, каково это — дружить по несколько лет, дружить крепко, как говорится, «не разлей вода», — появилось что-то похожее на… Жизнь? Чувства? Не знаю. Вот видите: мне не с кем посоветоваться, хотя бы ради сравнения. У меня как-то так сложилось, что я никогда не знала долгих отношений: все, спустя максимум год, в силу разных обстоятельств прекращали своё существование. Да взять даже вас: Саваоф Теодорович, Мария, Бесовцев, Вы, в конце концов — вы все появились в моей жизни на два месяца, и вот я снова вынуждена оставить тех, с кем едва сдружилась. И кто знает, что ждёт меня в Ялте? Новые знакомства? — вспомнив о своём прошлом пребывании в больнице Николая Чудотворца, Ева растерянно замолкла.
— Не всегда глубина отношений соотносится с их длительностью, — заметил Кристиан, дождавшись паузы. — Бывают такие случаи, когда людям хватает одного дня, чтобы провести следующие десятилетия, ни на миг не забывая друг о друге. Или Вы не верите в любовь с первого взгляда?
Ева отвела глаза.
— Не верю.
— Сказала та, что на себе её испытала. Я прав?
Ева ничего не ответила.
— И Вы уверены, что у Вас не было дружбы, длящейся больше года? Разве в больнице Николая Чудотворца не было ни одного человека, с которым бы Вы сошлись?
— Дуня… — прошептала Ева, и это имя почему-то больно отозвалось где-то в глубине сердца.
— Вот, — Кристиан довольно улыбнулся и пустил ещё один камень скакать по водной глади. — Вижу, Вы начинаете вспоминать. А как же пациенты? Неужели Вы ни с кем не были дружны?
«Писатель… Шут… Амнезис…» — подумала Ева, но не решилась сказать это вслух. Кристиан тем временем искал среди золотого песка плоские круглые камешки.
— Мой Вам совет на будущее, Ева — не стоит с такой лёгкостью отказываться от тех, с кем мы общались пусть даже не очень много, иначе Вам никогда не найти друзей. Не спорю, люди могут оказаться не теми, кем казались сначала, но ведь это может быть сказано как в отрицательном, так и в положительном ключе.
В его тоне слишком отчётливо слышался укор за забытых друзей и недовольство Евой. Девушка никак не отреагировала: ей было стыдно, и было за что. Она забыла их — не в прямом смысле слова, потому что она достаточно часто вспоминала то немногое, что осталось у неё в голове, и пыталась восстановить хронологическую ленту. Она забыла то, что они для неё сделали: забыла то, с каким трудом Писатель старался отвлечь Еву от её страшных иллюзий своими стихами и с каким чувством он читал ей свою «Поэму», видя в ней искреннего слушателя; забыла то, как Шут успокаивал её, когда она тряслась от страха во время панической атаки, или как он переживал, когда она вместо того, чтобы засмеяться над его шутками, вдруг заплакала, потому что узнала, что у него синдром Туретта; забыла Ева и то, как ей изливал свою душу Амнезис, для которого девушка стала, как он сам выражался, «солнечным зайчиком на стене в летний день»; в конце концов, Ева забыла Дуню… Ту, благодаря которой, по сути, она смогла вырваться из больницы, словно птичка из клетки. Что ж, она действительно вылетела оттуда, как птица на волю: стремительно, без оглядки, легко отказавшись от тех, кто был единственной отдушиной в её монотонном существовании без начала и конца; она оставила их как оковы, с которыми у неё больше не было ничего общего, а не как тех, кто помог ей от оков избавиться.
— Кажется, я попал в точку, — тихо заметил Кристиан, прерывая её мысленный поток. — Простите, если я был грубоват, и не вините себя. У Вас шизофрения. Вы с трудом помните то, что происходило в стенах этой больницы, а потому глупо упрекать Вас в том, что Вы хотели любым способом покинуть её и больше никогда не вспоминать о ней. Я просто хочу, чтобы… — он не договорил. — Как мне кажется, человеку иногда нужно, чтобы кто-нибудь пришёл и указал ему на то, чего он не видит.
— И Вы абсолютно правы… Что мне сказать им, когда их встречу? И если встречу, — спросила Ева, поднимая глаза на Кристиана. Тот неопределённо пожал плечами.
— Не думаю, что есть какой-то смысл репетировать речь заранее… Будьте уверены, всё сложится само собой.
Ева опустила глаза обратно на воду и проводила взглядом скачущий по воде камушек.
— А Вы?
— А что я? Я буду всё так же работать на манеже и учить детей верховой езде.
— Кто знает, когда мы увидимся в следующий раз…
— Нет, Ева, — усмехнулся Кристиан и развернулся к ней лицом. — Мы с Вами ещё не прощаемся. Даю Вам слово, что как-нибудь совершенно случайно я окажусь в Ялте проездом и встречусь с Вами на набережной.
С лица Евы сошло уныние, появившееся после меткого замечания Кристиана, а в глазах снова заискрилась радость. Она широко улыбнулась, и в этот момент Кристиан не мог не согласиться со словами Амнезиса, который назвал её «солнечным зайчиком на стене в летний день».
***
Приход Евы встретили радостными возгласами, что, конечно, не могло ей не польстить, однако мысль о том, что даже Саваоф Теодорович не знает о её скором отъезде, несколько омрачала прекрасный настрой. Бесовцев, как истинный джентльмен, пришёл с цветами: элегантный букетик маленьких белых роз очень понравился Еве, которая выглядела с ним как настоящая невеста, отчего взгляд Саваофа Теодоровича, кажется, потеплел сразу на несколько тонов. Ада ласково обняла коленки девушки, потому что выше она не доставала; Мария от всей души поздравила Еву с возвращением, а Ранель в своей излюбленной манере только скупо кивнул ей в знак приветствия; впрочем, даже этого Еве было более, чем достаточно.
— А для кого это место? — тихо поинтересовалась Ева у Саваофа Теодоровича, помогая тому накрывать на стол. — Нас шесть, а стульев семь. Или я кого-то забыла посчитать?
— Ах, да. Сегодня придёт ещё один человек, который давно хочет с тобой познакомиться. Ты не против?
— Нет, не против… Но кто может хотеть со мной познакомиться?
— Скоро узнаешь.
— Господа! — обратился к гостям Саваоф Теодорович, когда все уселись за стол. — Я хочу, чтобы мы подняли бокалы за здоровье нашей дорогой Евы! На её долю выпало такое нелёгкое испытание, как авария, и мы должны быть благодарны — не будем уточнять, кому — за то, что мы имеем шанс видеть её сейчас рядом с нами, а Ева, в свою очередь, — Саваоф Теодорович слегка обернулся в её сторону — Ева расположилась по левую руку от него, — может сидеть вместе с нами за этим прекрасным столом. Милая Ева… За тебя!
— За тебя! — подхватил Бесовцев.
— За Еву! — поддержала Мария.
— За счастье! — добавил Ранель.
— За любовь! — закончила Ева и счастливо улыбнулась.
— За невесту Дьявола! — прозвучал в гостиной грубый, шершавый голос.
Все обернулись на входную дверь. Из темноты коридора, шаркнув тяжёлыми подошвами огромных ботинок, вышел высокий, худой мужчина лет пятидесяти, если не шестидесяти. Выглядел он несколько необычно: на его голове красовался старомодный чёрный высокий цилиндр, прекрасно сочетающийся с классической белой рубашкой и чёрной жилеткой, в которые был одет гость. Он был очень высок — мужчине, чтобы пройти в дверь, пришлось пригнуться — и очень бледен, даже бледнее, чем Бесовцев; его руки и ноги были нереалистично вытянутыми, словно его пытали на Прокрустовом ложе, а один его палец, заключённый в ткань белой лайковой перчатки, в длину равнялся ладони Евы. Светлые серо-зелёные глаза постоянно бегали из стороны в сторону, создавая неприятное впечатление, но вдруг они неподвижно замерли, остановившись на Еве, и тогда длинная полоска тонких губ с потрескавшимися в кровь уголками растянулась в широкую улыбку, обнажая жуткие обескровленные дёсны.
Ева узнала его, и от ужаса всё внутри неё сковало холодом.
— Дядя Бугимен! — радостно воскликнула Ада и, выпрыгнув из-за стола, подбежала к новоприбывшему гостю. Тот наклонился к девочке и ласково погладил её по голове.
— Так вот Вы какая, — прошелестел он и остановился рядом с Евой, поздоровавшись перед этим с остальными гостями, с которыми, по всей видимости, был в дружеских отношениях. Ева так растерялась и испугалась, что даже ничего не сказала. — Ева… Я много чего хорошего слышал о Вас. Говорят, Вы сам ангел во плоти.
Саваоф Теодорович усмехнулся и отодвинул стул рядом с собой, приглашая таким образом сесть гостя за стол. Господин Бугимен никак не отреагировал на это, даже не посмотрел в его сторону, жадно пожирая взглядом с высоты своего роста испуганное лицо Евы.
— Как мне к Вам обращаться? — голос предательски подвёл её, и вместо уверенного тона из её горла вырвался сиплый, едва различимый шёпот.
— Что-что? Я не расслышал, — не скрывая усмешки, протянул Бугимен и, сняв с головы цилиндр, наклонился к её губам.
— Как мне к Вам обращаться? — повторила свой вопрос Ева, чуть ли не дрожа от страха.
— «Мистер Бугимен» будет достаточно, — надменно бросил он, после чего обошёл Саваофа Теодоровича и всё-таки сел за стол. — Бугимен — это фамилия.
— Мой старый знакомый из Англии, — пояснил Саваоф Теодорович. — Стар, как само время; страшно подумать, сколько лет нашей дружбе! Не правда ли, Гораций?
— И то верно! — мистер Бугимен бесцеремонно потянулся за бутылкой вина и по-новой наполнил бокалы.
— Гораций? — переспросила Ева у сидящего слева от неё Бесовцева.
— Да, — кивнул тот, с лёгким прищуром наблюдая за присоединившимся гостем. — Да, Гораций.
— Ну что ж, господа, — мистер Бугимен вцепился в глаза Евы своим ястребиным взглядом и хищно улыбнулся. — За Еву!
Тихо зазвенели бокалы. Через некоторое время новый знакомый перестал обращать на девушку столь пристальное внимание и переключился на беседу с Ранелем, который с ним оказался вполне себе общительным человеком, причём говорили они на английском — по всей видимости, их дружба тоже была «стара, как само время».
Спустя где-то два часа застолья Ева вдруг случайно вспомнила про первоначальную цель этого вечера, и на душе снова стало тяжело, как после «исповеди» с Кристианом. Она неуверенно кашлянула, привлекая к себе внимание; все сразу замолчали и воззрились на неё.
— Я должна Вам сказать… — тихо начала Ева, собираясь с мыслями. — Я должна предупредить… Я… Вы знаете… В общем… Я уезжаю.
На кухне повисла звенящая тишина. Первым очнулся Бесовцев.
— И куда, если не секрет? — спросил он, пытливо заглядывая ей в лицо.
— В Ялту, минимум на три месяца, а, скорее всего, навсегда.
— А что так?
Ева неловко поджала губы и отвела глаза.
— Я не могу Вам сказать. Считайте, что я просто меняю место жительства, и всё.
Мистер Бугимен громко присвистнул.
— Так это я, получается, вовремя, — он звонко хлопнул в ладоши и вальяжно откинулся на спинку стула. — Крым… Я никогда там не был, но, говорят, там очень красиво. Горы, море, чистый воздух — красота! Вы определённо счастливица, мисс Ева!
— Ты по своей воле туда едешь или добровольно-принудительно? — подала голос Мария, ласково погладив Ранеля по руке.
— И да, и нет. Там… Сложно, — размыто ответила Ева и робко глянула на Саваофа Теодоровича: тот явно расстроился, однако его лицо сохранило некоторую свежесть, словно он уже нашёл решение, как и когда снова увидеться с девушкой. Почувствовав на себе её взгляд, Саваоф Теодорович слегка повернул голову в её сторону и осторожно взял её за руку.
— Пойдём. Нам надо поговорить.
Оставив гостей одних, они вышли на начинающую остывать после дня улицу и медленно пошли прочь от дома.
— Смотри, — шепнул ей Саваоф Теодорович и лукаво подмигнул. — Сейчас покажу фокус.
Он щёлкнул пальцами, и ближайшая к ним пара фонарей сразу же зажглась, осветив дорожку жёлто-белым светом. Щёлк — и ещё два фонаря засияли, словно светлячки в ночной траве. Щёлк — и вот уже следующая пара образовала на быстро темнеющей улице своеобразную арку из игры тени и света. Ева широко улыбнулась, совсем как ребёнок, даже подпрыгнула от радости, и Саваоф Теодорович улыбнулся вслед за ней. Затем он хлопнул в ладоши, и все фонари, стоящие по обе стороны дороги, мгновенно зажглись по его приказу; ещё хлопок — и набежавшая на небо пелена облаков вдруг рассеялась, открывая вид на мириады звёзд, которые, словно одуванчики на летней поляне, распустились на обсидиановом лугу неба; ещё хлопок — и тысячи, нет, миллионы маленьких огоньков вдруг начали падать с неба прямо на Еву, как настоящий звёздный дождь или как взорвавшийся в воздухе фейерверк, рассыпавшийся на сотни искр. Вскоре девушка поняла, что маленькими огоньками, спустившимися, прямо как ангелочки, с неба, были светлячки; они всё летели и летели, пока, наконец, вся аллея не засияла так, как не сияет даже украшенный к Новому Году большой город. Саваоф Теодорович подставил руку под живой «звездопад», и несколько светлячков осторожно опустилось ему на ладонь, зажигая в его глазах два маленьких космоса; он сложил руки лодочкой и слегка подул: светлячки сразу же взлетели, спугнутые потоком воздуха, и образовали своеобразный рисунок, что-то наподобие созвездия. Что ж, нечего и говорить — это действительно было красиво. Даже нет, не так — это было волшебно, и в этот момент Еве было абсолютно всё равно, бредит она, или всё происходит на самом деле.
— Клянусь Богом, — тихо сказал Саваоф Теодорович, внимательно вглядываясь в небесно-голубые глаза Евы, — что во мне сейчас горит желание бросить всё и уехать вместе с тобой. Жаль, что я привык слушать разум…
— Вот видишь, — грустно вздохнула Ева. — Я была права насчёт того, что день аварии был моим последним днём работы у тебя.
— Может быть, — хитро прищурился Саваоф Теодорович и слегка ухмыльнулся. — И всё же я рад, что подобное случилось в твоей жизни: за этот месяц ты научилась обращаться ко мне на «ты».
— И, кажется, я научилась влюблять тебя в себя, — поддела его в ответ Ева и хитро улыбнулась.
— «Противоположности притягиваются» — древний, как этот мир, закон. Мы ли те, кому идти против него?
— Сказал тот, кто всю жизнь идёт против законов. Или скажешь, что я неправа?
— Мне кажется, кто-то стал эмпатом за последний месяц.
— Или просто кто-то узнал тебя чуточку больше, чем нисколько.
— «Чуточку»? Ты знаешь пол моей биографии.
— Как и ты моей.
— Тоже мне, сравнила мою биографию и свою: у меня на семь томов расписать можно, а у тебя на пару строк, максимум.
— Всё зависит от писателя, я считаю. Кстати о нём: ты не против, если, когда я буду в больнице Николая Чудотворца, расскажу ему пару эпизодов из твоей жизни? Думаю, он будет рад включить их в свою «Поэму».
— Чёрт возьми, ещё один Мастер? Надеюсь, он не собирается сжигать свою рукопись? Одного второго тома «Мёртвых душ» мне было вполне достаточно.
Саваофу Теодоровичу повезло, что Ева была не символично настроенным человеком и восприняла данную фразу как шутку.
— Я постараюсь вернуться, — сказала вдруг Ева, неотрывно глядя в два чернильных озера Саваофа Теодоровича. — Или ты постарайся найти меня. Пожалуйста… Иначе я совсем забуду краску этой жизни.
Саваоф Теодорович посерьёзнел, внимательно посмотрел на Еву, словно вглядывался в её душу, а затем его глаза снова потеплели и он скупо улыбнулся.
— Не пройдёт и недели твоего пребывания в Ялте, как ты снова увидишь меня. Обещаю.
Ева посмотрела на часы.
— Мне пора. Увы.
— Увы.
— Поезд завтра в пять утра. Ты не будешь меня провожать, полагаю?
— Хотел бы, правда, хотел. Но не могу.
— Верно, чем чаще видишься, тем больнее расставаться. Передавай всем «привет» и скажи, что я… Хотела бы встретиться с ними снова.
— Со всеми? — лукаво переспросил Саваоф Теодорович.
— Со всеми, кроме мистера Бугимена.
— Да, я заметил, что он тебе не особо понравился. Постараюсь свести на минимум ваше общение. А насчёт остальных не волнуйся: вы ещё встретитесь, обязательно встретитесь.
— Что ж, тогда… Прощай?
— Прощай.
И Ева пошла прочь, дальше по улице, окружённая ярким сияющим и мигающим вихрем светлячков, а Саваоф Теодорович всё стоял и смотрел ей вслед, но она так и не обернулась. Скоро она совсем скрылась из виду; по мере того, как Ева шла по улицам, светлячков становилось всё меньше и меньше, пока они совсем не исчезли, превратившись в маленькие, сверкающие на небе звёзды, только два светящихся жучка проводили её до самого дома, исполняя перед её глазами странный танец, отдалённо напоминающий вальс.
— Так теперь ты пугаешь смертные души? — прозвучал где-то в деревьях знакомый юношеский голос.
— Следил за мной? Добро, — Саваоф Теодорович поднял глаза на вышедшего из кустов Бесовцева. Тот отряхнулся от пыли и обвёл взглядом ярко сияющее «светлячковое» облако.
— Ты поклялся. Богом.
— Не стоит мне указывать на мои ошибки, Даат. Ты знаешь, я этого не люблю.
— Ошибки ли, Люци?
Некоторое время Саваоф Теодорович молчал, глубоко погрузившись в свои мысли, а Бесовцев терпеливо ждал, что скажет его друг.
— И что теперь? — спросил он, когда пауза уж слишком затянулась.
— Что теперь?.. — встрепенувшись, повторил Саваоф Теодорович. — Готовиться, друг мой, к весёлой поездке в Крым!
* «…жалкая привычка сердца!» — цитата из романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»
Глава 22. Заблудившийся трамвай
Над большим городом стремительно, как и любое утро в летнюю пору, наступала заря: где-то далеко-далеко, между сизым небом и чёрной угловатой линией горизонта, вдруг появилась короткая жёлтенькая полоска, окрасившая ещё не проснувшийся город в какой-то неизвестный миру полупрозрачный цвет. Длинные и тонкие ленты облаков, извивавшиеся, словно змеи, на противоположном краю неба, поспешили уползти подальше от пока только готовящегося вставать солнца, чтобы его лучи ни за что не превратили их в камень. Тишина, заполнившая собой буквально всё: все площади, все улицы, все дома, всё пространство между зданиями — заставляла задыхаться от такого непривычного и давно забытого чувства единения с природой; было слышно, как где-то шуршат машины, всё летят и летят куда-то, без остановки, цели и желания, но, закрыв на мгновение глаза, можно было подумать, что это море. Над столицей наступал рассвет.
Ева стояла на пустынной платформе и внимательно вглядывалась туда, где за полудырявым забором, кучей проводов и брошенными заржавевшими вагонами виднелся кусочек оставленного города. Кто знает, вернётся ли она сюда когда-нибудь? Скромная пара чемоданов стояла неподалёку у не самой чистой на свете лавочки и будто вместе с Евой старалась во всех деталях запомнить это волшебное утро на вокзале. Половина пятого утра. Через полчаса с небольшим длинный красивый поезд, важно фыркающий и скрипящий своими механизмами, отправится с этой платформы в захватывающее путешествие и отвезёт её прямо к двери в такое размытое и неопределённое будущее. Но это всё будет потом, а сейчас она стоит на вокзале, смотрит на утреннее сизое небо и ни о чём не думает.
До некоторого времени она была на вокзале одна, но чем ближе подползала длинная стрелка часов к заветной цифре «пять», тем больше людей, сонно жмурясь и зевая, втаскивало на платформу свои огромные тяжёлые чемоданы. Подали поезд; приятный женский голос что-то передал по громкой связи, но Ева благополучно его прослушала.
Вдруг краем глаза она заметила две мужские фигуры, вынырнувшие из тяжёлых дверей вокзала, которые, впрочем, она сразу же узнала; на момент они остановились, внимательно осмотрели толпу на платформах и, узнав Еву, направились к ней.
— Не спится? — вместо приветствия начала Ева, когда близнецы в одинаковых бежевых водолазках подошли ближе.
— Нам тут пророки нашептали, что Вы уезжаете, и, судя по собранным чемоданам, это действительно так, — Гавриил подозрительно покосился на сумки Евы, а затем перевёл на неё вопросительный взгляд.
— Да, пророки всё верно сообщили Вам: я уезжаю в Ялту.
— Отличный выбор! — сказал Михаил и обворожительно улыбнулся. — Ещё не сезон, мало туристов, пустые пляжи — красота… Море, правда, прохладновато, но, я думаю, в этом даже есть какая-то своя особая прелесть.
— И всё-таки я бы посоветовал Вам «бархатный сезон»; в августе ещё душно, а вот в сентябре, если позволяют совесть и деньги, стоит отдохнуть: всё то же самое, только море тёплое, а воздух, наоборот, начинает остывать…
— Благодарю Вас, господа, но я еду в Ялту не на курорт. Неужели те пророки, что разболтали Вам о моём отъезде, не сообщили его причину?
— Об этом они, к сожалению, забыли сказать… — развёл руками Михаил, откидывая с лица русые пряди.
— Ну или не захотели, — мрачно добавил Гавриил, закатив глаза.
— Не очень вежливо с их стороны, — съязвила Ева и победно улыбнулась.
— Если не отпуск, то что тогда? — спросил Михаил, снова улыбнувшись. — Медовый месяц? — Гавриил пихнул брата локтем в бок.
— Увы и ах, но нет. Я еду проходить курс лечения в психиатрическую больницу Николая Чудотворца.
— Знакомое название… Специализируется на тяжёлых психических заболеваниях, если я не ошибаюсь?
— Да, верно. Расположена недалеко от Ялты.
— Вы уже были там?
— Была четыре года назад… Что ж, то, что я туда ещё вернусь, было ожидаемо.
— А там случайно не было девушки по имени Евдокия? — спросил, прищурившись, Михаил. Ева удивлённо на него посмотрела.
— Была… Вы знакомы?
— Да, если не вдаваться в подробности. И как там?
— Всё гораздо лучше, чем я ожидала: уютно, насколько вообще может быть уютно в больнице — по крайней мере, так было раньше, — парк, горы, тропинки, пляж, море… Действительно, как на курорте.
— Но не на курорте.
— Нет, не на курорте… — сумрачно повторила Ева, внимательно наблюдая за встающим из-за светло-серой ломаной линии горизонта солнцем. — Вечный страх — тяжёлая форма существования. Выйдешь за порог палаты — страх, останешься внутри — страх, убегаешь от него и боишься, что он тебя догонит — снова страх… А он обязательно догонит.
— Нам правда очень жаль, Ева, — с сочувствием проговорил Гавриил, изучая своими тёмно-зелёными, как лесной мох, глазами её чистое светлое лицо. — Мы мало знакомы, но, поверьте, мы очень рады встрече с Вами.
— Будем надеяться, что когда-нибудь судьба ещё сведёт нас с Вами на узкой дорожке, — добавил Михаил, и в этот момент ветер от проезжающего мимо поезда развеял его длинные пшеничные волосы. — Кстати, об этом… У нашего многоуважаемого Саваофа Теодоровича есть привычка отдыхать летом в Крыму. Не буду Вас обманывать, обычно он отдыхает достаточно далеко от Ялты, но, я думаю, в этом году он немного изменит свои планы.
— И, может быть, даже время, — лукаво подмигнул Гавриил в подтверждение слов Михаила.
Ева тепло улыбнулась. Михаил широко расставил руки, и девушка с радостью обняла сразу обоих близнецов — от них почему-то пахло ладаном…
***
Поезд тронулся. Ева ещё долго махала Михаилу и Гавриилу, пока те не скрылись из виду, но, наконец, пропали и они, а вместе с ними и связь с предыдущими двумя месяцами. Железнодорожные пути ловко уводили поезд в противоположную сторону от города, оставались позади оживлённые дороги, шумные эстакады, небоскрёбы, разрезающие своими верхушками низкие облака, стремительно летящее, как ласточка, метро — всё позади. Пошёл пригород: одна полузаброшенная, заросшая мхом и плесенью платформа сменялась другой, на которой, словно призрак, иногда мелькал заспанный работник, пустые белые домики, как грибы, иногда вырастали вокруг огромного, слишком яркого и помпезного для подобной местности торгового центра, который стоял в их окружении, как баобаб в пустыне. Но и пригород закончился. Слишком резко и незаметно исчезло куда-то шоссе с незасыпающими машинами, исчезли белые коробки-домики, исчез баобаб-ТРЦ, и вместо них вдруг появился густой еловый лес, явно посаженный человеческой рукой. Пожалуй, именно на этом моменте и заканчивается смысл смотреть в окно, потому что дальше ничего, кроме картины «лес — река — лес», не будет, разве что ельник сменится на широкую листву.
Ева откинулась на кожаную спинку сидения и осмотрелась: пока она ехала одна, что, конечно, не могло не радовать, потому что сейчас общаться с кем-то ей не очень хотелось. В любом случае, больше одного попутчика у неё быть не могло, а потому она свободно выдохнула и занялась своими делами.
Прозанималась она ими недолго. Солнце, уже успевшее подняться в небо достаточно высоко, скрылось за серой пеленой облаков, тем самым лишив всех пассажиров поезда возможности нормально читать, так что и Еве в итоге пришлось закрыть свою книгу. Она снова уставилась в окно: там был всё тот же непонятный елово-сосновый лес, который они проезжали и час назад, и два часа, и три. Особых занятий у Евы не было — конечно, она могла ещё повитать в облаках, но, как показывал недавний опыт, это было не самой лучшей идеей, поэтому единственное, что пока ей оставалось — это смотреть в окно. Вскоре это занятие ей наскучило, и Ева решила пройтись по поезду в надежде занять себя хоть чем-нибудь — она даже согласилась бы на непринуждённое общение с бортпроводником, лишь бы не маяться от скуки и безделья.
Это был классический поезд — что я могу ещё добавить в его описание? Белое грубоватое бельё, не подходящие по размеру матрасы, мутные стёкла — всё то, что так привычно и знакомо. Ева неспешно шла по вагону, ненавязчиво заглядывая в каждое купе: вот два пассажира, познакомившиеся буквально пять часов назад, уже ведут жаркие споры на какую-то известную одним им тему — и Ева для них чужая, — вот большая семья, которая оккупировала целых два купе, и поэтому дети лазят, как обезьянки, по железным прутьям из одного в другое, а взрослые громко перекидываются фразами, даже не вставая со своих мест — и для них Ева тоже чужая, как бесплотный призрак, — вот женщина лет тридцати сидит в спокойном одиночестве и ждёт, когда муж вернётся с заваренным чаем — и для неё Ева не более, чем бледная полупрозрачная тень.
Вагон закончился, и Ева будто оказалась в необитаемом промежутке между двумя маленькими мирками; оглушительно грохотали колёса о бесконечные рельсы. За вымытыми дождями окнами всё так же мелькал лес, только иногда медленно проплывали мимо поезда, как яхточки, белые будки железнодорожного переезда. Ева облокотилась спиной на холодную стену и уставилась невидящим взглядом в никуда. Ей вспомнились слова Кристиана на их последней встрече: «Я много чего испытал на себе, много перетерпел, а к отчуждённости и одиночеству привыкнуть не могу». Неужели и она никогда к ним не привыкнет? Она давно уже заметила за собой, может быть, плохую привычку не привязываться к людям, чтобы потом, когда придёт час разлуки, она могла оставить их легко и свободно, как она сделала это с, на самом деле, многими знакомыми за свою жизнь. Было ли ей совестно за то, что она с такой лёгкостью отказывается от тех, кто мог бы быть ей дорог? Пожалуй, да. Но то ли совесть каждый раз засыпала именно на том моменте, когда старые друзья хотели встретиться с ней снова, то ли сама Ева не находила в этом ничего особо страшного, но ни с одним из прошлых знакомых она пока не возобновила общения и не предпринимала попытки это сделать. Надо отдать должное, что подобная черта характера Евы была лишь одной стороной медали: если она и привязывалась к кому-нибудь — а это были буквально единицы, — то уже не забывала их ни на миг и могла идти за ними хоть на край света.
Из раздумий её отвлекло какое-то движение за окном. Ева повернула голову и чуть не подпрыгнула от испуга: за мутным стеклом чья-то чёрная мохнатая рука махала из стороны в сторону, очевидно, стараясь привлечь её внимание. Убедившись, что Ева видит её жесты, рука несколько раз ткнула указательным пальцем в сторону затвора, которым на время движения запирались двери. Вскоре за окном появилась вторая рука, третья, четвёртая, а затем собой загородила свет огромная чёрная обезьянья голова с белыми слепыми глазами, фосфорицирующими при каждом движении, и молчаливым взглядом уставилась на Еву в ожидании её действий.
Ева, как зачарованная, подошла ближе: теперь она могла подробно рассмотреть монстра, преследующего её в кошмарах уже не первый раз. Это был громадных размеров орангутанг, покрытый чёрной густой шерстью, у которого почему-то периодически было то четыре конечности, то восемь; маленькие глаза с бельмами на широкой морде, внимательно следящие за каждым движением Евы, создавали неприятное ощущение, вызывая большое желание побыстрее смыть с себя этот мутный слепой взгляд. «Чёрная обезьяна, — подумала Ева, рассматривая неподвижного монстра буквально в десяти сантиметрах от неё, — одно из животных Сатаны, хочет сейчас, чтобы я впустила его в поезд. И нас разделяет только тонкое стекло».
Ева не поняла, что произошло. Сначала она увидела, как по ту сторону окна метнулась чёрная тень, затем последовал приглушённый, будто где-то вдалеке, а вовсе не здесь, звон разбитого стекла, и что-то острое обожгло правую щёку Евы, а затем через образовавшуюся дыру к ней потянулась мохнатая чёрная лапа. Испуганно отпрыгнув от окна, Ева нырнула обратно в вагон и без оглядки побежала на своё место.
Но и тут её ждало поражение: Ева шла уже довольно долго — казалось, за это время она могла пройти уже три вагона, — а коридор всё не кончался и не кончался так же, как и её место всё не появлялось и не появлялось. Все полки были заняты, на каждой сидел или лежал пассажир и занимался своими делами. Пару раз Ева хотела обратиться к кому-нибудь из них за помощью, даже набирала в лёгкие воздух для новой реплики, но из её рта так и не вылетало ни звука, потому что она не знала, что у них спросить, она как будто разучилась взаимодействовать с людьми. А, действительно, что ей было спрашивать? Какой это вагон? Где её место? Попадись ей хоть раз бортпроводник, она спросила бы его, но его, как назло, не было.
— И долго ты будешь ходить взад-вперёд по поезду? — прозвучал где-то поблизости знакомый глухой голос. — Как это знакомо для тебя, да? Столько людей вокруг, но ни к кому из них ты не можешь обратиться, словно их и нет, — все пассажиры вокруг вдруг разом замолчали, а затем стали меркнуть и бледнеть, как радуга, появляющаяся на небе на считанные мгновения. — Или тебя нет, — все пассажиры тут же вернулись на свои места, словно ничего и не произошло, и тогда Ева, чтобы проверить свою догадку, встала между двумя собеседниками. Ну да, так она и думала: они продолжили разговаривать, смотря прямо сквозь неё.
Ева пошла дальше на голос, заглядывая в каждое купе и пристально рассматривая лица пассажиров, но пока это всё были незнакомые ей люди. Наконец, в одном из купе она обратила внимание на человека, сидящего прямо у самого прохода и прикрывающего лицо газетой; на нём была старая ковбойская шляпа и протёртые чёрные джинсы, от времени ставшие уже совсем не чёрными, а почти светло-серыми.
— Не спорю, это всё гротескно, преувеличенно, но ведь от этого не перестаёт быть правдой, верно?
— Ранель? Это Вы?
— Ну, а кто же ещё, — хмыкнул он и опустил газету, открывая лицо. — Хотя нет, есть тут ещё один наш общий знакомый, но с ним… Чуть-чуть позже.
— Что это? — спросила его Ева, показывая руками на пассажиров, которые, по всей видимости, их не замечали. Ранель потянулся к откидному столику у окна, за которым сидела пожилая пара, взял из пакета конфету и отправил себе в рот — ноль реакции.
— Твоя жизнь. Повторяю, гротескная, преувеличенная, но всё же правдивая. Ты же не будешь со мной спорить?
Ева промолчала.
— Честно скажу, я очень старался, создавая всё это, — Ранель неопределённо махнул в воздухе рукой. — И вагон, и пассажиры… Это потребовало много сил, но, по-моему, вышло неплохо.
— Недурно… — кивнула Ева и заглянула в книгу одного из пассажиров. — И это всё живые люди?
— Были ими… Когда-то, — беспечно ответил Ранель, переворачивая газету. Он достал из внутреннего кармана ветровки шариковую ручку и принялся разгадывать кроссворд.
— Что значит «когда-то»? — Ева вернулась к Ранелю и серьёзно посмотрела на него.
— То и значит, — скучающе ответил он, не отрываясь от газеты. — Это всё люди, когда-либо погибшие, так сказать, «по вине» поезда. Теперь они вечно едут куда-то. Не подскажите, сколько стоим на следующей остановке? — громко спросил Ранель у мужчины в соседнем купе.
— Полчаса, кажется, — пробасил он, не отрываясь тот карт. Ранель усмехнулся и показал Еве, мол, «вот так вот».
— А мы?
— Никаких «мы».
Ева нахмурилась.
— А я?
— А ты, — протянул Ранель, наконец откладывая газету, — можешь стать одной из них. Машинист-то у них, — он постучал себя по шее ребром ладони, — без головы на плечах!
Ева похолодела от ужаса. Ранель же, довольный произведённым на девушку впечатлением, поднялся со своего места, прихватил ещё одну конфету со стола пожилой пары и тихо произнёс:
— Не веришь? Пойдём, покажу.
Ранель вдруг крепко схватил её за руку и потащил по коридору, а Ева, ещё не опомнившись от страха, вяло пошла за ним, иногда пытаясь упираться ногами в пол или цепляться руками за металлические прутья. Хватка была железной, словно у неё на запястье сейчас была не человеческая рука, а кандала, и вырваться из неё не было никакой возможности; Ранель хмуро вёл её за собой, ни разу не обернувшись, да и зачем ему было оборачиваться, если на состояние Евы ему было абсолютно всё равно.
Наконец, они дошли до головы поезда и остановились перед тяжёлой железной дверью, за которой, по всей видимости, и находился машинист. Ранель, даже не глянув на Еву, одним быстрым сильным движением дёрнул за рычаг и повернул вентиль — дверь открылась, и перед взглядом Евы предстало панорамное окно: под поездом быстро исчезали шпалы, рябили в глазах пролетающие мимо столбы и стволы деревьев; тусклый жёлтый свет фар широкой полупрозрачной трапецией освещал некоторое пространство впереди себя, и только где-то впереди маячила тёмно-серой, почти чёрной ниточкой река.
— А зачем сейчас горит фонарь? Светло же, — спросила Ева, робко оглядываясь на Ранеля. Тот угрожающе усмехнулся и покачал головой.
— Говорю же, машинист — дурак, без головы на плечах. Видимо, дома забыл.
Ева посмотрела на машиниста, и тут же от ужаса горло будто заковало льдом: в машинистском кресле сидело чьё-то привязанное верёвками к спинке, чтобы не упало, тело в форме кондуктора; головы у него не было. Руки тоже были накрепко прикреплены к рулю, так что сильный порыв ветра, иногда влетающий внутрь из приоткрытой форточки, заставлял их покачиваться из стороны в сторону и опасно наклонять руль вправо.
— Вы что… хотите сказать, что поезд несётся на полной скорости без какого-либо управления?.. — прошептала Ева, оборачиваясь к Ранелю. Тот довольно улыбнулся и кивнул.
— Моя идея. Жутковато, не правда ли? Отлично подходит тем, кому не хватает адреналина, ну или тем, кому уже всё равно, куда ехать и зачем, а тут таких, как Вы видели, целый поезд.
— Надо остановить поезд. Немедленно, — Ева хотела было подойти к панели управления, чтобы понять, что можно там нажать без риска для жизни, но Ранель грубовато отдёрнул её за плечо.
— Не нужно ничего останавливать, — Ранель лениво зевнул и сложил руки на груди крестом. — Ездил же он до Вас сто с лишним лет, и ничего, как видите, все здоровы — насчёт «живы» не могу гарантировать. Ну, кроме машиниста.
Ева исподлобья посмотрела на Ранеля, но тот и бровью не повёл.
— Когда будет остановка? Я хочу сойти с поезда.
Ранель недовольно цокнул и нехотя посмотрел на часы.
— Вокзал через пять минут, но предупреждаю: поезд не останавливается. Хотите сойти — сходите, а как — это уже Ваши проблемы.
— Дайте. Мне. Сойти. С поезда, — угрожающе зашипела Ева, почти не разжимая зубы. Глаза Ранеля опасно сверкнули в полумраке кабинки машиниста.
— «Остановите, вагоновожатый, остановите сейчас вагон! Поздно…» Этот поезд никогда не останавливается, и делать исключение ради души, которая возомнила, что может приручить Сатану, тоже не будет. Имеете смелость — прыгайте, а не имеете — добро пожаловать на борт «заблудившегося трамвая», как называют этот поезд. Поезд в никуда. И билет у Вас, Ева, в один конец. Сойдёте Вы сейчас, не сойдёте — не важно, конечная станция одна и та же, — сказал, будто сплюнул, Ранель и скрылся в темноте коридора.
Ева осталась одна. Она ещё раз осмотрела панель управления поездом, но там ничего, кроме руля, не было, и остановить поезд было физически невозможно. Прыгать на ходу? Абсурд: она сломает себе все кости, какие только можно. Тут взгляд Евы зацепился за стремительно приближающуюся реку: теперь это была уже не тонкая ниточка где-то за горизонтом, а вполне широкая и, по всей вероятности, глубокая река, чернеющая своими водами в паре сотен метров от поезда.
Ева быстро приняла решение. Выбежав из кабинки машиниста, она отыскала ближайшую дверь и, собравшись с силами, подняла тяжёлый, порядком заржавевший затвор — дверь поддалась. Грохот колёс о рельсы оглушил Еву: теперь она слышала только этот ужасный шум и свист разрезанного составом воздуха, видела под собой смазанную картинку улетающей в никуда земли и чувствовала резкие порывы ветра. Ева встала на самый край; ладони вспотели и похолодели, сердце будто сжала чья-то крепкая ледяная рука, по всему телу разлилась слабость; Ева сама не заметила, как перестала дышать.
— «Шёл я по улице незнакомой и вдруг услышал вороний грай, и звоны лютни, и дальние громы, передо мною летел трамвай», — Ева слегка обернулась и увидела прислонившегося плечом к стене Ранеля. — Николай Степанович Гумилёв.
Ева развернулась обратно и постаралась сосредоточиться. Сто метров… Пятьдесят… Тридцать… Въехали на мост… Поезд зазвенел и загрохотал всеми своими механизмами, становясь просто невыносимым для человеческого уха. Ева мельком заметила, как мимо быстро проплыл иссохшийся старик и навеки остался где-то в начале моста. Приближалась середина реки.
— «…Через Неву, через Нил и Сену мы прогремели по трём мостам. И, промелькнув у оконной рамы, бросил нам вслед пытливый взгляд нищий старик, — конечно, тот самый, что умер в Бейруте год назад». Прыгайте, Ева, прыгайте. Другого шанса уже не будет.
И Ева прыгнула.
Как это всё было странно! Ева прекрасно осознавала, что бредит, ведь в действительности такого не бывает… Всё выглядело так сюрреалистично и неправдиво! Но почему-то и удар во время столкновения с поверхностью реки, отозвавшийся неприятной болью по всему телу, и вода, ещё холодная в начале лета, и сомкнувшиеся над головой волны, и намокшая одежда, гирей тянувшая ко дну, — всё было вполне настоящим. Ева вынырнула на поверхность и неспешно поплыла к берегу, на котором уже стоял, протянув ей руку, Ранель и терпеливо ждал, когда она подплывёт.
— Как вода? — спросил он, когда Ева, схватившись за его грубую шершавую ладонь, взобралась на берег.
— Ещё холодная, — ответила она, когда перевела дыхание. — Ну и куда Вы теперь поведёте меня, Сусанин?
Ранель усмехнулся, провожая взглядом улетающий прочь поезд.
— Тут до вокзала всего ничего — минут пять ходьбы. Обсохнете там, отдохнёте, подождёте следующего поезда.
Шли быстро. Ева постоянно ускоряла шаг, пытаясь догнать мужчину, потому что, во-первых, насквозь промокшая одежда и даже любезно предоставленная Ранелем куртка не особо грели, а во-вторых, его шаг, несмотря на небольшой рост, равнялся как минимум двум шагам девушки. Тёмный лес по бокам железной дороги настороженно молчал и будто внимательно следил за двумя человеческими фигурами; в какой-то момент он напомнил Еве её парк, который она знала, как свои пять пальцев, но она тут же отбросила эту мысль. Нет, сейчас её окружает далеко не парк: в нём нет дорог и фонарей, нет людей, нет старенькой часовенки, про которую помнит одна душа во всём мире, нет ничего знакомого и родного, и, кто знает, что прячется среди стволов этих мрачных и угрюмых деревьев.
Как и обещал Ранель, где-то через пять минут ходьбы показалось старое полузаброшенное здание вокзала. Обшарпанные, серо-зелёные от плесени стены навевали тоску и уныние на всякого, кто подходил к зданию ближе, чем на тридцать метров; разбитые ступеньки вели на пустую и холодную платформу, на которой разве только вечный спутник и скиталец ветер ночует, когда он особо остро нуждается в одиночестве. Никогда и никем не мытые стёкла неестественно больших окон слепо смотрели на не меняющийся из года в год пейзаж, состоящий из противоположной платформы и кривого ряда сине-зелёных елей.
— Что это за вокзал? — спросила Ева, стараясь найти на здании хоть какие-нибудь опознавательные знаки, но ни названия станции, ни карты города нигде не было видно, единственным прибором для ориентации в пространстве здесь были большие часы без стрелок.
— «Где я? Так томно и так тревожно сердце моё стучит в ответ: «Видишь вокзал, на котором можно в Индию Духа купить билет?» — ответил строками из стихотворения Ранель, прорисовывая взглядом контур здания. Ева невольно заметила, что в его глазах вдруг появилась какая-то светлая печаль, словно это место было до боли ему знакомо и он, более неподвластный самому себе, безвозвратно тонет в воспоминаниях.
В любой другой раз Ева бы обратила на это больше внимания, но сейчас она думала только о том, как бы побыстрее согреться, а потому, недолго думая, дёрнула за рассохшуюся ручку скрипучую деревянную дверь и зашла внутрь.
Глупо было ожидать от внутреннего убранства чего-то более роскошного, чем от внешнего вида здания, но, как говорится, надежда умирает последней. За окном потемнело, как перед проливным дождём, но даже в этом тусклом свете были видны облака летающей пыли, поднявшейся со всех поверхностей от хлопка дверью. Несмотря на то, что здесь явно давно никто не убирался, нельзя было сказать, что здесь явно давно никого не было, и Ева даже не знала, радоваться этому осознанию или нет. Несколько маленьких магазинчиков старомодного вида некогда привлекательной гурьбой теснились на другом конце зала; может быть, когда-то давно люди в ожидании своего поезда выстраивались перед ними в очередь, но сейчас здесь никого не было.
В одной из лавочек наблюдалось движение: из-за приоткрытой двери на пол ложилась узкая полоска ярко-оранжевого света, кто-то шуршал коробками и, судя по звуку, переставлял ящики. Предположения Евы вскоре подтвердились, так как дверь, громко скрипнув на весь зал, отворилась, и из неё выехали пустые деревянные коробки. По всей видимости, это была мясницкая, потому что ящики были все в крови.
Ранель направился прямиком к этому магазинчику, а Ева, за неимением выбора, последовала за ним. Шуршание пустым деревом по кафельному полу зала прекратилось, зато теперь эхо разносило по всему зданию вокзала мерный стук топора: мясник что-то разделывал. «Зе-лен-на-я», — прочитала вслух по слогам кроваво-красную надпись Ева и, осознавая пару минут прочитанное, обернулась к Ранелю.
— «Зеленная»? — переспросила она. — А это точно…
— «Вывеска… кровью налитые буквы гласят — зеленная, — знаю, тут вместо капусты и вместо брюквы мёртвые головы продают», — предупредил её вопрос Ранель, даже не обернувшись в сторону Евы.
К физическому холоду снова добавился душевный. Снова чья-то невидимая рука незаметно протянулась к её горлу и сдавила, перекрывая доступ кислорода в лёгкие, заставила похолодеть от страха и без того ледяные руки, мелко задрожать их, сделаться слабыми.
— Не читайте дальше… Умоляю, не читайте! — вскрикнула Ева, и мёртвый вокзал отзеркалил её отчаянный голос.
— «В красной рубашке с лицом, как вымя, голову срезал палач и мне, она лежала вместе с другими здесь, в ящике скользком, на самом дне», — не обращая внимания на девушку, продолжил Ранель. За приоткрытой дверью послышались шаги; чья-то тёмная фигура на мгновение остановилась в проёме, демонстрируя большой разделочный нож в правой руке, а затем в зал вышел человек в красной рубашке и направился прямиком к Ранелю.
Ева испуганно попятилась. Ей очень хотелось убежать, где-нибудь спрятаться, но ноги будто приклеились к полу и совершенно не хотели слушаться. Она смотрела, как Ранель с удивительным спокойствием во взгляде наблюдает за резкими движениями палача; тот схватил его за шкирку, как котёнка, и приставил к горлу нож. Ева крепко зажмурилась, а в следующий момент послышался свистящий звук рассекающего воздух лезвия.
Было тихо. Ева медленно открыла глаза в ожидании худшего, однако всё было как прежде: Ранель твёрдо стоял на ногах всё на том же месте, только на его шее теперь красовалась длинная красная полоса. Он неспешно, будто неверяще, провёл ладонью по шее — вся рука оказалась в крови. Палач, довольный своей работой, развернулся на сто восемьдесят градусов и ушёл обратно в свою каморку, громко хлопнув дверью.
Ещё некоторое время Ранель стоял, не шевелясь, словно в душе боролся с самим собой. Ева хотела наложить ему на шею повязку, но Ранель, подняв окровавленную ладонь в предупреждающем жесте, остановил её и одними губами прошептал нечто вроде «секунду». Большие вокзальные часы пробили полдень, и один звучный удар колокола благодаря эху превратился в двенадцать, будто неподалёку вдруг оказался монастырь.
— Пойдёмте, Ева… — сказал наконец хриплым голосом Ранель, прочистив горло. — Есть тут одно место… Там нам будут рады… Это точно… Это я обещаю…
И он, постоянно вытирая тыльной стороной ладони кровоточащую шею, пошёл к выходу из вокзала, за которым уже успели за это время отстроить небольшой пыльный городок.
Город был странный: низкие серенькие деревянные домики рядом с величественными каменными многоэтажными строениями казались ещё более убогими, чем они были на самом деле. Прибитая редкими, но крупными каплями дождя дорога почернела, посерьёзнела, но всё-таки повела Ранеля и Еву куда-то вглубь городка, а главное — прочь от вокзала. Одноликие дома, что высотные, что одноэтажные, казалось, сливались с небом, да и весь город был словно продолжением неба: такой же серый и низкий, как свинцовые тучи где-то на границе октября и ноября. Ранель шёл молча; иногда он заглядывал в узкие просветы между домами, но оставался чем-то недоволен и брёл дальше; на Еву он ни разу не обернулся, так что, если бы девушка захотела сейчас сбежать, она бы спокойно это сделала.
— «А в переулке забор дощатый, дом в три окна и серый газон…» — пробормотал вдруг Ранель, остановившись перед одним из таких домиков. — Дождалась ли ты меня, Машенька?..
Они вошли в старую приоткрытую калитку и остановились перед дверьми в дом. Еве ничего не оставалось, кроме как наблюдать за действиями Ранеля: тот поднялся на полуразъехавшееся крыльцо, уже занёс руку, чтобы постучаться, но в последний момент передумал, спустился обратно, подошёл к мутному окну и заглянул внутрь: там было пусто.
— Никого нет. Пошли, — бросил он Еве и без стука зашёл в дом.
Внутри было довольно уютно, но как-то заброшено: обитатели, в наличии которых не приходилось сомневаться, по всей видимости, находились в отъезде и могли вернуться с минуты на минуту. Ева обратила внимание на то, что Ранель двигался очень уверенно: усадив девушку рядом с печкой, чтобы та наконец согрелась, он принялся что-то готовить, причём он явно знал, где что лежит.
— Старый дом Машеньки, — сказал Ранель, заметив сбитый с толку взгляд Евы. — И мой дом тоже. Жили тут когда-то.
— Выглядит как нечто очень знакомое…
— Конечно, знакомое. Вон, посмотри — Нева.
Ева выглянула в окно и в самом деле увидела в просвете между такими же домиками поблёскивающую поверхность воды.
— Питер… Это Петербург!
Ранель кивнул и сел рядом с Евой, подав ей кружку горячего чая.
— Если честно, я немного запуталась, — робко начала Ева, искоса глянув на Ранеля, — в Вашей биографии.
— Я и сам уже давно запутался, — рассеянно ответил он, даже не повернув голову в её сторону. — Удивительная вещь — память: оставляет на душе след, а воспоминания, которое породило этот след, может быть, уже и нет. Книгу читала? — спросил он, уставившись пустым взглядом на алые языки пламени. Кровь на его шее свернулась и потемнела.
— Читала, правда, только первые четыре главы, — ответила Ева, потягивая чай. — Пятую не успела.
— Эх… Самое интересное — «Безвременство» — не прочитала, — Ранель замолк, внимательно посмотрел на дно своей кружки и тихо пробормотал: — «Машенька, ты здесь жила и пела, мне, жениху, ковёр ткала, где же теперь твой голос и тело, может ли быть, что ты умерла?» — Ранель немного позвенел ложкой и сделал глоток. — Так получилось: оказались в Питере — Петрограде, как он тогда назывался. Я уговорил её остаться, хотя бы на некоторое время: ну не могу я без света, без земли, без воздуха — не могу, хотя бы один глоточек, но нужен. Незадолго до свадьбы это было… Поселились в этом доме. У меня дела, у неё дела… Как-то меня послали в прямом смысле слова на другой конец света. Дело много времени заняло, но это ничего. Возвращаюсь, а дома погром: Машеньки нет, зато в качестве записки на столе угроза о расстреле и сумма выкупа. «Понял теперь я: наша свобода только оттуда бьющий свет…» Пока я здесь, в пустых стенах сидел, весь извёлся, всё думал: «Где теперь моя Машенька? Успела ли убежать, или ей во сне, волки, глотку перерезали?» Я-то мог вырваться, да только страсть эта моя вечная к адреналину не отпускает… Хотел почувствовать, каково это — стоять под прицелом. Потом эти пришли, я их попросил перед смертью дать возможность помолиться — не за себя, конечно — напоследок… Иронично, не правда ли? Разрешили. «Верной твердынею православья врезан Исакий в вышине, там отслужу молебен о здравьи Машеньки и панихиду по мне». Всё так и было. Помолился за Машеньку и сразу на «эшафот», а потом там же, где я служил молебен, меня и отпевали. К чему я это всё? Я, когда в камере сидел, задумался, как так вышло: одну только душу я полюбил за всю свою жизнь и ни разу не отступился от неё, ни на мгновение не промелькнула у меня в голове мысль, что может быть как-то по-другому. Отчего так?.. Другие, говорят, многих любят, а я… Полжизни моё сердце не ускорялось от беспокойства за другого человека, полжизни мне были чужды дружба и любовь, и тут — она, моя Машенька… И я вдруг понял, что начинаю задыхаться в её отсутствие. С чего бы это?.. Наверное, таким бессердечным положено любить одного и всю жизнь.
Ранель откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.
— Простите… А что стало с Марией?
— С Машенькой? А что с ней станет? Она-то сильная, она себя в обиду не даст… Всё хорошо с ней было, не переживайте.
Ранель замолчал; его дыхание, до этого рваное и неритмичное, выровнялось, суровое лицо разгладилось и просветлело, как небо после грозы — он задремал.
Ева осторожно, чтобы не разбудить Ранеля, встала с дивана, подошла к двери и, тихо скрипнув половицами, выскользнула на улицу. Ни души на улице: пустой город, мёртвый. Ева обернулась по сторонам, внимательно посмотрела на Исакиевский собор: угрюмый и мрачный, он тяжело возвышался среди серых косых домиков и слишком выбивался из общей картины, — а затем уверенным шагом пошла в противоположную от него сторону, туда, где так печально и молчаливо жил вокзал.
С их момента посещения ничего не изменилось, только с реки пришёл старик, который, если верить стихотворению, «умер в Бейруте год назад» и заработала касса. Ева неуверенно подошла к ней и заглянула в маленькое окошко. Внутри сидел Бесовцев.
— Простите… Сколько стоит билет до столицы?
— У нас не продаются билеты до столицы.
— Хорошо, а до Ялты?
— У нас нет билетов до Ялты.
— А куда можно доехать с Вашей станции?
— Девушка, на нашу станцию можно только приехать, а уезжать надо уже своим ходом. Впрочем, есть один билет до Индии. Хотите?
— И когда будет ближайший поезд?..
— Да хоть сейчас подадим, Вы главное скажите, едете или нет.
— Хорошо, допустим, еду. Сколько с меня?
— Одна голова.
— Что, простите?..
Сначала Ева подумала, что ей послышалось, но, вспомнив про зеленную и увидев приближающегося к ней палача, рванула прочь. Она выбежала на платформу и огляделась: прыгать было высоко, но если не прыгнуть сейчас, не прыгнуть уже никогда. Ева видела, как рука палача уже потянулась к её шее, разбежалась и спрыгнула на рельсы. Она приготовилась у удару, но его не последовало: она всё падала, и падала, и падала… Фигура палача становилась всё меньше и меньше, платформы всё выше и выше, а она всё падала и падала, пока всё вокруг не превратилось в тьму и…
Ева проснулась.
За окном уже вечерело; за то время, что она спала, еловый лес сменился на широколиственный, солнце превратилось из бело-жёлтого в розово-оранжевое и у неё появилась соседка на верхней полке. Ева посмотрела на книгу у себя в руках: сборник произведений Николая Степановича Гумилёва был открыт на стихотворении «Заблудившийся трамвай». «И всё ж навеки сердце угрюмо, и трудно дышать, и больно жить… Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить!» — гласило последнее четверостишие.
— Ах, Боже… — вздохнула Ева и устало протёрла лицо руками. — Скорее бы в Ялту.
Глава 23. «А» и «Б»
В больницу Николая Чудотворца Еву привезли почти в бессознательном состоянии: на третий день поездки у неё начался жар, ясные голубые глаза скользили по незнакомым лицам врачей и полицейских невидящим взглядом, а сухие потрескавшиеся губы судорожно шептали непонятный для окружающих набор слов. «Машенька… Писатель… Шут… Исакий… Дунечка… Савва… В Ялту, скорее в Ялту!» — вскрикивала иногда она, метаясь в постели. Ялтинский вокзал принял её с заботой, какую только может оказать вокзал: на некоторое время до прибытия скорой помощи Еву поместили в одну из гостевых комнат на верхнем этаже, где ей оказали первую медицинскую помощь, и на короткий период она пришла в сознание.
Ева жалобно осмотрела чужие лица вокруг: кондукторы, полицейские, медсёстры и некоторые любопытные пассажиры толпились вокруг неё в маленькой тесной комнате. Какая-то красивая женщина заботливо протирала ей лоб холодным мокрым полотенцем.
— Я твоя попутчица, ехала с тобой на верхней полке. Помнишь меня? — спросила она низким, сипловатым голосом. Ева попробовала привстать, но женщина удержала её.
— Помню. Не помню, когда Вы появились, но помню, что Вы со мной ехали.
— Ты спала в это время. Меня Надя зовут.
— Очень приятно. Ева.
Девушка слегка прикрыла глаза и в полусонном состоянии принялась разглядывать свою новую знакомую из-под опущенных ресниц: это была молодая женщина где-то лет тридцати, средней комплекции, с острым треугольным лицом и несколько строгим взглядом волчицы. Левый висок у неё был выбрит, и часть тёмно-каштановых волос была зачёсана на правую сторону, демонстрируя большую золотую серёжку-кольцо в ухе. Женщина действовала очень уверенно и ни разу не воспользовалась помощью стоящих рядом медиков, которые рядом с ней сразу как-то померкли и будто отошли на второй план.
— Надежда, а почему Вы…
— Надя. Просто Надя, — сразу перебила её женщина, для чего-то закатывая Еве рукав.
— Зачем Вы всё это делаете? Тут же есть врачи.
— Я тоже врач, — последовал короткий ответ, не предполагающий продолжения разговора, и Ева робко замолчала под её строгим волчьим взглядом.
Впрочем, вскоре Надя сама возобновила беседу.
— Есть знакомые в Ялте? — спросила она, надевая Еве на плечо рукав тонометра. Некоторое время девушка осмысливала услышанное, тщательно прокручивая в голове каждое слово, потому что думала она сейчас не очень хорошо, а затем ответила:
— У меня направление в больницу Николая Чудотворца. Там были знакомые: три пациента и пара врачей…
— Почему «были»?
— Лечилась четыре года назад. Не знаю, как там сейчас.
Надя понимающе хмыкнула.
— А что за врачи? Помнишь имена?
— Одну помню очень хорошо, потому что мы быстро сошлись — моя ровесница, — а второго так, скорее как образ, а не как конкретного человека. Даже не уверена, был ли он на самом деле или нет.
— Имя ровесницы помнишь?
— Дунечка… Рыжая такая. Всё время с пучком ходила, и глаза у неё были будто заплаканные.
— Евдокия… Знаю такую, знаю. Она и сейчас там работает, так что вы ещё обязательно встретитесь.
Рукав тонометра с силой сжал плечо, заставив Еву невольно поджать губы.
— Да что же вы все друг друга знаете… — прошептала, как ей показалось, Ева. — Куда не пойду, сплошные знакомые… Никуда от вас не спрятаться…
Надя снова хмыкнула, на этот раз несколько презрительно.
— Что ж поделать — мир тесен! Дуня моя коллега, а в округе Ялты больниц не сказать чтобы много. Ну, а теперь спи, потому что путь тебе предстоит не близкий.
— Волчица… — только и успела прошептать, расплывшись в улыбке, Ева.
Надя сделала Еве укол, и после этого она уже не просыпалась до самой больницы Николая Чудотворца.
***
Еве опять снился сад. Высокие тёмно-синие кипарисы уходили высоко вверх и, казалось, терялись своими верхушками среди белых и пушистых, как вата, облаков. Неширокие аллеи без начала и конца, посыпанные мелким гравием, переплетались между собой, словно клубок ниток, запутывались, образовывали лабиринт и уже никогда не выпускали того, кто один раз зашёл на их опасно красивую территорию. Ева была рада, что снова оказалась здесь, потому что раньше сад снился ей довольно часто, но в последнее время куда-то «пропал», так что она даже соскучилась по нему: это место всегда казалось ей родным и знакомым, она совершенно точно была здесь когда-то… Только она об этом не помнила.
Ева сидела под большим раскидистым платаном. Шёлковая густая трава приятно ласкала ноги, тёплый ветер шуршал ещё не пожелтевшими широкими листьями, и его песня незаметно сливалась с шёпотом просыпающегося на рассвете моря. Море… Где же оно? Где-то там, за кипарисами, кедрами, платанами, за розовыми кустами, за лабиринтом аллей и пустынной набережной. Оно зовёт её, ждёт, когда она вскочит на ноги, осторожно раздвинет розовые кусты и босиком побежит по посыпанным гравием дорожкам навстречу её обсидиановым волнам, отливающим в лучах восходящего солнца полупрозрачным изумрудом. А там… А там никого, только солнце, горы, море и маленький белый кораблик на границе между небом и водой.
Ева осторожно встала, будто боялась кого-то разбудить. Горное эхо донесло до неё чьи-то голоса: у подножия спящих великанов кто-то пел или разговаривал, но в таком случае разговаривал очень мелодично, потому что беседа показалась Еве музыкой. Один голос был мужской, другой — женский; их смазанный разговор напомнил Еве щебетание птиц, и она поспешила в сторону гор.
Ева плутала долго, ориентируясь по звуку, пока не вышла к небольшой поляне, на которой, словно зонтики, в шахматном порядке росли яблони и вишни, и притаилась за пышным кустом роз. На поляне были Бесовцев и Аглая: они танцевали, кружась между стволами деревьев, как между колоннами, периодически останавливались, чтобы передохнуть, но затем снова принимались танцевать, вкладывая в движения все свои силы и энергию. Ева увидела за их спинами крылья, причём у Аглаи они были иссиня-чёрные, в цвет волос, а у Бесовцева — тёмно-серые, будто грязные; иногда они высоко подпрыгивали и замирали в воздухе, и вправду напоминая птиц.
— Потерпи, — задыхаясь, прошептал Бесовцев, когда они в очередной раз остановились отдышаться. — Ещё немного порепетируем и пойдём домой.
— Я устала, — так же прошептала Аглая и прислонилась спиной к дереву. В месте, где она коснулась головой коры дерева, побежали зелёные побеги, а ещё через пару мгновений распустились нежно-розовые бутончики.
— Зацепки поставишь, — сухо заметил Бесовцев, на что девушка недовольно цокнула, но всё же отошла от яблони.
— Зачем так много репетировать? Мы хорошо танцуем.
— Мы первая пара на балу и обязаны танцевать соответствующе. Наш танец должен воодушевить гостей, понимаешь? Нам надо станцевать так, чтобы у всех присутствующих в зале вскружило голову от наших движений и весь оставшийся вечер у них было праздничное настроение. А для того, чтобы сделать это, нужно приложить немало усилий.
— Зачем это делать? — капризно спросила Аглая, обходя протянутую руку Бесовцева. — Почему у всех обязательно должно быть хорошее настроение? Ну грустно кому-то и грустно, зачем его веселить? Пусть грустит.
Бесовцев опасно прищурился. Он по-настоящему разозлился.
— «Пусть грустит»? — ядовито протянул он, оборачиваясь на Аглаю. Девушка растерянно остановилась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — «Пусть грустит»?! Слышал бы тебя сейчас отец. Благодаря ему мы сейчас имеем этот сад, стоим здесь и танцуем, а не прикованы к этим скалам, — Бесовцев качнул головой в сторону гор. — Он еле добился возможности нашего независимого существования, проявил такие таланты дипломатии, какие ещё не видел свет, возвёл из пепла отдельный мир, а ты!.. «Пусть грустит»! Когда тысячелетия назад мы стояли на этом же месте плечом к плечу и боялись представить, что будет дальше, уныние и скорбь были для нас самыми страшными бедствиями, потому что они заставляли нас опускать руки, забывать то, ради чего мы боролись, гнить заживо и душой, и телом! Гордыня заставляла нас отворачиваться от руки помощи, которую нам протягивал архистратиг, чревоугодием мы пытались заглушить душевный голод, а ты говоришь: «Пусть грустит»! Гнев заставлял нас рушить то, что мы только построили, завидовать тем, кто остался на Небесах, с горящими от алчности глазами отбирать у ослабших собратьев последние крупицы золота, будто на них можно было купить утерянный покой, забыть, что такое настоящая любовь… Твой отец — величайшей силы душа, и знаешь почему? Потому что он смог обуздать все эти грехи, превратить пожирающие нас изнутри беды в человеческие пороки, установить ту самую пресловутую гармонию добра и зла… Сложно жить в мире, где только Рай — спокойное и тихое место, а всё остальное — хаос из всевозможных грехов. И твой отец смог взять под контроль этот хаос, заставил всех нас, скошенных гневом, алчностью, завистью, унынием, взять себя в руки и начать строить. И мы строили. Долго и упорно. Видишь этот сад? Когда-то на этом месте раскалённой лавой плескалась ненависть, камень плавился от ярости. Рука сама так и тянулась к ножу, чтобы вонзить его в спину друга или брата, но твой отец перехватил подлую руку, и кинжал упал прямо в кипящее жерло вулкана. Мы все благодарны ему, потому что если бы не он, мы бы съели друг друга. Постепенно магма вражды застыла, и теперь на месте зависти и гордыни возвышаются необычайной красоты горы. Это не означает, что грехи куда-то исчезли, вовсе нет; мы всё ещё в чём-то завидуем Небесам, но мы так же всё ещё горды — мы все тут гордые, без этого никак. Идти на уступки значит быть не гордым, а это не наш удел. Мы разные. Мы другие. Самое главное, чего мы добились — мы укротили грехи, а не грехи укротили нас. Понимаешь? И тот, благодаря кому мы это сделали, — твой отец. Творец не смог приручить его, а значит уже никто не сможет этого сделать, — Бесовцев на мгновение замолк, вглядываясь в глаза Аглаи, словно пытаясь понять, уловила ли она его мысль: Аглая выглядела напуганной. — Но иногда, — глухо продолжил он, — мы устаём. Физически, морально — не важно. У нас немного праздников, но на один из них — на Вальпургиеву ночь — мы исполняем танец, который должен наполнить нас силами на следующий год, тот самый волшебный вальс, который мы репетируем. Нельзя, чтобы кто-нибудь из нас опустил руки, не сейчас, потому что может рухнуть империя. Мы не умрём, нет: твой отец обязательно начнёт строить заново, но если так будет всегда, мы никогда не достигнем счастья. А ты говоришь: «Пусть грустит»…
Бесовцев немного остыл и с сочувствием посмотрел на Аглаю: шёлковые чёрные крылышки мелко дрожали, то ли на ветру, то ли от страха — неясно. Она ничего этого не застала, и все рассказы взрослых о былых временах были для неё не более, чем рассказами, хотя и производили на Аглаю сильное впечатление. Бесовцев глубоко вздохнул, подошёл к девушке и крепко её обнял, прижав к груди.
— Поверь мне, будет время, когда нам не нужно будет танцевать волшебный вальс. Оно обязательно настанет, просто не сейчас. Сейчас нужно собраться с силами… Один танец, и тогда их будет гораздо больше.
Бесовцев заглянул в лицо Аглаи и, увидев всё те же широко распахнутые изумрудные глаза, улыбнулся своим мыслям. Знал он этот взгляд: нет, Аглая вовсе не прикидывалась, но именно так пугается маленький лисёнок, а затем страх проходит, и лисья натура берёт своё.
Аглая глубоко вздохнула и опустила глаза вниз. Бесовцев снова протянул руку в приглашающем жесте; Аглая грустно посмотрела на раскрытую ладонь, вложила в неё свою, и уже через пару секунд пара опять закружилась в стремительном вальсе.
— Это воспоминание, — прозвучал прямо над Евой чей-то женский голос: у неё за спиной стояла Аглая. — Одно из моих любимых, кстати. Почему-то мне кажется, что важно помнить, как всё начиналось, — девушка опустилась рядом с Евой на траву, окинула насмешливым и немного надменным взглядом её растерянное лицо и отвернулась, переключив внимание на танцующую себя. — Не волнуйся, никто не будет ругать тебя за то, что ты подслушивала и подсматривала, а, наоборот, даже похвалят. Как говорит Мария, «упрекать чёрта в грехах то же самое, что хвалить». Ты быстро учишься.
Ева смутилась, но не нашлась, что ответить.
— А ведь я ещё даже не была в него влюблена тогда, — продолжила Аглая, мечтательно глядя на Бесовцева. — Так, просто друг отца. А потом, как раз после этой репетиции, кое-что поменялось… Уже не помню, как точно это было, помню только, что в какой-то момент я осознала, кем именно он приходится отцу. Он не просто друг отца. Он лучший друг. Тот, кто был с ним, как говорится, от начала до конца. Тот, кто видел отца и в счастье, и в отчаянии. Тот, кто помогал вставать ему с колен, когда его свергли с Небес. Ты представляешь себе, что такое — помочь Сатане подняться с колен? Сатане, которого столкнули с облаков за гордыню? Я раньше не придавала этому значения… Он тот, с кем отец начал строить новый мир в прямом смысле слова с нуля, разделил триумф, когда мы получили нашу гордую свободу. «Мы все тут гордые, без этого никак». Это правда… В конце концов, Бесовцев видел, как я росла — нет, он не нянчил меня, лишь незаметно наблюдал со стороны за тем, как я взрослею, и иногда, когда я становилась уж очень приставучей — а я всегда любила, чтобы мне уделяли много внимания, — играл со мной. Отец научил меня большинству из того, что знает сам — не всему, потому что не в правилах демонов раскрывать свои карты. Я стала почти взрослой… Однажды мне в голову взбрело побороться с Бесовцевым: мои крылья ещё не привыкли к длительным полётам, были довольно слабыми, но тогда меня это нисколько не смущало и я была вполне уверена, что смогу одолеть его, потому что я, как любая порядочная лиса, собиралась выигрывать вовсе не силой, а хитростью. Сейчас, когда мы вспоминаем этот эпизод, то дружно смеёмся, но в тот момент мне было совсем не смешно. Это было… Тебе интересно? — вдруг перебила сама себя Аглая, с удивлением посмотрев на внимательно слушающую Еву.
— Конечно, — встрепенулась она от неожиданности. — Не в каждом сне тебе рассказывают историю Ада и своей любви.
Аглая искренне засмеялась, поправила волосы и продолжила говорить.
— Так вот, это было ближе к зиме. Я хотела подшутить над Бесовцевым, украв у него что-нибудь ценное, потом заманить в горы и там запутать, только я не учла, что он в превосходстве мог управлять природой; точнее, я просто этого не знала.
— Погоди-ка, — опять встрепенулась Ева и подалась вперёд. — Метель около двух месяцев назад — его работа?
— О, ты оценила? — радостно воскликнула Аглая и широко улыбнулась. — Шикарная метель! И это всё — один демон, представляешь?! Невероятно… Но вернёмся к моей проделке. Я благополучно украла у него… Я даже не обратила внимания, что именно, но что-то очень важное, пропажу чего он обнаружил буквально через три минуты. Я, как и планировала, заманила в его горы и уже хотела, как самая настоящая лиса, заметать хвостом следы, чтобы оставить Бесовцева в лабиринте гор, но его крылья, конечно, оказались сильнее, чем мои, а потому я никак не могла оторваться от него. По всей видимости, я не рассчитала шутки, или Бесовцев не понял юмора, но он очень разозлился, и в горах начался настоящий ураган. А я… К тому времени мои крылья очень ослабели, и я не могла противостоять чудовищной силе ветра, которую поднял Бесовцев. Я не удержалась и упала. Мне было так страшно… Я почему-то всегда думала, что птица не может упасть во время полёта, а рыба — утонуть. Оказывается — может… Самое страшное было лететь с огромной высоты на землю, пытаться расправить крылья, удержаться в воздухе и понимать, что у тебя не получается: только я раскрывала крылья, как ветер с силой выворачивал их обратно, буквально ломал — было больно… А Бесовцев был рядом, я видела его мелькающий силуэт то над собой, то под собой, но он никак не помогал — наоборот, он только ещё сильнее портил погоду, хлестал меня холодным ветром и колким мелким снегом. Наверное, он решил проучить меня за мою неудачную шутку и попытку его одурачить, потому что, когда я, наконец, была в десятках метров от пушистого и мягкого снежного ковра, на который я могла бы упасть, как на подушку, Бесовцев одним широким движением рук оголил землю, и я со всей силы врезалась в обнажённый камень.
Было не столько больно, сколько обидно: мне показалось, что меня предали. Ведь я, по сути, была ребёнком и была уверена в том, что мне можно было бы и простить подобную шалость. А вот Бесовцев в тот раз не простил — потом я узнала, почему. Я лежала, постепенно заносимая снегом, на голом горном плато с адской болью по всему телу и жгучей обидой в душе. Я слышала, как рядом со мной мягко приземлился Бесовцев, осторожно вынул из моего кармана то, что я у него украла, и тихо так, зло процедил сквозь зубы: «На небо собралась, пташка? Нет уж, ты погоди… Легко улететь туда, где уже хорошо, и трудно построить так же с нуля. Знаешь эту фразу: хорошо там, где нас нет?.. Подумай на досуге». Он с отвращением посмотрел на вещь в своей ладони и крепко, будто с досадой или обидой сжал. «Давно надо было выбросить этот ключ, — добавил он спустя какое-то время, не глядя на меня. Холод, презрение и разочарование в его глазах пугали не меньше, чем стихийное бедствие за его спиной — лучше бы он кричал, — чтобы соблазна не было. Признаться, не такой благодарности я ждал от дочки Сатаны, не такой… Да что уж теперь плакать, если не уследили». Он сказал это так горько, что мне стало противно от самой себя, хотя я ещё совсем не понимала, что я сделала и почему так разозлился Бесовцев. Затем он подошёл ко мне, осторожно поднял на руки и, с силой взмахнув крыльями, взлетел вверх, навстречу снежному вихрю. Он отнёс меня домой; за весь путь он ни разу не посмотрел на меня и не проронил ни слова. Когда я уже лежала в кровати и он собирался уходить, я тихо окликнула его и прошептала одними губами: «Прости, если что-то сделала не так. Я хотела пошутить… Прости». На мгновение он остановился в дверях, удивлённо и в то же время снисходительно хмыкнул и что-то пробормотал себе под нос. «Спи, лисёнок», — бросил напоследок он, а затем вышел и не навещал ближайшие три дня. Он пришёл ко мне вечером четвёртого; я задремала и не слышала, когда он вошёл, очнулась лишь тогда, когда почувствовала, как кто-то ласково погладил меня по голове. Он присел на краешек кровати, и в его руке что-то ярко блеснуло в свете камина. «Один из ключей от Рая, — серьёзно произнёс он, вглядываясь мне в глаза, — который Бог оставил нам на случай, если мы захотим вернуться, и то, что ты украла у меня несколько дней назад, — он победно усмехнулся, очевидно, увидев мои большие удивлённые глаза, а затем продолжил: — Знаешь, как я испугался, когда подумал, что ты захотела сбежать на Небеса? Очень. И страшно разозлился. В первую очередь, на тебя, конечно, а потом и на нас с Люци… За то, что за тобой не досмотрели. Прости», — он наклонился ко мне и осторожно поцеловал в лоб. «Отдыхай, лисёнок. Уж ты-то имеешь на это полное право…» — он уже поднялся, чтобы уходить, но я остановила его. «Почему?» — коротко спросила я. Бесовцев грустно улыбнулся и нежно погладил тыльную сторону моей ладони своей, грубой и шершавой. «Не ты поднимала бунт там, за облаками — не тебе и платить за его последствия. Спи, лисёнок». И он ушёл…
— Редкий случай, когда кто-то помнит, как всё начиналось… — подала голос Ева, облокачиваясь спиной на ствол дерева позади себя.
— Для нас это важно, поэтому и помним, — пожала плечами Аглая и расправила крылья. Ева тоже поднялась. — Ты тоже заходи в гости — будем рады, а не зайдешь — сами приведём, даже если не захочешь. Мы ведь упёртые, ты знаешь…
— Куда приходить-то? Есть адрес?
Аглая звонко рассмеялась, на что Ева тоже растерянно улыбнулась.
— Неважно, куда, ты, главное, захоти сердцем встретиться с кем-нибудь, а дальше оно само всё произойдёт. Ты только не бойся, ладно? А то ты такая пугливая в последнее время стала, что и пошутить нельзя.
— Не понимаю. Ты это к чему?
— Да взять даже меня. Если я сейчас превращусь в ворону, ты испугаешься?
Ева равнодушно посмотрела на Аглаю, пробежалась по ней оценивающим взглядом и пожала плечами.
— Да нет, я думаю. Это же сон, тут чего только не происходит.
— А если я скажу, отчего ты проснёшься, и это окажется правдой? — допытывалась Аглая, с хитрым прищуром оглядывая Еву с ног до головы.
— Вот это уже будет страшно, — с лица Евы медленно сползла улыбка, когда она подняла глаза вверх: на том месте, где секунду назад стояла Аглая, появился огромный валун, на котором сидела большая зеленоглазая ворона. Она довольно нахохлилась, почесала клювом между перьев и вдруг сказала:
— Тебя разбудит Амнезис.
Ворона громко каркнула, и вдруг в небо поднялась целая стая ворон: они кричали, хлопали крыльями, щёлкали клювами, дрались и врезались друг в друга, их становилось всё больше и больше; наконец, их стало так много, что они заслонили своими чёрными телами небо, не оставив на нём ни одного голубого клочка, его словно заволокла огромная грозовая туча. Ева случайно посмотрела себе под ноги и вдруг увидела, что не только небо перестало существовать, но и горы, и сад, и земля под ногами — всё вокруг заполонили вороны, надтреснуто пререкаясь между собой прямо над ухом, а Ева оказалась в самом сердце этого чёрного вороньего торнадо. Постепенно они начали сжиматься: они уже били своими крыльями Еву по лицу, царапали противными длинными когтями её обнажённые руки, клевали от нечего делать ступни. Одна особо большая ворона с ярко-зелёными глазами вдруг вырвалась из смертельной карусели своих собратьев, вцепилась когтями в рёбра девушки и принялась остервенело клевать там, где под хрупким каркасом грудной клетки ещё билось слабое сердце. Ева попыталась отогнать ворон, но всё было тщетно, потому что и на руках, и на ногах удобно расположились птицы, а по их отливающим зеленоватым гладким перьям уже текла её горячая свежая кровь. Когда стальной клюв добрался до самого главного, Ева тихо простонала от боли: сердце судорожно сжалось, чувствуя, как неумолимо к нему подбирается любопытная кровожадная птица и тянется своей когтистой лапой практически в самую душу.
— Энни!
Ева проснулась в холодном поту.
Прямо перед ней стоял Амнезис.
Глава 24. На круги своя
Некоторое время Ева думала, что всё ещё спит. Перед ней стоял до боли в груди знакомый молодой мужчина лет тридцати и отстранённым взглядом неспешно скользил по её лицу. Его холодные ледяные глаза смотрели так печально и грустно, что сердце разрывалось каждый раз, когда сталкивалось с ними; едва заметная грубоватая щетина на бледном худом лице с острыми скулами резко контрастировала с покрасневшими от усталости и будто заплаканными глазами, которые выдавали всю усталость этого человека; некогда белая больничная пижама посерела, растянулась и обвисла на худом, почти сдавшемся теле, поднимая в душе любого случайного прохожего целую бурю эмоций, начиная обыкновенным сочувствием и заканчивая отрицанием возможности подобного существования. Ева видела его так отчётливо и ясно, что на мгновение поразилась собственной памяти, а затем другая, ужасающая мысль пронеслась в её голове, словно молния.
— Энни… — Амнезис пошевелился, опустив руки, до этого сложенные на груди крестом. — Ты плакала во сне. Тебя что-то напугало?
— Амнезис… — Ева крепко зажала себе рот рукой, стараясь заглушить рыдания, а мужчина осторожно присел на краешек кровати и ласково обнял, поглаживая девушку по волосам.
— Тише, Энни, тише… Ты и во сне плачешь, и наяву — разве так можно? Плачь уж где-нибудь в одном месте. Лучше во сне: там всё не по-настоящему.
— Амнезис… Ты мне не снишься?.. — Ева не всхлипывала, только чувствовала, как по щекам текут маленькие солёные капельки, отчего ещё крепче сжимала губы в попытке перестать плакать.
— Ну что ты, Энни! Если бы я тебе даже и приснился, то точно не в этой отвратительной белой пижаме, которая мне, если честно, уже осточертела, — уголки его губ едва приподнялись в подобии улыбки и тут же опустились, но Еве этого хватило, чтобы посмотреть на Амнезиса, как на восьмое чудо света.
— Что с тобой, Амнезис? — прошептала Ева, вглядываясь в его льдистые голубые глаза: нет, они всё ещё были унылы и печальны, только где-то на дне появились маленькие весёлые искорки, иногда вспыхивающие разноцветными огоньками, как снег на солнце.
— А что со мной?
— Ты улыбнулся! Сам! Со своей же шутки! — Ева так удивилась, что даже перестала плакать и утёрла слёзы.
— Да, я научился улыбаться… Мой врач прописал мне профилактику «одной улыбки в день»: хотя бы раз я должен заставить себя улыбнуться, и тогда, считай, день прошёл не зря.
— Ты всё-таки заставляешь себя это делать?
— Увы и ах, но, знаешь, даже эти искусственные улыбки — результат долгой и упорной работы над собой, так что я в какой-то мере даже доволен. Давно я не смеялся искренне, от души, уже и забыл, как это… Зато у Шута есть, чем заняться.
— Шут?! — не скрыла восторга Ева, со светящимися глазами улыбаясь от уха до уха. — Он здесь?
— Конечно, здесь, — снова приподнял уголки губ Амнезис, очевидно, всеми силами стараясь поддержать порыв Евы, хотя и было видно, что он делает это исключительно машинально, — она это оценила. — Все мы здесь, Энни: и я, и Шут, и Писатель. Не так уж много и поменялось за то время, что ты была на воле, разве только я начал строить себя и «Поэма» увеличилась примерно в два раза.
— А Шут?
— А Шут всё такой же оболтус.
— Неправда! — донеслось со стороны двери. В проёме, обнажив в улыбке тридцать два белых и блестящих, как жемчужины, зуба, стоял Шут и ласково смотрел на девушку рядом со своим пессимистичным другом. Ева не сдержалась и, спрыгнув с кровати, мгновенно оказалась рядом с Шутом, стискивая его в своих объятиях. — Чем я не угодил, что, не успели мы поздороваться, ты уже хочешь меня задушить?
— Я так рада тебя видеть! — Ева всё-таки отпустила молодого человека и вернулась на своё место рядом с Амнезисом, глаза которого снова побледнели от волны ностальгии и, кажется, наполнились слезами. — И тебя, Амнезис, тоже рада видеть.
— Да ладно вам — я же плакса…
— Не говори так! — шуточно возмутилась Ева и слегка пихнула его локтем в бок, заметив, что тот снова начал впадать в состояние глубокой тоски: Амнезис всё же немного оживился и надел на себя ту самую «улыбку Моны Лизы», за которой скрывается всё, что угодно, но только не радость. Слева от Евы на кровать опустился Шут.
— Так, на чём мы остановились? Ах, да, на том, что наш «Пьеро» назвал меня оболтусом, — Ева только сейчас заметила, что каждое слово Шут сопровождал многочисленными жестами, которые, как она догадалась чуть позже, были языком для глухонемых, но тогда она с лёгкой грустью подумала, что, как ни крути, все они тут больные люди. — Я, может быть, и оболтус, каким всегда и был, но я нашёл себе применение, — от этой фразы Еву невольно передёрнуло, — меня взяли в местный больничный небольшой театр на постоянной основе, так что теперь я, как и раньше, веселю детишек. Ну и Амнезиса, конечно.
Шут на мгновение замолк, и Ева увидела, как руки, до этого не останавливающиеся ни на миг, вдруг на секунду замерли, а затем тонкие длинные пальцы мелко задрожали в приступе нервного тика, отбивая на поверхности бедра частую аритмичную дробь.
— Но что мы всё о себе да о себе, честное слово? Расскажи лучше, что у тебя нового, ведь ты провела последние четыре года несомненно интереснее, чем мы, — сказал вдруг Амнезис и уже набрал воздух, чтобы задать следующий вопрос, но не успел.
— Господа, — прозвучал чей-то мягкий, бархатный, до невозможности ласковый, тёплый голос, и сердце Евы на мгновение замерло, узнавая его, — я понимаю ваше желание наверстать упущенное время и, поверьте, сама горю таким же, но Еву только вчера привезли к нам в бессознательном состоянии — она сейчас очень слаба. У вас ещё обязательно будет время наговориться, но пока, будьте так добры, выйдете из палаты.
Амнезис и Шут робко переглянулись, покосились на вошедшую в палату девушку и, бросив Еве на прощание взгляд, мол, «мы подождём тебя, потом договорим», медленно вышли в коридор. Девушки остались наедине.
— Здравствуй, Ева.
Медсестра подошла к кровати пациентки и присела на стул, на котором ещё не так давно в смутном волнении сидел Амнезис и ждал пробуждения Евы.
— Дуня…
Рыжеволосая девушка грустно усмехнулась и опустила глаза, со странной тоской рассматривая покрытый тонким слоем ковра пол палаты. Это была та же самая комната, что и в прошлый раз, тогда, четыре года назад, и она тоже совсем не изменилась… Как будто Ева никогда и не покидала её, и Дуня точно так же, как и тогда, сейчас будет проводить плановый осмотр, словно и не было этих четырёх лет абсолютной тишины.
— Я надеялась, что ты больше не вернёшься, — сказала наконец Дуня, всё ещё не поворачивая головы в сторону Евы, будто она боялась на неё посмотреть. — Всё думала о тебе: как ты там, на воле?.. Освободилась ли?..
— Я знала, что ещё приеду сюда, и далеко не в качестве гостя, — неспешно заговорила Ева, облокачиваясь спиной на обитую войлоком стену позади себя. — Меня не отпустило это место. Всё это время не отпускало, держало, как на привязи. Знаешь, как на поводке: вроде тянется легко и свободно, и ты бежишь, куда вздумается, но прекрасно понимаешь, что поводок не бесконечный.
Дуня вздохнула полной грудью и медленно выдохнула.
— Что я могу сказать тебе, Ева? Увы, шизофрения — это сравни приговору, от неё не избавиться и не убежать. Думаю, ты прекрасно знаешь, что твоё выздоровление, пусть и временное, — просто чудо и было спорным ещё тогда. Не буду врать, что верила в твоё излечение, но, признаю, всё это время надеялась, что больше никогда тебя не увижу — по крайней мере, в роли пациента.
— И тем не менее, я здесь.
— Мне правда жаль, Ева. Без семьи, без друзей, без любви — разве это жизнь?..
— Не о чем жалеть, — с досадой оборвала Ева, останавливая взгляд на далёком холме, покрытом тёмной зеленью. — Друзья у меня есть, любовь — как судьба распорядится, а больше мне ничего и не надо. Лучше уж полное одиночество и выработанная годами привычка к нему, чем поверхностное общение и вечная неутолимая жажда.
— Как знаешь, Ева, но будь осторожна: одиночество — страшный монстр, и бороться с ним на равных может далеко не каждый. Не пади от его руки.
— Оставь свои библейские наставления до лучших времён, Дуня, — вдруг улыбнулась Ева, поворачивая голову в сторону медсестры. — Я не ела со вчерашнего утра, и, поверь, мой завтрак туриста был не самым роскошным. У Вас есть что-нибудь, чем можно полноценно восполнить силы, или вы тут питаетесь одними нравоучениями?
Дуня тоже улыбнулась и встала, собираясь уходить.
— Узнаю свою Еву, — сказала она, поправляя рукой свой неизменный рыжий пучок. — Подожди немного, я скоро вернусь. Сегодня на завтрак выпечка — думаю, тебе понравится.
— Моя любимая — с дождевыми червями?
— Конечно!
Дуня весело подмигнула и вышла из палаты, осторожно закрыв за собой дверь, и Ева осталась одна. Девушка осмотрелась. Действительно, за эти четыре года толком ничего и не поменялось: маленькая комнатка, убивающая своей белизной всякий уют, была залита косым ярким солнечным светом, отчего она становилась ещё ослепительней, чем была на самом деле; всё в палате было весьма и весьма аскетично: из мебели находились только узенькая кровать слева от двери, привинченная за железные ножки к полу, рядом с ней небольшая прикроватная тумбочка, на которой стоял, так же намертво приклеенный к ней, маленький ночник, пустой письменный стол с припаянной к нему лампой и расшатанный стул в дальнем правом углу комнаты. Рядом с «рабочим» местом, за которое Ева, будучи здесь в прошлый раз, садилась очень и очень редко, была дверь, ведущая в ванную комнату, причём уборная была настолько крохотной, что, казалось, если бы Ева легла в ней на пол, то не смогла бы вытянуться во весь рост. Роль шкафа, который в прошлый раз, может быть, и был, в данный момент выполнял скромный и неоднократно поцарапанный чемодан.
Дверь открылась, и в палату вошла Дуня с подносом, полным ароматной выпечки, в руках. Она осторожно поставила его на стол, затем подошла к Еве и потрогала её лоб тыльной стороной ладони.
— Горячая, температурка ещё есть, — по-врачебному ласково прощебетала она, оставляя на прикроватной тумбочке какие-то лекарства. — Первый день особо не выходи никуда, ладно? Дай себе немного отдохнуть с дороги, Писатель и Амнезис от тебя никуда не убегут — за Шута не ручаюсь.
— Так и быть, проваляюсь один день в кровати, совершенно ничего не делая, раз ты так настаиваешь, — улыбнулась Ева, плотнее закутываясь в одеяло, потому что у неё начался озноб.
— Я к тебе чуть попозже зайду, хорошо? — продолжила Дуня, выписывая за столом рецепт. — Не скрою, я бы очень хотела с тобой поговорить, но у меня пациенты. Навещу тебя ближе к обеду.
— Как скажешь, — пожала плечами Ева и снова облокотилась на обитую войлоком стену. — Не думаю, что мне особо дадут заскучать мои таракашки.
— Кстати о них. Ты помнишь, да? Что-то случилось — нажимаешь эту кнопку, — Дуня показала на небольшую белую кнопочку над ночником.
— Конечно.
Дуня вышла из палаты, и в комнате снова стало тихо. Несмотря на то что за окном припекало уже по-летнему тёплое южное солнце, Ева почему-то начала мёрзнуть, а потому ещё плотнее завернулась в объёмное больничное одеяло, несмело подошла к столу и выглянула на улицу. Единственное окно выходило на небольшой задний двор, обнесённый кирпичной стеной с колючей проволокой, на котором обычно разгружали грузовые машины, а дальше начиналась настоящая сказка: в меру крутые горы, словно большие шапки, покрытые тёмно-зелёными соснами, лежали, как разбросанные великаном валуны, и так и остались навсегда, покрываясь от времени густым мхом и лишайником; между ними едва заметной змейкой вилась дорога, то пропадая из виду, то снова появляясь, а по ней, будто муравьи, медленно ползли редкие машины. Где-то там, наверху, быстро бежали по небу гонимые вечно юным ветром, словно табун белоснежных лошадей, облака, задевали воздушными копытами вершины гор и оставляли на них часть своих грив и хвостов.
От увиденного у Евы захватило дух. Что-то вдруг щёлкнуло глубоко внутри, и она, задыхаясь от накативших эмоций, резко отпрыгнула от окна. Она думала, что это был сон. Она действительно всё это время была уверена, что больница Николая Чудотворца находится рядом с её родным городом, который она никогда не покидала надолго, и даже когда врач сказал ей об обратном, она не до конца поверила его словам. И тут — это… Эти синие горы, увитые серпантинами, котловина, в которой расположился город, сосновый бор, волшебный запах на рассвете после дождливой ночи — это всё правда, не сон! Боже, а значит, и… Ева опять подбежала к окну и прижалась щекой к стеклу, старательно вглядываясь туда, где… Боже, да! Там, так далеко и вместе с этим так близко, искрилось в утренних солнечных лучах Чёрное море.
Ева засмеялась. Вновь обретённые воспоминания теснились в груди, распирали изнутри грудную клетку, не помещались в ней, наполняли собой лёгкие, трахею, сердце, голову, смешивались с кровью и вместе с ней разносились по всему телу, заставляя и без того слабые руки холодеть и дрожать. Постепенно первая волна эмоций прошла, и вслед за ней наступило странное осознание. Как она могла забыть это? Как смогла убедить себя, что всё это — всё то, что она сейчас видит перед собой, — было сном? Неужели страх, постоянно испытываемый ею в стенах этой больницы, был настолько велик, что Ева так легко смогла отказаться от всего хорошего, что ей здесь подарили? Как ни как, прошло уже четыре года, воспоминания перестали быть свежими и уже не вызывали в её душе того отклика, который встречали ранее: всё, произошедшее тогда и частично сохранившееся в её памяти, казалось длинным плохим сном. Однако в этот момент перед глазами Евы появилась другая картинка: она вспомнила Бесовцева, стоящего в тёмном коридоре её квартиры, и его жуткое бледное лицо — лицо настоящего убийцы, которое она видела через узкую щель шкафа. Снова стало страшно. Ева помотала головой, отгоняя непрошенные мысли, медленно опустилась на стул и почему-то вдруг подумала, каким разным может быть один и тот же человек.
— Красиво, не правда ли?
Ева вздрогнула всем телом и обернулась на голос, сталкиваясь с пристальным взглядом Марии. Она стояла, облокотившись плечом на дверной косяк, и внимательно изучала лицо Евы, на котором в тот момент отразилась вся палитра человеческих чувств, начиная искренним счастьем и заканчивая неподдельным страхом и растерянностью при виде неожиданной гостьи. Ева не смогла разобрать настроения Марии, потому что её взгляд как-то не соответствовал прозвучавшему в тишине комнаты и оставшемуся без ответа вопросу: слишком уж пристально и надменно смотрели наполовину прикрытые вéками глаза с едва уловимыми нотками раздражения. В руках Мария держала небольшой цветочный горшок, в котором Ева вскоре признала когда-то подаренную ей Бесовцевым белую розу — откуда она была у Марии, Еве оставалось только гадать.
— Мой брат просил передать, — бросила она вместо приветствия и несколько презрительно окинула Еву взглядом с головы до ног, отчего девушка почувствовала себя ещё более неловко. Ева подошла к Марии и приняла у неё из рук цветочный горшок, скидывая идеально чистое и пока что белое больничное одеяло на пол, отчего Мария недовольно поморщилась, но ничего не сказала.
— Вы приехали в Ялту? — скорее сказала, чем спросила, Ева, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Мария подошла к окну и выглянула на улицу, словно пытаясь найти, чем же там так восхищалась Ева.
— Есть такое, — неохотно процедила она сквозь зубы. — Мы люди подневольные — куда он, туда и мы. Ничего не поделаешь! Меня, если честно, больше интересует другое, — Мария обернулась на Еву, которая всё ещё стояла посреди комнаты с горшком в руках. — Поставь уже куда-нибудь цветок, в самом деле, — ещё уронишь, — недовольно воскликнула она, на что Ева не посмела ослушаться.
— Ты вот лучше скажи, — продолжала Мария, медленно вышагивая взад-вперёд по комнате, — что ты сделала с ним, а? Как тебе это удалось?
— Что удалось?
— Приручить его, — коротко бросила она как нечто само собой разумеющееся. — Не совсем, конечно — ты так, только начала это делать… Но изменения на лицо, — Мария остановилась у окна и задумчиво посмотрела вдаль. — Никто ещё не заходил так далеко, Ева.
— Почему?
— Да ведь ты же сумасшедшая… — презрительно протянула Мария, нависая над Евой. Девушка неловко попятилась и чуть не упала, споткнувшись о выступ ковра. — Юродивая…
— Я не юродивая…
— Не оправдывайся! — повысила голос Мария, и тогда Ева действительно испугалась, потому что ещё никогда не видела женщину в таком настроении. — Ты в который раз ушла по-английски, но он —
— Разве это плохо?
— Да, потому что это слабость, — ядовито прошипела Мария, словно Ева не понимала каких-то элементарных вещей. — Самая большая и прекрасная на свете слабость, для правителя тем более…
— Я не понимаю Вас. О ком Вы говорите? — спросила Ева, подходя ближе к женщине.
— Можно подумать, ты не догадываешься… — зло прищурившись, протянула Мария, всматриваясь в небесно-голубые глаза Евы. — О Саваофе Теодоровиче, моя дорогая.
Ева гордо расправила плечи и, слегка приподняв голову, потому что женщина всё-таки была выше девушки, сказала:
— Вы можете не верить мне, Мария, это Ваше дело, но говорю Вам искренне, у меня не было и нет никаких намерений насчёт него. Если будет нужно, я уйду, — уже совсем тихо произнесла Ева, не выдержав пристальный взгляд Марии.
— Нет-нет, ты неправильно меня поняла, — поспешила оправдаться женщина, и её голос будто стал на несколько тонов теплее и нежнее, а спесь и надменность вдруг исчезли из тёмных, непонятного цвета глаз. — Приручи его, Ева. Прошу тебя как та, кто была с ним с самого начала. Он нуждается в этом, хотя, конечно, никогда в этом не признается — недаром ведь считается отцом гордыни. Будет непросто, это правда, но ты сможешь.
— Я постараюсь, — тепло ответила Ева, всё ещё не понимая настроения Марии. — Надеюсь, Вы не смеётесь надо мной, — немного обиженно добавила девушка, поднимая с пола одеяло, — всё-таки, я и правда сумасшедшая.
— Не принимай близко к сердцу, — уже совсем ласково сказала Мария и, подойдя к девушке, осторожно погладила ту по голове. — Такая уж у меня натура — не могу не вспылить, как лиса не может не схитрить. Но я не пошутила насчёт Саваофа Теодоровича, — серьёзно добавила она, чуть сжимая Еву в своих больших объятиях. — Нам всем это нужно. Правда-правда.
Женщина немного помолчала, погрузившись в свои мысли, а Ева с удивлением поняла, что не чувствует биения сердца в её груди.
— Мария умерла, — сказала вдруг она, не глядя на Еву. Девушка подняла голову и заглянула в лицо Марии, но та отвела глаза, словно чего-то стыдясь. — Та, что на латыни говорила.
Несколько мгновений Ева растерянно смотрела в пустоту, прокручивая в голове последние две фразы, а затем перевела взгляд на куст белой розы и принялась увлечённо его рассматривать, будто ища в нём спасение.
— Что случилось? — тихо спросила девушка у Марии. Та плотно сжала губы и ничего не сказала.
— Глупая история, — ответила, наконец, она. — Спускалась ночью по лестнице, оступилась и пересчитала головой все ступени — смерть на месте. Жаль. Хорошая была старушонка, милая, — на последнем слове голос Марии дрогнул, и Ева едва успела увидеть стоящие у неё в глазах слёзы, перед тем как женщина с досадой отвернулась от неё. — Прости меня, Ева. Я… Я должна это сделать, понимаешь, должна…
— Что Вы, всё в порядке, — засуетилась девушка, усадив Марию на стул. — Вам принести воды?
— Да, если можно.
Ева выбежала из палаты, с грехом пополам нашла в коридоре кулер и, набрав в нём полный стакан воды, поспешила обратно в палату… однако там уже никого не было. Ева растерянно остановилась в дверях. Комната была пуста: скомканное одеяло непонятной грудой лежало поверх незастеленной кровати, немного шатающийся и явно не раз чиненный стул слегка отодвинут, как если бы на нём недавно кто-то сидел, на столе стоял нетронутый поднос, и только куст белой розы, до недавнего времени украшавший кухонный подоконник в квартире Евы, теперь стоял на подоконнике в её палате. Для убедительности Ева заглянула в ванную, но там тоже никого не было, и тогда девушка, недолго думая, вылила одну половину стакана в розу, а вторую — себе на голову.
— Бред какой-то, — вздохнула Ева, устало облокотилась на дверь и медленно сползла вниз, осев на пол. Приходил к ней кто-нибудь или всё это ей привиделось, девушка не знала, ведь роза, единственное доказательство чьего-то визита, может быть, уже была в комнате, а Ева просто её не заметила, однако мысль о смерти Марии не давала ей покоя. Мгновенно поднявшись на ноги, Ева выудила из внутреннего кармана чемодана телефон.
Ответ пришёл практически сразу.
***
— Ну, рассказывай, — хлопнул в ладоши Шут, опускаясь в порядком помятое старое кресло в небольшой гостиной — той самой, где стоял высокий узкий шкаф с призраком внутри. За окном уже наступали сумерки, и Ева, почувствовав себя к вечеру немного лучше, отпросилась у Дуни на встречу со старыми друзьями: медсестра не только согласилась, но и сама присоединилась к компании. — Нам всем не терпится узнать, каково оно там — на воле, — все остальные синхронно кивнули, подтверждая слова Шута.
— Если честно, мне особо нечего рассказывать… — замялась Ева, снова кутаясь в одеяло от холода.
— Что это значит — тебе не о чем нам повествовать? — возмутился Писатель, на что Ева коротко улыбнулась: она забыла, какой своеобразной может иногда быть его речь. — Неужели ты, юная скиталица, загорелась желанием доказать нам, что практически половина десятилетия странствий по бескрайнему океану жизни не оставила никакого отпечатка на твоей ещё не закаменевшей душе?
Шут, передразнивая, повторил то, что сказал Писатель, и весело фыркнул, на что мужчина обиженно насупился и отвернулся к Амнезису.
— Я не знаю, что вы хотите от меня услышать, — развела руками Ева. — Мне будет проще, если вы зададите конкретный вопрос, а я на него отвечу.
— Тогда можно я начну? — подала голос Дуня. — Как дела с учёбой? Ты хотела стать искусствоведом, если я не ошибаюсь?
— Ну, Дуня… — протянул Шут. — Что ты сразу про учёбу? Лучше скажи, Ева, ты нашла красавца лучше меня, или я всё ещё лидирую?
В спор подключились Писатель и Амнезис, напоминая про такое понятие, как «тактичность», и предлагали свои вопросы, правда, не особо обошедшие предыдущие по уместности. Ева глубоко вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. «Кто о чём, — подумала она, ещё глубже зарываясь в одеяло, — а ответить одинаково нечего».
— Друзья, — сказала, наконец, она, привлекая к себе внимание. Все сразу замолчали. — Я понимаю, что Вам очень интересно узнать, как у меня сложилась жизнь, но вами движет простое, человеческое любопытство, и я бы даже с радостью удовлетворила его, но, к сожалению, мне совершенно нечего вам ответить.
— Неправда, — возразил Амнезис, подаваясь корпусом вперёд и упираясь локтями в колени. — Мы беспокоимся за тебя, Энни. Посмотри на нас: у кого из сидящих здесь полноценная жизнь? Ни у кого. И ты среди нас единственная, кто смог вырваться, пусть и не надолго, на долгожданную свободу, вдохнуть полной грудью. Мы не из любопытства спрашиваем, Энни: нам хочется, чтобы хотя бы кто-нибудь из нас, хотя бы чуть-чуть снова ощутил давно забытый нами вкус жизни и, пусть на словах, передал его нам.
Ева поджала губы и опустила взгляд. Все ждали её ответа.
— С учёбой всё так себе, — начала она, задумчиво пряча замёрзшие пальцы в рукава кофты. — С первого по третий курс я часто, подолгу и серьёзно болела, что не могло не сказаться на успеваемости, а к концу четвёртого у меня начались галлюцинации. Отвечая на твой вопрос, Шут: два месяца назад я встретила новых замечательных людей, которые стали мне очень близки, — наверное, они даже могли бы заменить мне семью. И среди них — он… И я влюбилась.
— Влюбилась? Ты? — насмешливо перебил её Шут, глубокомысленно изображая двумя пальцами идущего по подлокотнику кресла человечка. Все синхронно обернулись на него и смерили недовольным взглядом, однако он этого либо не заметил, либо сделал вид, что не заметил.
— Да, влюбилась, — подчеркнула Ева. — Примерно в то же время стали учащаться приступы бреда, и вот я здесь. Собственно, на этом всё.
Ева оглядела своих друзей и тут же расстроилась: не такого рассказала они ждали.
— Вы не это хотели услышать, поэтому я и не хотела говорить.
— Да нет, что ты… — начал было Писатель, но Ева его оборвала:
— Не надо, друзья, я же вижу, что вы разочарованы. Я и сама-то, когда четыре года назад меня выпустили отсюда, надеялась на лучшее… Но, повторюсь, я встретила замечательных людей, которых хочу увидеть снова, а для меня это уже большое достижение. Четыре года стоили того. Лучше расскажите о себе, — сменила тему Ева и обратилась к мужчине, сидящему рядом с Писателем: — Если честно, больше всех меня волнуешь ты, Амнезис, потому что я покидала «ослика Иа», а встретила человека. Что произошло?
— Неужели я так резко изменился? — Амнезис смущённо улыбнулся, польщённый косвенной похвалой.
— Не резко, но ты проделал над собой большую работу, и это заметно. Ты стал личностью, — добавила Дуня, соглашаясь с Евой. Амнезис благодарно кивнул медсестре.
— Когда я уезжала, в тебе было пусто, — не обижайся, Амнезис, — но сейчас так о тебе уже не скажешь. Поделишься, что изменилось в твоей жизни?
Амнезис глубоко вздохнул, собираясь с мыслями перед тем, как начать, и расслабленно откинулся на спинку дивана.
— Сразу скажу, что я до сих пор ничего не знаю о себе: ни кем я был, ни каким я был, ни кем я бы хотел быть — ничего. Я дал сам себе имя… Ты правильно сказала, Энни: пустота — единственное, что было в моей памяти, а следовательно, и в душе; да что уж там, пустота и сейчас преследует меня. Странно жить без эмоций, характера, определённых знаний — да ведь даже то, что мы знаем, что ничего не знаем, уже является определённым знанием. А в моём случае не было ничего — ноль. Абсолютный и недвусмысленный. Два года подобного существования вымотали меня, и я впал сначала в апатию, а потом в депрессию… Жить день за днём и понимать, что ты ничего не помнишь, даже не помнишь, как чувствуются радость и любовь, бывает трудновато. Потом появились вы, мои друзья: сначала Писатель, за ним мой лечащий врач и Дуня, потом Шут, а после уже и Энни, — и я благодарю Бога за эту встречу. Вы все подарили мне желание стать кем-то, а не жить до скончания времён в состоянии медузы. Однажды мой врач придумал для меня эксперимент: он предложил мне создать самого себя, а для этого задать всем, кого я только смогу найти, вопрос «Каким вы меня помните?» Доведённый практически до отчаяния, я вышел в праздничный день на парковую площадь, уговорил кого-то дать мне микрофон и рассказал людям свою историю, а мой врач обратился к ним с этой странной, но такой важной для меня просьбой… Отдельное спасибо ему за то, что организовал всё это. И люди действительно описали своих давних знакомых, с которыми они когда-то имели счастье общаться! У меня до сих пор лежат их письма… Потом мы с моим врачом отобрали самые яркие и наиболее гармонирующие из них, и по ним, как по шаблону, я начал создавать себя… Наверное, со стороны это выглядело смешно: я ведь забыл, как чувствуются многие качества, — в тот момент мне были близки только печаль и потерянность, — поэтому мне приходилось смотреть определения большинства слов. Помню, как искал в словаре «преданность»… Да, наверное, со стороны это было весело. Конечно, впереди много работы, потому что я всё ещё не умею улыбаться, как бы странно это ни звучало: я просто забываю, что это нужно делать, однако я уже могу смеяться с ужимок Шута и плакать над безнадёжной любовью Писателя.
— Браво, — Ева улыбнулась и пару раз хлопнула в ладоши, на что Амнезис снял с головы воображаемую шляпу и шутливо поклонился. — Знаешь, быть может, ты и не помнишь, каким был когда-то, но одно я скажу тебе совершенно точно: ты был сильным человеком, — Ева остановила взгляд на двух пациентах, остановившихся в дверях гостиной, и вдруг спросила: — А чем ты занимаешься в свободное время? Есть какое-то занятие?
— Кстати об этом, Ева. Если помнишь, ты как-то сказала, что я вполне мог бы играть Пьеро. Так вот, твои слова оказались пророческими, и меня действительно взяли в местный театр исполнять трагедийные роли, так что теперь я и Шут — любимчики публики, — Амнезис гордо приподнял подбородок и глянул на подмигнувшего ему Шута.
— То есть, вы оба подрабатываете в театре?
— Что значит «подрабатываем»? — обиженно насупился Шут. — Мы там на постоянной основе и уже стали частью актёрской труппы! Ты тут надолго, так что, я уверен, обязательно застанешь те овации и громкие аплодисменты, которые встречают нас после каждого выступления.
— Обязательно застану… Обязательно, — тихо повторила про себя Ева, почему-то не совсем веря в правдивость этих слов. — Писатель, тебя, я так понимаю, нет особого смысла спрашивать об изменениях?
Писатель улыбнулся одними уголками губ, не отрывая глаз от мелко исписанного листка бумаги.
— Что-то в этом мире меняется со скоростью света и движется в одном темпе со Вселенной, что-то медленно идёт за солнцем, катящимся по небосводу, и наслаждается его красотой, а что-то в этом мире остаётся неизменным — той самой константой.
— Разве только «Поэма» увеличилась примерно в два раза, — вставил Шут, шевеля рукой свои подвыгоревшие кучеряшки. Писатель смущённо отвёл глаза, ловко сделав вид, будто «Поэма» принадлежит вовсе не ему. — Твоя пассия не устанет читать все твои труды?
Писатель откинулся назад, копируя позу Амнезиса, и мечтательно прикрыл глаза.
— О нет, mon cher, совсем нет! Суть не в том, чтобы она всё прочла — быть может, она откроет на первой странице и никогда не перелистнёт дальше, а может быть, только бегло просмотрит название — я не знаю, но сама мысль, что все эти пятьсот восемьдесят три страницы написаны ради неё и только ради неё, уверен, заставит её сердце биться чуточку быстрее… И она будет знать, что на этом свете есть человек, всецело преданный ей… О, только бы mon amour не была жестокой и не отвергла мой дар… Тогда… Тогда, mes amis, je suis fier de dire que ma vie n’a pas été vaine.
— Что ты сказал?.. — шёпотом переспросил Писателя Шут, который в жизни не учил ни одного иностранного языка.
— «Тогда, мои друзья, я с гордостью скажу, что моя жизнь не была напрасной», — ровным голосом перевёл Амнезис, даже не глянув в сторону Шута. Тот примиряюще поднял руки.
— Ну, а ты, Дуня? — обратилась Ева к рыжеволосой девушке, сидящей справа от неё. Дуня опустила голову и задумчиво распустила пучок, позволив медным прядям упасть ей на плечи.
— А я всё так же: работаю по-тихонечку, провожу эксперименты, проекты разные… Моя жизнь… В ней мало что поменялось, за исключением одного. Произошло тут одно событие… Давно ещё, совсем давно… Я обязательно расскажу тебе о нём, но только чуть позже, хорошо? Ты обязательно всё узнаешь и поймёшь, но всему своё время.
Странно и одновременно приятно было Еве сидеть спустя четыре года тишины, пустоты и неизвестности в кругу старых друзей: перед поездкой в Ялту она совершенно не представляла, как будет заново знакомиться с ними, о чём они станут разговаривать и будут ли они друзьями, как прежде, но всё произошло очень быстро и незаметно, и вот она уже вовсю болтает с Дуней о всякой мелочи и звонко смеётся с подколов Шута, словно и не было этих четырёх лет.
Ева остановилась пустым взглядом на зеленоватой стене напротив.
«Словно и не было этих четырёх лет».
Словно и не было.
Этих.
Четырёх.
Лет.
Глава 25. Страсти по Матфею
Еве снились похороны. Она стояла в пустой, небогато украшенной церкви напротив открытого гроба, в котором кто-то лежал, однако кто именно, она не видела, потому что лицо умершего или умершей было скрыто полупрозрачной чёрной фатой. В руках Ева держала Библию, почему-то вверх ногами, но переворачивать не спешила; узкие высокие окна где-то под сводом храма практически не пропускали внутрь потоки света. В полумраке Еве иногда мерещились чьи-то движения, словно тонкие худые люди, устав долгое время стоять на одном месте, переминались с ноги на ногу, однако она подносила свечу, и все силуэты сразу же смешивались в единую непроглядную тьму, из которой иногда на девушку смотрели два белых светлячка. Кроме Евы в церкви никого не было; она ещё раз обошла маленькое помещение по кругу, но везде было пусто, словно похороны уже закончились или ещё не начинались; Ева подошла к гробу.
Лицо усопшей было до странности красивым: лёгкий румянец ещё не сошёл с бледных, словно молоко, щёк и казался до ужаса неправильным на фоне белоснежной скатерти гроба; сквозь тонкую, как пергамент, кожу просвечивали голубые ниточки вен, частой паутинкой охватывали веки, нос, спускались на шею и сложенные на груди крестом руки; ни одна морщинка не портила приготовленную для страшного праздника маску, отчего умершая, как бы зло это ни звучало, казалась моложе и свежее, чем при жизни. Ева вздрогнула, когда узнала в усопшей Марию.
— Всё как обычно, Ева? Шестьдесят процентов мне, сорок — тебе?
Ева оторвала взгляд от лица умершей и подняла глаза: по другую сторону гроба стоял Саваоф Теодорович и, опираясь руками на край стола, с лёгким прищуром разглядывал Марию, и Ева была готова поклясться, что видела, как в его голове мелькали цифры.
— Шестьдесят процентов чего? — хрипло переспросила Ева и испугалась собственного голоса.
— Выручки, конечно, — воскликнул Саваоф Теодорович, но, увидев непонимание в её глазах, пояснил: — За могилу нужно платить? Нужно. Кому? Нам. Вот и считай.
— Акститесь, Саваоф Теодорович! — от страха её голос зазвенел, словно колокольчики на ветру, и предательски сорвался. — Разве так можно? Человека ещё не отпели, а Вы уже деньги считаете!
— Конечно я считаю деньги, дорогая! Люди умирают каждый день, а земля не бесконечная, знаешь ли! Почему ты жалеешь тех, кого негде похоронить, а не тех, кому негде жить? Почему не плачешь по ним?
— А кто сказал, что я по ним не плачу? — зло прошептала Ева ему в лицо. — Обсуждайте этот вопрос с кем угодно, но только не со мной! Не оскверняйте память…
Саваоф Теодорович выпрямился и едко ухмыльнулся.
— Хорошо, а кто отпевать будет? У бедной старушки нет родственников, готовых заплатить за пышные похороны и потратить часть её, а точнее уже их драгоценного наследства, потому и гостей, как видишь, нет! — Ева обвела взглядом пустую церковь, и снова ей почудилось почти незаметное шевеление в тёмных углах.
— А как же мы будем хоронить? Просто?.. — Ева не стала договаривать и лишь недоумённо посмотрела на Саваофа Теодоровича.
— Ну вот ты и задаёшь правильные вопросы! — воскликнул тот, отходя куда-то назад. Ева видела, как он провёл над старыми свечами ладонью, и те сразу вспыхнули сотнями маленьких огоньков. — Как видишь, здесь никого нет: ни священника, ни гостей, ни сторожа. Кто, если не ты? — и Саваоф Теодорович широко улыбнулся, обнажая свои белые, как жемчужины, зубы.
Ева взяла зажжённую свечу и, ещё раз медленно обойдя по периметру зал, зажгла все остальные под внимательным взглядом Саваофа Теодоровича, который стоял, развязно облокотившись спиной о стену, прямо под чьей-то полустёршейся иконой.
— Что, и отпевать будешь? — спросил он её, когда незажжённых свечей не осталось, и Ева снова подошла к гробу.
— Нет. Отпевать не буду. Пусть… так побудет, а я поищу лопату.
— Да вот же она, — Саваоф Теодорович показал головой на стол перед Евой, и девушка с удивлением увидела рядом с гробом большую садовую лопату, которую почему-то не заметила сразу.
Ева вышла из церкви. На улице стояла глухая ночь, какая бывает только где-то очень далеко от города: блёклые звёзды были едва заметны на чернильном небе и часто скрывались за белёсой дымкой жидких облаков. Низенькая каменная ограда, поросшая бурым мхом, окружала храм со всех четырёх сторон, образовывая небольшой дворик, который уже давно превратили в кладбище, а за ней плотной стеной чернели огромные деревья.
Ева медленно обошла церковь по кругу, петляя между посеревшими надгробиями со стёршимися надписями, и, отыскав более-менее свободное место, дрожащими руками воткнула лопату в землю. Та ответила ей глухим звоном металла о камни.
— Глаза боятся — руки делают, — прошептала сама себе Ева и, судорожно вздохнув, принялась копать.
Удар.
Руки тряслись, как в лихорадке, в голове было пусто, и Ева только чувствовала, как в ушах громко пульсировала кровь. Она хотела о чём-нибудь подумать, вспомнить что-нибудь, но все мысли, словно туман, ускользали сквозь пальцы, и, как бы она ни старалась зацепиться за них, у неё ничего не получалось.
Удар.
Боль электрическим током прошла по синеющим венам и гулко отозвалась в плечах, заставляя Еву на мгновение замереть, практически качаясь носом земли. Что-то щёлкнуло у неё в голове, словно кто-то зашёл в тёмную комнату, нажал на переключатель, и резко загорелся свет.
Мария умерла.
Удар.
И Ева роет для неё могилу.
Удар.
Собственноручно.
Удар.
Ева видела её совсем немного, мельком, можно сказать. Но она видела её, причём видела живой и здоровой, а сейчас она лежит в церкви, в чёрном ящике и выглядит лучше, чем при жизни.
Удар.
Ева представила себе её смерть. На улице стоит замечательная, свежая, летняя ночь. В такую ночь мало кто спит, потому что, на самом деле, это никакая и не ночь, а лишь очень поздний вечер, переходящий сначала в утро, а затем в жаркий день. В такую ночь лёгкий ветер разносит по улицам городов тополиный пух, пародию на густую зимнюю вьюгу, шепчется с парковыми деревьями, и под фонарями ни на мгновение не становится пусто. В такую ночь улицы и живы, и мертвы одновременно. В такую ночь взрослые совершенно забывают, который сейчас час, и не гонят детей спать.
И вот в такую ночь Мария тоже не спит. Наверняка у неё открыто окно, и тот же лёгкий ветер заползает в комнату, шевелит тюль, перебирает её серебряные от седины волосы. Она хочет глотнуть воды, а для этого надо спуститься вниз, на кухню. Она, не включая свет, выходит из спальни в коридор — почему-то Еве кажется, что она всё делала в темноте, — и наощупь спускается по лестнице. Она живёт в этом доме уже больше двадцати лет, она знает здесь всё наизусть, поэтому идёт очень уверенно. Но вот… Мария неудачно ставит ногу на край ступеньки, и подошва тапочка предательски скользит вниз. Она тихо вскрикивает, не осознавая серьёзности падения, но тут же затихает, ударившись головой о лакированное дерево и оставив на ней кровавый след. Ещё пару секунд в тишине ночи слышны только глухие удары чего-то тяжёлого о ступени, а затем всё замолкает.
Удар.
Еве стало тошно от собственных мыслей, но теперь они стремительно заполняли ту пустоту, что на некоторое время образовалась в её голове, и она ничего не могла с ними сделать. Перед глазами раз за разом мелькали картинки тёмной лестницы, по которой спускается тело Марии. Удары головы о ступени похожи на удары метронома, и сердце ёкает им в такт. Ева сама не заметила, как начала рыть быстрее.
Удар.
А как обнаружили её смерть? Может быть, ещё ночью кто-то из домочадцев услышал звук падения, а может быть, семья утром, выйдя на завтрак, нашла у подножия лестницы её холодное тело, которое ещё вчера по-старчески улыбалось и целый день смотрело телевизор.
Удар.
А может быть, всё было совсем не так. Саваоф Теодорович сказал, что у неё нет родственников, готовых заплатить за пышные похороны, значит, она могла жить одна. Сколько же она пролежала на холодном ламинате, который когда-то давно скрупулёзно выбирала вместе с мужем? Быть может, впервые после смерти её увидел вовсе не родственник, а Саваоф Теодорович, навещавший старушку из элементарной вежливости…
Удар.
Еве стало противно от самой себя. Она постаралась думать о чём-нибудь другом, отвлечённом, но мысли постоянно возвращались к телу, лежащему за церковной стеной, и тому, что это тело совсем недавно было живым человеком.
Могила вышла неглубокой и неширокой, но у Евы больше не было сил. Она устало опустилась на землю рядом с только что вырытой ямой, пачкая платье в сырых от влажного ночного воздуха песке и глине, и оперлась на содранные в кровь грубой деревянной ручкой лопаты ладони, которые сразу неприятно защипали. Было одновременно и страшно, и спокойно сидеть на пустом кладбище в окружении чьих-то безымянных могил, зная, что здесь нет никого, кроме тебя и трупа, который ты должен похоронить.
Наконец, Ева почувствовала ночной холод, всё это время ходивший вокруг неё, как гиена, но который она не замечала, будучи в своих мыслях. Она медленно поднялась и, спотыкаясь на каждом шагу, на шатающихся ногах вернулась в церковь. Там всё было как прежде, только свечек, кажется, стало больше; Ева подошла к гробу и посмотрела в лицо Марии, у которой почему-то открылись глаза: девушка дрожащими пальцами попробовала закрыть их, но у неё не получилось, и теперь они слепо смотрели прямо на изображённого под сводом церкви святого с треугольным нимбом над головой. «Саваоф, — подумала Ева, устало опускаясь на пол около стола. — Одно из имён Бога в христианстве. Как же Вы, Саваоф Теодорович, одновременно и похожи, и не похожи на того, в честь кого Вас назвали».
Саваоф Теодорович стоял спиной к Еве напротив большого деревянного креста в глубине церкви и что-то внимательно разглядывал. Услышав, как закрылась тяжёлая входная дверь, он обернулся и поманил к себе Еву.
— Мне кажется, тут чего-то не хватает. Не могу понять, чего.
Ева медленно подошла к Саваофу Теодоровичу и застыла с тем страхом в глазах, какой бывает только в кошмарах при осознании, что всё вокруг — сон. На кресту был распят Кристиан: тёмная кровь на запястьях и сводах стоп немного запеклась вокруг больших ржавых гвоздей, вбитых в старое рассохшееся дерево, серые глаза наполовину прикрылись веками, уголки губ опустились. Казалось, будто он уже не чувствовал боли, принял её и теперь находился в странном состоянии умиротворения и оцепенения. Кристиан был одет так же, как и во все их встречи, то есть в серые бриджи до середины икры, белую кофту, поверх которой был накинут лёгкий коричневый жакет, и вся эта одежда совсем не вписывалась в общую атмосферу церкви и запёкшейся крови на запястьях. На его шее висел длинный полупрозрачный лёгкий платок.
Саваоф Теодорович выглядел очень довольным собой, и в миг, когда уголки его губ изогнулись в едкой усмешке, страшная догадка промелькнула в голове Евы.
— Это Вы его?..
— Я его, — кивнул Саваоф Теодорович, неотрывно глядя в тускнеющие серые глаза напротив себя, словно он боялся пропустить момент, когда они совсем погаснут. Он наощупь потянулся рукой во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда маленькое зеркальце и поднёс к приоткрытому рту Кристиана: оно запотело.
— Я понял, чего не хватает, — Саваоф Теодорович подался вперёд, медленно, нарочито нежно развязал белый платок на шее юноши и, сложив в кольцо, дунул на него, а затем осторожно надел на голову Кристиана. Первое время ничего не происходило, но вдруг платок начал скукоживаться, сморщиваться, пока не превратился в настоящий терновый венец. По лбу Кристиана побежала тонкая струйка свежей горячей крови.
— Ради Бога, остановитесь! — в испуге воскликнула Ева и схватила Саваофа Теодоровича за руки, когда тот хотел поправить венок. Мужчина посмотрел на неё испепеляющим взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.
— На его место хочешь?! — в необъяснимой ярости воскликнул он, грубо сбрасывая с себя руки девушки. — Своих страданий мало?! Желаешь чужие испытать?!
— Пусть даже и так, — со слезами на глазах ответила Ева. Ей очень хотелось попятиться, отойти назад, но она всеми силами сдерживала себя, оставаясь на месте… Даже несмотря на то, что ей было очень страшно.
Саваоф Теодорович оттолкнул Еву в угол, подальше от креста, схватился за гвоздь в запястье Кристиана, другой рукой упираясь в узкую перекладину, и нечеловеческим усилием выдернул его. Ева видела, как губы Кристиана слегка приоткрылись, но стон так и застыл на них, оставшись немым, серые глаза на мгновение ожили и сразу снова потускнели. Саваоф Теодорович, ослеплённый внезапной вспышкой гнева, вытащил все остальные гвозди из тела юноши, снял с его головы венок, и тот, обессилев, упал к его ногам. Саваоф Теодорович обернулся к Еве.
— Ну что, Ева? Не возьмёшь назад своих слов?
Девушка с ужасом смотрела на побледневшего Кристиана с тёмными сквозными ранами на ладонях и стопах и не могла отвести взгляд. Понимая, что, если она сейчас ничего не ответит, её бездействие расценится как отказ, Ева с трудом сглотнула и хрипло ответила:
— Не возьму. Делай, что хочешь, но не возьму.
То, что произошло дальше, ещё долго потом стояло у Евы перед глазами. Саваоф Теодорович схватил девушку за руку, прижал к кресту и, приставив к ладони тот же гвоздь, что был в запястье Кристиана, со всей силы ударил по нему молотком. Ева захлебнулась болью.
— Чтобы пробить кость, дорогая Ева, нужна большая сила. Нечеловеческая. И она во мне, как видишь, есть.
Саваоф Теодорович пригвоздил вторую руку к кресту. Перед глазами всё поплыло, хотелось потерять сознание, но оно, как назло, билось о стенки черепной коробки, как птица о стекло.
— Ничего-ничего, — пробормотал он, пристраивая к стопе Евы третий гвоздь. — Я выбью из тебя эту дурь… Обязательно выбью… Всегда выбивал и теперь смогу… Думаешь, особенная какая-то?..
Когда ещё один ржавый металлический стержень вошёл в её тело, Ева хотела было вскрикнуть, но не смогла: горло будто онемело, и из него вырвался только страшный, пробирающий душу насквозь хрип, совсем не похожий на её красивый музыкальный тембр.
— Не трожь её, — прозвучал вдруг где-то рядом чужой голос. — Меня мучь, а её не смей. Спорь со мной сколько тебе вздумается, изверг, но рушить собственное счастье у вас в крови.
Саваоф Теодорович на мгновение оторвался от своего дела и презрительно посмотрел в сторону говорящего.
— Ты ещё здесь, — только и бросил он, больше ничем не удостоив Кристиана. Тот, шатаясь, поднялся и зашёл куда-то за крест.
— Ты только не бойся, — услышала вдруг Ева сквозь собственное громкое сердцебиение его успокаивающий шёпот. — Мы с тобой, в твоём сердце, хоть ты в нас и не веришь. Это не главное. Потерпи немного, сейчас будет не больно.
Ева почувствовала, как его холодная, дрожащая, окровавленная рука медленно прикоснулась к её лбу. Саваоф Теодорович в это время отвернулся, пытаясь найти четвёртый гвоздь, и не увидел того, что сделал Кристиан, а когда обернулся, было уже поздно: вся боль вдруг куда-то резко ушла, будто испарилась, осталась только приятная болезненная слабость.
— Когда же ты успокоишься, — прошипел сквозь зубы, как огромный разъярённый наг, Саваоф Теодорович, увидев за крестом молодого человека, и двинулся к нему. Глаза его покраснели и вспыхнули, словно угли в недавно потухшем камине; он схватил уже порядком ослабевшего Кристиана за шею и силой развернул сведённую судорогой руку, в которой был крепко зажат четвёртый гвоздь.
— Хорошо тебе, Ева? Это то, чего ты хотела? — зло процедил Саваоф Теодорович и пытливо заглянул в удивительно безмятежные глаза Евы, однако не придал этому большого внимания, посчитав, что она просто теряет сознание. — Откажись от своих слов, и я закончу пытку. Не заставляй меня дальше мучить тебя.
— Никогда, — хрипло прошептала в ответ Ева и широко улыбнулась. Саваоф Теодорович побледнел от гнева и мелко задрожал.
— Это ещё вопрос, кто кого сейчас мучит… — слабо заметил Кристиан из темноты угла и начал было смеяться, но закашлялся собственной кровью. — Ты всё ещё мне не веришь, изверг, что страдаем здесь не только мы, но и ты?.. А зря. Ладно я, но Ева — ты ведь не хочешь причинять ей боль, у тебя не поднимается рука, но ты пересиливаешь себя и мучишь… Мучишь и её, и себя. Но остановиться не можешь, потому что гордость не позволяет признать собственное бессилие. Гордость — это хорошо, да ведь это не гордость… Это гордыня. Помяни моё слово, ты не увидишь счастья, пока этот грех ест тебя изнутри.
— Замолчи! — воскликнул Саваоф Теодорович и со всей силы вонзил в ступню Евы четвёртый гвоздь.
Она ничего не почувствовала.
Саваоф Теодорович подозрительно прищурился, внимательно посмотрел сначала на девушку, затем на Кристиана и вдруг расхохотался.
— А, — протянул он, ядовито улыбаясь. — Я понял, что ты сделал, — он подошёл к Кристиану и, приподняв его голову за подбородок, заглянул в угасающие глаза. — Ты принял всю её боль, — Саваоф Теодорович кивнул головой в сторону Евы, — на себя. Ну-ну, ну-ну. Последняя деталь, красавица, — обратился он уже к девушке и, взяв со стола терновый венец, аккуратно надел его на голову Еве. По её лицу, как когда-то по лицу Кристиана, побежала тонкая алая струйка.
— Видишь, Ева, — медленно заговорил Саваоф Теодорович, нежно стирая тыльной стороной ладони с её щеки ещё горячую кровь. — Я чудовище. Я монстр. Что будет, когда ты узнаешь, кто я на самом деле?.. А ведь я показал тебе своё истинное лицо, и хотя я, признаться, не любитель крови — предпочитаю эту бесконечную людскую глупость, когда я осуществляю их желания, а они потом проклинают меня за это, — но именно я, слышишь, Ева, именно я когда-то давно надевал на его голову, — Саваоф Теодорович кивнул в сторону тёмного угла, где сидел Кристиан, — терновый венец, я вбивал гвозди в его ослабевшие от терзаний и жажды руки, я, в конце концов, подносил к его губам губку с вином и смирной… А он не принял, — Саваоф Теодорович едко усмехнулся и отошёл к гробу позади себя, как вдруг резко развернулся и приблизился почти в плотную к Еве. В его глазах заблестело безумие. — Беги от меня, Ева, беги! — закричал он, словно пытался дозваться до затуманенного влюблённостью разума девушки. — Не привязывай меня к себе и сама не привязывайся! Собака — животное преданное, но кусает больно, особенно, когда её бросили…
И он начал крушить вокруг всё, что попадалось ему под руку. Невыразимое бешенство, злость и ярость наконец нашли выход из его чёрной души: на пол полетели иконы, кадило, вся церковная утварь, туда же отправились садовая лопата, которой Ева рыла могилу, и старенькая Библия. Саваоф Теодорович уже было замахнулся, чтобы смести со стола всё, что на нём стояло, но вдруг наткнулся на гроб и растерянно остановился, будто не знал, что с ним делать. Сумасшедшая мысль промелькнула у него в голове: он схватил ближайшую свечу и, недолго думая, бросил вниз — гроб вспыхнул, как хорошая сухая спичка. Ещё через пару мгновений все подсвечники вместе с тонкими восковыми палочками валялись на полу, и пока робкие, но уже по-тихоньку набирающие силу языки пламени лизали холодные каменные стены, коптили и без того чёрный потолок, на котором был изображён святой с треугольным нимбом, Саваоф Теодорович остановился посередине зала и, подняв голову вверх, неистово прокричал:
— Никто и никогда не укротит меня! Слышите, вы! Никто и никогда! Ни перед кем я не склоню своей головы, ни перед не унижусь, не приму ничьей помощи! — Ева услышала глухой треск за своей спиной и с каким-то странным облегчением почувствовала жар, исходящий от языков пламени, уже взбиравшихся по старому сухому кресту, на котором она висела. Пожар в церкви стремительно набирал обороты. — И ты, дорогая Ева, — Саваоф Теодорович вдруг успокоился, подошёл к кресту и бережно взял в свои руки лицо девушки, заставляя её посмотреть ему в глаза, — можешь не стараться. Не трать напрасно силы: меня не перекроить… И сам я никогда не позволю себе испытывать к кому-то любовь… Такой уж я… Такой…
Он осторожно, стараясь не причинить лишнюю боль, поцеловал Еву в лоб, и потом она ещё долго чувствовала на себе прикосновение чьих-то тёплых сухих губ. Языки пламени теперь мелькали перед глазами всё чаще и чаще; Ева знала, что горит, хотя и не ощущала этого, только едкий дым вперемешку с запахом ладана наполнял грудную клетку и заставлял голову кружиться. Уже практически с закрытыми глазами Ева видела, как Саваоф Теодорович, обессиленный и вымотанный, медленно упал на колени посередине церкви, закрыв лицо руками, а за его спиной горели огромные чёрные крылья…
Глава 26. Сад, в котором я…
Ева проснулась в холодном поту. Голова болела так, будто на неё действительно надели терновый венец; в воздухе ещё мерещился запах гари и жжёных перьев. Затёкшие после долгого сна в неудобной позе руки отозвались неприятной болью, когда Ева попыталась размять кисти: на покрасневших запястьях остался след от металлического края кровати. Девушка перевернулась на другой бок и бесцельно пробежалась глазами по пустой комнате: лёгкая полупрозрачная предрассветная дымка заволокла собой всё пространство, погрузив немногочисленную мебель в нечто наподобие тумана, который с каждой минутой становился всё светлее и светлее. Откуда-то из-за моря, ещё совсем чёрного и полностью оправдывающего свое название, медленно выползало солнце, неспешно готовясь к новому рабочему дню, но пока только тонкие полоски облаков на краю неба зажглись ярким солнечным светом, а вся остальная земля ещё была погружена в утренний полумрак. Наступил самый тёмный час перед рассветом.
Ева осторожно спустила ноги на пол и тихо выскользнула из палаты, словно боялась кого-то разбудить. Однако будить здесь было некого: дежурящие ночью врачи уступали место своим коллегам, а пациенты, если и спали, то спали крепко, отдавшись во власть искусственного Морфея, но чаще всего видели сны явно не самого радостного характера, а потому страдали бессонницей, подолгу смотрели невидящим взглядом на спокойные горы и завидовали их безмятежности. В половину пятого утра в больнице Николая Чудотворца мало кого можно было разбудить.
Ева неслышно вышла во двор и полной грудью вдохнула влажный утренний воздух. Ночью шёл ливень, поэтому сейчас её голова закружилась от такого знакомого запаха дождя, смешанного с ароматом моря. Как она могла забыть это? Как позволила памяти стереть четыре таких важных года жизни? Ева неуверенно ступила вперёд, и мелкий, ещё сырой после ночи песок заскрипел под её ногами. Четыре года назад она так же выходила из этих дверей и спускалась к морю, так же вдыхала его запах и позволяла дерзкому порывистому ветру развевать её золотые волосы. Но что было дальше? Она не помнила, хоть и хотела вспомнить. Очень хотела.
Прибольничный парк был довольно большим и спускался к самому морю, где заканчивался узкой, по-простому обустроенной набережной с парой скамеечек под высокими кипарисами и длинной лентой белых фонарей, тянущихся ещё от города: в левую сторону начинался дикий пляж и заповедная зона. Оставив белое здание больницы у себя за спиной, Ева робко прошла под сводами многолетних сосен и нырнула в тёмно-зелёный лабиринт кедров, кипарисов и можжевеловых кустов, громко шурша мелким белым гравием. Ей казалось, будто она открывает ларец с собственными воспоминаниями, которые когда-то потеряла — впрочем, так и было на самом деле, — и найденные недостающие фрагменты постепенно возвращаются на свои места, однако они были настолько большими и важными, что Ева буквально начинала задыхаться.
Девушка воровато оглянулась по сторонам, проверяя, не видит ли её кто-нибудь, однако в парке было по-спокойному тихо, только шуршали колючими ветвями сосны и где-то посвистывал одинокий певец-соловей. Тогда Ева осторожно стянула с себя босоножки и взяла их в руки; дальше она пошла босиком. С непривычки гравий кололся, и девушка шла медленно, осторожно ставя ногу на землю и взмахивая руками каждый раз, когда особо острый камешек впивался в голую ступню, но почему-то Еве хотелось пройти по этому парку босиком, и она упрямо не надевала сандалии. Из можжевельника выскочил заяц: он на мгновение остановился, посмотрел на Еву своими чёрными бусинами-глазами, не понимая, что в такую рань здесь делает человек, и кинулся в противоположную от нее сторону, вскоре скрывшись среди кустов больших чайных роз.
Спустя где-то час между стволов что-то сверкнуло, а до чуткого уха Евы долетело еле слышное дыхание моря. Лёгкий утренний бриз, словно воздушный поцелуй Эвра*, посланного солнцем, ласково погладил её лицо и запутался в кроне большого платана, из ветвей которого вынырнул соловей и улетел куда-то прямо в аквамариновое небо. Соленый воздух ударил в ноздри, сдавив грудную клетку и робкое сердце волной ностальгии. Она была здесь. Когда-то она уже проходила по этим аллеям, спускалась к морю, ходила по набережной и встречала горячее южное солнце…
Это место снилось ей во снах.
Но было что-то ещё, причём что-то очень важное, что произошло в этом саду и которое Ева ещё не вспомнила. Что это может быть? Какое-то событие. Что-то здесь произошло, что-то здесь было. Что-то, что заставляло её раз за разом возвращаться в это место даже во снах.
Ева пошла дальше. Море теперь мелькало чаще, и шум волн, именуемый дыханием моря, слышался гораздо отчётливей и больше не напоминал смазанную иллюзию; вскоре стволы сосен поредели, ветер задул сильнее, и Ева вышла на набережную.
Как и во всех её снах, берег был пуст. Солнце ещё не поднялось над горизонтом и только-только выглядывало из-за чёрной кромки моря, окрашивая верхушки гор в бирюзовый цвет. Вправо извилистой змейкой тянулась голая набережная и где-то далеко упиралась прямо в город, рядом с которым, конечно, выглядела более живой, однако там, где стояла Ева, не было никаких кафе, сувенирных магазинов и пляжных зонтиков, за что, по правде говоря, девушка и любила это место. Набережная шла и налево, но вскоре обрывалась старенькой заржавевшей лестницей, которая терялась среди гальки и вела прямо на дикий пляж.
Ночная прохлада ещё не ушла с остывшего берега, и голые ноги Евы уже порядком замерзли, однако она не хотела надевать сандалии — почему то ей казалось, что если она сейчас обует босоножки, то как-то обидит это место, которое, как она думала, вcё это время ждало её. Холодные камни гальки показались Еве горячими по сравнению с ещё не прогревшейся морской водой, когда робкая волна предутреннего штиля осторожно, будто боясь спугнуть, лизнула её открытые стопы.
Теперь Ева бодрым шагом шла вдоль береговой линии, загребая ногами воду и мешая её с мелкими зернистыми камушками; постепенно тело привыкло, и море уже не казалось Еве таким холодным, как в начале, а скорее слегка прохладным, освежающим; персиковое солнце лениво высунулось из-за почти чёрного трафарета горы и нарисовало тонким, как лезвие ножа, лучом на поверхности моря узкую полоску. Игривый ветер, как когда-то, весело трепал её золотые волосы, и на радость ему Ева распустила косу, чтобы он мог вдоволь насладиться её пшеничными прядями, однако вскоре он наигрался и улетел прямо в широкий морской простор надувать чей-то белый лодочный парус.
Ева замерла.
Парус.
Вдалеке, там, где солнце уже вовсю отражалось в полусонных волнах, качалась маленькая лодочка под высоким белым парусом. Кровь набатом застучала у Евы в ушах; она инстинктивно подалась вперёд, совершенно не обращая внимание на намокшие брючины, чтобы убедиться, что яхта почти у самого горизонта не мерещится ей, что это не чайка и не белый барашек на особо буйной волне. Но нет, ей не показалось: ветер снова переменился, подул в сторону берега, и лодка поплыла ближе. Теперь Ева могла видеть тёмную человеческую фигурку за штурвалом, которая периодически скрывалась за широким полотном паруса; солнечные лучи, проходящие через призму волн, оставляли на бортах яхты яркие электрические разводы.
У Евы поплыло перед глазами: то ли волны до этого спокойного моря вдруг набросились на неё, как оголодавшие волки на долгожданную добычу, то ли это у неё закружилась голова от шквала нахлынувших эмоций… Воспоминания ворвались в разум разрушительным потоком, сносящим всё на своем пути, и Ева с трудом справлялась с их напором, неизбежно оседая под их сумасшедшей мощью.
***
Она на секунду остановилась по середине белеющей гравием в ночной темноте дороги и попыталась отдышаться. Она уже долго плутала по этому лабиринту тропинок и аллей, убегая от созданных её же воображением монстров. Она не знала, как вышла из больницы: таких буйных обычно держат под строгим контролем, так что выбраться не представляется возможным, однако ей часто удавалось это сделать, словно порожденные больным разумом чудовища любезно открывали перед ней все двери, как бы давая возможность убежать… Только бежать было некуда. Уже где-то около часа за ней попятам следовала бабушка из газетного киоска, которая везла перед собой тележку из супермаркета с горящими сердцами внутри, и Ева не знала, что с этим сделать. Быть может, и не было никакой бабушки с горящими сердцами, и это лишь миловидная медсестра развозила по палатам законный ужин для пациентов, а запах гари доносился из приоткрытого окна, где кто-то в сотый раз за лето косил траву, однако и свет горящих в сумраке ночи глаз старушки, и скрип колёс, и глубокий порез на руке от её ножа не давали ей возможности остановиться.
Прошло всего пару мгновений, и Ева снова услышала приглушенное поскрипывание колёс откуда-то из-за деревьев. Какая-то обречённая решимость вдруг проснулась в ней и заставила снова перейти на бег. Сегодня. Она сделает это сегодня. Пусть будет, что будет, но влачить подобное существование она больше не способна. Нет сил.
Прохладный ночной ветер вынырнул откуда-то из-за кипарисов, забрался в её золотые волосы и принёс на себе знакомый шёпот моря. Ева всегда любила море, и не потому, что в нём можно купаться, нет: она любила его характер, такую странную свободу, когда, куда ни глянь — бесконечный простор, и нет ни людей, ни дорог, только ты, огромное небо над головой и чёрная пропасть воды под ногами. Еве нравился и его утренний штиль, когда солнце ещё не встало над чёрной линией горизонта и только окрасило небосвод в зеленоватый цвет, и грозный шторм, когда разъярённые волны хлещут несчастный берег, как кнутом, вымещая весь свой гнев на такой спокойной и неподвижной земле. И в это мгновение, когда Еве некуда было бежать и негде спрятаться, она решила предоставить свою судьбу именно ему — своему любимому и такому родному Чёрному морю.
Галька зашуршала у неё под ногами, когда Ева спустилась на дикий пляж. Обсидиановая вода сливалась с таким же обсидиановым небом, и Еве тогда показалось, будто и нет никакого неба, а есть только огромное бесконечное море, раскинувшее свои волны на все четыре стороны, или, наоборот, это огромное небо поглотило всё, что было на земле, и затекло за горизонт, как чернильное пятно. «Здравствуй, море, — подумала Ева, останавливаясь у самой кромки берега: шипящие волны пытались дотянуться до неё, протягивали к ней свои пенящиеся руки, но останавливались у самых её ног, так и оставаясь ни с чем. — Тебе я доверю свою судьбу: больше некому. Прощай всё то хорошее, что было в этой жизни: прощай Писатель, прощай Шут, прощай Амнезис. И ты, Дунечка, прощай. Уж кто-кто, а вы-то поймёте меня. Я слабая духом, это правда, но я больше не хочу жить среди бесконечных галлюцинации, не зная даже, что реальность, а что очередной вымысел. Быть может, и вас не существует и вы лишь плод моего больного воображения, но тогда я скажу, что вы были моей лучшей галлюцинацией за всю жизнь. Возможно, мне уготована другая судьба, более яркая и значимая, и я зря сейчас прощаюсь с вами, но это так… На всякий случай. Жизнь ценна, когда в ней есть смысл, а в моей жизни смысла нет — бесцельное существование, которое только изматывает и выпивает последние жизненные соки. Я держалась за вас, мои друзья, и прошу простить меня, что больше не держусь, но монстры в моей голове всё более жестокие и злые… Мне некуда от них бежать… Разве только в море — оно ведь такое большое и глубокое, в нём точно можно спрятаться…. В нём можно потеряться…»
Сегодня повелитель океанов Посейдон, очевидно, пребывал в хорошем расположении духа, потому что на море был почти штиль, что в данный момент времени было не очень на руку Еве: так было тяжелее осуществить то, что она задумала. Ева скинула лёгкие больничные тапочки, чтобы было удобнее плыть и решительно вошла в воду. Холодные волны обожгли её, словно щупальца медузы, но она, плотно сжав зубы, продолжила идти вперёд, стараясь не обращать на ледяную воду особого внимания — в любом случае, вскоре любой, даже самый страшный мороз станет ей неважен. «Буду плыть, пока хватит сил, — подумала Ева, когда ноги перестали касаться дна. — Когда выдохнусь, утону и потеряюсь в огромном-огромном море, словно маленькая рыбка. А, кто знает, быть может, я, как русалочка, превращусь в пену и улечу прямо к солнцу, где не будет никаких галлюцинаций, а только спокойная счастливая жизнь без иллюзий и ночных кошмаров».
Вскоре Ева привыкла к обжигающему холоду воды и поплыла прямо в открытое море. Большая полная луна висела в иссиня-чёрном небе и равнодушно смотрела на землю под собой, покрывая серебром редкие, едва ощутимые волны. «Вот все думают, что это луна, — промелькнуло у Евы в голове, когда она на мгновение задержала свой взгляд на белом, покрытом сероватыми пятнами диске, — а это и не луна вовсе. Это огромная рыба-удильщик плывёт по дну космической Марианской впадины и своим фонариком-удочкой подманивает к себе наивных мальков. Конечно, это страшный морской черт. А вон та маленькая звездочка и есть бедная рыбка… Ближе к восходу она подплывёт совсем близко к пасти и сразу исчезнет, будто её и не было. Погодите-ка… — Ева устала грести, а потому перевернулась на спину и теперь разглядывала ночное небо немного с другого ракурса. — А ведь я тоже, получается, плыву сейчас к нему! Никогда не думала, что погибну от острых зубов рыбы-удильщика — ладно ещё от акульих. А хотя… Он же так далеко: где-то за горизонтом, даже не показался ещё, только удочку с фонариком на конце и видно. Значит, я не успею доплыть до него до рассвета. Это там, в космосе, рыбки-звёздочки движутся со своей скоростью, и нам она кажется черепашьей… Странно. Вроде так быстро, а вроде так медленно… Непонятно».
Мысли её начали путаться и уходить всё дальше от размышлений об огромной рыбе-удильщике: она всё чаще и чаще перескакивала с темы на тему, забывала, о чём только что думала, и вообще её начало клонить в сон. Ласковое море убаюкало её, и теперь солёная вода постоянно попадала ей в рот от того, что она расслабляла голову и совсем не держала её на поверхности. Однако Ева продолжала плыть дальше: когда плечи с непривычки начинали ныть от усталости, а дыхание сбиваться, она переворачивалась на спину и плыла, как покойница, со скрещенными на груди руками, отдавая себя во власть морского течения; дыхание немного восстанавливалось, плечи набирали сил, но уставала шея, и голова погружалась под воду, больше не удерживаемая и без того слабыми мышцами; тогда Ева снова переворачивалась на живот и гребла прямо навстречу большому слепому глазу, висящему в небе.
Берег давно скрылся из виду: сначала пропали белёсые очертания гальки пляжа, за ними исчез пустынный бетонный пирс, за много лет обросший водорослями и крабами, потом слились с окружающим мраком чёрные трафареты гор, и, наконец, погасли один за другим огни живущей своей весёлой жизнью набережной. Ева осталась одна в бесконечном пространстве природы на границе неба и моря. «Сейчас главное не поплыть обратно к берегу, — подумала она, провожая глазами такой же потерявшийся в огромном космосе сухой древесный листочек. — Глупо получится».
По ощущениям Евы прошло ещё около трех часов, когда у неё закончились силы грести. Она, с трудом удерживаясь на воде, перевернулась на спину и, едва шевеля ногами для равновесия, стала ждать момента, когда и в таком положении она не сможет оставаться на поверхности. Под ней было где-то полкилометра до дна.
Кажется, она всё-таки задремала, потому что проснулась от сильного удара головой о что-то твёрдое. Спросонья забыв, где она, Ева с головой опустилась под поверхность и, конечно, сразу закашлялась, набрав полный рот воды. Вдруг чьи-то руки подхватили её подмышки и затащили на борт чего-то небольшого и деревянного, отдаленно напоминающего лодку — впрочем, как потом выяснилось, это она и была. Тот, кто вытащил Еву из воды, был либо спасателем, либо очень заботливым человеком, либо и тем, и другим, потому что сразу принялся «выбивать» из неё всю воду, которой она успела нахлебаться. Спустя некоторое время, когда Ева уже немного пришла в себя, она показала рукой неизвестному человеку, что дальше справится сама.
— Признаться, я не ожидал встретить на таком расстоянии от берега человека, тем более живого. Какими судьбами? — спросил он, когда Ева наконец откашлялась. Это был бодрый загорелый мужчина лет пятидесяти с небольшим; у него были кудрявые, как у грека, седые волосы и такая же седая борода, прямой нос и строгий профиль, украшенный тонкими лучиками морщинок в уголках тёмных, будто посмеивающихся глаз. — Что это на Вас? Пижама? Вы что, из больницы? — продолжил он, так и не дождавшись ответа.
— Из больницы, — подтвердила Ева, немного поёжившись на лёгком ночном ветерке: после холодной морской воды свежее дыхание бриза показалось обжигающе ледяным.
— И куда там только смотрят? — недовольно пробормотал человек, натягивая острый треугольный парус: тот расправился, пару раз хлопнул, затрепетал, и лодка, неуклюже развернувшись, поплыла в сторону берега. — Как Вы здесь оказались?
— О, нет-нет! Не надо к берегу! — человек хмуро и непонимающе посмотрел на неё, но всё же убрал парус. Лодка остановилась.
— Почему? И Вы так и не ответили на вопрос.
— Я… Я здесь специально
— И как это понимать? — человек нырнул куда-то за небольшую мачту, вынул откуда-то старый, проеденный молью и морским ветром плед и кинул его Еве. — Вы опоздали на лайнер и решили догнать его? Вам взбрела в голову идея искупаться ночью, и Вы случайно заплыли за буйки, а потом потеряли берег? Вы хотели почувствовать себя в полном одиночестве, или, может, покончить с собой?
— Да! — воскликнула Ева как-то слишком радостно. — Да. Я хотела покончить с собой.
Человек посмотрел на неё со странной смесью насмешки и строгости во взгляде: с одной стороны, он не очень воспринимал всерьёз намерения этой молодой девушки, а с другой — не любил утопленников, потому что его долгом было покровительствовать путешественникам и оберегать их от смерти в том числе.
— Вы решили утопиться? В таком случае, где камень?
— Я подумала… Буду плыть в открытое море. Когда-нибудь силы кончатся, и я утону.
— Странный способ покончить с собой, — пробормотал незнакомец, налаживая снасти. — Позвольте полюбопытствовать, а в чём причина подобного желания? В больнице плохо кормят или, может, мешают спать?
Да, ему не нравились утопленники и почему-то вызывали в нём раздражение, хотя он сам до конца не мог объяснить, почему. Наверное, действительно, потому, что многие тонут далеко не по своей воле, и их не удаётся спасти, а они… Впрочем, подобную логику можно было применить не только к утопленникам, но раздражали почему-то именно они, а потому обычно добродушные шутки стали колючими и острыми.
— Послушайте, — Ева на шатающихся ногах поднялась в лодке и стянула с себя плед. — Боюсь, я не смогу объяснить Вам так, чтобы Вы поняли. У меня шизофрения. Каждый день, практически каждую минуту меня одолевают страшные галлюцинации, и мне некуда от них спрятаться. Мне снятся кошмары, я просыпаюсь, но кошмар не уходит, и я не знаю, где сон, а где реальность. В моей жизни нет тех, за кого я могла бы «зацепиться»: у меня есть друзья, но они такие же больные люди, как и я. Они поймут мой выбор. Меня ничто здесь не держит. Мою палату строго охраняют, но я здесь и сама не понимаю, как смогла выбраться. Море — это единственное место, где я могу потеряться. Потеряться так, что они меня не найдут. Они — страхи. И Вы не поймите меня неправильно, я хочу жить. Но не так. Шизофрения не та болезнь, которую можно вылечить, а значит, и спокойной жизни у меня никогда не будет. Дайте мне уйти. Пожалуйста.
Тишина затягивалась. Мужчина долго и внимательно разглядывал её детское лицо, казавшееся на фоне чёрной ночи в свете луны ещё более бледным, чем оно было на самом деле, только лихорадочный румянец красными крапинками выступал на впавших от частого недоедания щеках.
Наконец, Ева устала ждать. Она аккуратно сложила плед, который дал ей мужчина, положила его на деревянную перекладину скамейки, свесила ноги за борт и неслышно скользнула в воду, словно русалка, сирена или просто прекрасное видение, которое он уже давно не видел, потому что сам исполнял его роль. Вот именно. Мужчина ещё некоторое время стоял, не шевелясь, и смотрел на свой старый, аккуратно сложенный плед. Что это было сейчас? Прошли времена, когда к нему являлись во снах, представали, окружённые ореолом солнечного света, и теперь он скорее являлся к кому-то во снах и представал с ярким нимбом над головой. Но это?..
Мужчина быстро перебрался на корму и оглядел водную гладь вокруг: девушка плыла по прочерченной луной серебряной дорожке, практически сливаясь с ней, и казалось, будто она вот-вот встанет и пойдет по ней, прямо туда, на небо, где огромный глубоководный удильщик ловил маленьких рыбок-звёздочек. Быть может, в скором времени так бы и произошло, однако мужчина что-то потянул, и лодка поплыла вслед за девушкой.
— Девочка, сколько тебе лет? — спросил он, когда яхта поравнялась с Евой. Та на мгновение перевела голубые глаза, отражающие в себе летнее звёздное небо, на грека, но потом её взгляд слегка затуманился и потерялся где-то на белом парусе, очень выделяющемся среди окружающей черноты.
— Двадцать, — прошелестела она, как бы никому не отвечая. «Совсем ребёнок», — подумал мужчина и недовольно нахмурился.
— Послушай, русалочка, — продолжил он, наклоняясь за борт. — Поставь себя на моё место: как я должен себя чувствовать, когда на моих глазах человек хочет покончить с собой, а я ничего не делаю, чтобы это предотвратить? К тому же, ты же не просто так решила поплыть в открытое море? Если бы ты совершенно точно хотела расстаться с этой жизнью, ты бы спрыгнула с крыши или отвесного утеса, в коих здесь нет недостатка, бросилась бы под машину или поезд, напилась бы таблеток, на крайний случай — если что, я не призываю тебя это делать. Но ты решила предоставить выбор судьбе. Я прав? — Ева ничего не ответила, только едва заметно кивнула, прикрыв глаза. — Ну так считай, я и есть та судьба. Давай так: сейчас ты сядешь в мою лодку, и я отвезу тебя в больницу. Через год, если ты не вылечишься и, конечно, всё так же не поменяешь своего решения насчёт суицида, я отвезу тебя в открытое море так далеко, что ты вряд ли сможешь вернуться к берегу. Идёт?
Ева улыбнулась такой радостной улыбкой, будто мужчина предложил ей два рожка мороженого.
Лодка, тихонько поскрипывая, неспешной трусцой направлялась к берегу. Вскоре снова появились и разноцветные огоньки где-то слева, и угольные силуэты гор, и пирс, и набережная — всё медленно, но верно приближалось к ней и становилось всё отчетливей и отчетливей. Весь путь мужчина молчал, не спеша начинать разговор, однако ближе к концу, когда на большой мохнатой горе, спускающейся прямо к морю, уже можно было разглядеть посеребренные луной кроны деревьев, немного оттаял и тихо поинтересовался:
— Как тебя зовут-то?
— Eвa. A Bac?
— Николай.
— Очень приятно.
— Да уж, конечно. И сколько лет ты в этой больнице, Ева?
— Говорят, три года.
— Почему «говорят»? Ты не помнишь?
— Бывает, некоторые жизненные отрезки у меня путаются или вообще стираются из памяти.
— Три года — это не так уж и многo.
— Немного, но галлюцинации у меня и раньше были. Всегда, если быть точной. Когда болезнь стала прогрессировать, положили сюда. А Вы спасатель, да?
— Можно и так сказать, — усмехнулся мужчина, слегка поворачивая штурвал из стороны в сторону. — Ловлю по ночам рыбу и вот таких вот любителей теряться в море.
— А днём?
Мужчина устало вздохнул.
— А днём творю чудеса.
Остальной путь до берега прошёл в спокойном молчании. Ева не придумала, что можно спросить у новоиспеченного знакомого, а Николай либо тоже не знал, о чём ещё можно поинтересоваться у спасённой им девушки, либо специально старался не мешать размышлениям Евы, — так или иначе, до берега они молчали.
Когда лодка наконец тяжело шаркнула о дно, Ева легко спрыгнула в воду и на шатающихся от усталости ногах зашагала по гальке. Приятный морской бриз вылетел откуда-то из-за узких кипарисовых крон и зарылся у неё в волосах — очевидно, он был рад её возвращению.
— Приплыли, как говорится, — пошутил Николай, хлюпая следом за девушкой: он решил проводить её до самой больницы и передать точно в руки врачей, чтобы она нигде не потерялась в саду. До уха Евы долетела приглушённая шелестом волн трель соловья; кажется, начинало светать.
— Ева, — окликнул её Николай перед самым входом в парк. Он осторожно взял в руки её лицо и внимательно посмотрел в ясные голубые глаза, словно пытался что-то найти в них. — Ты ведь хочешь жить, верно?
— Конечно, — ответила она, не совсем понимая, почему он спрашивает.
— Я не люблю утопленников, — зачем-то сказал Николай и тут же разозлился на себя за это. — Ты правильно сказала, что я спасатель, думаю, сама понимаешь, почему они мне не нравятся. Но обещаю, я выполню твою просьбу, если через год ты не вылечишься. А ты вылечишься. Обязательно.
— Надеюсь, — грустно улыбнулась Ева. Ей не хотелось расстраивать человека, который искренне старался ей помочь, однако и давать ложную надежду тоже.
— Быть может, этот эпизод сотрётся из твой памяти — да, скорее всего, так и будет. Но что-нибудь да останется. Запомни вот что: море, сад и маленький белый кораблик с острым парусом. Запечатли в памяти, как картину. Запомни соловья и его песню, напоминающую звук скрипки… А остальное само будет, обещаю.
Прошел один месяц, два, три. Почти каждый день Ева приходила в сад, слушала соловья и наблюдала за неспешно ползущим вдоль горизонта белым парусом — она знала, кому он принадлежит. К величайшей радости Евы, слова Николая оказались пророческими, и после того случая она медленно, но верно пошла на поправку. Потом настала осень, а вместе с ней октябрь: облетели в саду немногочисленные листья, потускнела и пожухла вечнозеленая хвоя, улетел в тёплые края соловей, и белый кораблик теперь реже выходил в открытое море. Однажды после такой прогулки Ева серьёзно заболела: ей диагностировали воспаление лёгких и долгое время не выпускали за пределы больницы. А когда она пришла в себя, воспалённый ум убрал все воспоминания о той ночной встрече с Николаем как можно дальше, как иногда убирают ненужные вещи на чердак и благополучно про них забывают. Как и предполагал Николай, Ева его забыла, не забыла только море, парус и сад.
***
Ева опустилась на колени, позволив осмелевшим волнам полностью захватить её в свой плен, и схватилась руками за голову. Сколько ещё важных воспоминаний, связанных с этим местом, заблокировано у неё в голове, потеряно где-то в уголках памяти? Ева боялась предположить.
Солнце взобралось уже довольно высоко на бело-голубое небо и теперь смотрело на берег и море откуда-то свысока. Ева просидела в воде довольно долго, погрузившись в воспоминания, пока не почувствовала, что замерзла, потому что море в начале июня всё-таки ещё не прогрелось. Наконец очнувшись, она медленно встала и побрела обратно в сторону больницы, где её, скорее всего, уже обыскались — про себя Ева отметила, что не так уж и хорошо за ней следили, раз ей так часто и так легко удавалось уходить за пределы больничной территории. И как Шут до сих пор не сбежал? Может быть, это правда, что её внутренние демоны открывают перед ней двери? По крайней мере, Шут не страдал шизофренией, и сбегать у него так же не получалось.
Ева пошла по раскалённой плитке пустынной набережной, неся в руках мокрые сандалии и прикрывая от солнца глаза рукой. Почему-то эта часть парка не пользовалась популярностью, хотя Ева искренне не понимала, почему, ведь в её понимании не было ничего лучше дикого пляжа, кипарисо-можжевеловой рощи и длинной береговой линии, упирающейся прямо в большую гору. С другой стороны, больница — это всё-таки не курорт, и то, что людей здесь совсем не было, Еве тоже нравилось.
Задумавшись, девушка совершенно перестала смотреть себе под ноги, а потому громко вскрикнула от боли и неожиданности, когда что-то острое впилось ей в ногу. Ну конечно, осколок стекла. Ева совсем забыла о том, что, когда ходишь босиком, особенно на набережных, нужно быть предельно осторожным, и теперь ругала себя за невнимательность. Порез был приличным: кровь небольшой лужицей растеклась по плитке, и большой прозрачный осколок окрасился в бордовый цвет, почти слившись с ногой. Ева медленно опустилась на землю и попыталась вытащить осколок, но это оказалось не так уж и просто сделать. Девушка подняла голову и оценив, сколько ей идти вверх по горе до больницы, застонала от обиды: это будет сложно.
— Ева? — знакомый голос прозвучал откуда-то из-за деревьев, и девушка чуть не заплакала от радости, ведь идти с раненой ногой с кем-то гораздо лучше, чем в одиночку.
— Саваоф Теодорович! — крикнула она и помахала мужчине рукой. Тот поспешил к ней и опустился рядом на одно колено.
— Меня не было каких-то пару дней, что случилось?
Сейчас Еве было совершенно всё равно, как он нашёл её, она лишь хотела оказаться в своей палате, желательно в постели.
— Порезалась осколком по неосторожности. Поможешь дойти до больницы? — спросила она, пытаясь вытащить кусок стекла из раны.
— Что за вопрос? Но сначала надо хоть как-нибудь обработать рану.
— У тебя с собой есть перекись водорода?
— Нет, но у меня есть лишний носовой платок, который можно использовать в качестве бинта. А сейчас потерпи немного, будет больно.
Саваоф Теодорович, одной рукой придерживая девушку за щиколотку, резко дернул осколок, и Ева зашипела от боли. Вдруг ей вспомнился сон. Она вспомнила, с какой яростью во сне Саваоф Теодорович вбивал в то же место, где сейчас был осколок, гвоздь, и ей стало страшно. Она испуганно посмотрела на Саваофа Теодоровича, и он заметил в ней эту перемену.
— Что-то не так?
— Да нет… Всё нормально… — Ева искоса посмотрела на Саваофа Теодоровича, перевязывающего ей ногу, и окончательно успокоилась: то был всего лишь сон, очередной кошмар, который никак не связан с реальной жизнью.
— Тогда обхвати меня рукой за шею, — сказал Саваоф Теодорович, когда закончил с перевязкой.
— Зачем?
— Обхвати, говорю.
Ева сделала, как он просил, и Саваоф Теодорович легко поднял её на руки, отчего девушка испуганно взвизгнула.
— Ты что, Савва! — она впервые обратилась к нему по имени, но даже не заметила этого от страха. — Я сама дойду, поставь меня на место!
— Ты лишишь меня такой прекрасной возможности поносить тебя на руках? Жестокая, — усмехнулся Саваоф Теодорович и направился в сторону парка.
Дорога пошла сильно в гору, однако мужчина нисколько не замедлился. Вообще, глядя на него, складывалось впечатление, что ему совсем не тяжело, будто он несёт не человека, а гипсовую фигуру, к тому же полую внутри.
— Когда ты приехал? — спросила Ева, когда они вошли под прохладную тень парка. Солнце пробивалось сквозь плотную листву частыми мелкими пятнами и делало дорожку похожей на шкуру леопарда.
— Буквально сегодня утром. Как разложил вещи, сразу направился в больницу, а там сказали, что ты ещё рано утром куда-то ушла. Вариантов, куда ты могла пойти, не так уж и много, и, как видишь, я не прогадал.
— Это правда. Ада с тобой?
— Да, осталась вместе с Марией и Ранелем.
— Они тоже здесь?
— Конечно. Не знаю, знаешь ты или нет, но у меня традиция отдыхать в Крыму. Правда, обычно я отдыхаю не в этом месте, но ради тебя решил немного сменить локацию.
— И Мария с Ранелом тоже?
— Конечно! И Мария, и Ранель, и Бесовцев — все на месте.
— И что же они здесь забыли?
Саваоф Теодорович склонил голову на бок, будто задумался.
— Я их не звал.
— И ты не имеешь к этому никакого отношения?
— Совершенно верно. Раз ты мне не веришь, могу подтвердить свои слова: Мария и Ранель как раз приезжают сюда в начале июня, а я перенёс своё время и место отдыха, поэтому так совпало.
— А по-моему, ты разучился врать.
— Это я ещё не старался тебя обмануть.
— В самом деле? И поездку в Ялту ты тоже не планировал?
— Не планировал.
— Именно поэтому ты так легко смог перенести время своего отпуска и отказаться от дел ради меня?
— Это всё сила любви, дорогая.
— Да неужели?
— А то! Никакого азарта и желания над кем-то посмеяться не хватит, чтобы заставить меня по щелчку пальцев перекроить все свои планы ради единственного человека, — кажется, Саваоф Теодорович случайно сказал больше, чем хотел бы, потому что его взгляд как-то вдруг потускнел: он серьезно задумался над собственными словами. До этого момента ему казалось, что он управляет ситуацией: что каждое слово, сказанное им как бы случайно, на самом деле является профессиональной актерской игрой, и что в любой момент он сможет показать своё настоящее лицо… Но собственная последняя фраза выбила его из колеи: правда, которая случайно вырвалась из него,
оказалась слишком правдивой и натуральной даже для него. А он такого не ожидал.
— Савва, поставь меня — тебе же тяжело… — снова подала голос Ева, когда дорога стала уж совсем крутая.
— Совсем нет, — ответил Саваоф Теодорович, оправившись от странных мыслей, набежавших в его голову, и лукаво заглянул ей в глаза. — Признавать своё поражение — вот это, да, тяжело, а ты лёгкая, как пёрышко, да и я, поверь, не обделен силой.
Повисла небольшая пауза.
— А ты бы смог пробить кость гвоздем?
Ева не знала, зачем это спросила: как-то само вырвалось. Саваоф Теодорович остановился и внимательно посмотрел ей в глаза потемневшим взглядом. Ева подумала, что он разозлился и сейчас скажет ей идти самой, но он вдруг почему-то довольно улыбнулся и пошёл дальше.
— Смог бы.
Наверное, подобная реакция воспринялась Евой как зелёный свет, потому что она, немного помолчав, снова спросила:
— А смог бы признать своё поражение?
На этот раз Саваоф Теодорович не остановился, только немного замедлил шаг и снова посмотрел на Еву. Он ласково обвёл взглядом черты её лица, прошёлся по носу, губам, скулам и, наконец, остановился на глазах. Ева не знала, что было у него в тот момент в мыслях, но в тёмных оливах зрачков она вдруг увидела такую большую, необъятную любовь, что ей на мгновение стало страшно: такую любовь не может испытывать человек.
— Перед тобой — да.
— А перед другими?
— А перед другими — нет. Только если ты попросишь.
— Но я не буду тебя мучить. Если тебе тяжело…
— Ради тебя я действительно перекроил все свои планы… — как-то отречённо сказал Саваоф Теодорович, рассматривая Еву, будто впервые её увидел. — Раньше я бы никогда и ни для кого такого не сделал, — продолжил он в пустоту. — А значит, сейчас я могу сделать ради тебя всё что угодно.
Где-то ещё час Саваоф Теодорович нёс на руках Еву, будто нарочно выбирая путь подлиннее, прежде чем показалось белое здание больницы. Они разговаривали ни о чём: Ева рассказала ему, что вспомнила за это время, а Саваоф Теодорович припомнил ей, что она как-то сказала ему, что не была раньше Крыму, и, получается, обманула его… Они много о чём говорили. Всю дорогу Ева слушала, как стучит его огромное сердце: оно билось так сильно и часто, что, кажется, с лёгкостью могло вдребезги разбить широкую грудную клетку, в которую было заперто. Ева не знала, что до этого оно так не билось. Вообще не билось.
*Эвр — бог восточного ветра в древнегреческой мифологии.
Глава 27. Тополиные пухи
— Вы покидаете меня, о прекрасная? — спросил Саваоф Теодорович Еву, когда они остановились около входа в больницу Николая Чудотворца.
— Скорее Вы меня, — ответила Ева, прикрывая одной рукой глаза от яркого слепящего солнца. Время близилось к полудню, и на улице становилось жарко.
— И когда же я снова смогу Вас увидеть?
— Не знаю насчёт сегодня… Может быть, завтра. Не думаю, что моя нога заживёт быстро.
— Так это значит, что судьба подарила мне шанс носить Вас на руках по крайней мере ближайшие две недели? Если да, то я очень благодарен ей за это.
— И не надейся! — возмутилась Ева, за что Саваоф Теодорович легонько подбросил её в воздух, заставив испуганно взвизгнуть.
— Ты вряд ли сможешь запретить мне это делать, потому что, несмотря на то что, как бы хвастливо это ни звучало, во мне живёт огромная сила духа, отказать себе в подобном удовольствии я не способен.
— Ну что ж, в таком случае не буду мучить тебя и настаивать на своей просьбе… И всё-таки как-то странно, — Ева прислонилась виском к его плечу и стала рассматривать его глаза, правда, каким-то отсутствующим взглядом, будто перед её мысленным взором была совершенно другая картинка.
— О чём ты?
— О тебе. О нас, — Ева перевела взгляд на небо и проследила взглядом за двумя огромными птицами, парящими среди гор. На какой-то момент ей показалось, будто орлы имеют человеческие фигуры, но затем они скрылись за скалой, и Ева не успела их рассмотреть. — Всё так неожиданно… Не знала, что когда-нибудь влюблюсь.
— Что за глупости ты говоришь, — Саваоф Теодорович раздражённо нахмурился, и между его бровей образовалась та самая «складка гордеца». — Ты, по сути, ещё совсем ребёнок, у тебя вся жизнь впереди! Откуда такие мысли?
— Невольно начинаешь об этом задумываться, когда в бреду проходит год за годом, а твоё сердце как билось, так и бьётся, ускоряясь только от страха. Ладно, прости. Просто от фразы «у тебя вся жизнь впереди» уже тошнит.
Саваоф Теодорович расхохотался.
— Прекрасно тебя понимаю, но, поверь, я говорю это со знанием дела.
— «Со знанием дела»?
— Конечно. Я же старше тебя.
— Да, но ведь ты не можешь быть старше самой жизни и смерти.
— Ты сомневаешься во мне?
Ева по-доброму усмехнулась.
— Нет, ну а если серьёзно, что ты имел в виду?
Саваоф Теодорович, слегка прищурившись от яркого солнца, внимательно посмотрел куда-то на уровень третьего этажа и вдруг сказал:
— Через две минуты это окно разобьётся, потому что буйный пациент кинет в него молоток. Давай-ка отойдём подальше, чтобы осколки не поранили тебя, хотя, признаюсь, я был бы счастлив иметь возможность носить тебя на руках постоянно, и ты бы не смогла убежать. Впрочем, ты и сейчас не можешь этого сделать…
Его слова прервал громкий звон разбитого стекла. Из опустевшей оконной рамы вылетел молоток и, налетев на куст сирени, сломал его верхние ветки. Из палаты послышались крики.
— Как ты это сделал?
— Ты что, дорогая, я ничего не делал! Ты же видела, я всё это время был здесь и никуда не уходил.
— Я не про это! Как ты угадал, что это произойдёт?
— Я ничего не угадывал. Я знал.
— Откуда?!
— Не хочу показаться грубым, но, думаю, ты знаешь, что мне хочется ответить, — Саваоф Теодорович довольно проводил взглядом последние выпавшие из оконной рамы осколки. — Хочешь знать, что произойдёт дальше? Сейчас тот пациент захочет вылезти в окно; прибежавший врач попробует его остановить, но, когда тот уже будет снаружи…
— Нет! Прекрати!
— Почему?
— Это же ужасно!
— Это не «ужасно», моя милая, дорогая Ева: это жестокая правда… — Саваоф Теодорович снова посмотрел на неё и с горечью заметил в глазах девушки страх: она испугалась его. — Тебе страшно? — он поджал губы, словно должен был изменить решение, которое не хотел бы принимать. — Не волнуйся, с ними всё будет хорошо. Врач порежется ладонью о стекло, его рука соскользнёт вниз, и он вместе с пациентом выпадет из окна…
— Нет! Молчи! Молчи! — Ева испуганно распахнула глаза, и Саваоф Теодорович почувствовал, как она инстинктивно попыталась отодвинуться от него. Его взгляд вдруг как-то побледнел, и Ева не смогла прочитать его выражения.
На некоторое время повисла напряжённая тишина.
— Ты же понимаешь, что ты сейчас сделала? — странным голосом прошептал он, заглядывая в её большие испуганные глаза. —
Девушка не нашлась, что ответить, она лишь испуганно посмотрела на Саваофа Теодоровича со странным поблёкшим взглядом иссиня-чёрных глаз, будто покрывшихся изнутри полупрозрачной пеленой тумана. Она вдруг ощутила ту огромную, необъятную силу, сравнимую разве что с самой вселенной, такой же бесконечной и неподвластной для осознания человеческому разуму, которая жила в этой душе: что-то чёрное, мохнатое, могущественное и в то же время недооценённое из-за манеры подавать себя вдруг шевельнулось, и Ева наконец полностью увидела то, что до этого принимала за нечто мёртвое. Это что-то вдруг тихо забурлило на дне жерла вулкана, обдало её ледяным мертвецким дыханием и показало ей, каким неспокойным оно может быть, когда кто-то задевает его гордость. Ева вспомнила свои недавние слова о том, что Саваоф Теодорович не может быть старше самой жизни и смерти, и тут же усомнилась в них: в тот миг она подумала, что он и есть смерть, а когда взгляд Саваофа Теодоровича помутнился, Еве показалось, что он убьёт её. Не за слова, так неосторожно сорвавшиеся с губ, нет — за то, что он ничего не почувствовал: ни гнева, ни уязвлённой гордости, ни обиды — ничего.
Их отвлёк крик врача, появившегося в окне третьего этажа — тогда он показался Еве криком петуха на рассвете после бесовской ночи. Судя по звукам, в палате шла борьба; через несколько секунд пациент, весь в полупрозрачных кровавых разводах на белой кофте, показался в окне, ловко перебросил ногу через подоконник и повис, держась руками за выступ стены. Доктор кинулся вслед за ним, перегнулся через край и, держась одной рукой за оконную раму, протянул вторую в попытке удержать пациента. Рука соскользнула: острый осколок вошёл глубоко в ладонь, и оба выпали из окна с высоты третьего этажа.
Ева резко отвернулась. Саваоф Теодорович некоторое время смотрел туда, где, возможно, лежали два мёртвых тела, а затем осторожно прижал Еву к себе и тихо прошептал на ухо:
— Видишь, какой я честный? Я всегда говорю только правду. Люди почему-то не любят меня за это… Никогда не любили. Сначала их привлекает моя странная, необычная и мрачная красота, но стоит им узнать меня поближе, соприкоснуться с вязкой и бездонной тьмой, наполняющей мою душу, как они убегают, словно спугнутые хрустом ветки лани… А я смотрю им вслед. Я мог бы их догнать, причём без малейшего труда… Но я даю им убежать. Знаешь, как весело потом встречать их там, у порога моего дома?
Ева посмотрела на Саваофа Теодоровича, пытаясь понять, что он хотел этим сказать. В его глазах вдруг появилась какая-то жестокая усмешка, наполненная презрением к бегущим от него жертвам, будто недостойным умереть от его руки, и эти искривлённые в едкой улыбке губы вдруг что-то переключили в Еве. Она толкнула Саваофа Теодоровича в грудь, извернулась в его руках, как змея, и упала на землю. Стопа, до этого немного успокоившаяся, отозвалась новой глухой болью, напомнив о недавно полученной ране, однако Ева, стараясь не обращать на неё внимание, тут же вскочила на ноги и поковыляла, насколько это было возможно, к больнице, к Дуне, к Амнезису, к Шуту — к кому-нибудь живому, потому что она поняла, что начинает бредить.
Ева думала, что Саваоф Теодорович (если, конечно, это был всё ещё он), попробует как-то догнать её, однако он лишь стоял и смотрел всё тем же насмешливым взглядом на её попытки убежать, и, хотя Ева понимала, что ей вряд ли получится это сделать, она всё равно бежала, потому что ей казалось, что, если она остановится, произойдёт что-то страшное.
— Я считаю до трёх, моя дорогая, — услышала она позади себя. — Не успеешь спрятаться — и я заставлю тебя танцевать. Раз…
Ева на мгновение обернулась и вдруг увидела, как его глаза зажглись тихим кроваво-красным огоньком. Он был совсем тусклый, едва заметный, но он тлел, как уголь в потухшем камине, где-то на дне двух чёрных вулканических жерл и в любой момент готов был превратиться в страшный пожар, сжирающий всё на своём пути. За его спиной зашевелилось что-то чёрное.
— Два…
Ева побежала. Она больше не оглядывалась, потому что ей казалось, что если сейчас она обернётся, то единственным, что она увидит, будет вязкая тьма, которая затекает, как чернила, во все уголки вселенной и пропитывает собой ещё чистые души и умы.
— Два…
Ева вбежала в больницу. Там было многолюдно: охранник в выцветшей на солнце форме, когда-то чёрной, но уже превратившейся в рыжую, сидел на своём извечном посту, как апостол Пётр у ворот Рая, и, задумчиво звеня большой связкой ключей, читал газету; люди, пришедшие навестить своих родственников, переговаривались между собой, и их речь сливалась в один монотонный шум, более напоминающий своеобразную мелодию. Ева протолкнулась сквозь толпу и, пропустив мимо ушей чей-то оклик, побежала к лифту.
— Два…
«Надо спрятаться на самом видном месте, желательно там, где есть много людей, особенно знакомых, — судорожно думала Ева, считая этажи. — Дунечка… Первым делом надо найти Дуню, она точно поможет. А где Дуня, там и Амнезис… Да, наверняка Амнезис будет вместе с ней. Шут может быть где угодно, его искать бесполезно — он сам меня найдёт. Писатель… Если его нет в своей палате или гостиной, значит, он ушёл в сад. Лишь бы Дуня была на месте…»
— Два…
Ева подпрыгнула на месте от испуга, когда услышала у себя за спиной голос Саваофа Теодоровича. Он стоял как ни в чём не бывало в углу лифтовой кабины, облокотившись плечом на стену, и в хаотичном порядке нажимал на кнопки. Ева отскочила от него в противоположный угол.
— Это лишь иллюзия, это лишь иллюзия, мне всё мерещится… — забормотала она себе под нос, стараясь успокоиться. Она отчаянно пыталась «настроить» свой мозг, который, как техника при аномальных явлениях, дал сбой и в любой момент мог «выйти из строя».
— В таком случае, очень реалистичная иллюзия, — усмехнулся Саваоф Теодорович, поглаживая усы. — Ты не боишься, что твоё сердце когда-нибудь просто разорвётся от страха? Или что твой разум в конце концов сломается, не выдержав психологической нагрузки, как полка с тяжёлыми книгами?
Ева вдруг медленно подошла к мужчине и, к удивлению Саваофа Теодоровича, взглянула на него скорее не со страхом, а с мольбой.
— Саваоф Теодорович… — она вдруг накрыла его ладонь своей и крепко сжала, удерживая на месте. — Конечно, мне страшно. Я много чего боюсь: насекомых, змей, темноты, поездов, пещер… Боюсь, что в один день я вдруг узнаю, что все любимые мною люди — лишь иллюзия, и не более того. Я боюсь себя за то, что порождает мой разум. Знаете, я иногда задаю себе вопрос: откуда во мне всё это? Ведь это моя собственная голова, мои мысли… Откуда ум берёт все эти ужасы, что я вижу? Неужели моя душа настолько чёрная, что разум ищет способ выплеснуть всю эту грязь, чтобы не захлебнуться? И если ты, Савва, сейчас стоишь передо мной и хоть сколько-нибудь жалеешь меня… Отпусти меня. Дай мне успокоиться, хотя бы на время. Иначе клянусь, я пойду к Николаю, и он отвезёт меня прямо в открытое море.
Саваоф Теодорович медленно опустил взгляд, словно ему вдруг стало стыдно за свои действия, закусил изнутри губу и некоторое время молчал, над чем-то раздумывая. Затем он мягко высвободил свою руку из её, игриво улыбнулся, чуть прищурив обсидиановые глаза, и нажал на самую верхнюю кнопку.
— Три.
Лифт резко дёрнулся, задрожал, пару раз содрогнулся так, что Ева чуть не упала, и вдруг быстро поехал вверх. Она заплакала.
— Ну-ну, ты что, — Саваоф Теодорович притянул к себе Еву и стёр её слёзы тыльной стороной ладони. — Я же с тобой, всё будет хорошо. Тополя начали цвести, ты знаешь? — Ева ничего не ответила. — Бесовцев даёт сегодня замечательное представление. Тебе понравится, обещаю.
Через некоторое время лифт остановился, и двери медленно разъехались в разные стороны. Они были на крыше больницы. Весёлый ветер, насквозь пропитавшийся солёным запахом моря, принёс на себе с берега мелкие песчинки и бросил их к ногам Евы. Раскалённый бетон обжёг голые ступни, и девушка подпрыгнула, ступив босой ногой из кабины лифта навстречу солнцу.
— Нет-нет, моя дорогая, — Саваоф Теодорович положил руку Евы себе на шею, подхватил под коленями и поднял на руки. — Уж прости, но, так как сегодня ты русалочка, я ношу тебя на руках.
— А ты тогда кто? — спросила Ева, немного успокоившись. Саваоф Теодорович заметил это и заметно повеселел, даже глаза, казалось, потеплели, а может, это просто солнце окрасило их в гречишномедовый цвет.
— Можешь считать меня морской ведьмой.
Они подошли к самому краю крыши. Отсюда открывался превосходный вид на парк, погружённый в прохладный полумрак, синеющее где-то за ним море и спящие мохнатые горы, уходящие своеобразной тропой великанов прямо в небо. Саваоф Теодорович аккуратно опустился на уже нагретый южным июньским солнцем бетонный пол, свесил ноги с края и, заметив, как испуганно вздрогнула в его руках Ева, крепче прижал её к себе.
— Тополя начали цвести, — повторил он, как будто что-то высматривая вдали.
— Я знаю, — сказала Ева, не совсем понимая, к чему он это сказал.
Некоторое время молчали.
— Бесовцев — парень с большой силой воли, — тут же сменил тему Саваоф Теодорович, не сводя глаз с горизонта, — но иногда ему нужно «выпустить пар». Всем нам, какими бы сильными мы ни были, иногда нужно сделать «перезагрузку». Бесовцев находит успокоение в разбушевавшейся стихии.
Тополиный пух, летним снегом покрывающий зелёные островки травы, всё летел и летел откуда-то с деревьев, которыми была усажена извилистая дорога, свернувшаяся, как змея, в колечко у подножия больницы. Он плотным ковром застлал асфальтовое полотно, скопился, словно срезанная с овцы шерсть, по обочинам дороги, забился во всевозможные щели между домами, камнями и плитами и на какое-то мгновение превратил жёсткие каменные склоны гор в одну большую подушку.
— Когда у Бесовцева плохое настроение, он устраивает шторм, и тогда горе тому, кто вышел в тот день из дома, — продолжал между тем Саваоф Теодорович. — Его гнев оборачивается для людей шквалистым, сбивающим с ног ветром, косым острым дождём, режущим кожу, колким мелким снегом или царапающим лицо градом. Когда он в печали, на земле наступает потоп: ливни льют как из ведра, не прекращаются неделями… Не такой, как когда-то, конечно. А когда он радуется, то на земле наступает зима… Он очень любит снег, и, если он хочет устроить метель, даже лето ему не помеха. В любой другой раз ты бы услышала в новостях про очередную аномалию погоды, но не сегодня… Сегодня он счастлив, а потому не будет морозить землю…
И вдруг тополиный пух стал прибывать: его становилось всё больше и больше, словно кто-то вдруг рассыпал огромный мешок разорванной в клочки ваты. Вот он закрыл собой Чёрное, почти чернильное море с его белыми кудрявыми барашками волн, похоронил под собой сад с его тёмными свечками кипарисов и японскими, словно нарисованными тушью силуэтами кедров, даже превратил купол голубого неба в один серовато-белый холст, на котором только остались большими полупрозрачными пятнами шапки равнодушных гор.
— По-моему, ты когда-то спрашивала, как его зовут. Его зовут Даат. У этого имени два значения: «познание» и «бездна». Иронично, что одно так часто влечёт за собой другое… Но он не очень любит, когда его называют по имени. Бесовцев — имя, которое он дал сам себе и которое полностью отражает его. Он так его любит… Бесовцев обладает такой силой духа, что её можно ставить в пример ангелам… Он смог подняться от самых низов до немыслимых высот, и при этом он никогда не стесняется своего происхождения. Он служит примером для всех нас…
Они ещё долго сидели на краю крыши и смотрели на эту странную метель из тополиного пуха. А он всё падал и падал: он кружился в небе, словно настоящие снежинки, летел то вниз, то вверх, то как-то по диагонали и снова вниз, к земле, которая уже успела забыть, что значит зима. Ева подумала, как красиво где-то в декабре снежинки танцуют «Вальс цветов», хотя они даже не знают, что такое цветы, им посчастливилось увидеть разве что подснежники, но потом они растаяли с наступлением весны. А цветы, в свою очередь, никогда не знали снега, несмотря на то что одуванчики разлетаются на летнем ветру маленькими пушинками-снежинками… Вот о чём думала Ева. Наверное, она задремала, но в какой-то момент среди плотной белой ваты тополиного пуха ей показался худощавый силуэт: он танцевал где-то над морем, раскинув руки в разные стороны и подставив лицо летней вате, словно дождю, и, Ева нисколько не сомневалась в этом, был абсолютно счастлив. Он взмахивал руками в эмоциональном порыве, и эта почти безумная радость, не находящая себе места в душе и оттого ищущая выхода из тесной грудной клетки, вырывалась в потоке чистой бесконечной энергии, которая заставляла тополиный пух валить с ещё большей силой. Еве даже показалось, что она может видеть его лицо: оно было безумно, но безумно в хорошем смысле, безумно от того, что заветная мечта, о которой когда-то он мог думать только как о мечте, может быть, даже несбыточной, наконец-то осуществилась, и немного истеричный смех, который вырывался из ослабшего горла, был тому лучшим подтверждением.
— Что случилось?
Саваоф Теодорович понял, о чём спросила Ева.
— Она сказала «да».
Глава 28. Любитель лошадей
Писатель вышел из дверей психиатрической больницы Николая Чудотворца и некоторое время стоял в проходе, пока глаза не привыкли к яркому свету. Полуденное солнце уже преодолело ключевую точку зенита и теперь, постепенно ускоряясь, катилось к противоположной линии горизонта, туда, где весело играли в его лучах морские барашки. Писатель, прищурившись и задрав голову кверху, посмотрел куда-то на горы и быстрым шагом направился к выходу из больницы.
Проскользнув за ворота, он остановился в раздумьях. Можно было пойти в парк, в этот замечательный лабиринт из кедров, платанов и розовых кустов, который ему так нравился, а можно было пойти в горы, которые нравились ему ещё больше. Дикость, безлюдность этих живописных мест подкупала его, манила, словно драгоценное сокровище, и он в очередной раз не смог устоять перед её притяжением. Он никогда не мог им противиться, да и зачем?..
Перебежав в не очень положенном месте практически пустую дорогу, Писатель пошёл вдоль обочины вправо. Лицо его было сумрачно и будто напряжённо, однако не лишено привычной для него задумчивости с ноткой отстранённости. Все его движения были какие-то резкие и дёрганные: он шёл быстро и постоянно оборачивался назад, словно боялся, что его кто-нибудь может увидеть, однако за ним никто не следовал и не следил и он был абсолютно один посреди пустой дороги где-то в горах Крыма.
Наконец, за очередным поворотом Писатель увидел на первый взгляд совсем неприметный проход, образованный двумя старыми, давно уже не цветущими тополями. Их рассохшиеся старые ветки переплелись между собой и тем самым ещё больше напоминали дверной проём, в котором разве что не хватало облупившейся коры в качестве двери; узенькая тропка сначала уходила резко вниз, петляла там по вечно сырым оврагам, периодически теряясь в прошлогодней порыжевшей хвое, а затем будто набирала силу, расширялась и шла вверх, прямо в гору.
Только когда Писатель, никем не замеченный, проскользнул под своды старых-старых сосен и дорога, изредка оглашаемая шуршанием проезжающих машин, осталась позади, его лицо наконец-то расслабилось, и он пошёл более спокойно. Солнце проникало здесь сквозь сетку хвои мелкими квадратиками и треугольничками, превращая кроны сосен в своеобразный витраж; ветер тут практически не бывал, предпочитая морское побережье, которое иногда проглядывало при определённом ракурсе жёлтыми обрывками песчаной ленты, и поэтому почти всегда в этих местах стояла спокойная тишина, нарушаемая только редким поскрипыванием сосен, треском дятла или отдалённо похожим на голос кукушки криком горлицы.
Дорога и больница остались далеко позади, море, хоть и ещё различимое, тоже постепенно сливалось с неприлично ясным и синим небом, а Писатель всё шёл по тропинке прямо в горы. Куда вела эта дорога? Ему захотелось узнать ответ на этот вопрос ещё тогда, когда он только попал в больницу Николая Чудотворца, однако с тех пор прошло уже много лет, а он до сих пор не дошёл до какого-то конца: вот если бы он был полностью свободен или хотя бы у него была лошадь, он бы сел на неё и галопом промчался бы по этим замечательным горам. Но лошади у него не было, и каждый раз ему приходилось закладывать время, чтобы вернуться назад, иначе его могли навсегда лишить возможности выходить за пределы прибольничного парка.
Иногда ему думалось, что эта тропа бесконечна, что она, словно брошенная сверху на горы нить, беспорядочно петляет по сизым, покрытым сосновым бором шапкам и никуда не ведёт. Но ведь так не может быть, верно? Любая дорога куда-нибудь да ведёт, и Писатель жаждал узнать, куда, так же, как написать «Поэму».
Он знал, что сегодня тоже не дойдёт до конца. И завтра. И послезавтра. И вообще когда-либо в принципе. Тропа уже вскарабкалась на приличную высоту и немного успокоилась: теперь она шла параллельно далёкой земле, которая иногда мерещилась ему в расщелине, не извивалась, как змея, а ровной лентой вела дальше от берега и звала за собой в неизвестную человеку страну гор.
Справа от Писателя, как всегда неожиданно, выросла покрытая сухой колючей травой скала, и тропа резко завернула за угол. В кронах сосен он услышал голос ветра, который через пару мгновений выпутался из ветвей и, проскользнув между стволами, обдал Писателя сухим горячим потоком воздуха. Но это был другой ветер, не тот, что у моря: тот ветер был весёлым и легкомысленным, он любил данную ему свободу и уносился в широкий морской простор, дружил с парусами яхт и шипучей белёсой пеной волн. Этот же ветер жил в горах и был так же серьёзен, как они: он был спокоен и задумчив, холоден и равнодушен к редким посетителям своих владений, не развевал ничьих волос, а скорее ласково и осторожно трогал их, чтобы поближе узнать своего гостя, и не бежал никому навстречу радостной собакой, как это делал морской бриз. Так же произошло и сейчас: когда Писатель вышел из соснового бора на широкое открытое плато, поросшее можжевеловыми кустами и сухими непонятными колючками, горный дух неспешно спустился к нему с высоких скал и запустил свою невидимую руку в его отросшие кучерявые волосы, которые теперь доходили ему до плеч. Писатель остановился, облокотился спиной на нагретую солнцем скалу и прикрыл глаза. Где-то над ним закричала горлица.
Вообще-то его звали Филипп Голгофский. Он никогда не питал иллюзий по поводу своей фамилии, зато в имени всегда, в особенности после того, как стал поэтом, видел особое, символичное значение. Его специфическая и особенно красивая внешность — каштановые кудрявые волосы до плеч, прямой греческий нос, строгий профиль, тёмные горящие глаза, — знание французского и многолетняя безответная влюблённость, очевидно, сделали своё дело. Будучи очень романтичной и склонной к мистицизму натурой, Филипп часто видел или хотел видеть во многих событиях скрытый смысл, даже если прекрасно понимал, что ничего таинственного и загадочного в этом нет. Он очень любил своё имя: это странное сочетание шипящих «ф» и «п» со звонкой и тянущейся «л» было приятно его слуху, особенно из чужих уст, и почему-то ассоциировалось у него с чем-то синим — он сам не знал, почему. Раньше к нему многие обращались по имени, но это было так давно, что то время казалось ему сном — он как будто видел его со стороны и никогда не проживал, словно это было вовсе не с ним. Сейчас его звали Филиппом только Амнезис и его лечащий врач: Шут, хоть и знал его имя, предпочитал обращаться к нему «Писатель», а Ева так привыкла к имени, которое когда-то сама же ему и дала, что вряд ли уже сможет по-другому. Филипп часто задавался вопросом, почему она звала его именно «Писателем», ведь гораздо логичнее было бы назвать его «Поэтом», однако вдаваться в подробности работы заражённого шизофренией разума он считал сродни прогулке по болоту, а потому никогда не спрашивал её об этом.
Филипп раньше всех попал в больницу Николая Чудотворца и был старше остальных, за исключением разве что Амнезиса: несмотря на то что точно определить возраст Амнезиса не представлялось возможным, Писатель знал, что он старше, не намного, но старше, — Филипп это чувствовал. Его грустный, бесцветный взгляд, потускневший за прожитые года, красные от усталости глаза, манера говорить и вести себя выдавали в Амнезисе человека если не под сорок, то уже за тридцать. И всё же Филипп был в больнице ещё до Амнезиса и застал его появление. Он уже толком и не помнил тот день, когда ему сказали, что отныне его дом на побережье Чёрного моря — это больница; он принял это как данность. Не было никаких слёз, рыданий, трогательных прощаний, тем более, что и прощаться-то ему было не с кем — кто знает, может, любившие его люди и плакали над его уходом, но закрытое сердце поэта не услышало их горя. Вместо ожидаемого сожаления Писатель почувствовал лишь облегчение и сладкое предвкушение другой жизни, той, которую он всегда хотел, а именно тишины, спокойствия и одиночества.
За всё это время он так и не понял, в чём заключается его ненормальность. Если с Евой, Амнезисом и Шутом было всё понятно, то в познании самого себя у него возникали определённые проблемы, потому что каких-то особых отклонений от нормы он за собой не замечал. Многолетняя безответная любовь? Филипп был уверен, что это не такая уж большая редкость. Страсть к поэзии? Но это не порок, по крайней мере, для окружающих. Писатель был молчалив и неразговорчив по натуре, поэтому редко общался даже со своим лечащим врачом, однако когда всё же спрашивал его о своей болезни, доктор только молчал и тяжело вздыхал, словно сам не знал, что с ним не так.
Жаркое полуденное солнце, в особенности на юге, имеет свойство насылать на людей сон; Филиппа разморило, и он не заметил, как заснул. Ему снилось что-то странное: он где-то на Диком Западе, сидит, будто кондор, на одинокой отвесной скале, а внизу, под ним — километры. Справа и слева уходили вдаль рыжие каньоны, словно стены гигантского лабиринта, а между ними, на самом дне, тоненькой серебряной ниточкой извивалась река, обрамлённая с обеих сторон тёмно-зелёной ватой леса. Откуда-то вдруг налетел сильный ветер и столкнул его со скалы. Филипп начал падать, но уже спустя мгновение расправил огромные сильные крылья, и у него захватило дух от открывшегося ему вида: на тысячи километров вокруг него раскинулись широкие дороги, образованные бывшими руслами рек, горный ветер со всей силы ударил ему в грудь, словно бросал вызов, и солнце, уже медленно близившееся к закату, выглянуло из-за каньона и осветило его чёрно-белые перья. «Правда, что ли, я кондор?» — подумал Филипп, пролетая над целыми островами буков и магнолий. Вдруг где-то далеко под собой он заметил движение и резко спикировал вниз. Это был бегущий табун диких лошадей: они бежали, такие отчаянные и свободные, прямо по реке, разрезая её, как ткань ножницами, своими ногами, и серебряные брызги фонтаном разлетались в разные стороны, напоминая мелкие бриллианты. Филипп спустился ещё ниже и теперь летел неподалёку от стада, однако мустанги нисколько не боялись его: они чувствовали в нём собрата, любящего и ценящего свободу так же, как и они, в их жилах текла одна и та же кровь, и они это знали. Обычно такой тихий, неразговорчивый и несколько зажатый, в горах он наконец-то расправил крылья и смело полетел вперёд, прямо в самую неизвестность, оставляя позади всё то, что привязывало его к земле. От каньонов эхом отразился лошадиный возглас, и Филипп не замедлил ответить приветственным криком: в первых рядах табуна бежала красивая серая в яблоках лошадь — это она только что привлекла к себе его внимание, — и её взгляд, до странности осмысленный и умный, показался Писателю если не знакомым, то узнаваемым.
Филипп проснулся от неприятного чувства в животе и страшного головокружения. Солнце немного спустилось ниже и теперь висело где-то в четверти, если можно так выразиться, от края земли; его лучи, слишком жаркие и душные, светили прямо на Писателя. Он пошевелился и тут же инстинктивно закрыл рот рукой: очевидно, ему напекло голову, и теперь его вполне ощутимо тошнило. Филипп кое-как поднялся и, преодолевая головокружение, передвинулся в тень. Засыпать под палящим южным солнцем, конечно, было не самой лучшей идеей, однако понял это он только сейчас, когда перед глазами плавали большие разноцветные круги, земля качалась под ногами, а в животе, по всей видимости, начиналось извержение вулкана. Филиппа так же посетила мысль, что он, вообще-то, находится в горах и что каждый неосторожный шаг с кружащейся головой может стоить ему жизни, однако осознать всю серьёзность данного открытия ему не хватило сил.
Писатель сделал пару неровных шагов в сторону бора, из которого пришёл несколько часов назад, и, споткнувшись о собственные ноги, упал в мягкий, немного колючий ковёр прошлогодней опавшей хвои. На жаре смола, выделяемая соснами, начала таять, поэтому в воздухе стоял горьковато-приторный аромат, успокаивающий и кружащий голову одновременно. У Филиппа промелькнула мысль, что, когда он придёт в себя, надо будет возвращаться в больницу, иначе он может не успеть до отбоя, и тогда ему уже никогда не дойти до конца загадочной дороги.
«Куда ты, тропинка, меня привела?.. — вспомнилось Филиппу, пока он пытался сфокусировать взгляд на нижней ветке сосны. — Без милой принцессы мне жизнь не мила…» Пара иголочек сорвалась откуда-то с верхушки дерева и, словно люди, танцующие вальс, быстро закружилась в воздухе; через мгновение иголочки мягко приземлились Филиппу на нос.
Словно как сквозь плотный слой ваты, ему послышалось тихое конское ржание; сначала он подумал, что ему показалось, но, когда отчётливое цоканье копыт о камень раздалось где-то совсем рядом, Писатель нашёл в себе силы приподняться на локтях и осмотреться вокруг. На месте, где он ещё несколько минут назад спал, стояла красивая, изящная, серая в яблоках лошадь. У неё была чёрная шелковистая грива и чёрные «гольфики»; всё остальное тело мышастого цвета было в частых мелких белёсых крапинках. Лошадь посмотрела на Писателя осознанным, немного печальным взглядом и подошла к нему.
— Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? — спросила его лошадь, наклоняя свою голову к его уху. У неё был тихий, вкрадчивый голос, совершенно такой, какой бывает у лошадей.
— Прекрасно, — Филипп медленно, чтобы не спугнуть животное, поднял руку, и убрал со своего носа упавшие хвоинки. — Я очень люблю лошадей. Они такие… Такие… Как тебя зовут?
— Мэри, — ответила лошадь. Её тёмные струящиеся пряди упали Писателю на лоб и защекотали кожу, приводя того в чувства. — Пойдём, я отвезу тебя к своим. Там тебе помогут.
— Мэри? — переспросил её Филипп, будто не услышал. — Какое красивое имя… Мэри…
— Пойдём, — повторила лошадь, утыкаясь своим мягким носом ему в плечо. — Ты перегрелся на солнце, возможно, у тебя солнечный удар. Тут совсем недалеко, там все врачи.
— А, ты хочешь отвести меня больницу? Это правильно, — так как Писатель уже полежал некоторое время, его голова немного перестала кружиться, и он мыслил вполне ясно, хотя говорящая лошадь могла бы заставить его сомневаться в себе. — Да-да, конечно, мне напекло голову… Ты права…
Мэри опустилась рядом с ним, чтобы он мог легко на неё забраться. Филипп сделал над собой одно волевое усилие, попытался залезть ей на спину, но уже через мгновение рухнул обратно с новым приступом головокружения и тошноты.
— Ну всё, — пробормотал Филипп, посмотрев на солнце, которое скрылось за горой. — Я никогда не дойду до конца.
— Почему? — Мэри, осторожно взявшись зубами за края рукавов, отодвинула сначала одну его руку, потом другую, чтобы ему было свободнее дышать.
— На юге солнце очень быстро садится, — Писатель развернул голову обратно к небу и посмотрел на залитые оранжево-красным светом стволы сосен, как будто где-то рядом был разведён костёр. — Совсем скоро стемнеет. Видишь, как быстро появляются на небе звёзды? — и он показал пальцем на первую яркую точку на небосклоне. — Это Венера. Я не успею вернуться в больницу до отбоя, а значит, мне больше не разрешат уходить так далеко. Максимум до набережной, и то в сопровождении врача…
Некоторое время лошадь о чём-то думала, а затем вдруг поднялась и поскакала прочь.
— Мэри! Мэри, постой! — окликнул её Филипп, приподнимаясь на локтях. — Не оставляй меня, пожалуйста!
Однако лошадь не остановилась, и вскоре частая дробь копыт стихла вдали.
***
За большим деревянным столом в беседке где-то посреди соснового бора в Крымских горах сидела компания из нескольких человек. Беседка стояла на скалистом уступе, чуть в глубине, скрытая от посторонних глаз колючими ветвями, и даже ветер не мог найти её среди густых зарослей можжевельника и терновника, неизбежно запутываясь в их тёмно-зелёных иглах. Солнечные лучи, покрасневшие и потемневшие, казалось, летели как-то горизонтально земле, и фотонные потоки растекались яркой лужицей у деревянного порога и падали вниз неосязаемым и невесомым водопадом.
За столом шёл оживлённый и весёлый разговор: кажется, тут собрались лучшие друзья, знающие друг друга уже много лет и не мыслящие жизни без кого-нибудь одного. Дружеский смех громом отражался от гор и рассыпался по безлюдному сосновому бору, словно капли дождя, отскакивающие от упругой поверхности листвы.
— Я, если честно, уже и не помню, как мы встретились, — говорил Михаил, задумчиво перебирая волосы на затылке. — По-моему, я явился тебе во сне, а вот почему — не помню.
— Во время молитвы, — поправила его Дуня, щурившись от ярких косых лучей. В свете заходящего солнца её ультрамариновые глаза превратились почти в малахитовые, а радужки близнецов, по природе изумрудные, окрасились в неоновый салатовый цвет.
— Точно, в молитве, — кивнул Михаил, постепенно вспоминая события многолетней, если не сказать многовековой, давности. — Я ещё тогда провёл тебя на небо, но ты вернулась на землю, и после этого мы некоторое время не виделись. Да, точно, я вспомнил.
— А почему ты явился к ней? — подал голос Кристиан с другого конца стола. Он сидел полубоком на рассохшейся деревянной скамье и, положив ногу на ногу, задумчиво перебирал струны жёлтенькой, как канарейка, гитары.
— На тот момент она была грешницей, которая резко обратилась в праведницу, поэтому моё присутствие было необходимо.
— Ты была грешницей? — удивлённо поднял брови Кристиан, оторвавшись от гитары. Дуня неопределённо хмыкнула.
— Ещё какой, — она поднесла к губам кружку, и нижняя часть её лица скрылась за белой керамикой вместе с хитрой улыбкой. — Я была богаче императора, и, знаешь ли, добыла те деньги не ежедневным трудом в поле.
Кристиан смутился и опустил взгляд на струны гитары. Из-под его пальцев выходила приятная, весёлая мелодия, олицетворяющая собой тёплый летний вечер в тёплой компании, и казалось, будто сосны раскачиваются в такт этот неспешной музыке.
— Я запомнила твой первый приход на небо исключительно потому, что вслед за тобой на небосвод поднялся Люци, — сказала Надя, сдувая с лица упавшие на него светлые прядки, которые ещё совсем недавно были каштановыми. — Впервые после… — она подняла глаза кверху, как бы что-то подсчитывая в уме, — проводов Михаила до ворот Рая, — Надя немного помолчала, задумчиво поглаживая большое золотое кольцо в левом ухе. — Вообще-то он редкий гость там, наверху. Сколько раз он поднимался к нам за всё время?
— Ты имеешь в виду именно на Небо? — ответил вопросом на вопрос сидящий рядом с Надей Гавриил. Она кивнула. — На моей памяти это произошло раза… Четыре, наверное, но я не уверен. Может быть, больше.
— Кстати о брате: он не навещал тебя, Дуня? — спросил Михаил сидящую напротив него девушку. Та нахмурилась и отрицательно покачала головой.
— А должен?
— Он приехал вместе с Евой и, думаю, не упустит шанс взяться за старое. Он до сих пор не смирился с поражением.
— Ева? — встрепенулся седой грек справа от Дуни. — Ева Саровская?
— Да. Она приехала где-то неделю назад, ты не знал? — Гавриил одним отточенным движением стянул чёрную резинку с волос и перевязал хвост, искоса поглядывая на Дуню.
— Погодите-ка, — Николай отложил в сторону снасть, которую чинил, и придвинулся ближе. — Та девушка, которую я вылечил от шизофрении?
— Да, она самая. Что тебя так удивляет? — Надя немного прищурилась, вглядываясь в лицо Николая.
— И она снова здесь?
— Да.
— В больнице?
— Поверь как её лечащему врачу, — усмехнулась Дуня, на автомате проверяя жидкий пучок на затылке.
— Почему? Я же вылечил её, у неё не может быть шизофрении.
— Как показала практика, очень даже может.
Николай хотел было что-то возразить, но Михаил перебил его.
— Тут дело вовсе не в болезни, — угрюмо начал он, заправляя прядь длинных русых волос за ухо. — Естественно, никакой шизофрении у неё нет. Ты, Нико́ла, не знаешь всей истории, так что сейчас объясню. Дело обстоит примерно так же, как с Фаустом: на свете появляется небывалой чистоты душа, — я сам признаю, что это так, — и мой дорогой брат, конечно, не верит в это. Он считает, что не бывает истинно праведной души, по крайней мере, в человеческом роде, а потому он способен любого переманить на свою тёмную сторону. Для него Ева — очередной шанс посмеяться над Небом. Однако в этот раз искусить Еву оказывается сложнее. Она ведёт идеально праведный образ жизни. Как к ней подступиться? Как сделать так, чтобы самая чистая душа разорвала свой билет в Рай? Тут важно упомянуть, что у Евы есть одна черта: она атеистка. Затем мой многоуважаемый брат узнаёт, что у неё была шизофрения, которой она так боится, а также попытка самоубийства. Понимаешь, к чему я клоню?
— Если честно, не очень, — смутился Николай. Все очень внимательно слушали Михаила, даже Кристиан перестал играть на гитаре, и тоже, кажется, не совсем понимали, что к чему. Вдруг Надя побледнела и робко вздохнула.
— Я поняла, — сказал она так тихо, что почти никто не услышал.
— Хорошо, — продолжил Михаил. — Когда человек во что-нибудь верит, это, конечно, не лишает его страха, но, во всяком случае, объясняет природу непонятных ему явлений. Соответственно, когда человек ни во что не верит, ему труднее объяснить себе некоторые события, а следовательно, они — что? — начинают его пугать. Теперь возьмём случай Евы. У неё уже была шизофрения, и она очень боится, что болезнь вернётся. Тут в её жизни появляется мой дорогой брат. Какова реакция Евы на происходящее? Так же надо помнить про её попытку суицида и данное тобой, Никола, обещание.
Николай растерянно замолчал и отвёл взгляд. Закатное солнце спустилось ещё ниже и скрылось за высокой горой, погружая беседку в первые, ещё совсем светлые сумерки.
— А мы? — спросила Дуня после некоторого молчания.
— М? — переспросил Михаил, не поняв, что она имела в виду. — Что «мы»?
— Мы будем что-нибудь делать или позволим
— У нас с Гавриилом есть своя точка зрения на этот счёт, — сказал Михаил, нахмурив свои густые раскосые брови. — Я считаю, что, как бы нам ни было жаль Еву, пока не стоит вмешиваться в их дела. Мы очень легко можем всё испортить.
— Как?.. — прошептала Надя, оглядываясь то на Михаила, то на Гавриила. — Вы хотите сказать, что мы позволим
— Мы протянем ей руку помощи и закроем своим крылом, когда это будет нужно, — протянул Гавриил, переглядываясь с братом. — Сейчас в этом нет необходимости, поверьте нам как братьям главного действующего лица. Как бы жестоко это ни звучало, но мы должны позволить ему совершить задуманное.
— Как?.. Ева?.. Ева?.. — Дуня закрыла лицо руками.
— Да. Именно.
В беседке повисло молчание. Кристиан, как и обычно, говоривший меньше всех, снова положил руку на струны, и гитара запела под ней своим приятным, скромным голосом, развевая всю тревогу и тоску, как утренний туман. Сложно было сказать, какие чувства испытывал каждый из присутствующих здесь: близнецы были спокойнее всех, потому что, по всей видимости, знали, видели и чувствовали больше остальных, хотя иногда это казалось странным и даже невозможным; Дуня безмолвно плакала, её выдавали только стоящие в ультрамариновых глазах слёзы; Надя не могла смириться с мыслью, что её пациентка, когда-то поставленная ею вместе с Дуней и Николой на ноги, неизбежно падает в бездну; Николай с горечью понимал, что ему всё-таки придётся исполнить своё обещание, а молчаливый юноша по имени Кристиан, хоть и знал о намерениях и соображениях близнецов, всё равно не мог не поддаться приятной душевной печали при осознании скорого расставания.
— Что-то Мэри давно нет, — нарушил молчание Кристиан, неотрывно следя за плывущим в сторону моря большим пушистым облаком, своим рельефом напоминающим горы под собой. В этот самый момент, когда все вдруг зашевелились, вспомнив об ушедшей лошади, вдалеке послышался приглушённый хвоей топот копыт и тихое конское ржание.
— Там человеку плохо, — первым делом сказала Мэри, когда остановилась рядом с деревянной беседкой. — Кажется, солнечный удар.
Все сразу поднялись из-за стола. Кристиан немного задержался, перекидывая гитару за спину, как сумку, но вскоре догнал остальных, которые уже спешили за Мэри.
— Турист? Местный? — спросила Надя, еле поспевая за лошадью.
— Пациент.
— Наш? — удивилась Дуня, которой из-за своего роста приходилось почти бежать.
— Да, из больницы Николая Чудотворца.
— Уж не Филипп ли? — усмехнулась Надя, зная любовь своего подопечного бродить в окрестностях гор.
— Вполне возможно. Сказал, что любит лошадей.
— Значит, точно Филипп.
***
Писатель лежал лицом кверху, смотрел сквозь сосновые ветви в быстро темнеющее небо над собой и осознавал всю катастрофичность ситуации. Иногда ему казалось, что ему становилось лучше, и тогда он пробовал подняться, но в тот же момент новый приступ тошноты подкатывал к горлу, а земля начинала раскачиваться, будто он стоял на палубе корабля в сильнейший шторм. Он не знал, когда ускакала Мэри — наверное, в любой другой раз он сказал бы, что не прошло и пятнадцати минут, однако тогда ему казалось, что прошла целая вечность, пока он с облегчением не услышал чьи-то голоса.
— Филипп? Я так и думала, — сказал знакомый женский голос ещё издали. Писатель узнал в нём главврача больницы Надежду Археявскую и по совместительству своего лечащего доктора. — Далеко ты забрёл, дружок.
— Простите, — прошелестел он одними губами. Над ним появилось знакомое лицо со светлым каре и серёжкой-кольцом в левом ухе. — Вы знаете, тут так хорошо… Горы…
— Вдохновение сразу приходит, да? — подмигнула ему Надя, подзывая остальных. Рядом с Филиппом остановилось ещё шесть человек и лошадь по кличке Мэри.
— Да… Да, Вы абсолютно правы.
— Как ты умудрился напечь голову, Фил? — спросил Писателя Николай, опускаясь рядом с ним на корточки. Гавриил приложил одну руку тыльной стороной ладони к его лбу, а вторую — к своему, некоторое время держал так, а затем, недовольно покачав головой, поднялся на ноги.
— Разморило, — прошелестел в ответ Филипп, откидывая со лба упавшую на глаза прядь волос. — Заснул на солнце.
Михаил цокнул языком.
— Нельзя, нельзя. Это может плохо кончиться. А если бы нас не было рядом?
— Думаю, уж как-нибудь дополз бы, — усмехнулся Филипп, пугливо осматривая всех присутствующих. Вот стоят Надя и Дуня, врачи из психиатрической больницы, за десятилетия ставшие семьёй; рядом с ними, как отражения друг друга, стоят близнецы — Писатель не знал их; справа от братьев стоит старый смотритель, седой грек, которого по иронии судьбы зовут Николай, а старый он лишь потому, что он уже много лет живёт на маяке и работает спасателем по ночам. Филипп знает его, потому что он не раз, купаясь рано утром, встречал его, когда он возвращался на маяк. А позади всех скромно стоит паренёк с гитарой за спиной и ласково гладит по шее красавицу-лошадь.
— Давай-ка, друг, соберись с силами, — сказал Николай, опускаясь рядом с Филиппом на корточки. — Сейчас мы посадим тебя на лошадь, только ты уж держись крепче и смотри, не упади.
Кристиан подвёл Мэри к Писателю, и та медленно легла совсем близко к нему, чтобы юноше было удобнее на неё забраться. Филипп приподнялся на локтях, и в этот момент Михаил подтолкнул его в спину; с другой стороны его подтянул Гавриил, и вот уже Филипп лежал пластом на спине лошади, уткнувшись носом ей в гриву. Мэри осторожно поднялась, и ноги Писателя безвольно скатились по её круглым бокам, зато руки, чувствуя под собой опору, тут же крепко обняли толстую лошадиную шею.
— Вот, правильно, держись, — улыбнулся Кристиан. — Пойдём тихо, так что не свалишься, но, если что, тебя ещё держат близнецы.
Филипп пробормотал в ответ что-то неразборчивое.
Они медленно пошли навстречу морю. Солнце спустилось ещё ниже и теперь как будто тянулось своей яркой рукой к быстро появляющимся на небе звёздам, как тянется рукой утопающий к брошенной ему верёвке. Сосновый бор, днём на удивление тихий и сонный, вдруг ожил: в траве заскрипели цикады, зашелестели задними лапками кузнечики, и то тут, то там теперь слышалось чьё-то шуршание, словно кто-то невидимый следовал за ними попятам.
— Как Вас зовут? — пробормотал Филипп куда-то в лошадиную гриву.
— Кого именно? — с улыбкой обернулся назад Кристиан, прекрасно понимая, что вопрос адресован ему.
— Вас.
— Меня? Кристиан.
— Очень приятно. Филипп.
— Будем знакомы, — Кристиан по-доброму усмехнулся и поправил уздечку на Мэри. Становилось прохладно.
— Откуда у Вас эта лошадь?
— Я работаю на конюшне: катаю детей, учу ездить на лошадях, устраиваю конные прогулки… Всё такое.
— То есть это не Ваша? — немного разочарованно уточнил Филипп.
— Отчего же? Моя.
— Как здорово… — почти прошептал Филипп, ласково обнимая Мэри. — Вы не подумайте, я не собираюсь забирать её у Вас. Просто я так люблю лошадей… Всегда мечтал иметь свою, ну или хотя бы, как Вы, работать на конюшне.
Кристиан понимающе хмыкнул и, чуть прищурившись, посмотрел куда-то вдаль.
— Прекрасно Вас понимаю, ведь я сам обожаю лошадей. Когда я встретил Мэри, у меня даже не было сомнений, оставлять или не оставлять её себе. Она ведь «найдёныш», почти что мустанг… Но не мустанг. Мэри очень добрая, нежная и ласковая — одним словом, замечательная лошадь.
— Да… — кивнул Филипп и широко зевнул. — Замечательная лошадь…
Ему уже очень хотелось спать, но он всеми силами боролся со сном: когда ещё у него будет шанс покататься на лошади? Однако размеренный стук копыт, монотонная мелодия разговора по обе стороны процессии и пьянящий запах сосновой древесины действовали усыпляюще, и противиться Морфею было всё сложнее. Вдруг Кристиан, передав поводья Николаю, перевернул гитару и, видимо, решив немного оживить компанию, положил пальцы на струны. Все сразу замолкли и с лёгкой улыбкой на губах стали ждать песни.
У Кристиана был приятный, светлый голос. Он лился, словно солнечный свет, из его души и освещал собой всё вокруг, словно это был вовсе и не голос, а какая-то волшебная волна, которая вдруг зажгла ярким светом дорогу, широкой лентой ведущую сквозь горы прямо к морю, сосновый бор, потемневший от времени и выгоревший на южном солнце, белёсые днём и угольно-чёрные ночью скалы, спящие мёртвым сном утёсы и лёгкую вату облаков, бегущую по небу. Наверное, Филипп тогда уже спал, но ему показалось, что лица людей вокруг него вдруг преобразились: они как будто тоже стали светлее и легче, как те самые облака на вечернем небе, подсвеченные изнутри заходящим солнцем. Волосы близнецов вдруг вспыхнули ослепительным пламенем, словно позади них появились нимбы, а может быть, это так падали солнечные лучи, создавая вокруг их голов светящийся ореол; волосы Нади в ярком свете стали совсем белыми, а рыжие пряди Дуни и вовсе превратились в пожар.
— Солнце — друг облаков, мы с тобой это видели сами.
Ветер гонит их прочь, где синеет, как лента, река.
И как тянется к небу душа со своими грехами,
Так же тянется к другу человека рука.
Ты скажи мне, когда на земле, наконец, я увижу
Побелевшие перья бесовского крыла,
Только помни, мой друг, зазубри наизусть, как молитву:
Мы с тобою в ответе за все наши дела.
Я встречал на земле укротителей смелых и храбрых.
Они были так злы, что меня не смогли приручить,
Что тогда отдавали меня на съедение в лапы
Львов и тигров, хотели мне волю сломить.
Но ложились у ног добротой укрощённые звери
И, почти что как люди, смотрелись они в зеркала.
Ты, конечно, мой друг, можешь мне и не верить,
Но с тобой мы в ответе за все наши дела.
Глава 29. Побег эквилибриста
В этот же день, когда солнце ещё находилось в зените, на третьем этаже больницы Николая Чудотворца разбилось окно. Сначала в ни в чём не повинное стекло прилетел пущенный со всей силы молоток; осколки брызнули в разные стороны и засверкали в солнечных лучах миллионами бриллиантов. Затем в образовавшийся проём вылез молодой человек в больничной пижаме — явно пациент — и, зацепившись руками за карниз, спрыгнул вниз, больно ударившись всем телом о стену. Несмотря на приличную высоту, он действовал очень ловко и уверенно, словно кошка: осмотрев землю под собой, он вдруг отцепился и повис на одной руке, пытаясь дотянуться второй до громоотвода. Ему почти удалось это сделать, как вдруг в разбитом окне появилась гневная фигура врача. Доктор сразу же перегнулся через край оконной рамы и попытался дотянуться до пациента.
— Что ты творишь! — крикнул он рыженькому пареньку в больничной пижаме. — Убьёшься!
— Не убьюсь! — одновременно и весело, и как-то озлобленно ответил пациент, упорно не замечая протянутой ему руки. — Если только Вы, конечно, не будете мне мешать!
— Дурак! Ты сорвёшься! Дай руку!
— Вам-то что? — всё в той же озлобленной манере отвечал пациент, с лёгким прищуром рассчитывая расстояние для прыжка. Ему не хватало совсем немного, чтобы дотянуться до громоотвода, но если посильнее оттолкнуться и прыгнуть… — Одним сумасшедшим больше, одним меньше — не всё ли равно?
— Вот именно! — надрывался врач, уже практически целиком перевесившись за окно. — Вот именно, Мотя, вот именно! Ты сумасшедший!
— Я знаю это и без Вас, Лука Алексеевич, мне сказали это ещё много лет назад, когда я променял семью на цирк. А теперь, будьте так добры, не мешайте мне, иначе в противном случае вместо одного трупа будет два!
— Сумасшедший! Ей богу, сумасшедший! Дай руку, Мотя, ты же разобьёшься!
Они не знали, что в этот момент за ними наблюдали: Саваоф Теодорович с Евой на руках стоял в тени большого, раскидистого платана и смотрел за происходящим на третьем этаже. В миг, когда Саваоф Теодорович что-то прошептал, рука врача вдруг соскользнула, и доктор кубарем полетел вниз, потащив за собой и пациента.
Послышался чей-то крик и оглушительный треск веток. Наверное, перед глазами врача в этот момент, как говорится, пролетела вся жизнь, а вот пациент был скорее раздосадованным сорвавшейся попыткой побега, чем напуганным возможной смертью. Он ловко перевернулся в воздухе, сгруппировался и упал прямо на старый пружинистый матрас, который за день до этого предусмотрительно сбросил из окна своей палаты; бедный доктор приземлился рядом с ним.
Едва пациент коснулся спиной матраса, то сразу вскочил на ноги, словно не он только что упал с высоты третьего этажа, и тут же кинулся к врачу: мужчина в белом халате с весёлой разрисованной шапочкой отделался лишь лёгким испугом и ушибленной спиной. Увидев это, пациент рванул прочь.
— Мотя, вернись!.. — крикнул ему вслед уже не молодой доктор, тяжело поднимаясь на ноги. Паренёк, как бы он ни уважал и ни любил зовущего его человека, не остановился. — Безумец!.. Разбойник!.. Изверг!.. — продолжал восклицать врач, шипя от боли в перерывах между посылаемыми им проклятиями. — Убьёшься же ведь, шут гороховый!
— Я жить хочу, Лука Алексеевич! Я жить хочу!..
***
Пациент ловко вскарабкался на высокую бетонную стену, спрыгнул по ту сторону вниз и побежал прямиком через хвойный лес с редкими примесями платанов. Это не он летел, не разбирая дороги, едва не врезаясь в резко вырастающие перед ним стволы, это ноги сами несли его навстречу долгожданной свободе. Он много раз сбегал из больницы Николая Чудотворца, и столько же раз его возвращали. Возвращали силком, надев на него смирительную рубашку, гладя по голове и шепча какие-то успокаивающие речи, совершенно унизительно, так, как он бы никогда не позволил обращаться с собой, если бы у него была свобода… Но её не было. Его зажигающий нрав, пробивающийся наружу курчавыми огненными волосами и практически салатовыми глазами, ни на минуту не угасал и доводил кровь в его жилах буквально до кипения. «Синдром Туретта», — говорили они. Может быть, может быть, однако его это нисколько не успокаивало.
«Шут гороховый», Лука Алексеевич? — думал паренёк, едва успевая уворачиваться от ветвей, так и норовящих ударить его по лицу. — Да, я Шут. Моё призвание — смешить людей, раз уж так сложилось, что никто не хочет смешить меня. Вы бы видели моё выступление под куполом цирка, Лука Алексеевич, Вы бы видели… Я летал, как птица, парил!..»
Да, это был Шут. Он сам называл себя так, а вслед за ним так его звали и все остальные. Исключением стал его лечащий врач, Лука Алексеевич: он почему-то называл его «Мотей», хотя такое обращение было, несмотря на то что приятно, всё-таки непривычно Шуту, которого называли «Шутом» ещё до больницы Николая Чудотворца. На самом деле это определение было не совсем верно: он не был клоуном в традиционном понимании этого слова, «Мотя» был эквилибристом и действительно выступал под куполом цирка, облачившись в традиционный наряд арлекина с звенящими бубенцами на концах колпака.
«Я жить хочу, Лука Алексеевич, я хочу жить! — прокричал чуть ли не вслух рыжий парень, громко зашипев от боли, когда колючая ветка всё-таки царапнула его по открытому плечу. — Вы не понимаете, Лука Алексеевич… Семья отвернулась от меня, когда я выбрал цирк. Они сказали, что быть шутом низко, что смешить людей — удел клоунов и огородных пугал. Но я выбрал цирк и стал Шутом».
К нему никто и никогда не обращался «Мотя», поэтому, когда при первом знакомстве Лука Алексеевич назвал его так, Шут даже не понял, что это обращались к нему. «Матвей» — да, «Фарисеев» — да, «Мэт» — да, «Шут» — да, но никак не «Мотя». Почему именно Лука Алексеевич вдруг так ласково обратился к нему и почему именно «Мотя», Шут не знал, хотя и догадывался, что старику было жаль такого молодого парнишку, загремевшего в психиатрическую больницу.
Шут всё бежал сквозь сосновый бор, местами перемешанный с непонятно как оказавшимися здесь широколиственными деревьями, не уставая и не думая уставать, с трепыхающимся в горле сердцем прислушиваясь к звукам позади себя. Погони пока не было. Шут прекрасно знал, что это очень обманчивое спокойствие, что это лишь иллюзия и что через некоторое время ему будет негде спрятаться от белых лучей фонариков полицейских, но он всё равно не терял надежды. На этот раз он решил уйти через морское побережье, потому что Шут знал, что так называемый «дикий пляж» растянулся приблизительно на километр, а за ним не было никакой дороги: крутые, скалистые горы ныряли прямо в море, и между ними не было даже узенькой тропинки. Там его поймать будет гораздо, гораздо сложнее.
«Я не просто посвятил свою жизнь цирковому искусству, я отдал её ему, и кому, как не Вам, Лука Алексеевич, это знать! — продолжал свой эмоциональный внутренний монолог Шут, скача с камня на камень, как горный козлик. — Я был лучшим гимнастом своего города! Меня вызывали на бис! Сотни людей замирали от страха, когда я стоял на одной руке на канате и, практически сомкнувшись в кольцо, касался ногами кончика носа, а подо мной жадно глодали беспомощное дерево языки пламени! Это был один из самых сложных трюков. Он назывался «кольцо смерти»…
Здание больницы осталось позади, однако Шут и не думал останавливаться, потому что цена даже самой короткой передышки могла быть очень велика. Пока он бежал по лесу, ему было хорошо: здесь была прохлада, а вот дальше, там, где он собирался идти, не было никакой тени, и это немного волновало. Шут чувствовал, как в придачу к его врождённой чрезмерной энергии, называемой синдромом Туретта, которая заставляла его постоянно двигаться и что-то говорить, прибавилось волнение и непривычная физическая нагрузка. Сердце, итак с учащённым пульсом, билось, словно бешеное, судорожно перекачивая кипящую кровь, а та, в свою очередь, набатом отдавала в ушах, заглушая собой возможную опасность. Картинка перед глазами Шута, несмотря на полумрак, постоянно царящий в сосновом бору, была какая-то слишком резкая и переконтрастненная, отчего смотреть было тяжеловато… Но Шут привык.
«Кольцо смерти» не единственная моя жемчужина, Лука Алексеевич. «Полёт феникса» — вот на что ещё приходили посмотреть в наш цирк… — всё думал Шут, пытаясь отыскать взглядом береговую полосу. Сосны постепенно редели, и в просвете между ними уже можно было различить тёмно-серую гальку пляжа. — Вы, Лука Алексеевич, его не застали, а жаль. Это было нечто! Представьте, Лука Алексеевич: на высоте двадцать пять метров натянута обычная верёвка. Я стою на одном её конце, на маленькой деревянной платформе, и смотрю в черноту перед собой — я знаю, что там сидят люди, но я их не вижу. Меня поджигают, и я мгновенно вспыхиваю багровым пламенем под испуганные возгласы зала. Не волнуйтесь, Лука Алексеевич — конечно, я в специальном костюме, поэтому чувствую лишь лёгкое жжение, но всё-таки пару раз на репетиции я опалил себе волосы. На середине верёвки лежит перо, которое в любой момент от малейшего дуновения ветра может слететь, а я должен подобрать его и невредимым донести до другого конца. Но Вы же понимаете, да, Лука Алексеевич?.. Я горю, и вместе со мной горят деревянные платформы, верёвка и перо. Всё в один миг может превратиться в пепел, и, если это произойдёт, я факелом полечу вниз с огромной высоты».
Шут уже чувствовал солёный запах моря с привкусом колких песчинок, когда воспоминания о его номерах посетили его, и мысль, что, возможно, в этот раз у него всё получится, и тогда он сможет повторить их, придала ему сил. Уставшие ноги забыли про боль, сердце как будто успокоилось и забилось более размеренно, только кровь всё так же быстро бежала по венам, словно ртуть. У Шута открылось второе дыхание.
«Вы думаете, Лука Алексеевич, что это невозможно? — с жаром продолжал про себя рыжий паренёк, то пропадая, то появляясь в ярких лучах солнца. — Всё возможно при большом желании… И наверняка, Лука Алексеевич, Вы задаётесь вопросом, кто поставил такие нечеловеческие номера. Что ж, на этот счёт будьте покойны: я сам их придумал…»
Спрыгивая с очередного каменного выступа вниз, неуклонно двигаясь по направлению к морю, Шут вдруг как-то неудачно поставил ногу и упал. Он хотел сдержать себя, однако его болезненный вскрик всё равно разлетелся среди сосен и редких кипарисов многократным эхом. Он был уже вдали от больницы, он уже пробежал тот самый километр дикого пляжа, и огромная гора, словно спящий гигантский монстр, возвышалась прямо над ним и давила своими размерами: Шут сейчас был прямо у её подножия. До моря было рукой подать.
Шут, не привыкший к трепетному отношению к себе, тут же вскочил на ноги и попробовал бежать дальше, но оступился и снова упал. Крови не было, были только ушиб и неприятное чувство разочарования в себе, мешающее всем его планам. Он летал под куполом цирка, он столько раз делал «кольцо смерти» и «полёт феникса» — как он мог подвернуть ногу на ровном месте? Шуту хотелось закричать что есть мочи на весь белый свет, выплакаться, высмеяться — что угодно, лишь бы не держать эту огромную энергию, хватившую бы, наверное, на сотню человек, в одном себе. Её было много.
Шут бы действительно закричал, если бы в этот момент не зажал себе рот рукой, однако он это сделал, и вместо пронзительного крика вышло жалостливое, приглушённое мычание. Шут весь трясся, как в лихорадке: его била крупная дрожь, и руки, обыкновенно такие сильные и ловкие, теперь не могли даже сжаться в кулак. Он чувствовал, как с каждым побегом становится слабее, как будто какой-то огромный невидимый монстр из детских кошмаров выкачивает из него жизненную энергию, как в заключении тают его силы, словно снег в марте — неизбежно и, кажется, безвозвратно.
— Видели бы Вы меня сейчас, Лука Алексеевич, — уже вслух бормотал Шут, в каком-то несколько истеричном состоянии ища что-то глазами, сам не зная, что именно. — Что бы Вы сказали, увидев меня?.. Наверняка бы, как обычно, завели свою шарманку про то, что я сумасшедший… Безумец… Неблагодарный, ко всему прочему. Сказали бы Вы всё это шутя, не всерьёз, вовсе не ругаясь, а потом повели бы меня в палату, уложили бы в кровать и до самого отбоя сидели бы рядом со мной и говорили о чём-угодно, только не обо мне. Что бы Вы мне рассказали в этот раз, Лука Алексеевич? Вы уж простите, но как-то не хочется говорить «расскажете», потому что, я надеюсь, этого больше не произойдёт — слишком дорога свобода. Вам хорошо, Лука Алексеевич… Вы-то попробовали жизнь на вкус и теперь можете от неё отказаться, променять её на тишину и покой в стенах больницы. Вы не понимаете меня. Кормят, поят, ухаживают — казалось бы, что ещё нужно для счастья? Я сам не знаю ответа, но только это не то. Лучше я погибну, сорвавшись во время репетиции с высоты двадцать пять метров, но я погибну свободным. Жизнь ради свободы, Лука Алексеевич. Жизнь ради одного глотка воздуха.
Шут выбежал на пустынный берег, и яркое полуденное солнце осветило его юное красивое лицо: курчавые рыжие волосы вспыхнули багровым пламенем, словно огонь в камине за чугунной решёткой, зелёные глаза засверкали двумя зеленоватыми алмазами, и частые веснушки, рассыпанные по всему его лицу, сложились в единый, какой-то странный рисунок, как звёзды складываются в созвездия на ночном небосклоне.
Там, где сейчас стоял Шут, заканчивались дикий пляж и сосновый бор, и огромная гора ныряла прямо в море, не оставляя перед путниками выбора. Слева — крутые, высокие скалы, поросшие можжевельником и сероватыми колючками, а справа — море, бескрайнее, бездонное, чёрное-пречёрное. Дорога здесь заканчивалась, но только не для Шута: обычно для того, чтобы попасть, допустим, в Гурзуф, нужно было делать крюк и огибать горы, уходя вглубь берега, либо же идти по волнам на кораблике, который отходил от ялтинского причала каждый час. Однако Шут выбрал другой путь.
Совершенно не обращая внимания на намокшие и оттого потяжелевшие брючины, Шут захлюпал по колено в воде в сторону растущих в небо скал. Идти наперерез сильным, грузным волнам, с размаху ударяющимся о желтоватые камни, было тяжело, тем более с подвёрнутой ногой, но Шут шёл, крепко стиснув зубы, и, слегка прищурившись, постоянно осматривал пока пустынную линию горизонта. Он знал, что в любой момент из ниоткуда может появиться белоснежная моторная лодка с каким-нибудь красным рисунком на боку — это мог быть красный крест или номер «112», не имело значения. А также он знал, что, заметив его, такая лодка начнёт на него охоту.
— Вы не понимаете, Лука Алексеевич, — всё вёл воображаемый диалог со своим доктором Шут, высоко поднимая ноги и постоянно ударяясь левым плечом о шершавые камни. — Я был восходящей звездой под куполом цирка, когда меня скрутили и привезли сюда. Я помню тот момент… На следующий день я должен был уехать на гастроли в другой город, и вся наша труппа уже паковала чемоданы. Мой тоже был собран… Жаль, что он пригодился для другого. Когда-то я променял семью на цирк… Кажется, я уже говорил это? Конечно, говорил! Не мог не говорить, а потому повторяюсь… Вот Вы никогда не повторяетесь, Лука Алексеевич, Вы каждый раз рассказываете мне разные истории из своей жизни — видите, какая она у Вас насыщенная? А мне и вспомнить нечего, вот и повторяюсь.
Далеко-далеко на горизонте появилась маленькая лодочка с белым парусом. Шут остановился, замолк и напряжённо стал всматриваться в движущуюся точку, практически сливающуюся со светлым небом. Не было похоже, чтобы лодка приближалась к берегу — скорее всего, это была чья-то частная яхта, но Шут от греха подальше всё-таки решил подняться выше. На воде, которая теперь была ему по пояс, он был уязвим, как и на любой плоской поверхности, а вот в горах…
Шут оглянулся вокруг себя в поисках ещё какой-нибудь подозрительной лодки и, никого не увидев, похлюпал дальше, одной рукой помогая себе идти, а второй держась за камень. Море сегодня было активное, и тяжёлые волны то и дело толкали его к скале, заставляя ударяться плечом о грубый камень, отчего идти было ещё труднее, но падать было нельзя: если он упадёт, сильные волны будут бить его о скалы до тех пор, пока он не потеряет сознание и не захлебнётся.
— Шесть лет… — бормотал себе под нос Шут, нервно оглядываясь по сторонам. — Шесть лет — не так уж и много, особенно по сравнению с остальными, я понимаю… Но эти шесть лет я мог бы провести по-другому, совсем по-другому… Я же юный гений, Лука Алексеевич. Вундеркинд. Гуттаперчевый мальчик. Гимнаст Тибул. Меня заметили на школьном выступлении и взяли в цирк без всяких экзаменов, стали обучать эквилибристике за бесплатно, хотя, стоит отдать должное, мои выступления всегда окупались. Мне так легко достались мой талант и место для него, что о большем и мечтать нельзя было… А тут Вы, Лука Алексеевич. А тут больница. И Вы хотите, чтобы я перестал бороться?..
Шут дошёл до места, где скалы чуть отклонялись назад, напоминая скат крыши, и, крепко зацепившись руками за едва ощутимый выступ, начал карабкаться вверх. Вода хлынула из его одежды, как из ведра; намокшая обувь скользила, делая и без того трудный подъём практически невозможным, однако Шут, казалось, вообще не замечал подобных мелочей. На полуденном солнце одежда быстро высохла, и лезть стало легче; Шут пополз по-пластунски, каждое мгновение рискуя сорваться вниз, в сторону относительно большого выступа, за который он мог бы зацепиться покрепче. Он содрал в кровь кожу на подбородке, пока забирался выше, но всё-таки добрался до узкой полоски скалы, по ширине больше похожую на лесную тропку за тем единственным исключением, что вокруг не было надёжной опоры в виде земли, и облегчённо выдохнул. Под ним было где-то метров пять, не больше; пока он лез, это расстояние с непривычки показалось ему огромным, но, когда он глянул вниз, понял, что это очень и очень мало. Шуту стало противно от самого себя. «Каким я стал слабаком, — подумал он, оценивая расстояние, которое он преодолел, с общей высотой горы. — Раньше я бы вскарабкался на вершину всего за час, а сейчас я с трудом залез на высоту пяти метров. Вот что делают с эквилибристом шесть лет отсутствия тренировок».
Шут одёрнул сам себя и посмотрел вверх, мысленно прокладывая дальнейший путь. Нельзя было останавливаться: каждая минута на счету. Многие ошибочно полагают, что самое сложное в побеге — сбежать из места своего заключения, однако это не совсем так. Конечно, трудно выбраться из места, где за тобой следят, но не менее трудно удержать полученную свободу, и Шут, уже наученный горьким опытом, это прекрасно знал.
«Сегодня перед Вами выступали… знаменитый эквилибрист, заслуженный артист цирка, мастер акробатики и просто очень гибкий юноша… Матфей Фарисеев! — звучал в ушах Шута голос диктора, уже много лет ведущего выступления в их цирке. Диктор всегда объявлял его имя правильно, именно через «ф», как и любил Шут. И вот он выбегает на сцену под оглушительные аплодисменты и радостные возгласы в своём извечном чёрно-красном костюме арлекина, сопровождающем его на каждом выступлении. Его любят, ему рукоплещет зал, он дарит радость и веселье, а всё потому, что он живёт своим искусством, он им буквально дышит. На него направлены прожекторы, на него смотрит тысяча восхищённых глаз, он любимец публики, и Шут восхищённо смотрит на них в ответ.
Его сладкие воспоминания прервал рокот приближающейся моторной лодки. Шут со страхом обернулся и увидел, как позади него водную гладь рассекала белая яхта с большим красным крестом на левом борту, а за ней ещё одна, и ещё одна; едва заметно переливалась бордово-синими лучами сирена, и кто-то что-то говорил в рупор. «Не поймают», — подумал Шут и стал быстрее карабкаться вверх. Повис на руках, достал до выступа, подтянулся и взобрался на уровень выше; под ним уже те самые двадцать пять метров, но этого мало. Прыжок по диагонали — вверх и вправо, — повис на руках, помог себе ногами взобраться на более-менее широкую платформу, разбег, ещё прыжок, а дальше — бегом, дальше в горы.
— Матвей Фарисеев, остановитесь, если Вы нас слышите и понимаете, иначе нам придётся применить к Вам определённые силовые меры ради Вашей собственной безопасности, — прозвучал из рупора до противного официальный голос. Лодка, конечно, быстро догнала его и теперь плыла наравне с ним, только пятьюдесятью метрами ниже.
— Матфей! — воскликнул Шут, но его, конечно, никто не услышал. — Меня зовут Матфей!
— Повторяю, остановитесь. Если Вы упадёте с высоты, на которой сейчас находитесь, то вряд ли выживите.
— Ну уж нет, — отвечал сквозь зубы Шут невидимому оппоненту. — Посмотрим, как вы меня отсюда достанете… Посмотрим…
На самом деле, Шут был абсолютно прав в том, что достать его сейчас было очень сложно: он находился на одном из уступов практически отвесной скалы, так что подступиться к нему можно было разве только с воздуха, и то не факт. Повторять подвиг эквилибриста и карабкаться вверх по крутым горным склонам на высоту в пятьдесят метров, которая, ко всему прочему, постоянно росла, вряд ли бы кто отважился; можно было спуститься сверху, но за время, что опытные альпинисты дойдут до уровня сбежавшего юноши, тот уже успеет отойти на приличное расстояние и скрыться из поля досягаемости. Оставалось только ждать действий одной из сторон, причём тот, кто делал первый ход, сразу же оказывался в проигрышной ситуации.
Шут нашёл более-менее широкий выступ и остановился на нём передохнуть. Сейчас уходить со своей позиции было очень рискованно, а потому он этого не делал; кроме того, ему было интересно, что предпримут его «спасатели». «Ну не пришлют же они вертолёт, — подумал Шут, отыскивая взглядом столпившихся наверху альпинистов. — Слишком много чести».
Действительно, долгое время ничего не происходило; около двух часов Шуту пришлось простоять на высоте двадцатиэтажного дома — за этот период от греха подальше он поднялся ещё на десять метров — под палящим полуденным солнцем, отчего выгодное положение постепенно превращалось в невыгодное. «Если я простою так ещё хотя бы час, — вяло подумал Шут, обливаясь потом, — то просто упаду».
Ему с каждой минутой становилось всё хуже и хуже, но за всё то время, что он стоял на практически отвесной скале, у него ни разу не появилась мысль сдаться. Шут вспомнил «полёт феникса»: тогда ему было так же жарко, как и сейчас, даже кожу жгло примерно так же, только вот голова не шла кругом от полуденного солнца и монотонного шелеста волн. Шут предполагал, что такое может случиться, и если бы у него был выбор, то, конечно, он бы сбежал в другой, пасмурный день… Но выбора не было.
Шут пошарил руками по карманам в надежде найти что-нибудь, похожее на косынку, и вдруг действительно нащупал нечто вроде платка. Ткань была белая, как и всё в больнице, ещё влажная и прохладная. «То, что нужно, — подумал Шут, повязывая на голову бандану. — Сама судьба подсказывает мне, что сегодня я сбегу. Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получится. Теперь остаётся только ждать».
Мокрая косынка сделала своё дело: головокружение постепенно прошло, и Шут смог трезво оценить ситуацию. Прямо под ним остановились три белые яхты с красными крестами на бортах, и спасатели растянули, насколько это было возможно, большую простыню на случай его падения. Наверху толпились альпинисты; несколько человек уже закрепили страховку и теперь медленно спускались к нему, ежеминутно оглядываясь назад. «Нет, вы не мастера, сколько бы людей вы ни спасли, — усмехнулся про себя Шут, пристально наблюдая за одним из альпинистов. — У вас есть страховка, вы в первую очередь боитесь за себя. Нет, нет… Во мне говорит обида на жизнь. Эти люди ни в чём не виноваты. Я должен перед ними извиниться за то, что подумал о них плохо. Эти люди живут и любят свою жизнь — я ведь тоже ещё совсем недавно любил свою. Не надо так о них говорить».
Рядом с ним глухо стукнулась о раскалённый шершавый камень брошенная сверху Шуту верёвка; тот даже не вздрогнул, продолжая следить за спускающимися альпинистами. Прямо на него — по крайней мере, так ему казалось с его места, — большими прыжками летел человек в форме, а позади и впереди Шута были на середине пути ещё по два спасателя. «Пора», — подумал Шут, и как будто вся его огромная энергия, заключённая в нём и копившаяся годами, та самая, которой бы хватило не то что на сотню человек, а на огромный город, вдруг взорвалась в нём, широкими волнами тока разошлась по всему его телу и придала таких сил, что их нельзя было держать в себе, а потому он, резко дёрнув за канат, сорвался с места и побежал.
Шут не видел и не хотел видеть, что происходило за, над и под ним: ему казалось, что, если он остановится хотя бы на миг, второе дыхание, вдруг открывшееся в нём, закроется, и тогда он уже никогда не покинет ненавистные белые стены и никогда не взлетит под купол любимого цирка. «Ну же, быстрее, — торопил он сам себя, перескакивая с выступа на выступ, как гончая, почуявшая зайца. — Чего тебе стоит?.. Не думай о слабости, о которой кричат твои мышцы, забудь о кислороде, в котором нуждаются твои лёгкие, не чувствуй жжения на ладонях, которые ты содрал в кровь. Этого всего нет. Не существует».
Всё шло хорошо, просто замечательно, пока в какой-то момент Шут не остановился на очередном выступе и не понял, что дальше бежать просто некуда: горы там предательски обрывались, справа — обрыв, впереди — обрыв, слева и позади — погоня. Шут стоял и некоторое время просто искал глазами дальнейший путь: ему ещё не пришло осознание, что этого пути нет. Над собой он слышал размытый голос из рупора, но совсем не понимал, что он говорит, и только когда этот голос заговорил непозволительно близко, Шута вдруг накрыла волна паники и он наконец осознал, что дальше дороги нет. Точнее, дорога была: в пяти метрах от Шута так заманчиво парил в воздухе выступ, на который можно было бы прыгнуть, но ошибка была так вероятна, а её цена так высока, что даже такой профессиональный эквилибрист, как Шут, сто раз подумал бы, прыгать или нет.
Это был даже не выступ, это была узкая полоска камня, обросшая сверху бирюзовыми колючками и пожухлой травой, которая после стольких лет пребывания на солнце стала сухой и скользкой. Да, эта каменная тропа располагалась гораздо ниже, что несколько упрощало задачу, но, даже если бы Шут и допрыгнул, он бы с большой вероятностью не удержался на таком маленьком клочке земли.
Шут сделал, насколько это позволяло место, на котором он стоял, несколько шагов назад для разбега. «Полёт феникса», — подумал Шут, потому что говорить он уже не мог. — Это «Полёт феникса». Всего пять метров отделяют сейчас меня от свободы».
Шут разбежался и прыгнул.
Пять метров пролетели под ним, как ничто. Шут приземлился на самый край выступа и…
И поскользнулся.
Он как-то неловко, пока ещё не осознавая весь ужас только что случившегося, посмотрел вниз, когда камень под ним вдруг ушёл из-под ног, и не увидел под собой ничего, кроме бездны. Его подвела нога, которую он подвернул в сосновом бору.
— Нет!.. Нет! Нет!!! — закричал молодым, звонким, юношеским голосом Шут, хватаясь руками за воздух.
Но внизу была только бездна.
Глава 30. Потерянная жизнь
В тот день Амнезис чувствовал себя особенно паршиво. Энни куда-то ушла ещё до рассвета, Филипп, как обычно, бродил по горам, и поговорить было не с кем. Из-за побега Шута все врачи стояли на ушах и были на взводе, отчего одна медсестра даже прикрикнула на Амнезиса, когда тот зашёл в палату во время уборки; мужчина никак на это не отреагировал, только опустил в пол свои покрасневшие, будто заплаканные глаза и молча отошёл, чувствуя свою ненужность и неуместность. Он сел в гостиной и, сложив на груди руки крестом, закрыл глаза. Амнезис был бы не прочь заснуть, но иногда ему казалось, что за то время, что он провёл в больнице Николая Чудотворца, он выспался на всю оставшуюся жизнь.
Шестнадцать лет он в этих стенах. Шестнадцать лет он пытается найти себя или построить заново когда-то потерянную жизнь, но как он узнает, насколько далеко он продвинулся, если ему не с чем сравнить? Кто он? Зачем он? Почему он? Он не знал, как не знал сколько ему лет, как его зовут, откуда он родом, какой у него был характер и так далее, и так далее… Он не знает. Ничего.
Амнезис приоткрыл глаза и случайно наткнулся взглядом на собственное отражение в зеркале напротив. Он был очень красив, это глупо было бы отрицать. Этакий принц из «Русалочки»: густые чёрные волосы, слегка взлохмаченные на затылке, ясные голубые глаза, можно даже сказать ледяные, хрустальные, обрамлённые покрасневшими от частых слёз веками, фарфоровая, полупрозрачная кожа, скрытая до линии скул однодневной, чуть сероватой щетиной, тонкие губы. Да, он был красив, но этой красоты никто не видел и не замечал, и от этого Амнезису становилось ещё тоскливее, потому что то единственное, что у него осталось от прошлого — его красота — не имело в этом месте никакого значения.
Амнезис часто, если не сказать постоянно, думал о том, кем он был тогда, за чертой неизвестности, и всегда спустя какое-то время в прямом смысле слова терялся в догадках. То ему грезился робкий, застенчивый юноша, шарахающийся от каждой тени под крыло матери, то представлялся холодный, надменный аристократ, смотрящий на людей вокруг себя, как на прислугу, то ему мерещился заядлый ловелас, сводящий женщин с ума одними глазами, то перед внутренним взором появлялся безответно влюблённый юноша, находящий свой покой в счастье пассии с другим. Но кем из этих портретов, нарисованных даже не им самим, он был на самом деле? Он мог быть кем угодно, но выбрать для себя наиболее понравившиеся черты характера он не был способен, ведь для того, чтобы сделать выбор, нужно иметь хотя бы какие-то предпочтения, сформированные на протяжении жизни, а их у него не было.
Амнезис снова закрыл глаза, и перед ними в который раз всплыл чей-то таинственный образ. Этот образ был очень неясный и расплывчатый, такой далёкий, что трудно было сказать, кому он принадлежал, однако Амнезис берёг этот полупрозрачный, выцветший туман как зеницу ока, потому что это было то немногое, что осталось у него от прошлого. Кем был этот ангел? Он не знал. Вот и сейчас, глубоко погрузившись в себя, Амнезис видел перед собой размытый силуэт девушки, протягивающей к нему руки. «Проснись… Проснись!.. — всегда звала его эта девушка, но каждый раз губы Амнезиса будто немели, и он не мог сказать ни слова. — Вспомни меня… Пожалуйста…»
— Энни! — услышал он будто со стороны собственный голос. Амнезис вздрогнул и проснулся. Он сидел всё в том же кресле в гостиной; рядом никого не было. Амнезис нашёл глазами своё отражение в зеркале и пробежался взглядом по внешнему виду: нижняя челюсть и ослабевшие руки мелко дрожали, волосы слегка примялись, а глаза опять начали слезиться, хотя он не плакал. Амнезис поправил волосы и отвёл взгляд от зеркала. Ему было плохо. Сердце билось как-то странно, вроде и не быстро, но очень сильно и слишком ровно, каждый раз больно ударяясь изнутри о грудную клетку и будто оставляя на ней синяк; дыхание прерывалось, и, как бы он ни старался вдохнуть полной грудью, у него выходил лишь слабый полувздох, словно кто-то держал его за горло. Амнезису нельзя было волноваться, но он делал это с незавидной частотой.
— Мужчина… Мужчина! — окликнул его чей-то бас. Амнезис привстал, оглянулся по сторонам, но никого не увидел. — Можно Вас попросить почесать меня за ухом? Не могу дотянуться.
— Нашё-ё-ёл кого проси-и-ить, — проблеял в ответ чей-то голос потоньше. — Не видишь? Сумасше-е-едший.
— Правду говорите, — прошептал Амнезис, оттягивая вниз ворот больничной пижамы. — Сумасшедший. Как есть сумасшедший.
— Ну-ну, не будьте так критичны к себе. Уж не безумнее нас, — всё так же добродушно продолжал чей-то бас откуда-то сверху. Амнезис поднял глаза и увидел прямо над собой два чучела.
— Говори за себя, — обиженно тряхнул длинной бородой чёрный, как смоль, козёл с жёлтыми глазами. — Я, между прочим, норма-а-альнее всех вас вместе взя-я-ятых буду.
— Я же вроде проснулся… — сказал вслух Амнезис, разворачивая кресло к стене. Теперь он ясно видел говорящих, а если быть точным, головы чёрного козла и большого серого волка с голубоватым отливом. — Или я всё ещё сплю?
— Конечно, спите, — ответил ему волк и широко зевнул, показывая кроваво-красную пасть с белоснежными клыками. — Мы только во сне и появляемся.
— Ну, на этот счёт я бы поспо-о-орил, — подал голос козёл, пытаясь достать мордочкой собственную шею. — Всё-таки мы не плод чьего-то воображе-е-ения.
— Ты всегда с кем-то споришь, особенно со мной.
— А тебе лишь бы мне возразить.
— А что прикажешь делать? — щёлкнул зубами волк, попытавшись дотянуться до козла, но не достал. — На виолончели играть?
— Да хоть бы и на виолончели, — ответил ему козёл, убирая подальше от волка свою длинную бороду. — Я вот, например, умею играть на бая-я-яне.
— Зачем тебе баян? — нахмурился волк, снова широко зевая.
— Чтоб ты спросил, — буркнул козёл и обиженно отвернулся от него. Амнезис уже смирился с тем, что продолжает спать, и теперь с интересом слушал разговор двух чучел.
— Ну-ну, не дуйся, — добродушно протянул волк, потряхивая ухом. — Почему ты такой обидчивый?
— Потому что кто-то, ка-а-ажется, постоянно и с большим пристра-а-астием добивается того, чтобы я оби-и-иделся.
— Неправда.
— Правда.
— Нет.
— Да.
— Как докажешь?
— Очень просто. Мужчина! — обратился козёл к ничего не понимающему Амнезису. — Вы можете подтве-е-ердить, что он провоцирует меня?
— На что? — взвился волк, даже не дождавшись ответа Амнезиса.
— Как «на что-о-о»? — от негодования козёл даже взбрыкнул головой и стукнулся рогами о стену позади себя. — На ссо-о-ору, на конфликт! Мужчина, подтверди-и-ите, пожалуйста.
— Не слушайте его, он просто бестактный наглый козёл, который пользуется тем, что у меня нет возможности поставить его на место!
— Знаете, господа, любой другой на моём месте спросил бы себя, когда всё это кончится, но я за неимением других развлечений воздержусь от этого. Мне даже интересно, — сказал Амнезис немного хриплым спросонья голосом.
— Кто такая Энни? — сменил тему волк, пока козёл не сказал что-нибудь ещё.
— Откуда вы знаете Энни? — ответил вопросом на вопрос Амнезис, поудобнее усаживаясь в кресле. Козёл высунул длинный розовый язык и облизнул нос.
— Мы не знаем, поэтому и спрашиваем. Логично ведь?
— Не нам и не здесь говорить о логике, — устало возразил Амнезис, тщетно пытаясь облегчить давящий воротник кофты на шее. Он посмотрел сначала на козла, затем на волка, мысленно дорисовал им тела и вдруг осознал, какими большими эти животные были при жизни. — Где вы слышали это имя?
— Вы крикнули перед тем, как проснуться, — продолжил козёл, что-то жуя. У Амнезиса кружилась голова.
— Признаться, господа, я сам не знаю, — ответил он, немного спускаясь в кресле и принимая лежачее положение. Теперь перед его глазами был белый-белый потолок. — Энни… Шестнадцать лет назад я проснулся здесь, и вокруг меня не было ничего, кроме пустоты. Я был абсолютно потерянным в мире человеком — что уж говорить, я и сейчас таким остаюсь. Кто я? Что я? Я не знал и не знаю до сих пор. Однако иногда у меня случаются внезапные вспышки памяти: бывает, я вдруг резко что-то вспоминаю, и тогда на меня обрушивается страшная волна осознания, но это «что-то» настолько короткое и неуловимое, что после очередного приступа, который всегда начинается после подобной вспышки, я снова всё забываю. За все эти года мне удалось запомнить только Энни — таинственную девушку, которая всегда зовёт меня. Я не знаю, кто она, просто не помню, но почему-то мне кажется, что там, в прошлой жизни, она была для меня самым дорогим человеком.
Амнезис опустил голову на спинку кресла и положил руку на грудь. У него кололо сердце.
— Печально, печально… — проблеял козёл, потряхивая бородой. — Потерянная жизнь — как ещё это назвать?
— Да. Именно. Потерянная жизнь, — вполголоса сказал Амнезис, прикрывая глаза. Жёлто-белый свет длинной лампы, висящей прямо над ним, стал вдруг слишком ярким и начал слепить глаза. — Не подумайте, что я жалуюсь: бывают, к сожалению, трагедии и страшнее, а это так… Личная катастрофа.
— М-да, всё это, конечно, грустно, — подытожил волк, опустив уши. — Наш Саваоф Теодорович вот тоже несчастен: полюбил, а признаться в этом даже самому себе не может. Его любовь все видят, все о ней знают, кроме него самого.
— Так в чём дело? Любовь — это прекрасно, и её, как мне кажется, нельзя хранить в секрете. Или он боится быть отвергнутым?
— О, вовсе нет, — засмеялся волк, искоса поглядывая на козла. — Просто если Саваоф Теодорович признает свою любовь к ней, то это фактически будет означать его поражение, а он, так сказать, не привык проигрывать.
— Ну, кстати, может быть, он и боится быть отвергнутым, — задумчиво протянул козёл, жуя собственный язык.
— Тебе лишь бы мне возразить.
— Нет, ты подумай: как она отреагирует, когда узнает, кто он на самом деле? Она же умрёт от страха.
— Что ж, остаётся надеяться, что нет.
— Надежда умирает последней…
— Знаете, с вами так интересно, что даже не хочется просыпаться, — улыбнулся Амнезис и устало протёр глаза. — Кажется, я по-тихоньку становлюсь похожим на Энни: такие же слишком яркие сны, граничащие с реальностью.
— Так Энни всё-таки существует? — удивлённо наклонил голову на бок волк, впиваясь своими тёмно-синими глазами в Амнезиса. Тот грустно усмехнулся.
— Видите ли, я так долго грезил этим несуществующим идеальным образом, что появление хотя бы приблизительно похожего человека в жизни расценилось моей натурой как знак свыше. Однажды в больницу привезли девушку чистейшей, нежнейшей и добрейшей души… У бедной была шизофрения. Как только я увидел её, что-то во мне прокричало: «Энни! Это она!» Конечно, ту девушку звали вовсе не Энни. Ева, по-моему…
— Ева?
— Не помню, если честно. Мы все тут не со своими именами: Энни зовёт Филиппа Писателем, все зовут Матфея Шутом, а я… А я даже не знаю своего настоящего имени.
— Но ведь тебе нравится имя «Амнезис»? — горизонтальный зрачок на жёлтом фоне неподвижно остановился прямо на мужчине, отчего тот почувствовал себя несколько некомфортно.
— Нравится, — ответил он тихо, но вместе с тем уверенно. — Я люблю своё имя.
— Это самое главное! — добродушно воскликнул волк и широко зевнул. Где-то наверху большие напольные часы гулко пробили время.
— А вас как зовут, если не секрет? — поинтересовался Амнезис, переводя взгляд с одного чучела на другое. Те переглянулись между собой и неловко замолчали.
— Это имеет значение? — понурив голову, проблеял козёл и отвёл глаза. — Мы лишь живая картинка, не более. Кого-то мы пугаем, кого-то веселим. Нас так всегда и звали: волк и козёл.
— И писали с маленькой буквы, — мрачно заметил волк, демонстрируя острые клыки. В какой-то момент Амнезис подумал, как хорошо, что они лишь чучела, однако не успел он это подумать, как глаза козла, и без того яркие, буквально вспыхнули двумя жёлтыми фонариками.
— Э-э-э, мы не всего лишь чучела! — воскликнул он, неистово заблеяв. — Будьте пове-е-ежливее, господин Амнезис. Пусть наше положение не такое высокое, как, допустим, у того же Бесо-о-овцева, однако это не означает, что нами можно так пренебрега-а-ать.
— Следите за мыслями, Амнезис, — подтвердил слова своего друга волк, посмотрев на мужчину удивительно человеческим взглядом. — У стен есть уши.
— Простите, друзья, я не хотел вас обидеть, — поднял руки в примиряющем жесте Амнезис, невольно приподнимаясь в кресле, чтобы быть повыше. — Я лишь имел в виду, что вы находитесь в форме… Чучел?
Волк и козёл загадочно переглянулись.
— Можем показаться в полный рост, если хотите, — протянул волк, самодовольно ухмыльнувшись.
— Правда, боюсь, потолки низковаты, целиком мы не влезем, — задумчиво сказал козёл, пытаясь достать языком до собственного глаза. Амнезис подумал, что, наверное, сейчас было самое время испугаться, но ему почему-то было совсем не страшно, а даже как-то спокойно.
— Что ж, придётся нагнуться, — пробормотал волк и пробежался взглядом по всей комнате, как бы оценивая её размеры.
Тут чёрный козёл, до этого спокойно висящий на стене в окружении деревянного медальона, вдруг зашевелился, вытянул свою длинную шею, похожую скорее на лебединую, затрясся, задрожал, будто отряхивая невидимую пыль, потянулся и начал спускаться вниз. Амнезис с некоторым трепетом ждал, когда же покажется остальное тело, но прошло две, три, четыре минуты, а тело и не думало появляться, только огромная толстая шея, обросшая жёсткой короткой шерстью, складывалась на тёплом полу, покрытом старым, посеревшим за десятилетия линолеумом, в огромные кольца, напоминая анаконду. Когда большой, тёплый бок этого козла-удава случайно задел кресло, на котором сидел Амнезис, мужчина инстинктивно поднял ноги и прижал их к себе. Козёл медленно и широко зевнул, тихо заблеял, отполз немного подальше от стены, и на пол с глухим стуком упал тяжёлый хвост с трещоткой на конце.
— Расскажи о себе, Амнезис, — то ли прошипел, то ли проблеял козёл где-то справа над ухом мужчины. — Нам интересно…
— Но… Мне нечего рассказывать… Простите.
— Не может быть, — волк напротив Амнезиса зарычал, оскалив зубы. Мужчина поёжился, почувствовав, как что-то тяжёлое, тёплое и мохнатое крепко обвилось вокруг его ног. — Это ложь.
— Нарисуй нам свой портрет, Амнезис, — прошелестел где-то сзади козёл странно сиплым голосом. — Нам интересно, что ты чувствуешь.
— Я чувствую… Я ничего не чувствую, — начал дрожащим голосом Амнезис, глядя в по-человечески синие глаза волка. — Это так страшно — ничего не чувствовать. Знали бы вы, как много я готов отдать за капельку энергии Шута, всего одну капельку. Думаю, он был бы рад поделиться ею со мной… Вы когда-нибудь смотрели в пропасть? Если да, то вы понимаете меня. Я каждый день смотрю в неё, постоянно… Но бездна не начинает смотреть на меня в ответ. В ответ лишь тишина и пустота. Иногда мне кажется, будто я сижу у наглухо запертой двери и жду какого-то чуда: я стучусь в неё и всё надеюсь, что когда-нибудь она вдруг откроется, из-за неё покажется тонкая полоска света, и тогда я наконец-то узнаю, чего ждал… Ах, как это глупо! Тем более в моём возрасте. Сколько мне лет? Скажите же, я жду ответа! — воскликнул вдруг Амнезис, в порыве гнева вскакивая с кресла. Козёл, не ожидавший такого всплеска эмоций, испуганно отпрянул. — Ну же, не молчите! Счастливые люди! У вас есть жизнь, может быть, не самая удачная, но она у вас есть! А у меня?.. Где моя жизнь, которую я законно прожил?! Что находится там, за этой бесконечной стеной, за чертой неизвестности? Ну, кто мне скажет, кто?! Вдруг там прекрасная жизнь, вдруг там любимая семья, верные друзья и работа мечты?.. А вдруг там Энни? Моя дорогая, любимая Энни, которую я забыл… А вдруг она ждёт меня, так же, как и я, коротает дни в надежде, что сейчас из далёкой страны вернётся её… Кто? Кто должен вернуться, кого она ждёт? А вдруг… А вдруг она умерла?.. — Амнезис растерянно остановился посреди гостиной, запустил пальцы в волосы и закрыл глаза. — Нет-нет, не может быть… Не может быть… Энни… Нет, ты жива, конечно, ты жива… Это всё глупости, ты не можешь умереть… Такие ангелы, как ты, не умирают, они просто возвращаются в свой дом — в рай… И там их встречают с распростёртыми объятиями. Это я, грешник, остаюсь на земле, в своём личном аду. Я будто брожу по зеркальному лабиринту: сотни отражений и ничего настоящего, всё только иллюзии, глупые надежды и мечты… Давно надо выкинуть их из головы и смириться с тем, что я ничего не помню! Ничего! Понимаете, ничего! — Амнезис вдруг будто очнулся, медленно пересёк комнату и в каком-то странном состоянии транса остановился напротив зеркала. — Я никогда никого не любил… — сказал он мёртвым, потускневшим голосом. В гостиной повисла пауза. Амнезис и не заметил, что остался совсем один. — Как мне надоела эта пижама, вы бы знали… И эта никому не нужная красота, и эти коридоры, и врачи, от которых никакого толку… Надоело это всё… Надоело!!!
Амнезис со всей силы ударил лбом собственное отражение. Зеркало разбилось вдребезги.
***
— Дыши, Амнезис. Амнезис, друг мой, дыши.
Наверное, тут надо сказать, что Амнезис попробовал открыть глаза, но он этого не сделал, а потому врать я не буду.
— Амнезис, дыши. Не затаивай дыхание.
— Я дышу.
Даже сам себя Амнезис не услышал, настолько тихим, если вообще так можно сказать про отсутствие звука, был его голос. Амнезис почувствовал, как кто-то наклонился ухом к его губам.
— Я дышу, — повторил, как мог, Амнезис. Кто-то усмехнулся и выпрямился.
— Я же вижу, что не дышишь. Грудная клетка не поднимается. Амнезис, ты слышишь, что я тебе говорю? — рассердился голос. — Не затаивай дыхание!
— Не затаиваю…
— Ты ещё спорить со мной будешь? — возмутился голос. Амнезису очень захотелось спать.
— Ну поднесите ладонь. Я дышу.
Некоторое время было тихо, и Амнезис подумал, что врач ушёл.
— Амнезис, ты опять не дышишь! Делай вдох!
«Да как же не дышу? — подумал Амнезис, потому что шевелить губами сил не было. — Дышу ведь…»
— Амнезис, уровень кислорода падает! Амнезис! Амнезис!..
Темнота.
Тишина.
Пустота.
Неожиданно для самого себя Амнезис вдруг сделал резкий вдох, как будто он вынырнул из-под толщи воды, и где-то ещё минуты три подряд дышал резко и глубоко, словно в припадке эпилепсии.
— Что такое, Амнезис? Что случилось? Почему так дышишь?
— Не знаю… — прошептал он с рваным вдохом. — Не знаю…
Кажется, Амнезис заснул. Он не знал, сколько прошло времени.
— Голубчик мой, ну нельзя же так! — узнал над собой мужчина воркующий голос. — Что ж ты так… Э, какой хрупкий, ни на минуту нельзя оставить! Того и гляди, разобьёшься!
— Фома Андреевич… — просипел Амнезис, не открывая глаз.
— «Фома Андреевич, Фома Андреевич», — передразнил тот же воркующий голос, в котором, однако, послышались плутовские нотки. — Уж как ты так умудрился, голубчик мой! На две минуты отвернулся, а ты уж лбом об стол бьёшься!
— Простите… Я не хотел…
— Да уж верю, что не специально, — ехидно проговорил голос над Амнезисом. Мужчина почувствовал, как ему на лоб положили что-то холодное.
— Зеркало…
— Что «зеркало»? — не понял голос. Амнезис разлепил глаза, но они сразу же закрылись обратно, и мужчина благоразумно решил, что тело знает лучше.
— Зеркало… Разбилось?..
— А почему оно должно было разбиться?
— Я ударился головой… Об него… Разве нет?
— Нет, дорогой мой. Ты заснул в кресле, потом упал во сне и стукнулся лбом о стол. Все чашки, конечно, вдребезги. А с зеркалом, друг мой, всё в порядке, в отличие от тебя, — кто-то ласково погладил Амнезиса по голове и укрыл до самого носа одеялом. — Придётся теперь с тобой весь вечер сидеть, а то вдруг ещё что-нибудь разбить захочешь или, как сейчас, свалишься откуда-нибудь…
«Какой хороший у меня доктор, — подумал Амнезис, вспоминая свои слова из сна. — Я был неправ. Простите меня, Фома Андреевич».
И Амнезис заснул крепким, спокойным сном, отвернувшись от Фомы Андреевича лицом к стене и укрывшись с головой одеялом. Ему снилась Энни…
Глава 31. Когда-то давным-давно…
Бывает иногда в жизни, что абсолютно разные линии вдруг сходятся в одной точке времени и пространства. Порой это кажется удивительным, невозможным, но жизнь на то и жизнь, чтобы доказывать обратное, а судьба на то и судьба, чтобы шутить над чужими душами, причём иногда слишком жестоко.
У судьбы плохое чувство юмора. Кто, если не она, назло всему миру и, в первую очередь, себе, решает разлучить счастливых или, наоборот, помещает в замкнутое пространство ненавистных друг другу людей? Это правда, потом на свет рождаются прекрасные трагедии, но — может быть, Вы понимаете, о чём я — больно осознавать, что «Русалочка» вовсе не сказка. Ещё больнее, когда её сюжет вдруг оживает в реальной жизни, и ты в ней далеко не принц и не его невеста.
Такие мысли, как и обычно к вечеру, посещали голову полусонного Писателя. Совсем недавно его разбудил Кристиан и сказал, что они скоро приедут: действительно, впереди уже слышался шум машин, и где-то далеко мелькали между сосновыми стволами частые бело-жёлтые огоньки. Неспешный шаг лошади и её плавные, покачивающиеся движения из стороны в сторону успокаивали и усыпляли, но, к сожалению, не прогоняли из головы Писателя печальные мысли. Филиппу вдруг стало до невозможного грустно: ему как будто повесили на шею огромный булыжник, который он никак не мог снять и который с каждым днём всё сильнее тянул его вниз, к земле. Он чувствовал, как светлые лица близнецов, Кристиана и остальных окружающих его людей невольно расплываются, но ничего не мог с этим сделать, потому что он и сам ещё не понимал хорошенько, что случилось. Филипп плакал безмолвно, крепко сжав губы и старательно сдерживая слёзы, и, если бы Мэри не заржала, почувствовав на шее что-то мокрое, может быть, никто бы и не заметил, что он плачет.
— Что случилось, Филипп? — осторожно спросил у него Гавриил, увидев его слёзы. Писатель только сильнее уткнулся в мягкую гриву Мэри, спрятав лицо. — Почему ты плачешь?
— Я не плачу, — глухо сказал он, когда кто-то похлопал его по плечу. Кто-то тихо усмехнулся.
— Да, именно поэтому у тебя всё лицо в слезах. Фил, что произошло?
— Ничего… Правда, ничего…
— Послушай, дружок, — ласково обратилась к нему Надя, приподнимая за плечи. — Не стоит держать в себе то, что гложет тебя, как я вижу, уже не один год. Если ты стесняешься посторонних, можешь не говорить сейчас, но в больнице обязательно всё расскажешь.
— Всё нормально, поверьте, всё хорошо, просто нервы шалят. Творческая натура, знаете ли…
— Да-да, всё именно из-за этого, — закатила глаза Надя. — Интересно, и зачем мы тебя в больнице держим? Может, ты абсолютно здоровый человек, и мы тут все ошибаемся? Если так, завтра же выпишем тебя, не вопрос.
— Не надо, — тихо сказал Писатель, отводя глаза. Слова Нади резанули по душе, как игла с необходимым лекарством пронзает кожу.
— Почему? Ты же здоров, как бык. Или я ошибаюсь?
— Я не хочу сейчас об этом говорить, Надежда.
— Хорошо, — она посерьёзнела и тихо сказала, наклонившись к его уху: — Потом расскажешь, в чём дело?
Писатель угрюмо промолчал.
— Пойми, Филипп, какими бы талантливыми ни были врачи, они не смогут тебе помочь, если ты не пойдёшь им на встречу. Я же вижу, что ты сам знаешь, в чём причина твоего пребывания здесь, просто ты не хочешь признаваться в этом самому себе.
— Может быть, — сухо бросил Филипп, отворачиваясь от своего лечащего врача. Теперь перед его глазами плыл строгий орлиный профиль одного из близнецов: тонкая переносица с лёгкой горбинкой, густые нахмуренные брови, длинные русые волосы, свисающие с двух сторон широкими полуовалами, острые черты лица и строгий взгляд моховых глаз, всматривающихся куда-то себе под ноги, заставили Филиппа невольно забыть все свои тревожные мысли и даже усомниться в их серьёзности, так нелепы показались они ему в тот момент по сравнению с этим сосредоточенным, немного грозным, но несомненно справедливым лицом.
— Приехали, — сказал вдруг Николай, глядя куда-то перед собой. Все мгновенно остановились и как-то напряглись: Кристиан плотно сжал губы, Дуня побледнела и испуганно чуть подалась назад, Николай нахмурил свои широкие белые брови, Надя незаметно для остальных нервно сжала ладони в кулаки, и только близнецы, казалось, остались невозмутимы.
Прямо напротив них, на выходе из прибольничного парка стоял Саваоф Теодорович со спящей Евой на руках, а справа от него, скрестив руки на груди, облокотился на дерево Бесовцев.
— Какая встреча! — Саваоф Теодорович улыбнулся во все тридцать два зуба, обводя взглядом присутствующих. Он пробежался глазами по близнецам, проигнорировал Кристиана, непонимающе задержался на Писателе, в конце концов, остановился на бледной, как полотно, Дуне и подмигнул ей. — Надо же, и все в сборе! По крайней мере, с вашей стороны… Это большая редкость. Ева, милая, проснись! Посмотри, кто к нам пришёл!
Ева медленно подняла голову и тут же испуганно огляделась: очевидно, она не ожидала увидеть так много знакомых лиц в одном месте.
— Здравствуй, мой многоуважаемый брат, — вышел вперёд Михаил, как бы загораживая собой остальных. — Признаться, не ожидал тебя встретить здесь… Вот так. Нет, я знал, что ты в Ялте, но… Что за спешка? Обычно ты приезжаешь позже, — и Михаил улыбнулся, копируя выражение лица Саваофа Теодоровича. Ева про себя отметила, что в этот момент они были поразительно похожи: не внешностью, нет, но мимикой, жестами, непроизвольными движениями они были искажённым отражением друг друга.
— Видишь ли, наша общая знакомая Ева по велению судьбы оказалась здесь, ну а я, как истинный джентльмен и благородный рыцарь, не мог оставить девушку в беде.
— А Вы, мой дорогой товарищ? — обратился Михаил к молодому человеку. — Проездом или семейный отдых?
— Можно и так сказать, — прищурился Бесовцев, ответив на вопрос и проигнорировав его в то же время. — Ева тоже наш друг. Не можем же мы оставить её на растерзание её внутренним демонам, — на этих словах он широко улыбнулся, и тонкие бесцветные губы обнажили ряд крупных неровных зубов.
— Смешно, ничего не скажешь, — раздражённо пробормотал себе под нос Николай и, сухо сплюнув, отошёл назад, чтобы не видеть ту, которую он когда-то спас, на руках, как он выражался, изверга.
Ева только что проснулась и не очень хорошо понимала, что происходит. Она заснула на руках Саваофа Теодоровича, когда они смотрели на метель из тополиного пуха; Ева помнила, как он сказал ей о том, что Бесовцев сделал Аглае предложение и что она согласилась, а дальше… Дальше она заснула. Сейчас Ева не была уверена, что вернулась в действительность; она отыскала глазами Писателя, и его вид, такой же сбитый с толку, как и у неё, вселил в неё немного уверенности.
— Близнецы? Кристиан? Что Вы здесь делаете? — спросила Ева немного хриплым после сна голосом. Она почувствовала, как Саваоф Теодорович крепче прижал её к себе.
— Я говорил, что как-нибудь совершенно случайно окажусь в Ялте, — светло улыбнулся Кристиан. — А я никогда не бросаю своих слов на ветер.
Ева перевела вопросительный взгляд на близнецов.
— Мы за компанию, — невинно поднял брови Гавриил, словно в этом не было ничего необычного. Впрочем, Ева уже ничему не удивлялась.
— Кто ещё с Вами? — глухо спросила она, стараясь разглядеть человека, стоящего позади всех.
— Саваоф Теодорович всё верно сказал, все в сборе, — подал голос Гавриил, становясь рядом с братом. — И Дуня, и Надя, и Мэри… Все на месте. Даже Николай здесь.
— Николай? — при этом имени у Евы вдруг замерло сердце. Она осторожно спустилась с рук Саваофа Теодоровича, ступила на землю, опираясь рукой на подставленное плечо, и, чуть прихрамывая на правую ногу, сделала пару шагов вперёд. Там, за спинами её друзей, стоял Николай — тот, кто пять лет назад спас ей жизнь и которого она так непростительно забыла. Он ничуть не изменился: это был всё тот же подтянутый, загорелый, здоровый телом и душой грек, уже много лет живущий на маяке и каждую ночь выходящий на своей маленькой яхте в море.
— Здравствуй, Ева, — сказал он, всё-таки выходя из-за Мэри. Солнце уже село, и Ева не увидела в его глазах печальный блеск. — Наверное, ты не помнишь меня…
— Что Вы! — воскликнула она, словно он сказал что-то непростительное. — Что Вы, конечно, помню!
— Рад это слышать, — слегка улыбнулся Николай, но голос его был равнодушен, если не сказать холоден. — Простите меня, друзья, но у меня дела: пора выходить в море, поэтому сейчас я вынужден вас оставить.
— Вы ещё придёте? — крикнула ему вдогонку Ева с плохо скрытой надеждой в голосе. Саваоф Теодорович слегка нахмурился.
— Несомненно! Но и Вы тоже приходите ко мне. Я всё там же, на старом маяке. Увидите рано утром лодочку на горизонте — будьте уверены, что это я возвращаюсь с дежурства. А теперь до свидания!
И Николай, махнув на прощание рукой, быстрым шагом пошёл по едва видной в темноте дороге в сторону моря.
— Кристиан? — тихо обратился к молодому человеку Гавриил. — Ты, полагаю, тоже отправишься домой?
— Пожалуй, — так же тихо ответил Кристиан, успокаивая Мэри. — Думаю, вам будет о чём поговорить без меня.
— Как? И Вы уходите? — спросила его разочарованно Ева. Кристиан грустно и в то же время светло улыбнулся, поправляя за спиной гитару.
— Не волнуйтесь, Ева, я ещё обязательно к Вам зайду, только не сейчас: уже поздно, мне пора назад. Я бы с радостью остался, честно, но не могу.
— Друзья, вы не замёрзли? — спросила Надя, очевидно, заметив дружелюбный настрой Михаила и Саваофа Теодоровича. — Может быть, я ошибаюсь, но всё-таки разговаривать уютнее в помещении, чем на улице.
Она была права: за окном был уже поздний вечер, и разогретая за день земля медленно остывала под прохладным дыханием морского бриза. Кристиан проводил всех до дверей больницы Николая Чудотворца долгим внимательным взглядом, а затем, когда ворота закрылись за последним из его друзей, ловко вскочил на Мэри и, пустив её галопом, поскакал куда-то обратно в горы.
Странно было Еве видеть всех своих знакомых в одном кругу и ещё страннее было осознавать, что все они, более или менее, были знакомы между собой. Писателя, измученного и уставшего после долгого дня, от греха подальше отвели в палату и оставили наедине с Надеждой: он всё ещё плакал, и разговаривать сейчас с ним могла только она.
— Ну, — сказала Надя, осторожно присаживаясь на краешек стула рядом с кроватью Филиппа. — Рассказывай, что случилось.
— Нет, ничего, — сказал он глухим голосом, закрывая лицо руками. — Это так глупо, я даже не знаю…
— Почему глупо, Фил?
— Да потому что! — воскликнул он зло и запустил в волосы пальцы. — Вот бывает же так: любишь человека уже двадцать лет, любишь безответно, пишешь для него поэму, думаешь, как он обрадуется, когда получит её, как восхитится тобой… А потом вдруг понимаешь, что нет… Не обрадуется и не восхитится. Помнит ли она меня вообще? Думаю, нет. И о влюблённости моей она не знает. Да и есть ли она, эта влюблённость? Я уже не знаю, я запутался… Скорее всего, нет. Это влюблённость не в человека, даже не в образ, это влюблённость в само чувство безответной влюблённости. Правда, что ли, художник, чтобы творить, должен быть голодным, а поэт — безответно влюблённым?
— Фил… Может, стоит сказать ей о своих чувствах? Двадцать лет — это много.
— Нет! — испуганно воскликнул Писатель, словно Надя предложила что-то запретное. — Нет, ни в коем случае! Это будет так глупо и неуместно, даже не хочу думать об этом. Это во-первых. А во-вторых, если я скажу ей об этом, я совершенно точно получу отказ, а если я получу отказ, то что у меня останется? Поймите, пожалуйста, если не эта безответная влюблённость, моя бесконечная «Поэма» и иллюзия, что когда-нибудь она прочтёт её и восхитится мной, то что у меня останется? Ничего, кроме пустоты в груди. Она и сейчас есть, просто… Я чувствую её не так сильно, потому что заглушаю своей глупой наивной мечтой, что когда-нибудь… Когда-нибудь… Так пусто на душе…
Договорить он не смог. Надя грустно вздохнула и, ласково укрыв Филиппа по нос одеялом, вышла из палаты. Ему принесли ужин, но он его не съел, и даже на следующее утро, когда Надя заглянула к нему, он лежал в той же позе, что и вечером. Что-то стало причиной того, что Писатель вдруг увидел всё, как есть, но пока Надя не знала, что именно, хотя, конечно, догадывалась.
***
Все расположились в гостиной первого этажа. Ева редко бывала здесь и много чего из местного интерьера никогда не видела, например, двух чучел волка и козла на дальней стене.
— Савва, — тихонько позвала Ева Саваофа Теодоровича, наклонившись к его уху, — разве у тебя не было таких же дома?
— Были, — просто ответил он, глянув мельком на две висящие головы, — ну так и что ж? В своё время они были очень популярны.
— Да? Тогда ладно.
Среди собравшейся большой компании только Михаил, Гавриил и Саваоф Теодорович были настроены на беседу, однако остальные явно не спешили принимать участие в диалоге: Ева и Надя, пусть немного неумело, но отвечали на их попытки завязать разговор; Дуня сидела ни жива ни мертва — Ева впервые видела её такой — и старательно избегала поднимать взгляд, а Бесовцев, очевидно, задававшийся вопросом, что он здесь забыл, пребывал в собственных мыслях, причём нетрудно было догадаться, каких, потому что с его лица не сходила робкая улыбка Моны Лизы.
— Дунечка, ты чего такая хмурая? — весело спросил Саваоф Теодорович, закинув ногу на ногу. Девушка вспыхнула от негодования, заметалась глазами в поисках поддержки, а затем снова побледнела. — Прекрасный вечер в прекрасной компании, что ещё можно желать?
— Я Вам не «Дунечка», — дрожащим от возмущения голосом сказала она, сжимая свои маленькие изящные ладошки в кулачки.
— О, я вижу, ты не в духе. Прости, не хотел обидеть. Однако… я думал, что по старой дружбе ты встретишь меня… более тепло. Так как изволите, чтобы к Вам обращались, Дунечка? — с нескрываемой усмешкой спросил Саваоф Теодорович и несколько развязно откинулся на спинку дивана.
— Ты знаешь её? — шёпотом спросила Ева у Саваофа Теодоровича, на что получила ещё одну несколько высокомерную ухмылку.
— Ещё как знаю, ещё как…
— «Евдокии» будет вполне достаточно, — процедила сквозь зубы Дуня, стараясь не смотреть в тёмные глаза Саваофа Теодоровича. Тот громко засмеялся, хотя Еве было непонятно, что именно его так рассмешило.
— Что же, и на «Вы» обращаться? Добро, добро… — он снова засмеялся, поглаживая усы. Остальные, казалось, не замечали этой сцены. — Ева, Евдокия, ещё одна Ева — сплошные Евы в моей жизни. Прямо судьба какая-то!
— И пока ни одна из них… Впрочем, опустим, — начал было Гавриил, но оборвал сам себя.
— Нет уж, мой милый друг, договаривай, — Саваоф Теодорович щёлкнул пальцами, и чайник, стоящий на маленьком кофейном столике, вдруг поднялся и наполнил две чашки чёрным чаем. От удивления у Евы расширились глаза; она косо посмотрела на остальных, но те либо не заметили, либо сделали вид, что не заметили. — Раз уж начал фразу, так надо закончить.
Гавриил замялся, очевидно, на ходу придумывая что-то другое.
— Я лишь хотел сказать, что пока все Евы в твоей жизни отличаются удивительной чистотой души, неважно, приобретённой или нет.
Саваоф Теодорович громко расхохотался.
— Ну да, ну да, «чистотой души», — пробормотал он, глянул на Дуню и снова засмеялся. — Послушал бы я тебя, когда… А хотя, неважно.
— Нет уж, мой многоуважаемый брат, изволь сказать, что ты хотел, — поддел Саваофа Теодоровича Михаил, отзеркаливая его позу на диване напротив. Тот довольно усмехнулся.
— Я лишь хотел сказать, что в дни нашей с Дунечкой дружбы… Ах да, простите, Евдокией, — перебил сам себя Саваоф Теодорович. — В дни нашей дружбы вряд ли могла идти речь о какой-то чистоте души.
Ева покосилась на Дуню: она сидела белая, как полотно.
— Может быть, но когда это было? — как ни в чём не бывало сказал Гавриил, и его словам Ева удивилась больше, чем состоянию Дуни. — Людям свойственно меняться.
— Не так кардинально, — усмехнулся Саваоф Теодорович куда-то в чашку. Краем глаза Ева заметила, как Бесовцев откинулся на спинку дивана и выпустил под потолок густое облако дыма, вскоре превратившееся в нечто наподобие дракона.
— Всё может быть, — так же меланхолично заметил Гавриил, опускаясь рядом с Надей. — Тебе ли этого не знать? Сколько в твоей жизни было разных сюрпризов? Ранель, например, — Бесовцев, услышав имя Ранеля, замер, но на Гавриила не посмотрел, — или твой старый друг Гораций. Тебя окружают сплошные исключения.
— Да, — тихо сказал Саваоф Теодорович, на мгновение о чём-то задумавшись. — Да, ты прав. Но, наверное, самым большим исключением для меня даже спустя столько лет остаётся мой родной брат.
— Я? — удивлённо поднял брови Михаил, откинув со лба упавшие пряди, и улыбнулся.
— Да, ты, — с такой же лёгкой улыбкой на губах ответил Саваоф Теодорович, чуть прищурившись. — Самый взрослый среди нас, самый умный: всё знаешь, ничего не ищешь.
— А чем же я заслужил статус исключения, если не секрет? Сомневаюсь, что своей зрелостью, — спросил Михаил, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. В жёлтом свете лампы его острые черты как будто сгладились и стали несколько мягче.
— Ты помнишь?
Михаил остановился взглядом на одной точке, очевидно, пытаясь понять, что имел в виду Саваоф Теодорович.
— А, ты об этом, — он взял со стола чашку чая и поднёс к губам. — Конечно, помню. Такое вряд ли можно забыть.
— О чём вы? — тихо спросила Ева Саваофа Теодоровича. Она была ещё не совсем уверена, что проснулась.
— Это долгая история, — глухо пробормотал он, потягивая спину, — но, я думаю, мы можем её рассказать. Как думаешь? — спросил Саваоф Теодорович у Михаила.
— Думаю, да. Только пусть госпожа Ева не принимает её близко к сердцу, — и Михаил усмехнулся одним уголком губ, совсем как Саваоф Теодорович.
***
Там, где они находились, не было никого, кроме них: впрочем, по-другому быть и не могло. Свирепый северный ветер развевал волосы двух юношей, стоящих на голом горном плато, нещадно трепал их большие сильные крылья и бросал им в лицо мелкий колючий снег. Они были похожи друг на друга как две капли воды: рост, фигура, черты лица — всё было одинаковое, только у одного из них волосы, до этого, как и у брата, золотые, почему-то почернели и стали цвета угля.
— Очнись! — крикнул тот, что с русыми волосами. — Вспомни, кто ты!
— Я прекрасно помню, кто я, мой дорогой брат, — ответил черноволосый близнец, стараясь перекричать голос ветра. — И, знаешь, могу сказать лишь то, что я больше не вы. У нас своя дорога, свой путь, который мы выбрали, и я не дам кому-то лишать нас свободы.
— Посмотри на себя, во что ты превратился, — с искажённым от гнева лицом бросил светловолосый брат, хлопая огромными, похожими на орлиные крыльями, которые в грозовых сумерках казались почти каштановыми. — У тебя даже волосы почернели.
— Знаешь что, Михаил, — юноша с чёрными волосами отвернулся от близнеца и посмотрел куда-то в просвет между гор. — Запомни, пожалуйста, раз и навсегда: любому творению свойственно меняться, даже гора со временем превращается в камень, и я не исключение. Пойми, что я уже не тот.
— Не говори так, Люци! — казалось бы, эти слова должны были разжалобить Михаила, но они не вызвали в нём ничего, кроме гнева. — Всё меняется, это правда, но всегда есть путь назад. Сверни, пока не поздно!
— Для тебя я больше не «Люци», — прошипел сквозь зубы темноволосый юноша, оборачиваясь на брата. — Ну же, скажи моё имя. Хоть раз за всю бесконечность скажи его так, как оно есть на самом деле!
Михаил плотно сжал губы, тщетно стараясь подавить в себе очередную волну ярости.
— Я не хочу оказываться с тобой по разные стороны баррикад.
— Скажи моё имя.
— Я не позволю тебе пасть. Сегодня я верну тебя назад, и мне всё равно, какой ценой.
— Скажи моё имя.
— Ты просто…
— Скажи моё имя, Михаил!!! — что есть мочи крикнул темноволосый брат, в гневе ударяя такими же чёрными, как перья ворона, крыльями о холодный мёртвый камень. — Скажи его хоть раз в жизни! Полностью! Таким, какое оно есть!
Можно было видеть, как на лице Михаила ходили желваки.
— Ты не уйдёшь отсюда, Люцифер.
— Вот именно, — едко улыбаясь, прошептал юноша брату в лицо. — Вот именно. Лю-ци-фер. «Светоносный», «сын утренней зари». И, поверь мне, моя звезда взойдёт.
— …на тёмном небосклоне ночи, — равнодушно заметил Михаил, наблюдая за кривым отражением себя. Люцифер тихо усмехнулся и отодвинулся.
— Что ж поделать, иначе звезды не будет видно, — он ушёл назад и подставил ладонь северному ветру: пара снежинок тут же упала на неё, но не растаяла. — Так что будь так добр, братец, пропусти меня: там, внизу, куда не ступает твоя ангельская нога, меня ждут те, кто хочет свободы.
Посчитав, что разговор окончен, Люцифер направился к обрыву, как вдруг какая-то невидимая сила порывом ветра откинула его назад.
— Ты не понял меня, брат? — спросил ровным голосом Михаил, слепо глядя перед собой. — Ты никуда не уйдёшь.
Люцифер медленно поднялся и отряхнулся. Его длинные чёрные волосы намокли от снега, и от этого, казалось, стали ещё темнее.
— Я не могу понять тебя, братец, — у Люцифера были красивые ярко-зелёные глаза, такие же, как у Михаила, только смотрели они по-другому: колюче, цепко, зло. — Ты вроде любишь меня… Желаешь мне добра… Так в чём дело? Почему ты так не хочешь, чтобы я ушёл и стал свободным?
— Я не позволю собственному брату творить зло, как бы я его ни любил.
— Ах, вот оно что, — Люцифер усмехнулся и, подойдя к обрыву, глянул вниз: там не было ничего, кроме таких же голых, безжизненных скал, припорошённых снегом. — А с чего ты взял, что я собираюсь творить зло? Я лишь хочу свободы, не более.
— Прекрати! — Михаил ловко перехватил руку Люцифера с клинком в руке, когда тот потянулся его обнять. — Думал отрезать мне крылья? Не выйдет, братец. Я прекрасно знаю тебя и твои намерения, иначе бы мы не стояли сейчас здесь.
Люцифер перестал пытаться высвободить руку и замер. Клинок упал на холодный камень, тихо звякнул, скатился вниз и полетел навстречу бездне. Братья проводили его взглядом.
— Хорошо. В таком случае, предлагаю решить вопрос несколько по-другому.
Михаил едва успел выхватить свой меч из ножен. Металл звонко ударился друг о друга, словно где-то под куполом неба запел большой красивый колокол, и целый сноп искр полетел на землю, заставляя таять едва упавший на камень снег. Они двигались, как в танце: Люцифер, ослеплённый идеей единовластия, делал выпад вперёд, и тогда Михаил отпрыгивал назад, расправив, словно журавль, свои большие каштановые крылья; когда Михаил, одержимый собственными представлениями об идеале, со всей мощью, на которую он был только способен, опускал свой меч на меч брата, Люцифер отвечал таким же ударом, в точности отзеркаливая его движения, словно искривлённое отражение. Там, где они бились, не было никого, кроме них, а также жестокого холодного ветра, который с каждым всплеском эмоций завывал всё сильнее, мелкого колючего снега, который с каждым ударом становился всё колючее и мельче, низкого, серого неба, которое с каждым падением рисковало упасть и порваться об эти острые скалы, и тяжёлых тёмных туч, которые с каждым болезненным стоном, отражённым от голых гор многотысячным эхом, могли сойти холодной лавиной с небес на обнажённую землю.
Никто и ни о чём не думал. В головах обоих было пусто, да и, если бы хоть одна мысль появилась тогда, это означало бы поражение: так оба были заняты боем. На горном плато, окружённом с трёх сторон, как колодцем, высокими стенами камня, валялись вперемешку чёрные и золотые перья; мелкий снег медленно закрывал их собой, заставляя тускнеть и блёкнуть, но кто-то из бойцов поднимал крыльями новую волну ветра, и тогда перья снова загорались, словно освещённые лучами солнца. Казалось, будто где-то в горах бьются не архангел Михаил и Люцифер, а гордый молодой орёл клюёт не менее гордого ворона, или сизый журавль, хлопая большими крыльями, прогоняет из своего царства чёрного аиста.
Бились долго и ожесточённо. Выпад, бросок, удар, звон металла, боль в руке. Ветер треплет волосы и остужает разгорячённые лица. Снова бросок, падение, перекат, звон металла о камень рядом с головой, подъём, боль в плече. Холодный снег тает, не долетая до кожи. Им обоим больно, но они бьются, каждый за своё. Камень скользит, перья и волосы промокли насквозь от пота и снега, крылья потяжелели, но они всё ещё бьются, не желая сдаваться, и каждый видит свой исход боя, отличный от чужого.
В какой-то момент Люцифер поскользнулся на покрытом наледью камне и упал. Меч архангела Михаила вошёл в его крыло и окрасил иссиня-чёрные крылья в насыщенный бордовый цвет.
Некоторое время на горном плато было тихо: ни один стон не сорвался с тонких бледных губ Люцифера, только глаза крепко зажмурились от боли и краска сошла с его худого, узкого лица. Михаил в немом оцепенении смотрел широко раскрытыми глазами на то, как кровь вырывается из крыла Люцифера, будто это была и не кровь вовсе, а из скалы вдруг пробился алый источник и окропил своими водами его чёрные перья. Михаил, не отводя взгляда, сделал один шаг назад, другой и упёрся спиной в скалу; было до ужаса тихо, только ветер свистел где-то в расщелине.
— Боже мой… — прошептал он, судорожно заглатывая воздух. — Что я натворил…
Михаил медленно опустил взгляд на свои руки и не узнал их: они были все в крови.
— Господи… Это же… Братоубийство… Как я… Я?.. Разве… Нет… Нет, нет, нет, нет. Нет!
Холодный ветер, дунувший ему в лицо, несколько отрезвил его: Михаил опомнился и подбежал к Люциферу, смотрящему пустым остановившимся взглядом в серое небо.
— Прости… Прости, пожалуйста… Прости, прости, прости, — шептал он, перевязывая ему крыло. — Всё будет хорошо, всё… Всё наладится… Правда… Всё будет… Всё… Прости меня… Пожалуйста…
Люцифер осторожно сел, стараясь не шевелить раненым крылом, и отстранил рукой брата. Он молчал.
— Ты доволен? Теперь я точно никуда не улечу, — сказал Люцифер после минутной тишины, всматриваясь в бездну, где исчезали маленькие белые точки. Михаил ничего не ответил. — Знаешь, если бы я точно был уверен, что за мной никто не идёт, я бы прыгнул, не раздумывая, даже со сломанным крылом. Да, я бы разбился вдребезги, но потом я бы собрал себя по частям и пошёл дальше. Однако сейчас это не имеет никакого смысла, потому что так я только облегчу вам задачу.
Михаил отвёл взгляд. Что-то в нём переменилось, что-то, что он пока не осознавал, но совершенно ясно чувствовал в своём сердце. Он подошёл к Люциферу, взвалил его руку себе на плечи и полетел навстречу бездне.
— Куда ты? — с удивлением спросил Люцифер, когда они начали плавно спускаться вниз. Метель стихла, и теперь в горах шёл самый обыкновенный из всех дождей дождь.
— Гармония, — только и сказал Михаил, не глядя на брата. — Золотая середина.
Там, внизу, всё не сильно отличалось от того места, где они только что были, разве только ландшафт стал несколько разнообразнее: теперь перед глазами были не только серые одинаковые горы, украшенные белыми шапками, но и бесконечная, правда, такая же серая, как и всё вокруг, тундра, где-то далеко-далеко, на границе неба и земли, заканчивающаяся седым океаном. Михаил осторожно поставил Люцифера на твёрдую поверхность, и он, словно безвольная кукла, опустился на колени прямо на сырую землю.
— Ты прав, Люцифер, — сказал Михаил, осторожно присаживаясь на одно колено рядом с братом. — Всё меняется, это неизбежно. Думаю, ты будешь достойным правителем.
— Спасибо, — Люцифер закрыл глаза и подставил лицо морозному дыханию тундры: ветер приятно холодил рану.
— Какое сегодня число?
— Двадцать первое ноября.
— Хорошо, — где-то в небе прокричал буревестник, и Михаил проводил его долгим печальным взглядом. — В ночь на двадцать первое ноября я буду опускать крыло в твоё царство и вытаскивать одного грешника.
— Не стоит, — Люцифер слегка нахмурился, повернув голову к брату. — Души грешников тяжёлые, их злодеяния тянут их к земле и не дают взлететь.
— Нет, стоит. Не тебе — мне. Как искупление за… Это, — и Михаил показал головой на раненое крыло Люцифера.
— Как хочешь, — он поднялся, отряхнулся и посмотрел в даль, где жадная волна яростно набрасывалась на берег. — Ты правда меня отпускаешь?
— Да.
Люцифер хмыкнул.
— Любому другому я бы не поверил, но я знаю, что ты не врёшь. Что ж, тогда… Прощай?
— Прощай.
И архангел Михаил, чтобы больше не смущать брата своим присутствием, взмыл вверх, оставив после себя только отливающее в золото перо.
Люцифер проводил взглядом брата, немного постоял, старательно игнорируя боль в крыле, затем нагнулся, поднял перо и, воровато оглянувшись по сторонам, спрятал его куда-то за пазуху. Он сделал один шаг, затем ещё и ещё. Вокруг всё как будто являлось отражением друг друга: серая тундра отражала в себе серое небо, серый океан с белыми барашками на волнах отражал застывшее цунами серых гор с белыми снеговыми шапками, из серых туч падали на землю серые пресные слёзы дождя. Это был север — та страна, которой он так хотел править, страна утренней зари. Он не заметил, как прошёл всю тундру, и очнулся только стоя на огромном скользком камне, обросшем серо-бурыми водорослями. Огромные волны, словно звери, кидались на холодный, промёрзший берег и обдавали Люцифера с головы до ног солёными брызгами; ветер свистел у него в ушах, и его чёрные, как смоль, волосы развевались длинным траурным парусом над его новыми владениями. Обсидиановые крылья без сил лежали на земле, впитывая в себя слёзы бездонного океана и некогда родного неба; сейчас Люцифер походил скорее на раненую птицу, чем на могущественного правителя непокорных. Но на душе у него было спокойно.
Архангел Михаил вернулся на то место, где он вонзил меч в крыло своего брата. Снег давно стёр кровь, и теперь горное плато было полностью скрыто тонким холодным одеялом, слепящим глаза своей белизной. Михаил не сразу нашёл свой меч: он ещё минут десять взрывал руками пушистый снег, находя в этом какое-то странное успокоение, пока не наткнулся не сгибающимися от холода ладонями на острое лезвие клинка. Михаил безвольно упал в сугроб и прикрыл глаза. Мелкий колючий снег превратился в большие мягкие хлопья, которые теперь, медленно кружась в воздухе, падали ему на лицо, оставались на длинных ресницах, густых бровях, волосах цвета пшеницы и такого же оттенка перьях. «Как хорошо, — подумал Михаил, устало укрывая себя сверху тёплым крылом. — А Люцифер… Люцифер… Я ранил его… Как я мог? Да как у меня рука поднялась?! Сжечь эту поганую руку, поднявшую меч на собственного брата! Боже, зачем Ты позволил мне совершить грех? Братоубийство? Мне?.. Чтобы я стал сильнее? Да, точно… Я должен был осознать всю мощь, сосредоточенную в моих руках, чтобы я мог правильно распоряжаться ею. Ну да, конечно… Что Бог ни делает, всё к лучшему, это золотое правило. Как я мог забыть про него? Я? Я? Вот он, ещё один урок. А Люцифер будет достойным правителем, я уверен. Правильно я сказал: в мире должна быть гармония, золотая середина. Свет не может существовать без тьмы так же, как и тьма без света, иначе, если не будет чего-то одного, не будет и второго, потому что… Почему, собственно? Потому что всё познаётся в сравнении. А про восстание… Это не могло не произойти. Когда-нибудь, может быть, кто-нибудь другой, но сделал бы это. А так это мой брат… Кто знает, что было бы, если… Впрочем, история не терпит сослагательного наклонения. Не надо думать о том, что могло бы быть, надо думать о том, что есть сейчас… Думать о возможном, но не свершившимся слишком сложно, даже для меня. Пусть всё сложится само, а я пока… Отдохну».
***
— …и с тех пор архангел Михаил в ночь на двадцать первое ноября опускает своё крыло в горящую бездну и вытаскивает грешника. Крыло горит, и грешная душа тяжёлая, но затем прилетает архангел Гавриил и помогает брату добраться до Неба, — Саваоф Теодорович устало потянулся и зевнул. — Наша с братом история несколько похожа: у нас тоже когда-то была ссора из-за того, что я ушёл из семьи, потом мы помирились, и с тех пор Михаил приезжает на мой ежегодный бал в «Вальпургиеву ночь».
— Но я не видела Вас на балу, — Ева тоже скупо зевнула и подтянула ноги на диван. За окном была уже глубокая южная ночь, отличающаяся своей темнотой и потрескиванием саранчи.
— О, нет-нет, не тридцатого апреля, — Михаил скупо улыбнулся и спрятал взгляд где-то на дне чашки. — Не двадцать первого ноября, конечно, но довольно близко: тридцать первого октября.
— Вы отмечаете Хэллоуин? — удивлённо обернулась на Саваофа Теодоровича Ева, поёживаясь. Заметив это, мужчина ласково накрыл её только что принесённым пледом.
— Ну, как бы тебе сказать… Мы отмечаем этот день, но не канун Дня Всех Святых. Видишь ли, так уж совпало, что в этот день у меня день рождения. День, когда все мёртвые получают шанс воскреснуть…
— Правда? — улыбнулась Ева. — Тогда в визитах Михаила нет ничего удивительного!
— Конечно, нет, моя дорогая Ева, — усмехнулся Саваоф Теодорович одним уголком губ. — И я бы очень хотел видеть у себя в гостях и тебя.
— Боюсь, что это невозможно, — грустно улыбнулась девушка. — Кто выпустит меня отсюда?
— Но разве для любви стены — это препятствие? — удивлённо поднял брови Саваоф Теодорович, словно действительно не понимал, в чём проблема.
— Нет, конечно, но…
— Ну вот и славно! — воскликнул Саваоф Теодорович, поднимаясь с дивана. Вслед за ним поднялись и все остальные. — Уже поздно, Ева. Тебе давно пора спать…
В этот самый момент в холле послышался шум. Надежда и Дуня, как работающие здесь врачи, сразу бросились туда.
— Боже мой! Шут! — воскликнула Дуня, подбегая к докторам. Рыжего паренька с перевязанной головой везли на носилках в ближайшую операционную. Глаза его были закрыты.
— Шут! Опять сбежал! — гневно воскликнула Надя, метая своим волчьим взглядом громы и молнии. — Да что ж сегодня за день-то такой, а?
— И не говорите, Наденька, — едва проговорил, задыхаясь, подоспевший Лука Алексеевич. — В горы побежал, представляете? Сорвался — Вы только подумайте! — с высоты двадцатиэтажного дома! Ну хорошо, что внизу была вода и спасатели, которые растянули полотно, а так бы разбился ведь! Кошмар! Вот чем он думал, объясните, вот чем? Простите меня, господа, за мою излишнюю эмоциональность, но у нас только что чуть было не погиб пациент. Нет, ну это же ужас просто! Ему повезло, что он сейчас без сознания, но вот очнётся, я ему задам!.. Я ему всё выскажу!..
Лука Алексеевич, продолжая возмущаться, собственно, ни к кому не обращаясь, вместе с Надей и Дуней пошёл туда, куда увезли Шута. Вскоре, правда, все они вернулись: Шуту наложили компрессионные повязки и отправили к себе в палату, где он под тщательным присмотром Луки Алексеевича стал дожидаться своего прихода в сознание. Многие, в том числе и Ева, хотели узнать, как чувствует себя Шут, но Лука Алексеевич, больше не сдерживающий себя после выходки своего пациента, в прямом смысле слова выставил всех за порог палаты, так что всем оставалось только ждать.
***
Шут очнулся уже совсем поздней ночью, но никто не спал. Первое, что он увидел, был белый-белый потолок. Некоторое время Шут вспоминал, что с ним произошло, а затем, резко сев в постели, с ужасом огляделся вокруг: он лежал в своей палате, а рядом с ним, как и все предыдущие шесть лет, сидел Лука Алексеевич.
— Очнулся, безумец! А я ведь говорил, что сорвёшься!
Шут упал обратно в кровать и зарыдал.
Глава 32. Затишье перед бурей
Никто не узнавал Шута. Прошло уже больше недели с того дня, как его вернули целым и невредимым в больницу Николая Чудотворца, однако к нему до сих пор не вернулись его привычная весёлость и жизнелюбие. Шут практически не выходил из палаты и целыми днями лежал в постели, хотя он был полностью здоров — по крайней мере, физически. Он ни с кем не разговаривал: на все вопросы отвечал простыми, односложными фразами, а ещё чаще лишь качал головой из стороны в сторону, словно отрицал всё то, что раньше с таким энтузиазмом принимал. Единственным человеком, которого Шут подпускал к себе, был Лука Алексеевич, и то, скорее всего, он делал это лишь из-за чувства вины за повреждённую спину врача.
— Мотя, — говорил Лука Алексеевич, сидя у его кровати, — прошу, пойми меня. Мы бы с радостью отпустили тебя, но с твоей болезнью это всё равно, что отправить тебя на казнь. Ну как ты сможешь работать в цирке, если у тебя руки трясутся и конечности судорогой сводит?
— Да, Вы правы. Никак, — отвечал Шут бесцветным голосом.
— У тебя… Редкий случай. Простые таблетки не помогут, это, в первую очередь, работа над собой. Я не виню тебя в бездействии, нет, ведь в твоём случае это действительно очень сложно, я бы даже сказал, на грани невозможного.
— Да? Вот как?
— Да, — Лука Алексеевич шумно выдохнул и посмотрел в окно. Этот диалог повторялся за последнюю неделю уже не первый раз. — Скажи, Мотя, ты помнишь, как и почему ты попал сюда?
— Конечно, — Шут перевернулся на спину и уставился в потолок. — Я сорвался во время репетиции, и после этого во мне проснулся синдром Туретта, а с ним невозможно работать в цирке, тем более эквилибристом.
— Да вот и нет, Мотя, — Лука Алексеевич снова глубоко вздохнул, снял очки и протёр их краем белоснежной рубашки. — Ты путаешь причинно-следственную связь. Не ты сорвался, и поэтому в тебе проснулась твоя болезнь, а ты сорвался, потому что в тебе проснулась твоя болезнь. Понимаешь, о чём я?
Шут не ответил.
— Хорошо, что это была репетиция. А теперь скажи, мы сразу положили тебя сюда? Сразу, как только приехала скорая, мы забрали тебя и больше не выпускали? — Шут снова не ответил. — Нет. Мы понаблюдали за твоим состоянием. Месяц прошёл с несчастного случая, и за это время твоя жизнь стала невыносимой, просто ты не хочешь этого признавать. Ты разве не помнишь этот месяц, Мотя? Да ты по утрам кружку не мог нормально взять, потому что у тебя был сильнейший тремор! Всё пострадало: моторика, восприятие, речь. Хочешь сказать, что я неправ? Ты этого не помнишь?
— Помню, — глухо ответил Шут и отвернулся к стене. На ней чёрным спиртовым маркером, который он украл у кого-то из врачей, был нарисован маленький улыбающийся бегемотик, правда, линяя вся была неровная и местами рваная, словно художник, когда рисовал его, ехал по очень старой дороге.
— А посмотри на себя сейчас, — продолжал Лука Алексеевич. — Мы с тобой выучили язык для глухонемых, заняли руки; проработали скороговорки, вернули на место речь; вспомнили упражнения, поставили мимику и координацию. Это большой прогресс, Мотя, и я поражаюсь, как ты этого не видишь. Но как бы ни были велики твои успехи, это ещё не всё: болезнь непредсказуема, и в любой момент всё может пойти на спад. Если ты сейчас вернёшься к обычной жизни, где гарантия, что ты не сорвёшься на глазах у всего зрительного зала? Что твоя нервная система не даст сбой? — Шут молчал. Повисла пауза. — Ты не навсегда здесь, Мотя. Да, на лечение требуется много времени и сил, но пойми, что, если сейчас ты всё бросишь, есть очень высокая вероятность, что всё сойдёт на «нет», и тогда, поверь, тебе придётся потратить гораздо больше времени и сил, чем сейчас. Тебе придётся делать двойную, а то и тройную работу, понимаешь?
— Понимаю, Лука Алексеевич. Я всё понимаю.
В палате стало тихо. Шут закрыл глаза и, не сказав ни слова, накрылся с головой одеялом, словно не хотел слышать никого и ничего в этом мире; Лука Алексеевич ещё немного посидел, глядя грустным взглядом на своего прежде неугомонного пациента, а затем тихо поднялся и вышел из палаты.
— Ну? Как он? — осторожно спросил Фома Андреевич, когда его коллега опустился на диван в ординаторской.
— Я не знаю, что с ним, — устало вздохнул Лука Алексеевич и потёр глаза. — Никогда такого не было: из него как будто выкачали всю энергию. Он словно умер, только не телом, а, что гораздо страшнее, душой.
— Надеюсь, что это не так. Будешь? — Фома Андреевич предложил Луке Алексеевичу кофе, на что тот отрицательно покачал головой. — Мой Амнезис вот тоже… Столько лет был «мёртв», ничего не хотел! Амёба амёбой, по-другому и не скажешь, уж простите! Сейчас хоть на человека похож.
— Но у Амнезиса другой случай.
— И что ж? — Фома Андреевич нахмурился и недовольно посмотрел на Луку Алексеевича. — Хочешь сказать, что у Амнезиса есть право на подобное состояние, а у Шута нет? Не надо мериться, чьё горе горше. Человеческий разум, как и человеческая душа, — это бездонный океан, который мы изучим ещё очень и очень нескоро. Лично я вообще не верю в то, что мы когда-нибудь достигнем его дна.
Лука Алексеевич хмыкнул.
— Ты в принципе мало во что веришь.
— Да, я не верю в чудо, — согласился Фома Андреевич, отпивая кофе. — Но зато я верю в то, что, если работать, причём работать усердно, добиться можно если не всего, потому что всё — это тоже лишь сказка, недостижимый идеал, то многого.
— Ты прав, Фома, но ведь недаром говорят, что надежда умирает последней.
— Надежда на что? На чудо? Я тебе об этом и говорю, Лука! Пациент имеет право надеяться, а врачи должны смотреть правде в глаза. Вот Шут: на протяжении шести лет он сбегал от нас и жил этой идеей побега, а сейчас в нём что-то надломилось. Пусть мы сто раз правы и предельно осторожны, но мы его сломали, понимаешь? Может быть, это всего лишь перезагрузка, и через пару недель он снова встанет и побежит от тебя прямо в небо, а может быть, он станет такой же пустой оболочкой, какой когда-то был Амнезис. И сейчас твоя задача найти этот баланс, эту золотую середину между бесконечной энергией и пустотой. Но не питай иллюзий: надежда на чудо даёт тебе подсознательное право где-нибудь схалтурить.
Лука Алексеевич ничего не ответил, только снял очки и протёр их концом своей рубашки.
***
Этот разговор состоялся спустя неделю после побега Шута, осознания Писателя и тополиной метели. Состояние Евы ухудшалось: ей повсюду мерещился то тёмный расплывчатый силуэт, наблюдающий за ней откуда-то издалека, то Бесовцев, пускающий, как дракон, густые клубы дыма, то Мария с огромными бараньими рогами на голове, которая почему-то постоянно смеялась над ней, и её хохот всё время звенел в ушах Евы. Она никому не говорила об этом, но она чувствовала, что уходит, медленно и безвозвратно; Еве каждый раз казалось, что ещё одна капля, и вода выплеснется через край, но капли падали, а она всё держалась и с трепетом ждала следующей. Ева старалась не оставаться одна и была рада приходу любого своего знакомого, особенно Саваофа Теодоровича, который, как и все, видя её желание наверстать время и провести его как можно больше в кругу друзей, приходил настолько часто, насколько мог. Все были здесь: начиная Адой и заканчивая Николаем, который с горечью осознавал, что ему всё-таки придётся исполнить своё обещание.
Это был приятный пасмурный день. Небо заволокла лёгкая полупрозрачная пелена, и солнце на некоторое время спрятало свои яркие обжигающие лучи, позволив всем выдохнуть спокойно после нескольких дней удушающей жары. Ева на добровольческих началах работала в саду: она выкапывала старые луковицы белых лилий и сажала новые даже несмотря на то, что ей казалось, будто под землёй кто-то хрипло дышит и зовёт её на помощь. Рядом с ней, пребывая в флегматическом спокойствии, подметал Амнезис.
— Как много в этом году тополиного пуха! — сказал он, ритмично работая метлой. — Хоть подушки набивай, честное слово!
— Это верно, — хмыкнула Ева, вспомнив, откуда такое количество пуха. — Боюсь представить, что сейчас в море: там же, наверное, невозможно купаться!
— Не знаю, — пожал плечами Амнезис и, отложив метлу, стал складывать пух в большой чёрный пакет. — Давно не был на море.
— А что так?
— Холодно ещё: вода не прогрелась. Эти дни было жарко, я бы сходил, но, согласен, сейчас там вместо воды наверняка одна сплошная мокрая вата. Да и настроения как-то не было.
— Ох, Амнезис… — вздохнула Ева, поднимаясь с корточек. — У тебя ведь ни на что нет настроения. Тебе надо чего-нибудь захотеть.
— Знаю, знаю… Но море — это другое дело. Она… Такая загадочная, такая непонятная. Такая…
— Кто — она?
— Волна. Может, прозвучит несколько романтично, но у меня с морем особые отношения. Меня ведь Фома Андреевич на берегу моря нашёл, ты не знала?
— Нет, ты не рассказывал.
— Возможно. Да, прямо тут и нашёл. Не веришь? Он каждый вечер возвращается домой по набережной, а однажды, шестнадцать лет назад, видит — человек лежит… Пришлось вернуться.
— Удивительно.
— Не то слово, — Амнезис скупо улыбнулся и мечтательно опёрся на метлу. — Он всё любит шутить, мол, «какая русалочка вынесла тебя на берег?» Я сам задавал себе этот вопрос, много раз задавал. Нет, ты представляешь, каково это? Проснуться, понять, что ты не помнишь, как тебя зовут, и лишь знать, что море вынесло тебя на берег… Откуда? Из каких далёких стран? Неизвестно, — и Амнезис, легко вздохнув, продолжил мести, очевидно, находя в работе временное успокоение.
— Друзья! — услышали они бодрый голос Луки Алексеевича. Он вёл за руку, как маленького ребёнка, Шута и махал им издали рукой, привлекая внимание. — Вот вам подмога, думаю, вы не против. У Моти в последнее время упадок сил, ему нужно развеяться, а, как известно, лучший отдых — это смена деятельности. Не буду вам мешать.
— Видите ли, в чём дело, — тихо обратился Лука Алексеевич к Еве и Амнезису, отойдя вместе с ними подальше от Шута. — Мотю нужно расшевелить. Он совершенно ничего не делает и, что страшнее, ничего не хочет! Его состояние сейчас близко к твоему состоянию, Амнезис, в первые годы пребывания в больнице. Я не могу остаться, потому что, боюсь, моё присутствие может его смущать и означать излишнюю опеку, но, не волнуйтесь, я недалеко: мы с Фомой Андреевичем будем в беседке, так что зовите, если что. Постарайтесь его разговорить, только, пожалуйста, беседуйте о чём-нибудь отвлечённом, о погоде, например.
— Мы поняли, Лука Алексеевич, — тепло улыбнулся ему Амнезис. Лука Алексеевич удивлённо поднял брови и тоже улыбнулся.
— Молодец, Амнезис! Так держать! — воскликнул он, ободряюще похлопывая его по плечу. — Теперь надо справиться с приступами, и будешь совсем здоров!
— Спасибо, Лука Алексеевич. Да мне бы прошлое вспомнить, и всё, я был бы счастлив…
— Ну, не буду повторять слова Фомы Андреевича, думаю, ты и сам их прекрасно знаешь. Хорошего дня вам!
— И Вам, Лука Алексеевич!..
Да, Шута было не узнать: ему поручили рыхлить землю там, где потом должны были расцвести пышноголовые астры, но то ли он действительно ослабел за эти дни, то ли не прикладывал совершенно никаких усилий, тем не менее, он ничего не делал, а только слегка водил граблями по земле, уставившись пустым взглядом в одну точку.
— Шут, ну что случилось? — ласково спросила Ева, поправляя ему грабли. — Вернёшься ты ещё в свой цирк, обязательно вернёшься!
— Нет, Ева, не вернусь.
— Шут, не говори ерунды. Так могу сказать я и может сказать Ева, потому что у нас, извини меня, пожалуйста, случаи посерьёзнее: шизофрения и амнезия ежедневными тренировками не лечатся. А ты уже проделал такой большой путь! Я помню тебя в первые дни пребывания здесь: ты же был ходячий тик! Бил посуду, окна… Не специально, конечно, хотя кто тебя знает.
Шут глубоко вздохнул и прикрыл глаза.
— Что вы хотите от меня?
— Ты сдался, — сказала Ева, осторожно отодвигая рыжего паренька в сторону: она посадила уже двенадцать луковиц и должна была переходить к тому месту, где как бы работал Шут, но там всё было так же, как и до его прихода, — а тебе нельзя сдаваться. Не сейчас.
— Почему?
— Тебе осталось совсем немного до выздоровления, Шут. Ты хочешь вернуться в цирк или нет?
— Хочу. Наверное… Я уже не уверен.
— Тогда почему ты всю последнюю неделю безвылазно лежишь в постели? Даже Амнезис вышел подмести улицу, — на этих словах Амнезис, посчитав разумным поменяться с Шутом местами, отдал ему свою метлу, а сам взял грабли и начал интенсивно рыхлить землю.
— Я не знаю, — Шут взял метлу и не глядя стал сгонять тополиный пух в одно место. — Мне почему-то ничего не хочется. Никогда не понимал Писателя, а теперь понял: стыдно признаться, но мне теперь тоже ничего не хочется, кроме тишины, спокойствия и уединения. Кстати, что с ним? Я слышал, у него что-то случилось.
— Оставь его, давай для начала с тобой разберёмся, — Ева старалась говорить максимально убедительно и очень надеялась, что её слова всё-таки подействуют на Шута. — Тебе надо взять себя в руки и возобновить занятия. Что сейчас мешает тебе это сделать?
— А в чём смысл? Я всё равно не смогу стать тем, кем был прежде.
— Шут! — Амнезис не на шутку рассердился. — Что за дурацкие мысли поселились в твоей голове после падения? Тебе голову напекло?
— Нет… Не знаю…
— Тогда в чём дело?
Шут опёрся на метлу и положил голову на руки.
— Все мы хорошие советчики, Амнезис. Я тоже могу сказать тебе: «Оставь своё прошлое, Амнезис, его уже не вернуть. Строй новую жизнь, пока у тебя есть время!» Вряд ли ты на следующий же день пойдёшь выписываться из больницы.
Повисла неловкая тишина.
— Послушай, Шут, — Ева аккуратно подвинула Шута, потому что он уже несколько минут подметал одно и то же место. — Тебя страшит количество потерянного времени?
— Да, — почти прошептал Шут мёртвым голосом. — Драгоценное время, которое не вернуть. Кем я буду, когда выйду отсюда? Ты тоже пойми меня: мне дали дар, и я променял на него семью. А тут у меня его забирают, и проходит шесть лет. Как думаешь, смогу ли я вернуть его себе? — он покачал головой из стороны в сторону. — Даже если меня когда-нибудь выпишут, меня никогда не примут назад, в цирк. Таким, как я, нельзя работать с людьми.
Наступило молчание. Ева не знала, что ещё сказать, как ещё утешить Шута, поэтому, не придумав ничего лучше, вернулась к луковицам. Ей снова почудилось, будто кто-то дышит под землёй. Она опустила руки в только что взрыхлённую Амнезисом землю и почувствовала, как чья-то грудная клетка с трудом поднимается, стараясь вдохнуть поглубже.
— Ева… Ева… — она испуганно оглянулась, но Амнезис и Шут молчали, думая каждый о своём. Санитары, проходящие мимо, тоже все молчали. — Я здесь… Внизу… Помоги мне…
Ева осторожно, стараясь не привлекать к себе внимание, раздвинула руками землю; вскоре она нащупала какую-то плотную ткань и стала рыть интенсивнее.
— Помоги мне — я в Аду…
Глухой скрипучий голос, словно кому-то сдавили горло, послышался под её руками до ужаса ясно. Ева раскидала землю и, приглушённо вскрикнув, отпрыгнула от ямы, когда там что-то зашевелилось и на свет показалось нечто белое.
— Ты узнаёшь меня, Ева? — спросило её появившееся из-под земли белое мёртвое лицо с прозрачными глазами.
— Мистер Бугимен?.. — едва прошептала Ева, отодвигаясь назад. Лицо удивлённо подняло брови и выпучило глаза.
— А? Что ты говоришь? Я не расслышал. Наклонись ближе, я… Я плохо слышу…
Ева, переборов себя, подползла чуть ближе.
— Мистер Бугимен?
Лицо хрипло засмеялось, и его смех больше походил на бульканье в болоте.
— Ну-ну, зачем же так официально? Можно просто Гораций, — он широко улыбнулся обескровленными, потрескавшимися губами и показал острые, как у акулы, зубы. — Такое красивое имя должно звучать. Ну же, не бойся произнести его. Почему-то все красивые имена боятся назвать вслух.
— Какое ещё, например?
— Например… Ну, например, Люцифер. Вот как ты называешь
— Кого — его?
— Ты поняла меня.
— Саваоф Теодорович, Савва. Мы в достаточно близких отношениях, поэтому…
— Я не об этом, — нетерпеливо оборвал её Гораций. Наверное, если бы он мог, он бы поднял руку. — Дьявол, Сатана, Мефистофель*, Воланд**, Саваоф Теодорович — кто угодно, только не тот, кто он есть на самом деле.
— Хотите сказать, что Саваоф Теодорович — это дьявол? Простите меня, конечно, я сумасшедшая, но не настолько.
— Я посмотрю на тебя, когда ты будешь звать его по имени.
Ева подозрительно прищурилась.
— Это угроза?
— Предупреждение. Ты так боишься окончательно свихнуться… Представляешь, какой для него это будет праздник?
— Может быть, я и боюсь, как Вы выразились, свихнуться, но не я лежу сейчас в земле.
— Да, ты права… А знаешь, почему? Рассказать тебе о том, как они похоронили меня заживо?
Ева медленно, не отводя взгляда, приподнялась на руках и отодвинулась назад. Заметив её реакцию, Гораций широко улыбнулся.
— Ты боишься меня… А представляешь, как мне было страшно, когда я очнулся в чёрном ящике? Я кричал, я звал на помощь, но они не слышали или не хотели слышать. Я был хорошим человеком при жизни, Ева, уж поверь, пожалуйста. Я был владельцем библиотеки. О, Ева, у меня была шикарная библиотека! Ко мне приходила сама королева… Но, конечно, помимо огромной библиотеки со множеством подлинников, у меня были ещё и завистники. Однажды ко мне пришли люди, попросили книгу, а вернули пропитанную ядом. Представляешь? И ладно бы я умер там, у себя в кабинете, так нет! Я очнулся на собственных похоронах. Я лежал в гробу, Ева, и смотрел на толпу людей вокруг, на священника, на церковь… Я до сих пор помню ту роспись на потолке. Я бегал глазами, пытался кричать, но мой взгляд оставался неподвижен, а губы холодны. Это потом я узнал, что у меня был летаргический сон, но тогда никто не заметил, что я ещё дышал. И меня положили в землю, закопали… Как мне было страшно! А потом пришёл он — ещё один с красивым именем, которое все почему-то боятся назвать. Лю-ци-фер… Я всегда с таким удовольствием произношу его имя!.. Он пришёл ко мне откуда-то из-под земли и освободил меня. И я стал тем, кем являюсь сейчас, — человеком времени, его хранителем… И… Знаешь что, Ева? Мои часы показывают, что твоё время на исходе. Поверь мне, как человеку времени.
Ева опустила взгляд. Повисла пауза.
— Да, — сказала наконец она, глядя прямо в зеленовато-серые, выцветшие глаза Горация. — Да, я знаю. Я чувствую это.
Видимо, её ответ понравился ему.
— Вот и славно, — он снова широко улыбнулся, так широко, как ни один нормальный человек никогда не сможет улыбнуться. — Стой, стой, не уходи: у меня есть для тебя маленький подарок, — в земле что-то задвигалось, и вскоре на поверхность вынырнула его длинная тонкая рука с часами на цепочке. — Возьми себе, Ева. Пусть будет у тебя на память вещица от мистера Горация Бугимена, — Ева взяла часы и открыла: там не было ничего, кроме единственной стрелки и какой-то чёрной отметины в виде черепа там, где обычно располагается двенадцать часов.
— Что показывают эти часы? — спросила Ева, непонимающе нахмурив брови. — Тут нет никаких цифр…
— А ты догадайся сама, — Гораций положил руку на землю, и луковица, которую Ева не успела хорошенько посадить, вдруг выросла в большой цветок белой лилии. — Пора бы уже самой делать какие-то выводы, а то ведь так и правда свихнуться можно… Узнав-то всё в один момент…
— Они отсчитывают время до моей смерти? — голос Евы даже не дрогнул на этих словах. Гораций кивнул.
— Ты смелая, Ева. Уверен, ты встретишь её достойно.
И мистер Бугимен, закрыв глаза со странным выражением блаженства и умиротворения на лице, медленно погрузился куда-то обратно в землю. Ева ещё некоторое время смотрела туда, где пару минут назад были глаза Горация, а затем опустила взгляд на циферблат: единственная стрелка находилась непозволительно близко к чёрному черепу со скрещенными костями под ним и как бы показывала «без пяти минут смерть». Ева почувствовала, как что-то, копившееся в ней на протяжении всех этих лет, рвётся наружу и разрывает её изнутри.
— Господи!!! — вдруг закричала Ева, закрыв лицо руками и больше не сдерживая рыданий. — Да я же сумасшедшая! Разум, где ты берёшь во мне все эти ужасы, ну где?!
— Энни! — Амнезис бросил грабли и едва успел подхватить её на руки.
— Оставьте меня, оставьте!
— Врача, быстрее! — что есть силы крикнул Шут, оттаскивая Еву. К ним уже бежали санитары.
*И.В. Гёте «Фауст»
**М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»
Глава 33. О граффити и китайских драконах
— Ева? Ева!
Ева открыла глаза. В комнате было темно, только маленький рыжий ночник горел справа на прикроватной тумбочке, и в какой-то момент Ева даже подумала, что находится у себя дома.
— Ева, ты как?
На стуле рядом с её кроватью сидел Бесовцев. В полумраке комнаты его лицо практически не было видно, только блестели мутные, болотного цвета глаза и иногда сверкали в свете лампы неровные белые зубы.
— Что… Что ты здесь делаешь?
— Волнуюсь за тебя, конечно, — Бесовцев потянулся рукой к её лицу и потрогал лоб тыльной стороной ладони. — Ты вся горишь… У тебя жар.
— Сколько времени? — спросила Ева хриплым, словно после глубокого сна, голосом.
— Половина двенадцатого.
— Чего? Ночи?
— Само собой разумеется. Скоро полночь.
— Где я? — Ева с трудом приподнялась на локтях, чтобы осмотреть комнату, но Бесовцев уложил её обратно.
— Ты не помнишь?.. — он старался говорить спокойно, но она слышала, как что-то в его голосе будто оборвалось.
— Помню, просто… Всё так похоже на мой дом там… В…
— Где, Ева?
— Ну… Там… Помнишь, ты жил напротив моего дома, там ещё был парк с озером, часовенка, набережная, манеж?
Глаза Бесовцева заблестели, но в полумраке комнаты она не увидела, что это было из-за стоящих в них слёз. Впрочем, ни одна из них так и не скатилась по его худой впалой щеке.
— Я-то помню, Ева. Другой вопрос, помнишь ли ты.
— Бесовцев? — тихо всхлипнув, позвала она. Тот обеспокоенно придвинулся. — Мне страшно… А вдруг я никогда и не выходила из палаты, и вы все мне только снитесь? А вдруг я сошла с ума?..
Бесовцев помолчал.
— Конечно, — наконец сказал он с тяжёлым вздохом. — Ну конечно, ты сошла с ума. Только безумец может дружить и с ангелами, и с демонами одновременно.
— А ты?
— А что я?
— Ты здесь? Ты существуешь?
Бесовцев тихо усмехнулся себе под нос.
— Пока ты этого хочешь. А захочешь отмыться от грехов Ада, словно от грязи — я растворюсь, как дым. Но, знаешь, лучше было бы наконец убраться в комнате, чем игнорировать её существование.
— Да. Несомненно, — Бесовцев наклонился, и лба Евы коснулось что-то мокрое и холодное. — Как там Ранель? Я давно его не видела.
— Всё хорошо, Ева. Он с Марией сейчас в Гурзуфе, завтра должны вернуться в Ялту.
— Гурзуф? Это здорово… Никогда не была в Гурзуфе: наверное, там очень красиво…
— Не меньше, чем здесь. Этот мир вообще очень красив. Ты не замечала?
— Замечала, Бесовцев. И как хорошо море в ночные часы, я тоже знаю. Вода такая размеренная и спокойная… А на рассвете? Это же рай! Во всей вселенной так тихо, что шелест волн оглушает. Можно услышать даже скрип сосен, полёт птицы или шуршание камней на дне… Бесовцев? Бесовцев, ты где?
В комнате никого не было. Ева устало стянула с головы повязку и не глядя положила её куда-то на тумбочку; что-то глухо звякнуло и с тихим шуршанием упало в мягкий ворс ковра. Ева наощупь нашла предмет, поднесла к свету и с удивлением обнаружила, что это были маленькие часы в слегка поцарапанном корпусе на длинной бронзовой цепочке: длинная стрелка в опасной близости от чёрного черепа как бы показывала «без четырёх минут двенадцать».
Ева ни о чём не думала. Она лежала на кровати, сцепив на животе ладони в замок, и отсутствующим взглядом скользила по комнате, словно хотела запечатлеть у себя в памяти эту скромную, аскетичную обстановку если не навсегда, то хотя бы на какое-то время: она скосила глаза на свой маленький побитый чемоданчик, стоящий в правом углу комнаты, затем перевела взгляд на пустой рабочий стол, за которым она никогда ничего не писала, наконец, остановилась глазами на кусте белой розы, когда-то подаренной Бесовцевым, и какая-то мысль вдруг зашевелилась у неё где-то в глубине, пробиваясь на поверхность. «Я должна Саваофу Теодоровичу желание, — вдруг вспомнила Ева, глядя на куст, который в полумраке комнаты казался совсем чёрным. — Я уж и забыла совсем».
За дверью послышалось какое-то странное шуршание, словно кто-то рисовал на стене аэрозольным баллончиком. Сначала Ева не обратила внимание на этот звук, но, когда к нему прибавилось весёлое мурчание какой-то незамысловатой песни себе под нос, она неохотно встала с кровати и выглянула за дверь.
— Бесовцев? Это ты?
В коридоре было пусто, зато рядом с её палатой во всю стену был нарисован большой китайский дракон. Ева отошла к противоположной стене, чтобы осмотреть граффити целиком: это был огромный змей цвета мокрого асфальта, немного отливающий в синеву, с ветвистыми оленьими рогами на голове и широкими крыльями с длинными сероватыми перьями на спине. Дракон, несколько раз свернувшись в кольца, положил голову на лапы и немного прикрыл глаза, как будто он очень устал; из его ноздрей и пасти тонкими струйками шёл дым.
— Всегда так интересно смотреть на переплетение культур. Кому, как не тебе, Ева, это знать? Особенно со стороны…
Ева испуганно обернулась, но в коридоре по-прежнему никого не было.
— Бесовцев? Где ты?
— Когда я бес, конечно, я Бесовцев. Когда я падший ангел, я Даат. Но когда я дракон… В Китае меня зовут Шень-Лун и, как бы иронично это ни было, считают богом.
— Что?
— Удивлён не меньше тебя, принцесса, — вдруг дракон прямо перед Евой зашевелился, соскочил со стены и, промелькнув мимо девушки полупрозрачной тенью, залез на потолок. — Я же говорю, это так интересно: наблюдать, как один и тот же образ кочует по культурам и принимает новые облики.
— Я не знакома с китайской мифологией.
Дракон на потолке лениво закрутился вокруг себя ещё в несколько колец и довольно замурчал.
— Ну так я расскажу тебе вкратце, — он медленно потянулся, расправив все свои тёмно-серые чешуйки, и выдохнул большое облако белёсого дыма, которое сразу затянуло собой часть потолка. Ева закашлялась. — Когда-то давно, когда мои крылья только-только посерели, я пролетал над далёкой страной. Там было жарко, я очень устал и спустился на землю в образе дракона, где вызвал дождь и прервал многолетнюю засуху, затем утолил жажду и отправился дальше. Но там, в этой далёкой стране, я остался под именем Шень-Лун.
— Удивительно.
— Не то слово, — усмехнулся дракон, сверкая своими зелёно-серыми глазами из-за пелены дыма. Он вдруг подпрыгнул и, стукнув хвостом о пол, переместился на соседнюю стену, чтобы Еве было удобнее на него смотреть и ей не приходилось задирать голову. — Практически во всех культурах есть дракон, но кто бы мог подумать, что иногда это один и тот же герой — обрати внимание, пожалуйста, я говорю «иногда». Не хочу быть понят неправильно.
— Знаешь, если бы я сказала кому-нибудь об этом в обычной жизни, меня бы, как обычно, окрестили выдумщицей.
Дракон глухо засмеялся на стене, выпуская из ноздрей рваные струйки дыма.
— Хочешь, я напущу туман? — вдруг предложил он, расправив крылья. — Обожаю эту густую белую пелену, в которой можно спрятаться.
— Благодарю, не стоит, — Ева подошла ближе и, медленно протянув руку к дракону, погладила его большие и жёсткие на вид чешуйки — пальцы коснулись гладкой поверхности бетона. — Туман — место иллюзий и обманов, а у меня в них недостатка нет. Лучше скажи, мой витиеватый друг, можешь ли ты сойти со стены и предстать передо мной во всём своём величии? Или ты лишь граффити?
На такое заявление дракон обиженно фыркнул, ударил хвостом о невидимую преграду, отделяющую его от «объёмного» мира, и выпустил новое облако дыма, которое, однако, Ева вполне почувствовала.
— Я? Лишь граффити? Ты хочешь сказать, что меня нарисовал на непонятном заброшенном здании какой-то неизвестный художник? Думай, что говоришь!
— Более того, этим художником может оказаться моё воображение! — ответила ему Ева, отходя к противоположной стене. — Но, в таком случае, стоит признать, что художник постарался на славу, и дракон вышел очень красивым.
Дракон смущённо прикрыл глаза и зарделся от удовольствия.
— Ты мне льстишь.
— Всего лишь говорю, что думаю.
— Что ж, тогда тебе точно понравится, как я выгляжу в жизни.
Ева успела увидеть только смазанную тень, мелькнувшую вокруг неё чёрным вихрем, а в следующий момент она уже стояла в центре широких змеиных колец, которые постепенно сужались вокруг неё.
— Нет герпетофобии*?
— Не знаю, — едва прошептала Ева, когда большое драконье крыло задело её по плечу. — Я уже ничего не знаю.
— Да неужели? — прошелестел дракон где-то над ухом. Тяжёлый змеиный хвост, украшенный несколькими пучками длинной голубоватой шерсти, упал Еве на ноги и придавил своим весом. — Совсем ничего?
— Совсем, — сказала она, прикрыв глаза. — Я скоро уйду, и тогда я всё узнаю. Обязательно.
— Нисколько в этом не сомневаюсь, — усмехнулся дракон, всё плотнее сжимая её в своих кольцах. Помимо постепенно увеличивающегося давления на грудную клетку Ева чувствовала над собой отчётливый запах гари. — Ты не боишься, что в какой-то момент у тебя не выдержит сердце? Что оно просто лопнет от страха, разорвётся на тысячи осколков? Что наступит день, когда невидимая рука ужаса сомкнётся стальной хваткой на твоей шее и перекроет доступ кислорода в лёгкие? М, Ева? Не боишься? — с тихим свистом шипел дракон ей на ухо. Перед глазами поплыло.
— Скорее это сейчас сделаешь ты, Бесовцев, Даат, или кто ты там, — просипела Ева, стараясь вдохнуть воздух, — если не перестанешь душить меня.
Дракон хрипло засмеялся.
— Ну, так что же ты не вырываешься? — он прищурился и опустил свою большую голову на уровень её лица. — Ты ведь даже не пытаешься освободиться! А знаешь, что я давно уже заметил? Тебе не хватает смелости, Ева, элементарной смелости противостоять своим кошмарам. Противостоять самой же себе. Ты всегда плывёшь по течению, позволяешь нам морочить тебе голову и даже не пробуешь дать отпор.
— Легко сказать, — зло прошипела Ева не хуже дракона. — Но ты никогда не был в психиатрической больнице, а я была, я тут жила четыре года. Знаешь, чем может обернуться подобный отпор? Тебе будет казаться, что ты защищаешься от такого вот змея, как ты, а на самом деле ты будешь избивать доктора, который пытается тебя успокоить. И не надо сейчас ничего говорить в оправдание, я видела подобный случай своими глазами. Нет… Пусть мои демоны сидят во мне, но никак не прорываются наружу.
Дракон недовольно оскалил зубы и выпустил вместе с раздражённым вздохом пару клубов дыма.
— В таком случае, позволишь мне свернуть тебе шею?
Ева промолчала, и дракон, не дождавшись ответа, сильнее сдавил кольца.
Последовал резкий глубокий вдох. Ева ещё никогда не просыпалась так внезапно и в таком состоянии: у неё жутко тряслись руки, голова шла кругом, и, ко всему прочему, её тошнило. Она резко села на кровати, но не удержала равновесия и, неловко зацепившись руками за одеяло, сползла вниз, чуть было не ударившись головой об угол тумбы. Ева приложила руку ко лбу и поняла, что вся горит.
— Господи… Неужели предсмертный бред? — прошептала она, тяжело дыша. — А что же там? Там? Как страшно… Не надо бояться смерти, смерть — лишь миг. Но как не бояться? И никого нет рядом, я одна…
Ева не знала, сколько пролежала так, облокотившись спиной о тумбочку, пока не почувствовала, как кто-то бережно поднимает её на руки.
— Тише, тише… Вот так, всё хорошо.
— Ранель? — хрипло спросила Ева, увидев над собой слегка размытое знакомое лицо. — Откуда Вы?
— Приехали только что из Гурзуфа, — бросил он, укладывая её в кровать и накрывая сверху одеялом. — Нам сказали, что тебе плохо.
— Счёт уже пошёл на минуты, — выдохнула Ева и закрыла глаза. Она тяжело дышала, вдыхая через рот, словно никак не могла наполнить лёгкие новой порцией кислорода, и Ранель, как обычно отстранённый и равнодушный, следил за часто поднимающейся грудной клеткой. — Тут где-то часы были… Посмотрите, пожалуйста…
— Здесь нет часов.
— А… Значит, приснились… — Ева закашлялась, и Ранель тут же подал ей стакан воды. — На них было… «Без четырёх минут смерть».
— Не думай об этом, Ева, — нетерпеливо и немного резко перебил её Ранель, протирая ей лоб холодным мокрым полотенцем. — Это не самая лучшая тема для размышлений, по крайней мере, в данный момент.
— Но ведь Вы столько раз умирали, — Ева осторожно перехватила его руку, когда он менял полотенце, и умоляюще заглянула ему в глаза. — Расскажите, каково это.
— Не смей нас сравнивать, слышишь! — разозлился Ранель, но руку не выдернул. — Я это не ты, ни в коем случае! Когда я жил, умирать было плохой привычкой. Я подсел на это, понимаешь? Но у меня и взгляды на жизнь чуточку, самую малость отличались от твоих, да и пути у нас разные. Я умирал лишь для того, чтобы заново почувствовать вкус жизни, Ева. Это отдельная странная философия — чувствовать боль, чтобы её не чувствовать. А ты не ощутила вкуса жизни, и умирать тебе просто непростительно!
Ева устало закрыла глаза, всё ещё держа Ранеля за руку. Её знобило, и каждое, даже самое лёгкое дуновение ветра казалось ей ледяным, а шумное, тяжёлое, звериное дыхание Ранеля обжигало кожу морозом и заставляло её покрываться мурашками. Ева слушала биение собственного сердца: она чувствовала, как оно пульсирует где-то внутри, робко стучится изнутри о грудную клетку, словно просится наружу, и, не получив ответа, снова уходит куда-то назад, вглубь. Почему-то Еве в тот миг представилось, что у неё вместо сердца голубь.
Ева медленно открыла глаза и тут же отпрыгнула к спинке кровати: прямо перед ней сидел большой чёрный орангутанг и неподвижно смотрел на неё своими белыми слепыми глазами. Он как в замедленной съёмке потянулся к ней рукой, и Ева едва успела выскочить из палаты, прежде чем мохнатая лапа сомкнулась там, где секунду назад была её шея.
Коридор было не узнать. Помимо того, что он весь был заброшен и исписан разными граффити, изображающими что-то природное, так ещё и полон непонятно откуда взявшегося дыма, который сразу неприятно пропитал собой лёгкие и заставил Еву закашляться. От тошнотворного запаха гари у Евы ещё больше закружилась голова.
— Хм, — зашевелился дракон напротив её палаты. — Ты решила вернуться.
— Что здесь происходит?.. — задыхаясь, спросила Ева и устало оперлась рукой на стену, чтобы не упасть. Картинка перед глазами то расплывалась в мутное пятно, то становилась слишком резкой и контрастной.
— Это ты мне скажи, — прошипел дракон и хищно улыбнулся. — Я не мастер в толковании снов.
— Ага, снов! Вот ты и попался, змей! Мне это всё снится, — засмеялась Ева и тут же зашлась сильным приступом кашля, вдохнув слишком много дыма.
— А может и нет, — расплылся в улыбке дракон, скользя по стене. — Да и кто сказал, что сны — это иллюзии? Это ведь такая же реальность, только немного… другая. Вам, обременённым телом, этого не понять, вы шагаете в эту действительность случайно, как получится, а мы можем делать это по своей воле.
— Знаешь-ка что, мой друг? Это мой сон. Мой разум. И я буду делать то, что захочу я, а не кто-то там…
— Ну, попробуй, — усмехнулся дракон, плавно перетекая по полу с одной стены на другую. — Ну? Я жду.
— Я сплю. Я просто сплю, — тихо повторила Ева себе под нос, крепко зажмурившись. — Сейчас я открою глаза, и вокруг меня не будет ничего, кроме бескрайнего чистого неба и облаков…
Где-то над собой Ева услышала смех дракона.
— Если ты хочешь увидеть небо, я запросто могу это организовать.
Ева почувствовала, как что-то сильное и большое вдруг подхватило её, и, когда она от испуга широко распахнула глаза, дракон уже летел где-то высоко в небе, а она сидела у него на спине. Ева осторожно посмотрела вниз, и от страшной высоты у неё закружилась голова; впрочем, совсем скоро страх прошёл, и она с удовольствием подставила лицо встречному ветру.
— Как тебе? Нравится?
— Честно? Очень!
— Я рад, что ты рада, — дракон вдруг лихо перевернулся в воздухе и сбросил с себя Еву на ближайшее облако, а сам приземлился рядом. — В грозу здесь тоже здорово, но это для смелых. Когда-нибудь, когда ты наберёшься храбрости, мы обязательно слетаем с тобой в грозу. Ну, или с Саваофом Теодоровичем.
— Угу, — Ева зачерпнула руками жидкого белого тумана, и он растёкся по её рукам, как дым.
— Ты даже не представляешь, что такое быть в центре грозы, — мечтательно потянулся дракон, нырнул в облако и появился через секунду уже с другой стороны. — Тут гром слышится по-другому. Молнии ярче и толще. Вода холоднее…
— Охотно верю тебе… Бесовцев.
— Есть какие-то сомнения? — улыбнулся дракон, выпуская маленькое облачко дыма, которое почти сразу превратилось в тонкое изящное колечко.
— Немного непривычно видеть тебя… в таком виде.
— Ну что ж, ты можешь звать меня Шень-Лун, но тогда не забывай, что все эти личности — Бесовцев, Даат и дракон — три грани одного алмаза. Как и Марии. Как и Аглая и Аделаида. Как Ранель и орангутанг. Как и многие из нас.
— Что?.. Ты о чём?
Дракон хрипло засмеялся.
— За столько лет волей не волей хоть раз придётся взять себе другое имя и предстать в другом облике, показать одно и то же в разных масках. Но, знаешь, я считаю, что лучше уж менять маски, чем каждый раз менять душу. В моём понимании, смена души сразу говорит о том, что этой самой души нет. Но… Ты устала, Ева. Я слишком много говорю.
И не успела Ева ничего ответить, как дракон, ловко закинув её к себе на спину, резко спикировал вниз и полетел навстречу земле.
— Стой! Стой! Давай чуть-чуть помедленнее!
Дракон не услышал. Ева видела, с какой бешеной скоростью приближается земля, ей было страшно, но, когда она закрывала глаза, ей становилось ещё страшнее, а потому она с ужасом смотрела на увеличивающиеся деревья, машины и дома.
— Нет, нет, нет! Стой!
Дракон врезался прямо в окно больницы, разбив стекло вдребезги, и резко затормозил, отчего Ева, кубарем перелетев через его голову, с размаху ударилась об пол и…
И проснулась.
— Тише, тише, лежи. Тебе нельзя сейчас резко подниматься, — проворковал чей-то нежный голос рядом с ней.
— Мария?
— Да, я здесь.
— Давно? Который час?
— Почти полночь, Ева. А пришла я совсем недавно: мы с Ранелем только что вернулись из Гурзуфа.
— Из… Откуда?
— Гурзуф, Ева. Ты не помнишь?
Ева ничего не ответила, только поморщилась и перевернулась на спину.
— А Ранель здесь?
— Все здесь, Ева. Врач сказал, что ты плоха.
— И Саваоф Теодорович?
— Нет, его нет. У него… Трагедия.
— Что случилось?
Мария уже открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала.
— Не могу пока сказать. Думаю, он сам всё тебе расскажет, если посчитает нужным. Боюсь, сейчас эта новость может только ухудшить твоё состояние, а две трагедии он не перенесёт.
Ева оглядела Марию с головы до ног и устало потёрла переносицу.
— Вы не знаете, откуда этот запах гари? Он мерещится мне постоянно.
— Ты вся горишь, Ева. У тебя жар.
— Я знаю, что у меня температура…
Мария грустно покачала головой из стороны в сторону и достала откуда-то зеркало.
— Посмотри на себя. Ты же сгораешь… У тебя душа горит. И разум. Всё горит… Ты горишь…
Ева взяла из её рук зеркало и чуть не выронила его: в отражении она увидела не прекрасную девушку с золотыми волосами и глазами цвета неба, а чьё-то страшное, обуглившееся лицо, на котором не было ни клочка здоровой кожи и которое, ко всему прочему, продолжало гореть.
— Ну? Тебе нравится твой вид? — прошелестел вдруг над правым ухом знакомый голос. Дракон, обернувшись вокруг Евы в несколько колец, осторожно подцепил хвостом зеркало и отодвинул его чуть назад, чтобы она могла увидеть себя полностью. — Такой ты хотела быть? Думаю, нет.
— Но почему? Почему? — заплакала Ева, не имея сил отвести взгляд от страшного отражения и поверить, что это действительно она. — Чем я заслужила это? Что я сделала не так? У всего же должна быть причина!..
Дракон громко рассмеялся.
— Ну конечно, причина есть! Просто сейчас ты её не видишь… Но… Но когда-нибудь ты точно её увидишь. Про такие события обычно говорят, что они не могут не произойти. Давай-ка поговорим о чём-нибудь другом, Ева, например, об этом зеркале. Оно отражает не совсем твою душу, нет, скорее твоё душевное состояние, а это — я думаю, ты со мной согласишься — несколько разные вещи. Бороться с самим собой трудно, это правда… Но иногда это необходимо.
Ева увидела, как её отражение в зеркале достало из-за спины нож, а ещё через несколько секунд холодное лезвие коснулось её кожи.
— У тебя есть выбор, Ева: ты можешь жить дальше в мире сумасшествия и позволять твоей тёмной сущности, которая живёт в тебе и порождает на свет таких монстров, как я, играть с тобой, а можешь побороть её… Правда, вместе с ней ты поборешь и себя.
— Хочешь сказать… Я не могу убить только мою тёмную часть?
— Твоя тёмная часть это и есть ты, Ева, — зашипел дракон, всматриваясь узкими вертикальными зрачками в её светлое лицо. — За эти года вы так плотно срослись, что вас уже нельзя разделить. Вы с ним одно целое. Ну же… Смелее… — дракон сделал ещё один круг вокруг Евы, и теперь она как будто стояла на дне маленького колодца. — Я знаю, умирать страшно, однако… Не попробуешь — не узнаешь.
— Да… Да что ты такое говоришь?! — испуганно воскликнула Ева и хотела было отбросить нож, но тот как будто прирос к ней.
— А что? — прищурился змей. — Ты ведь не знаешь, что находится там, за горизонтом событий. Вдруг там прекрасный мир, лучший, чем здесь? Вдруг там нет никакого сумасшествия? Все ведь не просто так говорят, что душа бессмертна.
— Тебе-то откуда знать?
Дракон тихо засмеялся, выпуская из ноздрей тонкие струйки дыма.
— Уж поверь, знаю. Ну же… Я жду… Все мы ждём…
— А вдруг там ничего нет? — глухим голосом спросила Ева, подходя ближе к зеркалу и всматриваясь в своё же обожжённое лицо. — А вдруг там пустота? Ничего нет. Как страшно…
— Так что? — переспросил змей, настойчиво подвигая к Еве нож. — Ты предпочтёшь жить в муках, чем умереть и познать блаженство? Я правильно понял?
— Да… Да.
Дракон гневно оскалил зубы. Из его пасти повалил густой дым.
— Несколько лет назад ты была смелее, — бросил он, раскручивая собственные кольца, — когда предоставила свою судьбу морю. Что изменилось?
Ева промолчала.
— А… Я понял, — дракон отполз чуть назад, оглядывая Еву с ног до головы. — Тебе появилось за кого держаться. Ну конечно: легко расстаться с жизнью, когда она ничего не стоит, но трудно бросить её, когда тебя что-то держит. Саваоф Теодорович… Я прав?
Ева ничего не сказала.
— Решила поиграть в молчанку? — глухо прорычал дракон сквозь клубы дыма. — Ну что ж, тогда… Счастливой тебе безумной жизни, принцесса сюрреализма.
И дракон, широко открыв пасть, выпустил багровое пламя, которое мгновенно охватило девушку.
Ева проснулась.
За окном начинало светать. В комнате никого не было: ни Бесовцева, ни Ранеля, ни Марии, но рядом с кроватью стоял стул, а на нём, как напоминание о тяжёлой ночи, лежали мокрое полотенце и градусник. Ева заглянула под кровать и, на ощупь проведя рукой, вытащила маленькие часы на цепочке: стрелка на них показывала ровно двенадцать часов.
— Нет… Нет, не может быть.
Ева спрыгнула с кровати и подбежала к зеркалу. Всё было как прежде: длинные золотые волосы, ясные, голубые глаза, бледная кожа, слегка впалые щёки — не такие, конечно, как у Бесовцева. Ева недоверчиво потрогала себя: руки были тёплые, сердце билось, и чувствовала она себя, кажется, вполне здоровой.
— Да нет… Сейчас-то я точно проснулась… Фу, глупые часы. Надо было выкинуть их из головы, а ещё лучше в мусорку. Взбредёт же кому-то в голову так пугать людей…
Ева выглянула в безмолвный коридор. Там тоже было всё, как прежде: никаких граффити, дыма и китайских драконов, только белые-белые стены и тишина.
— Ну и приснится же такое, — пробормотала Ева, осторожно закрывая за собой дверь. — Шень-Лун. Я даже имя запомнила.
Она спустилась на первый этаж. На посту охраны сидел сонный мужчина с именем Пётр на бейджике и, поминутно зевая, читал газету.
— Ты чего так рано встала, красавица? — спросил он, увидев Еву. — Время-то видела? Почти полпятого утра!
— Да спится плохо, дядь, — добродушно ответила она, подходя к турникетам. — Мне бы воздухом свежим подышать, взбодриться, а то душно, не могу.
Охранник недоверчиво посмотрел на неё.
— Что у тебя?
— В смысле?
— Диагноз какой?
— ОКР**, — соврала Ева, назвав первую пришедшую на ум относительно безобидную болезнь. — Я до моря пройдусь и сразу обратно.
Охранник помолчал, сверля Еву взглядом, очевидно, взвешивая все «за» и «против».
— Пять минут, — наконец бросил он, открывая турникет. — До моря и обратно. Не придёшь через пять минут, я сам вернусь за тобой.
— Спасибо, дядь!
Утро было поистине прекрасное: небо было светлое-светлое, хотя солнце даже не показалось из-за горизонта, а луна ещё не ушла с утреннего небосвода и висела где-то высоко над землёй полупрозрачным кругом, издали напоминая маленькое облако. В саду висела такая тишина, словно всё в этом мире сговорилось и наложило табу на любые посторонние звуки, даже море стало тише и усмирило свои воды, так что шаги Евы в этой тишине звучали слишком громко и не уместно. Всё спало: птицы, деревья, больница, море, спали горы, и спали, готовясь к долгому перелёту, просвечивающие облака, спали старые сосны, обыкновенно скрипящие на ветру, и спал ветер, вечно юный и весёлый бриз, спала маленькая яхта с белым острым парусом, и спал маяк, закрыв свой всевидящий жёлтый глаз. Ева невольно расплылась в улыбке и вдохнула солёный морской воздух, смешанный с ароматом хвои, полной грудью.
Ева вышла на набережную и с удивлением увидела человека, стоящего на коленях в воде; с ещё большим удивлением она узнала в человеке Саваофа Теодоровича.
Ева хотела подбежать к нему и спросить, что случилось, но что-то в ней или, наоборот, в нём остановило её, и она тихо подошла ближе, не желая мешать. Саваоф Теодорович крепко прижимал к себе кого-то и беззвучно плакал; Еву поразило выражение его лица: она не знала, что мужчины могут так плакать. Бестактная морская волна, пропитавшая собой всю одежду Саваофа Теодоровича, осторожно раскачивала его из стороны в сторону, будто качала маленького ребёнка, и он вторил её движениям, качая на руках чьё-то маленькое тело. Ева подошла ещё ближе, совершенно не волнуясь о том, что он её увидит, однако Саваоф Теодорович был всецело поглощён своим горем и не замечал её присутствия. Ева увидела маленькие ножки в крохотных сандалиях, потемневшее от воды ситцевое платье, жучно-чёрные волосы на затылке, и страшная догадка накрыла её с головой.
Она на негнущихся ногах подошла к Саваофу Теодоровичу и упала рядом с ним; тот вздрогнул, услышав рядом с собой всплеск воды, молча посмотрел на Еву покрасневшими от слёз глазами и, ничего не сказав, отвернулся обратно, продолжая покачивать маленькое тело. Ева чувствовала, что он много чего хотел сказать ей в тот момент, но все слова скапливались комом где-то в горле и пробивались наружу лишь редкими глухими всхлипами, когда он давился слезами. Ева не плакала, потому что она, наверное, ещё не до конца осознала, что произошло: в голове было пусто. Она ни о чём не думала.
— Проклятое море… — прошипел вдруг сквозь зубы Саваоф Теодорович, до хруста костей прижимая к себе тело. — Проклятое, проклятое, проклятое море!!! Чтоб тебя!.. Да будь ты трижды проклято!!! Ненавижу!!! Ненавижу!!! Мммм, — и он зажал себе рот рукой, крепко зажмурив глаза, на которых снова навернулись слёзы.
*Герпетофобия — боязнь змей.
**ОКР — обсессивно-компульсивное расстройство
Глава 34. На высоте 2000 метров
Внутри Евы что-то оборвалось. Она так была поглощена собственными переживаниями, зачастую слишком преувеличенными, так была занята какими-то своими идеями и увлечена надуманными страхами, как будто на ней сконцентрировалось всё вселенское зло, что совершенно не допускала мысли о другом исходе, не могла даже представить, что часы отсчитывали вовсе не её время, и теперь знание, что в те моменты, когда маленькая Ада боролась со смертью, Ева боролась с собственной фантазией, глодало её душу, как гиены убитую лань.
Она не знала, сколько они просидели вот так, по пояс в воде. Саваоф Теодорович качался из стороны в сторону в такт волне и иногда что-то шептал, однако что именно, Ева не слышала, да и, скорее всего, этот шёпот не имел никакого смысла. Она боялась представить, что происходило сейчас в Саваофе Теодоровиче; когда мысли, как черви после дождя, начали появляться в её голове, ей начало казаться, что она слишком громко думает, что их слышит не только Саваоф Теодорович, но и море, и горы, и вся вселенная. «Господи, — вдруг подумала Ева, глядя отсутствующим взглядом на чёрные косички на затылке. — Я же убийца… Саваоф Теодорович поехал за мной. Если бы не я, он бы не поехал сюда. Если бы не поехал сюда, не взял бы с собой Аду. Не взял бы с собой Аду, она бы не утонула». Саваоф Теодорович глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и в этот момент Еве показалось, что он сейчас скажет ей в лицо всё то, о чём она только что подумала, упрекнёт её в смерти дочери… Но он молчал.
Наконец, Саваоф Теодорович медленно открыл глаза, и Ева испугалась произошедшей в них перемене: они были не просто холодные, они были ледяные, пустые и полные седого пепла.
— Ева, — совсем тихо позвал Саваоф Теодорович, не глядя на девушку, так что в другой раз Ева, может быть, и не услышала бы. — Помоги мне, пожалуйста, вырыть могилу. Я хочу похоронить её здесь, у моря.
Лопаты ещё ночью принёс Николай, когда выловил унесённое штормом в море тело. Ева совсем не хотела это представлять, но её воображение живо нарисовало картинку, как Николай, проходя на своей яхте вблизи берега, вдруг увидел среди волн слишком яркую для чёрной воды ткань платья и две аккуратные косички.
— Мы вечером решили прогуляться по набережной, — мёртвым голосом вдруг заговорил Саваоф Теодорович, ритмично ударяя лопатой в песок. — Пошли на пирс на рыбаков посмотреть. А погода портиться начала… Тут волна большая: не то что детей, взрослых с ног сбила. Я в море, все в море. Я смотрю кругом себя, Ады нигде не вижу. А её, оказывается, в это время волна головой о пирс била. С размаху. Со всей силы.
«Умоляю, замолчите», — прошептала в мыслях Ева, но сказать это вслух, конечно, не осмелилась.
— Я знаю, о чём ты думаешь, — продолжал Саваоф Теодорович, глядя пустым взглядом в одну точку. — Хочешь, чтобы я замолчал. Я прав? — ответа он не дождался. — Я замолчу и, может быть, уже никогда не скажу ни слова. Прости меня за мою слабость, прости, но я больше не хочу быть сильным, не хочу быть тем, кем всегда мечтал стать. Я как-то уже говорил тебе, Ева… Не страшно, когда умерло тело, это естественно — страшно, когда умерла душа. Но иногда одно влечёт за собой другое: умирают тела, и на их могилах умирают души. Прости, если я вдруг не справлюсь и больше никогда не восхищусь тобой, хотя ты этого заслуживаешь. Но лучше бы ты тоже умерла, так бы я был спокоен на твой счёт: я был бы уверен, что ты попала в Рай. Ещё раз прости, если я вдруг не выкарабкаюсь… И не говори потом, что я не предупреждал тебя.
Саваоф Теодорович опустился на колени на мокрый после ночи песок, стянул с себя рубашку, оставшись в одной футболке, и начал осторожно заворачивать в неё маленькое тело. Получилось неровно, но открытых мест нигде не осталось, а потому Саваоф Теодорович, поцеловав на прощание маленький свёрток в лоб, бережно положил его в глубокую яму и аккуратно засыпал сверху бурым от влаги песком.
— Ева, — тихо позвал он, всё ещё сидя на коленях. — Можно тебя попросить… Оставь меня, пожалуйста. Я хочу побыть один.
Ева молча кивнула, встала и пошла прочь.
***
На одинокой скале среди сотен тысяч таких же скал, укрыв себя крыльями от порывистого морского ветра, сидел Михаил. Над ним были горы, под ним были горы, позади него были горы, справа от него были горы, и слева от него тоже были горы, но зато перед ним на многие километры вперёд простиралось большое-большое и чёрное море, изредка сверкающее на горизонте жидким золотом. Сложно было сказать, о чём он думал и думал ли вообще: Михаил смотрел в небо на серые пушистые тучи, на город, спящий по правую руку от него, крутой отвесный берег, дикий пляж и маленькую фигурку с лопатой в руках, затем опускал глаза на тёмные волны под собой и провожал взглядом редкие кораблики. Издалека Михаил был похож на очень крупную птицу, грациозно сложившую крылья в ожидании долгого полёта, да и вообще во всём его образе читалось что-то орлиное: такое же строгое, гордое и уверенное. В облаках промелькнула вторая птица, и спустя пару мгновений рядом с Михаилом приземлился его брат.
— Сегодня? — только и спросил Гавриил, опустившись рядом с Михаилом.
— Сейчас, — ответил тот, не глядя на брата, и вдохнул полной грудью солёный морской воздух. Гавриил кивнул и взмыл обратно в небо, а Михаил так и остался сидеть на одинокой отвесной скале, вдыхая море.
***
Она прошла весь парк насквозь, вышла к больнице, но не остановилась, а пошла дальше по дороге куда-то вверх, прямо к небу. Широкая тропа, иногда теряющаяся среди прошлогодней опавшей хвои, вела её всё дальше и дальше от белого приюта, мёртвой души и маленького холмика на берегу моря навстречу спокойным, величественным великанам, покрытым сине-зелёным сосновым бором, как мхом. Давно прошла пора их юности, когда их характер вырывался на поверхность обжигающей магмой и лавой стекал по недавно очерченным скалам к такому же юному морю, и теперь они спали глубоким-глубоким сном под шелест едва ощутимых волн, источая вокруг себя, как приглушённый свет, заветное забвение. Ей казалось, что она поднимается на Голгофу. Ева никогда не была здесь; она знала, что тут часто гуляет Писатель, но её, в отличие от него, сюда не пускали, потому что ей разрешалось гулять только там, где были санитары. Утром в горах было прохладно: откуда-то приползли большие серые тучи и закрыли собой и без того робкое солнце, задул посильнее ветер, как будто хотел прогнать со своих владений незваного гостя, и старые сосны недружелюбно закачались из стороны в сторону, размахивая ветками-руками перед лицом Евы и задевая её своими иголками. В голове было пусто; она ни о чём не думала.
Ева вынырнула из соснового бора и вдруг оказалась на небольшой открытой площадке. Здесь не было ничего, кроме странных, непонятных голубых колючек и неизвестно откуда взявшейся скалы с правой стороны; Ева медленно села на землю и, облокотившись на камень позади себя, прикрыла глаза. Она зябко поёжилась: было ещё холодно, и промёрзшая за ночь гора нисколько не грела её, хотя Ева сейчас и не знала, чего она хочет больше: чтобы кто-нибудь согрел её ласковым словом и успокоил, или чтобы утренняя предрассветная прохлада остудила мысли и отрезвила голову.
В каком-то странном оцепенении Ева поднялась на ноги и медленно подошла к краю утёса: далеко-далеко внизу бежал бурный горный поток, снося всё на своём пути, однако его шум не долетал до той высоты, на которой стояла Ева, так высоко она была. Да, она стояла действительно высоко: Ева подняла голову кверху, увидела, как низко плыли большие серые облака, и в тот момент ей показалось, что стоит протянуть руку, как она коснётся этой холодной мокрой ваты, и она прольётся на неё хорошим летним дождём. Ева огляделась вокруг: вершины гор скрылись в плотном густом тумане, спустившемся с неба, и по сравнению с этими великанами она почувствовала себя такой маленькой, что ей стало страшно.
— Откуда вы бежите, барашки, и в какую страну направляетесь? — с лёгкой улыбкой на губах тихо спросила Ева, глядя в небо. — Можно мне с вами, мои пушистые друзья? Молчите? Или это я вас не слышу? Наверное, я вас… Вы меня тоже простите, Саваоф Теодорович, за мою слабость, за мой страх, простите. Савва… Какое красивое, ласковое имя! Прости, Бесовцев. Прости, Аглая. Прости, Мария. Прости, Ранель. Простите, близнецы. Прости, Кристиан. Простите, Дунечка и Надя. Прости, Николай. Простите, волчок и козлик. Простите меня, Писатель, Шут и Амнезис. Простите меня, друзья. Простите.
Она сделала ещё один осторожный шаг к краю утёса. Ей вдруг представилось, как она, лёгкая и прозрачная, с разбега прыгнула в эту бездну и полетела навстречу облакам.
И она это сделала.
Она отошла подальше от края утёса, набрала в лёгкие побольше воздуха, разбежалась и, развернувшись спиной к земле, прыгнула навстречу тёмной расщелине. Она летела вниз, и ей было хорошо.
Наверное, смерть Ады и стала той самой последней каплей, которую так долго ждала Ева. Спроси её кто-нибудь в тот момент, о чём она думает, она бы не ответила, а только беззаботно пожала плечами и всё равно бы прыгнула вниз, нисколечко не сомневаясь и не задумываясь. В тот миг она действительно была вся какая-то лёгкая и воздушная, словно прекрасный образ, волею судьбы упавший с небес на землю и теперь ищущий путь назад. Никто её не видел, и она никого не видела; никто не мог остановить её, осудить, вразумить, и она никого не поучала, не наставляла и не подбадривала; она летела вниз, и никто не мог ей в этом помешать. Быстро мелькали с двух сторон деревья, скалы, другие утёсы, но Ева почти не видела их, так, только краем глаза, потому что перед взором у неё было лишь огромное серое небо, и ей казалось, что она не отдаляется от него, а наоборот, приближается… А может, так оно и было.
***
Бесовцев и Саваоф Теодорович стояли где-то в горах и пристально следили за стремительно падающей фигуркой. Ни один человек не увидел бы оттуда, где они находились, двигающийся силуэт, но на уступе стояли и не люди, а потому они всё видели.
— Люци, она прыгнула.
Саваоф Теодорович ничего не ответил. Глаза его, кажется, потемнели на несколько тонов.
— Она падает, — через некоторое время снова сказал Бесовцев и снова не получил в ответ ни единого слова.
— Она разобьётся.
Молчание.
— Не успеешь поймать, Люци.
Тишина. Бесовцев побледнел, хотя это казалось невозможным.
— Рай не откажется, Люци. Потеряешь.
Бесовцев только успел увидеть, как мимо него промелькнула чёрная тень.
Михаил, всё так же сидящий на скале, не смог сдержать улыбки.
***
Ева уже закрыла глаза, готовясь почувствовать спиной удар, который, как и когда-то Ранеля, вышибет из неё душу, но что-то вдруг схватило её и крепко прижало к себе.
— Саваоф Теодорович?..
Ева испуганно открыла глаза. За его спиной трепетали огромные чёрные крылья, а сам он, не глядя на неё, приземлился прямо в бурный горный поток на дне расщелины и бросил её на землю, отчего она громко вскрикнула от боли.
— Что?.. Что происходит?..
— «Что происходит?» — мрачно повторил Саваоф Теодорович, сверля холодными чёрными глазами Еву. — Самое время это выяснить, я считаю.
— Боже… Ну опять… — вымученно простонала Ева, поднимаясь на ноги. — Я хотела покончить с этим раз и навсегда. Что я делаю не так?..
Звонкий удар по щеке мгновенно отрезвил Еву, которая от его силы снова упала на землю. Она осторожно коснулась пальцами губ: на них осталась кровь.
— Ты дура, каких свет не видывал, — прошипел сквозь зубы Саваоф Теодорович, раскрывая за собой крылья. — Ты сказала себе, что это всё иллюзии, и больше ничего не хочешь слышать. Мы бы и дальше морочили тебе голову, если бы мои дорогие братья не встали на твою защиту. Тебе являлись Иисус, Николай Чудотворец и два архангела, а ты окрестила их кошмарами.
— Да что ты несёшь?! — зло воскликнула Ева, отползая назад.
— Я говорю всё так, как есть, и сейчас тебе, милая Ева, не получится сказать, что это всё плод твоего воображения.
— Получится. Оно больное, я согласна…
— Да нет у тебя никакой шизофрении! — взорвался Саваоф Теодорович, со всей силы ударяя крыльями о бурлящую ледяную воду. Холодные брызги упали Еве на лицо. — Да, она была четыре года назад, это правда, но Николай Чудотворец любезно исцелил тебя, потому что ты сказала его своеобразный пароль: ты сказала, что хочешь жить. А я решил сыграть на этом и, видимо, слегка перестарался. Но нет, ты не уйдёшь отсюда, пока не поверишь в меня.
— «В меня» — это в кого?
Саваоф Теодорович медленно улыбнулся, глухо засмеялся и наклонился к Еве, которая не находила в себе силы подняться.
— В Сатану, которого ты приручила.
Ева смотрела то в глаза Саваофа Теодоровича, то на крылья за его спиной и всё не могла поверить, что это правда.
— Почему я?.. — бессильно прошептала Ева, отползая назад, хотя в этом не было никакого смысла.
— Потому что ты маленький комочек добра, который я не смог разрушить, — глаза Саваофа Теодоровича недобро сверкнули, но внешне он остался спокоен. — Я могу раздавить тебя, как букашку, и даже не заметить этого, но ведь в этом нет никакого смысла! — крылья Саваофа Теодоровича задрожали от негодования. — Я смеюсь над Богом и Христом, смеюсь над всем человечеством, и что?!.. Я не смог одолеть какую-то жалкую человеческую душонку…
— «Саваоф», — тихо сказала Ева, глядя ему в глаза. — Вот почему тебя так зовут. Всё это время ты смеялся, да?
Саваоф Теодорович испепеляюще взглянул на Еву, но та глаз не отвела.
— Ну хорошо, — Саваоф Теодорович выпрямился и посмотрел на Еву насмешливым взглядом. — У нас полно времени, можем не торопиться. Давай я расскажу тебе сказку. Хочешь? Впрочем, вряд ли ты осмелишься сказать «нет», так что слушай. «Жила когда-то на свете девушка невиданной чистоты и доброты — таких добрых людей, как она, наверное, никогда и не было. Один был у неё недостаток: она не верила в Бога, но это не мешало ей быть самым желанным гостем на Небе. И вот однажды Дьявол решил отобрать у Небес эту драгоценную девушку. Но как сделать так, чтобы человек в один миг разорвал свой билет в счастливую жизнь? Долго думал Дьявол. Гнев? Зависть? Но такой праведный человек, как та девушка, вряд ли поведётся на это. Убийство? Нет, девушка на такое не способна. И тут Дьявола осенило! Самоубийство. Вот что совершенно точно закроет для неё врата Рая. И тогда Дьявол начал сводить её с ума. Долго бился Дьявол, однако, к его великому сожалению, девушка оказалась с большой силой воли. Дьявол позвал всю свою свиту, чтобы подтолкнуть девушку к краю обрыва, но он и не заметил, как девушка сдружилась с его приближёнными, отчего правитель Ада пришёл в невообразимое бешенство. Но и сам Дьявол с удивлением стал замечать, что он чувствует себя как-то… Странно: он всё ещё хотел отобрать девушку у Небес, но уже не только для того, чтобы только посмеяться над ними. И вот когда лёд, наконец, треснул, и девушка в порыве отчаяния сбросилась со скалы, Дьявол вдруг понял, что нет, не откажется от неё Рай и что он может потерять её навсегда. Эта мысль почему-то так напугала его, что он, не в силах справиться с собой, налету поймал эту девушку…»
Повисла тишина.
— И что было потом? — робко спросила наконец Ева, не сводя глаз с Саваофа Теодоровича. Тот помрачнел и оскалил зубы в недоброй усмешке.
— А потом он начал объяснять ей события последних трёх месяцев, — прошипел он, как змей, — чтобы она, наконец, поняла всю серьёзность последствий.
Ева помолчала.
— И как же мне теперь обращаться к Вам?
— О, мы снова перешли на «Вы», — зло усмехнулся Саваоф Теодорович, чуть прищурившись. — Что такое, Ева? Поняла, наконец, кто носил тебя на руках? Ну что ж, думаю, ты и без того знаешь моё имя…
Ева промолчала.
— Почему вы все так боитесь произнести моё имя вслух? — цыкнул Саваоф Теодорович и нетерпеливо прошёлся взад-вперёд. — Оно же такое красивое, такое мелодичное… Гораций меня понимает. Ну же, скажи его.
Ева оторвала взгляд от чёрных крыльев за его спиной и подняла глаза на него.
— И давно ты следишь за мной, Люцифер?
Дьявол довольно закрыл глаза и подставил лицо холодным брызгам.
— Скажи ещё раз, прошу. Оно так красиво звучит из твоих уст.
— Давно ты за мной следишь, Сатана?
Люцифер вздрогнул и перевёл на неё удивлённый взгляд: он не ожидал подобной стали в её голосе, но быстро взял себя в руки.
— Давно, милая Ева, давно, даже раньше, чем ты первый раз попала в больницу Николая Чудотворца. Я долго к тебе приглядывался… Всё подстроил, всё учёл…
— У Вас превосходная фантазия, господин Дьявол, — обратилась к мужчине Ева, вытирая рукавом кровь с губы. — Придумать для меня все эти испытания надо было ещё постараться.
— О, ты оценила? — улыбнулся Люцифер, разминая шею. — Я рад, что тебе понравилось.
— А что там насчёт вероятности «потерять меня навсегда»? — Сатана удивлённо поднял брови, но ничего не сказал, и Ева, почувствовав собственную силу, поднялась на ноги. — Ты сказал: «Эта мысль почему-то так напугала его, что он, не в силах справиться с собой, налету поймал эту девушку…» Твои слова.
— Я… — Дьявол нахмурился и отвёл взгляд. — Я хочу, чтобы твоя душа принадлежала мне, вот я и испугался, иначе бы я, считай, проиграл.
— Да ну? — усмехнулась Ева, подходя к нему ближе. — И больше ничего?
Люцифер побледнел от гнева и мелко задрожал.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать, ты!..
— Ну? Кто же?
— Ты, мелкая человеческая душонка!
Ева слегка прищурилась и ухмыльнулась.
— Ну так убей меня. Ну же, чего ты ждёшь?
Ева чувствовала, как что-то сдерживало существо напротив неё и заставляло его сжимать кулаки от бессилия, но пока не знала, что именно.
— Не забывайся, — прошипел Люцифер, нависая над Евой. — Я всё ещё могу сделать тебе больно.
— Так сделай, — прошептала в ответ она, — Сатана, которого я… Как ты сказал? Приручила.
От этих слов Люцифер дёрнулся, словно от удара кнутом. Впервые, наверное, за многие тысячелетия он чувствовал себя таким растерянным и совершенно беспомощным.
— Разберитесь в себе, господин Дьявол. От Вас-то я уж точно никуда не убегу, по крайней мере, на этом свете.
— Замолчи! — крикнул он, взмахивая крыльями, как раненая птица. — Замолчи, проклятая девчонка!..
Люцифер больше не мог здесь находиться. Ему вдруг стало ужасно трудно стоять вот так напротив этой чистой, праведной души и осознавать собственное бессилие, понимать, что он не может заставить себя поднять на неё руку. Он ещё раз хлопнул насквозь промокшими крыльями, тяжело поднялся в воздух, оставив после себя маленький вихрь из перьев, резко взмыл в облака и уже через пару секунд скрылся за скалами, а Ева, впервые вздохнувшая свободно, упала на колени прямо в воду и позволила себе осознать всё то, что произошло.
— Боже мой… — прошептала она, позволяя холодной горной воде пропитывать собой её больничную пижаму. — Боже мой, я всё это время была рядом с Сатаной… С Дьяволом… С Люцифером… А… А что меня ждёт дальше? Какие муки он мне придумает? Но нет…
В горах было тихо. Солнце ползло где-то вовсе не здесь, а на другом краю планеты, и ночная прохлада ещё не убежала отсюда и не спряталась под камнями, листьями и скалами до следующей ночи; всё было спокойно, даже река, казалось, немного замедлила своё течение и теперь ласково омывала ноги Евы своей холодной родниковой водой. Лёгкий ветерок только-только проснулся, и лес радостно зашумел, приветствуя своего старого друга, словно не они всю ночь шелестели и скрипели во время вечерней бури. Природа с облегчением выдохнула, и Ева облегчённо выдохнула вместе с ней. «Как хорошо, однако, быть, — подумала она, провожая взглядом стайку маленьких рыбок на дне потока. — Просто быть и ничего не бояться. Знать, что за твоей спиной есть крепкая, надёжная стена, за которую ты всегда можешь спрятаться, что у тебя есть друзья, которые всегда придут на помощь и защитят тебя даже в самых-самых страшных ночных кошмарах. Любить и быть любимым. Быть уверенным, что наступит завтра, хотя и не имея понятия, какое оно будет и что с тобой произойдёт. Хорошо Ранелю любить Марию, а Марии любить Ранеля. Хорошо Бесовцеву радоваться, что Аглая дала своё согласие, и неважно, ангел ты или демон. Хорошо Николаю каждую ночь выходить в чёрное-чёрное море и спасать людей, а к утру возвращаться на свой старый добрый маяк и творить чудеса. Хорошо Михаилу видеть своего брата достойным правителем, а Люциферу — своих поданных в здравии и благополучии. Хорошо праведнику, который попадает в Рай, и хорошо грешнику, которого Михаил вытаскивает на своём крыле. Хорошо мне сидеть сейчас у горной речки и чувствовать её холодное свежее дыхание на своём лице. Хорошо знать, что никакая Ада не похоронена на берегу пляжа и что никакая Мария не умирала в моё отсутствие… Да даже если они и умерли, даже если я и похоронила их, что с того? Разве для них это имеет значение? Всего лишь способ вернуться к себе домой, не более и не менее».
Ева вдохнула полной грудью солоноватый горный воздух с привкусом моря и медленно легла на спину: так хорошо ей не было ещё никогда.
Глава 35. Кровавый дождь
— Не сиди в воде, а то простудишься.
Ева медленно повернула голову в сторону, откуда послышался этот ласковый, заботливый голос, но никого там не увидела.
— Кто здесь?
— Как… кто?.. — разочарованно произнёс голос где-то совсем близко. — Это же я, Кристиан!
Ева приподнялась на локтях, но вокруг было абсолютно пусто.
— Почему я снова Вас не вижу? — она провела рукой в воздухе, пытаясь что-то нащупать, но так ничего и не нашла. — Где Вы, Кристиан?
— Я здесь, совсем рядом! — действительно близко произнёс голос с ноткой грусти. — Неужели Вы меня не видите?
— Нет… — Ева закрыла лицо руками и заплакала. — Почему?.. Почему именно сейчас, когда Вы мне так нужны, я перестала Вас видеть?
Некоторое время было тихо, и Ева уже начала думать, что ей это всё опять мерещится.
— А… — наконец протянул голос рядом с ней. — Кажется, я понял, почему Вы меня не видите. Вы же только что говорили с братом Михаила, если я не ошибаюсь?
— Да, с Люци…
— Давайте без имён, — торопливо прервал её голос, который, судя по звуку, вошёл прямо в горный поток и остановился напротив Евы. — Он рассказал Вам всё, как есть, и сейчас Вы пытаетесь это осознать. Дело в том, что Вы поверили в Кристиана — так ведь, если мне не изменяет память?
— Так…
— Да, Вы поверили в Кристиана. А сейчас у Вас происходит развенчание всех Ваших иллюзий, если можно так выразиться: для Вас я больше не Кристиан, но пока и не… — голос робко замолчал, подбирая нужные слова. — Впрочем, какая разница, верно? Что имена?.. Очередной ярлык, маска, сбивающая с толку.
— Почему? — почти прошептала Ева, всеми силами стараясь увидеть кого-нибудь рядом с собой, но всё было тщетно: она была одна.
— Потому что, дорогая Ева, мы привыкаем к одному имени, а когда видим второе, часто не можем осознать, что душа-то, на самом деле, одна и та же. Так уж мы устроены, — вздохнул голос и, наверное, пожал плечами. — Вот имя Гавриил: замечательное имя, красивое, звучное! Но прибавьте к нему «архангел», и Вы никогда не сможете общаться на равных, потому что всегда будете помнить о его «титуле».
— А как же… Вы?.. — тихо спросила Ева, зябко поёживаясь: после ледяной горной воды она прилично замёрзла и многое отдала бы сейчас за тёплый плед и чашку горячего чая. Голос некоторое время молчал.
— Помните, перед Вашим отъездом мы встретились в парке? — наконец спросил он, на что Ева коротко кивнула. — Я Вам тогда сказал, что никак не могу привыкнуть к отчуждённости и одиночеству. Вот и ответ на Ваш вопрос. Когда я жил как обычный человек, у меня были друзья, последователи, с которыми мы общались на равных, но, когда я стал… Легендой, если хотите, всё чаще моё имя мешало людям видеть во мне друга, товарища, такую же простую душу, как и они. Как я могу говорить о том, что каждый может повторить мой путь, если одно моё имя вызывает трепет? Когда я был человеком, я чувствовал в них искреннее желание поговорить, причём не только на какие-то философские темы, но и на что-то отвлечённое тоже; да, я был учителем, но между учителем и учеником всё-таки не такая большая разница, как между «легендой» и «не легендой»… Странные вы, однако. Вы смотрите на человека выше вас и невольно забываете, что он такой же человек, как и вы, без всяких сверхспособностей, если только, конечно, вы ещё не начали считать силу воли за врождённый дар. А ведь «легенда» такой же человек, как и Вы, просто, может быть, немного известнее. Не понимаю, как Вы этого не видите? — голос на мгновение замолчал, а затем глубоко вздохнул. — Хороша та вера, где всё тебе близко, всё тебе друг и всё идёт от сердца. Побольше бы таких вер, глядишь, и люди стали бы счастливее.
Повисла тишина. Подул холодный утренний ветер, и Еву передёрнуло.
— Ты совсем замёрзла! — воскликнул голос рядом с ней. — Пойдём к нам, всё равно поговорить надо, а до больницы делать большой крюк — далеко ты забрела…
— Куда идти-то?..
— К морю. Там Николай нас ждёт. Была когда-нибудь у него на маяке?
«А вдруг, — думала Ева, глядя широко раскрытыми глазами на горы вокруг себя, — я всё-таки сошла с ума, и все они лишь моё воображение? Вдруг я так долго была в одиночестве, что создала себе отдельный мир с лучшими на свете героями? Но как же… Я действительно прыгнула со скалы, не могло же мне это привидеться. Или могло?»
— Ты слишком много думаешь, — вдруг произнёс голос где-то совсем рядом. — Тебе бы отдохнуть, по-хорошему, ты и так перенесла много всего. И перестань, пожалуйста, думать, что ты сумасшедшая, тебе это не к лицу.
Ева со своим невидимым спутником вышла на пустынный пляж и, увидев вдали маленькую лодочку с белым парусом и красивый полосатый маяк, пошла к ним, подставляя лицо уже прогревшемуся за утро ветру. Рядом с Евой под ногами Кристиана зашуршала галька.
— Как быстро солнце встаёт, однако, — сказал он, поднося руку к глазам. Ева медленно широко улыбнулась, увидев, как в ясных утренних лучах начинает проявляться полупрозрачный тёмный силуэт с длинным платком на шее. — Ещё пять минут назад оно было за горой, а сейчас уже золотит её верхушки.
— Скажи… Как мне к тебе обращаться?
Тот усмехнулся и покачал головой из стороны в сторону.
— Ты всё ещё можешь звать меня Кристиан, если тебе так больше нравится. В конце концов, это ты дала мне такое имя.
— Да… Да, я помню.
— Единственное, чего я хочу, Ева, так это то, чтобы ты осталась моим другом, а как ты будешь звать меня, мне, если честно, всё равно.
— Спасибо, Кристиан. Спасибо.
Они ещё некоторое время шли по мокрой шуршащей гальке, тяжело переставляя ноги и проваливаясь сквозь камни. Ева не могла отвести глаз от Кристиана: с каждым шагом его полупрозрачный образ становился всё чётче и чётче, постепенно принимал знакомую форму и набирал красок, и чем выше поднималось солнце, тем сложнее было его лучам проникать сквозь его тёмный силуэт.
— Ну, вот и наш герой! — услышала Ева бодрый весёлый голос, когда они подошли к маяку. — Эй, где это ты так промокла? Ты же простудишься, дорогая моя! Пойдём скорее, примешь горячий душик, и никакие демоны будут не страшны!
Николай был сегодня в особенно хорошем расположении духа. Ева не знала, было ли это связано с последними событиями или просто он решил сменить гнев на милость, но внутри маяка было уютно, вода была горяча и приятно согревала замёрзшую кожу, угощения, поданные им к чаю, были вкусны, а все собравшиеся за столом были готовы встать на защиту Евы горой, и это знание вселяло в её душу необычайное чувство уверенности, которое распирало изнутри грудную клетку.
— Никогда не видел брата в таком смятении, — тихо заметил Гавриил, наливая чай, и по-доброму усмехнулся. — Что ж ты с ним делаешь, Ева?
Девушка подняла глаза на близнецов и с каким-то странным, но приятным чувством увидела за их спинами большие русые крылья, отливающие в лучах солнца в золото.
— Знаете, а я тут вспомнила… — медленно начала она, размешивая ложкой сахар. — В ночь на пятницу — на ту самую пятницу, когда я впервые встретилась с ним — мне приснился конец света. Я уж точно не помню, что там было… Сначала я вроде как была у себя в квартире. На улице почему-то было темно, как ночью, но только я знала, что это была не ночь, а как… Не знаю… Солнечное затмение, что-ли? Потом прилетела огромная стая орлов. Они были везде: на крышах, на фонарях, даже залетали в дома и нападали на людей. Там было ещё много катаклизмов, но я уже не помню сейчас все, поэтому врать не буду. Потом я переместилась в какой-то странный городской район посреди пустыни, в котором абсолютно никого не было, кроме пустых многоэтажных домов, выкрашенных в белый, таких же пустых магазинов и ухоженного, но тоже пустого парка. Я пошла по аллее, и тут отовсюду стали выползать змеи. Их было так много, что я не могла сделать ни шагу, не наступив на них, а они всё прибывали и прибывали… Потом я снова оказалась у себя в квартире, но вскоре вышла из неё на улицу, а рядом со мной шёл Иуда. Он много чего мне рассказывал, уже не помню всё… Он говорил мне про Христа, про своё детство, про то, как однажды укусил Иисуса… Он что-то ещё мне рассказывал, уже не помню… А потом… Потом, потом… Небо над нами вдруг потемнело, будто перед грозой, только тучи были не тёмно-синие, как обычно, а насыщенного бордового цвета… Пошёл кровавый дождь, и на этом я проснулась. Вообще-то ничего необычного, я ведь тогда заснула над Библией… Я делала какую-то работу, связанную с искусством, и… Вот. А людям часто снятся непонятные сны, просто кто-то их помнит, а кто-то — нет. Мда… Память — она такая… Подводит иногда, ну так это ничего, ведь, если человек умён, он сможет воссоздать хронологию собственной жизни, верно? Мне только Амнезиса жалко, у него и воссоздавать-то нечего…
— Ева? Ты чего? — обеспокоенно перебила её Дуня, поднялась со своего места и подошла к девушке, но та, кажется, не слышала её.
— А ведь какая ещё штука есть, — продолжала Ева, глядя пустым взглядом на дно чашки. Создавалось впечатление, будто её мысленный поток вдруг стал слишком мощным для черепной коробки и, уже не помещаясь в ней, вырвался наружу несколько бессвязными фразами. — Иногда так бывает, что сон и реальность, обыкновенно существующие как две отдельные действительности, почему-то сливаются и становятся для человека единым целым: грань между ними стирается, и человек, ведомый известными одному ему образами, скачет по этим двум мирам, как горный козлик со скалы на скалу. Да, со скалы на скалу. Шут вот тоже недавно учудил: побежал в горы и, конечно, сорвался! Ну кто выбирает для побега горы, скажите мне? За море надо было бежать, за-мо-ре! Там и тепло, и финики растут, и, глядишь, кто-нибудь добрый на яхте подберёт и отвезёт в эту… Как называется-то… Ливадия? Нет, не Ливадия… Ликия, точно! Хоть сейчас бери и маршрут прокладывай! А что, я и проложу, и начерчу… Да что прокладывать, если Шут всё равно не знает, где это? А вот Амнезис… Амнезис-то, может, и бывал там. Его же на берегу моря нашли, вы знали? Да, на берегу моря, представляете? Идёт вечером Фома Андреевич домой, а тут человек лежит без сознания! Фома Андреевич, конечно, не прошёл мимо — пришлось вернуться… Человек приходит в сознание и ничего не помнит, совсем! Так до сих пор и не вспомнил… А ведь, кто знает, может, его как раз из этой далёкой страны, из Ливадии-то и принесло… Нет, не из Ливадии, из… Как оно?.. Забыла. Ну ничего, бывает. Так, о чём я говорила?
— О кровавом дожде, — угрюмо произнёс Николай, спускаясь вместе с остальными по лестнице. Пока Ева что-то увлечённо рассказывала, близнецы осторожно подняли её на руки и понесли на выход, к морю, потому что сама она не стояла на ногах и постоянно падала.
— Да, точно, о дожде. Вот весна выдалась холодная, в апреле ещё снег везде лежал и метели шли, разве только в самом начале, сразу после марта было удивительно тепло, я даже помню, как в одном платье ходила, зато потом… Май я, правда, не помню… Не знаю почему… А действительно, где я была в мае? Хм… Странно… Не помню… Но лето в этом году какое-то жаркое — когда вот последний раз был дождь?
— Вчера вечером, — усмехнулся Николай, помогая братьям подняться на яхту. — Ночью буря была, штормило будь здоров. Тогда же Ада утонула, которую ты сегодня утром хоронила, не помнишь?
— Что Ада? — не поняла Ева, стараясь держать слипающиеся глаза открытыми. — Бриллиант Ада? Цветок Ада?
— Цветок, цветок, — пробормотал Николай и натянул паруса: те пару раз хлопнули, задрожали и, наполнившись солёным морским ветром, раскрылись. Встав у штурвала, Николай обернулся назад, на берег, и, цокнув языком, недовольно покачал головой из стороны в сторону. — Шторм надвигается. Скоро будет гроза.
Яхта на полной скорости понеслась в открытое море. Тонкая тёмно-серая линия пляжа становилась всё меньше и меньше, пока совсем не слилась с огромными горами позади себя, а светлая набережная, украшенная, как ожерельем, белыми бусинами фонарей, постепенно уплыла куда-то влево, где уже начинал просыпаться ленивый разноцветный город. Ветер переменился, и теперь маленькая лодочка с острым белым парусом шла параллельно кажущейся такой близкой, но на самом деле такой далёкой земле. Проплыли пирс с двумя рыбаками на нём, почти пологий склон, в центре которого белела, как жемчужина, больница, большую мохнатую гору, напоминающую скорее медведя, который никогда не выходит из спячки, полузаброшенную лодочную станцию, огромную пустую баржу, пугающую своим угрюмым видом, и ещё много чего интересного, чего Ева прежде никогда не видела и не могла видеть. Она сидела на корме рядом с Николаем и внимательно следила за проплывающими мимо маленькими домиками, лодками и людьми, словно всё вокруг неё было фильмом со множеством кадров, а все остальные сгрудились на носу яхты и что-то тихо там обсуждали.
— Что-то так спать хочется, — протянула Ева, широко зевнув. — Вроде спала хорошо, сон крепкий был…
— На твоём месте я бы не был так уверен в этом, — бросил ей через плечо Николай, даже не глянув на Еву. — Ты бы вздремнула полчасика, тебе полезно.
Кристиан обернулся назад и с опаской посмотрел на большие чёрные тучи, быстро ползущие от берега в сторону моря. Где-то в горах блеснула неясная, ещё кроткая и совсем робкая молния, и в её свете Кристиан увидел маленький крылатый силуэт, парящий прямо под грозовыми облаками.
— Правда, поспи, Ева, — сказал он, не сводя глаз с фигуры в небе, и накрыл её сверху пледом. — Нам всё равно плыть ещё довольно долго.
Все, кто стоял в тот момент на носу, тоже видели парящую тень, иногда пропадающую в тучах. Гавриил близоруко прищурился и слегка пошевелил крыльями, разминая их перед полётом.
— Одну минуту, друзья, — сказал он, готовясь взлететь. — Я сейчас вернусь.
Опасно было в этот момент находиться в небе: тучи, пропитавшиеся насквозь мглой, как чернилами, тяжело висели под небосводом и грозили в любой миг обрушиться на землю проливным дождём; ветер, до этого жизнерадостный, но спокойный, раздражённо свистел в ушах и с необъяснимой злостью трепал парус, всё быстрее гоня по скрытому куполу неба мрачные облака, а поднявшиеся большие волны, словно волки, почуявшие добычу, голодно облизываясь в предвкушении, вставали своими белыми пенистыми лапами на борта лодки и так и норовили заглянуть в неё холодными солёными мордами. Гавриил потуже затянул волосы и, громко хлопнув крыльями о воздух, поднялся вверх, навстречу тучам, где часто мелькали молнии и слышался глухой гром, напоминающий скорее рёв дракона. Гавриил упорно летел прямо в самое сердце грозы, не выпуская из виду маленький тёмный силуэт на вершине горы, и ветер, увидев в небе нежелательного гостя, сильнее задул в его строгое, угловатое, с резкими чертами лицо, смягчённое спокойным и уверенным взглядом, желая сбить Гавриила, вывернуть его большие, могучие крылья и сбросить в холодное бушующее море. Но Гавриил всё равно летел.
На самой вершине, там, где крутые высокие скалы практически доставали сухими можжевеловыми кустами животы плывущих в сторону моря тёмных воздушных китов и едва ли не вспарывали их своими острыми вымпелами, равнодушно положив руки в карманы, стоял Бесовцев. Он видел и лодку, в спешке покинувшую маяк, и сидевших в ней больших коричневых птиц, и рыжий огонь, и гитариста, и белое золото, сверкающее ослепительно ярко даже без солнца, и знал, что этим золотом были волосы замечательной души, от которой зависела дальнейшая судьба не только его правителя, но и всего мрачного тёмного королевства. Бесовцев никогда особо не надеялся — по крайней мере, он так думал — и привык смотреть на вещи объективно, прилагая, между тем, все свои усилия, чтобы достичь лучшего, которого желал. И сейчас он тоже старался не думать о том, что Ева по их старой дружбе спустится вслед за повелителем в то место, которое они сами, его жители, избегали называть по его настоящему имени, предпочитая более романтичное название «тёмное и мрачное королевство»: сейчас Бесовцев, стоя на краю обрыва и скидывая мыском туфли в море мелкие камушки, со свойственным ему упорством убеждал самого себя, что Ева выберет Рай, причём в мыслях он говорил это так твёрдо и уверенно, как будто она уже это сделала.
— Здравствуй, Гавриил, — не глядя сказал Бесовцев, когда позади него захлопали чьи-то большие массивные крылья.
— Здравствуй, мой друг, — тихо ответил ему Гавриил, подходя чуть ближе и поднимая голову кверху: прямо над ними на расстоянии вытянутой руки висели чернющие тучи, какие, наверное, не помнили даже старожилы. — Ты, кажется, хотел о чём-то поговорить со мной? — осторожно спросил Гавриил, видя, что Бесовцев не спешит начинать разговор.
— Да, — просто ответил он, разворачиваясь лицом к гостю. — Господин Дьявол желает встретиться с вами у Золотых Ворот.
— Только со мной?
— Нет, со всеми, в особенности со своими братьями и госпожой Евой.
Гавриил тихо усмехнулся.
— Пока она не ваша госпожа.
— Не могу не согласиться, пока «госпожа» — это просто вежливая форма обращения.
— …Но вы надеетесь, что в скором времени это изменится? — чуть надавил Гавриил. Бесовцев отвёл взгляд и от нечего делать посмотрел вниз, на белую лодку с острым парусом, стремительно уплывающую прочь.
— У демонов не принято надеяться.
— Надежда свойственна любому живому существу, мой друг, вы просто её не признаёте.
— Может быть, но в нашем царстве мало кого можно найти живым, по крайней мере, душой.
Гавриил, конечно, мог возразить, но спорить не стал.
— Предполагаю, Сатана хочет встречи, чтобы Ева сделала свой выбор?
— Не знаю, если честно. Скорее он хочет объясниться и узнать, к чьей стороне она склоняется, вряд ли сегодня дело дойдёт до выбора, однако, если она готова его сделать…
— К сожалению, это невозможно, — с коротким вздохом сообщил ему Гавриил. Бесовцев нахмурился.
— Почему?
— Ева сошла с ума от осознания, что всё это время была рядом с Сатаной.
Сначала повисло молчание, а затем Бесовцев громко расхохотался диким, немного истеричным смехом.
— Вот уж дудки! — воскликнул он, отсмеявшись. — Не думаю, что такая маленькая проблема, как чьё-то сумасшествие, помешает ему —
— Может быть, однако разговаривать сейчас с Евой не представляется возможным: вы можете поговорить с ней, и она даже вам ответит, но знайте, что она говорит о чём угодно, только не о сути нынешнего дела, игнорируя наше существование как нечто заранее абсурдное.
— Что, и ваше тоже? — спросил Бесовцев, удивлённо подняв брови.
— Нас она принимает за врачей и старательно не замечает крылья за нашими спинами. Видите ли, в чём беда: если раньше она, видя что-то неестественное, принимала это за галлюцинацию, вследствие чего считала себя сумасшедшей, то сейчас она считает себя абсолютно нормальной, а всё «другое» мозг просто не считывает, как будто вместо него пробелы.
Бесовцев опустил голову и задумался. Он хотел было посмотреть на лодку, но она уже уплыла и скрылась из виду.
— Хорошо, — наконец сказал он, с едва различимой мольбой глядя на Гавриила. — Но всё равно будьте у Золотых Ворот, пусть он поговорит хотя бы с вами, с тобой и Михаилом. А насчёт Евы… Даже не буду просить, чтобы вы её излечили, хотя вы это можете.
— Можем, — согласился Гавриил, чуть прикрывая глаза. — Так же, как и вы.
— Да, — слегка кивнул сам себе Бесовцев, потерявшись пустым взглядом где-то в море. — Да. Так же, как и мы, — он ещё некоторое время следил за чем-то среди волн, а затем, вдруг встрепенувшись, обратился к Гавриилу уже более бодрым голосом: — Что ж, господин Дьявол ждёт вас у Золотых Ворот. Моё почтение, — Бесовцев слегка склонил голову и, взмахнув тёмно-серыми крыльями в цвет неба, мгновенно потерялся в грозовых тучах, оставив после себя полупрозрачный шлейф то ли дыма, то ли тумана, который тут же присоединился к пушистой вате над головой Гавриила. Тот, недолго думая, тоже взмахнул крыльями и спикировал вниз.
Маленькая яхта на всём своём одном парусе неслась на северо-восток и, сопровождаемая холодным порывистым ветром, огромными чёрными облаками, частыми вспышками молний, глухим рокотанием грома и стаей голодных волн, старалась не обращать внимания на своих спутников. Все молчали. Кристиан ежеминутно поглядывал на приближающуюся бурю в надежде разглядеть там кого-то или что-то и вместе с тем успокаивающе поглаживал по плечу уснувшую Еву, забывшуюся, правда, не без его участия, поверхностным тревожным сном; Дуня и Надя что-то негромко обсуждали между собой, словно боялись неосторожным словом спровоцировать и без того напряжённый воздух; Николай был всецело занят ведением лодки, так что сложно было сказать, о чём он сейчас думает, и только Михаила, казалось, нисколько не беспокоила предстоящая гроза, он только пристально всматривался в потемневшее небо в ожидании брата.
Наконец вдали показался знакомый крылатый силуэт, отчего на губах Михаила появилась робкая улыбка. Через пару мгновений на нос маленького корабля ловко приземлился Гавриил, однако по его выражению лица нельзя было сказать абсолютно ничего.
— Нас ждут у Золотых Ворот, — только и произнёс он, осторожно складывая крылья за спиной так, чтобы их не намочили волны. Михаил удовлетворённо кивнул, продолжая смотреть вперёд: другого он и не ожидал.
— Всех нас? — удивлённо спросила Надя, обращаясь к Гавриилу.
— Всех нас, — подтвердил тот, усаживаясь рядом с братом. — Но вы можете остаться здесь, если хотите.
Дуня, Николай и Надя, конечно, оскорбились подобным заявлением, хоть оно и было сказано лишь с заботой о друзьях.
— Что он хочет? — спросил так, чтобы их не слышали остальные, Михаил своего брата.
— Расставить точки над «и», как говорится, и, я предполагаю, поставить одну большую в этом безмолвном споре, — так же тихо ответил ему Гавриил, провожая взглядом встречный кораблик.
— Ну, это вряд ли у него получится, по крайней мере, сегодня, — протянул Михаил и устало потянулся, прогибая спину.
— Я сказал то же самое Даату. Он был удивлён, узнав, что Ева сошла с ума.
— Что посеешь, то и пожнёшь… А он что?
— Не знаю. Сказал, чтобы мы всё равно были у Золотых Ворот. Если честно, я не очень понимаю, о чём он хочет говорить.
— Да он сам наверняка хорошенько не знает, чего он хочет, — пробормотал Михаил, заправляя за ухо выпавшую прядь. — Он не может требовать ни от нас, ни от Евы какого-либо решения, учитывая, что она узнала всю правду только сегодня утром. Хочет поговорить с Евой, вот и всё.
Гавриил скосил глаза на спящую Еву и сторожившего её сон Кристиана. Ему не верилось, что эта замечательная, прекрасная девушка сошла с ума.
— А ведь я говорил, что так оно и будет, — угадав мысли брата, сказал Михаил. — Говорил, что она не выдержит осознания… Ну да так даже лучше: глядишь, брат раскается.
— Ну да, жди, — мрачно заметил Гавриил и тоже потянулся. — И ухом не поведёт, ещё и обрадуется.
— Вы отдохните, друзья, — услышали они голос Николая. — Нам ещё долго…
***
К Золотым Воротам лодка добралась только к вечеру. Гроза, практически с самого утра готовая в любой момент разразиться сильнейшим ливнем и только ожидавшая сигнала к началу, к вечеру, казалось, устала его ждать и только лениво ворчала где-то высоко в небе, всё ещё надеясь на шанс показать себя. Ева всё так же спала; несколько раз она беспокойно просыпалась, но Кристиан проводил своей доброй рукой по её волосам, и она снова забывалась лёгким поверхностным сном, слыша всё и не чувствуя ничего одновременно.
Люцифер стоял абсолютно один на одной из скал Кара-Дага, находившихся к морю ближе остальных, и внимательно следил за приближающейся лодкой. Внешне он был спокоен и, как всегда, хладнокровен, однако его выдавал беспокойный ищущий взгляд. Гигантские волны с разбега бросались на него, но, так и не достав, ударялись о камни и рассыпались у его ног на миллионы сверкающих брызг, и глухой гром, робко рычащий в небе над ним, с каждым разом становился всё тише и тише.
— Здравствуй, брат! — поприветствовал Люцифера Гавриил, поднимаясь с места. — Давно ты здесь? Погода сегодня нелётная, того и гляди гроза начнётся…
— Что с ней? — пропустив мимо ушей приветствие, встревоженно спросил Люцифер, глядя на Еву.
— А тебе не сказали? — удивился Гавриил, подходя ближе. Лодка остановилась совсем близко к скалам, и все, кроме близнецов, невольно столпились на корме вокруг Евы. — Даат разве не предупредил тебя?
— Нет… — Люцифер поднял свои огромные чёрные крылья, практически слившиеся с горой в наступивших сумерках, и прыгнул на нос яхты, отчего она вздрогнула и закачалась, как от подземного толчка. — Что… Она спит?
Ему никто не ответил. Кристиан медленно отошёл назад, на корму, позволяя Люциферу с опаской склониться над безмятежно спящей девушкой.
— Ева?..
Он осторожно тронул её за плечо. Ева неспешно заморгала, повернула голову в сторону Люцифера, и тот с ужасом отпрянул, не узнавая в милой девушке ту, которую он до этого знал: на него смотрели холодные, абсолютно пустые глаза, такие же, как у него сегодня утром, когда они вместе закапывали несуществующее тело. Но ему-то, ему было привычно видеть каждый день в зеркале такие холодные пустые глаза, равнодушные ко всему на свете, отражающие его мёртвую душу, он жил с ними уже много лет, но Ева — как? Смотреть в эти ясные небесно-голубые глаза и видеть в них тот же холод, те же пустоту и равнодушие оказалось невыносимо больно.
— Ева? Ты как?
Ева оглядела его с головы до ног отсутствующим взглядом.
— Вы кто?
Люцифер сделал один робкий шаг назад.
— Саваоф Теодорович… Не помнишь?
— Савва? Хм, Савва… Был у меня один знакомый по имени Савва, учились в одном классе. Он любил физику и математику и всегда помогал мне, когда я что-то не понимала…
— Ты… Ты была влюблена в меня — уж не знаю, любила ли…
— Влюблена? В Вас? — с искренним удивлением и недоумением переспросила Ева, принимая сидячее положение. — Я никогда и ни в кого не была влюблена, друг мой, и Вы не исключение. Увы и ах.
Люцифер отпрыгнул от неё, как ошпаренный, и перевёл отчаянный непонимающий взгляд на своих братьев. Михаил пожал плечами.
— Она сошла с ума от осознания, что всё это время была… Кхм…
— …со мной, — закончил Люцифер, медленно опуская взгляд.
— Да, ты прав. Всё получилось, как ты и хотел, Люци, правда, в обратной последовательности. Ведь ты хотел, чтобы она сошла с ума и, в конце концов, сбросилась со скалы, не правда ли?
— Правда… — прошептал Люцифер в сложенные вместе ладони, блестящими глазами глядя куда-то в море. — Чистая правда…
— Ты получил, что хотел.
— Да… Да, я получил то, что хотел! — вдруг радостно воскликнул он, но в этой радости слишком отчётливо слышались нотки отчаяния и горя. — Да!!! И только попробуйте, только попробуйте сказать, что я проиграл!!!
— Нет-нет, что ты, — поднял в примиряющем жесте руки Гавриил. — Ты победил, несомненно…
— Да! Да, да, я выиграл!!! — не слушая брата, продолжал Люцифер и вдруг, остановившись на носе яхты, захохотал жутким безудержным смехом. В этот миг что-то огромное как будто шевельнулось под землёй, и все, кто стоял в лодке, за исключением Евы и Люцифера, вздрогнули. На мгновение всё испуганно замерло; прошла секунда, две, и снова последовал толчок, более сильный и ощутимый, чем предыдущий. Михаил перевёл настороженный взгляд на брата.
— Люцифер, ты что делаешь? — тихо спросил он, чувствуя под ногами вибрацию.
— Я?.. — подняв на него горящие кроваво-красным пламенем глаза, переспросил Дьявол. — Я праздную победу… А ты, — обратился он к ничего не понимающей Еве, — будь ты проклята. Не досталась мне, значит, не достанешься и им, — он кивнул в сторону стоящих позади неё. — Что говорить… Сумасшедшая она и есть сумасшедшая, — презрительно бросил Люцифер и, взмахнув огромными чёрными крыльями, взлетел на вершину Кара-Дага.
— Что я сделала не так?.. — дрогнувшим голосом спросила Ева у стоящего рядом с ней Кристиана. Тот перевёл взгляд на её полные слёз глаза и осторожно вытер тыльной стороной ладони мокрые дорожки с её щёк.
— Ничего, друг мой, ничего, — ласково сказал Кристиан, прижимая Еву за плечо к себе. — Это он от боли: зверь ранен, вот и мечется…
Договорить он не успел: последовал ещё один мощный толчок, и из вершины Кара-Дага вырвался огромный столб пепла.
***
На время землетрясения ушли подальше в море, где колебания ощущались не так сильно, хотя волны, конечно, были высокие, но выбора у них особо не было: либо в горы, которые в любой момент могли обрушиться, либо в открытое море, навстречу стихии. Извержение началось вечером и продолжалось почти всю ночь; все, даже Николай, ни на миг не отходивший от штурвала, со странным трепетом в душе смотрели, как из давно потухшего вулкана вырывается огненная лава и стекает кровавыми реками по склонам Кара-Дага прямо в обезумевшее море. Иногда из открывшегося жерла выпрыгивали разных размеров раскалённые до красноты камешки; они разлетались во все стороны, часто падали в тёмные высокие волны и, осветив своим красным светом угольно-чёрные скалы, невольно навевали мысль о кровавом дожде. Вместе с извержением наконец-то началась гроза: молнии теперь были не едва заметными вспышками где-то за хребтами гор, а ослепительно яркими белыми нитями, ко всеобщему счастью не долетавшими до земли, гром оглушительно громко взрывался над их головами, сотрясая вибрацией и сушу, и воду, а ливень шёл практически параллельно земле. Всё это: стекающая лава, огненные брызги, гром, молнии, шторм и подземные толчки — составляло ужасающую, но вместе с тем прекрасную картину. Ева совсем ничего не понимала: ей было страшно, и оттого, что она ничего не понимала, ей становилось ещё страшнее, и единственное, что ей тогда оставалось, так это беспомощно плакать под успокаивающее бормотание Кристиана. Дуня и Надя достали откуда-то пледы и укрыли ими всех, кого могли, только близнецы предпочли закрыться от пронизывающего холодного ветра и начавшегося дождя собственными крыльями.
— Ну-ка, наш герой, — хлопнул в ладоши Николай, когда они отошли достаточно далеко от берега. — Давай мы с тобой кое-что вспомним… — он, как когда-то, осторожно взял её лицо в свои большие, немного грубые ладони и заглянул в глаза Евы. — Море, сад, маленький белый кораблик с острым парусом… Помнишь?
Некоторое время Ева молчала, глядя широко раскрытыми глазами на грека перед собой.
— Помню… — наконец неуверенно сказала она, однако Николай заметил, что её взгляд стал более осмысленным.
— Так, хорошо. Что ещё помнишь?
— Удильщика, который плыл по небу… Писателя, Шута, Амнезиса… Дунечку… Сав… Как же там?.. Сава… Саваофа Теодоровича! — вдруг воскликнула она и радостно засмеялась. — Бесовцев, Ранель, Мария… Да, всех помню!
— Так… А что ещё помнишь? — подозрительно прищурившись, спросил Кристиан. Ева задумалась.
— Помню, как хоронили Аду… Дальше… Дальше я прыгнула, и он сказал мне, кто он на самом деле…
— И кто же?
Повисла пауза.
— Сатана.
Все столпились вокруг Евы.
— Ты уверена? Может, тебе это приснилось?
— Нет, — спокойно, но на удивление твёрдо ответила она, обводя всех своим лучистым светлым взглядом. — Нет, я всё точно знаю. Я прыгнула, и меня поймал Сатана.
— Ну вот и хорошо! — Николай поднялся и, превозмогая сильный ветер, вернулся к штурвалу. — Друзья, ещё посмотрим или будем возвращаться на маяк? Буря в самом разгаре!
— Нет! — воскликнула Ева, поднимаясь вслед за Николаем. — Я должна поговорить…
— Ты не боишься? — обеспокоенно спросил Гавриил, подходя к ней. Ева отрицательно покачала головой.
— Теперь я ничего не боюсь. А чего мне бояться, скажите?
— Боли, например, — заметил Кристиан, стараясь перекричать завывания ветра с носа лодки.
— Он…
— Ну что ж, — вздохнула Надя, подходя к Еве. — Тогда удачи тебе.
— Удачи.
— Удачи, — повторили все.
— Тебя проводить? — осторожно спросил Кристиан, протягивая ей руку, и осторожно спрыгнул с борта яхты. Чёрная вода под ним не разомкнулась, и он остался стоять на волне, то поднимаясь, то опускаясь вместе с ней. Ева медленно опустила сначала одну ногу, затем вторую, и, взявшись за предложенную руку Кристиана, встала рядом с ним. Ева медленно оглядела всех вокруг: ей одновременно и верилось, и не верилось в их существование, в их большие крылья за спиной, в прогулки по воде, в бесконечность существования и собственную значимость во всей этой истории, которая стремительно разворачивалась вокруг неё, как самый яркий и долгий сон.
— Спасибо, я сама, — грустно улыбнулась она. Все остальные тоже улыбнулись, и, когда Кристиан забрался обратно в лодку, Николай снова поднял парус и помахал Еве рукой на прощание.
— Помни, Ева: мы рядом. Одно слово, одна мысль — и мы придём на помощь, где бы ты ни была.
— Спасибо. Спасибо…
И яхта исчезла, просто растворилась в воздухе, как в тумане, хотя никакого тумана над морем не было. Можно было бы подумать, что это опять сон, опять галлюцинация, но Ева стояла на воде, двигаясь вместе с волной то вверх, то вниз, видела парящую над вершиной Кара-Дага крылатую фигуру, метающую громы и молнии, знала, как она здесь очутилась и кто её сюда привёз. Единственное, чего она не знала, так это о чём она будет говорить с Сатаной.
Ева сделала один неуверенный шаг, затем ещё один и ещё. Мимо пролетел большой горящий осколок горы и мгновенно потух, выпустив большое облако пара и скрывшись под толщей воды. Ева вдруг почувствовала неимоверной силы энергию, зародившуюся в сердце и распирающую изнутри грудную клетку, и, больше не сдерживая себя, она побежала прямо на извергающийся вулкан. Ей совсем не было страшно — наоборот, какая-то странная, несвойственная ей уверенность вдруг загорелась в её душе, заставляя всё быстрее и быстрее переставлять ноги, перескакивать с волны на волну, не замечая под собой огромных кальмаров, удильщиков и прочих морских чудовищ, ловко уворачиваться от летящих на неё обломков скал, откалывающихся от гор под температурой лавы, даже не щурить глаза от яркости и жара остывающей на поверхности магмы, не чувствовать колючего косого дождя, который со всей силы бил её по лицу, не видеть всю ту опасность, что кружила сейчас вокруг неё, как стая голодных собак, и венцом которой был
Ева добежала до Золотых Ворот, сошла с учтиво доставившей её волны на тонкую полоску гальки и принялась карабкаться на скалу, стараясь не касаться раскалённых потоков лавы, стекавших вниз многочисленными огненными ручьями. Справа возвышалась странная скала: она была узкая, высокая и напоминала дискообразный хребет на спине какого-то вымершего динозавра, а слева от неё был относительно пологий склон, по которому и поднималась Ева. Несмотря на то что шёл ливень, воздух плавился здесь от высокой температуры и качался из стороны в сторону, сбивая с толку, и капли дождя, не долетая до земли, превращались в густой обжигающий пар.
Ева поднялась к самому кратеру. Люцифер стоял к ней спиной на краю огненного жерла и с удовольствием смотрел на бедствие, сотворённое собственными руками. Услышав среди грома, шума дождя, завывания ветра и грохота падающих камней чужие шаги, он резко обернулся и невольно замер, увидев ту, кого он ожидал встретить сейчас меньше всего.
— Ева? Что ты здесь делаешь? — спросил он едва заметно дрогнувшим голосом.
— Ты прав, Люцифер, — сказала Ева, проигнорировав его вопрос. — Я полюбила тебя, что уж скрывать — любовь создана не для того, чтобы её прятали.
— Ты в порядке? Или всё ещё бредишь?
— Нисколько, — Ева без какого-либо страха посмотрела в глаза Люциферу и сделала шаг прямо в лаву. Она не почувствовала ни боли, ни жара. — Я всё прекрасно помню: все твои посещения во сне и наяву, страхи, связанные со всеми вами, и чувства, которые вы мне подарили, а также желание и клятву Богом.
Люцифер на мгновение растерялся, а затем в его покрасневших вишнёвых глазах, которые сейчас были под цвет потемневшей лавы, снова разгорелся огонь ярости.
— Почему вы, — зашипел он, и с каждым его словом всё сильнее тряслась земля. — Почему все вы, светленькие, добренькие, так любите унижать меня?! — Люцифер сжал кулаки, и лава в жерле вулкана поднялась к самому краю. Его трясло от злости. — Почему вы каждый раз так страстно желаете выиграть, как будто мало у вас побед?! Почему вы не хотите уступить мне, хоть один разочек, словно в мире убудет от того, что одна душа попадёт не в Рай, а в Ад?! Почему вы постоянно мешаете моему царству, моим поданным, моим людям жить так, как им хочется, жить, а не существовать?! Почему меня, того, кто, как строгий тренер, учит людей на собственных ошибках, считают корнем зла?! Не я создал грехи, дорогая моя Ева, не я, они были, правили на земле без всякого закона и творили произвол! Да, во мне живёт гордыня, я это знаю, я чувствую, как она извивается в моей душе подобно змее, и все мы не без греха, но мы платим за свои грехи, в отличие от вас, людей, которые всё надеются, что ангел на небе проглядит и им сойдёт с рук их мелкое злодеяние. Да, я предлагаю людям заключить со мной контракт. Знаешь, для чего? Чтобы люди, услышав историю Фауста, осудили его и не шли по его дороге. Понимаешь ты это или нет?! И если бы не я, моя дорогая Ева, вы все давно бы поубивали друг друга, потому что вы бы не знали, что это, оказывается, грех, вы бы, каждый первый встречный, не знающий о том, что такое зло, продали свою душу мне за свои жалкие ничтожные желания, и, как ты думаешь, нашёлся бы среди всей этой толпы хоть один, который посмотрел бы мне в глаза и сказал: «Хочу, чтобы в мире не было зла. Чтобы все были счастливы»? Ха! Да никогда в жизни! Вам, в вашу людскую голову, избалованную деньгами, властью, дешёвыми бесценными желаниями, не придёт такая простая мысль, что можно спасти весь мир и для этого не надо быть Иисусом, — Люцифер тяжело отдышался. Его крылья, идеально чёрные на фоне раскалённой лавы, тряслись от возмущения. — Пойми, моя милая Ева, зло не может не существовать. Так уж устроены мы все, что, когда всё хорошо, это хорошо приедается и появляется «нехорошо». Есть те, кто это ценит, но их, увы, немного. Люди созданы разными, а, когда люди разные, избежать непонимания невозможно. Хотите мир без ссор? Создайте миллионы клонов, и всё будет прекрасно: у всех будет один и тот же вкус, и никто никогда не будет спорить, что лучше: сладкое или солёное… Это утопия, Ева. Может быть, достижимая, но за те года, что я наблюдал за людьми, я ещё никогда не видел общества, близкого к подобному идеалу. Ты правильно когда-то сказала: стремление, вот в чём смысл. А моим поданным нужен лучик света, и этот лучик света ты, Ева. Осветить ли тьму или остаться в свете, решать только тебе.
Ева подошла к Люциферу. Он тяжело дышал и, облокотившись спиной о скалу, подставлял холодным струям дождя разгорячённое лицо. В его слабо тлеющих глазах не было уже никакого гнева и никакой ярости, только бесконечная, смертельная усталость.
— Ну что ещё ты от меня хочешь? — простонал Люцифер на её немой вопрос, когда Ева осторожно коснулась его длинных чёрных перьев. — Что тебе нужно от меня? — он взял ладонь Евы в свою, поднёс к своему лицу и прислонил к щеке. — Ты жестокая, такая же, как и мы, и не смей спорить, что это не так. Ты хочешь услышать это, да? Я знаю, хочешь, я вижу это в твоих глазах. Да-да, моя так неосторожно обронённая фраза, что мысль потерять тебя заставила меня поймать тебя на лету, сыграла со мной злую шутку… Это правда, Ева. Это чистая правда. И сейчас ты можешь требовать от меня всё, что угодно… — Люцифер осторожно наклонил голову и поцеловал тыльную сторону ладони Евы. — Ну что ещё я должен сделать? Сказать?.. Хорошо, я скажу… — он наклонился к её уху и тихо произнёс: — Я люблю тебя, Ева. Я не смог устоять… Не смог.
Глава 36. Мёртвые души
Наступил рассвет. Над выжженными склонами Кара-Дага стоял терпкий запах гари, и ветер, уставший после ночной грозы, не спешил развеять его над успокоившимся морем. Ещё пару часов назад горячая раскалённая лава медленно, но верно остывала и, как чудовища из старых сказок, превращалась в лучах солнца в камень, принимая своеобразные формы и изгибы, и от неё то тут, то там поднимались в посветлевшее небо тонкие струйки дыма. Всё было тихо: оставшиеся после пожара можжевеловые кусты не шуршали на высоких скалах, подчиняясь дыханию бриза, оробевшие волны не трогали измученные скалы и не перебирали своими мягкими, пенистыми лапами тёмную гальку, и даже ещё горящие деревья у подножия вулкана не трещали так, как делали это ночью. Всё было спокойно и умиротворённо.
Люцифер ходил взад-вперёд по выгоревшей земле и лениво взмахивал чёрными крыльями, стараясь прогнать въевшийся за ночь запах гари. Ева сидела на большом камне у самого обрыва и от нечего делать наблюдала за ним; мысль, что сам Сатана действительно перестроил все свои планы ради неё одной, была для неё в диковинку и вызывала на лице самодовольную полуулыбку Моны Лизы. Люцифер, казалось, вообще ни о чём не думал: он просто ходил из стороны в сторону, своими крыльями прогоняя оставшийся дым, и в его глазах царили такое спокойствие, такая уверенность и такое достойное безразличие к выбору Евы, каких у него не было уже давно.
— И что теперь? — наконец прервала тишину Ева, задумчиво запустив пальцы в волосы. Люцифер перестал гонять дым и подошёл к ней.
— Смотря кому, — он сложил крылья за спиной и, смахнув пыль с камня, опустился рядом с Евой. — Не знаю, как для тебя, а мне остаётся только ждать.
— Чего?
— Твоего ответа, конечно, — Люцифер повернулся полубоком и посмотрел на ещё тёмное, не проснувшееся море в надежде отыскать там хоть один кораблик, но водная гладь была пуста вплоть до самой линии горизонта.
— Ты предлагаешь мне спуститься вслед за тобой и судить души?
— Мы никого не судим, — Люцифер покачал головой из стороны в сторону, слегка хмуря брови. — Мы лишь воздаём человеку за то, что он когда-то посеял.
— А я?
— Глупо сейчас пытаться предположить, какой будет твоя жизнь там, внизу, — Люцифер показал головой себе под ноги. — Не попробуешь — не узнаешь. А уйти ты сможешь в любой момент. Я тебя не держу.
Ева искренне засмеялась.
— Ты сам-то в это веришь?
Люцифер усмехнулся.
— Нет, если честно.
— А демоны бывают честными?
— Только когда нет смысла врать, — Люцифер перевёл взгляд на Еву и по-доброму улыбнулся. — Ты вернёшься домой?
— Да, — ответила она, тоже поворачиваясь к нему. — Не завтра, конечно, но, думаю, относительно скоро. Мне нет смысла оставаться здесь. Мне в принципе нет смысла оставаться.
— А как же друзья? Писатель, Шут, Амнезис? Опять бросишь их?
— Вот именно, Люцифер: они мои друзья и будут очень рады моему выздоровлению.
— Хорошо, если так. Ну, приедешь ты обратно — и что дальше? Что ты будешь делать?
— Буду думать над ответом, — улыбнулась Ева, чуть склонив голову на бок. — Не жди его скоро, такие серьёзные и важные решения не принимаются быстро.
— Я бессмертный, Ева. Я подожду.
— А всё-таки мне любопытно, каково оно там, — она показала глазами на землю под ногами. — Расскажи мне что-нибудь о своём королевстве.
Люцифер на мгновение задумался.
— Все мои владения можно сравнить с очень-очень большой горой — такой большой, какую не представить человеческому разуму. На ней есть девять кругов. Самый верхний — тот, на который попадают все, там стоит мой замок. Из него открываются прекрасные виды: представь, как большие холмы, покрытые тёмным полумёртвым лесом уходят до самого горизонта, лежат большими шапками, как будто их разбросал чудовищный великан, и им нет ни конца ни края, а позади тебя горы — высокие, острые, голые, уходящие прямо в вечно серое небо и разрезающие его на рваные клочки облаков. Блёклое солнце иногда высовывается из-за этой пелены, и тогда мы видим, какие мы на самом деле бледные, тощие, уставшие. Ночью всходит призрачная луна, её полупрозрачный свет серебрит нашу кожу, делает её ещё более белой, чем она есть на самом деле, и тогда нам самим страшно взглянуть на себя в зеркало, потому что оттуда на нас смотрят жуткие мёртвые души с воспалёнными глазами и разъеденными обидой на мир грудными клетками… Вот что такое Ад, Ева.
— Мёртвые души… — пробормотала она себе под нос, что-то вспоминая.
— Да-да, именно они.
***
На дворе стояла глухая ночь. В большом старом и порядком потёртом кресле перед жарким, огнедышащим камином сидел худой бледный человек и смотрел пустым взглядом на пляшущие за решёткой языки пламени. Ладони его были крепко сжаты на уровне груди; жёлто-оранжевый свет падал на его белое, фарфоровое лицо большими рыжими пятнами, и оттого ещё чернее казались его волосы и усы. Весь он сейчас был мозаикой из рыжих, белых и чёрных осколков, а длинный крючковатый нос придавал бы ему большое сходство с вороном, если бы только человек не был так худ и слаб.
Наконец он медленно поднялся и дрожащими руками провёл по волосам. Уже почти как месяц он ничего не ел, и любой другой, пожалуй, удивился бы, как его до сих пор носили ноги, но сам человек не задумывался над этим, потому что ему было и так всё предельно ясно. Ему казалось, что чей-то противный, шипящий, свистящий и в то же время едкий голос шепчет в его голове — не в прямом смысле слова, конечно, а в фигуральном — и подталкивает на грех, и чем назойливее становился голос, тем сложнее ему было что-то делать и тем скованнее были его движения. Ему чудилось, что каждое его действие так или иначе приводит его обратно к тому месту, откуда он пришёл, как будто чёрт водит его по заколдованному кругу, и, дабы не поддаваться невидимому бесу, он старался не делать ничего лишнего, дожидаясь своего спасения.
Но в эту ночь что-то изменилось. Человек вышел из тёмной комнаты в такой же тёмный коридор и, стараясь не скрипеть половицами, спустился по лестнице вниз, в сени, где спал его слуга. Было совсем темно: на улице всю ночь шла метель, луна и звёзды скрылись за плотной пеленой туч и снега, но человек, двигаясь тихо и осторожно, как кошка, безошибочно нашёл спящее мёртвым сном тело.
— Семён! Семён! — позвал человек громким шёпотом слугу и потряс его за плечо. — Пьян ты, что-ли?
Послышалось неразборчивое мычание, а затем слуга вздрогнул и подскочил на месте.
— Что?.. Чт… Кто здесь?! — чиркнула спичка, и бледное худое лицо осветил маленький рыжий огонёк. — Барин? Что случилось?
— Не могу больше, Семён, демон меня ест.
— Батюшка, да Вы и так нездоровы, куда там демоны! Вам бы в постель, выспаться да поесть хорошенько…
— Да ты что, нечистый, в Бога не веруешь? В Великий пост — есть?
— Ну так ведь…
— Молчи! Молчи! — перебил его человек, поджимая губы. — Ты вот что, Семён: принеси мне мой портфель с рукописями, да поскорее.
— Да, барин… Я мигом… — Семён живо соскочил с лавки и, взяв зажжённую свечу, направился в гостиную. — А Вам на что, батюшка?
Человек не ответил.
— Есть дрова в печке?
— Есть, барин. Растопить изволите?
— Не надо, — человек снова поджал губы и, чувствуя слабость, опёрся рукой на стену. — Принеси мне в кабинет.
— Рукописи то бишь?
Человек слабо кивнул.
— Вам бы, батюшка, отдохнуть сейчас, а не работать. На ночь глядя мысли-то разные бывают, оно иногда и кажется, что мудрёные, а как утром посмотришь, совсем не мудрёные, а даже наоборот… Давайте я Вам, батюшка, чай с малиной принесу, ужо в Великий пост можно.
— Не волнуйся, Семён, я работать не буду…
— А на что ж Вам рукописи, барин? Читать что-ли? Так оно вредно, при Вашем-то здоровье и при таком-то свете.
— Не читать, Семён… Неси в кабинет.
— А на что ж тогда, батюшка?..
Они вместе вернулись в ту комнату, где до этого сидел человек. Свечи здесь не горели, только пылал подобно огненному змею жадный камин.
— Батюшка… Николай Васильевич… Вы это что же… Сжечь… хотите?..
Человек молча взял из рук слуги свой портфель.
— Барин! Остановитесь, побойтесь Бога! — зарыдал слуга и кинулся человеку в ноги. — На что труды-то свои сжигать, Николай Васильевич?! Оно же всё дорогое, всё ценное, на что ж так…
— Уйди, Семён, — раздражённо бросил человек, не стараясь, однако, отстранить от себя слугу. — Это всё ненужное.
— Кому ненужное, а кому сокровище! Николай Васильевич, барин, батюшка, ну ведь ужо сжигали труды свои, хорошо ли было? Вы и так больны, Николай Васильевич, и так не в себе, а что ж с Вами будет, когда своё всё сожжёте?!.. Ужель не жалко? Себя пожалейте, барин, людей наших пожалейте, подумайте, чего Вы их лишаете!..
— Ничего не лишаю, Семён. Вот священник давеча заезжал, помнишь? Ну так он мне и посоветовал сжечь всё к чертям…
— Ну не всё же, Николай Васильевич! Да и что Вы, в самом деле, каждого первого встречного слушать будете? Очнитесь, батюшка, нельзя так, нельзя свои же труды без надобности губить!
Семён попытался выхватить из рук человека бумаги, но тот поднял рукописи выше и оттолкнул от себя слугу.
— Не твоё дело! Молись! — и тетради полетели в самую пасть камина. Семён со слезами на глазах смотрел на горящие, испещрённые мелким почерком листы, а человек — на высокую разноглазую фигуру, стоящую в тёмном углу комнаты, куда не проникал свет от камина. Фигура жадно смотрела на человека и, кажется, о чём-то серьёзно думала.
Наступило утро.
— Семён! Ты не видел мои рукописи? С рассвета самого ищу, а никак не могу найти.
— Так Вы же, батюшка, сегодня ночью всё спалили…
— Я ненужные сжёг, старые, а важные в бюро положил. Я-то важные в портфеле никогда не храню.
— Так ведь… Батюшка… Николай Васильевич… Барин… Ездили же давеча… Портфель разобрать… Не успели… Помните?..
Человек остановился. Судя по его выражению лица, он не поверил словам слуги.
— Да нет, Семён, не может быть. У меня уж привычка многолетняя всё сразу из портфеля вынимать, я и сейчас вынул, просто забыл, куда положил.
— Нет, батюшка, Николай Васильевич… — заплакал слуга, опускаясь перед барином на колени. — Накануне, как вернулись от гостей, так мне портфель и передали… Ничего не вынимали…
— Как… Не вынимал? — человек схватил портфель, открыл его и перевернул верх дном. Из него ничего не выпало. — Я что же… Всё сжёг?.. Всё спалил?.. И второй том сжёг?!
— Всё, батюшка… Всё сожгли…
Человек бегом, насколько мог, поднялся к себе в кабинет на второй этаж, бросился на колени перед камином и стал голыми руками ворошить ещё горячий пепел. Среди уцелевших обрывков бумаг он неверяще читал строчки из второго тома «Мёртвых душ».
Через девять дней Николай Васильевич скончался.
Ещё через сорок дней Сатана поднялся на Небо и вернул ему сожжённую рукопись.
***
Люцифер замолк. На некоторое время повисла тишина.
— И хочется утешить, да нечем, — вздохнула Ева, опустив плечи. — Это ты его подговаривал сжечь рукописи?
— Нет, конечно, — ответил Люцифер, потягиваясь. — На что оно мне? Знаешь, сколько писателей сожгло свои труды, сколько художников изрезало свои полотна?
— Почему так получается, что сожжённые труды попадают к тебе?
— Отчего же? Не ко мне. Ко мне попадает пепел, прах, а слова летят на Небо, откуда и пришли. У меня-то лишь листы бумаги, заляпанные чернилами, не более.
— Но ведь не каждый же раз ты поднимаешься наверх, чтобы вернуть чей-то труд?
— Конечно, не каждый, просто… «Мёртвые души» — меня это подкупило. Там были все людские пороки, которые убивают человека, а тут мы… Тоже «мёртвые души». Поэтому и вернул.
— И много в Аду уничтоженных трудов?
— Много, конечно, много! У меня целая коллекция творений, не увидевших мир.
— Кстати, об Аде: кто она такая?
— Ада? — переспросил он, глядя куда-то вниз, на волны. — Такая же надежда, как и ты, только другая. Ты — надежда на воскрешение, солнечный зайчик в нашем тёмном королевстве, а Ада — надежда на силу, которая сплотит нас вместе для строительства того самого королевства. Ну, точнее, была ею. Сейчас уже всё построено.
— А Аглая?
— Это она же. Уж не знаю, поймёшь ли ты или нет: когда она была маленькой девочкой, она была Адой. Когда она стала прекрасной девушкой, она превратилась в Аглаю. Когда она станет взрослой женщиной, то её будут звать Аделаида… Правда, это вряд ли когда-нибудь случится.
— Почему?
Люцифер некоторое время молчал, задумчиво рассматривая пожухлую обгоревшую траву у себя под ногами.
— Что такое время, когда ты бессмертен? Когда у тебя есть начало, но нет конца? Детство, юность, зрелость существуют только в ограниченном временном отрезке, на концах которого — рождение и смерть. А когда ты бессмертен, что ты будешь называть зрелостью? Старостью? Даже если ты и прожил, например, как Ранель, человеческую жизнь с юностью и зрелостью, то что для тебя будет потом, спустя десять лет, сотню, тысячу? Ничего не будет, ты останешься таким, каким ты и был на момент смерти — если, конечно, не захочешь вернуться назад. Мы называем это безвременством, когда, сколько бы лет ни прошло, ты остаёшься одинаков душой и телом, словно насекомое, случайно угодившее в смолу. Мы, изначально бессмертные, не проживающие человеческую жизнь, тоже рождаемся, хоть это и происходит гораздо реже, и постепенно растём, но в какой-то момент мы как будто отдаляемся от ленты времени и смотрим на неё сверху: мы можем перемотать свою же жизнь, стать моложе или старше, оставаясь разумом на том же уровне, на каком и были. Среди нас этим редко кто-то пользуется — зачем? — таким обычно страдают те, кто жил на земле. У людей есть физический возраст и душевный — у нас же есть только душевный. Ада вот довольно быстро выросла, а, превратившись в Аглаю, остановилась. Если она захочет, превратится в Аделаиду, но, как я уже сказал, такое вряд ли будет.
— Она действительно твоя дочь, или вы всё это только для меня придумали?
Люцифер слегка покачал головой из стороны в сторону.
— Не сравнивай наши миры, Ева: даже вы, люди, живёте в разных измерениях, а мы-то и подавно. Аглая появилась на свет на заре нашего королевства. После того, как часть ангелов покинули Небеса, мы спустились на землю — да, Ева, когда-то мы жили на земле, там, где сейчас живут люди. Я, как и хотел, правил севером. Но вначале, перед тем, как строить королевство, нужно было укротить грехи, родившиеся на земле с нашим приходом и до того времени неведомые Небесам. Я отец только одного греха, Ева — гордыни, а остальные родились в тех, кто пошёл за мной. Я долго с ними боролся, а вслед за мной и другие, и, наконец, мы укротили их, но силы, которые предназначались для строительства нового дома, мы потратили на войну с грехами. Родился новый грех — уныние. У нас опускались руки, демоны отказывались идти дальше, у некоторых возникала мысль вернуться назад, на Небо, вот только гордыня не позволяла это сделать. Нам нужна была надежда: тот, кто вдохнёт в нас новые силы и сплотит народ. И тогда на свет появилась Аглая. Однажды поздним вечером я вернулся к себе в покои и увидел большой цветок лотоса; в ней лежала маленькая девочка с яркими, словно два изумруда, зелёными глазами. Я назвал её Цветок Ада.
Повисла пауза.
— А что было потом?
— Прошло много лет — действительно много, даже по нашим меркам. Постепенно весы мироздания выровнялись, и Рай и Ад стали на них двумя чашами. Но наша работа — постоянно ставить людям подножки и наказывать грешников — медленно убивала душу, и сейчас все мы — и Аглая, и Бесовцев, и я — уже мертвы. Мы существуем, а не живём.
— И вам нужна новая надежда?
Люцифер устало вздохнул.
— Я ни к чему не обязываю тебя, Ева. Ты вольна и свободна, как птица в небе.
Над землёй взошло солнце. Оно осветило ясными чистыми лучами длинную цепочку гор, идущую бесконечной лентой вдоль моря, лёгкие полупрозрачные облака, не успевшие скрыться после грозы за линией горизонта, посветлевшие волны Чёрного моря, выжженные склоны, уставшее лицо Люцифера и его могучие чёрные крылья.
— Пойдём, моя королева, — сказал он, поднимаясь. — Тебя наверняка потеряли.
Люцифер протянул Еве руку и грустно коротко улыбнулся. Ева слегка улыбнулась ему в ответ и, вложив в его широкую ладонь свою, встала с холодного сырого камня, мокрого от росы и прошедшей за ночь грозы. С восходом солнца стало ощутимо теплее: ночная прохлада, испугавшись горячих лучей, уползла в тень под скалами.
Они пошли прямо по ещё не застывшей лаве. Узенькая тропка неминуемо упала вниз, и Ева, наверное, впервые по-настоящему увидела, где она находится. Это были горы, каких не было больше нигде на свете: нигде в мире больше не было таких спусков, подъёмов и троп, редких ущелий, причудливых скал, можжевеловых кустов со странным приторно-горьким запахом расплавленной на солнце хвойной смолы, сухой травы, режущей ноги, колючек, впивающихся в ступни, чёрного-чёрного моря с маленькими белыми яхтами, и, даже если бы в один миг тысячи таких яхт, похожих одна на другую как две капли воды, вдруг вышли в открытый морской простор, Ева без сомнения нашла бы среди них ту самую, которая везла её как-то ночью назад, к берегу. У неё захватило дух: она и раньше видела эту красоту, знала про неё, но теперь, когда она стояла на том самом великане, которым она всегда любовалась издали, с улиц городка с красивым названием, с борта корабля, она вдруг почувствовала всё величие этого великана, крепко спящего до этой поры и проснувшегося по воле Дьявола. Она видела теперь в Кара-Даге не просто гору, не просто вулкан, а старого-старого друга, большого, сурового, но преданного и честного, который всё это время ждал её из душной пыльной столицы и верил в её возвращение.
Они спустились практически к подножию Кара-Дага. Ева вдруг почувствовала что-то странное и, обернувшись, увидела, как на склоне вулкана выросли три большие фигуры.
— Король и королева спускаются к своему трону, — сказал Люцифер, проследив за взглядом Евы. — Красиво, не правда ли?
Ева не знала, что ответить, а потому промолчала, ведь по-другому быть, как она считала, и не могло.
Они вышли на широкую пустую дорогу, ведущую к городу. Люцифер остановился и заглянул Еве в глаза.
— Я жду твоего ответа, — тихо сказал он, осторожно убирая с её лица упавшую прядь. — Пожалуйста, не оставляй меня в неизвестности, ладно? Если нет — скажи нет, если да — значит да. Я приму любой твой выбор, ты только не молчи.
— Обязательно, — ответила ему Ева. Люцифер грустно усмехнулся и отвёл взгляд.
— Думаю, тебя заждались в больнице. Жду ответа, Ева.
Он щёлкнул пальцами, и вдруг всё перед глазами Евы поплыло и зарябило. Откуда-то повалил туман; сначала исчез Кара-Даг, затем постепенно растворились сами в себе высокие кипарисы, расплылась дорога, и, наконец, начал бледнеть Люцифер. Ева внимательно смотрела в его вишнёвые потеплевшие глаза, боковым зрением наблюдая, как рассеиваются его ноги, руки, шея, и далеко не сразу поняла, что она смотрит уже не в глаза Люцифера, а на странный узор на рыжей скале, напоминающий зрачки. Ева обернулась и увидела вдалеке белое здание больницы.
Люцифер ещё некоторое время постоял, глядя на то место, где недавно была Ева, а затем взмахнул крыльями и поднялся в серо-голубое утреннее небо. Он отыскал взглядом Золотые Ворота, резко спикировал вниз и пролетел прямо под диковиной природной аркой… Но с другой стороны уже не вылетел.
*Реальные слова Н.В. Гоголя, сказанные им А.П. Толстому на следующий день после сожжения второго тома «Мёртвых душ».
Глава 37. Прощание
Ева почти бегом поднялась по белеющей шершавым гравием дороге к порогу больницы Николая Чудотворца. Новое, доселе не знакомое чувство поселилось у неё в груди: знание, что она совершенно здорова, конечно, не могло не радовать, но предстоящий выбор страшил её и растекался по венам вязким липким соком. Теперь она, несмотря на, казалось бы, очевидность и ясность будущего, совсем не знала, что ей делать.
— Нет, ну вы посмотрите на неё, а! — услышала Ева за спиной чей-то недовольный возглас. — Ты мне что сказала, красавица? Пять минут! Пять! Где тебя носило?!
Ева растерянно остановилась перед охранником и отвела взгляд. Ответить ей было нечего.
— Сутки прошли! Ну конечно, конечно! Не тебя ведь в тюрьму посадят! Я с ног сбился: весь парк прочесал, всю набережную, пешком до Ялты каждый камешек ощупал, уже похоронил тебя сто раз вместе со мной, а ты на следующий день приходишь как ни в чём не бывало! — возмущению охранника не было предела. — Ты головой думаешь, нет?! ОКР у неё… «Спится плохо», «воздухом свежим подышать»… Тьфу ты! Ну хорошо, мне Надя сказала, что с тобой всё в порядке, а то бы я с ума сошёл, и меня тут вместе с вами бы и положили! Что за наглость-то такая, я не пойму?! Ну неужели тебе в голову не приходит, что я за тебя жизнью отвечаю? Если тебе можно выходить из больницы, то почему просто не предупредить об этом? У нас не все на постельном режиме, это не тюрьма, я понимаю. Я всё понимаю, кроме этого. Ну что ты молчишь, глаза потупила? Сказать нечего?
— Нечего, — вздохнула Ева, переминаясь с ноги на ногу. Да, на фоне прошедших событий она совершенно забыла про охранника.
— Бесстыдница! — раздражённо бросил он, заходя внутрь больницы. — Быстро к своему врачу, и чтобы я тебя не видел!
— Простите, пожалуйста.
— Да иди уже!
В больнице все ещё спали, только неспешно ползали по коридорам, как улитки, уборщики со швабрами в руках. Ева поднялась на свой этаж, но вместо того, чтобы пойти в палату, направилась в ординаторскую, откуда слышался оживлённый разговор и временами весёлый смех. Ева подошла к двери, осторожно постучалась, и голоса тут же замолкли; послышались чьи-то торопливые шаги, в замке заскрежетал ключ, и в дверном проёме появилось молодое, слегка загорелое лицо.
— Вернулась! — воскликнула Дуня и широко улыбнулась. — Проходи, ты вовремя.
В маленькой тесной комнатке ординаторской вокруг большого круглого стола, который занимал практически всё пространство, сидели Лука Алексеевич, Фома Андреевич и Надя и пили чай.
— А мы всё знаем! — довольно воскликнул Фома Андреевич, увидев Еву. — Ты у нас, оказывается, большая выдумщица, и никакой болезни у тебя нет!
— Есть такое, — робко улыбнулась в ответ Ева, садясь за стол рядом с Дуней. — Но ведь оно лучше, чем если бы болезнь всё-таки была, верно?
— Конечно! — кивнул Лука Алексеевич, помешивая в своей кружке сахар. — Когда пациент, тем более тяжелобольной, наконец выздоравливает, для врача нет большего праздника, чем его выписка.
— И поэтому, Ева, ты можешь смело покупать билеты на обратный поезд! — подтвердила с улыбкой на губах Надя и подмигнула ей. Ева усмехнулась.
— Мне не нравится рвение, с которым вы хотите от меня избавиться. С чего такая уверенность, что я не больна?
— У тебя это написано на лице, — Дуня наклонилась к ней и в шутку провела пальцем по её лбу. — Вот, смотри! «Я… Пол-нос-тью… Здо-ро-ва…» Не без нашей помощи, разумеется, — Дуня и Надя многозначительно переглянулись с Евой, на что та крепко сжала губы, попытавшись скрыть улыбку.
— Ну хорошо, хорошо, вы меня убедили, — Ева замолкла и опустила глаза на дно поданной ей чашки. — Так что же, это всё? Мне собирать вещи?
— Да, Ева, — кивнула Надя, и это «да» показалось Еве самым жестоким из всех, которые она до этого слышала в своей жизни. — У тебя впереди много всего, много выборов, которые нужно сделать и над которыми нужно думать. Мы не будем тебе мешать. Это только твоё решение, и больше ничьё.
Краем глаза Ева заметила, как Лука Алексеевич и Фома Андреевич вопросительно переглянулись между собой, явно не понимая, о чём идёт речь.
— Я поняла, — грустно вздохнула она и постаралась сменить тему: — Как там Шут и Писатель? С ними всё в порядке?
— Твоё предсмертное состояние прошлой ночью хорошо на них подействовало, — подал голос Лука Алексеевич и немного отпил из своей кружки. — Уж не знаю, как там Писатель, но Мотя, глядя на тебя, как-то оживился и, кажется, вернулся к своему прежнему образу жизни.
— Мотя? — непонимающе переспросила Ева.
— Шут, — кивнул Фома Андреевич, тоже делая глоток. — Его зовут Матфей Фарисеев.
— Да? Я и не знала… А как Писатель?
Надя неопределённо пожала плечами.
— Продолжает, как и все эти года, жить в иллюзиях. Хотя, пожалуй, оно и к лучшему: кто знает, что с ним будет, если отнять у него его последнюю надежду.
— Он никогда не допишет свою «Поэму», — грустно покачал головой Фома Андреевич и налил себе ещё чаю. — Конец «Поэмы» будет означать и его конец тоже.
***
Писатель проснулся этим утром раньше обычного. Он медленно сел в кровати, спустил ноги и, выскользнув из-под одеяла, подошёл к окну: за ним не появилось ничего нового, и пейзаж, тот же, что был здесь и двадцать лет назад, предстал сейчас его взору. На душе было тоскливо. Впервые за долгое время Филипп вдруг так ясно почувствовал, что та, с которой он вот уже двадцать лет ведёт мысленный диалог, насилу вспомнит его сейчас, и что его «Поэма», труд всей его жизни, есть не более, чем бессмысленный набор слов, имеющий значение лишь для него одного. Кто она сейчас? Он не знал. Осталась ли она той же, какой была тогда, во время их последней встречи, или переменилась, и, если переменилась, то как: в лучшую или в худшую сторону? Ответить на эти бесконечные вопросы, так внезапно появившиеся в его голове все разом, Филипп, конечно, не мог. Все эти двадцать лет он горел надеждой на что-то, он сам не мог сказать, на что, и безусловно идеализированной любовью к… К кому? Кто эта прекрасная девушка, мыслями о которой он проживал каждый день? Когда-то у неё были имя и фамилия, но постепенно они потерялись в море других, более важных, по мнению Писателя, черт и стали уже не так значимы для него. Впервые за многие года Филипп вдруг почувствовал в груди вместо привычного, едва тлеющего, но всё же горящего огонька страшную пустоту, которую, к своему ужасу, он никак не мог заполнить.
Писатель воровато оглянулся по сторонам, как будто его кто-то мог увидеть, но он был в палате один; тогда Филипп опустился на колени и вытащил из-под кровати небольшую обувную коробку, в которой по старой памяти хранил все свои ценные вещи. Ценных вещей было немного. Филипп осторожно вынул лежащие сверху чистовики «Поэмы» и дрожащей рукой достал старые, посеревшие фотографии. Он со страхом посмотрел на такое родное, до боли знакомое лицо и почувствовал… Ничего. «Какой кошмар, — подумал Писатель, с жалостью глядя на любовь всей своей жизни. — Амнезис живёт с этой пустотой постоянно. Как он с ней справляется?.. Это же невозможно — жить так всегда. И какая, оказывается, глупая моя любовь! Любовь-то сама не виновата, это прекрасное чувство, но как глупо, что она никому не нужна, не нужна ей… И «Поэма» моя не нужна, и любовь моя не нужна, и я… Я тоже ей совсем не нужен».
Филипп сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и внимательно просмотрел другие фотографии. Он давно уже не делал этого, ведь было время, когда он подолгу рассматривал их по вечерам, перед сном, и каждая деталь давно крепко отпечаталась в его памяти: он мог сказать, сколько показывают часы на пятом фото, какого оттенка стены на третьем, что написано на футболке на втором, и когда было сделано первое. «Это ненормальная любовь, — сказал сам себе Филипп, по второму кругу пересматривая фотографии. — Это уже какая-то одержимость, безобидная, но одержимость. Но разве не все люди испытывают такое? Видимо, не все… Удивительно, у кого-то мысли не возвращаются на протяжении двадцати лет к одному и тому же человеку».
Писатель подтянул ноги к себе и уткнулся лицом в колени. Ему хотелось заплакать, засмеяться, почувствовать хоть что-нибудь, кроме этой пустоты, выедающей грудную клетку. Филипп поднял голову и случайно увидел через приоткрытую дверь душевой своё отражение в зеркале: вместо красивого юноши он увидел болезненное, иссохшееся и исхудавшее тело, смотрящее на него потухшим взглядом воспалённых глаз. «Да, вот почему я здесь, — подумал Писатель, с интересом разглядывая сам себя. — Если бы не они, я бы давно умер с голоду, потому что забыл бы, что нужно есть. Они заставляют меня жить».
С досадой отвернувшись от собственного отражения, Филипп убрал фотографии обратно в коробку и закрыл их сверху стопкой испещрённых чернилами листов. Ему было противно от самого себя. Он чувствовал себя бесполезным и бессмысленным, особенно на фоне своего творения, которое стало казаться ему лучше, чем он сам; мысль, что именно его руки написали почти шестьсот страниц «Поэмы», не посещала его голову.
Писатель вышел в коридор и на мгновение остановился в раздумьях, а затем, всё же захватив черновой блокнот и ручку, направился в гостиную, в которой проводил так много времени и в которой родилось так много новых идей. Он усердно пытался понять самого себя, проанализировать прежде не известные чувства, которые поселились в его груди, но, странное дело, все мысли, как вода, проскальзывали сквозь пальцы, и Писатель, наверное, впервые в жизни не мог изложить на бумаге собственные эмоции.
— Ева?
Филипп сказал это раньше, чем даже успел подумать, из него это вырвалось само. Ева сидела в пустой гостиной и смотрела телевизор.
— Здравствуй, Писатель. Как твои дела?
— Всё ничего, — слабо улыбнулся Филипп, присаживаясь рядом с девушкой. — Думаю над новым эпизодом «Поэмы». Иногда мне кажется, что мой скиталец побывал уже во всех уголках нашей бесконечной вселенной, а потом настроение меняется, передо мной открываются новые просторы бесконечного мира, и мне кажется, что я не сказал ещё так много!..
— Поделись со мной, когда напишешь «Поэму». Я бы очень хотела её прочитать.
Филипп вздохнул и покачал головой из стороны в сторону.
— Я никогда её не закончу, — как-то слишком спокойно и сознательно сказал он, складывая руки в замок. — Даже когда на земле не останется слова, которое не вошло бы в мою «Поэму», я буду продолжать идти вместе с моим главным героем по нашему бесконечному миру, и только смерть поставит точку в моей «Поэме».
Ева удивилась произошедшей в нём перемене, но ничего не сказала.
— Если хочешь, я могу дать тебе то, что закончено на данный момент, — Писатель усмехнулся и открыл блокнот на том месте, где он остановился. — Думаю, тебе этого будет более, чем достаточно.
— Я с удовольствием почитаю.
— Хорошо, я занесу тебе позже.
— Ты хочешь показать мне оригинал?
— Да, копии у меня нет, а что?
— Я уезжаю сегодня.
— Как? Куда? — Писатель встрепенулся и даже оторвался от блокнота, в котором уже начали стремительно появляться новые строчки.
— Врачи сказали, что я полностью здорова, — грустно улыбнулась Ева, кладя ногу на ногу. — Выписка сегодня после двенадцати.
— После двенадцати? — повторил Филипп и посмотрел на часы. — Это же совсем скоро!
— Увы, — Ева невольно опустила взгляд в блокнот Писателя. — Я буду скучать.
— А я нет, — сказал Филипп, выводя ручкой странные узоры. — Я писатель, поэт… Удел творца — жить в собственноручно созданном мире, и ты там тоже есть, Ева. Конечно, мне будет не хватать тебя, но ты всегда будешь жить в моей голове, как и Шут, и Амнезис, как и все вы.
— Я рада, что останусь в твоих мыслях. Найду ли я отражение в «Поэме»?
— Ты его уже нашла.
— И кто же я?
Писатель глубоко вздохнул.
— Нежно-розовое облачко на рассвете, которое бесконечно плывёт из далёкой неизвестной страны в такие же неизведанные просторы. Знаешь, я тут подумал… Ты же не знаешь, как меня зовут. По-настоящему.
— Не знаю, — подтвердила Ева.
— Меня зовут Филипп Голгофский, — сказал он, опустив голову. — Красивое имя, не правда ли?
— И фамилия тоже.
— Фамилия… Безусловно, она тоже красива, но в ней нет никакого тайного смысла, это просто декор, а вот имя… Имя — другое дело. Ты не понимаешь? Ладно, забудь.
— Нет уж, объясни.
— Право, не стоит. Наверное, это только для меня всё так очевидно и понятно, а для остальных это просто набор звуков. Ну ничего, когда-нибудь обязательно найдётся тот, кто всё поймёт.
— Писатель… Филипп, раз уж я скоро уеду, и мы вряд ли ещё когда-нибудь встретимся, можешь ответить мне на один вопрос?
— Пожалуйста.
— Кому посвящена «Поэма»?
Писатель неопределённо пожал плечами.
— Я уже не знаю, кому. Я посвящаю её самому чувству любви, но в голове, конечно, рисую всё тот же неизменный образ. Ты хочешь знать, кто она? Изволь. Это девушка, в которую я влюбился ещё до поступления в больницу Николая Чудотворца будучи двенадцатилетним мальчиком. Она жила здесь, в Ялте, и ещё шесть лет я имел счастливую возможность видеться с ней. Потом она переехала, и я не знаю, где она сейчас.
Повисла тишина.
— Уверена, она бы восхитилась, прочитав твою «Поэму» и узнав, что она посвящена именно ей.
Писатель грустно кивнул.
— Да, я тоже так думаю.
***
Амнезис и Шут играли в саду в шашки, когда к ним подошли Ева и Писатель. По вечно печальному лицу Филиппа никто никогда бы не догадался, что что-то случилось, потому что оно у него было таковым всегда, но, заметив выражение Евы, игроки поняли, что всё не совсем так, как должно быть, и отвлеклись от чёрно-белой доски. Ева ещё издали приветственно помахала им рукой, привлекая внимание, и слабо улыбнулась, отчего Шут и Амнезис сразу поняли, что она хочет сообщить им что-то важное и грустное.
— Я ухожу, — сказала им Ева, поравнявшись с лавочкой, на которой они сидели. Шут и Амнезис непонимающе и настороженно переглянулись.
— В смысле? Ты умираешь? — испуганно переспросил Шут, пытаясь понять по выражению глаз Филиппа правильность своей догадки.
— Нет, к счастью, — усмехнулась Ева на его предположение. — Я уезжаю домой. Врачи сказали, что я полностью здорова, и через два часа у меня выписка.
— Да они там сами с ума сошли! — негодующе воскликнул Амнезис и чуть не опрокинул доску. — Какое «полностью здорова»?! Ты прошлой ночью лежала при смерти, а вчера была непонятно где! Чем они думают?
— Не кипятись, Амнезис, — успокаивающе улыбнулась Ева, присаживаясь рядом с ними на скамейку. — Вчера меня не было весь день, потому что… Потому что…
— Ну? Почему же? — вопросительно поднял брови Шут, который был недоволен так же, как и Амнезис. Писатель по своей натуре ни о чём не спрашивал, следуя правилу, что если он не хочет с кем-то чем-то делиться, то и другие имеют на это право.
— Друзья, я не могу вам это рассказать, — вздохнула Ева, разводя руки. — Просто знайте, что со мной всё в полном порядке, и, возможно, сегодня же я поеду домой.
— В прошлый раз ты говорила то же самое, — грустно покачал головой Амнезис, опуская взгляд. Он только-только слегка приободрился с Шутом, но, услышав новость о выписке Евы, снова загрустил, однако не потому, что был огорчён её отъездом, а потому, что не верил в её выздоровление, как не верил и тогда, четыре года назад.
— Понимаю вас, но на этот раз точно.
— Как ты можешь это знать?
Ева усмехнулась.
— Знаю, и точка. Я чувствую себя по-другому.
— Хорошо, если так. Ну, а если нет? Что, снова вернёшься сюда через пару лет?
— Очень в этом сомневаюсь. Понимаю, вам трудно поверить, что я правда здорова, но, пожалуйста, примите этот факт. Лучше порадуйтесь за меня и пожелайте мне счастливой жизни, а не забивайте голову лишними мыслями.
— Легко сказать, — угрюмо хмыкнул Шут. — Тебе помочь донести чемоданы?
— Разве что только до ворот больницы.
Большие часы над входом в больницу Николая Чудотворца пробили полдень. Ева крепко обняла по очереди Писателя, Шута и Амнезиса, помахала на прощание Дуне и Наде и, ещё не до конца осознавая, что происходит, вышла за ворота и стояла там до тех пор, пока два больших тяжёлых куска металла не сомкнулись перед её лицом и не поглотили тех, кто на протяжении восьми лет был её маяком в море жизни. Затем Ева села на автобус, доехала до Ялты, и тем же вечером знакомый поезд отправился с полуразрушенной от времени платформы прямиком в пыльную и душную столицу.
Писатель, Шут и Амнезис, не сговариваясь, вместе прошли сквозь знакомый как свои пять пальцев парк и вышли на пустынную набережную. Этот пляж имел удивительное свойство: в какое бы время суток Вы не пришли сюда, он всегда безлюден, и даже волны здесь как будто становились тише и спокойнее — если, конечно, не бушевала гроза. Они пошли вдоль моря в сторону гор, словно не хотели видеть Ялту и лишний раз вспоминать о Еве; Амнезис скинул больничные тапочки, взял их в руки и пошёл по воде, проваливаясь практически по щиколотку в мелкую гальку и смешивая её с хрустально чистыми волнами; Шут и Писатель шли чуть поодаль по раскалённым камням.
— Здесь меня нашёл Фома Андреевич, — сказал вдруг Амнезис и остановился, глядя себе под ноги. Он задумчиво посмотрел на свои белые, совсем не загорелые ступни, медленно погружающиеся в мокрый вязкий песок, посеревшую от времени и частой стирки пижаму и намокшие брючины, затем перевёл взгляд на калейдоскоп камешков вокруг, водоросли, качающиеся в такт волне и щекочущие дно своими длинными мохнатыми телами, и кривые огненные разводы, которые оставляло на воде полуденное солнце. Амнезис выпустил из рук тапочки, и они громко шлёпнулись на мокрые камни рядом с ним; затем он сел прямо в воду и, развернувшись ногами в сторону моря, полностью лёг, подложив под голову тапочки вместо подушки и позволив равнодушным волнам укачивать его тело. Шут и Писатель, с интересом наблюдавшие за его действиями, подошли к нему и сделали то же самое.
— Забудь ты о своём прошлом, Амнезис, — сказал Матфей, с интересом разглядывая большое пушистое облако, скорее напоминающее гору. — Нет его у тебя, и всё.
— Как это — нет? — удивился Амнезис, с удовольствием запуская пальцы в песок. — Что же я делал до этого тридцать лет?
— Был, не более, — ответил ему Шут и заложил руки под голову. — Да и кто знает, может, ты на свет появился сразу сорокалетним.
— Да ты что, Шут, так не бывает. Всякий человек проходит свой путь длиною в жизнь, и каждый шаг отражается в нём, если только он не лежал в коме.
— А может, ты лежал в коме. Ты ведь не можешь знать наверняка.
— Не могу, ты прав.
Волны чуть усилились, и все трое почувствовали, как солёная вода пропитывает их волосы: чёрные пряди Амнезиса, рыжие завитки Шута и каштановые кудри Писателя. Им было хорошо. Жаркое южное солнце слегка покусывало их лица и оставалось на коже желтовато-бронзовым загаром, который смоется на следующий же день, а лёгкий, едва осязаемый бриз обдувал впалые щёки и остужал горячий не от болезни лоб. Огромные ли облака неспешно плыли, тяжело переваливаясь с боку на бок, за далёкий горизонт, или это стадо небесных баранов летело прочь от родных земель, чтобы затем бесстрашные аргонавты возвращали их обратно, или это и были корабли аргонавтов, идущие по небесным волнам в Колхиду? Никто не знал. Позади них возвышались зелёными свечками вечнозелёные кипарисы, шуршали своими широкими, похожими на кленовые листьями неизвестно как очутившиеся здесь платаны, и розы, казавшиеся искусственными на фоне этих древних диких гор, волн и сосен, робко извинялись за свою неуместность, хотя каждый редкий гость, проходивший мимо их тёмных кустов, вздыхал про себя: «Ах, какие прекрасные розы, и как красивы они на фоне этих могучих скал!» Но розы, конечно, этого не знали. Не знали и платаны, посаженные здесь рукой человека, что морскому ветру хорошо отдыхать на их крепких толстых ветвях и что их широкие листья не рвут, в отличие от жёсткой огрубевшей хвои, утренний бриз на мелкие невидимые лоскутки, а успокаивают его, и именно оттого волны по утрам такие тихие и ласковые, что острые иголки не колют и не злят обыкновенно ласковый ветер. В небе кричали чайки. Ещё холодное, не прогревшееся море качало на своих пенистых прозрачных руках трёх давних друзей, каждый из которых искал у него что-то своё.
Амнезис искал у моря себя. На протяжении шестнадцати лет он приходил к его берегу на одно и то же место, то самое, на котором, как говорил ему Фома Андреевич, он нашёл его однажды вечером. Что он хотел увидеть здесь и на что надеялся? Амнезис сам этого не знал. Он провожал печальным взглядом идущие вдоль линии горизонта корабли и всё мечтал, что один из них причалит к берегу, и старый капитан родом из далёкой чужой страны вдруг узнает его и расскажет, как где-то на другом берегу жил мужчина, поразительно похожий на него, кем он был, чем занимался и что с ним случилось… Но все корабли проходили мимо, а маленькая темноволосая фигурка так и стояла на берегу по колени в воде в смутной надежде найти своё прошлое, а море, большое, чёрное, глубокое, пело ему колыбельную, когда на закате, устав ждать, он опускался на его остывший берег.
Шут искал у моря спасения и никогда его не находил. Он много раз за прошедшие шесть лет пытался бежать из больницы по его крутым вспененным волнам то в сторону города, то в сторону гор, а то и вовсе навстречу бесконечному простору, но каждый раз море, как будто не желая его обижать, мягко останавливало его на середине пути и возвращало назад, к каменистому берегу, или посылало к нему маленькую лодку с белым парусом, или прибивало к оживлённому пирсу, где добродушные рыбаки подбирали паренька и по наивности своей отправляли его обратно в больницу, в тесные белые стены, где он задыхался и сгорал от недостатка свежего воздуха. Потом он, уставший, разбитый и обессиленный, приходил к морю и безмолвно спрашивал его, почему же оно, такое большое и могущественное, не хочет помочь ему, маленькому и беспомощному, и море, как будто извиняясь, ласково поглаживало его ноги холодными волнами, но упорно молчало и не отвечало на вопрос, и тогда Шут, пока его никто не видит, понуро возвращался назад, тщательно скрывая от самого себя дрожащие руки.
Писатель ничего не искал у моря — по крайней мере, он так думал. Каждый редкий раз, выходя из своей душной палаты, он долгим взглядом смотрел на синеющее в низу горы море и чувствовал, как что-то чужое, совсем ему не родное и дикое шевелится в этой тёмной массе воды, и тогда он в страхе отворачивался от него и быстрым шагом шёл вперёд, в горы, величественные и могущественные. Писатель смутно догадывался, почему море, вызывающее у всех если не восхищение, то радость, рождает в нём лишь боязнь: он всегда смело говорил о том, что ему в этой жизни не нужно ничего, кроме тишины, спокойствия и одиночества, а море, за исключением редких часов рассвета, представляло собой полную противоположность тому, что он искал. Более того — об этом Писатель никому никогда не рассказывал, разве что человеку, когда-то заполнявшему его документы — он знал другое море. Это другое море было спокойное, тихое и Белое, в отличие от того, у которого прожил большую часть своей жизни Филипп, и это Белое море, бывшее в его памяти лишь смутным образом с каёмкой похожего соснового бора, к его большому сожалению, осталось в далёком детстве, так что иногда он задавался вопросом, а не приснилось ли оно ему, правда ли он жил где-то на крайнем севере, или всё это был лишь один желанный сон.
А теперь они втроём лежали в прохладной воде Чёрного моря, с наслаждением чувствовали, как его тёмные вдали, но прозрачные у берега волны пытались сдвинуть с места их худые болезненные тела, и думали о том, как много упускает Ева, уезжая в свою душную пыльную столицу, в которой нет места горам, кипарисам и морю и в которой даже не видно линии горизонта. Они не знали, что там, где они никогда не бывали, жили свои горы, свои кипарисы и своё море; там билось сильное сердце столичного метро и качало по широким венам-дорогам и артериям-шоссе электрическую кровь, которая зажигала длинные жёлтые ленты фонарей, острые вымпелы небоскрёбов и бесконечные хребты бетонных коробок, заставляла лететь неизвестно куда и зачем самолёты, машины, поезда, и они всё летели и летели, и в одном из таких поездов вечером того же дня летела навстречу своему будущему Ева. Какое оно было у неё, это будущее? Ближайшее или далёкое, ясное или расплывчатое, прекрасное, счастливое или что ни на есть самое обычное, с обманутыми ожиданиями, несбывшимися мечтами и неоправданными надеждами? Ева не знала. Она ни о чём не думала. Она впервые за долгое время не боялась потеряться между двумя мирами и спала спокойным, крепким сном под убаюкивающее постукивание колёс о рельсы.
Глава 38. Добродушные демоны и безобидные черти
Ева проснулась уже на рассвете, когда утренние сумерки заполнили собой мир и проникли в вагон светло-серым воздухом. Ева с удовольствием потянулась и, перевернувшись на бок, выглянула в узкую полоску окна (полноценным окном это было трудно назвать): ехали через лес, и горизонт не было видно, зато по тёмно-синим отливам неба где-то вдалеке можно было понять, что рассвет наступил совсем недавно. Ева взглянула на часы, чтобы проверить свою догадку: было четыре с небольшим утра.
Ева ещё раз потянулась, широко зевнула, прикрыв рот рукой, перевернулась обратно на спину и посмотрела в песочного цвета старый потолок, видевший за свою жизнь не одного пассажира, затем, от нечего делать, снова легла на бок и стала смотреть в окно, потому что смотреть, собственно, было больше некуда. Там, на улице, проплывали мимо тёмно-зелёные шапки мокрых после ночного дождя деревьев, крутые склоны непонятно чего, посыпанные зачем-то гравием, иногда серые столбы, тянущие за собой что-то и куда-то, чёрные висящие нити проводов и ещё много-много разных деталей, на которые теперь от скуки Ева обращала внимание. Небо было светло-серое, затянутое белёсой пеленой облаков и, кажется, отдыхало, довольное проделанной работой, перед второй порцией дождя. Но как бы хорошо ни было сейчас за окном и как бы ни любила Ева такую погоду, смотреть там, что уж греха таить, было не на что; обычно люди, имеющие привычку смотреть в поездках на монотонный пейзаж за окном, в это время о чём-то усердно думают, так что иногда их мысленный поток заглушает речь рядом сидящего человека, но и думать Еве тоже не хотелось — когда угодно, только не сейчас.
Ей надоело смотреть на бесконечный однообразный лес, и она, перевернувшись на другой бок, стала разглядывать с высоты своей второй полки остальных пассажиров. Те большей своей частью спали, только пожилая женщина в соседнем купе, видимо, так же, как и Ева, не умеющая долго спать в поездах, тихонько шуршала пакетами и, кажется, готовилась к завтраку. В тот момент мысль о еде почему-то показалась Еве слишком земной, материальной и совершенно не духовной, а оттого противной, и она с досадой снова перевернулась на правый бок и уставилась в окно: там лес наконец-то закончился, и от железнодорожного пути вплоть до самого горизонта раскинулось широкое желтоватое поле с выжженной солнцем травой. Там, где заканчивалось поле и начиналось небо, показался тонюсенький золотой лучик, который сразу утонул в плотном сером тумане; по и без того не самому чистому окну мелко забарабанил дождь.
Ева грустно вздохнула и нарисовала пальцем на запотевшем от вздоха окне весёлую рожицу. Её утешала лишь мысль, что друзья находятся не по две стороны баррикад, а, как она считала и имела случай убедиться, просто на разных полюсах, однако дело это не меняло, и ей нужно было выбирать.
Ева вздрогнула от неожиданности, когда чья-то рука, протянутая с нижней полки, случайно коснулась её в попытке закрыть шторку; шторка была уже закрыта, однако рука, казалось, не собиралась возвращаться назад, к своему обладателю, и делала всё возможное, чтобы лишний раз задеть Еву, что, по правде сказать, хорошо у неё получалось. Наконец, рука, видимо, в попытке что-то нащупать прокралась, насколько ей хватало своей длины, вдоль матраса, ознакомилась с «местностью» и, схватив Евину сумку, скрылась с места преступления. Ева перевернулась на левый бок, свесилась с края полки и увидела под собой никого иного, как Бесовцева.
— Ты что тут делаешь, плут? — улыбнулась Ева, глядя на друга. Бесовцев приложил палец к губам и подмигнул ей.
— Тише, волчий час, — громко прошептал он, отдавая ей сумку. — Все ещё спят.
— Все, да не все, — так же шёпотом ответила ему Ева. — Где сосед, который ехал со мной ещё вчера? Ты его съел?
— Вышел ночью на остановке, — улыбнулся Бесовцев, заложив руки под голову и закинув ногу на ногу. — Ну, может быть, я немного ему помог.
— И кто ты после этого, если не бес? — Ева легла на живот и теперь смотрела со своей второй полки на Бесовцева под собой. Ей почему-то вспомнилось, как она встретила его первый раз: тогда, в ночи, его лицо показалось жутким и неприятным, и, хотя оно совсем не изменилось, теперь Ева находила его по-своему красивым.
— Бес, — согласился молодой человек, покачивая ногой. — Самый настоящий бес.
— Ты решил проводить меня до дома? Очень мило с твоей стороны.
— Да, было бы невежливо уйти, не попрощавшись, — Бесовцев выпустил маленькое облачко дыма, и оно, превратившись в нечто наподобие дракона, взлетело под потолок. Ева оглянулась по сторонам, но на них никто не обращал внимание. — Кто знает, когда ещё мы встретимся и встретимся ли вообще.
— Ты что, Бесовцев! Встретимся, обязательно встретимся!
— Спасибо тебе, конечно, за то, что хочешь меня утешить, но не давай пустых обещаний. Я понимаю, тебе сейчас сложно, ты находишься между двумя лагерями, но пойми, что эти два лагеря никогда уже не объединятся в один. Это как два одинаковых полюса магнита, понимаешь? Вроде знак один и тот же, а отталкивает друг от друга, как будто чужие.
— Да? А я думала, что Рай и Ад — противоположности.
— Противоположности? Ну вот ещё! У нас одна цель — делать мир лучше, но каждый видит это «лучше» по-своему, вот в чём проблема. И помни, что все демоны когда-то были ангелами. Как мы можем быть противоположностями?
— Не знаю, — протянула Ева, свесив руку вниз и почти коснувшись ладонью висевшей на крючке кепки Бесовцева. — Я не ангел и не демон.
Бесовцев засмеялся.
— Ты сначала ответь себе, кто такие ангелы и кто такие демоны, а уж потом скажи мне, кто есть ты.
Некоторое время молчали.
— Хорошо там, в Аду?
Бесовцев задумчиво поднял глаза и слегка прищурился, как будто что-то вспоминал, а затем, поменяв местами ноги, скрестил руки на груди и посмотрел в окно.
— Это мой дом, Ева. Как я могу не любить его? Это такая же страна, такой же край со своими горами, реками, лесами и степями. Там есть города, есть деревни. Там мои друзья, моя сестра и невеста. В конце концов, именно мы строили его с нуля не один год, возводили по кирпичику каждое здание. Мы создали его таким, каким его хотели видеть ещё на Небесах. Дело-то не в месте, дело в нас…
— А Рай? Какой он?
Бесовцев слегка нахмурился и отвернулся, так что Ева подумала, что ей не стоило спрашивать его об этом.
— Буду честен, я довольно часто бываю на Небесах — как ни как, правая рука Сатаны, — но никогда особо не обращал внимание на то, как они выглядят. Обыкновенно меня занимают другие мысли, более важного характера. Ну, что я могу сказать? Там красиво. Можешь себе представить? Целая страна в облаках, в звёздах… Слишком яркая, но это уж только на мой вкус. Мы, демоны, привыкли к полумраку, в котором не видно грязи грешных душ… Но… Если уж говорить о тебе, Ева… Тебе-то будет оказан особый приём. Тебя там все любят, Ева: и я, и Ранель, и Аглая, и Мария… Все. Даже он. Ты не знаешь, Ева, но поверь мне: я говорю тебе как его лучший друг, как тот, кто был с ним ещё до того, как его перья почернели, он любит тебя, и это не просто слова. Ты, Ева, да, ты, ты приручила Сатану. Ты понимаешь, что это такое? Нет, не понимаешь и, наверное, никогда не сможешь понять в полной мере. Такое не понимают, такое только чувствуют, знают где-то в душе, но не могут сформулировать словами. Да и какие слова могут передать это? Ни один язык мира ещё не знает таких слов и никогда не узнает. Ты не видишь себя со стороны, Ева, но я тебе покажу, — Бесовцев глубоко вдохнул, набрал в лёгкие побольше воздуха и выпустил густое облако дыма, которое, вопреки ожиданию, не рассеялось, а повисло перед Евой, как мыльный пузырь. Дым в облаке задвигался, и Ева увидела себя. — Кто эта прекрасная девушка с невиданной душой? Это ты, Ева. Перед тобой Сатана склоняет голову, и вслед за ним всё наше тёмное королевство. Твой свет озаряет непроглядную тьму, которую не побеждали даже звёзды, заставляет давно засохшие и завядшие бутоны вновь цвести, качаться на едва осязаемом ветру и тянуться не к солнцу, а к тебе как к самой яркой звезде на нашем личном небосводе. Видишь, какая важная роль отведена тебе?
— Неужто я?.. — Ева не договорила. Она не смогла договорить и никогда не смогла бы сказать это вслух, настолько это знание было для неё страшно, только короткая, но ясная и понятная мысль промелькнула в её голове подобно вспышке молнии. «Неужто я могу повторить подвиг Христа?» — невольно подумалось Еве, и тут же она испугалась собственных слов. Бесовцев отвернулся от окна, и впервые за всё их время знакомства Ева вдруг ясно увидела в двадцатилетнем пареньке не худого молодого человека со слегка раскосыми глазами, а падшего ангела и древнего демона, который, несмотря на это, совсем недавно получил согласие и снова почувствовал себя счастливым.
— Мы безобидные, Ева, — сказал он, снова закладывая руки за голову. — Кому, как не нам, знать, что самое страшное наказание для человека — это его собственная голова и собственная совесть. Только человеческий разум способен из ничего создать монстра, увидеть в темноте чудовищ, которые никогда и не рождались на свет, убедить себя в чём-то, чего он никогда не совершал… Знаешь, какое самое страшное наказание там, внизу? Это совесть. Когда преступник в полной мере осознаёт, что он сделал, на него больно смотреть. Совесть, как вредная гусеница, как червяк, начинает разъедать мозг, который до этого не чувствовал вины. И знаешь, что они делают, эти грешники? Они приходят к нам, буквально на коленях умоляют нас о наказании, хотят, чтобы мы заставили их страдать от холода, голода, жажды, да от чего угодно, только не от собственной совести!.. Они хотят перевести душевную боль в физическую, потому что душевная боль — самая сильная. А мы?.. А мы лишь подталкиваем. Знаешь, почему мы приходим именно во снах, иллюзиях? Потому, что это плод собственного воображения. Понимаешь?
Ева помолчала.
— Я всегда хотела жить, если ты к этому. Мне всегда нравился этот мир, и я жалела о невозможности полноценно насладиться им. Прыгнув со скалы, я хотела лишь уберечь других от себя. Просто… Ещё в первый раз, когда я лежала в больнице Николая Чудотворца, мне запомнился один случай. У пациента тоже была какая-то тяжёлая болезнь, расстройство личности или что-то такое, я не знаю, но суть в том, что однажды он, будучи не в себе, напал на врача. Ему так же, как и тогда мне, казалось, что он живёт в кошмаре, где каждый человек представлялся монстром. Вот и ему в тот момент казалось, что он борется с чудовищем… Врач умер уже в больнице, его не смогли спасти. И знаешь… С того момента я начала бояться, а вдруг я тоже, так же, как и он, находясь между правдой и вымыслом, не сдержу себя в руках и… Ах, страшно подумать. Я боялась навредить окружающим и лишь хотела уберечь их от самой себя.
— Ох, Ева, как это благородно с твоей стороны, — наконец улыбнулся Бесовцев, с лица которого всё это время не сходила серьёзность. — Ну что за ангел, право!
Ева тоже улыбнулась и задумчиво оглядела Бесовцева с головы до ног. На самом деле это был красивый молодой парень лет двадцати с чем-то, даже несмотря на косоглазие, которое периодически нападало на него, а лёгкое безумие, искрящееся в глазах, скорее придавало ему своеобразный шарм, чем вселяло прежний ужас.
— Но погоди, — сказала Ева, положив голову на руку. — Тогда, той ночью… Ты ведь свернул мне шею, верно?
— Только во сне, — беспечно ответил Бесовцев, как будто в словах Евы не было ничего страшного. — Это был всего лишь ночной кошмар, и я тут совершенно не причём.
— Совсем-совсем? — лукаво прищурилась Ева.
— Совсем-совсем, — подтвердил Бесовцев. — Ну, может, самую малость.
— Но в жизни? В жизни ты мог бы такое сделать?
Взгляд Бесовцева потемнел, и он снова отвернулся к окну.
— Нет, конечно! Как тебе вообще могло придти такое в голову? Не так страшен чёрт, как его малюют, Ева… Всё человеческий разум, привыкший додумывать, надумывать и выдумывать.
— Хорошо, а Ранель? — решила сменить тему Ева. — Кто он такой?
Бесовцев задумался, подняв взгляд куда-то кверху, а затем неопределённо пожал плечами.
— Если я — безумие, то Ранель — это страх. Он буквально был создан для того, чтобы вселять ужас в людские души, и, признаться, у него это неплохо получается. Страх — не вечный, но частый спутник Сатаны, а Ранель его живое воплощение. Порой даже демоны обходят его стороной… Этакий большой мохнатый паук, который прячется где-то в засаде: хоть ты его и не видишь, одно знание о его присутствии уже заставляет трепетать от ужаса. Вот кто такой Ранель.
— Да? Но мне показалось…
— Тебе показалось, — оборвал её Бесовцев, недовольно нахмурившись. — Что бы ты ни хотела сказать, поверь мне, тебе показалось, — он на мгновение задумался, а затем обратился к Еве, отвернувшись от окна. — Может, спустишься? Я уступлю место.
Нижнюю полку разложили, и теперь Ева сидела напротив Бесовцева за маленьким откидным столиком. На улице ещё сильнее забарабанил и зашумел дождь, и в приоткрытую узкую форточку приятно пахнуло холодной сыростью и прелью, освежившей душный воздух в вагоне. Потихоньку начали просыпаться пассажиры.
— Ты пойми меня правильно, Ева, — начал Бесовцев, выпуская в узкую щель фрамуги облака дыма, — я не хочу тебя пугать. Твой выбор — это только твой выбор, и больше ничей. Ты согласна со мной?
— Конечно, — кивнула Ева, не совсем понимая, к чему он клонит. — Я буду думать над ним, но такие решения нельзя принимать быстро.
— Я не об этом, — Бесовцев откинулся на стенку за собой и сцепил лежащие на столе руки в замок. — Ты вольна думать, сколько тебе влезет, можешь вообще не принимать никаких решений, прожить жизнь как обычный человек и после смерти попасть в свой заслуженный Рай, — Ева вдруг заметила, что с каждым его выдохом, даже самым слабым, из ноздрей вырываются две тонкие струйки сероватого полупрозрачного дыма, и отчего-то это открытие невольно рассмешило её. — Мы не будем мешать тебе с выбором.
Повисла пауза.
— Хорошо, — наконец сказала Ева. Бесовцев понял, что она не поняла его намёка, и глубоко вздохнул.
— Любое присутствие кого бы то ни было будет так или иначе склонять тебя к одной из сторон, — пояснил он, выпуская густой дым, так что на мгновение его лицо полностью скрылось за тёмно-серой пеленой. — Никто из нас: ни мы, ни они — не вправе присутствовать рядом с тобой в то время, когда ты будешь обдумывать решение. Тебя могут навестить только Сатана и архангел Михаил, и то только для того, чтобы услышать ответ.
— То есть… Ты пришёл проститься?
— Я бессмертен, Ева, как и любая другая душа, когда-либо рождавшаяся на земле. Бесконечность — приличный срок, и за него может случиться всё, что угодно, но есть события, которые не ждут своего повторения. Кто знает, когда мы ещё увидимся и увидимся ли вообще. На свете много хороших мест, в которых можно с удовольствием потеряться и забыться, да и не все дороги пересекаются между собой.
Ева помолчала.
— Я буду скучать, — после долгой паузы сказала она. Бесовцев грустно усмехнулся и внимательно посмотрел на Еву, очевидно, стараясь навсегда запечатлеть в памяти её черты лица и светлый образ, доселе никогда не встречавшийся на просторах его страны.
— Я тоже, — в его глазах что-то защипало, и он поспешно отвёл взгляд, но Ева успела заметить в них странный непривычный блеск. — Ох, что-то сердце закололо…
— Бесовцев? Бесовцев, ты чего? — испуганно воскликнула Ева и подскочила к нему, увидев, как он безвольно откинулся назад и запрокинул голову.
— Да ничего, ничего… — прошептал он, прижимая руку к сердцу. — Ничего, бывает… Душно только… Открой окно пошире, а то дышать совсем нечем…
— Врача! — крикнула Ева обратившим на них внимание пассажирам. — Врача, быстрее! Инфаркт!
Бесовцев сдавленно хрипел, как будто кто-то с силой сжимал его горло, и никак не мог вздохнуть. Кто-то из пассажиров побежал за врачом.
— Тошнит? Голова кружится? — спросила Ева, расстёгивая ворот рубашки на шее Бесовцева. Тот не ответил. — Кивни, если да!
Бесовцев слабо кивнул, стараясь держать глаза открытыми, но его веки постоянно опускались вниз, как на магнитах. «Инфаркт, — с ужасом подумала Ева, помогая Бесовцему принять полулежачее положение. — Точно инфаркт».
Испуганные пассажиры столпились вокруг них и, сами того не понимая, загородили проход возможным врачам — в их оправдание можно только сказать, что врача не было во всём поезде, и дорогу всё равно уступать было некому. Где-то на фоне Ева слышала, как бегали по вагону бортпроводники и другие неравнодушные, пытаясь найти среди пассажиров хоть кого-нибудь с медицинским образованием, но либо им так «повезло», либо действительно в вагоне не было даже медсестёр.
— Да что же это… — хрипло, еле слышно прошептал Бесовцев, не отнимая руки от сердца. — Как будто на меня слон встал… Ещё чуть-чуть, и раздавит…
Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, и всё старался расправить грудную клетку, которую, как ему казалось, кто-то с силой сжимал; жгучая боль, начинающаяся где-то в сердце, стремительно распространялась на всю левую половину тела, спускалась к животу, поднималась в левое плечо, стекала вниз по руке и заходила на шею, парализуя челюсть.
— Помнишь, я говорил тебе, что не курю? — прохрипел Бесовцев, глядя из-под полуприкрытых век на белую, как смерть, Еву. — Я ведь не соврал. У меня сердце горит, душа… Вот дым и вырывается.
— Тише, тише, — пробормотала Ева, сама не веря своим словам. — Сейчас на ближайшей станции придёт доктор, и всё будет хорошо… Подумаешь, с кем не бывает…
Бесовцев сдавленно засмеялся, но вскоре затих. Вдруг он открыл глаза и, уставившись пустым взглядом прямо перед собой, сказал на удивление твёрдым и ясным голосом:
— Что-то я устал. Спать хочется.
До станции его не довезли, и врач потребовался только для того, чтобы зафиксировать смерть.
Глава 39. Наедине с собой
В такой же ранний час, как и тот, когда она уезжала в Ялту, Ева стояла на перроне и уже десятый раз читала расписание поездов, не понимая его значение. Перед глазами стояли мёртвое, окаменевшее лицо Бесовцева, его изжелта-белая кожа, посеревшая при белом свете дождливого дня, страшный чёрный рот с большими кривыми зубами, упавшая челюсть, которую больше не держали мышцы, и слепые, мутные зрачки некогда живых глаз. Сначала на Еву нашло оцепенение: она неподвижно сидела рядом с остывшим мёртвым телом, накрытым сверху белой простынёй, под которой ещё прошлой ночью сладко спала Ева, и едва дышала, крепко вцепившись руками в железный поручень; потом поезд остановился, и какие-то люди навсегда забрали Бесовцева, а Ева так и осталась в душном, еле проветриваемом вагоне, не понимая, куда и зачем она едет. Прошло немного времени, и оцепенение сменилось растерянностью: от пустоты в голове звенело в ушах, и Ева, как она ни старалась, ничего не могла с ней сделать; мысли путались, и иногда она забывала, что хотела сделать. В вагоне повисла тяжёлая тишина, которую никто из пассажиров, знавших, что произошло, старался не нарушать.
Теперь Ева, несколько придя в чувство, стояла на перроне и пыталась сообразить, на какой поезд ей нужно сесть, чтобы доехать до дома. Мысль, что Бесовцев лишь вернулся домой и сейчас отсыпается в своей родной кровати, постепенно окрепла в голове и заставила её чувствовать себя уже не так разбито. Невольно Ева задумалась: она не видела ни смерти, ни похорон Марии, но знала о них, потом она видела уже мёртвое тело Ады, а затем на её руках умер Бесовцев. Что будет дальше? Она сама убьёт кого-нибудь, или кто-то на её глазах покончит жизнь самоубийством? Ева не хотела об этом думать и гнала эту страшную мысль прочь.
В городе было гораздо душнее, чем там, откуда она только что приехала. Ева мало путешествовала в своей жизни, и поездок на её памяти было немного, но в те редкие разы, когда она возвращалась откуда-нибудь в свой родной город, странное чувство восторга и восхищения перед величием этого мегаполиса охватывало её. Да, это был большой душный город с огромным количеством дорог и таким же несчётным количеством машин, с бесконечными рядами бетонных коробок, которым не было ни конца ни края, поездами, летящими где-то под землёй по паутине тоннелей, оживлёнными улицами и полузаброшенными кварталами гаражей рядом с широкими шоссе. И всё же это был
Ева вышла из здания вокзала и растерянно остановилась на оживлённой площади, с теплотой глядя на знакомые улицы и дома. Несмотря на ранний час, было многолюдно, и всё те же трамваи, как и до отъезда Евы, гремели своими длинными железными телами, пробегая по рельсам.
Среди толпы Ева заметила знакомое лицо и радостно улыбнулась. Ранель, по обыкновению хмурый и угрюмый, шёл прямо к ней, положив руки в карманы.
— Здравствуй, Ева, — тихо сказал он, поравнявшись с девушкой. — Как доехала?
Ева глубоко вздохнула.
— Не знаю, если честно.
— Как это — «не знаю»?
— Бесовцев умер.
— Этого следовало ожидать.
— И что же… Вы тоже скоро умрёте?
Ранель добродушно усмехнулся.
— Ну, для начала я провожу тебя до дома, а там посмотрим.
— Но… Почему вы все умираете? Разве у вас нет другого способа вернуться домой?
— Не задавай глупых вопросов, Ева, — несколько раздражённо бросил Ранель и взял из рук Евы чемодан. — Будь другой способ, мы бы, наверное, додумались до него, уж за тысячи-то лет.
Почему-то они пошли пешком: может быть, Ранель оттягивал момент расставания с полюбившейся ему девушкой, а может, он по старой привычке хотел прочувствовать расстояние, которое он преодолевает, но Ева была не против. Улицы сменялись проспектами, проспекты — бульварами, бульвары — переулками, а переулки снова сменялись на улицы. Чем больше они отдалялись от вокзала, тем безлюднее и пустыннее становилось: в столь ранний час оживлённо было только там, где не бывает не оживлённо, а весь остальной город ещё спал, наслаждаясь последними минутами сна. Ранель молчал, глубоко погрузившись в известные одному ему мысли, и изредка искоса посматривал на Еву, словно хотел запомнить её образ, но стыдился этого и не хотел быть замеченным; Ева, поняв его желание, не смотрела на него и наблюдала лишь боковым зрением.
— Так значит, это правда? — неожиданно для самой себя спросила она вслух. Ранель встрепенулся и удивлённо посмотрел на неё.
— Что именно?
— Вы правда жили в девятнадцатом веке?
— Да. И умер тоже. Вообще я много раз умирал, Ева, все уж и не помню… Давно я этого не делал. Видимо, скоро придётся повторить.
— Не будем о грустном.
— О грустном? — с искренним непониманием переспросил Ранель, чуть замедляя шаг. — Почему о грустном?
— А что, для Вас это весело?
— Нет, конечно, — казалось, Ранель ни капельки не смутился вопросом Евы, хотя, наверное, должен был это сделать. — Но умирать не так страшно, когда знаешь, что находится там, за чертой неизвестности. Только один страх есть во всём этом мире — страх неизвестности, а всё остальное — лишь разные его проявления. Каждый боится чего-то своего, но почему? Потому что это, так или иначе, может навредить ему, стало быть, человек боится умереть. А почему? Потому что он не знает, что будет потом. Если бы он знал, что попадёт в Рай, он, может быть, и не боялся бы так.
— Вы рассуждаете слишком теоретически, — возмутилась Ева на размышления Ранеля, — до противного сухо и неестественно. То, что Вы говорите, касается только людей, которые, по тем или иным причинам, не ценят своей жизни. Можете философствовать и спорить со мной сколько Вам угодно, но многие предпочтут Раю круг близких и дорогих людей.
— Может быть, — сухо бросил Ранель, глядя на дорогу перед собой бело-серыми, блёклыми глазами. — Я не знаю.
— Как же? А Мария? — удивилась Ева, почти с негодованием обернувшись на Ранеля. Тот слегка повернул голову в её сторону, но в глаза не посмотрел.
— Единственная душа, за которой я последую хоть на край света, — мрачно и твёрдо ответил Ранель, очевидно, нисколько не стесняясь своих мировоззрений. — А остальных я готов оставить в любую минуту. Простите меня, Ева, уж такой у меня характер.
— Это неправильно, — наконец сказала Ева после короткого молчания и тут же об этом пожалела: Ранель резко остановился прямо перед ней и перегородил дорогу дальше, впиваясь в её лицо острым ястребиным взглядом прищуренных белых глаз.
— «Неправильно»? — ядовито протянул он, нависая над ней. — И в чём же моя неправота, скажи мне, пожалуйста? Я демон, Ева, грешник, которому дали право быть прислугой Сатаны, и, знаешь ли, они сделали это не за красивые глаза. Да, я никого не убил при жизни, но это просто совпадение, случайность, такая же, как и миллион других в этом мире, и, будь уверена, когда нужно было всадить нож в спину, я сделал это, ни секунды не задумываясь. Друзья… Люди приходят и уходят, это лишь вопрос времени. Да и ты, Ева? Как ты можешь упрекать меня в том, что я оставляю людей, когда ты делаешь то же самое? Где была твоя совесть эти четыре года, почему она молчала? Нечего сказать? Ну давай, давай, оправдывайся… «Это другое!» — скажешь ты. Нет. Ты точно так же бросила своих друзей, что тогда, что сейчас, нисколечко не сомневаясь. Что ты сказала Сатане? «Они будут рады моему выздоровлению!» Кого ты обманываешь, Ева? Мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь, просто у меня есть силы признать свои грехи, а у тебя — нет.
Ева уже набрала в лёгкие воздух, чтобы возмутиться, но так ничего и не сказала: возразить ей было нечего, по крайней мере, в тот момент. «Ранель просто ничего не понимает, — только и подумала тогда Ева, рассматривая своеобразный рисунок плитки у себя под ногами. — Конечно, я люблю своих друзей и всегда любила. Но мой дом здесь, а они — там. Они всегда хотели, чтобы хотя бы я, как самая младшая из них, увидела другую жизнь, настоящую… Они-то себя уже похоронили. А впрочем… Амнезис и Шут, кажется, ожили. Но Писатель, конечно, уже мёртв, причём мёртв давно: ему ничего не нужно, кроме «Поэмы» и надежды».
— Вот мы почти и дома, — уже более спокойно сказал Ранель, отрывая взгляд от дороги. Ева тоже встрепенулась и оглянулась вокруг, со странным сладким чувством в груди узнавая улицы и высотные дома. Ева слабо улыбнулась: она столько раз ходила по этим тротуарам, смотрела на небоскрёбы и слушала шум проезжающих мимо автомобилей и никогда не видела в этом ничего особенного и поэтического, но стоило ей в полной мере осознать, что она уже больше никогда сюда не вернётся, как пейзаж вокруг заиграл новыми красками, и даже гудки машин показались ей самой сладкой музыкой. «Придёт время, и я перестану их слышать, — подумала Ева, издали увидев свой дом. — Перед глазами будет другой пейзаж, может быть, в тысячу раз прекраснее этого, но он будет другой. В нём тоже будет что-то особенное, драгоценное… Но он будет не тот. Кто знает, увижу ли я когда-нибудь мои родные улицы снова? Пройдёт время, всё изменится, и не будет больше ни моей квартиры, ни парка, ни манежа, даже озеро и маленькая часовенка растворятся в небытие, и я ничего не смогу с этим сделать. Вот уж что-что, а это останется только в моей памяти, и никакие боги не вернут былое на свои места. Пройдёт какая-нибудь пара сотен лет, я прилечу сюда на паре белых крыльев и не найду ничего, что было, как мне будет казаться, так недавно, а на этом месте будет стоять совершенно другой город, и мне ничего не останется, кроме как вернуться в мой новый дом».
— Спасибо тебе, Ранель, — обратилась к мужчине Ева, когда они подошли к подъезду. — Ты мне очень и очень помог.
Ранель удивлённо поднял брови, но ничего не сказал.
— Ну что ж, — немного неловко произнёс он, очевидно, не привыкнув с кем-то прощаться. — Наше время истекло.
Ева грустно усмехнулась.
— Время…. Такое бесконечное, долгое время… Как оно может истечь?
— Порой обстоятельства сильнее нас, и, как бы мы ни старались изменить свою судьбу, фатум играет по своим правилам. Иногда, действительно, гораздо умнее плыть по течению, чем пытаться идти против него: глядишь, прибьёт к берегу…
Ранель поставил чемодан на землю и искоса посмотрел на Еву, не зная, что ещё сказать.
— Ну, это…
— Прощай? — подсказала ему Ева, с добродушной улыбкой глядя на волка-одиночку перед собой. Тот хмуро кивнул.
— Да. Давай, счастливо.
Ранель неопределённо махнул в воздухе рукой и пошёл, сгорбившись и положив руки в карманы, прочь, сам не зная, куда. Ева проводила его взглядом до тех пор, пока он не скрылся за поворотом, затем постояла ещё немного, как бы в растерянности, и уже собиралась уходить, как вдруг услышала сдавленный крик и глухой удар чего-то о что-то. Бросив чемодан прямо у подъезда, Ева выбежала на дорогу, куда ушёл мужчина: прямо посреди оживлённой трассы в луже собственной крови лежал Ранель и, кажется, крепко спал.
Ева медленным шагом вернулась к подъезду, подхватила непозволительно лёгкий чемодан и поднялась к себе в квартиру. Там всё было так же, как и до её отъезда, даже идеально чистые полки не покрылись пылью, потому что все окна были заперты, только куст белой розы, подаренной Бесовцевым, теперь не украшал её комнату. «Роза!.. — с грустью и обидой вспомнила Ева, глядя на пустое место на подоконнике. — Я забыла её в больнице…» Да, она была права, и прямо в тот момент, когда она это подумала, маленький кустик стоял в её бывшей палате где-то рядом с Ялтой.
Ева обошла всю квартиру, постояла на кухне, посмотрела на своё отражение в ванной, посидела на кровати в комнате и поняла, что больше не может здесь оставаться. Что ей было здесь делать? Любые её дела казались ей такими ничтожными и не стоящими своего на фоне всего, что с ней произошло, что заниматься ими было как-то грязно и грешно, а потому, не пробыв в квартире и часа, Ева вышла из дома и пошла пешком сквозь такой знакомый парк.
В парке было хорошо: тихо и безлюдно, в меру прохладно, не жарко и не холодно, где-то пел соловей и шелестели кусты сирени, но Ева не замечала всего этого, принимая всё, окружающее её, как данность. «Ну вот и Ранель ушёл, оставив меня одну, — думала Ева, медленно шагая по узкой тропинке и смотря себе под ноги. — И все уходят с обиженным, озлобленным сердцем, думают, что я выберу Рай. Хотя они даже не думают, они уверены в этом, они давно уже перестали надеяться и потому прощаются со мной… Я для них мертва — по крайней мере, они так считают. А какой в этом смысл? Кто бы мне сказал сейчас, разъяснил, но нет, я должна понять сама. Вот есть большое-большое озеро, — подумала Ева, когда проходила мимо пруда, по которому люди катались на лодках. — В нём чистейшая вода, всякая живность, вокруг него — оазис. Вот есть пересохшая от жажды пустыня, в которой всё давно умерло и потеряло надежду на возрождение. А есть река, и у реки есть выбор, куда ей течь: в озеро, где и так уже всё хорошо, где водится рыба и на плодоносных деревьях поют птицы, или в пустыню, где всё умирает от жажды. По-моему, выбор очевиден».
Ева сама не заметила, как вышла к манежу. Она с удивлением посмотрела на большое круглое здание — раньше она видела его всего пару раз, — подошла к забору, за которым лихо катались на конях мастера верховой езды, и с грустью заметила, что среди них нет ни красивой лошади масти «серая в яблоках», ни молодого человека с длинным полупрозрачным платком на шее. «Я никому ничего не должна, и мне никто ничего не должен, — подумала Ева, положив голову на согнутые в локтях руки. Чуть поодаль рыли копытом землю беспокойные лошади, то и дело встряхивая головами и косматыми гривами: им не терпелось убежать куда-нибудь подальше от этого оживлённого места. — Столько людей на свете, но никому из них нет до меня никакого дела. Я теперь одна, сама с собой».
Ева пошла дальше. Она обошла манеж, проводила долгим взглядом тренирующихся людей и свернула на узкую тропу, идущую вдоль почти пересохшего ручья: он весело журчал, перескакивая с камня на камень, и был таким на удивление чистым, что Ева, остановившись на маленьком деревянном мостике поперёк него, невольно засмотрелась на его прозрачные хрустальные воды. «И это совсем не тот бурный поток, который сносил всё на своём пути в ялтинских горах, — подумала она, разглядывая мозаику частых мелких камней на дне ручья. — Это его младший брат, несущий свои воды на север. Мда… Такой далёкий и холодный север… Там дует колючий суровый ветер, пасёт вдоль ледяного моря выцветшие пески и гнёт старые скрипучие сосны… Безлюдная, негостеприимная страна, которая гонит всех прочь со своих пустынных земель».
Что-то вдруг шевельнулось в душе Евы, и она, поддавшись этому внезапному порыву, сошла с мостика прямо в середину ручья: холодная вода мгновенно наполнила собой её туфли и остудила ноги, а вместе с ними и неугомонные мысли, которые быстро текли в её голове подобно горному потоку. Ручей убегал куда-то дальше, прочь от города; вокруг Евы возвышались старые, разлапистые ели, и их мохнатые буро-голубые иглы ласково склонялись к прозрачному холодному течению. «Такие решения нельзя принимать быстро, — возобновила свой внутренний монолог Ева, неспешно шагая прямо по середине ручья. Мостик остался позади, вокруг густой толпой стояли ели и лиственницы, и отступать ей было уже некуда: дорога осталась лишь одна, и сейчас она подталкивала Еву своими хрустальными обжигающими руками дальше, вниз, к склону. — Ты старательно говоришь это себе, пытаешься сдерживать саму себя, но кого ты обманываешь? Ты давно уже всё решила, если только у тебя вообще был выбор, и вряд ли когда-нибудь изменишь своё мнение. К чему тянуть? Всё стараешься остудить разум, да, пытаешься трезво взвесить все «за» и «против»? — обращалась Ева сама к себе. — Похвально, мудро, но ни к чему сейчас. Влюблённое сердце не погасишь, оно будет нашёптывать тебе на ухо свои мысли до тех пор, пока не сделаешь так, как оно хочет… Да и что ты хочешь взвешивать, скажи? Всё уже давно пересчитано и взвешено за тебя, осталось только выбрать, что тебе любо… Всегда трудно выбирать между двумя враждебными сторонами, но даже если одна сторона подталкивает тебя к другой… Вообще-то это странно, они не должны были этого делать. Что ты говоришь, Ева? Тебя никто не подталкивал, это всё твои домыслы».
Вдруг Ева поскользнулась: нога, которую она поставила на большой круглый камень, не удержалась и поехала дальше, а вслед за ней и вся Ева. Девушка упала в воду и кубарем полетела вниз, по склону; благо, косогор был не очень крутой, и Ева отделалась лишь парой синяков и насквозь промокшей одеждой. Она осторожно села в воде, не спеша подниматься, и осмотрелась: ручей радостно выбегал здесь из лесной чащи навстречу широкому дикому желтовато-зелёному полю, заросшему высокой сухой травой, которую уже давно никто не косил и не собирался это делать; тому самому полю, на котором когда-то Ева впервые встретила Мэри.
«Лошадям хорошо, — подумала она, вставая и отряхиваясь. — У них сильные ноги, и они могут бежать, куда захотят. Птицам тоже хорошо: у них сильные крылья, и они могут лететь, куда им вздумается. У человека же нет ни таких сильных ног, как у лошади, ни крыльев, и сам он ничего не может, хоть и укротил коня и сделал металлическую птицу. Но ценят ли они то, что имеют? Восхищается ли орёл той высотой, на которой он летит, любуется ли лошадь полем, по которому она бежит подобно стреле, или для них что горы, что лес, что поля — всё одно? Или только человек смотрит каждый день на закат и понимает, что подобного не будет уже никогда? У человека есть разум, который умеет восхищаться природой, а у природы, видно, нет такого разума, чтобы восхищаться собой».
Ева быстрым шагом пошла вдоль поля, стараясь найти хоть какую-нибудь тропинку, и, наконец отыскав её, исчезла между высокими колосьями сухой травы. «Почему демоны умирают? — подумала она, вглядываясь куда-то между стеблями. — Почему ангелы, чтобы вернуться к себе домой, просто улетают в небо, а бесы должны для того же умереть, снова испытать боль смерти? Или ангелы тоже умирают? А ведь и правда, я не знаю. Может, и Кристиан с моим отъездом захлебнулся в море, просто ангелы, по доброте своей душевной, не хотят лишний раз пугать меня своими смертями, а демоны только и рады это сделать. Что ж, и Люцифер покончит с собой на моих глазах? Нет, он не настолько жестокий, я уверена. Что им отпугивать меня, как будто они не хотят, чтобы я к ним спустилась? А может, они делают это от обиды? Да, точно, от обиды. Они привыкли, что им вслед посылают проклятия, вот и думают, что я выберу Рай, а потому нарочно пугают меня, будто хотят убедиться, что их никто не ждёт. Сначала напугали меня до смерти, чтобы я и не думала спускаться к ним, а потом упиваются своей обидой на мир, мол, «нас все ненавидят и не спешат доказать обратное». Всё думают, что я неженка, хе-хе. Что ж, господа демоны, вы посмотрели на моё лицо, когда я всё узнала, — теперь я посмотрю на ваше, когда вы узнаете мой выбор. Я пешка, которая стала ферзём».
Ева пересекла поле и подошла к его краю; там, где оно заканчивалось, поднимался небольшой холмик с двумя соснами, как будто образующими ворота, а уж за ними, перетекая с холма на холм, как волны, простирался бор. «Почему демоны умирают? — снова подумала она, устало опускаясь на землю под сосной. — Действительно, почему? Тьфу, что за глупости у меня в голове! Надо думать о существенном, о важном, о выборе, в конце концов! А может, оно и к лучшему? Голова сама говорит, что ей нужно отдохнуть. Какое красивое поле. А этот запах!.. Как будто я снова там, далеко… — Ева облокотилась на сосновый ствол позади себя и бессмысленно проводила взглядом упавшую с ветки дерева пару иголок. — Интересно, когда придёт Люцифер спросить про мой выбор? Сколько лет пройдёт перед тем, как Небо и Земля услышат моё слово? А если я сама захочу им сказать? Время… Что такое время, когда у тебя есть целая бесконечность? И я теперь её счастливая обладательница! Могу смеяться и плакать, сколько моей душе вздумается, и не бояться, что таймер прозвенит в неподходящий момент! Это хорошо. Интересно, у меня будут крылья? Конечно, будут, что за вопрос! У всех есть, значит, и у меня будут. И тогда я облечу всю землю!.. Я пролечу над морем, посижу на скалах, потом упаду вниз, навстречу бездне, но в последний момент расправлю крылья и взлечу к облакам… Как много, однако, у меня мыслей в голове! Наверное, это оттого, что я раньше мало думала, только боялась и всё. А теперь… Теперь всё по-другому».
Ева поднялась и устало побрела дальше сквозь просвечивающие сосны. Она толком не могла сказать, куда идёт, она просто шла, и ноги сами несли её в знакомом направлении. Она вышла на набережную; там никого не было, только тихие воды спящей реки слегка ударялись во сне о каменную кладку. Солнце всё быстрей и быстрей поднималось над горизонтом, и большая тень, лежащая всю ночь на парке, постепенно стала отползать в сторону под его жгучими лучами, открывая взору выцветшие и побледневшие кусты сирени на том берегу и белые жасминовые цветки на этом. «Сколько раз я проходила этой дорогой? — подумала Ева, ступая на узкий пешеходный мост. — За всю-то жизнь накопится немало. Подумать только, совсем скоро у меня не будет перед глазами этой листвы, этих сиреневых и жасминовых кустов, как будто их никогда и не было! Ах, демоны, демоны. Странные существа, жадные до чужой любви. Но только тот способен напиться любовью, кто любит сам — нелюбящий никогда не утолит своей жажды, сколько бы любви ему ни подарили. А тут — целый народ… Но года идут, времена меняются, и начинается новая эра. Так пусть я буду её зарёй, если только у меня есть такое право».
Всё чаще и чаще Еве стали встречаться знакомые повороты и тропинки: вот мост, на котором её как-то догнал Люцифер, вот кусты сирени, сквозь которые она бежала от стаи бешеных собак, вот детская площадка, на которой она впервые — а может, и нет — усомнилась в трезвости своего разума. Теперь тут было пусто и голо: не было абсолютно никого, и только деревья стояли вокруг едва живыми истуканами. «Те псы… — впервые за всё это время подумала Ева, оглядываясь вокруг, словно пытаясь найти их следы. — Это же всё были бесы, демоны, у которых не было дома. Точнее, дом-то, может быть, и был, но он был холодный и пустой, и они пришли ко мне… Как грязные бездомные собаки, ищущие приют у любящей души».
Ева свернула направо и с удивлением остановилась: впереди, среди деревьев промелькнул до странности знакомый дом, который она уже успела забыть. Ева вышла из парка; она стояла напротив дома Люцифера, к которому впервые пришла три месяца назад, только теперь он был весь разрушен, как будто прошло не три месяца, а лет сто. «Как странно, — подумала Ева, подходя к заброшенному зданию. — Стоило мне узнать правду, как всё стало рушиться… Все демоны, как будто сговорились, умерли, и всё, что было с ними связано, тоже. Почему демоны умирают? Ах да, я уже думала об этом. Но почему? Наверное, потому что они никогда и не жили. Они лишь прах, замаскированный в лучах солнца под красивую картинку, но стоит зайти в тень, как можно увидеть их настоящее лицо, у которого пепел вместо кожи».
Пустой дверной проём зарос крапивой, и Ева прилично обожглась, когда заходила внутрь. Там всё было очень печально: от былого уюта не осталось ни следа, пустые обшарпанные стены жадно смотрели на Еву, изголодавшись по живым людям, некоторые оставшиеся вещи валялись в беспорядке на грязном полу, покрытом толстым слоем пыли. У Евы защемило сердце: теперь это была обычная заброшка, одна из сотен тысяч на этом свете, и сложно было поверить, что здесь, за этим надколотым круглым столом она играла в карты, что на этом заплесневелом диване она лежала вместе с Люцифером, поднималась по этой лестнице, от которой теперь не осталось ничего, кроме названия и двух гнилых досок. Ева пошла дальше, не глядя под ноги, за что-то зацепилась и чуть было не упала: это были длинные козлиные рога. Она медленно подняла с пола большую козлиную голову и развернула её мордой к себе, словно чучело могло ответить ей на её немые вопросы, поведать ей свою печальную историю, но голова молчала, глядя пустым взглядом жёлтых глаз с горизонтальным зрачком куда-то сквозь неё. Некогда чёрный шелковистый мех выцвел и посерел от пыли, стал жёстким и колючим; мёртвые глаза навсегда остановились на одной точке и, прикрытые до середины веками, вызывали естественное отвращение к ранее живой голове и желание поскорее отбросить её; нижняя челюсть безвольно, так же, как недавно у Бесовцева, упала вниз, демонстрируя обескровленный бледно-розовый язык и практически коричневые зубы. Ева отвела взгляд от козлиных глаз и посмотрела вниз: голова волка лежала на полу рядом, такая же пыльная и проеденная молью, как и козлиная; тогда Ева осторожно подняла оба чучела и посадила их на диван так, чтобы они смотрели друг на друга. Подобная поза представляла из себя жуткое зрелище, но ей было совсем не страшно, только чуточку грустно.
Ева вышла из заброшенного дома и пошла обратно в парк. Она не хотела оборачиваться назад: всё прошлое казалось ей в тот момент каким-то очень далёким смутным сном, который был вовсе и не с ней, словно она вдруг смогла вернуться назад и посмотреть на себя со стороны. «Что же это, — подумала Ева, огибая большой толстый тополь, — совсем ничего не остаётся? Стараетесь сделать вид, как будто ничего не было… Но ничего уже не будет, как раньше. Вы меня больше не обманете, друзья мои… Странные чувства: вроде всё прошло так быстро — глазом не успела моргнуть, а как задумаешься, так долго… Всё кануло в небытие, а я осталась одна. Одна во всём этом живом, прекрасном, человеческом мире, в котором мне больше не место».
Ева не заметила, как поднялась на высокий холм. Маленькая, старая, полуразвалившаяся часовенка, такая же одинокая, как и она, белой свечкой стояла на этом холме и скрипела приоткрытой дверью, приветствуя давнюю знакомую и приглашая войти внутрь. «Лишь здесь всё, как прежде, — подумала она, заходя. — Ан нет, не всё, — когда глаза привыкли к полумраку, Ева увидела широкую длинную трещину, упавшую с потолка на пол, как молния. Старые белые камни ещё больше покрылись плесенью, обветшали и в любой момент грозились упасть и раздавить собой редкого гостя. Иисус всё так же спокойно смотрел на неё из-за едва тлеющего огонька свечи, только дерево иконы потускнело и потемнело, и оттого глубокие чёрные тени на лице Христа казались ещё глубже и чернее. — Время не жалеет только живых, а мёртвым уже всё равно… Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Чтобы попрощаться? Да, наверное, чтобы попрощаться… Как странно… Правду говорят: история имеет свойство повторяться, и время в ней — заколдованный круг… Да что за мысли-то такие? Никогда таких не было в голове… Но раньше я никогда и не оставалась сама с собой, раньше со мной всегда был страх… А теперь я одна. Наедине. Есть только я и мои мысли, а остальное неважно, во всей этой огромной вселенной есть только я… Почему-то не страшно. Эх, Кристиан… Легенды не врут, и иконописцы правдоподобно отражают твой лик кистями и красками, но, поверь, никто и никогда не узнает тебя среди толпы. Так уж устроены мы, люди: есть мечты, которые должны оставаться мечтами, и есть вера, которая должна оставаться верой. Увидь люди тебя воочию, кто знает, они, быть может, перестали бы в тебя верить».
Ева как в замедленной съёмке потянулось рукой к иконе. Она ласково коснулась кончиками пальцев каменной кладки рядом с пропахшим ладаном деревом, и замогильный холод прошёлся током по её коже прямо к самому сердцу; Ева испуганно отпрыгнула, ощутив под рукой вместо ожидаемой морозной влаги и слизи что-то страшное и мёртвое, как будто кто-то чуждый этому миру вдруг дохнул на неё оттуда, из-за невидимой стены. Наверху что-то глухо хрустнуло; Ева выскочила из часовенки, и пара тяжёлых камней, не выдержав груз времени, рухнула туда, где только что стояла девушка, похоронив под собой и свечку, и икону, и всё то, что было до этого в мире хорошего и прекрасного.
Через два часа Ева вернулась домой и, опустившись на кровать, глухо зарыдала.
Глава 40. Безвременство
Прошло ещё четыре месяца. Над городом повис сухой, холодный октябрь, пронизывая до костей колючим, пришедшим с севера ветром и кусая кожу своим морозным воздухом. Ева бессмысленно бродила по бесконечным столичным улицам, невидяще скользя пустым взглядом по незнакомым лицам, и ни о чём не думала. Да и о чём ей было думать? Всё, что раньше занимало её голову, все мудрые мысли и глубокие чувства, было пережито не один раз, изношено буквально до дыр и проедено временем.
Ева остановилась посреди дороги и посмотрела в начало улицы. Там, над серыми угловатыми линиями домов, казавшихся такими близкими и далёкими одновременно, занимался холодный, морозный, октябрьский день, остающийся в лёгких приятным запахом прели. Нет, это был не рассвет, часы на вокзальной башне жестоко показывали близость вечера, но позднее осеннее солнце только высовывалось из-за густой пелены облаков, не сходивших с городского неба которую неделю, как будто не выдерживало собственную тяжесть и едва ли имело силы двигаться. Ева, чувствуя себя так же, как это ленивое уставшее солнце, опустилась на каменную кладку какого-то забора.
На ней не было ничего, кроме лёгкого летнего платья и старых туфель, повидавших на своём веку и горы, и город, и даже Сатану. Прохожие, текущие бесконечным потоком по улице, укутанные в пальто и куртки, бросали на неё удивлённые взгляды, но Ева их не замечала и не чувствовала: холодом осени она хотела заглушить сердечный холод, в сравнении с которым даже январский мороз показался бы ей тогда тёплым майским ветром. «Как сердце болит, — подумала Ева, прислоняясь затылком к холодной каменной кладке, и эта мысль прозвучала в её голове так громко, как будто это ночью вдруг прозвенел колокол. — Неужели человеческое сердце может любить так сильно? Разве это не что-то величественное, могущественное, сотворённое не смертным? Разве может в человеческой душе родиться такая сила?» «Только в человеческой и может, — отвечал ей в мыслях её же голос. — Только человек может так любить и страдать… Поэтому он и человек».
Ева не знала, где она сейчас находится и как далеко ушла от дома. Бывали дни, когда она проводила целые сутки в своей квартире, не выходя на улицу, а бывали дни, когда она, наоборот, едва проснувшись, ещё до рассвета уходила из дома и возвращалась только для того, чтобы поспать. Такие не свойственные ей качели поначалу пугали Еву, но потом она что-то поняла, и это «что-то» теперь давало ей право делать вообще всё, что ей заблагорассудится.
Ева устало вздохнула, подняла голову, чтобы прочитать название улицы и всё-таки узнать, где она находится, а затем встала и побрела в обратную сторону. «Вот и ещё один день подошёл к концу, — подумала она, спускаясь вдоль трамвайных путей вниз, к площади. — Что это за странное чувство у меня в груди? Как будто… Как будто это конец. Но конец чего? Дня? Месяца? Или… Что ж, может быть».
Ева сама не заметила, как вернулась домой. Она чувствовала себя плохо, как будто какая-то песчинка попала в её душу и теперь мешала ей, заставляла слоняться по миру, не находя себе место. Она медленно, насколько это было возможно, вошла в подъезд, перед этим оглядев его, как будто желая убедиться, что это действительно он и она ничего не перепутала, а затем в раздумьях остановилась перед лифтом. Что-то в нём не понравилось Еве, и она, всё так же медленно переставляя ноги, стала подниматься по старой, разбитой серой бетонной лестнице на свой родной этаж.
Кажется, она никогда толком и не поднималась по этой лестнице; спускаться — да, но подниматься… Уж слишком много ступеней в ней было, особенно для обычной, ежедневной, мирской жизни. Но сейчас что-то изменилось. Ева задумчиво остановилась на середине пролёта и посмотрела вверх: над ней возвышалось бесконечное количество ступеней, по которым, наверное, дальше пятого этажа никто и не ходил, и ей вдруг захотелось преодолеть всё это расстояние, прочувствовать каждый шаг, чтобы каждый её след оставил след в её душе. Теперь она поняла Ранеля. Она сделала шаг, ещё один, а потом ещё и ещё. Она шла нарочито медленно, оттягивая время незнамо перед чем, но между тем верно приближаясь к чему-то неизбежному, тому, что до этого дня она не знала, но о чём так часто думала. Сейчас она не думала
Её шаги гулко отдавались от голых стен пустой бетонной коробки. На какой-то момент она даже забыла, кто она на самом деле, как её зовут и что с ней было раньше, она только шла вверх, переставляя ноги с одной каменной ступеньки на другую и раскачиваясь из стороны в сторону, как тот самый маятник, который отсчитывает её время. Шаг. Ещё шаг. Сколько уже этажей прошла она? Семь? Десять? Она не знала. Она снова перегнулась через перила и, подняв голову, посмотрела вверх, считая пролёты… Им не было конца. Тогда она посмотрела вниз и увидела под собой такую же бесконечность лестницы, закручивающейся вокруг себя по спирали, словно огромный серый змей. При мысли о драконе что-то смутно знакомое зашевелилось на задворках её памяти, но она так и не вспомнила, что именно.
Она устало остановилась на одном из лестничных пролётов и прислонилась спиной к холодной мокрой стене, переводя дыхание. Сначала над ней скрипнула на ветру рассохшаяся от времени и давно не крашенная деревянная форточка, а затем слева от неё — старая входная дверь. За окном глухо прорычал гром. Поток сырого воздуха дохнул в пустое мёртвое здание, и перед глазами Евы медленно упал на пол пожухлый, мокрый и полугнилой кленовый лист, ещё в сентябре радовавший её своими яркими красками. Ева задумчиво наклонилась и подняла его. «Брось меня, — как будто сказал ей лист, оказавшись в её руках. — Посмотри, каким я стал: я уже не тот, что был когда-то, не полыхаю осенним пожаром и не выделяюсь на фоне ультрамаринового неба. Я сырой и бледный. Зачем я тебе такой нужен? Отпусти меня, дай мне спокойно сгнить в земле… Так от меня хоть какая-то польза».
— Ты река ль, моя быстрая, ты река ль, моя реченька… — вдруг запела Ева, и её светлый голос отразился хрустальным звоном от голых стен подобно чистому роднику. — Ты течёшь, не колыхнешься…
Ева повернула голову и увидела число «двенадцать». Её сердце ёкнуло, но она, сжав кленовый листочек в пальцах, пошла к себе… домой.
Всё было как прежде: ничего не изменилось в квартире с тех пор, как её впервые увидел мой читатель; казалось, она застыла во времени вместе с той, что в ней жила, и каждый день возвращала её назад, к тому дню, когда она уснула, зачитавшись Библией. Всё та же тишина, нарушаемая лишь шумом с улицы, висела в каждой комнате, коих было всего три, всё тот же мёртвый покой, как стоячие воды забытого пруда, растекался по полу и топил собой единственного жителя, и всё тот же безупречный порядок говорил об отсутствии в жизни других интересов. Всё было как прежде.
Ева, как была, легла на давно знакомую кровать, только скинула осточертевшие за столько лет туфли где-то в коридоре и прошлась до комнаты промокшими от дождя босыми ногами; ещё в прихожей её рука было потянулась к замку, чтобы запереть входную дверь, но какая-то странная мысль промелькнула в ней, и она оставила её открытой.
За окном стемнело, и комната погрузилась в мрак. Некоторое время Ева лежала на спине, разглядывая в тёмно-синем потолке что-то, видное только ей одной, а затем перевернулась на бок и нащупала рукой выключатель — вспыхнул маленький рыжий огонёк, и лампочка осветила до боли знакомые линии, всё те же, что и много лет назад. Еве было плохо: она сама не могла толком объяснить, что именно у неё болело, но это что-то не давало ей покоя и сдавливало своей тяжестью грудную клетку, как будто на ней лежал камень. Она осторожно протянула руку и положила кленовый лист на тумбочку под горящий ночник: это был ничем не примечательный, пожухлый, выцветший и побледневший, давно растерявший под холодным дождём свои краски кленовый лист, который, поддавшись строгому велению природы, утратил свою волю и слился с окружающим его серым пейзажем, оставив лишь где-то в глубине своей кленовой памяти яркий огненный образ и знание, что этим образом когда-то был он. Но Еве он нравился и таким, каким он был сейчас, перед её глазами. Этот маленький, слабый, обескровленный листочек смирился с тем, что больше им никто никогда не восхитится, что больше он не украсит ничей гербарий, потому что стал никому не нужным, гнилым, проеденным болезнями и насекомыми листом, последнее дело которого — удобрить собственным телом землю, чтобы дать силы своему родителю породить ещё сотни таких же красивых, как когда-то и он, кленовых листьев. Он не ждал жалости к себе, сочувствия и слёз, и единственными слезами, которые, как он думал, прольются над его мёртвым телом, были капли октябрьского холодного дождя, добивающего своим равнодушием, высокомерием и тоской; он думал, что единственными рыданиями над его полной воды могилой будет осенний ветер, запутавшийся в длинных голых ветвях деревьев, на которых, быть может, когда-то рос и он сам, когда-то… Когда-то давно. Но нет. Вместо холодного дождя и пронизывающего до костей ветра над ним плакала большая человеческая фигура, такая же выцветшая, побледневшая и проеденная болезнями, как он сам. Будь у него силы, такие, какие есть у человека, он бы, быть может, поднялся на одну свою тонкую ножку, которой когда-то держался за дерево, отнял бы ладони от лица девушки и, увидев в молчании скатывающиеся по щекам слёзы, сказал бы пару ласковых слов, какие только он сам слышал в этой жизни. Он бы дождался, пока большие, ясные, голубые, смотрящие на него с огромной высоты глаза не исчезнут под опустившимися против воли веками, пока слабый ветерок, именуемый у людей дыханием, не перестанет качать из стороны в сторону его слабую, тонкую фигуру, и, когда вулкан под названием человеческое тело, в конце концов, остынет и превратится в спящий горный хребет, он наконец поймёт, что наступила осень.
— Здравствуй, Ева, — услышала она такой желанный голос. Ева встрепенулась, утёрла слёзы и с робкой улыбкой на лице посмотрела на сверкающие в самом тёмном углу комнаты вишнёвые глаза.
— Люцифер… — прошептала она. — Ты пришёл спросить мой выбор?
Люцифер вышел на свет.
— Нет, Ева, — грустно покачал головой он, опускаясь на колени рядом с её кроватью так, чтобы их лица были на одном уровне, и чуть привалился плечом к жёсткому матрасу. — Я пришёл не спросить, я пришёл
— Что… Что ты имеешь в виду?
— Помнишь, как-то давно мы играли с Бесовцевым в карты? — начал Люцифер, доверительно положив голову на согнутые в локтях руки. Ева кивнула. — И ты осталась должна мне одно желание.
— Помню. Одно желание.
— Да… Увы, всего одно, — прошептал Люцифер, с нежностью и в то же время грустью рассматривая ужасно худые, впалые щёки, бледную кожу и воспалённые глаза — вид у Евы был болезненный. — Одно: самое сокровенное, самое-самое.
— Ну же? Что за желание? — чуть подбодрила его Ева, когда пауза затянулась и она поняла, что Люцифер не находит в себе силы его озвучить. Тот судорожно вздохнул и поднял на неё глаза.
— Ева… Моя милая, дорогая Ева… Ты всё ещё вольна в своём выборе, и я не имею право на него влиять, но всё же… Пойдём со мной, умоляю… Сделай это ради моих людей, ради моего народа. Прошу тебя…
Некоторое время было тихо.
— А если бы не было народа? Ты бы попросил меня об этом? Сделал бы это просто ради меня?
Люцифер склонил голову на бок, и свет показал его измученное, впервые за всю долгую жизнь уставшее ждать лицо.
— Тысячу раз.
Ева медленно поднялась, Люцифер тоже. Он встал по середине комнаты и протянул ей руку — не нужно было слов, чтобы понять, что выбрала Ева, хотя бы потому, что она смело вложила в большую, слегка грубую ладонь Сатаны свою, и добрая, ласковая ухмылка коснулась его губ. Комнатка у Евы была маленькая, но он повёл её в тот тёмный угол, в котором появился сам; перед тем, как войти в темноту, Ева обернулась и увидела, что на её кровати кто-то лежит. Заметив её заинтересованный взгляд, Люцифер выпустил её руку и позволил ей удовлетворить своё любопытство, ведь им больше некуда было спешить, не к кому и незачем: теперь у них была целая вечность, не более и не менее. Ева вернулась к кровати: в постели лежала она сама, с плотно закрытыми глазами и блаженной улыбкой на лице, и Ева впервые за всю жизнь увидела, какой красивой она была на самом деле. У этой девушки были длинные волнистые золотые волосы, ясные голубые глаза, правда, теперь навсегда скрытые веками, и маленькие ладошки, но не это делало её красивой: у этой девушки было большое чистое сердце, и пусть в той, что лежала сейчас перед Евой, оно уже перестало биться, в самой Еве оно продолжало качать кровь с удвоенной силой.
— Пойдём? — окликнул её Люцифер, снова протягивая руку. Ева оторвала взгляд от силуэта в кровати и вложила свою ладонь в его.
— Пойдём.
***
Сначала был мрак. Затем из темноты начали выступать чьи-то силуэты: они становились всё чётче и чётче, пока в какой-то момент Ева не признала в тенях всех тех, кто не находил себе места эти четыре месяца. На голых серых камнях сидели те, кто отвык надеяться, кто делал это лишь потому, что так было положено, из приличия, как будто соблюдая формальность; Ева ступила на чёрствую, сухую землю, и знакомые лица встретили её благодарной улыбкой.
— Добро пожаловать, госпожа Ева, — с задорной улыбкой сказал ей Бесовцев, шутливо кланяясь и шаркая ногой. Ева слегка склонила голову ему в ответ. — Мы ждали тебя.
— Вы всё-таки надеялись? — спросила она, взглядом здороваясь с остальными. Мария усмехнулась себе под нос и, сложив руки на груди, задумчиво посмотрела в землю у себя под ногами.
— Надежда умирает последней, если умирает вообще, — сказала она, опускаясь на камень рядом со своим мужем. Ранель хмуро кивнул, заботливо положив руку на плечо Марии, но не смог скрыть довольной полуулыбки на губах.
— И Вы надеялись, Ранель, — сказала Ева. Тот лишь слегка пожал плечами и кивнул, мол, «да, куда уж я от вас денусь».
— А ведь я был прав, когда назвал тебя невестой Дьявола, — подвинул ей из темноты ночи Гораций и слегка приподнял цилиндр в приветственном жесте.
— Мы бы сказали, что мы рады тебе, Ева, — заговорила Аглая, сверкая в полумраке ночи своими ярко-зелёными глазами, и высокий жаркий костёр, разведённый в середине плато, зажёг в них весёлые оранжевые искры, — но слова не передадут того счастья, что ты принесла с собой. Может быть, ты и сама не до конца понимаешь важности своей роли. Мы рады тебя видеть, Ева. Добро пожаловать домой.
— Но знай, — сказал молодой человек с острой длинной козлиной бородкой и чёрными рогами на голове, — если вдруг ты поймёшь, что задыхаешься здесь…
— …если своды мрачного дворца станут для тебя слишком тесными… — продолжил другой, поразительно похожий на волка.
— …если солнце, иногда выглядывающее из-за облаков, покажется тебе слишком бледным…
— …если ты захочешь увидеть небесную синеву вместо грозовых туч…
— …если ты устанешь слушать скорбный плач грешников…
— …если вдруг ты увидишь в нас монстров…
— …то ты всегда можешь уйти, — закончил Люцифер, глядя ей в глаза, но в них он прочитал только то, что она с ними до самого конца, и улыбнулся.
Люцифер и Ева присоединились к остальным и сели на большой камень. Мария осторожно встала и, нагнувшись куда-то в черноту, бросила в костёр два больших полена, отчего пламя взвилось ещё выше, прямо в иссиня-чёрное небо, на котором еле заметно сияли их собственные звёзды.
Вдруг Аглая достала откуда-то из-за камня лютню и заиграла; полилась приятная, медленная, но несколько печальная и даже угрюмая мелодия: это была музыка, сложённая не в самые лучшие годы. Затем голоса стали подхватывать мотив: сначала в светлой грусти прикрыл глаза Ранель, отдаваясь во власть звука, потом к нему присоединилась Мария, а затем и другие, пока мелодию лютни почти не заглушил приглушённый хор голосов. Бесовцев с глубоким вздохом выпустил большое серое облако дыма, и оно, упорхнув в воздух, обернулось длинным крылатым змеем. Некоторое время Ева вместе со всеми наслаждалась лишь мотивом, но тут глубоким бархатным голосом запел Люцифер, а вслед за ним и все остальные.
Мы мёртвые души, живущие тысячи лет,
Мы смерти не знаем, хотя все мы в ней утопаем,
В наш дом никогда не проникнет спасительный свет,
Мы доброго слова, увы, никогда не узнаем.
Нам вслед посылают проклятия, но мы лишь молчим:
Быть может, и вправду проклятия мы заслужили?
На мёртвом наречии старый, знакомый нам гимн
Звучал в тишине, пока птицы над нами кружили.
Нам сердце склевали стервятники, выпили кровь,
И волки грудину проели, костями давясь.
Такую простую, привычную миру любовь
Гиена загрызла, противно над нами смеясь.
Бессмертие — дар, но и он превратился в проклятие:
Никак не забыться, не спрятаться, не потеряться,
И наша свобода для нас обернулась изгнанием,
Заставила нас по бескрайним просторам скитаться.
Кто знает, что ждёт нас: лишь мрак, или всё-таки свет
Забрезжит лучом далеко за чертой горизонта?
Быть может, пройдут ещё многие тысячи лет,
А мы так и будем скитаться в окрестностях дома.
Наш мрачный правитель — седой горделивый король,
О нём на земле все народы слагают легенды,
Но старая песня, увы, доставляет лишь боль,
И с каждым замученным днём угасает надежда.
Пусть с боем курантов уходит сочтённый наш век,
Вино горячит только тело, и холодно сердце.
Мы мёртвые души, пойми это, мил человек,
Мы гости в своей же стране, мы себе чужеземцы.
*****
— Это всё?
Сатана удивлённо обернулся к человеку, сидящему в кресле позади него.
— А что ещё Вы хотите от меня услышать?
— Нет-нет, я просто уточняю. Может, добавите что-то ещё.
Сатана усмехнулся.
— Ну, добавьте «…и жили они долго и счастливо», если хотите потянуть время.
Человек в кресле глубоко вздохнул.
— Я не тяну время, господин Дьявол, я лишь спрашиваю — было же потом что-то…
— Договор был только об истории знакомства — Вы её получили, — строго сказал Сатана и отошёл от окна. — Но, если хотите, мы можем заключить ещё одну сделку…
— О, нет-нет, не стоит! — немного нервно воскликнул человек и убрал какие-то бумаги, испещрённые мелким почерком, в свой портфель. — Истории знакомства будет вполне достаточно!
Человек стал собираться, а Сатана с интересом наблюдал за ним, обдумывая что-то своё.
— Вы уверены, господин Автор? — всё-таки спросил он, когда человек был уже у двери. — Вам не нужна известность, успех? Деньги, в конце концов?
— Нет, не нужно, — вздохнул человек, оборачиваясь через плечо на Сатану. — Мне нужны были только история знакомства с Евой и Ваше разрешение превратить её в книгу — это всё, что я хотел.
Сатана хмыкнул.
— Ну, смотрите. Желаю Вам успеха, господин Автор.
— Спасибо Вам. Спасибо.
Человек вышел за дверь, а Сатана снова подошёл к окну и задумчиво посмотрел вдаль, на синие шапки холмов.
— Пока есть на свете такие люди, в которых горят сердца, жизнь на земле не погаснет, — сказал он вслух сам себе, сцепив за спиной руки. — Надеюсь, он не сожжёт свою рукопись, этот господин Автор…