Через забор, в просветы густых завитков, мне было видно, как они бьют. Идут к флажку, и я пошел забором. Ластер ищет в траве под деревом в цвету. Вытащили флажок, бьют. Вставили назад флажок, пошли на гладкое, один ударил, и другой ударил. Пошли дальше, и я пошел. Ластер подошел от дерева, и мы идем вдоль забора, они стали, и мы тоже, и я смотрю через забор, а Ластер в траве ищет.

— Подай клюшки, кэдди[1]! — Ударил. Пошли от нас лугом. Я держусь за забор и смотрю, как уходят.

— Опять занюнил, — говорит Ластер. — Хорош младенец, тридцать три годочка. А я еще в город таскался для тебя за тортом. Кончай вытье. Лучше помоги искать монету, а то как я на артистов пойду вечером.

Они идут по лугу, бьют нечасто. Я иду забором туда, где флажок. Его треплет среди яркой травы и деревьев.

— Пошли, — говорит Ластер. — Мы там уже искали. Они сейчас не придут больше. Идем у ручья поищем, пока прачки не подняли.

Он красный, его треплет среди луга. Подлетела птица косо, села на него. Ластер швырнул. Флажок треплет на яркой траве, на деревьях. Я держусь за забор.

— Кончай шуметь, — говорит Ластер. — Не могу же я вернуть игроков, раз ушли. Замолчи, а то мэмми не устроит тебе именин. Замолчи, а то знаешь что сделаю? Съем весь торт. И свечки съем. Все тридцать три свечки. Пошли спустимся к ручью. Надо найти эту монету. Может, из мячиков каких каких-нибудь подберем. Смотри, где они. Вон там, далеко-далеко. — Подошел к забору, показал рукой: — Видишь? Сюда не придут больше. Идем.

Мы идем забором и подходим к огороду. На заборе огородном наши тени. Моя выше, чем у Ластера. Мы лезем в пролом.

— Стой, — говорит Ластер. — Опять ты за этот гвоздь зацепился. Никак не можешь, чтоб не зацепиться.

Кэдди отцепила меня, мы пролезли. «Дядя Мори велел идти так, чтобы никто нас не видел. Давай пригнемся, — сказала Кэдди. — Пригнись, Бенджи. Вот так, понял?» Мы пригнулись, пошли через огород, цветами. Они шелестят, шуршат об нас. Земля твердая. Мы перелезли через забор, где хрюкали и дышали свиньи. «Наверно, свиньям жалко ту, что утром закололи», — сказала Кэдди. Земля твердая, в комках и ямках.

«Спрячь-ка руки в карманы, — сказала Кэдди. — Еще пальцы, отморозишь. Бенджи умный, он не хочет обморозиться на рождество».

— На дворе холод, — сказал Верш. — Незачем тебе туда.

— Что это он, — сказала мама.

— Гулять просится, — сказал Верш.

— И с богом, — сказал дядя Мори.

— Слишком холодно, — сказала мама. — Пусть лучше сидит дома. Прекрати, Бенджамин.

— Ничего с ним не случится, — сказал дядя Мори.

— Бенджамин, — сказала мама. — Будешь бякой — отошлю на кухню.

— Мэмми не велела водить его в кухню сегодня, — сказал Верш. — Она говорит, ей и так не управиться со всей этой стряпней.

— Пусть погуляет, — сказал дядя Мори. — Расстроит тебя, сляжешь еще, Кэролайн.

— Я знаю, — сказала мама. — Покарал меня господь ребенком. А за что — для меня загадка.

— Загадка, загадка, — сказал дядя Мори. — Тебе надо поддержать силы. Я тебе пуншу сделаю.

— Пунш меня только больше расстроит, — сказала мама. — Ты же знаешь.

— Пунш тебя подкрепит, — сказал дядя Мори. — Закутай его, братец, хорошенько и погуляйте немного.

Дядя Мори ушел. Верш ушел.

— Замолчи же, — сказала мама. — Оденут, и сейчас тебя отправим. Я не хочу, чтобы ты простудился.

Верш надел мне боты, пальто, мы взяли шапку и пошли. В столовой дядя Мори ставит бутылку в буфет.

— Погуляй с ним полчасика, братец, — сказал дядя Мори. — Только со двора не пускай.

— Слушаю, сэр, — сказал Верш. — Мы его дальше двора никуда не пускаем.

Вышли во двор. Солнце холодное и яркое.

— Ты куда? — говорит Верш. — Ушлый какой — в город, что ли, собрался? — Мы идем, шуршим по листьям. Калитка холодная. — Руки-то спрячь в карманы, — говорит Верш. — Примерзнут к железу, тогда что будешь делать? Как будто в доме нельзя тебе ждать. — Он сует мои руки в карманы. Он шуршит по листьям. Я слышу запах холода. Калитка холодная.

— На вот орехов лучше. Ух ты, на дерево сиганула. Глянь-ка, Бенджи, — белка!

Руки не слышат калитки совсем, но пахнет ярким холодом.

— Лучше спрячь руки обратно в карманы.

Кэдди идет. Побежала. Сумка мотается, бьет позади.

— Здравствуй, Бенджи, — говорит Кэдди. Открыла калитку, входит, наклонилась. Кэдди пахнет листьями. — Ты встречать меня вышел, да? — говорит она. — Встречать Кэдди? Почему у него руки такие холодные, Верш?

— Я говорил ему: в карманы спрячь, — говорит Верш. — Вцепился в калитку, в железо.

— Ты встречать Кэдди вышел, да? — говорит Кэдди и трет мне руки. — Ну что? Что ты хочешь мне сказать? — От Кэдди пахнет деревьями и как когда она говорит, что вот мы и проснулись.

«Ну что ты воешь, — говорит Ластер. — От ручья их опять будет видно. На. Вот тебе дурман». Дал мне цветок. Мы пошли за забор, к сараю.

— Ну что же, что? — говорит Кэдди. — Что ты хочешь Кэдди рассказать? Они его услали из дому — да, Верш?

— Да его не удержишь, — говорит Верш. — Вопил, пока не выпустили, и прямо к воротам: смотреть на дорогу.

— Ну что? — говорит Кэдди. — Ты думал, я приду из школы и сразу будет рождество? Думал, да? А рождество послезавтра. С подарками, Бенджи, с подарками. Ну-ка, бежим домой греться. — Она берет мою руку, и мы бежим, шуршим по ярким листьям. И вверх по ступенькам, из яркого холода в темный. Дядя Мори ставит бутылку в буфет. Он позвал: «Кэдди». Кэдди сказала:

— Веди его к огню, Верш. Иди с Вершем, — сказала Кэдди. — Я сейчас.

Мы пошли к огню. Мама сказала:

— Он замерз, Верш?

— Нет, мэм, — сказал Верш.

— Сними с него пальто и боты, — сказала мама. — Сколько раз тебе велено снимать прежде боты, а потом входить.

— Да, мэм, — сказал Верш. — Стой смирно.

Снял с меня боты, расстегнул пальто. Кэдди сказала:

— Погоди, Верш. Мама, можно, Бенджи еще погуляет? Я его с собой возьму.

— Не стоит его брать, — сказал дядя Мори. — Он уже сегодня нагулялся.

— Не ходите оба никуда, — сказала мама. — Дилси говорит, что на дворе становится еще холоднее.

— Ах, мама, — сказала Кэдди.

— Пустяки, — сказал дядя Мори. — Весь день сидела в школе, надо же ей подышать свежим воздухом. Беги гуляй, Кэндейси.

— Пусть и он со мной, мама, — сказала Кэдди. — Ну пожалуйста. Иначе он ведь плакать будет.

— А зачем было при нем упоминать о гулянье? — сказала мама. — Зачем тебе надо было входить сюда? Чтобы дать ему повод опять меня терзать? Ты сегодня достаточно была на воздухе. Лучше сядь с ним здесь и поиграйте.

— Пусть погуляют, Кэролайн, — сказал дядя Мори. — Морозец им не повредит. Не забывай, что тебе надо беречь силы.

— Я знаю, — сказала мама. — Никому не понять, как страшат меня праздники. Никому. Эти хлопоты мне не по силам. Как бы я хотела быть крепче здоровьем — ради Джейсона и ради детей.

— Ты старайся не давать им волновать тебя, — сказал дядя Мори. — Ступайте-ка оба, ребятки. Только ненадолго, чтобы мама не волновалась.

— Да, сэр, — сказала Кэдди. — Идем, Бенджи. Гулять идем! — Она застегнула мне пальто, и мы пошли к дверям.

— Значит, ты ведешь малютку во двор без ботиков, — сказала мама. — Полон дом гостей, а ты хочешь его простудить.

— Я забыла, — сказала Кэдди. — Я думала, он в ботах.

Мы вернулись.

— Надо думать, что делаешь, — сказала мама. Да стой ты смирно, сказал Верш. Надел мне боты. — Вот не станет меня, и тогда придется тебе о нем заботиться. — Теперь топни, сказал Верш. — Подойди поцелуй маму, Бенджамин.

Кэдди подвела меня к маминому креслу, мама обхватила мне лицо руками и прижала к себе.

— Бедный мой малютка, — сказала она. Отпустила. — Вы с Вершем хорошенько смотрите за ним, милая.

— Да, мэм, — сказала Кэдди. Мы вышли. Кэдди сказала: — Можешь не ходить с нами, Верш. Я с ним сама погуляю.

— Ладно, — сказал Верш. — В такой холод выходить не больно интересно. — Он пошел, а мы стали в передней. Кэдди присела, обняла меня, прижалась ярким и холодным лицом к моему. Она пахла деревьями.

— Никакой ты не бедный малютка. Правда, не бедный? У тебя есть Кэдди. У тебя твоя Кэдди.

«Размычался, расслюнявился», говорит Ластер. И не стыдно тебе подымать такой рев". Мы проходим сарай, где шарабан. У него колесо новое.

— Садись и сиди тихо, жди маму, — сказала Дилси. Она подпихнула меня в шарабан. У Ти-Пи в руках вожжи. — Непонятно мне, почему Джейсон не покупает новый, — сказала Дилси. — Дождется, что этот развалится под вами на кусочки. Одни колеса чего стоят.

Вышла мама, вуаль опустила. Держит цветы.

— А где Роскус? — сказала мама.

— Роскуса сегодня разломило, рук не поднять, — сказала Дилси. — Ти-Пи тоже хорошо правит.

— Я боюсь, — сказала мама. — Видит бог, я прошу от вас немногого: раз в неделю мне нужен кучер, и даже этой малости не могу допроситься.

— Вы не хуже меня знаете, мис Кэлайн, что Роскуса скрутило ревматизмом, — сказала Дилси. — Идите садитесь. Ти-Пи не хуже Роскуса вас довезет.

— Я боюсь, — сказала мама. — За малютку боюсь.

Дилси поднялась на крыльцо.

— Хорош малютка, — сказала она. Взяла маму за руку. — Считай, ровесник моему Ти-Пи. Идемте же, когда хотите ехать.

— Я боюсь, — сказала мама. Они сошли с крыльца, и Дилси усадила маму. — Что ж, впрочем, так оно и лучше будет для всех нас.

— И не стыдно вам такое говорить, — сказала Дилси. — Будто не знаете, какая Квини смирная. Чтоб она понесла, нужно пугало пострашней восемнадцатилетнего негра. Да ей больше годочков, чем ему и Бенджи, вместе взятым. А ты не озоруй, Ти-Пи, вези тихо, слышишь? Пусть только мис Кэлайн мне пожалуется, Роскус тобой займется. У него еще не вовсе отнялись руки.

— Да, мэм, — сказал Ти-Пи.

— Добром это не кончится, я знаю, — сказала мама. — Прекрати, Бенджамин.

— Дайте ему цветок, — сказала Дилси. — Он хочет держать цветок.

Протянула руку к цветам.

— Нет, нет, — сказала мама. — Ты их все растреплешь.

— А вы придержите, — сказала Дилси. — Мне только один вытянуть. — Дала цветок мне, и рука ушла.

— Теперь трогайте, пока Квентина не увидела и не захотела тоже с вами, — сказала Дилси.

— Где она? — сказала мама.

— Возле дома у меня там, с Ластером играет, — сказала Дилси. — Трогай, Ти-Пи. Правь, как учил тебя Роскус.

— Слушаю, мэм, — сказал Ти-Пи. — Н-но, Квини!

— За Квентиной, — сказала мама. — Смотри за…

— Да уж будьте спокойны, — сказала Дилси.

Шарабан трясется аллеей, скрипит по песку.

— Я боюсь оставлять Квентину, — говорит мама. — Лучше вернемся, Ти-Пи.

Выехали за ворота, уже не трясет. Ти-Пи стегнул Квини кнутом.

— Что ты делаешь, Ти-Пи! — сказала мама.

— Надо же ее взбодрить, — сказал Ти-Пи. — Чтоб не спала на ходу.

— Поворачивай обратно, — сказала мама. — Я боюсь за Квентину.

— Здесь не повернешь, — сказал Ти-Пи.

Доехали, где шире.

— А здесь ведь можно, — сказала мама.

— Ладно, — сказал Ти-Пи. Стали поворачивать.

— Что ты делаешь, Ти-Пи! — сказала мама, хватаясь за меня.

— Надо ж как-то повернуть, — сказал Ти-Пи. — Тпру, Квини.

Мы стали.

— Ты нас перевернешь, — сказала мама.

— Так что же вы хотите? — сказал Ти-Пи.

— Не поворачивай, я боюсь, — сказала мама.

— Н-но, Квини, — сказал Ти-Пи. Мы едем дальше.

— Я знаю, Дилси недосмотрит без меня и с Квентиной что-нибудь случится, — сказала мама. — Нам нужно поскорее возвращаться.

— Н-но, Квини, — сказал Ти-Пи. Стегнул Квини.

— Ти-Пи-и-и, — сказала мама, хватаясь за меня. Слышны копыта Квини, и яркие пятна плывут гладко с обоих боков, и тени от них плывут у Квини на спине. Все время плывут, как яркие верхушки у колес. Потом застыли с того бока, где белая тумба с солдатом наверху. А с другого бока все плывут, но не так быстро.

— Что вам угодно, мамаша? — говорит Джейсон. У него руки в карманах и за ухом карандаш.

— Мы едем на кладбище, — говорит мама.

— Пожалуйста, — говорит Джейсон. — Я как будто не препятствую. Это все, зачем вы меня звали?

— Ты не поедешь с нами, я знаю, — говорит мама. — С тобою я бы не так боялась.

— Боялись чего? — говорит Джейсон. — Отец и Квентин вас не тронут.

Мама прикладывает платок под вуалью.

— Перестаньте, мамаша, — говорит Джейсон. — Вы хотите, чтобы этот остолоп развылся среди площади? Трогай, Ти-Пи.

— Н-но, Квини, — сказал Ти-Пи.

— Покарал меня господь, — сказала мама. — Но скоро и меня не станет.

— Останови-ка, — сказал Джейсон.

— Тпру, — сказал Ти-Пи. Джейсон сказал:

— Дядя Мори просит пятьдесят долларов с вашего счета. Дать?

— Зачем ты меня спрашиваешь? — сказала мама. — Ты хозяин. Я стараюсь не быть обузой для тебя и Дилси. Скоро уж меня не станет, и тогда тебе…

— Трогай, Ти-Пи, — сказал Джейсон.

— Н-но, Квини, — сказал Ти-Пи. Опять поплыли яркие. И с того бока тоже, быстро и гладко, как когда Кэдди говорит, что засыпаем.

«Рева», говорит Ластер. «И не стыдно тебе». Мы проходим сарай. Стойла раскрыты. «Нет у тебя теперь пегой лошадки», говорит Ластер. Пол сухой и пыльный. Крыша провалилась. В косых дырах толкутся желтые пылинки. «Куда пошел? Хочешь, чтоб тебе башку там отшибли мячом?»

— Спрячь-ка руки в карманы, — говорит Кэдди. — Еще пальцы отморозишь. Бенджи умный, он не хочет обморозиться на рождество.

Идем кругом сарая. В дверях большая корова и маленькая, и слышно — в стойлах переступают Принс, Квини и Фэнси.

— Было бы теплей — прокатились бы на Фэнси, — говорит Кэдди. — Но сегодня нельзя, слишком холодно. — Уже видно ручей, и дым стелется. — Там свинью обсмаливают, — говорит Кэдди. — Обратно пойдем той дорогой, поглядим. — Спускаемся с горы.

— Хочешь — неси письмо, — говорит Кэдди. — На, неси. — Переложила письмо из своего кармана в мой. — Это рождественский сюрприз от дяди Мори. Нам нужно отдать миссис Паттерсон, чтобы никто не видел. Не вынимай только рук из карманов.

Пришли к ручью.

— Ручей замерз, — сказала Кэдди. — Смотри. — Она разбила воду сверху и приложила кусочек мне к лицу. — Лед. Вот как холодно. — За руку перевела меня, мы всходим на гору. — Даже папе и маме не велел говорить. По-моему, знаешь, про что в этом письме? Про подарки маме, и папе, и мистеру Паттерсону тоже, потому что мистер Паттерсон присылал тебе конфеты. Помнишь, прошлым летом.

Забор. Цветы сухие вьются, и ветер шуршит ими.

— Только не знаю, почему дядя Мори Верша не послал. Верш не разболтал бы. — В окно смотрит миссис Паттерсон. — Подожди здесь, — сказала Кэдди. — Стой на месте и жди. Я сейчас же вернусь. Дай-ка письмо. — Она достала письмо из моего кармана. — А рук не вынимай. — С письмом в руке перелезла забор, идет, шуршит бурыми цветами. Миссис Паттерсон ушла к дверям, отворила, стоит на пороге.

Мистер Паттерсон машет тяпкой в зеленых цветах. Перестал и смотрит на меня. Миссис Паттерсон бежит ко мне садом. Я увидел ее глаза и заплакал. «Ох ты, идиотина», говорит миссис Паттерсон. «Я же сказала ему, чтобы не присылала больше тебя одного. Дай сюда. Скорее». Мистер Паттерсон идет к нам с тяпкой, быстро. Миссис Паттерсон тянется рукой через забор. Хочет перелезть. «Дай сюда», говорит миссис. «Дай же сюда». Мистер Паттерсон перелез забор. Взял письмо. У миссис платье зацепилось за забор. Я опять увидал ее глаза и побежал с горы.

— Там, кроме домов, ничего нету, — говорит Ластер. — Пошли теперь к ручью.

У ручья стирают, хлопают. Одна поет. Дым ползет через воду. Пахнет бельем и дымом.

— Вот тут и будь, — говорит Ластер. — Нечего тебе туда. Там тебя мячом по башке.

— А чего он хочет?

— Будто он знает чего, — говорит Ластер. — Ему наверх надо, где в гольф играют. Сядь здесь и играйся с цветком. А смотреть — смотри, как ребята купаются. Веди себя как люди.

Я сажусь у воды, где полощут и веет синим дымом.

— Тут монету никто не подымал? — говорит Ластер.

— Какую монету?

— Какая у меня утром была. Двадцать пять центов, — говорит Ластер. — Посеял где-то из кармана. В прореху выпала, вот в эту. Если не найду, не на что будет вечером купить билет.

— А где ты ее взял, монету? Небось у белого в кармане?

— Где взял, там теперь нету, а после еще будет, — говорит Ластер. — А пока что мне эту надо найти. Вы никто не видали?

— Мне только монеты искать. У меня своих дел хватает.

— Иди-ка сюда, — говорит Ластер. — Помоги мне искать.

— Да ему что монета, что камешек.

— Все равно пусть помогает, — говорит Ластер. — А вы идете вечером на артистов?

— Не до того мне. Пока управлюсь с этим корытом, устану так, что и руки не поднять, а не то чтоб на этих артистов идти.

— А спорим, пойдете, — говорит Ластер. — Спорим, вчера уже были. Только откроют там, сразу все пойдете в ту палатку.

— Туда и без меня набьется негров. Хватит, что вчера ходила.

— Небось те же деньги плотим, что и белые.

— Белый плотит негру деньги, а сам знает: приедет другой белый с музыкой и все их себе прикарманит до цента, и опять иди, негр, зарабатывай.

— Никто тебя туда на представление не гонит.

— Пока еще не гонят. Не додумались.

— Дались тебе белые.

— Дались не дались. Я иду своей дорогой, а они своей. Больно нужно мне это представление.

— У них один там на пиле играет песни. Прямо как на банджо.

— Вы вчера, — говорит Ластер, — а я сегодня пойду. Только вот монету найти.

— И его, значит, возьмешь с собой?

— Ага, — говорит Ластер. — Как же. Чтоб он мне там развылся.

— А что ты делаешь, когда развоется?

— Порю его, вот что я делаю, — говорит Ластер. Сел, закатал штаны. В воде играют дети.

— А шариков Бенджиных никто не находил? — говорит Ластер.

— Ты, парень, скверных слов не говори. Узнает твоя бабушка — не поздоровится тебе.

Ластер вошел в ручей, где дети. Ищет вдоль берега.

— Когда утром здесь ходили, монета еще была у меня, — говорит Ластер.

— Где ж ты ее посеял?

— Из кармана выпала, вот в эту дырку, — говорит Ластер. Они ищут в ручье. Потом все сразу разогнулись, стоят, с плеском кинулись, затолкались. Ластер схватил, присели в воде, смотрят на гору через кусты.

— Где они? — говорит Ластер.

— Еще не видать.

Ластер положил его себе в карман. Те спустились с горы.

— Тут мяч упал — не видели, ребята?

— Не иначе, в воду шлепнулся. Вы не слышали?

— Тут ничего не шлепалось, — сказал Ластер. — Вон там об дерево стукнулось что-то. А куда полетело, не знаю.

Смотрят в ручей.

— Черт. Поищи-ка в ручье. Он здесь упал. Я видел.

Идут берегом, смотрят. Пошли обратно на гору.

— А не у тебя ли мяч? — сказал тот мальчик.

— На что он мне сдался? — сказал Ластер. — Не видел я никакого мяча.

Мальчик вошел в ручей. Пошел по воде. Повернулся, опять смотрит на Ластера. Пошел вниз по ручью.

Взрослый позвал с горы: «Кэдди!» Мальчик вышел из воды и пошел на гору.

— Опять завел? — говорит Ластер. — Замолчи.

— С чего это он?

— А кто его знает с чего, — говорит Ластер. — Ни с чего. Все утро воет. С того, что сегодня его день рождения.

— А сколько ему?

— Тридцать три исполнилось, — говорит Ластер. — Ровно тридцать лет и три года.

— Скажи лучше — ровно тридцать лет, как ему три года.

— Что мне мэмми сказала, то и я вам, — говорит Ластер. — Я только знаю, что тридцать три свечки зажгут. А тортик куцый. Еле уместятся. Да замолчи. Иди сюда. — Он подошел, схватил меня за руку. — Ты, придурок старый, — говорит. — Хочешь, чтоб выпорол?

— Слабо тебе его выпороть.

— Не раз уже порол. Замолчи ты, — говорит Ластер. — Сколько тебе толковать, что туда нельзя. Там тебе мячами голову сшибут. Иди сюда, — потянул меня назад. — Садись. — Я сел, он снял с меня ботинки, закатал штаны. — Вон туда ступай, в воду, играй себе и чтоб не выть и слюней не пускать.

Я замолчал и пошел в воду, и пришел Роскус, зовет ужинать, а Кэдди говорит: «Еще рано ужинать. Не пойду».

Она мокрая. Мы играли в ручье, и Кэдди присела в воду, замочила платьице, а Верш говорит:

— Замочила платье, теперь твоя мама тебя выпорет.

— А вот и нет, — сказала Кэдди.

— Откуда ты знаешь, что нет? — сказал Квентин.

— А вот и знаю, — сказала Кэдди. — А ты откуда знаешь, что да?

— Мама говорила, что накажет, — сказал Квентин. — И потом, я старше тебя.

— Мне уже семь лет, — сказала Кэдди. — Я сама все знаю.

— А я еще старше, — сказал Квентин. — Я школьник. Правда, Верш?

— И я пойду в школу в будущем году, — сказала Кэдди. — Как только начнется. Правда, Верш?

— Сама знаешь, за мокрое платье пороть будут, — сказал Верш.

— Оно не мокрое, — сказала Кэдди. Встала в воде, смотрит на платье. — Я сниму, оно и высохнет.

— А вот и не снимешь, — сказал Квентин.

— А вот и сниму, — сказала Кэдди.

— Лучше не снимай, — сказал Квентин.

Кэдди подошла к Вершу и ко мне, повернулась спиной.

— Расстегни мне, Верш, — сказала Кэдди.

— Не смей, Верш, — сказал Квентин.

— Твое платье, сама и расстегивай, — сказал Верш.

— Расстегни, Верш, — сказала Кэдди. — А то скажу Дилси, что ты вчера сделал. — И Верш расстегнул.

— Попробуй сними только, — сказал Квентин. Кэдди сняла платье и бросила на берег. На ней остались лифчик и штанишки, больше ничего, и Квентин шлепнул ее, она поскользнулась, упала в воду. Поднялась и стала брызгать на Квентина, а Квентин стал брызгать на нее. И Верша и меня забрызгало. Верш поднял меня, вынес на берег. Он сказал, что расскажет про Кэдди и Квентина, и они стали брызгать на Верша. Верш ушел за куст.

— Я скажу про вас мэмми, — сказал Верш.

Квентин вылез на берег, хотел поймать Верша, но Верш убежал, и Квентин не догнал. Квентин вернулся, тогда Верш остановился и крикнул, что расскажет. И Кэдди крикнула ему, что если не расскажет, то может вернуться. И Верш сказал, что не расскажет, и пошел к нам.

— Радуйся теперь, — сказал Квентин. — Теперь нас высекут обоих.

— Пускай, — сказала Кэдди. — Я убегу из дому.

— Убежишь ты, как же, — сказал Квентин.

— Убегу и никогда не вернусь, — сказала Кэдди. Я заплакал, Кэдди обернулась и сказала: — Не плачь. — И я перестал. Потом они играли в воде. И Джейсон тоже. Он отдельно, дальше по ручью. Верш вышел из-за куста, внес меня в воду опять. Кэдди вся мокрая и сзади грязная, и я заплакал, и она подошла и присела в воде.

— Не плачь, — сказала Кэдди. — Я не стану убегать.

И я перестал. Кэдди пахла как деревья в дождь.

«Что с тобой такое?» говорит Ластер. «Кончай вытье, играй в воде, как все».

«Забрал бы ты его домой. Ведь тебе не велят водить его со двора».

«А он думает — луг ихний, как раньше», говорит Ластер. «И все равно сюда от дома не видать».

«Но мы-то его видим. А на дурачка глядеть — приятного мало. Да и примета нехорошая».

Пришел Роскус, зовет ужинать, а Кэдди говорит, ужинать еще рано.

— Нет, не рано, — говорит Роскус. — Дилси велела, чтоб вы шли домой. Веди их, Верш.

Роскус ушел на гору, там корова мычит.

— Может, пока дойдем до дома, обсохнем, — сказал Квентин.

— А все ты виноват, — сказала Кэдди. — Вот и пускай нас высекут.

Она надела платье, и Верш ей застегнул.

— Им не дознаться, что вы мокрые, — сказал Верш. — Оно незаметно. Если только мы с Джейсоном не скажем.

— Не скажешь, Джейсон? — спросила Кэдди.

— Про кого? — сказал Джейсон.

— Он не скажет, — сказал Квентин. — Правда, Джейсон?

— Вот увидишь, скажет, — сказала Кэдди. — Бабушке.

— Как он ей скажет? — сказал Квентин. — Она ведь больна. Мы пойдем медленно, стемнеет — и не заметят.

— Пускай замечают, — сказала Кэдди. — Я сама возьму и расскажу. Ему здесь не взойти самому, Верш.

— Джейсон не расскажет, — сказал Квентин. — Помнишь, Джейсон, какой я тебе лук сделал и стрелы?

— Он уже поломался, — сказал Джейсон.

— Пускай рассказывает, — сказала Кэдди. — Я не боюсь нисколечко. Возьми Мори на спину, Верш.

Верш присел, я влез к нему на спину.

«Ну пока, до вечера, до представления», говорит Ластер. «Пошли, Бенджи. Нам еще монету искать надо».

— Если идти медленно — пока дойдем, стемнеет, — сказал Квентин.

— Не хочу медленно, — сказала Кэдди. Мы пошли на гору, а Квентин не пошел. Уже запахло свиньями, а он все еще у ручья. Они хрюкали в углу и дышали в корыто. Джейсон шел за нами, руки в карманы. Роскус доил корову в сарае у двери.

Из сарая метнулись навстречу коровы.

— Давай, Бенджи, — сказал Ти-Пи. — Заводи опять. Я подтяну. У-ух! — Квентин опять пнул Ти-Пи. Толкнул в свиное корыто, и Ти-Пи упал туда. — Ух ты какой! — сказал Ти-Пи. — Ловко он меня. Видали, как этот белый меня пнул. У-ух ты!

Я не плачу, но не могу остановиться. Я не плачу, но земля не стоит на месте, и я заплакал. Земля все лезет кверху, и коровы убегают вверх. Ти-Пи хочет встать. Опять упал, коровы бегут вниз. Квентин держит мою руку, мы идем к сараю. Но тут сарай ушел, и пришлось нам ждать, пока вернется. Я не видел, как сарай вернулся. Он вернулся сзади нас, и Квентин усадил меня в корыто, где дают коровам. Я держусь за корыто. Оно тоже уходит, а я держусь. Опять коровы побежали — вниз, мимо двери. Я не могу остановиться. Квентин и Ти-Пи качнулись вверх, дерутся. Ти-Пи поехал вниз. Квентин тащит его кверху. Квентин ударил Ти-Пи. Я не могу остановиться.

— Подымись, — говорит Квентин. — И сидите в сарае. Не выходите, пока не вернусь.

— Мы с Бенджи теперь обратно на свадьбу, — говорит Ти-Пи. — У-ух!

Квентин опять ударил Ти-Пи. Трясет его и стукает об стенку. Ти-Пи смеется. Каждый раз, как его стукают об стенку, он хочет сказать «у-ух» и не может от смеха. Я замолчал, но не могу остановиться. Ти-Пи упал на меня, и дверь сарая убежала. Поехала вниз, а Ти-Пи дерется сам с собой и опять упал. Он смеется, а я не могу остановиться, и хочу встать, и падаю обратно, и не могу остановиться. Верш говорит:

— Ну, показал же ты себя. Нечего сказать. Да перестань вопить.

Ти-Пи все смеется. Барахтается на полу, смеется.

— У-ух! — говорит Ти-Пи. — Мы с Бенджи обратно на свадьбу. Попили саспрелевой — и обратно!

— Тихо ты, — говорит Верш. — А где вы ее брали?

— В погребе, — говорит Ти-Пи. — У-ух!

— Тихо! — говорит Верш. — А где в погребе?

— Да везде, — говорит Ти-Пи. Опять смеется. — Там сто бутылок. Миллион. Отстань, парень. Я петь буду.

Квентин сказал:

— Подыми его.

Верш поднял меня.

— Выпей, Бенджи, — сказал Квентин.

В стакане горячее.

— Замолчи, — сказал Квентин. — Пей лучше.

— Пей саспрелевую, — сказал Ти-Пи. — Дай я выпью, мистер Квентин.

— Заткнись, — сказал Верш. — Мало еще получил от мистера Квентина.

— Поддержи его, Верш, — сказал Квентин.

Они держат меня. Подбородком течет горячее и по рубашке. «Пей», — говорит Квентин. Они держат мне голову. Мне горячо внутри, и я заплакал. Я плачу, а внутри у меня что-то делается, и я сильнее плачу, а они меня держат, пока не прошло. И я замолчал. Опять все кружится, и вот яркие пошли. «Верш, открой ларь». Медленно плывут яркие. «Стели эти мешки на пол». Поплыли быстрей, почти как надо. «Ну-ка, за ноги берись». Слышно, как Ти-Пи смеется. Гладко плывут яркие. Я плыву с ними наверх по яркому склону.

Наверху Верш ссадил меня на землю. — Квентин, идем! — позвал, смотрит с горы вниз. Квентин все стоит там у ручья. Камешки кидает в тени, где вода.

— Пускай трусишка остается, — сказала Кэдди. Взяла мою руку, идем мимо сарая, в калитку. Дорожка выложена кирпичом, на ней лягушка посредине. Кэдди переступила через нее, тянет меня за руку.

— Пошли, Мори, — сказала Кэдди. Лягушка все сидит, Джейсон пнул ее ногой.

— Вот вскочит бородавка, — сказал Верш. Лягушка упрыгала.

— Пошли, Верш, — сказала Кэдди.

— У вас там гости, — сказал Верш.

— Откуда ты знаешь? — сказала Кэдди.

— Все лампочки горят, — сказал Верш. — Во всех окнах.

— Как будто без гостей нельзя зажечь, — сказала Кэдди. — Захотели и включили.

— А спорим, гости, — сказал Верш. — Идите лучше черной лестницей и наверх, в детскую.

— И пускай гости, — сказала Кэдди. — Я прямо к ним в гостиную войду.

— А спорим, тогда твой папа тебя выпорет, — сказал Верш.

— Пускай, — сказала Кэдди. — Прямо в гостиную войду. Нет, прямо в столовую и сяду ужинать.

— А где ты сядешь? — сказал Верш.

— На бабушкино место, — сказала Кэдди. — Ей теперь в постель носят.

— Есть хочу, — сказал Джейсон. Перегнал нас, побежал дорожкой, руки в карманах, упал. Верш подошел, поднял его.

— Руки в карманах, вот и шлепаешься, — сказал Верш. — Где тебе, жирному, успеть их вынуть вовремя и опереться.

У кухонного крыльца — папа.

— А Квентин где? — сказал он.

— Идет там по дорожке, — сказал Верш. Квентин идет медленно. Рубашка пятном белым.

— Вижу, — сказал папа. Свет падает с веранды на него.

— А Кэдди с Квентином друг на дружку брызгались, — сказал Джейсон.

Мы стоим ждем.

— Вот как, — сказал папа. Квентин подошел, и папа сказал: — Сегодня ужинать будете в кухне. — Замолчал, поднял меня на руки, и сразу свет с веранды упал на меня тоже, и я смотрю сверху на Кэдди, Джейсона, на Квентина и Верша. Папа повернулся всходить на крыльцо. — Только не шуметь, — сказал он.

— А почему, папа? — сказала Кэдди. — У нас гости?

— Да, — сказал папа.

— Я говорил, что гости, — сказал Верш.

— Совсем и нет, — сказала Кэдди. — Это я говорила. И что пойду…

— Тихо, — сказал папа. Замолчали, и папа открыл дверь, и мы прошли веранду, вошли в кухню. Там Дилси, папа посадил меня на стульчик, закрыл передок, подкатил к столу, где ужин. От ужина пар.

— Чтоб слушались Дилси, — сказал папа. — Не позволяй им шуметь, Дилси.

— Хорошо, — сказала Дилси. Папа ушел.

— Так помните: слушаться Дилси, — сказал за спиной у нас. Я наклонился к ужину. Пар мне в лицо.

— Папа, пускай меня сегодня слушаются, — сказала Кэдди.

— Я тебя не буду слушаться, — сказал Джейсон. — Я Дилси буду слушаться.

— Если папа велит, будешь, — сказала Кэдди. — Папа, вели им меня слушаться.

— А я не буду, — сказал Джейсон. — Не буду тебя слушаться.

— Тихо, — сказал папа. — Так вот, все слушайтесь Кэдди. Когда поужинают, проведешь их, Дилси, наверх черным ходом.

— Хорошо, сэр, — сказала Дилси.

— Ага, — сказала Кэдди. — Теперь будешь меня слушаться.

— А ну-ка тише, — сказала Дилси. — Сегодня вам нельзя шуметь.

— А почему? — сказала Кэдди шепотом.

— Нельзя — и все, — сказала Дилси. — Придет время, узнаете почему. Господь просветит.

Поставила мою мисочку. От нее пар идет и щекочет лицо.

— Поди сюда, Верш.

— Дилси, а как это — просветит? — сказала Кэдди.

— Он по воскресеньям в церкви просвещает, — сказал Квентин. — Даже этого не знаешь.

— Тш-ш, — сказала Дилси. — Мистер Джейсон не велел шуметь. Ешьте давайте. На, Верш, возьми его ложку. — Рука Верша окунает ложку в мисочку. Ложка поднимается к моим губам. Пар щекочет во рту. Перестали есть, молча смотрим друг на друга и вот услышали опять, и я заплакал.

— Что это? — сказала Кэдди. Положила руку на мою.

— Это мама, — сказал Квентин. Ложка поднялась к губам, я проглотил, опять заплакал.

— Перестань, — сказала Кэдди. Но я не перестал, и она подошла, обняла меня. Дилси пошла, закрыла обе двери, и не стало слышно.

— Ну, перестань, — сказала Кэдди. Я замолчал и стал есть. Джейсон ест, а Квентин — нет.

— Это мама, — сказал Квентин. Встал.

— Сядь сейчас же на место, — сказала Дилси. — У них там гости, а ты в этой грязной одеже. И ты сядь, Кэдди, и кончайте ужинать.

— Она там плакала, — сказал Квентин.

— Это пел кто-то, — сказала Кэдди. — Правда, Дилси?

— Ешьте лучше тихонько, как велел мистер Джейсон, — сказала Дилси. — Придет время — узнаете.

Кэдди пошла, села на место.

— Я говорила — у нас званый ужин, — сказала Кэдди.

Верш сказал:

— Он уже все съел.

— Подай мне его мисочку, — сказала Дилси. Мисочка ушла.

— Дилси, — сказала Кэдди. — А Квентин не ест. А ему велели меня слушаться.

— Кушай, Квентин, — сказала Дилси. — Кончайте и уходите из кухни.

— Я больше не хочу, — сказал Квентин.

— Раз я велю, ты должен кушать, — сказала Кэдди. — Правда, Дилси?

Пар идет от мисочки в лицо, рука Верша окунает ложку, и от пара щекотно во рту.

— Я не хочу больше, — сказал Квентин. — Какой же званый ужин, когда бабушка больна.

— Ну и что ж, — сказала Кэдди. — Гости внизу, а она может выйти и сверху глядеть. Я тоже надену ночную рубашку и выйду на лестницу.

— Это мама плакала, — сказал Квентин. — Правда, Дилси?

— Не докучай мне, голубок, — сказала Дилси. — Вот вас покормила, а теперь еще ужин готовить для всей компании.

Скоро даже Джейсон кончил есть. И заплакал.

— Твоего голоска не хватало, — сказала Дилси.

— Он каждый вечер хнычет — с тех пор как бабушка больна и ему нельзя у нее спать, — сказала Кэдди. — Хныкалка.

— Вот я расскажу про тебя, — сказал Джейсон.

Плачет.

— Ты уже и так рассказал, — сказала Кэдди. — А больше тебе нечего рассказывать.

— Спать вам пора, вот что, — сказала Дилси. Подошла, спустила меня на пол и теплой тряпкой вытерла мне рот и руки. — Верш, проводи их наверх черным ходом, только тихо. А ты, Джейсон, перестань хныкать.

— Еще не пора спать, — сказала Кэдди. — Мы никогда так рано не ложимся.

— А сегодня ляжете, — сказала Дилси. — Папа велел вам идти спать сразу, как поужинаете. Сами слышали.

— Папа велел меня слушаться, — сказала Кэдди.

— А я не буду тебя слушаться, — сказал Джейсон.

— Еще как будешь, — сказала Кэдди. — Теперь идемте все и слушайтесь меня.

— Только чтоб без шума, Верш, — сказала Дилси. — Сегодня, дети, будьте тише воды, ниже травы.

— А почему? — сказала Кэдди.

— Мама ваша нездорова, — сказала Дилси. — Идите все за Вершем.

— Я говорил, мама плакала, — сказал Квентин. Верш поднял меня на спину, открыл дверь на веранду. Мы вышли, и Верш закрыл дверь. Темно, только плечи и запах Верша. «Не шумите. — Мы еще погуляем. — Мистер Джейсон велел сразу наверх. — Он велел меня слушаться. — А я не буду тебя слушаться. — Он всем велел. И тебе Квентин.» Я чувствую затылок Верша, слышу всех нас. «Правда, Верш? — Правда. — Вот и слушайтесь. Сейчас пойдем немножко погуляем во дворе. Идемте». Верш открыл дверь, мы вышли.

Сошли по ступенькам.

— Давайте отойдем подальше, к Дилсиному дому. Оттуда нас не слышно будет, — сказала Кэдди. Верш спустил меня на землю. Кэдди взяла мою руку, и мы пошли по кирпичной дорожке.

— Идем, — сказала Кэдди. — Лягушка ускакала. Она давно уже в огороде. Может, нам другая встретится.

Роскус несет ведра с молоком. Пронес мимо. Квентин не пошел с нами. Сидит на ступеньках кухни. Мы идем к дому, где Верш живет. Я люблю, как там пахнет. Горит огонь. Ти-Пи присел — рубашка подолом до полу, — подкладывает, чтобы сильней горело.

Потом я встал, Ти-Пи одел меня, мы пошли на кухню, поели. Дилси стала петь, и я заплакал, и она замолчала.

— Иди гуляй с ним, только подальше от дома, — сказала Дилси.

— Туда нам нельзя, — говорит Ти-Пи.

Мы играем в ручье.

— Туда нельзя, — говорит Ти-Пи. — Слышал, мэмми не велела.

В кухне Дилси поет, я заплакал.

— Тихо, — говорит Ти-Пи. — Идем. Пошли к сараю.

У сарая Роскус доит. Он доит одной рукой и охает. Птицы сели на дверь, смотрят. Одна на землю села, ест с коровами. Я смотрю, как Роскус доит, а Ти-Пи кормит Квини и Принса. Теленок в свиной загородке. Тычется мордой в проволоку, мычит.

— Ти-Пи, — позвал Роскус. Ти-Пи отозвался из сарая: «Да». Фэнси выставила голову из стойла, потому что Ти-Пи еще не кормил ее. — Скорей управляйся там, — сказал Роскус. — Придется тебе додоить. Правая рука совсем уже не действует.

Ти-Пи пришел, сел доить.

— Почему ты к доктору не сходишь? — сказал Ти-Пи.

— Доктор тут не поможет, — сказал Роскус. — Место у нас такое.

— Какое-такое? — сказал Ти-Пи.

— Злосчастное тут место, — сказал Роскус. — Ты кончил — впусти теленка.

«Злосчастное тут место», сказал Роскус. Позади него и Верша огонь вставал, падал, скользил по их лицам. Дилси уложила меня. Постель пахла Ти-Пи. Хорошо пахла.

— Что ты в этом смыслишь? — сказала Дилси. — Озаренье тебе было, знак был даден, что ли?

— Не надо озаренья, — сказал Роскус. — Вот он, знак, в постели лежит. Пятнадцать лет, как люди видят этот знак.

— Ну и что? — сказала Дилси. — Ни тебе, ни твоим вреда он никакого не принес. Верш работает, Фрони замуж выдана, Ти-Пи подрастет — заступит тебя, как вовсе ревматизмом скрутит.

— Двоих уже взял господь у них, — сказал Роскус. — Третий на очереди. Знак ясный, сама не хуже меня видишь.

— В ту ночь сова ухала, — сказал Ти-Пи. — Еще с вечера. Налил я Дэну похлебки — так и не подошел пес. Ближе сарая ни в какую. А только стемнело — завыл. Вот Верш тоже слышал.

— Все мы на той очереди, — сказала Дилси. — Покажи мне человека, чтобы вечно жил.

— Не в одних только смертях дело, — сказал Роскус.

— Знаю я, о чем ты, — сказала Дилси. — Вот будет тебе злосчастье, как скажешь ее имя вслух — сам будешь сидеть с ним, успокаивать.

— Злосчастное тут место, — сказал Роскус. — Я с самого его рожденья заприметил, а как сменили ему имя, понял окончательно.

— Хватит, — сказала Дилси. Выше укрыла меня одеялом. Оно пахло Ти-Пи. — Помолчите, пусть заснет.

— Знак ясный, — сказал Роскус.

— Ага, знак, что придется Ти-Пи всю твою работу делать за тебя, — сказала Дилси. «Ти-Пи, забери его и Квентину, пусть там у дома с Ластером играют. Фрони за ними присмотрит. А сам иди отцу помоги».

Мы кончили есть. Ти-Пи взял Квентину на руки, и мы пошли к дому, где Ти-Пи живет. Ластер сидит на земле, играет. Ти-Пи посадил Квентину, она тоже стала играть. У Ластера катушки, Квентина — отнимать, забрала. Ластер заплакал, пришла Фрони, дала Ластеру жестянку играть, а потом я взял катушки, Квентина стала драться, и я заплакал.

— Уймись, — сказала Фрони. — Не совестно тебе у маленькой игрушку отымать. — Взяла катушки, отдала Квентине.

— Уймись, — сказала Фрони. — Цыц, говорят тебе.

— Замолчи, — сказала Фрони. — Порку хорошую, вот что тебе надо. — Взяла Ластера и Квентину на руки. — Идем, — сказала Фрони. Мы пошли к сараю. Ти-Пи доит корову. Роскус сидит на ящике.

— Чего он там еще накуролесил? — спросил Роскус.

— Да вот привела его вам, — сказала Фрони. — Обижает маленьких опять. Отымает игрушки. Побудь здесь с Ти-Пи и не реви.

— Выдаивай чисто, — сказал Роскус. — Прошлую зиму довел, что у той молодой пропало молоко. Теперь еще эту испортишь, совсем без молока останемся.

Дилси поет.

— Туда не ходи, — говорит Ти-Пи. — Знаешь ведь, что мэмми не велела.

Там поют.

— Пошли, — говорит Ти-Пи. — Поиграем с Квентиной и Ластером. Идем.

Квентина с Ластером играют на земле перед домом, где Ти-Пи живет. В доме встает и падает огонь, перед огнем сидит Роскус — черным пятном на огне.

— Вот и третьего господь прибрал, — говорит Роскус. — Я еще в позапрошлом году предрекал. Злосчастное место.

— Так переселялся б на другое, — говорит Дилси. Она раздевает меня. — Только Верша сбил с толку своим карканьем. Если б не ты, не уехал бы Верш от нас в Мемфис.

— Пусть для Верша в этом будет все злосчастье, — говорит Роскус.

Вошла Фрони.

— Кончили уже? — сказала Дилси.

— Ти-Пи кончает, — сказала Фрони. — Мис Кэлайн зовет — Квентину спать укладывать.

— Вот управлюсь и пойду, — сказала Дилси. — Пора б ей знать, что у меня крыльев нету.

— То-то и оно, — сказал Роскус. — Как месту не быть злосчастным, когда тут имя собственной дочери под запретом.

— Будет тебе, — сказала Дилси. — Хочешь его разбудоражить?

— Чтоб девочка росла и не знала, как звать ее маму, — сказал Роскус.

— Не твоя печаль, — сказала Дилси. — Я всех их вырастила, и эту уж как-нибудь тоже. А теперь помолчите. Дайте ему заснуть.

— Подумаешь, разбудоражить, — сказала Фрони. — Будто он различает имена.

— Еще как различает, — сказала Дилси. — Ты ему это имя во сне скажи — услышит.

— Он знает больше, чем люди думают, — сказал Роскус. — Он все три раза чуял, когда их время приходило, — не хуже нашего пойнтера. И когда его самого время придет, он тоже знает, только сказать не может. И когда твое придет. И мое когда.

— Мэмми, переложите Ластера от него в другую постель, — сказала Фрони. — Он на Ластера порчу наведет.

— Типун тебе на язык, — сказала Дилси. — Умнее не придумала? Нашла кого слушать — Роскуса. Ложись, Бенджи.

Подтолкнула меня, и я лег, а Ластер уже лежал там и спал. Дилси взяла длинный дерева кусок и положила между Ластером и мной.

— На Ластерову сторону нельзя, — сказала Дилси. — Он маленький, ему будет больно.

«Еще нельзя туда», сказал Ти-Пи. «Обожди».

Мы смотрим из-за дома, как отъезжают шарабаны.

— Теперь можно, — сказал Ти-Пи. Взял Квентину на руки, и мы побежали, стали в конце забора, смотрим, как едут. — Вон там его везут, — сказал Ти-Пи. — Вон в том, с окошками который. Смотри. Вон он лежит. Видишь?

«Пошли», говорит Ластер. «Отнесем домой, чтоб не потерялся. Ну нет, ты этот мячик не получишь. Они увидят у тебя, скажут — украл. Замолчи. Тебе нельзя его. Зачем тебе? Тебе мячики-шарики ни к чему».

Фрони и Ти-Пи играют у порога на земле. У Ти-Пи светляки в бутылке.

— Разве вам еще разрешили гулять? — сказала Фрони.

— Там гости, — сказала Кэдди. — Папа велел меня сегодня слушаться. Значит, тебе и Ти-Пи тоже нужно меня слушаться.

— А я не буду, — сказал Джейсон. — И Фрони с Ти-Пи совсем не нужно тебя слушаться.

— Вот велю им — и будут слушаться, — сказала Кэдди. — Только, может, я еще не захочу велеть.

— Ти-Пи никого не слушается, — сказала Фрони. — Что, похороны уже начались?

— А что такое похороны? — сказал Джейсон.

— Ты забыла: мэмми не велела говорить им, — сказал Верш.

— Похороны — это когда голосят, — сказала Фрони. — У тетушки Бьюлы Клэй на похоронах два дня голосили.

В Дилсином доме голосят. Дилси. Заголосила, и Ластер сказал нам: «Тихо», и мы сидим тихо, потом я заплакал и Серый завыл под крыльцом. Дилси замолчала, и мы тоже.

— Нет, — сказала Кэдди. — Это у негров. А у белых не бывает похорон.

— Фрони, — сказал Верш. — Нам же не велели говорить им.

— Про что не велели? — сказала Кэдди.

Дилси голосила, и когда мы услыхали, я заплакал, а Серый завыл под крыльцом, «Ластер», сказала Фрони из окна. «Уведи их к сараю. Мне надо стряпать, а я из-за них не могу. И этого пса тоже. Убери их отсюда».

«Я к сараю не пойду», сказал Ластер. «Еще дедушка привидится. Он вчера вечером мне из сарая руками махал».

— А почему не говорить? — сказала Фрони. — Белые тоже умирают. Ваша бабушка умерла — все равно как любая негритянка.

— Это собаки умирают, — сказала Кэдди. — Или лошади — как тогда, когда Нэнси упала в ров и Роскус ее пристрелил, и прилетели сарычи, раздели до костей.

Под луной круглятся кости из рва, где темная лоза и ров черный, как будто одни яркие погасли, а другие нет. А потом и те погасли, и стало темно. Я замолчал, чтоб вдохнуть, и опять, и услышал маму, и шаги уходят быстро, и мне слышно запах. Тут комната пришла, но у меня глаза закрылись. Я не перестал. Мне запах слышно. Ти-Пи отстегивает на простыне булавку.

— Тихо, — говорит он. — Тш-ш.

Но мне запах слышно. Ти-Пи посадил меня в постели, одевает быстро.

— Тихо, Бенджи, — говорит Ти-Пи. — Идем к нам. Там у нас дома хорошо, там Фрони. Тихо. Тш-ш.

Завязал шнурки, надел шапку мне, мы вышли. В коридоре свет. За коридором слышно маму.

— Тш-ш, Бенджи, — говорит Ти-Пи. — Сейчас уйдем.

Дверь открылась, и запахло совсем сильно, и выставилась голова. Не папина. Папа лежит там больной.

— Уведи его во двор.

— Мы и так уже идем, — говорит Ти-Пи. Взошла Дилси по лестнице.

— Тихо, Бенджи, — говорит Дилси. — Тихо. Веди его к нам, Ти-Пи. Фрони постелет ему. Смотрите там за ним. Тихо, Бенджи. Иди с Ти-Пи.

Пошла туда, где слышно маму.

— У вас там пусть и остается. — Это не папа. Закрыл дверь, но мне слышно запах.

Спускаемся. Ступеньки в темное уходят, и Ти-Пи взял мою руку, и мы вышли через темное в дверь. Во дворе Дэн сидит и воет.

— Он чует, — говорит Ти-Пи. — И у тебя, значит, тоже на это чутье?

Сходим с крыльца по ступенькам, где наши тени.

— Забыл надеть тебе куртку, — говорит Ти-Пи. — А надо бы. Но назад вертаться не стану.

Дэн воет.

— Замолчи, — говорит Ти-Пи. Наши тени идут, а у Дэна ни с места, только воет, когда Дэн воет.

— Размычался, — говорит Ти-Пи. — Как же тебя к нам вести. Раньше хоть этого баса жабьего у тебя не было. Идем.

Идем кирпичной дорожкой, и тени наши тоже. От сарая пахнет свиньями. Около стоит корова, жует на нас. Дэн воет.

— Ты весь город на ноги подымешь своим ревом, — говорит Ти-Пи. — Перестань.

У ручья пасется Фэнси. Подходим, на воде блестит луна.

— Ну нет, — говорит Ти-Пи. — Тут слишком близко. Еще дальше отойдем. Пошли. Ну и косолапый — чуть не по пояс в росе. Идем.

Дэн воет.

Трава шумит, и ров открылся в траве. Из черных лоз круглятся кости.

— Ну вот, — сказал Ти-Пи. — Теперь ори сколько влезет. Вся ночь твоя и двадцать акров луга.

Ти-Пи лег во рву, а я сел, смотрю на кости, где сарычи клевали Нэнси и взлетали из рва тяжело и темно.

«Когда мы ходили тут утром, монета была», говорит Ластер. «Я еще показывал тебе. Помнишь? Мы стоим вот здесь, я вынул из кармана и показываю».

— Что ж, по-твоему, и бабушку разденут сарычи? — сказала Кэдди. — Глупости какие.

— Ты бяка, — сказал Джейсон. Заплакал.

— Глупая ты, — сказала Кэдди. Джейсон плачет. Руки в карманах.

— Джейсону богатым быть, — сказал Верш. — Все время за денежки держится.

Джейсон плачет.

— Вот, додразнили, — сказала Кэдди. — Не плачь, Джейсон. Разве сарычам пробраться к бабушке? Папа их не пустит. Ты маленький — и то не дался б им. Не плачь.

Джейсон замолчал.

— А Фрони говорит, что это похороны, — сказал Джейсон.

— Да нет же, — сказала Кэдди. — Это у нас званый ужин. Ничегошеньки Фрони не знает. Он светляков подержать хочет. Дай ему, Ти-Пи.

Ти-Пи дал мне бутылку со светляками.

— Пошли обойдем кругом дома и в окно заглянем в гостиную, — сказала Кэдди. — Вот тогда увидите, кто прав.

— Я и так знаю, — сказала Фрони. — Мне и заглядывать не надо.

— Ты лучше молчи, Фрони, — сказал Верш. — А то получишь порку от мэмми.

— Ну, что ты знаешь? — сказала Кэдди.

— Что знаю, то знаю, — сказала Фрони.

— Идемте, — сказала Кэдди. — Пошли смотреть в окно.

Мы пошли.

— А светляков вернуть забыли? — сказала Фрони.

— Пусть он еще подержит — можно, Ти-Пи? — сказала Кэдди. — Мы принесем.

— Не вы их ловили, — сказала Фрони.

— А если я разрешу вам идти с нами, тогда можно, чтоб еще подержал? — сказала Кэдди.

— Нам с Ти-Пи никто не велел тебя слушаться, — сказала Фрони.

— А если я скажу, что вам не нужно меня слушаться, тогда можно, чтоб еще подержал? — сказала Кэдди.

— Ладно, — сказала Фрони. — Пусть подержит, Ти-Пи. Мы зато посмотрим, как там голосят.

— Там совсем не голосят, — сказала Кэдди. — Говорят же тебе, там званый ужин. Правда, Верш?

— Отсюда не видать, что у них там, — сказал Верш.

— Ну, так пошли, — сказала Кэдди. — Фрони и Ти-Пи можно меня не слушаться. А остальным всем слушаться. Подыми его, Верш. Уже темно почти.

Верш взял меня на спину, мы пошли к крыльцу и дальше кругом дома.

Мы выглянули из-за дома — два огня едут к дому аллеей. Ти-Пи вернулся к погребу, открыл дверь.

«А знаешь, что там внизу стоит?» сказал Ти-Пи. Содовая. Я видел, мистер Джейсон нес оттуда бутылки в обеих руках. Постой минутку здесь".

Ти-Пи пошел, заглянул в двери кухни. Дилси сказала: «Ну, чего заглядываешь? А где Бенджи?»

«Он здесь во дворе», сказал Ти-Пи.

«Иди смотри за ним», сказала Дилси. «Чтоб в дом не шел».

«Хорошо, мэм», сказал Ти-Пи. «А что, уже началось?»

«Ты иди, знай гуляй с ним подальше от глаз», сказала Дилси. «У меня и без того полны руки».

Из-под дома выползла змея. Джейсон сказал, что не боится змей, а Кэдди сказала, он боится, а она вот нет, и Верш сказал, они оба боятся, и Кэдди сказала, не шумите, папа не велел.

«Нашел когда реветь», говорит Ти-Пи. «Глотни лучше этой саспрелевой».

Она щекочет мне нос и глаза.

«Не хочешь — дай я выпью», говорит Ти-Пи. «Вот так, раз — и нету. Теперь за новой бутылкой сходить, пока никто нам не мешает. Да замолчи ты».

Мы стали под деревом, где окно в гостиную. Верш посадил меня в мокрую траву. Холодно. Свет во всех окнах.

— Вон за тем окном бабушка, — сказала Кэдди. — Она теперь все дни больна. А когда выздоровеет, у нас будет пикник.

— Что я знаю, то знаю, — сказала Фрони.

Деревья шумят и трава.

— А рядом комнатка, где мы болеем корью, — сказала Кэдди. — Фрони, а вы с Ти-Пи где болеете корью?

— Да где придется, — сказала Фрони.

— Там еще не началось, — сказала Кэдди.

«Сейчас начнут», сказал Ти-Пи. «Ты стой здесь, а я пойду ящик приволоку, с него будет видно в окно. Сперва только бутылку кончим. Ух ты, от нее прямо хочется совой заухать».

Мы допили. Ти-Пи втолкнул бутылку через решетку под дом и ушел. Мне слышно их в гостиной, я руками вцепился в стену. Ти-Пи тащит ящик. Упал, засмеялся. Лежит и смеется в траву. Встал, тащит ящик под окно. Удерживается, чтоб не смеяться.

— Жуть, как горланить охота, — говорит Ти-Пи. — Залазь на ящик, посмотри, не началось там?

— Еще не началось, — сказала Кэдди. — Музыкантов еще нет.

— И не будет музыкантов, — сказала Фрони.

— Много ты знаешь, — сказала Кэдди.

— Что я знаю, то знаю, — сказала Фрони.

— Ничего ты не знаешь, — сказала Кэдди. Подошла к дереву. — Подсади меня, Верш.

— Твой папа не велел тебе лазить на дерево, — сказал Верш.

— Это давно было, — сказала Кэдди. — Он уже забыл. И потом, он велел сегодня меня слушаться. Что, разве неправда?

— А я не буду тебя слушаться, — сказал Джейсон. — И Фрони с Ти-Пи тоже не будут.

— Подсади меня, Верш, — сказала Кэдди.

— Ладно, — сказал Верш. — Тебя будут пороть, не меня.

Подошел, подсадил Кэдди на дерево, на нижний сук. У нее штанишки сзади грязные. А теперь ее не видно. Трещат и качаются ветки.

— Мистер Джейсон говорил, что выпорет, если сломаешь дерево, — сказал Верш.

— А я тоже про нее скажу, — сказал Джейсон.

Дерево перестало качаться. Смотрим на тихие ветки.

— Ну, что ты там увидела? — Фрони шепотом.

Я увидел их. Потом увидел Кэдди, в волосах цветы, и длинная вуаль, как светлый ветер. Кэдди. Кэдди.

— Тихо! — говорит Ти-Пи. — Они ж услышат! Слазь быстрей. — Тянет меня. Кэдди. Я цепляюсь за стену. Кэдди. Ти-Пи тянет меня.

— Тихо, — говорит Ти-Пи. — Тихо же. Пошли быстрей отсюда. — Дальше меня тащит. Кэдди… — Тихо, Бенджи. Хочешь, чтоб услыхали. Идем, выпьем еще и вернемся — если замолчишь. Идем возьмем еще бутылку, пока вдвоем не загорланили. Скажем, что это Дэн их выпил. Мистер Квентин все говорит, какая умная собака, — скажем, она и вино умеет пить.

Свет от луны по ступенькам в погреб. Пьем еще.

— Знаешь, чего мне хочется? — говорит Ти-Пи. — Чтоб сюда в погреб медведь пришел. Знаешь, что я ему сделаю? Прямо подойду и плюну в глаза. Дай-ка бутылку — заткнуть рот, а то загорланю сейчас.

Ти-Пи упал. Засмеялся, дверь погреба и свет луны метнулись, и я ударился.

— Тихо ты, — говорит Ти-Пи и хочет не смеяться. — Они же услышат. Вставай, Бенджи. Подымайся на ноги, скорей. — Барахтается и смеется, а я хочу подняться. Ступеньки из погреба кверху идут, на них луна. Ти-Пи упал в ступеньки, в лунный свет, я набежал на забор, а Ти-Пи бежит за мной и: «Тихо, тихо». Упал в цветы, смеется, я на ящик набежал. Хочу залезть, но ящик отпрыгнул, ударил меня по затылку, и горло у меня сказало: «Э-э». Опять сказало, и я лежу тихо, но в горле не перестает, и я заплакал. Ти-Пи тащит меня, а горло не перестает. Все время не перестает, и я не знаю, плачу или нет. Ти-Пи упал на меня, смеется, а в горле не перестает, и Квентин пнул Ти-Пи, а Кэдди обняла меня, и светлая вуаль, но деревьями Кэдди не пахнет больше, и я заплакал.

«Бенджи», сказала Кэдди. «Бенджи». Обняла меня опять руками, но я ушел. — Из-за чего ты, Бенджи? Из-за этой шляпки? — Сняла шляпку, опять подошла, я ушел.

— Бенджи, — сказала она. — Из-за чего же тогда? Чем Кэдди провинилась?

— Да из-за этого платья, — сказал Джейсон. — Думаешь, что ты уже большая, да? Думаешь, ты лучше всех, да? Расфуфырилась.

— Ты, гаденький, прикуси себе язык, — сказала Кэдди. — Что же ты плачешь, Бенджи?

— Если тебе четырнадцать, так думаешь — уже большая, да? — сказал Джейсон. — Большая цаца, думаешь, да?

— Тихо, Бенджи, — сказала Кэдди. — А то маму растревожишь. Перестань.

Но я не перестал, она пошла от меня, я за ней, она стала, ждет на лестнице, я тоже стал.

— Из-за чего ты, Бенджи? — сказала она. — Скажи Кэдди, и Кэдди исправит. Ну, выговори.

— Кэндейси, — сказала мама.

— Да, мэм, — сказала Кэдди.

— Зачем ты его дразнишь? — сказала мама. — Поди с ним сюда.

Мы вошли в мамину комнату, мама лежит там, а на лбу болезнь — белой тряпкой.

— Что опять с тобой такое, Бенджамин? — сказала мама.

— Бенджи, — сказала Кэдди. Подошла опять, но я ушел.

— Это он из-за тебя, наверно, — сказала мама. — Зачем ты его трогаешь, зачем не даешь мне полежать спокойно. Достань ему коробку и, пожалуйста, уйди, оставь его в покое.

Кэдди достала коробку, поставила на пол, открыла. В ней полно звезд. Я стою тихо — и они тихо. Я шевельнусь — они играют искрами. Я замолчал.

Потом услышал, как уходит Кэдди, и опять заплакал.

— Бенджамин, — сказала мама. — Поди сюда, — пошел к дверям. — Тебе говорят, Бенджамин, — сказала мама.

— Что тут у вас? — сказал папа. — Куда ты направился?

— Сведи его вниз, Джейсон, и пусть там кто-нибудь за ним присмотрит, — сказала мама. — Ты ведь знаешь, как я нездорова, и все же ты…

Мы вышли, и папа прикрыл дверь.

— Ти-Пи! — сказал он.

— Да, сэр, — сказал Ти-Пи снизу.

— К тебе Бенджи спускается, — сказал папа. — Побудешь с Ти-Пи.

Я слушаю воду.

— Бенджи, — сказал Ти-Пи снизу.

Слышно воду. Я слушаю.

— Бенджи, — сказал Ти-Пи снизу.

Я слушаю воду.

Вода перестала, и Кэдди в дверях.

— А, Бенджи! — сказала она. Смотрит на меня, я подошел, обняла меня. — Все-таки нашел Кэдди, — сказала она. — А ты думал, я сбежала? — Кэдди пахла деревьями.

Мы пошли в Кэддину комнату. Она села к зеркалу. Потом перестала руками, повернулась ко мне.

— Что же ты, Бенджи. Из-за чего ты? Не надо плакать. Кэдди никуда не уходит. Погляди-ка, — сказала она. Взяла бутылочку, вынула пробку, поднесла мне к носу. — Как пахнет! Понюхай. Хорошо как!

Я ушел и не перестал, а она держит бутылочку и смотрит на меня.

— Так вон оно что, — сказала Кэдди. Поставила бутылочку, подошла, обняла меня. — Так вот ты из-за чего. И хотел ведь сказать мне, и не мог. Хотел и не мог ведь. Конечно же, Кэдди не будет духами душиться. Конечно, не будет. Вот только оденусь.

Кэдди оделась, взяла опять бутылочку, и мы пошли на кухню.

— Дилси, — сказала Кэдди. — Бенджи тебе делает подарок. — Кэдди нагнулась, вложила бутылочку в руку мне. — Подай теперь Дилси ее. — Протянула мою руку, и Дилси взяла бутылочку.

— Нет, ты подумай! — сказала Дилси. — Дитятко мое духи мне дарит. Ты только глянь, Роскус.

Кэдди пахнет деревьями.

— А мы с Бенджи не любим духов, — сказала Кэдди.

Кэдди пахла деревьями.

— Ну, вот еще, — сказала Дилси. — Большой уже мальчик, надо спать в своей постельке. Тебе уже тринадцать лет. Будешь спать теперь один, в дяди Мориной комнате, — сказала Дилси.

Дядя Мори нездоров. У него глаз нездоров и рот. Верш понес ему ужин на подносе.

— Мори грозится застрелить мерзавца, — сказал папа. — Я посоветовал ему потише, а то как бы этот Паттерсон не услыхал. — Папа выпил из рюмки.

— Джейсон, — сказала мама.

— Кого застрелить, а, папа? — сказал Квентин. — Застрелить за что?

— За то, что дядя Мори пошутил, а тот не понимает шуток, — сказал папа.

— Джейсон, — сказала мама. — Как ты можешь так? Чего доброго, Мори убьют из-за угла, а ты будешь сидеть и посмеиваться.

— Пусть держится подальше от углов, — сказал папа.

— А кого застрелить? — сказал Квентин. — Кого дядя Мори застрелит?

— Никого, — сказал папа. — Пистолета у меня нет.

Мама заплакала.

— Если тебе в тягость оказывать Мори гостеприимство, то будь мужчиной и скажи ему в лицо, а не насмехайся заглазно при детях.

— Что ты, что ты, — сказал папа. — Я восхищаюсь Мори. Он безмерно укрепляет во мне чувство расового превосходства. Я не променял бы его на упряжку каурых коней. И знаешь, Квентин, почему?

— Нет, сэр, — сказал Квентин.

— Et ego in Arcadia…[2] забыл, как по-латыни «сено», — сказал папа. — Ну, не сердись, — сказал папа. — Это все ведь шутки. — Выпил, поставил рюмку, подошел к маме, положил ей руку на плечо.

— Неуместные шутки, — сказала мама. — Наш род ни на йоту не хуже вашего, компсоновского. И если у Мори слабое здоровье, то…

— Разумеется, — сказал папа. — Слабое здоровье — первопричина жизни вообще. В недуге рождены, вскормлены тленом, подлежим распаду. Верш!

— Сэр, — сказал Верш за моим стулом.

— Ступай-ка наполни графин.

— И скажи Дилси, пусть отведет Бенджамина наверх и уложит, — сказала мама.

— Ты уже большой мальчик, — сказала Дилси. — Кэдди умаялась спать с тобой. Ну замолчи и спи.

Комната ушла, но я не замолчал, и комната пришла обратно, и Дилси пришла, села на кровать, смотрит на меня.

— Так не хочешь быть хорошим и заснуть? — сказала Дилси. — Никак не хочешь? А минуту обождать ты можешь?

Ушла. В дверях пусто. Потом Кэдди в дверях.

— Тс-с, — говорит Кэдди. — Иду, иду.

Я замолчал, Дилси отвернула покрывало, и Кэдди легла на одеяло под покрывало. Она не сняла купального халата.

— Ну вот, — сказала Кэдди. — Вот и я.

Пришла Дилси еще с одеялом, укрыла ее, подоткнула кругом.

— Он — минута и готов, — сказала Дилси. — Я не стану гасить у тебя свет.

— Хорошо, — сказала Кэдди. Примостила голову рядом с моей на подушке. — Спокойной ночи, Дилси.

— Спокойной ночи, голубка, — сказала Дилси. На комнату упала чернота. Кэдди пахла деревьями.

Смотрим на дерево, где Кэдди.

— Что ей там видно, а, Верш? — Фрони шепотом.

— Тс-с-с, — сказала Кэдди с дерева.

— А ну-ка спать! — сказала Дилси. Она вышла из-за дома. — Папа велел идти наверх, а вы сюда прокрались за моей спиной? Где Кэдди и Квентин?

— Я говорил ей, чтоб не лезла на дерево, — сказал Джейсон. — Вот расскажу про нее.

— Кто, на какое дерево? — сказала Дилси. — Подошла, смотрит на дерево вверх. — Кэдди! — сказала Дилси. Опять ветки закачались.

— Ты, сатана! — сказала Дилси. — Слазь на землю.

— Тс-с, — сказала Кэдди. — Ведь папа не велел шуметь.

Кэддины ноги показались. Дилси дотянулась, сняла ее с дерева.

— А у тебя есть разум? Зачем ты разрешил им сюда? — сказала Дилси.

— А что я мог с ней поделать, — сказал Верш.

— Вы-то почему здесь? — сказала Дилси. — Вам-то кто разрешил?

— Она, — сказала Фрони. — Она позвала нас.

— Да кто вам велел ее слушаться? — сказала Дилси — А ну, марш домой! — Фрони с Ти-Пи уходят. Их не видно, но слышно еще.

— Ночь на дворе, а вы бродите, — сказала Дилси. Взяла меня на руки, и мы пошли к кухне.

— За спиной моей прокрались, — сказала Дилси. — И ведь знают, что давно пора в постель.

— Тс-с, Дилси, — сказала Кэдди. — Тише разговаривай. Нам не велели шуметь.

— Так цыц и не шуми, — сказала Дилси. — А где Квентин?

— Он злится, что ему велели меня слушаться, — сказала Кэдди. — И нам еще надо отдать Ти-Пи бутылку со светляками.

— Обойдется Ти-Пи без светляков, — сказала Дилси. — Иди, Верш, ищи Квентина. Роскус видел, он к сараю шел. — Верш уходит. Верша не видно.

— Они там ничего не делают в гостиной, — сказала Кэдди. — Просто сидят на стульях и глядят.

— Вашей, видно, помощи ждут, — сказала Дилси. Мы повернули кругом кухни.

«Ты куда повернул?» говорит Ластер. «Опять на игроков смотреть? Мы там уже искали. Постой-ка. Обожди минуту. Будь здесь и чтоб ни с места, пока я сбегаю домой за тем мячом. Я одну штуку надумал».

В окне кухни темно. Деревья чернеют в небе. Из-под крыльца Дэн вперевалку, небольно хватает за ногу. Я пошел за кухню, где луна. Дэн за мной.

— Бенджи! — сказал Ти-Пи в доме.

Дерево в цветах у окна гостиной не чернеет, а толстые деревья черные все. Трава под луной стрекочет, по траве идет моя тень.

— Эй, Бенджи! — сказал Ти-Пи в доме. — Куда ты пропал? Во двор подался. Я знаю.

Вернулся Ластер. «Стой», говорит. «Не ходи. Туда нельзя. Там в гамаке мис Квентина с кавалером. Пройдем здесь. Поворачивай назад, Бенджи!»

Под деревьями темно. Дэн не пошел. Остался, где луна. Стало видно гамак, и я заплакал.

«Вернись лучше, Бенджи», говорит Ластер. «А то мис Квентина разозлится».

В гамаке двое, потом один. Кэдди идет быстро, белая в темноте.

— Бенджи! — говорит она. — Как это ты из дому убежал? Где Верш?

Обняла меня руками, я замолчал, держусь за платье, тяну ее прочь.

— Что ты, Бенджи? — сказала Кэдди. — Ну зачем? Ти-Пи, — позвала она.

Тот, в гамаке, поднялся, подошел, я заплакал, тяну Кэдди за платье.

— Бенджи, — сказала Кэдди. — Это Чарли. Ты ведь знаешь Чарли.

— А где нигер, что смотрит за ним? — сказал Чарли. — Зачем его пускают без присмотра?

— Тс-с, Бенджи, — сказала Кэдди. — Уходи, Чарли. Ты ему не нравишься. — Чарли ушел, я замолчал. Тяну Кэдди за платье.

— Ну, что ты, Бенджи? — сказала Кэдди. — Неужели мне нельзя посидеть здесь, поговорить с Чарли?

— Нигера позови, — сказал Чарли. Опять подходит. Я заплакал громче, тяну Кэдди за платье.

— Уходи, Чарли, — сказала Кэдди. Чарли подошел, берется за Кэдди руками. Я сильнее заплакал. Громко.

— Нет, нет, — сказала Кэдди. — Нет. Нет.

— Он все равно немой, — сказал Чарли. — Кэдди.

— Ты с ума сошел, — сказала Кэдди. Задышала. — Немой, но не слепой. Пусти. Не надо. — Кэдди вырывается. Оба дышат. — Прошу тебя, прошу, — Кэдди шепотом.

— Прогони его, — сказал Чарли.

— Ладно, — сказала Кэдди. — Пусти!

— А прогонишь? — сказал Чарли.

— Да, — сказала Кэдди. — Пусти. — Чарли ушел. — Не плачь, — сказала Кэдди. — Он ушел. — Я замолчал. Она дышит громко, и грудь ее ходит.

— Придется отвести его домой, — сказала Кэдди. Взяла мою руку. — Я сейчас, — шепотом.

— Не уходи, — сказал Чарли. — Нигера позовем.

— Нет, — сказала Кэдди. — Я вернусь. Идем, Бенджи.

— Кэдди! — Чарли громко шепотом. Мы уходим. — Вернись, говорю! — Мы с Кэдди бегом. — Кэдди! — Чарли вслед. Вбежали под луну, бежим к кухне.

— Кэдди! — Чарли вслед.

Мы с Кэдди бежим. По ступенькам на веранду, и Кэдди присела в темноте, обняла меня. Она слышно дышит, грудь ее ходит об мою.

— Не буду, — говорит Кэдди. — Никогда не буду больше. Бенджи, Бенджи. — Заплакала, я тоже, мы держим друг друга. — Тихо, Бенджи, — сказала Кэдди. — Тихо. Никогда не буду больше. — И я перестал. Кэдди встала, и мы вошли в кухню, зажгли свет, и Кэдди взяла кухонное мыло, моет рот под краном, крепко трет. Кэдди пахнет деревьями.

«Сколько раз тебе сказано было, нельзя сюда», говорит Ластер. В гамаке привстали быстро. Квентина прическу руками. На нем галстук красный.

«Ах ты, противный идиот несчастный», говорит Квентина. «А ты его нарочно за мной повсюду водишь. Я сейчас Дилси скажу, она тебя ремнем».

— Да что я мог поделать, когда он прется, — говорит Ластер. — Поворачивай, Бенджи.

— Мог, мог, — говорит Квентина. — Только не хотел. Вдвоем за мной подсматривали. Это бабушка вас подослала шпионить? — Соскочила с гамака. — Только не убери его сию минуту, только сунься с ним сюда еще раз, и я пожалуюсь, и Джейсон тебя выпорет.

— Мне с ним не справиться, — говорит Ластер. — Попробовали б сами, тогда б говорили.

— Заткнись, — говорит Квентина. — Вы уберетесь отсюда или нет?

— Да пускай себе, — говорит тот. На нем галстук краснеет. На галстуке — солнце. — Эй, Джек! Глянь сюда! — Зажег спичку и в рот себе. Вынул изо рта. Она еще горит. — А ну-ка ты попробуй так! — говорит он. Я подошел. — Открой рот! — Я открыл. Квентина ударила спичку рукой, ушла спичка.

— Ну тебя к чертям! — говорит Квентина. — Хочешь, чтоб он развылся? Ему ведь только начать — и на весь день. Я сейчас на них Дилси пожалуюсь. — Ушла, убежала.

— Вернись, крошка, — говорит тот. — Не ходи. Мы его дрессировать не станем.

Квентина бежит к дому. За кухню завернула.

— Ай-ай, Джек, — говорит тот. — Натворил ты дел.

— Да он не понимает, что вы ему сказали, — говорит Ластер. — Он глухонемой.

— Да ну, — говорит тот. — И давно это?

— Ровно тридцать три сегодня стукнуло, — говорит Ластер. — Он с рожденья дурачок. А вы не артист будете?

— А что? — говорит тот.

— Да я вас вроде раньше в нашем городе не видал, — говорит Ластер.

— Ну и что? — говорит тот.

— Ничего, — говорит Ластер. — Я сегодня на представление пойду.

Тот смотрит на меня.

— А вы не тот самый будете, что на пиле играет? — говорит Ластер.

— Купишь билет — узнаешь, — говорит тот. На меня смотрит. — Такого надо взаперти держать, — говорит. — Чего ты с ним сюда приперся?

— Я тут ни при чем, — говорит Ластер. — Мне с ним не справиться. Я вот хожу и монету ищу — потерял, и не на что теперь билет купить. Прямо хоть оставайся дома. — Смотрит на землю. — У вас не найдется случайно четверть доллара? — говорит Ластер.

— Нет, — говорит тот. — Не найдется случайно.

— Придется искать ту монету, — говорит Ластер. Сунул руку в карман. — А мячик купить тоже не хочете?

— Какой мячик? — говорит тот.

— Для гольфа, — говорит Ластер. — Всего за четверть доллара.

— На что он мне? — говорит тот. — Что я с ним буду делать?

— Так я и думал, — говорит Ластер. — Пошли, башка ослиная, — говорит он. — Пошли смотреть, как мячики гоняют. Гляди, я тебе игрушку нашел. На, держи вместе с дурманом. — Ластер поднял, дал мне. Она блестит.

— Где ты взял эту коробочку? — говорит тот. Галстук краснеет на солнце.

— Под кустом тут, — говорит Ластер. — Я подумал, твоя монета.

Тот подошел, забрал.

— Не реви, — говорит Ластер. — Он посмотрит и отдаст.

— «Агнесса», «Мейбл», «Бекки»,[3] — говорит тот. На дом поглядел.

— Тихо, — говорит Ластер. — Он сейчас отдаст.

Тот отдал мне, я замолчал.

— Кто у нее тут был вчера? — говорит тот.

— Не знаю, — говорит Ластер. — Они тут каждый вечер, когда ей можно из окна по дереву спуститься. Их не уследишь.

— Один все ж оставил следок, — говорит тот. На дом посмотрел. Пошел лег в гамак. — Топайте отсюда. Не действуйте на нервы.

— Пошли, — говорит Ластер. — Наделал ты делов. Пошли, пока мис Квентина на тебя там жалуется.

Идем к забору, смотрим в просветы цветов. Ластер ищет в траве.

— Вот в этом кармане лежала, — говорит он. Флажок полощется, и солнце косо на широкий луг.

— Сейчас пройдет кто-нибудь здесь, — говорит Ластер. — Да не те — те игроки прошли уже. Ну-ка, помоги искать.

Идем вдоль забора.

— Кончай выть, — говорит Ластер. — Раз не идут, не заставишь же их силой! Обождать надо минуту. Глянь-ка. Вон показались.

Я иду вдоль забора к калитке, где с сумками проходят школьницы.

— Эй, Бенджи! — говорит Ластер. — Назад!

«Ну, что толку торчать там, глядеть на дорогу», сказал Ти-Пи. «Мис Кэдди далеко теперь от нас. Вышла замуж и уехала. Что толку держаться за калитку там и плакать? Она же не услышит».

«Чего ему надо?» сказала мама. «Поразвлекай его, Ти-Пи, пусть замолчит».

«Да он к воротам хочет, глядеть на дорогу», сказал Ти-Пи.

«Вот этого как раз нельзя», сказала мама. «На дворе дождь. Неужели ты не можешь поиграть с ним, чтобы он замолчал? Прекрати, Бенджамин».

«Не замолчит он ни за что», сказал Ти-Пи. «Он думает, если стоять у калитки, то мис Кэдди вернется».

«Вздор какой», сказала мама.

Мне слышно, как они разговаривают. Я вышел за дверь, и их уже не слышно, и я иду к калитке, где с сумками проходят школьницы. Быстро проходят, смотрят на меня, повернув лица. Я сказать хочу, но они уходят, я иду забором и хочу сказать, а они все быстрей. Вот бегом уже, а забор кончился, мне дальше некуда идти, я держусь за забор, смотрю вслед и хочу выговорить.

— Бенджи! — говорит Ти-Пи. — Ты зачем из дома убегаешь? Захотел, чтоб Дилси выпорола?

— Что толку тебе выть там и мычать через забор, — говорит Ти-Пи. — Детишек только напугал. Видишь, на ту сторону от тебя перебежали.

«Как это он открыл калитку?» сказал папа. «Неужели ты, Джейсон, не запер на щеколду за собой, когда входил?»

«Конечно, запер», сказал Джейсон. "Что я, дурак? Или, по-вашему, я хотел, чтобы такое стряслось? В нашей семье и без того веселые дела. Я так и знал — добром не кончится. Теперь-то вы уж, я думаю, отошлете его в Джексон.[4] Если только миссис Берджес его раньше не пристрелит…"

«Замолчи ты», сказал папа.

«Я так и знал все время», сказал Джейсон.

Я тронул калитку — не заперта, и я держусь за нее, смотрю в сумерки, не плачу. Школьницы проходят сумерками, и я хочу, чтоб все на место. Я не плачу.

— Вон он.

Остановились.

— Ему за ворота не выйти. И потом — он смирный. Пошли!

— Боюсь. Я боюсь. Пойду лучше той стороной.

— Да ему за ворота не выйти.

Я не плачу.

— Тоже еще зайчишка-трусишка. Пошли!

Идут сумерками. Я не плачу, держусь за калитку. Подходят небыстро.

— Я боюсь.

— Он не тронет. Я каждый день тут прохожу. Он только вдоль забора бегает.

Подошли. Открыл калитку, и они остановились, повернулись. Я хочу сказать, поймал ее, хочу сказать, но закричала, а я сказать хочу, выговорить, и яркие пятна перестали, и я хочу отсюда вон. Сорвать с лица хочу, но яркие опять поплыли. Плывут на гору и к обрыву, и я хочу заплакать. Вдохнул, а выдохнуть, заплакать не могу и не хочу с обрыва падать — падаю — в вихрь ярких пятен.

«Гляди сюда, олух!» говорит Ластер. «Вон подходят. Кончай голосить, подбери слюни».

Они подошли к флажку. Вытащил, ударили, назад вставил флажок.

— Мистер! — сказал Ластер.

Тот обернулся.

— Что? — говорит.

— Вы не купите мячик для гольфа? — говорит Ластер.

— Покажи-ка, — говорит тот. Подошел, и Ластер подал ему мяч через забор.

— Ты где взял? — говорит тот.

— Да нашел, — говорит Ластер.

— Что нашел — понятно, — говорит тот. — Только где нашел? У игроков в сумке?

— Он во дворе у нас валялся, — говорит Ластер. — Я за четверть доллара продам.

— Чужой мяч — продавать? — говорит тот.

— Я его нашел, — говорит Ластер.

— Валяй находи снова, — говорит тот. Положил в карман, уходит.

— Мне на билет нужно, — говорит Ластер.

— Вот как? — говорит тот. Пошел на гладкое. — В сторонку, Кэдди, — сказал. Ударил.

— Тебя не разберешь, — говорит Ластер. — Нету их — воешь, пришли — тоже воешь. А заткнуться ты не мог бы? Думаешь, приятно тебя слушать целый день? И дурман свой уронил. На! — Поднял, отдал мне цветок. — Уже измусолил, хоть новый иди срывай. — Мы стоим у забора, смотрим на них.

— С этим белым каши не сваришь, — говорит Ластер. — Видал, как мячик мой забрал? — Уходят. Мы идем вдоль забора. Дошли до огорода, дальше нам некуда идти. Я держусь за забор, смотрю в просветы цветов. Ушли.

— Ну, чего ты голосишь? — говорит Ластер. — Кончай. Вот мне так есть с чего реветь, а тебе не с чего. На! Зачем роняешь свою травку? Сейчас еще о ней завоешь. — Отдал мне цветок. — Куда поперся?

На траве наши тени. Идут к деревьям впереди нас. Моя дошла первая. Потом и мы дошли, и теней больше нет. В бутылке там цветок. Я свой цветок — туда тоже.

— Взрослый дылда, — говорит Ластер. — С травками в бутылочке играешься. Вот помрет мис Кэлайн — знаешь, куда тебя денут? Мистер Джейсон сказал, отвезут тебя куда положено, в Джексон. Сиди себе там с другими психами, держись хоть весь день за решетки и слюни пускай. Весело тебе будет.

Ластер ударил рукой по цветам, упали из бутылки.

— Вот так тебя в Джексоне, попробуешь только завыть там.

Я хочу поднять цветы. Ластер поднял, и цветы ушли. Я заплакал.

— Давай, — говорит Ластер, — реви! Беда только, что нет причины. Ладно, сейчас тебе будет причина. Кэдди! — шепотом. — Кэдди! Ну, реви же, Кэдди!

— Ластер! — сказала из кухни Дилси. Цветы вернулись.

— Тихо! — говорит Ластер. — Вот тебе твои травки. Смотри! Опять все в точности как было. Кончай!

— Ла-астер! — говорит Дилси.

— Да, мэм, — говорит Ластер. — Сейчас идем! А все из-за тебя. Вставай же. — Дернул меня за руку, я встал. Мы пошли из деревьев. Теней наших нет.

— Тихо! — говорит Ластер. — Все соседи смотрят. Тихо!

— Веди его сюда, — говорит Дилси. Сошла со ступенек.

— Что ты еще ему сделал? — говорит она.

— Я ничего ему не сделал, — говорит Ластер. — Он так просто, ни с чего.

— Нет уж, — говорит Дилси. — Что-нибудь да сделал. Где вы с ним ходили?

— Да там, под деревьями, — говорит Ластер.

— До злобы довели Квентину, — говорит Дилси. — Зачем ты его водишь туда, где она? Ведь знаешь, она не любит этого.

— Занята она больно, — говорит Ластер. — Небось Бенджи ей дядя, не мне.

— Ты, парень, брось нахальничать! — говорит Дилси.

— Я его не трогал, — говорит Ластер. — Он игрался, а потом вдруг взял и заревел.

— Значит, ты его могилки разорял, — говорит Дилси.

— Не трогал я их, — говорит Ластер.

— Ты мне, сынок, не лги, — говорит Дилси. Мы взошли по ступенькам в кухню. Дилси открыла дверцу плиты, поставила около стул, я сел. Замолчал.

«Зачем вам было ее будоражить?» сказала Дилси. «Зачем ты с ним туда ходила?»

«Он сидел тихонько и на огонь смотрел», сказала Кэдди. «А мама приучала его отзываться на новое имя. Мы вовсе не хотели, чтоб она расплакалась».

«Да уж хотели не хотели», сказала Дилси. «Тут с ним возись, там-с ней. Не пускай его к плите, ладно? Не трогайте тут ничего без меня».

— И не стыдно тебе дразнить его? — говорит Дилси. Принесла торт на стол.

— Я не дразнил, — говорит Ластер. — Он играл своими травками в бутылке, вдруг взял и заревел. Вы сами слыхали.

— Скажешь, ты цветов его не трогал, — говорит Дилси.

— Не трогал, — говорит Ластер. — На что мне его травки. Я свою монету искал.

— Потерял-таки ее, — говорит Дилси. Зажгла свечки на торте. Одни свечки тонкие. Другие толстые, кусочками куцыми. — Говорила я тебе, спрячь. А теперь, значит, хочешь, чтоб я другую выпросила для тебя у Фрони.

— Хоть Бенджи, хоть разбенджи, а на артистов я пойду, — говорит Ластер. — Мало днем, так, может, еще ночью с ним возись.

— На то ты к нему приставлен, — говорит Дилси. — Заруби себе это на носу, внучек.

— Да я и так, — говорит Ластер. — Что он захочет, все делаю. Правда, Бендя?

— Вот так-то бы, — говорит Дилси. — А не доводить его, чтоб ревел на весь дом, досаждал мис Кэлайн. Давайте лучше ешьте торт, пока Джейсон не пришел. Сейчас привяжется, даром что я этот торт купила на собственные деньги. Попробуй спеки здесь, когда он каждому яичку счет ведет. Не смей дразнить его тут без меня, если хочешь пойти на артистов.

Ушла Дилси.

— Слабо тебе свечки задуть, — говорит Ластер. — А смотри, как я их. — Нагнулся, надул щеки. Свечки ушли. Я заплакал. — Кончай, — говорит Ластер. — Вон смотри, какой в плите огонь. Я пока торт нарежу.

Слышно часы, и Кэдди за спиной моей, и крышу слышно. «Льет и льет», сказала Кэдди. «Ненавижу дождь. Ненавижу все на свете». Голова ее легла мне на колени. Кэдди плачет, обняла меня руками, и я заплакал. Потом опять смотрю в огонь, опять поплыли плавно яркие. Слышно часы, и крышу, и Кэдди.

Ем кусок торта. Ластера рука пришла, взяла еще кусок. Слышно, как он ест. Смотрю в огонь. Длинная железка из-за плеча у меня протянулась к дверце, и огонь ушел. Я заплакал.

— Ну, чего завыл? — говорит Ластер. — Глянь-ка. — Огонь опять на месте. Я молчу. — Сидел бы себе, на огонь глядя, и молчал бы, как мэмми велела, так нет, — говорит Ластер. — И не стыдно тебе. На. Вот тебе еще кусок.

— Ты что ему тут сделал? — говорит Дилси. — Зачем ты его обижаешь?

— Да я же стараюсь, чтоб он замолчал и не досаждал мис Кэлайн, — говорит Ластер. — Он опять ни с чего заревел.

— Знаю я это твое ни с чего, — говорит Дилси. — Вот приедет Верш, он тебя поучит палкой, чтоб не озоровал. Ты с утра сегодня палки просишь. Водил его к ручью?

— Нет, мэм, — говорит Ластер. — Мы весь день со двора никуда, как было велено.

Рука его пришла за новым куском. Дилси по руке ударила.

— Протяни опять попробуй, — говорит Дилси. — Я ее вот этим резаком оттяпаю. Он, верно, ни куска еще не съел.

— Еще как съел, — говорит Ластер. — Я себе один, ему два. Пускай сам скажет.

— Попробуй только взять еще, — говорит Дилси. — Протяни только руку.

«Так, так», сказала Дилси. «Теперь, верно, мой черед расплакаться. Надо же и мне похлюпать над бедным Мори».

«Его Бенджи теперь зовут», сказала Кэдди.

«А зачем?» сказала Дилси. «Что, старое, родимое его имя сносилось уже, не годится?»

«Бенджамин — это из Библии»[5], сказала Кэдди. «Оно ему лучше подходит, чем Мори».

«А чем оно лучше?» сказала Дилси.

«Мама сказала, что лучше».

«Придумали тоже», сказала Дилси. «Новое имя ему не поможет. А старое не навредит. Имена менять — счастья не будет. Дилси я родилась, и так оно и останется Дилси, когда меня давно уж позабудут все».

«Как же оно останется, когда тебя позабудут, а, Дилси?» сказала Кэдди.

«Оно, голубка, в Книге останется»[6], сказала Дилси. «Там записано».

«А ты же не умеешь читать», сказала Кэдди.

«Мне читать не надо будет», сказала Дилси. "За меня прочтут. Мне — только отозваться: «Здесь я».

Из-за плеча к дверце опять длинная железка, и огонь ушел. Я заплакал.

Дилси с Ластером дерутся.

— Ну нет, попался! — говорит Дилси. — Ну уж нет, я видела! — Вытащила Ластера из угла, трясет его. — Так вот оно какое — твое ни с чего! Погоди, приедет твой отец. Была б я помоложе, я б тебе уши с корнем оторвала. Вот запру в погреб на весь вечер, будет тебе вместо артистов. Увидишь, запру.

— Ой, мэмми! — говорит Ластер. — Ой, мэмми!

Я тяну руку туда, где был огонь.

— Не пускай его! — сказала Дилси. — Пальцы сожжет!

Моя рука отдернулась, я в рот ее. Дилси схватила меня. Когда нет моего голоса, мне и сейчас часы слышно. Дилси повернулась к Ластеру, хлоп его по голове. Мой голос опять громко и опять.

— Соду подай! — говорит Дилси. Вынула мне руку изо рта. Голос мой громко. Дилси сыплет соду на руку мне.

— Там на гвозде в кладовке тряпка, оторви полосу, — говорит она. — Тш-ш-ш. А то мама опять заболеет от твоего плача. Гляди-ка лучше на огонь. Дилси руку полечит, рука в минуту перестанет. Смотри, огонь какой! — Открыла дверцу плиты. Я смотрю в огонь, но рука не перестает, и я тоже. Руке в рот хочется, но Дилси держит.

Обвязала руку тряпкой. Мама говорит:

— Ну, что тут опять с ним? И болеть не дадут мне спокойно. Двое взрослых негров не могут за ним присмотреть, я должна вставать с постели и спускаться к нему успокаивать.

— Уже все прошло, — говорит Дилси. — Он сейчас замолчит. Просто обжег немного руку.

— Двое взрослых негров не могут погулять с ним, чтобы он не орал в доме, — говорит мама. — Вы знаете, что я больна, и нарочно его заставляете плакать. — Подошла ко мне, стоит. — Прекрати, — говорит. — Сию минуту прекрати. Ты что, потчевала его этим?

— В этом торте Джейсоновой муки нету, — говорит Дилси. — Я его на свои в лавке купила. Именины Бенджи справила.

— Ты его отравить захотела этим лавочным дешевым тортом, — говорит мама. — Не иначе. Будет ли у меня когда-нибудь хоть минута покоя?

— Вы идите обратно к себе наверх, — говорит Дилси. — Рука сейчас пройдет, он перестанет. Идемте, ляжете.

— Уйти и оставить его вам здесь на растерзание? — говорит мама. — Разве можно спокойно там лежать, когда он здесь орет? Бенджамин! Сию минуту прекрати.

— А куда с ним денешься? — говорит Дилси. — Раньше хоть на луг, бывало, уведешь, пока не весь был проданный. Не держать же его во дворе у всех соседей на виду, когда он плачет.

— Знаю, знаю, — говорит мама. — Во всем моя вина. Скоро уж меня не станет, без меня и тебе будет легче, и Джейсону. — Она заплакала.

— Ну, будет вам, — говорит Дилси, — не то опять расхвораетесь. Идемте лучше, ляжете. А его я с Ластером отправлю в кабинет, пусть там себе играют, пока я ему ужин сготовлю.

Дилси с мамой ушли из кухни.

— Тихо! — говорит Ластер. — Кончай. А то другую руку обожгу. Ведь не болит уже. Тихо!

— На вот, — говорит Дилси. — И не плачь. — Дала мне туфельку, я замолчал. — Иди с ним в кабинет. И пусть только я опять услышу его плач — своими руками тебя выпорю.

Мы пошли в кабинет. Ластер зажег свет. Окна черные стали, а на стену пришло то пятно, высокое и темное, я подошел, дотронулся. Оно как дверь, но оно не дверь.

Позади меня огонь пришел, я подошел к огню, сел на пол, держу туфельку. Огонь вырос. Дорос до подушечки в мамином кресле.

— Тихо ты, — говорит Ластер. — Хоть ненамного замолчи. Вон я тебе огонь разжег, а ты и смотреть не хочешь.

«Тебя теперь Бенджи зовут», сказала Кэдди. «Слышишь? Бенджи. Бенджи».

«Не коверкай его имя», сказала мама. «Подойди с ним ко мне».

Кэдди обхватила меня, приподняла.

«Вставай, Мо… то есть Бенджи», сказала она.

«Не смей его таскать», сказала мама. «За руку взять и к креслу подвести — на это у тебя уже не хватает соображения».

«Я его и на руках могу», сказала Кэдди. — Можно, Дилси, я его на руках снесу наверх?

— Еще чего, крохотка, — сказала Дилси. — Да тебе и блохи не поднять туда. Идите тихонько, как велел мистер Джейсон.

На лестнице наверху свет. Там папа в жилетке стоит. На лице у него: «Тихо!» Кэдди шепотом:

— Что, мама нездорова?

Верш спустил меня на пол, мы пошли в мамину комнату. Там огонь — растет и падает на стенах. А в зеркале другой огонь. Пахнет болезнью. Она у мамы на лбу — тряпкой белой. На подушке мамины волосы. До них огонь не дорастает, а на руке горит, и прыгают мамины кольца.

— Идем, спокойной ночи скажешь маме, — сказала Кэдди. Мы идем к кровати. Огонь ушел из зеркала. Папа встал с кровати, поднял меня к маме, она положила руку мне на голову.

— Который час? — сказала мама. Глаза ее закрыты.

— Без десяти семь, — сказал папа.

— Его еще рано укладывать, — сказала мама. — Опять он проснется чуть свет, и повторится как сегодня, и это меня доконает.

— Полно тебе, — сказал папа. Дотронулся до маминого лица.

— Я знаю, что я только в тягость тебе, — сказала мама. — Но скоро уж меня не станет, и ты вздохнешь свободно.

— Ну перестань, — сказал папа. — Я сойду с ним вниз. — Взял меня на руки. — Пошли, старина, посидим пока внизу. Только не шуметь: Квентин готовит уроки.

Кэдди подошла, наклонилась лицом над кроватью, и мамина рука пришла, где огонь. Играют ее кольца на спине у Кэдди.

«Мама нездорова», сказал папа. «Дилси вас уложит. А где Квентин?»

«Верш пошел за ним», сказала Дилси.

Папа стоит и смотрит, как мы проходим. Слышно маму там, в маминой комнате. «Тс-с», говорит Кэдди. Джейсон еще идет по лестнице. Руки в карманах.

— Ведите себя хорошо, — сказал папа. — Не шумите, не тревожьте маму.

— Мы не будем шуметь, — сказала Кэдди. — Нельзя шуметь, Джейсон, — сказала она. Мы идем на цыпочках.

Слышно крышу. Огонь видно и в зеркале. Кэдди опять подняла меня.

— Идем, поднесу тебя к маме, — сказала. — А после вернемся к огню. Не плачь.

— Кэндейси, — сказала мама.

— Не плачь, Бенджи, — сказала Кэдди. — Мама зовет на минутку. Ты же хороший мальчик. А потом вернемся.

Опустила меня, я перестал.

— Пусть он посидит тут, мама, — сказала Кэдди. — Насмотрится на огонь, а уж после можно будет вам и учить его.

— Кэндейси, — сказала мама. Кэдди нагнулась, подняла меня. Мы шатнулись. — Кэндейси, — сказала мама.

— Не плачь, — сказала Кэдди. — Тебе и сейчас огонь видно. Не плачь.

— Веди его сюда, — сказала мама. — И не смей брать на руки. Он слишком тяжел. Еще позвоночник себе повредишь. Женщины в нашем роду всегда гордились своей осанкой. Хочешь сутулой быть, как прачка.

— Он не тяжелый, — сказала Кэдди. — Я его и на руках могу носить.

— А я запрещаю тебе, — сказала мама. — Пятилетнего ребенка на руках таскать. Нет, нет. Только не на колени мне. Поставь его на пол.

— На колени к маме, тогда он замолчал бы, — сказала Кэдди. — Тс-с, — сказала она. — Сейчас вернемся к огню. Погляди-ка. Вот подушечка твоя на кресле. Видишь?

— Прекрати, Кэндейси, — сказала мама.

— Пусть смотрит — плакать перестанет, — сказала Кэдди. — Приподымитесь чуточку, я вытяну ее. Вот она, Бенджи, смотри!

Я на подушечку смотрю, не плачу.

— Вы ему чересчур потакаете, — сказала мама. — Ты и отец твой. Вы не хотите сознавать, что последствия лягут всей тяжестью на меня. Вот так же бабушка избаловала Джейсона, и пришлось его целых два года отучать. А для Бенджамина у меня уже нет сил.

— Да вы не бойтесь, — сказала Кэдди. — Я люблю с ним нянчиться. Правда, Бенджи?

— Кэндейси, — сказала мама. — Я ведь запретила тебе коверкать его имя. С меня достаточно того, что отец упорно называет тебя этой твоей глупой кличкой, а Бенджамина не позволю. Уменьшительные имена вульгарны. Они в ходу лишь у простонародья. Бенджамин, — сказала мама.

— На меня смотри, — сказала мама.

— Бенджамин, — сказала мама. Взяла мое лицо руками, повернула к себе.

— Бенджамин, — сказала мама. — Убери эту подушку Кэндейси.

— Он плакать будет, — сказала Кэдди.

— Я сказала: убери подушку, — сказала мама. — Его надо научить слушаться.

Подушечка ушла.

— Тс-с, Бенджи, — сказала Кэдди.

— Отойди от него, сядь вон там, — сказала мама. — Бенджамин. — Держит мое лицо близко к своему. — Прекрати, — сказала. — Замолчи.

Но я не замолчал, мама обняла меня, заплакала, и я плачу. Вернулась подушечка, Кэдди подняла ее над маминой головой, подложила, притянула маму за плечо, и мама легла в кресло, плачет на красной и желтой подушечке.

— Не плачьте, мама, — сказала Кэдди. — Идите лягте в постель и болейте себе там спокойно. Я пойду Дилси позову. — Подвела меня к огню. Смотрю, как гладко плывут яркие. Огонь слышно и крышу.

Папа взял меня на руки. От него пахло дождем.

— Ну как, Бенджи? — сказал папа. — Хорошим был сегодня мальчиком?

Кэдди и Джейсон в зеркале дерутся.

— Кэдди! — сказал папа.

Они дерутся. Джейсон заплакал.

— Кэдди! — сказал папа. Джейсон плачет. Он больше не дерется, а Кэдди в зеркале дерется, и папа спустил меня с рук, вошел в зеркало и тоже начал. Поднял Кэдди с пола. Она вырывается. Джейсон на полу лежит и плачет. У него в руке ножницы. Папа держит Кэдди.

— Он все Бенджины куклы изрезал, — сказала Кэдди. — Я его самого сейчас изрежу.

— Кэндейси! — сказал папа.

— Вот увидите, — сказала Кэдди. — Вот увидите. — Вырывается. Папа ее держит. Кэдди ногами достать хочет Джейсона. Он откатился в угол, вон из зеркала. Пана к огню пошел с Кэдди. Теперь в зеркале никого, только огонь. Как будто дверь, и огонь за порогом.

— Нельзя драться, — сказал папа. — Вы ведь не хотите, чтобы мама заболела.

Кэдди перестала.

— Он все куклы на кусочки — все, что мы с Мо… с Бенджи из бумаги понаделали. Он это назло.

— Я не назло, — сказал Джейсон. Уже не лежит, сидит на полу, плачет. — Я не знал, что это его куклы. Я думал, просто старые бумажки.

— Еще как знал, — сказала Кэдди. — Ты назло, назло.

— Тише, — сказал папа. — Джейсон, — сказал папа.

— Я тебе другие завтра сделаю, — сказала Кэдди. — Много сделаю кукол. Гляди, вот и подушечка твоя.

Джейсон вошел.

«Сколько раз говорено тебе, кончай!» говорит Ластер.

«Почему шум?» говорит Джейсон.

— Это он просто так, — говорит Ластер. — Он весь день сегодня плачет.

— А ты поменьше лезь к нему, — говорит Джейсон. — Не умеешь успокоить, так ступайте в кухню. Мы не можем все, как матушка, запереться от него по комнатам.

— Мэмми не велела водить его в кухню, пока не кончит ужин стряпать, — говорит Ластер.

— Тогда играй с ним, и пусть будет тихо, — говорит Джейсон. — Целый день гнешь горб, придешь с работы — и тебя встречает сумасшедший дом. — Раскрыл газету, читает.

«Смотри себе в огонь, и в зеркало, и на подушечку тоже», сказала Кэдди. «Не нужно даже ждать до ужина — вот она, твоя подушечка». Слышно крышу. И как Джейсон громко плачет за стеной.

Дилси говорит:

— Садитесь, Джейсон, ужинать. Ты что, обижал тут Бенджи?

— Что вы, мэм! — говорит Ластер.

— А где Квентина? — говорит Дилси. — Я сейчас подам на стол.

— Не знаю, мэм, — говорит Ластер. — Ее здесь не было.

Дилси ушла.

— Квентина! — сказала она в коридоре. — Квентина! Ужинать иди.

Нам слышно крышу. От Квентина тоже пахнет дождем. "А что Джейсон сделал?", сказал Квентин.

«Все куклы Бенджины изрезал», сказала Кэдди.

«Мама велела говорить — Бенджамин», сказал Квентин. Сидит на ковре с нами. «Скорей бы дождь кончился», сказал Квентин. «А то сиди в комнате без дела».

«Ты дрался с кем-то», сказала Кэдди. «Скажешь, нет?»

«Да нет, слегка только» — сказал Квентин.

«Так тебе и поверили», сказала Кэдди. «Папа все равно увидит».

«Ну и пусть», сказал Квентин. «И когда этот дождь кончится».

— Дилси звала меня ужинать? — говорит в дверях Квентина.

— Да, мэм, — говорит Ластер. Джейсон посмотрел на Квентину. Опять газету читает. Квентина вошла. — Мэмми сказала, сейчас на стол подаст, — сказал Ластер. Квентина села с размаху в мамино кресло. Ластер сказал:

— Мистер Джейсон.

— Что тебе? — говорит Джейсон.

— Вы мне двадцать пять центов не дадите? — говорит Ластер.

— Зачем тебе? — говорит Джейсон.

— На артистов сегодня, — говорит Ластер.

— Я слышал, Дилси собиралась взять у Фрони тебе на билет, — говорит Джейсон.

— Да она взяла, — говорит Ластер. — Только я потерял монету. Мы с Бенджи целый день проискали. Хоть у Бенджи спросите.

— Вот у него и займи, — говорит Джейсон. — Мне деньги даром не даются. — Читает газету. Квентина смотрит в огонь. Огонь в ее глазах и на губах. Губы красные.

— Это он сам пошел к гамаку, я не пускал, — говорит Ластер.

— Заткнись, — говорит Квентина. Джейсон смотрит на нее.

— Ты забыла, что я обещал сделать, если опять тебя увижу с этим типом из балагана? — говорит Джейсон. Квентина смотрит в огонь. — Может быть, ты не расслышала?

— Расслышала, — говорит Квентина. — Что же вы не делаете?

— Не беспокойся, — говорит Джейсон.

— И не думаю, — говорит Квентина. Джейсон опять читает газету.

Слышно крышу. Папа нагнулся, смотрит на Квентина.

«Поздравляю», сказал папа. «И кто же победил?»

— Никто, — сказал Квентин. — Нас разняли. Учителя.

— А кто он? — сказал папа. — Если не секрет.

— Все было по-честному, — сказал Квентин. — Он как я ростом.

— Рад слышать, — сказал папа. — А из-за чего у вас, можно узнать?

— Да так, — сказал Квентин. — Он сказал, что положит ей лягушку в стол, а она не высечет его, побоится.

— Вот как, — сказал папа. — Она. И потом, значит…

— Да, сэр, — сказал Квентин. — Потом я его двинул.

Слышно крышу, и огонь, и за дверью сопенье.

— А где бы он в ноябре достал лягушку? — сказал папа.

— Не знаю, сэр, — сказал Квентин.

Опять слышно.

— Джейсон, — сказал папа. Нам слышно Джейсона.

— Джейсон, — сказал папа. — Входи и не сопи там. Нам слышно крышу, и огонь, и Джейсона.

— Перестань, — сказал папа. — Не то опять накажу.

Поднял Джейсона, посадил в кресло рядом. Джейсон всхлипнул. Огонь слышно и крышу. Джейсон всхлипнул погромче.

— Еще только разок посмей, — сказал папа. Слышно огонь и крышу.

«Ну вот», сказала Дилси. «А теперь входите ужинать».

От Верша пахло дождем. И собаками тоже. Слышно огонь и крышу.

Слышно, как Кэдди идет быстро. Папа и мама смотрят на открытую дверь. Кэдди мимо идет быстро. Не смотрит. Быстро идет.

— Кэндейси, — сказала мама. Кэдди перестала идти.

— Да, мама, — сказала.

— Не надо, Кэролайн, — сказал папа.

— Поди-ка сюда, — сказала мама.

— Не надо, Кэролайн, — сказал папа. — Оставь ее в покое.

Кэдди подошла, стала в дверях, смотрит на папу и маму. Потом глаза Кэддины на меня и сразу от меня. Я заплакал. Громко заплакал и встал. Кэдди вошла, стала у стены, смотрит на меня. Я к ней, плача, она прижалась спиной к стене, я увидел ее глаза, заплакал еще громче, тяну за платье. Она упирается руками, а я тяну. Глаза ее бегут от меня.

Верш сказал: "Тебя теперь Бенджамин звать. А зачем это, можешь ты, мне сказать? Из тебя хотят синедёсного сделать.[7] Мэмми говорит, в старину дед твой одному негру тоже переменил имя, и тот проповедником сделался, а после смотрят — у него и десны синие. Хотя раньше были как у всех. А стоит только чтоб беременная какая синедёсному в глаза поглядела в полнолунье — и ее ребенок тоже будет синедёсный. И когда тут по усадьбе уже с дюжину синедёсных ребятишек бегало, как-то вечером тот проповедник не вернулся домой. Рожки да ножки от него охотники в лесу нашли. А кто его слопал, угадай. Те ребятишки синедёсные".

Мы в коридоре. Кэдди все смотрит на меня. Руку держит у рта, а глаза мне видно, и я плачу. Идем по лестнице наверх. Опять стала к стене, смотрит, я плачу, пошла дальше, я за ней, плачу, она к стене прижалась, смотрит на меня. Открыла дверь в комнату к себе, но я тяну ее за платье, и мы идем к ванной, она у двери стала, смотрит на меня. Потом лицо рукой закрыла, а я толкаю ее плача к умывальнику.

«Опять он у тебя плачет», говорит Джейсон. «Зачем ты к нему лезешь?»

«Да я не лезу», говорит Ластер. «Он сегодня весь день так. Ему порку хорошую надо».

«Его надо в Джексон отослать», говорит Квентина. «Просто невозможно жить в этом доме».

«Вам, мадемуазель, у нас не нравится — не живите», говорит Джейсон.

«А я и не собираюсь», говорит Квентина. «Не беспокойтесь».

Верш сказал:

— Посторонись, дай ноги обсушить, — Подвинул меня от огня — И не подымай тут рева. Тебе так тоже видно. Только и делов у тебя, что на огонь смотреть. Под дождем тебе-то мокнуть не приходится Ты и не знаешь, каким счастливчиком родился. — На спину лег перед огнем.

— А знаешь, почему тебе имя сменили? — сказал Верщ. — Мэмми говорит, твоя мамаша слишком гордая, ты ей в стыд.

— Да тише ты, дай ноги обсушить, — сказал Верш. — А то знаешь что сделаю? Успокою ремнем по заднице.

Огонь слышно, и крышу, и Верша.

Верш сел быстро и ноги отдернул. Папа сказал:

— Ну, Верш, приступай.

— Можно, я его сегодня покормлю, — сказала Кэдди. — Он у Верша плачет иногда за ужином.

— Отнеси этот поднос мисс Кэлайн, — сказала Дилси. — И скорей назад — Бенджи кормить.

— А хочешь, тебя Кэдди покормит? — сказала Кэдди.

«И обязательно ему надо эту грязную старую туфлю на стол класть», говорит Квентина. «Как будто нельзя его кормить в кухне. С ним за столом сидеть — все равно что со свиньей».

«Не нравится, как мы едим, — не садись с нами», говорит Джейсон.

От Роскуса пар. Он сидит у плиты. Дверца духовки раскрыта, там Роскуса ноги. От моей мисочки пар. Кэдди мне ложку в рот легко так. Внутри мисочки чернеет щербинка.

«Ну, не злись», говорит Дилси. «Он тебе не будет больше досаждать».

Суп уже опустился за щербинку. Вот и пустая мисочка. Ушла.

— Он голодный какой, — сказала Кэдди. Мисочка вернулась, щербинки не видно. А теперь видно. — Прямо изголодался сегодня, — сказала Кэдди. — Подумать, сколько съел.

«Как же, не будет он», говорит Квентина. «Все вы тут подсылаете его за мной шпионить. Ненавижу все здесь. Убегу отсюда».

— Дождь на всю ночь зарядил, — сказал Роскус.

«Ты все убегаешь, убегаешь, однако каждый раз к обеду возвращаешься», говорит Джейсон.

«А вот увидите», говорит Квентина.

— Тогда мне и вовсе беда, — сказала Дилси. — Нога разнылась, просто отымается. Весь вечер я по этой лестнице вверх-вниз.

«Что ж, этим ты меня не удивишь», говорит Джейсон. «От таких можно ожидать чего угодно».

Квентина бросила салфетку на стол.

«Помолчите-ка, Джейсон», говорит Дилси. Подошла, обняла Квентину за плечи. «Садись, голубка. И не стыдно ему чужой виной тебе глаза колоть».

— Что она, опять у себя в спальне дуется? — сказал Роскус.

— Помалкивай, — сказала Дилси.

Квентина отпихнула Дилси. Смотрит на Джейсона. У нее губы красные. Смотрит на Джейсона, подняла свой стакан с водой, замахнула назад руку. Дилси руку поймала. Дерутся. Стакан об стол разбился, вода потекла в стол. Квентина убегает.

— Опять мама больна, — сказала Кэдди.

— Еще бы, — сказала Дилси. — Эта погода хоть кого в постель уложит. Когда же ты есть-то кончишь, парень?

«У, проклятый», говорит Квентина. «Проклятый». Слышно, как она бежит по лестнице. Мы в кабинет идем.

Кэдди дала мне подушечку, и можно смотреть на подушечку, и в зеркало, и на огонь.

— Только чур не шуметь, Квентин готовит уроки, — сказал папа. — Ты чем там занят, Джейсон?

— Ничем, — сказал Джейсон.

— Выйди-ка оттуда, — сказал папа.

Джейсон вышел из угла.

— Что у тебя во рту? — сказал папа.

— Ничего, — сказал Джейсон.

— Он опять жует бумагу, — сказала Кэдди.

— Поди сюда, Джейсон, — сказал папа.

Джейсон бросил в огонь. Зашипела, развернулась, чернеть стала. Теперь серая. А теперь ничего не осталось. Кэдди, папа и Джейсон сидят в мамином кресле. Джейсон глаза припухлые жмурит, двигает губами, как жует. Кэддина голова на плече у папы. Волосы ее как огонь, и в глазах огня крупинки, и я пошел, папа поднял меня тоже в кресло, и Кэдди обняла. Она пахнет деревьями.

Она пахнет деревьями. В углу темно, а окно видно. Я присел там, держу туфельку. Мне туфельку не видно, а рукам видно, и я слышу, как ночь настает, и рукам видно туфельку, а мне себя не видно, но рукам видно туфельку, и я на корточках слушаю, как настает темнота.

«Вот ты где», говорит Ластер. «Гляди, что у меня!» Показывает мне. «Угадай, кто дал эту монету? Мис Квентина. Я знал, что все равно пойду на представление. А ты чего здесь прячешься? Я уже хотел во двор идти тебя искать. Мало сегодня навылся, так еще сюда в пустую комнату пришел бормотать и нюнить. Идем уложу спать, а то на артистов опоздаю. Сегодня у меня тут нету времени с тобой возиться. Только они в трубы затрубят, и я пошел».

Мы не в детскую пришли.

— Здесь мы только корью болеем, — сказала Кэдди. — А почему сегодня нельзя в детской?

— Как будто не все вам равно, где спать, — сказала Дилси. Закрыла дверь, села меня раздевать. Джейсон заплакал. — Тихо, — сказала Дилси.

— Я с бабушкой хочу спать, — сказал Джейсон.

— Она больна, — сказала Кэдди. — Вот выздоровеет, тогда спи себе. Правда, Дилси?

— Тихо! — сказала Дилси. Джейсон замолчал.

— Тут и рубашки наши, и все, — сказала Кэдди. — Разве нас насовсем сюда?

— Вот и надевайте их быстрей, раз они тут, — сказала Дилси. — Расстегивай Джейсону пуговки.

Кэдди расстегивает. Джейсон заплакал.

— Ой, выпорю, — сказала Дилси. Джейсон замолчал.

«Квентина», сказала мама в коридоре.

«Что?» сказала за стеной Квентина. Слышно, как мама закрыла дверь на ключ. Заглянула в нашу дверь, вошла, нагнулась над кроватью, меня в лоб поцеловала.

«Когда уложишь Бенджамина, сходишь узнаешь у Дилси, не затруднит ли ее приготовить мне грелку», говорит мама. «Скажешь ей, что если затруднит, то я обойдусь и без грелки. Я просто хочу знать».

«Слушаю, мэм», говорит Ластер. «Ну, давай штаны скидай».

Вошли Квентин и Верш. Квентин лицо отворачивает.

— Почему ты плачешь? — сказала Кэдди.

— Тш-ш-ш! — сказала Дилси. — Раздевайтесь поживей. А ты, Верш, иди теперь домой.

Я раздетый, посмотрел на себя и заплакал. «Тихо!» говорит Ластер. «Нету их у тебя, хоть смотри, хоть не смотри. Укатились. Перестань, а то не устроим, тебе больше именин». Надевает мне халат. Я замолчал, а Ластер вдруг стал, повернул к окну голову. Пошел к окну, выглянул. Вернулся, взял меня за руку. «Гляди, как она слазит», говорит Ластер. «Только тихо». Подошли к окну, смотрим. Из Квентинина окна вылезло, перелезло на дерево. Ветки закачались вверху, потом внизу. Сошло с дерева, уходит по траве. Ушло. «А теперь в постель», говорит Ластер. «Да поворачивайся ты! Слышишь, затрубили! Ложись, пока просят по-хорошему».

Кроватей две. На ту лег Квентин. Лицом повернулся к стене. Дилси кладет к нему Джейсона. Кэдди сняла платье.

— Ты погляди на панталончики свои, — сказала Дилси. — Твое счастье, что мама не видит.

— Я уже сказал про нее, — сказал Джейсон.

— Ты, да не скажешь, — сказала Дилси.

— Ну и что, похвалили тебя? — сказала Кэдди. — Ябеда.

— А что, может, высекли? — сказал Джейсон.

— Что ж ты не переодеваешься в рубашку, — сказала Дилси. Пошла сняла с Кэдди лифчик и штанишки. — Ты погляди на себя, — сказала Дилси. Свернула штанишки, трет ими у Кэдди сзади. — Насквозь пропачкало. А купанья сегодня не будет. — Надела на Кэдди рубашку, и Кэдди забралась в постель, а Дилси пошла к двери, подняла руку свет гасить. — И чтоб ни звука, слышите! — сказала Дилси.

— Хорошо, — сказала Кэдди. — Сегодня мама не придет сказать «спокойной ночи». Значит, меня и дальше надо слушаться.

— Да-да, — сказала Дилси. — Ну, спите.

— Мама нездорова, — сказала Кэдди. — Они с бабушкой обе больны.

— Тш-ш-ш, — сказала Дилси. — Спите.

Комната стала черная вся, кроме двери. А теперь и дверь черная. Кэдди сказала: «Тс-с, Мори», положила руку на меня. И я лежу тихо. Слышно нас. И слышно темноту.

Темнота ушла, папа смотрит на нас. На Квентина смотрит и Джейсона, подошел, поцеловал Кэдди, погладил мне голову.

— Что, мама очень нездорова? — сказала Кэдди.

— Нет, — сказал папа. — Смотри, чтобы Мори не упал.

— Хорошо, — сказала Кэдди.

Папа пошел к двери, опять смотрит на нас. Темнота вернулась, он стоит черный в дверях, а вот и дверь опять черная. Кэдди держит меня, мне слышно нас и темноту, и чем-то пахнет в доме. Вот окна стало видно, там шумят деревья. А вот и темнота вся пошла плавными, яркими, как всегда, и даже когда Кэдди говорит, что я спал.

Тень от оконной поперечины легла на занавески — восьмой час, и снова я во времени и слышу тиканье часов. Часы эти дедовы, отец дал их мне со словами: «Дарю тебе, Квентин, сию гробницу всех надежд и устремлений; не лишено язвительной уместности то, что ты будешь пользоваться этими часами, постигая общечеловеческий опыт reducto absurdum[8], способный удовольствовать твои собственные нужды столь же мало, как нужды твоих деда и прадеда. Дарю не с тем, чтобы ты блюл время, а чтобы хоть иногда забывал о нем на миг-другой и не тратил весь свой пыл, тщась подчинить его себе. Ибо победить не дано человеку, — сказал он. — Даже и сразиться не дано. Дано лишь осознать на поле брани безрассудство свое и отчаянье; победа же — иллюзия философов и дураков».

Часы прислонены к коробке с воротничками, и я лежу, их слушаю. Слышу то есть. Вряд ли кто станет со вниманием слушать ход часов. Незачем это. Можно надолго отвлечься, а затем одно «тик-так» враз выстроит в уме всю убывающую в перспективе вереницу нерасслышанных секунд. Похожую на длинный, одиноко легший на воду световой луч, которым (по словам отца) впору шествовать Христу. И добрейшему святому Франциску, называвшему смерть Маленькой Сестрой,[9] а сестры-то у него не было.

За стеной Шрив скрипнул пружинами кровати, зашуршали его шлепанцы по полу. Я поднялся, подошел к столику, скользнул рукой к часам, повернул их циферблатом вниз, опять лег. Но тень от поперечины осталась, а я по ней определяю время чуть не до минуты, и пришлось повернуться спиной, и сразу зачесались глаза на затылке, какие были у животных раньше, когда кверху затылком ползали. С бездельными привычками расстаться труднее всего, говорит отец. И что Христос не распят был, а стерт на нет крохотным пощелкиваньем часовых колесиков. А сестры у него не было.

Только ведь отвернулся от часов — и тут же захотелось поглядеть, который час. Отец говорит, этот постоянный зуд насчет положения стрелок на том или ином циферблате — простой симптом работы мозга. Выделение вроде пота. Ну и ладно, скажу я. Зуди. Хоть до завтра.

Если б не солнце, можно бы думать про его слова о бездельных привычках, повернувшись к окну. И про то, что им неплохо будет там, в Нью-Лондоне[10], если погода продержится. А зачем ей меняться? Месяц невест, глас, над Эдемом прозвучавший.[11] Она бегом из зеркала из гущи аромата. Розы. Розы. Мистер и миссис Джейсон Ричмонд Томпсон извещают о свадьбе их доче Кизил молочай — те непорочны. Не то что розы. Я сказал: Отец я совершил кровосмешение. Розы. Лукавые, невозмутимые. Если студент проучился год в Гарвардском, но не присутствовал на гребных гонках, то плату за обучение обязаны вернуть. Отдайте Джейсону. Пусть проучится год в Гарвардском.

Шрив стоит в дверях, надевает воротничок, очки блестят румяно, будто умытые вместе с лицом.

— Решил сегодня отдохнуть?

— Разве поздно уже?

Вынул свои часы, смотрит.

— Через две минуты звонок.

— А я думал, еще рано. — Шрив смотрит на часы круглит губы. — Тогда мне надо вскакивать скорей. Больше нельзя пропускать. Декан меня на прошлой неделе предупредил… — Вложил часы в кармашек наконец. И я замолчал.

— Так надевай штаны — и рысью, — сказал Шрив. И вышел.

Я встал, задвигался по комнате, прислушиваясь к Шриву за стенкой. Он прошел в нашу общую комнату к дверям идет.

— Готов ты там?

— Нет еще. Ты беги. Я следом.

Шрив вышел. Дверь закрыл. Шаги уходят коридором. Вот и опять часы слышно. Я прекратил возню, подошел к окну, раздвинул занавески, стал смотреть, как бегут на молитву — все те же, и все та же ловля рукавов пиджачных на лету, и учебники те же, и незастегнутые воротнички, — несутся мимо, как щепки в половодье, и Споуд тут же. Он Шрива называет моим мужем. Да отстань ты от Квентина (Шрив ему), кому какое дело, если у него ума хватает не гоняться за шлюшонками. У нас на Юге стыдятся быть девственником. Подростки. И взрослые. Лгут почем зря. А оттого, сказал отец, что для женщин оно меньше значит. Девственность ведь выдумка мужская, а не женская. Это как смерть, говорит, — перемена, ощутимая лишь для других. А я ему: но неужели же это ничего не значит? А он в ответ: и это, и все прочее. Тем-то и печален мир. Я говорю ему: пусть бы я вместо нее недевствен. А он в ответ: в том-то и печаль, что даже и менять хлопот не стоит ничего на свете. И Шрив: если ему ума хватает не гоняться. А я: была у тебя когда-нибудь сестра? Была? Была?

Споуд среди них — как черепаха в аллее гонимых вихрем сухих листьев: воротник пиджака поднят, обычная неспешная походочка. Он из Южной Каролины, старшекурсник. Одноклубники его гордятся тем, что ни разу еще не бывало, чтобы Споуд бегом бежал на молитву, и ни разу он не пришел туда без опоздания, и ни разу за четыре года не пропустил занятий, и ни разу не явился на них иначе, как без сорочки и носков. Часов в десять, после первой лекции, он зайдет в кафетерий Томпсона, возьмет две чашки кофе, сядет, вынет носки из кармана, разуется и натянет их, пока стынет кофе. А к двенадцати у него под пиджаком уже и сорочка с воротничком будет, как на прочих смертных. Те прочие мелькают пятками, а он и шагу не прибавит. А вот и опустело за окном.

Черкнул по солнечному свету воробей, на подоконник сел, головку дерзко набок. Глаз круглый и блестящий. Понаблюдает меня — верть! — теперь другим глазком, а горлышко трепещет чаще пульса всякого. Ударили часы на башне. Воробей бросил головой вертеть и, пока не пробили все восемь, созерцал меня одним и тем же глазом, как бы прислушиваясь тоже. Затем упорхнул с подоконника.

Последний удар отзвучал не сразу. Еще долго он не то что слышался, а ощущался в воздухе. Как будто все куранты всех времен еще вибрируют в тех длинных меркнущих лучах света, по которым Христос и святой Франциск, называвший сестрой. Ведь если бы просто в ад, и кончено. Конец. Всему чтобы просто конец. И никого там, кроме нее и меня. Если бы нам совершить что-то настолько ужасное, чтобы все убежали из ада и остались одни мы. Я и сказал: отец я совершил кровосмешение Это я Я а не Долтон Эймс И когда он вложил… Долтон Эймс. Долтон Эймс. Долтон Эймс. Вложил мне в руку пистолет, а я не стал стрелять. Вот почему не стал. Тогда и его бы туда, где она и где я. Долтон Эймс. Долтон Эймс. Долтон Эймс. Если б могли мы совершить что-то такое ужасное. А отец мне: в том-то и печаль тоже, что не могут люди совершить ничего уж такого ужасного, не способны на подлинный ужас, не способны даже в памяти хранить до завтра то, что сегодня нависает ужасом. А я ему: тогда уж лучше уйти ото всего. И он в ответ: куда же? А я взгляд опущу и увижу мои журчащие кости и над ними глубокую воду, как ветер, как ветровой покров; а через много лет и кости неразличимы станут на пустынном и чистом песке. Так что в день Страшного суда велят восстать из мертвых, и один только утюг всплывет. Не тогда безнадежность, когда поймешь, что помочь не может ничто — ни религия, ни гордость, ничто, — а вот когда ты осознаешь, что и не хочешь ниоткуда помощи. Долтон Эймс. Долтон Эймс. Долтон Эймс. Если б я был матерью его, то, распахнув, подав навстречу тело, я б не пустил к себе отца его, рукой бы удержал, смеясь и глядя, как сын умирает не живши. Застыла в дверях на миг

Я пошел к столику, часы взял — циферблатом попрежнему вниз. Стукнул их об угол столика стеклом, собрал осколки в подставленную руку, высыпал в пепельницу, сорвал стрелки и тоже в пепельницу. А они все тикают. Повернул слепым циферблатом вверх, за ним колесики потикивают глупенько. Верят басням, что Христос шел по морю аки по суху и что Вашингтон лгать не умел.[12] С выставки в Сент-Луисе отец привез Джейсону брелок часовой, крошечный биноклик; сощуришь глаз — и видишь небоскреб, чертово колесо, точно из паутинок, Ниагарский водопад с булавочную головку. А циферблат чем-то красным запачкан. Заметил — и сразу большой палец заболел. Я положил часы, пошел в спальню к Шриву, залил порез йодом. Полотенцем счистил остатки стекла с циферблата.

Достал две пары белья, носки, две сорочки с воротничками и галстуками и стал укладываться. Упаковал в чемодан все, оставил только костюмы — новый и один из старых, две пары туфель, две шляпы и книги. Перенес книги в общую комнату, сложил там на столе — те, что из дому привез, и те, что Отец говорит, прежде о вкусах джентльмена позволяли судить книги, им читанные, теперь же — чужие книги, им зачитанные закрыл чемодан, наклеил бумажку с адресом. На башне ударило четверть. Стоял, ждал, пока куранты отзвенят.

Принял ванну, побрился. От воды палец защипало, я опять смазал йодом. Надел новый костюм, вложил часы в кармашек, а второй костюм, белье к нему, бритву и щетки сложил в чемоданчик. Ключ от большого чемодана завернул в листок бумаги, сунул в конверт, адресовал отцу, потом обе записки написал и заклеил в конверты.

Тень не совсем еще ушла с крыльца. Я стал на пороге, наблюдая, как она смещается. Почти приметно глазу отползает в проем и мою тень обратно в дверь гонит. Я услыхать едва успел, а она уж бегом. Не разобрал еще толком, откуда рев, а в зеркале она уж побежала. Опрометью, перекинув через руку шлейф и облаком летя из зеркала, фата струится светлым переливом, дробно и ломко стучат каблучки, другой рукой придерживает платье на плече — бегом из зеркала, из аромата роз на глас, над Эдемом прозвучавший. Сбежала с веранды, каблучки заглохли, и белым облаком сквозь лунный свет, и тень фаты, летящая по траве в рев. Чуть не теряя подвенечное, бегом из платья в рев, где Ти-Пи средь росы: «Ух ты! Пей саспрелевую, Бенджи!» — а тот под ящиком ревет. У бегущего отца грудь одета серебряной клинообразной кирасой

— Все-таки не пошел, — сказал Шрив. — На свадьбу вы иль с похорон?

— Я не успел одеться, — сказал я.

— Дольше бы наряжался. С чего ты вдруг таким франтом? Приснилось, что сегодня воскресенье?

— Разок можно и в новом костюме — в полицию за это не заберут, я думаю.

— Полиция — ладно, а вот как отнесутся правоверные студенты? Или ты и на лекции не снизойдешь явиться?

— Пойду сперва поем.

Крыльцо уже очистилось. Я шагнул с порога и снова обрел свою тень. Сошел по ступенькам, тень чуть позади. Половину бьют. Звон прозвучал и замер.

Дьякона не оказалось и на почте. Я наклеил марки на конверты, отцовский отправил, а тот, что с запиской Шриву, сунул во внутренний карман. Затем припомнил, где я видел Дьякона в последний раз. В День памяти павших[13] это было, он шагал в процессии, одетый в форму ветерана Гражданской войны. Стоит лишь постоять на перекрестке и дождаться процессии, безразлично какой, и непременно увидишь в ней Дьякона. А перед тем маршировали в день рождения Колумба, что ли, или Гарибальди. Дьякон шел с уборщиками улиц, нес двухдюймовый итальянский флажочек среди совков и метел, был в цилиндре и курил сигару. Но в последний парад на нем была армейская форма северян, потому что Шрив тогда сказал:

— Взгляни-ка. Видал, до чего довели твои деды бедного старого негра.

— Вот именно, — ответил я. — Благодаря им он теперь может ежедневно дефилировать. Если б не они, трудиться бы ему, как нам, грешным.

Нигде его что-то не видно. Но негра, даже работящего, попробуй поймай, когда он тебе нужен, — что уж говорить об этом сливкоснимателе. Подошел трамвай. Я сел, поехал в город, зашел в ресторан Паркера, заказал завтрак повкусней. За столиком услышал, как пробило девять. Но от времени за час какой-то не отделаешься — ведь тысячелетия вживался человек в его монотонную поступь.

Позавтракав, я купил сигару. Спросил у девушки самую лучшую, взял за полдоллара, зажег ее, вышел на улицу. Постоял, втянул дым раза два и пошел к перекрестку с сигарой в руке. Прошел мимо витрины часовщика, но вовремя отвернулся. На углу на меня насели два чистильщика, с обоих флангов, крикливые и черные, как два дрозда. Я одному отдал сигару, другому дал пятицентовую монетку. Отвязались. Малый, которому досталась сигара, тут же стал ее сбывать сопернику за те пять центов.

Над улицей в солнечном небе — часы, и я подумал, что вот решишь разделаться с привычкой, а мышцы сами норовят опять за старое, словно бы невзначай. Шея напряглась уже, чтоб голову к часам, но тут я услышал свои часы в кармашке и вытеснил их тиканьем все остальное. Повернулся и пошел назад к витрине. За ней часовщик сидит, делом занят. На макушке — плешь. В глазу лупа — ввинченной в лицо металлической трубкой. Я вошел.

Комнатка — в часовом стрекоте, как сентябрьский луг в кузнечиках, и всех слышней большие стенные над головой у него. Поднял на меня взгляд, увеличенный, зыбкий, бегучий за стеклышком лупы. Я вынул часы, подал.

— Разбил вот.

Он повертел их в руке.

— Ничего себе. Ногой, должно быть, наступили.

— Да, сэр. Я задел рукой, сбросил со столика на пол и наступил в темноте. Они идут, однако.

Он отколупнул крышку, сощурясь поглядел внутрь.

— Как будто все в порядке. Впрочем, так трудно сказать. После обеда займусь ими.

— Я занесу их вам потом, — сказал я. — Простите, пожалуйста, — у вас в витрине время верное хоть на одних часах?

Держит часы на ладони, смотрит на меня своим зыбким и бегучим глазом.

— Я тут побился об заклад с парнем, — сказал я. — А очки свои оставил дома.

— Бывает, — сказал он. Положил часы на стол, привстал с табурета, перегнулся в витрину. Потом поднял голову к тем большим на стене. — Сейчас двадц…

— Не надо говорить, который час, — сказал я. — Прошу вас. Скажите только, есть ли там такие, которые верно показывают время.

Опять глядит на меня. Сел прямо, сдвинул лупу на лоб. Вокруг глаза от нее остался красный ободок, потом сошел, и все лицо как голое.

— Это вы какую победу празднуете сегодня? Гребные гонки вроде бы только через неделю?

— Да нет, сэр. Повод сугубо личный. День рождения. Так верно они там показывают?

— Нет. Надо их еще отрегулировать, наладить. Вот если желаете купить…

— Нет, сэр. Мне не нужны часы. У нас в общей комнате висят на стене. А понадобятся, тогда я эти починю. — Я протянул за ними руку.

— Советую оставить их сейчас.

— Я потом как-нибудь вам занесу. — Отдал мне часы. Я вложил их в кармашек. Теперь их и не слышно за всем этим стрекотом. — Благодарю вас. Надеюсь, я не слишком много времени у вас отнял.

— Да что там. Так приносите их, когда надумаете. А день рождения не худо бы на недельку отложить, до нашей победы в гонках.

— Да, сэр. Пожалуй.

Я вышел, и стрекот остался за дверью. Я оглянулся на витрину. Часовщик смотрит на меня оттуда. В витрине часов чуть не дюжина, и дюжина разных времен, и каждые твердят свое, непререкаемо, с упорством под стать моим бесстрелочным. Опровергают друг друга. Теперь мои слышно — стучат себе, хоть никто на них не смотрит, а и посмотрит — тоже ничего не высмотрит.

Если брать, то те большие бы. Отец говорит, что часы — убийцы времени. Что отщелкиваемое колесиками время мертво и оживает, лишь когда часы остановились.

У тех, у больших, стрелки вразлет и чуть накренены, как чайка на ветру. Все вобрал этот круг циферблата, все скопил, что только в жизни меня огорчало, — как, по негритянской примете, молодая луна воду копит.[14] Часовщик уже опять склонился над столом, втуннелив в лицо лупу. По темени — прямой пробор, ведущий к плеши, как дренажная канава к мерзлому болотцу в декабре.

Вон и скобяная лавка на той стороне. Утюги, оказывается, продают на вес.

Продавец сказал:

— Этот весит десять фунтов. — Но слишком громоздкий. И я взамен купил два малых шестифунтовых — под мышкой у них будет такой вид, вроде несешь пару туфель. У завернутых вместе тяжесть у них приличная. Но я снова вспомнил слова отца про сведенный к нелепости общечеловеческий опыт и подумал, что это, пожалуй, единственное приложение моим гарвардским познаниям. Еще бы, может, год; возможно, требуется не один, а два курса для верного весового расчета.

Но на воздухе весят прилично. Подошел трамвай.

Я сел в него. Не взглянул, по какому маршруту. Публика в большинстве своем сытая, сидят, раскрыв газеты. Места все заняты, одно лишь свободное, рядом с негром. Он в котелке, начищенных башмаках, в пальцах держит потухший окурок сигары. Я раньше думал, что раз ты южанин, значит, негры навсегда твой щекотливый пункт. Что и на взгляд северян так оно мне положено. Когда я приехал сюда, то все твердил себе: они не нигеры, думай о них как о цветных; и хорошо еще, что я мало здесь с ними сталкивался, а иначе массу времени потратил бы и нервов, пока не понял, что к черному ли, белому — к любому человеку подойти всего лучше с его собственной меркой, — подойти и отойти. И еще понял, что нигер — понятие безликое, форма поведения, зеркально соотнесенная с белой средой. Я сперва думал: положено, чтобы южанину неуютно было без кучи негров около, поскольку и северяне, наверно, считают, что так оно быть должно; но впервые я понял, что и правда скучаю по Роскусу, Дилси и всем им, только в то утро, когда проезжал в каникулы Виргинией. Проснулся — стоим; я поднял штору, выглянул. Вагон встал как раз на переезде, с холма идет проселок меж двух белых заборов, у подножия расходящихся на обе стороны, как бычий рог у основания, и посреди дороги, в мерзлых колеях, негр верхом на муле ждет, когда проедет поезд. Не знаю, сколько времени он ждет, сидя на муле, но вид у обоих такой, будто они тут с тех пор, как существует забор и дорога, будто их даже в одно время с холмом создали, высекли из камня и поставили дорожным знаком, говорящим мне: «Вот ты и снова дома». Голову негр обмотал лоскутом одеяла, седла нет, ноги свисают почти до земли. А мул похож на зайца. Я поднял раму.

— Эй, дядюшка! Значит, правильно едем?

— Чего, сэр? — Смотрит на меня, потом выпростал ухо из-под одеяла.

— Подарочек рождественский с тебя![15] — сказал я.

— Выходит так, хозяин. Кто вперед сказал, тому и причитается.

— Ладно уж на этот раз. — Я стянул брюки с сетки, достал четверть доллара. — Но в следующий не зевай. Через два дня после Нового года буду ехать с каникул, тогда берегись. — Я кинул монету из окна. — Купи себе чего-нибудь.

— Спасибо, сэр, — сказал он. Слез с мула, поднял, вытер о штанину. — Спасибо, молодой хозяин. — Поезд пошел. Я из окна высунулся на холод, назад гляжу. Стоят — негр рядом с тощим зайцеухим мулом, — стоят убого, без движения, без нетерпения. Грузно попыхивая, паровоз начал брать поворот, и они плавно скрылись из виду со своим убогим и вечным терпением, со своей безмятежной недвижностью. С этой готовностью детски неумелой. И вместе какая, однако, способность любить без меры и заботиться о подопечных, надежно их оберегая и обкрадывая, а от обязательств и ответственности отлынивать так простодушно, что и уверткой этого не назовешь; а поймаешь — восхитится твоей проницательностью откровенно и искренне, как спортсмен, побитый в честном состязании. И еще забыл неизменную и добрую их снисходительность к причудам белых, точно к взбалмошным неслухам-внучатам. И весь тот день, пока поезд шел через ущелья и провалы и вился по уступам и только тяжкие выхлопы да покряхтыванье колес напоминали о движении, а вечные горы стояли, растворяясь в густом небе, — весь тот день я думал о доме, представлял себе наш тусклый вокзал и площадь, где не спеша толкутся, месят грязь негры и фермеры, где фургоны, кульки с леденцами, игрушечные обезьянки, и римские свечи[16] из свертков торчат, и внутри у меня все замирало и плясало, как в школе, когда звонок с уроков.

Дождавшись, чтоб часы пробили три, я начинал счет секунд. Досчитав до шестидесяти, загибал первый палец; осталось загнуть четырнадцать пальцев — тринадцать — двенадцать — восемь — семь, — и вдруг, очнувшись, я ощущал тишину и немигающее внимание класса и говорил: «Да, мэм?» — "Может быть, твое имя не Квентин? — сердится мисс Лора. Новая полоса тишины, безжалостное немигание и руки класса, вскинутые в тишину. «Генри, напомни-ка Квентину, кто открыл реку Миссисипи». — «Де Сото»[17]. На этом немигание кончалось, но вскоре мне начинало казаться, что я считаю слишком вяло, и я ускорял счет, загибал еще палец, потом казалось, что чересчур быстро, я замедлял, опять частил. В итоге у меня никак не выходило вровень со звонком и двинувшейся вдруг лавиной ног, почуявших землю под истертым полом, — а день — как лист стекла, звенящий после легкого и резкого удара, и у меня внутри все пляшет. Танцует сидя. Застыла в дверях на миг. Бенджи. Ревет. Сын старости моей[18] Бенджамин ревет. Кэдди! Кэдди!

«А я убегу из дому и не вернусь». Он заплакал. Кэдди подошла, коснулась его. «Не плачь. Я не стану убегать. Не плачь!» Замолчал. Дилси:

«Когда надо, он и так учует все, что ты хочешь сказать. Зачем ему тебя слушать, отвечать».

«А свое новое имя он чует? А злосчастье чует?»

«Что ему счастье-злосчастье? Он порчи может не бояться».

«Для чего же тогда ему имя меняют, если не чтоб порчу отвести?»

Трамвай остановился, пошел, опять остановился. Под окном — людские макушки в новых соломенных шляпах, еще не пожелтевших. Среди пассажиров теперь и женщины с кошельками на коленях, а рабочих комбинезонов едва ли не больше, чем башмаков начищенных и крахмальных воротничков.

Негр тронул меня за колено. «Виноват», — сказал он. Я убрал ноги, дал пройти. Трамвай катился вдоль глухой стены, отражавшей наш грохот обратно в вагон, на женщин с кошелками и на человека в испятнанной шляпе, за ленту которой засунута трубка. Запахло водой, в разрыве стены блеснула река, и две мачты, и чайка в воздухе замерла, точно на невидимой проволоке подвешенная между мачтами; я поднял руку, сквозь пиджак коснулся писем написанных. Трамвай остановился, я сошел.

Мост разведен — пропускает шхуну. Отводят на стоянку выше по реке, буксир толчется под кормой, дымит, но кажется, будто шхуна плывет сама собою и непонятно как. До пояса голый матрос сматывает линь на полубаке. Загар под цвет табачного листа. Другой, в соломенной шляпе без донышка, стоит у штурвала. Шхуна движется как призрак[19] в проеме моста, под голыми мачтами, а над кормой парят три чайки — игрушками на невидимых проволоках.

Мост опустили, я прошел на ту половину и облокотился о перила над плотом, где лодочная станция. На плоту никого, двери помещения закрыты. Восьмерка наша теперь гребет только после обеда — отдыхают перед. Тень моста, полосы перил, и моя тень плоско на воде — как просто оказалось заманить ее, чтобы никуда от меня не ушла. Футов полсотни верных, и если б было чем нажать сверху, окунуть, чтоб захлебнулась. И тень от утюгов, как от завернутых туфель, тоже лежит на воде. Негры говорят, что тень утопленника так при нем и караулит. Блестит вода, играет, будто дышит, и плот покачивается, как будто дышит тоже, и обломки к морю плывут полупогруженно — на мирный сон в морские пещеры и гроты. Вес вытесненной жидкости равен тому-то без того-то. Сведенный к нелепости общечеловеческий опыт, и два малых шестифунтовых утюга тяжелее, чем один большой портновский. Что за безбожное транжирство, сказала бы Дилси. Когда бабушка умерла, Бенджи знал. Он плакал. Он учуял. Учуял.

Буксир идет обратно, режет воду на два длинных катящихся вала; наконец до плота докатилось, колыхнуло отзвуком движенья, плот чмокнул, взлезая на катящийся вал, и тут отворилась дверь со скрежетом, и двое вынесли гоночную лодку-одиночку. Опустили на воду, секундой позже вышел с веслами Джеральд Блэнд. На нем фланелевые брюки, серый пиджак и жесткая соломенная шляпа-канотье. То ли он, то ли его мать где-то вычитала, что оксфордские студенты занимаются греблей в фланелевых брюках и канотье, и вот в начале марта Джеральду купили лодку, и он явился на реку во фланелевых брючках и в соломенной шляпе. Лодочники грозились позвать полисмена, но Джеральд и бровью не повел. Приехала и мать в такси, закутанная в меховую шубу на зависть полярным исследователям, и проводила сына в плавание, — а ветер шестибалльный, и по реке льдины косяками, как грязные овцы. С тех пор я держусь мнения, что господь бог не только джентльмен и спортсмен, но и непременно кентуккиец родом. По отплытии сына миссис Блэнд сделала крюк и вернулась к реке, следуя берегом на малой скорости параллельно Джеральду. Рассказывают, можно было подумать, что они вовсе незнакомы; Прямо король и королева — не глядя друг на друга, пересекают штат Массачусетс четой планет на параллельных и смежных орбитах.

Он сел в лодку, заработал веслами. Гребет недурно. Да и пора уже. Говорят, мать убеждала его переключиться с гребли на другой такой же вид спорта — не по плечу или карману однокурсникам, но он на сей раз выказал упорство. Если вяжется слово «упорство» с его скучающими позами, желтокудростью, лиловыми глазами, длинными ресницами и костюмами от нью-йоркских портных. Сидит этаким принцем, а мамаша повествует нам о лошадях Джеральда, о неграх Джеральда и о женщинах Джеральда. Тамошние мужья и отцы, должно быть, страшно все обрадовались, когда она увезла Джеральда из Кентукки в Кеймбридж[20]. Она тут в городе, в Бостоне, снимает квартиру, а у Джеральда своя отдельная, помимо комнат при колледже. Поскольку я хоть плохонькое, а проявил все же понимание законов noblesse oblige, родившись к югу от линии Мейсона — Диксона[21], то знакомство Джеральда со мной она одобрила — и еще с двумя-тремя, удовлетворившими ее географические требования (минимальные). Или не одобрила, но все же допустила. Сквозь пальцы взглянула. Однако с тех пор, как увидала Споуда ночью у калитки церковного садика… Он говорит, ни за что не поверит, чтобы она была порядочная женщина: не станет порядочная среди ночи по задворкам… а она простить не может Споуду, что в его длиннющей, в пять слов, фамилии наличествует наименованье герцогского английского рода, еще и посейчас не вымершего. Наверно, она утешает себя догадкой, что это какой-нибудь захудалый Мортемар или Мэнго[22] спутался с дочкой привратника. Что, кстати, вполне вероятно. Не зря же Споуд — чемпион мира среди лоботрясов (в схватках финала захваты и подножки разрешаются).

Лодка стала уже точкой, весла мигают на солнце через равные промежутки, и кажется, будто эти переблески движут лодку. Была у вас когда-нибудь сестра? Нет, но все они сучки. Была у вас когда-нибудь сестра? Застыла на миг. Сучки. Нет, не сучка — застыла в дверях на миг Долтон Эймс. Долтон Эймс. Рубашки фирмы «Долтон». Я все время думал, они у него простое армейское хаки, а тут пригляделся — из плотного китайского шелка или тончайшей фланели. Потому, что лицо от них загорелей и глаза голубее. Долтон Эймс. Чуть-чуть не дотянул до элегантности. Бутафория, папье-маше. А пощупал — нет, асбест. Но все же не бронза. «Но домой не привела его ни разу».

«Не забывай, что и Кэдди женщина. И у нее свои причины, женские».

Почему не приводишь домой его, Кэдди? Для чего подражать негритянкам — в траве в канавах в лесу темном жарко скрыто неистово в темном лесу.

Вот уже сколько-то времени слышу в кармашке часы, и письма сквозь пиджак похрустывают, когда прижимаю их грудью к перилам, глядя на тень — как ловко я ее обманул. Двигаюсь вдоль перил — ничего, костюм мой тоже темный, а руки можно вытереть, — к берегу веду свою обманутую тень. Довел, слил с тенью от причала. И пошел от моста на восток.

«Гарвардского Мой сын студент Гарвардского Гарвардского» С тем прыщавым младенцем она познакомилась на состязании в беге с лентами цветными. Пригибается к забору, вызывает ее свистом, как собачку. А в столовую к нам ни за что не идет, и мама решила, что он намерен заманить ее подальше и обморочить, одурманить чем-то. Но и так любой прохвост Лежит под окном возле ящика и ревет с цветочком в петлице подкативший в лимузине. «Гарвардского. Знакомьтесь Герберт. Мой сын студент Гарвардского. Герберт будет вам старшим братом он уже обещал Джейсону место в своем банке».

Любезный, целлулоидный, как коммивояжер. Во все лицо белозубый оскал без улыбки. «Я уже о Квентине наслышан». Полно лицо зубов, но без улыбки. «Ты сама поведешь машину?»

«Садись Квентин».

«Ты сама поведешь машину».

«Это авто ее собственное Можешь гордиться у твоей сестрички у первой в городе авто Подарок Герберта Она каждое утро брала у Луиса уроки вождения Разве ты не получил моего письма» Мистер и миссис Джейсон Ричмонд Компсон извещают о свадьбе дочери их Кэндейси с мистером Сиднеем Гербертом Хедом, имеющей быть двадцать пятого апреля тысяча девятьсот десятого года в городе Джефферсоне, штат Миссисипи. С первого августа молодые принимают гостей у себя в Саут-Бенде, штат Индиана, авеню такая-то, номер такой-то. — Ты и конверта не вскроешь? — спрашивает Шрив. Три дня. Три раза. Мистер и миссис Джейсон Ричмонд Компсон — Выходит, Лохинвар молодой слишком рано покинул свой Запад?[23]

— Я с Юга. А ты остришь, я вижу.

— Ах да, помню, что из захолустья откуда-то.

— Ты остряк. Тебе в цирк надо.

— А я уже работал там. Был приставлен к слону — слоновьих блох поить, — чем и зрение себе испортил. Три раза Эти захолустные девчонки — мастерицы огорошивать. К счастью, Байрону не удалось выполнить свое желание.[24] Очкариков не бить. Так и не вскроешь? Конверт лежит на столе, по четырем углам зажжены свечи, а на конверте два искусственных цветка, перевязанных грязной розовой женской подвязкой. Но очкариков не бить.

— Бедняги провинциалы никогда не видели автомобиля целая толпа их Подави рожок Кэндейси Кэдди на меня и не смотрит пусть уйдут с дороги не смотрит не то еще попадут под колеса и отцу вашему будет неприятно Уж хочет не хочет а придется и ему купить авто теперь Я почти жалею Герберт что вы раздразнили нас этим авто Разумеется я вам признательна это такое удобство у нас конечно есть выезд но часто когда мне бы хотелось прокатиться черномазенькие наши бывают заняты а отвлеки я их от дела мистер Компсон меня расказнит. Он твердит что Роскус полностью к моим услугам но я-то знаю цену словам Знаю как часто обещания даются только для очистки совести Неужели и вы Герберт станете так поступать с моей Кэндейси Но нет я знаю вы не станете Герберт нас всех окончательно избаловал Писала ли я тебе Квентин что он возьмет Джейсона на службу к себе в банк как только Джейсон окончит школу Из Джейсона выйдет превосходный банкир Он единственный из моих детей обладает здравым практическим умом А благодарить за это можете меня он пошел в нас Бэскомов а остальные все они Компсоны Муку дал Джейсон. Они вдвоем клеили змеев на задней веранде и продавали по пять центов за штуку — он и малыш Паттерсонов. Казначеем был Джейсон.

В этом трамвае нет негра, а за окном все плывут шляпы, еще не пожелтевшие. До университета. Мы продали Бенджин Лежит на земле под окном и ревет. Продали луг, чтобы Квентин мог учиться в Гарвардском Будет вам братом Младшим братом.

— Машина вам необходима У вас теперь вид совсем другой А ваше мнение Квентин Я с Квентином сразу же без мистеров я о нем уже столько слышал от Кэндейси.

— Да да поменьше церемоний я хочу чтобы вы мои мальчики были задушевными друзьями Ведь Кэндейси с Квентином задушевные друзья Отец я совершил Как жаль что вы росли без брата без сестры Без сестры без сестры Не было сестры А про вид мой вы Квентина лучше не спрашивайте Когда я нахожу в себе силы сойти к столу они с мистером Компсоном воспринимают это почти как обиду А сейчас я держусь единственно на нервах Расплата за это наступит для меня потом когда все кончится и вы увезете мою дочурку У моей маленькой сестры не было ма Если б только я могла сказать мама. Мама

— А меня так и подмывает вместо нее увезти вас Тем более эту машину мистер Компсон не догонит.

— Ах Герберт Слышишь Кэндейси что он говорит И не смотрит на меня округло и упрямо сжата челюсть и не оглянется Ты впрочем не ревнуй это ведь лесть в утешенье старухе Подумать у меня и замужняя взрослая дочь Прямо не верится.

— Чепуха вы выглядите девушкой вы в десять раз моложе Кэндейси И румянец у вас на лице девичий Лицо в слезах в упреках Запах камфары и слез Голос причитает ровно и негромко. За сумеречной дверью сумеречноцветный запах жимолости. С чердака по лестнице сносят дорожные сундуки пустые гулкие как гробы. Френч Лик.[25] Не смерть нашла на солонце.

В непожелтелых шляпах и не в шляпах. В три года не изнашиваю шляпы. Не изнашивал. Время прошедшее: был. А будут шляпы, когда ни меня и ни Гарвардского? Отец говорит, в Гарвардском университете мудрость лепится сухим плющом по старому мертвому кирпичу. И Гарвардского не будет. Для меня, во всяком случае. «Снова». Грустнее, чем «был». Снова. Грустнее всех слов. Снова.

Споуд надел уже сорочку — значит, скоро и полдень. Сейчас снова увижу свою обманутую тень и, если не остерегусь, ногами снова топтать буду свою непрошибаемую тень. Но не сестру же грязными ногами. Я никогда бы. «Я не позволю устраивать за моей дочерью слежку». Я никогда бы.

«Как могу я держать их в узде когда ты с малых лет привил им неуважение ко мне и к моей воле. Я знаю ты Презираешь нас Бэскомов но все равно зачем учить неуважению моих детей из-за которых я столько страданий претерпела» Втаптываю тень в бетон, топчу кости своей тени твердым каблуком, а вот и часы слышно, и сквозь пиджак я дотронулся до писем.

«Я не позволю ни тебе ни Квентину ни прочим шпионить за моей дочерью в чем бы она ни была по-твоему повинна»

«Значит ты все же признаешь что для слежки есть причина»

Я никогда бы никогда бы. «Верю, что ты никогда бы Я не хотел в таком резком тоне но у женщин нет уважения друг к другу нет уважения к себе»

«Но как могла она» Ступил на тень, и пробили куранты — всего лишь четверть. А Дьякона нигде не видно. «подумать что я способен соглашусь»

«Она не хотела тебя оскорбить Поступила по-женски и только Она ведь любит Кэдди»

Фонари уходят улицей под гору и затем к городу, вверх. На живот ступаю своей тени. Руку подыму, и тени не дотянуться. Позади я чувствую отца; за стрекочущей тьмой лета, августа — фонари Мы с отцом — защитники женщин от них же самих, наших женщин Так уж устроены женщины Им не свойственно как нам вникать в характеры людей От рождения в мозгу у них посев готовых подозрений плодоносящих то и дело И они обычно не ошибаются ибо на прегрешение и зло у них чутье способность восполнять недостающие злу звенья Готовя мозг для урожаев зла инстинктивно как спящий в одеяло они кутаются в это действительное или придуманное ими зло пока оно не сослужит свою службу Вон он идет между двумя первокурсниками. С небрежной отмашкой старшего по чину отдал мне честь — видно, не совсем еще опомнился с парада. Я остановился:

— Вас можно на минуту?

— Меня? Пожалуйста. До свидания, ребята, — сказал он, останавливаясь и поворачиваясь к тем, — рад был потолковать с вами. — Узнаю старину Дьякона. Вот уж действительно психолог-самородок. Говорят, что он за сорок лет не пропустил ни единого поезда в начале учебного года и что южанина опознает со взгляда. Без осечек работает, а стоит лишь тебе заговорить — тут же и определит, из какого ты штата. К поездам он надевает своего рода форму, наряд в стиле «Хижина дяди Тома»[26], с заплатами и всем, как полагается.

«Сюда, молодой хозяин, сюда, вот они мы где. — Хватает твои чемоданы. — Эй, малый, давай поближе, на-ка вот вещички. — Тут к тебе боком придвигается живая гора клади, под ней — белый подросток лет пятнадцати, и Дьякон ухитряется навесить на него еще и твой багаж, с напутствием: — Не урони гляди. Будет доставлено, хозяин, скажите только старому негру номер комнаты, и к вашему приходу все на месте будет чин чином».

С этого момента и вплоть до полного твоего порабощения он — завсегдатай у тебя, болтливый и легчайший на помине; правда, южный жаргон его становится все севернее, ухватки и одежда — все цивилизованней, и теперь, когда ты порядком выдоен и поумнел, тебя именуют уже не хозяином, а Квентином, а там, глядишь, на нем явился чей-то поношенный костюм от Брукса и шляпа с дареной лентой расцветки Принстонского клуба[27] (забыл, какого именно), — но сам он, впрочем, убежден приятно и бесповоротно, что это полоска от офицерского шарфа, принадлежавшего Аврааму Линкольну. Давным-давно, когда Дьякон только начинал тут обосновываться, кто-то сочинил, будто он окончил здешнюю семинарию. Уяснив, что сие обозначает, Дьякон восхитился выдумкой, и стал сам ее распространять, и под конец, должно быть, даже сам в нее поверил. Во всяком случае, он любит рассказывать длинные и нудные истории про свои студенческие годы, приплетая давно умерших профессоров и называя их панибратски по именам, как правило, перевранным. И однако, если вспомнить про бесчисленные эшелоны зеленых и неприкаянных новичков, которым он успел быть наставником, гидом и другом, то, пожалуй, при всем его актерстве и жуликоватости, смрад от него в ноздрях[28] небес не гуще, чем от прочих смертных.

— Вас не видать было дня три-четыре, — сказал он, взирая на меня все еще воински-парадно. — Не хворали?

— Нет, все в порядке. Занимался просто. Впрочем, я-то вас видел.

— Где бы это?

— Позавчера, на параде в День памяти павших.

— А-а. Да, я участвовал. Сами понимаете, я не любитель парадов, но ребятам нашим, ветеранам, приятно, когда и я с ними шагаю. Причем и дамы пожелали видеть всех старых ветеранов в одном строю, а дамам как откажешь?

— И в тот итальянский праздник вы тоже, — сказал.

— Наверно, по просьбе дам из христианского общества трезвости.

— Нет, в тот раз я ради своего зятя. Метит на должность при городской управе. Уборщика улиц. Я ему говорю: тебе, сплюхе, только метлы не хватает под голову. Значит, видели меня?

— Видел. Оба раза.

— Я про позавчера. Ну, как я выглядел в форме?

— Отлично выглядели, Дьякон. Лучше всех их. Им бы надо вас сделать своим генералом.

Он тронул меня за локоть — этим мягким, как бы истертым касаньем негритянских пальцев.

— Я вам что скажу. По секрету. Вам-то я могу, ведь мы с вами земляки как-никак. — Слегка подавшись ко мне, говорит быстро и не глядя. — За меня сейчас хлопочут. Вот подождите годок. До следующего Дня памяти павших. Увидите, где я тогда шагать буду. Распространяться, как и что, не стану — просто ждите и сами увидите, юноша. — Перевел взгляд на меня, слегка похлопал по плечу и качнулся на каблуках, многозначительно кивая. — Так-то, сэр… Недаром мы с зятем ушли из республиканцев в демократы три года назад. Зятя — в управу, а меня… Вот так-то. Если б только мой чертов зятек хоть теперь в демократах не лодырничал. А уж я — вот вы ровно через год без двух дней встаньте на углу там, когда будем проходить, и своими глазами увидите.

— Надеюсь, так оно и будет. Вы заслужили это, Дьякон. Да, кстати… — Я вынул письмо из кармана. — Завтра придете к нам с этим письмом, вручите его Шриву. Он передаст вам кое-что. Только учтите — завтра, сегодня.

Он взял письмо, оглядел.

— Заклеено.

— Да. И внутри пометка, что оно действительно лишь с завтрашнего дня.

— Хм, — произнес он. Поджал губы, глядит на конверт. — Так, говорите, мне передадут кой-что?

— Да. В подарок от меня.

В черной руке — солнцем залитый белый конверт.

Дьякон смотрит на меня, глаза мягкие, сплошь темно-карие, без зрачка, — и вдруг из-под всей мишуры белого политиканства, униформ и гарвардских манер на меня глянул Роскус — несмелый, скрытный, бессловесный и печальный.

— Вы ведь не станете разыгрывать старого негра?

— Сами знаете, Дьякон, что нет. Вас в жизни хоть один южанин разыграл хоть раз?

— Это так. Они милые люди. Только с ними жить нельзя.

— А вы пытались? — сказал я. Но Роскус исчез уже.

И на Дьяконе снова личина, какую он издавна приучен являть миру — напыщенная, с фальшью, но без хамства.

— Будет сделано, юноша, по вашему желанию.

— Помните: не раньше завтрашнего дня.

— Так точно, — сказал он. — Договорились, юноша.

Итак…

— Ну, желаю вам… — сказал я. Он смотрит на меня чуть сверху вниз, благожелательно, значительно. Я вдруг протянул ему руку, пожал, а он мою — внушительно, со всей помпезной высоты своих служебных и военных грез. — Вы, Дьякон, славный малый. Желаю вам… Вы стольким уже студентам помогли на своем веку.

— Да, я ко всем стараюсь по-людски, без мелочных социальных различий. Человек для меня всюду человек.

— Желаю, чтобы у вас и впредь было столько же друзей среди студентов.

— Что говорить, с молодежью я умею ладить. Ну, и она меня не забывает, — сказал он и потряс конвертом. Вложил в карман, застегнул пиджак. — Да уж, друзьями судьба меня не обделила.

Снова бьют куранты — половина. Встав на живот своей тени, слушаю, как удары мирно и размеренно нижутся вдоль солнечных лучей, сквозь узенькие, мелкие еще листочки. Размеренно, спокойно, безмятежно — по-осеннему звучат, как всегда куранты, даже в месяц невест. Лежит на земле под окном и ревет С одного взгляда на нее не понял. Устами младенцев. Уличные фонари Кончили бить. Пошел обратно к почте, втаптывая тень в мостовую, идут сперва вниз, а затем подымаются в город, как, фонарики, подвешенные друг над другом на стене. Отец сказал: она ведь любит Кэдди — любит людей чрез их изъяны. Дядя Мори сидит перед огнем, расставив ноги, но одну руку все же придется ему вынуть из кармана на минуту, чтобы выпить рождественский тост. Джейсон бежит руки в карманы — упал и как связанная курица, лежал, пока Верш не поднял. «Ты чего рук из карманов не вынаешь, когда бежишь? Вынул бы — оперся» Вертит в люльке головой, катает ее с боку на бок, уплощая затылок. Кэдди Джейсону сказала, что Верш знает, отчего дядя Мори бездельник — оттого, что младенцем раскатал себе затылок в колыбельке.

Навстречу тротуаром косолапит Шрив, упитанно-серьезный, очки поблескивают лужицами под струящейся листвой.

— Я дал Дьякону записку — из одежды ему там кое-что. Меня, возможно, не будет весь день, так ты ему ничего сегодня не давай, ладно?

— Ладно. — Смотрит на меня. — А что это ты, собственно, затеял? Расфрантился и бродишь, как индийская вдова перед самосожжением.[29] На психологии сейчас ведь не был?

— Ничего я не затеял. Так ты сегодня ему не давай.

— Что у тебя под мышкой?

— Да ничего. Подметки на туфли набил. Так ничего до завтра не давать, слышишь?

— Слышу. Ладно. Да, вспомнил: тебе там на столе письмо с утра. Не брал?

— Нет.

— На столе лежит. От царицы Семирамиды. Шофер доставил в десятом часу.

— Хорошо, возьму. Интересно, что ей на этот раз нужно.

— Полагаю, очередной концерт оркестра джентльменов. Ту-ру-ру, та-ра-ра, Джеральду гип-гип-ура. «Нельзя ли поэнергичнее в литавры, Квентин». Как здорово, что я не джентльмен. — Пошел, любовно прижимая к себе книжку, слегка бесформен, упитанно-сосредоточен. Уличные фонари. Ты потому так думаешь, что из Компсонов один был губернатором и трое генералами а у мамы в роду ни тех ни других?

— Всякий живой лучше всякого мертвого но нет таких среди живых ли мертвых чтобы уж очень были лучше других мертвых и живых Но в мыслях маминых она уже виновна. Решено. Кончено. И это нас всех отравило Ты путаешь грех с неприличем Женщины этих вещей не путают Твою мать заботят приличия А грех ли нет — о том она не задумывалась.

— Да я должна уехать Оставлю тебе всех возьму одного Джейсона и уеду куда-нибудь где нас не знают где он вырастет и забудет все это Остальные не любят меня они безлюбые в них компсоновский эгоизм и ложная гордость Только к Джейсону могло тянуться мое сердце без тайного страха.

— Ерунда при чем тут Джейсон Я о том что когда ты станешь лучше себя чувствовать вы с Кэдди могли бы съездить во Френч Лик.

— И оставить Джейсона на тебя и на черномазых.

— Там она о нем забудет да и болтать перестанут не смерть нашла на солонце

— Возможно я ей мужа там нашла бы не смерть на солонце

Подошел трамвай, остановился. Часы все еще бьют половину. Я сел, и трамвай двинулся, заглушив, потопив бой часов. Не половину, а без четверти. Все-таки минут десять в запасе. Прочь из Гарвадского мечта твоей матери Для того и землю Бенджину продали.

— За что покарал меня бог такими детьми Бенджамин уже достаточное наказание а теперь она родную мать позорит Я столько из-за нее претерпела мечтала планы строила шла на жертвы прозябала в юдоли скорбей а она со дня рождения ни разу не подумала обо мне любяще Я смотрю на нее иной раз и дивлюсь моя ли это дочь Один только Джейсон не причинил мне ни малейшей горести с того дня когда я впервые взяла его на руки И я сразу поняла, что он будет моей радостью и избавлением Я думала Бенджамин достаточная кара за все мои грехи думала он мне в наказание за то что я поправ свою девичью гордость вышла за человека считавшего меня себе неровней Я не ропщу Бенджамину моей любви досталось больше всех и я всегда считала долгом хотя сердцем я тянулась к Джейсону Но теперь я вижу что мало еще перестрадала вижу что должна искупить не только свои но и твои грехи В чем же ты так грешен За какие грехи твоих высокородных предков карает меня бог Но Компсонам ты всегда находишь оправдание один Джейсон у тебя плохой потому что в нем больше от Бэскомов В то время как твоя родная дочь моя малютка пала настолько Мы низкородны мы всего лишь Бэскомы и девочкой меня учили что женщины бывают порядочные или же непорядочные и среднего здесь быть не может Но когда я ее маленькую на руки брала лелеяла могла ли я подумать что моя дочь падет так низко Я по ее глазам ведь вижу Ты думаешь она тебе расскажет Нет она скрытная Ты ее не знаешь Я знаю про нее такие вещи я умерла бы со стыда скорее чем открыла бы их тебе Что ж продолжай бранить Джейсона и упрекать меня что наущаю его следить за ней как будто это преступление в то время как твоя родная дочь Я знаю ты его не любишь ряд верить про него плохому никогда ты Да да насмехайся над ним как ты вечно насмехаешься над Мори Больвей чем дети ты все равно уже не можешь мне сделать Скоро я умру и некому станет любить Джейсона и ограждать от заразы Я и так каждый день боюсь а вдруг и в нем проявится наконец эта компсоновская кровь ведь на глазах у него сестра бегает к своему как их там называют Ты хоть раз его видел Так дай хотя бы мне возможность выяснить кто он Я не для себя мне претит и взглянуть на него я ведь для вас чтобы вас оградить но кто же в силах бороться с дурной кровью Ты и мне не даешь Мы выходит должны сидеть сложа руки и смотреть как она не только марает твое имя но заражает самый воздух которым дышат твои дети Нет позволь мне уехать я не могу больше выдержать отдай мне Джейсона я оставь себе их всех Джейсон моя плоть и кровь а они чужие не мои совсем я боюсь их Возьму Джейсона и уеду туда где нас никто не знает и на коленях молить буду бога да простятся мне мои грехи да минует Джейсона Иго проклятие и да позволит господь нам забыть что вы и были-то на свете.

Если это три четверти било, то не больше десяти минут осталось до полудня. Один трамвай только что отошел, и люди уже к следующему собираются. Я спросил, но он не знает, отправится ли следующий еще до двенадцати или же после, потому что те, которые отправляются за город. А пока подошел опять местный. Я сел в него. Полдень и так ощутим. А любопытно, ощущают ли его шахтеры глубоко в земле. Нет, запах пота забивает. Для того и фабричные гудки, но отъехать подальше — и гудков уже нет, а за восемь минут трамвай увезет от бостонского пота на порядочное расстояние. Отец говорит: человек — это совокупность его бед. Приходит день — и думаешь, что беды уже устали стрясаться, но тут-то, говорит отец, бедой твоей становится само время. Чайка, подвешенная на невидимой проволоке и влекомая через пространство. Символ тщеты своей уносишь в вечность.

Там крылья отрастут, говорит отец, да только арфисты из нас плохие.

На остановках слышно тиканье моих часов, но это не часто. Уже питаются Зачем нам арфы Нутро наше занято делом питанья, там тоже пространство и время смешались. Желудок доложил, что полдень, мозг доложил, что время питаться. Ну и ладно. Интересно вот, который час, сколько минут осталось. А зачем тебе? Народ выходит. Трамвай теперь и останавливается реже — опустошен питаньем.

Полдень миновал. Я сошел, встал в своей тени, немного спустя подошел трамвай, и я поехал назад на междугородную остановку. Там как раз отправлялся трамвай, я нашел место у окна, трамвай тронулся, и я смотрел, как город размочаливается в приречные низины, отмели, потом в деревья. Временами блестела река, и думалось о том, что им неплохо, наверно, там, в Нью-Лондоне, если только погода, и лодка Джеральда торжественно вплывает в сверкающий утренний плес. Любопытно, что его мамаше нужно от меня, зачем письмо присылает в десятом часу утра. В какую это из живых картин, восславляющих Джеральда, я приглашен Долтон Эймс. Нет, асбест. Квентин застрелил для фона и заднего плана. С участием девиц, разумеется. У женщин и непрестанно голос его поверх болтовни глас над Эдемом и вправду сродство со злом и убежденность, что их сестре нельзя доверять ни одной, а из мужчин не все способны защититься, есть и простофили. Так что девицы серенькие. Дальние родственницы и приятельницы, на которых одна уже вхожесть в дом налагает как бы обязательства noblesse oblige. А она будет восседать и хвастаться перед нами — в лицо этим сереньким, — что, мол, Джеральду просто неприлично так выглядеть, что красота у них в роду, но мужчине она ведь не нужна и даже в ущерб, а вот девушка без нее хоть пропадай. О женщинах Джеральда повествовать нам будет тоном Квентин застрелил Герберта, голос его расстрелял сквозь пол Кэддиной комнаты самодовольно-одобрительным. "Когда ему было семнадцать, я однажды сказала ему: как тебе не совестно иметь такие губы. Им ведь место на девичьем лице. И угадайте Из-под вздутых гардин веет сумерками и запахом яблони Голова ее на сумерках очерчена, руки в крыльях кимоно закинуты за голову Глас, над Эдемом прозвучавший, чует платье на кровати сквозь яблоневый запах что он мне ответил? Не забудьте, ему тогда всего семнадцать. Мама, отвечает он мне, эти губы и так там частенько". А Джеральд знай принимает царственные позы и сквозь ресницы дарит взором сразу двух или трех из них. И те, тая от восторга, ласточками реют у ресниц. Шрив мне: интересно, сколько этому «Обещаешь мне заботиться о Бенджи и о папе?»

«Ты Кэдди уж помалкивай о Бенджи и о папе Много ты о них думала»

«Обещай мне»

«Ты уж о них не тревожься Сама хороша уезжаешь»

«Обещай Я больна ведь Ты должен обещать» анекдоту веков; но, впрочем, он всегда считал, что миссис Блэнд для своих лет отменно сохранилась. А Джеральда она не иначе как для какой-нибудь герцогини в соблазнители готовит. Шрива она называет «этот толстый канадский юнец»; дважды, даже не спросив меня, пыталась нас со Шривом расселить — один раз меня затевала переселять, а второй…

Шрив открыл дверь. В сумраке лицо его как тыквенный пирог.

— Что ж, простимся навеки. Жестокая судьба нас властна разлучить, но я никогда не полюблю другого. Никогда.

— Не пойму, о чем это ты?

— О жестокой судьбе, облаченной в восемь ярдов абрикосовой расцветки шелка и влачащей на себе больше металла — в расчете на фунт живого веса, — чем галервый кандальник, о полной владелице и собственнице непревзойденного и образцового хлыща, какими блистала приснопамятная Конфедерация. — И рассказал мне, как она ходила к проктору[30], чтобы Шрива отселили от меня, и как проктор оказался низок и упрям и ответил, что сперва надо Шрива спросить о согласии. Тогда она предложила, чтобы он тут же послал за Шривом и покончил с этим делом, а проктор отказался, и теперь она со Шривом еле здравствуется. — Я взял себе за правило, — сказал Шрив, — не отзываться дурно о женщинах. Но у этой дамочки такое обилие сучьих повадок, как ни у одной другой на всем пространстве Штатов и доминионов. — А теперь там на столе собственноручное письмо, приказ цвета и запаха орхидей. Если б ей сказали, что я чуть не под самым окном прошел — зная, что оно лежит там, — и не зашел Достопочтенная сударыня! Я не имел еще возможности прочесть ваше послание, но заранее прошу простить, что не смогу присутствовать ни на сегодняшнем, ни на вчерашнем, ни на завтрашнем, ни на Поскольку помню, что на очереди теперь повесть о том, как Джеральд спустил своего нигера с лестницы и как тот просил и молил, чтобы его определили в семинарию, только бы ему остаться близ хозяина, близ масса Джеральда, и как в слезах бежал он рядом с экипажем всю дорогу до вокзала, провожая масса Джеральда Я уж подожду до следующей басни — про того мужа-лесоруба, что с дробовиком явился к черному крыльцу, а Джеральд сошел к нему, переломил ружье напополам, вернул обломки, вытер руки шелковым платком и бросил платок в огонь Это я слышал всего только дважды застрелил его сквозь… — Я видел как вы вошли сюда и улучив удобную минуту последовал примеру Нам не худо бы сойтись покороче Сигару

— Спасибо не курю

— Да С моей студенческой поры там немало должно быть перемен Не возражаете я закурю

— Курите

— Благодарю Я много слышал Полагаю матушка ваша не рассердится если мы эту спичку в камин много слышал о вас от Кэндэйси Во Френч Лике вы у нее с языка не сходили Я не на шутку приревновал даже Что это у нее за Квентин думаю себе Надо бы взглянуть что за чудо-юдо такое Потому что не скрою я по уши врезался в эту девчушку с первого же взгляда Мне и в голову не пришло что она про брата Про мужа и то столько не говорят Прямо свет клином сошелся на Квентине Может быть закурите все же

— Я не курю

— В таком случае настаивать не буду А сигары неплохие обходятся мне в двадцать пять долларов сотня оптом беру у одного приятеля в Гаване Так полагаю перемен там в Гарвардском немало Я все собираюсь туда съездить да никак не получается Десять лет уже как впрягся в дело Отлучиться из банка могу только летом когда в университете никого С возрастом взгляды меняются Чему придавал значение будучи студентом о том с годами сами понимаете Расскажите мне как там теперь

— Я не собираюсь говорить ни отцу ни маме если вы насчет того забеспокоились

— Не собираетесь не соби Ах вон о чем вы Да ну как будто мне не все равно скажете или не скажете Неудачно тогда получилось но вы понимаете что это не уголовное преступление Не я первый не я последний Просто мне не повезло Возможно вы удачливей

— Вы лжете

— Не горячитесь Я не собираюсь выведывать секреты и не в обиду говорю Понятно что юнцу вроде вас вещь такого рода кажется весьма серьезной но пройдет лет пять

— Шулерство есть шулерство и не думаю чтобы в университете меня научили иначе на это смотреть

— Ну у нас разговор пошел прямо как в театре Вы и в драматическом семинаре должно быть отличаетесь Что ж вы правы не стоит им об этом говорить Кто старое помянет тому глаз вон — так ведь Незачем нам портить отношения из-за безделицы Вы мне нравитесь Квентин И наружность ваша нравится Вас не спутаешь со здешними провинциалами Я рад что мы теперь накоротке Я вашей матушке обещал кое-что сделать для Джейсона но я и вам не прочь содействовать Для Джейсона и здесь вполне подходяще а вот для молодого человека вашего калибра в этой дыре перспектив ни малейших

— Спасибо Вы держитесь лучше Джейсона он вам больше подойдет

— Я сам жалею о той истории но ведь я тогда младенцем был и матери как ваша не имел некому было научить меня высшим тонкостям Если вы скажете ей то причините только напрасную боль Да вы правы незачем об этом знать ни им ни Кэндейси

— Я сказал — ни отцу ни маме

— Послушайте мальчик взгляните на меня и на себя Сколько думаете минут вы бы против меня продержалась

— А мне и не понадобится долго если вы такой же боксер как студент Попробуйте узнаете сколько продержусь

— Ох молокосос напросишься

— Давайте пробуйте

— Мой бог сигара Что бы ваша матушка сказала если бы я прожег ей каминную доску Вовремя успел Послушайте Квентин мы вот-вот учиним такое о чем после оба будем сожалеть Вы мне по душе Понравились с первого взгляда. Я сразу подумал кто б этот Квентин ни был а парень он должно быть первый сорт раз Кэндейси так о нем Вы меня послушайте Я уже десять лет вращаюсь в Деловом мире В реальной жизни эти вещи не столь важны Сами убедитесь Давайте столкуемся мы же свои люди оба гарвардцы А неузнаваем должно быть стал старик университет Нет в мире места лучше для молодежи Непременно сыновей своих туда пошлю пусть за меня доучатся Да погодите уходить Давайте обсудим здраво Я всей душой за то чтобы у молодого человека были благородные идеалы Пока он учится это ему на пользу характер формируется традиции там всякие студенческие Но когда потом выходишь в жизнь то приходится рвать свой кусок всеми способами потому что видишь ведь что и все черт их дери то же самое делают Ну давай руку и кто старое помянет Ради матушки твоей Вспомни какое у нее здоровье Да не прячь руку Смотри вот Новенькая без пятнышка как воспитанница вчера только из монастыря ни единой складочки взгляни-ка

— К черту ваши деньги

— Да ну брось Я теперь ведь тоже член семьи Знаю как оно у молодых людей Расходов личных куча а из папаши выжать монету непросто Сам был таким не так давно Теперь-то я остепенился женюсь вот в Гарвардском особенно на этот счет Да ну же не дури Ты меня слушай Вот сойдемся как-нибудь потолковать по душам я тебе расскажу про вдовушку одну там в городе

— Я и это уже слышал Не суйте ваши чертовы деньги

— Ты считай что берешь их взаймы Зажмурь глаза разбогатеешь на полсотни

— Не суйте руки Уберите сигару с камина

— Ну и черт с тобой рассказывай Много этим возьмешь Только такой дурень как ты не способен понять что обе они с матушкой у меня вот так в руках и нечего тут братикам-молокососам с башкой набитой благородной спесью Тоже нашелся рыцарь Галахад[31] Мне твоя матушка тебя описала О входи дорогая входи Мы тут с Квентином знакомство укрепляем разговор ведем о Гарвардском Что соскучилась о благоверном своем

— Герберт оставь нас одних на минуту Мне надо поговорить с Квентином

— Да входи же входи Поболтаем все втроем интимно Я как раз говорил Квентину

— Оставь нас Герберт на минуту

— Что ж пожалуйста Захотелось значит сестричке с братцем еще раз повидаться

— Вы бы убрали сигару с камина

— Прав как всегда мой мальчик Ну надо топать раз велят Сейчас Квентин самое их время помыкать нами но подождем до послезавтра и услышим «разреши муженек дорогой» Не так ли дорогая Ну поцелуй же

— Перестань прибереги до послезавтра

— Тогда уж я потребую с процентами Не позволяй тут Квентину начинать чего кончить не сможет Кстати рассказывал ли я Квентину как у одного был болтливый попугай и что с ним приключилось Печальная история и поучительная Напомни расскажу Ну пока до встречи на страничке юмора

— Ну

— Ну

— Что ты еще затеял

— Ничего

— Ты опять в мои дела суешься. Мало тебе того что было прошлым летом

— У тебя жар Кэдди «Ты больна Чем ты больна»

«Больна и все И к доктору нельзя»

Застрелил его голос сквозь

— Но не за этого прохвоста Кэдди

Время от времени река скользила вдалеке, яркими взблесками прочеркивая полдень и за. Теперь-то давно уже за полдень, хотя в одном из водных просветов я увидел, что он все еще гребет, величественно подымаясь по реке пред лицом бога — нет, богов. Богов — лучше. Бостонский бог, массачусетский, пожалуй, тоже «быдло» для Блэндов. Или просто, поскольку бог человек неженатый. Влажные весла мигают, переблесками уносят лодку на ладонях женских. Восторженно-льстивых ладонях. Раз у бога женой не попользуешься, то Джеральд его сбросит со счетов. «Не за этого прохвоста Кэдди» Река блеснула и ушла за поворот.

«Я больна Ты должен обещать»

«Больна чем ты больна»

«Больна и все И к доктору нельзя еще Обещай»

«Если им теперь несладко будет то из-за тебя ведь Чем ты больна» Нам слышно, как под окном отъезжает автомобиль на вокзал, к поезду, что в 8.10. Родственничков везет. Все новых Хедов[32]. Наращивает все новые головы. Хотя не парикмахеры. Маникюрщицы. У нас прежде был жеребец чистокровный. В конюшне — да, но под седлом ублюдок подлый. Квентин расстрелял все их голоса сквозь пол Кэддиной комнаты

Трамвай остановился. Я сошел — прямо в середку своей тени. Через рельсы дорога легка. Под деревянным навесом старик что-то ест из кулька, и вот уже трамвай из слуха вышел. Дорога уходит в деревья, там будет тенисто, но июньская листва здесь, в Новой Англии, немногим гуще, чем апрельская у нас в Миссисипи. В той стороне — фабричная труба. Я повернулся, пошел в противоположную, втаптывая тень в пыль. «Во мне что-то было ужасное Ночью иногда оно на меня скалилось Сквозь них сквозь их лица мне скалилось Теперь прошло и я больна»

«Кэдди»

«Не трогай меня обещай мне только»

«Раз ты больна ты, ведь не можешь»

«Нет могу Все после этого уладится и будет все равно Не давай им отправить его в Джексон Обещай»

«Обещаю Кэдди Кэдди»

«Не трогай меня не трогай»

«А облика оно какого Кэдди»

«Что»

Что и то скалилось тебе сквозь них"

Труба видна еще. В той стороне вода, к морю течет, к тихим гротам. Тихо будут на дне рассыпаться, и, когда Он повелит воскреснуть, всплывут только одни утюги. Уходя на весь день на охоту, мы с Вершем не брали поесть, и в двенадцать начинало сосать под ложечкой. Длилось это примерно до часа, а потом я вдруг забывал и о том даже, что голод у меня уже прошел. Фонари уходят под гору а немного погодя услышал как автомобиль ушел туда же Подлокотник плоский прохладный гладкий под моим лбом выгиб кресла ощутим и на волосы сверху веет яблоней над платьем подвенечным которое по запаху услышал нос — У тебя жар Я вчера заметил Как от печки пышет.

— Не трогай

— Кэдди раз ты больна ты не можешь. Не за этого прохвоста.

— Я должна замуж за кого-нибудь. И тут мне говорят что кость придется ломать заново

Наконец труба скрылась из виду. Дорога идет вдоль стены. Поверх нее деревья клонят ветви, кропленные солнцем. Камень стены прохладен. Идешь вблизи нее, и на тебя веет прохладой. Только все здесь скудней, чем у нас. Дома, бывало, выйдешь — и точно окунешься в тихое и яростное плодородие, всеутоляющее, как хлеб голод. Сплошным щедрым потоком вкруг тебя, не скряжничая, не трясясь над каждым жалким камушком. А здесь зелени отпущено деревьям как будто ровно столько, чтобы хватило с грехом пополам для прогулок, и даже лазурь дали — не обильна, не наша фантастическая синева. что кость придется ломать заново и внутри у меня что-то Оx Оx Оx и в пот ударило Большая важность пусть ломают Знаем уже что такое сломанная нога и ничего тут страшного Придется только дома просидеть немного дольше вот и все А скулы мои сводит и губы сквозь пот выговаривают Обождите Минуту обождите Оx Оx стиснул зубы И отец: Проклятый жеребец проклятый конь Подождите я сам виноват Каждое утро он с корзиной идет к кухне тарахтя палкой по штакетинам забора и каждое утро я волокусь к окну хоть нога в гипсе и подстерегаю его с куском угля в руке А Дилси: Ты себя загубишь ты видать вовсе без разума еще и четырех дней мету как сломал Обождите Дайте минуту привыкнуть одну минуту только обождите

Здесь даже и звуки глуше, как будто здешний воздух обветшал, столько уже лет передавая звуки. Собачий лай слышно дальше, чем поезд, — в темноте, по крайней мере. И людские голоса тоже некоторые. Негритянские. Луис Хэтчер никогда не трубил в рог, хоть и таскал на себе вместе с тем старым фонарем. Спрашиваю его:

— Луис, ты когда фонарь последний раз чистил?

— Не так чтобы давно. Вот когда у северян там паводком все смыло — в тот день как раз и вычистил. Сидим мы со старухой вечером у очага, она говорит: «Луис, что, если и нас затопит?» А я ей: «И то правда. Пожалуй, вычищу-ка я фонарь». И в тот самый вечер вычистил.

— Наводнение было далеко-далеко, в Пенсильвании, — говорю я. — К нам оно не могло бы дойти.

— Это так по-вашему, — говорит Луис. — А по-нашему, вода — она и в Джефферсоне мокрая, подыматься и затапливать может не хуже, чем в Пенсильване. Вот такие, что говорят: до нас, мол, не дойдет, — глядишь, как раз и плывут потом на коньке крыши.

— Вы с Мартой небось и дома не остались ночевать?

— Само собой. Вычистил я фонарь, и до самого утра мы с ней потом просидели на бугре за кладбищем. А знать бы местечко повыше, так мы с ней и туда не поленились бы забраться.

— И с тех пор так ни разу фонарь и не чищен?

— А зачем его чистить без надобности?

— Значит, до следующего наводнения?

— Что ж, в тот рай он нас упас.

— Да ну, дядюшка Луис, брось шутки, — говорю я.

— Ага, шутки. Вы по-своему, а мы по-своему будем. Если, чтоб упастись от воды, только и надо, что фонарь почистить, то уж я артачиться не стану.

— Дядя Луис не привык, чтоб фонарь свет давал, ему в потемках сподручней опоссумов брать, — говорит Верш.

— Я, парень, тут на опоссумов охотился еще в те времена, когда твоему отцу его мамаша керосином вымывала гнид из головенки, — говорит Луис. — И домой приходил не с пустыми руками.

— Что правда, то правда, — говорит Верш. — Навряд ли есть у нас такой в округе, чтоб за жизнь добыл больше опоссумов, чем дядя Луис.

— То-то же, — говорит Луис. — Опоссумам моим света хватает. Они у меня не жалуются на фонарь. А теперь кончай, ребята, разговоры. Слышите, учуяли. Ого-го! Веселей, собачки! — И мы сидим средь сухих листьев, они слегка шуршат от наших затаенно-ждущих выдохов и вдохов и от неспешного дыхания земли в безветренной октябрьской ночи. В жесткой свежести воздуха — вонь фонаря, лай собак и замирающий вдали эхом голос Луиса. Он никогда его не напрягал, но в тихий вечер, бывало, этот голос доносило даже к нам на веранду. Когда Луис сзывал собак, голос его звучал трубно, как рог, праздно висевший у него через плечо, — но чище, мягче рога, словно голос этот был частью тьмы и тишины, возникал, развивался из них и снова уходил, свивался в темноту. Ого-гоОоооо. Го-гоОоо. Го-гооОоооооооооооооооооо. «Должна выйти замуж»

«У тебя их очень много было Кэдди»

«Не знаю Слишком много Обещай заботиться о Бенджи и о папе»

«И ты не знаешь от кого у тебя А он знает ли»

«Не трогай меня Обещай о Бенджи и о папе»

Еще не подошел к мосту, а уже ощутилась вода. Мост из серого камня, мшистого, в плесенных пятнах медленно ползущей сыри. В тени под ним вода негромкая и чистая журчит, курлычет, обтекая камень, в гаснущих воронках вертя небо. «Кэдди не за этого»

«Я должна за кого-нибудь» Верш рассказывал, как один малый сам себя изувечил. Ушел в лес и, сидя там в овражке, — бритвой. Сломанной бритвой отчекрыжил и тем же махом через плечо швырнул их от себя кровавым сгустком. Но это все не то. Мало их лишиться. Надо, чтоб и не иметь их отроду. Вот тогда бы я сказал: «А, вы про уго. Ну, это китайская грамота. По-китайски я ни бе ни ме». Отец мне говорит: «Ты потому так, что ты девственник. Пойми, что женщинам вообще чужда девственность. Непорочность — состояние негативное и, следовательно, с природой вещей несовместное. Ты не на Кэдди, ты на природу в обиде». А я ему: «Одни слова все». И в ответ он: «А девственность будто не слово?» А я: «Вы не знаете. Не можете знать». И в ответ: «Нет уж. С момента, как это осознано нами, трагедия теряет остроту».

Там, где воду кроет тень от моста, видно далеко вглубь, хотя не до самого дна. Если листок в воде долго, то со временем всю зеленую ткань размывает, и одни только тонкие жилки веют медленным движеньем сна. Каждая колеблется раздельно, как бы спутаны ни были раньше, как бы плотно ни прилегали к костям. И может, когда Он повелит воскреснуть, глаза тоже всплывут из мирной глубины и сна на горнюю славу взглянуть. А следом уж всплывут и утюги. Спрятав их под мостом с краю, я вернулся и облокотился на перила.

Не до дна, но до глуби ток воды прозрачен, и вижу — там какая-то теневая черта висит, как жирно проведенная стрела, нацелившаяся в течение. А над самой водой мошкара — веснянки снуют из тени на солнце и снова в тень моста. Если бы просто за всем этим ад — чистое пламя и мы оба мертвее мертвых. Чтобы там один я с тобой я один и мы оба средь позорища и ужаса но чистым пламенем отделены Без шевеления малейшего стрела выросла в размерах, и, взрябив губой гладь, форель утянула под воду веснянку с той великаньей уклюжестью, с какой слон подбирает фисташку. Воронка, сглаживаясь, поплыла течением, и опять стрела нацелилась, чуть колышимая водным током, над которым вьются и парят веснянки. Чтоб только ты и я там средь позорища и ужаса но отгороженные чистым пламенем

Форель висит уклюже и недвижно средь зыбящихся теней. Подошли трое мальчуганов с удочками, и мы, облокотясь, стали вместе глядеть на форель. Эта рыбина — их старый знакомец. Достопримечательность местная.

— Ее уже двадцать пять лет ловят и поймать не могут. Одна бостонская лавка объявила, что даст спиннинг ценой в двадцать пять долларов тому, кто ее поймает на крючок.

— Ну и чего же вы зеваете? Разве не хочется иметь такой спиннинг?

— Хочется, — ответили они, следя с моста за форелью — Еще как хочется, — сказал один.

— Я бы не стал брать спиннинг, — сказал второй. — Деньгами взял бы.

— А они, может, деньгами не дали бы, — возразил первый. — Спорим, дали бы спиннинг, и все.

— А я б его продал.

— Двадцать пять долларов ты бы за него не выручил.

— Сколько бы выручил, столько бы и выручил. Я этой удочкой рыбы не меньше могу наловить, чем тем спиннингом. — И разговор свернул на то, что можно бы купить на двадцать пять долларов. Все сразу заговорили — горячо, наперебой, запальчиво, нереальное обращая в возможное, затем в вероятное, затем в неспоримый факт, как это у людей всегда выходит, когда они желания облекают в слова.

— Я бы лошадь купил и фургон, — сказал второй.

— Как же, продадут тебе за эту цену, — сказали первый и третий.

— А я говорю, продадут. Я знаю, где купить можно. Один человек продает.

— А кто он?

— Да уж кто б ни был. Двадцать пять долларов дам — и отдаст.

— Ага, после дождичка, — сказали первый и третий — Никакого он не знает человека. Болтает только.

— Вы так думаете? — сказал второй. Те продолжали насмехаться, но он молчал. Опершись о перила, смотрел вниз на рыбину, которую уже пустил в оборот мысленно, — и вдруг весь задор, вся едкость ушли из голосов тех двоих, как будто и они уверились, что форель поймана и лошадь с фургоном куплены: подействовало горделивое молчание, не только взрослых, но и мальчишек способное убедить в чем угодно. По-моему, это логично, что люди, столько водя себя и других за нос при помощи слов, наделяют молчание мудростью, и в наступившей паузе почувствовалось, как те двое спешно ищут возражение, средство какое-то отнять фургон и лошадь.

— Никто тебе не даст двадцать пять долларов за спиннинг, — сказал первый. — Спорю на что хочешь, не дадут.

— Да он и не поймал еще форелину, — вспомнил третий, и оба закричали:

Ага, а я что говорю! Ну-ка, как того человека зовут? Слабо сказать. Его и нет на свете.

— Да заткнитесь вы, — сказал второй. — Смотрите, опять выплывает. — Они нагнулись и застыли одинаково, и одинаковые удочки тонко и косо блестят на солнце. Форель не спеша всплыла зыбко растущей тенью; опять воронка ушла по течению, медленно разглаживаясь.

— Ух ты, — пробормотал первый.

— Мы и не пробуем уже ее ловить, — сказал он. — Только смотрим, как приезжие бостонцы пробуют.

— А другой, кроме нее, тут рыбы нет?

— Нету. Из этого омута она других всех повыгоняла уженья самое лучшее место ниже, у водоворота.

— А вот и нет, — сказал второй. — У мельницы Бигев два раза больше словишь. — Они поспорили немного — где клев лучше, затем внезапно замолчали и стали глядеть, как форель опять всплывает и как воронка всасывает клочок неба. Я спросил, далеко ли отсюда до ближайшего городка. Они сказали.

— Но к трамвайной линии ближе всего вон туда, — доказал второй в сторону, откуда я пришел. — Вам куда?

— Никуда. Гуляю просто.

— Вы из университета студент?

— Да. А фабрика в том городке есть?

— Фабрика? — Смотрят на меня.

— Нет, — сказал второй, — Там фабрик нету. — Смотрит на мой костюм — Вы что, работу ищете?

— А про мельницу Бигелоу ты забыл? — сказал третий.

— Тоже фабрику нашел. Он про настоящую фабрику спрашивает.

— Чтобы с фабричным гудком, — сказал я. — Тут часового гудка ниоткуда что-то не слыхать.

— А-а, — сказал второй. — Ну, там на унитарианской церкви[33] есть часы. Узнать время можно по ним. А на цепке у вас не часы разве?

— Я их утром разбил.

Показал им часы Осмотрели, посерьезнев.

— А идут все-таки, — сказал второй — Сколько такие часы стоят?

— Они дареные, — сказал я — Отец мне дал их, когда я кончил школу.

— Вы не из Канады? — спросил третий. Рыжеволосый.

— Из Канады?

— Нет, у канадцев выговор не такой, — сказал второй. — Я слышал, как говорят канадцы. А у него — как у артистов, которые неграми переряжаются.[34]

— А ты не боишься, — спросил третий, — что он тебя двинет за это?

— За что?

— Ты сказал, что он как негры говорит.

— Да ну тебя, — сказал второй. — Вон за тем холмом вам станет видно колокольню.

Я поблагодарил их.

— Желаю вам наловить много рыбы. Только эту старую форелину не троньте. Она заслужила, чтобы ее оставили в покое.

— Да ее все равно не поймаешь, — сказал первый.

Смотрят в воду с моста, и три удочки на солнце, как три косые нити желтого огня. Иду и снова втаптываю свою тень в пятнистую тень деревьев. Дорога повернула, подымаясь от реки. Взошла на холм, извилисто спустилась, маня глаз и мысль за собой, под зелено застывший кров; там над деревьями квадрат башни и круглое око часов, но еще в удаленье достаточном. Сел у обочины. Трава по щиколотку, несметнолистая. Тени на дороге застыли, как по трафарету впечатанные, вчерченные косыми грифелями солнца. Но это поезд всего-навсего, и вскоре протяжный гудок заглох за деревьями, и стало мои часы слышно и гаснущий стук колес, как будто поезд шел где-то совсем в другом месяце и сквозь иное лето, мчался под реющей чайкой. И все на свете мчится. Кроме Джеральда. Он тоже как бы реет — одиноко и торжественно гребет сквозь полдень, выгребает из полдня по длинным и ярким лучам, точно в апофеозе возносясь в дремотную бескрайность, где только он и чайка: она неистово-недвижная, он же в четких гребках и возвратах, мерностью сродных с покоем, и на блеске солнца — тени их обоих, а внизу — весь мир карликово. Кэдди не за этого прохвоста не за этого Кэдди.

С косогора спускаются их голоса и три удочки — пойманными нитями бегучего огня. Они смотрят, проходя, не замедляя шага.

— Что-то не вижу форелины, — окликнул я их.

— А мы и не пробовали, — сказал первый. — Ее все равно не поймаешь.

— Вон там часы, — сказал второй, указывая на башню. — Чуть ближе подойдете — станет видно стрелки. Да-да, — сказал я. — Хорошо. — Я встал. — Вы в город?

Мы к водовороту, за голавлями, — сказал первый.

У водоворота клева нет, — сказал второй.

Тебе обязательно хочется к мельнице, где полно ребят плескается и вся рыба распугана.

— У водоворота не наловишь ничего.

— Вот будем стоять здесь — много наловим, — сказал третий.

— Заладил: водоворот, водоворот, — сказал второй. — Там же не клюет.

— А ты не ходи, — сказал первый. — Ты ко мне веревкой не привязан.

— Пошли на мельницу купаться, — сказал третий.

— Я пошел к водовороту за голавлями, — сказал первый. — А вы как хотите.

— Ну скажи ты ему, сколько уже лет, как в последствии раз у водоворота клевало, — сказал второй третьему.

— Пошли на мельницу купаться, — сказал третий. Башенка медленно тонет в деревьях, и круглый циферблат еще достаточно далек. Мы идем в пятнистой тени. Подходим к саду, белому и розовому. Он весь полон пчел, их уже слышно.

— Пошли на мельницу купаться, — сказал третий. У сада тропинка ответвилась от дороги. Третий замедлил шаг, остановился. Первый мальчуган продолжает идти, солнечные пятна скользят с удочки на плечо и по рубашке вниз. — Пошли, а, — сказал третий. Второй тоже остановился. «Кэдди зачем тебе замуж»

«Хочешь чтобы я ответила зачем Думаешь скажу и причина исчезнет»

— Пошли с нами на мельницу, — сказал третий. — Пойдем.

Первый не слушает. Босые ноги его ступают без шума, мягче листьев ложатся шаги в легкую пыль. Пчелы в саду шумят, как подымающийся ветер, — звук доведен до самой почти вершины нарастания и пойман, длится как бы волшебством. Тропинка уходит вдоль стены, усыпанная цветом, под сводом цветущим, и вдали теряется в деревьях. Сквозь ветки солнце — косо, нечастым горячим накрапом. Желтые бабочки в тени мелькают солнечными крапинами.

— Зачем тебе к водовороту? — сказал второй. — Как будто нельзя у мельницы удить.

— Да пусть идет, — сказал третий, Глядят вслед первому Солнце мажет пятнами его уходящие плечи, желтыми муравьями скользит по удочке.

— Кении, — позвал второй. «Отцу скажи скажешь да Мы же от него Родитель Я его породил создал я его Скажи отцу тогда оно исчезнет потому что он скажет „Меня нет“ и тогда не будет нас с тобой тоже раз он родитель»

— Да пошли, — сказал третий — Там уже все наши — Смотрят первому вслед. — Ну и пускай, — сказали оба вдруг — Ну и иди себе, сынок мамин Боится, что от купанья голова будет мокрая и мама выпорет. — Они свернули на тропинку, пошли тенью, и вокруг них желто мигают мотыльки.

потому что ничего другого нет Мне верится что есть но возможно и нет и тогда я Ты поймешь что даже вселенская несправедливость едва ли стоит того что ты намерен Он не обращает на меня внимания, скула его упряма в профиль, лицо отвернуто слегка под помятой шляпой

— Почему ты не пошел с ними купаться? — спросил я. «не за этого прохвоста Кэдди»

«Ты что драку с ним хотел затеять»

«Он лжец и негодяй Кэдди его из студенческого клуба выгнали за шулерство объявили ему бойкот В зимнюю сессию поймали со шпаргалкой и исключили»

«Ну и что Я к ним в карты играть не собираюсь»

— Значит, рыбу удить ты больше любишь, чем купаться? — сказал я Пчелиный гуд убавился, но длится, как будто не он сникает в тишину, а тишина возросла между садом и нами, как вода, прибывая Дорога опять повернула и сделалась улицей между тенистых лужаек и белых домов «Кэдди как ты можешь за этого прохвоста Подумай о Бенджи о папе не обо мне»

«А о ком я думаю если не о Ради кого еще я это делаю» Мальчик свернул Не оглянувшись, перелез через забор, прошел лужайкой к дереву, удочку положил на землю, влез на дерево и сел в развилке сучьев, спиной к улице, и зайчики застыли наконец на белой рубашке «Ради кого еще я и выплакаться не могу даже Прошлым летом я говорила тебе что мертва но тогда я еще не знала что говорю не знала что это значит» Такие дни бывают у нас дома в конце августа — воздух тонок и свеж, как вот сегодня, и в нем что-то щемяще-родное, печальное. Человек — это сумма климатов, в которых приходилось ему жить Так отец говорил. Человек — это сумма того и сего. Задачка на смешанные дроби с грязью, длинно и нудно сводимая к неизменному нулю — тупику страсти и праха. «Но теперь говорю тебе и знаю что мертва»

«Так зачем тебе Слушай давай уедем ты, Бенджи и я куда-нибудь где нас никто не знает где» В пролетку впряжен белый конь, копыта бьют легкую пыль; паутиноспицые колеса сухо поскрипывают, катясь в гору под лиственной рябью, под вязами Под академическими вязами.

«А на какие деньги На те что за твое ученье отдали что за луг выручили Неужели ты не понимаешь что теперь ты обязан кончить курс иначе у Бенджи не будет совсем ничего»

Продали луг Белая рубашка его неподвижна в развилке, в мерцающей тени Колеса паутиноспицые Под насевшим на рессоры кузовом мелькают копыта, проворно и четко, как игла вышивальщицы, и пролетка уменьшается без продвиженья — так марионетка топчется на месте, а в это время ее быстро тянут за кулисы Опять Поворот, и стало видно белую башню и круглоликую глупую самоуверенность часов Луг продали

«Врачи говорят что папе не прожить и года если пить не бросит а он не бросит не сможет теперь после того что я после того что прошлым летом И тогда Бенджи в Джексон отвезут И выплакаться не могу даже выплакаться» Застыла в дверях на миг а в следующий Бенджи уже тащит ее за платье ревет голос раскатами от стены к стене а она вжимается в стенку все больше съеживается и в белом лице глаза как пальцем вдавленные выпихнул ее из комнаты Голос раскатывается точно не в силах собственный раскат остановить уместить в тишину ревет

Я открыл дверь, и колокольчик прозвенел — всего однажды, высоко, чисто и слабенько звякнул в опрятном сумраке над дверью, как будто металл и размер с тем и выбраны, чтобы получался этот чистый слабый звяк, и не изнашивался колокольчик, и не слишком велик был расход тишины на ее водворение после того, как дверь открылась и навстречу тебе теплый дух свежевыпеченного хлеба, и стоит замурзанная девочка с глазами, как у плюшевого медвежонка, и с двумя словно лакированными косичками

— Привет, сестренка — В теплой хлебной духовитости личико — как чашка молока с малой помесью кофе — А где продавец?

Смотрит молча, но вот задняя дверь отворилась, и вошла хозяйка Над прилавком, где за стеклом ряды румяных корок, воздвиглось опрятное серо-стальное лицо — жидкие волосы туго оттянуты с опрятного серо-стального лба, очки в опрятной серо-стальной оправе, — воздвиглось, прикатило, водрузилось, как магазинная стальная касса. На библиотекаршу похожа. На нечто мирно-засушенное среди пыльных полок, где в строгом порядке расставлены непреложные и прописные истины, давно отрешенные от жизни, — как будто стоит лишь дунуть ветерку из мира, где неправедность творится.[35]

— Пожалуйста, две сдобные, мэм.

Взяла под прилавком квадратно нарезанную газету, положила на прилавок, достала две плюшки. Девочка смотрит на них не моргая и глаз не сводя, похожих на две коринки, всплывшие в чашке некрепкого кофе. Страна для мойш, отчизна итальяшкам.[36] Смотрит на булочки, на опрятно серо-стальные пальцы, на широкое золотое кольцо за синеватым суставом указательного левого.

— Вы их сами выпекаете, мэм?

— Простите, сэр? — переспросила. Вот так: "Простите, сэр? — точно на сцене. — С вас пять центов. Что-нибудь еще желаете?

— Нет, мэм. Я-то нет. А вот юная леди желает. — Из-за витрины хозяйке ее не видно. Подошла к краю, смотрит оттуда на девчушку.

— Она с вами?

— Нет, мэм. Я вошел — она уже здесь была.

— Ах ты, негодница маленькая, — сказала хозяйка. Вышла из-за прилавка, но не доходя остановилась. — Небось набила уже карманы?

— У нее нет карманов, — сказал я. — Она ничего не брала. Стояла и ждала вас.

— А почему колокольчик молчал? — грозно блеснула на меня очками. Ей не хватает только пучка розог и на доске чтоб классной позади: 2×2=5. — Она так спрячет под платье, что ввек не догадаетесь. Скажи-ка мне, деточка, как ты вошла сюда?

Молчит девчушка. Смотрит на хозяйку. На меня летучий черный взгляд — и снова на хозяйку.

— Эти иностранцы, — сказала хозяйка. — Как она так вошла, что и звонка не было слышно?

— Я открыл дверь, она и вошла, — сказал я. — Колокольчик доложил о нас обоих сразу. Отсюда за прилавок ей все равно не дотянуться. К тому же она бы и не стала. Правда, сестренка? — Смотрит на меня взором тайным, раздумчивым. — Что тебе? Хлеба?

Протянула кулачок. Разжала — в нем влажные и грязные пять центов, и на ладошке влажно-грязный отпечаток. Монета сырая и теплая. Слышен запах монетный, слабо металлический.

— Дайте нам, пожалуйста, пятицентовый хлеб.

Хозяйка достала из-под прилавка газетный лоскут, постлала сверху, завернула хлеб. Я положил монету на прилавок и еще одну такую же.

— И булочку еще, пожалуйста.

Вынула из витрины плюшку.

— Дайте-ка ваш сверток.

Я дал, она развернула, присоединила третью плюшку, завернула, взяла монетки, нашла у себя в фартуке два цента, подала. Я вложил их девочке в руку. Пальцы сжались, горячие и влажные, как червячки.

— Эту третью вы — ей? — спросила хозяйка.

— Да, мэм, — ответил я. — Я думаю, она съест вашу булочку с не меньшим удовольствием, чем я.

Я взял оба свертка, отдал хлеб девочке, а серо-стальная за прилавком смотрит на нас с холодной непреложностью

— Погодите-ка минутку, — сказала она. Ушла в заднюю комнату. Дверь отворилась, затворилась. Девчушка на меня глазеет, прижав хлеб к грязному платьицу.

— Как тебя зовут? — спросил я. Отвела взгляд, но ни с места. Даже как будто не дышит. Хозяйка вернулась. В руке у нее какой-то странный предмет. Она держит его чуть на отлете, как несла бы дохлую ручную крысу.

— Вот тебе, — сказала хозяйка. Девочка подняла на нее глаза. — Бери же, — сказала хозяйка, суя принесенное. — Оно только на вид неважное. А на вкус разницы не будет никакой На же. Некогда мне с тобой тут. — Девочка взяла, смотрит на хозяйку. Та вытерла руки о фартук. — А колокольчик надо будет починить, — сказала. Подошла к входной двери, распахнула. Невидимый над дверью колокольчик звякнул чисто и слабо. Мы пошли к двери, к сосредоточенной спине хозяйки.

— Благодарим вас за пирожное, — сказал я.

— Уж эти иностранцы, — сказала она, всматриваясь в сумрак над дверью, где прозвучал колокольчик. — Мой вам совет, молодой человек, держаться от них подальше.

— Слушаю, мэм, — сказал я — Пошли, сестренка. — Мы вышли. — Благодарю вас, мэм.

Она захлопнула дверь, опять распахнула рывком, и колокольчик тоненько звякнул.

— Эт-ти иностранцы, — проворчала хозяйка, вглядываясь в наддверный сумрак.

Мы пошли тротуаром.

— Ну, а как насчет мороженого? — сказал я. Надкусила свое пирожное-уродину. — Мороженое любишь? — Подняла на меня спокойный черный взгляд, жует. — Что ж, идем.

Мы вошли в кондитерскую, взяли мороженого. Хлеб она по-прежнему прижимает к себе. «Дай положу его на столик, тебе удобнее будет есть». Не дает, прижимает, а мороженое жует, как тянучку. Надкусанное пирожное лежит на столике. Методически съела мороженое И опять взялась за пирожное, разглядывая сласти под стеклом прилавков. Я кончил свою порцию, мы вышли.

— Где ты живешь? — спросил я.

Пролетка опять, с белой лошадью. Только доктор Пибоди[37] толще. Триста фунтов. Он подвозил нас на гору. Цепляемся, едем на подножке. Детвора. Чем цепляться, легче пешком. «А к доктору ты не ходила к доктору Кэдди»

«Сейчас не нужно и нельзя пока А после все уладится и будет все равно»

Ведь женское устройство хитрое, таинственное, говорит отец. Хитрое равновесие месячных грязнений меж двумя лунами. Полными, желтыми, как в жатву, бедрами, чреслами. Это снаружи, снаружи-то всегда, но. Желтыми. Как пятки от ходьбы. И чтоб мужлан какой-то, чтобы все это таинственное, властное скрывало А снаружи, несмотря на это, сладость округлая и ждущая касанья. Жижа, что-то утопшее, всплывшее, дряблое, как серая плохо надутая камера, и во все вмешан запах жимолости.

— А теперь тебе, пожалуй, пора отнести хлеб домой, согласна?

Смотрит на меня. Жует себе спокойно, через равномерные интервалы по горлу скользит книзу катышек. Я развернул свой сверток, дал ей булочку, сказал «До свидания».

Пошел прочь. Оглянулся. Идет за мной.

— Тебе разве по пути? — Молчит. Идет рядом, под самым локтем у меня, ест булочку. Идем дальше. Вокруг тихо, почти никого во все вмешана жимолость Она бы мне наверно сказала чтоб только не сидел на ступеньках не слышал как дверь ее хлопнула сумерками и Бенджи плачет до сих пор К ужину придется ей сойти и всюду вмешан запах жимолости Дошли до перекрестка.

— Ну, здесь мне поворачивать, — сказал я. — До свиданья. — Остановилась тоже. Доела пирожное и принялась за булочку, не сводя с меня глаз. — До свидания, — сказал я. Завернул за угол и пошел улицей, а оглянулся, лишь дойдя до следующего перекрестка.

— Да живешь-то ты где? Вон там? — указал я рукой в сторону, куда шел. Смотрит на меня, молчит. — Или вон в той стороне? Ты, наверное, живешь у вокзала, где поезд? Угадал? — Смотрит на меня загадочно, невозмутимо и жует. Улица пуста в обоих направлениях, тихие газоны и чистенькие домики среди деревьев, но никого нигде, лишь у магазина позади нас. Повернули, идем обратно. Двое на стульях у входа.

— Не знаете ли вы, чья это девочка? Увязалась за мной, а где живет, не говорит.

Глаза их переместились с меня на нее.

— Это, должно быть, итальянцев. Их несколько семей поприезжало, — сказал один, в порыжевшем сюртуке. — Я ее уже видел тут как-то. Тебя как звать, девочка?

Черным взглядом смотрит на сидящих, мерно двигая подбородком. Глотнула, не переставая жевать.

— Она, может, не умеет по-английски, — сказал второй.

— Ее за хлебом послали, — сказал я. — Значит хоть два слова да умеет.

— Как твоего папашу звать? — спросил первый. — Пит? Джо? Имя Джон, да?

Еще откусила от булочки.

— Что мне с ней делать? — сказал я. — Ходит за мной неотступно. А мне надо возвращаться в Бостон.

— Студент?

— Да, сэр. И мне надо ехать.

— Сдайте ее, что ли, Ансу, нашему полисмену. Идите прямо, дойдете до городской конюшни. Он там сейчас.

— Придется, видимо, — сказал я. — Надо же что-то предпринять. Благодарю вас. Пошли, сестренка.

Идем по улице, теневой стороной, где ломаную тень фасадов медленно вбирает мостовая. Дошли до конюшни. Полисмена там нет. Прохладный темный ветерок, пахнущий нашатырем, повевает между рядами стойл, а в широких и низких воротах покачивается на стуле человек и советует нам поискать Анса на почте. Чья девочка, и он не знает.

— Для меня эти иностранцы все на одно лицо. Ихние дома за линией, сводите ее туда, может, кто признает.

Повернули обратно, на почту идем. На почте сидит тот, в сюртуке, газету разворачивает.

— Анс сейчас только уехал за город, — говорит он. — Пройдитесь-ка с ней за вокзал, к тем приречным домам. Там вам скажут, чья она.

— Пожалуй, — сказал я. — Идем, сестренка. — Запихнула в рот остаток булочки, ест. — Еще хочешь? — спросил я. Дожевывает, смотрит на меня взором черным, немигающим и дружеским. Я дал ей одну из оставшихся плюшек и сам принялся за другую. Спросил у встречного, где здесь вокзал, и он показал дорогу.

— Пошли, сестренка.

Дошли до вокзала, перешли через рельсы, к реке. Мост, а дальше вдоль берега — дома, сбитые кое-как из досок и выходящие задами на реку. Улочка убогая, но вида пестрого, даже цветистого. За щербатым забором посреди бурьяна стоит кривобокий от ветхости шарабан, а поодаль — облупленный домишко, и в верхнем окне сушится ярко-розовое платье.

— Не ваш ли это дом? — спросил я. Смотрит на меня поверх булочки. — Вот этот, — показал я рукой. Жует и молчит, но я как будто уловил в ее лице что-то утвердительное, соглашающееся, хотя без особого пыла. — Ты здесь живешь, да? Тогда идем. — Я вошел в покосившуюся калитку. Оглянулся на нее. — Здесь ведь? Узнаешь свой дом?

Кивнула несколько раз быстро, смотрит на меня, кусает влажный полумесяц булочки. Идем к дому. Дорожка из расколотых и разномастных плит, пронзенных жесткими копьями свежепроросшей травы, ведет к разбитому крылечку. В доме — ни шороха, и розовое платье безветренно повисло сверху из окна. Фаянсовая ручка — дергать колокольчик, я потянул и, когда вытащилось футов шесть проволоки, перестал тянуть и постучал. У девчушки из жующих губ ребром торчит корка.

Дверь открыла женщина. Взглянула на меня и стала быстро говорить по-итальянски, обращаясь к девочке. Кончила на повышение, замолчала вопросительно. Опять заговорила, а девочка смотрит на нее, запихивая корку в рот чумазой ручонкой.

— Она говорит, что живет здесь, — сказал я. — Я ее из города веду. Это ведь вы ее за хлебом посылали?

— Не говорю англиски, — сказала женщина. Обратилась снова к девочке. Та смотрит и молчит.

— Она здесь жить? — спросил я. На девочку указал, на женщину, на дверь дома. Женщина усердно замотала головой. Быстро заговорила. Подошла к краю крыльца и, не переставая говорить, показала рукой вниз по улице.

Я закивал — усердно тоже.

— Вы пойдете покажете? — сказал я. Взял ее за локоть, другой рукой махнул в сторону дороги. Торопливо заговорила, пальцем указывает. — Пойдемте покажете, — сказал я, пытаясь свести ее с крыльца.

— Si, si[38], — сказала она, упираясь и куда-то указуя.

Я снова закивал.

— Благодарю. Благодарю. — Я сошел с крыльца и направился к калитке, не бегом, но довольно-таки скорым шагом. Дошел до калитки, стал, смотрю на девочку. Она сжевала уже корку и таращит на меня черные дружелюбные глаза. Женщина с крыльца следит за нами.

— Что ж, пошли, — сказал я. — Так или иначе, а придется все же разыскать твой дом.

Семенит у меня под локтем. Идем дальше. В домах все как вымерло. Ни души не видно. Бездыханность, присущая пустым домам. А ведь не может быть, чтобы все пустые. Комнат сколько всяких. Раскрыть бы переднюю стенку у всех разом. Мадам, прошу вас — ваша дочка. Не ваша. Тогда ваша — бога ради, мадам. Идет под локтем у меня, блестит заплетенными туго косичками, а вот и мимо последнего дома прошли, улица впереди поворачивает и берегом уходит за глухой забор. Из разбитой калитки та женщина вышла, на голову накинула шаль, рукой придерживает у подбородка. Дуга дороги пустынна. Я нашарил монету, дал девочке. Четверть доллара. «Прощай, сестренка», — сказал я. И пустился бегом.

Во весь дух, без оглядки. У самого лишь поворота обернулся. Стоит фигурка посреди дороги, к грязному платьицу прижала хлеб, смотрит неподвижно, черноглазо, немигающе. Побежал дальше.

В сторону от дороги — проулок. Свернул туда и немного погодя с бега перешел на быстрый шаг. Слева и справа задние дворы некрашеных домов — на веревках тряпье, веселое, цветное, как то платье в окне; провалившийся сарай мирно догнивает среди заросшего бурьяном буйнокронного сада, среди деревьев розовых и белых, гудящих от солнца и пчел. Я оглянулся. В устье проулках — никого. Еще сбавил шаг, и тень моя ведет меня, головой влачась по кроющему забор плющу.

Проулок дошел до ворот, заложенных брусом, и канул в свежую траву, стал дальше тропкой, тихим шрамом в мураве. Я перелез через ворота, миновал деревья, пошел вдоль другого забора, и тень позади меня теперь. Здесь плющ и лоза увивают ограды, а у нас на юге — жимолость. Запах густо из сада, особенно в сумерки, в дождь, и мешается — как будто без него недостаточно тяжело, недостаточно невыносимо. «Ты зачем ему далась поцеловать зачем»

«Это не он а я сама хотела целоваться» И смотрит. А меня охватывает злость Ага не нравится тебе! Алый отпечаток руки выступил на лице у нее будто свет рукой включили и глаза у нее заблестели

«Я не за то ударил что целовалась». Локти девичьи в пятнадцать лет. Отец мне: «Ты глотаешь точно в горле у тебя застряла кость от рыбы Что это с тобой» Напротив меня Кэдди за столом и не смотрит на меня за то что ты с каким-то городским пшютиком вот за что Говори будешь еще Будешь Не хочешь сказать: не буду?" Алая ладонь и пальцы проступили на лице. Ага, не нравится тебе Тычу ее лицом в стебли трав впечатались крест-накрест в горящую щеку: «Скажи не буду Скажи»

А сам с грязной девчонкой целовался с Натали" Забор ушел в тень, и моя тень в воду. Опять обманул свою тень. Я и забыл про реку, а улица берегом ведь повернула. Влез на забор. А девчушка — вот она, жмет к платьицу свой хлеб и глядит, как я спрыгиваю.

Стою в бурьяне, смотрим друг на друга.

— Что ж ты не сказала мне, сестренка, что живешь у реки здесь? — Хлеб уже проглядывает из обертки, новая нужна бы. — Ладно, так и быть, доведу тебя, покажешь, где твой дом. с грязной девчонкой с Натали. Идет дождь и в пахучем высоком просторе конюшни нам слышно как он шелестит по крыше

«Здесь?» дотрагиваюсь до нее

«Нет не здесь»

«Тогда здесь?» Дождь несильный но нам ничего кроме крыши не слышно и только кровь моя или ее шумит

«Столкнула с лесенки и убежала оставила меня Кэдди гадкая»

«Кэдди значит убежала А ты здесь ушиблась или вот здесь?»

Шумит Семенит под локтем у меня, блестит своей макушкой чернолаковой, а хлеб все больше вылезает из обертки.

— Скорее домой надо, а то вся бумага на хлебе порвется. И мама тогда забранит. «А спорим я тебя поднять могу»

«Не можешь я тяжелая»

«А Кэдди куда убежала домой из наших окон конюшни не видно Ты пробовала когда-нибудь увидать конюшню из»

«Это она виновата Толкнула меня а сама убежала»

«Я могу тебя поднять смотри как»

Ох Шумит ее или моя кровь Идем по легкой пыли, бесшумно, как на каучуке, ступаем по легкой пыли, куда косые грифели солнца вчертили деревья. И снова ощутимо, как вода течет быстро и мирно в укромной тени.

— А ты далеко живешь. Ты прямо молодчина, что из такой дали сама в город ходишь. «Это как бы сидя танцевать Ты танцевала когда-нибудь сидя?» Слышно дождь и крысу в закроме и давний запах лошадей в пустой конюшне. «Когда танцуешь ты как руку держишь вот так?»

Шумит

«А я танцуя так держу Ты думала у меня не хватит сил поднять»

Шумит кровь

«А я держу я так танцу то есть ты слышала как я сказал я сказал»

Шумит ох Шумит

Дорога стелется безлюдная и тихая, и солнце все ниже за листвой. Тугие косички на концах стянуты малиновыми лоскутками. Угол газеты отлохматился, на ходу болтается, и выглядывает горбушка. Я остановился.

— Послушай-ка. Ты правда живешь там, дальше, куда ведет эта дорога? Мы прошли уже милю, а домов ни одного не видно.

Смотрит на меня черным, таинственным, дружеским взглядом.

— Да где же твой дом, сестренка? Верно, в городе там позади остался?

В лесу пташка где-то за косым и нечастым солнечным накрапом.

— Твой папа, верно, тревожится, где ты. И попадет же тебе, что не прямо домой пошла с хлебом.

Пташка опять просвиристела невидимкой свой однотонный звук, бессмысленный и многозначащий, замолчала, как ножом отрезало, и опять пропела, и где-то вода течет быстро и мирно над тайными глубями — неслышная, невидная, лишь ощутимая.

— Ах, будь оно неладно. — Пол-обертки оттеребилось уже и болтается. — Проку все равно от нее никакого — отодрал лохмот и бросил на обочину. — Пошли, сестренка. Придется в город возвращаться. Мы берегом пойдем сейчас обратно.

Свернули с дороги. Среди мха бледные цветочки, и эта ощутимость воды, текущей немо и невидимо. «Я держуя так танцу то есть я танцуя так держу» Стоит в дверях и смотрит на нас подбоченясь.

«Ты столкнула меня Я из-за тебя ушиблась»

«Мы танцевали сидя А спорим Кэдди не умеет сидя танцевать»

«Не смей Не смей»

«Я только с платья сзади хочу стряхнуть сор»

«Убери свои гадкие руки Это из-за тебя Ты толкнула меня Я на тебя сержусь»

«Ну и пускай» Смотрит на нас «Сердись хоть до завтра» Ушла Вот стало слышно крики, всплески; загорелое тело блеснуло.

Хоть до завтра сердись. Дождь сразу рубашку и волосы мне намочил Теперь крыша громко шумит и сверху мне видно как Натали уходит домой через сад под дождем. Ну и иди мокни вот схватишь воспаление легких узнаешь тогда морда коровья. Я с маху прыгнул вниз в свиную лужу и вонючие брызги желто облепили по пояс Еще еще упал катаюсь по грязи — Слышишь, как купаются, сестренка? Я и сам бы не прочь. — Будь у меня время. Когда время будет. Часы мои тикают. грязь теплей дождя, а запах мерзкий. Отвернулась, но я спереди зашел. «Знаешь, что я делал?» Отворачивается, я опять спереди зашел. Дождь разжижает на мне грязь, а ей сквозь платье обозначает лифчик. А запах ужасный. Обнимался с ней, вот что я делал". Отвернулась, но я сам забежал спереди. «Я обнимался с ней, слышишь».

«А мне все равно мне чихать»

«Все равно Все равно Я заставлю, заставлю чтобы тебе не все равно». Ударом оттолкнула мою руку но я другой рукой мажу ее грязью Шлепнула мокро и я не почувствовал Сгребаю грязь с ног и мажу Кэдди мокрую тугую верткую она ногтями по лицу но мне не больно, даже когда у дождя стал на губах сладкий привкус

Те, что в реке, увидели нас прежде. Головы и плечи. Крик подняли, и на берегу один вскочил, пригибаясь, и прыгнул к ним вниз. Как бобры, и вода лижет им подбородки Кричат:

— Убери девчонку! Зачем привел сюда девчонку? Уходите!

— Она ничего вам не сделает. Мы только посмотрим немного, как вы плаваете.

Присели в воде. Головы сгрудились, глядят на нас, и вдруг кучка распалась и — ринулась к нам, хлеща на нас воду ладонями. Мы отскочили.

— Полегче, мальчики. Она же вам ничего не сделает.

— Уходи давай, студент! — Это тот мальчик с моста, второй, что вымечтал себе фургон и лошадь. — Водой на них, ребята!

— Давайте разом выскочим и в речку их! — сказал другой. — Испугался я девчонки, что ли.

— Водой их! Водой! — И к берегу, хлеща на нас воду. Мы еще отошли. — Уходите совсем! — кричат. — Уходите.

Уходим. Они под самым берегом присели, гладкие головы их в ряд на блестящей воде. Идем от них прочь. — оказывается, нам нельзя. — Сквозь ветви солнце все горизонтальнее крапит мох. — Ты ведь девчонка, бедная малышка. — Среди мха цветочки, никогда не видел таких меленьких. — Ты ведь девчонка. Бедная малышка. — На тропку вышли, вьется берегом. И вода опять мирная — темная, тихая, быстрая. — Всего лишь девочка. Бедная сестренка. — В мокрую траву упали переводим дух Дождь по спине холодными дробинами «Теперь-то не все равно тебе не все равно» «Господи как мы измазались Вставай»

Лоб под дождем защипало Рукой коснулся стала красная и дождь стекает с пальцев розово «Болит»

«Конечно А ты как думала»

"Я прямо глаза тебе хотела выцарапать Ну и разит от нас Давай сойдем к ручью отмоемся — Вот и город опять показался Теперь, сестренка, тебе домой надо. А мне — в свою школу. Ведь скоро уже вечер. Ты теперь прямо домой пойдешь, правда? — Но она только молча смотрит на меня таинственно-черным и дружеским взором, жмет к себе хлеб с остатками обертки. — А хлеб подмок. Я думал, мы успели вовремя отскочить — Я вынул носовой платок, принялся вытирать, но стала сходить корка, и я бросил. — Сам высохнет. Держи его вот так. — Держит. Вид у него такой, как будто крысы грызли. а вода выше, выше по окунающимся спинам грязь отшелушивается всплывает в кипящую от капель рябь как жир на горячей плите «Я сказал заставлю чтоб тебе не все равно»

«А мне и теперь все равно»

Мы услышали топот за собой, остановились, оглядываясь — бежит тропинкой парень, и косые тени по ногам его мелькают.

— Спешит куда-то. Давай-ка мы посторо… — Тут я увидел еще одного, за ним пожилой бежит тяжело, в руке палка, а за ними голый до пояса мальчик, на бегу штаны придерживает.

— Это Джулио, — сказала девочка, и ко мне метнулось итальянское лицо парня, глаза — он прыгнул на меня. Мы упали. Он кулаками в лицо мне, кричит что-то, кусаться лезет, что ли, его оттаскивают, рвется, отбивается, орет, его за руку держат, ногой хочет пнуть меня, но его оттащили. Девчушка вопит, прижимает к себе хлеб обеими руками. Полуголый мальчик скачет, вертится, штаны подтягивает. Кто-то меня поставил на ноги, и в это время из-за тихого лесного поворота выскочил еще мальчик, голехонький, и с лету шарахнулся от нас в кусты, только зажатые в руке одежки вымпелом протрепетали. Джулио рвется по-прежнему в драку. Пожилой, меня поднявший, сказал: «Тпру, голубчик. Попался». Поверх рубашки у него жилетка. На жилетке полицейская бляха. В свободной руке он держит узловатую, отполированную дубинку.

— Вы Анс, да? — сказал я. — Я вас искал. За что он на меня?

— Предупреждаю, все ваши слова будут использованы как улики, — сказал полисмен. — Вы арестованы

— Я убию его, — сказал Джулио. Вырывается. Двое держат. Девочка не переставая вопит и хлеб прижимает. — Ты крал мою сестру. Пустите, мистеры.

— Украл его сестру? — сказал я. — Да я же…

— Хватит, — сказал Анс — Судье расскажешь.

— Украл его сестру? — сказал я. Джулио вырвался, снова ко мне, но Анс загородил дорогу, сцепился с ним, и остальные двое опять скрутили Джулио руки. Тяжело дыша, Анс отпустил его.

— Ты, иностранец чертов, — сказал Анс. — Я, кажется, и тебя арестую сейчас, за оскорбление действием. — Анс повернулся ко мне. — По-доброму пойдешь или наручники надеть?

— По-доброму, — сказал я. — Что угодно, только возьмите… примите… Украл его сестру… Украл…

— Я вас предупредил, — сказал Анс. — Он вас обвиняет в уводе с преступными целями. Эй ты, уйми свою девчонку.

— Вот как, — сказал я. И засмеялся. Еще два мальчугана с прилизанными водой волосами — глаза круглые — явились из кустов, застегивают рубашки, сразу же прилипшие к плечам. Я хотел унять смех и не смог.

— Гляди в оба, Анс, — он, кажется, тронутый.

— Сейчас п-перестану, — выговорил я сквозь смех. — Через м-минуту оно кончится. Как в тот раз, когда охало: оx! оx! Дайте присяду. — Сел, они смотрят, и девочка с лицом в грязных полосах и с хлебом, словно обгрызенным; а под берегом вода быстрая и благодатная. Скоро смех весь иссяк. Но горло еще сводит — точно рвотой напоследок, когда желудок уже пуст.

— Хватит, — сказал Анс. — Возьми себя в руки.

— Да-да, — сказал я, напрягаясь, чтобы усмирить горло. Снова желтый мотылек порхает, будто сдуло одну из солнечных крапин. Вот уже можно и не напрягаться так. Я встал — Я готов. Куда идти?

Идем тропой, те двое ведут Джулио и девчушку, и мальчики позади где-то. Тропа берегом вывела к мосту. Мы перешли мост и рельсы, на нас люди глядят с порогов, и все новые мальчики возникают откуда-то, так что когда мы повернули на главную улицу, то возглавляли уже целую процессию. У кондитерской стоит большой легковой автомобиль, а в пассажиров я не вгляделся, но тут миссис Блэнд произнесла:

— Да это Квентин! Квентин Компсон! За рулем Джеральд, а на заднем сиденье Споуд развалился. И Шрив тут. Обе девушки мне незнакомы.

— Квентин Компсон! — сказала миссис Блэнд.

— Добрый день, — сказал я, приподнимая шляпу. — Я арестован. Прошу прощения, что ваше письмо не застало меня. Шрив вам сказал уже, наверное?

— Арестован? Простите. — Шрив грузно поднялся, по ногам их вылез из машины. На нем мои фланелевые брюки, как перчаточка обтягивают. Я и забыл, что не вложил их тоже в чемодан. И сколько у миссис Блэнд подбородков, я тоже забыл. И уж конечно, та, что посмазливей, впереди рядом с Джеральдом. Смотрят сквозь вуальки на меня с этаким изящным ужасом. — Кто арестован? — сказал Шрив. — Что это значит, мистер?

— Джеральд, — сказала миссис Блэнд. — Вели этим людям уйти. А вы, Квентин, садитесь в авто.

Джеральд вышел из машины. Споуд и не пошевелился.

— Что он тут натворил у вас, начальник? — спросил Споуд. — В курятник забрался?

— Предупреждаю: не чинить препятствий, — сказал Анс. — Вам арестованный известен?

— Известен? — сказал Шрив. — Да мы с…

— Тогда можете проследовать с нами. Не задерживайте правосудия. Пошли! — дернул за рукав меня.

— Что ж, до свидания, — сказал я. — Рад был всех вас видеть. Простите, что не могу к вам присоединиться.

— Ну что же ты, Джеральд, — сказала миссис Блэнд.

— Послушайте, констебль, — сказал Джеральд.

— Предупреждаю: вы чините препятствия служителю закона, — сказал Анс. — Если желаете дать показания про арестованного, то пройдемте в суд, там их дадите. — Идем дальше улицей. Целое шествие, а впереди я с Ансом. Мне слышно, как те им объясняют, за что меня взяли, и как Споуд задает вопросы, потом Джулио бурно сказал по-итальянски что-то, я оглянулся и увидел, что девчушка стоит с краю тротуара, глядит на меня своим дружеским и непроницаемым взором.

— Марш домой! — кричит на нее Джулио. — Я из тебя душу выбию.

Мы свернули с улицы в поросший травой двор. В глубине его — одноэтажный кирпичный дом с белой отделкой по фасаду. Булыжной дорожкой подошли к дверям, в дальше Анс никого, кроме причастных, не пустил. Вошли в какую-то голую комнату, затхло пропахшую табаком. Посредине, в дощатом квадрате с песком, железная печка; на стене — пожелтелая карта и засиженный план городка. За выщербленным и захламленным столом — человек со свирепым хохлом сивых волос. Уставился на нас поверх стальных очков.

— Что, Анс, поймали-таки? — сказал он.

— Поймали, судья…

Судья раскрыл пыльный гроссбух, поближе придвинул, ткнул ржавое перо в чернильницу, во что-то угольное, высохшее.

— Послушайте, мистер, — сказал Шрив.

— Фамилия и имя подсудимого? — произнес судья.

Я сказал. Он неторопливо занес в свой гроссбух, с невыносимым тщанием корябая пером.

— Послушайте, мистер, — сказал Шрив. — Мы его знаем. Мы…

— Соблюдать тишину в суде! — сказал Анс.

— Заглохни, Шрив, дружище, — сказал Споуд. — Не мешай процедуре. Все равно бесполезно.

— Возраст? — спросил судья. Я сказал возраст. Он записал, шевеля губами. — Род занятий? — Я сказал род занятий. — Студент, значит, гарвардский? — сказал судья. Слегка нагнул шею, чтобы поверх очков взглянуть на меня. Глаза холодные и ясные, как у козла. — Вы с какой это целью детей у нас похищать вздумали?

— Они спятили, судья, — сказал Шрив. — Тот, кто его смеет в этом обвинять…

Джулио встрепенулся.

— Спятили? — закричал он. — Что, не поймал я его? Что, не видел я собственными гла…

— Лжете вы! — сказал Шрив. — Ничего вы не…

— Соблюдать тишину в суде! — возвысил голос Анс.

— Утихомирьтесь-ка оба, — сказал судья. — Если еще будут нарушать порядок, выведешь их, Анс. — Замолчали. Судья посозерцал Шрива, затем Споуда, затем Джеральда. — Вам знаком этот молодой человек? — спросил он Споуда.

— Да, ваша честь, — сказал Споуд. — Он к нам из провинции приехал учиться. Он и мухи не обидит. Я уверен, ваш полисмен убедится, что задержал его по недоразумению. Отец у него деревенский священник.

— Хм, — сказал судья. — Изложите нам свои действия в точности, как было. — Я рассказал, он слушал, не сводя с меня холодных светлых глаз. — Что, Анс, похоже оно на правду?

— Вроде похоже, — сказал Анс. — Эти иностранцы чертовы.

— Я американец, — сказал Джулио. — Я имею документе.

— А девочка где?

— Он ее домой отослал.

— Она что — испуганная была, плакала и все такое? Да нет, покамест этот Джулио не кинулся на задержанного. Просто шла с ним к городу береговой тропинкой. Там мальчишки купались, показали нам, в котором направлении.

— Это недоразумение, ваша честь, — сказал Споуд. — Дети и собаки вечно вот так за ним увязываются. Он сам не рад.

— Хм, — сказал судья и занялся созерцаньем окна. Мы на судью смотрим. Слышно, как Джулио почесывается. Судья обернулся к нему.

— Вот вы — вы согласны, что девочка не потерпела ущерба?

— Не потерпела, — хмуро сказал Джулио.

— Вы небось бросили работу, чтоб бежать на поиски?

— А то нет. Я бросил. Я бежал. Как шпаренный. Туда — смотрю, сюда смотрю, потом один говорит, видал, как он ей кушать давал. И с собой брал.

— Хм, — сказал судья. — Думается мне, что ты, сынок, обязан возместить Джулио за отрыв от работы.

— Да, сэр, — сказал я. — Сколько?

— Доллар, думается.

Я Дал Джулио доллар.

— Ну, и с плеч долой, — сказал Споуд. — Полагаю, вачесть, что теперь ему можно восвояси? Судья и не взглянул на Споуда.

— А что, Анс, далеко пришлось вам за ним бежать?

— Две мили самое малое. Часа два ухлопали на розыск.

— Хм, — сказал судья. Задумался. Смотрим на него, на его сивый хохол, на сидящие низко на носу очки. На полу желтый прямоугольник окна медленно растет, достиг стены, всползает по ней. Пылинки пляшут, снуют косо. — Шесть долларов.

— Шесть долларов? — сказал Шрив. — Это за что же?

— Шесть долларов, — повторил судья. Глаза его скользнули по Шриву, опять на меня.

— Но послушайте, — сказал Шрив.

— Заглохни, — сказал Споуд. — Плати, приятель, и идем отсюда. Нас дамы ждут. Найдется у тебя шесть долларов?

— Да, — сказал я. Дал судье шесть долларов.

— Дело слушанием кончено, — сказал он.

— Возьми квитанцию, — сказал Шрив. — Пусть даст расписку в получении.

Судья мягко поглядел на Шрива.

— Дело слушанием кончено, — сказал он, не повышая тона.

— Будь я проклят, если… — начал Шрив.

— Да брось ты, — сказал Споуд, беря его под локоть. — До свидания, судья. Премного вам благодарны. — Когда мы выходили из дверей, снова бурно взлетел голос Джулио, затем стих. Карие глазки Споуда смотрят на меня с насмешливым, холодноватым любопытством. — Ну, приятель, надо думать, с этих пор ты ограничишь свою растлительскую деятельность пределами города Бостона?

— Дурень ты несчастный, — сказал Шрив. — Какого черта ты забрел сюда, связался с этими итальяшками?

— Пошли, — сказал Споуд. — Нас там заждались уже.

Миссис Блэнд сидит в машине, занимает девушек беседой. Мисс Хоумс и мисс Дейнджерфилд; бросив слушать миссис Блэнд, они снова воззрились на меня с изящным и любознательным ужасом. На белых носиках вуальки приотвернуты, и глаза за сеткой зыбкие, загадочные.

— Квентин Компсон, — произнесла миссис Блэнд. — Что бы сказала ваша мать? Молодому человеку свойственно попадать в переплеты, но — арестантом по улице, пешком, под конвоем какого-то сельского полисмена? В чем они обвиняли его, Джеральд?

— Ни в чем, — сказал Джеральд.

— Вздор. Ответьте вы мне, Споуд.

— Он пытался похитить ту маленькую замарашку, но был вовремя схвачен, — сказал Споуд.

— Вздор, — сказала миссис Блэнд, но голосом угасающим как бы, и уставилась на меня, а девушки тихо и согласованно ахнули. — Чепуха, — бодро сказала миссис Блэнд. — Выдумка в духе этих невежественных простолюдинов-северян. Садитесь в авто, Квентин.

Мы со Шривом поместились на двух откидных сиденьях. Джеральд завел мотор, сел за руль, мы тронулись.

— А теперь, Квентин, извольте рассказать мне, из-за чего весь этот глупый сыр-бор, — сказала миссис Блэнд. Я объяснил; Шрив гневно сутулится на откидном сиденье, а Споуд снова развалился рядом с мисс Дейнджерфилд.

— Пикантность здесь в том, как ловко все это время Квентин дурачил нас всех, — сказал Споуд. — Мы его считаем юношей примерным, которому каждый может доверить родную дочь, и вдруг нате вам — полиция разоблачает его черные делишки.

— Перестаньте, Споуд, — сказала миссис Блэнд. Мы спустились к реке, и через мост, и проезжаем дом, где розовое платье висит в окне. — Это вам за то, что не прочли моей записки. Почему вы не вернулись, не прочли ее? Мистер Маккензи ведь сказал вам, что вас ждет письмо.

— Да, мэм. Я намеревался, но так и не зашел к себе.

— А мы бы сидели и ждали вас не знаю сколько времени, если бы не мистер Маккензи. Он сказал, что вы не зашли за письмом и мы пригласили его третьим кавалером вместо вас. Разумеется, мы и так всегда рады вам, Мистер Маккензи. — Шрив молчит. Скрестил руки, сердитый взгляд устремлен вперед, мимо каскетки Джеральда, английские спортсмены-автомобилисты носят такие каскетки. По словам миссис Блэнд. Миновали дом и три соседних, а во дворе четвертого, в воротах, стоит та девчушка. Без хлеба уже, и по лицу разводы, точно сажей.

Я помахал рукой — не отвечает, только тихо поворачивает голову за машиной, смотрит не мигая вслед. Едем вдоль стены, тени наши бегут по стене, потом на обочине мелькнул лоскут газеты, и меня снова начал разбирать смех. К горлу подступило, и я стал глядеть в листву деревьев, где косо просвечивал день, стал думать про тень клонящийся, про пташку, про мальчишек в реке. Но смех одолевал, я понял, что заплачу, если буду сдерживаться чересчур, и стал думать уже думанное: что я давно уже недевствен, раз столько их бродит в тени, головками девичьими шепчут, затаясь по тенистым местам, и оттуда на меня слова, и духи, и глаза, невидимые, ощутимые; но если все это до того просто, то ничего оно не значит, а если ничего не значит, то из-за чего тогда я… И миссис Блэнд сказала: «Вы что, Квентин? Ему нехорошо, мистер Маккензи?» — и Шрив пухлыми пальцами тронул меня за колено, а Споуд заговорил, и я перестал сдерживаться.

— Если ему мешает корзина с бутылками, то пододвиньте ее к себе, мистер Маккензи. Я захватила корзину вина, поскольку считаю, что молодым джентльменам пить следует виноградные вина, хотя отец мой, дед Джеральда «ни разу Ты ведь ни разу еще» В серой тьме растворено немного света Руками

— Было бы вино, а уж джентльмены не откажутся, — сказал Споуд. — Верно, Шрив? — обхватила колени себе голова запрокинута На лице на горле запах жимолости сплошь разлит

— И от пива тоже, — сказал Шрив. Снова тронул за колено. Я снова убрал ногу. как тонкий слой сиреневой краски Все о нем говорит заслоняя себя им

— Тогда ты не джентльмен, — сказал Споуд. и очертания ее не сумраком уже размыты

— Нет, я канадец, — сказал Шрив. все о нем да о нем Мигают весла движут его переблесками у английских автомобилистов такие каскетки а время несется внизу и только они двое очертаньем слитным навсегда Он в армии служил и людей убивал

— Обожаю Канаду, — сказала мисс Дейнджерфилд. — Дивная страна.

— А одеколон тебе пить приходилось? — спросил Споуд, одной рукой он мог поднять ее на плечо себе и унести бегом Бегом

— Нет, — ответил Шрив, убегает зверем о двух спинах[39] и она размыта в переблесках весел Бегом как Эвбулеевы свиньи[40] спорясь на бегу «А сколько их Кэдди»

— И мне не приходилось, — сказал Споуд. «Не знаю Слишком много Во мне было что-то ужасное, ужасное» Отец я совершил Ты ведь ни разу еще Мы ни разу ни разу А может

— …и дед Джеральда всегда сам нарвет тебе мяты до завтрака, пока на ней еще роса. Даже своему старому Уилки не разрешал — помнишь, Джеральд? — всегда сам нарвет, и сам приготовит себе джулеп[41]. Был педантичен в этом, как старая дева, отвешивал и отмеривал дозу по особому рецепту. Помнил этот рецепт наизусть, и только с одним человеком поделился им, а именно с Да У нас было Как ты могла забыть Подожди сейчас я напомню тебе Это было преступление мы совершили страшное его не скрыть Ты думала скроешь но подожди Бедный Квентин ты же ни разу еще А я говорю тебе было ты вспомнишь Я расскажу отцу и тогда волей-неволей Ты ведь любишь отца и мы уйдем на ужас и позорище в чистое пламя Я тебя заставлю подтвердить я сильнее тебя Заставлю тебя вспомнить Ты думала это они а это был я Слышишь я тебя обманывал все время Это я был Ты думала я в доме остаюсь где не продохнуть от проклятой жимолости где стараюсь не думать про гамак рощу тайные всплески дыханье слито пьют неистовые вздохи да Да Да да — самого пить виноградное вино не заставишь, но всегда говорил, что без корзины вин (в какой вы это книге вычитали — должно быть, там же, где про канотье) джентльмены на пикник не ездят «Ты любила их Кэдди любила их» «Когда они дотрагивались я мертвела»

Застыла в дверях на миг а в следующий Бенджи уже вопя тащил за платье в коридор и вверх по лестнице Вопит Толкает ее выше к двери в ванную Встала спиной к двери прислонилась прикрыв лицо сгибом руки а он вопит толкает в ванную К ужину сошла Ти-Пи его кормил как раз Он снова Сперва тихо захныкал но лишь подошла и коснулась он в голос Встала глаза зверьками загнанными Потом я бегу в сером сумраке пахнет дождем и всеми цветозапахами какими насыщен парной этот воздух А в траве вовсю пилят кузнечики но вместе со мною чуть опережая скользит островок тишины Из-за забора смотрит Фэнси смутно-пегая как лоскутное одеяло на веревке Вот чертов негр опять забыл задать ей корму Я сбежал к ручью в кольце кузнечиковой немоты скользящем как дыхание по зеркалу Она лежит в ручье головой на песчаном намыве и вода обтекает ей бедра На воде чуть светлей чем вокруг Подол намок тяжело зыблется с боков в такт течению зыбь гаснет и возникает опять из своего же струения Я стал на берегу Весь просвет водный в запахе жимолости а сверху так и сеет сеет жимолостью и треском кузнечиков и это даже кожей чувствуешь

«Что Бенджи плачет еще»

«Не знаю Да плачет Не знаю»

«Бедный Бенджи»

Я сел на берегу Трава волглая Так и есть промочил туфли

«Выйди из воды с ума сошла»

Но она лежит Лицо смутно белеет волосами откаймленное от смутного песка

«Выйди сейчас же»

Она села затем встала Юбка хлюпает вода стекает Вылезла на берег хлюпает подолом села

«Выжми же Простудиться захотела»

«Да»

Вода шумит бормочет по песку и дальше отмелями между темных ив зыблясь как ткань и свет на плесе еще теплится как всегда на воде вечерами

«Он плавал по всем океанам кругом всего света»

И стала говорить о нем обхватив мокрые колени запрокинув лицо в сизой мгле в запахе жимолости В маминой комнате свет и у Бенджи Там Ти-Пи его укладывает спать

«Неужели ты любишь его»

Протянула ко мне руку я не двигаюсь Пальцы ощупью скользнули по плечу нашли мою ладонь притянули ее к груди к бьющемуся сердцу

«Нет не люблю»

«Тогда он силой значит он принудил он же сильней тебя и он Завтра я убью его клянусь А до того отцу и знать не надо а после мы с тобой уедем Никто и не узнает никогда На те деньги что мне за ученье платить Я не поеду в университет Кэдди он тебе мерзок правда, правда»

Прижимает ладонь к груди Сердце гулко бьется Я повернулся к ней схватил за локоть

«Кэдди ты его ненавидишь правда»

Прижала мою ладонь выше у горла там сердце колотится

«Бедный Квентин»

Лицо запрокинуто кверху а небо нависло так низко что все запахи и шумы ночи сгустились у земли как под осевшей парусиной палатки и гуще всего жимолость забила ноздри мне а ей сизой мглой осела на лицо и шею Кровь ее колотится в ладонь мне а рука которой оперся о землю вдруг дрогнула заплясала и я с трудом ловлю воздух тяну из этой густой сизой жимолости

«Да ненавижу Пусть бы я умерла для него я уже для него умирала я каждый раз мертвею когда он»

Оторвал от земли руку она горит от врезавшихся вперекрест стеблей и веточек

«Бедный Квентин»

Откинулась назад не расцепляя пальцев на коленях

«Ты ведь ни разу еще»

«Что ни разу»

«То что у меня с ним»

«Тыщу раз с тыщей девчонок»

Заплакал Рука ее опять коснулась и я плачу ей в мокрую блузку Лежит смотрит поверх головы моей в небо Под зрачками мерцают полоски белка Я ножик раскрыл

«Помнишь в тот день когда умерла бабушка как ты села в ил запачкала штанишки»

«Помню»

Приложил острием к горлу ей

«Одна секунда всего секунда и конец А потом и себе тоже потом и себе»

«Хорошо А ты сам себе сможешь»

«Смогу лезвие длинное Бенджи спит уже»

«Да»

«Одна секунда и все Я постараюсь чтобы не больно»

«Хорошо»

«Закрой же глаза»

«Нет с открытыми Только надо сильней нажать»

«Возьми своей рукой тоже»

Не берет Глаза широко раскрыты глядит поверх головы моей в небо

«Кэдди помнишь как Дилси тебя за грязные штанишки бранила»

«Не плачь»

«Я не плачу Кэдди»

«Сильней Что ж ты»

«А ты хочешь»

«Да Сильней коли»

«Возьми своей рукой»

«Не плачь Бедный Квентин»

Но никак не перестану Прижала голову мою к тугой влажной груди Слышу как сердце уже не колотится стучит спокойно мерно и вода журчит меж ивами во тьме и волнами накатывает жимолость а плечо и рука подо мной онемели

«Ты чего Что ты хочешь»

Мышцы ее напряглись. Я приподнялся сел

«Да ножик уронил»

Привстала тоже

«Который час»

«Не знаю»

Поднялась на ноги Я шарю по земле

«Я ухожу брось искать»

Она стоит Я слышу запах ее сырой одежды слышу ее над собой

«Он здесь где-то»

«Пусть лежит завтра найдется Идем»

«Подожди минуту Я сейчас найду»

«Боишься что»

«Вот он Лежал тут все время под носом»

«Вот как Ну идем»

Я встал пошел вслед Поднимаемся склоном и кузнечики смолкают перед нами

«Смешно как бывает Уронишь в траву рядом а после ищешь, ищешь всюду»

Мглистый косогор от росы сизый восходит в сизое небо а вон и деревья вдали.

«Чертова жимолость распахлась как»

«Ты раньше любил этот запах»

Вышли наверх идем Хотела повернуть к опушке натолкнулась на меня не стала поворачивать Ров зачернел шрамом на сизой траве Опять повернула натолкнулась на меня коротко глянула не стала Дошли до рва

«Пойдем здесь»

«Зачем»

«Посмотрим не истлели еще Нэнсины кости Я давно не ходил смотреть а ты»

Во рву все спутано от лоз и колючек темно

«Они вон там валялись но мне теперь не разглядеть отсюда а тебе»

«Хватит Квентин»

«А ты иди и не сворачивай»

Ров сузился сомкнулся она повернула к деревьям

«Дай пройти»

«Кэдди»

«Пусти»

Держу не пускаю

«Я сильней тебя»

Напряглась не поддается но не вырывается

«Я не хочу с тобой драться пусти лучше пусти»

«Кэдди не надо туда Кэдди»

«Все равно не поможет сам знаешь не поможет дай пройти»

Жимолостью кропит и кропит Трещат кузнечики чутким кольцом обступив нас Обошла меня направилась К опушке

«А ты возвращайся домой тебе незачем»

Но я иду следом

«Почему ты домой не идешь»

«Чертова жимолость»

К изгороди подошли Она пролезла Я тоже пролез разогнулся вижу он из деревьев в сизую мглу вышел идет к нам высоким плоским и недвижным силуэтом даже на ходу как бы храня недвижность Навстречу ему пошла

«Это Квентин Я мокрая на мне все промокло Подымешь пеняй на себя»

Их силуэты слитной тенью голова ее поднялась в небо маячит выше чем его Две головы в небе очерчены

«Пеняй на себя самого»

И головы слитно уже Сумрак пахнет дождем сырой травой листьями Сизая мгла кропит жимолостью накатывает влажными волнами Ее лицо белеет на плече у него Он держит ее как ребенка на одной руке другую протянул мне

«Рад познакомиться»

Пожали руки стоим Она высоко тенью на тени их силуэты слитной тенью

«Ты куда теперь Квентин»

«Пройдусь немного лесом выйду на дорогу и вернусь через город домой»

Ухожу

«До свидания»

«Квентин»

Я остановился

«Что тебе»

В лесу древесные лягушки распелись к дождю словно шарманки игрушечные вертятся с натугой и жимолость

«Иди сюда»

«Что тебе»

«Иди сюда Квентин»

Я вернулся Она смутной тенью нагнулась тронула мое плечо склонясь пятном лица с его высокой тени Я отстранился

«Осторожней»

«Иди прямо домой»

«Мне спать не хочется пойду пройдусь»

«Иди у ручья подожди меня»

«Нет я пройдусь»

«Я скоро приду подожди меня слышишь»

«Нет я пойду лесом»

Иду не оглядываюсь Лягушки без умолку не стесняясь меня ничуть Мглистый свет как мох на ветках каплющий а дождя еще нет Спустя немного повернул назад вышел на опушку и сразу же опять запахло жимолостью На здании суда часы освещены и в небе отсвет городских огней над площадью а вдоль ручья темнеют ивы В маминых окнах свет и в комнате у Бенджи горит еще Я пролез под изгородью лугом побежал в сизой траве бегу среди кузнечиков а жимолостью пахнет все сильнее Потянуло водой вот она мглисто-жимолостная Я лег на берегу лицом к земле чтобы не слышать жимолости И правда теперь не слышу Лежу чувствую как земля холодит сквозь рубашку слушаю шум воды и скоро дышать стало легче и я лежу и думаю о том что если головы не подымать то жимолость не проникает и дыханья не теснит а потом ни о чем не стал думать Идет берегом остановилась я лежу

«Уже поздно не останавливайся иди домой»

«Что»

«Домой иди поздно уже»

«Ладно»

Шуршит по траве подолом Лежу Шуршание кончилось

«Говорят тебе домой иди»

«Ты мне сказал что-то»

«Кэдди»

«Да раз ты хочешь да»

Я приподнялся сел Она сидит на берегу колени обхватив

«Иди домой говорят тебе»

«Да я сделаю все что ты хочешь все сделаю да»

А сама не смотрит даже Схватил за плечо ее с силой потряс

«Замолчи»

Трясу ее

«Замолчишь ты Замолчишь ты»

«Да да»

Подняла лицо но по мерцанию белков я понял смотрит мимо

«Вставай»

Тяну ее обмякшую на ноги ставлю

«Ну иди теперь»

«Когда ты уходил Бенджи плакал еще»

«Иди же»

Перешли по отмели ручей Вот крышу стало видно потом окно верхнее

«Он уже спит»

Задержался у калитки запирая она уходит в мглистом свете в запахе дождя а дождя все нет жимолость увившая забор уже дохнула прихлынула Кэдди вошла в тень шаги лишь слышно

«Кэдди»

Стал у ступенек крыльца шагов не слышно

«Кэдди»

Слышно шаги Рукой коснулся не горячая не прохладная просто неподвижная а платье еще не совсем высохло

«Любишь его теперь»

Не дышит, дышит медленно как будто вдалеке

«Кэдди любишь его теперь»

«Не знаю»

Двор в сизой мгле и предметы как тени как утопшие в воде стоячей

«Лучше бы ты умерла»

«Ну тебя Входи же в дом»

«Ты о нем сейчас думаешь»

«Не знаю»

«Скажи о чем ты сейчас думаешь скажи мне»

«Перестань не надо Квентин»

«Замолчи ты замолчи слышишь замолчи замолчишь ты или нет»

«Молчу молчу Мы шумим слишком»

«Я убью тебя слышишь ты»

«Отойдем к гамаку Ты в голос прямо»

«Я не плачу Ты сказала плачу»

«Нет Тише а то проснется Бенджи»

«Иди в дом иди в дом говорю тебе»

«Иду Такая уж я Не плачь Я скверная и ничего ты тут не сделаешь»

«Это проклятье на нас мы не виноваты чем мы виноваты»

«Тс-с Иди и спать ложись»

«Не пойду на нас проклятье»

Наконец я увидел его Он входил как раз в парикмахерскую Взглянул Я прошел дальше стал ждать

«Я ищу вас уже два или три дня»

«Что разговор есть»

«И безотлагательный»

Быстро в два приема свернул сигарету о ноготь большого пальца зажег спичку

«На улице тут неудобно Где б нам встретиться»

«Я приду в номер вы в гостинице ведь»

«Нет там тоже не совсем удобно Знаешь тот мост через ручей за городом»

«Да Хорошо»

«В час ровно»

«Да»

Я повернулся уходить

«Весьма признателен»

«Слушай»

Я остановился обернулся

«Что-нибудь с ней»

Как из бронзы отлит в своей защитной рубашке

«Что-нибудь неладно Я ей нужен спешно»

«В час потолкуем»

Она слышала как я велел Ти-Пи седлать Принса в первом часу Глаз не спускает не ела почти вышла следом

«Что ты затеял»

«Ничего Нельзя верхом проехаться мне что ли»

«У тебя на уме что-то Что ты затеял»

«Не твое дело шлюха, шлюха»

Ти-Пи уже подал Принса к заднему крыльцу

«Я раздумал пешком пойду»

Аллеей вышел из ворот и свернул в проулок и бегом Еще издали увидел его на мосту Стоит облокотился на перила Лошадь в зарослях привязана Покосился на меня через плечо и больше не взглядывал пока я не подошел вплотную В руках у него кусок коры обламывает и роняет с перил в воду

«Я пришел вам сказать чтобы вы уезжали из города»

«Отломил кусочек не спеша аккуратно бросил в воду Глядит как уплывает»

«Слышите сегодня же»

Поглядел на меня

«Это она послала тебя»

«Я не слова отца передаю вам или чьи-либо Это я от у тебя велю вам убираться»

«Слушай горячиться успеешь Я хочу знать ничего с ней не случилось У нее вышли дома неприятности да»

«Уж это не ваша забота»

Затем я услышал как губы мои сказали «Даю вам сроку до заката»

Он отломил кусочек бросил в воду положил кору на перила свернул сигарету в эти два быстрых приема щелчком послал спичку в ручей

«А если я не уеду что ты сделаешь»

«Убью вас Пусть я кажусь вам мальчишкой»

Из ноздрей его дым двумя струйками перечеркнул лицо

«А сколько тебе лет»

В дрожь бросило а руки мои на перилах и я подумал

Что если уберу их он поймет почему

«Даю вам до вечера сроку»

«Слушай приятель забыл твое имя Бенджи это дурачка вашего а тебя»

«Квентин»

Это губы а совсем не я сказал

«Даю вам сроку до заката»

Он аккуратненько снял пепел с сигареты счистил его о перила не спеша и тщательно словно очиняя карандаш Руки мои уже не дрожат

"Слушай Ты зря мальчик так к сердцу принимаешь

Ты же за нее не ответчик Ну не я так другой бы"

«А у вас была когда-нибудь сестра Была»

«Нет но все они сучки»

Я взмахнул рукой чтобы пощечину не дав пальцам сжаться в кулак Его рука с той же быстротою что моя Сигарета полетела за перила Тогда я левой он и левую поймал еще и сигарета воды не коснулась Сжал мои обе в одной руке а другая скользнула под мышку в пиджак За плечами его солнце и где-то за солнечным блеском поет пташка Смотрим друг на друга а пташка поет Выпустил мои руки

«Гляди сюда»

Он взял кору с перил и бросил в воду Кора вынырнула подхватило течением уплывает Его рука лежит на перилах держит небрежно револьвер Стоим ждем

«Попадешь в нее отсюда»

«Нет»

Кора плывет В лесу ни шороха Пташка снова пропела вода журчит Вот поднял револьвер и не целясь вовсе Кора исчезла затем куски всплыли веером Еще поразил два кусочка с доллар серебряный не больше

«Хватит пожалуй»

Открыл барабан дунул в ствол тонкий дымок растаял Заново зарядил три гнезда закрыл барабан протянул мне рукояткой

«Зачем Я не собираюсь состязаться»

«Судя по твоим словам он тебе понадобится Бери ты видел бой отменный»

«Убирайтесь к черту с вашим револьвером»

Я снова взмахнул рукой Давно уже он поймал мои обе руки а я все ударить пытался, пытался Но тут он точно за цветное стекло от меня ушел В висках шумит Потом небо вернулось и ветви и солнце косое сквозь ветви а он держит за плечо и не дает упасть

«Вы меня ударили»

Что-то ответил не слышу

«Что»

«Да Прошло уже»

«Прошло Пустите»

Пустил Я прислонился к перилам

«Как себя чувствуешь»

«Хорошо Отстаньте»

«Домой дойти сам сможешь»

«Уйдите Отстаньте»

«А то садись на мою лошадь»

«Не хочу уйдите»

«А после зацепишь поводья за седло и пустишь сама вернется на конюшню»

«Отстаньте уйдите оставьте в покое меня»

Оперся на перила гляжу в воду Слышу как он отвязал лошадь уехал и скоро все затихло лишь вода а вот и снова пташка Я сошел с моста сел прислонился спиной и затылком к дереву закрыл глаза Сквозной солнечный луч упал на мои веки я подвинулся уходя от луча Пташка снова пропела вода шумит А затем все от меня как бы отхлынуло ушло и мне стало почти хорошо после всех этих дней и ночей когда жимолость из темноты накатывает в мою комнату а я заснуть пытаюсь Почти хорошо Хотя чуть спустя мне сделалось ясно что вовсе он меня не вдвинул что это он солгал ради нее тоже а со мной просто обморок был как с последней девчонкой но даже и это было уже мне все равно Привалился к дереву сижу а солнечные зайчики скользят лицо щекочут желтолистой веткой Слушаю шум воды и ни о чем не думаю И даже когда услышал быстрый топот лошадиный то не открыл глаза Слышу как песок зашуршал из-под круто вставших копыт и бегущие ноги и ее твердые пальцы бегущие по ним? «Дуралей ох дуралей ты ранен»

Я открыл глаза ее руки бегут по моему лицу

«Я не знала куда за тобой скакать пока не услыхала выстрелы Не знала в какую ты сторону Я же не думала что он тебя Зачем ты убежал улизнул Я же не думала что он»

Обеими руками обхватила мне лицо и стукает о дерево затылком

«Перестань перестань»

Схватил ее за руки

«Перестань говорят тебе»

«Я знала он не тронет я знала»

И опять затормошила затрясла меня

«А я-то ему сейчас сказала чтоб больше и заговаривать со мной не смел А я-то»

Тянет руки вырываясь

«Пусти руки»

«Не пущу я сильнее тебя и не пробуй»

"Пусти Я же должна догнать его и извиться Пусти руки

Ну пожалуйста Квентин Пусти Пусти"

И вдруг перестала и руки обвяли

«Ну что ж Я и после могу Он и после поверит всегда»

«Кэдди»

Она не привязала Принса Надоест ему стоять и порысит домой

«Он мне всегда поверит»

«Любишь его Кэдди»

«Люблю ли»

Смотрит на меня затем глаза пустые стали как у статуй незрячие пустые безмятежные

«Приложи руку вот сюда»

Взяла мою руку прижала к ключице

«Теперь говори его имя»

«Долтон Эймс»

Гулко толкнулась кровь в ладонь Еще еще все убыстренней

«Повтори опять»

А лицо вдаль обращено где солнце в деревьях и пташка

«Повтори опять»

«Долтон Эймс»

Кровь неустанно и гулко стучит, стучит в ладонь

Все течет и течет, а лицо мое холодное и словно омертвело, и глаз, и порез на пальце щиплет снова. Слышно, как Шрив качает воду у колонки, вот вернулся с тазом, в тазу колышется круг сумеречный, с краешков желтоватый, как улетающий воздушный шар, затем появилось мое отражение. Стараюсь разглядеть лицо.

— Не течет уже? — спросил Шрив. — Дай-ка мне свою тряпку.

Тянет из руки у меня.

— Не надо, — сказал я. — Я сам могу. Почти уже не течет. — Я опять окунул носовой платок, разбив шар. Вода окрасилась. — Жаль, чистого нет.

— Сырой бы говядины к глазу — вот что хорошо бы, — сказал Шрив — А то будешь завтра светить фонарем. Подарочком этого сукина сыча.

— А я ему не засветил? Я выжал платок, стал счищать им кровь с жилета.

— Так не сойдет, — сказал Шрив. — Придется отдать в чистку. Приложи лучше опять к глазу.

— Хоть немного, да сниму, — сказал я. Но почти не отчистилось — А воротник тоже выпачкан?

— Да ладно, — сказал Шрив. — Ты к глазу приложи. Дай сюда

— Полегче, — сказал я. — Я сам. А я ему, значит, совсем ничего?

— Я, возможно, не заметил. Отвлекся в ту секунду он может, моргнул. Но он-то тебя разделал по всем правилам бокса. Как тренировочную грушу. Какого дьявола ты полез на него с кулаками? Дурила несчастный. Ну, как самочувствие?

— Отличное, — сказал я. — Чем бы мне отчистить жилет?

— Да забудь ты про свои одежки. Болит глаз?

— Самочувствие отличное, — сказал я. Вокруг все вроде как лиловое и тихое, а небо иззелена-золотистое над гребнем крыши, и дым из трубы султаном в безветренную тишину. Опять кто-то у колонки. Мужчина с ведром, смотрит на нас через плечо свое качающее. В дверях дома женщина прошла, не выглянув. Корова мычит где-то.

— Кончай, — сказал Шрив. — Брось тереть, приложи к глазу. Завтра прямо с утра пошлю твой костюм в щетку.

— Ладно, кончаю. А жаль, пусть бы я его хоть моей кровью заляпал немного.

— Сукин он сын, — сказал Шрив.

Из дома вышел Споуд — говорил с той женщиной, Должно быть, — пошел к нам через двор. Смотрит на меня смешливо-холодными глазами.

— Ну, брат, — сказал Споуд. — Свирепые, однако, у тебя забавы. Похищенья малолеток, драки. А на каникулах чем ты душу отводишь? Дома поджигаешь?

— Ладно, — сказал я. — Ну, что говорит миссис Лэнд?

— Жучит Джеральда за то, что кровь тебе пустил. А потом возьмется за тебя, что дался раскровянить. Она не против драки, ее кровь шокирует. Думаю, ты малость упал, приятель, в ее глазах, поскольку обнаружил недержание крови. Ну, как себя чувствуешь?

— Разумеется, — сказал Шрив. — Уж если не родился Блэндом, то наиблагороднейшее, что тебе осталось, — Это, зависимо от пола, либо блуд сотворить с представителем Блэндов, либо, напившись, подраться с таковым.

— Совершенно верно, — сказал Споуд. — Но я не знал, что Квентин пьян.

— Не пьян он, — сказал Шрив — А у трезвого руки разве не чешутся двинуть этого сукина сына?

— Ну уж мне потребуется быть крепко пьяным, чтобы полезть с ним в драку после Квентина. Где это Блэнд выучился боксу?

— Да он ежедневно занимается у Майка в городе, — сказал я.

— Вот как, — сказал Споуд. — И ты знал это и полез драться?

— Не помню, — сказал я. — Да. Знал.

— Намочи опять, — сказал Шрив. — Может, свежей принести?

— И эта хороша, — сказал я. Снова намочил платок, приложил к глазу. — Жаль, нечем жилетку отчистить. — Споуд все еще смотрит на меня.

— Скажи-ка, — Споуд опять. — За что ты ударил его? Что он сказал такого?

— Не знаю. Не помню за что.

— Ты вдруг вскочил ни с того ни с сего, спросил: "А у тебя была когда-нибудь сестра? Была? — он ответил, что нет, и ты его ударил. Я приметил, что ты все смотришь на него, но ты вроде и не слушал, о чем разговор, а потом вдруг вскочил и задал свой вопросец.

— Шел обычный джеральдовский треп, — сказал Шрив, — о женщинах Джеральда. Ты же знаешь его манеру заливать перед девчонками, напускать туману подвусмысленней. Разные намеки-экивоки, вранье и просто чушь несусветная. Насчет бабенки, с которой он на танцульке в Атлантик-Сити[42] уговорился о свидании, а сам пошел к себе в отель, лег спать, и как он лежит, и ему ее жалко, что она там ждет на пристани, а его нет, и некому ее удовлетворить. Насчет телесной красоты и низкого ее предназначенья, и как, мол, женщинам несладко, их удел навзничный — этакой Ледой таиться в кустах, поскуливая и томясь по лебедю.[43] Ух, сукин сын. Я б сам его двинул. Только я бы схватил корзинку ее чертову с бутылками — и корзинкой бы.

— Скажите, какой заступник дамский, — сказал Споуд. — Приятель, ты возбуждаешь не только восторг, но и ужас. — Смотрит на меня насмешливо-холодным взглядом. — Ну и ну!

— Я жалею, что ударил его, — сказал я. — Как у меня вид — удобно мне вернуться к ним и помириться?

— Извиняться перед ними? Нет уж, — сказал Шрив. — Пусть катятся куда подальше. Мы с тобой сейчас домой поедем.

— А ему бы стоило вернуться, — сказал Споуд, — показать, что он как джентльмен дерется. То есть принимает побои как джентльмен.

— Вот в этом виде? — сказал Шрив. — Заляпанный кровью?

— Что ж, воля ваша, — сказал Споуд. — Вам видней.

— Он еще не старшекурсник, чтобы щеголять в нижней сорочке, — сказал Шрив. — Ну, пошли.

— Я сам, — сказал я. — А ты возвращайся в машину.

— Да ну их к дьяволу, — сказал Шрив. — Идем.

— Что прикажете доложить им? — спросил Споуд. — Что у тебя с Квентином тоже драка вышла? " — Никаких докладов, — сказал Шрив. — Скажи ей, что время ее истекло с закатом солнца. Пошли, Квентин. Я сейчас спрошу у этой женщины, где тут ближайшая оста…

— Нет, — сказал я. — Я домой не еду.

Шрив остановился, повернулся ко мне. Очки блеснули желтенькими лунами.

— А куда же ты сейчас?

— Не домой. Ты возвращайся к ним. Скажешь им, что и я бы рад, но лишен возможности из-за одежды.

— Слушай, — сказал Шрив. — Ты чего это?

— Ничего. Так. Вы со Споудом возвращайтесь на пикник. Ну, до встречи, до завтра. — Я пошел через двор на дорогу.

— Ты ведь не знаешь, где остановка трамвая, — сказал Шрив.

— Найду. Ну, до встречи, до завтра. Скажите миссис Блэнд: я сожалею, что испортил ей пикник. — Стоят, смотрят вслед. Я обошел дом. Мощенная камнем аллейка ведет со двора. С обоих боков растут розы. Через ворота я вышел на дорогу. Дорога к лесу спускается под гору, и в той стороне у обочины виден их автомобиль. Я пошел в противоположную сторону, вверх по дороге. По мере подъема кругом становилось светлее, и не успел я взойти на гору, как услышал шум трамвая. Он доносился издали сквозь сумерки, я стал, прислушиваюсь. Автомобиль уже неразличим, а перед домом на дороге стоит Шрив, смотрит на гору. И желтый свет за ним разлит по крыше дома. Я вскинул приветно руку и пошел дальше и вниз по склону, прислушиваясь к трамваю. Вот уже дом скрылся за горой, я встал в желто-зеленом свете и слушаю, как трамвай громче, громче, теперь послабее, — и тут звук разом оборвался. Я подождал, пока трамвай снова тронулся. Зашагал дальше.

Дорога шла вниз, и свет медленно мерк, но не меняясь в своем качестве — будто это не он, а я меняюсь, убываю. Однако даже под деревьями газету читать было бы видно. Скоро я дошел до развилки, свернул. Здесь деревья росли сомкнутей и было темнее, чем на дороге, но когда я вышел к трамвайной остановке — опять к деревянному навесу, — то вступил все в тот же неизменный свет. Так поярчело кругом, как будто я прошел тропкой сквозь ночь и вышел снова в утро. Вот и трамвай. Я поднялся в вагон — оборачиваются, глядят на мой подбитый глаз, — и сел на левой стороне.

В трамвае уже горело электричество, так что, пока проезжали под деревьями, не видно было ничего, кроме собственного моего лица и отраженья женщины — она сидела справа от прохода, и на макушке у нее торчала шляпа со сломанным пером; но кончились деревья, и опять стали видны сумерки, этот свет неизменного свойства, точно время и в самом деле приостановилось, и чуть за горизонтом — солнце, а вот и навес, где днем старик ел из кулька, и дорога уходит под сумерки, в сумерки, и за ними ощутима благодатная и быстрая вода. Трамвай тронулся, в незакрытую дверь все крепче тянет сквозняком, и вот уже он продувает весь вагон запахом лета и тьмы, но не жимолости. Запах жимолости был, по-моему, грустнее всех других. Я их множество помню. Скажем, запах глицинии. В ненастные дни — если мама не настолько плохо себя чувствовала, чтоб и к окну не подходить, — мы играли под шпалерой, увитой глициниями. В постели мама — ну, тогда Дилси оденет нас во что похуже и выпустит под дождь: молодежи дождик не во вред, говаривала Дилси. Но если мама на ногах, то играем сперва на веранде, а потом мама пожалуется, что мы слишком шумим, и мы уходим под глицинии.

Вот здесь мелькнула река в последний раз сегодня утром — примерно здесь. За сумерками ощутима вода, пахнет ею. Когда весной зацветала жимолость, то в дождь запах ее был повсюду. В другую погоду не так, но только дождь и сумерки, как запах начинал течь в дом; то ли дождь шел больше сумерками, то ли в свете сумеречном есть что-то такое, но пахло сильнее всего в сумерки; до того распахнется, бывало, что лежишь в постели и повторяешь про себя — когда же этот запах кончится, ну когда же он кончится. (Из двери трамвая тянет водой, дует крепко и влажно). Повторяешь-повторяешь и уснешь иногда, а потом так оно все смешалось с жимолостью, что стало равнозначно ночи и тревоге. Лежишь, и кажется — ни сон ни явь, а длинный коридор серого полумрака, и в глубине его там все опризрачнено, извращено все, что только я сделал, испытал, перенес, все обратилось в тени, облеклось видимой формой, причудливой, перековерканной, и насмехается нелепо, и само себя лишает всякого значения. Лежишь и думаешь: я был — я не был — не был кто — был не кто.

Сквозь сумерки пахнет речными излуками, и последний отсвет мирно лег на плесы, как на куски расколотого зеркала, а за ними в бледном чистом воздухе уже показались огни и слегка дрожат удаленными мотыльками. Бенджамин, дитя мое. Как он сидит, бывало, перед этим зеркалом. Прибежище надежное, где непорядок смягчен, утишен, сглажен. Бенджамин, дитя моей старости, заложником томящийся в Египте.[44] О Бенджамин. Дилси говорит: причина в том, что матери он в стыд. Внезапными острыми струйками прорываются они вот этак в жизнь ходиков, на мгновенье беря белый факт в черное кольцо неоспоримой правды, как под микроскоп; все же остальное время они — лишь голоса, смех, беспричинный с твоей точки зрения, и слезы тоже без причин. Похороны для вас — повод об заклад побиться, сколько человек идет за гробом: чет или нечет. Как-то в Мемфисе целый бордель выскочил нагишом на улицу в религиозном экстазе.

"На каждого потребовалось по три полисмена, чтобы усмирить. Да, наш господине. О Иисусе благий. Человече добрый.

Трамвай остановился. Я сошел, навлекая внимание на свой подбитый глаз. Подошел городской трамвай — полон. Я стал на задней площадке.

— Впереди есть свободные места, — сказал кондуктор.

Я взглянул туда. С левой стороны все заняты.

— Мне недалеко, — сказал я. — Постою здесь.

Переезжаем реку. Через мост едем, высоким и медленным выгибом легший в пространство, а с боков — тишь и небытие, и огни желтые, красные, зеленые подрагивают в ясном воздухе, отображаются.

— Пройдите сядьте, чем стоять, — сказал кондуктор.

— Мне сейчас сходить, — сказал я. — Квартала два осталось.

Я сошел, не доезжая почты. Впрочем, в этот час они все уже где-нибудь лоботрясничают, и тут я услыхал свои часы и стал прислушиваться, не прозвонят ли на башне; тронул сквозь пиджак письмо, написанное Шриву, и по руке поплыли гравированные тени вязов. На подходе к общежитию в самом деле раздался бой башенных часов и, расходясь, как круги на воде, обогнал меня, вызванивая четверть — чего? Ну и ладно. Четверть чего.

Наши окна темны. В холле никого. Я вошел, держась левой стороны, но там пусто — только лестница изгибом вверх уходит в тени, в отзвуки шагов печальных поколений, легкой пылью наслоившихся на тени, и мои ноги будят, поднимают эти отзвуки, как пыль, и снова оседает она, легкая.

Еще не включив света, я увидел письмо на столе, прислоненное к книге, чтобы сразу увидел. Мужем моим окрестили. Но Споуд ведь говорил, что они куда-то еще едут и вернутся поздно, а без Шрива им не хватало бы одного кавалера. Притом бы я его увидел, а следующего трамвая ему целый час ждать, потому что после шести вечера. Я вынул часы — тикают себе, и невдомек им, что солгать они теперь и то не могут. Положил на стол вверх циферблатом, взял письмо миссис Блэнд, разорвал пополам и выбросил в корзину, потом снял с себя пиджак, жилет, воротничок, галстук и рубашку. Галстук тоже заляпан, но негру сойдет. Скажет, что Христос этот галстук носил, оттого и кровавый рисунок. Бензин отыскался в спальне у Шрива, я расстелил жилет на столе, на гладком, и открыл пробку.

Первый автомобиль в городе у девушки Девушка Вот чего Джейсон не выносит ему от бензинного запаха худо и тогда он еще злее потому что девушка Девушка У него-то сестры нет Но Бенджамин, Бенджамин дитя моей горестной Если бы у меня была мать чтобы мог сказать ей Мама мама Бензина извел уйму, и теперь не понять, кровяное ли еще пятно или один бензин уже. От него порез на пальце снова защипало, и я пошел умываться, повесив прежде жилет на спинку стула и притянув пониже электрический шнур, чтобы лампочка пятно сушила. Умыл лицо и руки, но даже сквозь мыло слышен запах острый, сужающий ноздри слегка. Открыл затем маленький чемодан, достал рубашку, воротничок и галстук, а те, заляпанные, уложил, закрыл чемодан и надел их. Когда причесывался, пробило половину. Но время у меня, по крайней мере, до без четверти, вот разве только если на летящей тьме он одно лишь свое лицо видит а сломанного пера нет разве что их две в такой шляпе но не в один же вечер две такие будут следовать в Бостон трамваем И вот мое лицо с его лицом на миг сквозь грохот когда из тьмы два освещенных окна в оцепенело уносящемся грохоте Ушло его лицо одно мое вижу видел а видел ли Не простясь Навес без кулька и пустая дорога в темноте в тишине Мост выгнувшийся в тишину темноту сон вода благодатная быстрая Не простясь

Я выключил свет, ушел в спальню к себе от бензина, но запах слышен и здесь. Стою у окна, занавески медленно приколыхиваются из темноты к лицу, словно кто дышит во сне, и медленным выдохом опадают опять в темноту, оставив по себе касанье. Когда они ушли наверх мама откинулась в кресле прижав к губам накамфаренный платок. Отец как сидел рядом с ней так и остался сидеть держа ее за руку а рев все раскатывается точно в тишину ему не уместиться В детстве у нас была книжка с картинкой — темница и слабенький луч света косо падает на два лица, поднятых к нему из мрака. "Знаешь, что б я сделала, когда бы королем была? (Не королевой, не феей — всегда королем только, великаном или полководцем). Разломала бы тюрьму, вытащила б их на волю и хорошенько бы выпорола" Картинка оказалась потом вырвана, выдрана прочь. И я рад был. А то все бы глядел на нее, пока не стала бы той темницей сама уже мама, — она и отец тянутся лицами к слабому свету и держатся за руки, а мы затерялись где-то еще ниже, и нам даже лучика нет. А потом примешалась и жимолость. Только, бывало, свет выключу и соберусь уснуть, она волнами в комнату и так нахлынет, гуще, гуще до удушья, и приходится вставать и ощупью, как маленький, искать дверь руки зрят осязаньем в мозгу чертя невидимую дверь Дверь а теперь ничего не видят руки Нос мой видит бензин, жилетку на столе, дверь. По-прежнему коридор пуст от всех шагов печальных поколений, бредших в поисках воды. а глаза невидящие сжатые как зубы не то что не веря сомневаясь даже в том что боли нет Щиколотка голень колено длинное струение невидимых перил где оступиться в темноте налитой сном Мама отец Кэдди Джейсон Мори дверь я не боюсь но мама отец Кэдди Джейсон Мори уснув настолько раньше вас я буду крепко спать когда дверь Дверь дверь И там тоже никого, одни трубы, фаянс, тихие стены в пятнах, трон задумчивости. Стакан взять я забыл, но можно руки зрят холодящую пальцы невидимую шею лебяжью Обойдемся без Моисеева жезла[45] Пригоршня вот и стакан Касаньем осторожным чтоб не Журчит узкой шеей прохладной Журчит холодя металл стекло Полна через край Холодит стенки пальцы Сон промывает оставив в долгой тиши горла вкус увлаженного сна Коридором, будя в тишине шуршащие полк шагов погибших, я вернулся в бензин, к часам, яростно лгущим на темном столе. А оттуда — к занавескам, что вдохом наплывают из тьмы в лицо мне и на лице оставляют дыхание. Четверть часа осталось. И тогда меня не будет. Успокоительнейшие слова. Успокоительнейшие. Non fui. Sum. Fui. Non sum[46]. Где-то слышал я перезвоны такие однажды. В Миссисипи то ли в Массачусетсе. Я был. Меня нет. Массачусетс то ли Миссисипи. У Шрива в чемодане есть бутылка. Ты даже и не вскроешь? Мистер и миссис Джейсон Ричмонд Компсон извещают о Три раза. Дня. Ты даже и не вскроешь свадьбе дочери их Кэндейси напиток сей нас учит путать средства с целью. Я есмь. Выпей-ка. Меня не было. Продадим Бенджину землю, чтобы послать Квентина в Гарвардский, чтобы кости мои стук-постук друг о друга на дне. Мертв буду в. По-моему, Кэдди говорила: один курс. У Шрива в чемодане есть бутылка. Отец к чему мне у Шрива Я продал луг за право смерти в Гарвардском Кэдди говорила В пещерах и гротах морских им мирно крошиться колеблемым донным теченьем Гарвардский университет звучит ведь так утонченно Сорок акров не столь уж высокая цена за красивый звук. Красивый мертвый звук Променяем Бенджину землю на красивый мертвый звук. Этого звука Бенджамину надолго хватит, он ведь его не расслышит, разве что учует только на порог ступила, он заплакал Я все время думал, он просто один из тех городских шутников, насчет которых отец вечно поддразнивал Кэдди, пока не. Я и внимания на него не больше обращал, чем на прочих там заезжих коммивояжеров или. Думал, это у него армейские рубашки, а потом вдруг понял, что он не вреда от меня опасается, а просто о ней вспоминает при виде меня, смотрит на меня сквозь нее, как сквозь цветное стекло «Зачем тебе соваться в мои дела Знаешь ведь что ни к чему Предоставь уж маме с Джейсоном»

«Неужели это мама подучила Джейсона шпионить за тобой Я бы ни за»

«Женщины умеют лишь играть на чужих понятиях о чести Она ведь из любви к Кэдди» Даже расхворавшись, не уходила к себе наверх, чтобы отец не трунил над дядей Мори при Джейсоне. Отец шутя сказал, что дядя Мори неважный знаток античности и потому избегает риска личной встречи с бессмертным слепым сорванцом.[47] Только ему следовало бы избрать в почтальоны Джейсона, ибо Джейсон способен допустить оплошность лишь того же рода, что и сам дядя Мори допустил бы, но отнюдь не чреватую глазоподбитием. И верно, мальчишка Паттерсонов был младше и щуплей Джейсона. Они клеили змеев и продавали по пяти центов штука, пока не рассорились из-за дележа доходов. Тогда Джейсон подыскал себе нового партнера, еще замухрышистей, надо думать, потому что Ти-Пи сказал, что Джейсон опять казначеем. Но, говорит отец, зачем дяде Мори работать? Если он, отец то бишь, может содержать полдюжины негров, у которых только и дел, что сидеть, сунув ноги в духовку, то уж, конечно, он может время от времени предоставлять дяде Мори стол и кров и деньжат ссужать малую толику — зато ведь дядя Мори поддерживает в нем и раздувает огонь веры в небесное происхождение нашей породы; и тут мама, бывало, заплачет и скажет, что отец ставит ее род ниже своего, что он насмехается над дядей Мори и нас тому же учит Не понимала она, что отец тому единственно учил нас, что люди всего-навсего труха, куклы, набитые опилками, сметенными с мусорных куч, где все прежние куклы валяются и опилки текут из ничьей раны в ничьем боку не за меня неумершего.[48] В детстве я воображал себе смерть пожилым господином вроде моего деда, другом, что ли, его близким и особым — вот как письменный стол дедушкин был для нас особым, мы к нему робели и притронуться и в комнате, где этот стол стоял, даже не говорили громко; я всегда представлял себе так, что они вдвоем где-то вместе все время — на каком-то холме, за можжевельником — и ждут, чтобы к ним подсел старый полковник Сарторис, а он где-то еще повыше, ведет за чем-то удаленным наблюдение, и вот они ждут, когда полковник кончит наблюдать и сойдет к ним. Дедушка в своей генеральской форме, и голоса их все время бормочут за деревьями — ведут беседу, и дедушка все время прав

Вот и три четверти бьет Первая нота раздалась размеренная, безмятежная и, отзвучав спокойно и бесповоротно, освободила медленную тишину для следующей; в чем все и дело, если б люди так могли менять друг друга навсегда, преображаться, взвихрясь пламенем на миг, и чистыми затем быть уносимы сквозь прохладный вечный мрак, а не лежать у себя в комнате, стараясь забыть про гамак, пока, наконец, к можжевельнику не прилип этот яркий мертвый запах духов, которого так не терпит Бенджи. Стоило мне представить тот виргинский можжевельник, и казалось — слышу шепоты и всплески, чую толчки горячей крови в одичалом неукрытом теле, вижу — на красном фоне век — стадо на волю пущенных свиней, спарено кидающихся в море.[49] А отец: Нам должно лишь краткое время прободрствовать пока неправедность творится[50] — отнюдь не вечность А я: И краткого не нужно если обладаешь мужеством Он: Ты считаешь это мужеством Я: Да сэр считаю а вы нет Он: Каждый человек волен в оценке своих качеств То что ты считаешь такой поступок мужественным важнее самого поступка В противном случае твое намерение несерьезно Я: Вы не верите что я серьезно Он: Думаю, что чересчур даже серьезно и мне можно не тревожиться иначе ты не чувствовал бы надобности в этой выдумке насчет кровосмешения Я: Я не лгал я не лгал Он: Ты хотел акт естественной человеческой глупости[51] возвысить до грозного ужаса и очистить затем правдой Я: Я чтоб отгородить ее от грохочущего мира чтоб ему иного выбора не было как исторгнуть нас обоих из себя и тогда былое бы звучало так, как если б никогда его и не было Он: И ты склонял ее к этому Я: Нет я боялся Я боялся она согласится и тогда б оно не помогло Но если вам отцу скажу то оно совершится тем самым и упразднит все что у нее с другими было и мир прочь угрохочет Он: Вернемся к другому твоему намерению Ты не солгал и в этом но ты еще не разбираешься в себе в той части всеобщего закона что правит сцеплением событий и причин и чья тень на челе, у каждого не исключая Бенджи Тобою не взята в расчет конечность всего на свете Тебе рисуется апофеоз в котором нынешнее — временное — состояние твоего духа будет симметризировано и вознесено над телесным, но сохранит навеки в себе ощущенье и себя и тела и ты не вовсе будешь устранен собственно даже не мертв Я: Временное Он: Тебе невыносима мысль что когда-нибудь твоя боль притупится Мы с тобой подходим к самой сути Ты кажется смотришь на смерть как на некую встряску которая так сказать сединой тебе выбелит голову за ночь но в остальном не коснется твоего облика Не в таком настроении кончают У игры свои законы Странней всего что человек само уже зачатие которого случайность и чей каждый новый вдох подобен очередному пробросу костей насвинцованных шулером что человек никак не хочет примириться с неизбежностью финального кона а прибегает к насилию ко всяческим уловкам вплоть до мелкой подтасовки неспособной и ребенка обмануть — пока однажды в крайнем отвращении на одну слепую карту бросит все Не в первом яростном приступе отчаяния горя угрызений кончают с собой а лишь когда осознают что даже и отчаяние горе угрызения твои не столь уж важны для сумрачного Игрока Я: Временное Он: Нелегко осознать что любовь ли горесть лишь бумажки боны наобум приобретенные и срок им истечет хочешь не хочешь и их аннулируют без всякого предупреждения заменят тебе другим каким-нибудь наличным выпуском божьего займа Нет ты не сделаешь этого ты прежде придешь к осознанью что даже и она быть может не вовсе достойна отчаяния Я: Никогда я не приду к такому Никто не знает того что я знаю Он: Возвращайся-ка ты лучше теперь в свой Кеймбридж а не то на месяц съезди в Мэн Денег хватит если экономно Тебе будет на пользу Копеечные развлечения врачуют успешней Христа Я: Допустим что я уже пробыл там неделю или месяц и понял то что по-вашему я там пойму Он: Тогда ты вспомнишь что мать с момента твоего рождения лелеяла мечту что ты кончишь Гарвардский а разрушать надежды женщин это не покомпсоновски А я: Временное Так будет лучше для меня и всех нас А он: Каждый человек волен в самооценке но да не берется он предписывать другим что хорошо для них что плохо А я: Временное И он: Нет слов грустней чем был была было Кроме них ничего в мире И отчаяние временно и само время лишь в прошедшем

Последняя раздалась нота. Отзвенела наконец, и снова темнота затихла. Я вошел в нашу общую комнату, включил свет, надел жилетку. Бензином пахнет уже слабо, еле-еле, и пятно незаметно в зеркале. Глаз, во всяком случае, куда заметней. Надел пиджак. Письмо Шриву хрустнуло в кармане, я достал его, проверил адрес, переложил в боковой. Затем отнес часы к Шриву в спальню, спрятал ему в столик, пошел в свою комнату, достал свежий носовой платок, вернулся к дверям, поднял руку к выключателю. Вспомнил, что зубы не чищены, и пришлось снова лезть в чемоданчик. Вынул щетку, взял у Шрива из тюбика пасты, пошел в ванную, зубы вычистил. Выжал щетку посуше, вложил обратно в чемодан, закрыл, опять пошел к дверям. Прежде чем выключить свет, огляделся вокруг, не забыл ли чего. Так и есть: забыл шляпу. Мне идти мимо почты, и непременно кого-нибудь встречу из наших, и подумают, что я правоверный гарвардец и корчу из себя старшекурсника. Шляпа нечищена тоже, но у Шрива есть щелка, и чемоданчик не надо больше открывать.

По-моему так: шлюхой родилась — шлюхой и подохнет. Я говорю:

— Если вы за ней не знаете чего похуже, чем пропуски уроков, то это еще ваше счастье. Ей бы в данную минуту, — говорю, — в кухне быть и завтрак стряпать, а не у себя там наверху краситься-мазаться и ждать, пока ее обслужат шестеро нигеров, которые сами со стула не могут подняться, пока не набьют брюхо мясом и булками для равновесия.

А матушка говорит:

— Но чтобы дирекция и учителя имели повод думать, будто она у меня совсем отбилась от рук, будто я не могу…

— А что, — говорю, — можете разве? Вы и не пробовали никогда ее в руках держать, — говорю. — А теперь, в семнадцать лет, хотите начинать воспитывать?

Помолчала, призадумалась.

— Но чтобы в школе… Я не знала даже, что у нее есть дневник. Она мне осенью сказала, что в этом году их отменили. А нынче вдруг учитель Джанкин мне звонит по телефону и предупреждает, что если она совершит еще один прогул, то ее исключат. Как это ей удается убегать с уроков? И куда? Ты весь день в городе; ты непременно бы увидел, если бы она гуляла на улице.

— Вот именно, — говорю. — Если бы она гуляла на улице. Не думаю, чтоб она убегала с уроков для невинных прогулочек по тротуарам.

— Что ты хочешь сказать этим? — спрашивает мамаша.

— Ничего я не хочу сказать, — говорю. — Я просто ответил на ваш вопрос.

Тут мамаша опять заплакала — мол, ее собственная плоть и кровь восстает ей на пагубу.

— Вы же сами у меня спросили, — говорю.

— Речь не о тебе, — говорит мамаша. — Из всех из них ты единственный, кто мне не в позор и огорчение.

— Само собой, — говорю. — Мне вас некогда было огорчать. Некогда было учиться в Гарвардском, как Квентин, или сводить себя пьянством в могилу, как отец. Мне работать надо было. Но, конечно, если вы желаете, чтобы я за ней следом ходил и надзирал, то я брошу магазин и наймусь на ночную работу. Тогда я смогу следить за ней днем, а уж в ночную смену вы Бена приспособьте.

— Я знаю, что я тебе только в тягость, — говорит она и плачет в подушечку.

— Это для меня не ново, — говорю. — Вы твердите мне это уже тридцать лет. Даже Бен уже, должно быть, это усвоил. Так хотите, чтобы я поговорил с ней об ее поведении?

— А ты уверен, что это принесет пользу? — говорит матушка.

— Ни малейшей, если чуть я начну, как вы уже сошли к нам и вмешиваетесь, — говорю. — Если хотите, чтоб я приструнил ее, то так и скажите, а сама в сторонку. А то стоит мне взяться за нее, как вы каждый раз суетесь, и она только смеется над нами обоими.

— Помни, она тебе родная плоть и кровь, — говорит матушка.

— Само собой, — говорю. — Только эту плоть умертвить бы немножко. И чуточку бы крови пустить, была б моя воля. Раз ведешь себя как негритянка, то и обращение с тобой как с негритянкой, независимо кто ты есть.

— Я боюсь, что ты погорячишься, — говорит матушка.

— Зато уж вы, — говорю, — со своими методами многого добились. Так желаете, чтобы я занялся ею? Да или нет? Мне на службу пора.

— Ох, знаю я, что жизнь твоя тратится в каторжном труде на всех нас, — говорит матушка. — Ты знаешь сам, что, будь моя воля, у тебя была бы сейчас своя собственная контора и часы занятий в ней, приличествующие Бэскому. Ты ведь Бэском, не Компсон, несмотря на фамилию. Я знаю, что если бы отец твой мог предвидеть…

— Что ж, — говорю, — отец тоже имел право давать иногда маху, как всякий смертный, как простой даже Смит или Джонс.

Она снова заплакала.

— Каково мне слышать, что ты не добром поминаешь своего покойного отца, — говорит.

— Ладно, — говорю, — ладно. Пускай по-вашему. Но поскольку конторы у меня нет, то мне сейчас надо на службу, на ту, какая у меня есть. Так хотите, чтобы я поговорил с ней?

— Я боюсь, что ты погорячишься, — говорит матушка.

— Ладно, — говорю. — Тогда не буду.

— Но надо же что-то делать, — говорит матушка. — Ведь иначе люди будут думать, что я сама ей разрешаю прогуливать уроки и бегать по улицам или что я бессильна воспретить ей… О муж мой, муж мой, — говорит. — Как мог ты. Как мог ты покинуть меня в моих тяготах.

— Ну-ну, — говорю. — Вы этак совсем расхвораетесь. Вы либо на день ее тоже бы запирали, либо препоручили б ее мне и успокоились на том бы.

— Родная плоть и кровь моя, — говорит матушка и плачет.

— Ладно, — говорю. — Я займусь ею. Кончайте же плакать.

— Старайся не горячиться, — говорит она. — Не забывай, что она еще ребенок.

— Постараюсь, — говорю. Вышел и дверь затворил.

— Джейсон, — мамаша за дверью. Я не отвечаю. Ухожу коридором. — Джейсон, — из-за двери снова. Я сошел вниз по лестнице. В столовой никого, слышу — Квентина в кухне. Пристает к Дилси, чтобы та ей налила еще кофе. Я вошел к ним.

— Ты что, в этом наряде в школу думаешь? — спрашиваю. — Или у вас сегодня нет занятий?

— Ну, хоть полчашечки, Дилси, — Квентина свое. — Ну, пожалуйста.

— Не дам, — говорит Дилси, — и не подумаю. В семнадцать лет девочке больше чем чашку нельзя, да и что бы мис Кэлайн сказала. Иди лучше оденься, а то Джейсон без тебя уедет в город. Хочешь опять опоздать.

— Не выйдет, — говорю. — Мы сейчас с этими опозданиями покончим.

Смотрит на меня, в руке чашка. Отвела с лица волосы, халатик сполз с плеча.

— Поставь-ка чашку и поди на минуту сюда, в столовую, — говорю ей.

— Это зачем? — говорит.

— Побыстрее, — говорю. — Поставь чашку в раковину и ступай сюда.

— Что вы еще затеяли, Джейсон? — говорит Дилси.

— Ты, видно, думаешь, что и надо мной возьмешь волю, как над бабушкой и всеми прочими, — говорю. — Но ты крепко ошибаешься. Говорят тебе, чашку поставь, даю десять секунд.

Перевела глаза с меня на Дилси.

— Засеки время, Дилси, — говорит. — Когда пройдет десять секунд, ты свистнешь. Ну, полчашечки, Дилси, пожа…

Я схватил ее за локоть. Выронила чашку. Чашка упала на пол, разбилась, она дернула руку, глядит на меня — я держу. Дилси поднялась со своего стула.

— Ох, Джейсон, — говорит.

— Пустите меня, — говорит Квентина, — не то дам пощечину.

— Вот как? — говорю. — Вот оно у нас как? — Взмахнула рукой. Поймал и эту руку, держу, как кошку бешеную. — Так вот оно как? — говорю. — Вот как оно, значит, у нас?

— Ох, Джейсон! — говорит Дилси. Из кухни потащил в столовую. Халатик распахнулся, чуть не голышом тащу чертовку. Дилси за нами ковыляет. Я повернулся и захлопнул дверь ногой у Дилси перед носом.

— Ты к нам не суйся, — говорю.

Квентина прислонилась к столу, халатик запахивает. Я смотрю на нее.

— Ну, — говорю, — теперь я хочу знать, как ты смеешь прогуливать, лгать бабушке, подделывать в дневнике ее подпись, до болезни ее доводить. Что все это значит?

Молчит. Застегивает на шее халатик, одергивает, глядит на меня. Еще не накрасилась, лицо блестит, как надраенное. Я подошел, схватил за руку.

— Что все это значит? — говорю.

— Не ваше чертово дело, — говорит. — Пустите.

Дилси открыла дверь.

— Ох, Джейсон, — говорит.

— А тебе сказано, не суйся, — говорю, даже не оглядываясь. — Я хочу знать, куда ты убегаешь с уроков, — говорю. — Если б на улицу, то я бы тебя увидел. И с кем ты убегаешь? Под кусточек, что ли, с которым-нибудь из пижончиков этих прилизанных? В лесочке с ним прячетесь, да?

— Вы — вы противный зануда! — говорит она. Как кошка рвется, но я держу ее. — Противный зануда поганый! — говорит.

— Я тебе покажу, — говорю. — Старую бабушку отпугнуть — это ты умеешь, но я покажу тебе, в чьих ты сейчас руках.

Одной рукой держу ее — перестала вырываться, смотрит на меня, глазищи широкие стали и черные.

— Что вы хотите со мной делать?

— Сейчас увидишь что. Вот только пояс сниму, — говорю и тяну с себя пояс. Тут Дилси хвать меня за руку.

— Джейсон, — говорит. — Ох, Джейсон! И не стыдно!

— Дилси, — Квентина ей, — Дилси.

— Да не дам я тебя ему. Не бойся, голубка. — Вцепилась мне в руку. Тут пояс вытянулся наконец. Я дернул руку, отпихнул Дилси прочь. Она прямо к столу отлетела. Настолько дряхлая, что еле на ногах стоит. Но это у нас так положено — надо же держать кого-то в кухне, чтоб дочиста выедал то, что молодые негры не умяли. Опять подковыляла, загораживает Квентину, за руки меня хватает.

— Нате, меня бейте, — говорит — если сердце не на месте, пока не ударили кого. Меня бейте.

— Думаешь, не ударю? — говорю.

— Я от вас любого неподобства ожидаю, — говорит.

Тут слышу: матушка на лестнице. Как же, усидит она, чтоб не вмешаться. Я выпустил руку Квентинину. Она к стенке отлетела, халатик запахивает.

— Ладно, — говорю. — Временно отложим. Но не думай, что тебе удастся надо мной взять волю. Я тебе не старая бабушка и тем более не полудохлая негритянка. Потаскушка ты сопливая, — говорю.

— Дилси, — говорит она. — Дилси, я хочу к маме.

Дилси подковыляла к ней.

— Не бойся, — говорит. — Он до тебя и пальцем не дотронется, покамест я здесь.

А матушка спускается по лестнице.

— Джейсон, — голос подает матушка. — Дилси.

— Не бойся, — говорит Дилси. — И дотронуться не пущу его. — И хотела погладить Квентину. А та — по руке ее.

— Уйди, чертова старуха, — говорит. И бегом к дверям.

— Дилси, — мамаша на лестнице зовет. Квентина мимо нее вверх взбегает. — Квентина, — матушка ей вслед. — Остановись, Квентина.

Та и ухом не ведет. Слышно — бежит уже наверху, потом по коридору. Потом дверь хлопнула.

Матушка постояла. Стала спускаться дальше.

— Дилси, — зовет.

— Слышу, слышу, — Дилси ей, — сейчас. А вы, Джейсон, идите выводите машину. Обождете ее, довезете до школы.

— Уж можешь быть спокойна, — говорю. — Доставлю и удостоверюсь, что не улизнула. Я взялся, я и доведу это дело до конца.

— Джейсон, — мамаша на лестнице.

— Идите же, Джейсон, — говорит Дилси, ковыляя ей навстречу. — Или хотите и ее разбудоражить? Иду, иду, мис Кэлайн.

Я пошел во двор. Слышно, как Дилси на лестнице:

— Ложитесь сейчас же обратно в постельку. Знаете ведь сами, что нельзя вставать, пока не отхворались! Идите ложитесь. А я ее отправлю сейчас в школу, чтоб не опоздала.

Я пошел в гараж к машине. А оттуда пришлось идти искать Ластера, обойти вокруг всего дома, пока не увидал их.

— Я как будто велел тебе укрепить там сзади запасное колесо, — говорю.

— У меня не было времени, — Ластер в ответ. — За ним некому больше глядеть, пока мэмми в кухне стряпает.

— Само собой, — говорю. — Кормлю тут полную кухню черномазых, чтобы ходили за ним, а в результате шину и ту некому сменить, кроме как мне самому.

— Мне не на кого было его оставить, — отвечает. Кстати и тот замычал слюняво.

— Убирайся с ним на задний двор, — говорю. — Какого ты тут дьявола торчишь с ним на виду у всех.

Прогнал их, пока он не развылся в полный голос. Хватит с меня и воскресений, когда на этом треклятом лугу полно людей, гоняют шарик чуть побольше нафталинного — чувствуется, что нет у них домашнего цирка и полдюжины негров кормить им не надо. А Бен знай бегает вдоль забора взад-вперед и ревет, чуть только завидит игрока; еще, того и гляди, станут взимать с нас плату за участие, и тогда придется мамаше с Дилси взять по костылю, а вместо мячей — пару круглых фаянсовых дверных ручек, и включиться в игру. Или же мне самому заняться гольфом — с фонарем ночью. Тогда, возможно, всех нас сообща отправят в Джексон. То-то праздник был бы у соседей по сему случаю.

Пошел в гараж опять. Колесо стоит, прислоненное к стене, но будь я проклят, если сам к нему притронусь. Я вывел машину, развернул. Квентина стоит ждет в аллее. Я говорю ей:

— Что учебников у тебя нет ни единого, это я знаю. Я хотел бы только, если можно, спросить, куда ты их девала. Натурально, я никакого права не имею спрашивать, — говорю. — Я всего-навсего тот простофиля, который выложил за них в сентябре одиннадцать долларов шестьдесят пять центов.

— За мои учебники платит мама, — она мне. — Ваших денег на меня не тратится ни цента. Я лучше с голоду умру.

— Да ну? — говорю. — Ты скажи бабушке — услышишь, что она тебе ответит. И насчет одежек — ты вроде не совсем еще голая ходишь, — говорю, — хотя под этой штукатуркой лицо у тебя — самая прикрытая часть тела.

— По-вашему, на это платье пошел хоть цент ваших или бабушкиных денег?

— А ты спроси бабушку, — говорю. — Спроси-ка, что со всеми предыдущими чеками сталось. Помнится, один она сожгла на твоих же глазах. — Она и не слушает, лицо всплошную замазано краской, а глаза жесткие, как у злющей собачонки.

— А знаете, что бы я сделала, если бы думала, что хоть один цент ваш или бабушкин потрачен был на это? — говорит она, кладя руку на платье.

— Что же бы ты сделала? — спрашиваю. — Бочку бы надела вместо платья?

— Я тут же сорвала бы его с себя и выкинула на улицу, — говорит. — Не верите?

— Как же, — говорю. — Ты уже не одно платье так выкинула.

— А вот смотрите, — говорит. Обеими руками схватилась за вырез у шеи и тянет, будто хочет разорвать.

— Порви только попробуй, — говорю, — и я тебя так исхлещу прямо здесь же, на улице, что запомнишь на всю жизнь.

— А вот смотрите, — говорит. И я вижу: она в самом деле хочет разорвать, сорвать его с себя. Пока машину остановил, схватил ее за руки — собралось уже больше десятка зевак. Меня до того досада взяла, даже как бы ослеп на минуту.

— Перестань, — говорю, — моментально, или ты у меня пожалеешь, что родилась на свет божий.

— Я и так жалею, — говорит. Перестала, но глаза у нее сделались какие-то — ну, думаю, попробуй только разревись сейчас на улице, в машине, тут же выпорю. Я тебя в бараний рог скручу. На счастье ее, сдержалась, я выпустил руки, поехали дальше. Удачно еще, что тут как раз переулок, и я свернул, чтобы не через площадь. У Бирда на пустыре уже балаган ставят. Эрл уже отдал мне те две контрамарки, что причитались нам за афиши в нашей витрине. Она сидит отвернувшись, губу кусает. — Я и так жалею, — говорит. — И зачем только я родилась…

— Я знаю по крайней мере еще одного человека, кому не все в этой истории понятно, — говорю. Остановил машину перед школой. Звонок уже дали, как раз последние ученики входят. — Хоть раз не опоздала, — говорю. — Сама пойдешь и пробудешь все уроки или мне отвести тебя и усадить за парту? — Вышла из машины, хлопнула дверцей. — И запомни мои слова, — говорю, — я с тобой не шучу. Пусть только еще раз услышу, что ты прячешься по закоулочкам с каким-нибудь пижоном.

На эти слова обернулась.

— Я ни от кого не прячусь, — говорит. — Все могут знать все, что я делаю.

— Все и знают, — говорю. — Каждому здешнему жителю известно, кто ты есть. Но я этого больше терпеть не намерен, слышишь ты? Лично мне плевать на твое поведение, — говорю. — Но в городе здесь у меня дом и служба, и я не потерплю, чтобы девушка из моей семьи вела себя как негритянская потаскуха. Ты меня слышишь?

— Мне все равно, — говорит — Пускай я плохая и буду в аду гореть. Чем с вами, так лучше в аду.

— Прогуляй еще один раз — и я тебе такое устрою, что и правда в ад запросишься, — говорю. Повернулась, побежала через двор. — Помни, еще только раз, — говорю. Даже не оглянулась.

Я завернул на почту, взял письма и поехал к себе в магазин. Поставил машину, вхожу — Эрл смотрит на меня. А я на него смотрю: давай, если желаешь, заводи речь насчет опоздания. Но он сказал только:

— Культиваторы прибыли. Поди помоги дядюшке Джобу поставить их на место.

Я вышел на задний двор, там старикашка Джоб снимает с них крепеж со скоростью примерно три болта в час.

— По такому, как ты, работяге моя кухня тоскует, — говорю. — У меня там кормятся все никудышные нигеры со всего города, тебя лишь не хватает.

— Я угождаю тому, кто мне платит по субботам, — говорит он. — А уж прочим угождать у меня не остается времени. — Навинтил гаечку. — Тут у нас на весь край один только и есть работяга — хлопковый долгоносик[52].

— Да, счастье твое, что ты не долгоносик и не заинтересован кровно в этих культиваторах, — говорю. — А то бы ахнуть не успели, как ты бы уработался над ними насмерть.

— Что верно, то верно, — говорит. — Долгоносику туго приходится. В любую погоду он семь деньков в неделю вкалывает на этом адовом солнце. И нет у долгоносика крылечка, чтоб сидеть смотреть с него, как арбузы спеют, и суббота ему без значения.

— Будь я твоим хозяином, — говорю, — то и тебе бы суббота была без значения. А теперь давай-ка высвобождай их от тары и тащи в сарай.

От нее письмо я вскрыл первым и вынул чек. Жди от бабы аккуратности. На целых шесть дней задержала. А еще хотят нас уверить, что могут вести дело не хуже мужчин. Интересно, сколько бы продержался в бизнесе мужчина, который бы считал шестое апреля первым днем месяца. Когда матушке пришлют месячное извещение из банка, она уж обязательно приметит дату и захочет знать, почему я свое жалованье внес на счет только шестого числа. Такие вещи баба в расчет не берет.

«Мое письмо про праздничное платье для Квентины осталось без ответа. Неужели оно не получено? Нет ответа на оба последних моих письма к ней — хотя чек, что я вложила во второе, предъявлен к оплате вместе с вашим очередным. Не больна ли она? Сообщи мне немедленно, иначе я приеду и выясню сама. Ты ведь обещал давать мне знать, как только у нее будет нужда в чем-нибудь. Жду ответа до 10-го. Нет, лучше дай сейчас же телеграмму. Ты вскрываешь мои письма к ней. Я знаю это так же твердо, как если бы сама видела. Слышишь, телеграфируй мне сейчас же, что с ней, по следующему адресу».

Тут Эрл заорал Джобу, чтобы поторапливался, и я спрятал письма и пошел во двор — расшевелить немножко Нигера. Нет, нашему краю просто необходимы белые работники. Пусть бы эти черномазые лодыри годик-другой поголодали, тогда бы поняли, какая им сейчас малина, а не жизнь.

Вернулся со двора — десятый час. У нас сидит коммивояжер какой-то. До десяти еще осталось время, и я пригласил его пойти тут рядом выпить кока-колы. Разговор у нас зашел насчет видов на урожай.

— Толку мало, — говорю. — От хлопка прибыль одним биржевикам. Забьют фермеру мозги, давай, мол, урожаи подымай — это чтоб им вывалить на рынок по дешевке и оглоушить сосунков. А фермеру от этого единственная радость — шея красная да спина горбом. Потом землю кропит, растит хлопок, а думаете, он хоть ржавый цент выколотит сверх того, что на прожитье нужно? Если урожай хороший, — говорю, — так цены до того упадут, что хоть на кусту оставляй, а плохой — так и в очистку везти нечего. А для чего вся чертова музыка? Чтоб кучка нью-йоркских евреев — я не про лиц иудейского вероисповедания как таковых, я евреев знавал и примерных граждан. Вы сами, возможно, из них, — говорю.

— Нет, — отвечает — я американец.

— Я не в обиду сказал это, — говорю. — Я каждому отдаю должное, независимо от религии или чего другого. Я ничего не имею против евреев персонально, — говорю. — Я про породу ихнюю. Они ведь не производят ничего — вы согласны со мной? Едут в новые места следом за первыми поселенцами и продают им одежду.

— Вы старьевщиков-армян имеете в виду, — говорит он, — не правда ли? Первопоселенец не охотник до новой одежды.

— Я не в обиду, — говорю. — Вероисповедание я никому в упрек не ставлю.

— Да-да, — отвечает. — Но я американец. У нас в роду примесь французской крови, откуда у меня и этот нос. Я коренной американец.

— То же самое и я, — говорю. — Немного нас теперь осталось. Я про тех маклеров говорю, что сидят там в Нью-Йорке и стригут клиентов-сосунков.

— Уж это точно, — говорит. — В биржевой игре мелкота как муха вязнет. Законом следовало бы воспретить.

— Может, я неправ, по-вашему? — говорю.

— Нет-нет, — говорит. — Правы, конечно. На фермера все шишки.

— Еще бы не я прав, — говорю. — Обстригут тебя как овцу, если только не получаешь конфиденциальной информации от человека, который в курсе. Должен вам сказать, я держу прямую связь кой с кем там на бирже в Нью-Йорке. У них в советчиках один из крупнейших воротил. Притом мой метод, — говорю, — в один прием большой суммы не ставить. Я не из тех сосунков, что думают, они все поняли, и хотят за три доллара убить медведя. Таких-то сосунков и ловят нью-йоркцы. Тем и живут.

Пробило десять. Я пошел на телеграф. День начался с небольшого повышения, как они и предсказали мне.

Я отошел в уголок и перечел их телеграмму, на всякий пожарный случай. А пока читал, телеграфист принял новую сводку. Акции поднялись на два пункта. Наши, что на телеграфе собрались, все поголовно покупают. Это уже из разговоров их понятно. Мол, прыгай скорей на подножку, ребята, а то укатит счастье. Как будто трудно понять, к какому клонится исходу. Как будто закон такой и обязали тебя покупать. Ну что ж, и нью-йоркским евреям жить надо. Но что за времена настали, будь я проклят, если любой сволочной иностранец, светивший задом у себя на родине, где его господь бог поселил, может являться к нам в страну и прямо тащить барыши у американца из кармана. Еще на два пункта поднялись. Итого, на четыре. Но черт их дери, они же на месте там и в курсе дела. И если поступать не по их советам, так на кой тогда платить им десять долларов ежемесячно. Я уже ушел было, но вспомнил и вернулся, дал ей телеграмму. «Все благополучно. К напишет сегодня».

— К напишет? — удивляется телеграфист.

— Да, — говорю. — Ка. Буква такая.

— Я просто для верности спрашиваю, — говорит.

— Вы давайте шлите, как написано, а уж верность я вам гарантирую, — говорю. — Заплатит получатель.

— Телеграммы отбиваем, Джейсон? — встревает Док Райт, заглядывая мне через плечо. — Что это — шифровка маклеру, чтоб покупал?

— Да уж что бы ни было, — говорю. — Вы, ребята, своим умом живете. Вы ведь больше в курсе, чем ньюйоркские дельцы.

— Кому же, как не мне, в курсе быть, — говорит Док. — Я бы деньги сэкономил нынче, если б играл на повышение — по два цента за фунт.

Еще сводка пришла. Упали на пункт.

— Джейсон продает, — говорит Хопкинс. — По физиономии видать.

— Да уж продаю ли, нет ли, — говорю — Продолжайте действовать своим умом, ребята. Этим богачам евреям из Нью-Йорка тоже надо жить, как всем прочим.

Я пошел обратно в магазин. Эрл занят у прилавка.

Я прошел в заднюю комнату, сел к столу, вскрыл то письмо, что от Лорейн. «Милый папашка хочу чтоб ты приехал Мне без папочки не та компания скучаю об миленьком папашке». Еще бы. Прошлый раз я дал ей сорок долларов В подарок. Женщине я никогда и ничего не обещаю и вперед не говорю, сколько дам. Это единственный способ держать их в узде — Пускай сидит гадает, какой сюрприз я ей преподнесу. Если тебе нечем бабу другим удивить, удиви оплеухой.

Я порвал письмо и зажег над урной. У меня правило: с женским почерком ни клочка бумаги у себя не оставляю, а им я вообще не пишу. Лорейн меня все просит — напиши, но я ей отвечаю: все, что я забыл тебе сообщить, подождет до следующего моего приезда в Мемфис. Ты-то, говорю, можешь написать мне иногда, без обратного адреса на конверте, но посмей только по телефону вызвать — и ты кувырком полетишь из Мемфиса. Когда я у тебя, то я клиент не хуже всякого другого, но телефонных звонков от бабья не потерплю. На, говорю, и вручаю ей сорок долларов. Но если, говорю, спьяна тебе взбредет в голову позвонить мне, то советую прежде посчитать до десяти.

«Когда же теперь?» — говорит.

«Что?»

«Ждать тебя».

«Там видно будет», — говорю. Она хотела было заплатить за пиво, но я не дал. «Спрячь, — говорю. — Купи себе платье на них». Горничной тоже дал пятерку. В конце концов, я считаю, что деньги сами по себе не имеют цены; важно, как ты их тратишь. Трястись над ними нечего, они же не наши и не ваши. Они того, кто их умеет поймать и удержать. Тут в Джефферсоне у нас есть человек, наживший уйму денег на продаже неграм гнилого товара. Жил он у себя над лавкой, в каморке размером со свиной закут, сам и стряпал себе. А лет примерно пять назад он вдруг заболел. Струхнул, видно, крепко, и когда поднялся на ноги, то начал в церковь ходить и миссионера содержать в Китае. Пять тысяч долларов ежегодно в это дело всаживает. Я частенько думаю — ну и взбесится же он, если после смерти обнаружит вдруг, что никаких небес нет и в помине и что плакали его ежегодные пять тысяч. По-моему, умер бы уж лучше без проволочек и деньги бы сэкономил.

Догорело письмо, я хотел было сунуть обратно в пиджак остальные, но меня будто толкнуло что-то — дай-ка, думаю, еще до обеда вскрою письмо, которое Квентине; но тут слышу, Эрл орет, чтобы шел обслужить покупателя. Спрятал я письма, вышел к ним, стою жду, пока чертов вахлак четверть часа решает, какой ему ремешок взять для хомута — за двадцать центов или же за тридцать пять.

— Брать — так уж хороший, — говорю. — С дешевеньким инвентарем далеко, братцы, не уедете, хозяйства вперед не подвинете.

— Если этот негодящий, — говорит, — так для чего он на продажу выставлен?

— Я не сказал, что этот не годится, — говорю. — Я сказал, тот лучше.

— А откуда вы знаете? — говорит. — Вы что, пробовали их на хомуте?

— Я оттуда знаю, — говорю, — что у того цена выше на пятнадцать центов. Оттуда ясно, что тот лучше.

Мнет в руках двадцатицентовый ремешок, пропускает его через пальцы.

— Пожалуй, этот все ж таки возьмем, — говорит. Я предложил завернуть, но он смотал его колечком и сунул в карман своей робы. Потом вытащил кисет, развязывал-развязывал, вытряс на ладонь несколько монеток. Отделил четвертак.

— А на пятнадцать центов я в обед перекушу, — говорит.

— Что ж, — говорю, — дело хозяйское. Только на будущий год не приходите жаловаться, что новую сбрую надо покупать.

— До нового года еще ого-го, — говорит.

Отделался от него наконец, но стоит мне только вынуть из кармана этот конверт, как опять что-нибудь. Они все приехали в город на представление, прямо косяками хлынули отдавать свои денежки ловкачам, от которых городу ни пользы, ни дохода, если не считать того, что хапуги в городской управе поделят между собой. А Эрл хлопочет, суетится, как курица по курятнику: «Слушаю вас, мэм. Мистер Компсон вас обслужит. Джейсон, покажи-ка даме маслобойку», — или: «Джейсон, отпусти на пять центов гардинных колец».

Да уж, Джейсона работа любит. Конечно, говорю матушке, в университеты нас не посылали, не обучали в Гарвардском, как ночью прыгать с моста, не умея даже на воде держаться; а в Сивонийском вообще, что такое вода, не проходят. Так и быть, говорю, пошлите меня в университет нашего штата — может, выучусь пипеткой стенные часы заводить и заступлю на место Бена, и тогда Бена сможете послать служить на флот. А нет — так в кавалерию, там мерины в ходу. А тут еще она Квентину прислала ко мне на прокорм. Что ж, говорю, и это тоже правильно — чем мне на север ехать куда-то на должность к ним в банк, так они мне прямо на дом прислали мою должность. Тут матушка в слезы, а я ей:

— Что вы, что вы, я не возражаю, пусть живет; чтобы вам сделать удовольствие, я и службу могу бросить, и сам буду нянчить ее, а уж вы с Дилси позаботитесь, чтоб у нас мучная кадь не пустовала, или Бена в кормильцы приспособьте. Отдайте его напрокат в бродячий цирк, непременно где-нибудь в других местах найдутся охотники платить за погляденье десять центов.

Тут опять слезы и причитания — дескать, мой бедный убогий малютка, а я ей: Да-да, дайте ему только подрасти, большим помощником вам будет, а то теперь он всего в полтора раза выше меня ростом. А она мне: Скоро я умру, и тогда всем вам будет лучше, — а я на это ей: Ладно, ладно, пускай по-вашему. Спору нет, она вам действительно внучка, вопрос только, кто у нее другая бабушка. Но, говорю, время покажет, кто прав. Если вы думаете, что она сдержит обещание и не будет ездить к ней сюда, то вы сами себя дурачите. — На похоронах и объявилась в первый раз. Мать сидит причитает — хоть то слава богу, что в тебе ничего компсоновского, кроме фамилии, ты все, что у меня теперь осталось, — ты и Мори, а я ей: Ну, лично я мог бы преспокойно обойтись без дяди Мори, — и тут они входят и говорят, что все готово, можно ехать. Матушка перестала плакать. Опустила вуаль, сошла вниз. Дядя Мори выходит из столовой, платочком прикрывает себе рот. Все расступились, сделали для нас проход, мы вышли на крыльцо — как раз вовремя, чтоб увидать, как Дилси гонит за угол Бена с Ти-Пи. Сошли с крыльца, в карету сели. Дядя Мори все бубнит: «Бедная моя сестрица, бедная сестрица», — и гладит мамашину руку, а во рту у него что-то есть.

— Ты не забыл траурную повязку? — спрашивает она. — Трогали бы уже, пока Бенджамин не вернулся им всем на посмешище. Бедный мальчик. Он и не знает. Не способен даже осознать.

— Ну, ну, ну, — бубнит дядя Мори, не раскрывая рта, и руку ей поглаживает. — Так оно и лучше. Пусть не ощущает своего сиротства, пока может.

— У других женщин дети служат опорой в годину утраты, — говорит матушка.

— У тебя Джейсон есть и я, — утешает дядя Мори.

— Это такой ужас для меня, — говорит она. — За каких-то два неполных года потерять их обоих, и как потерять.

— Ну, ну, ну, — бубнит тот. А чуть погодя поднес ко рту руку потихоньку и выкинул их за окно. Тут я понял, чем это пахнет для него. Гвоздичками, жевал, чтоб заглушить. Он, должно быть, посчитал, что на отцовских похоронах прямой его долг клюкнуть, а может, это буфет спутал его с отцом и не дал пройти мимо. По-моему, если уж приспичило тогда отцу продавать имущество, чтобы послать Квентина в Гарвардский, то куда больше проку бы нам всем было, если бы он продал лучше этот буфет и на часть денег купил себе смирительную рубашку с одним рукавом. Должно быть, оттого во мне, по мамашиным словам, и компсоновского ничего нет, что он проспиртовался без остатка, пока до меня дошла очередь. По крайней мере, я не слышал, чтоб он хоть раз предложил продать что-нибудь и меня послать в Гарвардский.

Сидит, мямлит: «Бедная сестрица», — и руку ей гладит своей в черной перчатке — за эти перчатки прислали счет через четыре дня, точно двадцать шестого числа, потому что тогда ровно месяц исполнился, как отец ездил к ним и чадо нам привез, и не захотел даже сказать ни где она, ни как она, а мать плача спрашивает: "И ты с ним даже и не виделся? И не попытался заставить его обеспечить младенчика? — а отец ей: «Нет уж, она ни к центу его денег не притронется». А матушка: «Его по суду можно заставить. Он ничего не может доказать, если только… Джейсон Компсон! Неужели вы были настолько глупы, что…»

«Помолчи, Кэролайн», — отец ей и послал меня, чтобы помог Дилси старую колыбель притащить с чердака. Я и говорю Дилси:

— Вот и должность моя — с доставкой на дом. — Мы ведь все время надеялись, что у них как-то уладится и он не станет ее гнать, и мать все говорит, бывало, что уж мою-то карьеру она просто не вправе подвергать опасности, после того как семья столько сделала для нее и для Квентина.

— А где ей место, как не дома, — Дилси мне. — Кому ее растить, когда не мне? Кто ж, как не я, всех вас вырастила?

— Да уж, хвалиться есть чем, — говорю. — Ну теперь матушке, по крайней мере, будет чем терзаться. — Снесли мы колыбель с чердака, и Дилси поставила ее в бывшей Кэддиной комнате. Того только матушка и ждала.

— Тш-ш, мис Кэлайн, — Дилси ей. — Вы же дитя разбудите.

— В эту комнату? — говорит матушка. — В эту зараженную атмосферу? Не предстоит ли мне и так тяжелая борьба с тем, что она унаследовала?

— Полно тебе, — говорит отец. — Не глупи.

— Где ж ей быть, как не здесь, — говорит Дилси. — В той самой спаленке, где я ее маму каждый божий вечер укладывала с тех самых пор, как она подросла и стала у себя спать.

— Тебе не понять, — говорит матушка. — Чтобы моя родная дочь была брошена собственным мужем. Бедный невинный младенчик, — говорит и смотрит на Квентину. — Ты не узнаешь никогда, сколько ты горя причинила.

— Полно тебе, Кэролайн, — отец говорит.

— Зачем вы такое при Джейсоне, — говорит Дилси.

— Я ли не ограждала Джейсона, — говорит мамаша. — Как только могла ограждала. И уж все, что в моих слабых силах, сделаю, но ее защищу от заразы.

— Хотела бы я знать, какой ей вред от спанья в этой комнате, — говорит Дилси.

— Уж вы как хотите, — говорит матушка. — Я знаю, что я всего-навсего беспокойная старая женщина. Но я знаю, что нельзя безнаказанно попирать установления господни.

— Сущий вздор, — говорит отец. — Что ж, Дилси, тогда поставь ее в спальню миссис Кэролайн.

— Пусть, по-твоему, вздор, — говорит матушка. — Но она и узнать никогда не должна. Ни разу не должна услышать это имя. Дилси, я запрещаю тебе произносить это имя при ней. Я вознесла бы хвалу господу, если бы она могла вырасти и не знать даже, что у нее есть мать.

— Ты говоришь как дурочка, — отец ей.

— Я никогда не вмешивалась в то, как ты воспитывал их, — говорит матушка. — Но теперь я уже больше не могу. Мы должны решить это сейчас же, нынче же вечером. Либо это имя никогда не будет произнесено в ее присутствии, либо увозите ее прочь, либо же уйду я. Выбирайте.

— Ну, полно, — говорит отец. — Просто ты расстроена. Кроватка здесь пусть и останется, Дилси.

— Как бы вы сами не слегли, — говорит Дилси. — Вид у вас — будто с того света. Идите-ка в постель, я вам стаканчик пунша сделаю, и спите себе. Небось за все эти разъезды ни разу не выспались.

— Никаких стаканчиков, — говорит матушка. — Разве ты не знаешь, что доктор не велит? Зачем ты потворствуешь ему? Вся его болезнь в этих стаканчиках. Ты на меня взгляни, я тоже ведь страдаю, но я не так слабохарактерна, и я не пью, не свожу себя в могилу этим виски.

— Чепуха, — говорит отец. — Ни аза эти врачи не знают! Зарабатывают себе на жизнь никчемными предписаниями: делай, пациент, чего сейчас не делаешь, принимай, чего не принимаешь, — и в этом весь предел наших познаний в устройстве выродившейся двуногой обезьяны. Сегодня врача, а завтра ты еще духовника мне приведешь. — Матушка в слезы, а он вышел из комнаты. Сошел вниз и — слышу — скрипнул дверцей буфета. А ночью я проснулся и опять слышу, как он сходит к буфету. Матушка уснула, что ли, потому что в доме стало тихо наконец. И он старается, чтобы не зашуметь, отворил дверцу неслышно, только видно подол ночной рубашки и босые ноги у буфета.

Дилси постелила Квентине, раздела, уложила. Как отец внес ее в дом, так она и не просыпалась еще.

— Скоро уж, гляди, из люльки вырастет, — говорит Дилси. — Ну вот и ладно теперь. Постелю себе тюфяк тут же рядом через коридор, чтоб вам ночью не вставать к ней.

— Я все равно не усну, — говорит мамаша. — Ты ступай домой. Я обойдусь. Я буду счастлива остаток своей жизни посвятить ей, если только смогу оградить ее…

— Тш-ш! — Дилси ей. — Мы уж о ней позаботимся. А ты иди-ка тоже спать, — говорит она мне. — Тебе завтра в школу вставать.

Я пошел, но матушка обратно позвала и поплакала надо мной.

— Ты моя единственная надежда, — говорит. — Ежевечерне я благодарю за тебя господа.

Сидим с ней ждем, пока скажут «готово», и она мне: «Если уж и мужа я лишилась, то хоть за то благодарение господу, что ты мне оставлен, а не Квентин. Слава богу, что ты не Компсон, ибо все, что у меня теперь осталось, — ты и Мори», а я и говорю: «Ну, я лично мог бы обойтись без дяди Мори». А он знай гладит руку ей своей перчаткой черной и бубнит невнятно. Перчатки снял, только когда очередь дошла кинуть ком земли лопатой. Он почти самый первый стоял, где над ними держали зонтики, и могильщики то и дело ногами топали, стучали заступами, чтоб налипшую грязь сковырнуть, и комья глухо шлепались на крышку, а когда потом я отошел к карете, то увидел, как он за чьим-то могильным камнем тянет из бутылки. Я думал, он навеки присосался, а на мне мой новый костюм, но хорошо, что на колесах еще не так много было грязи, только все равно матушка увидела и говорит: «Нескоро теперь у тебя будет новый», а дядя Мори ей: «Ну, ну, ну. Не волнуйся ни о чем. Ты всегда можешь на меня рассчитывать».

Что верно, то верно. Всегда можем. Четвертое письмо сегодняшнее — от него, но я и не вскрывая знаю, о чем там. Я его письма уже сам писать бы мог или читать мамаше наизусть, набавив десять долларов для верности. Но то, третье, меня так и подмывало проверить. Прямо чувство такое, что уже надо ждать от нее очередной каверзы. С того первого раза она поумнела все же. Я тогда ей быстро дал понять, что со мной — это не с отцом иметь дело. Стали засыпать могилу, матушка расплакалась, конечно, и дядя Мори усадил ее в карету и укатил с ней. «А ты, — говорит, — сядешь в любой другой экипаж; тебя, говорит, каждый с удовольствием подвезет. А мне придется сейчас сопровождать матушку». Я хотел ему сказать: «Да-да, оплошность ваша, конечно. Вам надо было две бутылки взять, а не одну». Но вспомнил, где мы, и промолчал. Им что, пускай я мокну, зато мамаша хоть всласть набеспокоится, что я воспаление легких схвачу.

Подумал я про все это, посмотрел, как они туда землю валят, шлепают грязь заступами, вроде раствор для кирпичей готовят или забор ставят, и стало не по себе как-то так, и я решил пройтись, что ли. Но если пойду по дороге в город, то они нагонят в экипажах, сажать к себе станут, и я подался от дороги к негритянскому погосту. Встал от дождя под деревьями, где слегка только покапывало и откуда видно будет, когда кончат и уедут. Скоро все уехали, я еще чуть подождал, потом пошел оттуда.

Трава вся мокрая, и я иду по тропке — и только у самой уже почти могилы увидал ее: стоит в черной дождевой накидке и на цветы глядит. Я сразу понял, кто это, — еще прежде чем она обернулась, посмотрела, подняла вуаль.

— Здравствуй, Джейсон, — говорит и руку подает. Поздоровались мы с ней.

— Ты зачем здесь? — говорю. — Ты же как будто дала обещание не ездить к нам. Я думал, у тебя хватит ума не приезжать.

— Да? — говорит. Отвернулась, смотрит на цветы. Их там было долларов на пятьдесят, не меньше. И Квентину на плиту кто-то положил букетик. — Ума, говоришь?

— Впрочем, меня это не удивляет, — говорю. — Ты же на все способна. Ты ни о ком не думаешь. Тебе на всех плевать.

— А, — говорит. — Ты про свою должность. — Смотрит на могилу. — Мне жаль, Джейсон, что так получилось.

— Сильно тебе жаль, — говорю. — Теперь, значит, кроткие речи в ход пущены. Только напрасно приехала. Наследства нету ни гроша. Мне не веришь — спроси дядю Мори.

— Да никакого мне не нужно наследства, — говорит. Смотрит на могилу. — Почему не сообщили мне? — говорит. — Я случайно увидела в газете. На последней странице. Совсем случайно.

Молчу. Стоим, смотрим на могилу, и мне вспомнилось, как мы маленькие были и всякое такое, и опять стало не по себе, и досада какая-то давит, что теперь дядя Мори все время будет торчать у нас и распоряжаться, как вот сейчас оставил меня под дождем одного добираться домой.

— Да, много ты о нас думаешь, — говорю. — Только умер — сразу шмыг обратно сюда. Но впустую ты хлопочешь. Не думай, что тебе удастся под шумок домой вернуться. Не усидела в седле — пешком ходи, — говорю. — У нас в доме даже имя твое под запретом, — говорю. — Понятно? Мы знать вас не знаем, тебя, его и Квентина, — говорю. — Понятно тебе?

— Понятно, — говорит. — Джейсон, — говорит и смотрит на могилу. — Если ты устроишь, чтобы я ее на минутку увидела, я дам тебе пятьдесят долларов.

— Да у тебя их нету, — говорю.

— А сделаешь? — говорит и на меня не смотрит.

— Сперва деньги покажи, — говорю. — Не верю, чтоб у тебя было пятьдесят долларов.

Смотрю, задвигала руками под накидкой, потом показала руку. А в руке, будь ты неладно, полно денег. Две или три желтенькие бумажки светят.

— Разве он до сих пор шлет тебе деньги? — говорю. — Сколько в месяц?

— Не пятьдесят — сто дам, — говорит. — Сделаешь?

— Но только на минуту, — говорю. — И чтобы все, как я скажу. Я и за тысячу долларов не соглашусь, чтобы она узнала.

— Да, да, — говорит. — Все, как ты скажешь. Только дай мне увидеть ее на минутку. Я ни просить, ни делать ничего больше не стану. Сразу же уеду.

— Давай деньги, — говорю.

— Ты их после получишь, — говорит.

— Не веришь мне? — говорю.

— Не верю, — говорит. — Я слишком тебя знаю. Мы ведь вместе росли.

— Уж кому бы говорить насчет доверия. Ну что же, — говорю. — Под дождем мне стоять здесь нечего. Прощай, — говорю и вроде ухожу.

— Джейсон, — говорит. Я остановился.

— Что — Джейсон? — говорю. — Скорее только. Льет ведь.

— Ладно, — говорит. — Бери. — Вокруг никого. Я вернулся, беру деньги. А она еще не выпускает их. — Но ты сделаешь? — говорит, глядя на меня из-под вуали. — Обещаешь?

— Пусти деньги, — говорю, — пока никого нет. Хочешь, чтоб нас увидел кто-нибудь?

Разжала пальцы. Я спрятал в карман деньги.

— Но сделаешь, Джейсон? — говорит. — Я бы тебя не просила, если бы иначе как-нибудь могла устроить.

— Вот это ты права, что иначе никак не можешь, — говорю. — Обещал — значит, сделаю. Или, может, я не обещал? Но только чтобы все, как я тебе сейчас скажу.

— Хорошо, — говорит, — согласна. — Я сказал ей, где ждать, а сам в городскую конюшню. Прибежал — они как раз выпрягают из кареты. Я к хозяину — заплачено, спрашиваю, уже за карету, он говорит — нет, тогда я говорю, что миссис Компсон забыла одно дело и ей опять нужна карета, — и мне дали. Править сел Минк. Я купил ему сигару, и мы до сумерек ездили по разным улочкам подальше от глаз. Потом Минк сказал, что лошадям пора в конюшню, но я пообещал еще сигару, подъехали мы переулком, и я прошел к дому задним двором. Постоял в передней, определил по голосам, что мать и дядя Мори наверху, и — на кухню. Там Дилси с ней и с Беном. Я взял ее у Дилси, сказал, что матушке потребовалось, — и обратно в дом с ней. Там с вешалки снял дяди Морин макинтош, завернул ее, взял на руки — и в переулок с ней, в карету. Велел Минку ехать на вокзал. Мимо конюшни он боялся, пришлось нам взять в объезд, а потом смотрю — стоит на углу под фонарем, и я говорю Минку, чтобы ехал вдоль тротуарной кромки, а когда скажу: «Гони», чтобы хлестнул лошадей. Я раскутал макинтош, поднес ее к окошку, и Кэдди как увидела, прямо рванулась навстречу.

— Наддай, Минк! — говорю, Минк их кнутом, и мы пронеслись мимо не хуже пожарной бригады. — А теперь, как обещала, — кричу ей, — садись на поезд! — Вижу в заднее стекло — бежит следом. — Хлестни-ка еще разок, — говорю. — Нас дома ждут.

Заворачиваем за угол, а она все бежит.

Вечером пересчитал деньги, спрятал, и настроение стало нормальное. Это тебе наука будет, приговариваю про себя. Лишила человека должности и думала, что это тебе так сойдет. Мне же и в мысль не приходило, что она не сдержит обещания, не уедет тем поездом. Я тогда их еще мало знал, как дурачок им верил. А на следующее утро — пропади ты пропадом — является прямо в магазин, хорошо еще, вуаль опущена и ни с кем ни слова. День субботний, так что с утра Эрла не было, я сижу за столом в задней комнате, и она прямо ко мне быстрым шагом.

— Лгун, — говорит. — Лгун.

— Ты что, с ума сошла? — говорю. — Ты что это? Да как ты смеешь сюда со скандалом? — Осадил ее тут же, не дал и рта раскрыть. — Ты уже стоила мне одной должности, а теперь хочешь, чтоб и эту потерял? Если у тебя есть что сказать мне, то встретимся, когда стемнеет, где-нибудь. Только о чем у нас может идти разговор? — говорю. — Что я, не выполнил все до точки? Уговор был на одну минутку, так или нет? Минуту ты и получила. — Стоит и только смотрит на меня, трясет ее как в лихорадке; руки стиснула, ломает себе пальцы. — Я-то, — говорю, — сделал все по уговору. Это ты солгала. Ты ведь обещала сразу же на поезд. Ну что? Не обещала, скажешь? Или денежки обратно захотелось? Дудки, — говорю. — Я на такой риск шел, что тысячу долларов если бы взял, и тогда бы ты мне еще должна осталась. Семнадцатый пройдет — если не сядешь на него и не уедешь, я скажу матери и дяде Мори, — говорю. — А тогда можешь крест поставить на своих свиданиях.

Стоит смотрит только и сжимает руки.

— Будь проклят, — говорит. — Будь проклят.

— Правильно, — говорю. — Давай, давай. Только учти мои слова. Не уедешь семнадцатым поездом — и я им все расскажу.

Ушла она, и у меня настроение опять стало нормальное. Теперь-то, говорю себе, ты дважды подумаешь, прежде чем лишать человека обещанной должности. В то время я ведь еще зеленый был. Верил на слово. С тех пор поумнел. Притом я как-нибудь уж без чужой поддержки в люди выйду, с детства привык стоять на собственных ногах. Но тут я вдруг вспомнил про Дилси и про дядю Мори. Дилси она улестит без труда, а дядя Мори отца родного продаст за десять долларов. А я сижу как прикованный, не могу уйти из магазина, чтобы оградить родную мать от посягательств. Если уж суждено, говорит матушка, было мне лишиться сына, то хвала господу, что оставил мне тебя, а не его: в тебе моя опора верная. Да, говорю, дальше прилавка, видно, мне от вас действительно не уйти. Должен же кто-то поддерживать своим горбом то немногое, что у нас осталось.

Ну, как только я пришел домой, тут же взял Дилси в работу. У нее проказа, говорю, достал Библию и прочел, как человек гниет заживо.[53] Достаточно ей, говорю, на тебя взглянуть, или на Бена, или на Квентину, как проказа и вам передастся. Ну, думаю, теперь дело в шляпе. Но возвращаюсь я потом со службы — Бен мычит на весь дом. И никак его не успокоят. Матушка говорит, ступай принеси уж ему туфельку. Дилси как будто не слышит. Матушка повторно, а я говорю, сам пойду принесу, чтоб только прекратился этот треклятый шум. Я так скажу, человек я терпеливый, многого от них не ожидаю, но, проработав целый день в дрянной лавке, заслуживаю, кажется, немного тишины, чтобы спокойно поесть свой ужин. Говорю, что я сам схожу, а Дилси быстренько так:

— Джейсон! Ну, я мигом смекнул, в чем тут дело, но, просто чтобы убедиться, пошел принес ему туфлю, и как я и думал: только он ее увидел — завопил, как будто его режут. Я за Дилси, заставил сознаться, потом сказал матери. Пришлось тут же вести ее наверх в постель, а когда тарарам поутих, я взял Дилси в оборот, нагнал на нее страху божьего. То есть насколько это с черномазыми возможно. В том-то и горе со слугами-нигерами, что если они у вас долгое время, то начинают так важничать, прямо хоть выкидывай на свалку. Воображают, что они в доме главные.

— Хотела бы я знать, — говорит, — кому какой вред от того, что она, бедняжка, со своим родным дитем свиделась. При мистере Джейсоне было б оно по-другому.

— Беда только, что он в гробу, — говорю. — Меня ты, я вижу, не ставишь ни в грош, но матушкин запрет для тебя, надеюсь, что-то значит. Вот погоди, доволнуешь ее до того, что тоже в гроб сведешь, а тогда уже хоть полон дом напусти подонков и всякого отребья. Но зачем ты еще идиоту этому несчастному дала с ней увидеться?

— Холодный вы человек, Джейсон, если вы человек вообще, — говорит. — Пускай я черная, но, слава богу, сердцем я теплее вашего.

— Холодный или какой, а только интересно, чей вы все тут хлеб едите, — говорю — Но посмей хоть раз еще такое сделать, и больше тебе у меня его есть не придется.

Так что когда она в следующий раз явилась, я ей сказал, что если опять стакнется с Дилси, то матушка выгонит Дилси в шею, Бена отправит в Джексон, а сама с Квентиной уедет отсюда. Она смотрит так на меня. Мы стоим от фонаря поодаль, и лица мне ее почти не видно. Но я чувствую, как она смотрит. В детстве она, бывало, когда разозлится, а поделать ничего не может, то верхняя губа у нее так и запрыгает. Дерг, дерг, и зубы с каждым разом все видней, а сама стоит как столб, ни мускулом не дрогнет, и лишь губа скачет над оскалом все выше и выше. Однако промолчала. Говорит только:

— Ладно. Сколько платить?

— Ну, если один показ через каретное окошко стоит сотню… — говорю. Так что после этого она заметно посмирнела, раз только как-то захотела посмотреть книжку с банковским счетом.

— Я знаю, мать их получает, — говорит. — Но я хочу видеть банковский отчет. Хочу сама убедиться, куда эти чеки идут.

— Это личное дело матери, — говорю. — Если ты считаешь себя вправе вмешиваться в ее личные дела, то я так и скажу ей, что, по-твоему, деньги по этим чекам незаконно присваиваются и ты требуешь проверки счетов, поскольку не доверяешь ей.

Молчит, не шевельнется. Только слышно, как шепчет: «Будь ты проклят, о, будь проклят, о, будь проклят».

— Говори вслух, — говорю. — Это ведь для нас не секрет, что мы друг о друге думаем. Может, захотелось денежки назад? — говорю.

— Послушай, Джейсон, — говорит — Обещай мне, только без лганья. Относительно нее. Я не стану проверять счета. Если мало, больше буду каждый месяц слать. Обещай мне только, что она… что ей… Тебе же нетрудно это. Бывает, ей что нужно. Чтобы поласковее с ней. Всякие мелочи, которые я не могу ей, не дают мне… Но тебя же не упросишь. В тебе капли теплой крови нет и не было. Тогда вот что, — говорит. — Уговори ты маму, чтобы вернула мне ее, и я дам тебе тысячу долларов.

— Ну уж тысячи у тебя нет, — говорю. — Это ты врешь, я чувствую.

— Нет, есть. Будет. Я могу добыть.

— А я знаю, каким способом, — говорю. — Тем же самым, каким и дочку свою. А подрастет — и она… — Тут я решил, что она на меня сейчас бросится с кулаками, но потом непонятно стало, что она хочет делать. С минуту она была как игрушка, которую слишком туго завели и вот-вот ее разнесет на куски.

— Ох, я с ума сошла, — говорит, — я не в своем уме. Не могу я взять ее. Нельзя мне с ней. И думать об этом нельзя мне. Джейсон, — говорит и за руку мою хватается. А руки у нее горячие, как жар. — Ты должен обещать, что будешь заботиться о ней, что… Она ведь не чужая, она родная тебе. Обещай мне, Джейсон. Ты носишь отцовское имя; как по-твоему, пришлось бы мне папу просить об этом дважды? Или хотя бы раз?

— Что верно, то верно, — говорю. — Он меня не вовсе обделил, имя мне свое оставил. Ну и чего ты хочешь от меня? — говорю. — Чтобы я себе передник повязал и коляску катал? Я, что ли, втравил тебя в это, — говорю — Я и так многим рискую в этом деле, не то что ты. Тебе-то терять нечего. И если еще думаешь…

— Конечно, — говорит, и засмеялась вдруг, и в то же время старается сдержать смех. — Конечно. Мне терять нечего, — говорит, и хохочет, и руки ко рту поднесла. — Н-не-н-не-чего…

— Ну-ка, — говорю, — прекрати шум.

— Се-сейчас, — говорит, зажимая себе рот руками. — О господи. О господи.

— Я пошел, — говорю. — Не хватает еще, чтобы увидели меня с тобой. А ты уезжай сейчас же, слышишь?

— Подожди, — говорит и за руку схватила. — Я уже перестала. Не буду больше. Так обещаешь, Джейсон? — говорит и глазами прямо жжет мне лицо. — Обещаешь? Если у нее нужда в чем будет… Те чеки, что я маме… Если я тебе еще вдобавок к ним присылать стану, будешь ей сам покупать? Не скажешь матери? Будешь заботиться, чтобы у нее все, как у других девочек, было?

— Разумеется, — говорю. — Если ты будешь делать все, как я скажу, и не строить каверз.

Тут Эрл выходит из задней комнаты в шляпе своей и говорит мне:

— Я пошел в закусочную Роджерса, перехвачу чего-нибудь. Домой идти обедать у нас, пожалуй, времени сегодня не будет.

— Это почему же? — говорю.

— Да из-за артистов этих, — говорит. — Сегодня они и дневное представление дают, и народ, который понаехал, захочет до начала покончить со всеми покупками. Так что давай обойдемся сегодня закусочной

— Что ж, — говорю — Желаете себе отравлять желудок, в раба своей торговли обращаться — дело ваше личное

— Уж ты-то, я вижу, не собираешься быть рабом торговли, — говорит.

— Не собираюсь, кроме как под вывеской «Джейсон Компсон», — говорю.

Так что когда я пошел в заднюю комнату и вскрыл конверт, то удивило меня одно только — что там не чек, а почтовый перевод. Это уж так. Им верить нельзя ни одной. На такой риск идти приходится, родной матери лгать, чтобы не узнала, что она ездит сюда ежегодно, а то и по два раза в год. И после всего — вот тебе благодарность С нее станется и на почту написать, чтоб не выдавали никому, кроме Квентины Подростку-девчонке хлоп пятьдесят долларов Да я пятьдесят долларов в руках не держал до двадцати одного года Все парни с обеда гуляют, а в субботу — весь день, а я в магазине гни спину. Что я и говорю: как может кто-нибудь с ней справиться, если она ей за спиной у нас шлет деньги. Дом, говорю, у нее тот же самый, в котором ты росла, и воспитание даем не хуже А о нуждах ее, я считаю, матери нашей лучше знать, чем тебе, бездомной. «Желаешь давать ей деньги, — говорю, — так матушке их посылай, а не ей в руки. Если уж я на такой риск иду чуть не ежеквартально, то делай как велят, иначе скажу матушке».

А кстати, время заняться тем чеком, потому что если Эрл думает, что я побегу к Роджерсу, чтоб на его счет наглотаться несварения желудка на несчастный четвертак, то он крепко ошибается. Пускай я не сижу, задрав ноги на стол красного дерева, но мне здесь платят за то, что я за прилавком делаю, а не обедаю где И если мне и за пределами этого сарая не дадут жить по культурному, то я могу найти другое место. Я на собственных ногах привык стоять, мне их не надо упирать ни в какие чужие столы красного дерева. Но только достану из пиджака, как приходится бросать все и бежать отпускать вахлакам гвоздей на десять центов и тому подобное, а Эрл уже сжевал, наверно, бутербродик и, того гляди, сейчас назад вернется И вдруг вижу: бланков нет, кончились. Тут-то я вспомнил, что собирался раздобыть еще, но поздновато хватился. В это время на тебе — Квентина входит. Со двора. Хорошо, я услыхал, как она у Джоба спрашивала, где я. Еле успел сунуть все в стол и задвинуть ящик.

Подходит к столу. Я на часы глянул.

— Уже отобедала? — говорю. — Двенадцать всего, сейчас только било. Ты по воздуху, видно, слетала домой и обратно.

— Я не пойду домой обедать, — говорит. — Письма мне не было сегодня?

— А ты разве ждешь от кого? — говорю. — Среди твоих дружков завелись и грамотные даже?

— От мамы жду, — говорит — Есть мне письмо от мамы? — спрашивает и на меня смотрит.

— Тут есть, на матушкино имя, — говорю — Я не читал. Придется тебе обождать, пока она вскроет. Возможно, она даст тебе прочесть.

— Пожалуйста, Джейсон, — даже не слушает, опять свое. — Есть мне письмо?

— А что случилось? — говорю. — Прежде я не замечал, чтобы ты о ком-нибудь так беспокоилась. Не иначе, денег ждешь от нее.

— Она сказала, что… — говорит. — Ну пожалуйста, Джейсон. Ведь есть мне письмо?

— А ты, я вижу, действительно провела утро в школе, — говорю. — Научили тебя даже говорить «пожалуйста». Обожди минуту, пока я клиента обслужу.

Вышел к нему, обслужил. Повернулся, чтоб идти обратно, а ее не видать, за стол зашла. Я бегом туда. На горячем поймал — она только руку из ящика дерг. Я хвать и руку эту пальцами об стол, об стол, пока не выпустила конверта.

— Так вот ты как, — говорю.

— Отдайте, — говорит. — Вы уже вскрыли. Дайте его мне. Пожалуйста, Джейсон. Оно мне ведь Я видела адрес.

— Я тебе дам сейчас, — говорю. — Вожжой. Как ты смеешь рыться в моих бумагах?

— Там же деньги должны быть, — говорит и тянется рукой. — Она говорила, что пришлет. Обещала мне. Отдайте.

— А для чего тебе деньги? — говорю.

— Она сказала, что пришлет, — говорит. — Отдайте. Ну пожалуйста, Джейсон Если теперь отдадите, то я никогда ничего больше не попрошу у вас.

— Дам, только без нахрапа, — говорю. Вынул письмо и перевод, отдаю ей письмо. А она на письмо даже не взглянула, за переводом тянется.

— Распишись тут сперва, — говорю.

— На сколько он? — спрашивает.

— А ты прочти, — говорю. — В письме, надо думать, все сказано.

Пробежала вскользь, в два счета.

— Здесь об этом ничего, — говорит, поднявши глаза от письма. Уронила его на пол. — Сколько там?

— Десять долларов, — говорю

— Десять? — говорит, уставясь на меня.

— Да ты и этому должна быть жутко рада, — говорю. — Ты же еще малолетняя. Зачем тебе вдруг так понадобились деньги?

— Десять долларов? — бормочет, как во сне. — Всего-навсего десять?.. — И цап — чуть было не выхватила у меня перевод. — Врете вы, — говорит. — Вор, — говорит. — Вор!

— Ах, ты так? — говорю и рукой ее на расстоянии от себя держу.

— Отдайте! — говорит. — Он мой. Он мне послан. Все равно прочту, сколько там. Все равно.

— Неужели? — говорю и подальше ее от себя отодвигаю. — Это каким же способом?

— Дайте только взгляну, Джейсон. Ну пожалуйста. Больше я у вас никогда ничего не буду просить.

— По-твоему, выходит, я лгу? — говорю. — Вот в наказание за это и не дам.

— Но как же так, десять долларов только, — говорит. — Она же сказала мне, что… сказала… Джейсон, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мне очень надо. Очень-очень. Отдайте мне, Джейсон. Я все сделаю, только отдайте.

— Скажи, зачем тебе деньги, — говорю.

— Они мне обязательно нужны, — говорит. Смотрит на меня. Потом раз — и перестала смотреть, хотя и не отвела глаз. Понятно, сейчас врать начнет. — Я в долг брала, — говорит. — И мне надо отдать. И обязательно сегодня.

— Брала — где? — говорю. Она пальцами этак задвигала. Прямо видно, как старается испечь ложь. — Опять в магазинах? — говорю. — И не трудись, не поверю. Если найдется в городе торговец, который продаст тебе в долг после того, как я их всех предупредил, то пускай это мой убыток будет.

— У девочки брала, — говорит, — у девочки. Заняла у нее деньги. И надо вернуть. Отдайте мне, Джейсон. Пожалуйста. Я все сделаю. Мне надо обязательно. Мама вам заплатит. Я напишу ей, чтобы заплатила и что больше я никогда у нее ничего не попрошу. Напишу и письмо вам покажу. Ну пожалуйста, Джейсон. Мне без них никак нельзя.

— Признайся, зачем тебе, а тогда посмотрим, — говорю. — Признавайся. — Стоит, платье теребит. — Ну, что ж, — говорю. — Если десять долларов тебя не устраивают, то я этот перевод доставлю домой матушке, и сама знаешь, что с ним тогда будет. Конечно, если ты такая богачка, что десять долларов для тебя не деньги…

Стоит, опустила глаза, бормочет словно про себя;

— Она сказала, что пришлет мне денег. Сказала, что все время сюда шлет деньги, а вы говорите, что нет. Сказала, что прислала уже очень много. На мое содержание. И что часть их я могу брать себе. А вы говорите, никаких денег нет.

— Ты сама не хуже меня знаешь, — говорю. — Сама видела, что матушка с этими чеками делает.

— Да, — говорит. — Десять долларов, — говорит. — Десять долларов.

— Благодари еще судьбу, что десять, — говорю. — Ну-ка, — говорю. Положил перевод оборотной стороной кверху и рукой придерживаю. — Распишись вот тут.

— Но дайте же взглянуть! — говорит. — Я просто взгляну. Все равно, на сколько б ни был, я возьму только десять долларов. А остальное берите. Я хочу только взглянуть.

— Нет уж, — говорю, — раз ты действовала нахрапом.

Придется тебе усвоить одну вещь, а именно — что если я тебе чего велю, то надо выполнять беспрекословно. Вот на этой черте распишись.

Взяла перо, но не расписывается, а стоит понурясь и перо в руке держит. В точности как мать ее.

— О господи, — говорит. — О господи.

— Вот так-то, — говорю. — Если ничего другого, то уж это ты наверняка усвоишь у меня. Расписывайся и ступай отсюда.

Расписалась.

— Где деньги? — говорит. Я взял перевод, промокнул, спрятал в карман. Потом дал ей десятку.

— После обеда чтоб обратно в школу, слышишь ты? — говорю. Молчит, Скомкала деньги в кулаке, как тряпку какую-нибудь, и вон из лавки. А тут как раз Эрл входит и ведет к прилавку покупателя. Я собрал свои бумаги, надел шляпу, вышел к ним.

— Ну как, народу густо было? — спрашивает Эрл.

— Не слишком, — говорю. Он выглянул на улицу.

— Это твоя машина там стоит? — говорит. — Не ездил бы ты сегодня обедать домой. Перед самым представлением опять надо ждать наплыва. Поешь у Роджерса, а чек мне в стол положишь.

— Покорнейше благодарю, — говорю. — Уж как-нибудь сами прокормимся.

И вот так он и будет торчать, глаз не спускать с двери, пока я не войду в нее обратно. Что ж, придется ему подзапастись терпением — я разорваться не могу. Еще в прошлый раз говорю себе: заметь, последний бланк расходуешь; не откладывая, надо новых раздобыть. Но кто может что-нибудь упомнить в этом тарараме. А теперь, плюс ко всем домашним заботам, гоняй по городу, ищи в последний момент бланки чеков, а тут еще сегодня этот балаган проклятый в городе и Эрл зыркает, как ястреб.

Заехал в типографию и говорю хозяину, что хочу подшутить над одним парнем, но у него не нашлось ничего. Посоветовал заглянуть в бывший театр, там полно бумаг свалено и рухляди, что остались от прогоревшего Коммерческо-сельского банка. Я дал крюку переулками, чтоб не попасться Эрлу на глаза, разыскал старика Симмонса и взял у него ключ. Рылся там, рылся, нашел книжку чеков на какой-то банк в Сент-Луисе. И, уж конечно, именно сегодня ей взбредет в голову поближе приглядеться к чеку. А, ладно, сойдут и эти. Больше времени терять я не могу.

Я вернулся в магазин. «Кой-что забыл тут из бумаг. Мать хочет сегодня в банк идти», — говорю. Сел к столу, заполнил чек. Все наспех делается. Хорошо хоть, у нее зрение стало сдавать, а тут еще эта потаскушка в доме — каково все это матушке. Действительно, можно сказать, христианка многотерпеливая. Говорю ей, сами знаете не хуже моего, кем она станет, когда вырастет, но, говорю, дело ваше, если желаете держать и воспитывать ее у себя в доме потому, что отец так хотел. Тут она в слезы: мол, родная плоть и кровь, а я на это: ладно. Пускай по-вашему. Вам терпится — и я могу терпеть.

Вложил письмо обратно, заклеил опять, выхожу.

— Постарайся не задерживаться, — говорит Эрл.

— Постараюсь, — говорю. Зашел на телеграф. А там все эти умники в полном сборе.

— Ну как, ребята, — говорю, — кого поздравить с миллионом?

— Как можно сделать что-нибудь при такой конъюнктуре? — говорит Док.

— А сколько теперь? — говорю Вошел, посмотрел. На три пункта ниже начального. — Да ну, ребята, — говорю, — неужели вы дадите этим маклеришкам — хлопковикам вас нагреть? Вам же ума не занимать.

— Ага, не занимать, — говорит Док. — В полдень на двенадцать пунктов было понижение. Как липку меня ободрали.

— На двенадцать пунктов? — говорю. — Какого же дьявола меня не известили? Почему вы мне не сообщили? — спрашиваю телеграфиста.

— Мое дело принять сводку, — говорит. — У меня не подпольная биржевая контора.

— Смотри ты, какой умник, — говорю. — Я тут плачу столько денег, а у него и сообщить мне нет, видите ли, времени. Или, может, ваша чертова компания в одной шайке с этими проклятыми нью-йоркскими акулами?

Молчит. Делает вид, будто занят.

— Много на себя берете, — говорю. — Избаловались вы легких хлебах, как бы вы их не лишились.

— А чего ты горячишься? — Док мне — у тебя и сейчас еще три пункта в запасе.

— Да, говорю. — Это если б я продавал. А я пока вроде не говорил, что продаю. Так, значит, вас, ребята, всех обчистили?

— Меня дважды, — говорит Док, — и отключился.

— Что же, — говорит Ай. О. Сноупс. — Так и положено. Не все ж мне их уделывать, надо, чтоб иногда и они меня.

Ушел я, а они остались продавать — покупать меж собой по пять центов за пункт. Я подозвал Нигера, послал за моей машиной, сам стою на углу, жду. Эрл там обязательно торчит в дверях, одним глазом на часы, а другим меня высматривает, и если я его не вижу, то лишь потому, что отсюда дверей не видно. Часов примерно через сто подъехал тот нигер в машине.

— Ты где околачивался? — говорю. — Перед черномазыми шлюхами ездил покрасоваться?

— Я никак быстрей не мог, — говорит. — Там все фургонами забито, пришлось в объезд площади.

Я еще не встречал такого черномазого, у которого бы не было припасено железной отговорки на все случаи жизни. Но ты только дай ему машину, обязательно форсить покатит перед бабами. Я сел, взял в объезд. На той стороне мельком Эрла в дверях заметил.

Дома я прошел прямо на кухню и велел Дилси поскорей накрывать на стол.

— Квентины еще нету, — отвечает.

— Ну и что? — говорю. — Скоро ты мне еще скажешь, что Ластера придется подождать. Квентине известно, в котором часу здесь обед. Поторапливайся.

Матушка была у себя в комнате. Я дал ей то письмо. Распечатала, вынула чек и сидит, держит его в руке. Я пошел, взял в углу совок, подаю ей спичку.

— Давайте, — говорю, — кончайте. А то сейчас плакать начнете.

Взяла спичку, но не зажигает. Сидит, смотрит на чек. Так я и знал.

— Я с великой неохотой это делаю, — говорит. — Добавлять к твоему бремени еще и содержание Квентины…

— Как-нибудь проживем, — говорю. — Ну давайте же. Кончайте.

Сидит, как сидела, и держит чек в руке.

— Этот чек на другой банк, — говорит. — Прежние были на индианаполисский.

— Да, — говорю. — Женщинам это тоже разрешается.

— Что разрешается? — спрашивает.

— Держать деньги в двух разных банках.

— А, — говорит. Еще поглядела на чек. — Я рада, что она так… что у нее столько… Господь не допустит, чтобы я поступала неправильно, — говорит.

— Давайте же, — говорю. — Кончайте забаву.

— Забаву? — говорит. — Каково мне думать…

— А я думал, вы для забавы каждый месяц жжете двести долларов, — говорю. — Ну, давайте же. Хотите, я вам зажгу спичку.

— Я бы сумела переломить себя и принимать их, — говорит. — Ради детей моих. Я лишена гордыни.

— Вы же навсегда бы покой потеряли, — говорю. — Сами знаете. Один раз решили, так и оставайтесь при своем решении. Проживем как-нибудь.

— Воля твоя, — говорит. — Но временами я начинаю опасаться, что, поступая так, лишаю вас средств, принадлежащих вам по праву. Возможно, я буду за это покарана. Если ты желаешь, я подавлю в себе гордость и стану принимать их.

— Какой смысл начинать сейчас, после того как вы пятнадцать лет их жгли? — говорю. — Если вы и дальше будете уничтожать их, то вы не потеряли ничего. Но если начнете принимать эти чеки, то вы потеряли пятьдесят тысяч долларов. До сих пор мы вроде жили как-то, — говорю. — Вы пока еще не в богадельне.

— Да-да, — говорит. — Мы, Бэскомы, не принимаем ничьей милостыни. А от падшей женщины — и подавно.

Чиркнула спичкой, зажгла чек, бросила в совок, следом бросила конверт и смотрит, как горит.

— Тебе не понять этого, — говорит. — И слава богу, тебе не дано испытать материнских терзаний.

— На свете есть сколько угодно женщин таких же, как она, — говорю.

— Но они не дочери мои, — говорит. — Я не ради себя, — говорит. — Я бы с радостью приняла ее в дом, со всеми ее грехами, ибо она моя плоть и кровь. Я ради Квентины.

Ну, тут я мог бы ответить, что уж Квентину этим черта с два вгонишь в краску, но как я всегда говорю: многого я не хочу, но хочу хоть спокойно есть и спать, без бабьих ссор и плача в доме.

— И ради тебя, — говорит. — Я ведь знаю, как она оскорбляет твои чувства.

— По мне, пусть возвращается хоть завтра, — говорю.

— Нет уж, — говорит. — Это мой долг перед памятью покойного отца твоего.

— Да ведь он вас уговаривал все время, он хотел, чтобы она домой вернулась, когда Герберт ее выгнал, — говорю.

— Тебе не понять, — говорит. — Я знаю, ты вовсе не хочешь усугубить мои огорчения. Но кому и страдать за детей, как не матери, — говорит. — И я приемлю свой тяжелый крест.

— Думается, вы еще и сами от себя центнер-другой тяжести накидываете, — говорю. Бумага догорела. Я отнес совок к камину, сунул за решетку. — Жалко все же полноценные деньги зря жечь, — говорю.

— Да не доживу я до дня, когда дети мои примут эту мзду греха, — говорит. — Да увижу я прежде тебя неживого в гробу.

— Будь по-вашему, — говорю. — Так скоро мы сядем обедать? — говорю. — Мне обратно надо ехать. Сегодня у нас денек жаркий. — Встала с постели. — Я уже сказал ей раз, — говорю. — Но она ждет, что ли, Квентину, или Ластера, или еще кого. Погодите, я сам позову.

Но она подошла уже к перилам, зовет Дилси.

— Квентины еще нету, — откликается Дилси.

— Что ж, мне пора, — говорю. — Куплю себе в городе бутерброд. Не стану вмешиваться в Дилсины распорядки, — говорю. Ну, матушке скажи только. Тут уж Дилси заковыляла взад-вперед, ворчит:

— Ладно уж, ладно, сейчас подаю.

— Я всем вам угодить стараюсь, — говорит мамаша. — Стараюсь вас как можно меньше обременять собой.

— Я как будто не жалуюсь, — говорю. — Сказал я хоть слово, кроме что мне пора?

— Знаю я, — говорит, — знаю, что у тебя не было тех возможностей, какие даны были им, что тебе приходится прозябать в захолустной лавчонке. А я так мечтала о твоем преуспеянии. Я знала, отцу твоему не понять, что ты единственный из них всех, обладающий здравым практическим умом. И когда все остальное рухнуло, я надеялась, что хоть она, выйдя замуж за Герберта… он обещал ведь…

— Ну, он и солгать мог вполне, — говорю. — Возможно, у него и банка никакого не было. А и был, так не думаю, чтобы ему понадобилось везти работника через всю страну из Миссисипи.

Сидим обедаем. Из кухни Бен голос подает, его там Ластер кормит. Что я и говорю, если уж у нас прибавился едок, а деньги за нее принимать не хотите, то почему бы не отправить Бена в Джексон. Ему там веселее будет среди таких, как он. Где уж нам, говорю, в нашей семье заводить речь о гордости, но какая же это гордость, если неприятно видеть, как тридцатилетний остолоп по двору мотается на пару с негритенком, бегает вдоль забора и мычит коровой, стоит им только начать партию в гольф. Если бы, говорю, с самого начала поместили его в Джексон, мы все бы теперь были в выигрыше. Вы, говорю, и так свой долг перед ним выполнили, совершили все, что можно от вас ожидать, редкая мать на такое способна, — так почему бы не поместить его туда и хоть эту выгоду иметь от налогов, что мы платим. А она мне: «Скоро уж я уйду от вас. Я знаю, что я только в тягость тебе», на что я ей: «Я столько раз уже слыхал это ваше насчет тягости, что, того и гляди, вы меня в этом убедите». Только, говорю, когда уйдете, то так, чтоб я не знал, а то я его как миленького в тот же вечер отправлю семнадцатым поездом. Притом, говорю, я, кажется, знаю местечко, куда и ее можно определить, и помещается оно никак не на Молочной улице и не на Медвяном проспекте. Тут она в слезы, а я: «Ладно вам, ладно. Я за свою родню не хуже всякого другого — пусть даже я не про всех родственников знаю, откуда они взялись».

Обедаем дальше. Мать опять посылает Дилси на парадное крыльцо: не идет ли Квентина.

— Сколько вам твердить, что она не придет нынче обедать, — говорю.

— Как так не придет? — мамаша свое. — Она ведь знает, что я не разрешаю ей бегать по улицам и что надо удивляться к обеду домой. Ты хорошенько там глядела, Дилси?

— Надо — так заставьте, — говорю.

— Что же я могу, — говорит. — Вы все воспитаны в неуважении ко мне. Всегда не слушались.

— Если бы вы не вмешивались, я б ее живо заставил слушаться, — говорю. — В течение одного дня бы приструнил.

— Ты слишком был бы груб с ней, — говорит. — У тебя тот же горячий нрав, что у твоего дяди Мори.

При этих словах я вспомнил про письмо. Достал его, даю ей.

— Можете и не вскрывать, — говорю. — Банк известит вас, сколько он в этот раз возьмет.

— Оно адресовано тебе, — говорит.

— Ничего, читайте, — говорю. Вскрыла, прочла и протянула мне. Читаю:

Дорогой племянничек!

Тебе приятно будет узнать, что я располагаю в настоящее время возможностью, относительно которой — по причинам, весомость которых уяснится из последующего, — я не стану вдаваться в подробности, пока не представится случай снестись с тобой по этому вопросу более надежным образом. Деловой опыт научил меня избегать сообщения сведений конфиденциальных всяким иным более конкретным способом, нежели изустный; сугубые предосторожности, к каким я прибегаю, дадут тебе намек на ценность упомянутой возможности. Излишне присовокуплять, что мною уже завершено самое исчерпывающее рассмотрение всех ее фаз и аспектов, и не побоюсь сказать, что предо мною — тот золотой шанс, какой представляется нам в жизни лишь однажды, и что я ныне ясно различаю цель, к которой стремился долго и неутомимо, — то есть ту окончательную консолидацию моих дел и финансов, каковая позволит роду, коего я имею честь быть последним представителем мужеского пола, вновь занять подобающее общественное положение; к роду же этому я всегда сопричислял не только твою уважаемую матушку, но равно и детей ее.

Нынешние, однако, мои обстоятельства не позволяют мне в надлежащей и наиполнейшей мере воспользоваться представившейся мне возможностью, и, не желая выходить за пределы семейного круга, я прибегаю к заимствованию с банковского счета твоей матушки незначительной суммы, необходимой для восполнения моего начального взноса, и в этой связи прилагаю, в порядке чистой формальности, свой вексель из расчета восьми процентов годовых. Нужно ли говорить, что формальность эта соблюдена мною единственно затем, чтобы обеспечить твою матушку на тот прискорбнейший исход и случай, игралищем которого являемся все мы. Ибо я, разумеется, употреблю эту сумму, как если бы она была моя собственная, и тем позволю и матушке твоей вкусить от выгод упомянутой возможности, которую мое исчерпывающее изучение явило мне как чистейшей воды и ярчайшей игры бриллиант и лакомый кусочек, — да простится мне этот вульгаризм.

Все вышеизложенное прошу рассматривать как доверительную информацию, направленную одним деловым человеком другому. Огласка — враг успеха, не так ли? А зная хрупкое здоровье твоей матушки и эту робость, натурально свойственную таким, как она, деликатно воспитанным дамам-южанкам в отношении материй деловых, равно как их очаровательную склонность нечаянным образом разглашать таковые в ходе своих разговоров, я, пожалуй, просил бы тебя и не сообщать ей совсем. По зрелом же раздумий, я даже настоятельно советую тебе воздержаться от такого сообщения. Не лучше ли, если по прошествии времени я попросту возвращу эту сумму на ее банковский счет купно, скажем, с другими небольшими, мною ранее заимствованными, суммами, а она ничего о том и знать не будет. Ведь ограждать ее по мере сил от грубого материального мира — не что иное, как долг наш.

Твой любящий дядя

Мори Л. Бэском.

— Ну и как, дадите? — спрашиваю и щелчком переправляю письмо ей обратно через стол.

— Я знаю, тебе жаль их, — говорит.

— Деньги ваши, — говорю. — Захотите птичкам их бросать — тоже никто вам запретить не сможет.

— Он ведь родной брат мне, — говорит мамаша. — Последний из Бэскомов. С нами и род наш угаснет.

— То-то потеря будет, — говорю. — Ну, ладно вам, ладно, — говорю. — Деньги ваши, как вам угодно, так и тратьте. Значит, оформить в банке, чтоб перевели?

— Я знаю, что тебе их жаль, — говорит. — Я понимаю, какое на плечах твоих бремя. Вот не станет меня, и наступит тебе облегчение.

— Я бы мог прямо сейчас сделать себе облегчение, — говорю. — Ну ладно, ладно. Молчу — хоть весь сумасшедший дом здесь поселите.

— Бенджамин ведь родной твой брат, — говорит. — Пусть даже и прискорбный главою.

— Я захвачу вашу банковскую книжку, — говорю. — Сегодня внесу на счет свое жалованье.

— Шесть дней заставил тебя ждать, — говорит. — Ты уверен, что дела его в порядке? Как-то странно, чтобы платежеспособное предприятие не могло своевременно производить выплату жалованья.

— Да все у него в ажуре, — говорю. — Надежней, чем в банке. Я ему сам твержу, что не к спеху, могу обождать, пока соберем месячную задолженность. Потому иногда и бывает задержка.

— Я просто не перенесла бы, если бы ты потерял то немногое, что я могла внести за тебя, — говорит. — Я часто думаю, что Эрл неважный бизнесмен. Я знаю, он не посвящает тебя в состояние дел в той мере, какая соответствует доле твоего участия. Вот я поговорю с ним.

— Нет-нет, — говорю, — не надо его трогать. Он хозяин дела.

— Но ведь там и твоих тысяча долларов.

— Оставьте его в покое, — говорю. — Я сам за всем слежу. Вы же дали мне доверенность. Все будет в полном ажуре.

— Ты и не знаешь, какое ты мне утешение, — говорит. — Ты и прежде был моею гордостью и радостью, но когда ты сам пожелал вносить ежемесячно жалованье на мое имя и не стал даже слушать моих возражений — вот тогда я возблагодарила господа, что он оставил мне тебя, если уж отнял всех их.

— А чем они плохи были? — говорю. — Исполнили свой долг блестяще.

— Когда ты говоришь так, я чувствую, что ты не добром поминаешь отца, — говорит. — И думается, ты имеешь на то право. Но слова твои терзают мне сердце.

Я встал из-за стола.

— Если вам захотелось поплакать, — говорю, — то вы уж без меня как-нибудь, а мне надо ехать. Пойду вашу банковскую книжку возьму.

— Я принесу сейчас, — говорит.

— Сидите на месте, — говорю. — Я сам. — Поднялся наверх, взял у нее из стола банковскую книжку и поехал в город. В банке внес тот чек и перевод плюс еще десятку, потом на телеграф заехал. Поднялись на пункт выше начального. Итого, потеряно тринадцать пунктов, а все потому, что она ко мне вперлась в двенадцать часов, пристала с ножом к горлу — подавай ей письмо.

— Когда эта сводка получена? — спрашиваю.

— С час назад, — говорит.

— Целый час? — говорю. — Да за что же мы вам деньги платим? — говорю. — За недельные сводки, наверно? Там вся биржа полетит вверх тормашками, а мы тут ни черта и знать не будем. Как можно действовать в таких условиях?

— А я от вас и не требую никаких действий, — говорит. — Тот закон, по которому все граждане обязаны играть на хлопковой бирже, уже отменен.

— Неужели? — говорю. — Не слыхал, представьте. Наверно, и об этом тоже сообщено было через ваш «Вестерн Юнион»[54].

Поехал обратно в магазин. Тринадцать пунктов. Ни шиша в этой чертовой механике никто не смыслит, кроме штукарей, что сидят развалясь в своих нью-йоркских конторах и только смотрят, как провинциальные сосунки подносят на тарелочке им деньги и умоляют принять. Да, но тот, кто не рискует повышать ставку, лишь показывает, что у него нет веры в себя. И, по-моему, так: не хочешь поступать по совету, так на кой ты тогда платишь за совет. Притом они ведь там сидят на месте и в курсе дела полностью. Вот она, телеграмма, в кармане. Доказать бы только, что у них сговор с телеграфной компанией с целью надувательства клиентов. Это вещь подсудная. И мне недолго. Черт их дери, однако, неужели крупная такая и богатая компания, как «Вестерн Юнион», не может вовремя передавать сводки? Вот если телеграмму «Ваш счет закрыт» — это они тебе мигом передадут. Крепко эти сволочи о народе беспокоятся. Они же одна шайка с той нью-йоркской сворой. Это и слепому ясно.

Вошел я — Эрл покосился на свои часы. Но ни слова, пока не ушел покупатель. А тогда говорит:

— Домой, значит, ездил обедать?

— К зубному пришлось заехать, — говорю, потому что хотя не его чертово дело, где я обедаю, но после обеда он тут же обязан вернуться опять за прилавок. И так с утра на части разрываюсь, а теперь еще от него выслушивай. Что я и говорю: возьмите вы такого мелкоплавающего лавочника захолустного — человечку цена пятьсот долларов со всеми потрохами, а хлопочет, шуму подымает на пятьдесят тысяч.

— Ты мог бы меня предупредить, — говорит. — Он ждал, что ты сразу же вернешься.

— Хотите, уступлю вам этот зуб и еще приплачу десять долларов? — говорю. — У нас по уговору часовой ушел на обед, — говорю, — а если мой образ действий вам не нравится, то вы прекрасно знаете, что делать. — Знаю, и давненько, — говорит. — И если не делаю, то из уважения к твоей матушке. Я ей крепко сочувствую, Джейсон. Если бы кой-кто из моих знакомых так ее уважал и сочувствовал ей.

— Ну и держите при себе свое сочувствие, — говорю. — Когда оно нам потребуется, я вам заблаговременно сообщу.

— Я ведь все молчу про это дельце, покрываю тебя, Джейсон, — говорит.

— Да? — подзуживаю его. Прежде чем осадить, дай послушаю, что скажет.

— Думается, я больше твоей матушки в курсе, откуда у тебя автомобиль.

— Вот как? — говорю. — Ну и когда же вы собираетесь объявить эту новость, что я его купил на уворованные у родной матери деньги?

— Я ничего не говорю. Я знаю, — говорит, — она тебе дала доверенность на ведение дел. Но знаю также, что она все еще думает, будто та тысяча долларов до сих пор в деле.

— Что ж, — говорю. — Раз вы уже столько знаете, то сообщу вам еще одну мелочь: сходите-ка в банк и спросите, на чей счет я каждый месяц первого числа вот уже двенадцать лет вношу сто шестьдесят долларов.

— Я ничего не говорю, — говорит. — Только прошу, чтобы ты впредь не опаздывал.

Я не стал и отвечать. Бесполезно. Давно понял, что если человек вбил себе что в голову, то разубеждать его — пустое дело. А если к тому же втемяшил себе, что он обязан осведомить кого-то насчет вас для вашего же блага, то и вовсе ставь крест. У меня тоже есть совесть, но, слава богу, мне с ней не надо вечно няньчиться, как с хилым щеночком. Уж я бы не щепетильничал, как он, чтоб ненароком не получить от своей лавчонки больше, чем восемь процентов прибыли. Ясное дело, боится, как бы не привлекли по закону о лихоимстве, если больше восьми процентов выжмет. Какой тут, к черту, шанс может быть у человека в таком городке и при таком хозяине. Да посади он меня на свое место, я бы за год обеспечил его на всю жизнь, только он все равно отдал бы на церковь или еще куда. Кого я не переношу, так это сволочных лицемеров. Которые если сами чего недопонимают до конца, то сразу кричат про мошенничество и морально обязаны тут же доложить кому не следует, хоть это совсем не их собачье дело. Что я и говорю: если б я, чуть только чего недопойму в поступках человека, сразу же записывал его в мошенники, то я бы мог без труда откопать что-нибудь в бухгалтерских книгах, и тогда б вы вряд ли захотели, чтобы я счел себя обязанным побежать с докладом к третьим лицам, которые и так в курсе дела побольше меня, а не в курсе, так все равно нечего мне соваться. А он мне на это:

— Мои книги открыты для всех. Всякий, кто имеет — или имел и считает, что и посейчас имеет, — пай в моем деле, может проверить по книгам, пожалуйста.

— Вот, вот, — говорю. — Сами вы, конечно, ей не скажете. Вам совесть не позволит. Вы только раскроете перед ней книги, чтоб она сама дозналась. А вы — вы ничего не скажете.

— Я вовсе не желаю вмешиваться в твои дела, — говорит. — Я знаю, тебе не дали тех возможностей, какими пользовался Квентин. Но ведь и у матери твоей жизнь сложилась несчастливо, и если вдруг она придет сюда ко мне и спросит, что понудило тебя выйти из дела, то мне придется рассказать ей. И не из-за той тысчонки, ты сам знаешь. Но — что на деле, то и в отчетности должно быть, иначе далеко не уедешь. И лгать я никому не стану, ради себя ли самого или чтобы другого покрывать.

— Ну что ж, — говорю. — Видно, эта ваша совесть ценнее меня как приказчик, поскольку она не отлучается домой обедать. Но поститься я пока не собираюсь, — говорю, потому что разве можно что-нибудь обделать более-менее гладко, когда у тебя на шее эта чертова семейка, а мамаша и ее и всех их распустила окончательно, только знает, как в тот раз: увидела, что один из тех целует Кэдди, и назавтра весь день проходила в черных платье и вуали, и даже отец от нее не мог добиться ничего, кроме плача и причитаний, что ее доченька умерла: а Кэдди всего пятнадцать лет было, и если тогда уже траур, то что же через три года — власяницу или из наждачной бумаги чего-нибудь? По-вашему, говорю, я могу допустить, чтоб она бегала по улицам с каждым заезжим коммивояжером и чтоб они потом своим приятелям на всех дорогах сообщали, что когда заедешь в Джефферсон, то есть там одна на все готовая. Хоть я человек и не гордый, не до гордости тут, когда приходится кормить полную кухню нигеров и лишать джексонский сумасшедший дом главной его звезды и украшения. Голубая, говорю, кровь, губернаторы и генералы. Это еще жутко повезло, что у нас в роду не было королей и президентов, а то мы бы все теперь в Джексоне за мотылечками гонялись. Было бы, говорю, достаточно скверно, если б я ее с кем прижил, но хоть знал бы, что она просто незаконная, а теперь сам господь бог вряд ли точно знает, кто она такая.

Немного погодя слышу: оркестр заиграл, и покупателей как ветром сдуло. Все поголовно — туда, в балаган. Торгуются из-за двадцатицентового ремешка, чтоб зажать пятнадцать центов и отдать их потом банде приезжих янки, которые за весь грабеж уплатят городу каких-то десять долларов. Я вышел на задний двор.

— Ну, — говорю, — при таких темпах ты смотри, как бы этот болт не врос тебе в руку. А тогда придется мне его вырубать оттуда топором. Пока ты с культиваторами возишься, сев пройдет, чем тогда прикажешь долгоносику питаться — шалфеем?

— А здорово ихние трубы гремят, — мне старикашка Джоб в ответ. — Говорят, там у них есть один, играет на пиле. Прямо как на банджо.

— Это ладно, — говорю. — А вот известно ли тебе, сколько эти ловкачи потратят денег у нас в городе? Десять долларов, — говорю. — Те самые десять долларов, что сейчас уже у Бака Тэрпина в кармане.

— А за что мистер Бак взял с них десять долларов? — спрашивает.

— За право давать здесь свои представления, — говорю. — А что они протратят сверх этой десятки, то поместится у тебя в ухе.

— То есть они нам представляют и они же еще платят десять долларов?

— Всего-навсего, — говорю. — А сколько, по-твоему, они…

— Надо же такое, — говорит. — Значит, с них еще и деньги дерут, а иначе представлять не дадут? Да я бы им за то одно дал десять долларов, чтоб поглядеть, как он там на пиле играет. Так что завтра утром я им еще останусь должен девять долларов и семьдесят пять центов.

И после этого какой-нибудь паршивый северянин будет вам морочить голову, что неграм надо вперед продвигаться. Ладно, я скажу, давай двигай их вперед. Двигай отсюда с ними, чтоб и духу их южнее Луисвилла не осталось. Я ему толкую, что за сегодня и за субботу они облапошат наш округ минимум на тысячу долларов и поминай как звали, а он мне отвечает:

— И на здоровье. Мне моего четвертака для них не жалко.

— Кой там черт четвертак, — говорю. — Как будто на этом конец. Ты приплюсуй-ка сюда десять-пятнадцать центов, что ты им выложишь за несчастную двухцентовую пачечку конфет. И еще приплюсуй время, что ты сейчас ухлопываешь, слушая этот оркестр.

— Спорить не стану, — говорит. — Однако если доживу до вечера, то они отсюда увезут еще и мои четверть доллара, это как пить дать.

— Ну, и дурак дураком будешь, — говорю.

— Что ж, — говорит, — и против этого спорить не стану. Только если б дураков в тюрьму сажали, то не все бы арестанты были негры.

В это примерно время гляжу — она переулком идет. А его не успел сразу и рассмотреть, потому что я скорей за дверь и часы из кармашка. Ровно половина третьего, и еще сорок пять минут до конца школы, где все, кроме меня, считают, что она сейчас сидит и занимается. Выглянул из-за двери, и сразу же мне бросилось в глаза, что на нем галстук красной расцветки, и я тут же подумал — что это еще за пижон в таком галстуке. Но она спешит мимо прошнырнуть и смотрит на дверь, и я о другом пока что думаю. Неужели, думаю, у нее в такой мере нет ко мне уважения, чтоб не только в пику мне прогуливать уроки, но еще и мимо магазина сметь пройти у меня на глазах. Ей-то меня не видно, потому что солнце светит прямо в дверь и в тени сбоку ничего не разглядеть — все равно как сбоку от автомобильной фары, а я стою и смотрю, как она идет — рожа у нее раскрашенная, точно у клоуна, волосы перекручены и слеплены все вместе, а платьице — если бы, когда я парнем был, какая-нибудь даже шлюха мемфисская вышла на улицу из своего борделя светить ногами и задницей в таком платье, то моментально бы угодила за решетку. Будь я проклят, если они не нарочно для того так одеваются, чтоб каждому прохожему хотелось рукой пощупать. Стою, значит, и думаю, какому это пижону взбрело нацепить красный галстук, и вдруг дошло, — как будто она мне сама сказала, — что это из тех артистов. Ну, я многое способен вытерпеть; иначе не знаю, что б я делал. Завернули они за угол, я раз — и за ними. Мне — без шляпы, среди бела дня — бегать за ней переулками, чтобы матушкино доброе имя не дать замарать. Что я и говорю, раз это у нее в крови, то ничего с ней не поделаете. Горбатого могила исправит, а шлюху тем более. Единственное, что можно, — это выставить ее за дверь, пусть отправляется к себе подобным.

Выскочил на улицу из переулка, но их и след простыл. А я посреди тротуара стою без шляпы, как будто я тоже рехнулся. Натурально, так все и подумают: один ненормальный у них, другой утопился, а третью муж из дома выгнал, стало быть, и остальные психи. Как коршунье следят все время, так и чувствую, ждут только повода, чтобы сказать: «Ну, я-то не удивляюсь, я всегда этого ожидал, у них вся семья сумасшедшая». Продали землю, чтоб послать его в Гарвардский, а сами всю жизнь налоги платим властям штата на местный университет, который я только и видел, что два раза на бейсболе их команду. Запретила имя дочери родной упоминать у себя в доме, а отец скоро вообще перестал в городе бывать в конторе, только целый день сидел с графином, и ночью видишь подол сорочки и ноги босые и слышишь, как дребезжит графином об стакан, так что под конец уже не мог и налить себе сам без Ти-Пи, а она мне говорит: «Ты не хранишь, не уважаешь памяти отца», а я ей на это: «Не знаю, как ее еще хранить. Она как будто проспиртована неплохо»; только если я тоже такой, то пес его знает, в чем мне свою ненормальность проявить: к реке мне даже подходить противно, а чем рюмку виски, так я скорей бензину выпью, и Лорейн им в ответ: «Пускай он у меня непьющий, но если вы хотите убедиться, что он мужчина, то я научу вас как. Если я, — говорит, — застукаю тебя с какой-нибудь из этих стерв, ты знаешь, что я сделаю. Исхлещу ее, за волосы поганку, места живого на ней не оставлю». А я ей говорю: «Что не пью, так это мое дело, но тебе я вроде не жалею. Да я тебе столько пива куплю, хоть ванны принимай, потому что честную и приличную прости — господи я крепко уважаю»… чтобы при здоровье матушкином и при моих стараниях поддержать нашу репутацию, чтоб она так не уважала моих забот о ней, с грязью смешивала и свое, и мое, и матушкино имя всему городу на посмеяние.

Улизнули куда-то. Заметила, что я сзади, и шмыгнула в другой переулок, шныряет закоулками с паршивым пижоном в красном галстуке, при одном взгляде на который каждый подумает — ну и шантрапа. А мальчик все не отстает, и я взял у него телеграмму совершенно без соображения. Очнулся, только когда стал за нее расписываться. Развернул ее, и как-то даже все равно мне, что там. Так я, собственно, и знал все время. Только этого еще и можно было ожидать. Притом додержали, пока не внес чек в книжку.

Не пойму я, как в пределах всего-навсего Нью-Йорка может уместиться весь тот сброд, что занят выкачкой денег из нашего брата сосунка провинциального. Как проклятый трудись день-деньской, шли им деньги, а в итоге получай клочок бумажки — Ваш счет закрыт при курсе 20.62". Мажут тебя, дурачка, по губам, считаешь центы липового своего барыша, а потом — хлоп! «Ваш счет закрыт при курсе 20.62». И при этом ты еще за советы, как побыстрей лишиться своих денег, десять долларов ежемесячно платишь сволочам, которые либо не смыслят ни шиша, либо же стакнулись с телеграфной компанией. Ладно, с меня хватит. Это последний раз я им дался. Да любой дурак, не замороченный евреями, смекнул бы, что дело пахнет повышением, когда тут всю дельту, того и гляди, затопит, как в прошлом году, и смоет весь хлопок к чертям. Тут год за годом паводок губит фермам посевы, а правительство там в Вашингтоне знай всаживает по пятьдесят тысяч долларов в день на содержание армии где-нибудь в Никарагуа.[55] Опять, конечно, будет наводнение, и цена хлопку подскочит до тридцати центов за фунт. Мне ведь только б разок их поддеть и вернуть свои деньги. Мне не надо многотысячных кушей, они только мелкоте провинциальной снятся. Мне единственно вернуть деньги, что у меня эти евреи выжулили своей гарантированной конфиденциальной информацией. А потом баста, пусть поцелуют меня в пятку, чтоб я им выдал еще хоть медный цент.

Вернулся в магазин. Почти половина четвертого. Попробуй сделай что-нибудь в оставшееся время до закрытия биржи, но мне не привыкать, хотя мы в Гарвардском не учены. И оркестр отдудел уже. Пентюхи уже внутри все, чего ж им зря энергию расходовать. Эрл спрашивает:

— Ну как, вручили тебе телеграмму? Он забегал сюда не так давно. Я думал, ты где-то во дворе.

— Да, — отвечаю, — вручили. Не удалось им оттянуть до вечера — слишком маленький наш городок… Мне тут нужно домой на минутку, — говорю. — Можете сделать вычет из моего жалованья, если вам от этого легче будет.

— Валяй, — говорит. — Теперь и сам управлюсь. В телеграмме, надеюсь, никаких худых вестей?

— Это вам придется сходить на телеграф и выяснить, — говорю. — У них есть время для разговоров. А у меня нет.

— Я просто спросил, — говорит. — Твоя матушка знает, что всегда может рассчитывать на меня.

— Она вам весьма за то признательна, — говорю. — Постараюсь не задерживаться.

— Можешь не спешить, — говорит. — Теперь я и сам управлюсь. Валяй себе спокойно.

Я сел в машину, поехал домой. Утром раз, в обед вторично, теперь снова, плюс грызня и беготня за ней по всему городу, а дома еле выпросил обед, на мои деньги купленный и сваренный. Иногда так подумаю — к чему биться как рыба об лед. Действительно, я тоже ненормальный, как прочие наши, если не бросил давно все к дьяволу. А теперь приеду домой как раз вовремя, чтоб совершить еще чудесную автомобильную прогулку к черту на рога за корзиной каких-нибудь помидоров и вернуться после в город провонявшим насквозь камфарой, иначе голова тут же в машине расколется. Твердишь ей, что в этом аспирине одна только мука, на водичке замешанная, для мнимых больных. Вы, говорю, еще не знаете, что такое настоящая головная боль. По-вашему, говорю, я бы сидел за рулем в этой проклятой машине, если б от меня зависело? Я и без нее бы прожил, я привык без всего обходиться, но если вы желаете рисковать своей жизнью в этом ветхом шарабане с сопляком Нигером за кучера, то дело ваше, говорю, притом о таких, как Бен, господь заботится, поскольку хоть что-то он ему обязан уделить, но если думаете, что я доверю тонкий механизм ценой в тысячу долларов черномазому подростку или даже взрослому, то вы лучше сами купите им машину, потому что кататься, говорю, вы любите, чего тут скрывать.

Дилси сказала, что матушка в доме. Я вошел в холл, прислушался — нигде ее не слышно. Поднялся наверх, но только хотел пройти мимо ее двери, как она окликнула меня.

— Я всего лишь хотела узнать, кто идет, — говорит. — Я все ведь одна да одна и каждый шорох слышу.

— А кто вам велит, — говорю. — Если бы хотели, могли бы весь день по гостям, как другие.

Подошла к двери.

— Не заболел ли ты, — говорит. — Тебе пришлось сегодня обедать в такой спешке.

— Ничего, сойдет, — говорю. — Вы что-нибудь хотели?

— Не стряслось ли чего? — говорит.

— А что могло стрястись? — говорю. — Неужели нельзя мне днем заехать лишний раз, чтобы не переполошить весь дом?

— Ты не видел, Квентина не пришла еще? — спрашивает.

— Она в школе, — говорю.

— Четвертый час, — говорит. — Три пробило по крайней мере полчаса тому назад. Она должна бы уже быть дома.

— Должна? — говорю. — А она за все время хоть раз вернулась домой засветло?

— Из школы она должна прямо домой, — говорит матушка. — Когда я была девочкой…

— Вас было кому в руках держать, — говорю. — А ее некому.

— Я бессильна совладать с ней, — говорит. — Я столько раз пыталась.

— А мне вмешаться тоже не даете почему-то, — говорю. — Вот и радуйтесь. — Прошел к себе в комнату. Заперся тихонько на ключ, постоял. Она подошла, ручку подергала.

— Джейсон, — говорит за дверью.

— Чего вам? — говорю.

— Я все думаю, не случилось ли чего.

— Только не у меня, — говорю. — Вы ошиблись адресом.

— Я вовсе не хочу тебя сердить, — говорит.

— Рад это слышать, — говорю. — А то я усомнился было. Совсем было засомневался. Вам что-нибудь угодно?

Помолчала. «Нет, ничего». Ушла. Я достал шкатулку, деньги отсчитал, обратно ее спрятал, отпер дверь и вышел. Вспомнил про камфару, но уже все равно поздно. Притом осталось мне один раз в город и обратно. Она у меня в дверях стоит, ждет.

— Вам что-нибудь из города привезти? — спрашиваю.

— Нет, — говорит. — Я вовсе не хочу вмешиваться в твои дела. Но не знаю, что бы я стала делать, Джейсон, если бы с тобой что-нибудь случилось.

— Со мной все в порядке, — говорю. — Просто голова болит.

— Ты бы хоть аспирину принял, — говорит. — Раз уж не можешь без этого автомобиля.

— При чем тут автомобиль? — говорю. — Как от автомобиля может болеть голова?

— Ты сам знаешь, от бензина у тебя с детства голова разбаливалась, — говорит. — Я бы хотела, чтобы ты принял аспирину.

— Продолжайте хотеть, — говорю. — Хотение — вещь безобидная.

Сел в машину, направился обратно в город. Только вырулил на улицу, смотрю — «форд» навстречу на предельной скорости. Вдруг как тормознет с ходу, заскользил, визжа колесами, дал задний, развернулся круто. Я успел только подумать, что за дурацкие фокусы, и тут за ветровым стеклом мне мелькнул красный галстук. А затем и ее лицо узнал в боковом стекле, ко мне повернутое. «Форд» метнулся в наш переулок, оттуда повернул на параллельную улицу. Но когда я до угла доехал следом, то их еще секунду только видно было, прямо как бешеные рванули.

Ну, у меня помутилось в глазах. Чтобы после всех моих предупреждений этот галстучек — тут уж я про все забыл. Даже про голову свою, пока не доехал до первой развилки и встал, не знаю, куда дальше. Дерут, дерут с нас деньги на дороги, а ехать — как по проклятому железу кровельному гофрированному. Интересно знать, как по такой дороге угнаться даже за паршивой тачкой. А я своей машиной дорожу, на куски ее растряхивать не собираюсь, это не «фордик» ихний. Притом они его скорей всего украли, так что им тем более плевать. Что я и говорю, кровь не может не сказаться. Раз в ней такая кровь, то на все будет способна. Если вы, говорю, считаете, что у вас в отношении ее родственный долг, то он давно уже вами выполнен, и с этих пор, говорю, можете единственно себя винить, потому что сами знаете, как любой разумный человек поступил бы. Если уж, говорю, мне половину времени приходится быть несчастным сыщиком, то я по крайней мере пойду наймусь, где мне за это платить будут.

Встал, значит, у развилки. И сразу же голова. Будто кто изнутри бьет молотом. И я еще всегда старался, говорю, не волновать вас ее поведением; что же касается меня, говорю, то туда ей и дорога на самое дно, и чем скорей, тем лучше. Чего от нее и ожидать другого, кроме как с каждым комми и площадным скоморохом заезжим, потому что здешние пижоны и то уже от нее воротят нос. Вы же не в курсе совсем, что творится, говорю, вы же не слышите всего того, что мне приходится выслушивать, притом я их еще осаживаю, уж насчет этого будьте спокойны. Мои деды, говорю им, владели тут рабами, когда вы держали грошовые ларечки или издольщиками копались на клочках, на которые даже нигер не польстился бы.

Если бы хоть обрабатывали как положено. Хорошо еще, господь бог позаботился уплодородить эту землю, потому что здешний народ пальцем о палец не ударит. Пятница сегодня, а от развилки отсюда кругом на три мили еще даже и не вспахано, а все трудоспособное мужское население округа сейчас в городе там, в балагане. Будь сейчас на моем месте приезжий и умирай он тут с голоду, так спросить даже дорогу в город не у кого, ни души кругом. А она мне сует аспирин. Мучное, говорю, я только за столом употребляю. Вы вот, говорю, все хвалитесь, что стольким жертвуете для нас, а сами могли бы себе десять новых платьев ежегодно покупать на те деньги, что тратите на эти липовые патентованные лекарства. Не глушить мозги лекарствами мне требуется, а хоть бы небольшой промежуток спокойный, чтоб она и не болела вовсе, но пока не перестану гнуть горб по десять часов в день, чтоб кормить полную кухню нигеров, которые привыкли на широкую ногу жить и на каждом представлении торчать вместе с прочими черномазыми со всего округа, — только он припоздал. Пока дойдет, там уже кончится.

Поравнялся он с машиной, спрашиваю его, не проезжали тут мимо двое в «форде»; наконец дошел до него такой вопрос, говорит — проезжали, и я поехал дальше. Доехал до места, где от дороги отходит проселок, и по следам шин вижу, что свернули на него. Вон Эб Рассел на своем участке, но не к чему и спрашивать, и чуть скрылся его коровник за пригорком, как я увидел их «форд», это у них называется спрятать. Так же умело сделано, так она все прочее делает. Что я и говорю, меня не так само по себе оно бесит — может, она естество свое и побороть не в силах, — но меня возмущает, насколько у нее нет уважения к семье — чтоб не соблюдать приличия ни капли. Все время так и боюсь, что наткнусь на них где-нибудь посреди улицы или под фургоном на площади, как на собачью свадьбу.

Поставил машину, вышел. А теперь придется зайти с тыла, пересечь все поле-первое вспаханное, что мне встретилось с самого города, и каждый шаг по этой пахоте, как будто кто идет за мной сзади и дубиной по голове — грох, грох. Дойду, думаю, до опушки, дальше хоть будет по ровному. Но вошел в лес, а там полно кустарника, надо петлять, продираться, а потом уперся я в лощину, сплошь заросшую шиповником. Взял вдоль нее, а заросли глуше, а Эрл домой уже, наверно, звонит, меня ищет и матушку опять всю растревожил.

Пробился наконец через шиповник, но столько уже напетлял, что пришлось остановиться и соображать, в какую теперь сторону идти к этому «форду». Понимаю, что их далеко искать не надо, под ближайшим же от «форда» кустиком. Повернул, продираюсь к дороге, но насколько к ним близко, я теперь не знаю, то и дело замираю и прислушиваюсь, и тогда вся кровь из ног мне ударяет в голову — сейчас вот пополам расколется, а солнце уже снизилось и точно в лицо мне бьет, и в ушах такой звон, что ровно ничего не слышу. Иду, стараюсь, чтоб не хрустнуть, как вдруг чья-то собака голос подала: Ну, думаю, сейчас она меня учует, прибежит, подымет лай и пиши пропало.

Стою весь в шипах, колючках, дряни всякой, в башмаки полно набилось и за шиворот везде, смотрю, а у меня рука на ветке ядовитого сумаха. Странно только, что всего-навсего за эту ветку взялся, а не, скажем, за гремучую змею. Пусть — я не стал и руку убирать. Постоял так, переждал собаку. Потом пошел дальше.

А в какой стороне их машина, уже не имею понятия. И ни про что уже не думаю, кроме как про свою голову, и только приостановлюсь так и не знаю вроде, а видел ли я вообще этот «форд» или нет, и даже как-то почти все равно мне. Что я и говорю: пускай себе хоть днюет и ночует под кустами со всяким кобелем, на котором штаны, — какое мне дело. Что мне до нее, раз она так меня не уважает и настолько низко пала, чтоб прятать там этот «фордик», причем заставила меня полдня ухлопать, а Эрл в это время препроводит матушку к своему столу и покажет ей книги, по той причине, что он чересчур для этого мира праведный. Вы, говорю, на небесах изноетесь от скуки, там же не к кому будет в грешные дела соваться; только, говорю, не дай бог, если я тебя застукаю, я закрываю глаза на твое поведение единственно ради бабушки, но пусть только раз тебя застану за твоим занятием — здесь в городе, где моя мать живет. Эти собачьи пижоны прилизанные думают, что они черт-те какие ухари, — я их так ухну, я тебе покажу с ними вместе. Я ему такого задам жару, что он одного цвета станет со своим галстуком, если он думает, что может безнаказанно мою племянницу в лес водить.

Солнце в глаза, кровь в висках бухает, еще шаг — и голова лопнет и кончится мучение, а шипы, сучья цепляют за одежу, и тут я вышел к песчаному рву, где они сейчас были, и дерево узнал то, под которым «форд», и только выкарабкался из рва и пустился бегом, как слышу — завели мотор у «форда» и ходу, а сами сигналят непрерывно. Гудок за гудком, как будто насмехаются ослино: «И-а. И-а. И-аааа», и все дальше отсюда. Только мелькнули багажником, когда я на дорогу выбрался.

Пока добежал до своей машины, они уже исчезли из виду, но гудки еще слышно. А я сразу не догадался, только приговариваю: «Давай-давай. Жми обратно в город. Домой к бабушке беги. Убеди ее, что я тебя не видел в этом „фордике“. Что я не знаю, с кем ты там была. Что я не был от вас в пяти шагах, чуть-чуть не застукал во рву. И что ты в этот момент и не лежала вовсе».

Все еще сигналят: «И-аааа, и-аааа, и-ааааааа», но доносится слабее и слабее. Замерло, и слышно стало, как корова у Рассела мычит. А я все еще не догадываюсь. Подошел, открыл дверцу, занес ногу. Подумалось, правда, что машина как-то слишком накренилась по сравнению с дорожным уклоном, но не сообразил, пока не сел за руль и не тронул с места.

Ну, я так и остался сидеть, как сидел. А время уже к закату, и до города пять миль. Им даже не хватило храбрости сделать прокол, продырявить шину. Просто воздух выпустили. А я сижу и думаю про всю эту ораву черномазых на кухне у меня, и хоть бы один нашел время поставить запасное колесо на место и пару гаек затянуть. Немного только странновато, ведь даже она не могла предвидеть все заранее и насос из машины стянуть — разве что сейчас тут, пока он выпускал воздух из камеры. Но всего вернее, что насос отдали Бену играть вместо брызгалки, потому что захоти он, так они для него всю машину разберут по винтику, а Дилси мне: «Никто до вашей машины не касался. На что она сдалась нам трогать». А я ей так скажу: «Ты и не знаешь, какие вы, нигеры, счастливчики. Я в любое время готов с тобой меняться шкурами, потому что только белый может быть таким безмозглым, чтоб портить себе кровь из-за дрянной девчонки».

Пешком направился к Расселу. Автомобильный насос у него нашелся. Вот это уж просчет с их стороны. Но я все еще не мог поверить, что она настолько обнаглела. Просто не укладывалось в голове. Не знаю почему, но я никак до сих пор не усвою, что женщина способна на все. Ладно, думаю, забудем на минуту, что мы чувствуем друг к другу, поговорим спокойно. Я бы по отношению к тебе не смог так поступить. Какую б на тебя ни держал обиду. Что ни говори, а родство есть родство. И дело тут не в шуточке, на которую восьмилетний малыш и то способен, а в том, что ты родного дядю выставила на посмешище вперед пижоном в красном галстучке. Наезжают к нам сюда, чтоб облапошить, и дальше — на кой им тут засиживаться у вахлачья, как они нас считают. Что правда, то правда, он у меня тут не засидится. Да и она тоже. Если ты так, то скатертью дорожка, можешь хоть и домой не заезжая.

У фермы Рассела я остановился, вернул ему насос и поехал дальше в город. Зашел в аптеку, выпил кока-колы, а оттуда на телеграф. К закрытию биржи курс упал до 12.21, на сорок пунктов. Помножь пять долларов на сорок и купи себе ума на эту сумму, а она тебе тут будет петь: мне обязательно надо, мне без них нельзя. Очень жаль, скажу ей, но обратись к кому-нибудь другому, а у меня нет — я слишком занят был, некогда было деньги зарабатывать.

Стою и только гляжу на него.

— Я вам сообщу новость, которая вас крайне удивит, — говорю. — Представьте, меня интересует курс на хлопковой бирже, — говорю. — Вам это и в голову не приходило никогда, не правда ли?

— Я сделал все, что мог, чтобы вручить ее вовремя, — говорит. — Дважды посылал в магазин и домой к вам звонил, но никто не знал, где вы, — говорит и роется в ящике.

— Вручить что? — спрашиваю. Подает мне телеграмму. — Она когда получена? — спрашиваю.

— В половине четвертого, — говорит.

— А сейчас десять минут шестого, — говорю.

— Я пытался вручить ее вовремя, — говорит, — но не мог нигде вас найти.

— А я при чем? — говорю. Распечатал ее, просто интересно глянуть, какую ложь они мне испекли на этот раз. Туговато, видимо, беднягам, если приходится им из Нью-Йорка в штат Миссисипи тянуть лапу, чтобы уворовать десять долларов в месяц. Продавайте, советуют. Ожидаются колебания курса общей тенденцией к понижению. Не впадайте панику связи правительственным отчетом.

— Во сколько такая писулька могла обойтись? — спрашиваю. Сказал.

— Она оплачена отправителем, — добавил.

— Премного им обязан, — говорю. — И без них знал. Пошлите-ка им вот что, с оплатой получателем, — говорю и беру бланк. Покупайте, пишу. Биржа накануне резкого поднятия. Колебания целью подловить дюжину-другую свеженьких провинциальных сосунков. Не впадайте панику. — Вот. С оплатой получателем, — говорю.

Пробежал глазом, потом на часы.

— Биржа закрылась час назад, — говорит.

— Ну, — говорю, — я тут тоже ни при чем. Я этой музыки не сочинял, я только позволил втянуть себя на небольшую сумму — понадеялся, что телеграфная компания будет держать меня в курсе.

— Мы вывешиваем сводку сразу же по получении, — говорит.

— Да ну, — говорю. — А в Мемфисе каждые десять секунд на доске новая, — говорю. — Я всего на шестьдесят семь миль не доехал туда днем.

— Так хотите, чтоб я передал это? — спрашивает.

— Все еще не изменил намерения, — говорю. Написал вторую телеграмму и отсчитал за нее деньги. — И эту тоже. Не спутайте только «покупайте» с попугаем.

Я вернулся в магазин. С конца улицы опять оркестр доносится из балагана. Замечательная вещь сухой закон. Бывало, в субботу приезжает семейство фермерское в город — сам при башмаках, остальные босиком, и шествуют улицей в пересыльную контору за своим заказом; теперь же все являются босые, включая «самого», и прямиком к балагану, а торговцы стоят в дверях лавок и только смотрят, все равно как тигры в клетках в два ряда. Эрл говорит:

— Надеюсь, ничего серьезного не случилось?

— Чего? — говорю. Он взглянул на свои часы. Потом подошел к дверям и сверил с башенными, что на здании суда. — Вам бы надо часики ценой в один доллар, — говорю. — Тогда не обидно хоть будет сверять каждый раз.

— Чего? — говорит.

— Ничего, — говорю. — Надеюсь, я не затруднил тут вас своим отсутствием.

— Народу было не особо, — говорит. — Все там на представлении. Так что все в порядке.

— А если не в порядке, — говорю, — то вы знаете, как поступить.

— Я сказал, все в порядке, — говорит.

— Я не глухой, — говорю. — А если не в порядке, то вы знаете, как поступить.

— Ты что, уволиться желаешь? — говорит.

— Хозяин здесь вы, — говорю. — Мои желания в расчет не принимаются. Только не воображайте, что вы держите меня здесь из милости.

— Ты был бы неплохой работник, Джейсон, если бы хотел, — говорит.

— По крайней мере, свою работу я исполняю, а в чужие дела носа не сую, — говорю.

— Не пойму, зачем ты так напрашиваешься на увольнение, — говорит. — Знаешь ведь, что в любое время можешь уйти по-хорошему и мы расстанемся друзьями.

— Потому я, может, и не ухожу, — говорю. — Пока что я свои обязанности выполняю, даром жалованья не беру. — Я пошел в заднюю комнату, выпил воды и вышел на крыльцо. Джоб кончил с культиваторами все-таки. Тихо во дворе, и скоро голове стало легче немного. Слышно, как в балагане запели, а вот опять оркестр. А ну их, пусть хоть до последнего цента обирают округ, не с меня ж они дерут. Я свое сделал; в моем возрасте надо уже знать, когда махнуть рукой и отойти, иначе будешь просто-напросто дурак. Тем более какое мне дело. Будь она мне дочь, тогда разговор другой, тогда бы ей не до того было, она бы у меня тоже трудилась на прокорм нашего сборища инвалидов, кретинов и нигеров, потому что я просто постеснялся бы ввести жену в наш дом. Я слишком уважаю человека. Я-то мужчина и способен выносить, притом они родня мне, и я желал бы посмотреть, какого цвета глаза будут у того, кто неуважительное слово посмеет сказать про женщину, мою приятельницу, именно добропорядочные этим-то и занимаются. Найдите мне такую из добропорядочных и церковь посещающих, чтоб была хоть вполовину такая честная, как Лорейн, даром что прости-господи. Попробовал бы я жениться, говорю, то-то бы вы взвились, скажете, нет? А она мне: я хочу, чтобы ты был счастлив, завел бы семью, не тратил бы свою жизнь в каторжном труде на нас. Вот скоро уж я уйду навеки, и тогда ты женишься, но тебе не найти женщину, достойную тебя. Как же, говорю, женись я только. Да вы бы из гроба вскочили — нет, скажете? Нет уж, говорю, спасибо, достаточно с меня заботы о тех женщинах, которые у меня уже в доме. Стоит мне жениться — и наверняка окажется какая-нибудь наркоманка. А в нашей семейке единственно этого недостает.

Солнце спустилось уже за методистскую церковь, вокруг шпиля голуби туда-сюда летают, и когда оркестр кончил, то стало слышно, как они бормочут. Еще и четырех месяцев не прошло с рождества, а их опять уже столько почти, сколько было. Пастор Уолтолл может сиять и радоваться. Такой шум поднял, как будто мы людей убиваем, лезет с увещеваниями, даже у одного за ружье ухватился, мешает прицелиться. Про мир на земле нам поет и благоволение ко всему сущему и что малая птица не должна упасть.[56] Ему-то что, пусть хоть миллион их расплодится. Зачем ему знать, который час, что он — делом занят? Притом и налогов не платит, не его ж это денежки ежегодно ухлопываем на чистку башенных часов, чтоб хоть шли мало-мальски. Сорок пять долларов ухнули мастеру в тот раз. Больше сотни новооперившихся я насчитал там сейчас на земле. Дурачье, что не улетают отсюда, из этого города. А хорошо все же, что я семьей не связан, свободен, как голуби.

Опять заиграли, наяривают, как обычно под занавес. Вахлачье, надо думать, довольно. Возможно, им хватит теперь этой музыки на четырнадцать-пятнадцать миль обратной тряски в фургоне и пока в потемках распрягать будут, корму задавать, доить. Коровам своим смогут насвистывать эти мотивчики и пересказывать остроты, а после смогут прикинуть, сколько выгадали на том, что скотину не водили с собой в балаган. Скажем, если у тебя детей пятеро, а мулов семеро и был ты с семьей на представлении, то в итоге получилось четверть доллара чистого прибытку. Такие калькуляции в их духе. Эрл в дверях показался со свертками.

— Вот еще несколько заказов для доставки на дом, — говорит. — А где дядюшка Джоб?

— Надо думать, на представление отправился, — говорю. — За ними глаз да глаз.

— Он не сказавшись не уйдет, — говорит. — На него-то я могу положиться.

— То есть не то что на меня, — говорю.

Эрл подошел к дверям, выглянул, прислушался.

— А хорош у них оркестр, — говорит. — Пожалуй, сейчас они и кончат.

— Если не собираются заночевать там, — говорю. Ласточки засновали уже, и слышно, как на деревьях во дворе суда воробьи начинают базар. То и дело стайка вспорхнет, затолчется над крышей и обратно скроется. По-моему, от них вреда не меньше, чем от голубей. И во дворе не посидишь там из-за них. Не успел присесть — кап! Прямо на шляпу. Но это надо быть миллионером, чтобы стрелять их, когда заряд стоит пять центов. Вот рассыпать бы отравленной приманки на площади, и в течение одного бы дня избавились, потому что если торговец не может углядеть за курами, чтоб не бродили по всей площади, то ему не птицу надо продавать, а нежрущий товар — капусту или там плуги. А если собак не могут удержать при доме, то, значит, не нужна хозяину собака или такой уж никудышный он хозяин. Что я и говорю, если в городе всю торговлю и дела вести по-деревенски, то и будет не город, а деревня.

— Все равно мало радости вам, если даже и кончили, — говорю. — Они сразу же запрягать и по домам, и то доберутся только к полуночи.

— Что ж, — говорит. — Зато хоть развлечение им было. Не страшно, если они иногда и потратятся на такое дело. Фермер на холмах у нас трудится как каторжный, а благ — никаких.

— Никто его не принуждает, — говорю. — Ни на холмах, ни в низинах.

— А где бы мы с тобой были, когда бы не фермеры? — говорит.

— Я лично лежал бы сейчас дома, — говорю. — И на лбу у меня сейчас пузырь был бы со льдом.

— У тебя слишком часто эти головные боли, — говорит. — Ты бы занялся своими зубами как следует. Он утром их тебе все как следует проверил?

— Кто — он? — говорю.

— Ты же сказал, что у зубного был?

— Вам досадно, что у меня головная боль в рабочее время? — говорю. — Вам это досаждает? — Через переулок уже потянулись с представления.

— Идут гуляки наши, — говорит Эрл. — Пойду-ка за прилавок. — И ушел. Забавное дело, на что б вы ни пожаловались, мужчина вам посоветует сходить к зубному, а женщина посоветует жениться. Причем всегда так: у самого всю жизнь все из рук валится, а вас станет поучать, как вести дело. Какой-нибудь профессоришка из колледжа — пары целых носков за душой нет, а вас будет учить, как за десять лет сделаться миллионером, а баба, которая даже мужа себе подцепить и то не сумела, будет вас наставлять по семейным вопросам.

Старикашка Джоб во двор въехал. Когда замотал наконец вожжи вокруг державки для кнута, я спрашиваю его:

— Ну как, понравились артисты?

— Я еще там не был, — говорит. — Но если меня вечером сегодня арестовывать придут, то смогут найти в той палатке.

— Так я и поверю тебе, — говорю. — Не был, как же. С трех часов дня пропадаешь. Мистер Эрл сейчас только во двор выходил, искал тебя.

— Я делом занимался, — говорит. — Мистер Эрл знает, где я был.

— Это ты его морочить будешь, — говорю. — Да не бойся, я тебя не выдам.

— А как же, — говорит, — кого ж мне тут другого и морочить, кроме него. Какой мне расчет тех морочить, с кем на исходе дня субботнего что мы видались, что мы не видались. Нет уж, вас я морочить не стану, — говорит. — Слишком вы хитрый, где уж мне. Это точно, — говорит и укладывает несчастных пять-шесть сверточков в фургон со страшно занятым видом. — Слишком вы хитрый. Вас во всем городе нету хитрей. На что уж тут есть человек, сам себя кругом пальца обведет, а вы и его в дураках оставляете. — Влез в фургон, отмотал вожжи.

— Это какой такой человек? — спрашиваю.

— А мистер Джейсон Компсон, — говорит. — Н-но, коняга!

Колесо одно вот-вот соскочит. Смотрю вслед: интересно, успеет хоть он выехать из переулка. Дай только черномазому фургон или там шарабан. В этом ветхом драндулете, говорю, срам и на люди показываться, а вы будете держать его в каретнике еще сто лет, чтоб только принца этого раз в неделю катать в нем на кладбище. Не он, говорю, первый, кому не все то по вкусу, что делать приходится. Я бы с ним так: либо в машине езди, как все люди, либо торчи дома. Как будто он понимает, куда его везут и на чем везут, а мы для него шарабан держи и лошадь, чтобы выезд совершал по воскресеньям.

Сильно Джоба беспокоит, слетит колесо или нет, — ему только бы пешком идти обратно не слишком далеко было. Что я и говорю: им место в поле, гнуть горб от зари и до зари. Сытость, легкая работа — для них хуже нет. Достаточно Нигеру чуть пообжиться при белых — и хоть на помойку выбрасывай. Такими становятся ловчилами — прямо на глазах тебя обжулит, отвертится от дела. Взять хоть Роскуса, что единственную допустил оплошность — однажды взял нечаянно и помер. Отлынивать и воровать мастера, причем огрызаться тебе будут с каждым днем все наглее, пока не доведут, что схватишь первую попавшуюся планку тарную и раскроишь ему башку. Дело, конечно, хозяйское. Но я б на месте Эрла посчитал это убийственной рекламой магазину, чтобы мой товар по городу развозил нигер, из которого песок сыплется, причем в фургоне, который, того и гляди, тоже рассыплется на первом повороте.

Солнце уже все ушло в верхушки деревьев, и в магазине понемногу делается темно. Я прошел к входным дверям. На площади пусто. Эрл в задней комнате запирает сейф, а вот и часы ударили на башне.

— Замкни-ка со двора, — говорит. Я пошел, запер, вернулся. — Ты, значит, вечером на представление, — говорит. — Я, помнится, дал тебе вчера контрамарки?

— Да, — говорю. — Хотите их обратно?

— Нет-нет, — говорит. — Я просто уточнить, дал их или нет. А то еще зря пропадут.

Эрл запер двери, сказал «до свиданья» и пошел. Воробьи по-прежнему трещат на деревьях, но на площади пусто, только машины две-три. У аптеки какой-то «форд», но я даже не взглянул, проходя. Хорошенького понемножку. Попробовал на путь ее наставить — и хватит с меня. Научить, что ли, Ластера водить машину, пусть тогда гоняются за ней хоть целыми днями, а я дома посижу, поиграю с Беном.

Вошел, купил сигар. Потом — дай, думаю, еще головной боли себе подбавлю для ровного счета — постоял, поболтал с ними.

— Ну, а ты, — говорит Мак, — надо думать, на «Янки»[57] в нынешнем сезоне ставишь?

— Это с какой стати? — говорю.

— Как с какой? — говорит. — Ведь первая команда во всей лиге.

— Дудки, — говорю. — Они уже выдохлись. Что ж, по-твоему, им вечно будет так везти?

— По-моему, тут не в везении дело, — говорит Мак.

— А я в жизни не поставлю на команду, где этот лбина Рут[58] играет, — говорю. — Даже если буду знать заранее, что они выиграют.

— Да ну? — говорит Мак.

— Я тебе в обеих лигах насчитаю по десятку игроков куда более ценных, чем Рут, — говорю.

— А что ты имеешь против Рута? — спрашивает Мак.

— Ничего, — говорю. — Ровно ничего. Мне даже на фотографию его смотреть противно. — Я вышел на улицу. Фонари загораются, народ домой идет. Иногда воробьи не унимаются до самой ночи. В тот вечер, когда у суда зажгли новые фонари, свет разбудил их, и всю ночь они летали и тыкались в лампочки. И так несколько дней подряд, а потом утром как-то их не стало. А месяца через два опять вернулись всей оравой.

Поехал домой. В доме у нас огней еще не зажигали, но все они высматривают меня в окна, а Дилси на кухне разоряется, что ужин преет на плите, — как будто на ее деньги куплено. Послушать ее — можно подумать, что этот ужин всемирной важности и все пропало, если он из-за меня на несколько минут задержан. Зато хоть раз приехал и не вижу Бена с нигеренком за воротами. Как медведь с мартышкой в одной клетке. Чуть только завечереет — он к воротам, как корова в родной сарай, — уцепится за прутья, мотает башкой, постанывает. И науки ему никакой. Кажется, крепко поплатился за тот раз с незапертой калиткой. Если бы надо мной такое сотворили, я бы как от огня от этих школьниц. Мне иногда любопытно, о чем он думает там у калитки, когда смотрит, как девочки идут из школы, и силится что-то хотеть, а что — не помнит, и не помнит того даже, что оно уже ему не нужно и не может быть нужно теперь. Или о чем он думает, когда его спать кладут и он раздетый на себя вдруг глянет и тут же заревет. Только я скажу, что зря они им ограничились. Знаю, говорю, какое к тебе надо средство. То же самое, что к Бену, тогда бы ты вела себя прилично. А если тебе не ясно, о чем речь, — поразузнай у Дилси.

У матушки в комнате горит свет. Я поставил машину в гараж, вошел в кухню. Там Ластер с Беном.

— А где Дилси? — спрашиваю. — На стол накрывает?

— Мэмми наверху у мис Кэлайн, — говорит Ластер. — Там у них шум. Как мис Квентина вернулась домой, так и началось. Мэмми их там разнимает. Мистер Джейсон, а артисты сегодня уже представляют?

— Да, — говорю.

— Я так и думал, что это их оркестр играет, — говорит. — Вот бы мне пойти, — говорит. — Если б только было у меня четверть доллара.

Вошла Дилси.

— Пожаловали-таки наконец? — говорит. — Где это вас носило? Вы же знаете, сколько у меня работы, неужели не можете вовремя?

— Возможно, я ходил на представление, — говорю. — Готов ужин?

— Вот бы мне пойти, — говорит Ластер. — Если б только у меня был четвертак.

— Нечего тебе ни на какие представления, — говорит Дилси. — А вы идите в гостиную посидите, — говорит. — Наверх не ходите, а то снова их разбудоражите.

— А что там такое? — спрашиваю.

— Квентина пришла и говорит, вы гонялись за ней весь вечер, а мис Кэлайн на нее как накинется. Зачем вы ее обижаете? Неужели нельзя вам жить в одном доме с собственной племянницей родной и не ссориться?

— Когда мне было с ней ссориться, если я ее с утра сегодня не видел, — говорю. — И чем это я ее обидел? Что в школу заставил пойти? Свинство, конечно, с моей стороны, — говорю.

— Вы лучше занимайтесь своими делами, а ее не трожьте, — говорит Дилси. — Я уж сама с ней полажу, только вы с мис Кэлайн не даете мне вот. Идите посидите тихо-мирно, пока на стол накрою.

— Если бы мне четвертак, — говорит Ластер, — то я бы пошел на артистов.

— А если бы тебе крылья, то на небо полетел бы, — говорит Дилси. — Хватит, ни словечка мне больше про этих артистов.

— Да, кстати, — говорю. — Мне тут дали два билета. — Достал их из пиджачного кармашка.

— И вы пойдете? — спрашивает Ластер.

— Ни за что, — говорю. — Десять долларов приплатят, и то не пойду.

— Дайте мне один, мистер Джейсон, — говорит он.

— А ты купи у меня, — говорю. — Желаешь?

— У меня денег нету, — говорит.

— Жаль-жаль, — говорю. И вроде ухожу.

— Дайте мне один, мистер Джейсон, — говорит. — Вам же они оба не нужны.

— Да уймись ты, — Дилси ему. — Знаешь ведь, он даром ничего не даст.

— А сколько вы за него хотите? — Ластер меня спрашивает.

— Пять центов, — говорю.

— У меня столько нету, — говорит.

— А сколько у тебя есть? — спрашиваю.

— Нисколько нету, — говорит.

— Ну что ж, — говорю. И к дверям направляюсь.

— Мистер Джейсон, — опять он.

— Да замолчишь ты? — Дилси ему. — Он же тебя нарочно дразнит. Ему самому нужны эти билеты. Идите себе, Джейсон, не мучьте его зря.

— Они мне вовсе не нужны, — говорю и вернулся обратно к плите. — Я, собственно, вошел, чтобы сжечь их. Но если хочешь, за пятак уступлю один, — говорю и смотрю на него, а сам открываю конфорку.

— Да у меня нету, — говорит.

— Ну что ж, — говорю. И бросил в огонь одну контрамарку.

— Ох, Джейсон, — Дилси мне. — И не стыдно вам?

— Мистер Джейсон, — говорит Ластер. — Пожалуйста, сэр. Я целый месяц буду вам шины каждый день накачивать.

— Деньги на бочку, — говорю. — Всего за пятак уступаю.

— Молчи, Ластер, — говорит Дилси и за руку его как отдернет от плиты. — Ну, что же вы? — говорит. — Жгите и второй. Кончайте.

— Всего за пятак, — говорю.

— Да кончайте, — говорит Дилси. — Нет у него пятака. Кончайте. Кидайте в огонь.

— Ну что ж, — говорю. Бросил и вторую в огонь, и Дилси задвинула конфорку.

— А еще взрослый человек, мужчина, — говорит. — Уходите из моей кухни. Замолчи, — говорит она Ластеру. — А то и Бенджи заплачет. Я нынче у Фрони возьму для тебя четвертак, завтра вечером пойдешь. Ну, уймись.

Я пошел в гостиную. Наверху там они как воды в рот набрали. Раскрыл газету. Немного спустя вошли Бен с Ластером. Бен прямо к темному пятну на стене, где раньше зеркало висело, водит по этому месту руками, слюни пускает, мычит. Ластер давай кочергой ковыряться в камине.

— Ты зачем? — говорю. — Нечего камин сегодня разжигать.

— Это я чтобы он утихомирился, — говорит. — И на пасху всегда же холодно.

— Сегодня пока что не пасха, — говорю. — Поставь кочергу где стояла.

Поставил, с матушкиного кресла взял подушечку, дал Бену, тот ссутулился перед камином на полу и замолчал.

Читаю газету. Наверху у них по-прежнему ни шороха, а уже Дилси вошла к нам, Ластера с Беном услала на кухню кормиться и «Ужин подан» говорит.

— Хорошо, — говорю. Вышла. Сижу, газету читаю. Немного погодя слышу: Дилси дверью скрипнула, засматривает.

— Что ж вы не идете кушать? — спрашивает.

— Жду ужина, — говорю.

— Ужин подан, — говорит. — Я же сказала.

— Вот как? — говорю. — Виноват, но я не слышал, чтобы сверху кто-нибудь сошел в столовую.

— Они не сойдут, — говорит. — Идите поужинайте, тогда я смогу им наверх отнести.

— Скоропостижно заболели? — говорю. — Ну и что сказал доктор? Надеюсь, не оспа?

— Идите же, Джейсон, — говорит. — Не задерживайте.

— Ну что ж, подождем ужина, — говорю и опять газету раскрываю.

Дилси, чувствую, смотрит на меня с порога. Продолжаю читать.

— Ну зачем вы это? — говорит. — Знаете же, сколько у меня и без того хлопот.

— Днем матушка спускалась вниз обедать, — говорю. — Конечно, если сейчас она себя чувствует хуже, делать нечего. Но тем, кто меня помоложе, придется потреблять купленные мной продукты за общим столом. Позовешь меня, когда ужин будет подан, — говорю и продолжаю читать газету. Слышу, как Дилси наверх взбирается, волоча ноги, кряхтит, охает, как будто лестница отвесная и каждая ступенька вышиной в три фута. Слышу голос ее у матушкиной двери, потом у Квентининой — та заперлась, должно быть, — потом обратно к матушке заковыляла, и матушка сама пошла, зовет Квентину. Теперь спускаются. Читаю газету.

Дилси снова стала на пороге.

— Ну идите же, — говорит, — пока нового неподобства не выдумали. Раскуролесились сегодня.

Вошел в столовую. Квентина сидит, опустив голову. Опять уже накрасилась. А нос белеет, как фарфоровый изолятор.

— Приятно, что вы чувствуете себя в состоянии сойти к столу, — говорю матушке.

— Я рада угодить тебе хоть этой малостью, — говорит. — Как бы плохо я себя ни чувствовала. Я ведь знаю, что после целодневного труда человеку хочется поужинать в кругу семьи. Я уж стараюсь угождать. Если бы только вы с Квентиной были в лучших отношениях. Мне бы тогда легче было.

— У нас с ней отношения нормальные, — говорю. — Я же не против, пускай хоть весь день у себя дуется там запершись. Но завтракать, обедать и ужинать попрошу к столу. Я понимаю, что я чересчур многого от нее требую, но такой порядок в моем доме. В вашем то есть.

— Дом твой, — говорит матушка. — Глава дома теперь ты ведь.

Квентина так и сидит, опустив голову. Я распределил жаркое по тарелкам, принялась за еду.

— Как там у тебя — хороший кусок мяса? — говорю. — Если нет, то я получше выберу.

Молчит.

— Я спрашиваю, хороший кусок мяса достался тебе? — говорю.

— Что? — говорит. — Да. Хороший.

— Может, еще риса положить? — говорю.

— Не надо, — говорит.

— А то добавлю, — говорю.

— Я больше не хочу, — говорит.

— Не за что, — говорю. — На здоровье.

— Ну, как голова? — опрашивает матушка.

— Какая голова? — говорю.

— Я боялась, что у тебя начинается приступ мигрени, — говорит. — Когда ты днем приезжал.

— А-а, — говорю. — Нет, раздумала болеть. Не до головы мне было, дел было по горло в магазине.

— Потому-то ты и приехал позже обычного? — спрашивает матушка. Тут, замечаю, Квентина навострила уши. Наблюдаю за ней. По-прежнему ножом и вилкой действует, но глазами — шнырь на меня и тут же обратно в тарелку.

— Да нет, — говорю. — Я днем, часа в три, дал свою машину одному человеку, пришлось ждать, пока он вернется. — И ем себе дальше.

— А кто он такой? — спрашивает матушка.

— Да из этих артистов, — говорю. — Там муж его сестры, что ли, укатил за город со здешней одной, а он за ними вдогонку.

У Квентины нож и вилка замерли, но жует.

— Напрасно ты вот так даешь свою машину, — говорит матушка. — Слишком уж ты безотказный. Я сама только ведь в экстренных случаях беру ее у тебя.

— Я и то начал было подумывать, — говорю. — Но он вернулся, все в порядке. Нашел, говорит, что искал.

— А кто эта женщина? — спрашивает матушка.

— Я вам потом скажу, — говорю. — Эти вещи не для девичьего слуха.

Квентина перестала есть. Только воды отопьет и сидит, крошит печенье пальцами, уткнувшись в свою тарелку.

— Да уж, — говорит матушка. — Затворницам вроде меня трудно себе даже и представить, что творится в этом городе.

— Да, — говорю. — Это точно.

— Моя жизнь так далека была от всего такого, — говорит матушка. — Слава богу, я прожила ее в неведении всех этих мерзостей. Не знаю и знать не хочу. Не похожа я на большинство женщин.

Молчу, ем. Квентина сидит, крошит печенье. Дождалась, пока я кончил, потом:

— Теперь можно мне уйти к себе? — не подымая глаз.

— Чего? — говорю. — Ах, пожалуйста. Тебе ведь после нас не убирать посуду.

Подняла на меня глаза. Печенье уже докрошила все, но пальцы еще двигаются, крошат, а глаза прямо как у загнанной в угол крысы, и вдруг начала кусать себе губы, будто в этой помаде и правда свинец ядовитый.

— Бабушка, — говорит. — Бабушка…

— Хочешь еще поесть чего-нибудь? — говорю.

— Зачем он со мной так, бабушка? — говорит. — Я же ничего ему не сделала.

— Я хочу, чтобы вы были в хороших отношениях, — говорит матушка. — Из всей семьи остались вы одни, и я так бы хотела, чтобы вы не ссорились.

— Это он виноват, — говорит. — Он мне жить не дает, это из-за него я. Если он не хочет меня здесь, почему ж не отпускает меня к…

— Достаточно, — говорю. — Ни слова больше.

— Тогда почему он мне жить не дает? — говорит. — Он… он просто…

— Он тебе с младенчества взамен отца дан, — матушка ей. — Мы обе едим его хлеб. Он ли не вправе ждать от тебя послушания?

— Это все из-за него, — говорит. Вскочила со стула. — Это он довел меня. Если бы он хоть только… — смотрит на нас, глаза загнанные, а локтями как-то дергает, к бокам жмет.

— Что — если б хоть только? — спрашиваю.

— Все, что я делаю, все будет из-за вас, — говорит. — Если я плохая, то из-за вас одного. Вы довели меня. Лучше бы я умерла. Лучше б мы все умерли. — И бегом из комнаты. Слышно, как пробежала по лестнице. Хлопнула дверь наверху.

— За все время первые разумные слова сказала, — говорю.

— Она ведь прогуляла сегодня школу, — говорит матушка.

— А откуда вы знаете? — говорю. — В городе, что ли, были?

— Так уж, знаю, — говорит. — Ты бы помягче с ней.

— Для этого мне надо бы видеться с ней не раз в день, — говорю, — а чуточку почаще. Вот вы добейтесь, чтобы она приходила к столу в обед и в ужин. А я тогда ей буду каждый раз давать дополнительный кусок мяса.

— Ты бы мог проявить мягкость в разных других вещах, — говорит.

— Скажем, не обращал бы внимания на ваши просьбы и позволял бы ей прогуливать, да? — говорю.

— Она прогуляла сегодня, — говорит. — Уж я знаю. По ее словам, один мальчик днем повез ее кататься, а ты за ней следом поехал.

— Это каким же способом? — говорю. — Я ведь отдал на весь день машину. Прогуляла она нынче или нет — это дело уже прошлое, — говорю. — Если вам обязательно хочется переживать, попереживайте-ка лучше насчет будущего понедельника.

— Мне так хотелось, чтобы вы с ней были в хороших отношениях, — говорит. — Но ей передались все эти своевольные черты. И даже те, что были в характере у Квентина. Я тогда же подумала — зачем еще давать ей это имя вдобавок ко всему, что и так унаследовано. Временами приходит на ум, что господь покарал меня ею за грехи Кэдди и Квентина.

— Вот так да, — говорю. — Хорошенькие у вас мысли. С такими мыслями немудрено, что вы беспрерывно хвораете.

— О чем ты? — говорит. — Я не пойму что-то.

— И слава богу, — говорю. — Добропорядочные женщины много такого недопонимают, без чего им спокойнее.

— Оба они были с норовом, — говорит. — А только попытаюсь их обуздать — они тотчас к отцу под защиту. Он вечно говорил, что их незачем обуздывать, они, мол, уже научены чистоплотности и честности, а в этом вся возможная наука. Теперь, надеюсь, он доволен.

— Зато у вас остался Бен, — говорю. — Так что не горюйте.

— Они намеренно выключали меня из круга своей жизни, — говорит матушка. — И вечно вдвоем с Квентином. Вечно у них козни против меня. И против тебя, но ты слишком мал был и не понимал. Они всегда считали нас с тобой такими же чужаками, как дядю Мори. Не раз, бывало, говорю отцу, что он им слишком дает волю, что они чересчур отъединяются от нас. Пошел Квентин в школу, а на следующий год пришлось и ее послать раньше времени; раз Квентин — значит, и ей непременно. Ни в чем буквально не хотела от вас отставать. Тщеславие в ней говорило, тщеславие и ложная гордость. А когда начались ее беды, я так и подумала, что Квентин захочет перещеголять ее и в этом отношении. Но как могла я предположить, что он таким эгоистом окажется и… мне и не снилось, что он…

— Возможно, он знал, что ребенок будет девочка, — говорю. — И что двух таких цац ему уже просто не выдержать.

— А он мог бы наставить ее на хорошее, — говорит. — Он был, кажется, единственным, кто мог в какой-то мере на нее влиять. Но и в этом господь покарал меня.

— Да-да, — говорю. — Какая жалость, что он утонул, а я остался. С ним бы вам совсем другое дело.

— Ты говоришь это в упрек мне. Впрочем, я его заслуживаю, — говорит. — Когда стали продавать землю, чтобы внести плату за университет, я говорила отцу твоему, что он и тебя обязан обеспечить в равной мере. Но затем Герберт предложил устроить тебя в своем банке, я и подумала, что теперь уж твоя карьера обеспечена; потом, когда стали накопляться долги, когда мне пришлось продать нашу мебель и остаток луга, я тотчас написала ей — не может же она не осознать, думаю, что ей с Квентином досталось помимо их доли частично также доля Джейсона и что теперь ее долг возместить ему. Она, говорю, сделает это хотя бы из уважения к отцу. Тогда я верила еще — я ведь всего только бедная старуха, с детства приученная верить, что люди способны чем-то поступиться ради родных и близких. В этой вере я повинна. Ты вправе меня упрекать.

— По-вашему, выходит, я нуждаюсь в чужой поддержке? — говорю. — Тем более от женщины, которая даже кто отец ее ребенка затрудняется сказать.

— Ах, Джейсон, — мамаша в ответ.

— Нет-нет, — говорю. — Я нечаянно. Не подумавши сказал.

— Неужели еще и это уготовано мне после всего, что я перестрадала.

— Что вы, что вы, — говорю. — Я не подумавши.

— Надеюсь, хоть сия чаша минует меня, — говорит.

— Само собой, — говорю. — Она слишком похожа на них обоих, чтобы еще сомневаться.

— Я просто уж не в состоянии ее испить, — говорит.

— Так перестаньте вы об этом думать, — говорю. — Что, опять она вас растревожила, не хочет сидеть дома вечерами?

— Нет. Я заставила ее осознать, что это делается для ее же блага и что когда-нибудь она сама мне будет благодарна. Она берет к себе наверх учебники, я запираю ее на ключ, и она сидит, учит уроки. У нее до одиннадцати часов иногда горит свет.

— А откуда вам известно, что она уроки учит? — говорю.

— Я уж не знаю, чем ей больше одной там заниматься, — говорит. — Книг ведь она не читает.

— Натурально, — говорю. — Где вам знать. И благодарите судьбу, что не знаете, — говорю, но не вслух. Все равно без толку. Расплачется только опять, и возись с ней.

Слышу, как всходит по лестнице в спальню. Потом окликнула Квентину, и та отозвалась из-за двери: «Чего вам?» — «Покойной ночи», — матушка ей. Щелкнула в дверном замке ключом и обратно к себе в спальню.

Я докурил сигарету и поднялся наверх, а у Квентины еще горит свет. Замочная скважина светится, но ни звука оттуда. Что-то тихо очень она занимается. Возможно, в школе выучилась этому искусству. Я пожелал матушке спокойной ночи, прошел к себе, достал шкатулку и снова пересчитал. За стеной Великий Американский Мерин басом храпит, как лесопилка. Я где-то читал, над певчими нарочно производят эту операцию, чтоб голос стал как женский. Но, возможно, он не знает, что над ним произвели. По-моему, он даже и не знает, ни зачем он на ту девочку тогда, ни почему мистер Берджес доской от забора его успокоил. А если бы со стола его прямо, пока под наркозом, переправили в Джексон, то он даже не заметил бы и разницы — что ему там, что дома. Но Компсону такой простой выход и в голову не придет. Сложности нам подавай. И вообще зачем с этим было ждать, пока он вырвется на улицу и на школьницу набросится на глазах у ее родного отца. Я так скажу, тем хирургам раньше бы начать и позже кончить. Я знаю по крайней мере еще двух, кого бы заодно не мешало оформить в том же духе, причем одну из них недалеко искать. Хотя, по-моему, и это не поможет. Что я и говорю, шлюхой родилась, шлюхой подохнет. Но вы мне дайте одни сутки, чтоб ко мне не совались с советами эти нью-йоркские обиралы. Мне не надо тысячных кушей — на эту удочку ловите игрочишек-сосунков. Дайте мне только честный шанс вернуть свои деньги обратно. А после чего можете вселять ко мне хоть все мемфисские бордели и сумасшедший дом в придачу: парочка ложись в мою постель, третий займи за столом мое место — милости прошу.

День начинался промозгло и мутно, надвигался с северо-востока пеленой серого света, сеющей не капли, а пылевидную едкую морось, и, когда Дилси отворила дверь своей хибары и показалась в проеме, ее косо и колюче обдало этой словно бы не водяной, а какой-то жидко-масляной леденеющей пылью. В черной жесткой соломенной шляпе поверх платка-тюрбана, в шелковом пурпурном платье и в бурого бархата накидке, отороченной облезлым безымянным мехом, Дилси встала на пороге, подняв навстречу ненастью морщинистое впалое лицо и дрябло-сухую, светлую, как рыбье брюшко, ладонь, затем отпахнула накидку и осмотрела перед платья.

Цвета царственного и закатного, оно поло падало с плеч на увядшие груди, облегало живот и вновь обвисало, слегка раздуваясь над нижними юбками, что с разгаром весны и тепла будут сбрасываться слой за слоем. Дилси смолоду была дородна, но ныне только остов громоздился, дрябло драпированный тощей кожей, тугою разве лишь на животе, почти отечном, как если бы мышца и ткань были зримый запас стойкости или бесстрашия духа, весь израсходованный за дни и годы, и один костяк остался неукротимо выситься руиной иль вехой над чревом глухим и дремотным, неся над собой опавшее и костяное лицо, подставленное сейчас непогоде с выражением вместе и покорствующим, и по-детски удивленно-огорченным. Постояв так, Дилси повернулась, ушла обратно в хибару и затворила дверь.

Земля вокруг порога была голая, точно от многих поколений босых ног покрывшаяся патиной, налетом, какой бывает на старом серебре или на стенах мексиканских мазанок. Рядом с хибарой, в летнюю пору ее затеняя, стояли три тутовых дерева, и молодая листва их, которая позднее станет спокойной и широкой, как ладони, плоско трепетала, струилась под ветром. Порывом его неизвестно откуда принесло двух соек, пестрыми клочками бумаги или тряпок взметнуло на сучья, и они закачались там, хрипуче ныряя и вскидываясь на ветру, рвущем, уносящем — тоже как тряпье или бумагу — их резкие крики. Еще три сойки прилетели, и все впятером заныряли и загалдели на мятущихся ветвях. Дверь открылась, и снова показалась Дилси, на этот раз в мужской войлочной шляпе, в синем ситцевом линялом платье, в армейской шинели, и пошла через двор в кухню, а платье трепыхалось вокруг ног, криво пузырясь из-под обшарпанных шинельных пол.

Минутой позже она вышла из кухни с зонтиком и, наклонно загораживаясь им, направилась к поленнице; там положила было раскрытый зонтик наземь, но — еле поймав — ухватила снова, озираясь, борясь с ветром. Затем закрыла, положила зонтик, набрала поленьев в охапку, подняла зонтик, раскрыла его наконец, понесла дрова на крыльцо и, шатко удерживая их на согнутой руке, ухитрилась закрыть зонтик и поставила в углу за дверью. Дрова ссыпала у плиты в ящик. Сняла шинель и шляпу, сдернула с гвоздя грязный передник, надела и принялась растапливать плиту, стуча колосниками и гремя конфорками. В это время с черной лестницы послышался призывающий голос миссис Компсон.

Она стояла на верхней площадке, запахивая у горла стеганый черный атласный халат. В другой руке она держала красную резиновую грелку и через безжизненноравные промежутки роняла «Дилси!» в тихий лестничный пролет, уходящий во мрак и снова светлеющий в самом низу от серого окошка. «Дилси», — звала она тоном бесцветным, ровным и неторопливым, как бы вовсе и не ожидающим ответа «Дилси».

Та откликнулась и перестала громыхать, но не успела еще подойти к дверям столовой, как зов раздался снова, а пока дошла до лестницы — еще раз. Голова Дилси очертилась на брезжущем пятне окна.

— Иду, иду, — сказала Дилси. — Вот она я. Только нагреется, сразу же налью вашу грелку. — Подобрав подол, она стала всходить, заслонив собою совершенно свет окошка — Положьте ее на пол и идите обратно в постель.

— Мне не понять было, в чем дело, — сказала миссис Компсон. — Я проснулась не менее часа назад, и все это время из кухни ни звука.

— Положьте грелку и в постель идите, — сказала Дилси. Она одолевала ступеньки, бесформенная, тяжело сопящая. — Через минуту растоплю, а еще через две — закипит.

— Я пролежала не менее часа так, — сказала миссис Компсон. — Стала уж думать: возможно, ты ждешь, чтобы я сама спустилась и разожгла плиту.

Дилси взошла наверх, взяла грелку.

— Сейчас будет вам горяченькая, — сказала она. — Ластер нынче проспал, вчера с представления ночью вернулся. Сама уж растоплю. Ну, идите, не будите остальных, пока я не управлюсь.

— Раз ты позволяешь Ластеру манкировать обязанностями, то и страдай сама из-за него, — сказала миссис Компсон. — Джейсон узнает — не похвалит. Сама знаешь.

— Не на Джейсоновы денежки билет был бран, — сказала Дилси. — За это уж будьте спокойны. — Она стала спускаться. Миссис же Компсон вернулась в свою комнату. Ложась снова в постель, она слышала, как Дилси все еще спускается, и эта мучительная медленность стала бы полностью невыносимой, если бы шаги наконец не убыли, не заглохли за качающейся створкой двери.

Войдя в кухню, Дилси развела огонь в плите и принялась готовить завтрак. Среди дела она вдруг подошла, глянула в окно на хибару, затем отворила дверь во двор и крикнула сквозь непогодь:

— Ластер! — Прислушалась, клоня, пряча лицо от ветра. — Ла-астер! — Прислушалась, снова хотела позвать, но тут Ластер вынырнул из-за угла.

— Да, мэм? — сказал он столь невинным голоском, что Дилси так на него и уставилась, удивленно и проницающе.

— Ты где там куролесишь? — спросила она.

— Нигде, — ответил он. — Просто в погребе был.

— А зачем ты туда лазил? — сказала она. — Да не стой под дождем, дуралей.

— Ни за чем, — ответил Ластер. Поднялся на крыльцо.

— И не смей мне на порог без охапки дров, — сказала Дилси. — Я тут и дрова за тебя таскай, и плиту за тебя топи. Говорено тебе было вчера, чтоб наносил полон ящик, прежде чем на артистов идти.

— Я наносил, — сказал Ластер. — Полный-полный.

— Куда же дрова девались — улетели?

— Не знаю, мэм. Я их не трогал.

— Сейчас же давай наноси, — сказала Дилси. — А потом ступай наверх, займись Бенджи.

И закрыла дверь. Ластер пошел к поленнице. Сойки крикливо взмыли над домом всей стайкой и опять вернулись на деревья. Ластер поглядел. Поднял камень, швырнул в них:

— Кы-ыш! Обратно в пекло улетайте.[59] Вам там срок до понедельника.

Нагрузясь гороподобной, застящею свет охапкой, он взобрался, пошатываясь, на крыльцо и слепо ткнулся, грохнул в дверь дровами, роняя поленья. Дилси подошла и открыла дверь, и он двинулся наугад через кухню.

— Полегче, Ластер! — крикнула она, но Ластер уже с громом и треском обрушил дрова в ящик.

— Уфф! — выдохнул он.

— Ты что, хочешь разбудить весь дом? — сказала Дилси и шлепнула его ладонью по затылку. — А теперь марш наверх одевать Бенджи.

— Да, мэм, — сказал Ластер. Направился опять к наружной двери.

— Куда ж ты? — сказала Дилси.

— Я лучше обойду кругом, подымусь с парадного, а то еще разбужу и мис Кэлайн, и всех.

— Иди с черного хода, делай, что велят, — сказала Дилси. — Ну иди же, одень Бенджи.

— Да, мэм, — сказал Ластер, вернулся и пошел через столовую. Створка двери покачалась, перестала. Дилси занялась тестом. Мерно вертя ручку мукосейки над хлебной доской, она вполголоса запела что-то почти без мотива и слов, монотонное, строго-печальное, а мука негустым ровным снегом сеялась на доску. В кухне стало теплеть, внятнее забормотали миноры огня, и Дилси запела погромче, словно голос ее оттаял в тепле, — и тут из внутренних покоев опять донесся голос миссис Компсон. Дилси подняла лицо, вгляделась — как будто глаза ее, проницая потолок и стены, способны были видеть и действительно увидели старуху, вставшую на лестничной площадке и с неукоснительностью автомата повторяющую ее имя.

— О господи! — сказала Дилси. Положила мукосейку, обтерла руки о подол передника, взяла грелку со стула и, обкутав передником ручку, сняла было чайник, пустивший уже струйку пара. — Несу-несу, — отозвалась она. — Только что закипело.

Однако хозяйке требовалось теперь другое, и, за горлышко держа грелку, как неживую курицу, Дилси прошла к лестнице.

— А Ластер не с ним разве? — спросила она, задрав голову.

— Ластер и не поднимался еще к нам. Я лежу, прислушиваюсь, а его все нет и нет. Я знаю, что Ластеру не к спеху, но я все же надеялась, что он придет, вовремя оденет и уведет Бенджамина и даст Джейсону отоспаться за неделю каторжного труда.

— Хотите, чтоб спали, а сами ни свет ни заря шумите тут на весь коридор, — сказала Дилси. С усилием начала всходить по лестнице. — Я этого Ластера еще полчаса тому послала наверх.

Придерживая у горла свой халат, миссис Компсон смотрела на Дилси.

— Что ты намереваешься делать? — спросила она.

— Пойду одену Бенджи и в кухню сведу, чтоб не разбудил Джейсона и Квентину, — сказала Дилси.

— А завтрак готовить ты еще не принималась?

— Будет вам и завтрак, — сказала Дилси. — Вы лучше в постель пока ложитесь. Придет Ластер, затопит вам камин. Утро холодное нынче.

— Ох, знаю я. Мои ноги как лед, оттого я и проснулась, — сказала миссис Компсон, глядя, как Дилси подымается — медленно, долго. — Ты ведь знаешь, как сердится Джейсон, когда завтрак запаздывает.

— Не могу ж я сто вещей делать разом, — сказала Дилси. — Идите ложитесь, а то еще с вами придется мне с утра возиться.

— Раз ты решила бросить все и идти одевать Бенджамина, то надо, видно, мне самой спуститься вниз и заняться завтраком. Ты не хуже меня знаешь, как нервирует Джейсона, когда завтрак не подан вовремя.

— А вы мне скажите сперва, кто станет есть вашу стряпню, — сказала Дилси. — Ложитесь идите, — сказала она, продолжая свой трудный подъем. Миссис Компсон стояла и смотрела, как она взбирается, одной рукой опираясь о стену, другой придерживая юбку.

— И ради того только, чтобы одеть, ты его решила разбудить? — сказала миссис Компсон.

Дилси остановилась. Нога поднята на следующую ступеньку, рука уперта в стену — и так она застыла, бесформенно и смутно обозначаясь на сером фоне окошка.

— Так он, выходит, спит еще? — сказала она.

— Спал, когда я к нему заглянула, — сказала миссис Компсон. — Но ему давно уж пора просыпаться. Он никогда не спит долее половины восьмого. Сама ведь знаешь.

Дилси не ответила. Она стояла неподвижно, держа за горлышко пустую грелку, и, хотя миссис Компсон различала Дилси лишь как округлое пятно, ей знакома была эта Дилсина поза — слегка понурая, точно у коровы под дождем.

— Тебе-то что, — сказала миссис Компсон. — Не на тебе ведь тяготеет это бремя. Ты всегда вольна уйти. Не тебе проходится день за днем нести на плечах своих всю тяжесть. Что тебе до них всех и до уважения к памяти мистера Компсона. Я ведь знаю, ты никогда не любила Джейсона. Ты никогда и не скрывала свой нелюбви к нему.

Дилси не ответила. Медленно повернулась и, держась рукой за стену, стала спускаться, обеими ногами становясь на каждую ступеньку, как это делают маленькие дети.

— Вы уж его не будите, — сказала она. — Не входите к нему сейчас больше. Я пришлю Ластера, как только разыщу. А вы уж не будите его.

Она вернулась в кухню. Проверила плиту, затем сняла через голову передник, надела шинель, отворила наружную дверь и окинула глазами двор. Ветер нес в лицо колючую морось, но иного чего-либо движущегося в поле зрения не отмечалось. Она осторожно, как бы крадучись, сошла с крыльца и обогнула угол кухни. И в это самое время Ластер с невинным видом вышвырнул из погреба.

Дилси остановилась.

— Ты чего это затеял? — спросила она.

— Ничего, — сказал Ластер. — Мистер Джейсон велел поглядеть, откуда там вода в погребе.

— Велел — только когда? — сказала Дилси. — Помнится, еще на Новый год.

— Я подумал — дай поищу, пока спят, — сказал Ластер. Дилси подошла к двери погреба. Ластер посторонился, и она стала вглядываться в сумрак, отдающий сырой землей, плесенью и резиной.

— Хм, — сказала Дилси. Опять посмотрела на Ластера. Он встретил ее взгляд своим — спокойным, невинным, открытым. — Что ты затеял, не знаю, но не смей делать этого. Сегодня мне с утра покоя не дают, и ты туда же? Сейчас же ступай займись Бенджи, слыхал?

— Да, мэм, — сказал Ластер и побежал к крыльцу.

— Постой, — сказала Дилси, подымаясь следом. — Пока ты под рукой, принеси-ка еще охапку дров.

— Да, мэм, — сказал Ластер. Прошел мимо нее к поленнице. Когда через минуту он снова ткнулся в дверь, опять ослепший и скрытый в своей дровяной оболочке, Дилси отворила ему и твердой рукой провела через кухню.

— Посмей только опять грохнуть, — сказала она, — Только посмей.

— А как же мне их? — сказал, пыхтя, Ластер. — Я никак иначе не могу.

— Так стой смирно и держи, — сказала Дилси, разгружая его по чурбачку. — Что это с тобой за чудо нынче. В жизни ты больше чем полешек шесть за раз не приносил, хоть режь тебя. Ну-ка, что опять у тебя на уме? Что будешь просить, чтоб разрешила? Разве артисты не уехали еще?

— Уехали, мэм.

Она опустила в ящик последнюю чурку.

— А теперь ступай наверх за Бенджи, как велено тебе, — сказала она. — Чтоб я достряпала спокойно, чтоб больше мне не орали оттуда. Слыхал, что говорю?

— Да, мэм, — сказал Ластер и скрылся за качающейся створкой двери. Дилси подбросила дров, вернулась к тесту. И вскоре запела опять.

От плиты шло тепло, и кожа у Дилси приняла лоснящийся, сочный оттенок взамен прежнего, зяблого, ластеровского, словно припорошенного пеплом. Она двигалась по комнате, сноровисто действуя, собирая на стол. На стене над буфетом тикали кабинетные часы, различимые лишь вечером при лампочке, но и вечером многозначительно загадочные из-за недостающей стрелки; заскрежетав, как бы прокашлявшись, они пробили пять раз.

— Восемь часов, — проговорила Дилси. Оторвавшись от дела, подняла голову, прислушалась. Но в доме ни звука, лишь часы да огонь. Она открыла духовку и, нагнувшись к противню с булочками, насторожилась — по лестнице спускался кто-то. Шаги прошли столовую, дверь отворилась, и явился Ластер, а за ним — мужчина, крупное тело которого казалось странно развинченным, рыхлым, расклеенным. Кожа его была землиста, безволоса; одутловатый, он ступал, косолапо шаркая подошвами на манер ученого медведя. Белесые тонкие волосы гладко, челочкой, зачесаны на лоб, как на старинных детских фотографиях. Глаза чистые, нежно-васильковые; толстые губы обвисли слюняво.

— Он не озяб? — спросила Дилси. Вытерла пальцы о передник и коснулась его руки.

— Он — не знаю, а я зверски, — сказал Ластер. — На пасху всегда холодно. Прямо как закон. Мис Кэлайн сказала про грелку, что если вам некогда, то она обойдется.

— Ах ты, господи, — сказала Дилси. Подвинула стул в угол между плитой и ящиком для дров. Мужчина пошел и сел послушно. — Поди-ка поищи в столовой, я там где-то ее положила, — сказала Дилси. Ластер принес грелку. Дилси налила, подала ему. — Отнеси скорей, — сказала она. — И посмотри, не проснулся там Джейсон. Скажи им, что завтрак готов.

Ластер вышел. Бен сидел у плиты. Он сидел вяло, неподвижно и, зыбким синим взором глядя на занятую Дилси, только головой все поматывал вверх-вниз. Вернулся Ластер.

— Встал уже, — сказал он. — Мис Кэлайн велела подавать на стол. — Он подошел к плите, протянул над ней руки ладонями книзу. — Причем встал с левой ноги.

— А что там с Джейсоном такое? — спросила Дилси Да отойди ты от плиты. Ничего же делать не даешь мне.

— Я замерз, — сказал Ластер.

— А не надо было в погребе торчать, — сказала Дилси. — Так на кого там Джейсон?

— Да на меня с Бенджи, будто мы окно разбили в его комнате.

— А что, у него окно разбито?

— Разбито, говорит, — сказал Ластер. — И меня виноватит.

— Как же ты мог, когда у него дверь день и ночь заперта?

— А будто я камни в окно кидал.

— А оно правда твоя работа?

— Нет, мэм, — сказал Ластер.

— Только не лги мне, парень, — сказала Дилси.

— Да не разбивал я, — сказал Ластер. — Спросите хоть у Бенджи. Не видал я окон, что ли?

— А кто же тогда разбил? — сказала Дилси. — Это он нарочно подымает шум, чтоб разбудить Квентину, — сказала она, вынимая из духовки противень.

— Не иначе, — сказал Ластер. — Чокнутый они народ. А хорошо, что я не Компсон.

— Тебя послушать только, — сказала Дилси. — А я тебе, парень, скажу, что в тебе сидит компсоновский бес не хуже, чем в любом из них. Правду говори: разбил окно?

— Да на что мне его разбивать?

— А на что ты творишь другие свои неподобства? — сказала Дилси. — Присмотри за ним, чтоб снова руку не обжег, а я принесу тарелку.

Пошла в столовую, погремела там посудой, затем вернулась, поставила тарелку на кухонный стол, наполнила ее. Бен глядел, пуская слюнки, нетерпеливо поскуливая.

— Ну вот, голубок, — сказала Дилси. — Вот и завтрак тебе. Захвати его стул, Ластер. — Ластер принес стул, и Бен сел, слюняво похныкивая. Дилси повязала ему тряпку на шею, концом ее утерла губы. — И хоть раз постарайся не заляпать ему одежу, — сказала она, вручая Ластеру ложку.

Бен замолчал. Глядел, как ложка поднимается ко рту. Казалось, даже нетерпение в нем связано по рукам и ногам, даже голод неосознан, бессловесен. Ластер кормил его с небрежной ловкостью. Мысли Ластера явно витали где-то; порой внимание ненадолго возвращалось, тогда он делал обманное движение ложкой, и губы Бена смыкались впустую. — Левая рука Ластера лежала на спинке стула, поигрывая, потрагивая ее пальцами, словно пробуя добыть из мертвой пустоты неслышную мелодию. Позабыв о розыгрышах ложкой, он даже разыграл по неживому дереву беззвучное и сложное арпеджио, но Бен хныкнул, и кормление продолжилось.

В столовой Дилси накрывала на стол. Затем прозвенел чистым звуком колокольчик в ее руке. Послышались шаги спускающихся миссис Компсон и Джейсона, донесся голос Джейсона, и Ластер повел яркими белками глаз, прислушиваясь.

— Само собой, — говорил Джейсон. — Натурально, не они разбили. От перемены погоды раскололось.

— Мне непонятно, каким образом оно могло разбиться, — говорила миссис Компсон. — Уезжая в город, ты ведь запираешь свою комнату, и так она и остается на весь день. Мы никто туда не входим, разве что по воскресеньям для уборки. Я не хочу, чтобы ты заподозрил, будто я способна непрошеною войти в твою комнату или другим позволить это.

— Я вас, кажется, не обвиняю, — сказал Джейсон.

— Мне незачем туда входить, — сказала миссис Компсон. — Я не привыкла вторгаться непрошено. Будь даже у меня ключ, и тогда бы я на порог не ступила.

— Да, — сказал Джейсон. — Я знаю, что ваши ключи не подходят. Для того и замок менял. Но меня другое интересует — я хочу знать, кто разбил окно.

— Ластер говорит, не разбивал, — сказала Дилси.

— Без него знали, — сказал Джейсон. — А Квентина где? — спросил он.

— Там же, где каждое утро воскресное, — сказала Дилси. — Да что за бес в вас вселился последние дни?

— Ну так вот, придется нам этот порядок поломать, — сказал Джейсон. — Ступай наверх, скажи ей, что завтрак готов.

— Вы уж ее не трожьте, Джейсон, — сказала Дилси. — Она всю неделю к завтраку встает, а уж в воскресенье мис Кэлайн разрешает ей поспать подольше. Будто вы не знаете.

— И целая кухня нигеров будет сидеть и ждать, чтоб ее обслужить, — сказал Джейсон. — К сожалению, этой роскоши мы себе не в состоянии позволить. Ступай позови ее.

— Да никому не надо ни ждать, ни обслуживать, — сказала Дилси. — Я ее завтрак ставлю в духовку, и она сама…

— Ты слышала, что я тебе велел? — сказал Джейсон.

— Слышала, — сказала Дилси. — Когда вы дома, только вас одного и слыхать. Если не Квентину пилите, то маму вашу, а не маму, так Ластера с Бенджи. Хоть бы вы его усовестили, мис Кэлайн.

— Ты лучше делай, как велят, — сказала миссис Компсон. — Он ведь у нас глава семьи. Он вправе требовать от нас, чтобы воля его уважалась. Я стараюсь исполнять ее, а уж если я, то ты и подавно можешь.

— Но зачем это надо — подымать Квентину только потому, что он сердитый и ему так хочется? — сказала Дилси. — Или, по-вашему, она окно ваше разбила?

— Не додумалась еще, а вообще-то она способна, — сказал Джейсон, — Ты ступай и делай, что велят.

— А и поделом бы, — сказала Дилси, идя к лестнице. — Как вы дома, так житья ей от вас ни минутки.

— Молчи, Дилси, — сказала миссис Компсон. — Не нам с тобой учить Джейсона. Временами думается мне, что он не прав, но и тогда ради всех вас я стараюсь выполнять его желания. А уж если я нахожу в себе силы спуститься к столу, то Квентина и подавно может.

Дилси вышла. Начала всходить по лестнице. Слышно было, как длится ее восхождение.

— Первоклассная у вас прислуга, — сказал Джейсон, накладывая в тарелку матери, потом себе. — Но хоть один не паралитик Нигер был у вас все-таки когда-нибудь? На моей памяти не было.

— Я вынуждена им потакать, — сказала миссис, Компсон. — Я ведь всецело от их услуг завишу. Если бы только мне силы. Как бы я желала быть здоровой. Как бы желала сама выполнять всю их работу по дому. Хоть бы это бремя сняла с твоих плеч.

— И в отменном бы свинушнике мы жили, — сказал Джейсон. — Веселей там, Дилси, — крикнул он.

— Я знаю, — сказала миссис Компсон, — ты за то на меня сердишься, что я разрешила им всем пойти сегодня в церковь.

— Куда пойти? — сказал Джейсон. — Разве этот чертов балаган еще в городе?

— В церковь, — сказала миссис Компсон. — У черномазеньких нынче пасхальная служба. Я еще две недели назад дала Дилси разрешение.

— Другими словами, обед сегодня будем есть холодный, — сказал Джейсон. — Или вообще останемся без обеда.

— Я знаю, что выхожу виновата, — сказала миссис Компсон. — Знаю, что ты возлагаешь вину на меня.

— За что? — сказал Джейсон. — Христа как будто не вы воскрешали.

Слышно было, как Дилси взошла на верхнюю площадку, медленно прошаркали ее шаги над головой.

— Квентина, — позвала она. Тут же Джейсон опустил нож и вилку, и оба, сын и мать, застыли друг против друга в одинаковых, ждущих позах — он, холодный и остро глядящий карими с черной каемкой глазамикамушками, коротко остриженные волосы разделены прямым пробором, и два жестких каштановых завитка рогами на лоб пущены, как у бармена с карикатуры; и она, холодная и брюзгливая, волосы совершенно белые, глаза же с набрякшими мешками, оскорбленно-недоумевающие и такие темные, будто сплошь зрачок или начисто лишены его.

— Квентина, — звала Дилси. — Вставай, голубушка. Тебя завтракать ждут.

— Я не могу понять, как оно разбилось, — сказала миссис Компсон. — Ты уверен, что это случилось вчера, а не раньше? Дни ведь стояли теплые, ты мог и не заметить. Тем более — вверху, за шторой.

— Последний раз вам повторяю, что вчера, — сказал Джейсон. — По-вашему, я своей комнаты не знаю? По-вашему, я могу в ней неделю прожить и не заметить, что в окне дыра, куда свободно руку просунуть… — Голос его пресекся, иссяк, и он вперился в миссис Компсон глазами, из которых на миг улетучилось все выражение. Глаза его словно дыханье затаили, а мать сидела, обратясь к нему своим обрюзглым и брюзгливым лицом, и взгляд ее был нескончаем, вместе и ясновидящ и туп. А Дилси между тем звала:

— Квентина, милая. Не играй со мной в прятки. Иди, милая. Они там ждут.

— Непостижимо, — сказала миссис Компсон. — Как будто в дом пытались проникнуть взломщики… — Джейсон вскочил. Грохнул опрокинувшийся стул. — Что ты… — проговорила миссис Компсон, уставясь на сына, но он ринулся мимо нее на лестницу, взбежал наверх в несколько прыжков. Навстречу шла Дилси. Лицо Джейсона было в тени, и Дилси сказала:

— Она там дуется. Мама ваша еще и не отперла… — Но Джейсон пробежал мимо нее и — коридором, к одной из дверей. Квентину окликать не стал. Схватился за ручку, подергал, постоял, держась за ручку и чуть склонив голову, точно прислушиваясь к чему-то, не в комнатке происходящему за дверью, а где-то гораздо удаленней и уже расслышанному им. Вид у него был человека, который наклоняется, прислушивается затем лишь, чтобы разуверить себя в том, что уже внятно прозвучало. А за спиной у него миссис Компсон подымалась по лестнице и звала его. Затем она увидела Дилси и заладила «Дилси» взамен.

— Говорю ж вам, дверь еще не отперта, — сказала Дилси.

Он повернулся на голос и подскочил к Дилси, но не с криком, а с негромким и деловитым вопросом:

— Ключ у нее? То есть при ней он, или придется ей еще…

— Дилси, — звала миссис Компсон с лестницы.

— Чего ключ? — не поняла Дилси. — Погодите, она…

— От комнаты от этой ключ, — сказал Джейсон. — В кармане он у нее сейчас? У матушки. — Тут он увидел миссис Компсон, обежал к ней. — Ключ дайте, — сказал. И зашарил по карманам ее заношенного черного халата. Она не давалась.

— Джейсон, Джейсон! Вы с Дилси, я вижу, хотите, чтобы я слегла снова, — говорила она, отталкивая шарящие руки. — Неужели даже в воскресенье не дадите мне покоя?

— Ключ, — сказал Джейсон, продолжая шарить. — Дайте сюда. — Оглянулся, словно в надежде, что дверь распахнется сама еще до того, как он вернется к ней с ключом, которого нет.

— Дилси! — звала на помощь миссис Компсон, обеими руками зажимая карманы.

— Дай же ключ, дура старая! — крикнул вдруг Джейсон. Выдернул у нее из кармана огромную связку ржавых, точно у средневекового тюремщика, ключей на железном кольце и побежал обратно к двери, а обе женщины — за ним.

— Дже-ейсон! — сказала миссис Компсон. — Дилси, ему без меня и не найти там нужного ключа… Я никому не разрешаю брать мои ключи, — запричитала она слезно.

— Тш-ш, — сказала Дилси. — Он ей ничего не сделает.

Я не допущу его.

— Но чтобы в воскресное утро, в моем доме, — сказала миссис Компсон. — Когда я так старалась воспитать их в христианском духе. Джейсон, дай я найду этот ключ. — Взяла его за руку. Затем стала было силой отнимать, но он движением локтя отбросил ее, покосился холодным и страждущим глазом и опять занялся дверью и непослушными ключами.

— Тихо! — сказала Дилси. — Ох, Джейсон.

— Случилось ужасное что-то, — запричитала снова миссис Компсон. — Я знаю, знаю, Джейсон, — снова уцепилась она за него — Она даже не дает мне найти ключ от комнаты в моем собственном доме!

— Ну, ну, — сказала Дилси. — Что может случиться? Я с вами. Я ее не дам ему в обиду. Квентина, — громко позвала она. — Не бойся, голубка, я здесь.

Дверь отомкнулась, растворилась внутрь. Джейсон постоял на пороге с момент, заслоняя собой комнату, затем отступил в сторону.

— Входите, — сказал он сипловатым, неотчетливым каким-то голосом. Они вошли. Комната была — не девичья, ничья. И слабый запах дешевой косметики, две-три дамские вещицы и прочие следы неумелых и гиблых попыток сделать комнату уютной, женской лишь усугубляли ее безликость, придавая ей мертвенно-стереотипную временность номера в доме свиданий. Постель не смята. На полу — грязная сорочка дешевого шелка, не в меру ярко-розового; из незадвинутого ящика комода свисал чулок. Окно распахнуто. Груша росла там у самого дома. Она была в цвету, ветви скреблись и шуршали о стену, и вместе с пылинками мороси в окно несло грушевым печальным ароматом.

— Ну вот, — сказала Дилси. — Говорила же я, что ничего с ней не случилось.

— Ничего? — сказала миссис Компсон. Дилси вошла вслед за ней, тронула за руку.

— Идите ложитесь, — сказала она. — Я через десять минут разыщу вам ее.

Миссис Компсон стряхнула Дилсину руку.

— Ищи записку, — сказала она. — Квентин тоже перед этим оставил записку.

— Ладно, — сказала Дилси — Буду искать. А вы к себе идите.

— Я знала, что это случится, с той минуты знала, как ей дали это имя, — сказала миссис Компсон. Подошла к комоду, начала перебирать валявшееся там — склянки от духов, коробочки пудры, огрызок карандаша, одноногие ножницы, а под ними — штопаный шарф, весь в пудре и пятнах румян. — Записку ищи, — повторила она.

— Хорошо, хорошо, — сказала Дилси. — Вы идите.

Я и Джейсон — мы разыщем. А вы к себе идите.

— Джейсон, — сказала миссис Компсон. — Где Джейсон? — Пошла из комнаты, Дилси следом. Прошли по коридору к другой двери. Она была заперта. — Джейсон, — позвала миссис Компсон через дверь. Ответа не было. Миссис Компсон повертела ручку, снова позвала. Но ответа опять не последовало: Джейсон в это время вышвыривал без оглядки из глубокого стенного шкафа одежду, туфли, чемодан. Вот он показался из шкафа с аккуратно выпиленным куском деревянной обшивки в руках, положил его на пол, скрылся в шкафу и явился оттуда опять — с металлической шкатулкой. Поставил ее на кровать, воззрился на взломанный замок, порывшись, зачем-то извлек из кармана ключи, отделил один от связки, постоял с этим ключиком в пальцах, глядя на замок, спрятал ключи в карман, бережно высыпал содержимое шкатулки на кровать. Все так же бережно разобрал бумаги, подымая каждую и встряхивая. Опрокинул шкатулку вверх дном, встряхнул ее тоже, не спеша вложил в нее бумаги, еще постоял со шкатулкой в руках, нагнув голову и глядя на сломанный замок. За окном пролетела, провихрила стайка соек, ветер свеял и унес их крики, автомобиль проехал где-то, замер. За дверью мать снова позвала его, но он не шелохнулся. Он слышал, как Дилси увела ее и как закрылась в коридоре дверь. Отнес шкатулку на место в тайник, покидал обратно выброшенные вещи и пошел вниз к телефону. Прижав трубку к уху, он стоял и ждал, пока соединят. Дилси сошла сверху, поглядела на него и прошла, не останавливаясь.

Соединили.

— Говорит Джейсон Компсон, — сказал он так хрипло и невнятно, что пришлось повторить. — Джейсон Компсон, — сказал он опять, совладав с голосом. — Готовьте полицейскую машину, через десять минут едем, с вами или с вашим помощником. Я сейчас приеду… Что?.. Ограбление. В моем доме. Знаю кто… Ограбление, говорят вам. Машину готовьте. Что? А за что вам платят? Вы охраняете правопорядок… Да, через пять минут буду. Приготовьте машину, едем сейчас же вдогон. В противном случае подаю губернатору жалобу.

Он со стуком повесил трубку, прошел через столовую, мимо тарелок с почти не тронутой, уже остывшей едой, вошел в кухню. Дилси наливала грелку кипятком. Бен сидел незамутненный, безмятежный. Рядом с ним зорко — ушки на макушке — поглядывал Ластер. Он что-то ел. Джейсон направился во двор.

— Вы же не завтракавши, — сказала Дилси. Джейсон молча шел к двери. — Идите дозавтракайте, Джейсон. — Он вышел, хлопнув дверью. Ластер встал, подошел к окну, выглянул.

— Ух ты! — сказал он. — Что у них там? Он мис Квентину побил, да?

— Помалкивай знай, — сказала Дилси. — Только разбудоражь мне Бенджи, я тебя самого побью. Сидите тут с ним тихо-мирно, пока не вернусь. — Навинтив крышечку на грелку, она вышла. Им слышно было, как она подымалась по лестнице, как Джейсон провел машину мимо дома со двора. И в кухне наступила тишина, только чайник сипел и часы тикали.

— А спорим, — сказал Ластер. — Спорим, он побил ее. Спорим, он ей дал по голове и теперь за доктором поехал. На что хочешь поспорю. — Часы потикивали многозначительно — словно это слышался бескровный пульс запустевающего дома; вот они зажужжали, прокашлялись и пробили шесть раз. Бен поднял глаза к часам, посмотрел затем на круглый, как ядро, затылок Ластера в окне и опять закивал головой, заслюнил. Хныкнул.

— Заткнись, придурок, — сказал Ластер не оборачиваясь. — А пожалуй, раз такое, ни в какую церковь нас сегодня не потащат. — Но, сидя обмякло на стуле, свесив вялые ручищи меж колен, Бен тихо постанывал. Внезапно он заплакал — мычаньем неспешным, бессмысленным, долгим. — Тихо, — сказал Ластер. Повернулся к Бену, замахнулся. — Хочешь, чтоб выпорол? — Но Бен глядел на него, при каждом выдохе протяжно мыча. Ластер подошел, качнул его, прикрикнул: — Замолчи сейчас же! На вот, смотри… — Поднял Бона со стула, подтащил стул к устью плиты, открыл дверцу, пихнул Бена обратно на стул — точно буксир, орудующий неуклюжей громадиной танкером в узком доке. Бен сел, лицом к алому зеву. Замолчал. Опять слышны стали часы, затем медленная поступь Дилси на лестнице. Она вошла, и Бен захныкал снова. Потом громко замычал.

— Ты зачем обижал его? — сказала Дилси. — И без того сегодня, а тут ты еще.

— Не трогал я его нисколечко, — сказал Ластер. — Это мистер Джейсон его испугал, вот и ревет. Что, он там не насмерть зашиб мис Квентину, а?

— Тш-ш-ш, Бенджи, — сказала Дилси. Бен затих. Дилси подошла к окну, глянула на двор. — Перестал, значит, дождь? — спросила.

— Да, мэм, — сказал Ластер. — Давно перестал.

— Тогда идите погуляйте от греха, — сказала Дилси. — Я сейчас только утихомирила мис Кэлайн.

— А в церковь как же — идти сегодня? — спросил Ластер.

— Потерпи — узнаешь. Гуляй с ним подальше от дома, пока не кликну.

— А на луг можно? — спросил Ластер.

— Можно. Лишь бы не у дома. А то у меня уже сил нет.

— Хорошо, мэм, — сказал Ластер. — Куда мистер Джейсон поехал, — а, мэмми?

— Тоже твое дело, — сказала Дилси. Примялась убирать со стола. — Тш-ш, Бенджи. Сейчас пойдете с Ластером на волю, в игры играть.

— Что он сделал мис Квентине — а, мэмми? — спросил Ластер.

— Ничего не сделал. Ну, ступайте отсюда.

— А спорим, ее и дома нету, — сказал Ластер.

Дилси поглядела на него.

— А ты откуда знаешь, что нету?

— Мы с Бенджи видели, как она вчера вечером из окна спускалась. Правда, Бенджи?

— Видели? — сказала Дилси, глядя на Ластера.

— Да она каждый вечер, — сказал Ластер. — Прямо по той груше и слазит.

— Не врал бы ты мне, парень, — сказала Дилси.

— Я не вру. Спросите хоть у Бенджи.

— Тогда почему ж ты молчал?

— А оно не мое дело, — сказал Ластер. — Дурак я, что ли, мешаться к белым в дела ихние. Ну, топай, Бенджи, поехали на двор.

Они вышли. Дилси постояла у стола, затем убрала из столовой посуду, позавтракала, прибрала в кухне. Сняла с себя передник и повесила на гвоздь, подошла к лестнице, прислушалась — сверху ни звука. Надела шинель, шляпу и пошла в свою хибару.

Дождь кончился. Дуло теперь с юго-востока, голубели плывущие разрывы туч. За деревьями, крышами, шпилями города солнце белесым лоскутом крыло гребень холма, снова меркло. Приплыл по ветру удар колокола, и его, как по сигналу, подхватили и завторили другие колокола.

Дверь хибары открылась, показалась Дилси, снова в бурой накидке, пурпурном платье, черной соломенной шляпе, но теперь без платка — и в грязновато-белых перчатках до локтей. Она вышла во двор, позвала: «Ластер!» Помедлив, направилась к дому, обогнула угол, держась поближе к стене, и заглянула в дверь погреба: Бен сидит на ступеньках. Перед ним, на сыром полу на корточках — Ластер. Левой рукой Ластер упирает стоймя в пол пилу, слегка изогнув, напружинив ее, в правой же руке у него стертый деревянный пест, который уже тридцать с лишним лет служит Дилси для приготовления печенья. Вот ударил сбоку по пиле. Пила лениво дзинькнула и смолкла с безжизненной моментальностью застыла под рукой Ластера тонкой, ровной дугой полотнища. Выгнулась, немая и непостижимая.

— Он точка в точку так делал, — сказал Ластер. — Видно, мне биту надо другую.

— Так вот ты чем занят, — сказала Дилси. — Дай-ка сюда пест.

— Ничего с ним не поделалось, — сказал Ластер.

— Дай его сюда, — сказала Дилси. — Но сперва поставь пилу на место.

Он поставил пилу, принес пест. И снова раздался плач Бена, звук безнадежный и длинный. Шум. Ничего более. Как если бы — игрой соединения планет — все горе, утесненье всех времен обрело на миг голос.

— Слышите, мычит, — сказал Ластер. — Вот так он все время, что мы во дворе. Не знаю, что это сегодня с ним.

— Веди его сюда, — сказала Дилси.

— Идем, Бенджи, — сказал Ластер. Сошел по ступенькам, взял за руку. Бен пошел покорно, плач его подобен был пароходным сиплым гудкам, чей медленный звук возникает и гаснет как бы с опозданием.

— Сбегай за его шапкой, — сказала Дилси. — Только тише, не потревожь мис Кэлайн. Ну, быстрей. И так замешкались.

— Она все равно услышит Бенджи, если не уймете, — сказал Ластер.

— Выйдем со двора, он и уймется, — сказала Дилси. — Чует он. Потому и плачет.

— Чует — а что чует, мэмми? — спросил Ластер.

— Ты беги за шапкой, — сказала Дилси. Ластер ушел. Дилси с Беном остались стоять в дверях погреба, Бен ступенькой пониже. Ветер гнал по небу облачные клочья, их быстрые тени скользили убогим огородом, поверх щербатого забора, через двор. Дилси медленно, мерно гладила Бена по голове, разглаживала челку на лбу. Он плакал ровно и неторопливо. — Тш-ш-ш, — сказала Дилси. — Тихо. Еще минутка — и уйдем отсюда. Ну, тихо же. — Бен плакал спокойно и ровно.

С матерчатой шапкой в руке вернулся Ластер — в новой жесткой соломенной шляпе с цветной лентой. Шляпа эта резко обрисовывала, высветляла, как юпитером, углы и грани черепа. Столь своеобразна была его форма, что на первый взгляд казалось, будто шляпа не на Ластере надета, а на ком-то, стоящем вплотную за ним. Дилси покосилась на шляпу.

— А почему не в старой своей? — сказала она.

— Я не мог ее найти, — сказал Ластер.

— Так я и поверила тебе. Ты ее с вечера еще небось запрятал, чтоб не найти было. Новую шляпу решил загубить.

— Ой, мэмми, — сказал Ластер. — Дождя ж не будет.

— Как ты можешь знать? Ступай старую одень, а эту спрячь.

— Ой, мэмми.

— Тогда зонтик возьми.

— Ой, мэмми.

— Одно из двух, — сказала Дилси. — Или старую шляпу, или зонтик. Мне все равно что.

Ластер ушел в хибару. Бен ровно плакал.

— Идем, — сказала Дилси. — Они нас догонят. Пойдем пение послушаем. — Они обогнули дом, пошли по аллее к воротам. — Тш-ш, — время от времени повторяла Дилси. Дошли до ворот. Дилси открыла калитку. Позади в аллее показался Ластер с зонтиком. Рядом с ним шла женщина. — Вот и они, — сказала Дилси. Вышла с Беном за ворота. — Ну, теперь уймись. — Бен замолчал. Ластер и Фрони, мать Ластера, поравнялись с ними. На Фрони — худощавой, с плоским приятным лицом — была украшенная цветами шляпа и ярко-голубое шелковое платье.

— Это платье, что на тебе, — оно твой шестинедельный заработок — сказала Дилси. — А если дождь польет, что ты тогда будешь делать?

— Мокнуть буду, — сказала Фрони. — Моему приказу дождь пока не подчиняется.

— Мэмми всегда думает, что дождь польет, — сказал Ластер.

— Если я не подумаю, то не знаю, кто еще об вас подумает, — сказала Дилси. — Ну пошли, а то опаздываем.

— Нынче проповедь будет говорить преподобный Шегог, — сказала Фрони.

— Да? — сказала Дилси. — А кто он такой?

— Из Сент-Луиса, — сказала Фрони. — Большой мастак на проповеди.

— Хм, — сказала Дилси. — Проповедник нужен такой, чтоб научил страху божьему эту нашу нынешнюю непутевую молодежь.

— Преподобный Шегог будет, — сказала Фрони. — Объявлено было.

Они шли улицей. Во всю ее нешумную длину нарядными группами двигались, направляясь в церковь, белые — под ветровыми колоколами, в переменчивых проблесках солнца. Ветер налетал порывами с юго-востока, сырой и холодный после недавних теплых дней.

— Вы бы не брали его в церковь, мэмми, — сказала Фрони. — А то меж людей разговоры.

— Меж каких это людей? — спросила Дилси.

— Да уж приходится выслушивать, — сказала Фрони.

— Знаю я, какие это люди, — сказала Дилси. — Шваль белая, вот кто. Мол, для белой церкви — он нехорош, а негритянская — для него нехороша.

— Так ли, этак ли, а люди говорят, — сказала Фрони.

— А ты их ко мне посылай, — сказала Дилси. — Скажи им, что господу всемилостивому неважно, есть у него разум или нет. Это только для белой швали важно.

Поперечная улочка повела их вниз и легла грунтовою дорогой. По обе стороны ее, под откосами насыпи, широко стлалась низина, усеянная хибарками, обветшалые крыши которых были вровень с полотном дороги. Дворики захламлены битым кирпичом, обломками штакетин, черепками. Вместо травы — бурьян, а из деревьев попадались здесь акация, платан, тутовник, пораженные тем же тлетворным оскудением, что и все кругом лачуг, — и даже зелень на деревьях этих казалась всего-навсего печальной и стойкой памяткою сентября, словно весна и та их обделила, оставила питаться лишь густым запахом негритянской трущобы, которого ни с чем не спутать.

Адресуясь большей частью к Дилси, обитатели лачуг окликали их с порогов.

— А, сестра Гибсон! Как живется-можется с утра сегодня?

— Ничего. А вы как?

— Пожаловаться не могу, спасибо.

Негры выходили из хибар, пологой насыпью подымались на дорогу — мужчины в солидных и скромных коричневых, черных костюмах, с золотой цепочкой от часов по жилету, иные — с тросточкой; кто помоложе — в дешевом броско-синем или полосатом, в залихватских шляпах; женщины шуршали платьями чопорновато, а дети шли в поношенной, купленной у белых одежонке и посматривали на Бена со скрытностью ночных зверьков.

— Слабо тебе подойти к нему дотронуться.

— А вот и не слабо.

— Спорим, не дотронешься. Спорим, побоишься.

— Он на людей не кидается. Он дурачок просто.

— А дурачки как будто не кидаются?

— Этот — нет. Я уже пробовал.

— А спорим, сейчас побоишься.

— Так ведь мис Дилси смотрит.

— Ты и так бы побоялся.

— Он не кидается. Он просто дурачок.

Люди постарше то и дело заговаривали с Дилси, но сама она отвечала только совсем уж старикам, с прочими же разговор вести предоставляла Фрони.

— Мэмми с утра нынче нездоровится.

— Это не годится. Ну ничего, преподобный Шегог ее вылечит. Он даст ей облегченье и развязку.

Дорога пошла в гору, и местность впереди стала похожа на декорацию. Окаймленный поверху дубами, открылся обрывистый разрез красной глины, дорога вклинилась в него и кончилась, как обрубили. А рядом траченная непогодами церквушка взнесла хлипкую колокольню, словно намалеванная, и весь вид был плосок, лишен перспективы, точно раскрашенный картонный задник, установленный по самому краю плоской земли, на солнечном и ветровом фоне пространства, апреля и утра, полного колоколов. Сюда-то и тек народ с праздничной степенностью. Женщины и дети проходили внутрь, а мужчины, собираясь кучками, негромко толковали меж собой при входе, покуда не отзвонил колокол. Тогда и они вошли.

Внутренность была украшена необильными цветами с грядок и изгородей да полосками цветной жатой бумаги, пущенными сверху и по стенам. Над кафедрой подвешен видавший виды рождественский колоколец. На кафедральном возвышении — пусто, но хор уже на месте и обмахивается веерами, невзирая на прохладу.

Большинство пришедших в церковь женщин, сгрудясь в сторонке, занято было разговором. Но вот звякнул колоколец, они разошлись по местам, и с минуту паства сидела и ждала. Колоколец звякнул вторично. Хор встал, запел, и все головы, как одна, повернулись к входящим. В упряжи из белых лент и цветов шестерка малышей — четыре девочки с тряпичными бантиками в тугих косичках и два под машинку остриженных мальчика — подвигалась по проходу, а позади детей шли друг за другом двое. Шедший вторым был внушителен размерами, светло-кофеен лицом, сановит, в белом галстуке и сюртуке. Голова его была величественна и глубокодумна, сочными складками выпирала холка из воротника. Но он был здешний пастор, и головы остались по-прежнему обращены назад, в ожидании приезжего священнослужителя, и лишь когда хор смолк, все поняли, что проглядели его; когда же тот, проследовавший первым, взошел на возвышение, все так же держась впереди пастора, — смутный ропот, вздох разнесся, звук удивления и разочарования.

Приезжий был щуплый человечек в потертом аляпововом пиджачке. Личико у него было черное и сморщенное, как у престарелой обезьянки. Опять запел хор, — малыши встали все шестеро и пропели безголосо, писклявыми испуганными шепоточками, — и все это время прихожане в какой-то оторопи глядели на замухрышку, присевшего рядом с монументальной тушей пастора и от этого казавшегося еще щуплей и захудалой. Все так же оторопело, не веря глазам, сидели они и слушали, как пастор, встав, представлял гостя собравшимся в сочных и раскатистых тонах, елейная торжественность которых лишь подчеркивала весь мизер приезжего.

— И стоило везти такое к нам аж из Сент-Луиса, — шепнула Фрони.

— Что ж, я видывала и почудней орудия божьи, — ответила Дилси. — Тш-ш-ш, — зашептала она Бену. — Они запоют сейчас снова.

Гость поднялся и заговорил, и речь его звучала как речь белого. Голос у него оказался бесстрастный, холодный, несоразмерно зычный. И они прислушались — из любопытства, как если бы мартышка вдруг заговорила. Стали следить за ним, как за канатоходцам. Даже невзрачность его позабыли — так виртуозен был этот бег, балансировка и скольженье по ровной и холодной проволоке голоса; и когда наконец, плавно и стремительно сойдя на низы, он смолк, стоя у аналоя, положив на него поднятую на уровень плеча руку, а обезьяньим своим тельцем застыв, как мумия или как опорожненный сосуд, слушатели вздохнули и пошевелились, точно пробуждаясь от сна, приснившегося всем им сообща. Позади кафедры хор обмахивался веерами не переставая. Дилси прошептала: «Тш-ш. Запоют, запоют сейчас».

И тут раздался голос:

— Братие.

Проповедник не изменил позы. Не снял с аналоя руки, так и стоял недвижно, пока голос затухал в гулких отзвуках меж стенами. Как день от ночи, разнился этот голос от прежнего; печалью тембра напоминая альтгорн и западая в сердца их, он заново звучал там, когда уже и эхо кончило накатывать, затихло.

— Братие и сестрие, — раздалось снова. Проповедник убрал руку, заходил взад-вперед пред аналоем — убогая, в три погибели скрюченная фигурка человека, давно и наглухо замуровавшегося в борьбу с беспощадной землей. — Во мне жива память и кровь агнца божьего! — Сгорбясь, заложив руки за спину, он упорно вышагивал из угла в угол помоста под колокольцем и бумажными фестонами. Он был как стертый обломок утеса, снова и снова захлестываемый, крушимый волнами собственного голоса. Казалось, он телом своим питает этот голос, что, как упырь, впился в него и поглощает на глазах у них всех, и вот уже не осталось ни его, ни их, ни даже голоса, а одни лишь сердца говорили с сердцами в поющих ладах, и в словах уже не было нужды, — и когда он застыл, заведя руку на аналой для опоры, задрав обезьянье лицо, точно распятый в светлой муке, преодолевшей, лишившей всякого значения неказистость его и убогость, — протяжный выдох-стон исторгся из слушателей, и чье-то сопрано: «Да, Иисусе!»

По небу рваными облаками плыл день, и тусклые окна зажигались и меркли в призрачных отсветах. Автомобиль проехал, пробуксовывая по песку дороги, и затих вдалеке. Дилси сидела выпрямившись, положив руку Бену на колени. Две слезы проползли по ее запавшим щекам, изморщиненным годами, жертвенностью, самоотреченьем.

— Братие, — произнес проповедник трудным шепотом, не двигаясь.

— Да, Иисусе! — послышался тот же высокий женский голос, приглушенный покамест.

— Братья и сестры! — вновь зазвучали грустные альтгорны. Он распрямился, воздел обе руки. — Во мне жива память про божье ягня и про кровь его пролитую! — Они не заметили, когда именно речь его, интонация, выговор стали негритянскими, — они лишь сидели и слегка раскачивались, и голос вбирал их в себя без остатка.

— Когда долгие, холодные… О братья, говорю вам, когда долгие, холодные… Я, бедный грешник, вижу свет и вижу слово! Рассыпались в прах колесницы египетские, ушли поколенья. Жил богач — где он теперь, о братья? Жил бедняк — где он теперь, о сестры? Говорю вам — горе будет вам без млека и росы спасенья древлего, когда холодные, долгие годы пройдут и минут!

— Да, Иисусе!

— Говорю вам, братья, и говорю вам, сестры, — придет срок для каждого. Скажет бедный грешник: допустите меня лечь у Господа, дозвольте сложить мою ношу. Что же спросит Иисус тогда, о братья? О сестры? А жива в тебе, спросит, память про божье ягня и про кровь его? Ибо негоже мне небеса отягощать сверх меры!

Он порылся в пиджаке, достал носовой платок, утер пот с лица. В комнате стоял негромкий, дружный гул: «Ммммммммммммм!» Высокий женский голос восклицал: «Да, Иисусе! Иисусе!»

— Братья! Взгляните на малых детей, что сидят вон там. Когда-то и Иисус был как они. Его мэмми знала материнскую радость и муку. Она, может, на руках усыпляла его вечерами, и ангелы пели ему колыбельную; и, может, выглянув из двери, видела она, как проходят полисмены-римляне. — Проповедник вышагивал взад-вперед, отирая потное лицо. — Внимайте же, братья! Я вижу тот день. Мария сидит на пороге, и на коленях у нее Иисус, младенец Иисус. Такой же, как вон те малые дети. Я слышу, как ангелы баюкают его, поют мир и славу в вышних, вижу, как дитя закрывает глаза, и вижу, как Мария всполохнулась, вижу лица солдат: «Мы несем смерть! Смерть! Смерть младенцу Иисусу!» Я слышу плач и стенанье бедной матери — у нее отымают спасение и слово божье!

— Мммммммммммммммм! Исусе! Младенче Исусе! — и еще голос:

— Вижу, о Исусе! Вижу! — и еще голос без слов, и еще, — как вскипающие в воде пузырьки.

— Вижу, братья! Вижу! Вижу то, от чего вянет сердце и слепнут глаза! Вижу Голгофу и святые древеса крестов, и на них вижу вора, и убийцу, и третьего вижу; слышу похвальбу и поношенье: «Раз ты Иисус, чего ж ты не сходишь с креста?»[60] Слышу вопли женщин и стенания вечерние; слышу плач, и рыданье, и отвратившего лицо свое Господа: «Они убили Иисуса, сына моего убили!»

— Мммммммммммммммммммм! Исусе! Вижу, о Исусе!

— О слепой грешник! Братья, вам говорю, сестры, вам глаголю — отворотился Господь лицом мощным и сказал: «Не отягощу небеса ими!» Вижу, как затворил осиротелый Господь двери свои, как воды, преграждая, хлынули; вижу мрак и смерть вековечную на все поколения. Но что это! Братья! Да, братья! Что вижу? Что вижу, о грешник? Я вижу воскресение и свет, вижу кроткого Иисуса, говорящего: «Меня убили, дабы вы воскресли; я принял смерть, чтоб те, кто видит и верит, жили бы вечно». Братья, о братья! Я вижу час последнего суда, слышу золотые трубы, трубящие славу с небес, и вижу, как встают из мертвых сберегшие память об агнце и пролитой крови его!

Среди голосов и рук Бен сидел, глядел, как в забытьи, васильковым взором. Рядом Дилси сидела вся прямая и немо, строго плакала над пресуществлением и кровью воспомянутого страстотерпца.

В ярком полдне подымались они в город по песчаной дороге среди расходящихся по домам прихожан, что снова уже беззаботно перекидывались словом, но Дилси по-прежнему плакала, отрешенная от всего.

— Вот это я понимаю проповедник! Спервоначала — сморчок сморчком, а после — держись только!

— Уж он-то видел всю силу и славу.[61]

— Еще бы не видел. Лицом к лицу видел.

Дилси плакала беззвучно, не искажая лица, слезы ползли извилистыми руслами морщин, а она шла с поднятою головой и не утирала их даже.

— Вы бы перестали, мэмми, — сказала Фрони. — Народ кругом смотрит. А скоро мимо белых пойдем.

— Ты на меня уж не гляди, — сказала Дилси. — Я видела первые и вижу последние[62].

— Какие первые — последние? — спросила Фрони.

— Да уж такие, — сказала Дилси. — Видела начало и вижу конец.

Когда вошли в город, она остановилась, однако, отвернула платье и вытерла глаза подолом верхней из юбок. Затем пошли дальше. Бен косолапо ступал рядом с Дилси, а Ластер с зонтиком в руке резвился впереди, лихо сдвинув набекрень свою блестящую на солнце шляпу, — и Бен глядел на него, как смотрит большой и глупый пес на проделки смышленого песика. Пришли к воротам, вошли во двор. И тотчас Бен захныкал снова, и с минуту все они стояли и смотрели в глубину аллеи, на облупленный квадрат фасада с трухлявыми колоннами.

— Что там сегодня у них? — спросила Фрони. — Не иначе случилось что-то.

— Ничего не случилось, — сказала Дилси. — Тебе своих дел хватает, а уж белых дела пусть тебя не касаются.

— Ну да, не случилось, — сказала Фрони. — Он с утра пораньше разорялся, я слыхала. Ну, да это дело не мое.

— Ага, а я знаю что, — сказал Ластер.

— Больно много знаешь, как бы не завредило тебе, — сказала Дилси. — Слыхал, что Фрони говорит — что дело это не твое. Ступай-ка лучше с Бенджи на задний двор да гляди, чтоб он не шумел там, пока обед на стол подам.

— А я знаю, где мис Квентина, — сказал Ластер.

— Ты знай помалкивай, — сказала Дилси. — Как потребуется твой совет, я тебе сообщу. Ступайте-ка с Бенджи, погуляйте там.

— Как будто вы не знаете, какой вой будет, как только на лугу начнут гонять мячики, — сказал Ластер.

— Пока они там начнут, так Ти-Пи уже придет и повезет его кататься. Постой, дай-ка мне эту новую шляпу.

Ластер отдал ей шляпу и отправился с Беном на задний двор. Бен хотя негромко, но похныкивал по-прежнему, Дилси с Фрони ушли к себе в хибару. Немного погодя Дилси показалась оттуда — снова уже в ситцевом линялом платье — и пошла на кухню. Огонь в плите давно погас. В доме ни звука. Дилси надела передник и поднялась наверх. Ни звука ниоткуда. В Квентининой комнате все так и осталось с утра. Дилси вошла, подняла сорочку с пола, сунула чулок в комод, задвинула ящик. Дверь в спальню миссис Компсон притворена плотно. Дилси постояла, послушала. Затем открыла дверь — и вступила в густой, разящий запах камфары. Шторы опущены, комната и кровать в полумраке, и, решив, что миссис Компсон спит, Дилси хотела уже было закрыть дверь, но тут миссис Компсон подала голос.

— Ну? — сказала она. — Что?

— Это я, — сказала Дилси. — Вам не надо ли чего?

Миссис Компсон не ответила. Помолчав, она спросила, не поворачивая головы:

— Где Джейсон?

— Еще не вернулся, — сказала Дилси. — Так ничего вам не надо?

Миссис Компсон молчала. Подобно многим черствым, слабым людям, она — припертая к стене неоспоримым уже бедствием — всякий раз откапывала в себе некую твердость, силу духа. Сейчас ей служила поддержкой неколебимая уверенность в роковом значении того, что обнаружилось утром.

— Ну, — сказала она, помолчав. — Нашла уже?

— Что нашла? Вы об чем это?

— Записку. Хоть на записку-то, надеюсь, у нее хватило уважения. Даже Квентин, и тот оставил после себя записку.

— Что вы такое говорите? — сказала Дилси. — Как будто с ней может что случиться. Вот увидите, еще до вечера войдет прямо вот в эту дверь.

— Нет уж, — сказала миссис Компсон. — Это в крови у нее. Каков дядя, такова и племянница. Или какова мать… Не знаю, какой исход хуже. Не все ли равно.

— Для чего вы говорите такое? — сказала Дилси. — Да зачем она станет это делать?

— Не знаю. А Квентин, а он зачем сделал? Зачем, ответь ты мне ради всего святого. Ведь не может же быть, чтобы с единственной только целью поступить назло и в пику мне. Кто б ни был бог, — а уж такого надругательства над благородной дамой он не допустил бы. А я ведь благородная. Хотя, глядя на моих детей, и не подумаешь.

— Вот подождите и увидите, — сказала Дилси. — Прямо в постельку к себе и воротится к ночи. — Миссис Компсон не ответила. На лбу у нее лежал пропитанный камфарой платок. Черный халат брошен был в ногах, поперек кровати. Дилси стояла, держась за ручку двери.

— Ну, — сказала миссис Компсон. — Что тебе нужно?

Может быть, ты намерена оставить вовсе без обеда Джейсона и Бенджамина?

— Джейсона нету еще, — сказала Дилси. — Сейчас пойду, займусь обедом. Так, может, вам надо чего? Грелка еще не выстыла?

— Ты могла бы подать мне мою Библию.

— Я утром до ухода дала ее вам.

— Ты положила в изножье постели. Сколько ей прикажешь там еще лежать?

Дилси подошла к кровати, порылась с краю, среди складок и теней, нашла горбом валявшуюся Библию. Разгладила смятые листы, положила опять книгу на постель. Глаза миссис Компсон были закрыты. Волосы ее цветом не отличались от подушки, лоб покрыт белым, и она походила на молящуюся старуху-монашенку в белом апостольнике.

— Снова кладешь туда, — произнесла миссис Компсон, не открывая глаз. — Она и прежде там лежала. Я, по-твоему, должна подняться, чтобы взять ее?

Дилси нагнулась над хозяйкой, положила книгу рядом, сбоку.

— Все равно вам читать невидно будет, — сказала она. — Разве штору чуть поднять?

— Нет. Не трогай ничего. Иди займись обедом для Джейсона.

Дилси вышла. Затворила дверь за собой и вернулась на кухню. Постояла у плиты, почти остывшей. Часы над буфетом пробили десять раз.

— Час дня, — сказала Дилси вслух. — А Джейсона нету. Видела первые, вижу последние, — сказала она, глядя на потухшую плиту. — Видела первые и вижу последние. — Достала из духовки холодную еду, накрыла на стол. На ходу она напевала спиричуэл. Она пела, повторяя вновь и вновь первые две строчки, заполняя ими весь мотив. Затем подошла к дверям, позвала Ластера, и немного спустя Ластер с Беном явились. Бен все еще помыкивал, про себя как бы.

— Так все время и ноет, — сказал Ластер.

— Садитесь кушать, — сказала Дилси. — Будем обедать без Джейсона. — Они сели за стол. С твердой пищей Бен справлялся довольно сносно сам, но, хотя обедали без первого, Дилси все же повязала ему слюнявчик. Бен с Ластером сидели ели, а Дилси хозяйничала, напевая все те же две строчки, — дальше слов она не помнила.

— Кушайте все, — сказала она. — Джейсон не сейчас вернется.

Джейсон в это время был в двух десятках миль от дома. Со двора он на полной скорости направился в город, обгоняя праздничные неспешные группы горожан и властные колокола в облачном, плывущем небе. Проехав по пустынной площади, он повернул в узкую улочку и разом окунулся в глушь задворков; затормозил у дощатого дома и пошел к веранде по обсаженной цветами дорожке.

Из-за сетчатой внутренней двери доносился говор. Он поднял руку постучать, но услышал шаги, подождал, и ему открыл рослый человек в черных суконных брюках и в белой, с крахмальной манишкой, рубашке без воротничка. У него была буйная седая со стальным отливом шевелюра, серые глаза круглились и блестели, как у мальчика. Приветственно тряся и не выпуская руку Джейсона, он потащил его в дом.

— Прошу, — приговаривал он. — Прошу.

— Ехать надо. Вы готовы? — сказал Джейсон.

— Входите, входите, — говорил тот, за локоть увлекая его в комнату, где сидели двое, мужчина и женщина. — Вы знакомы с мужем моей Мэртл? Нет? Джейсон Компсон — Вернон.

— Да, — сказал Джейсон. Он и не взглянул на Вернона, и тот произнес:

— Мы выйдем, не будем мешать. Идем, Мэртл.

— Нет, нет, — сказал шериф, неся через комнату стул. — Вы, друзья, сидите, как сидели. Не настолько уж это серьезно — а, Джейсон? Садитесь.

— Расскажу дорогой, — сказал Джейсон. — Надевайте пиджак и шляпу.

— Мы выйдем, — сказал Вернон, вставая с места.

— Вы сидите, — сказал шериф. — А мы с Джейсоном потолкуем на веранде.

— Наденьте пиджак и шляпу, — сказал Джейсон. — У них уже и так двенадцать часов форы. — Шериф вышел на веранду, за ним и Джейсон. Мимо дома прошли двое, поздоровались с шерифом. Ответный жест шерифа был размашист и сердечен. Колокола по-прежнему слышны были — из Низины, из негритянского поселка. — Идите за шляпой, шериф, — сказал Джейсон. Шериф пододвинул два стула.

— Присаживайтесь и рассказывайте, что у вас стряслось.

— Я вам говорил уже — по телефону, — сказал Джейсон, не садясь. — Думал время этим сэкономить. Но, видно, придется мне обратиться к властям, чтобы заставить вас выполнить долг и присягу.

— Да вы сядьте расскажите, как и что, — сказал шериф. — А о дальнейшем уже моя забота.

— Хороша забота, — сказал Джейсон. — Вот эту мешкотню вы называете заботой?

— Вы сами же нас задерживаете, — сказал шериф. — Садитесь и рассказывайте.

Джейсон принялся рассказывать, каждым новым словом так распаляя свое чувство обиды и бессилия, что скоро и спешка была позабыта в этом яростном громожденье праведных и гневных жалоб. Шериф не сводил с него блестящих холодных глаз.

— Но вы же не знаете наверняка, что это их рук дело, — сказал он. — У вас одни предположения.

— Предположения? — сказал Джейсон. — Это когда я, заботясь о ней, битых два дня гонялся за ними по всем закоулкам, причем предупредил, что я с ней сделаю, если увижу с ним, и после всего я еще, по-вашему, не знаю, что эта малолетняя б…

— Ну, хватит, — сказал шериф. — Довольно. Предостаточно. — Он сунул руки в карманы, перевел взгляд на ту сторону улицы.

— А теперь прихожу к вам, должностному лицу, поставленному охранять закон, — сказал Джейсон.

— Эту неделю они в Моттсоне[63] гастролируют, — сказал шериф.

— Да, — сказал Джейсон. — И если бы мне найти такое должностное лицо, чтоб хоть мало-мальски позаботилось насчет защиты тех, кто его избрал на должность, то я бы тоже уже в Моттсоне сейчас был. — Он опять принялся излагать, едко подытоживать, как бы смакуя свое посрамление и бессилие. Шериф его уже не слушал.

— Джейсон, — сказал он. — На что вам было прятать в доме три тысячи долларов?

— На что? — сказал Джейсон. — Это мое дело, где я держу свои деньги. А ваше дело — помочь мне вернуть их.

— А матушке вашей известно было, что вы храните дома столько денег?

— Послушайте, — сказал Джейсон. — Мой дом ограбили. Я знаю кто и знаю, куда скрылись. Я прихожу к вам, поставленному на стражу закона, и я вас опять спрашиваю: намерены вы принять какие-то меры к возвращению моей собственности или нет?

— Допустим, вы поймали их, что вы сделаете с этой девочкой?

— Ничего, — сказал Джейсон. — Ровно ничего. Я до нее пальцем не дотронусь. Дряни, которая стоила мне моей должности и тем лишила меня единственного шанса на успех в жизни, которая свела в могилу моего отца и день за днем сводит в могилу мою мать, а мое имя обратила в посмешище в городе, — я ей ничего не сделаю, — сказал он. — Ровным счетом ничего.

— Вы сами ее довели до побега, Джейсон, — сказал шериф.

— Как я веду мои семейные дела, вас не касается, — сказал Джейсон. — Намерены вы мне помочь или нет?

— Вы сами ее довели, — сказал шериф. — А насчет того, чьи это деньги, у меня есть кой-какие подозрения, только вряд ли мне дознаться полной правды.

Джейсон стоял, медленно обминая в пальцах поля шляпы. Он сказал тихо:

— Так вы не окажете мне никакого содействия в их поимке?

— Это не входит в мои обязанности, Джейсон. Будь у вас фактическое доказательство, тогда я обязан был бы действовать. А так — думаю, что это не мое дело.

— И это ваш окончательный ответ? — сказал Джейсон. — Советую прежде подумать.

— Окончательный, Джейсон.

— Что ж, хорошо, — сказал Джейсон. Надел шляпу. — Вы об этом еще пожалеете. Я найду защиту. Тут не Россия, где нацепил бляху — и на него уже управы нет. — Он сошел с крыльца, сел в машину, завел мотор. Шериф смотрел, как он тронул с места, развернулся и рванул мимо дома — обратно к площади.

Высоко в солнечной ряби опять плыл благовест яркой кутерьмою звуковых лоскутьев. Джейсон остановился у бензоколонки, велел проверить шины и заправить бак.

— За город, верно, собрались? — спросил заправщик-негр. Джейсон не ответил. — Вроде все ж таки распогоживается, — сказал негр.

— Черта с два тебе распогодится, — сказал Джейсон. — К двенадцати как из ведра захлещет. — Он поглядел на небо, представляя себе дождь, склизкую глину дорог, свою машину, застрявшую где-нибудь за много миль от города. С каким-то злорадным торжеством подумал он об этом и о том, что в Моттсон поедет сейчас же и к полудню из-за этой неотложности очутится как раз в равноудалении от обоих городов, притом голодный. Во всем этом ему увиделся некий промах, послабленье со стороны давнишнего врага, имя коему Обстоятельства, — некий шанс, и он накинулся на негра:

— Ты сколько еще будешь там копаться? Уплатили тебе, что ли, чтоб задержал меня здесь подольше?

— Тут у вас скат спустил, — сказал негр.

— Отойди к дьяволу, дай подступиться, — сказал Джейсон.

— Да я накачал уже, — сказал негр, подымаясь с карточек. — Можете ехать.

Джейсон сел за руль, тронул с места, включил вторую передачу. Двигатель фырчал, захлебывался, а он, выжав до отказа педаль дросселя и яростно действуя кнопкой заслонки, гнал обороты. «Дождь будет, и обложной, — подумал он вслух. — Как раз на полдороге и захватит». Оставив позади город и колокола, он ехал, рисуя себе, как машина застряла и он пешком месит грязь в поисках упряжки мулов. «А на фермах никого, вахлачье все по церквам». Как, наконец, церковь разыскана, мулы отвязаны, а хозяин их, подскочивший было с криком, свален ударом кулака. «Я — Джейсон Компсон. Посмотрим, как это вы мне воспрепятствуете. Навыбирали шерифов — досмотрим, как шериф мне воспрепятствует», — сказал он вслух, воображая, как с двумя солдатами входит в здание суда и выволакивает оттуда шерифа. «Я тут должность теряю, а он будет себе сидеть ручки в брючки и смотреть. Я ему покажу должность». Не о своей племяннице он думал и не о деньгах, трех или скольких-то тысячах. Ни то, ни другое для него вот уже десяток лет не существовало раздельно, само по себе, а лишь олицетворяло в совокупности своей ту банковскую должность, которой он лишился, не успев и занять ее.

Облачные бегущие тени редели, свету прибывало, день разгуливался, и ему чудилась в этом очередная Вражья каверза и неминуемость новой битвы после стольких прежних стычек и ран. Время от времени навстречу попадались церкви, деревянные некрашеные зданьица с крытыми жестью колокольнями, с привязанными мулами вокруг и обшарпанными автомашинами, — и ему казалось, что это мелькают арьергардные посты, следят из укрытий за ним дозоры Обстоятельств. «И Тебя к чертям собачьим тоже. Твоя персона, думаешь, мне воспрепятствует»; он представил себе, как пойдет — а поодаль за ним, свитой, те два солдата и шериф в наручниках — и стащит с трона самого Всевышнего, если потребуется; как прорвется сквозь построенные к бою легионы преисподней и небес и схватит наконец беглянку.

Ветер дул с юго-востока. Дул упорно в щеку Джейсону. Он словно ощущал, как этот протяженный ветровой удар пронизывает ему череп, и вдруг — со знакомым предчувствием боли — он резко выжал тормоз, остановил машину, посидел не двигаясь. Затем поднял руку к шее и принялся ругаться — сидел и чертыхался сиплым шепотом. В сколько-нибудь длительные поездки он брал с собой накамфаренный носовой платок, сразу же за городом повязывал его на шею и дышал этим запахом. Он вышел из машины, поднял подушку сиденья — не завалялся ли там платок. Проверил под обоими сиденьями, постоял, опять ругаясь, видя, что оставлен в дураках собственной злорадной спешкой. Прислонился к дверце, закрыл глаза. Либо возвращаться за платком, либо ехать дальше. И так и этак голова расколется дорогой, но дома камфара всегда есть, а вот достанет ли он ее в чужом городе, в праздник. Но возвратиться — значит прибыть в Моттсон с полуторачасовой задержкой. «Может, если ехать медленно, — произнес он. — Ехать медленно и думать о другом…»

Он сел за руль, поехал дальше. «О другом буду думать», — сказал он и стал думать о Лорейн. Представил, как лежит с ней, но ничего, кроме лежанья рядом и своих жалоб, просьб о помощи, не смог представить; затем вспомнил о деньгах, о том, что баба, соплячка, взяла над ним верх. Ограбь его тот галстучек — и то б не так обидно. Но лишиться денег, накопленных с таким трудом и риском, предназначенных возместить ему утрату должности, — и кто же похититель? Девчонка, живой символ той утраты и, к довершению всего, шлюха малолетняя. Он ехал, отворотом пиджака защищая лицо от упорного ветра.

Ему зримо увиделось, как две противоборствующие силы — его судьба и его воля — теперь быстро идут на сближение, на схлест, откуда возврата не будет; он стал напряженно и остро соображать. «Промашку я себе позволить не могу», — предостерег он себя. Верный ход здесь возможен лишь один, и он обязан его сделать. Оба они, полагал он, со взгляда узнают его, у него же надежда на то, что Квентина мелькнет ему первая, разве что на пижоне по-прежнему тот галстук. И в том, что на галстучек полагаться приходится, была вся соль и суть нависшей впереди беды, — а беду эту он чуял, ощущал почти физически сквозь молотки, стучащие в мозгу.

Он поднялся на последнее перед Моттсоном взгорье. Дым лежал в долине, крыши и один-два шпиля над деревьями. Он спустился, въехал в город, сбавляя скорость, вновь твердя себе об осмотрительности, о необходимости сперва узнать, где расположились гастролеры. Перед глазами у него мутилось, но надо терпеть — ибо это не кто иной, как враг, беда нашептывает ехать прямо за лекарством. У бензоколонки ему сказали, что шатер еще не установлен, а вагоны их — в тупичке, на станции. Он поехал туда.

Два пестро раскрашенных пульмана стояли на боковой ветке. Он скрытно обозрел их из машины, стараясь дышать неглубоко, чтобы в голове не стучало так. Вылез из машины и пошел вдоль станционной ограды, щупая взглядом вагоны. Несколько мятых одежек свисало из окон — досушивались, очевидно. У одного вагона, у подножки, стояли три парусиновых стула. Ни души, однако, не видать; но вот показался в дверях человек в грязном поварском фартуке, широко плеснул мутной водой из тазика, сверкнув на солнце выпуклым металлом, и ушел в вагон.

«Надо взять его с нахрапу, а то успеет их предупредить», — подумал Джейсон. Ему и в голову не приходило, что в вагонах может и не оказаться их. Чтобы их там и не было, чтобы исход дела не зависел всецело от того, он ли их, они ли его первыми увидят, — такое было бы совершенно противоестественно, шло бы вразрез со всем ритмом событий. Нет уж — именно он должен увидать их первый и отобрать свои деньги, а там пусть себе делают что хотят, его не касается; иначе же весь мир узнает, что его обобрала Квентина, племянница, шлюха.

Он снова обозрел, проверил обстановку. Затем направился к вагону, проворно и без шума взбежал по ступенькам и приостановился в дверях. Внутри было темно, затхло попахивало кухней. В глубине смутно белел фартук, напевал что-то надтреснутый, дрожащий тенорок. «Старик, — подумал он, — и пощуплей меня». Двинулся вперед — тот поднял голову, оборвал пение, произнес:

— А?

— Где они? — сказал Джейсон. — Только быстро. Там, в спальном вагоне?

— Кого надо? — сказал повар.

— Только не лгать мне, — сказал Джейсон, идя к нему и спотыкаясь в загроможденном сумраке.

— Что-о? — сказал тот. — Меня обзывать лгуном? — Джейсон схватил его за плечо, повар возвысил голос: — Ох, нарвешься!

— Только не лгать, — сказал Джейсон. — Где они?

— Ах ты гад, — сказал повар. Плечо его дернулось, хрупкое, тощее, под пальцами Джейсона. Безуспешно повырывавшись, старик обернулся к заставленному посудой столу и стал возить рукой, нашаривая что-то.

— Отвечайте, — сказал Джейсон. — Где они?

— Сейчас ты у меня узнаешь, где они, — визгнул старик. — Дай только секач найду.

— Послушайте, — сказал Джейсон, вцепляясь покрепче. — Вам что, вопрос нельзя задать?

— Гад несчастный, — возопил тот, шаря, скребясь по столу. Джейсон обхватил его обеими руками, силясь сковать эту тщедушную ярость. Тельце противника было такое старое и хилое, но такая смертоносная устремленность ощущалась в нем, что тут уж Джейсон узрел пред собой четко и незатененно ту беду, к которой несся сломя голову.

— Прекратите! — сказал он. — Хорошо? Хорошо! Я ухожу! Но дайте же мне уйти.

— Обзывать меня лгуном! — вопил тот. — Пусти!

Пусти руку только на одну минуту! Я тебе покажу!

Джейсон дико озирался по сторонам, не ослабляя хватки. На дворе было теперь светло и солнечно-быстролетно, светло и пустынно, — и он подумал о том, что вскоре праздничный народ степенно потянется по домам, к воскресному столу, а он тут вцепился в этого неистового, гибельного старичишку и не смеет выпустить даже на ту секунду, чтобы повернуться и броситься в бегство.

— Уймешься ты, дашь мне уйти? — сказал он. — Уймешься? — Но тот продолжал рваться, и Джейсон, освободив одну руку, нанес ему удар по голове. Удар поспешный, неловкий, несильный к тому же, но старик обмяк моментально и, грохоча кастрюлями и ведрами, сполз на пол. Джейсон постоял над ним, задыхаясь, прислушиваясь. Затем кинулся к выходу. У ступенек он сдержал свой бег, сошел на землю, опять постоял, шумно дыша: «Хах, хах, хах». Он стоял, стараясь отдышаться, кидая взгляды на все стороны; вдруг за спиной шаркнуло, он обернулся, и вовремя: из тамбура неуклюже и яростно прыгнул на него старик, высоко замахиваясь ржавым резаком.

Джейсон взметнул руку, чтобы поймать резак, чувствуя, что падает, хотя не ощутив удара, подумал: «Так вот оно чем кончится», приготовился к смерти, об затылок что-то грянуло, мелькнула мысль: «Как он сумел по затылку меня? Но это он, наверно, раньше, а я только сейчас почувствовал», и он подумал: «Скорей же. Скорее. Кончайся», но тут исступленное желание жить охватило его, и он забарахтался, слыша, как вопит и ругается надтреснутый старческий голос.

Его уже ставили на ноги, а он все барахтался и отбивался, по его придержали, и он перестал.

— Что, сильно кровь идет? — спросил он. — Из головы. Течет кровь? — Кто-то его между тем торопливо за локоть вел прочь, яростный тенорок старика глох где-то позади. — Как там затылок у меня? — сказал он. — Постойте, я…

— Ну, нет, стоять не будем, — сказал человек, ведший его. — Эта язва старикан вас укокошит. Шагайте дальше. Все у вас в порядке.

— Он меня рубанул, — сказал Джейсон. — Течет кровь?

— Шагайте, говорю, — сказал провожатый. Он увел Джейсона за вокзал, на безлюдную платформу, где стоял грузовик, где жестко топорщился травкой газон с жесткими цветами по краям и с надписью из электролампочек: "Проезжающий! Глаза на Моттсон! — причем после слова «Проезжающий» был нарисован глаз с электрическим зрачком. Здесь провожатый выпустил локоть Джейсона.

— Ну вот, — сказал он. — Двигайте отсюда и держитесь подальше от нас. Вы зачем к нему лезли? Что вам — жизнь надоела?

— Я искал там двоих, — сказал Джейсон. — Просто спросил его, где они.

— Кого именно искали?

— Девушку одну, — сказал Джейсон. — И парня. На нем красный галстук был в Джефферсоне вчера. Он из ваших. Они ограбили меня.

— А-а. Вы тот самый, значит. Так вот, здесь их нет.

— Само собой, — сказал Джейсон. Прислонился к стене, поднес руку к затылку, отнял, на ладонь посмотрел. — Я думал, кровь идет, — сказал он. — Думал, он меня резаком тем.

— Вы об рельс ударились, — сказал провожатый. — Советую не задерживаться. Их здесь нету.

— Да. Он тоже сказал нету. Я думал, врет.

— Я лгу, по-вашему.

— Нет, — сказал Джейсон. — Я знаю, здесь их нет.

— Я ему велел убираться к чертям вместе с ней. У меня тут не притон. У меня честное предприятие, и труппа вся порядочные люди.

— Да, — сказал Джейсон. — Вы не знаете, куда они направились?

— Нет. И не интересуюсь. В моей труппе таким не место. Вы ей… брат?

— Нет, — сказал Джейсон. — Это неважно. Просто хотел их видеть. Значит, он меня не ранил? То есть крови нет?

— Кровь была бы, если б я не подоспел. Вы лучше держитесь подальше. Этот кухаришка вас убьет. Что за машина там — ваша?

— Да.

— Вот и садитесь в нее и езжайте обратно в Джефферсон. Может, вы их и найдете где, но только не у меня в труппе. У меня не притон. Так, говорите, ограбили вас?

— Нет, — сказал Джейсон. — Это не суть важно. — Он пошел, сел в машину. "Что это мне нужно еще сделать? — подумал он. Вспомнил. Завел мотор и ехал медленно вдоль улицы, пока не увидел аптечную вывеску. Дверь оказалась заперта. Он постоял, держась за ручку и потупив голову, потом отвернулся. Дождался прохожего, спросил, все ли здешние аптеки сегодня закрыты, услыхал в ответ, что все. Еще спросил, в котором часу проходит северный поезд, и ему ответили — в два тридцать. Сошел на мостовую, сел опять в машину. Через некоторое время мимо прошли два паренька-негра. Он окликнул их.

— Автомобиль водить умеет кто-нибудь из вас?

— Да, сэр.

— Сколько возьмете, чтоб довезти меня сейчас до Джефферсона?

Переглянулись, зашептались.

— Заплачу доллар, — сказал Джейсон.

Пошептались.

— За доллар не с руки нам, — сказал один.

— А за сколько?

— Ты разве поедешь? — спросил один.

— Мне-то нельзя, — сказал другой. — А тебе почему бы не отвезти его? Все равно делать нечего.

— Нет, есть чего.

— А ну, какие у тебя дела? Опять пошептались, посмеиваясь.

— Два доллара дам, — сказал Джейсон. — Тому, кто повезет.

— Да мне тоже нельзя, — сказал первый.

— Ладно, — сказал Джейсон. — Ступайте.

Время шло, он сидел. Услышал, как пробило полчаса, затем показались горожане, одетые по-воскресному, по-пасхальному. Иные, проходя, бросали взгляд на человека за рулем небольшой машины, — а он сидел, и невидимая пряжа его жизни была растереблена, спутана, висела рваными махрами. Немного погодя подошел негр в спецовке.

— Это вас надо в Джефферсон? — спросил он.

— Да, — сказал Джейсон. — Сколько возьмешь с меня?

— Четыре доллара.

— Два дам.

— Меньше чем за четыре не могу. — Человек в машине сидел не шевелясь, не глядя даже на негра. Негр сказал: — Так хотите или нет?

— Ладно, — сказал Джейсон. — Садись.

Он подвинулся, негр взялся за баранку. Джейсон закрыл глаза. «До Джефферсона дотерпеть, там лекарство — сказал он себе, расслабляясь, приноравливаясь к тряске. — Там-то найдется». Они выехали из города — улицами, где люди мирно входили в свои калитки, к праздничным обедам. О лекарстве, об отдыхе думалось Джейсону. Не о доме джефферсонском, где Бен с Ластером ели холодный обед за кухонным столом. Что-то — отсутствие ль прямой и гибельной беды, угрозы в привычном, повседневном зле — позволило ему погасить в памяти реальный Джефферсон, где должна будет возобновиться его жизнь.

Когда Бен и Ластер поели, Дилси велела им идти во двор.

— Чтоб гулял с ним тихо-мирно, до четырех. Пока не вернется Ти-Пи.

— Да, мэм, — сказал Ластер. Увел Бена. Дилси пообедала, убрала в кухне. Затем подошла к лестнице, послушала, но наверху стояла тишина. Дилси вернулась, прошла через кухню, остановилась на крыльце. Бена с Ластером не было видно, но вот от погреба донеслось краткое «дзинь», она подошла к двери погреба и увидела повторение утренней сценки с пилой.

— Он точка в точку так делал, — говорил Ластер, с унылой надеждой глядя на недвижную пилу. — Только биту бы найти подходящую.

— В погребе она тебе найдется, видно, — сказала Дилси. — Веди его оттуда скорей на солнышко, пока оба не схватили воспаление легких на этом сыром полу.

Под бдительным оком Дилси они пошли через двор туда, где кучно росли у забора можжевеловые деревья. Затем Дилси ушла в хибару.

— Только без воя, — сказал Ластер. — Достаточно уже с тобой сегодня навозился. — Между деревьями привешен был гамак из бочарных клепок, скрепленных, перевитых проволокой. Ластер лег в гамак, а Бен наугад побрел дальше. Он опять начал поскуливать. — Цыц, — сказал Ластер, привставая. — А то отлуплю. — Снова улегся в гамак. Шаги Бена затихли, но помыкивание продолжалось. — Замолчишь ты или нет? — сказал Ластер. Встал, направился следом, подошел к Бену, присевшему на пятки у земляного холмика. С краев его воткнуты были две склянки синего стекла, в каких хранятся яды. Из горлышка одной торчал завялый стебель дурмана. Бен глядел на склянки и помыкивал, постанывал протяжно. Неопределенно поводив рукой вокруг себя, он нашел веточку, вставил во вторую склянку. — Ты чего развылся? — сказал Ластер. — Тебе ж не с чего. Или хочешь, чтоб была причина? Это я могу. — Присев, он вдруг выхватил склянку из земли и спрятал за спину. Мык оборвался. Бен застыл на корточках, глядя на оставшуюся ямку, набрал в легкие воздуху — но тут Ластер вернул бутылочку на место. — Тш-ш! — шикнул Ластер. — Не смей! Поори только мне. Вот он, твой пузырек. Видишь? Вот он. Да нет, здесь от тебя тишины не жди. Пошли посмотрим, как они там — мячик гоняют уже? — Потянул Бена за руку, поднял с корточек, подвел к забору, и они встали рядышком, глядя в просветы сквозь сплетенье жимолости, еще не зацветшей.

— Вот они, — сказал Ластер. — Вон там, подходят. Видишь?

Они смотрели, как четверо играющих, загнав мячи в лунку, послали их дальше от стартовой точки. Бен глядел, поскуливая и пуская слюни. Рванулся за проходящими, мотая головой, мыча. Один из игроков подозвал к себе мальчика с клюшками:

— Эй, кэдди. Подай клюшки!

— Тихо, Бенджи, — сказал Ластер, но Бен уходил вдоль забора своей косолапой рысцой, хватаясь за планки и хрипло, безнадежно голося. Игрок ударил, пошел дальше, а Бен бежал с ним вровень до оконечного угла забора и прижался там, не сводя глаз с уходящих.

— Замолчишь ты? — сказал Ластер. — Замолчишь ты? — Потряс Бена за локоть. Бен вцепился в забор, плача хрипло, упорно. — Кончишь ты шуметь? — сказал Ластер. — Или так и не кончишь? — Бен глядел через забор не отрываясь. — Ладно же, — сказал Ластер. — Орешь сам не знаешь с чего. Так сейчас тебе будет причина. — Через плечо оглянулся на дом. Затем зашептал: — Кэдди! Ну, ори же. Кэдди! Кэдди! Кэдди!

Минуту спустя, в промежутки между протяжными воплями, слышен стал зовущий голос Дилси. Ластер взял Бена за руку, и они пошли к ней через двор.

— Я говорил же, развоется, — сказал Ластер.

— Ты, мерзавец! — сказала Дилси. — Говори, чем ты его обидел?

— Да не трогал я его. Я же говорил, что заревет, как только там игра начнется.

— Подведи его ко мне, — сказала Дилси. — Тш-ш, Бенджи. Не плачь. — Но Бен плакал. Они торопливо прошли двором к хибаре, вошли туда. — Беги за туфелькой, — сказала Дилси. — Только не растревожь мне Кэдайн. Если она чего скажет, успокой ее, что он со мной. Иди же-уж это-то, я думаю, ты можешь сделать. — Ластер ушел. Дилси подвела Бена к кровати, усадила рядом и, обняв, забаюкала, закачалась с ним взад-вперед, утирая подолом ему слюнявый рот. — Ну, не плачь, — приговаривала она, гладя его по голове. — Тш-ш. Дилси с тобой ведь. — Но он голосил — медленно, убого и бесслезно, и в сумрачном и безнадежном звуке этом звучала вся безгласная горесть вселенной. Вернулся Ластер с атласной белой туфелькой — пожелтелой, треснутой, замызганной. Вложили ее Бену в руку, и он притих. Но вскоре похныкивание опять перешло в громкий плач.

— Может, ты Ти-Пи разыскал бы, — сказала Дилси.

— Он вчера говорил, уйдет за город. А к четырем вернется.

Дилси раскачивалась взад-вперед, гладя Бена по голове.

— Долго ждать, о господи, — сказала она. — Ох, долго.

— Я же умею править, мэмми, — сказал Ластер.

— Ты шарабан перевернешь, — сказала Дилси. — Заозоруешь, и оба расшибетесь насмерть. Ты сумел бы, я знаю. Но тебе нельзя доверить. Ну, не плачь, — сказала она. — Тш-ш. Ш-ш-ш-ш.

— Что вы, мэм, — сказал Ластер. — Мне же Ти-Пи дает править. — Дилси покачивалась, обняв Бена. — Мис Кэлайн сказала, если не можете утихомирить, то придется ей самой встать и сойти к нему.

— Не плачь же, голубок, — сказала Дилси, гладя Бена по голове. — Ластер, голубчик, сказала она. — Будешь помнить про старую мэмми, не будешь озоровать?

— Да, мэм, — сказал Ластер. — Я буду точка в точку как Ти-Пи.

Дилси гладила волосы Бену, баюкая.

— Я делаю все, что могу, — сказала она. — Господь мне свидетель. Что ж, запрягай иди, — сказала она, вставая. Ластер так и брызнул из хибары вон. Бен плакал с туфелькой в руках. — Ну, не плачь. Сейчас Ластер тебя на кладбище прокатит в шарабане. За шапкой в дом ходить, тревожить матушку не станем, — сказала она. Пошла в угол комнаты, закрытый ситцевой занавеской, взяла там войлочную шляпу, в которой была утром. — Одежки — что, одежки — полгоря, а знали бы люди все наше горе… — сказала она. — Для божьего дитя в одежках нет зазору. А скоро и меня бог к себе приберет, и то пора. Вот так. — Надела ему шляпу, застегнула куртку. Он мерно плакал. Дилси вынула у него из рук туфельку, спрятала, и они вышли. Подъехал Ластер в побитом кривобоком шарабане, запряженном белой лошадью преклонных лет.

— Обещаешь, Ластер, не озоровать? — сказала Дилси.

— Да, мэм, — сказал Ластер. Она помогла Бену взобраться на заднее сиденье. Он было замолчал, потом захныкал снова.

— Ему цветок нужно, — сказал Ластер. — Я сейчас принесу.

— Сиди на месте, — сказала Дилси. Подошла, взялась за ремень уздечки. — Теперь беги, срывай. — Ластер сбегал за дом, в огород. Вернулся с цветком нарцисса.

— Принес поломанный, — сказала Дилси. — Не мог хороший выбрать.

— А там больше нет никаких, — сказал Ластер. — В пятницу все дочиста повырвали — церковь украшать. Да я сейчас поправлю. — И, приложив к сломанному стеблю прутик, Ластер закрепил лубок двумя бечевочками и подал нарцисс Бену. Затем влез на козлы, взял вожжи. Но Дилси не спешила отпускать уздечку.

— А дорогу ты знаешь? — сказала она. — Улицей на площадь, оттуда до кладбища и обратно домой.

— Да, мэм, — сказал Ластер. — Н-но, Квини.

— Так обещаешь не озоровать?

— Да, мэм.

Дисли отпустила наконец уздечку.

— Н-но, Квини, — сказал Ластер.

— Стой, — сказала Дилси. — Дай-ка сюда кнут.

— Ой, мэмми, — сказал Ластер.

— Давай сюда кнут, — сказала Дилси, подходя к передку шарабана. Ластер с великой неохотой отдал ей кнут.

— Теперь Квини и с места не стронешь, — оказал он.

— Об этом не печалься, — сказала Дилси. — Квини лучше тебя знает, что ей делать. Ты знай сиди там и вожжи держи. Так не забыл дорогу?

— Нет, мэм. Которой Ти-Пи каждое воскресенье ездит.

— Вот тою самою дорогой и езжай.

— Ясное дело. Я ж двести раз ездил с Ти-Пи.

— Вот и езжай двести первый, — сказала Дилси. — Ну, трогай. Но если, парень, расшибешь мне Бенджи, то не знаю, что я тебе сделаю. Кандальной команды тебе так и так не миновать, но ты у меня раньше всякого срока туда угодишь.

— Да, мэм, — сказал Ластер. — Н-но, Квини.

Он шлепнул вожжой по широкой спине Квини, шарабан качнулся, двинулся.

— Ох, Ластер, — сказала Дилси.

— Н-но, пошевеливайся, — сказал Ластер. Опять шлепнул вожжами. Екая утробно селезенкой, Квини потрусила нога за ногу по аллее на улицу, и там Ластер перевел ее в аллюр, смахивающий на затяжное, нескончаемое паданье вперед.

Бен смолк. Трясясь на средине сиденья, торчмя держал в кулаке перевязанный цветок, глядел взором светлым и изреченным. Прямо перед ним вертел ядрообразной головою Ластер — все оглядывался, пока дом не скрылся из виду; тогда Ластер свернул к обочине, спрыгнул с козел, сломил лозинку с живой изгороди. Бен глядел на него, Квини же опустила голову и принялась щипать траву. Ластер вернулся на козлы, вздернул вожжами ей морду, понудил к прежнему аллюру, а сам высоко расставил локти — в одной руке лозинка, в другой вожжи — и принял молодецкую осанку, никак не вяжущуюся со степенным постукиваньем Квининых копыт и органным аккомпанементом селезенки. Автомобили проезжали, шли мимо пешеходы; попалось навстречу несколько подростков-негров.

— Глядите — Ластер. Куда путь держишь, Ластер? На свалку?

— Наше вам, — откликнулся Ластер. — Ага, на ту самую, куда и вас свалят. Шевелись, слониха!

При въезде на площадь, где из-под мраморной руки незрячими очами вглядывался в облака и ветер солдат Конфедерации, Ластер еще удалей приосанился, стегнул непрошибаемую Квини, осмотрелся вокруг.

— Вон мистера Джейсона машина, — сказал он и тут заметил еще кучку негров. — А ну, покажем им, как люди в экипажах ездиют, а, Бенджи? — сказал он. — Одобряешь? — Оглянулся на Бена. Тот сидел с цветком в кулаке, глядел безмятежно и пусто. Ластер опять стегнул Квини и повернул ее от памятника павшим влево.

На момент Бен замер ошарашенно. Затем взревел. Затем опять, опять; рев креп и рос почти без передышек. В нем звучало мало сказать изумление — ужас в нем был, потрясенье, мука безглазая и безъязыкая, шум и ничего иного.

— Ты что? — ахнул Ластер, оборотясь, блеснув белками на яркий миг. — Тихо! Тихо! — Он волчком крутнулся к лошади, стегнул с размаху. Хлыст переломился, он кинул его прочь (а голос Бена восходил к неимоверному крещендо), перехватил вожжи, нагнулся вперед — и в это время Джейсон, метнувшийся прыжками через площадь, вскочил на подножку шарабана.

Косой отмашкой отшвырнул он Ластера, схватил вожжи, рывком завернул назад Квини и, сложив концы вожжей, захлестал ими по лошадиному крупу. Квини ринулась валящимся галопом — под хриплые раскаты муки Беновой, — и Джейсон повернул шарабан вправо от памятника. Кулаком по голове ударил Ластера.

— Очумел ты, что ли, влево поворачивать, — выговорил; перегнулся назад, ударил Бена, заново сломав у цветка ножку. — Молчать! Молчать! — Осадил Квини, спрыгнул наземь. — Вези его домой сию минуту. И если еще раз сунешься с ним за ворота, я тебя убью!

— Слушаю, сэр, — сказал Ластер. Взял вожжи, хлестнул ими Квини. — Н-но! Н-но же! Бенджи, имей совесть!

Голос Бена гремел и раскатывался. Квини тронула с места, мерный перестук копыт возобновился, и тут же Бен замолк. Ластер оглянулся быстро на него и снова задергал вожжами. Над цветком, сломанно поникшим из руки, взгляд Бена был опять пуст и синь и светел, а фасады и карнизы уже вновь плыли слева направо; столбы и деревья, окна, двери и вывески — все на своих назначенных местах.

Фолкнер начал работу над романом, получившим сначала условное название «Сумерки» («Twilight»), в апреле 1928 года. Его замысел, как вспоминал писатель несколько лет спустя, возник из идеи «бессюжетного рассказа» о детях, которых отослали из дома в день похорон бабушки: «Я просто начал писать о том, как брат с сестрой брызгают друг на друга водой в ручье; девочка падает, у нее мокрое платье, в младший брат на берегу начинает плакать, думая, что девочку обидели или она ушиблась. А может быть, он знал, что она выйдет из воды и утешит его, ибо он — ребенок. И когда она действительно вышла на берег в своем мокром платьице, прекратив водяное сражение, вышла и склонилась над ним, вся история, которую в первой части романа рассказывает этот самый младший брат, будто вспыхнула передо мной на листе бумаги… Я понял, что безмятежный блеск ручья должен стать темным, быстрым потоком времени, который унесет ее туда, откуда она уже не сможет вернуться, чтобы утешить его, и что поток должен не просто разлучить, разделить их, но и ввергнуть ее в позор и унижение. И еще я понял, что Бенджи обречен навсегда остаться таким, как в этот момент; что его сознание всегда будет снова и снова возвращаться к этой неистовой, тяжело дышащей, склонившейся над ним и застывшей девочке в мокром платьице, от которой пахнет деревьями… Я понял, что их отослали из дома на луг на время похорон бабушки, чтобы трое братьев Кэдди и негритянские дети смогли увидеть ее испачканные сзади штанишки, когда она забралась на дерево поглядеть на похороны через окно, — увидеть, но тогда еще не понять символическое значение испачканных штанишек, ибо в тот момент их поразила лишь ее смелость, та присущая ей смелость, которая позволит ей потом с честью перенести свой позор, которого не смогут перенести ни Квентин, ни Джейсон: один из них найдет спасение в самоубийстве, а другой — в мстительной злобе, которая заставит его воровать у собственной племянницы, незаконной дочери Кэдди, жалкие деньги, присланные матерью».

Объясняя в одном из поздних интервью, почему рассказчиком первой части романа он избрал идиота Бенджи (образ, восходящий к роману Дж. Конрада «Тайный агент»), Фолкнер сказал, что его привлекла идея абсолютной, «слепой и сосредоточенной на себе невинности ребенка», которой может обладать лишь идиот — «человек, знающий, что происходит, но не понимающий почему». Таким образом, смена рассказчиков в романе может быть уподоблена смене трех типов (и возрастных стадий) сознания: детского, дологического, чувственного (Бенджи); подросткового, расколотого (Квентин) и взрослою, прагматического, обыденного (Джейсон), которым противопоставляется внеположное им, более широкое и объективное сознание автора-наблюдателя, способное увидеть жертвенный стоицизм и наивную религиозность негритянки Дилси. Тип сознания рассказчиков определяет само строение внутренних монологов: «несказанное» слово идиота Бенджи, не понимающего причинно-следственных и временных связей между явлениями, выступает как знак простейших физических ощущении, которые по аналогии вызывают в его памяти образы предшествующих событий; для одержимого мыслью о самоубийстве Квентина слова суть знаки идей, которые по смысловой ассоциации постоянно отбрасывают его в «колодцы прошлого»; в монологе Джейсона слово однозначно, социально окрашено и подчинено внешней реальности.

Авторская датировка первой и третьей частей романа соотнесена с пятницей и субботой страстной недели, а четвертой — с пасхальным воскресеньем. Благодаря этому соотнесению основной христианский миф должен, по замыслу автора, едва просвечивать сквозь текст на всем его протяжении (ср. также отмеченные в комментарии новозаветные реминисценции), пока он не выходит на поверхность в финальных эпизодах романа.

В романе использованы некоторые темы и мотивы более ранних произведений Фолкнера. Так, например, описание внешнего облика Бенджи восходит к портрету идиота в рассказе «Царство божие» (1925), а тема «смерти от воды» (имеющая прямые литературные источники — эпизод «Протей» из романа Дж. Джойса «Улисс» и четвертую главу поэмы Т. — С. Элиота «Бесплодная земля») — к новелле «Каркассонн» (1926).

Герой «Шума и ярости» Квентин Компсоп выступает в качестве персонажа-рассказчика в романе «Авессалом, Авессалом!» и рассказах «Когда наступает ночь» (написанном, видимо, во время работы над «Шумом и яростью») и «Справедливость» (1931).

В октябре 1928 года рукопись «Шума и ярости» поступила в издательство «Харкур и Брейс», которое, не решившись опубликовать роман, передало ее своему бывшему сотруднику Г. Смиту, когда он в начале 1929 года стал совладельцем новой фирмы «Кейп и Смит». 7 октября 1929 года роман вышел в свет тиражом в 1789 экземпляров, которые были распроданы только через полтора года.

В 1945 году Фолкнер вновь вернулся к своему «любимому детищу», написав так называемое «приложение» к «Шуму и ярости» для издания своих избранных произведении, подготовленного к печати известным литературоведом М. Каули. Этот небольшой текст представляет собой вполне самостоятельную хронику семейства Компсонов и вряд ли может считаться частью романа или комментарием к нему. Генеалогия рода возводится здесь к некоему Квентину Маклахану Компсону, сыну печатника из Глазго, бежавшему в 1779 году в Кентукки. «Приложение» состоит из кратких «жизнеописаний» потомков Маклахана, включая основных персонажей «Шума и ярости», причем в большинстве случаев «жизнеописание» выступает как предельно сжатый «конспект» романа. Так, например, говоря о всепоглощающей любви Квентина к смерти или об измышленной им идее инцеста, Фолкнер лишь подыскивает (причем не всегда удачно) формулы-метонимии к темам второй части «Шума и ярости». Правда, в «приложении» содержатся некоторые указания на события, «происшедшие» вне временных границ романа, но они либо ничего не добавляют к нашему пониманию ситуации и характеров (скажем, любой читатель, исходя из логики характера Джейсона, должен предположить, что после смерти матери он отправит Бенджи в сумасшедший дом, откроет собственное дело и заживет в свое удовольствие, как об этом сообщает Фолкнер), либо намеренно подаются как одна из возможностей, как вероятный, но отнюдь не обязательный вариант судьбы (Кэдди — любовница немецкого генерала в оккупированной Франции). «Приложение» завершает знаменитая лаконичная фраза о негритянке Дилси и ее потомках: «Они выстояли».

Название романа и некоторые его символы-лейтмотивы (тень, свеча и др.) восходят к монологу Макбета из одноименной трагедии Шекспира:

Поскольку при чтении романа основные затруднения обычно вызывают временные сдвиги в его первой и второй частях (переходы от одного временного плана к другому обычно обозначаются в тексте курсивом), в приложении к комментариям даны таблицы, составленные американским исследователем Э. Волпи, где читатель найдет перечень основных романных событий в фабульном, хронологическом порядке с примерной (там, где это возможно) датировкой. Кроме того, для событий первой части романа указаны имена «нянек» Бенджи, которые могут служить опознавательными знаками основных временных планов. Однако, как совершенно справедливо заметил Ж.-П. Сартр, когда читатель поддается искушению восстановить для себя хронологию событий («У Джейсона и Кэролайн Компсонов было трое сыновей и дочь. Дочь, Кэдди, сошлась с Долтоном Эймсом, забеременела от него и была вынуждена срочно искать мужа…»), он немедленно «замечает, что рассказывает совсем другую историю» (цит. по кн.: А.К.Савуренок. Романы У. Фолкнера 1920—1930-х годов. Л., 1979, с. 50). Поэтому к таблицам Волпи рекомендуется прибегать лишь с крайней осторожностью, чтобы не разрушить эффект «полного погружения» в текст, на который рассчитана поэтика Фолкнера.

Мы с Джулом идем тропинкой через поле, друг за другом. Я впереди на пять шагов, но, если посмотреть от хлопкового сарая, видно будет, что растрепанная и мятая соломенная шляпа Джула — на голову выше моей.

Тропа пролегла прямо, как по шнуру, ногами выглаженная, июлем обожженная, словно кирпич, между зелеными рядами хлопка, к хлопковому сараю, огибает его, сломавшись четырьмя скругленными прямыми углами, и дальше теряется в поле, утоптанная и узкая.

Хлопковый сарай сложен из нетесаных бревен, замазка из швов давно выпала. Квадратный, с просевшей односкатной крышей, пустой, сквозной и ветхий, он клонится под солнцем, и оба широких окна его смотрят из супротивных стен на тропинку. Я сворачиваю перед сараем и огибаю его по тропинке. Джул сзади в пяти шагах, глядя прямо перед собой, вошел в окно. Он глядит прямо вперед, светлые глаза будто из дерева на деревянном лице, и, в четыре шага пройдя сарай насквозь, негнущийся и важный, как деревянный индеец на табачном киоске, неживой выше пояса, выходит через другое окно на тропинку, как раз когда я выхожу из-за угла. Друг за другом в двух шагах, — только теперь он первым, — мы идем по тропинке к подножию обрыва.

Повозка Талла — у родника, привязана к перилам, вожжи захлестнуты за сиденье. В повозке два стула. Джул останавливается у родника, снимает с ивовой ветки тыкву и пьет. Я миную его и, поднимаясь по тропинке, слышу, как пилит Кеш.

Когда я выхожу наверх, он уже перестал пилить. Стоит в стружках и примеряет одну к другой две доски. Между тенями они желтые, как золото, мягкое золото, на них плавные ложбины от тесла: хороший плотник Кеш. Он опер обе доски на козлы, приставив к начатому гробу. Стал на колени и, прищуря один глаз, смотрит вдоль ребра, потом снимает доски и берет тесло. Хороший плотник. Лучшего гроба и пожелать бы себе не могла Адди Бандрен. Ей там будет спокойно и удобно. Я иду к дому, а вслед мне: тюк, — тесло Кеша. — Тюк. Тюк.

Ну вот, подкопила яиц я и вчера испекла. Пироги удались на славу. Куры нам — большое подспорье. Они хорошо несутся — те, которых оставили нам опоссумы и прочие. Змеи еще, летом. Змея разорит курятник быстрей кого угодно. А раз обошлись они нам гораздо дороже, чем думал мистер Талл, и я обещала разницу покрыть за счет того, что они несутся лучше, мне приходилось яйца экономить, — ведь я же настояла на покупке. Мы могли бы взять кур подешевле, но мисс Лоуингтон советовала завести хорошую породу — я и пообещала, тем паче, мистер Талл сам говорит, что коровы и свиньи хорошей породы в конце концов окупаются. А когда мы столько кур потеряли, самим пришлось от яиц отказаться, — не слушать же мне от мистера Талла попреки, что это я настояла на покупке. Тут мне мисс Лоуингтон сказала о пирогах, и я подумала, что могу испечь и зараз получить чистой выручки столько, сколько стоили бы еще две куры вдобавок к нашим. Если откладывать по яичку, то и яйца ничего не будут стоить. А в ту неделю они особенно неслись, и, кроме продажных, я и на пироги скопила, и сверх того столько, что и мука, и сахар, и дрова для плиты нам как бы даром достались.

Вот вчера я испекла — а уж так старалась, как ни разу в жизни, на славу пироги удались. Нынче утром привозим их в город, а мисс Лоуингтон говорит, что та дама передумала и гостей звать не будет.

— Все равно должна была взять, — говорит Кэт.

— Ну, — говорю, — на что они ей теперь?

— Должна была взять, — Кэт говорит. — Конечно, богатая городская дама, ей что? — захотела и передумала. Это бедным нельзя.

Богатство — ничто перед лицом Господа, потому что Он видит сердце.

— Может, в субботу на базаре продам, — говорю. — Пироги удались на славу.

— Можешь получить за них по два доллара, — говорит Кэт.

— Да они мне, можно сказать, ничего не стоили. Яйца я накопила и обменяла дюжину на муку и сахар. Так что пироги, можно сказать, ничего не стоили, и мистер Талл сам понимает: отложила я сверх того, что на продажу, — можно считать, нашли их или в подарок получили.

— Должна была взять пироги, — говорит Кэт, — ведь она все равно что слово тебе дала.

Господь видит сердце. Если так Он захотел, что у одних людей одно понятие о честности, а у других другое, то не мне Его волю оспаривать.

— Да на что они ей? — говорю. — А пироги удались на славу.

Одеялом накрыта до подбородка, наружу только голова и руки. Она лежит на высокой подушке, чтобы смотреть в окно, и каждый раз, когда он берется за пилу или топор, мы его слышим. Да и оглохни, кажется, а взглянуть только на ее лицо — все равно услышишь его и почти что увидишь. Лицо у нее осунулось, кожа обтянула белые валики костей. Глаза истаивают, как два огарка в чашечках железных подсвечников. Но вечной благодати нет на ней.

— Пироги удались на славу, — я говорю. — Но Адди пекла лучше.

А как девчонка стирает и гладит, — если это и вправду глаженое, — видно по ее наволочке. Может, хоть тут поймет свою слепоту — когда слегла и жива только заботами и милостями четверых мужчин и сорванца — девчонки.

— У нас тут никто не умеет печь, как Адди Бандрен, — говорю. — Оглянуться не успеем, как она встанет на ноги, примется печь, и тогда нашу стряпню никому не сбудешь.

Бугорок от нее под одеялом не больше, чем от доски, и, если бы не шелест шелухи в матрасе, нипочем не догадаться, что дышит. Даже волосы у щеки и те не колыхнутся, хотя девчонка стоит прямо над ней и обмахивает веером. У нас на глазах, не переставая махать, поменяла руку.

— Уснула? — спрашивает Кэт.

— На Кеша смотреть не может, — говорит девчонка.

Слышим, как вгрызается в доску пила. С храпом. Юла повернулась на сундуке и смотрит в окно. Красивые на ней бусы и к красной шляпе идут. Не скажешь, что стоили всего двадцать шесть центов.

— Должна была взять пироги, — говорит Кэт. Деньги эти я бы с толком употребила. А пироги мне, кроме работы, можно считать, ничего не стоили. Скажу ему: промашка у каждого может случиться, но не каждый, скажу, выйдет после нее без убытка. Не все, скажу, могут съесть свои ошибки.

Кто-то идет по передней. Это Дарл. Прошел мимо двери, не заглянув, и скрывается в задней части дома. Юла смотрит на него, когда он проходит. Рука у нее поднялась, трогает бусы, потом волосы. Заметила, что я за ней наблюдаю, и сделала пустые глаза.

Папа и Вернон сидят на задней веранде. Оттянув двумя пальцами нижнюю губу, папа ссыпает за нее молотый табак с крышки табакерки. Они обернулись и смотрят на меня, а я перехожу веранду, опускаю тыкву в кадку с водой, пью.

— Где Джул? — спрашивает папа.

Еще мальчишкой я понял, насколько вкуснее вода, когда постоит в кедровой кадке. Прохладно-теплая, и отдает жарким июльским ветром в кедровой роще. Она должна постоять хотя бы часов шесть, и пить надо из тыквы. Из металла никогда не надо пить.

А ночью она еще вкусней. Я лежал на тюфяке в прихожей, ждал, и, когда они все засыпали, вставал и шел к кадушке. Кадушка черная, полка черная, гладь воды — круглый проем в ничем, и, пока не зарябилось от ковша, видишь звезду-другую в кадке и в ковше звезду-другую, пока не выпил. Потом я подрос, повзрослел. Ждал, чтобы уснули, и лежал, задрав подол рубашки, слышал, что спят, осязал себя, хотя не трогал себя, чувствовал, как веет прохладная тишь на мои члены, и думал: не занят ли этим же в темноте Кеш, не занялся ли этим года за два до того, как я захотел заняться.

У папы ноги растоптанные, пальцы кривые, корявые, гнутые, а мизинцы совсем без ногтей, — оттого что мальчишкой подолгу работал в сырых самодельных туфлях. Его башмаки стоят возле стула. Как будто вырублены из чугуна тупым топором. Вернон был в городе. Чтобы он поехал в город в комбинезоне, я ни разу не видел. Говорят: это все жена. Тоже была когда-то учительницей.

Я выплеснул опивки из ковша на землю и утерся рукавом. К утру дождь пойдет. А то еще и до ночи.

— В хлеву, — отвечаю. — Запрягает мулов.

С конем своим он возится. Пройдет через хлев на выгон. Коня не видно: он в сосновых посадках, в холодке. Джул свистит, пронзительно, один раз. Конь всхрапывает, и Джул видит его: мелькнул, весело лоснясь, среди синих теней. Джул опять свистит: конь ссыпается по склону, упираясь передними ногами; острыми ушами прядет, разноцветными глазами водит — и остановился боком к Джулу, шагах в десяти, глядит на него через плечо, в игривой и настороженной позе.

— Давай-ка сюда, почтенный, — говорит Джул. И срывается с места. Стремительно: полы отлетели назад, треплются языками, как пламя. Развевая гриву и хвост, вскидываясь и кося глазом, конь отбегает недалеко и снова останавливается, собрав ноги; смотрит на Джула. Джул медленно идет к нему, не шевеля руками. Если бы не двигались ноги Джула, эти две фигуры на солнце — как живая картина.

Когда Джул подходит к коню почти вплотную, конь взвивается на дыбы и норовит ударить его копытами. Джул заключен в поблескивающий копытный лабиринт, словно обнят прозрачными крыльями; между ними, под закинутой грудью, он движется со взрывчатой гибкостью змеи. За миг до того, как рывок отдастся в его руках, он видит со стороны свое тело, вытянувшееся над землей в змеином всхлесте; поймал ноздри коня и снова стоит на земле. Застыли в неимоверном напряжении: конь будто пятится, и бедра его вздрагивают от натуги; Джул, вросший ногами в землю, душит коня, одной рукой захватив ноздри, а другой часто и ласково гладит его, осыпая грязной, яростной бранью.

Длится миг неимоверного напряжения; конь дрожит и стонет. Но вот Джул у него на спине. Сгорбясь, взвился в воздух, словно бич, и еще в полете приладил тело к коню. Мгновение конь стоит, расставив ноги, с опущенной головой, потом бросается вскачь. Джул высоко, как пиявка на холке, а конь тяжелыми прыжками несется вниз по склону и, засеменив, останавливается перед изгородью.

— Ну, — говорит Джул, — хватит, если наигрался.

В хлеву Джул соскакивает на ходу. Конь входит в стойло, Джул за ним. Не оглянувшись, конь пробует лягнуть его, и копыто с пистолетным грохотом ударяет в стену. Джул пинает его в брюхо; конь, оскалясь, поворачивает голову; Джул бьет его по морде кулаком, потом, проскользнув вперед, вскакивает на корыто. Держась за ясли, он опускает голову и смотрит поверх перегородок в дверь. На тропинке никого, отсюда не слышно даже пилы Кеша. Он тянется вверх, торопливо стаскивает охапками сено и наталкивает в ясли.

— Жри. Ну-ка живее подметай, гад толстопузый, пока не отняли. Сучёнок мой хороший, — говорит он.

Все потому, что он торчит под самым окном, пилит, колотит по чертову ящику. У нее на глазах. И каждый вздох ее полон этого стука и ширканья, и все у нее на глазах, а он долбит ей: Видишь? Видишь, какой хороший тебе строю? Я ему сказал, чтобы перешел на другое место. Ты что, ей-богу, вколотить ее туда хочешь? — говорю. Вот так же раз, когда он был мальчишкой, она сказала: было бы удобрение, я цветы бы посадила, — а он взял хлебный противень и принес из хлева полный навозу.

И эти теперь расселись, как стервятники. Ждут, обмахиваются. Я сказал: ну что ты стучишь и пилишь, человеку уснуть невозможно, — а у ней руки на одеяле — будто выкопал кто два корешка, помыть хотел, да не отмываются. Вижу веер и руку Дюи Дэлл. Дай ей покой, говорю. Стучат, и пилят, и воздух над лицом гоняют, так что усталому человеку вдохнуть некогда, и тесло это чертово знай себе: щепку долой. Щепку долой. Щепку долой, — чтобы каждый прохожий на дороге остановился, посмотрел и сказал: какой хороший плотник. Моя бы воля, когда Кеш упал с церкви или когда на отца воз дров свалился и он лежал хворал — моя бы воля, не было бы такого, чтобы каждая сволочь в округе приходила поглазеть на нее, потому что если есть Бог, то на кой тогда он нужен. Были бы я и она, двое, на горе, и я бы камни катил им в морду, подбирал и бросал с горы, в морду, в зубы, куда попало, ей-богу, пока она не успокоилась бы и не стучало бы чертово тесло: Щепку долой. Щепку долой, и мы успокоимся.

Смотрим, как он огибает угол и поднимается по ступенькам. На нас не глядит.

— Готов? — спрашивает.

— Если ты запряг, — отвечаю. Говорю: — Погоди.

Стал, смотрит на папу. Вернон сплевывает, не шевелясь. Сплевывает с чинной неторопливостью, прицельно, в рябую пыль под верандой. Папа потирает колени. Глядит куда-то за обрыв, на равнину. Джул посмотрел на него еще немного, потом идет к ведру и снова пьет.

— Пуще всех не люблю нерешенного дела, — говорит папа.

— Это же три доллара, — говорю я.

Рубашка на горбу у папы выгорела сильнее, чем в других местах. Пота у него на рубашке нет. Ни разу не видел потного пятна у него на рубашке. Ему было двадцать два года, и он заболел оттого, что работал на солнце, а теперь объясняет всем, что, если еще раз вспотеет — умрет. По-моему, сам в это верит.

— Но если она отойдет, до того как вернетесь, — говорит папа, — ей будет обидно.

Вернон сплевывает в пыль. А дождь к утру пойдет.

— Она рассчитывала на это, — говорит папа. — Она захочет ехать сразу. Я ее знаю. Я ей обещал, что упряжка будет на месте, и она на это рассчитывает.

— Три доллара нам тогда сильно пригодятся, — я говорю.

Он глядит на равнину и потирает колени. С тех пор, как у папы выпали зубы, он будто медленно жует губами, когда опускает голову. Из-за щетины он напоминает лицом старую собаку. Я говорю:

— Ты поскорей решай, чтобы мы до темноты туда поспели и погрузились.

— Мама не такая плохая, — Джул говорит. — Не болтай, Дарл.

— В самом деле, — говорит Вернон. — Сегодня она больше на себя похожа — за всю неделю такой не была. Когда вы с Джулом вернетесь, она уж сидеть будет.

— Тебе лучше знать, — говорит Джул. — То и дело ходите, смотрите. То ты, то родня твоя.

Вернон смотрит на него. У Джула на румяном лице глаза будто из светлого дерева. Он на голову выше нас всех, всегда был выше. Я им говорю, что поэтому мама его и лупила больше и баловала. Потому что слонялся по дому больше всех. Потому, говорю я, и Джулом[64] назвала.

— Не болтай, Джул, — говорит папа, словно и не особенно прислушивался. Он глядит на равнину и потирает колени.

— Ты можешь одолжить упряжку у Вернона, а мы тебя догоним, — я говорю. — Если она нас не дождется.

— Хватит ерунду-то болтать, — говорит Джул.

— Она захочет ехать на своей, — говорит папа. Он трет колени. — Пуще всех не люблю.

— Все потому, что лежит и смотрит, как Кеш стругает чертов… — говорит Джул. Говорит грубо, со злостью, но самого слова не произносит. Так мальчишка буянит в темноте, распаляет в себе храбрость, и вдруг затих, своего же шума испугался.

— Она сама этого хотела — и на повозке тоже на своей хочет, — говорит папа. — Ей покойней будет знать, что он хороший и притом свой. Она всегда была щепетильной женщиной. Сам знаешь.

— Свой так свой, — говорит Джул. — Только кто тебе сказал, что он… — Джул смотрит папе в затылок, и глаза у него будто из светлого дерева.

— Да нет, — вступает Вернон, — она продержится, пока Кеш не кончит. Продержится, пока все не приготовят, пока срок ей не придет. А дороги сейчас такие, что вы ее одним духом домчите.

— Дождь собирается, — говорит папа. — Я невезучий человек. Всю жизнь невезучий. — Он потирает колени. — Доктор того и гляди заявится, будь он неладен. Не мог я его раньше известить. Приехал бы назавтра, сказал, что срок подходит, — она бы ждать не стала. Я ее знаю. Есть повозка, нет повозки — ждать не стала бы. Только бы она огорчилась, а я ее огорчать не хочу ни за что на свете. Родные ее похоронены в Джефферсоне и ждут ее там, — понятно, ей будет невтерпеж. Я ей слово дал, что мы с ребятами доставим ее туда без проволочек, лишь бы мулы не подвели, — пускай не беспокоится. — Он потирает колени. — Не люблю нерешенного дела.

— Да что вам неймется? — грубо, со злостью говорит Джул. — И Кеш круглый день у ней под окном пилит и стучит по…

— Она сама так хотела, — говорит папа. — Ни любви, ни жалости к ней у тебя нету. И не было никогда. Мы с ней ни у кого одалживаться не станем. Не одалживались сроду, и ей спокойней спать, когда знает это, знает, что ее родная кровь напилит доски и забьет гвозди. Она всегда за собой убирала.

— Три доллара ведь, — я говорю. — Ну, ехать нам или не ехать? — Папа потирает колени. — Завтра к вечеру вернемся.

— Ну… — говорит папа. Волосы торчат вбок, он смотрит на равнину и медленно переталкивает табак из-за щеки за щеку.

— Пошли, — говорит Джул. Спускается с веранды. Вернон аккуратно сплевывает в пыль.

— Только чтобы к вечеру, — говорит папа. — Я не хочу, чтобы она ждала.

Джул оглянулся и сворачивает за дом. Я иду в прихожую и до самой ее двери слышу голоса. Дом наш немного наклонился под гору, и сквозняк в прихожей дует всегда с подъемом. Бросишь перо у входа, его подхватит, вынесет к потолку, отгонит к черной двери, и там оно попадет в нисходящий ток; то же самое — с голосами. Войдешь в прихожую, и они будто над головой у тебя, в воздухе говорят.

Никогда не видела такой душевности. Он словно чувствовал, что больше ее не увидит, что Анс Бандрен прогонит его от материнского смертного одра и на этом свете им больше не свидеться. Я всегда говорила, что Дарл не такой, как они. Что он один у них пошел в мать, один знает, что такое привязанность. Не чета Джулу, — а уж кого еще, кажется, так трудно носила, так нежила и баловала и столько терпела от его скандального угрюмого характера, кто еще так изводил ее своим озорством — на ее бы месте я порола его почем зря. И не пришел к ней попрощаться. Не упустить бы лишние три доллара — а что мать не поцеловала напоследок, так бог с ней. Бандрен до мозга костей, никого не любит, ни до кого дела нет — только смотрит, где бы чего урвать, да поменьше утруждаясь. Мистер Талл говорит, что Дарл просил их подождать. Чуть не на коленях, говорит, умолял не отсылать его, когда она в таком состоянии. Куда там — ведь Ансу с Джулом надо выручить три доллара. Кто знает Анса, ничего другого и ждать не мог, но подумать, что отступится Джул, любимый сын, ради которого она себя забывала столько лет… Меня не обманешь: мистер Талл говорит, что она любила Джула меньше всех, но я-то знаю. Знаю, любила больше всех — за то же самое, за что терпела Анса Бандрена, хотя его отравить бы стоило, как говорит мистер Талл, — и нате, из-за трех долларов не поцеловался с матерью напоследок.

А я последние три недели приходила при всякой возможности, да и когда не было ее, приходила, в ущерб своей семье и обязанностям, чтобы хоть кто-нибудь при ней побыл в последние минуты, хоть чье-нибудь знакомое лицо поддержало в ней дух перед лицом Великого Неведомого. Я не жду похвалы за это: я надеюсь, что и ко мне отнесутся так же. Но, слава Богу, это будут лица моих родных и любимых, моя плоть и кровь, потому что посчастливилось.

Одинокая женщина, одиноко жила, гордо, не показывала виду, скрывала, что ее только терпят, — ведь еще тело ее в гробу не остыло, а они уже повезли ее за сорок миль хоронить, презрев волю Божью. Не положили рядом со своими Бандренами.

— Она сама велела отвезти, — говорит мистер Талл. — Хотела лежать со своими родственниками.

— Так почему живая туда не поехала? — спрашиваю. — Никто бы ее не удерживал — вон и младший у них подрастает, скоро станет бессердечным эгоистом, как остальные.

— Она сама хотела. Анс при мне говорил.

— А ты и рад поверить. Похоже на тебя. Да брось.

— Поверю — тому, о чем промолчавши, он никакой выгоды от меня не получит.

— Да брось, — я сказала. — Живая она или мертвая, место женщине — при муже и детях. Придет мой час, захочу я, по-твоему, уехать обратно в Алабаму, брошу тебя с дочерьми — если я уехала оттуда по своей воле, чтобы делить с тобой радость и горе до самой смерти и после?

— Ну, люди разные.

— Да уж, надо думать. Я старалась жить праведно перед Богом и людьми, к чести и утешению моего мужа-христианина и чтобы заслужить любовь и почтение моих детей-христиан. В смертный час я буду знать, что исполнила долг, и меня ждет награда, и окружать меня будут любящие лица, их последний поцелуй я унесу с собой. Не буду умирать одна, как Адди Бандрен, пряча свою гордость и разбитое сердце. Радоваться смерти. Лежать на подушках и смотреть, как Кеш строит гроб, следить, чтобы не сляпал наспех, чего доброго — ведь они только об одном волнуются: успеть бы еще три доллара выручить, пока дождь не зарядил, река не поднялась, пока можно на тот берег переправиться. Если бы не задумали везти последнюю подводу, так, чего доброго, перенесли бы ее на одеяле в повозку, переправили через реку и там бы стали ее смерти ждать, христиане.

А Дарл — нет. Никогда не видела такой душевности. Бывает, что я перестаю верить в людей, меня одолевают сомнения. Но всякий раз Господь оживляет во мне веру, показывает свою великую любовь к своей твари. Не Джул, хотя она с ним нянчилась. Нет, Дарл — тот, про кого говорят, что он чудной, что лентяй и слоняется без дела, как Анс, а вот, мол, Кеш у них хороший плотник — всегда за столько дел берется, что кончить ничего не может, а у Джула один интерес: как бы заработать да чтобы люди о нем говорили; а полуголая девчонка эта все стояла над Адди с веером и, если кто хотел с ней заговорить, подбодрить ее, сразу вместо нее отвечала, как будто не хотела людей к ней подпускать.

Нет. Дарл. Он подошел к двери, встал там и посмотрел на умирающую мать. Только посмотрел, и я опять почувствовала великую любовь Господню и Его милость. Я поняла, что с Джулом она только притворялась, а по-настоящему любили и понимали друг друга — она и Дарл. Он только посмотрел на мать, но не зашел, чтобы она его не увидела и не расстроилась: он ведь знал, что Анс отсылает его, и больше им не свидеться. Не сказал ничего, только посмотрел.

— Чего тебе, Дарл? — спросила Дюи Дэлл, а сама веером машет и говорит быстро — даже его не хочет подпускать. Он не ответил. Стоял и смотрел на умирающую мать, говорить не мог от сильного чувства.

Первый раз мы с Лейфом собирали хлопок. Папа не потеет, потому что умрет, если опять заболеет, и, кто приходит к нам, все помогают. А Джулу все трын-трава, наших забот знать не хочет, по заботе не родной. А Кеш будто распиливает долгие желтые грустные дни на доски и к чему-нибудь прибивает. И папе дознаться некогда, занят тем, что соседей к работе приставляет вместо себя, потому что, думает, соседи так и должны всегда друг к другу относиться. Я думала, и Дарл вряд ли узнает — сидит за ужином, глаза глядят куда-то за еду и за лампу, в глазах полно земли, выкопанной из головы, а ямы заполнены далью, что дальше земли.

Мы шли по ряду, собирали, лес и укромная тень все ближе, собирали в мой мешок и в мешок Лейфа, все ближе к тени. Я сказала: соглашусь или не соглашусь — это когда мешок наполовину полон, а если к лесу станет полон, тогда уже не моя воля. Сказала: если нельзя мне, так мешок не будет к лесу полон, я поверну на новый ряд, а если полон будет, так воля не моя. Тогда я вроде как должна, и это не в моей воле. И мы собирали, шли к укромной тени, и глаза наши нет-нет да и посмотрят в одну сторону, то на его руки, то на мои, а я ничего не говорила. «Что ты делаешь?» — я говорю, а он: «Собираю в твой мешок». И он стал полон к концу ряда, значит, воля не моя.

Ну и случилось, раз воля не моя. Так и случилось, а потом я увидела Дарла, и он знал. Сказал без слов: «Я знаю», — как теперь сказал без слов, что мама умрет, и я поняла, что он знает: если бы словами сказал: «Знаю», я бы не поверила, что он там был и видел. А он сказал, что не знает, и я сказала: «Папе хочешь доложить, убить его хочешь?» — без слов сказала, а он без слов сказал: «Зачем?» Вот почему я могу знаться с ним без слов и ненавидеть за то, что знает. Стал в дверях и смотрит на маму.

— Чего тебе, Дарл? — я спрашиваю.

— Она умрет, — он говорит. И входит старый ворон Талл поглядеть, как она умирает, но их я могу обмануть.

— Когда она умрет? — я спрашиваю.

— До того, как вернемся.

— Тогда зачем берешь Джула?

— Чтобы грузить помог.

Анс потирает колени. Комбинезон на нем выгорел; на колене шерстяная заплата из воскресных брюк, заносилась до железного блеска.

— Пуще всех не люблю, — говорит он.

— Человеку иногда надо вперед заглядывать, — говорю я. — А если не мудрить долго — что так, что этак, большого урона не будет.

— Дорога-то сейчас сухая, — я говорю.

— Однако ночью дождь будет. Его родню хоронят у Новой Надежды — туда меньше трех миль. Но на то он и Анс, чтобы взять жену из такого места, докуда добрый день езды, и чтобы она умерла у него.

Он смотрит на равнину и потирает колени.

— Пуще всех не люблю.

— Они свободно обернутся. Тут и волноваться нечего.

— Три доллара как-никак, — говорит Анс.

— А может, им и назад будет не к спеху. Хочется так думать.

— Она отходит, — говорит Анс. — Она решила.

Тяжелая жизнь у женщин, верно. У некоторых. Моя мама, скажу, умерла на восьмом десятке. Работала каждый день, в дождь и ведро, ни дня не хворала с тех пор, как родила последнего — а потом вроде огляделась вокруг, пошла, взяла ночную рубашку с кружевом, сорок пять лет пролежавшую в сундуке и ненадеванную, надела, легла на кровать, натянула одеяло и глаза закрыла. «Вам теперь за отцом ухаживать, — сказала. — Старайтесь. Устала я».

Анс потирает колени.

— Господь дал, — говорит он.

Слышим, как пилит и стучит за домом Кеш.

Правда. Истинней слова не молвил никто.

— Господь дал, — говорю я.

По склону поднимается их мальчик. Несет рыбу чуть ли не с себя ростом. Бросил на землю, крякнул, сплюнул в сторону, как взрослый. Чуть ли не с него, здорова.

— Это что? — говорю. — Кабан? Где поймал?

— Под мостом, — отвечает. Перевернул ее: на мокрый бок налипла пыль, глаз — как шишка, заклеен грязью.

— Так и будет здесь лежать? — спрашивает Анс.

— Маме показать хочу, — говорит Вардаман. Он смотрит на дверь. Ветер доносит до нас оттуда голоса. И стук Кеша. — У ней там гости, — говорит мальчик.

— Да нет, это мои, — говорю я. — Им тоже интересно посмотреть.

Он молчит и смотрит на дверь. Потом глядит на рыбу в пыли. Переворачивает ее ногой и тычет большим пальцем в глаз. Анс смотрит на равнину. Вардаман смотрит в лицо Анса, потом на дверь. Поворачивается, отходит к углу дома, и тогда Анс, не оглянувшись, окликает его:

— Почисть рыбу.

— А Дюи Дэлл не может почистить? — спрашивает он.

— Почисть рыбу, — говорит Анс.

— Ну, пап.

— Ты почисть, — говорит Анс. Он не обернулся.

Вардаман возвращается и поднимает рыбу. Она выскальзывает у него из рук, смазывает его мокрой грязью и шлепается в пыль: рот разинут, глаза выпучены, зарылась в пыль, словно стыдится, что она мертвая, и хочет поскорей зарыться в пыль. Вардаман ругает ее, ругает как взрослый, расставив над ней ноги. Анс не оборачивается. Вардаман поднимает рыбу. Он уходит за дом, неся ее на руках, как дрова, и она свешивается по обе стороны — голова и хвост. Чуть не с него ростом.

У Анса руки торчат из рукавов: всю жизнь на нем рубашки будто с чужого плеча, ни разу не видел, чтобы впору. Как будто Джул отдает ему свои донашивать. Но рубашки не Джула. Он рукастый, хоть и на жердь похож. А рубашка не пропотелая. Из-за этого можно сразу определить, что Ансова и больше ничья. Глаза его похожи на два выгоревших угля и смотрят на равнину. Когда тень доходит до крыльца, он говорит:

— Пять часов.

Только я встал, из дома выходит Кора и говорит, что пора ехать. Анс потянулся за туфлями.

— Не надо, мистер Бандрен, — говорит Кора, — не вставайте.

Он ступил в туфли — втопнул — он все так делает: будто надеется, что все равно ничего не выйдет и не стоит даже пытаться. Мы идем в прихожую, и они грохочут, как чугунные. Он подходит к ее двери, моргает глазами, словно вперед себя заглядывает, туда, где не видно, — словно надеется, что она там будет сидеть, к примеру, на стуле или пол подметать, и заглядывает в дверь удивленно, — он так всякий раз заглядывает и удивляется, что она еще лежит, а Дюи Дэлл обмахивает ее веером. И стал, словно не намерен больше двигаться и вообще ничего не намерен.

— Ну, нам пора, пожалуй, — говорит Кора. — Надо еще курам насыпать.

А дождь, однако, будет. Такие облака не врут, а хлопок поспевает с каждым Божьим днем. Еще одна ему забота. Кеш все притесывает доски.

— Если понадобимся, — говорит Кора.

— Анс нам сообщит, — говорю я.

Анс на нас не смотрит. Он озирается, моргает, удивленно как всегда — словно весь измучился от удивления и даже этому удивляется. С моим бы амбаром Кешу так постараться. Говорю:

— Я сказал Ансу, что, может, еще и не понадобимся. Хочется так думать.

— Она решила, — отвечает Анс. — Видно, отойдет.

— Теперь насчет кукурузы, — говорю я. И еще раз обещаю помочь, если не управится — при больной жене и прочем. Как многие по соседству, я уже столько ему помогал, что теперь бросать поздно.

— Хотел сегодня ей заняться, — говорит он. — Да как-то решиться ни на что не могу.

— Может, она продержится, пока убираешь, — говорю я.

— На то воля Божья, — отвечает Анс.

— Да утешит Он тебя, — говорит Кора.

С моим бы амбаром Кешу так постараться. Мы идем мимо, и он поднимает голову.

— Видать, на этой неделе я к тебе не выберусь.

— Не к спеху, — говорю я. — Приходи, как сможешь.

Садимся в повозку. Кора ставит на колени коробку с пирогами.

— Не знаю, что он будет делать, — говорит Кора. — Прямо не знаю.

— Бедный Анс, — говорю. — Тридцать с лишним лет заставляла его работать. Утомилась, верно.

— И еще тридцать лет не отстанет, — говорит Кейт. — А не она, так другую найдет, раньше, чем хлопок поспеет.

— Теперь Кешу с Дарлом и жениться можно, — говорит Юла.

— Бедный парень, — говорит Кора. — Бедный мальчик.

— А Джулу? — спрашивает Кэт.

— И ему можно, — отвечает Юла.

— Хм, — Кэт говорит. — Я думаю. Почему не жениться? Я думаю, тут многие девушки опасаются, как бы Джула не окрутили. Ничего, пусть не волнуются.

— Будет тебе! — говорит ей Кора. Повозка затарахтела. — Бедный парень, — говорит Кора.

Дождь будет ночью. Как пить дать. Повозка тарахтит — большая сушь. Но это пройдет у ней. Пройдет.

— Должна была взять пироги, раз условились, — говорит Кэт.

Черт бы взял эту дорогу. Да еще дождь собирается. Прямо вижу его отсюда, вижу, встает позади них стеной, встает между ними и моим твердым обещанием. Делаю, что могу — когда могу решиться, но черт бы взял этих ребят.

Под самой дверью пролегла, по ней несчастья шляются, и всякое непременно к нам завернет. Стали ее к нам вести, я сказал Адди: не годится жить на дороге, — а у женщины известно какой ответ: «Так поднимайся, переезжай». Говорю ей: не годится это, потому что Господь сделал дороги для передвижения, почему и положил их лежмя на землю. Что двигаться должно, то Он сделал вдлинь — ту же дорогу, или телегу, или лошадь, а что на месте быть должно, то Он сделал торчмя — к примеру, дерево или человека. Не судил Он человеку на дороге жить. — Ведь что чего раньше, я говорю, дорога или дом? Ты видала ли когда, чтобы Он проложил дорогу возле дома? Никогда не видала, говорю, потому что человек до тех пор не успокоится, пока не поставит дом в таком месте, чтобы из каждой проезжей телеги могли плюнуть ему в дверь, чтобы людям не сиделось, сняться с места хотелось, переехать, — а Он их сделал для того, чтобы места держались, как дерево или кукуруза. Если бы Он хотел, чтоб человек всегда передвигался и кочевал, разве не положил бы его вдлинь, на брюхо, как змею? Надо думать, положил бы.

Так провели, чтобы несчастье бродячее мимо не прошло, в мою дверь заглянуло, да еще придавили налогом. Деньги плати за то, чтобы Кеш забрал себе в голову плотничать — а если бы не провели дорогу, он бы плотничать не надумал; чтобы с церквей падал и полгода рукой шевельнуть не мог, а мы с Адди за него отдувались — да стругай ты дома сколько влезет, коли так надо.

И с Дарлом тоже. Опять его уговаривают. Я работы не боюсь: и себя кормил, и семью, и крыша над головой была; но ведь работника хотят отнять потому только, что в чужие дела не лезет, что глаза земли полны все время. Я им говорю: сначала он был ничего, а глаза полны земли, так ведь и земля тогда на месте стояла; а вот когда дорога подошла и землю продоль повернула, а глаза все равно полны земли, они и начали мне грозить, что заберут, по закону отнимут работника.

И еще деньги плати за это. Она здоровая и крепкая была, поискать такую, — да все эта дорога. Прилегла только, на своей постели отдохнуть, ничего ни от кого не просит.

— Захворала, Адди? — я спросил.

— Не захворала, — говорит.

— Полежи, отдохни. Я знаю, что не захворала. Устала просто. Полежи, отдохни.

— Не захворала, — говорит. — Я встану.

— Лежи себе, — я говорю, — отдыхай. Устала просто. Завтра встанешь.

И лежала себе, здоровая и крепкая, поискать такую, да все эта дорога.

— Я тебя не вызывал, — говорю. — Будь свидетелем, что я тебя не вызывал.

— Не вызывал, — говорит Пибоди. — Подтверждаю. Где она?

— Она прилегла, — я говорю. — Приустала она, но…

— Анс, поди отсюда, — он сказал. — Посиди-ка на веранде.

А теперь деньги плати за это, когда во рту ни одного зуба, а еще поднакопить думал, чтобы зубы вставить, чтобы хлеб Господень жевать по-людски, и она здоровая и крепкая — поискать такую — до самого последнего дня. За то плати, что три доллара тебе понадобились. За то плати, что ребятам теперь за ними ехать надо. И прямо вижу, как дождь стеной встает между нами, как прет к нам по этой дороге, словно дурной человек, словно не было на земле другого дома, куда ему пролиться.

Слышал я, как люди проклинали свою долю, — и не зря проклинали, потому что грешные были люди. А я не скажу, что наказан, потому что зла не делал и наказывать меня не за что. Я человек не религиозный. Но душа моя покойна; это я знаю. Всякое делал; но не лучше и не хуже тех, что притворяются праведниками, и знаю, Старый Хозяин порадеет обо мне, как о той малой птице, которая падает. А все-таки тяжело, что человек в нужде терпит столько уязвлений от дороги.

Из-за дома выходит Вардаман, перепачкался как свинья, с ног до головы в крови, а рыба там небось топором раскромсана, а то и просто брошена на землю, чтобы собаки сожрали. Да и ждать ли от мальца другого, чем от его взрослых братьев? Подходит молча, глядит на дом и садится на ступеньку.

— Ух, — говорит, — до чего устал.

— Поди руки вымой, — я говорю.

Адди ли не старалась правильно их воспитать, и больших и маленьких? Этого у ней не отнимешь.

— Кишок и кровищи в ней, что в свинье, — он говорит. — А у меня что-то душа ни к чему не лежит, да еще эта погода давит. — Пап, — он говорит, — мама еще хуже расхворалась?

— Поди руки вымой, — говорю я. Но и приказываю-то словно без души.

На этой неделе он был в городе: затылок подстрижен, а белая полоска между волосами и загаром похожа на сустав белой кости. Ни разу не оглянулся.

— Джул, — говорю.

Бежит навстречу дорога между двумя парами мульих ушей и утягивается под повозку, лентой мотается на катушку передних колес.

— Ты знаешь, что она умирает, Джул?

Чтобы родить тебя, нужны двое, а чтобы умереть — один. Вот как кончится мир. Я спросил Дюи Дэлл:

— Хочешь ее смерти, чтобы в город попасть, верно? — Про что оба знаем, она молчит. — Потому молчишь, что если скажешь, хоть про себя, тогда поймешь, что так и есть, верно? Все равно ведь знаешь, что так и есть. Я тебе чуть ли не день назову, когда ты поняла. Почему не скажешь-то, хоть про себя? — Молчит. Одно твердит: «Папе хочешь доложить? Убить его хочешь?» — А почему не можешь поверить, что так и есть?

Не можешь поверить, что Дюи Дэлл, Дюи Дэлл Бандрен оказалась такой невезучей — вот почему, верно?

Солнцу час до горизонта, лежит на тучах, как кровавое яйцо; свет стал медным: глазу — зловещий, носу — серный, пахнет молнией. Когда Пибоди приедет, ему спустят веревку. В пузо весь пошел от холодных овощей. Станут втаскивать его по тропе на веревке: как воздушный шар в серном воздухе.

— Джул, — говорю, — ты знаешь, что Адди Бандрен умирает? Адди Бандрен умирает?

Когда Анс послал за мной сам, я сказал: «Укатал ее наконец». Ее счастье, говорю, — и поначалу не хотел ехать: а вдруг еще не поздно помочь, вытащу ее, не дай бог. Может, там на небе, думаю, та же дурацкая этика, что у нас в медицинском колледже, а вызывает меня, должно быть, Вернон Талл — в последнюю минуту по своему обыкновению, чтобы побольше получить за свои деньги; впрочем, сегодня — за деньги Анса. А позже, когда почувствовал, что погода ломается, понял, что вызывать мог только Анс, больше никто. Кому еще, кроме неудачника, понадобится врач перед самым циклоном? И подумал, что если и до Анса уже дошло, что нужен врач, значит, уже поздно.

Подъехал к роднику, слезаю, привязываю упряжку, а солнце скрылось за черной грядой туч, точно за вспухшим горным хребтом, — точно угли туда высыпали; и ветра нет. Пилу Кеша я услышал за целую милю. Анс стоит на краю обрыва, над тропинкой. Спрашиваю:

— Где конь?

— Да Джул-то уехал, — отвечает он. — А больше никто его не поймает. Пешком придется подниматься.

— Сто килограммов весу во мне — и подниматься? По этой стене подниматься?

Он стоит под деревом. Жаль, ошибся Господь, давши деревьям корни, а Бандренам — ноги. Сделал бы наоборот, и никто бы теперь не тревожился, что наша страна обезлесеет. Или еще чья-нибудь страна.

— Ты чего от меня хочешь? — я спрашиваю. — Чтобы я здесь стоял, и меня в другой округ сдуло, когда эта туча разверзнется?

Тут и верхом-то четверть часа ехать — через выгон, потом наверх, потом к дому. Тропинка похожа на кривой сук, прибитый к обрыву. Анс не был в городе двенадцать лет. И как только мать его поднялась туда родить? Истинно, сын своей матери.

— Вардаман несет веревку, — говорит он.

Немного погодя появляется Вардаман с веревкой.

Конец дает Ансу, а сам спускается по тропинке и разматывает.

— Крепче держи, — я говорю. — Этот визит я в журнале уже записал, так что, если не поднимусь, счет тебе все равно представлю.

— Держу, — говорит Анс. — Можно подыматься.

Черт его знает, почему я не брошу. Семьдесят лет, сто кило весу, а меня на веревке таскают вверх и вниз по горе. Потому, наверно, не бросаю, что должен догнать до пятнадцати тысяч долларов неоплаченные визиты в моем журнале.

— Какого черта твоя жена придумала, — я говорю, — заболеть на вершине горы?

— Виноваты, — говорит он.

Он отпустил веревку, просто бросил и пошел к дому. Тут, наверно, еще не совсем стемнело, небо — цвета серных спичек. Доски похожи на полоски серы. Кеш не обернулся. Вернон Талл говорит, что каждую доску он показывает ей в окно, чтобы она одобрила. Нас нагоняет мальчик. Анс оглянулся на него:

— Где веревка?

— Там, где ты ее бросил, — говорю я. — И пусть лежит. Мне еще надо спуститься с обрыва. Я не хочу, что бы буря меня здесь застигла. Попадешься тут — унесет к чертовой матери.

Дочь стоит у кровати и машет веером. Когда мы входим, Адди поворачивает голову и смотрит на нас. Она уже десять дней мертвая. Оттого, что столько лет была частью Анса, наверно, и не проявляется перемена, — а может, и перемены нет. Помню, в молодости я думал, что смерть — явление телесное; теперь я знаю, что она всего лишь функция сознания — сознания тех, кто переживает утрату. Нигилисты говорят, что она — конец; ретивые протестанты — что начало; на самом деле она не больше, чем выезд одного жильца или семьи из города или дома.

Адди смотрит на нас. Кажется, что только глаза сохранили подвижность. Они будто трогают нас, но не зрением, не мыслью, а так, как трогает тебя вода из шланга, — настолько отъединенная от наконечника в миг прикосновения, что будто и не из него вышла. Адди совсем не смотрит на Анса. Смотрит на меня, потом на мальчика. Маленькая под одеялом, как связка гнилых хворостинок.

— Ну, мисс Адди, — говорю я. Девушка все машет веером. — Как ты, милая? — Изможденное лицо на подушке; смотрит на мальчика. — Хорошо ты придумала — затащить меня сюда и бурю устроить.

Потом я отсылаю Анса с мальчиком. Она провожает мальчика глазами. Только глаза и двигаются.

Когда я выхожу, оба на веранде, мальчик сидит на ступеньках. Он поворачивает ко мне лицо, моргает.

— Почему ты раньше меня не вызвал? — спрашиваю Анса.

— Да то одно, то другое. Кукурузу вот хотели с ребятами убрать, а Дюи Дэлл за ней ухаживает, и люди навещают, предлагают помочь, а теперь подумал…

— Черт с ними, с деньгами, — я говорю. — По-твоему, я когда-нибудь торопил безденежного человека?

— Да не денег я жалею. Я что думал?.. Она ведь отходит?

Сидит на ступеньке чертов малец и еще меньше кажется в желтом свете. Вот в чем беда нашей страны: все тут, и погода, и что ни возьми, — держится слишком долго. И реки и земля наша: неясные, медлительные, буйные, создают и кроят людскую жизнь по неумолимому и хмурому образу своему.

— Я ведь понимаю, — говорит Анс. — По всему убеждаюсь. Она решила.

— И слава богу, — я говорю. — С никчемным…

Он сидит, не шевелясь, на верхней ступеньке, маленький, в выцветшем комбинезоне. Когда я вышел, он посмотрел на меня, потом на Анса. А сейчас на нас не смотрит. Сидит, и все.

— Ты ей сказал? — спрашивает Анс.

— Зачем? На кой дьявол?

— Она догадается. Я знал: увидит тебя и догадается, как прочтет. Тебе и говорить незачем. Она реши…

За спиной у нас голос дочки: «Пап». Я смотрю на нее, на ее лицо. И говорю:

— Иди скорее.

Когда мы входим в комнату, она глядит на дверь. Глядит на меня. Глаза пылают, точно лампы перед тем, как кончится керосин.

— Она хочет, чтоб вы ушли, — говорит дочка.

— Ну как это, Адди? — говорит Анс. — Он из Джефферсона ехал тебя лечить.

Она глядит на меня; я физически чувствую ее взгляд. Он как будто выталкивает меня. Я видел такое у женщин. Видел, как гонят из комнаты тех, кто пришел с сочувствием и жалостью, с действенной помощью, и льнут к никчемному животному, которое видело в них только вьючную лошадь. Вот что такое для них любовь, превосходящая разумение: гордыня, исступленное желание прикрыть жалкую наготу, которое мы приносим с собой в мир, и несем в операционные и упрямо, исступленно уносим с собою в землю. Я выхожу из комнаты. За верандой с храпом режет доску пила Кеша. Через минуту она окликает его, резко и громко:

— Кеш! Иди, Кеш!

Папа стоит у кровати. Из-за его ноги выглядывает Вардаман, круглоголовый, с круглыми глазами и приоткрытым ртом. А она смотрит на папу; вся ее иссякающая жизнь выливается через глаза — упорно, необратимо.

— Она Джула хочет, — говорит Дюи Дэлл.

— Что ты, Адди, — говорит папа, — они с Дарлом повезли еще одну подводу. Думали, что успеют. Что ты их дождешься — это же три доллара и… — Он умолкает и кладет ладони ей на руки. Она смотрит на него без укоризны, вообще без всякого выражения, словно одними глазами слушает навеки умолкающий его голос. Потом приподнимается на кровати — хотя десять дней лежала не шевелясь. Дюи Дэлл наклоняется, хочет ее уложить.

— Ма, — говорит она. — Ма.

Мама глядит в окно; там Кеш, согнувшись над доской, трудится в потемках, трудится в темноте, словно ход пилы сам освещает ей дорогу, доска и пила — его порождение.

— Кеш, — кричит она резким, сильным, здоровым голосом. — Иди, Кеш!

В сумерках он оглядывается на худое лицо, обрамленное окном. В этой картине составилось для него все время, начиная с детства. Он роняет пилу и показывает ей доску, глядя на неподвижное лицо в оконной раме. Подтягивает вторую доску и прикладывает к первой так, как они будут сбиты, а потом показывает на те, что еще лежат на земле, и свободной рукой рисует в воздухе будущий гроб. Она смотрит на него с этой составной картины, не осуждая, не одобряя. Потом лицо скрывается.

Она ложится и поворачивает голову, не взглянув на папу. Смотрит на Вардамана; жизнь хлынула из глаз, два пламени сильно вспыхнули на мгновение. И гаснут, словно кто-то наклонился к ним и задул.

— Мама, — говорит Дюи Дэлл. — Мама!

Нагнулась к ней, но не прикасается руками, и, продолжая махать веером, как все эти десять дней, она начинает голосить. Ясный, сильный молодой голос вибрирует, он словно зачарован собственной громкостью и тембром, а веер машет ровно вверх-вниз и с шелестом гонит ненужный воздух. Потом она бросается к матери на колени, обхватывает ее и трясет с неистовой молодой силой, а потом вдруг распластывается на связке гнилых костей, которые оставила от себя Адди Бандрен, и кровать отзывается на толчок долгим шушуканьем шелухи в матрасе; руки у нее раскинуты, и веер в одной еще колышется, вея последними вздохами на одеяло.

Из-за папиной ноги выглядывает Вардаман с широко раскрытым ртом; вся краска стекает с его лица ко рту, словно он ухитрился вонзить зубы в свое тело и выпивает кровь. От медленно пятится от кровати; глаза у него круглые, бледное лицо растворяется в сумраке, как клочок бумаги, прикрепленный к ветхой стене, — и пропадает за дверью.

Папа нагибается над кроватью; в его сгорбленном силуэте — что-то от совы: взъерошенное возмущение, под которым прячется мудрость настолько глубокая или косная, что даже не родит мысли.

— Черт бы их взял, ребят, — говорит он.

Джул, говорю я. Над головой пластом несется серый день, затмевает солнце полетом серых копий. Под дождем чуть курятся спины мулов, заляпанные желтой грязью, и правый, скользя и вскидывая круп, хочет удержаться на обочине над канавой. Торчат блестящие темно-желтые доски, промокшие и тяжелые как свинец: почти стоймя торчат из канавы над лопнувшим колесом; мимо поломанных спиц и мимо щиколоток Джула мчится желтый поток — ни воды, ни земли, заворачивает вместе с желтой дорогой, ни земляной, ни водяной, и растворяется в курящемся темно-зеленом месиве — ни земли, ни неба. Джул, говорю я.

Кеш с пилой подходит к двери. Папа стоит у кровати, сгорбясь и свесив руки. Его невзрачный профиль сминается внизу, когда он разгоняет по деснам табак.

— Она умерла, — говорит Кеш.

— Вот, покинула нас, — говорит папа. Кеш не смотрит на него. — Много тебе осталось? — спрашивает папа. Кеш не отвечает. Он входит с пилой. — Ты там займись, а? Ребята-то уехали, надо навалиться.

Кеш смотрит на ее лицо. Совсем не слушает папу. К кровати не приближается. Остановился посреди комнаты, пила у ноги, потные руки припорошены опилками, лицо сосредоточено.

— Если не поспеешь, может, кто придет завтра, пособят, — говорит папа. — Вернон мог бы.

Кеш не слушает. Смотрит на ее покойное, застывшее лицо, а оно сливается с сумерками, словно темнота — предвестница могильной земли, и кажется уже, что оно отделилось, парит само по себе, легко, как отражение мертвого листа.

— Христиане тут найдутся, помогут тебе, — говорит папа.

Кеш не слушает. Немного погодя он поворачивается и, не взглянув на папу, выходит. И снова захрапела пила.

— Они помогут нам в нашем горе, — говорит папа.

Звук пилы, ровный, уверенный, неторопливый, будоражит гаснущий свет дня, так что с каждым ходом пилы ее лицо будто слегка оживает — прислушивается, ждет, считает ходы. Папа смотрит на ее лицо, на рассыпавшиеся черные волосы Дюи Дэлл, на раскинутые руки и веер в одной из них, теперь неподвижный на темном одеяле.

— Собирай-ка ужинать, — говорит он.

Дюи Дэлл не пошевелилась.

— Поднимайся, ужин ставь, — говорит папа. — Нам силы понадобятся. И доктор Пибоди небось проголодался с дороги. И Кешу поесть поскорей да опять за работу, чтобы не было задержки.

Дюи Дэлл рывком поднимается, смотрит на лицо. Оно похоже на меркнущую бронзовую маску, и только руки еще хранят подобие жизни — корявое, скрюченное, бездеятельное; силы уж нет, но как бы осталась готовность; еще не стерлась печать усталости и труда, словно и сейчас руки еще не вполне уверовали в успокоение: мозолистые и убогие, настороженно охраняют отдых, который не будет долгим.

Дюи Дэлл наклоняется, вытаскивает из-под рук одеяло и накрывает мать до подбородка, разглаживает, одергивает одеяло. Потом, не взглянув на папу, огибает кровать и выходит из комнаты.

Она пойдет туда, где стоит Пибоди, остановится в сумерках и будет смотреть ему в спину, а он, почувствовав ее взгляд, обернется и скажет: Я бы не стал убиваться. Она была старая и больная. Мы даже не представляем себе, как она мучилась. Поправиться она не могла. Вардаман уже подрастает, и ты сумеешь за ними присмотреть. Убиваться не надо. Поди-ка лучше собери ужин. Особенно не старайся. Но поесть им надо. — А она скажет взглядом: захотели бы, так помогли мне. Если б знали. Я это я, вы это вы, и я знаю, а вы не знаете, а знали бы — помогли, если б захотели, а если б захотели, то я бы вам открылась, и никто бы ничего не знал, кроме вас, меня и Дарла.

Папа стоит над кроватью, свесив руки, сгорбленный, неподвижный. Поднимает руку к голове, ерошит волосы, слушает пилу. Подходит ближе, вытирает руку о штанину — и ладонь и тыльную сторону — и кладет ей на лицо; а потом на бугорок, где лежат ее руки под одеялом. Он трогает одеяло, хочет расправить у шеи, как Дюи Дэлл, и только хуже сминает. Снова пробует расправить, но неловко, — рука, словно птичья лапа, разглаживает морщины, а они появляются, как назло, повсюду, и тогда он сдается, опускает руку, трет о бедро — ладонь и тыльную сторону. В комнате слышен мерный храп пилы. Папа дышит тихо, с присвистом, переталкивая во рту табак.

— Исполнится воля Божья, — говорит он. — Зубы теперь вставлю.

У Джула шляпа свесилась на шею, сливает воду струйкой на мокрый мешок, повязанный вокруг плеч; в канаве, по щиколотку в воде, он поддевает скользкой доской, опертой на гнилой обрубок, ось повозки. Джул, говорю я. Она умерла, Джул. Адди Бандрен умерла.

И я бегу. В черную дверь, до края веранды и останавливаюсь. Плачу. Я чувствую место в пыли, где лежала рыба. Теперь она разрезана на куски нерыбы, а на руках, и штанах у меня — некровь. Тогда этого не было. Не случилось. А теперь она далеко ушла, и мне ее не догнать.

Деревья похожи на кур, что купаются в прохладной пыли жарким днем. Если спрыгну с веранды, окажусь там, где была рыба, а она теперь вся разрезана в нерыбу. Я слышу кровать и ее лицо, и их, чувствую, как пол дрожит под ногами у этого — который приехал и все сделал. Приехал и сделал — она была живая, а он приехал и сделал.

— Гад пузатый.

Прыгаю с веранды и бегу. В сумерках скатом надо мной — крыша хлева. Если прыгну, пролечу насквозь, как розовая женщина в цирке — в теплый запах, и ждать не надо. Руки сами хватаются за кусты; из-под ног осыпаются земля и камушки.

Но вот я снова могу вдохнуть — теплый запах. Вхожу в стойло, пробую тронуть его и уже могу плакать, меня рвет с плачем. Когда он кончит лягаться, я смогу, тогда смогу плакать, плач сможет.

— Он ее убил. Он ее убил.

Жизнь в нем бежит под колеей, под моей рукой, под пятнами пробегает, пахнет, и тошнота начинает плакать, выташнивает плач, и я уже могу вздохнуть, выташнивая это. Шуму получается много. Я чую жизнь, текущую в меня через ладони и вверх по рукам, и теперь я могу выйти из стойла.

Не могу найти. Темнота, пыль стены, — и не могу найти. Много шуму оттого, что плачу. И зачем столько шуму. Потом нашел под навесом для повозки, в пыли, и бегу через двор на дорогу, а палка прыгает у меня на плече.

Я подбегаю, а они следят за мной, рвутся с привязи, храпят, лупят глаза, натягивают ремень. Я бью. Слышу, как бьет палка; вижу, как бьет по головам, по лямке, или мимо, тогда они дергают, но я рад.

— Ты маму убил!

Палка сломалась, они дергают и храпят, копыта громко бьют по земле; громко, потому что будет дождь и воздух пустой перед дождем. Но она еще длинная. Они бросаются и натягивают вожжу, а я бегаю за ними и бью.

— Ты ее убил!

Я бью, они кружат на длинной привязи, дрожки кружат на двух колесах; они неподвижны, словно прибиты к земле, и лошади неподвижны, словно их задние ноги прибиты к вертящейся тарелке.

Я бегу в пыли. Ничего не вижу, бегу, пыль в глазах, и дрожки исчезают на двух колесах. Я бью, палка ударяет по земле, отскакивает, взбивает пыль, бьет по воздуху, пыль тянет вдоль по дороге быстрее, чем от машины. И теперь я могу плакать, смотрю на палку. Она сломана у самой руки — длиной с полешко, а была длинная. Я бросаю ее и теперь могу плакать. Теперь шума не так много.

Корова стоит в дверях конюшни, жует. Увидела меня на дворе и замычала; шлепает зеленью во рту, шлепает языком.

— Не буду тебя доить. Ничего для них делать не буду.

Прохожу мимо и слышу, что она повернулась. Я обернулся: дышит на меня сзади душисто, жарко, сильно.

— Сказал тебе, не буду.

Она тычется в меня, сопит. Мычит из нутра, с закрытым ртом. Я отмахиваюсь, ругаю ее, как Джул.

— Пошла.

Наклоняюсь, опускаю руку к земле и бегу на нее. Она отскакивает, бросается прочь, потом останавливается, следит за мной. Мычит. Уходит на тропинку и стоит там, глядит на тропинку.

В хлеву темно, тепло, тихо и пахнет. Могу плакать тихо и смотрю на холм.

Кеш идет на холм, хромает, — с церкви упал. Смотрит вниз, на родник, потом на дорогу и назад, на хлев. Припадая на ногу, идет по тропинке и смотрит на порванную вожжу, на дорожную пыль и вдаль на дорогу, куда утянулась пыль.

— Ага, небось уже дом Талла пробежали. Дом Талла пробежали.

Кеш повернулся и захромал по тропинке.

— Гад. Я ему показал. Гад.

Я уже не плачу. Я ничего. К холму подходит Дюи Дэлл и зовет меня. «Вардаман». Я ничего. Я тихо. «Эй, Вардаман». Теперь могу плакать тихо, чувствую и слышу слезы.

— Тогда этого не было. Еще не случилось. Вон где она лежала, на земле. А теперь она будет ее жарить.

Темно. Слышу лес, тишину: я их знаю. Но звуки не живые — и его тоже. Словно темнота лишила его цельности, разъяла на составные части — храпы, топы, запахи остывающего тела и аммиачные волосы; обманчивое видение связанного целого из пятнистой шкуры и крепких костей, внутри которого отдельное, потаенное и знакомое ЕСТЬ отлично от моего ЕСТЬ. Я вижу, как он распадается — ноги, дикий глаз, яркие пятна, будто холодные огни — и, паря во тьме, тонет, меркнет; все вместе и ничего по отдельности; все по отдельности и ничего. Я вижу, как летит к нему слух и захлестывает, гладит, лепит его плотное тело: копыто, бедро, плечо и голову; запах и звук. Я не боюсь.

— Поджарили и съели. Поджарили и съели.

Он помог бы мне, если б только захотел. Как будто для меня все на свете заключено в этой толстой туше, и нельзя поверить, что в ней найдется место еще для чего-нибудь очень важного. Он — большая туша, а я — маленькая туша, и если в большой нет места еще для чего-нибудь важного, разве может найтись место в маленькой? Но я знаю, что оно нашлось: Бог подает женщинам знак, когда случилось неладное.

Это потому что я одна. Если б я могла его почувствовать, все было бы иначе, потому что я была бы не одна. Но если бы я была не одна, все бы про это узнали. А он смог бы мне помочь, и тогда я не была бы одна. Была бы одна не огорченная.

Я пустила бы его между собой и Лейфом, как Дарл стоит между мной и Лейфом, поэтому Лейф тоже один. Он — Лейф, а я — Дюи Дэлл, и, когда мама умерла, мне надо было выбраться из себя, Лейфа и Дарла — ведь он мог бы мне помочь, а не знает этого. Даже не знает.

С задней веранды мне хлев не виден. С той стороны слышна пила Кеша. Звук ее, как собака дворовая, носится кругом дома, к какой двери ни подойдешь, хочет внутрь забежать. Он сказал: Я больше тебя тревожусь, а я сказала: Не знаешь ты, что такое тревога, когда тревожиться нет сил. И хочу, но додумать до тревоги все не успеваю.

Зажигаю на кухне лампу. Раскромсанная рыба тихо кровит в сковороде. Быстро ставлю ее в буфет, а сама слушаю, что в прихожей, слышу. Она десять дней умирала; может, еще не знает этого. Может, не отойдет, пока Кеша не дождется. А может, и Джула. Вынимаю блюдо с овощами из буфета и противень с хлебом из холодной печки, останавливаюсь, смотрю на дверь.

— Где Вардаман? — спрашивает Кеш. При лампе голые руки в опилках похожи на песочные.

— Не знаю. Я его не видела.

— Ладно. Скажи, чтобы ужинать шли.

Хлев не виден. Я сказала: «Тревожиться не умею. Плакать не умею. Пробовала, не получается». Чуть погодя доходит из-за угла звук пилы, темный, ползет по земле в пыльной тьме. И тогда я вижу его: кланяется над доской.

— Иди ужинать, — говорю я. — И его зови.

Он мог бы все для меня сделать. А он не знает. Он — это его нутро, а я — это мое нутро. И я — нутро Лейфа. Вот как. Не понимаю, почему он не остался в городе. Они, городские люди, нам, деревенским, не чета. И чего он не остался? Потом я различаю крышу хлева. Корова стоит внизу тропинки, мычит. Когда я поворачиваюсь, Кеша уже нет.

Я вношу пахту. Папа, Кеш и он — за столом.

— Ваш парень большую рыбу поймал, где она, детка? — спрашивает он.

Я ставлю пахту на стол.

— Времени не было поджарить.

— Брюква — тощая еда для такого толстого, как я, — говорит он.

Кеш ест. На волосах у него ободом потная вмятина от шляпы. Рубашка в пятнах пота. Руки по локоть в опилках, не мыл.

— Надо было найти время, — говорит папа. — Где Вардаман?

Я иду к двери.

— Не видать его нигде.

— Слушай, милая, — говорит он, — не возись ты с рыбой. Не испортится. Иди сюда, сядь.

— Я не вожусь. Подоить хочу, пока дождь не начался.

Папа накладывает себе и отодвигает блюдо. Но к еде не притрагивается. Руки с согнутыми пальцами, лежат по обе стороны от тарелки, голова опущена, волосы косо торчат в свете лампы. Похож на быка после удара обухом: он уже не живой, но еще не знает, что мертвый.

А Кеш начал есть, и этот тоже.

— Ты поешь, — говорит он. Смотрит на папу. — Бери пример с меня и Кеша. Тебе понадобятся силы,

— Да, — отвечает папа. Он поднимается, как бык, стоявший на коленях в пруду. — Она на меня не посетует за это.

Когда меня уже не видно из дома, я иду быстрее. Корова мычит под обрывом. Тычется в меня носом, сопит, сквозь платье горячим нежным духом обдает мое горячее голое тело, мычит.

— Нет уж, погоди. Потом тобой займусь. — Она идет за мной в хлев, я ставлю там ведро. Она дышит в ведро, мычит. — Сказано тебе. Погоди. У меня дел выше головы.

В хлеву темно. Когда я прохожу, она бьет копытом в стену. Иду дальше. Выломанная доска — как светлая доска, поставленная стоймя. Потом я вижу склон, воздух снова тихо веет в лицо, не такой темный, но непроглядный; купы сосен — кляксами на склоне, затаились, — ждут.

Корова — плоская тень в двери, тычется в плоскую тень ведра, мычит.

Прохожу мимо стойла. Почти прошла. Слышу, говорится задолго до того, как выговорится само слово, и то, чем слушаю, боится, что не будет уже времени выговорить. Я чувствую, как мое тело, мои кости и мясо раздвигаются, раскрываются навстречу одна, и становиться не-одной ужасно. Лейф, Лейф.

— Лейф.

Лейф, Лейф. Я чуть наклонилась вперед, одна нога выставлена в мертвом шаге. Чувствую, как тьма несется мимо моей груди, мимо коровы; и я сама несусь во тьму, но на пути корова, а тьма, пропитанная лесом и тишиной, несется дальше нежным жарким мыком.

— Вардаман. Эй, Вардаман!

Он выходит из стойла.

— Ах ты, шпион проклятый. Шпион проклятый.

Он не сопротивляется; унеслась со свистом стремительная тьма.

— Чего? Я ничего не сделал.

— Шпион проклятый! — Мои руки трясут его с силой. Наверно, я не смогу их остановить. Я не знала, что они могут так сильно трясти. Нас обоих трясут, и меня и его.

Руки перестали трясти его, но еще держат.

— Что ты тут делаешь? Почему не откликался, когда звала?

— Ничего не делаю.

— Ступай домой ужинать.

Он хочет отодвинуться. Я держу.

— Хватит тебе. Отпусти.

— Ты что тут делаешь? Шпионить за мной пришел?

— Я ничего. Я ничего. Хватит тебе. Я и не знал, что ты здесь. Отпусти.

Я держу его, наклоняюсь, чтобы увидеть его лицо, проверить глазами. Он вот-вот расплачется.

— Ну, ступай. Ужин на столе, сейчас подою и приду.

Ступай, пока он все не съел. Чтоб его лошади в Джефферсон убежали.

— Убил ее, — говорит он. И плачет.

— Тихо.

— Она ему ничего не сделала, а он взял и убил.

— Тихо. — Он вырывается. Я держу. — Тихо.

— Убил ее.

Сзади подходит корова, мычит. Я снова трясу его.

— А ну, перестань сейчас же. Добесишься сейчас, заболеешь, в город не сможешь ехать. Ступай домой, ужинай.

— Не хочу я ужинать. Не хочу я в город.

— Смотри, дома оставим. Будешь безобразничать, оставим дома. А ну иди, пока эта старая тыква все не слопала.

Он уходит, постепенно сливаясь с холмом. Вершина холма, деревья, крыша дома вырисовываются в небе. Корова тычет меня носом, мычит.

— Придется тебе подождать. То, что в тебе есть, против того, что во мне, — ерунда, хотя ты тоже женщина.

Она идет за мной, мычит. Снова мне повеяло в лицо мертвым, горячим, серым воздухом. Все бы мне сделал, если б захотел. И даже не знает этого. Все бы мог сделать, если б знал. Корова дышит мне в зад и в спину, дышит хрипло, ласково, тепло и мычит. Небо распласталось на склоне, на невидимых деревьях. Из-за холма выплеснулась зарница и погасла. В мертвой тьме мертвый воздух лепит мертвую землю — дальше, чем мертвую землю лепит зрение. Мертвый и теплый, он облегает меня, трогает мою наготу сквозь одежду. Я сказала: Не знаешь ты, что такое тревога. Я не знаю, что это такое. Не знаю, тревожусь я или нет. Могу или нет. Не знаю, могу я плакать или нет. Не знаю, пробовала или нет. Я чувствую себя как влажное набухшее семя в жаркой слепой земле.

Когда они сколотят его, они положат ее туда; я долго не мог сказать слово. Я видел, как встала тьма и унеслась вихрем, и я сказал: «Ты забьешь ее гвоздями, Кеш? Кеш. Кеш». Я захлопнулся в закроме, и новая дверь чересчур тяжелая, она захлопнулась, дышать было нечем, потому что весь воздух выдышала крыса. Я сказал: "Ты забьешь его гвоздями, Кеш? Забьешь? Забьешь?"

Папа ходит. Ходит его тень вокруг Кеша, а он с пилой, кланяется над проклятой доской.

Дюи Дэлл сказала, мы купим бананов. Поезд — за стеклом, красный на рельсах. Когда он бежит, рельсы то блестят, то гаснут. Папа сказал, мука, сахар и кофе очень дорогие. Потому что я деревенский мальчик, потому что мальчики городские. Велосипеды. Почему мука, сахар и кофе дорогие, если он деревенский мальчик. «Может быть, лучше хочешь бананов?» Бананы съел, и нет их. Нет их. Когда он пробегает, рельсы опять блестят. «Пап, почему я не городской мальчик?» Я сказал: Меня Бог создал. Я не просил Бога, чтобы Он создал меня в деревне. Если Он может создать поезд, почему не может создать всех в городе, потому что мука, сахар и кофе. «Может, бананов лучше хочешь?»

Он ходит кругом, тень его ходит кругом.

Это не она была. Я там был, смотрел. Я видел. Я думал, это она, а это была не она. Не мама. Она отошла, когда другая легла на ее кровать и закрылась одеялом. Она отошла. «До самого города ушла?» — «Дальше города ушла». — «А те кролики и опоссумы дальше города уходили?» Бог создал кроликов и опоссумов. Он создал поезд. Зачем они уходят в разные места, если она все равно что кролик.

Папа ходит кругом. Тень его ходит. Пила как будто спит, такой от нее звук.

Значит, если Кеш забьет гроб, она не кролик. Значит, если она не кролик, я не мог дышать в закроме, и Кеш его забьет. Значит, если она ему позволит, это не она. Я знаю. Я там был. Я видел, когда там была не она. Видел. Они думают, это она, и Кеш его забьет.

Это была не она, потому что лежала вон там в грязи. А теперь вся раскромсана. Я ее раскромсал. Лежит на кухне в сковородке с кровью, ждет, когда ее поджарят и съедят. Тогда ее не было, а мама была, а теперь она есть, а мамы не было. А завтра ее поджарят и съедят, и мама станет им и папой, и Кешем, и Дюи Дэлл, а в гробу ничего не будет, и значит, мама сможет дышать. Лежала вон там на земле. Пускай Вернон скажет. Он там был и видел ее, и для нас двоих она будет, а потом ее не будет.

Он разбудил нас около полуночи, дождь уже шел. В такую ночь ждешь дурного: буря идет, и, пока скотину накормишь, в дом попадешь, да сам поужинаешь, да до постели доберешься, можно ждать чего угодно; дождь уже зарядил, а когда прибежали лошади Пибоди, волоча порванную упряжь, и нашильник у правой болтался между ногами, Кора сказала: «Это Адди Бандрен. Отмучилась».

— Да тут десяток домов в окрестности, Пибоди в любом мог быть, — я говорю. — И почем ты знаешь, что это его лошади?

— А чьи же? — она говорит. — Иди, запрягай.

— Зачем? Если умерла, мы до утра все равно ничем не поможем. И гроза вон собирается.

— Это мой долг, — она говорит. — Давай закладывай.

Я не послушался.

— Надо думать, если бы мы понадобились, за нами послали бы. Кто сказал, что она умерла?

— Ты что, докторских лошадей не узнал? Скажешь, не его? Ну, знаешь ли.

Но я не пошел. Если ты нужен людям — подожди, когда позовут, так я вывел.

— Это мой христианский долг, — говорил Кора. — Ты помешаешь мне выполнить христианский долг?

— Завтра можешь целый день там быть, если хочешь, — говорю я.

И вот, когда разбудила меня Кора, уже дождь лил. Пока я шел к двери с лампой, и она светила в стекло, и он, стало быть, знал, что иду, стук все равно продолжался. Негромкий, но ровный, будто он уснул, стуча. А я и не разобрал, что стучат так низко, дверь открываю — никого. Лампу поднял, капли дождя блестят, а Кора в прихожей спрашивает: «Вернон, кто там?» А я никого не вижу, потом только лампу догадался опустить да за дверь заглянул.

Он был похож на утопшего щенка — в комбинезоне, без шапки и грязью заляпан до колен — четыре мили ведь прошел.

— Вот так штука, — говорю.

— Вернон, кто там? — Кора спрашивает. А он смотрит на меня, глаза круглые, зрачки черные, как у совы, когда ей в морду посветишь.

— Помнишь рыбу, — он говорит.

— Иди в дом, — говорю. — Что случилось? Мама твоя…

— Вернон, — Кора опять.

Он вроде прячется за открытой дверью, в темноте. Дождь по лампе хлещет, она шипит, вот-вот лопнет.

— Ты там был, — говорит он. — Ты ее видел.

Кора к двери подошла.

— Уйди с дождя, — говорит и втаскивает его, а он на меня смотрит. Похож на утопшего щенка. — Сказала я тебе, — говорит Кора. — Сказала, что там делается.

Иди запрягай.

— Он же не сказал… — отвечаю.

Он на меня смотрит, а с него на пол течет.

— Коврик испортит, — говорит Кора. — Закладывай, а его пока на кухню отведу.

Он не идет, смотрит на меня круглыми глазами, а с него каплет.

— Ты там был. Ты видел, она на земле лежала. Кеш хочет забить гвоздями, а она на земле лежала. Ты видел. След от нее на земле видел. Я когда пошел сюда, дождя еще не было. Успеем обратно.

У меня мороз пошел по коже, хотя я еще не понимал. А Кора поняла.

— Запрягай, да поскорее, — говорит. — Он ума лишился от горя.

Ей-богу, мороз по коже. Так вот задумаешься иногда. Про беды и несчастья в этом мире; ударить может куда угодно, как молния. Видно, крепкая вера в Господа нужна, чтобы охраниться человеку, но порой мне сдается, что Кора чересчур уж предусмотрительная, — вроде как других оттесняет, чтобы самой ближе всех встать. А потом случится что-нибудь такое, и думаешь, что она права, так и надо стараться, и верно она говорит, посчастливилось мне с такой женой, что всегда стремится к святости и добродетели.

Вот и задумаешься иногда об этом. Не часто, правда. Да оно и лучше. Потому что создал нас Господь для дела, а не для того, чтобы чересчур долго думали; мозги, они как машина, не любят, чтобы в них зря копались. Работают себе — и пусть работают, делают обыденную работу, и не надо, чтобы какая-нибудь часть напрягалась больше положенного. Говорил и опять скажу: вот что неладно с Дарлом: чересчур много внутри себя думает. Кора правильно говорит: ему, чтобы выправиться, жена нужна, и все. А я думаю, что если человеку ничего, кроме жены, не поможет, то на нем можно ставить крест. Но, наверно, Кора правильно говорит, для какой надобности Господу пришлось создать женщину: для такой, что мужчина не понимает своей пользы, когда она у него под носом.

Я подогнал повозку к дому, а они были на кухне. Кора оделась прямо на ночную рубашку, голову замотала платком, зонт у ней и Библия, в клеенку завернутая, а он сидит на опрокинутом ведре, на цинковом листе перед печкой, как она его посадила, и с него капает на пол.

— Ничего от него не добилась, кроме рыбы, — Кора говорит. — Это им наказание. Вижу руку Господа на мальчике — Ансу Бандрену наказание и предостережение.

— Я когда уходил, дождя не было, — он говорит. — Я ушел. В дороге был. А она там лежала в пыли. Ты видел. Кеш хочет забить ее гвоздями, но ты-то видел.

Когда мы к ним приехали, дождь лил вовсю, а он сидел между нами, завернутый в ее платок. Больше ничего не сказал, так и сидел молча, а Кора держала над ним зонт. Кора иногда переставала петь и говорила: «Это наказание Ансу Бандрену. Пусть поймет, что шел стезей греха». И снова петь, а он сидит между нами, вперед подавшись, словно мулов хочет поторопить.

— Она вон там лежала, — говорит, — а дождя не было, когда я ушел. Теперь пойду и открою окна, потому что Кеш ее еще не забил.

Последний гвоздь мы загнали поздно ночью; пока я вернулся, распряг мулов и обратно залег в постель — там на соседней подушке так и лежал ночной чепец Коры, — почти рассвело. А я будто слышу еще, ей-богу, пение Коры и чувствую, как мальчишка между нами подался вперед, словно он впереди мулов, и вижу, как Кеш пилой водит и Анс стоит, словно пугало, словно бык по колени в пруду, — и кто-то подошел, пруд стоймя поставил, а он и не заметил, что воды-то нет. Последний гвоздь мы загнали чуть ли не перед рассветом, и внесли его в дом; она лежала на кровати, опять у открытого окна, и ее обдавало дождем. Два раза он открывал окно, а сам сонный, еле на ногах держится, и лицо, сказала Кора, похоже на святочную маску, которую закопали на время, а потом выкопали, — но тут ее переложили в гроб и крышку забили, чтобы он окно ей больше не открывал. Наутро его нашли на полу, в одной рубашке, спал как убитый, а крышка гроба вся как есть просверлена, и в последней дырке — новенький бурав Кеша, сломанный. Крышку сняли — оказывается, он и лицо ей два раза пробуравил.

Если это наказание, то неправильное. Других дел, что ли, у Господа нет? Должны быть. Потому что другой ноши, кроме себя самого, на Ансе Бандрене никогда не было. И когда плохо о нем говорят, я про себя думаю, что не настолько он ниже человека — иначе как бы он терпел себя так долго.

Неправильно это. Ей-богу неправильно. А что сказал Он: пустите детей приходить ко Мне, — так от этого все равно не станет правильно. Кора сказала: «Я родила тебе то, что Господь Бог послал. Я принимала это без страха и ужаса, потому что велика была моя вера в Господа, поддерживала и укрепляла меня. Если нет у тебя сына, значит, так повелел Господь в мудрости Своей. Жизнь моя всегда была открытой книгой для Его созданий, для мужчин, для женщин — все едино, ибо уповаю на Господа моего и награду мою».

Пожалуй, она права. Пожалуй, если есть на свете такой человек, кому Он мог бы доверить все дела и отлучиться со спокойной душой, то человек этот — Кора. И думаю, как бы Он ни управлял до нее, она бы кое-что переменила. И думаю, переменила бы нам на пользу. По крайности, нам придется так думать. По крайности, кто нам помешает жить как жили и делать как делали.

Фонарь стоит на пне. Ржавый, замасленный, с треснутым стеклом, облизнутым с одного боку копотью, он льет чахлый и душный свет на козлы, на доски и землю вокруг. Стружки на темной земле — как случайные мазки мягкой бледной краски на черном холсте. Доски похожи на изнанку длинных гладких лоскутов, вырванных из плоской тьмы.

Кеш трудится у козел. Ходит туда и сюда, поднимает доски и кладет; в мертвом воздухе они долго гремят, как будто он бросает их на дно невидимого колодца — звук замирает, не удаляясь, словно любое движение; может вновь и вновь извлекать из окружающего воздуха многократное эхо. Он опять пилит, его локоть ходит; медленно, и тонкая огненная бечевка бежит по краю пилы, пропадая и возникая в конце и в начале каждого хода, тянется, тянется, словно пила длиной в человеческий рост — и прочерчивает наискось невзрачную и, праздную папину фигуру. «Подай ту доску, — говорит Кеш. — Нет, другую». Он кладет пилу, отходит, берет нужную доску и, держа наперевес, длинным тусклым лучом ее сметает папу в сторону.

Воздух пахнет серой. На неосязаемой воздушной пелене, как на стене, лежат их тени, словно и тени, подобно звукам, не падают далеко, а сгущаются здесь же, близкие и задумчивые. Кеш продолжает работать, уперши тонкую, как палка, руку в бок, вполоборота к чахлому огоньку: свет падает наклонно на его опущенное лицо, сосредоточенное и неподвижное над снующим локтем. Под небом дремлет зарница; на фоне ее неподвижные деревья взъерошены до самого мелкого черенка, раздались, разбухли, как беременные.

Начинается дождь. Будто протяжный вздох облегчения пронесся: первые редкие, стремительные капли дождя пробили листву и падают на землю. Крупные, как картечь, теплые, словно вылетели из ружейного ствола; с яростным шипением схлестывают фонарь. Папа поднимает лицо с разинутым ртом и влажной черной каймой жвачки, прилипшей к деснам; сквозь расслабленное изумление созерцает он, словно сквозь время, эту последнюю обиду. Кеш только взглянул на небо, потом на фонарь. Пила не запнулась, бегучая огненная линия зубьев не замерла ни на миг.

— Принеси чем фонарь прикрыть, — говорит он.

Папа идет к дому. Дождь хлынул вдруг, без грома, без предупреждения; краем своим смахнул папу к веранде, а Кеш мгновенно промок насквозь. Но пила не запнулась, словно ею и рукой водит спокойная убежденность в том, что дождь всего лишь обман чувств. Потому он кладет пилу, отходит и приседает над фонарем, прикрывает его своим телом: кости тощей спины торчат из-под мокрой рубашки, словно вместе с рубашкой он вывернут наизнанку.

Возвращается папа. На нем плащ Джула, а в руках — плащ Дюи Дэлл. Сидя над фонарем, Кеш протягивает руку назад, подбирает четыре палочки, втыкает в землю, берет у папы плащ Дюи Дэлл и растягивает на палочках — навес над фонарем. Папа за ним наблюдает.

— Не знаю, как тебе быть, — говорит он. Дарл увез свой плащ.

— Мокнуть, — говорит Кеш. Мокрый, костлявый, неутомимый, легкий телом, словно мальчишка или старик, он снова берется за пилу; снова она заходила вниз и вверх, невозмутимо и плавно, как поршень в масле. Папа наблюдает за ним, моргая глазами, по лицу его течет вода; он снова глядит на небо с тяжелой глухой обидой, но и со злорадством, точно ничего другого не ожидал; время от времени он шевелится, делает шаг, — долговязый, весь залитый водой, подбирает доску или инструмент, потом кладет обратно. Теперь здесь и Вернон Талл; Кеш — в плаще Вернона, и они с Верноном ищут пилу. Немного погодя находят — в руке у папы.

— Шел бы ты домой с дождя, — говорит Кеш. Папа глядит на Кеша, по лицу его медленно течет. Как будто лицо сделано злым карикатуристом и эти потоки воды — аляповатая пародия на скорбь. — Иди в дом, — говорит Кеш. — Мы с Верноном сами кончим.

Папа смотрит на них. Рукава плаща ему коротки. Дождь стекает по лицу медленно, как холодный глицерин.

— Я не сетую на нее, что промок, — говорит он. Снова зашевелился: перекладывает доски, поднимает и кладет, осторожно, будто они стеклянные. Подходит к фонарю, подтягивает навес из плаща — и валит; Кешу приходится ставить снова.

— Иди домой, — говорит Кеш. Он отводит папу в дом, возвращается с плащом, свертывает его и кладет под навес рядом с фонарем. Вернон не прервал работу. Продолжая пилить, поднимает голову.

— Сразу надо было, — говорит он. — Ты же знал, что дождь пойдет.

— Лихорадка у него, — отвечает Кеш. Он смотрит на доску.

— Ну да, — говорит Вернон. — Все равно бы вышел.

Кеш, прищурясь, смотрит на доску. Тысячами капель, то чаще, то реже, дождь хлещет по всей ее длине.

— Сниму на скос.

— Больше канители, — говорит Вернон.

Кеш ставит доску на ребро, Вернон смотрит на него, потом дает ему рубанок.

Вернон крепко держит доску, а Кеш состругивает ребро с тщательностью ювелира. К краю веранды подходит Кора и окликает Вернона:

— Много вам осталось?

Вернон не поднимает головы.

— Немного. Но осталось.

Она смотрит на Кеша; водяночный свет фонаря косо падает на согнутую спину, и блики скользят по ней при каждом его движении.

— Оторвите доски от хлева да заканчивайте, уходите с дождя, — говорит она. — Простудитесь оба насмерть. — Вернон не шевельнулся. — Вернон, — говорит она.

— Нам недолго осталось, — отвечает он. — Еще немного, и кончим.

Она смотрит на них. Потом уходит в дом.

— Если будем опаздывать, можно оторвать от хлева, — говорит Вернон. — Потом я помогу тебе зашить.

Кеш отнял рубанок и смотрит одним глазом вдоль доски, вытирая ее ладонью.

— Давай следующую.

Дождь перестает незадолго до рассвета. На исходе ночи Кеш вбивает последний гвоздь, с трудом распрямляется и смотрит на законченный гроб; остальные наблюдают за ним. При свете фонаря лицо у него спокойное и задумчивое; неспешно, сосредоточенно, удовлетворенно он вытирает ладони о плащ. Потом вчетвером — Кеш с папой и Вернон с Пибоди — поднимают гроб на плечи и направляются к дому. Он легок, но шагают медленно; пуст, но несут осторожно; неодушевлен, но переговариваются шепотом, остерегая друг друга, словно, законченный, он стал живым и только дремлет чутко, а они ждут, когда он сам проснется. На темном полу их ноги топочут неуклюже, словно они отвыкли ходить по полам.

Они опускают гроб рядом с кроватью. Пибоди тихо говорит:

— Давай перекусим. Утро скоро. Где Кеш?

Он вернулся к козлам; нагнувшись, при чахлом свете фонаря собирает инструменты, тщательно обтирает их тряпкой и кладет в ящик с наплечным ремнем. Потом берет ящик, фонарь и плащ и поднимается по ступенькам, смутно вырисовываясь на фоне неба, уже посеревшего на востоке.

В чужой комнате ты должен опорожнить себя для сна. А до того, как опорожнил, то, что есть в тебе, — ты. А когда опорожнил себя для сна, тебя нет. И когда ты наполнился сном, тебя никогда не было. Я не знаю, что я такое. Не знаю, есть я или нет. Джул знает, что он есть, потому что не знает, что не знает, есть он или нет. Он не может опорожнить себя для сна, потому что он не то, что он есть, и он то, что он не есть. За неосвещенной стеной я слышу, как дождь лепит повозку — нашу; на нее нагружен лес, уже не тех людей, кто свалил его и распилил, еще не тех, кто его купил, но и не наш, — хотя лежит на нашей повозке, — потому что только дождь и ветер лепят его только для Джула и меня, раз только мы не спим. А раз сон — это не быть, а дождь и ветер это — было, значит, его нет. А повозка есть, потому что, когда повозка станет было, Адди Бандрен не станет. И Джул есть, значит, Адди Бандрен должна быть. А тогда и я должен быть, иначе не смог бы опорожнить себя для сна в чужой комнате. Значит, если я еще не опорожнен, я есть.

Сколько раз я лежал в дождь под чужой крышей, думая о доме.

Я сделал все на скос.

1. Гвозди схватывают большую поверхность.

2. В каждом шве поверхность прилегания вдвое больше.

3. Воде придется просачиваться в него наискось. Вода легче всего движется по отвесу и по лежню.

4. В доме две трети времени люди в отвесном положении. Поэтому соединения и стыки делаются отвесно.

Потому что нагрузка отвесная.

5. На кровати люди все время лежат, вязки делаются по лежню, потому что нагрузка лежачая.

6. Но.

7. Тело не прямоугольное, как шпала.

8. Животный магнетизм.

9. Животный магнетизм мертвого тела дает нагрузку вкось, поэтому швы и соединения гроба делаются на скос.

10. На старой могиле видно, что земля оседает на скос.

11. В природной же яме она оседает в середке, потому что нагрузка отвесная.

12. Поэтому я сделал на скос.

13. Качество работы лучше.

Моя мама — рыба.

Вернулся я к ним в десять, привязав лошадей Пибоди к задку повозки. Дрожки его уже кто-то притащил — Квик нашел их в миле от родника, вверх колесами над канавой. У родника их скатили с дороги, и там уже стояло с десяток упряжек. Дрожки нашел Квик. Он сказал, что река поднялась и еще поднимается. Сказал, что уже закрыло самую верхнюю отметку на сваях.

— Мост такой большой воды не выдержит, — я говорю. — Ансу про это сказали?

— Я сказал, — отвечает Квик. — Он думает, что ребята про это услышали и разгрузились и уже обратно едут. Говорит, погрузимся и переедем на ту сторону.

— Похоронил бы лучше у Новой Надежды, — сказал Армстид. — Мост старый. С ним шутки плохи.

— Нет, в Джефферсон решил везти, — сказал Квик.

— Тогда надо поскорее отправляться, — сказал Армстид.

Анс встречает нас у двери. Он побрился, но плохо. На подбородке длинный порез, а одет он в выходные брюки и белую рубашку с воротничком на запонке. Рубашка обтягивает горб, в белом горб кажется больше, и лицо у него тоже другое. Теперь он смотрит людям в глаза, с достоинством, лицо сосредоточенное и трагическое, он пожимает руку каждому из нас, а мы по очереди поднимаемся на веранду, вытираем ноги, чувствуя себя неловко в выходных костюмах, выходные костюмы шуршат на нас, а мы избегаем его взгляда.

— Господь дал, — говорим мы.

— Господь дал.

Мальчишки тут нет. Пибоди рассказал, как он пришел на кухню, увидел, что Кора жарит рыбу, стал орать, ругаться, бросался на нее, и Дюи Дэлл увела его в хлев.

— Целы мои лошади? — спрашивает Пибоди.

— Целы, — отвечаю. Я им корму дал нынче утром. Дрожки тоже вроде целы. Не разбились.

— Кому-то за это большое спасибо, — говорит он. — Пять центов не пожалел бы, чтобы узнать, где был мальчик, когда лошади сорвались.

— Если там что поломалось, починю, — говорю я.

Женщины ушли в дом. Мы слышим, как они разговаривают и машут веерами. Веера — шу, шу, шу, а сами говорят, говорят, будто пчелы в бочке шепчутся. Мужчины остались на веранде, переговариваются, друг на друга не смотрят.

— Здорово, Вернон. Здорово, Талл.

— Опять дождь будет.

— Да, похоже.

— Опять пойдет. Непременно.

— И налетит быстро.

— А уходить будет медленно. Известное дело.

Я перехожу на заднюю сторону. Кеш затыкает дыры в крышке. Обстругивает втулки, по одной, дерево мокрое и стругается плохо. Мог бы разрезать консервную банку и разом закрыть, никто бы не заметил разницы. А заметил — не сказал бы. Помню, он час при мне вытесывал клинышек, словно со стеклом работал, — а ведь нагнись только, подбери щепок, забей под шип, и хорош.

Когда мы кончили, я вернулся к ним. Мужчины отошли от дома, сидели, где мы его строили ночью, — кто на обрезках досок, кто на козлах, кто на корточках, кто так. Уитфилд еще не приехал.

Они посмотрели на меня, спросили глазами.

— Все почти, — я говорю. — Будет забивать.

Поднимаемся по лестнице, к двери подходит Анс, смотрит на нас, и мы всходим на веранду. Снова вытираем ноги, старательно пропускаем друг друга вперед, толпимся перед дверью. Анс стоит за порогом, сосредоточенный, держится с достоинством. Показывает нам — проходите, и сам идет в комнату первым.

Они уложили ее вверх ногами. Кеш сделал его наподобие часов, вот такой, все швы и стыки — на скос и выровнены рубанком, тугой, как барабан, аккуратный, как шкатулка, а ее уложили головой в ноги, чтобы не смялось платье. Платье было венчальное, колоколом, вот и положили ее головой в ноги, платье чтобы не примять, а москитной сеткой лицо прикрыли, чтоб не видно было дырок от бурава.

Выходим, а навстречу Уитфилд. Идет мокрый, грязный до пояса.

— Да утешит Господь этот дом. Я опоздал, потому что мост залило. Я поехал к старому броду и переплыл с лошадью, и Господь хранил меня. Да будет милость Его над этим домом.

Мы пошли обратно к козлам и обрезкам, сели.

— Я знал, что зальет, — говорит Армстид.

— Долго он держался, этот мост, — говорит Квик.

— Скажи лучше, Господь его держал, — говорит Дядя Билли. — Не помню, чтобы за двадцать пять лет молотком по нему кто ударил.

— Сколько же он тут стоял, Дядя Билли? — спрашивает Квик.

— Его построили… дай Бог памяти… в 1888 году, — говорит Дядя Билли. — А помню потому, что первым по нему проехал Пибоди — ко мне, когда Джоди родился.

— Если бы я ездил каждый раз, когда твоя жена приплод давала, он бы давно уж сносился, — говорит Пибоди.

Мы вдруг громко смеемся и разом смолкаем. Переглядываемся искоса.

— Много людей по нему переехало, — говорит Хьюстон, — последний раз в жизни.

— Это факт, — откликается Литлджон. — Это верно.

— Одной уж теперь не удастся, — говорит Армстид. — Им с ней на мулах до города два-три дня. Пока в Джефферсон отвезут да потом обратно — как раз неделя.

— А что Ансу втемяшилось везти ее в Джефферсон? — спрашивает Хьюстон.

— И Анс так решил, — говорит Квик.

— Да, — говорит Дядя Билли. — Вот плывет человек всю жизнь без руля, без ветрил, а потом возьмет да такое удумает, чтобы всем хлопот устроить выше головы.

— Ну, теперь разве только сам Господь поможет перебраться через реку, — говорит Пибоди. — Ансу одному не справиться.

— Думаю, Он поможет, — говорит Квик. — Он уж давно Ансу помогает.

— Это факт, — говорит Литлджон.

— Так давно, что и бросить теперь жалко, — говорит Армстид.

— Я думаю, Он как все у нас тут, — говорит Дядя Билли. — Так долго помогал, что теперь поздно бросать.

Выходит Кеш. Он надел чистую рубашку; мокрые волосы гладко зачесаны на лоб, гладкие и черные, как будто голову покрасили масляной краской. С трудом присаживается на корточки, мы за ним наблюдаем.

— Чувствуешь погоду-то? — спрашивает Армстид.

Кеш не отвечает.

— Сломанная кость всегда погоду чувствует, — говорит Литлджон. — У кого кость сломана, предсказывать может.

— Это счастье, что отделался сломанной ногой, — говорит Армстид. — На всю жизнь мог стать лежачим. Кеш, ты с какой высоты падал?

— Двадцать восемь футов четыре с половиной дюйма примерно, — говорит Кеш. Я подсаживаюсь к нему.

— На мокрых досках недолго поскользнуться, — говорит Квик.

— Обидно, — я говорю. — Но что ты мог сделать?

— Все это бабы, черти, — говорит он. — Я его строил, чтобы у ней с ним было равновесие. Строил по ее размеру и весу.

Если люди с мокрых досок падают, большое падание тут будет, пока не переменится погода.

— Что ты мог сделать? — говорю я.

Люди падают — это ладно. А вот с кукурузой и хлопком моим что будет?

Да и Пибоди не против, чтобы люди падали. Скажи, доктор?

Это факт. С корнем из земли вымоет. Не одна напасть, так другая.

А как же? Потому они и стоят чего-то. Если бы не напасти эти да у всех бы урожай большой, тогда и растить бы небось не стоило.

Нет уж — работаешь, ломаешься, а потом чтобы твою работу смыло к чертовой матери?

Какой же человек может это сделать? Какого, интересно, цвета у него глаза?

Да. Господь растениям дал расти. Он и смоет, если будет на то Его воля.

— Что ты мог сделать? — говорю я.

— Это все бабы, черти, — говорит он.

В доме женщины запели. Мы слышим, как начинается первый стих, крепнет, обрастая голосами, и мы встаем, идем к двери, снимаем шляпы, выплевываем жвачку. Не входим. Останавливаемся перед ступеньками кучкой, держим шляпы вялыми руками, кто перед собой, кто сзади, стоим, выставя ногу вперед и опустив голову, смотрим вбок, или на шляпы, или в землю, а иногда на небо и на серьезное, сосредоточенное лицо соседа.

Песня кончается; дрожащие голоса дружно вывели последнюю замирающую ноту. Начинает Уитфилд. Его голос больше его самого. Как будто они — не одно. Как будто он отдельно и голос отдельно, переплывают на двух лошадях реку у брода и входят в дом — один измазан грязью, а другой даже не намок, торжественный и печальный. Кто-то заплакал в доме. Кажется, что ее глаза и ее голос обращены внутрь, и она слушает; мы переступаем с ноги на ногу и, встретившись глазами, тут же отводим их, делаем вид, что этого не было.

Уитфилд наконец умолк. Женщины опять поют. Голоса возникают прямо из густого воздуха и сливаются в печальную утешительную мелодию. Смолкли, но будто не исчезли. Будто затаились в воздухе, и стоит нам двинуться, мы снова извлечем из воздуха печальную и утешительную песню. Но вот они кончили, мы надеваем шляпы неловкими руками, словно никогда не носили шляп.

По дороге домой Кора продолжает петь. «К Богу путь держу и к моей награде», — поет она в повозке, закутав плечи в платок, под раскрытым зонтом, хотя дождя нет.

— Она свое получила, — говорю я. — Не знаю, куда она попадет, но награду уже получила — освободилась от Анса Бандрена. Три дня лежала в гробу, ждала, когда Дарл и Джул вернутся за новым колесом и опять уйдут туда, где их повозка лежит в канаве. Анс, возьми мою, сказал я.

Дождемся нашей, он сказал. Она захочет на своей. Она всегда была щепетильной женщиной.

На третий день они вернулись, погрузили ее в повозку и поехали — и уже было поздно. Вам придется ехать кругом, через Самсонов мост. Дотуда день дороги. И оттуда сорок миль до Джефферсона. Анс, возьми мою.

Дождемся нашей. Она на своей захочет.

Его мы увидели в миле от дома, сидел у болотного озерка. Сколько живу, рыба там никогда не водилась. Оглянулся на нас, глаза круглые и спокойные, лицо чумазое, удочка на коленях. Кора еще пела.

— Неподходящий день рыбу удить, — сказал я. — Поехали с нами домой, а завтра чем свет пойдем с тобой на реку и наловим рыбы.

— Эта здесь сидит. Дюи Дэлл ее видела.

— Поехали с нами. На реке-то лучше.

— Она здесь. Дюи Дэлл ее видела.

К Богу путь держу и к моей награде, — пела Кора.

— Ведь не конь твой умер, Джул, — говорю я.

Он сидит на сиденье прямо, чуть подавшись вперед, спина деревянная. Поля шляпы в двух местах отмокли от тульи, провисли перед его деревянным лицом, и, нагнувши голову, он смотрит в дыры, словно из-под забрала, смотрит вдаль через долину, туда, где хлев прислонился к обрыву и лепит невидимую лошадь.

— Вот видишь? — я говорю. Висят высоко над домом, сужая круги в густом бурливом небе. Неумолимые, терпеливые, зловещие, отсюда они кажутся соринками. — Только ведь не конь твой умер.

— Черт бы тебя взял, — говорит он. — Черт бы тебя взял.

Я не могу любить мать, потому что у меня нет матери. У Джула мать — лошадь.

Неподвижные грифы кругами парят в вышине, и тучи несутся, будто отбрасывая их в обратную сторону.

Неподвижный, с деревянной спиной и деревянным лицом, напряженно устремясь вперед, он лепит коня своей ястребиной посадкой, и крылья согнуты. Они ждут нас, уже готовы выносить, его ждут. Он входит в стойло, ждет, когда конь лягнется, — чтобы проскользнуть мимо и вскочить на корыто; смотрит оттуда поверх стойл на пустую тропу и только потом тянется наверх за сеном.

— Черт бы его взял. Черт бы его взял.

— Равновесия не будет. Если не хотите, чтобы перевешивался на ходу и в езде, нам надо…

— Поднимай. Поднимай, черт бы тебя взял.

— Говорят тебе, на ходу и в езде перевешиваться будет, если…

— Поднимай! Поднимай, бестолочь, душу твою в пекло!

Равновесия не будет. Если не хотят, чтобы на ходу и в езде перевешивался, им надо…

Наклоняется над ним вместе с нами, две руки из восьми. Кровь приливает волнами к его лицу, а между волнами оно зеленоватое — ровная, сплошная, светлая зелень коровьей жвачки; лицо задыхающегося, яростный оскал.

— Поднимай! — говорит он. — Поднимай, бестолочь, душу твою дьявол.

Натужился и вдруг вскидывает свой конец; мы едва успеваем за его рывком — подхватываем гроб, чтобы не перевернулся. Первое мгновение он сопротивляется, будто живой — будто ее тонкое, как лучина, тело внутри, даже мертвое, яростно противится из стыда — примерно так она стеснялась бы раздеться, показать грязное белье. Потом отрывается и взлетает на наших руках, словно истощенное тело придало доскам летучесть или же она, поняв, что одежду сейчас сорвут, бросается за ней вдогонку, и в этой крутой перемене чудится насмешка над первоначальной потребностью и желанием. Лицо у Джула становится совсем зеленым, и я слышу зубы в его дыхании.

Мы несем его по прихожей, неуклюже и громко шаркая ногами по полу, и выносим в дверь.

— Постойте-ка минутку, — говорит папа и отпускает. Он поворачивается, чтобы захлопнуть и запереть дверь, но Джул ждать не хочет.

— Пошли, — говорит он задыхающимся голосом. — Пошли.

Мы осторожно спускаемся с ним по ступенькам. Боимся даже чуть-чуть наклонить его, словно это — невиданная драгоценность, несем, отвернув лица, дышим сквозь зубы, чтобы не дышать носом. Движемся по тропинке, к склону.

— Все-таки подождите, — говорит Кеш. — Говорю, равновесия нет. На холме понадобится еще один человек.

— Ну и отпусти, — говорит Джул. Он не останавливается.

Кеш не поспевает за ним, он ковыляет и шумно дышит; потом отстал, и Джул один несет передний конец, и на склоне гроб тоже наклоняется, начинает убегать от меня, скользит вниз по воздуху, как сани по невидимому снегу, плавно описывая воздух, в котором еще запечатлено его содержание.

— Джул, подожди, — говорю я.

Но он не хочет ждать. Он почти бежит, а Кеш остался сзади. Мне кажется, что мой конец ничего не весит, плывет как соломинка на буйной волне Джулова отчаяния. Я уже не прикасаюсь к нему, когда Джул поворачивается и, остановившись, на заносе, с ходу досылает гроб в повозку, а потом оборачивает ко мне лицо, искаженное яростью и отчаянием.

— Черт бы тебя взял. Черт бы тебя взял.

Мы едем в город. Его не продадут, сказала Дюи Дэлл, потому что он Деда Мороза и Дед Мороз забрал его до Рождества. Тогда он опять будет за стеклом, блестеть и ждать.

Папа и Кеш спускаются по склону, а Джул идет в хлев.

— Джул, — папа говорит. Джул не остановился. — Ты куда идешь? — папа спрашивает. А Джул не остановился. — Оставь коня здесь, — говорит папа. Джул остановился и смотрит на папу. Глаза у Джула светлые. — Оставь коня здесь, — говорит папа. — Мы все поедем с мамой на повозке, как она хотела.

А моя мама — рыба. Вернон видел. Он был тут.

— У Джула мать — лошадь, — сказал Дарл.

— Тогда моя может быть рыбой, правда, Дарл? — сказал я.

Джул — мой брат.

— Тогда и моя должна быть лошадью, — сказал я.

— Почему? — спросил Дарл. — Если твой папа — папа, почему твоя мама должна быть лошадью — потому что у Джула мама — лошадь?

— А почему должна? — спросил я. — Почему, Дарл?

Дарл — мой брат.

— Дарл, а твоя мама кто? — спросил я.

— У меня ее нет, — сказал Дарл. — Потому что, если у меня была, то она была. А если была, значит, ее нет. Нет?

— Нет, — сказал я.

— Значит, меня нет, — сказал Дарл. — А это я?

— Ты.

Я это я. Дарл — мой брат.

— Ведь ты это ты, Дарл.

— Я знаю, — сказал Дарл. — Поэтому меня и нет, что я для тебя — ты. И для них — ты.

Кеш несет свой ящик с инструментами. Папа смотрит на него.

— На обратной дороге зайду к Таллу, — говорит Кеш. — Там надо крышу на амбаре.

— Это неуважение, — папа говорит. — Это издевательство над ней и надо мной.

— Хочешь, чтобы я доехал досюда, а потом пешком тащил их к Таллу? — спрашивает Дарл.

Папа смотрит на Дарла, жует ртом. Теперь папа бреется каждый день, потому что моя мама — рыба.

— Это неправильно, — говорит папа.

У Дюи Дэлл в руке сверток. И корзинка с нашим обедом.

— Это что? — спрашивает папа.

— Пироги взяла у Коры, — говорит Дюи Дэлл и влезает на повозку. — Просила в город отвезти.

— Это неправильно, — говорит папа. — Это неуважение к покойной.

Он будет там. Она говорит, он будет там на Рождество, блестеть на рельсах. Говорит, его не продадут городским ребятам.

Он идет к хлеву, входит на участок, спина деревянная.

Дюи Дэлл несет корзинку через руку, в другой руке что-то квадратное, завернутое в газету. Лицо у нее спокойное и угрюмое, в глазах настороженная мысль; в них я вижу спину Пибоди, как две круглые горошины в двух наперстках: может быть, в спине Пибоди — два таких червячка, которые упорно и тайком проедаются сквозь тебя и вылезают с другой стороны, и ты вдруг пробуждаешься от сна или бодрствования с ошарашенным, озадаченным лицом. Она ставит корзину в повозку и влезает сама; нога длинно заголилась под натянувшимся платьем: этот рычаг, который переворачивает мир; эта половинка циркуля, которым меряется длина и ширина жизни. Она садится на сиденье рядом с Вардаманом и кладет на колени сверток.

Вот он входит в хлев. Он не оглянулся.

— Это неправильно, — говорит папа. — Такую малость мог бы ради нее сделать.

— Поехали, — говорит Кеш. — Хочет, пускай остается. Ничего с ним здесь не сделается. А может, к Таллу пойдет, там поживет.

— Он нас нагонит, — говорю я. — Срежет напрямик и встретит нас у Талловой дороги.

— Он бы на коне своем еще поехал. — говорит папа, — если б я не запретил. Пятнистая зверюга, дикая, хуже рыси. Издевательство над ней и надо мной.

Повозка тронулась; запрыгали уши мулов. Позади, в вышине над домом, неподвижные, реют кругами, потом уменьшаются и пропадают.

Я сказал ему, чтобы уважал покойную мать и не брал коня: неправильно это, форсить на цирковом звере, шут бы его взял, — она ведь хочет, чтобы все мы, кто из ее плоти и крови вышел, были с ней в повозке; и вот, не успели мы Таллову дорогу проехать, Дарл начинает смеяться. Сидит на скамейке с Кешем, покойная мать в гробу лежит у него в ногах, а он смеется. Не знаю, сколько раз я ему говорил, что из-за таких вот выходок люди о нем и судачат. Тебе, говорю, может, наплевать, и сыновья у меня, может, выросли, черт знает какие, но мне не все равно, что говорят про мою плоть и кровь, а когда ты такое выкидываешь и люди про тебя судачат, это твою мать роняет — не меня, говорю: я мужчина, мне не страшно; это на женскую половину падает, на твою мать и сестру, ты об них подумай — и нате вам, оглянулся назад, а он сидит и смеется.

— Я не жду, что ты ко мне поимеешь уважение, — говорю ему. — Но у тебя же мать в гробу не остыла.

— Вон, — и головой показывает на поперечную дорогу. Лошадь еще далековато, идет к нам ходко, и кто на ней, мне говорить не надо. Я оглянулся на Дарла, а он сидит и смеется.

— Я старался, — говорю. — Старался сделать так, как она хотела. Господь отпустит мне и простит поведение тех, кого послал мне.

Она лежит в ногах у Дарла, а он сидит на скамье и смеется.

Он едет по дорожке быстро, но мы уже в трехстах ярдах от перекрестка, когда он сворачивает на главную дорогу. Из-под мелькающих копыт летит грязь; он сидит в седле легко и прямо, и теперь чуть придерживает коня; конь семенит по грязи.

Талл у себя на участке. Смотрит на нас, поднимает руку. Едем, повозка скрипит, грязь шепчется с колесами. Вернон продолжает стоять. Он провожает глазами Джула; конь бежит словно играючи, высоко поднимая колени, в трехстах ярдах от нас. Мы едем; движемся как во сне, в дурмане, будто не перемещаясь, и кажется, что время, а не пространство сокращается между им и нами.

Она поворачивает под прямыми углами, колеи с прошлого воскресения уже затянулись: гладкий красный язык лавы, извиваясь, уходит в сосны; белая доска с линялой надписью: «Церковь Новой Надежды, 3 мили». Она наезжает, как неподвижная ладонь над мертвым океаном; за ней дорога — как спица колеса, у которого обод — Адди Бандрен. Тянется навстречу, пустая, без следов, и белая доска отворачивает свое линялое и бесстрастное извещение. Кеш спокойно смотрит на дорогу и поворачивает голову вслед доске, как сова; лицо у него сосредоточенное. Горбатый папа смотрит прямо вперед. Дюи Дэлл тоже глядит на дорогу, потом оборачивается ко мне, в настороженных глазах тлеет отказ, а не вопрос, как у Кеша. Доска позади; дорога без следов тянется. Потом Дюи Дэлл отворачивает лицо. Скрипит повозка.

Кеш плюет через колесо.

— Дня через два запахнет, — говорит он.

— Это ты Джулу скажи, — говорю я.

Теперь он остановился, выпрямившись сидит на коне у перекрестка, наблюдает за нами, неподвижный, как указатель, поднявший навстречу ему свою надпись.

— Для долгой дороги он плохо уравновешен, — говорит Кеш.

— И это ему скажи, — говорю я. Повозка скрипит дальше.

Через милю он обгоняет нас; поводья подобрал, и конь, выгнув шею, идет быстрой иноходью. Джул сидит в седле легко, надежно, прямо, лицо деревянное, порванная шляпа лихо заломлена. Он проезжает быстро, не взглянув на нас, конь бодр, грязь шипит под копытами. Лепешка грязи, отброшенная копытом, шлепается на гроб. Кеш наклоняется вперед, достает что-то из ящика с инструментами и аккуратно ее соскребает. Когда дорога пересекает Уайтклиф и щеглы над нами, он отламывает ветку и оттирает пятно мокрыми листьями.

Тяжело человеку в этом краю; тяжело. Восемь миль трудового пота смыто с Господней земли, а ведь Господь Сам велел его тут пролить. Нигде в нашем грешном мире не разжиться честному работящему человеку. Это — для тех, которые в городских магазинах сидят, пота не проливают, а кормятся с тех, которые проливают трудовой пот. Это — не для трудового человека, не для фермера. Иногда думаю, почему не бросим? Потому что в небесах нам будет награда, а они туда свои автомобили и другое добро не возьмут. Там все люди будут равны, и кто имеет, у того отнимется, и дано будет Господом тому, кто не имеет.

Но похоже, что этого долго ждать. Чтобы заработать свою награду за праведность, человек себя мытарить должен и своих мертвецов, — хорошо ли это? Ехали весь день, в сумерки добрались до Самсона, а моста и там уж нет. Они никогда не видели, чтобы река так поднялась, — а дождь-то еще не перестал. Старики не видали и не слыхали, чтобы такое было на памяти людской. Меня избрал Господь, потому что кого Он любит, того наказывает. Но чудными же способами извещает он об этом человека, ей-ей.

Но теперь я вставлю зубы. Это будет утешением. Будет.

Это было как раз перед закатом. Мы сидим на веранде, а по дороге подъезжает повозка, их в повозке пятеро, а один сзади верхом. Кто-то из них поднял руку, но проехали мимо магазина и не остановились.

— Кто это? — спрашивает Маккалем. — Забыл его имя… ну, Рафа близнец — это он был.

— Бандрены, из-за Новой Надежды, — Квик отвечает. — А под Джулом конь из тех снопсовских лошадок.

— Не знал, что они тут еще водятся, — говорит Маккалем. — Я думал, вы все-таки исхитрились их раздать.

— Поди возьми его, — говорит Квик.

А повозка проехала. Я говорю:

— Могу спорить, эту ему папаша Лон не за так отдал.

— Да, — говорит Квик. — Папа ему продал. — А повозка едет дальше. — Они, поди не слышали про мост, — говорит Квик.

— А что они тут делают? — спрашивает Маккалем.

— Да, видно, жену похоронил и отпуск себе взял, — Квик говорит. — В город, видно, едет, а Таллов мост у них залило. И про этот, значит, не слышали?

— Тогда им лететь придется, — я говорю. — Думаю, что отсюда до устья Ишатовы ни одного моста не осталось.

Что-то у них было в повозке. Но Квик ездил на заупокойную службу три дня назад, и нам, конечно, в голову не могло прийти ничего такого, — ну разве поздновато из дому отправились да про мост не слышали.

— Ты бы им крикнул, — говорит Маккалем. Черт, на языке вертится имя.

Квик крикнул, они остановились, он пошел к повозке и объяснил. Возвращается вместе с ними. Говорит: «Они едут в Джефферсон. Возле Талла моста тоже нет». Будто мы сами не знаем, и нос как-то морщит, а они сидят себе — Бандрен с дочкой и малец спереди, а Кеш и другой, про которого судачат, на доске у задка, и еще один на пятнистом коньке. Наверно, они уже принюхались: когда я сказал Кешу, что им опять придется ехать мимо Новой Надежды, и как им выгодней поступить, он только одно ответил:

— Ничего, доберемся.

В чужие дела лезть не люблю. Каждый пусть сам решает, как ему быть, — такое мое мнение. Но когда мы с Речел поговорили о том, что специалист покойницей их не занялся, а у нас, мол, июль, и все такое, я пошел к амбару и хотел про это с Бандреном поговорить.

— Я ей дал обещание, — он мне в ответ. — Она так решила.

Я заметил, что ленивый человек, которого с места не стронешь, если уж двинулся, то пойдет и пойдет, как раньше сидел и сидел, — словно бы ему не так противно двигаться, как тронуться и остановиться. И если появляется трудность, мешает ему двигаться или сидеть, он этой трудностью даже гордится. Анс сидит на повозке, сгорбившись, моргает, мы рассказываем ему про то, как быстро моста не стало и как высоко вода поднялась, а он слушает, и, ей-богу, вид у него такой, как будто гордится этим, как будто он сам сделал наводнение.

— Значит, такой высокой воды вы никогда не видели? — говорит. — На все воля Божья, — говорит. — К утру она вряд ли сильно спадет.

— Ночуйте здесь, — я говорю, — а завтра с утра пораньше отвезете к Новой Надежде.

Мне этих мулов отощавших стало жалко. А Речел я сказал: «Ты что же, хотела, чтобы я прогнал их на ночь глядя, за восемь миль от дома? Что мне было делать-то? — спрашиваю. — Всего на одну ночь — поставят ее в сарае, а на рассвете уедут».

Ну, и говорю ему:

— Оставайтесь здесь на ночь, а завтра пораньше везите обратно к Новой Надежде. Лопат у меня хватит, а ребята поужинают и могут заранее вырыть, если захотят, — и вижу, его дочка на меня смотрит. Если бы у ней не глаза были, а пистолеты, я бы сейчас не разговаривал, — прямо прожигают меня, честное слово. А потом пришел к сараю, — они там расположились, — слышу, дочка говорит, не заметила, как я подошел. Говорит:

— Ты ей обещал. Она не хотела умирать, пока ты не пообещал. На твое слово понадеялась. Если обманешь ее, Бог тебя накажет.

— Никто не может сказать, что я не держу слово, — Бандрен отвечает. — У меня душа всем открытая.

— Какая у тебя душа, не знаю, — она говорит. Говорит быстро, шепотом. — Ты ей обещал. Должен сделать. Ты… — Потом увидела меня и замолчала; стоит. Если бы они были пистолетами, я бы сейчас не разговаривал. Ну, и опять завел про это речь, а он говорит:

— Я ей дал обещание. Она так хочет.

— Но мне сдается, для нее же лучше, если мать похоронят близко, и она сможет…

— Я Адди дал обещание, — он говорит. — Она так хочет.

Тогда я сказал, чтобы закатили ее в сарай, потому что дождь опять собирается, — а ужин скоро будет готов. Но они входить не захотели.

— Благодарствую, — говорит Бандрен. — Мы стеснять вас не хотим. В корзинке у нас кое-что есть. Мы обойдемся.

— Ну, раз ты так печешься о своих женщинах, — говорю, — я тоже пекусь. Когда мы есть садимся, а наши гости за стол не идут, моя жена считает это за оскорбление.

Тогда его дочка пошла на кухню помогать Речел. А потом Джул ко мне подходит.

— Конечно, — я говорю. — Натаскай ему с сеновала. Мулов накормить и ему дай.

— Я хочу тебе заплатить, — говорит.

— За что? — спрашиваю. — Что же я, человеку корма для коня пожалею?

— Я хочу тебе заплатить, — он говорит; мне послышалось: «лишнего».

— Чего лишнего? — спрашиваю. — Он что, зерна и сена не ест?

— За лишний корм. Я даю ему больше и не хочу, чтобы он у чужих одалживался.

— У меня, парень, ты корм покупать не будешь, — я говорю. — А если он может всю клеть сожрать, завтра утром я помогу тебе погрузить мой сарай в повозку.

— Он никогда ни у кого не одалживался. Я хочу за него заплатить.

А меня подрывало сказать: если бы мои хотения исполнялись, тебя бы тут вообще не было. Но я только одно сказал:

— Тогда самое время ему начать. У меня ты корму не купишь.

Речел накрыла ужин, а потом с его дочкой стала стелить постели. Но в дом никто из них не пошел. Говорю ему:

— Она уже столько дней мертвая, что ей эти глупости ни к чему. — Я не меньше любого уважаю покойников, но уважать-то надо самих покойников, и если женщина четыре дня лежит в гробу, самое лучшее к ней уважение — похоронить ее поскорей.

А они не желают.

— Это будет неправильно, — Бандрен говорит. — Конечно, если ребята хотят лечь, я с ней один посижу. Не могу я ей в этом отказать.

Когда я вернулся туда, они сидели на корточках вокруг повозки.

— Пускай хоть мальчонка пойдет в дом, поспит, — говорю. — Да и ты бы пошла, — говорю его дочке. Не хотел я вмешиваться в их дела. И ей тоже вроде ничего плохого не сделал.

— Он уже спит, — говорит Бандрен. Они его уложили в корыто в пустом стойле.

Ну так ты иди, — говорю ей. А она молчит. Все сидят на корточках. И едва их разглядишь. — А вы, ребята? — спрашиваю. — Завтра у вас трудный день.

И немного погодя Кеш отвечает:

— Благодарствую. Мы обойдемся.

— Не хотим быть в тягость, — Бандрен говорит. — Благодарим покорно.

Так и остались сидеть на корточках. Принюхались, наверно, за четыре-то дня. А Речел — нет.

— Это безобразие, — говорит. — Безобразие.

— А что ему делать? — спрашиваю. — Он ей слово дал.

— Да про него разве речь? Кому он нужен? А сама плачет. — Чтобы ему, и тебе, и всем вам… Мучаете нас при жизни и над мертвыми издеваетесь, таскаете туда и сюда…

— Ну, полно, полно, — говорю. — Ты расстроилась.

— Не прикасайся ко мне! Не прикасайся ко мне!

Ну разве может человек их понять? Вот я прожил с одной пятнадцать лет, и будь я проклят, если понял. Я представлял себе, что между нами могут встать самые разные вещи, но будь я проклят, если думал, что это будет тело, четыре дня как мертвое, притом женское. А они сами себе портят жизнь, не принимая то, что она нам преподносит, — в отличие от мужчин.

И вот я лежал, слышал, как начинается дождь, думал о том, что они сидят там на корточках вокруг повозки, а дождь стучит по крыше, думал о том, как плакала Речел, — покуда не стало казаться, что слышу ее плач до сих пор, хотя она уже спала, что чую этот запах, хотя знал, что чуять его не мог. И уже понимать перестал, пахнет или нет, и не чудится ли мне запах только потому, что о нем знаю.

А наутро я туда не пошел. Я слышал, что они запрягали, и, когда понял, что они вот-вот выедут, вышел из дому и пошел по дороге к мосту; оттуда услышал, как повозка выехала со двора и повернула назад, к Новой Надежде. Воротился домой, а Речел набросилась на меня за то, что ушел и не позвал их завтракать. Ну, кто их разберет? Только решишь, что они хотят одного, тут же понимай все наоборот, да еще, черт возьми, взбучку получишь за то, что не так ее понял.

А запах я все равно как бы слышал. Тогда я решил, что его уже нет, а просто знаю о нем — бывает иногда, что так обманываешься. Но когда подошел к амбару, понял, что ошибаюсь. Вошел и вижу, там кто-то сидит. Вроде на корточках, и сперва я подумал, что кто-то из них остался, а потом разглядел, кто это. Гриф. Он оглянулся, увидел меня и заковылял по проходу — ноги врастопырку, крылья развесил и оглядывается на меня то через одно плечо, то через другое, как лысый старик. Вышел вон и полетел. Ему долго пришлось

Если уж им так надо в Джефферсон, могли бы поехать кругом, через Маунт-Вернон, как Маккалем. Верхом он будет дома послезавтра. Оттуда им до города восемнадцать миль. Но, может быть, увидев, что и этого моста нет, и образумится, придет в рассудок.

Маккалем этот. Двенадцать лет уже мы с ним подторговываем. Мальчишкой его знал; имя его знаю, как свое. Но убей меня Бог, не могу вспомнить.

Завиднелась доска с надписью. Сейчас она смотрит по дороге в ту сторону, потому что может ждать. Она скажет: Новая Надежда 3 мили. Новая Надежда 3 мили. Новая Надежда 3 мили. И тогда начнется дорога, завьется, в рощу уйдет, будет ждать, пустая, и скажет: Новая Надежда, три мили.

Я слышала, что мама умерла. Жалко, что некогда было дать ей умереть. Жалко, что некогда было пожалеть, что некогда. Это потому, что в буйной возмущенной земле слишком скоро слишком скоро слишком скоро. Не потому, что я не хотела и не хочу, а потому, что слишком скоро слишком скоро слишком скоро.

Теперь сказала: Новая Надежда три мили. Новая Надежда три мили. Вот что значит — чрево времени: отчаяние и мука раздвигающихся костей, жестокий пояс, в котором заключена возмущенная внутренность событий. Когда мы приближаемся, голова Кеша поворачивается, его бледное, печальное, сосредоточенно застывшее лицо вопросительно поворачивается за пустым и рыжим изгибом дороги; у задка едет верхом Джул, глядя прямо вперед.

Земля убегает из глаз Дарла; они сливаются в булавочные головки. Они начинают с моих ног, поднимаются по телу к лицу, и вот на мне уже нет платья: сижу голая над медлительными мулами, над их потугами. А если попрошу его повернуть? Он сделает, как я скажу. Ты же знаешь, сделает, как я скажу. Однажды я проснулась, и подо мной неслась черная пустота. Я ничего не видела. Я увидела, как поднялся Вардаман, подошел к окну и вонзил в рыбу нож; кровь хлынула, зашипела, как пар, но я ничего не видела. Он сделает, как я скажу. Всегда делал. Я могу убедить его в чем угодно. Могу, ты же знаешь. Если скажу: Поворачивай. Это было, когда я умерла в тот раз. Что, если скажу? Мы поедем к Новой Надежде. Нам не придется ехать в город. Я поднялась, выдернула нож из рыбы, из шипящей крови и убила Дарла.

В ту пору когда я спала с Вардаманом у меня однажды был кошмар и думала что не сплю но ничего не видела и ничего не чувствовала не чувствовала под собой кровати не могла подумать кто я такая не могла подумать что я девушка и даже не могла подумать "Я" подумать что хочу проснуться и даже вспомнить от чего пробуждаются ведь без этого не проснешься и что-то проходило но я не знала что не могла подумать о времени а потом вдруг поняла что был ветер он дул на меня он как будто налетел и сдул меня оттуда где было так что меня нет сдул комнату и спящего Вардамана и всех их опять под меня и все дул словно ленту прохладного шелка тянули поперек моих голых ног.

Прохладный, он дует из сосен с печальным ровным шумом. Новая Надежда. Было 3 мили. Было 3 мили. Я верю в Бога. Я верю в Бога.

— Папа, почему мы не поехали к Новой Надежде? — спрашивает Вардаман. — Мистер Самсон сказал, мы едем туда, а мы проехали поворот.

Дарл говорит:

— Смотри, Джул. — Но смотрит не на меня. Смотрит на небо. Гриф застыл там, словно прибит гвоздем.

Мы сворачиваем на Таллову дорогу. Проезжаем сарай и едем дальше, колеса шепчутся с грязью, проезжаем зеленью ряды хлопка на буйной земле, а Вернон в поле, с плугом. Когда мы проезжаем, он поднимает руку и долго еще стоит, глядя нам вслед.

— Смотри, Джул, — говорит Дарл. Джул сидит на коне, оба они будто вырезаны из дерева, смотрят вперед.

Я верю в Бога. Боже. Боже, я верю в Бога.

Когда они проехали, я отпряг мула, повесил цепи на плуг и пошел за ними. Они сидели на повозке у края дамбы. Анс сидел и смотрел на мост — а видны были только его концы, потому что середина провисла в воду. Смотрел так, как будто все время думал, что люди врут и мост не залило, но и надеялся все время, что это правда. Как бы с приятным удивлением смотрел и жевал губами, сидя на повозке в воскресных штанах. Выглядел вроде лошади, которую нарядили, а не почистили: не знаю.

Мальчик смотрел на середину моста, где над ним проплывали бревна и всякая всячина; мост дрожал и шатался, словно вот-вот развалится, а он смотрел большими глазами, как будто сидел в цирке. И сестра его. Когда я подошел, она на меня оглянулась — глаза загорелись сердито, словно я собрался ее потрогать. Потом поглядела на Анса, а потом опять на воду.

Она почти залила дамбу с обеих сторон, земля скрылась, кроме языка перед мостом, и если не знать, как раньше выглядела дорога и мост, ни за что не скажешь, где была река, а где земля. Только желтая муть, и дамба шириной с обушок ножа, и мы сидели перед ней — кто на повозке, кто на коне, кто на муле.

Дарл смотрел на меня, а потом Кеш обернулся и посмотрел с таким выражением, как в тот вечер, — будто примерял в уме к ней доски, прикидывал длину, а тебя не спрашивал, что ты думаешь, и как бы даже не собирался слушать, если вдруг сам захочешь сказать, но на самом-то деле слушал. Джул не пошевелился. Он сидел на коне, чуть подавшись вперед, а лицо у него было такое же, как вчера, когда они с Дарлом проезжали мимо моего дома, возвращались за ней.

— Если бы его не залило, мы бы могли переехать, — говорит Анс. — Переехали бы на ту сторону.

Иногда через затор протискивалось бревно и, поворачиваясь, плыло дальше, а мы наблюдали, как оно подплывает к тому месту, где был брод. Оно задерживалось, вставало поперек течения, на секунду высовывалось из воды, и по этому ты догадывался, что брод был здесь.

— Ничего не значит, — я говорю. — Может быть, там намыло зыбучего песку. — Мы наблюдаем за бревном. Девушка опять смотрит на меня.

— А Уитфилд там переправился, — говорит она.

— Верхом, — отвечаю. — И три дня назад. С тех пор на полтора метра поднялась.

— Если бы мост не закрыло, — говорит Анс.

Бревно высовывается и плывет дальше. Много сора и пены, и слышно воду.

— А его закрыло, — говорил Анс.

Кеш говорит:

— Если осторожно, то можно перебраться по доскам и бревнам.

— Но перенести уж ничего не сможешь, — говорю я. — И кто его знает, может, только ступишь, вся эта свалка тоже тронется. Как думаешь, Дарл?

Он смотрит на меня. Ничего не говорит; только смотрит чудными глазами — из-за этого взгляда люди о нем и судачат. Я всегда говорю: не в том дело, что он выкинул, или сказал, или еще чего-нибудь, а в том, как он на тебя смотрит. Вроде внутрь к тебе залез. Вроде смотришь на себя и на свои дела его глазами. Снова чувствую, что девушка взглянула на меня так, словно я собираюсь ее потрогать. Она говорит что-то Ансу. «…Уитфилд…» — говорит она.

— Я дал ей обещание перед Господом, — Анс говорит. — Я думаю, беспокоиться не надо.

Но не трогается с места. Мы сидим над водой. Еще одно бревно выбирается из затора и плывет вниз; мы наблюдаем, как оно застревает и медленно поворачивается там, где был брод. Потом плывет дальше.

— Может, завтра к вечеру спадать начнет, — говорю я. — Потерпели бы еще день.

Тут Джул поворачивается на коне. До сих пор он не шевелился, а сейчас поворачивается и смотрит на меня. Лицо у него как бы с зеленцой, потом делается красным, потом опять зеленеет.

— Иди отсюда к чертовой матери, — говорит он, — паши там. Какого черта ты за нами таскаешься?

— Я ничего плохого не хотел сказать.

— Замолчи, Джул, — говорит Кеш. Джул опять смотрит на воду, желваки вздулись, лицо — то красное, то зеленое, то красное. — Ну, — немного погодя говорит Кеш, — что делать собираешься?

Анс не отвечает. Сидит сгорбившись, жует губами.

— Если бы не залило, могли бы переехать, — говорит он.

— Поехали, — говорит Джул и трогается с места.

— Погоди, — говорит Кеш. Он смотрит на мост. Мы смотрим на Кеша — все, кроме Анса и дочки. Они глядят на воду. — Дюи Дэлл, Вардаман и папа, вы идите пешком по мосту, — говорит Кеш.

— Вернон может их проводить, — говорит Джул. — А мы пристегнем его мула перед нашими.

— Моего мула ты в воду не поведешь, — говорю я.

Джул смотрит на меня. Глаза — как осколки тарелки.

— Я плачу тебе за мула. Прямо сейчас покупаю.

— Мой мул в воду не пойдет, — говорю я.

— Джул с конем своим идет, — говорит Дарл. — Почему ты за мула боишься, Вернон?

— Замолчи, Дарл, — говорит Кеш. — И ты, Джул, оба замолчите.

— Мой мул в воду не пойдет, — говорю я.

Он сидит на коне, свирепо глядя на Вернона, лицо у него покраснело от подбородка до корней волос, глаза светлые, жесткие. В то лето, когда ему было пятнадцать лет, у него сделалась спячка. Однажды утром я пошел кормить мулов и увидел, что коровы еще не выгнаны; потом услышал, что папа вернулся к дому и зовет его. Когда мы возвращались завтракать, он прошел мимо нас с молочными ведрами, спотыкаясь, как пьяный, а когда мы запрягли мулов и выехали в поле, он только доил. Мы поехали без него, а он и через час не появился. Днем Дюи Дэлл принесла нам есть, и папа отправил ее искать Джула. Его нашли в хлеву: он спал, сидя на табуретке.

После этого папа стал приходить по утрам и будить его. Джул засыпал над ужином, а после сразу шел спать, и, когда я ложился в постель, он лежал там как мертвый. И все равно папе приходилось будить его по утрам. Джул поднимался, но ничего не соображал: молча выслушивал папины упреки и жалобы, брал молочные ведра и шел в хлев; однажды я его там застал: он спал, привалившись головой к боку коровы, под выменем стояло наполовину полное ведро, а руки у него висели, в молоке до запястий.

После этого доить стала Дюи Делл. Он по-прежнему поднимался, когда папа его будил, делал, что мы ему велели, — как опоенный, и старался словно бы, и сам недоумевал.

— Ты захворал? — спрашивала мама. — Тебе нездоровится?

— Нет, — отвечал Джул. — Я здоров.

— Обленился просто, отца из себя выводит, — говорил папа, а Джул стоял и будто спал на ногах. — Так, что ли? — будил Джула, требовал ответа.

— Нет, — отвечал Джул.

— Отдохни сегодня, посиди дома, — говорила мама.

— Когда вся низина еще не вспахана? — говорил папа. — Коли не хвораешь, так что с тобой?

— Ничего. Здоров я.

— Ничего? — говорил папа. — Да ты сейчас стоя спишь.

— Нет. Здоров я.

— Я хочу, чтобы он сегодня посидел дома, — говорила мать.

А папа:

— Он мне нужен. Спасибо, если все-то управимся.

— Придется вам с Кешем и Дарлом налечь, — говорила мама. — Я хочу, чтобы он посидел дома.

А он отказывался: «Я здоров», — и шел с нами. Но он не был здоров. Это все видели. Он худел, и я замечал, что он засыпает с мотыгой; видел, как мотыга движется все тише и тише, поднимается все ниже и ниже, а потом совсем замрет, и он, опершись на нее, тоже застынет в жарком мареве.

Мама хотела позвать доктора, но папа не хотел понапрасну тратить деньги, а Джул в самом деле был на вид здоров — если не считать худобы и того, что засыпал на каждом шагу. Ел он хорошо — только мог заснуть над тарелкой, не донеся хлеб до рта, и дожевывал во сне. Божился, что здоров.

Доить за него мама пристроила Дюи Дэлл, — как-то платила ей, — и домашнюю работу, которую он делал до ужина, тоже переложила на Дюи Дэлл и Вардамана. А когда не было папы, делала сама. Она готовила ему особую еду и прятала для него. Так я узнал, что Адди Бандрен может таиться, а ведь она нас всегда учила: обман это такая штука, что там, где он завелся, ничто уже не покажется чересчур плохим или чересчур важным — даже бедность. Случалось, когда я приходил спать, она сидела в темноте возле спавшего Джула. Я знал, что она проклинает себя за обман и проклинает Джула за такую любовь к нему, из-за которой должна заниматься обманом.

Однажды ночью она заболела, и, когда я пошел в сарай, чтобы запрячь мулов и ехать к Таллу, я не мог найти фонарь. Я вспомнил, что прошлым вечером видел его на гвозде, а теперь он куда-то делся. Я запряг в темноте, — была полночь, — поехал и на рассвете вернулся с миссис Талл. Фонарь — на месте, висит на гвозде, где я давеча искал его. А потом, как-то утром, перед восходом солнца Дюи Дэлл доила коров, и в хлев вошел Джул, — вошел через дыру в задней стенке, с фонарем в руке.

Я сказал Кешу, и мы с Кешем посмотрели друг на друга.

— Гон у него, — сказал Кеш.

— Ладно. А зачем фонарь-то? Да еще каждую ночь. Как тут не отощать? Ты ему что-нибудь скажешь?

— Без толку, — ответил Кеш.

— А от шлянья его тоже не будет толку.

— Знаю. Но он должен сам это понять. Дай срок, сам сообразит, что никуда оно не денется, что завтра будет не меньше, чем сегодня, — и он опамятуется. Я бы никому не говорил.

— Ага. И я Дюи Дэлл сказал, чтобы не говорила.

Маме хотя бы.

— Да. Не надо маме.

Тогда все это мне стало казаться потешным: и что он такой смущенный и старательный, что ходит как лунатик и отощал до невозможности, и что считает себя таким хитрецом. Мне любопытно было, кто девушка. Я перебирал всех, кого знал, но так и не смог догадаться.

— Никакая не девушка, — сказал Кеш. — Там замужняя женщина. Больно лиха да вынослива для девушки. Это мне и не нравится.

— Почему? — спросил я. — Для него безопасней, чем девушка. Рассудительней.

Он поглядел на меня; глаза его нащупывали, и слова нащупывали то, что он хотел выразить:

— Не всегда безопасная вещь в нашей жизни — это…

— Хочешь сказать, безопасное — не всегда самое лучшее?

— Вот, лучшее, — сказал он и опять стал подбирать слова. — Это не самое лучшее, не самое хорошее для него… Молодой парень. Противно видеть… когда вязнут в чьей-то чужой трясине… — Он вот что пытался сказать. Если есть что-то новое, крепкое, ясное, там должно быть что-то получше, чем просто безопасность: безопасные дела — это такие дела, которыми люди занимались так давно, что они поистерлись и растеряли то, что позволяет человеку сказать: до меня такого никогда не делали и никогда не сделают.

Мы никому не рассказывали, даже после того, как он стал появляться на поле рядом с нами, не зайдя домой, и брался за работу с таким видом, будто всю ночь пролежал у себя в постели. За завтраком он говорил маме, что не хочет есть или что уже поел хлеба, пока запрягал. Но мы-то с Кешем знали, что в такие ночи он вообще не бывал дома и на поле к нам выходил прямо из лесу. И все-таки мы не рассказывали. Лето шло к концу; ночи станут холодными, и, если не он, так она скажет: шабаш.

Настала осень, долгие ночи, но все продолжалось, с той только разницей, что по утрам он лежал в постели, и поднимал его папа — такого же обалделого.

— Ну и выносливая, — сказал я Кешу. — Я ей удивлялся, а теперь прямо уважаю.

— Это не женщина.

— Все-то ты знаешь, — сказал я. А он наблюдал за моим лицом. — Кто же тогда?

— А вот это я и собираюсь узнать.

— Можешь таскаться за ним всю ночь по лесу, если хочешь. Я не хочу.

— Я за ним не таскаюсь, — он сказал.

— А как это называется?

— Я за ним не таскаюсь. Я по-другому хочу.

И вот через несколько дней я услышал, как Джул встал с постели и вылез в окно, а потом услышал, как Кеш встал и вылез за ним. Утром я пошел в сарай, а Кеш уже там, мулы накормлены, и он помогает Дюи Дэлл доить. И когда я увидел его, я понял, что он все узнал. Я заметил, что он иногда странно поглядывает на Джула, как будто, узнавши, куда ходит Джул и чем занимается, он только тут и задумался всерьез. А посматривал он без тревоги; такой взгляд я замечал у него, когда он делал за Джула какую-то работу по дому, про которую папа думал, что ее делает Джул, а мама думала, что делает Дюи Дэлл. И я ни о чем не спросил его — надеялся, что, переваривши это, он сам мне скажет. А он так и не сказал.

Однажды утром — в ноябре, через пять месяцев после того, как это началось, — Джула в постели не оказалось, и в поле он к нам не пришел. Вот тут только мама и начала понимать, что происходит. Она послала Вардамана искать Джула, а немного погодя пришла к нам сама. Как будто, пока обман шел тихо-мирно, мы все позволяли себя обманывать, соучаствовали по неведению, а может, по трусости, потому что все люди трусы и всякое коварство им больше по сердцу — ведь видимость у него нежная. А теперь мы все — будто телепатически согласившись признаться в своем страхе — сбросили с себя лукавство, словно одеяло на кровати, и сели голенькие, глядя друг на друга и говоря: «Вот она, правда. Он не пришел домой. С ним что-то случилось. И мы это допустили».

А потом увидели его. Он появился у канавы и повернул к нам, напрямик, через поле, — верхом. Грива и хвост у коня развевались, словно в движении они разметывали пятнистый узор шкуры; казалось, он едет на большой вертушке, с какими бегают дети, — без седла, с веревочной уздечкой и непокрытой головой. Конь происходил от тех техасских лошадок, которых завез сюда двадцать пять лет назад Флем Снопс и распродал по два доллара за голову — поймать свою сумел только Лон Квик, но подарить потом никому уже не сумел, так что кровь ее сохранилась.

Джул подскакал к нам и остановился, сжав пятками ребра коня, а конь плясал и вертелся так, как будто форма гривы, хвоста и пятен на шкуре не имела никакого отношения к мясному и костяному содержимому; Джул сидел и смотрел на нас.

— Где ты взял лошадь? — спросил папа.

— Купил. У мистера Квика.

— Купил? На что? Под мое слово купил?

— На свои деньги, — сказал Джул. — Я их заработал. Можешь не волноваться.

— Джул, — сказала мама. — Джул.

— Все правильно, — сказал Кеш. — Деньги он заработал. Расчистил шестнадцать гектаров новой земли у Квика — те, что он разметил прошлой весной. Один работал, по ночам, с фонарем. Я его видел. Так что конь никому, кроме Джула, ничего не стоил. По-моему, нам не из-за чего волноваться.

— Джул, — сказала мама. — Джул… — Потом она сказала: — Сейчас же иди домой и ложись спать.

— Нет, — сказал Джул. — Некогда. Мне еще нужно седло и уздечку. Мистер Квик сказал…

— Джул, — сказала мама, глядя на него. — Я дам… я дам… дам… — И заплакала. Заплакала горько, не пряча лица — стояла в линялом халате и глядела на него, а он глядел на нее с коня, и лицо у него постепенно сделалось холодным и больным, он отвел взгляд, а к маме подошел Кеш и тронул ее за руку.

— Иди домой, — сказал Кеш. — Тебе нельзя тут, земля сырая. Ну, иди.

Тогда она закрыла лицо руками, постояла немного и пошла, спотыкаясь о борозды. Она не оглядывалась. У канавы остановилась и позвала Вардамана. Он стоял возле коня, смотрел на него и приплясывал.

— Джул, дай прокатиться, — сказал он. — Джул, дай прокатиться.

Джул туго натягивал повод; он посмотрел на Вардамана и опять отвел взгляд. Папа наблюдал за ним, жамкая жвачку.

— Значит, ты купил лошадь, — сказал он. — Тайком от меня купил лошадь. Со мной не посоветовался; ты знаешь, как нам туго приходится, и купил лошадь мне на шею. Свалил работу на родных и за их счет купил лошадь.

Джул посмотрел на папу, и глаза у него были еще светлее, чем всегда.

— Твоего он горсти не съест. Горсти. Я его убью вперед. И не думай даже. Не думай.

— Джул, дай прокатиться, — сказал Вардаман. — Джул, дай прокатиться. — Голос, словно кузнечик в траве, маленький. — Джул, дай прокатиться.

В ту ночь я застал маму у его кровати. Она плакала в темноте, плакала горько, может быть, потому, что приходилось плакать тихо; может быть, потому, что плакала, как обманывала — проклиная себя за это, проклиная его за то, что приходится плакать. И тогда я понял то, что понял. Понял это так же ясно, как потом другое — про Дюи Дэлл.

В конце концов они заставили Анса сказать, чего он хочет, и он с дочкой и мальчиком вылез из повозки. Уж мы к мосту подошли, а он все оглядывался, словно думал, что стоит ему вылезти из повозки, и все это рассеется, и он опять очутится у себя на поле, а она будет лежать и ждать смерти у себя на кровати, и все придется начинать сызнова.

— Отдал бы ты им мула, — говорит он, а мост дрожит и шатается под нами, он уходит в быструю воду так, словно выйти должен на другой стороне земли, а другой конец — будто и не от этого моста, и те, кто выберется из воды на другом берегу, вылезут из глуби земной. Но мост был цел — чувствовалось по тому, что наш конец шатался, а другой — будто бы нет: будто тот берег и деревья на нем медленно качались, как маятник больших часов. А бревна били и скребли по затопленной части, вставали торчком, совсем выскакивали из воды, ныряли в гладкую, пенную, стерегущую круговерть и уносились к броду.

— А какой от него толк? — я спросил. Если твои мулы брода не найдут и не перетащат повозку, что толку в третьем муле или в десяти мулах?

— Я у тебя не прошу, — он говорит, — я всегда сам обойдусь. Я не прошу тебя рисковать мулом. Покойница ведь не твоя; я тебя не упрекаю.

— Им вернуться надо и до завтра потерпеть, — я говорю.

Вода была холодная. Она была густая, как снежная слякоть. Только как будто живая. Ты и понимал вроде, что это просто вода, та же самая, что многие годы текла под мостом, но когда она выплевывала бревна, ты не удивлялся — они как будто были частью воды, ее стерегущей угрозы.

Удивился я только тогда, когда мы переправились, вышли из воды и встали на твердую землю. Мы словно и не ожидали, что мост достанет до того берега, до чего-то укрощенного, до твердой земли, которую мы исходили ногами и хорошо знали. Неужели я мог попасть сюда? Неужели хватило глупости полезть в эту прорву? А когда поглядел назад, увидел моего мула на другом берегу, где я сам стоял недавно, и подумал, что мне еще надо вернуться туда, я понял, что этого быть не могло — ни за какие коврижки я и раз не прошел бы по мосту. И однако — вот я где, и если кто может пройти по мосту второй раз, то кто-то другой, а не я — даже если Кора прикажет.

И все из-за мальчонки. Я сказал: «А ну дай мне руку» — и он дождался меня и дал. Да нет, черт возьми: получилось, что будто бы вернулся за мной; будто сказал: невредимым пройдешь. Будто рассказывал про чудесное место — там что ни день, то праздник, и зимой, и летом, и весной, и если за него буду держаться, тоже не пропаду.

Я посмотрел на мула, словно в подзорную трубу посмотрел: я увидел через мула весь простор земли и посредине мой дом, взошедший на поте — словно чем больше пота, тем просторней земля; чем больше пота, тем крепче дом, потому что крепкий нужен дом для Коры, иначе не удержит Кору — как кувшин молока в студеном роднике: крепкий имей кувшин или же нужен сильный родник, ну а коли родник большой, так есть для чего заводить крепкие, надежные кувшины — потому что молоко-то — твое, хоть кислое, хоть какое, потому что молоко, которое может скиснуть, интересней того, которое не киснет, потому что ты — мужчина.

Он держал меня за руку, а рука у него горячая и уверенная, так что хотелось сказать: Смотри-ка. Видишь вон там мула? Ему здесь делать было нечего, вот он и не пошел, ведь он мул всего-навсего. Человек иногда понимает, что у детей больше разума, чем у него. Но он им в этом не признается, пока у них не отрастет борода. Когда борода отросла, они чересчур озабоченные, потому что не знают, смогут ли вернуться туда, где у них разум был, а бороды не было; тут-то тебе нетрудно признаться людям, так же беспокоящимся о том, о чем беспокоиться не стоит, что ты — это ты.

И вот перешли мы, стоим и смотрим, как Кеш разворачивает повозку. Видим, как он едет по дороге назад, к тому месту, где от дороги к броду отходит колея. Скоро повозка скрылась из виду.

— Надо пойти к броду, помочь если что, — я сказал.

— Я дал ей слово, — говорит Анс. Для меня оно свято. Я знаю, ты недоволен, но она благословит тебя на небесах.

— Ладно, — говорю, — им сперва надо сушу обогнуть, чтобы в воду броситься. Пошли.

— Возвращаются, — говорит он. — Плохая примета — возвращаться.

Сгорбленный и печальный, он стоял и смотрел на пустую дорогу, а перед ним дрожал и шатался мост. И девушка стояла — через одну руку корзинка с едой, под другой — прижатый к боку сверток. В город собрались. Решили бесповоротно. Сквозь огонь и воду пройдут, чтобы съесть пакет бананов.

— Надо было день потерпеть, — я сказал. — К утру бы немного спала. Может, ночью дождя не будет. А выше ей подниматься некуда.

— Я обещание дал, — говорит он. — Она надеется.

Темный, густой поток бежит перед нами. Неумолчным тысячеголосым шепотом разговаривает с нами; желтая гладь — в жутких рябинах недолговечных водоворотов; немо и многозначительно они сплывают по течению и пропадают, словно под самой поверхностью что-то громадное и живое лениво пробудилось на миг и снова погрузилось в чуткий сон.

Он хлюпает и бормочет среди спиц и в коленях у мулов. Покрытый жирными косами пены как потный, взмыленный конь. Сквозь кустарник проходит с жалобным звуком, задумчивым звуком; тростник и молодая поросль гнутся в нем, как от маленькой бури, они лишены отражений и колышутся, словно подвешенные на невидимой проволоке и сучьями наверху. И стоят над неугомонной водой деревья, тростник, лозы без корней, отрезанные от почвы, — призраками среди громадной, но не бескрайней пустыни, оглашаемой ропотом напрасной, печальной воды.

Мы с Кешем сидим в повозке; Джул — на коне у правого заднего колеса. С длинной розовой морды коня дико смотрит младенчески-голубой глаз, а конь дрожит и дышит хрипло, будто стонет. Джул подобрался в седле, молчит, твердо и быстро поглядывает по сторонам, и лицо у него спокойное, бледноватое, настороженное. У Кеша тоже серьезный, сосредоточенный вид; мы с ним обмениваемся долгими испытующими взглядами, и они беспрепятственно проникают сквозь глаза в ту сокровенную глубь, где сейчас Кеш и Дарл бесстыдно и настороженно пригнулись в первобытном ужасе и первобытном предчувствии беды. Но вот мы заговорили, и голоса наши спокойны и бесстрастны.

— Похоже, что мы еще на дороге.

— Талл додумался спилить здесь два дуба. Я слышал, раньше в паводок по этим деревьям брод находили.

— Два года назад он здесь лес валил, тогда, наверно, и спилил дубы. Не думал, верно, что брод еще кому-нибудь понадобится.

— Наверно. Тогда, должно быть, и спилил. Он тут порядком заготовил леса. По закладной им расплатился, я слышал.

— Да, наверно, так. Наверно, он спилил.

— Точно он. Кто лесом у нас пробавляется, им, чтобы лесопилку кормить, крепкая ферма нужна в подспорье. Или же лавка. Но с Вернона станется.

— Могло статься. Чудной.

— Да. Это есть. Ага, здесь она наверно. Если бы старую дорогу не расчистил, нипочем бы лес не вывез. Кажись, мы на ней. — Он молча оглядывает расположение деревьев, наклонившихся в разные стороны, смотрит назад, на дорогу без полотна, смутно намеченную в воздухе сваленными голыми стволами, — словно и дорога отмокла от земли, всплыла, запечатлев в своем призрачном очерке память о разорении еще более основательном, чем то, которое мы наблюдаем сейчас с повозки, тихо разговаривая о былой исправности, о былых мелочах. Джул смотрит на него, потом на меня, потом обводит спокойным пытливым взглядом окрестность, а конь тихо дрожит у него между коленями.

— Он может потихоньку проехать вперед и разведать дорогу, — говорю я.

— Да, — отвечает Кеш, не глядя на меня. Лицо его повернуто: Джул уже впереди, и Кеш смотрит ему в спину.

— Мимо реки не проедет, — говорю я. — За пятьдесят шагов ее увидит.

Кеш не смотрит на меня, его лицо повернуто в профиль.

— Если б знать, я бы на прошлой неделе приехал, все обглядел.

— Тогда мост был, — говорю я. Он на меня не смотрит. — Уитфилд проехал по нему верхом.

Джул снова смотрит на нас, и выражение лица у него серьезное, внимательное, послушное. Голос тих:

— Что мне надо делать?

— Приехал бы на прошлой неделе и все обглядел, — говорит Кеш.

— Откуда же мы знали, — говорю я. — Не могли мы этого знать.

— Я поеду вперед, — говорит Джул. — Вы двигайтесь за мной.

Он подбадривает коня. Конь съежился, повесил голову; Джул наклоняется к нему, что-то говорит и, кажется, силком посылает вперед; конь дрожит, шумно дышит и шатко переставляет ноги, расплескивая воду. Джул разговаривает с ним, шепчется:

— Иди. Я тебе плохого не сделаю. Ну, иди.

— Джул, — говорит Кеш. Джул не оглядывается. Он подбадривает коня.

— Он умеет плавать, — говорю я. — Если не будет коня торопить…

Он родился слабенький. Мама, бывало, сидит при лампе и держит его на подушке, на коленях. Проснемся, она сидит. И оба — ни звука.

— Подушка длиннее его была, — говорит Кеш. Он чуть наклонился вперед. — Что бы мне съездить на прошлой неделе и поглядеть. Надо было.

— Правда, — говорю я. — Ни ногами, ни головой не доставал до краев. Да разве ж ты знал?

— Надо было съездить. — Он подбирает вожжи.

Мулы тронулись, натянули постромки; ожили колеса, залопотали в воде. Он оборачивается и смотрит сверху на Адди.

— Равновесия нет.

Наконец деревья расступаются; распахнулась река, перед ней, полуобернувшись на коне, сидит Джул, а конь по брюхо в воде. За рекой мы видим Вернона, папу с Вардаманом и Дюи Дэлл. Вернон машет нам, показывает вниз по течению.

— Выше брода заехали, — говорит Кеш.

Вернон еще и кричит, но мы не можем расслышать слова из-за шума воды. Тут глубоко, течение ровное, спокойное, и его не ощущаешь даже, пока не появится, медленно вращаясь, бревно.

— Следи за ним, — говорит Кеш.

Мы следим: оно будто споткнулось, замерло на секунду, вода вспухает позади него густой волной, накрывает его, потом оно вдруг выскакивает и несется дальше.

— Там, — говорю я.

— Да. Там.

Мы опять смотрим на Вернона. Теперь он машет руками по-птичьи. Медленно и осторожно мы спускаемся вдоль реки и наблюдаем за Верноном. Он уронил руки.

— Здесь брод, — говорит Кеш.

— Ну так поехали, черт возьми, — говорит Джул и трогается.

— Постой, — говорит Кеш.

Джул остановился.

— Какого еще черта…

Кеш смотрит на воду, потом опять на Адди.

— Равновесия нет.

— Тогда идите к чертям на мост и пешком перебирайтесь, — говорит Джул. — Оба, с Дарлом. Вместо вас сяду.

Кеш не обращает на него никакого внимания.

— Равновесия нет, — говорит он. — Вот что. Надо за ним следить.

— Чего там следить, — говорит Джул. — Слезайте, я сяду. Боишься ехать, так… — Глаза у него белые, как две стружки. Кеш смотрит на него.

— Переедем, — говорит он. — Слушай, что надо делать. Ехай обратно, перейди по мосту, спустись тем берегом и встречай нас с веревкой. Вернон заберет твоего коня домой и подержит, пока не вернемся.

— Иди ты к лешему, — говорит Джул.

— Возьми веревку, спустись тем берегом и жди. Тут от троих не больше толку, чем от двоих — один правит, другой это вот придерживает.

— Да ну тебя к черту.

— Пускай Джул возьмет конец веревки, идет выше нас и натягивает, — говорю я. — Сделаешь, Джул?

Джул пристально смотрит на меня. Взглянул на Кеша и снова на меня — глаза внимательные и строгие.

— Мне — один черт. Лишь бы делать. Расселись здесь, только воду в ступе толчем…

— Кеш, давай, а? — говорю я.

— Придется, пожалуй, — говорит Кеш.

Сама река в ширину — шагов сто, и, кроме папы, Вардамана и Дюи Дэлл, ничто не нарушает однообразия пустыни, почти незаметно, но жутко накренившейся справа налево — словно мы достигли места, где опустошенный мир ускоряет свой бег к последней бездне. А фигурки их — крохотные. Словно разделяет нас с ними уже не пространство, а время — и в этом есть безвозвратность. Словно время не уходит от нас сужающейся чертой, а пролегло между ними и нами, сложившись вдвое, петлей, как веревка, и разделяет нас не промежуток между двумя ветвями, а вся их удвоенная длина. Мулы уже стоят, наклонясь: плечи ниже крупов. Они тоже не дышат, а будто стонут; оглянулись, скользнули по нас взглядом, диким, печальным, глубоким и полным отчаяния, будто в густой воде они прозревают несчастье, но не могут сказать — а мы его не видим.

Кеш перегнулся назад. Положил ладонь на Адди и пробует качнуть. Опущенное лицо его спокойно и озабочено, он что-то прикидывает, потом берет ящик с инструментами и сдвигает вперед, загоняет под сиденье; вдвоем мы сдвигаем вперед и Адди, заклиниваем ее между инструментами и дном повозки. Потом он поворачивается ко мне.

— Нет, — говорю я. — Лучше останусь. Один можешь не управиться.

Из ящика с инструментами он достает свернутую веревку, дважды обводит ее вокруг стойки сиденья и, не завязав, дает конец мне. Длинный конец стравливает Джулу, и Джул захлестывает его за луку седла.

Он должен загнать коня в реку. Конь идет, высоко поднимая колени, выгнув шею, нервничает. Джул чуть подался вперед и приподнял колени; снова его быстрый, внимательный, спокойный взгляд скользнул по нам и по окрестности. Он направил коня в поток и успокаивает его тихим голосом. Конь поскользнулся, ушел в воду до седла, но поднялся на ноги; вода достигает Джулу до бедер.

— Аккуратней, — говорит Кеш.

— Я на перекате, — говорит Джул. — Трогай.

Кеш подобрал вожжи и умело, осторожно направляет мулов в реку.

Я ощутил хватку течения и понял, что мы на броде; только по этой скользящей тяге и можно было определить, что мы вообще движемся. То, что казалось плоской поверхностью, стало чередой гребней и впадин, колыхалось вокруг нас, толкало нас, дразнило, легко и лениво трогая в мгновения обманчивой прочности под ногами. Кеш оглянулся на меня, и тогда я понял, что мы пропали. Но сам не знал, зачем нужна веревка, пока не увидел бревно. Оно вынырнуло и на миг стало стоймя над вздыбленными водами, как Христос. Вылазь, тебя отнесет к излучине, сказал Кеш. Выберешься. Нет, сказал я, что там, что здесь, одинаково промокну.

Бревно вдруг выскакивает между двух волн, словно выстрелило со дна реки. На конце его, как стариковская или козлиная борода, — длинный клок пены. Когда Кеш заговорил со мной, я понял, что он следил за бревном все время, — следил за бревном и следил за Джулом, который впереди нас шага на три.

— Пусти веревку, — говорит Кеш. Он отпускает свободную руку и в два оборота отматывает веревку от стойки. — Вперед, Джул, попробуй протащить нас раньше бревна.

Джул кричит на коня; снова он будто посылает его коленями. Конь сейчас на самом гребне переката, какая-то опора у него есть: влажно лоснясь над водой, он бросается вперед и с плеском делает несколько прыжков. Он движется с неправдоподобной быстротой: по этому Джул наконец догадывается, что веревка отпущена; вижу, как он натянул поводья, повернув к нам лицо, а бревно тяжелым броском вдвигается между нами, наплывает на мулов. Они тоже его видят: лоснящиеся их бока тоже на миг появились над водой. Потом нижний исчезает и утаскивает за собой второго; повозку разворачивает наискось, но она еще держится на перекате; бревно ударяет в повозку и накреняет ее, задирает ей передок. Кеш сидит полуобернувшись, одной рукой туго натягивает вожжи, а другой прижимает Адди к высокому борту повозки.

— Прыгай, — спокойно говорит он. — Мулов сторонись, иди по течению. Тебя вынесет на излучине.

— И ты прыгай, — говорю я.

Вернон с Вардаманом бегут вдоль берега, папа и Дюи Дэлл стоят и смотрят на нас, у Дюи Дэлл в руках корзина и сверток. Джул старается повернуть коня. Появляется голова одного мула с широко раскрытыми глазами; он глядит на нас и издает почти человеческий звук. Голова его опять исчезает.

— Назад, Джул, — кричит Кеш. — Назад.

Еще мгновение я вижу, как он нагнулся в накренившейся повозке, обхватив рукой Адди и свои инструменты; вижу, как бородатая голова бревна снова ударяет в повозку; а Джул вздергивает коня, голова у коня завернута назад, и он бьет по голове кулаком. Я спрыгиваю по течению. Между двумя волнами еще раз вижу мулов. Они по очереди показываются из воды, перекатываются кверху брюхом, и ноги у обоих жестко вытянуты, как в ту минуту, когда из-под них ушла земля.

Кеш старался но она выпала и Дарл прыгнул в воду ушел под воду Кеш кричал Лови и я кричал бежал и кричал и Дюи Дэлл кричала мне Вардаман вардаман вардаман а Вернон обогнал меня он видел что она всплыла а она опять нырнула в воду и Дарл никак не мог ее поймать.

Он вынырнул чтобы оглядеться я кричу лови ее Дарл лови и он не показывался потому что она тяжелая а надо было ловить ее я кричал лови ее дарл лови ее дарл потому что в воде она плывет быстрее человека и Дарлу надо было ловить ее я знал что он может поймать потому что он самый лучший ловильщик хотя мулы были у него на пути они вынырнули выкатились прямыми ногами вверх покатились дальше спинами вверх и Дарлу пришлось снова потому что в воде она плывет быстрее людей и я обогнал Вернона а он не полез в воде помогать Дарлу он знал что с Дарлом поймал бы ее но не захотел помогать.

Мулы опять вынырнули прямыми ногами вверх и ноги медленно легли на воду потом опять Дарл и я кричал лови ее дарл лови ее тяни к берегу дарл а Вернон не хотел помогать а потом Дарл увернулся от мулов и поймал ее под водой и пошел к берегу шел медленно потому что она боролась в воде хотела остаться под водой но Дарл сильный он шел медленно я знал что он держит ее потому что он шел медленно и я забежал в воду помочь а сам кричу потому что Дарл был сильный и крепко держал ее под водой хотя она боролась он ее не отпускал он

Потом он выходит из воды. Идет долго и медленно рук еще не видно но она должна быть у него должна быть иначе я не вынесу. Потом показываются его руки и весь он над водой. Я не могу перестать. Мне некогда заставить себя. Я заставлю когда смогу но он выходит из воды с пустыми руками вода с них льется вода.

— Где мама, Дарл? Ты не поймал ее. Ты знал, что она рыба, и дал ей уплыть. Ты не поймал ее, Дарл. Дарл. Дарл. — Я снова побежал по берегу и увидел, что мулы медленно всплыли и опять ушли под воду.

Рассказал я Коре, как Дарл спрыгнул с повозки, а Кеш остался и старался ее спасти, и повозка стала опрокидываться, как Джул почти уже у берега стал заворачивать коня назад, но конь не хотел, на это у него ума хватало, — а она говорит:

— И ты еще твердил заодно с другими, что Дарл у них чудной, что Дарл простоватый, а у него-то как раз хватило ума соскочить с повозки. Анс, между прочим, еще смекалистее — вовсе на нее не сел.

— Ну, сел бы он — что пользы-то? — я говорю. — У них все ладно шло, и переправились бы, если б не бревно.

— Бревно. Чепуха. Это рука Божья.

— Тогда почему глупостью это называешь? — я спрашиваю. — От руки Божьей никто не охранится. Да и охраняться — святотатство.

— А против нее зачем переть? — спрашивает Кора. — Ты мне вот что объясни.

— Анс и не пер. И ты же его за это упрекаешь.

— Ему там полагалось быть, — Кора отвечает. — Был бы мужчиной, там бы сидел, не взвалил бы на сыновей, чего сам боялся.

— Не пойму, чего тебе все-таки надо. То говоришь, против воли Божьей поперли, то Анса ругаешь, что с ними не сел.

Тогда она опять запела, нагнувшись над корытом, и лицо у нее сделалось такое певческое, словно она поставила крест на людях и глупости людской и пошла себе дальше, — с песнями шагает в небо.

Повозка там долго еще держалась, река набухала за ней, ссовывала ее с брода, а Кеш клонился все ниже и ниже, старался удержать гроб, чтобы он не сковырнулся набок и не завалил повозку. Когда повозка наклонилась как следует и река уже могла прикончить ее, бревно поплыло дальше. Оно обогнуло повозку и пошло вниз, да ходко так, что твой пловец. Как будто было послано сюда для дела и, сделавши дело, поплыло дальше.

Когда мулы оторвались, я подумал, что Кеш сумеет удержать повозку. Казалось, он и повозка совсем не двигаются, а только Джул воюет с конем, чтобы вернуть его к повозке. Потом мимо меня пробежал мальчонка, он кричал Дарлу, и за ним гналась сестра, а потом я увидел, как мулы медленно прокатились по воде, растопыря прямые ноги, словно еще упирались вверх ногами, и снова скатились под воду.

Потом повозка опрокинулась, а потом она, и Джул, и конь — все смешалось вместе. Кеш, вцепившись в гроб, скрылся в воде, а конь так бился и плескался, что я уже ничего не мог разглядеть. Я подумал, что Кеш бросил гроб, сам спасается, и стал кричать Джулу, чтобы он вернулся, но вдруг он вместе с конем тоже ушел под воду, и я подумал, что всех теперь утянет. Я понял, что коня тоже снесло с брода и хорошего ждать нечего: конь тонет, бьется, повозка перевернута, гроб невесть где, — и не успел я опомниться, как сам стою по колено в воде и кричу назад Ансу: «Видишь, что ты наделал? Видишь, что ты наделал?»

Конь показался. Он плыл к берегу, закинув голову, а потом я увидел, что кто-то из них цепляется за седло с той стороны, — ниже по течению, и побежал по берегу, смотреть, где Кеш — Кеш-то плавать не умеет. «Где Кеш?» — Джулу кричу как полоумный, ничем не лучше их мальца: тот стоит пониже и кричит Дарлу.

И вот зашел я в воду так, чтобы ил меня еще держал, и вижу Джула. Он по пояс в воде, — значит, на броде, — и сильно наклонился против течения, а потом вижу у него веревку, вижу: вода бугром над повозкой: он держит ее под самым перекатом.

Так что это Кеш висел на коне, а конь, плескаясь, выкарабкивался на берег, и кряхтел, и стонал, все равно как человек. Когда я подошел, он только что кончил лягаться: оторвал от себя Кеша. Кеш соскользнул обратно в воду и на секунду перевернулся вверх лицом. Оно было серое, с длинным нахлыстом грязи, а глаза закрыты. Потом он ослаб, и его перевернуло. Он болтался у берега, как связка старых одежек. Лежал в воде ничком, покачивался и как будто разглядывал что-то на дне.

Мы видели, как веревка режет воду, чувствовали, как за ней возится и елозит всей своей тяжестью повозка — лениво, нехотя, — а веревка режет воду, твердая, словно железный прут. С шипом режет, словно раскаленная докрасна. Как будто железный прут вкопали в дно, а мы держимся за конец, и повозка подпрыгивает лениво и вроде как подталкивает, подпихивает нас, словно оказалась у нас за спиной, — и ни туда ни сюда, ворочается только, никак не решит, куда ей податься. Проплыл подсвинок, раздутый как пузырь: из пятнистых свиней Лона Квика. Налетел на веревку, словно на железный прут, его отбросило, потом понесло дальше, а мы следили за веревкой, косо уходившей в воду. Следили за ней.

Кеш лежит на земле лицом вверх, под головой у него свернутая одежда. Глаза закрыты, лицо серое, волосы гладким лоскутом прилипли ко лбу, точно нарисованы кистью. Кожа на лице провисла под костяными выступами орбит, носа, десен, будто потеряла от воды упругость, придававшую лицу полноту; зубы в бледных деснах не сжаты, как будто он тихо смеется. Худой как щепка, он лежит в мокрой одежде; рядом с головой лужица рвоты, изо рта к ней тянется нитка — он даже не успел повернуть голову; Дюи Дэлл наклоняется и вытирает ему лицо подолом платья.

Подходит Джул. У него рубанок.

— Вернон нашел угольник. — Джул смотрит сверху на Кеша, и с него тоже течет. — Не заговорил еще?

— При нем была пила, молоток, шнур и угольник, — отвечаю я. — Это точно.

Джул кладет угольник. Папа наблюдает за ним.

— Они где-то недалеко, — говорит папа. — Все вместе утонули. Надо же быть таким невезучим человеком.

Джул на папу не смотрит.

— Лучше позови оттуда Вардамана, — говорит он. Смотрит на Кеша. Потом поворачивается и отходит. — Сделайте, чтобы он поскорее заговорил, — пусть скажет, что еще при нем было.

Мы возвращаемся к реке. Повозка вытащена на берег, стоит прямо у воды, и под колеса положены колодки (аккуратно: мы все помогали; казалось, что в знакомых, неподвижных очертаниях бедной повозки затаилось, но вовсе не умерло буйство стихии, убившей мулов, которые тащили эту повозку лишь час назад). А он лежит в повозке веско, длинные светлые доски чуть потускнели от воды, но желты по-прежнему, как золото под слоем воды, только перечеркнуты двумя грязными полосами. Мы проходим мимо и останавливаемся на берегу.

Веревка привязана к дереву. Перед стремниной по колени в воде, чуть наклонившись вперед, стоит Вардаман и увлеченно наблюдает за Верноном. Он мокрый до подмышек и уже не кричит. Вернон — у другого конца веревки, по плечи в воде; оглядывается на Вардамана.

— Где-то дальше, — говорит он. — Иди к дереву и подержи мне веревку, чтобы не оторвалась.

Вардаман вслепую пятится по веревке к дереву, следит за Верноном. Мы подошли, он глянул на нас круглыми, немного ошалелыми глазами и опять смотрит на Вернона, увлеченно подавшись вперед.

— Молоток я тоже подобрал, — говорит Вернон. — И шнур пора бы уж найти. Уплыл, наверно.

— Давно уплыл, — говорит Джул. — Не найдем. А пила здесь где-то.

— Пожалуй, — говорит Вернон. Он смотрит в воду. — Так, шнур. Что еще с ним было?

— Он пока не говорит, — отвечает Джул и входит в воду. Оглядывается на меня. — Поди приведи его в чувство, пусть скажет.

— Там папа, — говорю я. Вслед за Джулом я вхожу по веревке в воду. Под рукой у меня она как живая — выгнулась длинной, пологой, звучащей дугой. Вернон за мной наблюдает.

— Шел бы ты туда, — говорит он. — При нем побудь.

— Может, еще что вынем, пока не унесло, — отвечаю я.

Мы держимся за веревку, вокруг наших плеч — рябь и вороночки. Но под этой обманчивой кротостью на нас наваливается вся ленивая сила потока. Я не думал, что в июле вода может быть такой холодной. Кажется, она руками мнет и тискает самые наши кости. Вернон еще оглядывается на берег.

— Думаете, она всех нас выдержит? — спрашивает он. Мы тоже озираемся, пробегаем взглядом по веревке — твердому пруту, идущему из воды к дереву, под которым, пригнувшись, стоит Вардаман и наблюдает за нами.

— Не удрал бы мой мул домой, — говорит Вернон.

— Давайте, — говорит Джул. — Что встали?

Мы по очереди погружаемся, цепляясь за веревку и придерживая друг друга; холодная стена воды отсасывает обратным током илистый склон у нас из-под ног, и на весу мы шарим по холодному дну. Здесь даже ил не лежит спокойно. Он холодит и моется, словно земля под нами тоже пришла в движение. Осторожно продвигаясь по веревке, мы трогаем и нашариваем руки друг друга; а выпрямившись, видим, как вода вертится и бурлит над нырнувшим. Папа подошел к берегу и наблюдает за нами.

Вынырнул Вернон, с него льет, лицо рыльцем сошлось к вытянутым губам. Он пыхтит, и губы синеватые, как кружок обветренной резины. В руке — линейка.

— Он обрадуется, — говорю я. — Совсем новая. В прошлом месяце купил по каталогу.

— Знать бы, что там еще, — говорит Вернон, оглянувшись через плечо, а потом переводит взгляд туда, где скрылся Джул.

— Он ведь раньше меня нырнул? — спрашивает Вернон.

— Не знаю, — отвечаю я. — Вроде да. Да. Да, раньше.

Мы смотрим на густую воду, уносящую от нас медленные завитки.

— Дерни ему за веревку, — говорит Вернон.

— Он с твоей стороны.

— С моей стороны никого.

— Потяни, — говорю я.

Но он уже вытянул ее, держит конец над водой; и тут мы видим Джула. Он в десяти метрах: вынырнул, отдувается и смотрит на нас; встряхнул головой, откинул со лба длинные волосы и посмотрел на берег; мы видим, как он набирает в грудь воздух.

— Джул, — негромко говорит Вернон, но голос его звучно разносится над водой, повелительный и вместе с тем вежливый. — Она должна быть ближе. Вернись сюда.

Джул снова ныряет. Мы стоим, упираясь в потоке, смотрим на то место, где он исчез, и держим повисшую веревку, как двое пожарных держат шланг, дожидаясь воды. Вдруг позади нас в реке возникает Дюи Дэлл.

— Велите ему вернуться, — говорит она. — Джул!

Он опять вынырнул, откинул волосы с глаз. Плывет к берегу, и с такой же быстротой его сносит вниз течением.

— Джул! — говорит Дюи Дэлл.

Мы стоим с веревкой и смотрим, как он подплывает к берегу и вылезает. Поднявшись из воды, он наклоняется и поднимает что-то. Идет вдоль берега. Он нашел шнур. Останавливается напротив нас и озирается, будто продолжая поиски. Папа идет берегом вниз. Хочет еще раз посмотреть на мулов: их круглые тела плавают и тихо трутся друг об друга в заводи за излучиной.

— Вернон, куда ты девал молоток? — спрашивает Джул.

— Ему отдал. — Вернон показывает головой на Вардамана. Вардаман смотрит вслед папе. Потом оглядывается на Джула. — С угольником.

Вернон смотрит на Джула. Джул направляется к берегу, мимо меня и Дюи Дэлл.

— Уходи отсюда, — говорю я. Она не отвечает, смотрит на Джула и Вернона.

— Пила легче молотка, — говорит Вернон. Джул привязывает к рукоятке молотка шнур.

— В молотке дерева больше всего, — говорит Джул.

Они с Верноном стоят лицом друг к другу. Оба смотрят на руки Джула.

— И плоская, — говорит Вернон. — Ее отнесет раза в три дальше. Попробуй с рубанком.

Джул смотрит на Вернона. Вернон тоже высокий; длинные, тощие, в облипшей мокрой одежде, они стоят нос к носу. Лону Квику стоило только на небо взглянуть — хоть пасмурное — и угадывал время до десяти минут. Не Маленький Лон, а Большой Лон.

— Вылезай ты из воды, — говорю я.

— Он не поплывет, как пила, — говорит Джул.

— Да уж ближе к пиле ляжет, чем молоток, — говорит Вернон.

— Давай спорить, — говорит Джул.

— Не буду, — отвечает Вернон.

Они стоят и оба смотрят на неподвижные руки Джула.

— Черт с тобой, — говорит Джул. — Давай рубанок.

Они берут рубанок, привязывают к нему шнур и снова входят в воду. Папа возвращается по берегу. Останавливается и смотрит на нас, сутулый, печальный, как отставной бык или старая высокая птица.

Вернон и Джул возвращаются на прежнее место, борясь с течением. Джул говорит Дюи Дэлл:

— Уйди с дороги. Вылезь из воды.

Она немного теснит меня, чтобы уступить им дорогу; Джул несет рубанок высоко, словно боится, что он растает, и голубой шнур тянется за его плечом. Прошли мимо нас и остановились; начинают тихо спорить, на каком месте перевернуло повозку.

— Дарл должен знать, — говорит Вернон. Они смотрят на меня.

— Я не знаю, я там недолго был.

— Черт, — говорит Джул.

Они неуверенно продвигаются, наклонясь против течения, нащупывают ногами брод.

— За веревку держишься? — спрашивает Вернон.

Джул не отвечает. Смотрит по сторонам: сперва на берег, прикидывая расстояние, потом на реку. Бросает рубанок; шнур бежит между пальцами, оставляя на них голубой след. Но вот шнур остановился, и Джул передает конец его назад, Вернону.

— Давай теперь я, — говорит Вернон.

И опять не отвечает Джул; мы видим, что он нырнул.

— Джул, — пищит Дюи Дэлл.

— Тут не очень глубоко, — говорит Вернон. Он не оглядывается назад. Смотрит на воду, где исчез Джул.

Джул выныривает с пилой.

Когда мы проходим мимо повозки, возле нее стоит папа и стирает листьями две грязные полосы. На фоне леса конь Джула выглядит как лоскутное одеяло, висящее на веревке.

Кеш лежит по-прежнему. Мы стоим над ним, держим рубанок, пилу, молоток, угольник, линейку, шнур, а Дюи Дэлл садится на корточки и поднимает Кешу голову.

— Кеш, — говорит она. — Кеш.

— Не было на свете такого невезучего человека, — говорит папа.

— Смотри, Кеш, — говорим мы и показываем ему инструменты. — Что еще у тебя было?

Он пытается заговорить, поворачивает голову, закрывает глаза.

— Кеш, — зовем мы, — Кеш.

Голову он повернул, чтобы блевать. Дюи Дэлл отирает ему рот мокрым подолом платья. Теперь он может говорить.

— Разводка для пилы, — объясняет Джул. — Новая, купил вместе с линейкой.

Он поворачивается, уходит, Вернон смотрит ему вслед, не вставая с корточек. Потом поднимается, идет за Джулом к воде.

— Не было на свете такого невезучего человека, — говорит папа. Мы — на корточках, и он возвышается над нами; похож на фигуру, неловко вырезанную из твердого дерева пьяным карикатуристом. — Это испытание, — говорит он. — Но я на нее не сетую. Никто не посмеет сказать, что я на нее посетовал.

Дюи Дэлл опустила голову Кеша на сложенный пиджак и отвернула от рвоты. Рядом с ним лежат его инструменты.

— Можно сказать, ему повезло, что эту же ногу сломал, когда с церкви падал, — говорит папа. — Но я не сетую на нее.

Джул и Вернон снова в воде. Отсюда кажется, что они совсем не нарушили ее поверхности: будто она рассекла их одним ударом и два торса бесконечно медленно, до нелепости осторожно движутся по этой глади. Она кажется безобидной, как большие механизмы, когда привыкнешь к их виду и шуму. Будто сгусток, который есть ты, растворился в первоначальной движущейся жиже и зрение со слухом сами по себе слепы и глухи; ярость сама по себе коснеет в покое. Дюи Дэлл сидит на корточках, и мокрое платье вылепило перед незрячими глазами трех слепых мужчин млекопитающие нелепицы — эти долины и горизонты земли.

Равновесия не было. Я им говорил: если не хотите, чтобы перевешивался в езде и на ходу, надо…

Однажды мы говорили. По-настоящему религиозной она не была никогда — даже после тех летних молитвенных собраний на воздухе, когда брат Уитфилд в борьбе за ее душу, выделил ее и изгонял суету из ее смертного сердца, — и я ей сколько раз говорила: «Бог дал тебе детей, чтобы облегчить твою тяжелую человеческую участь, и как знак Своего страдания и любви, потому что в любви ты зачала их и родила». Я ей говорила так потому, что она принимает любовь Господню и свой долг перед Ним как что-то само собой разумеющееся, а Ему такое поведение не очень нравится. Я сказала: «Он даровал нам способность возносить Ему несмолкающую хвалу», — потому что, — говорю, — одному грешнику на небе больше радуются, чем ста безгрешным. А она ответила: «Вся моя повседневная жизнь — это признание и искупление моего греха», — а я говорю: «Кто ты такая, чтобы говорить, где грех, а где нет греха? О том судить Господу; нам же — славить милосердие Его и святое имя Его в слух смертных, потому что Он один видит сердце, и пускай жизнь женщины праведна в глазах мужчины, все равно она не может знать, что нет греха у ней в сердце, покуда не открыла сердце Господу и не получила прощение от Него». Говорю: «Если ты была Вернон женой, это еще не значит, что не согрешила в сердце, и если жизнь твоя тяжка, это еще не значит, что Господь простил тебя по Своей милости». А она сказала: «Я знаю мой грех. Я знаю, что достойна наказания. И не сетую». А я сказала: «Из тщеславия судишь о грехе и спасении вместо Господа. Наш смертный удел — страдать и возвышать голоса наши во славу Господа, который судит грех и посылает нам спасение через наши тяготы и несчастья спокон веков, аминь. А ведь брат Уитфилд, благочестивый человек — не знаю, есть ли еще такой на Божьем свете — молился за тебя и усердствовал, как никто бы не мог», — я сказала.

Не нам судить о наших грехах, не нам знать, что есть грех перед очами Господа. У ней была трудная жизнь, но жизнь у всех женщин трудная. А послушаешь ее, можно подумать, что о грехе и спасении она знает больше Самого Господа Бога, больше тех, которые боролись и сражались с грехом в этом человеческом мире. А всего-то грехов у нее — что больше любила Джула, и это же ей было наказанием, потому что Джул ее никогда не любил; любил Дарл, которого Сам Господь отметил, а мы, смертные, считали чудным — и его она обделила любовью. Я сказала: «Вот твой грех. И наказание тоже. Джул — твое наказание. А где спасение твое? Жизнь-то коротка, — говорю, — чтобы заслужить вечную милость. Господь есть Бог ревнитель. Ему судить и определять; не тебе».

«Знаю, — сказала она. — Я…» Тут она замолчала, а я говорю:

«Что ты знаешь?»

«Ничего, — она говорит. — Он мой крест и будет моим спасением. Он спасет меня от воды и от огня. И хоть сгубила я жизнь свою, он меня спасет».

«Откуда ты можешь знать, пока не отворила сердца для Него и не вознесла Ему хвалу?» — сказала я. Потом поняла, что она говорит не о Боге. Поняла, что она кощунствует от тщеславия сердца своего. И я тут же стала на колени. Я просила ее стать на колени и отворить свое сердце, выбросить из него дьявола тщеславия и отдаться на милость Господню. Но она не захотела. Так и сидела, заблудшая в тщеславии и гордыне, затворивши сердце от Господа, а на место Его поставивши смертного себялюбивого мальчишку. Я стояла на коленях и молилась за нее. Молилась за эту несчастную слепую женщину, как никогда не молилась за себя и моих родных.

Днем, когда кончались уроки и последний сопливый уходил, шмыгая носом, я отправлялась не домой, а вниз к роднику, где я могла сидеть в тишине и ненавидеть их. Там было тихо, только булькала вода, да солнце тихо опускалось за деревья, и тихо пахло сырыми прелыми листьями и свежей землей; особенно по весне — когда было хуже всего.

Я вспоминала слова моего отца: «Смысл жизни — приготовиться к тому, чтобы долго быть мертвым». И когда я смотрела на них изо дня в день: каждый и каждая со своей тайной эгоистичной мыслью, чужие друг другу по крови и мне по крови чужие, — когда думала: неужели только так я могу приготовиться к тому, что бы быть мертвой? — тогда я ненавидела отца за то, что он меня зачал. Я с нетерпением ждала, когда они провинятся и надо будет их пороть. Каждый удар розги я ощущала своей кожей; когда под розгой вспухало и кровоточило — то моя кровь текла, и при каждом ударе я думала: Теперь ты знаешь обо мне! Теперь и я частица твоей тайной эгоистичной жизни, потому что пометила твою кровь моею на веки вечные.

И я взяла Анса. Раза три или четыре я видела, как он проезжал мимо школы, и только потом узнала, что для этого ему надо сделать в четыре мили крюк. Я заметила, что он уже горбится, — высокий мужчина и молодой, на козлах он напоминал голенастую озябшую птицу. Повозка медленно проезжала, поскрипывая, а он по ходу медленно поворачивал голову, глядя на дверь школы, и скрывался за поворотом. Однажды, когда он проезжал, я вышла и стала в дверях. Он увидел меня, сразу стал смотреть в другую сторону и больше не оглядывался.

По весне бывало хуже всего. Ночами, когда дикие гуси летели на север и дикие, далекие их крики неслись с вышины сквозь дикую темень, я лежала в постели и думала, что не вынесу этого, а днем не могла дождаться, когда уйдет последний и я смогу спуститься к роднику. И вот в тот день я подняла голову и увидела Анса: он стоял в воскресном костюме и вертел, вертел шляпу в руках. Я сказала ему:

— Если у вас есть женщины в семье, почему они не заставят вас постричься?

— Нету их у меня, — сказал он. И вдруг пустил на меня глаза, как двух собак на чужом дворе. — Затем я и приехал к вам.

— И не скажут, чтоб вы спину не горбили, — сказала я. — Так нет женщин? Но дом-то есть. Говорят, у вас дом и хорошая ферма. А вы один живете, сами управляетесь? — Он только смотрел на меня и вертел шляпу. — Новый дом, — я сказала. — Собираетесь жениться?

А он, глядя мне в глаза, повторил:

— Затем я и приехал к вам.

Потом он мне сказал:

— Родни у меня нет. Так что допекать вас будет некому. У вас-то есть небось.

— Да. Есть родные. В Джефферсоне.

Он немного приуныл.

— Какое-никакое, а хозяйство имеется. Я человек бережливый.

— Послушать они могут, — сказала я. — Но разговаривать с ними будет трудно. — Он вглядывался в меня. — Они на кладбище.

— А живые родственники? — сказал он. — С ними другой разговор.

— Да? — сказала я. — Не знаю. Других у меня никогда не было.

И я взяла Анса. А когда поняла, что у меня есть Кеш, я поняла, что жизнь ужасна и что это — весь ответ. Тогда мне стало понятно, что слова бесполезны; что слова не годятся даже для того, для чего они придуманы. Когда он родился, я поняла, что материнство изобретено кем-то, кому нужно было это слово, потому что тем, у кого есть дети, все равно, есть для этого название или нет. Я поняла, что страх изобретен тем, кто никогда не знал страха, гордость — тем, у кого никогда не было гордости. Я поняла, в чем дело: не в том, что у них сопливые носы, а в том, что мы должны были относиться друг к другу через слова, как пауки висят на балках, держа во рту паутину, и качаются, крутятся, но никогда не прикасаются друг к другу, — и что только от удара розгой их кровь и моя кровь сливались в одном потоке. Я поняла, в чем было дело: не в том, что изо дня в день надо было нарушать мое одиночество, а в том, что его так и не удалось нарушить, пока не родился Кеш. Даже Ансу по ночам.

А у него тоже было слово. Любовь — так он это называл. Но я к словам давно привыкла. Я знала, что это слово такое же, как другие, — только оболочка, чтобы заполнить пробел; а когда придет пора, для этого не понадобится слово, так же как для гордости и страха. Кешу незачем было говорить это слово мне, и мне — незачем; пусть Анс говорит, если хочет, — твердила я. Так что получалось: Анс или любовь, любовь или Анс, — не имеет значения.

Я думала об этом даже ночами, когда лежала возле него в темноте, а Кеш спал в колыбели на расстоянии вытянутой руки. Я думала, что если бы Анс проснулся и заплакал, я и ему дала бы грудь. Анс или любовь — не имело значения. Мое одиночество было нарушено, а потом восстановлено этим нарушением: время, Анс, любовь или что там еще — за пределами этого круга. Потом оказалось, что у меня есть Дарл. Сперва я не хотела в это верить. Я думала, что убью Анса. Он как бы обманул меня: спрятался за слово, как за бумажную ширму, и сквозь ширму поразил меня сзади. А потом я поняла, что меня обманули слова древнее, чем Анс или любовь, и что Анс сам обманут этим словом, а отомщу я ему тем, что он не узнает о моей мести. И когда родился Дарл, я взяла с Анса обещание, что после моей смерти он отвезет меня обратно в Джефферсон: теперь я знала, что отец был прав, когда еще не мог знать, что прав, так же, как я не могла знать, что неправа.

— Ерунда, — сказал Анс, — нам с тобой еще родить и родить, у нас ведь двое только.

Он еще не знал, что он мертвый. Иногда я лежала возле него в темноте, слышала землю, которая теперь вошла в мою плоть и кровь, и думала: Анс. Почему Анс? Почему ты Анс? Я думала об его имени, покуда не начинала видеть это слово как оболочку, сосуд, и наблюдала, как Анс разжижается и стекает туда, словно холодная патока из темноты в кувшин; кувшин наполнялся и стоял неподвижно: оболочка и знак, полностью лишенные жизни, как пустая дверная коробка; а потом оказывалось, что я забыла и название кувшина. Я думала: форма моего тела там, где я была девушкой, — это форма, и я не могла подумать АНС, не могла вспомнить АНС. Нет, я не перестала думать о себе как о не девушке, ведь я была втроем. А когда думала таким же манером КЕШ и ДАРЛ, их имена умирали, затвердевали в оболочку, а потом исчезали вовсе, и я говорила: «Ладно. Не имеет значения. Не имеет значения, как их зовут».

И когда Кора Талл говорила мне, что я не настоящая мать, я думала о том, как безвредно и быстро убегают вверх слова тонкой длинной линией и как ужасно тянутся, прижимаясь к земле, дела, и две эти линии расходятся все дальше, так что человеку невозможно держаться обеих сразу; а грех, любовь, страх — просто звуки, которыми люди, никогда не грешившие, не любившие, не страшившиеся, обозначают то, чего они никогда не знали и не смогут узнать, пока не забудут слова. Вроде Коры, которая даже стряпать не умеет.

Она говорила мне, чем я обязана моим детям, Ансу и Богу. Я родила Ансу детей. Я о них не просила. Не просила у него даже то, что он мог бы мне дать: не-Анса. Мой долг перед ним был не просить об этом, и я долг исполнила. Я буду я; а он пусть будет оболочкой и эхом своего слова. Это было больше, чем он просил: не мог он об этом просить, оставаясь Ансом, — уж больно тратил он себя в слове.

А потом он умер. Он не знал, что он мертвый. Я лежала возле него в темноте, слышала, как темная земля говорит о Божьей любви, и красоте Божьей, и грехе; слышала темное безмолвие, в котором слова — это дела, а другие слова, те, что не дела, — лишь зияния человеческих нехваток, и слетают из дикой тьмы, как крики гусей в те страшные ночи, и бестолково ищут дел, словно сироты, — чтобы им показали в толпе два лица и объявили: вот твой отец, твоя мать.

Мне казалось, что я нашла. Мне казалось, что смысл — твой долг перед живым, перед ужасной кровью, красной горькой кровью, кипящей на земле. Я думала о грехе, как думала о той одежде, что мы с ним носим перед лицом мира, об осмотрительности, необходимой, потому что он был он, а я была я, — о грехе, тем более тяжком и ужасном, что он был орудием, которому Бог, создавший грех, предназначил быть очистителем от греха. Пока я ждала его в лесу и он меня еще не видел, он представлялся мне облаченным в грех. Я думала, что тоже представляюсь ему облаченной в грех, только он — прекраснее, потому что облачение, которое он променял на грех, было освященным. Я думала о грехе, как об одеждах, которые мы сбросим, чтобы ужасную кровь подчинить сиротливому отзвуку мертвого слова, звучащего в высях. А потом я снова ложилась с Ансом — я ему не лгала: я просто отняла его от себя, как отняла от груди Кеша и Дарла, когда пришел срок, — под безмолвные речи темной земли.

Я ничего не скрывала. Никого не пыталась обмануть. Мне было все равно. Я просто принимала предосторожности, ему нужные, а не мне — примерно так, как ходила одетой перед людьми. И, слушая Кору, думала о том, что со временем высокие мертвые слова становятся еще бессмысленнее, чем их мертвый звук.

Потом это кончилось. Кончилось в том смысле, что его не стало, и я знала, что, хоть и встретимся мы снова, я больше никогда не увижу, как он стремительно и тайно идет ко мне по лесу в прекрасном облачении греха, распахнувшемся от быстроты его тайного приближения.

Но не кончилось для меня. Не кончилось в том смысле, что у него бывает начало и конец: для меня тогда ни у чего не было ни конца, ни начала. Я и Анса все еще не допускала до себя — не длила перерыв, а словно так велось у нас с самого начала. Мои дети были только мои — от буйной крови, кипевшей на земле, — мои и всех живых; ни от кого и от всех. Потом оказалось, что у меня есть Джул. Когда я очнулась, чтобы вспомнить и понять это, его не было уже два месяца.

Смысл жизни, говорил мой отец, — готовиться к тому, чтобы быть мертвым. Я поняла наконец, о чем он говорил, и поняла, что сам он не знал, о чем говорит, — много ли знает мужчина об уборке дома? Я убрала за собой в доме. С Джулом — я лежала подле лампы, сама поднимала голову, смотрела, как накрывает и зашивает, пока он еще не дышал — буйная кровь откипела, и шум ее затих. Потом было только молоко, теплое и мирное, и я мирно лежала в тягучей тишине, готовясь к уборке моего дома.

Я принесла Ансу Дюи Дэлл, чтобы сквитать Джула. Потом принесла Вардамана — взамен ребенка, которого недодала ему. Теперь у него было трое детей — его, но не моих. И теперь я могла готовиться к смерти.

Однажды я разговаривала с Корой. Она молилась за меня, потому что мне грех не виден, хотела, чтобы я тоже стала на колени и молилась: кто знает грех только по словам, тот и о спасении ничего не знает, кроме слов.

Когда мне сказали, что она умирает, я всю ночь боролся с Сатаной — и одержал победу. Мне открылся ужас моего греха; свет истины открылся мне, и я пал на колени, исповедался перед Богом и просил руководить меня, и Он внял моей просьбе. «Встань, — Он сказал, — ступай в тот дом, где ты поселил живую ложь, к людям, среди которых нарушил Завет Мой; перед ними исповедайся. Им и обманутому мужу прощать тебя; не мне».

И я пошел. Я услышал, что Таллов мост залило; я сказал: «Благодарю Тебя, Боже Вседержитель», — ибо по этим опасностям и преградам, которые воздвигнуты передо мной, я понял, что Он не оставил меня; тем слаще будет мне возвращение к Его святому миру и любви. «Не дай мне погибнуть прежде, чем попрошу прощения у человека, которого я предал; не дай мне опоздать, — молился я, — чтобы из моих, а не ее уст услышали они о нашем с ней преступлении. Она клялась, что никогда об этом не расскажет, но страшно стоять перед лицом вечности: разве сам я не боролся бедро к бедру с Сатаной? Так не дай мне взять на душу грех ее нарушенной клятвы. Не дай могучим водам гнева Твоего потопить меня, пока я не очистил душу перед теми, кому причинил зло».

Его рука благополучно пронесла меня над потопом и отвела от меня опасности воды. Лошадь моя была испугана, и сердце мое ослабело, когда на меня, ничтожного, неслись бревна и вырванные с корнем деревья. Но не душа моя: снова и снова я видел, как отвращаются они от меня в последний гибельный миг, и я возвысил голос над шумом потопа: «Слава Тебе, Господи всемогущий, царь мой. По сему знаку очищу душу мою и вернусь под покров неоскудевающей Твоей любви».

Тогда я понял, что буду прощен. Потоп и опасность остались позади, и снова, едучи по тверди, все ближе и ближе к моей Гефсимании, я обдумывал слова, которые скажу им. Я войду в дом; не дам ей заговорить; я скажу ее мужу: «Анс, я согрешил. Поступи со мной как хочешь».

И было такое чувство, как будто я уже все сказал. Сколько лет в душе у меня не было такой свободы и покоя; я еще ехал, а покой уже низошел на меня. По правую и левую сторону я видел Его руку; сердцем слышал Его голос: «Мужайся. Я с тобою».

Я проезжал мимо Талла. Вышла его младшая дочь и окликнула меня. Сказала мне, что она умерла.

Я согрешил, Господи. Тебе ведома глубина моего раскаяния и желание души моей. Но Он милостив; Он примет желание действовать, ибо знает, что когда я обдумывал мою исповедь, я обращался к Ансу, хотя его там не было. В бесконечной мудрости Своей Он замкнул перед смертью ее уста среди тех, кто любил ее и верил ей; я же испытан водой и храним был силой руки Его. Слава Тебе и Твоей щедрой и могучей любви; слава.

Я вошел в дом скорби, в смиренное жилище, где лежала такая же заблудшая, и ее душа ждала неотвратимого и страшного суда, мир ее праху.

— Господь да будет милостив к этому дому, — сказал я.

Верхом уехал он к Армстиду и вернулся верхом, ведя Армстидовых мулов. Мы запрягли и уложили Кеша поверх Адди. Когда уложили, его опять вырвало, но он успел свесить голову с повозки.

— Его и в живот ударило, — сказал Вернон.

— Конь мог лягнуть в живот, — сказал я. — Кеш, он лягнул тебя в живот?

Кеш пытался что-то сказать. Дюи Дэлл снова вытерла ему рот.

— Что он говорит? — спросил Вернон.

— Что, Кеш? — спросила Дюи Дэлл и наклонилась к нему. — Инструменты, — объяснила она.

Вернон собрал их и положил в повозку. Дюи Дэлл приподняла Кешу голову, чтобы он посмотрел. Тронулись. Мы с Дюи Дэлл сидели возле Кеша и придерживали его, а он ехал впереди на коне. Вернон стоял, смотрел нам вслед. Потом повернулся и пошел к мосту. Шел осторожно и по дороге начал встряхивать мокрыми рукавами рубашки, как будто только что намок.

Он сидел на коне перед воротами. Армстид ждал у ворот. Мы остановились, а он спешился. Сняли Кеша и внесли в дом — жена Армстида уже приготовила ему постель. Она и Дюи Дэлл стали раздевать его, а мы вышли.

За папой пошли к повозке. Он влез и поехал на двор, а мы за ним пешком. Вода, наверно, отбила запах, потому что Армстид сказал: «Пожалуйте в дом. Можете там поставить». Он привел коня за нами и стал возле повозки, держа поводья.

— Благодарствую, — сказал папа. — Но лучше в сарае. Я знаю, мы вам мешаем.

— Пожалуйте в дом, — сказал Армстид. А у него опять лицо деревянное: дерзкое, угрюмое лицо и румяное, словно глаза и лицо из двух пород дерева — светлого не там, где надо, и темного не там, где надо.

Рубашка уже подсыхала, но еще липла к телу при каждом движении.

— Она была бы вам благодарна, — сказал папа.

Мы выпрягли мулов и закатили повозку в сарай.

Одна стена у него была раскрыта.

— Тут не намочит, — сказал Армстид. — Но если вам больше хочется…

За сараем валялись ржавые кровельные листы. Мы взяли два и приставили к раскрытой стене.

— Пожалуйте в дом, — сказал Армстид.

— Благодарствую, — сказал папа. — Ты меня очень одолжишь, если дашь им перекусить.

— Конечно, — сказал Армстид. — Сейчас Лула устроит Кеша и ужин приготовит.

А он вернулся к коню, снимал седло, и мокрая рубашка налипала на спину при каждом движении.

Папа в дом не пошел.

— Заходи и поешь, — сказал Армстид. — Почти готово.

— Я поесть не мечтаю, сказал папа. — Благодарствуем.

— Заходите, обсохните, поешьте, — сказал Армстид. — Ничего с ним не сделается.

— Только ради нее, — сказал папа. Ради нее принимаю пищу. Ни упряжки у меня, ничего, но она будет вам всем благодарна.

— Ну да, — сказал Армстид. — Заходите, обсохните.

Однако, когда Армстид папе налил, папе стало легче; а когда мы зашли поглядеть на Кеша, он с нами не пошел. Я оглянулся: он уводил коня в сарай, папа уже говорил о том, где бы раздобыть новую упряжку, и к ужину почти сторговал ее. Он в сарае, гибко проскользнул мимо пестрого мечущегося вихря — в стойло, вместе с ним. Вскочил на ясли, стаскивает сверху сено, выбирается из стойла, ищет и находит скребницу. Потом возвращается и, увильнув от одного звучного удара, прижимается к коню, там, где копыту его не достать. Начинает чистить скребницей, избегая ударов с ловкостью акробата, и любовным шепотом материт коня. Рывком обернулась с оскаленными зубами морда; глаза катаются в потемках, как мраморные шарики на пестрой бархатной скатерти, и он бьет по этой морде обратной стороной скребницы.

Я налил ему еще виски, ужин был почти готов, а он к тому времени уже купил у кого-то упряжку — в кредит. Выбирал, привередничал: эта упряжка ему не нравится, а у этого и курятник купить побоится.

— Может, тебе у Снопса попробовать, — сказал я. — У него три-четыре упряжки. Может, какая приглянется.

Он зашлепал ртом и смотрит на меня так, словно во всем округе у меня одного есть упряжка мулов и я не желаю их продать, — а я и так уже знал, что со двора моего они съедут не иначе как на моих мулах. Не знал только, что они будут делать с мулами, если купят. Литлджон сказал мне, что в низине у Хейли дамба на две мили смыта и в Джефферсон можно попасть только кружным путем через Моттсон. Но это уже было дело Анса.

— С ним тяжело торговаться, — говорит он и шлепает ртом. Но после ужина, когда я налил ему еще, он маленько повеселел. Собрался идти в сарай, при ней посидеть. Может быть, думал, что, если будет сидеть там, готовый к дороге, придет Дед Мороз и приведет ему пару мулов.

— Но я, пожалуй, смогу его уломать, — говорит он. — Человек человеку всегда поможет в беде, если в нем хоть капля есть христианской крови.

— Конечно, моих можешь пока взять. — Я-то знал, сильно ли сам он верит в эту причину.

— Благодарствую, — сказал он. — Она захочет ехать на своих. — Да и он знал, сильно ли я в эту причину верю.

После ужина Джул верхом поехал в Балку за Пибоди. Я слышал, что он должен быть сегодня там у Варнера. Вернулся Джул ночью. Оказалось, Пибоди уехал куда-то за Инвернесс, но с Джулом прибыл Дядя Билли и привез свою сумку лошадиных лекарств. Если не мудрить, он говорит, человек не сильно отличается от лошади и мула, разве что разума у лошади чуть больше.

— Где теперь тебя угораздило, парень? — спрашивает Дядя Билли и глядит на Кеша. — Давайте мне матрас, стул и стакан виски.

Заставил Кеша выпить виски и выгнал из комнаты Анса.

— Спасибо еще, что эту же ногу сломал, когда с церкви падал, — грустно говорит Анс, шлепает ртом и моргает. — И то слава богу.

Сложенный матрас положили Кешу на ноги, на матрас поставили стул, на стул сели мы с Джулом, дочка Анса поднесла лампу, а Дядя Билли откусил табаку и принялся за дело. Кеш поначалу сильно брыкался, а потом потерял сознание. Он лежал тихо, а на лице у него выступили крупные капли пота, как будто собрались было течь, но решили повременить, пока не очнется.

Очнулся он, когда Дядя Билли уже собрался и уехал. Он все силился что-то сказать; сестра наклонилась и вытерла ему рот.

— Инструменты, — сказала она.

— Я их занес, — сказал Дарл. — Они у меня.

Он опять попробовал заговорить; она наклонилась к нему.

— Хочет на них посмотреть, — сказала она.

Дарл принес и показал. Их засунули под кровать, не глубоко, чтобы он мог достать рукой и потрогать, когда ему полегчает. Наутро Анс сел на ихнего коня и поехал в Балку к Снопсу. Они с Джулом постояли на дворе, о чем-то поговорили, потом Анс влез на коня и уехал. Думаю, Джул первый раз разрешил кому-то сесть на своего коня и, покуда Анс не вернулся, все бродил по двору — а походка у него такая, словно там распухло, — и на дорогу глядел, будто совсем уже думал догнать Анса и отобрать коня.

Часам к девяти стало припекать. Тогда я и увидел первого грифа. Намокшая была, наверно, поэтому. Так или нет, но увидел я их не с самого утра, а попозже. Слава богу, ветер дул от дома, так что утром было ничего. Но как увидел я их с поля, так будто за милю почуял запах от одного только вида; а они там кружат и кружат, всей округе показывают, что у меня в сарае.

Мальчишкин крик я услышал за полмили. В колодец, думаю, свалился или еще что — наддал и рысью домой.

Их, наверно, с десяток сидело на коньке сарая, а еще одного мальчишка спугнул с гроба и теперь гонял по двору, как индюка: он только подлетывал и уворачивался, потом захлопал крыльями и сел на крышу сарая. Стало уже совсем жарко, и ветер то ли утих, то ли переменился, так что решил я с Джулом потолковать, — а тут как раз Лула выходит из дома.

— Ты должен что-то сделать, — говорит. — Это безобразие.

— Я как раз и собрался.

— Это безобразие. Судить его надо за такое обращение.

— Старается похоронить ее, как умеет.

Нашел я Джула и спрашиваю, не хочет ли он взять одного мула и съездить в Балку, посмотреть, что там с Ансом. Он ничего не сказал. Только поглядел на меня — глаза белые, желваки на скулах белые, — потом отошел и стал звать Дарла.

— Что ты собрался делать? — спрашиваю.

Он не отвечает. Вышел Дарл. Джул ему:

— Пойдем.

— Чего ты придумал? — Дарл спрашивает.

— Повозку выкатим, — Джул ему через плечо.

— Не будь дураком, — я говорю. — Разве я тебе что сказал? Ты же не виноват.

И Дарл за ним не торопится; а Джулу хоть кол на голове теши.

— Заткнись, черт бы тебя взял, — он говорит.

— Ей ведь надо где-то лежать, — говорит Дарл. — Папа воротится, тогда и заберем.

— Не будешь помогать? — Джул говорит, и глаза белые, прямо светятся, а лицо дрожит, словно у него малярия.

— Нет, — Дарл говорит. — Не буду. Подождем, когда папа воротится.

Я стоял в дверях и смотрел, как он толкает и тянет повозку. Она стояла на скате, и раз мне показалось, что он вышибет заднюю стену сарая. Потом к обеду позвонили. Я его позвал, но он не оглянулся.

— Пошли обедать, — я сказал. — Мальчика позови.

Но он не ответил, и я пошел обедать. Дочка Анса отправилась за мальчишкой, но вернулась без него. За обедом мы услышали его крик: он опять выгонял грифа.

— Это безобразие, — сказала Лула, — безобразие.

— А что он может сделать? — говорю. — Со Снопсом за полчаса дело не сладишь. До вечера будут сидеть в теньке, торговаться.

— Сделать? — она говорит. — Сделать? Он и так уже много чего наделал.

— Наделал, верно. В том беда, что, когда он кончит, наши дела начнутся. Никакой упряжки он ни у кого не купит, тем паче у Снопса, — надо оставить заклад, а что у него годится для заклада, он еще сам не знает. — Так что вернулся я на поле, поглядел на своих мулов и вроде как распрощался с ними на время. А вечером, когда пришел, — солнце-то весь день сарай грело, — не сказать, что пожалел об этом.

Все они сидели на веранде, и, только я туда взошел, он едет. Вид какой-то чудной: и побитый — хуже, чем всегда, — и вроде гордый. Словно сделал что-то из ряда вон и не знает, как остальные отнесутся.

— Есть у меня мулы, — говорит.

— У Снопса купил мулов? — спрашиваю.

— Что ж тут, кроме Снопса, и купить не у кого?

— Ну почему? — говорю.

Он смотрит на Джула таким же чудным взглядом, а Джул спустился с веранды и пошел к коню. Посмотреть, что Анс с ним сделал, я думаю.

— Джул, — говорит Анс. Джул оглянулся. — Поди сюда. — Джул вернулся на несколько шагов и встал.

— Чего тебе?

— Так ты у Снопса мулов взял, — я говорю. — Верно, к вечеру их пришлет? Раз вам ехать через Моттсон, завтра пораньше захотите отправиться?

Тут он перестал так смотреть. Вид опять сделался затурканный, как всегда, и ртом опять зашлепал.

— Делаю, что могу, — он говорит. Никому на всем белом свете не досталось столько издевательств и трудностей, сколько мне.

— Снопса объехавши, человек должен веселей глядеть, — я говорю. — Что ты дал ему, Анс?

Он в сторону смотрит.

— Я ему дал в залог культиватор и сеялку.

— Да за них и сорок долларов не выложат. Далеко ли ты уедешь на сорокадолларовых?

Теперь все смотрели на него, тихо и внимательно. Джул никак не мог дойти до коня: остановился и ждал на полдороге.

— Еще кое-что дал, — сказал Анс. Он снова начал шлепать ртом и стоял так, словно ждал, что кто-то его сейчас ударит, а сам заранее решил не отвечать.

— Что еще? — Дарл спросил.

— Черт с ним, — я говорю. — Возьми моих мулов. Потом приведешь. Я как-нибудь обойдусь.

— Так вот чего ты рылся ночью у Кеша в одежке, — говорит Дарл. Говорит так, словно из газеты читает. Словно ему плевать, в чем там дело. Теперь и Джул подошел: стоит и смотрит на Анса своими мраморными глазами. — На эти деньги Кеш хотел купить у Сюратта говорящую машину, — объясняет Дарл.

Анс стоит и шлепает ртом. Джул на него сморит. Не моргнул ни разу.

— Ну, пускай еще восемь долларов, — говорит Дарл таким голосом, как будто только слушает, а самому ему наплевать. — На мулов все равно не хватит.

Анс глянул на Джула — не глянул, а глазом повел, а потом опять отвернулся.

— Видит Бог, нет на свете человека… — говорит. А они все молчат. Только смотрят на него, ждут, а он им в ноги смотрит и выше колен свой взгляд не поднимает. — И лошадь.

— Какую лошадь? — спрашивает Джул.

Анс стоит, и ничего. Черт возьми, если не можешь управиться с сыновьями, тогда гони их из дому, хоть взрослые, хоть какие. А выгнать не можешь — сам уходи. Я бы ушел, ей-богу.

— Ты что, коня моего хотел выменять? — говорит Джул.

Анс стоит, руки свесил.

— Пятнадцать лет у меня ни одного зуба во рту, — говорит. — Бог свидетель. Он знает: пятнадцать лет я не ел по-людски; Он сотворил хлеб, чтобы человек ел и поддерживал силу, а я, о семье заботясь, по крохе, по десять центов откладывал на зубы, что бы есть пищу, Богом человеку предназначенную. Я отдал эти деньги. Я думал, если я могу обойтись без еды, мои сыновья могут обойтись без катания. Видит Бог, думал.

Джул стоит, подбоченясь, и смотрит на Анса. Потом отвернулся. Он смотрит на поле, и лицо у него каменное, как будто кто-то другой говорит о чьем-то коне, а он даже не слушает. Потом он сплюнул, сказал: «Черт», повернулся, пошел к воротам, отвязал коня и повел дальше. Вскочил на ходу, так что, когда опустился в седло, они уже мчались во весь опор, словно за ними гналась полиция. Так и скрылись из виду: пятнистым тайфуном.

— Ладно, — я говорю. — Возьми моих мулов. — Но он не захотел. И остаться они не захотели, а мальчишка весь день гонял грифов на солнцепеке и почти уже рехнулся, как остальные. — Кеша хотя бы оставь, — я сказал.

Но и этого не захотели. Постелили на гроб одеяло, положили Кеша, поставили рядом его инструменты, а потом мы впрягли моих мулов и оттащили повозку на милю по дороге.

— Если отсюда будем мешать, — говорит Анс, — ты скажи нам.

— Конечно, — говорю. — Постоит здесь. Ничего с ним не будет. А теперь пошли домой ужинать.

— Благодарствую, — говорит Анс. — У нас кое-что есть в корзинке. Мы обойдемся.

— А откуда вы взяли?

— Из дому привезли.

— Там уж все задохлось, — я говорю. — Пошли хоть горячего поедим.

Но они не пошли.

— Обойдемся как-нибудь, — сказал Анс.

Тогда я пошел домой, поел, потом отнес им корзинку и снова стал уговаривать, чтобы вернулись в дом.

— Благодарствую, — он сказал. — Обойдемся как-нибудь. — И я ушел, а они сидели на корточках вокруг костерка и ждали — бог знает чего.

Пришел домой и все думаю о том, как они там сидят и как их парень умчался на коне. Больше они его не увидят. И будь я неладен, если упрекну его. Не за то, что не хотел с конем расстаться, а за то, что развязался с таким дураком, как Анс.

Так я думал тогда. Но это такая чертова порода, люди вроде Анса, что ты им почему-то начинаешь помогать, хотя знаешь, что будешь проклинать себя через минуту. И вот наутро, через час после завтрака, приезжает Юстас Грим, работник Снопса, с ним пара мулов, спрашивает Анса.

— Я думал, они с Ансом не сторговались, — я сказал.

— Ну да, — говорит Юстас. — Да спорили-то за лошадь только. Я говорю мистеру Снопсу: не уступил бы он свою упряжку за пятьдесят долларов, если бы его дядя Флем оставил тех техасских лошадок у себя, и Ансу не на что было бы…

— За лошадь? — спрашиваю. — Сынок Анса удрал вечером с этой лошадью и сейчас уж, верно, на полпути к Техасу. И Анс, значит…

— Я не знаю, кто ее привел, — говорит Юстас. — Я их не видел. С утра сегодня пошел кормить, вижу, лошадь в сарае — сказал мистеру Снопсу, а он велел отвести сюда мулов.

— Да, больше они его не увидят, это точно. На Рождество, может, получат от него открытку из Техаса. Если б не Джул, так я бы то же самое сделал; я сам у него вроде должник. Ну прямо заколдовывает этот Анс человека. Ну и фрукт, черт возьми.

Теперь их семь, черными кружками.

Я говорю:

— Смотри, Дарл. Видишь?

Он сморит вверх. Видим, ходят в вышине черными кружками, не шевелятся. Говорю:

— Вчера их было всего четыре.

На сарае было больше четырех.

— Если опять захочет сесть на повозку, знаешь, что я сделаю?

— Что ты сделаешь? — спрашивает Дарл.

— Не дам на нее сесть. И на Кеша сесть не дам.

Кеш хворает. Он хворает на гробе. А моя мама — рыба.

— В Моттсоне, — папа говорит, надо будет купить лекарство. Придется покупать.

— Как ты себя чувствуешь, Кеш? — спрашивает Дарл.

— Да не беспокоит нисколько, — говорит Кеш.

— Подложить под нее повыше? — спрашивает Дарл.

Кеш сломал ногу. Он два раза ломал ногу. Он лежит на гробе, у него под головой свернуто одеяло, а под коленом деревяшка.

— Эх, надо было оставить его у Армстида, — говорит папа.

Я ногу не сломал, и папа не сломал, и Дарл не сломал, а Кеш говорит: «Да только на ухабах. Вроде так трутся маленько на ухабах. Не беспокоит нисколько». Джул уехал. Один раз мы ужинали, а они с конем уехали.

— Да ведь она бы не захотела, чтоб мы одалживались, — говорит папа. — Ей-богу, не знаю, какой еще человек сделал бы больше. Это потому, что мама Джула — лошадь, Дарл? — спросил я.

— Может, мне еще подтянуть веревку? — говорит Дарл.

Поэтому мы с Джулом были в сарае, а она была в повозке, потому что лошадь живет в конюшне, а мне надо было грифа отгонять.

— Давай, если хочешь, — Кеш говорит. А Дюи Дэлл ногу не сломала, и я не сломал. Кеш — мой брат.

Мы остановились. Дарл развязал веревку, и Кеш опять вспотел. У него зубы показались.

— Больно? — спрашивает Дарл.

— Пожалуй, обратно завяжи, — говорит Кеш.

Дарл завязывает, сильно натягивает веревку. У Кеша зубы показались.

— Больно? — спрашивает Дарл.

— Не беспокоит нисколько, — говорит Кеш.

— Может, папе помедленней ехать? — спрашивает Дарл.

— Нет, — говорит Кеш. — Некогда канителиться. Не беспокоит нисколько.

— В Моттсоне надо будет купить лекарство, — говорит папа. — Придется купить.

— Скажи ему, чтоб ехал, — говорит Кеш.

Мы едем. Дюи Дэлл повернулась назад и вытирает Кешу лицо. Кеш — мой брат. А мама Джула — лошадь. Моя мама — рыба. Дарл говорит, когда опять подъедем к воде, я могу ее увидеть, а Дюи Дэлл сказала: Она в гробу, как она могла вылезти? Я дырок насверлил, через них и вылезла в воду, — я говорю, — а когда к воде подъедем, я ее увижу. Моя мама не в гробу. Моя мама так не пахнет. Моя мама — рыба.

— Хороши будут твои пироги, когда до Джефферсона доберемся, — говорит Дарл.

Дюи Дэлл не оборачивается.

— Ты попробуй в Моттсоне продать, — говорит Дарл.

— Дарл, когда приедем в Моттсон? — спрашиваю я.

— Завтра, — говорит Дарл. — Если эти мулы не рассыплются дорогой. Снопс небось опилками их кормил.

— Дарл, — я говорю, — почему он кормил опилками?

— Смотрит, — говорит Дарл. — Видишь?

Теперь их девять в вышине, черными высокими кружочками.

Приехали к холму, папа остановил, и мы с Дарлом и Дюи Дэлл вылезли. Кеш идти не может, он сломал ногу.

— Пошли, мулы, — говорит папа.

Мулы стараются; повозка скрипит. Дарл, Дюи Дэлл и я идем за повозкой на холм. Наверху папа останавливается и мы влезаем в повозку. Теперь их десять в вышине, черные высокие кружочки в небе.

Случайно поднял голову и увидел ее за окном — на меня смотрит. Не близко к стеклу и не разглядывает ничего в особенности; просто стоит, повернув сюда голову, а глаза ее смотрят на меня как бы озадаченно, как бы знака ждет. Когда я опять поглядел, она уже шла к двери.

С минуту потыкалась в сетку, — как все они, — я вошла. На макушке у нее была соломенная шляпа с твердыми полями, а в руке — газетный сверток: я решил, что у нее должно быть центов двадцать пять, что потолчется тут и купит дешевую гребенку или туалетную воду для негров, и спрашивать пока ничего не стал, заметил только, что довольно хорошенькая, хотя нескладная еще и хмурая, и что в бумажном своем платье и с природным своим цветом лица выглядит лучше, чем с обновкой, которую надумает купить. Вернее — на которую мне укажет. Надумала-то она еще до того, как вошла, — я по ее виду понял. Но их торопить не надо. И я занимался своим делом, — думаю, пускай Альберт ее обслужит; а он у стойки с газированной водой вдруг перестал работать и — ко мне. Говорит:

— Там женщина, пойди-ка выясни, что ей надо.

— Что ей надо? — я спросил.

— Не знаю. Ничего от нее не могу добиться. Подойди к ней сам.

Тогда я вышел из-за стойки. Я увидел, что она босая, стоит спокойно и прочно, как будто привыкла босиком. Смотрит на меня без отрыва и держит сверток; глаза черные — не знаю, видел ли еще такие, — и незнакомая. Не помню, чтобы встречал ее в Моттсоне.

— Чем могу служить? — спрашиваю.

Она не ответила. Смотрит на меня и не моргнет. Потом оглянулась на людей, которые пили воду. Потом посмотрела мимо меня в глубину магазина.

— Туалетными принадлежностями интересуетесь или вам нужны лекарства?

— Они, да. — И опять быстро оглянулась на стойку с газированной водой. Я подумал, что ее послала за женским лекарством мать или еще кто, а она стесняется спросить. Если бы сама употребляла, не такой бы у нее был цвет лица, да и годы еще не те, чтобы она толком о нем знала. Как они им травятся — просто срам. Однако у нас приходится держать его, если прогореть не хочешь.

— Ага, — я сказал. — Вы чем пользуетесь? У нас есть…

Она опять на меня посмотрела, как будто сказала «Тс-с», и опять оглянулась на стойку.

— Можно в заднюю часть зайти?

— Хорошо. — Их надо ублажать. Время сэкономишь. Я пошел за ней в заднюю комнату. Она взялась за дверцу. — Там дальше ничего нет, кроме шкафа с прописями. Что вы хотели? — Она остановилась и посмотрела на меня. Будто крышку сняли с ее лица, с ее глаз. Главное, с глаз: там и тупость, и надежда, и угрюмое желание получить отказ — все вместе. Но что-то у нее стряслось, я это видел. — Что у вас стряслось? — спросил я. — Скажите, что вам нужно? У меня много дел. — Я не хотел ее подгонять, но у нас ведь не столько времени, сколько у них.

— Женские неприятности, — говорит она.

— Ага. И только-то? — я подумал, что она моложе, чем выглядит, испугалась первых или проходят не совсем нормально, как бывает у молодых женщин. — А где твоя мама? У тебя есть мама?

— Она там, в повозке.

— Ты бы с ней поговорила, до того, как принимать лекарство. Любая женщина тебе все объяснит. — Она посмотрела на меня, я — на нее и спросил: — Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— А-а. Я думал, у тебя… — Она смотрит внимательно. Но у всех у них глаза такие, как будто они без возраста и знают все на свете. — У тебя чересчур все правильно или наоборот, не совсем?

Она перестала смотреть на меня, но не пошевелилась.

— Да, — говорит. — Так, наверно. Да.

— Что «да»? — я спрашиваю. — Ты сама не знаешь? — Это срам и преступление; но все равно же они у кого-то купят. Она стоит и на меня не смотрит. — Ты хочешь чем-нибудь остановить? Так?

— Нет. В том-то и дело. Уже остановилось.

— Ну, и чем я тебе… — А у нее лицо потуплено — они все так делают, когда рядятся с мужчиной: чтобы не знал, откуда ждать подвоха. — Ты ведь не замужем?

— Нет.

— Ага. И давно у тебя остановилось? Месяцев пять, поди?

— Нет, два всего.

— Ну так в моей аптеке ничего для тебя нет — кроме соски. Советую тебе купить, пойти домой и сказать папе, если он у тебя есть, — и пусть он заставит кое-кого выправить тебе брачное свидетельство. Больше тебе ничего не нужно?

А она стоит по-прежнему и не смотрит на меня.

— Я заплачу, у меня есть деньги.

— Свои, или он такой молодец, что дал тебе деньги?

— Он дал. Десять долларов. Сказал, должно хватить.

— В моей аптеке ни тысячи долларов не хватит, ни десяти центов. Послушайся моего совета, ступай домой и скажи папе, или братьям, если братья есть, или первому встречному по дороге.

Она — ни с места.

— Лейф сказал, что можно купить в аптеке. Велел сказать вам, что мы с ним никому-никому не будем говорить, где купили.

— Хотел бы я, чтобы твой драгоценный Лейф сам сюда пришел; вот чего я хотел бы. Не знаю, может, тогда я его хоть немного зауважаю. Вернешься, можешь так ему и передать, если он еще не удрал в Техас, — хотя я в этом очень сомневаюсь. Я честный фармацевт, сорок шесть лет посещаю церковь в этом городе, держу аптеку, ращу детей. Знал бы, кто твои родители, сам бы с удовольствием им сказал.

Тут она на меня посмотрела — глаза и лицо опять стали озадаченными, как тогда, за окном.

— Я не знала. Он сказал, можно что-то купить в аптеке. Сказал, что, может, не захотят продать, но если у меня будет десять долларов и пообещаю никому не говорить…

— Он говорил не про мою аптеку. А если про мою или мое имя назвал, я предлагаю ему это доказать. Я предлагаю ему повторить это вслух или подам на него в суд по всей форме — так ему и передай.

— А может, в другой аптеке продадут?

— Тогда я не желаю о ней знать. Мне это… — Тут я поглядел на нее. Трудная жизнь им досталась; иногда мужчина… если есть извинение греху, — но его не может быть. И вообще, жизнь устроена не для того, чтобы быть легкой для людей: зачем бы им тогда к Добру стремиться и умирать? — Слушай, — я сказал. — Выбрось это из головы. Что у тебя есть, то тебе дал Господь, даже если послал через дьявола; будет Его воля, Он и заберет, без твоей помощи. Ступай к своему Лейфу, и на эти десять долларов обвенчайтесь.

— Лейф сказал, можно что-то купить в аптеке, — говорит она.

— Так иди и купи. Только не здесь.

И она ушла со своим свертком, тихонько шлепая по полу ногами. Опять потыкалась в дверь и ушла. Через окно я увидел, как она идет по улице.

Остальное я узнал от Альберта. Он сказал, что повозка остановилась перед скобяной лавкой Граммета; женщины бросились врассыпную, прижав к носам платки, а вокруг собрались те, кто покрепче духом, — мужчины и мальчишки, и слушали, как полицейский спорит с хозяином. Он сидел на повозке, высокий, тощий человек, и говорил, что это общественная улица и он вправе стоять тут, как любой другой, а полицейский требовал, чтобы он уехал; люди не в силах были терпеть. Альберт сказал, что трупу уже восемь дней. Они приехали из округа Йокнапатофа, хотели попасть с ним в Джефферсон. Он там, наверно, уже как гнилой сыр в муравейнике, а повозка такая разбитая, сказал Альберт, что люди боялись, она рассыплется, из города не выедет; в повозке — самодельный гроб, накрытый одеялом, и на нем лежит человек со сломанной ногой, а впереди сидит отец с мальчиком, и полицейский выпроваживает их из города. А тот говорит:

«Это общественная улица. Имеем право здесь останавливаться и покупать, как всякий другой человек. Деньги у нас имеются, и нет такого закона, чтобы человек не мог тратить деньги, где хочет».

А остановились они, чтобы купить цемента. Другой сын зашел к Граммету и хотел, чтобы Граммет разрезал мешок и продал ему на десять центов; Граммет в конце концов разрезал, лишь бы уехали. Они хотели зацементировать тому сломанную ногу.

«Вы его погубите, — сказал полицейский. — Он из-за вас ногу потеряет. Отвезите его к врачу, а это похороните поскорее. Подвергаете опасности здоровье населения — знаете, что за это полагается тюрьма?»

"Мы стараемся как можем, — сказал отец. И начал длинную историю о том, как им пришлось ждать, когда вернется повозка, как смыло мост, и они поехали за восемь миль к другому мосту, но его тоже залило, и тогда они вернулись, пошли вброд, и как там утонули их мулы, и как они раздобыли новую упряжку, но оказалось, что дорога под водой, и пришлось ехать аж через Моттсон, — но тут пришел сын с цементом и велел отцу замолчать.

«Сию минуту уедем», — сказал он полицейскому.

«Мы не хотели никому мешать», — сказал отец.

«Отвезите его к врачу», — сказал полицейский тому, что с цементом.

«Да он вроде ничего».

«Мы не такие бессердечные, — сказал полицейский. — Но вы же сами чувствуете, что делается».

«Ну да, — тот говорит. — Сейчас Дюи Делл вернется, и поедем. Она сверток понесла».

Они стояли, а люди прижимали к носам платки и отступали подальше; вскоре пришла эта девушка с газетным свертком.

«Залезайте», — сказал тот, с цементом, — сколько времени потеряли".

Они влезли в повозку и поехали. Когда я ужинать пошел, все равно казалось, что слышу запах. На другой день мы с полицейским принюхались, и я сказал:

— Пахнет?

— Да уж они, наверно, в Джефферсоне.

— Или в тюрьме. Слава богу, что не в вашей.

— Да уж, — сказал он.

— Вот тут, — говорит папа. Он натягивает вожжи и сидит, повернувшись в дому. — Можем попросить у них воды.

— Хорошо, — я говорю. — Придется одолжить у них ведро, Дюи Дэлл.

— Видит Бог, — говорит папа. — Я не хочу одалживаться, видит Бог.

— Попадется консервная банка побольше, можешь в ней принести, — я говорю. Дюи Дэлл вылезает из повозки со свертком. — А в Моттсоне-то пироги труднее продать, чем ты думала, — говорю. Как разматываются наши жизни в безветрие, в беззвучность, усталые жесты усталым итогом; отголоски былых побуждений бесструнны, бесперсты: на закате мы застываем в неистовых позах, мертвых кукольных жестах. Кеш сломал ногу, и теперь высыпаются опилки. Он истекает кровью, Кеш.

— Я не хочу одалживаться, — говорит папа. — Видит Бог.

— Тогда налей сам, — отвечаю. — Подставим тебе шляпу Кеша.

Дюи Дэлл возвращается не одна, а с каким-то человеком. Она подходит, а он остановился на полдороге, постоял, а потом возвращается к дому и стоит на веранде, наблюдает за нами.

— Спускать его на землю не стоит, — говорит папа. — Можем сделать прямо здесь.

— Кеш, — говорю я, — тебя спустить на землю?

— А завтра в Джефферсон не попадем? — спрашивает он. Глаза его смотрят на нас вопросительно, настойчиво, печально. — Я бы потерпел.

— Тебе полегчает, — говорит папа. — Тереться не будут друг об дружку.

— Я потерплю, — говорит Кеш. — Останавливаться — время терять.

— Мы цемент уже купили, — говорит папа.

— Я бы потерпел. Один день остался. Нисколько не беспокоит, можно сказать. — Большими глазами он вопросительно смотрит на нас; лицо худое и серое. — Схватывается он крепко.

— Мы уже купили, — говорит папа.

Я развожу цемент в жестянке. Размешиваю жижу толстыми зеленоватыми спиралями. Несу цемент к повозке показать Кешу. Он лежит на спине, его острый профиль, аскетический и значительный, обращен к небу.

— Как по-твоему, правильно замесил? — спрашиваю я.

— Лишней воды не нужно, не будет держать, — говорит он.

— Я лишнего налил?

— Может, песку сумеешь добыть, — отвечает он.

Один день остался. Не беспокоит нисколько.

Вардаман уходит назад по дороге, туда, где мы пересекли ручей, и возвращается с песком. Медленно сыпет его на витое тесто в жестянке. Я снова подхожу к Кешу.

— Теперь правильно замесил?

— Да, — говорит Кеш. — Я бы потерпел. Не беспокоит нисколько.

Мы распускаем лубки и медленно льем цемент ему на ногу.

— Поаккуратней, — говорит Кеш. — Постарайтесь на него не пролить.

— Да, — говорю я.

Дюи Дэлл отрывает от свертка кусок газеты и вытирает с крышки цемент, капающий с ноги Кеша.

— Ну как?

— Приятно, — говорит Кеш. — Он холодный. Приятно.

— Лишь бы помог тебе, — говорит папа. — Я прошу у тебя прощения. Я этого не мог предвидеть, и ты не мог.

— Приятно, — говорит Кеш.

Размотаться бы во времени. Вот было бы хорошо. Хорошо бы, если можно было размотаться во времени.

Мы накладываем лубки, стягиваем веревкой, и зеленоватый цемент густо выдавливается между веревками. Кеш молча смотрит на нас глубоким вопросительным взглядом.

— Будет держать ее, — говорю я.

— Да, — говорит Кеш. — Спасибо.

Потом мы все оборачиваемся на повозке и смотрим на него. Он подходит по дороге сзади — спина деревянная, лицо деревянное, движутся только ноги. Подходит без единого слова, — светлые глаза тверды, длинное лицо угрюмо, — и лезет в повозку.

— Тут холм, — говорит папа. — Придется вам вылезти и пешком пройти.

Дарл, Джул, Дюи Дэлл и я поднимаемся на холм за повозкой. Джул вернулся. Он пришел по дороге и влез в повозку. Он шел пешком. У Джула больше нет коня. Джул — мой брат. Кеш — мой брат. Кеш сломал ногу. Мы залепили Кешу ногу, чтобы не болела. Кеш — мой брат. Джул тоже брат, но у него нога целая.

Теперь их пять в вышине, высокими черными кружками.

— Дарл, а где они ночью бывают? — спрашиваю я. — Когда мы ночуем в сарае, где они бывают?

Холм уходит в небо. Потом солнце показывается из-за холма, а мулы, повозка и папа идут по солнцу. На них нельзя смотреть, медленно идут по солнцу. В Джефферсоне он красный на рельсах, за стеклом. Рельсы блестят и бегут кругом, кругом. Дюи Дэлл говорила.

Ночью я узнаю, где они бывают, когда мы в сарае.

— Джул, — говорю я, — ты чей сын?

Ветер потянул от сарая, поэтому мы поставили ее под яблоней, где луна рисует кружевную тень листвы на длинных спящих стенках, а за стенками она иногда разговаривает — невнятным тихим журчанием, таинственным бульканьем. Я позвал Вардамана послушать. Когда мы подошли, с него соскочила кошка с серебряным глазом и серебряным когтем и шмыгнула в тень.

— Твоя мать была лошадью, Джул, а кто был твой отец?

— Врешь, паскуда.

— Не обзывай меня.

— Врешь, паскуда.

— Не обзывай меня, Джул. — Под высокой луной глаза его похожи на клочки белой бумаги, прилепленные к продолговатой дыне.

После ужина Кеш начал потихоньку потеть.

— Немного горячая, чувствую, — он сказал. — Видно, потому, что солнце весь день на нее светило.

— Хочешь, обольем ее водой? — спрашиваем мы. — Может, полегче станет.

— Вот спасибо, — говорит Кеш. — Видно, потому, что солнце на нее светило. Надо было мне догадаться прикрыть ее.

— Нам надо было догадаться, — говорим мы. — Откуда же ты мог знать.

— Я даже не заметил, что горячеет, — сказал Кеш. — Надо было прислушиваться.

Мы облили ее водой. Нога ниже цемента — как ошпаренная.

— Полегчало? — спросили мы.

— Спасибо, — сказал Кеш. — Хорошо стало.

Дюи Дэлл вытирает ему лицо подолом платья.

— Попробуй поспать немного, — говорим мы.

— Ага, — говорит Кеш. — Большое спасибо. Теперь хорошо.

Джул, говорю я. Кто был твоим отцом, Джул?

Черт бы тебя взял. Черт бы тебя взял.

Она была под яблоней, мы с Дарлом пошли при луне, кошка спрыгнула и убежала, а мы слышим, как она разговаривает за досками.

— Слышишь? — Дарл говорит. — Приложи ухо.

Я приложил ухо и слышу ее. Только не разберу, что она говорит.

— Дарл, что она говорит? С кем она разговаривает?

— Она разговаривает с Богом. Зовет Его, чтобы Он помог.

— Чтобы Он как помог? — спрашиваю я.

— Чтобы Он спрятал ее от людских глаз, — говорит Дарл.

— Зачем, чтобы Он спрятал ее от людских глаз, Дарл?

— Чтобы могла расстаться с жизнью.

— Зачем расстаться с жизнью, Дарл?

— Слушай, — говорит Дарл. Мы ее слышим. Мы слышим, как она повернулась на бок. — Слушай, — говорит Дарл.

— Она повернулась. Она смотрит на меня через доски.

— Да, — говорит Дарл.

— Дарл, как она может видеть через доски?

— Пошли, пусть полежит спокойно. Пошли.

— Она сюда не может видеть, дырки-то наверху. Как она может видеть, Дарл?

— Пойдем посмотрим, как там Кеш, — говорит Дарл.

А что я видел, Дюи Дэлл не велела никому говорить.

Кеш болеет от ноги. Днем мы чинили ему ногу, но он опять от нее болеет, лежит на кровати. Мы обливаем ему ногу водой, и ему хорошо.

— Теперь хорошо, — говорит Кеш. — Спасибо вам.

— Попробуй поспать, — говорим мы.

— Теперь хорошо, — говорит Кеш. — Спасибо вам.

А что я видел, Дюи Дэлл не велела никому говорить. Это не про папу, и не про Кеша, и не про Джула, и не про Дюи Дэлл, и не про меня.

Мы с Дюи Дэлл будем спать на тюфяке. Он на задней веранде, откуда нам виден сарай, а луна светит на половину тюфяка: будем лежать наполовину в белом, наполовину в черном, луна будет нам на ноги светить. И я подгляжу, где они бывают ночью, когда мы в сарае. Сегодня ночью мы не в сарае, но сарай мне виден, и я узнаю, где они бывают ночью.

Мы лежим на тюфяке, луна светит нам на ноги.

— Смотри, — я говорю, — у меня ноги черные. И у тебя ноги черные.

— Спи, — говорит Дюи Дэлл.

Джефферсон далеко.

— Дюи Дэлл…

— Если сейчас не Рождество, почему же он там будет?

Он бегает кругом по блестящим рельсам. И рельсы блестящие бегут кругом и кругом.

— Что там будет?

— Поезд. В окне.

— Спи, давай. Если он там — завтра увидишь,

Может, Дед Мороз не знает, что они — городские ребята.

— Дюи Дэлл.

— Спи давай. Он его не отдаст городским ребятам. Он был за стеклом, красный на рельсах, а рельсы блестели кругом и кругом. Сердце от него закололо. А потом были папа, Джул, и Дарл, и сын мистера Гиллеспи. У сына мистера Гиллеспи из-под ночной рубашки видны ноги. Когда он идет под луной, ноги пушистые. Они идут вокруг дома к яблоне.

— Дюи Дэлл, что они будут делать?

Они шли вокруг дома к яблоне.

— Она пахнет, — говорю я. — И тебе пахнет?

— Тс-с, — говорит Дюи Дэлл. — Ветер переменился. Спи.

Скоро узнаю, где они бывают ночью. Они выходят из-за дома, идут под луной по двору, несут ее на плечах. Относят ее в сарай, луна светит на нее тихо и слабо. Потом они выходят и возвращаются в дом. Пока они шли под луной, ноги у сына мистера Гиллеспи были в пуху. Потом я подождал и сказал Дюи Дэлл. Потом подождал, а потом пошел смотреть, где они бывают ночью, — а что я видел, Дюи Дэлл не велела никому говорить.

Посреди темного дверного проема он будто материализуется из темноты — в нижнем белье, поджарый, как скаковая лошадь; на нем лежит отсвет разгорающегося пламени. С яростно-изумленным лицом он спрыгивает на землю. Он увидел меня, хотя не повернул головы и даже не повел глазами: зарево плавает в них как два маленьких факела.

— Давай, — и длинными скачками несется вниз по склону к сараю. Он бежит, серебряный под луной, и вдруг обрисовался четко, как плоская жестяная фигура: в беззвучном взрыве весь сеновал вспыхнул разом, словно там держали порох. Треугольный фасад с квадратным проемом двери, в котором, как кубистический жук, сидит угловатый гроб на низких козлах, выступил рельефно. Сзади из дома выскакивают папа, Гиллеспи с Маком, Дюи Дэлл и Вардаман.

Ссутулясь, он останавливается возле гроба и с яростью смотрит на меня. Пламя у него над головой гремит; по двору проносится холодный ветерок: в нем еще нет жара, но горсть половы вдруг взвивается в воздух и летит по проходу мимо стойл, где кричит лошадь.

— Быстро, — говорю я, — лошади.

Он смотрит на меня, потом на крышу, потом прыгает к стойлу, где кричит лошадь. Она мечется, лягается, и рев пламени вбирает в себя громкие удары копыт. Звук такой, как будто бесконечный поезд едет по необозримой эстакаде. Мимо меня пробегают Гиллеспи и Мак в ночных рубашках до колен; они кричат высокими тонкими голосами, бессмысленными, но в то же время печально-дикими: «…корова… стойле…» Рубашка Гиллеспи вздувается впереди над волосатыми бедрами.

Дверь стойла захлопнулась. Джул открывает ее задом и появляется сам, вытягивая лошадь за голову: спина у него выгнута, мускулы напряглись под бельем. В выкатившихся глазах лошади носится бешеное опаловое пламя; мотая головой, она отрывает Джула от земли, и мускулы вздуваются и перекатываются у нее под кожей. Он тащит ее — медленно, с неимоверным напряжением; снова бросает на меня через плечо короткий яростный взгляд. Даже на дворе она продолжает упираться и тянуть его обратно, к сараю, пока мимо меня не пробегает Гиллеспи — голый, рубашка его намотана на голову мула, — и ударами не отгоняет обезумевшую лошадь от двери.

Джул возвращается бегом; снова взглянул на гроб. Но бежит дальше. «Где корова?» — кричит он, пробегая мимо меня. Я иду за ним. В стойле Мак борется со вторым мулом. Морда повернулась к огню, я вижу дико выкатившийся глаз; но мул не издает ни звука. Он только следит за Маком через плечо и поворачивается задом, когда тот пробует подойти. Мак оглядывается на нас, глаза и рот — три круглые дыры на лице, а веснушки рассыпались по нему, как горох на тарелке. Голос тонкий, высокий, далекий.

— Ничего не могу… — Звук словно сорвало с его губ, унесло вверх, и он долетает до нас оттуда, из страшной дали изнеможения. Джул проскользнул мимо нас; мул крутится, бьет копытами, но Джул уже добрался до его головы. Я наклоняюсь к уху Мака:

— Рубашку. На голову.

Мак смотрит на меня, потом сдирает с себя ночную рубашку, накидывает мулу на голову, и тот сразу становится смирным.

Джул кричит Маку:

— Корова? Корова?

— Дальше! — кричит Мак. — Последнее стойло!

Когда мы входим, корова смотрит на нас. Она забилась в угол, опустила голову, но все равно жует, только быстро. Она не двинулась с места. Джул замер на миг, поднял голову, и вдруг у нас на глазах растворяется весь пол сеновала. Превратился в огонь; мелким мусором сыплются вниз искры. Джул озирается. Под корытом — трехногая доильная табуретка. Он хватает ее и бьет с размаху по задней стене. Отщепляется одна доска, потом другая, третья; мы отрываем обломки. Пока мы возимся у пролома, что-то налетает на нас сзади. Это корова; с протяжным свистящим вздохом она проносится между нами, в дыру и дальше на свет пожара, а хвост у нее торчит отвесно, словно метелка, прибитая стоймя к концу хребта.

Джул отвернулся от дыры, пошел в сарай.

— Стой, Джул! — Я хватаю его; он отбивает мою руку. — Дурак, — говорю я, — видишь, нет дороги! — Проход похож на луч прожектора в дожде. Пошли. — Говорю я, — кругом, снаружи.

Мы вылезаем в дыру, и он бросается бежать.

— Джул, — зову я на бегу. Он сворачивает за угол. Когда я добегаю дотуда, он уже у следующего — на фоне пламени как фигурка, вырезанная из жести. Папа, Гиллеспи и Мак стоят поодаль, смотрят на сарай, розовые среди мрака, где лунный свет пока что побежден. — Ловите его! — кричу я. — Держите его.

Когда я подбегаю к фасаду, он борется с Гиллеспи: поджарый, в нижнем белье с голым. Как две фигуры на греческом фризе — красным светом выхвачены из действительности. Я не успеваю: ударом он сбил Гиллеспи с ног, повернулся и побежал в сарай.

Шум огня стал теперь совсем мирным, как тогда — шум реки. Через тающий просцениум двери мы наблюдаем, как Джул подбегает к дальнему концу гроба и наклоняется над ним. Вот он поднял голову, бросил сквозь портьеру из огненного бисера, и я вижу по его губам, что он зовет меня.

— Джул! — кричит Дюи Дэлл. — Джул! — Кажется, что сейчас до меня долетел весь ее крик, скопившийся за последние пять минут, я слышу, как она шаркает ногами и рвется из рук папы и Мака с воплем: «Джул! Джул!»

А он уже не смотрит на нас. Мы видим, как напряглись его плечи: он приподнял конец гроба и в одиночку сдвигает его с козел. Неправдоподобно высоким кажется вставший гроб, за ним не видно Джула: я никогда не поверил бы, что для Адди Бандрен понадобится столько места; мгновение он стоит стоймя под дождем искр, которые отлетают от него во все стороны, будто ударившись о гроб, высекают новые искры. Потом он падает вперед, набирая скорость, открывает Джула, осыпаемого искрами, которые также множатся на нем и окружают его тонким огненным нимбом. Без задержки гроб кувыркается дальше; встает на другой конец, замирает на миг и медленно опрокидывается вперед, сквозь огненную завесу. Но теперь Джул верхом на нем, припал к крышке, — и, грянувшись оземь, гроб выбрасывает его вперед, вместе с еле слышным запахом паленого мяса, а навстречу прыгает Мак и хлопает по дырам с малиново-красной каймой, пускающимся, как цветы, на его рубахе.

Я пошел поглядеть, где они бывают ночью, и что-то видел. Они говорили: «Где Дарл? Куда пошел Дарл?»

Они отнесли ее обратно под яблоню.

Сарай был еще красным, но это уже был не сарай. Он осел, а красное взвивалось винтом. Сарай красным сором взвивался в небо к звездам, а звезды летели навстречу.

Кеш тогда еще не спал. Он поворачивал голову туда и сюда, а лицо у него было потное.

— Кеш, облить ее? — спросила Дюи Дэлл.

Нога у Кеша внизу стала черная. Мы поднесли лампу и разглядывали ногу Кеша, где она почернела.

— Кеш, у тебя нога как у негра, — сказал я.

— Придется, видно, разбить, — сказал папа.

— На кой же шут цементом-то? — спросил мистер Гиллеспи.

— Думал закрепить ее немного, — сказал папа. — Я только помочь ему хотел.

Принесли утюг и молоток. Дюи Дэлл держала лампу. Бить пришлось сильно. И тогда Кеш заснул.

— Он теперь спит, — сказал я. — Когда спит, ему не больно.

Цемент только трескался. Не отваливался.

— С кожей вместе снимешь, — сказал мистер Гиллеспи. — На кой шут цементом-то? И никто не догадался жиром ее смазать?

— Я только помочь ему хотел, — сказал папа. — Дарл заливал.

— Где Дарл? — они сказали.

— Неужто ни одному из вас ума недостало? — спросил мистер Гиллеспи. — Он хотя бы мог догадаться.

Джул лежал лицом вниз. Спина у него была красная. Дюи Дэлл намазала ее лекарством. Лекарство сделали из масла и сажи, чтобы вытянуло жар. Тогда спина стала черной.

— Больно, Джул? — спросил я. — Джул, у тебя спина как у негра.

У Кеша нога была как у негра. Потом цемент разбили. У Кеша из ноги пошла кровь.

— А ты иди, ложись, — сказала Дюи Дэлл. — Тебе спать полагается.

— Где Дарл? — говорили они.

А он с ней там, под яблоней, на ней лежит. Он там, чтобы кошка не вернулась. Я сказал:

— Дарл, ты кошку будешь отгонять?

И на нем лунный свет лежал пятнами. На ней тихо лежал, а на Дарле пятна вздрагивают.

— Ты не плачь, — я сказал. — Джул ее вытащил. Не плачь, Дарл.

Сарай еще красный, а был краснее, чем сейчас. Тогда он взвивался винтом, а звезды летели навстречу, но не падали. Сердце кололо, как от поезда.

Я пошел поглядеть, где они бывают ночью, а что увидел, Дюи Дэлл никому не велела говорить.

Уже довольно давно проезжаем мимо рекламных досок: аптеки, закусочные, одежда, готовые лекарства, гаражи, кафе, — и цифры на указателях убывают все круче: 3 мили, 2 мили. С вершины холма, снова влезши в повозку, мы видим плоское покрывало дыма, как будто неподвижного в послеобеденном затишье.

— Дарл, это город? — спрашивает Вардаман. — Это Джефферсон? — Он тоже отощал; лицо у него осунувшееся, напряженное, полусонное, как у нас.

— Да, — говорю я.

Он поднимает голову и смотрит на небо. Сужая круги, они повисли там, как дым: при видимости формы и умысла никаких признаков движения вперед или вспять. Мы снова влезаем в повозку; там на гробе лежит Кеш, и нога у него облеплена осколками раздробленного цемента.

Потрепанные, унылые мулы со стуком и скрипом везут нас под уклон.

— Придется показать его доктору, — говорит папа. — Видно, без этого не обойтись.

У Джула на рубашке, там, где она прикасается к спине, медленно проступает черный жир. Жизнь была создана в долинах. На древних страхах, древних вожделениях и отчаяниях ее вынесло на холмы. Поэтому и надо всходить на холмы пешком, чтобы ехать под гору. Дюи Дэлл сидит спереди, на коленях у нее газетный сверток. Когда мы спускаемся с холма на ровное место, где дорога сжата двумя стенами деревьев, она начинает потихоньку поглядывать налево и направо. Наконец говорит:

— Мне слезть надо.

Папа поворачивается к ней. На его помятом профиле написана досада, ожидание неприятности. Повозку он не останавливает.

— Зачем?

— Мне в кусты надо, — говорит Дюи Дэлл.

Папа не останавливает повозку.

— До города потерпеть не можешь? Миля всего осталась.

— Останови, — говорит Дюи Дэлл. — Мне в кусты надо.

Папа останавливает посреди дороги, и мы смотрим, как Дюи Дэлл слезает на землю, не выпуская из руки сверток. Она не оглядывается на нас.

— Пироги-то свои оставь, — говорю я. — Мы покараулим.

Слезает медленно, на нас не глядит.

— А если до города дотерпит, она знает, куда там идти? — спрашивает Вардаман. — Дюи Дэлл, в городе где будешь делать?

Она снимает с повозки сверток, уходит и скрывается среди деревьев и кустов.

— Особенно там не валандайся, — говорит папа. — Нельзя нам время терять. — Она не отвечает. Вскоре и шагов ее уже не слышно. — Надо было сделать, как Армстид и Гиллеспи советовали, — говорит папа, — в город сообщить, чтобы вперед для нас выкопали.

— Что же не сообщил? — спрашиваю я. — По телефону мог сказать.

— На кой черт? — говорит Джул. — Сами не можем выкопать яму в земле?

Из-за холма появляется автомобиль. Загудел и сбавляет ход. На малой скорости едет по обочине, левыми колесами в канаве, объезжает нас и едет дальше. Вардаман глядит на него, пока он не скрывается из виду.

— Дарл, далеко еще? — спрашивает он.

— Недалеко.

— Надо было сообщить, — говорит папа. — Да одалживаться не хочу ни у кого, кроме как у ее близких.

— Сами, черт возьми, не можем яму вырыть? — говорит Джул.

— Неуважительно так говорить про ее могилу, — отвечает ему папа. — Не понимаете вы, что это такое. Вы ее просто никогда не любили, никто из вас.

Джул молчит. Он сидит чересчур прямо, выгнув спину, чтобы не прикасалась рубашка. Выставил розовый подбородок.

Возвращается Дюи Дэлл. Мы смотрим, как она выходит из кустов со свертком и забирается в повозку. Теперь на ней воскресное платье, бусы, туфли и чулки.

— По-моему, я велел тебе оставить наряды дома, — говорит папа.

Она не отвечает, не смотрит на нас. Укладывает сверток в повозку и влезает сама. Повозка тронулась.

— Дарл, сколько еще холмов? — спрашивает Вардаман.

— Один всего. С него прямо в город съедем.

Этот холм песчаный, красный, по обеим сторонам стоят негритянские домишки; над головой в небе густо протянуты телефонные провода, а из-за деревьев вырастает башня суда с часами. В песке колеса только шуршат, словно сама земля хотела бы промолчать о нашем приезде. Перед подъемом мы слезаем на землю.

Шагаем за повозкой, за шуршащими колесами, проходим мимо домишек, и в дверях внезапно возникают лица с расширенными глазами. Внезапные восклицания сопровождают нас. Джул смотрел по сторонам, но теперь он головой не крутит, и я вижу, как наливаются яростной краснотой его уши. Вдоль дороги перед нами идут три негра; впереди них шага на четыре идет белый. Когда мы обгоняем негров, они разом поворачивают головы: лица ошарашенные и не могут скрыть отвращения.

— Господи спаси, что они там везут? — не выдерживает один.

Джул круто поворачивается и произносит:

— Сволочь.

В это время мы поравнялись с белым, который остановился чуть раньше. Джулу точно глаза застлало: повернулся он к белому.

— Дарл! — окликает с повозки Кеш.

Я хочу схватить Джула. Белый отстал от нас на шаг, рот у него все еще открыт; вот он закрыл рот, стиснул зубы. Джул наклоняется к нему, желваки у него побелели.

— Что ты сказал? — говорит белый.

Я вмешиваюсь:

— Обождите. Это он просто так. Джул, — говорю я. Когда я дотягиваюсь до него, он уже замахнулся на человека. Я хватаю его за руку; мы боремся. Джул ни разу не взглянул на меня. Он старается вырвать руку. Я оборачиваюсь к прохожему и вижу у него в руке раскрытый нож. — Постойте, — говорю я. — Я его держу. Джул, — говорю я.

— Думает, если городской, черт бы его взял… — говорит Джул, тяжело дыша и вырываясь. — Сволочь.

Прохожий делает шаг. Он обходит меня, глядя на Джула, и держит нож низко у бока.

— Никто не смеет меня обзывать.

Папа слез, а Дюи Дэлл вцепилась в Джула, оттесняет его. Я отпускаю Джула и поворачиваюсь к прохожему.

— Обождите, — говорю я. — Это он просто так. Он болеет. Обгорел ночью на пожаре; не в себе.

— А хоть пожар, — говорит прохожий, — никто не смеет меня обзывать.

— Он думал, вы ему что-то сказали.

— Ничего я ему не сказал. Первый раз его вижу.

— Ей-богу, — говорит папа.

— Понимаю, — говорю я. — Это он просто так. Он возьмет свои слова назад.

— Так пусть возьмет.

— Уберите нож, и возьмет.

Прохожий смотрит на меня, смотрит на Джула. Джул перестал вырываться.

— Уберите нож, — говорю я. Он закрывает нож.

— Ей-богу, — говорит папа. — Ей-богу.

— Джул, скажи ему, что ты просто так, — говорю я.

— Я думал, он что-то сказал, — отвечает Джул. — Если городской, так думает…

— Тихо, — говорю я. — Скажи ему, что ты просто так.

— Я просто так сказал, — повторяет Джул.

— Ну то-то, — говорит прохожий. — Обзывать меня…

— Думаете, он побоится обозвать? — спрашиваю я.

Прохожий смотрит на меня.

— Я так не сказал, — отвечает он.

— И не думай так, — говорит Джул.

— Замолчи, — говорю я. — Пошли. Папа, трогай.

Повозка тронулась. Прохожий стоит, провожая нас взглядом. Джул не оглядывается назад.

— Джул бы его отлупил, — говорит Вардаман.

Мы всходим на вершину холма, где уже начинается улица, бегают туда и сюда автомобили; мулы втаскивают повозку на улицу. Папа осаживает их. Улица протянулась прямо к площади, там перед судом стоит памятник. Мы снова влезаем в повозку — все, кроме Джула, — и лица прохожих поворачиваются к нам с уже знакомым выражением. Джул не лезет, хотя повозка тронулась.

— Залезай, Джул, — говорю я. — Давай. Поехали отсюда.

Но он не лезет. Он ставит ногу на вращающуюся ступицу заднего колеса и, держась одной рукой за стойку, заносит в повозку другую ногу; ступица плавно вращается у него под подошвой, а он садится на корточки и смотрит прямо вперед, неподвижный, сухой, с деревянной спиной, словно вырезанный целиком из сухого дерева.

Ничего другого не оставалось. Либо отправить его в Джексон, либо Гиллеспи подаст на нас в суд — он как-то дознался, что Дарл поджег сарай. Не знаю уж как, но дознался. Вардаман видел, как он поджег, но божится, что никому не сказал, кроме Дюи Дэлл, а она велела никому не рассказывать. Однако Гиллеспи дознался. Да и без этого рано или поздно сообразил бы. Еще ночью мог догадаться — по тому, как вел себя Дарл.

И папа сказал:

— Видно, больше нечего делать.

А Джул сказал:

— Хочешь, сейчас его укоротим?

— Укоротим?

— Поймаем и свяжем, — сказал Джул. — Или будешь дожидаться, когда он повозку с мулами подожжет к чертям?

Но это было ни к чему.

— Это ни к чему, — сказал я. — Похороним ее — и тогда уж. — Человеку сидеть под замком до конца дней — пусть получит напоследок хоть какое удовольствие.

— По-моему, он должен быть там с нами, — говорит папа. Видит Бог, мне досталось испытание. Беда идет, другую ведет.

Я иногда задумываюсь, кто имеет право решать, нормальный человек или ненормальный. Иногда мне кажется, что нет между нами совсем нормального и совсем ненормального, и кто он есть — мы договариваемся и решаем. Выходит, не то важно, что человек делает, а то, как большинство людей посмотрит на его дела.

Уж больно крут с ним Джул. Конечно, ведь это Джулова коня продали, чтобы довезти ее до города, и, можно сказать, Дарл хотел сжечь стоимость его коня. Но я не раз думал — и до того, как переправились через реку, и после, — что Бог оказал бы нам милость, если бы забрал ее из наших рук и Сам как-либо ей распорядился, и мне казалось, что Джул шел против воли Божьей, когда старался вытащить ее из реки, а когда Дарл рассудил, что кому-нибудь из нас надо что-то делать, я порой думаю, что он поступил правильно. Но если человек поджигает чужой сарай, подвергает опасности скот, губит имущество, для этого, по-моему, нет оправданий. Вот когда я считаю человека ненормальным. Вот когда он не может смотреть на вещи, как остальные люди. И тогда, по-моему, с ним надо поступать так, как большинство людей считает правильным — ничего другого не остается.

А все-таки стыдно. Люди, похоже, отошли от старой правильной заповеди, которая говорит: гвозди вгоняй по шляпку и края затесывай чисто, как будто строишь для себя, для своего удобства. А люди, они ведь как — у одних вроде ровные, красивые доски, хоть суд из них строй, а у других — кругляк корявый, на курятник только годится. Но лучше построить крепкий курятник, чем худой суд, а крепко строят или худо — так то не ради удовольствия своего или неудовольствия.

Мы поехали по улице к площади, и он сказал:

— Надо сперва Кеша отвезти к доктору. Оставим его там, а потом вернемся.

В том-то и дело. Мы-то с ним родились почти что подряд, а Джул, Дюи Дэлл, Вардаман стали появляться только лет через десять. Конечно, и они мне родные, но не знаю. А я — старший и думаю, как же он мог это сделать? — не знаю.

Папа смотрел на меня, потом на него, жевал ртом.

— Поехали, — я сказал. — Сперва это сделаем.

— Ей бы хотелось, чтобы мы все там были, — говорит папа.

— Сперва Кеша отвезем к доктору, — сказал Дарл. — Она подождет. Она уже девять дней ждала.

— Не понимаете вы, — говорит папа. — С кем ты был молодым, и ты в ней старился, а она старилась в тебе, видел, как подходит старость, и мог услышать от нее, что это не важно, и знал, что это правда жизни, всех наших горестей и тягот. Не понимаете вы.

— Нам еще выкопать надо, — я говорю.

— Тебе и Армстид и Гиллеспи сказали: дай знать вперед, — говорит Дарл. — Кеш, хочешь, сейчас поедем к Пибоди?

— Нет, — я сказал. — Теперь совсем отпустило. Все надо делать по порядку.

— Если бы было выкопано, — говорит папа. — А мы и лопату забыли.

— Да, — сказал Дарл. — Я пойду в скобяной магазин. Придется купить.

— Она денег стоит, — говорит папа.

— Что же, пожалеешь для нее? — говорит Дарл.

— Иди покупай лопату, — сказал Джул. — Ну-ка, дай мне деньги.

Но папа не остановился.

— Лопату, я думаю, достанем, — сказал он. — Есть же здесь христиане.

Так что Дарл остался, и мы поехали дальше, а Джул сидел на корточках на задке и смотрел Дарлу в затылок. Он был похож на бульдога — это такая собака, которая не лает, а сидит на веревке и только смотрит, на кого задумала броситься.

Так он сидел все время, что мы стояли перед домом миссис Бандрен, слушал музыку, твердыми белыми глазами смотрел в затылок Дарлу.

Музыка играла в доме. Граммофон ее играл. Прямо как живой музыкальный оркестр.

— Хочешь, поедем к Пибоди? — спросил Дарл. — Они тут подождут и скажут папе, а я отвезу тебя к Пибоди и вернусь за ними.

— Нет, — я сказал.

Надо похоронить, коль мы уже так близко и только ждем, когда папа лопату одолжит. Он ехал по улице, пока мы не услышали музыку.

— Может, здесь найдется, — сказал он. Он остановился у дома миссис Бандрен. Словно знал наперед. Думаю порой: хорошо бы работящий человек видел работу так далеко вперед, как ленивый видит лень. И вот, словно наперед знал, остановился он перед этим новым домиком, где играла музыка. Мы ждали и слушали. Думаю, он мог бы выторговать у Сюратта такую вещь за пять долларов. Утешительная штука, эта музыка. — Может, здесь найдется, — папа говорит.

— Ну что, Джул сходит, — спрашивает Дарл, — или лучше мне, думаешь?

— Думаю, лучше я, — говорит папа. Он слез, пошел по дорожке вокруг дома к черному ходу. Музыка замолчала, потом снова заиграла.

— И у него такой будет, — сказал Дарл.

— Да, — сказал я. Он словно знал, словно видел сквозь стены и на десять минут вперед.

Только минут получилось побольше десяти. Музыка замолчала и не играла довольно долго — пока папа разговаривал с ней у задней двери. Мы ждали в повозке.

— Давай отвезу тебя к Пибоди, — сказал Дарл.

— Нет, — я сказал. — Мы ее похороним.

— Если он когда-нибудь придет оттуда, — сказал Джул и начал ругаться. Потом стал слезать с повозки. — Я пошел.

Тут мы увидели папу. Он вышел из-за дома с двумя лопатами. Положил их в повозку, забрался, и поехали дальше. Музыка так и не заиграла. Папа оглянулся на дом. Он немного поднял руку, и я увидел, что в окне немного отодвинулась занавеска и показалось ее лицо.

Но страннее всех Дюи Дэлл себя повела. Я удивился. Я понимаю, почему люди называли его чудным, но никто на него и не обижался поэтому. Вроде сам он тут ни при чем, как и ты, и злиться на это — все равно, что злиться на лужу, если ступил туда и забрызгался. А еще мне всегда казалось, что он и Дюи Дэлл многое понимают между собой. И если бы я захотел сказать, кого из нас она больше любит, я бы сказал — Дарла. Но когда мы зарыли и заровняли, выехали из ворот и свернули в проулок, где ждали те люди, когда они вышли и подступили к нему, а он отскочил назад, то первой, раньше Джула, на него кинулась она. И тут я, кажется, понял, как узнал Гиллеспи причину пожара. Она не промолвила ни слова, даже не взглянула на него, но, когда те люди сказали ему, чего им надо, что хотят забрать его, она кинулась на него, как дикая кошка, и одному из них пришлось бросить Дарла и держать ее, а она дралась и царапалась, как дикая кошка; другой вместе с папой и Джулом повалили Дарла и прижали к земле, а он лежал на лопатках, глядел на меня и говорил:

— Я думал, ты-то мне скажешь. Не думал, что ты не скажешь.

— Дарл, — сказал я. Но он опять стал биться — и он, и Джул, и второй человек, а первый держал Дюи Дэлл, а Вардаман кричал, и Джул приговаривал:

— Убить его. Убить паскуду.

Нехорошо. Как нехорошо. Худое дело не сходит с рук. Не сходит. Я хотел ему объяснить, а он сказал только:

— Я думал, ты-то мне скажешь. Не потому я… — сказал и начал смеяться. Второй человек оттащил от него Джула, а он сидел на земле и смеялся.

Я хотел ему объяснить. Если б только я мог подойти, сесть хотя бы. Но я попробовал ему объяснить; он перестал смеяться и глядел на меня снизу.

— Ты хочешь, чтобы меня увезли? — спросил он.

— Тебе лучше будет, — я сказал. — Там будет спокойно, никаких волнений, ничего. Тебе будет лучше, Дарл.

— Лучше, — сказал он. И опять начал смеяться. — Лучше, — еле выговорил от смеха. Он сидел на земле и смеялся, смеялся, а мы глядели на него. Нехорошо. Как нехорошо. Будь я неладен, не понимаю, над чем тут смеяться. Нет человеку оправдания, если нарочно губит то, что другой построил в поте лица и что хранило плоды его труда.

Но не знаю, есть ли у кого право говорить, что — сумасшествие, а что — нет. Словно бы в каждом человеке сидит кто-то такой, кто превзошел и безумие и разум, и наблюдает разумные и безумные дела его с одинаковым ужасом и одинаковым изумлением.

Я сказал:

— Конечно, когда прижмет, можно отдаться Биллу Варнеру, чтобы он лечил тебя, как бессмысленного мула, но, если ты Ансу Бандрену дал загипсовать себя цементом, у тебя, ей-богу, больше лишних ног, чем у меня.

— Они хотели, чтобы мне полегче было, — сказал он.

— Хотели, дьяволы, — сказал я. — Какого дьявола Армстид-то разрешил уложить тебя опять на повозку?

— Да уж оно ощутительно сделалось. Некогда нам было ждать.

Я только посмотрел на него.

— А нога нисколько не беспокоила, — сказал он.

— Разлегся тут и будешь мне рассказывать, что шесть дней ехал на повозке без рессор, со сломанной ногой и она тебя не беспокоила.

— Сильно не беспокоила.

— Хочешь сказать, Анса она мало беспокоила? Так же мало, как завалить этого беднягу посреди улицы и заковать в наручники, словно убийцу. Рассказывай. Расскажи еще, что тебя не будет беспокоить, когда тебе вместе с цементом снимут с ноги шестьдесят квадратных дюймов кожи. И не беспокоит, что до конца дней будешь хромать на одной короткой ноге, — если еще встанешь на ноги. Цемент, — я сказал. — Черт возьми, ну что бы стоило Ансу отвезти тебя на ближайшую лесопилку и сунуть твою ногу под пилу? Вот бы и вылечил. А потом бы ты сунул его шеей под пилу и вылечил всю семью… Кстати, сам-то он где? Что новенького затеял?

— Лопаты одолжил, теперь понес обратно.

— Вот правильно, — я сказал. — Конечно, ему надо одолжить лопату, чтобы похоронить жену, — а лучше бы прямо могилу одолжить. Жаль, и его заодно не положили… Больно?

— Можно сказать, нет, — ответил он. А у самого пот по лицу течет, крупный, как горох, и лицо — цвета промокательной бумаги.

— Ну конечно, нет. К следующему лету прекрасно будешь ковылять на этой ноге. И она не будет тебя беспокоить — нисколько, можно сказать… Считай, тебе повезло, что второй раз сломал ту же ногу.

— Вот и папа говорит то же самое.

Стою я за шкафом с лекарствами, наливаю шоколад, как вдруг приходит Джоди и говорит:

— Слушай, Комар, там у нас женщина хочет к доктору, я спросил, какого доктора ей надо, а она говорит: «Мне нужно к доктору, который здесь работает», — я говорю: «Никакого доктора тут нет», — а она все равно стоит и заглядывает.

— Что за женщина? — спрашиваю. — Скажи, чтобы поднялась в кабинет к Алфорду.

— Деревенская, — говорит.

— В суд ее отправь. Скажи, все доктора уехали в Мемфис на съезд парикмахеров.

— Ладно, — он говорит и собирается уходить. — А для деревенской — довольно симпатичная.

— Постой, — говорю. Он стоит, а я пошел и глянул в щелку. Но разглядел немного — только что нога у ней хорошая против света. — Говоришь, молодая?

— Для деревенской — прямо цветочек.

— Подержи-ка, — я говорю и даю ему шоколад.

Снял фартук, вышел туда. Очень симпатичная. И черноглазая — из таких, что может и ножом пырнуть, если обманешь. Очень симпатичная. Больше никого в зале не было; обеденное время.

— Чем могу служить? — я спрашиваю.

— Вы доктор?

— А кто же, — говорю. Она перестала глядеть на меня и озирается. Спрашивает:

— Можно, мы туда зайдем?

Было четверть первого, но я пошел и сказал Джоди, чтобы посматривал и свистнул мне, если старик появится, — он раньше часа никогда не приходит.

— Брось ты это, — Джоди говорит. — Вышибет он тебя под зад коленкой.

— Он до часа не приходит. Увидишь, когда зайдет на почту. Только смотри не проморгай, свистни мне.

— Что ты затеял? — спрашивает.

— Ты давай смотри. Потом расскажу.

— А меня потом не пустишь?

— Тебе тут что? — говорю. — Питомник, черт возьми? Следи за стариком. Я удаляюсь на совещание.

И ушел в заднюю комнату. Остановился у зеркала, пригладил волосы, потом захожу за шкаф с прописями, она там ждет. Смотрит на лекарства, потом смотрит на меня.

— Так, — говорю, — мадам. Какие у нас затруднения?

— Женские, — говорит, — затруднения. — И смотрит на меня. — У меня есть деньги.

— Ага, — говорю. — У вас есть женские затруднения или вы хотите женских затруднений? Если так, вы правильно выбрали доктора. — Ну, деревенские. Сами не знают, чего им надо, а когда знают, сказать не могут.

Часы показывали двадцать минут первого.

— Нет, — говорит.

— Что «нет»?

— Этого у меня нет, — говорит. — Вот в чем дело.

Смотрит на меня. — Деньги у меня есть.

Тогда я понял, про что она толкует.

— Ага, — говорю. — У вас что-то есть в животе, и вы этому не рады. — Деньги у меня есть, — говорит. — Он сказал, в аптеке продают от этого.

— Кто так сказал?

— Он. — И смотрит на меня.

— Не хотите выдавать имя, — говорю. — Который желудь вам в живот посадил? Он и сказал? — Молчит. — Вы ведь не замужем?

Кольца на ней не было. Но они там, может, и не слышали про кольца.

— Деньги у меня есть, — говорит. И показала мне — в платок увязаны, десять зеленых.

— Что есть, то есть, — говорю. — Он вам дал?

— Да, — отвечает.

— Который? — спрашиваю. Смотрит на меня. — Который из них?

— Один только есть, — говорит. И смотрит на меня.

— Ладно, ладно.

Она молчит. В подвале то плохо, что выход только один — и на внутреннюю лестницу. На часах двадцать пять первого.

— У такой красивой девушки, — говорю.

Смотрит на меня. И деньги начала в платок увязывать. Я говорю:

— Извините, я на минуту. — Захожу за шкаф. — Ты знаешь, — говорю, — как один ухо вывихнул? А теперь рыгнет и сам не слышит.

— Пока старик не пришел, выведи ты ее из задней комнаты, — Джоди говорит.

— Если ты будешь в торговом зале, за что он, кстати, тебе жалованье платит, он, кроме меня, никого не поймает.

Джоди пошел прочь, нехотя.

— Комар, что ты с ней будешь делать?

— Не могу тебе сказать, — отвечаю. — Это неэтично. Ты иди туда и следи.

— Слушай, Комар.

— Да ладно, ладно, ничего не будет, только лекарство пропишу.

— За женщину, может, и ничего бы не сделал, но, если узнает, что лазишь в шкаф, под зад коленкой так получишь, что в подвал улетишь.

А сам ушел обратно. На часах без четверти час. Она деньги в платок увязывает. Говорит:

— Вы не доктор.

— А кто же? — спрашиваю. Разглядывает меня. — Что, молодой чересчур или чересчур интересный? — спрашиваю. — У нас тут раньше лечили старые доктора-подагрики. Джефферсон был вроде богадельни для старых докторов. Но дела стали идти все хуже, люди хворали все меньше, и в один прекрасный день до людей дошло, что женщины-то здесь совсем уже не хотят болеть. Тогда всех старых врачей выгнали и позвали нас, молодых, интересных, чтобы нравились женщинам, — тогда женщины опять стали болеть, и врачебные дела пошли веселее. Теперь это делают по всей стране. Неужели не слыхали? Это потому, наверно, что вам доктор никогда не был нужен.

— Теперь нужен, — говорит.

— И вы его правильно выбрали. Я вам уже сказал.

— У вас что-нибудь есть от этого? — она спрашивает. — Деньги у меня есть.

— Ну, — говорю, — доктор, конечно, много чего узнает, пока учится каломель развешивать; хочешь не хочешь — узнаешь. Но я не выяснил, что вас беспокоит.

— Он сказал, можно что-то купить. Сказал, я могу купить в аптеке.

— А название не сказал? — спрашиваю. — Вы сходите к нему, спросите.

Она перестала смотреть на меня и вертит свой платок в руках.

— Мне надо что-то сделать, — говорит.

— Что, очень надо? — Смотрит на меня. — Доктор ведь много чему научается, людям даже невдомек, сколько он знает, но он не должен говорить все, что знает. Это против закона.

Из зала Джоди зовет:

— Комар.

— Извините, я на минуту. — Иду туда. — Его увидел? — спрашиваю.

— Ты не кончил еще? Может, ты сюда выйдешь и сам проследишь, а я ее проконсультирую?

— Может, ты яичко снесешь? — говорю я. Возвращаюсь. Она на меня смотрит. — Вы, конечно, понимаете, что меня могут посадить в тюрьму, если сделаю, о чем просите. Потеряю диплом, — говорю, — и придется идти работать. Вы понимаете?

— У меня всего десять долларов. Можно, я остальные в будущем месяце принесу?

— Всего-то? — я говорю. — Десять долларов? Понимаете, моим знаниям и сноровке цены нет. А тут какая-то жалкая десятка.

Смотрит на меня. Даже не моргнула.

— А что вы хотите?

На часах без четырех час. Я решил, что пора ее выпроваживать, говорю:

— Угадайте с трех раз, а нет — сам покажу.

Она даже не моргает.

— Мне надо что-то сделать. — Оглядывается назад и вокруг, потом смотрит в сторону зала. — Сперва дайте лекарство, — говорит.

— Ты, что же, прямо сейчас готова? Здесь?

— Сперва дайте лекарство.

Ну, беру мерный стакан, становлюсь к ней спиной и выбираю бутылку безобидную — потому что кто держит яд где попало в бутылке без ярлыка, по нему тюрьма плачет. А пахнет скипидаром. Отлил ей в стакан и даю. Понюхала и смотрит на меня, стакан под носом.

— Скипидаром пахнет.

— А как же, — говорю, — Это начало лечения. В десять вечера придешь, дам тебе остальное, и сделаем операцию.

— Операцию? — она говорит.

— Больно не будет. У тебя уже была такая операция. Клин клином вышибают, слыхала?

Смотрит на меня.

— А поможет?

— Конечно, поможет. Если придешь.

Ну, выпила она, что там было, глазом не моргнув, и ушла. А я в зал.

— Ну, сумел? — спрашивает Джоди.

— Что сумел?

— Да ладно тебе, — он говорит. — Я же не собираюсь отбивать.

— А-а, с ней, — говорю. — Ей просто лекарство понадобилось. У ней сильная дизентерия, стесняется сказать при посторонних.

Дежурство в этот вечер все равно было мое, так что я помог старому паразиту все проверить, нахлобучил на него шляпу и в половине девятого выпроводил из лавочки. Дошел с ним до угла и потом еще смотрел, пока он не миновал два фонаря и не скрылся из виду. Тогда я вернулся, подождал до половины десятого, выключил весь свет спереди, только сзади оставил лампочку, запер дверь, потом насыпал шесть капсул тальком, немного прибрался в подвале и сижу, жду.

Пришла ровно в десять, часы еще не начали бить. Открываю, входит быстрым шагом. Я выглянул за дверь — там никого, только мальчишка в комбинезоне сидит на обочине тротуара.

— Тебе чего? — спрашиваю. Он молчит, только смотрит на меня. Я запер дверь, выключил свет и пошел в заднюю комнату. Она стоит и ждет. В этот раз на меня не посмотрела.

— Где? — спрашивает.

Я дал ей коробку с капсулами. Держит в руке, смотрит на капсулы.

— А это правда поможет?

— Правда, — говорю. — Когда проделаешь остальное лечение.

— Где его делать?

— В подвале.

Теперь она шире и светлее, но магазины темные, потому что все ушли домой. Магазины темные, но огни проходят по стеклам, когда мы проходим. Вокруг суда огни в деревьях. Они уселись на деревьях, а суд темный. Часы на нем смотрят на все четыре стороны, потому что они не темные. Луна тоже не темная. Не очень темная. Дарл он уехал в Джексон мой брат Дарл мой брат. А он был в той стороне, блестел на рельсах.

— Дюи Дэлл, пошли в ту сторону, — говорю я.

— Зачем? — говорит Дюи Дэлл. Рельсы блестели за стеклом, он красный на рельсах. Но она сказала, его не продадут городским ребятам. — Нет, он на Рождество там будет, — говорит Дюи Дэлл. — Придется тебе подождать, когда его снова выставят.

Дарл уехал в Джексон. Много людей не уехало в Джексон Дарл мой брат Мой брат едет в Джексон.

Мы идем, а огни поворачиваются вокруг, уселись на деревьях. Со всех сторон одинаково. Они идут вокруг суда, а потом их не видать. Зато видать в черных окнах. Все ушли домой спать, кроме меня и Дюи Дэлл.

На поезде едет в Джексон. Мой брат.

В этом магазине свет горит, в глубине. За стеклом два больших стакана с газировкой, красной и зеленой. Двум людям их не выпить. Двум мулам не выпить. Двум коровам не выпить. Дарл.

К двери подходит человек. Он смотрит на Дюи Дэлл.

— Здесь подожди, — говорит Дюи Дэлл.

— Почему нельзя зайти? Я тоже хочу зайти.

— Здесь подожди.

— Ладно.

Дюи Дэлл входит.

Дарл мой брат. Дарл сошел с ума.

На тротуаре жестче сидеть, чем на земле. Он в открытой двери. Смотрит на меня. Спрашивает: «Тебе чего?» Голова прилизанная. У Джула иногда прилизанная. У Кеша голова не прилизанная. Дарл поехал в Джексон мой брат Дарл На улице он съел банан. Может, лучше бананов хочешь? сказала Дюи Дэлл. Подожди до Рождества. Тогда его выставят. Тогда его увидишь. Теперь мы купим бананов. Купим полный пакет, я и Дюи Дэлл. Он запирает дверь. Дюи Дэлл там. Свет погас.

Он уехал в Джексон. С ума сошел, а в Джексон уехал. Много людей не сошли с ума. Папа, Кеш, Джул, Дюи Дэлл и я, мы не сошли с ума. Мы с ума никогда не сходили. И в Джексон не поехали. Дарл.

Давно слышу корову, стучит копытами по улице. Потом выходит на площадь. Идет через площадь, голову опустила, стучит копытами. Мычит. До того как замычала, на площади ничего не было, но площадь была не пустая. Теперь замычала, и площадь стала пустая. А она идет дальше, понурилась, стучит копытами. Она мычит. Мой брат — Дарл. Он поехал в Джексон на поезде. Поехал на поезде не для того, чтобы сойти с ума. Он сошел с ума у нас в повозке. Дарл. Она там долго пробыла. И корова ушла уже. Долго. Она была там дольше, чем корова. Но не дольше, чем пустая. Дарл мой брат. Мой брат Дарл.

Дюи Дэлл выходит. Смотрит на меня.

— Пойдем теперь в ту сторону, — говорю я. Она смотрит на меня.

— Не поможет, — говорит она. — Вот подлец.

— Дюи Дэлл, что не поможет?

— Знаю, что не поможет, — говорит она. Она ни на что не смотрит. — Знаю.

— Пошли в ту сторону, — говорю я.

— Нам надо обратно в гостиницу. Поздно. Надо потихоньку пробраться.

— Все равно, давай пойдем туда, посмотрим?

— Ты же лучше хотел бананов. Хотел бананов?

— Ладно. Мой брат сошел с ума, и он уехал в Джексон. Джексон дальше ума.

— Не поможет, — говорит Дюи Дэлл. — Знаю, что не поможет.

— Что не поможет? Чтобы ехать в Джексон, он сел в поезд. Я не ездил в поезде, а Дарл ездил в поезде. Дарл. Дарл мой брат. Дарл. Дарл.

Дарл поехал в Джексон. Его посадили в поезд, со смехом, по длинному вагону со смехом, головы поворачивали по-совиному, когда он проходил. «Над чем смеешься?» — спросил я.

«Да да да да».

Двое привели его на поезд. В разномастных пиджаках, оттопырившихся над правыми задними карманами. Затылки у обоих только что выбриты скобкой, словно два парикмахера разом брили по шнуру, такому, как у Кеша. «Ты над пистолетами смеешься?» — спросил я. «Почему смеешься?» — спросил я. «Потому что слышать не можешь смеха?»

Они опустили два сиденья, чтобы Дарл мог сидеть у окна и смеяться. Один сел с ним рядом, другой сел напротив, ехал задом. Одному пришлось ехать задом, потому что у казенных денег на каждое лицо есть задняя сторона, на каждый зад есть лицо, а едут они на казенные деньги, а там — кровосмешение. У пяти центов с одной стороны женщина, а с другой — бизон; два лица, а зада нет. Я не знаю, что это такое. У Дарла был биноклик из Франции, с войны. А в нем женщина и свинья, два зада без лица. Я знаю, что это такое. «Ты поэтому смеешься, Дарл?»

«Да да да да да да».

Повозка стоит на площади, мулы не шевелятся, вожжи захлестнуты за пружину сиденья, повозка задком к суду. Ничем не выделяется из сотни других повозок; возле нее стоит Джул и смотрит на улицу, как любой другой человек в этот день, и все же чем-то они выделяются, отличаются. Атмосферой предрешенного и скорого отъезда, какая окружает поезда, — может быть, впечатление создается тем, что Дюи Дэлл и Вардаман на сиденье и Кеш на тюфяке в повозке едят бананы из пакета. «Ты поэтому смеешься, Дарл?»

Дарл — наш брат, наш брат Дарл. Наш брат Дарл в клетке в Джексоне, его чумазые руки легко лежат в тихих просветах между прутьями, он глядит оттуда с пеной на губах.

«Да да да да да да да да».

Когда он увидел деньги, я сказала:

— Это не мои деньги, я им не хозяйка.

— Чьи же?

— Это деньги Коры Талл. Миссис Талл. Я продала ее пироги.

— Десять долларов за два пирога?

— Не тронь. Они не мои.

— Не было у тебя никаких пирогов. Врешь. В свертке у тебя было воскресное платье.

— Не тронь! Возьмешь, вором будешь.

— Родная дочь называет меня вором. Родная дочь.

— Папа. Папа.

— Я кормил тебя и дал тебе кров. Любил и заботился, а теперь моя родная дочь, дочь моей покойной жены, над материной могилой называет меня вором.

— Говорю тебе, не мои. Мои, ей-богу, отдала бы.

— Где ты взяла десять долларов?

— Папа. Папа.

— Не хочешь говорить. Или через такой позор добыла, что боишься говорить?

— Говорю тебе, не мои. Ты понимаешь или нет, что не мои?

— Да разве ж я не отдал бы обратно? А она родного отца называет вором.

— Говорю тебе, не могу. Говорю, не мои деньги. Ей-богу, отдала бы.

— И брать не стал бы. Моя родная дочь, которую я семнадцать лет кормил, пожалела мне в долг десять долларов.

— Они не мои. Не могу.

— Так чьи же?

— Мне их дали. Купить одну вещь.

— Что купить?

— Папа. Папа.

— В долг ведь. Видит Бог, тошно мне, что родные дети меня попрекают. А я им свое отдавал, не скупясь. С радостью отдавал, не скупясь. И теперь они мне отказывают. Адди. Твое счастье, Адди, что ты умерла.

— Папа. Папа.

— Правду говорю, ей-богу.

Он взял деньги и ушел.

Когда мы остановились, чтобы одолжить лопаты, в доме играл граммофон, а когда лопаты стали не нужны, папа сказал:

— Надо бы их вернуть, я думаю.

И мы опять поехали к тому дому.

— Надо Кеша к Пибоди отвезти, — сказал Джул.

— Да тут делов-то на минуту, — сказал папа. Он вылез из повозки. В этот раз музыка не играла.

— Пускай Вардаман отнесет, — сказал Джул. — Он вдвое быстрей обернется. Или давай, я…

— Нет, лучше я сам, — говорит папа. — Я ведь одалживал.

И вот мы ждали в повозке, но в этот раз музыка не играла. Я думаю, хорошо, что у нас нет такой штуки. Думаю, я бы совсем не работал, только слушал. Не знаю, может, музыку послушать — самое лучшее, что бывает у человека. Придет, к примеру, вечером усталый, а тут ему музыка играет — и отдыхает человек, лучше-то как еще отдохнуть? Я видел такие, которые закрываются, как чемоданчик, с ручкой — носи его с собой куда хочешь.

— Что он делает, по-твоему? — спрашивает Джул. — Я бы за это время десять раз отнес лопаты.

— Пускай его. Не забывай, он ведь не такой, как ты, проворный.

— Чего же ты мне не дал отнести? Нам еще ногу твою лечить, а то завтра домой не уедем.

— Да успеется. Интересно, сколько такая машина стоит в рассрочку?

— Рассрочивать-то что? — сказал Джул. — Из каких денег ее купишь?

— Мало ли как бывает, — я сказал. — Думаю, у Сюратта я бы мог купить такой за пять долларов.

Вернулся папа, и поехали к Пибоди. Пока мы у него были, папа сказал, что сходит в парикмахерскую, побреется. Ну, а вечером сказал, что у него есть дело, — говорит, а сам в сторону смотрит, волосы влажные, прилизаны, и пахнет от него одеколоном, — но я сказал, пускай его, я бы и сам не прочь послушать еще этой музыки.

Утром он опять ушел, потом вернулся, велел запрягать и собираться, а он нас встретит — и, когда они ушли, говорит:

— У тебя, верно, нет больше денег.

— Пибоди дал мне только за гостиницу расплатиться, — я сказал. — Нам ведь больше ничего и не надо?

— Да, — сказал папа, — да. Нам ничего не надо. — А сам стоит и не смотрит на меня.

— Если что-то надо, я думаю, Пибоди нам… — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Больше ничего. Вы подождите меня на углу.

Ну, вывел Джул упряжку, пришел за мной, уложили меня в повозке на тюфяк и поехали через площадь к углу, где папа велел ждать, — ждем в повозке, Дюи Дэлл с Вардаманом бананы едят, потом видим, они идут по улице. У папы вид виноватый, но как бы задиристый, словно что-то натворил и знает, что маме это не понравится — а в руке чемоданчик, и Джул спрашивает:

— Кто это?

Тут мы видим, что изменил его не чемоданчик вовсе — лицо изменилось, и Джул говорит:

— Зубы вставил.

И точно. Кажется, на фут вырос, голову держит высоко, сам виноватый, но гордый, — а потом увидели за ним ее, тоже с чемоданчиком, — женщина с утиной фигурой, вся наряженная, глаза выпуклые и смотрят твердо: мол, попробуй что скажи. Мы сидим и глядим на них, — Дюи Дэлл и Вардаман с раскрытыми ртами и недоеденными бананами в руках, — а она выходит из-за папы и смотрит на нас с этаким вызовом. И тут я вижу, что чемоданчик у ней в руке — как раз такой маленький граммофон. И точно, оказался граммофон, запертый и аккуратненький, как на картинке, и каждый раз, когда придет по почте новая пластинка, а мы сидим зимой дома и слушаем ее, я думаю: как нехорошо, что Дарл не может с нами порадоваться. Но для него же так лучше. Этот мир — не его мир; эта жизнь — не его жизнь.

— Тут, значит, Кеш, Джул, Вардаман и Дюи Дэлл, — говорит папа, виноватый, но гордый, с новыми зубами и прочим, хотя на нас не смотрит. — Познакомьтесь с миссис Бандрен.

Притаясь за кустами у родника, Лупоглазый наблюдал, как человек пьет. От шоссе к роднику вела еле заметная тропинка. Лупоглазый видел, как он высокий, худощавый мужчина без шляпы, в поношенных брюках из серой фланели, с переброшенным через руку твидовым пиджаком, — сошел по ней, опустился у родника на колени и стал пить.

Родник бил из-под корней бука и растекался по извилистому песчаному ложу. Его окружали густые заросли тростника и шиповника, кипарисов и эвкалиптов, сквозь них пробивались лучи невидимого солнца. Притаившаяся где-то рядом птичка прощебетала три раза и смолкла.

Пришедший пил, касаясь лицом своих бесчисленных дробящихся отражений. А когда оторвался, заметил среди них колеблющееся отражение шляпы Лупоглазого, хотя перед этим не слышал ни звука.

Подняв голову, он увидел невысокого человека, держащего руки в карманах пиджака, с губы его косо свисала сигарета. На нем был черный костюм с тесным, приталенным пиджаком. Штиблеты и подвернутые брюки были заляпаны грязью. Лицо у него было странного бескровного оттенка, словно освещенное электрической лампой; в солнечной тишине эта фигура с заломленной набок шляпой и чуть оттопыренными локтями казалась плоской, словно бы отштампованной из жести.

Позади него птичка запела опять, снова прощебетала три раза: незамысловатый, проникновенный звук раздался в мирной, безмятежной тишине, тут же воцарившейся вновь, словно бы оградив это место от всего мира, но вдруг ее нарушил рокот автомобиля, который пронесся по шоссе и затих вдали.

Пришедший стоял у родника на коленях.

— В кармане у вас, очевидно, пистолет, — сказал он.

Лупоглазый разглядывал его словно бы двумя черными кнопками из мягкой резины.

— Спрашиваю я, — сказал Лупоглазый. — Что там у тебя в кармане?

Из карманов переброшенного через руку пиджака выглядывали смятая фетровая шляпа и книга. Пришедший потянулся к нему.

— В котором?

— Не показывай, — сказал Лупоглазый. — Скажи так. Рука пришедшего замерла.

— Там книга.

— Что за книга?

— Обыкновенная. Из тех, что читают люди. Некоторые.

— Ты читаешь книги? — удивился Лупоглазый. Пришедший так и держал руку над пиджаком. Лупоглазый и он глядели друг на друга через родник. Перед лицом Лупоглазого вился дымок сигареты, от дыма одна сторона его лица скривилась, и оно казалось маской, вырезанной с двумя выражениями сразу.

Достав из кармана брюк грязный носовой платок, Лупоглазый прикрыл им задники штиблет и присел на корточки, не спуская глаз с пришедшего. Было около четырех часов майского дня. Так, глядя друг на друга, они просидели два часа. Птичка на болоте то и дело принималась щебетать, словно по расписанию; еще два невидимых оттуда автомобиля пронеслись по шоссе и затихли вдали. Птичка защебетала снова.

— И конечно же, вам невдомек, как она называется, — сказал пришедший. Очевидно, вы совсем не знаете птиц, кроме тех, что поют в клетках по вестибюлям гостиниц или подаются на блюдах по цене четыре доллара.

Лупоглазый не ответил. Он сидел на корточках в тесном черном костюме, разминая маленькими ручками сигареты и сплевывая в родник, правый карман его пиджака тяжело отвисал. Кожа отливала мертвенной бледностью. Нос был с легкой горбинкой, а подбородок отсутствовал вовсе. Лицо казалось деформированным, будто у восковой куклы, брошенной возле жаркого огня. По жилету паутинкой тянулась платиновая цепочка.

— Послушайте, — сказал пришедший. — Меня зовут Хорес Бенбоу. Я адвокат из Кинстона. Раньше я жил в Джефферсоне и сейчас направляюсь туда. В этих местах любой скажет вам, что человек я безобидный. Если дело тут в самогонном виски, то мне плевать, сколько вы его производите или продаете или покупаете. Я просто остановился попить воды. Все, что мне нужно, — это добраться до города, до Джефферсона.

Глаза Лупоглазого походили на резиновые кнопки, казалось, стоит нажать на них — и они скроются, а потом появятся снова с узорчатым отпечатком большого пальца.

— Мне надо попасть в Джефферсон дотемна, — сказал Бенбоу. — Нельзя же меня так задерживать.

Не вынимая изо рта сигареты, Лупоглазый сплюнул в родник.

— Нельзя же меня так задерживать, — повторил Бенбоу. — А если я вскочу и побегу?

Лупоглазый уставился на него своими кнопками.

— Хочешь убежать?

— Нет, — сказал Бенбоу.

Лупоглазый отвернулся.

— Ну так и не надо.

Бенбоу снова услышал щебетанье птички и попытался вспомнить ее местное название. По невидимому шоссе проехал еще один автомобиль и затих вдали. Лупоглазый вынул из кармана брюк дешевые часики, поглядел на них и небрежно, словно монету, сунул опять в карман.

Тропинка, идущая от родника, упиралась в песчаный проселок, поперек дороги, преграждая ее, лежало недавно срубленное дерево. Лупоглазый и Бенбоу перешагнули через него и пошли дальше, все удаляясь от шоссе. По песку тянулись две неглубокие параллельные колеи, но следов копыт не было. Там, где стекающая от родника вода впитывалась в песок, Бенбоу заметил отпечатки автомобильных шин. Лупоглазый шел впереди, его тесный костюм и жесткая шляпа состояли из одних углов, словно модернистский торшер.

Песок кончился. Дорога вышла из зарослей и, круто поворачивая, пошла верх. Лупоглазый резко обернулся.

— Прибавь шагу, Джек.

— Чего же мы не пошли напрямик через холм? — спросил Бенбоу.

— По этому лесу? — сказал Лупоглазый. Шляпа тускло, зловеще блеснула в сумерках, когда он бросил торопливый взгляд вниз, где заросли уже походили на чернильное озеро. — Ну его к черту.

Уже почти стемнело. Лупоглазый замедлил шаг. Теперь он шел рядом с Бенбоу, и Бенбоу видел, как дергается из стороны в сторону его шляпа, потому, что Лупоглазый непрерывно озирался с каким-то злобным страхом. Шляпа едва доставала Бенбоу до подбородка.

Вдруг из темноты бесшумно возникла какая-то тень, устремилась к ним на упругих, оперенных крыльях и пролетела мимо, обдав их лица воздушной волной; Бенбоу ощутил, как Лупоглазый всем телом прижался к нему и вцепился руками в пиджак.

— Это сова, — сказал Бенбоу. — Просто-напросто сова. — Потом добавил: А того королевского вьюрка называют рыболовом. Да-да. Там я не мог этого припомнить. — Тем временей прижавшийся к нему Лупоглазый хватался за карман и шипел, словно кот. Он пахнет чернотой, подумал Бенбоу, той черной жидкостью, что хлынула изо рта мадам Бовари на подвенечное платье, когда ей приподняли голову.

Минуту спустя над черной зубчатой массой деревьев показался на фоне меркнущего неба мощный, приземистый корпус дома.

Дом представлял собой пустой остов, мрачно и твердо вздымающийся посреди кедровой рощи. Это был своего рода памятник, известный под названием усадьбы Старого Француза, — плантаторский дом, выстроенный еще до Гражданской войны посреди хлопковых полей, садов и газонов, уже давно превратившихся в джунгли; окрестные жители в течение пятидесяти лет растаскивали его на дрова и рыли землю с возникавшей то и дело тайной надеждой в поисках золота, по слухам, закопанного хозяином где-то в усадьбе, когда в дни Виксбергской компании генерал Грант проходил через округ.

На стульях в углу веранды сидели три человека. Из глубины открытого коридора виднелся яркий свет. Коридор тянулся через весь дом. Лупоглазый поднялся по ступенькам, сидящие уставились на него и на спутника.

— Это профессор, — бросил им на ходу Лупоглазый и свернул в коридор. Не останавливаясь, он прошагал по задней веранде и вошел в комнату, где горел свет. То была кухня. У плиты стояла женщина в линялом ситцевом платье и грубых мужских башмаках на босу ногу, незашнурованных и шлепающих при ходьбе. Она взглянула на Лупоглазого, потом снова повернулась к плите, где шипела сковородка с мясом.

Лупоглазый встал у двери. Косо надвинутая шляпа прикрывала его лицо. Не вынимая пачки, он достал из кармана сигареты, сунул в рот и чиркнул спичкой о ноготь большого пальца.

— Там гость, — сказал он.

Женщина не обернулась. Она переворачивала мясо.

— А мне-то что? — ответила она. — Я не обслуживаю клиентов Ли.

— Это профессор, — сказал Лупоглазый.

Женщина обернулась, железная вилка замерла в ее руке.

— Кто?

— Профессор, — повторил Лупоглазый. — У него при себе книга.

— Что ему здесь надо?

— Не знаю. Не спрашивал. Может, будет читать свою книгу.

— Он пришел сюда?

— Я встретил его возле родника.

— Он искал этот дом?

— Не знаю, — ответил Лупоглазый. — Не спрашивал.

Женщина все глядела на него.

— Я отправлю его на грузовике в Джефферсон, — сказал Лупоглазый. — Он говорит, ему нужно туда.

— Ну а я тут при чем? — спросила женщина.

— Ты стряпаешь. Ему надо поесть.

— Да, — сказала женщина и снова повернулась к плите. — Я стряпаю. Для мошенников, пьяниц и дураков. Да. Стряпаю.

Лупоглазый, стоя в двери, глядел на женщину, у его лица вился дымок сигареты. Руки он держал в карманах.

— Можешь бросить. Отвезу тебя в воскресенье обратно в Мемфис. Иди опять на панель. — Он оглядел ее спину. — А ты здесь толстеешь. Отдохнула на вольном воздухе. Я не стану рассказывать об этом на Мануэль-стрит.

Женщина обернулась, сжимая вилку.

— Сволочь.

— Не бойся, — сказал Лупоглазый. — Я не расскажу, что Руби Ламар живет в этой дыре, донашивает башмаки Ли Гудвина и сама рубит дрова. Нет. Я скажу, что Ли Гудвин — крупный богач.

— Сволочь, — повторила женщина. — Сволочь.

— Не бойся, — сказал Лупоглазый. И оглянулся. На веранде послышалось какое-то шлепанье, потом вошел человек. Сутулый, в старом комбинезоне. Обуви на нем не было; они только что слышали шаги его босых ног. Голову его покрывала копна выгоревших волос, спутанных и грязных. У него были пронзительные светлые глаза и мягкая грязно-золотистого цвета бородка.

— Будь я пес, если это не шпик, — сказал он.

— Тебе что нужно? — спросила женщина.

Человек в комбинезоне не ответил. Проходя мимо, бросил на Лупоглазого скрытный и вместе с тем восторженный взгляд, будто готовился рассмеяться шутке и выжидал подходящего мига. Пройдя через кухню неуклюжей, медвежьей походкой, по-прежнему с радостной, веселой скрытностью, хотя находился прямо на виду, приподнял незакрепленную половицу и достал из-под нее галлоновый кувшин. Лупоглазый глядел на него, заложив указательные пальцы в проймы жилета, вдоль его лица от сигареты (он выкурил ее, ни разу не прикоснувшись к ней) вился дымок. Взгляд был жестким, даже скорее злобным; он молча смотрел, как человек в комбинезоне с какой-то веселой робостью идет обратно; кувшин был неловко спрятан у него под одеждой; на Лупоглазого он глядел с той же восторженной готовностью рассмеяться, пока не вышел из кухни. На веранде снова послышались шаги его босых ног.

— Не бойся, — сказал Лупоглазый. — Я не расскажу на Мануэль-стрит, что Руби Ламар стряпает еще для болвана и дурачка.

— Сволочь, — сказала женщина. — Сволочь.

Когда женщина вошла с блюдом мяса в столовую, Лупоглазый, тот человек, что принес кувшин, и незнакомец уже сидели за столом из трех неструганых, приколоченных к козлам досок. Стоящая на столе лампа осветила угрюмое, нестарое лицо женщины; глаза ее глядели холодно. Бенбоу, наблюдая за ней, не заметил единственного взгляда, который она бросила на него, ставя блюдо, потом чуть постояла с тем непроницаемым видом, какой появляется у женщин, когда они напоследок оглядывают стол, отошла, нагнулась над открытым ящиком в углу, достала оттуда еще тарелку, вилку, ножик и каким-то резким, однако неторопливым завершающим движением положила перед Бенбоу, ее рукав легко скользнул по его плечу.

Тут вошел Гудвин, одетый в застиранный комбинезон. Нижняя часть его худощавого обветренного лица обросла черной щетиной, волосы на висках поседели. Он вел за руку старика с длинной белой бородой, покрытой возле рта пятнами. Бенбоу видел, как Гудвин усаживал его на стул, старик сел послушно, с тем робким и жалким рвением человека, у которого осталось в жизни лишь одно удовольствие и который связан с миром лишь одним чувством, потому что глух и слеп: на мясистом розовом лице этого коротышки с лысым черепом виднелись, словно два сгустка мокроты, пораженные катарактой глаза. Бенбоу видел, как он достал из кармана грязную тряпку, сплюнул в нее уже почти бесцветный комок табачной жвачки, свернул и сунул опять в карман. Женщина положила ему на тарелку еды. Остальные уже ели, молча, неторопливо, но старик сидел, склонясь над тарелкой, борода его чуть подрагивала. Неуверенной, дрожащей рукой он нащупал тарелку, отыскал небольшой кусочек мяса и сосал его, пока женщина, подойдя, не ударила его по руке. Тогда он положил мясо, и Бенбоу видел, как она резала ему еду: мясо, хлеб и все остальное, а затем полила соусом. Бенбоу отвернулся. Когда все было съедено, Гудвин снова увел старика. Бенбоу видел, как они вышли в дверь, и слышал их шаги в коридоре.

Мужчины вернулись на веранду. Женщина убрала со стола и отнесла посуду на кухню. Поставив ее на кухонный стол, подошла к ящику за печью, постояла над ним. Потом вернулась к столу, положила себе на тарелку еды, поела, прикурила от лампы сигарету, вымыла посуду и убрала. Покончив с этим, вышла в коридор. На веранду она не показывалась. Прислушивалась, стоя в дверях, к тому, о чем они говорят, о чем говорит незнакомец, и к глухому, негромкому стуку переходящего из рук в руки кувшина. «Дурачок, — сказала женщина. Чего он хочет…». Прислушалась к голосу незнакомца: какой-то странный, торопливый голос человека, которому позволялось много говорить и мало чего другого.

— Пить, во всяком случае, — нет, — сказала женщина, неподвижно стоя в дверях. — Ему лучше бы находиться там, где домашние смогут о нем позаботиться.

Она прислушалась к его словам.

— Из своего окна я видел виноградную беседку, а зимой еще и гамак. Вот почему мы знаем, что природа — «она»; благодаря этому сговору между женской плотью и женским временем года. Каждой весной я вновь и вновь наблюдал брожение старых дрожжей, скрывающее гамак, заключенное в зелени предвестие беспокойства. Вот что такое цветущие лозы. Ничего особенного: неистово и мягко распускаются не столько цветы, сколько листья, все плотнее и плотнее укрывающие гамак до тех пор, пока в конце мая и сам голос ее — Маленькой Белл — не уподоблялся шороху диких лоз. Она никогда не говорила: «Хорес, это Луис, или Пол, или кто-то там еще», а «Это всего-навсего Хорес». Всего-навсего — понимаете; сумерки, белеет ее платьице, и сами они — воплощенная скромность, хотя обоим не терпится остаться вдвоем. А я не мог бы относиться к ней бережнее, даже будь она мне родной дочерью.

И вот сегодня утром — нет, четыре дня назад; из колледжа она вернулась в четверг, а сегодня вторник — я сказал: «Голубка, если ты познакомилась с ним в поезде, он, видимо, служит в железнодорожной компании. Отнимать его у компании нельзя: это так же противозаконно, как снимать изоляторы с телефонных столбов».

— Он ничем не хуже тебя. Он учится в Тьюлейне[65].

— Голубка, но в поезде… — сказал я.

— Кое с кем я знакомилась и в худших местах.

— Знаю, — ответил я. — И я тоже. Но знаешь, не приводи их домой. Перешагни и ступай дальше. Не марай туфель.

Мы сидели в гостиной; перед самым обедом; только я и она. Белл ушла в город.

— А тебе-то что до моих гостей. Ты же не отец мне. Ты всего-навсего… всего-навсего…

— Кто? — спросил я. — Всего-навсего кто?

— Ну, донеси матери! Донеси! Чего еще ждать от тебя? Донеси!

— Голубка, но в поезде, — сказал я. — Приди он к тебе в гостиничный номер, я бы его убил. Но в поезде — мне это противно. Давай прогоним его и начнем все сначала.

— Ты только и годен говорить о знакомствах в поезде! Только на это и годен! Ничтожество! Креветка!

— Ненормальный, — сказала женщина, неподвижно стоя в дверях. Незнакомец продолжал заплетающимся языком быстро и многословно:

— Потом она заговорила: «Нет! Нет!», и я обнял ее, а она прижалась ко мне. «Я не хотела! Хорес! Хорес!». И я ощутил запах сорванных цветов, тонкий запах мертвых цветов и слез, а потом увидел в зеркале ее лицо. Позади нее висело зеркало, другое — позади меня, и она разглядывала себя в том, что было позади меня, забыв о другом, где я видел ее лицо, видел, как она с чистейшим лицемерием созерцает мой затылок. Вот почему природа — «она», а Прогресс — «он»; природа создала виноградные беседки, а Прогресс изобрел зеркало.

— Ненормальный, — произнесла женщина, стоя в дверях и слушая.

— Но это еще не все. Я думал, меня расстроила весна или то, что мне сорок три года. Думал, может, все было б хорошо, будь у меня холмик, чтобы немного полежать на нем… Там же земля плоская, богатая, тучная, кажется даже, будто одни лишь ветра порождают из нее деньги. Кажется, никого б не удивило известие, что листья деревьев можно сдавать в банк за наличные. Дельта. Ни единого холмика на пять тысяч квадратных миль, если не считать тех земляных куч, что насыпали индейцы для убежища во время разливов реки.

— И вот я думал, что мне нужен всего-навсего холмик; меня подвигнула уйти не Маленькая Белл. Знаете, что?

— Ненормальный, — сказала женщина. — Ли зря позволил…

Бенбоу не ждал ответа.

— Тряпка со следами румян. Я знал, что найду ее, еще не войдя в комнату Белл. И обнаружил за рамой зеркала носовой платок, которым она стерла излишек краски, когда одевалась, потом сунула за раму. Я швырнул его в грязное белье, надел шляпу и ушел. И уже когда ехал в грузовике, обнаружил, что у меня нет при себе денег. Тут все одно к одному; я не мог получить деньги по чеку. И не мог сойти с грузовика, вернуться в город и взять денег. Никак. Поэтому все время шел пешком и ехал зайцем. Однажды я спал в куче опилок на какой-то лесопильне, однажды в негритянской лачуге, однажды в товарном вагоне на запасном пути. Мне был нужен холмик, понимаете, чтобы полежать на нем. Тогда все было бы хорошо. Когда женишься на своей жене, начинаешь с черты… возможно, с ее проведения. Когда на чужой — начинаешь, быть может, на десять лет позже, с чужой черты, проведенной кем-то другим. Мне был нужен холмик, чтобы немного полежать на нем.

— Дурачок, — сказала женщина. — Бедный дурачок. Она стояла в дверях. Из коридора появился Лупоглазый. Не сказав ни слова, прошел мимо нее на веранду.

— Идем, — распорядился он. — Надо грузиться.

Женщина слышала, как все трое вышли. Она не двинулась с места. Потом услышала, как незнакомец встал со стула и прошел по веранде. Потом увидела на фоне неба его силуэт; худощавый мужчина в измятой одежде; голова с редкими, непричесанными волосами; и совершенно пьяный.

— Не заставили его поесть, как надо, — сказала женщина.

Она стояла совершенно неподвижно, Бенбоу глядел на нее.

— Неужели вам нравится жить так? — спросил он. — Зачем? Вы еще молоды; вернитесь в город и снова похорошеете, когда не придется поднимать ничего, кроме собственных век.

Женщина не шевельнулась, она стояла, едва касаясь стены.

— Бедный, испуганный дурачок.

— Видите ли, — сказал Бенбоу, — мне не хватает мужества. Оно покинуло меня. Механизм на месте, но не действует.

Его рука неуверенно коснулась ее щеки.

— Вы еще молоды.

Женщина стояла неподвижно, ощущая на лице его руку, касающуюся плоти так, словно он пытался изучить расположение и форму костей и строение, тканей.

— У вас впереди почти вся жизнь. Сколько вам лет? Вам же еще нет тридцати. — Говорил он негромко, почти шепотом.

Женщина заговорила, не понижая голоса. Не пошевелилась, не убрала рук с груди.

— Почему вы ушли от жены?

— Потому что она ест креветки, — ответил Бенбоу. — Я не мог… Видите ли, была пятница, и я подумал, что в полдень надо идти на станцию, брать с поезда ящик креветок, возвращаться с ними домой, отсчитывать по сто шагов, менять руку и…

— Ходили за ними каждый день? — спросила женщина. — Нет. Только по пятницам. Но в течение десяти лет, с тех пор, как мы поженились. И до сих пор не могу привыкнуть к запаху креветок. Но дело не в том, что мне столько раз приходилось носить их домой. Это я способен вынести. Дело в том, что с упаковки капает, и вот я как-то последовал за собой на станцию, отошел в сторону и стал смотреть, как Хорес Бенбоу берет с поезда ящик и несет домой, меняя руку через каждые сто шагов, я шел за ним и думал: «Здесь, в бесцветном ряду маленьких вонючих капель на миссисипском тротуаре, покоится Хорес Бенбоу».

— А-а, — протянула женщина. Дышала она спокойно, руки ее были сложены. Она отошла от стены; Бенбоу посторонился и пошел за ней по коридору. Они вошли в кухню, там горела лампа.

— Извините меня за мой вид, — сказала женщина. Подойдя к стоящему за печью ящику, она выдвинула его и встала над ним, руки ее были спрятаны под одеждой. Бенбоу стоял посреди комнаты.

— Приходится держать его в ящике, чтобы не добрались крысы, — сказала женщина.

— Что? — спросил Бенбоу. — Что там такое?

Он подошел к ящику и заглянул в него. Там спал ребенок, ему еще не исполнилось и года. Хорес молча смотрел на худенькое личико.

— О, — произнес он. — У вас есть сын.

Они смотрели на осунувшееся личико ребенка. Снаружи донесся шум; на задней веранде послышались шаги. Женщина задвинула коленом ящик обратно в угол, и тут вошел Гудвин.

— Все в порядке, — сказал он Хоресу. — Томми проводит вас к машине.

Потом вышел и скрылся в доме.

Бенбоу взглянул на женщину. Руки ее по-прежнему были скрыты под платьем.

— Спасибо за ужин, — сказал он. — Возможно, со временем…

Он смотрел на нее, она отвечала ему спокойным взглядом, лицо ее было не столько угрюмым, сколько холодным, спокойным.

— Может, я смогу что-то сделать для вас в Джефферсоне. Прислать чего-нибудь…

Женщина легким, округлым движением вынула руки из складок платья, потом резко спрятала снова.

— С этим мытьем посуды и стиркой… Можете прислать апельсиновых леденцов.

Томми и вслед за ним Бенбоу спускались по заброшенной дороге. Бенбоу оглянулся. Мрачные развалины дома вздымались на фоне неба над бесчисленными густыми кедрами, темные, запустелые и таинственные. Дорога представляла собой эрозийную впадину, слишком глубокую для дороги и слишком прямую для паводкового рва, ее густо устилали папоротник, гнилые листья и ветви. Бенбоу шел вслед за Томми, шагая по еле заметной тропинке, где ноги промяли гнилую растительность до самой глины. Кровля ветвей над их головами постепенно редела. Спуск становился извилистее и круче.

— Где-то здесь мы видели сову, — сказал Бенбоу. Идущий впереди Томми захохотал.

— И он перепугался ее, посадить меня на цепь.

— Да, — ответил Бенбоу. Он шел за еле видным силуэтом Томми, стараясь с нудным упорством пьяного говорить и шагать твердо.

— Будь я пес, если это не самый пугливый белый, какого я видел, сказал Томми. — Шел вот он по тропинке к веранде, тут из-под дома собака, подбежала и стала нюхать ему ноги, как любая другая, и будь я пес, если он не отскочил, будто это ядовитая змея, а сам он босиком, вытащил свой маленький аретматический пистолет и пристрелил ее. Пусть меня сожгут, если было не так.

— А чья была собака? — спросил Бенбоу.

— Моя, — ответил Томми и сдавленно хохотнул. — Старая, блохи не тронула бы, если б могла.

Дорога понизилась и стала ровной. Бенбоу шагал осторожно, шурша ногами по песку. На фоне белого песка он видел, как Томми идет шаркающей, неуклюжей походкой, словно мул, ступая без видимых усилий, пальцы босых ног с шуршаньем отбрасывали назад песчаные струйки.

Дорогу пересекла громоздкая тень поваленного дерева. Томми перешагнул через него, Бенбоу последовал за ним, все так же старательно, осторожно перебрался через гущу листвы, еще не увядшей и до сих пор пахнущей зеленью.

— Еще вот… — начал было Томми, потом обернулся. — Прошли?

— Все в порядке, — ответил Хорес. Он снова обрел равновесие. Томми продолжал:

— Еще вот затея Лупоглазого. Ни к чему так загораживать дорогу. Взял да повалил дерево, а нам приходится топать до грузовика целую милю. Я говорил ему, что люди ходят к нам покупать вот уже четыре года, и до сих пор никто не тревожил Ли. Да и обратный путь тоже не меньше. Только Лупоглазый и слушать не стал. Будь я пес, если он не боится собственной тени.

— Я бы тоже боялся, — сказал Бенбоу. — Если б его тень была моей.

Томми негромко хохотнул. Дорога превратилась в черный туннель, под ногами тускло поблескивал мелкий песок. «Отсюда к роднику отходит тропинка», — подумал Бенбоу, стараясь разглядеть, где она врезается в стену зарослей. Они продолжали путь.

— А грузовик кто водит? — спросил Бенбоу. — Тоже мемфисцы?

— Ну да, — ответил Томми. — Это машина Лупоглазого.

— Чего бы им не сидеть в Мемфисе и предоставить вам спокойно гнать свое виски?

— А там деньги, — сказал Томми. — Продашь кварту или полгаллона — какая тут выгода? Ну, перепадет Ли доллар-другой. А сделать одну ездку и сбыть все зараз, — вот это деньги.

— Вот оно что, — сказал Бенбоу. — Но мне думается, я лучше бы голодал, чем жить рядом с таким человеком. Томми хохотнул.

— Лупоглазый ничего. Только вот немного чудной. — Он продолжал шагать, смутно маяча в тусклом блеске Песчаной дороги. — Будь я пес, — если он не странный человек. Разве не так?

— Да, — сказал Бенбоу. — Весь из странностей.

Грузовик ждал их там, где дорога, снова глинистая, начинала подниматься к мощеному шоссе. На крыле грузовика сидели двое мужчин и курили; над вершинами деревьев виднелись полуночные звезды.

— За смертью бы вас посылать, — сказал один из сидящих. — Я рассчитывал быть сейчас уже на полпути к городу. Меня женщина дожидается.

— Ну конечно, — поддразнил другой. — Лежа на спине.

Первый обругал его.

— Быстрей не могли, — ответил Томми. — А вам только не хватало еще фонарь вывесить. Будь мы полицейскими, наверняка зацапали бы вас.

— Пошел ты, гад, лохматая морда, — выругался первый. Оба они выбросили сигареты и влезли в кабину. Томми негромко хохотнул. Бенбоу протянул ему руку.

— До свиданья. И большое спасибо вам, мистер…

— Меня зовут Томми.

Его вялая огрубелая кисть неуклюже сунулась в руку Бенбоу, торжественно встряхнула ее и неловко выскользнула. Он не двигался с места, темнея приземистой бесформенной тенью на фоне тускло блестящей дороги, а Бенбоу стал влезать на подножку. Нога у него сорвалась, но он устоял.

— Осторожнее, док, — послышался голос из кабины. Бенбоу влез. Второй укладывал дробовик на спинку сиденья. Грузовик тронулся вверх по крутому склону, выехал на шоссе и свернул в сторону Джефферсона и Мемфиса.

На другой день Бенбоу находился у сестры, в родовом гнезде ее покойного мужа в четырех милях от Джефферсона. Она жила в большом доме вместе с десятилетним сыном и двоюродной мужниной бабушкой, известной как мисс Дженни, девяностолетней старухой, передвигающейся в кресле-каталке. Мисс Дженни и Хорес смотрели в окно, как его сестра и молодой человек гуляют по саду. Сестра овдовела десять лет назад.

— Почему же она снова не вышла замуж? — спросил Бенбоу.

— Сама хотела бы знать, — ответила мисс Дженни. — Молодой женщине нужен мужчина.

— Но только не этот, — сказал Бенбоу. Он не сводил взгляда с пары. Крепко сложенный, полноватый, самодовольного вида молодой человек в спортивном костюме и синем пиджаке чем-то походил на студента. — Видимо, она питает слабость к детям. Может быть, потому, что у нее есть свой ребенок. А это чей? Тот же, что прошлой осенью?

— Это Гоуэн Стивенс, — ответила мисс Дженни. — Ты должен бы его помнить.

— Да-да, — сказал Бенбоу. — Теперь узнал. Припоминаю прошлый октябрь.

Тогда Хорес ехал домой через Джефферсон и остановился у сестры. Через то же самое окно они с мисс Дженни наблюдали за этой же парой, гулявшей в том же саду, где в то время цвели поздние яркие октябрьские цветы. Тот раз Стивенс был одет в коричневое и теперь показался Хоресу незнакомым.

— Он ездит сюда с прошлой весны, с тех пор, как вернулся домой из Виргинии, — сказала мисс Дженни. — До него ездил сын Джонса, Хершелл. Да. Хершелл.

— А, — сказал Бенбоу. — Он из первых виргинских семейств или просто несчастный временный житель?

— Учился в университете. Решил получить образование там. Ты его не помнишь, потому что он был еще в пеленках, когда ты покинул Джефферсон.

— Не говорите этого при Белл, — сказал Бенбоу. Он не сводил взгляда с пары. Те подошли к дому и скрылись из виду. Через минуту поднялись по ступеням и вошли в комнату. У Стивенса были прилизанные волосы и полное самодовольное лицо. Мисс Дженни протянула ему руку, он грузно склонился и поцеловал ее.

— Все молодеете и хорошеете с каждым днем, — сказал он. — Я только что говорил Нарциссе, что, если б вы только поднялись с этого кресла, у нее не осталось бы ни малейшей надежды.

— Завтра же поднимусь, — сказала мисс Дженни. — Нарцисса…

Нарцисса, крупная женщина с темными волосами и широким, глупым, безмятежным лицом, была одета в свое обычное белое платье.

— Хорес, это Гоуэн Стивенс, — представила она. — А это мой брат.

— Здравствуйте, сэр, — сказал Гоуэн. Отрывисто, крепко и небрежно пожал руку Хореса. В эту минуту вошел мальчик, Бенбоу Сарторис, племянник Бенбоу.

— Я слышал о вас, — сказал Стивенс.

— Гоуэн учился в Виргинии, — сказал мальчик.

— Да-да, — сказал Бенбоу, — Я слышал.

— Благодарю, — сказал Стивенс. — Не все же могут учиться в Гарварде.

— Благодарю вас, — сказал Бенбоу. — Я окончил Оксфорд.

— Когда Хорес говорит, что окончил Оксфорд, все думают, что миссисипский университет, — сказала мисс Дженни, — а он имеет в виду совсем другой.

— Гоуэн часто ездит в Оксфорд, — сказал мальчик. — У него там девушка. Он ходит с ней на танцы. Правда, Гоуэн?

— Верно, приятель, — ответил Стивенс. — Рыжая.

— Помолчи, Бори, — велела Нарцисса мальчику и взглянула на брата. — Как там Белл и Маленькая Белл? — Она хотела добавить еще что-то, но сдержалась. Однако продолжала глядеть на Хореса, взгляд ее был серьезным, пристальным.

— Если ты все ждешь, что Хорес уйдет от Белл, он это сделает, — сказала мисс Дженни. — Когда-нибудь сделает. Только Нарцисса не будет удовлетворена даже тогда, — заметила она. — Некоторым женщинам не хочется, чтобы мужчина женился на той или другой женщине. Но если он вдруг бросит ее, все эти женщины вознегодуют.

— Помолчите и вы, — сказала Нарцисса.

— Да-да, — сказала мисс Дженни. — Хорес давно уже рвет уздечку. Но ты, Хорес, рвись не слишком сильно, возможно, другой ее конец не закреплен.

Из столовой донесся звон колокольчика. Стивенс и Бенбоу одновременно шагнули к спинке кресла мисс Дженни.

— Позвольте мне, сэр, — сказал Бенбоу. — Поскольку, кажется, гость здесь я.

— Будет тебе, Хорес, — сказала мисс Дженни. — Нарцисса, не пошлешь ли на чердак за дуэльными пистолетами, они там, в сундуке. — И повернулась к мальчику. — А ты беги, скажи, чтобы завели музыку и поставили две розы.

— Какую музыку завести? — спросил мальчик.

— Розы на столе есть, — сказала Нарцисса. — Их прислал Гоуэн. Пойдемте ужинать.

Бенбоу и мисс Дженни наблюдали в окно за гуляющей в саду парой. Нарцисса была по-прежнему в белом платье, Стивенс — в спортивном костюме и синем пиджаке.

— Этот виргинский джентльмен поведал нам вчера за ужином, что его научили пить по-джентльменски. Опустите в алкоголь жука, и получится скарабей; опустите в алкоголь миссисипца, и получится джентльмен…

— Гоуэн Стивенс, — досказала мисс Дженни. Они видели, как пара скрылась за домом. Прошло некоторое время, и в коридоре послышались шаги двух людей. Когда те вошли, оказалось, что с Нарциссой не Стивенс, а мальчик.

— Не захотел остаться, — сказала Нарцисса. — Уезжает в Оксфорд. В пятницу вечером в университете танцы. У него там свидание с какой-то юной леди.

— Ему нужно подыскать там подходящую арену для джентльменской попойки, — сказал Хорес. — Для чего бы то ни было джентльменского. Видимо, потому и едет заблаговременно.

— Пойдет с девушкой на танцы, — сказал мальчик. — А в субботу поедет в Старквилл на бейсбольный матч. Говорит, что взял бы и меня, только вы не пустите.

Городские жители, выезжающие после ужина покататься по университетскому парку, какой-нибудь рассеянный, мечтательный студент или спешащий в библиотеку кандидат на степень магистра не раз замечали, как Темпл[66] с переброшенным через руку пальто, белея на бегу длинными ногами, проносится быстрой тенью мимо светящихся окон женского общежития, именуемого «Курятник», и скрывается в темноте у здания библиотеки, а в тот вечер, может быть, видели, как, мелькнув напоследок панталонами или чем-то еще, она юркнула в автомобиль, ждущий с заведенным мотором. Студентам не разрешалось иметь машины, и молодые люди — без шляп, в спортивных брюках и ярких свитерах — взирали с чувством превосходства и яростью на городских парней, прикрывающих шляпами напомаженные волосы и носящих тесноватые пиджаки с чересчур широкими брюками.

Катанью на машинах уделялись будничные вечера. А каждую вторую субботу, в дни танцев литературного клуба или трех официальных ежегодных балов, эти слонявшиеся с вызывающей небрежностью городские парни в шляпах и с поднятыми воротниками видели, как Темпл входит в спортивный зал, ее тут же подхватывает кто-то из одетых в черные костюмы студентов, и она смешивается с кружащейся под манящий вихрь музыки толпой, высоко подняв изящную голову с ярко накрашенными губами и нежным подбородком, глаза ее безучастно глядят по сторонам, холодные, настороженные, хищные.

В зале гремела музыка, и парни наблюдали, как Темпл, стройная, с тонкой талией, легко движущаяся в такт музыке, меняет партнеров одного за другим. Парни пригибались, пили из фляжек, закуривали сигареты и выпрямлялись снова, неподвижные, с поднятыми воротниками, в шляпах, они выглядели на фоне освещенных окон рядом вырезанных из черной жести бюстов, одетых и приколоченных к подоконникам.

Когда оркестр играл «Дом, милый мой дом», трое-четверо парней с холодными, воинственными, чуть осунувшимися от бессонницы лицами непременно слонялись у выхода, глядя, как из дверей появляются изнуренные шумом и движением пары.

Трое таких смотрели, как Темпл и Гоуэн выходят на холодный предутренний воздух. Лицо Темпл было очень бледным, рыжие кудряшки волос растрепались. Глаза ее с расширенными зрачками мельком остановились на парнях. Затем она сделала рукой вялый жест, непонятно было, предназначается он им или нет. Парни не ответили, в их холодных глазах ничего не отразилось. Они видели, как Гоуэн взял ее под руку, как мелькнули ее бедро и бок, когда она усаживалась в машину — низкий родстер с тремя фарами.

— Что это за гусь? — спросил один.

— Мой отец судья, — произнес другой резким ритмичным фальцетом.

— А, черт. Идем в город.

Парни побрели. Окликнули проезжающую мимо машину, но безуспешно. На мосту через железнодорожное полотно остановились и стали пить из бутылки. Последний хотел разбить ее о перила. Второй схватил его за руку.

— Дай сюда.

Он разбил бутылку и старательно разбросал осколки по дороге. Остальные наблюдали за ним.

— Ты недостоин ходить на танцы к студентам, — сказал первый. — Жалкий ублюдок.

— Мой отец судья, — сказал второй, расставляя на дороге зубчатые осколки вверх острием.

— Машина идет, — сказал третий.

У нее было три фары. Прислонясь к перилам и натянув шляпы так, чтобы свет не бил в глаза, парни смотрели, как Темпл и Гоуэн едут мимо. Голова Темпл была опущена, глаза закрыты.

Машина ехала медленно.

— Жалкий ублюдок, — сказал первый.

— Я? — Второй достал что-то из кармана и, взмахнув рукой, хлестнул легкой, слегка надушенной паутинкой по их лицам. — Я?

— Никто не говорил, что ты.

— Чулок этот Док привез из Мемфиса, — сказал третий. — От какой-то грязной шлюхи.

— Лживый ублюдок, — отозвался Док.

Парни видели, как расходящиеся веером лучи фар и постепенно уменьшавшиеся в размерах красные хвостовые огни остановились у «Курятника». Огни погасли. Вскоре хлопнула дверца. Огни зажглись снова; машина тронулась. Парни прислонились к перилам и надвинули шляпы, защищая глаза от яркого света. Подъехав, машина остановилась возле них.

— Вам в город, джентльмены? — спросил Гоуэн, распахнув дверцу.

Парни молча стояли, прислонясь к перилам, потом первый грубовато сказал: «Весьма признательны», и они сели в машину, первый рядом с Гоуэном, другие на заднее сиденье.

— Сверните сюда, — сказал первый. — Тут кто-то разбил бутылку.

— Благодарю, — ответил Гоуэн. Машина тронулась. — Джентльмены, вы едете завтра в Старквилл на матч?

Сидящие на заднем сиденье промолчали.

— Не знаю, — ответил первый. — Вряд ли.

— Яне здешний, — сказал Гоуэн. — У меня кончилась выпивка, а завтра чуть свет назначено свиданье. Не скажете ли, где можно раздобыть кварту?

— Поздно уже, — сказал первый.

И обернулся к сидящим сзади:

— Док, не знаешь, у кого можно раздобыть в это время?

— У Люка, — ответил третий.

— Где он живет? — спросил Гоуэн.

— Поехали, — сказал первый. — Я покажу.

Они миновали площадь и отъехали от города примерно на полмили.

— Это дорога на Тейлор, так ведь? — спросил Гоуэн.

— Да, — ответил первый.

— Мне придется ехать здесь рано утром, — сказал Гоуэн. — Надо быть там раньше специального поезда. Джентльмены, говорите, вы на матч не собираетесь?

— Пожалуй, нет, — ответил первый. — Остановите здесь. Перед ними высился крутой склон, поросший поверху чахлыми дубами.

— Подождите тут, — сказал первый. Гоуэн выключил фары. Было слышно, как первый карабкается по склону.

— У Люка хорошее пойло? — спросил Гоуэн.

— Неплохое. По-моему, не хуже, чем у других, — ответил третий.

— Не понравится — не пейте, — сказал Док. Гоуэн неуклюже обернулся и взглянул на него.

— Не хуже того, что вы пили сегодня, — сказал третий.

— И его тоже вас никто не заставлял пить, — прибавил Док.

— Мне кажется, здесь не могут делать такого пойла, как в университете, — сказал Гоуэн.

— А вы откуда? — спросил третий.

— Из Вирг… то есть из Джефферсона. Я учился в Виргинии. Уж там-то научишься пить.

Ему ничего не ответили. По склону прошуршали комочки земли, и появился первый со стеклянным кувшином. Приподняв кувшин, Гоуэн поглядел сквозь него на небо. Бесцветная жидкость выглядела безобидно. Сняв с кувшина крышку, Гоуэн протянул его парням.

— Пейте.

Первый взял кувшин и протянул сидящим сзади.

— Пейте.

Третий выпил, но Док отказался. Гоуэн приложился к кувшину.

— Господи Боже, — сказал он, — как вы только пьете такую дрянь?

— Мы в Виргинии пьем только первосортное виски, — произнес Док.

Гоуэн повернулся и взглянул на него.

— Перестань ты, Док, — сказал третий. — Не обращайте внимания. У него с вечера живот болит.

— Сукин сын, — сказал Док.

— Это ты обо мне? — спросил Гоуэн.

— Нет, что вы, — сказал третий. — Док славный парень. Давай, Док, выпей.

— А, черт с ним, — сказал Док. — Давай. Они вернулись в город.

— Шалман еще открыт, — сказал первый. — На вокзале.

Речь шла о кондитерской-закусочной. Там находился только человек в грязном переднике. Гоуэн и парни прошли в дальний конец и устроились в отгороженном углу, где стоял стол с четырьмя стульями. Человек в переднике поставил перед ними четыре стакана и кока-колу.

— Шеф, можно немного сахара, воды и лимон? — спросил Гоуэн.

Тот принес. Все трое смотрели, как Гоуэн делает лимонный коктейль.

— Меня научили пить так, — заявил он. Парни смотрели, как он пьет.

— Слабовато для меня, — сказал Гоуэн, доливая стакан из кувшина. И выпил все до дна.

— Ну и пьете же вы в самом деле, — сказал третий.

— Я прошел хорошую школу.

Небо за высоким окном становилось все бледнее, свежее.

— Еще по одной, джентльмены, — предложил Гоуэн, наполняя свой стакан. Остальные налили себе понемногу.

— В университете считают, что лучше перепить, чем недопить, — сказал Гоуэн.

Под взглядами парней он опрокинул и этот стакан. Внезапно его нос покрылся каплями пота.

— Уже готов, — сказал Док.

— Кто это говорит? — запротестовал Гоуэн. И налил себе еще немного. Нам бы сюда приличную выпивку. У себя в округе я знаю человека по фамилии Гудвин, тот делает…

— И вот это в университете называют попойкой, — поддел Док.

Гоуэн поглядел на него.

— Ты так думаешь? Смотри.

Он стал наливать себе снова. Парни смотрели, как стакан наполняется.

— Осторожней, приятель, — сказал третий.

Гоуэн налил стакан до самых краев, поднял и неторопливо осушил. Он помнил, что бережно поставил стакан на стол, потом вдруг обнаружил, что находится на открытом воздухе, ощущает прохладную серую свежесть, видит на боковом пути паровоз, тянущий вереницу темных вагонов, и пытается кому-то объяснить, что научился пить по-джентльменски. Говорить он пытался и в тесном, темном, пахнущем аммиаком и креозотом месте, где его рвало, пытался сказать, что ему нужно быть в Тейлоре в половине седьмого, к прибытию специального поезда. Приступ рвоты прошел; Гоуэн ощутил жуткую апатию, слабость, желание лечь, но сдержался и при свете зажженной спички привалился к стене, взгляд его постепенно сосредоточился на имени, написанном там карандашом. Он прикрыл один глаз, оперся руками о стену и прочел его, пошатываясь и пуская слюну. Потом, ворочая непослушной головой, поглядел на парней.

— Имя девушки… Моей знакомой. Хорошая девушка. Молодчина. Я должен встретиться с ней ехать в Старк… Старквилл. Вдвоем, понимаете!

Привалясь к стене и что-то бормоча, Гоуэн заснул.

И сразу же начал бороться со сном. Ему казалось так, хотя он еще раньше сознавал, что время идет и нужно скорей проснуться; что иначе пожалеет. В течение долгого времени он понимал, что глаза его открыты, и ждал, когда вернется зрение. Потом стал видеть, не сразу поняв, что проснулся.

Гоуэн лежал, не шевелясь. Ему казалось, что, вырвавшись из объятий сна, он достиг цели, ради которой старался проснуться. Он валялся в скрюченной позе под каким-то низким навесом, видя перед собой незнакомое строение, над которым беззаботно проплывали тучки, розовеющие в лучах утреннего солнца. Потом мышцы живота завершили рвоту, во время которой он потерял сознание, Гоуэн с трудом приподнялся и, ударясь головой о дверцу, растянулся на полу машины. Удар окончательно привел его в себя, он повернул ручку дверцы, нетвердо ступил на землю, кое-как удержался на ногах и, спотыкаясь, побежал к станции. Упал. Стоя на четвереньках, поглядел с удивлением и отчаянием на пустой железнодорожный путь и залитое солнцем небо. Поднявшись, побежал дальше, в испачканном смокинге, с оторванным воротничком и спутанными волосами. Я упился до бесчувствия, подумал он с какой-то яростью, до бесчувствия. _До бесчувствия_.

На платформе не было никого, кроме негра с метлой.

— Господи Боже, белый, — произнес он.

— Поезд, — сказал Гоуэн. — Специальный. Что стоял на этом пути.

— Ушел. Только пять минут назад.

Под взглядом неподвижно стоящего с занесенной метлой негра Гоуэн повернулся, побежал к машине и плюхнулся в нее.

Кувшин валялся на полу. Гоуэн отшвырнул его ногой и завел мотор. Он знал, что надо что-нибудь проглотить, но времени на это не оставалось. Заглянул внутрь кувшина. Его замутило, но он поднес посудину ко рту и, давясь, стал жадно глотать крепкую жидкость, потом, чтобы удержать рвоту, торопливо закурил. Ему сразу же полегчало.

Площадь Гоуэн пересек со скоростью сорок миль в час. Было четверть седьмого. Свернув на дорогу в Тейлор, он увеличил скорость. Не сбавляя хода, снова приложился к кувшину. Когда он достиг Тейлора, поезд только отходил от станции. Промчавшись между двумя повозками, Гоуэн остановился у переезда; мимо как раз проходил последний вагон. Задняя дверь тамбура открылась; Темпл спрыгнула и пробежала за вагоном несколько шагов, проводник высунулся и погрозил ей кулаком.

Гоуэн вылез из машины. Темпл повернулась и быстрым шагом направилась к нему. Потом замедлила шаг, остановилась, снова пошла, пристально глядя на его помятое лицо и волосы, измятый воротничок и рубашку.

— Ты пьян, — сказала она. — Свинья. Грязная свинья.

— У меня была бурная ночь. Ты даже представить не можешь.

Темпл стала оглядываться по сторонам, на светло-желтое здание станции, на мужчин в комбинезонах, медленно жующих, не сводя с нее глаз, на путь, вслед удаляющемуся поезду, на четыре выхлопа пара, почти рассеявшихся, когда донесся гудок.

— Грязная свинья, — повторила она. — В таком виде нельзя никуда ехать. Даже не переоделся.

Возле машины Темпл остановилась снова. — Что у тебя на заднем сиденье?

— Мой погребец, — ответил Гоуэн. — Садись.

Темпл посмотрела на него, губы ее были ярко накрашены, глаза под шляпкой без полей — холодны, недоверчивы, из-под шляпки выбивались рыжие кудряшки. Оглянулась на станционное здание, в свете раннего утра неприветливое, уродливое.

— Поехали отсюда.

Гоуэн завел мотор и развернулся.

— Отвези меня обратно в Оксфорд, — сказала Темпл и снова оглянулась. Здание теперь находилось в тени высокой рваной тучи. — Обратно в Оксфорд.

В два часа пополудни Гоуэн, не сбавляя скорости, свернул с шоссе, окаймленного высокими, глухо шумящими соснами, на узкую дорогу, ведущую по ложбине с размытыми склонами в низину, к эвкалиптам и кипарисам. Под смокингом теперь у него была дешевая синяя рубашка. Глаза его налились кровью и заплыли, щеки покрылись синеватой щетиной, и, глядя на него, напрягаясь и вжимаясь в сиденье, когда машину подбрасывало и раскачивало на ухабах, Темпл думала. Борода у него отросла после того, как мы выехали из Дамфриза. Он пил снадобье для волос. Купил в Дамфризе бутылку снадобья и выпил.

Ощутив ее взгляд, Гоуэн повернулся к ней.

— Перестань злиться. Заеду к Гудвину, возьму у него бутылку. Это займет не больше минуты. От силы десять. Я сказал, что привезу тебя в Старквилл до прихода поезда, и привезу. Не веришь?

Темпл не ответила, думая о том, что убранный флажками поезд уже в Старквилле; о пестрых трибунах стадиона; ей представлялся оркестр, яркий блеск зияющих труб; зеленое поле, усеянное игроками, напрягшимися перед рывком, издающими короткие резкие крики, словно болотные птицы, потревоженные аллигатором и не понимающие, откуда грозит опасность, неподвижно парящие, ободряющие друг друга ничего не означающими криками, протяжными, тревожными, печальными.

— Хочешь провести меня своим невинным видом? Думаешь, я зря провел эту ночь с твоими кавалерами из парикмахерской? Не воображай, что я поил их за свои деньги просто из щедрости. Ты очень порядочная, не так ли? Думаешь, всю неделю можно любезничать с каждым расфранченным болваном, у которого есть «форд», а в субботу обвести меня вокруг пальца, так ведь? Думаешь, я не видел твоего имени, написанного на стене уборной? Не веришь?

Темпл молчала, напрягаясь, когда машину на большой скорости заносило то вправо, то влево. Гоуэн упорно глядел на нее, не прилагая ни малейших усилий, чтобы машина шла ровно.

— Черт возьми, хотел бы я видеть женщину, которая сможет…

Темпл заметила дерево, преграждающее дорогу, но снова лишь напряглась. Это казалось ей логическим и роковым завершением той цепи обстоятельств, в которые она оказалась вовлечена. Она сидела, строго и спокойно глядя на Гоуэна, очевидно, не видящего дороги и едущего прямо на дерево со скоростью двадцать миль в час. Машина ударилась, отскочила назад, потом вновь налетела на ствол и опрокинулась набок.

Темпл почувствовала, что летит по воздуху, ощутила тупой удар в плечо и заметила двух мужчин, выглядывающих из зарослей тростника на обочине. Голова у нее кружилась, она с трудом поднялась и увидела, что оба выходят на дорогу, один в тесном черном костюме и соломенной шляпе, с дымящейся сигаретой, другой — без головного убора, в комбинезоне, с дробовиком в руке, его бородатое лицо застыло в тупом изумлении. Кости ее словно бы растаяли на бегу, и она упала ничком, все еще продолжая бежать.

Не останавливаясь, Темпл перевернулась и села, рот ее был раскрыт в беззвучном крике, дыхание перехватило. Человек в комбинезоне продолжал смотреть на нее, его рот, окруженный мягкой короткой бородкой, был разинут в простодушном удивлении. Другой, встопорщив тесный пиджак на плечах, нагнулся к лежащей машине. И мотор заглох, однако поднятое переднее колесо продолжало бесцельно вращаться, все медленней и медленней.

Человек в комбинезоне был не только без головного убора, но и без обуви. Он шел впереди, дробовик раскачивался в его руке, косолапые ступни без усилий отрывались от песка, в котором Темпл при каждом шаге увязала почти по щиколотку. Время от времени он поглядывал через плечо на окровавленное лицо и одежду Гоуэна, на Темпл, идущую с трудом, пошатываясь на высоких каблуках.

— Тяжело идти, да? — спросил он. — Если скинуть эти туфли с каблуками, будет легче.

— Правда? — сказала Темпл, остановилась, ухватилась за Гоуэна и разулась. Босоногий наблюдал за ней, поглядывая на туфли-лодочки.

— Черт, да я не смогу всунуть даже два пальца в такую штуку. — сказал он. — Можно поглядеть?

Темпл протянула ему одну из туфель. Босоногий неторопливо повертел ее.

— Надо же, — сказал он и снова глянул на Темпл светлыми пустыми глазами. Его буйные волосы, совсем белые на темени, темнели на затылке и возле ушей беспорядочными завитками. — А деваха рослая. Ноги вот тощие. Сколько она весит?

Темпл протянула руку. Босоногий неторопливо вернул ей туфлю, глядя на нее, на живот и бедра.

— Он еще не сделал тебе брюха, а?

— Пошли, — сказал Гоуэн, — нечего терять время… Нам нужно найти машину и вернуться к вечеру в Джефферсон.

Когда песок кончился, Темпл села и обулась. Заметив, что босоногий глядит на ее обнажившуюся выше колена ногу, одернула юбку и торопливо поднялась.

— Ну, — сказала она, — пошли дальше. Вы знаете дорогу?

Показался дом, окруженный темными кедрами. Сквозь них виднелся залитый солнцем яблоневый сад. Дом стоял на запущенной лужайке в окружении заброшенного сада и развалившихся построек. Но нигде не было видно ни плуга, ни других орудий, ни обработанных, засеянных полей — лишь угрюмые обшарпанные развалины в темной роще, уныло шелестящей под ветром. Темпл остановилась.

— Я не хочу идти туда, — заявила она. — Сходите, раздобудьте машину, обратилась она к босоногому. — Мы подождем здесь.

— Он велел, чтобы вы шли в дом, — ответил тот.

— Кто? — сказала Темпл. — Этот черный человек вздумал указывать мне, что делать?

— Пойдем, чего там, — сказал Гоуэн. — Повидаем Гудвина и найдем машину. Уже поздновато. Миссис Гудвин дома, так ведь?

— Должно быть, — ответил босоногий.

— Идем, — сказал Гоуэн. Они подошли к крыльцу. Босоногий поднялся по ступенькам и поставил дробовик прямо за дверь.

— Здесь она где-нибудь, — сказал он. Снова взглянул на Темпл. — А жене вашей беспокоиться нечего. Ли, наверно, подбросит вас до города.

Темпл посмотрела на него. Они глядели друг на друга спокойно, как дети или собаки.

— Как ваша фамилия?

— Меня зовут Томми, — ответил босоногий. — Беспокоиться нечего.

Коридор, идущий через весь дом, был открыт. Темпл вошла туда.

— Куда ты? — спросил Гоуэн. — Подожди здесь. Темпл, не отвечая, пошла по коридору. Позади слышались голоса Гоуэна и босоногого. В открытую дверь задней веранды светило солнце. Вдали виднелись заросший травой склон и огромный сарай с просевшей крышей, безмятежный в залитом солнцем запустении. Справа от двери ей был виден угол не то другого здания, не то крыла этого же дома. Но она не слышала ни звука, кроме голосов от входа.

Шла Темпл медленно. Потом замерла. В прямоугольнике света, падающего в дверной проем, виднелась тень мужской головы, и она повернулась, намереваясь бежать. Но тень была без шляпы, и, успокоясь, Темпл на цыпочках подкралась к двери и выглянула. На стуле с прохудившимся сиденьем сидел, греясь в лучах солнца, какой-то человек, его лысый, обрамленный седыми волосами затылок был обращен к ней, руки лежали на верхушке грубо выстроганной трости. Темпл вышла на веранду.

— Добрый день, — поздоровалась она.

Сидящий не шевельнулся. Темпл медленно пошла дальше, потом торопливо оглянулась. Ей показалось, что краем глаза заметила струйку дыма из двери дальней комнаты, где веранда изгибалась буквой Г, но струйка пропала. С веревки между двумя стойками перед этой дверью свисали три прямоугольные скатерти, сырые, сморщенные, будто недавно стиранные, и женская комбинация из выцветшего розового шелка. Кружево ее от бесчисленных стирок стало походить на шероховатую волокнистую бахрому. Бросалась в глаза аккуратно пришитая заплата из светлого ситца. Темпл снова взглянула на старика.

Сперва ей показалось, что глаза его закрыты, потом она решила, что у него совсем нет глаз, потому что между веками виднелось что-то похожее на комки грязно-желтой глины. «Гоуэн», — прошептала она, потом пронзительно крикнула: «Гоуэн!», повернулась, побежала, не сводя взгляда со старика, и тут из-за двери, откуда, казалось, она видела дымок, послышался голос:

— Он глухой. Что вам нужно?

Темпл снова повернулась на бегу, продолжая глядеть на старика, и шлепнулась с веранды, приподнялась на четвереньках в груде золы, жестянок, побелевших костей и увидела Лупоглазого, глядящего на нее от угла дома, руки он держал в карманах, изо рта свисала сигарета, у лица вился дымок. Попрежнему не останавливаясь, она вскарабкалась на веранду и бросилась в кухню, где за столом, глядя на дверь, сидела женщина с зажженной сигаретой в руке.

Лупоглазый подошел к крыльцу. Гоуэн, перегнувшись через перила, бережно ощупывал кровоточащий нос. Босоногий сидел на корточках, прислонясь к стене.

— Черт возьми, — сказал Лупоглазый, — отведи его на задний двор и отмой. Он же весь в кровище, как недорезанный поросенок.

Потом, щелчком отшвырнув в траву окурок, сел на верхнюю ступеньку и принялся отскабливать грязные штиблеты блестящим ножичком на цепочке.

Босоногий поднялся.

— Ты что-то говорил насчет… — начал было Гоуэн.

— Псст! — оборвал тот. Подмигнул Гоуэну и, нахмурясь, кивнул на спину Лупоглазого.

— И опять спустишься к дороге, — сказал Лупоглазый. — Слышишь?

— Я думал, что сами хотели присматривать там, — сказал тот.

— Не думай, — ответил Лупоглазый, соскабливая с манжетов грязь. — Ты сорок лет обходился без этого. Делай, что я говорю.

Когда подошли к задней веранде, босоногий сказал Гоуэну:

— Он не терпит, чтобы кто-то… Ну не странный ли человек, а? Будь я пес, тут из-за него прямо цирк… Не терпит, чтобы здесь кто-нибудь выпивал. Кроме Ли. Сам не пьет совсем, а мне позволяет только глоток, и будь я пес, если у него не кошачья походка.

— Он говорит, тебе сорок лет, — сказал Гоуэн.

— Нет, поменьше, — ответил тот.

— Сколько же? Тридцать?

— Не знаю. Только меньше, чем он говорит. Старик, сидя на стуле, грелся под солнцем.

— Это папа, — сказал босоногий.

Голубые тени кедров касались ног старика, покрывая их почти до колен. Рука его поднялась, задвигалась по коленям и, погрузясь до запястья в тень, замерла. Потом он поднялся, взял стул и, постукивая перед собой тростью, двинулся торопливой, шаркающей походкой прямо на них, так что им пришлось быстро отойти в сторону. Старик вынес стул на солнечное место и снова сел, сложив руки на верхушке трости.

— Это папа, — сказал босоногий. — Он и слепой, и глухой. Будь я пес, не хотел бы не видеть и даже не чувствовать, что ем.

На доске меж двумя столбами стояли оцинкованное ведро, жестяной тазик и треснутая посудина с куском желтого мыла.

— К черту воду, — сказал Гоуэн. — Как насчет выпивки?

— Вам, пожалуй, больше не стоит. Будь я пес, вы налетели машиной прямо на то дерево.

— Ладно, хватит. У тебя нигде не припрятано?

— В сарае должно быть чуток. Только тише, а то он услышит, найдет и выплеснет.

Босоногий подошел к двери и заглянул в коридор. Потом они спустились и пошли к сараю через огород, уже заросший побегами кедра и дуба. Босоногий дважды оглядывался через плечо. На второй раз сказал:

— Там ваша жена, ей что-то нужно. Темпл стояла в дверях кухни.

— Гоуэн, — позвала она.

— Махните ей рукой, что ли, — сказал босоногий. — Пусть замолчит, а то Лупоглазый нас услышит.

Гоуэн помахал ей рукой. Они вошли в сарай. У входа стояла грубо сколоченная лестница.

— Вам лучше подождать, пока я влезу, — сказал босоногий. — Она подгнила, обоих может не выдержать.

— Что же не починишь? Ведь каждый день лазишь по ней.

— Пока что она служит неплохо, — ответил босоногий.

Он поднялся. Гоуэн последовал за ним через лаз во тьму, испещренную желтыми полосками проходящих сквозь щели в стенах и крыле лучей заходящего солнца.

— Идите за мной, — сказал босоногий. — А то ступите на неприбитую доску и опомниться не успеете, как очутитесь внизу.

Глядя под ноги, он прошел по чердаку и вынул из кучи прелого сена в углу глиняный кувшин.

— Только сюда Лупоглазый и не заглядывает. Боится поколоть свои нежные ручки.

Они выпили.

— Я вас уже видел здесь, — сказал босоногий. — Только вот как зовут, не знаю.

— Моя фамилия Стивенс. Я покупаю выпивку у Ли вот уже три года. А он когда вернется? Нам нужно добраться до города.

— Ли скоро будет. Я вас здесь уже видел. Три-четыре дня назад тут был еще один человек из Джефферсона. Как его зовут — тоже не знаю. Говорун — это да. Все рассказывал, как взял и бросил свою жену. Давайте выпьем еще, предложил он; потом умолк, осторожно присел, держа кувшин в руках, склонил голову и прислушался. Через минуту снизу донесся голос:

— Джек.

Босоногий взглянул на Гоуэна, отвесив в идиотском ликовании челюсть. Над мягкой рыжеватой бородкой виднелись неровные зубы.

— Эй, Джек. Наверху, — произнес голос.

— Слышите? — прошептал босоногий, дрожа от затаенного восторга. — Зовет меня Джеком, а мое имя Томми.

— Спускайся, — произнес голос. — Я знаю, что ты там.

— Пойдем лучше, — сказал Томми. — А то еще стрельнет через доски.

— Черт возьми, — ругнулся Гоуэн. — Чего же ты не… Эй, — крикнул он, мы спускаемся!

Лупоглазый стоял в дверях, заложив указательные пальцы в проймы жилета. Солнце зашло. Когда они спустились и вышли, с задней веранды сошла Темпл. Остановилась, поглядела на них, потом пошла вниз по склону. Побежала бегом.

— Велел я тебе спуститься к дороге? — сказал Лупоглазый.

— Да, — ответил Томми. — Велели.

Лупоглазый повернулся и зашагал, даже не взглянув на Гоуэна. Томми пошел за ним. Спина его по-прежнему вздрагивала от тайного восторга. На полпути к дому Лупоглазый едва не столкнулся с Темпл. Она, казалось, замерла, не прекращая бега. Даже развевающееся пальто не облегло ее, однако она долгое мгновенье глядела на Лупоглазого с нарочитым, вызывающим кокетством. Он не остановился; его узкая спина не изменила вычурно-самодовольной осанки. Темпл побежала снова. Миновав Томми, схватила Гоуэна за руку.

— Гоуэн, мне страшно. Она сказала, чтобы я не… Опять ты пил; даже не смыл кровь… Она говорит, чтобы мы уходили отсюда…

Глаза ее были совершенно черными, лицо в сумерках казалось маленьким, осунувшимся. Она взглянула в сторону дома. Лупоглазый как раз сворачивал за угол.

— Ей приходится ходить за водой аж к роднику; она… У них в ящике за печью очень симпатичный младенец. Гоуэн, она сказала, чтобы я не оставалась тут дотемна. Говорит, чтобы мы попросили его. У него есть машина. Она сказала, что вряд ли…

— Кого попросить? — перебил Гоуэн. Томми оглянулся на них, потом зашагал дальше.

— Этого черного человека. Она сказала, что вряд ли, но, может быть, он и согласится. Давай попросим.

Они шли к дому. Тропка вела к передней веранде. Машина стояла в бурьяне между тропкой и домом. Темпл, коснувшись рукой дверцы, опять взглянула на Гоуэна.

— У него это почти не займет времени. Я знаю одного парня с такой же машиной. На ней можно выжать все восемьдесят. Ему только подвезти нас до любого города, потому что она спросила, женаты ли мы, и мне пришлось сказать, что да. Только до станции. Может, есть какая-то ближе, чем Джефферсон, — шептала Темпл, глядя на Гоуэна и водя рукой по дверце.

— О, — сказал Гоуэн. — Просить должен я. Так? Ты совсем спятила. Думаешь, эта обезьяна согласится? Да я лучше останусь тут на неделю, чем куда-то поеду с ним.

— Она говорит, чтобы я не оставалась здесь.

— Не дури. Пойдем.

— Так ты не попросишь его? Нет?

— Нет. Говорю тебе, подождем, пока не явится Ли. Он раздобудет машину.

Они пошли по тропке. Лупоглазый стоял, прислонясь к столбу веранды, и закуривал сигарету. Темпл взбежала по сломанным ступенькам.

— Послушайте, — сказала она, — вы не согласитесь отвезти нас в город?

Лупоглазый взглянул на нее, держа сигарету во рту и прикрывая ладонями огонек спички. Губы Темпл застыли в подобострастной гримасе. Лупоглазый нагнулся и поднес огонек к сигарете.

— Нет, — ответил он.

— Ну поедемте, — взмолилась Темпл. — Будьте же человеком. В таком «паккарде» у вас это почти не займет времени. Ну как? Мы вам заплатим.

Лупоглазый затянулся. Щелчком отшвырнул спичку в кусты и негромко произнес холодным тоном:

— Джек, убери от меня свою шлюху.

Гоуэн двинулся грузно, словно внезапно подхлестнутая неуклюжая добродушная лошадь.

— Послушайте, — сказал он.

Лупоглазый выпустил две тонких струйки дыма.

— Мне это не нравится, — сказал Гоуэн. — Вы знаете, с кем говорите? Он продолжал свое грузное движение, словно не мог ни прервать его, не завершить. — Мне это не нравится.

Лупоглазый, повернув голову, взглянул на Гоуэна. Потом отвернулся, и Темпл внезапно сказала:

— В какую реку вы упали в этом костюме? Вам не приходится сбривать его на ночь? — И, подталкиваемая Гоуэном, понеслась к двери, голова ее была повернута назад, каблуки выбивали дробь. Лупоглазый стоял, прислонясь к столбу, и не смотрел в их сторону.

— Ты что же, хочешь… — прошипел Гоуэн.

— Подлая ты тварь! — вскричала Темпл. — Подлая ты тварь!

Гоуэн втолкнул ее в коридор.

— Хочешь, чтобы он снес тебе башку?

— Ты боишься его! — крикнула Темпл. — Боишься!

— Тихо ты!

Гоуэн схватил ее и затряс. Ноги их скребли по голому полу словно бы в каком-то несуразном танце, потом оба они, вцепясь друг в друга, привалились к стене.

— Полегче, — сказал Гоуэн. — Опять взболтаешь во мне все это пойло.

Темпл вырвалась и побежала. Гоуэн прислонился к стене и видел, как она тенью шмыгнула в заднюю дверь.

Темпл забежала в кухню. Там было темно, лишь из-за печной заслонки выбивалась полоска света. Повернувшись, Темпл выбежала оттуда и увидела Гоуэна, идущего к сараю. Хочет выпить еще, подумала она; снова будет пьян. В третий раз за сегодня. В коридоре стало темнее. Темпл стояла на цыпочках, прислушивалась и думала. Я голодна. Я не ела весь день; вспомнила университет, освещенные окна, пары, медленно идущие на звон возвещающего ужин колокола, и отца, сидящего дома на веранде, положив ноги на перила и глядя, как негр стрижет газон. Осторожно пошла на цыпочках. В углу возле двери стоял дробовик. Темпл встала рядом с ним и начала плакать.

Вдруг утихла и затаила дыхание. За стеной, к которой она прислонилась, что-то двигалось. Оно пересекло комнату мелкими неуверенными шагами, которым предшествовало легкое постукивание. Вышло в коридор, и Темпл закричала, чувствуя, что ее легкие пустеют, и после того, как выдохнут весь воздух, а диафрагма сокращается, и после того, как грудная клетка опустела, увидела старика, идущего по коридору шаркающей торопливой рысцой, в одной руке у него была трость, другая сгибалась у пояса под острым углом. Бросившись прочь, Темпл миновала его — темную раскоряченную фигуру на краю веранды, вбежала в кухню и бросилась в угол за печью. Присев, выдвинула ящик и поставила перед собой. Рука ее коснулась детского личика, потом она обхватила ящик, стиснула и, глядя на белеющую дверь, попыталась молиться. Но не могла вспомнить ни единого имени Отца небесного и стала твердить: «Мой отец судья; мой отец судья», снова и снова, пока в кухню легким шагом не вбежал Гудвин. Он зажег спичку, поднял ее и глядел на Темпл, пока пламя не коснулось его пальцев.

— Ха, — сказал он. Темпл услышала два легких быстрых шага, потом его рука скользнула по ее щеке, и он приподнял ее за шиворот, как котенка.

— Что ты делаешь в моем доме?

Откуда-то из освещенного коридора до Темпл доносились голоса — какой-то разговор; время от времени смех; грубый, язвительный смех мужчины, охотно смеющегося над юностью или старостью, заглушающий шипение жарящегося мяса на плите, у которой стояла женщина. Темпл слышала, как двое мужчин в тяжелых башмаках прошли по коридору, через минуту донеслись стук черпака об оцинкованное ведро и ругань того, кто смеялся. Плотно запахнув пальто, Темпл высунулась за дверь с жадным, застенчивым любопытством ребенка, увидела Гоуэна и с ним еще одного человека в брюках хаки. Опять пьет, подумала она. С тех, пор, как мы выехали из Тейлора, напивался четыре раза.

— Это ваш брат? — спросила она.

— Кто? — сказала женщина. — Мой кто? — Она стала переворачивать шипящее на сковородке мясо.

— Я подумала, может, это ваш младший брат.

— Господи, — сказала женщина. Она переворачивала мясо проволочной вилкой. — Надеюсь, что нет.

— А где ваш брат? — спросила Темпл, выглядывая за дверь. — У меня их четверо. Двое адвокаты, один газетчик.

Четвертый еще учится в Йеле. А отец судья. Судья Дрейк из Джексона.

Она мысленно представила отца сидящим на веранде в отглаженном костюме, с веером из пальмовых листьев в руке, наблюдающим, как негр стрижет газон.

Женщина открыла заслонку и заглянула в топку.

— Никто тебя сюда не звал. Я не просила тебя оставаться. Советовала уйти, пока было светло.

— Как же я могла? Я просила его. Гоуэн не захотел, и просить пришлось мне.

Женщина прикрыла заслонку, обернулась и, стоя к свету спиной, взглянула на Темпл.

— Как могла? Знаешь, где я беру воду? Я хожу за ней. Милю. Шесть раз на день. Сосчитай, сколько это будет. И не потому, что нахожусь там, где боюсь оставаться.

Она подошла к столу и вытряхнула сигарету из пачки.

— Можно и мне? — спросила Темпл. Женщина подтолкнула к ней пачку, потом сняла с лампы стекло и прикурила от фитиля. Темпл с пачкой в руке замерла, прислушиваясь, как Гоуэн и другой человек снова входят в дом.

— Их здесь так много, — сказала она плачущим голосом, глядя, как сигарета медленно разминается в ее пальцах. — Но, может, когда их столько…

Женщина вернулась к плите и перевернула мясо.

— А Гоуэн опять пьет. Сегодня он напивался три раза. Был пьян, когда я сошла с поезда в Тейлоре, а я под надзором, сказала ему, что может случиться, и уговаривала выбросить кувшин, а когда мы остановились у сельской лавки, чтобы купить ему рубашку, напился снова. Мы проголодались и остановились в Дамфризе, Гоуэн зашел в ресторан, а мне от волнения было не до-еды, и он куда-то исчез, а потом появился с другой улицы, я нащупала у него в кармане бутылку, а он ударил меня по руке. Все твердил, что у меня его зажигалка, а потом, когда уронил ее и я сказала ему об этом, стал клясться, что у него в жизни не бывало зажигалки.

Мясо на сковородке шипело и брызгало.

— Он три раза напивался, — сказала Темпл. — Целых три раза в один день. Бадди — это Хьюберт, мой младший брат, — грозил избить меня до смерти, если застанет с пьяным мужчиной. А я тут с таким, что напивается трижды за день.

Прислонясь бедром к столу и разминая сигарету, Темпл засмеялась.

— Вам не кажется, что это забавно? — сказала она. Потом, затаив дыхание, перестала смеяться и услышала потрескивание лампы, шипение мяса на сковородке, шум чайника на плите и голоса, грубые, резкие, бессмысленные голоса мужчин. — А вам приходится каждый вечер стряпать на всех. Все эти мужчины едят здесь, дом вечерами полон ими, в темноте… Она бросила размятую сигарету.

— Можно я подержу ребенка? Я знаю, как; с ним ничего не случится.

Она подбежала к ящику, нагнулась и достала спящего младенца. Малыш открыл глаза и захныкал.

— Ну, ну; не бойся, ты у Темпл.

И стала качать его, держа высоко и неуклюже в своих тонких руках.

— Послушайте, — сказала она, глядя в спину женщины, — вы попросите его? Я имею в виду — вашего мужа. Он может взять машину и отвезти меня куда-нибудь? Ну как? Попросите?

Ребенок перестал хныкать: Из-под его свинцового цвета век тонкой полоской виднелось глазное яблоко.

— Я не боюсь, — сказала Темпл. — Таких вещей не случается. Ведь правда? Они такие же, как другие люди. Вы такая же, как другие люди. С младенцем. И, кроме того, мой отец с-с-судья. Г-губернатор бывает у нас в гостях… Какой милый ребеенок, — плачуще протянула она, подняв малыша к самому лицу. — Если нехорошие люди сделают Темпл плохо, мы скажем солдатам губернатора, так ведь?

— Какие это другие люди? — сказала женщина, переворачивая мясо. Думаешь, Ли больше нечего делать, как бегать за каждой дешевой… — Открыв заслонку, она бросила в печь окурок и закрыла ее снова. Темпл, склоняясь к ребенку, сдвинула шляпку на затылок, и это придало ей бесшабашный, развязный вид. — Зачем вы явились сюда?

— Это все Гоуэн. Я просила его. Мы опоздали на матч, но я просила его отвезти меня в Старквилл до отхода специального поезда. Никто не узнал бы, что меня не было на матче, те, кто видел, как я спрыгнула, не проболтались бы. Но он не повез. Сказал, задержимся здесь на минуту, чтобы взять еще виски, а сам был уже пьян. Когда мы выехали из Тейлора, он напился снова, а я под надзором, папа просто не пережил бы этого. Но Гоуэн не послушал меня. Напился снова, хотя я просила отвезти меня в любой городок и высадить.

— Под надзором? — спросила женщина.

— За уходы по вечерам. Понимаете, машины есть только у городских парней, а если встречаешься с городским парнем в пятницу, субботу или воскресенье, студенты не назначают тебе свиданий, потому что им нельзя иметь машин. Вот мне и приходилось уходить потихоньку. А одна девица донесла декану; потому что у меня было свидание с парнем, который ей нравится, и он больше не стал встречаться с ней. Так что мне больше ничего не оставалось.

— Если б не уходила потихоньку, то и не каталась бы на машинах, сказала женщина. — Так? А теперь, когда ушла лишний раз, поднимаешь визг.

— Гоуэн не городской. Он из Джефферсона. Учился в Виргинии. В машине только и твердил, что его научили там пить по-джентльменски, я просила его высадить меня где-нибудь и дать денег на билет, потому что у меня всего два доллара, а он…

— Знаю я таких, как ты, — сказала женщина. — Добродетельные особы. Слишком хороши, чтобы иметь что-то общее с простыми людьми. Катаетесь по вечерам с мальчишками, но пусть вам только попадется мужчина. — Она перевернула мясо. — Берете все, что можно, и ничего не даете. «Я невинная девушка; я этого не позволю». Встречаешься с мальчишками, жжешь их бензин и жрешь их еду, но пусть только мужчина хоть посмотрит на тебя, так ты падаешь в обморок, потому что твой отец судья и твоим четверым братьям это может не понравиться. А попади ты в переделку, куда пойдешь плакаться? К нам, недостойным даже зашнуровывать ботинки у всемогущего судьи.

Темпл, держа ребенка на руках, глядела женщине в спину, лицо ее под бесшабашно заломленной шляпкой походило на белую маску.

— Мой брат сказал, что убьет Фрэнка. Не говорил, что задаст мне трепку, если застанет с ним; он сказал, что убьет этого сукина сына в желтой коляске, а отец обругал брата и сказал, что пока еще может сам позаботиться о своей семье, загнал меня в дом и запер, а сам пошел к мосту поджидать Фрэнка. Но я не трусиха. Я спустилась по водосточной трубе, встретила Фрэнка и все ему рассказала. Просила уехать, но он сказал, что мы уедем вместе. Когда мы садились в коляску, я знала, что это последний раз. Знала и снова просила его, но Фрэнк сказал, что отвезет меня домой взять чемодан и мы все скажем отцу. Он тоже был не трус. Отец сидел на крыльце. Сказал: «Вылезайте», я слезла с коляски и просила Фрэнка уехать, но он слез тоже, и мы пошли по дорожке к дому, а отец полез рукой за дверь и достал дробовик. Я встала перед Фрэнком, и отец сказал: «Ты тоже хочешь?», я пыталась заслонить Фрэнка собой, но Фрэнк оттолкнул меня и встал впереди, отец застрелил его и сказал мне: «Ложись и милуйся со своей мразью, шлюха».

— Меня тоже называли так, — прошептала Темпл, высоко держа ребенка в тонких руках и глядя в спину женщине.

— А вы, порядочные? Дешевое развлечение. Ничего не даете потом, когда попадаете… Знаешь, где ты оказалась? — Женщина, не выпуская вилку, оглянулась через плечо. — Думаешь, повстречалась с детьми? Детьми, которым есть хоть малейшее дело, что тебе нравится, а что нет. Послушай-ка, в чей дом ты явилась нежданной и непрошеной; от кого ждала, что он бросит все и поедет с тобой туда, где у тебя и дел-то нет никаких. Он служил на Филиппинах, убил там из-за туземки одного солдата, и его посадили в Ливенуорт[67]. Потом началась война, его выпустили и отправили воевать. Он получил две медали, а когда война кончилась, его снова посадили в Ливенуорт, потом наконец адвокат нашел конгрессмена, который вызволил его оттуда. Тогда я смогла снова бросить распутство…

— Распутство? — прошептала Темпл, держа в руках младенца и сама, в коротком платье и заломленной шляпке, похожая на рослого голенастого ребенка.

— Да, крашеная мордашка! — сказала женщина. — Как, по-твоему, я расплачивалась с адвокатом? Думаешь, такому есть дело, — с вилкой в руке она подошла к Темпл и злобно щелкнула пальцами перед ее лицом, — до того, что происходит с тобой? И ты, сучка с кукольным личиком, вообразившая, что не можешь войти в комнату, где находится мужчина без…

Грудь ее высоко вздымалась под выцветшим платьем. Уперев руки в бедра, она глядела на Темпл холодно сверкающими глазами.

— Мужчина? Да ты не видела еще настоящего мужчины. Ты не знаешь, что это такое, когда тебя хочет настоящий мужчина. И благодари судьбу, что никогда не узнаешь, потому что тогда бы ты поняла, чего стоит твоя раскрашенная мордочка и все прочее, что, как тебе кажется, ты ревниво оберегаешь, хотя на самом деле просто боишься. А если он настолько мужчина, чтобы назвать тебя шлюхой, ты скажешь Да Да и будешь голой ползать в грязи и дерьме, лишь бы он называл тебя так… Дай мне ребенка.

Темпл, держа младенца, изумленно глядела на женщину, губы ее шевелились, словно произнося Да Да Да. Женщина бросила вилку на стол.

— Обмочился, — сказала она, поднимая малыша. Тот открыл глаза и захныкал. Женщина придвинула стул, села и положила ребенка на колени.

— Не принесешь ли пеленку, они висят на веревке? — попросила она. Темпл не двинулась с места, губы ее продолжали шевелиться.

— Боишься идти туда? — спросила женщина.

— Нет, — сказала Темпл. — Пойду…

— Я сама.

Незашнурованные башмаки прошлепали по кухне. Возвратясь, женщина придвинула к печи еще один стул, расстелила две оставшиеся сухими тряпки, поверх них пеленку, села и положила ребенка на колени. Он хныкал.

— Тихо, — сказала женщина, — тихо, ну.

Лицо ее в свете лампы приобрело спокойный, задумчивый вид. Она перепеленала ребенка и уложила в ящик. Потом из завешенного рваной мешковиной шкафа достала тарелку, взяла вилку, подошла и снова взглянула в лицо Темпл.

— Послушай. Если я раздобуду машину, ты уедешь отсюда? — спросила она. Темпл, не сводя с нее глаз, зашевелила губами, словно испытывая слова, пробуя их на вкус. — Выйдешь, сядешь в нее, уедешь и никогда не вернешься?

— Да, — сказала Темпл. — Куда угодно. Все равно.

Холодные, казавшиеся неподвижными глаза женщины оглядели Темпл с головы до ног. Темпл ощутила, что все мышцы ее сжимаются, как сорванный виноград на полуденном солнце.

— Бедная трусливая дурочка, — холодно сказала женщина негромким голосом. — Нашла себе игру.

— Нет. Нет.

— У тебя будет что рассказать, когда вернешься. Не так ли? — Они стояли лицом к лицу возле голой стены, голоса звучали так, словно это разговаривали их тени. — Нашла себе игру.

— Все равно. Лишь бы уехать. Куда угодно.

— Я боюсь, не за Ли. Думаешь, он будет разыгрывать кобеля перед каждой встречной сучкой? Боюсь за тебя.

— Да, я уеду куда угодно.

— Таких, как ты, я знаю. Повидала. Все бегут, но не слишком быстро. Не так быстро, чтобы, увидев настоящего мужчину, не узнать его. Думаешь, у тебя единственный в мире?

— Гоуэн, — прошептала Темпл. — Гоуэн.

— Я была рабыней этого мужчины, — негромко произнесла женщина, губы ее почти не шевелились, лицо было спокойно и бесстрастно. Казалось, она делится кулинарным рецептом. — Работала официанткой в ночную смену, чтобы по воскресеньям видеться с ним в тюрьме. Два года жила в комнатушке и стряпала на газовом рожке, потому что дала ему слово. Изменяла ему, зарабатывая деньги, чтобы вызволить его из тюрьмы, а когда рассказала, как их заработала, он меня избил. И вот на тебе, заявляешься ты. Никто тебя сюда не звал. Никому нет дела, боишься ты или нет. Боишься? Да у тебя нет духу, чтобы по-настоящему бояться или любить.

— Я вам заплачу, — прошептала Темпл. — Сколько захотите. Отец даст мне денег.

Женщина молчала, лицо ее было неподвижно, жестко, как и во время рассказа.

— Пришлю вам одежду. У меня есть новое манто. Я носила его только с Рождества. Оно почти новое.

Женщина рассмеялась. Одним лишь ртом, без звука, без мимики.

— Одежду? Когда-то у меня было три манто. Одно я отдала какой-то женщине, возле салуна. Одежду? Господи. — Она внезапно повернулась. — Я раздобуду машину. Ты уедешь и никогда не вернешься. Слышишь?

— Да, — прошептала Темпл. Неподвижная, бледная, похожая на лунатичку, она смотрела, как женщина перекладывает мясо на блюдо и поливает соусом. Достав потом из духовки противень с бисквитами, женщина сложила их на другое блюдо.

— Можно я помогу вам? — прошептала Темпл.

Женщина не ответила. Взяла оба блюда и вышла. Темпл подошла к столу, вынула из пачки сигарету и стояла, тупо глядя на лампу. Стекло с одной стороны почернело. Поперек его тонким серебряным изгибом вилась трещина. Она как-то прикуривала от лампы, думала Темпл, держа в руке сигарету и глядя на неровный язычок пламени. Женщина вернулась. Сняла с плиты закопченный кофейник, прихватив его подолом юбки.

— Можно мне кофе? — спросила Темпл.

— Нет. Иди ужинать. Женщина вышла.

Темпл стояла у стола, держа в руке сигарету. Тень от печи падала на ящик, где лежал ребенок. Его можно было разглядеть на сбившейся постели лишь по ряду теней на маленьких мягких изгибах, Темпл подошла к ящику, взглянула на его серо-желтое личико и синеватые веки. Легкая тень покрывала его головку и влажный лоб; тонкая ручонка лежала ладонью вверх рядом со щекой.

— Он умрет, — прошептала Темпл. Ее изогнутая тень маячила по стене, пальто было бесформенным, шляпка — чудовищно заломленной над чудовищной гривой волос. — Бедное дитя, — прошептала она. — Бедное дитя.

Голоса мужчин стали громче. Темпл услышала звук тяжелых шагов в коридоре, скрип стульев, человек, смеявшийся раньше, засмеялся снова. Она повернулась и замерла, глядя на дверь. Вошла женщина.

— Иди ужинать.

— Машина, — сказала Темпл. — Пока они едят, я могу уехать.

— Какая машина? — сказала женщина. — Иди ешь. Тебя никто не тронет.

— Я не голодна. Я сегодня не ела. Совсем не голодна.

— Иди ужинать, — повторила женщина.

— Лучше подожду, поем вместе с вами.

— Иди ешь. Я еще не скоро освобожусь.

Темпл вошла в столовую, придерживая рукой полы незастегнутого пальто, шляпка ее залихватски сбилась вверх и набок, на лице застыло подобострастное, заискивающее выражение. Поначалу она словно бы ослепла. Через секунду-другую увидела Томми и направилась к нему, словно искала его все это время. Что-то преградило ей дорогу: чья-то сильная рука; Темпл, не сводя с Томми глаз, попыталась обойти ее.

— Сюда, — сказал Гоуэн через стол и отодвинулся, скрипнув стулом. Проходи сюда.

— Пошел вон, приятель, — сказал тот, кто остановил ее, и она узнала в нем человека, который так часто смеялся, — ты уже хорош. Иди сюда, детка.

Сильная рука скользнула по ее талии. Темпл оттолкнула руку, глядя на Томми с застывшей усмешкой.

— Подвинься, Томми, — сказал этот мужчина. — Ты что, вести себя не умеешь, лохматая морда?

Томми хохотнул и скрипнул стулом по полу. Мужчина взял Темпл за руки и потянул к себе. На другом конце, держась за стол, приподнялся Гоуэн. Усмехаясь Томми, Темпл стала вырываться и щипать мужчине пальцы.

— Вэн, брось, — сказал Гудвин.

— Сюда, ко мне на колени, — сказал Вэн.

— Пусти ее, — потребовал Гудвин.

— Кто заставит меня? — спросил Вэн. — Кто здесь такой сильный?

— Пусти, — повторил Гудвин. И Темпл оказалась свободна. Она попятилась к выходу. Несущая блюдо женщина посторонилась. Темпл с застывшей на лице полуулыбкой-полугримасой вышла задом из комнаты. В коридоре она повернулась и кинулась прочь. Соскочила с веранды прямо в траву и понеслась. Достигнув дороги, пробежала по ней в темноте ярдов пятьдесят, потом, не останавливаясь, повернула и устремилась обратно к дому, вспрыгнула на веранду и притаилась у двери. Тут кто-то вышел в коридор. Это оказался Томми.

— А, ты здесь, — сказал он и неуклюже протянул что-то. — Держи.

— Что это? — прошептала Темпл.

— Чуток харчей. Иду на спор, ты не ела с утра.

— Да, даже еще дольше, — ответила она шепотом.

— Подкрепись чуть, — сказал Томми, протягивая тарелку. — Присядь и ешь, никто тебе не помешает. Черт бы их взял.

Темпл высунула голову из-за его плеча, лицо ее в рассеянном свете из столовой было мертвенно-бледным.

— Миссис… миссис… — зашептала она.

— Руби на кухне. Хочешь, пойду с тобой туда?

В столовой кто-то скрипнул стулом. Томми, захлопав глазами, увидел Темпл на тропинке, ее тонкое тело на миг замерло, словно бы поджидая какую-то свою медлительную часть. Потом она исчезла за углом дома, словно тень. Томми с тарелкой в руке остался в дверях. Когда обернулся, увидел, как Темпл бежит на цыпочках к кухне по темному коридору.

— Черт бы их взял.

Когда остальные вышли на веранду, он все еще стоял там.

— У него тарелка со жратвой, — сказал Вэн. — Хочет добиться своего за тарелку ветчины.

— Чего добиться? — спросил Томми.

— Послушайте, — вмешался Гоуэн.

Вэн выбил тарелку из руки Томми и повернулся к Гоуэну.

— Тебе не нравится?

— Да, — ответил Гоуэн, — не нравится.

— Ну и что ты намерен делать?

— Вэн, — сказал Гудвин.

— Думаешь, ты такой сильный, чтобы выражать недовольство?

— Я — да, — сказал Гудвин.

Вэн пошел на кухню. Томми последовал за ним и, встав у двери, стал слушать.

— Пойдем прогуляемся, малышка, — предложил Вэн.

— Уйди отсюда, — сказала женщина.

— Пройдемся немного, — не унимался он. — Я хороший парень. Руби подтвердит.

— Уходи, ну, — сказала женщина. — Хочешь, чтобы я позвала Ли?

Вэн в рубашке и брюках цвета хаки стоял на свету, за его ухом, касаясь гладкого изгиба светлых волос, лежала сигарета. Темпл с приоткрытым ртом и совершенно черными глазами стояла далеко от него, за спинкой стула, на котором сидела у стола женщина.

Возвратясь на веранду с кувшином, Томми сказал Гудвину:

— Чего они лезут к этой девчонке?

— Кто лезет?

— Вэн. А она боится. Чего они не отстанут от нее?

— Не твое дело. Не суйся. Слышишь?

— Не лезть бы им к ней, — сказал Томми. Он присел на корточки у стены. Все стали пить, передавая друг другу кувшин, завязался разговор. Томми, изо всех сил напрягая ум, с восторженным интересом слушал глупые, непристойные рассказы Вэна о городской жизни, похохатывал и пил в свой черед. Вэн и Гоуэн заспорили. Томми стал прислушиваться.

— Эти двое хотят подраться, — шепнул он Гудвину, сидящему возле него на стуле. — Слышишь?

Те препирались уже во всю силу голоса; Гудвин легко и быстро поднялся, шаги его были почти неслышны; Томми увидел, что Вэн встал на ноги, а Гоуэн стоит, держась за спинку стула, чтобы не шататься.

— Я не хотел сказать… — начал было Вэн.

— И не говори, — оборвал Гудвин.

Гоуэн что-то пробормотал. Черт бы взял его, подумал Томми. Даже говорить уже толком не может.

— Вздумал распускать язык о моей… — произнес Гоуэн. Двинулся вперед и, покачнувшись, споткнулся о стул. Стул повалился. Гоуэн уткнулся в стену.

— Черт возьми, я… — заговорил Вэн.

— …гинский джентльмен; мне плевать… — произнес Гоуэн. Гудвин наотмашь ударил его и схватил Вэна. Гоуэн повалился к стене.

— Говорю, садись — значит, садись, — сказал Гудвин. Гоуэн и Вэн приутихли. Гудвин вернулся на место. Потом все снова заговорили, передавая друг другу кувшин, а Томми прислушивался к разговору. Но вскоре снова начал думать о Темпл. Почувствовал, что его ноги скользят по полу и все тело корчится в очень неудобной позе.

— Оставить бы им эту девчонку, — прошептал он Гудвину. — Не лезть бы им к ней.

— Не твое дело, — сказал Гудвин. — Пусть только кто-нибудь…

— Не лезть бы им к ней.

На веранду вышел Лупоглазый. Закурил сигарету. Томми глядел на его освещенное спичкой лицо, на втянутые щеки; проводил взглядом спичку, улетевшую в бурьян маленькой кометой. Он тоже, сказал себе Томми. Они оба; тело его медленно корчилось. Бедняжка. Будь я пес, если не хочу уйти в сарай и остаться там. Будь я пес, если нет. Он встал, бесшумно пройдя по веранде, спустился на тропинку и пошел вокруг дома. В одном окне горел свет. Эта комната пустовала, сказал он себе, остановись, потом добавил, Вот здесь девчонка и будет, подошел к окну и заглянул. Скользящая рама с ржавым листом жести на месте одного из стекол была опущена.

Темпл в сбитой на затылок шляпке сидела на кровати, выпрямясь и подобрав под себя ноги, руки ее лежали на коленях. Она казалась совсем маленькой, неловкая поза не соответствовала ее возрасту и больше подошла бы девчонке семи-восьми лет, локти ее были прижаты к бокам, лицо обращено к заложенной стулом двери. Этот стул и кровать с выцветшим лоскутным одеялом составляли всю обстановку комнаты. Старая штукатурка на стенах потрескалась и местами обвалилась, обнажив дранку и заплесневелую клеенку. На вбитом в стену гвозде висели плащ и фляжка в чехле защитного цвета.

Темпл медленно повела головой, будто следя за кем-то, идущим вдоль дома. Голова ее, хотя больше ни один мускул не дрогнул, повернулась до отказа, словно у набитой конфетами пасхальной куклы из папье-маше, и застыла в этом положении. Потом стала поворачиваться обратно, словно следя за невидимыми ногами по ту сторону стены, снова к запирающему дверь стулу, и на миг замерла. Затем Темпл опустила взгляд, Томми увидел, что она достала маленькие часики и поглядела на них. Подняла голову и взглянула прямо на него, глаза ее были спокойны и пусты, как два отверстия. Чуть погодя, снова глянула на часики и спрятала их в чулок.

После этого Темпл встала с кровати, сняла пальто и неподвижно застыла, похожая в своем коротком платье на стрелу, голова ее была опущена, руки сжаты на груди. Снова села на кровать. Посидела, плотно стиснув ноги и опустив голову. Выпрямилась и оглядела комнату. Томми слышал доносящиеся с темной веранды голоса. Они повысились было снова, потом стихли до негромкого бормотанья.

Темпл подскочила на ноги. Расстегнула платье, ее тонкие руки поднялись, изогнувшись дугой, тень повторяла ее движения, словно передразнивая. Чуть пригнувшись, одним движением сбросила его и осталась в едва прикрывающем наготу белье, тонкая, словно спичка. Голова ее была обращена к запирающему дверь стулу. Отшвырнув платье, потянулась к пальто. Надела его, запахнула и, вцепясь в рукава, сложила руки. Затем, прижав их к груди, обернулась, взглянула прямо в глаза Томми, повернулась и прижалась к стулу.

— Черт бы их взял, — прошептал Томми. — Черт бы их взял.

Он прислушался к доносящимся с передней веранды голосам, и все тело его стало медленно корчиться в мучительной горечи.

— Черт бы их взял.

Когда он снова заглянул в комнату, Темпл шла в его сторону, придерживая полы пальто. Сняв с гвоздя плащ, она натянула его поверх своего одеяния и застегнулась. Потом сняла фляжку и вернулась к кровати. Положила фляжку на кровать, подняла с пола платье, отряхнула его, тщательно свернула и положила туда же. Потом откинула одеяло, обнажив матрац. Там не было ни белья, ни подушки, когда она коснулась матраца, послышался легкий сухой шелест мякины.

Сняв туфли, Темпл поставила их под кровать и влезла под одеяло. Томми слышал, как захрустел матрац. Легла Темпл не сразу. Она сидела прямо, неподвижно, в ухарски сдвинутой на затылок шляпке. Потом положила фляжку, платье и туфли в изголовье, запахнула вокруг ног полы плаща, легла и укрылась одеялом, потом снова села, сняла шляпку, распустила волосы, положила шляпку рядом с остальными вещами и собралась было лечь снова. Однако вновь замешкалась. Расстегнув плащ, вынула откуда-то пудреницу и, глядясь в крошечное зеркальце, распустила и взбила пальцами волосы, припудрила лицо, спрятала пудреницу, снова взглянула на часики и застегнула плащ. Переложила вещи одну задругой под одеяло, легла и укрылась до подбородка. Голоса на минуту стихли, и Томми услышал легкий, непрерывный шелест мякины в матраце, на котором лежала Темпл, сложив руки на груди, сдвинув и чинно вытянув ноги, как у статуи на древней гробнице.

Голоса звучали спокойно; он совершенно забыл о них, пока не услышал слов Гудвина: «А ну, бросьте! Хватит!» С грохотом опрокинулся стул; до Томми донеслись легкие глухие шаги Гудвина; стул со стуком покатился по веранде, словно его отшвырнули ударом ноги; выгнув спину, как настороженный медведь, и чуть отведя локти, Томми услышал сухие, негромкие звуки, похожие на стук бильярдных шаров.

— Томми, — позвал Гудвин.

Когда нужно, он мог двигаться с неуклюжим молниеносным проворством барсука или енота. Обежав дом и вскочив на веранду, Томми увидел, как Гоуэн отлетел к стене, протащился вдоль нее и во весь рост повалился с веранды в бурьян, а Лупоглазый просунул голову в дверь.

— Держи его там! — приказал Гудвин.

Томми стремительно бросился к Гоуэну и наткнулся на Лупоглазого.

— Держу — хах! — вырвалось у него, когда Лупоглазый со злостью ударил его по лицу.

— Ну что, будешь еще? Вот и лежи тут. Лупоглазый успокоился.

— Черт возьми. Позволяешь им сидеть здесь всю ночь, накачиваться этой дрянью. Я тебя предупреждал. Черт возьми.

Гудвин и Вэн сплелись в одну безмолвную неистовую тень.

— Пусти! — крикнул Вэн. — Я убью…

К ним подскочил Томми. Вдвоем они прижали Вэна к стене, не давая шевельнуться.

— Держишь? — спросил Гудвин.

— Да, держу. Стой на месте. Здорово ты ему дал.

— Черт возьми, я…

— Ну-ну, зачем тебе его убивать? Не для еды же? Хочешь, чтобы мистер Лупоглазый продырявил нас своим аретматическим?

И все кончилось, пронеслось, как яростный порыв черного ветра, в наступившей тишине они спокойно пошли и, негромко, дружелюбно переговариваясь, подняли Гоуэна. Внесли в коридор, где стояла женщина, и направились к той комнате, где находилась Темпл.

— Заперлась, — сказал Вэн и сильно ударил в дверь. — Открывай! крикнул он. — Несем тебе клиента.

— Тише, — сказал Гудвин. — На двери нет замка. Толкни ее.

— Само собой, — отозвался Вэн. — Толкну.

Он ударил по ней ногой. Стул выпал и отлетел в комнату. Вэн распахнул дверь, и они внесли Гоуэна. Вэн пинком отшвырнул стул. Потом увидел Темпл, стоящую в углу за кроватью. На лицо его спадали длинные, как у девушки, волосы. Встряхнув головой, он отбросил их назад. Подбородок его был в крови, и он со злостью сплюнул кровь на пол.

— Пошли, — сказал Гудвин, державший Гоуэна за плечи, — положим его на кровать.

Они бросили Гоуэна на матрац. Его окровавленная голова свесилась вниз. Вэн рывком приподнял ее и прижал к матрацу. Гоуэн застонал и поднял руку. Вэн ударил его ладонью по лицу.

— Лежи тихо, ты…

— Кончай, — сказал Гудвин. Схватил Вэна за руку. Какоето мгновенье они свирепо глядели друг на друга.

— Я сказал — кончай, — повторил Гудвин. — Уходи.

— Должен защщщать, — пробормотал Гоуэн, — деушку. Виргинский джем… джем мен должен защи…

— Иди же, ну, — сказал Гудвин.

Женщина стояла в дверях рядом с Томми, прислонясь к косяку. Из-под ее дешевого пальто свисала до самых ступней ночная рубашка.

Вэн взял с кровати платье Темпл.

— Вэн, — сказал Гудвин. — Кому говорю — уходи.

— Мало ли что ты скажешь, — отозвался Вэн. Встряхнув сложенное платье, он развернул его. Потом взглянул на Темпл, стоящую в углу, скрестив руки на груди и сжав пальцами плечи. Гудвин шагнул к Вэну. Тот бросил платье и направился к Темпл. В дверь вошел Лупоглазый с сигаретой между пальцев. Стоящий рядом с женщиной Томми вздохнул, шипя сквозь неровные зубы.

Он видел, как Вэн схватил плащ на груди Темпл и разодрал. Тут между ними очутился Гудвин; он увидел, как Вэн, пригнувшись, увернулся от удара, а Темпл ощупывает разодранный плащ. Вэн и Гудвин уже стояли посреди комнаты, замахиваясь друг на друга, потом он стал смотреть, как Лупоглазый подходит к Темпл. При этом краем глаза видел, что Вэн уже лежит на полу, а Гудвин стоит над ним, чуть пригнувшись, и глядит Лупоглазому в спину.

— Лупоглазый, — произнес Гудвин.

Лупоглазый продолжал идти, чуть повернув голову вбок, словно не глядя, куда идет, сигарета торчала косо, словно рот его находился где-то под изгибом челюсти.

— Не трогай ее, — сказал Гудвин.

Лупоглазый остановился перед Темпл, глядя чуть в сторону. Правая рука его лежала в кармане пиджака. На груди Темпл, под плащом, Томми видел движение другой руки, передающееся пиджаку.

— Убери руку, — сказал Гудвин. — Не лезь к ней. Лупоглазый убрал руку. Обернулся, сунул ее в карман и взглянул на Гудвина. Прошел по комнате, не сводя с него глаз. Потом повернулся спиной и вышел.

— А ну, Томми, — спокойно сказал Гудвин, — берись-ка сюда.

Они подняли Вэна и понесли. Женщина отошла в сторону. Прислонилась к стене, придерживая полы пальто. Темпл стояла в другом конце комнаты, забившись в угол и ощупывая разодранный плащ. Гоуэн захрапел.

Гудвин вернулся.

— Иди-ка спать, — сказал он. Женщина не пошевелилась. Гудвин положил ей руку на плечо. — Руби.

— А ты доведешь до конца то, что не дал закончить Вэну? Жалкий дурак. Жалкий дурак.

— Иди же, ну, — сказал он, не снимая руки с ее плеча. — Возвращайся в постель.

— А ты не приходи. Не утруждай себя. Меня там не будет. Ты мне ничего не должен. Так и знай.

Гудвин взял ее за руки и неторопливо развел их. Медленно, спокойно завернул за спину и стиснул пальцами одной руки. Другой рукой распахнул ее пальто. Отороченная кружевами ночная рубашка из полинялого розового крепдешина была застирана до того, что кружева превратились в волокнистую, похожую на обмотку проводов массу.

— Ха, — сказал он. — принарядилась.

— Чья вина, если другой у меня нет? Чья? Не моя. Я после одной ночи отдавала их черномазым служанкам. А эту, думаешь, возьмет хоть одна и не рассмеется мне в лицо?

Гудвин выпустил полы ее пальто. Освободил руки, и она запахнулась. Взял за плечо и подтолкнул к двери.

— Иди, — сказал он. Плечо женщины подалось. Сместилось только оно, тело изогнулось вталии, лицо было обращено к нему.

— Иди, — повторил Гудвин. Но сдвинулся лишь ее торс, голова и бедра по-прежнему касались стены. Тогда он повернулся, прошел по комнате, быстро обогнул кровать и одной рукой ухватил Темпл за плащ. Затряс. Вцепясь в сбившееся комом пальто, он тряс ее, хрупкое тело Темпл болталось в просторном одеянии, плечи и зад колотились о стену.

— Дурочка! — сказал он. — Дурочка!

Ее почти черные глаза были широко открыты, на лицо падал свет лампы, а в зрачках виднелись два крошечных отражения его лица, словно горошины в чернильницах.

Гудвин выпустил Темпл. Шурша плащом, она стала опускаться на пол. Он приподнял ее и снова затряс, оглядываясь через плечо на женщину.

— Возьми лампу, — сказал он ей.

Женщина не пошевелилась. Она стояла, чуть склонив голову, словно задумчиво разглядывая их. Гудвин подхватил Темпл другой рукой под колени. Темпл почувствовала, что падает вниз, потом оказалась на кровати рядом с Гоуэном, подскакивая на спине под затихающий шелест мякины. Она видела, как Гудвин прошел по комнате и взял с камина лампу. Женщина, тоже наблюдая за ним, повернула голову, свет лампы, приблизясь, заострил ее лицо.

— Пойдем, — сказал Гудвин.

Она повернулась, лицо ее скрылось в тени, лампа освещала теперь спину женщины и руку Гудвина на ее плече. Тень его совсем затемнила комнату; рука, на тени отходя назад, потянулась к двери. Гоуэн храпел, каждое дыхание обрывалось так натужно, словно было последним.

Томми стоял в коридоре за дверью.

— Ушли они к грузовику? — спросил Гудвин.

— Нет еще, — ответил Томми.

— Ступай погляди, что там делается.

Гудвин с женщиной пошли дальше. Томми смотрел, как они входят в другую дверь. Потом, бесшумно ступая босыми ногами, чуть вытянув шею и прислушиваясь, пошел на кухню. Лупоглазый курил там, сидя верхом на стуле. Вэн причесывался, стоя у стола перед осколком зеркала. На столе лежала влажная тряпка в кровавых пятнах и горящая сигарета. Томми уселся на корточки в темноте за дверью.

Когда Гудвин вышел с плащом, он сидел там. Гудвин прошел на кухню, не заметив его.

— Где Томми? — спросил он.

Томми слышал, как Лупоглазый что-то ответил, потом Гудвин и вслед за ним Вэн вошли, плащ теперь висел на руке у Вэна.

— Идем, — сказал Гудвин. — Надо вывезти все, что есть. В светлых глазах Томми появился еле заметный кошачий блеск. Женщина увидела их в темноте, когда он прокрался в комнату вслед за Лупоглазым, пока Лупоглазый стоял над кроватью, где лежала Темпл. Они внезапно сверкнули на нее из темноты, потом исчезли, и она услышала рядом с собой его дыхание; затем снова сверкнули, неистово, вопросительно и печально, и снова скрылись, а он сам неслышно вышел из комнаты вслед за Лупоглазым.

Томми видел, что Лупоглазый возвращается на кухню, но последовал за ним не сразу. Остановясь у ведущей на веранду двери, он присел на корточки. Тело его опять стало корчиться в гневной нерешительности, босые ноги шуршали по полу от легких покачиваний из стороны в сторону, кисти рук у боков медленно сжимались в кулаки. И Ли тоже, сказал он себе. И Ли тоже. Черт бы их взял. Черт бы их взял. Он дважды прокрался по веранде, пока не увидел на полу кухни тень шляпы Лупоглазого, потом вернулся в коридор к двери, за которой лежала Темпл и храпел Гоуэн. В третий раз уловил запах дыма от сигареты Лупоглазого. Хоть бы унял их, сказал он. И Ли тоже, повторил, раскачиваясь из стороны в сторону в унылой, мучительной горечи. И Ли тоже.

Когда Гудвин поднялся по склону и вошел на заднюю веранду, Томми опять сидел на корточках возле самой двери.

— Какого черта… — сказал Гудвин. — Что же не пошел? Я ищу тебя вот уже десять минут.

И пристально посмотрел на Томми, потом заглянул в кухню.

— Идем?

Лупоглазый направился к двери. Гудвин снова взглянул на Томми.

— Чем ты тут занимался?

Лупоглазый тоже взглянул на Томми. Теперь он стоял, потирая босой пяткой подъем ноги, и глядел на Лупоглазого.

— Что делаешь здесь? — спросил Лупоглазый.

— Ничего, — ответил Томми.

— Ты что, следишь за мной?

— Ни за кем я не слежу, — последовал угрюмый ответ.

— Ну так и не надо, — сказал Лупоглазый.

— Идем, — поторопил его Гудвин. — Вэн ждет.

Они пошли. Томми последовал за ними. Оглянулся на дом — и снова потащился за Гудвином и Лупоглазым. Время от времени он чувствовал, как его охватывает жгучая волна, словно кровь становилась внезапно слишком горячей, переходящая затем в то грустное, теплое чувство, какое вызывает скрипичная музыка. Черт бы их взял, шептал он, черт бы их взял.

В комнате было темно. Женщина стояла в дешевом пальто и отороченной кружевами ночной рубашке, прислонясь к стене рядом с незапертой дверью. Она слышала, как Гоуэн храпит на кровати, а другие мужчины расхаживают по веранде, коридору и кухне, голоса их неразборчиво доносились сквозь дверь. Через некоторое время они утихли. Теперь она слышала только, как Гоуэн, давясь, храпит и стонет сквозь разбитые нос и губы.

Женщина услышала, как отворилась дверь. Не приглушая шагов, вошел мужчина. Прошел мимо нее на расстоянии фута. Прежде, чем он заговорил, она узнала в нем Гудвина. Гудвин подошел к кровати.

— Мне нужен плащ, — сказал он. — Сядь и сними.

Женщина слышала шорох матраца, когда Темпл садилась и Гудвин снимал с нее плащ. Потом он прошагал мимо и вышел.

Женщина стояла рядом с дверью. По звуку дыхания она могла узнать любого из находящихся в доме. Потом дверь отворилась неслышно, неощутимо, женщина уловила какой-то запах — бриллиантина, которым Лупоглазый смазывал волосы. Она совершенно не видела, как он вошел и прошел мимо, даже не знала, что он уже вошел; и ждала этого, пока не появился Томми, кравшийся за Лупоглазым.

Томми прокрался в комнату тоже беззвучно; женщина не заметила б его, как и Лупоглазого, если бы не глаза. Они сверкали на высоте груди, с глубокой пытливостью, потом исчезли из виду, и женщина ощутила, как он присел рядом с ней на корточки; она знала, что он тоже глядит в сторону кровати, возле которой над лежащими Гоуэном и Темпл стоял Лупоглазый. Гоуэн храпел, давился и храпел. Женщина стояла возле двери.

Она не слышала шороха мякины и потому оставалась неподвижной. Рядом с ней сидел на корточках Томми, глядя в сторону невидимой кровати. Потом вновь уловила запах бриллиантина. Или, скорее, почувствовала, как Томми удалился от нее, без единого звука, словно неслышная перемена его позы мягко и холодно дохнула на нее в черном безмолвии; не видя и не слыша Томми, женщина поняла, что он снова бесшумно крадется за Лупоглазым. Она слышала, как они идут по коридору; последний звук в доме замер.

Женщина подошла к кровати. До ее прикосновения Темпл не шевелилась. Потом стала вырываться. Женщина, отыскав рот Темпл, зажала его, хотя та и не пыталась кричать. Лежа на мякинном матраце, Темпл вертелась, металась из стороны в сторону, крутила головой, сжимая на груди полы пальто, но не издавала ни звука.

— Дура! — произнесла женщина негромким, яростным шепотом. — Это я. Это же я.

Темпл перестала вертеть головой, но продолжала метаться под рукой женщины из стороны в сторону.

— Я расскажу отцу! — пригрозила она. — Расскажу отцу!

Женщина не выпускала ее.

— Вставай.

Темпл перестала вырываться. Лежала спокойно, неподвижно. Женщина слышала ее неистовое дыхание.

— Можешь встать и идти тихо? — спросила она.

— Да! — ответила Темпл. — Вы меня уведете отсюда? Правда? Правда?

— Уведу, — сказала женщина. — Вставай.

Темпл поднялась, мякина в матраце зашуршала. В темноте глубоко, свирепо храпел Гоуэн. Темпл пошатнулась. Женщина поддержала ее.

— Уймись, — велела она. — Успокойся. Не шуми.

— Я хочу одеться, — прошептала Темпл. — На мне только…

— Одеться, — спросила женщина, — или выбраться отсюда?

— Да, — сказала Темпл. — Все равно. Только уведите меня. Шли они босиком, неслышно, будто привидения. Выйдя из коридора, спустились с веранды и направились к сараю. Отойдя ярдов на пятьдесят от дома, женщина остановилась, развернула Темпл, рывком подтащила к себе и схватила за плечи, лица их сблизились, она шепотом обругала Темпл, голос ее звучал не громче вздоха и был полон ярости. Потом оттолкнула ее, и они пошли дальше. Вошли в сарай. Там было совсем темно. Темпл услышала, как женщина шарит по стене. Со скрипом открылась дверь; взяв Темпл за руку, женщина помогла ей подняться на одну ступеньку, ввела в помещение с дощатым полом, где Темпл ощутила стены и уловила слабый, пыльный запах зерна, потом прикрыла за ней дверь. Тут же что-то невидимое стремительно метнулось от них на четвереньках, послышался затихающий шорох тонких ножек. Темпл повернулась, наступив на что-то, завертевшееся под ногой, и бросилась к женщине.

— Это всего-навсего крыса, — сказала женщина, но Темпл наткнулась еще на одну и отчаянно замахала руками, пытаясь оторвать от пола сразу обе ноги.

— Крыса? — плачущим голосом переспросила она. — Крыса? Откройте дверь! Скорее!

— Тихо ты! Тихо! — прошипела женщина.

Она схватила Темпл и держала, пока та не успокоилась. Бок о бок они опустились на колени и прижались к стене. Вскоре женщина прошептала:

— Здесь хлопковая мякина. Можешь прилечь.

Темпл не ответила. Дрожа медленной дрожью, она прижалась к женщине, и обе сидели на корточках у стены в полной темноте.

Женщина готовила завтрак, а ребенок еще — или уже — спал в ящике за печью. Кто-то нетвердо прошагал по веранде и остановился у двери. Оглянувшись, женщина увидела всклокоченное, избитое, окровавленное привидение, в котором узнала Гоуэна. Его заросшее двухдневной щетиной лицо было в синяках, губа рассечена. Один глаз заплыл, рубашка на груди и пиджак были забрызганы кровью до самой талии. С трудом шевеля распухшими губами, Гоуэн пытался что-то сказать. Поначалу женщина не разбирала ни слова.

— Иди умойся, — сказала она. — Постой. Входи, садись. Я принесу таз.

Гоуэн глядел на нее, пытаясь заговорить.

— А, — сказала женщина. — С ней все в порядке. Она там, в амбаре, спит. — Терпеливо повторила трижды или четырежды: — В амбаре. Спит. Я пробыла с ней до рассвета. Да умойся же!

Гоуэн немного успокоился. Заговорил о том, что нужно раздобыть машину.

— Ближе всего сходить к Таллу, это отсюда две мили, — сказала женщина. — Умойся и поешь.

Гоуэн вошел на кухню, говоря о машине.

— Возьму у него машину, отвезу Темпл в университет. Кто-нибудь из девушек потихоньку впустит ее. И все обойдется, Как по-вашему, обойдется?

Подойдя к столу, он достал из пачки сигарету и попытался закурить. Трясущимися руками с трудом сунул ее в рот и никак не мог зажечь, пока женщина, подойдя, не поднесла спичку. Но затянулся он всего лишь раз и застыл, глядя на сигарету с каким-то тупым изумлением. Отбросив ее, повернулся к двери, пошатнулся и ухватился за стол.

— Пойду за машиной, — сказал он.

— Поешь сперва чего-нибудь, — сказала женщина. — Может, от чашки кофе полегчает.

— Пойду за машиной, — повторил Гоуэн. На веранде он походя ополоснул лицо, что почти не улучшило его вида.

Гоуэн вышел из дома, пошатываясь, и подумал, что все еще пьян. Вчерашнее помнилось смутно. Вэн и авария перепутались у него в голове, что дважды побывал в нокауте, он забыл. Помнил только, что вечером упился, и решил, что не успел протрезветь. Но когда, подойдя к разбитой машине, увидел тропку, вышел по ней к роднику и напился холодной воды, понял, что ему надо бы опохмелиться; опустясь на колени, он умылся холодной водой и попытался разглядеть отражение лица в подернутой рябью воде, шепча в каком-то отчаянии: «Господи Боже». Решил было вернуться и выпить, потом подумал о встрече с Темпл, с мужчинами; о Темпл среди них.

Когда Гоуэн добрался до шоссе, солнце уже поднялось и пригревало- Надо будет привести себя в порядок, сказал он себе. И возвратиться с машиной. Что сказать Темпл, решу по пути в город; подумал о вернувшейся Темпл среди людей, которые знают его, которые могли его знать. Я дважды упился до бесчувствия, сказал он. Дважды. И прошептал: «Господи Боже, Господи Боже», корчась в измятой окровавленной одежде от мучительной ярости и стыда.

Голова от ходьбы и свежего воздуха стала проясняться, но чем лучше чувствовал Гоуэн себя физически, тем мрачнее казалось ему будущее. Город, весь мир представлялись каким-то черным тупиком; местом, где отныне придется ходить, ежась и вздрагивая под косыми взглядами, и когда он, наконец, подошел к нужному дому, перспектива вновь увидеться с Темпл показалась невыносимой. Поэтому Гоуэн договорился насчет машины, дал хозяину указания, заплатил и ушел. Вскоре идущий в противоположную сторону автомобиль остановился и подобрал его.

Свернувшаяся клубком Темпл проснулась, налицо ей падали тонкие, похожие на зубцы золотой вилки полоски солнечного света, и пока застоявшаяся кровь с покалыванием расходилась по затекшим мышцам, она лежала, безмятежно глядя в потолок. Как и стены, он состоял из грубых, плохо подогнанных досок, каждая доска отделялась от соседней тонкой черной чертой; квадратный лаз в углу над лестницей вел на темный чердак, тоже пронизанный полосками света. С гвоздей в стенах свисала рваная упряжь; Темпл лежала, рассеянно перебирая пальцами мякину. Набрав горсть мякины и приподняв голову, она увидела под распахнувшимся пальто голое тело между бюстгальтером и панталонами и между панталонами и чулками. Потом вспомнила о крысе, торопливо вскочила, бросилась к двери и стала скрестись в нее, все еще сжимая мякину в кулаке, лицо ее опухло от недолгого тяжелого сна.

Темпл думала, что дверь заперта, и долго не могла ее открыть, онемевшие руки скребли по грубым доскам, пока она не услышала скрип собственных ногтей. Дверь подалась, Темпл выскочила наружу. Но тут же юркнула обратно и затворилась.

По склону шаркающей походкой спускался слепой, постукивая палкой, а другой рукой поддерживая брюки у талии. Старик прошел мимо, подтяжки его болтались у бедер, легкие спортивные туфли прошаркали по лежащей у входа соломе, и он скрылся из виду. Палка его негромко постукивала вдоль ряда пустых стойл.

Темпл, придерживая полы пальто, прижалась к двери. Она слышала, как в одном из стойл возится слепой. Открыв дверь, выглянула наружу, увидя дом в ярком майском солнце, в воскресном покое, подумала о девушках и молодых людях, выходящих в новых весенних костюмах из общежития и бредущих по тенистым аллеям к спокойному, неторопливому звону колоколов. Подняв ногу, осмотрела испачканную ступню чулка и отряхнула ее, затем другую.

Вновь послышался стук палки слепого. Темпл спрятала голову, прикрыла дверь, оставя лишь щелку, и смотрела, как он уже медленнее идет мимо, натягивая подтяжки на плечи. Поднявшись по склону, слепой вошел в дом. Тогда она открыла дверь и осторожно ступила вниз.

Разутая, в одних чулках, Темпл торопливо зашагала к дому, нетвердо ступая по шероховатой земле. Поднялась на веранду, вошла в кухню и, прислушиваясь к тишине, замерла. Печь была холодной. Там стояли почерневший кофейник и сковородка; на столе с вечера оставались грязные тарелки. Я не ела уже… Уже… Вчера весь день… А позавчера вечером были танцы, и я не ужинала. Не ела с обеда в пятницу, а сегодня уже воскресенье, думала она, вспоминая колокола, прохладные звонницы в голубом небе, воркованье голубей на колокольнях, звучащее словно эхо басов органа. Подошла к двери и выглянула. Потом вышла, придерживая полы пальто.

Выйдя из кухни, Темпл быстро пошла по коридору. Солнце теперь освещало переднюю веранду, она побежала, втянув голову в плечи и пристально глядя на прямоугольник света, падающий в дверной проем. Там не было никого. Подбежав к двери, находящейся справа от входа, Темпл открыла ее, юркнула в комнату, закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Кровать была пуста. Поперек нее валялось сбившееся комом одеяло. Там же лежали фляжка в брезентовом чехле и одна туфля. Платье со шляпкой оказались брошенными на пол.

Темпл подняла их и попыталась отчистить ладонью и полой пальто. Потом вспомнила о другой туфле, отбросила одеяло, нагнулась и заглянула под кровать. Наконец отыскала ее в топке, в груде золы между колосниками и дымоходом, валявшуюся на боку с набившейся внутри золой, словно ее туда забросили или зашвырнули пинком. Вытряхнув золу, Темпл вытерла туфлю о пальто и положила на кровать, потом повесила на гвоздь фляжку. На чехле стояли буквы: США и написанный карандашом затертый номер. Потом сняла пальто и оделась.

Длинноногая, тонкорукая, с высокими небольшими ягодицами — уже не совсем девочка, еще не совсем женщина, — Темпл проворно двигалась, расправляя чулки и влезая в узкое пальто. Теперь я могу вынести все, подумала она с каким-то усталым тупым изумлением; могу вынести что угодно. Вытащила из-за чулка часики на измятой черной тесемке. Девять часов. Расправила пальцами сбившиеся кудряшки, вынула из них несколько хлопьев мякины. Потом надела пальто, шляпку и снова прислушалась у двери.

Темпл вернулась на заднюю веранду. В тазу на донышке была грязная вода. Она сполоснула его, наполнила снова и умылась. На гвозде висело грязное полотенце. Темпл осторожно вытерлась, достала из кармана пальто пудреницу, начала прихорашиваться и тут заметила женщину, глядящую на нее из кухонной двери.

— Доброе утро, — поздоровалась Темпл. Женщина держала ребенка у бедра. Он спал.

— Привет, малыш, — сказала Темпл, наклонясь, — ты намерен спать весь день? Взгляни-ка на меня.

Они вошли в кухню. Женщина налила чашку кофе.

— Уже, наверно, остыл, — сказала она. — Если хочешь, разведи огонь. — И достала из духовки противень с хлебом.

— Нет, — ответила Темпл, потягивая тепловатый кофе и чувствуя, как урчит у нее в животе. — Я не голодна. Не ела два дня, но есть не хочу. Разве не странно? Я не ела… — Скорчив умоляющую гримасу, она поглядела в спину женщине. — У вас нет туалета, а?

— Что? — Женщина оглянулась через плечо на Темпл, та смотрела на нее с выражением раболепной, заискивающей самоуверенности. Взяв с полки каталог заказов по почте, женщина вырвала несколько листков и протянула ей. Придется тебе сходить в сарай, как и мы.

— Сходить? — сказала Темпл, беря бумагу. — В сарай?

— Все уехали, — сказала женщина. — До полудня не вернутся.

— Да, — сказала Темпл. — В сарай.

— Да, в сарай, — передразнила женщина. — Если ты не слишком уж чистая для этого.

— Да, — сказала Темпл. Взглянула из двери через заросшую бурьяном прогалину. Сквозь темные ряды кедров виднелся залитый ярким солнцем сад. Надев пальто и шляпку, она направилась к сараю, держа вырванные листы в руке, покрытой мелкими ссадинами от прищепок, патентованных прессов для выжимания белья и стирального порошка, вошла внутрь. Остановилась, комкая и комкая листы, потом пошла дальше, бросая на пустые стойла торопливые испуганные взгляды. Подошла к задней двери. Дверь была открыта. За ней начинались заросли дурмана в неистовом бело-лиловом цвету. Темпл вышла на солнечный свет. Потом побежала, поднимая ноги чуть ли не прежде, чем они касались земли, дурман хлестал ее огромными, влажными, зловонными цветами. Пригнувшись, пролезла под колючую проволоку изгороди и побежала между деревьев вниз по склону.

По дну небольшой ложбинки у подножия холма пролегала узкая полоска песка, она вилась, сверкая слепящими бликами в тех местах, куда падало солнце. Темпл постояла на песке, прислушиваясь к пению птиц в залитой солнцем листве и озираясь. Пошла по высохшему ручейку к повороту, где можно было укрыться в зарослях шиповника. Среди свежей зелени виднелись еще не опавшие сухие прошлогодние листья. Чуть постояла там, продолжая с каким-то отчаянием комкать листы. А поднявшись, увидела на фоне блестящей вдоль сухого русла зелени очертания сидящего на корточках человека.

Замерев на миг, Темпл видела, как теряет свою опору, одну из туфель. Пробежала несколько ярдов, глядя, как ее ноги мерцают в солнечных бликах на фоне песка, потом повернулась, побежала назад, схватила туфлю и, развернувшись, вновь пустилась бежать.

Взглянув на дом, она обнаружила, что выбежала к передней веранде. На стуле, подняв к солнцу лицо, сидел слепой. На краю опушки Темпл остановилась и надела туфлю. Пересекла запущенный газон, вскочила на веранду и побежала по коридору. Добежав до задней веранды, увидела в дверях сарая мужчину, глядящего в сторону дома. Двумя большими шагами она пересекла веранду и вошла в кухню, где женщина курила за столом, держа на коленях ребенка.

— Он смотрел на меня! — сказала Темпл. — Все время!

Прижавшись к стене рядом с дверью, она выглянула в коридор, потом подошла к женщине, лицо ее было испуганным, бледным, глаза походили на прожженные сигарой отверстия, и положила руку на холодную печь.

— Кто? — спросила женщина.

— Да, — сказала Темпл. — Сидел там, в кустах, и все время смотрел на меня.

Она обернулась к двери, потом снова взглянула на женщину и заметила, что рука лежит на печи. С жалобным воплем отдернула ее, прижала ко рту, повернулась и бросилась к двери. Женщина схватила ее, другой рукой держа ребенка, и Темпл снова метнулась в кухню. К дому шел Гудвин. Взглянув на них, он вошел в коридор.

Темпл начала вырываться.

— Пустите, — шептала она. — Пустите! Пустите!

Дергаясь вверх-вниз, она царапала руку женщины о косяк двери, пока не высвободилась. Потом соскочила с веранды, бросилась к сараю, забежала внутрь, взобралась по лестнице, с трудом протиснулась в лаз и побежала к груде прелого сена.

Вдруг она полетела вниз головой; увидела, как ноги ее продолжают бежать в пустоте, потом шмякнулась спиной на чтото мягкое и замерла, глядя вверх на продолговатое отверстие, прикрытое дрожащими незакрепленными досками. В полосках солнечного света плавно опускалась легкая пыль.

Темпл шевельнула рукой в рыхлой массе, на которую упала, и вспомнила о крысе. Все ее тело взвилось в стремительном подскоке, она встала на ноги в мякине, взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие; стояла она в углу, касаясь ладонями стен, лицо ее находилось сантиметрах в тридцати от поперечной балки, на которой сидела крыса. Какой-то миг они глядели друг на друга, потом глаза крысы вспыхнули, словно крохотные электрические лампочки, и она прыгнула на голову Темпл в тот самый миг, когда та отпрянула назад, снова наступив на что-то, перекатившееся под ногой.

Темпл упала головой к противоположному углу, лицом в мякину и дочиста оглоданные кукурузные початки. Что-то глухо ударилось о стену и рикошетом отлетело ей в руку. Крыса былауже на полу, в том же углу. Снова головы их находились в тридцати сантиметрах, глаза крысы вспыхивали и гасли в такт дыханию. Потом она встала на задние лапки, вжалась в угол, приподняв передние к груди, и тонко, жалобно запищала на Темпл. Та, не сводя взгляда с крысы, попятилась на четвереньках. Потом вскочила, кинулась к двери, заколотила в нее, оглядываясь через плечо на крысу, потом выгнулась и заскребла пальцами о доски.

Женщина стояла с ребенком на руках в проеме кухонной двери, пока Гудвин не вышел в коридор. Ноздри на его загорелом лице казались совсем белыми, и она спросила:

— Господи, и ты напился?

Гудвин прошел по веранде.

— Не ищи, — сказала женщина. — Ее здесь нет.

Гудвин протиснулся мимо нее, пахнув перегаром. Она повернулась, наблюдая за ним. Он быстро оглядел кухню, потом повернулся к женщине, вставшей у него на пути.

— Не ищи, — повторила женщина. — Она ушла.

Он направился к ней, занося на ходу руку.

— Не тронь, — сказала женщина.

Гудвин неторопливо схватил ее за предплечье. Глаза его слегка налились кровью. Ноздри казались восковыми.

— Убери руку, — потребовала женщина. — Отпусти.

Гудвин медленно оттащил ее от двери. Она напустилась на него:

— Думаешь, удастся? Думаешь, позволю тебе? Или какой-то сучке?

Замершие, вперившиеся друг в друга взглядом, они стояли будто в исходной позиции танца, образуя жуткую мускульную щель.

Гудвин неуловимым движением отшвырнул женщину, и она, сделав полный оборот, отлетела к столу, изогнулась и стала шарить рукой среди грязной посуды, глядя на мужчину поверх неподвижного тельца ребенка. Мужчина направился к ней.

— Не подходи, — сказала она, слегка приподняв руку и показав мясницкий нож. — Назад.

Он медленно приближался, и она замахнулась ножом.

Гудвин перехватил ее запястье. Женщина стала вырываться. Он отнял ребенка, положил на стол, схватил другую ее руку, когда она замахнулась, и, сжав оба ее запястья одной рукой, ударил ладонью по лицу. Раздался сухой негромкий звук. Потом еще, сперва по одной щеке, затем по другой, так, что голова болталась из стороны в сторону.

— Вот как я обхожусь с сучками, — сказал он при этом. — Ясно?

И выпустил ее. Она попятилась к столу, взяла ребенка и, сжавшись между столом и стеной, смотрела, как Гудвин выходит из кухни.

Женщина с ребенком в руках опустилась в углу на колени. Ребенок не проснулся. Она приложила ладонь сперва к одной; его щечке, потом к другой. Затем поднялась, уложила ребенка в ящик, сняла с гвоздя и надела широкополую шляпку. С другого гвоздя сняла отороченное белым некогда мехом пальто, взяла ребенка и вышла.

Темпл стояла у амбара, глядя в сторону дома. Старик сидел на передней веранде, греясь под солнцем. Женщина спустилась по ступенькам, вышла тропинкой на дорогу и пошла, не оглядываясь. У дерева с разбитой машиной свернула в сторону и ярдов через сто оказалась возле родника. Там она села, положила спящего ребенка на колени и прикрыла ему личико подолом юбки.

Лупоглазый в испачканных штиблетах, крадучись, вышел из-за кустов и остановился, глядя на нее через родник. Рука его нырнула в карман пиджака, он достал сигарету, размял, сунул в рот и чиркнул спичкой о ноготь большого пальца.

— Черт возьми, — сказал Лупоглазый. — Я ему говорил, что нечего им сидеть до утра и лакать эту дрянь. Должен быть какой-то порядок.

Поглядел в сторону дома. Потом на женщину, на верх ее шляпки.

— Сумасшедший дом, — сказал он. — Вот что здесь такое. Сидел тут вот позавчера один ублюдок, спрашивал, читаю ли я книги. Будто собирался броситься на меня с книгой или чем-то таким. Прикончить телефонным справочником.

Он повел головой так, словно воротничок был ему слишком тесен, поглядел в сторону дома. Потом на верх ее шляпки.

— Я уезжаю в город, ясно? — сказал он. — Сматываюсь. Хватит с меня.

Женщина не подняла глаз. Она оправляла подол юбки на личике ребенка. Лупоглазый ушел, сопровождаемый легким, причудливым шорохом кустов. Потом шорох утих. Где-то на болоте запела птичка.

Не дойдя до дома, Лупоглазый свернул с дороги и зашагал по лесистому склону. Поднявшись наверх, он увидел Гудвина, тот стоял в саду за деревом, глядел в сторону сарая. Остановясь у опушки, Лупоглазый поглядел Гудвину в спину. Сунул в рот новую сигарету, заложил пальцы в жилетные проймы и, крадучись, пошел по саду. Услышав его, Гудвин оглянулся через плечо. Лупоглазый достал спичку, зажег ее и задымил сигаретой. Гудвин опять стал смотреть в сторону сарая. Лупоглазый встал рядом, глядя туда же.

— Кто там? — спросил он.

Гудвин не ответил. Лупоглазый выпустил дым из ноздрей.

— Я сматываюсь отсюда.

Гудвин промолчал, продолжая глядеть на сарай.

— Я сказал, что уезжаю отсюда, — повторил Лупоглазый.

Не оборачиваясь, Гудвин обругал его. Лупоглазый молча курил, струйка дыма вилась перед его неподвижными мягкими черными глазами. Потом повернулся и направился к дому. Старик грелся на солнце. Входить в дом Лупоглазый не стал. Он прошел по газону и скрылся в кедрах. Потом свернул, миновал сад, заросший дурманом пустырь и через заднюю дверь вошел в сарай.

Томми сидел на корточках у входа в амбар, обратясь лицом в сторону дома. Лупоглазый, покуривая, некоторое время глядел на него. Потом щелчком отшвырнул сигарету и неслышно вошел в стойло. Рядом с яслями, прямо под лазом на чердак, находился деревянный настил для сена. Лупоглазый влез на него и бесшумно подтянулся, тесный пиджак собрался на его узких плечах и спине тугими складками.

Когда Темпл наконец открыла дверь амбара, в сарае стоял Томми. Узнав его, она полуобернулась, отпрянула назад, потом бросилась к нему и схватила за руку. Затем, увидев Гудвина, стоящего в проеме задней двери, повернулась, снова юркнула в амбар и выглянула, издавая тонкое и-и-и-и-и, словно пузырьки в бутылке. Прижавшись к стене и шаря рукой по двери, пытаясь закрыть ее, она слышала голос Томми:

— …Ли говорит, ничего с тобой не сделается. Тебе нужно только лечь…

Темпл не замечала ни этого скрипучего голоса, ни светлых глаз под взъерошенными волосами. Она придвинулась к двери и, хныча, пыталась ее закрыть. Потом ощутила на бедре неуклюжую руку Томми.

… говорит, ничего с тобой не сделается. Тебе нужно…

Темпл взглянула на него, на сильную руку, робко касающуюся ее бедра.

— Да, — сказала она. — Хорошо. Сюда его не пускай.

— Значит, никого не пускать?

— Правильно. Крыс я не боюсь. Не пускай его.

— Ладно. Запру дверь, и к тебе никто не сунется. Я буду здесь.

— Правильно. Закрой дверь. Не пускай.

— Хорошо. — Томми притворил дверь. Темпл высунулась, глядя в сторону дома. Он оттолкнул ее, чтобы дверь закрылась совсем. — Ли говорит, ничего с тобой не сделается. Тебе нужно только лечь.

— Да. Я лягу. Не пускай его.

Дверь закрылась. Темпл слышала, как Томми задвинул засов, потом подергал ее.

— Заперто, — сказал он. — Никто к тебе не сунется. Я буду тут.

Томми присел на корточки, не сводя глаз с дома. Вскоре он увидел, что Гудвин подошел к задней двери и смотрит в его сторону, тут глаза его засверкали снова, их светлая радужная оболочка, казалось, на миг завертелась вокруг зрачков словно крохотные колеса. Он сидел, чуть вздернув губу, пока Гудвин не вернулся в дом. Тогда, вздохнув, посмотрел на запертую дверь, и вновь глаза его вспыхнули робким, тоскливым голодным огнем, он стал нетерпеливо потирать руками колени и раскачиваться из стороны в сторону. Потом перестал, затих и смотрел, как Гудвин, торопливо выйдя из-за угла, идет к кедрам. Он замер, губа его приподнялась, обнажив неровные зубы.

Темпл, сидящая в мякине среди обглоданных початков, внезапно подняла голову к лазу над лестницей. Она слышала, как Лупоглазый идет по чердаку, потом показалась его нога, осторожно нащупывающая ступеньку. Глядя через плечо на нее, он стал спускаться.

Темпл сидела неподвижно, чуть приоткрыв рот. Лупоглазый стоял, глядя на нее. Начал поводить подбородком, словно воротничок был ему слишком тесен. Приподнял локти, отряхнул их, потом — полы пиджака, затем пересек линию ее взгляда, двигаясь беззвучно и держа руки в боковых карманах. Толкнул дверь. Потом затряс.

— Открой, — приказал он.

В ответ ни звука. Потом Томми прошептал:

— Кто там?

— Открой, — повторил Лупоглазый.

Дверь отворилась. Томми глянул на Лупоглазого и захлопал глазами.

— Я не знал, что вы были тут.

Он попытался глянуть мимо Лупоглазого в сарай. Лупоглазый оттолкнул его, упершись ладонью в лицо, и поглядел на дом. Затем обратил взгляд снова на босоногого.

— Говорил я тебе — не следи за мной?

— Я не следил за вами, — ответил Томми. — Я смотрел за ним, — кивком головы он указал в сторону дома.

— Ну так и смотри за ним, — сказал Лупоглазый. Томми обернулся и взглянул на дом, а Лупоглазый вынул руку из кармана пиджака.

Темпл, сидящей среди мякины и початков, звук этот показался не громче чирканья спичкой: отрывистый, пустой, он обрушился на это место и в единый миг навсегда отделил полностью от всего мира, она сидела, вытянув перед собой ноги, руки ее бессильно лежали на коленях ладонями вверх, глядела на обтянутую спину Лупоглазого и морщины на плечах его пиджака, а он выглядывал за дверь, держа пистолет за спиной у самого бедра, вдоль его ноги тянулась тонкая струйка дыма.

Лупоглазый повернулся и взглянул на Темпл. Легонько помахал пистолетом, сунул его в карман и зашагал к ней. Двигался он совершенно беззвучно; незапертая дверь распахнулась и тоже беззвучно ударилась о косяк; звук и безмолвие словно бы поменялись местами. Темпл слышала безмолвие в глухом шуршанье, сквозь которое к ней шел Лупоглазый, и стала говорить: Надо мной что-то совершится. Говорила это она старику с желтыми сгустками вместо глаз.

— Надо мной что-то совершается! — завопила она ему, сидящему под солнцем, сложив руки на верхушке палки. — Надо мной что-то совершилось, я ж говорила вам! — вопила она, извергая слова, будто горячие беззвучные пузыри, в окружающее их яркое безмолвие, пока голова его с двумя сгустками мокроты не нависла над ней, лежащей, метаясь и корчась на грубых, освещенных солнцем досках. — Говорила же! Говорила все время!

Сидя со спящим на коленях ребенком у родника, женщина обнаружила, что забыла бутылочку. После ухода Лупоглазого она просидела там еще почти час. Потом вышла на дорогу и направилась к дому. Пройдя с ребенком на руках около полпути, разминулась с машиной Лупоглазого. Услышав ее приближение, женщина сошла с дороги и смотрела, как машина спускается по холму. В ней сидели Лупоглазый и Темпл. Лупоглазый, казалось, не замечал женщину, однако Темпл взглянула на нее в упор. Посмотрела из-под шляпки прямо ей в лицо, будто совсем не узнавая. В лице ее ничто не дрогнуло, глаза не оживились; стоящей у обочины женщине оно показалось маленькой мертвенной маской, протянутой по веревочке и скрывшейся. Машина проехала, подпрыгивая и покачиваясь на корнях деревьев. Женщина зашагала к дому.

Слепой сидел на веранде, греясь под солнцем. Женщина вошла в коридор, все ускоряя шаг, не замечая веса ребенка. Гудвина она нашла в спальне. Он надевал поношенный галстук; женщина заметила, что лицо его свежевыбрито.

— Да, — сказала она. — Что же это? Что?

— Надо сходить к Таллу, позвонить оттуда шерифу, — ответил Гудвин.

— Шерифу, — повторила она. — Да. Ладно. — Подошла к кровати и осторожно положила ребенка. — К Таллу. Да. У него есть телефон.

— Займись стряпней, — сказал Гудвин. — Тут папа.

— Дай ему холодного хлеба. Он все ест. Там, в духовке, немного осталось. Он все ест.

— Пойду я, — сказал Гудвин. — Ты останься.

— К Таллу, — сказала женщина. — Ладно.

Талл был тем человеком, у дома которого Гоуэн обнаружил машину. Находился дом его в двух милях. Семья обедала. Женщину пригласили к столу.

— Мне только позвонить, — сказала она. Телефон висел в столовой. Женщина звонила, а хозяева сидели за столом. Номера она не знала.

— Шерифа, — настойчиво сказала женщина в трубку. Ее соединили с шерифом, а семья Талла сидела за столом, за воскресным обедом. — Убитый. Проедете с милю от дома мистера Талла и свернете направо… да, усадьба Старого Француза. Да. Говорит миссис Гудвин… Гудвин. Да.

Бенбоу приехал к сестре под вечер. Дом ее находился в четырех милях от города, от Джефферсона. Они с сестрой родились в Джефферсоне с разницей в семь лет, в доме, который до сих пор принадлежал им, хотя сестра и хотела продать его, когда Бенбоу вступил в брак с разведенной женой некоего Митчелла и переехал в Кинстон. На продажу Бенбоу не согласился, хотя в Кинстоне выстроил новое бунгало на взятые в долг деньги и до сих пор выплачивал проценты.

Приехав, Бенбоу никого не встретил. Он вошел в дом и, сидя в темной, с опущенными шторами гостиной, услышал на лестнице шаги сестры, еще не знающей о его приезде. Он не издал ни звука. Сестра едва не прошла мимо распахнутой двери гостиной, но вдруг остановилась и взглянула на него в упор, не выразив ни малейшего удивления, с безмятежной и тупой неприступностью большой статуи; на ней было белое платье.

— А, Хорес, — сказала она.

Бенбоу не поднялся. Сидел, чем-то напоминая провинившегося мальчишку.

— Как ты… — сказал он. — Что, Белл…

— Конечно. Она позвонила мне в субботу. Сказала, что ты исчез, и просила передать, если появишься здесь, что она уехала домой в Кентукки и послала за Маленькой Белл.

— Ах, проклятье, — вырвалось у Бенбоу.

— А что? — сказала сестра. — Сам уезжаешь, а чтобы уезжала она — не хочешь?

Бенбоу провел у сестры два дня. Сестра всегда была необщительной и вела безмятежную жизнь растения, словно извечные кукуруза или пшеница, произрастающие не в поле, а в укрытом саду; в течение этих двух дней она расхаживала по дому, выражая всем своим видом спокойное и чуть смешное трагедийное неодобрение.

После ужина все сидели в комнате мисс Дженни, где Нарцисса перед тем, как отправить сына в постель, обычно читала мемфисские газеты. Когда она вышла, мисс Дженни взглянула на Бенбоу.

— Возвращайся-ка домой, Хорес, — посоветовала она.

— В Кинстон — ни за что. Но и здесь не останусь. Я ушел не к Нарциссе. Не для того бросил одну женщину, чтобы пристать к юбкам другой.

— Если будешь твердить это себе, то когда-нибудь и сам поверишь, сказала мисс Дженни. — Как же тогда будешь жить?

— Вы правы, — ответил Бенбоу. — Тогда я не смогу появляться здесь.

Вернулась сестра. Вид у нее был решительный.

— Хватит об этом, — сказал Бенбоу. Нарцисса за весь день ни разу к нему не обратилась.

— Что ты намерен делать, Хорес? — спросила она. — Должны же быть у тебя дела в Кинстоне, которые нельзя запускать?

— Даже у Хореса должны быть, — сказала мисс Дженни. — Но я хочу знать, почему он ушел. Ты не обнаружил мужчину под кроватью?

— Увы, — ответил Бенбоу. — Наступила пятница, и я вдруг понял, что не могу идти на станцию, брать ящик с креветками и…

— Ты же ходил за ними в течение десяти лет, — сказала сестра.

— Знаю. И поэтому понял, что никогда не смогу привыкнуть к запаху креветок.

— Потому и ушел от Белл? — сказала мисс Дженни. Пристально поглядела на него. — Не скоро ж ты понял, что раз женщина не была хорошей женой одному, то не будет и другому.

— Но взять и уйти, словно черномазый, — возмутилась Нарцисса. — И связаться с самогонщиками и проститутками.

— Так он и от проститутки ушел, — сказала мисс Дженни — Не станешь же ты разгуливать по улицам с пакетиком апельсиновых леденцов, покуда она явится в город.

— Ушел, — сказал Бенбоу. Он вновь рассказал о всех троих, о себе, Гудвине и Томми, как они, сидя на веранде, пили из кувшина и разговаривали, а Лупоглазый бродил по дому, время от времени выходил на веранду, приказывал Томми зажечь фонарь и вместе с ним идти к сараю, Томми не шел, и Лупоглазый ругал его, а Томми, сидя на полу, елозил босыми ногами по доскам и фыркал: «Ну и пугало же он, а?»

— Чувствовалось — у Лупоглазого при себе пистолет, было так же ясно, как то, что у него есть пупок, — сказал Хорес. — Он не пил, потому что, как сказал сам, от выпивки его тошнит как собаку; не сидел и не говорил с нами; не делал ничего: лишь бродил по дому и без конца курил, словно нелюдимый, больной ребенок.

Мы разговорились с Гудвином. В прошлом он кавалерийский сержант, служил на Филиппинах и на границе, потом в пехотном полку во Франции; что с ним случилось, как и почему попал в пехоту и лишился своего чина, он не говорил. Может быть, убил кого-то, может, дезертировал. Гудвин рассказывал о манильских и мексиканских девицах, а тот дурачок хихикал, пил из кувшина и совал его мне: «Глотни-ка еще»; потом я заметил, что в дверном проеме стоит женщина и слушает нас. В браке они не состоят. Я знаю это так же, как и то, что тот маленький черный человек держал свой маленький плоский пистолет в кармане пиджака. Но она живет там, выполняет негритянскую работу, хотя в свое время у нее были автомобили и бриллианты, купленные более дорогой ценой, чем за деньги. И тот слепой старик сидел тут же за столом с неподвижностью слепых людей, ждал, пока его кто-нибудь накормит, казалось, видишь оборотную сторону его глаз, пока они слушают музыку, которую тебе не услышать; Гудвин увел его из комнаты и, насколько я могу судить, вообще с лица земли. Больше я его не видел. Не знаю, чей он родственник. Может, ничей. Может, тот Старый Француз, что выстроил этот дом сто лет назад, тоже не нуждался в слепце и бросил его там, когда умер или уехал.

Наутро Бенбоу взял у сестры ключ от дома и отправился в город. Дом располагался на тихой улочке, в нем никто не жил вот уже десять лет. Хорес открыл его и повытаскивал гвозди из оконных рам. Мебель стояла на своих местах. Надев новый комбинезон, он взял тряпки, швабру и принялся скрести пол. В полдень сходил в центр города, купил постельные принадлежности и консервов. В шесть, когда приехала на своей машине сестра, он был все еще занят работой.

— Едем домой, Хорес, — сказала Нарцисса. — Разве не видишь, что тебе не справиться?

— Я понял это, как только начал, — ответил Бенбоу. — До сегодняшнего дня мне казалось, что пол может вымыть любой человек с одной рукой и ведром воды.

— Хорес, — сказала она.

— Не забывай, я старше тебя, — ответил он. — Я остаюсь. Чехлы для мебели у меня есть.

Ужинать он пошел в отель. Когда вернулся, машина сестры вновь стояла у дома. Шофер-негр привез узел постельного белья.

— Мисс Нарцисса велела вам взять это, — сказал негр.

Бенбоу сунул узел в шкаф и постелил на кровать то, что купил сам.

На другой день, сидя за кухонным столом и обедая консервами, Бенбоу увидел в окно, как на улице остановился фургон, из него вылезли три женщины и, стоя на тротуаре, безо всякого смущения стали охорашиваться, разглаживали руками чулки и юбки, отряхивали друг другу спины, разворачивали свертки и надевали всевозможные побрякушки. Фургон уехал. Женщины пошли дальше пешком, и Хорес вспомнил, что уже суббота. Он снял комбинезон, оделся и вышел из дома.

Улица вливалась в другую, более широкую. Слева находилась площадь, пространство меж двумя рядами домов было черно от неторопливой, нескончаемой толпы, похожей на два потока муравьев, над толпой из зарослей дуба и цветущей акации вздымался купол здания суда. Хорес пошел к площади. Мимо него проезжали другие пустые фургоны, и он проходил мимо других идущих пешком женщин, черных и белых, несомненно считающих, судя по обилию украшений и манере держаться, что жители города будут их принимать тоже за городских, но им не удавалось провести даже друг друга.

Прилегающие к площади переулки были забиты стоящими фургонами, привязанные позади них лошади глодали кукурузные початки, лежащие на откидных досках. Вдоль площади тянулись два ряда автомобилей, а их владельцы и владельцы фургонов, одетые в комбинезоны и хаки, при галстуках, выписанных по почте, и с зонтиками от солнца, расхаживали по магазинам, соря на тротуар огрызками фруктов и ореховой скорлупой. Двигались они неторопливо, как овцы, заполняя проходы, спокойные, непроницаемые, созерцающие суетливую торопливость людей в городских рубашках и воротничках с великодушной кроткой непостижимостью домашних животных или богов, пребывающие вне времени, оставленного на тихой, нерассуждающей земле, зеленеющей в желтом свете дня кукурузой и хлопчатником.

Хорес шел среди них, время от времени этот неторопливый поток увлекал его за собой, но он терпеливо покорялся. Кое-кого из этих людей он знал; большинство торговцев и адвокатов помнили его мальчиком, юношей, собратом-юристом — за белопенными ветвями акации ему были видны грязные окна конторы на втором этаже, где они с отцом занимались адвокатской практикой, стекла их не знали воды и мыла, как и в те времена, — и он то и дело останавливался поговорить с ними в неторопливых людских заводях. Солнечный воздух был насыщен звуками соперничающих радиоприемников и граммофонов, установленных в дверях музыкальных магазинов и закусочных. Люди весь день толпились перед этими дверями и слушали. Больше всего их трогали простые по мелодии и теме народные песни о тяжелой утрате, возмездии и раскаянии, металлически звучащие, сливающиеся, перебиваемые треском электрических разрядов или остановкой иглы голоса сурово, хрипло, печально неслись из раскрашенных под дерево ящиков или шершавых рупоров над восхищенными лицами, над медлительными мозолистыми руками, давно привыкшими к властной земле.

То была суббота: в мае оставлять землю по будням недосуг. Однако в понедельник большинство людей снова приехало в город, они стояли группами возле здания суда и на площади, в хаки, в комбинезонах и рубашках без воротничков, или делали кой-какие покупки, раз уж все равно находились здесь. У дверей похоронного бюро весь день напролет теснилась кучка любопытных, мальчишки и юноши с учебниками и без них прижимались, расплющивая носы, к стеклу, а самые смелые из молодых горожан заходили по двое, по трое взглянуть на человека по имени Томми. Он лежал на дощатом столе, босой, в комбинезоне, выгоревшие, обожженные на затылке порохом волосы слиплись от засохшей крови, рядом сидел коронер[68], пытавшийся установить его фамилию. Но ее никто не знал, ни те, кто в течение пятнадцати лет жил с ним по соседству, ни торговцы, изредка видевшие его в городе по субботам, босого, без шляпы, с восторженным пустым взглядом и мятным леденцом за щекой.

Насколько всем было известно, фамилии он не имел.

Когда шериф привез Гудвина в город, в тюрьме находился негр, убивший свою жену; он полоснул ее бритвой по горлу, и голова стала с кровавым бульканьем запрокидываться назад, все больше и больше отделяясь от шеи, женщина выскочила из лачуги и пробежала в мягком лунном свете шесть или семь шагов. Вечерами убийца подходил к окну и пел. После ужина у забора собиралось несколько негров; они стояли плечом к плечу, в аккуратных дешевых костюмах, в пропитанных потом комбинезонах — и пели вместе с убийцей духовные гимны, а белые замедляли шаги и останавливались в густолиственной, уже почти летней темноте послушать тех, кто несомненно должен был умереть, и того, кто был уже мертв, поющих о небесах и усталости; иногда в перерыве посреди пения откуда-то из густой, косматой тени айланта, заслоняющего угловой фонарь, чей-то низкий голос сокрушался и скорбел:

— Еще четыре дня! Потом прикончат лучшего баритона в Северном Миссисипи!

Иногда убийца подходил к окну среди дня и пел один, хотя вскоре какие-нибудь оборванные мальчишки или негры с доставочными корзинками почти непременно останавливались у забора, а белые, сидящие в шезлонгах у замасленной стены гаража на другой стороне улицы, слушали его, стиснув зубы. «Еще один день! Потом я сдохну, как сукин сын. Говорят, Нет тебе места в раю! Говорят, Нет тебе места в аду! Говорят, Нет тебе места в тюрьме!»

— Черт его подери, — сказал Гудвин, сидящий на койке в камере, вскинув черноволосую голову, худощавое, загорелое, слегка осунувшееся лицо. — Никому не пожелаю такого, но будь я проклят… — Он не договорил. — Это не я. Вы знаете сами. Знаете, что такого я не сделал бы. Не стану говорить, что думаю. Это не я. Чтобы осудить меня, надо доказать, что это я. Пусть доказывают. Я чист. Но если заговорю, если скажу, что думаю или подозреваю, то чист уже не буду.

И поднял взгляд на окошки: два узких, словно прорубленных саблей отверстия.

— Он такой хороший стрелок? — спросил Бенбоу. — Что может застрелить человека через такое окошко?

Гудвин поглядел на него.

— Кто?

— Лупоглазый, — ответил Бенбоу.

— Это Лупоглазый?

— А разве не он?

— Я сказал все, что хотел. Оправдываться мне незачем; пусть докажут, что это я.

— Тогда зачем вам адвокат? — спросил Бенбоу. — Чего вы от меня хотите?

Гудвин не глядел на него.

— Если б только вы пообещали устроить малыша продавцом газет, когда он подрастет и научится отсчитывать сдачу. — сказал он. — А с Руби ничего не случится. Верно, старушка?

И погладил женщину по голове. Она сидела с ним рядом, держа ребенка на коленях. Ребенок лежал в какой-то дурманной неподвижности, какая бывает у детей, просящих милостыню на парижских улицах, его худенькое личико лоснилось от пота, волосы на туго обтянутом кожей с прожилками черепе казались влажной тенью, под свинцового цвета веками виднелся тонкий белый полумесяц.

На женщине было платье из серого крепа, тщательно вычищенное и аккуратно заштопанное вручную. Вдоль каждого шва шел легкий, узкий, тусклый след, который любая женщина распознает за сто ярдов с одного взгляда. На плече висела красная брошь, из тех, что можно купить в десятицентовом магазине или выписать по почте; подле нее на койке лежала серая шляпка с тщательно заштопанной вуалью; глядя на нее, Бенбоу не мог припомнить, когда он видел такую последний раз, давно ли женщины перестали носить вуаль.

Он пригласил женщину к себе. Шли они пешком, она несла ребенка, а Бенбоу — бутылку молока, овощи, консервы. Ребенок не просыпался.

— Вы, должно быть, слишком подолгу носите его на руках, — сказал Хорес. — Надо будет подыскать ему няню.

Он оставил ее в доме, а сам вернулся в город и позвонил сестре, чтобы прислала машину. Машина приехала. За ужином он рассказал об этой истории Нарциссе и мисс Дженни.

— Ты суешься не в свое дело! — заявила сестра; ее обычно безмятежное лицо и голос дышали яростью. — Когда ты увел у человека жену с ребенком, я сочла, что это отвратительно, но сказала: «По крайней мере больше явиться сюда он не посмеет». Когда ушел из дома, как черномазый, бросил ее, я сочла, что и это отвратительно, хотя не допускала мысли, что ты оставил ее навсегда. Затем, когда ни с того, ни сего отказался жить здесь, отпер дом, сам на глазах у всех отмывал его и стал там жить как бродяга, весь город счел это странным; а теперь ты демонстративно связываешься с бывшей, как сам сказал, проституткой, женой убийцы.

— Я не могу поступить иначе. У нее нет никого и ничего. Только перешитое застиранное платье, лет пять назад вышедшее из моды, и ребенок, едва живой, завернутый в затертый до белизны лоскут одеяла. Она ничего ни у кого не просит, кроме того, чтобы ее оставили в покое, пытается добиться чего-то в жизни, а вы, беззаботные непорочные женщины…

— Ты считаешь, у самогонщика не хватит денег нанять лучшего адвоката в стране? — спросила мисс Дженни.

— Совсем нет, — сказал Хорес. — Уверен, он мог бы нанять адвоката получше. Дело в том, что…

— Хорес, — перебила сестра. Она пристально глядела на него. — Где эта женщина?

Мисс Дженни тоже глядела на него, слегка подавшись вперед в своем кресле.

— Ты привел эту женщину в мой дом?

— Это и мой дом, милочка. — Нарцисса не знала, что он в течение десяти лет, обманывая жену, выплачивал проценты по закладной на каменный дом, выстроенный для нее в Кинстоне, и поэтому не могла сдавать в аренду джефферсонский дом, и жена не знала, что Хорес имеет в нем долю. — Пока он пустует, она с ребенком…

— Дом, где мои отец и мать, твои отец и мать, дом, где я… Не допущу этого. Не допущу.

— Тогда всего на одну ночь. Утром я поселю ее в отеле. Подумай, одинокая, с младенцем… Представь на ее месте себя с Бори, твоего мужа обвинили в убийстве, и ты знаешь, что он не…

— Я не желаю думать о ней. И была бы рада ничего не знать об этой истории. Подумать только, мой брат… Разве не видишь, что тебе вечно приходится убирать за собой? Дело не в том, что остается мусор; дело в том, что… что… Но привести проститутку, убийцу в дом, где я родилась!

— Чепуха, — сказала мисс Дженни. — Хорес, а нет ли здесь того, что юристы именуют сговором? Попустительством? Кажется, ты делаешь для этих людей уже больше, чем положено адвокату. Ты недавно побывал там, где произошло убийство. Люди могут решить, что ты знаешь больше, чем говоришь.

— Вы правы, миссис Блэкстоун[69], — ответил Хорес. Иной раз я задаюсь вопросом, почему не разбогател, занимаясь юриспруденцией. Может, я разбогатею, когда подрасту настолько, чтобы ходить в ту же юридическую школу, что и вы.

— На твоем месте, — сказала мисс Дженни, — я бы сейчас поехала в город, отвезла ту женщину в отель и поселила там. Еще не поздно.

— И возвращайся в Кинстон до конца всей истории, — сказала Нарцисса. Эти люди тебе никто. Чего ради ты должен заботиться о них?

— Я не могу стоять сложа руки и видеть несправедливость…

— Ты, Хорес, не сможешь даже подступиться к несправедливости, — сказала мисс Дженни.

— Ну тогда иронию судьбы, кроющуюся в обстоятельствах дела.

— Хмм, — протянула мисс Дженни. — Видимо, дело в том, что это единственная твоя знакомая, ничего не знающая о тех креветках.

— Опять я, как всегда, разболтался, — сказал Хорес. — Придется надеяться, что вы…

— Чепуха, — сказала мисс Дженни. — Думаешь, Нарцисса позволит кому-то узнать, что ее родственник знается с людьми, способными на столь естественные вещи, как любовные утехи, грабеж или кража?

Скрытностью Нарцисса отличалась. В течение всех четырех дней между Кинстоном и Джефферсоном Хорес рассчитывал на это ее качество. Он не ждал, что она — как и любая женщина — будет слишком уж волноваться из-за мужчины, которому не жена и не мать, когда приходится тревожиться и заботиться о сыне. Но скрытности ожидал, потому что сестра в течение тридцати шести лет отличалась ею.

Когда Хорес подъехал к городскому дому, в одной из комнат горел свет. Войдя, он зашагал по полу, который отмывал сам, проявив с тряпкой не больше мастерства, чем с потерянным молотком, которым десять лет назад заколачивал окна и ставни, он, так и не научившийся водить машину. Но с тех пор прошло десять лет, вместо того молотка появился новый, которым Хорес извлек неумело забитые гвозди, в открытые окна виднелись участки вымытого пола, идиллические, словно заброшенные пруды, в призрачном окружении зачехленной мебели.

Женщина еще не укладывалась и не раздевалась, только сняла шляпку и положила на кровать, где спал ребенок. Лежа рядом, они создавали впечатление неустроенности явственнее, чем искусственное освещение и свежая постель в пропахшем долгим запустением жилье. Казалось, женственность — это некий ток, идущий по проводу, на котором висят несколько одинаковых лампочек.

— У меня на кухне кой-какие вещи, — сказала женщина. — Я сейчас.

Ребенок лежал на кровати под лампочкой без абажура, и Хорес подумал, почему это женщины, покидая дом, снимают абажуры со всех ламп, хотя больше ни к чему не притрагиваются; он смотрел на ребенка, на его посиневшие веки, образующие на фоне свинцового цвета щечек тусклый, синевато-белый полумесяц, на влажную тень волос, покрывающих головку, на поднятые, тоже потные ручонки и думал: «Боже мой. Боже мой».

Он вспоминал, как впервые увидел ребенка в ящике за печью в том полуразрушенном доме за двенадцать миль от города; о гнетущей близости Лупоглазого, нависшей над домом будто тень чего-то размером со спичку, уродливо и зловеще искажающая нечто знакомое, привычное, большее в двадцать раз; о себе и женщине в кухне, освещенной лампой с треснутым закопченным стеклом, стоявшей на столе с чистой спартанской посудой, о Гудвине с Лупоглазым где-то в окружающей темноте, казавшейся безмятежной из-за стрекота лягушек и насекомых и вместе с тем таящей в близости Лупоглазого зловещую безымянную угрозу. Женщина тогда выдвинула ящик из-за печи и стояла над ним, спрятав руки в бесформенную одежду.

— Приходится держать его здесь, чтобы не подобрались крысы, — сказала она.

— О, — сказал Хорес. — У вас есть сын.

Тогда она выпростала руки, вскинула их жестом одновременно непринужденным и робким, застенчивым и гордым, и сказала, что он может прислать ей апельсиновых леденцов.

Женщина вернулась с чем-то, аккуратно завернутым в обрывок газеты. Хорес догадался, что это выстиранная пеленка, еще до того, как она сказала:

— Я развела в печи огонь. Должно быть, слишком уж расхозяйничалась.

— Нет, что вы, — сказал Хорес. — Поймите, это просто вопрос юридической предусмотрительности. Лучше причинить кому-то мелкие временные неудобства, чем рисковать нашим делом.

Женщина, казалось, не слышала. Расстелив на кровати одеяло, она положила на него ребенка.

— Видите ли, в чем дело, — сказал Хорес. — Если судья заподозрит, что я знаю больше, чем явствует из фактов… то есть надо попытаться внушить всем, что арест Ли за убийство — просто…

— Вы живете в Джефферсоне? — спросила женщина, завертывая ребенка в одеяло.

— Нет. В Кинстоне. Правда, здесь я… когда-то практиковал.

— Однако тут у вас есть родные. Женщины. Жившие в этом доме.

Подняв ребенка, она подвернула под него одеяло. Потом взглянула на Хореса.

— Ничего. Я знаю эти дела. Вы были очень добры.

— Черт возьми, — возмутился Хорес, — неужели вы думаете… Идемте. Поедем в отель. Вы отдохнете как следует, а рано утром я приду. Давайте понесу ребенка.

— Я сама.

Спокойно взглянув на него, женщина хотела добавить еще что-то, но повернулась и пошла к двери. Хорес выключил свет, вышел следом за ней и запер дверь. Женщина уже сидела в машине. Хорес сел на переднее сиденье.

— Отель, Айсом, — приказал он и обратился к женщине: — Я так и не научился водить машину. Иной раз, как подумаю, сколько времени потратил, не учась…

Узкая тихая улочка теперь была вымощена, но Хорес еще помнил, как после дождя она превращалась в канал с черной массой из земли пополам с водой, журчащей в канавах, где они с Нарциссой в прилипших к телу рубашонках и заляпанных грязью штанишках плескались и шлепали босиком за неумело выстроганными корабликами или рыли ногами ямы, топчась и топчась на месте с напряженным самозабвением алхимиков. Он помнил те времена, когда улочку, еще не знающую бетона, с обеих сторон окаймляли дорожки из красных кирпичей, уложенных однообразно и неровно, постепенно превратившихся в причудливую беспорядочную темно-бордовую мозаику на черной, затененной от полуденного солнца земле; теперь бетон, этот искусственный камень, хранил в начале подъездной аллеи отпечатки его и сестры босых ног.

Редкие уличные фонари сменились ярким светом под аркой заправочной станции на углу. Женщина внезапно подалась вперед.

— Останови, пожалуйста, здесь, — попросила она. Айсом нажал на тормоза. — Я выйду тут, пойду пешком.

— Ничего подобного, — возразил Хорес. — Поехали, Айсом.

— Нет, постойте, — сказала женщина. — Сейчас мы поедем мимо людей, которые вас знают. А потом еще на площади.

— Ерунда, — сказал Хорес. — Айсом, поехали.

— Тогда сойдите вы, — предложила женщина. — Он тут же вернется.

— Не выдумывайте, — сказал Хорес. — Ей-Богу, я… Айсом, езжай!

— Зря вы, — сказала женщина. Она снова села на место. Потом опять подалась вперед. — Послушайте. Вы были очень добры. Намерения у вас хорошие, но…

— Вы что, решили, что я плохой адвокат?

— Видимо, со мной случилось то, что должно было случиться. Бороться с этим бессмысленно.

— Если вы так считаете — конечно. Но это неправда. Иначе б вы велели Айсому ехать на станцию. Так ведь?

Женщина смотрела на ребенка, оправляя одеяло у личика.

— Выспитесь, — сказал Хорес, — а утром я буду у вас.

Они миновали тюрьму — прямоугольное здание, резко испещренное тусклыми полосками света. Лишь центральное окно, перекрещенное тонкими прутьями, было настолько широким, что его можно было назвать окном. К нему прислонялся негр-убийца; внизу вдоль забора виднелся ряд непокрытых и в шляпах голов над широкими натруженными плечами, в мягком бездонном вечернем сумраке низко и печально звучали голоса, поющие о небесах и усталости.

— Да вы не волнуйтесь. Все понимают, что это не Ли. Они подъехали к отелю, перед ним на стульях сидели коммивояжеры и слушали пение.

— Я должна… — заговорила женщина. Хорес вылез из машины и распахнул дверцу. Женщина не двинулась. — Послушайте, я должна сказать…

— Да, — сказал Хорес, подавая ей руку. — Знаю. Я приду рано утром.

Он помог женщине вылезти. Они вошли в отель и подошли к конторке, коммивояжеры оборачивались и разглядывали ее ноги. Пение, приглушенное стенами и светом, слышалось и там.

Пока Хорес говорил с портье, женщина с ребенком на руках молча стояла рядом.

— Послушайте, — сказала она. Портье с ключом пошел к лестнице. Хорес тронул женщину за руку, направляя за ним. — Я должна вам кое-что сказать.

— Утром, — ответил Хорес. — Я приду пораньше, — сказал он, поворачивая ее к лестнице. Но женщина упиралась, не сводя с него взгляда; потом высвободила руку, развернувшись к нему лицом.

— Ну, ладно, — сказала она. И заговорила ровным, негромким голосом, чуть наклоняясь к ребенку. — У нас совсем нет денег. Сейчас все объясню. Последнюю партию Лупоглазый не…

— Да-да, — сказал Хорес, — утром это первым делом. Я приду к концу вашего завтрака. Доброй ночи.

Хорес вернулся к машине, пение все продолжалось.

— Домой, Айсом, — сказал он. Они развернулись и снова поехали мимо тюрьмы, мимо прильнувшей к решетке фигуры и голов вдоль забора. На стене с решеткой и оконцами неистово трепетала и билась от каждого порыва ветра рваная тень айланта; позади утихало пение, низкое и печальное. Машина, едущая ровно и быстро, миновала узкую улочку.

— Послушай, — сказал Хорес, — куда это ты…

Айсом затормозил.

— Мисс Нарцисса велела привезти вас обратно.

— Ах вот как? — сказал Хорес. — Это очень мило с ее стороны. Можешь передать ей, что отменил ее решение.

Айсом отъехал назад, свернул в узкую улочку, потом в кедровую аллею, свет фар вонзился в туннель косматых деревьев, словно в черную глубину моря, словно в среду заблудившихся призраков, которым даже свет не мог придать окраски. Машина остановилась у двери, и Хорес вышел.

— Можешь передать, что я ушел не к ней, — сказал он. — Сумеешь запомнить?

С айланта в углу тюремного двора упал последний воронкообразный цветок. Они лежали толстым, липким ковром, источая душный, приторный запах, приторность была тошнотворной, предсмертной, и вечером рваная тень листвы трепетала на зарешеченном окне, едва вздымаясь и опускаясь. Это было окно общей камеры, ее побеленные стены были покрыты отпечатками грязных ладоней, испещрены нацарапанными карандашом, гвоздем или лезвием ножа датами, именами, богохульными и непристойными стишками. По вечерам к решетке прислонялся негр-убийца, лицо его беспрестанно рябила тень трепещущих листьев, и пел с теми, кто стоял внизу у забора.

Иногда он пел и днем, уже в одиночестве, если не считать неторопливых прохожих, оборванных мальчишек и людей у гаража напротив.

— Прошел еще один день! Места в раю тебе нет! Места в аду тебе нет! Места в тюрьме белых людей тебе нет! Черномазый, куда ты денешься? Куда ты денешься, черномазый?

Хорес каждое утро посылал с Айсомом в отель бутылку молока для ребенка. В воскресенье он поехал к сестре. Женщина осталась в камере Гудвина, она сидела на койке, держа ребенка на коленях. Ребенок по-прежнему лежал в дурманной апатии, сжав веки в тонкий полумесяц, только в тот день то и дело судорожно подергивался и болезненно хныкал.

Хорес вошел в комнату мисс Дженни. Сестры там не было.

— Гудвин отмалчивается, — сказал Хорес. — Затвердил одно: «Пусть докажут, что это я». Говорит, улик против него не больше, чем против ребенка. Выйти на поруки он отказался б, даже если бы мог. Говорит, в тюрьме ему лучше. Пожалуй, так оно и есть. Дела его в той усадьбе уже кончены, даже если б шериф не нашел и не разбил котлы…

— Котлы?

— Перегонный куб. Когда Гудвин сдался, они стали рыскать повсюду, пока не нашли его винокурню. Все знали, чем он занимается, но помалкивали. А стоило ему попасть в беду, тут же на него напустились. Те самые добропорядочные клиенты, что покупали у него виски, бесплатно пили то, что он подносил, и, возможно, пытались соблазнить его жену у него за спиной. Слышали б вы, что творится в городе. Баптистский священник сегодня утром говорил о Гудвине в проповеди. Не только как об убийце, но и как о прелюбодее, осквернителе свободной демократически-протестантской атмосферы округа Йокнапатофа. Насколько я понял, он призывал к тому, что Гудвина надо сжечь с этой женщиной в назидание ребенку; ребенка следует вырастить и обучить языку с единственной целью — внушить ему, что он рожден в грехе людьми, сожженными за то, что его породили. Боже мой, как может человек, цивилизованный человек, всерьез…

— Это же баптисты, — сказала мисс Дженни. — А как у Гудвина с деньгами?

— Немного есть. Около ста шестидесяти долларов. Деньги были спрятаны в жестянку и зарыты в сарае. Ему позволили их выкопать. «Ей хватит, — говорит он, — пока все не закончится. А потом мы уедем отсюда. Давно уже собираемся. Если б я послушал ее, нас давно бы уже здесь не было. Умница ты», — говорит он ей. Она сидела рядом с ним на койке, с ребенком на руках, он потрепал ее за подбородок.

— Хорошо, что среди присяжных не будет Нарциссы, — сказала мисс Дженни.

— Да. Только Гудвин не позволяет мне даже упоминать, что там находился этот бандит. Заявил: «Против меня ничего не смогут доказать. Такие дела мне уже знакомы. Каждый, кто хоть чуть меня знает, поймет, что я пальцем не тронул бы дурачка». Но говорить о том головорезе не хочет совсем по другой причине. И знает, что я это знаю, потому что сидит, там, в комбинезоне, свертывает самокрутки, держа кисет в зубах, и твердит: «Побуду здесь, пока все не кончится. Здесь мне лучше; все равно на воле я ничем не смогу заняться. И у нее, глядишь, останется кое-что для вас, пока мы не сможем расплатиться полностью».

Но мне ясно, в чем тут истинная причина. «Вот уж не думал, что вы трус», — сказал я ему.

— Делайте, как говорю, — ответил Гудвин. — Мне здесь будет хорошо.

— Но он… — Хорес подался вперед, медленно потирая руки. — Он не понимает… Черт возьми, говорите что угодно, но тлетворность есть даже во взгляде на зло, даже в случайном; с разложением нельзя идти на сделку, на компромисс… Видите, какой беспокойной и подозрительной стала Нарцисса, едва узнав об этом. Я считал, что вернулся сюда по собственной воле, но теперь вижу… Как по-вашему, она сочла, что я привел эту женщину в дом на ночь или что-то в этом роде?

— Сперва я тоже так решила, — сказала мисс Дженни. — Но теперь, надеюсь, она поняла, что, какие бы ни были у тебя взгляды, ради них ты сделаешь гораздо больше, чем ради любой мзды.

— То есть она намекала, что у них нет денег, когда…

— Ну и что? Ты ведь прекрасно без них обходишься. — Нарцисса вошла в комнату.

— Мы тут беседовали об убийстве и злодеянии, — сказала мисс Дженни.

— Надеюсь, вы уже кончили, — сказала Нарцисса. Она не садилась.

— У Нарциссы тоже есть свои печали, — сказала мисс Дженни. — Правда, Нарцисса?

— Это какие? — спросил Хорес. — Неужели застала Бори с запахом перегара?

— Она отвергнута. Возлюбленный скрылся и бросил ее.

— Какая вы дура, — сказала Нарцисса.

— Да-да, — сказала мисс Дженни. — Гоуэн Стивенс ее бросил. Даже не вернулся с тех оксфордских танцев, чтобы сказать последнее прости. Лишь написал письмо. — Она стала шарить в кресле вокруг себя. — И я теперь вздрагиваю при каждом звонке, мне все кажется, что его мать…

— Мисс Дженни, — потребовала Нарцисса, — отдайте мое письмо.

— Подожди, — сказала мисс Дженни, — вот, нашла, ну, что скажешь об этой тонкой операции без обезболивания на человеческом сердце? Я начинаю верить, что, как говорят, молодые люди, желая вступить в брак, узнают все то, что мы, вступая в брак, желали узнать.

Хорес взял листок.

Хорес прочел написанное, одну-единственную страничку. Сжал листок между ладоней. Некоторое время никто не произносил ни слова.

— Господи Боже, — нарушил молчание Хорес. — На танцах его кто-то принял за миссисипца.

— Думаю, на твоем месте… — начала было Нарцисса. Умолкла, потом спросила: — Хорес, это еще долго будет тянуться?

— Не дольше, чем будет от меня зависеть. Разве что ты знаешь, каким путем его можно вызволить завтра же.

— Есть только один путь. — Нарцисса задержала на брате взгляд. Потом повернулась к двери. — Куда девался Бори? Скоро будет готов обед.

Она вышла.

— И ты знаешь, что это за путь, — сказала мисс Дженни. — Разве что у тебя совсем нет твердости.

— Я пойму, есть она у меня или нет, если скажете, какой путь может быть еще.

— Возвратиться к Белл, — сказала мисс Дженни. — Вернуться домой.

В субботу убийцу-негра должны были повесить без шумихи и похоронить без обряда: одну лишь ночь оставалось ему петь у зарешеченного окна и кричать из теплого непроглядного сумрака майской ночи; потом его уведут, и это окно достанется Гудвину. Дело Гудвина было назначено на июньскую сессию суда, под залог его не освобождали. Но он по-прежнему не соглашался, чтобы Хорес упоминал о пребывании Лупоглазого на месте преступления.

— Говорю же вам, — сказал Гудвин, — у них нет против меня никаких улик.

— Откуда вы знаете? — спросил Хорес.

— Ну пусть, как бы там ни было, на суде надежда все-таки есть. А если до Мемфиса дойдет, что я продал Лупоглазого, думаете, у меня будет надежда вернуться сюда после дачи показаний?

— На вашей стороне закон, справедливость, цивилизация.

— Конечно, если я до конца дней буду сидеть на корточках в этом углу. Подите сюда, — Гудвин подвел Хореса к окну. — Из отеля смотрят сюда пять окон. А я видел, как он выстрелом из пистолета с двадцати футов зажигал спички. Да черт возьми, если я покажу против него на суде, то оттуда уже не вернусь.

— Но ведь существует такое понятие, как препятствие отправлению пра…

— Препятствие кривосудию. Пусть докажут, что это я. Томми лежал в сарае, стреляли в него сзади. Пусть найдут пистолет. Я находился на месте и ждал. Бежать не пытался. Хотя мог бы. Шерифа вызвал я. Конечно, то, что там были только она, я и папа, говорит не в мою пользу. Но если это уловка, разве здравый смысл не подсказывает, что я мог бы найти другую, получше?

— Вас будет судить не здравый смысл, — сказал Хорес. — Вас будут судить присяжные.

— Пусть судят. Это и все, чем они будут располагать. Убитый найден в сарае, к нему никто не притрагивался. Я, жена, папа и малыш находились в доме; там ничего не тронуто; за шерифом посылал я. Нет-нет; так я знаю, что какая-то надежда у меня есть, но стоит хоть заикнуться о Лупоглазом, и моя песенка спета. Я знаю, чем это кончится.

— Но вы же слышали выстрел, — сказал Хорес. — Вы уже говорили.

— Нет, — сказал Гудвин. — Не говорил. Я ничего не слышал. Ничего об этом не знаю… Подождите минутку на улице, я поговорю с Руби.

Вышла она через пять минут. Хорес сказал:

— В этом деле есть что-то, чего я пока не знаю; вы оба чего-то не говорите мне. Ли предупредил вас, чтобы вы не говорили мне этого. Я прав?

Женщина шла рядом с Хоресом, держа на руках ребенка. Ребенок то и дело хныкал, его худенькое тельце судорожно подергивалось. Она вполголоса напевала ему и качала, стараясь успокоить.

— Должно быть, вы его слишком много носите, — сказал Хорес. — Возможно, если б вы могли оставить его в отеле…

— Я считаю, Ли сам знает, что ему делать, — сказала женщина.

— Но ведь адвокату нужно знать все обстоятельства, все до мелочей. Он сам решит, что говорить и чего не говорить. Иначе для чего он? Это все равно что заплатить дантисту за лечение зуба, а потом не позволить ему заглянуть вам в рот, понимаете? Вы же не поступите так с дантистом или врачом?

Женщина, ничего не ответив, склонилась к ребенку. Ребенок хныкал.

— И более того, существует такое понятие, как препятствие отправлению правосудия. Допустим, Ли показывает под присягой, что там больше никого не было, допустим, присяжные собираются его оправдать, что маловероятно, и вдруг обнаруживается человек, видевший там Лупоглазого или его отъезжающую машину. Тогда они скажут: раз Ли не говорит правды в мелочах, как верить ему, когда речь идет о его жизни?

Они подошли к отелю. Хорес распахнул дверь. Женщина даже не взглянула на него.

— Я считаю, Ли виднее самому, — сказала она, входя.

Ребенок зашелся тонким, жалобным, мучительным криком.

— Тихо, — сказала женщина. — Шшшш.

Айсом вез Нарциссу с вечеринки; было уже поздно, когда машина остановилась на углу и подобрала Хореса. Начинали зажигаться редкие огни, мужчины, поужинав, неторопливо тянулись к площади, но убийце-негру было еще рано начинать пение.

— А ему надо бы поторопиться, — сказал Хорес. — У него остается только два дня.

Но убийца еще не появлялся в окне. Тюрьма выходила фасадом на запад; медно-красные лучи заходящего солнца падали на захватанную решетку и на маленькое бледное пятно руки, ветра почти не было, и вытекающие из окна голубые струйки табачного дыма медленно расплывались рваными клочьями.

— Только нехорошо будет держать там ее мужа без этого несчастного зверя, отсчитывающего последние вздохи во всю силу голоса…

— Может, повременят и повесят их вместе, — сказала Нарцисса. — Иногда ведь так поступают, не правда ли?

Хорес развел в камине небольшой огонь. Было не холодно. Теперь он пользовался лишь одной комнатой, а питался в отеле; остальная часть дома вновь была заперта. Попытался читать, потом отложил книгу, разделся и лег в постель. Было слышно, как городские часы пробили двенадцать.

— Когда все будет позади, я, пожалуй, отправлюсь в Европу, — сказал он. — Мне нужна перемена. Или мне, или штату Миссисипи, одно из двух.

Возможно, несколько человек еще стоят у забора, потому что это последняя ночь убийцы; его крупная, гориллоподобная фигура приникла к прутьям решетки, он поет, а на его силуэте, на клетчатом проеме окна бьется и мечется рваная печаль айланта, последний цветок уже упал в густые пятна на тротуаре. Хорес опять заворочался в постели.

— Хоть бы убрали с тротуара всю эту дрянь, — сказал он. — Проклятье. Проклятье. Проклятье.

Заснул Хорес поздно; до рассвета он не мог сомкнуть глаз. Разбудил его чей-то стук в дверь. Была половина седьмого. Он подошел к двери. За нею стоял швейцар-негр из отеля.

— В чем дело? — спросил Хорес. — Что-нибудь с миссис Гудвин?

— Она просила вас прийти, когда встанете, — ответил негр.

— Скажи ей, я буду через десять минут.

Когда он вошел в отель, навстречу ему попался молодой человек с небольшой черной сумкой, какие бывают у врачей. Хорес поднялся наверх. Женщина, стоя в полуотворенной двери, смотрела в коридор.

— Вызвала наконец доктора, — сказала она. — Но так или иначе, я хотела…

Ребенок, весь красный, потный, лежал в позе распятого на кровати, раскинув скрюченные ручонки, и судорожно, с присвистом ловил ртом воздух.

— Ему нездоровилось всю ночь, — сказала женщина. — Я принесла кой-каких лекарств и до рассвета пыталась его успокоить. В конце концов вызвала доктора. — Она стояла у кровати, глядя на ребенка. — Там была женщина, сказала она. — Молоденькая девчонка.

— Дев… — произнес Хорес. — А-а, — протянул он. — Да. Вот и расскажите мне об этом.

Лупоглазый стремительно, однако без малейшего признака паники или спешки, пронесся в машине по глинистой дороге и выехал на песок. Темпл сидела рядом с ним. Шляпка ее сбилась на затылок, из-под мятых полей торчали спутанные завитки волос. Когда на повороте она бессильно покачнулась, лицо ее было как у сомнамбулы. Привалилась к Лупоглазому, невольно вскинув вялую руку. Лупоглазый, не выпуская руля, оттолкнул ее локтем.

Подъезжая к срубленному дереву, они увидели женщину. Она стояла у обочины с ребенком на руках, прикрыв ему личико отворотом платья и спокойно глядя на них из-под выгоревшей старомодной шляпки, то появляясь в поле зрения Темпл, то исчезая, неподвижная, невозмутимая.

Возле дерева Лупоглазый, не сбавляя скорости, свернул с дороги, машина с треском промчалась по кустам и распростертой вершине дерева, потом снова вынеслась на дорогу, сопровождаемая беглым хлопаньем стеблей тростника, напоминающим ружейный огонь вдоль траншеи. Возле дерева валялась да боку машина Гоуэна. Темпл рассеянно и тупо смотрела, как она промелькнула мимо.

Лупоглазый резко свернул опять в песчаные колеи. Но и в этом его действии не было паники: он совершил его с какой-то злобной нетерпеливостью, и только. Мощная машина даже на песке развивала сорок миль в час, затем, одолев узкий подъем, вынеслась на шоссе, и Лупоглазый свернул на север. Сидя рядом с ним и держась, хотя тряска сменилась нарастающим шорохом гравия, Темпл тупо глядела, как дорога, по которой она ехала вчера, летит назад под колеса, словно наматываясь на катушку, и чувствовала, как кровь медленно сочится из ее лона. Она понуро сидела в углу, глядя, как мчится навстречу земля — сосны с кустами кизила в прогалинах; осока; поля, зеленеющие всходами хлопчатника, замершие, умиротворенные, словно воскресенье было свойством атмосферы, света и тени, — сидела плотно сжав ноги, прислушиваясь к горячему, несильному току крови, и тупо повторяла про себя, Кровь еще идет. Кровь еще идет.

Стоял ясный, тихий день, ласковое утро, пронизанное невероятным майским нежным сиянием, насыщенное предвестием полудня и жары, высокие пышные, похожие на комки взбитых сливок облака плыли легко, словно отражения в зеркале, тени их плавно проносились по шоссе. Весна была запоздалой. Белые цветы на плодовых деревьях распустились, когда уже пробилась зеленая листва; у них не было той ослепительной белизны, как в прошлую весну, кизил тоже сперва покрылся листвой, а потом зацвел. Но сирень, глициния и багряник, даже убогие магнолии никогда не бывали прекраснее, они сияли, источая острый аромат, разносящийся апрельскими и майскими ветерками на сотни ярдов. Бугенвиллия на верандах расцвела огромными цветами, они висели в воздухе, словно воздушные шары, и Темпл, рассеянно и тупо глядящая на несущуюся мимо обочину, начала вопить.

Вопль ее начался рыданием, он все усиливался и внезапно был прерван рукой Лупоглазого. Выпрямись и положив ладони на бедра, она вопила, ощущая едкий привкус его пальцев и чувствуя, как кровоточит ее лоно, а машина, скрежеща тормозами, виляла по гравию. Потом он схватил ее сзади за шею, и она замерла, открытый рот ее округлился, словно крохотная пустая пещера. Он затряс ее голову.

— Закрой рот, — приказал Лупоглазый. — Закрой рот. — Стиснув ей шею, он заставил ее замолчать. — Погляди на себя. Сюда.

Свободной рукой он повернул зеркальце на ветровом стекле, и Темпл взглянула на свое отражение, на сбившуюся шляпку, спутанные волосы и округлившийся рот. Не отрываясь от зеркала, стала шарить в карманах пальто. Лупоглазый разжал пальцы, она достала пудреницу, открыла ее и, похныкивая, уставилась в зеркальце. Под взглядом Лупоглазого припудрила лицо, подкрасила губы, поправила шляпку, не переставая хныкать в крохотное зеркальце, лежащее на коленях. Лупоглазый закурил.

— Не стыдно тебе? — спросил он.

— Кровь все течет, — заныла Темпл. — Я чувствую. Держа в руке губную помаду, она взглянула на него и снова открыла рот. Лупоглазый схватил ее сзади за шею.

— Перестань, ну. Замолчишь?

— Да, — прохныкала она.

— Ну так смотри. Сиди тихо.

Она убрала пудреницу. Он снова тронул машину.

Дорога начала заполняться спортивными автомобилями — маленькими запыленными «фордами» и «шевроле»; пронесся большой лимузин с закутанными женщинами и продуктовыми корзинками; проезжали грузовики, набитые сельскими жителями, лицом и одеждой напоминавшими тщательно вырезанных и раскрашенных деревянных кукол; время от времени встречались фургон или коляска. Рощица перед старой церквушкой на холме была полна привязанных упряжек, подержанных легковых машин и грузовиков.

Леса уступили место полям; дома стали встречаться все чаще. Низко над горизонтом, над крышами и вершинами редких деревьев висел дым. Гравий сменился асфальтом, и они въехали в Дамфриз.

Темпл стала озираться по сторонам, будто только проснулась.

— Не надо сюда! — сказала она. — Я не могу…

— А ну, замолчи, — приказал Лупоглазый.

— Не могу… Может статься… — захныкала Темпл. — Я голодна. Не ела уже…

— А, ничего ты не голодна. Потерпи, пока доедем до города.

Она посмотрела вокруг бессмысленным, тусклым взглядом.

— Тут могут оказаться люди…

Лупоглазый свернул к заправочной станции.

— Я не могу выйти, — хныкала Темпл. — Кровь еще течет, говорю же!

— Кто велит тебе выходить? — Он сошел с подножки и посмотрел на нее. Сиди на месте.

Пройдя под взглядом Темпл по улице, Лупоглазый зашел в захудалую кондитерскую. Купил пачку сигарет и сунул одну в рот. Сказал продавцу:

— Дай-ка мне пару плиток леденцов.

— Какой марки?

— Леденцов, — повторил Лупоглазый.

На прилавке под стеклянным колпаком стояло блюдо с бутербродами. Он взял один, бросил на прилавок доллар и направился к двери.

— Возьмите сдачу, — сказал продавец.

— Оставь себе, — бросил Лупоглазый. — Быстрей разбогатеешь.

Возвращаясь, Лупоглазый увидел, что машина пуста. Остановился в десяти футах от нее и переложил бутерброд в левую руку, незажженная сигарета косо нависала над его подбородком. Механик, вешавший шланг, увидел его и указал большим пальцем на угол здания.

За углом стена образовывала уступ. В нише стояла замасленная бочка, наполовину заваленная обрезками металла и резины. Между стеной и бочкой сидела на корточках Темпл.

— Он чуть не увидел меня! — прошептала она. — Смотрел прямо в мою сторону!

— Кто? — спросил Лупоглазый. Выглянул из-за угла. — Кто видел тебя?

— Он шел прямо ко мне! Один парень. Из университета. Смотрел прямо…

— Пошли. Вылезай…

— Он смот…

Лупоглазый схватил ее за руку. Темпл вжалась в угол и стала вырываться, ее бледное лицо выглядывало из-за выступа стены.

— Пошли, ну.

Его рука легла ей сзади на шею и стиснула.

— Ох, — сдавленно простонала Темпл. Казалось, он одной рукой медленно поднимал ее на ноги. Других движений не было. Стоя бок о бок, почти одного роста, они походили на знакомых, остановившихся скоротать время до того, как идти в церковь.

— Идешь? — спросил Лупоглазый. — Ну?

— Не могу. Уже потекло по чулкам. Смотри.

Темпл робким движением приподняла юбку, потом отпустила и выпрямилась, он опять сдавил ей шею, грудь ее вогнулась, рот беззвучно открылся. Лупоглазый разжал пальцы.

— Пойдешь?

Темпл вышла из-за бочки. Лупоглазый схватил ее за руку.

— У меня все пальто измазано сзади, — заныла Темпл. — Посмотри.

— Ничего. Завтра куплю тебе другое. Идем.

Они пошли к машине. На углу Темпл вновь остановилась.

— Хочешь еще, что ли? — прошипел он, не трогая ее. — Хочешь?

Она молча пошла и села в машину. Лупоглазый взялся за руль.

— Я принес тебе бутерброд. — Он вынул его из кармана и сунул ей в руку. — Ну-ка бери. Ешь.

Темпл покорно взяла и надкусила. Лупоглазый завел мотор и выехал на мемфисское шоссе. Держа в руке надкушенный бутерброд, Темпл перестала жевать и опять с безутешной детской гримасой собралась завопить; вновь его рука выпустила руль и ухватила ее сзади за шею, она неподвижно сидела, глядя на него, рот ее был открыт, на языке лежала полупрожеванная масса из мяса и хлеба.

Часам к трем пополудни они приехали в Мемфис. у крутого подъема перед Мейн-стрит Лупоглазый свернул в узкую улочку из закопченных каркасных домиков с ярусами деревянных веранд, расположенных на голых участках в некотором отдалении от дороги; здесь то и дело встречались одиноко растущие, неизменно чахлые деревья — хилые магнолии со свисающими ветвями, низкорослые вязы, рожковые деревья в сероватом, трупном цвету — между ними виднелись торцы гаражей; на пустыре валялись груды мусора; промелькнул кабачок сомнительного вида, за низкой дверью виднелась покрытая клеенкой стойка, ряд табуретов, блестящий электрический кофейник и полный мужчина с зубочисткой во рту, на миг возникший из темноты, будто скверная, зловещая, бессмысленная фотография. Сверху, из-за ряда административных зданий, резко обозначавшихся на фоне солнечного неба, легкий ветерок с реки доносил шум уличного движения — автомобильные гудки, скрежет трамваев; в конце улицы словно по волшебству появился трамвай и с оглушительным грохотом скрылся. На веранде второго этажа негритянка в одном белье угрюмо курила сигарету, положив руки на перила.

Лупоглазый остановился перед одним из грязных трехэтажных домов, входная дверь его была скрыта чуть покосившимся решетчатым вестибюлем. На замусоренной лужайке носились с ленивым и каким-то пошлым видом две маленькие, пушистые, белые, похожие на гусениц собачонки, одна с розовой лентой на шее, другая с голубой. Шерсть их блестела на солнце, словно вычищенная бензином.

Позднее Темпл слышала, как они скулят и скребутся за ее дверью, едва негритянка-горничная отворяла дверь, они стремительно врывались в комнату, тут же с тяжелым сопеньем взбирались на кровать и усаживались на колени мисс Ребы, вздымаясь при глубоких вздохах ее Могучей груди и облизывая металлическую кружку, которую по ходу разговора она покачивала в унизанной кольцами руке.

— В Мемфисе любой скажет тебе, кто такая Реба Ривертс. Спроси Любого мужчину на улице, даже хоть фараона. У меня в этом доме бывали крупнейшие люди Мемфиса — банкиры, адвокаты, врачи — кто угодно. Два капитана полиции пили у меня в столовой пиво, а сам комиссар проводил время наверху с одной из девочек. Они напились допьяна, вломились к нему, а он там совсем нагишом танцует шотландский танец. Пятидесятилетний мужчина, семи футов ростом, с головой как земляной орех. Прекрасный был человек. Он меня знал. Все они знают Ребу Риверс. Деньги здесь текли у них как вода. Они меня знают. Я ни разу никого не подвела, милочка.

Мисс Реба отхлебнула пива, тяжело дыша в кружку, другая ее рука, в кольцах с крупными желтыми бриллиантами, покоилась в пышных складках груди.

Малейшее ее движение сопровождалось одышкой, явно несоразмерной удовлетворению, которое оно могло доставить. Едва они вошли в дом, мисс Реба принялась рассказывать Темпл о своей астме, с трудом поднимаясь впереди них по лестнице, тяжело ставя ноги в шерстяных шлепанцах, в одной руке у нее были деревянные четки, в другой — кружка. Она только что вернулась из церкви, на ней была черная шелковая мантия и шляпка с яркими цветами; кружка внизу запотела от холодного пива. Большие бедра ее грузно раскачивались, собачки путались под ногами, а она неторопливо говорила через плечо хриплым, пыхтящим, материнским голосом:

— Лупоглазый правильно сделал, что привез тебя в этот дом, а не куда-то еще, Я ему вот уже — сколько уж лет, голубчик, я стараюсь подыскать тебе девушку? Считаю, что молодому человеку нельзя обходиться без девушки, как и без… — Тяжело дыша, принялась бранить вертящихся под ногами собачек, остановилась и отпихнула их в сторону. — Пошли вниз, — приказала, грозя им четками. Собачки, оскалив зубы, зарычали на нее пронзительным фальцетом, а она, распространяя легкий запах пива, прислонилась к стене и приложила руку к груди, рот ее был распахнут, в глазах, когда ей не хватало дыхания, мерцал скорбный ужас всего живого, массивная кружка поблескивала в полутьме, словно матовое серебро.

Узкая лестница поднималась чередой тусклых маршей, нависающих один над другим. На всех площадках свет, проникающий спереди из-за плотно завешенных дверей, а сзади сквозь прикрытые ставнями окна, был каким-то вялым, иссякшим, обессиленным, гаснущим — эта бесконечная вялость напоминала гнилое болото, куда не доходят солнечный свет и оживленный дневной шум. Ощущался тяжелый запах беспорядочного питания, алкоголя, и Темпл, даже в ее неведении, казалось, что ее окружают призрачная смесь нижнего белья, потаенные шорохи тел, несвежих из-за частых соитий и извержений по ту сторону глухих дверей, мимо которых они шли. Сзади возле их ног пушистыми бликами суетились собачки, постукивая коготками о металлические ленты, крепящие к лестнице ковровую дорожку.

Потом, лежа в постели с полотенцем, обернутым вокруг обнаженных бедер, Темпл слышала, как обе скулят и фыркают за дверью. Ее шляпка и пальто висели на вбитых в дверь гвоздях. Платье и чулки валялись на стуле, ей показалось, что откуда-то доносится мерное хлюпанье стиральной доски, и она вновь заметалась, мучительно ища, куда бы спрятаться, как и тогда, когда с нее снимали панталоны.

— Ну-ну, — сказала мисс Реба. — У меня самой четыре дня шла кровь. Это ерунда. Доктор Куин остановит ее за две минуты, а Минни все выстирает, выгладит, ты даже ничего не заметишь. Эта кровь принесет тебе тысячу долларов, милочка.

И подняла кружку, жесткие увядающие цветы на ее шляпке закивали в мрачной здравице.

— Несчастные мы девочки, — сказала она. Опущенные шторы, испещренные множеством трещин, будто старая кожа, чуть раскачивались от ветерка, несущего в комнату на замирающих волнах шум субботнего движения, праздничный, негромкий, мимолетный. Темпл неподвижно лежала в постели, вытянув ноги и закрывшись до подбородка одеялом, лицо ее, маленькое и бледное, обрамляли густые разметавшиеся волосы. Мисс Реба, тяжело дыша, опустила кружку и хриплым, негромким голосом стала объяснять Темпл, как той повезло.

— Все девочки в округе вешались на Лупоглазого, милочка. Есть тут одна маленькая замужняя женщина, она частенько тайком приходит сюда, так даже совала Минни двадцать пять долларов, чтобы только привела его к ней в комнату. Но думаешь, он хоть смотрит на кого-нибудь? На девочек, что имели по сто долларов за ночь? Нет. Деньги у него текут как вода, но, думаешь, хоть взглянет на кого? Разве что иной раз потанцует. Я всегда знала, что Лупоглазый не свяжется с простой потаскушкой. Говорила им: та, что сойдется с Лупоглазым, будет ходить в бриллиантах, но, говорила я, вам, простым потаскушкам, это не удастся, а Минни сейчас все выстирает, выгладит; ты даже не узнаешь своих панталон.

— Я не смогу снова надеть их, — прошептала Темпл. — Не смогу.

— И не надо, раз не хочешь. Отдай Минни, хотя не знаю, что ей с ними делать, разве что…

Собачки за дверью заскулили громче. Послышались приближающиеся шаги. Дверь отворилась. Вошла горничная-негритянка, неся поднос с бутылкой пива и стаканом джина, собачки вертелись у нее под ногами.

— А завтра откроются магазины, и мы, как он велел нам, пойдем с тобой за покупками. Я всегда говорила, что его подружка будет ходить в бриллиантах; вот увидишь, если я не… — Она грузно повернулась и подняла кружку, когда собачки вспрыгнули на кровать, а потом к ней на колени, злобно фыркая друг на друга. Их похожие на бусинки глаза сверкали с неистовой свирепостью, приоткрытые пасти обнажали острые, как иглы, зубы.

— Реба, — сказала мисс Реба, сгоняя их, — пошла вниз! И ты, мистер Бинфорд. — Их зубки защелкали возле ее рук. — Вот только укуси меня, вот… Поняла, мисс… Как тебя зовут, милочка? Я что-то не расслышала.

— Темпл, — прошептала та.

— Я спрашиваю имя, а не фамилию, милочка. У нас тут попростому.

— Это имя. Темпл. Темпл Дрейк.

— У тебя мальчишеское имя, да? Минни, выстирала ты вещи мисс Темпл?

— Да, мэм, — ответила горничная. — Сейчас они сушатся за печкой.

Она подошла с подносом, робко отпихивая собачек, а те хватали ее зубами за ноги.

— Хорошо отстирала?

— Пришлось повозиться, — ответила Минни. — Эта кровь, похоже, труднее всего…

Темпл конвульсивным движением отвернулась и спрятала голову под одеяло. Ощутила руку мисс Ребы.

— Ну-ну. Будет. Вот, выпей-ка. За мое здоровье. Я не допущу, чтобы подружка Лупоглазого…

— Не хочу, — ответила Темпл.

— Ну-ну, — сказала мисс Реба. — Выпей, станет полегче.

Она приподняла голову Темпл. Та вцепилась в одеяло у самого горла. Мисс Реба поднесла стакан к ее губам, Темпл выпила и снова легла, плотно завернувшись в одеяло, над ним были видны лишь черные, широко открытые глаза.

— Держу пари, полотенце у тебя съехало, — сказала мисс Реба, кладя руку на одеяло.

— Нет, — прошептала Темпл. — Все в порядке. Оно на месте.

И сжалась, съежилась; видно было, как ее ноги согнулись под одеялом.

— Минни, ты звонила доктору Куину? — спросила мисс Реба.

— Да, мэм. — Минни наполняла из бутылки кружку, по мере наполнения там поднималась вялая пена. — Он говорит, что не ходит на вызовы по воскресеньям.

— А ты сказала, кто его вызывает? Сказала, что он нужен мисс Ребе?

— Да, мэм. Он говорит, что не…

— Иди, скажи этому су… Передай, что я… Нет, постой. — Мисс Реба тяжело поднялась, — Ответить такое мне, хотя я могу трижды посадить его в тюрьму.

Она заковыляла к двери, собачки суетились возле ее войлочных шлепанцев. Горничная последовала за ней и прикрыла дверь. Темпл было слышно, как мисс Реба бранит собачек, с ужасающей медлительностью спускаясь по лестнице. Потом все стихло.

Шторы, тихо шелестя, легко трепетали на окнах. Темпл услышала тиканье часов: Они стояли на каминной решетке, покрытой зеленой гофрированной бумагой. Часы были из раскрашенного фарфора, их поддерживали четыре фарфоровые нимфы. Там была всего одна стрелка, витая, позолоченная, находилась она между десятью и одиннадцатью, придавая остальной части циферблата недвусмысленное притязание, что он не имеет никакого отношения ко времени.

Темпл поднялась с кровати. Придерживая обернутое вокруг бедер полотенце, крадучись, направилась к двери, так напрягая слух, что глаза ее почти ничего не видели. Наступили сумерки; в тусклом зеркале — светлом прямоугольнике в темном конце комнаты — она мельком увидела свое отражение, похожее на тусклый призрак, бледную тень, движущуюся с запредельной таинственностью тени. Подошла к двери. Сразу же послышалось множество противоречивых звуков, сливающихся в одну угрозу, она принялась неистово шарить рукой по двери, нащупала засов и, выпустив полотенце, задвинула. Потом, отвернув лицо в сторону, подняла полотенце, побежала, бросилась в постель, натянула одеяло до подбородка и замерла, прислушиваясь к тайному шепоту своей крови.

В дверь долго стучали, но она не отвечала.

— Это доктор, милочка, — хрипло пропыхтела мисс Реба. — Иди открой. Будь умницей.

— Не могу, — ответила Темпл, голос ее звучал слабо, тихо. — Я в постели.

— Иди открой. Доктор хочет привести тебя в порядок, — она тяжело дышала. — Господи, хоть бы еще раз вздохнуть полной грудью. Я вот уже… Темпл услышала, как под дверью возятся собачки. — Милочка.

Темпл поднялась с кровати, придерживая полотенце. Бесшумно подошла к двери.

— Милочка, — сказала мисс Реба.

— Постойте там, — сказала Темпл. — Дайте мне вернуться в постель.

— Вот молодчина, — похвалила мисс Реба. — Я знала, что она будет умницей.

— Считайте до десяти, — сказала Темпл. — Ну что, будете считать? спросила она сквозь дверь. Беззвучно отвела засов, повернулась и побежала к кровати, торопливо шлепая босыми ногами.

Доктор был полноватым человеком с редкими вьющимися волосами. Его очки в роговой оправе нисколько не искажали глаз, словно в них не было линз и он косил их просто для вида. Темпл глядела на него, натянув одеяло до горла.

— Прогоните их, — прошептала она. — Пусть они уйдут.

— Ну-ну, — сказала мисс Реба. — Он приведет тебя в порядок.

Темпл вцепилась в одеяло.

— Если только маленькая леди позволит… — сказал доктор. На лбу его красовались залысины. В уголках рта залегли складки, губы были полными, красными, влажными. Карие, с металлическим блеском глаза за стеклами очков, напоминали крошечные велосипедные колеса на головокружительной скорости. Он протянул пухлую белую руку с масонским перстнем, поросшую до середины пальцев рыжеватым пушком. Прохладный воздух овеял нижнюю часть тела Темпл; глаза ее были закрыты. Лежа на спине и стискивая ноги, она начала плакать, безнадежно, смиренно, как ребенок в приемной дантиста.

— Ну-ну, — сказала мисс Реба. — Еще глоток джина, милочка. Тебе станет легче.

Потрескавшаяся штора, колеблясь, с легким шорохом о раму, впускала в комнату тусклые волны сумерек. Из-под шторы тягучими, словно дымовой сигнал, струйками, вплывал сизый сумрак, постепенно сгущающийся в комнате. На фарфоровых нимфах часов приглушенно мерцали гладкие округлости: колени, локти, бока, руки и груди в положениях чувственной лености. Уподобившееся зеркалу стекло однорукого, словно ветеран войны, циферблата, казалось, удерживало весь неподатливый свет, храня в своих тихих глубинах застывший жест уходящего времени. Половину одиннадцатого. Темпл лежала в постели, глядя на часы и думая о половине одиннадцатого.

На ней была просторная ночная рубашка из светло-вишневого крепдешина, черневшая на фоне постельного белья. Волосы, теперь уже расчесанные, лежали беспорядочной массой; лицо, шея и выпростанные из-под одеяла руки казались серыми. После того как все ушли, она какое-то время лежала, укрывшись с головой. Ей было слышно, как затворилась дверь, как они спускались по лестнице, в тусклом коридоре мягкий несмолкающий голос доктора и тяжелое дыхание мисс Ребы стали невнятными, потом затихли. Тогда она соскочила с кровати, подбежала к двери, задвинула засов, побежала назад, укрылась с головой и лежала, пока не стало нечем дышать.

Последний желтоватый свет лежал на потолке и верхней части стен, уже сливаясь с красным из-за частокола высотных зданий Мейн-стрит, чернеющих на фоне закатного неба. Темпл смотрела, как он блекнет, поглощаемый непрерывными колебаниями шторы. Она видела, как остатки света сконденсировались в циферблате и его круг из отверстия в потемках превратился в диск, висящий в пустоте, в первобытном хаосе, а потом — в кристальный шар, вмещающий в своих недвижных, загадочных глубинах упорядоченный хаос непостижимого темного мира, старые раны, бешено кружась, уносились с его изрубцованных боков во мрак, где таились новые бедствия.

Темпл думала о половине одиннадцатого. В это время все девушки одевались к танцам, кроме пользующихся наибольшим успехом и не боящихся опоздать. Воздух бывал насыщен паром после недавнего купания, в лучах света, словно мякина на чердаке амбара, кружилась пудра, они разглядывали друг друга, сравнивали, болтали, было бы хуже или нет, если выйти на публику в таком виде. Многие помалкивали, главным образом коротконогие. Некоторые из них были недурны собой, но все же отмалчивались. Почему — не объясняли. Самая неприглядная из всех заявила, что парни находят всех девушек уродливыми, если они не одеты. Сказала, что Змий несколько дней видел Еву и не обращал на нее внимания, пока Адам не заставил ее надеть фиговый листок. «Откуда ты знаешь?» — спросили ее, и она сказала, что Змий был там раньше Адама, потому что его первого изгнали из рая; он все время был там. Но девушки имели в виду не это и спрашивали: «Откуда ты знаешь?», и Темпл вспомнила, как та попятилась к туалетному столику, а все остальные, причесанные, с пахнущими ароматным мылом плечами, окружили ее кольцом, в воздухе плавала пудра, взгляды их были словно ножи, и казалось, на ее теле видны места, которых взгляды касались, глаза девушки на некрасивом лице были решительны, испуганны и дерзки, все приставали к ней: «Откуда ты знаешь», пока она не сказала, а потом подняла руку и поклялась, что с ней это было. Тут самая юная повернулась и выбежала. Заперлась в уборной, и было слышно, как ее там рвет.

Темпл подумала о половине одиннадцатого утра. Воскресенье, пары неторопливо идут к церкви. Глядя на еле видный застывший жест часов, она вспомнила, что еще воскресенье, то самое воскресенье. Может быть, на часах половина одиннадцатого утра, та самая половина одиннадцатого. Тогда я не здесь, подумала она. Это не я. Я в университете. У меня свидание с… и стала припоминать, с кем же из студентов она должна встретиться. Но вспомнить не смогла. Все свидания она записывала в шпаргалке по латыни, и не приходилось вспоминать, с кем они назначены. Едва она успевала одеться, за ней кто-нибудь заходил. Значит, надо встать и одеться, сказала она, глядя на часы.

Темпл встала и неторопливо прошлась по комнате. Взглянула на циферблат, но, хотя там ей были видны беспорядочно трепещущие, искаженные геометрические миниатюры света и тени, себя она не видела. Из-за ночной рубашки, подумала она, глядя на свои руки, на грудь, проглядывающую из-под слившегося с темнотой одеяния, на белые пальцы ног, попеременно то появляющиеся, то исчезающие на ходу.

В комнате еще сохранялось немного света. Темпл заметила, что слышит тиканье своих часиков; слышит вот уже долгое время. Обнаружила, что дом полон приглушенных звуков, проникающих в комнату невнятно, словно бы издали. Где-то негромко и пронзительно зазвенел звонок; кто-то в шуршащем платье поднимался по лестнице. Ноги прошаркали мимо двери, поднялись на другую лестницу и затихли. Темпл прислушалась к тиканью часиков. Под окном, заскрежетав шестернями, тронулась машина. Снова зазвенел звонок, пронзительный и долгий. Она заметила, что в комнату проникает слабый свет от уличного фонаря. Потом поняла, что уже ночь и тьма снаружи полна городских шумов.

Темпл услышала, как собачки карабкаются по лестнице. Они подбежали к двери и замерли, стало удивительно тихо; так тихо, что она почти видела, как они сидят в темноте, прижавшись к стене, и смотрят на лестницу. Одну из них зовут Мистер какой-то, думала Темпл, ожидая услышать на лестнице шаги мисс Ребы. Но то оказалась не мисс Реба; они приближались слишком легко и размеренно. Дверь отворилась; собачки ворвались двумя бесформенными пятнами, бросились под кровать и, поскуливая, спрятались там.

— Эй, кудлатые! — послышался голос Минни. — Из-за вас я все расплескаю.

Зажегся свет. Минни держала в руках поднос.

— Принесла вам ужин, — сказала она. — А куда делись собачки?

— Под кровать, — ответила Темпл. — Я не хочу. Минни подошла и поставила поднос на кровать, ее милое лицо было понимающим и безмятежным.

— Хотите, я… — сказала она, протягивая руку. Темпл быстро отвернулась. Она слышала, как Минни опустилась на колени и выманивает собачек, а те огрызаются с воющим астматическим рычаньем и щелкают зубами.

— Вылезайте же, ну, — сказала Минни. — Они знают, что выделывает мисс Реба, когда напьется. Эй, мистер Бинфорд!

Темпл приподняла голову.

— Мистер Бинфорд?

— Он с голубой лентой, — ответила Минни. Наклонясь, она замахнулась на собачек. Рыча и щелкая зубами, они в безумном ужасе прижались к стене у изголовья кровати.

— Мистер Бинфорд был мужчиной мисс Ребы, Был хозяином здесь одиннадцать лет, два года назад он помер. На другой день мисс Реба купила этих собачек, назвала одну Мистер Бинфорд, другую — Мисс Реба. Как только она побывает на кладбище, то начинает пить, как сегодня вечером, и тогда им обеим приходится удирать. Мистер Бинфорд уже это понял. Прошлый раз она выбросила его из окна верхнего этажа, потом спустилась, вытащила из шкафа все вещи мистера Бинфорда и пошвыряла на улицу все, кроме того, в чем его похоронили.

— А, — сказала Темпл. — Неудивительно, что они перепугались. Пусть остаются здесь. Они мне не мешают.

— Придется оставить. Мистер Бинфорд теперь ни за что не вылезет оттуда. — Минни поднялась и глянула на Темпл. — Ешьте ужин, — сказала она. — Я вам потихоньку прихватила и джина.

— Не хочу, — сказала Темпл, отворачиваясь. Она слышала, как Минни вышла из комнаты. Дверь тихо закрылась. Собачки под кроватью жались к стене в цепенящем, неистовом ужасе.

Посреди потолка висела лампа, абажур из гофрированной бумаги потемнел там, где его касалось горячее стекло. Пол был покрыт узорным бордового цвета ковром, прикрепленным металлическими лентами, на оливковых стенах висели две литографии в рамках. С обоих окон свисали занавеси из машинного кружева пыльного цвета, похожие на подвешенные за край полосы пыли. Вся комната была пропитана атмосферой старой дешевой благопристойности; в волнистом зеркале дешевого лакированного шкафа, словно в застоявшемся пруду, казалось, сохранялись иссякшие тени чувственных жестов и мертвых страстей. В углу на прибитой поверх ковра выцветшей исцарапанной клеенке стоял умывальник с разрисованным цветами бачком, кувшином и вешалкой для полотенец; за ним стояло помойное ведро, тоже обернутое гофрированной бумагой.

Собачки под кроватью не издавали ни звука. Темпл легонько пошевелилась; сухой скрип пружин матраца замер в ужасающей тишине, которую они боялись нарушить. Темпл задумалась о них, бесформенных, лохматых; злобных, раздражительных, испорченных, пустое однообразие беспечного существования которых внезапно сменялось непостижимыми мгновеньями ужаса и страха смерти от тех самых рук, что символизировали гарантированное спокойствие их жизни.

Дом был полон звуков. Далекие, едва слышные, они доходили до Темпл с оттенком пробуждения, воскресения, словно дом спал и с наступлением темноты пробудился. Она услышала что-то похожее на взрыв пронзительного женского смеха. С подноса поднимались ароматные пары. Она повернула голову и взглянула на него, на прикрытые и неприкрытые тарелки из толстого фарфора. Посередине стоял стакан прозрачного джина, лежали пачка сигарет и коробок спичек. Темпл приподнялась, опираясь на локоть и придерживая сползающую рубашку. Сняла с тарелок салфетки: большой кусок мяса с картофелем и зеленым горошком; булочки; розоватая масса, которую она каким-то образом — видимо, методом исключения — определила как сладкое. Снова подтянула сползающую рубашку, вспоминая обеды в университете под веселый шум голосов и звяканье вилок; отца и братьев за ужином дома; вспомнила о том, что эта ночная рубашка не ее, и о словах мисс Ребы, что завтра они пойдут за покупками, А у меня всего два доллара, подумала она.

Поглядев на еду, Темпл почувствовала, что ей совсем не хочется есть, даже неприятно смотреть на нее. Подняла стакан и выпила все до дна, лицо ее скривилось, она поставила стакан и торопливо отвернулась от подноса, ощупью ища сигареты. Зажигая спичку, снова взглянула на поднос, осторожно взяла пальцами ломтик картофеля и съела. Держа в руке незажженную сигарету, съела еще один. Потом отложила сигарету, взяла нож, вилку и принялась есть, то и дело поправляя сползающую с плеча рубашку.

Поев, Темпл закурила. Вновь послышался звонок, потом другой, несколько иной тональности. Сквозь пронзительную трескотню женского голоса она услышала, как хлопнула дверь. Двое поднялись по лестнице и прошли мимо; откуда-то донесся рокочущий голос мисс Ребы. Темпл стала прислушиваться к ее медленному, трудному подъему по ступеням. И не сводила глаз с двери, наконец дверь распахнулась, и на пороге появилась мисс Реба с кружкой в руке, теперь уже одетая в пышное домашнее платье и вдовью шляпку с вуалью. Она вошла, неслышно ступая в пестрых войлочных шлепанцах. Собачки под кроватью дружно издали сдавленный вой беспредельного отчаяния.

Платье, расстегнутое на спине, мешковато свисало с плеч мисс Ребы. Одна ее рука в кольцах лежала на груди, другая высоко поднимала кружку. Усеянный золотыми коронками рот жадно ловил воздух.

— О Господи, Господи, — вздохнула она. Собачки выскочили из-под кровати и, неистово скрежеща коготками, бросились к двери. Когда они пробегали мимо, мисс Реба повернулась и швырнула в них кружкой. Ударясь о косяк двери, кружка с жалобным стуком запрыгала к стене. Мисс Реба со свистом вздохнула, держась за грудь. Подошла к кровати и поглядела на Темпл сквозь вуаль.

— Мы были счастливы, как два голубка, — всхлипнула она, задыхаясь, на груди неторопливыми яркими вспышками мерцали кольца. — А потом он умер у меня на руках.

Мисс Реба со свистом вздохнула, рот ее был широко открыт, подчеркивая скрытое мучение ее закупоренных легких, глаза были светлыми, круглыми и выпуклыми от натуги.

— Как два голубка, — прорычала она хриплым, сдавленным голосом.

Время нагнало застывший жест за кристаллом часов: часики Темпл, лежащие на столике возле кровати, показывали половину одиннадцатого. Вот уже два часа она безмятежно лежала, ловя доносящиеся звуки. Голоса снизу теперь долетали до нее отчетливо. Одиноко лежа в затхлой комнате, Темпл какое-то время прислушивалась к ним. Потом заиграло механическое пианино. Под окном то и дело раздавался визг тормозов; однажды снизу и сверху послышались два ожесточенно спорящих голоса.

Темпл услышала, как двое — мужчина и женщина — поднялись по лестнице и вошли в соседнюю комнату. Вслед за ними с трудом вскарабкалась мисс Реба и прошла мимо ее двери. Лежа с застывшим взглядом расширенных глаз, она слышала, как мисс Реба кричит в соседнюю дверь и барабанит по ней металлической кружкой. Мужчина и женщина за дверью вели себя совершенно тихо, так тихо, что Темпл снова вспомнила о собачках, о том, как они жались к стене в оцепенелом неистовстве ужаса и отчаяния. Прислушалась к голосу мисс Ребы, хрипло кричащей в глухую дверь. Он замер было в тяжелой одышке, потом снова разразился грубой непристойной мужской руганью. Женщина и мужчина за стеной не издали ни звука. Темпл лежала, глядя на стену, за которой опять раздался голос мисс Ребы, сопровождаемый стуком кружкой по двери.

Как отворилась дверь ее комнаты, Темпл не заметила. Лишь случайно глянув в ту сторону, она увидела, что там неизвестно как долго стоит Лупоглазый в заломленной набок шляпе. По-прежнему совершенно беззвучно он вошел, прикрыл дверь, задвинул засов и медленно направился к кровати. По мере того, как он приближался, Темпл, натянув одеяло до подбородка и не сводя с него испуганных глаз, все глубже вжималась в постель. Лупоглазый подошел и встал, глядя на нее. Темпл медленно скорчилась в раболепном страхе, униженно сознавая себя до того обособленной, будто ее привязали к церковному шпилю. Усмехнулась Лупоглазому, рот ее застыл в кривой, заискивающей, белозубой гримасе.

Когда Лупоглазый коснулся ее, Темпл начала всхлипывать.

— Нет-нет, — прошептала она, — он сказал, мне сейчас нельзя, он сказал…

Лупоглазый сдернул одеяло и отшвырнул в сторону. Темпл лежала неподвижно, выставив руки ладонями вверх, плоть ее бедер под рубашкой панически втягивалась внутрь, подобно испуганным людям в толпе. Когда Лупоглазый протянул руку, ей показалось, что он хочет ударить. Не отводя глаз от его лица, она увидела, что оно подергивается и кривится, как у собирающегося заплакать ребенка, услышала, что он издает какой-то ноющий звук. Лупоглазый ухватил ее за вырез рубашки. Темпл перехватила его запястья и заметалась из стороны в сторону, открывая рот, чтобы закричать. Его ладонь зажала ей рот, и, держа его руку, пуская слюну между пальцев, неистово вертясь с боку на бок, она увидела, что Лупоглазый присел возле кровати, лицо его скривилось над отсутствующим подбородком, синеватые губы вытянулись, будто он дул на суп, из них рвался высокий звук, напоминающий лошадиное ржанье. За стеной мисс Реба оглашала дом хриплым потоком непристойной ругани.

— Но эта девушка, — сказал Хорес, — с ней ничего не случилось. Знаете, что она была в полном порядке, когда вы уходили из дома. Когда видели ее с ним в машине. Он просто подвозил ее до города. С ней ничего не случилось. Вы это знаете.

Женщина сидела на краю кровати, глядя на ребенка. Закутанный в чистое выцветшее одеяло, он лежал, раскинув ручонки, будто умер перед лицом невыносимой муки, не успевшей коснуться его. Полуоткрытые глаза закатились, виднелись только белки цвета снятого молока. Лицо было еще влажно от пота, но дыхание стало легче. Он уже не дышал слабыми свистящими вздохами, как при появлении Хореса. На стуле возле кровати стоял стакан, до половины налитый слегка подкрашенной водой, оттуда торчала ложка. В открытое окно с площади доносились бесчисленные звуки — шум машин, упряжек, шаги пешеходов по тротуару, — и из него Хорес видел здание суда и мужчин, мечущих туда-сюда доллары через отверстия в земле под корнями рожковых деревьев и черных дубов.

Женщина сидела, склонясь над ребенком.

— Ее никто туда не звал. Ли много раз говорил всем, чтобы приезжали без женщин, и я сказала ей еще дотемна, что люди там не ее круга и пусть она убирается. Ее привез тот парень. Он сидел с ними на веранде и все время пил, потому что, придя ужинать, еле стоял на ногах. Даже не подумал смыть кровь с лица. Эти поросята думают, что раз Ли нарушает закон, то можно приезжать туда и вести себя, как… Взрослые тоже хороши, но по крайней мере относятся к покупке виски, как и к любой другой; а такие вот юнцы еще не понимают, что люди нарушают закон не ради забавы.

Хорес видел, как ее руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки.

— Господи. Будь моя воля, я бы перевешала всех, кто гонит виски, или покупает его, или пьет, всех до единого.

Но причем здесь я, мы? Что я сделала ей, таким, как она? Я велела ей уходить. Сказала, чтобы не оставалась дотемна. Но тот парень, что привез ее, напился снова и начал ссориться с Вэном. Если бы она хоть перестала носиться у всех на глазах. Нигде не останавливалась. Только выскочите одну дверь и через минуту вбегает с другой стороны. И если б он не цеплялся к Вэну, потому что Вэн должен был в полночь идти к грузовику, и Лупоглазый заставил бы его притихнуть. Вечер был субботний, они все равно сидели бы всю ночь и пили, я не раз прошла через это и просила Ли уйти, говорила, что он будет только мучиться, как прошлой ночью, а поблизости нет ни врача, ни телефона. И тут еще потребовалось заявиться ей, после того, как я была его рабыней, рабыней.

Женщина замерла с опущенной головой и лежащими на коленях руками, напоминая своей безотрадной неподвижностью дымовую трубу, вздымающуюся над развалинами дома после урагана.

— Она стояла в углу за кроватью, на ней был плащ. И так перепугалась, когда принесли того парня, опять всего в крови. Его уложили на кровать. Вэн снова нанес ему удар, тут Ли схватил Вэна за руку, а она не шевелилась, и глаза у нее были словно отверстия в маске. Плащ висел на стене, она надела его поверх пальто. Ее платье было свернуто и лежало на кровати. Они бросили парня прямо на него, в крови, грязного, и я сказала: «Господи, вы тоже напились?» Но Ли только поглядел на меня, и я увидела, что нос его уже побелел, как всегда, когда он напьется.

На двери не было замка, но я думала, они скоро уйдут к грузовику и мне тогда удастся что-нибудь сделать. Потом Ли заставил меня уйти и вынес лампу, так что я подождала, пока они снова выйдут на веранду, а потом вернулась. Встала в дверях. Парень на кровати храпел, он дышал с трудом, его нос и губы были разбиты, — с веранды доносились голоса. Потом все вышли, обогнули дом, но я все еще слышала их. Потом они затихли.

Я стояла, прислонясь к стене. Парень храпел и стонал, у него то и дело перехватывало дыхание, а я думала об этой девушке, лежащей в темноте, прислушивалась к мужчинам, ждала, когда они уйдут и я смогу что-то сделать. Я велела ей уходить. Сказала: «Разве моя вина, что ты не замужем? Я не хочу, чтобы ты находилась здесь, так же как и ты не хочешь этого». Сказала: «Я всю жизнь прожила безо всякой помощи от таких, как ты; какое ты имеешь право ждать помощи от меня?» Потому что ради Ли я шла на все. Валялась в грязи. Я от всего отступилась и хотела только, чтобы меня оставили в покое.

Потом я услышала, как открылась дверь. По звуку дыхания узнала Ли. Он подошел к кровати и сказал: «Мне нужен плащ. Поднимись и сними его», было слышно, как скрипел матрац, пока Ли снимал с нее плащ, потом он вышел. Только взял плащ и ушел. Это был плащ Вэна.

Я столько ходила по ночам вокруг дома, где были все эти люди, не рискующие, как Ли, они даже пальцем не шевельнули б, если бы он попался, что стала узнавать всех по звуку дыхания, а Лупоглазого и по запаху мази на волосах. Томми следил за ним. Он вошел вслед за Лупоглазым и поглядел на меня, глаза его горели, как у кота. Потом они погасли, он присел возле меня, и мы слышали, что Лупоглазый стоял там, где находилась кровать и, не смолкая, храпел тот парень.

Я слышала только слабый, легкий шорох мякины и знала, что пока все в порядке, Лупоглазый через минуту вышел, Томми, крадучись, пошел за ним, а я стояла, пока не услышала, что они идут к грузовику. И тогда подошла к кровати. Когда коснулась девушки, она стала отбиваться. Я хотела зажать ей рот, чтобы она не могла кричать, но она и так не кричала. Только молча металась и вертела головой из стороны в сторону, вцепясь в пальто.

— Дура! — говорю. — Это же я — женщина.

— Но эта девушка, — сказал Хорес. — С ней ничего не случилось. Утром, придя за бутылочкой, вы увидели ее и поняли, что она в полном порядке.

Окно комнаты выходило на площадь. Через него Хорес видел молодых людей, мечущих доллары во дворе суда, упряжки, проезжающие и стоящие на привязи; слышал голоса и медленные, неторопливые шаги по тротуару. Люди покупали деликатесы, чтобы отнести домой и спокойно съесть за столом.

— Вы знаете, что с ней ничего не случилось.

Вечером Хорес поехал к сестре на такси; звонить он не стал. Мисс Дженни нашел в ее комнате.

— Прекрасно, — сказала она. — Нарцисса будет…

— Я не хочу ее видеть, — сказал Хорес. — Этот ее славный молодой человек. Ее виргинский джентльмен. Я знаю, почему он не вернулся.

— Кто? Гоуэн?

— Да, Гоуэн. И, клянусь Богом, ему лучше не возвращаться. Господи, когда я думаю, что у меня была возможность…

— А что? Что он сделал?

— Поехал туда в тот день с одной молоденькой дурочкой, напился, сбежал и бросил ее. Вот что он сделал. Если бы не та женщина… И когда я думаю о таких людях, безнаказанно разгуливающих по земле лишь потому, что одеты в шитый на заказ костюм и прошли изумительную школу в Виргинском… В любом поезде, в любом отеле, на улице…

— А-а, — протянула мисс Дженни. — Я сперва не поняла, о ком ты. Ну что ж, — сказала она. — Помнишь тот день, когда Гоуэн был здесь? Когда не остался ужинать и уехал в Оксфорд?

— Да. И когда подумаю, что мог бы…

— Он предложил Нарциссе выйти за него замуж. Нарцисса ответила, что ей достаточно своего ребенка.

— Я ж говорил, что у нее нет сердца. Меньшим, чем оскорбление, она не удовольствуется.

— Тогда он разозлился и заявил, что поедет в Оксфорд, где есть женщина, которой он наверняка не покажется смешным, — что-то в этом роде.

Мисс Дженни, наклонив голову, взглянула на Хореса поверх очков.

— Я вот что скажу тебе, родитель — это странное существо, но позвольте только мужчине вмешаться в дела женщины, которая ему не родня… Почему это мужчины думают, что женщины, с которыми они сочетаются браком или порождают на свет, еще могут дурно повести себя, но все прочие стремятся к этому?

— Да, — сказал Хорес, — и, слава Богу, она не моя плоть и кровь. Я могу примириться с тем, что иной раз она может столкнуться с негодяем, но только представить, что она в любой миг может увлечься дураком…

— Ну и что же ты намерен предпринять? Устроить полицейскую облаву?

— Я намерен сделать то, что сказала та женщина, надо провести закон, обязывающий всех стрелять в любого человека моложе пятидесяти, который гонит виски, или покупает его, или продает, или думает о нем… Негодяй — еще полбеды, но только представить, что она столкнется с дураком…

Хорес вернулся в город. Ночь была теплой, темноту наполняло пение цикад. В доме у него была кровать, один стул и письменный стол, на котором было расстелено полотенце, где лежали щетки, часы, трубка, кисет с табаком и приставленная к книге фотография падчерицы, Маленькой Белл. Глянцевая поверхность отсвечивала. Хорес стал передвигать фотографию, пока изображение не проступило отчетливо. Он стоял перед ней, глядя на нежное, непроницаемое лицо, вполоборота смотрящее с мертвого картона на что-то за его плечом. Вспоминал виноградную беседку в Кинстоне, летние сумерки и приглушенные голоса, угасающие в молчании, когда приближался он, не представляющий им помехи, значащий для нее меньше, чем помеха, Господи Боже; угасающие в легком шелесте ее белого платья, в еле слышном тревожном шорохе грудей этого необычного маленького существа, порожденного не им и пронизанного какой-то страстной привязанностью к цветущим гроздьям.

Внезапно Хорес шевельнулся. И фотография, словно сама собой, съехала, скользнув по книге. Изображение расплылось в световом пятне, словно нечто знакомое, видимое сквозь взбаламученную, но чистую воду; с каким-то спокойным ужасом и отчаянием он смотрел на знакомый образ, на лицо, внезапно закореневшее в грехе больше, чем когда-либо закоренеет он сам, скорее туманное, чем нежное, на глаза, скорее скрытные, чем мягкие. Потянувшись к фотографии, он уронил ее плашмя на стол; и вновь лицо с застывшим изгибом подкрашенных губ глядело задумчиво и ласково, разглядывая что-то за его плечом. Он лежал в постели одетый, не выключая свет, пока не услышал, как часы на здании суда пробили три. Тогда, сунув в карман часы и кисет, вышел из дома.

Железнодорожная станция находилась в трех четвертях мили. Зал ожидания освещала единственная тусклая лампочка. Там не было никого, кроме мужчины в комбинезоне, храпящего на скамье, подложив под голову пиджак, и женщины в ситцевом платье, выцветшей шали и новой, с жесткими увядающими цветами шляпке, сидящей на голове прямо и неуклюже. Голова свешивалась на грудь; женщина, должно быть, спала; руки ее были сложены на бумажном свертке, лежащем на коленях, возле ног стоял плетеный чемодан. И только здесь Хорес обнаружил, что забыл трубку.

Он бродил взад-вперед по усеянной пеплом полосе отчуждения, пока не подошел поезд. Мужчина и женщина сели в него, у мужчины в руках был измятый пиджак, у женщины — сверток и чемодан. Хорес последовал за ними в вагон без спальных мест, наполненный храпом, телами людей, наполовину сползших в проход, будто после мгновенной насильственной смерти, головы их с разинутыми ртами были запрокинуты, горла круто выгибались, словно в ожидании удара ножом.

Он задремал. Поезд громыхал, останавливался, дергался. Хорес просыпался и снова погружался в дрему. Кто-то встряхнул его, и он проснулся в бледно-желтом свете зари среди небритых отекших лиц, слегка окрашенных словно бы далеким, угасающим заревом жертвенного костра, помигивающих тусклыми глазами, в которые темными, таинственными волнами возвращалось сознание. Он сошел, позавтракал и, пересев на другой поезд, оказался в вагоне, где отчаянно вопил ребенок, Хорес шел в спертом аммиачном запахе, хрустя разбросанной по полу ореховой скорлупой, пока не нашел место рядом с одним мужчиной. Минуту спустя мужчина нагнулся и сплюнул между колен табачную жвачку. Хорес быстро поднялся и пошел в вагон для курящих. Там тоже было негде сесть, дверь в отделение для негров была распахнута. Стоя в проходе, он глядел в сужавшийся коридор сидений, обитых зеленым плюшем, над их спинками раскачивались в унисон пушечные ядра в шляпах. Взрывы голосов и смеха непрестанно колебали голубой, едкий воздух, окружающий белых людей, плюющих в проход.

Хорес делал еще одну пересадку. Толпа ожидающих поезда состояла наполовину из молодых людей, одетых по-студенчески, с маленькими загадочными значками на рубашках и жилетах, среди них были две девушки с накрашенными лицами, в коротких ярких платьях, похожие на одинаковые искусственные цветы, окруженные шумными неутомимыми пчелами. Когда подошел поезд, все они с криками и хохотом оживленно рванулись вперед, небрежно расталкивая плечами других людей, со стуком, хлопаньем откидывали сиденья и усаживались, запрокинув головы в смехе, их холодные лица все еще скалились, когда три женщины средних лет прошли по вагону, пытливо глядя по сторонам в поиске свободных мест.

Обе девушки сели рядом, сняли шляпки, коричневую и голубую, подняли тонкие руки и не столь уж бесформенными пальцами стали приводить в порядок волосы, их сближенные головы виднелись между расставленных локтей и склоненных голов двух юношей, перевесившихся через спинку сиденья, в окружении шляп с цветными лентами на разной высоте, поскольку их обладатели сидели на подлокотниках или стояли в проходе; вскоре показалась фуражка кондуктора, пробиравшегося между ними с грустными, раздраженными криками, напоминающими птичьи.

— Билеты. Билеты, пожалуйста, — монотонно выкрикивал кондуктор. На миг студенты окружили его, так что была видна лишь фуражка. Двое молодых людей быстро проскочили назад и сели позади Хореса. Впереди дважды щелкнули щипцы кондуктора. Он повернул назад.

— Билеты, — пробубнил он. — Билеты.

Он взял билет у Хореса и остановился возле юношей.

— Мой вы уже взяли, — сказал один. — Еще раньше.

— А где корешок? — спросил кондуктор.

— Вы нам не вернули их. А билеты взяли. У меня был номер, — он бойко назвал какой-то номер чистосердечным, убедительным тоном. — Шэк, ты не запомнил своего номера?

Второй назвал какой-то номер чистосердечным, убедительным тоном.

— Да вы же взяли у нас билеты. Посмотрите как следует. И стал насвистывать сквозь зубы ломаный танцевальный ритм.

— Ты обедаешь в Гордон-Холле? — спросил другой.

— Нет. Запах изо рта у меня натуральный.

Кондуктор пошел дальше. Насвистывание достигло крещендо, молодой человек сопровождал его прихлопыванием по коленям и выкриками ду-ду-ду; потом просто завопил, бессмысленно, пронзительно; Хоресу показалось, что перед ним бешено мелькают печатные страницы, воскрешающие в памяти загадочные воспоминания без начала и конца.

— Она проехала без билета тысячу миль.

— Марджи тоже.

— И Бетси.

— И Марджи.

— Ду-д-ду.

— В пятницу вечером я закачу попойку.

— Фью-ю-ить.

— Тебе нравится печень?

— Мне так далеко не забраться.

— Фью-ю-ить.

Молодые люди свистели, стучали каблуками о пол в неистовом крещендо, выкрикивали ду-ду-ду. Первый так встряхнул сиденье, что спинка ударила Хореса по голове. Хорес поднялся.

— Будет вам, — сказал он. — Кондуктор ушел.

Спинка опять ударила Хореса, он смотрел, как юноши поднялись и присоединились к группе, забившей проход, видел, как первый грубо и нагло оттолкнул ладонью одно из веселых, оживленных лиц, повернувшихся к ним. Возле этой группы стояла, прислонясь к спинке сиденья, деревенская женщина с младенцем на руках. Она то и дело оглядывалась на забитый проход и пустые места позади.

В Оксфорде на станции Хорес погрузился в толпу студенток, они были без шляпок, кое-кто с книгами в руках, их по-прежнему окружала орава в ярких рубашках. Не давая никому пройти, взявшись за руки с кавалерами, объектами случайного и непритязательного соседства, они лениво поднимались вверх по холму к университету, покачивая узкими бедрами, и, когда Хорес сошел с тротуара, чтобы обойти их, окинули его пустым, холодным взглядом.

На вершине холма три тропинки шли в разные стороны через обширную рощу, за которой виднелись в зеленых аллеях здания из красного кирпича и серого камня, оттуда чистым сопрано зазвенел звонок. Процессия разделилась на три потока, тут же разбившихся на пары, взявшись за руки, они брели, беспорядочно петляя, наталкиваясь друг на друга со щенячьим визгом, эксцентричные и беззаботные, как праздные дети.

Самая широкая тропа вела к почтовой конторе. Хорес вошел туда и ждал, пока люди у окошка не разошлись.

— Я пытаюсь отыскать одну юную леди, мисс Темпл Дрейк. Может, я ее проглядел?

— Ее здесь уже нет, — ответил служащий. — Она покинула университет недели две назад.

Служащий был молод; вялое, невыразительное лицо за роговыми очками, тщательно причесанные волосы. Через некоторое время Хорес услышал свой негромкий вопрос:

— Вы не знаете, куда она уехала?

Служащий взглянул на него. Подался вперед и, понизив голос, спросил:

— Вы тоже сыщик?

— Да, — сказал Хорес. — Да. Неважно. Не имеет значения. Он неторопливо спустился по ступенькам, вышел снова на солнечный свет. Постоял, пока студентки обтекали его с обеих сторон непрерывным потоком цветных платьиц, коротко стриженные, с обнаженными руками, с тем одинаковым холодным, невинным, беззастенчивым выражением, которое он ясно видел в их глазах над одинаковыми, ярко накрашенными ртами; двигались они как музыка, как мед, льющийся в солнечных лучах, языческие, эфемерные и безмятежные, смутно воскрешаемые памятью изо всех минувших дней и былых восторгов. Яркое, колеблющееся от зноя солнце светило в прогалины на зыбкие видения из кирпича и камня: колонны без вершин, башни, словно бы плывущие над зеленым облаком и медленно тающие в юго-западном ветре, зловещие, невесомые, обманчивые; стоя и прислушиваясь к нежному монастырскому звону, Хорес думал: Ну и что дальше? Что дальше? И отвечал себе: Да ничего. Ничего. Все кончено.

Он вернулся на станцию за час до прибытия поезда, держа в руке набитую, но незажженную глиняную трубку. На вонючей, грязной стене туалета увидел написанное карандашом имя — Темпл Дрейк. Спокойно прочел и опустил голову, медленно вертя в руке незажженную трубку.

За полчаса до прихода поезда студентки начали собираться, спускались с холма и толпились вдоль платформы с тонким, оживленным пронзительным смехом, их белые ноги были однообразны, тела под короткими платьицами непрерывно двигались с неуклюжей и чувственной беспечностью молодости.

Обратный поезд пришел с мягким вагоном. Пройдя через пригородный вагон, Хорес вошел туда. Там ехал только один пассажир: мужчина с непокрытой головой, сидящий у среднего окна, развалясь и положив локоть на подоконник, из его руки с перстнем торчала незажженная сигара. Когда поезд пошел, все быстрее оставляя позади разряженную толпу, пассажир встал и направился к пригородному вагону. На руке он держал пальто и грязноватую светлую фетровую шляпу. Уголком глаза Хорес заметил, что мужчина шарит в нагрудном кармане, разглядел тщательно подрезанные волосы на массивной, холеной, белой шее. Как перед гильотиной, подумал Хорес, когда он проскользнул мимо проводника и скрылся, исчез из виду и из памяти в тот миг, когда надевал шляпу. Поезд шел все быстрее, раскачиваясь на поворотах, проносясь мимо редких домиков, по мостам и через долины, где медленно кружились расходящиеся веером ряды молодого хлопчатника.

Поезд замедлил ход; толчок и четыре гудка. Человек в грязной шляпе вошел, вынимая из нагрудного кармана сигару. Быстро пошел по проходу, глядя на Хореса. Держа сигару в руке, замедлил шаги. Поезд дернулся снова. Человек вскинул руку, ухватился за спинку сиденья и взглянул Хоресу в лицо.

— Не судья ли это Бенбоу?

Хорес взглянул в массивную одутловатую физиономию безо всяких признаков возраста или мысли — величавый размах плоти по обе стороны небольшого прямого носа, как бы выглядывающего из холма, однако не лишенной какого-то неуловимого, тонкого противоречия, словно Творец завершил свою шутку тем, что одарил щедрую порцию глины чем-то, вначале предназначавшимся для какой-нибудь слабой, жадной твари наподобие крысы или белки.

— Разве я говорю не с судьей Бенбоу? — сказал он, протягивая руку. — Я сенатор Сноупс. Кла'енс Сноупс.

— А, — ответил Бенбоу, — да. Благодарю, — сказал он, — но, боюсь, вы немного предвосхищаете события. Вернее, надеюсь.

Тот взмахнул сигарой, а другую руку, со слегка побелевшим у основания громадного перстня средним пальцем, протянул ладонью вверх Хоресу. Хорес пожал ее и высвободил свою руку.

— Кажется, я узнал вас, когда вы садились в Оксфорде, — сказал Сноупс, — но… Можно я сяду? — спросил он, уже отодвигая колено Хореса. Бросил на сиденье пальто — претенциозное одеяние с засаленным бархатным воротником — и сел в тот миг, когда поезд остановился. — Да, сэр, я всегда рад видеть любого из парней в любое время…

Он наклонился к окну и стал смотреть на маленькую грязную станцию с загадочной доской объявлений, исписанной мелом, на грузовик с проволочными клетками для цыплят, где сидели две одинокие курицы, на трех-четырех жующих мужчин, неторопливо идущих вдоль стены.

— Правда, вы уже не в моем округе, но я всегда говорю, что друзья есть друзья, за кого бы они ни голосовали. Потому что друг есть друг, и может он сделать что-нибудь для меня или нет… — Сноупс откинулся назад, держа между пальцев незажженную сигару. — Так, значит, после большого города вы не шли все время вверх?

— Нет, — ответил Хорес.

— Если только появитесь в Джексоне, буду рад помочь вам, как если б вы до сих пор жили в моем округе. Ни один человек не бывает так занят, чтобы не найти времени для старых друзей, вот что я скажу. Постойте, сейчас вы живете в Кинстоне, верно? Я знаю ваших сенаторов. Оба они прекрасные люди, только вот не могу припомнить их фамилий.

— Право, я тоже не помню, — сказал Хорес. Сноупс свесился в проход и оглянулся. Его светло-серый костюм был отглажен, но не вычищен. Он поднялся и взял пальто.

— Что ж, как только будете в городе… Полагаю, вы едете в Джефферсон?

— Да, — ответил Хорес.

— Тогда мы еще увидимся.

— Почему бы вам не сесть напротив? Так будет удобнее.

— Пойду покурю, — сказал Сноупс, помахивая сигарой. — Увидимся:

— Курите здесь. Дам тут нет.

— Конечно, — сказал Сноупс. — Увидимся в Холли-Спрингсе.

Он направился к пригородному вагону и скрылся с сигарой во рту. Хорес помнил его еще неуклюжим тупым парнем десять лет назад, этот сын владельца харчевни принадлежал к семейству, перебиравшемуся из окрестностей Французовой Балки в Джефферсон в течение двадцати лет, достаточно многочисленному, чтобы без урн и бюллетеней избрать родича в законодательное собрание штата.

Хорес сидел неподвижно, держа в руке незажженную трубку. Потом поднялся и прошел через пригородный в вагон для курящих. Сноупс примостился, свесив ноги в проход, на подлокотнике сиденья, где расположились четверо мужчин, и жестикулировал незажженной сигарой. Хорес заметил его взгляд и поманил из тамбура к себе. Через минуту Сноупс с переброшенным через руку пальто присоединился к нему.

— Как дела в столице? — спросил Хорес.

Сноупс заговорил хрипловатым самоуверенным голосом.

Постепенно вырисовывалась картина глупого крючкотворства и мелкой продажности ради глупых и мелких целей, ведущихся главным образом в гостиничных номерах, где девицы торопливо прячутся в стенные шкафы при появлении коридорных с бутылками под курткой.

— Как только появитесь в городе, — сказал он. — Я всегда готов погулять с ребятами. Спросите в городе любого; вам скажут, можно ли это у нас. Кла'енс Сноупс не подведет. Я слышал, у вас в Джефферсоне стряслась какая-то неприятная история.

— Пока не знаю, — ответил Хорес. — Сегодня я заглянул в Оксфорд, поговорил с подружками падчерицы. Одна из ее лучших подруг уже не учится там. Некая юная леди по имени Темпл Дрейк.

Сноупс глянул на него маленькими подслеповатыми мутными глазами.

— Ах да; дочка судьи Дрейка, — сказал он. — Та, что удрала.

— Удрала? — переспросил Хорес. — Уехала домой? А что случилось? Засыпалась на экзаменах?

— Не знаю. Когда об этом написали в газетах, люди решили, что она удрала с каким-то парнем. Очередной брак, где все заранее оговорено.

— Но когда явилась домой, люди, должно быть, поняли, что ошибались. Ну и ну. Вот удивится Белл. А что она делает теперь? Разгуливает, наверно, по Джексону?

— Ее там нет.

— Нет? — переспросил Хорес. Он чувствовал, что Сноупс пристально разглядывает его. — Где же она?

— Папаша отправил ее с теткой куда-то на Север. В Мичиган. Два дня назад об этом писали в газетах.

— А, — сказал Хорес. Он все еще держал в руке холодную трубку и обнаружил, что ищет в кармане спички. Глубоко вздохнул.

— Эта джексонская газета неплохая. Считается одной из самых надежных в штате, верно?

— Конечно, — подтвердил Сноупс. — А в Оксфорде вы пытались разыскать эту девицу?

— Нет-нет. Просто встретил одну из подруг дочери, она; сказала, что Темпл ушла из университета. Ну ладно, увидимся в Холли-Спрингсе.

— Конечно, — сказал Сноупс.

Хорес вернулся в мягкий вагон, сел и зажег трубку. Когда поезд замедлил ход перед Холли-Спрингсом, он вышел в тамбур, потом быстро отпрянул назад. Из пригородного вагона, едва проводник с флажком в руке открыл дверь и опустил подножку, появился Сноупс. Сошел, вынул что-то из нагрудного кармана и протянул проводнику.

— Вот тебе, Джордж, — сказал он. — Возьми сигару.

Хорес вышел из вагона. Сноупс удалялся, его грязная шляпа заметно возвышалась над толпой. Хорес взглянул на проводника.

— Отдал ее вам, вот как?

Проводник подбросил сигару на ладони и сунул в нагрудный карман.

— Что вы будете с ней делать? — спросил Хорес.

— Я бы не предложил ее никому из знакомых, — ответил проводник.

— И часто он вас так угощает?

— Три-четыре раза в год. Похоже, всегда попадает ко мне… Спасибо, сэр.

Хорес видел, как Сноупс вошел в зал ожидания; грязная шляпа и массивная шея тут же забылись. Он снова набил трубку.

Находясь за квартал от станции, Хорес услышал приближение мемфисского поезда. Когда вернулся, поезд был уже у платформы. Сноупс стоял возле открытого тамбура и говорил с двумя молодыми людьми в новых соломенных шляпах, в его жестах, в развороте грузных плеч было что-то наставническое. Раздался свисток. Оба юноши поднялись в вагон. Хорес отошел за угол станционного здания.

Когда подошел его поезд, он увидел, что Сноупс идет впереди него и садится в вагон для курящих. Хорес выколотил трубку, вошел в пригородный вагон, отыскал место в самом конце и сел спиной к движению.

В Джефферсоне, едва Хорес вышел со станции, рядом с ним притормозил едущий в город автомобиль. То самое такси, на котором он ездил к сестре.

— Теперь я подвезу вас бесплатно, — сказал водитель.

— Большое спасибо, — ответил Хорес и сел в машину. Когда они въехали на площадь, часы на здании суда показывали двадцать минут девятого, однако света в окне номера не было.

— Ребенок, наверно, спит, — сказал Хорес. — Может, высадите меня возле отеля… — И заметил, что водитель глядит на него с каким-то сдержанным любопытством.

— Вас сегодня не было в городе, — сказал водитель.

— Нет, — сказал Хорес. — А что такое? Что случилось сегодня?

— В отеле она уже не живет. Я слышал, миссис Уокер приютила ее в тюрьме.

— Вот как, — сказал Хорес. — Я сойду возле отеля.

В вестибюле было пусто. Через минуту появился владелец — плотный седеющий человек с зубочисткой, расстегнутый жилет его обнажал солидное брюшко. Женщины к отеле не было.

— Это все церковные дамы, — сказал владелец. Потом, не выпуская из пальцев зубочистки, понизил голос. — Они явились сюда утром. Целой сворой. Вы, наверно, можете представить, что это такое.

— Значит, вы позволяете баптистской церкви указывать вам, кем должны быть ваши постояльцы?

— Да все эти дамы. Знаете, как это бывает, если уж они возьмутся за что-нибудь. Мужчина вполне может сдаться и поступить, как они того требуют. Само собой, я…

— Клянусь Богом, будь здесь мужчина…

— Шшшш, — прошипел владелец. — Знаете, что бывает, если они…

— Но, конечно, здесь не было мужчины, который бы… А вы считаете себя мужчиной и допустили…

— Раз уж на то пошло, — примирительно сказал владелец, — я и сам придерживаюсь определенных взглядов; — Отступив назад, он прислонился к столу. — Думаю, я вправе решать, кому жить у меня, а кому нет. И другим советую поступать так же. Я никому ничем не обязан. По крайней мере вам.

— Где она теперь? Или ее выгнали из города?

— Куда идут люди после того, как выселятся, — не моя забота, — сказал владелец, поворачиваясь спиной, И добавил: — Думаю, все же кто-нибудь ее приютил.

— Да, — сказал Хорес. — Христиане. Христиане.

И направился к двери. Владелец окликнул его. Хорес обернулся. Владелец доставал из ящичка на стене какую-то бумажку. Хорес вернулся. Бумажка уже лежала на столе. Владелец держа зубочистку во рту, опирался руками о стол.

— Она сказала, что его оплатите вы.

Хорес, отсчитав деньги дрожащими руками, оплатил счет. Войдя во двор тюрьмы, подошел к двери и постучал. Через некоторое время вышла с лампой, запахивая на груди мужское пальто, худощавая неряшливая женщина. Вгляделась в Хореса и прежде, чем он успел заговорить, сказала:

— Вы, наверно, ищете миссис Гудвин?

— Да. Как вы… Вы…

— Я уже видела вас раньше. Вы адвокат. Она тут. Спит сейчас.

— Спасибо, — сказал Хорес. — Спасибо. Я знал, что кто-нибудь… не верил, что…

— Я, пожалуй, всегда смогу найти постель для женщины с ребенком, сказала женщина. — Что скажет Эд, мне все равно. У вас срочное дело? Сейчас она спит.

— Нет-нет. Я просто хотел…

Женщина поглядела на него поверх лампы.

— Тогда не надо ее тревожить. Можете прийти утром и подыскать ей жилье. Спешить некуда.

Днем Хорес снова приехал к сестре на такси и рассказал, что произошло.

— Теперь я должен взять ее домой.

— В мой дом — нет, — сказала Нарцисса.

Хорес поглядел на нее. Потом стал медленно набивать трубку.

— Я вынужден поступить так, дорогая. Ты должна понять.

— В мой дом — нет, — повторила Нарцисса. — Я считала, это решено.

Хорес чиркнул спичкой, раскурил трубку и осторожно бросил спичку в камин.

— Ты понимаешь, что ее, в сущности, выбросили на улицу? Понимаешь…

— Ничего страшного. Ей не привыкать.

Хорес поглядел на сестру. Сунул трубку в рот и стал усиленно затягиваться, глядя, как дрожит рука, держащая черенок.

— Послушай. Завтра, возможно, ей предложат убираться из города. Только потому, что, оказывается, она не состоит в браке с тем мужчиной, чьего ребенка носит по этим безгрешным улицам. Но кто разболтал об этом? Вот что я хочу знать. Я знаю, что никто в Джефферсоне об этом не знал, кроме…

— Я слышала, что первым говорил это ты, — сказала мисс Дженни. Нарцисса, все же почему…

— В мой дом — нет, — сказала Нарцисса.

— Ну что ж, — сказал Хорес и глубоко затянулся. — Теперь, конечно, все ясно, — произнес он сухим негромким голосом.

Нарцисса поднялась.

— Ты останешься на ночь?

— Что? Нет-нет. Я… я обещал, что зайду за ней в тюрьму и… — Хорес затянулся еще раз. — Что ж, не думаю, что это важно. Надеюсь, что нет.

Сестра неотрывно глядела на него.

— Так остаешься?

— Можно даже сказать ей, что у меня случился прокол, — продолжал Хорес. — В конце концов, время — не такая уж плохая штука. Пользуйся им с толком, и ты можешь растягивать все что угодно, как резиновый жгут, пока он где-то не лопнет, и вот тебе вся трагедия и все отчаяние в маленьких точках между большим и указательным пальцами на каждой руке.

— Остаешься или нет? — спросила Нарцисса.

— Пожалуй, останусь.

Хорес пролежал в темноте около часа, потом дверь в комнату отворилась, он скорее ощутил это, чем увидел или услышал. Приподнялся на локте. Вошла сестра. Приближаясь к кровати, она постепенно обретала зримые очертания. Подошла и устремила на него взгляд.

— Долго это еще будет продолжаться?

— Только до утра, — ответил Хорес. — Я вернусь в город, и больше ты меня здесь не увидишь.

Сестра не двинулась. Голос ее прозвучал холодно, непреклонно.

— Ты знаешь, о чем я.

— Обещаю больше не приводить ее в твой дом. Можешь послать Айсома, пусть спрячется там под кроватью. — Нарцисса не ответила. — Мне жить там ты, надеюсь, позволишь?

— Где ты будешь жить, меня не волнует. Вопрос в том, где живу я. А я живу здесь, в этом городе. Я вынуждена здесь оставаться. Но ты мужчина. Тебе все равно. Ты можешь уехать.

— А, — произнес Хорес. Он лежал совершенно спокойно. Сестра неподвижно стояла над ним. Говорили они спокойно, словно о еде или обоях.

— Как ты не поймешь, тут мой дом, тут я должна провести остаток дней. Я тут родилась. Мне дела нет, куда ты ездишь и чем ты занят. Мне все равно, сколько у тебя женщин и кто они. Но я не могу допустить, чтобы мой брат путался с женщиной, о которой болтают люди. Я не жду, что ты посчитаешься со мной; я прошу тебя посчитаться с нашими отцом и матерью. Увези эту женщину в Мемфис. Говорят, что ты не позволяешь тому человеку внести залог и выйти из тюрьмы; увези ее в Мемфис. Заодно придумай, что соврать ему.

— Так вот что, значит, ты думаешь?

— Я ничего не думаю. Мне все равно. Так думают люди в городе. И поэтому неважно, правда это или нет. Меня беспокоит, что ты вынуждаешь меня ежедневно лгать о тебе. Уезжай, Хорес. Каждый, кроме тебя, понял бы, что это преднамеренное убийство.

— И, разумеется, бросить ее. Должно быть, в своей всемогущей благоухающей святости они говорят и это. А не говорят еще, что убийство совершил я?

— Не вижу разницы, кто его совершил. Вопрос в том, развяжешься ты со всем этим или нет. Ведь люди уже сочли, что по ночам ты спишь с ней в моем доме.

Над Хоресом в темноте звучал холодный непреклонный голос сестры. Через окно с вливающейся темнотой доносился нестройный дремотный хор сверчков и цикад.

— Ты этому веришь?

— Неважно, чему я верю. Уезжай, Хорес. Прошу тебя.

— И окончательно бросить ее — их?

— Найми адвоката, если тот человек до сих пор утверждает, что невиновен. Расходы я возьму на себя. Можно найти лучшего адвоката по уголовным делам, чем ты. Она ничего не узнает. Ей даже будет все равно. Неужели не видишь, она добивается, чтобы ты вызволил его задаром. Разве не знаешь, что эта женщина прячет где-то деньги? — Нарцисса повернулась и стала растворяться в темноте. — До завтрака не уезжай.

Наутро во время завтрака Нарцисса спросила:

— Кто будет представлять на суде другую сторону?

— Окружной прокурор. А что?

Она позвонила и велела принести свежего хлеба. Хорес наблюдал за ней.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — Потом сказал: — Паршивый выскочка.

Имелся в виду окружной прокурор, тоже выросший в Джефферсоне, посещавший городскую школу в одно время с ними.

— По-моему, он заправлял всем этим позапрошлой ночью. В отеле. Выгнал ее оттуда ради общественного мнения, политического капитала. Клянусь Богом, если б я знал, был уверен, что он поступил так лишь ради того, чтобы пройти на выборах в конгресс…

Когда Хорес уехал, Нарцисса поднялась к мисс Дженни.

— Кто у нас окружной прокурор?

— Ты знаешь его всю жизнь, — ответила мисс Дженни. — Даже голосовала за него. Юстас Грэхэм. А почему ты об этом спрашиваешь? Ищешь замену Гоуэну Стивенсу?

— Просто из любопытства, — сказала Нарцисса.

— Чепуха, — заявила мисс Дженни. — Тут не любопытство. Ты просто делаешь шаг, а потом готовишься к другому.

Хоресу навстречу попался Сноупс, выходящий из парикмахерской в аромате помады, с серыми от пудры щеками. На рубашке под галстуком-бабочкой у него красовалась булавка с искусственным рубином, таким же, как в перстне. Белые крапинки голубого в горошек галстука вблизи оказались грязными; весь он, с выбритой шеей, в отутюженной одежде и блестящих башмаках, наводил на мысль, что вместо мытья подвергается химчистке.

— Здорово, судья, — сказал Сноупс. — Слышал, у вас хлопоты, ищете пристанище для своей клиентки. Как я всегда говорю, — он пригнулся и понизил голос, глаза его цвета болотной тины забегали по сторонам, — церкви не место в политике, а женщинам ни там, ни тут, тем более в юстиции. Пускай себе сидят дома, там у них найдется масса дел и без вмешательства в дела мужчины на судебном процессе. К тому же мужчина — всего лишь человек, и что он делает, никого не касается, кроме него самого. Где вы ее прячете?

— Она в тюрьме, — ответил Хорес. Произнес он это отрывисто, пытаясь пройти мимо. Сноупс будто случайно, по неловкости, преградил ему путь.

— А вы здорово всех взбудоражили. Ходят слухи, не позволяете Гудвину внести залог, чтобы он оставался… — Хорес сделал еще попытку пройти. — Я всегда говорю: половину бед в этом мире приносят женщины. Как эта девчонка, что задала папаше хлопот, удрав из университета. Наверно, он правильно сделал, что отправил ее в другой штат.

— Да, — произнес Хорес сухим, яростным голосом.

— Очень рад слышать, что ваше дело движется неплохо. Между нами, хотелось бы видеть, как толковый адвокат сделает обезьяну из этого окружного прокурора. Дать такому парню небольшую контору в округе, он тут же вырастет из детских штанишек. Что ж, рад был встретиться. У меня есть делишки в городе на денек-другой. Туда, видно, не собираетесь?

— Что? — спросил Хорес. — Куда?

— В Мемфис. Могу быть чем-нибудь полезен?

— Нет, — отрезал Хорес. И пошел дальше. На первых шагах он ничего не видел. Размеренно ступал, не замечая обращавшихся к нему, мышцы его стиснутых челюстей начали болеть.

По мере приближения поезда к Мемфису Вирджил Сноупс терял словоохотливость и становился все замкнутее, тогда как его спутник, евший из вощеного пакета воздушную кукурузу с черной патокой, наоборот, делался все оживленнее, словно в каком-то опьянении, и, казалось, не замечал настроения своего друга. Он все продолжал болтать, когда они спустились на перрон с новыми чемоданами из искусственной кожи и в новых шляпах, заломленных над бритыми шеями. В зале ожидания Фонзо спросил:

— Ну, с чего начнем?

Вирджил не ответил. Кто-то толкнул их. Фонзо схватился за шляпу.

— Что будем делать? — спросил он. Потом взглянул в лицо Вирджилу. — Что случилось?

— Ничего, — ответил Вирджил.

Фонзо недоуменно вытаращился на приятеля застывшими голубыми глазами.

— Что это с тобой? В поезде только и болтал о том, сколько раз бывал в Мемфисе. Готов спорить, что ты и бывал-то…

Кто-то их толкнул, отделив друг от друга; между ними устремился поток людей. Схватив чемодан и держась за шляпу, Фонзо снова протиснулся к Вирджилу.

— Бывал, — сказал тот, тупо озираясь вокруг.

— Ну и что нам делать? Училище не откроется до восьми утра.

— Тогда чего ты спешишь?

— Я не собираюсь толкаться здесь всю ночь… Что ты делал, когда бывал здесь раньше?

— Шел в отель, — ответил Вирджил.

— В какой? Здесь их много. Думаешь, все эти люди поместятся в одном? В какой ты шел?

Взгляд бледно-голубых глаз Вирджила тоже был застывшим. Он тупо озирался по сторонам.

— В «Гейозо».

— Ну так идем туда, — сказал Фонзо.

Они направились к выходу. Какой-то мужчина, увидев их, заорал: «Такси!»; носильщик попытался взять у Фонзо чемодан.

— Полегче! — огрызнулся Фонзо, отдернув свою ношу. На улице их окликнули таксисты.

— Стало быть, это Мемфис, — сказал Фонзо. — Теперь куда?

Ответа не последовало. Оглянувшись, он увидел, что Вирджил отходит от такси.

— Чего ты…

— Нам в эту сторону, — сказал Вирджил. — Тут недалеко. До отеля было полторы мили. Они несли чемоданы, время от времени меняя руки.

— Значит, это Мемфис, — сказал Фонзо. — Где же я был всю жизнь?

Когда парни входили в отель «Гейозо», носильщик хотел взять у них вещи. Они прошмыгнули мимо него и вошли, осторожно ступая по мозаичному полу. Вирджил остановился.

— Идем, — сказал Фонзо.

— Постой, — сказал Вирджил.

— Я думал, ты уже бывал здесь.

— Бывал. Тут очень дорого. Дерут по доллару в день.

— Ну и что будем делать?

— Давай поищем другой.

Они вышли на улицу. Было пять часов. Пошли, таща в руках чемоданы и озираясь по сторонам. Подошли к другому отелю. Заглянув туда, увидели мрамор, бронзовые плевательницы, торопливых рассыльных, людей, сидящих среди пальм в кадках.

— Этот будет ничем не лучше, — сказал Вирджил.

— А что делать? Не бродить же всю ночь?

— Пошли на другую улицу, — предложил Вирджил.

Они свернули с Мейн-стрит. На ближайшем углу Вирджил свернул опять.

— Давай-ка поглядим здесь. Уйдем от всех этих разодетых черномазых и больших стекол. За них-то и приходится платить в таких местах.

— А почему? Когда мы приехали, это все уже было куплено? Как же так мы должны платить?

— Ну, скажем, кто-то разобьет стекло, пока мы там. А того, кто разбил, не поймают. Думаешь, нас выпустят, пока мы не заплатим свою долю?

В половине шестого они вошли в узкую, грязную улочку, состоящую из каркасных домов с захламленными дворами. Вскоре подошли к трехэтажному дому с маленьким двориком без травы. При входе был покосившийся решетчатый вестибюль. На крыльце сидела полная женщина в длинном свободном платье, наблюдая за двумя носящимися по двору пушистыми собачками.

— Давай сунемся сюда, — предложил Фонзо.

— Это не отель. Где ты видишь вывеску?

— Как это нет? — сказал Фонзо. — Конечно, отель. Слыхал ты, чтобы кто-то просто жил в трехэтажном доме?

— Отсюда входить нельзя, — сказал Вирджил. — Это черный ход, видишь? Он мотнул головой в сторону решетки.

— Ну давай зайдем спереди, — сказал Фонзо. — Пошли.

Они обогнули квартал. Противоположную его сторону занимал ряд аукционных залов, где торговали автомобилями. Не выпуская чемоданов из рук, парни встали посреди квартала.

— Не верю я, что ты бывал здесь, — сказал Фонзо.

— Давай вернемся. Должно быть, парадная дверь та.

— С решеткой? — возразил Фонзо.

— Можно спросить у той леди.

— Кто может? Я — нет.

— Все равно, давай вернемся, поглядим.

Они вернулись. Женщины с собачками уже не было.

— Из-за тебя все, — заявил Фонзо. — Нет, скажешь?

— Давай чуть подождем. Может, она выйдет.

— Уже почти семь, — сказал Фонзо.

Они поставили чемоданы к забору. В окнах зажегся свет, мерцая на фоне высокого безмятежного закатного неба.

— Вроде бы ветчиной пахнет, — сказал Фонзо.

Подъехало такси. Из него вылезла пухлая белокурая женщина, за ней мужчина. Вирджил и Фонзо смотрели, как они идут по дорожке и входят в решетчатый вестибюль. Фонзо шумно втянул воздух сквозь зубы.

— Ясно, чего им там надо.

— Может, это муж, — сказал Вирджил.

Фонзо поднял свой чемодан.

— Пошли.

— Погоди, — сказал Вирджил. — Дай им немного времени.

Они подождали. Мужчина вышел, сел в такси и уехал.

— Не может быть, чтобы муж, — сказал Фонзо. — Я бы так ее не оставил. Пошли.

Он шагнул в ворота.

— Подожди, — сказал Вирджил.

— Можешь ждать, — ответил Фонзо. Взяв свой чемодан, Вирджил пошел за ним. Остановился, когда Фонзо открыл решетчатую дверь и робко заглянул внутрь.

— А, черт, — сказал Фонзо и вошел. Там была еще одна дверь с завешенным стеклом. Фонзо постучал.

— Чего не нажал эту кнопку? — спросил Вирджил. — Не знаешь разве, что городские не открывают на стук?

— Ладно, — ответил Фонзо и позвонил. Дверь отворилась.

Перед ним предстала та самая женщина в длинном платье; было слышно, как позади нее возятся собачки.

— Есть у вас свободные комнаты? — спросил Фонзо.

Мисс Реба оглядела парней, их новенькие шляпы и чемоданы.

— Кто вас направил сюда? — спросила она.

— Никто. Мы сами выбрали. — Мисс Реба поглядела на него. — В отелях чересчур дорого.

Мисс Реба хрипло задышала.

— А чем вы занимаетесь?

— Мы приехали по делу, — ответил Фонзо. — Жить здесь будем долго.

— Если не слишком дорого, — добавил Вирджил.

Мисс Реба взглянула на него.

— Откуда вы, ребята?

Они ответили и назвали свои имена.

— Если нам подойдет, проживем тут месяц, а то и больше.

— Что ж, ладно, — сказала она, помолчав. Поглядела на них. — Комнату сдать вам я могу, но если будете заниматься там делами, придется брать с вас лишку. Мне надо зарабатывать на жизнь, как и всем другим.

— Нет, дела у нас будут в колледже, — сказал Фонзо.

— Что это за колледж? — спросила мисс Реба.

— Парикмахерский, — ответил Фонзо.

— Слушай, — сказала мисс Реба, — хвастунишка же ты. — И рассмеялась, прижав к груди руку. Парни молча смотрели на нее, пока она смеялась хриплым, астматическим смехом. — Господи, Господи, — проговорила она. — Входите.

Комната досталась парням угловая, на верхнем этаже. Мисс Реба показала им ванную. Когда дернула дверь, женский голос ответил: «Минутку, милочка», дверь отворилась, и мимо них прошла женщина в халатике. Потрясенные до глубины своих юных душ, парни смотрели, как она идет по коридору. Фонзо незаметно подтолкнул Вирджила локтем. Когда остались в комнате одни, он сказал:

— У нее две дочери. Это вторая. Держи меня, парень; я попал в курятник.

В ту первую ночь парни долго не ложились спать из-за странной кровати, комнаты и голосов. Слышалось, как шумит город — незнакомый и будящий воспоминания, близкий и далекий; угрожающий и обещающий одновременно, — то был непрерывный глубокий шум, над которым сверкали и переливались невидимые огни: разноцветные, бегущие символы великолепия, среди которых женщины уже принимали соблазнительные позы, сулящие новые восторги и будящие смутные, несбывающиеся надежды. Фонзо воображал себя в окружении нескольких рядов задернутых штор розового цвета, за которыми в шелесте шелка, в манящих шорохах мечта его юности принимает тысячи воплощений. Может быть, это случится завтра, думал он; может быть, завтра вечером… В комнату поверх шторы проник узкий луч света и веером раскинулся по потолку. Под окном послышались голоса, женский, потом мужской; они журчали и сливались; затворилась какая-то дверь. Кто-то в шелестящей одежде поднимался по лестнице на быстрых твердых женских каблучках.

До него донеслись звуки, раздающиеся в доме: голоса, смех; заиграло механическое пианино.

— Слышишь? — прошептал он.

— Видать, у нее большая семья, — сказал Вирджил, голос его был уже сонным.

— Ну да, семья, — возразил Фонзо. — Это вечеринка. Я не прочь бы оказаться там.

На третий день утром, когда парни выходили из дома, мисс Реба встретила их у двери. Она хотела во второй половине дня, пока их не будет, попользоваться комнатой.

— В городе должна состояться конференция сыщиков, — сказала она, — и дела пойдут получше. А с вашими вещами ничего не случится. Я велю Минни все запереть. В моем доме у вас ничего не украдут.

— Как по-твоему, что у ней за дела? — спросил Фонзо, когда они вышли на улицу.

— Не знаю, — буркнул Вирджил.

— Все равно, я согласился бы работать у нее, — сказал Фонзо. — Среди женщин в халатиках, что шныряют там.

— А что толку? — сказал Вирджил. — Они все замужние. Ты что, не слышал их?

На другой день, возвратясь из училища, парни обнаружили под умывальником предмет женского туалета. Фонзо поднял его.

— Она портниха, — заявил он.

— Наверно, — сказал Вирджил. — Глянь-ка, все ли вещи на месте?

Дом, казалось, был наполнен людьми, совсем не спящими по ночам. В любое время было слышно, как они носятся по лестнице, и Фонзо постоянно ощущал женщин, женскую плоть, доходило до того, что даже в своей холостяцкой постели он казался себе окруженным женщинами, и, лежа с мерно храпящим Вирджилом, напряженно прислушивался к приглушенным голосам, к шорохам шелка, проникающим сквозь стены и пол, бывшим, казалось, такой же их составной частью, как половицы и штукатурка, думая, что вот уже десять дней находится в Мемфисе, однако круг его знакомых состоит лишь из нескольких товарищей по училищу. Когда Вирджил засыпал, он поднимался, отпирал дверь и оставлял ее открытой. Однако ничего не происходило.

На двенадцатый день он объявил Вирджилу, что они в компании одного из будущих парикмахеров отправляются поразвлечься.

— Куда? — спросил Вирджил.

— Не беспокойся. Идем. Я тут кое-что разузнал. Подумать только, жил здесь две недели, ничего не зная…

— Сколько это будет стоить? — спросил Вирджил.

— Когда это ты развлекался задарма? — ответил Фонзо. — Пошли.

— Пойду, — сказал Вирджил. — Только не обещаю ничего не тратить.

— Погоди, скажешь это, когда будем на месте, — сказал Фонзо.

Будущий парикмахер повел их в публичный дом. Когда они вышли оттуда, Фонзо сказал:

— Смотри-ка, я жил тут две недели и знать ничего не знал об этом доме.

— Хорошо бы совсем не знал, — сказал Вирджил. — Это обошлось в три доллара.

— А разве не стоило того?

— Ничто не стоит трех долларов, если этого нельзя унести с собой, сказал Вирджил.

Когда они подошли к дому, Фонзо остановился.

— Теперь надо проскочить незаметно, — сказал он. — Если она узнает, где мы были и чем занимались, то, чего доброго, не позволит нам оставаться здесь, рядом с этими дамами.

— Вот-вот, — ответил Вирджил. — Черт бы тебя подрал. То вынуждаешь меня просадить три доллара, то из-за тебя нас обоих выгоняют.

— Делай то, что и я, — сказал Фонзо. — Вот и все. Только помалкивай.

Минни впустила их. Механическое пианино звучало на полную громкость. Из одной двери выглянула мисс Реба с кружкой в руке.

— Так-так, — сказала она. — Что-то вы сегодня крепко запоздали.

— Да, мэм, — ответил Фонзо, подталкивая Вирджила к лестнице. — Были на молитвенном собрании.

Парни легли в постель, из темноты неслись звуки пианино.

— Из-за тебя я просадил три доллара, — сказал Вирджил.

— Да помолчи ты, — сказал Фонзо. — Как только подумаю, что жил тут целых две недели…

На другой день они вернулись домой в сумерках, огни уже перемигивались, то ярко вспыхивая, то затухая, женщины с белыми мерцающими ногами встречали мужчин и садились с ними в машины.

— Что скажешь теперь о тех трех долларах? — спросил Фонзо.

— Думаю, нам лучше не уходить на всю ночь, — сказал Вирджил. — Это слишком дорого.

— Верно, — сказал Фонзо. — Кто-нибудь может увидеть нас и донести ей.

Два вечера они крепились.

— Это будет уже шесть долларов, — сказал Вирджил.

— Можешь не ходить, раз так, — сказал Фонзо.

Когда вернулись, Фонзо предупредил:

— Постарайся на этот раз изобразить что-нибудь. Ты так держишь себя, что тогда она чуть не застукала.

— А если и застукает? — угрюмо спросил Вирджил. — Не съест же она нас.

Они стояли у решетки и шептались.

— Откуда ты знаешь, что нет?

— Не захочет.

— Откуда ты знаешь, что не захочет?

— Может быть, не захочет, — сказал Вирджил. Фонзо отворил решетчатую дверь.

— Все равно, я не могу съесть те шесть долларов, — сказал Вирджил. — А жаль.

Открыла им Минни.

— Вас тут кто-то искал, — сказала она. Парни стали ждать в коридоре.

— Вот и влипли, — сказал Вирджил. — Говорил же, не разбрасывайся деньгами.

— Да замолчи ты, — отмахнулся Фонзо.

Из одной двери вышел рослый мужчина со сдвинутой на ухо шляпой, обнимая блондинку в красном платье.

— Это Кларенс, — сказал Вирджил.

В комнате Кларенс спросил их:

— Как вы попали сюда?

— Наткнулись просто, — ответил Вирджил. И рассказал, как все произошло. Кларенс сидел на кровати в грязной шляпе, держа в руке сигару.

— Где были сегодня вечером? — спросил он. Парни, не отвечая, глядели на него с настороженными, непроницаемыми лицами. — Бросьте. Я знаю. В каком месте?

Они сказали.

— К тому же это обошлось в три доллара, — добавил Вирджил.

— Будь я проклят, вы самые большие ослы по эту сторону Джексона, сказал Кларенс. — Пошли со мной.

Они пошли с ним. Выйдя из дома, прошли три или четыре квартала. Пересекли улицу, где находились негритянские магазины и театры, свернули в узкий темный переулок и остановились у дома с красными шторами на освещенных окнах. Кларенс позвонил. Изнутри слышались музыка, шаги и пронзительные голоса. Их впустили в голый коридор, где двое оборванных негров спорили с пьяным белым, одетым в грязный комбинезон. Через открытую дверь они увидели комнату, полную женщин кофейного цвета в ярких платьях, с разукрашенными волосами и ослепительными улыбками.

— Черномазые, — сказал Вирджил.

— Конечно, черномазые, — ответил Кларенс. — А вот это видишь? — Он помахал банкнотой перед лицом двоюродного брата. — Эта штука не различает цветов.

На третий день поисков Хорес нашел жилье для женщины и ребенка. В ветхом домишке, принадлежащем полупомешанной белой старухе, по слухам, составляющей заклинания для негров. Стоял он на краю города, на маленьком клочке земли, бурьян вокруг него вырос до пояса и превратился в непроходимые джунгли. От сломанных ворот к двери вела тропинка. Всю ночь в безумных глубинах этого дома горел тусклый свет, и почти в любое время возле него можно было увидеть стоящую на привязи коляску или фургон или входящего или выходящего через заднюю дверь негра.

Однажды туда явились полицейские, рассчитывая найти самогонное виски. Но обнаружили лишь несколько связок сухой травы и батарею бутылок с какой-то жидкостью, о которой с уверенностью можно было сказать лишь, что это не алкоголь; во время обыска старуху держали двое мужчин, а она, тряся длинными седеющими космами, спадающими на лоснящееся, сморщенное лицо, пронзительным, надтреснутым голосом выкрикивала ругательства. В пристройке, где стояли койка и бочонок с какими-то отбросами, в которых всю ночь скреблись мыши, женщина обрела кров.

— Вас никто здесь не потревожит, — сказал ей Хорес. — Со мной можете связаться в любое время по телефону через… — он назвал фамилию соседа. Нет, постойте; завтра у меня снова установят телефон. Тогда можно будет…

— Да, — сказала женщина. — Пожалуй, вам лучше сюда не появляться.

— Почему? Думаете, что я… что меня смущает…

— Вам здесь жить.

— Нет, будь я проклят. Я и так уже позволял слишком многим женщинам вести мои дела, и если эти подкаблучники…

Но Хорес понимал, что это просто слова. Понимал, что и она понимает это благодаря присущей женщинам неослабной подозрительности к людским деяниям, на первый взгляд кажущейся лишь близостью ко злу, но на деле являющейся житейской мудростью.

— Очевидно, я смогу разыскать вас, если в том будет нужда, — сказала она. — Ничего больше мне не остается.

— Черт возьми, — сказал Хорес, — не позволяйте им… Суки, — выругался он, — суки…

На другой день у Хореса установили телефон. Сестру он не видел вот уже неделю; узнать об этом она не могла, однако, когда за неделю до начала процесса однажды вечером в тишине, прервав его чтение, раздался пронзительный звонок, он был уверен, что звонит Нарцисса, пока сквозь музыку виктролы или радио не послышался осторожный, замогильный голос:

— Это Сноупс. Как жизнь, судья?

— Что? — спросил Хорес. — Кто это?

— Сенатор Сноупс; Кла'енс Сноупс.

Виктрола звучала тихо, отдаленно; Хорес представил себе, как этот человек с грузными плечами, в грязной шляпе склоняется над аппаратом — в ресторане или в закусочной — и шепчет, прикрываясь громадной пухлой рукой с перстнем, трубка в другой руке выглядит детской игрушкой.

— А, — сказал Хорес. — Да? В чем дело?

— У меня есть сведения, которые могут заинтересовать вас.

— Сведения, которые могут быть полезны мне?

— Думаю, что так. Они представляют интерес для обеих сторон.

Радио или виктрола издавали над ухом Хореса пронзительное арпеджио саксофонов. Бесстыдные, бойкие, они, казалось, ссорятся друг с другом, словно обезьяны в клетке. Ему было слышно хриплое дыхание человека на другом конце провода.

— Хорошо, — сказал он. — Что вам известно?

— Предоставлю вам судить об этом самому.

— Ладно. Завтра утром я буду в городе. Найдете меня где-нибудь. — Потом торопливо произнес: «Алло!» Казалось, тот человек дышит Хоресу прямо в ухо: грубый, безмятежный звук стал внезапно каким-то зловещим.

— Алло! — повторил Хорес.

— Раз так, видно, это вас не интересует. Наверно, я столкуюсь с другой стороной и больше не буду вас тревожить. До свиданья.

— Нет, постойте, — сказал Хорес. — Алло! Алло!

— Да?

— Встретимся, не откладывая в долгий ящик. Я минут через пятнадцать буду…

— Не надо, — сказал Сноупс. — У меня машина. Я заеду к вам.

Хорес вышел к воротам. Ночь была лунной. В серебристо-черном туннеле кедров бессмысленными точками плавали светлячки. Черные, заостряющиеся к небу кедры казались вырезанными из бумаги; пологая лужайка была покрыта легким блеском, патиной, словно серебро. Сквозь гудение насекомых слышался крик козодоя, трепетный, жалобный, однообразный. Проехало три машины. Четвертая замедлила ход и свернула к воротам. За рулем грузно маячил Сноупс, казалось, его посадили в машину до того, как был установлен верх. Он протянул Хоресу руку.

— Как вечерок, судья? Не знал, что вы опять живете в городе, пока не позвонил миссис Сарторис.

— Ничего, спасибо, — ответил Хорес. Высвободил руку. — Чем же вы располагаете?

Сноупс пригнулся к рулю и стал вглядываться в сторону дома.

— Будем говорить здесь, — сказал Хорес. — Это избавит вас от необходимости разворачиваться.

— Здесь нас могут услышать, — сказал Сноупс. — Но это; уж ваше дело.

Огромный и толстый, он горбился, смутно вырисовываясь в потемках, при лунном свете его невыразительное лицо само походило на луну. Хорес ощущал в его взгляде ту же таинственность, что и в разговоре по телефону; какую-то расчетливость, хитрость, многозначительность. Он, казалось, видел, как его собственная мысль мечется туда-сюда, всякий раз ударяясь об эту мягкую, грузную, инертную массу, словно попадая в поток хлопковой мякины.

— Давайте зайдем в дом, — предложил Хорес. Сноупс распахнул дверцу. Вы поезжайте, — сказал Хорес. — Я пойду.

Сноупс тронулся. Когда Хорес подошел, он вылезал из машины.

— Ну, говорите, — сказал Хорес.

Сноупс снова взглянул на дом.

— У вас гости, а?

Хорес промолчал.

— Как я всегда говорю, женатому человеку надо иметь собственное местечко, где он мог бы уединиться и никого не касалось бы, что он там делает. Конечно, у мужчины есть какие-то обязанности перед женой, но чего она не знает, то не может ей повредить, верно? Пока дело обстоит так, никаких скандалов не будет. Вы тоже так считаете?

— Ее здесь нет, — сказал Хорес, — если вы намекаете на это. Для чего вы хотели меня видеть?

Он снова почувствовал, что Сноупс глядит на него беззастенчиво и совершенно неверяще.

— Что ж, я всегда говорю, в частные дела мужчины никто не должен соваться. Я не виню вас. Но когда узнаете меня получше, поймете, что я не болтун. Я побывал во всяких местах. Хотите сигару?

Его большая рука потянулась к нагрудному карману и вынула две сигары.

— Нет, спасибо.

Сноупс закурил, его лицо проступило в свете от спички, словно поставленный на ребро пирог.

— Для чего вы хотели меня видеть? — повторил Хорес.

Сноупс затянулся.

— Пару дней назад у меня появились сведения, которые, если не ошибаюсь, будут представлять для вас цену.

— Цену? Какую?

— Оставлю это на ваше усмотрение. Я мог бы столковаться с другой стороной, но все-таки мы с вами из одного города и все такое прочее.

Мысли Хореса заметались. Семья Сноупса происходила откуда-то из окрестностей Французовой Балки и до сих пор жила там. Он знал о тех окольных путях, какими новости переходят от человека к человеку среди безграмотного народа, населяющего эту часть страны. Но, разумеется, этого он не станет продавать властям, подумал Хорес. Даже он не настолько глуп.

— Тогда скажите, в чем тут дело.

Он чувствовал, что Сноупс глядит на него.

— Помните, вы садились на поезд в Оксфорде, где были по одному де…

— Да, — перебил Хорес.

Сноупс раскуривал сигару долго, старательно. Потом поднял руку и провел по затылку.

— Мы говорили об одной девушке, припоминаете?

— Да. Ну и что?

— Это уж вам решать.

Хорес ощущал запах жимолости, цветущей на серебристом склоне, слышал голос козодоя, мягкий, жалобный, дремотный.

— Вы хотите сказать, что знаете, где она?

Сноупс промолчал.

— И скажете это мне за определенную цену?

Сноупс промолчал. Хорес сжал кулаки, сунул их в карманы и прижал к бокам.

— Почему вы решили, что меня это заинтересует?

— Судите сами. Не я веду дело об убийстве. Но я искал ее в Оксфорде. Конечно, если вам это ни к чему, я столкуюсь с другой стороной. Просто предлагаю вам хорошую возможность.

Хорес направился к крыльцу. Шел он неуверенно, как старик.

— Давайте присядем, — предложил он. Сноупс подошел и сел на ступеньки. — Вы знаете, где она?

— Я видел ее. — Он снова провел рукой по затылку. — Да, сэр. Если ее нет… не было там, можете получить свои деньги обратно. Яснее сказать нельзя, верно?

— И какова же ваша цена? — спросил Хорес.

Сноупс принялся раскуривать сигару.

— Ну, говорите, — сказал Хорес. — Торговаться я не собираюсь.

Сноупс назвал цену.

— Хорошо, — согласился Хорес. — Я уплачу. — Он сдвинул колени, поставил на них локти и опустил на ладони лицо. — Где… Постойте. Вы случайно не баптист?

— Мои родичи — да. А у меня довольно широкие взгляды. Я не ограничен ни в каком смысле, сами поймете, когда узнаете меня получше.

— Хорошо, — сказал Хорес, не поднимая лица. — Где же она?

— Я доверяю вам, — сказал Сноупс. — Она в публичном доме, в Мемфисе.

Когда Хорес, войдя в ворота мисс Ребы, приблизился к решетчатой двери, его сзади кто-то негромко окликнул. Уже наступил вечер; окна на потрескавшейся шершавой стене выглядели частыми светлыми прямоугольниками. Хорес замер и оглянулся. Из-за ближайшего угла по-индюшечьи высовывалась голова Сноупса. Он вышел. Взглянул на дом, затем в обе стороны улицы. Прошел вдоль забора и с настороженным видом вошел в ворота.

— Здорово, судья, — сказал он. — Парни всегда остаются парнями, верно?

Руки Сноупс не протянул. Вместо этого подошел к Хоресу вплотную с уверенным и вместе с тем настороженным видом, то и дело поглядывая через плечо на улицу.

— Как я всегда говорю, мужчине не вредно выбраться иной раз и…

— В чем дело теперь? — спросил Хорес. — Чего вы от меня хотите?

— Ну-ну, судья. Дома я об этом не проболтаюсь. Выбросьте начисто из головы эту мысль. Если мы начнем разбалтывать все, что знаем, никто из нас больше не сможет вернуться в Джефферсон, верно?

— Вы знаете не хуже меня, зачем я здесь. Чего вам от меня нужно?

— Конечно, конечно, — сказал Сноупс. — Я понимаю, жена и все такое прочее, к тому же неизвестно, где она в настоящее время. — Между торопливыми взглядами через плечо он подмигнул Хоресу. — Не волнуйтесь. Я буду нем как могила. Только неприятно видеть, как хороший…

Хорес направился к двери.

— Судья, — проникновенно сказал вполголоса Сноупс.

Хорес обернулся.

— Не оставайтесь.

— Не оставаться?

— Повидайте ее и уходите. Это место для сосунков. Для мальчишек с фермы. Здесь не Монте-Карло. Я подожду тут, покажу вам одно местечко, где…

Хорес повернулся и вошел в дом. Два часа спустя, когда он разговаривал с мисс Ребой в ее комнате, слышал за дверью шаги и время от времени голоса входящих в коридор и выходящих оттуда, вошла Минни с клочком бумаги и подала его Хоресу.

— Что там такое? — спросила мисс Реба.

— Тот круглолицый здоровяк передал ему, — ответила Минни. — Говорит, чтобы вы приходили туда.

— Ты впустила его? — спросила мисс Реба.

— Нет, мэм. Он и не собирался входить.

— Надо думать, — сказала мисс Реба и хмыкнула. — Вы его знаете? спросила она Хореса.

— Да. И никак не могу от него отвязаться, — сказал Хорес. Развернул бумажку. На клочке афиши беглым четким почерком был написан какой-то адрес.

— Он появился здесь недели две назад, — сказала мисс Реба. — Зашел повидать двоих мальчишек и расселся в столовой, хвастался вовсю, девочек шлепал по заду, но если истратил хоть цент, то мне это неизвестно. Минни, он заказывал что-нибудь?

— Нет, мэм, — ответила Минни.

— И пару вечеров спустя опять заявился. Ничего не тратил, ничего не делал, я и говорю ему: «Слушайте, мистер, люди, что сидят в этом зале ожидания, когда-то должны садиться на поезд». Так в следующий раз он принес полпинты виски. От хорошего клиента я не против. Но если эдакий тип приходит сюда, щиплет моих девочек, а сам приносит полпинты виски и заказывает четыре кока-колы… Голубчик, это просто дешевый, неотесанный человек. Я велела Минни больше его не пускать, и однажды днем, только я прилегла вздремнуть, как — я так и не узнала, как он подъехал к Минни, чтобы войти сюда. Знаю, что ничего не давал ей. Что он сделал, Минни? Наверно, показал тебе что-то такое, чего ты не видела раньше. Так?

Минни помотала головой.

— Нечего мне у него смотреть. Всего уж навидалась, теперь умней буду.

От Минни ушел муж. Ему не нравилась ее работа. Он был поваром в ресторане и, прихватив всю одежду и украшения, что надарили ей белые леди, удрал с официанткой.

— Он все расспрашивал и намекал про эту девушку, — сказала мисс Реба, а я ответила, пусть идет спросит у Лупоглазого, если хочет нажить себе беды. Ничего не сказала ему, велела уходить и больше не появляться, понимаете; и вот в тот день, было часа два, я сплю, а Минни впускает его, он спрашивает, кто тут есть, Минни говорит — никого, и он поднимается наверх. И тут, говорит Минни, пришел Лупоглазый. Она не знает, как быть. Не пустить его она боялась и понимала, что, если он начнет палить на весь дом в этого жирного мерзавца, я ее прогоню, а тут еще муж от нее ушел и все такое.

Лупоглазый, значит, поднялся на своих кошачьих лапах и наткнулся на вашего приятеля, тот стоит на коленях и смотрит в замочную скважину. Минни говорит, Лупоглазый в своей шляпе, сдвинутой на один глаз, стоял над ним эдак с минуту. Вытащил, говорит, сигарету, чиркнул спичкой о ноготь большого пальца, совсем бесшумно, и закурил, а потом, говорит, протянул руку и поднес спичку к затылку вашего приятеля. Минни говорит, она стояла на лестнице и все видела; тип этот стоял на коленях, и лицо его напоминало недопеченный пирог, а Лупоглазый выпустил дым из ноздрей и мотнул ему головой, чтобы убирался. Тут она пошла вниз, а секунд через десять спустился и он, держась обеими руками за голову, внутри у него раздавалось вумп-вумп-вумп, как у ломовой лошади, он с минуту нащупывал дверь, говорит Минни, и стонал, как ветер в трубе, потом она открыла ему и выпустила. Больше он к нам не звонил, до сегодняшнего вечера… Дайте-ка взгляну, что там написано.

Хорес протянул ей бумажку.

— Это негритянский бордель, — сказала мисс Реба. — Паскуд… Минни, скажи ему, что его приятеля здесь нет. Скажи, я не знаю, куда он делся.

Минни вышла. Мисс Реба сказала:

— У меня в этом доме бывали всякие люди, но ведь надо же где-то провести черту. Бывали и адвокаты. Крупнейший адвокат Мемфиса сидел тут в столовой, угощал моих девочек. Миллионер. Весил он двести восемьдесят фунтов, пришлось заказывать ему специальную кровать. Она и сейчас стоит наверху. Но все было по-моему, а не по-ихнему. Я не допущу, чтобы адвокаты надоедали моим девочкам без веских причин.

— А разве это не веская причина? Человека приговорят к пожизненному заключению за то, чего он не совершал. Вас можно в настоящее время обвинить в укрывательстве лица, скрывающегося от правосудия.

— Раз так, пусть приходят и берут его. Я тут ни при чем. А полицией меня не запугать, их здесь столько бывало. — Мисс Реба подняла кружку, отпила и тыльной стороной ладони отерла губы. — Я не хочу связываться с тем, чего не знаю. Что Лупоглазый натворил где-то там — это его дело. Вот если он начнет убивать людей в моем доме — тогда другой разговор.

— У вас есть дети?

Мисс Реба взглянула на Хореса.

— Я не собираюсь соваться в ваши дела, — сказал он. — Просто я подумал о той женщине. Она снова окажется на улице, и один лишь Бог знает, что будет с ребенком.

— Да, — сказала мисс Реба. — Я содержу четверых в Арканзасе. Только они не мои.

Она подняла кружку, заглянула туда и осторожно встряхнула. Поставила на место.

— Лучше бы им совсем не рождаться, — сказала она. — Никому из них.

Потом встала, тяжело ступая, подошла к Хоресу и остановилась, с трудом переводя дыхание. Положила руку ему на голову и запрокинула лицо.

— Не лжете вы мне, а? — спросила она, взгляд ее был острым, пристальным и печальным. — Нет, не лжете. — Она убрала руку. — Посидите минутку здесь. Я пойду погляжу.

Мисс Реба вышла. Хорес слышал, как она говорила в коридоре с Минни, потом, тяжело дыша, стала подниматься наверх.

Хорес сидел неподвижно, не меняя позы. В комнате находились деревянная кровать, раскрашенная ширма, три продавленных кресла и стенной сейф. Туалетный столик был завален коробками с розовыми атласными бантами. На каминной полке под стеклянным колпаком стояла восковая лилия; на нем задрапированная черным фотография мужчины кроткого вида с огромными усами. На стенах висело несколько литографий с псевдогреческими видами и одна картина из кружев. Хорес поднялся и подошел к двери. Минни сидела на стуле в тускло освещенном коридоре.

— Минни, — сказал Хорес. — Мне надо выпить. Большую порцию.

Едва он покончил с виски, как Минни вошла снова.

— Мисс Реба велела вам идти наверх.

Хорес поднялся по лестнице. Мисс Реба ждала наверху. Она провела его по коридору и распахнула дверь в темную комнату.

— Вам придется разговаривать в темноте, — сказала она. — Ей не хочется света.

Через открытую дверь свет из коридора падал на кровать.

— Это не ее комната, — сказала мисс Реба. — Она не пожелала видеть вас у себя. Думаю, вам следует потакать ей, пока не узнаете, что нужно.

Они вошли. Свет падал на кровать, на изогнутый неподвижный холмик одеяла, постель была не разобрана. Она задохнется, подумал Хорес.

— Милочка, — сказала мисс Реба. Холмик не шевельнулся. — Он здесь, милочка. Давай включим свет, пока ты укрыта. Потом можно закрыть дверь.

Мисс Реба включила свет.

— Она задохнется, — сказал Хорес.

— Через минуту высунется, — ответила мисс Реба. — Ну, давайте. Говорите ей, что вам нужно. Я побуду здесь. Не обращайте на меня внимания. Я не смогла бы заниматься своим делом, если бы давным-давно не приучилась быть глухой и немой. А любопытство если у меня когда и было, то в этом доме я уж с каких пор забыла про него. Вот вам стул.

Она повернулась, но Хорес опередил ее и придвинул два стула. Он сел возле кровати и, обращаясь к неподвижному холмику сказал все, что хотел.

— Мне надо только узнать, что произошло на самом деле. Вы ничем себя не свяжете. Я знаю, что это сделали не вы. Пока вы ничего не говорили, я обещаю, что вам не придется давать на суде никаких показаний, если только этому человеку не будет грозить повешение. Я понимаю ваши чувства и не стал бы тревожить вас, если б речь шла не о спасении человека.

Холмик не шевельнулся.

— Его хотят повесить за то, чего он не делал, — сказала мисс Реба. — А у нее нет никого и ничего. Ты вот с бриллиантами, а она с этим несчастным малышом. Ты же его видела.

— Я понимаю ваши чувства, — сказал Хорес. — Вы сможете взять себе другое имя, надеть одежду, в которой вас никто не узнает, очки.

— Лупоглазого не зацапают, милочка, — сказала мисс Реба. — Он же ловкий. Фамилии его ты все равно не знаешь, а если тебе придется идти в суд, я ему сообщу, он куда-нибудь уедет и пошлет за тобой. Вам с ним не обязательно оставаться в Мемфисе. Адвокат этот не даст тебя в обиду, тебе не придется говорить ничего такого…

Холмик шевельнулся. Темпл отбросила одеяло и села. Волосы ее были взъерошены, лицо опухло, на щеках алели пятна румян, губы были раскрашены, словно лук свирепого Купидона. Она глянула на Хореса с какой-то глухой ненавистью, потом отвернулась.

— Я хочу выпить, — заявила она, натягивая на плечо ночную рубашку.

— Ложись ты, — сказала мисс Реба. — Простудишься.

— Хочу выпить, — настаивала Темпл.

— Ложись и хотя бы прикрой наготу, — сказала мисс Реба. — Ты уже три раза пила после ужина.

Темпл снова поправила рубашку. Взглянула на Хореса.

— Тогда вы дайте мне выпить.

— Ну-ну, милочка, — сказала мисс Реба, пытаясь уложить ее. — Ложись, укройся и расскажи ему об этом деле. Выпить я сейчас принесу.

— Оставьте меня, — сказала Темпл, вырываясь. Мисс Реба набросила ей на плечи одеяло. — Дайте тогда сигарету. У вас не найдется? — спросила она Хореса.

— Сейчас дам, — сказала мисс Реба. — Ты сделаешь то, о чем он просит тебя?

— Что? — сказала Темпл. Ее черные глаза воинственно уставились на Хореса.

— Вам не надо говорить, где ваш… он… — сказал Хорес.

— Не подумайте, что я боюсь, — сказала Темпл. — Я расскажу это где угодно. Не думайте, что испугаюсь. Хочу выпить.

— Расскажи ему, я дам тебе выпить, — сказала мисс Реба.

Сидя на постели с наброшенным на плечи одеялом, Темпл стала рассказывать о той ночи, что провела в разрушенном доме, с того, как вошла в комнату и пыталась запереть стулом дверь, и до того, как женщина подошла к кровати и вывела ее из дома. Казалось, из всего происшедшего только это произвело на нее какое-то впечатление: та ночь, которую она провела сравнительно неоскверненной. Время от времени Хорес пытался свести ее рассказ к самому преступлению, но она уклонялась и вновь вела речь о себе, сидящей на кровати и прислушивающейся к мужским голосам на веранде, или лежащей в темноте, пока они не вошли в комнату, подошли к кровати и встали над ней.

— Да, вот так, — говорила Темпл. — Это просто случайность. Не знаю. Я так долго пребывала в страхе, что, наверно, привыкла к нему. И вот я сидела на этой хлопковой мякине, глядя на него. Сперва подумала, что крыса. Там было две. Одна сидела в углу, глядя на меня, и другая сидела в углу. Не знаю, как они живут там, в амбаре нет ничего, кроме голых початков и мякины. Может, бегают есть в дом. Но в доме не было ни одной. Там я их не слышала. Сперва, услышав его, я решила, что это крыса, но людей можно ощущать в темноте: вы не знали этого? Их необязательно видеть. Их ощущаешь, как в машине, когда они начинают искать место для стоянки — понимаете: остановиться на время.

Темпл продолжала в том же духе, то был легкий, непринужденный монолог, какой заводят женщины, ощутив себя в центре внимания; внезапно Хорес осознал, что она рассказывает о случившемся с неподдельной гордостью, с каким-то наивным и бесстрастным тщеславием, словно хвастая этим, и переводит с него на мисс Ребу быстрые, пронзительные взгляды, будто собака, пасущая двух овец.

— И при каждом вдохе я слышала шорох этой мякины. Не представляю, как это люди спят в таких постелях. Но, может быть, к этому привыкают. Или по ночам люди бывают усталые. Потому что я слышала этот шорох при каждом дыхании, даже когда просто сидела на кровати. Мне даже не верилось, что дело просто в дыхании. Я старалась совсем не шевелиться, но шорох все равно слышался. А все потому, что дыхание идет вниз. Кажется, что оно идет вверх, но нет. Оно идет вглубь, и я слышала, как они пьянеют на веранде. Стала представлять себе, что вижу на стене места, куда прислоняются их запрокинутые головы, и говорила: «Вот один пьет из кувшина. Теперь другой.» Будто вмятины на подушке, понимаете?

И тут мне пришла странная мысль. Знаете, как это бывает, если испугаешься. Я глядела на свои ноги и старалась сделаться как парень. Подумала, что хорошо бы мне стать парнем, и потом старалась усилием мысли превратиться в парня. Представляете, что это такое. Как на занятиях, выучишь один вопрос, и, когда приступают к нему, смотришь на преподавателя и думаешь изо всех сил: «Вызови меня. Вызови меня. Вызови меня». Я вспомнила, как говорят детям, что если очень постараться, можно поцеловать свой локоть, и стала стараться. Старалась, как могла. Я боялась и думала, смогу ли узнать, когда это произойдет. То есть, еще не видя, и решила, что смогу, я представляла, как выйду и покажу им — вы понимаете. Зажгу спичку и скажу: Смотрите. Видели? Теперь оставьте меня в покое. И тогда смогу вернуться в постель. Я мечтала, что смогу вернуться в постель, потому что мне хотелось спать. Глаза у меня прямо-таки слипались.

И вот я крепко зажмурилась и стала твердить себе: Теперь я парень. Теперь я парень. Взглянув на свои ноги, я подумала, сколько им причинила. Сколько таскала их по танцам — с ума сойти. Потому что мне казалось, они теперь в отместку занесли меня туда. Я подумала — надо помолиться, чтобы превратиться в парня, и помолилась, а потом сидела не шевелясь и ждала. Потом подумала, что, может, не смогу узнать, и приготовилась взглянуть. Потом решила, что смотреть еще рано: что если взгляну слишком рано, то все испорчу, и тогда уже наверняка ничего не выйдет. И принялась считать. Сперва я стала считать до пятидесяти, потом решила, что этого будет мало, и еще раз сосчитала до пятидесяти. Потом решила, что если не взгляну в нужное время, то будет поздно.

Потом я решила, что нужно как-то застегнуться. Одна девушка ездила летом за границу и рассказывала о железном поясе в музее, что этот пояс король или кто он там, уезжая, замыкал на королеве, и я подумала, это как раз то, что мне нужно. Вот почему я взяла плащ и надела его. Рядом с плащом висела фляжка, я взяла ее тоже и положила в…

— Фляжку? — спросил Хорес. — Зачем?

— Не знаю. Наверно, просто боялась оставить там. Но я думала, вот если б у меня была эта французская штука. Думала, что на ней должны быть длинные острые шипы, и он узнает об этом слишком поздно, когда я воткну их в него. Я воткнула бы их до отказа, и представляла, как на меня потечет его кровь и как я скажу ему Вот тебе! Теперь уж ты оставишь меня в покое! — скажу я ему. Я не знала, что все будет наоборот… Хочу выпить!

— Сейчас дам, — сказала мисс Реба. — Рассказывай дальше.

— Ах, да; вот что еще было странно.

Темпл рассказала, как, лежа в темноте рядом с храпящим Гоуэном, прислушивалась к шороху матраца, слышала, что темнота наполнена движением, чувствовала, что к ней приближается Лупоглазый. Она слышала шум крови у себя в венах, маленькие мышцы в уголках глаз все расширялись и расширялись, чувствовала, что ноздри ее становятся то горячими, то холодными. Потом он стоял возле нее, и она говорила Ну, давай. Коснись меня. Коснись! Ты трус, если не коснешься. Трус! Трус!

— Понимаете, мне хотелось спать. А он все стоял. Я подумала, что если б он пошел дальше и все было бы уже позади, то смогла бы заснуть. И твердила Тогда ты трус! Трус! Тут я почувствовала, что мой рот растянулся для крика, ощутила внутри тот маленький ком, который вопит. Потом он коснулся меня, его маленькая холодная противная рука полезла под пальто, туда, где на мне ничего не было. Она походила на живой лед, и моя кожа стала отскакивать от нее, как маленькие летучие рыбки от носа лодки. Кожа словно бы знала заранее, куда двинется рука, и отдергивалась прямо перед ней, казалось, там, куда она коснется, не окажется ничего.

Потом рука подобралась к моему желудку, я не ела с прошлого дня, и в животе у меня забулькало, а мякина в матраце стала издавать шум, похожий на смех. Казалось, она смеется надо мной, потому что его рука приближалась к моим панталонам, а я еще не превратилась в парня.

Было странно, что я не дышала. Очень долго. И решила, что умерла. Потом случилась странная вещь. Я увидела себя в гробу. Была прелестной понимаете: вся в белом. На мне была вуаль, как на невесте, и я плакала, потому что умерла, или потому, что выглядела прелестно, или почему-то еще. Нет, потому что в гроб насыпали мякины. Я плакала, потому что мякину насыпали в гроб, где я лежала мертвой, однако все время ощущала, что мой нос становится то горячим, то холодным, видела всех людей, сидящих вокруг гроба, они говорили Разве она не прелестна? Разве она не прелестна?

Но я продолжала твердить Трус! Трус! Коснись меня, трус! Я разозлилась, что он тянет так долго. Мне хотелось заговорить с ним. Сказать Думаешь, я буду так лежать всю ночь, дожидаясь тебя? Сказать Послушай, что я сделаю. И я лежала там, мякина смеялась надо мной, я отдергивалась от его руки и думала, что сказать ему, что надо говорить с ним, как учительница в школе, и тут я стала школьной учительницей, а эта штука съежилась, почернела, вроде как негритенок, а я была учительницей. Потому что спросила Сколько мне лет? и сама ответила Сорок пять. У меня были очки и волосы с проседью, сама я вся раздалась, как это бывает с женщинами. На мне был серый, шитый на заказ костюм, а я всегда терпеть не могла серое. И я говорила этой штуке, что я сделаю, а она как-то съеживалась, словно уже видела розгу.

Потом я сказала Так не пойдет. Надо стать мужчиной. И превратилась в старика с длинной белой бородой, тут маленький черный человек стал все уменьшаться, уменьшаться, а я сказала Ну вот. Теперь ты видишь. Теперь я мужчина. Потом представила, что я мужчина, и тут это произошло. Раздался хлопок, словно вывернули наизнанку маленькую резиновую трубку. Эта штука была холодной, как бывает во рту, когда держишь его открытым. Я чувствовала это и лежала неподвижно, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться от мысли, как он будет удивлен. Я ощущала, что дерганье под его рукой продолжается уже в панталонах, и старалась не рассмеяться от мысли, как удивлен и зол он будет через минуту. Потом я внезапно уснула. Даже не смогла дождаться, пока его рука доберется туда. Заснула сразу. И не чувствовала, как дергаюсь под его рукой, но все равно слышала мякину. Не просыпалась, пока не пришла та женщина и не отвела в сарай.

Когда Хорес уходил, мисс Реба сказала:

— Хотелось бы, чтобы вы увезли ее отсюда и не пустили назад. Я сама разыскала бы ее родных, если б знала, как взяться за дело. Но вы знаете, как… Если у них все так и будет, она через год либо умрет, либо помешается. Тут что-то странное, я сама еще не разобралась. Может, дело в ней самой. Она не родилась для такой жизни. По-моему, мясником или парикмахером нужно родиться. Никто не возьмется за эти дела только ради денег или удовольствия.

Для нее было б лучше, если б она уже умерла, думал Хорес, идя по улице. И для меня тоже. Он представил, что все они — Темпл, Лупоглазый, женщина, ребенок, Гудвин — собраны в голой глубокой камере быстрой смерти: между негодованием и неожиданностью лишь одно неуловимое мгновенье. И я среди них: ему казалось — это единственный исход. Исчезнуть, унестись с лица этого старого трагичного мира. И я среди них, раз нас теперь ничто не связывает; ему подумалось о легком успокаивающем темном ветерке в длинных коридорах сна; о лежании под низким уютным сводом под долгое выстукивание дождя: это зло, это несправедливость, это слезы. У входа в переулок стояли, не соприкасаясь, лицом к лицу две фигуры; мужчина низким ласковым голосом произносил одно непечатное слово за другим, женщина стояла неподвижно, словно в мечтательном забытьи сладострастного исступления. Возможно, именно в последний миг мы осознаем, смиряемся с тем, что у этого зла есть своя закономерность, что мы уходим из жизни, думал Хорес, вспоминая то выражение, какое видел в глазах мертвого ребенка и в глазах других мертвых: остывающее возмущение, угасание жуткого отчаяния, исходящее из двух пустых сфер, в глубине которых таился застывший, уменьшенный мир.

В отель Хорес не пошел. Отправился прямо на станцию. В полночь можно было сесть на поезд. Выпил кофе и тут же пожалел об этом, потому что выпитое легло в желудке горячим комом. За три часа пути до Джефферсона ком не разошелся. Хорес вышел в город, пересек пустынную площадь. Ему вспомнилось другое утро, когда он проходил здесь. Казалось, времени, протекшего с тех пор, не было: то же самое положение стрелок на освещенном циферблате, те же самые хищные тени у домов; может, это и есть то самое утро, он только прошел по площади, повернул назад и теперь возвращается; все это в каком-то сне, наполненном кошмарными призраками, на создание которых ушло сорок три года, сгустившихся теперь в его желудке горячим комом. Внезапно Хорес зашагал быстрее, кофе трясся внутри, словно тяжелый, горячий булыжник.

Хорес неторопливо шел подъездной аллеей, ощущая доносящийся из-за ограды запах жимолости. Дом стоял темный, тихий, словно вынесенный в пространство отливом всех времен. Насекомые гудели низко, монотонно, везде и нигде, казалось, этот унылый звук являет собой удушье какого-то мира, окоченевшего и гибнущего за гранью отлива той атмосферы, в которой он жил и дышал. Вверху стояла луна, но без света; внизу лежала земля без тьмы. Хорес открыл дверь и ощупью стал пробираться в комнату, к выключателю. Голос ночи — хор насекомых, еще невесть что — проник вслед за ним в дом; Хорес вдруг понял, что это трение земли о свою ось, приближающее тот миг, когда ей придется решать, продолжать ли вращение или замереть навсегда: недвижный шар в ледяном пространстве, и вокруг него вьется, словно холодный дым, густой запах жимолости.

Хорес нащупал выключатель и зажег свет. Фотография стояла на туалетном столике. Он взял ее и стал разглядывать. Лицо Маленькой Белл, окаймленное узким отпечатком снятой рамки, дремало в мягкой светотени. Благодаря какому-то свойству света или, возможно, неуловимым движениям его рук, его собственному дыханию лицо, казалось, дышит в его ладонях, в неглубокой ванне яркого света, над которой клубилось благоухание невидимой жимолости. Осязаемый, почти зримый аромат наполнял комнату, и маленькое, словно бы застывшее в чувственном томлении лицо постепенно затуманивалось, таяло, оставляя легкий расплывчатый след заманчивости, сладострастного обещания и тайного подтверждения, ощущавшийся будто запах.

И тут Хорес понял, что означало то ощущение в его желудке. Он торопливо положил фотографию и бросился в ванную. Распахнув с разбегу дверь, стал нащупывать выключатель. Но у него не было времени, он ринулся вперед, ударился о раковину, ухватился за нее и склонился, над ней, а мякина издавала под бедрами девушки ужасный шелест. Лежа с чуть поднятой головой, с вдавленным подбородком, словно снятая с креста, она смотрела, как что-то черное, неистовое с ревом вылетает из ее бледного тела. Совершенно обнаженная, она, лежа на спине, мчалась на грузовой платформе сквозь черный туннель, тьма струилась над ней жесткими нитями, в уши бил железный грохот колес. Платформа вынеслась из туннеля, тьму над ней теперь разрывали параллельно уходящие вдаль ряды огней, и, взвившись, устремилась к некоему крещендо, похожему на затаенное дыхание, на паузу, чтобы легко и лениво закачаться в пустоте, наполненной множеством бледных огоньков. Издалека внизу девушке слышался слабый, неистовый шелест мякины.

Как только Темпл вышла на лестничную площадку, из тусклого света у двери мисс Ребы выкатились глаза Минни. Она снова заперлась и прислонилась к двери, ей было слышно, как мисс Реба тяжело поднялась по лестнице и постучала. Темпл стояла молча, пока мисс Реба за дверью хрипло выдыхала смесь лести и угроз. Сама она не издавала ни звука. Вскоре мисс Реба опять сошла вниз.

Темпл отошла от двери и встала посреди комнаты, беззвучно ударяя ладонью о ладонь, глаза ее чернели на оживленном лице. На ней были платье для прогулок и шляпка. Сняв шляпку, она швырнула ее в угол, подошла к постели и бросилась на нее лицом вниз. Постель была не прибрана, столик рядом с кроватью завален сигаретными окурками, пол вокруг усеян пеплом. Подушка сбилась на сторону и пестрела прожженными коричневыми дырками. Часто, просыпаясь по ночам, Темпл ощущала запах табачного дыма и видела одинокий рубиновый глазок на месте рта Лупоглазого.

Близился полдень. Тонкий луч света падал узкой полоской сквозь задернутую штору южного окна на пол и на порог. Дом был совершенно тихим, словно выдохшимся, как всегда в это время.

Темпл перевернулась. Ей попался на глаза лежащий на стуле один из бесчисленных черных костюмов Лупоглазого. Она полежала, глядя на него, потом поднялась, схватила костюм и швырнула в тот угол, где валялась шляпка. В другом углу ситцевыми занавесями был отгорожен маленький чуланчик. Там висели новые платья всевозможных фасонов. Темпл срывала их, яростно комкала и швыряла вслед за костюмом. Еще один костюм Лупоглазого, который висел там, она сбросила на пол. Под костюмом свисал с гвоздя автоматический пистолет в кобуре из проолифленного шелка. Темпл робко сняла ее, вынула пистолет и замерла, держа ее в руке. Помедлив, подошла к кровати и спрятала оружие под подушку.

Туалетный столик был завален косметическими принадлежностями щеточками и зеркальцами, тоже новыми; пузырьками и баночками изящных причудливых форм с французскими этикетками. Темпл перешвыряла их в угол, оглашая комнату стуком и звоном бьющегося стекла. Там же на столике лежала платиновая сумочка: тонкая паутина металла поверх чопорного оранжевого проблеска банкнот. Она полетела вслед за остальными вещами, а Темпл вернулась к постели и снова легла ничком, вокруг нее медленно сгущался аромат дорогих духов.

В полдень Минни постучала в дверь.

— Вот ваш обед.

Темпл не шевельнулась.

— Тогда я оставлю его тут, у двери. Возьмете, когда захотите.

Шаги ее удалились и затихли. Темпл не шевельнулась.

Солнечный луч медленно передвигался по полу; западная сторона оконной рамы — оказалась в тени. Темпл села и, повернув голову, будто прислушиваясь к чему-то, стала с привычной легкостью перебирать волосы. Потом бесшумно поднялась, подошла к двери и прислушалась снова. Отворила дверь. Поднос стоял на полу. Она переступила через него, подошла к лестнице и стала всматриваться вниз. Вскоре разглядела Минин, сидящую в коридоре на стуле.

— Минни, — позвала она. Негритянка вскинула голову; опять забелели ее выкаченные глаза.

— Принеси мне выпить, — сказала Темпл. Вернулась к себе в комнату. Подождала пятнадцать минут. Потом, хлопнув дверью, стремглав затопала вниз по лестнице, и тут в коридоре появилась Минни.

— Да, мэм, — сказала она. — Мисс Реба говорит… У нас нету…

Мисс Реба открыла дверь и, даже не взглянув на Темпл, обратилась к Минни.

— Да, мэм, хорошо, — ответила та. — Сейчас принесу.

— Так-то будет лучше, — сказала Темпл. Вернулась к себе и встала за дверью. Чуть приоткрыла ее, услышав, как приближается Минни.

— Вы что, есть не хотите? — спросила Минни, пытаясь втиснуть колено в узкую щель приоткрытой двери. Темпл не позволила.

— Где джин? — спросила она.

— Я сегодня не убирала у вас в комнате, — сказала Минни.

— Дай сюда, — потребовала Темпл, просунув руку в щель. Взяла с подноса стакан.

— Хватит вам уже пить, — сказала Минни. — Мисс Реба говорит, что больше… И зачем вы так обходитесь с ним? Он тратит на вас столько денег, что вам должно быть стыдно. Вполне симпатичный невысокий мужчина, пусть и не Джон Гилберт[70], притом тратит на вас деньги…

Темпл захлопнула дверь и заперлась на засов. Выпила джин, придвинула кресло к кровати, закурила и села, положив ноги на постель. Немного погодя передвинула кресло к окну и слегка отдернула штору, чтобы видеть улицу. Закурила еще одну сигарету.

В пять часов Темпл увидела, что мисс Реба вышла из дома в черном шелковом платье, в шляпке с цветами и пошла по улице. Тогда она подскочила, отыскала шляпку среди валявшейся в углу одежды и надела ее. У двери остановилась, вернулась назад, отыскала в углу платиновую сумочку и спустилась по лестнице. Минни сидела в коридоре.

— Дам тебе десять долларов, — сказала Темпл. — Я вернусь через десять минут.

— Не могу, мисс Темпл. Я рискую местом, если узнает мисс Реба, и глоткой, если узнает мистер Лупоглазый.

— Честное слово, я вернусь через десять минут. Двадцать долларов.

Она сунула деньги Минни в руку.

— Только возвращайтесь, — сказала Минни, открывая дверь. — Если через десять минут вас не будет, я тоже уйду.

Темпл приоткрыла решетчатую дверь и выглянула. Улица была пустынна, если не считать такси у обочины на противоположной стороне и мужчины в кепке, стоящего на тротуаре у дверцы. Темпл быстро зашагала по улице.

На углу такси поравнялось с ней и замедлило ход, шофер вопрошающе поглядел на нее. Возле аптеки Темпл свернула за угол, потом вернулась к телефонной будке. Выйдя оттуда, направилась к дому. Огибая угол, встретила мужчину в кепке, который стоял у дверцы такси. Вошла в решетчатый вестибюль. Минни открыла ей.

— Слава Богу, — сказала Минни. — Когда эта машина тронулась, я уж хотела уйти. Если никому не скажете, принесу вам выпить.

Как только Минни принесла джин, Темпл тут же стала пить. Рука ее дрожала, она снова встала у двери и прислушалась, держа стакан в руке. Он пригодится мне потом, сказала она. И еще будет мало. Прикрыла стакан блюдцем и тщательно спрятала. Потом стала рыться в груде валявшейся в углу одежды, отыскала бальное платье, отряхнула его и повесила опять в чулан. Поглядела на прочие вещи, потом вернулась к постели и снова легла. Тут же поднялась, придвинула кресло и села, положив ноги на неприбранную постель. В комнате постепенно темнело, а Темпл, не вставая, курила сигарету за сигаретой и прислушивалась к каждому шуму на лестнице.

В половине седьмого Минни принесла ей ужин. На подносе стоял еще один стакан джина.

— Мисс Реба прислала, — сказала она. — Спрашивает, как вы себя чувствуете.

— Передай, что хорошо, — ответила Темпл. — Я приму ванну и лягу спать, так ей и скажи.

Когда Минни ушла, Темпл слила обе порции джина в одну и торжествующе поглядела на дрожащий в руке стакан. Осторожно отставила его, накрыла и, поставив тарелку на кровать, стала есть. Покончив с ужином, закурила. Она расхаживала по комнате и торопливо затягивалась, движения ее были порывистыми. На минуту остановилась у окна, приподняла штору, потом опустила и снова прошлась по комнате, поглядывая на свое отражение в зеркале. Повертелась перед ним, придирчиво разглядывая себя и затягиваясь сигаретой.

Отшвырнув щелчком окурок, Темпл подошла к зеркалу и причесалась. Потом, отдернув занавесь, взяла бальное платье, положила на кровать, затем выдвинула ящик шкафа и достала другое. Постояла, держа его в руках, потом положила на место, задвинула ящик, торопливо схватила бальное платье и снова повесила в чулан. Через минуту заметила, что расхаживает по комнате, в руке дымится сигарета, она не помнила, как зажгла ее. Отшвырнув сигарету, подошла к столу, взглянула на часики, прислонила их к сигаретной пачке, чтобы видеть с постели, и улеглась. Едва успев лечь, ощутила под подушкой пистолет. Достала его, поглядела, потом сунула под бок и замерла, вытянув ноги и заложив руки под голову, при каждом шуме на лестнице глаза ее превращались в черные булавочные головки.

В девять Темпл поднялась. Снова вынула пистолет; тут же сунула его под матрац, разделась и вышла из комнаты в псевдокитайском халате, разрисованном золотыми драконами, алыми и зелеными цветами.

Когда она вернулась, вьющиеся у ее лица волосы были влажными. Подойдя к умывальнику, взяла стакан, подержала в руке, но поставила снова на место. Достав из угла флаконы и баночки; привела себя в порядок. Движения ее перед зеркалом были порывистыми, но тщательными. Вернувшись к умывальнику, она снова взяла стакан, помедлила, пошла в угол, надела пальто, положила в карман платиновую сумочку и опять подошла к зеркалу. Потом отошла, взяла стакан, выпила джин и быстрым шагом вышла из комнаты.

В коридоре горела единственная лампочка. Он был безлюден. Из комнаты мисс Ребы слышались голоса, но внизу никого не было. Темпл быстро, бесшумно спустилась и подошла к двери. Ей казалось, что за дверью ее остановят, и она с острым сожалением вспомнила о пистолете, чуть было даже не вернулась за ним, сознавая, что пустила бы его в ход безо всякого сожаления и, более того, с удовольствием. Подскочив к двери и глядя через плечо назад, она нащупала засов.

Дверь отворилась. Темпл выскочила, бросилась в решетчатую дверь, подбежала к воротам и выбежала на улицу. Тут рядом с ней остановилась машина, медленно едущая вдоль обочины. За рулем сидел Лупоглазый. Дверца распахнулась будто сама собой. Лупоглазый не шевельнулся, не произнес ни слова. Его соломенная шляпа была сдвинута чуть набекрень.

— Не хочу! — сказала Темпл. — Не хочу!

Он не шелохнулся, ни издал ни звука. Она подошла к машине.

— Говорю тебе, не хочу! — И неистово закричала: — Ты боишься его! Боишься!

— Я даю ему шанс, — сказал Лупоглазый мягким холодным тоном. Вернешься обратно или сядешь в машину?

— Боишься!

— Я даю ему шанс, — сказал он. — Ну. Решай.

Темпл подалась вперед и положила ладонь ему на руку.

— Лупоглазый, — сказала она, — папочка.

Рука его казалась хилой, как у ребенка, мертвой, тонкой и легкой, словно палка.

— Мне все равно, смотри сама, — сказал он. — Но давай — туда или сюда. Ну.

Она наклонилась к нему, не убирая руки. Потом села в машину.

— Ты не сделаешь этого. Побоишься. Он настоящий мужчина.

Лупоглазый протянул руку и захлопнул дверцу.

— Куда? В Грот?

— Он настоящий мужчина! — резко сказала Темпл. — А ты вообще не мужчина! Он это знает. Кому это знать, как не ему!

Машина тронулась. Темпл стала пронзительно кричать:

— Тоже мне мужчина, смелый бандит, ты ведь даже не можешь… Вынужден приводить настоящего мужчину, чтоб… А сам свесишься над кроватью, стонешь и пускаешь слюни, как… Ты не мог даже разжечь меня, скажешь нет? Неудивительно, что так шла кровь и…

Рука Лупоглазого с силой захлопнула ей рот, ногти впились в тело. Другой рукой он вел машину на бешеной скорости. В свете уличных фонарей Темпл видела, что он смотрит, как она бьется, ухватив его за руку и мотая головой из стороны в сторону.

Она перестала биться, но продолжала вертеть головой, отдирая его руку. Один палец с толстым перстнем разжимал ей губы, кончики пальцев впивались в щеку. Другой рукой Лупоглазый швырял машину из стороны в сторону, едва не налетая на другие, так что те с визгом тормозов сворачивали к обочине, и лихо мчась через перекрестки. Один раз их окликнул полицейский, но Лупоглазый даже не оглянулся.

Темпл начала хныкать, стонать сквозь его ладонь, слюнявя ему пальцы. Перстень, словно инструмент дантиста, мешал сжать губы, чтобы удержать слюну. Когда Лупоглазый отнял руку, на челюсти ощущались холодные вмятины от его пальцев. Темпл приложила к ним ладонь.

— Рот больно, — прохныкала она.

Они приближались к окраине города, стрелка спидометра показывала пятьдесят миль. Над острым, кривым профилем Лупоглазого косо сидела шляпа. Дома уступили место темным кварталам, над которыми резко и призрачно, с какой-то жалкой бесцеремонностью светились объявления торговцев недвижимостью. Между ними в холодной сырой тьме, наполненной светлячками, висели далекие низкие огни. Темпл начала тихо плакать, ощущая внутри две холодящие порции джина.

— Рот больно, — произнесла она тихим, слабым от жалости к себе голосом. Осторожно погладила пальцами челюсть, нажимая все сильней и сильней, пока не ощутила боль.

— Ты об этом пожалеешь, — сказала она приглушенным голосом. — Когда я расскажу Рыжему. Хотелось бы тебе стать таким, как Рыжий? Чтобы ты мог то, что может он? Хотелось бы, чтобы это он глядел на нас, а не ты?

Они свернули к Гроту, проехали вдоль плотно завешенной стеклянной стены, из-за которой неслись страстные звуки музыки. Пока Лупоглазый запирал машину, Темпл выскочила и взбежала по ступеням наверх.

— Я дала тебе шанс, — сказала она. — Ты привез меня сюда. Я тебя не просила.

И пошла в туалет. Внимательно осмотрела в зеркале свое лицо.

— Ерунда, — сказала она, оттягивая кожу в разные стороны, — даже следа не осталось. — Вглядываясь в свое отражение, бросила: — Недоросток. Бесстыдно, как попугай, добавила непристойную фразу. Снова подкрасила губы. Вошла еще одна женщина. Они оглядели одежду друг друга быстрыми, скрытными, холодными, пристальными взглядами.

Лупоглазый стоял у входа в танцевальный зал, держа между пальцев сигарету.

— Я дала тебе шанс, — сказала Темпл. — Мог бы и не приезжать.

— Шансов не принимаю, — ответил Лупоглазый.

— Один принял, — сказала Темпл. — Жалеешь? А?

— Иди туда, — сказал он, положив ей руку на спину.

Уже перешагивая через порог, Темпл обернулась и взглянула на него, глаза их находились почти на одном уровне; потом ее рука порхнула к его подмышке. Лупоглазый перехватил ее запястье; к нему рванулась другая ее рука. Мягкой, ледяной ладонью он ухватил и эту. Они глядели в глаза друг другу, рот ее был приоткрыт, на лице медленно проступали багровые пятна.

— Я дал тебе шанс еще в городе, — сказал Лупоглазый. — Ты приняла.

За спиной ее звучала музыка, страстная, зовущая; наполненная движением ног, сладострастной истерией мускулов, горячащий запах плоти, крови.

— О Господи; о Господи, — сказала Темпл, едва шевеля губами. — Я уйду. Вернусь обратно.

— Ты приняла шанс, — сказал Лупоглазый. — Иди туда.

Ее стиснутые им руки совершали робкие хватательные движения у его пиджака, чуть не задевая его кончиками пальцев. Он медленно повернул ее к двери, но она обернулась к нему.

— Только посмей! — крикнула она. — Только…

Его рука стиснула ей затылок, пальцы были твердыми, как сталь, однако холодными и легкими, как алюминий. Темпл услышала негромкий хруст своих позвонков и его голос, холодный, спокойный:

— Идешь?

Она кивнула. Потом они танцевали. Темпл все еще ощущала на затылке его хватку. Оглядываясь через плечо, она торопливо осматривала зал, порхая взглядом по лицам танцующих. В соседней комнате за низкой аркой вокруг игорного стола стояла кучка людей. Темпл наклонялась то туда, то сюда, пытаясь разглядеть их лица.

Потом они увидели четырех мужчин, сидящих за столиком возле двери. Один из них жевал резинку; казалось, вся нижняя часть его лица усеяна зубами неимоверной величины и белизны. Заметив их, Темпл развернула Лупоглазого к ним спиной, заставив двигаться к двери. Взгляд ее снова начал торопливо рыскать по лицам в толпе.

Когда Темпл взглянула в сторону арки, двое из тех мужчин поднялись. Они приближались. Держа Лупоглазого к ним спиной, она развернула его так, что он преградил им дорогу. Мужчины остановились и попытались их обойти; она снова развернула Лупоглазого, не давая им проходить. Попыталась что-то сказать ему, но губы ее застыли. Это походило на попытку поднять иголку окоченевшими пальцами.

Внезапно Темпл ощутила, что поднимается и движется в сторону, маленькие руки Лупоглазого были твердыми и легкими, как алюминий. Спина ее прижалась к стене, и она увидела, что мужчины идут дальше.

— Я вернусь, — сказала Темпл. — Вернусь.

И пронзительно захохотала.

— Заткнись, — оборвал Лупоглазый. — Заткнешься или нет?

— Дай мне выпить, — попросила она.

Темпл ощутила его руку; ноги ее тоже застыли, словно принадлежали не ей. Они сидели за столиком. Через два столика от них тот человек все еще жевал резинку, положив локти на стол. Четвертый, развалясь на стуле, курил, пиджак его был застегнут наглухо.

Темпл смотрела на руки: одна коричневая в белом рукаве, одна грязно-белая под засаленной манжетой, ставили бутылки на стол. В руке у нее был стакан. Она пила большими глотками; сидя со стаканом в руке, увидела стоящего в дверях Рыжего, на нем был серый костюм и галстук-бабочка в горошек. Похожий на студента, он оглядывал зал, пока не увидел Темпл. Поглядел на затылок Лупоглазого, потом на нее, сидящую со стаканом в руке. Оба мужчины за тем столиком не шевельнулись. Ей были видны легкие, мерные движения уха жующего резинку.

Темпл держала Лупоглазого спиной к Рыжему. Рыжий все еще глядел на нее, возвышаясь над остальными почти на голову.

— Пошли, — сказала она на ухо Лупоглазому. — Раз хочешь танцевать, давай потанцуем.

Темпл выпила еще. Они снова танцевали. Рыжего не было видно. Когда музыка прекратилась, Темпл выпила еще. Лучше от этого не стало. Выпитое легло в груди твердым, горячим комом.

— Пойдем, — сказала она. — Продолжим.

Но Лупоглазый не поднялся. Темпл стояла возле него, мышцы ее дрожали от изнеможения и страха. Она стала насмехаться над ним:

— Тоже мне мужчина, смелый бандит, и позволяешь девчонке затанцевать себя до упаду.

Потом лицо ее сжалось, стало маленьким, изможденным и искренним; она заговорила как ребенок, с трезвым отчаянием:

— Лупоглазый.

Он сидел, положив руки на стол, и вертел в тонких пальцах сигарету, второй стакан с тающим льдом стоял перед ним. Темпл положила руку ему на плечо.

— Папочка.

Передвинувшись так, чтобы заслонить от него зал, она украдкой сунула руку ему подмышку, коснулась рукояти плоского пистолета. Пистолет лежал словно в легких мертвых тисках между рукой и боком.

— Дай его мне, — прошептала Темпл. — Папочка. Папочка.

Прижавшись бедром к плечу Лупоглазого, она стала гладиться о его руку.

— Дай его мне, папочка, — шептала она.

Внезапно ее рука незаметно и быстро скользнула вдоль его тела; потом она резко отдернула ее.

— Я забыла, — прошептала она. — Я не хотела. Я не…

— Нет! — прошипел сквозь зубы один из сидящих за тем столиком.

— Сядь, — велел Лупоглазый.

Темпл повиновалась. Наполнила стакан, наблюдая за действиями своих рук. Потом перед ее глазами оказался серый пиджак. У него треснула пуговица, тупо подумала она. Лупоглазый был невозмутим.

— Потанцуем? — сказал Рыжий.

Он склонил голову, но смотрел не на Темпл. Чуть обернувшись, разглядывал двух мужчин за другим столиком. Лупоглазый был все так же невозмутим. Он аккуратно разорвал кончик сигареты и выщипал оттуда табак. Потом сунул сигарету в рот.

— Я не танцую, — произнесла Темпл застывшими губами.

— Нет? — сказал Рыжий. И хладнокровно спросил: — А как чувствует себя этот парень?

— Прекрасно, — ответил Лупоглазый.

Темпл смотрела, как он чиркает спичкой, увидела пламя, искаженное стеклом стакана.

— Хватит с тебя, — сказал Лупоглазый.

Его рука отняла стакан от ее губ. Темпл видела, как он выплеснул содержимое в вазу со льдом. Снова заиграла музыка. Темпл сидела, спокойно оглядывая зал. Какой-то голос негромко загудел у нее в ушах, потом Лупоглазый схватил ее за руку, встряхнул, тут она обнаружила, что ее рот открыт и она, должно быть, издавала какой-то звук.

— Заткнись, ну, — сказал Лупоглазый. — Можешь выпить еще.

Он наполнил ее стакан.

— Я сама не замечала, — сказала Темпл.

Лупоглазый подал ей стакан. Она выпила. Ставя стакан на стол, поняла, что пьяна. Ей казалось, опьянела она уже давно. Подумала, что какое-то время находилась в беспамятстве, и это уже произошло. Услышала собственный голос Надеюсь, что да. Надеюсь, что да. Потом поверила в это, и ее охватило чувство утраты и физического желания. Больше мне никогда не придется, думала она в плывучем забытьи мучительной скорби и эротического вожделения, вспоминая о теле Рыжего и глядя на свою руку, держащую над стаканом пустую бутылку.

— Все выпила, — сказал Лупоглазый. — А ну, поднимайся. Потанцуем отойдешь.

Они снова танцевали. Темпл ступала вяло, безвольно, глаза ее были открыты, но ничего не видели, тело двигалось в такт музыке, хотя временами она ее не слышала. Потом поняла, что оркестр играет ту самую мелодию, под которую Рыжий приглашал ее танцевать. Если так, случиться этого еще не могло. Темпл почувствовала неистовое облегчение. Еще не поздно; Рыжий еще жив; она ощущала, как ее охватывают долгие трепетные волны желания, сушащие помаду на губах, закатывающие глаза под лоб в трепетном забытьи.

Они оказались у игорного стола. Темпл услышала свой голос, требующий кости для броска. Бросила, выиграла; количество фишек перед ней росло. Лупоглазый подгребал их, поучал ее, давая советы мягким ворчливым голосом. Он стоял рядом с ней, ниже ее ростом.

Лупоглазый взял чашечку сам. Темпл коварно стояла рядом, чувствуя, как ее, одна за другой, охватывают волны желания, усиленного музыкой и запахом собственного тела. Она притихла. И незаметно, дюйм за дюймом, отодвигалась в сторону, пока кто-то не втиснулся на ее место. Тогда она быстро и осмотрительно зашагала к двери, танцующие пары, музыка медленно кружились вокруг нее яркими бесчисленными волнами. Столик, за которым сидели те мужчины, был пуст, но Темпл даже не взглянула на него. Вышла в коридор. Ее встретил официант.

— Комнату, — потребовала она. — Скорее.

В комнате стояли стол и четыре стула. Официант, включив свет, застыл в дверях. Темпл махнула ему рукой; он вышел. Сцепив руки, Темпл оперлась ими о стол и не сводила глаз с двери, пока не вошел Рыжий.

Он сразу направился к ней. Темпл не двигалась. Ее пустые, невидящие, застывшие, как у статуи, глаза закатывались под лоб, все больше и больше темнея над полумесяцем белков. Слабеющим голосом она протянула А-а-а, тело ее медленно выгибалось назад, словно при виде изощренной пытки. Едва Рыжий коснулся ее, она выпрямилась резко, как лук, и, бросившись к нему, стала тереться о него бедрами, рот ее был уродливо распахнут, как у задыхающейся рыбы.

Рыжий с трудом высвободил лицо из ее рук. Прижавшись к нему бедрами, побледнев, Темпл заговорила, напряженно раскрывая рот:

— Давай поспешим. Куда угодно. Я его бросила. Так ему и сказала. Это не моя вина. Разве я виновата? Ты обойдешься без шляпы, я тоже. Он приехал сюда убить тебя, но я сказала, что дала ему шанс. Это не моя вина. И теперь мы будем только вдвоем. Без его присмотра. Скорей. Чего ты ждешь?

Пригнув его голову, она с ноющим стоном потянулась к нему губами. Рыжий отвел лицо в сторону.

— Я говорила ему. Я сказала, только отвези меня сюда. Сказала, даю тебе шанс. А он притащил их, чтобы убили тебя. Но ты не боишься. Правда?

— Ты знала об этом, когда звонила мне? — спросил Рыжий.

— Что? Он сказал, что я больше тебя не увижу. Что убьет тебя. Но он следил за мной, когда я звонила. Я его видела. Он даже не мужчина, а ты — да. Ты мужчина. Мужчина.

Темпл стала тереться о Рыжего, притягивая к себе его голову, бормоча, как попугай, непристойные комплименты, по ее бескровным губам бледной струйкой текла слюна.

— Ты боишься?

— Этого дохлого ублюдка?

Приподняв ее, Рыжий повернулся лицом к двери и высвободил правую руку. Темпл, казалось, даже не заметила его движения.

— Прошу тебя. Прошу. Прошу. Прошу. Не заставляй меня ждать. Я вся в огне.

— Ладно. Возвращайся назад. Жди, пока я не подам тебе знак. Пойдешь или нет?

— Я не могу ждать. Ты должен. Говорю тебе, я вся в огне.

Темпл крепко вцепилась в Рыжего. Оба они, ничего не видя, двигались к двери, он не давал ей приближаться к своему правому боку; она в сладострастном забытьи, не замечая, что они двигаются, прижималась к нему так, словно хотела коснуться его всей поверхностью тела сразу. Рыжий вырвался и подтолкнул ее в коридор.

— Иди, — сказал он. — Через минуту я буду там.

— Ты недолго? Я вся в огне. Говорю тебе, я умираю.

— Нет. Недолго. Иди же.

Играла музыка. Темпл шла по коридору, слегка пошатываясь. Ей показалось, что она прислонилась к стене, и тут она обнаружила, что танцует; потом заметила, что не танцует, а движется к выходу между мужчиной, жевавшим резинку, и другим, в застегнутом наглухо пиджаке. Попыталась остановиться, но ее держали под руки. Бросив последний отчаянный взгляд на кружащуюся комнату, Темпл открыла рот, собираясь закричать.

— Крикни только, — сказал застегнутый наглухо. — Попробуй.

Рыжий стоял у игорного стола. Темпл заметила, как его голова повернулась к ней, в поднятой руке у него была чашечка с костями. Он весело помахал ею. Проследил, как она вышла в дверь вместе с обоими мужчинами. Потом быстро оглядел комнату. Лицо его было уверенно, спокойно, но у ноздрей пролегли две белые черты, лоб увлажнился. Встряхнув чашечку, он неторопливо бросил кости.

— Одиннадцать, — сказал крупье.

— Черт с ним, — ответил Рыжий. — Сегодня я потеряю в миллион раз больше.

Темпл усадили в машину. Наглухо застегнутый сел за руль. Там, где подъездная аллея соединялась с дорогой, ведущей к шоссе, стоял длинный туристский автомобиль. Когда они поравнялись с ним, Темпл увидела заслоненный ладонью огонек спички, сдвинутую набок шляпу и тонкий крючковатый профиль Лупоглазого, зажигающего сигарету. Спичка вылетела наружу, словно крошечный метеор, и, промелькнув, исчезла в темноте вместе с профилем.

Столы сдвинули в один конец танцевальной площадки. На каждом лежала черная скатерть. Шторы были еще задернуты; сквозь них проникал тусклый красноватый свет. Прямо под оркестровой площадкой стоял гроб. Черный, с дорогими серебряными украшениями, подмостки были скрыты грудой цветов. Сплетенные в кресты, венки и прочие символы погребального обряда, они волной вздымались над гробом, захлестывая площадку и пианино, их запах быстро становился удушливым.

Владелец заведения расхаживал меж столов, разговаривая с входящими и занимающими места вновь прибывшими. Негры-официанты в черных рубашках под накрахмаленными куртками разносили стаканы и бутылки с имбирным элем. Двигались они с важной, чинной сдержанностью; вся сцена была уже оживлена приглушенной, жуткой атмосферой какой-то лихорадочности.

Арка, ведущая в игорную комнату, была задрапирована черным. На столе лежал черный покров, груда цветочных символов поверх него непрерывно росла. Люди шли один за другим, мужчины — одни в подобающих случаю темных костюмах, другие — в одежде ярких, весенних расцветок, подчеркивающих атмосферу жуткого парадокса. Женщины помоложе были тоже в ярких платьях, шляпках и шарфиках; те, что постарше, — в скромных платьях цвета морской волны, серых и черных, со сверкающими бриллиантами; почтенные особы напоминали домохозяек на воскресной прогулке.

Комната загудела резкими, приглушенными голосами. Официанты носились туда-сюда, высоко поднимая ненадежные подносы, белые куртки и черные рубашки придавали им сходство с фотографическими негативами. Владелец, лысый, с огромным бриллиантом в черном галстуке, ходил от стола к столу в сопровождении вышибалы — грузного, мускулистого человека с круглой головой, казалось, готового вырваться из смокинга, будто из кокона.

В отдельном кабинете на покрытом черным крепом столе стояла большая чаша пунша, там плавали лед и нарезанные фрукты. Возле нее сидел толстый человек в измятом зеленом костюме, на руки с черными ногтями свисали из рукавов грязные манжеты. Затертый воротничок морщился на шее, стянутой засаленным черным галстуком, закрепленным булавкой с фальшивым бриллиантом. Лицо его блестело от пота, он хриплым голосом уговаривал толпу, стоящую возле чаши:

— Давайте, давайте. Юджин угощает. Платить ничего не надо. Подходите и пейте. Лучшего парня, чем он, на свете не было.

Люди пили, отходили, их место занимали другие с протянутыми чашками. Время от времени появлялся официант с фруктами и льдом и опускал их в чашу; Юджин доставал из чемодана под столом новые бутылки и выливал туда же; затем, отирая рукавом пот, возобновлял хозяйским тоном свой хриплый монолог.

— Давайте, давайте. Юджин угощает всех. Я просто-напросто бутлегер, но лучшего друга, чем я, у него не было. Подходите, пейте. Этого добра еще хватит.

Из танцевального зала послышались звуки настраиваемых инструментов. Люди потянулись туда и стали рассаживаться. На эстраде находился оркестр из отеля в центре города, музыканты были в смокингах. Владелец и еще один человек совещались с руководителем.

— Пусть исполнят что-нибудь джазовое, — предложил тот, что был с владельцем. — Никто так не любил танцевать, как Рыжий.

— Нет-нет, — возразил владелец. — Юджин накачал всех дармовой выпивкой, они бросятся танцевать. Это будет неприлично.

— А что, если «Голубой Дунай»? — спросил руководитель.

— Нет-нет, никаких блюзов, — сказал владелец. — В этом гробу лежат останки.

— Это не блюз, — сказал руководитель.

— А что же? — спросил другой.

— Вальс. Штрауса.

— Иностранца? — сказал второй. — Черта с два. Рыжий был американцем. Насчет вас не знаю, но он был. Неужели не знаете ничего американского? Играйте «Я не могу дать тебе ничего, кроме любви». Ему нравилась эта вещь.

— А они все кинутся танцевать? — сказал владелец. Взглянул в сторону столов, где уже раздавались пронзительные женские голоса. — Начните лучше с «Ближе, мой Бог, к Тебе», — сказал он, — и отрезвите их чуть-чуть. Я говорил Юджину, что рискованно так рано подавать пунш. У меня было предложение повременить, пока не тронемся в путь. Но можно было догадаться, что кому-то потребуется превратить похороны в карнавал. Начните торжественно и продолжайте в том же духе, пока я не подам знак.

— Рыжему это не понравилось бы, — сказал второй. — И ты это знаешь.

— Тогда пусть отправлялся бы в другое место, — сказал владелец. — Я просто оказываю услугу. У меня не похоронная контора.

Оркестр заиграл «Ближе, мой Бог, к Тебе». Публика утихла. В дверь вошла, пошатываясь, женщина в красном платье.

— Ого, — сказала она. — Прощание с Рыжим. Он будет в аду раньше, чем я доберусь до Литтл-Рока.

— Ш-шш, — пронеслось по залу. Женщина плюхнулась на стул. К двери подошел Юджин и стоял, пока музыка не стихла.

Давайте, люди, — завопил он, раскинув руки широким, щедрым жестом, идите, пейте! Юджин угощает. Чтобы через десять минут не осталось здесь ни единой сухой глотки, ни единого сухого глаза!

Сидящие сзади потянулись к двери. Владелец подскочил и замахал руками оркестрантам. Корнетист поднялся и заиграл «В Твоем раю», но толпа из задней части зала продолжала утекать в дверь, возле которой размахивал руками Юджин. Две пожилые женщины в шляпках с цветами тихо плакали.

Все толпились и шумели вокруг иссякающей чаши. Из танцевального зала доносилась звучная игра кларнета. Двое грязных молодых людей с монотонными выкриками «Дорогу. Дорогу» протолкались к столу. Открыв чемоданы, они стали выставлять на стол бутылки, а Юджин, уже откровенно плачущий, откупоривал их и выливал в чашу.

— Подходите, пейте. Будь Рыжий мне даже сыном, я не мог бы любить его больше, — хрипло кричал он, возя рукавом по лицу.

К столу протиснулся официант с миской льда и фруктов и стал высыпать их в чашу.

— Что ты делаешь, черт возьми? — напустился на него Юджин. — На кой здесь эта дрянь! А ну, пошел отсюда.

— Ры-ы-ыжий! — орали все, сжимая стаканы, а Юджин, выбив из рук официанта миску с фруктами, снова принялся лить виски в чашу, расплескивая его на руки и в протянутые стаканы. Оба парня лихорадочно откупоривали бутылки.

В дверях, словно бы занесенный медными звуками музыки, появился обеспокоенный владелец и замахал руками.

— Послушайте, — крикнул он, — давайте кончать музыкальную программу. Она стоит нам денег.

— Ну и черт с ним, — закричали в ответ.

— Чьих денег?

— Кому какое дело?

— Чьих денег?

— Кто там жадничает? Я заплачу. Клянусь Богом, я оплачу ему двое похорон.

— Люди! Люди! — кричал владелец. — Понимаете, что в этом зале останки?

— Чьих денег?

— Остатки? — возмутился Юджин. — Остатки? — повторил он прерывающимся голосом. — Кто-то хочет оскорбить меня…

— Ему жаль денег Рыжего.

— Кому?

— Джо, дешевому сукину сыну.

— Раз так, давайте перенесем похороны. Это не единственное заведение в городе.

— Перенесем Джо.

— Уложим этого сукина сына в гроб. Пусть будет двое похорон.

— Остатки? Остатки? Кто-то хочет…

— Уложим сукина сына в гроб! — пронзительно завопила женщина в красном. Все бросились к двери, где стоял, размахивая руками, владелец, сквозь рев толпы раздался его пронзительный вопль, он повернулся и побежал.

В главном зале пел приглашенный из варьете мужской квартет. Певцы слаженно выводили колыбельную песню «Мой сыночек». Все сидящие пожилые женщины плакали. Официанты принесли им пунша, и они, плача, держали стаканы в пухлых, с кольцами, руках.

Оркестр заиграл снова. Женщина в красном, пошатываясь, вошла в зал.

— А ну, Джо, — заорала она, — открывай игру! Убери к черту этого жмурика и открывай игру!

Какой-то мужчина попытался ее урезонить; она обрушила на него взрыв непристойной брани, потом подошла к покрытому черным крепом столу и швырнула на пол венок. Владелец, сопровождаемый вышибалой, бросился к ней. Схватил, когда она поднимала другой. Тот, кто пытался урезонить ее, вмешался, женщина пронзительно выругалась и, не разбирая, стала колотить их обоих венком. Вышибала схватил мужчину за руку; тот вырвался, бросился на вышибалу и, опрокинутый ударом кулака, отлетел на середину зала. Вмешались еще трое мужчин. Упавший поднялся, и все они вчетвером бросились на вышибалу.

Вышибала сбил первого с ног, увернулся и с невероятным проворством выскочил в главный зал. Там играл оркестр. Его тут же заглушило внезапное столпотворение, треск стульев и крики. Вышибала обернулся и встретил натиск четверых мужчин. Они сцепились; еще один отлетел и проехал на спине по полу; вышибала отскочил. Затем повернулся и бросился на них; завертясь, они отлетели к гробу и ударились о него. Оркестр перестал играть, музыканты с инструментами взобрались на стулья. Венки разлетелись; гроб зашатался.

— Держите! — раздался чей-то голос.

Люди бросились вперед, но гроб тяжело рухнул на пол и распахнулся. Труп медленно, спокойно вывалился и замер, лицо его оказалось внутри венка.

— Играйте что-нибудь! — закричал владелец, потрясая руками. — Играйте! Играйте!

Когда труп подняли, на нем повис венок, вонзившийся скрытым концом проволоки в щеку. С головы свалилась кепка, обнажив маленькое синее отверстие посреди лба. Оно было аккуратно залеплено воском и закрашено, но воск вылетел и потерялся. Найти его не смогли, но, отстегнув кнопку на козырьке, удалось натянуть кепку до самых глаз.

Когда похоронный кортеж достиг центра города, к нему присоединилось еще несколько машин. За катафалком следовало шесть туристских «паккардов» с открытым верхом, наполненных цветами, за рулем сидели водители в ливреях. Выглядели машины совершенно одинаково, они принадлежали к тому типу, что сдается напрокат лучшими агентствами. За «паккардами» следовал целый ряд такси, родстеров, седанов, увеличивающийся, пока процессия медленно двигалась по тесным улицам, где из-под опущенных штор выглядывали лица, к главной магистрали, ведущей из города к кладбищу.

На авеню катафалк увеличил скорость, процессия стала быстро растягиваться. Вскоре такси и частные машины начали разъезжаться. На каждом перекрестке они сворачивали в стороны, и наконец с катафалком остались только «паккарды», в которых не было никого, кроме водителей. Улица была широкой, уже пустынной, с белой чертой посередине, уходящей в асфальтовую пустоту. Вскоре катафалк развил сорок миль в час, потом сорок пять, потом пятьдесят.

Одно из такси подъехало к воротам мисс Ребы. Вышла она, за ней тощая женщина в скромной, строгой одежде, с золотым пенсне на носу, потом невысокая пухлая женщина в шляпке с плюмажем, уткнувшаяся носом в платок, и маленький круглоголовый мальчик лет пяти или шести. По пути к решетчатому вестибюлю женщина с платком устало всхлипывала. Собачки за дверью подняли визг. Когда Минни открыла дверь, они бросились к ногам мисс Ребы. Та отшвырнула их пинками. Оживленно лая, они снова бросились к ней, она снова отшвырнула их с такой силой, что они глухо ударились о стену.

— Входите, входите, — пригласила мисс Реба, приложив руку к груди. В доме женщина с платком громко зарыдала.

— Как мило он выглядел! — всхлипывала она. — Как мило выглядел!

— Ну-ну, — сказала мисс Реба, ведя женщин к себе в комнату. — Пойдемте выпьем пива, вам станет легче. Минни!

Женщины вошли в комнату, где стояли шкаф с украшениями, сейф, ширма и задрапированный черным портрет.

— Садитесь, садитесь, — выдохнула мисс Реба, придвигая кресла. Села сама и с трудом нагнулась к ногам.

— Дядя Бад, голубчик, — сказала плачущая женщина, утирая слезы, — иди расшнуруй ботинки мисс Ребе.

Мальчик на ощупь развязал шнурки и снял ботинки.

— Еще б ты, голубчик, вынул мне из-под кровати шлепанцы, — попросила мисс Реба.

Мальчик достал шлепанцы. Вошла Минни, за ней вбежали собачки. Они сразу же бросились к мисс Ребе и принялись теребить только что снятые ботинки.

— Пошли вон! — сказал мальчик, ударив одну из них. Собачка, огрызаясь, защелкала зубами, глаза ее злобно вспыхнули. Мальчик отпрянул.

— Цапнешь еще, сучье отродье.

— Дядя Бад! — возмутилась пухлая женщина, ее круглое лицо, покрытое жировыми складками и залитое слезами, с негодующим изумлением обернулось к мальчику, над головой заколыхался плюмаж. Голова дяди Бада была совершенно круглой, нос усеивали крупные веснушки, напоминающие пятна на тротуаре после сильного дождя. Другая женщина сидела, чопорно выпрямясь, с золотым пенсне на цепочке и аккуратно причесанными, тронутыми сединой волосами. Она походила на учительницу.

— Подумать только! — сказала пухлая. — Просто не знаю, как он мог набраться таких словечек на арканзасской ферме.

— Гадостей они набираются где угодно, — заметила мисс Реба.

Минни поставила перед ними поднос с тремя запотевшими кружками. Дядя Бад глядел своими васильковыми глазами, как женщины берут их. Пухлая снова заплакала.

— Он так мило выглядел! — всхлипнула она.

— Все там будем, — сказала мисс Реба. — Ну, пусть это случится нескоро. — И подняла кружку. Пухлая перестала плакать; обе гостьи с чопорной благопристойностью отерли губы. Тощая манерно отвернулась и, прикрывшись ладошкой, кашлянула.

— Какое хорошее пиво, — похвалила она.

— Правда ведь? — подхватила пухлая. — Я всегда говорю, это самое большое удовольствие, какое я получаю, заходя к мисс Ребе.

Они заговорили жеманно, с благопристойными недомолвками, слегка вздыхая в знак согласия. Мальчик лениво подошел к окну и заглянул под опущенную штору.

— Долго он пробудет у вас, мисс Миртл? — спросила мисс Реба.

— Только до субботы, — ответила пухлая. — Потом вернется домой. Неделька-другая у меня для него хорошая смена обстановки. Да и мне с ним веселее.

— Дети — это такое утешение, — изрекла тощая.

— Да, — согласилась мисс Миртл. — Мисс Реба, живут еще у вас те двое славных молодых людей?

— Живут, — ответила та. — Но, пожалуй, придется им отказать. Я не особенно благодушна, только незачем помогать молодым людям узнавать раньше времени гадости этого мира. Мне уже пришлось запретить девочкам бегать по дому нагишом, а им это не нравится.

Женщины снова стали пить, гостьи держали кружки чинно, с изяществом, мисс Реба сжимала свою словно оружие, другая ее рука утонула в складках груди.

— Кажется, внутри у меня все пересохло, — указала она, ставя пустую кружку на стол. — Леди, может, еще по одной?

Те церемонно забормотали.

— Минни! — крикнула мисс Реба. Негритянка подошла и вновь наполнила кружки.

— Право же, мне очень неловко, — сказала мисс Миртл. — Но у мисс Ребы такое хорошее пиво. И притом сегодня у нас не очень-то приятный день.

— Просто удивляюсь, что он не оказался еще неприятнее, — сказала мисс Реба. — Надо ж было Юджину раздать столько дармовой выпивки.

— Должно быть, это стоило немалых денег, — заметила тощая.

— Согласна с вами, — сказала мисс Реба. — А кто получил от этого хоть что-нибудь? Скажите-ка мне. Если не считать привилегии принимать у себя толпу гуляк, не платящих ни цента?

Она поставила кружку на столик возле кресла. Потом вдруг резко обернулась и взглянула на нее. Дядя Бад уже стоял за креслом, наклонясь к столику.

— Ты не заглядывал ко мне в кружку, а, мальчик? — спросила мисс Реба.

— Ну, дядя Бад, — сказала мисс Миртл. — И не стыдно тебе? Доходит до того, скажу я вам, что мне страшно брать его с собой. В жизни не видела мальчишки, чтобы так тянулся к пиву. Выйди на улицу, поиграй. Иди, иди.

— Да, мэм, — сказал дядя Бад. Он пошел, направляясь неизвестно куда. Мисс Реба допила пиво, поставила кружку на место и поднялась.

— Поскольку мы все сегодня расстроены, — сказала она, — может, я уговорю вас выпить по глоточку джина?

— Нет, право же, — сказала мисс Миртл.

— Мисс Реба на редкость гостеприимна, — заявила тощая. — Мисс Миртл, сколько раз вы слышали это от меня?

— Не могу сказать, милочка, — ответила та.

Мисс Реба скрылась за ширмой.

— Мисс Лоррейн, видели вы когда-нибудь такой жаркий июнь? — спросила мисс Миртл.

— Ни разу, — ответила тощая. Лицо мисс Миртл сморщилось снова. Поставив кружку, она принялась искать платок.

— Опять на меня нашло, — сказала она, — и как пели «Мой сыночек», и все такое прочее. Он так мило выглядел, — всхлипнула она.

— Ну-ну, — сказала мисс Лоррейн. — Выпейте чуточку пива. Вам станет легче. На мисс Миртл опять нашло, — сказала она, повысив голос.

— У меня слишком мягкое сердце, — пожаловалась мисс Миртл. Закрывшись платком и шумно сопя, она потянулась к своей кружке. Пошарила впустую, потом кружка коснулась ее руки. Мисс Миртл торопливо вскинула глаза.

— Дядя Бад! — возмутилась она. — Я же велела тебе идти поиграть! Поверите ли? В прошлый раз, когда мы уходили отсюда, я была так потрясена, что даже не знала, как быть. Мне было стыдно идти по улице с таким, пьяным мальчишкой, как ты.

Из-за ширмы появилась мисс Реба с тремя стаканами джина.

— Это немного взбодрит нас, — сказала она. — А то сидим тут, как старые больные кошки.

Гостьи церемонно раскланялись и стали пить, причмокивая губами. Потом начался разговор. Все говорили одновременно, по-прежнему с недомолвками, но без пауз на согласие или одобрение.

— Так-то вот с нами, девочками, — сказала мисс Миртл. — Мужчины, видно, просто не могут принять нас такими, как мы есть. Сами же делают из нас то, что мы есть, а потом хотят, чтобы мы были другими. Хотят, чтобы мы даже не глядели на других мужчин, а сами ведут себя, как им вздумается.

— Женщина, которая водится с несколькими мужчинами зараз, — дура, сказала мисс Реба. — От мужчин одни только беспокойства, зачем же их удваивать? А та женщина, что не может быть верна хорошему человеку, доброму, щедрому, который не заставляет тревожиться, слова грубого не скажет…

Она глядела на собеседниц, в глазах ее появилось неописуемо скорбное выражение недоуменного и терпеливого отчаяния.

— Ну-ну, — сказала мисс Миртл. Наклонилась и погладила огромную руку мисс Ребы. Мисс Лоррейн сочувственно поцокала языком. — Успокойтесь, прошу вас.

— Он был таким хорошим, — сказала мисс Реба. — Мы жили как два голубка. Одиннадцать лет как два голубка.

— Будет, милочка, будет, — сказала мисс Миртл.

— Иногда на меня такое находит, — сказала мисс Реба. — Увидела, как тот парень лежит под цветами.

— У мистера Бинфорда цветов было не меньше, — сказала мисс Миртл. Ну-ну. Выпейте пива.

Мисс Реба провела рукавом по глазам и приложилась к кружке.

— Надо было думать, когда связывался с подружкой Лупоглазого, — сказала мисс Лоррейн.

— Их никогда не образумишь, — заметила мисс Миртл. — Как по-вашему, мисс Реба, куда они подались?

— Не знаю и знать не хочу, — ответила мисс Реба. — И когда его поймают и казнят за убийство — тоже не хочу знать. Ничего не хочу знать.

— Все же он каждое лето навещает мать в Пенсаколе, — сказала мисс Миртл. — Такой человек не может быть совсем уж плохим.

— Но нельзя же быть до такой степени испорченным, — сказала мисс Реба. — Я стараюсь, чтобы мой дом был приличным, двадцать лет из кожи вон лезу, а он устраивает здесь подглядывание.

— Все мы, бедные девочки, — сказала мисс Миртл, — из-за нас все беспокойства, и нам же все страдания.

— Я слышала года два назад, что в этом смысле он никуда негоден, сказала мисс Лоррейн.

— Я всегда это знала, — сказала мисс Реба. — Молодой человек, тратится на девочек, деньги текут рекой — и не ложится ни с кем в постель. Это противно природе. Все девочки думали, это потому, что где-то в городе у него есть подружка, но я сказала — попомните мои слова, тут что-то не так. Какая-то странность.

— А тратил он много, что правда, то правда, — сказала мисс Лоррейн.

— Одежда, драгоценности, что покупала эта девка, — даже обидно, сказала мисс Реба. — Китайский халат за сто долларов из-за границы, духи по десять долларов за унцию; на другое утро я поднялась туда — там все это свалено в угол, духи, румяна разбиты, будто ураган пронесся. Вот что устроила со зла, когда он поприжал ее. Запер и не выпускал из дома. Следил за дверью, как…

Она взяла кружку и стала подносить ко рту. Потом недоуменно захлопала глазами.

— Где же…

— Дядя Бад! — возмутилась мисс Миртл. Схватив мальчишку за руку, она вытащила его из-за кресла мисс Ребы и затрясла, его круглая голова болталась с идиотской размеренностью. — Не стыдно тебе? Не стыдно? Что так тянешься к пиву этих леди? Я уж решила отобрать у тебя этот доллар и купить пива мисс Ребе, не сомневайся. Иди к окну, стой там.

— Ерунда, — сказала мисс Реба. — В кружке почти ничего не оставалось. Леди, не откажетесь еще по одной? Минни!

Мисс Лоррейн поднесла платок к губам. Глаза ее под очками скосились в сторону с непонятным, скрытным выражением. Другую руку она приложила к своей плоской груди старой девы.

— Мы забыли о вашем сердце, милочка, — сказала мисс Миртл. — Может, вам теперь лучше выпить джина?

— Право же, я… — заговорила мисс Лоррейн.

— Я думаю — да, — сказала мисс Реба. Грузно поднялась и принесла из-за ширмы еще три стакана. Вошла Минни и вновь наполнила кружки. Женщины стали пить, причмокивая губами.

— Догадалась я, когда Минни сказала мне, что там творится что-то странное, — заговорила мисс Реба. — Что он там почти не бывает, а если и остается, то наутро, когда она делает уборку, на постели никаких следов. Минни не раз слышала, как они ссорятся, та хотела уйти, а он не пускал. Накупил столько вещей, заметьте, и не хотел, чтобы она выходила из дома, а она злилась, запирала дверь и даже не пускала его.

— Может, он иссяк, поставил себе обезьяньи железы, а они подвели, сказала мисс Миртл.

— Потом как-то утром он заявился с Рыжим и повел его туда. Пробыли они там около часа и ушли, Лупоглазый не появлялся до следующего утра. Потом они с Рыжим явились опять и пробыли около часа. После их ухода Минни прибежала ко мне и рассказала, что происходит, на другой день я дождалась их. Завела его сюда и говорю: «Слушай, сукин ты…».

Мисс Реба умолкла. С минуту все три сидели неподвижно, чуть подавшись вперед. Потом, медленно повернув головы, взглянули на мальчика, прислонившегося к столу.

— Дядя Бад, голубчик, — сказала мисс Миртл, — хочешь пойти во двор, поиграть с мисс Ребой и мистером Бинфордом?

— Да, мэм, — ответил мальчишка и направился к двери. Женщины глядели ему вслед, пока дверь за ним не закрылась. Мисс Лоррейн придвинула кресло поближе к столу; они сели теснее.

— Значит, вот как у них было, — сказала мисс Миртл.

— Говорю: «Я вот уже двадцать лет содержу этот дом, но такого здесь еще не бывало. Если хочешь приводить жеребца к своей девке, — говорю, — то води в другое место. Я не хочу, чтобы мой дом превращался во французский притон».

— Ну и сукин сын, — сказала мисс Лоррейн.

— Привел бы уж какого-нибудь старого урода, — сказала мисс Миртл. Подвергать нас, бедняжек, таким искушениям.

— Мужчины вечно думают, что мы противимся искушениям, — сказала мисс Лоррейн. — Паршивый сукин сын.

— Кроме тех, что они навязывают сами, — сказала мисс Реба. — Тут уж смотри в оба… Это продолжалось четыре дня, каждое утро, потом они не пришли. Лупоглазый не показывался целую неделю, а эта девка бесилась, как молодая кобыла. Я решила, что он уехал из города по делам, потом Минни сказала — он здесь, платит ей по пять долларов в день, чтобы не выпускала эту девку из дома и не давала ей звонить по телефону. А я собиралась передать ему, чтобы он забрал ее отсюда, потому что не хочу, чтобы у меня творилось такое. Да-да, Минни говорит, что оба они были голые, как две змеи, а Лупоглазый перевесился через спинку кровати, даже не сняв шляпы, и вроде бы ржал.

— Небось подбадривал их, — сказала мисс Лоррейн. — Сукин сын паршивый.

В коридоре послышались шаги; раздался урезонивающий голос Минни. Дверь отворилась. Негритянка вошла, держа мальчишку за руку, чтобы он не упал. Мальчишка пошатывался на расслабленных ногах, лицо его застыло в безжизненной идиотской гримасе.

— Мисс Реба, — сказала Минни, — этот сорванец забрался в холодильник и выпил целую бутылку пива. — Эй, ты, — встряхнула она мальчишку, — стой прямо!

Тот вяло пошатнулся, с лица его не сходила слюнявая улыбка. Потом на нем появилось выражение беспокойства, испуга; Минни резко отшвырнула мальчишку в сторону, и тут его начало рвать.

Солнце взошло, а Хорес еще не ложился спать и даже не раздевался. Он дописывал письмо жене, уехавшей к отцу в Кентукки, в котором требовал развода. Сидя у стола и глядя на исписанную мелким неразборчивым почерком страницу, он впервые за четыре недели с того дня, как увидел Лупоглазого, наблюдавшего за ним у родника, ощутил успокоение и голод. Откуда-то донесся запах кофе. Покончу с этим делом и отправлюсь в Европу. Я устал. Я слишком стар для этого. Я родился слишком старым для этого, и мне до смерти хочется покоя.

Хорес побрился, сварил кофе, выпил чашку и съел ломтик хлеба. Когда он проходил мимо отеля, подъезжающий к утреннему поезду автобус стоял у обочины, в него усаживались коммивояжеры. Среди них оказался и Кларенс Сноупс с коричневым чемоданом в руке.

— Собираюсь на пару дней в Джексон по одному дельцу, — сказал он. Жаль, что потерял вас вчера вечером. Я потом приезжал на такси. Остались небось на всю ночь?

Грузный, одутловатый, он глядел сверху вниз на Хореса, намеки его не оставляли сомнений.

— Я мог бы прихватить вас в одно местечко, большинство людей о нем не знает. Мужчина там может получить все, что хочет. Но еще будет время, когда я узнаю вас получше. — Он слегка понизил голос и чуть наклонился в сторону. — Не беспокойтесь. Я не болтун. Здесь, в Джефферсоне, я один человек; а какой я в другом городе с хорошими ребятами, это касается только их и меня. Разве не так?

Чуть позже Хорес увидел издали идущую впереди сестру, она вошла в какую-то дверь и скрылась. Он попытался отыскать ее, заглядывал во все магазины, куда она могла зайти, расспрашивал продавцов. Ее нигде не было. Не обследовал он только лестницу между двумя магазинами, ведущую на второй этаж, где находились конторы, в том числе и кабинет окружного прокурора Юстаса Грэхема.

Грэхем хромал на одну ногу, и это обстоятельство привело его к занимаемой должности. Он с трудом пробился в университет штата и окончил его; город помнил, что в юности он водил грузовики и фургоны для бакалейных лавок. На первом курсе Грэхем приобрел известность своим трудолюбием. Он работал официантом в столовой, заключил договор с местным почтовым отделением на доставку корреспонденции со всех прибывающих поездов, и, прихрамывая, расхаживал с мешком за плечами: приятный молодой человек с открытым лицом, с добрым словом для каждого и с какой-то настороженной жадностью в глазах. На втором курсе Грэхем не возобновил договора и отказался от работы в столовой; мало того, у него появился новый костюм. Все были довольны, что благодаря трудолюбию он накопил денег и может все свое время посвящать занятиям. Учился Грэхем на юридическом факультете, и профессора-правоведы натаскивали его, как охотничью собаку. Университет он окончил успешно, хотя и без отличия.

— Все дело в том, что вначале ему приходилось трудно, — говорили профессора. — Начать бы ему так же, как остальные… Он далеко пойдет.

И лишь когда Грэхем закончил учебу, им стало известно, что в течение трех лет он потихоньку играл в покер в конторе платной конюшни. Через два года, когда его избрали в законодательное собрание штата, прошел слух об одной истории из его студенческой жизни.

В конторе платной конюшни шла игра в покер. Ставку должен был делать Грэхем. Он взглянул на сидящего напротив владельца конюшни, единственного оставшегося противника.

— Сколько там у вас, мистер Гаррисс?

— Сорок два доллара, Юстас, — ответил владелец.

Юстас положил несколько бумажек в лежащую на столе кучу денег.

— Сколько ставишь? — спросил владелец.

— Сорок два доллара, мистер Гаррисс.

— Гм-мм, — промычал владелец, разглядывая свои руки. — Сколько ты взял карт?

— Три, мистер Гаррисс.

— Гм-м. Кто сдавал карты?

— Я, мистер Гаррисс.

— Я пас, Юстас.

Окружным прокурором Грэхем стал недавно, однако не скрывал, что намерен выдвигать свою кандидатуру в Конгресс на основании перечня обвинительных приговоров, так что, когда он в своем пыльном кабинете оказался лицом к лицу с Нарциссой, выражение лица у него было такое же, как в тот раз, когда ставил сорок два доллара.

— Жаль только, что это ваш брат, — сказал Грэхем. — Неприятно видеть товарища по оружию, если можно так выразиться, ведущего безнадежное дело.

Нарцисса глядела на него пустым, туманным взглядом.

— В конце концов, мы должны защищать общество, даже если кажется, что оно не нуждается в защите.

— Вы уверены, что он не выиграет? — спросила Нарцисса.

— Видите ли, первый принцип судопроизводства гласит, что одному лишь Богу известно, как поведут себя присяжные. Конечно же, нельзя ожидать…

— Но вы думаете, что он не выиграет.