Молодой Дмитрий был абсолютно апатичен к «сливкам общества». Послушный сын и прилежный ученик некогда. С отличием закончил медицинский университет и старался каждый день становится лучше себя прежнего. Десять лет назад, он бы посмеялся, знай, что однажды станет частью высшего общества. Как это обычно бывает, череда случайностей привела Дмитрия к Элен. Множество необдуманных действий, позволили этому существу сковать его темперамент и принципы. Раболепно сносить все ее выстрелы, длиною в десять лет. Женщина, с которой, наверное, не было ничего общего, кроме сеансов психотерапии, оставь он все как есть и не позволь ей форсировать события.
Дмитрий упал, на обитую чёрным бархатом софу, расположенную подле окна, и сделал долгожданную первую затяжку за весь день. Запрокинув голову, он закрыл глаза, чтобы полностью раствориться, рассеяться и улететь вместе с дымом. За стеклом моросило. Горький аромат отсыревшей земли ударял в голову. Листья давно утонули под толщей̆ грязи и канализационных нечистот, подмываемые бесконечными дождями. Серое небо бесстыдно сливалось с городом. Прохожие поголовно увядали под властью депрессии, вызванной природным умиранием. Солнце давно покинуло санкт-петербургские улицы, и люди призывали всю свою изощрённую изобретательность, чтобы поддержать своё существование. Медвяный̆ аромат настойки баловал своими градусами посетителей̆ бистро, располагавшегося этажом ниже студии месье Романова. Табак, окончательно разморил мужчину и позволил увести его назад к недрам прошлой̆ жизни, от которой̆ он старался убежать. Он вспомнил унылое общество светских снобов. Актеров, критиков и других им подобных, влюбленных в своё непомерное эго. Унылые вечера в шикарных ресторанах. Новые знакомства с человеческой алчностью и жадностью. Бессмысленные разговоры с незнакомцами, не представляющие никакой ценности для ума и уж тем более для сердца. Вечный̆ хаос и суета, разбавленные всеми известными стимулирующими веществами. Еще будучи молодым Дмитрий был абсолютно апатичен к так называемым «сливкам общества». Был послушным сыном и прилежным учеником. С отличием закончил медицинский университет и старался каждый день становится лучше себя прежнего. Десять лет назад, он бы посмеялся, знай, что однажды станет частью этого мира. Сумеречная зона, лишенная человеческого тепла и населённая плутами, жуликами и лизоблюдами.
Как это обычно бывает, череда случайностей привела Дмитрия к ней. Множество необдуманных действий, позволили этому существу сковать его темперамент и принципы. Раболепно сносить все ее выстрелы, длиною в десять лет. Женщина, с которой, наверное, не было ничего общего, кроме сеансов психотерапии, оставь он все как есть и не позволь ей форсировать события.
Голова начала кружиться и в комнату постепенно начал просачиваться образ Элен: её обжигающий взгляд карих глаз; утонченный силуэт, всегда облачный в бархат; темные, цвета вороного крыла, локоны ниспадающие на оголенные участки груди; соблазнительный аромат пачули, пропитавший особенно шею, запястья и их постель.
Элен Романова была безумна красива и в том числе безумна в своей актёрской способности путать подмостки с собственной жизнью. И это, пожалуй, было самым невыносимым.
Месье Романов отчетливо помнил привкус метала их первой встречи. Элен в своей изящной манере, впервые постучавшая в его дверь, поразила Дмитрия до глубины души своей самоотверженностью к профессии. Сперва он предположил, что это игра, где она, выбирая персонажей из своего репертуара, входила в его дверь, дабы еще раз ощутить прелесть зрительских симпатий. Позже эти встречи перерастали в глубинный анализ пережитых крушений не сколько ею, сколько ее героями. Уже на финишной прямой Дмитрий окончательно убедился, что ее страсть к изощренной системе Станиславского была не третьей симфонией Рахманинова, a скорее ахиллесовой пятой. В редкие моменты эту женщину можно было наблюдать без маски. Однако в эти мгновения ей часто овладевало безумие. Элен могла быть угрюма и апатична. Страшна в ярости, громя всю квартиру. Но особенно пугающей она становилась, когда денно и нощно проводила на полу, всматриваясь в собственное отражение в зеркале и выискивая за ним что-то большее чем она сама, что-то потустороннее, нереальное. Лечение никогда не помогало, сколько бы Дмитрий не умолял позволить ему помочь. Все было насмарку.
Он открыл глаза и глянул на столик, всматриваясь в напечатанный накануне выпуск. «Надеюсь ты теперь счастлива!» — подумал он, смотря на кричащий заголовок газеты La Mode с фотографией Элен в компании светловолосого юноши. На столике подле дивана кучей взгромоздились и другие издания, также неустанно напоминавшие об их разводе. Несправедливые обвинения во лжи и изменах, которых на самом деле никогда не существовало. Постоянные намеки на физическое насилие и тиранию, вдохновленные биографией Ланы Тернер.
Он поднял очередной желтушный выпуск, чтобы еще раз посмотреть на ее руки. Элен прекрасно сложённая и изящно вымазанная макияжем красовалась на постели. Рука эстетично прикрывала правый глаз, демонстрируя на левом слезы пополам с тушью. Месье Романов поежился, вспомнив, что эти самые руки оставили множество ссадин на его лице. Что ему было еще поделать? Таков был век, в котором жил Дмитрий и таков был он сам. Общество было решительно не готово принять жертву домашнего насилия в лице мужчины.
Это было не важно! Дмитрий не намерен был забирать лавры у Элен. Она всегда стремилась получить главную роль. Всегда жаждала выгодно лечь под свет софитов. Он мог бы сносить тысячи укоров от толпы, лишь бы не думать. И что еще хуже, осознавать свою беспомощность, когда не можешь помочь дорогому тебе человеку.
Проще было бегство — развод стал выходом. Три месяца назад, одним сентябрьским утром Дмитрий испарился из её жизни, освободив ей сцену. Эта женщина мечтала быть жертвой и месье Романов больше этому не препятствовал.
Он открыл глаза и медленно обошел взглядом комнату. Теперь он был равнодушен ко всему. Хотя кабинет был довольно милым, но ничто здесь не напоминало о мужчине. Элен заинтересовали эти высокие потолки с двумя большими французскими окнами. Она посоветовала расположиться на левом берегу. Ее обнаженное тело когда-то располагалось на этом персидском ковре: мягком и приятном. Низкий стол, втиснутый меж оконными рамами и софа для пациентов, отличались плавностью форм. На стене прямо над софой висела удачная копия Густава Климта «Юдифь и голова Олоферна», которую она привезла со съёмок в Венеции. Не раз она становилась напротив портрета, представляя себя Анной фон Мильденбург, по слухам изображенной на полотне. Из Нью-Йорка Элен привезла оригинал портрета «Валли Нойциль», авторства Эгона Шиле, подаренного местным нефтяным магнатом в качестве комплимента за постановку на Бродвее, в котором участвовала мадам Романова.
«Да, — подумал Дмитрий. — Единственный выход, это оставить все».
Развод был концовкой долгого и мучительного романа. Он желал навсегда разорвать тонкую нить, связавшую его не только с Элен, но и с признаками ее эфемерного общества. Месье Романов был чрезвычайно уверен в своем решении покинуть город, чтобы больше не сталкиваться с призраками прошлого. Призраками, норовившими выскочить из самого темного уголка, чтобы разорвать и искалечить оставшуюся плоть от его сердца.
Подле софы располагался маленький журнальный столик, по форме, напоминавший бочонок. На ровном срезе стояла рама с фотографией родных. Дмитрий вспомнил, как давно не чувствовал запах молока, так естественно впитавшегося в кожу любой матери; не слышал звонкого пения сестрицы, пусть и не совсем профессионального и лишенного оригинальности, но родного — близкому сердцу; как давно не ощущал умиротворяющего тепла родной крови.
«Как давно это было, — заметил мужчина. — Ждут ли они его? Надеются ли свидеться?». Дмитрий смаковал свои прошлые чувства, когда, будучи молодым впервые уехал заграницу. Чувствовал, как в жилах разливается тепло, приливают силы начать все сначала. Чувствовал желание окунуться в новые, неизведанные приключения столичной жизни. И самое смешное, смаковал то самодовольство юной крови, когда стараешься стереть всю прошлую жизнь. Впрочем, мы все сначала изо всех сил стараемся убежать от своих корней̆, а потом тратим полжизни, чтобы вновь обрести едва уловимое, но такое волнующее ощущение родного дома.
Раздавшийся стук в дверь кабинета разбудил Дмитрия, заставив вернуться к работе. Он услышал писклявый голос своего ассистента и пригласил войти.
— Месье Романов, к вам пациент.
— Но мне не назначено, — раздраженно ответил мужчина, полагая, что ассистент опять что-то напутал.
— Но месье, позвольте! К вам пришла сама Глория Пэтч1.
Дмитрий замер, смакуя во рту неприятный привкус свинца.
«Только не сейчас!», — подумал мужчина. Он был не готов ко встрече с Глорией, или иной женщиной, вселившейся в это существо. Месье Романов предполагал, что оно заявиться раньше, гордо доставая из ножен меч Михаила. «Скорее всего ей сообщили о его скором отъезде!», — предположил мужчина. Что же, деваться было не куда. Он обязан был позволить ей в последний раз доиграть эту пьесу. Утолить ее нечеловеческий голод, даже если для этого нужно было пустить собственную кровь.
Сделав глубокий вдох, он поднялся с софы и медленно обошел стол. Смахнул все газеты в урну, с такой же легкостью, как когда-то она махнула рукой на десять лет брака. Мадам, еще не переступившая порог комнаты, всегда чувствовала слабость. Не хотелось позволять ей резать с порога своим самодовольством.
— Пусть войдет!
Едва только ее силуэт проник в комнату, месье Романов почувствовал горьковато-травянистый аромат пачули. Он встал, сканируя дверной проем. Не сразу поверив собственным глазам, он обнаружил чужую фигуру, театрально привалившуюся к дверному проему. Ее лицо выглядело слишком идеально: острый взгляд, точеный профиль, сигарета в зубах. Длинные волосы искусно были спрятаны, не давая шанса вновь прикоснуться к ним. Она лениво потянулась рукой к сигарете, и на выдохе заявила:
— Это катастрофа!
Дмитрий указал рукой на софу, приглашая даму присесть. На что та не соизволила поблагодарить. Не имея за собой недостатка в скромности, месье Романов позволил себе устроиться за столом. Ноги подкашивались. За чередой грима он смутно узнавал это женщину и с ужасом понимал, что отныне с ее голосом, телом и даже именем ничего более не было связано. Эта женщина не давала никому гарантий, даже самой себе.
— Он женат? — спросил месье Романов.
— Хуже! — с усмешкой парировала она.
— Помолвлен? — продолжал Дмитрий, полагая, что речь идет об очередном ухажере.
— Если бы! — жутко и надрывно загоготала мадам.
— Педераст? — предположил он.
— Тогда был бы шанс.
— Так что же? — сорвался Дмитрий, чьё терпение было нещадно потрепано этой игрой в односложные предложения. Конечно эти вибрации в комнате не ускользнули от женщины. Губы ее скривились в победоносной ухмылке, знаменуя, что счет был в ее пользу.
— Работа, — и со всем своим грузом на сердце мадам откинулась на диван, задрав подбородок выше, чем нужно. Будто для очередной камерной сцены, излишне заостряя профиль.
Теперь месье Романов окончательно убедился — Элен явилась добить его.
— Боюсь это самый безнадежный случай, — смеясь заключил Дмитрий, понимая, что речь идет лишь о нем. Мужчина смотрел в глаза Элен и осознавал, что ему потребуется еще одна жизнь, как минимум, чтобы забыть ослепительный блеск этого садистского взора. — Что это значит для вас?
— Абсолютно все!
Эти слова расстроили Дмитрия. «Ну уж нет, — подумал он. Уж если играть, так с размахом, в твоём стиле!».
— Можно поконкретнее.
— Все просто, — сказала она, поднимаясь с софы. Она неспешна развернулась к Юдифь. Сейчас был идеальный момент, чтобы продемонстрировать Дмитрию свои потери на любовном фронте. К сожалению, для него и к огромному счастью для неё, они оба знали о его слабости. — Мой мир рухнул, и я не успела построить новый̆!
Она резко повернула голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Месье Романов, прежде расположившийся за столом, не смог выдержать обвиняющего взгляда. Элен вела нечестную игру и продолжала побеждать.
Дмитрий достал из кармана клетчатых брюк хьюмидор и закурил, подходя к окну. Одной рукой он припал к оконной раме и наклонился. Вглядываясь в серые пейзажи Санкт-Петербурга. Он с горечью усмехался над вторившей в такт его чувствам погоде. Его голова припала к руке.
«Поразительно, и эта женщина винит во всем меня? — возмущался Дмитрий. — В частности в том, что выбрал неподходящее время для капитуляции».
— Слишком субъективная оценка, — спустя время, чуть только успокоившись под морозным ветром, продолжил он.
— Я вам плачу не за оценки, a за время, — разозлившись парировала женщина.
Дмитрий слегка улыбнулся и полностью отпрянул от окна:
— За него всем приходится платить.
Элен сделала шаг навстречу к нему, вопрошая:
— Как это?
«Забавно, — подумал мужчина. — Теперь ей не терпится освежевать и мою шкуру!».
— Боюсь, тогда вам придется меня консультировать, мадам — выдыхая дым, продолжал он.
— Фу, какой̆ вы грубиян! — она медленно обошла стол, чтобы полюбоваться искусно выполнений работой дубового массива. — Девушке и о работе.
— Моя бывшая жена согласилась бы.
— Не удивлена, что она бывшая.
— Как и я.
Дмитрий внимательно следил за каждым ее движением, чтобы ни при каких условиях не сокращать дистанцию. Только убедившись в том, что она комфортно устроилась за его столом, он позволил себе опуститься на софу продолжая смолить сигару.
— Вы женщины все такие, — говорил он. — Без исключения. Сами строите себе образы и потом сами же в них разочаровываетесь!
И, действительно, какой человек: состоящий из плоти и крови; поистине, храбрый; несгибаемый духом, и не пропитанный абстрактной верой, смог бы выдержать многочисленные предательства и превратности судьбы.
«Черт его знает, как все так просто могли отпускать людей̆ из своей̆ жизни», — подумал он. Все те, кто когда-то предал Дмитрия, словно урвали кусок, мясистую часть его души. А предавали много и забирали ровно столько же. И как, черт возьми это можно забыть и простить. Безжалостная комедия человеческого бытия. Хоть пой, хоть вешайся!
Дмитрия передернуло, a Элен продолжила нападать:
— Брр… как холодно от ваших слов!
— Забавно, a ведь однажды я знавал женщину, полагавшую, что у правды нет температуры, — усмехнувшись ей в лицо, проговорил он.
Лязг металлических взглядов разразил пространство. Счет на сей раз сравнялся. Мадам могла быть беспощадна в своей̆ искренности, но и месье Романов не планировал уступать. Их перепалка более напоминала схватку, в которой каждый старался грандиознее палить в упор из всех мушкетов любви, даже если порох в пороховницах давно отсырел. Дмитрий не хотел показывать слабость, он был по горло сыт ее жестокостью.
— Что же вы предлагаете? — спросил Дмитрий.
— Упиваться страданиями и закусывать счастьем — усмехнулась она.
— Трапеза настоящей̆ жизни?
— Безусловно…
Она медленно приподнялась с кресла и обошла стол, останавливаясь в трех футам от Дмитрия.
— Вам страшно упасть? — неожиданно, даже для себя, спросил месье Романов.
Элен, казалось, ни на йоту не смутилась. Наоборот, ей представилась возможность еще раз искусно сыграть на струнах человеческой души. Она принялась расхаживать по комнате, декламируя свой заготовленный монолог:
— Согрешивши однажды, тебя навечно заклеймят лжецом, льстецом, плутом, и Бог знает еще какой тварью. Это ширма, ведь только клеймо позволяет держать на расстоянии людей. Лишь за праведниками неустанно следит большой брат, поджидая момент грехопадения, — она подошла к окну, думая что изменение положения плоскостей в пространстве сделает ее мудрее или предаст ее монологу хоть толику весомости. — Есть что-то маниакальное в выборе стороны. Вы так не считаете?
Но Дмитрий остался молчалив.
— Наш мир утопает в непомерной теории самоанализа и бесконечной рефлексии своих бесчинств. Все хотят, и в то же время боятся ступить на путь праведного Иисуса Христа, несгибаемого под тяжестью осуждений толпы.
Дмитрий встрепенулся, теперь камни летели прямиком в него. Положение было отчаянное, этот разговор давно вышел за нормы человеческого понимания.
«И ведь надеялся увернуться!», — усмехнулся своей глупости.
В шаге от конца, он спросил без уловок:
— Поэтому вы решили все на берегах.
Теперь Элен не прятала глаз, а смотрела прямо на него. Ему хотелось прикоснуться к ней еще раз. Почувствовать тепло как тогда, когда они делили одну постель, согревая сердца друг друга от этой леденящей жизни.
Ее рука схватилась за горло:
— Намного проще дышать без удава на шее.
— А как же чувство сострадания? — задал вопрос, надеясь услышать что-то обнадеживающее.
— Мне оно чуждо!
Месье Романов опустил голову. Его самообладание было на исходе. Он мог бы продолжить и дальше форсировать события, надеясь выйти из этой бойни живым. Переминая костяшки пальцев, он решался на последний вопрос, который бы не смогла бы проигнорировать даже она. И который окончательно и бесповоротно закрыл бы дверь в Эдемские сады.
Совершенно верно! Он собирался положить конец всем вероятностям, служившим ранее упоением для души. «Но чьей?» — спрашивал он.
Это было неважно, сегодня он жаждал лишь одного — навсегда уничтожить надежду, жившую глубоко в сердце!
— Зачем ты это делаешь, Элен? — не поднимая головы, спросил Дмитрий.
Комнату поглотила тишина. За окном были слышны счастливые и беззаботные голоса посетителей бистро. Дождь не собирался убираться из города, но ни одному прохожему или водителю, похоже, не мешало происходящее. Он не услышал, как она медленно отошла от окна. Не увидел боковым зрением движения. Лишь почувствовал прикосновение тыльной стороной руки к его подбородку.
— Потому что умею, Дмитрий, — глумясь отвечала она. — Я разрушаю все на своём пути. Другой̆ жизни я не знаю.
Он поддался животрепещущей волне сожалений и терзаний, одурманивающих разум и превращающий самые отважные сердца в отходы маргинального общества. Дмитрий уронил голову в колени. Он расклеился, опять.
В кругу приближенных он слыл человеком несгибаемым под тяготами судьбы. Он мог бы бесконечно терпеть ее скандалы. Прилюдное унижение в глазах общества. Постоянные побои и ласки. Мог бы простить Элен еще многое, но не того в чем сам себя обвинял. В своей беспомощности помочь жене.
Элен почувствовала дрожь в теле Дмитрия и лишь сильнее сжала его подбородок. Ногти больно врезались в кожу мужчины, но он не чувствовал. Он ничего не чувствовал!
Даже сейчас, ей хотелось упиваться страданиями мужа. Это существо с рождения граничило между инфернальностью и невинностью. Она была падальщиком человеческих душ, исцеляя их лишь с той целью, чтобы высосать опять.
Месье Романов посмотрел в ее глаза, желая найти сострадания.
— Я пытался, слышишь! — кричал он. — Я пытался помочь тебе. Неужели ты не видишь, не чувствуешь мою любовь, Элен?
Дмитрий плакал. Он бы хотел многое сказать. Хотел, чтобы она знала, как дорога была ему. Чтобы Элен понимала, он сделал все что было в его силах.
Сама мысль о возможности причинить ей боль — убивала его.
Дмитрий, человек благородных нравов, никогда и подумать не мог, что все обернётся именно так. Тот, кто вечно сносил ее удары, без обвинений и сожалений. И даже когда пришло время оставить ее, он делал это из лучших побуждений, потому что понимал, что свобода — единственное чего она жаждет. Ему пришлось похоронить всю свою гордость и чувства, чтобы только дать ей дышать.
Единственное чего он отчаянно желал, была соразмерная плата. Освобождение от греха, в котором он сам не мог простить себя.
Элен ни на йоту не изменившая свое окаменелое выражение лица, лишь легонько приобняла мужа. Она поцеловала его в мочку и тихо, с улыбкой произнесла:
— Но ты не смог! — шептала она. — Ты облажался и отныне будешь вечно жить с этим грузом на плечах.
И для Дмитрия все стерлось. Он обнял Элен, стирая последнее расстояние между их телами. По позвонкам пробежали, короткими волнами, электрические импульсы. Он чувствовал тепло ее рук, обхвативших его шею и ему было хорошо. Только сейчас Дмитрий осознал, как сильно тосковал по ней. Освободиться было невозможно.
Все происходившее дальше казалось неправдоподобным. Больше похожим на вымысел. Опомнился Дмитрий, лишь когда офицер разжимал его онемевшие пальцы, пережавшие навсегда доступ к кислороду для Элен Романовой.
Сеанс был окончен…
Глория Пэтч — персонаж романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Прекрасные и проклятые»