© И. Кавинская, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Наш рейс задержался на два часа, и, когда самолет шел на посадку в международном аэропорту «Инчхон», уже спустились сумерки. Город внизу раскинулся огромной паутиной огней.

В зале прилета нас встретил мужчина лет сорока – таких здесь называют аджосси – дядечка. Он держал в руках табличку с нашими именами, написанными буквами хангыля. Получилось что-то вроде «Кадерина и Раиса Комыллеба». Моя фамилия Комлева. Хорошо, что особенности местного произношения не сказались на имени, – весь ближайший месяц мне предстояло слышать его от корейцев.

В ответ на наше приветствие встречавший несколько раз отрывисто поклонился и быстро зашагал к выходу. Никаких дежурных вопросов из серии «Как прошел ваш полет?» Что ж, в Корее принято, чтобы инициатива в общении исходила от старших, поэтому мы молча пошли следом.

На парковке он погрузил наши чемоданы в черно-серый мини-вэн «киа», пока мы размещались внутри.

– Извините, а сколько нам ехать? – спросила Катя по-корейски, когда он уселся в водительское кресло.

Аджосси сверкнул взглядом в зеркале заднего вида:

– Четыре часа.

– Так долго! – не удержалась я, но он не ответил.

Мы выехали со стоянки.

– А мы будем проезжать через Сеул? – спросила Катя, таращась по сторонам.

– Нет, – отрезал он.

Сестра разочарованно поджала губы. За окном, вдали от трассы, в сгустившихся сумерках вырастало яркое скопление огней – это, конечно, и был Сеул. Там ждали вожделенные Мендон, Намдемун и всемирно известный теперь Каннам. Но мы ехали мимо. Полосы света от придорожных фонарей скользили по лицу, а веки медленно слипались.

Когда мы высушили волосы, было только восемь утра, а значит, встали мы не позже шести. Небо уже посветлело, но солнце не спешило освещать лагерь – плотная стена леса укрывала его тенью, оберегая, как тайну. Впереди ждал вожделенный завтрак.

Пряный аромат защекотал нос, едва мы вошли в столовую, и рот мгновенно наполнился слюной. Нам пришлось подождать, пока все рассядутся, прежде чем занять места за длинным столом. Джи Хе сидела во главе, а мы оказались на отшибе, напротив Су А и Ха Енг.

Урчание моего живота не могло заглушить даже общее «Приятного аппетита!». Спустя мгновение я уже жевала кимпаб – традиционный корейский ролл с говядиной и овощами. Мы с сестрой счастливо переглядывались, набивая рты смесью салатов из черных грибов, спаржи и ростков фасоли. Грибы забавно хрустели на зубах, спаржа была на редкость сочной, а фасоль довольно пряной.

Мы обе были знакомы с корейской кухней не понаслышке: у нас дома часто готовились традиционные блюда, а у мамы получалось фантастическое кимчи. Но теперь я могла поклясться, что в жизни не пробовала ничего вкуснее. Видимо, дело было в приправах, потому что даже самый обыкновенный соус кочудян, который готовится из перца и соевой пасты, здесь казался совершенно другим на вкус. Необычным его делал сладковатый привкус, который имела и вся остальная еда. В России даже в традиционных щиктанах не попробуешь ничего подобного.

– Жаль, нет морковки по-корейски, – шепнула Катя, и мы обе прыснули со смеху.

Су А вопросительно посмотрела на нас. Пришлось объяснить, что в России самым известным корейским блюдом считается тонко нарезанная морковь с чесноком и перцем, приправленная уксусом.

– Но мы не едим такого… – пожала плечами Су А.

Мы снова засмеялись. Я рассказала, что морковка по-корейски – изобретение так называемых «советских корейцев» – эмигрантов, таких же, как наш прадед. Покинув родину, они вынуждены были на новом месте готовить привычные блюда из тех продуктов, что были доступны.

– О, я хочу попробовать это! – теперь смеялась и Су А.

Изумительные паровые пирожки пегодя таяли во рту. Я не заметила, как опустела моя тарелка с рисом, но не решилась попросить добавки. Ха Енг, сидевшая рядом, похоже, заметила это, потому что тут же принесла новую порцию. Они с Су А отличные девчонки. Вообще, мне, похоже, начинало здесь нравиться. Вот что значит поесть!

Не только мы с Катей, но и все остальные за завтраком заметно оживились: болтали, накладывали друг другу еду, смеялись и дружно нахваливали повара – им оказалась Да Вун, студентка сеульского кулинарного колледжа. Она таращила свои чересчур огромные для кореянки глаза, демонстрируя удивление, хотя должна была бы уже привыкнуть к похвалам, – как сказала Су А, чаще всего готовила в лагере именно она.

Позже я узнала, что в подарок на школьный выпускной семья Да Вун вручила ей вожделенный сертификат на блефаропластику, и ее широко распахнутые глаза были результатом операции. Вообще, многое из того, что я видела здесь, было не тем, чем казалось. Но тогда я и не догадывалась об этом.

– Так сложно было промолчать? – вскипела Катя, когда мы оказались в комнате. – Теперь она глаз с тебя не спустит, пока ты не впихнешь в себя всю ту дрянь, что они набадяжили!

Я чувствовала себя полной идиоткой.

– Прости, – выдавила я, – хотела как лучше.

– Знаешь что? Не умеешь врать – не открывай рта! – рявкнула сестра.

– Но мы же в любом случае не собирались есть…

– Да, но сказать об этом надо было не так и не тогда!

Мне пришлось согласиться.

– Давай решим: говорим и делаем только то, о чем договорились друг с другом, – сказала Катя.

– Хорошо, – отозвалась я. – Буду молчать.

– Рая, я не прошу тебя молчать! Веди себя как обычно. Как вчера – как будто ты не видела запись. У тебя просто разболелся живот, и все!

– Я поняла.

То, что мы не могли сбежать сразу, было ужасно. Скрываться, притворяться – это не мое. Но меня все еще мутило, да и Катя, на первый взгляд казавшаяся бодрее, была бледна как полотно и то и дело опиралась на стену, чтобы удержаться на ногах. Да уж, отрава у них что надо.

– Как ты думаешь, что это было? – спросила я.

Сестра уставилась на меня в непонимании.

– Я про еду. Что они туда добавили?

– Понятия не имею, – она пожала плечами. – В лучшем случае какую-то дурман-траву – помнишь, как весело нам было? В худшем – яд или легкий наркотик.

– Но почему с остальными все в порядке?

– Привыкание. Они все уже давно подсели на это. Это сектанты, Рая. Они не такие, как мы. Ты ведь тоже заметила, какие все здесь странные. Начиная с этой нелепой утренней церемонии. Господи! И как я сразу не поняла!

– Заметила, но… Я думала, ну, знаешь, они ведь корейцы… Другой менталитет, и все такое.

Сестра шумно выдохнула. Ослабшая от действия яда, она все равно была собранной. Тело напряжено, как сжатая пружина, движения быстрые, отрывистые, взгляд цепкий и жесткий. Она – боец. Она – стратег. Она всегда была первой: и в рождении, и в жизни. Она вытащит нас отсюда. Главное теперь не высовываться.

– Главное теперь раздобыть воды, – сказала Катя. – Чистой.

– Да уж, пить ужасно хочется, – согласилась я.

Всю воду, что оставалась у нас, я уже выпила, но во рту было сухо, как будто нёбо покрылось пленкой.

– Тут уж не до питья, – отрезала сестра, – вода нужна, чтобы промыть желудок после того, как поедим.

– Промыть желудок? Как это?

– Пьешь и вызываешь рвоту. Два пальца на язык – никогда не пробовала?

– Не приходилось.

От мысли, что меня опять будет рвать, по конечностям разлилась неприятная слабость.

– После завтрака нужно будет как можно скорее избавиться от съеденного, чтобы отрава не успела всосаться в кровь, – сказала Катя.

Она порылась в чемодане и вынула дорожную аптечку. Достав оттуда упаковку активированного угля, она протянула мне две таблетки.

– Прими после того, как тебя вырвет, – сказала она. – Могу дать только две, хотя это доза для котенка. У меня всего одна пачка, и то не полная, а надо растянуть на все приемы пищи. Ты, конечно, не взяла с собой лекарства?

Я покачала головой: в конце концов, именно она – будущий врач. Катя снова перерыла содержимое аптечки:

– Все остальное бесполезно.

Подтаявшие в ладони таблетки оставили на пальцах черный след. Я поспешила спрятать их в карман толстовки.

Сестра еще раз покопалась в чемодане и, вытряхнув белье из плотного пакета-майки, вышла из дома, захватив его и две пол-литровые бутылки из-под воды – единственную тару, что у нас была. Вскоре она вернулась, наполнив водой не только бутылки, но и пакет. Я выпучила глаза:

– Откуда ты взяла воду?

– Из душа.

– Из душа?! Ты предлагаешь ее пить? Да ведь нам только хуже станет!

Катя повесила пакет на настенный крючок для одежды и бросила внутрь несколько таблеток активированного угля. Затем она сунула по таблетке в каждую из бутылок.

– Уголь хоть как-то обеззаразит воду, – объяснила сестра. – Нельзя просить у них – вода тоже может быть отравлена. Пей понемногу, надо экономить.

Катя набросила толстовку на крючок поверх пакета так, чтобы спрятать его. В следующую секунду на пороге возникли Су А и Ха Енг.

– Как вы? – с приторной улыбкой спросила Су А.

Ха Енг стояла рядом с отсутствующим видом. А ведь еще вчера они обе казались нормальными.

– Рае лучше, – сообщила Катя. – Но слабость еще не прошла.

Сама Катя выглядела уже вполне сносно.

– Сейчас время завтрака, – сказала Су А, обращаясь ко мне. – Рая, идем вместе, покушаешь, и тебе сразу станет лучше.

Я напрягла лицо, растянув губы в улыбке. Хотелось послать их обеих куда подальше, но даже думать о таком я себе запретила. Нельзя выдавать себя!

На подходе к столовой в нос ударил знакомый пряный и сладковатый аромат. Я напряглась, сдерживая рвотный позыв. Мы вошли сразу вслед за Чан Мином, который на пороге замер как вкопанный, так что я едва не впечаталась в его широченную спину. Нас ждала занимательная сцена.

За столом уже сидели все остальные: Мин Ю, Да Вун, Тэк Бом, трое парней, чьих имен я не помнила, и Ю Джон. «Сонбэнним» появился на пороге, а младшие уже едят – немыслимо. Заметив Чан Мина, застывшего в дверях с перекошенным лицом, завтракавшие едва не выронили палочки. Один за другим они начали подниматься, виновато потупившись и неловко отталкивая стулья.

– Сонбэнним, – залепетал Тэк Бом, – мы думали, вы уехали вместе с нуной…

Нуна – это он про Джи Хе. «Интересно, надолго ли она уехала?»

Чан Мин не удостоил Тэк Бома даже взглядом. Его налитые кровью глаза пожирали человека, все еще сидевшего за столом. Единственного, кто продолжал жевать, словно не замечая его. Ю Джона.

Несколько долгих секунд прошли в абсолютной тишине. Наконец Чан Мин подошел к столу. Он выглядел так, как будто был готов одним рывком перевернуть его. По правде говоря, я ждала этого, в надежде, что есть не придется. Но «сонбэнним» проглотил обиду. Дернув стул на себя, он уселся за стол. Все остальные тоже поспешили занять свои места.

Однако напряжение не спало, даже когда послышался стук палочек и чавканье. Чан Мин смотрел на Ю Джона, как удав на кролика. А тот продолжал поглощать завтрак, не обращая на него никакого внимания. Я снова думала о нем. «Кто же ты такой, Ю Джон? На чьей ты стороне?» И отвечала самой себе: «Он сектант, такой же, как они все. Просто забудь о нем!» Катя перехватила мой взгляд и скосила глаза в сторону Чан Мина. Этот взгляд говорил: «Похоже, у них тут не все гладко. Тем лучше. Так мы незаметнее».

Внутри все содрогалось от мысли, что придется есть. Но сестра отчаянно подталкивала меня локтем, намекая, что не стоит рассиживаться. Сама она мужественно жевала рис и маринованные соевые ростки, да еще и успевала подкладывать еду сидевшей напротив Су А – проявляла сестринскую заботу. Прямо-таки настоящая «донсен» – любящая младшая сестренка.

Я положила в тарелку кимпаб и салаты и зависла над ними еще на полминуты. Я даже шевелила челюстями, делая вид, что жую, но взять в рот эту отраву была не в силах. Мне повезло, что напряжение, повисшее из-за неловкой ситуации в начале, заставляло всех смотреть исключительно в собственные тарелки. Меня не замечали. Схватив салфетку, я украдкой смахнула в нее часть салатов и затолкала в карман. Остальное, давясь, впихнула в себя. Теперь надо было сбежать оттуда. Мне повезло – предлог скоро представился.

Ха Енг, все это время сидевшая словно в трансе, вдруг ни с того ни с сего затряслась в рыданиях. Мы с сестрой переглянулись и до того, как Су А успела произнести хоть слово, подскочили к ней.

– Ха Енг, что случилось, ты плохо себя чувствуешь? – наперебой затараторили мы. – Мы поможем, давай мы отведем тебя в комнату!

Ха Енг поднялась, поддерживаемая нами за плечи, и поплелась к выходу. Су А провожала нас благодарным взглядом, а вот остальные едва взглянули в нашу сторону. Похоже, им было плевать на плачущую девушку.

Ведя Ха Енг к ханоку, в котором они жили с Су А, мы с Катей обменивались торжествующими взглядами: все получилось как нельзя лучше. Ха Енг продолжала молчать в ответ на все наши расспросы и, войдя в комнату, тут же улеглась на матрас и отвернулась к стене. Мы поспешили выйти и со всех ног бросились к себе.

Схватив бутылки с водой, мы понеслись в туалет. Там мы пили и вызывали рвоту до тех пор, пока не почувствовали, что в желудке не осталось ни кусочка этой отравы. Запах аммиака, насквозь пропитавший деревянные стены, резал нос, а горечь, поднимавшаяся к горлу, сама по себе была тошнотворной.

– В следующий раз уйдем подальше в лес. Здесь могут услышать, – зашептала Катя.

Бом! Бом! Звук гонга заставил меня вздрогнуть. Мы наскоро проглотили таблетки активированного угля и выскочили на улицу.

Джи Хе уже успела вернуться и приглашала всех на лекцию. Мы забросили пустые бутылки в дом и направились в столовую – в этот раз лекция должна была пройти там. Когда мы вошли, стол уже был чист, и на нем стоял проектор для презентации. Все, кроме Ха Енг, были в сборе. Лекцию вела сама Джи Хе.

Уже с первых слов стало ясно, что это была не лекция – проповедь. Джи Хе рассказала о том, как была потеряна в юности, как сбежала от родителей и бродяжничала, напиваясь в неблагополучных районах Пусана, где она тогда жила. А потом ее спасло слово Ким Тэ Хо, которое и мы теперь должны принять.

Говоря, она едва не плакала, и я могла поклясться, что она не врет. Но… Неужели этому Ким Тэ Хо мало адептов? Зачем ему еще и мы?

Снова и снова Джи Хе повторяла, что мы должны открыться для учения, которое несет Ким Тэ Хо и которое, по ее словам, уже живет в нас. Джи Хе называла Ким Тэ Хо словом «могса». Его значения мы с сестрой не знали – помогли слайды. Рассказывая о международной деятельности того, что она до сих пор называла «молодежное движение „Лидеры новой Азии“», Джи Хе показала слайд, на котором Ким Тэ Хо сидел за круглым столом в окружении людей европейской внешности. Перед ним стояла табличка с именем на двух языках. По-корейски было написано: «Ким Тэ Хо могса». А по-английски: «Пастор Тэ Хо Ким».

Сомнений не осталось – мы оказались в лагере сектантов. Но несмотря на это, ни тогда, ни после мы не слышали ни от кого здесь о Боге. Это удивило меня, а позже я узнала, что даже само слово «Бог» позволено произносить только Пастору. Он один благословлен нести высшую волю. Ему одному она открыта и доступна. И так же, как о Боге, никто здесь не говорил и о нем самом. Все, что рассказывала нам Джи Хе, и все, что могли обсуждать остальные, – слова проповедей, сказанные Пастором когда-то. И ни слова о нем. Кто он на самом деле и где он сейчас – спрашивать было бесполезно. «Пастор всегда с нами», «Пастор в каждом из нас», «Пастор совсем рядом». До поры до времени все это звучало сектантским бредом, которому я не придавала значения. Тогда я думала только о том, как сбежать.

Когда началась «утренняя церемония» и все выстроились в ряд, приветствуя Пастора, я почувствовала себя на удивление бодро: как будто оставила за порогом ханока последствия вчерашнего. Но… Мне не давали покоя глаза Пастора. Они и на этот раз как будто следили за мной. Я задержалась на мгновение, всматриваясь в лицо на портрете, и могла поклясться, что со вчерашнего утра его выражение вновь изменилось. Теперь он смотрел нагло и нахально, так же как Чан Мин, когда приказывал мне раздеться. «Он знает, что мы задумали, и снова помешает нам», – пронеслось в голове. Я испугалась этой мысли и поспешила отогнать ее. Что за бред? Это просто фотография. Мы сбежим. Обязательно сбежим.

До завтрака я помогала на кухне, но так и не смогла понять, что же они кладут в еду: каждый раз, добавляя приправы, Да Вун отправляла меня то на продуктовый склад, то в столовую – накрывать на стол.

После еды нас ждала лекция, которая должна была пройти здесь же, в столовой, поэтому нужен был предлог, чтобы уйти и избавиться от съеденного. На этот раз мне не повезло: Да Вун попросила помочь убрать со стола. Катя же проворно шмыгнула в дверь вслед за остальными и снова появилась в столовой только к началу лекции.

Потом снова начались эти бредни про то, что нам следует открыть наши сердца Пастору. А когда Мин Ю раздала каждому бумажки с текстом, который мы должны были прочесть хором, мне сильнее всего на свете захотелось скомкать листок и швырнуть Джи Хе в лицо. Но пришлось читать. Это было подобие молитвы, которая произносилась нараспев и в которой все мы желали Пастору здравствовать и призывали его благословение.

Случаи неподобающего поведения, участившиеся среди членов общины, убедили Джи Хе в необходимости укрепления наших связей. Мы – едины, и нашу целость невозможно нарушить – такой смысл был у тренинга, который она решила провести следом за музыкальным мастер-классом. Без Су А и Кати нас было десять – сама Джи Хе не участвовала в происходящем, а только контролировала нас.

Она расставила нас так, чтобы мы образовали два концентрических круга. Я оказалась во внешнем. Тем, кто стоял внутри, Джи Хе раздала широкие черные повязки. Каждый послушно завязал глаза. Они стояли спинами к нам. Теперь мы – те, кто стоял во внешнем круге, – по команде Джи Хе поменялись местами друг с другом так, чтобы никто из внутреннего круга не знал, кто стоит за его спиной. Следом она сообщила, что мы – внешний круг – должны двигаться по часовой стрелке от одного человека, стоящего во внутреннем круге, к другому, касаясь их спин руками.

– Это позволит вам почувствовать друг друга, – сказала она.

Что ж, посмотрим… Передо мной с завязанными глазами стоял Ан Джун. Когда Джи Хе скомандовала, я подняла ладони и коснулась его спины. Странно. Я видела, как парень рядом со мной – его имени я до сих пор не помнила – энергично мял спину стоявшего перед ним Тэк Бома. Мне же было сложно даже попросту удержать ладони на спине Ан Джуна, не пытаясь отнять их. Как-то глупо просто так, без причины, трогать совсем чужого тебе человека. Наконец Джи Хе хлопнула в ладоши, и я сделала шаг в сторону. Передо мной оказалась спина Тэк Бома.

Признаться, дотронуться до него мне было интересно. Даже стоя в кругу, он продолжал то и дело подергиваться. «Это похоже на нервный тик», – промелькнуло в голове. Тэк Бом оказался очень худым: под мешковатой одеждой я нащупала острые кости. Я тут же отняла руки, чувствуя себя шпионом, выведавшим чужую тайну. А он, наверное, и не догадывается, кто стоит за его спиной. Конечно, мое прикосновение не спутаешь с мужским, но во внешнем круге, кроме меня, было еще две девушки – Ха Енг и Мин Ю, поэтому я чувствовала себя в безопасности.

Следом я оказалась за спиной Да Вун. Коснуться ее оказалось куда проще. Хрупкая и тонкая, она совсем не напрягалась от моих прикосновений. Приложив руки к ее лопаткам, я почувствовала удивительное спокойствие и просто ждала, когда Джи Хе хлопнет в ладоши. Еще шаг. Чан Мин.

Его спина бугристая, твердая. Широченные покатые плечи. И снова чувство, как будто я непрошеный гость, вторгшийся на чужую территорию. Я ощущала, как напряглись от моих прикосновений его мышцы, словно ретивые кони, желающие во что бы то ни стало сбросить нерадивого и чересчур самоуверенного наездника. Ему неприятно было чувствовать мои прикосновения – я знала это. Мне казалось, что он вот-вот готов был сорвать повязку с глаз и развернуться ко мне. Только… Что он сделает? Ударит меня? Два ритмичных хлопка – и я завершаю круг, двигаясь к спине Ю Джона.

Широкая, крепкая, немного сутулая спина. Мне пришлось сделать усилие, прежде чем я смогла коснуться ее кончиками пальцев. Признаться, мне хотелось этого, даже очень, но… Я была уверена – он знает, кто стоит позади него. От этой мысли все мои внутренности трепетали. Я скользнула пальцами выше, к его шее. Там, у кромки ворота футболки, коснулась его кожи. Горячая. Ю Джон вздрогнул. Я отдернула руку. Надеюсь, он решит, что это прикосновение – случайность. Мне нравилось ощущение тепла и силы, исходившее от него. Я гладила раскрытыми ладонями его спину и сгорала от желания прижаться к ней всем телом. И это напряжение внутри, и все мои страхи улетучатся, стоит мне сделать так. Но…

Два ритмичных хлопка – и я отступила на шаг назад. Поменялась местами с Ха Енг до того, как стоявшие во внутреннем круге сняли повязки. Исподтишка наблюдая за Ю Джоном, я видела, как скользнул по лицам его взгляд и остановился на моем. Тепло прилило к щекам. «Он знает», – поняла я.

Джи Хе хлопнула в ладоши – и вот уже я оказалась во внутреннем круге с завязанными глазами. Колебания воздуха за спиной и шуршание ног по траве – они поменялись местами, и позади меня уже кто-то стоял. Узнаю ли я его?

Нежное, деликатное прикосновение. Это кто-то из девушек. Пальцы скользнули по моей спине вверх, а потом вниз, словно в поиске. Они не замирали ни на миг – все время двигались, но движения были хаотичны, разрозненны. Снова послышались хлопки, и следом я ощутила мягкое, безликое прикосновение. Я даже не была уверена, девушка позади меня или парень. Ладонь казалась большой, но пальцы были длинными и тонкими. Они бегали по моей пояснице, поднимались выше, к лопаткам, щекоча кожу, словно проворные лапки насекомого.

Джи Хе вновь хлопнула – и спину пронзила боль. Кто-то щипал меня. Щипал сильно, проворачивая кожу между пальцами. Я закусила губу, чтобы не закричать: «Чертов Чан Мин! Это ты, я знаю». Я терпела, потому что не хотела показать слабость. Он понимает, какую боль я должна бы чувствовать, так пусть думает, что ошибся. Я замерла, стараясь вернуть лицу безмятежное выражение. «Удовольствия слышать мои крики я тебе не доставлю!»

Следующего прикосновения я почти не ощутила: кожа на спине саднила так, что я не чувствовала ничего. В мозгу свербила единственная мысль: «Когда же это кончится?»

Наконец послышались хлопки, и мою – я была уверена – покрытую синяками спину ждало последнее прикосновение. Но еще до того, как пальцы стоявшего позади приблизились ко мне, я ощутила его дыхание. Оно струилось по моей шее, обволакивая и обжигая. Снова тепло поднялось от груди к щекам. Это он. Он едва касался ткани футболки, а мне казалось, будто его пальцы скользили по моей обнаженной коже, и электрический разряд бежал по позвоночнику следом за ними. Как вдруг…

Он коснулся пальцем моей спины. Провел вниз, потом в сторону, словно пытаясь что-то нарисовать. Или… Написать. «Еще раз, – взмолилась я про себя. – Повтори еще раз!» Палец вернулся в исходную позицию. Снова спустился вниз, потом двинулся вправо, потом чуть вверх и снова вниз. Цифра «четыре». Он писал на моей спине цифру «четыре». Снова и снова.

Два хлопка – и я сняла повязку. Во внешнем круге все уже перемешались, но я знала – только что позади меня стоял Ю Джон. «Что же ты хотел мне сказать?» Ответа на этот вопрос я не получила – встретившись со мной глазами, он отвел взгляд.

Перед обедом мне удалось заскочить к себе, и, хотя логика подсказывала, что есть не стоило – всего через час-полтора придется все вытошнить вместе с обедом, – голод взял свое. Я накинулась на рамен и сжевала всухомятку целую пачку, даже не поперхнувшись. Когда жесткие завитки с пряным привкусом размягчались на языке, я испытала настоящее наслаждение. В запасе еще достаточно – главное, оставить еду для побега.

Перед обедом я навестила Су А. Она не съела и завтрак, но я обещала ей вновь принести еду. Пока за ней не приехали родители, у меня есть прекрасный предлог сбегать с обеда пораньше. Я измерила ей температуру – жара не было. Но говорить она по-прежнему отказывалась. Потемневшее лицо с резко очерченными скулами – она уже совсем не походила на себя прежнюю. На ту «мимимишку», которая пела нам приветственную песню всего три дня назад. Неужели и правда прошло всего три дня?

После обеда нас ждала языковая практика. Я наскоро вызвала рвоту и успела как раз к началу. Ю Джон сидел один. Это означало, что он должен был стать моей парой. «Да что с тобой? – корила я себя, устраиваясь на траве напротив него. – Ты еще прыгать начни от радости!»

Однако прыгать не пришлось – от его взгляда я оцепенела. Он смотрел пристально, не отрываясь, как будто хотел что-то сказать. Возможно, то же, что утром. И может, даже верил, что я поняла его. Но ошибался. Его взгляд вызывал во мне полное смятение чувств, но оставлял сплошные вопросы, не давая ни одного ответа.

Тему, как и прежде, задала Джи Хе. «Моя семья» – вот что нам предстояло обсуждать следующие полтора часа. Другие пары уже начали общение, коверкая английское произношение и то и дело меняя порядок слов на манер корейских предложений, где сказуемое всегда идет в конце. «Моя семья в Сеуле живет» – для русского языка сносно, а вот по-английски в таком порядке совсем не звучит. Но я не смеюсь над их ошибками – тот, кто изучал корейский, никогда не будет смеяться над кем-то, кому не даются иностранные языки. Катя как-то сказала мне: «Изучение корейского дано мне для того, чтобы избавиться от перфекционизма и „комплекса отличницы“». Я не страдала ни тем ни другим, но, изучая язык, поняла, что имеет в виду сестра.

Ю Джон молчал, и я сообразила, что в этом есть логика, – кому как не мне тренироваться в связной речи на корейском.

– Моя семья живет в России, в Москве, – начала я. – Моя мама – мы с сестрой уже рассказывали о ней – родилась в семье корейцев, эмигрировавших в СССР в прошлом веке. Она работает врачом. Она… По правде, она не знает почти ни слова по-корейски…

Ю Джон, кажется, улыбнулся. Исподтишка, как будто скрывая это от меня. Я отвела глаза – какая красивая у него, оказывается, улыбка. И родинка на щеке. Как было бы здорово, если бы он улыбался открыто. Улыбался мне.

– Мой отец – русский, – продолжила я. – Они с мамой познакомились в студенческие годы и почти сразу поженились. Правда, через два дня после свадьбы мама укатила на месяц в Корею – как раз тогда ее пригласили в студенческий лагерь… – Я замялась: – Сюда. Но зато после ее возвращения они уже никогда больше не расставались надолго, тем более что вскоре появились мы с сестрой…

По правде говоря, я ждала, что и это вызовет у него улыбку: невеста, уезжающая в другую страну сразу после свадьбы, и это кореянка! Неслыханно. Но я ошиблась. На его лице не было и следа улыбки. Наоборот, на нем появилось какое-то пугающее выражение. Глаза блестели, вперившись взглядом в меня, губы сжались, а потом скривились, выражая гадливость. Казалось, будто он только что услышал что-то мерзкое, лживое. Я съежилась под его взглядом и спрятала глаза. Продолжать не хотелось.

– Твоя очередь, – только и смогла выдавить я.

Я услышала, как он усмехнулся: холодно, отрывисто, – поднять глаза я все еще не решалась.

– Мне не о чем тебе рассказать, – произнес он. – У меня никого нет.

Тут я не удержалась от того, чтобы взглянуть на него. «Ты сирота?» Внутри мгновенно разлилась какая-то всепроникающая слабость, как будто я разом обмякла. Я чувствовала его боль в этих словах, и мне захотелось сказать что-то, от чего он снова улыбнется. Но, прежде чем мне удалось собраться с мыслями, Ю Джон перехватил мой взгляд и, цедя слова, выдавил:

– Мой отец убил мою мать.

Несколько долгих секунд я сомневалась, что правильно поняла его, но переспросить не решалась. Если это правда, то я… понятия не имела, что говорить. Не только по-корейски, но и по-русски. Но Ю Джон не стал дожидаться моего ответа. Он поднялся и зашагал прочь.

Остаток урока мне пришлось провести третьей в паре Да Вун и Мин Ю. Сославшись на то, что плохо говорю по-английски, я только слушала их и кивала. Слушала, но думала о другом. О словах Ю Джона. О его уходе. О его злых глазах. И еще о том, чего он мне не сказал.

На лекции в то утро Джи Хе рассказывала нам об истории общины. Оказалось, что она была основана тридцать лет назад, когда Пастору и самому было не больше тридцати. Со слайдов, которые один за другим мелькали на экране, подвешенном к стене в столовой, на меня смотрел молодой, но уже с сильной проседью мужчина с густыми и резко очерченными бровями. Почти на всех снимках его окружали люди. Толпы людей. Это была в основном молодежь, и все они едва не вешались на него и в буквальном смысле смотрели ему в рот.

Их глаза лихорадочно блестели, рты раздвигались в улыбках настолько широких, что казались хищными. Когда он сходил с трибуны после проповеди, они протягивали к нему руки, касались его, подобострастно склоняясь.

Одна из женщин была, похоже, особенно преданной поклонницей. Я видела ее раз за разом на фотографиях с собраний, где Пастора, спускавшегося со сцены, принимали в свои объятия фанатики-сектанты. Он касался их голов с жестом благословения, и они расступались, пропуская его. А потом я увидела ее еще раз. На групповом фото Пастора с членами главной общины, сделанном, как уточнила Джи Хе, чуть больше двадцати лет назад. Оно походило на снимок школьного класса с учителем по центру. Только желающих попасть в кадр было так много, что, помимо стоявших радом с Пастором, были и те, кто сидел прямо на полу у его ног.

Среди сидевших была и она. Молодая красивая кореянка с длинными густыми волосами, собранными в толстенную косу. Она выделялась среди них. И на этом фото, и на предыдущих я без труда нашла ее… По родинке на левой щеке. Точно такой же, как у Ю Джона. Неужели это… его мама?

Я поняла, что не ошиблась в своей догадке, когда взглянула на Ю Джона. Он, не мигая, смотрел на экран, по которому скользили, сменяя друг друга, слайды. Его руки, спрятанные под столом, сжимались в кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. «Мой отец убил мою мать!» – прозвучал его голос в моей голове.

Уж не за то ли, что связалась с сектой? Или… Он и сам был фанатиком-сектантом? Но, если так, почему Ю Джон все еще здесь? Почему не бросил секту, если трагедия в его семье случилась по вине общины?

Джи Хе закончила свой рассказ на рубеже двухтысячных – новейшей истории секты было решено посвятить следующую лекцию. Подготовить ее она предложила нам. Прежде чем кто-то успел вызваться, я подняла руку. Джи Хе удовлетворенно кивнула. Остальные оглядывали меня с недоумением, похоже удивляясь моему рвению.

Для подготовки к лекции Джи Хе должна будет дать мне материалы, из которых я смогу узнать подробности об их культе. Я понимала, что без этих знаний мне не вытащить сестру. И даже если для этого мне придется полтора часа с подобострастным видом вещать о Пасторе и его чудесном учении, я их добуду.

Я была так воодушевлена предстоящей возможностью покопаться в бумагах секты, что забыла о расписании и оказалась не готова к тому, что после лекции нас ждал мастер-класс по единоборствам с Чан Мином. У него был черный пояс по тэквондо, и он обещал научить нас основным техникам самообороны, которые легко освоить новичкам без спортивной подготовки.

Однако для отработки приемов ему потребовался доброволец. Сперва я чувствовала себя в безопасности, учитывая, что только что уже проявила инициативу, а значит, вполне могла рассчитывать занять место наблюдателя. Но, когда желающих ассистировать Чан Мину не нашлось, и он с пунцовым от злости лицом начал обходить наши ряды, я почувствовала себя школьником, не выучившим урок, в тот момент, когда учитель проверяет по журналу, кого бы вызвать к доске. Меня всегда вызывали именно тогда, когда мой внутренний голос громче всего вопил: «Только не я! Только не я!»

– Рая! – рявкнул Чан Мин.

Мне пришлось поднять глаза. Последняя надежда улетучилась, когда я увидела его усмешку. Чан Мин сделал жест рукой, приглашая меня подняться. Тяжелый вздох.

– Я выбрал тебя, девушку, потому что приемы, которые я покажу сегодня, могут пригодиться в первую очередь вам. В наше время на улицах полно отморозков.

Он подмигнул мне. «Да, таких как ты!» – ответила я, но только мысленно, и молча последовала за ним.

На поляне перед всеми Чан Мин встал напротив меня и схватил за плечи. Он объяснял, что если противник схватил вас так, то, чтобы освободиться, нужно с силой выбросить руки снизу вверх, отталкивая его.

Он рассказывал долго, как будто стараясь разъяснить в подробностях каждую деталь позиции и движения, чтобы было понятно даже далеким от единоборств зрителям, и все это время сжимал мои плечи с такой силой, что у меня чуть искры из глаз не летели. Он давил пальцами куда-то между плечевыми костями, вминая мышцы. Я стискивала зубы, чтобы не закричать, а он давил сильнее.

Стоит ли говорить, что, когда мне представилась возможность наконец выполнить само движение самообороны, я и рук-то не чувствовала. Сколько ни пыталась сделать рывок, достаточный для того, чтобы оттолкнуть его, ничего не выходило. Руки болтались, словно плети, и отказывались слушаться. Даже злость, закипевшая внутри, не помогала собраться с силами. Я была похожа на карликовую собачку, обозлившуюся на бульдога. Нет, на волкодава.

Один за другим показывал Чан Мин приемы. Его глаза налились кровью, мышцы вздыбились, он дышал прерывисто и часто и, хотя продолжал делать вид, что во всех подробностях раскрывает нам – неумехам – техники боя, на самом деле хотел только одного – помучить меня.

Захваты рук, от которых у меня темнело в глазах, толчки, заставлявшие сгибаться пополам, подсечки, после которых я мешком валилась на землю, – все было настоящим. Он повторял каждый прием по нескольку раз, и чем хуже у меня получалось, тем больше было повторов. Похоже, он знал какие-то особые болевые точки на теле – без заметных усилий ему удавалось заставить меня едва ли не выть от боли.

Не знаю, понял ли кто-то из зрителей, что на самом деле происходило, но никто даже не пошевелился. Мой затуманенный от боли взгляд раз за разом выхватывал лицо Ю Джона. Он выглядел спокойным. Холодные отстраненные черты.

«У тебя здесь нет друзей, – шепнул внутренний голос. – Только враги».

Чан Мин сделал подсечку, и я, поскользнувшись на мокрой траве, неловко завалилась на бок, расцарапав руку о камень. Это меня и спасло. Кровь, выступившая на ладони, наконец заставила Джи Хе прекратить «мастер-класс». Точнее, она предложила Чан Мину выбрать нового ассистента, а меня отправила в медпункт. Услышав об этом, Чан Мин аж затрясся от злости, но перечить не стал. Я поскорее поднялась и, пользуясь моментом, поспешила сбежать.

Все тело ныло, но времени на то, чтобы жалеть себя, не было: я рассчитывала успеть заскочить на продуктовый склад, пока все на поляне. Мои запасы рамена нужно было пополнить, иначе я рисковала уже в скором времени остаться совсем без еды. До сих пор я несколько раз бывала на складе, когда помогала Да Вун на кухне, но так и не нашла, где лежат консервы и лапша. Зато я точно знала, где искать не стоило, – большинство полок и шкафчиков я проверила еще в прошлый раз.

Зажав рану на ладони рукавом толстовки, я обшаривала оставшиеся полки. Пришлось встать на табуретку, чтобы достать до самого верха. Да! Так и есть, они здесь, под самым потолком. Я натолкала рамена за пазуху и, соскочив с табуретки, бросилась прочь.

«Мастер-класс» на поляне продолжался: выглянув из-за угла дома, я заметила, как Чан Мин отрабатывал «защитные техники» с Тэк Бомом. Незаметно прошмыгнув мимо, я спрятала добычу в комнате, затолкав в свой чемодан. Теперь пора в медпункт.

Я двигалась через двор быстро и бесшумно – ни дать ни взять ниндзя. Рукав перепачкался кровью, тело болело от каждого движения, но я чувствовала прилив сил: удачное посещение склада воодушевило меня. «Я могу их обмануть, могу опередить!» – думала я, распахивая дверь медпункта.

От неожиданности я едва не вскрикнула. Су А продолжала сидеть все в той же позе, мертвенно-бледная и отстраненная. Но она была не одна. Рядом с кушеткой стояла женщина. Одетая в нечто блеклое и мешковатое, с растрепанными седыми волосами и полным отсутствием макияжа, она выглядела давно махнувшей на себя рукой. О том, что она еще не старая, говорила гладкая кожа и заметная даже под ворохом линялых тряпок грациозная фигура. Она была красивой еще совсем недавно: длинная, как у балерины, шея, тонкие изящные руки. Она и сейчас могла бы быть настоящей красавицей, но… Тусклые полуприкрытые глаза заметно прибавляли ей возраста.

Это оказалась мать Су А. Я поприветствовала ее почтительно, как принято, знакомясь со старшими, но она, кажется, не обратила бы внимания, даже если бы я вместо вежливого поклона попросту кивнула ей. Она поздоровалась в ответ, но голос ее прозвучал механически и с каким-то надрывом, как расстроенное пианино.

– Вы заберете Су А домой? – спросила я.

Женщина кивнула.

– Джи Хе рассказала вам, что случилось?

Женщина покачала головой:

– Она не знает правды, – голос ее дрогнул. – Она не верит в то, что моей дочери уготована судьба Ри Ю.

– Ри Ю? Кто это? – спросила я.

– Она мечтала стать омоним, но Он, – она произнесла это с подобострастием, – отверг ее. Ри Ю воткнула иглы в мой порог и сказала, что, заняв ее место, я рожу дочь для той же судьбы.

«Омоним» – это слово корейцы используют для почтительного обращения к матери. Но эта женщина, похоже, вкладывала в него какое-то другое, особое, значение. Она говорила, как будто бредила, – отрывисто, без эмоций. И не смотрела мне в глаза. Вообще не смотрела на меня. Она казалась ожившей восковой куклой: блеклая желтая кожа и механические шарнирные движения. Я не знала, что ответить ей, но она и не ждала ответа.

– В Нем так много жизни… – вдруг зашептала она. – Так много жизни! Сейчас еще больше, чем тогда. Но рядом с жизнью всегда – помни, всегда – ходит смерть. Они неразлучны. Ри Ю говорила мне, а я смеялась, глядя на нее.

Женщина вдруг сорвалась с места и подскочила ко мне. Она схватила меня за руку так сильно, что я почувствовала, как из раны на ладони вновь начала сочиться кровь. Я пыталась отнять руку, но не могла – ее хватка была на удивление крепкой. Мне было некомфортно стоять так близко к ней, а она, словно специально, приближала свое лицо все ближе и ближе к моему. От нее пахло затхлостью – я чувствовала отталкивающий запах лежалых вещей. Когда она заглянула мне в глаза, ее тусклые зрачки вдруг засверкали огнем. Я отшатнулась, но она вцепилась в меня намертво.

– Это не моя Су А, – шептала она в исступлении, – это Ри Ю! Он отверг ее, и теперь она расправится с тобой!

Она сбивчиво дышала и, говоря, брызгала слюной мне в лицо. Мне хотелось одного – сбежать, но высвободиться из ее цепких рук было непросто. Поняв, что она не оставит меня, пока не услышит ответ, я начала кивать.

– Да-да, – ответила я, – я все поняла, можно мне… Э… Можно мне уйти? Мне надо идти…

Я отступала к двери, пытаясь высвободить руку, но она продолжала с силой сжимать ее. «Да отпусти же ты!» – уже готова была закричать я, когда дверь медпункта распахнулась настежь. Женщина тут же отстранилась от меня, отступив к стене.

На пороге стоял Чан Мин. Он ввалился в помещение, едва не сшибая все на своем пути. Багровое лицо, раздутые, как у разъяренного быка, ноздри, из которых дыхание вырывалось со свистом, – я была уверена, что он пришел за мной и вот-вот схватит за шиворот и выволочет на улицу, чтобы уж на этот раз точно забить до смерти.

Но ошиблась. Оттолкнув меня, он прошел к шкафчику с лекарствами и, выхватив оттуда какой-то флакон и вату, тут же смочил ее и приложил к лицу. Только теперь я заметила на его красном лице еще более яркий участок – разбитую нижнюю губу. Она распухла и посинела, а по подбородку сочилась кровь. Он прошел обратно к двери, со злобой пнув неудачно оказавшийся на его пути стул. На пороге Чан Мин на миг задержался, и я испугалась, что он вернется, но этого не случилось. Он вышел, так хлопнув дверью, что та едва не слетела с петель. От неожиданности я подпрыгнула, но вскоре стало ясно, что этот жест устрашения предназначался не мне.

Дверь снова отворилась, и на порог ступил Ю Джон. Его потрепанный вид все объяснил: только что они с Чан Мином подрались. И похоже, тот здорово получил. Мне пришлось сделать усилие, чтобы сдержать улыбку. Ю Джон мельком взглянул на меня и прошел к шкафу. Когда он повернулся к свету, я заметила, что и ему, похоже, досталось. Его левую скулу – прямо над родинкой – теперь украшал здоровенный синяк. А когда он доставал из аптечки бинт и антисептик, я заметила, что кисть его правой руки разбита, – костяшки пальцев были покрыты свежими ссадинами вперемешку с грязью.

Не удержав флакон с лекарством левой рукой, он выронил его, и тот укатился прямо мне под ноги. Я подняла флакон, подошла к Ю Джону и, быстрым движением схватив его за руку, вылила жидкость на рану. Антисептик пузырился и шипел, а я убирала остатки грязи ватой. Затем я смочила лекарством чистый кусок ваты и приложила к его пальцам.

– Надо забинтовать, – сказала я.

Он покачал головой:

– И так заживет.

Тут я сообразила, что все еще держу его руку, хоть и не могу больше ничем ему помочь. И он не отнимал ее. Странно, но вид его содранной кожи заставлял меня морщиться от боли. Я не чувствовала ничего подобного, когда той ужасной ночью бинтовала раны Су А.

Вспомнив о ней, я невольно повернула голову в ее сторону. И, перехватив ее взгляд, оторопела. До сих пор бездумно пялившаяся в стену, теперь она смотрела на меня в упор, и ее взгляд пылал такой злобой, что налитые кровью выпученные глаза Чан Мина показались мне теперь вполне дружелюбными. Ее прищуренный немигающий взгляд источал змеиный яд. И отравить им она хотела меня.

Ю Джон вдруг отстранился и молча вышел, оставив меня наедине с матерью и дочерью, между которыми, казалось, не существовало вообще никакой связи, кроме того, что обе они казались мне спятившими.

Когда мы остались втроем, Су А наконец отвернулась, и я вспомнила, зачем пришла сюда. Моя собственная рука все еще была в крови, а рану покрывал слой грязи. Я смочила вату антисептиком и протерла ладонь. Мне хотелось поскорее уйти, оставив мать и дочь наедине, как вдруг в руках у женщины я заметила мобильный телефон, и в мозгу родилась совершенно неожиданная мысль.

Я резко повернулась к ней. До сих пор не знаю, как подобное пришло мне в голову, но я выпалила на одном дыхании:

– Вы знаете, мы с Су А так сблизились в лагере, и вот сегодня вы увезете ее, а у нас даже нет ни одного фото вместе. И здесь запрещено пользоваться телефонами… Могу я попросить ваш? Всего одно селфи.

Женщина уставилась на меня, выпучив глаза. Она молчала, и я не могла понять, сообразила ли она, что мне нужно.

– Телефон, – повторила я как можно более внятно, – можно мне ваш телефон?

Неловким движением мать Су А вытянула руку вперед, так что мобильник едва не выскользнул из ее рук. Я выхватила его.

– Спасибо, – кланяясь, я попятилась назад. – Сейчас, секунду…

Я открыла камеру и приблизилась к кушетке. После ухода Ю Джона к Су А вернулось прежнее безразличное выражение, она просто пялилась в стену. Я подошла ближе, встав к ней вплотную, и присела так, чтобы мы обе были в кадре:

– Раз, два… Три!

На мгновение вспышка ослепила меня.

– Я только… Скину фото себе, хорошо? – Не глядя на них, я застучала пальцами по сенсорному экрану.

Нашла папку «Сообщения». «Создать новое». Переключилась на латиницу. «Мама, это секта. Помоги. Катя у них». Ввела мамин номер – его я помнила наизусть. «Отправить». Спустя пару секунд вернулось заветное – «Доставлено». Я тут же удалила только что отправленный текст.

У меня на лбу выступил пот, руки подрагивали, но, посмотрев на Су А и ее мать, я подавила нервный смешок: ни одной из них, похоже, не было до меня дела – они бы не спохватились, даже если бы я начала звонить матери и болтать с ней по-русски. Прежде чем протянуть телефон хозяйке, я открыла «Галерею».

– Отличная фотка, Су А, – сказала я, щелкая по пиктограмме последнего снимка. – Я сохраню его как память о нашей встре…

Снимок, появившись на экране, заставил меня замолчать. Пальцы мгновенно стали липкими и предательски скользили, когда я пыталась убрать их от картинки. Даже касаться того, что я увидела, было противно.

На фото мое лицо, расплывшееся в неестественной от уха до уха улыбке, соседствовало с чем-то странным. Су А получилась размыто, ее лицо проглядывало как будто сквозь марево и выглядело зловеще. Мертвенно-бледная кожа в обрамлении черных волос, застывшие глаза и полностью смазанная нижняя часть лица, выглядевшая уродливым месивом, как будто ее облили кислотой.

Я не заметила, как мать Су А приблизилась ко мне. Видимо, ее насторожило то, как долго я пялилась в экран. Взглянув на него, она тут же выхватила мобильник из моих рук.

– Это не она! Я говорила тебе – это не она! – закричала женщина, словно в исступлении. – Это не она, а Ри Ю! Это Ри Ю!

Она размахивала телефоном так, что он точно разлетелся бы на части, задень она стол или дверной косяк. Я не могла больше здесь находиться. Все внутри меня кричало: «Беги! Беги отсюда!» и я сбежала.

В несколько прыжков преодолела расстояние до собственного ханока, но, вместо того чтобы войти туда, бросилась в лес. Да, в лесной чаще, там, куда еще несколько дней назад я ни за что не отправилась бы в одиночку, я теперь чувствовала себя спокойнее. Дальше, дальше от этого проклятого лагеря, пока глаза не перестали различать постройки с загнутыми кверху крышами.

«Они обе безумны – и мать, и дочь», – шепнул внутренний голос, и я раз за разом повторяла про себя эти слова, усмиряя стук сердца, которое колотилось как бешеное, отдаваясь болью в висках.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. И еще раз. Вдох-выдох.

Они тут все ненормальные – я уже давно это знала. Эта мысль укрепилась во мне, и теперь я испытывала сомнения лишь по отношению к Ю Джону. Мне хотелось верить, что он другой. Такой, как я, а не как они. Пусть головой я понимала, что врала самой себе, и все же… Что-то внутри заставляло меня тянуться к нему.

Из-за чего он подрался с Чан Мином? Неужели тот вызвал его следом за Тэк Бомом и начал делать то же, что и со мной? Или… Он вызвался сам. Может быть, он хотел защитить меня? Нет… Я видела его пустой взгляд, когда Чан Мин издевался надо мной. Ему не было до меня никакого дела. Ему плевать на меня. Их драка ко мне не имеет отношения.

Впереди ждал обед, и нужно было возвращаться. Объяснять Джи Хе, что я перепугалась селфи с Су А так, что сбежала в лес, мне не хотелось. Идя обратно, я то ускоряла шаг, то замедляла, надеясь, что, когда вернусь, Су А уже не будет в лагере. Но… Даже если она исчезнет, что еще ждет меня там?

Я вспомнила про эсэмэску, отправленную маме. И как только я не подумала – ведь она может позвонить матери Су А! Вот же я идиотка – надо было написать ей, чтобы не звонила! Конечно, она должна приехать, должна помочь нам… Но знает ли она, где мы? Действительно ли Джи Хе сообщила ей об этом?

Мне вдруг захотелось сбежать прямо сейчас. Идти наугад через лес, куда глядят глаза, до тех пор, пока не выйду к людям. Но Катя… Сбеги я, и что они сделают с ней? Я вновь поймала себя на мысли, что стою, замерев, посреди чащи. Надо идти. Надо возвращаться. Но ноги не слушались.

На низком кустике прямо у моих ступней сверкали нити паутины. Я присела на корточки: тонкие, но до чего прочные! После ночного дождя они, словно стеклянные бусы, были унизаны прозрачными сферами капель, но ни одна не порвалась. Паука нигде не было видно. Такой маленький, а сумел сплести такую крепкую сеть. Где же ты спрятался?

«Куку-куку» – раздалось откуда-то сверху. Я поднялась на ноги. «Сколько мне осталось жить?» – вдруг ни с того ни с сего мелькнуло в голове, а сердце замерло, как будто от ответа зависело все. Мгновение молчания, а потом: «Куку-куку-куку-куку-куку…» и снова, и снова, пока я не ушла так далеко, что голос птицы затерялся среди деревьев. Я выживу. Что бы вы ни делали. Я выживу.

С этой мыслью я вышла к лагерю. Как раз вовремя для того, чтобы заскочить к себе и отправляться на обед. Другие уже подтягивались к столовой. Ха Енг, озираясь по сторонам, шла через двор: видимо, искала меня. Мне снова очень хотелось есть, но спешить не было смысла. Пока все не соберутся, начать будет нельзя и придется сидеть с переполненным слюной ртом, пока не соблаговолит явиться «сонбэнним».

Я подошла к ханоку и дернула дверь. Какое счастье, что Ха Енг нет! Хотя бы глотнуть воды можно спокойно. Но, прежде чем войти, я услышала странный стук по ступеням, как будто выпала какая-то металлическая мелочь – невидимка или мелкая монета. Странно, ничего такого с собой у меня не было.

Я присела на корточки, оглядывая крыльцо, но отшатнулась, едва не свалившись со ступеней. Крыльцо, порог и даже деревянный косяк были утыканы иглами. Острыми и длинными, как сосновые иголки. У меня перехватило дыхание.

«Это Ри Ю! Она расправится с тобой!» – в мозгу звучал надрывный голос полоумной сектантки. Я подскочила и бросилась к прачечной. Схватив метлу и совок, прибежала обратно к ханоку и принялась сметать иглы с крыльца. Мне не хотелось касаться их, но некоторые были воткнуты так глубоко, что мне не удавалось справиться метлой. Разозлившись, я отбросила ее и начала одну за другой выдергивать глубоко всаженные иглы. Собрав в совок все до одной, я направилась к медпункту.

У меня не было сомнений, что их воткнула мать Су А. Весь этот бред про какую-то Ри Ю, которая утыкала иглами ее порог, – это все она придумала, чтобы запугать меня! Ее дочка обозлилась, потому что ревнует меня к Ю Джону, и они придумали план мести. Что ж, отлично сыграно!

Я ворвалась в медпункт, для того чтобы застать его опустевшим. Они уехали. Со злости я швырнула совок на пол, и иглы со звоном рассыпались. Разлетаясь по сторонам, они забивались в щели между досками, заставляя меня пожалеть о своем поступке. Теперь вытащить их будет непросто, а корейцы, привыкшие в помещениях ходить босиком, могут ненароком уколоться… Пришлось заморочиться, чтобы собрать иглы заново. Я высыпала их в мусорное ведро и поспешила на обед.

Нервное напряжение, не отпускавшее меня сегодня, достигло за обедом своего пика. Я ела и накладывала снова, ела еще и вновь просила добавки. Казалось, будто, наполняя желудок едой, я вытесняю изнутри себя что-то холодное и мерзкое, что каким-то неведомым образом закралось ко мне в душу. Да, после еды мне стало легче. Вот только уже спустя пять минут пришлось все вытошнить. И когда в желудке вновь образовалась пустота, ее заполнил страх. Смутные предчувствия, словно тени, мелькали в душе. Нас ждал очередной «тренинг».

На этот раз участвовали все – даже Катя. Она только что вернулась из «клиники», но, видимо, должна была вновь отправиться туда после окончания того, что нас ожидало. Появившись в компании Чан Мина и Тэк Бома, она подошла к Джи Хе и начала о чем-то рассказывать той вполголоса, показывая то на Чан Мина и Тэк Бома, то в сторону остальных.

Выслушав ее, Джи Хе объявила, что после окончания «ритуала» – так она назвала тренинг – Катю проводят в «клинику» Юнг Иль и Кен Хо: два молчаливых парня, с которыми я практически не общалась. Они же будут сопровождать ее впредь. Я видела, как скривился Тэк Бом, поперхнувшись тем, что жевал, и затрясся от злости Чан Мин, – они такого не ожидали.

Катя же выглядела удовлетворенной – на ее лице появилось торжествующее выражение. Оно как бы говорило: «Ну что, поняли, кто здесь главный?» Любимая фраза моей сестры-перфекционистки, которая всегда и во всем права. Она смогла заткнуть за пояс Чан Мина – невероятно! Она сама выбирает, кому сопровождать ее, а кому оставаться в лагере и мыть туалеты. Я пыталась поймать взгляд сестры, но та не смотрела на меня, как будто меня и не было вовсе. Наверняка притворялась. У нее уже, конечно, был план, как спасти нас. Что же она задумала?

Джи Хе выдала всем нам толстые свечи из темно-красного воска и, когда мы зажгли их, приказала выстроиться в три концентрических квадрата по четыре человека в каждом. На этот раз участвовала и она сама. Катя оказалась в центральном квадрате, а я – во внешнем. Смысл происходившего дальше для меня остался загадкой.

По хлопкам Джи Хе мы то двигались по часовой стрелке, то – против. Потом поочередно менялись местами друг с другом, при этом обмениваясь и свечами. Я не улавливала логики, не знала, куда должна была двигаться, и каждый раз, когда начиналось движение, озиралась по сторонам, ища в лицах остальных намек на то, кто из них на этот раз намеревался передать мне свою свечу взамен моей.

Эти перестановки вконец запутали меня, и я едва не пропустила момент, когда напротив оказалась сестра. Шагнув ко мне, она протянула собственную свечу. Я знала, что уже через секунду услышу хлопки Джи Хе и сестра отвернется к кому-то другому, но в тот миг надеялась разглядеть в ее лице то, что будет ясно мне одной и подскажет, что она задумала. Однако я, привыкшая понимать ее без слов, на этот раз терялась в догадках. Катино лицо приобрело выразительность восковой маски, глаза, не отрываясь, смотрели на дрожавшее пламя свечи. Ни взглядом, ни единым движением она не выдавала, о чем думает.

Я сделала шаг от нее со смешанным чувством – впервые я видела лицо сестры и не узнавала его. Не могла прочесть ее мимику и взгляд, как будто смотрела на чужого человека.

Следом свечу мне протянула кисть со сбитыми костяшками. Мне не нужно было поднимать взгляд для того, чтобы понять: это Ю Джон. Когда я отдавала свою свечу, рука дрогнула, и воск капнул на пальцы. Ащщ, горячо! Он схватил свечу, а я отдернула руку. Наши взгляды встретились: мне нужно было увидеть его глаза, чтобы забыть о боли. Ю Джон смотрел с тревогой: неужели испугался за меня? Я попыталась скрыть нечаянную улыбку, но он заметил. И тут же отвел взгляд. Теперь я, кажется, понимала его – чужого мне человека – гораздо лучше, чем сестру. Как такое вообще возможно?

По хлопку я двинулась в сторону Ан Джуна. Но, прежде чем протянуть ему свечу, заметила кое-что странное. На ней были отметины – несколько букв, процарапанных по воску. Русские буквы. Никто, кроме меня и Кати, не знает здесь русский язык. Свечу мне передал Ю Джон, но до него она могла побывать в руках сестры. Наверное, она хочет мне что-то сказать, но так, чтобы поняла только я. Я задержала свечу в руках, читая надпись. Четыре буквы: «Б», «Е», «Г», а дальше… Латинское «N» вместо «И». Это писала не Катя. Я отдала свечу Ан Джуну и, приняв другую из его рук, шагнула дальше.

Я сверкнула глазами на Ю Джона: «Ты это написал?» Ответный взгляд – молчание. «Чего же ты хочешь – предупредить меня и спасти или выпроводить из лагеря, чтобы никто не мешал вам расправиться с моей сестрой?» Он больше не смотрел на меня. Я не убегу без сестры, пусть даже не рассчитывает!

«Ритуал» был окончен. Катя ушла в «клинику» вместе с Юнг Илем и Кен Хо, а мы – остальные – должны были вернуться к своим обычным занятиям в лагере. Я помогала Да Вун готовить ужин, здесь же крутилась Мин Ю. За хворостом, кажется, пошли Чан Мин с Тэк Бомом. Ан Джун и Ха Енг убирали территорию, а Ю Джон сперва косил траву вокруг лагеря, а потом отправился на склад сортировать мешки с рисом. Когда Да Вун послала меня туда, чтобы попросить его принести один из мешков на кухню, я даже обрадовалась. Может, он наконец скажет мне то, что хотел, прямо? Пока я шла к складу, от мысли о том, что мы с ним впервые окажемся наедине, в животе что-то связалось в тугой узел.

Я вошла и тут же чихнула – с порога меня окутала мутно-белая взвесь: перегружая мешки, Ю Джон швырял их на пол, поднимая белесую пыль. Он как раз тащил один из мешков на плечах, и, войдя, я отступила в проход между деревянными стеллажами, чтобы дать ему дорогу. Увидев меня, он замешкался на мгновение, но прошел мимо. А сгрузив мешок в углу комнаты, вернулся ко мне.

Я стояла между двумя стеллажами, когда он появился в проходе. Что-то странное мелькнуло в его взгляде…

– Да Вун попросила принести один из мешков на кухню, – заговорила я. – Там уже почти не осталось риса.

Он должен был ответить или хотя бы кивнуть, но не сделал ни того ни другого. Загородив проход, он отрезал мне путь к выходу, но странно – уходить и не хотелось. Ю Джон сделал шаг ко мне и уперся рукой в полку стеллажа, так что я оказалась зажатой между ней и его телом. Слишком близко. Запах свежескошенной травы и его частое, горячее дыхание на моем лице… Я судорожно сглотнула. Еще ближе. Его лицо склонялось к моему неуверенно, как будто с опаской: казалось, он и сам не понимал до конца собственного порыва, не знал, что сделает всего через миг. В тот момент, когда его губы коснулись моих, я даже не отважилась дотронуться до него. Сердце колотилось как бешеное, а руки будто онемели. Его поцелуй был влажным и жарким. И еще… Жадным, ненасытным. Казалось, вместе с ним он вбирает меня без остатка. И ему нужно было больше и больше.

Ю Джон вдруг отпрянул, дернувшись с такой силой, что толкнул спиной стоявший сзади стеллаж. От удара хлипкая деревянная конструкция покачнулась, и с верхней полки сорвалось несколько жестяных консервных банок. Одна из них, падая, задела плечо Ю Джона и, похоже, ударила сильно, потому что я услышала его сдавленный крик.

Я шагнула к нему и хотела коснуться плеча, но он отшатнулся и попятился к выходу. Пелена нежности, окутавшая меня всего мгновение назад и связавшая с ним, казалось, неразрывно, вдруг рассеялась. Я подняла глаза, вглядываясь в его лицо. Отталкивающе-ледяной взгляд, скривившиеся от омерзения губы – ему было противно целовать меня. Эту гадливость я вдруг ощутила всем телом: холодом разливаясь по венам, она наполняла меня и вытесняла остатки тепла и приятной слабости – послевкусие его поцелуя. Я застыла, понимая, что произнести хоть слово, сделать хотя бы шаг будет нестерпимо больно. Ю Джон отвернулся и выскочил из прохода. Секунду спустя хлопнула входная дверь.

В тот миг внутри меня что-то оборвалось. Жар, от которого мгновение назад было трудно дышать, сменился холодным оцепенением, захватившим меня целиком. Без сил я опустилась на пол и закрыла лицо руками. Слезы – непрошеные, горячие – катились из глаз, не подчиняясь моей воле.

«Забудь о нем, – нашептывал внутренний голос. – Тебе нельзя о нем думать! Он такой же, как они все!»

Тонкие иглы одна за другой вонзались в сердце. Мне было больнее, чем после тренировки с Чан Мином, и – как такое вообще возможно? – больнее, чем после того, как они разделили меня с сестрой, запретив нам общаться. Какая же я идиотка! Навыдумывала себе! Он меня ненавидит, как и все здесь! Но… Как можно целовать того, кого ненавидишь, да еще… Так целовать?

Сердце затрепетало от воспоминания, и я снова задохнулась от слез. Тише-тише! Никто не должен услышать! Никто не должен найти меня!

Но слезы не слушались – просто катились и катились по щекам. Даже от мысли о том, что Ю Джон, наверное, смеется сейчас за углом, обсуждая то, что произошло между нами, с Чан Мином или Ан Джуном, хотелось не разорвать его на части, а только плакать. Остаться навсегда одной, никого никогда больше не видеть. И реветь, пока из груди не выльется вся эта боль. Только этого мне хотелось.

Входная дверь скрипнула, оборвав мой всхлип. Это он, подумалось мне. Привел кого-то из остальных, чтобы посмеяться надо мной. Быстрым взмахом руки я растерла слезы по щекам. Мгновение спустя в проходе возникла Мин Ю. Увидев меня, она тут же подскочила и, примостившись рядом на корточках, защебетала: кто? Что? Почему?

Ей Ю Джон, похоже, хвастаться не стал – ее взволнованный щебет звучал искренне. Я поднялась, неуклюже цепляясь за деревянные полки. Стоит ли обманывать ее, выдумывая причину? Если Ю Джон расскажет хоть кому-нибудь, не пройдет и часа, как весь лагерь будет провожать меня косыми взглядами. Плевать. Рассказать правду у меня все равно не хватит сил.

– Я споткнулась и чуть не уронила стеллаж, все банки разлетелись, – сказала я, показывая на валявшиеся на полу консервы.

Совладать с голосом оказалось проще, чем я думала.

– И нашла же из-за чего убиваться! – прыснула со смеху Мин Ю. – Они железные, что им сделается?

Я выдавила из себя улыбку, подумав: «Зато я не железная. И это плохо».

Выходя вслед за ней со склада, я знала – то, что произошло там, нужно забыть. Теперь мне лучше держаться от Ю Джона подальше. Как можно дальше. Он мне не друг. Он – враг. От этой мысли грудь стиснули невидимые клещи. Они давили так сильно, что даже дышать было тяжело. Каждый шаг теперь давался с трудом. Но надо было идти.

Ю Джон так и не принес на кухню рис, как просила Да Вун, и я не знала, что ей ответить, когда она спросила меня, видела ли я его. Я судорожно соображала, что бы соврать, изучая носки собственных кроссовок и наливаясь пунцом, но меня спасла Мин Ю. Она предложила, чтобы мы принесли мешок сами. Эта хрупкая канарейка оказалась невероятной силачкой: вдвоем мы справились быстро, избавив меня от дальнейших расспросов.

Да Вун не обманула. К утренней лекции она подготовила доклад, и Джи Хе, стоило ей окинуть наши ряды пристальным взглядом в поисках добровольца, тут же его получила. Услышав тему, она расплылась в улыбке. Не слишком-то благозвучное слово «бансутанг», похоже, ласкало ей слух.

Но не все разделяли ее радость. Ю Джон – а я внимательно наблюдала за ним – напрягся всем телом. Что же будет дальше?

Да Вун вышла вперед и начала рассказ. Она говорила долго и приводила множество деталей, но я не запомнила всего. Уже первая услышанная фраза оглушила меня, словно обухом по голове ударив. «Бансутанг» оказался инновационным лекарством от рака, созданным в общине.

Джи Хе с картонной улыбкой на лице продолжала одобрительно кивать, слушая, как Да Вун перечисляла чудесные свойства полностью натурального препарата, основным компонентом которого оказалась «вытяжка из соевых ростков», и распространялась о невероятном целебном эффекте, который он имеет благодаря благословению Пастора.

Как я поняла, в секте состояла группа ученых, в девяностых годах прошлого века – еще до того, как полностью погрязнуть в жизни общины, – занимавшихся изучением рака. Они якобы изобрели нечто инновационное, но официальная наука отвергла препарат, которому суждено было произвести революцию. И только Пастор – ну конечно, кто же еще? – понял настоящий потенциал изобретения. И когда традиционная медицина открестилась от нового средства, он принял под крыло опальных ученых.

Они продолжили разработки и создали лекарство, равного которому не было и нет. Уже почти двадцать лет оно спасает отчаявшихся. Побеждает недуг, многие годы считавшийся непобедимым. Спасает жизни.

Я слушала, затаив дыхание: настолько прекрасная сказка изливалась из уст Да Вун. Но… Да-да, и в этой далекой от жизни легенде было свое «но»: препарат способен излечить только посвященных – тех, кто следует слову Пастора и верен ему.

Да Вун приводила примеры чудесных исцелений, говорила о сотнях и тысячах якобы ныне здравствующих членов общины по всему миру, кто, отказавшись от помощи официальной медицины, излечился благодаря «бансутангу». Она говорила так вдохновенно и в то же время настолько естественно, что трудно было усомниться в том, что препарат действительно работает.

Да Вун обладала даром убеждения. И Джи Хе, похоже, тоже заметила это. Она смотрела на девушку с легким прищуром, словно все еще не веря, что едва-едва оперившийся птенец уже готов вылететь из гнезда. Уверена, что в тот самый момент она прикидывала, куда бы в первую очередь направить Да Вун проповедовать идеи секты.

И как только они могли так долго скрывать этот талант на кухне? Я прикусила губу: это меня надо благодарить за то, что помогла открыть его. Теперь Да Вун понесет слово Пастора в массы, и стоит ли сомневаться, что ее пламенные речи привлекут немало адептов. В следующий раз он посмотрит на меня с насмешкой, подумалось мне, ведь я ему помогаю.

Мой взгляд переметнулся на Ю Джона, и мысли испарились из головы. Пока Да Вун продолжала соловьиной трелью изливать на нас все, что знала о чудо-лекарстве, он трясся от напряжения. Да, я ясно видела, как напряглась и покраснела его шея, как взбухли на ней жилы, как дрожали его сцепленные в замок и спрятанные под столом руки.

Мы все слышали вдохновенную речь молодой сектантки, но он слышал что-то совсем другое. Я не ошиблась: лысая и скелетоподобная женщина на снимке – его мать. Она поверила в эти бредни и отказалась от помощи медиков. Она выбрала лечиться чудодейственным препаратом «бансутанг» и благословением Пастора. Интересно, сколько было Ю Джону, когда она умерла? Или… «Мой отец убил мою мать…» – так он сказал. Может ли быть, что его отец… Пастор?

К моему удивлению, Ю Джон выдержал до конца. Он сидел молча, но язык его тела кричал о том, что я попала в цель. Ударила по самому больному. Странно, но мне было тяжело видеть, как он ждал окончания лекции, чтобы сорваться с места, едва не опрокинув стул, и скрыться за дверьми столовой. И зачем я только решила копаться в этой истории? Мне было больно тогда на складе, а увидев то фото, я почувствовала, что держу в руках ключ от его боли. Но теперь она била в меня рикошетом. Почему так?

Вернувшись в ханок, я обнаружила, что порог вновь утыкан иглами, но на этот раз даже не разозлилась. Плевать на все, пусть делают что хотят! Кто бы ни развлекался таким образом, он здорово отстал от жизни и, похоже, не понимал, что меня этой ерундой не проймешь. Теперь, когда я знала гораздо больше, чем еще сутки назад, действовать надо было быстрее, не отвлекаясь на всякие пустяки.

Готовиться к ужину я начала почти сразу после обеда. Да Вун выделила мне продукты, но нужно было кое-что еще. Снотворное. В медпункте не осталось ни одной упаковки: видимо, все забрал Чан Мин. Он добавлял его в ужин Сальджу, и уже пару ночей мы не слышали воя.

Собирая вещи для прачечной, я перерыла комнату Чан Мина – хорошо еще, что он ушел за хворостом. Ни одной упаковки. Он что, с собой таблетки носит? Такого я не ожидала. Спросить у него – значит дать прямую подсказку о том, что ждет их вечером. Так нельзя.

Я кромсала овощи и чистила картошку к ужину, думая только о том, что, если не раздобуду снотворного, мне останется лишь накормить всех досыта и признать, что на большее я не способна. Признать, что сдалась и потеряла надежду сбежать отсюда. От безысходности я едва не отчаялась, но лязг цепи о деревянное крыльцо подсказал мысль. Сальджу. Вот кто мне поможет.

Заметив из окна кухни, как Чан Мин несет псу миску, полную еды, я выключила готовившиеся на плите гарниры. Дойдут и так. Времени мало, и мне пора раздобыть основное блюдо. Набрав две пригоршни бобовой пасты, я завернула ее в салфетки. Приближаться к этому чудищу без лакомства было бы просто безумием, тем более что на этот раз мне кое-что было от него нужно. То, что он вряд ли захочет отдать.

Как только Чан Мин скрылся за углом, я подскочила к Сальджу, который, зарывшись мордой в миску, шумно уплетал свой ужин.

– Сальджу! – тихонько позвала я, приближаясь.

Сердце колотилось как бешеное, руки, сжимавшие салфетку с бобовой пастой, дрожали, а на лбу выступил пот.

«Успокойся, – шепнул внутренний голос. – Ты должна!»

Пес поднял голову, и я шагнула к нему, развернув салфетку.

– Кто тут хочет вкусненькой бобовой пасты? – Я поманила собаку, разворачивая салфетку. – Давай-ка полакомимся.

Сальджу против обыкновения не зашелся лаем и даже не оскалился, поэтому я осмелела настолько, что приблизилась почти вплотную.

Миска у него огромная – это хорошо. Похоже, пес учуял запах любимого лакомства, потому что заинтересованно повел носом в мою сторону.

Под неотступным взглядом Сальджу я отошла чуть в сторону, а потом отбросила салфетку еще дальше, туда, где собака, сидевшая на цепи, могла ее достать, но подальше от миски. Пес рванулся в сторону угощения, а я, пользуясь мгновением, выхватила из кармана пакет и, разом вытряхнув из миски почти все ее содержимое, быстро зашагала к кухне. Бежать я не решилась, опасаясь, что собака, пока не заметившая моего обманного маневра, бросится следом.

Однако ускориться все же пришлось. Вмиг проглотив наживку, спустя пару секунд Сальджу был уже у миски. И заметил пропажу. Он злобно зарычал, а потом зашелся лаем – он и раньше меня не жаловал, а теперь уж точно ненавидит. «Прости, Сальджу, никто, кроме тебя, мне не поможет, – думала я, высыпая в кастрюлю на кухне его еду. – Одну ночь поголодаешь – ничего страшного, уж я-то знаю. Когда выберусь отсюда, пришлю тебе из России пакет корма».

Хорошо еще, что Сальджу не признавал сухой корм: выдать его за котлеты было бы нереально. Главное, чтобы Чан Мин не поскупился на снотворное. Тогда все получится.

Пес на дворе еще долго лаял, так что даже прибежал хозяин. Увидев пустую миску, он удивился тому, что Сальджу не наелся, но добавки не предложил, к разочарованию собаки, которая, когда тот начал удаляться, зашлась совершенно диким лаем. Похоже, Чан Мин решил дождаться, пока Сальджу уснет. «Если все пойдет по плану, ты и сам уснешь гораздо быстрее!»

Я высыпала в миску муку, а потом сформировала из собачьей еды небольшие котлетки и, обваляв их в муке, слегка обжарила. Выглядело сносно, а вот пахло странновато. Делать нечего, придется позориться.

Подав это чудо кулинарного искусства на стол вместе с гарниром из пюре и овощей, я готова была сквозь землю провалиться. Сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. «Только бы не поняли, только бы не поняли!» – кусала я губы.

Меня спасла только корейская вежливость. Даже готовые плеваться, корейцы съедят то, чем их угощают. Эта вежливость – что-то вроде национальной черты. На нее-то я и делала ставку.

Договариваясь с Джи Хе о мастер-классе, я была уверена, что ко мне приставят Да Вун, ну или в лучшем – и почти невероятном – случае откроют секрет неведомых галлюциногенных приправ, предложив добавить их в еду. Однако не случилось ни того ни другого. Да Вун освободили от кухни на целый вечер, заняв другими делами, и это несказанно ее обрадовало. Правда, она потребовала от меня добавить в качестве гарнира рис, который был приготовлен еще на обед. Объяснение банальное – даже изнемогая от желания попробовать экзотику в виде русской кухни, без риса корейцы вообще не сядут за стол. С этим было не поспорить, но правда была и в том, что в этот-то рис Да Вун и добавила отраву.

Пока все ели, я упоенно распиналась о том, как в России любят картошку, и в каких видах ее готовят, и насколько менее важную роль играет в рационе русских рис. О котлетах говорить не хотелось – от одной мысли о том, что едят сейчас мои родственнички, я заливалась пунцом. Казалось, что, не упоминая о них, я смогу отвлечь внимание от странного запаха, что витал над столом.

Конечно, его заметили. Но, даже морщась, продолжали есть. Национальная корейская вежливость и еще хитрость: я сочинила легенду о том, как съевший котлету становится удачливым на всю оставшуюся жизнь. Корейцы любят такое: чтобы привлечь удачу, они не только купаются в источниках или покупают амулеты, но даже завязывают особым – удачным – образом шнурки… С едой еще проще – съел и жди удачу. И они ждали. А я ждала, когда все начнут клевать носом.

Я продолжала нести какую-то чепуху про традиционные русские блюда, пытаясь усыпить их, но, хотя у большинства и слипались глаза, Ю Джон и Чан Мин, практически не евшие, сидели как ни в чем не бывало. Как заставить их есть, я не знала. Они оба для меня «сонбэннимы», и настаивать на том, чтобы они сделали что-то, чего не хотят, я не могла – это было не просто невежливо, но и могло возыметь совершенно противоположный эффект. Уговаривать их значило вызвать подозрения. Однако, знай я, что ждет меня вечером, я бы обязательно попробовала…

Наконец ужин завершился, и сектанты разошлись по ханокам в ожидании вечерних посиделок. Они должны были вскоре уснуть, и тогда путь окажется свободен. Обычно в это время из ханоков доносились оживленные голоса: все болтали, готовясь выходить во двор. Теперь же все стихло. Ха Енг, вернувшаяся со мной, засопела почти сразу. Пора.

Я двинулась к двери, но она, распахнувшись, едва не сбила меня с ног. На пороге стоял Чан Мин. Его лицо было свекольно-красным.

– Куда собралась? – рявкнул он, толкнув меня внутрь.

Я вскрикнула и, оступившись, упала на матрас. Ха Енг даже не шелохнулась. Заметив ее, Чан Мин подскочил, рывком схватил меня на руки и взвалил себе на плечи. Я пиналась и брыкалась, а он тащил меня в сторону столовой. Никто не вышел на мои крики, пока он нес меня через двор. Никто их просто не слышал. Чан Мин швырнул меня на кухонный стол и приказал:

– Раздевайся!

Я сжалась в комок, скрестив руки на груди. Мой взгляд скользнул по кухонной двери: он даже не закрыл ее. Соскочив со стола, я бросилась к ней, но из примыкающего помещения столовой на меня уставилась стрела, упершаяся в тугую тетиву. Спустя мгновение человек, державший лук, переступил порог. Су А. Я едва не потеряла дар речи: откуда она взялась?

– В лагере она первая по стрельбе – так что лучше не рыпайся, – сказал Чан Мин.

– Что вам нужно? – Мой голос дрогнул.

– Раздевайся! – Снова этот наглый повелительный тон.

Я не верила ушам:

– Чего ты от меня хочешь?

– А что, не ясно? – ухмыльнулся он. – Ты дразнила меня и надеялась, что тебе это сойдет с рук? Тогда готова была снять кофту, а теперь снимешь все!

Я умоляюще взглянула на Су А, но она стояла в дверях, не шелохнувшись. Не девушка-мимимишка, а чудовище с глазами, сверкавшими маниакальным блеском.

– Мы же брат и сестра, Чан Мин, – взмолилась я, – зачем тебе это?

– Тем лучше. Между братом и сестрой не должно быть тайн. К тому же скоро я займу место Пастора, и, если сейчас мне все понравится, первой ритуальной женой станешь ты. Только представь себе, какая честь!

«Да лучше сдохнуть, проклятый ты извращенец!» – подумалось мне.

– Су А… – залепетала я, но, услышав ее стальной голос, потеряла последнюю надежду.

– Я бы убила тебя еще вчера, – сверкнула она злобными глазами, – да руки еще не зажили и прицел сбился. Ты не поверила в бредни про Ри Ю, ну что ж… Я найду другой способ избавиться от тебя! – Ее лицо неприятно скривилось. – Делай, что он говорит! Может, став его омоним, ты отстанешь от Ю Джона!

«Ах, вот оно что!» – пронеслось в голове.

Стрела дрожала, готовая вот-вот поразить меня в упор, и я начала расстегивать толстовку. Медленно, как тогда на окраине леса. Пусть наслаждается. И он наслаждался. Предвкушал, скалился, щурился, пожирая меня взглядом. Молния скользила вниз, а его взгляд следовал за ней, как привязанный. Разочарование: внизу оказалась футболка с глубоким вырезом. Неужели он рассчитывал, что и в этот раз под толстовкой ничего нет? Чан Мин кивнул: продолжай!

Я стянула толстовку и захватила нижний край футболки.

«Медленно сними ее через голову, – сказал внутренний голос. – А потом жди того самого немигающего взгляда, который уже видела у него однажды. Это твой шанс!»

Футболка движется вверх, обнажая живот, потом показывается лифчик, и вот оно – стягивая футболку, я вижу глаза Чан Мина. Тот самый взгляд: как будто у него сейчас потекут слюни. Схватив со стола миску с мукой, оставшейся от моих кулинарных экспериментов, я швыряю ее ему в лицо и бросаюсь под ноги Су А. Стрела соскальзывает и втыкается в стол, а я, с силой оттолкнув девушку, со всех ног бросаюсь прочь. Прямо в чащу.

Я бежала, не оглядываясь, пока не замаячили огни «клиники». Ни Чан Мин, ни Су А не гнались за мной, но кое-кто все же меня преследовал. Сердце колотилось, сбившееся дыхание сипением вырывалось из горла, связки болели. Я неслась как сумасшедшая, но догонявший был быстрее. Сильные лапы на бегу взрывали землю, и я слышала за спиной хриплое дыхание. Сальджу.

Я остановилась неожиданно для себя. Просто замерла на месте. Я почти выбилась из сил и чувствовала, что пес вот-вот настигнет. Ноги заплетались, я боялась упасть: тогда он точно разорвет меня на части. Остановившись, я резко оглянулась: пес тоже замер. Колени дрожали, но я сжала кулаки, заставив себя подавить дрожь.

«Я не боюсь тебя! Не боюсь тебя!» – я мысленно повторяла одно и то же, стараясь убедить себя в этом, и, нащупывая несуществующие карманы, тщетно искала салфетку с бобовой пастой. Готовясь выкрасть его еду, я набрала две порции лакомства, чтобы осталось про запас. Но толстовка валялась на кухне.

Пес злобно оскалился и зарычал. Та, что обманула его, оставив без ужина, теперь стояла перед ним полуголая и тряслась от страха. И чем дольше стояла, тем ближе подходили Чан Мин с Су А, которые, пустив собаку по моему следу, и сами теперь, конечно, искали меня.

– Сальджу… – произнесла я, но осеклась, ужаснувшись тому, как слабо прозвучал мой голос.

Если до сегодняшнего дня Сальджу не любил меня без всяких причин, то теперь они у него появились. Собака рыла лапами землю и, казалось, готова была броситься, но вдруг ее взгляд изменился. Что это вдруг мелькнуло в нем? Страх? Я сделала шаг к Сальджу, но он отступил. «Разве можешь ты меня испугаться?» – удивилась я, снова шагнула, и собака жалобно заскулила, глянув куда-то мимо меня. Проследив за его взглядом, я медленно обернулась. По позвоночнику прошел электрический разряд. Волк. Позади меня стоял настоящий волк.

Волк оскалился, глядя на Сальджу. Тот снова отступил назад, но больше уже не двигался. Наоборот, напрягся всем телом, приняв защитную позу.

«Ты – добыча, – произнес внутренний голос, – но, прежде чем кто-то из них получит тебя, они должны сцепиться!»

Не дыша, я шагнула в сторону, а спустя секунду волчий рык слился с визгом Сальджу, который, к моей радости, не отступил. Они сцепились, свившись в яростный клубок шерсти, как дворняги, не поделившие кость. А я рванула прочь. «Клиника» совсем рядом, и добраться туда было моим единственным шансом на спасение.

Страх подгонял. Я бежала что было сил, и, наверное, не прошло и полминуты, как оказалась у ворот. Стучать не пришлось: камера зажужжала, наводя зум. Похоже, кто-то по ту сторону не верил собственным глазам. А может, наоборот, меня ждали. Секунды, что прошли до мгновения, когда щелкнул электронный замок чугунной калитки, длились невыносимо долго. Я озиралась по сторонам, ожидая погони. Ничего. Только холодный ночной ветер студил покрытую мурашками кожу.

Я вошла во двор, и дверь захлопнулась за спиной. И это «клиника»? Похоже на элитный загородный коттедж. Изящные клумбы, искусно подстриженные кроны карликовых деревьев, горбатые мостики в китайском стиле и громада здания, похожего на замок спящей красавицы. Туда-то мне и нужно.

Я прошла через двор и оказалась перед массивной дверью. Звонить не пришлось: дверь тут же отворилась настежь. Я едва успела отскочить в сторону, когда Ю Джон с выпученными, словно в диком ужасе, глазами вылетел из дому. Он промчался мимо, даже не заметив меня, а потом одним прыжком забрался на калитку и, переметнувшись на другую сторону, побежал прочь.

«Господи, там же волк!» – подумала я и бросилась за парнем, но не пробежала и пары метров, когда дверь снова распахнулась. На пороге стояла моя мама. С первыми ее словами мне в лицо полетел белый медицинский халат.

– Рая, в каком ты виде! – крикнула она. – Я поседела на полголовы, когда увидела тебя на камерах! Что с тобой случилось?

И правда, я ведь была в одном лифчике. Поспешно натянув халат, я стояла, будто вросла в землю. Меня трясло. Мне хотелось броситься маме на шею, хотелось сказать, как я ждала ее, как надеялась, что она приедет спасти нас, но я не могла. Мама смотрела на меня так, словно я – провинившийся ребенок. Как будто я опоздала в институт, не сдала зачет или забыла купить корм кошке.

– Меня только что чуть не сожрал волк, – выдавила я.

– Волк? – удивилась мама. – Здесь испокон веку не было волков.

Что она скажет мне, узнав, что могло случиться в лагере между мной и Чан Мином? Может, «братья испокон веку пальцем не трогали сестер»?

– Ты из этой секты, мама? – не удержалась я. – Почему ты не сказала нам?

– О чем не сказала? – удивилась она. – О том, что твой отец – великий человек? Я ждала дня, когда Он призовет нас. Я знала, что этот день наступит, но до того должна была молчать. В отличие от других Его детей вы с сестрой не были благословлены возможностью расти рядом с Ним. Но именно вы нужны Ему. Я всегда знала это.

Я не верила собственным ушам. Моя мать – сектантка. Она обманула мужчину, который любил ее всю жизнь и которого я считала отцом. Она двадцать лет ждала, когда «великий человек» – Пастор – призовет ее.

– Где Катя? – спросила я.

– О, с ней все в порядке, не волнуйся, – мама небрежно махнула рукой. – Она отдыхает. Входи же!

Мама поманила меня внутрь, словно удивляясь тому, как так вышло, что я до сих пор стою на пороге. Мы оказались в просторном холле, залитом приглушенным светом. Мягкие ковры, хрустальные люстры, картины в массивных рамах, скульптуры – тут явно любили роскошь.

Мама вела себя как хозяйка. Грациозной походкой проследовала она к лестнице, ведущей на второй этаж, вдоль которой тянулись массивные деревянные резные перила. Стены тут были затянуты шелковой тканью. Вот тебе и «клиника»!

На втором этаже мы прошли по длинному коридору и остановились у одной из дверей.

– Он там? – спросила я.

– Нет, здесь твоя сестра. Хочешь увидеть ее?

Я кивнула, и мама распахнула дверь. Эта комната и впрямь напоминала больничную палату. Она была небольшой и просто обставленной: стол, тумба, кровать. При свете ночника на кровати я увидела Катю. Она спала. Рядом стоял штатив капельницы. Трубки вели к ее руке. Я вопросительно посмотрела на маму.

– Она спасла Его. Сдала крови в несколько раз больше нормы, – мама произнесла это с гордостью. – Но сейчас немного ослабла. Это пройдет.

– Чем он болен? – спросила я.

– Онкология. Химиотерапия дала хороший результат, но спровоцировала анемию. Потребовалось переливание крови.

– Химиотерапия? А как же «бансутанг»? Неужели не помог? – съязвила я.

Мама посмотрела на меня с удивлением:

– Надо же, я и не ожидала от тебя такой осведомленности!

– Он продавал этот препарат тысячам больных людей, убеждая их отказаться от другого лечения. А сам?

– Рая, прошу тебя, – голос матери вдруг стал мягким и вкрадчивым. – Ты не можешь судить Его. Это Пастор. Он видит и знает больше любого из нас. Он должен жить. Ради нас всех.

Она заглядывала мне в глаза с сомнением, словно собираясь уловить и пресечь любое противоречие. Я смотрела на бледную и изможденную сестру.

– Неужели из всех его детей никто, кроме Кати, не подошел? Вы же выкачали из нее всю кровь!

– У Пастора третья отрицательная группа, – ответила мама. – Катя – единственный ребенок с той же группой крови. Среди других его детей есть еще двое с первой группой – универсальные доноры, – но правилами общины запрещено переливание крови другой группы.

– Неужели нельзя было найти другого донора? Зачем было заставлять ее сдавать так много?

Мама посмотрела на меня как на умалишенную.

– В жилах Пастора не может течь абы какая кровь – только кровь его детей. Поэтому все вы и мы – ваши матери – были призваны Им.

Я уставилась на нее в непонимании. Перед ней лежала ее дочь – бледная и обессиленная, дочь, которая – по одному маминому слову – готова была отдать всю свою кровь до последней капли, но мама даже не смотрела в ее сторону: у нее горели глаза потому, что ее призвал Пастор.

– Катя спасла Его. Теперь она станет Наследницей – займет место Пастора в общине, когда Он отойдет от дел.

Мама произнесла это с особой торжественностью, почти с придыханием. Но чем больше горячности было в ее голосе, тем более ледяной холод охватывал меня. Казалось, в ней совсем ничего не изменилось: тот же глубокий взгляд, та же прическа с гладко зачесанными и собранными в толстый узел на затылке волосами, те же тонкие нервные руки, тот же голос. Она сменила строгий брючный костюм на яркий ханбок – только и всего. Но я не узнавала ее.

Не знаю, чем бы закончился наш разговор, но ему суждено было прерваться – случилось то, чего никто не ожидал. Дверь распахнулась, и вошел аджосси. Тот самый, что вез нас с сестрой из аэропорта неделю назад. Он был в белом халате, но выглядел испуганным: бледное лицо, дрожащие руки.

– Омоним, – залепетал он, обращаясь к матери, – там… Это… Я не знаю, кто это сделал…

Мама сорвалась с места и бросилась за ним. Я побежала следом. В противоположном конце коридора одна из дверей была распахнута настежь. Из помещения лился яркий свет. Аджосси и мама вбежали первыми, а мне в нос ударил тяжелый запах еще до того, как я ступила на порог. Войдя, я не сдержала крика.

Это была палата. Просторнее, чем та, в которой находилась сестра, и шикарно обставленная. На больничной кровати лежал мужчина. Он был без сознания. Пастора с портрета он напоминал разве что всклокоченными бровями, в остальном же – из-за бледного осунувшегося лица и резко очерченных скул – выглядел старым больным человеком.

Но ужас был не в этом. И мама, и аджосси, и другие находившиеся в комнате – а сюда сбежалось человек десять – уставились на пакеты с донорской кровью, подвешенные на штатив для капельниц. Пакеты были проткнуты и пусты. А кровь была повсюду. Еще несколько минут назад она тонкими струйками сочилась из мешков, заливая простыни и пол. Теперь же алые пятна покрывали белоснежную ткань, а по линолеуму растекались кровавые лужи. Дышать было невыносимо тяжело, как будто кровяной дух вытеснил кислород.

Мамины глаза засверкали яростью.

– Кто это сделал? – заревела она. – Кто?!

Все молча потупились, никто не решался поднять глаза. Мама подошла вплотную к штативам и сняла с крючка пустой мешок с белой этикеткой «В (III) Rh—», как будто не веря, что он действительно пуст. Она наступила прямо в кровавую лужу, но даже не подняла подол ханбока, и теперь по краю ее юбки медленно ползло вверх темно-красное пятно.

Я знала, кто это сделал, но ни за что не выдала бы этого человека. Всего несколько минут назад я узнала его заново. Так мне казалось. Я решила даже, что поняла его, но, похоже, ошиблась. И теперь совершенно запуталась. Этот человек – моя мать. Это она проткнула мешки с Катиной кровью, которая должна была спасти жизнь Пастору.

Признаюсь, в первый миг я решила, что это сделал Ю Джон. Но стоило матери повернуться спиной к свету, как я поняла – он ни при чем. Ее выдала длинная заколка-шпилька, украшавшая прическу. Проткнув мешки, она не вытерла ее о ткань – просто вставила обратно, но даже после того, как заколка прошла плотный узел волос насквозь, показавшись с другой его стороны, на золотой металлической поверхности остались кровавые прожилки.

Я кинулась к матери и обняла ее сзади, чтобы никто не заметил того, что видела я. Она мягко отстранила меня.

– Кто бы это ни сделал, – произнесла она с поразительным хладнокровием, – у Пастора есть еще одна дочь. Вот она. Она сдаст кровь немедленно, и мы проведем переливание, как планировали. Ни на минуту не оставляйте Пастора, – обратилась она к аджосси.

– Да, омоним, – ответил тот с поклоном.

Мама резко зашагала прочь, и я поспешила за ней. Что она собиралась делать? Зачем проткнула мешки? Неужели она желала ему смерти? Мама шагала широченными шагами, так что подол ханбока то и дело взлетал вверх, а я бежала следом. Наконец перед одной из дверей она замерла.

– Сюда, – сказала она. – Это донорская.

Она толкнула дверь, и мы вошли. Это оказалось абсолютно белое помещение, где стояло несколько кресел, а рядом – большие тумбы-центрифуги для сбора крови. За спиной щелкнул дверной замок: мама закрыла дверь на ключ.

– Садись, – мама кивнула в сторону одного из кресел.

– Что ты собираешься делать? – спросила я.

Мама подтолкнула меня к креслу:

– Садись, ты будешь донором.

Я машинально уселась, и мама закатала рукав моего халата. Она сунула мне в руку резиновую грушу, которую я должна была сжимать для лучшего кровотока, и склонилась надо мной, собираясь ввести иглу в вену, но руки ее дрожали. Впервые в жизни я видела, как дрожали руки моей матери. И понимала, почему.

Еще в четырнадцать лет мама потащила нас с сестрой в районную поликлинику, где нам обеим поставили штампы о группе крови и резус-факторе в только что полученные паспорта. «На всякий случай», – сказала она. Тогда-то я и узнала, что у меня вторая группа крови и положительный резус.

– Что ты собираешься делать? – повторила я свой вопрос. – У нас с ним разные группы крови.

Мама отшатнулась, и игла выпала из ее рук.

– Они об этом не знают, – прошептала она.

– Я знаю, это ты проткнула мешки, мама, – мой собственный голос прозвучал холодным, чужим. – Что ты хочешь сделать?

Я ждала, что она ответит. Если сможет произнести это, возможно, сможет и сделать.

– Я убью эту гадину, – выдавила мама сквозь зубы.

Я поднялась и схватила ее за руку, но она вырвалась, оттолкнув меня.

– Не делай этого, мама! – Я снова кинулась к ней. – Пожалуйста, не делай!

– Сядь в кресло, – зашипела она, но голос ее дрогнул: – Сядь в кресло! Ты не знаешь, во что он превратил мою жизнь! Немедленно сядь в кресло!

Я обхватила ее сзади и сжала что было сил. Она дернулась, пытаясь высвободиться, потом еще и еще раз, но я давила сильнее, и она наконец обмякла. А потом разрыдалась. Сквозь слезы она повторяла одно: «Сядь в кресло! Сядь в кресло!» Я отпустила ее, только когда ее плечи перестали вздрагивать.

– Ты не сделаешь этого, ты не можешь убить! – прошептала я.

Мама даже не шелохнулась.

– Я ждала этого двадцать лет, – сказала она. – С той самой ночи, когда он… изнасиловал меня.

– Ты не была его женой?

– Какой женой, Рая? – Ее голос звенел слезами. – Какой женой?! Меня месяц накачивали какой-то дрянью вместе с едой, готовили к обряду, которого я не помню. Я помню только ночь. Даже невменяемая, я орала и отбивалась. Все они, – она показала на дверь, – все слышали, но никто не вошел. Наутро меня отправили в Россию.

– Ты не сказала папе?

– Как я могла? Мы только поженились, он отпустил меня скрепя сердце… – Она закрыла лицо руками. – Господи! Какой это был кошмар! Мы были вместе в ту самую первую ночь после моего возвращения домой. Он целовал меня, гладил мое тело, а я дрожала от отвращения к самой себе! Эту грязь не смыть!

Мама замолчала, я слышала лишь прерывистые всхлипы.

– Я поняла, что беременна, спустя полтора месяца, – снова заговорила она. – Хотела сделать аборт, была готова к любым последствиям, только бы не рожать от него. Тогда уже можно было сделать анализ ДНК, чтобы установить отцовство. Метод инвазивный и связан с риском, но я не могла ждать. Заставила твоего отца сдать кровь, якобы для исключения резус-конфликта, и выкрала образец. Его должны были сравнить с генетическим материалом ребенка.

Мама снова молчала, словно собираясь с силами.

– Но ты… Так и не решилась на аборт?

– Вас оказалось две. От разных отцов.

– Что? – Я не поверила ушам.

– Аномалия овуляции. Такое бывает. Выходят две яйцеклетки и могут быть оплодотворены разными мужчинами, если… Женщина будет с обоими в течение короткого времени.

Я потеряла дар речи. Мама резко развернулась ко мне и схватила за плечи.

– Твоей сестры не было бы на свете, если бы не ты. Я не смогла убить тебя – желанного ребенка от любимого мужчины.

– Так я… Папина дочь?

Мама кивнула, и от сердца разом отлегло.

– Вскоре после родов мне пришло письмо. Пастор сообщил, что знает о том, что я родила его дочерей. Писал, что я могу растить детей спокойно, просил только присылать ему ваши фотографии. И еще писал, что однажды призовет нас. И тогда, если я откажусь, расскажет все твоему отцу. Годами я жила в ожидании кошмара. И несколько недель назад он стал явью.

Ее кулаки вновь сжались.

– Это я тайком сняла на видео вашу первую ночь здесь. Не могла сдержаться, зная, что вас накачивают той же гадостью…

– Ты не боялась, что мы сбежим, узнав, куда попали? – спросила я.

– Отсюда не сбежать. Подключая ваши мобильники к сети лагеря, они установили программу, которая позволяет отслеживать местоположение устройства.

Я взяла маму за руку, но она отстранилась:

– Если не расправлюсь с ним сейчас, он заберет вас. Не останавливай меня. Он превратил мою жизнь в ад и заслужил смерть!

Она произнесла последнюю фразу с таким жутким спокойствием, что мне стало страшно. Она может спасать жизни. Может и убить – сейчас я видела это в ее глазах.

– Мама, пожалуйста… Нельзя так… Нельзя убивать его…

– Тебе не нужно ничего делать. Просто сдай кровь. Я сама сделаю переливание. У тебя положительный резус – он загнется быстро.

– Мама! – крикнула я. – Я не дам тебе это сделать!

Она вгляделась в мое лицо так, как будто не верила, что перед ней действительно ее дочь.

– Если хочешь отомстить, не убивай его! – быстро продолжила я. – После его смерти наследником общины станет Чан Мин – его старший сын – еще тот урод! Они продолжат втягивать людей в секту, продолжат ломать чужие жизни, как сломали твою!

– Мне плевать на других – я ненавижу его!

– Секта – дело всей его жизни! Если она будет жить, и он не погибнет! Надо уничтожить все это до основания – только так можно победить его!

– Что ты хочешь сказать? Что я, по-твоему, должна делать?

– Спасти его.

Мама выпучила на меня глаза.

– Ты – универсальный донор. Сдай кровь, – продолжала я. – Перелей ее ему и скажи всем, что у его дочери Раи та же группа крови, что и у него. И она спасла ему жизнь. Тогда я смогу стать ближе к нему. И мы разрушим это все изнутри!

Мама смотрела на меня как на умалишенную.

– Он ведь скроет то, как лечился, так? – снова заговорила я. – Будет врать всем, что его спас «бансутанг»? Иначе секта потеряет огромные деньги. Нам нужно будет вскрыть этот обман, понимаешь? Тогда все это рухнет!

Я сама удивилась тому, какой стройный план возник у меня в голове. Я буду рядом с Пастором, войду к нему в доверие и, пробравшись в самое сердце паутины, смогу порвать ее.

– Он разрушил не только твою жизнь, – я смотрела на маму, но перед глазами у меня стояло лицо Ю Джона. – А теперь ты можешь спасти тысячи людей, которых ждет кошмар сектантства. Ты говорила, среди его детей были универсальные доноры?

Мама кивнула:

– Двое. Два мальчика.

В спертом воздухе палаты все еще отчетливо ощущался тяжелый запах крови. Его не могли перебить даже пары спирта, настолько едкие, что, едва войдя, я зажмурилась. Я впервые оказалась наедине с Ним. Он спал, но я знала, что скоро наконец посмотрю в Его глаза. Он откроет их, чтобы увидеть меня.

Моя мать едва не убила Его. Моя мама. Почему так трудно теперь называть ее так? Мама. Она ведь ни в чем не виновата. Виноват только Он. Но я спасла Его. Знает ли Он об этом?

«Пастор читает души. Ему известно все».

Если так, то лучше мне не смотреть в Его глаза. Только этого уже не изменить. Веки на обескровленном лице задрожали и сморщились. По спине пробежал холодок. Я увижу его прямо сейчас. Тот самый взгляд, которым Он смотрел на меня с портрета в последний раз. Взгляд голодного паука.