На тридцать первом году жизни, потратив массу времени и сил на то, чтобы наконец-то ощутить себя самодостаточной личностью, ставлю жирный крест на всех свершениях. Выхожу замуж, бросаю работу. Рушу всю систему, которую столь заботливо выстраивала и которая, заметьте, является предметом зависти многих. И есть чему завидовать: влиятельный журналист, эффектный персонаж модной тусовки, приятная на вид, совсем не приятная на вкус, если, конечно, кому-то придет в голову поточить об меня зубы. К тому же связи в среде торговцев готовым платьем. Все это пускаю в ход, когда нужно кого-то продвинуть и благодарность явно не заставит себя ждать. Нужно же девушке как-то жить.

Кто-то полагает, что критика — удел тех, кто жаждет самоутверждения. Можно, конечно, и самозабвенно самоутверждаться, пока не побьют или не случится голодный обморок. Но по моим наблюдениям, в России критическая мысль всегда была неплохой опорой для построения личного благосостояния. В XIX веке критические опусы поднимали тиражи «Современника», и, соответственно, был обеспечен приличный гонорар и необходимое паблисити, а в начале голодных 90-х годов века XX-го специализация «ресторанный критик» в прямом смысле кормила мастеров гастрономического слова, обеспечивая наиболее оборотистым ежедневное горячее питание.

Меня критическая мысль и кормит, и одевает. С тех пор как сознание представителей среднего класса начало свыкаться с мыслью о том, что вещи «made in Russia» тоже можно носить и даже не скрывать их происхождения, настало наше время. То есть каждый хочет стать дизайнером, но не для того, чтобы строить какие-нибудь чудовищные конструкции, не годящиеся даже для театральной костюмерной по причине крайнего неудобства. Теперь признак хорошего уровня — своя марка и, соответственно, изготовление одежды пусть небольшими, но партиями. Я же по мере сил содействую процессу, так что можно сказать, что моя деятельность способствует подъему и расцвету отечественной легкой промышленности. Хотя это уже побочный продукт моей работы, потому что главное — солидные гонорары, ну и неограниченные возможности пополнять свой гардероб. Кстати, я очень люблю отечественных дизайнеров, и хороших, и, представьте, плохих. За то, что здесь можно ощущать себя первооткрывателем, а также самовыражаться вволю. Ведь доверившись какой-нибудь известной марке, наступаешь на горло собственной песне, лишая свою персону известной доли харизмы, и (о, мазохизм) отдаешь за все это кучу денег. Зато, одевшись от молодого российского дизайнера N и появившись в таком виде на подходящем мероприятии, можно прослыть оригиналом и отметиться в светской хронике.

В течение дня можно навестить кого-нибудь из подопечных, выпить кофе, поболтать, примерить что-нибудь из новой коллекции и даже вдохновиться увиденным. Процесс написания статей мне всегда нравился. Все эти прозрачные намеки, понятные лишь посвященным, увертки и нарочитые умолчания, а когда надо — вдруг непомерные восторги. Журнальные публикации не предполагают больших объемов, и это тоже приятно — не увязаешь в материале.

И вот приходится в добровольном порядке сворачивать всю эту деятельность…

А началось все очень обычно. В чудесный, погожий осенний день я забежала к одному из самых успешных и шустрых молодых дизайнеров. В сущности, Вадик уже и не нуждался в моей поддержке, так как давно выезжал с показами в столицу и у него одевались самые разные дамы, начиная с удачливых художниц, которые делали ему рекламу, и кончая просвещенными женами богатеев, которые обеспечивают кассу. У него всегда было полно полуодетых девиц, нарядных молодых людей определенной сексуальной ориентации, а в правилах дома было громко выражать свои восторги и поливать грязью конкурентов. Потом все услышанное оперативно доводилось до ушей соперников. Вадик прекрасно знал, кто именно доносит, но не подавал виду, так как ощущал себя одним из тех, кто формирует модную и околомодную жизнь.

Я упомянула хорошую погоду потому, что в солнечный день всегда есть настроение одеться как следует. Что я и проделала. На мне были бордовые сапоги из крокодиловой кожи, короткая кожаная юбка, красный свитер грубой вязки и длинный джинсовый плащ. Я стройная шатенка, с вьющимися волосами и зелеными глазами, и мне здорово идет красная помада. Дежурные лобзания в прихожей, дежурный возглас «Ты сегодня девушка с обложки», и вслед за изящным Вадиком попадаю в прокуренный салон. Среди безликой массы прихлебателей выделяется теряющий популярность и обаяние молодости телережиссер с рассказом о том, как его преследуют поп-звезды:

— Я прихожу в «Арену», ну, отдохнуть, а NN уже тут как тут и сразу прыг-прыг-прыг ко мне: «Миша, придумай мне клип».

На лицах присутствующих читается реплика: «Ну и придумал бы»; все в курсе, что у Миши затянувшийся творческий простой.

— А мне последнее время интересен модный процесс, я уже придумал роскошную историю для твоего показа: такие глубоко порочные женщины… — проникновенный взгляд в сторону хозяина дома.

Вадик назубок знает правила игры.

— Не уверен, понравится ли это генеральному спонсору, в конце концов, мы всего лишь часть фестиваля… — вяло тянет он.

— Мы поинтересуемся мнением спонсора, если надо, убедим, — не отстает настырный Михаил, у которого, вероятно, совсем плохо с деньгами.

На языке у Вадика, видимо, вертится что-то вроде «уйди, противный», но он продолжает тянуть:

— У них уже есть режиссер…

— Лучше меня им никого не найти, у меня имя…

Чтобы уйти от сомнительной темы масштабности Мишаниного имени, Вадик обращается ко мне:

— Проекту требуется пресс-атташе. Чувствуя ответственность за твою судьбу, кыса, считаю своим долгом тебя пристроить.

Засранец, думаю я, давно ли ходил да канючил, печально в глаза заглядывал. Но вслух интересуюсь:

— А богат ли наш спонсор и какие блага сулит он самоотверженным труженикам печатного слова? И каков размер моего гонорара?

Дело в том, что быть пресс-атташе какого-нибудь левого мероприятия — удовольствие довольно среднее. Целыми днями висишь на телефоне и сидишь в почте, и все уговариваешь и уговариваешь разных усталых и замотанных людей соизволить явиться на мероприятие и осветить его в их печатном органе. Другое дело, если ожидаются разные приятные мелочи, Пресс-коктейли, ужины, подарки.

— Все будет в самом роскошном виде, — читает мои мысли Вадик, — подарки, транспорт для прессы, выпивка и закуски. Возможно размещение крупных объемов рекламы: банк — новичок в городе, нужно засветиться. Перенапрягаться не придется, а насчет оплаты сейчас прямо поедем и поговорим.

— Наверняка будет обычный отстой: деятели искусств, ведущие модельеры, петербургский стиль, выступления детских коллективов и все такое на фоне дворцов и парков, — обиженный Мишаня напоминает о своем присутствии.

— А ты, — не удерживаюсь от комментария, — из всего этого можешь сделать конфетку.

Пока Мишаня кидает яростные взгляды, Вадик поднимается с дивана и, царственно махнув рукой присутствующим, объявляет:

— Мы тут отъедем на пару часиков. Ты, конечно, на машине? — это он мне. И Мишане: — Не переживай, найдем и для тебя поле деятельности.

Вадик не водит машину, он полагает, что на дороге действует «правило сильнейшего» и это не для него. Кроме того, вождение отвлекает от творческого процесса, который происходит у него в голове постоянно, даже во сне. Иногда он мучает рассказами о своих «цветных снах», хотя последние пять лет делает серую и черную одежду и только совсем недавно, убедившись, что все уже нашили пестрых нарядов, а городские вещевые рынки переполнены цветным барахлом, отважился на эксперименты с цветом.

Я же обожаю ездить и, с тех пор как появилась возможность купить хорошую машину, провожу за рулем массу времени. «Правило сильнейшего» волнует меня лишь в том аспекте, что иногда хочется ехать не на модной, стильной машинке, а на тракторе, при случае слегка задевая самых невежливых. Вообще откуда же ждать галантных отношений на проезжей части, если за ее пределами кругом сплошное хамство? Меня даже не очень волнуют ловкие нахалы, которые, неожиданно подрезав, стремительно исчезают. Меня выводят из себя неумелые неандертальцы за рулем, которые тупо прут, так что только и успеваешь уворачиваться, и так же тупо ругают женщин. Конечно, женщины-водители бывают разными, но все-таки редко грубыми и злобными. Впрочем, я отвлеклась. В конце концов, Вадик, который сейчас со мной в машине, совсем другой породы и вообще, честно признаюсь, занимательный собеседник и галантнейший кавалер.

Пока мы едем в банк (прекрасный адрес, набережная Невы, наверняка чудесный вид), Вадик, вместо того чтобы отдаться творчеству, посвящает меня в детали. Что само по себе странно. Обычно если кто-то из наших кругов находит спонсора, то информация по мере сил держится в секрете, а то охотников много.

— Фестивалем занимается лично глава банка. Прекрасно разбирается в искусстве и литературе, прекрасно одевается, холост, между прочим. Немного за тридцать, готов поддерживать самые разные культурные проекты. Но всякие общие места тут не пройдут.

— Жаль, что креативностью меня бог обидел, — печалюсь я, — а то бы сейчас быстренько напридумывала разных проектов с необъятными бюджетами. Кстати, и не думай демонстрировать коллекцию на порочных барышнях, Мишаня устроит скандал и потребует денег за креатив.

— С Михаилом я как-нибудь разберусь, а вот у тебя есть возможность заинтересовать Юрия Николаевича. Лично. Как женщина и как человек, глубоко знающий искусство и литературу.

— А дорогу я никому не перебегу?

У Вадика хватает такта никогда не распространяться о своей личной жизни и партнерах конкретно. Он позволяет себе лишь двусмысленные намеки, поэтому спросить напрямик, в какой степени близости находятся его отношения с этим Юрием Николаевичем, совершенно невозможно.

— You are wellcome, — кокетничает он знаниями, полученными на занятиях с приглашенным преподавателем, стопроцентным британцем кстати. Вадик считает, что нужно изучать именно британский английский, ведь это язык Лондона — мировой модной столицы.

Наконец, преодолев все дневные пробки центра города, мы высаживаемся на Английской набережной у банка и, войдя в вестибюль, вступаем в долгие переговоры с охраной. Оказывается, мое имя должно быть в компьютере Чудеса! Однако пока его ищут, приходится стоять между дверью и крупнокалиберным молодым человеком, уткнувшись носом в первую пуговицу его пиджака. Вадик, по всей видимости, здесь не в первый раз, и ему разрешено посидеть на диванчике в холле. Наконец черный пиджак отодвигается, чтобы протянуть руку за моим паспортом и сумочкой. Еще десяток минут формальностей, и по парадной лестнице мы поднимаемся в приемную, где секретарша, уже без лишних разговоров, распахивает перед нами высокую дверь. В глубине обширного кабинета из-за циклопического письменного стола встает фигура, и доносятся слова о том, что нас рады видеть. Приблизившись, получаю возможность рассмотреть уважаемого банкира. Да, внешность достаточно пресная, Вадику крутить с ним любовь было бы определенно скучно.

Юрий Николаевич — вежливый господин в безупречном костюме, лишенном индивидуальных черт. Наверное, все подобрано продавцом в магазине. Значит, Вадик знаком с ним не так давно, иначе на нем бы был другой галстук.

— Рад вас видеть, много наслышан. Слышал, что умница, красавица. Но результат, как говорится, превосходит. — Все эти комплименты произносятся абсолютно бесцветным голосом и без намека на энтузиазм. Совершенно не ожидая от меня ответной реплики, он продолжает: — Программа обширная, будет масса гостей, но мы вас сильно нагружать не станем. Мой секретарь уже набросал пресс-релиз и список приглашенных. Просмотрите их, внесите поправки, и мы все разошлем. Гонорар, — тут он называет весьма внушительную сумму, — вас устроит?

Это в несколько раз выше самого щедрого вознаграждения за такую работу, поэтому кокетливо интересуюсь:

— Что, придется кого-то незаметно пристрелить, когда грянут первые ликующие аккорды?

Ю. Н. вежливо хихикает, зато Вадик радостно хохочет, видимо гордый за свою протеже.

— Ну что вы, — Ю. Н. все-таки оживляется, — это плата за вашу квалификацию, за ваш шарм, в конце концов.

— Но мне же совершенно нечего будет делать.

Тут вступает взволнованный Вадик Бросив на меня взгляд, который говорит: «Дура, от чего отказываешься», он торопливо произносит:

— Ты просто не осознала масштаб работ, не вникла в подробности… Вот Юрий Николаевич тебе все расскажет, и ты еще потребуешь прибавки.

Нет, определенно между ними ничего личного.

— Да, — подхватывает Ю. Н., — не пойти ли нам пообедать? «Ландскрона» в «Невском Паласе» вас устроит?

Я здорово проголодалась, поэтому сразу соглашаюсь. И Вадика обратно везти не придется. Но в «Ландскроне» в это время так пусто, а значит, мы будем стопроцентно один на один. А так ли уж мне хочется провести пару часов наедине с этим господином?

Ура. Мы едем в свадебное путешествие по европейским столицам. Прага, Будапешт, Вена — множество впечатлений, а в конечном пункте замечательный шопинг. В Праге мы просто гуляем, пьем пиво, заходим в бесчисленные лавочки с чешским стеклом и богемскими гранатами. Накупаем кучу всего — благо все эти прелести весьма дешевы. В Будапеште мы, а точнее я, начинаем философствовать. Все красоты этого города как-то смахивают на декорации и этим близки мне — участнице какой-то игры. В том, что все происходящее со мной не совсем правдоподобно, я уже убеждена. Попав в чужие страны, мой Юра вообще утратил способность принимать какие-либо решения. И любые отклонения от программы, так же как и незапланированные траты, ввергают его в ступор. За всем этим кто-то стоит, но вряд ли этот кто-то его мать. Ольга Арсеньевна скорее раздражает Юру и вряд ли является тем авторитетом, с которым обсуждают покупки на сумму свыше трехсот долларов.

Похоже, мы выстроили свой брак, как венгры свою столицу. В течение нескольких десятилетий, пока длилась Belle Epoque[1] и в империи было много денег, возвели готический парламент и дворцы в стиле классицизма, помпезные доходные дома и отели. Пока остальные города «обрастали мясом» эпох и стилей, тут все это добро закупили оптом. Так и наш роман (если это все вообще можно назвать романом) был начат и завершен в аккордном порядке.

Примерно так рассуждала я, нежась в термальных ваннах отеля «Gellert», построенного в начале двадцатого столетия и наверняка считавшегося в те времена передовым заведением. В начале двадцать первого века надо иметь некоторую смелость залезть в бассейн, набитый венгерскими старушками, которым целительные ванны прописывают врачи. Старушки на правах старожилов и обладателей санаторно-курортных карт (слово-то какое) плещутся в выложенных мозаикой бассейнах и, свободно раскинувшись, лежат в парильнях, слегка отпугивая иностранных туристок, не ожидающих подобных впечатлений. В мужском отделении, по наблюдениям весьма брезгливого Юры, картина аналогичная. Есть, правда, и смешанный класс, с помпезным бассейном, наполненный теми, кто любит щеголять своими телами, но предусмотрительные венгры так щедро хлорируют все водоемы, расположенные в этой зоне тщеславия, что находиться там долго чувствительному человеку просто нет мочи.

Впрочем, к старушкам можно со временем привыкнуть, при этом сильно поколебав веру в то, что здешние источники омолаживают. Зато, освоившись, начинаешь получать удовольствие от нахождения в бассейнах с температурой воды 36 и 38 градусов. Кожа становится мягкой, состояние духа под стать, старушки проплывают симпатичными тюленями.

После купаний неспешная трапеза в хорошем ресторане, с неизменной гусиной печенью и королем вин — вином королей токайским. Реальная угроза моей талии и Юриному пищеварению. И так четыре полных дня. И все было бы тихо и чинно, если бы вместо Национальной галереи мы не заглянули в Дом венгерского вина.

Респектабельно расположенный прямо напротив входа в отель «Hilton» и в двух шагах от собора Святого Матиаша, этот дом таил в себе обширный подвал, набитый вином, в который запускали любого, уплатившего на входе сумму, эквивалентную двумстам рублям. Экскурсия обещала быть очень познавательной. Ходишь по лабиринтам, знакомишься с особенностями винодельческих районов Венгрии, уяснив, где вино с ароматом южных фруктов, а где с нотами луговых цветов, убеждаешься, что эти утверждения не голословны. Для этого заинтересованному экскурсанту выдают дегустационный бокал, в который он может плеснуть из любой открытой бутылки. Покатав вино во рту, подержав у нёба или проделав еще какие-нибудь дегустационные манипуляции, как то: задумчивые взгляды в потолок и поцокивание языком, — положено закусить белым сухариком и слить остатки влаги в специальный кувшинчик, после чего перейти к другому вину.

На практике большинство посетителей, включая культурных европейцев, норовит налить бокал до краев, осушить его единым махом и затем сделать повторный подход к понравившемуся экспонату. Чем глубже в лабиринт, тем чаще подходы и веселее возгласы дегустирующих. И это несмотря на повсеместные объявления о том, что пьяные безобразия категорически запрещены.

Начав с пространных рассуждений о тонкостях вин, мы тоже довольно быстро перешли на аллюр, да такой, что Юра запросто познакомился с группой молодых англичан и, пока я вчитывалась в путеводитель, дошел до невероятного состояния. Из его громких выкриков, разносившихся под сводами подвала, я вынесла для себя следующее. Что супруг мой живет кошмарной жизнью, что напряжение и двусмысленность его положения сводят с ума, что гордыня — это проклятие богов и еще что-то в том же духе. Англичане весьма оживились и жаждали новых откровений. Нужно было срочно эвакуироваться, но как назло смесь из разнообразных вин сделала мои ноги ватными, а походку неуверенной. Заплетающимся языком я начала уговаривать Юру двигаться к выходу, но он высказал твердое намерение остаться с новыми друзьями и даже сделал попытку записать для них свой электронный адрес. Но порядок букв и символов смешался в его затуманенном мозгу, и кроме пресловутого слова «собака», вызывавшего всякий раз приступы веселья у всех присутствующих, выдать он ничего не смог.

Неимоверных усилий воли стоило мне покинуть Дом венгерского вина, поймать такси и наконец оказаться в отеле. После душа в памяти всплыли все известные мне фразы про двуличие, двойное дно, двойной стандарт и связанные руки, и мне наконец-то перестало быть скучно. Дело стоит того, чтобы я им занялась. Не надо быть особенно умной, чтобы понять, что из Юры, даже как следует его напоив, ничего кроме драматических реплик не вытянешь. Остается одна устроить за ним слежку, а также попытаться понять, кто за всем этим стоит. Возможно, интересующая меня персона присутствовала на нашей свадьбе? Там было множество молчаливых людей весьма уважаемого вида. Вспомнить всех! Так наказала я самой себе, перед тем как улечься с бесчувственным своим супругом.

Как ни странно, какого-то особого волнения я не чувствовала. Наоборот, была настороженность, а вдруг со мной сыграют какую-нибудь злую шутку. Вполне вероятно, что этот импозантный и сексуальный Лекс — законченный мерзавец, а мой раззадорившийся на секс организм не позволяет затуманенному мозгу осознать этот факт.

В таком настроении я доехала до Зеленогорска, где даже решила повернуть назад, но любопытство все-таки подтолкнуло меня ехать дальше. Через какое-то время качество дорожного покрытия заметно ухудшилось, и, вдоволь напрыгавшись по колдобинам, я наконец увидела указатель, после которого следовало свернуть с дороги.

Справедливости ради надо отметить, что место было выбрано с юмором. Огромный пионерский лагерь, видимо принадлежавший какому-нибудь монстру тяжелой индустрии, занял несколько гектаров дефицитного побережья. С советских времен здесь сохранился весь пионерский декор, включая гипсовых барабанщиков и горнистов. Корпуса украшали выцветшие панно с изображением сцен покорения космического пространства и апофеоза дружбы народов СССР. Кругом было пусто, но признаков распада не наблюдалось. Видимо, у предприятия еще были силы держаться на плаву, и лагерь готовился принять очередную смену. Преинтереснейшее место, но самым замечательным здесь был, конечно же, пляж. Не только потому, что заводчане отхватили лучшую часть берега, с дюнами, живописными валунами и теми особенными соснами, какие встречаются только на балтийских пляжах, с могучими корявыми стволами и длинной пушистой хвоей. Кроме обычных скамеек и кабинок территорию украшали монструозные сооружения из бетона — нечто среднее между олимпийским факелом и ростральной колонной, но высотой почти с пятиэтажный дом. Вершины факелов венчало жестяное пламя, выкрашенное в алый цвет. У подножия одного из факелов стоял на небольшом валуне Лекс и дымил сигарой. Никакого смокинга на нем не было, одет он был абсолютно по-домашнему: шорты, мягкая рубашка поло, мокасины на босу ногу. Я заглушила двигатель и, не вылезая из машины, рассматривала его через лобовое стекло. Он смеялся. Ну что же, посмеемся вместе, на шею бросаться совсем не обязательно. Я открыла дверцу и тут вспомнила про свой кринолин. Да, уже 2:0 в его пользу. И приехала почти по первому зову, и оделась почти как приказали. Увязая каблуками в песке (опять все в русле сценария) и наступая на юбку, я двинулась к нему, на ходу пытаясь придумать какую-нибудь шутливую фразу. Насчет эпичности местного антуража, например. Или неэпичности… Скорее, здесь будет уместным вспомнить Фрейда. Типичные фаллические символы, эти, с позволения сказать, факелы.

— Я знал, что тебе здесь понравится, — сказал он, подходя ко мне.

Я открыла рот, чтобы достойно ответить, но тут Лекс приблизился ко мне вплотную. Сердце мое стучало так громко, что я перестала слышать плеск волн. Тем временем Алексей бросил сигару в песок, снял очки, аккуратно сложил их и положил в карман шорт, затем обнял меня за плечи… Я закрыла глаза. Потом последовал поцелуй, от которого у меня буквально подкосились ноги.

Взрослые люди, искушенные и слегка подуставшие от секса, часто целуются формально. Зачем тратить силы и пыл, когда дальше ожидается все остальное Иное дело в подростковом возрасте, когда поцелуй обрушивается на тебя и через него зачастую можно ощутить такую богатую гамму чувств, которую не всегда даст оргазм. Не всякий оргазм, по крайней мере.

Так вот, это был именно такой поцелуй, абсолютно равноценный оргазму. Я прижалась к его худощавому крепкому телу, и если бы он не держал меня, наверное, осела бы в песок. Хотелось, чтобы эти минуты длились вечность, но очнулись мы быстро — вокруг злобно звенели комары. Они вонзали в нас свои жала с таким же сладострастием, с каким мы только что целовались.

— Романтического свидания не получилось, зря я затушил сигару. — Лекс яростно чесал ногу.

Мои ноги были надежно укрыты юбкой, зато плечи, руки и спина были беззащитны перед комариной атакой.

— Быстрее побежали в машину, — скомандовал он, смеясь.

— Сначала почеши мне спину, или у меня остановится сердце.

Мы понеслись к машине. Запрыгнув в нее, Лекс спросил:

— Как насчет продолжения свидания? Ужин в загородном ресторанчике? Или сразу…

— Сразу, — выпалила я. — Куда ехать?

— Выруливай на трассу и побыстрее. Я тоже очень хочу… сразу…

Это был тот же дом в пресловутом садоводстве «Родник». Только сейчас здесь никого, кроме охраны, которая не показывалась, не было.

— Искупаемся в теплом бассейне? Это хорошо снимает зуд. Принести тебе выпить? Ты ведь не любишь шампанское? Вина или чего-нибудь покрепче?

Он частил фразами. Неужели волнуется?

— Можно белого вина. А кстати, винный погреб уже организовали? — ответила я слегка осипшим голосом.

К сожалению, сегодня, несмотря на некоторый опыт, я не смогу помочь ему справиться с волнением. Саму колотит крупной дрожью. Может, это и есть любовь?

Я стала раздеваться. Сейчас он впервые увидит мое тело, надеюсь, что оно его не разочарует. Вполне ладная, подтянутая фигурка, плоский живот, маленькая, аккуратная грудь, слегка накачанные руки, худая спина и округлый задик. Еще стройные ноги и маленькие ступни. В рассеянном свете белой ночи это все должно было произвести впечатление, поэтому я не стала сразу прыгать в бассейн, а, увидев, как Лекс идет по дорожке от дома, слегка задержалась на верхней ступеньке лесенки, ведущей в воду. Пусть он меня увидит.

— К счастью, погреб еще не построили, а то поиск вина затянулся бы надолго. А ты и такие дождалась меня. Я сам хотел тебя раздеть. — Он стал наливать вино в бокалы. — Но все равно, ты прелесть.

Он подал мне бокал; в темноте его глаза казались абсолютно черными.

— Ты так смотришь, — продолжал он. — Волнуешься?..

— Очень… Иди скорее ко мне. — Я отхлебнула вина и, опустившись в теплую воду, стала наблюдать, как он раздевается.

Лекс скинул рубашку и шорты, под ними не было белья. У него было худое сухощавое тело, поджарый живот, не слишком развитые грудь и плечи. Тело человека, занимающегося умственным трудом. Зато его тонкую смугловатую кожу хотелось целовать и даже облизывать.

Мы немного поплавали, а потом перешли в мелкую часть бассейна. Теперь я получила возможность пройтись губами и языком по его плечам и груди. Он подсадил меня на бортик бассейна и погладил мою ступню.

— У тебя очаровательные ножки. Но ты знаешь, если бы не те огромные туфли, я бы это не скоро заметил. Так что у нашего друга Вадика прямо сверхъестественное чутье. Он все сделал правильно. Не люблю женщин на каблучищах, разодетых и ярко раскрашенных. А ты каких мужчин любишь?

— Ничего конкретного. Тех, в которых чувствуется нечто, от чего я шалею, понимаешь?

— Перейдем в постель? Здесь нам вряд ли будет удобно…

Эти слова вывели меня из состояния транса. Лекс тем временем подтянулся и залез на бортик бассейна, затем он встал и осторожно приподнял меня.

— Пойдем быстрее, теперь я не могу ждать.

Мы завернулись в полотенца и пошли по дорожке в дом. Оказалось, что в доме на втором этаже есть отдельные апартаменты. Впрочем, тогда я ничего не успела разглядеть, потому что смотрела только на моего любовника. Это был тот редкий случай, когда ничего не надо было просчитывать и тем более изворачиваться или притворяться. Или мы идеально подходили друг другу, или он взял все заботы на себя. Мне было все равно, что именно, я просто наслаждалась, ведь подобного со мной давно уже не случалось, а возможно, не случалось никогда.

И вот мы оказались в Крыму. Почему-то было принято решение поселиться в гостинице «Ялта». Я, признаться, не люблю огромные гостиницы. А у «Ялты» один только вестибюль размером с аэропорт, и все остальное соответствующее. Так как в новых экономических условиях освоить этого монстра советской гостиничной индустрии оказалось невозможным, жизнь здесь развивается по этажам. Некоторые этажи повышенной комфортности с кондиционерами, евроремонтом и номерами люкс, другие — для тех, кто отдыхает по профсоюзным путевкам. Едешь на лифте, двери открываются, а на этаже мрак, линолеум и обшарпанные двери. Так и есть, перепутала этаж! Скорее наверх, к галогеновым лампам и ковровым дорожкам. На пляже почему-то не предусмотрели возможности деления по социальным группам, что явно бесило Лекса, который отсиживался в самом дорогом баре, где коротали время сливки местного общества. Понятно, что все эти муки мученические он принял неспроста, однако с недавнего времени мое желание что-то разузнать как-то сникло, и я решила просто отдыхать и наблюдать жизнь.

Кстати, жизнь здесь отстает от нашей лет на пять. Все еще в моде толстые золотые цепи, могучие затылки, внушительные животы и мобильные телефоны, в качестве особого аксессуара, на манер державы или скипетра. То есть их стараются не выпускать из рук, а говорят очень громко, практически орут, чтобы окружающие понимали, что решаются важные вопросы. Расстаются с телефонами только во время купания, при этом особый шик — если у кромки воды стоит охранник и держит сотовый наготове. У женщин принято прохаживаться по галечному пляжу на каблуках, краситься и душиться с раннего утра.

Мы с Лексом, скромно, по местным меркам, одетые и вообще недостаточно яркие, как-то затерялись на празднике изобилия, который день и ночь происходил в гигантской «Ялте». Зато Ирина с Китом с первого дня стали претендентами на звание первой пары курорта. Именно пары, потому что у них начался намечавшийся еще дома бурный роман. Они почти картинно выражали свои чувства, а иногда молча вставали посреди обеда и удалялись в номер, дабы, как все вокруг понимали, устроить бурную сиесту.

И они были прекрасны! Ирина вся в золоте, с ярким макияжем, в откровенных купальных костюмах, которых она взяла с собой великое множество, вызывала недвусмысленные чувства у многих мужчин и, конечно же, ненависть у их подруг. Кит, остригшийся перед отъездом, как он объяснил, из соображений гигиены, почти под ноль, прихватил на отдых весь свой старый гардеробчик, включая памятную майку с Медузой Горгоной на груди. Золотая цепь, конечно же, тоже не была забыта. Местную манеру ему даже не пришлось перенимать. Быковатый взгляд, жлобские интонации и соответствующий лексикон и так были при нем.

Вообще, отдыхали мы не как обычно на курорте, а как принято было в советское время «на югах». Лет двадцать пять назад наша гостиница была пределом убогих мечтаний всяких вороватых завмагов и до сих пор осталась на том же уровне, обслуга вела себя так же, как при прежнем режиме, а швейцар с пронзительным взором явно сохранился еще с тех пор. Во всем этом был элемент игры, и мы в нее потихоньку втягивались. На юге принято объедаться фруктами, и мы объедались, хотя от такого количества клетчатки начинает пучить. Принято вечером прогуливаться по ялтинскому променаду, и мы прогуливались, хотя ненавидим толпу. Мы сидели в открытых ресторанчиках, которых здесь великое множество и каждый со своим ансамблем, и покорно слушали песни типа «Сижу на Брайтоне, как царь на именинах». Мы даже отправились на Ай-Петри, дабы съесть на вершине шашлык и выпить домашнего вина, но там, ввиду чудовищной негигиеничности условий, Лекса охватил такой сильный приступ брезгливости, что от идеи пришлось отказаться. Ограничились лишь тем, что осмотрели место, где снимали эпизоды погони для фильма «Кавказская пленница».

В какой-то момент Лекс сказал мне:

— Не знаю, как ты, но я уже сыт по горло.

Мне тоже порядком надоел наш «отдых», но в крымском климате я чувствовала себя на редкость хорошо. Просыпалась рано и радостно, ела мало, естественным образом похудела и вообще вся подтянулась. Нет, уезжать определенно не хотелось.

— А что, нам уже пора домой?

— В том-то и дело, что пока лучше оставаться здесь, — ответил Лекс как-то нехотя. — Но ты можешь улететь в любой момент.

Этого мне определенно не хотелось. Даже в период апатии и бездействия глупо отдаляться от места событий.

— Может, куда-нибудь переедем? Этим двум абсолютно все равно, с ними мы или нет. В районе Мисхора есть санаторий, принадлежащий какой-то нефтяной компании. Может, туда? — внесла я предложение. — Там должны быть нормальные условия и приличные постояльцы. Я бы отдохнула там недельку. А на ваши встречи ты сможешь ездить, до Ялты там близко.

— А что ты будешь делать в мое отсутствие? Начнешь знакомиться с тамошними «приличными постояльцами»? Так тебя могут увести. В «Ялте»-то я совершенно спокоен, здесь ты никому не нужна.

Это было точно подмечено: в «Ялте» я выглядела что называется «хуже рынка». Когда Лекс с Китом внезапно исчезали по своим таинственным делам, мы с Ириной шли в бар «покрасоваться», как она это называла. Но красовалась, конечно же, только она одна, потому что на меня в моем скромном платьице, приобретенном у Вадика, никто не смотрел. А кавалеры меж тем все были парами, и каждый претендовал именно на Ирину.

— Может, тебе сделать укладку? — обычно не выдерживала моя подруга. — Хочешь, я дам тебе красную помаду?

Дальше разговор каждый раз тек в одном и том же русле.

— Спасибо. Но кажется, мне лучше оставаться скромницей. В конце концов, это дает вполне надежную гарантию, что не случится скандала. Думаю, Кит не простит тебе такие вещи. Да и зачем все это нужно? Я вижу, вы полностью поглощены друг другом.

— Да, поглощены, но такие приключения очень бодрят. Организм, знаешь ли, должен быть на взводе.

— А ты бы от другого чего-нибудь подзаряжалась. Утренние пробежки, купание.

— Ага, упражнения со скакалкой и обручем… Придумай что-нибудь поновее, — хмыкала в ответ Ирина и заказывала очередную порцию сладкого крымского вина, от которого сразу начинаешь испытывать слабость в ногах.

Романтическая девушка — трудный случай, ибо она неисправима. Со временем она превращается в романтическую тетеньку, потом в романтическую бабушку, при этом теряя очарование и становясь все более нелепой. Вот и я романтически считала, что Никита немедленно набросится на меня, подобно необузданному чудовищу. Но он вовсе не собирался оскорблять меня действием, а, наоборот, мучил полным бездействием. Проживали мы все в том же садоводстве «Родник» в компании охраны, очень редко сталкиваясь и почти не разговаривая. Когда же мы все-таки встречались, Кит вынимал из кармана пачку купюр и спрашивал: «Шмотки нужны?» Я молча поднимала брови: кому демонстрировать свои приобретения?

Бродя по дому, я вспоминала, как Лекс засек мое несанкционированное появление на той знаменательной вечеринке, в сущности, как было мило с его стороны подыграть в этой нелепой сцене. Мог бы и просто вышвырнуть вон. Или, если уж я так ему приглянулась, просто без церемоний пригласить в койку. Мне было грустно, и я вовсю старалась отогнать от себя мысли о том, что Алексей сейчас в тюрьме И ведь я точно знала, что он не мог прирезать эту чертову Ирину, но вместо того, чтобы твердо об этом заявить, вела себя как последняя… Ну, в общем, как непорядочная женщина.

Однажды мне повезло. Кит явился домой совершенно пьяный и даже устроил на кухне небольшой погром. Звон разбитой посуды был отличным поводом спуститься вниз и попробовать завести разговор.

На кухне я увидела взъерошенного Кита, который ногой заталкивал под стол осколки стакана. На столе стояла бутылка «Чиваса»: Лекс предпочитал этот сорт виски, и в доме всегда имелся изрядный запас его излюбленного напитка.

— Вот решил выпить, уронил стакан, — вполне дружелюбно сообщил Кит и полез в шкафчик за другим. — Присоединишься?

— Отчего же нет. — От волнения я впала в церемонный тон, и Кит сразу же среагировал:

— Началось. — Он скорчил гримасу и поставил передо мной стакан, куда щедро плеснул виски. — Лед? Кока-кола?

— Спасибо, не надо, — автоматически отказалась я, раздумывая, как бы половчее начать разговор.

Неразбавленный виски обжег мне горло так сильно, что на глазах выступили слезы.

— Ну что ты смотришь на меня, как на врага? Боишься, что стукну бутылкой по голове? — мрачно осведомился Кит.

— А что мне остается делать? — Я шмыгнула носом.

— Думаешь, что я последняя сволочь — подставил брата и все такое?

— А что, разве не подставил? Или, может быть, я не в своем уме, как полагает этот странный следователь? Теперь у него, кстати, есть повод отправить меня в психушку: не помню, с кем жила, с кем спала и так далее. Может быть, вы так и поступите, чтобы все вышло шито-крыто?

— А может быть, он мне совсем и не брат, — прервал мои причитания Кит.

— Конечно, какой он тебе брат, ведь для тебя не существует нормальных человеческих отношений и вообще нет ничего святого…

— Да я вообще недавно с ним познакомился, позже, чем ты, — тихо проговорил он.

— Какая разница, когда познакомился…

Тут я запнулась. Потому что отчетливо вспомнила, что в справке, составленной экспертами Павла Викторовича, было сказано, что братья довольно давно сошлись и крутили общие дела.

— Как это позже, чем я? Что ты несешь?

— Он не мой брат, не Антонов Алексей.

— А где же твой брат?

— Смылся за границу под чужим именем. Он все и устроил.

— Кто он?

Кит посмотрел на меня с некоторой долей снисходительности, после чего снизошел до кратких объяснений:

— Когда мой настоящий брат Леха, придурок и слабак, приехал к вам в Питер, он каким-то образом скрошился с этим, ну как ты его зовешь, с Лексом. А тот уж наверняка был в курсе дела насчет банка и какой Леха придурок и сам вышел на него. Мой-то всегда всего боялся, и если бы не я… Ну, это не важно. Когда Лекс предложил ему левую командировку типа в университет и кое-какие баксы на жизнь да, наверное, немного попугал, тот с радостью согласился уехать. И вот Леха сейчас как будто бы в университете, а этот стал Алексеем Антоновым и так далее.

— Но почему подлог не вскрылся? — Я была вне себя то ли от удивления, то ли от восхищения.

— Ну чем-то они внешне похожи… Да и раньше никто из наших в Леху особенно не вглядывался. Послали его сюда, потому что выглядел нестрашно, чтобы местные бухгалтеры не пугались. Инструкции ему дали, держали связь, а он и тут оказался полным придурком.

— И что дальше?

— Дальше все было хорошо, этот все делал как надо, деньги приходили, все сюда ездили оттягиваться с балеринами и моделями. А чего с них взять, рядовое мясо. Но потом денег стало как-то поменьше. Видимо, твой стал кое-что отчислять в свою пользу. У нас решили, что мой братец сильно расслабился и забыл что к чему. Ну, меня и послали его взбодрить. Я выдвигаюсь сюда и вижу: Леха — это не Леха. Хотел этого чужого сразу и пристрелить, но он быстро объяснил, как мне это невыгодно и что меня тоже начнут подозревать, все-таки брат. Потом пообещал мне долю в доходах. Я и согласился.

— Тяжело, наверное, было изображать братьев?

— Спрашиваешь! Но ради денег можно было и напрячься, сам я столько никогда бы не заработал. Да и жизнь была интересная, что хотел, то и творил. — Он радостно заржал, видимо вспомнив самые выдающиеся свои подвиги. — Опять же, встречи с интересными людьми. Это я тебя имею в виду.

— И никто ничего не заметил?

— Да вроде нет. Правда, тут оказалось, что Ирка кое-что знала про нашего умника, что-то там из прошлой жизни.

— И пришлось ее убрать.

— Никто ее не убирал. Мужик ейный скорее всего это сделал. — Кит посмотрел на меня. — Я так думаю. Мне-то вообще жалко ее, хорошая была тетка. Правда, болтала много.

— Что болтала?

— Ей все казалось, что найдется кто-то, кому пригодится эта история о том, что Леха — не Леха, а по пьяни особенно. Вот и приходилось все время быть при ней.

— А тебе даже понравилось.

— Понравилось, — спокойно сказал Кит. — Я даже пытался ее уговорить забыть эту фигню насчет компро, компро…

— Компромата?

— Ну, типа того. Но она ни в какую. А перед тем как все случилось, познакомилась в баре с какими-то непонятными людьми, нажралась с ними, ну и потом ее нашли в номере…

— А ты куда смотрел?

— Не туда, — мрачно ответствовал Кит.

— Но почему обвинили Лекса, а ты оказался вообще ни при чем?

— Не знаю, вообще ничего не понимаю. Тогда в гостинице какой-то мент сказал, мол, проживаете в санатории, так и отправляйтесь туда. Я подумал, что это неспроста, и поехал к вам. Ну, остальное ты знаешь. Ну, вот еще когда приехали в Питер, пришел какой-то чел и сказал, что, если хочу, чтобы мои деньги оставались моими, надо молчать и не рыпаться. Я и не рыпаюсь. Если наши узнают — разорвут на кусочки.

— Но они же в курсе, что твой лжебрат в данное время находится в следственном изоляторе.

— Знают они. Но только то, что он якобы прирезал бабу.

— А это у вас считается вполне нормальным делом.

— Ну, типа того. То есть все это некстати, но с другой стороны — должностей он не занимал. А дело-то налажено, твой законный муженек Юра чист как стеклышко и все что надо подписывает, я как будто бы приглядываю.

— Как будто бы?

— Ну да. Толком-то я ничего не понимаю. Особенно насчет того, куда и как левые бабки уходили.

— А зачем ты мне все это рассказываешь?

— Ну, — протянул Кит, — у вас же любовь была, может, ты че знаешь… Могли бы что-нибудь замутить. Наш-то все равно крепко влип.

— Не проще ли все у меня разузнать и прикончить? — выпалила я и сама испугалась своих слов.

— Не проще, — мрачно ответствовал Никита.

Вместо того чтобы обрадоваться по поводу того, что имеются хоть какие-то гарантии сохранности моей персоны, я спросила:

— Но почему? Вроде бы я — довольно неудобный и непонятливый свидетель…

— А не знаю я, — зло отозвался Кит, — и вообще, почему ты считаешь, что мне обязательно всех нужно убивать? Я вроде бы тебе ничего не сделал.

— Ну, не обижайся, пожалуйста, — промурлыкала я как можно мягче. Ссориться с единственным на данный момент союзником было нельзя.

— Ладно, пошли спать. — Кит тяжело поднялся.

— Я еще посижу, может, чаю выпью, — промямлила я на всякий случай.

— В свои комнаты пойдем спать, — проницательно уточнил Кит, — так что можешь чаем не давиться.

— Ну, извини, — сконфузилась я, — но сразу уверовать в то, что ты внутри белый и пушистый, у меня не получается.

— Как знаешь.

И он с достоинством покинул кухню.

Самое трудное было дождаться назначенного времени. Процесс одевания, причесывания и подкрашивания удалось растянуть на два с лишним часа, но, учитывая, что встала я рано, этого было явно недостаточно. Пришлось методично обзванивать все знакомые салоны красоты, дабы записаться на маникюр таким образом, чтобы подгадать завершение процедуры к началу встречи, разумеется, с поправкой на время просушки лака. Конечно же, везде все было занято, потому что всем именно сегодня захотелось продемонстрировать миру свои ухоженные руки. Наконец после долгих переговоров искомый вариант отыскался и можно было двигаться в город.

Выглядела я самым что ни на есть изысканным образом. Пригодились обновки — черные брюки и серая шелковая блузка. Еще на мне были тупоносые серо-голубые лодочки из кожи питона на высоком, но устойчивом каблуке, и легкий шерстяной кардиган асфальтового оттенка. Некрупные бриллиантовые сережки, светлый лак на ногтях и кожаная сумка формата папки от Valextra — скромное изделие из тисненой кожи цвета морской волны без лишней металлической фурнитуры и прочих украшательств, стоившее диких денег, — довершали мой исполненный благородства облик, который я явила на суд публики, собравшейся в этот час в «Астории» выпить чаю из чашечек, расписанных кобальтовой сеткой — фирменным орнаментом Императорского фарфорового завода, больше известного как Ломоносовский.

За столиком, удобно расположенным у окна, сидел Павел Викторович и тоже выглядел весьма импозантно в сером, в едва различимую тонкую полоску, костюме, сиреневой рубашке и глубокого бордового оттенка шелковом галстуке. Оба соседних столика были заняты мрачного вида молодыми мужчинами, попивавшими минеральную воду, то есть охраны было много.

— Добрый вечер, — поприветствовал меня Павел Викторович и, заметив мой интерес к своему наряду, продолжал: — Вот подобрали мне вчера в любимом магазине на Старо-Невском довольно смелый по моим меркам ансамбль. К костюму претензий у меня нет, но сомнения вызывает цвет сорочки. А вы что скажете? — И, не дав вставить ни слова, продолжил: — Продавец, правда, настаивал на розовой или хотя бы белой в розовую клетку, с таким, знаете, жестким крупным воротничком, который подпирает подбородок. Еле отвертелся. — Он добродушно хохотнул. — Эти молодые щеголи, которые там работают, могут уговорить клиента надеть юбку да еще скажут, что костюмчик получился консервативный и не мешало бы добавить сочных деталей. Я, правда, держался стойко и вот взял эдакую персидскую сирень.

— Вам очень идет, особенно с этим галстуком, — успела промямлить я.

— Но я все-таки вам признаюсь. Розовую клетку пришлось тоже взять, потому что это, видите ли, тренд сезона. А я совсем не хочу прослыть угрюмым консерватором… или, хуже того, мрачным жестоким старцем, губящим все живое. Собственно, поэтому-то я вас сюда, моя дорогая, и вызвал.

Подошла официантка.

— Закажу вам чаю. Какой предпочитаете — черный, зеленый, фруктовый?

— Черный, пожалуйста.

— Вот это правильно. Черный чай, к нему эти симпатичные баночки с джемами, мед, печенье, — стал наставлять официантку мой собеседник и, когда девушка отошла, резко изменив тон, сказал: — Уехать вам надо как можно быстрее. Скоро от вашей теплой компании мокрое место останется. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Не хотел предупреждать, но вот дал слабину, пожалел хорошенькую беспомощную женщину, да и грех не хочу брать на душу.

Беспомощную женщину нашел. Да у меня на руках, страшно сказать, четыре мужика, это как минимум. Псевдо-Антонов, на данный момент абсолютно беспомощный, беспомощный же Никита, беспомощный по жизни Юра, Вадик, которому страшно, ну и Ольга Арсеньевна тоже нуждается в поддержке.

— Если есть виза, поезжайте в Италию, во Францию, искать вас не будут, вы — не фигура. А нет визы — поезжайте хоть в Сочи, тоже ничего. Да я даже профинансирую все это дело, — продолжал развивать мысль Павел Викторович.

— А можно мне сказать? — Я даже руку подняла, как в школе.

— Говорите, будьте так любезны.

— А что конкретно станет с нашей теплой, как вы выразились, компанией. Всех постреляете?

— Вот это не ваша забота. Впрочем, все получат по заслугам, не сомневайтесь.

— Можно еще сказать?

— Ну, что там еще у вас?

— Что же, вы, такой могущественный человек, не можете решить вопросы отъема чужой собственности как-нибудь по-вегетариански, ну, то есть бескровным путем? Ведь когда мокрое место останется, это же необратимый процесс! А если потом окажется, что все зря было? — Я все никак не могла подобраться к главной теме моего выступления, а Павел Викторович тем временем утратил благодушие и стал проявлять нетерпение:

— Лелечка, дорогая, могущественные люди, как вы это называете, не занимаются скучной и грязной работой. Если вы себе нафантазировали сюжетец, как ваш покорный слуга во главе небольшого войска головорезов лично руководит захватом какого-нибудь там завода во глубине сибирских руд, так это полная чушь, девушкины бредни! И знайте я даже разочарован, мне казалось, что вы более сообразительная особа. Если интересно, то собственность, фигурирующая в нашем деле, уже сменила хозяина без подобных постановочных эффектов.

— Все ясно, — выпалила я, — тут все дело в личных мотивах.

— Что ж, угадали. Беру назад свои слова насчет сообразительности и прошу меня извинить за резкость.

Похоже, момент откровения настал. Мне даже стало весело, и я очень уверенно произнесла:

— Вам еще многое придется отыграть назад, могу вас заверить. И попросить прощения тоже случай представится. Счастье, что вы еще не успели сделать это самое мокрое место, прошу прощения за невольный каламбур.

— Вы блефуете! — Павел Викторович даже обрадовался. — Что же, я приятно удивлен, знаете ли. Получается очаровательно. Когда будете уезжать, оставьте координаты — пожалуй, закончится вся эта заварушка, я к вам присоединюсь.

— Нисколько я не блефую. И откуда вы взяли, что для путешествия куда бы то ни было я выберу именно вашу компанию, совершенно не понимаю.

— И что же это такое вам известно, позвольте поинтересоваться, что вы так непочтительны?

— Один, так сказать, ключевой момент.

— Напрасно вы затеяли эту игру. Это было бы весьма мило, если бы не конечная цель. — Павел Викторович как-то резко помрачнел. — Хотите защитить своего дружка, так вот что я вам скажу. Эта мразь не заслуживает, чтобы ради его спасения предпринимали даже такие вот игрушечные усилия.

Последние слова были произнесены каким-то особенным, леденящим душу тоном. Усилием воли я заставила себя спросить:

— Антонов совершил нечто страшное?

— Страшное. И вам незачем об этом знать. Давайте разойдемся, я вас предупредил…

— Страшное совершил Алексей Антонов… — почти выкрикнула я. — Но в тюрьму вы посадили не его!!!

— Что вы там опять придумали… У меня нет времени на эти фантазии. — Мой собеседник сделал нетерпеливый жест, и охранники начали подниматься.

Ой, как же все неудачно обернулось. Ничего не оставалось как схватить его за руку и в бешеном темпе выложить всю историю про Никиту, его сбежавшего брата и псевдо-Антонова.

— Это шутка? — Павел Викторович махнул рукой охранникам, и они опустились обратно на стулья.

— Это — чистая правда. Клянусь. Никита мне все рассказал в минуту душевной слабости.

— То есть действительно правда? Ваш дружок, оказывается, авантюрист?

— Действительно, действительно! Обыкновенный безбашенный авантюрист. Давайте скорее отменяйте свои приказы об убийствах или что там у вас запланировано. Вы еще даже и не знаете, сколько хороших людей пострадает.

— Этого не может быть.

— Почему не может? Все очень просто. Никто ведь не знал, кроме Никиты, ну и того, настоящего. А ваши осведомители, или как там они называются, просто не заметили подмены. Ну, одного худощавого брюнета заменили другим, подумаешь, ерунда.

— Послушайте, давайте попросим еще чаю, — прервал меня Павел Викторович.

Мне совсем не хотелось никакого чаю. И так внутри все булькало, потому что в течение разговора я выпила две полные чашки. Впрочем, чай все равно был заказан, и мы молча смотрели на синие с золотом чайники.

— Пока мы будем выяснять, подлинна ли ваша информация, вам придется побыть здесь, — наконец сказал Павел Викторович.

— Как это здесь? Я буду бесконечно пить чай?

— Зачем же бесконечно? В этом отеле, насколько мне известно, можно прекрасным образом завтракать, обедать и ужинать. Снимем для вас приятный номер с видом. Вы какой предпочитаете — на Исаакий или на Мариинский дворец? Поживете здесь, пока все не выяснится, много времени это не займет. А я обязуюсь вас навещать. Помните, как славно мы проводили время в Крыму?.. Да, кстати о Крыме. Ваша версия о безбашенном авантюристе многое объясняет. Только не имевший масштабных проблем с законом, я имею в виду уголовный аспект, выбрал бы местом для осуществления сомнительных проектов Ялту.

— А чем плоха Ялта, кроме, конечно, отвратительного сервиса и подозрительной еды? — Я слушала его не слишком внимательно, потому что мои мысли занимала перспектива вынужденного заточения в «Астории». Интересно, все расходы включены? Если да, то здесь есть отличный СПА-центр и можно славно коротать время там… Я даже хотела осведомиться насчет оплаты СПА-процедур, но подумала, что это будет выглядеть некрасиво, тем более что рассуждения Павла Викторовича становились все интереснее.

— Ялта, моя милая барышня, плоха тем, — продолжал он, — что в сезон там собирается дурное общество. И состоит оно из персон, которым по разным причинам не светят визы в приличные страны, да и в неприличные тоже. И вот, как вы уже можете догадаться, в качестве места летнего отдыха они выбирают Ялту, потому что податься больше некуда. Каждый, кто имеет какое-то отношение к преступному миру, осведомлен о специфике этого, с позволения сказать, курорта. А люди чистые и наивные, вроде вас, Лелечка, делают круглые глаза, хотя по многим прямым и косвенным признакам можно было догадаться, что город переполнен братками. По манерам и туалетам окружающих, по репертуару ресторанных ансамблей, в конце концов.

— Да-а… — протянула я. — Значит, ненаивные люди, получается, знали, что в Ялте опасно. Получается…

— Что же получается?

— Получается, что Никита об этом знал. И Ирина тоже, наивной она не выглядела. И… может, они хотели подстроить так, чтобы Лекса там убили.

— Почему вы так думаете? — живо спросил Павел Викторович.

— Никите это могло бы быть выгодно. Если бы Лекса убили, то о Никитином предательстве никто бы не узнал, а круглая сумма, которую он получил за молчание, осталась бы при нем. Судя по всему, Лекс очень похож на его брата, раз все это время никто ни о чем не догадывался. Его бы похоронили, и дело с концом. А с Ириной у них было полное взаимопонимание и любовь… И тут каким-то образом вмешались вы (кстати, зачем?), и Лекс, как я теперь поняла, весьма удачно попал в тюрьму.

— Интересная версия.

— И, заметьте, вполне реальная. Непонятно только, почему убили Ирину и кто это сделал. Вы случайно ничего не знаете?

— Слишком много вопросов, Лелечка, слишком много. Позвольте мне хотя бы сегодня, пока не все еще прояснилось, не отвечать на них, — благодушно проговорил Павел Викторович. — Тем более что я должен отдать некоторые распоряжения насчет дополнительных изысканий информации, а кроме того, позаботиться о номере для вас. Пригласить в мой люкс, хотя там и достаточно просторно, я, как вы можете догадаться, не осмелюсь. Но, смею надеяться, вы не откажете мне в совместном ужине. Мне кажется, мы вполне заслужили и вкусную еду, и хорошее вино, не так ли? Но сперва check in[2]. Не послать ли по магазинам за всякими необходимыми мелочами?

— Боюсь, ваши мрачные стражи не справятся с такой задачей, как приобретение достойного платья и подходящих туфель для предстоящего ужина. А зубную щетку наверняка предоставит отель…

Печаль моя была неподдельной: люблю быть одетой соответственно случаю.

— Выбор платья — дело сугубо индивидуальное. Убежден, будет еще случай, когда вы сможете купить наряд специально для нашей встречи. А сейчас не расстраивайтесь, выглядите вы безупречно. А моя секретарь…

— Вы путешествуете с секретаршей?

— С секретарем, без нее я просто беспомощен. И сейчас намерен позвать ее, чтобы решить вопрос с мелочами, необходимыми для комфортного пребывания в этом замечательном отеле.

Он подозвал охранника.

— Пригласите Ядвигу Стефановну.

— Ядвига Стефановна? Какое необычное имя.

— Обыкновенное польское имя. Дочь ссыльного поляка, у нас на Севере из-за специфической нашей истории много разных национальностей встречается. — Он улыбнулся. — И это, как говорится, не то, что вы подумали…

— А я ничего и не подумала!

Хотя, конечно, подумала, и не один раз. Сначала вообразила некую молодую девицу, а потом, услышав имя, строгую даму в духе Ольги Арсеньевны. Но Ядвига Стефановна оказалась совершенно не такой, какой я ее представляла.

К нам подошла полная седовласая пожилая женщина с добрым лицом. При ее появлении Павел Викторович встал, и ее это как будто бы привело в смущение.

— Садитесь, Ядвига Стефановна, прошу вас, садитесь. Вот познакомьтесь, Валерия…

— Очень приятно. Как поживаете? — У Ядвиги Стефановны оказался приятный, певучий голос.

— Валерия остановится в этом отеле, — сразу перешел к делу Павел Викторович. — Но обстоятельства сложились так, что она прибыла сюда налегке, без багажа, и нужны некоторые вещи, без которых…

— Понимаю, понимаю. Я куплю все, что нужно, по своему выбору, чтобы не утомлять вас обсуждением, а если что-то не подойдет, заменим.

— Вот и отлично. — Павел Викторович был явно рад, что все так хорошо складывается. — Пойдемте, я договорюсь насчет номера, вы поедете по магазинам. А Валерия подождет здесь… или в баре, если ей надоело чаепитие.

— А размеры? — Ничего лучше я не придумала, и надо сказать, получилось довольно неуклюже…

— Что вы, что вы. Не беспокойтесь, я прекрасно ориентируюсь в маленьких размерах. Вот увидите, все подойдет. У меня ведь опыт, — проворковала Ядвига Стефановна, и они с Павлом Викторовичем направились в сторону рецепции; следом поднялась охрана. Я услышала, как Павел Викторович говорил, что нужно срочно связаться с кем-то, а потом спрашивал о состоянии какой-то Глафиры. А Ядвига отвечала что-то вроде «сидит, смотрит в стену», подробности утонули в шуме гостиничного лобби.

Похоже, пора было перемещаться в бар — слишком много вопросов роилось в моей голове. Во-первых, не сбежать ли? Охрана отправилась вслед за хозяином. Правда, бежать-то мне некуда, не к Никите же отправляться сейчас, когда насчет него зародились такие малоприятные подозрения. Потом, что это за Ядвига такая? Если просто старый верный секретарь, то почему она так хорошо разбирается в маленьких размерах женской одежды, когда должна быть специалистом в делопроизводстве? И наконец, почему Глафира смотрит в стену?

В баре я заказала свой любимый «Манхэттен», который, впрочем, не простимулировал мыслительный процесс у меня в голове. Время в баре было проведено бездарно еще и потому, что второй коктейль был бы лишним и приходилось растягивать первый, ведь предстоял ужин с моим тюремщиком. Растянутый во времени «Манхэттен» утратил все свои полезные свойства, и когда ко мне подошла Ядвига Стефановна с карточкой от номера и белым пакетом, я была удручающе трезва.

Еле сдержавшись, чтобы не заглянуть в пакет сразу же, я помчалась в номер. Что ж, посмотрим, какую экипировку прикупила мне эта специалистка по маленьким размерам. Содержимое пакета действительно впечатляло. Там находился дезодорант, зубная щетка и ласта, гигиенические мелочи, бутылочка средства для снятия макияжа, расческа, пилка для ногтей, три пары колготок и три пары простых белых трусиков. Все весьма добротное, но и не слишком дорогое Рассмотрев этот сколь заботливо, столь и рационально собранный набор для выживания в пятизвездочном отеле (Ядвига Стефановна учла, что шампунь, мыло, халат и тапочки предоставят на месте), я даже обрадовалась. Количество предметов нижнего белья прямо указывало на то, что больше трех дней держать меня не будут. С легким сердцем спустившись в ресторан, я обнаружила там Павла Викторовича.

— А что, Ядвига Стефановна к нам не присоединится? Хотелось бы поблагодарить ее за приобретенные ею мелочи.

— Нет, она предпочитает ужинать в номере, — ответствовал Павел Викторович, — но я с радостью передам ваши благодарности.

Настроение у него, судя по всему, улучшилось. И, как оказалось, для этого был повод.

— Не буду тянуть, — сказал он сразу после того, как отошел официант, принесший меню, — похоже, что ваша фантастическая история…

— Чистая правда?

— Чистая или не чистая, мы еще разберемся. Но то, что мы имели дело с лже-Антоновым, это точно. Не выпить ли нам по этому поводу шампанского?

— Это такой радостный для вас повод?

— Скорее для вас, моя дорогая, скорее для вас. Но почему бы мне не порадоваться вместе с вами? Возьмем бутылочку «Вдовы» или вы предпочитаете что-то поинтереснее?

— На ваше усмотрение. — Меньше всего сейчас меня интересовала марка шампанского.

— Тогда пусть будет «Вдова»!

Я уже испугалась, что сейчас он на манер гусара крикнет: официант, шампанского! Но Павел Викторович, напротив, понизив голос, но тем же радостно-приподнятым тоном, продолжил:

— Нет, но каков наглец!

— Ловкая бестия? — предположила я.

— Но-но. Не пережимайте. — Он засмеялся. — Впрочем, бестия, настоящая бестия. И наших, и ваших обвел вокруг пальца!

— А известно, кто он на самом деле?

— В том-то и дело, что пока нет. Но мы узнаем, будьте покойны, обязательно узнаем.

— А может, пока освободите его из тюрьмы? — Вот бы удачно получилось.

— Зачем? Пускай посидит, там ему будет даже безопаснее. Кроме того, — он посуровел, — нам нужен адрес настоящего Антонова, который, судя по всему, известен только вашему дружку. А условия мы ему улучшим, уже улучшаем, буквально сегодня сможет выпить за ваше здоровье.

— Что же, ему тоже Ядвига Стефановна передачку соберет?

— А вам, вижу, понравился ее стиль. Лаконично, но по делу, не правда ли? Впрочем, я думаю, вы тоже примете участие, это должно доставить вам определенное удовольствие.

Но мне совсем не хотелось ограничивать свое участие в деле покупкой носков и белья, и я решила, что пора предъявить собранные мною, так сказать, документальные свидетельства.

Начала я с начала, то есть с разговора с покойной Ириной.

— Эта дама собирала на своего мужа компромат? Любопытно!

— Она и про Лекса, ну то есть не знаю, как там его по-настоящему зовут, тоже что-то знала. Намекала, что они давно знакомы.

— И она, значит, и вам посоветовала подбирать все, что плохо лежит? А вы сразу согласились. Помню, вы тогда намекали на то, что располагаете некими данными, даже обещали передать их мне. Не ожидал от вас подобной прыти, моя милая барышня.

— Знаете, Павел Викторович, каждая барышня когда-нибудь да проявит прыть, иначе пропадешь. Когда чуешь опасность, просыпаются древние инстинкты, и тогда ничто не слишком.

— Не у всех, далеко не у всех… — проговорил он задумчиво. — Так и что же вы в итоге раздобыли, рискуя, так сказать, всем, что у вас на тот момент было?

— Немного: какие-то цифры, коды… Я могу подняться, принести, все это у меня в номере…

— Обижаете, деточка.

— ???

— Мы уже заглянули в вашу комнату и бумажки эти забрали. Так сказать, предугадали ваше желание».

— Предугадали желание? — Я вскочила. — Да это же был обыкновенный обыск!

— Сядьте, дорогая, прошу вас. Вот и шампанское несут наконец-то, сейчас выпьем. — Павел Викторович указал мне на стул. — Что вас так взбудоражило, собственно? Вы шпионите, мы обыскиваем, нормальный рабочий процесс Листочки эти мы уже анализируем…

— И что же, аналитик такой же опытный, как тот, что составлял досье, которое вы давали мне в Крыму?

— Понимаю ваше желание уязвить, но там все было правильно, только персонаж был другой.

— Правильно или неправильно, неизвестно. Я этого настоящего Антонова никогда не видела и не знаю, что он за субъект.

— Зато я знаю, — мрачно ответствовал он.

Повисло молчание. Мой собеседник больше не просил сесть, но я непроизвольно опустилась на стул.

— Он сделал что-то нехорошее лично вам? — спросила я робко. — Разве это возможно?

— Мне? — переспросил Павел Викторович. — Что сделал? Сердце растерзал на кусочки, вот что он сделал.

— То есть… как? — машинально спросила я и тут же опомнилась: — Если не хотите рассказывать, не надо. И простите меня за то, что начала весь этот разговор. Может, нам на сегодня закончить и разойтись?..

— Нет, останьтесь. Не буду держать вас в неведении, тем более что во всю эту историю вы попали и по моей милости тоже. Все дело в Глафире. Это моя внучка двоюродная, дочь племянницы. Своих внуков у меня нет, поэтому мне она как родная. — Павел Викторович вздохнул. — Очаровательная девочка, нежная и наивная. Их семья жила в большом промышленном городе на Урале, переезжать не хотели ни в какую, хотя я не раз предлагал. А я, старый дурак, не смог принять волевое решение Вы знаете, что за жизнь в таком городе? Мрак, полный мрак. Вот что я вам скажу. Обстановка, совершенно не подходящая для юной барышни. Культурная жизнь стремится к нулю, вечером на улицу не выйдешь, ни одного приличного ресторана — во всех бандитские гнезда, общества никакого… А у девушки, у Глаши, самый был возраст, когда хочется любви и все видится в романтическом свете. Тем более времени на фантазии у нее было предостаточно, финансово я им помогал, в деньгах они не нуждались, забот особых не знали. Но девку упустили. Пошла на дискотеку и познакомилась с эти самым Лехой Антоновым.

— Извините, что прерываю, но, судя по рассказам Никиты, он был не особенно страшным типом. То есть, говоря словами Никиты, «придурок и слабак».

Павел Викторович посмотрел на меня с сомнением. Может, не стоило встревать?

— Что же, возможно, что на фоне остального отребья он выглядел прекрасным принцем. Влюбилась в него Глашенька и стала вроде официальной подруги. Тогда эта бандитская романтика была в большой моде. Которая как раз из вашего города и пришла. Сериал все смотрели — «Бандитский Петербург», если помните. И тут бы мне вмешаться, увезти ее подальше, но занят был своими делами, собственность, черт бы ее подрал, приобретал с большим азартом. Потом услали этого Леху в командировку сюда, в Петербург. Обещал он ей, как все устроится, забрать ее, а потом вдруг резко без объяснений отказался.

— Наверное, собирался уезжать… когда договорился с самозванцем.

— Наверное. А девочка переживала, ночи не спала. Тут эти мерзавцы начали звать ее на всякие свои сборища, мол, приезжай Глафира, ты ведь нам не чужая. И пошло-поехало, сначала наркотики, потом связи случайные и еще чего похуже… За год угробили почти девчонку. Когда ее мать наконец мне призналась, уже и ломки были, и болезни разные. Счастье, что СПИД не подцепила. Я приехал сразу, забрал ее к себе, лечу от наркозависимости… Вот Ядвигу нанял, круглые сутки за ней надзирает. А подонков этих решил уничтожить…

— И как сейчас ваша внучка?

— Жить она больше не хочет, понимаете? Как очнулась от этой дури, пришла немножко в себя, так потеряла всякое самоуважение. Все ей кажется, что каждый встречный-поперечный про ее позор знает. И вся ее нынешняя жизнь — это сплошной стыд. Вот так-то, девочка из хорошей семьи.

— Какой ужас. — Мне на глаза навернулись слезы. — Теперь я понимаю, почему…

— Пачкаться я об них не хотел, но устроил все так, чтобы они сами друг друга растерзали. Сейчас они обнаружат, что комбинат им уже не принадлежит, начнут разбираться. Те, кто уцелеют, придя в себя, узнают, что и из числа акционеров банка их исключили, приедут разбираться сюда, а тут… Но ваш дружок слегка нарушил мои планы.

— Послушайте, но это же тоже чистейшей воды бандитизм, отъем собственности…

— В таких руках не должно быть никакой собственности, — отрезал Павел Викторович.

— То есть вы производите что-то вроде санации, попутно решая свои личные проблемы?

— Как вам будет угодно.

— И вы чувствуете себя вправе заниматься такими делами?

— А кому как не мне вы бы доверили такую миссию?

— К счастью, меня никто не просит принимать такие решения.

Где-то я уже слышала эти слова про миссию. Похоже, для Ольги Арсеньевны нашелся новый, близкий по духу спонсор, что было совсем неплохо.

— Не принимаете решения… Понимаю, дорогая, ваше стремление быть подальше от такого рода дел, но собираюсь попросить вас поучаствовать в этой истории.

— И что я должна буду делать?

— Это мы решим позже, а сейчас давайте все-таки ужинать и говорить на какие-нибудь отвлеченные темы. — Павел Викторович придвинул к себе меню. — Какие в городе премьеры?

Радостно переведя дух (уж очень тяжелый получился разговор), я все-таки не могла не спросить, а что же мне сказать Никите.

— Да не стоит даже думать о нем, уже поверьте мне. Ему сегодня не до вас, приехали его недобитые товарищи, поинтересоваться насчет здешней собственности.

— Так его, может, уже и в живых нет? А Юра как же? Он ведь тоже при этой самой собственности состоит.

В голове сразу нарисовалась картина, как Юру пытают, требуя рассказать что-нибудь о тайных счетах, о которых он, конечно же, ничего не знает.

— Ваше искреннее беспокойство меня бесконечно трогает, даже сейчас, когда я голоден, а заказ еще не сделан. И все равно я готов признать, что такая милая и трогательная забота об экс-супруге дорогого стоит. Но обсудим его судьбу завтра.

— Мне бы хотелось прояснить кое-что уже сейчас, а то мне кусок в горло не полезет. — Я была настроена решительно. — Давайте заказывайте, что там вы хотели съесть, и говорите, что с Юрой.

— Вы настаиваете?

— Настаиваю!

— Даже если информация окажется, как бы это сказать, не вполне приятной?..

Я похолодела.

— Что, его уже убили?

Павел Викторович подозвал официанта и стал задавать ему вопросы о блюдах из меню. С подчеркнутой въедливостью справившись о наличии тех или иных ингредиентов и о диетических свойствах, он наконец сделал заказ.

— Прошу прощения, что выступил первым, но я вижу, вы в некотором замешательстве. — Он подмигнул мне. — Возьмите, что ли, рыбу. У них, если юноша не обманывает, отлично готовят тюрбо… Значит, даме тюрбо, — обратился он к официанту, — а начнем мы с устриц. Как вам такой план вечера?

— Юра мертв? — еще раз переспросила я.

— Мне неприятно думать, что вы, дорогая, полагаете, будто я могу содействовать уничтожению приличных людей, которых в этой стране, как вы, может быть, уже заметили, осталось не так много. Ничего с вашим мужем не случилось, ешьте и пейте спокойно.

— А неприятная информация?

— Неприятная для вас информация состоит в том, что вы не разглядели в нем толкового человека. Не увидели, как он старался вникнуть в дело, не поняли, насколько глубоко ему удалось его изучить за столь короткий срок. Юрий — единственный, если хотите знать, участник этой истории, у которого имеются хорошие перспективы. В моей компании.

У меня отлегло от сердца, и гневная тирада Павла Викторовича меня не слишком задела. Он заметил, что не произвел желаемого впечатления, и продолжил:

— Меня поражает эта ваша инфантильность, склонность видеть только внешние эффекты, какими бы жалкими на поверку они ни оказывались. Ну ладно Глаша, совсем девочка, решила, что артист Певцов материализовался в их глуши, но вы, вы же старше на добрый десяток лет! Высшее образование, в газетах сотрудничали. Откуда это убеждение, что жизнь развивается по сценарию дешевого фильма? Ну что морщитесь? Попал не в бровь, а в глаз?

— Насколько я уяснила себе вашу теорию о плохих и хороших людях, наивность и инфантильность — не самые гадкие качества. А если вам хочется узнать, откуда берутся дурацкие фантазии, так я вам открою эту страшную тайну.

— Сделайте одолжение.

— Из того самого мрака, о котором вы тут так впечатляюще рассказывали. Впрочем, ваша рациональная натура вряд ли сможет постичь тонкий механизм их зарождения в головах нежных созданий. И хочу подчеркнуть, что это свойственно не только женщинам. В конце концов, кто спутал вам все карты? Такой вот инфантильный романтик. Разве я не права?

— Положим, да… но вы не смешивайте мужскую психологию и женскую… У мужчин самые авантюрные предприятия все-таки имеют под собой какую-то почву…

— Я еще не закончила свою мысль. А закончить ее хочу вопросом: а что этот ваш план мести, он не отдает монтекристовщиной, робингудством и прочим благородным разбойничаньем, путь даже параллельно вы приумножаете свои богатства? Кстати, у меня имеется подозрение, что вы еще с большим вдохновением занимаетесь тем, что спасаете заблудших особ, попавшихся на пути. Вот и меня решили спасать, как только поняли, что я не волчица, а овца. А что касается Юры, то я предпочитаю считать, что он после знакомства со мной просто решил подтянуться, ну… чтобы соответствовать моему уровню, что ли…

— Весьма эффектное выступление, ничего не скажешь. Насчет монтекристовщины, правда, полная ерунда. А по поводу спасения овец, пожалуй, соглашусь. Постараюсь вас спасти и заодно вправить мозги.

— Есть что вправлять? Это обнадеживает.

— Что же, чтобы излечиться, нужно верить в свои возможности. Но и правильно их оценивать. Вот что касается, как вы выразились, уровня Юрия…

— Не сочтите только, что я раздосадована. Но с меня достаточно того, что он жив и ему ничто и никто не угрожает. А так говорить о нем нечего и неинтересно, даже учитывая ваши интригующие намеки на его скрытые способности…

— Ну что же, это очень жаль, впрочем, упорствовать не буду. Я не сваха, тем более вы и так за ним замужем… И давайте все-таки перейдем к последним премьерам в Мариинке.

Более господин Жаров (я вдруг вспомнила, что его фамилию называл следователь) о делах в этот вечер не говорил, а вел светскую беседу, как во время нашего знакомства в Мисхоре. Высказал свое мнение о недавно открывшихся в городе ресторанах и о последних дамских модах тоже. Когда речь зашла об одежде, он спросил, не знаю ли я хорошего магазина, «на манер классических для мужчин», куда бы можно было сводить Глафиру.

— Одежду ей покупает Ядвига, но она, знаете ли, больше озабочена соотношением цена-качество, нежели эстетической стороной дела. Она дама безупречная во всех отношениях, но эту привычку экономить не отобьешь ничем, въелась в плоть и кровь. Правда, бедная девочка ничем теперь не интересуется… Но ведь шопинг для барышень — это что-то вроде психотерапии, и было бы славно, если бы ее удалось зацепить. Ну же, Лелечка, это же ваша специализация, в конце концов. Придумайте что-нибудь, а? Я в долгу не останусь.

— Не знаю, что бы тут подошло. Есть один подающий надежды кутюрье…

И я кратко рассказала о модном доме «V. Kurakin» и его талантливом главе.

— Это что же, индпошив какой-нибудь? Так, насколько мне известно, ателье сейчас не в моде, — раскритиковал мое предложение Павел Викторович.

— Зачем же такой скептицизм? — оседлала я свою любимую лошадку. — Престиж русских дизайнеров сейчас очень вырос…

Жаров вполне благосклонно выслушал краткую лекцию о положении дел в русской моде и даже задал парочку заинтересованных вопросов о масштабах продаж дизайнерской одежды.

— О больших партиях речь пока не идет. Но если говорить конкретно о Вадике, он продает достаточно много и весьма дорого, к примеру, эта блузка — от него.

— Очень, очень мило, знаете ли. Прелестный наряд, простите старомодность моих комплиментов. Возможно, стоит нанести визит его автору.

— Хоть вы не хотите больше говорить о делах, но я все-таки скажу. Тем более что к нашему делу этот случай имеет косвенное отношение… — Я замялась.

— Ну, не крутите, начали, так рассказывайте, — неожиданно подбодрил меня Павел Викторович.

— Хочу довести до вашего сведения, что этот модный дом, он, как бы сказать… Тоже некоторым образом входит в наследство, которое вы заполучили. Может, формально это не так, но Лекс давал Вадику деньги на раскрутку и вполне мог финансировать создание коллекций, в том числе и последней.

— Любопытно, любопытно. Что ж, если верить вашим словам, это неплохой актив. Обещаю, когда разберемся с нашими проблемами, поговорить об этом детально. Мне очень импонирует, когда вы становитесь вот такой собранной, деловой, демонстрируете знание дела. Не все же о благородных разбойниках мечтать, верно ведь?

Мне не очень понравилась эта назидательность, но на всякий случай я кивнула.

— Вот и славно, а сейчас пойдемте-ка спать. Не знаю, как для вас, а для меня нет лучшего снотворного, чем шампанское. Сплю великолепно. Что? Смешно? Вот, выболтал случайно свой стариковский секрет. Ну, спите хорошо, завтра у нас будет много дел, — заключил Павел Викторович и потребовал счет.

Пассажирами утреннего рейса в Стамбул были в основном турецкие строители, летевшие домой на длинный уикенд. Другую часть контингента составляли тусовщики, собиравшиеся в тур по ночным клубам района Бейоглу, с последующим выпариванием шлаков в хамаме. Золотая молодежь (бедные студенты, как выяснилось по ходу разговора, летают чартерами вместе с редеющим племенем челноков) обсуждала достоинства модных в Стамбуле отелей S — так власти города обозначают превращенные в гостиницы старинные оттоманские особняки.

Как выяснилось позднее, именно в таком нам и были забронированы номера. Трехэтажный миниатюрный отель, расположенный в проулке рядом с Голубой мечетью, с маленьким холлом с камином, игрушечным медлительным лифтом, который доставляет постояльцев непосредственно в комнату, где хозяин лично готовит завтрак — варит в кастрюльке яйца и заваривает чай, оказалось, был выбран лично Ольгой Арсеньевной, которая уже останавливалась здесь ранее. У нее имелся даже излюбленный номер в мансарде с видом на минареты мечети. Мы с Никитой разместились в номерах этажом ниже. Мой отделанный деревянными панелями номер с маленьким покрытым ковром диванчиком показался мне очаровательным. Никита, который на протяжении всего перелета прихлебывал виски из бутылки, купленной в магазине дьюти-фри, и впавший в итоге в тупое оцепенение, на красоту нашего жилища отреагировал равнодушно. Ольга Арсеньевна, видимо нашедшая с Жаровым общий язык и потому летевшая, в отличие от нас, бизнес-классом, была неприятно удивлена, увидев находившегося в состоянии мрачного опьянения типа, который должен был изображать молодого ученого.

— Надо бы накормить его кебабом да напоить айраном, это приведет его в чувство, — сказала свекровь, когда мы, собравшись в условленное время в холле и прождав некоторое время, поняли, что Никита к нам не спустится. — Вот уж не думала, чем кончится вся эта стамбульская история. Считала тогда, что просто оказываю любезность…

— А вообще это вы все придумали?

— Да, в некотором роде. То есть, когда Алексей… мне так его привычнее называть… спросил, куда бы можно было отправить надолго и без возни человека с греческой фамилией, я предложила, конечно же, Афины… Но у них там с визами все не просто, и как раз когда я стала оформлять письмо в консульство от университета с просьбой обратить внимание, то увидела эту фамилию Ипсилантов, и тут меня осенило. Это же Ипсиланти, стамбульский фанариотский род, они и в Румынии отметились, и в Молдавии, и в России, и в Болгарии, и в Греции, конечно, тоже. В Стамбульский университет по этой теме кто только не приезжает стажироваться: и религиоведы, и филологи, и политологи, искусствоведы, историки из всех этих стран. Там греческой фамилией не удивишь. Кроме того, в Турции для граждан России безвизовый режим — сел и поехал. Я еще тогда подумала, что все складывается просто невероятно удачно, потому что можно было оформить этого человека вольнослушателем… Мог бы и уму-разуму там слегка набраться, пообтесаться. — Ольга Арсеньевна перешла к своей излюбленной теме.

— Как же это он набрался бы ума, если языками наверняка не владеет?

— У кого есть желание, тот или язык выучивает, или другие способы находит решить проблему. Там же кафедра славистики имеется, помогли бы ему. Впрочем, что тут говорить… Идите вытаскивайте вашего друга из номера. — Она скорчила брезгливую гримасу.

— Почему же это вся грязная работа на мне? Я, знаете ли, тут тоже не по своей воле…

— А что же, прикажете мне, старухе, с этим амбалом возиться? — Свекровь с возмущением воззрилась на меня, но тут же расплылась в улыбке: к нам приближался хозяин с подносом, на котором стояли традиционные маленькие стеклянные чашечки с чаем. — Господин Ахмет, как приятно вновь вас видеть. Вы так добры, так заботливы, — заворковала она по-английски.

— Нет, это вы, мадам профессор, добры, вы опять выбрали мой отель. Это такая радость для нас, мы не заслуживаем такой доброты. — Хозяин немедленно включился в соревнование «кто самый любезный». — Ваш любимый сорт чая! — победоносно провозгласил он.

— Ах, не может быть! Вы даже про чай помните. Это невероятно, ведь у вас бывает так много гостей.

— Для нас каждый гость — золото, а такой гость, как вы, — господин Ахмет закатил глаза, — бриллиант! Надеюсь, ваши молодые спутники тоже всем довольны, — сказал он в заключение и, поняв, что мадам профессор не придумала, чем достойно ответить на тираду про бриллиант, откланялся.

— Приятный человек, — сказала Ольга Арсеньевна. — Я тут уже несколько раз останавливалась… До университета, правда, прогулка получается изрядная, но там поблизости все равно ничего приличного нет, а в кампусе жить некомфортно. Ну, идите же за Никитой, я уже тоже проголодалась, а нам еще на факультет нужно зайти.

— Может, оставим его здесь? — Тащиться наверх, колотиться в закрытую дверь очень не хотелось.

— А вдруг он сбежит? Как мы тогда будем выполнять нашу миссию?

Я вообще-то была удивлена, что Жаров к нам никого не приставил. В принципе, Никита мог взять и уйти, мы бы все равно его не удержали. А потом ищи-свищи его на стамбульских базарах. Такие же мысли посещали и Ольгу Арсеньевну:

— Я вообще не понимаю, как, собственно, мы будем искать этого злосчастного брата. Ну не водить же, в самом деле, вашего Никиту за руку по аудиториям. Это будет как минимум странно выглядеть, да и абсолютно бессмысленно.

— А что, когда я, слабая женщина, буду сейчас его выволакивать из номера, — это не будет странно выглядеть? Любезный господин Ахмет не будет шокирован?

Господин Ахмет тем временем, как по заказу, возник рядом с нами.

— Мадам профессор, к вам пришли, — провозгласил он, — ваш студент.

В дверном проеме возник щеголевато одетый высокий красавец брюнет.

— Госпожа профессор, добрый день! Вы меня помните? Я Ильхам, приезжал к вам по обмену Серебряный век изучать! — радостно воскликнул он на очень хорошем русском языке.

Ольга Арсеньевна воззрилась на красавца с некоторым удивлением.

— Рада вас видеть, Ильхам, но если честно… вы, видимо, очень изменились…

— У нас поток был большой, но из Турции только я один. Я вам на экзамене про «башню» Вячеслава Иванова отвечал, неужели не помните меня? Конечно, студентов у вас много, всех трудно запомнить… а я ваши лекции все помню. И как узнал, что вы приедете, подумал, наверное, помощь понадобится.

Интересный получается поворот! Чтобы Ольга Арсеньевна не запомнила такого феноменального типа, как этот Ильхам? Турок-красавец, специалист по Серебряному веку — это же, говоря словами господина Ахмета, бриллиант!

— Что ж, Ильхам, присаживайтесь, рассказывайте, как ваши дела. — Ольга Арсеньевна, видимо, испугалась, что парень обидится.

— Да у меня все хорошо. А вот вы… вы ведь сегодня в университет собираетесь, вам же помощь будет нужна, — взялся за свое Ильхам.

Тут меня осенило:

— Нужна, очень нужна. Наш друг заснул в своем номере, это на втором этаже…

Как я и догадывалась, это мое заявление нисколько не удивило Ильхама.

— Все понял, — быстро ответил он и направился к лестнице.

— Господи, а я-то уже решила, что у меня склероз. — Ольга Арсеньевна была обескуражена. — Неужели нельзя было прямо сказать… хорошо еще, что вы догадались.

— Потому и догадалась. Это же невозможно — забыть такого роскошного во всех отношениях…

— Но-но, не забывайтесь, моя дорогая, — строго посмотрела на меня свекровь. — Впрочем, с этим Ильхамом нам будет определенно легче, сейчас приведет в чувство вашего Никиту… — Она замолчала, прислушиваясь к тому, что происходит наверху.

Однако все было тихо. Через несколько минут по лестнице спустились Ильхам и Никита. Следов отчаянной борьбы не наблюдалось.

— Мы готовы! — объявил Ильхам. — Сначала идем в кебаб-салон, тут рядом.

— Ага, жрать хочется, — подал реплику Никита.

— А у нас время есть? — поинтересовалась Ольга Арсеньевна, которой, видимо, так не терпелось разделаться с заданием, что она не отреагировала на Никитину грубость.

— Это быстрый кебаб-салон, — успокоил ее Ильхам.

Заведение действительно могло по скорости обслуживания и пропускной способности поспорить с любым фастфудом. Клиента хватали прямо на улице, и выглядело это следующим образом. Внутри у окна стоял дежурный, у которого в руках, как оказалось, была веревка, соединенная с входной дверью. Стоило какому-нибудь зазевавшемуся субъекту поравняться с дверью, как дежурный дергал за веревку, дверь отворялась, и жертву буквально втаскивали внутрь. Далее без лишних слов клиента запихивали за столик и совали ему в руки меню. Пока тот оторопело пялился в листок, ему уже приносили комплексный набор, который, впрочем, и был единственным пунктом меню заведения. В него входили люля-кебаб, кусок лаваша, капустно-морковный салат, стакан айрана и блюдечко с соусом типа ткемали. Все отменно вкусное. Как только обслуга замечала, что клиент доел, ему в руки вкладывали счет и подталкивали к кассе, которая располагалась на выходе, и, пока тот расплачивался, за его столиком уже приступал к еде следующий.

С нами тоже проделали все необходимые манипуляции, с той разницей, что мы целенаправленно вошли в открывшуюся перед нами дверь. Во время трапезы Ольга Арсеньевна тонко соблюдала восточный политес и без устали демонстрировала свое восхищение.

— Все такое вкусное, такое свежее… И такое профессиональное обслуживание…

— У них тут бешеный трафик, так что ничего не залеживается. Даже если захотите несвежее, так его негде взять, — улыбался Ильхам.

— Что это за соус? В нем жир есть? — тем временем спрашивал мрачный Никита. — Культуристам можно только кетчуп!

— Вам, Никита, — не выдержала Ольга Арсеньевна, — нужно питать мозг, ешьте и не рассуждайте.

— У нас тоже многие увлекаются бодибилдингом, — явно решив задушить конфликт в зародыше, заявил Ильхам. — И часто тут кушают. — Он опять лучезарно улыбнулся. — Ну что, пойдемте дальше?

И мы двинулись по улице Диван, мимо знаменитого крытого стамбульского базара в сторону университетского кампуса, на месте которого, как рассказал по пути Ильхам, стоял когда-то печально знаменитый «Дворец слез», куда султаны ссылали вышедших в тираж жен и наложниц. История очень понравилась Никите, что не ускользнуло от внимания Ольги Арсеньевны.

— Гарем, к вашему сведению, не бордель, а в первую очередь инструмент укрепления династии, — строго заметила она.

— Но была же и вторая очередь, и третья, — заржал Никита, — а то зачем же им было строить этот отстойник…

— Ты, Никита, не понял: их ссылали сюда, когда султана свергали или он умирал, — взялся объяснять Ильхам. — Команда менялась, в общем…

Он не успел завершить объяснения, потому что тем временем мы вошли в мавританского стиля ворота, которые выполняют роль парадного входа в университет. Здесь Ильхам намекнул, что нам стоит разойтись, с чем мы с готовностью согласились. Таким образом, Ильхам с Никитой отправились в обход по каким-то укромным уголкам квартала, располагавшегося между кампусом и громадой мечети Сулеймание, а мы с Ольгой Арсеньевой пошли в гости к местным славистам.

На кафедре мне понравилось. Среди преподавателей было много русских женщин, которые в свое время вышли замуж за своих сокурсников-турков, учившихся в нашей стране. Ольгу Арсеньевну забросали вопросами о каких-то дискуссиях, связанных с литературным процессом, о делах в нашем университете. Тут же все наперебой стали рекомендовать своих самых перспективных учеников, появился непременный спутник всех бесед в этой стране — чай, и все стало очень похожим на то, как это бывает у нас, когда в перерыве между лекциями преподаватели забегают на кафедру выпить растворимого кофе и узнать последние новости.

Единственный мужчина, оказавшийся на тот момент в помещении кафедры, профессор-чеховед, совершенно покорил нас своей особой манерой общения — смесью восточной учтивости и знания русских традиций. Элегантный, в сером пиджаке, шелковом, затканном восточным орнаментом жилете и бордовой атласной бабочке, седовласый, с аккуратно подстриженной бородкой, он выглядел более чем импозантно. Как выяснилось из разговора, господин Фатих — так звали галантного профессора — собирался на Чеховские чтения в Сеул (кто бы мог подумать, что и в Корее есть заинтересованные слушатели), куда должна была лететь и Ольга Арсеньевна.

— Я и не ждал вас здесь, два перелета подряд дело нешуточное. Вы просто не бережете себя! — волновался профессор.

— Да, но Стамбул затягивает, вам ли не знать этого, — отвечала Ольга Арсеньевна. — Появилась возможность, я и раздумывать не стала. А потом, — она ловко перевела разговор на интересующую нас тему, — мне нужно проведать тут одного своего студента, который, если честно, совсем отбился от рук. Отправила сюда специально, чтобы поработал над своей темой, и ни ответа, ни привета.

— Может ли такое быть? — вплеснул ухоженными руками господин Фатих. — Сейчас мы быстро выведем на чистую воду вашего лодыря, — блеснул он знанием разговорного языка. — Как зовут этого поистине неблагодарного молодого человека?

— Вот, — Ольга Арсеньевна вынула из сумки листок, — тут его данные и, вот видите, тема работы. Может, ваш секретарь посмотрит списки?

— Конечно, конечно, — рассыпался в заверениях профессор, — я думаю, вопрос решится в самое ближайшее время и на сегодня о нем можно забыть. Не пойти ли нам вместо этого вечером в один славный ресторан в Бейоглу? А для начала предлагаю выпить аперитив в баре отеля «Пера-Палас». Молодая леди, конечно же, знает про этот знаменитый отель? — обратился он ко мне.

— Агата Кристи, «Убийство в восточном экспрессе»?

— Ну да, да, восточный экспресс и Эркюль Пуаро, как же без него. Правда, самого сыщика мадам Кристи селить в «Пера-Палас» не стала, хотя сама осчастливила заведение своим пребыванием. Но что значит эта история с романом по сравнению с тем, что там побывали и все самые что ни на есть реальные шпионы со всей Европы во главе с Матой Хари. Интриги самого разного свойства, ну и, конечно же, аромат роскоши fin de siecle[3], как это принято говорить. Вам понравится. Встретимся прямо там. — Он склонился над рукой Ольги Арсеньевны. — А сейчас, виноват, но я должен заняться моими студентами.

— Считаю, что миссию свою я выполнила, — сказала свекровь, когда профессор удалился, — и собираюсь провести вечер с милейшим господином Фатихом. И раз уж он был так любезен, что пригласил и вас, советую пойти с нами, будет интересно.

— Профессор действительно сама любезность. И отказаться от такого вечера я просто не в силах. Но как же Никита?

— А что ваш Никита? Думаю, никуда он не денется, раз уж с ним этот Ильхам. Забудьте. Лучше подумайте, что надеть: здесь, знаете ли, для особых случаев принято принаряжаться. Вы какое-нибудь платье захватили? Нет? Хотите, чтобы нас приняли за туристов, значит? Вы жутко упрямы, моя дорогая. Упорно не хотите вписываться в наше общество хороших манер.

— Может, я успею что-нибудь купить, еще не поздно… — Я робко пыталась разубедить ее.

— Все приличные европейские магазины находятся в азиатской части города, — она обнаружила доскональное знание вопроса, — а туда нужно ехать на пароме, потом на такси, не успеете! Придется на обратном пути зайти на базар.

— Ну, знаете ли. Нарядов с базара я еще никогда не носила!

От возмущения я даже повысила голос, и на мои слова обернулась одна из присутствующих в помещении русских женщин.

— Вы зря так скептически относитесь к базару. — Она подошла к нам и улыбнулась. — Там можно найти очень красивую шаль или кусок шелка: задрапируетесь, и будет у вас что-то вроде вечерней блузы. А на джинсы тут смотрят спокойно, даже истовые мусульманки надевают их под свои длинные одеяния.

— Да? — заинтересовалась Ольга Арсеньевна. — А точнее вы не расскажете, где можно найти такой шелк? Базар ведь у вас немаленький.

— Это одна из самых старых частей базара, — пустилась в объяснения симпатичная дама, — называется Сандаловый Бедестен. Когда-то там как раз и торговали шелками, сейчас в основном ковры. Вам, конечно, это знакомо, здесь на каждом углу тебе пытаются продать ковер и обычно утверждают, что он старинный и чуть ли не сам Сулейман Великолепный отдыхал на нем вместе с любимой женой Роксоланой. У вас, конечно, уже есть такой антикварный ковер?

— Если бы меня каждый раз не останавливала мысль о том, как я его повезу, у меня было бы уже с десяток ковров. Здешние продавцы такие виртуозы, — рассмеялась Ольга Арсеньевна. — Но так как я всегда путешествую в одиночестве и по возможности налегке, то крупногабаритные покупки исключены.

— Очень правильная установка, — согласилась ее собеседница и продолжила: — Когда найдете Сандаловый Бедестен, походите по соседним галереям, там есть лавки с тканями. И если что понравится, больше пятидесяти долларов не давайте, потому что запросят с вас не меньше трехсот, — закончила она свои наставления.

На следующий день мы с Ольгой Арсеньевной улетели, наша миссия была выполнена. Никита с братом должны были прибыть днем позже.

В самолете Ольга Арсеньевна внезапно сказала:

— Эта девушка Глафира затеяла опасную игру. Я сразу почувствовала, что она не так проста, как кажется… И иногда забывает играть роль жертвы…

— Со мной она была весьма убедительна…

— Послушайте, Валерия, я не знаю, чего добиваетесь вы, — начала свекровь решительно, — а мне нужно сохранить Глафиру с ее дедушкой подле себя.

— Я понимаю, вам нужны деньги.

— Да, это так, но помимо денег мне нужны целеустремленные люди, желающие добиться успеха в обществе…

— Вы полагаете, что Глафира хочет этого?

— Я в этом уверена… Глупая девчонка, которая хотела быть бандитской королевой, наломала дров и потом получила возможность одуматься. Вот что она такое, — отчеканила свекровь. — Теперь ей нужен шанс начать новую жизнь, и этот шанс она получит у меня. Академическая карьера, правильное замужество… Думаю, ее дедушка будет счастлив, что девочкой кто-то начал заниматься всерьез.

— Что же, это вы замечательно придумали: и помощь людям, и выгода…

— Да, вы правы. Есть только одно «но»: вы мне мешаете.

— Я? Но чем? Я в ваши дела вообще не вмешиваюсь…

— Да, настолько не вмешиваетесь, что даже не помните, что являетесь моей невесткой.

— Ах, это… Так какая вам разница…

— Разница есть. — Она строго посмотрела на меня. — Для начала хотелось бы узнать о ваших дальнейших планах.

— М-м-м, вытащить из тюрьмы Лекса, в смысле Василия… Дальше пока не знаю. Ну и еще, мне бы, честно говоря, не хотелось, чтобы пострадал этот симпатичный Алексей. Пусть бы он оставался в своем Стамбуле, если это так благотворно влияет на его язву…

— Я понимаю, что он вызывает у вас сочувствие. Но нужно, чтобы Глафира сохранила лицо в глазах своего деда. — Она перешла на свой любимый безапелляционный тон, который всегда меня раздражал. — Поэтому нет смысла ходатайствовать за него, понимаете? Я вам запрещаю это делать!

— Во-первых, это даже звучит смешно; во-вторых, я плевала на ваши запреты; и в третьих, господин Жаров не дурак и, когда поговорит с Алексеем, сразу поймет, что перед ним совершенно безобидный человек. И потом, как оказалось, Никита в курсе того, как вела себя эта Глафира. Так что и свидетель всех ее безобразий имеется.

— Вы так наивны, что на вас даже невозможно злиться. Как это дедушка поверит не своей почти родной внучке, а какому-то бандиту? Тем более, он уже утвердился во мнении, что она — невинная жертва, и, можно сказать, живет с целью отомстить. И вы полагаете, что он послушает вас или этих двух братьев и воскликнет. «О, как же я ошибался!»? Может, еще вернет пострадавшим имущество? А вероломную внучку проклянет? Так вы, судя по всему, представляете себе дальнейший ход событий? Что молчите? — Она нервно хрустнула пальцами. — Значит так, запомните. Глафира жертва, этот Алексей, может, и не душегуб, но цинично бросил ее на растерзание бандитам. Это факт, даже если у него это вышло случайно. И обсуждать нечего. Поверьте, мне бы тоже не хотелось, чтобы с ним что-то случилось, но в любом случае пусть выпутывается сам.

— Я не думала, что вы так практичны.

— Я вполне практична, когда вижу впереди определенные перспективы, — заверила она. — Теперь о вас. Вам нужно будет срочно развестись с Юрием.

— Почему же срочно? А если он еще сохраняет ко мне нежные чувства?

— Чувства, милая Валерия, здесь ни при чем. Он мне нужен холостым, потому что в ближайшей перспективе я собираюсь женить его на Глафире.

— На Глафире? Но вас, как мать, не смущает… То есть, я имею в виду, ее недавнее прошлое. Не кажется ли вам, что это как-то не стыкуется с образом невесты и что в глазах окружающих… — Мне стало неловко, и я окончательно запуталась.

— Чушь, полная чушь, — отрезала Ольга Арсеньевна. — Глафира самая подходящая невеста для Юры, в том числе и в глазах окружающих. Что касается ее бурных молодых лет, то меня мало интересует, что тогда происходило. На сегодняшний день она здорова, разгульная жизнь ее больше не интересует, и этого довольно. Более того, она будет нам благодарна за то, что мы закрыли глаза на это ее, скажем так, приключение. А родство с такой семьей — это для нас то что надо, — заключила свекровь.

— А я как же?

— Странный вопрос. Вас ждет сплошное счастье с нашим общим другом, обаятельнейшим мужчиной, господином Ипсилантовым. У вас все будет прекрасно, а кроме того, если братья Антоновы останутся целыми и невредимыми, вам будет о ком заботиться и кому сопереживать, скучно не будет. И оставим пока этот разговор.

— Нет, подождите. А Глафира в курсе этих планов? Может, она по-другому представляет себе свое будущее?

— Неважно, что там она себе представляет. Существенно, что ей хочется респектабельной жизни и требуется солидное поприще. Знаете, чтобы ходить в строгих дорогих костюмах, рассуждать о вечных ценностях, чтоб обращались по имени-отчеству… Надо сказать, что у уроженцев тамошних мест, откуда она и ваш Василий родом, это просто пунктик. Ваш друг вот тоже наивно полагал, что может войти в роль этакого влиятельного деятеля и из ничего вдруг стать всем. Но Глафира как раз не пустое место, и уж я ее быстро уму-разуму научу. Такую воспитаю из нее леди, что Юре не стыдно будет и политическую карьеру начать. Компромат весь этот, что и в его биографии тоже имеется, Жаров как-нибудь похоронит. Да сейчас у многих прошлое не кристально чистое. Не думаю, что возникнут проблемы.

— Вот как вы все распланировали. А если я все Жарову расскажу?

— А что дурного в моих планах? Наоборот, они для его внучки самые подходящие! Да я уже ее к жизни возвращать начала, и он это прекрасно видит. Даст бог, ребеночка родит, будет у него правнук. Да он счастлив будет, если все устроится по-моему. Так что рассказывайте что угодно и кому угодно, только с разводом, очень прошу, не тяните.

После вышеописанных событий прошел год. Жить своей автономной жизнью у меня не получилось: участие в моей судьбе приняла Глафира, которая за это время выполнила всю намеченную Ольгой Арсеньевной программу и, видимо, собиралась двигаться дальше, о чем ее наставница, скорее всего, не подозревала. Но пока все шло по намеченному сценарию. Глафира вышла замуж за Юру, а тот занял солидный пост в корпорации Жарова. Алексей, похудевший от переживаний, был, как и обещала Глафира, помилован и в настоящий момент пребывал в роли ее любовника. В этом плане Юре хронически не везло — каждая его жена после свадьбы немедленно обзаводилась сердечным другом. Впрочем, возможно, он уже привык к такому положению дел; по крайней мере, в новой должности он чувствовал себя очень уверенно и, судя по всему, примеривался к политической карьере.

Глафира училась в университете и параллельно руководила издательской структурой, принадлежавшей компании деда. Там и нашлась для меня должность редактора специальных проектов, оставляющая достаточно много простора для творчества и еще больше свободного времени. С Глафирой, которая меня, в сущности, облагодетельствовала, я встречалась не часто: та оказалась настоящим работоголиком и вечно была чем-то занята. Но в свободные минуты проявляла участие, предлагая познакомить с интересными и перспективными в плане дальнейшего вступления в брак мужчинами. Когда я отказывалась, она неизменно повторяла одно и то же: «Не хочешь новых знакомств — подожди: скоро на рынок снова поступит наш Юра. Может, выйдешь за него еще разок? Ольга-то как рада будет».

Ольга Арсеньевна реализовывала все новые и новые гуманитарные проекты, не зная отказа в финансировании. Впрочем, финансами теперь действительно распоряжался ее родной сын. Про заговор гуманитариев она больше не заикалась, а может, просто считала, что все цели и задачи тайного общества уже выполнены.

Модный дом Вадика тоже процветал, а его глава, с которым я теперь общалась исключительно по долгу службы, по обоюдному согласию забыв некоторые подробности, теперь изо всех сил старался пробиться в Европу. Обещанное восхитительное платье он мне так и не сделал. Впрочем, мне в моей новой жизни и не нужны были помпезные туалеты.

Лекс, который после той нашей встречи еще несколько раз звонил мне и даже пытался наладить отношения, в какой-то момент пропал. В сущности, так было лучше, ведь насчет предательства он был прав, и я много размышляла о своих поступках, которые совершала тогда как-то бездумно. Теперь, переосмыслив их с подачи Лекса, я испытывала нешуточное чувство вины, с которым никак не могла справиться, несмотря даже на то, что все сложилось наилучшим образом, даже в конечном счете для меня.

Павел Викторович, после того как все устроилось, тоже не проявлял себя, что, в сущности, меня задевало. Мне-то казалось, что я вызвала у него вполне определенный интерес.

Однажды мне позвонила Глафира и сказала, что есть тема для спецпроекта и нужно встретиться.

— Ты знаешь, дед все-таки взялся за коллекционирование картин, — начала она без лишних предисловий, сразу, как только я вошла к ней в кабинет. — Не нашлось у нас больше в семье проблемных родственников.

— Что же, он поехал на «Кристи» и приобрел там оптом коллекцию шедевров?

— Нет, до этого дело пока не дошло, и потом, для деда это был бы слишком простой путь. Никаких тебе препятствий, трудных персонажей и так далее, в общем, нечего преодолевать. А без этого ему, как ты понимаешь, неинтересно.

— И какие он себе придумал трудности?

— Решил собирать нераскрученных пока художников, ну и соответственно их по ходу дела раскручивать. И уже накупил целую кучу картин. Теперь ему нужно поднять цену своей коллекции, так сказать, в глазах общественности. Поэтому начинаем пиар-кампанию. Готовься, придется даже тебе напрячься. Да и дед обрадуется.

— Обрадуется? С чего это?

— Ну, мне так кажется. Вообще-то, может, он на тебя и в обиде. Ты ведь взяла и пропала с горизонта. — Она вопросительно на меня посмотрела. — Но ты не думай, я ни на что не намекаю. И вообще перейдем к делу, времени мало.

Оказалось, что коллекция Павла Викторовича уже насчитывает несколько десятков единиц хранения, и поэтому к новому дому на берегу Финского залива пришлось даже пристраивать крыло — под галерею. Задумана фотосессия: меценат в окружении своих подопечных художников и их произведений.

— Три съемочных дня, не меньше, — прикидывала Глафира. — Этих шизов-художников еще собрать нужно, и чтобы стилист с ними поработал, и журналиста пригнать, чтобы детали биографии прояснить и мнения экспертов собрать, и еще ведь эти мнения нужно с ними обговорить… Ну, это я уж сама справлюсь, надеюсь, продажные твари среди них найдутся, — заключила Глафира. — А ты поезжай к деду на объект, там прикинешь, как все можно будет снять, заодно посмотришь дом. Он классный, не то что это убожество в том дурацком поселке, где все заборы высотой по три метра. Его, кстати, продали, и говорят, что очень выгодно — лохов-то много вокруг.

Она сделала такой особый легкий жест рукой с бледным маникюром, на которой блеснуло кольцо белого золота с большим, много более карата бриллиантом, явно означающий, что я свободна. Может, они теперь с Юрой вместе посещают одного преподавателя по актерскому мастерству? Манеры ее поразительно изменились в самый короткий срок Выходя, я еще раз украдкой оглядела ее и решила, что мне нравится и эта ее нарочито простая белая блузка с высокими манжетами и бантом-галстуком, и стальные часы лаконичного дизайна на свободном браслете, и взъерошенная, в расчете на контраст со строгостью костюма, стрижка. Не пора ли, кстати, и за себя взяться?

Вернувшись в свой загончик в редакции, я осмотрела себя в зеркало и осталась не слишком довольной. Может, пора заканчивать с периодом принципиального минимализма в плане внешнего вида? Возможно, джинсы и водолазка, даже если она самого лучшего качества, не всегда подходящий вариант?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Начало XX века (фр.).

Зарегистрируемся в отеле (англ.).

Конец века (фр.).