— Грифон!

На голубом бескрайнем небосклоне, где ярко сияло весеннее светило, плыло величественное облако, которое очертаниями напоминало это опасное чудовище. В одной части облака угадывались черты острого клюва грифона, а другая же была похожа на мощные крылья таинственного животного. С другой стороны от облака отходила длинная узкая часть, напоминающая хлесткий хвост этого хищника. Это великолепное и опасное существо не водилось в здешних краях и было очень редким во всем Делионе. Этот хищник красуется на гербе Империи и является ее символом.

Но это было не единственное плавучее судно на небосводе. Много облаков самых разных форм бороздили бескрайние небесные просторы, и двое юношей, лежащие на траве, угадывали в каждом из них что-то земное. Светило зашло за одно из таких облаков, пытаясь спрятать весенние лучи в недрах воздушного корабля.

— Смотри! Там голова дракона! — крикнул другой парень, показывая указательным пальцем на облако, подозрительно напоминающее драконий лик.

Пастухи Флавиан и Аргий часто играли в эту игру, пытаясь скрасить своё времяпровождение. Чаще всего в облаках угадывались формы мифологических существ или героев Второй Эпохи. Юношеская фантазия воссоздавала на небесах удивительные красочные картины, которые предлагала созерцать мать-природа. Услышанные от матушек, соседей или заезжавших в Утворт по праздникам менестрелей и бардов, существа и легенды всплывали в богатом воображении юношей.

— А вон то, остроконечное, похоже на нос корабля Мефиада — Аргий вспомнил знаменитый фикийский миф о мореплавателях, показывая своему другу на облако.

Красочные крутые холмы, которые местные жители издревле называли Пятихолмием, располагались к югу от Утворта и были накрыты одеялом из свежей травы. Весна не так давно заняла место промерзлой зимы, и теперь старательно накрывала своим цветочным покровом землю Нозернхолла.

Отаре деревенских овец приглянулось Пятихолмие своей сочной растительностью, богатой душистой люцерной и клевером. И вот уже третий год подряд, с тех пор как Флавиан и Аргий стали подрабатывать пастухами, выпас идет на этих холмах. Живописное место было пригодно, как для созерцания красот природы, так и для выпаса домашних животных. Лес был далеко, и волки редко появлялись в этих пределах, разве только, когда они были слишком голодными. Но на памяти Флавиана такое случалось один раз — волки загрызли одного соседского пса. Эта зима была не столь суровой, но наступившая весна невольно грозилась выгнать из лесов опасных голодных хищников на поиски пищи. Ветер стал неотъемлемым спутником и любимым другом молодых пастухов — он обдувал их лица и ласково развевал их выгоревшие на светиле волосы, похожие на копну сена.

— Вон, Аргий, гляди, — привлек внимание своего друга Флавиан. — То облако так похоже на пегаса!

Флавиану в этом году уже стукнуло двадцать оборотов, и он был ровесником своего приятеля Аргия. Обветренное загорелое лицо молодого пастуха весной было обсыпано веснушками, и каждый сезон выпаса овец его русые сальные волосы выгорали и становились светлыми. В отличие от своего полного и широкоплечего друга, Флавиан был чересчур худощав, и с трудом этого юношу можно было назвать привлекательным.

На нём были надеты заштопанные шерстяные штаны с подкладкой, сандалии из кожи бобра и мятая серая льняная рубаха. Его одежду покрывали многочисленные заплатки с ровными и аккуратными стежками — дело рук его матушки.

Он сжимал в своей руке подаренную дядей флейту. Флавиан привык её брать всегда с собой, отправляясь на Пятихолмие, где можно было сполна насладиться потоком музыки, исходящим из этого замечательного подарка, под аккомпанемент ласкового ветра.

— Не очень-то и похоже, — в этот раз Аргий не согласился с приятелем, оценивая своим взглядом плывущее облако. — Скорее на Морского змея с крыльями.

Аргий был с Флавианом одногодками, но с самого детства у него были проблемы со здоровьем. Аргий мучился от лишнего веса и с трудом бегал наперегонки с Флавианом, постоянно проигрывая своему другу. Его пухлые щеки постоянно были румяного оттенка и резко контрастировали с зелеными глазами Аргия. Несмотря на то, что юношу можно было назвать полным, тучным он не был. Ножки у него были тонкими, словно две тростинки, на которые взгромоздилась тяжеловесная лягушка.

— Может быть, сыграешь? — Аргий улыбнулся и кивнул головой на музыкальный инструмент.

Флавиан оторвал свой взгляд от небосклона. Больше всего в жизни ему нравились две вещи. Нет, три. А может быть, и четыре. Пять? В любом случае, он очень любил созерцать все, что было создано Двенадцатью богами: природу, животных, небо, особенно ночное. Ночью он тайком удалялся из Утворта под гам и лай собак, взбирался на одно из самых высоких деревьев и удобно устроившись, вглядывался в бесконечный ночной купол, под созданную на флейте мелодию.

Второй любимой вещью Флавиана была музыка. Он тяготел каждый раз, когда забывал дома флейту, пусть это и было редко, но без нее он ощущал себя одиноким. Все остальное он любил чуть меньше. Например, дядя привил ему интерес к истории и мифологии, научил его читать. Каждый раз, когда дядя Клепий приезжал в Утворт, он дарил своему племяннику книжки, которые Флавиан любил перечитывать раз в месяц, если не чаще.

Некоторые книги он знал практически наизусть. Мальчик всегда любил истории про разных имперских героев, таких как Дарс, сын Фонарщика, Гудрий Драконоборец, а особенно он любил мореплавателей Мефиада и Витерия Однопалого. В то время, когда девчонки у печей заслушивались рассказами о беззаветной любви амазонки Руады к вампиру Гасколу или о тяжкой смерти русалки Вивицы от руки собственного избранника, юный пастух слушал пылкие и бойкие речи бардов о первой войне с Тьмой, о великих завоеваниях Риалия Кровь Грифона и других полководцев.

А вот что еще любил Флавиан — так это пиво! Настоящее, холодное, настоявшееся на крепком хмеле и солоде. В свободное время он любил с Аргием забрести в подлесок с небольшим бочонком крепкого пива и провести там всю ночь, обсуждая тот или иной миф или героя.

— Ну и чего тебе сыграть? — улыбнулся юноша в ответ, взяв в руки флейту. — Что-нибудь веселое? Или что-нибудь грустное?

— Давай веселое, что-нибудь, — ответил Аргий. — Ныне же праздник.

Красные, опухшие и обветренные губы Флавиана прикоснулись к флейте, а пальцы, наложенные на музыкальный инструмент, начали свой безудержный танец. По всему Пятихолмию разлилась веселая музыка. Казалось, что даже овцы начали блеять в такт игре молодого пастуха. Юноша поддался музыке, закрыв глаза. Он начал сочинять ее на ходу, от чего она казалась еще более живой и настоящей. Юный пастух любил сочинять музыку именно таким образом, чтобы она сама изливалась из его души.

Утворт располагался практически на самом юге королевства Нозернхолл — самого северного независимого королевства людей, которое граничило с Империей. Нозернхолл был небольшой страной для людей с большим сердцем, в отличие от Империи, которая раскинулась от северных ледовитых пустошей Съердии до пустынь Морского Востока. Нозернхолл не был богат, скорее наоборот, люди жили здесь преимущественно в деревнях, а большие города можно было пересчитать по пальцам однорукого цверга. Флавиан и Аргий жили в одном из таких поселений, на окраине этого королевства, и являлись самыми обычными пастухами, которым было суждено попасть на страницы самой необычной истории Делиона. Сейчас они лежали и наслаждались свежим теплым ветром под музыку, которую творила эта «волшебная» флейта, даже не задумываясь о том, что им предстоит пережить.

— Сами боги направляют тебя, чтобы ты создавал такую прекрасную музыку, — когда юный Флавиан закончил играть, Аргий не мог не похвалить своего приятеля. — Я думаю, что сам Танцующий благословил бы твои песни.

— Брось, — застеснялся второй пастух. — Помнишь, в том году на праздник Цветения приезжала труппа?

Толстяк кивнул головой.

— Вот, мне еще далеко до того менестреля, — пожал плечами Флавиан, вспоминая, как тот менестрель со сладким звонким голосом пел балладу про Фьорда Скованного Землей и прекрасно играл на лютне южные песни.

Аргий, до сего момента лежавший спиной на прогревшейся светилом земле, с трудом поднялся и обратил свой взор на друга.

— Слушай, в этом году Утворт посетят еще какие-нибудь музыканты, — начал свою речь упитанный юноша. — Может тебе стоит попроситься к ним в труппу?

Флавиан засмеялся.

— Что? — недоуменно посмотрел на него Аргий. — Ты же всегда хотел повидать мир, а? Ты только листаешь свои книжки, изучаешь всякие там места. А так бы мог путешествовать вместе с труппой по всей Империи! Речноземье, Фикия, Великолесье, Февсия! Сколько бы мест ты посетил, Флавиан.

Юный пастух действительно с самого детства хотел увидеть окружающий его мир, но не знал, как можно покинуть свою родную деревню. Он редко покидал пределы Утворта, и практически никогда не бывал дальше, чем на десять стадий от деревни. Весь его мир был сосредоточен здесь, к неудовлетворению Флавиана. Иногда ему казалось, что Утворт был для него той темницей, где вольно делать, что захочешь, но выйти оттуда запрещено всевышними силами. А ведь мир, такой большой! Его дядя Клепий исколесил весь Делион, но он был воином, а не артистом. Флавиан не хотел быть воином и убивать людей, наоборот, он желал помогать им своим искусством.

— Брось это, — задумчиво ответил Флавиан, крепко сжимая в руке флейту.

Овцы продолжали блеять, лая собаки не было слышно до сих пор, сегодня животные ведут себя примерно. Отара привыкла пастись именно на этом холме, хотя Флавиан часто их перегонял с места на место, чтобы трава успевала вырастать.

— Сегодня Праздник Первоплодия, — обратился Флавиан к своему другу. — Лучше скажи мне, Аргий, кого ты пригласишь на танец вокруг костра?

Аргий потупил свой взгляд в землю, он зажал травинку между указательным и среднем пальцем, выдернув ее, направил себе в рот. Флавиан знал, что его другу нравилась Элина — дочь мельника, хорошая рыжеволосая девчушка.

Толстяк пожал плечами. Он был добродушным, но слишком уж неуверенным в себе. Впрочем, как и его друг, который не признавал этого.

— Видят боги, Флавиан, у нас в Утворте небольшой выбор, — заулыбался Аргий, пожевывая во рту траву. Я бы позвал Элину, но боюсь, что она будет плясать с Ремием.

Ремий был сыном землепашца Мервария, одного из самых богатых людей поселения. Говорят, что у него в амбарах столько зерна, что можно было кормиться всему Утворту целую зиму.

— Да брось, Аргий, пригласи ее на танец, ты ей нравишься, — ответил Флавиан. — Я заметил, как она на тебя смотрела.

Флавиан пылал белой завистью к своему другу, потому как у него совершенно не сложилось со своей девушкой. Ну как, девушкой. Это долгая история, и юный пастух решил больше никогда не вспоминать того жестокосердного поступка, и взял с Аргия клятву, что он предаст эту историю забвению.

— Эй, ты слышишь? — Флавиана чуть было не бросило в пот, когда он услышал, как заливался лаем его собственный пес Снежок. — Кажется, это волки, где наша праща?

Пастух всегда молил богов, чтобы его миновала эта участь. Он боялся волков, но более всего страшился, что не знает, что стоит предпринять ему в этой ситуации. Каждая овца стоила денег, а у Флавиана нет столько дукатов, чтобы выплачивать за каждую подранную овцу. Поэтому юноша больше всего полагался на своего верного пса и пращу, которую они с Аргием изготовили еще два оборота назад.

— Не может быть, — Аргий сразу встал на ноги, пытаясь высмотреть Снежка, но видно его не было. — Может быть какая из овец отбилась от отары?

Флавиан побежал на самую высокую точку холма, чтобы рассмотреть, на кого так усердно лаял Снежок. Юноша мало верил в слова своего друга — зима была холодной и долгой в этом году, не мудрено, что волки вышли на охоту. Но вместо волка, пастух увидел мальчика, который скакал на лошади прямо к ним.

— Эй, Аргий, кажется это твой брат на Звездочке, — загородив ладонью солнечные лучи, Флавиан все же рассмотрел незваного гостя.

Толстяк не поверил приятелю и решил посмотреть на это собственными глазами. Флавиан вздохнул с облегчением.

— Лихас? — удивился Аргий. — Что он тут делает?

Лихас был младше Аргия всего на три оборота, и больше помогал своему отцу в конюшне. Отец редко его отпускал из Утворта, и никогда на лошади. Звездочка была любимой лошадью их отца — самой быстрой и покладистой, и отец, пожалуй, не так любил своих детей, как лошадей. Лихас, в меру упитанный мальчуган шестнадцати оборотов, был задирой и забиякой, и как многие другие деревенские мальчишки, не умел читать и писать. В общем, был полной противоположностью тихого и смышлёного Аргия.

Когда Лихас верхом на Звездочке наконец взобрался на один из холмов, где расположились пастухи, Флавиан заметил, что лошадь была вся взмыленная, а сам мальчик тяжело дышал и был мокрым от пота.

— Эй, брат, еще чуток, и ты бы загнал лошадь до смерти, — удивился Аргий. — Отец тебя бы запорол пряжкой. Что случилось? Ты какой-то перепуганный.

Аргий по лицу брата понял, что случилось нечто страшное.

Лихас еще никак не мог отдышаться, будто бы это не лошадь, а он бежал из самого Утворта. Вид был у него испуганный, словно увидел белесого призрака или саблезубого волка, по лицу струился пот. Вся рубаха облепляла его полное тело, и конюх едва мог вымолвить слово.

— Флавиан, — показал он пальцем на пастуха. — Матушка. Она вся в крови…

***

Эти слова испугали Флавиана, и он, ничего не ответив, вскочил на Звездочку и галопом отправился в Утворт. Мысли путались в его голове, словно клубок змей, однако все они были об одном — с матерью что-то случилось. В его голове возникали образы раненой матушки, она могла порезаться о вилы, или может быть на нее напали разбойники, а может быть она упала на острие топора? Всю дорогу он молился Двенадцать богам, и надеялся, что он ошибался. Проделанный до Утворта путь был заполнен лишь дурными мыслями, юноша перебирал в своей голове все варианты несчастья, которые могли случиться с его матушкой.

При въезде в Утворт, собаки начали протяжно заливаться громким лаем, приветствуя знакомого человека на темной лошади, которая была покрыта россыпью белых пятен по всему телу. Один лишь круп лошади и ее черная, словно безлунная ночь грива, не имели белесых пятен, из-за которых, отец Аргия прозвал ее Звездочкой. Взмыленная после продолжительного галопа лошадь даже не обращала внимания на этих неуемных дворовых кусак, продолжая двигаться тем путем, который указывал ей Флавиан. Позади них бежал Снежок, который несмотря на уговоры Аргия, в виде сочных куриных косточек, не остался сторожить овец, а последовал за своим хозяином.

Всю дорогу от Пятихолмия Флавиан думал только о том, что могло приключиться с матерью, и клялся Пантеону Двенадцати, что сделает все, что прикажут ему боги, лишь бы мать осталась жива. Сегодня же он принесет Ткачихе петуха в жертву, если матушка его будет жива и здорова, Флавиан поклялся про себя этой богине. По началу все это можно было принять за дурную шутку брата Аргия, однако, такими вещами не шутят, тем более, у Лихаса был слишком перепуганный вид, который нельзя отразить на лице, не испытав его.

От самого холма и до Утворта, пастух гнал Звездочку во всю силу — покрытые цветастыми коврами поля и заливаемые солнечными лучами холмы проносились мимо Флавиана размываемой картинкой, он видел лишь то, что ждет его впереди. И даже на въезде в деревню, он не убавил ход, не замечая, что происходит вокруг него, в самом поселении.

Не замечал пастух и того, что он чуть не задавил двух рыжих куриц, которые своевольно переходили дорогу Утворта, состоявшая по большей части из утрамбованной земли, часто во время дождей, превращаясь в бурую жижу грязи. Курицы едва спаслись от подкованных копыт Звездочки и в последний момент, они, взмахнув крыльями, перелетели на другую сторону дороги к соседскому двору. Жители Нозернхолла верили, что курицы, бродящие по дороге — к дождю, но сейчас Флавиана это не волновало.

Не замечал пастух и то, что на обширном подворье старосты Утворта во всю готовились к предстоящему празднику. Дети носились с визгом и криками с радостными улыбками на лице по всему двору с ясеневыми палками и играли в «Благородного рыцаря», некоторые дети особняком расположились под тенистой яблоней и занимались гаданием на цветках Кормизии. Девочки по большей части играли в прятки, одна из них, самая удалая, залезла на яблоню и спряталась среди веток, которые еще не плодоносили.

Неподалеку от зажиточного дома старосты, который своим убранством превосходил все остальные дома деревни, люди готовили валежник, складывали его в огромную кучу для предстоящего костра. Женская часть населения Утворта занималась украшением подворья, молоденькие и юные девы связывали воедино гибкие ивовые прутья, и украшали их едва проросшими весенними цветами. Эти прутья сегодня должны будут отогнать от деревни злых духов, которые просыпаются каждый год. Мужики же с наполненными элем кружками в руках готовили чучело, весело смеялись, приделывая этому чучело то нос, из моркови, то шлепая его по заднице палкой, отпуская при этом пошлые шутки. Флавиан ничего этого не замечал, он даже и не мог подумать о том, что сегодня может быть праздник. Но едва, заметив эту размытую картинку краем глаза, пастух пришел в ужас и негодование.

«Как они могут веселиться и смеяться, когда там моя мать, раненая и нуждается в помощи?»

Звездочка гнала во всю прыть, сверстники Флавиана, особенно девицы, бросали на него косые взгляды и перешептывались между собой, обсуждая, куда сломя голову несется пастух.

Вот, уже виднеется его захолустный дом с небольшим подворьем. Тогда Флавиан чувствовал каждый миг времени и поторапливал лошадь как мог, сердце колотилось барабанным ритмом. Лошадь даже не успела до конца затормозить, когда Флавиан спрыгнул на ходу и чуть было не упал на ветхий покошенный забор. Пастух на своих двоих бежал домой, вслед за ним лая и виляя хвостом, не понимая, что это не игра, а пугающая реальность, следовал его пес Снежок.

Вбегая в сени, юноша почувствовал знакомый запах пареной репы и свеклы, он со всей скорости врезался в котелок и посуду, которая со звоном упала на деревянный пол разлетаясь по разным углам. Но это его мало волновало, пока он на забежал в комнату и не увидел свою мать.

Матушка стояла подле кровати, где лежал без сознания мальчик, с влажной тряпью на голове. Мать с задумчивым скорбным взглядом что-то стирала в медном тазу, от чего вся вода была красной, как отражение алого зарева в мутных водах реки.

— Матушка, — Флавиан даже не знал, что можно сказать в этой ситуации, в один миг он оцепенел и остался прикованным к полу, с трудом выдавив из себя несколько слов. — Что тут произошло?

Мать выглядела очень усталой и постаревшей. В ее волосах жесткой хваткой вцепилась седина, а морщины будто бы за день покрыли все ее нежное лицо. Она обернулась к своему сыну и уголки ее губ едва тронулись, с материнской заботой и печалью в лице.

— Входи, сын, — ответила мать.

Но пастух так и остался стоять в дверях. Ничего окружающего сейчас для него не существовало. Мать здорова. Живет и здравствует. Камень, величиной с сам Нозернхолл пал с его души, и теперь он чувствовал себя чуть ли не самым счастливым человеком на свете. Но кто этот юноша, который лежит сейчас в его постели?

— Что случилось, ма? — глаза Флавиана бегали от увечного тела мальчика к матери, чей подол был окроплен чужой кровью.

— Этот мальчик хотел с тобой поговорить, сынок, — произнесла матушка, пытаясь отстирать в тазу окровавленное тряпье. — Он прибыл с Морского Востока.

Слова матери сбили юношу с толку.

"О чем она вообще толкует? И кто этот парень? Да, что здесь, Двенадцать Всемилостивых, здесь происходит?"

Сделав несколько шагов вперед, Флавиан присмотрелся к лицу мальчишки. Оно не было ему знакомы, и пастух готов был поклясться Пантеоном, что никогда не видел его в своей жизни. Лицо было смуглым, при этом обветренным, на его облике отпечаталась тяжелая судьба и усталость от жизни, несмотря на то, что с виду ему было не больше двенадцати лет. Мальчик испытывал тяжкий жар — все его раскрасневшееся лицо было покрыто потом, а закрытые веки судорожно дергались. Мама сделала перевязку, новоприбывший гость был тяжко ранен в правое плечо. Судя по тому, сколько мать потратила тряпья, юноша потерял много крови.

— Мама, — Флавиан перевел свой взор на женщину, дожидаясь от нее объяснений. — Кто это?

Буря эмоций тревожила его душу. Пастушок чувствовал, что он находится на грани… На грани чего? Он не понимал этого, но что-то в глубинах его сердца говорило о том, что что-то должно произойти.

— Он посыльный от твоего дяди Клепия, — матушка поджала уголки губ, морщины натянулись на ее щеках.

Флавиан хорошо знал свою матушку и понял, что она едва сдерживала слезы.

— Что случилось? Дядюшка был на Морском Востоке? С ним все в порядке? И почему этот мальчик ранен?

В тот момент, Флавиан не понимал, что задает слишком много вопросов, на которые не захочет узнать ответов, потому что они страшны и ужасны. Однако, в его голове прояснилось то, почему дядя Клепий так давно не заезжал к ним в Утворт. Неужели, по велению своего ордена, он отправился на Морской Восток?

— Я не знаю, сынок, — мать пастуха в тот момент либо нагло врала, либо мальчик так ничего и не рассказал ей. — Этот мальчик хотел поговорить с тобой и передать тебе какую-то вещицу.

Флавиан за свою жизнь ни разу не видел мертвых или тяжело больных людей, но судя по состоянию этого юного путешественника, жить ему оставалось не долго. Кровь сочилась через наложенную повязку, а те места раненой руки, что не были прикрыты тряпьем, были черными и вены были вздутыми. Лоб утомленного путника был усеян крупицами пота, а грудь тяжело вздымалась и опускалась, словно холм, пришедший в движение.

— Флавиан, посторожи мальчика и побудь рядом, — матушка дала наставления. — Если он очнется без меня, дай ему пожевать Зеленушку и напои его с ведра. Если повязка снова намокнет от крови, поменяй тряпье.

Флавиан оглядел свою комнату, не понимая, о чем говорит мама. Он был где-то там далеко-далеко, голова его гудела, словно после пинты выпитого пива. У него сложилось ощущение, что это все дурной сон, и он скоро очнется на одном из холмов, где паслась его отара.

— Сын, следи за ним, — повторила еще раз женщина. — Я дойду до травницы Лесии и возьму у нее отвар из глинника.

Флавиан смог только кивнуть головой, но как только он пришел вновь в себя и оглянулся, матери уже не было. Он уселся на кровать, сотворенную из топчанов, на котором располагалось ложе. Матрас, набитый сеном и обшитый овчиной. Его кровать. И сейчас на этом ложе лежал мальчик, без имени и без прошлого, тот, кого он не знал. Но где-то внутри пастуха проснулось чувство, которое предупреждало его об опасности.

Флавиан не знал, сколько он просидел с того момента как ушла мать, до пробуждения неназванного гостя. Мальчик едва раскрыл свои слипшиеся глаза, как увидел перед собой лицо юноши, о котором когда-то рассказывал ему Клепий.

— Ты как? — задал вопрос Флавиан.

Мальчик широко раскрыл свои глаза и обеими руками схватился за ладонь пастуха.

— Печати, — хриплым шепотом промолвил малец, обращаясь к Флавиану. — Печати…

«Он бредит», — подумал Флавиан и встав с кровати, побрел за Зеленушкой, которая была подвешена в другом углу дома.

— Не уходи, — в ответ послышался хриплый голос мальчика, раненый кашлял кровью.

— Я сейчас, — ответил на это пастух, и снял с веревки зеленушку. — На, пожуй ее. Они помогут снять боль.

Мальчик, с перекошенным от боли лицом, глянул на свое плечо и из его глаз начали сочиться слезы. Он принял от Флавиана высушенные листья Зеленушки и начал разжевывать их.

— Это уже не поможет мне.

«Ему очень плохо», — теперь Флавиану стало по-настоящему жалко этого юнца, который не прожил даже одной пятой отпущенной ему жизни.

«Боги, почему вы допустили это? Вам разве не жалко смотреть на этого мальчика? Не в ваших ли силах ему помочь?»

— Ты Флавиан, из рода Сетьюдов? — поинтересовался мальчик, хотя он и так прекрасно знал ответ.

Пот продолжал струиться по его лицу, смешиваясь с солеными слезами. Юноша жмурился от жуткой боли и часто поглядывал на свое плечо, но он все же с любопытством рассматривал своего собеседника.

— Да, — кивнул головой пастух. — Как тебя зовут? И откуда ты? Как ты здесь оказался? С моим дядей все в порядке?

Флавиан понимал, как много вопросов он может задать мальчику, но успеет ли он ответь хотя бы на их часть?

«Брось, не может быть! Он не умрет. Ему еще нет и шестнадцати оборотов. Такого не бывает."

— Мое имя Рими, — ответил мальчуган, продолжая жевать во рту Зеленушку. — Я пришел сюда по велению твоего дяди.

Почему-то эта фраза бросила пастуха в пот и дрожь. Это казалось ему не мысленным. Флавиан не мог поверить в то, что этот молодой юноша, смог преодолеть практически весь Делион по велению дяди Клепия.

"Что-то здесь не так", — взволновался пастух.

Ему не верилось, что Рими мог пройти этот путь самостоятельно.

«Я в свои года дальше Утворта никуда не уходил, а этот мальчик в свои годы прошел через всю Империю.»

Флавиану могло показаться, что раненый врет, и сейчас он будет приукрашивать свое путешествие. Однако, пастух постыдился своих мыслей, после того, как взглянул на тяжелое ранение Рими.

— Я принес тебе послание, от твоего дяди, знаешь его? — голос мальчика по-прежнему был тихим и хрипящим.

«Конечно знаю, он же мой дядя!»

— Дядюшка Клепий, — кивнул головой Флавиан.

— Какого цвета у него глаза? — Рими решил проверить пастуха.

— Зеленого, — уверенно ответил Флавиан. — Он из ордена стражей.

Раненый юнец кивнул, видимо довольствовавшись этой информации.

— Первая книга? — однако Рими не остановился на этом.

В голове Флавиана возникли образы того, как дядя подарил ему первую книгу.

«Мне было восемь. Или девять? Я уже не вспомню.»

Однако, саму книгу он прекрасно помнил. Это была толстая книга по истории Империи и окружающих ее земель, в переплете из бычьей кожи. Прочел ее пастушок только спустя несколько лет, но позже, часто ее перечитывал. Этот толстенный фолиант до сих пор лежал под его топчаном и когда Флавиану становилось скучно или грустно, страницы этого монструозного труда оказывались лекарством от всех моральных недугов.

— Путеводитель по Делиону, — ответил Флавиан.

Рими кивнул еще раз.

— Дядя передает тебе послание, — мальчик сильно закашлялся и из его рта пошла кровь.

Флавиан еще раз посмотрел на его рану. Нет, ранено было не плечо, а грудь. Легкое. «Нет, нет, он должен выжить, о, милосердные Боги!», — от этих мыслей пастуха бросило в пот, в своей жизни он видел только смерть кур, и то, она пугала Флавиана.

Уповать в таких ситуациях на богов было единственным, чем можно помочь человеку. Мать по-прежнему не возвращалась, прошло слишком времени, либо ее задержали по дороге.

— Где оно? — пастух не придумал ничего лучше, кроме как прямо спросить у Рими.

Мальчик хотел было привстать, но сил у него не осталось совсем. Он заметил, что из его рта вытекает кровь и вытер ее тыльной стороной ладони. Затем, он приложил свой указательный палец к голове и постучал несколько раз.

— Первая часть послания здесь.

Флавиан внимательно слушал новоприбывшего гостя.

Однако тот умолк. Рими потрогал туго сплетенную веревку из конского волоса, что висела на его шеи и начал доставать ее. Вскоре, из-под рубахи показались два, на первый взгляд, весомых камня правильной овальной формы, с одинаковыми отметками на нем. Флавиан не смог их отличить друг от друга, каждая из отметок, вырезанных в камне соответствовали друг другу и были полностью идентичны. Камни-близнецы. Что-то неладное творилось в душе Флавиана, казалось, что ему сейчас станет плохо прямо здесь, голова закружилась и бурные потоки мыслей пронеслись в его голове.

— Это тебе в дар, от твоего дяди, — из ротовой полости мальчика вновь начала сочиться кровь.

Струйка алой жидкости стекала по обветренному подбородку мальчугана и капала на овчинное одеяло. Рими закашлялся.

— Но не приятный это дар, тяготеет проклятия над ними, — десятилетний мальчик говорил, как какой-нибудь пророк, что пугало молодого пастуха.

Флавиан понял, что Рими хочет, чтобы их сняли с его шеи. В тот момент, Сетьюд и не подозревал, сколько тяжкими окажутся эти камни. Аккуратно приподняв мальчику голову с подушки, пастушок снял с шеи веревку и положил обе печати на постель.

Вдруг, с того ни с сего, у Флавиана что-то ёкнуло в сердце.

"За нами кто-то наблюдает", — он глянул в окно, пытаясь отыскать незнакомца, однако, там никого не было.

У Флавиана возникло такое чувство, словно ментальный зуд, будто за ними кто-то наблюдает.

— Что это? — не догадываясь, что это за камни, взгляд юноши был прикован к причудливым и удивительным узорам.

Раненый вновь сильно закашлялся, Флавиан решил принести ему воды. Зачерпнув прохладную колодезную воду черпаком, он поднес его ко рту бедняги. Тот покачал головой.

— В этом нет смысла, — его веки медленно сползали на глаза, казалось, что он их больше не откроет.

Мальчик вздохнул глубокой грудью и кровь вновь побежала из его рта. Мало того, наложенная матерью повязка стала влажной от алой жидкости.

«Где же ты пропала, матушка?» — сейчас Флавиан больше всего боялся оставаться одному, наедине с грядущей смертью.

Флавиан нервничал, и не знал, что можно предпринять в этой ситуации. Ладони были мокрыми от пота, а сам пастух дрожал от страха.

«Может быть как-нибудь поддержать его? Сказать, что все будет хорошо?»

Нет, врать не было смысла. Мальчик и сам понимал, что его ожидает забвение. У Флавиана, от самой мысли о том, что на его глазах умирает совсем молодой мальчишка, начала бить сильная дрожь. Вода из его черпака полилась на пол.

— Возьми их себе, Флавиан, — Рими опустил взор на две печати. — За ними охотятся, ты должен сторожить их, как зеницу ока. Теперь они для тебя самая дорогая вещь в Делионе.

— Кто? И зачем? Что это? — Флавиан не знал, на какой из этих вопросов хотел знать ответ первым.

«Боюсь, что ответ я могу не заполучить вовсе»

— Я ухожу уже, возьми, — прохрипел Рими. — Флавиан. Не доверяй никому. Никому, ты понял? Ты никому ничего не должен говорить об этих печатях.

Пастух рефлекторно кивнул головой и продолжил слушать умирающего юношу.

— В ордене твоего дяди было совершено предательство, — продолжил говорить Рими. — Клепий, сказал, что ты можешь довериться только двум стражам. Найди Винария. Найди Афиса. Дядя сказал, что ты должен доставить эти камни им.

«Винарий. Афис! Да о чем ты говоришь, бездна тебя побери!»

Пастушок подорвался с кровати и схватился за голову.

«Это всего лишь сон. Дурной сон. Я скоро проснусь».

— Флавиан.

Пастух начал мотать головой, пытаясь напрасно выкинуть из головы то, что ему сказал Рими. Но напрасно.

— Флавиан! — крикнул мальчик и вновь закашлялся кровью.

На этот раз ее было на порядок больше. Сетьюду стало стыдно, из-за того, что заставил раненного закричать и потратить может быть свои последние силы.

— Возьми их, заклинаю тебя Пантеоном Двенадцати, возьми их! — пастух видел, насколько серьезно к этому отнесся Рими. — Так хотел твой дядя!

«Хотел», — внезапно понял это Флавиан.

— А что с моим дядей? Где он? Что вообще случилось?

— Прости, — покачал головой Рими. — Но силы меня покидают. Возьми у меня в кармане его письмо. Бери печати. И седлай коней. Клепий сказал, что один из стражей должен быть неподалеку от границы Империи и Нозернхолла, в Рэвенфилде. Никому не доверяй, в Утворте есть те, кто следит за тобой. Не рассказывай никому про печати, иначе ты обречешь его на гибель. Никому…

Мальчик кивнул головой на свой карман. Дрожь Флавиана никак не унималась, и он своей трясущейся рукой достал из штанины бедняги письмо, скрепленное печатью в виде Двенадцатилучистого Колеса.

— Беги, в Рэвенфилд! — Рими отходил в иной мир и это было видно по его бледному лицу, нижняя часть которого была полностью в крови. — Бери печати и беги в Рэвенфилд, сейчас же! И никому не говори об этих камнях. Никому! Если печать попадет не в те руки, опасность нависнет над всем Делионом. Всякий, кто будет знать о них, будет подвержен смертельной опасности, как я или твой дядя…

… Когда матушка пришла, было уже поздно. Голова умершего бедняги была на правом боку, тело уже начало холодеть, а Флавиан сидел в другом помещении. Он замкнулся в самом себе, не зная даже, с чего начать свои размышления. В его кармане покоилось два камня. Две печати. А в руках он держал послание от Клепия, и его взгляд был прикован к странной красной печати. Двенадцать лучей колеса — двенадцать богов, хранили дядины секреты, которые он захотелось рассказать племяннику.

— Какова злость твоя! — раздался звонкий девичий голосок.

— Зима угрюмая! — ответил хор мужских голосов.

— Прогоняем мы тебя! — теперь послышались хор красивых женских голосов.

— Ай да прогоним мы тебя! — ответили мужики, собравшиеся, возле сложенного хвороста, что в скором времени станет костром.

Люди веселились. Пели и уже начинали плясать, хотя сумерки еще не наступили. Как только светило исчезнет с голубого небосклона, зажгутся костры по всему Нозернхоллу, сжигая предательскую богиню Эрету, насылающую свои снежные покровы на весь Делион. Несмотря на то, что имперская религия и ее Двенадцать богов уже проникли во все уголки Нозернхолла, северных имперских соседей, местные жители до сих пор отмечали древние праздники своих предков.

Подлая Эрета заключила свою единоутробную сестру Агимею — богиню плодородия и всей живой растительности, в землю, в пещеры Рахтары, сковав ее конечности огромными колючими лианами, и каждое движение Агимеи сопровождается жуткой болью. Эрета охрану своей сестры поручила Гектобонам — огромным тварям с телом червя и двенадцатью когтистыми лапами летучих мышей. Когда Агимея хочет освободить рук от пут, ее конечности тут же пронзают лианы и кровь богини плодородия проливается. По преданию северян, эта кровь топит снег и позволяет растениям начать новый жизненный цикл. Однако, когда у Агимеи кончается вся кровь она умирает, но назло своей злой сестре воскресает каждую весну, и растения опять начинают плодоносить, а земля покрываться зеленым одеялом.

Сейчас же, жители Утворта занимались тем, что прогоняли олицетворение зимы — Эрету и призывали богиню Агимею, чтобы та, дала в этом году богатый урожай. Песни с элем и пляски с забродившим медом, а перед зажжением костра с чучелом Эреты — все это делалось во славу богини Агимеи.

Светило лениво переваливалось за горизонт, посылая свои последние яркие лучи на землю. Оно уходило на ночь, чтобы на следующее утро вновь засиять с прежней силой на небосводе. Жители Утворта готовились к великому празднеству, столы уже ломились от яств, а бочки были наполнены медовухой и пивом. Огромный крытый шатер установили прямо в подворье старосты деревни и с каждым часом туда подходило все больше и больше жителей, распевая непристойные песни с кружками в руках.

Одному Флавиану было не до праздника. Пока мать обмывала тело мальчишки для погребения, он удалился из дома во двор и стоял возле деревянной бочки с водой. На мутную воду, запасенная для полива посевов, падали ветки, насекомые и много пыли, но все же, в ней можно было видеть свое отражение. Помимо двух таинственных камней, Рими передал пастушку и письмо от дяди Клепия.

«Может быть оно сможет пролить хоть толику информации на все то, что рассказал мне мальчишка.»

Матушка пришла поздно. Она застала своего сына в глубоких раздумьях, со слезами на глазах, но решила не тревожить его одинокие размышления, молча подойдя и обняв его, она удалилась в комнату, где лежало остывавшее тело Рими. Флавиан еще никогда не видел смерть собственными глазами и только теперь понял, насколько это страшно.

— Бедный мальчик, — единственное, что произнесла мама за все это время. — Он тебе ничего не передал? Что он тебе рассказал?

Это серьезно насторожило Флавиана. Да, не доверять собственной матери было бы глупо. Но Рими предупреждал, чтобы о печатях, знали, как можно меньше людей.

«Я не хочу подвергать опасности свою мать», — он думал, и думал правильно, что всякое упоминание о печати несет в себе опасность, как и предупреждал его Рими.

— Давай позже поговорим, ма, — ответил на это Сетьюд и удалился из дома.

Рими так и не сказал, кем он был ранен. Флавиан думал, что возможно, за этими печатями идет охота.

«Нет, может быть он попросту попался разбойникам? Или наткнулся на вепря?»

В это было трудно поверить, и Флавиан знал, что это не так. Виноваты печати. Сердце твердило ему это. Пастух веровал в богов, хотя и толком не поклонялся им, но твердо верил в предвидение.

«Все в нашей жизни предрешено. Мы не можем поменять свою судьбу, Ткачиха плетет наши гобелены судьбы, и мы не в силах их изменить.»

С этой мыслью, он сжал в кармане таинственные камни и решил раскрыть дядюшкино письмо. Аккуратно сломав печать на пергаменте, он достал лист восточного папируса, надеясь, что это прольет свет на все его вопросы, остававшиеся в тени незнания. Как он и ожидал, оно было зашифровано. Да, шифр был простым, дядя научил ему этому трюку еще десять лет назад. Письмо было написано на папирусе — странной плотной бумаги, которую пастух не видел ни разу в жизни. Подчерк был дядин, в этом не приходилось сомневаться, но ни одну букву нельзя было прочесть. Все было очень просто — дядя зашифровал смысл письма и написал его зеркальным методом. Прочитать его можно было только в отражении.

«Ну же дядя, расскажи мне, во что ты меня впутал?»

Он надеялся найти хотя бы толику информации о том, что случилось с дядей, кто такой Рими, и что это за печати. Развернув папирус, он поднес его к бочке с водой. Буквы отражались в жидкости и начали приобретать смысл. Ветер, который доносил до Флавиана радостные песни жителей Утворта, едва колыхал уголки пожелтевшего смятого папируса.

Конь презрительно фыркнул. Еще бы. Ни одному живому существу в здравом уме не пришло бы в голову идти по местам, где недавно побывала Тьма. Любой человек, если разум его конечно не покинул, обходил бы местность, где недавно свирепствовали Павшие, трижды осеняя себя знаменем колеса. Жрецам бы пришлось проводить обряд «Освятления», и ежедневно читать «Заветы Пантеона» на протяжении месяца, чтобы хоть что-нибудь смогло вырастить на этой земле. Но, велика вероятность, что даже это не поможет им очистить оскверненную Тьмой землю, в таком случае, это место предают «Благодатному проклятию» и распахивают землю освятленным плугом церкви Двенадцати. Вокруг этого места ставятся памятные обелиски, или как их называют жители Империи Геолиды, каменные высотные столбы, с письменами на пьедестале. Обелиски геолиды должны будут служить напоминанием каждому мимо проходящему, что этой местности коснулась Тьма.

Пришлось слезать с верхового животного. Коня можно даже не привязывать, он никуда не денется. Путнику он достался по слишком высокой плате, однако это животное того стоило — оно было буйным и с твердым, как кремень характером, но если ты станешь его хозяином, то конь будет готов сложить за тебя голову. Странник даже не дал ему имя. А зачем? Имена преходяще и поддаются забвению, города порушаемы в руины, тела в прах. Все в этом мире бренно и подвержено старению. Даже боги.

«Если ты слишком ценишь вещь, то потеряв ее, будешь разочарован. С животными тоже самое. Если будешь давать своим забивным свиньям имя, то убивать их будет куда печальнее.»

Поэтому, путник не дал коню никакого имени. Просто называл его «конь». Ну или черный. Животное было темного окраса и обычно, такие верховые животные славились своим мощным крупом и быстротой длинных мускулистых ног. Февсийская порода была выведена в крутых и пологих холмах Февсии, и умело справлялась по серпантинам, взбиралась на небольшие горы и отличалась превосходной выносливостью. Конь хорошо послужил путнику. Пусть отдохнет здесь. Хоть и щепать здесь нечего, кругом была лишь увядшая и сожжённая трава.

«Осмотрюсь», — произнес незнакомец и с каменным выражением лица отправился прямиком в погибший Утворт.

Хватит лишь одного касания Тьмы, чтобы все, что было живым, обратилось бы в смерть. Так и случилось со здешней местностью. Вряд ли был когда-нибудь такой период истории, даже во время Великой Войны, чтобы силы Тьмы заходили так далеко на север. Теперь же настало настоящее, где прошлое меркнет от смрада будущих свершений.

«Тьма пробуждается.»

Касание Тьмы опустошила всю местность в округе. Мелкая сочная трава, едва восставшая от зимней спячки, превратилась в мертвое пожелтевшее гниющее покрывало. Скудная северная почва Нозернхолла, которая давала пищу для домашнего скота превратилась в выжженную мертвую землю, где в ближайшие сотни лет ничего расти не будет.

«А может быть и тысячелетия».

Холмы, которые когда-то казались красотой, нарисованной богами на чистом холсте природе, превратились в голые бугры с увядшей растительностью. Мешанина из желтых и коричневых красок. Здесь было именно то место, где мир померк, как говорил имперский писатель Эрий Красная Рука.

Пахло здесь так же скверно, как и выглядело. Запах перегнившей травы смешался с вонью от мертвых тел и гарью. Даже вороны и другие стервятники никогда не станут пировать на такой земле, пусть и пища тут будет обильной.

«В этом звери намного умнее людей», — подумал про себя путник.

Инстинкты не ошибаются, как разум. Как говорят алхимики, рептильный мозг — единственный орган человека, работающий безотказно.

Галарий остановился на одном месте, перед самим входом в Утворт. Деревня была разрушена Тьмой до основания. Вместо цветущих яблонь и плодоносящей смородины здесь теперь стояли увядшие и покрытые засохшей гниющей корой деревья и голые кустарники. На месте богатого дома старосты деревни стояла ветхая развалина, с рассохшимися стенами, покрытая копошащимися в гнилье паразитами. Тьма убила все, к чему прикоснулась — здесь лежали разлагающиеся тела кур, не успевших сбежать собак и людей, обратившихся за несколько часов в обтянутые кожей гниющие смердящие скелеты. На их лицах отпечатался весь тот кромешный ужас, что не передать словами. Перекошенные в страхе лики, застывшие в изваяниях, скульптором которых была смерть. Вонь разложения стояла страшная, но Галарий даже не посмел закрыть свой нос от этого смрада. Чудовищная вонь царила по всему Утворту. Здесь было мертво все, даже воздух.

«Если мальчик и остался здесь, то он уже давно мертв,», — подумал Галарий, однако все же решил побродить по деревни, чтобы найти юношу.

За спиной Галария развевался его заляпанный дорожной пылью темный плащ, на котором было изображено колесо богов. Каждая из двенадцати спиц колеса олицетворяла одного из богов Пантеона и колесо являлось основным символов имперской религии.

"Колесо дает оборот тогда, когда само захочет"

Каждый человек, вступивший в орден стражей должен был носить этот плащ, он стал отличительным знаком воинов Света. Галарий был одет в плотную кольчугу, а на его поясе висел полуторный меч бастард с красивой гардой с переплетенными узорами.

«Пахнет опустошением и смертью», — приметил для себя страж. «Тут я никого не найду. Все мертво».

Галарию было далеко за сорок оборотов, но не смотря на возраст, он казался настоящим исполином, сошедших с картин Второй Эпохи — эпохи героев, мужчина с мощным телосложением и широкой грудью. Рыжие пряди волос спадали на его крепкий и широкий лоб, ярко-огненная рыжая борода местами росла грубыми клочками, длинные усы топорщились во все стороны. Его небольшой нос смотрелся на лице стража довольно странно, на фоне больших острых скул и широких надбровных дуг.

Воин ордена стражей вертел головой, но ничего живого здесь нельзя было увидеть. Однако, даже Тьма может плохо заметать следы, оставленные на земле. Сама земля, выжженная Тьмой была мертвой и потрескавшейся, где копошились личинки, черви и другие паразиты, воняла ничуть не лучше, разлагающихся на улице трупов, однако Галарий решил воспользоваться Магус Опус. Магическим оком обладают не все стражи ордена, и лишь некоторые могут это делать столь умело, как рыжебородый воин.

Галарий встал на одном месте и прикрыл свои глаза, чтобы сконцентрироваться на эфире. Ведь в орден стражей берут именно тех детей, которые могут хоть как-нибудь взаимодействовать с эфиром, окружающим весь этот материальный мир и Галарий, еще много лет назад был как раз таким ребенком, которому было суждено попасть в орден.

Закрыв глаза, тренировав это уже бесчисленное количество раз, он в момент оказался в океане эфира — в метафизическом пространстве, разрушив материальную стену между физическим и эфирными мирами. Магус Опус позволил разглядеть и без того очевидные вещи — это место было заражено Тьмой. Миазмом. Скверной. Как только не называют люди оскверненный или зараженный «эфир», который является полной противоположностью чистого эфира.

Стражи, маги и большая часть жрецов верили в то, что эфир — это первооснова всего сущего, что абсолютно все материальное, было создано из этого метафизического материала, ну или по крайней мере посредством его. Лишь только малой части живых существ дано взаимодействовать с эфиром и все делают это на свой лад. Маги — пользуются странными формулами, чтобы получить энергию из эфира, значения которых не знает кроме них никто другой, шаманы же впадают в транс, чтобы зачерпнуть силу из эфирного океана. Стражи пользуются совершенно другими методами.

«Все в округе заражено», — мысленно констатировал факт страж.

Но, все же одну интересную деталь он смог разглядеть. Магус Опус позволил видеть Галарию материальный мир, только в его метафизическом обличии, как эфирная энергия обволакивает все живое в округе. Мир стал монотонно-серым и всплески эфирной энергии можно было увидеть только в виду причудливых линий, тянувшихся по горизонту.

«Следы», — Галарий опустился на корточки, увидев отчетливые отпечатки эфирного возмущения.

Вернуться в реальный мир, мир физический, даже для подготовленных стражей было сложно. Многие попросту могли затеряться в бесконечных эфирных потоках и вечно блуждать в океане эфира. Рыжебородый воин нашел путь назад и вернулся в застенки своего разума, открыв глаза, он первым делом поглядел на засохшие, покрытые коркой лошадиные копыта. Даже миазмы не смогли до конца уничтожить то, что было до них.

Каждый страж использовал свои умения по назначения, годами оттачивая их в застенках Обители — острова, где проходили обучение и проживали в период бездействия стражи. Помимо метафизических упражнений, каждый страж должен был знать досконально историю Делиона, уметь разбираться в десятках религиях и народностях, а так разговаривать на самых распространенных языках — имперском наречии, руническом письме цвергов, клинописях, сакралики, наречии альвов, языке амазонок и так далее. Каждое из чувств стража обострялось благодаря их «тайным» упражнениям — зрение у стража должно быть орлиное, нюх, как у стервятника, а слух — как у совы.

Большая ладонь Галария накрыла один из следов и его пальцы начали изучать каждую ямку, несмотря на то, что миазм деформировал след.

«Лошадь. Невысокая, северной породы. Подкованная искусным кузнецом. Судя по глубине следа, несла на себе одного всадника.»

Это показалось стражу в меру интересным. Он был скуп на эмоции, а уж тем более на слова, однако возможно это была нить, которая приведет его к мальчишке. Его взгляд упал на другие следы, чуть более глубокие.

«На этой лошади был взрослый человек. Или тучный юноша. Возможно, она была нагружена большим количеством припасов.»

Он сразу же откинул эти мысли, осознав, что убегавшие не смогли бы запастись впрок, при внезапном нападении Тьмы.

«Двое. Были здесь. У этого дома, затем ускакали на лошадях. Им удалось уйти от Павших»

Рыжебородый обратил внимание на то, что следов было много именно в этом месте, возле подворья, где он и изучал следы. Это значило, что именно отсюда они начали свой путь, возможно первый человек специально нашел лошадь для второго. Он решил заглянуть внутрь дома, оценить обстановку и возможно, найти что-нибудь интересное внутри.

Двор был вымершим. Разлагающиеся куры лежали подле курятника, сбившись в одну зловонную кучу, земля была тут такой же выжженной, и помимо этого тут были и другие следы от копыт, но намного крупнее и более…Необычные…

«Павший. Это был Тень.»

Дом покосился и от него сильно село ветхостью и гнилью. Многочисленные паразиты съедали дерево и все это здание выглядело после прикосновения Тьмы ненадежно, казалось, что дом вот-вот рухнет и погребет под собой стража, однако Галарий решился войти внутрь. В предбаннике было не убрано, здесь царил настоящий хаос — поржавевшие железные чашки валялись по всему полу, сгнившая древесина поросла кислицей — опасной ядовитой травой, а потолочные балки грозилась упасть в любой момент на голову стража.

Войдя в комнату он обратил внимание на мертвеца, лежавшего на сгнившей кровати — ссохшееся тело было небольшим и принадлежало совсем юному мальчику, над ним роились тысячи мух, издавая раздражающее жужжание. Насекомые были повсюду, оседав на крыше, стенах, разбитых окнах, полу, и все тело было облеплено ими, превратив худощавого мальчика в крупно сложенного мезоморфа.

Как только Галарий очутился внутри помещения, на его доспехи начали садиться мухи, даже не страшась живого человека, который мог прикончить их в один момент. Воин подойдя к телу пытался отогнать мух и заметил, что они облепили по большей части правую верхнюю часть тела.

«Это он», — страж был уверен, что этого мальчика ранили зачарованным мечом, рана от которого имеет свойство не затягиваться.

Нагнувшись к груди мальчика, он решил обследовать рану детальней. Страж поводил носом вокруг раны, приглядываясь к ее ровным краям. Порез был глубоким и жутко вонял гнилью и не оставалось никаких сомнений, что это был тот мальчик. Не успел Галарий согнать мух с засохшей от крови раны, как насекомые вновь налетели на лакомый кусок.

Внезапно, страж почувствовал на своей кольчужной перчатки железную хватку, которая грозилась переломать его кисть в нескольких местах. Мальчик открыл свои мертвые глаза и уставился бледным и чудовищным взглядом на Галария. Все это произошло за долю секунды. Мертвец открыл свой смердящий рот и потянулся с невероятной силой к шеи воина. Галарий кое-как вырвался из этой цепкой хватки, отпихнув от себя мальчика. Мухи продолжали облеплять мертвое тело, превращая того в уродливого монстра. Выхватив меч, воин снес одним ударом голову мертвого юнца. Тело продолжало стоять на месте, на месте дырки, откуда торчала ссохшаяся гортань не было крови, голова покатилась по полу в один из углов.

Галарий понял, что пора уходить отсюда. Теперь то, что когда-то было живым, обратилось в живое, которое когда-то было мертвым. Но оно было лишь проводником Тьмы, и никакой жизни в этом теле быть не могло.

Поспешно выйдя из дома он увидел перед собой медленно, но верно сжимавшиеся кольцо из оживших мертвецов, павших от прикосновения Тьмы. Их жадный, но в тоже время отстраненный и мертвый взгляд был прикован к единственному живому человеку в округе. Галарий крепко сжав в своей правой руке рукоять зачарованного меча, принял боевую стойку понимая, что без боя ему из Утворта не уйти.

***

— Зачем вы все это рассказываете мне?

Сегодня торжественный день для сара Аувина. Великий. Памятный. Сегодня именно тот день, когда имя этого воина ляжет на страницы книг и его род запишут в анналы истории. Гордый и славный рыцарь все утро молился Двенадцати богам, особенно Старцу — божественному мудрецу и Заступнику — кровавому богу воину, за то, что на него снизошло благоволение Пантеона. Он отстоял всю утреннюю службу преклонив колени, потому что был благодарен Пантеону за то, что его имя на века останется в Кровных летописях. Именно этого жаждет каждый благородный рыцарь, прославить свой род собственными деяниями. Некоторым казалось странным, что житель Речноземья поклоняется Двенадцати богам, но не приносят молитв Деве Битвы. Но ничего странного здесь не было — культурные и религиозные проникновения были взаимны, в Речноземье имперская культура уже давно смешалась с местной, породив удивительный симбиоз.

— Аньи! — рыцарь решил позвать своего слугу.

Аньи хоть и был не расторопным, но это компенсировалось с лихвой с его учтивостью и внимательностью. Аньи был верным сподвижником рыцаря Аувина, и весь свой рыцарский путь Аувин прошел вместе со своим любимым слугой.

— Аньи! — повторил громогласный рыцарь.

«Куда же он запропастился, Бездна его побери»

— Прошу прощения, сар Аувин, но я далек от рыцарства также, как и рыба от полета, к тому же я не коренной речноземец.

Рыцарь Аувин пригладил свои шикарные кустистые усы, поглядывая на своего собеседника. Сегодня, месир Аувин был облачен в свой воинский доспех и за его спиной, с гордостью реял плащ с изображением рыкающего льва, сжимавшего в своих передних лапах копье. Символ его дома. Дома, который в этот день станет знаменитым на все Речноземье. На всю Империю, а может быть и на весь Делион.

"Предки дома Дагнетов могут гордиться мной"

— Это непосильная ноша для одного человека, и я хочу, разделить ее с тем, кому можно доверять, сар Винарий, — ответил на возражения своего собеседника рыцарь.

Аувину было порядком сорока оборотов и был он в самом расцвете сил. Это светило рыцарского движения находился в зените своего возраста, и до заката было ему еще далеко.

«Меня еще ждут великие свершения», — такие мысли вложил в голову Аувина Старец.

Выглядел он статно и атлетично — широкие плечи, могучая грудь, большие скулы с выпирающим лбом, густые кустистые усы. Патрицианская осанка, широкий шаг и прямое бледное лицо сразу же выдавали в нем потомственного рыцаря с блестящей родословной. Но сенешалем герцога Ордерика он стал отнюдь не из-за своего рода, а по заслугам. Он исполнил восемь из девяти своих обетов и уже вписал свое имя в Кровную летопись, навсегда закрепив свой род дагнетов среди других великих рыцарей прошлого.

«Осталось исполнить свой последний обет. И самый важный в моей жизни, и жизни каждого, кто разделяет со мной истинный дух рыцарства.»

Он жаждал встать в один ряд с теми, о ком ему рассказывали учителя в детстве, про кого пели трубадуры на ежегодных представлениях, о ком барды складывали свои красивые сказания. Он желал быть могучим, как Риньеро Медведь, хитрым как сар Фруа, воинственным, как рыцарь Дежо. Теперь мечта его исполнится. Он чувствовал ее волшебное дуновение, словно она незримо своим фибрами касалась глубин его души.

Крепкая дубовая дверь открылась и внутрь вошел человек, на чьем лице постоянно была сонливость и некоторое отчуждение из этого мира. Одет он был в дорогой и украшенный цветными лентами кафтан, сапоги его были покрыты позолотой, а запонки на кафтане были сделаны в виде ревущего льва.

— Сар Аувин? — обратился слуга к своему хозяину.

— Аньи, милостью Девы! — рыцарь позволил себе улыбку на лице. — Зови ко мне цирюльника, не могу же я предстать перед герцогом косматым, словно медведь только восставший от спячки.

— Слушаюсь, милорд, — слуга с меланхоличным выражением лица сделал небольшой поклон и был готов удалиться, чтобы не мешать беседе двух знатных людей.

— Постой, — остановил его Аувин. — Вели конюху наутро седлать мою лошадь, мне надо будет отправиться в свое поместье. Ты останешься в Рэвенфилде, до моего приезда из Дагнетвиля.

Слуга повторил свой поклон.

— Как прикажите, милорд.

Когда дверь закрылась, Аувин вновь посмотрел на своего собеседника. Рыцарю показалось, что бывшему стражу было не уютно в его опочивальне, хотя Аувин не мог понять от чего это, то ли от стеснения, то ли Винарий попросту не любил компаний. Про Винария нельзя было сказать, что он был затворником, но и общительным человеком его не назовешь.

«Может быть ему просто не уютно у меня в покоях?»

Но комната была по своему великолепной, и до Аувина ей пользовались по назначению все магистры Рэвенфилда. Высокий потолок поддерживался арочными дугами, на которые были подвешены светильники со свечами. В центре помещения, у южной стены стояла шикарная кровать, с резным изголовьем и буковым изножьем. Балдахин свисал по всему периметру ложа, а напротив него стоял широкий письменный стол, за которым сидел гость сенешаля.

— Вы мне можете доверять, — подтвердил слова рыцаря Винарий. — Однако, ваши вести подойдут больше для чутких ушей герцога Ордерика, чем для моих.

Аувин еще раз осмотрел свой стол, на котором были разложены различные письменные источники, как новые, написанные рукой ровесников сенешаля, так и древние, сродни возрасту этого самого замка, а может быть эти книги, написанные на древнем речноземном наречии, были старше самого Рэвенфилда. И это была лишь малая часть, которая была в распоряжения рыцаря. Аувин был доволен тем, что собрал так много источников, которые привели его к великой цели, и он готов был поделиться своей радостью со своим гостем.

— Вот, — он указал пальцем на все те пыльные фолианты, ветхие книги, порванные и отреставрированные бумаги, записки с непонятными каракулями, свитками, повязанные красной нитью. — И это еще не все то, что удалось мне раскопать за последний десяток лет, сар Винарий.

Под руку Аувина попалась старая на вид книга, с ободранной обложкой серого цвета. Годы, десятки лет, а может быть и века хорошо потрепали этот многостраничный труд и брать в руки его можно было только с великой осторожностью.

— Воспоминания Анри да Вилля, ученика Лемье да Бурга, коей являлся сподвижником Девы Битвы, — произнес магистр, осторожно взяв в руки книгу и затем положив его на место.

Далее Аувин взял в руку что-то похожее на письмо, написанное на старом наречие Риверланда. Ветхое наречье Речноземье кануло в бытие и в результате симбиоза этого языка с имперским наречием возник современный диалект. В сегодняшнее время имперцы без труда понимают речноземцев, а те в свою очередь могут говорить на имперском языке. Отличается только произношение и интонация, а также малая толика некоторых слов.

— Это письмо сара Лонга к королю Вире да Буле, — это письмо выглядело так, будто его откопали из старинного камина, где оно пробыло под несколькими пудами золы. — Здесь сар Лонг, рыцарь его королевского величества говорит о том, что он знает где находится копье Девы Битвы и готов его показать.

Винарий внимательно слушал своего собеседника, возможно даже с интересом, но не понимал, зачем сенешаль рассказывает ему все это. Бывший член ордена стражей, теперь поселившийся в Рэвенфилде, знал о том, какие обеты дают рыцари Речноземья. И самый основной обет — поиск священной для речноземцев реликвии, копья Девы Битвы, почитавшейся в пределах этой провинции святой. Однако страж не ведал только лишь того, зачем ему вся эта информация?

— Большая часть всех этих источников, свидетельствовавших о копье Девы Битвы находятся в моем поместье, и мне потребовались годы кропотливого труда, чтобы собрать все эти кусочки воедино, — продолжил говорить Аувин. — Клянусь, перед Двенадцатью, сар Винарий, что это воистину титанический труд, но я скрупулёзно воссоздал этот паззл.

Страж понял, без всяких магических штук, по возбужденному состоянию сенешаля, что тот близок к нахождению копья.

— Я вас услышал, сар Аувин, — страж поерзал на стуле. — Но какое отношение это имеет ко мне?

Кажется, этот вопрос оказался более деликатным, чем предполагал Винарий. Аувин ответил на сразу, видимо пытаясь подобрать нужные слова.

— Я открыл местонахождение Копья Девы, достопочтенный Винарий, — улыбнулся сенешаль. — Но одному мне не справится.

Винарий прищурился, пытаясь разгадать уловку Аувина. Он доверял сенешалю, по крайней мере насколько это было возможно, но такого поворота событий он не ожидал. Бывший член ордена Стражей конечно знал об этом древнем могущественном артефакте. Именно благодаря этому копью Дева Битвы смогла одолеть полчища вампиров и убить их бессмертного графа Люция. Каждый из речноземных рыцарей давал посмертный обет, что на протяжении всей жизни он будет искать этот артефакт, который являлся святыней для всего речноземного рыцарства.

— Вы хотите моей помощи, — Винарий произнес совершенно очевидную вещь. — Помощи от стража? Или от того человека, которому можно доверять?

Аувин улыбнулся, стирая указательным пальцем пыль с обложки одной из книг.

— Оба варианта верны, — ответил он.

Винарий медленно поднялся из-за стола и направился к окну, обрамленному железной решеткой. Вид открывавшийся из покоев магистра был прекрасным — большую часть обзора занимали поля, раскинувшиеся перед Рэвенфилдом и спокойная река Холодная, медленно тянущиеся с запада на восток. Гигантская и высокая, словно северный великан стена, казалось с такой высоты небольшим каменным забором.

— Сар Аувин, вы же знаете, что меня с позором выгнали из ордена, — отвечал Винарий. — И за мою голову назначена солидная награда орденом. Если бы не герцог Ордерик, я бы скитался сейчас далеко за пределами империи.

Страж стоявший лицом к окну и разглядывавший вечерние красоты Приграничных земель не увидел, как сенешаль утвердительно кивнул головой.

— Знаю, поэтому мы конфиденциально отправляемся завтра утром из Рэвенфилда, — привел аргумент Аувин. — Тайно и на рассвете мы должны покинуть замок и направимся в мое поместье. Видят боги, сар Винарий, мне нужен ваш меч так же, как и ваше слово. Мне нужны ваши умения. Видят Двенадцать, что копье Девы находится в таком месте, куда может добраться только страж или маг.

Аувин кашлянул и прочистил горло. Он был возбужден и слегка нервничал. Он в шаге от открытия реликвии Девы Битвы, которую искали тысячу лет рыцари до него.

На этом разговор прекратился. Страж обдумывал предложение сенешаля, созерцая окрестные красоты. Аувин не зря не озвучил выгоды и преимущества для павшего стража, ведь он знал, что Винарий не глупец. Искупить собственную вину, найдя одну из самых ценных имперских святынь? Чувство вины снедало Винария изнутри, как какой-нибудь опасный паразит, подтачивая его силы и здоровья. Он уже давно не выходил в эфир лишь потому, что боялся застрять там навечно, никакой практики, только воспоминания о том, как он вступил в орден…Из которого был с позором выгнан.

С тех пор, как Винарий сбежал из Обители миновало много лет и страж был до глубины души благодарен великодушному предложению герцога Ордерика остаться под его протекцией в замке Рэвенфилд. Однако он до сих пор не мог понять, почему он свершил тот поступок, что изменил его жизнь навсегда.

«Реку вспять не обратить,» — размышлял об этом страж.

— Я подумаю, сар Аувин, — ответил Винарий, перебирая складки своего одеяния. — Если мое сердце будет солидарно с разумом, то я встречу вас у конюшни с первыми лучами Светила.

Больше ничего иного сказано не было. Страж поспешно удалился из покоев и как только дверь закрылась, Аувин произнес всего лишь одного слово.

— Будет…

Сенешаль был уверен в том, что страж не откажется от его предложения. С этой мыслью, он решил установить на своем столе порядок из хаотично разбросанных книг. Становилось холодно, следовало бы сказать Аньи, чтобы он прогрел кровать раскаленными кирпичами.

«Пока буду на приеме у Ордерика, пусть прогреет».

Встреча с герцогом кажется последним пунктом перед его отъездом из Рэвенфилда. Последние годы активных скитаний по всей провинции подошли к концу. Доверять своим слугам столь ответственную работу Аувин не хотел, как не хотел и огласки того, что он активно ищет копье Девы Битвы. Он понимал, что некие силы пристально следили за ним, но не понимал природу этих сил. Кто же может противостоять речноземному рыцарю?

«Странно, что я давал обет на поиски этой святыни и так гордился этим, но теперь должен скрывать то, о чем бы щебетали на каждом углу остальные рыцари»

Аувину было важно то, как отреагирует на это герцог. В последнее время с пограничных застав и замков все чаще приходят тревожные слухи о том, что нежить стала более активной. В Лебедином замке нежить неожиданно напало на гарнизон, который с трудом отбил атаки небольшого отряда. Два рыцаря и двенадцать воинов были убиты. Разведывательный отряд под предводительством межевого рыцаря Сиена Луньи исчез. Другие разведчики, которые вернулись с вражеской земли, с Мертвых Курганов говорят, что практически все кланы вампиров объединились под рукой графа Моркула, сына, знаменитого отца — графа Люция, погибшего от того самого Копья Девы Битвы и все Кольцегорье теперь в его власти. Бессмертия графа Люция оказалось раздавлено наконечником этой самой реликвии. Поэтому, Аувин по-настоящему верил в то, что этот артефакт сможет помочь речноземцам одолеть наступающую нежить.

Большинство замков пришли в негодность и буквально рассыпаются на глазах, валовые насыпи уже давно обросли мхом, а клан Моркула подчиняет волость за волостью под свое правление. Худые вести с пограничных застав отразились и на местных крестьянах. Одна баба, живущая на местных полях, клялась всеми богами, что видела у леса огромного волка с тремя головами, и каждая из голов сжимала в своей челюсти по пеленованному младенцу. Рыбаки говорили, что рыба из реки Холодной сама начала выбрасываться на берег. Иные жаловались, что молоко начало скисать за считанные часы. Аувин относился ко всему этому скептически, но не мог отрицать, что вся эта молва — зловещие признаки надвигающейся опасности. Местные жители были суеверными до самых пят, а такие толки средь народа говорили о депрессивном упаднеческом настроение.

«И копье поможет вселить уверенность в наших воинов и простолюдинов. Оно станет нашим знаменем. Символом. Олицетворение самой Девы будет с нами в бою.»

Тогда и лорд-протектор Речноземья Телий даже объявить алтарный поход. Нежить пора давно было уничтожить в их же логове, раз и навсегда сокрушить творение миазмов.

Стук в дверь.

«Наконец-то пришел цирюльник»

— Сар Аувин? — раздался знакомый звонкий голос.

— О, не ожидал тебя здесь увидеть, — ответил магистр и устроился на стуле поудобнее. — Я послал Аньи за цирюльником, хотел, чтобы я вновь стал человек, а не косматым чудовищем.

Магистр пребывал в прекрасном настроение и рассмеялся от души. Гость, вошедший в его покои не до конца разделял оптимизм рыцаря и лишь слегка улыбнулся.

— Я же могу справиться с этим не хуже цирюльника, — произнес гость и показательно несколько раз щелкнул острыми ножницами.

Аувин скептически улыбнулся, но не смог устоять перед обаянием гостя и уселся поудобнее.

— Отвечаешь своей головой за прическу на моей голове, — пошутил магистр.

Гость вошел практически бесшумно. Сальные волосы Аувина были темного цвета и отличались от светлых накрученных усов. Сейчас он больше походил на косматого зверя, проснувшегося от зимней спячки, нежели на достопочтенного рыцаря. Гость повязал на его шеи старое темное парчовое тряпье и начал состригать поросшие слипшиеся локоны.

В этот момент Аувин думал только лишь о том, как добраться до священного копья. Оно было сокрыто в таинственном месте, упоминать при Винарии которое было нельзя, лишь потому, что он отказался бы от этой затеи. Он не должен знать правды. Пока, не согласится на его предложение.

«Никто в здравом уме не решился бы на подобный шаг», — так заключил сенешаль.

В таком случае, стража уговорить было бы практически невозможно.

«А вдруг, когда я ему скажу куда мы направляемся, он развернет своего коня назад в Рэвенфилд?»

И об этом позаботился Аувин. Сенешаль припрятал пару козырей в своем рукаве и Винарий ничего не сможет предпринять в ответ.

— Ну, как твои дела, — улыбнулся магистр, чувствуя на своей голове мастерство псевдоцирюльника. — Мы с тобой очень давно не виделись, к моему несчастью.

Сальные грязные волосы посыпались на каменный пол помещения, куски разлетались по всему полу, но вдруг, цирюльник прекратил работать своим орудием.

— Что случилось? — задал вопрос сенешаль, который уже опаздывал на встречу с герцогом.

Гость, выдававший себя за цирюльника, аккуратно положил ножницы на стол, наклонившись над Аувином.

— Я исполняю свое обещание передать вам слова благодарности, за огромный монументальный вклад в поисках копья. С благодарностью, от графа Моркула.

Аувина будто молнией поразило, он раскрыл рот, но не знал, что сказать, в его голове родились тысячи тысяч мыслей и в этот же момент они все погибли, выветрились или вышли вместе с потом, моментально выступившим на его голове и подмышках. Одна секунда времени длилась словно десятки лет и целая жизнь рыцаря пролетела перед его глазами.

Сенешаль ничего не успел предпринять. Он уже начал вопить к тому моменту, когда острые зубы цирюльника начали раздирать его плоть на шеи, в том месте, где находится артерия. Аувин ощутил, как из двух маленьких отверстий фонтаном брызнула кровь, орошая алым дождем заваленный книгами стол, стены и пол. Аувин хотел схватиться за свой меч, но вспомнил, что оставил его подле кровати, тогда он поднес свою правую руку к ране, чтобы закрыть яростное кровотечение, но цирюльник не дал ему это сделать, вновь набросился на шею бедного сенешаля. Кровь окропила белоснежный балдахин в алые тона. Последнее, что почувствовал орущий от неимоверной боли сенешаль, так это запах мускуса, перемешавшийся с металлическим запахом крови и гнилью изо рта этого существа. В глазах быстро потемнело, у Аувина не осталось сил, чтобы противоборствовать своему недругу. Было только лишь одно слово от цирюльника, которое Аувин услышал сквозь агонию и хрустящие звуки собственной шеи.

— Вкусно.

В пояснице саднило, копчик готов был развалиться на тысячи мелких осколков, а на руках, промеж больших и указательных пальцев появились свежие кровоточащие мозоли. Флавиан мог только с большой натяжкой назвать себя всадником, он редко ездил на лошадях, только в случаях крайней необходимости и не умело с ними обращался. Если так подумать, то только крепкая дружба с Аргием, чей отец был конюхом, заставила Флавиана научиться править лошадью. В детстве он боялся этих верховых животных, считая их опасными и всегда остерегался их задних копыт. Но эта ночь изменила все.

Они ехали молча. С галопа на аллюр они перешли только тогда, когда были уверены, что погони за ними нет. Аргий был встревожен и напуган, Флавиан ехал позади своего друга и в его голове просто бурлило жерло вулкана из сотни мыслей. Однако ни одна мысль не задерживалась больше, чем на мгновение. Перед его глазами до сих пор стояла фигурка взволнованной матери, прогоняющего своего сына из Утворта.

— Я вас догоню. Бегите на север, там встретимся у поймы Изгила, — говорила мать, и Флавиан, вспомнив эти слова, увидел в своих воспоминаниях слезы, сочащиеся из глаз его матери.

Позади них бежал Снежок, который нередко пропадал из виду, видимо рыская по лесу в поисках добычи, однако, как только где-то вдали начали завывать волки, собака возвращалась в их редкий строй и семенила позади двух несчастных наездников, словно выставляя на показ то, что она сможет защитить своих хозяев. На самом деле Снежок и сам часто поджимал уши, но все же скалился на вой голодных после зимовки диких хищников.

Пастух осознавал, что за один только день случилось событий больше, чем за всю его жизнь. Умеренная размеренная жизнь развалилась, словно соломенный дом и понеслась бурным потоком снежной лавины. Но куда приведет этот поток? Есть ли у него конец? Сетьюд верил в богов, но уж очень редко им молился и теперь, после всего приключившегося, он шевеля губами умолял каждого из Двенадцати богов помочь ему. Он старался молиться Пантеону беззвучно, чтобы эту слабость не заметил его спутник, но Аргий редко оборачивался назад, словно боясь увидеть за их спинами ту самую Тьмы, что накрыла Утворт.

— Фонарщик, освети мне путь в лесу полного тьмы, — шепотом молился Флавиан, косясь на своего друга, дабы тот не заметил слабости пастуха. — Ткачиха, спряди мне благочестивую нить судьбы, да не оборвется она по прихоти сил Тьмы.

Сетьюд думал о печати, и о том, что именно она навела гибель на весь Утворт. Если это так, то Рими был повинен в гибели всего поселения.

«Что же ценного в этой печати?»

Его мысль постоянно возвращалась к тем черным всадникам, которые ехали впереди этой опасной темной пелены, уничтожившей его родную деревню. Матушка назвал их Павшими… Нет, конечно, Павшие это миф, который Флавиан вычитал в нескольких дядиных книгах. Говорят, что Павшие жили несколько тысяч лет назад и именно они стали повинны в гибели цивилизаций Второй Эпохи.

Пастух надеялся, что его матушка спаслась, но это надежда умирала под атаками внутреннего голоса Флавиана.

«Оттуда нельзя было выбраться живым. Я видел собственными глазами, что делала с людьми эта Тьма»

Единственной вещью, которая могла бы пролить свет на эти события было послание от дяди, которое Флавиан так и не дочитал. Теперь он об этом жалел, ведь в такую непроглядную темень будет непросто разобрать буквы, к тому же, нужно было найти реку, или какой-нибудь водоем, чтобы расшифровать письмо. Дядюшка… Ведь частично это было его вина за произошедшее. Если он действительно отправил эту печать племяннику, то он навлек беду не только на свою родню, но и на целый Утворт. Сетьюд прикоснулся к этим двум камням, которые барахтались у него в кармане. Холодные. Гладкие, с древней резьбой, кто-то умело обработал их, но что же они значили для его дяди и тех странных черных всадников? Рука пастуха медленно провела по одному из камней, казалось, что камень начал быстро нагреваться и чуть было не обжог пальцы Флавиана. Сетьюд отдернул руку и вскрикнул, но скорее не от обжигающей боли, а от неожиданности. Аргий обернулся на своего приятеля, но ничего не произнес. Нет, все это казалось Флавиану просто вымыслом и дикой выдумкой, потому, кто будет следовать из Морского Востока за этими двумя камнями? Это ни золото, ни оружие и ни драгоценная книга, что же было в этих двух странных печатях?

Проверив, на месте ли послание от дяди, Сетьюд поравнялся с Аргием, который весь этот путь проехал молча. Однако, Флавиан не знал, что сказать своему другу, как заговорить с ним, как подступиться.

«Он тоже напуган, и, как и я в этом же болоте неведения.»

Все случившееся было гнусным чудовищным кошмаром. Флавиан до сих пор не мог поверить в произошедшее и часто в голову приходила мысль о том, не могло ли быть это частью весеннего празднества?

"Нет, ты и сам видел, как они гибли."

Картина умирающих людей и завывающих собак, прощание с матушкой — все эти яркие образы запечатлелись в его голове и не ходили выходить оттуда. Слезы текли по его щекам непроизвольно, он не хныкал и не хлюпал, но вся горечь утраты сжимала в тиски его грудь. Сейчас Флавиан проклинал ночь, потому что ничего не было видно. Но проклинал он ее не из страха, а потому, что в этой темноте, в каждом кусте он видел свою собственную мать с влажными глазами, видел перекошенные от ужаса лица односельчан, видел соседских собак, обратившихся в натянутый кожей скелет.

Первые минуты их скачки, он часто оборачивались назад, чтобы посмотреть, что приключилось с Утвортом. Даже когда луна зашла за облака и было очень темно, купол из темной материи, нависший над поселением можно было четко различить, среди ночного покрова, опустившегося на землю.

Ночь была темна, и голубая луна Мольвия пряталась в пучине туч. Сбежавшие юноши должны были скакать на юго-запад, но Флавиан плохо ориентировался на здешней местности, тем более он здесь никогда и не бывал, а ночью и подавно можно было легко заблудиться. Аргий следовал первым, выбирая узкие лесные звериные тропы, пока они не заехали в чащу леса. Здесь деревья стояли плотно друг к другу, колючие кустарники преграждали им путь, приходилось с трудом пробираться через чащобу, чтобы выехать к опушке леса.

«Ему повезло больше», — подумал Флавиан, потерянным взглядом рассматривая спину своего друга.

Аргий успел предупредить своих родных и они, возможно были единственными, кто спасся из Утворта. Запряжные кони были только в конюшне родителей Аргия, у остальных односельчан, если и были лошади, то они предназначались только для пахот и сельскохозяйственных работ.

«Моя матушка спаслась. Я верю в это», — или по крайней мере он хотел в это верить.

Но здесь, Флавиан сталкивался с другой дилеммой. Пастух со своей мамой должны были встретиться у поймы Изгила, но после того, как они с Аргием много часов плутали по лесу, найти дорогу к реке было сложно. Сетьюд часто натягивал удила и останавливал Северянку, и та топталась на месте, пока Флавиан боролся с собственными переживаниями. Он хотел повернуть назад и двинуться на север, но его мысли неминуемо приводили к тому, что он попадет в лапы тех, кто уничтожил Утворт. И помимо этого, он не мог навлечь на свою матушку опасность, из-за печатей, чтобы не значили эти камни для преследовавших.

— Надо спрятать их, чтобы никто их не нашел.

— Что сказал? — Флавиан даже и не понял, что произнес эти слова вслух и Аргий откликнулся на них.

Он и позабыл о том, что поравнялся со своим приятелем.

— Нам надо сделать привал, — ответил Сетьюд, не желая рассказывать Аргию о том, что находится в его карманах.

Похоже, Аргий в этом не был согласен со своим другом.

— Они еще могут гнаться за нами, — трусил толстяк.

"Могут", — подумал Флавиан, но все же им нужно было сделать привал.

— Лошади взмыленные, если мы не остановимся — то загоним лошадей, им надо щипать траву, а ночь столь темна, что ненароком угодишь в овраг.

Аргументы Сетьюда подействовали на его спутника и Аргий натянув кожаные поводья остановил Звездочку. Он молча кивнул, на этом соглашаясь с другом и встав на стремя левой ногой, слез со своей лошади, которая с легкостью сливалась с темнотой. Выдавало Звездочку лишь ее многочисленные, но очень мелкие пятна, хаотично разбросанные по всему телу. Пепельная грива была столь черной, что даже с расстояния в несколько локтей ее трудно было различить.

— Только я все равно не усну, — покачал головой Аргий. — У меня перед глазами стоит наша деревня. И те чудовища на черных лошадях.

Флавиан последовал примеру приятеля. Сетьюд боялся ничуть не меньше своего друга, он повернул голову и вглядывался в безграничный горизонт, сквозь вековые деревья, обросшие кустарником и ягодами, пытаясь разглядеть место, откуда они приехали. Но стоило проскакать больше двух часов, тем более в такую ночную темень, и они попросту потерялись на местности. Трудно было разобрать откуда приехали эти двое заплутавших пастухов, важно лишь было то, что они оторвались от своих таинственных преследователей. По крайней мере за их спиной шелестела лишь трава, волнуемая ночной прохладой и дубовые ветви, которые в некоторых участках леса переплетались с душистыми дикими яблонями.

«Если я расскажу тебе про печати, что ты мне ответишь на это, друг?» — Флавиан хотел было поделиться со своим другом той тягостью, которую на него наложил мальчик с Морского востока.

Это тайна легла на его душу тяжким грузом, его сердце придавило исполинским камнем. Но Флавиан молчал, держал язык за зубами, хотя из души пробивались его собственные крики о помощи.

Лошади оценили привал и тогда они начали пощипывать низкорослую лесную травку, обгладывая каждый корешок, взмыленные и усталые, они крутили своим хвостом и отгоняли от себя ночных назойливых мух, а комары воспользовались остановкой путников в своих целях. Здесь их было очень много

Тело отказывало Флавиану. Он с трудом слез с лошади и принялся разминаться. Шея, ноги и спина затекли от рутинной скачки, от самого Утворта до здешнего леса. Сетьюд был без перчаток, посему натер себе между пальцев мозоли от поводьев, копчик саднил так сильно, словно он разваливался на части. Потянувши руки вверх, Флавиан услышал, как захрустели его кости.

— Твои родители? — начал было спрашивать Флавиан у друга, но тот его оборвал на полуслове.

— Я предупредил их, — ответил ему тяжело дыша Аргий. — Они сбежали в Дутр, к папиному дядю.

Казалось, что он кое-что хотел добавить, но не стал. Молчание опустилось на усталых путников, которое нарушалось только громким стрекотанием сверчков. Казалось, что шум от них раздавался по всей местности, сверчки оккупировали все кусты в округе. Собака, устало легла на землю, рядом с Флавианом и поджав под себя задние лапы, свернувшись в клубок, попыталась погрузиться в сон хотя бы на время их стоянки.

Все же Аргий задал вопрос, на который боялся услышать ответа.

— А твоя мама?

— Сбежала, — ответил твердо Флавиан, пусть и не был уверен в этом ни на йоту.

«Матушка могла попросту остаться там и не успеть добраться до речной поймы».

Юнец надеялся, что это не так и матушка добралась до реки.

— Ладно, боги видят, допустим мы сбежали, — Аргий решил перейти к сути дела. — Куда ты отправишься теперь? Мне надо к родным в Дутр.

«В Рэвенфилд», — Флавиан не понимал, почему эта навязчивая мысль преследовала его.

«Возможно потому, что у меня в кармане лежат две печати, за которыми охотились эти люди, уничтожившие Утворт.»

Сетьюд попросту не мог навлечь опасность и на Дутр. Теперь, куда бы он не последовал, за ним будут вести охоту. Пастух конечно не был в этом уверен, но те таинственные люди, настроены были серьезно и судя по всему эти печати значили для них слишком много. И видимо эти люди были очень могущественными и не стоило сомневаться в том, что они владели мощным колдовством. Иначе этот туман и не назвать.

«Неужели это они убили Рими?» — у мальчика возникли подобные мысли не на пустом месте.

— Флавиан, — Аргий окликнул своего друга, который погрузился в собственные мысли. — Тогда, на празднестве ты сказал, что собираешься в Рэвенфилд, зачем? И скажи, ради Двенадцати, кем был этот мальчик? Его ранили те, кто уничтожил Утворт? Это как-то связано?

Его спутник не уверенно покачал головой, сжимая печать в ладонях.

— Нет, я не могу тебе сказать, — промолвил Сетьюд. — Я не хочу подвергать тебя опасности. Если ты конечно не услышал эту часть разговора с Рими.

Аргий фыркнул и с раздражением покачал головой. Он поджал под себя ноги и облокотился на рядом стоящее дерево.

— Флавиан, как только ты ускакал на Звездочке к матушке, я оставил Лихаса сторожить овец… — и тут Аргий осекся.

Флавиан потупил свой взор, рассматривая в кромешной темноте низкорослые травинки. Лихас. Наверняка брат Аргия был на Пятихолмие, когда черные всадники напали на Утворт.

"Боги, я надеюсь, что Лихас сбежал оттуда подальше", — подумал про себя Сетьюд.

— Я подслушивал ваш разговор, но не полностью, — покачал головой Аргий. Я знал, что этот разговор не предназначался для моих ушей, но я бежал к тебе проверить, что у вас случилось.

Флавиан испугался. Он не помнил всего разговора с Рими и не помнил, когда речь шла о печатях.

"О, всемилостивые Двенадцать", — взмолился Флавиан, понимая, что Аргий подслушал диалог о печатях.

— Значит ты слышал и о печатях, — во рту Сетьюда пересохло, а горло его саднило тупой болью.

Ему хотелось пить.

Аргий кивнул головой.

— Но я и понятия не имею, что это за печати, — ответил толстяк. — Что это такое? Эти всадники, уничтожившие Утворт… Им нужны были эти печати?

На самом деле Флавиан не знал однозначного ответа на этот вопрос, но разум и душа кричала о том, что это предположение верно. Настало время Флавиана печально кивать головой.

— Этот мальчик с Морского Востока, — начал рассказывать Флавиан под аккомпанемент уханья сов и звуков стречков. — Его послал мой дядя, чтобы передать эти печати.

Что-то противоестественное возникло в его душе, когда он взял оба камушка в руку и протянул сжатый кулак в сторону своего друга. Флавиан раскрыл свой кулак и на его ладони показались два небольших абсолютно симметричных камня. Удивительно, но даже без лунного света их идентичные узоры светились каким-то тусклым огненным цветом. Глаза Аргия изучали эти два камня, которые стали причиной гибель его прежнего уклада жизни. Флавиан даже и не успел опомниться, как Аргий схватил одну из печатей и быстро убрал ее в свои карманы. Флавиан вскочил на ноги и отшатнулся от своего друга.

— Эй, ты что делаешь? — Флавиан крикнул, даже не осознавая, что он нарушает тишину и покой безмятежного леса.

Казалось, что в этот момент лошади оторвались от щипания травы и посмотрели вопросительным взглядом на пастуха. Даже сверчки приутихли, наверно испугавшись гневного голоса Флавиан.

— Не кричи, — пытался успокоить своего друга Аргий. — Помнишь предание о том, как Мефиад перевозил в шторм яйца драконов с Гремучих островов?

Флавиан сжал свои руку в кулаки и сам постыдился своей агрессии. Что-что, а нападать с кулаками на своего друга в такой стрессовой ситуации сродни предательству. Хотя он и понимал, что хочет защитить Аргия от этих печатей, но угрожать…

— Помню, — пыл Флавиана моментально остудило, после того, как он вспомнил этот старый миф. — У Мефиада было пять драконьих яиц, и вместо того, чтобы перевозить их на своем волшебном корабле, он снарядил еще четыре корабля. И на каждом корабле было по яйцу.

Да. И согласно мифу, до Империи доплыл только один корабль. И это был не волшебный корабль Мефиада, а обычное судно. Другие суда погибли в шторме, были захвачены пиратами или были потопляемы кракеном.

— С тех пор говорят, "не ложи все яйца на один корабль", — Аргий окончательно успокоил своего друга и попытался изобразить на своем лице подобие улыбки.

Флавиан устал плюхнулся на землю и минут пять лежал на еще холодной не прогретой Светилом земле, слыша лишь собственное биение сердце, которое пытались заглушить свои стрекотом сверчки.

В одно мгновение, Снежок подорвался с места и начал пристально вглядываться в ту сторону, откуда недавно прибыли плутавшие путники. Пес начал лаять во всю глотку, кто-бы там ни был, он совсем не понравился собаке.

Флавиан и Аргий переглянулись.

«Волки? Или Павшие?»

Флавиан клял богов, чтобы это была какая-нибудь белка или в крайней случаем волк. Его затрясло от страха, у Аргия перекосилось лицо и на нем застыла гримаса ужаса. Молча, без всяких слов и обсуждения они оседлали своих лошадей. Даже лошади почуяли страх, и Северянка встав на дыбы, чуть не скинула Флавиана из седла. Сетьюду было так страшно, что он даже не мог попасть ногой в стремя, постоянно промахиваясь, но всё же оседлав Северянку, он погнал ее во весь опор.

«Пока печати в кармане, безопасно не будет даже у богов в Фиолхарде.»

Сколько продолжалась их скачка было одним богам известно. Ездоки постоянно сбавляли скорость, так как в лесу было много опасных и крутых оврагов, ветви хлестали по их лицам. Флавиан выставил левую руку вперед, правой же сильно вцепился в вожжи, боясь упасть под копыта пуганной лошади.

Они не имели понятия, сколько продолжалась их скачка, но в скором времени утреннее зарево начало пробиваться сквозь густые и не податливые, лениво движущиеся по небосклону угрюмые облака. Это препятствие не было последним, утренние солнечные лучи кое-как продирались через густые кроны, усеянные весенними, едва подросшими на ветвях листьями. Яркая утренняя заря просвечивала сплетенную усердно работающими пауками паутины, повисшую на одном из распустившихся вязов, стоявшего посередине леса, словно какой-нибудь величавый колосс.

Усталые путники остановили лошадей и решили сделать привал на опушке леса, где деревья значительно поредели и слезая с лошади, они попросту попадали без сил на влажную от росы землю. Они скакали в неизвестном направление почти всю ночь, начиная от празднества и заканчивая беспечным рассветом, который позволил путникам разглядеть друг у друга их усталые и сонные лица. Аргий казался выжитым помидором, без оставшихся соков, его глаза были красные под стать утреннему зареву, а его и без того округлое лицо казалось еще более сильно опухшим.

— О, боги, — все, что сумел вымолвить Флавиан, падая спиной на орошенную росой лесную траву.

Вдруг, откуда-то на него налетело непонятное чувство, которое пробурило в его душу дыру, через которую лезло сомнение. Теперь, пастух думал о том, что не стоил оставлять матушку одну.

«Вдруг, она сейчас ждет меня у поймы Изгила? Матушка, прости меня.»

Возможно, она уже рвет на себе волосы на голове, думая о том, что ее сын почил в кромешной Тьме, в которой был утоплен Утворт.

«Может стоит вернуться? Это как раз по пути в Дутр.»

Нет. Уже слишком поздно. Они скакали невесть сколько часов по густым лесам, болотистым и дурно пахнущим низинам, холмистым незасеянным полям. Найти дорогу обратно смог бы только лишь Фонарщик, приложив свои божественные усилия. А что говорить о двух юнцах, которые никогда не покидали пределы Утворта и их постоянным местом обитания было Пятихолмие, так легко различимое с самых больших расстояний. А это леса, дремучие, в некоторых местах непролазные и совсем не поддающиеся человеческому чутью. Светило лениво поднималось из-за горизонта и Флавиан понял, что они все это время скакали на юг.

Они были столь обессилены, что даже не привязали своих лошадей к деревьям. Впрочем, лошади, поддавшиеся столь долгой скачке, никуда бы не делись сами. Они жадно обгладывали траву у корней многолетних вязов, тщательно пережевывая каждую травинку. Снежок, практически все это время неотступно следовал по пятам, лишь изредка терявшись среди рослых камышей. По полю же он и вовсе бежал, подобно Небесному псу Цериону и выглядел из всей компании наименее уставшим.

— Эй, — едва слышно произнес Флавиан, обратившись к своему другу.

Аргий сидел у вяза, между двух гигантских корней, прижавшись спиной к стволу дерева, пытаясь отдышаться и стереть со своего опухшего и красного лица пот.

— Что? — Аргий замер и даже перестал дышать.

Флавиан тоже затаил дыхание. Напрягая слух, он стал прислушиваться к окружающему миру. Среди дуновений тихого и вальяжного бредущего сквозь лесные заросли ветра, и утреннего пения соловья, дающего свое театральное представление в унисон с заливающимися жаворонками было слышно нечто еще. Этот звук моментально напомнил Флавиану, который в порыве первобытного страха забыл об остальных чувствах, о том, что его горло пересохло. Оно было столь сухо, что начало першить.

— Речка, — ответил Флавиан и медля поднялся на ноги, пытаясь определить, с какой стороны доносятся речной поток.

Аргий подорвался с насиженного места так, словно змея ужалила его в его в пах.

— Пить хочу, — каждое слово усталому толстяку давалось через силу.

— Снежок, за мной, — Флавиан не стал терять время зря и пошел на звук плескающейся воды в бурной реке.

Собака, высунув язык набекрень засеменила вслед за своим хозяином. Если непривычная обстановка хоть как-то и повлияла на собаку, то она никак не подавала виду. Это было единственное существо, которому ночная пробежка была только в радость. Старый лохматый кобель любил гонять овец и казалось, часто, он специально убегал с Пятихолмия лишь для того, чтобы отара, завидев, что осталась без охраны, разбрелась по всем пяти холмам. Нещадным ураганом возвращался Снежок, начиная загонять блеющих животных по своим местам.

«Кажется, он нашел себе занятие по душе», — как-то раз пошутил Флавиан.

Аргий плелся позади Флавиана и пытался не отстать от друга. Рослые кустарники стегали путников по ногам своей влажной от росы листвой, Флавиан столь сильно хотел пить, что собирал своими пальцами росу с крупных листьев и клал пальцы в рот.

— Это там! — указал куда-то пальцем Флавиан радуясь, что с каждым шагом звук бегущей речной воды становился все громче и громче.

Буквально через десять минут и несколько оврагов, они вышли к небольшой лесной речушке, к тому самому месту, где речушка превращалась в широкую полноводную реку, а затем вновь сужалась до ручейка, которого можно было перепрыгнуть в два счета.

Флавиан пал на колени и загреб своими ладонями свежую и холодную речную воду, начал жадно глотать жидкость. Жажда была столь сильной, что ладони не смогли бы в полной мере утолить ее, и юный пастух наклонился вперед, чтобы выпить еще воды. Там, он увидел свое собственное отражение и вспомнил, что в его седельной сумке по-прежнему лежит послание от его дядюшки Клепия.

Его руки тряслись, то ли от жажды, то ли от избавления жажды. То ли от страха, то ли усталости. Мозоли кипели после долгой скачки и опустив обе ладони в холодную бурлящую воду ручья, Флавиан вздохнул от облегчения. Аргия по-прежнему нигде не было, обернувшись, Флавиан увидел только протоптанную собственными сандалиями тропу через просеку леса. Набрав в намозоленные ладони еще чуток воды, он отпил свои ссохшимися губами. Повторил еще несколько раз. Жажда не хотела отступать, но Флавиан понимал, что это всего лишь иллюзия и не стоит набивать жидкостью свой желудок до отказа.

Вытерев мокрые руки о свою рубаху, он достал из карманов сложенный папирус и начал его раскрывать. Папирус был весь мокрым от пота, ведь он лежал в карманах штанов, а Флавиан изрядно вспотел за эту ночь, несмотря на едва отступающий со своих позиции зимний холод.

Раскрыв над водой свое послание, Флавиан готов был закричать от злости. Чернил потекли и теперь зашифрованное дядей послание представляло из себя кляксы невнятной формы.

— Вот Бездна! — выкрикнул Флавиан и ударил кулаком по собственному отражению.

Однако, не успев опомниться от горечи собственной глупости, он увидел в отражении лицо нахмуренного мужчины. Флавиану не хватило реакции увернуться от удара и лишь всхлипнув напоследок, он упал навзничь и ударившись головой о речную гладь потерял сознание.

«Холодно»

Это была первая мысль после тяжелого пробуждения Флавиана. С трудом приоткрыв свои глаза, он обнаружил, что ничего не видит. Повсюду была кромешная Тьма и только одна небольшая точка пропускала свет внутрь камеры. Открыть глаза юному пастуху было так же трудно, как оседлать необъезженную лошадь или испечь пирог, который у него никогда не получался. Комки болезненных выделений на его веках не позволяли открыть глаза, и что-нибудь разглядеть.

«Больно»

Это была вторая мысль, рожденная в его неокрепшем разуме. Зуб не попадал на зуб от жуткого холода и сырости, пахло ветхостью, плесенью и гнилью. Боль была ломающей и из его рта непроизвольна вырывались всхлипы и тихие стоны. Спина изнывала от однообразных поз, конечности болезненно сводило, а холодные цепные колодки на его запястьях оставили красные неисчезающие следы.

«Голодно»

Флавиан и не помнил, когда в последний раз отправлял себе в рот хоть крохотный кусок пищи. Желудок изнывал, высасывая из самого себя все соки, юнец боялся посмотреть на себя в отражение, боялся увидеть там обтянутого обветренной кожей скелета. Последний раз его кормили еще до истязаний — пищей ему послужила черствый хлеб с мелкими камушками внутри и пару глотков застоявшейся воды.

«Одиноко»

Счет времени в темнице давно прекратился. По началу, Флавиан пытался оставлять на стене небольшим камнем черточки, считавшие его пробуждения ото сна. Но каждый раз, когда он просыпался, эти черточки стирались от влаги, которая выделялась в застенках темницы. Каждое его восстание ото сна сопровождалось обильными слезами, стекавшими по щекам, соленая жидкость попадала к нему в пересохший рот. Иногда, чтобы утолить жажду, ему приходилось облизывать капли воды с влажной стены, где кусками рос мягкий мох. Слезы появлялись каждый раз, когда он вспоминал, что случилось с ним за последние…

«Сколько времени прошло?»

За последнее время. С того момента, как Утворт поглотила Тьма прошло уже так много времени и одновременно так мало. Время здесь шло по-другому, казалось, что он пребывает здесь целую вечность. Во снах ему часто являлись жуткие кошмары, он видел десятки раз свою погибавшую мать, либо от меча Павшего, либо от прикосновения зловещего сумеречного тумана. Каждый раз он возвращался с Пятихолмия после известия Лихаса, каждый раз он боялся, что мать себя нечаянно поранила или ей плохо, и каждый раз он видел, что с ней все в порядке.

«Мама, я так испугался», — Флавиан повторял эту фразу во сне каждый раз.

И после этой фразы начинались метаморфозы. Через все щели дома, окна и открытые двери проникала Тьма и на глазах пастуха убивала его матушку. Бывали сны, когда Флавиан возвращается домой и видел там живое, но уже рассохшееся и состарившееся тело своей матери. Но это не производит на него никакого впечатления, он ведет себя с ней, как с обычным человек и продолжает спрашивать, все ли нормально у нее.

«Да сынок, все хорошо. Я умерла», — так отвечала ему мама.

Флавиан пробуждался от таких кошмаров с диким сдавленным криком, который эхом отражался от глухих стен темницы. Он винил себя в том, что позволил матери в тот момент остаться в доме, остаться в этом богами проклятом Утворте, остаться, чтобы мама кончила свою жизнь в страшных муках.

Иногда пробуждение было легким и ему казалось, что он пережил страшный кошмар. Ему причудилось, что он снова в Утворте, раскинувшийся южнее Пятихолмия, и в богами забытое королевство Нозернхолл забрел мальчик, который накликал на поселение Тьму. Это было ужасно.

— Мама, мне приснился жуткий кошмар, — так говорил Флавиан, после того, как он восставал ото сна.

После этого, он мог поклясться Двенадцатью, что чувствовал своим носом запах свежеиспеченных матерью лепешек. Матушка кашеварила у очага, а затем доставала из подпола варенья и наливала из кувшина свежего молока, чтобы пастух взял все это с собой на Пятихолмие. Снежок опять активно лаял во дворе, гоняя дерзкого петуха, который позволил себе клюнуть несколько лет назад пастушью собаку. Кажется, в дверь кто-то постучал и в сени зашел Аргий.

— Здравствуйте матушка, где наш лежебока? — раздался звонкий голос друга.

Флавиан улыбнулся. Но открыв глаза, он не увидел ничего… Это была всего лишь иллюзия, что обычно насылает Скованный бог — отец иллюзий, и он снова пробудился в сырой и темной темнице, прикованный цепями к одной из стен, что располагалась напротив двери.

Сейчас Флавиану трудно было сказать, в насколько маленьком помещении он находился последнее время. Его грязная и в нескольких местах порванная рубаха была влажной, как и вся растерзанная спина Флавиана, которой он приятно прижимался к сырой стене темнице. Из-за этого его мучал сильный кашель и обильный насморк, через который он все же мог учуять вонь собственной мочи и дохлых крыс. Крысы были его единственными гостями и гуляли через небольшие дыры между камерами, вместе с холодным сквозняком. Это было ужасно, но Флавиан так боялся одиночества, что молил богов, чтобы крысы вновь появились в его темнице.

Его спальным и жилым местом было небольшое каменное возвышение над полом, в дальней части темницы. Он спал, сидел, размышлял на небольшой подложке из сгнившего сена, каменный выступ был столь ветхим, что крупицы камней рассыпались прямо на пол. Когда глаза привыкали к кромешной тьме, где даже сова с ее ночным зрением пришла бы в замешательство, он смог только видеть свое тело, блеклые черточки на стене и звонкие цепи, а также небольшие лучи света, проникавшие из-за двери. Видимо это были факелы, которые располагались в центральной части темницы, но реже — он слышал топот стражников, патрулировавших темницу.

«Будто кому-то удастся отсюда сбежать», — с горечью подумал северянин.

Неизвестно, сколько прошло с того момента, как они разлучились с Аргием. После того инцидента в лесах Утворта, он пробудился в какой-то повозке и видел перед собой голубое яркое-небо через кроны елей и сосен, но затем вновь впал в беспамятство.

Следующее пробуждение Флавиан запомнил навсегда, до конца своей жизни, оно оставило на его душе болезненный шрам.

«Конец близок», — вновь одинокая слеза просочилась из его левого глаза.

Он пробудился после того, как на него вылили ведро ледяной воды. Открыв глаза он увидел перед собой одноглазого старика в темной мантии. Руки Флавиана были привязаны крепкой веревкой к потолку и расставлены в сторону. Все это казалось ему диким и страшным кошмаром, от которого он никак не может пробудиться, это казалось ему не реальным, он не мог угодить в такую ситуацию. Но все то, что он испытывал своим телом было более чем реальным, что вызывало у него в разуме диссонанс.

«Нет, этого не может быть», — думал он, пока его руки изнывали от тяжкой нагрузки всего тела.

Это кошмар. Кошмар наяву. Зачем кому-то сдалась жалкая жизнь нищего пастушка, который никогда и никого не обижал? Кому вообще понадобилось допрашивать человека, который ни разу за свои двадцать оборотов не покидал собственную деревню?

«Что им от меня нужно?»

— Где истинная печать? — голос старика казался низким и сиплым.

Флавиан молчал и не понимал, что от него хотят.

«Какая печать? Кто вы такой? Что вам от меня нужно?» — все эти вопросы вертелись в его голове, словно пряжа на веретене.

— Где я? — но только этот вопрос смог вымолвить из своего ломящего и болящего тела юнец.

Старик в мантии покачал головой и кивнул рослому и крепко сложенному человеку, стоявшему рядом с ним. Этот человек был в какой-то страшной маске, которая была словном слепком с одного из чудовищ Дадура. Маска имела резкие черты собачьей рожи черного цвета. Человек с плеткой в руках зашел за спину беззащитному Флавиану, тот еще не осознал, где он находится и что от него хотят.

Хлесткий щелчок по спине отразился и на голосовых связках юноши, из его рта вылетел дикий вопль боли.

«Боги, за что!», — взмолился Флавиан и по его щекам потекли обильные потоки слез.

Осознание пришло к нему позже, когда весь этот туман разума начал рассеиваться, благодаря очищающим бичующим ударом помощника старика в мантии.

«Печать», — подумал про себя Флавиан, вспоминая, что произошло с ним задолго до заключения.

Он вспомнил все. Вспомнил, тот роковой день, когда в Утворт прибыл мальчик Рими с Морского Востока. Вспомнил Тьму, накрывшую Утворт и уничтожившую деревню до основания. Вспомнил то, как его поймал тот страшный человек.

— Где печать, сукин ты сын! — произнес зловещим голосом «инквизитор» и раздался очередной щелчок плетью.

«Двенадцать богов, за что вы так поступаете со мной?» — недоумевающе взмолился Флавиан и послышался очередной щелчок кнута.

«Если печать попадет не в те руки, опасность нависнет над всем Делионом», — Флавиан в голове отчетливо услышал мальчишеский голос Рими, тесно переплетенный с мягким и одновременно суровым голосом дяди Клепия.

— Где печать?

Боль была невыносимой. Последнее, о чем бы желал Флавиан, так это увидеть свою спину в отражении. Он чувствовал, как сильно жег каждый удар, чувствовал, как плоть разверзается при каждом ударе и оттуда текут капли крови ему на поясницу. Если дознаватель попадал по тому же месту, где уже остался след от удара, то боль была в несколько раз чудовищнее и Сетьюд крепко сжимал свою челюсть, стараясь сдержать свои крики и не дать его бичевателям ими наслаждаться.

После десятка плетей, Флавиану казалось, что он потерял свой голос. На одиннадцатый удар он уже даже не смог вскрикнуть, силы покинули его.

«Еще немного, и я буду бродить в цветущих полях Фиолхарда.», — подумал про себя Флавиан. «Или же буду бороздить вечные лабиринты Дадура. А может быть после смерти вообще ничего нет? Кромешная пустота и забвение. Но так даже лучше. Если боги позволили случиться этому, то кто же захочет жить под одной крышей с такими богами?»

— Довольно, — инквизитор посмотрел на своего дознавателя своим единственным глазом. — Продолжим потом.

Флавиан потерял сознание, когда увидел двух мучивших его людей в дверном проёме, превративших его спину в кровавое месиво. Когда он очнулся, то чувствовал сильное жжение и жуткую ломящую боль в спине. Помимо прочего, мухи садились на его раны и откладывали в них свои яйца, причиняя неприятный зуд. Согнать их было очень трудно, юнец начинал раскачиваться на веревках, его запястья начинало ломить, но мухи слетали с его ран не охотно и продолжали ползать по его спине.

«За что мне все эти мучения?» — поток слез не иссякал, и каждый раз он восполнялся с новой силой, когда он вспоминал о погибшей матери, о своем дядюшке, о том, что вся его прежняя спокойная жизнь канула в лету.

— Где истинная печать, сученыш? — Флавиан не знал, был ли это уже следующий день или инквизитор вернулся через несколько часов.

«Если печать попадет не в те руки, опасность нависнет над всем Делионом», — Рими словно стоял возле него и нашептывал эти слова.

— Тебе легко говорить, тебя не бичуют плетью, и ты уже свое отмучался, — Сетьюд не знал, произнес ли они эти слова вслух, или он начал полемику с мальчиком в собственных мыслях.

— Где истинная печать?

Бывало и так, что в таких моментах появлялась мама или дядя Клепий.

«Сынок, расскажи им и прекрати свои мучения», — твердила ему мама сладким материнским голосом, по которому он так соскучился.

«Флавиан, я на тебя возложил непосильную ношу, прости меня», — голос дяди, которого пастух так давно не видел, просил прощения у своего племянника. "Расскажи им, где вторая печать, и твои мучения исчезнут."

— Где печать?

Вскоре, Флавиан пробудился и увидел все это прежнее помещение, но оно как-то странно поменялось. Он не сразу понял, что его отвязали и положили на деревянное приспособление, положив его таким образом, что голова закинулась, и он смотрел на мир перевернутым взором.

Флавиан лежал на колесе, его руки были растянуты, но они болели не так сильно, как раньше, потому как не выдерживали вес собственного тела. Спина покоилась на деревянных спицах и мух тут практически не было, хотя он слышал их жужжание повсюду.

«Колесование», — Сетьюд ужаснулся от этой мысли, холодный пот ручьем побежал по всему его телу, и юноша начал беззвучно заливаться слезами.

Это было странным чувством, но Флавиан желал, чтобы пытка началась быстрее. Ожидание, в этих стенах, казалось страшной участью, и пастух хотел быстрее отмучаться.

От него жутко воняло кровью, потом, мочой и гниющими ранами, но для него сейчас это не было главным. Он знал про колесование и что из себя представляет этот ужасный вид истязания.

Он молился. Долго и упорно. Молился в мыслях, молился шевеля обветренными губами, молился громко. Молился усердно, молился с надеждой, но все это усердие привело к крушению надежд. Фонарщику, Ткачихе, Старцу, Заступнику, Часовщику, Исчезновшему…

— Поверь дитя, — промолвил инквизитор тихим безжизненным голосом. — Боги еще никого не спасали на дыбе.

Двенадцать не ответили на его молитвы. Он был оставлен всеми в сыром и закрытом помещении, где он испражнялся прямо в свои штаны, где мухи терзали его хуже инквизитора, где единственными живыми друзьями оставались крысы с длинными хвостами. Они по крайней мере его не трогали и иногда Флавиан беседовал с ними, рассказывая о своей прежней жизни с усталой улыбкой на лице.

***

Когда Флавиан открыл свои глаза он трясся от ужаса и воспоминаний, которые поглотили его с головой. Это было словно страшным кошмаром наяву, который он переживал еще раз.

«Все позади», — успокаивал себя Флавиан, но тряска и страх никуда не пропадали.

Он опять вспотел, что в здешних местах было опасно, потому как тут было и сыро и повсюду веял холодный сквозняк.

«Сынок, так ведь можно сильно заболеть, а травы у нас еще не собраны», — услышал он материнский голос.

— Мама, — отвечал ей пастушок. — Я все равно умру. Какая разница, быть повешенным с насморком или без.

Флавиан вновь прижался своей спиной к прохладной сырой стене. Раны по-прежнему болели, но не так сильно — влага и рубаха остужали жжение и успокаивали раздражающую боль.

Сетьюд боялся умирать. Когда он жил в Утворте или смотрел на звездное небо прямиком с Пятихолмия, он всегда задумывался только о прекрасном и вечном, но никогда не размышлял о смерти.

«Странно, — поразился сам себя Флавиан. Ведь смерть это и есть вечное. Вечное небытие, вечное забвение. Сама вечность есть ничто иное, как смерть.»

Но теперь на него накатывались жуткие волны страха, которые доводили юнца до трясучки, он пытался молиться, но слова почему-то не срывались с его уст. Он чувствовал безысходность и понимал, что вернуться даже на день назад невозможно. Пастух не понимал, зачем он молится, раз никогда на его молитвы не отвечает.

«Я хотел бы сказать маме, как ее люблю. Я слишком редко говорил ей эти слова. Я часто обижал ее по пустякам. Каким же я был дураком.»

Флавиан вспомнил, как дядя подарил ему лук. Настоящий лук, с которым на охоту выходили февсийцы и пастух тренировался в стрельбе на собственных курах. Мама отругала его за это и Флавиан обидевшись, придумал план, чтобы отомстить маме. Когда она замешивала тесто на свои лепешки, он подсыпал слишком много травных соленых приправ. Матушка испекла лепешки, Флавиан демонстративно взял в рот хлебное изделие.

— Фу, ну и гадость, ма. Ты, что хочешь отравить меня? Неужели ты так не любишь меня, ма?

Той ночью матушка проливала слезы в соломенную подушку.

«Боги, каким глупцом я был.»

***

Это был сон. Глубокий. Настоящий. Тихий. Размеренный. Тот сон был единственным местом, где Флавиану было весело и спокойно. Конечно, после стольких истязаний, его разум был надломлен и Флавиан не смог различить сон и реальность. Он проснулся в своем собственном доме, хотя это была всего лишь иллюзия. Хата была не такой, как в настоящей жизни. Вещи лежали не на своих местах, а его топчан находился у окна. Флавиан не помнил того, что матушка ставила топчан в середину комнаты.

Его встретила мать. Это был тот сон, который, когда ты просыпаешься, и забываешь совершенно о том, как выглядело лицо. Но зато ты помнишь какие чувство оно вызывало. Флавиан чувствовал во сне успокоение, облегчение и материнскую любовь, которую испытывала к нему матушка.

Пастушок отправился на Пятихолмие, где весело играл со Снежком и пас тучных, обросших за зиму овец. Сладостный и свежей ветер Нозернхолла развевал его волосы. Он лежал и пристально вглядывался в небеса, отыскивая не голубом небосклоне лица небожителей.

— Сынок! — послышался материнский голос. — Сына!

Флавиан приподнялся на локтях, и увидел матушку, которая тащила в руках бидоны с молоком и свежо испеченные пироги. Пахло на все Пятихолмие!

— Ма, ты чего?

Матушка улыбалась. Но Флавиан не видел ее лица. Он не мог запомнить их очертания, они словно расплывались и были нечеткими. Но он помнил, что должна вызывать эта улыбка…

— Сына, ты утащил мои камушки из дома, а мне они сейчас нужны, — произнесла матушка, опуская бидон с молоком на свежую траву.

— Прости ма, — покачал головой Флавиан. — Могла бы послать Аргия, не зачем было тащиться сюда, в такую даль.

Матушка вытерла пот ото лба. Но Флавиан не видел ее лица. Он не мог разглядеть их очертания…

— Дашь мне камушки, я их отнесу нашему старосте?

— Конечно ма, — ответил Флавиан и улыбнулся.

Он засунул свою руку в карман и нашарил там один ограненный и приятный на ощупь камень. Флавиан перед его своей матушке и последний раз взглянул на узоры, которым был разукрашен камень.

— А где второй, сына? — улыбнулась матушка. Врунишка.

Флавиан понимал, что матушка назвала его врунишкой в шутку, но почему-то все равно от этого ему было неприятно. Он тут же захотел реабилитироваться перед собственной матерью. Он поднялся с земли и крепко сжал ее в объятиях. Пастушок чувствовал приливы нежности и ту энергию, которой полнилась его матушка. Он готов был простоять с ней в обнимку хоть всю жизнь. Главное, что матушка была рядом, жива и здорова.

— Так я не говорил, что ли? — улыбнулся Флавиан, почувствовав материнский запах волос. — Я ее отдал Аргию, когда мы были в лесу.

Бах.

Словно ледяная игла пронзила сердце Флавиана. Ему стало очень холодно, так холодно, что пастушку захотелось сжаться в комочек и укрыться под шкурами всех овец отары.

— Ма, мне холодно, — произнес Флавиан и почувствовал на спине уже не теплое прикосновение матери, а что-то более жесткое, похожее на то, что его обвило какие-то ветви деревьев. — Ма?

Волосы уже не пахли пирогами и соломой, от него веяло прохладной и застылой землей. Мать словно высасывала из него все силы и Флавиан готов был упасть на колени и зарыдать от страха и боли.

— Ма! — крикнул от и попытался отстраниться, но крепкая хватка его матери не давала ему этого сделать.

Краем своего глаза он увидел, что вместо расплывшихся знакомых очертаний лица на него смотрит облысевший череп с раскрытым ртом, из которого падали мерзкие белые личинки. Флавиан закричал от страха.

***

В тот же день его отвели в эту камеру, где он сидит до сих пор. Флавиан не знает, чего ожидать, но скорее всего его уже не отпустят. Инквизитор в день того сновидения просто развернулся и молча ушел, с невероятно довольным видом. Флавиан до сих пор чувствовал, что тут, что-то не так.

"Ну не может же быть такого, что я пока видел сон, мог рассказать где находится вторая печать?"

По крайней мере Флавиан очень на это надеялся. Он не хотел подвергать опасности своего друга, очень надеясь, что Аргий уже находится в Рэвенфилде вместе со Снежком.

«Если его конечно не поймали как меня»

Флавиан, который в этот момент ненавидел богов жгучей и яростной злобой, все же молил их о том, чтобы Аргий добрался до Рэвенфилда.

«Что это?»

Крысы, копошившиеся в углу его темницы начали немедленно разбегаться по своим каменным норам. В темнице с каждым шагом, эхом, раздававшимся по всему помещению, становилось все светлее и светлее.

«Стражники»

Шаги затихли прямо возле двери той камеры, где сидел Флавиан. Отсвет языков факела проникал сквозь щели помещения, наполняя камеру приятным светом. Послышалось бряцание железных ключей в руках стражника. С характерным звуком, страж вставил ключ в дверь, замок громко щелкнул, и скрипучая тяжелая дверь отворилась. Проблески факела попросту озарили всю камеру и Флавиану пришлось ладонью прикрываться от яркого света, резавшего глаза.

— Вставай смрадный пес! Боги уготовили для твоей шеи толстую веревку.

***

Город был не крупным, но и не маленьким, средних размеров. Здесь были и двухэтажные каменные халупы, через которые тянулись веревки с постиранным бельем, где проживали большими семьями, а дальше по этой улице размещались обычные дома с небольшим участком под посевы, где жили более зажиточные горожане. Вся главная улица была вымощена обычными камнями, по которым двигались заключенные, следуя за более молчаливым стражником. По началу люди не обращали на них никакого внимания и занимались своими делами — кто-то остригал свою овечку, пес лаял на маленького замаравшегося в грязи ребенка, а толстоватая рыжуха с огромной задницей орала на своего пьяного мужа. Для Флавиана все эти их проблемы казались фантомными, призрачными, настоящие проблемы были в вакууме хаоса. Будничные проблемы были легко решаемы, а вот философские — нет.

Острый на язык стражник шел позади, иногда тыкая в спину Флавиана тупым концом алебарды и обзывая того различными ругательствами. Да уж, фанатизм этого стража не знал предела. Вместе с Флавианом, на казнь вели еще одного человека — рыжебородого человека с густой огненной шевелюрой на голове.

— Посмотрите на горожан, свиньи! — захохотал стражник. — Посмотрите, с каким презрением смотрят на вас обычные люди. Вы нечистые еретики и вашим духовным зловонием пропитан весь Диньер.

Флавиан не стал никак отвечать на слова стражника, на эту абсолютную клевету, в которую поверила вся толпа. И власть. Но толпа готова верить каждому слову, что вылетает из уст сильных мира сего. Если человек наделен властью, духовной ли, мирской ли, то даже если и будет из его уст сочится ложь, люди будут внимать ему и говорить " Смотри, как красиво он говорит!" После выклика стража, мещане все с большим любопытством и не менее большим презрением стали приглядываться к обвиняемым.

Однако, пастух отметил, что город Диньер находится далеко от его родины, где-то в землях Империи. Благодаря своему дядюшке Флавиан знал географию не только Нозернхолла, но и неизвестной ему Империи, где он не был до сей поры. Почему боги распорядились его судьбой таким прискорбным образом? Почему его неумолимый рок столкнулся с одним камешком, который вздернет его на виселице? И для чего было везти обычного нищего из другого королевства на казнь в Империю? Маховик судьбы запущен, не вернуть того, что сделано.

Заключенных вели по главной улице, прямиком к центральной площади, которая располагалась у самой стены города, где к ней примыкал небольшая постройка, которую имперцы называли цитаделью. Было раннее весеннее утро, судя по всему наступил месяц Первых посевов, когда весь снег уже практически растаял, а крестьяне начинали сеять свои поля первыми посевами. В тени зданий, кое-где еще лежали грязные от мочи и собачьих испражнений сугробы, от которых, извиваясь, текли ручейки. Несмотря на утреннюю прохладу, Флавиан взмок от волнения, в его горле пересохло, а ноги подкашивались. Более всего его пугало молчаливая толпа, которая сопровождала двух заключенных лишь осуждающими взглядами. Видимо, инквизиторы хорошенько постарались, чтобы в толпе возгорелся гнев и жажда убийства. Дядя Клепий довольно много рассказывал об этих страшных дядьках в странных одеяниях. Одеяния инквизитора исписывались чернилами морского востока, где эти служители богов упоминали все свои грехи, совершенные за всю жизнь. Говорят, это сделано не для того, чтобы инквизитор устыдился своего когда-то совершенного греха, а чтобы он осознал, что не следует совершать более никаких грехов. Однако посмеяться над грехом скотоложства или обжорства вряд ли кто-нибудь посмел из обычного люда. Да даже патриции боялись инквизиторов, которые преследовали еретиков и искореняли любую ересь на корню. Жрецы же в отличие от инквизиторов наносили на капюшон своего одеяния различных цветов (цвет зависел от того, какому богу прислуживает жрец), двенадцать заповедей, написанных на староимперском языке.

Босые ноги Флавиана шагали по мощеной дороге, он старался обходить те места, где еще лежал подтаявший снег. Он боялся заболеть и это казалось ему абсурдным, от чего тот даже улыбнулся. Заболеть. Скоро его повесят, а он думает о том, чтобы не заболеть. Однако он вспомнил, как в далеком детстве мама отругала его, еще маленького десятилетнего Флавиана, когда тот босиком выбежал на улицу, проматывая круги по ручьям талого снега. И именно этот растаявший снег напомнил ему тот случай, когда мама отругала его, а в итоге Флавиан сильно заболел и лечился травами местной знахарки. Теплые воспоминания всколыхнули его душу, он на миг очутился там, далеко, у себя дома, где пахло вкусными блинами, а на дворе гавкал Снежок, который оповещал, что Флавиан уже вернулся домой на обед. С глубоким сожалением Флавиан осознал, что ни того двора, ни знахарки, ни собственного дома больше не существует. Тьма поглотила всё, что было в Утворте.

Когда они проходили мимо узкой улочки (видимо сокращая путь до площади), из окон домов посыпались ужасное сквернословие и хулы на приговоренных к казни. Стоило только начать одному человеку, как остальные подхватили ругательства в сторону обвиненных.

— Проклятые душегубы! — орала из окна старая бабка с седыми волосами, нанося на свой лоб оберегательный знак Колеса, символ всех Двенадцати богов Пантеона.

— Пусть КЛЮЮТ! — Ревела женщина с коромыслом и пустыми ведрами. — ПУСТЬ ВОРОНЫ КЛЮЮТ ИХ МЕРТВЫЕ ТЕЛА.

Ее лицо исказила гримаса гнева, она тыкала в двух обвиняемых пальцем, расписывая своим скудным мещанским языком ужасы, ожидающие их в Дадуре.

"Они все помешанные", — подумал про себя Флавиан, озирая своим взглядом окружающих людей.

Пожилые старухи высыпались на улицу, как грибы после дождя, их страшные и угрюмые гримасы сопровождались тихим причитанием и проклятиями. Как легко ведомы люди в своем безумии.

На телеге, которая стояла неподалеку от пекарни, сидело пятеро детей. Все они кричали гадости про ересь, хульные слова и другую непотребность. Один из сорванцов даже кидался с крыши мелкими камнями и попал Флавиану в ногу. Из другого дома на них попытались вылить помои. Ведро чуть не вырвалось из рук мужчины и Флавиана задела лишь часть жутко воняющих помоев. На лице Флавиана можно было прочитать скорбь и обреченность, в то время, как другой обречённый на виселицу преступник начал изливаться желчью и руганью.

— Не раскрывай рта поганый пес! — крикнул на него стражник и ударил его своим щитом.

"О боги, за что мне все это", — подумал Флавиан, вглядываясь в тучу, которая сокрыло едва взошедшее на небосклон солнце.

Флавиан споткнулся о булыжник мощеной дороги, не удержался и упал на колени. Колено саднило от боли, заключенный, шедший позади Флавиана попытался ему помочь, однако стражник, который шел позади оттолкнул пастуха.

— Вставай, — прорычал стражник и пнул будущего висельника под ребра.

Отчаяние Флавиана смешалось со злостью и яростью, которая стала пробуждаться в нем. Он несправедливо обвиненный в ереси, из-за проклятой печати, шел на убой, как какой-нибудь скот перед долгой зимой, осознавая то, что против него восстал весь мир. Только за что ему выпала такая участь? Почему эти люди столь слепы ко всему и верят лишь слухам?

Весь их дальнейший путь до площади состоял из оскорбительных фраз, холодной мощеной дороги и серьезных лиц стражников. Флавиан уже по большему скоплению людей понял, что они добрались до площади. Отчего люди такие кровожадные? На их казнь собралось посмотреть не меньше сотни человек, в том числе и дети, сидевшие на шее у родителей которые тыкали в заключенных пальцами и смеялись, бесновавшись и бегая по всей площади. Здесь даже стоял стол с угощениями — какой-то старикан продавал блины со сметаной, медом и киселем, пытаясь разбогатеть на человеческом горе.

— Отойди от них, это грязные словоблуды, — произнесла матушка одного из мальчуганов, отдернув того за рукав ветхой льняной рубахи.

Деревянный эшафот с мощными подмостками был установлен у самой стены, окружавший этот небольшой город. Неподалеку от эшафота, рядом с цитаделью стояла статуя божества правосудия — Судии. Увековеченная в камне, Судия держала в левой руке Книгу законов, а ее правая рука была поднята вверх. Вид ее каменного лица был серьезным, но почему-то Флавиану показалось, что скульптор запечатлел в ее глазах печаль. Пастух не знал, что скульптор этой статуи Ранри Истукан сам был приговорен к смертной казни за совращение дочери герцога. На прохладном ветру покачивались три, крепко связанных петли, а у подножия эшафота стоял жрец правосудия, готовый принести молитвы за правильное решение. Лицо священнослужителя было прикрыто капюшоном голубого одеяния, на которым белыми буквами были прописаны все Двенадцать заповедей Пантеона.

"Вот оно место, где кончается мой путь", — подумал про себя Флавиан и на его глазах вновь проступили слезы.

Он старался не крутить головой, чтобы не получить замечания от стражников. Почему-то, в этой безликой, чужой и озлобленной толпе, пастух хотел увидеть хоть одно знакомое лицо. Но тут не было его матушки. Не было Аргия. Снежка. Клепия. Сахилы, Вендрия. Никого. Только мрачные лики, жаждавшие его смерти.

Под босою ногой Флавиана скрипнула ступень, ведущая на эшафот. Там их уже поджидал палач в черных одеждах и с рогатой маской на лице. Флавиан никогда не видел в живую эту маску, но припоминал рисунок в одной из дядиных книг, это какой-то монстр из имперской мифологии.

Прохладное дерево было столь же грубым, как и люди, кричащие в адрес осужденных, Флавиан обозревал с эшафота всю беснующуюся толпу, требующую казнь, как можно более ужасную. Вскрики из толпы были неугомонными и их трудно было остановить, как бы не старался жрец правосудия, призывающий к тишине. Хотя, на самом деле, на его лице была блеклая улыбка, говорившая о том, что он наслаждается этим зрелищем. Жрец стоял спиной к осужденным, возвещая о праведности божьего суда. Кое-кто даже начал кидаться гнилыми помидорами, а мальчики, которые залезли на подмостки цитадели, кидались тряпками, в которых были замотаны камни.

Стражники удалились с эшафота и успели затеряться в толпе. На эшафоте остался только рыжебородый мужчина, Флавиан и палач. Флавиан посмотрел на рыжего и удивился выражению его лица — на его лике запечаталась безмятежность и равнодушие ко всему происходящему, его глаза были безжизненными, можно сказать мертвыми. Палач же проверял механизмы и делал свои последние приготовления. Флавиан плакал. Палач подвел обоих заключенных к петлям, настолько толстым, что они даже при таком сильном ветре не качались по ветру. Пастух чувствовал себя неуютно, неуклюже, и тоскливо, на него смотрели сотни глаз полных ненависти, желающих ему тяжкой кончины в петле.

Он ощущал себя самым одиноким человеком в этом проклятом мире. Эти люди были чужды ему, у него бы и язык не повернулся назвать их людьми. Звери, жаждущие чужой крови себе на потеху. Прогнившие изнутри люди, желающие зрелищ, где цена этих зрелищ — чужая жизнь. В его сердце была глубокая скорбь, казалось, что для него сейчас самый близкий человек это тот рыжий, что разделяет с ним одну судьбу. Сетьюд в последний раз бросил на высокого человека с огненной шевелюрой свой взгляд. Его будущий сотрапезник в полях Фиолхарда стоял словно статуя с безразличием смотря на толпу, собравшихся у эшафота.

Конец был близок. Палач подвел Флавиана на особое место, деревянный люк, который откроется в ближайшее время и накинул ему на шею толстую петлю, сотканную из толстого конского волоса. Затем он накинул на голову пыльный холщевой мешок. Одним движением руки палача, петля крепко сомкнула шею Флавиана. Сердце пастуха билось так сильно, что казалось будто толпа должна услышать этот волнительный момент.

Дышать теперь стало труднее, видимости практически не было, разве только благодаря Светилу, Флавиан мог рассмотреть силуэты толпы и жреца, который наконец-таки смог усмирить народ своим голосом. Теперь настало время произнести молитву на казнь.

Теперь, когда все оказалось позади, Флавиан был спокоен, подобно удаву. Никакой трясучки, никакого мандража, он понимал, что теперь обречен попасть в царство Дадура, так зачем лишний раз переживать и тратить свои нервы? Он прикрыл свои глаза и начал ожидать, когда палач дернет за рычаг.

"Так вот чем пахнет смерть повешенного?" — подумал про себя Флавиан. " Конским волосом, пыльным мешком, человеческой мочой и людским дерьмом."

Однако, близкая смерть все же оттягивала конец осужденных, Флавиан был не в курсе имперских порядков и поэтому был изрядно зол, когда жрец, монотонным голосом из-под своего капюшона начал читать молитву за упокоение душ в пристанище Дадура.

— Да заткнись ты уже, старый ублюдок! — крикнул изо всех сил пастух, переполненный яростью и безнадежностью.

Сказать, что этими словами почтительный жрец был ошарашен — ничего не сказать. Толпа молча внимала словам жреца, так же молчала, когда Флавиан произнес столь хульную фразу. Им просто нечего было ответить. Когда человеку нечего терять, он не станет лицемерить и когда уже все предрешено, он не станет пресмыкаться ни перед кем, даже перед богами.

Прошло несколько секунд, пока жрец не кивнул палачу и изрек последние слова.

— Да будет на все воля Двенадцати, — закончил свою краткую молитву жрец правосудия и палач с удовольствием потянул рычаг, задействовав механизм, который открывает люки эшафота.

Флавиан осознал, что это конец. Конец его земного пути и начало скитаний в Дадуре, подземном царстве. Он слышал, как вознес последнюю молитву жрец правосудия, под овации скандирующей толпы. Слышал, как палач потянул рычаг с хрустом шестеренок и слышал, как люк со скрипом открылся и Флавиан начал падать…

В эту секунду перед глазами пастуха пронеслась вся его жизнь. За мгновения, он увидел лицо своей матери, которая нежно напевала свою колыбельную и гасила лучину, чтобы сын смог уснуть. Он видел своего дядюшка Клепия, в тот миг, когда он в первый раз начал учить Флавиана буквам. Пастушок увидел свою любимую собачку — Снежка, который гавкал на овечек, собирая их в одну отару. Он вспомнил свою первую мелодию, которую он начал играть на своей флейте…

Падение было резким, но палач желая угодить толпе, ослабил веревке, чтобы жертва еще мучилась, задыхаясь, поэтому позвоночник Флавиана остался невредимым.

Веки поднялись рефлекторно, зрачки расширились, Флавиан отдал бы все, чтобы снять эту проклятую веревку с шеи. Руки были завязаны за спиной, однако он пытался и пытался дотянуться до шеи, чтобы стянуть эту проклятую петлю, отчего получались аритмичные движения и барахтанья ногами. В этот момент Флавиан был скакуном на незримом коне. Через этот мешок не было ничего видно, но и от нехватки воздуха, в глазах начало темнеть, Флавиан не переставал двигаться, муки его были в тот момент бесконечными и душа уже начала исчезать из его тела, искорка жизни вот-вот потухнет…

***

… Веревка оборвалась и Флавиан упал на землю, через дыру эшафота. Будучи в полумертвом состоянии, он не услышал, как от страха и удивления возопила толпа. Он не слышал, как вопли паники смешались со звоном клинков и криком стражников. Флавиан жадно ловил ртом воздух, пытаясь восстановить свое дыхание. Он корчился от боли, легкие насыщались воздухом, в глазах его было темно, даже не смотря на мешок, который бы он хотел снять. Однако его руки по-прежнему были связаны, да и на тот момент, мозг Флавиана ничего не соображал, ему лишь хотелось насытиться кислородом. В своих легких он ощущал острую жгучую боль.

"Что случилось?" — Флавиан пережил стресс и наверняка в свои юные годы уже заработал свои первые седые волосы.

— Вставай, — послышался чей-то железный и спокойный голос.

Рыжебородый стянул с головы Флавиана мешок и не мешкая повел пастуха за собой.

— Нам надо выбираться отсюда, — быстро проговорил Галарий, вытаскивая Флавиана из-под эшафота.

Флавиан чувствовал, как быстро бьется его сердце, насколько сильно вспотели его ладони и как промокла от пота рубаха. Вокруг кипела бойня, на улицах города творился хаос в чистом виде. Толпа, которая жаждала крови, получила ее в избытки, правда немного в другом представлении. Стражники схлестнулись с какими-то воинами, которые больше походили на разбойников. Небольшая площадь превратилась в ногу виноградаря, что топчет виноград, но вместо вина продуктом этого действия стали реки крови. Произошла давка, крики о помощи и вопли, разъяренная лошадь с повозкой, испугавшись столь громких криков, сносила все на своем пути. Стражники, которые должны были быть на башне, уже лежали на земле, с перерезанным горлом, Флавиан в этой круговерти чуть было не потерял своего спасителя, однако рыжебородый крепко схватил пастуха за кисть и потянул за собой.

— Быстрее, быстрее! — поторапливал рыжебородый чуть было не повешенного пастуха.

— Кто эти люди? — Флавиан постарался протискиваться среди обезумевшей от страха толпы, и перекрикивая ее ор.

— Они получили достойную плату, за это побоище, — ответил тот.

Где-то в центре города начал громко и звонко звонить колокол тревоги, что было плохим сигналом для атакующих. Флавиан посмотрел в сторону тревожной башни и язычок бился в могучий колокол, расшатывающийся по всей башне. Рыжий распихивал всех локтями, при этом, где-то нашел себе двуручный меч, старался взять толпу на испуг. Однако в давке, мало кто понимал, что происходит и по несколько человек поранились о лезвие меча.

Трезвонивший колокол оповещал весь город о случившемся происшествии. В городе воцарилась паника, теперь мало кто понимал, что происходит в стенах этого поселения. Звон клинков смешался с человеческими криками, лязгом стали, воем и лаем собак, ржанием лошади. Флавиан ничего не понимал, что происходит в округе, стараясь держаться спины человека, который чудом выскользнул из объятий смерти.

Они выбрались из толпы и у самых ворот их ждали двое стражников, которые видимо должны были сменить лучников на башне. Вооруженные до зубов и закованные в железные доспехи они смотрелись на фоне рыжебородого, словно волки, желавшие разодрать овцу. Но это было лишь первым впечатлением, и оно было обманчиво. Взмахнув своим двуручным мечом, рыжий целился первому стражнику прямо подмышку, однако тот отбил укол врага и своим бастардом попытался резануть бок рыжебородого. Тот с легкостью отбил удар своей мощной клейморой и полосонул стражнику, не успевшему поставить блок, по горлу. Фонтан крови еще не начал бить, в то время, как второй стражник побежал в сторону рыжебородого. Стражник думал, что висельник не успеет отреагировать поэтому решил снести тому голову, однако рыжебородый вовремя прогнулся и с размаху ударил клейморой по броне стражника. Кольчугу Галарий не пробил, но пару ребер тому точно сломал, от чего стражник с воплем боли рухнул на землю, схватившись за свой правый бок.

— Уходим, — он крикнул Флавиану и пастух поспешил выйти за врата города, которые по тревоге стали медленно закрываться.

Но закрыться не успели. Флавиан и его рыжебородый спутник успели выскользнуть не только из петли, но и за стены города, где воцарился настоящий хаос. Оба приговоренных смерти, избежавших этой участи бежали очень долго, с каждым шагом стены Диньера отдалялись от них.

— В роще неподалеку для нас уготовлено две лошади, — проговорил рыжий на бегу, обращаясь к Флавиану и убирая клинок в ножны.

— Постой, Дадур тебя побери! — Флавиан попытался остановить незнакомца, чтобы тот объяснил, что Бездна его дери случилось в городе.

Приговоренный человек с шевелюрой цвета огня лишь отмахнулся, сказав, что стражники могут выслать за ними конную погоню. Несмотря на то, что в Диньере началась самая настоящая свалка, рыжебородый держался осторожно и был начеку.

— Кто ты такой? — задал вопрос Флавиан, на который получил ответ лишь тогда, когда они добрались до рощи.

Их путь пролегал через зловонную болотистую местность окрестных лесов, через буреломы, колючие кустарники и топкую вязкую жижу. На самом деле это были даже не болота, а их преддверие, дальше к югу начинались настоящие зловонные рассадники различных болезней — топи с застоявшейся водой. В простонародье они назывались Смрадными болотами. Несмотря на жуткую вонь, которая казалось пропитала всю окрестность, каждый ягодный куст и даже шкуры животных, здесь проживал самый разный люд. Некоторые места облюбовали разбойники, скрывавшиеся от рока Судии, богиней, следившей за имперскими законами, беглые рабы с других имперских провинций, отшельники, и опальные колдуны. Именно здешние разбойники получили хорошую плату от Галария, чтобы те напали на Диньер во время казни. Крестьян здесь было меньшинство — на такой топкой и вязкой местности не росло ничего пригодного в пищу, пожалуй, кроме полбы и щавеля. Диких съедобных зверей здесь не водилось с тех пор, как появились Смрадные болота. Мясо здешних животных было пропитано вонью топей, и в пищу годился только их жир.

Что же удерживало местных жителей в такой враждебной местности? Дело в том, что Смрадные болота богаты торфом — главным топливом Речноземья, именно отсюда вывозится торф, чтобы обогревать многочисленные замки речных земель. Но помимо торфа, в топях добывают местную руду. Да, она не столь качественная, как гасконское железо, по для пик, копий и умбонов щитов столь нечистая с примесями руда вполне подходит.

Практически всю дорогу от Диньера, где не состоялась роковая казнь мальчишки, путники ехали молча, пока наконец не сделали привал в овраге с валежником. Лошади устали идти по топкой местности, с корягами и сучьями, да и путникам пришлось не сладко. Флавиан до сих пор не верил в то, что он остался в живых. Костлявая рука из другого мира уже плотно сжимала его за шею, но словно в какой-нибудь сказке, Флавиана вырвали из лап смерти и вот он, теперь живой, пусть и потрепанный заключением в темнице. Даже зловонье болот кажется слаще воздуха темницы.

У него было много вопросов к рыжебородому воину, однако Флавиан был так сильно измотан, что его язык не мог связать и двух слов. Рыжий ехал молча и не тревожил спасенного пастуха, хотя видимо он был совсем не разговорчивым. Однако воин вел их, как заправский следопыт, выслеживающий дичь, выбирая звериные тропы и минуя глубокие и смрадные топи. Пока они не оказались здесь, в этом чудесном овраге, который, как казалось, миновала окрестная влажность. Флавиан прислонился спиной к корням какой-то большого болотного дерева и задремал. Но быстро проснулся от холода и дрожи, к счастью для пастуха, рыжий занимался тем, что разводил костер.

Рыжебородый сделал несколько ударов кремня о кресало и сноп искр тут же воспламенил трут. Пламя не вспыхнуло и спутник Флавиана начал раздувать огонь, пока не добился своего. Огонь был тусклым, а хворост слишком влажным, поэтому от костра повалил едкий столп дыма. Несмотря на это, Флавиан обрадовался костру и подсев поближе, протянул руки к танцующим в серой дымке языкам огня.

Рыжий греться не стал и куда-то ушел, однако вскоре вернулся с бурдюком в руках и протянул его Флавиану.

— Грейся, — впервые за долгое время рыжий произнес слово.

Его голос был безжизненный, можно сказать потусторонним. В нем не слышалось ни одной из эмоций, ни радости, ни печали, ни горести или злости. Впрочем, и на веснушчатом лице спутника за все время не появилось ни одной эмоции. Единственный жест, который выдавал в нем живого человека, а не восставшего бездушного мертвеца — поглаживание огненно-рыжих усов.

Флавиан взял бурдюк, откупорил его и кивнул своему спасителю в знак благодарности. Сделав несколько глотков он был приятно удивлен тому, что в его организм попало терпкое, приятное на вкус вино. Он жадно проглотил еще половину фляги, совершенно позабыв о каких-либо норм приличий.

— Спасибо, — пастух утер губы рукавом своей грязной и засаленной рубахи, в которой его еще несколько стражей назад вели на казнь. — Меня зовут Флавиан.

Воин, сидевший с другой стороны костра, повернулся лицом к юноше, и пастух впервые посмотрел в его глаза… Глаза, которые словно смотрели через все твои сущности в никуда. Его взгляд был безжизненным и, как и голос, не выражал никаких эмоций.

— Я знаю, как тебя зовут, Флавиан, — ответил тот. — Мое имя — Галарий.

«Галарий», — подумал про себя пастух. «Значит он не из этих земель и не из Нозернхолла.»

Тысячи вопросов возникло в голове Флавиана, и он даже не знал, с чего начать. Кто он такой? Почему Галарий его спас? Откуда он знал, что Флавиана ожидает казнь? Куда они направляются?

— Я вижу твое лицо, — голос Галария был подобен стали, скованной льдом. — Здесь, нас могут услышать.

Тон рыжего говорил о том, что он не готов сейчас отвечать на вопросы Флавиана. От этого, почему-то, настроение пастуха резко упало, и он подвинулся к костру, пытаясь насладиться теплом ласкающегося, словно домашний щенок, пламени. Это сравнение заставило его вспомнить о Снежке и в его животе засвербело чувство тревоги.

«Где ты, мой четвероногий друг? Я надеюсь тебя и Аргия боги уберегли от того, что случилось со мной», — Флавиан вдруг ужаснулся от того кошмара, в котором он проболтался о печати.

Ему стало не по себе и теперь даже кострище, где раздавался треск горящих сучьев, не согревало его, и он почувствовал дрожь по всему телу. Аргий может быть в опасности, но как пастух может помочь ему, даже не зная, где сейчас его друг? Тепло костра сделало свое дело и Флавиана сморило в глубокую дрёму.

***

Когда Галарий нашел лошадей в том месте, где и ожидал их увидеть, а именно у мельника, неподалеку от города, где не состоялась казнь, то Флавиану стало понятно, что этот побег был отчасти продуман самим рыжебородым и тем, кто ему помогал. Причем в этот сговор были включены и некоторые из стражников, что открыли ворота товарищам Галария, и перерезали горло лучникам на башнях. Получается, что и мельник, чья мельница находилась в окрестностях, близ протекающей реки, знал о том, что случится в тот день. Флавиан не решался все это время задать вопрос своему спасителю, кто он такой и за что его приговорили к казне. Мальчишка мог был быть уверен только в том, что Галарий могучий воин, который словно бы сошел со страниц древних сказаний. Но кем являлся рыжий на самом деле, Флавиан даже не догадывался.

— Просыпайся, — тяжелая рука Галария легла на плечо пастуха.

Когда Флавиан открыл глаза, он увидел, как через кроны деревьев с трудом пробивается золотистая утренняя зарница. Костер ярко горел, видимо воин не сомкнул и глаза за всю ночь. Одежда Флавиана теперь на воняла месячным потом, а полностью пропахла дымом от костра. Но было холодно, не прогревшееся земля забирала у своих гостей их тепло. Сетьюд смог кое-как встать на ноги и подошел к костру почти вплотную. Тем временем, Галарий занимался с лошадьми, отвязывая их от деревьев.

— Куда мы направляемся? — решил задать вопрос пастух, потирая свои слипшиеся глаза.

— В Верхние Руды, — ответил рыжий воин, не оглядываясь на спутника.

Он снял со своей лошади махровую суму и бросил ее Флавиану. Тот неуклюже поймал ее. Увесистая сума была с потертостями и несколько раз штопалась.

— Что это?

Галарий вновь не обернулся и продолжал заниматься своей лошадью. Обе кобылицы были чем-то напуганы или встревожены, переступаясь с ноги на ногу. Рыжий пытался их успокоить.

— Провиант, — ответил Галарий. — В золе от костра лежит репа и гуснус, положи их в суму. В суме есть вяленая крольчатина.

От одной только мысли о том, что лежит в этом махровом мешке, у Флавина потекли слюни, он теребил в руках заветную сумку с нормальной едой.

«Боги, всемилостивые!», — взмолился Флавиан, чувствуя, как скручивает об голода его живот. «Сколько же я не ел?»

Тогда ему казалось, что он самый счастливый человек на земле. А что еще надо человеку, кроме как поесть и дышать вольным воздухом, пусть даже пропитанным болотной вонью? Он проклял свое тюремное заключения, вспоминая куски засохшего хлеба и чашу мутной, отдающей тиной воды. Пастух уже хотел было приступать к трапезе, однако, всю эту идиллию развеял рыжебородый.

— Запрыгивай на лошадь, поешь по дороге, — ответил он и кивнул головой в сторону ездовых животных. — Что-то пугает их.

Флавиану пришлось отсрочить свой скромный пир, он не стал возражать своему спасителю. Почему-то ему казалось, что если Галарий говорит сделать так, то сделать это необходимо. Кажется, он начал доверять этому человеку. После того, что случилось в Диньере, после того, как Галарий показал свое мастерство владения мечом, он казался Флавиану настоящей глыбой и авторитетом.

Путники тронулись в путь. Рыжебородый по-прежнему был немногословен, однако сумел обрисовать блеклыми грязными красками картину того, через какую местность они должны проехать, чтобы попасть в Верхние Руды. Им предстоит преодолеть густой низменный лес, растущий в болотистых топях, где водятся только лягушки и пробужденные от зимней спячки комары. Галарий сказал, что большая часть снежного покрова растаяла, и поэтому может быть, что некоторые тропы могло затопить. Флавиан понимал, что в этом случае, им придется бросить лошадей, и искренне не желал этого. Почему-то он привязался к своей лошади. Она чем-то напоминала ему Звездочку, скорее всего своим мягким характером и любопытством к окружающему миру.

Там, где тропы были прямыми, а местность была благосклонна к всадникам, Флавиану удалось закинуть себе в рот тушеную в углях репу и тогда она показалась ему пищей богов. Добравшись до вяленой крольчатины, пастух закрыл глаза от удовольствия и мысленно перенесся в беззаботные дни на склоны Пятихолмия. Крольчатина была жесткой, и Флавиан разгрызал мясо, словно дракон, пировавший северными мамонтами, репу же и другую зелень, он вовсе не пережевывал, глотая куски целиком.

После такого сытного обеда, пастуха начало клонить в сон, и чтобы избежать казуса, он решил разговорить своего спутника.

— Так куда мы направляемся? Что это за Верхние…?

Галарий ехал первым, аккуратно выбирая дорогу среди этой болотистой местности. Поэтому вполне могло быть, что он не расслышал вопрос Флавиана, однако, спустя некоторое время, он все же ответил пастуху.

— Руды, — сухо ответил рыжебородый, и на этом весь разговор мог бы закончиться, если бы Флавиан не подбросил бы дров в огонь.

— Почему именно туда? — несмотря на то, что спать на жесткой и холодной земле удовольствия не принесло, по крайней мере Флавиан чувствовал себя намного вольготнее, чем в темнице. — Там безопасно?

Совсем недавно, лошади нервничали и били копытами, сейчас же они шли спокойным и размеренным шагом. Пастух не понимал до конца как управлять лошадью, но несмотря на это, держался в седле уверенно, поглядывая под копыта лошади. На такой узкой и скользкой тропе повсюду были небольшие, но глубокие ямы, наполненные зловонной жижей, коряги давно погибших деревьев и корни, торчащие на всем пути.

— Теперь, для тебя безопасного места нет, — ответил будничным тоном Галарий и почему-то от этих слов у Флавиана ушло сердце в пятки.

Словно гигантская кошка из Южноземья улеглась на его груди, и он не мог сделать ни единого вздоха. Мир вокруг потемнел, и превратился в одну единственную сужающуюся точку.

«Нельзя терять сознание, Сетьюд, держись», — но Флавиан чувствовал, что он уже выпустил вожжи из своих рук и аккуратно уложил голову на гриву лошади. «Фонарщик, зажги свой благословенный огонь.»

Ему никогда не было так страшно. Даже в темнице, или на подмостках эшафота. Там, у крепко связанной петли, мирно покачивающейся на эшафоте, он уже смирился со своей смертью. Но теперь, пастуху стало по-настоящему страшно. Тело начало чесаться, словно от блошиных укусов, а низ живота тянуло с жуткой болью. Галарий так и не обернулся посмотреть на своего спутника.

Флавиан кое как пришел в себя и тут же решил сменить тему. Светило проступало через густые кроны, время рассвета давно миновало, а путники до сих пор бродили по мшистым болотам.

— Мы далеко от Утворта? — несмотря на утреннюю прохладу, пастух чувствовал, что вся его грязная рубаха мокрая и противно липнет к телу.

— Да, — лаконично ответил Галарий.

«Зачем я задал этот вопрос? Утворта все равно больше нет», — острое лезвие меча скорби едва дотронулась до его сердца.

— Ты так не ответил, почему мы отправляемся в Верхние Руды?

Галарий сделал вид, что не расслышал своего спутника. Он продолжал ехать насупившись и не произнося ни слова. Флавина начала раздражать чрезмерная скрытность и молчаливость рыжебородого.

— Галарий? — однако пастух решил стоять на своим.

Густая рыжая борода превратилась в торчащие клочья, длинные усы прикрывали верхнюю губу Рыжего. Он замедлил ход и посмотрел на спасенного из заключения парня.

— Там нас ждем связной, — скупо ответил Галарий. — В трактире «Сладкие топи», я оставил свое оружие и доспехи.

Он легонько ударил лошадь по бокам, символично заявив, что больше общаться не намерен. Да, этот человек был не из тех, кто любит праздно поболтать. Он и по делу не отвечал на вопросы пастуха из Нозернхолла.

— А за что тебя посадили в темницу? — Флавиан решил не отставать от своего спасителя.

Рыжебородый ответил без всякого намека на эмоции, он не казался озлобленным, взвинченным или заинтересованным в прекращении разговора, он просто сказал то, что хотел сказать.

— Я пришел в темницу за тобой пастух, а сейчас, хватит разговоров.

Флавиан понял, что пока они не доберутся до Верхних Руд, от Галария он ничего не добьется. На самом деле он сомневался и в том, что рыжебородый вообще что-нибудь расскажет, даже в деревне. Пастуха настораживала подозрительность Галария и его отстраненность от всего внешнего мира.

Пастух вспомнил, что у него еще оставалось как минимум половина фляги вина и решил употребить напиток, чтобы хоть как-то скрасить эту скучную и унылую дорогу через однообразные пейзажи одиноких болотных троп. На самом деле, Флавиан хотел хоть как-то устранить в голове беспорядок из своих мыслей и напрочь забыться о том, что с ним произошло.

«Я пришел в темницу за тобой пастух…», — эти слова Галария не выметались из головы северянина.

Сделав пару глотков, Флавиан решил, что не стоит излишне налегать на алкоголь и с долей сожалению повесил флягу обратно на пояс.

«Может быть дядюшка вернулся из Морского Востока, и узнав, что я в опасности, послал одного из воинов за мной?»

Эта гипотеза казалась наиболее правдоподобной, но истиной она от этого не становилась.

Туман сгущался над окрестностями, нависая над влажной и еще не отогревшейся после зимы почвой густым серым покрывалом. Светило уже угасло за горизонтом, на небо взошли обе луны, которые изредка выходили из-за мрачных туч. Уже после сумерек, путники добрались до Верхних Руд. Это было ничем не примечательное поселение, через которое ни шло ни одного тракта. Оно располагалась на окраине Смрадных болот, затерянное и никак не отмеченное на имперских картах. Раз в месяц торговцы выезжали из Верхних Руд, чтобы добраться до Диньера или Лапети — наиболее близких к поселку городов, чтобы торговать там болотной рудой, торфом и гумусом. Верхние Руды располагалось на самом северо-западе провинции Риверланда, или как именовали его в народе — Речноземья, в герцогстве Восточная Марка, коим правил герцог Ордерик. Флавиан слышал от дяди об этом герцогстве, и много узнавал о нем из книжек. Восточная Марка находилась на самой границе с землями нежити и местные доблестные рыцари славились своими подвигами в войнах против вампиров.

Верхние Руды были самым обычным поселением с населением не более пятнадцати дворов. В ночи оно казалось вымершим, в окнах бревенчатых домов не виднелось ни единой лучины, собаки не гавкали, коты не мяукали, и в целом домашних животных видно не было. Дома располагались хаотичном образом, словно кто-то могущественный разбросал их своей дланью на небольшом холме, окруженном болотистыми лесами. На самом деле Верхние Руды располагались на некогда расчищенной лесорубами площадке, несколько просек было вырублено в сторону болот, богатых месторождением руд и торфа. Дома не были обнесены забором, да и в такой местности это было не удивительно — непрошенных гостей здесь не бывало, трактов, соединяющие крупные города здесь не было. Дорога представляла собой утрамбованную грязную почву с примесью песка, небольшие тропинки были проложены к каждому из домов. Флавиан удивился захудалости этого поселения и на самом деле сомневался в том, что здесь был трактир. Как оказалось, корчмы здесь и не было, в самом центре Верхних Руд было выстроено одноэтажное вытянутое здание из длинных бревен. Это здание было нечто питейного заведения, в которое после захода Светила приходили местные жители и запивали усталость тяжкого трудового дня.

Ни вывески, никаких либо надписей на нем не было. Крыльцо было в плачевном состояние, одна ступенька была сломана на пополам и Флавиан чуть было не угодил в эту ловушку. Он безропотно следовал за Галарием, полностью доверяя ему в подобной ситуации.

Это поселение ничуть не было похоже на Утворт. Старые ветхие мазанки, бревенчатые дома, с соломенной крышей, ни одной каменной постройки здесь не было. Возле питейного заведения стоял идол какого-то местного бога, который был окунут в речную воду. Вид Верхних Руд был удручающим, по крайней мере ночью. Здесь жутко воняло болотом и тиной, ветра несли с собой запах гнили и вонь торфа и тухлых яиц. Каждый шаг Флавиана оставлял на земле глубокий след его ноги, под его ступнями почва странно хлюпала, и несмотря на то, что поселение располагалось на небольшом пригорке, болото добралось и сюда. Здесь пастух жить точно не хотел, но по крайней мере это место было пригодным для того, чтобы скрыться от преследовавших его людей. Юнец сомневался, что кто-либо, кроме сборщиков податей, в здравом уме захочет приехать в это поселение.

Галарий открыл покосившуюся на ржавых петлях дверь и первым вошел внутрь, Флавиан тут же последовал за ним. В нос сразу ударил запах едкой кислятины и вонь опаленного мяса. Этот зловонный запах был знаком пастуху, когда овцы шли под нож, их палили на заранее разогретом костре. В тот момент, в этом питейном заведение пахло также.

Трактиром это здание назвать было сложно и здесь было подозрительно тихо. Зала была крошечной, здесь размещалось шесть неаккуратных столов, некоторые из них уже изрядно покрылись паутиной. Здесь было очень темно, две одиноких лучины едва смогли осветить хотя бы половину заведения и единственными посетители — темные тени расположились по углам. На деревянных оконных рамах нашли свое последние пристанище мертвые мухи, жуки и пауки, воняло прелым деревом, сыростью, копотью и жареным мясом.

Галарий хмыкнул. Никого внутри здания не было, казалось, что этот трактир давно уже никем не посещаем. Связного, о котором говорил рыжебородый, не было. Что-то было явно не так.

Флавиан поравнялся с Галарием и его нос уловил запах жаренного мяса. Трактирщик явно был внутри, так как очаг еще сильно горел, а на вертеле висели большие шматы мяса, но он никак не отреагировал на скрип входной двери. Рыжий медленно осмотрел помещение и сделав несколько шагов по скрипучим половицам оказался у стойки трактирщика. Флавиана не то, чтобы пугало это место, оно казалось ему слишком мрачным и неприветливым. Казалось, все, что было в трактире — сладковатый запах мяса на вертеле, бардак, тухлый запах, древние половицы, вонючий торф, говорило ему о том, что не стоит здесь задерживаться.

— Где твой связной? — задал резонный вопрос пастушок.

Рыжебородый не двинулся с места, пока из кухни не вышел человек, больше походивший на приведение, чем на хозяйственного мужика. Впалые щеки, короткая седая борода и большой красный нос, такими характеристиками обладал хозяин трактира. На его груди красовался весь перепачканный кровью фартук, заляпанный сажей, а в руках он держал два ножа и точил их друг об друга.

— Мир вам, — кивнул трактирщик, сначала осмотрев Галария, а затем перевел свой хмурый взгляд на Флавиана. — Не часто можно встретить у нас тут гостей.

Трактирщик улыбнулся и начал предлагать блюда на свой вкус.

— Ваше поселение выглядит запустевшим, — ответил на это рыжебородый.

Хозяин заведение еще раз улыбнулся, на этот раз отложив в сторону и оперся руками на свою деревянную стойку.

— Отрицать не буду, месир, — пожал плечами трактирщик. — В день все наши мужики, да бабы работают на болотах, добывают торф. Я думаю вы заметили, что благодаря этому наша деревня еще держится на плаву.

Галарий с пониманием кивнул головой.

— Хорошо, принеси нам мяса и пива, — воин выложил на стойку несколько серебряных грифонов.

— Мяса, конечно, — кивнул головой мужичок. — Я как раз сейчас готовлю на вечер мужичкам, вам могу принести уже пожаренное.

Галарий и Флавиан сели за самый не грязный стол из тех, которые были в трактире. Рыжебородый решил сесть напротив пастуха и поглощал того своим пристальным, но отстраненным взглядом.

— Я знаю про печать, — начал говорить Галарий. — Знаю, что приключилось с вами в Утворте.

Сердце Флавиана замерло, время будто застыло на одном месте.

«Неужели я оказался в ловушке? Может быть он хочет от меня тоже самое, что Тень, и инквизитор?»

Но Галарий словно бы прочитав эти мысли, тут же решил успокоить человека, спасенного от виселицы.

— Я знаю твоего дядю Клепия, — ответил он. — Мы состоит в одном ордене.

Флавиан онемел от такого поворота событий и даже не знал, что сказать своему собеседнику.

— Ты тоже страж? — задал вопрос северянин. — Ты давно видел моего дядю?

— Да, мой плащ, оружие и доспехи сейчас находятся в покоях этого здания, на втором этаже, — ответил Галарий. — Твоего дядю я не видел уже давно, с тех самых пор, как он отправился на Морской Восток. Но я получил от него письмо.

— Письмо, — с жадным видом спросил Флавиан.

— Он писал, что отправил печать тебе в Утворт, — ответил страж. — Он попросил меня сопроводить тебя до Оплота — место базирования нашего ордена, древний остров, раскинувшийся в озерах Северноводья.

Эта информация буквально поразила северянина до глубины души. Скорее, ему стало радостно от того, что теперь он будет не один, и с ним будет тот, кто поможет Флавиану спасти его друга.

— Когда я добрался до Утворта, он уже был уничтожен Тьмой, — продолжил говорить рыжебородый и в тот самый момент трактирщик принес с кухни пищу.

— Вот вам, месиры, мясо, по моему собственному рецепту, — хозяин заведения поставил на стол две деревянных тарелки с большими, жирными и сочными кусками мясо, вместе с подливой. — Прошу подождите мужички, сейчас я вам из погреба ячменное принесу.

Я Флавиана потекли слюни, перед ним лежал большой шмат мяса, источавший по-хорошему дикий и невероятно аппетитный аромат. Все его проблемы, казалось бы, отошли на второй и третий план, теперь ему предстояло закрывать свою пирамиду потребности с самой ее верхушки. Еда. Ночлег и крепкий сон. Остальные проблемы могут и подождать.

— Они не нашли при тебе печати, — это был скорее не вопрос, а констатация факта, на что Флавиан лишь покорно кивнул.

Пальцы мальчишки опустились на сочный кусок мяса, тактильные ощущения передавало самое настоящее блаженство. Юноша был зверски голоден, до того питавшись несколько седмиц одними лишь хлебными корочками, поэтому и аппетит он нагулял просто чудовищный.

— Не нашли, — подтвердил Флавиан, почувствовав своими пальцами каким горячим было мясо. Они нашли у меня только ложную печать.

Галарий кивнул головой, казалось, что еда ему не приносит столько удовольствия, как для Флавиана.

— Понимаю, — ответил рыжебородый. — Ты отдал ее второму, тому, кто с тобой бежал из Утворта.

— Аргию, — произнес Флавиан, несмотря на то, что он обжигался, он не переставал отщипывать куски мяса, друг за другом, разделывая этот шмат. — Ему удалось сбежать в Рэвенфилд.

— Хорошо, — кивнул головой Галарий. — Набирайся сил, я пойду за своими вещами, наёмник, который предложил услуги отряд разбойников, должен был их оставить на втором этаже.

Флавиан последовал совету того человека, кто его спас и начал потреблять мясо, в предвкушении холодного пива, которое обещал трактирщик. Мясо было очень сытным и через чур жирным, но хозяин заведения словно бы прочитал мысли мальчишки, я вышел из кухни с двумя большими дубовыми кружками.

— Несу, ячменное, месиры, — произнес мужичок, но его глаза почему-то округлились, он был чему-то очень удивлен.

— А где же ваш друг, храни его нимфиды? — поинтересовался трактирщик у мальчишки, поедавшего мяса. — Хочу вам предложить постель на ночь.

Флавиан тут же взял в руку тяжелую и полную пива кружку и сделал несколько глотков холодного ячменного напитка. Лестница, которая вела на второй этаж халупы тут же скрипнула, под тяжелой ногой Галария и страж застыл на одном месте.

— Юнец, поставь кружку на место, — грозным могучим голосом пробасил страж. — И не вздумай есть мясо.

Флавиан испугался и сделал так, как велел ему рыжебородый.

— Трактирщик, скажи, а как называется твое заведение?

Хозяин заведения застыл на одном месте, в одном положении, сжимая в одной из своих рук, подол своего грязного халата.

«Тут что-то не так», — догадался юнец и тут же отодвинул кружку с пивом поодаль от себя. «Кажется Галарий говорил, что связной его ждет в Сладких топях.»

— Спящий грифон, конечно же, — улыбнулся трактирщик, но быстро сообразив что к чему, тут же побежал в сторону кухни.

В два прыжка его опередил Галарий и набросился на старого мужика, но хитрый и юркий трактирщик увернулся от него.

— Выплюни мясо! — крикнул страж. — Это наш связной!

Флавиан не мог поверить в то, что сказал ему Галарий. Вся та бойня, а точнее избиение, что происходило на кухне, прошла мимо него, пастух боролся с тошнотой, но в конце концов его вырвало.

«О боги, я ел человечину», — от этого Флавиана начало мутить еще больше, он не мог сдерживаться и начал заливать рвотой весь обеденный стол.

Шум бойни доносился до него с кухни, крики боли и крики о помощи со стороны трактирщика едва доносились до ушей пастушка. Шматы непереваренного человеческого мяса, крольчатина и пареная репа выходили из пастуха безостановочно. Следовало прекратить думать о том, что он съел зажаренную часть тела человека, однако рвотный рефлекс не стихал, и он попросту чуть не задохнулся, от фонтана блевотины. Кухня начала гореть ярким огнем и языки пламени начали облизывать деревянные стены и стойки.

Дым начал быстро заполнять всё помещение, рвота мальчика тут же прекратилась, и он начал задыхаться от едкого дыма. Галарий, вернулся спустя некоторое время, неся в одной руке плащ, а в другой доспехи и тут же начал облачаться в них.

— Уходи, быстро! — приказал ему страж, но Флавиан совершенно обессилев упал в обморок.

Спустя какое-то время он почувствовал, как чья-то могучая рука начала трясти его за плечо.

— Пойдем, быстро!

Вдруг, несмотря на все зарево, гуляющее по заведению, Флавиана сковал приступ страха и по его телу побежали мурашки. Дул затхлый могильный воздух, а покосившаяся дверь, начала судорожно биться и издавать скрипучие звуки.

— Уходим, это Тень!

Флавиан лишь краем глаза успел увидеть, что через окна врывается какая-то расплывчатая темная материя и пастуху показалось, что она была живой и умело мыслить, двигалось согласно каким-то материальным законом и в ней чувствовалось биение… Темного сердца. Казалось, что Галарий прочитал его мысли и ответил на его вопрос.

— Это Тьма от Тени, — прокричал Галарий. — Одно касание, и ты мертв.

Это воодушевило Флавиана бежать еще быстрее и даже обогнать Галария. Воин намеревался отыскать в трактире черный ход, который непременно здесь был. Одна деревянная горящая балка сверху упала прямо перед носом Флавиана, его обдало жаром, и он отступился назад. Флавиан не стал оглядываться, почувствовав, что могильный холод, источаемый Тенью и его приспешниками совсем близко, но лезть напролом через огонь тоже было равно самоубийству.

И тогда Галарий использовал то, что Флавиан совсем не ожидал. Галарий выставил руку вперед и использовал магию ветра. Или магию огня? Во всяком случае, пламя расступилось перед ними, слово войско перед полководцем.

— Скорее! — прикрикнул он на Флавиана, чтобы тот прошел через расступившийся коридор.

Запах дыма сковывал дыхательные пути Флавиана, и он прикрыл свой рот и нос влажной от рвоты рубахой. Видимость была практически нулевой. Галарий закашлялся, но все же сумел перебраться через удерживаемый огнем коридор. Пламя было послушным, хоть и облизывало их со всех сторон. Огонь перекинулся и на второй этаж, лестничные проемы горели и обгоревшие полу тлевшие ступени падали с высоты на пол.

— К двери, — ели смог выговорить закашливающийся воин.

Тени уже миновали огонь и были лишь в паре метров от Флавиана. Галарий бросился на деревянную дверь изо всех сил и выбил ее с петель своим могучим плечом. В руках по-прежнему у него был меч, однако он вряд ли, мог что-нибудь предпринять против теней. Вблизи Флавиан смог их рассмотреть получше. Это темная полупрозрачная субстанция несомненно отличалась от едкого дыма, обладая как разумом повадками, так и размеренностью действий. Они излучали некую темную ауру вокруг себя и все же, их можно было различить так же ясно, как и двух людей, стоящих рядом с другом.

Как только Галарий выбил двери, сквозняк сразу же ворвался в трактир и пламя возгорелось с новой силой. Флавиан поспешил вслед за рыжебородым воином и скрывшись за дверью, высевшей на одной петле, они оказались во внутреннем дворе таверны.

— Бежим в леса! — крикнул Галарий и дернул со всех ног.

Флавиан сомневался, что от бесформенных теней можно убежать. Но все же он доверился товарищу, он страж и как никак жизненного опыта в столкновениях с потусторонним у рыжебородого было больше

Внутренний двор ничем отличался от остальных дворов домов. Разве что, наличием большого количества грязи, одноосевой телегой с сеном, небольшим амбаром.

— А как же лошади? — вспомнил про ездовых животных Флавиан.

Галарий кажется расслышал голос, точнее вопрос Флавиана и бросился вокруг таверны к месту, где они оставили лошадей.

Тени ходили за ними по пятам. Расстояние между ними увеличилось, но это было ненадолго. Однако, воина и пастуха ждало разочарование, когда они приблизились к фасаду здания. Двое лошадей, точнее все, что от них осталось лежали бездыханно в уличной грязи. Их внешний вид был ужасен. Тогда Флавиан осознал, что будет с тем, к кому прикоснутся тени. Из них будто бы высосали всю жизненную энергию: Их кости были обтянуты кожей, словно они постарели в одно мгновение на сотню лет, оставив лишь скелет и лишившись мяса. Кровоподтеков и крови не было. Галарий бежал напрямик через ограды соседних домов к самому короткому пути в лес. Флавиан сомневался, что от Теней можно убежать, он настолько испугался, что попросту был в шоке от произошедшего, за последние две минуты. Он не чувствовал страха, его сердце билось и гнало его вперед, он никогда так быстро не бегал.

Тени неустанно следовали за ними и при соприкосновение с оградой, летели щепки, будто от рубки леса хорошо наточенным топором. Они оставляли за собой тропу разрушения, увядающую траву и сломанные ограды. Початки репы мгновенно же завяли, как только тени коснулись их. Выбив в очередном доме ставни окон, Тьма попросту рванула напрямик, нагоняя уставших путников, бежавших к лесу. Флавиан хотел было задать вопрос Галарию, а что будет потом? Ну достигнут они леса? Неужели они там могут затеряться? Однако он не хотел сбивать свое дыхание напрасно, хотя чувствовал, как в правом боку началось покалывание.

" О боги, всемилостивые! Боги альвов, боги людей, речные духи, хоть кто-нибудь, помогите нам!" — взмолился про себя Флавиан, даже не оглядываясь на всепоглощающую пустоту.

Вскоре путники добрались до опушки леса и Галарий петляя узкими тропами и маневрирую между великовозрастными деревьями, которые казалось бы смотрели на погоню с верхушек своих крон, находил лаз между различными кочками, и его тропка уверенно виляя, миновала влажную почву.

Флавиан оглянулся, однако Теней он не увидел.

" Неужели отстали?" — потрясенно задал сам себе вопрос пастушок.

Но не тут то было. Послышался треск сучей, а некоторые деревья даже стали накреняться и падать на землю, либо на соседние деревья. С крон слетали ночевавшие в тишине леса птицы и испуганно бросались в разные стороны. Стоял грохот падающих деревьев и казалось, цепной принцип домино настигнет убегающих Флавиана и Галария.

Вскоре, бежать Флавиану стало труднее и скорость неминуемо упала. Ноги начали увязать вместе с обувью в топкой почве, с характерным хлюпающим звуком. Влажный мох щекотал щиколотки, а грязь долетала до голени, Галарий так же сбавил ход, чтобы выбрать более сухой путь. Тени неумолимо приближались все ближе и ближе. Флавиан понимал, что в очередной раз за сутки он на волосок от старой и костлявой.

Бег по болотам продолжался. Галарий углублялся в болота, и пастух уже сомневался в том, что воин понимает, что он делает. В болотах их поджидала лишь только смерть.

Теперь тени были не более чем в десяти метрах от них и с каждым шагом героев только лишь приближались к ним. Вода из зловонных болот, пахнущих сыростью и гнильем была уже чуть ниже колена, поэтому пришлось загребать ногами так, что брызги летели во все стороны. За ноги цеплялись кувшинки, а на рубахи, подбородке и даже на голове Флавиана находился водяной мох.

"Теперь это точно конец", — подумал про себя пастух, увидев, как без проблем тени миновали этот участок болота.

Все. Галарий остановился, чуть не уйдя на дно болота. Уровень воды был чуть выше, чем по грудь. Кувшинки окончательно запутались за ноги Флавиана, илистая почва же засасывала его все глубже и глубже.

— О Боги, — молвил Флавиан. Это конец.

— Ждем, — промолвил лишь рыжебородый.

А чего ждать? Неминуемой смерти? В темноте было трудно различить эту темную субстанцию, которая направлялась в их стороны. Павший из легенд и миф, из страшных сказок, коими пугают детей, настигал их и болото не было для его темников преградой. Одно было ясно — останавливаться, они не намерены. Вокруг была лишь только вода и походу одно сваленное дерево, которое было покрыто водорослями и пиявками. Огромное бревно плавало по болоту, как рыба, что слегка удивило Флавиана.

Тени уже окружили путников и круг с каждой секундой сужался. Да и обычный меч Галария тут ничем помочь не мог. Вдруг, Флавиан заметил, что вокруг бревна начали появляться пузырьки. Сначала появилась мелкая рябь, а затем и целая волна. Из болотистой воды восстало бревно, которое до жути перепугало Флавиана и отвлекло Тень, которые мигом сменили свою заинтересованность на неизвестное чудище. Восставшее бревно было антропоморфным — то есть, имело туловище в виде огромного дерева, вместо рук и ног коряги причудливой формы, а вместо головы что-то похожее на старый трухлявый пень, увешанный кувшинками. С тела болотного чудища стекала мутная вода и падали куски ила, мох так же ринулся вниз вместе с водорослями. Болотное чудище издало ужасное рычание и кинулось на создания Тьмы. Флавиану, с одной стороны было интересно посмотреть, что станет с чудищем, когда до него дотронутся тени, с другой стороны, здравый смысл молил пастушка о том, чтобы тот бежал сломя голову. О чем и намекнул Галария, хватая Флавиана под руку и убегая плавь через Смрадные Болота.

Тени накинулись на болотного монстра и стали извиваться вокруг него, словно питон, вокруг своей жертвы. Однако, первым же своим ударом, болотное чудище проткнуло своей рукой-корягой темника насквозь. Флавиан обернулся посмотреть, что случилось со слугой Тени и удивился, когда увидел, что так, проткнутая субстанция испускает какой-то странный визг, и растворяется в воздухе, оставляя лишь подобие темного пепла.

Болотному чудищу пришлось несладко. Все же магия подействовала и на него, одна из теней обволокла его ногу, и та с хрустом разломилась, а чудовище падая на свое так сказать колено, пригвоздил еще одно создание Тьмы. Что происходило дальше Сетьюд не видел, выбравшись на твердую почву, он сломя голову бежал за Галарием, надеясь на то, что боги вновь даровали им шанс прожить хотя бы еще один день.

«Я петляют тропами, и избегаю прикосновение костлявой. Может быть Ткачихе нравится украшать гобелен моей судьбы?»

— Сколько нам еще идти?

Все, что приключилось с ним за последнее время казалось долгим и затянувшимся кошмаром, от которого нельзя пробудиться. Мозг отказывался думать рационально, отказывался признавать все пережитое правдой, все что случилось с Флавианом казалось для него чем-то неестественным и невозможным. Гибель Утворта, расставание с матерью, заключение в темнице, дыхание смерти с песочными часами на эшафоте, Павший в Верхних Рудах…

Сетьюд ощущал себя главным героем на страницах приключенческого романа, которую в свою пору писали Эрегий Вертилий, Жак да Лонгиль, или Энрике Коссоло. Одинокий человек, чудом спасшийся от погибели, в конце концов становится героем, которое уничтожает зло и становится как-нибудь королем.

«Может ли быть такое на самом деле?»

Нет. По крайней мере Флавиан очень сильно сомневался в этом. Все, это было жизнью, а не повествованием фикийских, речноземных, или февсийских писателей, настоящая жизнь была намного сложнее. Там главные герои побеждают драконов, пройдя через всю страну, Сетьюд же за пару дней натер на ногах кровавые больные мозоли. О таком в сагах не пишут. В эпопеях люди объединяются, чтобы сражаться со злом, в жизни — люди главные злодеи. О таком песни не слагают. Герои книг проходят путь от безызвестности к великому воину, от обычных мальчиков до достославных королей. Флавиан остается тем же самым пастухом, с исполосованной ранами спиной. В книгах не пишут о назойливых комарах и мухах, что донимают в пеших переходах, не пишут о том, что благоговейные жрецы отправляют невиновных на виселицу, и там не умирают главные герои.

Однако, один раз судьба уже благоволила к пастуху, послав ему на помощь Галария, который спас его от неминуемой гибели. Не это ли чудо из книг, или все же удачное стечение обстоятельств? Однако, не стоит уповать на судьбу дважды, ведь рок подобен молнии, что никогда не бьет в одно и то же древо дважды. Но чаще всего, люди таковы, что любое удачное стечение обстоятельств они называют божественным промыслом, не понимая того, что боги тут не причем, а причудливый случай решил поступить таким странным образом. Люди олицетворяют случайность и наделяют ее божественными атрибутами, в то время как случайность это всего лишь совпадение множества факторов.

Галарий так и не ответил Флавиану на вопрос, сколько еще двигаться до Рэвенфилда. Ноги ужасно болели, кровавые натоптыши в виде красных надувшихся волдырей приходилось прокалывать каждые два часа пути. Юнец прокалывал их острой иголкой, которую предварительно смазывал своей слюной. Ступни Сетьюда походили на одну большую болячку, и он очень сожалел о том, что их лошади погибли в Верхних Рудах. Он ковылял всю дорогу, ели успевая за стражем и постоянно наблюдая, как колесо богов, на его плаще, развевается по ветру. Они проделали уже солидный путь от болот, где встретили болотного монстра, который так же по воли случая спас их от темных всадников.

«А ведь на их месте, могли бы оказаться и мы.»

Флавиан понимал, что болотник попросту защищал свою территорию и под его древесные и крепкие ветвистые руки могли попасться, и они с Галарием. Однако, воля случая распорядилась судьбами этих путников таким образом, что вот они, идут и бредут по проторенной дороге к Рэвенфилду, а темники остались там… По крайней мере, задержались.

«Воля случая или божественное провидение?» — размышлял Флавиан над всем приключившимся.

Это было трудно назвать случайностью. Но если боги и в самом деле помогли молодому пастуху уже в четвертый раз избежать гибели, значит у них есть какие-то планы на него. Но каковы эти планы? Что они хотят от неизвестного пастуха, жившего на окраине малозначимого северного королевства? Как обычным людям определить то, что хотят от него боги? Приношений? Жертвы? Соблюдение двенадцати догм? Боги ни разу за всю жизнь так и не ответили пастуху, не сподобились поговорить с ним, а теперь взвалили такую непосильную ношу на его хрупкие плечи.

"Тебя спасли не боги, а Галарий. И эту ношу взвалили не Двенадцать из Пантеона, а твой дядя."

— Где мы? — Флавиан опять едва поспевал за стражем.

Несмотря на то, что Галарий спас ему жизнь, он казался пастуху подозрительной и странной личностью. Молчаливый, вечно хмурый и весьма скупой на слова, он излился в фонтане изречения собственных мыслей только один раз, когда они обедали в таверне в Верхних Рудах. С тех пор Галарий говорил по минимум, но даже теперь, после всего того, что они пережили со стражем, Флавиан не знал, стоит ли доверить ему истину и говорить ли ему правду?

«Вдруг он тоже охотится за печатями?»

Но, Флавиан пришел к компромиссу со своим внутренним я. Без Галария он не доберется до Рэвенфилда и вообще, если бы не страж, то сейчас пастух кормил бы своим телом черных воронов, слетевшихся на эшафот.

— Скоро Рэвенфилд, — сухо ответил рыжебородый воин. — Но мы заночуем в Столберге.

Но Флавиан не стал отрицать того, что Галарий может оказаться еще одним из тех охотников, кому нужна печать. Дядюшка в письме предостерегал племянника доверяться кому-бы то ни было, тем более в их ордене зреет раскол.

С другой стороны, если печать нужна силам Тьмы, то тогда зачем темные всадники пытались убить рыжебородого стража? Возможно темники не совсем разборчивы в том, кого надо зарубить, чтобы найти печать, или кого подвесить на дыбе, дабы узнать все о том, где она сокрыта. Флавиан очень жалел, что ему так и не удалось прочитать до конца послание от своего дяди. Возможно, хотя нет, скорее всего, она бы пролила свет на все те тайны, что укутали Флавиана, словно младенца, в пеленальные одежды. Ему не хватало дядиного плеча или маминого совета. Ему не хватало улыбки Аргия, споров и диалогов со своим другом. Флавиан молил богов, чтобы с его товарищем было все в порядке. Сетьюд искренне надеялся, что толстяк добрался до Рэвенфилда и передал печать Винарию. Если же не добрался… Флавиан даже не хотел об этом думать.

«Матушка», — что-то внутри пастуха перевернулось и больно укололо, когда в его мыслях вновь возник образ матери.

Юнцу показалось, что сердце сжалось до крошечного размера, а внутри живота будто-то кто-то замешивал тесто. Скорбь вновь обуяло его и начала пожирать его изнутри. Думы мешали ему нормально спать, находясь в симбиозе со страхом и переживаниями касаемо матери и его собственной жизни. Пастух был очень зол на себя за то, что он не отправился к пойме реки и не встретился там с матерью. Судьба ли распорядилась таким образом, что Флавиан так и не встретился со своей матушкой? Да, возможно, что Ткачиха сплела свой узор собственными божественными руками. А может быть пастух был сам виноват в этом? Нет, судьбу обвинить удобнее.

«А что если ее уже не было в живых?»

Флавиан отвергал эту саму мысль. Смахнув ладонью влажные соленые слезы с лица, он поравнялся с молчаливым стражем и поковылял рядом с ним, вновь погружаясь в собственные мысли.

С той поры, как они выбрались из болотистой местности, Светило уже начало опускаться за горизонт. Они шли как через густые леса, которые полнились живностью и певчими птицами, так и через нераспаханные поля, брели по опушкам лесов, перекусывая съедобными едва созревшими ягодами, щавелем и запивая березовым соком. В конце концов путники выбрались на тракт, который должен был их привести в Рэвенфилд — столицу Восточной Марки.

Они часто делали остановки. Галарий часто останавливался, чтобы сориентироваться на месте. Стражи обладали острым, словно бритвой, умом и феноменальной памятью, могли легко и без труда ориентироваться в неизвестных для них землях. Дядя редко рассказывал о том, как проходили его будни в стенах Обители, однако был слишком говорлив, когда речь заходила про его очередное путешествие. Тогда Флавиан даже и не догадывался, что весь этот героический эпос, связанный с дядиными деяниями обязательно сопровождался погонями, убийствами, голодом, холодом, крученым животом, блохами, вшами и прочими нерадостными атрибутами.

Каждый приезд Клепия в Утворт был для Сетьюда праздником. Дядя не приезжал к племяннику с пустыми руками, обязательно привозил съестные гостинцы с далеких земель. Так Флавиан успел попробовать сочный и вкусный апельсин с палящих солнечных полей Гаскони, и причудливые вытянутые дугой сладкие фрукты, с побережья Южноземья, чудесные лимоны, с которыми травные напитки обретали воистину вторую жизнь. Мало того, Галарий пичкал племянника и различными книгами, которые Флавиан буквально затирал до дыр, перечитывая их по несколько раз. Он был одним из немногих в Утворте, кто знал письмо и мог читать книги. Клепий обещал устроить Флавиана писцом в Магический Конклав Нозернхолла, но судьба отобрала и этот шанс у начитанного пастуха.

«Хорошие были времена», — слеза вновь покатилась из уголка его глаза и Флавиан не заметно для Галария стер ее, делая вид, что чешет бровь.

Ему хотелось сейчас только одного. Подбежать к матери и крепко обнять ее за плечи, поцеловать в ее розовые щеки и сказать ей, как он ее любил.

«Люблю», — слезы не переставали литься из его глаз, хотя он и пытался сдержать их натиск.

Страж не заметил этого, или по крайней мере сделал вид, что не видел этого. А скорее всего ему и вовсе были не интересны чувства юнца. Пастух в очередной раз попытался убить в собственном разуме все негативные мысли и домыслы. Матушка часто говорила о том, что даже в плохом можно найти хорошие вещи. И конечно лишь только отчасти, но хорошей вещью Флавиан мог назвать то, что он впервые за свою юную и недолгую жизнь покинул Утворт и отправился в самое настоящее путешествие.

Судя по тому, что тракт был покрыт слоем влажной хлюпающей грязи, в эти земли пришли южные весенние дожди. Дорога не была размыта, однако в глубоких ямах и небольших канавах стояла мутная дождевая вода. Флавиан потерял свои сандалии в болотах, когда они со стражем убегали от внезапно нагрянувших в Верхние Руды павших. Поэтому юнец немного косолапя, своими босыми ногами ступал по влажной тропе, грязь забивалась ему между пальцев, но она холодила его мозоли и слегка облегчала муки боли. После побега, мальчик шагал как косолапый мишка, постоянно морщась от боли кровоточащих мозолей, сейчас же он погружал ногу в прохладную грязь.

Они остановились забравшись на невысокий пригорок, Галарий сошел с дороги и отправился к ближайшим кустам. Пока страж облегчался, Флавиан сел на мягкую, но не прогретую Светилом землю. Опустившись на почву, он наконец-то смог расслабить свои ноги и немного помять свои затвердевшие во время пути икры. Потянув на себя мыски раздался характерный хруст костей. После заключения в темнице спина время от времени доставляла неудобства, старые шрамы иногда ни с того, ни с сего начинали кровоточить. Сзади, льняная рубаха Флавиана была темно-бордовой от запекшейся крови и во время кровотечения начинала прилипать к больной части тела. Одежда пастуха жутко воняла старым потом и кровью, вши чувствовали себя здесь как дома. Волосы представляли из себя копну старого сена и Флавиан постоянно чесался, мечтая окунуться в реку, пусть там и была бы холодная вода.

Размышление о водных процедурах были прерваны внезапными посторонними звуками, которые нарушали тихий и привычный гул ветра и щебетание птиц. Несмотря на то, что Галарий был нелюдимым и неразговорчивым человеком, рядом со стражем Флавиан чувствовал себя защищенным. Судя по всему, страж тоже услышал эти звуки, и выйдя из кустов, он схватился за рукоять меча и посмотрел в сторону источника этих звуков. Пастух настолько устал, что он с великим трудом смог подняться с насиженного места, и встав на больные истоптанные ноги он начал всматриваться вдаль.

— Там кто-то едет, — произнес очевидную вещь северянин, понимая, что Галарий смог рассмотреть незваных незнакомцев и без его помощи.

Рука стража медленно сползла с рукояти меча, благодаря своему острому зрению он посчитал этих людей не опасными. Запряженная старая кобыла тащила за собой обоз, в котором ехала целая семья, безобидные люди, с виду уставшие и перепуганные. Путники медленно двигались им на встречу, старик с седой бородкой, сидевший на козлах, натянул поводья и остановил свою лошадь, опасно приглядываясь к незнакомцам, бредущих по дороге. В телеге началось шевеление, сверкнули крестьянские вилы, женщина укрыла своего малого ребенка, а любопытные мальчишки встали у бортов телеги, дабы разглядеть странных пришельцев. С телеги спрыгнул юнец, ровесник Флавиана, выглядевший очень хило, но его выражение лица говорило о том, что он был готов защищать своих родственников до последней капли крови.

Когда иноземцы сблизились с телегой, Галарий вскинул правую руку вверх в приветливом доброжелательном жесте.

— Благослови Двенадцать вашу дорогу, — произнес рыжебородый.

Флавиан обратил внимание, что лошадь оказалась самой настоящей старой клячей, со множеством шрамов по телу, и огромным лишаем на шеи. Мухи облепляли ее круп и грудь, она лениво разгоняла их своим потрепанным хвостом и размахивала головой в разные стороны, пытаясь спастись от этих надоедливых насекомых, что старательно облепляли ее выдранную кусками гриву.

— Боги имперцев тут не имеют власти, — прищурившись ответил старик, но в конце концов он склонил свою голову и поприветствовал путников. — Да благословит ваш путь Дева Битвы и все речные нимфиды.

Вблизи, бородатый старик оказался мужчиной в приличном возрасте, чуть старше Галария. Отсутствие нескольких зубов делало его шепелявым, мужик держался по-прежнему с опаской и недоверием.

"Он считает нас разбойниками", — подумал про себя пастух.

Галарий демонстративно развернулся боком, якобы посмотреть на небосвод и солнце, медленно опускающееся за нить горизонта. Кусок плаща развевался на ветру, открыв изображение двенадцатиконечного колеса мужику и его семье.

«Хитро», — подумал Флавиан.

Стражей уважали и боялись в пределах всей Империи, и даже кое-где за границей. Орден был прославлен своими деяниями в веках, как сообщество людей, что встали на защиту границы материального и духовного мира от Скверны. Четыре сотни лет назад, по мнению историков завершилась война живых с Тьмой, но на самом деле она продолжается и по сей день. И обычные люди, крестьяне и ремесленники, граждане Империи и приезжие иноземцы считали, что стражи до сих пор стоят на передовой в этой войне, оберегая физический мир от злых сущностей. Флавиан часто слышал подобные слова от своего дяди Клепия. Однако, это было правдой лишь частично. Изначально орден стражей представлял из себя телохранителей, оставшихся в живых членов династии дарсидов. Но после того, как Тьма истребила большую часть династии, орден стал скорее сообществом мечтателей, желающих посадить на трон Империи живого потомка Дарса — воплощенного в физическом теле сына Фонарщика. Время не зря сравнивают с рекой — оно постоянно течет, и никогда не стоит на одном месте. Былые задачи и цели ордена серьезно изменились за последние четыре сотни лет, минувших с Великой войны.

Увидев двенадцатиконечное колесо на плаще путника, седобородый крестьянин, одетый в лохмотья тут же изобразил божеский знак Колеса на своей груди.

— Да освятит вам путь Фонарщик, — суеверный мужик явно не рассчитывал увидеть на своем пути стража.

Обычный крестьянский люд был суеверным, и возможно, что этот мужик подумал о том, что встреча со стражем, ничто иное как знамение, освятившее его путь.

— Неушто ж путь в Рэвенфилд держите, достопочтенные? — шепелявый голос крестьянина наполнился уважением и религиозным страхом.

— Именно, — ответил спокойным голосом страж. — Той ли дорогой идем, чтобы попасть в Вороний город?

Пока Галарий вел беседу с возницей, Флавиан бесстыдно разглядывал семейство мужика. Телега была завалена всяким хламом — вилы, сено, домашняя утварь, которая была завернута в лопухи, свиную тушу, одежды, сваленные в кучу. В задней части повозки сидела уже не молодая женщина, прижимавшая к своей груди молоденькую девочку в старом потертом платьице. Двое мальчиков, которым было на вид лет под десять-одиннадцать были у правого борта телеги и жадно разглядывали блестящую на солнце кольчугу стража. Возможно это был единственный в их жизни момент, когда они видят в живую стража, чей орден воспевается в десятках легенд. И может быть через десятки лет они будут вспоминать это событие, когда они встретили на своем пути живого стража и юного оборванца в окровавленной рубахе. Ровесник Флавиана, видимо старший сын мужика, не отрывал взгляд от Галария, жадно разглядывая его доспехи.

— Почем вам нужен этот смрадный град? — ответил старик, поцокивая своим языком. — Клянусь речными духами, достопочтенный, шо делывать в городе нечего, и покинут он Девой.

— Што ж ты говоришь, дурак старый, совсем обезумел? — раздался женский голос с конца телеги. — Как ты говоришь с рыцарем, совсем страх потерял?

— Молчи, дура, — огрызнулся мужик, расправляя свое затекшее плечо и вновь перевел свой взгляд на воина. — Попомни слова мои, достопочтенный страж, речные духи покинули наши реки, ежели и нимфиды опасаются нежити смрадной, то и я решил со своим семейством удрать из тех земель.

Флавиан понимал язык старика через слово, хоть крестьянин и говорил на имперском языке, но это был скорее смесь речноземного диалекта с имперским наречием. Инквизитор и дознаватель говорили на этом говоре, но более чистым, поэтому Флавиан понял, что говорит старик, но не мог уяснить, какую информацию хочет он донести до них.

— Ну ты и дупло, — цокнула женщина, вереща из повозки. — За дукатами герцогскими приехал он, на охоту.

На этот раз седобородый не стал ругать собственную жену, видимо осознав, что ее предположение может статься верным.

— Так ты, достопочтенный, едешь чтобы разобраться с этим нечестивцем? Говорят, герцог ради того готов отплатить столько дукатов, сколько будет весить голова негодяя этого.

После этих слов, мужик осенил себя знаком колеса и плюнул через левое плечо. Флавиан не понимал о ком идет речь, но и Галарий не задавал наводящих вопросов. Возможно он попросту был в курсе того, что происходит в Рэвенфилде.

— Из города ли путь держишь? — задал вопрос Галарий.

— Почти шта, — ответил мужик и хлопнул ладонью по коленке. — Из посада, недалече от Вороньего града. Бросили хозяйский дом в Столберге мы с Лезонькой и чадами моими, да двинулись к шурину в Трехречье, на его мельницу водяную. Сносились мы тем летом с шуриным, говаривает он, что герцог Трехречья хорошо защищен и своих крестьян в обиду не даст. Клянусь речными духами, что Вороний град покинули и имперские боги, и нашенские. Неужто, герцог наш, послал за стражем, уж столь плохи дела его?

Все, о чем говорил мужчина, оставалось для Флавиана загадкой. Неужто крестьянин говорил о силах Тьмы? Неужели Павшие уже добрались и до города? Пастух боялся, что его друга Аргия они могли выследить и найти его уже за стенами города.

— Герцога я вашего не знаю, а идем туда мы по своим делам, — ответил страж. Так, что же за негодяй такой серьезный, что ваш герцог готов выплатить такую большую сумму?

Пока продолжалась беседа, непоседливые мальчики спрыгнули с повозки и начали гоняться друг за другом. Беспечные мальчуганы носились по всему полю, пугая громкими криками искусанную мухами и оводами кобылу.

Это напомнило Флавиану его беспечное детство, когда они играли с Аргием в "Рыцаря и дракона", даже не задумываясь о завтрашнем дне. На миг, Флавиан представил, что было бы если, этот мальчик Рими не донес бы печати до Утворта. Может быть, пастух сейчас уже гнал бы овец в загоны, а после тяжелого долгого дня, они с Аргием взяли бы бочонок пива и укатили его в ближайший лес. Сидели бы под сенью ветвей и вели бы свои бесконечные беседы. Но судьба спутала все нити.

— А ну успокоились, лепешки навозные! — мужик прикрикнул на своих детишек и поерзав на козлах, обратил к стражу. — Не я один бежу, клянусь Девой, достопочтенный. Уж большая часть соседей сбегла со Столберга, да кто и куда. Божеские знаки сыпались на нас, яко град, клянусь духами речными. То корова захворает, то волки козу задерут. Молоко скисать начало, постоит до зенита Светила, и киснет. Это ж было еще с месяц назад, когда днем стало темно, будто ночью. Аш в последние две седмицы рыцари со всего Речноземья так и пруть, скупали у нас в Столберге кто свинину, кто рожь с посевами, да и разорили нас. А на што нам эти серебряные, коль купить и нечего на них в округе. Все торгаши сбежали отсюда, окаянные.

Галарий покивал головой внимательно слушая местного.

— Да знамения гадкие были, перешептываться народ стал, о злых деяниях. Слухи поползли с самого верху. Сосед наш Ришар же брата имеет, который стражниковым делом ведает в замке при герцоге Ордерике. Молвит мол, рыцарей в Рэвенфилд созывает со своего герцогства, аще и с королевства, посылает в Амалию, столицу нашу, гонцов, с просьбой о помощи. А Летмик, Косоногий, что раньше у замке Седом служил, на приграничье, через своих приятелей узнал, что нежить наступает на земли наше. Говаривают, что и соседнее село за рекой какое-то чудище вырезало под корню. Боязно за детей наших, достопочтенный страж, боязно.

Мужик снова сотворил знак божественного колеса.

«Неужто это все явь, или крестьянские сказки?» — размышлял Флавиан.

— Ты так и не ответил, за кого ваш герцог назначил такую цену, непомерную для остальных властителей? — задал вопрос страж.

— Декаду назад магистр наш пал от клыков упырских, клянусь тебе всеми духами речными, достопочтенный страж, — отвечал возница. — Но то б мы пережили, мы люди не городские, закалка, какая никакая у нас есть. Подумали, что Вороний град далековато от нас, пущай там они сами разбираются с этими тварями. Так, позавчера, свинопаса нашего Жона, что жил на другом конце Столберга убили. Да не зарубили его, и загрызли на смерть.

Мужичок тут же осенил себя знамением божественного Колеса, жена его ударила по плечу.

— Хватит страсти такие рассказывать, дурак старый, тебя дети слушают, — закричала она на своего муженька.

— Отстань, дура, — отмахнулся седобородый и снова обратился к стражу. — Я как узнал о том, што у нас в деревне такое случилось, собрал сразу пожитки наши скромные и двинул с отпрысками и жинкой в Трехречье к шурину…

Судя по глазам мужика и его нервозному состоянию он отнюдь не врал. Да, деревенские любили привирать и глаголили между собой о всякой нечисти чаще, чем городские. Но вряд ли человек без причины будет покидать свое насиженное место, где он прожил всю жизнь, бросив свое хозяйство на произвол судьбы. Ведь судьба, дама капризная — захочет тебе поможет, а коли нет, то будешь выкарабкиваться сам из той ямы, куда тебя забросило.

К горлу Флавиана подкатил ком, он ничуть не сомневался в истинности слов мужика. Дети да, они еще мало понимали того, что происходит. Но мужик и его жена действительно были обеспокоены и выглядели напуганными. Пастух чувствовал, ощущал своим глубинным подсознанием, что все эти события как-то связаны с печатью. С одной стороны, это его печалило и пугало, с другой же, и обнадеживало. Если все, о чем говорит мужик, действительно происходит из-за печати, то Аргий все-таки попал в Рэвенфилд.

— Мало того, — продолжил говорить мужик, который ни на шутку завелся подобным разговором. — Так по всему нижнему граду слухи ходили о дочки герцогской, достопочтенный. Мол, пропала она, и никто ее уже давно не видел. Рыщут ее и ищут рыцари герцога, а да все без толку. Да што уж там, Оделию и у нас в Столберге все любили. Как приедет к нам в деревню, так сразу начинает хлеб краюхами раздавать и пиво бочонками ставить. Маленькая такая, а добрая, клянусь речными духами. Так раз боги такие справедливые, как говорят ваши священники, почему судьба отняла у герцога нашего дочку безгрешную?

Мужик еще раз сделал оберегательный знак Колеса. Лошадь фыркнула, ей явно нравилась такая встреча с незнакомцами, которые дали ей передышку. Старая кляча щипала траву, пока дети резвились рядом с ее потертыми облезшими боками.

— Вроде как позавчера, коль память не подводят, по всей округе, и по городу всему, развесили плакаты дочурки то герцогской, — продолжил мужик. — Пропала дитятко бедная, мы то малограмотные, читать не умеем, а вот рыцари тыкают в плакаты и беседуют между собой, кто первым найдет герцогскую дочь. Ваши жрецы говорят, что это знамение последних дней.

Галарий выслушал мужика, который дал краткую выжимку всего того, что происходило в Рэвенфилде за последние несколько седмиц. Мужик бы говорил и дальше, но страж решил, что не стоит понапрасну тратить время.

— Понятно, — кивнул рыжебородый воин. — Да благословят путь ваши боги.

После этого страж испросил у мужика, верной ли они идут дорогой. Как оказалось, до Столберга было всего лишь одна стража пути, мужик конечно предостерег путников о том, что поселение после последних событий практически опустело. Седобородый говорил, что не стоит в такое беспокойное время добираться после заката к Рэвенфилду, и что можно будет переночевать в Столберге на постоялом дворе у Мерьи Клоповницы.

— Только Клоповницей не зовите ее, не любит она, — нервно улыбнулся мужик, разглаживая свою косматую бороду. — Она то баба удалая, клянусь духами речными, что и огреть может невесть с чем. Остановитесь у нее на постоялом дворе, сразу его увидите, он на холме неподалеку от речки. Хотели мы ее с собой забрать, дак говорит, что родилась я тут, тут и помру, как предначертано духами рек. Отказалась ехать, и осталось только трое — Мерьи, травник наш Жирак и безумная бабка Клева.

Скупой на слова страж молча кивнул головой, и путники двинулись дальше по дороге. Мужик собрав свое семейство в телегу, словно птица собирая своих птенцов в единое гнездо, хлестнул вожжами и семейство отправилось в дальний путь. Флавиан бросил вслед беженцам прощальный взгляд и от чего-то в его душе защемило, так крепко, и так сильно, что слезы вновь стали наворачиваться на глазах. Да, эта семья оказалась в бедственном положении, но по крайней мере у каждого из них был тот, кто их поддержит.

Светило спешно заходило за горизонт и наступали сумерки. Становилось прохладнее. Льняная рубаха была слишком тонкой, чтобы согревать пастуха, и он обнимал сам себя, скрестив руки на груди, чтобы хоть как-то сохранять собственное тепло. Сверчки уже потихоньку выползали на свой природный одеон, чтобы исполнить ночной концерт. Оставалось только верить в слова мужика, говорившего, что к заходу Светила они должны успеть добраться до Столберга. Вечерело и прохлада острыми языками своего колкого холодного воздуха обволакивало северянина. Нескончаемый насморк, вши и больные ноги способствовали тому, чтобы морально и физически опустошить пастушонка.

«Быстрее бы добраться до этого постоялого двора», — горестное брожение мыслей о хаотичности судьбы отошли у Флавиана на второй план, и на пьедестале свое место заняли потребности. Флавиан думал о койке, еде и теплой воде, этого ему бы хватило, чтобы стать немного счастливее.

Еда. Вкусная или гадкая, без разницы. Мягкая кровать или топчан с клопами. Вода. Мутная речная или чистая колодезная. Сейчас это было не принципиально. Голод сворачивал желудок в морской узел, а сон буквально сбивал Флавиан с ног. Он готов был упасть на землю и в тот же момент уйти в глубокий сон.

Когда начало смеркаться, пастух часто прикрывал свои глаза и пытался спать на ходу. Галарий, конечно же, не прислушивался к словам Флавиана и продолжал делать по-своему.

Судя по тому, что рассказали путникам беженцы, в Рэвенфилде Флавиана и Галария не ожидало ничего хорошего. Только после того как они разошлись с местными, Флавиан посчитал себя дураком.

«Вот бездна! Какой же я рассеянный! Надо было спросить у них, не проходили ли через Столберг полный юноша, говорящий на северном наречии, и мохнатая игривая собака?»

Вполне возможно, что Аргий двигался точно этим же путем. Почему-то эта мысль вдруг выдвинулась на первый план и стала более навязчивой. Флавиан хотел было предложить Галарию развернуться и нагнать семейство беженцев, чтобы расспросить у них еще больше информации. Эта идея-фикс ни давала покоя Флавиану, и он решил внимательнее смотреть на следы пыльно-рыхлой дороги, однако недавние дожди должны были смыть все следы. Что-то изнутри Флавиана горело ярким огнем и подтачивала его душу. Его разум пытался отрицать вину собственного хозяина, но в конце концов едкие мысли просачивались наружу, словно плесень, медленно захватывающая сырой ветхий дом.

«Боги, Аргий. Мне так жаль, что я подверг тебя такой чудовищной опасности. Если бы не я, то ты бы сейчас жил вместе со своей семьей, и бед не знал. А вдруг этот вампир, про которого говорил седобородый, тоже охотится за печатью?»

Эти мысли были тем самым катализатором, который гнал Флавиана вперед, как можно быстрее, чтобы встретиться с Аргием и извиниться перед своим другом. Юнец хотел забрать эту треклятый кусок камня себе и отпустить Аргия домой на север. Снедающее чувство вины выливалось в то, что Флавиан мучился собственными мыслями, размышляя о том, что он зря втянул своего друга в эту опасную историю.

"Если бы не я, Аргий мог сбежать со своими родными. Интересно, обустроились они на новом месте?"

Речноземье, или как имперцы называют это провинцию — Риверланд, славилось своими большими полноводными реками и бесчисленными притоками, которые словно артерии и вены на теле человека, опоясывало всю провинцию. К счастью для путников, они наткнулись на одну из таких речушек и утолили свою жажду, страж предусмотрительно набрал в свой бурдюк, где еще недавно было вино, проточную холодную речную воду. Стоило им только отойти от речки, на горизонте, сквозь густые сумерки начал проступать столб дыма, поднимающийся от одной из построек. Столберг. Еда. Кровать. Сон. А если и посчастливится, то и безопасность.

Фонарщик, собственной милостью, спрятал огненный диск Светила за бесконечно растянувшимся горизонтом. По пути в Столберг, до которого было уже рукой подать, они встретили только лису. Рыжая проказница, голодная после холодной зимы, выскочила из леса, но завидев двух людей, быстро засеменила своими белоснежными короткими лапами в сторону ближайшей рощи. Совы восседали на размашистых ветвях буков и дубов, словно на древесных тронах, мудрые птицы зорко блюли за чужеземцами. Ночные крылатые охотники ожидали еще большей темноты, чтобы начать охоту на небольших беззащитных зверей, которые могут понадеяться только на свои быстрые лапы и укромные места.

«Прямо как люди, перед лицом Тьмы. Она приходит, и нам ничего не остается, кроме как бежать от них, чтобы спрятаться в самых тихих и укромных местах.»

Но Флавиан понимал, что прятаться вечно нельзя. Нужно дать бой силам Тьмы, но как обычный пастух с севера может справиться с Павшим?

На подходе к деревне, сумерки уже хозяйничали на всей окрестной местности, тяжелая свинцовая мгла нависала покрывалом над дикими полями на несколько стадий в округе. Поселение было окутано туманом и зловещей тишиной, кроме стрекота сверчков здесь было подозрительно и давяще тихо. Единственным признаком жизни Столберга был столб дыма, поднимающийся из трубы большой каменной мазанки к затянутому небу. Само поселение ютилось возле излучины узкой, поросшей камышом и тростником реки. Дом, о котором говорил седобородый, стоял прямо у речки, огороженный невысоким частоколом. До Столберга было рукой подать, Флавиан очень надеялся, что сегодняшняя ночь пройдет в теплой постели с набитым едой желудком.

«Я уже и забыл, когда в последний раз лежал на кровати и пуховой перине. Кажется, это было в прошлой жизни.»

В той самой жизни, которая была жестока отобрана у маленького пастуха судьбой, и растоптана случайными роковыми событиями. Если это являлось провидением богов, то северянин не понимал, к чему вообще поклоняться тем богам, что насылают на тебя беды? Прошло много седмиц с тех пор, и гибель Утворта стала переломным момент в жизни Флавиана, казалось, что печати расчертили на его круге жизни длинную полосу, отделявшую его юношество от тяжкого бремени взрослой жизни. Флавиан повзрослев, мечтал путешествовать по Делиону, слагая сказания и играть на флейте, но он даже и не представлял какими опасностями полнился этот мир.

Деревня с виду оказалось небольшой. Только спустя некоторое время Флавиан осознал, почему они с Галарием до сего момента не встречали других поселений. Речноземцы строили все свои поселения на берегу рек, причем, по странному стечению обстоятельств оказалось, что чем крупнее была река, тем крупнее оказывался и сам город. Жители Речноземья практически не пользовались сухопутным транспортом, речные артерии были важным средством по которому передвигались местные жители. Примечательно, что основная река — Делос, текла с востока на запад, как и большинство ее притоков. Поэтому большинство рыцарей с западных герцогств прибывало в Рэвенфилд речным путем, а южные речноземные воины двигались либо сухопутным путем, либо чаще всего смешанным — и по речке, а затем по запылившимся и захиревшим трактам, которыми по большей части пользовались имперские армии.

Делос являлась самой крупной транспортной артерией Делиона, протянувшись от восточных бесплодных земель, через Альвийский Протекторат и Великогорье цвергов, и до самого запада Империи. Как говорят легенды, именно от реки Делос произошло наименования Делиона, крупнейшего материка мира, который является связующим звеном между различными расами и цивилизациями. Тысячи приток Делоса были пригодным местом для постройки новых городов. Исток Делоса находится далеко на востоке, в «Бесплодных Землях», а точнее, в «Каменистой лестнице» — это высокогорная гряда из тысяч шпилей, прорезающих небосклон. Именно с этих заснеженных предгорий, стекают тысячи тысяч ручьев, которые и превращаются в полноводную и великую реку Делос. Затем, извилистая и быстроходная речка замедляет свой темп в землях враждебных людям альвов — древнейшей расы каннибалов и ученых, жестоких убийц и прекрасных архитекторов, которые испокон веков строили свои величественные мраморные и лазуритовые города на холмах возле рек. Дальше, Делос протекает через узкую расщелину Великогорья, где от нее отделяется пару рукавов. И именно благодаря энергии вод этой реки, цверги — подгорные жители, смогли заставить работать свои чудеса инженерной мысли. Пролегая через четыре имперских провинции, полноводная и крупнейшая река Делиона впадает в Северноводье.

Жители Риверланда не зря называют себя речноземцами. Здесь больше десятка тысяч рек, которые пронизывают всю провинцию. А поселения, возникшие на берегах этих речушек, словно бы бусинки, нанизанные на нитку. Не мудрено, что именно в этих землях сложился культ поклонения речным богам и духам — нимфидам. Культ нимфид очень древний, возможно даже древнее имперских богов, но в больших городах Речноземья, таких как Амалия, Рэвенфилд, Трехречинск и Рекогард началась культурная ассимиляция со стороны имперцев, и в таких городах имперские боги беспардонно и беспощадно обратили речных богов в прах. Пока имперские наместники, легионеры, торговцы и люди искусства почитают двенадцать богов Пантеона, а жители деревень и хуторов верят в речных нимфид, рыцарская прослойка и дворянские роды дают клятвы Деве Битвы. Дева Битва — это образец верности, добродетели и храбрости, святость этой женщины — воительницы, одержавшей победы над графом вампиров «Луцием», не ставят под сомнения. Такова пестрая политическая и культурная картина Речноземья.

Таким образом, Столберг был одним из тысяч поселений, что когда-то зародилось на берегу реки. Деревня была не столь большой, как ожидал Флавиан, даже намного меньше, чем Утворт. Восточный ветер гнал с реки, словно пену с кипящей воды, пелены тумана, который обволакивал деревню, словно младенца в пеленки, оставляя в опустевших дворах бывших поселян свои белоснежные клубы. В Столберге было тихо, и только лай одинокий собаки и стрекот сверчков сопровождал путников по деревне. Обе ночных луны, хотя желтая Анула уже и шла на спад, в достаточной степени освещали путникам дорогу, и именно благодаря им иноземцы хорошо видели ориентир — белый столб дыма. Видимо этот дом и являлся постоялым двором Мерьи Клоповницы.

Первый дом встретивший путников одиноко стоял на окраине деревне. Его ставни были наспех заколочены, а на двери красильным веществом был намалеван оберегательный знак. Старый покосившийся частокол, сделанный из березовых досок, уже изрядно порос бурьяном сорняковой травы. Во дворе дома стояла двухосная телега и большой сарай, с низкой крышей, судя по всему являющийся свинарником.

Деревня очень походила на Утворт, только дома несколько отличались от построек севера. Она были продолговатым и с большим количеством окон. В Нозернхолле предпочитали дома с одним единственным окном, которое при сильных морозах можно наспех закрыть. Мужичок, попавшийся им на пути в Столберг не соврал — деревня опустела. Некоторые из дворов были открыты настежь, видимо люди торопились покинуть деревню. Недавно прошедший дождь сделал из главной дороги мешанину из грязи, куриного помета и дождевой воды.

В одном подворье, собака, сидевшая на привязи начала изливаться громким лаем и разбудила собственную хозяйку. Та выбежала словно на пожар, ковыляя на левую ногу и крепко сжимая вилы в руках.

— Эя! — окликнула она двух незнакомцев, направляя крестьянское оружие в сторону пришельцев. — Коих будете?

На вид ей было давно за семьдесят, сухая и тощая, словно готовая для костра ветвь, старой закалки, не страшившееся ничего. Бабка может быть и была безумна, но в храбрости ей не откажешь. Хотя не даром говорят, что храбрость соседка безумия.

Галарий ничего не ответил бабке и не оглядываясь пробрел мимо нее, но Флавиан решил успокоить местную. Даже не смотря на то, что местный диалект давался ему с трудом.

— Мы странники с севера. Идем в Рэвенфилд.

— В Вороний замок? — кажется она была немного удивлена. — Вы того, что ли? Умом тронулись? Оттеда бегут все, а вы претесь на краину мира. Мой совет вам, нозерны, берите ноги в руки, хвост в жопу, да чешите в свои земли, коли хотите чуть подольше пожить.

Флавиан понимал, что бабуля не шутит ни разу. Возможно, безумие здесь не у бабки, а у них с Галарием.

Страж обернулся и сделал несколько шагов навстречу бабули. Женщина приняла комичную военную стойку и направила острие вил с поломанными зубцами в сторону пришельца. Собака на натянутой цепи лаяла как бешенная, но Флавиан только ухмыльнулся этой картине. Он сразу же вспомнил своего умного четвероного друга и скорбь вновь начала одолевать его.

— Бабка, давай обойдемся без твоих советов, — бестактно ответил рыжебородый. — Ты лучше скажи нам, где тут у вас постоялый двор.

Кажется, вооруженный страж тут же остудил ее пыл, и женщина пообмякла. Она воткнула вилы в землю и оперлась на них, как на посох.

— Ну коли не интересны, — ухмыльнулась старая женщина. — Идите к низине, берите ближе к реке, там у мельницы будет мазаная хата стоять.

Кажется, что бабуля была слеповата, потому что указала пальцем на авось.

— Постоялый двор, — ехидно захохотала старушка. — Да клоповник это обычный, держится на честном слове. Духи наши речные не дают ему упасть. Как придете, стукните в дверь, Клоповница у вас попросит два серебряных грифона. За баньку доплотите, аще же хощети окунуться во воде, освященной нимфидами. Занудная баба, будет она вам перечислять лошадников, кто у нее останавливался на ночлег. Клянусь водами, брехать будет, как сивый мерин.

Конечно Галарий ничего на это не ответил и просто кивнул головой. Путники пошли по тому пути, о коем говорила старуха. Видимо то здание, из которого валил густой дым и являлось постоялым двором. Харчевня стояла в сотне шагов от водяной мельницы, что благодаря реки величественно крутила свои лопасти. Харчевня оказалась натуральной халупой — одноэтажное вытянутое здание, построенное на пологом берегу реку, с трещинами по мазаной глинами стене. Треугольная скатная крыша грозно нависала над путниками, будто угрожая упасть на пришельцев с севера. Единственным охранником заведения был черный кот с белыми пятнами, вылизывавший себя после удачного ужина. Покосившаяся дверь находилась под глубоким козырьком и Галарий не задумываясь громко постучал по старой дубовой двери. Ждать пришлось недолго, послышался бойкий женский голос Клоповницы, извиняющейся перед путниками. На козырьке висела старая выцветавшая вывеска "Пастоялый двор", Флавиан не понял, либо слово "постоялый" написано с ошибкой, либо на речноземном наречие оно пишется немного иначе.

Дверь отворилась и на странников нахлынул запах жаренного мяса, вареного картофеля и таявшего воска.

— Мир вам, — поприветствовала гостей Мерьи своим звонким голосом.

— И вашему дому, — ответил Галарий.

Клоповница оказалась темноволосой женщиной среднего возраста с широкой талией и большой грудью. На ней был надет просторный сарафан и испачканный засаленный фартук.

— Не ожидала гостей на постой, но коли приют ищите, то у меня все есть, господари.

Два серебряных дуката, на реверсе которых был изображен грифон, ответили за усталых путников.

— Благоволи вам нимфиды, — Мерьи взяла монеты в руки и жестом попросила гостей войти внутрь.

«Здесь довольно уютно», — отметил Флавиан, не без толики скорби вспоминая свой родной дом, канувший в небытие.

В центре зала стоял большой обеденный стол, накрытый кружевной потертой скатертью, которая чуть съехала набекрень. Над потолком были растянуты веревки из конского волоса, на котором сушилось очень много трав, подвязанные в пучки. Клепий привил своему племяннику любовь к собирательству трав, а также научил их различать между собой, и юный пастух знал большую часть того, что здесь было повешено.

«Чабрец, душница, кровница, укроп, базилик, лукрос, болотная жижелица, лихма, лук нескольких сортов».

Напротив входной двери стоял большой очаг с тяглом, которое вытягивал дым в выложенную камнем трубу. Над очагом висел кипящий чугунный котел с половником. Свечи и огарки были расставлены по всему залу, однако горело только несколько из них. Пока гостей не было в харчевне, хозяйка экономила.

— Голодны? — поинтересовалась Мерьи у новоприбывших.

Несмотря на обыденную спокойную обстановку, Флавиан чувствовал себя неуютно, то ли стесняясь бойкую хозяйку, то ли опасаясь очередного нападения Тьмы. Ему казалось, что стоит им только сесть за стол, то темники вновь явятся за ними.

— Хотя не отвечайте, по рожам вижу, что голодны, — ответила на свой же вопрос Клоповница. — За один серебряник накормлю вас до отвала похлебкой из душницы и капусты, наваренном на куриных костях.

Первое впечатление оказалось обманчивым, с виду Мерьи казалась грузной и неповоротливой, но как только она приходила в движение, то носилась по всему залу словно раскрученная детская юла.

— Женщина, — обратился к хозяйки Галарий. — Подай нам нормальной еды.

В руке стража блеснуло аж три серебряных монеты и кажется Мерьи тут же усвоила всю информацию.

— Все будет, — кивнула она с улыбкой на лице.

Если Флавиан вел себя скованно и застенчиво, то Галарий же напротив — вольготно и уверенно, чувствуя себя здесь настоящим хозяином. Он уселся на самый крепкий с виду стул и опустил могучие руки на стол. Юный пастух последовал примеру старшего и сел напротив стража. Сетьюд решил не привлекать лишнего внимания хозяйки и поэтому говорил со стражем в половину голоса.

— Ты думаешь они все еще идут за нами?

— Несомненно, — без раздумий ответил Галарий. — Болотник их задержал, но не остановил. Уверен, что Тень не погиб.

Флавиан прекрасно помнил из легенд, что Павших не так-то легко убить. Однако пастух читал мифы древности, а не трактаты по монстрологии, поэтому он точно знать о них ничего не мог.

— Может тогда не стоит задерживаться тут? — Флавиан решил, что он будет себя чувствовать себя безопаснее за стенами замка.

Но до Рэвенфилда еще нужно было добраться. Светило уже скрылось за горизонтом и темнота — союзник их врагов, теперь царствовала в окрестности. Достигнуть замка в такой кромешной тьме было сложно, проще было только лишь сбиться с пути. И несмотря на то, что юнец жутко устал, а его ноги горели так, будто их жарили несколько часов на вертеле, он не хотел еще раз встретиться лицом к лицу с темниками.

Но собственное нутро тревожило пастуха, потому что он сомневался в собственных мыслях. Не мог ли замок быть более безопасным снаружи, чем изнутри?

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы увидеть страх Флавиана воочию и Галарий поспешил успокоить своего спутника.

— Видел лису, которая перебегала нам дорогу?

Пастух кивнул головой. Крупная рыжая лисица с длинным подшерстком увидев путников, тут же убежала в лес.

— Я использовал на ней Магию Отпечатка, — Галарий ответил скупо, не стремясь пояснить, что это значит.

Будто это было само собой разумеющееся, но Флавиан не понял, о чем идет речь.

— Что это значит?

— Если говорить простым языком, я оставил на лисе сильное возмущение эфира, — ответил страж, покосившись на хозяйку, которая нырнула в подпол и через мгновение вынырнула оттуда с небольшим бочонком на руках.

Мерьи совершенно не обращала внимания на уставших с дороги путников и занималась своими делами. Иноземцев это вполне устраивало.

— Хочешь сказать, что они выследят не нас, а лису? — удивился Флавиан.

О таком, дядя никогда не рассказывал. Галарий утвердительно кивнул.

Павшие — бывшие первозданные колдуны, обратившиеся к Тьме, и поэтому они намного чувствительнее эфиру. Они могут видоизменять его, превращая в Скверну и с большей долей вероятности отслеживали двух путников именно по колебанию эфира.

— Думаешь, они не догадались, что мы идем в Рэвенфилд? — это более всего пугало Флавина.

— Догадались, — ответил Галарий. — Они знают, куда мы направляемся. Но любой знает, что в Речноземье передвигаются по рекам, а не дорогам. Если они и хотели сделать засаду, то скорее всего на переправах.

Об этом Флавиан и не додумался. Как оказалось, на лодке до Рэвенфилда они бы успели добраться до заката Светила. Но река — это идеальное место для засады, и мудрый страж решил изменить правила игры.

Флавиан вспомнил еще одну странную закономерность, которая могла быть обыденной случайностью. В таверне Верхних Руд они не аккуратно переговаривались между собой и трактирщик, подслушав их, напал на своих гостей. Что характерно, Павшие появились именно в это время. Было ли это простым совпадением, очередной случайностью, которую преподнесла им мачеха судьба? Кем же являлся этот трактирщик и почему он убил тех, кого нанял Галария?

— Куда держите путь, уж не в вороний замок? — хозяйка посчитала, что молчит слишком уж долго и решила завести диалог со своими гостями.

К тому же, этому был повод. Мерьи поставила на мятую скатерть бочонок с бродившим пивом и открыла его. В воздухе тут же появился кристально чистый и прекрасный аромат хмеля, который перебивал даже запахи варящейся похлебки.

Флавиан глянул на Галария, решив, что вообще не будет встревать в разговоры с чужеземцами. Но страж сидел с отсутствующим взглядом, видимо о чем-то размышляя. Пастуха давила такая неприлично долгая пауза и он решил ответить.

— В Рэвенфилд, — Флавиан не понимал того, что этим открыл сундучок беседы.

Для болтливой хозяйки это стало, словно командой для собаки.

Клоповница была расторопной кухаркой. За это время она уже успела достать свои запасы, а именно огурцы и редьку, закинуть в соседней котел, висящий над очагом, кусок крольчатины. Видимо, для важных гостей у нее всегда было припасено, что-то более вкусное, чем обычная похлебка из капусты.

— Говаривают, что неспокойно там сейчас, — ответила Мерьи. — Жирак бывает частенько там, носит вести из замка, как сорока на хвосте. Да и в последнее время часто тут мимо нас лошадники проезжают. Рыцари. Важные такие, надутые как петухи, токмо вместо перьев и у них железные латы. Тащатся в вороний город, со слугами своими, те, кто пешими, а не рекою, всю дорогу нам испоганили.

Нос Флавиана тут же уловил вкусный аромат, исходящий из котла. Аппетитно пахло жаркое, пар стоял над котелком.

«Боги, готов проглотить целиком кабана. Будь на столе дракон, то всего бы обглодал»

Мерьи, чтобы разговорить своих путников, разлила пива по кружкам и аккуратно пододвинула их. Флавиан сделал один жадный глоток, ощутив горечь и прекрасный вкус хмеля.

"Бодрит", — тут же подумал про себя пастух.

— И что же говорят? — ненавязчиво поинтересовался Флавиан.

Почему-то эта женщина напоминала юнцу его матушку. То ли возрастом они близки, то ли своей любовью к хозяйству по дому и готовке. Кошка, встретившая путников у входа в лачугу, зашла во внутрь и начала ластиться к ногам своей хозяйки.

— Травник наш, Жирак, почти что, по два раза в седмицу бывает в замке, — ответила Клоповница. — Говаривают, что вампир там появился.

Мерьи плюнула через левое плечо и что-то тихо прошептала.

— Жона, да упокоит река его душу, убили. У нас жил тут, на окраине. Да после такого, все соседи сбежали отсюда. Осталось тут жить три калеки. Может и я побежала бы. Да а куда уж мне? Рикар предлагал мне, да, а на что я брошу свое хозяйство?

Видимо речь шла о том мужике, которого встретили путники на дороге.

— Ну уж про дочку герцога я думаю вы знаете, — Мерьи не переставала хлопотать по дому, и на этот раз она помешивала жаркое в котелке. — Похитили ее. Хороша девка — грудь пышна для лет своих, щеки румяны. Добрая такая, приезжала к нам частенько. Да нечистый там ногу сломит, в этом Рэвенфилде. Вот и съезжаются туда лошадники, видимо быть войне крупной с жителями Мертвенных курганов.

Лошадники. Да, видимо Мерьи вела речь о речноземных рыцарях. Флавиан никогда не видел их, но много читал об этих странных, но отважных людях Речноземья. Кстати говоря, хозяйка харчевни, так и не поинтересовалась откуда пришли ее гости.

— Герцога нашего жалко, — тоскливо покачала головой дама. — Четырнадцать оборотов назад потерял свою женушку, хорошая баба была. Помогала нам всем, чем могла, налоги при ней были низкими. Жаль ее, умерла при родах. Герцог был опечален, сейчас и доча его пропала, видно боги наши суровы.

Ордерик был из древнего королевского рода, правившего Восточной маркой и даже когда все Речноземье вошло в состав Империи, эта династия не перестала управлять своими землями. Флавиан читал это в "Путеводителе по Делиону", зная о том, что истоки рода Ордерика теряются где-то в глубине темных веков.

«Точно», — Флавиан улыбнулся, решив поинтересоваться у женщины, касаемо Аргия, но решил зайти издалека.

— Часто у вас тут останавливаются?

Флавиан по запаху определил, что жаркое было почти готово. Запах мяса разносился по всему залу. Кошка избегала новоприбывших гостей и продолжала ласкаться о ноги своей хозяйки. Наверняка, кошка ожидала от нее миску этой божественной похлебки.

Пастух не смог удержаться и сделал еще пару глотков холодного пива. Пена осела на губах юнца, Галарий пока не притронулся к пенному напитку и внимательно слушал весь разговор. Страж был молчалив даже за столом, хотя казалось, что такая женщина, как Мерьи, разболтает любого.

— Не так уж, — женщина поставила на стол две пустые деревянные тарелки из ольхи для будущей похлебки.

Флавиан не стал сдерживать своей аппетит и ухватил из емкости огурец и умял его за считанные секунды, добротно запив его глотком хмельного напитка.

— Чаще всего бедняки, — ответила Клоповница. — Рыцари брезгуют моим двором, обычно останавливаются тут совсем нищие конники, а бедняки…

Она сняла с веревки пучок сушеного зеленого лука и кинула его в похлебку.

— Да, что уж там. Хватает мне на мою жалкую жизнь. Да и акромя гостей кормлюсь с подворья. Десяток несушек, да пару свиней держу. Кроликов много у меня, да толку то с них? Раньше у мельника обменивала пятак яиц на краюху хлеба. Так мельник убежал восвояси, посылаю Жирака то с яйцами, реже с серебряными грифонами в замок, чтоб купил мне хлеба и другого съестного.

Второй огурец отправился вслед за первым. Флавиан практически забыл обо всех своих переживаниях, мысли отошли куда-то на задний план. Но все же тоска еще щемила, где-то там, глубоко в душе. Это рана неизлечима.

— А не проходил ли тут за последние несколько седмиц пухлый широкоплечий парень с собакой?

— Не, не видывала, — пожала плечами Мерьи.

Этот ответ разочаровал Флавиана. Он надеялся, что Аргий мог двинуться до Рэвенфилда речным путем, более безопасным. Однако лодочникам надо платить, а они сбежали из Утворта без серебряка в кармане.

"Боги, а если его нашли темники?" — взволновался Флавиан.

— А вы случае не знаете, человека из Рэвенфилда? Зовут его Винарий.

Этот вопрос вывел Галария из оцепенения, он посмотрел на своего спутника пронзительным взглядом. В первый раз за весь их путь юный пастух увидел в глазах стража что-то, помимо безразличия и отчужденности.

— Таковых не знаю, — честно ответила Клоповница. — Вам лучше к Жираку, он в замке бывает намного частее меня. Мясо готово.

Пока готовилось мясо, воин не притронулся ни к огурцам, ни к пиву. Флавиан дивился выдержки Галария, казалось это был не человек, а само божество, не нуждающееся ни в еде, ни во сне. А может быть он был и выше богов. Боги нуждаются в молитвах смертных, а Галарию было безразлично любое поведение людей.

Жаркое из крольчатины наконец-то обогатило скудный гостевой стол. Мерьи положила одинаково большие порции обоим гостям, аромат шедший от еды поразил Флавиана до глубины души. В Утворте, пастух ел мясо совсем не часто, несколько раз за сезон, да и обычно это была курица. Сейчас же, после долгих седмиц скитания, боли и пути, перед ним в деревянной тарелке оказалось настоящее кулинарное произведение. На тарелке оказалось алое поджаристое мясо с хрустящей корочкой, в соусе из моркови, репы и сушеного лука. Выглядело это очень аппетитно и Флавиан позабыв о пиве и огурцах тут же приступил к поеданию ужина. А точнее завтрака-обеда-ужина. Он очень давно не ел горячей вкусной пищи.

— У меня есть небольшой загородок-конюшня на постой, — видимо хозяйка дома решила получить еще несколько блестящих монет, но ответ Галария ее казалось бы расстроил.

— Мы пешие, — ответил страж.

Флавиан уже уплетал мяса, темп поедания еды у него был несколько раз выше, чем у стража. Галарий отделял мясо от кости медленно и с уверенностью, как настоящий профессионал.

— Пешими? — переспросила Мерьи. — На лодках?

— Нет, — ответил Галарий. — Мы из болотных земель.

— О, речные духи, — произнесла Клоповница, пока наводила уют на своей кухне. Пешими до замка пошти што три часа в пути. Вам повезло, завтра Жирак с рассветом собирается в Вороний город по делам, думаю за несколько грифонов он прихватит вас с собой.

"Погляжу, здесь сильно любят дукаты", — подумал про себя Флавиан, не отрываясь от поедания мяса.

Впрочем, Флавиану, никогда не видавшему денег, было безразлично сколько Галарий выложит еще монет. Пастух никогда и не держал монеты в своей руке и не знал им ценности. Для него были важнее овечьи шкуры и ведра молока, а не блестящий металл. По крайней мере они доберутся до замка быстрее с Жираком, а не на своих двоих.

Галарий ничего не ответил, а продолжал методично уничтожать хорошо прожаренное мясо. В конце концов дукаты были у него и ими имел распоряжаться только он.

Путники настолько оголодали за весь их долгий и опасный путь, что и позабыли о пиве. В один из моментов Флавиан вспомнил ужасную трапезу из человечины, которой из почивали в Верхних Рудах, и он посмотрел на стража. Галария не беспокоили те воспоминания, и он руками разделывал мясо крольчатины от бедренной кости. Хозяйка оповестила своих гостей, что пошла им расстилать постель. Как только Мерьи ушла на второй этаж хибары, Флавиан решил поговорить на более откровенные темы, без лишних ушей.

— Ты думаешь Аргий добрался до Рэвенфилда? — тревога на сердце продолжала терзать юнца.

Галарий сделал несколько глотков пива и на его рыжих усах осталась белая пена. Он опустил свой тяжелый взгляд на собеседника.

— Тебя гложет вина, за то, что ты рассказал инквизитору про своего друга, — несмотря на то, что Мерьи ушла из зала Галарий продолжал говорить полушепотом. — Но поверь мне, ты рано или поздно раскололся. Инквизиторы умеют добывать информацию.

Галарий сделал еще глоток пива и продолжил.

— Ты серьезно их задержал, думаю, твой друг успел за такое время успел добраться до Рэвенфилда.

— А что если они поймали его до того, как я рассказал, про…печать?

— Тогда бы они не стали терять на тебя время, — уверенно ответил страж без тени сомнения в голосе

«Логично», — подумал Флавиан, этот краткий диалог волшебным образом смог его успокоить.

Кадку с огурцами прикончили в два счета. Тарелка Флавиана опустела намного быстрее, чем тарелка его собеседника. Живот благодарил его за столь вкусную и сытную еду, пастуху казалось, что он никогда так сильно не наедался. Его сморило, он постарался держаться бодреньким.

— Судя по тому, что говорят местные, в Рэвенфилде не спокойно, — слова встретившихся на пути беженцев, испугали Флавиана.

И не зря. Только дурак не ведает страха, а глупый, делает вид, что страх ему не почем. Если человек хочет жить, он будет чувствовать в своей душе страх. Семена упавшие в день гибели Утворта до сих пор всходили в терзаемой душе молодого пастуха.

— Тьма поднимает свою голову, — скупо ответил Галарий. — Возможно, что вампиры заключили союз с Тьмой.

— Я думал, что вампиры являются частью Тьмы.

Флавиан, после каждого проглоченного куска облизывал пальцы. Клоповница готовила по-настоящему вкусно, чтобы так не говорили о ее качествах, но еда была у нее отменной.

— Я тебя не виню в том, что ты не знаешь порядок вещей в Делионе, — ответил страж. — Это не так. Вампиры, упыри и все то, что хоть немного владеет разумом являются мутантами, но они никогда не присягали на служение Тьме. Знаешь, единственное и самое существенное отличие вампиров от людей?

Сетьюд понимал, что это вопрос с подвохом и не стал на него отвечать.

— Люди не могут без еды, а вампиры без человеческой крови. Да, вампиры могут питаться свиной кровью, то ты бы стал есть ту еду, что готовилась для борова?

Флавиан читал и об этом. Дядя, кажется говорил с ним на эту тему. Мутантами назывались те существа, на которых серьезно повлияла скверна. Скверна или как его называют по-другому, оскверненный эфир, сильно повлиял как на флору Делиона, так и на его живых существ. Паразиты, аномалии, бестии и мутанты — все это, так или иначе побочный продукт влияния Тьмы. Тогда пастух едва соображал, но впитывал информацию, словно ванная губка, но не смог ее отфильтровать.

— Орден стражей истребляет всех порождений Тьмы? — задал вопрос Флавиан. — Вы же эдакие охотники на монстров?

— Сейчас — да, — ответил Галарий. — Некогда у нас были иные, политические цели. Изначально судьба вела мой орден по одной стезе, но ее превратности поменяли славный путь на тернистый. Орденов в Делионе много и стражи — лишь один из них.

В этот момент вернулась вернулась Мерьи и сказала, что их постели готовы. Флавиан хотел конечно попариться в бане, но долгий путь и сытная еда его так сморила, что он валился с ног.

Фонарщик еще не зажег небесное огненное колесо на небосводе, но редкие лучи Светила уже начали ласкать влажную от росы землю. В столь раннее утро Столберг казался вымершим заброшенным поселением, в спешке покидающие поселение хозяева перебили всю свою домашнюю живность и взяли ее мясо с собой. Ни курей, ни овец, ни свиней, лишь только одинокий пес боевой старухи отреагировал на появление Галария ленивым лаем.

Страж проснулся спозаранку, еще до восхода Светила и не стал будить юного спутника. Накинув свой плащ с двенадцатиконечным колесом и нацепив на пояс ножны с мечом, Галарий вышел из харчевни и направился на другой конец деревне. Ночью прошел дождь, но судя по всему он не был сильным — дорогу не размыло, а влага с соломенных крыш деревянных домов и крылец уже начала испаряться, окрестный воздух наполнился запахом влажной древесины и сырости утреннего тумана.

Галарий обратил внимание на этот дом, еще, когда они направлялись в Столберг. Халупа стояла на отшибе деревни, в сотне шагах от поселения, на небольшом пригорке. Она была огорожена деревянным штакетником, покосившимся от старости и поросшим крапивой и лопухами. Деревянная калитка во двор не была заперта и страж свободно проник во внутрь. Во дворе стояла вонь от старого навоза, неприятный запах источал низкий покрытый соломой свинарник, но животины внутри не было. Между хатой и свинарником стояла широкобортная двухосевая телега, на которую были погружены семь деревянных бочек — следы от колес телеги можно было легко заметить на влажной земле. Одни из них были глубокими, там, где телега ехала нагруженной, другие же наоборот — поверхностными.

Страж не спешил в изучении деталей, методично отмечая каждую из них. Он присел на корточки и начал осматривать следы. Картина вырисовывалась банальная — телега выезжала из подворья пустой, а сюда заезжала груженной, самая глубокая колея вела к задним колесам телеги. Более ее не трогали. По бортам телеги были намешаны и другие следы. Одни явно были мужские, этот человек носил лапти солидного размера с длинной стопой. Более прочего эти следы были оставлены у тягла телеги, видимо мужик распрягал свою подкованную лошадь, от верхового животного тут тоже было достаточно следов. Галарий практически был уверен в том, что это были следы убитого Жона. Но на подсохшей грязи страж смог рассмотреть другие следы — небольшого размера и совсем не глубокие, едва различимые, словно этот человек порхал над подворьем. Эти следы принадлежали либо ребенку, либо миниатюрной женщине.

Рыжебородый забрался на борт телеги и приоткрыл одну из семи бочек.

— Перевозили зерно, — отметил для себя страж, заметив на дне бочки остаток зерен и поломанные под весом старые колосья.

Но тут было что-то еще, воин чувствовал это. В воздухе витали странные тонкие метафизические вибрации и едва уловимый запах. Галарий не мог вспомнить, чему или кому он мог принадлежать. Он прикрыл глаза и ему потребовалось некоторое время, чтобы полностью расслабиться. Окружающие запахи сена, грязи и свиного навоза растворились в воздухе, словно их и не было. Щебетание птиц и легкие дуновения утреннего ветра исчезли также легко, как и сенсорные ощущения. Все земные мысли покинули голову стража, и он начал медленно метафизически отделяться от окружающей его реальности бытия. Совершенно не спеша, член древнего ордена начал медленно окунаться в окружающей его эфир, пока состояние этого эфира не обволокло его полностью, словно ребенка в утробе матери. Прошло еще какое-то время, прежде чем страж оказался в безбрежном океане метафизической вселенной эфира. Весь окружающий мир потускнел, словно растерял все краски, теперь Галарий воспринимал его в сотнях оттенков серых и черно-белых тонов.

Он воспользовался "Окулус Теос", что в переводе значит "божественный взгляд. Этот тип магии был способен отследить в метафизическом отражении мира из бытия любое колебание эфира — негативные и позитивные эмоции, степень искажения, и опытные стражи могли даже сказать точное время, когда происходили все эти действия.

Такое состояние стража в эфирном пространстве могло быть полезным — он мог узнать сколько лет этой повозки или отследить движение людей по их эмоциям. Но если прошло уже много времени с момента действа, все это стирается, точнее вымывается, словно песочный замок с берега бушующего моря. Если здесь было одно из порождений Скверны — оскверненного эфира, то она могла оставить здесь свой гнусный и более явный яркий след. Стражи называют такие следы "возбуждением" или "возмущением" эфира, скверна словно разрезает ментальное пространство, оставляя после себя оскверненные метафизические следы. Это сродни с тем, если человек в грязных сандалиях войдет в зал с кристально чистым мраморным полом. Однако, скверна может затянуться благодатным эфиром в течении какого-то времени. А в тех местах Делиона, где грань между материальным миром и эфиром особенно тонка образуются аномалии.

Галарий отметил для себя, что возмущение эфира здесь отсутствовало. Кто бы ни был здесь вместе с Жоном, этот человек не являлся детищем Тьмы. Страж вышел из "Окулус Теос" и вновь оказался в материальном мире. Уши постепенно начали воспринимать знакомое щебетание птиц, а руки, сначала покалывая, стали ощущать древесную шершавую бочку. Вылазки в эфир, которые среди стражей называют еще "границей" отнимает немало сил, но Галарий часто практиковал такое и старался расходовать сил по минимуму. Рыжебородый понимал, что если молва о вампире в Рэвенфилде была правдой, а не вымыслом простолюдинов, то скорее он был как-то связан и с печатью, и с убийствами в городском замке, и с похищением дочери герцога. Такое количество странных обстоятельств просто не могло быть обычным совпадением.

Воин спрыгнул с телеги и решил продолжить свои исследование, но уже в жилище Жона. Половица крыльца устало и протяжно скрипнула под тяжелым сапогом стража, скоба на двери, которая была вместо ручки, была перекошена набекрень. Он открыл дверь и вошел во внутрь помещения. Дом был не ухожен — толстый слой пыли и небольшие бочонки из-под пива валялись рядом с печью. Воняло затхлостью и мочой. Железных запахом пахла застывшая кровь, Галарий сразу же обнаружил ее возле лежака, набитого гусиным пухом. Медленно ступая по рыхлому воин прошел до места убийства и присев на корточки, провел двумя пальцами по алой жидкости. Кровь уже впиталась в гниющую половицу, но сама древесина была трухлявой и влажной. Значительной находкой стал пустой кошель, который лежал поодаль от места убийства, верхняя его часть была забрызгана кровью свинопаса.

Галарий заглянул в кошель, и он ожидаемо оказался пустым. Страж сделал предположение, что если рядом с кошелем нет крови, а его махровый материал пропитан алой жидкостью, то он должен был быть одет на пояс жертвы во время убийства. Рыжебородый встал на оба колена и начал отдирать половицы одну за другой. Ржавые гвозди позволили снять половицы со скрипом. Несмотря на заколоченные окна, толика света из различных щелей дома проникали во внутрь, и воин не смог пропустить блестящую серебряную монету. Он взял ее в руки и осмотрел сначала аверс, затем и реверс.

— Серебряный дукат, — такие монеты в простонародье называются грифонами.

Страж закрыл глаза и начал постепенно погружаться в пучину эфира.

Мир стал практически бесцветным, преобладали лишь тысячи градаций серого цвета. Здесь не существовало никакой жизни, лишь только потоки энергии, тонкими струйками прорезающие все бытие. Страж смог разглядеть только две четких эмоции. Первой эмоцией был чудовищный первобытный страх, от которого даже Галарий отшатнулся. То был страж жертвы, встретившийся со своим охотником. Вторая эмоция, скомканная и яркая — ликование и радость, практически эйфория. Но Галарий понимал, что это была эмоция не убийцы, а кого-то другого. И рыжий знал, кем может быть этот человек.

***

Утренние яркие лучи забрезжили через мутное грязное окно, подоконник которого был усыпан трупами мух. Как только Флавиан открыл глаза, он увидел у изножья его деревянной кровати Галария в полном доспехе и накинутым плащом.

«Неужели он и спит в этих железяках?»

— Нам пора, — произнес страж и направился к выходу из комнатушки.

После сытного ужина, Флавиан провалился в глубокий блаженный сон. Несмотря на неудобную и жесткую кровать, этот рассадник клопов, он проспал от заката и до рассвета. Все же открыв свои глаза, он понял, что не совсем выспался и несколько минут рассматривал деревянный отсыревший потолок, пытаясь оклематься от сна. Сначала он почесал свою руку, а затем и спину, только через несколько мгновений осознав, почему Мерьи в деревни называли Клоповницей. Чуть выше кисти было покраснение, высыпали алые пятна, которые жутко чесались.

"Проклятые клопы!", — выругался про себя пастух, поднимаясь с лежанки.

Но все же кровать с клопами была предпочтительнее, чем непрогретая твердая земля.

"Мы всегда должны выбирать между малым и большим злом".

Флавиан вышел из харчевни и направился к бочке, наполненной дождевой водой. Умывшись в прохладной воде, его нашла Мерьи и поприветствовала гостя.

— Благословенное нимфидами утро! — произнесла хозяйка постоялого двора, подмигнув гостю. — Пока мы ждем Жирака, я накормлю вас пирогами.

Они позавтракали пирогами с зеленью и яйцом, запив утреннее лакомство отваром из чайного гриба. Вскоре, Галарий, который едва притронулся к еде и Мерьи удалились на улицу, а Флавиан остался один на один с пирогами. Через некоторое время в помещение вошел насупившийся страж и жизнерадостная хозяйка дома.

— Пойдем, травник уже ждет нас, — Галарий все утро ходил с миной полного безразличия.

Флавиан поблагодарил пышную даму за предоставленный кров, и вышел вслед за стражем. Кромка тумана еще расстилалась над медленно текущей рекой, только при свете Светила юноша смог разглядеть несколько деревянных идолов, которые возвышались над речной гладью. Одним из идолов была вырезанная из вяза дама с миловидным лицом, поднявшая в молитве руки над речной водой. Вторым идолом, обращенным к деревне был седой старец с суровым взглядом, интересно было то, что на него была накинута рыбацкая сеть.

Рыжебородый уже стоял рядом с седовласым мужчиной, с большим пивным животом. Его густые брови нависали над кажущимися тяжелыми очами, под которыми были темные синие мешки. Видимо этим человеком и был травник Жирак, о котором говорила Мерьи.

Небо было чистым, как никогда. Ни единого облачка и Светило смело и беспрепятственно восходило над речными землями, щедро поливая их собственными лучами.

— Доброго утра, — поприветствовал Флавиан травника, на котором была надета соломенная шляпа.

— Добро, — ответил Жирак и сделал небольшой поклон. — Благословенное нимфидами утро!

Больше всего Флавиана удивила лошадь, запряженная в телегу. Старая, изуродованная слепнями и лишившаяся одного глаза, казалось, что она вот-вот издохнет где-нибудь по дороге в замок.

"Боги, кажется, что эта лошадь старше Галария."

Морда животного была в язвах, на которые беспрепятственно садились мухи и роились возле ее ноздрей. Флавиана передернуло от этого зрелища, он вспомнил свое заключение в темнице. Грива была всклоченная и в некоторых местах были заметны громадные проплешины. Несмотря на округлое брюхо лошади, ее ребра просвечивались и казалось, что при свете Светила, их можно спокойно пересчитать. Ее взгляд выдавал в ней нежелание нести тяжкую ношу в этом бренном мире.

"Умела бы эта животина говорить, то ворчала бы хлеще моей соседке Свейны", — улыбнулся Флавиан старые добрые деньки.

«Которая ушла из этого мира не естественным путем», — поправил себя пастух, вспомнив о том, как погиб Утворт.

Он старался не позволять захлестывать себя воспоминаниями о прежней жизни. Это ломало его еще сильнее, ностальгия по тому времени, когда его жизнь была беззаботной и счастливой. Один краткий миг превратил его жизнь в самую настоящую Бездну.

— Забирайся, — махнул рукой Жирак на свою телегу и Флавиан не теряя времени, запрыгнул на повозку, усевшись рядом с Галарием.

— Пошла, зараза старая! — крикнул травник на старую клячу и дернул за поводья.

Повозка с изрядно сгнившими бревнами со скрипом тронулась с места. Первая попавшаяся на пути кочка, отозвалась для Флавиана неприятным ощущением в области копчика. Следующая, более глубокая яма по дороге из Столберга в Рэвенфилд чуть было не скинула пастушка с телеги.

«Проклятье», — выругался юноша про себя.

У северянина сложилось впечатление, что Жирак решил не щадить своих попутчиков, либо он позабыл, что везет не дрова. Дело тут было конечно в ветхой телеге, каждая кочка для которой становилась настоящим испытанием.

Первое время травник молчал, поругивая и хлеща поводьями старую лошадь, напивая себе под нос какую-то речноземную песнь. Как только Столберг исчез из зоны видимости, за одним из поворотов, он обратился к своим пассажирам.

— Вы ничуть не похожи на речноземцев, — Жирак повернулся вполоборота к двум незнакомцам.

Только тогда Флавиан заметил, что лицо травника похожа на город, с пропаханными бороздами. Рытвины и канавке на лице Жирака говорили о том, что он пережил оспу, которая к счастью не была распространена в родных северных землях пастуха. Густые мохнатые брови и большой выпирающий лоб, умело сокрытый под соломенной шляпой делали из Жирака не привлекательного человека.

— Мы не здешние, — Галарий не стал отвечать на вопрос травника, и Флавиан решил заполнить эту гнетущую паузу своим ответом.

Со спины, Жираку сложно было дать больше тридцати лет, но как только он поворачивался к спутнику лицом, он уже был похож на обремененного бытием человека. Лучи Светила, поднятого по милости Фонарщика из-за горизонта, падали на каждую ямку лица травника, подчеркивая уродливость возничего. Под носом находился пучок неухоженных усов, а под соломенной шляпой виднелась обширная залысина. Местный был одет в самые простые лохмотья — ветхая потертая рубаха и льняные штопанные штаны, покрытые слоем пыли.

— Но и на сумасбродивших тоже не похожи, — улыбнулся отвратительной улыбкой Жирак. — Кто ж будет рваться к нам, в Вороний город, яко творится там такое?

«То, что мы не похожи на сумасбродивших еще не значит, что мы не являемся ими»

— У нас там дела, — лаконично ответил страж.

Флавиан не знал, о чем беседовали ранним утром Жирак с Галарием. Скорее всего травник даже не догадывался, что везет в своей разбитой телеге члена ордена стражей. Если семейство беженцев остерегалось пришельцев, то Мерьи и Жирак вели себя с чужестранцами довольно вольготно. С другой стороны, Мерьи являлась владелицей харчевни, а Жирак часто бывал в Рэвенфилде, где он мог видеть не только вооруженных рыцарей, но и герцога.

— Аааа, теперь я понял, почему вы не хотите говорить, — лукаво улыбнулся травник. — Вы искатели? Рыцари в последнее время слетаются к нам, как мухи на навоз. Спаси нимфиды от соленых вод, вы не подумайте, что я назвал Рэвенфилд кучей дерьма. И Мерьи барыши получает с межевых, да и у меня заказов больше от Сонье. Знаете, каждый день с восточных крепостей раненые прибывают, припарок и мазей у Сонье перестало хватать.

«Жирак принял Галария за рыцаря, а меня за его оруженосца", — подметил Флавиан и решил не переубеждать травника.

— Скажите, а вы часто бываете в Рэвенфилде? — решил поинтересоваться Флавиан у возничего.

— В Вороньем граде? — переспросил травник, Флавиан понял, что в простонародье никто не называет этот замок Рэвенфилдом.

Жирак поправил соломенную шляпу, которая на очередной кочке чуть было не слетела с его головы. Они уже прилично отъехали от Столберга и спускались со склона вниз, через проложенный через редколесье захудалый тракт.

— А как же, — ответил Жирак. — Я ведь травник, единственный в округе. Лучше других разбираюсь в травах, знаю, где что растет. Собираю травы разные по заказу лекаря из Вороньего града. Сонье мне говорит, что надо собрать, а коль какие редкие травы, на пергаменте мне зарисовывает, чтению то я не научен. Платит конечно немного, но мне хватает, шоб ног не протянуть.

Видимо Жирак и впрямь неплохо разбирался в травах, раз лекарь такого крупного замка, нанимал его для собирания трав. Флавиан узнал из пучков, возложенных в корзине на телеге практически все травы, что встречались в его книге. Листы фьегла заваривали кипящей водой и настаивали на березовых кореньях — хорошо помогает сбивать температуру. Глинник, росший на речных глиняных берегах, валялся на дне другой корзины, перевязанный бечёвкой — из него делают отвары, снимающие боль. В самые большие пучки была скручена трава, в простонародье зовущаяся зеленушкой. Пожалуй, это самая популярная трава, и помогала она ото всех болячек. Стоит потереть ею сыпь, и она уходит за пару дней. А вообще, зеленушку можно просто растереть в ладонях и запить горячей водой. Помогает от похмелья и головной боли. Ливудия обыкновенная, чаренгарка, многие другие травы — все они были предназначены для лечения. Но пастух не смог опознать только одну траву, с длинным стеблем, на котором красовались небольшие колючки. В качестве цветов выступали кроваво красные изогнутые лепестки с маленькой остроконечной вершинкой. Это растение было довольно приметным, и Флавиана раздражало то, что он не знает его названия.

— Ну и как обстоят дела в Вороньем городе? — поинтересовался Флавиан у Жирака, пытаясь разговорить этого человека и выудить у него толику информации.

— Жутко, — ответил травник и на его лице сразу же исчезла улыбка. — Давеча магистр нашего герцога, рыцарь Аувин загрызен был тварью какой-то. Говаривают, вампир в городе завелся. Но и убивает он не токмо знатных, думаю, Клоповница вам уже поведала, шо ж с нашим стариком Жоном случилося. Жуткие времена настали, и духи рек больше не разговаривают с нами. Да и дочурка герцога пропала невесть куда. Ордерик же объявил тому, кто найдет ее вознаграждение! Токмо не знаю, какое, потому как читать не умею. Герцог то наш не скупился на денюжки, нанял художника из столицы речных земель, чтобы тот порисовал плакаты с рожей дочурки, да и расклеили их по всему Вороньему городу.

«Боги, неужели из огня да в полымя?», — Флавиан начинал осознавать, в какую пучину они едут с Галарием.

Нырнуть в водоворот событий, чтобы отыскать Аргия. А что потом? Флавиан не задавался этим вопрос. Что будет потом, когда они с Галарием найдут Аргия с печатью, куда им податься затем? По крайней мере, у Аргия осталась в живых семья и он может вернуться на север.

«А я буду искать свою матушку. Я знаю, она жива. Может быть она тоже добралась до Дутра, вместе с родителями Аргия?»

— Ну, как говаривают жрецы имперские, што наступят времена последние, когда нежить поднимет свою голову, и брат пойдет на брата, — произнес, размышляющий Жирак. — Токмо, шо за несправедливость такая, шо времена последние наступают при моей жизни? Почему бы не отсрочить им этот конец, а? Дайте век свой дожить нормально, а там, хоть пусть лед горит, и светило мерзнет!

Травник приподнял свою соломенную шляпу, чтобы почесать проплешины. На самом деле Флавиан думал о том же, но только со своего ракурса.

«Почему это должно произойти именно в моей жизни? Сотни тысяч людей жили до меня и столько же живут сейчас. Почему именно я оказался в эпицентре этих событий? Я ведь не имею никакого отношения к этой печати.»

— Надо надеяться на лучшее, — ответил Флавиан, призадумавшись над собственной судьбой, не веря в собственные же слова.

— Точно, — кивнул головой Жирак. — Стокмо рыцарей сейчас прибывают в Вороний град, аж диву даешься! Всяк цветов и животных на штандартах не перечесть, ну так думаю я задавят они эту нежить! Токмо рыцари то у нас одни молодчики, у которых молоко на губах не отсохло. Думают только о куртизанках, да и об этом Копье, как бы вписать себя в кровные летописи.

Флавиан промолчал, уже изрядно устав от этой трясучки. Он читал много книг и конечно не мог не знать о том, что каждый речноземный рыцарь давал по три обета: посмертный, обет героя и обет странника. Главным обетом для любого речноземного рыцаря было найти старый и древний артефакт, в могущество которого верил любой житель Риверлэнда. Копье Девы Битвы могло лишить жизни даже бессмертного, по одной из легенд, именно благодаря этому артефакту Дева смогла победить объединенное войско нежити, правда потом куда-то внезапно пропало вместе с этим же копьем.

Телега раздражала, поскрипывая своими деревянными колесами, а кляча изредка начинала ржать, не замечая, как на ее ранах пируют мухи, откладывая в них запасы собственных яиц.

Пастух вспомнил слова Жирака о том, что часто он посещает Вороний город и решил еще раз попытать удачу.

— А вы случаем не видели в замке толстого парня на черной лошади с белоснежными пятнами?

— В Вороньем граде? Не, — покачал головой Жирак.

«Ну стоило попытаться.»

— Хотя знаешь, тутмо, седмицу назад встретил я парня, такого прям упитанного, одного, на лошади, тожа спешил в град Вороний, аж с ног валился. Лошадь чернявая была у него, крапинкой покрыта вся. Собака с ним аще была.

Флавиан от благой вести чуть из телеги не выпрыгнул, дабы броситься бежать в замок. Он встретился взглядом с Галарием, и Флавиан не понимал, было ли это иллюзией, но он увидел в глазах стража огни надежды. Мир, до того серый и уныло блеклый, превратился в место, насыщенное яркими красками. Весть об Аргии заставило его сердце биться чаще и придало хоть какой-то смысл жизни.

— Заблудший был, весь грязный, как свинья, и оцарапанный от терновника. Морда испуганная, будто бы от волков гнался. Собака мою клячу чуть до смерти не довела.

— Снежок, — произнес Флавиан с широкой улыбкой на устах.

Пастушья собака были гиперактивной и чересчур игривой, в отличие от своего хозяина страх ей не был ведом, Снежок мог кинуться как на лошадь, так и на голодного волка. Новость о друге из Утворта согревала заледенелую от страха и безысходности душу Флавиана.

«Снежок», — Флавиан был бы рад сейчас увидеть свою собаку и обнять ее, крепко прижав пса к собственной груди.

Мысль о том, что он скоро увидит Аргия и Снежка наполнила эту поездку до Рэвенфилда смыслом. Чтобы хоть как-то убить время до прибытия в замок, пастух начал прокручивать в голове разные варианты диалогов, которые они будут вести со своим приятелем. В первую очередь стоит перед ликом Судии попросить прощения у друга, за то, что Флавиан втянул его во все это дерьмо. Ну а потом… Нет, рассказы о неудавшейся казни, заключении в темницу и ужины из человечины не совсем подходили к формату первой после долгой разлуки встречи.

— И куда этот парень направлялся? — задал вопрос Флавиан, желая услышать тот ответ, на который он надеялся.

— А почем знать мне, — пожал плечами Жирак. — Но дорога эта ведет токмо в Град Вороний. Местные обычно плавают по рекам, только чужие пользуются трактом.

Флавиану не терпелось поскорее увидеть Аргия и крепко обнять своего единственного друга. В предвкушении скорой встречи и бессонной ночи для историй их похождений и приключений, пастух устроился поудобнее на четырехколесной развалюхи и замолчал до самого прибытия в город.

Когда в скором времени северянин увидел на горизонте великолепные высокие стены города, что раскинулся на широком холме, прямо под боком полноводной реки, то он понял, почему это поселение называлось Рэвенфилдом, что дословно переводится, как «воронье поле». Над донжоном замка, и нижним городом, что раскинулся вокруг высотных башен, были заметны тысячи мелких черных точек, летающие над шпилями замка. Десятки тысяч воронов, царственно и совершенно по-свойски восседали на каменных стенах города. Черные и серые птицы летали вокруг высоких, вырастающих из стен башен, карканье воронов разносилось по всей окрестности.

Для Флавиана, который никогда даже и не покидал пределы Утворта, гигантский город и огромное скопление птиц являлось воистину уникальным зрелищем. И вот, словно бы со страниц дядиных книг, сошел этот город, как образец речноземной архитектуры.

— Шо ж, вы еще наверняка не слыхали мифы о нашем чудном городе? — Жирак увидел, как Флавиан завороженно рассматривает заполонившее небо воронов. — Как говаривают легенды, эти вороны — обычный заколдованный люд, шо были обличены в перья. Старики, которые услышали эти легенды от своих пращуров, говаривают, что жил этот народ в предгорьях Альбуса и Вефилиевых холмах, шо нынче известны как Мертвенные курганы и Кольцегорье. Жил этот народ, пока не завязалась у них заварушка с вампирами и прочей нечистью. Ну вот, птичий народ, название которое уже и не вспомнят даже старики, одерживал над нечистью победу за победой. Некоторые говорят, что вампиры пригласили к себе могучего чернокнижника, другие же распускают слухи, что нечисть вызвала к себе одного из Павших.

Флавиана передернуло то ли от страха, то ли от красочного описания легенды. Для Жирака Павшие — часть легенды, Флавиан же видел их своими глазами.

— Ну и обратил он этот народ в воронов. А вампиры с прочей нечистью осели на этих местах. Ныне же их зовут Мертвенными курганами. Не знаю, бабьи ли это россказни, или правда. Да я думаю это уже и не имеет значения.

Человек существо суеверное, готовое дать неизвестному для него факту, или природному явлению любое удобно вразумительное объяснение. По крайней мере, так учил Флавиана его дядя, который старался, чтобы племянник умел отделять плевела вымысла от зерна правды. Это было не всегда легко — обычно грань между божественным вмешательством и людским суеверием столь тонка, что это все перемешивается в едином тигле, образую толстый слой налета мифов и легенд.

За всю поездку, которая тянулась чуть менее, чем стражу, Флавиан отбил на этой деревянной телеге всю задницу.

«Две ноги — идеальное средство передвижения», — вывел для себя итог Сетьюд, вспомнив, с какими болезненными мучениями он передвигался на лошади Аргия.

В замок вела только одна сухопутная дорога, которая обрела свою популярность благодаря имперским легионам, предпочитающим передвигаться по суше. Сложно было представить, сколько бы потребовалось лодок, чтобы переправить имперский легион численностью в пять тысяч человек до Рэвенфилда. Изначально город создавался как небольшой замок, сторожевой форпост на границах с землями нечисти. Ни одна ученая книга не скажет, сколько веков люди жили на той земле, где сейчас стоит Рэвенфилд. В основном, в замке несли свою службу безземельные, межевые рыцари, четвертые или последующие сыны феодалов, которым ничего не доставалось в наследство. Все эти рыцари сторожили границу Речноземья от нападения разрозненных сил нечисти — вампиров, упырей, зомби, оборотней и других мутантов, изменивших свой облик из-за Тьмы. Со временем, борьба с нечистью погрязла в мелких пограничных дрязгах, редких стычках, форпост превратился в крупный замок, различные речноземные рыцари и авантюристы, вроде Петера Разбойника, оседали на этих землях и заводили семью. Окраинный замок, построенный на Вороньем поле в скором времени нарекли Рэвенфилдом и он сильно разросся, как по периметру, так и по населению. По приказу речноземных королей и лордов, ссыльные крестьяне и преступники разных мастей начали здесь селиться, дабы обеспечивать рыцарей и их ездовых животных съестными припасами. Ссыльным дали в надел по равной части земли, с которой они кормились сами, и кормили воинов Рэвенфилда. Так возник старый Рэвенфилд, та часть замка, которая сейчас называется высоким городом. Со временем посадов стало так много, что пришлось строить вторые стены. Первая стена отделяла Верхний город, что находился на самой вершине холма, образовавшийся вокруг донжона, вторая же стена отделяла нижний город от окружающей опасности.

Но и второй, высокой и не обделенной грозными башнями стены стало недостаточно, чтобы замок смог приютить у себя всех желающих. Многочисленные деревянные и каменные постройки раскинулись возле внешней стены, причем с холма было заметно, что все они грудятся и прижимаются ближе к стенам Вороньего города, как какие-нибудь слепые недавно окотившиеся котята к сиськам своей матери. Помимо прочего, рыцари создали целую цепь укреплений, к востоку от города, состоявшую из тридцати трех больших сторожек и семи небольших крепостей, чтобы было удобнее следить за передвижением нежити. В случае опасности, рыцари на местах поджигали огромную жаровню, заваленную сухой хвойной древесиной и таким образом цепочка из сторожек благодаря огням из горящих костров передавала весть о приближение нежити дальше на запад. Когда человек видел столб дыма, он разжигал костер и на своей сторожевой башни, и так длилось пока, известия о нападения созданий тьмы не достигало северного нагорья — Малибур, которое Флавиан мог разглядеть даже отсюда. Тогда, рыцари Рэвенфилда выступали в поход, на восток, чтобы сразиться с силами нежити.

Навстречу путникам ехал целый торговый обоз, состоявший из пяти крытых повозок, в которые были запряжены мелкие, но коренастые и выносливые лошади. Загорелые купцы и их слуги перешучивались между собой и обсуждали новости, передаваемые из уст в уста, Флавиан понимал, возможно скудно, но понимал, что никакой гонец не успеет разнести вести так, как юркие купцы, который пройдут свой обратный путь через Простор, Трехречье, в Гасконь и успеют посеять на благодатную почву доверчивых людей слухи и новости, коими полнится Рэвенфилд.

Когда телега проезжала мимо крытых повозок, Флавиан почуял запах пряностей, шафрана и ладана, видимо купцы везли свой товар издалека, скорее всего с Западных Пустошей. Вообще, было легко отличить местного торгаша от иноземного — местные всегда пользовались полноводными реками провинции, словно кровеносной артерией и на своих ладьях с низкой посадкой могли всего за несколько седмиц проплыть через весь Риверланд. Иноземные же по привычки, не доверяя местным, ходили по трактам, причем соединяясь в более крупные караваны, которые было труднее ограбить. Рэвенфилд обрел дурную славу, со своими речными разбойниками, которые грабили как торговый речной флот, так и пешие караваны торговцев.

«Боги, смерть и разбойники — три вещи, которые всегда были в Делионе», — как-то сказал Флавиану дядя.

Возле центрального тракта, где были дворовые поместья, некоторые из которых были только частично огорожены деревянным забором или каменной кладкой, стояли и другие здания. Некоторые, наиболее предприимчивые из крестьян торговали прямо здесь своими товарами, наверняка боясь быть разоренными в стенах города более опытными купцами — рыбные изделия, травы, дешевые жемчужины, настойки как алкогольные, так и лекарственные, дешевые меха и другие товары лежали под крытыми кожаным тентом прилавками.

— Эй, брат Жирак, хочешь угощу тебя рыбкой! — крикнул один из торгашей травнику, размахивая своей правой ладонью. — Всего ж за пол рубленного дуката!

Травник обернулся к неудачливому смерду и сплюнул тому практически под ноги.

— Йожка, в тот раз, от твоей рыбы мне пришлось ночевать в сортире.

— Так это ж, негодяй Леван, клянусь двенадцатью, наверняка, чем-то приправил ее, — торгаш развел руками, делая вид, что он тут не причем, сбрасывая всю вину на конкурента.

Он что-то еще пробасил вслед уезжающей телеге, которая наконец-то катила по нормальной утрамбованной дороге. По левую часть тракта стояла небольшое прямоугольное здание, из которого несло хмелем и солодом.

— Ух, пивоварня Коско, — облизался Жирак. — Зараза, вкусное пиво у него.

Пастух подметил, что большая часть домов громоздится именно с левой от тракта стороны, что было неудивительно. Обширная доля поселения располагалась к реке, которая протекала через эти земли, а сам холм, на котором стоял Рэвенфилд, омывался водами этой полноводной реки.

Вблизи замок выглядел еще более внушительно. Речноземные инженеры вырыли вокруг замка глубокий и широкий ров, пустив в него речные воды, которые наполнили ров практически до краев. Но вода здесь была застоявшаяся и дурно пахло, судя по всему местные использовали ров в качестве сброса помоев и мусора. Зеленая и мутная вода была покрыта тиной, корягами и всяким мусором, а через этот ров был перекинут широкий мост на двух громадных скованных цепях, которые продевались в рычажный механизм ворот.

Колеса телеги преодолели небольшое препятствие в виде деревянного бордюра, судя по утрамбованной земле мост не поднимали уже давно. Лошадь с характерным звуком начала цокать своими подковами по толстому и монументальному подъемному мосту, где спокойно могли разъехаться две телеги.

Стены были воздвигнуты на небольшом пригорке, который по мере движения на север поднимался, вместе с каменным строением и казалось, что они нависали над всяких, входящим внутрь города. Бойницы, в виде каменных вытянутых башен располагались через каждые тридцать шагов, в них было видны каменные окна по всему периметру, где можно было спокойно вести прицельный огонь по неприятелю. Воротный проем был очень широкими, а врата, если они закрывались, то только с помощью цепного механизма, опускающего попеременно три железные решетки. По обе стороны от ворот, со стены спускались два гигантских полотна, судя по всему вытканных либо из шерсти, либо из какого-нибудь другого материала. Они быль столь массивные, что ветер даже не смел трепать их края, они напоминали каждому въезжающему в город, кому он принадлежит. По правую сторону висел знаменитый имперский герб, символ вечного Величия Империи и тотемное животное практически всех правящих в ней императоров — величественный грифон, стоящий на двух задних лапах, прикрытый знаменитым саваном Фонарщика. Передние лапы были направлены в стороны запада, в левой лапе тотемное животное держала символ Империи — конусообразную, двенадцатиконечную корону, а в правой же у грифона лежало копье. Само существо было серого цвета, с синими крыльями и красными лапами на фоне ярко-желтого, или золотистого полотна.

Флавиан удивился силам тех людей, что сшили этот гигантский великолепный герб и сколько сил приложили создатели этого чуда к своему творению. С левой стороны от ворот висело полотно поменьше, но оно от этого не становилось менее величественным и внушающим. На алом-багряном фоне, расправив свои крылья в атакующей позе был показан могучий ворон с раскрытым клювом. Пастух сразу же догадался, что это был личный штандарт герцога Ордерика, который управлял своим герцогством именно из Рэвенфилда, ведь недаром местные называют этот город Вороньим.

Флавиан никогда не видел ничего больше своей собственной деревни, для него отара в сто овец была просто гигантской и такого количества животных он не видел до сего момента. Здесь же, подняв свою голову к верху и раскрыв свой рот, он стал наблюдать просто за невероятным количеством воронов, которые бороздили здешнее небо. Их было так много, что отдельные стаи ворон образовывали гигантские плавучие тени, при этом тысячи особей умудрялись заграждать яркое и ослепляющее солнце, умиротворенно, направляющееся в зенит.

— Здесь всегда тень, — травник посмотрел на удивленного Флавиана, объясняя, что тысячи птиц не дают проникать на здешнюю землю солнечному свету.

Галарий никогда не был в Рэвенфилде, но подобного восторга своему младшего спутника не разделял. Он с великим терпением ожидал прибытия в город, чтобы помочь Флавиану найти своего друга со спрятанной печатью. Пастушок в свою очередь не смог перестать пялиться в небосклон, вороны которого, создавали такой визуальный эффект, что казалось, будто небо начинает двигаться над тобой. Здесь стоял оглушающий вой карканья, Флавиану казалось невероятным, что люди могут жить в таком шуме. Однако, многие жители Рэвенфилда отвечали на это, что привыкли жить при ласковом карканье ворон.

Прямо перед воротами висело то, что некогда было быстрым перекусом для окрестных воронов. На высокой деревянной виселице в петле болтался человек, то что от него осталось, не могло рассказать о нем ничего. Флавиан отвернулся от этого зрелища, стараясь не раскрывать перед стражем своего страха.

— Тутма висит повешенный начальник стражи, — начал объяснять Жирак. — Его повесили за то, что дочь герцога была украдена.

Флавиан все же решил повернуться и еще раз посмотреть на остатки стражника. От него практически не осталось совсем ничего, кроме костей.

— Бедняга, вороны его склевали за считанные минуты.

Как только путники перебрались через подъемный мост, Флавиан отметил, насколько же белой была эта стена, которая вдали казалось темной, или уже совсем почерневшей. Вороны загадили крепостное сооружение за много тысяч лет, впрочем, как и сам мост, который был в ошметках птичьего помета. Тысячи, десятки тысяч этих птиц сидели на стенах Рэвенфилда и Флавиану чудилось, что они наблюдают за ними и за всяк входящим в город. Неудивительно, что речноземцы придумали такой примитивный, но довольно красочный миф. Действительно, теперь Флавиану казалось, что вороны походили на толпу любознательных людей, скорее даже не на толпу, а на целый народ, кочующий в поисках собственного жилища, который нашел свой приют где-то на окраине более развитой цивилизации. Здесь эти громкие и надоедающие птицы невероятным образом уживались с не менее шумными людьми. Много веков жизни бок о бок сделали из ворона тотемное животное для жители Рэвенфилда, а для воронов люди стали в некотором роде богами, которые их подкармливают. Такой симбиотический синкретизм был полезен и для людей, и для птиц.

— Хвала нимфидам, мы приехали, — обернулся Жирак к своим гостям, и сказал при этом очевидную вещь.

Они проезжали мимо широких ворот, подняв свой взор к верху, Флавиан увидел металлические штыри, нависавшие над проезжавшими путниками. Внезапно, они нагнали на него страх, после того как он представил, что эти железные штуки с грохотом падают на их головы. После трех таких металлических врат Рэвенфилд раскинулся перед путниками во всей своей гнусной красоте — тесные обгаженные улочки, драные и побитые плешивые кошки, какофония звуков из каркающих ворон и кричащих купцов, ругательств крестьян, смешивавшихся с девичьим смехом, голоса бардом и баритоны рыцарей, звон стали и удары молотов. Запахи здесь смешались так же, как и звуки — пахло дерьмом и свежеиспеченным хлебом, рыбными продуктами и человеческим потом, животными выделениями и выдубленной кожей.

«Неужели так пахнут все города?» — дивился Флавиан, разглядывая уклад жизни местных горожан.

— Мой путь лежит через весь нижний город, в квартал менял, к лекарю Сонье, — здесь было так людно, что Жирак с трудом нашел место, где пристроить собственную телегу. — Могу показать вам путь до ближайших трактиров. Аще, пива хотите и жратву получше, то давайте-ка расскажу, как добраться до Уставшего Волка.

— Тут наши пути расходятся друзья, — произнес Жирак на шепелявом речноземном акценте, остановившись на перекрестке. — Посоветую вам, держаться центральной улицы, она приведет вас к постоялому двору сара Лебизье. Он пошти что находится у верхнего города, вы сразу узнаете его по большой коричневой вывески, оное называется «Усталый волк». Аще, и флигель здоровый и скрипучий, мимо тошно не пройдете. Варево вкусное у него, женушка трудится на кухне в поте лица, передавайте от меня поклон.

Помахав соломенной шляпой чужестранцам, травник отправился к северной части города через узкие улочки, которые разделяли нагроможденные друг на друга дома. Флавиан и Галарий остались стоять на главном тракте, который назывался «навозной улицей», что свидетельствовало о чистоте этого места. Тягловые волы, запряженные в телеги лошади, торговые караваны и рыцарские кони постоянно курсировали по центральной артерии Рэвенфилда, тянувшейся от донжона за внутренней стеной, к центральному тракту. От такого количества животных вся улица была покрыта большим количеством навоза и здесь стояла жуткая вонь. Пастух старался прикрыть свой нос ладонью, однако пахучий воздух проникал повсюду. Речноземцы, кажется, привыкли к такому обилию запахов и это ничуть не смущало их. Вид пришельцев, сошедших с телеги травника, был для них не особо то интересен, каждый из местных продолжал заниматься своими делами. Здесь каждый день можно было увидеть, как знатных рыцарей со всех земель Речноземья, так и авантюристов из других краев Делиона, которых привлекал сам Рэвенфилд. Помимо того, что часть воинов из имперских легионов продолжала нести свою службу на пограничных заставах, рядом с землями нежити, все речноземцы платили особую подать — одну двадцатую от своих доходов, которая шла прямиком в лапы герцога Ордерика.

Эта подать называлась вороньим налогом и облагалась им вся провинция Риверланд, так было устроена испокон веков. Таким образом, часть их денег уходила на выплаты жалования безземельным рыцарям, наемникам и авантюристам, которые несли постоянный дозор и участвовали в разведывательных рейдах к границам с землями нежити, а часть денег уходила на восстановления укрепления и содержания многочисленных рыцарских конюшен. Другая часть уходила на поддержание застав в приличном виде, ибо это были первые субъекты для нападения вампиров и другой нежити. В свою очередь имперцы помогали и своими финансами в этом деле, потому как, легионеры из метрополии несли там свою службу. Крестьяне платили натуральным оброком — морковью, капустой, редькой, репой и животным приплодом. В общем, Рэвенфилд был местом, где переплетались как имперские амбиции и их военное право, рыцарская доблесть речноземцев и их служение Деве Битвы, и наемнический профессионализм, который мог войти с прикосновение и с духом авантюризма различных стаек бандитов, пришедших сюда со всех концов Империи. Как потом Флавиан узнает, здесь трудились и цверги, со своими хитрыми пушками, секрет которых они так яростно оберегали от остальных существ Делиона, а в верхнем городе была открыта торговая фактория альвов, которые продавали свои знаменитые луки по завышенным ценам. Рэвенфилд оставался местом синкретизма и несмотря на свое географическое местоположение был слиянием различных культур, верований и менталитетов, пусть и не всегда мирно существовавших друг с другом.

Жирак уже скрылся за холмистыми улицами, где тесно переплетались более мелкие улочки, с нагроможденными здесь домами. Казалось, что город задыхался от перенаселения и только «навозная улица» была местом, где можно было хоть как-то развернуться. Скорее всего эта улица и являлась самым широким местом во всем нижнем городе

Путники двинулись куда им посоветовал идти Жирак. Верхний город найти было не трудно, его можно было рассмотреть практически со всей близлежащей местности. Он был построен на высоком холме, и он был отделен от другой части Рэвенфилда широкими высотными стенами, которые были облеплены, словно рыба чешуей, тысячами или даже десятками тысяч воинов. Флавиан поднял свой взгляд и лицезрел поверх черепичных покатых крыш мощные стены Верхнего города и высокий донжон, возвышающийся над всем Рэвенфилдом. Пастух еще никогда не видел столь величественного города, и он поразил его в самое сердце. А ведь Вороний город считался по речноземным меркам не самым большим поселением. Бывали и больше. Например, Амалия — столица провинции, или Нереидия — главный город Трехречья. Юнец видел эти великолепные города с висячими фонтанами, круглодонными цветущими садами на картинках в своих книгах и желал увидеть теперь их наяву. Но Рэвенфилд отличался от того, что изображалось в книгах — вместо пышных садов здесь грудились уродливые дома с покатой черепичной крышей, красивые фонтаны здесь заменялись торговыми ларьками, а вместо душистых цветов и восточных пальм — кучи навоза и сплошная антисанитария.

Но красота и великолепность Вороньего города, его мощь и великолепие тесно соприкасается с обратной стороной этой монеты — запахи в Рэвенфилде были на порядок хуже, а сам город был гаже, самым больших конюшен, которые видел Флавиан, здесь было полно преступников, бродяг, больных, шлюх и попрошаек. Эти социальные группы людей были неотъемлемой частью любого цивилизованного города.

«Чем больше шлюх и попрошаек в городе, тем богаче и величественнее город», — так сказал один из анонимных хронистов.

Флавиан побоялся представить, что таким образом творится в Фикии — самом большом городе Империи, который является ее столицей.

Рыцари курсировали по «навозной улице» и Флавиан никогда не видел их еще в таком количестве как здесь. За их спинами развивались плащи самых разных цветов — пурпурные, багряные, алые, темные, синие, желтые, красные, изумрудные. Но более того, на плащах изображались и самые различные геральдические животные и предметы — совы ехали бок о бок с ястребами, волки мирно существовали с кошками, державшие в своих лапах длинные копья, разрушенные мосты зияли на плащах так же великолепно, как и высокие башни. Ящерицы, львы, различные мифические тотемные животные, как сфинксы и медузы, копья, щиты, моргенштерны. Все когда-то это Флавиан видел в геральдических книгах и много читал о том, что это за символы и какие семейства носят их на своих гербах, но теперь он воочию увидел все это разнообразие.

Помимо прочего, на навозной улице можно было услышать множество языков, ну либо самые различные ломанные диалекты имперского языка. Смуглые торговцы, бледнолицые актеры, рыжебородые северяне и южане-лицедеи. Воистину, Рэвенфилд был удивительным миром, почти-что бескрайней вселенной для юноши, который прожил всю свою жизнь в небольшом поселение. Однако не стоит забывать, что Вороний город был самым большим поселением во всем герцогстве, которое так и называлось «Пограничье». Все вассалы герцога Ордерика — были крупные бароны рыцари, которые владели не больше чем сотней крестьянских душ. Мало кто задерживался на этих землях, потому как они были и менее плодородными, в отличие от остальных речноземных земель. Некоторые безземельные рыцари, служившие двадцать или больше оборотов для защиты Пограничья, получали от Ордерика за выслугу свой лен и несколько десятков крестьян. Так делалось испокон веков, но это все перечеркивалось большой смертностью и постоянными стычками, и битвами с ордами нежити. Одна латифундия могла в течение одно года перейти из одних рук в другие, и из этих рук к третьему рыцарю. Но несмотря на все опасности жажда приключений и золота манила как мелкое поместное рыцарство, так и крупных баронов, желающих поживиться за чужой счет и прославить свое имя, записав его в кровные летописи.

Пока оба путника шли по Навозной улице, Флавиан заметил, что тут редко бывало светло. Помимо того, что с востока надвигалась черная туча, где сверкали одновременно по несколько молний, стаи воронов были на небосклоне столь плотными, что пропускали только редкие лучи солнца. Пастух думал о том, где же столько тысяч ворон может добыть себе еду? И почему они до сих пор живут здесь, бок о бок с человеческой цивилизацией, а не отправляются на поиски новых мест для проживания?

Рэвенфилд был основан очень давно… Флавиан, с детства и по природе своей одаренный жутким любопытством хотел узнать побольше об истории этого таинственного города. Возможно, в здешней библиотеке, можно было бы найти древние архивы, повествующие об основание Вороньего города. Но было одно, но. Даже два. Во-первых, сейчас, любознательному и смыленному юноше было не до познания истории, сейчас, он желал лишь найти своего друга Аргия, а затем отправиться с ним восвояси. Неважно куда. Сперва к его родне, возможно матушка проживала с родителями толстяка. Во-вторых, он не знал древнего речноземного диалекта, который присутствует в современном языке только в малой доле, растворившись в имперском языке.

Даже с «навозной улицы», которая по сути являлась главной во всем Рэвенфилде, пересекая город с запада на восток, через основные кварталы, можно было заметить ярко-желтый флигель, в виде вороны, расправившей крылья. Тучи начали с востока свой массированный набег, ветер был столь сильным, что флигель начал крутиться вокруг своей оси, словно заводной волчок. Клюв желтого скрипучего ворона желал показать часть света, откуда дул ветер, но он не мог остановиться на одном месте, продолжая свое веселое путешествие вокруг собственной оси. Ветер протяжно завывал, гуляя через мелкие улочки, вороны начали громогласно каркать, предвещая скорую перемену погоды. Птицы начали летать уж очень низко, полностью закрыв сопротивляющиеся тучам солнце.

Флавиан был удивлен, что за все это время, на него не упало ни одного птичьего помета, хотя казалось бы, что практически вся навозная улица была покрыта белесыми засохшими пятнами. Пастух задрал голову вверх, увидев, просто неописуемые словами красоту и стремление природы к совершенству. Сетьюду нравилось пасти овец потому, как он оставался один на один с сущей матерью, которая воплощалась в зеленом травном покрове, блеющих овцах, белоснежных кудрявых облаках, красивых и аккуратных, как спелые груди молодых девушек, холмами, густой растительности — все это создавало единение Флавиана с природой, и он понимал, что весь мир стремится к совершенству. Так и здесь, он заметил, что тысячи воронов разбивались на десятки, а может быть даже на сотни стай и образовывали своими пернатыми телами различные пируэты в виде клина, воронки или плывущего темного облака. Но здесь красоты природы заменялись чудовищным уродством человеческой цивилизации. Человек настолько стремился обуздать природу, оседлать ее законы и заставить ее работать на себя, что начал калечить и изувечивать первозданные красоты.

Галарий увидел флигель постоялого двора, о котором говорил Жирак и решил свернуть в улочку, сократив через нее путь. Внезапно, на Флавиана нахлынуло странное чувство обреченности и скованности. Расстояние между двумя домами было столь мало, что здесь с трудом могли разойтись два человека. Сетьюд вспомнил, как он шел через подобные дома в Диньере, когда стражники вели его на эшафот. Тот момент останется огромным отпечатком судьбы, выедающим дыру в его душе. Казалось, что как только он выйдет из улочки, на него с верхних окон снова начнут сыпаться оскорбления и порицания.

Страж несколько раз, едва заметно, оборачивал свою голову, по началу Флавиан думал, что он смотрит, идет ли за ним пастух или нет. Но крепко сложенный Галарий, помимо прочего, был почти на полторы головы выше юнца и его взгляд всегда проскальзывал по макушке северянина.

— Сейчас в постоялый двор, а куда отправимся потом? — поинтересовался Флавиан, которому не терпелось встретиться со своим старым другом.

Ему хотелось поговорить с Аргием о том, что с ними приключилось, какие беды они превозмогли, с какими страхами они сталкивались вместе, а с какими по отдельности. Флавиан хотел рассказать Аргию все то, что он пережил за последнее время, поговорить о тех легендах, о которых они часто вели беседы, которые воплотились в реальную настающую жизнь. Павшие, Тьма, болотники, орден стражей… Но что-то прижгло сердце Флавиана и он понимал, что ему будет стыдно поведать своему товарищу о позорных избиениях и плене в казематах инквизиции. Шрамы на его спине по-прежнему болели, а на руках навсегда остался бледный отпечаток от кандалов, коими он был прикован к сырой темничной стене. Теперь это стало его "украшением" на всю жизнь, памятью о том, насколько может быть злобен человек.

— Посмотрим, — как всегда скупо ответил страж.

Флавиан следовал за ним по закоулкам, стараясь преодолеть свой собственный страх. Юный северянин не смотрел по сторонам, а упершись своим взглядом в плащ Галария, разглядывал колесо богов с двенадцатью спицами. У него было трудное и довольно невнятное отношение к религии, с одной стороны Флавиан видел в природе божественное начало — грамотный порядок мироустройства, взаимодействие разных существ друг с другом, уравновешивание жертвы и хищника. С другой стороны, прочитав много книг, подаренных дядей, он видел на их пропахлых древесиной страницах жестокость и убийства даже среди великих людей, разврат церковных иерархов, геноциды, многочисленные убийства и у юного пастуха в голове возникал когнитивный диссонанс. Как может сосуществовать божественный и грамотный порядок с хаосом и смертными грехами? Дополняют ли он друг друга, или входят в яростное столкновение, как Свет и Тьма? Но дядя, часто повторял, что Тьма есть ничто иное, как отсутствие Света. Но в это трудно было поверить юному пастуху, который относился ко всему с предвзятым недоверием и скепсисом. А что если это Тьма первозданна и Свет нарушил ее покой? Где же пребывают те боги, перед ликом которых совершаются эти злостные мерзости?

— Кажется, Жирак говорил именно об этом постоялом дворе? — задал вопрос Флавиан.

Ему жутко хотелось спать. Усталость будто давила ему на плечи, и он с удовольствием бы почтил мягкую постель своим присутствием, погрузившись в сон, несмотря даже на то, что ему почти каждую ночь снятся кошмары.

Улица, на которую вышли путники была намного меньше навозной, здесь было не так людно, но дорога здесь была более грязной — лужи, песок, навоз и помет перемешались во что-то липкое и грязное. На здание, где продолжал, словно водоворот, вращаться флигель, над самой дверью висела выцветавшая и поржавевшая табличка, на который грубыми мазками был нарисован серый волк, прилегший отдохнуть.

«Уставший волк», — Флавиан разгадал это немудренную и простую загадку вывески.

Постоялый двор был на удивление большим, и ни шел ни в какое сравнение с захудалой харчевней Мерьи Клоповницы или скупой и разваливающейся таверной в Верхних Рудах. Постоялый двор имел двор, располагавшийся за самим зданием. Здесь были грязные лужи, которые с долей аккуратности были заложены каким-то грязным тряпьем, старыми рубахами, ветхими поношенными панталонами. Между улицами, к самому входу были проложены поверх грязи три, скрепленных между собой дощечки Перед крыльцом стояли трое выпивших мужичков и о чем-то спорили друг с другом с ярко-выраженным речноземным акцентом.

Во дворе стояло четыре столба, между которыми были связаны крепкие веревки, на которых сушилась одежда. В ожидание грозы женщина начала снимать белью, все время поглядывая на затягивающие небосклон тучи. Молнии ярко сверкали, озаряя все в округе.

«Коваль бьет своим молотом по наковальне», — в этот раз удары этого божества, громким отзвуком и яркими вспышками отображались на небосклоне.

На заднем дворе таверны была собственная крытая конюшня, видимо для гостей побогаче. Жирак сказал, что в Уставшем волке останавливаются даже мелкое безземельное или разорившееся рыцарство. Лошади, стоявшие в стойлах принадлежали именно этим людям, чуть менее знатным, чем обычные рыцари. Это немудрено — богатые и именитые рыцари всегда смотрели с долей презрения на нищих и безземельных собратьев.

Само здание было не похожим на остальные постройки— трехэтажное, с большим количеством мелких окошек, обрамленных серыми оконными рамами. Если бы эта таверна была человеком, то к ней бы можно было спокойно подобрать такой эпитет, как «раздувшаяся», или «пузатая», по крайней мере так это выглядело со стороны. По самому строению было видно, как она задумывалась изначально, но таверна росла вместе с городом и потоком людей, желающим посетить Рэвенфилд. Путник заметил, как минимум три разных пристройки, в том числе два верхних этажа.

Мужчины косо посмотрели на рыжебородого воина, который мог внушить страху даже дикому медведю. Охмелевшие после нескольких бутылок пойла, они не стали ничего говорить вслед чужестранцу. Они о чем-то перешепнулись между собой и продолжили разговаривать о похищенной дочке Ордерика.

«Хвала богам», — облегченно вздохнул Флавиан, когда они вместе со спутником вошли в это большое и шумное заведение.

Но прошло всего лишь несколько минут, как Флавиан, разморённый спертым воздухом душного помещения, где смешался запах кислого перегара, выпивки и горелого жаркое, желал только одного — как можно быстрее добраться до кровати.

Если снаружи это здание казалось раздутым, словно живот беременной женщины, то внутри создавалось ощущение, что путники попали в обширное чрево кита, только деревянное, кишевшее самым различным людом. Тут собрались как простолюдины, в своих блеклых и потертых одеждах, так и зажиточные горожане, местные торгаши, говорившие на странном для Флавиана речноземном диалекте, так и купцы из дальних стран — смуглые и загорелые левсенийцы, островитяне, говорившие на диалекте протоимперского, рыцари в сверкающих и потертых доспехах, их пажи и оруженосцы. Цверги, болотные жители, речноземцы, имперцы. Это было самое большое здание, в котором когда-либо был Флавиан. До поры до времени…

«Уставший волк» был обширным трехэтажным зданием, пастух хотел сосчитать количество столов на первом этаже, но решил, что собьется со счету. На второй этаж вела крутая деревянная лестница, с дивными резными перилами. На втором этаже располагались комнаты, которые можно было снять за несколько дукатов всякому усталому путнику. Большое количество окон не спасло это помещение от мрака и задымления, дым от жарева и очага, смешивался с курительными трубками здешних обитателей и стелился по всей таверне, словно утренний туман. Сальные свечи горели по всему периметру помещения, освещая таверну своим ярким, но небольшим огнем. Через мутные, грязные и заляпанные окна пробивалась толика света, но она была столь ничтожна, что не могла рассеять мрак «Уставшего волка». Здесь пахло настоявшимся перегаром, жжеными волосами, табаком и алкоголем, но все это умудрялось заглушаться веянием сквозняка, который принес в ноздри Флавиана аромат жареного мяса, идущий из кухни, так возбудивший в пастухе аппетит.

Казалось, что столы расставлены в «хаотичном порядке», без всякой закономерности. Сбитые из дуба или березы, одни из них стояли узкой стороной к двери, другие же напротив — широкая сторона столешницы шла параллельно выходу и стойки трактирщика. Стулья также, как и столы, были разные — где-то стояли обычные табуретки, где-то стулья с продольной спинкой и несколькими дощечками, а где-то и вовсе стояли топчаны — вакантные места для тех, кто пришел позже всех, ибо на них никто не сидел, так как они были низкие и менее удобные. За стойкой, которая была завалена просто невероятным количеством всяких разных продуктов стоял худощавый мужчина, с крупными надбровными дугами и мохнатыми бровями, из-под которых выходил его тяжелый, словно молот Коваля взгляд.

«Видимо это и есть трактирщик», — подумал Флавиан.

Галарий недолго осматривал таверну своим испытующим взглядом и ничего не сказав, направился прямо к хозяину «Уставшего волка». Несмотря на то, что сейчас в таверне было не так уж и много народа, здесь стоял базарный шум — имперское наречие смешивалось с речноземным акцентом, тяжелое наречие цвергов переплетались в дивный узор с красивой альвийской речью, иногда все это заглушалось стуком и лязганьем ножей о тарелки, лаем пса, который сидел в одном из углов таверны, диким смехом, раздававшегося со стороны оруженосцев, который играли в карты. В углу таверны сидел весь подранный кошками лохматый пес и рычал на каждого, кто мимоходом проходил подле него. Флавиана удивило и то, что в таверне были жрицы любви, хотя он всегда думал, что Речноземье — провинция, и в прошлом королевства, всегда соблюдавшие свои принципы и высокоморальные устои, но теперь пастух видел, что шлюх на всех не хватало. Одна сидела на коленках у пьяного, и судя по отсутствию герба на щите, безземельного рыцаря, вторая, от которой пахло самыми дешевыми духами и жутким перегаром, накручивала на палец свои вьющиеся волосы, беседуя с богатым горожанином, две путаны стояли за спинами людей, игравших в карты, другая же шлюха облизывала под кустистыми усами губы коренастого цверга. Флавиан еще никогда не видел такого скопления народа, к тому же, столь разных людей, никак не похожих друг на друга.

— Благослови вас Дева, — хозяин трактира поприветствовал новоприбывших гостей, даже не попытавшись сделать хоть какое-то подобие улыбки.

Галарий молча кивнул приветственным жестом.

Все же Флавиан был прав, и он угадал в этом мужчине хозяина трактира, о котором рассказывал травник. Вблизи, этот худощавый мужик, превращался в сгорбленного, но все же крепко сложенного человека. Его лицо было все в глубоких точках, оставшихся после оспы, а брови были столь густые, что росли практически до самых бакенбард. Флавиан, пытался вспомнить его имя и память его не подвела.

— Сар Лебизье?

Правый уголок губы трактирщика слегка приподнялся, и он сделал что-то похожее на скромную и ленивую улыбку. Краем глаза Флавиан видел, что страж пытается что-то высмотреть в «Уставшем волке», ну или кого-то. Некоторые из взглядом посторонних провожали Галария в спину, наверняка обсуждая приход члена ордена стажей в Рэвенфилд.

— Мы знакомы? — ответил Лебизье.

Все это время трактирщик вытирал подолом своего грязного халата, который когда-то был белого цвета, пивной бокал с отколотой ручкой.

— Нет, но травник Жирак, прославлял практически в стихотворной форме славу вашего трактира, — решил пошутить Флавиан.

Сетьюд не ожидал от этого нахмуренного мужчины такой громкой реакции и заливистого смеха.

— Хаха, да, точно, это в духе нашего плута, — ответил на это Лебизье. — Он случайно не складывал там оды в честь долга, который он заносит мне уже второй месяц?

Внешний вид трактирщика резко контрастировал с его манерой речей, и он мило проболтал со своими гостями несколько минут. Галарий спрашивал лишь то, что было касаемо их дела, о вампире, смерти магистра и слухах в городе, но путники ничего нового не услышали. Лебизье повторил все, что до этого говорила им Мерьи и Жирак, но чаще всего с небольшими новыми крупицами информации.

— Все чаще в «Усталый волк забредают мелкаши, — так трактирщик называл мелкое безземельное рыцарство, отщепенцев с большей дороги, которые, фактически были равносильны разбойникам. — Я у себя видел и суровых северян — съердов, и горделивых гасконцев, и хитроумных альвов, которые постоянно ссорились по пустякам с хмельными цвергами. Поножовщина бывала, авантюристов хоть отбавляй. Я думаю Вороний город это самое насыщенное альвами место в Империи.

Люди недолюбливали альвов за их расизм и пренебрежительное отношение к другим расам. Они привыкли смотреть на остальных свысока, однако при этом являлись прекрасными лучниками и пращниками. Даже альвам нашлось место в этом городе.

Лебизье наклонился чуть поближе к своим путникам, его взгляд падал то на Флавиана, то на Галария, казалось, ему нравилось разговаривать о таких пустяках со своими клиентами.

— Вот, что я вам скажу, — трактирщик понизил свой голос, чтобы придать своим словам вес и некий ореол таинственности. — Намечается тутово у нас крупная заварушка, будь здоров. Слухи ползут уже по всему Речноземью, что объявят алтарный поход на нежить, посему и прибывают в Вороний город все больше и больше вооруженных бродяг, и отщепенцев, в надежде нажиться на войне. Недавно прибыл даже брат герцога Простора, кипиша тут навели. Мало того, что дочерь герцога пропала, так в городе такой кавардак происходит, что скоро можно будет красть даже целые кварталы.

«Алтарный поход», — прокрутил у себя в уме пастух, пытаясь вспомнить, когда был последний из них.

Дядя рассказывал про то, как выглядит этот алтарный поход. Архиепископ Речноземья объявляет его и множество знатных рыцарей собирается под сенью алтаря благочестивый Девы. Даже крестьяне и преступники могут вступить в войско, чтобы очистить своих грехи, но чаще всего это выглядит как именно избежание закона — в своем большинстве крестьяне поклоняются нимфидам и почитают духов рек, Дева Битвы была популярнее в рыцарских кругах.

«Перед Девой мы все равны, как солнце посылает свои лучи на бедных и богатых, так и Дева Битвы, наша роза войны, благоволит, как богатым, так и нищим, как здоровым, так и прокаженным», — так говорилось в одной из подаренных дядей книг.

Считается, что на всех тех, кто присоединился к алтарному походу, снисходит благоволение Девы Битвы и полное отпущение грехов. Флавиан не знал, правда это или нет, но каждый из алтарных походов сопровождался десятками самых разных задокументированных чудес, произошедших под благословением Девы.

Перед войском, выступавшем в алтарный поход, несли тяжелую позолоченную гробницу Девы Битвы, инкрустированную различными драгоценными камнями, где как считается похоронена здешняя святая. Кажется, в последний раз, алтарный поход объявляли против кентавров, которые посмели разорять герцогство Простор, около двадцати лет назад.

— И каковы шансы, что его действительно объявят? — поинтересовался Флавиан.

Трактирщик ухмыльнулся.

— Я гляжу, вы не местные, достопочтенные гости, — Лебизье как в воду глядел, хотя много ума и не надо, чтобы отличить речноземный говор с другими диалектами. — Ходят слухи, что наш лорд-протектор Телий, немного… Того.

Флавиан переглянулся со стражем и тот своим отсутствующим взглядом дал понять, что он этого не знал.

— Того? — переспросил Флавиан.

Лебизье посмотрел внимательно по сторонам, дабы его никто не подслушал. Но стойка пустовала и кроме двух иноземцев здесь никого не было, все остальные посетители «Уставшего волка» сидели за столами.

— Говорят, боги лишили его рассудка, — полушепотом ответил трактирщик. — Он стягивает все имперские легионы в Простор, на границу с кентаврами и Священной Рощей дриад. Он заперся в своей комнате и никого не принимает, а без его санкций, алтарный поход одобрен быть не может.

На самом деле, пусть Флавиан и любил историю, но все эти перепутья политики его мало интересовало сейчас. В данный момент, он хотел набить свое брюхо, запить это холодным темным пивом или забродившем квасом, а затем, отправиться со стражем на поиски Аргия. Сетьюд искренне надеялся, что на этом, именно в Рэвенфилде, его приключение закончится и отдав в руки стражей печать, они со своим другом отправится в свои родные земли. Пастух скучал по матери и надеялся, как можно скорее встретиться с ней. Теперь, у него все реже и реже возникали мысли о том, что матушка погибла, и она часто навещала его во снах.

— Говорят, что вампир, орудующий в городе мог быть как-то связан с пропажей дочери Ордерика? — поинтересовался Галарий, хотя конечно это было его собственной теорией.

— Ну не знаю, — пожал своими крупными плечами Лебизье. — Мож оно и так. А мож и нет. Герцог — мужик крепкий, но четырнадцать оборотов назад его жена лишилась жизни и умерла при родах, да упокоит Праматерь ее душу. А вот сейчас герцог лишился и девчонки. После такой тяжкой ноши люди либо ломаются, либо сгибаются и третьего не дано.

— В Столберге о жене Ордерика отзывались тепло, как и о ее дочери, — сказал Флавиан, решив поддержать беседу.

Трактирщик улыбнулся, словно бы вспоминая былые времена.

— О, семнадцать оборотов назад умер мой старик, передав "Уставшего руки" в мои молодые руки, — начал рассказ Лебизье. Хильгида дружила с моим отцом и часто заходила в наш трактир, клянусь нимфидами, мальчик. Еще будучи подростком я видел часто эту кроткую и красивую даму.

В голове Флавиана почему-то появился образ этой женщины, о которой говорил трактирщик.

— Она была невысокого роста, крохотной можно сказать, в отличие от ее большого сердца, — улыбнулся хозяин заведения. — Речные духи одарили ее большой родинкой, которая тянулась через всю правую щеку.

Трактирщик жестом провел по своей небритой щеке пальцем, показывая размер этой родинки.

— Дочка пошла вся в маму, — продолжил Лебизье. — Добрая и ласковая, плохого слова никогда не скажет. Надеюсь, что герцог найдет свою дочь.

Дослушав рассказ, гости заказали у трактирщика жаркое, квашенную капусту и суп из вареной репы с капустой, иноземцы сели за один из свободных столов. Крепко сбитый из толстых, плохо обструганных досок стол, с торчащими шляпками гвоздей стоял практически посередине зала, Флавиан с превеликим удовольствием усадил свой зад на один из табуретов.

— Может быть стоило спросить у него про Винария? — спросил пастух.

Галарий отрицательно покачал головой.

— Тут повсюду уши, — сказал страж, не привлекая к себе внимания.

Сетьюд с этим не мог согласиться. Людей здесь было много и возможно, кто-то из них находится не на той стороне войны. Возможно, что один из здешних обитателей вампир… Почему-то эта мысль крепко зацепилась в голове пастуха, и он начал осматривать рты посетителей трактира, на наличие острых клыков. Но его взгляд натыкался только на гнилые и нечищеные зубы.

— Винарий с Аргием в Высоком городе? — Флавиан видел крепкие двойные стены, которыми была обнесена другая часть города, расположенная на высоком неприступном холме.

Винарий может быть и был бывшим членом ордена, но его статус все же был намного выше, чем социальное положение обычных мещан. Скорее всего страж проживал именно там. Однако, Галарий не ответил на вопрос Флавиана, а перевел тему.

— За нами был хвост с самых ворот, — страж обратился к юнцу, положив свои могучие руки на стол.

Тут, пастух вспомнил, как Галарий ненавязчиво озирался по сторонам, как будто что-то высматривая.

«Неужели это правда?» — удивился Флавиан и кровь застыла в его жилах. «Значит, темники выследили нас. Или кто-то из их союзников?»

Флавиан замечал, как страж со своим отличительным плащом буквально приковывал взгляды к себе, так что возможно это был просто, какой-нибудь любопытный человек. С другой стороны, пастух сразу же отбросил эту теорию, посчитав, что Галарий довольно опытный воин и сможет отличить обычное любопытство от слежки.

— Точно? — Флавиан хотел быть уверен в словах своего напарника.

В этот момент, к ним подошел трактирщик, натянув на свое серьезное лицо что-то очень похожее на улыбку.

— Пива хладное, из моего погреба, — два больших бокала с громким стуком опустились на древесный стол. — Вкушайте, друзья, скоро женушка сделаем вам закусь.

— Постой, — страж поднял правую руку, подзывая к себе хозяина трактира.

Невесть откуда, воин достал из-за пазухи несколько серебряных монет и протянул их прямо в ладонь Лебизье.

— Слухи слетаются в трактир, как ведьмы на шабаш, — произнес Галарий. — Не видывал здесь мальчика плотного телосложения?

Лебизье не стоило долго уговаривать и монеты сразу же исчезли в его волшебных карманах.

— Одного? — переспросил трактирщик. — Заходил ко мне на этой седмице, вместе с лохматым другом.

Флавиан аж привстал на ноги и его сердце заколотилось.

— Искал стража местного, ну я ему и сказал, что в замке тот, — пожал плечами Лебизье. — Предупредил, что в замок сейчас нищих не пускают. Где он сейчас не знаю.

Галарий кивком отблагодарил трактирщика и уткнулся в бокал с пивом. Пузырьки медленно поднимались со дна бокала на волю, образую толстый слой пены.

Флавиан надеялся, что Аргий все же встретился с Винарием и с этими мыслями пастушок пригубил пиво. Оно оказалось действительно холодным и столь сильно забродившем, что сразу вдарило пастуху в голову. Чувствовалась горечь хмеля и сильный привкус солода, но пиво было, что надо.

— Нам нужно будет попасть в замок, — коротко резюмировал страж и сделал несколько глотков пива.

Флавиан последовал его примеру и сделал еще один глоток, наслаждаясь чудесным напитком. Он уже и забыл, когда в последний раз пил медовуху с пивом, на празднике Первоплодия ему это так и не удалось.

— Собака, — произнес Галарий ставя стакан на стол. — Не смотри туда.

Флавиан вспомнил, заливавшегося лаем подранного лохматого пса, с высунутым розовым языком и длинными усами.

— Человек в капюшоне, не сводит с нас глаз, — продолжил Галарий. — Кто-то следит за нами.

Флавиан ловко передвинул свой бокал на край стола, под левую руку, в ту сторону, где сидела это большая псина, которая чем-то издалека была похожа на Снежка. Мимолетным взглядом он прошелся по тому углу и действительно, заметил человека, одетого в нечто, похожее на рясу, его лицо был прикрыто капюшоном и казалось, что он сидит в этой позе с того момента, как чужеземцы вошли в «Уставшего волка.»

— Друзья или враги? — задал вопрос Флавиан, и тут же еще раз прихлебнул пива.

— У нас нет друзей, — сказал, как отрезал, страж.

На этой фразе их диалог увяз, словно бедный путник, попавший в болотную трясину. Помимо всевозможных запахов, которым полнился трактир, здесь было жутко душно и жарко, от обилия людей, у Флавиана выступила на лбу испарина. К счастью, пиво слегка охладило его и было спасательной жидкостью в этом деле. Теперь оставалось ждать горячего обеда, Флавиан видел через узкий коридор, который судя по всему вел на кухню, как пухлая женщина в средних летах бегает с половником и готовит еду.

«Наверно нам», — подумал Флавиан и у него потекли слюнки.

— Что будем делать с хвостом? — задал вопрос пастух, наклонившись к стражу чуть ближе.

— Отрезать, будет больно, — ответил Галарий. — Он нам не помешает.

В скором времени, трактирщик, в своем засаленном и грязном халате, принес гостям на стол две тарелки, а второй ходкой невскрытый бочонок с пивом. Галарием молча вложил тому в руку солидную сумму дукатов, Лебизье, тот чуть ли не раскланялся в благодарностях и исчез с глаз долой. Поедая горячее мясо, которое было нежным, как поцелуй девственницы, и таяло во рту, как первый снег, Флавиан постоянно косился на человека в темных одеждах. Затем, случилась потасовка между оруженосцами двух каких-то безземельных рыцарей, или как их назвал, сам Лебизье — мелкашей.

— Доедай, — Галарий едва притронулся к своей еде и встал из-за стола. — Мы направляемся в замок.

Флавиан, который более всего желал встретиться со своим другом, не понимал, к чему такая спешка стража. Свою еду он так и не доел, оставив на столе большую часть блюда и успев лишь обглодать мясо с костей. Галарий едва прикоснулся к пище, решив тотчас отправиться в замок. Страж внешне не проявлял никакого возбуждения, однако Сетьюд заметил в нем изменения. Словно его спутник жаждал встречи с Винарием и Аргием, не меньше чем Флавиан.

На улице шел небольшой дождь, слегка прибивший пыль на земле, который в скором времени закончился. Вороны попрятались под небольшими навесами, или каменными башнями, шума от них поубавилось. Гроза обошла Рэвенфилд стороной, хотя к северу молнии по-прежнему яркой полоской разрезали небо.

Верхний город был еще намного старше, чем Нижний, никто даже и не пытался определить возраст оплота Рэвенфилда. Местные архивы, а также речноземные мифы и легенды старят Вороний город на несколько тысяч лет. Говорят, что Рэвенфилд был построен еще за долго до того, как на свет родилась почитаемая речными жителями Дева Битвы. Верхний город был ничем иным, как ядром Рэвенфилда — форпостом в важном стратегическом месте, воины которого должны были следить за движениями войска нежити. Со временем, из небольшой крепостной заставы, благодаря многочисленным ссыльным преступникам и авантюристам, которые верили в слухи о несметном богатстве вампиров, основной Рэвенфилд превратился в донжон — большой замок, расположенный на холме и обнесенный высотными стенами. Воины, мародеры, бандиты, рыцари разных мастей, существа из других рас — все они стали селиться подле холма, за стенами города и уже к рождению Девы Битвы Рэвенфилд представлял из себя обширный замок, вокруг которого вырос не менее обширный город. Сейчас же Верхний город представляет из себя крепость внутри крепости, обнесенную Старыми стенами. Название довольно условное, потому как стены это реставрируется прямиком из казны лорда-протектора провинции, из столицы Рэвенфилда.

Дождь вновь небольшими каплями начал барабанить по скатным крышам домов, по сырой земле, создавая возмущения в небольших лужицах и снова взбаламутив ворон — намокшие, холодные и голодные вороны после каждого раската грома начинали каркать во всю глотку, издавая воистину великий шум, разносившийся по всей округе. Флавиан готов был поклясться, что это карканье можно было услышать даже в Столберге.

Покрытый пылью плащ Галария тащился вслед за его спиной по грязным лужам и комьям грязи, Флавиан старался обходить лужи и кучи дерьма своими босыми ногами, думая о том, где бы раздобыть ему обувь. В скором времени, миновав несколько узких улочек, путники прибыли к Старому городу.

Внутры Старых стен был свой миниатюрный город. Сразу после врат стоял колодезь, который закрывался треугольной деревянной покатистой крышей, с железной рукоятью и тремя ведрами, стоявшими чуть поодаль. От кузницы несло каленым железом, кузнец, не обращая внимания, на окружающих его играющих детей, ковал на наковальне меч, а подмастерье в это время занимался подковами. Обильный пар шел из кузни, застилая при этом другое здание — конюшню, где лошади, боявшиеся более людей небесные проявления богов, изрыгающих с небесной гром и молнию. Здесь были пекарни, стойла, рыцарское ристалища и богатые дорогие дома вассалов герцога Ордерика. Сам замок был монументальным и высотным сооружением, шпили его башен возвышались над внешними и Старыми стенами, как взрослый накаченный мужчина над робким дитем. Сильный ветер, несший с собой потоки свежий дождевой воздух, развивал герцогское знамя — черного ворона, с расправленными крыльями.

«Никогда не видел ничего подобного», — обомлел Флавиан увидев, сколь великим было это сооружение, не понимая, как такое вообще может создать человек.

Не удивительно, что крестьяне повиновались своим герцогам. Такие здания были в своей основе олицетворением силы и могущества правителя, и для любого чужеземца казалось, что такое могли построить только великаны.

Даже издалека, за стенами города, замок казался просто неимоверной громадиной, колоссом, который служил насестом для десятки тысяч воронов. Камень, из которого был сложен замок был светлым, но столь великое число птиц, облепившее здание красило его в черный цвет пернатых обитателей. Флавиан не понимал, как жители замка могли спать постоянном шуме воронов, которые не прекращали этого делать на протяжение всего дня. Помимо прочего, вороны просыпаются рано утром, практически с самых восходом Светила, отчерчивая ночь от утра своим неудержимым гомоном.

Стражники допросили новоприбывших гостей, Галарий ловко юлил и обманывал их, ради того, чтобы попасть внутрь этого особняка, для встречи с герцогом Ордериком.

— У меня есть сведения, касаемо дочери Ордерика, — соврал страж не краснея, но кажется, что стражники ему поверили.

Человеку с оружием поверить легче, чем грязному и неопрятному крестьянину.

— Герцог сейчас не в замке, — ответил один из стражников.

Галарий не показал своих эмоций и продолжал настаивать на своем.

— Где я могу найти его?

Воин, закованный в броню посмеялся с вопроса пришельца.

— Извини, брат, сегодня герцог не соизволил мне доложить о своем месте пребывания, — ответил стражник, но он вдруг понял, что шутить с этим гостем не стоит.

Галарий стоял словно статуя, никак не отреагировав на слова стража.

— Можешь спросить у магистра Лукия, он остался за главного в замке.

Галарий кивнул в благодарность за информацию и проследовал внутрь этого гигантского зверя. Флавиану показалось, что он со стороны выглядел как сжавшийся в комок котенок, стараясь не показывать свою не знатность. Однако стражники ни сказали ни слова, приняв его видимо за оруженосца рыжебородого воина.

У Флавиана захватывал дух при виде этого сооружения — ничего подобно величественного и монументального, созданного руками человека, пастух не видел. И вообще сложно было поверить в то, что такую махину можно соорудить силами одних лишь людей, может быть тут не обошлось без магии?

Когда-то, еще несколько месяцев назад он лелеял мечту о том, что он все же станет странствующим бардом, а может быть они с Аргием организуют бродячую труппу и будут путешествовать не только по Империи, но и по всему Делиону, слагая по тавернам и трактирам сказания, саги и поэзию. Флавиан, начитавшись в своем детстве подаренных дядей книг, мечтал увидеть все закоулки Делиона, познать все его тайны и посетить самые известные места мира. Сетьюд грезил посмотреть на бесконечные снежные покровы Съердии, желал увидеть великолепные старинные замки Риверланда, хотел поплутать по непроходимым лесным массивам бравлян, посетить родину богов и великих героев — Семиостровие, узрить творения величайших скульпторов, творцов, поэтов в сказочной Февсии, и конечно побывать в столице и сердце Империи, где жизнь бьет ключом уже несколько тысяч лет — Фикию, куда вели все дороги мира. Пастух мечтал погостить у воинственных амазонок, которые любили выставлять на показ свою статную грудь, очаровавшую странников, посмотреть на величественные луга кентавров, посетить железные руды цвергов и узреть воочию их странные, но могучие крепости, которые выдалбливались прямо в сердцах гор, увидеть самые старые сооружения Делиона, посетив альвийский протекторат и посмотреть, как живут гипербореи, как выживают пустынники, почему Морской Восток столь богат, а друиды едины с природой. Эта любознательность и жажда знаний всегда была предметом симпатий для его дяди, и он всегда подчеркивал, что из Флавиана вышел бы неплохой ученый и отличный летописец.

Теперь вот, он шагает по широким коридорам великого сооружения речных жителей, шагая босыми грязными ногами по холодному замковому камню. Стоило ему поднять голову вверх, она начинала кружиться от того, насколько же высоко уходят шпили в небеса и соединяются в единой точке, едва различимой человеческим глазом. Каменный пол состоял из плиток, некоторые из которых уже были треснувшие, а некоторые поменяны на новые гранитные, отчетливо разделяя границу между новым и старым. Некоторые из плит были наделены чудесным орнаментом — прямо сейчас Флавиан чуть было не наступил на цветущий плавными линиями цветок, проложенный по всей плите. Следующий, уже изрядно стертый, но до сих пор явный рисунок на полу, наверно одной из самых старейших плит замка, изображал воина в подобие кольчуги, который держал в своей правой руке копье, а левой придерживал щит рядом со своей ногой.

Десятки каменных колон поддерживали этот тяжелый арочный свод, их капители были украшены фигурами различных животных — лис, волков, медведей, грифонов, жаб, сов, орлов, их было просто несметное количество. Каждая из арок отделяла одну часть замка, от другой, при этом они были замаскированы полукруглыми выпирающими выемками, обрамленные пластинчатыми бронзовыми лепестками, похожие на золотистую рыбью чешую. Там стояли десятки свечей, освещавшие и без того мрачный замок. Здесь было действительно довольно тускло и дело было не в том, что божественное светило сейчас было спрятано мрачными тучами — оконные выемки, длинные и прямоугольные были уж слишком мало, чтобы осветить эту махину. Слуги шныряли туда-сюда, одни служки бегали с постиранным бельем в руках, и направлялись во двор, чтобы развесить простыни на воздухе, другие слуги меняли догоревшие свечи на новые, третьи же намывали пол и Флавиану даже стало стыдно, когда он заметил, какие грязные следы он оставлял своими ногами. Здесь ходили и рыцари, совершенно не обращая внимания на чужаков. Лишь некоторые из них косо посматривали на плащ Галария, не признавая в нем своего брата. Ордена стражей боялись, остерегались, а некоторые — даже открыто ненавидели.

Теперь путники дошли до развилки — прямо было нечто похожее, на часть храма, внутри замка, но как оказалось, это была лишь официальная приемная для важных гостей. Там стояло десятки деревянных лавок, с резными подлокотниками и спинками, крашенными профилями, а в самом конце этого помещения стояло большое причудливое кресло, больше похожее на трон. Вправо уже уходило две лестницы, одна вели по всей видимости в подземелье, а вторая шла наверх. Даже лестница была способна удивить пастушка, тот рассматривал столь великое количество деталей и был попросту поражен, какой человек в своем уме будет уделять столь времени даже такой крошечной детали, как бронзовая спираль, на резном каменном фоне?

Свечи горели по всему замку и Сетьюду было страшно подумать, сколько стоил весь этот воск, из которого делались эти источники света? На одни лишь только свечи в день здесь тратилось больше монет, чем сколько мог бы заработать пастух за год.

«Сколько же трудов было вложено в строительство всего этого?»

Отсюда, Флавиану казалось, что эта лестница уходила куда-то в поднебесье, на вершину Фиолхарда, где пируют праведные боги, в ожидания Адромезы. Здесь было десятки каменных ступеней, стертые тысячами рыцарей, десятком тысяч слуг, сотнями тысяч просителей. И только теперь, к Флавиану пришло осознание, что по этому месту, где только что шел он сам, когда-то, больше тысячелетия назад, шагала великая Дева Битва, которая так популярная в среде речных аристократов. Здесь в воздухе можно было учуять запах славы прежних герцогов, пахло тысячелетней историей и битвами. Здесь жил Петер Разбойник, и возможно, что именно на этом месте, король Хлойнег Птичник говорил свою знаменитую речь, перед битвой с графом вампиров Люцием, Риньеро Медведь, бродивший по гигантскому замку со своими прирученными медведями. Это было удивительное место. И обернувшись, Флавиан даже не был удивлен, когда заметил статую, которая своими очертаниями смогла передать тот воинственный дух Девы, которая шла на битву против объединенного войска нежити. Дева стояла с покрытой шлемом головой, облаченную в свою кольчугу и держала в руки свое знаменитое копье, которым и убила графа Люция, досаждавшего всей Империи. Эта загадочная леди исчезла со страниц истории после славного деяния, и никто не знал, куда она пропала. Большая часть рыцарей верила в то, что боги удостоили ее великой чести — она стала одной из богинь и была помещена на небо, обретя новое созвездие. Когда новая имперская религия пришла на земли Риверланда, мифы смешались одним с другим — Дева теперь пировала в Фиолхарде с другими богами, но она не являлась богиней в полном смысле слова. Однако, Девы почитали здесь наравне с Двенадцатью, если даже не больше, посвящали ей обеты, возносили молитвы, просили о благодеяниях и заступничестве. Поклонение этой женщине было фундаментом всего рыцарского движения Речноземья.

В отдаленных речноземных местах, ну на примере того же Столберга, местные жители до сих пор верили в нимфид, русалок, эквилов и других речных существ, поклонялись им, подносили им жертвоприношения, курили священные травы и праздновали их праздники. Это было народной религией крестьянских масс, они почитали своих речных заступников, вылавливали сочками из рек души речных существ и хранили у себя дома. Некоторые из храмов строились прямо в реках, или даже под ними. Этот синкретизм самых разных верований, вкупе с рыцарской культурой создали воистину удивительный менталитет у речноземцев. И только пообщавшись с ними лично, Флавиан понял, насколько они похоже на северян и одновременно, насколько они непохожи.

Как только путники поднялись на второй этаж замка, их встретила девушка. Флавиан встал как вкопанный, не зная даже, что произнести — девушка сияла своей прозрачной красотой, ее глаза были темно-алыми рубинами, которые светились даже под покровом теней от стен замка. Хрупкая и аккуратно сложенная ее черты лица не были столь яркими, как у дам с картинок, однако она была красивой благодаря своей невзрачности.

— Достопочтенные гости, — она поприветствовала новоприбывших и сделала небольшой поклон. — Чем, могу вам помочь?

Флавиан стоял молча и продолжал пялиться на миловидную девчонку. Она была одета в простое, но красивое длинное сюрко по щиколотку голубого, почти небесного цвета, а на голове девушка носила прямоугольное полупрозрачное покрывало. Пастух оробел при виде девушки и подумал о том, что прислуга выглядела намного достойнее, чем он — свободный и вольный человек севера и потупил глаза в пол.

— Мне надо встретиться с Винарием, братом из моего ордена, — пробасил страж своим громким голосом, который не требовал возражений.

Служанка скрестила ладони у своего живота и виновата ответила.

— Прошу прощения, но достопочтенный Винарий…

Девушка замешкалась. Ее кожа была гладкой, но при этом очень бледной, словно она провела всю свою юность в подземелье этого замка. Хотя, судя по ней, она только переживала эту буйную юность и еще не совсем вступила во взрослую жизнь. У служанки был острый, но маленький и аккуратный нос, бледные щеки, бегающий и немного смущенный взгляд, она старалась не смотреть в глаза своего собеседника. Хотя это было и не мудрено, даже Флавиан побаивался стража, а точнее то, что у него совершенно отсутствует эмпатия к чему-бы то ни было.

— Он уже отсутствует несколько дней — ответила девчонка и наклонила свою голову немного вбок.

Флавиан сжал свои кулаки и готов был закричать во всю глотку от отчаяния.

«Нет, боги, нет, нет, нет!», — он прикусил губу, и постарался сдержать свои эмоции.

Его злость смешалась с печалью и тем, что будь то боги, или божественный фатум, так возненавидели его, что Флавиан будет вечно скитаться по Делиону.

"Почему все-таки выходит постоянно? Что за злой рок тяготеет надо мной? В чем же я так провинился?"

— С ним должен был быть юноша моих лет, по говору северянин, — Флавиан обратился к девушке, но старался долго не смотреть ей в глаза.

"Смотри на нее так, словно она безразлична тебе", — но это было трудно сокрыть и Флавиан буквально пожирал ее собственным взглядом, даже когда отводил от прислужки свой взор.

— Да, — ответила она. — Его звали Аргий. Он рассказывал о тебе, кажется тебя звать, Флавиан?

Сетьюд зарделся и тут же его лицо залилось красной краской. Ее голос был настолько милым, что она им могла бы растопить все съердские льды и на их месте расцвели бы прекрасные цветочные луга. Флавиан решился посмотреть ей в глаза, но как только их взгляды встретились, он боялся там же и утонуть.

— Он рассказывал обо мне?

— Да, — кивнула девчонка. — Аргий говорил, что ты за ним придешь.

Мурашки поползли по всему телу Флавиана и он готов был взорваться от эмоций, которые переполняли его. Он сдерживался как мог, но выдал лишь на своем лице улыбку.

— Где он? — ему уже не терпелось встретиться со своим другом.

Интересно, а когда Аргий успели познакомиться с этой милой девчушкой? Флавиан надеялся, что он был первым и хотел сходить с ней на свидание.

"Ты не о том думаешь, дурень"

— Он ушел вместе с господином Винарием, — произнесла девочка, поправляя локоны своих каштановых волос, которые продолжали выпадать из-под покрывала.

— Куда они ушли, ты знаешь? — Галарий встрял в эту беседу, несмотря на всю свою меланхоличность и отчужденность, он казался нетерпеливым.

— Не знаю сар, — она виновата опустила свои глазки и захлопала ресничками. — Я всего лишь слуга, нам о таком не говорят.

Страж все же осознал, что Винарий отсутствует в замке, причем уже несколько дней. Возможно, Ордерик ему дал какое-нибудь задание? Хотя, с другой стороны, подумал Флавиан, если Аргий вручил ему печать, может быть они отправились куда-нибудь?

"Нет, Аргий бы дождался меня, и мы бы пошли вместе", — так подумал Флавиан.

Без сомнения, что и Галарий был в раздумьях. Скорее всего подобные мысли преследовали и его голову. Нужно идти по горячим следам, иначе они уже не смогут отыскать Винария. Флавиан даже не мог предположить, что бывший страж будет делать с печатью.

— А где герцог Ордерик знаешь? — задал вопрос Галарий.

Вероятно, герцог был одним из тех людей, кто должен был знать, куда отправился Винарий.

— Он куда-то ушел, — ответила прислужка. — Но я вас могу отвести к магистру, я думаю он знает куда пошел Ордерик.

Галарий не долго раздумывая кивнул головой.

— Веди.

Девочка сделала неглубокий поклон, Флавиан оценил ее тонкую приоткрытую шею и изящные движения этой девицы. Спутники последовали за ней, и пастух не сводил с нее глаз.

"Да что с тобой такое?" — он корил сам себя и старался отвернуться от девушки.

Но он продолжал видеть силуэт прислужки, Галарий если и видел такие перемены в юнце, то старался их игнорировать. Скорее всего ему было вообще плевать.

Вороны были даже здесь. И внутри замка они чувствовали себя прекрасно, переговариваясь между собой карканьем, эхо которого разлеталось по всему замку. Они восседали на арках оконных проемов и наблюдали за нежданными гостями, раскрыв свою клювы.

Служанка продолжала вести своих гостей по большим темным коридорам, не забывая учтиво поклоняться рыцарям, что брели ей на встречу. Когда путникам встретился один из рыцарей с большим шрамом на лице, он грозно посмотрел на стража и презрительно фыркнул, но Галарий на это никак не отреагировал. Большая каменная лестница была оснащена резными перилами, где изображались различные геометрические фигуры — вытянутые овалы, правильные круги, закрученные спирали. Лестница вела на несколько этажей и Флавиан уже запыхался подниматься по крутым ступеням. К несчастью уставшего и промокшего пастуха, девушка повела гостей на самый верхний этаж.

Вороны были даже на верхнем этаже замка, не стесняясь окружающих людей, они восседали под высотными каменными потолками, своими черными глазами наблюдая за каждый проходившим человеком. Окон было много, поэтому сквозняк спокойно гулял по всему замку, играючи теребя языки пламени многочисленных свечей. От задувавшего ветра, создававшего протяжный гул, промокшему Флавиану стало совсем холодно до дрожи, он обхватил себя обоими руками, пытаясь удержать тепло тела. Пастух не мог удержаться от того, чтобы не мотать головой во все стороны, продолжая дивиться этой громадине. Как-то в юном возрасте, будучи двенадцатилетними мальчиками, они с Аргием, начитавшись книжек (естественно, Аргий тогда не умел читать, Флавиан научил его письму намного позже) решили построить себе свой замок, который мог бы защитить их от долгой осады и нападения драконов.

На берегу реки они сделали высокую насыпь, воткнули по периметру башни, в виде колышков, и начали собственноручно мастерить архитектурный шедевр. Красная речная глина была основным материалом и на замок было потрачено очень много сил. К сожалению, боги не оценили эти тяжкие труды и очередной паводок смыл этот замок напрочь, оставив от него руины в виде песчаного-глиняного основания. Мысль пастуха вернулась к тем счастливым дням, когда он был представлен самому себе, а не божественному провидению. Теперь он осознал, сколько времени и сил должны были потратить люди, чтобы соорудить такую махину. Но пока богам не удалось стереть с лица Делиона это сооружение

Гостей повели через весь коридор, пока путники не добрались до крайней комнаты в замке. Предварительно постучав в дверь, девушка распахнула ее и приказал гостям ожидать здесь. Через открытую дверь было видно странное помещение, потому как… Она мало напоминало обычные покои и комнаты замка, в первую очередь потому, что это помещение было открытым. Большая часть помещения, естественно, находилась под тяжелой, нависшей над комнатой крышей, покрытой трещинами и паутиной. Здесь было довольно скромно по меркам других комнат — односпальная кровать, которая была очень уж высокой и надменно возвышалась над всей остальной мебелью в комнате и предметами декора. В центре стоял стол, из-за двери Флавиан не смог как следует рассмотреть, что было на нем изображено, но судя по контурам, коричневым выпуклостям и зеленому цвету, это было ничем иным, как карта местности. По бокам помещения стояли различные шкафы и предметы декора — на стенах висели головы давно убитых саблезубых волков и рычащего медведя, на столе находились черепа, очень похожие на человеческие, но были они несомненно меньше. Но главной изюминкой здесь было совершенно другое.

Флавиан понял, что он видел это помещение еще с улицы, когда они только приближались в Верхнему городу — огромный открытый балкон, находившийся под открытым небом. Он был совершенно безопасным — большие перила из камня белоснежного цвета шли полукругом по всему периметру балкона. Столпы, поддерживающие эти перила были в форме пузатых ваз, некоторые из которых со времен отсырели или потрескались, но все же они и до сих пор выглядели внушительно. Оттуда тянуло свежим прохладным воздухом, Флавиан сжался еще сильнее, боясь не подхватить какую-нибудь болезнь от излишней морозности.

Спиной к ним, лицом к балкону стоял человек, которого трудно было разглядеть. Миловидная девушка подошла к нему и наклонившись к уху, что-то нашептала тому о новоприбывших гостях. Человек обернулся и жестом позвал двух непрошенных гостей.

— Друзья мои, входите, — поприветствовал он странников.

Галарий, как старший их дуэта скитальцев, перешагнул порог первым, Флавиан последовал за ним следом. Пастух сразу же почувствовал на своей коже противный влажный воздух, от чего он неожиданно вздрогнул. Промокшая мокрая одежда липла к его телу, доставляя юнцу дискомфорт, рубаха плотно прилегала к его телу и приходилось ее постоянно расправлять, а ужасные раны на спине, уже затянувшиеся, продолжали напоминать о себе. В комнате пахло затхлой сыростью, от которой у Флавиана сразу в голове возникли картины темной и пустой темницы. Нахлынули чувства одиночества и обреченности, это помещение сразу же не понравилось ему. С балкона были видны мрачно плывущие облака, которые перестали поливать округу холодным дождем.

Свет от свечей был тусклым, помещение было мрачным и не освещенным в достаточной степени, казалось, что оно было создано для ведических обрядов, а не жительства. В центре помещения действительно стоял стол, где была отображена карта со всеми рельефами — на самой окраине стола возвышался макет замка, который был естественным отображением Рэвенфилда, мирно покоящегося на берегу реки. По правую руку, искусным художником и скульптором были воссозданы земли нежити — в темных тонах, невзрачные и изрядно мрачные, с обилием мелких деталей они резко контрастировали с яркими зелеными цветами людских земель. Флавиана была знакома эта карта еще по книгам дяди Клепия, он знал ее, но никогда не предавал значения ее географическим данным. Земли нежити располагались в большом закутке, который, словно частоколом, были обнесены высокой цепью вздымающихся гор. В южной части стола, которая была ближе к выходу, на склонах гор был расположен самый крупный замок на карте, конечно после Рэвенфилда — Отевиль, цитадель вампиров и главный рассадник нечисти по всему Делиону. Сетьюд не знал речноземную письменность, но даже без надписи он понял, что это за странные холмы опоясывают Отевиль — Мертвенные курганы, откуда никто не возвращается живым. Были здесь изображены и другие земли нежити, этот макет приковал к себе взгляд юнца, тем времен страж уже стоял подле магистра.

Флавиан положил руку на карту и ощутил шероховатость всего полотна, оно было похоже на необделанную сучковатую доску с небольшими щепками или, а в некоторых местах напоминало шероховатый язык его пса Снежка. Здесь запах сырости и свежего ветра, который по-прежнему окутывал Флавиана своими холодными языками, смешивался с запахом засохшей краски, глины и красителей.

— Моя служанка Мира сказала, что вы ищете герцога? — обратившийся к ним человек был в годах, но несмотря на это, его лицо было суровым, и он источал из себя угрозу. — Могу поинтересоваться, зачем?

Его трудно было назвать тощим, скорее он был жилистым человеком, но лицо в некоторых местах было обвисшим и напоминало ствол березы, на некоторых местах которого был засохший березовый сок. Его лоб был столь широким, что его можно было использовать в качестве тарана при осаде, большая залысина, с парой торчащих жидких волос, отнюдь не красило человека.

— С кем, имею честь говорить? — страж решил ответить вопросом на вопрос.

— После ужасной гибели магистра Аувина, я исполняю его обязанности при нашем достославном герцоге Ордерике, — ответил человек. — Мое имя Лукий. Мне бы хотелось бы услышать и ваши имена.

Пока Галарий вел беседу с магистром, Флавиан не понимал, почему его взгляд так магнитится к этой барышне. Девушка стояла по правую руку от магистра Лукия и потупила свой взор в пол.

— Я из ордена стражей, мое имя Галарий, — отчеканил тот.

Магистр скрестил руки на груди, приняв закрытую позу.

"Возможно ему что-то не понравилось? Или он так не любит стражей?"

— Хорошо, Галарий, из ордена стражей, — ответил на это магистр. — Мира, будь добра, принеси нашим гостям вино.

Наступила кратковременная тишина, говорил Галарий, поэтому вставлять свое слово Флавиан не желал, отдав стражу в руки румпель этого диалога. Лукий заковылял к тому самому макету ближайших окрестностей и облокотился на него руками.

— Чем обязан?

Флавиан плохо знал людей и их поведение, но не мог не отметить, пренебрежение со стороны магистра. Что-то было в нем такое, что отталкивало человека от себя.

— Меня интересует человек по имени Винарий, — произнес страж, совершенно не желая выстраивать с этим человеком светскую беседу.

Лукий сощурился и брови стали похоже на устланную соломой крышу дома.

— Да? — ухмыльнулся Лукий. — Зачем он вам?

Флавиан почувствовал себя в неловком положение. Эта беседа не казалась милой и непринужденной, скорее наоборот. Магистр не понравился ему с первого взгляда и при этом умудрялся накалять обстановку.

— Неважно, — ответил Галарий и демонстративно скрестил руки на своей груди. — У меня к нему дело.

— Дело значит, — фыркнул магистр и покачал головой. — Винария нет в замке, он исполняет приказание герцога. Это все, что я могу вам сказать, страж Галарий.

"Да, он упертый, ничего не скажешь", — но Флавиан не сомневался в том, что Галарий его сможет расколоть, как скорлупу ореха.

С другой стороны, убеждение словами — не самая сильная черта стража. А оружием махать в сердце этого замка, пожалуй, лучше не стоит.

— Где я могу его найти? — настаивал на своем рыжебородый воин.

Магистр пожал плечами.

— Этого я не могу знать, — ответил Лукий.

В этот момент вернулась та девушка.

"Мира", — припомнил Флавиан.

Она несла в руках небольшой кувшин, видимо наполненный вином и тут же разлила его по трем бокалам.

Лукий взял в руку бокал и улыбнувшись, принюхался к напитку.

— С виноградников Гаскони, — произнес магистр и поднял бокал.

Галария ничуть не забавлял этот господин, однако он принял из рук Миры бокал и подняв его вверх, жестом отблагодарил Лукия за гостеприимство. Когда служанка направилась к Флавиану, он старался не выдавать своего волнения, даже задержал дыхание, которое казалось ему нечистым. Девушка улыбнулась ему и подал бокал с алым вином, чей аромат уже витал в воздухе.

— Спасибо, — широко улыбнулся Флавиан и только сейчас понял, каким дураком он выглядит со стороны.

Отпив вина, Галарий продолжил допрашивать магистра.

— И про поручение, конечно, вы тоже не имеете права рассказывать?

— Боюсь что нет, — Лукий развел руками, чуть не пролив вино на географический макет. — Вы можете остаться здесь и подождать, пока Винарий вернется

Дела принимали скверный оборот. У стражей был иммунитет во всей Империи, и естественно, они не привыкли, что им отказывают в сотрудничестве.

— Где герцог? — Галарий не желал ввязываться в этот тягомотный спор.

— Его тоже нет.

— Я думаю герцог будет недоволен тем, что вы отказали человеку, который хочет помочь найти его дочь, — Галарий развернулся и направился в сторону выхода.

Флавиан удивился реакции Лукия, тот опешил из-за этого заявления новоприбывшего. Но это действительно сработало.

— Страж, постой! — окликнул его магистр.

Рыжебородый остановился на месте и обернулся в сторону Лукия. Флавиан не понимал того, как страж добивался от всех того, что он от них хотел? Неужели он так хорошо знал людей?

— Ты найдешь герцога в храме Фонарщика у гробницы своей жены. Он пошел помолиться за свою дочь.

В ответ Галарий ничего не сказал и просто лишь кивнул головой. Флавиан последний раз взглянул на миловидную девчонку и хотел было ей улыбнуться, но она так и не посмотрела в его сторону. Пастух выпил залпом остатки вина и поставил бокал на ровную часть макета, там, где на речноземном наречие была написана надпись "Столберг" и отправился вслед за стражем.

Тучи рассеялись так же внезапно, как и набежали до этого. Гроза прошла мимо Вороньего города и лишь частично задело здешнюю местность. Дождь прошел несильный, лишь только припорошил едва осевшую после прошлого дождя пыль. Жидкая слякоть, хлюпающая под ногами и застоявшиеся лужи, наполненные дождевой водой, смешанной с грязью и животными выделениями, отнюдь не облегчало дорогу путников до храма, скорее наоборот. Как объяснили стражники замка, храм Фонарщика находился в нескольких кварталах от Старого города, его многогранный купол можно было наблюдать с высоких балконов городского замка. По преданию, первый камень этого храма был заложен самой Девы Битвы, в честь победы над графом вампиром Люцием, после битвы на Темнополосых холмах. Естественно, это было очередной религиозной байкой для одурачивания народов, так как в ту пору, земли Рэвенфилда еще не знали веры в имперский пантеон Двенадцати богов. Скорее всего, храм был построен еще до эпохи протектората Империи над Речноземьем, то есть он был моложе почти в три раза, чем принято считать.

Вино, коим угостил "гостеприимный" Лукий с виноградников Гаскони, стало приятно разливаться по всему телу Флавиана, при этом согревая его дрожащее от сырости и холода тело. Стало намного теплее, но все же рубаха была противной и продолжала липнуть к телу. Сетьюд стеснялся спросить у стража немного дукатов, чтобы купить себе сандалий и новую одежду, он видел еще в Верхних Рудах, а затем и в Столберге, каким увесистым был кошель Галария. Однако, взять в рост денег у стража не позволяла совесть Флавиана. Сложиться впечатление, словно Галарий станет его попечителем.

"Может быть в трактире вечером мне начать декларировать стихи?", — подумал про себя Сетьюд.

Тут же Флавиан вспомнил и про свою флейту, которая наверняка осталась в Диньере. С ней бы он мог исполнить любую, какую бы только пожелали посетители трактира, мелодию. С другой стороны, он никогда ни перед кем не выступал, не считая Аргия.

По пути в храм он несколько раз хотел окликнуть своего спутника, но слова будто застревали во рту и не хотели вылетать из едва приоткрывшихся уст. Как только Флавиан помышлял сделать это, сердце начинало громко биться, он хотел потянуться рукой и остановить Галария на месте, но не хотел выглядеть полным посмешищем.

"Нет, я уж лучше похожу босым, чем так унижаться"

Хотя, пастух надеялся, что Галарий и сам как-нибудь предложит ему пойти на местный рынок. В конце концов за последние несколько седмиц здоровье Флавиана значительно ухудшилось — он по утрам мог встать от приступа кашля, и постоянно высмаркивался зелеными соплями.

Дождь совершенно не помешал прежнему житейскому темпу города. Улочки были наполнены мещанским людом, светило только перевалило за полдень, а многие уже пошатывались от алкогольного угара. Вино не придало смелости Флавиану, но по крайней мере его согрело. Душа его металась меж разумом и сердцем: Разум упорно твердил, что Аргий вновь покинул его и отправился из Рэвенфилда в другие земли, а сердце говорило, что они еще обязательно встретятся. Но если та красивая девочка не солгала, и они исчезли вместе с Винарием, то скорее всего Флавиану и Галарию опять придется их нагонять.

— И что ты планируешь? — поинтересовался пастух у стража.

— Если твой друг со стражем, то для начала нам надо узнать, что поручил ему герцог, — ответил Галарий, приглаживая свои мокрые усища. — Я догадываюсь, но мне нужны подробности, непосредственно от Ордерика.

Это было самое длинное рассуждение из уст Галария, которую когда-либо слышал Флавиан. Хорошо это или плохо — лишь боги ведают. Но Сетьюд в своем сердце всегда радовался, когда страж сподоблялся отвечать ему.

Люди по большей части околачивались на больших улицах — мелкие улочки были прерогативой животных. Бездомные мокрые псины, чья шерсть была снедаема лишаем и другими болячками, и укусами, отряхивались от только что прошедшего дождя. Куры выходили из своих курятников, так осторожно и неторопливо, будто боясь внезапно нападения ласки или крыс, коих тут было немало. Они осматривали окружность, боясь быть застигнутыми врасплох еще одним порывом дождя, но в конце концов осмелев, выходили со двора и разгуливали даже по центральной дороге. Вороны занимались тем, что после дождика вычищали свои крылья от капель и умывались, отряхивая свои отяжелевшие перья. С приходом дождя жизнь замерла и медленно, но верна начала возрождаться с прежней силой.

План стража был ясен, словно безоблачный день, но легче от этого он не становился. Винарий встретился с Аргием, это подтверждают и другие люди, значит печать у них. Герцог Рэвенфилда дает стражу поручение и тот исчезает вместе с Аргием несколько дней назад. Осталось узнать, что это за поручение и куда они могли исчезнуть на несколько дней, но наверно в этом случае вряд ли они находились бы в городе, потому как им в "Одиноком Волке" видели Аргия и не позавчера, а около седмицы назад. Теперь стоило только положиться на слова Ордерика и узнать, какой приказ он отдал бывшему члену ордену стражей.

Замок, воистину, был самым высоким и величественным строением в Рэвенфилде и до сего момента, Флавиан не видел ничего более прекрасного, что могла бы создать рука человека. Но, Путеводный храм, или как его еще называют по-другому, храм Фонарщика, одного из Двенадцати богов имперского пантеона, был много меньше в размерах, но по стилю и внешнему виду он намного выделялся на фоне бесконечного числа однотипных высотных башен замка.

Храм располагался в северо-западной части города, практически вплотную примыкая к городской стене, его гигантский приплюснутый со всех сторон купол был похож на небольшую шапку из овчинной выделки, которую зимой носили северные пастухи. Купол этого здания был отлит из бронзы, ребра жесткости придавали ему вид странной геометрической фигуры и Флавиан понял, на что были они похожи. На плаще Галария был точно такой же знак — Двенадцатиконечное колесо, таким образом в центре купола эти лучи сходились и образовывали длинный фаллический наконечник.

Сам храм был огорожен высотным деревянным частоколом, а за этим забором располагался на площади храмового комплекса небольшой сад. Когда путники вошли внутрь двора, Флавиан сразу же ощутил прелестный запах, исходящий от цветов, которые только начинали цвести. Аллея, что вела к храму, была засажена яблонями и вишней — ни одно из плодоносных деревьев еще не начали цвести, маленькие небольшие яблоки украшали ветви древ. Народа здесь было немного — у входа в храм сидел нищий в оборванных лохмотьях с сальными волосами и перепачканным лицом. Под его пятую точку было подстелено одеяло из овчины, а сам он протягивал руку и просил подаяние у всякого входящего. Галарий по своей жестокосердной натуре ничего не подал нищему, а Флавиан просто подумал в своих мыслях, насколько это нелепо.

"Извини друг, но я сам хожу босым и в той же самой одежде, что и месяц назад".

Аллея заканчивалась у ступеней, что вели к открытым деревянным вратам. В храме могло было быть темно и пусто, однако свечи хоть как-то подсвечивали божественное вместилище.

Внутри, храм казался гигантским сооружением и пастух, всю жизнь проживший в однокомнатной хибаре с трудом себе мог представить, что люди могут создать такое великое и огромное сооружение. Где-то, в глубине души, он понимал, что это даже не самый большой храм в Империи, но величие и размеры Путеводного храма поражали все его воображение. Как только Флавиан переступил за порог этого строения, который был отделан металлической кромкой и обшитой бахромой, он оказался совершенно в другом мире. Город, со всеми катакомбами, вонючими переулками, суетой и торговлей, проблемами и заботами, остался позади, где-то там, здесь же время словно остановило свой поспешный бег, и замерло, в предвкушение чего-то божественного. От вида храма у пастуха замер дух и сам того не осознавая, он задержал свое дыхание, чтобы насладиться этой прекрасной картиной храма.

«Здесь живут боги», — и никто из людей не мог обитать в этом прекрасном мире, так думал Флавиан, созерцая красоты этого божественного земного приюта.

Это великолепное здание строилось годами, нет, точнее десятками лет, все время перестраиваясь или дополняясь какими-либо новыми архитектурными изысками. Фундамент этого строения по легенде был заложен еще Девой Битвой, что естественно, не было правдой, но все же храм был несравненно более древним, чем все другие сооружения в городе. Храм Фонарщика — божества, что привносит своим божественным фонарем свет в наш бренный и темный мир, с каждым веком обрастал новой мозаикой, или новыми витражами, каждый из герцогов, королей, а затем и лордов-протекторов Речноземья пытались привнести в храм что-нибудь новое. Новую постройку, новую роспись, резную балюстраду, или купол, обновить стены, или заново застелить этот древний пол камнем, которому уже было далеко за тысячу лет. В общем, как только Флавиан проник в храм, он забыл обо всем суетном и бренном, что могло держать его в материальном мире. Пастух очутился в здание, где короли и нищие, рыцари и прокаженные, пастухи и земледельцы, увечные и крепкие телом — все они были равны перед богами в земном жилище бога Фонарщика.

За стенами храма осталась вонь нечистот, сливавшихся в местный ручей и помоев, здесь же пахло жжеными восковыми и сальными свечами, в городе смердело мокрой псиной, разодранными ими же дикими блохастыми кошками и лошадиным навозом, мертвыми воронами, над которыми роятся мухи и насекомые — храм же благоухал приятными благовониями, сладостным запахом ладана и душистой смирной. Там, где царит жестокость и грубость, похоть и разврат, воняло немытыми шлюхами, здесь же пахло душистой миррой, в пабах и тавернах грубые потные мужчины изрыгали из себя запах перегара вчерашней выпивки, в храме же благоухал сладкий мускусный аромат и ладан, ласкавший своими невидимыми конечностями нос Флавиана.

Пастух рассматривая храм изнутри, все его причудливые формы и богато украшенные стены, даже не заметил, как остался один. Галарий, неискушенный в созерцании мирских красот не стал задерживаться на пороге строения, а пошагал прямо вперед, к гигантской статуи, перед которой склонил свои колени одинокий человек. Рядом с этим человек стоял человек в мантии, от которой Флавиана покоробило. Он видел такого человека перед своей собственной казнью и был уверен, что на капюшоне его рясы были написаны двенадцать божественных записей.

«Жрец.»

Флавиан пошагал вслед за Галарием, хотя ему казалось кощунственным, что они зашли в дом божества в такой грязной одежде, а его стопы оставляя за собой грязные следы. Пастуху хотелось выйти из строения, вымыть ноги и попросить прощения у богов, а затем уже с молитвой войти в земную обитель фонарщика. Ему стало стыдно за то, что он совершил. Но никого из служек здесь не было, чтобы протереть за ним, в храме было только два этих человека — один в коленопреклонённой позе воздавал мольбы Фонарщику, второй же стоял подле него.

Однако, Галарий не гнушался наследить отпечатками своих сапог. Грязные ноги ничто, по сравнению с грязными помыслами, которые оскверняют божественное. Флавиан медленно пошагал вслед за своим спутником, шаги стража разносились по огромному помещению громким эхом, которое не могло не потревожить молившегося перед гигантской статуей человека, который был никем иным, как герцогом Ордериком.

Хотя Флавиан и не знал толка в молитве, никогда не участвовал в религиозных обрядах, но здесь, внутри этого здания, он по-настоящему обрел жизненный покой.

Вся эта крыша, на которой держался гигантский купол, подпиралась высотными колонами из черного камня, которые казались при приглушенном свете толстыми деревьями, пустившими в храме свои корни. Сверху, с каждой из четырех сторон этих монументальным колонн, державших на своих невидимых плечах мощный купол, отходили шестигранные каменные отростки, которые увеличивали площадь этих столпов, таким образом нагрузка осуществлялось более равномерно. Каждый из столпов был облеплен всевозможными статуями и барельефами. Естественно среди всех этих мифических и реальных существ самой популярной фигурой являлся черный ворон, который не выделялся на фоне темных каменных колонн. Они казались Флавиану живыми, даже несмотря на то, что они в десятки раз превосходили размер настоящих ворон, словно они выросли до таким размером и люди решили увековечить это чудо в камне, замуровав их в эти статуи. Имперская религия тесно переплелась с речноземной геральдикой и местными мифами, и изножья колонн можно было увидеть и речных нифмид со своими рыбьими хвостами — негласные хранительницы речных земель. Среди всего этого обилья статуй и колонн расположились небольшие узкие лавчонки для прихожан храма. Здесь они казались небольшими тростинками посреди высокого муравейника.

Тысячи свечей согревало озябшее тело Сетьюда, свет от них исходил из всех углов этого многогранной обители Фонарщика. Подсвечники были практически у всех каменных колонн, а возле исполинской статуи Фонарщика был сооружен высокий алтарь, к которому вел десяток ступеней. На алтаре находились священные книги и четыре высокие свечи, каждая, почти с человеческий рост. Издалека они казались эдакими фонарями, светящими при приглушенном свете, потому как светило до сих пор не выходило из-за грозных туч, которые еще несколько минут назад извергали из себя гнев богов.

Флавиан был поражен этой статуей и ему было неведомо, как люди вообще могли вытесать из камня столь громадную фигуру бога. Это было самой настоящей имперской пропагандой, которая упрямо твердило речноземнцем, мол, смотрите! Наши храмы видны с любого конца города, и боги наши наслаждаются всевозможными благовониями здесь, а в не в речной тине. Наши боги возвышаются над вами и вокруг них постоянно горят тысячи свечей, они не путаются в водорослях и не разделяют своего места ни с рыбами, ни с раками. Обитель наших богов посещают сотни людей в день, тысячи в месяц, десятки тысяч в год. Ваших богов же посещают только пьяные утопленники и рыболовные крючки. В любом случае, перед глазами Флавиана вырисовывалась именно такая картина.

Фонарщик, Первый среди равных из Двенадцати богов Пантеона был изображен здесь в своей привычной ипостаси — одноглазый мужчина, чье лицо почти наполовину прикрывалось капюшоном, одетый в богатую широкую мантию, подпоясанную золотым поясом. Пышная кустистая борода была длинной и доходила божеству до его мощной широкой груди. В правой своей руке, согнутой в локте, он держал свой четырехгранный прямоугольный фонарь, которым он освещает земной путь всем людям. Статуя была столь гигантской, что в один только фонарь могло поместиться несколько людей. Вокруг Фонарщика вилась спираль, которая доходила ему до пояса. Металлическая спираль, похожая на длинную миниатюрную винтовую лестницу стояло несколько сотен свечей и Флавиану даже в голову не пришло, сколько жрецы тратили денег на эти источники света и где они закупали их в таком объеме. Фонарь горел постоянно, но дым оттуда практически не шел, Сетьюд был наслышан о неких жреческих секретов "вечного огня", который всегда горит и не может догореть.

Перед статуей, упав ниц, молился человек в богатых бархатных и шелковых одеждах. Рядом стоял жрец, который сразу же перевел свой взгляд на незваных гостей, которые посмели нарушить их молитвы главе Пантеона. Галарий остановился в десятки шагов от герцога и в ожидании, начал крутить головой по всему храму, рассматривая достопримечательности храма. Ордерик услышал шаги, раздававшиеся за его спиной и решил прервать свой диалог с богом. Однако, первое слово все же осталось за жрецом.

Внешний вид доходяг, посягнувший на храмовый покой, не мог внушать доверия — рыжебородый воин, полностью облаченный в кольчужные одежды и растрепанный юноша, в залатанных рубах и серой от грязи рубашки с обветренным лицом, на котором проступала смесь удивления, исступления и усталости. Парадоксальный дуэт в котором сочеталось несочетаемое и даже не сомневаясь в этом можно сказать, что жрец прокрутил эту мысль у себя в голове.

— Кто вы, чтобы нарушать молитву нашего герцога? — эти слова в чужих устах могли показаться обличающими и гневными, но глас жреца был спокоен и умиротворен.

Флавиана поразило юношеское лицо священнослужителя, часть которого было скрыто под капюшоном. Возможно, в храме было слишком темно, чтобы получше рассмотреть жреца, но Флавиан клялся внутри себя, что ему еще и не было тридцати. Голубые ясные глаза и острый подбородок с жидкой, но длинной бородой, он был наделен богами румянцем на щеках и большими пухлыми губами.

— Галарий, член ордена стражей, — представился рыжий воин. — У меня дело к герцогу, жрец.

Священник метнул свой взгляд сначала на оружие стража, покоившееся на его кожаном поясе, а затем и на черный плащ, с такого ракурса священнослужитель конечно не видел двенадцатиконечное колесо, но решил довериться своему чутью. Да и вряд ли бы он что-нибудь увидел — в святилище, несмотря на такое количество свечей, было не так уж и светло, видимо здесь сыграла свою роль погода.

«Храм божества, который должен рассеивать темноту своим фонарем, полнится мраком.»

— По какому вопросу? — голос жреца по интонации совсем не отличался от голоса стража, он был таким же спокойным и без всяких чувств.

Галарию к этому моменту уже успел надоесть только что начавшийся диалог.

— По важному.

Жрец хотел было что-то ответить, но не успел, потому как, к тому моменту герцог, преклонивший свои колени у алтаря Фонарщика медленно поднялся и повернулся к людям, что потревожили его беседу с богом. Флавиан предполагал, что герцоги и другая высшая аристократия Риверланда чтят местных богов и их покровительницу — Девы Битвы. Оказалось, все намного сложнее и запутаннее, что бывало практически всегда. Делить мир — на черное и белое такая же глупость, как считать его серым. Некоторая часть речноземцем с таким же рвением молилась и имперским богам, как своим, совершенно не чураясь этого. Но все же, большинство жителей речных земель почитали веру своих отцов, дедов и пращуров, принося жертвы речным нимфидам, которые в ответ наполняли их реки косяками рыб, а паводки, благоприятно облагораживали и удобряли посевную почву.

— Четырнадцать оборотов назад, здесь, под плитами этого храма я похоронил свою жену, не смотря на то, что все мои родственники и пращуры спят вечным сном в погребальных склепах под городом, — голос герцога резко контрастировал с его мощным телосложением, он был тихим и мягким, эти черты редко проявлялись у герцогов, графов и командующих воинскими гарнизонами. — Да хранят вас боги. Чем обязан вашему появлению?

Алтарь возвышался над остальной частью храма и почти доходил до пояса статуи Фонарщика. Герцог начал спуск с амвона, вышагивая по каменным ступеням, покрытые зеленым бархатным материалом. Ордерик был широкоплечим статным мужчиной, с широкой грудью и светлым бледным лицом, он старался держаться своей аристократичной осанки, но несмотря на весь свой великолепный вид, в нем чувствовалась усталость, словно тяготы этого мира опустились на его плечи.

— Достопочтенный герцог, великая нужда привела меня к вашему дому, — ответил Галарий, не сдвинувшись с места.

Флавиан не знал, что обычно делают люди в случае проявление герцога. Он читал исторические труды, где фигурировали церемониальные обычаи, но совсем позабыл о том, перед кем стоит преклонять колени, герцогом, королем, императором, лордом-протектором? Да наверно это и не суть важно, потому как пастух остался стоять в своем грязном влажном тряпье позади статного стража, который взял на себя бремя этой беседы. Еще бы, герцог вряд ли бы заговорил с простолюдином, к тому же, без Галария Флавиана не пропустили бы сюда.

Жрец отошел от новоприбывших незнакомцев, дав простор для разговора герцогу.

— Я слышал о несчастьях, павших на ваш замок, — на памяти Флавиана это было первый раз, когда в словах Галария появились зачатки учтивости и тактичности, но дальнейшее и вовсе удивило пастуха. — Да сохранят боги вашу дочь в целости и здравии.

— Клянусь Двенадцатью, страж, я уже потерял всякую надежду, как одинокий медведь, загнанный в пещеру охотниками, — кислая мина на лице Ордерика подтверждала его слова.

Он медленно спускался с алтаря, где до этого преклонял колени.

— На моей памяти, вы первый за долгое время страж, который посещает Рэвенфилд, — продолжал говорить герцог. — Что же привело вас сюда?

Флавиана заинтересовала эта реакция герцога, который даже не упомянул Винария. Возможно он просто хотел подчеркнуть, что Винарий давно является человеком герцога, а не ордена.

"Я не знаю, за что выгнали Винария из стражей, но может Ордерик думает, что мы желаем ему навредить?"

За это время правитель Рэвенфилда спустился с алтаря и встал на расстоянии нескольких шагов от новоприбывших незнакомцев. Стоит отметить, что держался он учтиво и обходительно, не вызывая никаких плохих чувств, в отличие от его магистра.

— Буду краток, — начал говорит Галарий. — На кону стоит много жизней. Ваше герцогство, провинция, Империя, а может быть и весь Делион.

Эта высокопарная речь ничуть не удивила герцога, тот даже глазом не моргнул.

— Герцог, мне нужно знать, где сейчас Винарий, — продолжил страж. — У него есть то, за чем охотится страшное и древнее зло.

Жрец до сего момента никак не вмешивался в разговор, однако он сделал несколько шагов вперед, и поравнявшись с герцогом высказал свою мысль.

— Винарий нам никогда не рассказывал, за что его выгнали из ордена, — начал говорить священнослужитель. — Но я знаю точно, что достопочтенный отец нашего герцога взял стража под свою защиту.

Флавиан насторожился, потому как понял, что Галарий напрягся. К счастью для юноши, он мало понимал, о чем они ведут беседу. Это его не касалось. Точнее касалось, но в малой степени. Ему хотелось просто найти своего друга и отправиться домой на север.

— К нам в замок приходило два стража и требовали выдать Винария, — продолжил говорить жрец. — Я тогда еще был обычным послушником и не обладал жреческим саном. Один страж нам угрожал и насылал проклятия на нашу голову, другой пытался шантажировать нас и даже пытался напасть на твоего бывшего соратника, страж.

— Я не имею к этому никакого отношения, — парировал Галарий. — Мне не ведомо за что выгнали Винария и мне не интересны его мысли на этот счет. Вы не понимаете серьезность всей ситуации.

Ордерик рассматривал собеседника оценивающим взглядом и пытался выяснить юлит ли он, или говорит правду.

— Так расскажи.

Флавиан слегка отвлекшись на обстановку храма, ощутил на своем плече тяжелую крепкую руку рыжебородого, которая подтолкнула его слегка вперед.

— Этот мальчик оказался в темнице Диньера, города вашего герцогства, что на границе с Нозернхоллом и был бичуем за ту вещь, что я ищу, — продолжил говорить страж. — Наверняка, инквизитор Ностром, прежде чем двинуться в Диньер, заезжал к вам в замок.

Теперь пастух заметил разительные перемены на лице Ордерика, жрец и вовсе перевел ошарашенный взгляд на своего правителя и начал руками поглаживать свои одеяния. Наверняка они уже наслышаны об инциденте в Диньере и смерти инквизитора.

— Ты знаешь, что случилось там? — Ордерик пытался аккуратно словесно нащупать почву.

Но Галарий не стал раскрывать всех карт и вовсе умолчал об этом.

— Ностром был послан туда из столицы Империи, вас это не удивляет? Очень могущественные силы ищут этот древний артефакт, который к счастью оказался не у этого мальчика.

Флавиан молча стоял и хлопал глазами, стараясь не влезать в разговоры сильных мира сего.

— До того, как его поймали, он передал свой артефакт своему другу, который тут же направился к вам в город, к Винарию.

Ордерик поднял правую ладонь, жестом останавливая стража.

— Попридержи удила, страж, — произнес взволнованно герцог. — Расскажи, что это за артефакт?

— Это вас не касается, — прям ответил Галарий. — Вам нужно знать только то, что этот предмет может посеять хаос и разрушение в вашем городе. Мне нужно найти Винария.

Кажется, что Ордерик был мало доволен подобным развитием событий. Но он и не стал добиваться от стража названия артефакта, видимо у герцога и без того хватало проблем. Как говорится, меньше знаешь, крепче сон. Ордерик сделал еще несколько шагов навстречу непрошенным гостям. Флавиан ощутил, как пахнуло от герцога — смесь цветочной настойки с запахом ладана и крепкого мужицкого пота. Неожиданно для пастуха, Ордерик повернул свою голову к нему и начал присматриваться. Даже в темноте была видна красота его ярко-голубых глаз и усталость на его лице.

— Так значит твой друг принес этот артефакт сюда, чтобы передать его Винарию? — задал вопрос герцог.

По началу Сетьюд растерялся и не знал, что ответить. От этого человека веяло могущественной силой, а осанка подчеркивало, что он отнюдь не простолюдин. Одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы понять, что он является не только рыцарем, но и самим герцогом.

— Да, милорд, — ответил Флавиан, стараясь не отводить свой взгляд от глаз герцога. Я попал в плен, но Аргий смог убежать в Рэвенфилд.

Тот кивнул, удовлетворившись ответом и перевел свой взор на стража.

— Почему именно к моему человеку сбежал этот мальчик? — поинтересовался Ордерик и сложил руки на груди. — Винарий уже давно не причастен к вашему ордену, но этот выбор отнюдь не случаен.

Этим вопросом герцог мог поставить Галария в тупик. Ордерик догадывался, что дело именно в артефакте, но не понимал, почему все сложилось так, как сложилось.

— Этот артефакт имеет непосредственное отношение к нашему ордену, — Галарий как всегда был скуп на слова.

— К вашему ордену? — вставил свое слово жрец. — К твоему. К Винарию ваш орден больше не имеет никакого отношения, и он является человеком герцога.

Флавиан понимал, что беседа заходит в тупик и придется рассказать Ордерику и его жрецу о расколе в ордене стражей и о самом артефакте. Но Галарий молчал и смотрел своим тяжелым и непроницаемым взглядом в глаза герцога.

— Оставь его, Гонорий, — герцог удивил Флавиана и отступился от своей любознательности.

Жрец был недоволен этим приказом, но не стал перечить своему герцогу и отступил на один шаг назад. Ордерик вновь обратился к Галарию.

— Выйдем наружу, я не хочу осквернять это священное место словоблудием.

Страж с этим согласился и кивнув головой, направился в сторону выхода. Флавиан за это время беседы успел согреться — тепло исходящее от сотни свеч поддерживало в храме оптимальную температуру.

Выйдя на улицу, герцог направился к одной из деревянных лавок, стоящих по аллеи. Ордерик сел и пригласил к себе жестом стража.

Теперь Сетьюд смог получше разглядеть герцога. Картина, сложившееся по описаниям с чужих языков шла в разрез с тем, что Флавиан видел сейчас. Лицо Ордерика было языком контрастов, трудно было ему дать определенный возраст, потому как он выглядел и на восемнадцать и одновременно на сорок оборотов. Темная челка спадала на его покрытый морщинами лоб, широкий подбородок был гладко выбрит, а щеки отдавали алым румянцем, схожим с щеками жреца. Рот его был небольшим и аккуратным, однако время не пощадило его, властью обремененного человека — по всей шеи были вздуты вены и торчал ярко-выраженный кадык. Этого человека трудно было назвать неписанным красавцем, но все же, какие-то черты его лица были способны притянуть к себе чужие взгляды. Он был крепко сложен, хотя в привычку ему вошло слегка горбиться. Если бы Ордерик выпрямился до конца, то ростом бы ничуть не уступил Галарию, но герцог привык к аристократичной осанке только при толпе народа.

— Уже прошло десять дней с тех пор, как похитили Оделию, — заговорил Ордерик. — Словно кто-то наслал проклятие на меня, или может я чем-то прогневал богов? Но, Фонарщик так и не ответил на мои молитвы, Дева Битвы по-прежнему молчит, а мои советники не знают, что делать.

— Десять дней? — спросил страж.

— Да, — ответил герцог. — Никаких зацепок. В ту ночь, когда ее похитили, мои стражники спали все поголовно. На следующий день первым делом я объявил поиски и сам отправился с небольшим отрядом патрулировать окрестности. В тот же день ко мне прибыл мой магистр — Аувин, которого я не видел более месяца. Он срочно хотел меня видеть и два раза подсылал ко мне гонцов, но я вернулся поздней ночью.

Флавиан слушал эту историю затаив дыхание. Им уже рассказали о том, что магистр Рэвенфилда погиб, но каждая история рассказывалась по-разному.

— Я вернулся слишком поздно, — произнес Ордерик. — Аувина убили в его покоях.

Лицо герцога изменилось. Оно стало жестче, а взгляд — задумчивым, словно он вспоминал тот день и прокручивал его в собственных мыслях.

— Загрызли на смерть, — продолжил повелитель Рэвенфилда. — Высосали всю кровь. Когда мне показали его тело — оно все было бледным и скорченным в жуткой позе. Все это время, прошедшее с его убийства, меня мучает вопрос, о чем так настойчиво хотел поговорить со мной магистр Аувин?

Теперь, подумал Флавиан, эту тайны магистр унес с собой в могилу.

— Вампира так и не нашли? — Галарий знал ответ на этот вопрос.

— Первым подозреваемым был наш цирюльник, — продолжил герцог. — Слуга Аувина сказал, что в тот вечер, перед встречей со мной, магистр хотел привести себя в порядок и желал подстричься. Слуга нашел цирюльника и отправил его к магистру.

"Значит цирюльник и есть вампир", — сделал очевидный вопрос Флавиан. "Но видимо его так и не нашли".

— Поиски увенчались успехом? — спросил Галарий.

— Да, цирюльника нашли, — ответил герцог. — Точнее то, что от него осталось. Вампир сначала убил его, а уже потом, под видом цирюльника проник в покои магистра.

— Это было на следующий день, после похищения Оделии?

— Да, — кивнул головой герцог. — Я знаю, какой вы вопрос хотите задать. Но я не знаю, есть ли связь между пропажей дочери и убийством магистра. Знаю только то, что такие совпадения вряд ли могут быть случайны.

Галарий согласился с герцогом. Слишком много было в этой истории совпадений.

— Что дальше? — поинтересовался страж.

— Когда я узнал, что мою Оделию похитили, я заключил в тюрьму тех, кто дежурил по замку в тот вечер. Один из стражников — Вердуан вообще отсутствовал в замке, и я велел его разыскать. Видимо он сбежал, когда узнал о собственной оплошности.

— Дайте угадаю, герцог, его нашли мертвым, — Галарий читал наперед.

— Да, — согласился герцог. — Его нашли с небольшим ножиком в глазу, сразу за банями. Все остальных стражей, которые спали на посту, я сослал в Одноокую крепость на несение гарнизонной службы. На следующий день нашли еще одну жертву вампира…

— Кажется его зовут Жон, — не дал вставить герцогу слово Галарий.

Ордерик казался удивленным.

— Мы проезжали мимо Столберга, — прояснил ситуацию страж. — Как связан этот крестьянин с вашим стражником Вердуаном? Имеют ли они какое-то отношение к похищению вашей дочери?

Ордерик задумчиво посмотрел на своего собеседника.

— Винарий считал, что да, — продолжил герцог. — В тот же день, он начал поиски связующих улик и пытался найти мою дочь. Он считал, что убийца — магистра является похитителем моей дочери.

— Вероятно так и есть, — согласился Галарий.

— Утром следующего дня прибыл тот юнец с севера, — продолжил Ордерик. — На следующий день Винарий отправился на поиски Оделии вместе с юношей, и они оба пропали.

Флавиан понял, что страж оказался прав. Винарий действительно отправился на поиски дочери, и чтобы найти Винария им следует идти по следам убийцы.

— Вы отчаялись? — задал вопрос страж. — Или продолжаете верить в то, что ваша дочь еще жива?

— А вы как думаете?

— Я помогу вам найти вашу Оделию, — ответил страж.

Галарий попросил у Ордерика осмотреть комнату Оделии и все те места замка, которые ему понадобятся. Герцог разрешил ему это сделать, однако предупредил, что рядом с Галарием будут постоянно наблюдающая пара стражников.

— Мне не нужно еще одного потерянного стража, — прокомментировал этот приказ Ордерик.

На удивление Флавиана, Галарий с этим согласился.

Дальнейшая беседа была прервана вторжением нежданных гостей в святилище. Один из рыцарей, чье лицо было измазано кровью, хватавший воздух, упал на колени перед герцогом.

— Милорд! Одноокая крепость пала.

Убийства в городе, похищение дочери герцога, вампир, терроризирующий окрестности, трагическая гибель магистра Рэвенфилда, исчезновение Винария и Аргия — все эти события были ничем иным, как длинными нитями, переплетающиеся между собой в большой клубок. И этот клубок Галарий должен будет распутать, чтобы найти Винария и юношу с севера. Флавиан рад был бы помочь этому, чтобы ускорить продвижения поисков, но он отчетливо понимал, что от него будет мало пользы. Он таскался на рыжебородым, как хвостик, чувствуя себя здесь не в своей кормушке, везде чужой язык, чуждый народ и незнакомые обычаи.

Жизнь этого города била ключом, это ни шло ни в какое сравнение с тихим и размеренным житием в Нозернхолле. Флавиан по-настоящему боялся здесь заблудиться — в Рэвенфилде было десятки косых и узких улочек, дома грозно нависали над ними и увидеть хоть какой-нибудь ориентир можно было с центральной улицы. Поэтому пастух всегда держался стража и знал то, что Галарий предпочитает, чтобы он не мешал ему в поисках.

"А что в конце концов я смогу сделать самостоятельно, без Галария? Я скорее сам потеряюсь здесь, чем кого-нибудь найду."

Поэтому, прямиком из храма Фонарщика, даже и не думая ни об обедах, ни о сне, путники отправились обратно в замок, чтобы исследовать покои пропавшей дочери герцога — Оделии. У Флавиана возникали в голове мысли о том, что Ордерик мог и соврать им. Каждый родитель пойдет на все возможное, ради спасения своего ребенка — потушит Светило, или подожжет океан.

"Может быть Винарий просто скрылся с Аргием? Он же понимает, насколько важнее печать, чем чья либо жизнь. А под предлогом поиска Оделии, они попросту сбежали из Рэвенфилда. Но куда? Они могли пойти куда угодно."

Как-бы то ни было, но Галарию пришлось начать с нуля. Возникали ли у него такие мысли? Флавиан не ведал, но рыжебородый никогда не делился своим мнением или тем, что варится у него в черепушке. Но другого выхода у них попросту не было — они решили начать поиски дочери герцога, в надежде на то, что это выведет их к бывшему стражу Рэвенфилда.

Ордерик выполнил свой приказ — или угрозу, смотря с какого ракурса на это посмотреть. Он приставил к нежданным гостям двух стражников, закованные в кольчугу с причудливым цилиндрическим шлемом. Но стражники сыграли и свою положительную роль — они вызвались проводить Галария до комнаты, где проживала дочь герцога.

Один из стражей поделился информацией, касаемо девочки. Оделии было четырнадцать лет и она редко покидала замок, ее мать — жена Ордерика, умерла при родах и естественно, что в этом случае, Оделия стала для герцога драгоценностью, которая напоминала ему о жене. Девочка общалась только со слугами или с теми редкими детьми, кто приезжал вместе со своими отцами-рыцарями в замок — большая часть из них была мальчиками ее же возраста. Вот и все, что поведали Галарию стражники.

"Какой смысл был в похищении дочери герцога?" — этот вопрос всплывал в голове Флавиана и раньше.

Выкуп? Прошло десять дней с момента ее похищения, за это время разбойники могли связаться с герцогом и назначить награду. Провокация? Возможно, Оделию похитил вампир, а ее отец собрал бы все войско и отправился в поход на Мертвенные курганы. Возможно. Но Ордерик был суровым правителем и на чашах судьбы королевства с тысячами жителей перевесило жизнь его дочери. Но даже если бы, он и отправился в поход, где гарантия, что вампиры ее уже не убили. Все же Ордерик поступил разумно, что не поддался безрассудству и не отправился сломя голову в земли нежити. Может быть тут было что-то иное? Флавиан понимал, что знает не все детали и сложно написать картину, имеет под рукой только три цвета.

Комната Оделии располагалась на втором этаже замка, в одной из башен, что можно узреть даже за стенами старого города. К покоям девочки вела небольшая, но узкая винтовая лестница из камня, дверь была закрыта на ключ и стражник начал перебирать связку, позвякивая металлическими предметами, пока не нашел нужный.

— Ночью дверь на ключ закрывали? — Галарий нащупал первую ниточку.

Флавиан оценил гибкий и пытливый ум стража. Каким-бы хмурым и беспринципным не был страж, но в толковой голове ему не откажешь.

— Нет, — ответил страж с характерным речноземным акцентом. — Это замок хорошо охраняется и…

Стражник осекся и не высказал до конца свою мысль. Но он был прав — кто мог представить, что в вооруженный до зубов замок сможет пробраться похититель. Сама по себе цитадель была пугающей махиной и естественно, постоянно патрулировалась местной стражей герцога.

— Под ключ закрывается только казначейская комната и архивы герцога, — тут же вставил свое слово второй стражник.

Галарий ничего на это не ответив вошел в пустующую комнату. Даже на лестнице Флавиан смог отметить, что комната была очень просторной и светлой — мрак рассеялся в одно мгновение. Он стоял на одном месте, думая о том, что не следует идти следом за стражем. В конце концов кто он такой, чтобы присутствовать в комнате дочери герцога? Он же обычный простолюдин, тем более иноземных кровей, не знающий речноземных порядков. На страже остался стоять один человек, второй же проследовал во внутрь, вслед за Галарием. Флавиан поднялся на пару ступеней и подошел вплотную к открытой двери, чтобы получше рассмотреть, как живут богатые люди.

"О, Двенадцать Милостивых", — Флавиан раскрыл от изумления рот, поразившись богатым убранством помещения.

Комната была прямоугольной формы, так как располагалась внутри вытянутой конусовидной башни. Шикарная кровать была заправлена атласовым покрывалом и застелена шелковым одеялом, набитой овчиной. Флавиана более удивило количество подушек — их тут было шесть штук, все разного покроя и размера, сделанные в персиковых и нежно-розовых тонах. Кровать стояла прямо перед окном и едва вынырнувшее из-за туч солнце освещало место сна. Но на окне были и шторы, которые регулировались незамысловатым механизмом — веревка из конского волоса, покрашенная в изумрудный цвет расправляла шторы если потянуть один ее конец, и закрывало окно, если опустить второй.

Рядом с кровать находилось то, что Флавиан ни разу не видел в своей жизни — овальное зеркало, которое было окаймлено дубовым деревом с резными орнаментами в виде разных видов птичек. На тумбе лежала расческа Оделия, а в вазе стояли уже увядшие цветы. По всей окружности комнаты висели теплые ковры-гобелены, чтобы ветра не задували в это помещение, сотканные искусными речноземными мастерами. Судя по изображением, как понял пастух, здесь изображался речноземный фольклор, с большим количеством водяных, русалок и речных духов. Комната была наполнена цветущими растениями и все выглядело здесь довольно опрятно. Даже неопытный взгляд Сетьюда смог распознать, что здесь не было следов борьбы. Возможно, Оделию застали врасплох?

Галарий не использовал свои эфирные способности. Прошло слишком много дней с момента похищения девушки и эфирные разломы уже давно затянулись. Но Галарий не был бы Галарием, если бы не нашел зацепку.

Он встал на четвереньки рядом с кроватью и принялся обнюхивать мебель, словно дикий пес, пытаясь распознать запахи. Сначала он нюхал покрывало, водя носом по гладкому и приятному на ощупь атласу. Сопровождающие гостей воины смотрели на рыжебородого с недоумением, но не пытались высказать свои сомнения, если не всецело доверяя этому человеку, то скорее всего просто побаиваясь этого дикаря.

Галарий обнюхал каждую подушку, переворачивая их на разные стороны, пристально разглядывая их и пытаясь найти хоть какую-нибудь деталь. Затем он перевел взгляд на небольшой деревянный столик, где судя по всему дочь герцога пила горячие напитки. Он быстро м0етнулся к этому предмету мебели и начал рассматривать пятна, оставленные какой-то непонятной жидкостью, и снова страж начал водить носом по деревянному столику.

— Я знаю этот запах, — Галарий произнес эти слова в воздух, скорее констатируя этот факт самому себе.

Встав с кровати, страж указал пальцем на чайный столик и сжал одну руку в кулак, подняв свой взор куда-то к потолку. Солнечные лучи, проникающие через широкое окно, наполняли помещение ярким дневным светом, а кустистую бороду Галария превращали в огненно-рыжие локоны.

— Их было двое, — он посмотрел на того стражника, что стоял ближе к нему. — Оделия и похититель.

— Откуда вы…

— Кто убирался в комнате? — Галарий сделал один шаг вперед.

Страж оторопел и чуть не попятился назад, чуть оторвав мыски от пола. Но видимо гордость не позволила ему отступиться от надвигавшегося на него стража.

— Френ, — этот стражник обернулся к своему соратнику. — Кто?

— Насколько я знаю, никто не убирался, — ответил этот Френ. — После исчезновения Оделии тут постоянно дежурила стража. Герцог снял ее только недавно.

Флавиан конечно мог бы сказать, что его спутник нахмурился, но его гроздевые брови всегда придавали ему хмурый и агрессивный вид.

— Пусть один из вас найдет мне чашку, из которой пила дочь герцога, — обратился Галарий к обоим стражникам. — А второй проведет нас до сторожки, где ночуют стражи.

Галарий что-то нащупал. Флавиан видел ту энергию и бегающий взгляд стража, то, как он отреагировал на те предметы, что некогда находились в покоях Оделии. Стража тоже это почувствовала и незамедлительно сопроводило двух путников на первый этаж замка, в небольшое, но продолговатое помещение с минимумом источников света — здесь горело лишь несколько свеч, а дневной свет и вовсе почти не добирался до сюда. Это была сторожка стражей — то место, где они проводили свое свободное время, и по большей части оно предназначалось для приема пищи и сна. Койки стояли по всей площади помещения, мрак нависал над комнатой, покрывая все предметы, находившиеся здесь. В углу стоял небольшой перекошенный деревянный стол, к нему были задвинуты шесть стульев со спинкой. На столе стояло две чашки для воды, рассыпаны игральные карты и лежало два кубика. Так стражники проводили свой досуг.

Галарий войдя в помещение поводил головой вокруг, осматривая скудные достопримечательности. В этот раз Флавиан решил зайти вместе со стражем, ожидая, что его спутник будет исследовать здесь каждую дыру, осматривать каждую койку и побудет в каждом закутке. На самом деле, Галарий не продвинулся дальше стола — он взял в обе руки по чашке и начал обнюхивать их.

— Есть еще? — обратился он к стражнику, которого звали Френ.

Стражник ответил утвердительно.

— Остальные в прикроватных тумбах.

Сетьюд понимал, что все эти Галарий заинтересовался этими предметами не случайно и начал догадываться, какая между ними связь.

— Герцог сказал, что этих стражников отправили в Одноокую крепость, — продолжил страж. — Вы виделись с ними после инцидента?

Оба стражника это отрицали.

Внезапно появилась толстая женщина с очень странной прической, напоминавшей птичье гнездо. Как оказалось, это была кухарка и она сообщила одному из стражников, что прочесав всю кухню, она не нашла чашку Оделии. Стражник сразу же сообщил об этом Галарию, но тот только отмахнулся.

— Бездна с ней, — произнес рыжебородый. — Итак, все понятно.

Стражники только переглянулись между собой, но Галарий задал уже свой следующий вопрос.

— Как звали погибшего стражника?

— Вердуан, — ответил Френ.

— Вы были с ним знакомы? — это уже было больше похоже на допрос.

— Отчасти, — ответил второй стражник. — Но вообще его должны были уже давно попереть из стражи. Он постоянно околачивался в таверне "Усталый волк", и наверно там подцепил герпес.

— Мутная харя, — согласился со своим соратником Френ.

— Все понятно, — Галарий закончил разговор очень быстро и тут же удалился из помещения.

Флавиана это смутило. Чем обусловлена столь резкая перемена в Галарии? Он даже не попрощался со стражниками, впрочем, это не в его духе. Он то и здоровается с людьми нечасто, то ли, из-за своего надменного поведения, толи он просто был невоспитанным человеком. Но сейчас это было не важно. Пастух решил поспешить вслед за своим спутником и уточнить, куда он направляется. Галарий явно спешил, широко шагая направившись к выходу из замка.

— Куда мы? — поинтересовался Флавиан, еле поспевая за спешащим стражем.

— В таверну, — коротко бросил Галарий, не замедляя шаг.

Флавиан не понимал подобной спешки, но всецело полагался на острый нюх стража и его интуицию. По крайней мере, пастух не сомневался в том, что Галарий напал на след.

Тучи перестали рассекать небесное пространство и на месте громоздких тучных облаков выплыло весеннее Светило, которое сподобилось поливать окружающую местность своими яркими солнечными лучами. От этого стало немного теплее, но ветер по-прежнему был холоден и Флавиану приходилось согреваться быстрым шагом, обнимая руками себе и не выпуская собственное тепло на волю. Земля, по которой он шел босыми стопами еще была холодной, он старался обходить грязь, оставленную после себя небольшим уже прошедшим дождем, его согревала мысль о таверне и тепле очага. Светило уже начало медленно садиться за горизонт, вечерняя мгла еще не накрыла город, но жизнь города постепенно начала тухнуть вместе с заходом солнечного диска.

"Не плохо было бы перекусить. А еще поспать."

Но он понимал, что Галарий скорее всего откажется от всего этого, на благо продвижения поисков Винария и Аргия. С одной стороны, это безумно радовало Сетьюда, а с другой — он уж очень устал и не помешало бы поваляться на кровати часик другой. Но не стоило рассчитывать на благосклонность стража — его железное сердце не могло проявить сочувствие к более слабым людям.

В таверне по-прежнему кипела бурная, вязкая и по-своему кисленькая жизнедеятельность. В первую же очередь Флавиан бросил свой взгляд на тот стол, где сидел анонимный наблюдатель, но стол, к счастью, оказался пуст. Впрочем, и его собаки не было тоже.

"Интересно, кто это такой и что он от нас хочет?"

Флавиану стало не по себе, когда он представил, что за ним следят, его передернуло только лишь от одной этой мысли. В целом, таверна была такой же, как и некоторое время назад — Лебезье стоял за стойкой, продолжая наводить там порядки и сортируя собственные блюда, несколько безземельных рыцарей играли в кости, обычные горожане сдвинули друг к другу два стола и активно потребляя речноземное вино, спорили о чем-то друг с другом. Рядом с барной стойкой сидел человек в капюшоне и Флавиану он сразу же показался подозрительным. На его столе, помимо вина и курьих ножек, политых томатных соусом было то, что Сетьюд не ожидал увидеть в таверне — чернильница и пергамент, на которой незнакомец что-то выводил длинным лебединым пером.

Галарий сразу же направился к стойке трактирщика, пастух последовал за ним, при этом одним глазком подсматривая за блюдами, что стояли на чужих столах. Попросить у стража заказать еды, у Флавиана не хватало толи духа, толи совести, и приходилось голодать из-за своих человеческих недостатков. Или достоинств. Смотря с какой стороны на это посмотреть.

— О, вы уже вернулись, — удивился Лебезье, в данный момент, занимавшийся нарезкой сыра. — Ну как, нашли своего друга?

Галарий на вопрос естественно не ответил, а сразу же полез в карман за кошелем с деньгами. Флавиан понадеялся на то, что сейчас он закажет пищи.

— Сделай что-нибудь быстрое и сытное, — сделал наказ страж, выкладывая несколько серебряных дукатов на стол.

От взора Флавиана не сокрылась и та единственная монета, которую зажал между мозолистыми указательным и средним пальцем Галарий.

— Это тебе за другую еду, — дал понять рыжебородый трактирщику. — Ту, которую потребляют ртом.

Лебезье сразу же поменялся в лице. По правде говоря, Флавиан никогда до этого не видел золота, и только слышал о нем. Причем слышал довольно пренеприятные вещи — оно развращает, создает союзы и может их же рушить, с помощью золота человек может править людьми, но на самом деле правит не человек, а этот драгоценный металл. Единственное, что мог отметить для себя Флавиан — что это железяка действительно красивая, но почему столько шума из-за каких-то монет? Разве не более достойно владеть наделами земли и кормиться с них? Люди воюют и за землю, но воюют они за нее лишь потому, что хотят содержать в своих сундуках побольше золота, а не потому, что хотят возделывать больше земли.

Лебизье осмотрелся вокруг, думая не привлекать к себе лишнего внимания и принял из рук Галария монету. Трактирщик развернулся в пол оборота и окликнул свою жену.

— Принеси горячего и пару бокалов пива! Быстрее, перышко мое!

На лице Флавиана возникла совершенно глупая и неуместная улыбка, а в предвкушение пищи желудок отозвался громкими звуками.

— Говаривают, что к тебе заходил ныне покойный стражник Вердуан, — начал разговор Галарий.

Флавиан понял. Золото не только калечит, является объектом раздором и целью наживы, но и развязывает языки. Люди, получившие в дар несколько золотых монет более сговорчивы.

— Захаживал? — усмехнулся Лебизье, умело орудуя ножом.

Лезвие кухонного орудия быстро и ровно нарезало желтый и вкусно пахнущий ломоть сыра. Нарезанные крупные дольки, трактирщик сразу же отправлял на деревянную миску.

— Мало того, что захаживал, он мне денег много должал, за свои попойки, — ответил на вопрос Галарий Лебизье. — Только не думай, что это я его… Ну того.

— Конечно нет, — уверил его страж. — Что о нем можешь рассказать?

Хозяин постоялого двора остановил свою работу ножом и начал беседовать с Галарием. Флавиан поглядывал одним глазом на незнакомца, который теперь откинулся на стуле и держал перо чуть ли не в зубах.

"Еще одна слежка? Или мне уже начинает мерещиться?"

— Пренеприятный тип, я так скажу вам, — охарактеризовал Вердуана трактирщик. — Хамло и разгильдяй — на дно речное ему дорога.

Лебизье подался немного вперед, перегибаясь через стойку и ребром ладони уперся в уголок губ, принимая заговорческий вид.

— Мои девочки на него жаловались, если понимаешь, о чем я, — Флавиану удалось расслышать шепот трактирщика.

Галарий кивнул головой, поняв, что речь идет о здешних шлюхах.

— Как дождь на голову, явился ко мне незадолго до кончины, — продолжил Лебизье. — Отдал долг, осыпал меня грифонами и в ту ночь крепко надрался. Девах озолотил, выпивку покупал всем входящим, а потом еле протащил ноги до выхода. На следующий день его нашли в ножом в глазном яблоке, местные говорят, что беднягу перекосило от ужаса. Клянусь нимфидами, я не знаю почем его было убивать, но тот, кто проткнул его — настоящий монстр.

— Ты не поинтересовался, откуда у него столько серебряков? — спросил Галарий.

— А почем надо? — пожал плечами трактирщик. — Я в чужую пойму удочку не сую, господин. Но конечно же, заприметил я, что выдают монеты стражникам в конце месяца, а то была середина. Стало мне подозрительно, мож че украл где? А вот и перышко мое идет с вашем кушанием.

Из кухни вышла объемная женщина с причудливым кухонным колпаком на голове и в засаленном жаренном фартуке. Ее груди были большими и на них вполне мог уместиться поднос с едой. Однако свою работу она выполняло здорово — в одной руке несла две деревянных тарелки с пищей, а во второй кружки с пенящимся пивом.

— Господа, это вам, — улыбнулась миловидная женщина, опустив все добро на стол.

Флавиан сразу же вдохнул аромат вареной репы и жареной свинины. Наложено в тарелку было добротно, хозяйка ничуть не пожалела для гостей еды. В тарелках лежало по краюхе пшеничного хлеба, но Флавиан первым делом взялся на холодную кружку пива. Было ясно, что оно только что с погреба.

— Спасибо, — улыбнулся Флавиан даме, стараясь быть как можно более вежливым.

Перышко улыбнулась в ответ и пастушку показалось, что женщина ему подмигнула. Галарий опять не притронулся к еде и продолжал увлеченно беседовать с трактирщиком, пытаясь выудить всю информацию. Страж понимал, что постоялый двор — это место где слухи рождаются и живут. Но не умирают — это им не свойственно.

— Ладно, — продолжил Галарий. — Помнишь те дни? Когда Оделию похитили?

Трактирщик кивнул головой.

— Конечно, каждая рыба была на ушах, — ответил Лебизье. — Сначала дочерь герцога выкрали, потом магистра порешили, и в тот же вечер у меня был Вердуан.

— Что-нибудь еще было подозрительным на твоей памяти? Может быть до похищения девочки?

Пока они беседовали между собой, юноша успел отправить себе в рот вкусную и аппетитную еду. Варенная репа таяла во рту, как первый снег, а жареная свинина была хрустящей и Флавиан глотал целыми кусками, даже не пытаясь пережёвывать мясо.

— Дайка подумаю, господин, — трактирщик почесал свою голову. — Ну слухи ходили о том, что новый граф появился в Отевиле. Но таким бредням я конечно не верю. А так больше ничего.

Трактирщик виновато пожал плечами.

— Хотя постой, — вспомнил Лебизье. — В день перед тем, как пропала дочерь герцога, от Матиана я слыхал кое-что.

Галарий подвинулся чуть вперед и облокотил обе руки на стол.

— Матиан, говаривал, что чудак какой-то приехал к ним в купеческий конец. Говорит, что вся скотина у него мором передохла, и зерно погрызли мыши. Ты представляешь? Целый амбар зерна.

Страж кивнул головой и продолжал слушать Лебизье, пока Флавиан жадно поглощал пищу, запивая ее темным пивом.

— Так приехал сюда, за тридевять земель, купить у здешних торгашей девяносто галлоном зерна. Представляешь господин? Накой ему столько в одно рыло? Подвирал он, как пить дать. Ну так Матиан торгаш крепкий, поднял цену так, что даже сам император не сыскал столько денег. Ну и что ты думаешь?

— Купил, — ответил Галарий.

— Вот именно, дурак старый.

— А как звали его? Торгаша то?

— А почем мне знать? — пожал плечами трактирщик. — Если что хочешь узнать еще, то сходи в купеческий конец, тут недалеко, через один квартал.

— Хорошо, — серьезным тоном ответил Галарий. — Что-нибудь еще?

Лебизье взял из-под прилавка ветошь и начал натирать деревянную стойку, за которой стоял. Трактирщик уловил взгляд Галария и кивнул в сторону загадочно человека, прятавшего свое лицо под глубоким капюшоном. Незнакомец сидел тихо и не обращал внимание на окружающую его суеты, продолжая следовать вдохновению и писать на пергаменте свои вирши.

— Гляди, зришь того типа? — Лебизье обратился полушепотом к стражу. — Это сказитель.

"Сказитель!?" — Флавиан чуть не подавился репой, кусок застрял у него в горле, а на глазах сразу же выступили слезы.

— Можешь поспрашивать у него, господин страж, — трактирщик продолжал делать круговые движение тряпьем на одном и том же месте, слишком увлекшись разговором. — Клянусь речными водами, ему есть что рассказать.

Галарий пристально смотрел на этого незнакомца, пытаясь мысленно его взломать, словно какой-нибудь замок.

"Сказитель!" — Флавиан не мог поверить собственным ушам, может быть трактирщик издевается над ними?

Нет, вряд ли. Лебизье был добр к ним, все это время, зачем же ему подшучивать? Если это действительно был сказитель, то это не может быть совпадением, что он появился при таких обстоятельствах.

В промерзлой Съердии, где большую часть года лежат снега, этих людей зовут скальдами, Речноземье славится прекрасными стихотворцами, обычно, воспевающие подвиги рыцарей и их называют тут менестрелями. В столичных имперских землях поэты-стихотворцы имеют совершенно другой вид и другие функции, более прагматичные и менее творческие — в Фикии они известны под именем ораторов. Бравлянские древние леса были дремучими, в отличие от их стихотворцев бардов — бродячих мифотворцах, где при любом княжеском дворе для них было припасено место. Таких творческих людей любили повсюду и приветствовали их, как тех, кто разгонял бытовую печаль и обыденную тоску, привнося в жизнь местных жителей крупицы сказаний о далеких землях.

Но сказитель исполняли совершенно иную функцию. И… Они представляли совершенно другую расу.

— Сказитель, — Галарий произнес этого слово таким тоном, словно пытаясь распробовать его на вкус. — Что он тут делает?

Трактирщик нырнул под стойку и ненадолго пропал, пока не вытащил оттуда свежие и вкусно пахнущие пироги со сладкой начинкой. Возможно это было клубничное или малиновое варенье, но запах самой выпечки перебивал аромат начинки. Водрузив пироги в специальный деревянный контейнер на стойку, он вновь наклонился к Галарию с самым ни на что есть заговорческим видом.

— Знаешь страж, я пытался его расспросить, — начал говорить Лебизье. — Он говорит по-нашему, но говор у него какой-то скомканный, словно увиливает от ответа. Говорит, что грядут последние времена, речет как пророк. Вы знаете, сказителей у нас обычно в империи не жалуют, но этот ведет себя более, чем неподобающе.

Флавиан затормозил свою руку, несшую кусок свинину ко рту и перевел свой взгляд на сказителя. Он усомнился в словах трактирщика, ведь чужак из далеких земель вел себя тише воды, ниже подводных рыб, занимаясь своим письменных творчеством, не представляя никакой опасности для местных.

— Чем же он так всех раздражает? — любопытство Флавиана взяло вверх.

Северное наречие пастуха резко контрастировало с речноземным говором окружающий и чистым имперским наречием Галария. Хотя в голосе стража прослеживались непонятные нотки еще более далеких земель, но Флавиан этого не улавливал.

— Клянусь нимфидами, и самой Девой, мой друг, — трактирщик приложил свою руку к сердцу. — У меня в знакомых есть, и Жуан и Креси, и Летуар. Ведь как приехал сюда этот странник, вещи начали случаться странные.

Галарий нахмурился и видимо задумался о том, что в его расчеты только что внесли новую переменную. Трактирщик продолжил.

— Нет, нет, я конечно не про… кхм, кхм. Убийства говорю, а про другое. У Жуана его дочь Матильда, хранила под кроватью пять серебряных грифонов. У Креси, оба сына ворачивались домой с купленными у кузнеца мечами. А Летуар и вовсе из виду упустил сынишку, когда целый день стругал стол для герцога. Тот вернулся в столярную и заблевал сапоги отцовские — так объелся пирожками с творогом.

Флавиан совершенно не улавливал связи со сказителем, казалось, что трактирщик нес какую-то случайную белиберду. Страж внимательно слушал Лебизье и по его лицу сложно было сказать, вник ли он в то, о чем говорит трактирщик, или оставался в подобном же недоумении.

— Остановился у меня на убывающем серпе, после полнолуния, заплатил на месяц вперед и живет себе, никого не трогает, — пожал плечами Лебизье. Я то не против, но люд у нас суеверный, пытался тут супротив его пойти наш уборщик сена, так сказитель ему — хрясь!

Флавиан зажмурился, настолько было громким последнее слово трактирщика.

— Ну и вилы тому поломал, — снова заговорил шепотом Лебизье. — Сказал — полезешь на меня, я тебе так хребет в узел завяжу.

Галарий хмыкнул и ничего на это не ответил. Он по-прежнему не притронулся к своей еде, насыщаясь только городскими слухами из уст трактирщика. Флавиан же за это время успел прикончить как вареную репу, так и отлично прожаренную свинину. Пива осталось на пол бокала, но оно было столь хмельное, что он уже почувствовал, как его начинает расслаблять. Ноги, и без того ватные, теперь превратились в телесный придаток, пенящиеся пузырьки из кружки манили к себе, но Флавиан понимал, что усталость и пиво вещи несовместимые. Галарий если и заметил то, что его спутник изрядно устал, то только краем глаза. А возможно он смог прочитать мысли юноши.

— Трактирщик, вели готовить нам комнату, — произнес Галарий.

Окна были здесь редки, да и те были затянуты дымом от очага и курительных трубок. Флавиан никогда не пробовал табака, наоборот — его этот запах раздражал, но за время, проведенное в "Уставшем Волке", он успел свыкнуться с табачной вонью.

Галарий сделал совершенно неожиданную для Флавиана вещь — он сообщил куда идет и поделился своими наблюдениями! Это было что-то из ряда вон выходящее, но помимо прочего, он разрешил юноше остаться в таверне.

— Трактирщик приготовит для нас комнату, — сказал страж. Можешь отдохнуть, а я, пока светило не опустилось за горизонт, дойду до рынка и проверю слова Лебизье. Затем зайду к сборщику мертвых.

Флавиан был рад, как никогда. Он очень устал от десятков стадий пройденного пути, устал от этого города, от постоянного карканья чернокрылых ворон, от общения и здешних жителей. Ему хотелось только упасть на мягкую перину и забыться обо всем произошедшем за это время, забыть все те злоключения, что приключились с ним, начиная от Утворта и заканчивая сегодняшним вечером. Пастух боялся, что уснет и не проснется вовсе, усталость стала сказываться на нем весьма болезненно — шею ломило, старые раны на спине начинали изнывать, словно просили своего хозяина расчесать их до самой крови, а ноги начали подкашиваться после половины кружки пенистого напитка. Но для начала нужно было избавиться от балласта, он поинтересовался у трактирщика, где находится нужник.

— Стой, — произнес Галарий. Ты запрешься в комнате, и никому не откроешь дверь.

Флавиана озадачили эти слова стража, но он был столь уставшим, что не стал пускаться в бессмысленные прения по этому поводу, и только кивнул головой, соглашаясь с подобным абсурдным заявлением. Чего так боялся страж? Но сейчас, это мало волновало пастуха, он встал из-за стола и отправился через задний выход, во двор таверны, чтобы облегчить нужду.

Ему пришлось идти через стол, где сидел сказитель, и Флавиан, решил бросить свой взгляд на пергамент, над которым корпел незнакомец, не обращая внимания на то, что творится вокруг него. К счастью для пастуха, в Нозернхоле давно отказались от старых нордических рун, которым их научили еще более северные их соседи — съерды и дядя Клепий обучал его имперскому наречию. Однако, на пергаменте оказался совершенно иной язык — плавные каракули с многочисленными завитушками, это ни о чем не говорило Флавиану.

"Я не могу прочитать. Похоже на альвийский", — подумал про себя Сетьюд.

Он прошел мимо столов, где сидело два коренастых цверга, а в дальнем углу, неподалеку от двери, ведшей во внутренний двор сидел межевой рыцарь, полностью облаченный в броню, склонившийся над тарелкой с похлебкой. Никто не обращал внимания на юношу с севера, и тот, толкнувши дверь, наконец-то оказался на воле. Он вдохнул полной грудью свежий воздух, но почувствовал только запах навоза, который очевидно шел от конюшен, располагавшихся по левую руку. Там на передержки содержались лошади приезжих. По правую руку были амбары с запасами съестных припасов, судя по всему там было зерно и другие сыпучие предметы. Двор был ужасно грязным с десятками разных следов — человеческие, лошадиные, а к одному из сараев вели свиные копытца. Одна из кошек, с подранной бочиной, сидела на крыши сарая и вылизывала себя после недавно прошедшего дождя. Вороны облюбовали и это место, нахохлившись, они совершенно не обращали никакого внимания на кошку, та в свою очередь занималась своей чистоплотностью никак не реагировала на птиц. Нужники располагались прямо по курсу и Флавиан брезгуя здешней грязью, которая перемешалась с навозом лошадей и пони, старался выбрать, как можно более сухое место. Шаг за шагом, небольшими прыжками, он ступал босой ногой, но кочкам, стараясь не вляпаться в лошадиной дерьмо. Добравшись до нужника, он открыл скрипучую дверь и чуть не ахнул от зловония и того обилиях мух, облепившее это место. Разогнать их не получалось, они не желали улетать из этого теплого места наружу, пришлось облегчаться в компании этих назойливых насекомых. Сдерживая рвотные позывы, Флавиан сделал свое дело и заправив рубаху в штаны, пошагал обратно. Бросив не осторожный взгляд на второй этаж таверны, он заметил в одном из мутных окон лицо, которое, Флавиан мог поклясться, смотрело на него. Лицо тут же исчезло за темными шторами, поняв, что его заметили. Те колыхались еще некоторое время и Сетьюд думал, что можно сделать.

Сонливость как рукой сняло, пастух понял, что за ним наблюдали и сердце начало колотить, как в набат.

"Кто это такой? И что ему от меня нужно?"

Он пытался вспомнить лицо того хрыча, что сидел со старым гавкающим псом в таверне, но у него не получалось сопоставить его с тем ликом, что выглядывал из окна. Флавиан решил вбежать в таверну и сразу же рвануть на второй этаж, в ту комнату, откуда за ним следили.

"Если Галарий сейчас уйдет на рынок, то я останусь один. Может этого они ждут, чтобы напасть на меня?"

По коже Флавиана тут же пробежали мурашки, захватившее весь кожный покров его тела. Однако, пастух по-прежнему не понимал, кому нужна его смерть и за ним ли ведут слежку, или за Галарием?

"А может быть это и вовсе игра воображения? Может просто человек решил посмотреть, что творится за окном?"

Нет, это вряд ли. Силуэт тут же исчез за занавесью, это было подозрительным поведением, так что за ним наверняка следили. Флавиан почти добрался до заднего входа, размышляя о том, следует ли Галарию рассказать об этом событии?

"Нет, иначе он заберет меня с собой на рынок", — подумал Флавиан, так желавший отдохнуть в мягкой постели, в уютной кровати.

С другой стороны, это мягкое и крепко сколоченное место для сна может стать его местом упокоения.

"Но кто мне может навредить в таверне, полной народа? Есть ли у кого такая смелость?"

Флавиан толкнул дверь, вновь очутившись в душном и жарком помещении, ступив на твердый деревянный пол. С этого ракурса было замечательно видно, как из таверны выныривает в главный выход человек, чья голова была покрыта капюшоном.

— Это он, — сам того не понимая, Сетьюд произнес эти слова вслух.

По началу Флавиан хотел рвануть, вслед за соглядатаем, но усталость и нежелание пересилило благоразумие.

"Я его спугнул. Это уже хорошо."

Юноша надеялся, что незнакомец вернется не скоро, по крайней мере до возвращения Галария. Когда Флавиан проследовал к стойке тавернщика, он обнаружил, что страж исчез. Это не на шутку встревожила северянина, однако, как оказалось, Галарий решил составить компанию сказителю! Когда Флавиан подходил к столу, где велся диалог, он услышал обрывки фраз из уст незнакомца.

— С тех пор, как Бережок опустел, прошло немного более оборота, — голос сказителя был звонким с нотками игривости. Я есть сито, которое просеивает народные поверья и мифы, чтобы те обрели очертания истины.

Когда Флавиан приблизился к столу, сказитель наконец-то поднял свою голову вверх и обратил внимание на бледного худощавого юношу.

— О, а это ваш приятель, — обратился сказитель к Галарию и немного привстав подал руку Флавиану.

Сетьюд был поражен благородным лицом сказителя. Молва была правдивой, утверждавшей, насколько прекрасно выглядели альвы — бледная аристократичная кожа без единой морщинки и недостатка, острый аккуратный нос сказителя был в меру длинным и слегка тонким, но особенно выделялись его глаза — словно в его глазницы вставили два ярких аметиста.

Юноша подал свою руку сказителю и ощутил нежное, но крепкое рукопожатие альва.

— Мое имя Февани, — альв в капюшоне завел левую руку за спину, а правую прижав к собственной груди, поклонился своему новому знакомому. Я сказитель, из звезды Лудигаль.

Флавиан был польщен этим знакомством!

"О, боги, я разговариваю с настоящим альвом! Этого не может быть!"

Пастух был хорошо наслышан от дяди об этой удивительной расе, на открытиях и изобретениях которых до сих пор зиждется до сих пор империя людей. Однако их ученость и любовь к магии и первозданной было лишь одной из сторон медали — далекие гости из альвийского протектората не терпели никаких других рас, относились к ним с предубеждением и взирали на остальных с высока, словно на муравьев, ползающих под ногами гиганта. Но к удивлению юноши, Февани оставлял пока положительные впечатления.

— Мое имя Флавиан, — произнес в ответ мальчишка.

— Вы читали мои произведения? — сказитель очень ловко говорил на имперском наречие, и делал это очень быстро, некоторые из слов можно было разобрать с трудом. Может быть "О море и болезнях Старограда"? Или "Потерянный озерный град Иниж?" Или вы увлекаетесь совершенно другими сказаниями? Я могу и стихи писать. Прозу. Эпопею. Ооо, не удивляйтесь вы так, скоро в этой темный свет выйдет мой опус магнус — книга о "Первейших", которая перевернет весь Делион к верху дном, поставит историю с ног на голову. Если мы конечно доживем до этого момента. Ну, я надеюсь, что я успею закончить свою книгу до этого.

Флавиан был поражен напором этого альва. Тот трещал без умолку, и мало того, пичкая тоннами информации, так и говорил Февани очень быстро, и северянин с трудом мог отличить одно слово от другого.

— Скажи, сказитель, — полная противоположность альва — страж, прервал скороговорки Февани, обратившись к нему. А откуда ты узнал столько о Бережке?

Февани улыбнулся и вновь плюхнулся на стул с такой силой, что пергаменты чуть не слетел со столика.

— Оооо, друг мой, у меня есть птички, — альв тыкнул пальцем себе в грудь. На своих хвостах они несут мне вести и слухи ото всюду. Прям ото всюду. В Верхнего города, нижнего, со всех окрестностей. Птичкам многого не надо. Я их и накормлю, и напою, и удовлетворю всех их потребности. Птички мои, они как вороны!

Сказитель тыкнул пальцем куда-то вверх, показывая в крышу таверны. Очевидно он имел в виду воронов, что застлали небо над Рэвенфилдом. Флавиан приметил, что Февани был очень возбужденным, мастерски жестикулируя и совершенно не был похож на тех альвов, чьи характеры рождались из уст его дяди Клепия.

— А ты был на Бережке? — поинтересовался рыжебородый.

— Я то? На Бережке? Господин, эмммм.

— Галарий,

— Господин Галарий, я еще много лет назад оценил свою жизнь, и она несоизмеримо важнее, чем посещение столь опасных, пусть даже и интересных мест.

Участие в разговоре с альвом всерьез увлекло Флавиана и он даже позабыл о своей усталости и о том, что еще пару мгновений назад думал о наблюдающем из окна супостате. Юноша плюхнулся на ближайший стул, стоявший по правую руку от нежданного собеседника.

" О, боги, я познакомился с альвом! Да еще и со сказителем", — юношеская кровь говорила во Флавиане, он радовался этому событию как ребенок и уже представил, как будет об этом рассказывать Аргию.

Хотя Аргий и вряд ли поверит в это, если не увидит собственными глазами. Альвы, в силу своей отчужденности и нетерпимости по отношению к другим расам редко появляются в границах Империи, а уж сказители… Больше шанса поймать шаровую молнию в банку, нежели повстречать сказителя. Эти мудрые существа почитаются среди своего народа, как хранители древних легенд и сказаний, дядя говорил, что сказителям запрещено что-либо менять в песнях и сказах, а если такое и случится, то сказитель будет подвергнут страшной казни. Такие случаи в книгах не описаны, но Флавиан не сомневался в силе слова альвийского закона. Виновный сказитель обливался медом и отдавался на страшную смерть разъяренным пчелам, скрученный по рукам и ногам.

Сказители были переносчиками и культиваторами генетической памяти альвийского народа. Но они могли и созидать, чаще всего творя своими устами сказы и сочиняя песни, о тех событиях, коими они были свидетелями. Флавиану до сих пор не верилось, что он встретился с одним из них, но в сердце закрадывалось сомнение.

"Что же он делает тут, за сотнями дней пути от Протектората?" — задался таким вопросом пастух.

Размышления рассеялись, словно утренний туман, как только прозвучал басистый голос Галария.

— Что тебе удалось узнать о Бережке?

Альв почесал свой лоб и слегка откинул свой капюшон, по-прежнему скрывая от окружающих свою остроухость.

— Мой язык так устал, слагать стихи на потеху публики, но я думаю, что его можно приободрить песней звонкой монеты, — бледнолицый сказитель улыбнулся без всякой хитрости и с заговорческим видом подтянулся навстречу Галарию, перейдя на шепот. Вы понимаете, ведь мне нужно кормить своих пташек.

Страж спокойно кивнул, и позванивая своим кошелем, вытащил оттуда несколько серебряных грифонов, Флавиан не смог разглядеть сумму, за которую был готов поделиться информацией Февани. Мало того, пастух и не понимал, о каком Бережке идет речь? Он в первый раз услышал об этом название, но очевидно речь шла о каком-то береге одной из рек.

Альв одним движением руки потянул монеты в свои карманы, где они и пропали. Февани начал шариться на другому карману, пока не вытащил оттуда длинную деревянную трубку небольших размеров. Юноша догадался, что это приспособление для курения табачных растений, Флавиан впервые увидел их только в Рэвенфилде. Табак добывался на другом материке, в Южноземье, полнившимся различными опасностями, и поэтому он стоил баснословных цен. Можно было приобрести курительные травы и с более низкой ценой, но они не отличались изящным тонким вкусом, и скорее напоминали запах горящей полыни.

— Вам наверно интересно, что здесь делает, — начал говорить Февани и следующее слово он произнес на пониженных тонах. Альв… Так далеко от родного Протектората.

Сказитель продолжал вертеть трубку в своих руках. Широкая округлая камера табака была сделана из ясеневого дерева и на ней были выгравированы две птицы с пушистыми хвостами и человеческим лицом. Тонкий полый стержень был другого цвета — темной древесной фактуры и заканчивался узким мундштуком.

— Я узнал тебя по характерному плащу, — обратился Февани к Галарию улыбнувшись своей широкой улыбкой. Ты из ордена стражей, верно?

Рыжебородый ничего на это не ответил. Сейчас ему меньше всего хотелось слышать нотации чужеземца, однако альву пришлось воспользоваться своим словоблудием.

— Я не хочу комментировать политику твоего ордена в нынешние времена, — продолжил сказитель. Я застал времена расцвета твоего ордена, знал таких по-настоящему великих людей, как Андроин Строитель и Леварий Имперский Щит. Ваш орден всегда верил в пророчество о том, что в конце времен на имперский престол должен взойти настоящий потомок Дарса. И Андроин, и Келеборгий верил Книге Времени, но альвы всегда относились к ней с изрядным подозрением.

— Ближе к сути, — перебил альва Галарий.

Флавиана голос стража вывел из оцепенения, настолько ласкали его слух слова сказителя. Он был обворожён альвийской манерой речи, хотя Февани старался говорить по правилам языка людей.

— Я хочу сказать, нетерпеливый страж, что люди для нас всегда были, как маленький глупый ребенок, что тянется к острому ножу, — продолжил сказитель. Нет, я не хочу вас обидеть таким сравнением, просто вы… Слишком молоды, по сравнению с нами.

Февани перевел свой взгляд на Флавиана, который желал только слушать речи альва и улыбнулся пастуху. Сказитель достал из кармана кусок свернутого пергамента и начал его методично разворачивать, пока перед взором этой небольшой компании не открылись перемоланные листья табака.

— Я знаю, что в Империи наступили тяжкие времена, — произнес сказитель и положил щепотку табака в камеру своей курительной трубки. Еще недавно, Протекторат сотрясался под ударами междоусобных войн, теперь во главе моей родины стоит тиран, который не видит того, что раскинулось под его ногами. Разве можно считать разумным пчелу, пролетевшую мимо душистого цветка?

Флавиан испугался неожиданного тихого хлопка в курительной чаше, табак поджегся сам собой.

"Альвийская магия", — подивился пастух и по его кожи побежали мурашки.

Февани сделал один затяг и ароматный дым проникал в его легкие. Через несколько секунд сказитель выдохнул табачные клубы дыма, образуя небольшое облачко. Флавиан впервые чувствовал такой дивный аромат, казалось, что он начинает щекотать его кожу и одновременно успокаивать, убирать накопившееся раздражение.

— Тьма наступает, — приглушенным голосом произнес Февани. В Протекторате даже не хотят слышать эти слова, полагая, что все это проблемы людские, никак нас не касающиеся.

— И ты с этим не согласен, альв? — спросил страж.

Тот покачал головой.

— Когда наступает ночь, разве есть хоть один предмет, что не накрывает сумрачный мрак? — аллегорично ответил сказитель. Тьма не выбирает кого пожирать, она ложится на все, чего достигает. Делион сейчас стоит на краю высокой скалы и стоит сделать один шаг…

Альв снова поднес трубку к своим алым губам и втянувши дым, табак словно возмущаясь начал трещать. Обратно, сказитель выпустил еще большее табачное облако, окутавшее весь стол и тех, кто за ним сидел. Все это казалось Флавиану настоящей альвийской магией.

"Может сказитель оградил нас от подслушивания? Или сделал нас невидимыми?"

Трудно сказать почему, но северянин не усомнился в авторитете альва. Флавиан чувствовал себя рядом с ним неразумным ребёнком, глупым, малым, но защищенным силой и мудростью этого чужестранца с востока. Февани обладал просто чудовищной аурой притягательностью, и дело не в его действительно кристально чистой девственной красоте лица.

— До меня доносились тревожные слухи с Керит-Дениэль, вы называете этот материк Южноземьем, — продолжил альв. Силы Тьмы воскресили графа Моркула.

Это событие не было секретом для речноземцев и Флавиану с Галарием, что обжужжали все уши. Но пастух не понимал, как изменился расклад сил после воскрешения графа.

— Для меня это было первым тревожным сообщением, подтверждающим мои догадки, — продолжил свой сказ Февани. Я начал замечать, что другие игнорировали, не по собственному скудоумию, а по тому, что враг стал намного хитрее и коварнее, нежели четыре века назад. Силы Скованного подняли свою голову. Может быть даже не десять оборотов назад, а раньше, а мы просто не замечали этого. Глупцы! Павшие маги, бросившие вызов богам, теперь начали бороздить просторы нашего материка.

Последние несколько фраз альва Флавиану показались по-настоящему театральными. Сетьюд знал о том, насколько чувственны и эмоциональны восточная раса Протектората.

— Я проделал столь долгий путь, лишь для того, чтобы доказать, что Тьма наступает и следует ее остановить, пока не стало поздно. Я выбрал для себя Рэвенфилд не случайно, ведь этот ваш город стоит прямо на границе с землями нежити. Если до сих пор вампиры действовали собственными силами и на войну их двигали лишь собственные амбиции и жажда крови… Но после того, как граф Моркул был воскрешен Некромантом, я думаю, что теперь, в центре Империи появится самая настоящая раковая опухоль — и она будет разрастаться, как миазмы, уничтожая одно имперское поселение за другим.

— Почему Тьма выбрала Рэвенфилд? — задал вопрос Галарий. Ни Фикию, ни Амалию, ни любой другой крупный город Империи?

Альв сделав еще одну затяжку, скрестил руки на груди и посмотрел своим острым взглядом прямо в глаза Галария.

— Ты ошибаешься, страж, как-бы прискорбно это ни звучало, — ответил сказитель. Тьма проникла повсюду. В вашу церковь, сенат, в академию магов, она везде. Я боюсь, что и нынешний наш тиран встал во главе Протектората не без помощи из Керит-Дениэля. Но это место…

Альв вновь театрально обвел руками вокруг себя, указывая на все, что сейчас их окружало.

— Сейчас это чрево, в котором зреет самое настоящее дите Тьмы, — продолжил сказитель. Это яйцо, а те не безызвестные события, о которых, как я думаю ты и интересуешься — ошметки скорлупы и скоро этот зверь окончательно вылупится. Смерть здешнего магистра, похищение дочери правителя, появление в городе вампира — все это не случайно.

— Это я знал и без тебя, — без эмоций ответил Галарий, приняв защитную позу и сложив руки на груди. Скажи мне зачем ты пристально интересовался именно Бережком?

Тут даже и Флавиан решился вклиниться в беседу, вставив свое слово. А точнее вопрос, который интересовал его с самого начала беседы.

— А что такое Бережок? — спросил юноша, слегка краснея при обращения к альву.

— Я тебе отвечу, мой милый и дорогой друг, — лучезарно улыбнулся Февани. Рэвенфилд стоит на южном берегу реки — Холодной, она берет свои начало из южной цепочки гор, неподалеку от Мертвенных курганов. К северу от реки, в десяти стадиях от Рэвенфилда, есть поселение Бережок, как я узнал, оно очень древнее, хотя поселок постоянно забрасывали, а затем вновь заселяли.

Флавиан пытался вспомнить те виды, которые он видел с высоты замковых башен — он вспомнил и ту речку, которая плавно обтекает вокруг замка, видимо именно из нее прокопали ров вокруг города и водами Холодной заполнился этот ров. Юноша вспомнил и ту настольную карту в виде физического макета в том помещение, где они встретили Лукия. Мертвые земли, или земли нежити были окружены полукольцом высоких гор и единственный выход нежити из этого места был прегражден цепочкой каменных крепостей и сторожек. Именно в одну из этих крепостей Ордериком были отправлены стражники, которые провинились в ночь похищение Одалии.

— Немного выше к Бережку начинает свой путь горная гряда, которая перерастает в полукольцо высоких каменных гор, окаймляющих земли нежити, словно замыкая всю эту тварь в единую порочную и противоестественную природе экосистему. Местные хроники отмечают появление поселения задолго до начала Четвертой Эпохи, и уходят корнями в то время, когда закладывалось основание Рэвенфилда.

Все это время Флавиан смотрел только на альва, обращая тщательное внимание на его виртуозное манеру речи, на акценты, расставляемые странным образом в предложениях, что было чуждо людской расе. Февани активно жестикулировал и играл мышцами лица, словно все это было для него театральной постановкой для единственного актера — для него самого. Боковым зрением Сетьюд уловил, что к их столу приближается господин Лебизье.

— Господа, не хотел бы вас отвлекать от важных разговоров, но я хочу поинтересоваться, не желаете ли вы что-нибудь выпить?

Альв обернулся к трактирщику с широкой улыбкой.

— А вот и мой любезный дорогой друг, — игривой интонацией произнес Февани. Достань-ка из закромов свое лучшее пиво, сударь. И на моих приятелей тоже.

Флавиан обрадовался тому, что он будет распивать пиво со своим новоиспеченным другом. Альв был через чур общителен и совершенно не чурался чужеземцев.

— Будет сделано, — улыбнулся трактирщик, и удалился на кухню к одной из своих хозяек.

Галария эти задержки по всей видимости раздражали, он сидел поджав губы, желая только информации от сказителя.

— Судя по летописям, Бережок был основан как временное поселение, здешними строителями, — продолжил Февани. Это предположение не лишено логики — в Бережке жили каменщики, добывавшие камень у подножия гор. Камень сплавляли по реке к тому самому холму, где сейчас высится цитадель, там и была заложена первая оборонительная постройка.

— Какое это имеет отношение к делу? — пусть страж и произнес этот вопрос без всяких интонацией, но Флавиан в подтексте мог прочитать озлобленность стража пустословием болтливого альва.

— Не знаю, — пожал плечами Февани. Может и никакого. А может быть самое непосредственное. Что ж, мой нетерпеливый друг, коль ты не хочешь, чтобы я по полной отработал твоих серебряных грифонов, то буду краток. Как оказалось, оборот назад на Бережок напало одно из чудищ, и поселение вновь опустело.

— И что это за чудище?

— Господин страж, я не силен в бестиарии, а местные крестьяне и подавно, — ответил на это сказитель. Те из немногочисленных, кто остался в живых, после того, как увидел монстра, уверяли, в том, что у чудища длинный монстр, похожий на гигантское щупальце.

Галарий хмыкнул и облокотившись на стол продолжил слушать своего собеседника.

— Птички напели, что и твои двоюродные братья из других орденов, что предпочитают охотиться за тварями прибывали сюда, но так и не смогли отыскать чудища.

В этот раз, вместо той женщины с большой грудью, кажется Лебизье звал ее Перышком, вышла худая розовощекая девушка, с тремя бокалами пиво в руках. Флавиан на один единственный миг встретился с ней взглядам, но та быстро отвела его и смотрела под свои ноги.

— Ваше пиво, господа, — произнесла она нежным звонким голосом и тут же удалилась, не желая задерживаться в зале, где сидели разгоряченные выпившие мужчины.

От здешних горожан ей летели постыдные комплименты и несмешные шутки, пока Лебизье отсутствовал за стойкой. Кадык Галария зашевелился, как только он пригубил кружку хмельного напитка. За раз он засадил в себя половину емкости и вытерев руками пену на рыжих усах, продолжил разговор с альвом, который смотрел на стража, как на какого-нибудь дикаря. Флавиан пододвинул к себе кружку, которая издала характерный звук по столу и слегка пригубил холодное пойло.

— Так ты думаешь, что и этот монстр как-то связан с темными делами, которые происходят в Рэвенфилде? — этот очевидный вопрос напрашивался сам собой на язык и Галарий озвучил его.

Как оказалось, табак в трубке по-прежнему тлел и альв решил раскурить его. Как только кольца дыма вновь появились из его рта, он ответил на этот вопрос.

— Господин страж, не веришь ли ты в столько нелепые закономерные случайности? Я думаю, там, где оставлен след, неизменно, должен быть и хозяин этого отпечатка.

— Козни вампиров? — произнес Галарий.

— Я бы сказал того вампира, что убивал всю последнюю седмицу, — ответил сказитель. Странно, но меня это пугает больше, чем окружающих людей.

Сказитель обвел своим взглядом всю таверну и прочистил горло холодным пивом.

— Здешние рыцари полны бравады, бьют себя в грудь и желают попасть в кровные летописи, не зная, что встреча с этими силами сулит лишь попадание в Дадур, — сложил поэтически свои слова альв. Герцог озабочен лишь своей пропавшей дочерью, не замечая, что происходит у него под носом.

— Я тебя услышал, — кивнул Галарий, этот скромный жест означал у стража благодарность, а затем он перевел свой тяжелый взгляд на пастуха. Тебе следует отдохнуть некоторое время, пока я не вернусь за тобой. Мне нужно поговорить с торгашами, о которых говорил трактирщик, и с собирателями трупов, затем я зайду за тобой, и мы направимся к лекарю. Ты мне будешь там нужен.

Как всегда, у Галария все было по расписанию. Это удивляло Флавиана.

— Зачем? — спросил юноша.

— Потом объясню, — обронив эти слова, Галарий вышел из-за стола и отправился к выходу и трактира.

Флавиан проследил, как страж широким шагом бредет к двери, не замечая окружающих его людей. А ведь кто-то может за ними присматривать и наблюдать. Есть ли среди посетителей шпионы?

Завечерело. Светило уже покинуло голубой небосвод, Фонарщик опустил свое детище за горизонт и сумерки нависли над Рэвенфилдом. Шум и гам доносился только лишь со стороны трактира, весь остальной город начинал погружаться в ночную дремоту, собаки с подворья прекращали лаять, лишь изредка подвывая уличным кошкам, что шмыгали из угла в угол. Воронье теперь каркало не столь активно, темнокрылые птицы летали в не менее темном небе, стаи постепенно начинали распадаться на отдельных особей, Флавиан сразу же вспомнил о том вороне, что посетил его сновидение.

"Это был обычный сон? Или тут замешана какая-то магия?" — пока они с Галарием двигались через темные улочки, пастух размышлял над этим вопросом.

То место казалось ему самым безопасным в Делионе. Такого чувства успокоения не было даже в его родном доме, и на не менее родных холмах, а само сновидение глубоко запало ему в душу. Это место было пропитано блаженством и безмятежностью, Флавиан хотел бы вернуться вновь туда. Ему казалось, что ворон хочет донести ему что-то важное, однако Галарий вырвал Флавиана из сна. Теперь юноше чудилось, что он упустил что-то конкретное, что могло изменить всю его жизнь.

Сетьюд поглядывал из стороны в сторону, но ничего необыкновенного заметить он так и не смог. Хвоста не было, и никто их не преследовал. В домах горели лучины и свечи, из окон трепетно расстилался по земле мягкий свет, а улицы почти опустели. Попрошайки подле некоторых построек, таких как пекарня или дорога, ведшая к Обелиску Девы Битвы, уже укутались в теплую овчинную выделку, позабыв о суете и дневных проблемах. Галарий в этот момент кратко описал как выглядит вихлист в природе, а затем, как его можно различить в порошкообразном состояние. Сетьюд кивнул головой и решил поинтересоваться, как прошла беседа Галария с купцами.

— Ты так и не рассказал, что ты узнал от торгашей, — начал Флавиан.

Да, этот вопрос действительно интересовал его. Или нет? Может быть он его задал из вежливости? В конце концов бразды расследования в руках Галария, а от пастушка ничего здесь и не зависит.

— То, что нужно, — сухо ответил Галарий, но через некоторое время добавил. — Мои подозрения подтвердились.

Страж в словесных баталиях был скрягой и вряд ли от него можно было добиться чего-то понятного и вразумительного. Чем же его так обидели в детстве окружающие, что Галарий старался не контактировать с людьми, а вербальное отношение у него было хуже, чем самые страшные закоулки Дадура.

— Какие из? — Флавиан никогда не отличался упорством, разве что прилежанием в учебе, но в этот раз он не хотел отставать от стража.

— Этот беда-торговец наш старый знакомый Жон, — коротко ответил воин, а затем обернулся и хмуро сказал Флавиану. — Дай мне подумать в тишине.

Галарий знал куда идти, но судя по тому, как часто он крутил головой, страж находил дорогу по ориентирам. Сначала они выбрались из витиеватых тесных улочек, пролегавших через нагроможденные дома и частные дворы, с деревянным частоколом на главный тракт, направлявшийся в Верхний город. Но страж свернул направо у обширной бондарной мастерской — люди там еще не закончили работу и бурно переговаривались между собой. Двое из них стояли у крыльца и закурив трубку, обсуждали внутриполитические дела в Рэвенфилде. Не мудрено, люди Вороньего города жили слухами и событиями, может быть они и не были здесь вовлечены в политику так же, как в столице Империи Фикии, но интересовались всем, что происходило у последнего рубежа Речноземья перед нежитью.

Пройдя очередным заковыристым путем, путники выбрались на широкую боковую улицу. Ночная Луна — Мольвия, один из ночных спутников Фонарщика, уже взобралась на небосвод и начала дирижировать маленькими яркими звездами, пока тучи не обволокли их всех. Дул могильный восточный ветер, с той самой стороны света, где обитали вампиры и их нежить. Местные верили, что с востока тучи несут только грозы, бури и ураганы, поэтому действительно, начинало холодать. Флавиан был счастлив как никогда, что сейчас на нем была надета теплая котта, под которой находилась не менее теплая рубашка. Но более всего радовали кожаные сапоги, которые хлюпали на здешней улице в месиво из грязи.

Флавиан повернул свою голову направо и увидел странное прямоугольное здание, которое своей архитектурой выпадало из здешних построек.

— Что это? — спросил пастух у Галария, продолжая рассматривать здание.

Строение выделялось на общем фоне из других речноземных построек и юноша, несмотря на свои скромные познания в архитектуре, смог догадаться, что это постройка была сооружена имперскими мастерами — их подчерк можно было видеть в прекрасном храме Фонарщика, где они были с Галарием чуть раньше.

— Имперские термы, — ответил Галарий. — Культурный символ могущества Империи.

В темноте сложно было разглядеть всю красоту этой постройки, но Флавиана больше удивляла площадь, которую занимали бани. Кроме того, они напоминали небольшую крепость в миниатюре, со своими угловыми башнями и высокими стенами.

— Кажется трактирщик говорил о том, что здесь порешали того стражника-пьянчугу, — пастух вдруг вспомнил слова Лебизье.

Удивительно, но Галарий выказал свои эмоции обычным "хмыком".

— Это не простая случайность, — ответил на это страж. Это одна из ниточек, но я пока не знаю, к кому протянуть эту алую нить.

На этом разговоры прекратились, Сетьюд видел, что Галарий думает, а значит предпочитает это делать в полном молчании, благо ночная тишь позволяет это. За все время им встретилась только ночная стража, прошагавшая мимо и не сказавшая ни слова. Видимо Ордерик предупредил своих воинов об иммунитете Галария внутри стен города. Видели еще и пьянчугу, еле ковылявшего до дому, тот бормотал что-то себе под нос, было похоже на молитву в пьяном угаре.

Сумерки, опустившиеся на Рэвенфилд, были густыми, как наваренный ягодный кисель, холодными, как чистые воды Северноморья, и восточный ветер нагонял на здешние окрестности могильный воздух с Мертвенных Курганов. Флавиан не стал спрашивать стража, откуда он узнал путь к дому лекаря, но в конце концов, они добрались до этого странного, но симпатичного здания. Строение располагалось на периферии "Патрицианского" квартала, и из названия можно было понять, что сюда селились отпрыски из аристократичных имперских семей. Но на самом деле название было бутафорским и само по себе ничего не значило. Изначально, в этом квартале проживали ссыльные или опальные из богатых речноземных семей — такие как Витонг Буанье, один из близких людей Савало Жуанэ, поднявшего восстание против короля. Так же здесь жили безземельные рыцари, и четвертые сыновья своих отцов, и так продолжалось до тех пор, пока Речноземье не вошло в состав Фикийской Империи, после Великой Войны. Квартал, застроенный богатыми постройками и великолепными домами, был переименован в "Патрицианский" (до этого он не носил официального названия, его просто называли "ссыльным" или "рыцарским". Однако практика ссылки преступных элементов в рыцарской среде не прекратилась, но сюда ссылались даже богачей из столицы Империи, хотя это было очень редко и маловероятно. В любом случае, этот квартал Нижнего города не был по своим условиям, ничем не хуже, чем Высокий город, где проживала элита герцога. Дома патрицианского квартала были богатыми, построены людьми с хорошим вкусом, улицы здесь были замощены камнем и регулярно чистились. Здесь дома не наезжали друг на друга, а стояли строго по единой линии, сам квартал был образован из нескольких перпендикулярных друг другу улиц. Дом лекаря располагался на самом отшибе, и буквально прижимался к кольцу внутренних стен, за которыми раскинулся уже Верхний город. Здание врачевателя было обнесено длинным деревянным забором из штакетника, образуя вокруг дома небольшой ухоженный внутренний двор. Внутри двора, как понял Флавиан, не было ни собак, ни кошек, дом никем не охранялся, а по двору были прополоты грядки, где были посажены самые разные лекарственные растения.

Галарий не церемонился и пихнув рукой деревянную калитку, вошел внутрь. Колокольчик дернулся и оповестил хозяина о том, что кто-то к нему пришел. Теперь Флавиан мог лучше рассмотреть внутреннее устройство двора. Кое-где грядки шли параллельно зданию, другие же растения высаживались перпендикулярно, образуя при этом замысловатые геометрические фигуры. Пахло здесь чудесно — Флавиан ощущал, как мятные запахи, так и более мягкие, будто цветочные, сладкие или даже немного пряные. Внешняя стена Верхнего Города нависала над домом, поэтому ночь здесь была еще темнее, чем в остальной части города — Флавиан с трудом мог разобрать некоторые из растений, но кустарники, высаженные по бокам штакетников были ему знакомы — эдигола, или как ее назывался в Нозернхолле — чернышник. Из чернышника делались каши для младенцев и маленьких детей, плоды кустарники были очень питательными и полезными. Здесь было довольно тихо и уютно. Пастух даже в темноте приметил, что грядки были убраны аккуратно и с любовью, травы не были засажены хаотично, а подчинялись какому-то единому закону хозяина здания. Сама же постройка была еще удивительнее, чем внутренний двор — дом хоть и был одноэтажный прямоугольной формы, но судя по всему на верху располагался чердак. Вход проходил через другую часть здания, судя по всему это была терраска, и над входом возвышалась треугольная выдающаяся вперед черепичная крыша. Параллельно двери на двух металлических креплениях висела вывеска, но в темноте трудно было разобрать, что на ней было изображено. Ромашки с белыми лепестками выделялись даже в темноте своим ярко-желтым оком, обступили вместе с сиреневыми соцветиями лаванды пять небольших, даже крохотных ступенек, ведшие к двери лекаря. В то время, как вход находился в левой части здания, в правой же располагалось два небольших окошка, из которых исходило небольшое свечение. Черепичная крыша дома была покатой, а в центре, недалеко от дымохода, торчала аккуратная квадратная башня с маленьким окошком. Деревянная дверь была двухстворчатой, каждая из створок была отделана умелой рукой резчика, сотворившего на двери замысловатые кружевные символы. Галарий занес свою руку, чтобы постучать, и в это время Флавиан увидел какое-то мельтешение в окне. Было темно, и пастух сумел разглядеть лишь шевеление занавески, через ткань которой едва пробивался свет от лучины.

"Он подглядывал за нами?" — размышлял Флавиан.

Но не стоило так остро реагировать на это, ведь они сами вломились во двор хозяина, когда стемнело. Видимо лекарь был настороже, что в наше время считается совершенно обычным делом. Как только страж трижды постучал в дверь, послышался скрипучий звук железной щеколды и дверь отворилась.

Флавиан увидел, как лекарь слегка приоткрыл дверь, оставив небольшую щелку, из которой пахнуло гремучей смесью из разных трав. Лекарь вел себя настороженно, в темноте можно было заметить, как его взгляд бегал от мальчика к воину, одетому в броню с ножными на поясе. Галарий был мало похож на обычного городского стражника, не удивительно, что рыжебородый возбудил у целителя подозрения. Было темно, и Сетьюд не мог разглядеть лица хозяина дома.

— Да? — Флавиану показалось, что голос лекаря слегка дрожал. — Случилось что-то серьезное, раз вы явились ко мне в столь поздний час?

— Мы по делу, — произнес страж и нагло толкнул дверь своей могучей рукой.

Лекарь не сопротивлялся вторжению, он боялся могучего воина.

"Он принял нас за разбойников?" — подумал пастух. — "Мы больше похожи на них, чем на тех, кто нуждается в лекарствах."

Крытая терраска оказалась большим прямоугольным предбанником — частью коридора, перед основным местом жилища. Флавиан прошмыгнул внутрь дома, следом за Галарием, наступая тому на пятки, и не отставая, как утенок за своей матушкой уткой.

— Кто вы? — теперь голос врачевателя был по-настоящему нервным, и ломался, как первый лед. — Что вам нужно?

Дверь осталась приоткрытой, но уже в предбаннике, Флавиан мог почувствовать, как здесь было тепло. Пахло всевозможными травами, запахи смешивались здесь в единую хаотичную смесь, где каждый человек мог учуять что-нибудь свое, знакомое. Флавиан поводил носом и учуял табачный запах абелии, сладковато-кислым цитрусом бергамия, сильный запах исходил и от других пахучих растений. В предбаннике, на полу были расставлены цветочные горшки, соседствующие вместе с пустыми кадками и лоханями, в другом углу стояли пустые небольшие ведра, за которыми лежал садовый инвентарь — вилы, маленькие лопаты, тяпки, грабли.

— Мы люди герцога, — эти слова Галария были правдой лишь отчасти, как, впрочем, и частью лжи.

— Люди герцога? — врачеватель был удивлен, и поверил ли он в эти слова?

Скорее всего поверил, подумал Флавиан, ведь он был слишком напуган. Когда глаза юноши привыкли к темноте, он смог разглядеть лицо мужчины.

Лекарь был полного телосложения, плечи у него не были широкими, на лице была легкая небритость. Его глаза чем-то были похожи на свинячьи — маленькие и близко посаженные друг к другу, при этом надбровные дуги были широкими, а сами черные брови сходились практически у переносицы. Мужчина не обладал приятной внешностью, но и не отталкивал ею.

— Я Галарий, а это мой помощник, — страж указал рукой на юношу, который продолжал глазеть по сторонам. — Вы ведь местный врачеватель?

Кажется, хозяин дома начал потихоньку приходить в себя. Или старался вести себя как можно менее подозрительно, ведь если он и впрямь разговаривает с людьми герцога, то стоило быть осторожнее.

— Да, я местный лекарь, мое имя Сонье, — ответил врач. — Прошу прощения, проходите за мной.

Голос его был мягок, как самая нежная бархатная подушка. Сонье повел своих спутников в основную часть дома и переступив порог, гости оказались в самой настоящей лаборатории.

— Вам может заварить чаю?

— Нет, — Галарий покачал головой.

— Если пожелаете, дайте мне только знать! — лекарь поднял указательный палец к верху с улыбкой на лице. Чем обязан в столь позднее время?

Флавиан вспомнил слова Галария о вихлисте, и начал думать, как будет лучше осуществить этот план. Внезапно, на пастуха напал мандраж, нервоз начал проявляться в трясущихся конечностях, а глаза начали судорожно бегать по всему помещению.

"Успокойся! Ты выглядишь очень подозрительно!"

— Вы слышали о похищении дочери герцога, Оделии? — задал вопрос Галарий и не дал Сонье на него ответить. — Я обнаружил в ее кружке настойку из низовки, вы же знаете каким свойством обладает эта трава?

Флавиан мог поклясться, что Сонье в один миг стал белее первого снега. Это немного приободрило пастуха, и он стал чувствовать себя увереннее, когда рыба клюнула на наживку. Он сделал несколько шагов вперед и начал осматривать все помещение.

— Неужели? — удивился Сонье. — Конечно я знаю свойства низовки. Вы же не думаете, что это я ей дал выпить отвар? Я в тот день был дома, клянусь речными духами, господин.

— Я здесь не затем, чтобы обвинять вас в чем-нибудь, сар Сонье, — ответил Галарий, пытаясь сгладить углу и усыпить бдительность лекаря.

Возможно, кто-нибудь желал у вас приобрести отвар из низовки? Или может вы его готовили на заказ?

— Я понимаю к чему вы клоните, но ко мне обращаются за помощью всегда напрямую, — Сонье старался говорить правдоподобными речами, но глазки его бегали из стороны в сторону, будто он чего-то боялся. — Отвар действует как снотворное, только если низовка заварена в пропорциях один к двум.

Галарий нахмурился, а это не сулило ничего хорошего.

— Лекарь, не стоит юлить, просто отвечай на мои вопросы.

Сонье почувствовал себя рыбой в зимнее время года, что пытается пробиться головой об лед. Но с Галарием это был бесполезно, страж полностью сконцентрировал врачевателя на себе и Флавиан наконец-то, преодолев собственную робость и трясучку, начал детально обследовать помещение. В центре помещения стоял вытянутый дугой, похожий на скрученный лунный серп стол, на фасаде которого находилось больше десятка мелких ящиков. Стол казался небольшим из-за своих форм, но вмещалось на него большое количество предметов. Флавиан не мог знать назначения всех этих штуковин и мог только предположить, что две емкости, соединяющиеся между собой закрученной по спирали стеклянной трубкой были перегонным кубом, рядом с ним находилась ступка с пестиком, для превращения травы в пылеобразную массу. По центру стола располагались весы и судя по их желтому цвету, созданы они были из бронзы. Видимо внезапный стук в дверь застал Сонье врасплох, когда он отмерял вес одного из пучка трав — растение лежало на одних весах, на второй же стояли две небольшие гирьки. Тлела свеча, сквозняк задувал со стороны открытой двери и одна сторона свечи была опалена больше — воск превратился в комкообразную лепешку у самого ее основания. Еще два светильника зажигались по обе стороны помещения и свечи там были уже более добротными.

По обеим сторонам помещения, впритык к широким окнам, что были закрыты широкими темными занавесками, располагались шкафы, забитые всяким хламом. По левую стороны стоял открытый, покрытый слоем пыли шкаф, где можно было найти стеклянные банки и другие емкости различного литража на нижних полках, чуть повыше располагалась самая настоящая миниатюрная библиотека — здесь можно было найти чуть больше двух десятков книг, как догадывался Флавиан, все они касались темы врачевания или алхимии. Даже ни сам дом и ни профессия, говорила о зажиточности Сонье, как такое количество вручную написанных книг и фолиантов, на некоторых корешках книг можно было прочитать имя и род тех, кто составил этот великий труд.

"Скинон, Меафод Атийский, Травы Великостепья", — мысленно прочитал Флавиан, благо это все было на общем имперском наречии.

Второй шкаф по левую сторону, был отделен от первого каменной колонной, вросшую стену, что поднимался к крыше, поддерживая ее основания. На этом шкафу стояли хаотично расположенные большие стеклянные банки с жидкостью внутри. Каждая из них была подписана, и Флавиан позабыв о том, что позади него происходит целый дискурс между стражем и лекарем, начал их изучать, желая найти заветный отвар.

В банке с зеленой жидкостью, на дне которой была мелко покрошена салатовая трава, была подписана, как "отвар из зеленушки". Флавиан прекрасно знал об этом отваре, потому как матушка самолично готовила его, в случае болезни пастушка. В следующей банке была очень мутная жидкость, сложно описать ее цвет, что-то среднее между зеленым и желтым.

"Отвар из глинника и липы", — гласила надпись на банке.

Тут было еще самых разных отваров и снадобий из таких трав, как ливудия, чаренгардка, ромашки, в том числе и низовки, о которой чуть раньше говорил Галарий. Однако вихлиста здесь не было, было бы и Флавиан понимал, что было бы глупо полагать, что Сонье не будет хранить на виду эту редкую и специфическую траву.

В конце помещения была еще одна деревянная дверь с ручкой, в форме большой металлической скобы, куда она вела, Флавиан мог только догадываться.

"Может быть у Сонье там есть потайная комната с секретами? Или небольшой склад?"

Хотя эти варианты пастух выбросил из головы, в этом помещение он не видел лестницы, которая бы вела в чердачное помещение, а значит путь на верх открывался за этой дверью. Мандраж юноши унялся, он уже спокойно гулял по этому месту, Сонье за это время ни разу не обернулся. Это скорее настораживало, потому как лекарь не переживал за то, что здесь могут что-либо найти, позволяющее обвинить его в соучастии похищении дочери герцога. По правую сторону находилось еще два шкафа, один из которых состоял из большого количества выдвигавшихся ящиков. Между шкафами была сплетена паутина, в центре которой паук кормился пойманными мухами. По потолку пролегало несколько веревок, где высушивались собранные травником Жираком растения. Именно от этих трав стоял стойкий лекарственный запах в помещении.

Открывать каждый шкафчик было бессмысленно — сделать это незаметно было практически невозможно, к тому же на это ушло бы приличное количество времени. Но Флавиан не хотел, чтобы страж в нем усомнился, ведь в конце концов он должен выполнить приказания Галария. Сетьюд сомневался несколько секунд, прежде чем его рука потянулась к широкой деревянной ручке шкафа, однако, в этот самый момент он услышал, как за его спиной открывается та самая дверь, над которой он размышлял некоторое время назад.

Это не осталось не замеченным и для ведущих беседу Галария и Сонье, они оба оглянулись, Флавиан увидел по нахмуренным бровям стража, что тут что-то не так.

— Папа, что случилось? — Сетьюд услышал знакомый до боли нежный бархатный голос. Тебе чем-нибудь помочь?

Этот глас окунул Флавиана в цветастый мир Нозернхолла, унося его далеко в безмятежный мир, а в теле отдались гулким эхом нотки возбуждения. Казалось, что этот голос может повелевать бутонам гвоздики распуститься, Флавиан обернулся и увидел перед собой то самое нежное личико, которое ему так запомнилось в замке. В этот раз та самая юная и прелестная девчонка была без покрывала на голове, и пастух первым делом начал разглядывать ее черные волосы с пепельно-серыми локонами. Дома она была не столь смущенной, как в замке, лицо ее было по-прежнему аристократично бледным, но ее маленькие аккуратные глазки были направлены прямо на своего отца.

— Нет Мира, спасибо, — ответил с улыбкой Сонье. — Эти гости зашли со мной просто поговорить.

Мира сначала посмотрела на рыжебородого, а затем перевела свой взор на Флавиана. Пастух ощутил его на себя, этот взгляд что-то переменил в его душе, и он почувствовал себя разбойником, ищущим в доме наживы и ему сразу стало неловко.

— О, кажется мы с вами знакомы, — у Миры был такой же чистый речноземный выговор, как и у ее отца. — Вы нашли герцога?

Мира обратилась ни то к Галария, ни то к Флавиану, юноша так и не смог разобрать. Но страж не удосужился ответить на этот вопрос, он как всегда, оказался выше пустословных бесед, и Сетьюд почувствовав некую неловкость, ответил за своего спутника.

— Нашли, — кивнул головой Флавиан и улыбнулся.

— О, так вы знакомы, — Сонье обернулся и посмотрел на Галария, лицо которого ничуть не изменился. — Дочка, завари-ка нашим гостям хорошего лесного чаю.

Флавиан обрадовался тому, что они проведут время в обществе Миры, весь его мандраж никуда не делся, просто он перетек из разряда "этого делать нельзя" в совершенно другое русло. Он смущался девчонки, и чтобы скрыть дрожь своих рук, он спрятал их за спину. Однако, Галарий обломал этот ход событий, словно тонкий прутик.

— Нет, нам нужно поспешить к герцогу, пока он не отошел ко сну, — запротестовал Галарий. Благодаря за беседу.

Страж резко развернулся и направился в сторону выхода. Сонье сказал вдогонку гостю, чтобы тот передавал герцогу пламенный привет.

— И скажите ему, что мы денно и нощно молимся Деве за здравие его Оделии.

— Непременно, — ответил за Галария Флавиан и извинился перед Сонье за столь позднее вторжение в его дом.

— Ничего, ничего страшного, — развел руками лекарь с понимающим видом.

Флавиан бросил в последний раз свой взгляд на Миру и когда их взгляды встретились, смущенно вышел из дома и последовал за Галарием. Пастух не понимал, добились ли они чего-то за этот поход к лекарю, но Галарий промолчал, желая поскорее встретиться с герцогом.

Время было позднее и на улицах Рэвенфилда балом правила ночная темень, Мольвия то и дело пряталась в пучине туч, неспешно плывущих по небосводу. Звезды сверкали на ночном полотне, подмигивая усталым путникам, без устали расследовавшим это гиблое дело, о пропаже дочери герцога. Ночная стража уже миновала, Флавиан не знал, застанут ли они Ордерика бодрствующим или уже отошедшим ко сну, но Галарию не терпелось рассказать обо всем правителю Восточной Марки.

Флавиан не знал, сложилась ли полная картина преступления в голове у стража, по крайней мере, из тех обрывочных сведений, о коих знал пастух, сам он ничего не смог собрать воедино. Для него казалось слишком сложным обуздать свой разум, чтобы тот собрал из разрозненных кусков битого зеркала единое полотно. Оставалось и много белых пятен в их расследовании, например, кто убил бывшего магистра Рэвенфилда Аувина и кому эта смерть могла принести пользу? В конце концов более всего остального волновал Сетьюда и другой вопрос, где же сейчас находятся Аргий и Винарий? О них не слышно уже достаточно много времени и от этого у Флавиана становилось не спокойно на душе. Если они действительно расследовали похищении Оделии, мог ли чей-то кинжал перерезать нити этого дела и заодно и их жизни?

"Боги, молю вас, не оставьте моего друга Аргия. Он не виноват в том, что попал сюда, в этот страшный водоворот, засасывающий нас все глубже и глубже. Это по моей вине он оказался в Рэвенфилде, молю тебя Фонарщик, молю тебя Танцующий, молю тебя Праматерь, не оставьте моего друга в опасности и бедах."

Однако, что стоили эти молитвы для богов? Флавиан всегда думал над тем, к каким молитвам прислушиваются эти всемогущие создания и есть ли у них порядок, по которым они слушают эти молитвы? Вдруг, это обращение Флавиана они уложат в длинный ящик, совершенно о них позабыв? Ведь у богов, помимо мольбы какого-то там безызвестного пастуха с холмов Нозернхолла есть много и других забот.

"Может быть богам и вовсе не нужны наши мольбы. Они живут своей жизнью и их вообще не интересуют судьбы примитивных существ Делиона."

Но тут Флавиан подумал о том, а не стоит ли привлечь их внимание какой-нибудь жертвой? Он прекрасно помнил, как на большие праздники, такие как день Первоплодия, матушка приносила на домашнем алтаре в жертву богам сладостный аромат жертвенной курицы. Но сейчас Флавиан был не в том положении — у него совершенно не было денег, а Галарий конечно не будет отвлекаться на такие мелочи.

Несмотря на столь позднее время, стража пустила двух путников в замок, как оказалось, Ордерик распорядился, чтобы у Галария всегда был к нему доступ. Стражники препроводили их к покоям герцога, к счастью, Ордерик не спал, видимо сон ему давался с трудом, и он корпел над какими-то бумагами с чашей вина в руках.

Покои герцога ожидаемо находились в одной из самых высотных и крупных башнях замка, к ним вела крутая винтовая каменная лестница, и Флавиан успел запыхаться к тому моменту, когда они прибыли до двери. Стражник с копьем в руках и железными ножнами на поясе без промедления пустил гостей во внутрь комнаты, отворив перед ними дверь.

— Герцог вас ожидает, — пролепетал с речноземным акцентом воин.

Флавиана это удивило. Во время разговора в храме казалось, что Ордерик уже потерял всю надежду отыскать свою дочерь, но видимо с этим не легко смириться.

Помещение состояло из двух комнат — первая была небольшой и по форме квадратной, Флавиан обратил внимание на два шкафа, где по всей видимости хранилась одежда герцога. Стоило посмотреть налево и Флавиан ужаснулся — он увидел в зеркале уставшего и побитого жизнью мальчугана, с легким небритием и небольшими короткими усами на обветренном лице. Несмотря на то, что он был одет в дорогую одежду, этот худощавый парень походил больше на городского нищего доходягу, Флавиан не узнал самого себя. А прошло всего около месяца с момента краха его привычной жизни. Он сделал несколько шагов навстречу самому себе и нахмурился — от прежнего жизнерадостного и загорелого конопатого мальчишки ничего не осталось. Безжизненный лик с пустыми глазами преследовал взор Флавиана, куда-бы не посмотрел пастух, туда же глядело и его отражение.

— Это не я, — тихо промолвил Сетьюд поднося свою руку к отражению.

Он всегда улыбался, наклоняясь над одним из крупных весенних бурных ручьев своих родных мест, он никогда не считал себя красавцем, но тогда в нем можно было видеть жизнь. Сейчас же…

— Пойдем, — произнес Галарий и исчез за дверным проемом.

Флавиан последовал вслед за стражем и оказался в непосредственных покоях герцога. Помещение было длинным и продолговатым, куполообразный потолок поддерживался каменным арочным сводом. Сам свод был отделан лакированным деревом, на котором были вырезаны узловатые причудливые линии, тянувшиеся по всей комнате. По правой стороне находилось два довольно больших окна, к вершине оконная рама сужалась и превращалась в некое подобие купола. Створки рама были наглухо заколочены гвоздями, но сквозняк все же продувал здесь, Флавиан ощутил холодный ночной ветер на своем лице. Серп Мольвии четко проглядывался в одном из окон, луна нависла над спящим городом и неустанно следило за всем происходящем.

В дальнем углу, подальше от окон и другим продуваемых мест, ближе к центру башни, стояла кровать с прекрасным длинным бордовым балдахином, Флавиану захотелось упасть на нее и придаться сновидениям. Предыдущий вечерний сон пришелся ему по вкусу, мало того, что ему снились совершенно странные и неподдающиеся пониманию вещи, так еще и после того, как Галарий разбудил его, пастух чувствовал себя разбитым корытом.

Горевших свечей не было, поэтому вся левая сторона покоев была покрыта тьмой, но сам герцог сидел возле горящего каменного камина, за столом, корпев над какими-то документами, с чашей вина в руках. Возле камина были аккуратно сложены осиновые дрова.

— Милорд, — обратился Галарий к герцогу, Ордерик даже и не заметил гулких шагов, прибывших к нему гостей.

Герцог сидел за большим прямоугольным столом, толстая столешница была сколочена из дубового материала. На столе лежало несколько свертков, скрученных алыми лентами, но сейчас герцог изучал страницы какого-то трактата. Пламя камина бедно освещало поверхность стола, но герцог решительно не хотел зажигать свечи.

— О, страж и его спутник, — Ордерик поднял свои усталые и осоловелые глаза на гостей. — Присаживайтесь.

Герцог сидел у торцевой части стола, наиболее узкой, широкая же находилась прямо напротив камина. Галарий пододвинул стул так, чтобы не загораживать единственный источник света для Ордерика. Флавиан держался настороженно и учтиво, ожидая, пока усядется страж. Стул оказался тяжелым, Флавиану потребовалось немного усилий, чтобы сдвинуть его с места.

— Вы что-нибудь нашли, касаемо моей возлюбленной дочери? Если честно, моя надежда таит, подобно залежам снега весной. Только талый снег открывает этому миру прекрасные подснежники и зеленую молодую травку, а таяние моей надежды изводит меня с ума.

Галарий положил руки на стол и начал свой диалог.

— Герцог Ордерик, я нашел кое-что, картина конечно вырисовывается неполная, но по крайней мере я нашел тех, кто содействовал в похищении вашей дочери. У меня есть след, который должен привести меня к Оделии, однако, ничего из всего, что я нашел, не говорит о том, что Винарий расследовал ее похищение.

Властитель Восточной Марки насупился и посмотрел скептичным взглядом на стража.

— Я полагаю, что вы считаете наши пути идут параллельно и в конечном счете должны разойтись? — Ордерик откинулся на стуле и Флавиану показалось, что герцог смотрит на стража с презрительным взглядом.

— Я привык начатые мною дела, доводить до конца, — парировал этот выпад Галарий. — Если охотник голоден, то он ставит капкан на дичь, но насытившись другой пищей, он ворачивается назад и видит, что в капкан попалась его жертва. Разве сытый охотник бросит дичь в капкане, чтобы та сгнила, раз он сыт?

Видимо эти слова подействовали на Ордерика успокаивающе, и он потупил свой взгляд в чашу с вином. Рядом стоял полупустой стеклянный графин с красным напитком, и герцог решил долить в свою чашу алкоголь.

Флавиан не ожидал от Галария метафор, обычно страж всегда говорил прямо и ясно, без всяких намеков и сравнений.

— Так, что вы от меня хотите, страж? Денег? Если ваши ростки дадут скорые плоды, я отблагодарю вас грифонами из серебра из золота. Не молчите, это промедление может стоит жизни моей дочери!

Галарий оставил этот вопрос без ответа и перешел к самой сути дела.

— Начну с самого начала, герцог, если вы не против, — произнес страж. — В тот вечер, или ночь, точное время я не могу сказать, с Оделией был рядом человек, с которым она общалась, или по крайней мере тот, кого она знала. Я понял это, когда исследовал покои вашей дочери, там еще остался запах низовки, кто-то подмешал в ее напиток отвар из этого растения, которое обладает действием снотворного.

Флавиан наконец-то дождался эпиграфа к тому, что они нашли за последние сутки. Он внимательно слушал рыжебородого, но при этом не сводил с глаз с Ордерика, замечая отблеск в глазах и изменения в выражении его лица.

— Предупреждая ваш вопрос о том, что это был за человек и почему стража ничего не сообщила о позднем госте вашей дочери — тогда, на дверях ее покоя стоял тот самый страж Вердуан, которого позже нашли мертвым за банями. Вердуан, чуть раньше смешал в графине с вином отвар из низовки и усыпил всю остальную стражу, которая должна была патрулировать замок. Таким образом, Оделия заснула крепким сном и Вердуан смог устранить всех свидетелей, напоив своих товарищей по оружию.

Флавиан нашел две вещи — брешь в логических рассуждениях Галария и смелость, чтобы перебить стража и вставить свое слово.

— Но ведь Вердуан сам мог принести Оделии напиток с отваром из низовки? — поинтересовался Сетьюд. — Почему ты уверен, что там был еще один человек?

Галарий перевел свой взгляд на своего спутника. Флавиан уже хотел было спуститься под стол от тяжелого взора стража, но на удивление пастуха, Галарий ответил совершенно беспрестанно и без обиняков.

— Я сомневаюсь, что обычный стражник допустил бы подобную вольность, чтобы распивать чаи с дочерью герцога, — ответил Галарий и обернулся обратно на герцога, который сидел и прикусывая губу внимательно внемля словам стража. — На прикроватном комоде вашей дочери я нашел след от двух чашек, так что, Оделия распивала чай не одна.

"Что ж, тогда это логично.", — подумал Флавиан. "Не станет же послушная и воспитанная юная девчонка устраивать чаепития с мужланом и пьянчугой."

— Все это происходило скорее всего в ночную стражу, — продолжил Галарий. — Но чуть раньше, в этот же день, в Рэвенфилд прибыл странный торговец, он вез на своей телеге семь бочек. Я беседовал с местными купцами, этот торгаш показался им очень подозрителен.

Ордерик все это время внимательно слушал Галария, Флавиан видел, как в его глазах начал разгораться огонь надежды, то и дело он хотел вставить свое молча, но сдерживался, пока страж не расскажет всей истории до конца.

— Почему подозрителен? — продолжил рыжий воин. — Потому, что этот торгаш ни беса не ведал в купеческом деле. Местные продали ему зерна втридорога, а тот даже и не ухом не шевельнул, чтобы понять, что его обманывают, как самого последнего дурака. Какая же здесь взаимосвязь между Оделией и этим олухом? Этого деревенского дурачка вы знаете, герцог.

На лице Ордерика отразилось непонимание и самое настоящее удивление. Эта информация оказалась для него откровением.

— Откуда я его знаю?

— Этот человек в списках жертв, павших от клыков вампира, — продолжил Галарий. — Его имя Жон, он житель Столберга, был одинок, вел скудное подсобное хозяйство.

Это имя всплыло в памяти Флавиана, и картина Столберга встала перед его глазами. Кажется, самый первый дом, стоявший на окраине поселения принадлежал именно этому Жону. Мерьи Клоповница рассказывала, что именно после смерти Жона местные начали покидать Столберг, боясь нечисти.

— Его нанял тот, кто похитил вашу дочь, — пояснил Галарий.

Герцог отхлебнул из чаши вина, продолжая пристально слушать стража. Уставший пастух подумал о том, что стоило бы пригубить вина, он сразу бы погрузился сон. Но горло промочить хотелось.

— Торгаши продали ему зерна на шесть бочек, а в телеге у Жона было их семь.

— Вы хотите сказать, что мою девочку вывезли из города в бочке? — Ордерик говорил таким голосом, словно у него перехватило дыхание.

Костяшки его пальцев побелели от напряжение, он держался за край стола и готов был сорваться в путь, чтобы найти свою дочь.

— Да, — все также без эмоций ответил Галарий. — Я уверен в этом. В одной из бочек я нашел небольшие отверстия, чтобы туда поступал воздух. Но герцог, боги благоволят вам такой мерзопакостной погодой, дождь эти дни шел очень слабый, он увлажнял почву, не давая ей пересыхать, и не был таким сильным, чтобы дорога разбухла от влаги. Я смогу выследить телегу по следам. Я наведался к собирателям трупов, вам наверно известно, что они не против собирать не только мертвые тела, но и то, что им принадлежало? Я добился от одного из собирателей информации. В кошеле у Жона было монет на покупку небольшого дома.

Герцог вскочил из-за стола, опрокинув чашу с вином на пол. Флавиан зажмурился, когда позолоченный сосуд упал с характерным звуком на каменный пол покоев. На этот шум быстро среагировал один из стражников, вбежав в помещение с копьем наготове, однако он застал герцога, мерявшего шагами свою комнату, с рукой у лба.

— Вы сможете отследить следы ночью? — задался таким вопрос Ордерик.

— Могу, — кивнул головой Галарий.

— Я выдам вам в сопровождение стражу…

— Постойте, милорд, — страж вербально перебил Ордерика и встал из-за стола. — Это еще не все.

Флавиан обернулся и увидел за своей спиной оробевшего стражника, смотрящего на всю эту картину непонимающим взглядом. Сетьюд же, напротив, теперь сложил в своей голове все улики, которые нашел Галарий. Теперь все более-менее прояснилось.

— Что еще? — спросил герцог.

— Я не могу сказать точно, что в ту ночь именно вампир участвовал с вашей дочерью в чаепитии, но если это был он, — оборвался на полуслове страж. — Отвар из низовки был приготовлен здешним лекарем, Сонье.

— Что, милостью богов? — Ордерик поменялся в лице. — Ты в этом уверен?

Галарий молча кивнул, хотя вот Флавиан не был уверен в том, что Сонье действительно помогал вампиру. Все доводы стража были писаны вилами по воде, в конце концов неужели в таком крупном городе не найдутся еще несколько человек, кто может сделать отвар из низовки?

— Собери спящих стражников, пусть арестуют Сонье, — герцог обратился к стражнику.

— Это еще не все, — ответил Галарий. — Та девушка, Мира, общалась ли она с вашей дочерью?

Сердце Флавиана ушло в пятки. Действительно, если Оделия общалась с Мирой, то она будучи дочерью Сонье, могла добавить в горячие напитки отвар из низовки.

— О, милостивая Дева Битвы, — в отблесках огненных искр камина на лице Ордерика читалась боль и негодование. — Эта девочка была введена в замок еще оборот назад и сразу же сдружилась с моей дочерью.

Затем Ордерик обратился к стражнику, который с тех самых пор присутствовал непосредственно при этой беседе.

— Филипп, разбуди Клеона и его стражей. Пусть готовятся к ночной вылазке, берут с собой факелы и самых быстрых лошадей.

— Да милорд, — стражник поклонился и удалился выполнять приказания герцога.

— Погоди, Филипп, — продолжил Ордерик. — Возьми своих лучших людей и арестуй Сонье с его дочерью, и дожидайтесь меня там, пока я их сам не опрошу.

Стражник почтительно склонился и быстро пошагал выполнять приказания своего герцога.

Ордерик поднял с пола свой кубок и поставив его на стол налил туда вина. Очевидно, что сейчас он себя чувствовал намного лучше, чем до прихода гостей. Эти слова Галария вселили в сердце герцога надежду.

— Теперь у меня к вам вопрос, милорд, — обратился к правителю Галарий. — Что связывало покойного магистра Аувина со всем этим?

***

Ночной замок показался Флавиану зловещим местом — несмотря на то, что по всем коридорам горели редкие светильники с восковыми свечами, перебираться от одного источника света к другому было страшно. Свою роль сыграло и то, что ночью даже вороны утихли и перестали разносить по окрестностям свое оголтелое карканье, в замке было тихо и эту ночную тишину нарушал лишь легкий прохладный сквозняк и треск горящих свечей. По пути к выходу из замка Галарий и Флавиан встретили всего лишь одного стражника, патрулирующего эту махину, в остальном их шаги эхом разносились по спящему замку. Их большие тени ползли вслед за путниками по холодным каменным стенам, сопровождая своих хозяев во вне этого места.

Пастух прокручивал в голове прошедшую беседу стража с герцогом, на удивление, он смог запомнить все, о чем говорил Галарий Ордерику. Для Флавиана картина прояснилась, словно небо, после прошедшего дождя, однако он не увидел на этом холсте места для своего друга. Вопрос об Аргии стал для Сетьюда краеугольным камнем и в конце концов о Винарии и его друге так до сих пор ничего и неизвестно. Вполне возможно, что они и вовсе покинули Рэвенфилд и отправились…

"Куда? Они могли двинуться на все четыре стороны. Может быть Аргий передал Винарию печать и уже давно отправился в Дутр к своим родителям."

Этого нельзя было исключать. Флавиан в глубине души, на подсознательном уровне, надеялся, что это было не так, что Аргий до сих пор с Винарием и в скором времени они встретятся. Но в таких размышлениях юноша боялся признаться самому себе. Это было слишком эгоистично, но пастух не желал быть в этих землях один, когда его друг в безопасности обсуждает со своим батей и матушкой произошедшие с ним приключения.

Итак, все, что поведал Галарий герцогу казалось более чем логичным. Но оставался главный вопрос, что же нужно было похитителю от Оделии? Если ее выкрали вампиры, то для чего им нужна дочь герцога? Выкуп? Шантаж? Но никаких условиях граф так и не выслал Ордерику. Оставалось узнать и то, за что поплатился магистр Аувин? Может быть он знал какую-нибудь информацию?

Может быть дочь герцога убили? Нет, если они хотели совершить акт устрашения, то Оделию убили бы прямо в собственной кровати. А похищать ее, чтобы прикончить… Нет, здесь было что-то иное, то, что скрывалось от обычного взора Галария. Здесь была какая-то тайна, которую им еще предстоит разгадать. Во всяком случае так думал сам Флавиан.

На выходе из замка, во внутреннем дворе, путников встретил отряд из воинов, однако во главе отряда стоял не обычный стражник, а совершенно другой человек. Полумесяц, серпом нависший над городом кое-как освещал лики людей, но даже в такой темноте Флавиан смог опознать кудрявого блондина, которого видел где-то раньше.

"Я его видел, но где?" — пытался вспомнить Флавиан.

Шаркающие шагу путников спугнули нескольких воронов с открытых врат замка. Те возмущенные таким поведением взлетели с характерным карканьем и уселись на серые влажные контрфорсы.

"Кажется, это один из рыцарей, которого мы встретили у храма", — вспомнил Флавиан.

"Да это он. Его звали."

— Достопочтенный страж, — рыцарь сделал несколько шагов вперед и сделал небольшой поклон.

Кажется, все в этом человеке кричало о том, что он был аристократом голубых кровей. Его манеры, повадки, внешность, учтивость, лицо и жесты. Доспехи даже в ночной темени, при тусклом свете Мольвии, поблескивали от бликов полумесяца, шлем он держал подмышкой и его небольшие спокойные глаза осматривали тех, с кем он в ближайшее время отправится в путь.

— Вы не похожи на обычного стражника, — Галарий словесно уколол этого рыцаря.

— Так и есть, я рыцарь из Простора, сар Ланьен да Диже, — кажется чувство юмора у этого воина было на том же уровне, что и у стража.

Страж кивнул головой, осматривая своего будущего спутника.

— Ланьен да Диже, — Галарий попробовал на вкус имя этого рыцаря, на самом деле вспоминая кто он такой и чем знаменит. — Что же забыл брат герцога Простора в этой дыре?

"Брат герцога?" — Флавиан удивился на сей раз.

Каждая имперская провинция делилась на собственные округа по территориальному или этническому признаку. В Бравии были княжества, в Съердии фюльки и ярлства, в Февсии полисы. В Речноземье же было несколько крупных герцогств, например, как Восточная Марка или тот же Простор, о котором говорил выше Галарий. В свою очередь герцогства делились на более мелкие единицы — графства.

— Долг крови привел меня сюда, сар Галарий, — учтиво ответил Ланьен.

— Насколько я помню, ваш брат сейчас воюет с кентаврами, — парировал Галарий, который, как оказывается, неплохо разбирался даже в политике. — Я думаю, такой человек как вы, пригодились бы ему сейчас у себя дома.

"Война с кентаврами, я и не знал об этом", — Флавиан удивился этому.

Простор считается самым крупным герцогством в Речноземье и находится на самом западе провинции. По стечению обстоятельств и волею богов, даже не Восточная Марка была самой опасными землями Речноземья, а именно Простор. Это герцогство граничило сразу с двумя иными расами — свирепыми кентаврами, известными своими постоянными табунными набегами и расой дриад, жриц леса, угонявших пленников в свои священные леса.

— Это так, — кивнул головой молодой рыцарь. — Но с моим братом, два имперских легиона, в Рэвенфилде же в свою очередь собралось немногочисленное рыцарское войско, вы же понимаете, что нежить сейчас для нас главная опасность.

Флавиан не услышал в голосе Ланьена высокомерных тонов, однако его манера речи говорила о том, что он самых высоких кровей, что на самом деле так и являлось. Ланьен был братом самого крупного земельного герцога в Речноземье, но с виду ему было не больше двадцати-двадцати пяти лет. Если он и был старше Флавиана, то ненамного.

— Значит такова главная причина, — хмыкнул насмешливо Галарий. — Ладно.

Флавиан понял, выпад стража в сторону Ланьена. Всем известна показушная бравада молодых речноземных рыцарей, все они желают вписать свое имя в кровные летописи — древние рыцарские книги, ставшие для речноземцев в свою очередь неким священным писанием. В эту огромную и тяжелую летопись вписывался каждый подвиг, каждый видный поступок достойный рыцаря и каждый выполненный обет. Галарий же усмехнулся лишь потому, что думал, мол Ланьен решает здесь попытать свою судьбу.

— Так почему герцог выбрал вас, а не своих стражников? — страж по-прежнему относился к рыцарю с подозрением.

После очередного вопроса Галария вперед выдвинулся самый настоящий верзила, он на голову был выше стража, а его кольчужные доспехи были столь широкими, что он больше походил на гигантский шкаф.

— Ты чего такой любознательный? — этот рыцарь больше походил своими манерами и речью на бандита, который украл с убитого им рыцаря доспехи и напялил их на себя.

— Тихо, Каси, — Ланьену стоило только поднять правую руку, чтобы забияка уткнулся.

Однако Каси продолжал нависать над Галарием и пронзать его своим взглядом. Но страж был крепким закаленным мечом и никак не отреагировал на выходку рыцаря.

— Боги мне в свидетели, сар Галарий, но я впал в немилость перед Девой, — Ланьен склонил свою голову, открыв взору Флавиана свою макушку, прикрытую кудрями. — Герцог послал меня в Одноглазую крепость, однако я провалил его поручение.

Да, Флавиан оказался прав. Именно этот рыцарь внезапно появился у храма Фонарщика, весь в крови и заляпанный грязью. Интересно, что же стряслось в той крепости и какое у него было поручение?

— Герцог дозволил мне смыть с меня позор бегства помощью тебе, — продолжил Ланьен. — Мы уже отслужили мессу Деве и восхвалили ее смелость. Мои оруженосцы седлают лучших лошадей, но герцог не рассказал о том, какая наша цель.

Галарий перевел свой взор на Флавиана, и они встретились взглядами.

— Для начала выдели человеку этому юноше, чтобы он проводил его до покоев в трактире Одинокий Волк.

И тут у пастуха упал камень с души, и он глубоко выдохнул. Можно конечно было и отыграть роль смельчака, попросить стража взять его с собой, но Флавиан был для этого слишком уставшим. Ему совершенно не хотелось покидать стены этого города, помня о том, что обитает в диких и необузданных землях и как это опасно по ночам. Он до сих пор помнил болотное чудище, до сих пор помнил Тьму, уничтожавшее все на своем пути и юноше совсем не хотелось встретиться с такими опасностями лицом к лицу.

— Хорошо, — согласился да Диже и крикнул куда-то в толпу своих воинов. — Капеллан!

На дворе собралось не меньше двадцати человек, по крайней мере трое из которых носили рыцарские плащи. Остальные люди были обычными бойцами — пажами и оруженосцами, однако из толпы вышел человек в обычной длинной мантии. Человек этот был не молодой, но и старым назвать его было нельзя — на его голове сияла большая залысина, а его спокойное лицо было гладко выбрито. Капеллан обладал большими и добрыми глазами и круглым аккуратным лицом. Весь его внешний вид говорил о том, что этому человеку можно доверять.

— Да милорд, — отозвался он, выйдя из толпы закованных в броню людей.

— Капеллан Родриго, сопроводите пожалуйста этого мужчину до таверну, — отдал приказание Ланьен.

Флавиан был польщен, что его назвали мужчиной и даже улыбнулся усталой улыбкой. С другой стороны, Ланьен был ненамного старше его, но между ними пролегала совершенно другая пропасть, не возрастная — Ланьен был из очень знатной семьи, а род Флавианом затерялся где-то в холмах Нозернхолла и наверняка прервется на нем.

— Как прикажите, милорд, — капеллан отвесил небольшой поклон, и он направился к мальчишке.

Однако путь к нему преградило могучее плечо стража. Даже в темноте Флавиан мог разглядеть как за спиной Галария развевается плащ с двенадцатиконечным колесом.

— Жрец, проследи, чтобы с юношей ничего не случилось, — тихим тоном промолвил Галарий.

— Конечно, — улыбнулся капеллан и положил свою руку на плечо Флавиана. — Пойдем, отведаем ка у Лебизье его вкуснейшее жаркое и заснем крепким сном до самого утра.

Жрец умел располагать к себе. В отличие от Галария, который всегда был холодным, расчетливым и таким же эмоциональным как камень, капеллан Родриго казался юноше живым и человечным. Может быть Родриго был родом из Нозернхолла? Почему-то все остальные люди Речноземья казались Флавиану фальшивыми, словно они играли чужие роли, предназначенные совершенно для других лицедеев.

— Флавиан, — окликнул пастуха Галарий. — Остерегайся слежки, и никому не открывай дверь.

Весь последующий путь до таверны, а он был и не коротким, и не длинным, капеллан рассказывал о том, зачем же он со своим сюзереном прибыли в Восточную Марку. Родриго поведал о роде да Диже, что когда-то это семейство было побочным ответвлением королевского рода, но члены этой династии всегда были почитаемы, несмотря на то, что они не занимали королевский престол. Жрец рассказывал о бескрайних, чистых и тихих полях Простора и Флавиан тут же вспомнил свой сон, в котором колосилось бесконечное золотое злаковое поле.

— Ланьен дал своей возлюбленной третий обет, так ему положено по возрасту, что он воздвигнет свой щит между родным Речноземьем и нечистыми землями нежити, — так объяснял их прибытие капеллан, хотя возможно за этими словами скрывалось все-таки нечто иное.

В свою очередь это был первый человек, которому Флавиан мог довериться и поведать о своем сне. Сетьюд пересказал все в мелких деталях о том, где он стоял, о том странном вороне, черном словно ночь, но с одним единственным белым пером.

— Я жрец и столп Великой Девы, юноша, я словами защищаю ее честь, как она мечом защищала моих пращуров, я молитвами нападаю на ее врагов, как она копьем нападала на нечисть, и я хорошо знаю ее обычаи, ведаю хоть и неохотно все жреческие предписания, кроме одного конечно, о чем я тебе глаголить не буду, но вот, что я скажу, — отвечал Родриго. — Я силен в молитвенных делах, что посвящаю Деве Битвы, но с такими бы сновидениями я обратился бы на твоем месте к здешнему жрецу. Не стоит недооценивать силу снов. Мы с тобой общаемся словами и понимаем друг друга. Боги, тем более твои боги, коих вы насчитывается Двенадцать, это совершенно другое, они могут общаться с нами на другом языке, на языке сновидений и нужен бы тут тот человек, кто мог бы растолковать тебе их. Не даром же ты находишься в городе воронов, неужели это совпадение, что тебе снится именно эта птица?

Всю остальную дорогу до Уставшего Волка путники шли молча, а Флавиан размышлял над тем, что сказал ему жрец. В словах капеллана обитала мудрость и возможно стоило бы прислушаться к его совету. Иногда эти мысли смежно переплетались с думами о том, куда сейчас поскачет Галарий и сможет ли он найти дочь герцога? В этом случае, что им следовало бы предпринять дальше? Ведь все эти попытки найти Оделию никаким образом не пересекаются с поисками Аргия и той самой печати. Парадоксально, но Флавиан знал, он мог в этом поклясться, что сейчас он дышит, думает, чувствует на своей коже холодный восточный ветер лишь потому, что Галарий искал печать. Страж подался в путь из-за печати и спас Флавиана из петли из-за нее, по крайней мере складывалось именно такое впечатление. Но, что же так изменилось, что теперь приоритет Галария сместился в совсем другую сторону? Видимо страж знает то, чего не знает Флавиан, иначе у него бы не было никакого стимула искать Оделию, а все его слова о том, что он "всегда доводит свои дела до конца" и яйца выведенного не стоит. Видимо у Галария есть свой план, о котором он распространяется, или он знает то, чего не ведают все остальные. Страж был очень скрытным, мнительным и подозрительным человеком, и выудить из него информацию Флавиану казалось невозможным.

В скором времени, как только Мольвия погасла после очередного наплыва туч, путники добрались до Уставшего Волка. Интересно то, что за дверьми заведения по-прежнему не стихали голоса, хотя это скорее было не удивительно. Народ отдыхал и находил в вине и разговорах тот самый эскапизм, который позволял им отгородиться от всех этих нахлынувших на их город проблем, и Флавиан не мог винить их в этом. Капеллан толкнул дверь и Сетьюд последовал вслед за ним. На самом деле в трактире народу поубавилось и первым делом Флавиан начал выискивать взглядом своего недавнего знакомого. Однако сказителя Февани нигде видно не было, Флавиан хотел бы услышать из его уст одну из его песней или сказов.

— Ты хочешь есть? — капеллан обернулся к юноше.

На самом деле северянин и не знал, что ответить. Есть он хотел, желудок его пустовал, как гнездо, которое уже давно покинули птицы. Но еще больше его мучила усталость, тягостно давившее прессом на его плечи, его клонило в сон, а веки последние несколько часов были свинцовыми. С одной стороны, ему бы выдался момент и поговорить с капелланом, естественно не раскрывая всех карт, не проговорившись о печати и о том, как он попал в здешние земли, с другой стороны ему нужно было отоспаться.

"Возможно не стоит привлекать к себе внимания и нужно идти в свои покои", — так подумал об этом Флавиан и скорее всего оказался прав.

— Я слишком устал, капеллан, спасибо вам большое, за то, что проводили меня, — ответил Сетьюд и улыбнулся жрецу.

— Если что-то понадобится, то можем меня найти здесь, за одним из столиков, — произнес священнослужитель. — Я все равно вряд ли смогу уснуть, пока мой господин не вернется из разведки.

Флавиан кивнул головой и направился к лестнице, которая вела на второй этаж. Лебизье дремал за стойкой, а вместо него хозяйничала одна из его грудастых дам, раскладывая на столе свежие продукты: хлеб, сыр и сосиски из говяжьего мяса. Сетьюд был столь уставшем, что лестница показалась ему бесконечным подъемом в небеса, в бескрайнюю башню богов — Фиолхард, однако он все-таки добрел до двери в свою комнату. Он даже не разделся и едва прикоснулся к подушке, очутился в совершенно другом месте и совсем другом времени — стране грез.

Страж стоял молча и соблюдал по отношению к знатным рыцарям дистанцию, не желая вступать с ними в диалог. Ему хотелось побыстрее закончить это дело, и сейчас он даже пожалел, что согласился на это сопровождение. Один бы он справился быстрее, для врага он был бы незаметнее, в одиночку аккуратно двигался по тракту, при этом не уничтожая копытами всадником следы от телеги Жона. Но рыцари уже собрались и о чем-то разговаривал между собой полушепотом, словно их кто-нибудь услышит в столь темную и безлюдную ночь.

На дворе замка кроме них не было ни души, стража беспокоило, нет, злило это промедление и про себя в голове он материл этих бестолковых конюхов, что не могут быстро оседлать лошадь. Время утекало, как песок сквозь пальцы. Но песок можно поднять с морского берега, а вот время ворачивать людям не дано.

Пока рыцари совещались со своими оруженосцами, Галарий проматывал в своей голове все детали беседы с Ордериком. У стража не было сомнений в том, что герцог чего-то не договаривает, но более всего было подозрительно то, что в их диалогах не всплывает имя Аувина — это был самый влиятельный, после герцога, человек в Рэвенфилде. Но глаз стража зорок, а его способности могут прочитать человека, словно открытую книгу. Галарий приметил, что лежало на столе у герцога и было даже странно то, что он не скрывал этого.

Кажется, все труды, что изучал за чашей вина в этот вечер Ордерик касались Лемиона — пожалуй самого таинственного места во всем Речноземье. На десятки лиг и сотни стадий никто не селился вокруг этого загадочного города-призрака, среди местных жителей ходило сотни вариаций легенды о городе, населенным неупокоенными душами и каждый сызмала знал о том, что он себя представляет. Непослушных детей пугали тем, что их отправят в Лемион, на съедение призракам, каждый драматург или бард был обязан сочинить хотя бы один стих об этом городе. Тяжкий рок висел на близлежащей местностью, даже жрецы полагали то, что этот град не очистить от проклятия и всегда предавали его забвению. Но случалось и так, как обычно, что есть на свете храбрецы, способные усомниться в народные словесах и мудрости, нарушавшие запрет и подвергавшие сомнению молву людей, осмеливались добираться до Лемиона, но оттуда так никто и не возвратился. Ведь есть такое, что одного человека можно назвать и храбрым, и глупым, часто эти два качества характера соседствуют друг с другом, а скорее всего и имеют один корень, неразрывно следуя за человеком всю его жизнь.

Человек имеет вправе интересоваться тем, чего он и сам желает. Однако для Рэвенфилда наступили тяжкие времена, алтарный поход еще не объявили, а рыцарей прибывает не так уж и много. Имперские легионы заняты кровавой войной на западе, и помощи ждать некуда. Почему же Ордерик не придавался думам о своей родной вотчине, о граде своих предков, а копал информацию о далеком призрачном Лемионе? Что он жаждал там найти?

Не составило труда прочитать эмоции герцога. Он часто врал, выдавал удивление и старался играть, как заправский актер. Да, играл он убедительно, он может обмануть пастуха или своего стражника, но не Галария. Оставалось только гадать, какую игру ведет Ордерик.

Мольвия снова вышла из-за туч, половинчатый диск луны из-за всех сил старался осветить этот ночной мрак, но выходило скверно — небесный гребень из облаков и низко плывучих дождевых туч закрыли все яркие звезда не небосклоне. Галарию только оставалось надеяться на то, что небеса не развернутся, только ливня сейчас ему не хватало. Если он смоет все следы, то единственная нить, тянущаяся к пропавшей девочки будет утеряна. Грозы судя по ветру не предвиделось, восточный ветер гнал угрюмые тучи с Мертвенных Курганов, но молнии не рассекали небеса, и Коваль не бил своим молотом.

К счастью, это томительное ожидание не прошло даром. Из здешних конюшен несколько людей вывели оседланных лошадей хорошей гасконской породы. Страж не то, чтобы разбирался в верховых животных, но гасконскую породу трудно было не признать. В отличие от лапирских тяжелых, которые были коренастыми, приземистыми и могли тащить на себе помимо всадника, облаченного в броню, еще много навьюченного груза, гасконская порода отличалась коренным образом. Эти лошади обладали длинной вытянутой шеей и длинным хвостом, таким образом она могла развивать очень быстрые скорости и прекрасно держала равновесие. Гасконская порода считается одной из самых дорогих, и кони этого семейства используются только самыми высшими аристократами — герцогами и наиболее богатыми графами.

— Жузе, обеспечь нашего товарища хорошей лошадкой, — Галарий узнал голос Ланьена, рыцарь распорядился подать лошадь для стража.

Из небольшого табуна низкорослый паж вывел самого настоящего демона — лошадь была черной, как самая темная ночь и своими размерами выделялась даже среди своей породы. Косматая челка прикрывала ее большие и живые глаза, грива была пушистой и покрывало почти всю длинную шею животного. Круп был мощным и накаченным, его можно было сравнить с высоким пологим холмом, эта лошадь была боевой, в этом у Галария не оставалось никаких сомнений.

— Сар Галарий, как вам лошадь? — Ланьен взобрался на свое верховое животное, которое по величию не уступало даже герцогским.

Страж оценил эту зверюгу — у лошади был буйный нрав, она явно не собиралась подпускать к себе чужаков. Но Галарий не был бы стражем, если бы не успокоил ее по мановению руки.

— Пойдет, — прямо ответил рыжебородый и поднес свою руку к ноздрям животного.

В реальном времени прошло несколько секунд, но там… Страж прикрыл свои глаза и расслабив все свое тело подставил все свое естество буйным порывам эфирных ветров. Волны метафизической субстанции накатывали на него одна за другой, он поддавался им, впитывал их в себя, пока не очутился за Границей естественно-физического мира.

Он читал эмоции животного. Нюхал ее злость, лошадь была агрессивной, не в насмешку ли над стражем Ланьен дал именно эту кобылу? Галарий чувствовал истоки ярости, он видел откуда тянулись те яростно-багровые нити злости, из-за которых теперь эта кобыла впадает в самое настоящее безумие. Еще будучи жеребенком, эту черную гладкошерстную беднягу выматывали постоянными тренировками, ее оторвали от собственной матери, когда ей еще не было и трех месяцев. Темного жеребенка загоняли каждый день, взмыленный и уставший он возвращался в свое стойбище, накапливая в своем сердце злость того же цвета, что и ее шерсть.

Галарий вновь вернулся в реальность и медленно положив руку на лоб, начал гладить лошадь от челки до самой шеи, чувствуя крепкие шейные мышцы скакуна. Лошадь отозвалась на его ласки и ее темные глаза пронзительно посмотрели на своего нового наездника.

"Ты поняла, что мы с тобой одной породы"

Опустив ногу в стремя, Галарий ловко взобрался на лошадь. Да, это был хороший зверь. Великий. Может эта лошадь статься еще одним прекрасным подарком для его отца.

Прошло еще немного времени, пока отряд собрался в один единый кулак, хотя один палец, по-прежнему выпирал из него. Он не желал был частью этой ладони. Он понимал, что здесь чужой, а зачем кулаку нужен еще один шестой по счету палец?

— Следуйте за мной, точно по моим следам, — обернулся Галарий и обратился к позади стоящим всадникам. — Не заметите нужные мне следы, мы будем двигаться не по тракту, а по обочине, благо оврагов и подлесков близ дороги нет.

— Вы слышали, что сказал страж? — Ланьен добровольно передал бразды правления в руки Галария. — Делайте все, что он скажет. Мы в его подчинении, слушайтесь его, как слушаетесь меня.

Позади да Диже раздались удовлетворительные возгласы и голоса.

— Куда мы направимся, страж? — Ланьен поравнялся с Галарием, чтобы лишний раз не повышать свой голос.

Рыжий воин поднял свою голову. Ветер становился сильнее. Не стоило тут задерживаться, дождь может попортить все планы.

— В Столберг, — ответил воин и поправил свой плащ.

Взяв поводья в руки, Галарий стегнул лошадь, аккуратно надавив своими сапогами на ее бока и животное тронулось, послушав своего новоиспеченного наездника.

— Там начинается наш путь.

***

Странно. Очень странно. Хотя нет, это могло быть странным, если бы Флавиан пытался это понять. Если бы он задался вопрос, "а как я здесь оказался?", он не смог бы на него ответить. Но сейчас юноша даже и не подозревал, что находится внутри собственного сновидения, неважно, навеянного ли последними событиями, или внушаемого третьими лицами. В тот момент колосистое поле из золотых колосьев не казалось ему чем-то необычным. В душе юноши поселилось то чувство, словно он вернулся к себе домой, в те самые нетронутые человеком поля, где северянин мог ощущать себя свободным и необремененным ничем земным. Здесь его дух был умиротворен, а душа пела от восхищения.

Впервые за много седмиц на лице Флавиана появилась искренняя улыбка. Ему было неважно куда он идет, здесь не было никаких цель, он брел куда захотел. Но это не было хаотичным проявлением, как и не было порядочным. Словно его шаги были самим собой разумеющееся. Он просто шел между своих друзей — тех колосьев, что нежно ласкали его загоревшую под солнечным диском кожу. Если бы Флавиан понимал, что он находится во сне, он бы сильно удивился, не ощутив на своей спине следы от бичевания инквизитора.

Сколько это продолжалось было неважно. Он наслаждался своей прогулкой среди тысяч, нет, тысячи тысяч колосьев, которые составляли единое целое поле с одной стороны, с другой же они все являлись индивидуальными и не были похожи друг на друга. Время здесь не имело счета, важно было то, что душа юного пастуха ликовала. Он выставил свои ладони вперед, чтобы каждый шаг отзывался в его руках нежным прикосновением колосковой чешуи. Так продолжалось долго и недолго одновременно. Здесь нет времени, и поэтому понятие "долго" не имеет конкретной привязки к определенной точки. Продолжалось это до тех пор, пока откуда-то сверху не раздался голос.

— Куда ты идешь?

Казалось бы, что в реальной жизни этот вопрос, прозвучавший с самих небес мог до смерти напугать трусливого юношу, пережившего такие беды. Но здесь все было иначе. Он задрал свою голову кверху, подставляя свой узкий вытянутый подбородок с небольшой ямочкой под яркие и теплые лучи Светила.

— Кто ты, господин, что интересуется?

Но на этот вопрос Флавиана никто не соизволил ответить, до тех пор, пока он не увидел в насыщенном теплотой воздухе парящего по небесным волнам ворона, который начал медленно пикировать в сторону юноши, изредка помахивая крыльями. Флавиан ждал его, он откуда-то помнил своего старого собеседника и жаждал с ним побеседовать. Ворон сделал еще несколько взмахов своими длинными зауженными крыльями, пока не подлетел к своему собеседнику. Сетьюд вытянул свою левую руку вперед, желая использовать ее в качестве насеста. Ворон не преминул воспользоваться этим и аккуратно уселся на юношескую кисть. Флавиан почувствовал на своей коже прикосновение тонких вороньих лапок. Птица села белым крылом к лицу Флавиана

Ворон повернул свою голову к тому, кто проявил такую доброту по отношению к нему и открыв рот прокаркал.

— Мы уже встречались, чадо героя, — Флавиан даже не удивился тому, что может понимать язык ворона.

Это был тот же самый ворон, что видел Сетьюд в своем предыдущим сне, однако сейчас юноша этого не понимал. Он снова оглядел птицу с ног до головы, отметив одно единственное снежно белое левое крыло и полное отсутствие у животного глаз. Глазницы были пустые, но несмотря на это, ворон видел все, не только то, что его окружает, но и те глубины души, что может узреть его взгляд.

— Встречались? — удивился Флавиан и весело заулыбался. — Я этого не помню.

Ворон опустил свою голову и Сетьюд непостижимым образом смог ощутить, что птицу одолевает безутешная скорбь.

— Как твое имя? — поинтересовался пастух у чернокрылого товарища.

Время от вопроса до ответа могло показаться бесконечным для Флавиана, но на самом деле ворон ответил практически сразу.

— Оно давно позабыто всеми, и даже я есмь тот, кто не ведает его.

Эти странные слова вонзились острыми кольями в мозг юноши. Теперь Флавиан отчасти понимал печаль крылатого слепца.

— Но я тот, кто познает свершившееся, и зрит грядущее.

Ворон поднял свою голову и направил ее в сторону пришельца. Флавиану казалось, что не смотря на свою слепоту, ворон может видеть. Но видел он не его телесный облик, а само нутро и естество души. Пастух зачарованно смотрел на этого величественного ворона и до конца не мог осознать, что за существо село на его длань.

"Кто это? Пророк? Или может даже один из богов?"

— Нет, — птица прочитала мысли человека, и она переступила с лапы на лапу, усевшись поудобнее на юношескую руку. Разве я похож своим величием на бога? Или своим острым языком на пророка?

— Кто же ты? — этот вопрос мучал Флавиана.

— Я тот, кто был до вас, — лаконично и туманными намеками ответил ворон. — Я вижу все, что происходит в Вороньем городе, ибо обладаю десятком тысяч глаз.

Флавиан слушал птицу, затаив дыхание. Только позже, восстав ото сна, он дивился всем чудесам, коими полнились его сновидения. Но сейчас он взирал на пернатого с великим благоговением и восхищением.

— Для чего же ты явился ко мне, господин? — поинтересовался Сетьюд.

Ворон каркнул и задрал свой клюв к небесам. Поднялся теплый южный ветер, колосья затанцевали в экстазе танца, и Светило словно померкло на какое-то мгновение.

— Внемли мне, ибо открылось мне из Безбрежного океана три пророчества, — произнес ворон и Флавиан почувствовал на своей коже приятные тактильные покалывания.

"Но почему я? Разве из меня хороший толкователь загадок и пророческих слов?" — Флавиан и забыл, что в этих местах ворон может прочитать его помысли, однако ворон не стал отвечать на этот вопрос.

— Услышь же первое слово, — и ворон начал глаголить сакральные речи. — И видели десятки моих глаз, восставших из мертвых графов, видели, как от праха появлялись поверженные герцоги, а надгробные плиты ломались под ударами поверженных королей. И поднялись все мертвые, изгнанные серпом Жнеца из жизни, и пошли войной на живых. Столь велика была сила почивших, что обрели они в войско свое множество из живых, что перестали же быть такими.

Флавиан сам того не осознавая закрыл свои глаза и его начало жутко трясти, колотить как при серьезной лихорадки. Эти слова показались ему очень страшными, страх начал пожирать его изнутри, как язва, он обуял его, и пастух ничего не мог сделать с собой. Из уголков глаз покатились две одинокие соленые слезинки. Он хотел вернуться к себе домой, на солнечное Пятихолмие, забыть про все эти проклятые печати, и поклясться, что он никогда не покинет своего дома.

"Очнись! У тебя не осталось дома! У тебя больше нет матери! Ничего нет, твой дом обратился в темную сажу, твое поселение теперь стал памятник злодейства, а матушка почила в пепелище"

— Заткнись! — завопил во все горло Флавиан, не понимая, что он сказал это вслух.

По коже пробежали мурашки, теперь ветер не ласкал его, а покусывал, словно мелкая злобная собачка. Ему страшилось открывать слова, но он понимал, что теперь находится в совершенно другом месте. Диск Светила больше не поливал его своими теплыми яркими лучами, теперь здесь был мрак и холод.

"Не открывай глаза", — Флавиан не поддавался искушению, взглянуть на то место, где он сейчас оказался.

— Внемли и второму слову! — прокаркал снова ворон и Сетьюд только сейчас понял, что у него в голове старческий голос, глас того, что прожил уже ни одно тысячелетие. — Узрел я картину богохульную — на имперском троне, где раньше правили сыны Дарса, ныне же восседал сын Тьмы, и начал он творить бесчинства по всей Земле, длань его протянулась над границами Империи, и утонула она в насилии и разврате. Но не помышлявший зла прервал его правление, лжеимператор пал, но ненадолго. Возродился черный дух его и пораженное Тьмой тело его, и воскрес он с новой силой.

Флавиан не понимал, что с ним происходит. Он завопил от кромешного ужаса, что начал поглощать его душу и пал на колени, почувствовав под собой холодную и сырую землю. Пророчество звучало в его ушах, звон отдавался в каждой его частички души, он пытался закрыть свои уши ладонями, крепко их прижимал и кричал, чтобы все вышло из его головы. Но пророчество осталось, словно законы, выбитые в граните, что начерчено, того не изменить.

— Хватит! — закричал юноша и прижался головой к своему животу. — Хватит! Умоляю! Мне страшно!

Но глас вороньего пророка был непреклонен. Он исполнял то, что было предназначено для ушей пастуха, он не мог изменить то, что должно было претвориться в явь.

— Теперь услышь и третье слово, — старческий голос был безжалостен к юноше и каждый его звук терзал душу северянина хлеще, чем инквизитор бичевал тело в подземельях Диньера. — Вопли из моей груди были подобны высокому водопаду, горечь в моем сердце была подобно вкусу корней дряхлого пня, скорбь моя была столь велика, что и матери, потерявшие своих сыновей не смогли бы понять меня, ибо видел я пророка могущественно, поддавшегося соблазну, но не то его вина. Не Тьма не совратила, и помыслы его были чисты — мать, что родила его не рожая, обманом зачала. И сей агнец жалобно блеющий, будет пожирать волков, оставлять токмо кости от медведей, а в конце своего пути пожрет и рыкающего льва, хозяина земли.

Флавиана скрючило в три погибели, он рыдал навзрыд, пелена горьких слез застила его глаза. Он не понимал, почему его так плохо, почему эти слова теперь навечно будут выбиты на его прискорбном сердце. За что досталась ему эта тяжкая ноша? Разве не хватает ему погибели собственного дома? Разве потеря матери не столь тяжкая утрата?

Пастух открыл глаза и узрел, что их окутывает мрак. Светило больше не сияет на здешних небесах, что разрываемы разрядами молний. Они были столь сильны, что расчерчивали небеса на половинку, там молния начиналась на западе, и уходила за восточный горизонт. И Сетьюд увидел перед собой ворона с пустыми глазницами и вид его был скорбным, а из пустоты незрячего катились слезы. Вороний пророк чувствовал горечь собственных прорицаний.

***

Кавалькада из всадников была единственным движущемся пятном во всем городе, над которым протянулась мрачная полоса из грозовых туч. Черные тучи набухли, словно впитали в себя все моря и океаны, они медленно, торжественной процессией проплывали над Рэвенфилдом. Ночное светило пыталось пробиться через этот грандиозный парад, но свет Мольвии тонул внутри этих гигантских пушистых кораблей. И к сожалению воинов, а может быть и к счастью, вторая луна сегодня не взойдет.

Ордерик наблюдал за конниками и ждал пока они скроются за горизонт. Рыцари изредка пропадали за двухэтажными каменными постройками, тогда герцог начинал следить за хвостом движения. Их было немного — всего несколько рыцарей, их оруженосцы и страж. Капеллан увел мальчика и Ордерик проследил куда они пошли. Северянин показался ему доверчивым, но забитым и трусливым юношей, он знал, как над ним издевались в темничных застенках Диньера. Да, гонец быстро прибыл до Рэвенфилда, столицы Восточной Марки и сообщил о смерти инквизитора.

Как только всадники скрылись за западными вратами, Ордерик глубоко вдохнул ночной воздух, ощущая в нем примесь тех запахов, что нес ветер с Востока. Он буквально ощущал у себя на языке вонь Мертвенных курганов. Герцог слишком устал за это время.

"Мне бы не помешало поспать", — подумал про себя правитель Восточной Марки, но вместо этого плюхнулся на стул, на котором он с десяток минут назад вел свой диалог с этим стражем.

Под своей шелковой рубахой, он нащупал на груди кулон на цепочке и вытащил его наружу. Герцог пристально начал рассматривать эту важную драгоценность, свет от разгоревшегося камина падал на позолоченную основу кулона.

— Любовь моя, — Ордерик поднес украшение в виде сердца к своим губам и поцеловал его. — О, Хильгида, как труден без тебя мой земной путь.

Это было правда. В голове герцога пронеслись события последних лет, и ни одно из них не было радостным. Без Хильгиды весь мир казался ему мрачным и унылым, разве есть повод улыбаться в Делионе, который раздираем войнами, болезнями и предательством?

— Я надеюсь, ты придешь сегодня ко мне во сне, — прошептал Ордерик, лаская кулон указательным пальцем. — Мне сейчас так трудно. Видит Дева, боги возложили на меня непосильную ношу.

Отсвет кулона отразился прямо в глаза герцогу. Показалось, будто украшение отвечает ему.

— Но даже эта ноша не столь тяжела, как-то, что лежит у меня на сердце, — промолвил Ордерик, поднимаясь из-за стола. — Надеюсь, Всеблагая Дева простит меня.

Стражник, стоявший на посту у двери его покоев, проводил повелителя взглядом. Была уже поздняя ночь, воин вперил свой взгляд в спину герцога, но решил не интересоваться, куда собрался правитель в столь поздний час.

"Времена наступили опасные, а герцог куда-то намылился. Наверно опять к надгробию своей жены.", — с таким укором подумал стражник.

Ордерик смахнул с уголка глаза зачаток слезы, сейчас ему действительно хотелось преклонить свое колено перед гробницей своей возлюбленной. Прошло уже три дня с тех пор, как Хильгида последний раз являлась к нему во сне.

"Боги, почему ты молчишь, моя прекрасная? Может быть в империи теней с тобой что-то приключилось? Но будь то Дадур, или даже сама Бездна, я не оставлю тебя там, в том мире."

Ордерик широким шагом вышел из замка, стражники переглянулись между собой, но вслух ничего не произнесли. Герцог спешил, он хотел быстрее узреть свою возлюбленную жену и воссоединиться с нею. Ночь была подобно герцогским мыслям — темной и непроглядной, но он знал куда идет. Нет, он не свернул к северной стене, храм с гробницей подождет. И пока Ордерик направлялся к своей цели, он думал почему Хильгида перестала навещать его в сновидениях.

Миновало уже три оборота с той поры, когда Ордерик воочию не мог уверовать в настоящее чудо. Об этом никто не знал, даже своему неназванному больному брату он не открыл сей секрет. Он предпочел запереть эту тайну в подземных казематах за семью печатями и поклялся Хильгиде, что никто не узнает, что она посещает его. Три оборота назад.

"Моя роза, Светило моей души, зачем ты вновь встревожила мою едва затянувшуюся рану?"

Уже давно эта глубокая рана начала зарастать, оставив на сердце глубокий рубец, который лишь изредка щемил его душу. Сначала утрата Хильгиды грызла его душу, откусывая от нее большие куски жизни, и вскоре, он волочил лишь свое жалкое существование, совершенно позабыв об Оделии. Как только девочка появилась на свет…

"Хватит уже об этом думать", — Ордерик попытался заглушить собственные мысли, но они прерывались через преграды и были назойливы, словно мошкара в летнее время.

Одна жизнь взамен другой. Одна звезда на небесах погасла, чтобы зажглась другая. Веточка ивы сгорела, чтобы зажечь костер.

— Гори так, чтобы согревать других, — так когда-то сказала Хильгида.

Тут Ордерик понял, что даже не накинул ничего сверху на себя — он шагал по улицам без капюшона и его могли узнать, но ворачиваться он не стал. Было слишком темно, и на расстояние вытянутой руки нельзя было разглядеть хоть что-нибудь.

Но прошло немного времени, как навязчивые мысли снова поползли в его голову, словно ядовитые змеи, готовившиеся атаковать свою жертву. Четырнадцать лет назад, его возлюбленная почила в страшных муках, на родильном ложе, Ордерик не отходил от своей мертвой жены еще несколько дней. Герцог ни ел больше недели, пока лекарь не привел его в себя.

Вскоре он пришел к месту назначения. В окне тускло отражался свет от горевших свечей. Герцог старался не приходить сюда лишний раз, не мозолить глаза соседям, дабы те не сеяли слухи, ведь это одно из основных развлечений простолюдинов. На этот раз дом был окружен его личными стражниками, и они поприветствовали его.

Ордерик занес кулак и три раза постучал в дверь, стараясь при этом не перебудить соседей. Занавеска дернулась в сторону и оттуда высунулось неопрятное и уставшее лицо, в глазах хозяина можно было прочитать злобу и агрессию, но как только он увидел своего гостя, то сразу побежал к входной двери.

— Милорд, сию минуту, — послышался голос из-за двери, герцог ничего не ответил и терпеливо ждал, пока послышится характерный звук железа от задвижки.

Дверь открылась и Ордерик сразу смог учуять, что хозяин дома не спит, а продолжает что-то варить.

— Я вас ждал милорд, сильно перепугавшись ваших воинов в моем саду.

— Пришла пора действовать, Сонье, — ответил Ордерик и перешагнув порог, оказался в доме лекаря.

***

Воины послушались его, хотя Галарий этого и не ожидал. Рыцари беспрекословно подчинялись его требованиям, двигались аккуратно, как и просил их страж, по самой обочине тракта, чтобы не натоптать лишних следов. Как только они выехали за врата Рэвенфилда, на западную дорогу, их отряд перестроился в колонну по одному всаднику, по тому, что здесь была утрамбованная земля, а не каменный тракт, можно было смело предположить, что Империя не очень-то нуждалась в Восточной Марке. Имперская канцелярия хорошая знала речноземный менталитет, психологию рыцарей и вожделения их душ, ненависть к нежити была у них в крови, но странным являлось то обстоятельство, что верховный совет Речноземья, над которым главенствовал лорд-протектор Телий, имперский наместник, так и не объявили алтарный поход. Сейчас Рэвенфилд более всего нуждался в алтарном похоже на восток, Мертвенные Курганы подняли свою голову и хищническим взглядом посматривали на западные земли. Много сотен лет Рэвенфилд являлся щитом для всего Речноземья, но рыцари словно наплевали на всю Восточную марку и продолжали заниматься мелкими склоками между собой. Как только Риверланд попал под протекторат Империи междоусобные войны между герцогствами прекратились и перетекли в судебные тяжбы. Однако, даже под имперской властью феодалы находили в себе хитрость, чтобы отрезать лакомый кусок пирога — они нанимали на службу под нейтральными флагами различные кланы разбойников, поддевали документы и фабриковали претензии на соседние земли, в общем, занимались тем, чем обычно занимаются политики.

— Куда мы едем? — размышления Галарий прервались вопрос Ланьена.

Страж был знаком с его братом, в свою пору бывав в Просторе на очередном задание из Обители. Но Ланьена он увидел в первый раз здесь, в Рэвенфилде, и он мало походил на своего брата.

— На развилку, — ответил рыжебородый.

Рыцарь ехал вслед за стражем, словно он являлся главой отряда, а Галарий был всего лишь надстройкой, следопытом, который словно шавка мог найти следы.

— Развилку?

— Вы думали тут нет развилки? — Галарий притормозил лошадь и поравнялся с Ланьеном. — Да, тракт сворачивает на югу и первое поселение на пути по тракту будет Столберг, но есть еще одна дорога, я узнал об этом от барда, в трактире.

Ланьен пожал плечами.

— Куда же ведет эта дорога? На запад?

— Нет, — отвечал страж. — На западе, у реки Холодной крутые берега, и она часто там выходит по весеннему половодью, мост через такую крупную реку не построить, воды будут размывать его почти каждый год. Дорога уходит на север.

Галарий и так проговорился более обычного и не собирался отвечать на расспросы Ланьена. Однако рыцарь был любознателен, или он хотел узнать о том, с чем им предстоит иметь дело.

— На север? — переспросил Ланьен, гордо восседая на своей лошадке. — Разве на севере есть поселение?

— Есть, — ответил Галарий. — Бережок. Это поселение было заброшено год назад, так что скорее всего дорога к деревне еще не сильно заросла. Мы должны ее отыскать.

На обочине возник небольшой овраг, и путники предпочли чуть сдвинуться на край тракта, и держаться ее правой стороны. Овраг был заполнен влажной жижей, трава спокойно покоилась на воде.

— С чего ты взял, что дочь герцога именно в Бережке? — Ланьен надоедал своими расспросами и страж уже пожалел, что согласился ехать с его отрядом.

— Знаю, — лаконично ответил Галарий и замолчал.

Рыцарь бросил свой взгляд на плетущихся в конце своих оруженосцев. Сразу за Ланьеном ехал Каси и невольно подслушивал обрывки доносившихся фраз.

— Господин страж, — начал свое обращение Ланьен. — Я величаво приношу вам свое прощение за то, что надоедаю вам своими разговорами.

Пусть и было темно, но Галарий увидел в глазах рыцаря горевшие огоньки.

— Но мне надо знать, куда я со своими людьми отправляюсь, — продолжил белокурый воин. — Мы не бродим вслепую.

Страж помолчал некоторое время, но все же соизволил дать наиболее полный ответ. Лошадь фыркнула. Птички защебетали, а сверчки и не переставали давать свой ночной концерт.

— Это всего лишь мое предположение, — ответил рыжебородый. — Бережок заброшен, и это обстоятельство как-то связано с вампирами. Чуть больше оборота Светила назад там появилось некое чудовище и местные покинули Бережок. Я считаю, это место идеальным, чтобы там содержать в плену дочь герцога.

— Вы думаете, она еще жива?

— Если бы хотели ее смерти, ее бы прикончили прямо в постели, — в это Галарий был твердо уверен.

Но Ланьена не убедили подобные ответы и разъяснения. Он был полон скептицизма и Галарий мысленно проклинал этого молодого рыцаря.

— Они могли пройти и напрямую, по полям и лесам к Бережку, почему именно через тракт?

— Потому, что, рыцарь, они не шли, а катились на телеге, — продолжал разъяснять Галарий. — Крестьянин из Столберга, некто Жон, пал от клыков вампира. Я обследовал его дом, и его телегу, все эти улики прекрасно бьются с показаниями местных торгашей. Еще я наведывался к здешнему могильщику, тот был вдрызг пьяным, что не удивительно.

Ланьен погладил ладонью по своим гладковыбритым щекам.

— Почему?

— Потому, что он нашел в закромах Жона горсть серебряных грифонов, — ответил Галарий. — Хватит болтать, скоро все сами воочию увидим.

Они проскакали еще недолго, прежде чем дорога начала медленно клониться к югу, делая плавный, но ощутимый разворот к Столбергу. К счастью — дождя еще не было, несмотря на грозовые тучи и редкие раскаты грома. К несчастью — эти тучи закрывали единственный источник света ночи — Мольвия даже не старалась выглянуть из-за туч, поэтому темнота в ночи была практически кромешной. Но в руках у нескольких оруженосцев были фонари, внутри устройства горела восковая свеча, однако они не освещали в достаточной мере обочину тракта.

Галарий остановил лошадь и замер на одном месте. Вся растянувшаяся на сотню шагов колонна медленно начала останавливаться, Ланьен последовал примеру стража.

— Что случилось?

— Дальше пойдем пешими, так меньше вероятность пропустить тропу на север.

В этот раз Ланьен не стал никак комментировать приказ Галария, видимо посчитав это предположение адекватным. Рыцарь спешился, лошадь фыркнула и тут же принялась выщипывать покрытую каплями воды низкорослую траву, но Ланьен прервал запоздалый ужин скакуна и взял ее под уздцы пошел вслед за стражем. Рыцари и оруженосцы последовали примеру своего предводителя.

— Тут темно, как в Бездне, разве что-нибудь можно разглядеть? — Ланьен не взял в руки фонаря, а следил за тенями, оставляемыми Галарием.

Страж шел уверенно, чуть пригнувшись, вглядываясь при этом по правую сторону.

— У стражей есть не только человеческое зрение, — ответил рыжебородый без всяких шуток.

Они шли медленно, боясь пропустить поворот на север, каждый кто был с фонарем углубился в поляну, которая пролегала по правую сторону от тракта. Сверчки продолжали стрекотать, даже не догадываясь о том, что в их земли вторглись люди. Изредка воздух разрежало глухое уханье совы, восточный ветер так и не поменяв свое направление, доносил до вооруженных воинов холодный воздух с гор, окаймлявших Мертвенные Курганы.

Так воины прошагали с сотню шагов, пока тракт, окончательно не свернул на юг, в сторону Столберга. Однако, именно в этот момент Галарий остановился на одном месте, и постояв так некоторое время, опустился на одно колено. Ланьен ускорился и в два счета настиг стража, тот сидел, наклонившись над следами, которые пролегали в путь поляны. Даже и без этих следов можно было отыскать дорогу — старая колея хоть и поросла чертополохом, и крапивой, все же бурьян здесь был много ниже, днем такую дорожку можно заметить невооружённым взглядом.

— Здесь два следа, — Ланьен согнулся и в каком-то благоговейном шепоте произнес эти слова над ухом стража.

Рыцарь не стал нахваливать Галария, но был удивлен, что страж оказался в конце концов правым.

— Да, — Галарий указал на более глубокий след и воткнул туда свой указательный палец. — Глубокий и борозды оставлял по правую сторону от колеса, значит он ехал на север, груженный.

Затем его указательный палец переместился на более мелкую колею, и палец утонул всего на одну фалангу. Земля была еще влажной, колесо от телеги оставило след на пропитанной водой земле, а в кустарниках примяло бурьян.

— Обратно, он ехал пустым, — фыркнул страж. Интересно.

— Что именно? — послышался голос мордоворота, которого звали Каси.

Галарий не оглянулся, а ответил, продолжая изучать след.

— Он и зерно там высыпал, обратно ехал совершенно пустой, — ответил Галарий. — Хотя зерно он мог оставить и себе.

— И что это может значить, умник? — Каси стоял уперев в руки бока и его взгляд пал на своего сюзерена, который уже немного углубился в бурьян и так же, как и страж присел на колено.

— Он спешил домой, — размышлял Галарий. — Видимо Жон хотел побыстрее убраться оттуда. Судя по следам он несся оголтелым бегом, возможно он испугался?

— Эй, страж! — Галарий поднял голову, но позади себя обнаружил только Каси и оруженосцев.

Ланьен пропал из виду на несколько мгновений, пока Галарий не заметил того на самой тропе.

— Кажется я нашел еще следы, — Ланьен наклонил свою голову и уже полностью исчез в темноте. И они намного интереснее твоих.

— Герцог, уже миновала ночная стража, что…

— Где твоя дочь? — прервал разглагольствование лекаря Ордерик и вытянув руку, оттолкнул его от входной двери.

Маленькие впалые глазки Сонье начали бегать из стороны в сторону, он сжимал кулаки, а верхняя губа у него немного потрясывалась. Небольшие усы ходили ходуном — лекарь если не боялся, то явно остерегался этого визита. Врачеватель отошел в сторону и попытался что-то было возразить Ордерику, но не нашлось никаких слов. Он долго ждал этого дня, чтобы покончить не только со всеми этими проклятыми обстоятельствами! Он хотел, чтобы этот день похоронил все его прошлое и сделал его и Миру свободными.

Ордерик без всяких любезностей вошел внутрь помещения, где пахло один из отваров, что варил Сонье, пока его не отвлек полуночный стук в дверь.

— Милорд, она давно отошла ко сну, — голос Сонье дрожал и выдавал его с потрохами.

Герцог знал, что врачеватель боялся не его, нет. Он боялся последующего акта этой театральной пьесы, впрочем, как и сам Ордерик. Но он решился на это только лишь ради своей Хильгиды, да пропади ты пропадом Рэвенфилд, гори в Пламени Бездны все Речноземье! Владыка Вороньего города хотел лишь одного — чтобы сны, стали явью. И ради своей любви он решил преодолеть природу своего естества.

— Разбуди ее, быстро, — Ордерик не мог стоять на одном месте, он тоже нервничал не хуже Сонье, а то и больше.

Герцог забыл свое оружие в замке, ну и ладно, в конце концов, сейчас оно ему не понадобится. Как только он сообщит Мире новость, ему стоит сразу отправится в свои покои, чтобы никто ничего не подозревал. Впрочем, а какая уже разница?

Лекарь незамедлительно отправился за вторую внутреннюю в помещение дверь, исполнять приказал своего милорда и исчез, пробираясь на второй этаж, где спала его дочь.

Эти минуты (а может быть даже и секунды) ожидания тянулись так же, как и все эти четырнадцать лет со смерти Хильгиды. Он ждал этого дня последние три года, от волнения его рот пересох, а горло начало першить. Прошли века с тех пор, как лекарь ушел, а Мира так и не появлялась.

"Может быть этот старый дуралей решил меня обмануть? Нет, вряд ли, он по уши увяз в дерьме и пойдет на все, лишь бы спасти свою возлюбленную дочь.

"Так же, как и я пойду даже на союз со Скованным, только пусть мы воссоединимся с Хильгидой."

На мгновение в его голове возникла сумятица и на некоторое время туда подселился хаос, хаос, который воцарится на ближайшие несколько минут. Ордерика одолевали муки выбора, которые понукались его совестью и воспитанием, которое когда-то прививал ему отец

"Правильно я поступил? Или предал себя, свой род? Если все узнают о моем предательстве, то до скончания времен меня будут проклинать и поносить. Но что мне до этого, когда Хильгиды нет со мною рядом? Разве не это самое скверное и тяжкое наказание?"

Наконец-то послышались глухие шаги за дверью и в комнату вошла заспанная девушка. Она была одета в ночнушку, ореол ее грудей проступал через полупрозрачную одежду, но Ордерик совершенно этого не замечал. У Миры был всполошенный вид, видимо она тоже не представляла, что когда-нибудь этот день наступит.

— Герцог? — подала голос дочь лекаря. — Мне отправить летучую мышь?

В самый последний миг в голове Ордерика начались целые внутреличностные дебаты, похожие на ораторское искусство имперского сената. Тысячи мыслей пробежало в его голове всего лишь за долю секунды, но в конце концов, перед ним предстала картина прекрасной жены в ее посмертный день.

— Да, — твердо и четко ответил герцог. — Как только ухвостень разберется со стражем и Ланьеном, преград для твоих родственников не будет.

Мира покорно кивнула головой и отбросила со своих глаз челку, прикрывавшую ее бледный лоб.

— Хорошо, милорд. Сию минуту.

— Погоди, — окликнул девчонку Ордерик. — Есть какие вести о Винарии и северянине?

— Сожалею милорд, но мои братья не могут их найти, — пожала плечами Мира. — Возможно, что они как-то незаметно проскользнули в город туманов, Лемион.

Мира уже развернулась, чтобы идти отправить сообщение, но голос герцога ее задержал.

— И приведи ко мне мальчишку. Даже если инквизитор и ошибся в нем, лучше перестраховаться.

Мира утвердительно кивнула головой. Сейчас ей нужны тишина и покой, чтобы восстановить свою связь с ухвостнем. Ее подручному монстру предстояло убить много рыцарей…

***

Флавиан обнаружил себе в очень влажной постели, весь его лоб был покрыт бусинками пота, которые медленно стекали на влажную мягкую подушку, набитую тростником и соломой. Чувствовал он себя не очень, от него жутко разило потом и страхом, в комнате было черным-черно, словно он был столь слепым, как и собеседник в его сновидениях. Прошло некоторое время, прежде чем глаз, смог различать в абсолютной темноте очертания предметов. Пастух приподнялся на кровати и заглянул за оконную раму — город был укутан мраком, а звезды словно попрятались по своим домам, боясь был свидетелями предстоящего зрелища.

— Мне страшно, — почти ели слышно произнес Флавиан, и он в первую очередь подумал о том, что Галария нет рядом.

Почему-то эта мысль причиняла ему дискомфорт. В этой комнатушки он чувствовал себя как птица в клетке, которую хозяин может раздавить в любое время. Недавнее сновидения тяжелым грузом легло на его сердце, он продолжал тяжело дышать и сжал в свои руки кусочки одеяла.

— Боги, боги, за что мне это? — Сетьюд не хотел прокручивать в голове свой сон, насильно пытаясь выкинуть его из своей головы.

Но этот кошмар был столь реален, что его можно было перепутать с явью, что с Флавианом и произошло. Сколько еще времени так просидел юноша? И много, и немного, много для того, что эти пророчества пробуравили всю его голову, и немного, потому, как рассвет все не наступал.

— О, двенадцать, мне так страшно, — по спине пастуха побежал озноб, ему не было так страшно даже в подземелье Диньера, что же этот ворон внушил ему?

"И поднялись все мертвые, изгнанные серпом Жнеца из жизни, и пошли войной на живых.", — эти слова всплыли в голове северянина и кровь от них застыла в жилах.

Флавиан больше не мог оставаться один, он встал с кровати в одно движение и трясущимися руками начал натягивать на себя рубаху.

Ладони ходили ходуном, страх обуял пастуха и держал его в рукавицах кузнеца, он пытался освободить свою голову от всех наваждений страха и кошмаров мыслей, но этого у него не получалось. Он желал быстрее спуститься на первый этаж трактира, по крайней мере там есть освещение и переговорить с капелланом.

Однако вся его спешка привела к тому, что он надел на себя штаны задом наперед и с руганью на устах, он начал их переодевать. Что-то ударило в окно, Флавиан вскрикнул, но ничего не обнаружил снаружи комнаты.

— Боги, как же тут темно, — взмолился Сетьюд, сетуя на кромешный мрак в комнате.

Он догадался приоткрыть дверь, и она со скрипам отварилась в сторону коридора. Флавиан судорожными руками начал натягивать на себя котту, оставив обувь на потом, благо коридор был покрыт лишь полумраком — часть света, очень тускло освещала начало помещение, но это было уже лучше, чем ничего. Деревянные половицы стонали под шагами пастуха, он пытался нацепить на свои босые ноги сапоги, но он мог поклясться, когда он оделся полностью, что выглядел не совсем опрятно. Рубаху он так и не успел запрятать в штаны, котта была вся расхлебана, и расстёгнута, а сам Флавиан был взъерошен, на его лице была легкая небритость вперемешку с юношеским пушком.

Флавиан жутко желал выкрикнуть имя капеллана, занять себя чем-нибудь или выпить пинту медовухи, и он не позаботившись прикрыть за собой дверь, сбежал по лестнице вниз и очутился в опустевшем зале. В трактире осталось всего лишь трое людей — двое из них в усмерть пьяные о чем-то тихо спорили и лишь иногда переходили на более высокие тона, что-то пытаясь доказать друг другу, даже Лебизье удалился на свой покой, а стуков ложек и поварешек с кухни уже не доносилось. Он узнал капеллана за одним из столов и перетрухнул еще сильнее, чем до этого — жрец был убит!

— Боги, боги, прошу, не надо, — Флавиан закусил нижнюю губу и спешно подбежав к Родриго поднял его за голову.

Капеллан даже не пошевелился, издав лишь только сильно храп, и что-то промычав, лицом рухнул обратно на стол. От него разило кислятиной и неприятнопахнущим характерным запахом пивного сусла. Жрец изрядно наклюкался и сейчас находился в полной отключке.

"Он мне не помощник", — сделал очевидный вывод пастух, но оставаться здесь, внутри таверны, когда единственный его защитник лежит на столе пьяной мордой, было бы безумием.

"Мне нужно попасть в храм Фонарщика", — эта мысль созрела в голове Флавиана благодаря мнению капеллана Родриго и теперь ни покидала его.

Он заметался по трактиру, пытаясь придумать, как ему поступить дальше, но все идеи выкорчевывались с корнем пророческими словами слепого ворона.

"И поднялись все мертвые, изгнанные серпом Жнеца из жизни, и пошли войной на живых," — его старческий голос вновь пронзительным тоном зазвучал в голове юноши и тот от страха зажмурился, присев на корточки.

Как-бы Флавиан не старался, птичий глас не выходил из его головы, он прижал свои ладони к ушам, и пытался отвлечься, напевая себе под нос какие-нибудь знакомые мотивы, подбирая под них слова из древних бардовых песен. Однако, мысли не давали ему это сделать, и не в силах совладать с запавшими в разум словами провидения, он выбежал из трактира, не осознавая, что по его щекам бегут соленые ручьи.

На улице было холодно и темно, после столь тяжкого пробуждения в голове Сетьюда творилась неразбериха, и в этих потемках, среди кривых и извилистых улочек, можно было легко заблудиться.

Ориентиром ему служил высокое каменное сооружение — высотные шпили замка, которые были облеплены сотнями воронов, хотя глаз Флавиана и не различал в этой темени черных птиц, он знал, что они обитают там.

"Может быть и слепой ворон сейчас сидит среди них?"

Флавиан повернул налево, и начал двигаться по направлению к замку. Оттуда, по крепостной стене Верхнего Города, можно было добраться и до храма Фонарщика, пастух искренне надеялся, что жрец примет его. Сейчас юноше казалось, что самое защищенное место во всем этом городе, а может быть и в Речноземье — это святилище того бога, что освещает людям путь.

Пройдя некоторое расстояние он почувствовал у себя за спиной, что кто-то за ним наблюдает. Оглянувшись, он никого не заметил, но сердце уже начало монотонно выбивать барабанный ритм, зрение его подводило, а вот чутье — нет.

"Боги, молю вас"

Он свернул в первую попавшуюся улочку, которая могла вывести к северной части Рэвенфилда, совершенно не заботясь о том, приведет ли она его в тупик, или нет.

"Дурак, додумался идти впотьмах, зная, что за мной могут следить", — в голове Флавиана возник образ того человека на втором этаже таверне, что выслеживал его.

"Возможно, он дождался своего шанса"

Улочка привела в никуда. Флавиан издал отчаянный возглас, подумав о том, какой он глупец. Здесь был всего лишь внутренний двор восьми прижимавшихся друг к другу строений, и отсюда не было выхода. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, юноша ринулся к той дороге, по которой он шел раньше. Каждый его шаг, мог приблизить к столкновение со своим преследователем, он боялся даже подумать, кто может выскочить из-за угла.

"Надо было взять с собой нож. Хоть какое-нибудь оружие."

Но думать об этом было поздно. Но не поздно было бы вернуться в трактир и лечь обратно в свою постель. Однако, что-то подсказывало ему, что делать этого не стоит, какая-то сила направляла его к храму, и он решил не идти обратно, а повернуть налево, и вновь двигаться к замку.

К счастью для Сетьюда, за углом никого не оказалось, он не стал стоять на месте и вглядываться туда, где он видел силуэты странного незнакомца. Теперь он шел по улице резвым шагом и это могло бы выглядеть комично, не будь он в столь опасных обстоятельствах. Ему хотелось сорваться с места в карьер и бегом добраться до храма, но все же Флавиан постарался сохранить хоть толику спокойствия. Но нервы грызли его изнутри, страх порождал отчаяние, а отчаяние велело ему бежать со всех ног.

Пастух перешел с быстрого шага на бег, совершенно позабыв о том, что за ним следят, пытаясь сосредоточиться на своем дыхание. Сердце билось об его грудь, как о набат, из горла вырывались тонкие стоны. Спустя несколько переулков его ноги начали подкашиваться, за несколько дней покоя организм северянина не восстановился до конца. Посмотрев через правое плечо он наконец-то заметил этот таинственный силуэт — тот неспешным шагом следовал за своей жертвой, словно он знал, что в конце догонит бедного мальчишку.

Флавиан ускорился и старался думать только о собственном дыхании, он жадно хватал сырой воздух, обжигающий его легкие. Он уже был недалеко от внутренней стены, окружившей замок — крупные каменные блоки нависали над широкой пустынной дорогой, которая вела к храму.

Ноги предательски изнывали, голени были твердыми, как камень, а кровавые мозоли на ступнях стали влажными. Пастух свернул налево, в его голове возникла мысль остановиться и отдышаться, прийти в себя, но он отбросил эту затею, зная, что преследователь дышит ему в спину. В тот момент ему так казалось. Флавиан обернулся, боявшись узреть преследователя в непосредственной близости, но он ахнул, увидев еще один темный силуэт, быстрым шагом направляющийся совсем, с другой стороны.

"Боги, их двое", — осознал юноша.

Флавиан не ведал, что они хотели от него, вряд ли доброжелатели стали преследовать его под покровом ночи. Организм требовал остановиться и передохнуть, но северянин продолжил через силу бежать сломя голову к храму.

Боковое зрение в одном из переулков засекло еще один силуэт — это был грузный мужчина с поскрипывающим фонарем в руке, который освещал широкие каменные стены домов. Флавиан ужаснулся, голова взрывалась сотнями мыслей.

"Милостивые Двенадцать, кто они такие? Что им от меня нужно? Почему я?"

Сам того не замечая, он утек рукавом своей котты стекающие по щекам слезы, всхлипывая то ли от усталости, то ли от отчаяния. Весь этот побег из трактира показался ему продолжением сновидения, того кошмара, где был пророчий ворон.

Наступил момент, когда его голова, начал бороться с сердцем. Помутненная побегом разум призывал его остановиться и сберечь сердце, душа же велела не делать этого.

"Ты найдешь спасение в храме" — твердило сердце.

Но превратности судьбы худший враг твоих планов. На пути пастуха в кромешной темноте встретился булыжник, об который он споткнулся. В самый последний момент Флавиан успел перегруппироваться, и с криком упал на правое плечо, пытаясь выставить руки, чтобы смягчить падение. Он чуть было не сломал кисть, но отделался только легкими ушибами и содранной кожей. Юноша захныкал — рок тяготел над ним, надзирая за пастухом словно сторожевая собака, и причиняя всякие проблемы.

"Боги, в чем я провинился?!" — Флавиан поднялся, держась за поцарапанную руку, пальцы левой ноги ныли от тупой боли, пришлось закусить губу, чтобы не закричать от боли.

Он продолжал бежать. Хромая и причитая про себя, проклиная все на свете, Флавиан двинулся к храму, чей купол можно было различить в такой кромешной темени. Ориентир теперь был на виду, приплюснутый купол Путеводного Храма был похож на широкую луковицу, чей стебель едва начал прорезаться.

"Еще немного", — преследователи теперь не волновали его, он сдался, отдавшись в руки неумолимого рока.

Обернувшись, он уже не почувствовал страха, только удивление. За ним шло как минимум шесть силуэтов, медленно, но верно, следя за своей жертвой. Грузный мужчина был единственный кто прихватил с собой фонарь, маленький светильник неуклюже покачивался в его руках из стороны в сторону. Преследователи никуда не торопились, медленно, но верно они настигали Флавиана, хотя до храмовых ворот было рукой подать. Пастух смог бы вздохнуть с облегчением, увидев отворенные врата, но он сейчас был занят сетованием на неумолимую и жестокую судьбу, проклиная тот самый день, когда в Утворт нагрянул тот самый мальчишка с Морского Востока. Тени, преследовавшие северянина были в двадцати шагах от него, Флавиан еле переставлял свою ногу, пытаясь перебороть собственную боль.

— Сюда! — это слово грянуло словно гром, среди ясного утреннего неба.

Сетьюд не мог не остановиться, этот голос говорил приглушенным шепотом.

"Может мне показалось?"

— Иди ко мне, скорее, — эти слова теперь были более явными и доносились они с переулка между двумя каменными одноэтажными домами.

В темноте сложно было разглядеть чей это был силуэт, но Флавиану он показался до боли знакомым. Сам того не осознавая, что он может попасть в ловушку, юноша развернулся и резвым шагом, направился к этому таинственному голосу.

Но чем ближе от него был эта таинственная тень, тем четче был ее силуэт и тем явственнее была фигура этого человека.

— Что ты тут делаешь? — Флавиан не мог поверить, увидев перед собой этот прекрасный цветущий цветок.

Дочь лекаря ничего не отвечая, крепко схватила пастуха за левую руку и сжала ее, словно воин держащий перед битвой топор.

— Пойдем, — ее голос был мягким, словно расплавленный сыр и нежным, словно подснежник, выглядывающий из таящего сугроба. — Они преследуют тебя.

— Кто они? — начал задаваться вопросами пастух. — Зачем я им? Что им от меня нужно?

Но Мира ничего на это не ответила, она продолжала тащить за собой Флавиана, который еле поспевал со своей ушибленной ногой. Вскоре, они пришли к развилке — одна улочка вела в южную часть города, пролегая через квартал горшечников, вторая извилистая и очень узкая пролегала через жилые строения, и они нырнули именно туда. В темноте здесь было очень легко заплутать, но девушка видимо хорошо знала этот город и словно кошка, тихо и крадучись, она выбирала самые короткие пути.

Мира перестала сжимать руку спасенного и ухватилась за ладонь пастуха. Этот момент показался Флавиану самым светлым, рука юной девы была нежной и очень теплой. Все было бы прекрасно, пока одна из бродячих собак не начала гавкать на девушку.

— Тупая тварь, — Флавиан чуть было не отдернул свою ладонь, услышав столько агрессии и злобы в голосе Миры.

Они развернулись на сто восемьдесят градусов и решили выбрать другую альтернативу, однако тут же, перед ними возникло три тени, нависавшие над беглецами, с оружием в руках. Мира и Флавиан решили пробежать через бродячую собаку, но заливающийся лаем пес теперь был там не один — грузный человек с фонарем преграждал всю улочку.

— Вот мы и встретились, мразь, — произнес низкий голос человека, что был посередине.

Глаза Флавиана округлились. Он не понимал, кто эти люди, и что он им сделал. Возможно это были сподручные того самого инквизитора, который был убит Галарием? Или может те люди, которые разрушили Утворт? Жители Верхних Руд узнали, что именно из-за Флавиана их поселение было разрушено Тенями?

— Отпусти его, — промолвил срединный силуэт и человек, что стоял по правую от него руку натянул лук.

Флавиан не знал, что еще ему оставалось делать. Смириться со смертью? Но тогда они убьют и эту юную прелесть, которая ни в чем не виновата? Зачем она вообще пришла его спасать и подставила себя под прицел этих мародеров?

Тетива была натянута до предела. Лучник имел густые усы, и острый взор, его глаза поблескивали даже в такой кромешной темноте. Флавиан почувствовал, как Мира крепко сжимает его руку и не знает, что предпринять. Возможно она ждет, что именно Флавиан сделает первый шаг?

Флавиан пытался продрать свои глаза, но с каждым разом он вновь впадал в небытие. Стоило приоткрыть веки, все окружающее вновь погружалось в непроглядную пелену тумана, где мелькали странные и незнакомые ему лица. Он слышал, как его звали по имени, но пастух не мог определить чей-то голос. Может быть этот голос принадлежал маме? Прошло столько времени с того момента, когда он в последний раз видел свою мать, может быть он забыл ее голос?

"Мать мертва", — это была последняя мысль, прежде чем, Флавиан вновь отключился и впал в беспамятство.

Его лихорадило. Озноб овладел телом и терзал бедного юношу также, как стервятники стегающие своими клювами мертвечину. Пастух терялся в разных бесцветных и ярких картинках, постоянно путешествовал между страной грез и реальностью, все меньше и меньше оставаясь в сознании. Пробудившись в очередной раз он почувствовал, как его правую руку крепко сжимают и застонал от ломящий боли.

— Флавиан! — этот женский голос так напоминал ласковое материнское пение, и юноша с трудом приоткрыл глаза, чтобы увидеть хозяйку этого знакомого голоса.

Но пелена застелила его глаза, все вновь оказалось в каком-то густом и странном тумане. Он ничего не мог разглядеть, но чувствовал, как на его сильно пульсирующей шее сжимается чья-то крепкая рука. Он слышал закадровый голос, чем-то похожий на голос из его первых сновидений, где пророк еще не говорил вороньими устами, а слова раздавались по всей местности.

— Флавиан, родной, не засыпай, — тот самый женский голос звал его к себе, звучный и игривый, сейчас он казался ему напуганным и осторожным.

Вдруг, в нос юноши ударил резкий и неприятный запах, который ожигал его ноздри и проникал чуть ли не до самого мозга. Глаза в один миг открылись и Флавиан попытался вскочить со своего места, подальше от этого неприятного запаха, но его удержали чьи-то руки.

— Тише, тише, — он увидел до боли знакомую женщину, которая бережно положила на его голову влажную мокрую повязку.

Флавиан прокряхтел, ему сейчас и без этого было холодно, ветошь была мягкой и столь мокрой, что вода начала стекать по его вискам и щекам. Его полукругом обступили незнакомые люди, и нависали над ним, Флавиан осознал, что лежал на какой-то каменной плите, а повсюду горели яркие факелы. Он хотел поинтересоваться, где находится, но язык не слушался его и с него не слетело ни единого слова. Один из мужчин стоял чуть поодаль с глубокой чашей в руке, из нее валил дурно пахнущий пар. Видимо именно этой смесью из трав удалось вытащить Флавиана из страны грез.

— Не переживай, все будет хорошо, — раздался чей-то мягкий знакомый голос, но лица говорившего юноша не видел.

Его шея жутко болела и пульсировала, словно в нее кто-то накачивал воздух. Он был готов разрыдаться от боли, но держался из-за всех сил.

— Бедный, давно я не видела, чтобы кто-нибудь после укуса вампира выживал, — вновь появился все тот же мягкий женский голос.

Вдруг, Сетьюда обуял ужас. Он вспомнил, что с ним приключилось. Погоня от незнакомцев под покровом ночи, нависающие над ними тени и та девушка… Дочь лекаря. Как же ее звали? Последнее, что вспомнил Флавиан, как она вцепилась своими зубами в его шею, а после этого темень закрыла его глаза.

— Где, где… где я? — Флавиана била дрожь, то ли от пережитого страха, то ли от температуры. Где я?

И он увидел ту самую женщину, чей голос вытащил его из каземат засасывающую его душу Бездны.

— Тише, тише, не беспокойся, — она вновь взяла северянина за руку и накрыла ее своей ладонью.

И тут Флавиан вспомнил ее. На ней был все тот же длинный до щиколоток сарафан, цвета шляпки подосиновика, сама женщина была широкоплечей и с объемными грудями. Но ее прикосновения так успокаивали, что внимание Флавиана переключалось с боли к шеи к ласковым движением руки банщицы.

— Мерьи, — хриплым голосом промолвил Флавиан, не понимая, что тут делает хозяйка из Столберга.

— Тише, тише мальчик, — промолвила она, и вдруг перед взором пастушка возникло еще одно знакомое лицо.

Оно имело суровые черты и было обветренным, что резко контрастировало с его мягким нежным румянцем на щеках и яркими, как ясное небо, голубыми глазами. Борода этого человека была очень редкой и походила на козлиную, он стоял склонившись над раной мальчика.

— И тебя я знаю, — Флавиан ужаснулся хрипотой своего голоса и попробовал говорить шепотом. — Ты жрец, из храма Фонарщика.

Это было просто удивительным совпадением, таким нелепым и смешным, что Сетьюду хотелось рассмеяться. Но как только наступил приступ смеха, юноша закашлялся, и резкая боль пронзила его левую часть шеи.

— Успокойся, — в храме его голос показался весьма строгим, но в этом неизвестном месте священник говорил мягко и ласково.

— Я… Я..

Флавиан подавил в себе приступ кашля и еще раз взглянул в лицо священнослужителя.

— Я собирался к вам идти, — шепотом промолвил северянин. — Но привел меня к вам совсем другой путь.

— Я узнаю, — кивнул головой жрец, но Флавиан не придал значению его словам.

Теперь помещение казалось Сетьюду довольно просторным и вытянутым. Его по-прежнему трясло от озноба, но и верно от холода, потому как сквозняк гулял здесь постоянно, протяжно воя в застенках этого места. Флавиан боялся тревожить свою рану, но без резких движений он покрутил головой в обе стороны и заметил в стенах каменные ниши, в которых стояли гробницы древних королей и наместников Рэвенфилда. На надгробьях находились длинные вытянутые восковые свечи, которые своим пламенем коптили верхушки ниш, а на стенах висели факелы, но только в этом месте, где лежал Сетьюд, горело несколько из них.

— Где я? — Флавиан задал вопрос в воздух. — Кто вы?

У него в голове возник целый стог вопрос, но он задал только несколько снопов, понимая, что сейчас ему на это не хватит сил.

— Ты в безопасности, мальчик, — промолвил жрец в тот момент, когда ему принесли перевязь. — В древней усыпальнице властителей Рэвенфилда. Мое имя Гонорий, мы с тобой виделись тогда, в храме. Мерьи, вестимо ты знаешь, она сподобила нас своим присутствием и принесла нужные для лечения травы.

Юноша перевел свой взор на Клоповницу, желая задать вопрос, как она тут оказалась. Однако священник не дал вставить ему вопроса.

— Остальные собравшиеся — члены нашего братства, — продолжил Гонорий, при этом чуть приподнял голову раненого, чтобы наложить на него перевязку. — Но об этом позже, когда ты встанешь на ноги.

"Когда я встану на ноги?" — хотел было воскликнуть Флавиан.

— На, хлебни, — к мальчику подошел человек с темными волосами и весьма вытянутым лицом, с очень узким и острым подбородком. — Это снимет твой озноб.

Флавиан хотел взять чашу в руку, но подошедший человек отмахнулся, и не дал ему сосуда. Он поднес чашу к его губам и влил юноше в рот. Флавиан глотал травный отвар из зеленушки небольшими порциями, каждый глоток отдавался в его шеи болью. Жидкость была в меру горячей, юноша надеялся, что это поможет ему восстановиться.

— Как я сюда попал? — в его голове возникли те самые тени, что следили за ним и это прекрасное лицо Миры, что погубила молодого северянина.

Вдруг, перед каменной плитой, где лежал юноша, возник самый настоящий здоровяк, с гладко выбритой головой. У него был ясный взгляд, и выражение его лица было слегка глуповатым, а форма головы походила на кирпич. Юноша вспомнил его — это же тот здоровяк, что за ним гнался! Флавиан хотел закричать, но мысли вновь перепутались в его голове.

— На тебя напал вампир, — вдруг возник голос жреца. — Милостью речных духов, ты остался жив, друг мой, но ты стоял одной ногой в мире теней.

— Вампир, — дрожащий Флавиан, только сейчас осознал, что тем самым вампиром, что терроризировал Рэвенфилд, была миловидная дочь лекаря Сонье — Мира. — Это она.

— Да, — кивнул головой жрец, заканчивая перевязку.

Мерьи снова подала Сетьюду чашу с отваром из зеленушки и Флавиан сделал глоток этой горячей жидкости.

— Милостью Двенадцати, мальчик, ты остался жив, и подвергся такой опасности не напрасно, — продолжил говорить Гонорий. — К счастью, теперь мы выяснили, кто теперь стоял за всеми этими убийствами в стенах города.

В этот момент Флавиану было все это безразлично. Он уже и забыл в какой раз все его блеклое существование подвергалось критики с его стороны и со стороны здравого смысла. Зачем боги высыпали на него ворох всех этих происшествий? Но он не замолчал, и решил продолжить беседу. Толпа, увидев, что с мальчиком все хорошо, начала рассасываться и вскоре, у каменной плиты осталась только Мерьи и Гонорий.

— Зачем все это ей? — равнодушным голосом спросил Флавиан. — И что же получается, что ваш лекарь тоже вампир?

Вместо жреца ответила Клоповница, пожав плечами.

— Патре Гонорий уже отослал человека с извещением к нашему герцогу, — ответила на это Мерьи. Конечно, это гнусное отродье уже скрылась из города, но по крайней мере стража теперь будет знать, кого им надо найти. Сначала мы допросим ее отца — Сонье, если конечно он является ее папашей.

И тут Флавиан осознал, что следовало бы предупредить Галария об опасности. Конечно, страж сейчас находился в сопровождении двадцати вооруженных людей, но все же. Он поднялся с каменного ложа, как оказалось под ним было застелено мягкое и теплое покрывало, однако у юноши сразу же закружилась голова.

— Эй, эй, милок, куда же ты собрался, — Мерьи взяла юношу за плечо и уложила его обратно. — Ты потерявши много крови, малек, ляг обратно, и выпей-ка ты другой отвар.

Теперь в руках Мерьи была другая деревянная кружка, расписанная яркими красками, а узоры напоминали крупные ягоды, в виде клубники и малины. Флавиан выпил и через несколько минут он снова погрузился в сон.

Когда он очнулся, боль минула и казалось, что шея уже почти зажила. С такой тугой и толстой повязкой юноше было неудобно, пальцами правой руки он постарался оттопырить ее и глубоко вдохнув воздух, понял, что это ему не поможет. На страже по-прежнему стояла Мерьи, больше никого не было. Теперь Флавиан чувствовал себя значительно лучше, интересно, а сколько времени прошло с того момента, как его укусили?

— Давно я тут? — поинтересовался Сетьюд, усаживаясь на каменную плиту.

Хвала богам, но голова больше не кружилась, хотя слабость в теле все же присутствовала.

— О, очухался, — улыбнулась Мерьи и встала с одной из каменных плит. — Не больше половины стражи.

"Не может быть", — подумал сам про себя Флавиан.

Казалось, что минуло несколько дней, ну или хотя бы ночь сменилась днем.

— Ты еще слаб, мальчик, — Клоповница взяла Сетьюда под руку и куда-то повела. Я думаю тебе стоит подкрепиться. Ну там мясцо, ржаного похлебаешь.

Это было хорошей идеей. Пусть юноша сейчас и не был голоден, но закинуть в топку дров было необходимо. Они побрели с Мерьи рукой об руку по темным коридорам, пусть здесь и покоились кости мертвецов, но почему-то сейчас Флавиану страшно не было. Здесь лежали упокоенные души благородных рыцарей и прежних королей Рэвенфилда, эти могучие и крепкие воины оставили свои подвиги на страницах кровных летописях.

— Так это вы следили за мной? — Флавиан догадался, что этот хвост, все время болтавшийся позади путников, были именно эти люди, что и спасли его.

— Ты уж нас прости, милостью нимфид умоляю, прости нас, — ответила Мерьи. — Нас предупредили о появлении того, кто нам сможет помочь, понимаешь, и мы размышляли над тем, ты ли это, или нет.

Теперь Флавиан окончательно запутался, он ничего не понимал из сказанного банщицей, хотелось бы разобраться, но сил сейчас было не особо много.

— Я это или нет, ты, о чем? — переспросил юноша. — Вы меня ждали?

— Возможно, — кивнула головой Мерьи. — Вороний пророк говорил с нами.

Флавиан поджал свои губы, услышав слова Клоповницы. Вороний пророк. Кажется, еще совсем недавно, он изрекал свои пророчества во сне пастуха.

— Значит, Вороний пророк настоящий? — задал вопрос Флавиан. Он мне снился.

— Я знаю, — кивнула головой Мерьи. — Он… Настоящий, только в наших снах. Его физического тела не существует, сынок.

Флавиан хотел бы поддержать разговор и расспросить Мерьи об этом Вороньем пророке, но Мерьи велела сэкономить силы и помолчать. Стало совсем темно, но Клоповница умело петляла по длинным и низким коридорам гробницы, вскоре, она вывела их в другой коридор, в конце которого горели яркие факела. Здесь было очень тихо, ничто не нарушало покоя мертвых, кроме этих двух голосов.

— Но кто вы такие? — Флавиан до сих пор не мог понять этого. — И зачем все же вы следили за мной.

Мерьи не отвечало несколько секунд, видимо задумавшись над вопрос, но оказывается, сей вопрос лежал не в ее компетенции.

— Гонорий сам тебе все расскажет, — ответила Мерьи. — Не в моей власти вливать тебе в уши то, о чем тебе дано узнать.

***

— Следы ведут сюда.

Галарий заметил, как у амбара было натоптано. Здесь следы телеги делали крутой поворот на сто восемьдесят градусов и шли обратно к мосту через Холодную — Жон выполнив приказания, отправился, как небывало к себе домой, где вскоре его забрал к себе Жнец, острыми, как бритва клыками вампира.

— Он привез девочку в заброшенный амбар, — пояснил Галарий.

— Что же мы ждем? — Ланьен вытащил из ножен на поясе свой меч и направился к двери зернохранилища. — Забираем Оделию и уходим отсюда.

Рыцарь толкнул дверь и очутился внутри амбара и ему в нос ударил резкий гнилостный запах зерна. Из амбара выбежало сразу несколько крыс, Ланьен опешил от их стремительного побега. Грызуны петляли между ног чужаков, но по всей видимости не все крысы покинули зернохранилище.

— Братья, двое на стражу, остальные за мной, — приказал Ланьен и первым вошел в амбар, сжимая в руке свой полуторный меч.

Каси следовал за своим господином, словно сторожевая собака. Он был левшой, поэтому в левой руке держал меч, а в правой фонарь. Отблески фонарей речноземных рыцарей не смогли в полной мере осветить всю эту махину. Амбар казался пустым, по крайней мере кадки с зёрнами пустовали. Голос рыцаря прокатился по всему пустующему зернохранилищу.

— Есть идеи, почему именно сюда Жон сопроводил дочь герцога? — задал вопрос Ланьен.

— Тихо, — полушепотом ответил страж и поднял свою голову вверх.

Он пустился в путешествие по бескрайним простором океана эфира. Обычное зрение не могло полностью в такой кромешной тьме дать картину пустующего амбара. Пока Галарий стоял на месте и использовал магическое око, остальные рыцари медленно, но верно продвигались вглубь амбара. Под их тяжелыми железными сапогами проминало сырое плесневелое сено, казалось, что им застлан весь пол амбара. Ланьен крутил головой во все стороны, но свет от фонаря Каси не смог рассеять всю тьму.

— Назад! — крикнул Галарий во всю глотку. — Все назад бегом из амбара!

Ланьен остановился, как вкопанный. Неожиданный возглас стража его напугал, зная, что стражи не любят разбрасываться словами понапрасну. Мысль о том, что они попали в ловушку пришла не сразу. Каси уже куда-то исчез, в кромешной тьме амбара лампы начали свое хаотичное движение, подобно светлячкам. Рыцарь Да Диже, брат герцога Простора стоял и наблюдал за хаосом, что воцарился среди его рыцарей. Единственным ориентиром, который оставался неизменным для Ланьена был слабый источник света — открытая амбарная дверь. Однако, что-то упала из-под покатой крыши амбара, что-то, что заставила закричать остальных рыцарей от ужаса.

***

Галарий использовал "Теос окулус", магическое око, лишь потому, что смог учуять своим носом стервятника мерзость разложения, посеянное в амбаре. То, что он узрел в океане эфира, удивило его. Огромный сгусток нечеловеческой ярости, готовый на все, лишь бы убивать.

"Ухвостень", — сделал педагогическое примечание Галарий.

Он спрыгнул из-под крыши амбара и преградил вход, выбегающим из пустующего помещения рыцарей. Это существо было втрое больше волка, а на своих огромных лапах имело бритвенно острые когти. На мощной шее, защищенной костяным гребнем, находилась большая вытянутая голова, а зазубренными клыками. Демонические глаза угрожающе сверкали алым светом во тьме амбара. Казалось бы, в насмешку над теми, кто встретится с этой машиной убийства, Тьма наградила ухвостеня самым главным и опасным оружием — хлесткий хвост, что был в два раза длиннее туловища этого создания Тьмы. Шерсть чудовища торчала дыбом, а его хвост в тот момент напоминал змею, что готова кинуться на свою жертву.

Один из рыцарей Ланьена, закованный в тяжелую железную броню попытался проскочить мимо враждебной твари. Ухвостень взмахнул своим хвостом и одним ударом отбросил воина в другую сторону амбара. Галарий услышал характерный звук ломающихся костей, у рыцаря не было шансов выжить.

Второй, более храбрый воин принял боевую стойку и подбежав к ухвостеню был готов рубануть тварь по шеи. Стойка. Меч над головой рыцаря. Сильный удар воина Ланьена пришелся прямо по шеи чудовища, однако костяные пластины чудовища защитили его. Ухвостень воспользовался моментом, совершенно невредимый, он вытянул шею и схватил рыцаря своими острыми клыками. Рыцарь был подобен металлической банке, которую сжимают прессом. Он закричал он чудовищной боли, бедственный крик смешался со злобным рычанием твари и скрежетом железа. Клыки ухвостеня продырявили доспехи воина насквозь и из дыр, оставленных лезвиями твари просочилась кровь. Словно филин, держащий в клюву мышь, ухвостень подкинул рыцаря в воздух и ухватился за его нижнюю часть торса. Воин молил о помощи, он выронил свой меч на отсыревший пол амбара и тянул свои руки в сторону бегающих огоньков. Но это ему не помогло, одним движением, подобно змее, ухвостень проглотил свою жертву и зашипел на тех, кто еще бегал по всему амбару, ища путь к отступлению.

Галарий был матерым воином, опытным стражем и прекрасно знал бестиарий. Однако, он никогда не сталкивался лицом к лицу с ухвостенем и эта была первая его подобная встреча. Он прекрасно знал, что эта тварь не имеет собственного мозга, и она может управляться лишь сознанием его хозяина, приручившего это чудовище. Страж ни на секунду не сомневался в том, что ухвостень был под контролем того вампира, что терроризировал Рэвенфилд.

— Бросайте в него светильники со свечами! — кричал Галарий, однако огоньки не переставали бегать в кромешной тьме амбара.

Рыцари были напугана до первобытного безумия, они в первый раз столкнулись с настоящим творением Тьмы. Ухвостень терзал очередную жертву, бравада этих молодых людей были пресечена этой гигантской опасной тварь. Страж решил взять дело в свои руки. Тот угол, куда ухвостень кинул первого рыцаря, раздробившего все кости, уже начал гореть. Сено хоть и было старым, но разгоралось оно довольно быстро и в считанные мгновение, всполохи огня уже начали лизать стену амбара.

Галарий поймал одного из рыцарей и схватил его за плечо. В щелках шлема, он видел испуганный бегающий взгляд воина, даже через железный наплечник страж чувствовал, как сильно трясся от страха этот человек. От молодого воина пахло мочой, да такое часто бывает во время бойни, страж попытался отобрать у него фонарь, но костяшки пальцев, закованные в латные перчатки, продолжали сжимать источник света. Не произнеся ни слова, страж мощным ударом в шлем отправил рыцаря в нокаут и забрал у него фонарь.

Суматоха продолжалась. Раздался еще один нечеловеческий вопль, один из рыцарей находился под лапой ухвостеня. Жертва пыталась сопротивляться и колоть мечом брюхо чудовища, но оно не обращало на это никакого внимания. Ухвостень одним движением своей челюсти, оторвал голову рыцаря и проглотил ее. В это время, Галарий набивал фонарь соломой, чтобы пламя было как можно более яркое. Страж увидел, что этим же занимается еще один человек. В отблесках сальной свечи от увидел хмурое лицо Ланьена, который старательно запихивал отсыревшее сено в фонарь.

Сено предательски медленно разгоралось, по большей лишь коптившись, Галарию пришлось наклониться на коленях и сильно дуть на свой розжиг. Когда копна разгорелась, он без лишних телодвижений поднял фонарь и пошел на сближение с чудовищем. Тварь не двигалась и ждала свою следующую жертву, с ее клыков, что были облеплены человеческим мясом, стекали струйки слюны и крови. Галарий замахнулся и кинул разгорающийся фонарь точно в цель. Он попал в спину ухвостеня, и сразу же разбившись, огонь перекинулся на шерсть чудовища. Участок спину, куда попал фонарь, сразу же воспламенился, потусторонний зверь сначала не почувствовал на себе огня и медленно повернув к Галарию свою морду, начал сближаться с ним.

Страж почувствовал, как ему в руку сунули еще один фонарь.

— Страж, бей его! — Галарий тут же последовал совету Ланьену и бросил фонарь в морду ухвостеню.

Тварь взревела и встала на задние лапы. Тем временем шерсть начала разгораться с новой силой, рыцарь Каси, как наиболее опытный человек из отряда Ланьена, уже поставил на поток горящие фонари, собрав у себя часть молодых людей. Фонари летели один за другим.

Зарево. Знатно полыхала западная часть сарая, огонь уже перебросился на две балки, что поддерживали крышу. Шерсть ухвостеня горела и теперь он был весь охвачен пламенем. Тварь выла то ли от боли, то ли от беспомощности, рыцари, столпившиеся вокруг Галария не знали, что делать дальше. Чудовище начало метаться по всему амбару, ее хвост был непредсказуем. Галарий чудом увернулся от хлесткого удара, услышав, как эта конечность просвистела над его головой. Второй удар хвостом пришелся на одну из пылающих огнем балок и та, переломившись пополам, тут же рухнула на пол зернохранилища.

Рыцари расступились перед чудищем, и тут же бросились в рассыпную. Большая часть воинов направилась к выходу из амбара, пока чудовище металось по всему помещению, пытаясь сбить с себя огонь. В зернохранилище осталось только трое: Галарий, Каси и Ланьен.

— Уходите отсюда, быстро, — проворчал страж, крепко сжимая в обеих руках свой меч.

— Даже и не думай, — раздался голос из-под шлема Ланьена. — Мы останемся с тобой.

— Тогда не мешайте мне, — ответил Галарий и направился в сторону ухвостеня, который продолжал исполнять пируэты в дальнем от входа конце амбара.

Теперь огонь был повсюду. Зернохранилище полыхало желтым заревом, языки пламени обволакивали стены, балки, телеги и бочки для зерна. Ланьен и Каси начали кашлять от удушающего запаха дыма, влажная плесневелая солома сильно коптила. Галарий встал в стойку и продолжал следить за тем, как чудовище изгибается, пытаясь потушить огонь на своей шерсти. Оно начало кататься по земле, и его массивное тело сбило еще несколько балок. Крыша надломилась и часть досок попадала прямиком на ухвостеня.

Галарий понимал, что не стоит терять времени зря, чудовище могло затушить огонь в ближайшее время. Жутко воняла копченой шерстью, страж клялся себе, что в последней раз в Империи так пахло, когда разгорались знаменитые "Очистительные" инквизиторские костры.

Страж набрал скорость, казалось, что ухвостень предпочитал не замечать, на надвигающегося на него воина. Дым забивал нос и ротоглотку Галария, он старался не закашляться от удушающего дыма, зарево разгоралась с каждой секундой все сильнее и сильнее. Сблизившись с чудовищем на расстояние удара, Галарий опустил свой меч на переносицу пылающего ухвостеня. Чудовище взревело от боли, но стражу показалось, что ухвостень выдержал удар закалённого клинка. Ухвостень тут же ответило стражу.

Совершенно позабыв об огне, тварь вступила в битву. Оно бросилось к Галарию и попыталось сомкнуть челюсть на его туловище, однако страж ловко увернулся перекатом и прочертил мечом прямо под подбородком зверя. Ухвостень еще раз взревел, но теперь страж понял, что оказался в невыгодном положении, прямо под передними лапами чудовища. Острые когти, готовы были нашинковать даже столетние, покрытые древней толстой корой деревья, чего уж говорить о человеке. Ухвостень начал атаковать своими лапами.

Первый удар левой лапой. Галарий сделал очередной перекат, но оказался уже под правой лапой чудовища. В самый последний момент, он смог перекатиться от чудовищно сильного удара ухвостеня. Рыжебородый слышал, как настил амбара, состоящий из дубовых досок, треснул и щепки взмыли в воздух. Удары лапами были невероятной силой и каждый раз, когда страж уворачивался от них, он тратил много сил. Наконец-то, когда само чудовище замешкалось, рыжий воин нашел окно для атаки и всадил свой меч прямо в грудь ухвостеню. Галарий мог поклясться, что будь у него обычный, а не зачарованный меч, оружие не смогло бы разрезать кожный покров ухвостеня.

Однако, меч стража вошел в грудь ухвостеня, словно нож через козий сыр. Галарий даже не сделал никаких движений, чудовище встало на задние лапы и меч сам выскользнул из грудины ухвостеня. Вонючая гнойная кровь обдала стража, но тот успел отвернуться от потоков жидкости из кровоточащей раны.

Он устал. Одышка. Ломило кости. Враг был не по его годам. Грудь, словно гора в железном облачение, вздымалась вверх и вниз. То была одна секунда на передышку, однако этого было мало. Но Галарий за это время успел погрузиться в эфир, чтобы зачерпнуть энергию. Он ощущал на кончиках своих пальцев характерное покалывание, в его руках был мощный источник энергии. Страж высвободил из своих рук эту энергию. Чудовищная сила вырвалась из-под его ладоней, и сломала одну из балок. Балка треснула напополам, и крыша прогнулась еще сильнее. Он слышал, как Каси и Ланьен, единственные, кто остался в амбаре, в интенсивном темпе рубили балки, чтобы крыша рухнула прямо на чудовище.

Ухвостень уже начал свое приземление и Галарий чудом успел перекатиться от смертельного удара передними лапами. Доски настила тут же разлетелись вдребезги, словно какой-нибудь хрусталь. Ухвостень попытался атаковать одной из своих лап, словно кошка птенца, выпавшего из гнезда. Зачарованный меч парировал бритвенно острые когти, но Галарий пошатнулся от силы удара. Второй удар, только левой лапой был неожиданным для стража, и он пригнувшись решил ударить своим мечом прямо в горящий яростью глаз ухвостеня. Но это было ошибкой. Чудовищной ошибкой.

Хлесткий хвост, смертельное оружие этой твари, с огромной скоростью направлялось в сторону Галария.

Страж понимал две вещи. Он не успевает увернуться. От такого удара он не выживет.

"Перелом всех двадцати четырех ребер. Разрыв селезенки, внутреннее кровотечение. Разрыв диофрагмы. Скорее всего мое тело проломит стену в амбаре, толщиной в указательный палец древесины. Смерть наступит моментально, я даже не успею вскрикнуть от боли."

Говорят, что время не течет вспять. Нельзя реку обратить из моря, переменить течение, чтобы ее воды хлынули назад в то место, откуда она начинает свой путь. Время замедлилось. Галарий стоял на месте, он видел, как хвост чудовища приближается к нему. Страж на грани своих возможностей, из последних сил окунулся в бескрайние океаны эфира.

Здесь не было звуков совсем. Лишь бесконечная пустота обволакивала стража, словно младенца во чреве матери. Неподготовленный человек никогда бы не выбрался из этой бездны метафизической субстанции. Галарий покинул не только свое тело, ему сложно было описать это словами. Тот, кто никогда не был за Границей этого мира, никогда не поймет того, что с опаской бороздит бесконечности другой реальности.

Метафизическое тело стража наблюдала за спиральными сгустками божественной красоты. На первый взгляд казалось, что весь этот мир, вся эта бесконечная бездна энергии была хаотичной, но в конце концов она выстраивалась в чудовищно сложные фигуры неэвклидова пространства.

"Пора пробуждаться", — напомнил себе страж, ведь было много тех, кто не выбрался из эфирного пространства, навсегда слившись с бесконечными потоками энергии.

Галарий зачерпнул эфир и постепенно начал заново рождаться в бренный, жестокий, полный несправедливости мир. Это пробуждение можно сравнить разве что с воскресением из мертвых. Время по-прежнему стояло на месте, страж после путешествия по потустороннему "метадуховному" миру, долго приходил себе. По крайней мере так ему казалось.

В пяти саженях от его туловища находился чудовищный хвост, который наносил рыжему смертельный удар. Он вспомнил, что именно отросток ухвостеня заставил его нырнуть в метафизическое пространство. Галарий сконцентрировался на собственном теле и духе, он чувствовал, как искры эфира возжигают в нем способности. Одна из таких способностей было… То, что было осуждено даже богами. Хромой Часовщик будет в гневе, узнав, что сотворил Галарий.

Хвост ухвостеня начал отдаляться от туловища стража по той же самой траектории. Время начало идти вспять, река обратило свое течение и бесконечные воды возвращались к своему источнику. Долго падающие крупицы песчаных часов начали заполнять верхнюю часть этого измерителя времени. Гниение обратилось в цветение. Галарий чувствовал, что он повелевает временем. На самом деле это было ошибкой, субъективное восприятие человека не влияло на ход времени, скорее он выбирал ту развилку, по которой желал идти.

"Хватит!" — подумал Галарий и все снова встало на свои места.

Он избежал удара хвостом этой твари, вовремя пригнувшись, и не теряя ни мгновения засадил острие своего меча в глаз ухвостеня по самую гарду. Зверь зарычал, его затрясло, то ли от боли, то ли от страха, хотя конечно Галарию казалось, что такие чудовище не испытывали страх. Потому, что они им и являлись. Но на каждый дуб, найдется дерево повыше.

— Давай, давай Каси! — позади себя, рыжебородый слышал крики Ланьена, который уже срубил еще одну опору, поддерживающую крышу. — Страж, уходи оттуда!

Однако, воин почувствовал запах крови. Сил у стража уже не оставалось, он с трудом вытащил из глазницы чудовища свой меч-бастард. Из правого глаза чудища начала вытекать водянистая влага, перемешиваясь с густой темно-бордовой кровью. Помимо прочего, ухвостень еще не затушил собственную шерсть до конца и начал разгораться с прежней силой.

Воспользовавшись замешательством ухвостеня, пока тот выл от боли, Галарий сделал выпад в сторону второго глаза, но попал в страшную ловушку. Ухвостень увернулся и лягнул врага своей лапой. Удар пришелся прямо в грудину Галария, острые когти прорезали доспехи стража, и он чувствовал под своим защитным вооружением липкую теплую влагу. Тварь решила не оставлять дело на потом и сразу же атаковала стража, но Галарий предусмотрительно оставил при себе запасы энергии. Он использовал "Божественный ветер", — порыв ветра чудовищной силы и ухвостень в полном непонимание, перевернулся на спину.

Страж уже хотел побежать, чтобы вспороть брюхо чудовища, но что-то его потянуло за руку и уронило на спину. Он увидел перед собой грубое, изуродованное оспой и шрамами лицо Каси, матерый вояка где-то потерял свое оружие и шлем.

— Страж, бежим отсюда, мать твою! — и как только Каси произнес эту фразу вся крыша амбара начала рушиться, подобно горному оползню.

Часть древесину полетела прямо на ухвостеня, который не ожидал такого поворота событий. Его накрыло толстыми деревянными досками и балками, начала рушиться и другая часть крыши. Больше половины опорных балок была срублена, другая часть балок была серьезно опалена разгоревшемся пламенем.

Ланьена нигде не было видно, скорее всего Каси угрозами погнал из этого опасного и проклятого места своего лорда. Дорогу Галария и Каси преграждал огонь.

— Делать нечего! — выкрикнул Каси и посмотрел на осыпающийся потолок. — Коваль, благослови эту жертву!

Каси прыгнул в огонь и Галарию не оставалось ничего более, чем последовать его примеру. Страж почувствовал себя походным котелком, в которым на огне готовят пищу. Кровь запеклась от жара и прилипала к поддоспешнику, он опалил свои волосы, бороду и пах, словно общипанная курица или забитая опаленная свинья. За своей спиной он слышал грохот сотен досок, падающих на землю, и он бежал, бежал вперед. Где-то замаячила кромешная тьма окружающего мира и Галарий даже в этой ситуации не изменил себе, так и не улыбнулся победе в этом побоище.

— О, милостивая Дева Битвы, — запыхавшийся Ланьен закашлялся от избытка удушающего дыма горящего амбара и попытался вознести хвалу своей покровительнице. — Ты одолел это чудовище страж, оно сбежало.

Галарий устал, сил практически не осталось. Он оглянулся на горящее зернохранилище. Голубой свет Мольвии, вышедший из-за туч, освещал клубы едкого дыма, вздымающегося от амбара. Горящие доски падали, амбар разрушался как карточный домик.

— Не одолел, — ответил страж. — Нам повезло. Его отозвали.

Каси грубо и громко выругался, использовав нецензурные слова всех имперских диалектов. Это можно было назвать настоящим искусством. Остальные рыцари, те, кто остался в живых после этого побоища роптали и в воздухе повис один единственный вопрос Ланьена, который интересовал всех.

— Зачем?

***

Вскоре пыльные коридоры закончились, молчаливые короли и герцоги в своих величественных, но забытых гробницах были постоянными спутниками Флавиана и Мерьи. Юноша поразился, насколько же древняя история Вороньего города, раз под его сердцем погребено столько владык Рэвенфилда. Однако это была лишь малая часть катакомб, они ветвились и разделялись, подобно паутине между двух деревьев и лабиринты подземелья могли заканчиваться тупиком или закругляться и вести в другой проход. Сетьюд спешил вслед за Клоповницей, но он не мог не останавливаться перед каждым безмолвным герцогом, что раннее владычествовал над городом.

Каждая гробница была по-своему уникальна, видимо герцоги еще при жизни планировали отличиться своими каменными плитами. В некоторых нишах были похоронены супружеские пары, их каменные лики были спокойны и лишены сует мирской жизни, по-своему величественны, но что-то было еще в этих рельефных изображениях. Рядом с еще одной гробницей Флавиан заметил широкую у основания, а затем сужающуюся расписную погребную урну, судя по всему здесь был захоронен прах любимого питомца этого герцога. Надпись на урне была сделана на древнем речноземном наречии, которого Флавиан естественно не знал. Третья гробница, пожалуй, была самой уникальной среди всех остальных — на надгробной плите были выполнены из камня фигуры воронов в натуральную величину. Пастушка поразило насколько они выглядели настоящими — все птицы были изображены в действии. Один из воронов молчаливо дремал, прикрыв свои глаза, второй, расправив крылья, пытался упорхнуть подальше, третий же вычесывал себя собственным клювом, оперив свое правое крыло. Бородатое лицо короля было суровым, его лик был вытянутым и узким, а на его челе изобразили узкую корону, больше похожую на большое кольцо с зубчиками. Скульптор искусно передал в камне длинную узкую бороду, доходившую почти до пояса.

— Айда мальчик, — поторопила Мерьи Флавиана, но тот не мог оторваться от этого погребального сооружения.

— Кто это? — задал вопрос юноша, прикладывая свою руку на холодную и пыльную плиту.

Он ощутил влажные капельки, стекавшие с потолка ниши и крупицы мелких камней. Складывалось странное ощущение, что несмотря на прохладу камня, гробница источала мощную силу.

— Это Орфанк, последний король Речноземья, — ответила Мэрьи и Флавиану показалось странным, что она остановилась и подошла к каменной нише. — Во время Великой Войны он командовал правым флангом войска и пал на поле битвы.

— Последний король? — Флавиан нагнулся над ликом владыки, сам того не понимая, что он хочет узреть в этом величественном и спокойном лице.

— После Великой Войны Речноземье так и не оправилось, — ответила Мерьи. — Странно, у нас любой малек знает об этом. Империя приняла протекторат над Речноземьем.

Сетьюд никогда не смог бы себе представить, что древние катакомбы, коими пугали многих детишек, приписывая им и приведений, и страшных духов, станет для него спокойным и умиротворяющим местом.

— Айда, мыслится, Гонорий уже заждался нас, — произнесла Клоповница и не дожидаясь Флавиана, пошагала на источник света.

Пастух брел следом за женщиной, постоянно натыкаясь своей рукой на перевязь вокруг раны. Это место уже практически не болело, но юноша ощущал каждое сердцебиение и потоки крови, это было скорее неприятно, чем больно.

Совсем скоро они добрались до выхода — он был столь узким, что два человека плечом к плечу не смогли бы протиснуться. Вход охраняли две каменных фигуры рыцаря, державшие свой меч острием вверх. Головы рыцарей были закованы в шлемы, но Флавиану казалось, что лишенные речи фигуры постоянно наблюдают за ним. Они выбрались к крутым ступеням, здесь уже вовсю горели яркие всполохи факелов.

Флавиан не сразу догадался, где он очутился. Это был тот самый храм Фонарщика — гигантское изваяние бога стояло к нему спиной, правая рука божества была воздета вверх, и в ней горел неугасаемый фонарь, способный развеять любой мрак.

"Иронично", — подумал про себя Сетьюд, вспоминая, что именно жажда посетить храм выволокла его из трактира.

В храме слышались приглушенные голоса собравшихся, которые, однако эхом разносились под крышей этого исполинского храма. Мерьи и Флавиан обошли по левой стороне, их шаги были приглушаемы мраморным полом священного места. Вскоре, у алтаря, неподалеку от гробницы жены Ордерика, Флавиан увидел силуэты присутствующих людей. Они стояли полукруглом и что-то бурно обсуждали на странной помеси имперского наречия и речноземного языка.

— А вот и наш герой, — произнес жрец, расставив руки в приветственном жесте. — Как твое самочувствие, мальчик?

Поразительно как он отличался от того священника, что предстал перед ними вчерашним днем.

— Благодарю, мне уже лучше, — кивком ответил мальчик.

Флавиан хотел опустить глаза, но любопытство взяло вверх. Он бегающим взглядом обвел присутствующих здесь людей и никто, кроме того здоровяка не показался ему знакомым. К тому же в храме, не смотря на яркое неугасимое пламя Фонарщика, было уж слишком темно, сегодняшняя ночь показалась северянину одной из самых темных на его памяти.

— Желаешь вкусить пищи, дабы подкрепиться? — поинтересовался Гонорий у раненного.

Флавиан признался бы честно, что аппетит сейчас у него отсутствовал. Но набраться сил стоило, к тому же неизвестно, как далеко зайдет их беседа, Сетьюд был намерен рассказать все о своих снах, дабы, как говорит пословица, расставить всех богов по Колесу.

— Можно, — кивнул северянин.

Выражение лица священнослужителя никак не переменилось. Казалось, он был готов к такому развитию событий.

— Что ж, тогда посетим трапезную и поговорим с тобой наедине, — жрец взял юношу под руку и повел его в сторону одного из проходов, соделанных в стене.

Сделав всего несколько шагов, Гонорий обернулся к собравшимся людям.

— Как только от герцога вернется Фульк, сразу сообщите мне, — распорядился жрец.

Трапезная располагалась в отдельной пристройке храма, и в отличие от самого культового сооружения, она была не круглой, а прямоугольной и совсем небольшой. На столе уже стояли яства, крупными кусками был нарезан желтый и ароматный сыр, в отдельной деревянной посуде лежало копченное куриное мясо, во главе стола находился душистый и мягкий хлеб.

— Преломишь со мной хлеб? — жрец отодвинул для Флавиана стул, что весьма польстило северянину.

— Да.

— Вино? Оно поможет восстановиться твоей крови.

— Пожалуй, — согласился Флавиан.

В дальнем углу трапезной, неподалеку от входа на кухню стояли фигурки речных духов — русалки, нимфиды и большая рыба с человеческими ногами. Флавиан в очередной раз удивился переплетением речноземной и имперской культуры, которая создала Риверленд в его теперешнем виде.

Взболтав вино в амфоре, Гонорий налил его в бронзовую чашу и подал юноше. Северянин совершенно позабыв о правилах приличия и этики пригубил сосуд, наслаждаясь изысканным забродившим виноградным напитком. Он был в меру сладким и душистым, сразу же ударив по голове.

Жрец улыбнулся, и налив себе в чашу вина, оставил амфору на столе. Он сел прямо напротив Флавиана, в трапезной, за счет ее небольшого размера и кухни, где горел очаг, было довольно тепло после прохлады бесконечных катакомб.

— Тебя зовут Флавиан, верно я измыслил?

— Да, патре, — кивнул головой юноша.

Сетьюд потянулся к пышному хлебу и отломил себе краюху. Взяв шмат сала, он с удовольствием откусил этот деликатес, подумав о том, как давно не ел свинины. Сдобрив все это глотком вина, Флавиан понял, что он почти наелся, но трапезу конечно не прервал.

— Расскажи о себе, — попросил жрец, который даже за столом не снимал своего капюшона.

Прошло совсем немного времени и заповеди на его капюшоне перестали напоминать Флавиану эшафот Диньера. Пастух замялся. Он даже не знал с чего начать.

— Моя родина на севере, я из Пятихолмия, — начал говорить Флавиан, как только прожевал откусанную мясную прослойку свинины. — Обстоятельства сложились так, что мне и моему другу Аргию, пришлось сбежать из Утворта, бросив все на произвол судьбы.

Глаза Флавиана помутнели. В его голове сложились те страшные образы гибнущего родного поселка, Тьма окутывала тихую и спокойную деревню, не только помешав привычному складу жизни, но и уничтожив ее полностью. Его мысли снова обратились к Аргию, каждое действие Галария, хотя тот и обещал, ни на йоту не приближал их чтобы найти Аргия. Сетьюду словно вновь протянули к душе невидимую руку, и та обнаружила зияющую дыру, что самостоятельно разрасталась с каждым днем.

— Что случилось в Утворте? — поинтересовался Гонорий, прервавший трапезу, он внимательно слушал каждое слово Флавиана.

— Тьма наступала, — Флавиан вновь вспомнил то самое черное облако, которое не могло пропустить света, уничтожавшая все на своем пути. — Она пришла к нам. Я видел Павших. По крайней мере одного из них. Тьма умертвила Утворт. Того места, где я вылез из материнского чрева больше нет. Мы с Аргием умудрились как-то спастись, но в итоге я попал в плен к инквизитору.

Воспоминания словно бы заставили старые раны вновь заболеть, Флавиан поморщился, вспоминая каждый удар бичом. Вонь от пота, мочи и кала, мухи, облепившие свежие раны, и этот зверь, стегающий плоть юноши.

— Но ты оттуда сбежал, — кивнул с сочувствующим взглядом Гонорий. — До нашего города сороки на своих хвостах приносили слухи о той буче, что случилась в стенах Диньера.

Аппетит исчез, был стерт, словно надпись на песочном пляжу после морской волны. Флавиан лениво пережевывал очередной кусок хлеба, тот сопротивлялся и не лез в желудок. Чтобы как-то ускорить процесс, юноша осушил чашу до последнего глотка.

— Меня спас Галарий, — Флавиан даже не осознавал, что говорить с Гонорием на откровенные темы.

Честно говоря, за все это время после побега из Утворта, он так ни с кем и не говорил. Гонорий был первым, кто выслушивал его. Своеобразная исповедь.

— Ты говоришь складно, мальчик, — тень улыбки проскользнула по лицу жреца. — Тебя обучали грамоте? Умеешь писать, читать? Я вижу, ты даже несколько знаком с историей нашего города.

Вино горячило, Сетьюд совершенно позабыл о своей ране. Приятная жидкость растекалась по всему телу, в трапезной теперь стало еще приятнее. Казалось, что это помещение по сравнению с пустым гигантским храмом было уютным, был в нем какой-то шарм.

— Дядя, да, — кивнул головой северянин. — Когда дядя меня навещал, он привозил мне всякие книги, давая матушки наказ. Читать и писать меня научила матушка. Я был единственным мальчиком, кроме сына старосты, кто умеет читать, считать и писать.

— Интересно, — ответил жрец и на несколько секунд умолк. — Скажи, тебе снятся сны?

Флавиан перестал жевать, моментально реакций выдав себя. Казалось, что жрец знал о его таинственных сновидениях, о вороне, что посещает сны пастуха и о данных им пророчествах. На этот раз юноша решил не юлить, и ответить прямо, к тому же, был ли смысл врать? Даже если жрец враг, что маловероятно, то Флавиану не сбежать из храма незаметно.

— Это та причина, по которой я пустился через темень, к вам, патре, — произнес Сетьюд, вспоминая нарекание капеллана Родриго. — Мне кажется, что сны мне снятся всю мою жизнь, но я их не помню.

Сетьюду показалось, что он сболтнул лишнего. Но отступать было поздно, шаткий мост, через который побрел Флавиан трещал и развалился на кусочки, ступени падали в гигантскую пропасть.

— Тебе снится ворон, — это был скорее не вопрос, а утверждение, на которое Сетьюд должен был согласиться.

Северянин вспомнил свое последнее сновидение — жуткое и пугающее, слова слепой птицы до сих пор звенели в его ушах.

— Слепой, — подтвердил Флавиан и положил на стол краюху булки.

Он пододвинул к жрецу бронзовую чашу, дабы тот налил еще вина. Гонорий без всяких лишних слов взялся за амфору и подлил в сосуд алую жидкость. Без сомнения — чаша была творением имперских мастеров, на ней был выгравирован грифон пожирающий каких-то тварей.

— Ты слышал его глас? — жрец понизил свой голос, как бы боясь произносить вслух эти слова. — Внемлил зову вороньего пророка?

Руки Флавиана начали трястись, он испугался и убрал их под стол. Гонорий даже и не заметил этого, теперь его взгляд выражал религиозный фанатизм.

— Я помню те слова, — лаконично ответил пастух, сгладив при этом углы и решил придерживаться наступательной тактики. — Кто такой вороний пророк?

Гонорий провалился в какую-то мысленную бездну, его взгляд был блуждающим, словно ночная бабочка, он смотрел в одну точку, поверх головы раненого, видимо что-то вспоминая.

— Это долгая история, — ответил задумчиво священнослужитель. — Длиной в несколько тысяч лет, парень. Но близится развязка, я вижу топор, что должен обрубить древо тех событий, чьи корни уходят в глубокую старину.

Эти слова не то, чтобы насторожили Флавиан, скорее он почувствовал благоговейный страх от столь таинственных слов. Однако, без всякой тактичности, юноша решил настоять на своем вопросе.

— И все же, я хочу понять, кто он такой и почему он приходит именно ко мне. Мне кажется, что мои сны тесны переплетены реальность, и в своих сновидениях я чувствую себя как в реальном мире.

Жрец насупился. Кажется, для него эта тема для разговора была главенствующей, и он подошел к ней со всей серьезностью.

— Хорошо, я поведаю тебе о вороньем пророке, и расскажу его историю. Ты же в свою очередь передашь мне то, о чем говорил тебе ворон.

Флавиан покорно кивнул.

***

Тысячи лет назад, во время Второй Эпохи, эпохи героев, чьи малочисленные ныне имена запечатлены в различных сказаниях и мифах, на месте, где сейчас зиждется Рэвенфилд, проживал народ. Имен у этого народа было немного, никто уже и не помнит, как они называли сами себя, но в немногочисленных упоминаниях тогда, еще молодой расе альвов, они были известны, как рекоходы. До сих пор не ясно откуда прибыли рекоходы, или как их называли альвы — сигнарилы. Некоторые из старцев рассказывали удивительные истории о том, что их предки пришли из далеких западных стран, и впервые поселились в Речноземье, среди диких племен рекопоклонников задолго до начала Третьей Эпохи.

Сигнарилы были весьма малочисленны, но были искусны в магии и подчинение эфира. Дикие и необузданные речноземные племена, чьи потомки ныне славятся честью и культурой, пытались истребить пришельцев, но это им было не под силу. Однако варвары были столь многочисленны, что выдворили рекоходов из Речноземья. В конце концов, сигнарилы обосновались в прекрасной и плодородной земле Кольцегорья, где ныне расправили свои крылья силы нежити.

Тогда это место было прекрасным, там росли буковые рощи и дубовые леса, поля были усеяны дикой, еще не прирученной пшеницей, а на полянах росла малина, клубника и другие божественные дары. Кольцегорье защищало эту местность от холодных северных ветров, здесь были идеальный мягкий климат, более походивший на южный.

Но Вторая Эпоха стала для история Делиона поворотной. Сильные мужи и великие народы канули в небытие, погрузившись в пучину времен после того, как Тьма начинала овладевать каждым из них. Сейчас никто и не помнит почему богоподобные герои превратились в жутких теней прошлого, ни осталось не единого зерна истина и мельница времени перемолола древние народы в легенды и мифы… Некоторые, ныне известные ученые берут за основу мнения своих предшественников, что сигнарилы должны быть связаны либо с вампирами, либо с мифическим вороньим народом. Но это всего лишь мифы и легенды, истинной правдой ведают лишь боги.

Никто и не знает, откуда появились вампиры и прочая нежить. Кто-то говорит о том, что они мутировали, впустив в свое сердце сгустки Тьмы. Они поклонялись Скованному и Падшим, тем, кто отрекся от истинных богов. Кто-то говорит, что вампирами являлись альвы, отринувшие учение о "Мировом Порядке". А иные и вовсе утверждают, что вампиры старше остальных рас Делиона.

Но известно лишь одно. Вампиры и оборотни — злейшие враги, и так было испокон веков. Люди, в своей не учёности и глупости приравнивают одних к другим, однако были те времена, когда оборотни сражались бок о бок с людьми против графа Люция и Тьмы. Некоторые из оборотней, затаив в своем сердце страшное зло, примкнули к войскам Тьмы и начали истребление людей. В той страшной, как ее называют современные историки "Великой Войне", были истреблены все оборотни, по навету заговорщиков. Оставшиеся в живых оборотни, те, что были союзниками людей… Имперцы в "Ночь кровавых кинжалов" перерезали их всех, думая, что все оборотни подчинились воле Тьмы. Немногие остались в живых, но был тот, кто выжил и собрал вокруг себя остальных выживших. Вороний Пророк. И он решил, во чтобы то, ни стало вернуть оборотням репутацию и победить вампиров — союзников Тьмы. Настоящее имя Вороньего пророка ныне сокрыто, также, как имя Девы Битвы. Неизвестно, каким образом им удалось договориться, но Дева и Вороний Пророк воссоединились и провели некий ритуал, что заполучить то, что ищут ныне все речноземные рыцари. Копье, способное убивать всякое бессмертное существо. Доподлинно никто не знает, что случилось во время ритуала, но дух Вороньего Пророка разлетелся на тысячи осколков, которые позже вселились в черных воронов. В той битве, как известно, Дева убила этим копьем бессмертного графа Люция, и навеки исчезла вместе с этим артефактом.

Изумленный юноша выслушал эту историю до конца и не мог разобраться, где в ней была правда, а где приукрашенная реальность, а то и вовсе мифы. Реальность всегда казалось Флавиану серой и неприглядной, но выйдя за границы Утворта, он узрел, что мифы становятся былью.

— Мы называем себя братством ночи, — промолвил Гонорий. — Мы — это те немногие, что остались в живых.

Флавиан ощутил на своей коже мороз, окоченев от неожиданности.

— В живых? — сглотнул Флавиан. — Я не понимаю…

— Мы оборотни, — ответил жрец. — Потомки тех самых оборотней, что когда-то вел Вороний Пророк.

Флавиан буквально выпрыгнул из-за стола, уронив при этом на пол стул. Сердце ушло в пятки, он не мог поверить словам священнослужителя храма, но Гонорий говорил таким тихим спокойным и уверенным голосом, что в истинности его слов не приходилось сомневаться.

— Не может быть, — Флавиан пятился назад в страхе перед этим человеком, осознавая, что он заперт в храме вместе с другими оборотнями.

— Не бойся нас, мальчик, — Гонорий улыбнулся подняв правую ладонь в смиренном жесте невинности. — Мы лишь делаем то, что выживаем среди вас.

Ком подкатил к горлу Флавиан. Он тяжело дышал, ощущая тупую боль в области шеи. Теперь ему казалось ясным то, что эти люди спасли его от клыков Миры.

— Ваше братство скрывается в замке, где собираются со всей Империи охотники на нечисть, — удивился Флавиан и понял, что использовал негативное слово, по отношению к этим людям. — Извините, я не хотел вас обидеть.

— Если хочешь скрыться, то оставайся у всех на виду, — ответил жрец. — В конце концов, это не будет иметь никакого значения, если начнется полномасштабная война с вампирами, мальчик.

Флавиан только кивнул головой. Кажется, он начал осознавать, что у Гонория и его братства ночи, исключительно добрые намерения. В конце концов они всю жизнь живут в городе среди остальных людей.

— Так значит, Мерьи тоже…

Гонорий кивнул.

— Но я не понимаю, зачем вы следили за мной? — удивился Флавиан. — Я видел в трактире, как ваш здоровяк следил за мной.

Флавиан перестал робеть и снова вернулся за стол. Гонорий, понимая в каком мальчик сейчас состоянии, долил в его чашу вина с виноградников Амалии.

— Ты, как никто другой, должен понимать, что Тьма наступает, — расплывчато ответил Гонорий, но затем пояснив, что он имеет в виду. — Вороний пророк — это уникальная личность, Флавиан, мало того, что он помог одержать победу над Люцием, ценой своей жизни, но еще был и сноходцем.

— Сноходцем? — переспросил Флавиан, пригубив чашу с вином.

За дверью слышались приглушенные голоса собратьев Гонория. Видимо они что-то бурно обсуждали и ждали, пока жрец с глазу на глаз переговорит с юношей.

— Это те люди, которые могут путешествовать по чужим снам, — понимающе кивнул головой Флавиан.

— И внушать свою волю, — дополнил Гонорий. — Те тысячи воронов, летающих над замком, это глаза Вороньего пророка. Те тысячи воронов, что ты видел в небесах Рэвенфилда это его слух. Те тысячи воронов, что сожительствуют с нами это и есть Вороний Пророк.

— Не понимаю…

Гонорий кивнул.

— Если честно, я тоже до конца этого не понимаю, мальчик, — ответил жрец. — Мне кажется, осколки его души поселились в каждом из этих воронов.

— То есть, Вороний пророк может следить за всем, что происходит в округе и подслушивать разговоры?

— Если утрировать, то да, — кивнул головой Гонорий. — Но если ближе к делу, то случилось, что-то очень странное, Флавиан. Около оборота назад Вороний пророк перестал посещать наши сны. Фульк сказал, что это недоброе знамение и братство внемлело его словам.

Флавиану отчего становилось холоднее. Странно, ветра в трапезной не было, но могильный холод начал пробирать его до кожи и костей.

— Мы не общаемся с Вороньим пророком, нашим верховным предводителем, уже оборот, — подытожил Гонорий.

— Я причем тут я, патре? — этот вопрос возник у Флавиана уже давно. — Какое я отношение имею к вашему братству?

Гонорий хмыкнул и ухмыльнулся.

— Я не смогу ответить на твой вопрос, потому что не знаю ответа, — произнес жрец. — Мы не можем общаться с Вороньим пророком во сне, однако сны мы продолжали видеть.

Почему-то пастуху стало не по себе. Казалось, что священнослужитель произнес те слова, что юноша знать не хотел. Не стоит задавать тех вопросов, на которые не желаешь знать ответов.

— Ты снился всему братству, Флавиан, — продолжил говорить Гонорий. — Безоружный мальчик с севера, твоей внешности.

Вдруг, юноша вспомнил, как удивилась Мерьи, впервые увидев чужестранцев на пороге своей харчевне. Теперь все вставало на свои места.

Флавиан сглотнул, но ком по-прежнему оставался в его горле. Было не по себе. Чаша в руках, вино течет по пищеводу. Тепло расползается по всему телу, морозит, могильный холод окутывает тело. Глаза расширились. Страшно. Жрец молчит, ждет ответа. Среди бушующего моря сомнений и страстей, всплывает одинокий буй воспоминаний.

Сноходец. Он уже сталкивался с одним из них, правда не наяву, а во сне. В подземельях Диньера, именно сноходец расколол Флавиана. Он явился ему в образе матушки и заставил рассказать, где находится истинная печать.

— Патре, а может ли быть такое, что один сноходец перебивает сны другого?

— Истории столкновений между несколькими сноходцами есть, но мы даже не думали об этом, — Гонорий начал меняться в лице, видно эти размышления произвели на него впечатления. — Но зная, сколь могущественен Вороний пророк, мы даже не предполагали такого.

Жрец встал из-за стола. Флавиан заметил сложенные руки за спиной, костяшки пальцем побелели. Гонорий был взволнован, но старался не подавать виду.

— Расскажи, что говорил тебе во сне Вороний пророк?

***

— Отпусти его! — Флавиан где-то слышал голос Мерьи Клоповницы, который перебивался криками и бранью остальных собравшихся.

— Жозмунд, он ни в чем не повинен, — кажется этот мягкий глас принадлежал жрецу Гонорию. — Мальчик не властен над своей силою. Разве гроза может управлять штормовыми водами на море?

Пастух чувствовал, как рука здоровяка сжимается вокруг его шеи. Дышать было практически невозможно, юноша пытался втянуть в легкие немного воздуха, но большая ладонь Жозмунда, пахнущая табаком, киселём и луком крепко обхватила его шею и душила.

— Ну же, юнец, делай как я говорю! — кричал здоровяк и Флавиан вновь ощущал себя на краю пропасти, в бездне которой таилось небытие.

Но даже в таком состояние, северянин смог посмотреть в глаза Жозмунда. Они были подобны открытой книги и в них читался страх, крепко замешанный на отчаяние и посыпанный сверху яростью.

— Отойди! — здоровяк оттолкнул левой рукой Мерьи, которая попыталась освободить юнца. — Если он не изменит пророчество, мы все погибнем!

Страх обуял всех собравшихся в трапезной. Флавиану пришлось поведать братству вервольфов о своих пророческих снах, и как минимум один из них был истолкован не в пользу оборотней.

"И летучие мыши будут лакомиться падалью мертвого волка", — недостаток кислорода возродил в голове Флавиана образ этого пророчества.

Он снова увидел мертвого и истерзанного лесного хищника у яркого горящего фонаря, волк был облеплен множеством летучих мышей, и они пили его кровь и поедали его плоть. Иного толкования пророчества быть и не могло — сегодня совершится казнь оборотней, и они будут истреблены вампирами и их войском нежити.

— Отпу…, — пытался промолвить Флавиан, но собственный язык не подчинялся ему.

Вдруг все в округе стало темно и холодно, словно Сетьюд уже перешел в мир мертвых. Он ощутил себя всеми брошенный и забытый, нечего было и думать, что Галарий сможет спасти его от этой участи. Страж сейчас был вне города и возможно он сейчас за стеной наблюдает за гибелью вороньей обители. Сколько уже раз смерть стучалась в дверь этой сироты?

Внезапно, Флавиан очутился на полу и понял, что он может дышать, перед его глазами мельтешили чьи-то ноги и началась буря эмоций со стороны собравшихся в храме. Над ним склонилась только Мерьи, на ее лице был запечатлен испуг, своими ладонями она крепко сжимала щеки юноши.

— Мальчик, мальчик! — пыталась она дозваться северянина. — Мальчик, ты как?

Флавиан хотел было промолвить, что он жив, но это слово не далось ему, даже после испытания тяжкого труда. Язык не ворочился, его рот наполнялся кровью. Видимо он прикусил себе щеку или язык, пока здоровяк душил его.

— Вставай, нужно уходить отсюда! — закричала Мерьи, но Флавиан смог только покачать головой.

«Я не смогу подняться, видят боги», — взгляд юноши говорил о многом.

Сильная рука Жозмунда, видимо потревожила рану на шеи, оставшуюся от Миры. Повязка стала алой от обилия крови, а в голове Флавиана возникли клубы тумана и звезды, несшиеся на бешенной скорости перед его глазами.

— Вставай, мальчик, — Мерьи просунула свою руку под руку Флавиана и попыталась его поднять, но это было не так легко.

Несмотря на то, что северянин сильно исхудал за последний месяц, тело его по-прежнему оставалось жилистым, а кости тяжелые. Клоповнице не удалось поднять юношу с первого раза и она, вновь навалившись, попыталась снова взяться крепко за его руку.

— Пойдем, нежить уже штурмует храм, — Флавиан не ощущая полного контроля над своим телом, все же удалось подняться на ноги, хоть они и подкашивались. — Мы можем выйти через склеп за стены города.

Мерьи подхватив Флавиана под руку, вытащила его из трапезной. Северянин постепенно начал приходить в себя, его мысли становились ясными, как погожий летний день, Флавиан понимал, что он еще не отступился от края пропасти — бездна смерти там, за теми воротами, которые вервольфы заранее благополучно заперли и подперли скамьями.

Сетьюд слышал сильные удары в деревянные врата, каждый из ударов отдавался эхом в залах храма и на пол сыпалась пыль и штукатурка, перемешанная со старой краской. Врата подперли скамьями и подсвечниками, но напор нежити вряд ли можно было сдержать этим. У выхода из святилища стояло шесть людей, и они начинали странно дергаться, словно в приступах безумной эпилепсии. Начался треск одежду и хруст костей, от чего Флавиана стало жутко страшно. Хруст был громким и столь противным, казалось, что человеческие костные останки ломаются под тяжелым молотом, Флавиана замутило и из желудка к горлу подступила противная тошнота.

— Не смотри туда, — Мерьи наклонилась прямо над ухом юношей, и тот почувствовал из ее рта запах трав и рыбы.

Флавиан понял, что люди начинали трансформацию в вервольфов. Это было не то зрелище, кое хотел сейчас видеть северянин. Мерьи вела его по направлению к склепу, откуда они вернулись, казалось, совсем недавно.

— Куда мы идем? — поинтересовался Флавиан, боясь даже глянуть в сторону вервольфов.

— Мы выйдем в погребах пивной, — ответила Мерьи. — Старый склеп — это только вход в катакомбы, которые выведут нас за стены города.

Только теперь Сетьюд в полной мере осознал, что было совершено предательство. Орды вампиров не смогли бы взять штурмом стены Рэвенфилда за такое малое время. Но как такое могло случиться? Почему не сработали сигнальные огни с оборонительных крепостей? Где сейчас альв Февани? Капеллан Родриго? По крайней мере Галарий был сейчас за стеной.

"О, боги", — взмолился Флавиан, понимая, что отряд стража мог столкнуться с вампирами.

Это прибавило страху и в без того беспокойную душу северянина. Сейчас он не мог остаться без Галария. В Речноземье он был чуждым человеком, не способным ни прокормить себя, ни найти себе убежище. Флавиан осознавал, что для начала следует найти Галария.

"Что же делать? Что же придумать?"

Но когда ворота храма рухнули и внутрь святилища проник лунный свет, то Флавиан понял, что для начала надо будет выбраться из этой западни. Сетьюд обернулся через плечо и уже увидел не человеческие тела, а массивных шерстяных волкоподобных существ, обороняющих это место. Издалека их было сложно разглядеть, к тому же у врат уже началась неразбериха. Внутрь пытались прорваться странные существа, коих в народе обобщенно называют "нежитью". Зомби и упыри начали заполнять свободное пространство перед входом и сразу же в храм потянуло запахом мертвечины и гниения. Флавиан сам того не осознавая, чуть не поддался рвотному рефлексу и зажал рот и нос своей рукой.

Статуя Фонарщика, чье пламя едва освещала происходившее в храме, безмолвно наблюдала, как его святилище оскверняется неживыми существами. Флавиан более не поворачивался назад, его натуре хватало и тех звуков, что доносилось эхом с противоположной стороны храма. Слышался треск хрящей и звук разрываемых сухожилий, зомби шипели своими мертвыми голосовыми связками, издавали гортанные странные звуки, а вервольфы не по-человечески рычали, словно голодные двухметровые волки.

— Скорее! — Мерьи уже опережала Флавиана на пол корпуса тела и тянула его за рукав, пока они не оказались внутри склепа.

Женщина закрыла за собой дверь, так как это склеп, никакого засова внутри не было. Дверь в подземное кладбище закрывалась ключом, и естественно его не было при Мерьи, вероятно, он остался у настоятеля храма. Подпереть дверь было нечем, старые надгробные плиты весили слишком много и с ними могли управиться только руки великанов. Мерьи поволокла Флавиана за собой, по уже пройденному раннее пути, ничего не подозревающие мертвецы были безмолвны, в отличие от тех, что за стеной штурмуют стены этой святыни. Свет от нескольких зажжённых факелов судорожно подрагивал, а сквозняк, потираясь об земляные и холодные влажные стены издавал свистящий звук, словно пытаясь предупредить древних королей о грядущей опасности.

Флавиан ничего не знал о вервольфах, но в голове возник закономерный вопрос. А знает ли Мерьи путь наружу? Если они проводили собрание еженощно в этом храме, то Клоповница должна знать, как выбраться из этой западни. Но он не стал озвучивать этого вопроса, полагая, что сейчас не стоит тратить время и силы на лишние расспросы.

Пробежав буквально пятьдесят шагов в голове Флавиана возникла странная вспышка, каким-то образом ослепившая его глаза. Сетьюд вскрикнул и упал на четвереньки, чувствуя, как все его внутренности готовы вырваться наружу, а кожу покалывает будто наэлектризованный воздух. Живот юноши скрутило, как обычно это бывает при сильном волнении, он стоял на коленях, а ладонями упирался в холодные плиты, уже давно посыпанные мертвой почвой. Он ничего не ощущал, кроме приступов боли и тревоги и в голове его начали возникать прежние образы, некогда видимые им во снах.

— О, боги, помогите мне, — Флавиан схватился левой рукой за лицо и почувствовал, как из уголков его глаз начали вытекать слезы.

Это странное ощущение он уже испытывал до этого и юноша понимал, что это значит. Он хотел предупредить Мерьи, что исполняется еще одно пророчество, но Клоповница присевшая на корточки, ничего в округе не замечая, пыталась поднять юношу с четверенек.

— Короли, — смог через силы вымолвить Флавиан и на этом его фраза окончилась.

Было странное ощущение, что юноша оказался где-то за пределами этого мира. Здешний мир казался ему одновременно и знакомым и неузнаваемым до беспамятства. Флавиан не понимал, что с ним происходит, он зажмурился и продолжал кривиться от боли.

— Мальчик, что с тобой, — Мерьи склонилась над пастухом, но Флавиан пытался ее предупредить. — Мальчик!

Из его глаз потекли реки соленой жидкости, не спрашивая дозволения у своего живого источника. Они текли сами собой, только сейчас Флавиан осознал, какие страшные тайны открыли перед ним боги.

Послышался громкий глухой стук и Мерьи тут же подняла свою голову, пытаясь выявить источник шума. До нее не сразу дошло, откуда доноситься этот монотонный барабанный ритм.

— Боги, помилуйте, — она отшатнулась от пастуха и плотно прижалась к стене, сделав испуганное лицо.

Юноша оклемался и пытался что-то выкрикнуть, в духе того, что им предстоит бежать со всех ног. Враги нашли их даже здесь. Внутри того места, где балом правит мертвая тишина. Барабанный звук по надгробным плитам продолжал разноситься по всему склепу и Мерьи не сразу сообразила, что им нужно бежать отсюда подальше. Внезапно, крышка саркофага по правую руку от Клоповницы сдвинулась на ладонь, и она отчаянно в ужасе закричала.

"И восстанут из праха короли минувших дней, дабы воскреснуть ради прихотей своих врагов," — в голове Флавиана по-прежнему звучали эти слова.

Он вспомнил те мрачные картинки из своих сновидений, где окоченелые трупы и скелеты в богатых одеждах и с короной на голове, вооруженные тяжелыми двуручными мечами движутся в сторону вороньего пророка.

— Беги! — Мерьи пыталась достучаться до Флавиана, но юноша полагал, что он в конец обессилил.

Кровь вымочила повязку на его шеи, она стало алой, как прекрасная роза, которая будто только что расцвела. Кое-как поднявшись на четвереньки, Флавиан направился к тому месту, где буквально недавно пробудился после укуса вампира.

— Беги! — кричала женщина. — Не жди меня!

В этот раз Сетьюд послушался ее и побежал вперед, даже не оборачиваясь, под монотонный ритм ударов в скрипящие скверным звуком надгробных плит. Казалось, что начался конец света и мертвые восстают от смерти, пытаясь при этом убить всех тех, кто еще остался в живых. Краем глаза Флавиан заметил, что из-под одной надгробной плиты высунулась ссохшаяся костлявая рука с лоскутами черной редкой кожи. Ладонь пыталась вызволить свое тело из заточения саркофага, нашаривая костьми по надгробию.

Юноша бежал изо всех сил, что у него оставались. Он спотыкался о комья сырой земли и поскальзывался на редких еще оставшихся целыми плитками, руки зажимали уши, чтобы закрыться от этих скребущихся страшных звуков, действовавших на нервы. Когда северянин достиг центральной погребальной камеры, где и очутился после укуса, факел здесь уже почти догорел, оставив лишь небольшой источник света. Юноша не ведал куда бежать дальше, сам же Гонорий еще раньше говорил, что склеп ведет в целую сеть катакомб, поэтому он остановился у той плиты, где очнулся и принялся ждать Мерьи.

В том проходе, откуда прибежал юнец, началось какое-то движение. Свет от факелов начал мерцать, словно сильный ветер попытался затушить несгораемое пламя, каменные плиты с громким стуком падали на землю, некоторые из них разлетались на крупные куски. Из гробниц выходили существа, о которых Флавиан читал еще в детстве, но не мог представить, что они могут существовать вне страниц сказок.

— Мерьи! — закричал Флавиан, оглядываясь по сторонам.

В этой камере тоже слышался странный хруст и звук ногтей по надгробным плитам.

— Мерьи! — юноша был на взводе и крутился вокруг своей оси, не зная, что следует предпринять. — Где ты?

В его голове проскакивало десятки вариантов того, что ему следует сделать. Может быть стоить бежать без оглядки? Но Флавиан не мог знать, как глубоко уходят тоннели катакомб, без факелов и фонарей он с легкостью мог заблудиться здесь и пропасть навечно. Либо до того момента, как до него доберутся ожившие мертвецы.

Но к счастью для Сетьюда, он заметил, как в тоннеле началось движение. Мерьи бежала и не одна, за ней медленно скрипя костями двигалось несколько скелетов, вооруженных мечом. Восставшие, медленно, но верно преследовали испуганную женщину с мечом в руках. Видимо, для речноземцев были характерны погребения для воинов с оружием. В голове у Флавиана возникло несколько вопросов в тот момент, пока к нему бежала Клоповница.

"Это магия вампиров оживила мертвецов? Если это так, то насколько могущественными должны быть вампиры, что поднимать из мертвых давно умерших людей?"

Как только Мерьи ворвалась в эту погребальную камеру, Флавиан заметил, что ее одежда треснула в некоторых местах, рукав свисал с ее руки и казалось, что женщина была ранена. По приглядевшись пристальнее, юноша понял, что она попросту не успела обратиться в вервольфа.

— Бежим, бежим, мальчик! — крикнула она и схватив юнца за руку, потащила его вслед за собой.

Флавиан почувствовал, какой горячей была ладонь Мерьи. Он смог нащупать ее учащенное сердцебиение, и связано ли это было с ее страхом или неудавшимся обращением, юноша знать не мог.

Некогда пустые и пораженные безмолвной тишиной катакомбы теперь были похожи на казематы цвергов, где слышится постоянные удары молота и наковальни, чувствуется жар плавильни и шипящий звук переплавленных металлов. Сейчас склеп превратился в самое настоящее сосредоточие шума, мертвые короли и герцоги продолжали восставать из своих гробов, и Флавиан старался не смотреть по сторонам, боясь увидеть их перекореженные черепа и глядел в темную пустоту бесконечных тоннелей.

За бой с ухвостенем отряд Ланьена заплатил семью доблестными рыцарями, павшими от лап и клыков чудовища. Время для скорби по павшим товарищам не оставалось. Да Диже и остальные члены его отряда, даже после всего пережитого, решили двигаться дальше и выполнить одну из своих клятв, несмотря на все потери. Пустующий уже как один оборот Светила амбар догорал, стены уже упали вовнутрь здания, зарево должно было видно из башен Рэвенфилда. Едкий дым, сажа, витавшая в воздухе, тление близлежащей травы, горевшие сорняки, всполохи пламени в темноте ночи. Стрекот кузнечиков заглушался треском горящих и изрядно обугленных досок и бревен.

Ланьен не собирался отступать, несмотря на смертью своих подданных воинов. Он и его рыцари дали три клятву, как и все остальные рыцари, при посвящении, и брат герцога Простора во чтобы то ни стало, должен был ее выполнить. Страж не подал виду, что удивился храбрости этих людей, но не потому, что он был скуп на эмоции. А потому, что рыжебородый часто видел людей безрассудных.

Галарий вновь стал для отряда ищейкой. Он нашел еле заметные миниатюрные следы, которые по всей видимости принадлежали дочери герцога. Однако Оделия здесь находилась не одна. Здесь присутствовали еще одни следы совершенно небольшого размера, которые по всей видимости принадлежали ее, так называемой подруги. Мире, той самой вампирше, которая похитила дочь герцога. Эти следы вели к подгорью, в одну из пещер.

На входе в пещеру не было ничего примечательного. Она никем не охранялась, ее никто не попытался скрыть из виду, понимая, что Бережок стал символом проклятия и Тьмы для боязненного населения Рэвенфилда. Судя по всему, этот берег реки Холодной перестали посещать после того, как все население Бережка было истреблено. Галарий подумал, что это было сделано для того, чтобы сохранить в тайне новое жилище для ухвостеня. А в дальнейшем и для похищенной Оделии. Никто не знал, жива ли дочь герцога, или уже стала обедом для нежити? Но страж понимал, что Оделия не просто жертва, а пешка, крупная пешка в игре королей. Только он не понимал, для чего она потребовалась Моркулу.

— Пока не поздно, вы можете отступить, — страж видел перед собой отряд из тринадцати выживших и испуганных человек, которые выстроились перед ним в произвольный полукруг.

Он чувствовал в них страж. Молодой Ланьен, видимо сегодня был крещен своей первой серьезной битвой страха не подавал, но рыжебородый видел своим магическим зрением, что тот боится. Даже на матером волке Каси столкновение с ухвостенем оставило новую отметку страха и непонимания, как вообще в Делионе могут водиться столь опасные чудовища. Неужели боги допустили это на собственной земле?

"Боги испытывают страх", — подумал про себя Галарий.

— Мы не отступимся перед своей клятвой, страж, — с бравадой ответил Ланьен, хотя рыжий и видел, что окружающие своего сюзерена воины, были не так уверены в его словах.

Галарий покачал головой, таким образом выразив сожаление по поводу безрассудства этих молодых людей.

— Мы входим в пещеру, замкнутое пространство, так что будьте готовы к засаде, — это были последние слова перед тем, как страж отвернулся от остальных воинов и пошагал в сторону пещеры.

К счастью, не все лошади разбежались во время бойни с ухвостенем, так что у них оставались пять запасных фонарей и сальных свечей. Галарий взял у одного из молодых рыцарей источник света, а правой рукой обнажил своей зачарованный меч, сослуживший добрую службу во время битвы с чудовищем вампиров. В пещере было тихо до боли, огромный пласт тишины чудовищно давил на психику воинов. Лишь изредка можно было услышать падающие и разбивающиеся о камень капли воды, несмотря на окружающую влажность от реки Холодной, конденсат здесь был редким.

Хвала Двенадцати, что пещера оказалась прямой, как человеческая кишка, без всяких ответвлений и проходов. Сделав полусотню шагов вдоль пещеры, Галарий уловил чудовищный смрад гниющей плоти. Некоторых воинов Ланьена уже начало поласкать, они изливали из себя остатки пищи и желудочные соки. Страж, пусть уже и был привычен к воне груд человеческих тел, но даже ему стало не по себе.

— Милосердная Дева, ну и вонь, — Ланьен сдерживал рвотные позывы, хотя по его голосу было слышно, что он ели себя сдерживает.

— О, да, напоминает мне фикийские бордели, — промолвил Каси, стараясь разрядить обстановку.

Галарий шел первым среди отряда, ведя за собой остальных. К счастью для воинов, засады они не обнаружили. Однако, где-то в глубине пещере острый взор стража позволил обнаружить источник света. Судя по всему, это были факела, рыжебородый приказал речноземцам ступать тихо и осторожно, чтобы напасть на врага неожиданно. С каждым шагом, приближаясь к источнику света, зловоние усиливалось, будто отряд спускался в усыпальницу незахороненных мертвецов. Смердело так, что желудки воинов опорожнялись раз за разом, все же незамеченным к противникам им зайти не удастся.

Однако, когда наконец они добрались до источника света, то в большом полукруглом естественном образовании они нашли нечто, что привело их в ужас.

— Боги милостивые, — речноземные рыцари падали на колени и начинали молить всех имперских и не имперских богов. — Да защитят нас речные духи.

— Благая Дева Битвы, — дрожащим голосом произнес Ланьен и упал на одно колено от увиденного ужаса.

Каси вырвало. У других рыцарей, тех самых желторотиков, мечтавших о подвигах в битве с нечистью, на глаза выступили слезы. Галарий не меньше их был удивлен тому, что они нашли жителей Бережка.

По всему периметру полукруглом были расставлены зловещие, нависающие над незваными гостями кресты, к которым были прибиты тела бывших жителей Бережка. На кресте были женщины, мужчины, старики и дети, нечисть не пожалела никого. Кожа мертвецов была зеленоватого оттенка, трупы источали ужасный запах. Гниющие тела были поедаемы насекомыми и червями, в глазниках и груди убитых уже расплодились личинки. Мухи безнаказанно оседали на безжизненных телах. Галарий, который конечно видел трупы не в первый раз в своей жизни, смог заметить три неправильных вещи в пещере.

— Это Оделия, — первая неправильная вещь, что озвучил Галарий.

В центре пещеры, с четырех сторон ее потолка тянулись толстые канаты которые аккуратно поддерживали женское тело. Грудь девушки медленно вздымалась и опускалась, дышала она очень редко.

Вторая неправильная вещь, которую тут же отметил Галарий. Десятки, а то и сотни нитей с кровеносной жидкостью тянулись от измученных жителей Бережка в Оделии. Страж не мог не отметить, что здесь была странная, очень запутанная алхимическая система, в которой он не смог бы разобраться при всем желании. Единственное, о чем он мог сказать наверняка — эта кровь помогала девочки выживать все это время.

Однако третья неправильная вещь, оказалось самой удивительной. Судя по гниению тел и их состоянию на тот момент, жители Бережка были живы последний оборот. Трупам было чуть меньше двух седмиц, может быть полтора, Галарий не смог бы сказать наверняка.

"Их содержали один оборот Светила, и все ради того, чтобы они отдали свои жизни ради дочери герцога".

Но если вернутся к первой неправильной вещи? Галарий медленно ступал по каменистой поверхности пещеры к телу Оделии, пока остальные воины приходили в себя.

— О боги, Оделия, — Ланьен не мог поверить своим глазам в то, что они нашли дочь герцога. — Снимите ее быстрее!

— Нет, — остановил их Галарий, сделав жест правой ладонью.

— Ей нужна срочная помощь лекаря, — двое воинов, которые отправились снимать тело, остановились в замешательстве.

Страж продолжал рассматривать девочку. Первое, что он заметил, так это ее одежда. Она стала ей значительно мала, и в некоторых местах, например, в плечах, или по бокам платье девочки попросту лопнуло по швам. Обуви на ней не было, это хорошо было понятно по тем следам, что вели в пещеру. Однако, размер ноги этой девушки и размеры следов не совпадали совсем.

— Стойте на месте, — приказал страж. — Пока я не осмотрю ее.

Ланьен взглянул исподлобья на рыжебородого, пока двое его рыцарей уставились на своего сюзерена в ожидании приказа.

— Да что ты такое говоришь, страж? Ей срочно нужна помощь.

Галарий продолжил осматривать девушку. Трубки опутывали ее ноги, руки, туловище и шею, кровь, несмотря на то, что трупы уже начали гнить, все еще поступала в ее тело. Длинные пряди светлых волос свисали на ее лицо, полностью его закрывая. Кисти рук безвольно свисали вниз, Галарий сразу же отметил длинные ногти размером со средний палец семилетнего ребенка.

— Помогите, — страж встал на месте, на расстоянии вытянутой руки от этой девушки.

Голос Оделии был надломленным, хриплым и усталым, голосовые связки, лишенные слюны пересохли полностью.

— Вы слышали, снимите ее быстро! — приказал Ланьен, руководствуясь своим благородством.

Оба воина сомневавшиеся в правильности этого поступка замешкали, но не стали перечить своему господину. Однако Галарий снова их остановил.

— Не подходите к ней, — спокойным голосом произнес Галарий. — Ланьен, это не Оделия.

— Помогите, прошу вас, — подвешенная на веревках наполнила грудь воздухом, чтобы сказать эти словами своим хриплым голосом.

Ланьен прибывал не в меньшим замешательстве, чем остальные. Каси стоял в стороне, наблюдая за всем происходящим и видимо шептал про себя молитвы. Некоторые из воинов благоразумно отошли подальше.

— Вы слышали, дама в опасности, — приказал Да Диже. — Срежьте ей веревки, быстро!

Когда один рыцарь был под левой рукой, а второй под правой, Галарий даже не задумываясь над последствиями сделал выпад в сторону одного из рыцарей и остановил лезвие меча у горла одного из воинов.

— Если твой меч поднимется от пола хотя бы на локоть, я проткну твою шею, — угроза от Галария звучала жутко.

За этим последовал лязг оружия, другие речноземные рыцари не остались в стороне от происходящего. Страж чувствовал затылком, что в его стороны направлены обоюдоострые мечи.

— Я могу доказать вам, что это не Оделия, — продолжил говорить Галарий, медленно убирая меч от горла воина.

Перепуганный рыцарь сглотнул, он трясся от страха, а на лбу выступила испарина. Галарий медленно и без резких движений поднимал свой меч в голове подвязанной девушки.

— Что ты делаешь? — оскалился Каси.

— Если я прав, на правой стороне ее лица должно быть одно большое родимое пятно в форме корабля, — спокойным тоном ответил Галарий.

Атмосфера в пещере накалилась до предела. Хриплый голос девушки и ее глухие стоны. Тяжело дышавшие от страха и зловония рыцари. Безмолвные тела, висящие на кресте, поедаемые насекомые. Обитель мух. Сосредоточие зла.

— И что ты сделаешь, если это родимое пятно будет на ее лице? — задал вопрос Ланьен и сделав несколько шагов вперед прислонил острие меча к шеи Галария.

Страж врать не стал.

— Убью ее.

Все произошло за считанные доли секунды. Судьбу решили два острия меча. Одно острие разрезало кожный покров загрубевшей шеи Галария и оттуда выступило несколько капель крови. Другое острие меча приподняло те локоны волос, что заграждали правую сторону лица девушки. Галарий понял, что он может снова погрузиться в пучины эфира, однако у него совершенно не оставалось сил. На изможденном и ссохшемся лице, он увидел родимое пятно в форме корабля. Нос корабля тянулся от подбородка и вплоть до щеки. Страж не сомневался в том, что перед ним тело Оделии, но теперь по существу она являлась женой герцога — Хильгидой.

Движения были столь резкими и быстрыми, что Галарий не заметил, как Хильгида занесла обе руки для удара. Те двое рыцарей, что готовы были снять тело женщины по приказу сюзерена были удивлены не меньше. Она умерли одинаковой смертью, благодаря острым ногтям и чудовищно сильному удару, Хильгида проделала дыру в их спине насквозь, вплоть до груди, пробив доспех с обеих сторон.

Началась паника. Воцарился настоящий хаос. Тварь, некогда бывшая Оделией зашипела и двумя резкими движениями руками, разрубила ногтями четыре толстых каната из конского волоса. Рыцари тут же ломанулись к выходу из пещеры, происходила давка, панике поддались все, даже Каси. Ланьен стоял, раскрывши рот, если бы он не убрал свой клинок, то отпрянувши от Хильгиды страж, наткнулся бы на него.

Галарий использовал запасы эфирной энергии, чтобы сотворить божественный ветер. Заклинание отбросило Хильгиду в сторону, и та пролетев через всю пещеру, сломала два креста и врезалась прямо в стену. Древесина хрустнула, возможно это были ноги распятых, кресты тут же упали на пол пещеры вместе с теми, кто был к ним прибит. Не вышедшая из трупов жидкость и трупный яд брызнул во все стороны. У одного тела оторвалась рука, и мухи, пировавшие мертвецами, тут же взлетели, источая своими крыльями жуткий звук.

— На выход, быстрее! — крикнул Галарий и понял, что это ловушка.

Они останутся в пещере с Оделией один на один.

***

Восставшие из могил Мертвенных Курганов, ополчение из деревень Колцегорья, упыри и утопцы начали штурмовать храм Фонарщика. Гигантская безмолвная статуя под чудесным примером имперской архитектуры — куполом Двенадцати, взирал на эту битву с равнодушием. Еще бы, в его храме сейчас людей не было — нежить билась на вторую смерть с оборотнями, принявшие различные облики. Четверо из братство ночи обратились в гигантских вервольфов, один в бурого медведя, и еще один в коршуна с заостренными когтями на лапах.

Ночь. Звук ломающихся костей, черепа падают на мраморный пол, постукивание скелетов при входе в храм. Медвежий рык, вой вервольфов, пронзительный крик планирующего коршуна, возгласы ополченцев, шипение восставших. Металлический запах крови, зловоние ходячих мертвецов, завывание могильного холода, благоухание в храме исчезло.

По началу оборотни без труда справлялись со своими противниками. Огромные и сильные обращенные раскидывали своих врагов лапами, разрывали клыками на куски, коршун сносил черепа восставшим из могилы. Живые люди, ополченцы подконтрольных вампирами земель тоже не могли противостоять защищающимся. Но оборотни, как никто знали, что вампиры любили брать числом — их армия превосходила намного армию всего Речноземья, пусть она и не была столь профессиональна, но даже стая гиен может убить одного льва. Храм заполнялся кровью и кишками новоприбывавшей нежити, их грязная темная кровь заливала мраморные плиты. Казалось, что оборотни побеждали, но на самом деле они были заперты в ловушку. Путь к отступлению был перекрыт, оставался только выход через склепы, куда увела Флавиана Мерьи Клоповница. Однако оборотни отказались сдавать свои позиции и отступать, даже не задумываясь, что тем самым они выполняют пророчество Вороньего пророка. Но наступила та точка не возврата, когда сбежать оказалось невозможно.

На пороге храма появилось два существа, одно из которых было высшим. Бледнокожий вампир был облачен во все черное, с его спины спадала мантия темного цвета. Его мертвый оценивающий взгляд на побоище не выражал никаких эмоций, по началу он безучастно смотрел на сечу, происходившую внутри храма. Когда он понял, что оборотни успешно защищаются, вампир дал отмашку и обгоревшей, побитый, но еще изрядно сильный ухвостень побежал на одного из оборотней, раскидывая по пути восставших из могил. Исход бойни был предрешен.

***

Лукий и не помнил в последний раз, когда он делал столь глубокий поклон. Его старые кости ныли от столь напряженной ночи, согнувшись, он почувствовал, что может никогда и не выпрямится. К счастью, отвары и мази Сонье не подвели, и он смог распрямиться, но не стал смотреть своему повелителю в глаза.

— Милорд, это честь для меня, — произнес он покорным голосом, потупив свой взор на стол.

Да, этот стол теперь придется перекраивать.

"Эта политическая карта уже устарела", — ухмыльнулся магистр Лукий.

Вампиры уже взяли осадой и разрушили десять из двенадцати крепостей. Две крепости, на самом севере, ближе к предгорью еще были в осаде, защитники не хотели сдавать их, понимая, что их ждет не смерть, а страшные муки. Демонические псы баргесты будут пожирать их вечную душу, а вампиры прибьют их к стенам, и будут высасывать из них всю кровь. Все крепости падут. Это лишь вопрос времени. А нежить бессмертна и ее время неограниченно.

— Лукий, — произнес новый повелитель Рэвенфилда, граф Моркул.

Бледный лик Моркула озарял голубой свет Мольвии, подчеркивая аристократичные и мягкие очертания безмятежного лица графа. Волосы дымно-пепельного цвета были аккуратно уложены за уши, его стрижка была выверена до миллиметра, ни одна прядь волос не нарушала прическу. Его спокойная и горделивая походка, аристократическая осанка, крепкая широкая грудь и сложенные за спину руки — все это непостижимым образом внушало Лукию благоговение перед этим господином. Походка была своеобразной и совсем не походила на человеческую — длинный плащ, сшитый из кожи убитых Моркулом речноземных королей, скрывал ноги вампира, поэтому казалось, что граф будто бы не касается земли, левитируя над ней. У магистра подкашивались ноги при виде этого великолепного существа, казалось в Моркуле все говорило о том, что он самое настоящее чудо Тьмы и Лукий не выдержав всего этого зрелища пал ниц.

На графе был надет превосходное атласное сюрко темного цвета, однако по кромке прошитое ярко-красным бархатом. Он был обут в длинные кожаные сапоги, а позади Лукий смог разглядеть легендарный плащ Моркула — он был сделан задолго до четвертой эпохи, сшит из человеческой кожи герцогов Рэвенфилда и королей, которые пали от руки графа.

— Как продвигается захват города, магистр? — голос вампира был тихим, тон вампира был очень спокойным, но одновременно с этим не терпящим никакого возражения.

— Благодарю за то, что обратились ко мне с этим вопрос милорд, — Лукий склонился еще сильнее в раболепной позе.

— Встань для начала, ты разговариваешь со мной, а не с полом.

То место, где еще день назад Лукий встречал мятежного стража и мальчика с севера, о коим говорила ему Мира, теперь он будет присягать на милость новому графу. Графу Кольцегорья и Восточной Марки.

— Хоть я не достоин вашего лицезрения милорд, но я подчинюсь вам, — произнес Лукий и с трудом поднялся с собственных коленей.

Вампир прошагал мимо Лукия прямо к балкону этого помещения, откуда открывалась панорамная картина происходящего. Моркул мечтал об этом виде сколько… Несколько веков? Или тысячелетий? Город был во власти хаоса, всепожирающей Тьмы, некогда бывший оплотом речноземцев Рэвенфилд на глазах тысячелетнего вампира брался армией графа. Теперь вороний град не спасут даже боги.

Вороны, что были соглядатаями для Вороньего пророка, теперь стали потрохами и кусками мяса, падающего с небес. Летучие мыши, постоянные соратники вампиров, уже держали под контролем небо. Многочисленные приспешники нежити нещадно атаковали воронов своими когтистыми лапами. Несмотря на то, что они были почти в два раза меньше ворона, летучие мыши были многочисленние и быстрее. В воздухе, над сотнями локтями от земли, до сих пор шла борьба между воронами и летучими мышами. Стоял вороний гвалт, яростное карканье этих птиц переплеталось с писком их врагов.

На улицах многочисленного города, самого большого в округе, была самая настоящая резня. Бежать было некуда, вампиры появились в замке через тайные ходы, благо герцог Ордерик соизволил открыть каждый из них. Почти каждый. Единственный путь к отступлению — врата, уже были заняты нежитью, полукольцо войска вампиров выстроилось за стенами города.

Пригород. Он уже был осужден на запустение, вампиры взымали с него дань кровью, многие люди, пытавшиеся сопротивляться были перебиты. Сбежать не удалось никому. Другие же, более умные представители человеческой расы присягнули своему новому лорду. Графу Моркулу. Баргесты разрывали тела защитников на части и поглощали их души. Все боялись баргестов, потому что эти демонические псы лишали вечной жизни.

"Иронично", — ухмыльнулся Моркул. "Люди предпочтут вечные мучения в Дадуре, чем забвение."

Верхний город. Вампиры заняли замок практически без сопротивления. Очевидно, что никто из соратников Ордерика, не знал о его предательстве, на которое он пошел ради своей возлюбленной. Моркул был не из тех, кого легко удивить. Но Сноходец, внушавший бывшему герцогу Рэвенфилду мысль о том, что его жена просит себя воскресить. Обработка Сноходцом Ордерика была долгой и осторожной. Несмотря на то, что Моркул презирал речноземцев, но он уважал их рыцарский дух и отвагу. Матерые рыцари будут сопротивляться до последнего, и все же их рыцарских дух не будет сломлен. Об этом говорила и кровавая баня в нижнем городе. Однако, Ордерик сумел приказать своим воинам и стражникам сдать свое оружие сразу же, как Моркул переступил пороги замка. Не подчинились только рыцари из других герцогств — Простора, Трехречья, Гаскони. Но то была лишь мимолетная преграда, они не выстояли против мощи вампирского оружия.

Теперь граф взирал с одной из полуоткрытой башни замка на нижний город. Костлявый образ старухи сегодня будет почивать старого графа, ибо когда она собирала такой добрый урожай в тысячи душ? Кровь лилась реками по улицам нижнего города, люди, осознавшие, что их заперли в стенах города, стали обороняться. Часть людей предпочла прятаться в погребах или святилищах, но это их не спасало от сгнивших зубов упырей и вурдалаков. Малоземельное рыцарство пыталось сопротивляться, но окруженные нежитью они дохли, как мухи. Город полыхал, горожане поджигали свои дома и бросались в огонь вместе со своими детьми, предпочитая быть сожжённым пламенем, чем съеденными заживо. Очаги, где сопротивление горожан было наиболее жестким, подавлялись мощной тварью, домашним питомцем Моркула. Турабаскул — гигантская костяная летучая мышь с великанским размахом крыльев парила над Рэвенфилдом и наводила ужас на местных жителей. Взмах крыльев Турабаскула был настолько мощным, что ветер от него мог сбить человека с ног. Зубы из чудовищной пасти Турабаскула спокойно прогрызали железные доспехи рыцарей.

Воины пытались совладать с гигантской летучей мышью своими длинными копьями, но те лишь ломались в жалких попытках, проделать дыру в костяной коже твари. Моркул улыбнулся. Сейчас его животное штурмовало одну из башен, задние лапы монстра ударил по застенкам башни и огромные куски камней начали падать вниз. Башни, где скрылись защитника города начала рушатся, словно песчаный замок.

— Ну так, что магистр? — Моркул продолжал наслаждаться зрелищем угнетенного и низвергнутого города.

— Достопочтенный граф Отевиля и Рэвенфилда, владыка Кольцегорья, — Лукий вновь раболепно склонился перед вампиром, прежде чем приступить к осуществлению доклада. — Верхний город прекратил сопротивление полностью, твердыня полностью под контролем вашего войска.

Герцог Ордерик поступил умно, приказав своим воинам сложить оружие. Рыцари, что не подчинялись напрямую герцогу продолжили свое сопротивление и теперь их ждет очень страшная участь. Быть жаренным свином на вампирском пире.

— Третий этаж полностью очищен от рыцарей из Трехречья, — дополнил Лукий.

— Хорошо, — кивнул головой Моркул, поглаживая свой гладкий и острый подбородок. — Магистр, после доклада распорядись моему войску, чтобы все оставшиеся в живых рыцари, не сложившие свое оружие, были распяты по стенам тронного зала.

Лукий судорожно сглотнул и промокнул свою лысину бархатным платком. Несмотря на могильный холод сегодняшней ночи, он взмок до последней нитки своего бархатного кафтана.

— Как прикажите, милорд… Ээ, граф, прошу прощения.

Однако Моркула интересовало совершенно другое. Он был изрядно удивлен, когда узнал о том, что храм Фонарщика был оборонялся группой оборотней. Эти существа, издревле воевавшие с вампирами, пожалуй, с самых незапамятных времен, были занозой в задницей еще отца Моркула. Однако, все полагали, что оборотни были полностью истреблены еще во времена Великой Войны. Оказалось, что это не так.

— Меня больше интересует, как происходит осада храма Фонарщика, магистр?

Из этой башни открывался превосходный вид на это священное для имперцев сооружение. Плоский гигантский купол был виден даже ночью, двенадцать ребер этого купола отражали лунный свет Мольвии. Граф, благодаря своему острому зрению смог разглядеть в окрестных садах толпы нечисти и много вампиров.

— Храм еще не взят, граф Моркул, — извиняющимся тоном ответил магистр. — Герцог Ордерик приказал Мире взять под контроль ухвостеня, чтобы разделаться с оборотнями.

Моркул обернулся к магистру, Лукия снова прошибло в пот, потому как глаза вампира сверкнули в ярости. Внешне, сложно было сказать о том, какие эмоции испытывал новоиспеченный граф, однако магистр нутром чуял злость графа.

— Магистр, не хочешь ли ты объяснить, почему в моем замке распоряжения дают другие люди, а не я? — внешне, Моркул оставался холоден, как ледяные глыбы северных просторов.

— Прошу прощения милорд, меня оповестили постфактум, — Лукий поклонился, одно пребывание с лордом наедине заставило испытать человека первобытный страх.

— Ладно, пусть ухвостень завершит начатое, — ответил Моркул.

Мира. Граф осознавал, что его сводная сестра смогла сослужить достойную службу, для падения Рэвенфилда. После своего воскресения из мертвых, Моркул собрал армию вместе со своим старым другом и соратником — Улубом Мертволиким, и повел ее на Рэвенфилд. Это было четырнадцать лет назад, в 396 году от начала Четвертой Эпохи. Когда он казнил собственного дядю, узурпатора трона Отевиля, он начал собирать вампирские кланы под своим крылом. Именно в том году, во время его первой и неудачной войны с Рэвенфилдом, его матушка зачала от одного из лекарей.

Моркул пребывал в небывалой ярости. Его мать и член старейшего аристократичного вампирского клана, жена Люция Кожеснимателя зачала от обычного человека. Да, его матушка была при смерти, и Сонье выходил ее, но это не давало этому червяку поводу оплодотворять ее. Результатом этого соития и стала Мира — его сводная сестра и спящий агент, проживавший в Рэвенфилде. Конечно, матушка после этого начала оправдываться, что это мол часть ее гигантского плана по взятию города. Удобно, что сказать.

— Милорд, могу и чем-нибудь еще вам помочь? — Лукий старался угодить своему новому хозяину всеми возможными способами.

— Призови ко мне Ордерика, магистр, — приказал Моркул.

Вампиру хотелось побыть наедине с самим с собой, даже в такой миг триумфа. Вампиры были, пожалуй, не самыми социальными существами Делиона. Но даже на их фоне, Моркул был уникальным, он всегда предпочитал одиночестве любому светскому рауту вампирских элит и мог разделить свое личное время только с Улубом Мертволиким. Он вынашивал свои замысли в одиночестве, рожая их в тишине подземелий Отевиля. Видимо на него повлияло одно из южноземских испытаний, где он оставался наедине сам с собой очень долгое время…

Однако, одиночество Моркула продлилось недолго. Созерцание падением Рэвенфилда нарушил один из тех, с кем даже Моркул не предпочитал оставаться наедине. Граф отвернулся от поверженного города и посмотрел на очень важного гостя. Тот двигался как всегда неспешно и весьма таинственно, что всегда раздражало вампира. Некромант был одним из тех Павших, кто не внушал своей внешностью страха, однако он был среди всех Павших самым скользким, хитрым и амбициозным. То, что более прочего злило графа Отевиля, он осознавал, что Некромант дергал его за нитку, но ничего не мог с этим поделать.

— Некромант, — несмотря на не стихающий шум бойни и карканье воронья, тихий голос Моркула прозвучал ясно.

— Новоиспеченный граф Кольцегорья и Восточной Марки, — раздался голос из-под капюшона, вокруг которого летало два человеческих черепа. — Поздравляю.

Некромант был облачен в довольно просторные одеяния, в которых он был похож скорее на обычного нищего или прокаженного, ждущего подачи милостыни у храма, а не могучего мага. Моркул еще не разу не видел лик Некроманта, Павший постоянно носил на своей голове очень глубокий капюшон. Вся льняная одежда древнего мага была простенькой, на улице любого имперского города он бы не смог вызвать к себе подозрения. Единственное, что совершенно выбивалось из нищенствующего вида — черные кожаные перчатки Некроманта, на среднем пальце правой руки красовался здоровый перстень с десять камнями. На центральном, самом большом камне был изображен символ, о котором Моркул ничего не ведал.

Но самым зловещим было то, что вокруг Некроманта постоянно левитировало два человеческих черепа, иногда они двигались по стрелки фикийских часовых механизмов, а иногда против. Моркул был наслышан об этих черепах, но не знал, стоит ли доверять этой информации или нет. Одни говорили, что это черепа поверженных Некромантом королей, другие же утверждают, что это бывшие маги — соратники Некроманта. Наиболее смелые говорят, что это родители могущественного Павшего. Однако, никто не сомневается в том, что Некромант часто с ними совещается.

— Еще рано говорить о победе, — несмотря на безоговорочную победу, у Моркула было скверное настроение. — Восточная Марка будет продолжать сопротивляться, а лорд-протектор Телий объявит против нас алтарный поход.

В этом граф не сомневался, несмотря на смуту в Империи, консул и регент может отправить свои легионы против армии нежити.

— Тут ты прав, граф, — отозвался Некромант, внимательно изучая мужской череп, левитирующий перед его глазами. — Пока мы не добудем Копье Девы, ни о какой победе не может идти и речи.

Моркул нахмурился. Легкие, словно воздушное облако, язвительные речи Павшего задевали его жестокое холодное сердце. Некромант общался с графом неподобающе, однако вампир ничего не мог на это ответить.

— Девочка, которая…

— Твоя сестра, — сделал кивок Некромант. — Я знаю. Знаю, что она шпионила на тебя все эти годы, а старый дуралей лекарь покрывал собственную дочурку.

Павший без всякого шума подошел к столу с картой местности. Его указательный палец, облаченный в кожу, мягко приземлился в самом центре Рэвенфилда. Некромант неспешно и осторожно провел пальцем к западу, через реку Холодная и практически через всю Восточную Марку. Он остановил свой палец неподалеку от границы Восточной Марки и столичный земель, в глуши леса, между рекой Делос и одним из ее притоков — Мефли. Это место на карте никак не было отмечено, и это было не мудрено. Прошло четыре сотни лет, как оно запустело и с тех пор, кто решил пробраться в этот город не возвращался. О нем ходили самые загадочные слухи и мифы, и даже Моркул не знал всей правды.

— Лемион, — ответил Моркул. Город призраков.

— Именно, — произнес Павший. — Твоя сестричка указала на Лемион, но знает ли она как попасть туда?

Граф хотел ответить утвердительно, но понял, что он попал в риторическую ловушку софиста. Нет, конечно Мира не знала, как попасть в город призраков. Она даже не знала, где хранится древний артефакт.

— Не кажется ли, что эта малютка, поспешила с убийством магистра Аувина?

Граф поджал губы. Ответить отрицательно, значит расписаться в собственной слабости. С другой стороны, Моркул не мог обмануть могущественного Павшего.

— Да, она просчиталась, — не охотно согласился вампир.

Некромант застыл в одном положении тела. Пока мужской череп продолжал вращаться возле пояса Павшего, череп, некогда принадлежавший женщине завис в воздухе прямо напротив капюшона Некроманта.

— Да, ты права, — кивнул головой древний маг. — Это было мудрым решением.

Павший поднял правую руку вверх и указал в сторону выхода из башни. Острый слух летучий мыши позволил Моркулу услышать шарканье чьих-то ног, и отсутствующее сердцебиение. Женский череп снова начал вращаться вокруг Некроманта.

— Но я исправил эту оплошность, граф, — ответил Павший. — Можешь меня не благодарить.

Медленной ковыляющей походкой в башню вошло смердящее тело, волочащее за собой ногу. Спустя несколько суток после смерти, все мышцы мертвого начинают сокращаться, а спустя неделю — разлагаться. Голосовые связки ходячего трупа уже успели окоченеть и разложиться, поэтому все те слова, которые он старался выдавить из себя, превращались в жуткое мычание и страшные хрипы. От трупа смердело, его кожа приобрела зеленый оттенок и начало растекаться по полу. От некогда густых кустистых бровей Аувина остались редкие волосы, его прежняя могучая форма тела превратила магистра в обтянутый кожей скелет, на тощих руках были видны длинные почерневшие ногти. Моркул посмотрел исподлобья на Павшего, который как ему казалось, решил показать свою силу над воскрешением мертвых.

— Когда ты заполучишь копье, Некромант, что будет дальше? — Моркул не желал быть пешкой в игре Павшего, но осознавал, что оказался в патовой ситуации.

Казалось, что черепа закружились быстрее вокруг их владыки. Совещался ли он с ними, либо черепа продолжали жить своей жизнью — ответить было сложно. Восставший из могилы бывший магистр что-то попытался промычать, но безрезультатно. Павший промолчал некоторое время, пока черепа не приняли прежнюю скорость вращения.

— Дальше будет низвержение небожителей, — ответил Некромант и без всяких слов покинул помещение вместе со своей зверушкой.

Моркул стиснул свои клыки, провожая взглядом этого чванливого Павшего. Некромант раздражал не только своим присутствием, но и то, что мысли вампира постоянно возвращались к этой таинственной фигуре. Нет, Моркул не допустит того, чтобы Некромант забрал себе всю славу. Именно граф придумал идею того, чтобы другой Павший — Сновидица внушила Ордерику мысль о воскрешение его жены. Именно Моркул желал использовать сводную сестру в собственных планах. Вампир стиснул каменный парапет балкона, взирая на умирающий город и решил, что не будет ручной собачкой Некроманта.

Ордерик улыбался. Впервые за четырнадцать оборотов его улыбка от уха до уха говорила о том, что он счастлив. Почти. Оставалось немного, прежде чем он встретится со своей возлюбленной Хильгидой. В последнее время она часто приходила к нему во сне и говорила о том, как она сильно любит своего рыцаря. Ее родинка на щеке казалось Ордерику такой родной, и такой забытой. Она манила его к себе, говоря о том, как сильно соскучилась по нему за прошедшие годы. Да, это определенно стоило того, чтобы отдать в жертву собственный город. И собственную дочь. Хильгида отдала свою жизнь взамен жизни дочери. После того, как Некромант рассказал о том, какую цену необходимо заплатить за воскресения жены герцога и поначалу правитель Рэвенфилда колебался. Однако, каждое сновидение, где Хильгида приходила к герцогу, подталкивала Ордерика пойти на решительный шаг. Разменять жизнь собственной дочери на жизнь ее матери. Девочка и не догадывалась о том, что ее тело станет частицей чего-то большего.

Он слез со своего коня, добраться до пещеры, о которой говорил Некромант было не просто. Его душу мучало и раздирало на части вид Рэвенфилда, по улицам шагали толпы зомби в поисках пропитания, улицы были завалены трупами людей, гостей из других уголков Делиона, животными. Нельзя было пройти ни шагу, не ступив на мертвого ворона, с разодранными животами и спинами от когтей летучих мышей. Ордерик печалился о судьбе города, но в конце концов вновь победила его мысль о том, что нет ничего дороже Хильгиды. Если бы на судьбоносных весах на одной стороне лежали все боги Делиона, а на другой его любящая жена, он бы беспрекословно бы повиновался зову собственного сердца.

Он бросил своего коня, даже забыв его привязать, однако верховое животное и не собиралось никуда уходить. Войдя вовнутрь пещеры он чувствовал запах гниения и вонь человеческих, изуродованных смертью тел. Даже это не остановило перед встречей с любящей женой. Ордерик вошел вовнутрь, но Хильгиды почему-то не было здесь. На крестах висели тела бывших жителей Бережка, ссохшиеся и скукожен ные, похожие на изюм, привозимый с Морского Востока, но ее возлюбленной здесь не было, то место, где она должна была быть пустовало. Некромант объяснил, чтобы вернуть душу из мира мертвых понадобятся души живых людей и их кровь.

Ордерик сделал с десяток шагов вперед, пока не увидел свою Хильгиду в теле, еще не до конца трансформирующейся дочери. Ордерик завопил во все горло, крики раздавались эхом в стенах пещеры, но его громкие вопли мертвые никогда больше не услышат. Хильгида лежала возле одного из крестов с отрубленной головой, из ее живота выпали внутренности, а мухи уже облюбовали тело возлюбленной. Герцог затрясся в сильном плаче, он рыдал словно маленькая девочка, потерявшая свою куклу. Бил кулаками по земле и проклинал всех богов, речноземных и имперских, проклинал Некроманта и всех вампиров, занявших его город. Он проклинал собственную дочь самыми скверными словами, молотя своими латными перчатками по твердой каменистой почве пещеры. Герцог ощутил внутри себя бездонную пустоту, где единолично царило отчаяние, засасывающее его душу. Скверное ощущение, после которого наступает момент отмирания всех чувств, атрофированная скорбь заставила Ордерика мыслить рационально.

Слезы до сих пор струились по его щекам, герцог решил покончить раз и навсегда со всеми этими действиями. Найди собственного коня, мирно пасущегося у входа в пещеру, он подошел к нему и начал снимать с удилища вожжи. Вожжи были из сыромятной кожи, довольно жесткие и не особо длинные, но их хватило чтобы связать петлю, которая станет концом в жизни последнего герцога Рэвенфилда.

***

Тяжело дыша, страж сидел у перевернутой телеги, за стогом сена, пытаясь перевязать свою кровоточащую рану на руке. Она не была глубокой, но Галарий не мог знать, попала ли инфекция в рану после того, как его ранила нежить. Кольчужный доспех не защитил Галария от укуса упыря, по его рукаву стекали алые капли крови. Рана была на правой руке, его правая ладонь еще могла сжимать рукоять зачарованного меча.

Голубой свет Мольвии. Запах сена и молока. Кошачьей мочи, жженой соломы. Вонь гнили и крови. Горящих тел и смердящих упырей.

Галарий прижался спиной к деревянной телеге, в надежде на то, что восставшие мертвецы его не заметят, прижимая к себе магическое оружие. Из тележки свисала копна сена, отложив меч на землю, рыжебородый взял сухую копну и попытался вытереть алую жидкость, сочившуюся из раны.

— Бездна, — выругался рыжий, растирая кровь по всему рукаву, рана не переставала кровоточить.

Достав с пояса кинжал, он отрезал от своего черного плаща лоскут ткани и туго перевязал свою рану. На повязке тут же появились темные алые пятна крови, но по ощущениям стража, кровь перестала хлыстать из него фонтаном. Когда сие действо было завершено, ему нужно было двигаться дальше, однако сил уже не оставалось. Бойня у Бережка была кровавой и забрала львиную долю его сил. По пути в Вороний град он еще черпал физические силы из ментального эфира, но теперь и это было невозможно. Страж не мог использовать свою магию, потому что слишком был обессилен, надо было подняться на ноги и продолжить путь к своей цели. Галарий закряхтел и понял, что ему хотелось бы остаться здесь и задремать хотя бы несколько мгновений, прикрыть веками свои очи и очутиться где-нибудь подальше от этого треклятого города.

Рэвенфилд сегодня не спал. Пылали соломенные крыши домов, деревянные заборы полыхали чудовищным заревом, пожар расстелился по всему городу и был столь мощным, что плавил кирпичи и обжигал камень. Огонь говорил на своем сложном непостижимым и в тоже время простом языке — потрескивали доски, пламя, перебросилось на кожевенную мастерскую и начало шипеть, словно змея, готовящаяся к броску. По узким улицам нижнего и верхнего города текла кровь. Темно-красная жидкость лилась на раскуроченный телегами тракт города, смешиваясь с лошадиным дерьмом и дождевой грязью в единую бардовую и противную жижу. Тысячи воронов, те, что на протяжение веков вели свою незримую войну с силами Тьмы, пали от когтистых лап летучих мышей. Черные, сизые, бурые и белые вороны боролись до последнего вздоха, и до последнего пера, но были биты в неравной схватке с летучими тварями нежити.

Пока Галарий отсиживался, он несколько раз поднимал голову к верху. Зарево города было ярким и позволяло увидеть, что творится в черном и безлунном ночном небе. С небосвода падали окровавленные вороньи перья, тушки птиц разбивались о землю, покрывая ее своими внутренностями и кровью. Мертвых тел летучих мышей было намного меньше, но и они не обошлись без жертв. Воздух словно был накален этой борьбой, по всему городу были слышно истошное воронье карканье и звук схватки — то, как ломались клювы, как выдирались перья и все небо над Рэвенфилдом представляло из себя мельтешение тысяч летучих существ, борющихся друг против друга. Где-то у цитадели Рэвенфилда жутко завывало древнее чудовище, о коим Галарий слышал только из преданий. Гигантская костяная летучая мышь Моркула и парили над городом и уничтожала очаги сопротивления.

Страж, оказавшийся в эпицентре этого хаоса, попытался встать на ноги и идти дальше к намеченной цели. Толпа, хлынула по боковой части этой улочки, пытаясь спастись от наступления Тьмы, крича и вопя о помощи, моля не только Двенадцать богов, но и всемогущих божеств других рас. Родители тащили своих детей, спотыкаясь падали и тут же бывали затоптаны теми, кто напирал на них сзади. Галарий хотел было остановить это безумие, но…

"Это не мое дело", — подумал страж, осматривая окровавленную руку. "Нужно двигаться дальше".

Галарий кое-как поднялся на обе ноги и стал двигаться по краю, навстречу взбудораженной и перепуганной толпе. Бежали женщины с детьми, своим добром и пожитками, мужчины с вилами, колунами и пилами, топорами и досками с гвоздями, некоторые из них были раненные, дети плакали и истошно вопили от страха. И только после всего этого рыжий увидел, от кого бежали все эти люди. Позади толпы шел вампир, ведший за собой упырей. Галарий, почувствовал, как ментальный эфир заколебался вокруг него, Тьма наступала на него и скверна расползалась по улице, нагоняю толпу.

Страж сплюнул, и на долю секунды его взгляд остановился на вампире. Тот был бледнолицым и с темными развивающимися пепельными волосами, спадающие на его широкие могучие плечи, закрытые пластинчатой броней. Осанка выдавала в нем древнего аристократа этого проклятого рода, вампир будто бы парил на землей, его ноги были окутаны длинным, ниспадающим с плеч темным плащом. За его спиной ревели упыри, пытаясь догнать бедных беженцев. Галарий, поняв, что этих бедняг не спасти, нырнул в улочку, надеясь, что вампир его не заметил. Рыжебородый был опытным воином и прекрасным фехтовальщиком, но одному против десятка упырей и вампира ему было не справится.

Пытаясь воспроизвести в своей голове карту города, Галарий ловко проскакивал по улочкам и внутренним опустевшим дворам, наспех покинутым своими жильцами. Те собаки, что были на привязи истошно лаяли на супостатов, кошек видно не было, все они разбежались по закромам. Не проходил Галарий и десятка шагов, как не наступал на ворона или летучую мышь, падаль теперь валялась повсюду. В некоторых местах стражу приходилось прятаться от упырей и зомби, его внутреннее взаимодействие с эфиром подсказывало по колебаниям скверны, где появятся его враги. Но на одной из улочек, неподалеку от глубоко колодца между двух домов Галарий все же наткнулся на восставших из мертвых зомби, каким-то образом отставших от общей толпы.

Они блокировали единственный выход с улочки, но делать длинный крюк в обход Галарий не захотел. Воин бесшумно достал из ножен свой меч и аккуратной поступью двинулся к ожившим мертвецам. Оба зомби склонились над мертвым телом мужчины. Лицо уже было начисто обглодано и на его месте был виден лишь обглоданный череп и еще теплая, стекавшая из глазниц кровь. Один зомби пожирал грудь бедолаги, вгрызаясь своими гнилыми зубами в плоть мертвеца. Второй с противным сочным звуком обгладывал голень трупа, занятые свежей пищей, голодные твари словно бы не замечали Галария.

Одним ударом меча, страж снес голову первому зомби. Второй только и успел поднять свою голову и злобно зарычать, но его тут же настиг острый клинок Галария. Обезглавленные твари пали ниц на землю, рядом со своей жертвой. Воняло от них жутко и скверно, закаленный организм стража справился с ротными позывами и рыжебородый переступив трупы, двинулся дальше по пути.

Люди словно бы не видели его. В порыве паники, они бежали куда глядят глаза, или, скорее всего, это был общий поток, словно полноводная река стремится впасть в море, так и толпа речноземцев силилась вырваться за стены обреченного города. В скором времени, страж вышел к баням — здесь было еще больше зомби, чем прежде. Все они занимались своей единственной естественной потребностью — лакомились падалью, не только человечиной, но и не брезговали собаками, кошками и крысами.

Галарий взял меч на изготовку и решил расчистить себе путь. Удар мечом сверху раскроил череп зомби, он своими мертвыми иссохшимися голосовыми связками завопил что есть мочи. К несчастью для стража, это был сигнал к нападению для других зомби. Они оторвались от пищи, чтобы устранить угрозы и продолжить свое пиршество. На широкую улицу, провонявшую гнилостными телами мертвяков, то и дело падали с предсмертным карканьем мертвые вороны. Страж взял в свою левую руку остро наточенный кинжал, которым он обычно орудовал у костра — чистил ветки, резал туши зверей и резал зелень. Сейчас он пригодится и в бою.

Второй мертвяк был очень прытким и в три шага оказался справа от Галария. Страж успел отреагировать молниеносным выпадом меча. Меч воина — должен быть продолжением его руки, и Галарий тут же почувствовал, как его оружие погружается в теплую жижу, при этом распарывая мягкие ткани. Меч уже прошел насквозь и вышел со спины зомби, разъяренный мертвяк своими костлявыми руками с острыми ногтями пытался цапнуть стража за лицо. Вытащить меч из зомби для Галария стало непосильным занятием, пришлось пускать в ход кинжал. Найдя окно для удара, страж прочертил ножом по шеи мертвяка, и тут же из раны вырвалась горячая струя вонючей жидкости, которую никто бы в здравом уме не стал бы называть кровью.

Для обычного человека это ранение стало бы смертельным. Однако, мертвые, восставшие по праву магии графа Моркула, были более, чем живучи. Голова зомби запрокинулась назад и висела на лоскутах кожи, Галарий почувствовал колебания эфира у себя за спиной и понял, что мешкать нельзя. Как свинью с вертела, воин снял зомби со своего меча, оперившись ногой тому в пах и тут же с разворота ударил по тому врагу, что находился за спиной.

Он рассек его от плеча и да паха, мертвец стал дважды мертвецом. Искусно владея оружием, Галарий расчищал себе путь через оживших погребенных, рассекая из мягкие и вздувшиеся плоти острым лезвием. Когда сражение закончилось, Галарий не мешкал и двинулся уже по известной дороге, чтобы найти то, что ему было нужно.

Для стража не было странным то, что этот дом остался нетронутым, словно какой-нибудь холм во время наводнения. Пожалуй, это было единственным местом в городе, где царил покой.

"Покой, который нарушу я", — так мыслил Галарий.

Здание по-прежнему было обнесено высоким штакетным забором, в саду было тихо и лишь противный оскверненный телами нападающих ветер, колыхал ветви еще не созревшей яблони. Калитка во двор была заперта на засов, но один удар ногой, отворил эту дверь навсегда. Голые и аккуратные грядки, похожие на миниатюрные могилы, располагались по всему двору. Однако, страж засомневался в том, что здесь что-нибудь будет расти в ближайшее десятилетие. Уверенным шагом он отправился к крыльцу дома, бросив свой взор на окна. Света от свечей и лампад не было, но возможно это была всего лишь ширма, прикрытие для отвода глаз от посторонних.

Поднявшись на крыльцо, Галарий толкнул дверь, но она не поддалась. В отличие от своей родственницы в саду, эта дверь была тяжелой и сделана из дуба, страж помнил, что засов был чугунный и слишком матерый, чтобы справиться с ним в одиночку. Страж не придумал ничего лучше, кроме как разбить деревянный ставни и проникнуть в дом через это окно.

Перебравшись через раму, страж зацепил левой рукой битое стекло, которое вонзилось в его ладонь.

— Бездна, — выругался страж и обратившись на долю мгновения к эфиру ощутил, что здесь воняет трусостью и отчаянием, хотя еще несколько минут назад здесь была радость и гордыня.

Хозяева оставили ментальные эмоциональные отпечатки в этом помещение. И кто-то еще оставался здесь. Галарий пришел совершить воздаяние.

— Сонье! — выкрикнул страж, крепко сжимая ладонью рукоять своего меча. — Мира!

Они были дома. По крайней мере, кто-то один из них был. Каждый человек может обмануть, и сложно выдоить правду из искусного лжеца. Но эфир. Эфир — это то, что не утаит от знающего ничего. Эфир словно гигантское поле, покрытое грязью — если ты и весишь меньше тростинки, то ты обязательно оставишь свой след.

— Сонье! — страж повторно выкрикнул имя лекаря, но понял, что тот слишком труслив.

Одним ударом меча по столу, рыжий сломал все банки и склянки, что на нем стояли. Обратившись к эфиру, он увидел след, который вел его под пол дома, который был устлан дорогим тканевым ковром, привезенным с Морского Востока.

Галарий опустил свой меч острием на ковер, и отрезал от него квадрат неправильный формы, чтобы освободить пол от ткани. Страж взялся за ручку подпола, сделанную кольцом и потянул на себя. Пахнуло трусостью и свежим потом. Подняв крышку, воин увидел Сонье, вытянувшего обе руки и молившего о пощаде.

— Прошу, прошу не трогай меня страж! — лекарь трясся от ужаса, на его лице отобразилась жуткая гримаса скорбного и униженного человека, он тянул к стражу обе руки, пытаясь облагоразумить его.

Галарий одним взмахом меча отсек кисть руки лекаря. Кисть упала на пол, заливая кровью мягкий ворс ковра, Сонье все еще находясь в шоке, взял свою кисть в левую руку и закричал от нестерпимой ужасной боли. Из его глаз брызнули потоки слез, а сам он орал от боли, которую он сам не мог обуздать.

— Других лечил, себя же сможешь вылечить? — ерничая, задал вопрос страж. — Или побежишь на четвереньках к своим хозяевам?

Галарий не стал мешкать и допытываться до лекаря, и взяв его за шкирку, вытащил из погреба, бросив того на пол. Сонье кубарем покатился по полу, пока не врезался в шкаф со стеклянными приборами и склянками. Он по-прежнему ревел и сжимал отрубленную кисть в левой руке, смотря на нее удивленными, затуманенными болью глазами. Плач Сонье стихал, лишь для того, чтобы возобновиться с новой, еще большой силой, лекарь находился в сильной истерике и под болевым шоком. Из его культи, словно из кровавого фонтана, лилась алая жидкость, Галарий не хотел его убивать, зная, что он еще пригодится ему.

Страж нашел самую большую свечку в доме и зажег ее.

— Терпи, Сонье, ты же знаешь, что мне придется это сделать, — тихим голосом, словно предназначенным для надгробной эпитафии, произнес эти слова рыжебородый.

— Нет, нет, не надо, — кричал обезумевший от боли Сонье.

По его поросшему небольшой бородкой подбородку стекала слюна, перемешенная со слезами. Врачеватель забился в угол, и качал головой из стороны в сторону, размахивая своей культей. Галарий крепким хватом взялся за руку лекаря, крепко положив свою пятерню чуть ниже локтя обезображенной руки.

— НЕЕЕЕТ, — заорал во всю глотку лекарь, но он уже чувствовал тошнотворный сладкий запах собственной горящей плоти.

Кровь зашипела от пламени свечи, Галарий помнил, насколько было больно прижигать свежие раны. Но страж знал, если ее не прижечь, Сонье может умереть от крови.

— Нет, нет, неееееет! — кричал Сонье, пуская слюни, сопли и слезы, его силы были несравнимо меньше, чем у стража.

Вырваться у лекаря не получалось, он до сих пор был в шоке, не осознавая этого.

— Там, возле погреба валяется кисть твоей левой руки, — указал на отрубленную конечность Галарий. — Я видел, что ты правша. Если не ответишь на мои вопросы, я отрублю тебе и правую кисть, ты понял.

Заплаканный, зажатый могучим страшным воином в угол, и трясущийся от страха и боли Сонье кивнул. Его лицо искажала гримаса отчаяния и сильной боли, но он не смог ничего противопоставить вломившемуся в дом стражу.

— Где Флавиан? — первый вопрос, на который Сонье должен был дать ответ.

Лекарь трясся от стража, казалось, что он не понимал, что происходит, однако знал, что на эти вопросы стоит ответить, чтобы сохранить свою руку.

— Он… Он…

— Не трать мое время, человек, — Галарий схватил Сонье за грудки и сблизился с ним лицом к лицу на расстояние вытянутого пальца.

Рыжебородый чувствовал, как от собеседника воняет страхом, болью и мочой.

— В храме, — страж почувствовал травную вонь изо рта лекаря. — Он сбежал с оборотнем через старые подземные ходы.

"С оборотнем?" — удивился Галарий, но внешне не подал виду.

Ему казалось, что оборотни были истреблены еще четыре века назад во время Великой войны. Как же им удавалось все это время скрываться на виду у всех? Может быть лекарь врет? Нет, сейчас он скажет, что угодно, лишь бы не лишиться своей рабочей руки. Или жизни.

— Твоя дочь убила магистра Аувина, — это был не вопрос, а констатация факта Галария, он догадывался, что хотели найти вампиры, но решил выслушать это все из уст Сонье. — Аувин хотел встретиться с Ордериком и поделиться величайшей находкой. Что это было?

Зеленые глаза Сонье бегали из стороны в сторону, казалось, что он ждет откуда-то помощь, но страж прекрасно знал, что его дочери сейчас нет дома. Сонье был один на один со своей смертью.

— Что нашел Аувин? — Галарий без лишний эмоций взял лекаря за горло и сдавил его.

— Отпусти, ради речных духов, — через силы прошипел Сонье, ощутив дефицит воздуха.

— Что нашел магистр?

Сонье не отвечал несколько секунд, казалось, что душа начала покидать его тело, но спустя мгновение он ответил.

— Копье, — страж тут же опустил свою руку. — Копье Девы Битвы.

Еще один кусочек паззла сложился в маленькую картину. Догадка рыжебородого подтвердилась, но оставалось еще много вопросов. Не стоило терять времени, его итак было очень мало. Галарий не понимал, зачем оборотням нужно было помогать мальчику сбежать. Неужели они тоже знают о том, кто он такой?

И Галарий решил задать свой последний вопрос. Этот вопрос погубил тысячи жизней. Ответ на него оказался роковым и для магистра Аувина. Страж знал, какими силами обладает Копье, такой могущественный артефакт мог раз и навсегда поменять расклад сил в Делионе.

— Твоя дочь, она отправилась на поиски Копья, не так ли? — страж ожидал быстрого ответа, и он его получил.

Сонье кивнул головой.

— Где оно? — теперь Галарий понимал, что следует найти копье быстрее остальных.

Иначе, Тьма воспрянет с новой силой. Копье не должно попасть в чужие руки.

— Отвечай, — страж поднялся на ноги и прислонил лезвие своего меча к горлу собеседника.

Даже через холодную окровавленную сталь, рыжебородый чувствовал, как часто и глубоко дышит Сонье. Он боялся смерти. От него смердело страхом. Переживал ли он за свою дочь или за собственную жизнь?

— Лемион, — ответил Сонье, совершенно позабыв о своей культе. — Оно спрятано в Лемионе.

— Город призраков, — прошептал Галарий и одним движением перерезал горло старому городскому лекарю.

***

Флавиан стоял прижавшись спиной к холодной влажной стене, затаив свое дыхание. Невольно, он заметил, что зуд от его старых ран, нанесенных сподручным инквизитора, только едва затянувшихся, начинался именно тогда, когда юноша начинал нервничать. Приятная прохлада стены утоляла ощущения зуда, и пастух потерся об стенку, успокоив раздражение. Рядом с ним, буквально в двух шагах, также прижавшись к стене стояла Мерьи Клоповница, крепко сжимая в своей руке руку Флавиана.

Как оказалось, но Мерьи знала эти подземные казематы ничуть не лучше Флавиана. Она никогда не заходила сюда так глубоко, никто из ее братства вервольфов, кроме жреца Гонория, никогда и не пользовались этим подземным путем. Здесь было все очень запутанно, и выбраться из подземелья было практически невозможным. Кроме того, многочисленные туннели и развилки, запутанные и без того в темном помещении, кишели восставшими мертвецами, коих хоронили здесь на протяжении нескольких тысяч лет.

Флавиан до сих пор не понимал, на что реагируют восставшие мертвецы. На звук? Если так, то стоило бы вести себя предельно тихо. Загодя, они с Мерьи сняли свою обувь, чтобы не издавать лишнего звука, пусть это и приносило им существенный дискомфорт. Земля была холодной, кое-где под ногами подпалась мелкая острая галька и теперь ноги Флавиана кровоточили сильнее, нежели женщина при регулах.

Может быть они их чуяли? Навряд ли. Сейчас от них обоих воняло крепким терпким потом, который можно было учуять и за десяток стадий, тут не нужно быть стервятником или волком.

Возможно, что восставшие их видели. В этом случае, Мерьи оказалась бы права, сказав, что им следует держаться в тени и передвигаться скрытно, не поджигая при этом факелов.

Но все это осложнялось тем, что без света, они не знали, куда им идти. Тоннели были практически одинаковыми, и пастух не видел в них никакой разницы. Кажется, они уже семь раз свернули налево, два раза прошли прямо и восемь раз свернули направо. Они то поднимались, преодолевая подъем, то быстрым шагом перебегали через спуск. Теперь они и вовсе потерялись в этом темном катакомбном лабиринте.

Сейчас они выжидали. Мимо одной из развилок они заметили ковыляющий силуэт, тошно и противно хрипящий своими иссохшими связками. Восставший двигался неуклюже, сначала выставляя вперед свой костлявый корпус, а затем неловким и совершенно чуждым для человека движением двигая вперед правую ногу. Флавиан затаил дыхание и не шевелился. Он понимал, что сейчас стоило уповать только лишь на богов, однако, он знал их скверный и переменчивый характер, знал, что не стоит вручать в их всемогущие руки свою хрупкую, как едва промерзший на речке лед, жизнь, которой он так дорожил.

Пастух насчитал десять однообразных движений восставшего — десять шагов левой ногой и десять характерным звуков волочащейся ноги. После этого, Мерьи потянула его за руку, и они на цыпочках добрались до развилки, где еще несколько мгновений назад хромал восставший.

"Восставший".

У Флавиана не хватило духа и веры назвать оживших мертвецов — зомби. В который раз, россказни из басен и страшилок на ночь, оказались правдой. Еще будучи совсем мелюзгой, детвора Утворта собиралась по ночам у одного большого костра чуть поодаль от поселения. Когда сгущались над поляной сумерки, не редко, они начинали рассказывать друг другу страшные истории. Уже в те года, Флавиан был намного образованнее каждого из своих сверстников и понимал, что зомби не существуют.

"А если они когда-нибудь и были, то это время уже давно прошло", — так раньше думал Флавиан.

Теперь он видел собственными глазами, как из гробниц восстают павшие короли, восставшие от вечного сна по приказу графа Моркула. Образованность пала жертвой крестьянской простоты.

Земля была холодной. Каменистая почва нещадно резала ступню пастуха, однако юнец претерпевал все эти коварные неудобства, молясь лишь для того, чтобы выбраться из этих темных подземных катакомб. Помимо нелепых шагов восставших, тишину нарушал редкий звон меча о камень, того самого меча, который несла Мерьи в своей правой руке. Хвала Двенадцати, но меч они еще в дело не пускали, умудряясь проскальзывать мимо нежити.

Было темно, путники продвигались наощупь, Флавиан часто задевал левым плечом держатель, в которой когда-то находился факел. Раньше эти катакомбы освещались, сомневаться в этом не стоило. Как объяснил до этого Гонорий (или сама Мерьи, Флавиан не помнил), эти катакомбы были родовым склепом семейства Ордерика.

Путники двигались аккуратно и осторожно, вытянув перед собой руки, чтобы не врезаться в стенку. Пастух, сам того не осознавая, держал свою левую руку на шеи, в районе раны, нанесенной ему той черствой девицей. Несмотря на то, какую боль испытал юноша во время укуса, перед его глазами, в его воображение, всплывала милая бледная мордашка этой Миры. Ее красота была неувядающей, спокойные и отчетливые черты лица придавали девушке изящность. Флавиан вспомнил, какими нежными были ее прикосновения, и как больно она ужалила его, ни за что. Ему до сих пор не верилось в то, что такое чудесное создание могло принести кому-нибудь вред.

"Чем же я ее так оскорбил?" — хотя пастух и догадался, что все убийства в Рэвенфилде были совершены Мирой, но он не понимал, почему именно он был затесаться в этот нестройный и нелогичный ряд жертв.

"Интересно, где сейчас Галарий?" — Флавиан переживал за своего молчаливого соратника, который отправился с отрядом в Бережок.

Если вампиры со своим войском уже штурмуют стены Рэвенфилда, то скорее всего отряда Ланьена уже попросту нет. С другой стороны, Бережок находился к северо-западу от Вороньего Града, а с точки зрения логики вампиры должны были прийти с востока.

Флавиан почувствовал, что уперся во-что-то, но только спустя мгновение он осознал, что Мерьи выставила преграду в виде левой руки.

— Тссс, — женщина приказала ему стоять и не двигаться.

По началу юноша ничего не слышал и это было не удивительно. Слух вервольфов, даже будь они в человеческом обличие, был намного острее, чем у обычного человека. Мерьи вела себя очень осторожно, и Флавиан следовал всем ее командам.

Они нырнули в проход и оказались в еще более узком коридоре, который бесконечно тянулся куда-то вглубь, однако, Флавиан ощутил на своей коже дуновение ветра и запаха, чего-то до боли знакомого. Только вот он не мог вспомнить запах какого предмета, позволил ему перенестись в свой родной Утворт, на пять Холмов, и снова вглядываться в вечно голубую поляну для путешествующих облаков.

— Солод, — улыбнулся Флавиан, тут же ощутив на языке приятный чуть горький вкус домашнего пива.

— Тсс, — успокаивала юношу Клоповница, сжав его руку крепкой хваткой.

Чудом ли божественным, по мановению беспощадной и слепой судьбы, или по инстинктам, беспокойно дремлющим в их телах, но путники выбрались на финишную прямую, где их ожидал прохладный ночной воздух. Как раннее говорила Мерьи, комплекс этих катакомб был очень обширным, здесь покоились короли древних эпох, величавые речноземные герцоги вечно охраняли здешние места, пока их не призвал граф Моркул. Один из тоннелей должен был вывести их прямиком за стены города, в ту самую пивоварню, которую Флавиан приметил еще до того, как они с Галарием попали в Рэвенфилд.

Судя по терпкому и душистому запаху хмеля, до пивоварни было недалеко. Это обнадеживало, к тому же во рту у Флавиана пересохло, он уже давно ничего не брал в рот. Толи Клоповнице передался его настрой, толи Мерьи и без него поняла, что их путь близится к завершению, но ее шаги стали более уверенными.

Однако, боги могут насылать костры даже тогда, когда костер, над искрой которого корпели несколько часов, едва начал полыхать.

— Замри, — произнесла Мерьи и Флавиан ощутил на своей руке, до чего крепкой была хватка у этой женщины.

Они вновь прислонились к стене и теперь молча слушали, как в том месте, куда они двигались, раздается жуткое кряхтенье и странные гортанные звуки. Там было несколько восставших, и судя по всему, их там было не мало.

— Треклятье, — выругалась Мерьи и даже в темноте, юноша смог понять, что женщина смотрела на него.

Он чувствовал, как пряди ее волос спадают ему на плечи, невинно и по-детски щекотав его. На своей щеке, пастух чувствовал крепкое теплое дыхание Клоповницы.

— Они заблокировали выход, — едва слышимым шепотом промолвила Мерьи.

Она разжала свою руку на кисти мальчика и взялась обеими своими руками за меч, который они нашли в катакомбах. Флавиан понимал, что без боя им не вырваться на волю, однако его коленки предательски тряслись и более всего он сейчас боялся встретиться лицом к лицу с этими тварями, полусгнившими, с желто-черными зубами и с обвисшими на скелете лоскутами кожи, эти твари, что некогда были могучими властелинами этих земель. Юноша сам не понимал, как, но Мерьи вычислила страх мальчика и предложила более разумную альтернативу.

— Мы можем выманить их в другой тоннель, — сделала предложение воительница. Это рискованно, ведь шум может привлечь и других восставших.

В этом доводе был голос разума. Однако, он нравился Флавиану чуть больше, нежели прямое столкновение с мертвецами. Как это часто бывает, из двух зол пришлось выбирать меньшее. Пастух согласился со словами Мерьи и вот, такой долгожданный выход из катакомб так их дразнивший теперь стал для них недосягаем. Словно ты шагаешь, умирающий от жажды в жаркой и беспросветный пустыни и видишь перед собой оазис, который с каждым шагом и не думает приближаться к тебе.

Этот план тут же сорвался. Потеряв самообладание и лишившись осторожности, путники наткнулись на одного из восставших, видимо того самого, которого они пропустили до этого в другой проход. Флавиан отшатнулся от зловония и позабыв об осторожности закашлялся от удушающего запаха, исходящего от мертвяка.

— Вот Бездна! — выругалась Мерьи и тут же послышался противный и зловещий хрипящий звук из гортани восставшего.

Флавиан даже и не понял, что стало происходить. Послышался металлический скрежет меча о кости восставшего, но убить его одним ударом у Клоповницы не получилось. Раздался предсмертный хрип восставшего, медленно и натужно переросший в самый настоящий крик, от которого у Флавиана начало закладывать уши.

Он прилип к холодной стене и приложил свои ладони к ушам, лишь бы не слышать эти ужасные звуки. Юноша даже и не подумал, что этот крик привлек к ним ту самую толпу, что ненароком сторожила потайной выход из катакомб.

Пастух зажмурился, он почувствовал, как к его горлу подступает ком. Все смешалось — терпкий пот от его рубахи заглушался вонью давно прогнившего теле мертвяка, а до селе хмельной запах теперь наполнился могильной вонью. Руки предательски тряслись, Флавиан хотел бы исчезнуть отсюда в мгновение ока, он снова проклинал тот самый день, когда в Утворте появился мальчишка Рими, передавший ему печать.

Его взяли за грудки и начали с силой трясти. Флавиан и позабыл, что рядом с ним была Мерьи, ведь хват был такой силой, что ее можно было принять за мужчину.

— Флавиан! — теперь Мерьи не побоялась кричать, ведь восставшие короли слышали эти громкие звуки боя. Бери меч в руки!

"Меч", — смаковал это слово на языке пастух, но оно оказалось таким горьким, что он выбросил его из своей головы. "Какой еще меч?"

— Ты слышишь меня, мальчик? — но Флавиан предпочитал ее не слышать, зарываясь еще глубже в своей собственный ментальный кокон, что он выстроил за последний месяц.

Сколько это продолжалось неизвестно, ведь юноша потерял счет времени. Бездонная и всеобъемлющая темень сожрала его с потрохами, казалось, что реальный мир отодвинулся от него толстой и непробиваемой стенкой. Возможно, что все кончилось бы тогда там, в катакомбах, однако Мерьи понимая, что терять уже нечего, нашла выход из ситуации.

Флавиан на подсознательном уровне уловил запах кремня, а затем и сильную вонь промасленного факела. Свет тут же ударил его в глаза, которые уже отвыкли от столь яркого пламени.

— Держи, а я разберусь с ними, — Мерьи кивнула в сторону толпы, что жадно двигалась к ним, и все же женщина решила передать мальчику меч.

Пастух даже не задумываясь, взялся за рукоятку этого тяжелого оружия, ощутив себя если не в безопасности, то хотя бы, не таким беззащитным как раньше. Он принял у Клоповницы и факел, теперь обе его руки были заняты этим средством защиты.

— Отвернись, — приказала ему женщина. — Я буду обращаться.

Флавиан понимающе кивнул и сглотнул ком, застрявший у него на подходе к горлу. Но этот ком даже и не думал исчезать и вдруг, из-за него юноше словно бы стало сложнее дышать.

— Если что, защищайся мечом, — произнесла Мерьи.

Флавиан послушно отвернулся в другую сторону и теперь его усталые осовелые глаза смотрели на яркую сущность пламени. Вот оно — такое желтое и обжигающее, казалось бы, что в нем заключена некая сила, способная покорить мир. Раздался треск разрываемой в клочья одежды, а Флавиан до сих пор смотрел на горящее пламя факела. Послышались стоны, а затем и болезненные крики Мерьи, ее сухожилии вытягивались, а кости ломались, а Флавиан глядел, как красный огонь робко поднимается ввысь, освещая томные темные стены катакомб. Были слышен жалобный вой Клоповницы, медленно перераставший в злобный рык, который можно было по ошибке принять за волчий, а Флавиан все продолжал смотреть на танцующее от сквозняка пламя, медленно обжигающее его ветреное, покрытое прыщами лицо.

Флавиан боялся оглянуться, но он чувствовал, что за его спиной появился зверь, восставший из легенд и мифов. Оборотень был таким же теплым, как и то пламя, на которое смотрел юноша. Раздался пронзающий рык вервольфа, пастух вздрогнул от неожиданности и чуть было не выронил из рук оба предмета. Чудовище, в которое обратилось Мерьи, было столь тяжелым, что каждая ее поступь по земле отдавалась небольшим толчком, который ощущал юноша. Флавиан еще не оглядывался, но понимал, что вервольф встал на четыре лапы и мощными скачками направился в стороны мертвяков, заграждающих проход на вверх.

Все было отнюдь не столь радужно, как могло бы показаться. С той стороны, откуда пришли путники, послышались зловещие булькающие гортанные звуки других мертвяков, которые слетались в это место, словно стервятники на поле боя. Флавиан вытянул левую руку вперед, чтобы факел лучше освещал тоннель. Свет упал и на землю, осветив при этом лежащего неподалеку обездвиженного мертвяка, однако юноша так испугался, что плюхнулся на пятую точку. Флавиан быстро поднялся на ноги, хрипы и стоны восставших мертвяков нарастал, и он начал пятиться назад. Сам того не замечая, он задел ногой порванное белье Мерьи, ее платье из овчины, было подрано на куски и запуталось в правом сапоге юноши. Он стряхнул с него и понял, что настал момент истины. Сейчас, либо он будет жить, либо погибнет от гнилых зубов восставших.

Мальчик не понимал, откуда у него появилось столько храбрости. Вдруг, он почувствовал прилив сил, и до этого тяжелый и неудобный меч в его руке, стал ее продолжением и был невесомым, словно гусиное перышко.

— Уходите отсюда! — злобно выкрикнул Флавиан куда-то в пустоту, где таилась полумгла, туда, куда не доходило свечение от его факела. Проваливайте!

Но теперь шевеление стало еще громче, а хрипы стали раздаваться по всему тоннелю. Юношу это взбесило, и он решил снова окликнуть восставших.

— Проваливайте в свои гробы, вы свое отжили, упыри! — кричал Флавиан и тут, от чего-то, в его голове возник образ дымящего Утворта, облик его матери, которую он покинул.

"Матушка, прости меня, прости, что я бросил тебя", — мурашки покрыли все его тело, оно дрожало, в предвкушение чего-то предстоящего, чего-то того, что Флавиан еще никогда не ощущал.

В отсвете факела, где мягкие тени граничили с кромешной тьмой, появились силуэты, каждый из них ковылял своей собственной странной походкой. На голове одного из мертвяков в отблеске пламени отсвечивалась серебряная корона, с инкрустированными алыми камнями. Другой восставший нес на себе богатые, но уже изъеденные молью и червями одеяние, которое от любого прикосновения могло рассыпаться в труху.

— Уходите, я сказал! — выкрикнул Флавиан, он был зол, он был так взбешен, что готов был расколоть стены этого треклятого тоннеля.

Однако, мертвяки его не послушались и это разозлило юношу еще больше. Юноша крикнул от отчаяния и злости, в тот момент он не осознавал, что по его щекам текли слезы боли и горести, обиды и огорчения. С криком, что раздавался по всем катакомб юноша побежал на мертвяков.

Тот, кто никогда не ходил в настоящий бой не поймет, что испытывает в этот момент воин. Для Флавиана это был первый бой, пусть он и был не с человеком, а с восставшей нежитью, но тогда он почувствовал все тоже самое, что и легионер, или любой другой вояка Делиона. Его рефлексы обострились, он сам не понимал, что ведает его ударами. После всего этого, он вспоминал этот бой отрывками, словно после тяжкого похмелья пытаясь выстроить подробную картину. Факел обрушивается на мертвяка в богатых одеждах и мех на его воротнике тут же горит синим пламенем Бездны. Правой рукой, тот меч, что мог показаться сопливому юноше тяжелому, обрушивается с невероятной ловкостью на плечо другого мертвяка и проникает глубоко в плоть восставшего. Меч был древним, его острие окислилось и было ржавым, но и мертвяки были не живыми, но восставшей зыбкой и гнилой плотью. Череда ударов и тело падает ниц. Еще один удар и голова с хрустом падает с плеч. Третий зомби прижимает Флавиана к стене, однако юноша отгоняет его пламенем факела, опаляя сгнившую кожу, как воск. Ноздри пастуха атакует едкий и тошнотворный сладкий запах плоти, но Флавиан его не замечает, продолжая работать руками и старается отклоняться от ударом подоспевших на помощь других мертвяков.

Сколько это продолжалось сложно сказать. В бою время теряет свою ценность, твой разум заглушается яростью и жаром битвы, ты не думаешь о том, сколько прошло времени и какова цена твоей жизни. Но все же, Флавиан бился с восставшими столько, сколько было нужно, пока он не заметил массивный силуэт шерстяного чудовища, который сбивал с ног всех тех, кто собрался полакомиться свежей человечиной. Вервольф был здоровой махиной, тень от оборотня падала на стены, его когтистые лапы разрывали нежить напополам, чудовище орудовало своими когтями словно самый искусный мясник города.

Флавиан не понял, что тогда произошло, было ли это случайным проявлением звериного чутья, или человеческим подвигом Мерьи, но лапа вервольфа сбила юношу с ног и откинула его подальше от шума битвы. Сетьюд упал на спину и воздух вышел из его легких, несколько секунд он безуспешно попытался вдохнуть воздух полной грудью, но этого у него не получалось. Он встал на четвереньки, и схватился на шею, рана опять начала кровоточить, повязки были теплыми и мягкими. Флавиан во время удара выронил свой меч, теперь он пополз к факелу, который по-прежнему горел у стены тоннеля.

Он и не задумался о том, что бросает Мерьи одну с этими мертвяками. Теперь ему нужно было поскорее выбраться из этих катакомб. Он выжил, и это было главным. Он смог пережить столкновение с восставшими. Оставалось пережить эту ночь, полную страдания и боли.

По началу Галарий хотел сбежать из города по тайному пути, о котором говорил Сонье, через катакомбы, вход в которые находился в храме Фонарщика. Эта мысль казалась ему разумной, он бы оставался в тени и тайно покинул бы тлеющий в пламени ужаса город. Но рыжий понимал, что без знания тайных ходов он может застрять в катакомбах на долгое время, а этого допустить он не мог. Сейчас у него не было только двух вещей — сил и времени. Он не мог после всего, что случилось, упустить Флавиана. Только не это.

Ему пришлось пробираться через узкие закоулки Нижнего города, иногда орудуя своим мечом, иногда хитростью, а иной раз и используя погружения в эфир. Это высасывало из него последние силы, но Галарий осознавал, что по-другому из осажденного и разрушенного города выбраться было нельзя. По крайней мере, у него было время, чтобы сложить все детали паззла воедино. Он собирал в своей голове детали разбитой амфоры, чтобы склеить их и получить нужный рисунок. Правильный. Единственно верный.

Четырнадцать лет назад, еще, когда Империей правил настоящий император, а не горделивый консул-диктатор, в 396 году случилась последняя война Риверленда с нежитью. Именно в том году в Кольцегорье вернулся граф Моркул, его воскресили из мертвых именно для этой цели. Избавив столицу нежити Отевиль от собственного дяди Некротона, что когда-то предал племянника, Моркул объединил крупнейшие кланы вампиров и повел общее войско против Речноземья.

То была крупнейшая война против нежити за последние сто лет. В ней участвовало огромное количество нежити из Кольцегорья, а со стороны речноземцев был объявлен алтарный поход, при поддержки двух имперских легионов. К одному из таких легионов был прикомандирован опытный и искусный травник Сонье. Никто, возможно даже боги, не ведают, что случилось с ним после той самой битве, когда речноземцы и имперцы наголову разбили войско Моркула. Скорее всего, лекарь нашел на поле боя женщину невероятной красоты, темноволосую, с окрашенными в бордовый цвет прядями, спадающие локоны прикрывали ее бледный лик и алые губы. Сонье, живший всю свою жизнь в одиночестве, и не знавший о прелестях женской любви, влюбился в эту даму с первого взгляда и выходил ее. Он даже и не предполагал, что у него закрутился роман с матерью самого графа Моркула.

Когда она вернулась в Отевиль, то была уже беременна. Довольно странное стечение обстоятельств вынудило Моркула признать собственную сводную сестру, однако он взял с матери обещание, что младенец не будет расти в стенах мрачного замка. Это условие устроило всех и нареченный Мирой ребенок был отправлен к собственному отцу. Хитрый план матушки Моркула сработал. Сонье, как знаток трав, знал, чем можно скрыть вампирические призраки у дочери. Местный травник Жирак собирал для лекаря нужные для этого травы, а Сонье готовил из них отвары и зелья для Миры. Местные скотобойни с удовольствием продавали лекарю кровь животных, а когда девочка начинала расти, она сама охотилась на мелких животных — ворон, зайцев и лис.

Прошло тринадцать оборотов Светила прежде чем с Мирой связалась ее матушка. Сонье хранил в тайне имя ее матери и ничего не говорил о том, как так получилось, что она не обычный человек, а вампир. Естественно, встреча с матерью оставила в нечистой душе Миры неизгладимый изуверный след. Именно тогда начали созревать планы по захвату вампирами Рэвенфилда. Королева вампиров, мать Миры и Моркула, подарила для своей дочери зловещий кокон, который хранился по ту сторону реки Холодной, в той самой пещере, где спустя один оборот содержалась дочь герцога. Мира каждый день, на протяжении нескольких лунных фаз, оберегала кокон и устанавливала с ним связь. Специальные отростки на коконе были оборудованы присосками, через которые Мира снабжала не рожденную тварь своей кровью. Там между девушкой и ухвостнем устанавливалась связь.

Когда кокон треснул и в пещере пробудилось голодное чудовище, Мира взяла его под контроль и устроило настоящую бойню в Бережке. Половина жителей стала жертвой хищного чудовища, которое на протяжение одного оборота питался домашними питомцами, коровами и овцами бережка. Когда все животные кончились, тварь, под контролем Миры начала поедать живых людей. Жители содержались в тайной пещере, ожидая собственной участи.

Спустя какое-то время в гости к Сонье зашел могущественный человек Рэвенфилда, бывший некогда другом отца Ордерика. Во время последней войны с вампирами он отличился в бою и нежить наградила его шрамом по всему животу. Лукий чудом смог выбраться из того света и был в фаворе у герцога. Но последние несколько оборотов Светила ему стали сниться странные сны о том, что Ордерик погубит Рэвенфилд и жизнь собственной дочери, из-за беззаветной любви к давно почившей жене. Ирония ли судьбы, или так переплелись нити, плетенные Ткачихой, но Оделия родилась из чрева матери в тот год, что и Мира, когда бушевала война между нежитью и Рэвенфилдом. Мудрый Лукий замечал, насколько Ордерик не любит свою дочь, обвиняя ее в смерти собственной матери.

Одна из Павших, некогда могущественная маг, которую ныне называют Сноходцом начала действовать, сея смуту среди двора Ордерика. Она настраивала друг против друга вассалов и рыцарей герцога, внушала Лукию то, что замок под властью Моркула будет процветать и сам смысл существование Рэвенфилда, как оплот против нежити, будет сведен на нет. Сноходец терзала сновидениями и Ордерика, насылая на его сны любящую жену, звавшую герцога к себе. Ранимое сердце герцога, на котором не зажили еще старые рубцы, готово было принять любое сновидение, где была его Хильгида. И тогда Лукий, который уже был на стороне Моркула, аккуратными диалогами и витиеватыми фразами, разбудил в собственном герцоге любопытство к такой черной науке, как некромантия.

Ордерик пошел на сделку с Некромантом и Моркулом, одурманенный лживыми снами Сноходца. Но пока плелись эти интриги, в другую паутину попал и один из самых видных рыцарей Речноземья — честолюбивый и поглощенный собственными бравадами магистр Аувин. Магистр, выросший в знатной семье с просто колоссальной по речноземным меркам библиотекой, смог зацепиться за некоторые факты, касавшиеся копья. И именно в тот момент, Лукий представил Ордерику дочь Сонье, Миру, которая должна была подружиться с Оделией и шпионить по замку. Ордерик согласился, так как понимал, что его собственные воины не поймут его. Соглашение с Некромантом могло караться инквизицией, и в лучшем случае доноса, со стороны одного из воинов, герцога ждала бы дыба или четвертование. Поэтому Мира казалась идеальным вариантом.

Когда Аувин уже был в шаговой доступности от того, чтобы обладать древним могущественным артефактом, Мира порвала нить его жизни, некогда сплетенную Ткачихой. Магистр узнал о том, что Копье Девы находится в Лемионе и уже был готов поделиться информацией со своим герцогом, однако даже не предполагая, что Ордерик находится с ним по разные стороны баррикад.

Когда Моркул узнал из донесений своей сводной сестры всю информацию о Копье, граф принял решение действовать и захватить Рэвенфилд. Ордерик, Лукий, Мира и Сонье провернули похищение дочери герцога. Ордерик для того, чтобы тело Оделией стало сосудом для души его жены Хильгиды. Лукий, дабы местное рыцарство распылилось по окрестной территории и отвлеклось от наступления вампиров.

Будучи вполне привлекательной девушкой, Мира смогла охмурить одного из неотесанных стражников — Вердуана, нахала и азартного игрока в кости и карты. Девушка пообещала ему не только свое тело, но и много золотых дукатов, за то, чтобы тот добавил в напитки своих братьев по страже снотворное. Вердуан сделал это и получил в награду много монет, которые он с удовольствием просаживал в трактире, где в будущем остановились Флавиан и Галарий. Но стражнику этого было мало, он решил пойти навстречу к девушке и забрать вторую часть долга. Конечно Мира не пошла на этот шаг, в тот вечер она загрызла насмерть Вердуана.

И в тот же вечер, опоенные снотворным стражники не знали, что вампирша отправилась в покои Оделии. Там, они поговорили душа в душу, и Оделия заснула крепким сном после действия того же снотворного. Мира была хрупкой, чтобы дотащить Оделию до одной из бочек и попросила помочь Жона, с которым установила контакт еще седмицу назад. Жон притворился одним из торгашей и заполнил все свои бочки зерном. Все, конечно кроме одной. Оделия была помещена в одну из таких бочек, таким образом на следующее утро Жон спокойно выехал из города, под пристальным взором стражников у врат и повез тело крепко спящей Оделии в ту самую пещеру, где когда-то родился ухвостень.

Жон, пойдя на сделку с нежитью, обрек себя на ужасную гибель. Мира не стала оставлять в живых свидетеля, и Столберг был омрачен гибелью местного.

***

"Кажется я ничего не упустил", — размышлял Галарий, уже выйдя из города.

Рэвенфилд оставался позади, нежить продолжала бесчинствовать в Нижнем городе, однако в посаде уже стало совсем тихо. Могильная тишина воцарилась совсем недавно, кое-где слышались утробные и гортанные звуки, исходящие от нежити, пожиравшей человеческую плоть. Маленькие трупики воронов и летучих мышей встречались и тут, растерзанные животные навсегда замерли в своих неестественных позах. Галарий ничуть не сожалел, что этот город шлюх и продажных рыцарей пал под натиском врагов. По крайней мере вампиры руководствовались своей жаждой крови в своим извечным врагам. Магистраты города, рыцари и правитель Рэвенфилда были движимы лишь своими прихотями, и лишь они виноваты в том, что замок больше не принадлежал людям. Галария мало интересовало что будет с выжившими жителями города. Возможно, что они будут продолжать жить здесь под правлением графа Моркула. Возможно, что их жизнь станет еще более счастливой, так как люди — подданные графа платят лишь один налог — налог кровью, другое их имущество — приплоды, налоги, рожь, остается при них.

Его не заботила, и судьба Ордерика, который сдал с потрохами свой город ради своей жены. Страж знал, что Хильгида, вернувшаяся из царства Дадура, опочивальни хаоса и Скованного бога, уже не та женщина, что когда-то была замужем за Ордериком. Ее душа была терзаема в Дадуре четырнадцать лет, никто и никогда не вернется из мира смерти в прежнем виде.

Рыжебородому казалось странным, что его никто не замечает. С другой стороны, он понимал, что вся нежить, что сейчас была в пригороде, нашла себе жертв, менее опасных, чем он. Старики и дети, взрослые и больные, домашний скот и кошки с собаками — все они стали пиршественным угощением для восставших мертвецов и упырей. Миновав посад, герцог начал выискивать следы. Благо, в замок вела лишь одна сухопутная дорога, эта речноземная черта характера и образ жизни сослужит для Галария добрую службу. Несомненно, то, что Флавиан, и оборотни убежали из города сухопутным путем.

***

— Отпусти мальчика.

Свежий ночной воздух. Молодой березняк покачивается. Ветер с востока. Холодный гнилостный запах могил. Мольвия без своей единоутробной сестры. Испуганный пастух. И одна единственная женщина.

— Галарий? — Флавиан не верил своим глазам.

Юноша удивился, когда увидел своего старого, по меркам приключившихся событий, спутника. Страж был обессилен. Роковая ночь высосала из него все силы. Мальчик не знал, что по меркам стражей и любых других магов, шаманов или волшебников Галарий должен был преодолеть порог смерти. Эфир, или как его называют простолюдины — магия, отбирает не только физические силы. Она старит. Такова расплата за могущество.

— Нет, — Мерьи ответила четко, но в ее голосе послышалась дрожь.

— Она спасла меня, — ответил Флавиан, не понимая, что происходит.

Страж остался безмолвным. Северянин услышал в темноте металлический лязг, рыжебородый достал из ножен свой обоюдоострый меч.

— Мой отец уже близко, — эти слова Галария повисли в воздухе, пастух перестал понимать, о чем идет речь.

Воин направил острие своего меча в сторону Клоповницы и сделал шаг вперед.

— Что ты делаешь? — закричал от страха Флавиан.

Сетьюд не понимал в чем причина агрессии со стороны рыжебородого. Мерьи обращалась с ним добро и ласково, и лишь благодаря ее отваге они спаслись из города. Может быть страж знает то, что не знает он?

Внезапно юноша ощутил на своей шее могучую хватку, кислород сразу перестал поступать в его легкие. Последний раз, он чувствовал подобное, болтаясь в петле на эшафоте Диньера. Его пальцы моментально ухватились за толстую кисть Мерьи. Вторая его рука потянулась в сторону Галария.

— Ты что, думаешь я не знаю, кто этот мальчик? — в голосе Клоповницы звучали нотки железы и яда, ее взгляд говорил о том, что она готова свернуть шею юноше в любой момент.

Галарий не дрогнул. Он стоял молча и оценивал шансы против оборотня. С одной стороны, он чуял своим ментальным зрением, что Мерьи боится, силы покинули ее при последнем обращении. Но страж ведал и то, что она пойдет на все, чтобы…

— В нем нет крови Вороньего пророка, — продолжила говорить Клоповница, не двигаясь с места, пока Флавиан безуспешно пытался сопротивляться ее хватке. — Но я знаю, что в мальчике есть ее память. Думаешь, братство ночи не слышало о ваших экспериментах?

Флавиан сейчас был занят тем, что старался выжить. Он понимал, что чем больше он сопротивляется, тем быстрее теряет силы. Юноша не увидел того, как брови Галария поползли вверх, страж был очень удивлен.

— Что ты хочешь от него? — твердый и железный голос Галария, прозвучал в окрестном лесу, словно удары отточенного топора.

Мерьи оскалилась. Мальчик едва дышал. Сердце его билось учащенно. Пот на лбу. Холодный и соленый. Ветер едва колыхал ветви молодых берез.

— Я хочу знать о том, что знал вороний пророк, — ответила Клоповница. — Хочу восстановить наш вид. Который вы все пытались истребить последнюю тысячу лет.

Галарий оставался недвижим, меч вытянутый в сторону Мерьи не опустился ни на аршин, несмотря на тяжелую усталость в его руке. Патовая ситуация могла бы еще долго оставаться не разрешенной, если бы не форс-мажорная ситуация. Страж подумал о том, что это был его отец… Но он ошибся.

Топот копыт был странным, словно бы беззвучным и одновременно таким громким, что могло заложить уши. Вибрация шла по земле от самого тракта, сама смерть неслась в сторону спорящих между собой. Доли секунды хватило Галарию, чтобы пронзить отвлеченную Клоповницу. Острие его меча беззвучно погрузилось в открытый рот женщины и прошел насквозь через заднюю сторону черепа. Флавиан, словно подкошенный, рухнул на землю, громко хватая ртом холодный воздух. Лицо Мерьи застыло в удивленной и страшной предсмертной гримасе, она схватилась обеими руками за обоюдоострое лезвие оружия и тут же упала на землю.

Пастух никак не мог прийти в себя от удушья, шока и ужаса, которого он испытал. Он лежал на холодной земле, возможно лежал бы дольше, пока не почувствовал, как Галарий подхватил его, и он со всей скоростью побежал из березняка в другую сторону от надвигающейся опасности. Затуманенный разум Флавиана едва смог разглядеть очертания черных всадников, чья темная и практически непроницаемая мгла, казавшаяся ночью черной пеленой, преобразовывала местность. Клубы тумана низко расстилались над молодым лесом, деревья хирели и моментально погибали. Кора начала сохнуть, трескаться и лопаться, трава желтела за несколько мгновений и погибала от прикосновения этой темной субстанции.

"Тень", — тут же подумал Флавиан, вспомнив тот страшный день, когда он лишился всего.

Павший нагонял их. Пастух почему-то перестал бояться. Он вновь, как и тогда на эшафоте принял собственную судьбу. Рано или поздно его нить, тянущаяся к Гобелену Ткачихи должна была оборваться. Пусть Честь, богиня, судящая по поступкам, расскажет на небесах, через что пришлось пройти этому мальчику.

"За что это все?" — Флавиан ощутил на своих щеках влагу, прыснувшую из глаз.

***

Они уже были в одной имперской стадии от спокойного потока реки Холодной. Казалось, что реку совершенно не смущает те события, что развивались на ее берегу, идолы нимфид беззвучно и безучастно наблюдали за тем, что происходило в этот момент.

Галарий совершенно обессилил и споткнувшись об одну из кочек упал вместе с пастухом, и они кубарем покатились по наклонной поверхности. Флавиан почувствовал, как отбил себе бок, холодная рыхлая земля попала ему в рот и уши, вся окрестность маячила перед его глазами, но даже так он смог заметить нечто, от чего у него заворожило дух.

Он не видел куда упал Галарий, он не видел на каком расстоянии от них находился Павший со своим войском. Пастух застыл в одной позе и наблюдал за прекрасным ночным небом. Он вспомнил своего друга Аргия, как они с ним угадывали в мимо проплывающих облаках фигуры различных мифических существ. И пожалел, потому что его духовного брата сейчас не было рядом, ведь на небесах сейчас происходило нечто столь удивительное и красивое, что Флавиан не смог бы передать словами.

Звезды начали падать на землю, юноша не верил своим глазам и совершенно позабыл о том, что он находится на незримой границе жизни и смерти, позабыл о том, что Павший находился в сотнях шагов от него. Звезды становились все ярче и ярче, некоторые из них приближались быстрее, чем остальные и увеличивались в размерах. Флавиан созерцал божественную мощь того, кто смог управлять звездами таких размеров. Его начало трясти то ли от страха, то ли от благоговения перед созерцаемым, но в конце концов, даже в таком состоянии он понял, что перед ним не звезды, а нечто иное…

Прозвучал такой сильный удар от падающих метеоров, что у Флавиана заложило уши, и он испуганно, не переставая, начал кричать от страха. Его обдало просто каким-то чудовищным жаром, казалось, что кожа вот-вот начнется плавится. Земля задрожала и пастуха даже подкинуло в воздух, но через мгновение его накрыло толстым слоем горячей, практически расплавленной земли. Слой был столь толстым, что северянина полностью засыпало землей, будто бы юношу заживо похоронили по одному из бравлянских обрядов.

Еще один удар. И еще один удар. И еще один удар. Земля сотрясалась от боли, свистящие звуки падающих метеоритов заставили кричать Флавиана от ужаса, земля забивалась в его горло и дышать стало практически невозможно. Из глаз крупным градом текли реки слез, ему было больно, ему было страшно. Все происходящее сейчас, показалось Сетьюду Дадуром, наступившим на земле. Концом времен. Кажется, что даже боги ужаснулись от всего происходящего. Флавиан начал задыхаться от комков земли, попавших в рот, сырая горячая земля обжигала его глотку и забивалась там. Юноша пытался прокашляться и задыхался от чужеродного предмета в глотке.

Кто-то вытащил его за грудки и опустил на землю, Флавиан увидел перед собой наполовину обгоревшее лицо Галария, стоявшего на коленях. От его рыжей бороды остались пепельные тлевшие клочки, а волосы, как и правая сторона лица стража обгорела практически до копоти. Флавиан потерял сознание, не узнав, что с ним произошло.

***

Галарий наблюдал как с небес спускается его отец. Величественный для него, ужасный для врагов, "имя Павшего" парил в небесах ни как птица, а подобно застывшей в мраморе фигуре древнего бога. Павший расправил свои крылья и медленно опускался на землю, в то самое место, куда угодил самый крупный метеорит.

Теперь страж ощущал себя в полной безопасности, зная, что он может положиться на собственного отца. На того, кто пятьдесят лет назад спас его от нищеты и насилия со стороны сильных мира сего. Рыжебородый наблюдал за явлением Духовора совершенно позабыв, что правая сторона его лица обуглилась и покрылось коркой, на которой пузырились волдыри.

Павший Тень не ожидал такого исхода. Его войско, точнее остатки от прежних могущественных существ, были раскиданы по всей опушке горевшего алым заревом леса. Он былой славы и ауры непобедимости не осталось, ни следа. Флавиан сидел разинув рот, совершенно не веря своим глазам. Все те события, в которых он принимал участие, были реальны и являлись частью нити, вплетенной в гобелен Ткачихи. Но то, что сейчас воочию видел пастух, казалось ему галлюцинацией, сном или предсмертным видением. Юноша просто не мог в это поверить, его мозг не способен был уразуметь внешний вид этих двух Павших.

Кажется, обычные суеверные люди в этот момент должны молиться. Но Флавиан наблюдал за изящными движениями "имя Павшего", спускавшегося с небес, и за раненой Тенью, который двигался бесшумно и совершенно не касаясь ногами земли.

Благодаря багровым отсветам пожара, перекинувшегося с березняка на низкорослую траву, Флавиан, которые еще никак не мог прийти в себя, заметил силуэт. Огонь пожирал молодые деревца, черный дым коптился от пожара и восточный ветер сопровождал его к реке. Пастух закашлялся от едкого смога, мгла расстилалась над рекой Холодной и заставляла Флавиана слезиться. Он кое-как присел и увидел в отсветах горящего леса длинный, высокий силуэт, который не отбрасывал не единой тени. Мозг Сетьюда говорил ему о том, что это некий мираж, или галлюцинация, настолько силуэт выглядел неправдоподобно.

Флавиан не мог знать, что доспехи Павшего полностью впитывают в себя любой свет, и не отражают его. Тень был очень рослым, практически в два раза выше любого человека, однако двигался он не изящно и аристократично, а сгорбленно и небольшими шажками. Тень был облачен в черные угловатые доспехи. Каждое сочленение между доспехов было выпуклым и выпирало наружу, они были столь острыми, что о них можно было порезаться. Глаза Флавиана не могли поверить в то, что эта кромешно угольная броня светилась черным цветом, свечение черного создавали вокруг Тени подобие ауры. Но отличительным предметом брони Павшего являлся его шлем неправильной цилиндрической формы. Снизу и сверху шлема торчали острые как как заточенная рапира железные шипы, в местах кованных швов, где была переносица, так же были железные острые предметы, похожие на шипы роз. На макушке Павшего красовался миниатюрный лик атакующей гарпии, и оттуда торчала черная копна волос, спадавшая на плечи сурового мага.

Тень застыл на месте и поднял свою голову к небесам. Черная аура, вихрем развивающаяся вокруг Павшего, стала намного интенсивнее. Древний маг наблюдал как на землю спускается еще один Павший и Тень вытащил из ножен свой гигантский меч, который был длиной с обычного человека. Флавиан не мог поверить в это, но меч горел черным пламенем, темные языки огня бегали по лезвию исполинского оружия.

Не замечая густого дыма, что стелился над окружающей местностью, не обращая внимание на раненного Галария, преклонившего колено, Флавиан теперь смотрел на существо, парившее в небесах. Сложно описать словами, какое впечатление произвел этот Павший на разум пастуха, никогда не видевший в жизни ничего подобного.

Древний маг парил над землей благодаря своим белоснежным ангельским крыльям. Казалось, что они были геометрически выверены до миллиметра, без единого изъяна и полностью симметричны. Флавиан вздрогнул, заметив, что на каждом крыле Павшего было по глазу. Некоторые глаза были прикрыты перьями, другие же взирали затуманенным взглядом на окружающую картину. Часть глаз имела суровый пронзительный взгляд, другие крылья обладали бегающими взором. Сетьюд не мог составить в своей голове цельную картину: Это существо было одновременно и божественно идеально красивым, а с другой стороны оно казалось пастуху дитем Бездны, отрыжкой Дадура.

Когда Павший приземлился на землю, его крылья сложились, и превратились в единый странный узор. К сожалению, Флавиан не мог рассмотреть лица этого существа, потому что он стоял к ним спиной.

— Духовор, — мрачный, наполненный сталью голос Тени, словно бы исходил из самой Бездны.

Он обращался к другому Павшему, спустившемуся с небес.

— Тень, — внешность Духовора оказалось обманчивой и резко контрастировала с его манерой речи.

Голос Духовора был высоким и что-то в нем казалось Флавиану странным.

Тень не проявлял враждебности, но Флавиан смог заметить в Павшем изменения. Если он не боялся Духовора, то по крайней мере остерегался его.

— Не ожидал тебя увидеть так далеко от Южноземья, — прорычал глубоким голосом Тень.

Этот голос действовал на Сетьюда практически парализующе. Каждое слово Тени пронзала все его внутренности и калечило его душу, пастуху было так страшно, что он трясся от мрачного тона Павшего. Казалось бы, вот он, идеальный вариант чтобы сбежать отсюда подальше. Уже неважно куда. Юношу более не волновала печать, Аргий или все это треклятое Речноземье. Теперь он хотел всего лишь одного — попасть на свои родные просторы, в Нозернхолл и забыть все происходящее как страшный сон.

— Мне нужен мальчик, — ответил спокойным тоном Духовор и Флавиан понял, что показалось странным в тоне этого могущественного существа.

Оно словно бы говорило слова нараспев, настолько тонко и изящно подбирая ритм, что речь Духовора складывалась в единую песнь. В отличие от грубого, пугающего тона Тени, слова Духовора хотелось слышать вновь и вновь, они действовали гипнотизирующе, и завораживали Флавиана, унося юношу в беззаботную несуществующую даль.

— Нам тоже, — ответил ледяным голосом Тень.

Темная аура начала яростно плясать вокруг Павшего. Отдельные языки черных сгустков вырывались на много десятки локтей вокруг, всполохи темной энергии создавали затмение на фоне горящего рыжим пламенем леса. Говорило ли это о том, что Павший злится или испытывает какие-либо другие чувства, Флавиан не знал, он мог только предполагать это.

— Отступись и ты сможешь уйти отсюда живым, — теперь Флавиан заметил, как крылья Духовора начинали едва поддергиваться.

А это ли говорило о его волнении? Пастух не брался судить этих двух могущественных существ, но они оба не были уверены в своей победе.

— Духовор, ты не глупец, чтобы идти против меня и Некроманта, — ответил Тень, и его длинная рука легла на рукоять длинного меча.

Воцарилось молчание, нарушаемое треском горящей древесины. Галарий едва дышал и тоже сжимал в руке свое зачарованное оружие. Флавиан хотел незаметно подкрасться к своему товарищу и предложить ему убежать отсюда подальше. Хотя было глупо надеяться, что такие могущественные маги не смогут тебя выследить в два счета.

— Кажется, ты, Некромант и другие Павшие забыли о нашем истинном пути, — Флавиан вновь замер, пропуская через себя ритмичную песенную речь Духовора. — Наш духовный Отец скован уже тысячи лет в Дадуре, а вы думаете лишь о собственной славе. Вы забыли указы вашего отца.

Длинный пространный монолог Духовора закончился тем, что он отвернулся от тени и зашагал в сторону двух людей. И тогда Флавиан смог разглядеть лицо этого Павшего — бледное, покрытое какими-то пятнами белого цвета, Духовор был без бровей и с широким, но аккуратным лбом. Павший был полностью лысым, но Флавиана удивило другое — посмотрев на лицо Духовора, нельзя было сказать с уверенностью, женщина это или мужчина. Это могущественное существо, всем своим видом говорило о том, что оно бесполое, аккуратный торс был лишен любых вторичных половых органов. Только теперь Флавиан смог отметить, что… Духовор был полностью голым.

— Отступись, — сказал в спину Тень и направил острие своего черного, как безлунная ночь, меча в сторону Духовора.

Сделав несколько аккуратных и небольших шагов Духовор остановился и чуть развернув свою голову произнес нараспев угрозу.

— Ты же понимаешь, что я могу в один миг сожрать твою темную душу? — Флавиану было не по себе, словно это был какой-то сон, где между собой схлестнулись два бога

— Ты не пойдешь против своих собратьев, — раздался скрежещущий голос из черного шлема.

Творение ушедших эпох продолжало держать свой меч в небольшом расстоянии от спины Духовора, темная аура начинала обволакивать второго Павшего, из Тени словно бы вырывались искры Тьмы.

— Мои собратья это те, кто желают освободить нашего Скованного Отца, — ответил Духовор.

Такие патовые ситуации не могут разрешиться диалогом. В этом случае, Ткачиха предопределила все события: Павшие схлестнутся друг с другом, впервые за долгое время. Флавиан понял, что это прекрасная возможность сбежать из эпицентра бури между древними магами, но случившееся бойня, приковала его невидимыми цепями к этому завораживающему зрелищу.

Благодаря ли своей совершенной реакции, или Павший использовал свои магические уловки, но Духовор понял, что сейчас будет удар от Тени. Просто за какие-то доли секунды, его гигантские крылья раскрылись, подобно вееру, каждое вздутое и напряженное око наблюдало за движениями Тени. Этого мгновения хватило, чтобы Духовор развернулся в пол оборота и удар его соперника миновал в считанном локте от шеи.

Флавиан не осознал до конца, что случилось, но звук был столь ужасен и противен, что он закрыл свои уши, пытаясь заткнуть их пальцами. Галарий пал на колени и закричал от сильной боли, который нанес ему этот звук. Тень стоял расставив руки и из казалось, что из самой его утробы, выходит песнь Бездны. Огонь склонился перед ним и через мгновение полностью затух, оставив догорать лишь самые дальние деревья.

Духовор воспользовался моментом и взмыл в воздух. Сделав выпад правым плечом, он выпустил в сторону Тени довольно много каких-то странных белоснежных предметов…

Но Тень — тот Павший, которому под силам пользоваться просто чудовищной реакцией. Он переместился на десяток локтей в сторону за считанное мгновение, а то место, где он стоял, пронзили невероятно острые заточенные перья с крыльев Духовора.

— Если ты не остановишься, я сожру твою душу, — пригрозил парящий в воздухе Павший своим мелодичным и потусторонним голосом.

Но Тень не остановился перед лицом опасности. Сделав несколько обманных рывков, он оказался в совершенно другой стороне, за спиной у Духовора. Из ауры Тени появилась гигантская черная ладонь и моментально сжала Духовора в своих объятиях. Павший вскрикнул от боли настолько неестественным и громким возгласом, что Флавиан скрючился от боли и упал ниц перед всей этой бойней. Он почувствовал, как из его ушей засочилась влага, переведя свой взгляд на Галария, он увидел, что у стража тоже пошла кровь из ушей.

Хватка темной энергии, что обуздала Духовора, была крепкой, казалось, что невидимая черная рука раздавит его за несколько секунд. Тень трясся от затрачиваемых усилий, пытаясь выдавить из Духовора все внутренности, от гигантской руки исходили волны черной материи, которая убивала всю растительность, счастливо спасшуюся от падения метеоритов.

Флавиан лежал ниц и не смел пошевелиться. Ему еще никогда так не было страшно. Два темных бога сражались друг с другом, животный страх заставил юношу дрожать и громко плакать, по его штанине потекла теплая влага. Что-то кольнула в его душе, и он почувствовал, как пронзительный потусторонний холод заполнял его. В тот момент северянин еще не понимал, что Духовор забирал со всей окрестности души животных, людей или неупокоенных мертвецов.

Павший пожирал души лесных обитателей, оленей, лис, муравьев, лосей, а также рыб, проживающих в реке Холодной. Духовор наполнял себя силой, он обуздал чужие души и сейчас питался ими. Животные скоропостижно умирали, старели в считанные мгновения и падали замертво, рыбы всплывали к верху брюхом, а стрекозы, сверчки и филины падали на землю камнем.

— Неееееееет! — закричал Тень громогласным голосом, который заставил содрогнуться даже землю.

Черная рука, сжимающая Духовора, начала ослабевать, теряя хватку и через какое-то мгновение исчезла. Тень упал на колени и завыл от жуткой боли, его черная латная перчатка на правой руке обуглилась и превратилась в расплавленный металл. Духовор начал спускаться на землю, подлетая почти вплотную к своему давнему союзнику, глаза на его крыльях, налились кровью и в них горела ярость, они непрестанно вращались, ни на секунду не останавливаясь на какой-либо точке.

Духоворе медленными и короткими шагами, как ни в чем не бывало, подошел к стоящему на колени Павшему. Мышцы спины Духовора напряглись, крылья выдвинулись вперед, образуя белоснежный полукруг, с сотнями выпученных глаз. Духовор поднял с помощью своих крыльев побежденного и придвинул его к себе.

— Я тебя предупреждал брат, — нараспев произнес крылатое существо, разглядывая поверженного соперника. — Неужели ты так низко ценишь свою душу?

Тень, подвешенный в воздухе с помощью крыльев, смотрел на свою расплавленную руку, казалось, что он не обращал внимание на речь своего бывшего собрата. Однако, черный шлем с острыми отростками повернулся лицом к лицу. Темная аура практически исчезла, Павший был обессилен и пребывал в разбитом состоянии.

— Если ты пожрешь мою душу, то никогда не станешь прежним, — раздался низкий голос из-под шлема. — Я знаю, что ты хранишь и переживаешь воспоминания тех, чьи души ты пожираешь.

Духовор склонил свою голову к правому плечу, словно собака. Видимо данный жест означал, что он внимательно слушает могущественного мага.

— Моя душа — это абсолютная Тьма, — продолжил Тень своим громогласным басом. — Она пожрет тебя изнутри, Духовор, заполнит всю твою жизнь и разорвет тебя на части.

Этот диалог между двумя собратами кое-как смог отрезвить северянина. Юноша пополз в сторону реки, даже не озаботившись предупредить рыжебородого спутника, так как он потерял его из виду. Флавиан шептал какие-то старые молитвы, которым учил его мама, прося заступничество у каждого из Двенадцати богов. Все, что происходило за последние мгновения, начиная от убийства Мерьи и заканчивая битвой между двумя сверх существами, казалось ему нереальным, сюрреалистичным, словно он попал в один из своих старых кошмаров.

Флавиан был обессилен, разбитый, уставший, с мокрыми штанами, и кровью, которая шла из его ушей. Он все еще чувствовал жар от упавшего метеорита, кожа горела и начала чесаться, словно она должна была сброситься, как у ящерицы. Берег к Холодной был крутой, в тот момент это было гигантским плюсом, так как юноша мог исчезнуть из виду. Он уже собрался с силами, чтобы сползти вниз к реке, поверхность которой была заполнена мертвыми лягушками, рыбой и насекомыми, но чья-то рука схватила его за шиворот и оттянула от края крутого берега.

Флавиан попытался сопротивляться из последних сил и наотмашь ударил правой ногой, но тут же ощутил боль в своей ступне. Его развернулся и раздался знакомый голос.

— Куда собрался? — промолвил страж.

Флавиан уставился удивленными глазами на страшно изуродованное огнем лицо Галария.

— Бежим, — тихо шепотом ответил Флавиан, краем глаза наблюдая за двумя Павшими, еще беседовавшими друг с другом.

Но страж не внял словам мальчика. Он взял его за грудки и усадил на обрывистый край берега. Песчаный склон был высоким и довольно крутым, если с него упасть, то ненароком можно было сломать шею.

— Нет, — ответил без всяких эмоций Галарий. Ты нужен Отцу.

Флавиан застыл с глупым выражением лица, не зная, что и ответить своему спутнику. Губы юноши задрожали, но ни одно слово не покинуло темницу, в которой рождаются речи.

— Вставай, — продолжил Галарий.

— Отцу? — и тут мир Флавиана перевернулся, словно бутерброд с маслом.

Его снова предали. Ловушка захлопнулась на его шеи, он снова попал в объятия Могильщика. Ткачиха расставила для него силки на протяжение всей нити, и мальчишка просто не понимал, как такое возможно. Фонарщик оказался бессилен. Разум начал лихорадочно работать, а вот душа его опустела, словно оттуда выдрали огромный клочок.

— Ты на стороне Тьмы, — осознавший Флавиан высказал то единственное, о чем сейчас он мог мыслить.

Собрав всю свою волю в кулак, попытавшись убить в зародыше свою трусость, он набрался последних сил и потянул высокого воина, закованного в доспехи вместе с собой к высокому крутому берегу.

Влажно. Кости ломит, организм содрогается от жуткого кашля. С реки веет сыростью, туман стелется над землей смешиваясь с дымом горевшего леса. Голова проясняется. На ушах запекшаяся кровь. Из носа течет алая жидкость, кажется он сломан.

Веки Флавиана поднялись с неимоверным трудом, и он узрел перед собой два нависающих силуэта. Холодно. Страшно. Но сил уже совершенно не осталось.

По правую сторону стоял предатель. Истлевшая от жара борода Галария торчала клочками на уцелевшей левой щеке. Обожжённая правая сторона лица покрылась жуткой коркой, только сейчас пастух заметил, что на поврежденной стороне его глаз оставался недвижим. Как и прежде могучий и рослый воин выглядел на фоне второго силуэта ссутулившейся собакой, игрушечным воином, неприметной фигурой.

Над поверженным и обессиленным Флавиан нависала призрачная гигантская фигура Духовора, теперь пастух мог рассмотреть это существа с куда более близкого расстояния. Тело Павшего было полностью обнаженным и совершенно не человеческого цвета. Оно было скорее очень бледным с мертвенно-синим оттенком, без всяких половых органов. Голова была, впрочем, как и тело, напрочь лишена какой-либо растительности, глаза Духовора были небольшими щелочками, откуда взирал на пастуха безжизненный отстраненный взгляд. Вблизи, крылья Павшего казались гигантскими — по крайней мере каждое крыло было размером со среднюю собаку. На Флавиана безразлично взирали сотни глаз и от этого юноше стало совершенно не по себе.

Флавиан перевел свой взор снова на того самого спутника, с которым он прошел через ворота смерти и огненные пепелища. Он еще никогда не чувствовал себя таким защищенным, как рядом с этим человеком, он был скалой, но как оказалось скалой полой.

— Сучий выродок, — губы мальчика едва двигались, но он должен был выразить то, что он думает о страже. — Предатель, твое место в Дадуре.

Флавиан предполагал, что Галарий как всегда ничего не ответит и посмотрит на него лишь со странным железным взглядом, но в этот раз он ошибся.

— Предатель? — произнес это слово страж, словно бы смакуя на языке каждый его слог. — Нет, ты ошибся, мальчик. Я никого не предавал.

Флавиан не верил ему. С чего бы это стражу стоило вступать в сговор с одним Павшим, которые считаются абсолютным злом для всего Делиона. Наглый лжец. Бахвальник. Треклятый рыжий сукин сын.

— Не верю, — все свои мысли Флавиан смог облачить только в два слова.

Галарий покачал головой. Этот его жест остался бы непонятным для северянина, если бы страж его не объяснил.

— Я служу своему отцу с самого детства, — ответил страж и умолк на долгое время, не проронив ни слова, запечатавшись в собственных воспоминаниях.

Он закрыл свои глаза. Флавиан молчал и не знал, что говорить, он не мог догадываться о том, что будет дальше. Но Духовор медленно склонился над ним, прямиком к лицу юноше. Флавиан ужаснулся безжизненным глазам Павшего, оказавшимися прямо перед его взором. Мальчик чувствовал исходящий от Духовора запах настоящей Тьмы. Он не был противным, ужасным, или гнилостным. Но от него пробирало до самых костей. Духовор — тот, кто поедает души неупокоенных или живых людей и помнит все, что помнили эти души, открыл свои небольшой и аккуратный рот, что произнести всего лишь одно слово.

— Смотри.

Флавиан почувствовал, как его душа начинается сворачиваться в морской узел, перекручиваться, словно сотканная веревка, узлы его духа проникали внутрь Духовора. Было не больно, но страшно, ощущение, что земля уходит из-под ног, а душа покидает тело.

***

Флавиан еще никогда не видел такие города. Маленькие двухэтажные глиняные хибары плотно прилегали друг к другу, а на тесных улочках было не протолкнуться. Он видел женщину, она руководилась не собственными амбициями или желанием заработать. Ей двигала похоть. Она миновала одну из многочисленных улочек, где под ногами путались кошки, и бездомная пьянь и перешагнуло через тело мертвецки пьяного матроса.

Флавиан присутствовал при всем этом, словно неосязаемый, проникнув в воспоминания этой женщины. Она была крупных форм, а кожа загорелая, оливкового цвета. Но двигалась она изящно, так, что на нее обращали внимания все прохожие. Хотя соседи и знали о ее характере и поведении, она всегда старалась обратить на себя внимания вульгарным поведением. Почему-то Флавиану стало жалко эту даму.

Наконец-то они достигла одноэтажного дома, который был намного крупнее всех остальных домов этого порового города. С порога ее встретил запах мускуса и горящего ладана.

"Ей отчетливо запомнился этот запах", — подумал про себя Флавиан, ощущая себя в роли наблюдателя за этой сценой.

Похотливая женщина созерцала четырех коренастых и смуглокожих мужчин. Флавиан чувствовал, что она думала. Перед ней были богатые местные купцы, вернувшиеся из плавания в дальние страны. Сейчас дама думала только о том, что скоро она принесет им удовольствие. А они озолотят ее.

Воспоминание померкло. Та душа, в чьей памяти было это событие, хорошо запомнило тот момент и навсегда отпечаталось в ее голове. Флавиан конечно понимал, что сейчас он был бестелесным в пространстве нефизического мира, но ему захотелось плакать. Кажется, он догадался, кем являлась эта женщина.

***

Мужчина лежал на топчане и потягивал из трубки крепкую наркотическую смесь из соседних южных земель. Вино уже не лезло в него, деревянный кубок укатился ко входу, но дверью здесь являлось не деревянное приспособление, а плотная ткань, которая занавешивала дверной проход. Мужчина созерцал воочию свою жену, чьи наряды были разодраны и открывали перед ним наготу этой женщины. Он пришел в бешенство, резко поднявшись с топчана, он опрокинул трубку с табаком на пол. Пепел рассыпался до дешевому ковру и начал тлеть.

— Ты сука! — выругался жилистый мужчина и в одно мгновение оказался рядом со своей женой.

Крепкой хваткой он схватил ее за шею и прижал к прохладной глиняной стене дома. Сейчас Флавиан ощущал яростную бурю злости, глаза мужчины налились кровью, и он был готов сжать свою руку сильнее.

— Ты опять опозорила меня тварь! — эти слова вырывались из его уст, словно приговор Судии.

Но женщина была пьяна, от нее несло кислым перегаром.

— По крайней мере я получаю за свой позор монеты, — улыбнулась женщина и плюнула в лицо собственному мужу.

Он закричал и занес свой кулак, чтобы разбить череп этой суки, однако на мгновение остановился, пока женщина продолжала свою речь.

— Ударишь меня, и начальник порта покарает тебя, — спокойно ответила дама, поправляя оголенную грудь, на месте порванного платья. — Прямо как в тот раз.

Мужчина не выдержал и закричал изо всех сил. Флавиана захлестнула волна негодования, он рыдал ментально от той боли, что причиняли ему эти люди. Его вера в человечность угасла. Она даже не тлела. Нет. Угасла.

— Тварь! — заорал мужчина и ударил себя по ляжкам. — Тварь тупая!

— Прости, — покачал головой женщина и направилась в другую комнату, чтобы привести себя в порядок. Я не виновата, что ты не можешь прокормить нашу семью.

Эти слова окунули мужчину в туман ярости, пелена злости застелила его глаза и он направился к противоположную миниатюрную комнату.

— Где ты сученыш? — закричал мужчина, разбрызгивая свою слюни по всей комнатушки.

Мальчик, забравшийся под топчан трясся от страха. Он аккуратно прикрыл своими веснушчатыми ладонями лицо, опасаясь удара от отца.

"Нет, нет,", — подумал Флавиан.

Он не может быть его отцом. Вероятно, мамаша нагуляла его от других рыжих соседей.

Флавиан проникся болью того мальчика, даже со стороны. Он был невиновен в этом, что его родители являлись сущими злом.

— Вылезай из-под кровати, маленькая тварь, — выругался отец и ударил ногой мальчика по рукам, прикрывавшим его лицо.

— Папа, не надо! — закричал рыжий парень восьми — десяти лет. — Пожалуйста, папа!

Отец взял его за шкирку рваной грязной рубахи и бросил пацана о стену. Мальчик сполз по стене, его губа начала кровоточить, а он сам продолжил плакать и трястись от страха.

— Ты же знаешь, что твоя мать шлюха, а? — кричал отец прямо в уху собственному сыну. — Знаешь, а!?

Мальчик трясся, ожидая очередного удара от собственного отца. Флавиан кричал в воздух, в никуда, чтобы он остановился и не трогал мальчика. Но то были всего лишь воспоминания.

— Почему ты трясешься, как трус? — закричал мужчина и влепил сыну оплеуху. — Ты трус, понял?

Вторая пощёчина. На обоих его щеках теперь оставались два отпечатка ладони.

— Будь мужчиной, Галарий! — орал отец и прижав своего сына к стене начал душить его.

***

Мужчина чуть было не упал на колени, но кое-как удержался, понимая, что упасть — значило умереть. Происходила страшная давка в толпе, дети и пожилые гибли под ногами собственных соседей, друзей и тех, кто их окружал в родном городе. Он увидел на земле мертвую женщину, из ее носа текла кровь, а лицо было изуродовано и помято обувью, она крепко сжимала своего мертвого младенца. Один из мужчин споткнулся о женщину и тут же оказался под ногами бегущих позади, таким образом обретая вечный покой.

Мужчина попытался выбраться из толпы, но это было практически не реально. Меч в его руках уже несколько раз ранил бегущих рядом с ним людей, совершенно случайно они напарывались на обоюдоострое лезвие, но в таком порыве страха они даже не ощущали боли.

— Алвай! Алвай!

Он услышал знакомый голос в одном из переулков, но понимал, что стоит ему остановится, как толпа затопчет его на месте. Он ощущал под своими ногами вязкую жидкость, которая разлилась в остальных частях Ноблоса. Страшное зарево осветило весь порт города, сначала загорелся один корабль и толпа ахнув от увиденного, притормозило. Клепий воспользовался этим шансом, понимая, что сейчас давка начнется с еще большей силой, протолкнулся через ничего не подозревавших граждан Ноблоса и нырнул в тот самый переулок, где его поджидал мальчишка. Вспыхнул еще один корабль. И еще один. Корабли в порту зажигались подобно факелам в подземелье, озаряя перепуганный город Морского Востока. Несмотря на то, что порт был достаточно неблизко к толпе, Клепий ощутил жар, исходящий от этих кораблей.

Флавиан наблюдал за собственным дядей со страхом, осознавая всю жуть, происходящую в городе.

Клепий практически добрался до переулка, где его ждал мальчишка, но кто-то потянул его за пояс, и он упал на спину. Но самое страшное было то, что обе печати оказались под ногами обезумевшей толпы.

— Нееееет! — закричал Клепий и резко поднявшись на ноги начал рубить в капусту ни в чем не повинных жителей Ноблоса.

Флавиан закричал в ужасе, но то было подобно сну, где как-бы ты не старался кричать, но из твоей глотки не вырвется ни единого звука. Клепий использовал магию воздуха, раскидывая всех людей в округе, стараясь как можно скорее найти эти треклятые печати.

***

Огненные стрелы поражали воинов Ноблоса, культисты огня устроили на улицах города самую настоящую мясорубку. Клепий умело орудуя мечом, прорубал себе дорогу из трупов к своему главному врагу.

— Велисарий! — кричал во всю глотку Клепий, пытаясь привлечь внимание стража, чье лицо скрывалось под капюшоном. — Велисарий!

Боковым зрением, Клепий увидел, что кто-то сделал замах мечом и благодаря своей совершенной реакции отбил удар. Отразив выпад, он заметил королевского гвардейца, и даже не подумав о том, что это его союзник, Клепий зарубил нападавшего.

— Велисарий! — закричал еще громче дядя Флавиана, с каждым трупом приближаясь к своему врагу.

Наконец-то мятежный страж обратил на него внимание. Между ними оставалось десяток шагов, сражавшиеся обступили их кругом, и никто не обращал внимание на двух стражей, смотревших друг на другу. Велисарий стоял с окровавленным мечом в руке и наблюдал за своим соперником, Клепий сделал несколько шагов навстречу, пытаясь увидеть под капюшоном лицо того, кто устроил охоту за печатями. Разрушил Ноблос. Вступил в союз с культистами. Совершил предательство.

Велисарий медленно стянул с головы свой капюшон.

— Не может быть, — покачал головой Клепий, увидев перед собой рыжую бороду своего ученика.

Флавиан кричал, кричал и кричал, пытаясь предупредить собственного дядю, но воспоминания продолжали жить своей жизнью. В памяти Клепия остались те самые предсмертные чувства и образы, о которых он помышлял в тот момент. Пока зачарованный меч погружался в мягкие ткани Клепия, а острие разрывало кишки стража, дядя Флавиана вспоминал о том, как подобрал юного рыжеволосого мальчишку в одном из своих походов.

Вспоминал, как обучал его. Как был его наставником, как пытался рассмешить этого хмурого юнца, никогда не показывающего свои эмоции. Клепий любил своего ученика, но никак не мог подобрать ключ к дверце его сердца. Галарий всадил меч в живот своего наставника до самой гарды, смотря в глаза своего любящего учителя. Клепий до конца не подозревал своего ученика в том, что Духовор попросту решил завести спящего агента в стенах Обители ордена стражей.

***

Флавиан бился в конвульсиях. Страж пожирал его, а слезы заливали его лицо теплой солоноватой жидкостью. Он увидел только лишь фрагменты жизни трех разных людей, но этого хватило, чтобы оставить в его душе зияющую черную пропасть безнадежности и страха. Он всхлипывал и поражался тому, насколько этот бренный мир был несправедливым и страшным местом. Духовор закрыл свой рот и впервые за все время на его лице появилась гримаса сомнения и непонимания.

Павший встал во весь рост, расправил крылья и закрыл свои глаза, он нахмурился и его лысые надгробные дуги стали крышей домика для бесцветных безжизненных прикрытых веками глаз.

— Это не он, — нараспев произнес Павший, обращаясь к приемному сыну.

Флавиан не понимал, о чем говорил это могущественное древнее существо. Галарий ошарашенно смотрел на древнего мага, и не мог поверить в эти слова.

— Отец, этого не может быть, — мятежный страж недоверчиво покачал головой, его лицо сейчас ничего не выражало, из-за чудовищных ожогов.

Внешне этого заметить было нельзя, но Духовор прибывал в самом настоящем гневе. Десяток лет он пытался выследить того, в чьих жилах текла кровь, память которой позволила бы раскрыть все секреты. И оказалось, что все эти десять лет были потрачены впустую. Возможно ли, что до Галария донесли неверную информацию о месте пребывания мальчика?

— Это не тот мальчик, — Павший склонил голову на бок, подобно собаке, и устремил свой взгляд на трясущегося от страха Флавиана.

В этот момент мир казался для пастуха безмолвным. Вода Холодной будто перестала течь, не преследуя цели влиться в общей поток Делии. Языки пожара перестали пожирать ветви березового подлеска, а утренний туман перестал расползаться по всей округе.

— Убей его, — мягким бархатным голосом произнес Духовор и расправив свои крылья, с сотнями прикрытых веками глаз взмыл в воздух.

Флавиан с сожалением и болью смотрел на своего бывшего спутника, а может быть даже и соратника. На того, кто спас его от виселицы, и от Тени в болотистых лесах Верних Руд. На стража, который провел его через полные опасности леса, на ту глыбу, что был защитником для обездоленного и лишившегося всего в собственной жизни юноши. Из глаз мальчика продолжали литься слезы, подобно пещере, где медленно капали грунтовые воды на безжизненную каменную поверхность.

Мальчик смотрел на того, кто когда-то был мучимым собственным отцом и матерью, что испортили всю его жизнь. На того, кто был любимым учеником дяди. На того, кто убил его любимого дядю. На того, чья холодная зачарованная сталь сейчас остановила бьющееся и терзаемое мучениями сердце Флавиана.