Посвящается моей семье

Замани меня в рощу деревьев,

где берёзы рождают племя.

Уведи от печалей света, подарив

мне тепло и надежду.

Всё катится куда –

в лучшем случае,

но в момент начинает

стоять.

Мыслительный корпус

обшит кружевом,

собирающим пыль в

кулак.

Ты уедь тоска подальше,

захватив свой толстый

чемодан.

Ты была симпатичной

тёткой,

но тебе уже пора.

Лучше слейся с дождевой

лужей. Лучше стань

упавшей веткой.

Напоминай о себе иногда,

но только в качестве

временной соседки.

Все грёзы наяву

и в светлой памяти,

всплывают образы

давно минувших лет.

В порывах страсти дум

горит на небе та звезда,

что ярче фонарей вокруг.

Свет дня

уступает ночи

забирая жару,

забирая солнца лучи

Женский изгиб бедра на

горизонтальной плоскости кровати;

соблазнительный жар кончины сердца.

Сын Земли не целит — только сеет.

Кто ты? Где ты? И что тебе нужно?

Спелые плоды –

запах пота.

Ручная трость –

руки в мозолях.

Молодая дочь –

всем руки прочь,

но со златом

дорог гость.

Сострадает тот,

кто в прошлом умирал

за грехи свои,

за свои идеи.

И если после –

такой он выживал,

то выходил из племени

Халдеев!

С осанкой не гордой,

но твёрдой.

Похожий на мудрого

медоеда,

что подчинил пороки

своего внутреннего зверя.

Он внебрачный сын,

принц природы –

равновесия.

Его сострадание

не слёзы мальчика,

но крепкая рука,

сотрясающая все печали.

Останется висеть он

на Кресте –

живой и печальный,

как символ силы

человеческой –

первоначальной.

Вершина наглости зверя –

не быть пойманным

ловким охотником;

не быть съеденным

во имя другой жизни.

А мне бы…

всего лишь пару жизней в запас.

Я бы…

научился играть на пианино,

а ещё:

писал маслом картины,

даря свои куплетные мысли!

На шумной улице смычок маячит, меж лиц и тел

в кисти глубокой.

В потоке гаммы оров, криков; через все споры наугад,

скрипка в хаосе плачет — скорбь скрывается в её устах.

Он смотрит свысока на всех, горделиво отбрасывая

большую тень своего тела-профиля-лица, превозмогая

жар уединения.

Он смотрит строго на тех, кто (рой опущенных плеч) идёт

одинаковым строем.

Серенада тиши

вновь слышна за углом.

Снова сидишь один,

вокруг — непроглядная ночь.

В богом забытом месте,

на развалинах этой эпохи,

всё слышны соловьиные песни –

разносящие благие вести.

В свободных муках

странствия

можно найти клад

усыпанный золотом

знания

очень странных слов.

И дойдя до пика

перевала реальности –

выйти с другой стороны.

Прокладывая путь к

подсознательному

можно сорвать плоды.

Есть период в жизни,

когда у желаний

слишком много потерь,

что нету сил

терпеть давления.

Надо расстаться…

А затем,

стать тенью своей –

отпечатком на стенах.

Детство. Память юга снова уносит в горы.

Там каски погибших солдат,

спасение от потопа часто выходящих вод.

Светает вновь за окном. Прольётся ещё не один дождь,

погружая ум в воспоминания, в светлую пору юных лет.

Твёрдая (стылая) земля — напоминание, что не всегда

удобно копать. Для этого есть свой сезон ясности

внутреннего откровения.

Кощей искал так долго тишины

(завоевания и власть — темы прошлых дней)

Для него — старика, скопившего немного

золота,

есть единственная цель:

покинуть земли людей, посадить лес деревьев,

и уйти умирать в горы.

Всё забывается…

пустынный город блуждает

в собственной тени голых стен.

С надрывом тот

выслеживает мальчика,

что станет не мужчиной,

но голой стеной:

холодной и ровной;

Исполняющий волю

узаконенных праведников.

Себе блага творящих,

не ждущих.

Всей ночи помыслов личных,

под тенью идущих.

В заточении сидит господь,

он пленник разума людского.

Среди томов бескрайней

информации,

он был затерян, брошен всеми.

Туника белая смешалась с кровью;

всех помыслов дурных

нечистых прихожан!

Господь в умах стал просто

оправданием, для дел чужих –

под маской высшего закона.

Так серые будни

стали серыми днями.

Кто искал правды — тот отпустил.

Кто корыстен, не верен –

дарит свой поцелуй отцу небесному,

что сидит в темнице на узколобой

цепи.

Здесь никого.

Стоит пластинка на повторе

простого ритма.

Хозяин заведения, закрыв глаза,

слушает свои глухие мысли.

Среди руин бетона,

среди ночных фонарей:

чье-то эхо грохочет,

гложа эго своё.

Пьяная карусель

пропахла прошлым

и банальной скукой.

Лучше в тишине

послушать песни

шагов людей

за железной дверью

своих страшных снов.

Мучитель животных –

сам мученик с рождения,

распятый явью.

Где сила притяжения

тепла обошла его,

оставив напоследок –

холодные стены бетона

после расстрела.

Любые дары –

знак сомнений,

диапазон скрытых

подтекстов.

Нить тревоги,

что нашла иголку

в стоге,

вшила себя

в моё пальто.

Я иду в нём

по подворотням,

и мне холодно

даже днём.

Тень сомнения

(куда идти дальше?)

отбрасывает свой

силуэт. Я человек

с туманной целью,

мне идти

неизвестно лет.

Среди гор бетона,

сквозь мрак пыли.

Через засаленные шторы –

мечты увиты.

Там запах неба,

да,

там пахнет рассветом.

Воочию где-то,

но не к нам передом.

А мечты эти ярки

и плывёт прохлада.

Так далеко она,

но кажется рядом.

Перед смертью воздух

слаще девы.

На полях душистых,

на холмах увитых,

понатыканных сосен

(и красных ягод) –

равновесие кроется,

нежно прячась.

Я стена в арендованной комнате. С обоями на теле

цвета мяты. Я стою здесь среди худой мебели,

сюда никто не заходит, никто меня не знает.

Ночь глубока и нежна,

и в одночасье,

сливаясь телом,

скрываются морщины

лет прожитых,

и тех глубоких,

что ждут впереди.

Вечер сменяет день –

ночь накрывает обоих.

Люди,

что не ложатся спать –

представляют опасность

для тех, кто хочет покоя.

Пробегающий дистанцию

несётся к цели

как? звонко чеканя подковой!

Птичий щебет стих.

От тишины я –

оглох.

Узкие улочки — всё, что осталось от муравьиных домов.

Распластавшись вширь без окон,

без интерьера — большой здесь храм одинокого бога.

Шаги тяжёлых ботинок слышны поутру у дома;

война пришла во двора и сёла, время беречь урожай.

Один лишь миг, одно мгновение-пшик

нас отделяет от радостных событий,

вопросов, ответов, либо от слёз.

Уже вечер. Я в нём стою по ноги, захваченный нитями ветра,

и мысли мне шепчут: «сейчас бы на море…»

Смотреть на спокойные волны, вдыхать аромат песка. Узнать

на каких ветвях поют птицы и главное (куда смотреть?) понять.

Хорошо там, где нас нет, но разве мы — плохо?

Гипноз. Зрачки расширяются. На фоне танцующий юноша

держит за талию чью-то жену.

Ей нравится внимание. Она уже не молода, но аппетит её

только растёт.

Вся улыбается.

Дурашливая такая! Ей уже всё равно,

что станет с седым её мужем — добровольцем в цирке,

опустившего голову в пасть непредсказуемому льву.

Машины не пускают меня, снова на светофоре — красный.

Дорогу скоро поглотит тьма, а фонари разожгутся жёлтым

Свобода выбора. Глаза ребёнка ищут цель — своё предназначение.

Выбор…. Свобода….

Звучит высоко и красиво, но на деле — работы непочатый край.

Как горделиво юный избранник несёт эти слова. Как знамя, как

гимн по жизни!

А чуть позже:

суета, обязанности, слой проблем и всё некогда, некогда

погрузиться в мечту и стать ковбоем с диких земель своих романов.

В небе лазурном птицы

стаей летают во сне,

приходя к людям

в беззаботное юности время.

Крик плода –

сезон несчастий.

На свет появляется

не то ангел с небес,

не то антихрист –

пустивший семя знаний.

Но хуже существа,

что смел сокрыть

свою истинную кожу,

только крик плода

в сезон несчастий.

Я говорил с птицей у дома –

птица пропела, что она устала.

Я разговаривал с рекой на Мойке,

она плакала от того, что устала.

Да и ветер, пролетавший мимо,

говорил, что природа устала.

В сложный час печали

вейся прохладой, вейся.

Сплетение идентичности

бросает из стороны в сторону

идущего «его» по пятам — следом.

Она же вся в нежном,

ждёт своего часа, своей минуты

наедине с будущим стариком.

А он всё молодится, убегая от тени;

Играет в салки с ней, всё тешит эго!

Обманывает себя словом неаккуратным,

безмолвным шепотом

умоляя остаться на мгновение истины.

А после, пуст карман брюк,

не зашит тонкой нитью

и только слышно, что –

«скоро всё будет, как и должно,

как у всех прочих!»

Бедняки богаты на фантазию,

но и они скучают по матери,

и по тем, кто ласкал их шевелюру.

Она прощает ему ложь,

его безумие, его мечты,

что развесились бельём на морозе.

Когда наедине они,

он сыплет на голову (от своего отчаяния)

медные монеты, называя их золотом.

Снежная пустыня

навеяна стремлением

перевернуть понятие

о своей природе.

В серафимовой роще

пропадают люди

(ай люли, люли)

И секунды против тебя

поднимают грозящий кулак

над головой создателя,

заставляя содрогнуться

сыпким телом.

Так легко забыться леностью

и упустить самое важное,

самое сокровенное:

молодость мышления, желания…

Которых по юности не сосчитать

по пальцам, а в старости, в час

смерти, иметь только одно:

избавление от…

Бытия,

и от всех желаний, привычек,

нажитого злата.

Ведь каждое осуществлённое

достижение

исчерпывает желание его иметь.

Каждая улыбка новому в будущем

ровняется грусти.

Что же делать кролику, попавшему

в ловушку пищевой цепи?

Как ему сделать невозможное?

Сделать скачок на пути своей

эмоциональной эволюции!

Как начать жить с волками,

став охотником?

Курок спускается единожды,

слова –

постоянное эхо.

Страсть атаковала Гермеса

на ярмарке,

под открытым и ясным

небом.

Укротитель знает все повадки,

знает характер укрощаемого им.

Он создаёт иллюзию взгляда –

зеркала,

отображая себя и свою скорбь.

А ещё:

одиночество по всему на свете.

Он открывает свой секрет, свою

тоску,

взамен получая покорность

уставшего инстинкта воевать за

свободу,

где голод доводит до безумия.

Паразит сидит в голове.

Там его дом, там он хозяин.

Вся мебель

расставлена по его вкусу.

Он работает библиотекарем,

оберегая страшные тайны.

В пустой комнате, где обнимали стены;

где чёрно-белым стал не снимок в плёнке…

Стоит ребёнок чумазый и раздетый,

он хотел совсем другую жизнь.

Каждый новый день дарит возможность

воспрепятствовать разложению и лени.

Сделать жизнь (где нету точных целей)

чуть интереснее и веселей.

Придумать в образе себя и имя;

быть на страже идей.

В фантазиях скрыта сила

провождения наших дней.

В час слепоты,

когда невидно острова

(который можно найти)

ищи его

в утреннем блеске солнца.

Всё живое — хрупкое,

всё живое — крепкое.

Запертый соловей поёт в клетке.

Золото лучей солнца

скрывают ржавые прутья.

В крыльях спрятан ключ на выход;

хозяин этой клетки сам соловей.

Он не выходит за границы,

он привык к тесноте.

Здесь чувство обретённого дома.

За клеткой и стёклами

поле агрессивных птиц.

Соловей за решеткой чувствует

свою защищённость.

Поздний и такой печальный сентябрь смотрит в спину;

Шевелит волосы, охлаждая пыл дождём,

это жестокость моего обозлённого имени.

Куртка не в сезон, шея наружу. Промозгло здесь,

и чувство, что везде не твоё — чужое…

И в светлый день,

да и под натиском неизмеримых туч,

всё идёт человек тенью связанный.

Не оторвать головы,

он не изменит привычке:

тень без глаз и ноздрей

оставляет лишь силуэт.

Порок этих дней и страх (возможной)

праведной ночи так и не даст тени

стать снова человеком.

Ни глаз не дать, ни ушей, ни характера –

только ноги спешат.

Нервные стрелки часов

(у всех другое)

время течёт для людей.

Осенью,

во второй половине сезона,

особенно красиво море.

Моряк на суше,

что тигр в цирке.

Ему непривычна

среда толпы и

нагромождений.

Он подчиняется

из соображений

воспоминаний

дрессировки.

Кладётся джазовый ритм

на площадь минувшего.

Мальчик тянет монету старухе

в надежде снискать похвалу.

В корысти вора сидит ребёнок.

Обиженный родителем,

не обласканный с пелёнок.

Обученный терпеть боль:

он не верит в свято.

Его рука чужое берёт,

как всем расплата.

Путь далёк по себе,

он не обусловлен дорогой.

Он без отрезков в виде

заправок.

Атмосфера Земли подобна утробе матери.

Её стены, её вещество — спасение

от внешнего космоса — действия,

пытающегося свести сидящую внутри волю

(к числу не делённому)

Всё распадается на части,

с тоской в груди и

каменным спокойствием.

Слепок без лица похож на божество,

устремившее свой слепой взгляд

в стену.

Только зритель

(впечатлительный ребёнок)

может представить,

выдумать грозные глаза,

да недовольно сдвинутые брови.

Найти причину недовольства в себе.

Начать молиться на непонятном языке

и верить в спасение своё

из внешней оболочки формы.

Содом уже устарел, как слог и как идея.

Достигнут пик, а значит — время заменять.

Противоположное направление на юг

принесёт в себе беззаботность, свежесть

и уют.

С тобой и в радости, и в печали –

ты! Одинок среди кустов сирени.

Запах её лепестков — сводит с ума,

но ты! Не трогаешь и не рвешь,

чтобы её не испортить.

Яркая звезда горит без контекста.

Ей несвойственно оборачиваться

назад.

У неё имеется свой цикл выгорания,

и только остатки света прошлого

рвутся вперёд.

Пластика её тела невольно волнует сердце.

Эта ножка — циркуль, поворот.

Туловище описывает идеальный круг

чертя точность,

простоту сложной формы.

Слова…

Сколь сильны они;

как берут меня за ворот

с напором в тиски!

Каждый крик,

не мне, так… чьё-то блеяние –

разносит спокойствие в дребезги.

А мысли –

мои милые спутники,

(личное электричество)

всё силятся отстраниться,

став частью спокойствия!

Могучей силой равновесия

в шатком пространстве

резонансных конвульсий.

Отмени перелёт, закрой глаза ярким светом фонаря,

что крепко сжимает рука.

Вот сон в январе, ты помнишь? Пот по спине и день не впрок!

Так случается, и после стольких моментов опять:

страшный сон становится повседневным проклятием.

Напоминает о себе, кричит в ухо «сейчас», а больше…

ничего и не слышно, только ужас дрожит в зубах,

утопая в сомнениях.

Смерть одного меняет жизнь другого,

с издевкой выбирая души милых;

Судьба твоя мою меняет снова,

от случая не скрыться в темноте.

Маленький берег

построен из прутьев

желез загнивающих вод.

Струится и плещет

вода цвета хаки.

Нырнуть ли?

Не знаю.

Попробовать стоит.

В синем цвете ночи

лейся прохлада, лейся.

Заполни собою пространство,

превращая грусть в глубину.

Насекомое летит по свету.

Оно рождается не зная где-то.

Оно просыпается к лету,

то насекомое, что летит по свету.

Холодный ветер провинции

обдувает пешеходам лица.

После знойной жары –

приятно пониженный градус.

Ночь

свет ложится

деликатней обольстителя

сердец

Так много

закрытых дверей

здесь

Ищут обычно ключ

(приберегая отмычку)

где

её не увидят

Деревья здесь усыпаны снегом,

сохраненные живьем –

стволы надежды.

От света фонаря до следующего столба

отсчитывается десяток шагов.

Между первым и последним –

тьма между строк.

Он спокоен внешне, но на деле

мечтает оказаться, как светлячок,

как любая мошкара –

под светом горячей лампы.

Залихватский паренёк на санях барыню везёт.

Да в назначенный час, да на танцы привезёт!

Я свидетель первых дождей в январе.

Я держал свечку при становлении мысли.

А ещё обезвреживал кучу идей

своей леностью непокорной!

Я вёл счёт игры под запись, и считал

количество ресниц, выпавших за этот год.

Уносил с собой печаль, оставляя себя виноватым.

В долине на севере стоит заброшенный дом,

заброшенный дом.

В нём покоятся вещи людей, которые когда-то

жили в нём, жили в нём.

Упрямая птица,

что взгромоздилась на ветке –

не надо подачек твоих певчих.

Женщина и мужчина

предаются утехам в ночи.

Её ребёнок сегодня

видит страшные сны.

Ирис так пахнет, что нет сил устоять.

Хочется сорвать маску

и кричать, кричать!

Хорошо,

если твои мысли

принесли кому-то свои смыслы,

хотя бы в каком-то промежуточном смысле.

Хищному зверю

неизвестны понятия

пощады или зверства.

Он не берёт излишек,

он ни во что не верит.

Рождённый под знаком неба,

вдохнувший вечернего воздуха,

кричит о своём рождении.

Площадь любви, улица тоски –

здесь музыканты просят монет.

Здесь, за витриной магазина,

сидит рабочий человек.

А под ногами только плитка,

только толпы ног на ней.

А вдали играет скрипка –

звуки юности моей.

Слева, справа рой домов –

историческое знамя;

в них живут отцы отцов –

коренные монсеньёры.

Что не угол — павильон

под открытым небом.

А за следующим углом

налетают браконьеры!

Всё тело ломит, в голове бардак.

Не выспаться мне больше

в родительском доме.

Стоишь в тени света,

смотришь — закрыв глаза.

Чудо проходит мимо

в пустых глазах.

Тихая светлая ночь.

Ничего не может быть лучше,

чем ходить босиком в темноте,

где давно уже не было солнца.

Фонари заменяют его

вдалеке, освещая дорогу.

Просвещая мысли людей

тем, которым не спится сегодня.

До того, как зайдёт солнце,

я хотел бы увидеть лица:

счастливые, светлые лица.

Сидящие в тени на лавке

с обласканными сердцами.

А ещё, среди солнца

и его тепла вездесущего,

я хотел бы увидеть старуху

не просящую, но дающую.

Говорят — человек грешен.

Да. Он грешен,

часто бывает жестоким,

немилосердным.

Любой отрезок замкнут

с разных сторон — хвостов.

Любой цикл прекрасен –

даже с плохим концом.

Перо –

бритва на листах,

что являются

полем для битвы.

Слова в доспехах

с заточенными

чернилами-пиками,

пробегая строчку за строчкой:

оставляют на полях

заметки — оборванный табун!

Уже давно пропала гордость.

Из глубины души слышу я…

совесть.

Она съедает эмоции,

настроение в целом,

и всё разум вторит:

«исправь это, ты не бесполезен!»

Греется у костра лицо, лишенное навязчивой идеи

к трансформации.

После дождя в багровом небе

собираются мысли огней,

разговоров, улыбок.

Телесный компас желаний

горит огнём страсти.

За углом в провинции…

так неспешен циферблат

часов.

А улицы пусты,

так тихо и так спокойно.

Сердце радуется благодати,

но ум всё мечется

в поиске сражений.

Крик сонной боли

вызывает вопрос

причастности окружения;

вопрос предательства,

либо ошибки не всех,

но Нас,

что не доглядели, не

приласкали в тревожный

час.

Если я не вернусь,

пусть знают:

я не был сломлен.

Пусть видят гордый

профиль мой,

что знамя «человек»

пронёс над головою,

не став из него

делать тёплый кров.

Говоря простым языком:

все мы люди, все мы грешны.

Неся общее знамя,

все мы уповаем на волю божью.

На деле, что же имеем?

Разные судьбы и разные смерти.

Цвет улиц –

серый.

Среди руин бетона,

пирамид свалок;

Через промоченные

спиртом лавки…

Я иду меж разбитых

стёкол.

Мне тепло под эгидой

сумасшедших судеб.

Ты слишком влюбчива,

слишком доверяешь

своим гормонам.

Есть вероятность попасть

в ловушку зверя.

Тогда,

опьянив тебя, речами

сладкими заговорив,

он заберёт сердце твоё

в заколдованный лес,

отняв избирательно память.

Волны! Всплеск!

Волнуется Каскад

в своих границах.

В тишине, наедине с мебелью,

слышен гул шагов подобный хороводу.

Время –

бескорыстный кнут,

что ударом своего созидания

определило

весь срок мироздания.

Ветер — последнее, что осталось на Земле.

И немного речек, и немного холмов.

Немного природы, так мало природы!

И немного земли, но ее всё меньше.

Синее море,

море всех людей.

Мой голос напротив –

отголосок зверей.

Я вижу тебя вскользь,

ты крылатая птица.

Твоя тень –

продуманная богом частица.

Солнце над нами тоже море,

но как от общего к частному.

Смерть зимой найдёт журавлей,

а я проживу точкой вселенной

наших рук в ней.

Я устал…

Видение ты.

Моё желание.

Недосягаема,

разве в мечтах.

Мысли вычерчивают

твой неповторимый

контур.

В услужении господа — люди,

что не ходят прямо к цели.

В услужении люда — господь,

который был рождён для этой цели.

Цель рождения — порок, что создаёт

неповторимое явление пространства.

Любовь возбуждается микробами.

Движения рук бывают скованными.

Листья летят желтыми,

а ложатся грунтово-холодными.

Ночь щедра на гостей,

что окунувшись в сон

под её невидимым покровом;

не ищущих ни веселья,

ни покоя,

протаптывают вновь и вновь

поросшие травою тропы.

Завидев чужих богов на перекрёстке –

сворачивай в сторону.

Всегда всё наладится:

сегодня, либо завтра.

Без этого реальности

никак.

Её жизненные коды

чередуют: один — ноль

(хорошее — плохое)

и только так!

Когда откроешь глаза свои –

сухие раны боли,

увидишь зори горизонта –

счастливая пора.

Рука равняется руке и стопы как влитые по длине.

Плечи от грудинной середины, что два отрезка

равной половины.

Законы несгибаемы, для всех одни и плевать,

что ситуации тонки.

Стандарты качества одинаково свяжутся,

прокрустовой петлёй концы подшиваются.

Я смотрел на опавшую листву, что шелестела на ветру.

Так давно это было под навесом невысокого дома,

который был так близок.

Свесь ноги с дерева, почувствуй тепло ветра.

Вейся гроздью сладких ягод…

Пустые,

холодные дворы.

Из окон свет горит –

мы не одни.

Слоняемся по

бесснежной зиме.

Город большой,

но такой же,

как все.

Много людей здесь,

но кто они все?

Укравший однажды

чувствует вкус победы, радости.

Так прекрасно иметь побрякушку,

да задаром.

Вор — его вторая натура,

тень на снегу в полдень.

Но ночью (под одеялом)

лежит человек,

преисполненный сомнений и скорби.

Сон смешного человека –

полная противоположность общественной культуре,

его элегантным манерам и острым словам.

Мне нравится притворяться

мёртвым,

лёжа в постели обнаженным.

Редко дышать, не вздымая

грудь.

И отпустив свои дела и тревоги;

заботы, постоянные нужды –

просто лежать не мечтая,

просто притвориться вещью

ручной работы.

Стоять в интерьере — всё,

что нужно.

Главный соблазн — всё обдумать.

Мёртвый — не значит плохо,

скорее факт бытия.

Ведь единственное доказательство

жизни — её конечность.

Карусель,

карусель — ты начинаешь вокруг своей оси кружить,

разгоняя ветер.

Карусель,

карусель — все на зверятах, сидят на своих местах:

от рождения и первого крика, до тонкостей личных

проблем.

Карусель,

карусель — ты повторяешь события очень тихо,

меняя немного фон, и снова кажется острой

банальная ситуация.

Карусель,

карусель — всё начинается опять, всех уже тошнит.

Хватит. Дай же отдыха одним, сажай других.

Белый пароход уходит с пристани,

где не купить билет.

Человек позабыл

о присутствии смерти.

Забыл человек,

что глаз она не сводит.

Её нутро бессонно –

это бесспорно.

Бледность танец красит. Голодный взгляд источает:

знание, характер, непокорность.

Ты прекрасна по природе своей — естественная наглость.

Они твёрдо решили уйти из квартир.

Он — за рулём ржавой «Волги», заезжает

только за «своей», остальные трое друзей

ждут на остановке.

Что отличает человека от зверя?

Умение погрязнуть в принципах.

Во снах всё чаще вижу

близких мне людей.

Тех, кто далеко сейчас

и тех, кого нету уже с нами.

Но во сне,

да в хороводе –

все мы там дружны!

Там с ними мне не одиноко.

Во сне мой праздник души,

мой настоящий день

воссоединения.

Но!

Если я умру?

Что тогда?

Страх смерти –

прижизненный порок

малых и больших сердец.

Дышит механический организм

общества новых нравов;

порабощенные цифры –

поработили весь мир!

Когда на душе бардак;

когда кажется, что жизнь –

пустяк!

Когда начал напрягаться,

что бы просто дышать!

Продай имущество,

да раздай бедным.

Уедь автостопом далеко туда,

где круглый год танцы и лето!

Ты возьми меня далеко

на деревянной рыбацкой

лодке.

По большому аквариуму

налегке

мы без пищи будем искать

ответы друг в друге.

На тротуаре всё больше воды,

скопищ зеркальных путей.

Нет в этом месте святых, только уставший

голод.