В авторской редакции

Литературная версия Валерии Гуменюк

Дизайн обложки, рисунки и оформление Юлии Межовой

В книге публикуются фотографии из личного архива Юлии Пересильд

© Ю. Пересильд, текст, фото, 2023

© В. Гуменюк, текст, 2023

© Ю. Межова, иллюстрации, обложка, оформление, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Я чувствовала, что мне очень нужна книга про космос. Мне кажется, что все интервью, которые я давала на эту тему, очень натянутые – потому что попросили, потому что надо. Когда тебе задают вопрос, нужно быстро на него ответить. А для меня это очень сложно. За ответом на каждый вопрос находится огромный пласт этой истории. Поэтому во многих интервью я просто говорю: «Было классно, здорово, волшебно». Ничего и не скажешь толком, по-настоящему, только какие-то формальности. Как будто это не мои ответы – нет, мои, конечно, но не от сердца. Хочется изложить все самой, чтобы получилось так, как я вижу, как я чувствую.

Эта книга для меня – необходимость. Во-первых, хочется сохранить на память все свои эмоции, переживания. Они такие яркие и глубокие, что вряд ли сознание сможет долго держать их в себе. Память как жесткий диск, который нужно чистить, ее нужно будет заполнять чем-то другим. Придут другие роли, другие впечатления. Я решила, что, рассказав о полете в космос, запечатлев эти воспоминания на бумаге, возможно, я смогу их отпустить, предварительно сохранив.

Сразу прошу прощения у тех, о ком говорю в этой книге. Прошу на всякий случай – никого не хочу обидеть, ибо каждый, кто есть на этих страницах, дорог мне по-своему. Но история, рассказанная здесь, увидена моими глазами и прочувствована моим сердцем. В чем-то она очень даже субъективна…

Но главное: эта книга, как и наш фильм, – для вас, мои зрители и читатели. Вокруг проекта много сплетен, много неправды. Я очень хочу поделиться моими самыми сокровенными переживаниями именно с вами. Хочу, чтобы вы узнали о том, как это было. Узнали от меня самой, вместе со мной совершили космическое путешествие и поверили в то, что невозможное – возможно.

Ну, поехали?

Бред. Невозможно – так я отнеслась к этому вначале. Очень хорошо помню тот день, когда увидела объявление на Первом канале: стартует отбор актрис на роль в фильме «Вызов», съемки которого будут проходить в космосе. Режиссер фильма – Клим Шипенко. Я подумала: «Господи, еще одно шоу. Вероятно, будут снимать в павильонах». У меня ни на сотую, ни даже на тысячную долю процента не возникло ощущения, что это правда. Да ладно, думаю, бред!

Потом мне позвонила Лиза, президент моего фонда «Галчонок», и сказала: «Пересильд, тебе надо лететь в космос! Галчонка с собой возьмешь, символ фонда. Будешь хорошим примером для наших особенных детей, покажешь им, что невозможное возможно».

Я позвонила моему знакомому, Эдуарду Илояну, – он возглавляет продюсерскую компанию «Start», которая должна была снимать «Вызов». Уточнила, правда ли все это, и спросила, могу ли я хотя бы пройти медкомиссию. Дальше, абсолютно не веря в то, что все это происходит на самом деле, я, как и другие участницы, подала заявку: требовалось записать на видео, как я читаю письмо Татьяны из «Евгения Онегина». После того как я отправила запись, прошло четыре месяца, но мне так никто и не ответил. И я уже ничего не ждала.

7 марта мне позвонили и сказали, что нужно ехать на медкомиссию (спасибо Эдуарду Илояну, который вспомнил обо мне и моей просьбе). Для меня это был шок. На тот момент я решила, что в проект меня уже не пригласят. Я была в Грузии, на съемках – оставался крайний съемочный день. И вечером, накануне, когда я была в гостях у моих прекрасных грузинских друзей, пришла благая весть: мне нужно проходить медотбор в космос. Неожиданно. Волнительно. Странно. Да, вроде бы я сама всего этого хотела, сама подавала заявку. Но все равно неожиданно – и неожиданным теперь будет каждый новый день. Каждый новый день будет приносить сюрпризы. 7 марта – день, который надо запомнить.

Начались телефонные переговоры: от меня требовали, чтобы я отменила съемки в «Солнечной линии» у Бориса Хлебникова, отменила все спектакли и начала проходить отбор в проект. Конечно, никакие съемки и спектакли я не отменила, ибо не могла подвести своих коллег. Поэтому градус этих разговоров был высок. Я привыкла жить в сумасшедшем ритме, в постоянном нервном напряжении. Но с момента, как космос ворвался в мою жизнь, накал страстей дошел до предела. А тут еще по телевизору шла «Угрюм-река», фильм обсуждали, равнодушных не осталось. Было много отзывов, и восторженных, ну и других, конечно, тоже.

После Грузии я сыграла десять спектаклей подряд. А еще столько дел дома… Впереди маячил отбор. Нужно было строить какие-то планы, но как их строить – было вообще непонятно. Неизвестность. Впереди была полная неизвестность.

Помню бесконечные истеричные разговоры, выяснения, состоится ли моя встреча с экипажем Олега Новицкого, который улетал на МКС в апреле, – продюсеры заранее предупредили, что без нее вероятность участия в проекте – нулевая. Тогда я впервые в своей жизни решилась на отмену съемочного дня – у Бориса Хлебникова. И вдруг накануне мне говорят, что встречаться с экипажем будет другая актриса – так решил Клим Шипенко.

Прошло всего двадцать дней с того момента, как мне сообщили, что я участвую в проекте, еще даже не начался отбор, а было уже очень нервно! И я поняла, что в этой ситуации меня спасет только одно – встреча с моим Мастером, руководителем нашего курса в ГИТИСе Олегом Львовичем Кудряшовым, и моими любимыми однокурсниками. Что нам надо просто сесть за стол, обняться, нацеловаться…

27 марта – День театра. Мне кажется, мы никогда раньше не отмечали этот праздник, собираясь вместе за одним столом. Все приехали ко мне домой: Паша Акимкин, Лена Николаева, Наташа Ноздрина, Олег Савцов, Рома Шаляпин, Женя Ткачук и даже Мастер, что бывает крайне редко! Из Грузии я привезла вино и чачу. Мои дочки, Аня и Маша, приготовили хачапури – они сами научились этому. Мы заказали из грузинского ресторана полный стол еды, и скатерть тоже была из Грузии!

27 марта мы отметили День театра за все те годы, когда мы его не отмечали. Я, конечно, знала, что никто из моих друзей не будет болтать, поэтому сказала им, что буду проходить отбор. Мы смеялись, пили вино… Разошлись около шести утра.

На следующий день, 28 марта, у меня была фотосессия, а 29 марта начался отбор в ЦПК – Центре подготовки космонавтов.

29 марта 2021 года – этот день помню поминутно. Во-первых, это день рождения двух очень важных в моей жизни людей – моего Мастера, Олега Львовича Кудряшова, и Станислава Сергеевича Говорухина – для меня совершенно особенная дата.

Я ехала два с половиной часа до Центра подготовки космонавтов в Звездном городке. Очень нервничала и даже злилась, ибо после тяжелых, нервных съемок в Грузии, после нескольких спектаклей подряд, после бурного отмечания Дня театра – абсолютно разбитая, ненакрашенная, направлялась туда, где следовало быть здоровой, красивой и полной сил. Куда? На кастинг и медосмотр для допуска к участию в проекте. Два с половиной часа я внушала себе, что смогу, что вот сейчас выйду из машины – и силы появятся. Не внушила, не появились.

Я вышла и подумала: «Буду относиться к этому как к важному опыту. Я просто наблюдаю за совершенно новым для меня миром, людьми, традициями, знакомлюсь с новыми правилами игры. Короче говоря: попробую быть собой, не актрисой из Театра Наций, не звездой с экрана, а просто девочкой из Пскова».

Надо сказать, выросла я совсем не в тепличных условиях, и эта закалка меня никогда не подводила, не подвела и тогда. Но об этом я узнаю еще очень и очень нескоро. А пока меня встречает Леша Спектор – начальник отдела организации подготовки ЦПК, но кто он такой, я узнаю чуть позже. Вообще (маленькое лирическое отступление) я обо всем и обо всех узнаю чуть позже – нет, много позже. Сейчас я белый лист, пустой сосуд и еду с распахнутым сердцем в новый мир. Буквально – новый мир. Я попадаю в место, напоминающее мне кадры из советских фильмов.

Заходим в медкорпус. Длинные коридоры. Много девочек-претенденток, все красивые, накрашенные, приветливые. Всем интересно, кто что спрашивал, кто чего боится, кто верит, кто не верит, что все происходящее – правда. Все бегают, кругом суета. Какие-то люди с камерами – кто это, я тоже пойму позже. Меня сразу «опетличили», то есть надели микрофон, и сказали, что будут снимать. Я даже не успела толком ничего возразить, как все началось.

Ко мне «прикрепили» медсестру Инну, красивую женщину с добрыми и грустными глазами. Первый осмотр, первый кабинет, терапевт Марина Эдуардовна – взрослая статная женщина с прической, накрашенная. Строгим (поначалу) голосом:

– Фамилия, имя, отчество?

«Ого, – подумала я, – вот так? Ну, окей».

– Пересильд Юлия Сергеевна.

– Год рождения?

– Ноль пятое ноль девятое восемьдесят четвертого.

Еще вопросы… Я смотрю на нее и думаю: «А когда мы просто поговорим, без этих формальностей?»

– Вредные привычки?

– Имеются.

Она сделала паузу, улыбнулась, понимая, что я шучу. Наклонилась ко мне и спросила:

– Количество?

– Минимальное.

– Тогда пишем: «Нет».

После приема врача мы с девочками пошли обедать в столовую… Это, конечно, были те еще впечатления. Абсолютно советская столовая, какие раньше были в детском саду, в моей школе, когда-то давно, в далеком городе Пскове. Кусочек масла, кусочек хлеба, очень вкусная каша, бутерброды… Ностальгия…

Сидим за столом, разговариваем только об одном: «Как вы думаете, это реально? Это может произойти? Или это просто какое-то одно большое шоу, правила которого мы пока совсем-совсем не знаем?»

Честно – я не очень была уверена, что пройду дальше. Каждый день думала, что сегодня – мой последний день в проекте. Конечно, мне хотелось пройти отбор, было бы странно, если бы мне этого не хотелось: ради участия я отказалась от главных ролей в трех полнометражных фильмах, от главной роли в театре. Мне тогда поступало много классных предложений от интересных режиссеров. И меня разрывало на части: с одной стороны, неизвестно было, пройду ли я отбор, состоится ли вообще этот проект и не розыгрыш ли все это. С другой стороны – спектакли, гастроли, интересные предложения в кино, а ведь это, в том числе, и мой заработок. А если меня примут в «Вызов», я должна буду отказаться на три месяца (а в результате оказалось – почти на год) от работы, от того, что приносит деньги. То есть в тот момент мне нужно было сказать всем этим предложениям «нет» и шагнуть в неизвестность.

Это был тяжелый период, я много нервничала, переживала. Как это так – отказаться от всего? Дети спрашивают: «Мама, куда мы поедем летом? Как мы проведем отпуск?» Вся семья смотрит на тебя как на сумасшедшую, которая все время где-то пропадает: утром уезжает, вечером возвращается. А как жить дальше? Какие планы? Я ведь не одинокий человек, от меня зависят многие: мама, папа, дети, собака, няня… Любой съемочной группе заранее, за несколько месяцев до начала проекта, нужен ответ, будешь ты сниматься или нет. А театру необходимо продавать билеты на спектакли и нужно знать, играем мы в мае или в июне или нет. Все спрашивают: «Что будет?» А я не знаю, что будет.

Ощущение неизвестности длилось достаточно долго, и это был очень неприятный период. Каждый день мне звонили из театра или из кино с предложениями, и все время приходилось говорить: «Нет, я не смогу». А сама я в это время думала: «С чего ты взяла, что не сможешь? Может быть, сможешь». Но приходилось отказываться. Хотя тогда о моих перспективах, в случае если я пройду кастинг в «Вызов», никто со мной серьезных разговоров не вел. Я не знала, как будут развиваться события дальше, что меня ждет. На любой мой вопрос, что будет, если я пройду, мне отвечали: «Сначала пройди». И, конечно, эта неизвестность еще больше разжигала желание пройти. Внутренний выбор был сделан.

Каждый день я вставала в 5:30 утра, чтобы успеть приготовить детям завтрак, собраться, привести в порядок мысли, и отправлялась в Звездный городок. Сил и энергии было много. Пыталась успевать все и сразу.

Я часто вспоминала о съемках в Грузии. Что за удивительный это был период жизни! Очень нервные съемки, обиды, недопонимания, ссоры, но такая красота вокруг… Думаю, этот энергетический заряд очень помог мне выдержать испытание космосом. От съемок – два полнометражных фильма подряд, «Нина» и «Солнечная линия», – я уже пришла в себя и думала, что наконец смогу выдохнуть, ждала, что появится свободное время для накопления идей и мыслей.

Мне хотелось передышки и расслабления, однако я предчувствовала, что это произойдет нескоро, хотя… Каждый день был шанс вылететь с проекта. Это я тоже понимала. Обидно, досадно, если со мной не случится космическое приключение. Шансов было мало, но почему-то я упорно верила в успех.

Блин, мне тридцать шесть. У меня двое детей. Здоровье? Да фиг его знает. Я его никогда не проверяла. Все мои врачи – акушеры-гинекологи. Я не практикую ЗОЖ, мало сплю, работаю как лошадь, курю. Вот зачем я начала курить? Бред. В тридцать три года, выпуская спектакль «Грозагроза», я закурила на сцене. Катерина меня внутренне испепеляла. Помню, как вышла с прогона, купила пачку сигарет и, пока шла пешком до «Белорусской», выкурила ее целиком. Всё, начала курить. До этого запах сигарет вызывал у меня рвотный рефлекс. Терпела, когда курят рядом, но не могла даже представить, что возьмусь за это сама. Смешно. Ладно, надо завязывать.

Нет, мне не пройти врачей. А внутри уже все кипит: «Как так, я не прошла?! Не смогла?! Нет, так не может быть! Я слишком этого хочу! Надо пройти, надо преодолеть! Дело принципа!» Я чувствую, что на меня не делают ставку. Вот это и разжигает силы! С экипажем встретиться не дали, значит, в меня не верят. Люблю, когда в меня не верят. Это дает много энергии. Посмотрим.

5 апреля начался самый сложный этап отбора – в Волынской больнице. Я – в третьей группе претенденток, первые две прошли испытания на пару недель раньше. Поэтому я уже заранее знала, что Волынка – это жесть. Многие ее не прошли.

Я оказываюсь в палате вдвоем с одной из девочек-претенденток, хотя знаю, что другие из нашей группы лежали в отдельных палатах. Бешусь, злюсь. Очень хочется послать кого-нибудь на три заветных буквы. Но вместо этого иду гулять по территории больницы, в бешенстве прохожу тринадцать километров и возвращаюсь. Параллельно пью ужасающую, блевотную жидкость для колоноскопии. Утром было огромное количество обследований: кровь, МРТ всех видов, КТ, гинекологи, неврологи, гастроэнтерологи, УЗИ, рентгены… Бесконечные хождения по кабинетам, бесконечные телефонные разговоры с моим директором Наташей…

С нами Татьяна Ивановна, интеллигентная взрослая женщина. Она внимательно меня изучает. Я изучаю ее. Мне скрывать нечего. Думаю, она это чувствует.

Ночь перед исследованием. Мы с девочкой, с которой до этого и дня не были знакомы, по очереди бегаем в туалет – чистит нас жестко. Болтаем о чем-то несерьезном… Она спортивная, здоровая и много мне об этом рассказывает. Я смотрю на нее, куксюсь. Ничем таким спортивным, сильным, здоровым я похвастаться не могу. Моя работа – в другом. Это бесконечное нервное потребление самой себя.

Ладно. Начинаю смотреть сериал «Хэппи-энд». Смотрю всю ночь – не спится. Плохо, тошнит. Болит живот, крутит. Терпим.

Утром моей соседке вдруг сообщают, что она не прошла. В палате повисает напряженная тишина. Я готова провалиться сквозь землю. На самом деле я в принципе ненавижу соревнования – плохо чувствую себя и когда побеждаю, и когда проигрываю. А сейчас вижу, как она переживает, нервничает, пытается что-то изменить. Пытаюсь договориться, чтобы ей хотя бы сделали те процедуры, к которым мы так тяжко готовились. Но нет, Татьяна Ивановна говорит мне, что так не выйдет. Мне дают понять, что я здесь на птичьих правах. Девочка собирает вещи и уезжает. Я остаюсь.

9 апреля я прошла Волынку. Начался новый этап отбора – теперь в ЦПК. Там каждый день, до вечера, над нами проводили какие-то эксперименты. Для космонавтов, для профессионалов этот процесс привычен, они понимают, для чего он и зачем. А я чувствовала себя подопытной белой мышью. Меня сажали на какие-то тренажеры – сейчас я уже знаю их названия, но тогда я увидела их первый раз в жизни. Я первый раз в жизни проходила гипоксические тренировки, испытания на центрифуге, на вестибулярном кресле. Было полное ощущение, что я пожертвовала саму себя для какого-то эксперимента, о котором мне никто ничего не рассказывает. И самое главное – никто не знает, чем это все закончится, по крайней мере я тогда вообще не имела об этом представления. Даже не знала, насколько далеко все зайдет. Но, как ни странно, моя профессия позволила мне перенести этот эксперимент достаточно легко – я все время наблюдала за тем, что происходит, будто со стороны, отслеживала, что я чувствую. Люблю наблюдать за собой – поэтому одним из самых интересных испытаний для меня оказалась проверка у психологов.

Я вообще считаю, что аппарат, на котором нас проверяли у психологов, нужно внедрить в две области – в театральные институты, для будущих артистов, а также среди людей, которые собираются работать с детьми в детских садах, школах, интернатах. Я говорю это и в шутку, и всерьез.

Проверка была такая: садишься в кресло перед монитором, на котором показывают райскую картинку – море, пальмы, звучит расслабляющая музыка. На руки надевают браслеты, от которых идет много проводов. Нужно смотреть на картинку, по ходу демонстрации которой неожиданно раздаются резкие, пугающие звуки. Твой эмоциональный фон отображается на шкале, которая видна ниже на экране; также измеряют твой пульс, проверяют, потеют или не потеют ладони и т. п. Задача – сохранять свой эмоциональный фон ровным. Это проверка на стрессоустойчивость, на умение не дернуться, не совершить ошибку, когда происходит что-то неожиданное. Если ты пугаешься, реагируешь на резкие звуки, картинка на мониторе в один момент разлетается на кусочки. Когда успокаиваешься – собирается.

Когда я проходила это испытание, картинка у меня перед глазами сохранилась цельной. Я поняла: надо успокоиться, абстрагироваться от резких звуков, наслаждаться этим раем – смотри, какой он красивый.

А второе испытание было еще интереснее: сначала измерили мое эмоциональное состояние в покое. А дальше мне в браслеты посылали электрический разряд, достаточно ощутимый. Нужно было спокойно реагировать на него, чтобы он не повлиял на мое эмоциональное состояние.

В первый раз состояние у меня все же поменялось, а потом я научилась сохранять баланс, специально себя успокаивать. И с каждым разрядом я была все более спокойна – это был просто кайф! Я сказала девочкам, которые меня проверяли: «Это испытание будто специально создано для актеров! Как с этим справляются космонавты?» Они ответили: «По-разному».

Потом девочки сказали мне: «Ты же актриса? Можем попробовать провести испытание по-другому. Давай ты сейчас подумаешь о чем-нибудь таком, чтобы „разогнать“ себя эмоционально, чтобы поменять свое состояние. Насколько ты сможешь разогнаться?» Я ответила: «Давайте попробуем».

Приблизительно помню цифры. Максимум при таком электрическом разряде можно дойти до значений 8–10. И вот я сижу, думаю о чем-то волнующем – показатели ползут вверх. Пускают электрический разряд – я выдыхаю, – и цифры падают до 1–2. Это так круто! Как можно измерить накал страстей в душе актера? Он ведь не в крике проявляется. Как проверить, подлинны твои эмоции или нет? Ведь организм на сцене начинает функционировать по-другому. Говорят же, что у актера на сцене проходит болезнь – да, это только слова, этому нет научного подтверждения, но… А тут я увидела, что возможно разогнать себя эмоционально – и успокоиться. Организм действительно на это способен!

15 апреля я прошла всех врачей, все испытания. И до 13 мая принималось решение, кто из отобранных полетит в космос. Это был месяц адского ожидания. И непонятно было, что делать. Купить билеты на отдых с детьми я пока не могла – нужно было ждать, утвердят меня или нет. А если не утвердят, то все лето улетит в никуда – билетов по нормальной цене уже не купишь, ничего не забронируешь… Новых театральных проектов точно не будет… Было нервно.

Тогда мы еще и не были знакомы с Климом Шипенко. Так странно – до этого мы никогда не встречались с ним ни на премьерах, ни на пробах. Он не знал меня, я не знала его. А ведь это очень важно! Ты идешь в проект, который закончится неизвестно чем. Кто твоя опора в этой истории? Человек, который находится в той же ситуации, что и ты. Кстати, сценарий мне дали прочитать только перед пробами. Пока я проходила медкомиссию и испытания, я ничего не знала о фильме. И я, конечно, боялась, что сценарий мне не понравится – а обратной дороги уже нет.

Личный разговор с Климом был для меня очень важен. В марте у нас с ним состоялся очень неприятный телефонный разговор по поводу моей встречи с экипажем Новицкого. После нашего общения я очень долго чувствовала себя оскорбленной и как женщина, и как актриса.

Пробы на роль в «Вызове» стали для меня особенным испытанием. Обычно готовишься к пробам в кино за несколько дней – учишь текст, пытаешься понять персонажа. Но психологическая подготовка к пробам у Клима началась для меня чуть ли не с 15 апреля. Во мне боролись задетая гордость и желание быть в этом проекте, и много дней подряд в этой схватке побеждала гордость. Мне казалось, что я сейчас приду, ногой распахну дверь и гордо скажу: «Не ждали? А я прошла!»

Диалоги с самой собой были очень жесткими и длились практически месяц – с 15 апреля по 12 мая. Надо было выбрать, чего я хочу по-настоящему – показать свой характер или соединиться с человеком, который на следующие месяцы и, в общем, на всю жизнь станет мне очень близок. И надо было полюбить его… Я стала смотреть фильмы Клима – я видела их и до этого, но сейчас смотрела их будто другими глазами. Я ждала встречи с ним, хотела, чтобы мы смогли увидеть друг друга, понять, принять и начать наши отношения с чистого листа. Я понимала, что если я пройду пробы, то дальше нам придется стать единым организмом.

Думаю, что Клим вряд ли размышлял о чем-то подобном, полагаю, что ему вообще было не до меня. Он думал про кино. И когда мы с ним встретились, я помню, это было в коридоре, меня охватил давно забытый трепет от встречи с режиссером: а сложится ли у нас сейчас или нет? Я поняла, что нужно быть очень внимательной и просто принять друг друга. Это гораздо сложнее, чем актерские пробы, – слышать, быть открытой, мягкой, женственной, несмотря на то что ты прошла отбор и еще раз убедилась, что ты баба-конь. Я не говорю, что это надо было сыграть. Нужно было стать такой!

Мой характер очень часто выручал меня. Я человек, который в случае конфликта выходит в дверь с гордо поднятой головой, не разбираясь, что произошло. Мне что-то не нравится – всего хорошего, я пошла. Так было всегда.

Быть сильной очень трудно. Но жизнь, среда и актерская профессия требуют недюжинной силы духа. И тогда ты превращаешься в женщину с мечом – словно «Родина-мать» в Волгограде. Чтобы существовать, выживать, побеждать и двигаться вперед – очень часто надо быть такой. Тогда твоя женская часть потихоньку хиреет, гаснет. А для контакта с мужчинами, тем более с мужчинами-режиссерами, с партнерами по профессии, женское начало – самое главное. И в случае с Климом я очень остро ощутила, что мою женскую часть нужно беречь и хранить.

Мы встретились, пожали друг другу руки, и я с первой секунды поняла, что Клим открыт, что я открыта и что все будет хорошо. И дело было даже не в пробах, а в том, что мы друг друга слышим, что я готова ему подчиняться – в хорошем смысле. Наверное, он боялся, что я как раз такая – чересчур сильная. А для роли в этом фильме нужно быть другой – просто женщиной, которая боится лететь, которая многого не знает, у которой в жизни тысяча проблем – в общем, той, которой я и являюсь где-то в глубине себя.

Для меня это – колоссальный опыт. И несмотря на то что испытания потребовали от меня мужества, конского здоровья, твердого мужского характера, моя главная ценность в этой истории – умение остаться женщиной, девочкой, девушкой. Окончательно я поняла это на МКС. А до этого я еще пыталась соревноваться с каждым мужчиной, встречавшимся на моем пути, и, конечно, побеждала. Но радости мне это не приносило! Часто, встречая равного себе соперника мужского пола, думаешь: «Ну, сейчас я тебе покажу!» Но ведь сила не в том, чтобы уделать всех мужчин. Женщины действительно очень смелые, ловкие, часто опережают мужской пол. Но настоящая сила – в умении быть мягкой, гибкой, нежной, легкой – в любом пространстве. Это очень трудно.

С Климом Шипенко

13 мая нам должны были объявить решение, назначить основной и дублирующий экипажи. Спала ли я в ту ночь? Нет. Как и в три предыдущие. Успокаивала я себя фразой Гоголя: «Твое от тебя не уйдет». Я не мечтала о космосе, не была его фанаткой. Огромное количество людей следит за событиями, которые в нем происходят. Я – нет. Все это могло пройти мимо меня. Но не прошло. Я ничего не делала для этого намеренно. Я проходила отбор на тех же условиях, что и другие, и, наверное, могла вылететь из проекта так же, как и другие претендентки. Честно говоря, я и думала, что вылечу. Но когда все начало складываться, я поняла, что по-другому быть не могло.

После отбора нас осталось шесть человек: три актрисы – я, Алена Мордовина, Соня Ская, летчица Галя Каирова, Клим и оператор Леша Дудин. Соня накануне финальной комиссии заболела ветрянкой – это тоже к вопросу о судьбе, о том, что твое от тебя не уйдет. Думаю, она очень расстроилась.

Итак, 13 мая. Объявление результатов Главной медицинской комиссии (ГМК). В президиуме за столом сидят генеральный директор Первого канала Константин Львович Эрнст, генеральный директор Роскосмоса Дмитрий Олегович Рогозин, Герой России летчик-космонавт Олег Валерьевич Котов и советник руководителя Федерального медико-биологического агентства России Вячеслав Александрович Рогожников. Мы с ребятами сидим и ждем, что нам скажут. Я как будто уже понимаю, что мы с Климом прошли, но никто из нас, участвовавших в отборе, ничего заранее не знал. Я смотрю на лица тех, кто в комиссии, пытаюсь угадать – поеду ли я отсюда домой или мое космическое путешествие продолжится, и не знаю, что лучше! Константин Львович широко улыбается, по лицу Дмитрия Олеговича ничего не понять. А Олег Валерьевич, как мне тогда казалось, смотрит на меня с выражением: «Да, девочка, придумала ты себе приключение. Ты пока еще не понимаешь, во что вляпалась».

С Олегом Валерьевичем Котовым

Объявили результаты: Клим и я – основной экипаж, Леша и Алена – дублирующий. Поздравляют. Я подошла к Олегу Валерьевичу: «Вы чего такой? Плохо все будет?» Он мне: «Да это безумие. Двенадцать дней на станции! Даже с учетом подготовки есть лишь один шанс из тысячи, что вы там вообще сможете двигаться. Это очень серьезный риск. Никто не может сказать, как все пройдет. Я очень удивлюсь, если вам там будет хорошо».

Он произнес эти слова сурово, со знанием дела. И он же был одним из тех, кто встречал нас на посадке, а потом, уже в самолете, по возвращении из Караганды в Москву, зашел ко мне в каюту, обнял крепко, по-отечески, рассмеялся и сказал: «Ну ты даешь, девчонка! Сложно в это поверить».

С дубль-экипажем: Алексей Дудин, Алена Мордовина

В ЦПК нам выделили комнату, где мы вчетвером – я, Клим, Алена Мордовина, Леша Дудин – могли находиться в свободное от занятий время. На этом же этаже находилась комната отдыха для космонавтов. Нам сказали, что мы тоже можем туда заходить, выпить чаю – ведь мы проводим в ЦПК целые дни.

Накануне первого дня занятий я заехала в магазин, купила чай, кофе, молоко, сливки, конфеты: мы же в гостях, а в гости нужно приходить с полными руками. Я абсолютно искренне думала, что мне все будут рады, что я легко завяжу знакомства с космонавтами: у меня никогда не было проблем с вхождением в мужской коллектив. Пропуска на машину в первые дни, как назло, у меня еще не было. И я тащила эти пакеты от первого КПП через весь Звездный городок сама.

Пришла в комнату отдыха, разложила все по полкам в холодильнике. Заходят космонавты. Я говорю:

– Слушайте, может, в обед кофе выпьем, поболтаем, познакомимся?

Мне в ответ, очень спокойно:

– Можно.

Я жду, что кто-то скажет: «Ого, как ты все это дотащила!» Но никто не говорит ни слова. Ну ладно! Может, стесняются.

Я была уверена, что парням будет очень интересно со мной пообщаться, я же актриса! Мне с ними точно интересно – может, и им со мной тоже? Но я ошибалась.

Пришли мои коллеги, сидим, разговариваем с космонавтами. Те спрашивают:

– А зачем вообще нужен этот проект?

Мы:

– Ну как, это же эксперимент, это всегда интересно! Никто до нас такого не делал, это классно!

Нам в ответ:

– Мы не понимаем, что тут классного, да и вообще не факт, что все это состоится.

Окончательно я поняла, что общение не сложится, когда мы заговорили про русское кино. Кто-то из них сказал:

– Я русское кино вообще не очень люблю.

Я говорю:

– Ну, мне следует понимать, что это камень в мой огород, да?

Пожимает в ответ плечами. Как будто с подтекстом: «Мы вообще не знаем, кто ты и что ты тут делаешь». Чтобы это сообразить, слова были не нужны.

Они дали понять, что нам здесь не очень рады. И вообще, на их взгляд, не факт, что у нас что-то получится и мы куда-то полетим.

Говорят мне:

– Мы по десять лет к полету готовимся.

– Понятно, артисты тоже долго учатся, а хорошие артисты учатся всю жизнь.

Мне в ответ, с усмешкой:

– Артисты… А чему вы там учитесь?

Вот это было уже по-настоящему обидно. Но обижаться было бессмысленно. Поэтому мне стало просто грустно.

Кажется, что эти две сферы – космос и кино – никогда не должны были пересечься.

И жалко, что у них было такое представление об артистах – как о трутнях, которые ничего не делают, а только переходят с красной дорожки в бассейн, а из бассейна на красную дорожку. Работать, по их мнению, артисты вообще не умеют. И испытания они никакие пережить не смогут.

Конечно, космонавтов можно понять. Они всю жизнь готовятся к полету в космос и не знают, полетят или нет. А тут пришли мы. Но это же не значит, что надо обесценивать другие профессии.

Таким был наш первый день в ЦПК. Это подстегивало.

С 24 мая началась подготовка к полету. Эту дату я помню очень хорошо, потому что 24 мая – День святых Кирилла и Мефодия, День славянской письменности и культуры, и именно в этот день каждому из нас в ЦПК выдали гигантскую стопку учебников – 20–30 брошюр формата А4. Комически огромная стопка, как в каком-то мультфильме!

– Это теоретический материал, который надо усвоить. У вас есть две недели.

Как это сделать?

Я начала все зубрить и занималась этим каждый день, с 24 мая по 12 июня – до Дня России. В этот день в ЦПК был выходной. И 12 июня я поняла, что мой мозг взорвался. Я же совсем не технарь, я гуманитарий. Я не знаю, как закончить прямой эфир в соцсетях! Да, я хорошо училась в школе, мне нравилась химия, но физика – не моя сильная сторона! Что-то я очень хорошо помню еще со школы, но после нее я не изучала ни физику, ни другие точные науки! А ведь в ЦПК приходят учиться инженеры, люди с определенной базой знаний!

Когда я выпускала спектакль «Кроличья нора» в Театре на Малой Бронной, мне нужно было написать на доске уравнение Шредингера. Я замороченный человек, и для меня делом принципа было понять, что это за уравнение, о чем оно, я смотрела про него фильм, читала книги про черные дыры – я не могла написать уравнение Шредингера без понимания того, что оно значит. Теперь – такая же история, только объем материала в несколько раз больше. Мы учили аббревиатуры кораблей, названия приборов. Я ведь до этого даже не знала, как выглядит ракета! А мы изучали строение космического корабля, его особенности, системы жизнеобеспечения.

Мне кажется, первые три дня занятий мне помогало только терпение, потому что с девяти утра до шести вечера я не понимала ни одного слова из того, что говорили на лекциях. Ни одного слова! Дело было не в людях, которые нам преподавали, – они хорошо знают свои предметы. Я слушала их, записывала в тетрадь.

И только через неделю начала задавать вопросы. А до этого и вопросов не было! Я не знала, что спрашивать. Для меня, например, одинаково звучали название партии РСДРП (Российская социал-демократическая рабочая партия) и название ручки РДСП (клапан в скафандре). УКП, СОЖ, СОТР, РУО, РУД, РПВ-1, РПВ-2, СА, БО, ЭПК-РД, ПОВК[1]… Все эти аббревиатуры были для меня как иностранный язык. Потом, спустя неделю, я начала узнавать знакомые слова: «Ручка откачки конденсата…» («О, это с моей стороны в корабле»).

Мне казалось, что мой мозг лопнет, что он уже отказывается все это воспринимать. Он словно говорил мне: «Оставь все это! Иди снимайся в кино, тебя там ждут». Эта фраза звучала в моей голове через день.

Каждый день полтора-два часа я ехала до ЦПК и потом столько же обратно вечером, ежедневно по три-четыре часа проводя в дороге. Дома меня ждали дети, чтобы поговорить со мной хотя бы ночью, просыпались ради этого и рано утром. Около одиннадцати вечера я укладывала детей спать и садилась за учебники, перечитывала свои записи, пытаясь во всем этом разобраться. Очень злилась. Учебник «Конструкция и компоновка транспортного корабля „Союз“»… Сколько раз я бросала его дома об стену и кричала: «Чем ты занимаешься?! Зачем тебе это все надо?!» Сколько раз я так кричала! Начитывала учебник на диктофон, слушала записи, пока ехала в машине… Меня уже просто тошнило от этого! Но я слушала записи снова и снова…

К нам ведь было такое отношение: «Пришла какая-то актриса… Кто она такая? Это же несерьезно. Что она вообще может?» Я понимаю такое отношение, но не принимаю. «Какие-то актеришки, кривляются на сцене, песни поют, любой на это способен!» – так в принципе к актерской профессии относятся многие, кто с ней не знаком. Подумаешь, кино они там снимают. Ну поплакала, ну посмеялась – разве это работа?

Делом принципа для меня было – доказать, что актерская профессия – это тяжелый труд, если ты делаешь его честно. Но доказать, что ты собой представляешь на самом деле, можно только поступками, не словами. Поэтому мне было важно сдать зачеты.

Я, конечно, всегда была отличницей. В какой-то момент я замучила всех преподавателей, требуя объяснять снова и снова то, что оставалось непонятным. Я хорошо справилась с первым зачетом. Но впереди был темный лес! Чем дальше мы продвигались, тем больше информации нужно было усвоить, она росла в геометрической прогрессии. И нужно было изучать новое, не забывая то, что уже прошли.

Лекции у нас начинались в девять утра. Потом, как правило, нам отводили два с половиной часа на спорт. Затем – перерыв на обед. Где-то в шесть-семь вечера мы заканчивали. Помимо занятий нам нужно было находить время для подготовки к фильму – иногда мы посвящали этому вечера, иногда субботы.

Таким был наш первый месяц в ЦПК.

Отдельно хочется рассказать о нашем физруке Шемчуке, благодаря которому я почувствовала себя героиней фильма Стенли Кубрика «Цельнометаллическая оболочка».

Сегодня пишу об этом уже с улыбкой и юмором, потому что в результате мы остались большими друзьями. Но начало спортивной подготовки проходило под девизом «Вам не выжить».

Вижу в своем расписании урок физкультуры и радостно на него иду. Иду в надежде, что спорт наконец ворвется в мою жизнь: меня научат правильно бегать, плавать, я накачаю пресс, стану заметно здоровее и красивее.

Меня встречает очень взрослый мужчина в потрясающей спортивной форме.

– Сегодня мы будем сдавать нормативы! – говорит он командирским тоном.

– Здравствуйте! Как зовут-то вас? – спрашиваю.

– Евгений Петрович.

– Очень приятно, Евгений Петрович, меня Юля зовут.

– Юлия Сергеевна, сегодня мы с вами сдадим все нормативы.

– А что входит в нормативы?

– Тридцать отжиманий, сто приседаний, пробежать на дорожке Гагарина…

Надо сказать, нигде в анкете я не писала, что вхожу в олимпийскую сборную России. Я смеюсь, потому что не знаю, как с ним разговаривать. Он такой серьезный! На отборе мы уже сдавали нормативы, а тут, оказывается, нужно сдать их снова? Я, конечно, никакой не космонавт, но вроде и не студентка первого курса. Что за муштра? Зачем такой жесткий тон?

Начали проходить тренажеры в зале.

Надо пробежать 12 минут на дорожке Гагарина: она состоит из железных валиков (подобная дорожка есть на МКС). Чтобы она двигалась, нужно бежать по ней с усилием, заставляя валики вращаться. Когда я сошла с нее, ноги у меня буквально тряслись.

Дальше – космический велотренажер ВБ-ЗМ, с очень тугой ручкой. Не знаю даже, какие усилия нужно женщине приложить, чтобы ее прокрутить! У меня очень сильные руки, но на второй минуте работы на этом тренажере я только и думала о том, как убью сейчас от злости кого-нибудь и как в моих теперь таких могучих руках будут лопаться бокалы.

Потом – сдача нормативов в зале. Нужно сделать 30 отжиманий. Я отжалась. Вообще-то не все могут отжаться 30 раз! Хоть бы сказал: «Молодец! Как круто! Не все так могут».

А он мне:

– Так, дальше.

Я ему говорю:

– А вы вообще никогда, что ли, не хвалите?

Мне в ответ:

– Идем в бассейн!

Казалось, что мой юмор его пугает – от шуток он становился еще строже.

Приходим в бассейн.

Я говорю:

– А я плавать вообще не умею. Только по-собачьи.

– Как можете, так и плывите! Нужно проплыть километр.

И не сказал при этом, что он засекает, за сколько времени я проплыву. Я плыву себе вольготно – то на животе, то на спине. Проплыла.

Слышу:

– Очень плохие показатели.

Переспрашиваю:

– Так мне на время надо было плыть? А почему вы сразу не сказали? Я думала, вы хотите посмотреть, как я на воде держусь.

– Идем на вышку!

– На какую вышку?

– Три метра.

А я в жизни не прыгала с высоты в воду, ну, разве что бомбочкой, с бортика.

– Встаем на «рыбку», – говорит.

– Не-е-е-ет! «Рыбкой» я точно не буду прыгать.

– Прыгай!

– Нет, не буду. Я разобью себе лицо, а у меня съемки, спектакли. Я не умею этого делать. Научите меня – я прыгну.

Не слышит меня:

– Прыгай.

Внутренне матерю его из последних сил.

Он мне опять:

– Прыгай.

Я прыгнула «солдатиком». Уши сразу заложило от воды. Вылезаю из бассейна, смотрю на него зло:

– У меня уши заложило.

– Поднимаемся на вышку еще раз.

Я поднимаюсь наверх, уже просто трясусь от злости.

– Встаем спиной. Прыгаем.

– Спиной?!

– Да.

– Я не буду.

– Прыгай.

Я прыгнула.

– Сушимся, идем бегать, сдавать круги.

Выходим на улицу.

Я настолько злая, что даже разговаривать с ним не хочу. Начали бегать. Бегаю я хорошо. Пробегаю первый круг, а он мне:

– Работаем, работаем, работаем!

Первый раз я смолчала. Бегу второй круг в своем темпе. Он мне:

– Быстрее, быстрее, быстрее!

Я останавливаюсь:

– Вы можете мне это не говорить? Я вас очень прошу. Можно я сама побегу? Пожалуйста, не говорите мне этого!

Бегу дальше. Он опять:

– Работаем, работаем, работаем!

Я не выдержала:

– Значит, так. Вы даете мне все ваши нормативы, которые надо сдать. Я иду в фитнес-клуб. Беру там себе накачанного, классного, молодого мужика. Тренируюсь с ним весь этот месяц. Он мне все время говорит, какая я невероятная, потрясающая, как я все классно делаю! И я сдаю ваши гребаные нормативы с лучшими результатами!

Молчит. Смотрит на меня оценивающе, с прищуром. Потом, спокойно:

– Можно вернуться в бассейн.

– Нет!

– Ну, если вы хотите, чтобы я вас научил плавать…

– Чтобы научили – хочу! Научите! Но заниматься проверкой меня непонятно на что – не хочу.

– Ну, хорошо, тогда мы можем вернуться в бассейн.

Пришли в бассейн. Он дал мне досочку, за которую держатся новички на воде, начал объяснять… После его уроков я научилась хорошо плавать.

По прошествии времени я вспоминаю об этих тренировках без обиды, без злости, со смехом: Евгений Петрович стал для меня яркой частью воспоминаний про космос.

С конца июня начались тренировки на выживание, первые практические занятия – в спускаемом аппарате, бытовом отсеке, на станции… Параллельно с этим каждую пятницу у нас шли зачеты – по физкультуре, по МКС, по конструкции и компоновке «Союза», по фото- и видеоаппаратуре.

Звездный городок, ЦПК – это огромное пространство. Нам заранее присылали расписание занятий на неделю. Но из-за того, что сложно разобраться в этой территории, непонятно было, куда идти. Приходилось долго блуждать по огромному пространству ЦПК в поисках аудиторий.

Аленка и Леша жили в Звездном городке. Мы с Климом разъезжались по домам. В дороге я либо спала, либо разговаривала по телефону – давала интервью, решала домашние проблемы – они ведь никуда не делись. Вне «космоса» я продолжала оставаться мамой, актрисой, занималась театром, вводила артисток на свои роли в спектаклях. Готовилась к съемкам «Вызова» – я ведь играла женщину-хирурга. Приходилось читать медицинскую литературу, я вела бесконечные телефонные переговоры с Олегом Ростиславовичем Куйбидой, хирургом и нашим консультантом по фильму. Мы ходили к Главному хирургу Министерства обороны РФ – Александру Петровичу Чуприне, присутствовали на операции. Нужно было и по-актерски работать над ролью – а получалось это только урывками.

А еще нужно было обсудить и нарисовать эмблему экипажа, выбрать цвет комбинезона, определиться с комплектом одежды для космоса, найти и купить косметику, которую пропустят на МКС…

Дополнительный стресс был в том, что нас постоянно снимал Первый канал для документального фильма о проекте «Вызов». Тебе проверяют зрение – снимает камера. Плывешь в бассейне – снимает камера. Выбираешь себе трусы в космос – снимает камера. Невозможно расслабиться, ты все время должен быть выше, сильнее, быстрее. А я не самый соревновательный человек вообще.

А еще нас все время фотографировал Саша Гусов, что приносило не только колоссальную радость, но и напряжение: надо было следить, как ты сидишь на лекции, чтобы не выйти на фото с тройным подбородком. Пытаешься усвоить материал, который тебе начитывают, а сама думаешь, что нужно хотя бы в этом десятиминутном перерыве успеть пофотографироваться с Сашей – ведь потом подготовка закончится, и если сейчас времени нет, то потом его точно не будет. Хотелось все успеть.

С Сашей Гусовым мы познакомились еще в Лондоне, где в центре «Барбикан» проходили гастроли Театра Наций с «Рассказами Шукшина». Он много работал с Андреем Кончаловским, дружит с Юлией Высоцкой, Хелен Миррен и другими театральными звездами, его обожают артисты. У него такая пышная шевелюра, горящие глаза… Он фотографировал меня с детьми в Лондоне. Вдруг летом, в июне, Саша написал мне: «Юля, я хочу пофотографировать процесс подготовки к полету». В итоге он запечатлел такие моменты, которые, не отсними он их, сгинули бы бесследно. По его фотографиям можно вспоминать, что мы пережили.

Больше всего нас пугали тренировками, которые назывались «сухое водное выживание». Проходили они в военной части, в отделе «выживальщиков», в конце июля, когда в Москве стояла невероятная жара.

На берегу озера находилась маленькая капсула – настоящая капсула спускаемого аппарата. По размеру она совсем крошечная – меньше, чем купе в поезде. Нужно было втроем залезть в эту капсулу в скафандрах.

В день, когда мы проходили водную тренировку, за бортом капсулы было 34 градуса. Когда нас в ней закрыли, температура внутри поднялась до 36–37 градусов. Нам нужно было один за другим (все одновременно это сделать не могут) снять скафандр, надеть вязаную кофту, вязаные спортивные штаны. Сверху на них натянуть толстые чуньки, потом теплый пуховик-комбинезон, шапочку одну, шапочку другую и поверх всего этого надеть «форель» – большой прорезиненный костюм с перчатками. И загерметизироваться.

Все надевали костюмы по очереди, помогая друг другу. А в тесной капсуле ведь ни ногу не выпрямить, ни встать в полный рост, поэтому ложились на колени к соседу и переодевали друг друга как грудничков, которым натягивают ползунки.

Пока все переоделись, прошло часа полтора. Дальше каждый должен был взять оранжевую сумку – в ней находится паек (НАЗ – носимый аварийный запас) на случай, если вы надолго попали на водную поверхность и вас не сразу смогут найти, сигнальная ракета и специальное зеркальце. С помощью него ловят солнечные лучи, и надо еще научиться поймать их в маленькую дырочку так, чтобы солнце отразилось как сигнал, который смогут заметить спасатели.

Накануне мы тренировались зажигать сигнальную ракету. Это было то еще приключение, потому что ракета, когда ее зажигаешь, становится очень горячей, ее нужно держать в перчатке. Ты словно держишь в руках кипяток, огонь летит во все стороны! Я в каждый Новый год без страха зажигаю любые петарды – и даже мне было волнительно управляться с ракетой, потому что если не так дернешь, можно травмироваться.

Наконец мы вылезли из спускаемого аппарата во всем облачении. Идти в «форели» и во всем, что под ней надето, – сложно. Нам нужно было вылезти из люка, упасть с борта капсулы спиной назад в воду и поплыть. Дальше мы втроем должны были соединиться на воде в так называемую «колбасу», поддерживая друг друга за подмышки ногами, и грести: «Раз, два, три! – все вместе!» Потом мы соединялись в «звезду», и каждый должен был выполнить задания: подать сигнал солнечным лучом, зажечь сигнальную ракету и поесть. То есть проверить, как ты можешь все это сделать в огромных резиновых перчатках, похожих на клешни краба. Например, крошечный пакетик печенья в них раскрыть очень трудно. В итоге я надорвала фольгу зубами. В общем, мы всё сделали. И нас погрузили на лодку и повезли на берег.

За время тренировки мы промокли от пота насквозь вплоть до верхней куртки. Может быть, если бы было попрохладнее, было бы нормально.

Потом состоялось обсуждение, как все прошло. Оценивали, сколько времени заняло переодевание, правильно ли были совершены все действия, промок ли твой костюм от воды. Если промок – значит, ты не загерметизировался.

Хорошо, что этими навыками не пришлось воспользоваться в реальной жизни.

Во время подготовки к полету наши друзья, близкие часто спрашивали с ужасом в голосе: «Центрифугу вы уже проходили?!» Наверное, само слово «центрифуга» звучит очень страшно, но это не самое страшное испытание. Конечно, она не только грозно звучит, но и грозно выглядит! И ты идешь на нее, как на эшафот.

На самом деле большинство людей не очень хорошо понимают, что такое центрифуга, и даже те, кто смотрел фильм о нашем полете, все равно до конца не представляют ее размеров. Наша центрифуга – самая большая в мире. Это гигантский, полностью закрытый ковш с длиннющей ручкой, чем-то похожий на огромную железную ложку для мороженого. В сравнении с центрифугой ты как спичка рядом с обеденным столом. Уже потом, в процессе подготовки к полету, тренировки на центрифуге воспринимались нами как что-то вполне обыденное. А на отборе первое испытание на ней выглядело так: тебя обвешивают кучей проводов с липучками, надевают медицинский пояс, который выглядит очень трогательно – он напоминает лямки на нижнем белье, которое носили наши бабушки в 60-е годы. Все это смазывают гелем. Вокруг – очень много людей: те, кто обслуживает центрифугу, врачи, операторы с камерами… Тебя сажают в гигантское кресло, в котором ты тонешь, и пристегивают всевозможными ремнями. Кресло разворачивают так, что ты оказываешься в лежачем положении, и везут по коридору. Дальше перед тобой – с каждой стороны по человеку – открывают гигантские железные ставни, как врата ада. Тебя ввозят в кромешную черноту, кресло закрепляют, а двери за тобой закрывают. Ты оказываешься в темноте, в странном пространстве, и тебе через переговорное устройство начинают объяснять правила.

Задача не только в том, чтобы покрутиться в центрифуге, вытерпеть перегрузки и выжить. В момент перегрузок нужно выполнять задания, чтобы понять, насколько хорошо работает мозг, зрение. Например, ты должен нажимать на кнопку, когда загораются лампочки. Потом на экране возникают колечки, разомкнутые в разные стороны. Нужно запомнить, сколько их было (могли показать от одного до семи) и в какую сторону они были разомкнуты. Ты, например, запомнил, как выглядели только четыре, а можно запомнить и семь. Они бывают еще и разного размера! Заметил ты самые мелкие колечки или нет? Так проверяют и зрение, и память, и внимание.

Дальше тебя крутят в этом ковше, и начинаются перегрузки: 1 g, 2 g, 5 g и так далее. 1 g – это когда тебе на грудь давит твой вес тела, ровно столько, сколько ты весишь. Я вешу 60 килограммов – значит, мне давит на грудь 60 килограммов. Тогда 2 g – это 120 килограммов, и так далее: 3, 4 и 5 g – это 180, 240 и 300 килограммов соответственно. Мы доходили до 8 g – в моем случае это 480 килограммов.

В момент перегрузок невозможно дышать грудью. Если ты можешь дышать низом живота и воспринимаешь происходящее спокойно – все хорошо. Но у некоторых людей наступает паника от того, что невозможно сделать вдох грудью (300 килограммов грудью никак не поднимешь). И если ты засуетился, не словил момент, когда нужно вдохнуть животом, – кажется, будто ты умираешь, воздух заканчивается, а сделать вдох не можешь. Но можно аккуратно дышать низом живота. Конечно, тебя размазывает от перегрузок – расплющивается лицо, как будто на тебя дует воздух через гигантскую трубу. Нужно иметь хорошую диафрагму, правильно дышать и быть спокойным, не волноваться. Как только мы начинаем нервничать, мы делаем поверхностные вдохи грудью. Мне эта тренировка далась достаточно легко – все-таки артисты занимаются дыханием. Мужчины вообще в большинстве своем дышат животом. А женщинам-актрисам приходится переучиваться под руководством педагога по сценической речи.

Во время отбора на проект первая проверка на центрифуге заключалась в том, чтобы выдержать перегрузку от 1 до 8 g. А потом, уже на тренировках, полностью проигрывались условия старта, чтобы ты понимал, как тебе надо дышать, что ты будешь чувствовать, что тебе нужно делать в этот момент. Это называется циклограмма старта. Там уже, конечно, перегрузки были меньше – 3, максимум 4 g. Когда во время полета все идет штатно, перегрузки в основном небольшие – 1–3 g. Мне было терпимо.

Была тренировка и на спуск – такая же по времени и по нагрузкам, – чтобы все прочувствовать, по-нашему, по-актерски, прорепетировать.

Перед полетом на невесомость нам всю неделю разные люди – в столовой, в кабинетах, в коридорах ЦПК – говорили: «Ну, там может ТАК тошнить… Вы пакетиков с собой побольше возьмите». Это давило настолько, что, когда мы подходили к Ил-76 МДК, на котором проходили испытания на невесомость, мы уже были настроены на то, что нам обязательно станет плохо. «Космонавтов тошнит, а о вас что говорить!..» К тому же у космонавтов, когда они первый раз проходят испытания на невесомость, в один день бывает, как правило, только один полет – на десять горок. А мы, из-за интенсивности подготовки, в один день прошли сначала десять горок, а после перезаправки – еще десять, то есть двойную норму!

В день испытания мы позавтракали. Все вокруг похохатывали в ожидании. Говорили: «Зря вы поели! Вечером встретимся на ужине, поделитесь впечатлениями». И видно было: люди действительно ждут, что мы на ужин или не придем, или приползем с бледным видом.

Подошли к самолету, сфотографировались у него. В самолете нет кресел и весь пол застелен матами. На нас надели какие-то крепления и сумки с парашютами. Вдоль бортов самолета – поручни, как балетный станок. Нужно взяться за поручень и сесть – это сделать непросто, потому что парашюты, которые на нас надели, очень тяжелые. Дальше нас ждал 30-секундный инструктаж по парашюту. Наш «выживальщик», Леша Хоменчук, провел его так: «Если самолет начинает падать, мы выбиваем боковые двери, вы выпрыгиваете из самолета и на счет „пять“ дергаете вот эту ручку. Если двери блокируются, мы двигаемся в нос самолета, разбиваем купол, вы выпрыгиваете оттуда и, досчитав до семи, дергаете ручку парашюта».

Вот такой экспресс-инструктаж.

Искусственная невесомость создается от параболического движения самолета. Если говорить по-простому: Ил-76 отлетает от Москвы, затем очень резко набирает высоту и отключает двигатели. В момент, когда набирается высота, происходит перегрузка, тебя будто размазывает по матам. Затем начинается свободное падение, которое длится 23 секунды, – это и есть невесомость. Самолет снова набирает высоту, снова отключает двигатели… И так перегрузка и невесомость чередуются – десять раз.

Толик Забрусков рассказал нам важные вещи про невесомость: что может стать плохо, что не нужно поворачивать голову во время перегрузок, потому что от этого может расстроиться вестибулярный аппарат. В период невесомости инструкторы нас контролировали – в этот момент нельзя делать резких движений, так как можно отлететь в сторону и удариться.

Мы летим. Включаются четыре двигателя Ил-76! Это невероятно мощная машина: высота набирается мгновенно, не так, как в гражданской авиации. Раз – и мы уже взлетели, уже удаляемся от Москвы. Самолетом управляют бывшие летчики-истребители, у них свой подход к полету. Перед первой горкой мне так не хотелось опозориться! Ведь в этот момент невозможно притвориться, что с тобой все в порядке, если тебе стало плохо. И вот – первая горка. Сначала перегрузка – это не очень приятно, и вдруг – короткое, но все равно фантастическое ощущение полного отсутствия веса тела! А ты еще пытаешься контролировать ситуацию, пытаешься разобраться, что ты чувствуешь, плохо тебе или нет? Больше думаешь, чем наслаждаешься. Но уже на второй, на третьей горке я поняла, что могу летать! Это ведь несбыточная мечта человека – полет! И это ощущение ни с чем не сравнимо, нет этому аналога. И если тебе не дурно – тебе офигенно, чувствуешь себя фантастически!

Одному человеку из съемочной команды стало плохо после второй горки. Это очень страшно! Его сразу пристегнули к креслу, и он сидел с пакетиком на протяжении всего полета. Когда он вышел из самолета, ему опять было плохо – это состояние может сохраняться до десяти суток.

Полет на невесомость можно заказать себе за деньги – на день рождения, например. «Выживальщики», сопровождавшие нас в полете, – классная компания. Они такие крутые ребята, настоящие, горячие и в чем-то похожи на нас, киношников, – такие же сумасшедшие! Нам с ними было очень весело.

После того как мы прошли первые десять горок, мы вернулись в Москву, перезаправились и сделали еще десять – итого двадцать горок. А когда приехали в ЦПК, пошли на ужин – мы так проголодались! Затрата энергии была колоссальная, но ощущение после – невероятно кайфовое. Нас спрашивали: «Ну как вам?», и мы отвечали: «Потрясающе, просто фантастика!» И кто-то говорил: «Здорово, молодцы!», а кто-то заметно грустнел. Не все были рады, что нам хорошо.

Чем дальше мы двигались, чем больше проходили испытаний, тем ближе мы становились к космосу. И тем более косо на нас смотрели некоторые.

Во время подготовки к полету мы часто ощущали себя участниками шоу «За стеклом». Ведь нас все время снимали для документального фильма о проекте.

В действительности мы прожили год с камерами. Когда снимают художественный фильм, у актера в месяц бывает около пятнадцати-двадцати съемочных дней. А тут съемочная группа фактически чуть ли не жила вместе с нами, мы разве что не спали вместе. Прожить такое долгое время под камерами непросто. Нужно ведь еще и выглядеть более-менее пристойно, хоть нет сил и слово сказать, нельзя прийти совсем растрепой в пять или шесть утра, все равно нужно подкраситься.

Я не из тех, кто красится «куда-то». Когда идешь в театр на спектакль или едешь на съемку – зачем макияж, если тебя все равно загримируют? Если посмотреть проект «Вызов. Первые в космосе», по моему внешнему виду можно понять, в какой момент я начала брать ситуацию в руки. Начиная с первого интервью, где я в голубой шапке – я тогда пришла в ЦПК вообще не накрашенная.

Меня еще так странно встретили в тот день. Все было таким чужеродным, и казалось, что меня совсем не рады видеть. А я не люблю так. Я всегда встречаю гостей радушно, и в ответ мне хотелось такого же отношения к себе. Я злилась, а тут еще мне сказали: «И давайте быстрее на интервью». Я ответила: «В смысле БЫСТРЕЕ? А кто сказал, что я вообще туда пойду?» Мы с ребятами из «Красного квадрата», которые снимали документальный фильм, потом вспоминали этот момент со смехом.

Было ужасное напряжение от камер и от того, что за тобой постоянно наблюдают. Я и так нервничала из-за всех зачетов и оценок, которые нам выставлялись на каждом этапе, ведь это не просто ознакомительные тренировки – ты все-таки сдаешь экзамен. При этом тебя все время снимают камеры, тебя беспрестанно спрашивают: «Какие ощущения?» И даже если тебе волнительно, страшно – не крикнешь ничего матом, от души, – а так хотелось использовать нецензурную лексику, когда что-то не получалось. Но приходилось обходиться без этого.

С ребятами из «Красного квадрата»

Людям публичных профессий понятно, что любой выход на камеру или на фотосессию – это так или иначе напряжение. Нужно успеть заранее продумать, что надеть, ведь камера находится с тобой постоянно! Каждый день – как съемочный. Ты все время на виду. А когда идет процесс подготовки к полету, хочется превратиться в куколку, как гусеница, и побыть в себе… И когда спишь по четыре часа, сложно думать о том, как ты выглядишь. Конечно, мы уставали, и по фильму о проекте заметно, когда я встала не в шесть утра, а в пять двадцать, чтобы хотя бы накрасить брови и ресницы. Нужно каждый день успеть помыть голову… Не могу сказать, что меня сильно волновало, как я выгляжу. Я часто не обращала на это внимания. Но периодически думала о том, что сейчас мне предстоит давать интервью, а у меня кофта неглаженная. Завтра надо погладить.

Часто, приходя в ЦПК, мы не знали, к чему быть готовым сегодня, что означает какая-то тренировка в расписании, каким ты после нее будешь. Например, после проверки скафандра на герметичность мы выходили мокрые насквозь. Иногда я не успевала накраситься после спорта. Или, например, было такое испытание, где нужно крутить педали как на велосипеде, но вниз головой. Я пришла на него в спортивном костюме. Мне говорят: «Ты же сейчас умрешь – вся мокрая насквозь будешь!» Если бы я пришла к врачам – я бы сняла костюм и покрутила велосипед в трусах и майке. Но на камеру так не сделаешь.

С другой стороны, когда я посмотрела первые две серии документального реалити-шоу «Вызов. Первые в космосе», я подумала, что это, конечно, НАДО было снимать. Когда мы сели в День космонавтики смотреть финал, посадку – стало понятно, что это драгоценнейший материал, в первую очередь для нас самих.

По большому счету от иных событий в жизни иногда и следа не остается. Я однажды вдруг поняла, что у меня не осталось фотографий из института. У меня нет фотографий с Мастером, Олегом Кудряшовым, моим ближайшим человеком. У меня нет записи репетиций «Варшавской мелодии» – но хотя бы есть фотографии.

Помню, у нас были гастроли в Нью-Йорке со спектаклем «Фрекен Жюли» – там играла я, Женя Миронов и Чулпан Хаматова. Я тогда фотографировала все и везде: вот мы идем, вот плывем на кораблике… Я всех достала со своей селфи-палкой, но эти фотографии – уже исторические. Спектакль давно уже не идет, а гастроли остались на фото навсегда.

Раньше ведь гораздо чаще снимали фильм о фильме – сейчас у нас как-то ушла эта традиция. Есть записи репетиций великих театральных режиссеров – Товстоногова, Любимова, Виктюка. Сейчас мы редко фиксируем сам процесс создания, а ведь это иногда гораздо интереснее для профессионалов, чем запись самого спектакля! А мы не оставляем коллегам такого потрясающего материала… Я бесконечное количество раз смотрела репетиции «Трех сестер» Товстоногова, смаковала, как он говорит, как курит… По этим записям мы знаем и про артистов, и про режиссеров что-то настоящее, ведь публичное интервью – это другое.

В начале июня к нам пришла группа женщин. Нам сказали: «Сейчас будем выбирать вам одежду». А я тогда еще ничего не понимала, мы были в ЦПК всего пару дней.

Дело в том, что на МКС нельзя брать свои личные вещи. Каждый материал, из которого изготавливается одежда, проходит проверку на огнеупорность, на то, выделяет ли он химические вещества, которые могут отравить человека. Потому что безопасность – главное на станции. Нельзя, например, чтобы пуговицы были из пластика… Поэтому ты должен подобрать себе одежду из каталога для космонавтов. Можно выбрать цвет одежды, попросить нанести на нее твои инициалы. Но она – стандартная для всех.

Стали выбирать нижнее белье. А ведь это все-таки та одежда, в которой мне предстоит появиться в кадре, – я подумала, что Клим наверняка захочет снять, как моя героиня переодевается, и в результате у нас действительно была такая сцена. Смотрю каталог трусов: из них семьдесят процентов – в цветочек. Иду к Климу: «А что с трусами делать?» Это смешно, но у нас не было варианта взять свои трусы. Пришлось выбирать из каталога. А ведь еще нужно было учитывать, чтобы они хорошо смотрелись – это важно для кадра. В результате мне нашли белье из микрофибры, но это все равно не то, к чему мы привыкли на Земле. Как и с лифчиками – вместо них в каталоге были маечки. Это удобно, практично, это хлопок – у проектировщиков одежды для космонавтов свои задачи. К тому же эта одежда выглядела очень по-советски, а мы снимали фильм про наше время. Да и выбор в каталоге был небольшой: в основном ведь летают мужчины, женщин-космонавтов у нас мало: Терешкова, Савицкая, Кондакова, Серова. Сейчас в отряде космонавтов из женщин одна Аня Кикина. И разрабатывать целый ряд моделей только для одного человека – непрактично, дорого.

До полета космонавт может провести в ЦПК лет десять, и примерка одежды делается не за три месяца до старта, а гораздо раньше. Для каждого космонавта формируют свой комплект одежды, и каждый берет с собой столько, чтобы хватило на время его пребывания на МКС. В космосе вещи не стирают: после того как одежда запачкалась, ее утилизируют. Мы летели на двенадцать дней, и у меня было с собой пять футболок.

Мы начали выбирать трусы, носки. «Сколько носков положено?» – «Пять пар». Выбирали футболки: отдельно – для съемок, которые я буду надевать только в кадре, отдельно – для повседневной жизни. Желательно, чтобы последних было хотя бы две. Выбрали красные с белым воротником.

Потом меня спросили: «Штаны или шорты?» Нельзя было взять и штаны, и шорты, и еще дополнительно десять футболок только потому, что я актриса… Нет. Сколько нужно на двенадцать дней, столько и будет. Так положено! Это вес корабля. Но мне все-таки разрешили взять дополнительно две футболки и два комбинезона вместо одного. В одном я прилетела, во втором снималась. Я привела железный довод: «А если, простите, меня в полете стошнит? В чем я буду сниматься дальше?» Со мной согласились.

Во время съемок на Земле бывают такие костюмы, скажем так, ответственные, их покупают в двойном экземпляре. В космосе таких вариантов нет. И если ты поставишь на съемочной футболке пятно – тогда что, съемки отменять? Это и смешно, и не смешно, обо всем этом надо было подумать заранее.

В итоге в моем комплекте были шорты, пять футболок, носки, трусы, запасной комбинезон. На двенадцать дней. Но на МКС все эти вещи у меня очень быстро закончились. Там, в космосе, достаточно сильно потеешь: на станции душно, а местами холодно и пыльно. К счастью, остался запас одежды от тех ребят, кто улетел и не использовал свое. Я носила чьи-то футболки, чьи-то кофты, Олег Новицкий делился со мной носками.

Одежда была типовая, по размерной сетке. А вот скафандр и белье под него создавались по индивидуальным меркам. Когда летишь наверх, под скафандр надеваешь белое белье, кальсоны, трико – все это похоже на исподнее из военного обмундирования. А когда спускаешься на Землю, то надеваешь компрессионное белье – набор «Кентавр»: синие высокие шорты, которые нужно очень туго завязать, и специальные гетры, которые следует не менее туго затянуть веревками, а сверху на все это – синее эластичное белье. Пока ты находишься на станции, вся кровь приливает к голове, как будто ты все время висишь вверх ногами. А во время спуска на Землю кровь очень быстро опускается вниз, и поэтому после прилета нужно еще недели две ходить в этом белье, чтобы не произошло разрывов сосудов или образования тромбов.

Скафандр надо было изучить как одну из самых главных вещей в полете. Сначала он казался мне совершенно инородным предметом. Когда я в первый раз надевала скафандр, мне казалось, что это невозможно сделать самой. Но потом этот процесс стал для меня таким же естественным, как надевание колготок: психуешь, но надеваешь, долго и аккуратно. С другой стороны, возможно, актерам в этом плане чуть проще: мы ведь иногда выходим на сцену в костюмах, в которых очень сложно играть. В спектакле «Холостой Мольер» у меня были парики, каждый из которых весил около четырех килограммов, и платье килограммов на восемь – с корсетом с ребрами из китового уса. Танцевать и бегать в этом костюме было очень неудобно, хоть он был и красивый. Так что в какой-то момент я свыклась со скафандром и все делала с радостью.

Важно было не только правильно надеть скафандр, но и пройти в нем проверку на герметичность. Ведь смысл скафандра как раз в том, чтобы спасти жизнь в случае возникновения внештатных ситуаций – при недостатке кислорода или в случае пожара.

На НПП «Звезда»

Во время подготовки к полету проверка скафандра на герметичность проводится несколько раз. Одна из них происходит в барокамере. Там создается определенного рода давление, скафандр надувают, после чего нужно провести в нем два с половиной часа. Это очень нелегко. Дышать непросто – хотя вентиляция присутствует, это уже не воздух, а кислород. Затекают ноги, руки, тело, голова начинает подтормаживать. Если сравнивать полет на невесомость и проверку на герметичность в барокамере – последняя была для меня гораздо сложнее. Одновременно проверяют твой пульс, состояние – ведь ты находишься в замкнутом пространстве, не начнется ли у тебя паническая атака? Это непростой эксперимент. В полете может закладывать уши, поэтому нужно учиться продувать их в скафандре. Есть такая штучка – вальсальва, – мы называли ее «сисечки». Прислоняешься к ней носом внутри гермошлема – и продуваешься. (Кстати, если у вас в самолете закладывает уши – не быть вам космонавтом.)

Наши скафандры на самом деле очень надежные. Если происходит разгерметизация корабля, то скафандр может спасти жизнь.

До середины июля у нас были полеты на невесомость, тренировки – пока еще без Антона Шкаплерова. К тому моменту мы уже были знакомы с Антоном и знали, что он будет командиром нашего экипажа, а командиром дублирующего – Олег Артемьев. В тот период Антон был в Америке, проходил инструктаж по аварийным ситуациям в американском сегменте МКС. Это обязательная практика по безопасности: российские космонавты отрабатывают аварийные ситуации в Хьюстоне, а американские астронавты – в Москве, чтобы в случае возникновения ЧП станция работала как единый экипаж. Мы с Климом тоже должны были полететь в Америку, но в результате получилось иначе, и американский и европейский сегменты нам пришлось изучать дистанционно.

С середины июля нас соединили в экипажи: основной – Шкаплеров, Шипенко, Пересильд и дублирующий – Артемьев, Дудин, Мордовина. С этого момента нас все чаще называли не Клим, Юля и Антон, а УКП-1, УКП-2 и КК (участники космического полета и командир корабля). В планшеты, которые нам выдали, загрузили настоящую бортдокументацию, по которой мы работали над циклограммами старта и спуска. Особое внимание уделялось проработке внештатных ситуаций на корабле – пожар, разгерметизация. Также начались лекции и практические занятия по изучению самой МКС: ее сегментов, быта и, конечно, «эмёрдженси», как это называют на станции, то есть аварийных ситуаций – это выброс аммиака, разгерметизация, пожар. Параллельно проходили СОЖ на МКС – систему обеспечения жизнедеятельности, важнейшие знания, которые пригодятся в быту: как приготовить себе еду, как сходить в туалет и другие необходимые вещи, вплоть до малейших деталей. Например, что делать, если хлебная крошка, парящая в невесомости, попадет в глаз – в космосе ее нельзя вытащить так, как мы бы это сделали на Земле. Повернешь не так кран с горячей водой – и можешь ошпарить кипятком соседа. Все эти опасности, с которыми можно столкнуться в невесомости, только кажутся пустяком. На самом деле они могут привести к тяжелейшим последствиям, и рассказов о подобных случаях мы слышали немало, но делиться ими я не стану, ибо эти истории не про нас.

Готовимся к большим (и малым) делам

Бесконечные тренировки экипажа на корабле и на станции очень похожи на репетиции на сцене, когда без одного актера нельзя репетировать спектакль на троих. Важно почувствовать друг друга, стать ансамблем – экипажем. Как часто говорят: коллектив или сложился, или не сложился. Люди или работают все вместе, экипажем, командой, или каждый тянет одеяло на себя. Поэтому нужно ходить на тренировки (по-нашему, по-актерски, на репетиции) втроем. Может быть, космонавты по-другому проходят этот процесс притирок, но я как актриса постоянно внутри себя «проигрывала», как буду вести себя в каждой конкретной ситуации.

Надо сказать, нам повезло: мы все по-настоящему сработались – и основной, и дублирующий экипажи. Особенно после практических занятий по внештатным ситуациям, когда чувствуешь, что мы в ответе за жизнь друг друга. Эти испытания экипаж проходит в макете корабля или станции.

Тренировки в корабле и на станции сильно отличались друг от друга. Для жизни на МКС нужно усвоить очень большой объем информации. Важно знать, как действовать в той или иной аварийной ситуации, если включается «эмёрдженси», – на этот случай есть огромный список действий, которые необходимо совершать в определенной последовательности. На практических занятиях нужно было научиться работать с противогазом – а это был не обычный, а специальный противогаз, который открывается определенным образом и в котором происходит определенная химическая реакция. По манометру, мановакуумметру нужно было определить, когда на станции падает давление, рассчитать, с какой скоростью оно падает, и по прикрытым люкам понять, в каком месте находится точка разгерметизации. Нас учили, что делать во время выброса аммиака: такое может случиться только в американском сегменте, но под угрозой все равно находится вся станция. Если ты понимаешь, что в той зоне, где ты находишься, случился выброс аммиака, нужно сразу раздеться догола, оставить одежду на месте и закрыть люк – у нас было много шуток по этому поводу. Нужно знать, где находятся маски от аммиака, противогазы, огнетушители одного вида, другого (одни действуют 30 секунд, другие, более мощные, – дольше). Как менять картриджи в аммиачных масках, как их продувать…

Тренировки на станции напоминали квест, пусть и очень сложный, ведь, например, надеть сменный чехол на туалет – с первого раза не получится. Поэтому необходимо было освоить работу систем жизнеобеспечения – без этого тебя в космос не пустят. И на первом месте среди них, конечно, туалет – ассенизационно-санитарное устройство (АСУ). Я даже подарила на день рождения Климу футболку со схемой АСУ, потому что космический туалет – это не просто туалет. Я никогда так не радовалась, как в те моменты, когда у меня получалось сделать все правильно, ведь там нельзя совершить ни одной ошибки!

Правильно разрезать пакет с готовой едой, подогреть ее – тоже искусство. Равно как и включать воду – холодную, горячую, как не обвариться! Это все непросто, потому что хотя система у нас на станции очень хорошая, но уже далеко не юная, и делать все нужно очень аккуратно.

Станция – огромная территория. Незадолго до нашего прилета к ней пристыковался новый модуль «Наука» – многофункциональный лабораторный модуль (МЛМ), – нам нужно было изучить и его. По моим ощущениям, освоение станции напоминало переезд в новую квартиру или гастроли на новой площадке, когда нужно быстро освоиться в незнакомом пространстве.

А вот тренировки в корабле – это ад. Безусловно, они были необходимы, чтобы приобрести навыки, и нас тренировали замечательные инструкторы. Но это было физически тяжело. Первые тренировки проходили без скафандров, но так длилось недолго. А тренировка в скафандре – это значит, что ты надеваешь нательное белье, шапочку, скафандр, подключаешь все системы – вентиляцию, медицинский пояс, – затягиваешь себя всеми ремнями, правильно надеваешь наколенники, на левой (или на правой) ноге крепишь планшет… Тренировка может длиться три часа (это минимум), а может и шесть. У нас было около десяти тренировок. Чтобы разобраться в бортдокументации, проводились отдельные практические занятия, их тоже было немало.

Пульт управления… туалетом

На тренировках в корабле тебе физически некомфортно. Если очень захотелось в туалет, так, что терпеть нет сил, то можно попросить сделать перерыв, но его дадут не в любой момент: чтобы вышел кто-то один, нужно вылезти всем. Все это очень нервно, потому что запущена программа старта или спуска, и ты словно играешь в компьютерную игру, проживаешь все будто по-настоящему, вплоть до стыковки. Мы учились пользоваться связью в шлемофоне – тогда появились наши позывные: Астрей-1 (Антон), Астрей-2 (Клим) и Астрей-3 – это я. Приходилось сидеть и в надутых скафандрах, и это было еще тяжелее, потому что двигать руками в такой ситуации практически невозможно, а работать надо! Но нам необходимо было потренироваться и в этом тоже, чтобы уметь в таком состоянии открывать клапан, брать пульт, выдвигать ручки.

В корабле тоже проигрываются все внештатные ситуации – пожар, разгерметизация, появление дыма или падение давления. Это так называемая «имитация реального полета» – ты или сажаешь корабль, или у тебя это не получается. Бывает, тренировки заканчиваются тем, что корабль упал, никто не выжил. Но у нас на тренировке ни разу не было аварии, с которой мы бы не справились.

После первой тренировки я вышла мокрая насквозь и совершенно ошалелая. Мозг у меня тогда просто лопнул: я смотрела на эти пульты и ничего не понимала… Но, могу отдать себе должное, я разобралась во многом, в том числе и в тех вещах, о которых мне не обязательно было знать. Я начала понимать, как засекать время по секундомеру, как следить за давлением внутри корабля. Пульты я в итоге изучила неплохо. Но в момент тренировок было ощущение, что мозг просто взрывается.

Инструкторы по станции Татьяна Юрьевна и Ксюша Какушина были требовательны, но позитивны и лояльно настроены по отношению к нам. С тренировками в корабле было по-другому. С нами рядом находились крутые ребята-скафандристы и замечательные инструкторы, но атмосфера была очень жесткой.

Так мы начали работать уже втроем, командой. Антон принял нас очень доброжелательно. Возможно, ему тоже сначала было непонятно, что из этого всего выйдет – этого не понимал никто, но наш командир старался не слишком показывать, что ему что-то не нравится. Антон всегда на позитиве, никогда не ругается: даже если что-то не так, он скажет об этом аккуратно, стараясь не обидеть. А вот Олег Новицкий, с которым мы познакомились позже, на МКС… Он скажет слово – сразу все строятся. Они с Антоном очень разные, но оба – наши любимые командиры.

На самом деле установка «Я прорвусь во что бы то ни стало» – это ведь такая маленькая цель… По большому счету: да, участие в этом проекте – большая честь и слава. Сам космос – это невероятная красота, колоссальные эмоции. Но самым ценным во всем этом для меня оказалось наблюдение за тем, как посторонние поначалу люди становятся ближе, как теплеет их отношение к тебе.

Все это было для меня в первую очередь испытанием самой себя. Сумею ли я принять то, что раньше не принимала? Насколько смогу растопить лед вокруг себя?

С Ириной Викторовной

С Ириной Викторовной, врачом функциональной диагностики, мы познакомились еще на отборе. Она очень за меня болела и поддерживала уже тогда. Я чувствовала, что она со мной, рядом. Это не значит, что она не делала мне замечаний. У меня во время отбора было много спектаклей подряд. Однажды я пришла на барокамеру, накануне отыграв «Грозугрозу» в Театре Наций. Это сложный спектакль, и на следующий день после него я обычно стараюсь весь день лежать, потому что мне и физически, и морально тяжело: опухшие от слез глаза, нос, отекший от искусственной крови, которую заливают в него во время спектакля. К тому же это был первый спектакль после моего возвращения из Грузии, и я пришла на него с грузинским вином: я люблю эту постановку, команду, с которой работаю. Мы сидели, пили вино после спектакля. А кто-то снимал сторис, как мы веселились, шутили… Я эти сторис, кажется, машинально перепостила в соцсети. Разошлись мы в два часа ночи.

На следующий день – барокамера. А перед центрифугой и барокамерой нужно подписывать бумагу, что ты спал не менее восьми часов.

В барокамере

Ирина Викторовна спрашивает:

– Сколько спали?

– Как написано, восемь часов, – отвечаю.

– Врете. Я видела ваши сторис в два часа ночи. Вы играли спектакль «Грозагроза», а потом еще отмечали.

Не помню, что я тогда ответила. Ирина Викторовна взяла меня за руку и тихо сказала: «Нельзя проходить барокамеру, если так мало спал. Ты можешь ее просто не пройти. Тебе может стать плохо – и всё».

Конечно, мне было приятно, что обо мне заботятся, переживают. Сразу ощущаешь себя не посторонним человеком, видишь, что другим не все равно, пройдешь ты это испытание или нет. Меня это сразу подкупает, сразу все внутри теплеет.

Ирина Викторовна была и одной из тех, кто прибежал в реабилитационный центр наутро после нашего возвращения, для того чтобы спросить: «Ты как, нормально? Ведь бывает по-разному».

В период подготовки к полету важным было каждое слово, каждый взгляд любого человека из ЦПК – от охранника на входе, который протягивает яблоко, до девчонок из столовой, которые просто тебе улыбаются и спрашивают: «Как вы?»

Генерал Павловский, который приглашал в перерыв на чай, терапевт Мария Эдуардовна, которая всегда говорила, как я прекрасно выгляжу, координатор по подготовке к полету Марина Курицына, которой можно было позвонить в три часа ночи и уточнить расписание, любимый Валерий Григорьевич Корзун, великий космонавт, начальник управления ЦПК, который без шутки мимо не пройдет и внимательно смотрит: готова-не готова? Все они внесли свою лепту в то, чтобы хватило сил дойти до конца.

Родители экипажа, так называемые мама и папа (хотя оба чаще всего мужчины), – это врач экипажа и инструктор. Отцом нашего экипажа «Союз МС-19» стал инструктор Игорь Карюкин.

С инструктором экипажа Игорем Карюкиным

Инструктор для экипажа – это человек, который отвечает за подготовку состава, в том числе рассказывает все про бортовую документацию. Все разговоры по связи во время тренировок и даже в те часы, когда мы уже находились в корабле, происходили именно с Игорем – до того момента, пока ракета не вышла в невесомость.

Игорь – внешне очень суровый, жесткий, подробный. Когда я увидела его в первый раз, то сразу поняла, что он сделает все, чтобы знания, которые он нам дал, остались у нас в голове даже в экстренной ситуации. Благодаря ему я начала осознавать, что дело касается нашей жизни, что одна-единственная ошибка, совершенная кем-то из нас, может привести к гибели трех человек.

С ним мы по десять раз проходили каждый нюанс. Эти занятия были полутеоретические, полупрактические: мы сидели с планшетами, с той документацией, которая будет во время полета у каждого, учились вписывать туда заметки – у меня их было столько, будто я училась управлять кораблем. Игорь показал мне, как рассчитывать порционный кислород – я не должна была этого делать, но попросила меня научить. Благодаря ему я освоила «факультативную» программу – за чем нужно следить во время старта и спуска – на всякий случай.

Игорь не просто нас обучил, но стал близким человеком, переживал за нас. Он был в числе тех, кто помогал собирать наши личные вещи, взвешивал их перед полетом (на два грамма больше, меньше…), и он так серьезно относился к сборам, рассказывал, что разрешено, а что запрещено и что обычно берут с собой. Сейчас я понимаю, как это было важно, ведь вещи, которые каждый из нас взял с собой в космос, остались у нас на память. Игорь так переживал насчет наших зачетов и экзаменов и так радовался нашим успехам! Он один из немногих людей, кто до сих пор нам пишет: «Без вас скучно. С вами хорошо». И я тоже скучаю! Но это так непривычно слышать от человека из этой отрасли.

Игорь стал защитником экипажа. На занятии он мог раскритиковать нас в пух и прах. Но для остальных – экипаж всегда был прав. Это очень крутое ощущение: ты понимаешь, что тебя не подставят. Он общался с нами достаточно жестко, но я никогда не чувствовала в этом желания самоутвердиться. Я всегда понимала, почему он суров с нами – и невозможно было на это обижаться. Было ясно, что человек за нас переживает, а значит, надо его слушать.

Вадим Шевченко – врач нашего экипажа, красивый, высокий, очень спокойный. Это человек, которому рассказываешь про себя всё. Разговор про то, будут ли у меня критические дни, начался уже за несколько месяцев до полета: этот вопрос сильно всех волнует. Тема неудобная, стыдная, обсуждать ее с мужчинами неловко. Но спрашивали меня об этом раз сто.

Вадим знал всё. Связь с врачом, когда ты находишься на МКС, происходит через Хьюстон, куда Вадим вылетел в день нашего старта, поэтому на Земле нас встречал не он, а другие медики. Но Вадим отвечал за наши личные вещи на Земле – часть из них перевезли в ЦПК, часть сразу на посадку.

На Байконуре мы каждое утро приходили к Вадиму, сознаваясь: «Вчера съел больше, чем обычно». Он следил за тем, как мы занимались спортом, как мы чувствовали себя на гипоксических тренировках. Он был как курица-наседка для всех шестерых – для нашего экипажа и для дублирующего.

Вадим наблюдал за нашим здоровьем и в ЦПК: знал, кто кашляет, кто простыл, у кого и по какой причине болит голова.

На Байконуре он следил, сколько мы спали, хорошо или нет, во сколько проснулись, следил, что мы едим, и давал рекомендации: вот этого надо съесть побольше, этого – поменьше, а это – вообще не стоит.

Вадим очень переживал по поводу нашего самочувствия в космосе: ответственность за наше здоровье была на нем. У меня на МКС случился солнечный ожог – и я обсуждала с ним, что нужно сделать.

Мне хотелось, приняв всю эту заботу, тоже что-то отдать тем людям, которые нами занимались…

Что такое медицинская комиссия для космонавтов? Врачи, по сути, подписывают приговор – казнить или помиловать. В этом особенность профессии космонавта: ты тренируешься, бегаешь, ведешь здоровый образ жизни, но организм живой и невозможно ручаться за него на сто процентов. Начинаешь проходить медицинскую комиссию, а тебе вдруг говорят: «О, а что это тут у нас такое? Один глаз стал видеть хуже. Слышать стали хуже». И еще кучу всего, о чем ты можешь и не догадываться.

Сколько разбитых судеб, сколько печальных, тяжелых историй, когда человек готовился – и не полетел в космос! Для меня такой грустный пример – история космонавта Тихонова, невероятно красивого человека. Мы с ним лично не знакомы, но я видела его на фотографиях и нам часто о нем рассказывали. Он должен был лететь командиром экипажа. Пошел гулять с собакой и веткой повредил себе глаз. И не полетел. Ушел из отряда космонавтов – подробностей не знаю. Столько лет подготовки…

Есть артисты, которые ждут заветной роли всю жизнь. Но можно и не играть главные роли и продолжать выходить на сцену, играя роли поменьше. А космонавты столько лет готовятся, чтобы встретиться с этим неизвестным прекрасным пространством… И если полет отменяется из-за проблем со здоровьем – это психологически тяжело.

Мы до последнего часа переживали по поводу того, всё ли с нами в порядке, старались себя беречь. И на Байконуре каждый раз шли на тренировку и думали: поаккуратней надо. Ведь если ты разбил коленку или нос заложило – спектакль все равно состоится. Премьеру играют и с температурой под сорок. А тут – премьеры не будет. Полетит другой человек. Ты словно идешь по краю. Простыл, поцарапался, ободрал коленку – и всё. ТАМ – уже не заживет. Может только стать хуже. А не дай бог, если ты заболел, заразить кого-то на станции! Поэтому ковид был бы для нас очень опасен. Мы сидели в изоляции, врачи обследовали нас каждый день…

Более того: вес, который был у космонавта на момент примерки ложемента, не должен поменяться до старта. Ну, может быть, плюс-минус полкило. Но не больше – потому что от веса корабля зависит и его балансировка, и прочие нюансы. В ЦПК нас все время взвешивали, и на Байконуре каждое утро начиналось с того, что мы вставали в 8 утра, умывались и первым делом шли в легкой одежде взвешиваться, чтобы записать эти данные в документ.

Конечно, нам вкололи по сто прививок в каждое плечо. Космонавтам их делают в течение года, а нам надо было срочно – и все прививки, причем достаточно болезненные, нам сделали за один месяц, по две каждый день! Я хохотала, когда кто-то говорил: «Я не буду делать прививку от коронавируса», потому что даже не знала, какая из этих многочисленных прививок была от коронавируса. И вообще странно было бы сказать: «Извините, я не буду делать прививки». Никто никого не заставлял сюда приходить. Все пришли сами. «Я боюсь делать прививки» – ну, бойся. Не проходишь по здоровью – не лети. А зачем ты вообще собираешься в космос, если боишься прививок? Так что варианта «не делать прививку» не было.

Вариантов не было вообще! Я очень уважаю свободу выбора в театре и в кино. Хочу – играю двадцать спектаклей в месяц, хочу – играю меньше. Можно принять предложение сняться в кино, а можно сказать, что хочешь сделать перерыв. Я привыкла выбирать сама. А тут мы попали в ситуацию, где выбор все время делали за нас, а от нас требовалось только «следовать инструкции». Твой день спланирован без тебя, и как спланирован следующий, ты заранее не знаешь. Переходить от одного образа жизни к другому, вот такому, – трудно.

Мы, артисты, киношники, – из другого мира. Под финал проекта мы все друг с другом подружились, но наша интеграция в этот мир была очень непростой. Мы никак не могли состыковаться с этим непривычным пространством, с его законами и правилами. Ты привык быть живым, веселым. Да, в актерской работе тоже должна быть дисциплина – важно вовремя прийти на репетицию, на съемки. Но во время репетиции может возникнуть разговор по душам, который нужен для процесса, или лирическое отступление, когда кто-то рассказывает случай из своей жизни, ведь из этого складывается и спектакль, и кино. В ЦПК всё по-другому. Здесь твои истории из жизни, любые эмоции, и позитивные, и негативные, – не нужны. Здесь не до этого. Есть расписание и рамки.

Например, у нас был дресс-код – с определенного момента мы должны были ходить на занятия и тренировки в синих комбинезонах. Лето, жара, но ты должен быть в комбинезоне. Мы с Климом как-то пришли в шортах, приличных таких летних шортах. Нам сделали замечание. Таковы правила этого места.

Периодически мы получали по башке за то, что не то сказали, не так сделали. Выложила я как-то фото в соцсети с одного из уроков – огребла за это. Если честно, я даже от родителей не сильно по башке получала и не очень люблю, когда такое происходит. А тут ты не знаешь правил, но тебя все время за что-то ругают, что-то тебе советуют, график твой составляют без твоего участия, без оглядки на то, удобно тебе или нет. Огромное количество ограничений! Это нельзя и то нельзя. А что можно? Ничего. Всё нельзя.

Такого со мной никогда не бывало. Я росла в большой свободе, но не была и оторвой, которую нужно все время контролировать. Да, я могла что-то сделать не так, но я знала черту, которую нельзя переходить, знала, что можно, а что нельзя, что хорошо, а что не очень. Меня не наказывали, не закрывали дома. И я не привыкла к тому, что мне все время грозят перед носом пальчиком.

Даже в институте можно было прогулять. А здесь не прогуляешь, не скажешь: «Я сегодня неважно себя чувствую». Попробуй, скажи так: тебя привезут на обследование, и если ты действительно себя неважно чувствуешь, то на какое-то время выпадешь из работы.

Быть молодцом все время – очень трудно. Это сильно влияет на мозги. К тому же творческим людям постоянно хочется нарушить какие-то правила. Как говорят в театральном институте, правила созданы для того, чтобы их нарушать. Это закон актерской природы: делать все не по правилам, существовать вне рамок. Олег Новицкий, летчик-штурмовик, прошедший горячие точки, ныне полковник, очень здорово сказал на пробах, когда Клим попросил его показать свои эмоции: «Клим Алексеевич, я все это время – а мне почти пятьдесят – учился скрывать свои эмоции». У нас, артистов, все наоборот: нас учили быть не логичными, а парадоксальными, алогичными. Искусство ведь и интересно тем, что выходит за рамки. А тут вдруг нужно было перестроить свою психофизику, свои мысли.

Конечно, было очень сложно одновременно и стать частью этой системы, и сохранить себя – и свое настроение, и юмор.

На одной из тренировок мне сделали замечание. Антон дал команду: «Откачать конденсат». Я в ответ: «Ага». Мне сказали: «„Ага“ – это неправильный ответ, нужно говорить „принято“ или „есть“».

Когда играешь роль, можно, конечно, выучить текст. Но тут я не играла роль, я находилась в процессе. Очень сложно оказалось сказать в первый раз «Принято!» и «Есть!» как Юлия Пересильд, а не как персонаж. Очень трудно себе это «присвоить».

Это была игра, правил которой мы не знали. Из-за этого я чувствовала себя очень уязвимой. В театре, например, есть свои нормы: мы, актеры, очень удивимся, если кто-то, допустим, пройдет по сцене в уличной обуви. Или если кто-то начнет на репетиции перебивать режиссера. Это негласные традиции, сложившиеся за долгие годы. Многие из правил, принятых в ЦПК, нам объяснили, но в первую очередь упор делали на том, от чего зависит жизнь космонавта. В рамках нашего проекта ЦПК была отработана новая технология оперативной подготовки непрофессиональных участников космического полета. И все, кто нас готовил, тоже были в напряжении – для них это была огромная ответственность. Нас и ругали часто, потому что переживали за нас: вот ты на тренировке не тот клапан открыл, а если ты так сделаешь на корабле, то вы все погибнете.

Сколько жутких историй мы услышали! Так меня не пугали даже в детстве! Нам сочно рассказывали, какие бывали внештатные ситуации и как крошечная ошибка, по невнимательности, по неосторожности, может привести к гибели экипажа. Кто-то сломал челюсть при посадке, кто-то – позвоночник, у кого-то раздробились коленные чашечки, потому что неправильно пристегнул наколенники. Кто-то открыл РПВ-2, и в этот момент что-то где-то взорвалось, у кого-то что-то сгорело при пожаре. Каждый день мы набирали столько информации про подобные случаи!.. И ведь это реальные истории про конкретных людей: «Вот он не пристегнул наколенник, и у него – бах! – коленная чашечка просто разлетелась», «Во время посадки не сложил руки как надо, и при взведении кресел одна застряла между стенкой корабля и ложементом – в результате серьезная травма». Слышишь это везде и ото всех, вроде бы не нарочно, но это обсуждается постоянно! Как горела станция «Мир», как сработала САС (система аварийного спасения)… Я понимаю, что мы должны были услышать эти истории. И мы бы относились к ним иначе, если бы нам не надо было лететь. А поскольку у нас и так было состояние «нестояния», то все эти истории мы невольно переносили на себя, и казалось, что они случатся с нами непременно, причем все сразу. Как и все то, что случается с космонавтами еще до старта: «Играли в бадминтон – воланчиком повредил себе глаз, никуда не полетел». И вот в один прекрасный день на спортивной тренировке мой любимый физрук Шемчук говорит: «Сегодня будем играть в бадминтон». Я играю и думаю только о том, как бы глаз себе воланчиком не выбить!

Театр – это тоже зона риска, но все-таки не смертельного. Можно даже сказать, что театр гораздо более травматичная история, чем космос. На спектакле «Грозагроза» я два раза ломала палец на ноге и, несмотря на это, доигрывала до конца. И все-таки в театре о безопасности как-то не думаешь. А при подготовке полета все сто раз проверяется – но ты все равно об этом думаешь. Как бы мы ни шутили и ни хохотали по этому поводу, думаю, у каждого в голове сидело, что нужно быть осторожным, аккуратным, сосредоточенным.

Поэтому нам было понятно, когда наши шутки иногда резко пресекали и прикрикивали на нас, когда мы пытались юморить, – так кричат родители на ребенка, который выбежал на дорогу перед машиной. Повышать голос на детей нехорошо, но взрослому в этот момент страшно за жизнь ребенка. И нашим наставникам за нас – тоже было страшно. На что-то мы обижались, а что-то выслушивали, потому что заслужили эти нотации.

На первый взгляд, очень страшное название главы. Но это не совсем так. С 13 мая, после того как я поняла, что обратной дороги нет, сначала робко, но с каждым днем все увереннее, порой даже с юмором и иронией, я начала вести эти диалоги с самой собой и с тем, что меня может ждать впереди.

Мне часто задают вопрос: «Страшно ли вам было лететь в космос?» Страх – дурацкое чувство. Оно лишает тебя силы. Можно ли с ним бороться? Можно. Но вероятность, что он все равно победит тебя в самый неожиданный момент, велика. Мне сейчас говорят, что я бесстрашная. Нет. Я очень даже «страшная», и боюсь я так же, как и все девочки: сильно, очень.

Мне казалось, что важно познакомиться и договориться с этим страхом. Я стала размышлять: что делать? Как? Я же не железная, не каменная. В этот момент я вспомнила, что еще пару месяцев назад я была актрисой. А актерская профессия – это непрекращающийся разговор с самим собой.

Да и с кем еще в этой ситуации разговаривать?

С близкими – невозможно, они и так напуганы. С ними можно было говорить только о том, что все будет хорошо.

С теми, кто летит, – можно, но зачем вносить смуту, и так понятно, что у всех на уме.

Я начала разговаривать об этом с самой собой и с моим психотерапевтом, которая предложила мне такую игру – диалоги со смертью.

Страшно произнести это вслух? Очень! Особенно страшно было в первые дни и недели размышлений об этом. Но проходит время, и ты уже не боишься, становится даже интересно изучать ощущения от задаваемых себе вопросов.

Актер – профессия не такая уже свободная. В ней очень многое зависит от обстоятельств – они либо складываются, либо нет. А хотелось бы, чтобы все зависело от тебя. Но сыграешь ты эту роль или не сыграешь – это не вопрос жизни и смерти. Да, это связано с переживаниями, слезами. Не дали тебе роль – ты прорыдалась, поплакала. Дали роль – может быть, она получится, а может быть и нет, может быть, ты получишь признание и любовь зрителей или не получишь, получишь или не получишь призы…

Мне очень хотелось, чтобы то, к чему я готовлюсь, произошло… А с другой стороны – неизвестно было, чем это закончится. Я все время думала: «Почему я пошла на это? Почему не убежала? Почему мне страшно, но я иду дальше?» Это очень интересные размышления. Помимо прочего я часто думала о том, что из творческих людей никто никогда не был в космосе, не видел его. А у меня есть такая возможность, почувствовать, каково ОНО. Адреналина, который выделялся в кровь от самой мысли о том, что есть возможность все это пережить, было так много, что остальные чувства притуплялись.

Почему Гумилев поехал в Африку? Почему человеку так хочется рисковать, открывая новые земли? Я очень хорошо понимаю первопроходцев, людей, которые едут туда, куда не ступала нога человека. Дело даже не в том, чтобы стать в чем-то первым, единственным.

У Гумилева есть строки:

Желание попробовать то, что никто никогда до тебя еще не пробовал, настолько сильно и захватывает так, что перестаешь думать о последствиях.

И думаешь: смогу ли я перебороть свой страх? Смогу ли я это сделать, хватит ли у меня сил? И начинаешь сама себя проверять. Кому это нужно? И нужно ли вообще? Я знаю ответ, но не хочется пафоса. Время все расставит на свои места. По большому счету самые главные, самые жесткие критики для нас – мы сами. Самый серьезный вызов для многих – для меня точно – это вызов самому себе. В любом деле. Именно поэтому хочется брать роли на преодоление. Я очень люблю браться за то, что как будто бы невыгодно, то, что можно отнести к так называемой опасной территории. В этот момент я думаю: «Класс!» И ошибаюсь, и часто получаю за это по башке. Огромное количество моих работ, даже в театре, вызывало лавину критики. Почему? Потому что я берусь за сложные проекты, неоднозначные, которые могут вызвать у зрителя противоречивую реакцию. А когда понятно, что это будет хорошо, что это всем понравится, будет успех – почему-то становится скучно.

Удобно работать в репертуарном театре, получать зарплату, иметь медицинскую страховку. Я боюсь такой успокоенности. Спокойствие – это хорошо. А вот успокоенности я боюсь. Каждый новый проект – это большой вызов, большой страх, большое приключение. Поэтому, конечно, мне хотелось быть в этой истории.

Космос, как и любая роль, – это вызов себе: «Ты справишься с этим?» Кажется, невозможно справиться. «Справишься?» По крайней мере, хочется попробовать.

Есть такая фраза: «Глаза боятся, а руки делают». Часто глаза так боятся, что мозг не дает возможности даже начать что-то делать, отговаривает тебя. Если ты умудряешься его обхитрить, обмануть, убедить, что нужно хотя бы попробовать, – оказывается, что это можно сделать.

Я вела бесконечный разговор с собой. Ежедневно писала в дневник. Разговаривала со своим отражением в зеркале. Снимала видео, рассказывая о том, что я чувствую, – на память, для самой себя и для того, чтобы отслеживать, что со мной происходит. Я начала внимательно присматриваться к людям вокруг, чтобы понять, на кого можно опереться. Мне важно было почувствовать, что в меня верят, что я делаю что-то важное, что это кому-то нужно. Стала заниматься дыхательными практиками, чтобы успокоить мысли. Когда колесо начинает раскручиваться, надо встать в его центр – тогда ты прекращаешь гонку и начинаешь наблюдать. Это и есть спокойствие, которого очень сложно достичь в стрессовой ситуации.

Я задавала себе вопрос: «Зачем мне это нужно?» И, в общем, правильно на него отвечала. У Достоевского есть фраза: «Тварь ли я дрожащая или право имею?» Могу ли я, девочка из Пскова, хотя бы подумать о том, чтобы полететь в космос? Мои родители никак не связаны с театром, мы жили очень бедно, непросто. У них не было возможности заниматься моим продвижением. Скорее, наоборот: я занималась тем, чтобы они были живы и здоровы. Для меня космосом была попытка приехать в Москву, попробовать – и вдруг поступить в театральный вуз с конкурсом двести человек на место! Отучиться и попасть в театр – для меня это тоже был космос.

Конечно, это была проверка духа. Он столько раз падал и поднимался в течение этого проекта! И главным был вопрос: а хватит ли мне – духа? Даже не сил, не в силах дело. Меня хватит на то, чтобы вздохнуть так глубоко и полететь? «Не знаю!» И как только я сказала себе: «Не знаю», – мне сразу захотелось попробовать.

Даже самый опасный, рискованный опыт стоит только одного: проверить, есть в тебе это или нет. Это такая энергия безумия – энергия первого шага! Когда ты в нее попадаешь – тебе вообще ничего не страшно.

Разговоры с собой помогали мне сохранять силы, внутренний позитив и юмор. Но в августе на меня накатило. Я наконец поняла, что это, скорее всего, произойдет – все это не шоу, а большой серьезный проект, финал которого никому не известен заранее. И мне нужно было подготовить этот мир – в первую очередь я имею в виду своих детей и своих родителей – к тому, что все может закончиться не так, как мы планировали. Мне было страшно за них, не за себя.

Я очень долго оттягивала этот момент. Но 22 августа 2021 года я наконец решила написать письма своим девочкам.

Маша, Счастье мое!

Если ты читаешь это письмо, значит, я уже от вас далеко.

Мой Ангел, моя белокурая рокерша! Мой талантище! Звезда моя!

Пишу и плачу, потому что люблю тебя бесконечно. Жалею ли я? Нет. Ты еще маленькая, но попробуй понять, что есть такое слово – Судьба. И уйти от нее невозможно. Она все равно всегда со всеми нами. Значит, у меня она была такой. Но я абсолютно счастлива, и мне хорошо, потому что я продолжаюсь в вас, в тебе и в Ане. И я счастлива, что вы у меня есть. Знаю, что ты будешь плакать, и это единственное, о чем я жалею. Но я тебя очень прошу, не грусти долго, я все равно всегда буду в твоем сердце, а ты в моем. Воспоминания никуда не исчезают. А они у нас прекрасные. Ты всегда смотря в зеркало будешь видеть частичку меня, и это значит, я рядом. Ты невероятное ЧУДО. Абсолютно уникальная девочка.

Я желаю тебе побед во всех твоих начинаниях. Продолжай заниматься музыкой, у тебя это очень круто получается. Ничего не бойся. Верь в себя! Верь себе! Тебя обязательно ждет успех – я это знаю, я верю. Я очень тебя прошу сохранить любовь к Ане. Не ругайтесь. Помогайте друг другу. Поддерживайте друг друга. Защищайте друг друга. Будьте вместе, вместе вы – сила, талант, сумасшедшая энергия и красота.

Ты станешь еще смелее, еще красивее и увереннее в себе. Учись, не обижайся на замечания со стороны. Иди к своей цели. Не принимай все близко к сердцу. Береги здоровье! С вами папа, бабушка, дедушка. Им тоже будет тяжело первое время, помогайте друг другу.

Вокруг много моих друзей – я думаю, они тоже вас поддержат.

Не ссорьтесь с Аней из-за мелочей, не делите квартиры, машины и прочую ерунду, обо всем договаривайтесь полюбовно!

Я оставила вам сумму денег, они в банке в ячейке. На первое время должно хватить. Я Ане написала еще телефоны, по которым можно звонить, если будет совсем тяжело. Есть Акимкин, Николаева, Миронов, Петушковы… Я надеюсь, они будут по возможности помогать.

! Радость моя! Я тебя люблю! Улыбайся, тебе так идет улыбка! А я сверху буду тобой любоваться.

Аня! Моя любимая девочка!

Если ты читаешь это письмо без меня – значит, что-то пошло не так. Значит, что теперь придется без меня. Жалею ли я о чем-то? Нет. Это судьба. Все происходит так, как должно было произойти. Это испытание. В первую очередь для вас с Машей. Моя любовь к вам бесконечна. И где бы я ни находилась сейчас, моя защита, моя любовь будут оберегать вас от всего. Ты – невероятный человек. Ты – душа. Ты талантлива, умна, красива. Ты сможешь все сама. Верь в себя! Плачь столько, сколько захочешь, а потом остановись, вытри слезки и вперед! Я верю в твою счастливую Звезду! Буду всегда недалеко! Сбереги себя, Машу, бабушку, дедушку! Сберегите нашу «веселую семейку», наши цыганские вечера, наши песни, дни рождения, наших друзей!

Сохраните внутри себя Любовь!

Все, что во мне было, я отдала вам.

Ты моя сладкая девочка, мое Солнце. Держитесь вместе с Машей, помогайте друг другу. Умоляю, не ссорьтесь из-за машины, квартир, денег – это все ерунда. Важны только люди и любовь. Все остальное у вас будет. Всего будет сполна. Не будьте жадными. Будь смелой и открытой! Таких мало, без таких этот мир рухнет. Говори с людьми открыто, но не обижай. Если обидела – извиняйся первой. Но никогда не терпи унижения – уходи первой.

Создавай себя сама, не жди, что кто-то это сделает за тебя. Будь независима от общества, чужих мнений, мужчин…

Не обижайся на «мир» и не живи с ощущением, что кто-то что-то тебе должен – это путь к глобальному разочарованию. Верь в себя! Верь себе и своей интуиции. Мечтай! Мечты сбываются!

Не грусти долго по мне. У каждого свой путь. Мне хорошо. Я горжусь, что ТЫ у меня есть. Я счастлива. Я так много успела в этой жизни. Каждый день прожит в счастье и любви! Ты тоже можешь мною гордиться! Я – сумасшедшая мамашка, по уши влюбленная в своих невероятных крошек.

По существу: знай, что у меня осталось много друзей, много людей, которым я помогала, людей, которые меня любят. Людей, которые вас не бросят. Кто-то, конечно, отсеется, но я думаю, что будут люди, которые помогут тебе и Маше. Есть папа, который, конечно, вас всегда поддержит. Есть моя Наташа, которая, я думаю, сделает для вас все, что будет в ее силах. Есть Паша Акимкин, Ника, Ленка Николаева – они, я думаю, будут, в чем смогут, вас поддерживать. Есть Женя Миронов. Есть Юлик Тай. Есть Петушковы…

8 сентября наш экипаж сдавал экзамен по станции, 9 сентября – по кораблю. Экзамены длились целый день. Приезжали мы на них очень рано. Вообще от нас требовали, чтобы мы в эти дни ночевали в ЦПК. Но я каждый день ездила домой, к детям.

Первый экзамен – по станции. Утром мы в летных костюмах делали доклад комиссии, в которой были все космонавты, все начальники отделов ЦПК. Проходим по дорожке, рапортуем: «Командир экипажа „Союз МС-19“ Антон Шкаплеров готов приступить к экзамену».

Какое волнение этот экзамен! Я не помню, когда так нервничала в последний раз! Будто ты хотел поступить на филологический, а вступительные неожиданно пришлось сдавать на кафедру физики. К тому же переживаешь не за себя, а за всех, ведь мы втроем – экипаж! Если кто-то из нас что-то делает плохо, он подводит весь экипаж, оценку ведь ставят общую. И ты не можешь махнуть рукой: а, двойка у меня – ну и ладно. Так не получится.

Экзамен по станции длился около трех часов. Мы вытащили билет – в нем была описана внештатная ситуация, которая может произойти на МКС, и ее нам предстояло пройти. Существует три варианта чрезвычайных ситуаций: пожар, разгерметизация, выброс аммиака. Я чувствовала себя уверенно: у меня было ощущение, что я готова ко всем трем. Единственное – аммиачная маска сложно надевается и продувается, поэтому мне не очень хотелось, чтобы это был выброс аммиака. Я хорошо знала и систему жизнеобеспечения, понимала, как она работает. Поэтому экзамен по станции, на мой взгляд, был легче, чем экзамен по кораблю, в том числе и с физиологической точки зрения – мы были в летных костюмах, а не в скафандрах и могли передвигаться по макету МКС.

Экзамен по станции заключался не только в том, чтобы дать ответы на вопросы. Мы должны были сделать все сами, без подсказок – так, как если бы находились на МКС. В макете станции везде установлены камеры, которые фиксируют твои действия. У каждого из нас был документ – форма 24. По этой форме космонавты живут на станции: в ней поминутно расписано, что нужно сделать каждому из них в течение дня. Нужно было уметь работать по этой форме. Например, там написано: 14:05–14:10 – осуществить замеры давления на станции. 14:10–14:20 – найти лампы освещения и включить их. 14:20–14:25 – воспользоваться АСУ, то есть туалетом, поменять вкладыш, включить, выключить.

По сути, это было имитирование короткого пребывания на станции. Каждый из нас выполнял задания по своей форме, занимался своими делами. И только когда включится сигнал эмёрдженси, мы должны были объединиться в экипаж и действовать командой. Есть правила поведения экипажа для каждой «эмёрдженси»: кто за кем двигается, кто что берет, делает и т. д. Их нужно было выучить.

Также проверялись навыки выхода на связь – в этой сфере есть свои правила этикета. Важно также знать, какой канал включить. На экзамене проверялись и наши навыки работы с фото и видео. Нужно было снять совместно с экипажем видео – мы снимали поздравление с днем рождения Алексею Овчинину – и сделать несколько фотографией профессиональной камерой, этому нас тоже учили во время подготовки. Необходимо также знать, где лежит аптечка, уметь пользоваться бортдокументацией, готовить себе еду… Выполнение всех этих заданий показывало, насколько хорошо ты знаешь МКС.

Экзамен по станции мы сдали на «пять». А впереди нас ожидало еще более сложное испытание – экзамен по кораблю. На него собралось огромное количество народа: всех интересовало, как мы сдадим (или не сдадим) этот экзамен.

Представьте: перед нами сидит куча людей, специалистов из космической отрасли, работающих в ней всю жизнь. И смотрят они на нас, мягко говоря, странно. Мы, конечно, ужасно волновались: и страшно, и облажаться не хочется, и стыдно, и не все понятно… Во время экзамена нужно разговаривать и вести себя, как во время настоящего полета, а все в это время на тебя глядят так, как будто ты школьник, нет, хуже – двоечник.

Как ни крути, мы с Климом все равно в первую очередь – циничные, ироничные люди искусства. Для нас это было еще и смешно: ну какие мы космонавты?! В тот момент мне казалось, что мы уже будто начали снимать кино: я в скафандре, такая серьезная, в руке – чемоданчик вентиляции, по-настоящему волнуюсь, иду сдавать экзамен в спускаемом аппарате, тяну билет, делаю доклад перед комиссией! Все было как во сне.

Экзамен длился в общей сложности часов шесть – все это время мы сидели в макете корабля в скафандрах. Первые четыре часа – имитация старта, потом перерыв, и программу перезапустили для имитации спуска. На старте космонавтам надевают памперсы, но на экзамене мы ими не воспользовались, потому что это как-то унизительно и лучше перетерпеть. И, как назло, сработала физиология – я ужасно захотела в туалет. Но тебя ведь никто не выпустит из корабля – идет экзамен! Это вроде бы смешно, казалось бы, мы ведь на Земле, просто скажи: «Ребята, пожалуйста, мне нужно отойти». Но отойти нельзя! И я сидела и думала, что просто умру.

По билету нам досталась внештатная ситуация – пожар. Мы его отработали, конечно, у нас были какие-то ошибки, а следовательно, и замечания. После каждого экзамена проводилось обсуждение – так называемый разбор полетов.

В театре обсуждение спектакля – тоже нервное дело для актеров: можно огрести от режиссера, громко заплакать и уйти, хлопнув дверью. Тут уходить некуда. К тому же с тобой разговаривают специалисты, которые работают в этой отрасли по тридцать, сорок, пятьдесят лет, а ты в этом деле не профессионал. Можно, конечно, сказать: «С меня нечего взять, я тупая актриса», – но тем самым ты подведешь всех тех, кто тебя готовил, и поставишь под угрозу весь проект. Это не просто «сдали» или «не сдали». Не сдали экзамен – и не полетели!

Разбор полетов проходил в большом колонном зале. И вот мы заходим туда после экзамена – а кругом все шепчутся. Кто-то за нас, кто-то против нас, кто-то спорит, хорошо или плохо все прошло, кто-то говорит слова поддержки… Мы втроем сели в президиум. Перед нами – полный зал народу, и все нас обсуждают.

Пару раз во время обсуждения я себя сдерживала, говорила себе: «Просто промолчи. Если начнешь говорить – ты же не остановишься». Смотрела в окно на прекрасную золотую осень… Хотя меня так и подмывало жахнуть, сказать: «Вы вообще чего хотите?!»

Высшая оценка за экзамен – 5 баллов. Мы получили 4,5. Это очень хорошая оценка даже для экипажа космонавтов. Наша общая оценка на всех, и командира в том числе. Хотелось, конечно, «пять». Но хорошо, что не «два».

После экзаменов нам дали два выходных дня, чтобы побыть с семьей. После этого нас закрыли в ЦПК на карантин, дали только время, чтобы собрать чемоданы. Один чемодан надо было собрать для Байконура, а другой – для посадки, его должны были привезти, когда мы приземлимся. В середине октября уже становится холодно, и нужно было продумать, какую одежду взять, приготовить все заранее.

Я приехала в ЦПК, в гостиницу «Орбита», вместе с мамой и детьми. Для меня было важно, что эти три дня перед отлетом на Байконур они проведут со мной. Помню, как вечером мы гуляли вокруг озера, ходили к дому Гагарина…

Потом был торжественный завтрак-прощание в столовой ЦПК, который так часто вспоминает моя Наташа. Честно – это даже и вспоминать тяжело! Детей в столовую не пустили из-за ковида, они стояли на пороге. А в эту минуту так хотелось побыть с ними, с мамой… На завтраке присутствовало руководство ЦПК, космонавты – Волынов, Корзун, Гидзенко… Сначала говорили речи, все желали нам вернуться. Я слушала и понимала, что говорить мне ничего не хочется, да и как будто нечего. И в итоге, когда подошла моя очередь, я встала, посмотрела на всех вокруг:

– Я не знаю, что сказать. Лучше я вам спою.

И я за этим столом спела: «Ты не печалься, ты не прощайся, я обязательно вернусь». Многие прослезились – и космонавты в том числе. И на пару мгновений я почувствовала общее единение.

Дорога от столовой до автобуса… Это было нелегко. Я думала только об одном: быстрее бы в автобус и поехать. Все идут и плачут! Дети плачут! Мама плачет! Эти прощания, – самое тяжелое испытание. Уже тогда я начала думать, что делать, когда будет прощание перед стартом. Как сделать так, чтобы это мероприятие не расколбасило меня, чтобы не забыть, какие кнопки нажимать, сидя в ракете? Ведь нужно быть сконцентрированной, четкой, от этого зависит и моя жизнь, и жизнь других людей. А нас еще и камера снимает – и что, сидеть и плакать? У меня, в силу профессии, слезы близко, мне легко заплакать. Автобус долго не отходит, целоваться-обниматься нельзя, потому что ковид. И вроде улыбаешься, делаешь вид, что все хорошо, а на самом деле – нет! И все плачут. Это чудовищно. Сразу вспоминается военное кино – отходящие от перрона поезда, цветы… Но я думала: ну что я буду сейчас плакать? Я держалась, но как только автобус тронулся, залпом выпила сто грамм коньяка.

Байконур. Гостиница «Космонавт». Территория, огороженная высоким забором с колючей проволокой. Вдалеке прогуливается охрана с автоматами. Кругом – голая степь, верблюды. Сюда мы прилетели уже к ночи. Нам сразу сказали, что никаких выходов за территорию у нас не будет, и мы заселились в свою приятную байконурскую тюрьму.

На следующий же день мы поехали на первую примерку ракеты.

Как любая девочка, я люблю примерять наряды. Примерка платья к важному событию – процесс трепетный, бывает, ночь перед этим не спишь. Помню, как я лежала ночью у себя в номере на Байконуре, где мне предстояло провести следующие 18 дней, и думала: «Завтра я поеду примерять ракету». Представить себе, как это будет, было невозможно.

Утром мы проснулись очень рано и поехали на примерку. Тогда мы и дубль-экипаж впервые сели в разные автобусы – это еще одно правило, традиция. Мы ехали по степям Байконура, вдоль дороги стояли верблюды – нам сказали, что их редко можно увидеть в таком большом количестве.

Мы подъехали к странному зданию из железа и бетона – площадка № 254, МИК (монтажно-испытательный корпус), зашли внутрь. Нас заставили надеть бахилы, маски, поскольку нужно было соблюдать карантин. Интерьер небольшого холла напоминал гостиничный – кожаные диваны, телевизор… В следующей комнате нас ждал накрытый стол с бутербродами, нам настоятельно рекомендовали выпить чаю и поесть: «Будет очень долго».

После этого мы пошли по маршруту, который проходит космонавт в день старта. Думаю, что примерка ракеты (она происходит дважды) нужна, чтобы понимать, что тебя ждет в этот ответственный день. В театре, когда выпускается новый спектакль, мы, артисты, привыкаем на сцене к новым для себя декорациям, репетируем в них. Так и тут: ты словно разучиваешь набор мизансцен, чтобы уменьшить стресс в день старта, приготовиться к тому, что тебя ждет.

Из одной комнаты мы переходили в другую, они примыкали друг к другу. В первом помещении космонавты раздеваются догола, надевают памперс и чистое белье. Из раздевалки переходят в медицинскую комнату, там на голое тело надевают медицинский пояс, проверяют, как работает сердце, и дальше, в памперсе и белом белье, ты идешь в скафандровую.

В скафандровой нам объяснили, как все будет происходить, на каком стуле будет лежать скафандр каждого из нас – их мы пока надевать не стали. Отсюда мы вышли в комнату за стеклом, которая вызывала у меня больше всего страхов. Там, за стеклянной перегородкой, нас уже ждала комиссия, с которой мы общались через микрофоны.

Тут я впервые увидела Сергея Юрьевича Романова, первого заместителя генерального конструктора, главного конструктора пилотируемых космических комплексов в рамках программы МКС. Встреча с ним стала для меня важным событием. Я много слышала о Романове от космонавтов, и тут услышала его голос – уверенный, спокойный. Я увидела человека, который не боится брать на себя ответственность, и подумала: «Вот на таких людей можно положиться. Он надежный». Мне стало очень спокойно. В этот же день я подошла к нему и сказала: «Сергей Юрьевич, если у меня есть хоть какое-то право голоса, я бы хотела, чтобы к ракете вели меня именно вы, как отец к алтарю». В итоге так и получилось: к ракете меня вели Сергей Юрьевич Романов и Константин Львович Эрнст – два человека, которые в этом проекте стали для меня опорой.

После общения с комиссией мы наконец надели скафандры и пошли к ракете. Выйдя из маленькой комнаты, мы внезапно оказались в огромном ангаре. Вокруг – очень много людей в белых халатах, как на химическом производстве, лестницы, вагонетки, которые ездят туда-сюда. В гигантской железной конструкции стояла наша ракета. Нам сказали: «Познакомьтесь! На этой ракете вы и полетите. Она названа в честь Германа Титова». По железным лестницам мы поднялись наверх, к нашему спускаемому аппарату, – в скафандре это было не очень легко. И там, у входа, – помню свои ощущения. Я подумала: «Сейчас я буду садиться в некое железное существо, от которого зависит моя жизнь».

Иногда, чтобы настроиться перед спектаклем, я ложусь на сцену. В Театре на Малой Бронной я всегда смотрела на огромную, необыкновенную люстру. Мне так хотелось и тут, на примерке, настроиться подобным образом – подойти к ракете, обнять ее или приложиться к ней. Вокруг – камеры, нас снимают, неловко. И так думают, что актрисы – сумасшедшие, поэтому обнять ракету я постеснялась – сказали бы, что я точно ку-ку. Вдруг я заметила, что все в какой-то момент будто отвлеклись на что-то другое. И я улучила минуту – просто приложила к ракете ладонь и подумала: «Ты же, наверное, тоже что-то чувствуешь. Хочу ощутить, какая ты, какая у тебя энергия». Саша Гусов сфотографировал, поймал именно этот момент! Мне, конечно, не хотелось, чтобы кто-то это видел, но в результате я ему очень благодарна, что такое фото осталось на память.

Потом мы залезли внутрь корабля, стали примерять наши кресла – ложементы. Внутри корабли «Союз» практически идентичны, но поскольку многое изготовлено по индивидуальным меркам и собирается вручную, ко всему нужно притереться, приспособиться. Клим еще и проверял, как можно будет снимать во время полета, все хотелось попробовать. Нам потом сказали, что у нас была одна из самых долгих примерок корабля в истории. После перерыва можно было зайти в корабль уже без скафандра – пообвыкнуться.

В этот же день после нас примерялся и дубль-экипаж. А мы с Климом и нашим скрипт-супервайзером Яной Трофимовой пошли проверять реквизит для съемок. Его загружали в БО – бытовой отсек. Я очень нервничала, потому что реквизита было много и важно было проверить все по максимуму – ведь нам предстояло разбирать эти укладки на МКС, и нужно было знать, что где лежит. А одних лишь медицинских инструментов для съемок операции было столько!.. Инжектор, салфетки, иголки, четыре операционные пеленки, хирургические зажимы разного вида, скальпели с настоящим лезвием, скальпели без лезвия, роликовый отсос, жгуты, капельница – можно еще перечислять и перечислять. Моя медицинская шапочка, пластыри в нужном количестве – ведь если их не хватит, мы не сможем снять дубль! Дренаж, трубки для дренажа… Это была моя самая большая головная боль на МКС!

Сначала мы полностью разворошили упакованный реквизит, стали компоновать его по сценам, потом поняли, что так не подойдет, начали перекладывать по-другому… Этим мы прозанимались часов пять-шесть – было нервно, напряженно, параллельно мы звонили продюсерам в Москву… Клим и Леша Дудин занимались объективами, светом, звуком, а мы с Яной – медицинским реквизитом. На каждую салфетку, отсылаемую в космос, полагалось получить сертификат – она должна была пройти долгую проверку, разрешается ли ее туда отправлять или нет. И заменить что-то на данном этапе было уже невозможно. С нами был Сергей Юрьевич Романов, и все, кто мог, отчаянно помогали нам и стойко переносили все наши метания до тех пор, пока нас не устроил результат, но я видела, как им было непросто. Думаю, со стороны не было понятно, про что эти киношники могут разговаривать столько часов!

В этот же день я внезапно сообразила, что из одежды, которую можно надеть на нижнюю часть тела, у меня в комплекте только шорты, потому что мне сказали, что на станции, как правило, жарко. Но я решила, что надо перестраховаться, и стала упрашивать Алену отдать мне штаны из ее комплекта – мало ли что! Алена согласилась. Только на станции стало ясно, что, если бы у меня не было брюк, все мои колени были бы разбиты в пух и прах, потому что, летая по МКС в первые сутки, ты сталкиваешься со всеми железными предметами, которые встречаются на пути.

Обратно в гостиницу мы ехали глубокой ночью в абсолютном нервном истощении – никто даже разговаривать не мог. На Байконуре мы всё ждали, что будет хоть какая-то возможность отдохнуть, как нам обещали. Но с каждым днем напряжение только нарастало – усталости и задач становилось все больше и больше. Пожалуй, только вечерами, после отбоя, когда мы садились за стол с чаем и печеньками, можно было выдохнуть.

На следующее утро после проверки корабля мы получили свое расписание на ближайшее время и окончательно поняли, что отдохнуть точно не получится. Наш день был расписан по минутам: он состоял из тренировок, лекций, физкультуры, завтрака, обеда, ужина, репетиций и некой символической деятельности, о которой я расскажу чуть позже.

Подъем – в восемь утра. Умылся, взвесился. Пробежка, завтрак. И начинаются тренировки: гипоксические, ортостол, вестибулярное кресло.

Ортостол – это стол, на котором тебя опускают вниз головой. В этот момент кровь приливает к голове и сосуды находятся приблизительно в таком же состоянии, как в невесомости. Стол наклоняют на одну-две минуты – сначала на 15 градусов, потом на 45, потом на 60. Затем поднимают в вертикальное положение, и тогда ты приблизительно чувствуешь то, что будешь чувствовать по возвращении на Землю, когда кровь приливает обратно к ногам, к нижней части туловища. Потом тебя снова переворачивают вниз головой и обратно – такая тренировка длится минут сорок.

Во время первых занятий на ортостоле сразу становишься красным, как рачок Себастьян из мультфильма «Русалочка». Но после ежедневных тренировок мои сосуды как будто привыкли к этому состоянию. Я уже могла разговаривать, читать в телефоне, лежа вниз головой, и даже шутить, говоря, что мы похожи на летучих мышей.

Кроме того, врач нашего экипажа Вадим подкладывал нам под кровать бруски, чтобы во время сна ноги были выше головы – для того, чтобы организм мог постепенно привыкать к ощущениям, которые будут в невесомости. Угол подъема постепенно увеличивался. Вроде спишь нормально, но все равно, когда голова находится ниже, чем ноги, чувствуешь себя странно.

Вестибулярное кресло – мое самое любимое испытание. Центрифуга выглядит страшно, а вестибулярное кресло – очень мило: кажется, ну что тут такого – всего лишь покрутиться, как на карусели! Но если бы все было так просто! После одной минуты достаточно медленного вращения в одну сторону тебе предлагают, чтобы расшатать свой вестибулярный аппарат, качать головой под метроном то в одну, то в другую сторону, потом вращать ею по кругу, потом делать движения корпусом.

Говорят, что вестибулярный аппарат не поддается тренировке. Возможно. Но мне показалось, что мы смогли увеличить ресурс своего организма – занятия не были напрасными. Если есть проблемы с вестибулярным аппаратом – кому-то хватит на этом кресле и одной минуты вращения. У меня вестибулярка и так была крепкой, о чем я раньше не подозревала, но после тренировок, которые регулярно проводились в ЦПК и ежедневно на Байконуре, я крутилась на кресле по 10–20 минут, раскачиваясь в разные стороны. Ортостол и вестибулярное кресло находятся в одном зале, и кто-то из нас, как правило, лежал на столе, а кто-то крутился на кресле. Во время испытаний вокруг нас собирались все врачи и внимательно смотрели, выдержим ли мы или наш вестибулярный аппарат все-таки даст сбой. С каждой тренировкой задания на кресле усложнялись – например, предлагалось крутить головой против движения кресла, наклоняться вперед и назад, вращать не только головой, но и туловищем против движения кресла. В один прекрасный день стало понятно, что мы все это делаем и хуже нам не становится. И тогда нам сказали: «Слезайте, с вами все ясно».

Гипоксические тренировки начались у нас еще в ЦПК, а на Байконуре они проводились каждый день. Это очень крутая штука! Во-первых, благодаря им увеличиваются ресурсы организма. Я даже хотела купить себе домой портативный аппарат для гипоксических тренировок – кстати, они очень полезны после тяжело перенесенного ковида. Надеваешь маску, подключенную к такому аппарату, и начинается интервальная тренировка: подачу кислорода то увеличивают, чтобы ты дышал почти чистым кислородом, то уменьшают, как будто ты поднимаешься в гору – на две, три, четыре, пять тысяч метров – и дышишь все более разреженным воздухом. Мы доходили до отметки в пять-шесть тысяч метров и часто шутили с нашим врачом Русаной: в этом году поехать в отпуск не получилось, хоть так попутешествуем! «Куда сегодня?» «Давайте куда-нибудь в Италию» – и находили какую-нибудь гору в Италии соответствующей высоты.

А если серьезно, гипоксические тренировки повышают выносливость, стрессоустойчивость, предотвращают панические атаки. Ведь в полете могут произойти внештатные ситуации, в которых может ощущаться недостаток кислорода, в том числе и в надутом скафандре. И тогда важна выдержка, умение сохранять спокойствие в кризисный момент.

После гипоксических тренировок я стала спокойнее, начала лучше спать.

На Байконуре мы продолжали заниматься физкультурой, и мой любимый физрук Шемчук тоже был с нами. Мы пару раз играли в бадминтон, но после всех страшилок о том, чем это может закончиться, испытывать удовольствие от игры не получалось.

Каждое утро мы выходили на пробежку – иногда все вместе, иногда каждый сам по себе. Мы бегали по территории – она достаточно большая. На Байконуре есть очень красивая Аллея космонавтов, вдоль которой растут деревья, посаженные великими космонавтами – начиная с Гагарина. Мы тоже посадили там свои саженцы. Осень в том году выдалась прекрасная – солнце, тепло. Мы шли на пробежку в легкой одежде, я обычно слушала музыку в наушниках. Раньше я никогда не бегала по утрам, но тут начала получать от этого удовольствие.

Пробежка была возможностью побыть наедине с собой, каждый бежал сам по себе, но мы с ребятами видели друг друга. Нам никуда нельзя было выходить с территории, огороженной колючей проволокой, но вдалеке виднелась река Сырдарья – очень красивый пейзаж, как будто край света. Я бежала, останавливалась у какого-нибудь дерева, узнавала, кто же его посадил, фотографировалась у дерева Леонова… Бежишь и волей-неволей думаешь о тех, кто связан с космосом. Я тогда еще читала переписку Королева с женой и размышляла о том, что же это за люди были и есть. На Аллее космонавтов растут и деревья тех, кого мы встретили в ЦПК – Шкаплерова, Новицкого, Артемьева, Котова, а также астронавтов, которые летали в составе российских экипажей, – к тому моменту мы уже слышали про многих из них.

Однажды я вот так бегала утром и встретила работника Байконура, который нес на палке змею! А я никогда и под ноги не смотрела! Оказалось, расслабляться нельзя даже на пробежке.

Если тренировки требовали физических затрат, то лекции и практические занятия – умственных. Мы снова проходили все внештатные ситуации на корабле и на станции, учились работать с планшетами – тут были свои нюансы. Мне нужно было прикрепить планшет с помощью велкро (такая липучка) на левую коленку – именно на левую, потому что с правой стороны от моего места в корабле находилась ручка откачки конденсата. Стилус для управления планшетом тоже нужно было закрепить – каждый делает это так, как ему удобно. Важно, чтобы под рукой были листочки и карандаш – кажется, что это мелочи, но если ты в невесомости отпустил карандаш хотя бы на мгновение, он может улететь – тогда ты больше его не увидишь и то, что нужно срочно записать, – уже не запишешь. Он может еще и попасть туда, куда не должен. Антон работает с длинной указкой – с ней тоже нужно уметь управляться. Надо было понимать, куда положить перчатки, где будут лежать пакетики на случай, если тебя начнет тошнить, – их нужно положить так, чтобы ты мог дотянуться, будучи пристегнутым. Мне нужно было научиться работать и со специальным секундомером, который отображает несколько показателей.

Все это напоминало мне работу с реквизитом в театре. Нам было важно привыкнуть к предметам, и мы по многу раз проговаривали одно и то же, чтобы ничего не забыть. Это была огромная, долгая, достаточно нудная работа, необходимая для того, чтобы в результате все запомнить и уметь быстро найти то, что нужно.

Между спортом, лекциями и практическими занятиями мы занимались еще и взвешиванием личных вещей – это было отдельное шоу. На станцию космонавт может взять с собой один килограмм личных вещей. Всего один! И в этот килограмм может войти далеко не все. Можно, например, взять максимум 30 конвертов, 30 открыток, 30 фотографий.

Кстати, знаете, зачем космонавты берут в космос конверты, открытки? На МКС есть свое почтовое отделение. Там ставят печать: «Отправлено с МКС». Мы с Климом тоже там пропечатывали конверты и открытки, которые у нас были с собой. Поставить печать в невесомости не так просто, как на Земле!

Отбором вещей для космоса мы занимались с августа. Было несколько комиссий по личным вещам: что можно брать, что нельзя… Можно взять в космос цепочки, колечки, сережки. Баночку икры – нельзя. Денис Никифоров, настоящий фанат космоса, попросил меня взять с собой монетку и фигурку LEGO, ночью мне это все привез. В ЦПК долго и с подозрением выясняли, ценные ли это вещи или нет, реклама или нет. В итоге разрешили взять.

Делается опись всех вещей, всех фотографий, потому что, когда космонавт прилетает на Землю, ему их возвращают не сразу. Вещи, побывавшие в космосе, отправляются на комиссию и только после этого возвращаются владельцу. Чтобы не получилось так, что ты отправил туда, например, украшение в виде сердечка с бриллиантами, а тебе вернули просто «сердечко», без бриллиантов. Очень забавно читать эти списки: «Кулон „Сердечко“ с камешком». «Флажок „Галчонок“, размер такой-то, вес 22 грамма». Не всегда было понятно, как назвать ту или иную вещь!

Вес каждого предмета складывался в общую цифру. Это была целая задачка – как уложиться в один килограмм. На Байконуре началось: «У вас недовес 300 грамм». «У меня всего 700 грамм?!» Кричу редактору из «Красного квадрата»: «Анька, снимай свой браслет, я его в космос отправлю! Что бы еще взять?!»

Клим пытался засунуть в личные вещи свои штаны – получился перевес. «А нельзя, чтобы у меня было кило триста, а у Юли 700 грамм?» «Нет, так нельзя, нужно, чтобы у каждого было по одному килограмму».

Вот мой список личных вещей, которые я брала с собой в космос:

Убивала нас на Байконуре «символическая» деятельность. Читаем как-то с Климом в расписании: «Занятие – Символическая деятельность». Мы засмеялись. Спрашиваем: «А что такое „Символическая деятельность“ – по два часа в день?» Клим говорит: «Да ну его! Лучше будем в это время сцены разбирать!» Космонавты не смеялись, они знали, что это такое.

И вот я, как истинная отличница, прихожу на занятие, не ожидая никакого подвоха. И вижу огромные стопки с фотографиями нашего экипажа. Их нужно подписать.

Два часа мы подписывали фотографии. Когда я спросила Марину Курицыну: «Это уже всё?», она ответила: «Пойдем ко мне в номер, увидишь». Заходим, и я вижу, что одна из комнат полностью заставлена коробками с фотографиями. Марина говорит: «Юля, это пока все, что есть, но позже подвезут еще».

Любите ли вы символическую деятельность так, как люблю ее я? Когда я подписывала пятую тысячу фотографий, мне уже было не смешно. Вначале я думала: ну что мы, фотографии не сможем подписать? А их с каждым днем становилось все больше и больше! Не помню, чтобы у меня так быстро заканчивались черные маркеры, хотя я актриса и часто даю автографы. А тут приходилось менять маркеры каждый день! Болела рука, мозг отказывал! На чем мы только не расписывались: фотографии, флажки, вымпелы, плакаты, календари и даже этикетки на бутылках! Символическая деятельность оказалась совсем не символической.

Байконур – как пионерский лагерь, хоть мы и взрослые. Когда люди оказываются в замкнутом пространстве, они общаются только друг с другом, вместе едят за одним столом, вместе через что-то проходят. Байконур – это нечто особенное, что мы пережили вместе. Ощущение, что мы – одно целое, стало появляться именно здесь: мы находились на замкнутой территории, постоянно были вшестером. Конечно, с нами были и специалисты, инструкторы, врачи. Но так принято, что экипаж и дубль-экипаж живут на отдельном этаже, вход на который посторонним закрыт. С нами на этаже разрешено было находиться только врачу экипажа Вадиму Шевченко. Поэтому мы жили всемером в этом замкнутом пространстве. Вечерами мы вместе сидели, разговаривали. Антон Шкаплеров и Олег Артемьев рассказывали, как они летали в космос, какие ситуации у них случались. Это были уже не «страшилки», а истории из жизни – как формировались отношения внутри экипажа. Ведь бывает всякое, как и во время репетиций спектакля – ансамбль или складывается, или нет. Существует масса примеров, когда люди играют в одном спектакле, а на самом деле ненавидят друг друга. Нам повезло – у нас все сложилось.

На самом деле наши посиделки были не просто приятным времяпрепровождением. Это была очень важная часть погружения в новую для нас среду. Антон и Олег много рассказали нам про быт и обычаи космонавтов на МКС, про то, о чем не говорили инструкторы и специалисты, про нюансы человеческих отношений там, наверху, про то, что случалось за эти шестьдесят лет в космосе. Эти рассказы не только помогли нам адаптироваться во время пребывания на МКС, но сослужили огромную службу для фильма: после этих посиделок мы уточняли очень многие моменты в сценарии. Например, когда Клим спрашивал, на что похоже МКС, ребята говорили: «Это как дедушкин гараж». Такие штуки сложно придумать человеку не из космической сферы. Или например: «Как в шутку расшифровывается МКС? Международный космический склад». Клим все очень внимательно слушал, записывал.

Из этих разговоров мы узнали, что перед полетом у Олега и Антона, помимо тренировок и занятий, тысяча других дел. Нужно подписать фотографии для такого-то завода, поздравить работников, которые делали ракету, заказать значки с надписью «Вызов», подарить сувениры с фотографией нашего экипажа деятелям космической отрасли… Это личная инициатива ребят. Они с большим трепетом относятся к людям, которые работают в космической отрасли, помнят обо всех, и это вызывает уважение и восхищение. Командиры также подали нам идею форменной одежды, одинаковой для обоих экипажей, – на Байконуре продолжались съемки документального фильма о проекте, хотелось, чтобы у нас был определенный образ. Компания «Боско» сшила нам красивые спортивные костюмы. А для наших инструкторов «Красный квадрат» заказал футболки с надписью «Мальчики по „Вызову“» – чтобы никому не было обидно. В этом было свое озорство и хулиганство. Кстати, каждое воскресенье на Байконуре мы смотрели очередной выпуск документального фильма про подготовку к полету (производство – «Красный квадрат»).

Мы были на Байконуре всего две недели, а ощущение, что за это время прожили целую жизнь. Как мы ездили в автобусах – час до стартовой площадки, час обратно, как мы хохотали во время этих поездок, как рассказывали истории!.. Как будили утром друг друга на завтрак: один проснулся, другой нет. Как пытались упросить, чтобы в самолет из Роскосмоса, прилетавший к нам с нашими вещами, загрузили московские гостинцы! Как мы хотели устроить всеобщий праздник и шашлыки, а доктор Савин нам не разрешил.

Доктор Савин – человек-легенда. Он хороший дядька, но очень строгий! «Юлия Сергеевна, я вас прошу, не начинайте!» – «Что за ерунда, Сергей Николаевич!» – «Юлия Сергеевна, пожалуйста, прекратите!» Доктора Савина все боятся. А я говорила ему: «Да? А я сегодня не пойду ни на какой медосмотр, и что вы мне сделаете?» – «Вы все равно придете, Юлия Сергеевна. И придете первая». – «А если не приду?» – «Придете».

Доктор Савин не пустил нас к Антону Шкаплерову, когда тот прилетел из космоса. Помню наш разговор с ним в тот вечер: «Сергей Николаич, ты чё? Хочешь, я тебе расскажу, как я зайду к нему, если ты меня не пустишь? Это же первый этаж. Ты же понимаешь. Я просто перешагиваю ногой через балкон и захожу, хоть к Антону, хоть к Пете». – «Ну поздно уже, они спать хотят!» «Ну Сергей Николаич, любименький, выведи их к нам хоть на пять минут, хотим просто их увидеть!» На пять минут разрешил…

Когда я прилетела на Байконур на съемки, через год, я нацеловала и наобнимала дорогого доктора Савина всласть. Я так соскучилась по его этим: «Юлия Сергеевна, прекращайте! Прекратите хулиганить! Хватит, Юля, успокойся, что ты творишь!» Я могла даже ничего не делать, но все равно слышала: «Юля, что вы придумали?» – «Я ничего не придумала». – «Я вижу, что вы что-то придумали. Вы опять ходили на крышу?» «Мммм…» – «Вы ходили на крышу. Почему вы опять так поздно разошлись? Я все слышал, не дурачьте меня».

В прошлом году, когда я летела на отдых в Дубай, выбирала фильм, чтобы посмотреть в самолете, и внезапно увидела на одном из постеров Олега Артемьева! Я посмотрела этот фильм, пока летела, – «Удивительные истории с космической станции». Это документальный фильм об МКС, там есть кадры еще 70-х годов. И вдруг я увидела на экране доктора Савина, который точно так же провожает экипажи! А я еще с ним спорила! Он ведь всю жизнь этому посвятил, много что видел – в том числе трагические случайности, видел, как рушились судьбы из-за микротравм – и космонавт не летел в космос. Видеть знакомые лица врачей на кадрах 70–80-х годов, когда ты не то что не родился, но даже не был зачат, – это непостижимо. У меня было подобное ощущение, когда врач, которая делала мне доплер на отборе, спросила у меня дату рождения. Я сказала: «5 сентября 1984 года». Она мне в ответ: «Это день, когда я пришла в ЦПК, как раз 5 сентября 1984 года».

Наши врачи тоже сыграли в фильме эпизодические роли – мы увидели их и в документальном проекте Первого канала. Я рада, что они стали частью этой большой истории. Это ведь и есть лица Роскосмоса – не только космонавты, но и все, кто их готовят.

Сейчас понимаю, что это было офигительное, невероятное время. В этом строгом Байконуре, с его бесконечными запретами, было очень много романтики.

Вернувшись в Москву, мы очень скучали по кухне на Байконуре. Туда с нами приехали те же повара, что готовили нам в ЦПК, но на Байконуре в плане еды все было по-другому. Во-первых, в столовой здесь есть свои традиции: во время завтраков, обедов и ужинов основной экипаж сидит за одним столом, дубль-экипаж – за другим. Во-вторых, мы могли накануне договориться, что нам приготовят. Например, просили: «Хотим чебуреки!» Или: «Хотим манты!» И нам готовили. Во всем этом была такая теплота и забота о космонавтах. Если нужно было что-то купить, можно было попросить на кухне: «Хотим арбуз, дыню!» – нам ехали и покупали. Мы ощущали себя словно дети, которым дарят на Новый год то, что они просят.

Суточный рацион космонавта – 3600 калорий. В обычной жизни мне хватает 1200 калорий. Никогда я не видела таких столов, как на Байконуре! Сейчас такие блюда и подачу в ресторанах встретишь редко. Салат, первое, второе, компот, булочка! Огромная рыбина – то ли щука, то ли осетр – лежит на большом блюде. А рассольник, в котором ложка стоит! Все это приготовлено в добротных советских традициях, как с картинок из «Книги о вкусной и здоровой пище».

Почти каждый вечер мы смотрели кино – фильмы с моим участием, фильмы Клима – вместе со всеми сотрудниками. На доске вывешивали название фильма, который мы будем смотреть сегодня. Каждый брал с собой чипсы, лимонад. Я попросила коллег из Москвы привезти фильм «Молоко», он тогда только вышел в кинотеатрах, его еще и в Москве не видели, а нам привезли. Мы смотрели фильм, плакали и хохотали. Там есть сцена, в которой герой Андрея Бурковского прощается с мамой – она бежит за автобусом и кричит: «Куда ты поедешь?!» А он выглядывает из окна и говорит ей: «Мам, ну чё ты плачешь, я же не в космос улетаю».

– Стоп! А ты можешь еще раз перемотать?! – Это было такое удивительное совпадение, ведь кино снималось давно…

Ну и, конечно, «Белое солнце пустыни» по традиции мы тоже смотрели.

А еще почти каждый вечер мы забирались на крышу смотреть закаты. Леша Спектор, начальник штаба оперативной группы ЦПК, не всегда открывал нам выход на нее, и мы ему говорили: «А мы тогда залезем с другой стороны!» Он нам в ответ: «Я вам залезу!» – и, конечно, открывал.

Мы смотрели, как летит МКС, – с помощью специальной программы заранее узнавали, когда она будет над Байконуром, и кричали: «Олег, Петя, мы скоро прилетим!» Или звонили им, когда они пролетали над нами, и разговаривали.

Самым важным временем на Байконуре для меня и Клима были репетиции съемок фильма и подготовка к роли. Специально для этого нам выделили зал на четвертом этаже гостиницы, на который никто не поднимался и не заходил, кроме нас. В зале был большой телевизор, на котором мы могли смотреть превизы[2], и доски, на которых можно было писать, – одним словом, это был огромный рабочий кабинет Клима. Там собиралась наша команда, работавшая над подготовкой к съемкам: сам Клим, Яна Трофимова, я, Леша Дудин и Антон Шкаплеров. Клим и Леша прорабатывали технические моменты касательно камер, света. Все это, конечно, готовилось заранее, еще в Москве, но здесь мы все еще раз проверяли, корректировали, созванивались с нашим оператором, Борей Литовченко, и с Алексеем Гусевым, супервайзером компьютерной графики. Он создавал в электронном виде раскадровку сцен, которые нам предстояло снимать в космосе. Каждый вечер превизы переделывались заново, потому что постоянно возникали какие-то уточнения.

Честно говоря, я ни к одному фильму так не готовилась. Никто не знал, как будут проходить съемки в невесомости. У нас были тысячи вариантов съемок практически по каждому кадру фильма! С нами все время были на связи врачи, хирурги – наши консультанты. Нам помогал Сергей Валентинович Астахов – великий оператор, такой же гений в съемке, как Левша в кузнечном деле. Сергей Валентинович разработал для нас невероятные космические ботинки, придумал, как наводить фокус – обычно его крутит на камере специальный человек, фокус-пуллер, – а Астахов изобрел специальную ручку, чтобы Клим в космосе мог это делать сам.

С Сергеем Валентиновичем Астаховым

Ночами мы бесконечно спорили, вносили тысячи изменений в сценарий… Я только и видела, как Яна рвет вчерашние листки и переписывает все заново, заново. Даже ночи на Байконуре были суперактивными.

У нас шли споры и по поводу нашего расписания на МКС. Ведь на Земле один съемочный день длится минимум двенадцать часов! Нельзя снять сцену за час – так не бывает. Приходилось искать совместные решения с сотрудниками ЦУПа, которые составляют расписание, и это было очень непросто. Ребята на МКС были загружены своей работой, поэтому большую часть сцен пришлось снимать в свободное время космонавтов.

Обсуждались технические моменты: кто во что будет одет в той или иной сцене, какие футболки отправлены в космос… У Клима появилась идея, чтобы в фильме моя героиня была в платье, и все мерки для него с меня сняли на Байконуре и отправили в Москву. Там мне сшили это платье в нескольких вариантах и привезли на Байконур, чтобы я могла примерить и выбрать нужную модель.

Мы с Яной разбирались в медицинских тонкостях, с нами на связи постоянно был Олег Ростиславович Куйбида. На каждой репетиции, особенно на тех, что касались сцены с операцией, возникал миллион вопросов, хотя мы многое подробно разбирали в Москве. На самом деле все, кто помогал дистанционно в осуществлении съемок, и те, кто находился в Москве, и те, кто потом общался с нами из ЦУПа во время нашего пребывания на МКС, – это огромная команда людей, чей вклад важен так же, как и наш. Они все были на связи двадцать четыре часа в сутки. Наш звонок мог раздасться в два, четыре часа ночи: «Олег Ростиславович, а если мы повесим инжектор под стол, это не нарушит ход операции?» И он всегда подробно рассказывал, что и как надо сделать.

На Байконуре у нас начались актерские репетиции с Климом и Антоном Шкаплеровым. Думаю, что Антону Николаевичу было очень тяжело. Он сверхтерпеливый человек. Но во время репетиций ему приходилось говорить одну и ту же фразу по сто раз, потому что Клим все время пробовал, просил произнести ее иначе. Для меня, профессиональной актрисы, это было привычно, а Антон Николаевич, думаю, уставал после этих репетиций больше, чем после тренировок.

Наши репетиции длились до глубокой ночи. Поэтому времени для сна на Байконуре у нас было немного. В любую свободную минуту – в обед, в перерыв, вечером ли, ночью ли – мы всей командой поднимались на четвертый этаж и продолжали работать.

Когда заканчивались тренировки, репетиции, я приходила в номер и в первую очередь звонила детям, а потом готовилась к роли. У меня в комнате были развешаны фотографии легкого и инструкции, как делать на нем операцию. Моя героиня в фильме «Вызов» в чем-то похожа на меня, но она, конечно, другая. Клим мне все время говорил: «Ты смелая, хваткая, а наша героиня очень боится лететь в космос. Тебе, Юля, наверное, на МКС будет хорошо. А нашу героиню подташнивает, она слабая женщина, хотя и врач-хирург, она совсем другая. Иди в ее женскую, мягкую природу». Для меня подготовка к роли шла круглосуточно, но поразмышлять как следует получалось только ночью.

Эти 18 дней на Байконуре, вдали от семьи, на замкнутой территории, позволили нам круглосуточно быть в процессе и дали возможность хорошо подготовиться к съемкам фильма. Мы все время варились в одном котле – репетиции фильма шли фоном, мы постоянно были вместе, сочиняли, обсуждали. На тот момент мы уже были с Климом в хороших, дружеских отношениях. Но на Байконуре у нас произошла такая мощная сцепка, когда люди, не сговариваясь, чувствуют, где и как «подхватить» друг друга. Потом, на МКС, это оказалось для нас бесценно.

Накануне старта, 4 октября, прилетели дети, они поселились в другую гостиницу. Я попросила разрешения увидеться с ними. Никогда в жизни я не оставляла детей больше, чем на две недели. Если у меня съемки в другом городе, стране, я выстраиваю график так, чтобы прилетать к девочкам, или же беру их с собой, как это было в Грузии – на полтора месяца. Я не оставляю детей надолго и не могу представить свой отдых без них. Поэтому две недели без Ани и Маши были для меня очень тяжелыми психологически.

Нам разрешили встретиться с близкими. Мы с Климом трепетно ждали этого дня и волновались: как они прилетят, как заселятся? Хотя потом, через год, когда мы прилетели на Байконур снимать кино, мы поняли, что жили фактически на расстоянии пятисот метров от своих близких – их гостиница была совсем рядом.

Наконец, после долгих согласований, нам дали увидеться с семьями через забор. Нас с Климом сопровождали трое врачей – Леша Гришин, Вадим Шевченко и, конечно, Сергей Николаевич Савин. Они встали за нашими спинами. Подъехал автобус, из него выскочили дети Клима, его жена Соня, мама Клима, мои мама, папа, дети, Леша, моя Наташа – все только что с самолета. Они подошли к забору. Доктор Савин сразу начал говорить: «Не прикасаться, не обниматься, не целоваться, не трогать друг друга никаким образом!» Стоим перед большим, высоким забором с толстыми прутьями. Начали смеяться, рассказывать какие-то истории. Мы с Климом делаем вид, что нам весело, а на самом деле хочется плакать, потому что хорошо бы просто всем обняться и побыть вместе, а этого сделать нельзя. Поэтому про серьезные вещи лучше не говорить.

Маленький сын Клима, Пашка, полез через забор. Наверное, он единственный из нас не понимал, что происходит, почему папа стоит там и не может к ним подойти. Соня начала его оттаскивать и говорить, что приближаться друг к другу нельзя, Пашка начал плакать… И, естественно, включилась цепная реакция: всем тоже захотелось плакать. Маша моя тоже залезла на забор – у меня осталась такая фотография.

Время нашей встречи было ограничено – нужно было следовать графику. Самый страшный момент настал, когда нам сказали: «Заканчивайте». Было так плохо, что казалось, лучше было бы вообще не встречаться. Сфотографировались через забор друг с другом… Конечно, все правильно – ведь это правда опасно: обнимешь вот так – а утром температура, и старта нет. Слишком высоки ставки. Но все равно невозможно принять, невозможно вообразить, что твои дети стоят рядом, по ту сторону забора, на расстоянии вытянутой руки, а ты не можешь их обнять, поцеловать. Вот такая очень эмоциональная встреча.

На Байконур приехал снимать свою передачу и Ваня Ургант. Нам нельзя было видеться. Все сотрудники передачи «Вечерний Ургант» – мои друзья. Я пишу Мите Хрусталеву: «Как дела?» Он отвечает: «К вам нельзя, но мы все рядом!» Первую часть передачи сняли, когда Ваню со скрипом запустили на территорию, но нам можно было только покричать ему с балкона.

Однажды мы сидели в столовой, когда мне позвонил Ваня: «Мы едем мимо вашей гостиницы!» Я: «Стойте, я к забору подбегу!» Бегу к забору, а за мной бежит врач экипажа. И мы переговаривались с Ваней через забор:

– Ваня, как ты?

– Я хорошо! А ты как?

– Я тоже неплохо! Как настроение?

Нам повезло побывать и с той, и с другой стороны забора. Через год, приехав на Байконур, мы пришли на встречу с экипажем Сергея Прокопьева, и нам удалось пообщаться с ребятами через забор уже с внешней стороны. А потом нас даже пустили внутрь, в комнату за стеклом, и мы поговорили с космонавтами, пожелали им успеха. Когда ты находишься по другую сторону стекла и забора, ты вроде спокоен, потому что не тебе предстоит лететь. Но вместе с тем я смотрела на ребят и думала: как же им повезло! Какое крутое путешествие их ждет! И как же я им сейчас завидую!

Дней за пять до старта у меня случился «приход». Сначала было некогда, но потом… В конце августа, на одном из сеансов с психотерапевтом, я сказала, что хочу поговорить о смерти. У меня возникло такое странное предчувствие. Я подумала: кажется, все. Наверное, так должна была сложиться моя жизнь. Вдруг резко пришло такое ощущение. Возможно, потому что атмосфера вокруг была хорошая, дружеская. И вдруг – эта мысль внутри.

Когда я приходила в свой номер на Байконуре, мысли накатывали. Вроде хотелось и одной побыть, и в то же время было страшно. Хотелось, чтобы мы все время были вместе, иначе я оказывалась один на один со своими мыслями. Я сказала своему психотерапевту: «Давайте поговорим о смерти. Как к этому подготовиться?» Мы поговорили, разобрали мои страхи, и для начала она предложила мне заняться йоговским дыханием. Я начала делать дыхательные упражнения, они помогали. Стала писать, отвлекаться, читала письма Королева жене. Накладывала на лицо патчи, маски, бесконечно перечитывала сценарий, пытаясь себя как-то отвлечь. Но в какой-то момент наступил критический момент, когда я вдруг подумала: зачем? Зачем я себе это устроила? А если это правда – конец? Ведь то, чего я боюсь, случалось и с профессиональными космонавтами. Да, у нас в стране надежные ракеты, хорошие специалисты, которые делают все на совесть, как Романов, например. Хорошо, что в этой отрасли такие люди еще остались. Но это же эксперимент! Никто не знает, как все сложится. Вдруг, даже если с ракетой все будет в порядке, организм даст какой-нибудь сбой? Мелькали такие мысли: зачем тебе это, что за бред? Собирай вещи и уходи. Я стала обвинять себя в глупости: «Ты дура? Чего тебе не хватает? У тебя все есть: дети, фонд, родители, профессия, роли, режиссеры». У меня не было дефицита в предложениях. Поэтому я размышляла, зачем мне все это надо.

Но потом я подумала, что, если все это случилось, значит, так нужно. Так сложилось. А могло сложиться иначе. Все это – случайная неслучайность. Или неслучайная случайность. Тогда одна сумасшедшая написала про меня в сети: «Ну погибнет она – поставят ей памятник на малой родине». Написать такое было бесчеловечно, жестоко с ее стороны, и это очень сильно в меня попало. Значит, возможно, это и есть моя судьба? Но какая она будет на самом деле – кто знает? Не всё ты можешь решить. Но можешь на что-то настроиться и понять, что же тебя беспокоит больше всего. Для меня самым страшным было «прощание за стеклом».

Я много снималась в военных фильмах, много играю в драмах, трагедиях. Само слово «прощание» уже вызывает у меня слезы. В моем понимании «прощание» – это навсегда.

Я актриса. Вот как я работаю и над сценариями, и над ролями. Есть понятие – актерские манки. Например, спектакль «Варшавская мелодия» был выстроен режиссером Сергеем Голомазовым и мною с Даней Страховым так, чтобы со мной происходил определенный процесс, необходимый для существования в этой роли, – невзирая ни на какие посторонние факторы. Я могла сыграть сцену в ресторане полумертвая, с температурой. Правильно найденные актерские манки означают, что твой организм, в каком бы он состоянии ни был, включается на сцене, как по щелчку. Исходя из этого, я решила переосмыслить слово «прощание», решив для себя так: в этот момент я рождаюсь как космонавт, как актриса, которая отправляется в космос. Значит, это мой новый день рождения! А день рождения – это праздник, улыбки, цветы, радость. Я настраивала себя на это и несколько раз в голове проигрывала день старта.

Я представляла, как мы выходим из корпуса ранним утром, как звучит песня «Земля в иллюминаторе», как батюшка окропляет нас святой водой, как мы с улыбкой идем по дорожке. Детей к нам не пускают, обниматься не дают. Но мы просто идем дальше. Я точно знаю, что все будет хорошо. Впереди – прощание за стеклом.

Я стала проживать худший расклад этой ситуации как актриса, чтобы прощание за стеклом не выбило меня из равновесия. Я нарисовала худший сценарий этого дня: моя мама падает в обморок, плачет, дети кричат, бьют по стеклу, я не выдерживаю, начинаю снимать скафандр, кричать: «Да пошли вы все со своим космосом, я никуда не полечу!» Я стала представлять себе благополучное решение ситуаций, которые могут произойти. Мама падает в обморок – но я знаю, что рядом врачи, ей помогут. Дети начинают плакать – их тоже не оставят, рядом друзья. Я проигрывала эту ситуацию до тех пор, пока не поняла, что смогу сохранить собранность, не разменяться на эмоции.

Оставалось еще одно дело.

Перед тем как лечь спать, накануне старта, я поняла, что так никому и не сказала, что написала письма детям, не сказала, где лежат нотариально заверенные документы, ключи от банковской ячейки. Я не знала, кому про это сказать. Маме и папе и так тяжело. Я подумала, что единственный человек, который может это выдержать, – мой директор, моя Наташа. И я решилась ей позвонить.

– Привет! Спишь? Я хотела тебе сказать, что письма детям и все документы, которые понадобятся, доверенность на мою маму, инструкции на случай, если все закончится плохо, лежат у меня в шкафу.

Наташа сказала: «Юль, ты чего?..»

Я понимала, что ей тоже тяжело и страшно, но мне нужно было кому-то это сказать. Мы закончили разговор. И только потом, когда я уже вернулась на Землю, Наташа рассказывала: «Звонит мне Юля ночью 4-го числа, говорит про документы и прочее. И меня накрыло так, что я пошла вниз и выпила полбутылки коньяка, чтобы хоть как-то заснуть. Не опьянела и не заснула, таким сильным был шок от того, что Юля готова и к такому раскладу тоже».

Я положила трубку. Ну что, спокойной ночи? Утром – старт. И я к нему готова.

Я думала, что самые суеверные и мнительные люди – это актеры и киношники. Но я ошибалась. Традиций, примет и ритуалов у космонавтов оказалось столько, что захотелось посвятить им отдельную главу. Я не уверена, что смогу перечислить все, но попробую рассказать о том, что помню.

Возложение цветов на Красной площади. Наше знакомство с традициями космонавтов началось сразу после того, как мы сдали экзамены. Первая из них – возложение цветов на Красной площади, у Кремлевской стены, к месту погребения великих летчиков и космонавтов. После этого – посещение домика Королева на ВДНХ. Это удивительные ощущения – пить чай из сервиза Королева за столом, где до тебя сидели выдающиеся герои, деятели космической отрасли, и осознавать свою причастность к их миру. Еще одна обязательная традиция – фото перед домиком, на скамейке Королева. Директор музея Наталья Артюхина – потрясающий человек. Ее отношение к космонавтам, к истории космонавтики – личное, настоящее. Неслучайно космонавты так любят ее и отдают в музей самое дорогое. Я отдала своего Галчонка, который был индикатором невесомости у нас на корабле, и свой спортивный костюм, в котором я прошла все тренировки в ЦПК и на Байконуре.

Часы «Омега». В ЦПК нам подарили особые, космические часы фирмы «Омега». Таких часов – двое. Одни надевают сверху на скафандр, а вторые носят на станции. По этим часам космонавты во всем мире могут узнать друг друга – они есть у всех, кто бывал в космосе.

Прощальный завтрак перед отъездом на Байконур. Он проходит в столовой ЦПК. На нем собираются ребята из отряда космонавтов, сотрудники ЦПК и те, кто летал в космос. Тогда я познакомилась и с традицией «два коротких, один протяжный»: Ура! Ура! Ураааа! И теперь, когда где-то произносят тост, в моей голове всегда невольно звучит это «Ура!». После завтрака вся делегация идет к автобусу, который повезет космонавтов к самолету на Байконур, и фотографируется у памятника Ленину. Экипажи садятся в автобус, провожающие стоят рядом, и все долго машут друг другу через стекло.

«Крайний, не последний». В этом космонавты схожи с киношниками и работниками театра. У нас ведь не говорят: «Последний дубль, последний съемочный день, последний спектакль» – чтобы не сглазить. Говорят – «крайний», подразумевая, что будут еще съемки в других фильмах, что этот спектакль – последний в этом сезоне, но он еще будет идти в следующем, в общем, обозначают, что будет продолжение. И космонавты говорят так же: «Крайний день тренировки».

Отдельный транспорт для основного и дубль-экипажа. На Чкаловском аэродроме оказалось, что на Байконур мы и дубль-экипаж летим в разных самолетах. Это не только традиция, но и мера безопасности, чтобы старт произошел в любом случае. С этого момента мы ездили по отдельности, в разных автобусах.

На Байконуре каждый день был ознаменован какими-то ритуалами. Можно считать их суевериями, но они волей-неволей дают тебе спокойствие, уверенность, что ты все делаешь правильно, что все идет штатно. Хоть мы и иронизировали на эту тему, большое количество ритуалов помогало отвлечься от тревожных мыслей и настроиться на то, что все будет хорошо.

Ракетный сок. На первой примерке ракеты, пока основной экипаж занят, дубль-экипаж пьет ракетный сок – rocket juice.

Посещение «Бурана». После второй примерки корабля основной и дубль-экипаж едут в Музей космонавтики на Байконуре, где находится «Буран». Там меня накрыло такой энергией! На меня «Буран» произвел колоссальное впечатление, и на уровне визуального восприятия, и энергетически, и жаль было, конечно, что этот проект не состоялся. В музее тоже нужно совершить свои ритуалы: оставить автограф на стене космонавтов, наклеить эмблему экипажа, зайти внутрь «Бурана», оставить хорошие пожелания в книге музея. После этого все обязательно едут к домикам Королева и Гагарина на Байконуре. В домике Гагарина перед полетом ночевали Гагарин и Титов. Они жили в одной комнате.

Поднятие флагов. В один из первых дней, в десять утра, мы поднимали флаги около нашей гостиницы «Космонавт» – после доклада командира экипажа Антона Шкаплерова – о том, что экипаж к полету готов.

Номер 13. В гостинице «Космонавт» на Байконуре нет номера 13. После двенадцатого номера сразу идет четырнадцатый. Номера 13 нет и в профилактории в ЦПК.

Посадить дерево. Я уже упоминала Аллею космонавтов на Байконуре. Каждый космонавт, который отправляется в космос, сажает там дерево. Мы с Климом тоже приняли в этом участие, и я теперь часто спрашиваю у инструкторов, как там мой саженец.

Вывоз ракеты. На вывоз ракеты перед тем, как ее поставят на стартовый стол, едет только дубль-экипаж – основному экипажу нельзя видеть ракету до старта. Я очень хотела посмотреть вывоз ракеты, но сказали: нельзя – плохая примета.

Таня. Есть одна традиция, характерная не для Байконура, а для космодрома Плесецк. Но мне тоже хочется о ней рассказать. На ракете обязательно пишут имя «Таня». Традиция возникла после того, как один солдат, скучая по любимой девушке, нацарапал ее имя на ракете. Сначала его наказали, но потом старт оказался на редкость удачным. Солдата оправдали, а традицию сохранили. Но теперь имя «Таня» не царапают. Когда ракета стоит на стартовом столе, она покрыта инеем, потому что топливо очень холодное. На инее и пишут имя «Таня».

Освящение ракеты. Еще один обязательный ритуал.

Эмблема экипажа. Везде, где находится экипаж – в самолете, автобусе, на дверях номеров, где он проживает, – экипаж наклеивает свою эмблему, и каждый из космонавтов ставит свою подпись.

«Белое солнце пустыни». Все обязательно смотрят этот фильм перед стартом.

День старта насыщен ритуалами и традициями. Первая из них – на третьем этаже гостиницы командир отряда космонавтов и оба экипажа выпивают по глотку шампанского и разбивают бокалы.

После того как космонавты выходят из своих номеров в гостинице в день старта, входные двери в них остаются открытыми. Номера не убирают и не закрывают до тех пор, пока не произошла стыковка с МКС.

На первом этаже батюшка окропляет экипаж святой водой, и под песню «Трава у дома» космонавты выходят из гостиницы и по красной дорожке идут к автобусу.

Прощание за стеклом – о нем я уже рассказывала.

Пописать на колесо. Есть еще одна традиция, к соблюдению которой мне пришлось приготовиться заранее, потому что мне хотелось сделать это во что бы то ни стало. Не доезжая до стартового стола, автобус останавливается, и космонавты выходят пописать на колесо. Как родилась эта традиция: говорят, что Юрий Алексеевич Гагарин перед стартом попросил остановить автобус, потому что ему захотелось в туалет. С тех пор все, кто летит в космос, делают это обязательно.

Пендель перед стартом. Его дает тот, кто ведет космонавта к ракете, – чтобы хорошо летелось. Мне давали пендель двое – Сергей Юрьевич Романов и Константин Львович Эрнст. Сергей Юрьевич сделал это интеллигентно, а Константин Львович вмочил как следует, от души! Когда мы вернулись, я сказала ему: «Знаете, почему мы не состыковались автоматически? Из-за вашего пенделя! Даже автоматика не выдержала!»

Командир экипажа входит в ракету крайним.

Индикаторы невесомости. По традиции космонавты берут с собой в космос игрушки, которые потом служат индикаторами невесомости. Антон Шкаплеров всегда берет с собой игрушку, которая надевается на руку. Такая же есть и у его дочери: с ней она спит, пока Антон в космосе. И эти игрушки бывали в космосе по очереди.

На этом традиции не заканчиваются.

Ромашки. Перед стартом каждый космонавт может заказать то, что хочет получить по возвращении, сразу после посадки. Например, Олег Новицкий просил березовый сок. Кто-то – арбуз. Я заказала просекко и ромашки.

После приземления и после окончания реабилитации есть еще одна традиция – собраться основному и дубль-экипажу в Каминном зале профилактория в ЦПК.

К старту я была готова. В этом заслуга нашей классной системы подготовки космонавтов: ты заранее пошагово выучиваешь, что будет в этот день, и с психологической точки зрения – даже все приметы и традиции – это очень помогает. Все три недели на Байконуре мы жили точно по расписанию. И это хорошо, потому что ты знаешь, какой шаг следующий, знаешь, что будет через минуту. Очень жесткая дисциплина, и от этого меньше волнуешься.

В 13:55 по Байконуру (11:55 по Москве) – старт. Перед этим все проходит очень быстро, плотно, по минутам. Накануне нужно было лечь в пять часов вечера, потому что в три часа ночи уже будят, делают клизму, серьезную такую, как перед родами, чтобы во время перегрузок не возникло неожиданностей. Дают седативные таблетки – как от укачивания, только мощнее. Принимают их, чтобы при попадании в невесомость не стало резко плохо. Я ни разу в жизни не принимала успокоительное, и, когда мы летели наверх, меня немного вырубало, хотелось спать. На спуске я эти таблетки уже не использовала.

Итак, в три часа – клизма. Все двери в комнаты должны быть открыты: приходит мой врач, Русана, доктор Савин, конечно. Нужно принять душ. После него – микробиологический контроль: врач осматривает, проверяет, чтобы на теле не было ранок, мозолей, воспалений. Затем нужно обработать себя марлевыми салфетками, пропитанными спиртом, от бактерий – уши, между пальцами, затылок. Когда после старта нашим близким провели экскурсию по комнатам, где мы жили, моя мама очень испугалась, увидев разбросанные бинты. Но ей всё объяснили.

Сделали клизму. Я подумала, что надо успокоиться, подышала, сделала гимнастику Стрельниковой, сделала маску на лицо. Пошла в ванную краситься. У меня есть видео, где я наношу макияж. Я была уверена, что суперспокойна в этот момент, что у меня все очень хорошо, что я все приняла и поняла. Но камеру не обманешь: сразу понятно, что если человек так накрасил брови, то с ним явно не всё в порядке. Все будто бы хорошо, но ты чуть-чуть невменяем.

Надеваем чистое белье и наши форменные синие комбинезоны. Идем завтракать. После завтрака на наш этаж приходит Олег Кононенко, командир отряда космонавтов, и Максим Харламов, начальник ЦПК. Нам пожелали удачи, там же мы выпили по глотку шампанского и разбили бокалы. Наклеили на двери номеров эмблемы экипажа и расписались на них.

Спускаемся вниз в лётных комбинезонах, сумки с вещами на спуск передаем врачам – их потом привезут в Жезказган, по приземлении. А большие чемоданы с вещами передают семьям.

Батюшка окропляет нас святой водой – вытираться нельзя. Я говорила: «Прошу вас, только не на глаза! Сейчас тушь потечет, и будут думать, что я плачу». А я не хотела, чтобы так думали. И под песню «Земля в иллюминаторе», на припев «И снится нам…» – мы пошли.

Мы шли по дорожке, а рядом стояли родственники. Все сентиментальные кадры из мировых фильмов словно проигрались перед нами в эти минуты. Ладошки, прижатые к окну автобуса с обеих сторон… Крики: «Мы вас любим!», попытки схватить друг друга за руки, слезы, улыбки… Космонавту только по одной этой причине нужно быть психологически устойчивым – чтобы пережить эти прощания, которых в этот день было несколько. И каждый раз нам кричали и нас провожали. Мы сели в автобусы. До первой остановки ехать час. Все наши друзья и родные ехали в автобусах за нами.

Приехали на площадку 254, где проходила примерка корабля. Снова заходим в ту комнату, где мы пили чай. У нас есть возможность еще раз сходить в туалет. Дальше по очереди (я последняя) заходим в раздевалку, где надеваем памперс и меняем белье на специальное, подскафандровое. Выходим в комнату, где на нас надевают медицинские пояса и проверяют пульс. После этого – идем в комнату, где нас ждут скафандры. Надеваем их и идем на проверку герметичности в комнату за стеклом. Там уже находятся журналисты, наши гости, дети, родители, друзья. После проверки герметичности можно подойти к микрофону и поговорить с семьей. Я на проверке была последняя, а так хотелось подойти к стеклу пораньше… Но нужно соблюдать очередь, такое правило.

Дальше – официальная часть, поздравления и пожелания от Рогозина, Эрнста, Романова, Харламова. После этого нам дают возможность поговорить с родными. В зале шумно, все говорят одновременно, кто-то шутит, кто-то плачет, кто-то крестит… Я увидела, сколько друзей приехало: Саша Петров, Андрей Фомин, Михаил Куснирович с семьей, Кристина Асмус… Там были и наши инструкторы, все сотрудники ЦПК, которые нас готовили, врачи… Мои дети не плакали, мама не плакала – по крайней мере, пока я там была. Аня вовсю улыбалась. Хотя я представляю, каково ей было, каково это было для всех родственников космонавтов! Для Антона Шкаплерова этот полет стал четвертым, но я видела, как его жена Таня тоже волнуется и очень внимательно на него смотрит. Я пыталась шутить, улыбаться. Сказала Фомину: «Андрюша, с тебя после – гламурная тусовка, будем ждать!» Помню, как под конец встречи хотелось насмотреться на маму, на папу, на всех, кто там собрался.

После прощания все выходят на улицу. Экипаж надевает поверх скафандров большие серые сапоги – стартовую обувь. Мы выходим из здания на дорожку. У каждого в руке синий чемоданчик, в котором находится система вентиляции скафандра. Наш командир, Антон Шкаплеров, докладывает, что экипаж к старту готов. Нас ждут автобусы – из них мы видим провожающих в последний – нет, конечно, крайний раз перед стартом. Теперь наши пути расходятся. Основной экипаж сейчас поедет к ракете, а все остальные, в том числе и дубль-экипаж, – на место, откуда они будут наблюдать за нашим стартом. В этот момент нервы у всех на пределе. Заходя в автобус, я слышу крики: «Мама! Мама!», «Юля!» Даже оглянуться – тяжело. И только одна мысль в голове: «Быстрее бы тронулся автобус». А пока они стоят – через силу надо улыбаться.

Впереди – полтора часа дороги до ракеты. В автобусе каждый расположился на своем отдельном месте. Сидишь как будто в одиночестве, смотришь в окно, на степь, на верблюдов, размышляешь. Я еду и думаю: «Спокойно, спокойно, все будет хорошо, ты будешь там двенадцать дней – дети без тебя справятся». И вдруг нам говорят: «Ваши близкие друзья приготовили вам фильм». Мы переглянулись: ну, показывайте.

Наши с Климом друзья – Чулпан Хаматова, Марина Александрова, Женя Миронов, Саша Петров; друзья Антона, наши родственники – мамы, папы, дети, мужья, жены – все они записали к нам обращения. Мне ни разу не делали такое сборное поздравление, хотя я сама много раз записывала их для других. Если бы мне сделали такой подарок на день рождения – я была бы счастлива. Но тут была не та ситуация. Звучали очень хорошие слова! «Пожалуйста, только вернитесь. Мы вас очень любим». Но возбужденное настроение тех, кто записывал видео, их эмоции усиливали наше напряженное состояние. Каждая фраза звучала как пожелание для тех, кто отправляется в последний путь, – то еще испытание. Я очень благодарна моим однокурсникам, моим «кудряшам» – они не стали ничего говорить, а просто станцевали смешной танец про невесомость. Ведь чем более искренние слова говорили дорогие тебе люди, тем тяжелее становилось. У Клима есть классное фото, отображающее его состояние в ту минуту.

Дальше была традиционная остановка, когда космонавты писают на колесо автобуса. Понятно, что мужчинам это сделать чуть проще. Но мы заранее с нашим врачом Вадиком Шевченко приготовили контейнер для сбора мочи. Он помог мне снять скафандр, и я отдала дань традиции.

С того места, где мы остановились, уже было видно нашу ракету, готовую к старту. С нами ехал Саша Гусов. Фото, где я в расстегнутом скафандре смотрю на ракету, сделано им как раз в тот момент. Я бы назвала эту фотографию «Глоток земного воздуха перед космосом».

А потом все произошло очень быстро. Мы подъехали к стартовому столу, вышли из автобуса. Ко мне подошли Константин Львович Эрнст и Сергей Юрьевич Романов и под руки повели к ракете. Каждый, по традиции, дал мне по пенделю – особенно «хорошим» был пендель от Константина Львовича. Мы зашли в лифт. Перед входом в корабль с нас сняли сапоги, в которых мы шли до ракеты. Мы по очереди стали занимать свои места. Оставшееся время до старта мы проверяли все системы подключения, системы скафандров, герметичность, то, как открываются клапаны, находятся ли на месте планшеты с бортовой документацией, хорошо ли затянуты ремни. Важно правильно закрепить планшет, следить за давлением, за тем, работают ли мониторы, проверить связь… Просто сидеть в ракете два с половиной часа, конечно, тяжело. Но это время было заполнено делами.

Потом мы слушали музыку – это тоже традиция. Каждый заранее выбрал по 5 песен. Мы слушали по очереди по одной песне каждого, друг за другом – всего 15 треков. Антон Шкаплеров всегда выбирает песню «Антошка». У меня были Анины песни – «Вызов», «Почувствуй», а еще «Сто часов счастья» и «Звездное лето» – мои любимые песни Аллы Борисовны Пугачевой. И «Трава у дома» (как будто я мало ее слушала к тому времени!).

Мы заранее договорились, что вместо традиционного «Поехали!» скажем: «Камера, мотор, начали!» – потому что летим снимать кино. Мы волновались, успеем ли это сказать во время отрыва ракеты от земли. Но успели! Как только почувствовали, что ракета закачалась, мы еще раз посмотрели друг на друга и крикнули, как договорились. И Антон еще успел сказать: «Поехали!»

От Земли до станции мы летели 4 часа. Наш полет стал третьим, выполняющимся по двухвитковой схеме, когда ракета делает два оборота вокруг Земли и после этого стыкуется со станцией. Если бы что-то пошло не штатно, нам бы пришлось лететь по более длинной схеме.

Итак, приблизительно через 9 минут, после отделения всех трех ступеней, после сброса головного обтекателя, мы уже были в невесомости. В воздух поплыли наши игрушки… Нужно было внимательно следить за предметами вокруг. Сидеть стало легче – сила тяжести уже не давила. С одной стороны, пришло спокойствие оттого, что все нормально. Но с другой стороны – это первые минуты, когда может начать тошнить. Конечно, бывает так, что космонавтам становится плохо, и поэтому в кармашке скафандра есть пакетики. Но если тошнит одного, то рефлексивно могут «подключиться» и другие. Если тошнит всех, включая командира, то это «весело», потому что у него огромное количество задач, которые командир выполняет весь полет, не останавливаясь.

Мы с Климом начали снимать, как только корабль вошел в невесомость. После сброса головного обтекателя открылись иллюминаторы, и мы увидели Землю. Я должна была достать камеру из контейнера 350, объектив лежал рядом с Климом. Надо было поймать момент для кадра, когда в иллюминаторе за мной появлялся край Земли. Когда включаются двигатели, в иллюминаторе видны снопы искр – это невероятно! И Земля в иллюминаторе – от этого зрелища дыхание перехватывает. Но не было времени расслабиться и насладиться открывшейся перед нами красотой – у нас появится возможность для этого позже, на второй-третий день пребывания на МКС. Я была сконцентрирована на том, что нужно сделать, как меня учил инструктор Карюкин: да, мы не бортинженеры, но командир не может отвечать за всех. Командир тоже может что-то пропустить, а наша жизнь в космосе зависит от самой маленькой, казалось бы, ерунды. Это был первый полет, когда два участника космического полета не бортинженеры. Я следила за тем, о чем мне говорили, и даже за тем, о чем мне не говорили. И не боялась озвучивать, если мне что-то казалось подозрительным. Я и на тренировках постоянно говорила Антону: «Кислород – столько-то» – повторяла как попугай. И он ни разу меня не заткнул, он знал, что если я слежу за датчиками и произношу параметры вслух, то за этим ему следить не надо. Мы так договорились внутри нашего экипажа.

После второго витка наш корабль стал приближаться к станции. В иллюминаторе я увидела огромную железную птицу со светящимися крыльями – солнечными батареями. Мы сняли сцену. Клим уже начал расслабляться, меня немного клонило в сон из-за таблеток… Началась стыковка. Внезапно я услышала напряженный голос Антона. Приоткрыла глаза: Антон разговаривает с ЦУПом. Слушаю, что он говорит, что ему отвечают. Шкаплеров делает какие-то манипуляции. Я прихожу в себя. И вдруг слышу, как поменялся тембр голоса Антона. Он не запаниковал, но голос стал серьезнее. Нам предстояло стыковаться к МКС в ручном режиме.

Чем это чревато? Корабль или попадет в виток – или не попадет. Получится ли еще раз сделать круг и пристыковаться? Не факт. Самый плохой из вариантов, которые могут произойти в этом случае, – это баллистический спуск. Но никто не успеет рассчитать, куда мы попадем – в Зимбабве, Тихий океан, – планета большая, круглая. При баллистическом спуске могут быть серьезные перегрузки в 6 g, 8 g, 18 g, и даже несовместимые с жизнью.

Я посмотрела на Клима, и в моей голове быстро замелькали мысли: «Как жалко! Как глупо! Тридцать семь лет, талантливый режиссер! Я тоже талантливая актриса! Мы так много могли всего сделать! Зачем мы согласились на эту нелепую авантюру? И главное – так ничего толком и не сняли!» Все это пронеслось у меня в голове в одно мгновение. И вдруг я в зажиме сказала фразу: «Я готова приступить к расчетам». К каким расчетам?! Что вообще в этой ситуации я могла рассчитать?! Какая-то фраза из космических фильмов, которые я пересмотрела перед полетом, – не знаю, откуда она взялась. Она даже лингвистически не моя. В тот момент я не понимала всю нелепость этой фразы. Но к действиям я точно была готова.

Все, что происходило с того момента и до шести утра следующего дня, я словно помню и не помню: то ли это было на самом деле, то ли это все мне приснилось.

Антон сказал мне: «Астрей-3, возьмите книгу внештатных ситуаций». Я открыла книгу на 66-й странице. Антону нужно было нажать огромное количество разных кнопок. Я пыталась дублировать, проговаривать вслух – какие именно кнопки он нажал, чтобы Антон не запутался. При этом мы вошли в тень. Антон несколько раз сказал: «ЦУП, разрешите действовать самостоятельно» – без этого разрешения он не мог состыковаться. «Дайте приказ на ручную стыковку». Ему ответили: «Антон, действуйте самостоятельно» – бульк – и связь прервалась. Связи нет, темно… Мы куда-то стыкуемся… Антон это сделал филигранно, с первого раза. Он – герой.

После того как мы пристыковались, сразу появилась и связь – как в кино. «Есть стыковка!» Нам дали разрешение открыть люк в БО – бытовой отсек, и дальше мы должны были ждать два часа до конца проверки герметичности, когда можно будет открыть люки на станции. В БО лежат все грузы, перекусы, там есть вода системы «родник» и крошечный туалет. Мы полетели наверх, сходили по очереди в туалет – в корабле это еще сложнее, чем на станции! Сняли скафандры, переоделись в комбинезоны и ждали открытия люков.

Когда мы стали вылетать на станцию, нас сразу начали снимать, транслировать на Землю. Встречать нас собрались и наши космонавты, и европейцы, американцы, японцы. Мы сделали общую фотографию у стола, вышли на связь с Землей. Получился такой длинный день – с трех часов ночи до восьми вечера, когда открыли люки на МКС. В общем, у нас все произошло идеальным образом, не считая момента со стыковкой.

Через два часа после стыковки люки были открыты, и мы влетели на станцию. Нас встречали все экипажи МКС, и международные в том числе. На весь мир через Хьюстон транслировали, как мы влетаем в наших комбинезонах разного цвета. Я влетала на МКС с распущенными волосами, впоследствии мой влет разошелся мемом по всему интернету. Должна сказать, что Аня Кикина, когда она прилетела осенью 2022 года на станцию, тоже влетала с распущенными волосами! Антон Шкаплеров написал мне тогда: «Кажется, кто-то задал тренд!» Мне кажется, в этом есть что-то очень женское, как у Булгаковской Маргариты. Потом мы еще не раз шутили по поводу распущенных волос: я все искала на станции, из чего бы сделать метлу! Мне очень хотелось пролететь в платье на метле (я снималась в космосе в платье – вы увидите его в фильме).

Мы сделали групповую фотографию всех экипажей станции – ее обычно снимают в нашем, российском служебном модуле «Звезда» (СМ), у стола. Конечно, мы со всеми познакомились, а потом нас ждал инструктаж по станции. Мы должны были пройти на МКС все то, что учили на Земле: здесь противогазы, здесь огнетушители, вот так закрываются люки. Сначала мы проверили все по модулям российского сегмента, а потом полетели в американский, европейский и японский – осмотрели и их тоже. Это было невероятно интересно, но с первого раза все было не запомнить: ты в шоке, что ты летишь, что ты в первый раз на МКС. Американский модуль мы видели только на фотографиях, он отличается от нашего – все такое белое, другое… К американскому сегменту был пристыкован «Дрэгон», мы побывали и в нем. Все это было невероятно, но, честно говоря, сил у меня не было ни на что. И в какой-то момент возникло странное чувство: мне показалось, что я здесь умру. У меня ничего не болело, мне не было плохо, но возникла такая мысль, что я здесь не выживу. Я не понимала, как проживу здесь 12 дней.

Антон начал разгружать медицинский реквизит, нас с Климом распределили по каютам. Олег Новицкий отдал мне свою командирскую каюту, а сам переехал жить в модуль «Наука». И я жила в СМ, справа от стола, а слева от меня – Петя Дубров. Командирская каюта – звучит круто, однако по размерам она – как очень небольшой шкаф. Но с иллюминатором – в этом был ее невероятный плюс. Мне был виден край Земли, солнечные батареи. Петя закрывал иллюминатор, чтобы не мешал ему спать, – но он пробыл на станции долго. А я не закрывала и, даже если просыпалась ночью, сразу смотрела в него. Нельзя было не смотреть!

Нам выдали спальные мешки, мы разгрузили свое белье из корабля, я проверила, на месте ли весь наш реквизит. И когда я поняла, что больше точно не могу, я вспомнила слова нашего врача, Вадима Шевченко: «Если вы хоть немножко чувствуете, что вам плохо, вы должны заставить себя лечь спать. Потому что если вы начнете в этот момент геройствовать, то потом вас может расколбасить так, что вы не сможете нормально работать». Оставив дверь каюты открытой, я подвисла в спальном мешке и сразу заснула. Я периодически просыпалась, видела ребят у стола, слышала сквозь сон, как они разговаривают. Так закончился наш длинный день 5 октября, который продлился 25 часов. Я легла спать в 23:00 по станции.

5:30. Я проснулась. Нет! Не так. Скорее, очнулась. А потом поняла: я – Юля, мне 37 лет, я нахожусь в трезвом уме и здравии. Я только что проснулась в космосе.

Я повернула голову и увидела в иллюминаторе нашу планету и часть станции. Ошеломляющая красота… смотрю, и мой мозг отказывается в это верить.

Гляжусь в маленькое зеркальце на стене: лицо отекло и красно-розового цвета – кровь от ног прилила к голове.

Сегодня вечером мы снимаем космонавтов, но нужно еще много всего подготовить для съемки. А еще я понимаю, что для кадра (мой первый съемочный день здесь – завтра) надо снять отек. Я завязываю на ногах специальные браслеты, которые задерживают кровь, накладываю патчи и лечу умываться.

Первые три дня я моюсь в ФГБ – функционально-грузовом блоке (модуль «Заря»), потом переберусь в АСУ СМ – туалет основного модуля.

6:00. Мчу в ФГБ, чуть прикрываю люки в американский сегмент и первый раз пробую помыть голову, выдавливая из пакетика в 200 мл питьевую воду по капельке. Втираю воду в голову, потом наношу шампунь и после влажным и сухим полотенцами стираю его. Получилось! Я счастлива.

Еще на Земле, наблюдая за девушками-астронавтами, я заметила, что слегка кудрявые волосы в невесомости красиво струятся. Поэтому я взяла с собой 20 резинок для волос. После мытья я закручиваю 5 рогаликов, чтобы волосы были волнистыми. Так я буду делать все 12 дней: на ночь, после мытья головы, крутить бигуди с помощью резинок.

6:40. Завтрак и первые попытки самостоятельно приготовить себе космическую еду – это консервы и сублимированная пища в пакетиках, которую надо залить кипятком и ждать минут двадцать, пока еда разбухнет. Это целая процедура: включить воду, правильно отрезать край пакетика и надеть его потом на кран. Не обжечься, не обжечь соседа рядом, не расплескать еду по всей станции – особое искусство. Концентрация предельная, мозг работает активно. Все знания, полученные в ЦПК, оказались необходимыми.

8:00. Занимаюсь реквизитом для операции: проверяю, все ли на месте, думаю, что куда развесить. Клим летает по станции, выставляет схемы света, тестирует камеры, развешивает стационарные камеры на точки. Работа кипит: тексты, календарно-постановочный план. Еще раз проговариваем порядок сцен. Подбираем костюмы из того, что у ребят есть в наличии здесь, на станции. Костюмы на все сцены я забираю к себе в каюту и укладываю в сумку.

Клим, Петя, Олег репетируют первые сцены, я помогаю. Антон без перерывов на отдых разгрузил весь реквизит, продукты. Сейчас продолжает работать.

Я пробую грим, на каждую баночку наклеиваю велкро (ту самую липучку, на которой на станции держится все) и превращаю свою каюту в гримерную комнату.

Пока Клим скидывает первые пробы камеры на Землю, мы с Олегом читаем сцены на следующие дни.

Обед на лету. Некогда. Быстрые перехваты и дальше за работу.

Читая сцену операции, понимаем, что здесь, на МКС, нет подходящей для Олега кофты на молнии или пуговицах. А по сценарию у персонажа Новицкого из правого плеча торчит дренажная трубка – нелогично, если он будет в толстовке, которая надевается через голову. И тут не отправишь вниз костюмера с просьбой «Дайте кофту на молнии».

Ломаем головы.

Идет тяжелая, нервная работа. Ребята не всегда понимают нас с Климом – что нам нужно, чего мы добиваемся. Параллельно с работой мы пытаемся установить контакт друг с другом – четверо мужчин и одна женщина.

Мы все родом из детства. У меня оно было дворовое. Я привыкла все разруливать сама. Я девочка-селфмейд. Немного пацанка. Все, чего я добилась или не добилась, выиграла или проиграла – все мое. Все ошибки – мои.

Я знала, что договорюсь – тем более с мужчинами. В детстве, в юности я все время была в мужском коллективе. Может быть, поэтому я так и не вышла замуж. Я неплохо понимаю мужчин, чувствую их, где-то уступаю, где-то нет, потому что понимаю: есть пропасть между мужчинами и женщинами в плане отношения к этому миру. Я не поддерживаю феминисток. Да, женщины мудрее, гибче, в силу своей природы, но мне кажется, что первенство во многом принадлежит мужчинам. Они умеют мыслить глобальнее, совершать продуманные ходы на перспективу, и я с этим не спорю. Женщины эмоциональнее, чаще на что-то отвлекаются, тонут в быте. Как у Чехова в «Дяде Ване»: «Мужчина посадит деревце и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества». У мужчин на это чуть больше времени. Ты тут мечешься между посудой, стиркой и воспитанием детей – остается только ночь, когда можно уделить время глобальным вещам. А в остальные часы все время куда-то бежишь, пытаешься что-то успеть.

Мне очень важно было понять каждого из членов экипажа. Я внимательно наблюдала за Олегом, Петей, Антоном и Климом. Мы впятером на корабле были как пять верхушек звезды, где каждый смотрит в свою сторону. Более разных людей сложно себе представить.

Антон всей душой радел за этот проект: он еще на Земле видел, что у нас после тренировок, в том числе ночами на Байконуре, начинаются репетиции, ломание мозга и бесконечные споры. Поэтому Антон уже проникся к нам любовью. Но очевидно, что Олег и Петя и не должны были встретить нас радостными объятиями. Для них это выглядело так: какие-то сумасшедшие летят на станцию. Кто они? Что они будут тут делать? Насколько они подготовлены? Надо ли следить за тем, как они ходят в туалет, ведь они могут все сломать, разрушить, испортить? У космонавтов куча своих забот каждый день. Форма 24 строго расписана: каждые пять минут у космонавтов какое-то задание. От некоторых дел ребят освободили на время нашего пребывания на МКС, но к их постоянной работе добавились съемки фильма. К тому же они не артисты, а им нужно учить текст, играть роль – я их понимаю. Думаю, что и «доброжелатели» сказали про нас много «хорошего». Актриса летит на МКС – они, видимо, ожидали увидеть капризную девочку, которая будет что-то требовать, и режиссера с громкоговорителем. Поэтому Петя и Олег вначале были к нам очень предвзяты.

Времени, выделенного нам на съемки Роскосмосом, было критически мало. И чтобы снять то, что нам нужно, приходилось работать в личное время космонавтов. Судя по реакции Олега и Пети, им сначала это очень не нравилось. И когда Клим говорил, что надо снимать в дополнительное время, в воздухе повисало напряжение.

21:00. Поужинали.

Вопрос с кофтой остается открытым. Думаем, как сделать ее своими руками.

Олег находит подходящую по цвету толстовку из своего комплекта.

– Давай ножницы! Режем!

Разрезаем толстовку пополам – так, чтобы получилась кофта.

– Блин, края какие-то рваные…

– Есть тейп?

– Да, у нас есть серебряный тейп!

Очень неровно заклеиваем тейпом кофту с одного края, материмся, переделываем, заклеиваем с другого, чтобы в кадре выглядело красиво.

– А как ее застегивать-то?..

– У нас есть велкро!!

– Точно, велкро!!!

Мы приспосабливаем липучки… И получается кофта.

Уже ночь. Завтра мы должны снимать сцену с дренажем. Висим, смотрим на наше самодельное творение…

Мы хохочем. Кажется, это оттепель.

5:29. Подъем. Идем умываться, готовим себе завтрак.

Прямо за дверью моей каюты – шкаф, в котором находятся большие алюминиевые ящики. Нам с Климом выделили по два таких ящика, в которых находился наш 16-дневный рацион питания.

Как правило, у космонавтов есть возможность составить себе рацион на полгода-год по желанию. Кто-то ест больше сладкого, кто-то больше мяса, кто-то больше рыбы. Нам с Климом собрали стандартный пакет. Я увидела, что там скумбрия, бычки в томате, горбуша – они вкусные, но я это не очень люблю. Поэтому я предложила Климу, что отдам ему все консервы, а он согласился отдать мне свои творожки. И как же мне наверху было вкусно есть скумбрию, горбушу с черным хлебом! Там очень хотелось чего-то очень сладкого или соленого, ярких вкусов, перченой еды, горчицы, которую я на Земле вообще не ем.

6:14. Фотографирую себя и Галчонка около иллюминатора. Снимаю для своих друзей на фоне станции фотографии и вещи, которые привезла с собой. Снимаю свою детскую фотографию и вспоминаю день, когда она была сделана: Псков, промозглая погода, я проснулась у бабушки Зои и сразу почувствовала запах гречневой каши, смешивающийся с запахом горячих щипцов. По фото из детства всегда можно определить, где я ночевала: у бабушки Зои или у бабушки Нины. Если кудри навиты – значит, у бабушки Зои. На фото я в платье поверх рубашки и штанов (в фотоателье было холодно). Теперь это фото из Пскова парит передо мной в невесомости! Сбылась мечта, которой у меня даже и не было.

Сегодня мой первый съемочный день на МКС, в космосе. Вчера снимали ребят: Олега, Антона и Петра. Сегодня – сцена, когда моя Женя делает первый осмотр персонажа Новицкого. Репетируем. В процессе репетиций понимаем, что мизансцены, которые мы запланировали на Земле, здесь не работают. Клим придумывает нашу с Олегом мизансцену – теперь мы с ним висим под потолком, потом вниз головой – так удобнее и логичнее в невесомости. На Земле нам это даже в голову не могло прийти при всей нашей бурной фантазии. На съемку есть всего три часа. Потом Олег будет занят. Мы все приготовили заранее, но даже на Земле снять сложную сцену за три часа – непростая задача.

Мы это сделали. Обнимаемся. Мы счастливы.

Уже пора ложиться спать. Станция – режимный объект, подъем и отбой – по расписанию. Но эмоции переполняют, хочется поболтать, побыть вместе.

После отбоя свет на станции выключается, как в пионерском лагере. И мы втроем, я, Клим и Антон, полетели в наш корабль. Взяли с собой сок, печеньки, сухофрукты. Обнялись там втроем, висим… Спать не хочется, адреналин!!! Сил столько, что в открытый космос готовы выйти! Эйфория! Висим, рассказываем друг другу какие-то истории – пространства корабля хватает только на нас троих. Вокруг печеньки летают… И вдруг – как коршун – влетает Олег. Я так испугалась! «Почему вы не спите?! Отбой на станции!» И улетел. (Это значило: завтра рано не встанете, форма 24 собьется…) У меня до сих пор мурашки по коже, когда об этом вспоминаю. Мы разлетелись.

5:30. Подъем. Я включила обогреватель для воды, свет. Мимо летит Олег – вжух! Я кричу ему вслед: «Доброе утро, Олег!» Мне в ответ, хмуро: «Доброе утро».

6:30. За завтраком Олег начал нас отчитывать: «Я командир станции, я за всех отвечаю…» Я попыталась возразить: «Олег, ну мы же… у нас такой момент трогательный…» Он мне, резко: «Так, помолчи». Я в это время ела творожок. Мгновенно, как у ребенка, от обиды подступили слезы, я воткнула ложку в творожок – и в каюту. А она здесь же, рядом, недалеко я улетела! Закрылась с той стороны. Плачу, смотрю на себя в зеркало и вдруг понимаю, что слезы не текут! Это как у героинь Чехова: я плакала, мне обидно было, но как только я увидела, что у меня не текут слезы, я и забыла про конфликт. Вижу, что слез нет, а вместо них только пленка какая-то на глазах. Думаю: а как же я плакать в фильме буду?! И еще больше плачу, в зеркало смотрю. Вдруг стук в каюту и голос Олега: «Дверь открой». Я (гордо): «Нет, не открою!» А эту дверь можно открыть как с моей стороны, так и с другой – совершенно спокойно. Он мне: «Ты мне плакать тут будешь?» Я: «Буду! Потому что! Потому что…» Задвинула какую-то пламенную речь с пеной у рта. Олег выслушал и, улыбнувшись, сказал: «Где ж вы нашли такую упрямую?» В этот момент я поняла: «Ну всё, теперь мы точно подружимся! Мы в одной лодке».

7:16. Олег залезает в тренажер «Чибис». Ему надо готовиться к спуску, потому что он на МКС уже полгода, и у ребят идут каждодневные тренировки на дорожке, в «Чибисе» и на тренажере, который находится в американском сегменте.

7:32. Утром ребята заняты экспериментами. Мы с Климом снимаем. Сегодня – съемки операции, после обеда, когда наши космонавты выполнят основную часть работ по форме 24. Мы с Климом уже с вечера все развешивали и готовили стол для съемки в СМ. Пришлось побыть и декоратором, и реквизитором, и бог знает кем еще.

9:07. Разбираемся с космическими ботинками. У Новицкого еще одна тренировка на тренажерах, мы вовсю готовимся. Сегодня важный, ответственный для всех день – съемка операции.

11:25. Гримируюсь в своей каюте. Смотрю в маленькое зеркальце, в иллюминатор и все еще не могу осознать, что мы здесь.

12:29. Начало съемки операции. Совершенно безумное количество реквизита: инжектор, иголки, дренажи, салфетки, иглодержатели, скальпели, хирургические пеленки, жгуты, мешок Амбу, трахеостома. И это только одна десятая того, что задействовано в операции. В невесомости все улетает из рук. Страх потерять реквизит – дикий, ибо завтра продолжение съемок этой сцены, надо будет все повторить, иначе не монтажно.

Там, в космосе, ценность таких профессий, как реквизитор, скрипт-супервайзер (ассистент по сценарию), для меня очень возросла.

15:04. Свободная минутка, а значит, можно позвонить домой.

Смотрим, находимся ли мы на связи. Да! Счастливое редкое время.

19:27. Мы впервые в американском куполе. Красиво невероятно! Фоткаем предметы, которые взяли с собой как личные вещи, на фоне космоса.

20:15. В перерывах продолжаем снимать операцию, прерываемся на работу космонавтов по форме 24. Параллельно с Климом снимаем сцены, где в кадре только я.

21:00. Ужин в американском модуле.

Совместные ужины с иностранными коллегами – традиция на МКС. В один из дней либо мы прилетаем к ним в гости, в их модуль, либо они к нам. Мы собираем в сетки сухофрукты, печеньки, творог (коллеги очень любят наш творог), разогреваем банки с консервами и летим в гости. Нас ждут наши новые друзья: Тома Песке, Акихико Хосидэ, Марк Ван Дехай, Меган Макартур и Шейн Кимбро.

Еда у нас и иностранцев – разная, у них она в основном в пакетиках, у нас же – консервы: рыбные, мясные, рагу… Все прилетают в гости со своими ложками. Ложка на станции – это очень важная вещь, она у каждого – своя, в единственном экземпляре! Потерял ложку – больше не ешь.

Все висят вокруг стола, над которым летают банки с консервами, помидоры (да-да, там они тоже есть, их отправляют ребятам на станцию грузовиками), апельсины, соусы. Открываем консерву – она летит по кругу и каждый по очереди берет себе оттуда еду ложкой. У иностранцев есть хлеб, похожий на питу: мы вкладываем в него мясо, сверху выдавливаем кетчуп. Это все летает над столом, как вареники в «Ночи перед Рождеством» у Гоголя – сами залетают в рот! Мы развлекаемся – кидаем друг другу дольки яблока и ловим их ртом. Пускаем по кругу яства, болтаем на смеси русского и английского языков, хохочем. Ребята с интересом расспрашивают про наши съемки. Мы расспрашиваем про их модуль и восхищаемся красотой видов из купола.

На этих ужинах особенная атмосфера. Вся еда в такой компании кажется самой вкусной на свете. Я – в эйфории. Для меня это идеальная модель мира, где нет границ, нет языковых барьеров, где все делятся домом, хлебом и сердцем.

22:30. Эйфория продлилась недолго. Вернулись к нам, и я решила позвонить детям. Набрала на всякий случай, хоть и была уверена, что они уже спят. Трубку взяла Аня.

– Как дела? Почему не спите?

– Все хорошо!

– А где Маша?

– Она гуляет с собакой.

– Как это? У вас уже глубокая ночь.

– Ну, она вышла погулять.

– Аня, что случилось?

– Ну, она рукой ударилась, и они с папой поехали к врачу посмотреть, что с рукой.

– Маша сломала руку?

– Да! – выпалила Аня. – Уже гипс поставили, едут обратно.

Мне стало очень грустно. В такой момент мама должна быть рядом. А мама – в далеком космосе.

5:00. Подъем.

5:49. Звоню домой, потому что понимаю: сегодня будет напряженный день и позвонить позже вряд ли получится. Съемки будут до ночи.

6:58. Грим. Попросила у ребят чистую футболку и шорты (потому что у меня закончились чистые вещи), чтобы было в чем спать. Антон нашел в сумке вещи, оставшиеся от американских астронавтов.

7:24. Снимаем операцию. Напряженно. Петя, Антон, Олег, я – все в кадре. Часть операции мы уже сняли вчера. На Земле круглые сутки работает оперативная группа (Яна Трофимова, Леша Дудин): они сидят в ЦУПе, и мы по каналу связи обсуждаем с ними материал, который Клим скидывает на Землю после каждого съемочного дня. Материал просматривают монтажеры и специалисты на большом экране, чтобы ничего не упустить и проверить, все ли хорошо по технической части. Пишем и звук тоже, хотя на станции очень сильный шум. У нас с собой микрофоны, которые Клим регулирует – включает с планшета. Не спит Земля, не спят на орбите – все делают кино!

Сегодня сняли кадр, где Женя переодевается в операционный комбинезон. В сцене операции я снималась в комбинезоне, так как халат в невесомости просто разлетался бы в разные стороны! По сценарию моей героине изготовили стерильный комбинезон – из того же материала, из которого врачам шьют операционные халаты. Снимали долго. Так на Земле не снять ни-ког-да. Невесомость – это что-то невероятное.

Голодные, уставшие накинулись на поздний ужин. Потом Клим полетел в МЛМ скидывать материал. Все полетели с ним, всем интересно. В МЛМ очень тесно. Мы, как в пионерском лагере, повисли перед монитором: «Подвинься», «Голову убери», «Тебе видно?», «Запускаю?», «Ноги убери». «Юля, почему у тебя носки такие грязные?», «У меня закончились носки». «У тебя носков, что ли, нет?», «Да, у меня нет носков».

Мы висели в МЛМ все впятером перед маленьким монитором лэптопа, смотрели то, что отсняли, улыбались. Потом, уставшие, но счастливые, разлетелись спать: Олег в МЛМ, Антон в корабль, Клим в МИМ-2, мы с Петей по своим каютам в СМ.

6:00. Подъем.

Олег подарил мне свои носки. На станции белые носки очень быстро становятся черными. Летать по МКС в таких носках можно, но сниматься – нельзя, сразу видно, что они грязные. На носках написано ОН – Олег Новицкий. Олег мне на носках дописал «А» – и получилось ОНА.

Сегодня начнем снимать с ребятами после обеда и уйдем в ночь. Утром, пока мы вдвоем с Климом готовимся к следующим сценам, появилось время связаться с друзьями. Звоню Паше Акимкину, а он, оказывается, у меня дома с девчонками, и они ждут звонка. Как хорошо, что мои друзья сейчас рядом с моей семьей!

Как только у меня выдается свободная минутка, я записываю свои ощущения и впечатления, записываю послания друзьям и, конечно же, моим девочкам, моим сладким Ане и Маше. Сегодня надела футболку, на которой вышито латинскими буквами Anna и Maria. Как же хочется сейчас их просто обнять! Но впереди еще неделя, снимать еще много. Сегодня будут сцены в МИМ-2, МЛМ и БО вместе с Антоном. Мы с Климом отсматриваем материал, разбираем сцены, вычеркиваем то, что уже снято.

14:00. Мы почти готовы к съемкам. Прилетают Тома и Шейн и говорят: «Клим, Юля, сейчас северное сияние будет! Полетели к нам!»

Фантастика, что нам повезло его увидеть! Удивительная зеленая пелена… Я видела северное сияние и с Земли, и из космоса. Удивляешься тому, что бывает такая красота, которую сложно описать словами, да и фотография не передает то, что видишь своими глазами. Когда наблюдаешь северное сияние вживую, словно присутствуешь при явлении чуда.

По большому счету, все это – чудо. Ощущение бесконечного счастья на МКС было именно поэтому – ты будто все время присутствуешь при сотворении чуда. Смотришь вниз, на Землю – это чудо, созданное Богом. Видишь в иллюминаторе станцию МКС, наши корабли, гигантские солнечные батареи – это тоже чудо, но созданное человеком, висящее в черном пространстве непонятным образом. Ты летишь – и это тоже чудо!

17:00. Записываю послание «Галчонку» и детям «Галчонка». Ловлю Олега во время его десятиминутного перерыва и фотографируюсь с ним на фоне флага фонда.

Вообще, 10–11 октября практически вылетели из моей памяти. Мы уже вошли в режим съемок. Олег и Петя оттаяли, и пошла настоящая, серьезная, тяжелая работа.

21:00. Мы сняли все, что планировали, кроме ночной сцены с Антоном в БО. Как всегда, созваниваемся с Землей по каналу связи. Сегодня сеанс был очень напряженный. Причиной тому стала сцена выхода в открытый космос.

Вечером, после всех обсуждений и переговоров долго снимаем в бытовом отсеке мою сцену с Антоном, в скафандрах. К этому моменту у меня накопилась серьезная усталость, и в перерыве, пока Клим менял объективы, я расстегнула скафандр, закрыла на минутку глаза и уснула, повиснув в воздухе. Сколько я проспала? Думаю, минут тридцать-сорок. Продолжаем снимать.

Если я хочу спать – я сплю в любых обстоятельствах

В невесомости можно заснуть в любом месте и в любом положении, потому что мышцы всё время расслаблены. На самом деле, один час сна в невесомости засчитывается за два часа сна на Земле. Поэтому за четыре часа можно хорошо выспаться.

Единственное, что мешает спать на станции – это постоянный сильный шум. Поэтому космонавтам выдают специальные шумоподавляющие наушники. Мне сказали, что лучше спать в них, иначе будет болеть голова. Хотя я бы заснула и так. Когда я была маленькая, мой дедушка, военный человек, врубал в колонках «Эстония» песни Высоцкого. Ему говорили: «Ты что, ребенок спит!», а он отвечал: «Если она сможет спать под Высоцкого, она сможет спать везде и в любой ситуации». Если я хочу спать, мне все равно, шумно или нет. В общежитии ГИТИСа все тусовки собирались у нас в комнате, и, как бы громко ни гуляли, если я хотела спать – все равно спала. Я в этом плане человек неприхотливый. Но, конечно, шум на станции действительно сильный, и прожить так длительное время – тяжело.

5:00. Мо́ю голову. Хотя «мо́ю» – не то слово, скорее – обтираюсь. Даже такая простая вещь, как мытье головы, на станции превращается в отдельный ритуал.

Первое время я мылась в функционально-грузовом блоке – это отдельный отсек, с одной стороны он американский, с другой – наш. На станции нет душа как такового, все условно. Когда моешься в ФГБ, то прикрываешь люки, которые находятся с двух сторон модуля, но при этом все равно чувствуешь себя некомфортно, потому что, если вдруг что-то случится, все полетят через ФГБ. Я принимала там так называемый душ пару раз, а потом стала мыться в туалете – он маленький, но точно знаешь, что мимо никто не пролетит, и там можно закрыться кожаной шторкой – условной, но она все-таки есть.

Так вышло, что специальный космический шампунь, который мне положили в укладку «Комфорт» (огромная косметичка со средствами личной гигиены), после первого же применения окрасил мои волосы в зеленовато-коричневый цвет. Как так? – спросите вы. На самом деле это хороший шампунь из натуральных трав. Но потом я поняла, что среди русских женщин-космонавтов не было блондинок, может, потому этот шампунь девочки и хвалили (мне рассказывала про него Лена Серова). Но для меня это оказалось проблемой: сниматься с такими волосами было невозможно. Мне пришлось срочно просить личный шампунь у Олега. Он дал мне его с условием, что после каждого мытья я буду возвращать шампунь на место, в ФГБ, где моются все космонавты.

Космическая косметичка

Я встала рано, пока все спят, вымыла голову. Я уже привыкла и более-менее спокойна, в благостном состоянии, у меня открыта каюта, волосы сохнут, я что-то напеваю. И вдруг через люки вижу Олега, летящего в мою сторону, и понимаю: шампунь!!! Думаю: мне конец! Скорее хватаю шампунь и бросаю ему.

Олег говорит: «Я только разделся, только башку себе намочил, а шампуня нет! Пришлось заново одеться и полететь за ним!»

– Прости, прости, пожалуйста!

Олег бросил на меня суровый взгляд и улетел. Но шампунем пользоваться не запретил.

8:00–15:00. Продолжаем снимать. Устали уже очень. Долгожданный перерыв на обед.

Пока Клим сбрасывает материал на Землю и проверяет камеры, я готовлю нам обед – завариваю суп. Рядом со мной чем-то перекусывает Петя. Я вишу над столом, и внезапно мне приходит в голову мысль: «Осталось пять дней, и мы больше никогда сюда не прилетим…» Я произношу это вслух. И слышу в ответ от Пети: «Да, пять дней, как бы пережить их поскорее…» Мне стало так обидно и досадно! «Неужели мы так тебя достали, что ты хочешь, чтобы мы быстрее улетели?!» И как зацепились мы с ним… Он мне слово, я ему – два. Когда поняла, что ничего не смогу ему доказать, сказала: «Да ты потом будешь переживать, скучать!!!» Поругались, он со мной не разговаривал… Но хватило нас только на два часа, мы быстро помирились. Он даже дал мне позвонить со своего компьютера домой, и я, конечно, сразу все простила.

Говорят, что внутри экипажа случаются серьезные конфликты. Но это, наверное, не наш случай. Даже наши стычки с Петей были, как из анекдота. Сейчас, по прошествии времени, вспоминать о них очень смешно.

Уже потом, когда мы снимались с Петей на Земле, для одной сцены нужно было согнуть проволоку. Мужики не сразу смогли это сделать, и я взяла ее, начала сгибать – у меня сильные руки. Мы стояли с Петей в декорациях. Я посмотрела на него и вдруг – вспомнила! Вспомнила, как он заставлял меня в космосе сжимать консервные банки!

На станции очень много мусора. Он хранится в грузовых отсеках, его тщательно прессуют. После еды нужно упаковать все отходы в серебряный пакетик, спрессовать все как следует и утрамбовать в специальные вакуумные мешки для мусора, чтобы не появился запах, ведь грузовой корабль отправляется с МКС лишь раз в два-три месяца. Когда я в первый раз съела консерву, Петя сказал мне: «Банки надо сжимать руками. Берешь банку, складываешь туда пакетики – от хлебца, от печенья, и сжимаешь ее несколько раз». Это очень непросто сделать! Дней восемь я сжимала эти банки, а Петя за мной внимательно наблюдал. И однажды, когда я в очередной раз сжимала банку, Олег Новицкий, увидев это, спросил: «Что ты делаешь?» «Банки сжимаю», – ответила я. «Необязательно их сжимать руками. Возьми плоскогубцы».

Господи! Плоскогубцы?! Мне казалось, я к тому моменту подковы могла гнуть этими пальцами, натренировавшись на банках. Даже мне, с моими крепкими для женщины руками, было тяжело давить эти банки. Конечно, у меня возникла обида на Петю. Неужели обязательно было заставлять меня делать это руками?! Потом я поняла, что Петя – перфекционист. Он очень точно и подробно соблюдает форму 24, может изучить любую, самую сложную инструкцию. Оборудование для съемок было отправлено на МКС за два месяца до нашего прилета. За это время Петя самостоятельно освоил работу с кинокамерой и даже смог снять кадры стыковки нашего корабля со станцией.

После нашего возвращения на Землю Петя написал мне на электронную почту, что и правда скучает. Мне было очень приятно. И все это время до его возвращения мы постоянно переписывались.

20:42. Во время ужина, перед отбоем, смотрим видео «Десять сыновей Пересильд» – эту трогательную запись прислали мои друзья из «Мужского хора творцов имени Гагарина» (артисты МХТ). Мне бы и на Земле было приятно получить такое послание от крутых и любимых артистов, но когда смотришь его в космосе, на маленьком экране лэптопа, чувствуешь себя самой счастливой девочкой на свете.

Проснулась в 5:50. Открыла дверь каюты и увидела воздушные шарики, свечки, таблички «Happy Birthday». Это наши иностранные коллеги уже приготовили поздравление для Новицкого. Ему сегодня 50. Мы тоже сделали ему сюрприз: накануне распечатали его фотографию в десяти экземплярах и на каждом фото написали смешные фразы вроде: «5:0 в твою пользу» – и всякие другие, понятные только нашей команде. Одно поздравление прикрепили прямо на дверь его каюты. Другое – на зеркало в ФГБ, куда он, проснувшись, полетит мыться. Остальные – на центральный пульт, поближе к столу, где он будет завтракать. А еще у космонавтов на станции есть такой «иконостас», где расклеены фотографии тех, кого космонавты уважают, чтят: Гагарин, Леонов, Циолковский, Королев… Конечно, фото Олега на этот день мы поместили туда же.

Надо сказать, проснулся Олег в это утро суровый-пресуровый, потому что это был, как назло, самый сложный съемочный день. Мы должны были одним кадром снять пролет по станции. По сути, ради этого мы сюда и прилетели! Потому что на Земле так не снять никогда – на сегодняшний день это технически невозможно. Этот кадр был нашим главным вызовом.

Но наши поздравления немного скрасили серьезный настрой Олега.

7:39. Звонки домой.

8:35. Быстрый завтрак – и нужно срочно приступать к съемкам.

15:43. Снимаем сцены с Олегом в МИМ-2, а также сцены с аппаратом УЗИ, пользоваться которым меня научили на Земле.

Нервно.

Вчера в ночи мы пытались полетать и пристреляться к сцене, которую Клим мечтает снять одним кадром. По сюжету моя героиня Женя вылетает из гермоадаптера модуля «Наука», летит в МИМ-2, понимает, что персонаж Олега без сознания, пролетает через ФГБ в МИМ, будит Антона и Петра, они вместе летят в МИМ-2 и транспортируют Олега оттуда на операционный стол в служебном модуле.

Снять это одним кадром почти нереально: люки на станции очень узкие. Клим должен постоянно маневрировать, чтобы менять направление камеры: то лицом вперед, то назад спиной. У него на голове – шлем для игры в регби, который мы предусмотрительно купили для съемок, потому что вероятность травмы была очень велика – не дай бог ударится головой об люк. Кроме того, МЛМ забит оборудованием, а в ФГБ – мало места для полета, так как в этом отсеке хранятся сменные ведра для АСУ. Космонавты по очереди помогали Климу. Сколько было дублей и репетиций – сказать сложно. Но мы впятером сделали это!

Да, все разбили локти и колени. Когда это происходило прямо в кадре, надо было терпеть. И только после команды «снято!» можно было прокричать на всю станцию крепкое русское словечко. В этот день мы стали настоящей сплоченной командой, которая чувствует друг друга с полужеста.

И вот, расцарапанные и разбитые, мы отсняли этот кадр. Теперь самое время начать пир по случаю юбилея командира.

Я начинаю готовить стол. Клим летит скидывать материал.

Ребята завершают дела по форме 24.

Режу помидоры, апельсины. Греем вместе с Петей консервы. Почти все готово, и к нам прибывают наши иностранные друзья: они в футболках в полоску – типа тельняшек. А кто-то обклеил свои однотонные футболки серебристым тейпом – тоже получились полоски.

Во всем этом была какая-то невероятная детскость, как будто мы снова у костра в пионерском лагере. Шутки, поздравления…

Меган принесла печенье и тюбики с пищевой краской, которой пишут на тортах. Каждый взял печеньку и разрисовал ее для Олега. И из этих печенек мы слепили торт для юбиляра! О таком космическом торте можно только мечтать!

К юбилею Олега я готовилась заранее, еще на Земле подготовила фильм-поздравление от артистов, который в этот день мы посмотрели все вместе. Олег был очень тронут.

Был еще один сюрприз. Я знала, что Олег родом из Беларуси, и хотела на день рождения спеть ему белорусскую песню «Купалинка»! Эта песня имеет для меня особое значение – когда-то я разучивала ее для поступления в театральный. Потом с этой песней мы с однокурсниками по ГИТИСу зарабатывали в метро, в переходах на Китай-городе, Лубянке, Кузнецком мосту. «Дорогие мои москвичи» и «Купалинка» были нашими хитами, во время их исполнения кидали больше всего денег.

Я все ждала, когда улетят иностранные коллеги – стеснялась петь при них. Не очень понятно было и как петь – связки в космосе смыкаются немного по-другому. Я репетировала, готовилась в командирской каюте. Вижу, что наши друзья не собираются улетать – решилась выступить при них.

Закрыла глаза – и все-таки спела. На всю МКС. Смогла. Пою, а Олег мне подпевать стал. А потом сказал: «Мне мама эту песню пела. Надо съездить к маме в Беларусь».

Вот так одна песня может значить очень много и для одного человека, и для другого, и это соединяет. Хороший получился праздник: светлый, простой и по-детски чистый.

8:00. Подъем.

Меган на праздновании дня рождения Олега сказала, чтобы я поснимала всякие космические фокусы для детей – ее ребенок их очень любит. По ее совету читаю стихи и записываю «фокусы» – с ложкой, с апельсином, с помидором. Что это за фокусы: предметы висят в воздухе, коснешься их пальцем – они крутятся, двигаются. Все это – игры с невесомостью.

До возвращения на Землю остается четыре полных дня, и с этим состоянием полета скоро придется прощаться. Уже после возвращения, когда мы снимали «Вызов» в павильоне, Клим как-то сказал: «Вот вроде бы я уже летал. Но на Земле я не могу этого сделать! Это несправедливо!»

Во время съемок фильма у нас было четыре полета на невесомость на Земле. Мы с Климом их очень ждали. Но невесомость в самолете отличается от той, что в космосе. В космосе ты повисаешь – и паришь. В самолете так не получится. Во-первых, там создается очень непродолжительная невесомость – всего 23 секунды, и, во-вторых, это плотная невесомость с ускорением, в ней очень сложно контролировать, куда ты полетишь, перевернешься или нет. В космической же невесомости столько безграничных возможностей, особенно для съемок! Чуть подтолкнешь камеру – и она полетела сама. Никакие штативы, краны не нужны.

Я часто думаю, как объяснить, на что похожа невесомость. Меня спрашивали, напоминает ли это купание в Мертвом море, в котором вода сама тебя держит. Нет, там ты все равно не можешь расслабиться: существует опасность, что перевернешься, нахлебаешься воды, нужно держать шею и т. п. А в космосе ты паришь в абсолютной безопасности. Парадокс: ты летаешь, и это естественно. На Земле так бывает только во сне.

Говорят, что космос не для женщин. Конечно, мы не можем спорить с Сергеем Павловичем Королевым. Но в реальности женщина в невесомости – это очень красиво. Все поднимается наверх, выглядишь как после процедур у косметолога.

Волосы развеваются, как у Венеры на картине Боттичелли. Ты невероятно легкая, воздушная, все твои движения грациозны. Можно ловко пролететь под столом, нырнуть в люк – когда уже освоилась, конечно. Постоянно хочется петь и танцевать. На что похожа невесомость? Пожалуй, больше всего – на состояние влюбленности.

9:30–22:00. Гримируюсь, потом до упора снимаем сцены в МИМ-2.

С 10 октября по каналу связи шли серьезные переговоры с Землей. Причиной тому стала сцена выхода в открытый космос, которая была в сценарии фильма. Естественно, нам нельзя было выходить в открытый космос, нас к этому не готовили. Но нам нужно было снять на МКС, как я в невесомости надеваю КВО – костюм водяного охлаждения. И после я должна была влететь в скафандр для выхода в открытый космос «Орлан» – их на станции два, они находятся в МИМ-2, где жил Клим. Там была развешана наша аппаратура, и в этом же модуле находились люки для выхода в открытый космос.

Нам не разрешили использовать КВО[3] для съемок. Мы разрабатывали тысячи вариантов этой сцены. И Клим придумал очень крутой режиссерский ход, в котором был и юмор, и намек на то, что моя героиня – в первую очередь женщина.

Мы сняли сцену, где ребята снаряжают меня для выхода в открытый космос. В ней я влетаю в МИМ-2 в красивом зеленом платье. Ребята переглядываются, смотрят друг на друга и на меня с удивлением. И моя героиня говорит: «Это мое любимое. На выход».

Мне очень нравится это решение Клима! Для кино – это очень здорово. Конечно, скажут: «Это же неправда!» Но это ведь художественное кино! Не документальное. У меня такой поступок Клима – мужской, смелый, с хорошим юмором – вызывает огромное уважение. Клим не побоялся сделать свое художественное высказывание. На Земле мы сцену с этим КВО так никогда не сняли бы.

6:00. Подъем. Завтрак. Мо́ю голову.

7:00–13:30. Съемки в куполе.

Купол в американском модуле – уникальное место, откуда можно посмотреть на Землю. Он состоит из огромного количества иллюминаторов – открывается обзор на 360 градусов. Это похоже на застекленную веранду прямо в космосе. Оттуда очень хорошо видна станция, наши корабли «Гагарин» и «Титов», солнечные батареи.

Мы провели в куполе около пяти часов, когда снимали финальную сцену с Женей, и за это время день и ночь сменились около шести раз. Шесть раз мы видели, как заходит Солнце и как начинается рассвет. На станции день и ночь сменяют друг друга каждые 45 минут: МКС совершает около шестнадцати оборотов вокруг Земли в день. Из купола особенно хорошо видно, как это происходит.

В какое-то мгновение мы зависли, глядя на Землю, и, пролетая где-то над Латинской Америкой, увидели как будто дискотеку из стробоскопов. Тома объяснил, что это грозовые молнии. Они выглядят как фотовспышки, озаряющие планету тут и там, раскрашивая ее в разные цвета: темно-синие – над морем, песочные – над пустыней.

После съемок в куполе мы снимали сцену, заранее запланированную в сценарии: после операции моя героиня влетает в гермоадаптер МЛМ, начинает снимать с себя стерильную одежду – комбинезон, маску – переодевается, потому что она вся мокрая после операции. В этом кадре я снимаю с себя одежду, остаюсь в нижнем белье (мы подбирали его специально для этой сцены) и залезаю в спальный мешок. Снимать это было забавно. Олег, который тогда уже начал готовиться к спуску, должен был много работать в корабле. А гермоадаптер, в котором мы снимали, как раз соединяет модуль «Наука» и корабль.

И Новицкий сердито кричал нам издалека:

– Ребят, вы скоро там? Мне в корабль надо залезть.

Это было очень смешно, как будто мы занимались чем-то неприличным.

В МЛМ находится самый большой иллюминатор в российском сегменте. Но он – без защиты от ультрафиолета, в отличие от иллюминаторов американского купола. Конечно, мы с Климом об этом знали. Но когда мы увидели, как красиво заходит терминатор, Клим посадил меня в профиль у иллюминатора и стал снимать этот потрясающий момент в реальном времени. Это действительно необыкновенно красиво: черная Земля наползает на свет, и на стыке возникает голубая полоса с желтыми бликами – это и есть терминатор.

Я просто сидела в профиль у иллюминатора, а Клим снимал. Конечно, мы забыли про отсутствие защиты. Я была в белой майке с короткими рукавами. И вдруг я почувствовала давно забытый запах опаливаемой на газу курицы. «Чем это таким пахнет?» – спрашиваю.

Притронулась к плечу – и обнаружила, что кожа на ощупь как кипяток, что я горю!!! Горю на работе, как цыпленок на огне.

Мы сняли кадр, я полетела в каюту и увидела в зеркале, что ровно половина моего тела – бордового цвета. Возникло ощущение, что в глаза как будто песок попал – сетчатка подгорела. Мы сразу запросили через Хьюстон связь с врачом экипажа, нашли «Бепантен», я намазалась им и своим кремом для лица, очень жирным. У меня начала подниматься температура, мы нашли какие-то таблетки, я пила очень много воды…

Было больно! Особенно когда кожа соприкасалась с одеждой. Наш врач, Вадим Шевченко, испугался за меня, потому что от такого ожога может пострадать сетчатка, это опасно для зрения. Я чувствовала песок в глазах, но, после того как начала капать капли несколько раз в день, стало лучше. 15 октября я снималась уже обгоревшая, и приходилось закрашиваться тройным слоем тонального крема, потому что кожа была бордового цвета. И только к моменту спуска боль стала чуть поменьше. След от этого космического ожога у меня есть до сих пор.

6:00. Подъем. Двое суток до спуска.

Сегодня запланирована большая тренировка в корабле с Олегом. Все предыдущие тренировки по спуску мы проходили с Антоном, на Земле. А здесь другие планшеты… Но все пометки, которые мы делали, перенесли на них. Олег перенес в свой корабль и наши ложементы – это огромная работа. Они так тяжело вытаскиваются… Вынести ложементы из корабля Олега в корабль Антона, закрепить, проверить… Это очень ответственное дело. Тысяча заданий космонавтам, тысяча заданий нам с Климом, постоянная связь с Землей…

Олега больше нельзя было снимать, так как он был занят спуском. А мы с Климом воспользовались тем, что у нас еще есть время, и снимали разные подлеты, пролеты, портреты у иллюминатора… Флешек много, две камеры – невозможно не снимать.

Мы снимали у центрального пульта в служебном модуле. Вдруг компьютеры начали мигать, загорелись лампочки «эмёрдженси». Смотрим в иллюминатор – а у нас пол и потолок меняются местами. Клим кинулся это снимать скорее… Непонятно, что происходит, тревожно!!! Ощущение, что, снимая фильм про космос, мы сами внезапно оказались в фантастическом фильме. Прилетели американцы, европейцы… Сразу вспомнилась фраза «Хьюстон, у нас проблема!»

Прилетел Олег. Я к нему: «Олег, что случилось?..» Он повернулся ко мне, подмигнул, улыбнулся и сказал: «Это космос, детка!»

Я эту фразу раньше часто говорила, дурачась. А теперь для меня эти слова очень много значат. Спокойствие Олега, его уверенность в том, что все под контролем, и эта фраза – это было гомерически смешно.

Когда все так сложно – люди очень много смеются. Смех – это защита от выгорания, от усталости, от страха. Смех – это лучшее лекарство! Сколько мы там хохотали! Сколько смешного было!

Да, это космос, детка! За эти 12 дней, решая огромное количество проблем сообща, мы стали единым экипажем – не только наша пятерка, но вся интернациональная команда на МКС.

И снова совместный ужин. Мы общаемся, хохочем. Мне тогда очень хотелось сладкого. Астронавты угостили нас штруделем. Мне было так вкусно! Тома и Шейн спрашивают: «Тебе понравилось?» (они очень неплохо говорят по-русски). Говорю: «Очень!» Они: «Мы сейчас еще принесем».

Наши ребята тогда уже относились ко мне как к сестре. А тут их сестре стали оказывать знаки внимания. И Олег Викторович, военный человек, с прекрасным чувством юмора, но строгий, говорит: «Творога нашего не хочешь поесть? Чего это ты торты есть начала?» Я говорю: «Вкусно очень!» Он: «А, понятно».

Прилетели ребята, принесли еще пакетики со штруделем. Я ем его, мы разговариваем, фотографируемся. И вот все улетели, мы убираем стол. А ложки обычно приклеивают к столу на клейкую ленту – они у каждого помечены или подписаны. Я убираю стол, вижу – чья-то ложка осталась. Спрашиваю: «А это чья ложка?» Новицкий в ответ: «Это Тома оставил». Я говорю: «Так надо ее, наверное, ему отнести». Он мне: «Потом отнесешь, пусть здесь побудет. Он сам прилетит. Вот увидишь».

6:00. Подъем.

Вылетаю из каюты. А Новицкий, который обычно встает в шесть – шесть тридцать, уже висит около этой ложки.

– Ты почему так рано проснулся? – спрашиваю.

Олег:

– Ну, ждем Тому.

Я:

– Так он же прилетит, заберет ее сам…

Олег:

– Нет, мы дождемся его и отдадим.

Я улыбаюсь. Мне приятно, что Олег меня так опекает. Значит, я уже своя.

Конечно, своя! Мы по-настоящему приросли друг к другу в этом маленьком пространстве. Модуль СМ – это как маленький узкий коридор в советской хрущевке, может быть, чуть пошире. Здесь находится стол, питьевая вода. Тут же – туалет. Тут же – два тренажера, велосипед и беговая дорожка. Все ежедневно находятся в одном и том же пространстве: кто-то за столом, кто-то в каюте, кто-то на тренажере, кто-то в туалете. Если командирская каюта – по размеру как шкаф, то туалет – это тумбочка. И в нем не дверь, как в каюте, а такие, назовем их, кожаные жалюзи. И успокоиться, сосредоточиться – не так просто, но это необходимо! Чтобы сходить в туалет на МКС, нужно выполнить целый алгоритм действий в определенной последовательности: нажать, отжать, включить, дождаться, пока лампочка погаснет, снять крышку, только потом включить пылесос… Нужно быть очень внимательным и сконцентрированным там, где мы обычно на Земле расслабляемся.

В таких условиях важно не быть стеснительной. На МКС нет мужчин, нет женщин – есть просто люди и их естественные потребности. И стеснения не было.

На самом деле сближает не только опасность полета, но и бытовые нюансы. В какой-то из дней я поняла, что мы все сходили в туалет в один и тот же «пылесос», и я подумала, что это даже более интимно, чем заниматься сексом. Это такая степень сближения, ближе которой некуда. Возможно, даже муж с женой не знают друг друга так близко. Возникают очень родственные ощущения.

Здесь, на МКС, тебе могут задать вопросы, которые ты не очень привык слышать на Земле. Это тоже сближает. Я уже рассказывала о страшных историях, которые случаются в космосе, – их очень много. Одна из них такая: когда прилетаешь на станцию, нужно выпить воды и обязательно сходить попи́сать. На Земле это происходит само собой. А в космосе органы работают по-другому, и за этим нужно обязательно следить, иначе моча кристаллизуется, и может случиться воспаление почек. Если ты не сходил в туалет день, ночь, еще день – это значит, что тебе засунут трубочку в мочеточник, чтобы ты смог пописать. Поэтому первые сутки Антон Николаевич настойчиво у меня спрашивал, пописала ли я. Вряд ли кто-то из моих коллег или друзей когда-либо у меня об этом спрашивал! Здесь очень своеобразное, внимательное отношение друг к другу. Конечно, после такого ты относишься к людям, с которыми был на корабле, как к родственникам.

Теперь я понимаю, почему полеты в космос вызывают безумную зависимость. В предпоследнюю ночь я так плакала у себя в каюте! Мне было так горько, что мы расстаемся, что заканчивается этот период невероятного товарищества. Хотя дружбу мы все равно сохранили и пытаемся сохранять дальше. Я смотрю сейчас на Клима и понимаю – это мой родной человек. И не потому, что он режиссер, а я актриса. То, что мы пережили, все равно не рассказать, не передать те эмоции, мысли, которые родились в некоторые моменты.

Я плакала после того, как мы слетали в купол в последний раз. У нас с Климом тогда был абсолютно детский восторг. Мы уже знали, что все сняли, что все уже сделано, осталось только спуститься живыми и здоровыми. Мы были такие счастливые в этом куполе – летали, кувыркались, фотографировались… Никак не могли оттуда улететь! Смотрели на наши корабли: «Титов», на котором мы поднимались, – корабль Антона; «Гагарин», на котором будем спускаться, – корабль Олега. Смотрели-смотрели, насмотреться не могли. И у меня промелькнула странная мысль: «Наверное, после такого счастья будет какое-то страшное горе». Когда ты так абсолютно счастлив!.. Я подумала: «Неужели мы все-таки погибнем…»

Мне казалось, не бывает, чтобы так повезло, – словно как перед горем каким-то. Катерина в «Грозе» говорит: «Это же как перед бедой какой-нибудь». Такое странное, навязчивое ощущение. Я даже подумала: «Наверное, надо на всякий случай приготовиться…» Клим говорит, что не думал об этом. А я думала: «Зато материал уже есть». Даже когда я разговаривала перед спуском с детьми, у меня мелькала мысль: «Наверное, это всё». И у Зорина в «Варшавской мелодии» есть такая фраза: «Страшно от подступающего к горлу счастья».

В крайний вечер перед спуском мы впятером полетели в гермоадаптер МЛМ, повисли там. Я включила песню «Ракеты на Марс» группы «Ундервуд». А потом Петя слетал за своим компьютером, и мы слушали музыку еще… Мы так много всего обсуждали все эти дни, разговаривали. А тут просто смотрели на Землю в этот огромный иллюминатор, молчали и слушали музыку.

Перед спуском мы все легли спать пораньше. Я быстро уснула – была очень спокойна, даже слишком – фатально спокойна. Накануне я позвонила детям, друзьям – просто поболтать, поговорила с ними, весело, беззаботно. Хотелось, чтобы эти разговоры остались у них в памяти. Мне нужно было обязательно сказать детям, что я их очень люблю, что они у меня самые лучшие на свете.

Мы проснулись рано, практически ночью. Последний – ну нет уж, крайний – день по форме 24. Стали одеваться. На голое тело, смазывая датчики гелем, надели медицинские пояса, чтобы Земля могла контролировать наши кардиограммы и состояние. Потом надели компрессионное белье – гетры и шорты «Кентавр», сверху – специальное, синее подскафандровое белье, на которое я натянула еще и футболку с именами дочек – мне очень хотелось забрать ее с собой на память. Все проверили, надели летные комбинезоны. Прилетели иностранные коллеги, мы стали прощаться, обменялись электронными адресами.

Словно в пионерском лагере закончилась смена – все расстаются, обещают встретиться, ты понимаешь, что не со всеми увидишься. 12 дней на МКС – кажется, так мало, но за эти дни было прожито так много! И все же мне так хотелось еще хоть на пять деньков остаться на станции, просто смотреть в иллюминатор: я еще не сделала тут все, что хотела, и жалко было расставаться с ощущением невесомости.

Мы фотографировались, улыбались, но видно было, что все переживают. Это все-таки не до Питера на «Сапсане» доехать… А после – прощание у люков. Смех, улыбки, объятия… И странная радость с примесью грусти, потому что больше – никогда. Клим до самых последних секунд пытался запечатлеть МКС на камеру, пока Олег ее у него не отобрал. Мы прощаемся с нашим космическим домом навсегда.

Надели скафандры, уселись в свои ложементы – сначала мы с Климом, потом к нам присоединился командир. Люки закрылись, и пошла проверка на герметичность скафандров, систем корабля, люков – и с нашей стороны, и со стороны станции. Еще целых два часа мы оставались с ребятами на связи, еще были вместе, но уже не могли видеть друг друга. Еще два часа мы смотрели в иллюминатор на станцию с ее огромными солнечными батареями.

Вообще спуск считается самой травмоопасной частью полета. По статистике большинство трагедий, хоть их было и немного в нашей стране, случались на спуске, поэтому к нему – особое отношение. Усталость – дикая. Но надо совершить последний рывок.

Начался спуск. Отходим от станции и совершаем один виток вокруг Земли, потом – вниз. Теперь Олег, Клим и я – экипаж корабля «Союз МС-18». Наши новые позывные – Казбек-1, 2 и 3.

Один виток вокруг Земли длится около полутора часов. Я даже поспала за это время, хотя засыпать мне было боязно, я все время думала: «Нет-нет, не спать». Сквозь сон, как через дурман, слышала четкий голос Олега во время разговоров с ЦУПом и понимала, что все идет спокойно, хорошо. На витке практически ничего не происходит. И на меня вдруг напала такая усталость от этих двенадцати дней, потому что мы много работали, спалось-то нам хорошо от постоянного нервного стресса… И я подумала: а, была не была, будь что будет – я готова принять всё. Внутри наступило странное спокойствие.

На спуске – всякое случается. При посадке часто бывает, что разбивают колени от удара. Причина тому – ручка РУД[4]: если ее не задвинуть на спуске, о нее можно очень сильно травмироваться. Эта ручка очень сложно выдвигается, в скафандре захватывать ее неудобно, фиксаторы иногда срабатывают, иногда не срабатывают. И это надо делать на ощупь. Я выдвигала ее раз сто на каждой тренировке, и на примерке корабля – тоже. В результате у нас с Климом на спуске получилось выдвинуть ручки и задвинуть обратно, чему мы были очень рады.

Вообще если во время спуска хоть что-то сделаешь неправильно, можно получить травму: при взводе кресел можно сломать руку, полностью выбить челюсть, если ты в этот момент заговорил. Если плохо затянул привязную систему, можно получить серьезные синяки при посадке или даже сломать позвоночник. Нужно пристегиваться с такой силой, чтобы ты был как одно целое с ложементом. Бывает много разных случаев, но о них не любят рассказывать. Мы с Климом Алексеевичем свою жизнь любим и ценим – и всё сделали как надо, хоть и волновались.

Когда мы вошли в атмосферу, капсула загорелась. Есть анекдот про режиссера: «Режиссура – это просто, как ездить на велосипеде, который горит, и ты горишь, и все горит». Мне всегда это казалось всего лишь смешной шуткой. Про спуск можно сказать так же: ты просто сидишь внутри капсулы, которая горит. Температура внутри корабля тоже поднимается, но ненамного – у капсулы есть термозащита. Но ты смотришь в иллюминатор и видишь, что горишь. Летишь и горишь. Капсула горит! Ты летишь в горящем шаре. Мы горим, все идет по плану.

Дальше – очень опасный момент. Происходит выброс вытяжного парашюта, который открывает основной, огромный парашют. Риски здесь те же, что и со всеми парашютами, – откроется он или нет, полностью или частично, погодные условия могут быть разными… Потом парашют отстреливается, и в этот же момент взводятся кресла – они поднимаются вверх так, что пульт оказывается в нескольких сантиметрах от лица. Нам говорили, что это случится очень резко, и важно держать руки ближе к телу, чтобы не травмироваться. Все это происходит одномоментно и молниеносно. Олег громко скомандовал: «Руки на груди! Сейчас будут американские горки». Как только открылся парашют, капсулу начало заворачивать, бросать в разные стороны. Хотелось кричать – не от страха, а от сумасшедшего адреналина. И тут же взвелись кресла. Я этого совсем не почувствовала – мне показалось, что не кресла поднялись, а пульт упал прямо на нас.

Мы разглядели в иллюминаторе огромное количество вертолетов и сразу услышали по связи: «Мы их видим!» Это такой адреналин с примесью абсолютного счастья! «Зона такая-то. До посадки осталось семь минут. Погода благоприятная, ветер умеренный…» Параллельно с нашей посадкой шли съемки фильма и Владимир Машков играл сцену…

Последнее испытание – за метр до Земли. Несмотря на парашют, капсула продолжает двигаться с огромной скоростью, и внизу, прямо под нами, взрывается двигатель мягкой посадки, создавая воздушную подушку, чтобы затормозить капсулу. Олег сказал: «Сейчас тряханет. Рот закрыть!» Ощущалось это нормально – просто где-то под попой произошел взрыв. И мы ровно, идеально сели – я этого вообще не почувствовала. Мне рассказывали, что это похоже на падение спиной со второго этажа. Я готовилась к посадке, как к удару лопатой по спине, думала: надо вытерпеть. И я даже не поняла, что мы приземлились.

Смотрю в окно – вижу одинокий ковыль. Говорю: «Мы что, сели?» Слышим по связи: «Поздравляем вас, экипаж корабля „Союз МС-18“ совершил посадку!» И первое, что я увидела в иллюминаторе – багровое лицо Константина Львовича Эрнста.

Некоторое время мы сидели в ожидании, пристегнутые, ждали, пока установят лестницы и подойдут спасатели. Открылся люк, и мы увидели Толика Забрускова – нашего инструктора по невесомости, с камерой на лбу, улыбающегося во все лицо: «Олег, Юля, Клим, как вы?! Мы вас ждали!» Это была такая чистая радость!

Вытащили сначала Олега, потом Клима, потом меня. У меня была такая смесь радости и усталости. Не хотелось кричать «ура!» – и не потому, что я себя плохо чувствовала. Это было постадреналиновое состояние, можно было уже все отпустить.

Выходить из корабля на своих ногах не разрешалось. Мы по очереди вылезали из люка и ждали спасателей, которые на руках несли нас до специально приготовленных кресел. Константин Львович несколько раз порывался сам спустить меня с люка, но ему сказали: «Нельзя! Есть правила!» Вокруг – огромное количество народа, камеры, вертолеты, ветер, песок в лицо… Все что-то спрашивают, кричат… Улыбающийся Дмитрий Олегович Рогозин с ромашками в руках… Растроганный Владимир Львович Машков… Нас усадили в кресла, накрыли пледами, подбежали врачи экипажа, измерили давление, спросили, как дела. Параллельно с этим шла съемка сцены – не только телевизионные, но и киношные камеры снимали, как герой Владимира Машкова встречает мою героиню, Женю. В этой сцене мы даже говорили текст, Владимир Львович мазал мне нос черной сажей от корабля.

Приехали!

Потом мне подарили детские рисунки, в том числе и моих дочек. Дальше – интервью, комментарии, вопросы – «Как вы себя чувствуете?». Нас подвели к капсуле, чтобы каждый из нас что-то написал на ней, я написала: «Всем любви!»

Ходить сами мы могли, но нас на всякий случай поддерживали. Потом нас полуотнесли, полуотвели к специально выставленной для каждого палатке с кушеткой. Мне принесли утку, чтобы можно было пописать. Сняли с меня скафандр, я переоделась в одежду, которую приготовила для себя заранее – она была в тех самых сумках для спуска, которые у нас забрали в Байконуре. Кто-то пытался прорваться в палатку, но никого не пускали, и снаружи мне кричали: «Как ты там?»

Потом нас на вертолетах, каждого отдельно – это традиция и мера безопасности – повезли в Караганду, на аэродром. В каждом вертолете был свой врач, на случай если станет плохо. Мне дали спутниковый телефон, чтобы я могла позвонить детям, я не дозвонилась. Мне подарили куклу Барби в костюме космонавта. «Красный квадрат» тут же, в вертолете, брал у меня интервью, а наши врачи кричали: «Отстаньте от них! Им сейчас нельзя шевелить головой!» Вертолет взлетел, я заснула…

С Олегом Новицким, Сергеем Романовым и Олегом Артемьевым

Мы прилетели в Караганду. Там нас загрузили в автобус, откуда меня вытащил Константин Львович и произнес ту самую знаменитую фразу: «А знаешь, Пересильд, что сказал про тебя один инструктор? Что тебя лопатой не убьешь!» На аэродроме нас встретили, подарили национальные казахские наряды, потом повели в самолет – там к нам подошел Олег Валерьевич Котов. Мы, наконец, выпили по бокалу шампанского с Климом и Олегом, ничего не соображая – потому что вокруг сумасшедшая суета, тебя постоянно куда-то ведут, несут, ничего не разрешают делать самой, словно ты кукла какая-то. И только в самолете мы втроем смогли посмотреть друг другу в глаза и выдохнуть. Я легла отдохнуть – и тут же вырубилась, уснула очень крепко. Открыла глаза, когда мы уже были в Москве.

Там нас снова встретили хлебом-солью, я увидела Аню. Мою младшую, Машу, не пустили на аэродром, она ждала меня с мамой в ЦПК. И от Чкаловского на автобусах мы поехали в Звездный городок. Перед ЦПК, вдоль шоссе, хотя уже было холодно, мы увидели толпы людей, детей с плакатами, встречающих нас! Они все приехали, как-то добрались, хотя это пригород Москвы, вечер, холодно, темно! Было очень трогательно, до слез, что они стоят здесь много часов и ждут нас. Какое счастье, что так бывает!

Из профилактория нам вынесли хлеб-соль. Мы доложили, что прибыли. И снова встречают с цветами – родственники, друзья. В профилакторий никого не пускали из-за ковида. Я попросила, чтобы мою семью пропустили. Доктор Савин не разрешал. Я пригрозила, что выйду к ним сама. «Вы не дойдете». «Я дойду и даже уеду, если что».

Открыла дверь в свой номер, а там – шары с надписью «Мама, с возвращением на Землю!», фигурки космонавтов, цветы… Жены космонавтов заранее предупредили, что нас будут приходить поздравлять и надо будет накрыть стол – у меня в номере стояло огромное количество коробок шоколадных конфет, торты… Мама открыла холодильник – а он загружен едой как на месяц. Мне все время говорили: «Поешь, попей, ты голодная!» Доктор Савин бегал из номера в номер и кричал: «Уходите все, они устали, оставьте их в покое, прекратите!»

Все разошлись. Кстати, двери в номерах должны были оставаться открытыми: врачи все время проверяли, спрашивали: «Юля, ты в порядке? Жива?» Мне прежде всего захотелось наконец-то помыться в душе. Но это довольно опасно, потому что, даже если ты себя чувствуешь хорошо первое время после прилета, вестибулярный аппарат может отказать. Я зашла в душ и думаю: как же ты мыться будешь? Ходишь как в тумане, ноги ватные, не слушаются. Я залезла в ванну, перекинув по очереди одну ногу, вторую через бортик. Включила воду. Какое же это счастье – просто стоять под струей воды! Теперь надо до шампуня дотянуться! Взяла стул, поставила в ванну, села, помылась – почувствовала себя человеком.

Глубокой ночью, когда я уже подумала, что сейчас лягу спать, раздался командирский стук в дверь. Ко мне в номер «лунной походкой», передвигаясь, как две большие водоросли, зашли Клим Алексеевич и Олег Викторович и сказали: «Юлия Сергеевна, пройдемте к столу!» Мы пошли к столу, там сидели космонавты – Максим Сураев с женой, Алексей Овчинин, переживший аварию ракеты-носителя, от которой его спасла система аварийного спуска. После такого мини-застолья все наконец разошлись (когда стало светать).

Я легла спать. Засыпаю – и у меня ощущение, будто я поднимаюсь над кроватью. Я сквозь сон натягиваю на себя одеяло – а мне снова кажется, что меня тянет вверх. Мы не лежали в кровати 13 дней. И ощущения после пребывания в невесомости были очень странными. Таким кайфом было просто лечь, ощутить под собой опору!

Только, кажется, я заснула, постучали в дверь: «Пройдемте на анализы». Проверили, как двигаются руки-ноги, посмотрели зрение. Завтрак принесли туда же в кабинет – это были наши повара, которые кормили нас и в ЦПК, и на Байконуре.

На второй день появился физрук Шемчук и велел идти в бассейн: «Поплыли!» Поплавали в бассейне, посидели в бане… На следующий день была пресс-конференция…

Я сбежала из ЦПК на четвертый день. Анализы у меня были нормальные, и оставаться там не было смысла. Сказала, что я все поняла, буду выполнять все рекомендации как велели.

На двадцать первый день после посадки мы снова приехали в ЦПК – на еще одну встречу-прощание в Каминном зале. Здесь, по традиции, космонавты отмечают завершение реабилитации после полета. Прекрасный Юрий Иванович (директор профилактория) растопил камин, я приехала с родителями, с детьми, с нами была семья Олега Новицкого, Алексея Овчинина, ребята из отряда космонавтов. Сидим, разговариваем…

Есть звоночки, которые говорят тебе: «Все в этой жизни бывает не зря», звоночки, которые ты складываешь себе в сердце. Мой папа всю жизнь играл на гитаре, он военный человек, и для него Олег Новицкий, Алексей Овчинин – это даже не звезды, а люди такого масштаба, как Шукшин, Высоцкий. А когда я была маленькой, у нас дома во Пскове собирались компании, выпивали, общались. Бывало, что ночью меня будили и говорили: «Спой для пацанов, ну, пожалуйста». Я всегда выходила сама – меня никто не заставлял! – и мы пели «Левый берег Дона». И тут, в Каминном зале, кто-то предложил: «Давайте споем что-нибудь». «А что петь будем?» И Леша Овчинин говорит: «Левый берег Дона». Я говорю: «Стоп!..» Оказывается, они с Новицким, еще не будучи космонавтами, вместе служили в Ростове… Вот так, как поется в песне, ничто на земле не проходит бесследно. Никогда не знаешь заранее, что может объединить тебя с другими людьми. И вот мы все вместе поем эту песню. А значит – всё неслучайно: мы такие разные – а песня у нас одна.

После прилета у меня было много интервью, задавали много вопросов… Я понимаю интерес журналистов, но мне очень не хотелось говорить о космосе вслух. Для меня вся эта история не закончилась, пока не вернулись Петя и Антон. Если бы я была толстокожим бегемотом, могла бы сказать: «От меня уже ничего не зависит». Но если бы что-то пошло не так, я бы все равно винила себя всю жизнь. А когда они, наконец, спустились, я выдохнула.

Я прежде не могла ощутить, что это такое – боевые товарищи, то есть люди, которые вместе что-то пережили. Я много снималась в военных фильмах, читала много исторических документов, писем. У Людмилы Павличенко есть книга «Героическая быль», там боец, умирая, пишет письмо Родине. Родине, не маме! Такие вещи меня раньше всегда очень «царапали», я их не понимала. Конечно, мы на МКС не войну пережили вместе. Но теперь, когда мы все встречаемся, хотя это бывает и нечасто, мы как-то по-особенному смотрим друг на друга. То, что мы вместе прожили, и словами-то не выразить – любые фразы покажутся пафосными. Но я смотрю на Клима и вижу, что он так же смотрит на меня. И я понимаю, что это останется на всю жизнь – неважно, будем ли мы в будущем встречаться или нет, мы все равно вместе пережили что-то очень важное. Ведь это не дружба, не любовь, не родственные связи – нет подходящего слова в лексиконе, которым можно это назвать. Если такой человек звонит тебе в три часа ночи и просит помочь – ты к нему едешь. И ты тоже можешь ему позвонить и попросить помощи, или просто сказать, что тебе грустно.

Помню, где-то написали, что я неправильно мыла голову на МКС, потратила там всю воду и устроила истерику. Я это прочитала, и мне так захотелось с кем-то этим поделиться, обсудить, посмеяться! А с кем? Присылаю Олегу Новицкому. Он мне пишет в ответ: «Да, истерику на МКС ты бы нам устроила только один раз, потом мы бы тебя отправили в открытый космос». Это юмор, который, возможно, понятен только нам.

Я, конечно, понимаю, почему космонавты хотят летать в космос снова и снова. Говорят, бывает всякое. Но такой дружбы, таких отношений, как там, в моей жизни еще не было. Там, в космосе, полное отсутствие границ – везде открытые люки, и ты видишь через них всю станцию, кто чем занят… Никаких тайн. Все общее, все вместе. Картина идеального мира. Вокруг холод, чернота, космос – и познанный, и непознанный – видимо, это и объединяет людей. Ощущение близости жизни – и смерти. Конечно, все надежно, вроде бы все просчитано, но иногда одна маленькая деталь может все перевернуть. Я человек искусства, и, может быть, поэтому у меня было столько этих диалогов со смертью! Но я думаю, что у космонавтов тоже есть такие мысли. Просто они крепкие, сильные мужики и не выносят их наружу, не говорят об этом. Эти мысли очень пугающие, но к ним хочется возвращаться снова и снова. Они такие мощные, от них выделяется адреналин. Это же очень интересно.

Я думаю, каждый, кто слетал в космос хотя бы раз, хотел бы это повторить. Наверное, вся жизнь таких людей делится на две части: ты в космосе – и ты на Земле. И я тоже скучаю по космическому дому. Все время думаешь: что там сейчас? Как там Артемьев, Корсаков, а теперь – Прокопьев, Кикина? Что они сейчас делают? Что обсуждают? Какое у них настроение? И когда там что-то происходит, какая-то внештатная ситуация или авария, невозможно оставаться равнодушным – это уже как часть меня. Когда на станции были Артемьев и Корсаков, я писала им: «Я на Мальдивах!» – и они присылали мне фотографию из космоса того места, где я находилась. Мы все время были на связи. Помню, созвонились на День космонавтики: «Алё, алё! Почему на почту не отвечаете?! Как вы, что у вас там?» Пусть я не потратила много лет на подготовку, но космическая отрасль теперь для меня – не чужая. И я горжусь своей дружбой с Сергеем Юрьевичем Романовым.

В декабре 2021 года, после нашего полета, Сергей Юрьевич пригласил меня, Артемьева и Новицкого к себе в кабинет. На самом деле он не очень любит с кем-то встречаться, и его приглашение было для меня большой честью. Его кабинет – это кладезь артефактов, большинство из которых связаны с космосом. Я рассматривала там все как в музее, а Сергей Юрьевич меня проверял, спрашивал: «А вот это, Юлечка, что? А это?» Я отвечала: «Это РПВ-2 и РПВ-1. А это ручка – РУО». Он говорил: «Неплохо, очень неплохо». Сергей Юрьевич тогда подарил мне куклу – девушку-космонавта.

У Сергея Юрьевича есть одна слабость – он коллекционирует старые водолазные шлемы. Об этом нам еще на Байконуре рассказал Артемьев, и мы договорились, что подарим Романову шлем. Уже в Москве нашли двенадцатиболтовку, о которой он мечтал, – Артемьев отыскал ее в последний момент. Накануне встречи я звонила ночью продавцу шлема, он был за городом, мы еле договорились. Оплатила такси, чтобы шлем привезли в Москву. Он весил 25 килограммов. Потом курьер из «Яндекса» забрал этот шлем из Щелково и в четыре часа ночи привез его мне. Я вышла в пижаме, открываю дверь – передо мной стоит не очень хорошо говорящий по-русски курьер со шлемом. И произносит: «Тяжелий, очень тяжелий. Давай помогу». Я ответила спросонья: «Не надо, я сама». Попробовала поднять – и чуть не рухнула! Но все-таки затащила в квартиру. Сидела рядом со шлемом и хохотала: наверняка курьер ломал голову, размышляя, зачем этой сумасшедшей в четыре часа ночи водолазный шлем?!

После посещения кабинета Романова я тоже заразилась коллекционированием космических артефактов. У меня сохранился медицинский пояс, в котором я летала, зеркальце от скафандра, открытки с печатями МКС, костюм «Кентавр», пара футболок, которые я таки вывезла со станции, космические часы, личные вещи, которые я брала с собой… Когда мне становится грустно или когда кто-то говорит, что не верит, что мы летали в космос, я, как ребенок, открываю эту коробочку, смотрю на все эти вещи и радуюсь тому, что это все-таки со мной было.

Но я так и не увидела вживую, как стартует ракета! Я находилась внутри. У меня есть такая странная мечта: хочу попроситься на Байконур и посмотреть, как это происходит. Когда мы готовились к полету, я смотрела записи пуска ракет. Но я ведь не знала, кто сидит в этой ракете, а это другие ощущения. 18 марта 2022 года стартовал Олег Артемьев, с ним Сережа Корсаков и Денис Матвеев. И я, сидя в Пскове, смотрела на айфоне старт ракеты. Как меня затрясло! Прошло несколько секунд полета, и я говорю: «Сейчас будет первая ступень – отделение первой ступени… вторая… головной обтекатель…» Это такой ужас, когда ты, уже побывавший внутри, понимаешь, что происходит там сейчас и какая ситуация может произойти. Сидишь и думаешь: вот первая ступень, вторая… как там ребята? Их сейчас покажут? У них тоже не сработала автоматика на стыковку. В этот момент у меня внутри все замерло. Ведь у нас было так же. Но когда ты это переживаешь, сидя внутри ракеты, – это одно, а когда переживаешь за кого-то – это неприятно, тяжело. И когда я увидела, как ребята влетели в люк МКС, как они уже друг друга обнимают – я подумала: какое же это счастье! Все на месте. Потом мы ждали закрытия люков и спуска на Землю Антона, Пети, Марка.

Я, как театральный артист, придерживаюсь такого мнения: для того чтобы играть пьяницу, не обязательно быть пьяным, а чтобы играть проститутку, не обязательно идти на панель. Поэтому сначала я очень настороженно относилась к проекту.

Безусловно, можно снять фильм в павильоне. Нам часто говорили: «Ну вот сняли же „Гравитацию“!» Да, 20–30 секунд можно снять на тросах. Но это же все равно не настоящая невесомость! К тому же, если в кадре только один человек, как в «Гравитации», это еще можно снять. Но пролет по станции не снять никогда в жизни – такую систему тросов придумать невозможно. Мы, конечно, боялись, что прилетим в космос – а там окажется, что все обыденно и чуда нет, или мы вдруг поймем, что в невесомости нельзя снимать – мы ведь ничего не знали заранее. Эта ответственность была страшнее, чем любой другой страх. Мы сидели на Земле, в ЦПК, – на нас все набрасывались, травили, разве только смертных грехов не приписали. Мы тихо умирали от такого количества негатива, но все время говорили себе: «У нас все получится. Мы это сделаем». Когда ты это произносишь, внутри, конечно, сидит страх: а если не получится? Кто может дать тебе гарантии? Никто не знал, получится или нет.

Нам с Климом все до одного твердили, что на МКС нам будет невыносимо. «Вас будет тошнить, будет очень болеть голова» – и показывали фотографии: «Лицо покраснеет и распухнет, потому что вся кровь ударит в голову, сосуды не будут справляться…» Так нам каждый день твердили разные люди: «Будет плохо, точно будет плохо».

Очень трудно сохранять самообладание, когда после таких слов тебе в интервью приходится говорить: «Нам кажется, у нас все получится». А самой в этот момент хочется, как маленькой девочке, разрыдаться от страха и зарыться лицом в подушку: «Да откуда я знаю, получится или нет! Зачем вы меня об этом спрашиваете! И да, я не знаю, можно ли такое снять на Земле или нет! Но я верю в проект и в людей, которые рядом со мной, у меня нет повода им не доверять. Я просто маленький винтик этого проекта. От меня зависит многое и в то же время – ничего не зависит. Знаю ли я, сколько потрачено денег на проект? Нет! Видела ли я смету? Нет! Это не моя сфера, этим занимаются другие люди».

Теперь я отвечу на вопрос: «Можно ли это было снять на Земле?» ТАК на Земле это снять было нельзя. Как-нибудь по-другому – наверное, можно. Но суть, наверное, не только в этом. Была задача попробовать сделать так, чтобы люди, которые придут в кинотеатр, смогли совершить космическое путешествие, точно понимая, что это все реально, что это не художественная фантазия. Вот это – МКС, невесомость – вот такая! Можно ли это передать художественными средствами? Конечно, можно. В нашем сценарии есть гениальная фраза, которую когда-то сказал Клим в ответ на вопрос: «Зачем вы полетели в космос? Это же опасно, это же ненужно» – «А зачем люди покоряют Эверест? Это ведь точно никому не нужно. Но они зачем-то туда поднимаются – иногда ценою жизни. Они его покоряют, потому что он существует». И вообще: зачем проводятся эксперименты? Зачем люди открывают что-то новое и тратят на это свою жизнь? Ведь обо всем можно задать вопрос «зачем».

Много ли людей сейчас знает про то, что происходит в космической сфере? Вы знаете фамилии космонавтов? Конечно, у этого проекта есть и просветительская цель. Мы же практически ничего не знаем про космос – я лично прежде мало что знала. Кто летал в космос после Гагарина? Кто летает сейчас? Как это происходит? Все вокруг хотят стать юристами или пиарщиками. Но ведь так никогда не будет развития. Может быть, скоро вырастет поколение, которое захочет стать инженерами или космонавтами просто потому, что они видели, слышали, посмотрели фильм, вдохновились. Мы не знаем заранее, как проект отзовется в сердцах – это очень сложно просчитать. Должно пройти лет десять, прежде чем мы увидим плоды, но вдруг эти зернышки все-таки прорастут?

Парадокс: молодежь не верит, что мы были на МКС. Потому что в их жизни вообще не было космоса, кроме песни «Ты Венера, я Юпитер». Все слышали про Гагарина, но немногие знают, например, кто такой Королев. Благодаря этому фильму хотя бы начался информационный шум, и, может, найдутся учителя в школе, для которых этот проект станет поводом поговорить и о Гагарине, и о тех, кто сейчас летает в космос. И я очень надеюсь, что затраченные нами усилия еще принесут свои плоды.

Может быть, это звучит пафосно, но моя жизнь точно разделилась на период до полета в космос и после. Так же, как и на период до появления детей и после, до поступления в ГИТИС – и после.

Жизнь до и жизнь после – это не про «хуже» и «лучше» – это просто разные жизни. Это не значит, что я теперь должна рассказывать везде про космос и больше могу ничего не делать, не хотеть и не мечтать. Но ясно, что этот большой след будет со мной всегда, в моей голове, в моем сердце. Точно знаю, что после космоса я стала намного спокойнее. Пришло не успокоение, а спокойствие по отношению к тому, что раньше вызывало возмущение, недоумение, даже по поводу хейта в соцсетях, поднявшегося вокруг проекта. Конечно, меня это ранит, это больно, обидно, несправедливо, нечестно. Наверное, до космоса я бы, конечно, трубила во все трубы, что так нельзя, некрасиво, что это все неправда, а правда вот такая! А сейчас я думаю: «Ну да, вот так бывает. Обижает? Обижает. Доказать? Кому и что именно доказать?» Понимаешь, что любое твое доказательство может быть вырвано из контекста.

Я думала: почему я так долго приходила в себя после космоса? Даже не столько после космоса, а после тех мыслей, размышлений, впечатлений на каждом миллиметре той жизни, после той эмоциональной насыщенности. Мне встретилось так много новых людей, поведение которых я пыталась анализировать. Это люди из другой профессии, они меня восхищали, удивляли, возмущали. Как это можно не анализировать? Мне хотелось разбираться, мне было интересно… Наверное, я потеряла в этом процессе много энергии, но и приобрела тоже. Сейчас я уже могу рассуждать об этом. Очень долго я не могла ничего сформулировать, особенно в своих первых интервью, и не только потому, что мне тогда было еще и физически плохо, я еле ходила, – на тот момент я еще не осмыслила, что произошло, не могла подобрать слова.

Что изменилось? После полета как будто больше прощаешь. В конце концов, у каждого человека есть свое мнение. Я по своей природе спорщик, люблю доказывать. А тут мне не то чтобы доказывать не хочется. Но думаешь: а может, я и не права – но пусть я останусь при своем мнении, а человек – при своем, не обязательно устраивать из-за этого конфликт.

Семья для меня всегда была важна. Но когда ты чувствуешь, что можешь все потерять, то ценность и смысл семьи возрастает в разы! Там, в космосе, ты думаешь не про рейтинг популярности, а про очень простые вещи – про детей, близких, друзей. Думаешь о том, что есть смысл делать только то, от чего ты получаешь удовольствие. Не выгоду, а удовольствие. Хочется делать что-то для себя.

Я много лет жила в режиме белки в колесе – это классно и очень помогло мне продвинуться в профессии. Но сейчас я поняла, что не успеваю праздновать важные вехи в моей жизни, а от этого даже самые большие события становятся незначительными. Ведь в конечном счете мы только для этого и существуем – радоваться тому, к чему ты так долго шел. Ты имеешь право на выдох, имеешь право не делать то, что тебе не нравится. Важно ценить момент, в котором ты сейчас находишься, ловить кайф от той радости, которую получаешь.

После космоса у меня будто бы заново начался путь в профессии, словно снова нужно учиться быть актрисой. Самый страшный вопрос для актера: «Какие у тебя сейчас проекты?» Когда этих проектов нет, становится страшно, стыдно, начинаешь бояться этой пустоты. А сейчас я говорю: «У меня заслуженный творческий отдых». На меня смотрят странно, а я говорю это с удовольствием. Я так хорошо потратилась! Я столько из себя вытащила, столько пережила, столько любви, нервов, здоровья отдала этому проекту, что сейчас я – как пустой сосуд. Я могу залить в себя что-то новое, и из этого может выйти что-то интересное.

Мне не хочется тратиться на ерунду. Не хочется тратиться на людей, которые мне не интересны, не хочется делать вид, что они мне интересны. Хочется просто быть такой, какая я есть. И знать, что я точно не идеальная. Мне так хотелось, чтобы в ЦПК меня все полюбили. Но может быть, это не обязательно? Может, так и не бывает? А может, надо просто быть собой, а полюбят или нет – это неважно. Не надо распыляться на всех, надо быстрее находить своих людей.

В такие периоды наблюдаешь за своим окружением, смотришь, какие люди остаются с тобой, а какие – нет. Это нормально, так бывает.

И тем, кто меня услышит, хочется сказать: «Люди, сверху видно, что этот шарик – он такой беззащитный, он же без кожи. Он только покрыт иногда тонкой, иногда чуть более плотной воздушной дымкой. Этот шарик сверху кажется таким красивым, нежным, и не таким уж большим. Словно смотришь на младенца, который только что родился. Разве можно его обидеть? Издалека представляется, что люди ходят там, на этом шарике, в одеждах из листьев, все друг с другом здороваются, может быть, даже не обязательно говорят вслух, а просто ходят, смотрят, наслаждаются этой красотой, тем, что им повезло находиться на Земле, а не в ледяном черном космосе. И как в то же время на этой Земле люди могут убивать друг друга, предавать, ненавидеть? Как это может происходить? Почему такое несоответствие?»

АСУ – ассенизационно-санитарное устройство (туалет ☺)

БО – бытовой отсек

КВО – костюм водяного охлаждения

КК – командир корабля

МИМ – малый исследовательский модуль «Рассвет»

МИМ-2 – малый исследовательский модуль «Поиск»

МЛМ – многофункциональный лабораторный модуль «Наука»

РПВ – ручной поворотный вентиль

РУД – рычаг управления двигателем

РУО – ручка управления ориентацией

СМ – служебный модуль «Звезда»

СОЖ – система обеспечения жизнедеятельности

УКП – участник космического полета

ФГБ – функционально-грузовой блок «Заря»

ЦПК – Центр подготовки космонавтов

ЦУП – Центр управления полетами

С Константином Эрнстом и Климом Шипенко после объявления результатов Главной медицинской комиссии.

13 мая 2021 г.

В костюмах «форель» во время водной тренировки

В штурманской кабине Ил-86

Перед полетом на невесомость

В Центре подготовки космонавтов

После наблюдения за работой торакальных хирургов

Наши скафандры очень надежные. Если происходит разгерметизация корабля, скафандр может спасти жизнь космонавта

Основной и дубль-экипажи с Олегом Артемьевым, командиром дубль-экипажа (справа)

Галчонок – мой индикатор невесомости на корабле

С инструктором экипажа Игорем Карюкиным

Все в сборе! Сверху (слева направо): Антон Шкаплеров, Меган Макартур (США), Тома Песке (Франция), Марк Ван Дехай (США), Шейн Кимбро (США), Акихико Хосидэ (Япония).

Снизу (слева направо): Петр Дубров, Юля, Олег Новицкий, Клим Шипенко

Корабли двух капитанов: «Титов» (в центре) и «Гагарин»

Два капитана: Антон Шкаплеров и Олег Новицкий

Российский экипаж МКС

Прощание с МКС

Читатель, не пугайся! Дальше будет еще много аббревиатур – их расшифровку можно найти в конце книги.

Моделирование сцен, предварительная раскадровка.

КВО – костюм водяного охлаждения. Надевается под скафандр при выходе в открытый космос. Регулирует температуру космонавта и внутреннее пространство скафандра.

РУД – рычаг управления двигателем.