Rachel Griffin

WILD IS THE WITCH

Печатается с разрешения Laura Dail Literary Agency,

Inc and Synopsis Literary Agency.

Copyright © Rachel Griffin, 2021, 2022

© Солодовникова Е., иллюстрация на обложке, 2023

© Морозова Н., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Ветер крепчал. Айрис понимала, что нужно вслушаться в слова ведьмы, стоявшей перед ней, но все ее внимание было приковано к шелесту деревьев. Она сосредоточилась на нем так, что он вытеснил все остальное, заглушил звук бегущей по венам крови и стук бешено колотящегося сердца. Шелест становился все громче, пока голос ведьмы не исчез в нем.

Айрис ощущала присутствие животных, обитающих в этих лесах. Как они вонзали когти в землю и приподнимали уши, когда где-то похрустывали ветки. В ее родных краях таких лесов не встречалось, и Айрис едва сдерживалась, чтобы не кинуться прочь, затерявшись среди деревьев. Они дикие, те животные, подумала она, и, возможно, ей самое место с ними.

– Мисс Грей?

Айрис вздрогнула, услышав свое имя. Стараясь не обращать внимание на то, как дикая природа зовет ее, она поморгала и внимательно посмотрела на Ану.

– Вы слышали меня?

Айрис попыталась вспомнить, что говорила ведьма, но не смогла. Она продолжала думать о той ночи, случившейся месяц назад, о причудливом синем домике у озера. Совет расспросил Айрис обо всем, что произошло тогда, и она рассказала им каждую деталь, о которой помнила, даже о запахе гнилостного дыма и о рыданиях лучшей подруги.

Тело человека горит не так, как дерево. Пламя не трещит и не искрится. От него не веет уютом в холодную зимнюю ночь или романтикой на каменистом берегу. Это зрелище поистине ужасающее.

Айрис всем сердцем желала забыть об увиденном.

Она сглотнула и покачала головой.

– Простите, нет.

Ана подошла к массивному дубовому столу, за которым сидели остальные члены совета. Айрис стояла перед ними, так крепко стиснув зубы, что болело лицо. Пальцами она перебирала грубую ткань платья, такого же серого цвета, как камешки, которыми выложена идеально ухоженная дорожка к ее дому.

Ана подошла к ней и протянула руки.

– С вашего позволения я прочитаю.

Айрис покосилась в сторону, пытаясь поймать взгляд отца, но тот глядел на мокрую землю. Однако мать смотрела ей прямо в глаза. Никогда она не отворачивалась от дочери. Ни в гневе, ни в печали, ни в страхе. Никогда. Ее мать коротко кивнула, и Айрис перевела взгляд на ведьму.

– Приступайте.

Айрис ощутила на себе магию. Жар разлился по всему телу, проникая в ее разум в поисках лжи и обмана. Ее глаза были широко распахнуты, но мир вокруг исчез. Она видела лишь покрывало тьмы, сквозь которое, словно звезды, мерцали крошечные точечки света.

Таков дар природы. Каждый человек сразу понимал, когда к нему применяется магия – в эти мгновения он видел звездный свет и ничего больше.

Ана была одной из самых могущественных звездных ведьм, магия которых действовала на людей сильнее всего, и она прочитала Айрис за считанные секунды.

Айрис моргнула и тьма перед глазами рассеялась. Ана пристально посмотрела на нее, а потом вернулась к столу, за которым сидел Магический совет.

Айрис старалась не думать о том, что ее лучшую подругу Эми лишили магии на этом самом месте, где сейчас стояла она. Эми наказали самым жестоким способом из всех возможных, хотя ее старшая сестра и заседала в совете.

Айрис спала в ту ночь, когда Эми совершила нечто невообразимое, когда она привела своего парня на берег озера и по его просьбе обратила в колдуна. Эми была уверена, что сможет помочь ему, когда он увидит магию Вселенной и отчаянно захочет притянуть ее к себе, хотя та может убить его. Она верила, что не даст ему привлечь слишком много магии и сгореть заживо. Но ошиблась.

Эми ошиблась, а Айрис оказалась там.

Проснувшись от криков, Айрис помчалась к друзьям. Но было слишком поздно, и юноша превратился в пепел еще до того, как луна успела полностью взойти.

Айрис закрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминания. Совет поднялся, чтобы семь раз обойти поле по кругу прежде, чем вынести приговор. Интуиция у ведьм и колдунов лучше всего проявлялась на природе, и поэтому все суды проводились на открытом воздухе. В этот день по земле стелился густой туман, и члены совета то появлялись, то исчезали из виду, кружа по полю, заросшему дикими травами и цветущей лавандой.

Айрис пристально смотрела на влажную землю и одуванчики. Она покосилась на родителей, но снова встретилась взглядом лишь с матерью. Когда участники совета завершили седьмой круг, Айрис прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Пятеро ведьм и колдунов снова сели за длинный дубовый стол и посмотрели на Айрис. Их лица ничего не выражали. Ана-глава совета, поднялась, и у Айрис перехватило дыхание.

Ана сложила руки перед собой. Налетел порыв ветра, разметав черные пряди по ее лицу, но она не стала их поправлять.

Она посмотрела Айрис прямо в глаза.

– Вы можете идти.

– Правда?

– Да. Вы не виноваты в случившемся. Мы сегодня направим наше решение в суд. Родные мистера Ньюпорта отказались выдвигать против вас обвинения, поэтому суд примет наше решение как окончательное.

Айрис выдохнула. Совет слишком снисходителен к ней. Она знала, что с Эми что-то происходит. Чувствовала, ее подруга задумала что-то, чего Айрис никогда не одобрила бы. Ей нужно было тогда пойти с Эми и остановить ее.

Но Айрис легла спать, а Алекс Ньюпорт сгорел заживо.

– Спасибо, – с трудом выдавила она.

Айрис хотела побежать к родителям и попросить их отвезти ее домой, но она стояла на месте и смотрела, как совет покидает поле. Старшая сестра Эми поднялась последней. Она глядела туда, где стояла Айрис, но не видела ее. Если бы только к Эми отнеслись так же мягко.

Отпустили бы ее.

Начал накрапывать мелкий дождик. Айрис подбежала к матери и крепко обняла ее. Отец держался чуть поодаль. Он выглядел печальным. Как странно, ведь решение совета вовсе не было суровым.

Снова налетел ветер и к ногам Айрис что-то упало. Она подняла темно-коричневое перо с белыми пятнышками и всю дорогу домой сжимала его в руке.

Два года спустя

Снова эта сова наблюдает за мной. У многих сов очень яркие глаза цвета пламени: красные, желтые или оранжевые, но только не у северной пятнистой. Ее глаза угольно-черные. И эта ночная птица отчего-то всегда знает, где я – и днем, и ночью.

Когда мы принесли птицу в наш природный заповедник, она сразу же проявила ко мне интерес. Мама говорит, что это добрый знак, ведь северные пятнистые совы священны для ведьм и колдунов.

И все же, когда сова смотрит на меня, у меня бежит холодок по спине, словно птица предвещает не добрые вести, а кличет беду.

Сова сидит на ветви старой ели и несколько мгновений мы пристально смотрим друг на друга. В животе у меня все скручивает от неприятного чувства, и я отворачиваюсь. Зима прикасается мокрым носом к моей руке, и я опускаю взгляд. Она оберегает нас с мамой с тех самых пор, как мы переехали сюда два года назад, и сейчас настороженно смотрит на сову.

– Эта волчица умерла бы за тебя, – недовольно говорит позади Пайк, словно обвиняя меня в том, что я околдовала Зиму.

Я оборачиваюсь и притворно улыбаюсь.

Пайк Алдер не знает, кто я такая, а даже если бы и знал, я бы никогда не стала никого привораживать.

Зима любит меня, потому что нутром чует – мне можно доверять.

– Знаю.

Глажу Зиму по голове и она жмурится от удовольствия. Я отдала бы жизнь за этуволчицу, но она ни за что бы не позволила мне это сделать.

Пайк хмурится. И как обычно, когда чего-то не понимает, он стискивает зубы и поджимает губы. Чувствую, что он пытается разгадать меня, изучает сквозь линзы очков в черепаховой оправе.

– Ты что-то хотел? – спрашиваю, чтобы прервать его мысли.

Пайк склоняет голову, и я понимаю, что мне не понравится то, что он собирается сказать.

– Просто хотел сообщить, что посетители снова выбрали меня лучшим работником. – Он говорит непринужденно, но грудь у него вздымается от гордости.

Я пытаюсь сохранить спокойное выражение лица, надеясь, что Пайк не видит, как жар поднимается по моей шее. Я много работала над тем, чтобы не бояться говорить перед экскурсионными группами, но Пайку это дается легко. Неприятно признавать, но он и правда хорошо справляется. Я бы даже сказала, отлично.

И он сам прекрасно знает об этом.

– Поздравляю, – спокойно говорю я, хотя чувствую неловкость.

Я еще раз глажу Зиму по голове и, оставив Пайка, спешу к домику, где располагается наш офис и где мы принимаем посетителей. Сегодня пасмурно. Свинцовое небо нависает над деревьями. Чувствуется, что скоро пойдет дождь. Я иду по лесной тропе, вдоль которой высятся ситхинские ели, под ногами хрустят коричневые шишки.

– Я могу пойти с тобой, когда ты снова поведешь группу и дать парочку советов, – говорит Пайк, следуя за мной. – Заметки поделать, сказать, если ты сделаешь что-нибудь не так, поделиться своим мнением. На следующей неделе начинаются весенние каникулы, так что у меня будет свободное время.

– Как мило с твоей стороны. – Я заправляю прядь за ухо. – А что, уже весенние каникулы?

– Ага. Всю неделю будем вместе работать.

– Радость-то какая.

– Да ладно, тебе же нравится, когда я рядом.

– Интересно сказано.

Я открываю уличный кран и смываю грязь с ботинок. Пайк делает то же самое и заходит вслед за мной в небольшое деревянное строение. Домик все еще пахнет сосной, а деревянный пол скрипит, когда я вхожу.

– Да, ладно тебе, Айрис, ты же тут со скуки помрешь без меня. Да и небольшое дружеское соперничество не помешает… а то вдруг кто-нибудь подумает, что ты незаслуженно получила здесь работу. Вряд ли тебе такое понравится. – Пайк подмигивает и исчезает в подсобке прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Пайк вечно достает меня, потому что заповедник принадлежит моей маме, и все же он знает, что я лучше всех управляюсь с животными. Сам он учится на орнитолога и хочет посвятить жизнь изучению птиц. Только вот его учебники и бинокли не сравнятся с моей магией.

Хотя он, конечно, об этом никогда не узнает.

И все же меня раздражает его высокомерие. В природе главное равновесие, но Пайк ведет себя так, словно ему принадлежит весь мир. Ему неведомы скромность и почтение. Он не придает значения цепи эволюции, потому что считает себя венцом творения.

Показать бы ему хоть раз все грани вселенной, о которых он ничего не знает и не понимает, потому что не обладает магией, но я ни за что не поступлю так опрометчиво и не поделюсь своими тайнами с другими. Особенно с этим болваном Пайком Алдером.

Я делаю глубокий вдох и начинаю наводить порядок. Складываю анкеты и брошюры, которые оставили недавние посетители. Протираю стеклянную витрину, где выставлены сувениры нашего заповедника «Туманная гора». Не обращаю внимание на Пайка, который вышел из подсобки и включил телевизор на стене.

Мы включаем его только, чтобы показать посетителям небольшое видео о заповеднике, но Пайку нравится фоновый шум телевизора. Обычно я все равно его выключаю, но внезапно до меня доносится слово «ведьма» и имя… имя, от которого у меня все болезненно сжимается в груди.

Видения той ночи на озере возникают перед глазами, и я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать их. Но они не исчезают, мелькая, словно смотрю нескончаемое кино. Я с трудом возвращаюсь к уборке и притворяюсь, будто не ловлю каждое слово ведущего новостей.

Бесполезно. Невольно замираю и перевожу взгляд на экран.

– …была досрочно освобождена. Суд постановил, что Эми Медоуз виновна в непредумышленном убийстве и по решению Магического совета была лишена магии…

Я выдыхаю. Ощущая, как воспоминания о той ночи немного тускнеют на душе становится легче. Эми досрочно освободили. Она вернется домой.

– Зря, – бурчит Пайк себе под нос и, глядя на экран, качает головой.

Средство для мытья стекол выскальзывает у меня из рук, и я поспешно поднимаю его. В груди у меня все сжимается. Я брызгаю средством на витрину и лихорадочно протираю ее, потом еще раз.

– Нельзя им доверять, – говорит Пайк. Его голос вдруг раздается прямо позади меня: – Ты ее уже до блеска натерла.

Я подпрыгиваю от неожиданности и едва не роняю бутылку снова. Мне хочется возразить Пайку, сказать, что когда-то полностью доверяла Эми. Но ему нельзя видеть, что я беспокоюсь за ведьму, поэтому выпрямляюсь и говорю:

– И снова почти вся работа на мне, потому что ты свою делаешь тяп-ляп.

– Уж стекла я умею протирать, – фыркает Пайк.

Я показываю на витрину, в которой Пайк обычно любуется собой, когда убирается.

– Тут на стекле такой четкий отпечаток от твоей руки, что его можно вырезать и сделать из него елочное украшение.

Пайк смеется, но мое внимание снова приковано к телевизору. Новости продолжаются, а слова Пайка эхом отдаются у меня в голове, словно стою в пещере.

«Зря».

«Нельзя им доверять».

Дверь распахивается и входит мама, не дав мне сгоряча сказать что-то, о чем потом пожалею.

– Пайк, ты же знаешь, я терпеть не могу смотреть новости под конец рабочего дня. – Хлопнув его по руке, мама выключает телевизор и бросает на меня многозначительный взгляд.

– Прости, Изобель, – отвечает Пайк. – Я уже ухожу.

– До завтра, – прощается мама и заходит в офис.

У двери Пайк внезапно останавливается и разворачивается.

– Черт, забыл почистить вольер с ленивцами, – говорит он и бросает на меня наигранно виноватый взгляд. Посмотрев на часы, качает головой. – У меня планы на вечер, и я уже опаздываю. Ты не против почистить вольер, Грей? – Пайк криво усмехается.

– Я бы может и поверила тебе, но ты уже в третий раз за месяц «забываешь» убрать вольер, – говорю я. – И да, я против.

– А что, у тебя какие-то планы на сегодня?

Я стискиваю зубы. Пайк прекрасно знает, что у меня нет никаких планов и никогда не бывает. Он ухмыляется еще шире.

– Так и думал, – произносит он и выскакивает наружу.

Меня обдает порыв прохладного весеннего ветра и дверь захлопывается.

– Хоть бы спасибо сказал, – ворчу я.

Хорошо, что Пайк не видит, как я краснею от растерянности. Не хочу, чтобы он знал, как сильно меня задевают его слова.

Мама выходит из офиса и выключает свет. В руках у нее термокружка, из которой она обычно пьет кофе по утрам. Она надевает куртку и распускает прямые светлые волосы, которые так разительно отличаются от каштановых кудрей, доставшихся мне от папы. Раньше я обожала свои кудряшки, но сейчас с радостью поменяла бы их на мамины светлые пряди.

Мы выходим и закрываем домик. Небо, затянутое тучами, чернеет с каждой минутой.

– Пайк не почистил вольер для ленивцев. Я его уберу и пойдем домой, – говорю, не в силах скрыть раздражение.

– Это в его духе, – смеется мама. – Ты почисти вольер, а я пока обойду заповедник. Встречаемся здесь через двадцать минут, – бросает она через плечо и идет к птичнику.

Мы расходимся в разные стороны. Я делаю глубокий вдох и прохладный влажный воздух успокаивает меня. В сумерках различаю ярко-желтую записку, приклеенную к двери вольера с ленивцами. Узнаю почерк Пайка. Прищурившись, читаю: «Ленивое спасибо!».

Закатив глаза, срываю записку, комкаю ее и швыряю в мусорное ведро. Я начинаю убираться, стараясь не потревожить спящих ленивцев. Все деньги, которые мы получаем, идут на уход за животными. И хотя волки самые популярные у посетителей, на ленивцев тоже любят смотреть.

Вычистив вольер, проверяю температуру и ухожу. Мама уже ждет меня. Она обнимает меня за плечи.

– Ты как? – спрашивает мама, прижавшись лбом к моей голове, и я понимаю, что она спрашивает об Эми.

– Я рада, что она вернется домой. Она столько настрадалась.

– Согласна. – Мама крепко меня обнимает.

Для Эми та ночь обернулась кошмаром. Она лишь хотела поделиться с любимым человеком магией, которую так обожала, а все закончилось смертью Алекса. Столько боли принесла та ночь, столько страданий. Я до сих пор не могу прийти в себя.

Рада, что Эми вернется домой. Желаю ей обрести счастье и любовь, найти в себе силы двигаться дальше. Хочу поговорить с ней, но мы не разговаривали со дня суда, и даже не знаю с чего начать. Мне помогло, что Эми не хотела ни с кем общаться, ведь я не знала, что ей сказать. Как же я тогда злилась на нее и как у меня болело сердце за нее. Все было очень сложно, да и сейчас проще не стало.

Шли недели, месяцы, годы, а я так до сих пор и не смогла найти слов.

– Возможно, теперь тебе станет легче.

Мама кладет рабочие перчатки на перила и смотрит на меня.

– Может, – говорю я, хотя и не верю. И сомневаюсь, хочу ли этого вообще. Боль не отпускает меня, постоянно напоминая, что о некоторых вещах лучше не говорить.

Я молчу и мама решает не продолжать разговор. Она знает, что после суда над Эми во мне что-то переменилось. Я начала скрывать то, о чем раньше говорила открыто. Иногда мама грустит, потому что я возвела стены в надежде защититься от того, чего она не видит. Ее беспокоит, что время так и не залечило мои раны.

– Ты слишком серьезно воспринимаешь его слова, – говорит мама спустя пару минут, прервав мои мысли.

– Чьи?

Она вскидывает брови и выжидающе на меня смотрит.

– Пайка. А почему ты не воспринимаешь?

– Он не первый и не последний, кто шутит о ведьмах.

– Вряд ли Пайк шутил. А даже если и так, он с нами работает. Из-за меня мы столько…

Мама перебивает меня.

– Сколько раз повторять, что ты ни в чем не виновата.

Я хочу возразить, но она не дает.

– Оглянись вокруг. – Мама имеет в виду огромный заповедник и животных, которых нам посчастливилось приютить. – И не говори, что ты не в восторге от нашего переезда. Лучшее, что с нами произошло.

Мама права. С первых же секунд, оказавшись на северо-западном побережье, мы влюбились в этот край, хотя и представить не могли, что попадем сюда, когда покидали родной дом на равнинах Небраски. Мама открыла природный заповедник, который стал одним из самых крупных на западе страны.

Иногда мне кажется, что я сплю и вижу сон.

Нам нравится жить здесь, но этот прекрасный край так и не заполнил пустоту в моей душе, от того, что папа отказался ехать. Его желание остаться оказалось сильнее желания быть с нами.

Ему стало тяжело жить с ведьмами.

И все же верю, что мама чувствует себя здесь счастливее. Она двигается так легко и непринужденно, как никогда до этого.

– Может быть, – отзываюсь я.

Мама вздыхает, словно хочет что-то сказать, но молчит.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Пайк – хороший парень. И лучший работник, что у нас был.

– А еще он меня бесит.

Мама хмурится.

– Ну, говори уже, мам. – Останавливаюсь и смотрю на нее.

– У нас здесь хорошая жизнь, – произносит она нерешительно. – Не раздувай из мухи слона.

Я вздыхаю. Мама, конечно, права. У нас здесь замечательная жизнь, и я так цепляюсь за нее, что хочу защитить всеми силами. Возможно, Пайк действительно лишь шутит, но я все равно буду начеку.

– Да, очень хорошая, – мягко произношу я.

– А то. – Мама сжимает мне руку и толкает калитку у дома, но я останавливаюсь.

– Догоню тебя через пару минут.

– Погладь Зиму за меня.

Я улыбаюсь. Мама знает меня лучше всех. Уже почти стемнело. Я иду к большому вольеру с волками. Где-то квакают лягушки, а сквозь облака сияет полумесяц, заливая лес мягким светом. Открываю металлические ворота и свистом подзываю Зиму. Она бежит ко мне как всегда.

Сажусь на холодную землю и глажу серебристый мех волчицы, прижавшись к ней головой. Зима льнет ко мне в ответ. Может, мама права, и вселенной было угодно, чтобы мы оказались здесь.

Магия течет и в моих жилах, и в этих краях. Я чувствую ее всякий раз, когда ели покачиваются на ветру, когда туман скрывает их верхушки. Чувствую ее в солоноватом воздухе и поросшей папоротником земле.

Здесь мой дом и я точно знаю это, как и то, что чувствует Зима, когда смотрю на нее.

Здесь мое место.

Посидев еще пару минут, глажу волчицу. Потом встаю и выхожу за ворота, но холодок бежит у меня по спине, и я застываю на месте.

Медленно оборачиваюсь. Прищурившись, вглядываюсь в сумрак – ее очертания лишь тень. На старой ели сидит северная пятнистая сова.

И молча смотрит.

Всегда смотрит.

Многие думают, что магия создается, появляется из ничего за долю секунды.

Но это не так.

Магия всегда рядом, она окружает нас. Она существует вместе со всеми атомами вселенной, и когда эти мельчайшие частицы собираются вместе, возникает реакция, которую многие назвали бы необыкновенной. Хотя в реакции нет ничего удивительного; само существование магии – вот что поражает.

Ведьмы могут видеть окружающую энергию и перестраивать ее для своих целей. Что-то вроде шестого чувства, которого нет у большинства людей. Мы можем собрать беспорядочные частицы и создать из них что-то потрясающее.

Магия рождается из вселенной, из тех звезд, что создали все сущее на нашей планете, и ее можно применять на растениях, животных или людях. Всем ведьмам легче дается какой-то один вид магии. Мы с мамой лунные ведьмы и наша магия сильнее всего действует на животных.

Именно наше шестое чувство, врожденная связь с окружающим миром, и дает нам магическую силу. Поэтому я могу успокаивать животных, чувствовать, что им нужно, и узнавать их лучше, просто дотронувшись до них.

Поэтому я всеми силами скрываю, кто такая, ведь ведьмы – это не те, кто разбрасываются заклинаниями, а те, кто видят вселенную иначе. Мы живем в одном мире с обычными людьми, но чувствуем его совершенно иначе.

Не то, чтобы ведьмам нужно скрываться, нет. Когда все узнали, что магию невозможно применять на других без их разрешения, общество с радостью приняло ведьм. Сейчас магия строго регулируется, особенно магия звездных ведьм, ведь их сила направлена на людей.

Ведьм стали меньше бояться и больше им доверять. Они открыто используют магию и их уважают за вклад в различные сферы жизни. Это длится уже несколько поколений и магия переплелась с повседневной жизнью. Звездные ведьмы помогают людям справляться с болью, а обладатели солнечной магии работают с фермерами по всему миру.

Но я убедилась, насколько хрупкой оказалась доброжелательность людей, и теперь не доверяю им. После суда над Эми, я больше не была Айрис. Я была ведьмой. И когда кто-то черной краской написал слово «ведьма» на доме, который мой отец так бережно и долго строил, он понял, что больше не может воспитывать дочь, в которой течет магия.

Но моя история не самая ужасная. Я видела, как люди обращались с Эми, и поняла, что лучше скрывать магию, которую так люблю.

И я скрываю.

Нам с мамой повезло. Наш дом стоит рядом с природным заповедником, и мы постоянно используем магию, работая с животными. Наша магия тихая и невидимая. Из-за нее нас вряд ли изгонят, нам не придется начинать все сначала и переезжать в другой город, чтобы сбежать от перешептываний и косых взглядов, и написанных краской слов.

Наш природный заповедник вернул меня к жизни, а мы пытаемся сделать то же для животных, оказавшихся здесь. Каждый день я радуюсь, что мы переехали сюда.

Я смотрю на часы. Через пятнадцать минут нужно приступать к работе, но мне хватит этого времени. После новостей об Эми чувствую себя уязвимой и незащищенной. Стоит только закрыть глаза, как возникают образы, которые так упорно пыталась забыть. Я до сих пор не простила Эми за то, что она уговорила меня поехать с ней и Алексом в домик на озере и не рассказала о своих намерениях. Я думала, мы полностью доверяем друг другу, но оказалось, что ошибалась.

«Отдай их земле».

Так часто говорила бабушка, когда меня переполняли чувства и казалось, что я рухну под их тяжестью. Она научила меня создавать заклинания и никогда не применять их – это вроде как писать кому-то письма, но не отправлять. Такие заклинания я делаю с детства и иногда только они успокаивают меня и не дают сломаться.

Я собираю сушеные травы у сарая позади дома – полынь, лаванду и мелиссу— и складываю их в кучку на земле. Потом кладу их в середину каменного круга поверх пепла от сожженных заклинаний, которые пишу, но не использую – все, что осталось от моих волнений, разочарований и страхов.

Я сажусь на землю у круга и приступаю. Я не звездная ведьма, но знаю, как написать заклинание, которое долетело бы до Эми и рассказало ей о моих запутанных чувствах и мыслях о той ночи. Я знаю, как собрать окружающую магию и отправить весточку Эми о том, что я желаю ей только самого лучшего, хотя и не знаю, как показать это. Хотя все еще расстроена.

Это я и делаю. Внезапно частицы магии вокруг дают о себе знать, и я притягиваю их. Они парят в воздухе у каменного круга. Я проговариваю про себя слова и магия преображается.

В воздухе разливается резкий металлический запах, но почувствовать его может только ведьма. Это аромат магии, заклинания, которое я создала для Эми, чтобы справиться с эмоциями.

Быстрым движением посылаю его в травы и соединяю их в одно целое. Чары цепляются за них. Живая сущность, которую могла бы отправить Эми, пожелай этого. Но магия регулируется, а потому не могу применить заклинание, лишь чтобы почувствовать себя лучше.

Это мой личный ритуал – заклинание ничего не сделает и просто растворится в земле. Неотправленное письмо. Но этого хватает и мои плечи расслабляются, пока выполняю обряд, которому меня обучила бабушка.

Оставшуюся магию посылаю прямо в травы. Частицы сталкиваются и нагреваются. Они кружатся и кружатся, и наконец начинают источать жар. Вспыхивает искра и падает на травы, воспламеняя их и унося закаливание с собой.

Поднимается струйка дыма, прохладный утренний ветер подхватывает остатки магии и превращает их в пепел. Заклинание и все мои чувства о той ночи теперь принадлежат земле, и, хотя, мое послание никогда не долетит до Эми, на душе у меня становится легче.

Поднявшись, отряхиваю джинсы и иду на работу. Бриз сегодня довольно сильный, и верхушки деревьев раскачиваются под свинцовым небом. Ветер треплет мне волосы и приятно холодит кожу. Умиротворение наполняет меня, и когда дохожу до служебного домика, неприятное тянущее чувство в животе немного ослабевает.

Пайк уже на рабочем месте, вешает пальто в подсобке. Как и каждое утро, провожу пальцами по выгравированному на деревянном столе логотипу – воющему на полную луну волку с горами позади него; по буквам, описывающим мечту, которую мама претворила в жизнь.

– Как ты? Лучше? – спрашивает мама, вскинув брови.

Она не проводит бабушкиных ритуалов и не одобряет того, что я пишу заклинания, которые, по сути, незаконны, даже если я никогда не применяю их. Мама верит, что магию нужно использовать только с какой-то целью, а создавать заклинания и не использовать просто расточительство.

Я пыталась объяснить, что такие обряды успокаивают меня, помогают справиться с чувствами и отпустить то, что не в силах изменить, но она не понимает меня. И все же не запрещает проводить их. Она не понимает этих ритуалов, но знает, как они важны для меня.

– Да, – отвечаю я и целую ее в щеку. – Прости, что опоздала.

Мама смотрит на часы.

– Всего на три минуты. Ничего страшного. Пайк вообще извиняется только, когда опаздывает минут на десять, – громко говорит мама, чтобы тот услышал.

– Эй, это несправедливо, – отзывается Пайк, выходя из подсобки. – Я всего пару раз опоздал, и то, когда писал курсовую. Вам повезло, что у вас работает такой прилежный стажер.

– Прилежный стажер, который опаздывает на работу, но все равно забегает в кафе, чтобы купить кофе, – замечаю я, и мама смеется, качая головой. Звонит ее сотовый, и она уходит в офис, чтобы ответить.

– Ого, вот это подстава, – говорит Пайк. – Все еще злишься из-за ленивцев, да?

– Ты считаешь, что твое время дороже моего и перекладываешь свою работу на меня. Злюсь ли я? – Обхожу стол и достаю из ящика баночку с витаминами. – Да нет, конечно.

Проверив, что мама не смотрит, снимаю крышку с ее термокружки и кидаю капсулу в кофе. Врач велел ей принимать витамины, но она вечно забывает об этом, а вот я – нет. Мама, конечно, вряд ли что-то скажет, даже если узнает, но она и так считает, что я слишком за нее волнуюсь, поэтому стараюсь добавлять витамины в ее кофе незаметно.

– Звучит как-то грубовато, – произносит Пайк.

– На то и расчет.

Закрываю крышку термокружки и прячу обратно витамины как раз в ту секунду, когда мама выходит из подсобки, не дав Пайку ничего сказать в ответ.

– Дэн звонил. Служба по спасению животных будет здесь с минуты на минуту. Они привезут волка, которого нашли у кряжа. Судя по всему, зверь очень плох. Мне нужна твоя помощь, Айрис. Пайк, займешься группой, которая приедет в десять часов?

– Да, конечно, – отвечает Пайк и идет готовиться к первым посетителям.

Мама делает большой глоток кофе и, взяв куртку, выходит из домика. Я следую за ней, не оглядываясь на Пайка.

– Волк совсем плох? – спрашиваю я.

Утро сегодня выдалось морозным, словно сейчас зима, а не весна, и я обхватываю себя руками. Мы с мамой пробираемся по грязи через лес, на нас обеих кепки с логотипом заповедника.

– Я мало что знаю, – отвечает она.

Верхушки деревьев покачиваются на ветру и несколько шишек падает на землю, когда проносится сильный порыв. Капли недавнего дождя блестят на папоротнике и мхе, янтарный сок выступил на стволах сосен.

Неподалеку раздается шуршание колес о гравий, и грузовичок Дэна показывается как раз в ту секунду, когда мы выходим из леса.

– Привет, Изобель, – здоровается Дэн, сидя за рулем. Он заглушает двигатель и выпрыгивает из машины, надевая куртку. – Айрис. – Он кивает.

– Привет, Дэн, – говорю я и подхожу к кузову.

– Что там у тебя? – спрашивает мама.

– Самец. Лет пяти. Сбила машина. Нашли его на востоке штата.

Я открываю кузов, и на меня смотрят бледно-желтые глаза. Серый волк лежит на боку, судорожно дыша. Мама отвлекает Дэна, чтобы я могла помочь зверю. Чувствую, как между нами крепнет связь, невидимая нить, связывающая нас вместе, и я позволяю волку увидеть мои намерения.

Он знает, что ему не грозит опасность.

Он знает, что я хочу ему помочь.

Он знает, что я постараюсь спасти его во что бы то ни стало.

Волк закрывает глаза, и я быстро осматриваю его. Правый бок весь в запекшийся крови, и рану невозможно разглядеть. Зажмурившись, прислушиваюсь к дыханию зверя и чувствую, как слабо он дышит. Звук его бешено колотящегося сердца эхом отдается у меня голове. Но внутреннее кровотечение уже замедлилось, и если мы с мамой поторопимся, то спасем его.

– Нужно перенести его в сарай, – говорю я. – Подгоню машину.

Я бегу к магазину, у которого стоит небольшая машина с грузовой платформой. Зеленая краска выцвела, логотип заповедника покрыт грязью, и название сложно прочитать. Я завожу двигатель и еду к маме и Дэну.

Мы осторожно перекладываем волка в машину и везем его в сарай, где у нас подготовлен длинный металлический стол. Когда-то мама стажировалась у ветеринара и освоила основы хирургии. В городе маму считают профессиональным ветеринаром, и она всегда успешно лечила животных.

Связь с животными подсказывает, что нужно лечить, и так мама и делает.

Мы укладываем волка на стол. Убедившись, что зверь не опасен, Дэн уходит.

Мама закрывает глаза и создает крепкую связь с волком, магией очищая его тело.

– Три сломанных ребра.

Пауза.

– Умеренное внутреннее кровотечение.

Пауза.

– Основные органы целы.

Пауза.

– Признаков заражения нет.

Мама открывает глаза и смотрит на меня.

– Начинаем.

Я пододвигаю стул и сажусь у стола. Волк скулит, и я осторожно подношу руку к его морде. Он нюхает мою руку и позволяет погладить его. Мама включает электробритву, чтобы выбрить волку бок, и он напрягается, услышав шум. Я посылаю ему еще магию, и он успокаивается.

Мы не можем призвать больше магии, чем уже есть в мире, хотя многие думают обратное. Ничего невозможно создать или разрушить. Магия существует, и мы лишь направляем ее. Многое из того, что мы делаем, сочетает магию и науку, магию и медицину, магию и исследования. Все работает в прекрасной гармонии, сохраняя в мире равновесие. Вот почему мама не может просто посмотреть на волка и исцелить его. Магия – это орудие, но лишь одно из многих.

И, конечно, мы не можем управлять животными, растениями или людьми. Магия работает вместе с природой, но не против нее. Я не способна заставить зверя сделать что-то против его воли, но могу открыть ему свои намерения, дать понять, что он в безопасности и послать ему магию, чтобы успокоить. Я могу попробовать направить животное – применить магию, чтобы уговорить, но все зависит только от самого зверя.

В конце концов, они дикие животные, какими и должны быть.

Выбрив волку бок, мама промывает рану, а я стараюсь успокоить зверя. Работать нужно вдвоем. Мама не может успокаивать и в то же время заниматься раной, а если перепуганный волк сбежит, беды не миновать. Поэтому я сижу рядом и глажу его, а моя магия обволакивает его, чтобы каждой своей частичкой он ощущал спокойствие.

Мама работает быстро. Остановив внутреннее кровотечение, она зашивает бок. Как только она заканчивает, чувствую, что сердцебиение волка замедляется, и он снова дышит свободно.

Он поправится.

Мы перевозим его в вольер на окраине заповедника, где ему не будут мешать другие животные, и он сможет спокойно набраться сил. Подбегает Зима и просовывают нос через металлическую ограду, пытаясь подобраться ближе к новому волку.

– Он не опасен, – говорю ей. – Он ранен. Пускай отдыхает и выздоравливает. Присмотри за ним.

Я могла бы прожить тысячу жизней, но никто не будет любить меня так же сильно, как Зима. Погладив волчицу по голове, иду в служебный домик, чтобы переодеться.

Пайк в домике ест бутерброд и читает книгу.

– Ты только не перетрудись, – говорю я.

Обойдя его, иду в подсобку, где лежит моя запасная толстовка. Стягиваю через голову перепачканную в крови кофту, и футболка задирается, оголяя живот.

Пайк смотрит на меня, и я ловлю его взгляд. От отводит глаза. Я надеваю чистую толстовку и оглядываюсь на него. Румянец заливает его светлую кожу. Он откашливается и кусает бутерброд.

– У меня сейчас перерыв на обед, – говорит он, возвращаясь к книге.

Книга большая, на левой странице нарисована сова, а на правой крыло.

– А до книг с текстом ты еще не дорос? – спрашиваю, заглядывая ему через плечо.

Пайк закатывает глаза.

– Это учебник, – отвечает он, не глядя на меня. – Для учебы, понимаешь? Не всем же так везет сразу после школы получить работу, которую не заслужил.

Школу я окончила в прошлом году. Мы с мамой говорили о колледже, но какой в нем смысл. Я и так знала все, что нужно для работы в заповеднике, а просиживать еще четыре года за партой, вместо того чтобы набираться опыта, работая на природе, мне не хотелось.

Я смотрю на рисунок совы. Словно живая. Все части тела подписаны. Темные глаза глядят на меня со страницы книги, напоминая о той северной сове. Я обхожу стол и надеваю непромокаемое пальто.

– Может мне и повезло, но я заслужила эту работу. Эта книжка не научит тебя чутью и доброте. Ты никогда не сможешь общаться с животными так же хорошо, как я.

– Может и нет, но я хотя бы стараюсь получить знания. А ты что делаешь? С людьми ты явно общаться не умеешь.

– Мне больше нравится общаться с животными, – отвечаю я, и мне неловко, что голос звучит тихо.

Но Пайк, кажется, ничего не замечает.

– Жаль, что ты не ведьма, так бы просто приворожила людей и все. Слышала, что ту девчонку из новостей освободили всего через два года? – Он качает головой. – Это же бред.

– Чем тебе так не угодили ведьмы? – стараясь выглядеть равнодушной, спрашиваю я, хотя вопрос дается мне нелегко. Но если Пайк будет у нас стажироваться, то лучше знать об этом.

Взгляд его карих глаз стекленеет. Несколько мгновений он смотрит в книгу, но мыслями он далеко.

– Я не доверяю магии, – наконец отвечает Пайк.

Отчего-то мне становится грустно. Я доверяю магии больше всего на свете, больше, чем многим людям. Покачав головой, я иду к двери.

– Ты чего так тяжело вздохнула? – вдруг шутливо спрашивает Пайк.

– А я вздохнула?

– И еще как. Словно я тебя достал, и ты решила поскорее уйти.

– Ты меня и правда достал. – Я тоже пытаюсь говорить шутливо, но тщетно – мой голос звучит зло и раздраженно. Возвращаюсь к столу и опираюсь на него. – Правда, почему ты терпеть не можешь ведьм? – Голос срывается, угрожая раскрыть мою тайну.

Мне хочется, чтобы Пайк сказал, что пошутил и вовсе не испытывает ненависти к ведьмам. Ладони у меня мокрые от пота. Внезапно снова вижу себя у папиного дома, на нем краской написано «ведьма». Не понимаю, почему быть ведьмой – это оскорбление? Почему другие не видят, как удивительна магия?

Пайк встает и вплотную подходит ко мне.

– Ты правда хочешь знать? – мягко спрашивает он.

Я лишь киваю в ответ. Сердце бешено стучит, и я тяжело сглатываю. Мне хочется, чтобы он засмеялся, сказал, что все это ерунда, шутка и не более того. Но Пайк не смеется.

Он наклоняется ко мне. Так близко, что я могла бы сорвать очки с его носа или потрепать его волнистые каштановые волосы. Так близко, что чувствую пряный запах чая.

– А я не отвечу тебе. Скажу лишь одно. Та девчонка из новостей. Жаль, что не она тогда сгорела.

Пайк разворачивается и выходит из домика прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Когда мы с мамой заходим в дом, Сара уже там, на кухне. В доме пахнет душистыми травами и специями. Я снимаю пальто и глубоко вдыхаю аромат, пытаясь забыть слова Пайка. Его мрачный тон, который так напугал меня.

«Жаль, что не она тогда сгорела».

Мама поднимается наверх, чтобы принять душ, а я иду на кухню и сажусь за стол. Я всегда рада, когда Сара к нам приходит. В доме сразу становится светло и уютно. Сара живет в нескольких километрах дальше по дороге, но каждый день бывает у нас, и мне кажется, что однажды она придет на ужин и останется навсегда.

Глядя на Сару, я понимаю, почему мама в восторге от нашего переезда. Они давно знают друг друга, а после переезда сюда их дружба стала еще крепче.

Когда вижу, как они смотрят друг на друга, как мама тихо напевает себе под нос, гложущее меня чувство вины понемногу отступает. Пару месяцев назад мама сказала, что их дружба с Сарой переросла в любовь, и ее слова исцелили во мне то, что я думала сломано навсегда. После сложного разрыва с моим отцом мама все же нашла дорогого своему сердцу человека, и я лишь хочу, чтобы она и дальше так же счастливо смеялась, улыбалась и напевала себе под нос.

Того же я желаю и Саре.

– Как прошел день? – Сара протягивает мне несколько кусочков болгарского перца. Она не стала мелко шинковать его, зная, что я люблю есть перец сырым.

– Нормально, – отвечаю, жуя. – Нам привезли нового волка. Его сбил грузовик у горной дороги, но, слава богу, зверь поправится.

– Потрясающие животные, – говорит Сара, и я улыбаюсь, потому что она всегда так говорит о волках.

Сара – первая близкая подруга мамы. Она тоже ведьма и с благоговейным трепетом относится к окружающему миру.

Сара, помешав соус, пробует его на вкус. Немного посолив, протягивает мне ложку, чтобы и я попробовала.

– Вкуснятина.

– Сойдет. – Сара подмигивает мне и промокает лоб, усеянный бисеринками пота. Густые черные волосы она сегодня собрала в высокий хвост.

Слышно, как по лестнице спускается мама. Она заходит на кухню, и Сара протягивает ей бокал вина.

– Спасибо, – говорит мама, бросая на нее благодарный взгляд.

Я накрываю на стол, а Сара раскладывает еду по тарелкам. Мама негромко включает классическую музыку. Когда мы переехали сюда, мама многое изменила, отказалась от многих традиций, но она все так же включает классическую музыку за ужином.

Думает ли она в эти минуты о папе?

Сара и мама обсуждает, как прошел день. Мама рассказывает о волке, Сара – о своем кафе, а я прокручиваю в голове разговор с Пайком.

«Жаль, что не она тогда сгорела».

Никогда раньше Пайк не говорил так зло, по-настоящему зло. Мне страшно. После всего случившегося нам не нужен работник, ненавидящий ведьм. Но больше меня беспокоит другое. Мне тошно от того, как я задержала дыхание при его словах; как надеялась, что он шутит, но мои представления не отвечали реальности. Мне плохо от того, что его слова потрясли меня и я едва не расплакалась.

– Айрис? – спрашивает мама.

Я поднимаю глаза от тарелки.

– Прости, ты что-то сказала?

Она ставит бокал на стол и внимательно на меня смотрит.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем. О всякой ерунде, – отвечаю я, но мама с Сарой выжидающе смотрят на меня.

Им не нужна магия, чтобы понять, что на душе у меня кошки скребут. Я никогда не умела скрывать свои чувства.

– Думаю о словах Пайка о ведьмах. Он сказал, что им нельзя доверять, и мне не очень понравился его тон. Словно для него это что-то личное. – Я не упоминаю о том, что он сказал об Эми. Не могу заставить себя повторить это вслух.

Мама наливает себе и Саре еще вина.

– Многие не доверяют ведьмам, – спокойно говорит мама, словно это вовсе не злит и не беспокоит ее. – Он увидел, как ты отреагировала на новости и решил позлить тебя.

– Пайк всегда говорит что-нибудь, чтобы позлить меня, но в этот раз он говорил иначе. Как-то… холодно. Зло. Может, нам не стоит держать работника, который терпеть не может ведьм?

– Да он безобидный, – говорит мама. – И никогда не узнает о нас. Если ты, конечно, не перестанешь нервничать из-за новостей. – Она бросает на меня многозначительный взгляд и слегка улыбается. – Тебе не нравится, что он справляется на работе не хуже тебя.

– Вовсе нет, – злюсь я.

Сара хохочет.

– Это не тот парнишка в очках, который выглядит как из рекламы модной кофейни? – спрашивает она заговорщицки.

– Не понимаю, о чем ты, – говорю я, а мама, улыбаясь, кивает Саре. – Да я вообще не обращаю внимание на его внешность.

Я, конечно, немного лукавлю. Еще в первый день стажировки Пайка я заметила, как мило взъерошены его густые каштановые волосы, очки подчеркивают светло-карие глаза. Заметила, как оправа выделяется на бледной коже, а еще его нос, усыпанный веснушками.

А затем Пайк открыл рот, и с тех пор меня от него воротит.

– Конечно, конечно.

Я со стуком ставлю стакан на стол.

– Вы несерьезно к этому относитесь. Пайк может доставить нам неприятности.

– Солнышко, знаю, что ты оберегаешь нас и желаешь самого лучшего, но тебе стоит немного расслабиться. То, что произошло два года назад, – ужасная трагедия, и не укладывается в понятие нормы. Ведьмы не бросают свои дома и не сбегают в другие города. Мы такая же часть общества, как и другие. Я правда понимаю, почему ты не хочешь никому рассказывать, кто мы, но мне не нравится, что ты живешь в постоянном страхе, – нежно говорит мама и заправляем мне за ухо прядь волос. – Не беспокойся о Пайке. Его стажировка заканчивается в конце семестра, и узнать о тебе правду он сможет только, если ты сама ему об этом расскажешь.

– Ни за что.

– Тогда не о чем волноваться. – Мама отпивает немного воды из стакана. – Когда-нибудь ты повстречаешь того, кому сможешь доверить свои тайны. – Она встает из-за стола и берет свою тарелку.

Я помогаю маме помыть посуду, завариваю чай и иду в свою комнату, но на душе у меня скребут кошки. Ненавижу что-то утаивать, а ведь раньше думала, что мне нечего скрывать. Когда мы жили в Небраске, все знали, что я ведьма. Мы дружили с соседями, а папин начальник приходил к нам на ужин. Мы ходили на церковные обеды, участвовали в школьной распродаже выпечки.

Но та ночь изменила все. Никто не верил, что Алекс сам захотел стать колдуном. Никто не верил, что это была роковая ошибка, рожденная первой любовью. И никто не верил, что я ни при чем.

Пересуды быстро переросли в мрачную историю о том, как две ведьмы решили заколдовать несчастного старшеклассника, и вскоре эта ложь распространилась по всему городу, словно лесной пожар. И негде было скрыться. Даже после суда, когда Магический совет отпустил меня и горожане узнали о его решении, ничего не изменилось. Стало только хуже.

Мы пытались переждать, не обращать внимания и жить своей жизнью, но не смогли. Та роковая ночь не давала нам покоя.

И мы решили уехать из города.

Но я сразу поняла, что папе не по душе эта идея. Еще до того, как все произошло, он предлагал мне перестать общаться с Эми и завести новых друзей, не ведьм. А маме советовал бросить работу в службе по спасению экзотических животных и заняться чем-то другим. Чем-то обычным, чтобы вести обычную жизнь, ради которой он так усердно трудился.

Когда речь зашла о переезде, папа отказался ехать с нами. Однажды нам уже пришлось переехать, когда бабушка случайно подожгла дом, допустив ошибку в заклинании. Страховка не покрыла ущерб, поэтому мы собрали вещи и переехали в маленький городок в Небраске, где дешевле жить. Мы начали все сначала.

Думаю, тогда папа и перестал считать магию чем-то чудесным и начал ее ненавидеть.

Папа любил тот городок в Небраске. Любил свою работу, белый забор вокруг дома и свою Тойоту. Он любил стабильность и обыденность, и, как оказалась, все это он любил больше, чем нас с мамой.

Поэтому мы уехали, а он остался.

Но самое забавное, сейчас я больше всего на свете хочу продолжать жить здесь. Не знаю, как злиться на папу, когда, по сути, желаю того же, что и он.

Остаться.

Мама и Сара разговаривают о чем-то внизу, а я допиваю чай и готовлюсь ко сну. Но не могу заснуть. Меня огорчает, что мама не воспринимает Пайка всерьез. Она так уверена, что он никогда не узнает правду о нас. Пайк опасен, а ее это совершенно не волнует.

Раньше я ничего не скрывала, а теперь цепляюсь за свои тайны, словно от них зависит моя жизнь. С тех пор, как мы переехали, я пытаюсь восполнить то, что мы потеряли. Стараюсь защитить нас и сделать все, чтобы мы остались жить здесь. Но мама ни о чем не беспокоится, она расслаблена и беззаботна, и иногда мне кажется, что я волнуюсь за нас двоих. Даже после всего случившегося мама не собиралась скрывать, что мы ведьмы, но она молчит, потому что мне так спокойнее. Сама же она не стала бы ничего утаивать.

Я убеждена, что нам нужно быть осторожными, и когда мама просит меня расслабиться, я едва сдерживаюсь, чтобы не начать протестовать.

Внизу хлопает входная дверь, слышится шум двигателя и шуршание колес по гравию. Мама поднимается по лестнице и замирает перед дверью в мою комнату. Она тихо поворачивает ручку, но я закрываю глаза и притворяюсь, что сплю. Не хочу, чтобы она поняла, что меня терзает тревога.

Мама аккуратно закрывает дверь и идет к себе комнату. В доме тихо, только стены иногда поскрипывают, пока за окном становится холоднее.

Я снова закрываю глаза, но вижу перед собой Пайка, его пристальный неприятный взгляд, слышу его холодный и злой голос.

Нужно отпустить мысли о нем, выдохнуть и попытаться заснуть, но сердце бешено колотится, а разум бодрствует. Меня переполняют беспокойство и тревога.

Проворочавшись еще полчаса, я встаю и одеваюсь. Тихо выхожу из комнаты и спускаюсь. Замерев у входной двери, прислушиваюсь. Мама спит, в ее комнате тихо. Я надеваю куртку, ботинки, беру фонарик и выхожу из дома в ночь.

Если мама предложит Пайку и дальше у нас стажироваться, мне нужно перестать беспокоиться из-за него. Не хочется, чтобы моя неприязнь к нему стала еще сильнее. Надо как-то унять тревогу. Я иду к сараю позади дома, дрожа от радостного возбуждения. Магия внутри меня оживает.

Неважно, что только вчера я написала заклинание для Эми. Слова Пайка не дают мне успокоиться, и я не могу ни на чем сосредоточиться. Так что сегодня под покровом ночи отдам Пайка Алдера земле.

Я создам заклинание, которое никогда не применю, а ритуал подарит мне уверенность, прогонит страхи, и я смогу двигаться дальше.

И раз заклинание исчезнет в земле, оно может быть таким же, как голос Пайка Алдера.

Злым и жестоким.

Ночь ясная и холодная. Над головой сияют мириады звезд, я, выключив фонарик, смотрю на них. Виднеется Млечный путь, белый след посреди угольно-черного неба, и я вдыхаю так глубоко, словно могу вобрать в легкие вселенную.

Прибережный ветер раскачивает верхушки елей в безмолвной ночи. Я плотно застегиваю куртку и иду к верстаку у сарая.

С желоба свисает небольшой грязный фонарь. Я дергаю за цепочку. Лампочка мигает пару раз и включается. Мягкий свет разливается в ночи. Два мотылька тут же подлетают к жужжащему фонарю.

Нет никаких книг заклинаний и котлов, никаких огненных кругов и наговоров. Лишь мое желание, притягивающее рассеянную магию и превращающее ее в нечто потрясающее.

Я открываю старую дверь, беру полынь и сафлор, и собираю у сарая ветки, чтобы развести небольшой костер. Я готова начать.

У ведьм есть своего рода внутренний переключатель, благодаря которому мы управляем магией. Мы верим: не стоит по возможности вмешиваться в природу, чтобы земля оставалась нетронутой. Переключателем мы пользуемся только когда это необходимо, и приглашаем магию соединиться в нечто новое.

Выдохнув, я сосредотачиваюсь на энергии вокруг, на протонах и нейтронах, на фотонах и мюонах, и отбрасываю все, чтобы осталась лишь первозданная, чистая магия.

Щелкаю переключателем и магия мощной волной устремляется ко мне. Тысячи мельчайших частиц притягиваются, как к магниту. Кожа начинает слегка гореть и покалывать, я никогда не устану от этого ощущения. Я космос, энергия вселенной, идеально переплетенная с телом.

Где-то вдалеке протяжно воет Зима, и ей вторят другие волки. Они подают голос один за другим, наконец последнее завывание разносится эхом в ночи, и все смолкает. Видимо, Зима хочет поприветствовать нового волка и поздороваться с ним, когда люди спят и не могут быть с ним рядом.

Я улыбаюсь при этой мысли.

Кожа горит от магии, окутавшей меня покрывалом. Я сосредотачиваюсь на Пайке Алдере, на его высокомерном поведении, ненависти к ведьмам и многочисленных фланелевых рубашках. Вспоминаю, как он рассмеялся над диктором новостей, закатил глаза и не дал Эми ни единого шанса.

Вспоминаю, как его голос стал ледяным, отчего по коже у меня пробежал мороз и кровь застыла в жилах.

«Жаль, что не она тогда сгорела».

Что Пайк Алдер ненавидит больше всего на свете?

В голове тут же звучит ответ. Очень жестокое заклинание, почти проклятье.

Проклятье, которое обратит его в того, кого он так ненавидит колдуна.

Но вспомнив о той ночи на озере, я медлю. Не зря превращение в ведьму или колдуна запрещено и магическим судом, и обычным. Это опасно и непредсказуемо, но Эми была готова рискнуть всем, потому что ее любимый хотел познать магию.

Когда в ту ночь я добежала до озера, пламя уже полностью охватило Алекса. За ало-рыжими всполохами не видно было его лица. Эми плакала, пытаясь оттянуть от него магию, хотя было уже слишком поздно. Как у звездной ведьмой, ее магия сильнее действовала на людей, и если она не могла помочь Алексу, то моя сила лунной ведьмы была здесь бесполезной.

Так и получилось. Моя магии не помогла.

Крепко зажмурившись, прислушиваюсь к звукам ночи. Я не у спокойного озера в Небраске. Я дома, вокруг столетние ели и соленый морской воздух. Здесь только я, совершаю ритуал, которому научилась у бабушки… Никто не причинит мне боли.

Заклинание сгорит вместе с горсткой трав, и на этом все. Надеюсь, оно заберет с собой страхи и волнения, и мне станет легче работать с тем, кто ненавидит мою сущность. Пайк никогда не узнает об этом, а я почувствую себя лучше.

Намного лучше.

Я приступаю.

Магия вокруг дрожит, покалывая мне кожу и превращаясь в проклятье, которое обратит юношу в колдуна. Я собираюсь привязать заклинание к горстке трав, когда раздается четыре громких уханья.

Отшатнувшись, всматриваюсь в ночное небо, хотя искать сову в темноте бесполезно. Я чувствую, как она смотрит на меня, как ее большие глаза следят за мной, словно за добычей.

Смотрю на небо еще несколько секунд. Тишина.

Я возвращаюсь к ритуалу. И вдруг снова раздается уханье, уже ближе.

Громче.

Четыре коротких уханья.

Сердце бешено колотится и по телу бегут мурашки, но не от приятного магического ощущения, а от страха. Сова продолжает звать, снова и снова, все громче и громче. Мне страшно, что своим уханьем она разбудит маму, да и весь остров.

Я не могу сосредоточиться на ритуале и отпускаю магию, которая рассеивается в ночи. Проклятье придется отложить.

– Хватит! – дрожащим и осипшим голосом кричу сове.

Птицапослушно замолкает, лишь деревья скрипят на ветру.

Я быстро выключаю свет и поднимаю фонарик. Обхватив себя руками, спешу к дому. Головы не поднимаю, но чувствую пристальный взгляд совы.

Только зайдя в прихожую, понимаю, как быстро и прерывисто дышу. Тихо закрыв дверь, прислоняюсь к ней. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю, чувствуя себя в безопасности. Я дома.

Повесив куртку на вешалку и сняв ботинки, бесшумно поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Переодеваюсь в пижаму и забираюсь в постель, пытаясь расслабиться и заснуть.

Я говорю себе, что просто запаниковала и так перепугалась из-за какой-то совы, что побежала домой. Но даже расслабившись и устроившись поудобнее в кровати, не могу убедить себя в этом.

За окном завывает ветер. Я встаю с кровати и закрываю шторы. Вдалеке шевелятся огромные тени. Мне кажется, что на ветке дерева вижу священную сову, смотрящую на меня, хотя и знаю, что это невозможно.

* * *

Проснувшись утром, я чувствую, что на душе все так же скребут кошки. Беспокойная ночь не уняла тревогу, и, спускаясь на кухню, пониманию, что мне нужно отпустить все волнения. Я оставляю маме записку, что ушла раньше, наливаю чай в термокружку и выхожу из дома навстречу морозному утру.

Ночью шел дождь и наполнил воздух травянистым ароматом. Я вдыхаю приятный запах, успокаиваясь. Я давно поняла, что природа чудесным образом помогает мне почувствовать себя лучше.

Меня умиротворяет запах дождя, звук бегущей воды.

Но когда и это не помогает, когда меня охватывает сильная тревога, я отдаю свои волнения земле, как меня учила бабушка.

Рассветает. Раннее солнце поднимается и освещает все вокруг. Земля под ногами влажная, утренний бриз шелестит в листве. Туман плотной завесой окутывает верхушки деревьев, где-то поют вьюрки.

Травы и веточки, которые я собрала вчера, разбросало ветром. Я собираю их и укладываю в круг для заклинаний. Отпиваю большой глоток чая. Тепло разливается по телу, прогоняя утреннюю прохладу.

Впервые в жизни я не завершила ритуал, да еще полночи прокручивала в голове слова Пайка, и моя тревога только усилилась. Я хочу все отпустить, как советует мама, отбросить страхи и волнения, и только так могу это сделать.

Начинаю.

Вокруг безмятежная тишина. Я призываю магию, и она немедленно окружает меня, словно ждала со вчерашней ночи. Окутывая теплом, энергия гудит на коже.

Я представляю перед собой Пайка Алдера, и магия откликается, чтобы превратить его в колдуна, а точнее в мага.

Ведьмы и колдуны рождены землей в крови и молчании, сдерживая крик, чтобы впервые насладиться удивительным прикосновением магии к коже. Те же, кто приобретают магические способности потом, называются магами, и таких совсем немного.

Сегодня строго запрещено превращать людей в магов, и современные маги или были обращены незаконно, или случайно попали в поток магии, когда ведьма или колдун не смогли справиться со своей силой.

Как бы там ни было, огромный поток магии пробуждает в них то самое шестое чувство, появляется переключатель, повернув который начинаешь улавливать частицы вселенной. Но маги опасны – они призывают окружающую магию в одно мгновение, и, если рядом нет ведьм или колдунов, которые научат, как справиться с такой мощной силой, может случиться трагедия.

Как с Алексом Ньюпортом. Он поглотил всю магию, какую был способен собрать, окунулся в нее, а Эми не смогла помочь. Не смогла остановить Алекса, и тот продолжал притягивать магию, пока не стало слишком поздно.

Но об этом я не беспокоюсь. Бабушка научила меня писать заклинания, которые не нужно использовать. Я могу вложить в них чувства, бушующие во мне словно ураган, страхи и боль, которые бы поглотили меня однажды, и отпустить их с уважением к окружающему миру.

Может мне и не нравится Пайк, но я стремлюсь сохранить гармонию вселенной, и не желаю его менять. Стань Пайк магом, он увидел бы, что магия не так и плоха, а ведьмы не заслуживают ненависти, но я, конечно, никогда не стала бы обращать его. И все же приятно проводить ритуал и представлять, что превращаю Пайка в ненавистного ему мага, он увидел бы, что магия не так плоха.

Но магия – это дар, которого Пайк Алдер совершенно не заслуживает.

Проклятье на то и проклятье, чтобы сотворить нечто невообразимо ужасное для жертвы, а превращение в мага для Пайка – это настоящий кошмар.

Идеально.

Я произношу вслух свое желание, и частицы магии движутся в воздухе, следуя за моим голосом и соединяясь в проклятье. Как только оно приобретает форму, я перевожу взгляд на травы в каменном круге. Чтобы не разрушить подобное заклинание, его нужно привязать к чему-нибудь мощному. Травы отлично подходят, но когда сожгу их, проклятье развеется по ветру, унося мои страхи.

Прекрасный ритуал, которому меня научила не менее прекрасная женщина.

Проклятье набирает силу, и когда плотная завеса магии начинает светиться передо мной, я понимаю, что оно готово. Вдыхаю, наполняя легкие волнениями, чувствами, болью и ощущением бессилия, и, выдыхаю, отпускаю всё с чарами.

Проклятье устремляется к травам, но не успевает соединиться с ними. Порыв ветра обдувает мне лицо, и я замечаю, как мимо проносится размытое коричневое пятно.

В ужасе смотрю, как северная сова пролетает у каменного круга, и проклятье ударяется ей в грудь. Птица издает громкий крик и взлетает на дерево. Она садится на ветку и смотрит на меня.

Я кидаюсь к полыни и сафлору, ища в них хотя бы частицу магии, частицу моего проклятья.

Но в травах ничего нет.

Медленно встаю и оглядываю деревья. Туман почти рассеялся, и я вижу сову в ветвях. Закрыв глаза, сосредотачиваюсь и нахожу связь с птицей. В ее груди тяжелым камнем лежит проклятье.

Нужно все исправить. Магия – живая дышащая сущность, и она останется с совой, пока та не умрет. Но потом проклятье вырвется и найдет Пайка Алдера.

Сердце бешено бьется, жуткий холодок бежит по спине, и меня прошибает пот.

Так, дыши ровно.

Мне лишь нужно добраться до совы и снять с нее проклятье. Затем привязать его к травам, сжечь вместе с ними, обращая в дым и развеивая по ветру.

Сова смотрит на меня, сидя на ветви старой ели. Неотрывно глядя на птицу, я медленно иду к ней.

Птица наклоняет голову и расправляет крылья.

«Пожалуйста, – умоляю я, – не улетай».

Сова взлетает.

Я ищу повсюду. Бегу к заповеднику, оглядываю старые деревья и дупла в огромных елях, которые могли бы понравиться сове, но нигде ее нет. Я подхожу к птичнику, надеясь, что, возможно, сова вернулась в клетку, из которой улетела две недели назад. Лесной хомяк, которого мы ей дали, так и лежит в пустой клетке.

Сова больше любит сидеть на деревьях или в дуплах, и я ее прекрасно понимаю. Несколько недель назад мы принесли ее в птичник, чтобы вылечить сломанное крыло, и лишь недавно она снова смогла взлететь. Хотя перелом все еще заживает, и сову пока рано выпускать в дикую природу.

Мама не очень беспокоится, что птица улетела, ведь она все еще на территории заповедника и вернется в птичник, когда будет готова. А если она все же улетит из заповедника? Нет, я не могу так рисковать.

После безуспешных поисков я бегу в сарай, где мы храним книги о магии. Толкаю дверь и вдыхаю терпкий запах, банки с сушеными травами звякают на старом деревянном столе.

В дальнем конце комнаты на полках стоят книги, покрытые толстым слоем пыли. Мы редко ими пользуемся – магия связана с тем, что уже присутствует в природе, она больше об интуиции и реакции. Мои заклинания взяты не из книг, а сплетены из чувств и инстинкта.

Я беру с полки фолиант в кожаном переплете, посвященный лунному колдовству. Пыль сыплется с книги. Сев на цементный пол, аккуратно открываю книгу. Страницы потертые и пожелтевшие. Я провожу пальцами по давно высохшим чернилам. Наши предки часто пользовались такими книгами, мы же редко их открываем, но читая, как раньше применяли магию, немного успокаиваюсь.

Я открываю раздел о хищных птицах, и на первой же странице нахожу информацию о северной пятнистой сове. Сердце начинает бешено колотиться. Ужасное предчувствие стягивает грудь, и мурашки бегут по телу. Пытаюсь дышать ровно, но ничего не получается.

В душе я уже знаю правду, но все же скольжу глазами по строчкам, надеясь, что предчувствие обманывает меня. Но нет, в глаза бросается единственное слово, яркое, как полная луна в чистом ночном небе.

«Усилитель».

Северная пятнистая сова священна для ведьм. Потому что может в разы усиливать магию.

Не верится, что я так долго складывала кусочки мозаики вместе, но наконец всё поняв, хочу скорее исправить случившееся. В памяти всплывает история, которую слышала в детстве, и к горлу подкатывает тошнота.

Помню, как мама спокойным голосом рассказывала историю о ведьме, жившей столетия назад. С помощью священной совы та ведьма наслала гибель на дом мужчины, убившего ее мужа. Но она не понимала, насколько могущественна птица, и проклятье уничтожило всю ее деревню и многие деревни в округе. Заклятие протянулось на многие километры и разрушило все на своем пути. Лишь спустя столетие жизнь вернулась на опустошенную землю.

Легенда гласит, что призрак совы привязан к некогда проклятой земле и до сих пор кружит высоко в небе над тем местом, где раньше стоял старый дом.

Я возвращаюсь к книге и, конечно, натыкаюсь на эту историю.

Прижавшись спиной к стене, опускаюсь на пол. Книга падает. Я пытаюсь унять панику, вспомнить дыхательные техники, но меня словно парализовало.

Если сова усиливает магию, проклятье коснется не только Пайка. Заклятие той ведьмы опустошило округу, а значит и мое проклятье может коснуться любого. Местные жители превратятся в магов? Перед глазами снова возникает образ горящего Алекса, и я будто чувствую тот ужасный смрад. Не знаю, как скажется мое проклятье на этих землях, но точно случится беда.

Страшная беда.

Слезы, обжигая глаза, льются по щекам, глотать больно, словно в горле застрял камень. У нас не хватит сил, чтобы защитить огромный район, охваченный мощным проклятьем. Таких трагедий не случалось уже много лет. Возможно, со времен того заклятия. Да и та ведьма прокляла дом и землю, а не людей.

В это превратится моя жизнь? В историю, которые матери будут рассказывать своим детям?

Прижав ладони к холодному полу, я пытаюсь успокоиться, выровнять дыхание и замедлить бешено колотящееся сердце.

Но одно утешение, я все же нахожу в книге – проклятье можно легко снять с совы. Нужен лишь некий «схожий сосуд».

Поднявшись, я аккуратно ставлю фолиант на полку и бегу к заповеднику. Оказавшись в старейшей части леса, замедляю шаг и прячусь за дерево, чтобы никто не заметил меня. Я столько раз видела сову, что могу представить как наяву: ее темные глаза, изогнутый клюв, белые перышки в форме полумесяца вокруг глаз. Коричневое оперение и белые пятна. Я не вижу ее, но уверена, что она где-то поблизости.

В птице живет магия, как и во мне. Закрыв глаза, я сосредотачиваюсь. Сова несет в себе мое проклятье… так что я смогу найти ее.

Может, даже не придется идти далеко. Я почти мгновенно чувствую сову рядом. Медленно поворачиваюсь и открываю глаза. Неподалеку на старой ели сидит северная пятнистая сова и смотрит на меня. Если бы она только знала, какая магия сейчас скрыта в ней; проклятье, способное перевернуть мой мир.

Осторожно делаю шаг, еще один. Сова, не шевелясь, смотрит на меня. Только бы подойти ближе, тогда я смогу снять с птицы проклятье и привязать его к чему-то другому. К схожему сосуду.

Я делаю еще пару шагов, доставая из кармана травы. Сова внимательно следит за моими движениями.

– Вот ты где, – раздается позади голос. – Как поживает почти лучший работник?

Магия немедленно рассеивается и сова переводит взгляд на Пайка. Я беспомощно наблюдаю, как птица срывается с дерева и, взмывая все выше, летит мимо птичника и служебного домика, пролетает над забором заповедника и устремляется в лес.

Все, улетела.

– Да что с тобой такое! – зло кричу на Пайка. – Она же улетела!

Руки трясутся и в глазах все мутнеет.

«Ну же, Айрис, – говорю себе, – успокойся. Не выходи из себя».

– Придержи лошадей. – Пайк вскидывает руки. – Я же не видел сову.

– Теперь я никогда не найду ее. – Смотрю в небо еще несколько мгновений и перевожу взгляд на Пайка. – Надеюсь, у тебя что-то важное. Не дай бог ты спугнул сову без причины, а только потому, что ты такой дурак.

– Ух, – отзывается Пайк, и, хотя его голос звучит небрежно, я вздрагиваю, осознав, что сейчас сказала.

– Прости… – начинаю я, но Пайк отмахивается, словно ничего страшного не произошло.

– Твоя мама ищет тебя. Она ждет тебя дома, – говорит он, проводя рукой по копне волос. Он поправляет соскользнувшие очки и смотрит на меня.

Я вскидываю голову в надежде увидеть сову, хотя и знаю, что она не вернулась. И все же осматриваю верхушки деревьев.

– Она улетела, – говорит Пайк. – А ты знала, что в девяностые о северных пятнистых совах часто говорили? Тогда как раз шли споры вокруг лесозаготовок. Из-за вырубки реликтовых лесов с каждым годом этих птиц в округе становится все меньше. Жаль, что ты потеряла нашу сову.

– Я ее не теряла! – резко возражаю, качая головой и нервно расхаживая из стороны в сторону.

Но Пайк прав. Северные пятнистые совы практически исчезли в Вашингтоне, а я умудрилась потерять единственную в нашем заповеднике. Внезапно я замираю, почувствовав, что Пайк смотрит, как я схожу с ума.

– Еще как потеряла, – с едва заметной насмешкой говорит он.

Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, как к глазам у меня подступают слезы и краснеет лицо. Прячу руки в карманы, чтобы он не заметил, как они дрожат. Если бы Пайк не был таким легкомысленным и высокомерным, не отзывался так жестоко о ведьмах, ничего бы этого не произошло.

Конечно, Пайк не заставлял меня писать заклинание, но сейчас я хочу лишь оказаться подальше от него. Мне нужно было отдохнуть, избавиться от разочарования и обиды, унять неприязнь к нему, но все стало только хуже.

– Ты переломишься, что ли, если хоть раз обойдешься без колкостей, или тебе просто нравится портить мне настроение? – спрашиваю я.

Пайк удивленно смотрит на меня, словно не понимает, как мне плохо.

– Пойду найду маму.

Надо вернуться домой, рассказать все маме и попросить о помощи, но мне ужасно страшно. Что я натворила? Взвалить на маму такую ношу? От одной мысли меня начинает мутить. Поэтому я иду не домой, а к вольеру с волками.

Открываю металлические ворота и, подойдя к любимому дереву, ложусь под ним. Спустя пару минут появляется Зима и лижет мне лицо, а потом садится рядом. Моя верная защитница.

Я смотрю на деревья, пытаясь унять поток мыслей и придумать что-нибудь. Представляю сову и создаю с ней связь, ощущаю ее, хотя она далеко от меня.

Я могла бы найти птицу. Снять с нее проклятье прежде, чем оно кому-нибудь навредит.

Это моя единственная надежда.

Я сажусь и, обняв, глажу Зиму. В ее преданности нахожу утешение. Она пойдет за мной хоть на край света. Куда дальше, чем мой собственный отец был готов пойти.

Обняв напоследок волчицу, иду домой. Я и так потеряла много времени. Нужно рассказать маме о случившемся и пойти искать сову. Не знаю, что произойдет, если проклятье обрушится на округу, но точно знаю, что не хочу это выяснять.

По пусти домой я раздумываю, как объяснить все маме, как рассказать о сове и проклятье, о моей чудовищной ошибке, но резко замираю, увидев перед домом автомобиль Сары. Только сейчас спрашиваю себя, зачем мама меня позвала?

Я бегу в дом и зову маму. Из кухни доносится смех.

– Мам? У вас все хорошо?

На столе стоят бокалы с шампанским и разная еда, и мне кажется, что я чему-то помешала.

– Вы почему не на работе? – спрашиваю, не придумав ничего лучше.

– Ты же моя работница, – говорит мама, обнимая меня за плечи и целуя в макушку.

– Я подышу воздухом. – Сара берет бокал с шампанским и выходит через заднюю дверь.

– Солнышко, хочу кое-что спросить у тебя. Присядь, пожалуйста, – приглашает мама к столу, и я сажусь.

Сердце бешено колотится.

– Не тяни, мам. Говори уже.

Мама садится радом и берет меня за руки.

– Мы с Сарой не так долго встречаемся, но дружим уже много лет, – говорит она.

Я снова окидываю взглядом кухню, и все встает на свои места.

– О боже! – Чуть отодвигаюсь, чтобы рассмотреть маму. – Вы обручились?

Широкая улыбка озаряет лицо мамы и она радостно кивает, и вскидывает руку. На пальце блестит золотое кольцо в виде завитка плюща.

– Мамуль, это же здорово! – Крепко обнимаю ее.

Я не вру. Ни капельки. Мама разжимает объятья и вытирает слезу на щеке. Я так рада за нее, что на секунду все тревоги оставляют меня.

Мама счастлива. После всего, что мы пережили, после сложного расставания с папой, она наконец снова счастлива.

– Ты не против? – спрашивает она, внимательно глядя на меня.

– Не против? – Мне сложно сдержать смех. – Я в восторге! Я люблю Сару, а рядом с ней ты светишься от счастья!

Мама кивает и снова прижимает меня к себе. Открывается дверь, и Сара обнимает нас. Когда мы оставили прежнюю жизнь, мне казалось, что боль останется с нами навсегда. Но сейчас сердце сладостно ноет, когда я понимаю, какое счастье ждало нас впереди.

Но вдруг вспоминаю о сове, и все внутри холодеет. Мама и Сара разжимают объятья, и Сара показывает такое же кольцо в форме завитка плюща. Мама радостно улыбается и смеется, и я понимаю, что не смогу. Не смогу рассказать о проклятье и разрушить минуты счастья, к которым мама так долго шла. Просто не могу.

– Айрис? – спрашивает мама.

Поднимаю на нее глаза.

– Все хорошо?

– Прости. – Выдавливаю улыбку. Нет, не стану все портить. – Все прекрасно. Я очень-очень рада за вас!

Мама садится удобнее на стуле и делает глоток воды.

– Айрис, что случилось?

На их с Сарой лицах написано беспокойство. Если сейчас промолчу, они подумают, что я не рада за них. Поэтому решаю рассказать часть правды.

– Просто кое-что случилось в заповеднике. Потом расскажу, – отвечаю я и беру их обеих за руки. – Хочу отпраздновать с вами.

– Зайка, мы уже все утро празднуем, – говорит Сара. – Расскажи, что там опять натворил Пайк Алдер.

– Как ни странно, речь не о нем.

Хотя на самое деле еще как о нем.

– Речь о сове.

– А что с ней? – Мама выпрямляется. Улыбка исчезает с ее лица.

– Она улетела из заповедника. Я все еще чувствую ее, но она уже далеко отсюда, где-то в горах.

– Сове пока рано возвращаться в дикую природу, – говорит мама.

– Да.

Мама ставит стакан на стол и смотрит на меня.

– Северная сова священна. К тому же их так мало осталось… – Мама смолкает, а я выдыхаю с облегчением.

Я знала, что мама особенно почитает эту птицу и согласится с моим планом. Северные пятнистые совы почти исчезли в природе, и мама ни за что не захотела бы потерять ту, за которой мы ухаживали.

– Я хочу пойти за ней, – говорю я. – С больным крылом она вряд ли далеко улетит.

Мама думает над моими словами несколько минут.

– Выследить сову. Тебе бы пригодился такой опыт. Сможешь вернуться через пару дней?

– Если сова близко, то да. Главное суметь ее приманить, когда найду.

Мама молчит. Что-то обдумывает.

– Я дам тебе все необходимое. Только вот… беспокоюсь, что ты будешь одна в лесу.

– Да все нормально, – говорю я, старясь не выдать отчаяние. – Сова не так далеко. Вернусь через пару дней.

Мама качает головой, и у меня замирает сердце – такая возможность уплывает у меня из рук.

– Не хочу отправлять тебя одну в лес.

– Я не боюсь.

– Зато боюсь я.

Мама долго молчит. Но вдруг расплывается в широкой улыбке, и я знаю, что мне не понравится ее идея.

– Помощь орнитолога пришлась бы кстати.

– Нет. Ни за что!

Мама встает и допивает шампанское.

– Отличная мысль.

– Ужасная мысль. – Встаю и иду за ней. – Мам, нет. Что он вообще умеет? Это я могу выследить сову и принести ее обратно. Мне не нужен Пайк.

Мама облокачивается на кухонную стойку и смотрит на меня.

– Одной тебе не спустить с горы все снаряжение, да еще и сову. Если Пайк согласится, он пойдет с тобой.

Мама садится за стол рядом с Сарой, а я в отчаянье пытаюсь переубедить ее.

– Мам, он же ненавидит ведьм. Он будет мешать мне. Я справлюсь сама.

– Да он так шутит, Айрис. Ничего плохого он не сделает.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, чувствуя, как в душе нарастает ужас.

Мама бросает на меня печальный взгляд и приглашает сесть, но я продолжаю ходить кругами по кухне. Уже столько времени потрачено на разговоры.

– Солнышко, ты и правда думаешь, что Пайк хочет как-то навредить тебе?

– Нет, – отвечаю, замерев. – Да. Не знаю.

Наконец сажусь на стул и смотрю на маму.

– Ну не нравится он мне, – признаюсь я.

– Прости, милая, но одну я тебя не отпущу.

Я умоляюще смотрю на Сару.

– А ты не можешь пойти со мной?

– Я бы с радостью, зайка, но мне нужно работать в кафе.

я потираю виски, пытаясь придумать выход, чтобы не выслеживать сову с Пайком Алдером.

– Если ты так не хочешь идти вместе с Пайком, я позвоню в совет, и они все уладят. Они присматривают за усилителями в дикой природе и смогут помочь, – говорит мама. – Кажется, Кассандра недавно приехала сюда по работе.

Старшая сестра Эми. Мурашки бегут у меня по телу. В последний раз я видела ее на суде. Она равнодушно смотрела на меня, сидя за длинным дубовым столом. К горлу подкатывает горечь, и я сглатываю.

– Нет, – говорю поспешно. – Я справлюсь.

Если мама попросит помощи у совета, они узнают о проклятье. Меня будут судить за то, что я хотела обратить Пайка в мага, и в наказание за это безжалостно лишат меня магии.

Мои силы исчезнут, словно их никогда и не было.

Как это случилось с Эми.

Меня начинает трясти, когда думаю об этом. Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь сосредоточиться на настоящем моменте. Я не вынесу еще один судебный процесс. Не вынесу, если утрачу магическое чутье. Тогда потеряю часть себя, которая делает меня мной. Нужно хотя бы попытаться вернуть сову.

Взъерошив волосы, снова начинаю расхаживать по кухне.

Значит, остается одно.

– Ладно, – наконец говорю я. – Попрошу Пайка пойти со мной. Только не звони в совет… Я хочу сама все сделать.

– Отлично, – довольно говорит мама. – Хороший опыт будет для вас обоих.

– Если он, конечно, согласится.

– С этим я помогу.

– То есть?

– Пайк упрашивает меня подать заявку в его университет, чтобы он смог поработать в заповеднике летом и получить зачет.

– О господи, все лето?

Мама бросает на меня виноватый взгляд.

– Я пока ничего не решила. Хотела сначала посоветоваться с тобой.

– Просто… столько времени рядом с ним.

Сара звонко и беззаботно смеется, и в другой раз я бы улыбнулась. Она начинает убирать со стола, но мама все так же пристально смотрит на меня.

– Я не стану подавать заявку, если ты против. Это наш заповедник, и все решения мы принимаем вместе.

– Спасибо, мам. Посмотрим, вдруг он все же согласится пойти со мной.

– Оставим тогда это на крайний случай, – говорит мама, едва скрывая улыбку. – Разумно.

Покачав головой, я выхожу. Пайк, конечно, хороший стажер, но мама не воспринимает его всерьез. Кажется, ей даже весело. Если бы только она знала, что поставлено на карту.

Я еще раз обнимаю маму и Сару, поздравляю их и иду искать Пайка. Я сделаю все, что угодно, лишь бы мама была счастлива.

Что угодно.

Даже пойду в лес вместе с Пайком Алдером.

Пайк стоит перед служебным домиком и благодарит группу туристов. Я смотрю, как он машет им рукой и улыбается. Девушка, по виду моя ровесница, слегка наклоняет голову, когда Пайк благодарит ее. На ее губах играет застенчивая улыбка, а на щеках розовеет легкий румянец. Она протягивает ему клочок бумаги и бежит к родителям.

В другой раз я бы предостерегла бедняжку связываться с Пайком, но понимаю, что они могут никогда и не встретить из-за проклятья. Из-за меня.

Мне хочется развернуться и пойти искать сову, но я думаю о маме и Саре. Я делаю это ради них.

Окликаю Пайка.

Он отрывает взгляд от клочка бумаги и прячет его в карман.

– А вот и ты. Все хорошо?

– Да, все отлично, – чересчур поспешно отвечаю я. – С мамой, то есть. Все хорошо.

– Ладно.

Я молчу, ковыряясь носком сапога в земле, не в силах выдавить и слова. Налетает порыв ветра, растрепав мне кудри, и я приглаживаю их. Пайк весело на меня смотрит, и это меня злит.

– Ты чего такая странная сегодня? – спрашивает он, вскидывая бровь и наклоняя слегка голову.

– Вовсе нет, – возражаю, хотя прекрасно понимаю, что веду себя действительно странно.

Пайк вскидывает руки – словно сдаваясь – и направляется в офис.

– Подожди!

Пайк оглядывается на меня.

– Прогуляться не хочешь?

– Прогуляться? Не очень.

Я вздыхаю, надеясь, что он услышит мой вздох.

– А все-таки?

– Ладно. – Он берет куртку. – Давай прогуляемся.

Я прячу руки в карманы, и мы идем к тропе, которая вьется через лес у границы заповедника.

– Та сова очень важна для меня, – наконец выговариваю я. – В природе осталось не так много северных пятнистых сов, а у нашей еще не зажило крыло, и ей пока рано жить на воле. Она была под нашей защитой, а мы упустили ее.

Мне неловко оттого, что голос дрожит. Я тяжело сглатываю и делаю глубокий вдох.

– Ее упустила ты, – возражает Пайк. – Я занимался посетителями. Если бы я работал в птичнике, сова никуда бы не улетела.

– Ты издеваешься, что ли? Я пытаюсь все уладить, а ты ищешь виноватых?

– Просто расставляю точки над «и».

– Ведешь себя как придурок. – Слова вырываются прежде, чем успеваю подумать.

Пайк останавливается и смотрит на меня, вскинув бровь.

– Может, я и придурок, но прав.

– Удивительно, что с тобой еще кто-то дружит. – Я раздраженно смотрю на него.

– Неудивительно, что с тобой никто не дружит.

Его слова больно ранят, и я неловко опускаю взгляд. Раньше в Небраске у меня было много друзей. Во всяком случае, когда-то я так думала. Потом погиб Алекс, Эми посадили в тюрьму и мой телефон замолчал, а столик в школьной столовой опустел. Одноклассники больше не здоровались со мной, но перешептывались за моей спиной, и всех вдруг стало очень волновать, что я ведьма.

Когда мы переехали, мама советовала завести новых друзей, участвовать в школьных мероприятиях, но мы тогда открывали заповедник, и каждый день я бежала домой, чтобы посмотреть на новых животных. Весь день я скучала по ним, а они – по мне. Звери стали моими лучшими друзьями, и я забыла о людях.

– Так ты дашь мне сказать, в чем дело? – спрашиваю я ровным голосом.

– Говори.

Пайк идет дальше.

Его слова тяжело отзываются в душе, и несколько секунд я собираюсь с духом, а потом нагоняю его.

– Я хочу пойти за совой. Хочу найти ее и вернуть.

– Не знал, что сова кольцована.

На меня накатывает тошнота. Пайк решил, что на сове кольцо с радиомаяком, ведь только так ее можно будет найти. Но мы ее не кольцевали, конечно. Я способна выследить сову с помощью магии, но, когда мы найдем ее и Пайк увидит, что на птице нет радиомаяка, у него возникнет много вопросов.

С вопросами я справлюсь, а вот с усиленным проклятьем – нет.

– Да, мы в первый же день кольцевали ее, – лгу я.

– Это упрощает поиски, – говорит Пайк скорее себе, чем мне.

Ветер усиливается, и начинается дождь. Я натягиваю капюшон, и Пайк следует моему примеру.

– Только зачем ты спрашиваешь моего разрешения?

– А я и не спрашивала, – отвечаю я и поворачиваю обратно к служебному домику.

– Тогда чего ты хочешь от меня?

– Просто… подумала, что вдвоем будет легче отыскать ее, – с трудом выговариваю, глядя себе под ноги.

Пайк останавливается и смотрит на меня.

– Ты просишь меня пойти с тобой?

– К сожалению, да, – отвечаю, не в силах придумать более вежливый ответ.

Пайк громко смеется.

– Да мы же несколько дней будем искать сову? Это если повезет. Где она сейчас?

– У Сидар-Крик.

– Хочешь, чтобы мы пошли в горы? Вдвоем?

– «Хочешь» – громко сказано.

Дождь усиливается, но мне нужен ответ. Уперев руки в бока, я смотрю на Пайка, замечаю, как капли стекают по его очкам.

Пайк качает головой.

– Я бы с радостью помог, Грей, правда, но мне не очень хочется бродить с тобой по лесу на весенних каникулах.

– Я тоже не в восторге от этой идеи, но тебе может пригодиться такой опыт, раз ты хочешь стать орнитологом. Ты же собирался провести каникулы в заповеднике.

– А ты не думала, что у меня есть планы на вечер?

– Нет в общем-то. А они есть?

Пайк улыбается.

– По «Нэшнл Географик» будут показывать четырехсерийный выпуск о хищных птицах, – говорит он.

– И это твои планы? Смотреть телевизор?

– Да, – отвечает Пайк без тени смущения.

Я вздыхаю.

– Ну ладно тебе, Пайк. Помоги мне.

– Почему я должен помогать?

– Потому что ты сам говорил, что любишь животных в заповеднике.

– Я их очень люблю и очень хорошо забочусь о них. Заметь, ни одно мое животное не убежало, – говорит он.

Пайк уже так меня бесит, что хочется развернуться и уйти.

– Я помогу тебе, – вдруг криво усмехается Пайк.

Секунду молчу.

– Правда?

– Если Изобель подаст заявку в университет для моей летней стажировки. – Он торжествующе улыбаются.

Я вздыхаю. Да уж, оставили на крайний случай.

– Мы поговорили об этом с мамой. Она отправит документы.

– Тогда договорились.

Пайк протягивает руку. Я не жму ее, но его это похоже не смущает.

– Я пока не решил, о чем буду писать дипломную работу. Может, наш поход поможет определиться. Моему профессору точно понравится эта идея.

– Если профессору понравится, тогда – конечно.

Пайк закатывает глаза.

– Знаешь, Айрис, раз мы вместе идем в лес, я мог бы научить тебя, как общаться с людьми.

– А ты не думал, что я прекрасно умею общаться с людьми, и проблема в тебе?

– Нет, – отвечает Пайк. – И в мыслях не было.

Громко вздыхаю и качаю головой.

– Уже жалею, что позвала тебя.

– А я жалею, что согласился.

Пайк внимательно смотрит на меня и что-то проскальзывает в его взгляде, но не могу понять, что именно. Будто бы печаль, которая тут же исчезает.

– Просто, чтобы ты знала, – говорит Пайк, наклоняясь ко мне, – я бы и так пошел за совой. Но как же приятно будет досаждать тебе целое лето.

Я бы хотела уйти, но сейчас чувствую не обиду, а облегчение и вместе с тем ужас, когда понимаю, что в глазах начинает щипать от слез. Моргаю несколько раз и отворачиваюсь.

– Спасибо… что согласился.

Может, потом в старости буду рассказывать историю, как чуть не уничтожила северо-западное побережье из-за мальчишки, обидевшего меня. Может, я даже посмеюсь над этим.

Но скорее всего я пронесу эту ошибку через всю жизнь как боль в груди, которая будет напоминать, что легко можно разрушить счастье из-за одного поступка. Это если, конечно, смогу все исправить.

– Ты же понимаешь, что мы можем не поймать сову? – спрашивает Пайк, прерывая мои мысли. – Ее сложно разглядеть среди деревьев, и скорее всего днем она будет спать. Не жди, что мы просто попросим ее слететь к нам, и она залезет в клетку по первой просьбе.

– Знаю, – отвечаю, идя к служебному домику.

– Ты так обрадовалась, но будь готова, что вероятно у нас не получиться вернуть сову.

– Сказала же, знаю, – резко говорю я и прижимаю руку к груди, пытаясь унять неприятное чувство.

Даже если у нас не получится принести сову обратно в заповедник, но мы сможем близко подойти к ней, я попробую отвязать от нее проклятье в лесу. Но тогда придется применять магию у Пайка на глазах, так что лучше приберечь эту идею на крайний случай.

Пайк больше ничего не говорит. Мы заходим в домик, снимаем сапоги и верхнюю одежду. Пайк идет к офису, но я хватаю его за руку. Он смотрит на мои пальцы, потом медленно переводит взгляд на мое лицо.

– Не жду, что ты поймешь, но мне нужна надежда. Знаю, что шансов у нас мало, что наша сова дикая и думает по-своему. Я все прекрасно понимаю. Но без надежды не могу. – Я замолкаю. – Прошу, дай мне ее.

– Хорошо, – говорит Пайк, и впервые его голос звучит нежно, а не высокомерно или язвительно.

Я киваю и отпускаю его, но Пайк не двигается с места. Он смотрит на меня еще секунду и уходит в офис. Я медленно выдыхаю и потираю виски, пытаясь унять головную боль.

Я и так уже открыла Пайку слишком много, и теперь он знает, насколько для меня важно найти сову. Надо спрятать страх. Только магия помогает мне справляться с тревогами, да и в целом жить, а раз я проведу рядом с Пайком несколько дней, каждую секунду мне придется держать переключатель выключенным.

Пайк ни в коем случае не должен увидеть мою магию, даже на долю секунды. У него не должно возникнуть никаких вопросов. Ведь если начинаешь что-то подозревать, уже никогда не забудешь. В этом особенность магии: люди хотят видеть ее и ощущать почти так же страстно, как хотят полностью игнорировать.

Магия для них эхо чего-то недосягаемого; шепот, говорящий, что в жизни есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

Все в нашем походе будет намекать Пайку о магии. Вековой лес, где деревья такие огромные и старые, что пропитаны магией. Сова, несущая в себе проклятье, которое было написано для него. Ведьма, выслеживающая птицу магическим чутьем.

Магия будет окружать Пайка, как никогда раньше, и мне придется защищать себя каждую секунду и постоянно быть на чеку, скрывая свою тайну так, будто от этого зависит моя жизнь. Потому что так и есть.

– Эй, – зовет Пайк, появляясь из офиса. Он натягивает куртку и смотрит на меня. – Выглядишь ужасно.

– А, да ничего страшного. – Отмахиваюсь я. – Думала, что придется провести с тобой несколько дней в лесу. Кошмар.

Как же я рада, что мой голос звучит легко и непринужденно.

Пайк усмехается.

– Да, как ужасно отправиться в поход с опытным путешественником, который всегда подготовлен и много знает о птицах.

– Меня больше волнует твой отвратительный характер, – замечаю я.

Удивительно, но Пайс искренне смеется.

– Ты и сама не подарок.

– Да, но я никогда и не говорила обратное.

Пайк качает головой, но улыбаться не перестает.

– Пойду домой собирать вещи, говорит он – Ты тоже иди. Будем надеяться, что за пару дней управимся. Встречаемся здесь через два часа.

Мы еще не начали поход, а Пайк уже командует. Два дня будут невыносимыми, но это, конечно, ничто в сравнении с катастрофой, которую я пытаюсь предотвратить. Если мы вернем сову в целости, все мои страдания будут того стоить.

– Два часа, – говорю я и иду к двери. – Не опаздывай.

Мама и Сара помогают мне собраться. Мама складывает в рюкзак все необходимое, а Сара дает домашние мюсли, которых хватит на неделю. Они обе выглядят спокойно, если не сказать, радостно.

Мне хочется взять маму за руку и рассказать об ужасной ситуации и том, как я напортачила. Хочется сказать, что это вовсе не игра. Признаться, что я боюсь, как бы Пайк не раскрыл мой секрет или я случайно не выдала себя.

Но больше всего на свете я хочу без страха рассказывать правду о себе и не волноваться, что подумает Пайк. Как бы стало легко на душе. Эми всегда говорила, что я слишком много волнуюсь о тех, кто вообще не волнуется за меня. Боюсь представить, что она сказала бы о Пайке.

Я дважды проверяю, все ли собрала, прикрепляю палатку к рюкзаку и смотрю на часы. До встречи с Пайком еще двадцать минут.

– Готова? – спрашивает мама.

– Вроде бы. – Я достаю флисовую рубашку из шкафа и надеваю поверх футболки. – Ты точно справишься одна с заповедником?

– Не волнуйся. Днем мне будет помогать Сара, а новые посетители приедут только на выходных.

Я сажусь на кровать рядом с мамой.

– Постараюсь справиться поскорее.

– Не волнуйся о нас, – говорит мама. – И будь поаккуратнее. Верни сову, если получится.

– Верну, – обещаю я.

Несколько минут мы сидим молча. Вдруг мама достает что-то из кармана, но не показывает. Она смотрит на меня виноватым взглядом и смущенно улыбается.

– Понимаю, что ты терпеть его не можешь, но мало ли что, – говорит она.

Я смотрю на ее сжатый кулак, а потом ей в глаза.

– Надеюсь, это не то, о чем я думаю, – произношу я, сгорая от стыда. Наверняка сейчас я вся пунцовая.

– На всякий случай, – оправдывается мама.

Я встаю, поднимаю рюкзак с пола и надеваю его на плечи.

– Уверяю, не понадобится.

Мама поправляет ремни на рюкзаке и открывает карман.

– Возьми с собой. Ты его даже не заметишь, – говорит она и смеется. – Ха! Это же их рекламный слоган, да?

Мне кажется, что я умру прямо здесь, так и не дойдя до совы.

– Ладно, спасибо большое.

Я вылетаю из комнаты и быстро спускаюсь по лестнице. Внизу меня ждет Сара. При виде меня она едва сдерживает смех.

– Что с тобой? Ты красная как помидор.

– Это все мама.

– А. Вот, возьми. Сразу станет лучше.

Сара протягивает мне теплую булочку с ежевикой, только из духовки, и обнимает.

– Какой аромат. – Мама тоже спускается и гладит меня по голове.

– Я оставила одну для тебя.

– А двух не найдется? – спрашивает мама и обнимает меня. – Я буду скучать, малыш.

– И я. Не знаю, есть ли в лесу сигнал, но постараюсь написать при первой возможности. Позвоню в среду, если раньше не получится вернуться.

– Хорошо. – Мама протягивает мне куртку. – Тебе всегда намного лучше на природе, чем в доме. Если кто и может вернуть сову, так это ты.

– Спасибо.

– Главное никакой магии и разговоров о ведьмах.

– Да, помню. – Я поправляю рюкзак. – Еще напутствия?

– Да. – Мама берет меня за руки, слегка сжимает их и улыбается. – Повеселись немного.

Мама ничего такого не имеет в виду, хотя после разговора в моей комнате, я не уверена. Мама вдруг понимает и бросает на меня тревожный взгляд.

– Я не об этом!

– О чем об этом? – спрашивает Сара.

– Я пошла.

Выхожу из дома прежде, чем мама успевает что-то ответить.

* * *

Идет дождь. Я накидываю на голову капюшон и проверяю, хорошо ли надела водонепроницаемый чехол на рюкзак. Оборачиваюсь: вдруг мама с Сарой вышли из дома, но двор пуст. Кролик выпрыгивает из кустов и бежит в лес. Я быстро забегаю в сарай, где хранятся травы.

Полынь и сафлор для проклятья Пайка лежат нетронутые, и я собираю их вместе с прутьями для растопки. Потом достаю из банки немного корня аира, чтобы усилить связывающее заклинание, и аккуратно складываю все в рюкзак.

Я хочу вернуть сову в заповедник и уже здесь разобраться с проклятьем, так что вероятно, в лесу травы мне не понадобятся. Но спокойнее, когда есть запасной план и, если придется, я сниму с совы проклятье прямо в лесу.

Выключив свет, закрываю дверь и иду к заповеднику. Проходя мимо вольера для волков, я открываю ворота и зову Зиму. Спустя пару секунд волчица подбегает ко мне и начинает прыгать вокруг.

– Меня не будет несколько дней, – говорю Зиме, поглаживая ее по голове. – Присмотри пока за мамой, а я разберусь с остальным.

Я даю себе три дня, но, если ничего не получится, придется звать на помощь. Совет всегда направляет солнечных ведьм в природные парки, где живут усилители магии, чтобы сохранить среду их обитания, но я очень надеюсь найти сову раньше них. Но если все же случится что-то ужасное, и сова пострадает, через пару часов кто-то сможет прийти на помощь.

Зима прижимается ко мне. Погладив ее, я выхожу из вольера. Волчица подбегает к ограде и, просунув сквозь прутья нос, глядит мне в след. Сердце ноет.

Как легко моя мирная жизнь может разрушиться.

Кассандра работает неподалеку, и как к этому относиться я не знаю, ведь если у меня ничего не получится, она вмешается. Тогда на суде, когда зачитали окончательное решение, именно Кассандра лишила Эми способности ощущать магию.

Может быть, Кассандра не смогла вынести того, что сделала, и попросила направить ее работать сюда. А возможно, так сложились обстоятельства. Как бы там ни было, мне еще сильнее хочется найти сову из-за страха, что Кассандра в любую секунду может появиться и отнять у меня магию.

Понимаю, что эгоистично беспокоиться из-за своей магии, когда на кону столько поставлено. Но потеря магии, которую я обожаю больше всего на свете, обернется для меня кошмаром.

Сделав глубокий вдох, прогоняю невеселые мысли. Я думаю о самом худшем, но пока еще ничего не произошло.

Мы с Пайком одновременно заходим в служебный домик, и я невольно смеюсь при виде его. Он не очень высокий и довольно худой, но в его огромном рюкзаке могли бы уместиться человек пять.

– У тебя рюкзак больше тебя самого. Как ты вообще держишься на ногах? – спрашиваю я.

Вид у Пайка, конечно, смехотворный.

– Просто хорошо подготовился, Грей.

Я не успеваю ничего понять, как Пайк срывает с моих плеч рюкзак, снимает водонепроницаемый чехол и открывает его. Понятия не имею, куда мама спрятала презерватив, поэтому пытаюсь вырвать рюкзак у Пайка.

– Если с нами что-то случится, как ты нас будешь спасать? Накормишь протеиновыми батончиками? – спрашивает он.

Я отталкиваю Пайка и вырываю у него рюкзак. Закрываю и набрасываю на плечи.

– Еда помогает выжить, – возражаю я. Слава богу, Пайк не увидел презерватив. – А батончики отлично утоляют голод.

– Плохи наши дела, если нам придется питаться одними батончиками.

– Слушай, каждый подготовился, как мог. И вообще я не говорила, что поделюсь с тобой батончиками.

– Еще не вышли, а уже ссоритесь? Хорошее начало, – говорит мама, зайдя в домик.

– Привет, Изобель, – отзывается Пайк, проводя рукой по волосам. – Только проверяю, как мы подготовились.

– Развейтесь немного в походе. Кто знает, вдруг будет весело.

Снова мама про веселье.

Вздохнув, обнимаю ее.

– Спасибо, что пришла проводить.

– Удачи вам.

Пайк первым выходит из служебного домика. Я бросаю на маму досадливый взгляд и закатываю глаза. Как же этот парень меня злит. Мама смеется. Помахав ей на прощанье, иду к машине Пайка.

Он открывает багажник старой «Субару», в котором сложено множество вещей. Мини-холодильники и стулья-раскладушки, походные палки и четырехлитровые бутыли с водой.

– Так насколько мы едем? – спрашиваю, закидывая рюкзак в багажник.

– На два дня, – отвечает Пайк, не уловив иронии в моем голосе. Он смотрит, как я укладываю вещи, и вздыхает. – Неправильно делаешь.

Он достает мой рюкзак, перекладывает вещи в багажнике и кладет рюкзак обратно.

– Не знала, что можно неправильно положить вещи в машину.

– Неправильно сделать можно все что угодно.

Пайк укладывает вещи и садится за руль. Я устраиваюсь рядом, и он заводит двигатель.

Выглядываю в окно. Мы едем по гравийной дороге, и когда проезжаем мимо вольера с волками, я кладу руку на стекло. Зима смотрит на нашу машину, просунув нос через ограждение.

Если у нас ничего не получится, и за мной придет Магический совет и отнимет магию, будет ли Зима ощущать нашу связь? Будет ли так же чувствовать и понимать меня, если моя магия исчезнет? Даже мысль об этом разрывает мне душу.

Пайк хочет включить музыку. Наверняка какую-нибудь дрянь. Я собираюсь попросить его выключить, когда слышу первые звуки, но передумываю. Музыка оказывается приятной.

– Что это играет? – заговариваю я впервые с той минуты, как мы сели в машину.

– «Осенний лист», – отвечает Пайк, бросив на меня быстрый взгляд. – Нравится? – Он спрашивает так, словно проверяет и, если скажу что-то не то, он вышвырнет меня из машины.

Я отвечаю не сразу и вслушиваюсь. Музыка нежная и умиротворяющая. Наверное, так бы звучала бегущая река, будь она мелодией. Музыка наполняет автомобиль и на одно мгновение переносит меня туда, где нет проклятий, магических советов и страхов. И кажется, что ничто мне не грозит.

– Очень красиво, – говорю наконец, и Пайк улыбается краешком губ.

Он прибавляет громкость. Прислонив голову к холодному стеклу, закрываю глаза и представляю сову, каково это будет вернуть ее обратно.

Снова и снова прокручиваю в голове сегодняшнее утро, пытаясь понять, где ошиблась. Как получилось, что все стало только хуже? Но самое страшное, отчего у меня бегут мурашки, – это чувство, будто сова не случайно слетела с дерева в ту самую секунду, чтобы похитить проклятье.

Словно птица знала, что делает.

Эта сова – загадка для меня. Я ощущаю в ней проклятье и знаю, когда она смотрит на меня, но не могу проникнуть в ее разум и почувствовать, чего она хочет, как могу сделать с Зимой и другими животными в заповеднике. Но, кажется, для птицы я открытая книга.

– Проверь, пожалуйста, сова на том же месте или нет, – просит Пайк, прерывая мои мысли.

– Зачем? – поспешно спрашиваю и тут же мысленно ругаю себя.

Нужно прекращать паниковать, иначе Пайк что-то заподозрит.

– Не хочу, чтобы батарейка быстро села, – пытаюсь оправдаться.

Вскинув брови, Пайк бросает на меня быстрый взгляд.

– Скоро развилка. Хочу точно знать, что мы едем в нужном направлении. И если что, я захватил зарядные устройства.

Ну еще бы.

– Ты же хорошо подготовился.

– Именно.

Я достаю телефон и открываю приложение отслеживания, благодаря богов, что когда-то установила его. Раньше мы помечали животных в заповеднике, некоторые звери попадали к нам уже помеченные. Открываю приложение и делаю вид, что ищу северную пятнистую сову.

В то же время нащупываю связь с птицей и чувствую, как частицы магии выстраиваются в непрерывный поток, текущий от проклятья в груди птицы ко мне. Удивительно, насколько в ней мощная магия. В реликтовых лесах живет много животных, но только пятнистая сова настоящий усилитель.

Поразительное создание, вызывающее у меня и восторг, и ужас.

– Сова все еще там, – говорю я.

– Хорошо. Надеюсь, она нашла какое-нибудь старое дупло или гнездо себе по душе. Я посмотрел карты – туда тянется лесовозная дорога. Может получится поставить машину недалеко от места, где мы разобьем лагерь. Зависит, конечно, от того, где сова.

– Отлично.

Звучат последние музыкальные ноты, и машину наполняет тишина. Я не успеваю попросить Пайка включить эту музыку снова, как он нажимает на кнопку, и альбом начинает проигрываться заново.

Мы сворачиваем с главной дороги на узкую грунтовую тропу, по которой проехать сможет лишь одна машина. Подскакивая на выбоинах, мы поднимаемся в гору. В багажнике дребезжит снаряжение. Я хватаюсь за ручку, чтобы удержаться.

– Почти приехали, – говорит Пайк.

Через пару минут мы подъезжаем к небольшой стоянке, усыпанной гравием. Мы здесь одни.

Все это время дождь продолжал идти, но чудесным образом прекращается, как только мы останавливаемся. Пайк изучает карту в поисках лучшего пути. Он поправляет очки и постукивает по приборной панели карандашом, а я начинаю выгружать снаряжение из багажника.

Небо пасмурное, затянутое серыми тучами – скоро снова пойдет дождь. Здешняя весна непредсказуемая. В один день может пойти дождь и град, а потом выглянуть солнце. Иногда такое случается всего за один час.

Что-то есть в этом игривое, словно природа наслаждается всеми своими проявлениями и ценит любую свою стихию.

Я закидываю на плечи рюкзак и закрепляю ремни на груди и талии. Кажется, Пайк нашел на карте, что искал. Он сворачивает ее и тоже надевает рюкзак. Он спотыкается, и я едва сдерживаю смех.

Поправив ремни, Пайк достает из машины мини-холодильник.

– Что в нем? – спрашиваю я.

Пайк собирается тащить его в гору?

– Еда, – отвечает он, берет еще какой-то контейнер и закрывает багажник. – Конечно, с твоими батончиками не сравнится, но сойдет.

– Ладно, я уже поняла, что ты не любитель батончиков. Если у нас ничего не останется из еды, а выживать придется, обещаю, что не стану заставлять тебя есть батончики.

– Премного благодарен.

Пайк протягивает мне контейнер, который оказался переноской для животных, закрывает дверь машины и прячет ключи в карман.

– Там еда для совы.

Он идет к тропе, а я следую за ним, держась чуть позади. Еще день, но из-за плотных туч в лесу темно и холодно. Мы идем молча, и я слышу наше учащенное дыхание, пока мы взбираемся все выше. Вокруг так умиротворенно и кажется, что наша задача не такая уж сложная.

Может, мы все же найдем сову и вернем ее.

Может, мое проклятье не распространится на всю округу.

И мама насладится счастьем и забудет то время, когда была несчастной.

Я иду осторожно, не торопясь. Не хочу поскользнуться на мокрых камнях или корнях. С деревьев на волосы падают капли, а папоротник цепляется за ноги, отчего носки быстро промокают.

Но я рада дождю. Всегда рада.

– Я могу задать тебе вопрос? – спрашивает Пайк после долгого молчания. Он не замедляет шага и не оборачивается.

– Да, конечно.

– Почему я тебе так не нравлюсь?

Вопрос сбивает меня с толку, и я отвечаю не сразу. Мы всего несколько часов в походе, а Пайк уже задает сложные вопросы.

Мы идем молча, пока я думаю, как ответить. Решаю не врать. Я столько скрываю о себе, что мне до боли хочется быть честной в остальном.

– Потому что ты высокомерный. Ты считаешь, что делаешь все лучше других, а если кто-то делает иначе, то он неправ. Тебе просто нравится соперничать с другими. Ты изучаешь птиц часами, но не замечаешь того чуда, что они просто есть в природе. Ты смотришь на них, анализируя факты, но не чувствуешь благоговения. Такое ощущение, что ты хочешь научить чему-то их, а не научиться у них. Но больше всего мне не нравится, что ты ведешь себя так, словно все знаешь.

Пайк молчит несколько секунд, и я начинаю думать, что он ничего не скажет в ответ.

– Да, длинный список, – внезапно отзывается он.

В его голосе нет ни обиды, ни грусти. Скорее, равнодушие, словно речь вовсе не о нем.

– Думаешь, я несправедлива к тебе?

Пайк останавливается, медленно оборачивается и смотрит на меня. На лбу у него блестит пот, очки немного съехали с переносицы. Он всматривается в мое лицо, словно ищет что-то.

– Да нет, – наконец отвечает он.

Пайк смотрит на меня, но я не отвожу взгляда. После всего сказанного просто не могу опустить глаза, и мы смотрим друг на друга несколько мгновений. Его лицо ничего не выражает. Он отворачивается и поднимается дальше. Остаток пути мы идем молча. Пайк сворачивает с тропы на поляну, и я следую за ним. Туристы явно устраивают здесь привал. В центре небольшого каменного круга лежит пепел, рядом на ровной земле можно установить палатки.

Неподалеку шумит река. Земля, деревья и камни мокрые, и, хотя дождя нет, я ощущаю в воздухе влагу. Пайк снимает рюкзак и отцепляет палатку, а я закрываю глаза и ищу сову. Сердце начинает учащенно биться, и надежда наполняет меня – сова совсем близко, минутах в двадцати от нас.

Я невольно иду по магическому следу к деревьям.

– Ты куда? – спрашивает Пайк.

– Искать сову.

– Уже темнеет, – говорит он, разворачивая палатку. – Нужно разбить лагерь.

– Но сова совсем близко.

– Это неважно. Мы не сможем спустить ее с горы ночью, и нам нужно где-то спать. У сов свои привычки: если птица нашла дупло, она там останется.

Я стою у края поляны, каждой клеточкой тела желая устремиться к сове. Но Пайк прав. Сейчас самое разумное поставить палатки и все подготовить к завтрашнему дню.

Я возвращаюсь, снимаю рюкзак и делаю быстрый глоток воды из бутылки. Палатку устанавливаю рядом с палаткой Пайка. Воздух наполняется запахом нейлона, и в голове у меня проносится множество воспоминаний. Раньше папа обожал ходить в походы, и сколько себя помню, каждое лето мы отдыхали на природе.

Не уверена, нравились ли мне наши первые походы, или поначалу я ездила с папой за компанию, ведь он так любил отдыхать на природе. Его глаза начинали сиять, плечи расслаблялись. Папа научил меня рыбачить, очищать воду и разводить костер. Он показал мне, как приятно делать что-то своими руками, а не с помощью магии.

Но сейчас я спрашиваю себя, учил ли папа меня всему этому, потому что ненавидел магию? Вот что происходит, когда тебе причиняет боль самый близкий человек: ты начинаешь сомневаться во всем прекрасном, что было, ведь все закончилось ужасно. Начинаешь думать, что те чудесные мгновения не были такими светлыми.

Поднимается ветер, он уносит запах нейлона и мои воспоминания. Когда я устанавливаю палатку, Пайк уже приступает к разведению костра.

У каменного круга лежит большая зажигалка.

– Жульничаешь, – говорю я, вскидывая бровь.

– Проявляю смекалку.

Пайк достает из рюкзака кусок брезента, расстилает его на земле и приглашает меня сесть. Он открывает мини-холодильник и начинает готовить ужин. Вот это подготовка. Ни за что не признаюсь ему, что собиралась питаться весь поход батончиками и мюслями.

– А я могу задать тебе вопрос?

Пайк отрывается от готовки и смотрит на меня поверх очков. Он кивает.

– Почему я тебе так не нравлюсь?

Пайк неспеша делает бутерброды.

– Потому что ты ведешь себя так, словно весь мир твой враг, – отвечает он, не отрываясь от готовки. – Ты с трудом доверяешь, но охотно отвергаешь все. Никому не даешь шанса. Ты жутко боишься, что в будущем что-то может пойти не так и поэтому не можешь насладиться настоящим.

Пайк кладет немного чипсов на бутерброды.

Его слова странно откликаются во мне, совсем не так, как ожидала. Я не чувствую обиды или грусти, скорее беззащитность. Мне неуютно, и мурашки бегут по телу. Хочется замкнуться в себе и спрятаться.

Если Пайк разглядел все это, что еще он видит?

– Да, длинный список, – наконец отвечаю я.

– Думаешь, я несправедлив к тебе? – Пайк поднимает на меня глаза и пристально смотрит несколько секунд. Отблески огня пляшут на его очках, и прядь волос падает ему на лицо.

– Да нет.

Пайк кивает и продолжает готовить ужин. Нужно разрядить обстановку, и я спрашиваю единственное, что приходит в голову.

– Ты что, чипсы кладешь на бутерброд?

– Да, – отвечает Пайк и накрывает бутерброд вторым ломтиком хлеба. – Ты никогда так не делала?

Судя по моему взгляду, Пайк понимает, что я сомневаюсь в его кулинарных талантах.

– После этого бутерброда твоя жизнь уже не будет прежней.

– Что-то я сомневаюсь.

– Да ты попробуй.

Я откусываю кусочек, а Пайк смотрит на меня. И правда с чипсами намного вкуснее.

– Ладно, очень даже неплохо.

Пайк с довольным видом садится рядом на брезент.

– Рад, что тебе понравилось.

– Многие просто не понимают всей прелести обычного бутерброда с сыром.

– Я в первый раз такой делаю. Ни разу не видел, чтобы ты ела мясо, поэтому хотел сделать что-то простое и вегетарианское. А чипсы придают вкус любому блюду.

Пайк откусывает кусочек и небрежно откидывается назад, а я не знаю, что сказать.

Он не только заметил, что я вегетарианка, но еще и взял для меня особую еду. Эта новая деталь о нем совершенно не сочетается с остальными, и я внимательно смотрю на него в сгущающихся сумерках.

– Спасибо, – говорю я.

Пайк поднимает на меня глаза, и я поспешно перевожу взгляд на свой бутерброд.

Костер потрескивает, ветер отгоняет от нас дым. Я смотрю на деревья и проверяю связь с совой. Да, она там же.

Выдохнув с облегчением, быстро доедаю ужин. Потом убираю за собой и встаю.

– Пора идти.

Пайк не двигается с места и просто смотрит на меня.

– Мы не станем искать сову ночью.

– Нет, станем.

– Айрис, сова скоро полетит на охоту. Когда мы доберемся до нее, уже стемнеет. Мы не найдем ее и уж конечно не поймаем. Придется подождать до утра.

– Мне надоело ждать. Зачем мы вообще приехали сегодня, если просто потратили день впустую?

– Чтобы подготовиться, – отвечает Пайк. – Вряд ли у тебя получится подойти к сове и пригласить ее к нам на ужин.

– Да ну? Ты такой спец по поискам сов в лесу?

– Я лишь здраво размышляю, – раздраженно говорит Пайк. – Сегодня сова полетит на охоту, завтра она будет сытой и спокойной. Как только проснемся, сразу пойдем за ней. Ночью у нас ничего не получится. Расслабься.

– Господи, как же меня достало, что все советуют мне расслабиться, – говорю я скорее себе, чем Пайку.

– Может, стоит прислушаться к совету.

– Думаешь, это так просто, да? Взять и расслабиться. – Я отворачиваюсь. – Ты не понимаешь.

Я так устала спорить и соревноваться, кто из нас окажется умнее. Пайк отпускает шуточки и колкости постоянно, мне же нужно сначала подумать, что сказать. Я не хочу строить из себя умную, потому что не чувствую себя такой.

– А я должен?

– Должен что?

– Понимать. У меня сложилось впечатление, что ты не стремишься, чтобы я тебя понял.

Пайк будто на что-то намекает, но не знаю на что.

– Я не объясняю ничего тем, кто не хочет меня понимать.

Пайк молчит. Смотрит на меня пару секунд и переводит взгляд на костер.

– Сегодня я никуда не пойду, – наконец говорю я.

С совой все хорошо. Кажется, она счастлива на новом месте. Утром у нас больше шансов найти ее.

– Отлично, – с ноткой удовлетворения говорит Пайк, но я молчу. – Давай лучше сделаю тебе десерт?

– Ты и сладкое взял?

– Еще бы.

Я сажусь на брезент и смотрю, как Пайк нанизывает на веточку зефирку и поджаривает ее на костре. Завитки серого дыма поднимаются к деревьям, а синева сумерек сменяется чернотой. Я откидываюсь назад и пытаюсь насладиться этой красотой, хотя рядом со мной парень, которого я прокляла.

Пайк сосредоточен на зефире, и на долю секунды мне становится стыдно за свой поступок. Стыдно, что Пайк даже не знает, как этот поход важен для него. Но потом я проигрываю в голове наши разговоры, и чувство вины отступает.

Конечно, я не хотела, чтобы сова похитила мое проклятье, но понимаю, почему вообще его написала. Я хотела отдать заклинание земле. И по-прежнему хочу.

Пайк вынимает зефирку из огня, и из нее вырывается крошечное пламя. Он дует на зефир и кладет его между двумя кусочками печенья с шоколадом посередине.

– Десерт.

Я беру печенье с зефиром, Пайк готовит себе такой же десерт, а я не понимаю, почему он это делает. Почему захватил еду для меня, почему в его высокомерном и покровительственном тоне проскальзывают нотки доброты? Если бы Пайк иногда вел себя как придурок, мне было бы легче. Когда думаю, что Пайк узнает из-за чего мы здесь, к горлу подкатывает тошнота. Я стараюсь успокоиться, оставаться в настоящем моменте, но дается мне это с трудом.

Вот почему такие люди, как Пайк, не понимают. Я не наслаждаюсь настоящим просто потому, что не могу. Невозможно радоваться мелочам, когда понимаешь, что может ждать тебя впереди, и особенно больно, когда тебя из-за это не любят.

Мне вдруг больше не хочется сидеть рядом с Пайком.

– Пойду спать. – Я встаю.

– Больше не хочешь десерт? – Пайк смотрит на меня.

Я немного теряюсь. Мне кажется, он расстроен. Он спрашивает так просто, и внутри у меня все странно откликается на его искренность. Я собираюсь сесть обратно, но останавливаю себя. Хватит фантазировать.

– Нет, спасибо.

Я иду к палатке, ощущая на себе взгляд Пайка. В горле все так сжимается, что больно глотать.

Включив фонарик, я переодеваюсь в спортивные штаны, залезаю в спальный мешок и застегиваю его до подбородка. Слышу, как Пайк прибирается, выбрасывает мусор и остатки еды. Он тушит костер, залезает в свою палатку, и мир погружается в тишину.

Я лежу с открытыми глазами, уставившись наверх. Так темно, что ничего не видно. Интересно, Пайк уже спит или тоже лежит с открытыми глазами?

Ветви деревьев шелестят на ветру, и начинает накрапывать дождь. Капли стучат по нейлоновой ткани. Звук приятный и успокаивающий, и я глубже зарываюсь в спальный мешок.

Веки тяжелеют. Вдалеке раздается четыре громких уханья.

Меня будят царапающие звуки. Поморгав пару раз, чтобы глаза привыкли к свету, я поднимаюсь и вслушиваюсь. У палатки маячит тень, раздается низкий гортанный звук. Тихо выскользнув из спального мешка, надеваю ботинки и расстегиваю палатку.

Палатка Пайка застегнута. В ней тихо – он все еще спит. Я осматриваю наш лагерь. У погасшего костра расхаживает крупная пума. Я выхожу из палатки и медленно встаю во весь рост. Утро совсем раннее и я дрожу от холода.

Пума поворачивает голову ко мне. Прижав уши, она громко и взволнованно рычит.

– Привет, – шепчу я, глядя ей прямо в глаза. – Я не причиню тебе зла.

Пума пристально смотрит на меня. Я нахожу магию в звере и собираю ее воедино. Частицы превращаются в крепкую невидимую нить, тянущуюся от пумы ко мне. Дикая кошка удивленно рычит, но мне не страшно. Видимо, пума никогда раньше не сталкивалась с ведьмами, никогда не знала, что магия в ней и вокруг нее может ожить.

Даже самые свирепые звери понимают, что бояться нужно своей уязвимости.

Я притягиваю магию пумы, позволяю ей увидеть каждую мою частичку и показываю, что меня не нужно бояться. Дикая кошка не сводит с меня глаз, но ее уши уже не так напряжены. Медленно она расслабляется.

– Вот так, – говорю я. – Тебе пора.

Я не могу заставить животное уйти, но вкладываю желание покинуть лагерь в свою магию и обволакиваю ею пуму. И все же выбор за ней. Пума смотрит на меня еще несколько мгновений и отступает. Она разворачивается, но вдруг тишину разрывает щелчок молнии на палатке Пайка.

– Пайк, – говорю я, не отрывая взгляда от пумы, – не выходи из палатки.

Но он не слушает меня, спотыкается о край и падает лицом на землю. В другой раз я бы от души посмеялась, но сейчас рядом пума, а Пайк только что превратился в потенциальную добычу.

– Ты никогда не слушаешь, что тебе говорят? – раздраженно ворчу я.

Пайк хватает с земли очки и снова надевает их. Он замечает пуму. Его глаза широко распахиваются. Он протягивает ко мне руку, словно хочет, чтобы я никуда не уходила.

– Айрис, не двигайся! Здесь пума.

– Сама вижу, – огрызаюсь я. – Поэтому и велела тебе оставаться в палатке.

Пума с рычанием крадется к Пайку.

– Так, не шевелись. Издавай громкие звуки. Не смотри пуме в глаза. Черт, спрей от медведей в палатке остался, – тараторит Пайк так, будто слова спасут его, хотя сам он не в силах сдвинуться с места.

– Да встань ты уже, ради бога! Она же считает тебя добычей!

Поздно. Пума прыгает, и Пайк закрывает голову руками. Я лихорадочно нащупываю магическую нить и тяну за нее, чтобы пума обратила внимание на меня.

– Стой! – кричу я.

Пума удивлена и взбудоражена. Она сбита с толку из-за магии, пронизывающей ее. Но все же останавливается, едва не задев Пайка. Дикая кошка замирает, и я стараюсь успокоить ее. Постепенно она привыкает к нашей связи и расслабляется. Пайк поднимается на четвереньки, пума стоит лишь в паре сантиметрах от него.

Он смотрит то на зверя, то на меня.

– Вставай! – приказываю я.

Пайк послушно встает. Тяжело сглатывая, я выпрямляюсь. Направляю магию пумы к своей, снова и снова повторяя, что мы не добыча.

– Иди, – тихо говорю пуме, чтобы Пайк не услышал.

Пума еще раз смотрит на Пайка и рычит, потом переводит взгляд на меня, разворачивается и убегает прочь.

Сделав глубокий вдох, я провожу руками по волосам. Пот стекает по лбу и шее. Начинаю расхаживать у палатки, чтобы унять нервное возбуждение.

– Что это была за чертовщина? – напряженно спрашивает ошарашенный Пайк.

– Пума.

– Ты знаешь, что я не об этом. – Пайк снимает очки, достает из кармана тряпочку и протирает их.

Только сейчас замечаю, что он в синей полосатой пижаме на пуговицах с воротником и карманом, в котором он держит салфетку для очков. Никогда не видела никого в полном пижамном комплекте. В груди у меня нарастает смех, но я проглатываю его.

– Милая пижамка, – говорю я, чтобы разрядить обстановку.

Но чем дольше смотрю на Пайка, тем симпатичнее он кажется, и я смущенно отвожу глаза.

Ему идет эта пижама.

– Давай серьезнее. Пума хотела напасть на меня, но остановилась, будто по твоему приказу.

– Серьезнее, как твоя пижама?

Пайк молчит, и я понимаю, что он сильно обеспокоен. Он прокручивает в голове произошедшее, но не может найти объяснения.

– Пумам не нравятся громкие звуки, – говорю как можно спокойнее. – Ну я и крикнула. И бросила камень.

Никакого камня не было, но Пайк должен поверить, что нам просто повезло.

– Я не видел камня.

– Ты был занят другим.

– Я бы заметил, если бы ты бросила камень, – настойчиво возражает Пайк.

Я вижу, как он снова и снова прокручивает все в уме, но ничего так и не сходится. Он хмурится.

– Ты тогда лежал лицом в землю, – спокойно замечаю я. – Да расслабься уже.

Пайк молчит. Внутри у меня все завязывается узлом, когда вижу, как он сбит с толку. Мне хочется сказать: да, ты прав, поверь своим глазам, но я не отваживаюсь.

– Знаешь, ты мог бы поблагодарить меня, ведь я спасла тебе жизнь.

– Я мог бы и сам за себя постоять. – Пайк вскидывает бровь.

– Ты споткнулся о палатку, Пайк, и стал легкой добычей.

Его щеки слегка розовеют, и не будь это Пайк, я бы подумала, что это мило.

– Если что, такое со мной впервые.

– Тогда я рада, что стала свидетелем этого зрелища.

Пайк смеется и качает головой. Он проводит рукой по волосам. Постепенно успокаивается, а мое сердце перестает бешено колотиться. Может, он ничего и не заподозрил. Может, все его вопросы уже исчезли, а я не выдала себя.

– Давай я тогда завтрак сделаю, чтобы искупить вину.

Не хочу я никакого завтрака. Я хочу отыскать сову, поймать ее и принести обратно в заповедник. Но Пайк пару минут назад растянулся передо мной лицом вниз, а потом на него едва не напала пума, так что я не могу отказаться.

– Давай. Завтрак будет кстати.

У Пайка будто от сердца отлегло. Он берет мини-холодильник из палатки. Я смотрю на него. От смущения он втягивает плечи и слегка наклоняет голову. Румянец уже прошел, но Пайк выглядит таким ранимым и уязвимым, каким я никогда его не видела.

– Что? – спрашивает он, и я понимаю, что пялюсь на него.

Я откашливаюсь и поспешно отвожу взгляд.

– Ничего. Пройдусь немного, пока ты готовишь завтрак.

Не дожидаясь ответа, иду к лесу и стараюсь не думать, что хочу задержать на Пайке взгляд. Не думать, какой он милый, когда стесняется.

Внезапно на меня накатывает тошнота. Даже сутки не прошли с начала нашего похода, а я уже использовала магию на глазах у Пайка.

Говорю себе, что его смущение затмит остальное, что из-за ущемленного эго он забудет обо всем. А если нет, Пайк все равно ничего не видел, ведь и смотреть было не на что.

Я вдыхаю морозный утренний воздух. Лишь небольшая выбоина на пути, дальше все пойдет гладко. Так и будет.

Пайк зовет меня. Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь в лагерь. Пайк протягивает мне тарелку оладий с сиропом, и только сейчас понимаю, насколько проголодалась.

Я сажусь на брезент, а Пайк передает мне вилку. На руках у него грязь и царапины. Отставляю тарелку и пододвигаюсь к нему поближе.

– Ты ушибся?

Пайк, проследив за моим взглядом, показывает мне ладони. Он не прячет руки, и на душе у меня становится легче.

– Больше всего пострадала моя гордость, – признается он.

– Гордость, думаю, заживать будет долго. Давай хотя бы с руками помогу.

– Да нормально все, – говорит Пайк, но я уже ищу в рюкзаке аптечку. Достаю ее, бутылку воды и чистую футболку.

Снова сажусь на брезент, скрестив ноги. Пайк молча протягивает мне руки. Я смываю с его ладоней грязь, вытираю их насухо футболкой и разрываю антисептическую салфетку.

– Будет жечь, – говорю я.

Беру его руку и провожу салфеткой по порезам. Пайк судорожно вздыхает, и я мягко дую на его ладонь, чтобы унять боль. Я чувствую его взгляд на себе, но не поднимаю глаз. Обрабатываю ему и другую руку.

Кожа на его ладонях теплая и грубоватая. Когда я заканчиваю, Пайк не сразу отнимает руку. Он смотрит на меня странно, словно изучает, и мне отчего-то трудно дышать. Я стараюсь сидеть спокойно, даже когда ветер развевает волосы у меня перед глазами и подхватывает салфетку. Пайк, кажется, наконец понимает, что все еще держит свою руку в моей и медленно отнимает ее.

– Спасибо, – благодарит он, откашлявшись.

Поморгав пару раз, я возвращаюсь к действительности и отбрасываю все, что было между нами. Ничего и не было. Совершенно ничего.

– Без проблем.

Отношу аптечку в палатку, пару минут собираюсь с мыслями и возвращаюсь к Пайку. Мы молча завтракаем, слушая утреннее пение птиц и шум бегущей реки. День спокойный и тихий. Я бы хотела насладиться им, вдохнуть поглубже и знать, что сейчас мне нужно просто быть здесь.

Просто быть.

Но мысли мои беспокойны. Мне не терпится найти сову и поскорее покончить с этим.

– О чем думаешь? – спрашивает Пайк, глядя на меня поверх очков.

– О сове.

Он ставит тарелку на брезент и, откинувшись назад, смотрит на лес.

– Почему тебя так волнует эта сова? Вымирающий вид, я понимаю, но для тебя это будто что-то личное.

Ладони взмокают, но я напоминаю себе, что Пайк ничего не знает. Отставляю завтрак и кладу локти на колени, пытаясь выглядеть совершенно спокойной.

– Наверное, все вместе. Как ты и сказал, это вымирающий вид. Таких сов осталось очень мало в нашем штате. У меня сердце кровью обливается, когда думаю, что мы могли спасти ее. Но дело не только в этом. – Я замолкаю. Лучше сказать половину правды. – Прозвучит, наверное, бредово, но эта птица все время смотрела на меня. Она летала за мной по заповеднику и будто всегда знала, где я. Она всю неделю приглядывала за мной, и я хочу отплатить ей тем же. – Я пожимаю плечами.

Откидываю голову и подставляю лицо ветру. Я не говорю Пайку, что эта сова казалась мне дурным предзнаменованием. И всякий раз, когда она на меня смотрела, меня охватывал ужас. Редко, когда животные вызывают во мне такое чувство, но я отвечаю так, чтобы Пайк понял, насколько для меня важно найти сову.

– Вовсе не бредово. – Пайк молчит несколько минут, и я начинаю думать, что он больше ничего не скажет. Но он поворачивается, и взгляд его удивительно серьезен. – У меня еще один список.

Неожиданно. Может, я его не расслышала.

– Что?

– Помимо того списка, почему ты мне не нравишься.

– А, – отзываюсь я, не понимая, к чему он ведет.

– Список того, что мне в тебе нравится. И твоя любовь к животным занимает в нем не последнее место.

Я ошеломленно смотрю на него. Пайк никогда не бывает серьезным, и это мне в нем особенно не нравится, но сейчас в его голосе нет ни намека на шутку, иронию или издевку. Мы смотрим друг на друга, и я понимаю, что он говорит искренне. Более того, он выбрал то качество, которое я больше всего люблю в себе.

Вздрогнув, отвожу взгляд.

– Спасибо, – тихо говорю я, не смотря на него.

– Только ничего не подумай. Этот список короткий.

Пайк встает и потягивается. Рубашка задирается, оголив бледную кожу на животе и полоску волос, уходящую вниз.

Вниз.

Жар заливает шею, и я поспешно отвожу взгляд, надеясь, что Пайк ничего не заметил. Он мне не нравится… Меня вообще не должны волновать ни его списки, ни волосы на теле.

Я встаю, избегая смотреть на него, отвлекаясь на мысли о деревьях, о небе. И как же я рада, когда он говорит:

– Пошли искать твою сову.

Его слова будто музыка для моих ушей, и я почти забываю об увиденном.

Почти.

Я надеваю рюкзак-гидратор, кладу в карман батончик и иду к костру, у которого меня ждет Пайк. К сожалению, он решил искать сову не в своей милой пижаме, а в спортивных зеленых штанах и белой футболке.

Утро ясное. Тучи рассеялись, небо сегодня ярко-голубое, а воздух слегка морозный, но приятный. Деревья словно замерли, из леса доносятся звуки природы. Будь я совой, тоже сюда прилетела бы.

Солнечный свет льется сквозь ветви и усеивает поляну золотистыми пятнами. Я взываю к сове и прошу ее никуда не улетать.

«Мы уже рядом, – говорю ей. – Подожди нас».

– Готова? – спрашивает Пайк, и я киваю.

Он берет переноску с едой, достает из кармана компас и идет в лес.

– Я поведу, – быстро обгоняю его.

– У меня компас.

Пайк догоняет меня и идет рядом.

– А у меня координаты.

Он громко вздыхает, смотрит на меня пару секунд, а потом качает головой и жестом показывает идти первой.

– Как же с тобой нелегко.

Мне так и хочется сказать, что со мной куда легче, ведь я чувствую, где сова. Нам не нужно останавливаться, сверяться с картами, компасами и устройствами для отслеживания. Но я молчу и иду вперед.

– Я тщательно изучила карту по координатам и точно знаю, где сейчас сова.

– Как скажешь.

Мы идем в глубь леса, и наш лагерь остается позади. Здесь нет тропинок, и мы продвигаемся медленно, осторожно переступая через поваленные деревья и корни, папоротники и покрытые мхом валуны. Земля еще влажная от недавнего дождя, и чистый воздух наполнен травянистым ароматом.

Подъем в гору становится круче. Пайк идет позади, он дышит ровно и глубоко, и его дыхание успокаивает. Будто я не одна со своей проблемой, будто рядом тот, кто поможет справиться со всем.

Но это неправда, и надеяться на Пайка глупо. Мой отец показал, что обычный человек не захочет разделять тяжести жизни с ведьмой. Рано или поздно магия станет невыносимой для него.

Я все же прислушиваюсь к дыханию Пайка и звукам природы, и на мгновение представляю, что иду в поход с парнем, который мне нравится, а не которого я прокляла.

– Надо дать ей имя, – говорит Пайк, прерывая мои мысли.

– Кому?

– Сове. Мы не назвали ее, когда принесли в заповедник, но раз уж мы бродим по лесу в поисках этой совы, самое время дать ей имя.

Низкая ветка преграждает нам путь. Я приподнимаю ее и пропускаю Пайка, прежде чем опустить.

– Хорошая мысль, – говорю я. – Есть идеи?

Я обхожу Пайка и продолжаю подъем. Холодает, и мне становится зябко.

– Наша сова самец. Почему бы не назвать его Альфред? – предлагает Пайк – Мне всегда нравилось это имя.

– Не особо он похож на Альфреда.

Я прижимаю ладонь к пихте и делаю быстрый вдох. Толстая сероватая кора шершавая и неровная, глубокие борозды тянутся по всему стволу. Пайк подходит ко мне и делает глоток воды.

– Есть идеи получше?

«Дурной знак. Предвестник беды. Проклятая сова».

Но я не могу произнести эти прозвища вслух, поэтому предлагаю назвать птицу Сумерки.

– Как книгу? – спрашивает Пайк.

– Я скорее думала про время суток, но рада, что сначала ты подумал о книге. – Отстегиваю от рюкзака-гидратора трубку для воды и делаю большой глоток.

– Неплохая книга, – говорит Пайк.

Я едва не захлебываюсь водой.

– Ты что, читал «Сумерки»?

– Да. Я вырос недалеко от Форкс, поэтому решил проверить, из-за чего такая шумиха.

– И?

– Вполне заслуженно. – Он пожимает плечами и делает еще один глоток.

Я представляю, как Пайк поправляет на носу очки, увлеченно читая историю любви между вампиром и девушкой. Интересно, он читал книгу в своей милой синей пижаме? Теперь он кажется мне более мягким, чем я считала прежде.

Откашлявшись, отвожу взгляд. Это все еще Пайк. Высокомерный, язвительный, ненавидящий ведьм Пайк. Но впервые за эти дни я не понимаю, почему прокляла его, будто поход заставляет посмотреть на наши отношения в другом свете.

– Не ожидала от тебя, – говорю я.

Наконец отдышавшись, продолжаю подъем в гору.

– Сверишься с компасом? Мы все еще идем на северо-запад?

– Как ни странно, да. Ты не врала, когда говорила, что изучила карту.

– Не ты один хорошо подготовился.

Шум реки постепенно затихает, и я ускоряю шаг. Сова совсем близко.

– Ладно, вернемся к имени. Как насчет Макгаффин? – спрашивает Пайк.

– Макгаффин? Как сюжетный ход в кино?

– Он самый. Мы же отправились в поход только из-за улетевшей совы. Наша птичка – самый настоящий макгаффин.

– Ну и ну, – говорю я драматично. – Какой же ты все-таки ботаник.

– Классное же имя! Ты просто злишься, что сама не додумалась до него.

– Вряд ли сове понравится это имя, – с трудом произношу я сквозь прерывистое дыхание. Чем выше мы поднимаемся, тем сильнее сдавливает у меня в груди. Я замедляю шаг. – Наш совун довольно серьезный.

Я слышу, как Пайк спотыкается, и оглядываюсь, но он уже выпрямляется.

– Тут не на что смотреть, – говорит Пайк. – Он вполне может быть серьезным Макгаффином. Ему подходит это имя.

Я вздыхаю и качаю головой.

– Ладно, Макгаффин, так Макгаффин.

Колючие кусты царапают мне лодыжки, а дышать так тяжело, что в груди горит. Я останавливаюсь, перекидываю рюкзак вперед и роюсь в карманах в поисках ингалятора.

– У тебя астма? – спрашивает Пайк.

– Да.

Делаю два медленных вдоха из ингалятора и прячу его обратно.

– Я не знал.

– Откуда тебе было знать.

Как мало мы все-таки знаем друг о друге. Глупое соперничество на работе и пререкания не укрепляют отношения. Иногда мне кажется, что мы просто не хотим открываться друг другу, поэтому Пайк постоянно отпускает шутки, а я отмалчиваюсь. Но знаю, что за этой стеной есть настоящий Пайк, со своими страхами, надеждами, болью и мечтами, и было бы неплохо узнать его.

Но у Пайка нет причин показывать мне, какой он на самом деле, и я не осуждаю его. В конце концом это я его прокляла.

– Да, откуда, – тихо произносит растерянный Пайк.

Я снова проверяю связь с совой. Магия откликается, мощная, дрожащая от радостного возбуждения. Достаю телефон, увеличиваю масштаб карты и показываю Пайку.

– Мы вот тут, – говорю я.

– Ну и ну, Грей. Я впечатлен. Ты ни разу не заблудилась

Отвешиваю небольшой поклон и перевожу взгляд на деревья.

– Осталось только найти сову.

– Так, ищем старые гнезда и дупла. Уступы какие-нибудь. Скорее всего мы найдем Макгаффина где-то там.

– Хорошо.

Мы расходимся в разные стороны. Пайк достает бинокль и медленно продвигается сквозь лес, высматривая сову в деревьях. Я хочу сказать, что он идет верно, но молчу. Пускай сам найдет птицу.

Знаю где сова, но ищу в другой стороне, чтобы Пайк ничего не заподозрил. Я притворяюсь, что всматриваюсь в дупла и прищуриваюсь, чтобы разглядеть гнезда. Я иду неспеша. Лес таит в себе магию, которой больше двух столетий. Деревья поглощают ее частицы. Внезапно меня переполняет гнев и боль. Эти леса постепенно вымирают, а сколько исчезает животных и растений из-за вырубки.

Мы точно не знаем, почему северные пятнистые совы усиливают магию, возможно, потому что они предпочитают проводить дни и ночи в реликтовых лесах, которые пропитаны магией. Но если леса полностью вырубят, исчезнут и северные совы.

Спустя какое-то время я разворачиваюсь и неспеша иду к сове, чтобы дать Пайку шанс все же найти птицу. Он поворачивает в другую сторону, а я следую за нитью, связывающей меня и Макгаффина. Вот он, сидит в дупле высокой пихты.

Сова, не мигая, смотрит на меня огромными глазами. Судя по виду, Макгаффин нисколько не испуган и не удивлен. Он будто даже… доволен. Словно ждал меня.

– Привет, – тихо говорю, чтобы Пайк не услышал.

Макгаффин сидит в самом нижнем дупле. Я посылаю магию к нему и понимаю, что крыло у него стало еще хуже.

В груди начинает теплиться надежда, и ноющая боль пробегает по телу. Я нашла сову. Осталось только отнести Макгаффина обратно в заповедник и отвязать от него проклятье. И тогда смогу заняться его крылом.

– Пайк, – зову я, не сводя глаз с птицы. – Я нашла его.

Пайк подходит ко мне. Бинокль висит у него на шее на ремешке. Он заглядывает в дупло, и на его лице расплывается улыбка.

– Привет, Макгаффин. Рад тебя видеть.

Макгаффин смотрит на нас и наклоняет голову. И снова мне кажется, что он все это нарочно устроил.

Мы отходим, чтобы совун не чувствовал угрозы, но, кажется, беспокоиться не о чем. Он узнал меня.

– Красивая птица, – говорит Пайк, глядя в бинокль.

– Скорее заноза в заднице, – ворчу под нос и тут же извиняюсь.

Пайк смеется и опускает бинокль.

– Не будь он занозой, не стал бы таким отличным Макгаффином.

– Господи, как же ты гордишься этим именем.

– А то. – Пайк кладет рюкзак на землю. – Гениально же.

Сделав пару шагов в сторону, внимательно осматриваю дупло и сову. Макгаффин уютно устроился и выглядит счастливым и спокойным. Он смотрит на нас с интересом, но не подлетает. С таким крылом он вряд ли много охотился, но не выглядит ослабшим.

В заповеднике есть специальные инструменты для отлова, но дикий зверь сам себе на уме. Я могла бы применить магию, чтобы попробовать выманить совуна, но он уже показал, что мои силы на него не действуют. Он привык к ощущению магии и может сопротивляться зову.

Даже с раненым крылом Макгаффин может летать. Если почувствует угрозу, то улетит.

Но самое неприятное в другом. Мы с Пайком можем испробовать все что угодно, но выманить Макгаффина получится только, если он сам захочет вылезти из дупла. А если нет, все бесполезно.

– Итак, какой план? – спрашиваю я, ставя на землю рюкзак и прислоняясь к дереву. – Он хорошо устроился в дупле.

– Это да, – соглашается Пайк. – Заманим его в ловушку. Она довольно простая, чтобы не навредить ему, но это наилучший вариант, особенно если совун не охотился ночью. Почти все животные, домашние и дикие, любят еду, – говорит он. – Макгаффин ничем не отличается в этом от других.

– Отлично.

Пайк вынимает из рюкзака две плоские коробки и складывает их, затем протягивает мне несколько полотенец. На дно коробки он стелет полотенце и подпирает крышку палкой. Чем дольше смотрю на Пайка и его ловушку, тем сильнее ощущаю страх.

Проклятье в сове такое мощное и яркое, что я чувствую его даже отсюда. А Пайк стоит совсем рядом от заклятия, которое может обратить его в мага и охватить пламенем, как дерево в засуху.

С трудом сглотнув, пытаюсь сосредоточиться на настоящем моменте, отогнать образы Алекса и Пайка в огне. Нет никакого огня и пламени. Нет опасности.

Все хорошо. С Пайком все хорошо.

– Айрис? – спрашивает он и смотрит на меня. – Ты о чем задумалась?

– Ой, прости.

Ловушка почти готова.

– Отвлеклась немного.

– Так, соберись. Сейчас смотри внимательно.

Пайк открывает крышку переноски и хватает лесного хомяка. Зверек мечется в его руке, и после пары попыток Пайк наконец устанавливает ловушку.

Все это время сова смотрит на нас.

– Так, давай отойдем и посмотрим, голоден ли он, – говорю я.

Мы немного отходим и садимся за большим деревом. Так нам все видно, а Макгаффин почувствует, что ему ничего не угрожает. Конечно, совун знает, что мы здесь – он слышит нас, да и ему всегда известно, где я – и все же если он не почувствует угрозы, скорее выйдет за добычей.

Мы усаживаемся поудобнее, и Пайк наблюдает за Макгаффином в бинокль. Мы не разговариваем, и я про себя снова и снова прошу сову вылезти поесть. Но понимаю, что он смотрит не на хомяка, а на нас.

Спустя несколько часов мы понимаем, что птица не собирается вылетать из своего дупла, и я перевожу взгляд на Пайка.

– Еда его не интересует, – говорю слегка растерянно.

– Подождем еще.

– Макгаффин не человек. Если бы он хотел есть, давно бы уже съел хомяка. Дикие животные не оставляют «сладкое» на потом.

Пайк снова в надежде смотрит в бинокль, но совун не шевелится.

– Что ты высматриваешь?

– Не знаю, – напряженно отвечает Пайк. – Ты действуешь мне на нервы.

– А гляделки в бинокль помогают тебе успокоиться? – спрашиваю как можно тише, не желая спугнуть птицу.

Нам нужен новый план.

– Нет, но я хотя бы что-то делаю. Дай мне сделать по-своему, хорошо?

– Твой план не работает.

Пайк ничего не отвечает и продолжает смотреть в бинокль. Я тянусь, чтобы забрать его, но Пайк резко отдергивается и свирепо смотрит на меня.

– Это очень дорогой полевой бинокль с диаметром объектива в 42 миллиметра и увеличением в восемь с половиной раз. Не трогай его.

Он говорит о бинокле так, словно часто им хвастается, и это выводит меня из себя.

– Пайк, нам правда нужен новый план.

– Нормальный у нас план.

Пайк не двигается с места и даже не смотрит на меня. Он замер, наблюдая за Макгаффином, словно тот вот-вот прилетит к нам.

– Сама все сделаю, – говорю, вставая и отряхивая штаны.

Травы лежат у меня в рюкзаке, и я не стану рисковать и ждать, когда сова снова улетит. Ну уж нет.

Я беру полотенце, но Пайк хватает его за другой конец, встает и смотрит на меня.

– Ты издеваешься? Хочешь полотенце поперетягивать?

Пытаюсь выдернуть полотенце у него из рук, но Пайк сжимает крепче.

– Да, если придется. Зачем ты притащила меня сюда, если не собираешься слушать?

– А когда я говорила, что буду исполнять любой твой приказ?

Пайк дергает полотенце и оно выскальзывает у меня из руки.

– Я побольше тебя знаю о птицах, – заявляет он.

– Да, не зря штаны в универе просиживаешь.

Пайк уже собирается что-то ответить, когда сова издает пронзительный крик.

«Нет!»

Я бросаюсь к дереву, чтобы успокоить Макгаффина, заверить, что ему ничего не угрожает.

Но слишком поздно.

Совун вылезает из дупла, взмахивает крыльями и взлетает все выше и выше. Его крыло еще не зажило, и мне становится плохо, когда я понимаю, сколько же сил ему нужно, чтобы лететь.

– Нет! – Умоляю его вернуться.

Я бегу за Макгаффином, но в этом нет смысла. Мне не догнать его. Я тянусь к магии в нем, окутывая своей, делаю все, чтобы вернуть его. Показываю свой ужас и умоляю лететь обратно.

Но ничего не помогает.

Совун привык к магии, привык ко мне.

Он пролетает сквозь просвет в деревьях и исчезает из виду. Забрав мои надежды с собой.

В лагерь мы возвращаемся молча. Пайк идет чуть впереди, делая вид, что хочет уйти подальше, но я не против. В глазах щиплет от слез, и я не хочу, чтобы он видел, как плачу. Я не считаю, что слезы показывают слабость… нет. Но, когда плачу, чувствую себя ранимой и уязвимой, а такой я себя показываю немногим.

Уже темнеет, и видеть сложнее. Сумерки окутывают лес в пыльно-серые тона. Мы просто потратили целый день впустую. Я останавливаюсь, прислоняюсь к старой ели и плачу.

Мама всегда говорит, что надо хорошенько выплакаться и будет легче. Конечно, плач не поможет найти сову, но на душе и правда становится спокойнее.

Не знаю, сколько так стою у ели, но, когда вытираю слезы и иду дальше, ночной лес уже просыпается. Над головой бьют крыльями летучие мыши, стрекочут сверчки, а шаги Пайки давно стихли вдали. Я не осмеливаюсь искать его с помощью магии, ведь если она коснется его, он увидит звездный свет.

И тогда все поймет.

Но в нашем лагере больше не из чего черпать магию, и только у Пайка есть компас.

Я потерялась. Потеряла надежду. И потеряла сову.

Оглядываюсь и медленно вздыхаю. Нет смысла идти в лагерь – в темноте мне его не отыскать. Лучше остаться здесь и не отходить далеко от тропы, по которой мы шли с Пайком.

Я сажусь, прислонившись головой к дереву, и закрываю глаза. Корни ели извиваются по земле, обнимая и защищая. Мои глаза устали от слез. Я прижимаю руки к груди и выдыхаю, придвигаясь к ели.

Когда становится холодно, я окутываю себя магией. Тысячи мельчайших частиц устремляются ко мне, согревая. Наконец дрожь проходит, и я пытаюсь найти сову.

Чувствую Макгаффина и радостно выдыхаю. Слава богу, он все еще в лесу.

Наша связь по-прежнему крепка. Совун разрешает мне тянуться к его магии, чтобы я пришла за ним. Он не позволяет моей магии воздействовать на него, но хочет, чтобы я его нашла. Я сосредотачиваюсь на потоке. Птица километрах в тринадцати к северо-западу отсюда. Завтра нужно собрать вещи и идти дальше. Хорошо, что не очень далеко улетел.

Макгаффин жив и продолжает нести в себе злосчастное проклятье.

Теперь, когда я знаю, что с ним все хорошо, можно отдохнуть. Я прижимаюсь к ели, и, окутанная магией и убаюканная корнями, медленно погружаюсь в сон. И всего на мгновение чувствую умиротворение.

И вдруг:

– Айрис!

Дернувшись, открываю глаза и вглядываюсь в темноту.

– Айрис! – Голос звучит ближе.

– Пайк? – спрашиваю я полусонно и протираю глаза.

– Никуда не уходи. Я иду! – велит он.

В его голосе сквозит волнение, и я слегка улыбаюсь.

– Я здесь!

Наверное, Пайк думает, что я заблудилась и перепугалась одна в лесу.

Я слышу его шаги, вижу налобный фонарик, луч которого пляшет вверх и вниз. Свет падает на меня, и Пайк появляется рядом.

Он садится и окидывает меня взглядом.

– Ты не ушиблась?

– Нет, с чего бы?

– С того, что ты не со мной. Что произошло?

– Ничего. Я расстроилась из-за совы и решила остановиться, чтобы собраться с мыслями. Даже не заметила, как стемнело.

– Господи, Айрис, я перепугался до чертиков. – Пайк встает и проводит рукой по волосам. – Больше так не делай, хорошо? Если тебе нужно побыть одной, просто скажи.

– Прости. – Встаю и отряхиваю штаны. Они намокли, и я дрожу от холода. – Прости. Больше так не буду делать.

Пайк останавливается. Свет от его фонарика падает на меня и освещает деревья позади. Жаль, что я не могу разглядеть его, увидеть, как гнев и волнение искажают его лицо. Что-то во мне пробуждается, когда я вижу его напряженную позу, слышу взволнованный голос.

– Спасибо, что пришел за мной.

Пайк молчит, но я чувствую, что он смотрит на меня, на мое лицо.

– Рад, что с тобой все хорошо, – наконец говорит он.

И хотя вокруг темно, я опускаю взгляд, не зная, что сказать.

Я надеваю рюкзак и следую за Пайком. Мы идем молча. Добравшись до лагеря, Пайк сразу начинает разводить костер.

– Еще раз спасибо, – говорю я, нарушая молчание.

Пайк замирает и поднимает на меня взгляд. Выражение его лица сложно понять. Затем в нем что-то меняется, и он опускает глаза.

– Не за что.

– Я правда не хотела тебя волновать.

– Знаю, – уже мягче говорит Пайк, и его голос звучит не так напряженно, как раньше. – Похоже, мне не о чем было волноваться. Судя по всему, тебе было очень уютно там.

– Я почти заснула.

Пайк весело и громко смеется, и мне тоже становится хорошо.

– Ну еще бы.

– Люблю деревья, – говорю я. – В детстве всегда упрашивала родителей разрешить мне спать во дворе дома. Природа успокаивает.

– А в детстве ты часто волновалась? – Пайк отрывает взгляд от костра и смотрит на меня. Ночной свет тускло освещает его лицо.

– Да, – отвечаю, теребя край куртки. – Наверное. Я всегда ясно понимала, что могу многое потерять.

– Что именно?

– Всё. Семью, друзей, дом, здоровье. Всё.

Пайк возвращается к костру. Внезапно пламя оживает, и освещает его лицо теплым оранжевым светом. Отряхнув руки, он садится на брезент.

– И ты потеряла? – Он смотрит мне в глаза.

Я тяжело сглатываю.

– Да, – отвечаю я осипшим голосом, отчего мне неловко.

– Но жизнь продолжается. И каким-то чудом ты находишь в себе силы идти дальше.

Смотрю на Пайка, и мне кажется, что мы говорим уже не обо мне. Он откашливается и ложится на брезент.

– Деревья и правда помогают, – соглашается он и глубоко вдыхает.

Я не отвечаю, размышляю о настоящем и о призраках прошлого, о том сколько еще могу потерять. Интересно, о чем в ту ночь разговаривали Эми и Алекс? Об утрате или, может, только о магии?

– Вода тоже помогает. Реки, озера, дождь. Иногда даже помогает просто послушать, как вода льется из крана, – говорю я и смущаюсь.

Я опускаю взгляд, не желая видеть лицо Пайка. Мне страшно, что он превратит мою тайну, которую я никому не открывала, в шутку.

Чувствую, что он пристально смотрит на меня, и жар поднимается по шее, борясь с прохладой весенней ночи. Пайк глубоко вздыхает.

– Ты удивительная.

Я скорее чувствую его слова, чем слышу. Такое люди редко говорят. Это не фразы вроде «Ты клевая» или «Ты мне нравишься». Пайк произносит эти слова будничным тоном, словно они не имеют того значения, которое придаю им я, и это задевает меня еще сильнее.

– Это, можно сказать, комплимент, – небрежно говорю я, пытаясь успокоиться.

– Ты же понимаешь, что «необычный» – синоним слова «удивительный», да? – спрашивает Пайк, склонив голову набок.

Я смеюсь. Внезапно я благодарна Пайку за его непринужденность, за то, как он мгновенно разрядил напряженную атмосферу.

– Хочешь десерт? – спрашивает он. – Можем еще поджарить зефир.

– Давай. Только я сначала переоденусь.

Я иду к своей палатке, когда Пайк окликает меня.

– Айрис!

Он подходит так близко, что я ощущаю его дыхание. По рукам у меня бегут мурашки, и я замираю, чувствуя его близость.

– Это и был комплимент, – тихо говорит Пайк.

Мы стоим довольно далеко от костра, и я вижу лишь неясные очертания его лица. Но так даже лучше, ведь я не знаю, потеплел ли его взгляд, смотрит ли Пайк на мои губы. Хорошо, что он не видит, как всматриваюсь в его лицо, страстно желая разглядеть что-то.

Да, хорошо.

Не представляю, что сказать, да и не уверена, что мой голос прозвучит твердо, поэтому молча залезаю в палатку. Ощутив себя в безопасности, начинаю прокручивать в голове слова Пайка и пытаюсь понять, когда он превратился из того, кто постоянно достает меня, в того, кто ищет меня в лесу.

Вспоминаю о проклятье, из-за которого мы оказались в лесу, и меня жалит чувство вины. Пайк готовит для меня еду, ищет в лесу и считает удивительной. А я прокляла его.

Страх разливается по телу. Я тянусь к Макгаффину и проверяю, что мое проклятье надежно спрятано под его крыльями. Его магия устремляется ко мне, и, сделав выдох, я уговариваю себя насладиться десертом, хорошенько выспаться и завтра начать все заново.

Переодевшись в спортивный костюм, собираю волосы в пучок, хватаю плед и иду к Пайку. От костра исходит тепло. Пайк жарит зефир на веточке.

– Как раз вовремя, – говорит он и кладет поджаренный зефир между двумя печеньями с кусочком шоколада. – Симпатично вышло.

Пайк протягивает мне десерт, и я быстро проглатываю его, только сейчас понимая, как проголодалась.

Пайк делает десерт для себя и бросает на меня виноватый взгляд.

– Жаль, это были последние сладости.

– Завтра можно заехать в магазинчик и купить еще, – предлагаю я.

Укрываюсь пледом, чтобы согреться.

– Ты все еще хочешь, чтобы я пошел с тобой? – удивляется Пайк.

Я вдруг понимаю, что он, скорее всего, пошел бы за совой один, а у меня даже в мыслях не было идти искать птицу в одиночку.

– Да, – непринужденно отвечаю я. – Если хочешь, конечно.

– Хочу.

– Тогда договорились.

Я ложусь на спину и смотрю на звезды, мириады белых огоньков в темном океане. Иногда меня захлестывают эмоции – насколько же необъятна жизнь, какое же это чудо, что я здесь и сейчас. Сколько же магии во вселенной, простирающейся так далеко, что наши глаза не видят, а разум не может постичь.

Шуршит брезент, и Пайк ложится рядом. Я молча протягиваю ему плед, и он укрывает ноги. Ночь тихая и безмятежная, лишь костер потрескивает.

– А ты знала, что в космосе полная тишина? – спрашивает он, глядя в небо. – Там нет атмосферы, и звук не может распространяться. – Он замолкает на мгновение. – Иногда я думаю, каково это очутиться в такой тишине.

Удивительно, что Пайк вообще хочет оказаться в тишине. Он снова открывается мне с неожиданной стороны.

– Прекрасно, – говорим мы одновременно.

Я медленно поворачиваюсь к нему, а он ко мне. Отблески пламени пляшут на его очках, отбрасывая тени на лицо.

Пайк смотрит мне в глаза.

– Прости за случившееся, – говорит он.

– И ты прости. Не стоило мне отходить от тебя.

– Особого выбора я тебе не дал. – Пайк опускает взгляд, словно решает, сказать мне еще что-то или нет. Но все-таки ничего не говорит, и мы молчим.

Так проходит несколько минут. Я достаю из рюкзака батончик и осторожно протягиваю Пайку.

– Айрис Грей, ты что, предлагаешь мне свой драгоценный батончик?

– Да, – со всей серьезностью отвечаю я. – Своего рода оливковая ветвь.

– Я весьма тронут.

Пайк берет батончик, слегка коснувшись пальцами моей руки. Дыхание перехватывает. Я замираю и внезапно ощущаю свою руку, как никогда прежде.

Жест должен был стать шуткой, но Пайк смотрит на меня так серьезно, что внутри у меня все как-то странно сжимается. Я не опускаю руку, а Пайк нежно касается ее пальцами. В свете пламени вижу, как меняется его взгляд, как он смотрит на мои губы, словно спрашивая.

Вижу, как он с трудом сглатывает. Медленно берет батончик и отнимает руку. Холодный воздух лижет мне кожу.

– Уже поздно. – Пайк встает.

Я моргаю, приходя в себя. Пайк протягивает мне руку, чтобы помочь, но после недавнего я себе не доверяю. Встаю сама и беру плед.

Пайк убирает мусор и тушит костер. Он включает фонарик и провожает меня до палатки, освещая путь.

– Спасибо еще раз, – говорю я, не осмеливаясь смотреть ему в глаза. – За то, что пришел за мной.

– Не за что.

– Спокойной ночи. – Я расстегиваю палатку и проскальзываю внутрь.

Я ныряю в спальный мешок и укрываюсь пледом, под которым еще несколько минут назад мы с Пайком лежали и смотрели на звезды. Слышу, как он расстегивает свою палатку и готовится ко сну. Затем все стихает, остаются только звуки ночных обитателей.

И все же я прислушиваюсь. Интересно, Пайк заснул или лежит и думает о чем-то, как я сейчас? Даже в самые приятные дни я не могла успокоить свой разум, что уж говорить о тех, когда я зацикливаюсь на каждой мелочи до тех пор, пока мне не хочется закричать.

Пайк говорит, что в космосе полная тишина, звук не может распространяться там. Интересно, а с мыслями так же? Возможно ли подняться так высоко, чтобы мой разум просто… стих?

Закрыв глаза, я погружаюсь в видение, в котором поднимаюсь к небесам, мир становится все тише и тише, и внезапно все звуки исчезают.

Из палатки Пайка раздается шуршание. Он еще не спит или ворочается во сне? И вдруг слышу знакомый звук рвущейся упаковки. Закрываю рот рукой, чтобы не засмеяться.

Пайк Алдер ест мой батончик.

И отчего-то мне радостно на душе.

Я просыпаюсь от звука шагов Пайка, который ходит по лагерю и напевает что-то себе под нос. Зеваю и протираю глаза, но вспоминаю, что сова улетела, и меня охватывает паника. Я призываю магию и тянусь к Макгаффину, желая убедиться, что он рядом.

Магия выслеживает совуна, и картинка перед глазами становится все ярче и отчетливее. Я вижу, где он, и делаю глубокий вдох.

Он там, куда улетел вчера, и что-то подсказывает, там и останется. И будет ждать меня.

Выскользнув из спального мешка, собираю волосы в пучок. Наверняка выгляжу я не очень – волосы растрепаны, глаза уставшие. Но я никогда не стремилась очаровать Пайка, и не собираюсь сейчас начинать.

Когда я вылезаю из палатки, Пайк сворачивает свою. Он уже аккуратно сложил почти все вещи, и теперь вытаскивает палаточные шесты и складывает их на землю.

– С добрым утром, – говорит он, глядя на меня.

Мне очень хочется спросить, как прошел его ночной перекус, но я сдерживаюсь.

– С добрым утром.

Достаю пакет с мюслями и запихиваю горсть в рот.

– Это что? – спрашивает Пайк, бросив на меня взгляд через плечо. Он смотрит на пакет, и я едва сдерживаюсь от смеха.

– Домашние мюсли, – отвечаю и протягиваю ему завтрак. – Угощайся. Сара на целый год наготовила.

Пайк тут же хватает пакет, высыпает горсть мюслей себе на ладонь и возвращает пакет. Сара часто дает нам с мамой на работу что-то, приготовленное по очередному новому рецепту, и поэтому Пайк не раз пробовал ее выпечку.

– Господи, спасибо Саре, – говорит Пайк, прожевывая мюсли.

Я снова протягиваю ему пакет, и он насыпает еще горсть.

– Да, она замечательная.

Я вспоминаю о помолвке мамы, и меня переполняет такое счастье, что чувствую его всем телом.

– Мама и Сара обручились! – выпаливаю я, желая поделиться радостной новостью.

– Ого, круто! – восклицает Пайк, доедая мюсли. – Они отличная пара.

– Согласна.

Их отношения всегда выглядели такими гармоничными. Интересно, сколько мама и Сара были вместе прежде, чем поняли, что влюблены. Возможно, однажды они просто осознали, что не хотят прощаться. Это как разглядеть звезды в ночи – они всегда на небе, но увидеть их можно только в ясную погоду вдали от огней города.

Пайк смотрит на меня.

– Ты не против? – мягко спрашивает он.

Его голос звучит искренне, и я невольно широко улыбаюсь.

– Нет, я в восторге. Обожаю Сару. Такой счастливой я маму давно не видела.

– Сара так готовит, что любого осчастливит.

– Это приятное дополнение. Сара прекрасный человек. Жду не дождусь, когда она переедет к нам. Рядом с ней все становится ярче и светлее.

– Я встречал ее пару раз. Судя по всему, она и правда замечательная.

Мне нравится, что Пайк тоже заметил это. Он вообще замечает больше, чем показывает. Он более вдумчив, чем кажется. И зачем он скрывает эти качества? Почему мы считаем, что лучше иногда не показывать себя настоящих?

Пайк возвращается к своим делам, и я неожиданно понимаю, что поделилась с ним чем-то личным, своим счастьем, и он мог все испортить, отпустить дурацкую или едкую шутку, но ничего такого не сказал. Пайк порадовался вместе со мной, и для нас это большой и важный шаг.

– Пойду собирать вещи, – говорю я, спеша к палатке.

– Помощь нужна?

– Что-что?

– Да не удивляйся ты так.

– Вообще-то ты ни разу не предложил мне помочь в заповеднике, – напоминаю я.

– Это другое. На работе мы противники, поэтому какой смысл помогать тебе. Но сейчас мы союзники, у которых одна цель.

– Просто не верится, что ты назвал нас противниками и союзниками, – говорю я, вытаскивая рюкзак из палатки.

– Да? А по-моему, нам отлично подходит.

– Может, и так. Видимо, меня поражает, что ты такой.

Пайк смеется, и я чувствую что-то странное, будто гордость, что развеселила его. Отбросив эту мысль, продолжаю собирать вещи.

Пайк помогает мне сложить палатку. Мы осматриваем лагерь – вроде бы ничего не забыли – и идем к машине. Выйдя на тропу, я достаю воду. Пайк, вытащив из рюкзака телефон, включает его, и он тут же пищит несколько раз подряд.

– Сеть снова ловит, – говорит Пайк, глядя на экран.

Внезапно он меняется в лице. Выглядя обеспокоенным.

– Все хорошо?

– Да, просто… Черт, чувствую себя козлом. У меня вчера было свидание, а я совсем о нем забыл. Она написала мне кучу сообщений и два раза звонила.

Я всегда предполагала, что Пайк с кем-то встречается, но все же его слова выбивают меня из колеи. Делаю глоток воды, стараясь выглядеть равнодушно.

– Твоя девушка? – спрашиваю я.

Понятия не имею, если ли у Пайка подружка или нет. Вопрос вылетает так внезапно, что я не успеваю подумать.

Пайк прекращает печатать сообщение и смотрит на меня.

– Ты хочешь узнать, свободен ли я, Айрис? – спрашивает он, слегка изогнув губы.

– Нет. Зачем мне это?

– Не знаю, ты скажи мне, – веселится Пайк. Его пальцы все еще над клавиатурой, но он не печатает.

– Просто поддерживаю дружескую беседу.

Сделав еще глоток воды, продолжаю спуск. Я злюсь на Пайка за то, что он ничего не ответил, и на себя, что меня вообще это волнует.

– Хорошо, тогда спрошу по-дружески. Почему ты ни с кем не встречаешься?

Его вопрос мне не очень нравится, хотя он попал в самую точку.

– А с чего ты взял, что я ни с кем не встречаюсь? – спрашиваю я.

– Так я не прав?

Молчу.

– Нет, прав.

– Так почему?

– Не знаю. Наверное, думаю… что у меня ничего не выйдет, – отвечаю, надеясь, что Пайк не заметит, как глухо звучит мой голос. Я рада, что он идет позади и не видит моего лица. – Я не такая, как ты. Не могу просто сидеть с незнакомцем и болтать о том, о сем. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к человеку.

– Со мной же у тебя все получается.

– Но я не пытаюсь тебя очаровать, – возражаю я.

Пайк останавливается, и я оборачиваюсь.

– В этом твоя проблема.

– В чем этом? – раздраженно спрашиваю, желая сменить тему.

– Ты и не должна пытаться кого-то очаровать, это тебя должны очаровывать.

– Ты, помнится, говорил, что я не умею общаться с людьми.

– Вообще-то это не шутка. Ты умная и способная. Редко, когда встретишь такого интересного человека, как ты. А самое крутое, твоя лучшая подруга волчица. – Он замолкает. – Тебе не нужно даже пытаться.

Я смеюсь, но Пайк смотрит на меня таким взглядом, что замолкаю.

– Это тебя нужно очаровывать, Айрис, – медленно произносит он, будто хочет, чтобы я повторила его слова, будто мне очень важно понять их.

Опускаю взгляд, не зная, что ответить.

– Что ж, если когда-нибудь решусь пойти на свидание, буду иметь это в виду, – шутливо говорю я, но это правда. Я не забуду его слова.

Когда мы добираемся до машины, Пайк открывает багажник и начинает складывать вещи. Я вытаскиваю карту. Сев на капот, смотрю на экран телефона. Пайк подходит и устраивается рядом.

– Она не моя девушка. – Он наклоняется ближе, словно делится тайной.

Мне радостно, что он ждал все это время, чтобы ответить. Надеялся, что я снова спрошу его.

– Это было бы наше первое свидание.

– Не задалось у тебя первое свидание.

– Это точно, – смеется Пайк и заглядывает мне через плечо в карту.

– Как там интересно наш совун сейчас?

– Думаю, с ним все хорошо. Радуется, что обдурил нас.

– Ты слишком сурова к нему. Он же дикая птица.

Мне хочется ответить, что он бы тоже был суров к сове, укради она его проклятье. Тяжело вздохнув, откидываюсь назад.

Жаль, что я так мало знаю о проклятье. О нем написано очень мало. Я лишь знаю трагическую историю, которую мама рассказывала мне в детстве. Но как мое проклятье скажется на округе? Что оно сделает, если высвободится? В одном я точно уверена: проклятье обратит Пайка в мага, и это ужасно. Или спалит его дотла, что еще ужаснее.

Но что насчет остального?

Сердце начинает бешено колотиться, когда представляю себя на поле лаванды и диких цветов, пока Магический совет обходит семь раз вокруг меня. Мне хочется плакать, когда воображаю, как мама стоит в стороне и смотрит на меня с любовью, которую ничто не может поколебать.

Но ведь речь не только обо о мне, но и о Пайке и его родных, о всей округе, которую затронет проклятье.

Пайк достает свою карту, сравнивает ее с координатами на телефоне и изучает тропы. Спустя пару минут он указывает на карту и говорит:

– Вот здесь.

– Сколько туда ехать?

– Минут двадцать, но нужно сначала заехать в магазин и купить припасы. Я не рассчитывал, что поход затянется.

На меня накатывает тоска по маме, Зиме, заповеднику. Мне не терпится вернуть сову, снять с птицы проклятье и наконец почувствовать спокойствие.

Пайк заводит машину. Мы спускаемся по горе, слушая ту же музыку, что и два дня назад.

За окном пасмурно. Серость окутывает округу. Я прислоняюсь головой к окну, чувствуя приятный холод. Вскоре мы сворачиваем на стоянку, засыпанную гравием, и останавливаемся у небольшого деревянного магазинчика с покатой крышей. Вдалеке виднеются горы. Вот что мне нравится здесь. Если уехать подальше от города, даже рядом с обычными магазинами открываются прекрасные виды.

Пайк деловито заходит внутрь, сверяется со списком в телефоне и уверенно идет между рядами. Отыскав нужную вещь, он берет товар с полки, читает состав, сверяется со списком и аккуратно кладет в тележку.

Когда он находит зефир и печенье для десерта, я перекладываю их в свою тележку.

– Я заплачу, – говорю я.

Я выбираю еще несколько снеков, мы расплачиваемся и идем к машине.

– Ты не подождешь пару минут? Здесь хорошо ловит сеть. Хочу позвонить маме.

– Отличная мысль. Я тоже позвоню родителям.

Я отхожу от машины и начинаю расхаживать из стороны в сторону. На третьем гудке мама отвечает.

– Алло.

Ее голос звучит спокойно и счастливо – так же, как в день моего отъезда. Я так скучаю по ней.

– Привет, мам!

Как же здорово слышать ее голос.

– Айрис! Как я рада! Мы соскучились по тебе.

– Я тоже соскучилась. Как там у вас дела?

На заднем фоне слышится голос Сары, но я не могу разобрать, что она говорит.

– Ты как раз вовремя, – говорит мама. – Кассандра только что звонила.

Внутри у меня все холодеет. Ладони взмокают, а волоски на шее встают дыбом. Тошнота подкатывает к горлу, и мне кажется, что меня сейчас вырвет.

– Зачем? – спрашиваю я, собрав все силы, чтобы голос не дрожал.

– Она предложила помочь найти сову. Совет очень внимательно относится к усилителям магии. Кассандра сказала, раз она работает в округе, то может помочь.

Мысли путаются, я лихорадочно думаю. Все перед глазами кружится. Я тру виски, пытаясь сосредоточиться и подумать, но вижу лишь Кассандру, отнимающую у меня магию. Я рада, что при необходимости мне придут на помощь, но надеялась, у меня будет больше времени уладить все самой.

Сове ничего не угрожает, нет никакой опасности. Но если совет вмешается – всему конец. Они узнают о проклятье, и отдадут меня под суд.

Я молчу так долго, что мама спрашивает:

– Солнышко, все хорошо?

– Да, все нормально, – отвечаю я, но сердце бешено колотится, а голова кружится.

Даже после всего случившегося – после того, как моя лучшая подруга случайно убила своего любимого; а я потеряла папу и переехала в незнакомый город – я все равно не мыслю своей жизни без магии.

Я не хочу меняться, чтобы подстроиться под других, чтобы меня замечали, признавали и любили. Лучше проживу жизнь без любви, чем без магии.

– Как там у тебя с Пайком? – спрашивает мама, и я понимаю, что она беспокоится.

– Как ни странно, все хорошо, – отвечаю, пытаясь звучать буднично.

Она смеется, но ее смех звучит будто издалека.

Тогда на суде Эми я была вместе с родителями, и так крепко сжимала мамину руку, что у меня потом еще несколько дней болели пальцы. Когда Кассандра подошла к Эми, взяла ее за руки и отняла способность ощущать магию, они обе плакали. Мы с мамой тоже. Тогда я почувствовала уважение к Кассандре, которая никому не позволила сделать это с Эми. И сама решилась исполнить приговор.

Но я всегда считала, что Кассандра в тот день смотрела на меня с неприязнью, словно спрашивала, почему тогда на озере я ничего не сделала. Или она желала, чтобы на месте Эми оказалась я. Мне сложно осуждать ее, но я бы хотела, чтобы совет направил сюда кого-нибудь другого, а не ее.

– Что ж, насладись последним днем похода. Кассандра сказала, что пока практикуется, но завтра придет к вам на помощь. Я дам тебе ее номер на всякий случай. У нее какой-то новомодный телефон, который ловит спутниковую связь.

Благодарю маму и сохраняю номер Кассандры.

– Как там наша сова? – спрашивает она.

– Ей очень нравится, что я бегаю за ней, а в целом с ней все хорошо.

Мама вздыхает с облегчением, и я рада, что она любит Макгаффина.

– Отлично. Передавай от меня Пайку привет. Найдите уже нашу птичку и возвращайтесь домой.

– Обязательно найдем. Люблю тебя, мам.

Повесив трубку, слушаю хруст гравия под ногами. У меня еще есть время найти сову. Эта история не должна закончиться тьмой и голосованием, которое приведет к тому, что магия вселенной будет мерцать и тускнеть, а потом угаснет для меня.

Все закончится иначе. Я приложу для этого все силы.

Пока мы едем по узкой грунтовой дороге до нового привала, в небе собираются тучи. Еще только середина дня, но кажется, что уже сгущаются сумерки. Лес окутан серой пеленой. Я выпрямляюсь и смотрю вперед. Верхушки деревьев покачиваются на ветру.

– Интересный нас ждет вечер, – говорит Пайк, когда мы въезжаем на стоянку.

– Тебя не беспокоит погода?

– Да ладно, всего лишь дождь. Не сахарные, не растаем, – отвечает он, останавливая машину. – Проверишь, как там Макгаффин? А я выгружу вещи.

Не дожидаясь ответа, Пайк вылезает из машины и идет к багажнику.

Я открываю приложение на телефоне на всякий случай – вдруг Пайк смотрит. Закрыв глаза, нахожу нашу связь с совой и чувствую, как частицы соединяются в крепкую нить, ведущую к Макгаффину.

– Он все там же.

– Отлично. Нам где-то час идти в гору. Я уже тут бывал с отцом. У реки есть красивое местечко. Можем там разбить лагерь.

Я вылезаю из машины, надеваю куртку и бейсболку.

– Вы с папой часто ходите в походы?

– Стараемся, – отвечает Пайк. – Когда мама уезжает по работе, мы выбираемся на природу на пару дней.

Надев рюкзак и застегнув ремни, проверяю багажник – не оставила ли чего-нибудь.

– Поэтому ты решил стать орнитологом?

Пайк закрывает машину и надевает рюкзак.

– Да, – отвечает он, – отчасти. В детстве я часто проводил время на природе, а мой младший брат обожал птиц. Он всегда показывал на них и пытался понять, какая птица поет.

Мы идем к тропе. В лесу среди деревьев ветер завывает куда громче.

– Сколько лет твоему брату? – спрашиваю я.

Пайк слегка оступается, споткнувшись о корень дерева.

– В этому году ему было бы четырнадцать.

«Было бы четырнадцать».

– Пайк, прости, я не знала.

– Откуда тебе было знать, – повторяет он мои слова.

Его голос звучит спокойно, без всякой злости. Мы впервые говорим о чем-то важном и личном. Странно осознавать, что стажер, который вечно меня доставал и соперничал со мной, на самом деле такой многогранный человек со своей историей, трагедией и болью.

Конечно, Пайк всегда был таким, а я этого никогда не замечала.

– Да, откуда, – тихо отзываюсь я.

Дальше мы идем молча. Начинает накрапывать мелкий дождь. Надвигается буря. Может, стоит вернуться и найти укрытие? Но сова совсем рядом, да и Кассандра хочет присоединиться к нам завтра. Нет, я не хочу рисковать.

У нас только один день на поиски. Времени мало, и мне дорога каждая минута.

Я иду осторожно, глядя на землю. Корни и камни скользкие от дождя. Кассандре намного легче найти меня, если буду использовать магию, так что придется воздержаться от этого.

Не стоит и сову искать с помощью магии, но это занимает лишь пару секунд, и если Кассандра не ищет меня именно в тот миг, это не будет иметь значения. Но больше никаких усмирений пум или исцеления ран, на что уходит достаточно много времени.

Не знаю, умоляла ли Кассандра пересмотреть вердикт Эми или спокойно приняла его. Не знаю, пыталась ли спасти младшую сестру от ужасной участи или смирилась и исполнила свой долг. Но почему-то мне кажется, что Кассандра пришла бы в ярость, узнай она о моем проклятье. И даже не из-за его возможных последствий, а из-за того, что я видела, через что пришлось пройти моей лучшей подруге и все же решилась на такое. Кассандра дружила с моей мамой и была нам как родная, но все изменилось два года назад.

Не знаю, как смотреть Кассандре в глаза. Мне очень жаль, что ей и Эми пришлось пройти через такое, но как выразить это словами? Как сказать, что в ту ночь мне стоило прислушаться к интуиции и не ложиться спать?

Я не прислушалась, но ведь это не преступление, и поэтому ко мне отнеслись мягко, а к Эми – нет.

И все же понимаю: не важно, что Кассандра подумает о моем проклятье. Я совершила вопиющий проступок, и совет вправе наказать меня, как посчитает нужным.

«Еще не поздно», – говорю себе, цепляясь за эту мысль, потому что только так смогу идти вперед.

Когда мы добираемся до реки, дождь усиливается, и земля темнеет от влаги. Пайк не соврал – на берегу отличное место для привала. Мы раскладываем вещи. Деревья защищают нас от дождя. Я ставлю палатку и быстро заношу в нее вещи.

Пайк достает веревку, крепко завязывает брезент на четырех соснах и натягивает его. Постелив на землю плед, он гордо показывает на навес.

– Ну, как я подготовился? – спрашивает он.

– Неплохо, – признаю я.

Сова совсем близко, но горный склон здесь круче, да и камней с валунами много, так что выше нам не обустроить лагерь. И все же хорошо снова быть неподалеку от Макгаффина. В груди у меня горит надежда, и тепло разливается по телу, успокаивая бешено колотящееся сердце.

Прямо сейчас надежда – моя спасительная соломинка.

Пайк сооружает каменный круг и ухитряется развести костер под дождем.

– Впечатляет, что тут скажешь.

Нырнув под брезент, я устраиваюсь на пледе. Протягиваю руки к костру и согреваюсь.

– Набор для розжига, – говорит Пайк и садится рядом.

Он протягивает мне готовый бутерброд, который купил в магазине, и мы ужинаем под легкий стук капель по брезенту и шелест ветра в деревьях.

А… хорошо. Вот так сидеть рядом с Пайком.

– Мы раньше с папой всегда ходили в походы, – говорю, глядя на огонь. – Ему бы здесь понравилось.

– Вы хорошо ладите?

– Раньше да.

– Что случилось?

Отложив обертку от бутерброда в сторону, я откидываюсь назад и смотрю, как языки пламени тянутся к небу.

– В городе, где мы раньше жили, случилась беда, и мы с мамой решили, что лучше будет уехать. Папа согласился и помогал нам поначалу, но, когда все было сделано, он передумал и захотел остаться. И остался. Мама вскоре подала на развод, и с тех пор я не виделась с ним.

– То есть он отправил вас восвояси, а сам остался?

Я едва не вздрагиваю – столько отвращения слышится в голосе Пайка. Мне тут же хочется как-то защитить папу, оправдать его.

– Да, но мы и раньше переезжали. Он устал. Хотел обосноваться где-то, пустить корни.

– Но он же твой отец, – говорит Пайк, повышая голос. – Вы и есть его корни.

Я смотрю на Пайка, и все желание возражать испаряется, потому что он прав. Так и есть.

– Были когда-то.

– Он поступил мерзко. Мне жаль, Айрис.

– Спасибо.

Чувствую себя неловко и уязвимо. Подгибаю колени к груди, словно это поможет мне справиться с чувствами.

Ветер усиливается, и пламя костра начинает бешено плясать. Брезент колышется. Я собираю волосы в пучок, чтобы они не разлетались в разные стороны.

Река с шумом бежит через лес, и с новым порывом ветра в воду падает ветка дерева.

– Думаешь, мы здесь в безопасности? – спрашиваю я.

Выглядываю из-под брезента и смотрю на деревья. Верхуши яростно раскачиваются. Иголки и сосновые шишки летят на землю.

– Ветер, конечно, сильнее, чем обещали в прогнозе, – признает Пайк.

Надеюсь, с Макгаффином все хорошо. Надеюсь, он залез поглубже в дупло какой-нибудь старой ели и пережидает непогоду.

– Ты не ответил на вопрос.

Пайк смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Мы в безопасности.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, и в горле у меня все сдавливает. Знал ли он, что именно такой ответ мне и нужно было услышать? Понимает ли, что иногда меня переполняют сильное беспокойство и тревога?

С трудом сглотнув, я отвожу взгляд.

– Моя бабушка часто говорила, что услышать шум ветра, значит, услышать дыхание земли.

Пайк улыбается, ложится на плед и закрывает глаза.

– Мне бы понравилась твоя бабушка.

Могу представить, как Пайк и бабуля сидят за столом. Он постоянно валяет дурака и шутит, а она смеется. Сердце щемит. Бабушке бы пришелся по душе Пайк.

– Ты бы ей тоже понравился.

Она умерла за год до нашего переезда, и иногда в самые тяжелые минуты я благодарна, что она не видела неприглядных сцен между родителями и ей не пришлось собирать вещи и ехать через всю страну. Хотя уверена, ей бы тут понравилось. Она бы наверняка нашла здесь новый дом. Как же жаль, что она не с нами.

– Как звали твоего младшего брата? – тихо спрашиваю я.

Пайк молчит. Может, не расслышал из-за шума ветра и реки.

– Лео, – вдруг отвечает он.

– Красивое имя

Пайк кивает, глядя на костер.

– Да.

Воздух между нами словно заряжен током, и хотя бушует ветер, я думаю лишь о пространстве, разделяющем нас. Внезапно оно ощущается таким огромным. Я поднимаю взгляд. Пайк смотрит на меня. Мы глядим друг другу в глаза, но разум требует скорее отвернуться, спрятаться за стеной, которую я создала между нами.

Пайк слегка наклоняется, и я понимаю, что делаю то же самое. Хотя мне нужно отодвинуться от него.

В воздухе раздается громкий треск, и я резко отдергиваюсь. Огромная ветка падает на мою палатку.

Схватив фонарик, бегу туда. Ветер колотит меня со всех сторон. Я натягиваю капюшон и расставляю пошире ноги, чтобы не упасть. Ветер ревет так, что я не слышу, как ко мне подходит Пайк. Я подпрыгиваю, когда раздается его голос.

– Надо было сказать тебе не ставить тут палатку, – говорит Пайк. – Здесь слишком открытое место.

– Ну мы же не знали, что поднимется буря. – Я смотрю на верхушки деревьев, которые раскачиваются и сгибаются все сильнее. – Может, нам уйти?

– Я тоже думал об этом, но спускаться по темноте куда опаснее, чем оставаться в лагере. Лучше переждем здесь.

– Хорошо. – Я бросаю взгляд на свою палатку. – Твоя правда.

Несколько шестов сломаны, а верх полностью порван. Я пытаюсь поставить шесты обратно, но бесполезно. Ветер снова сбивает палатку.

Пайк весело смотрит на мои попытки, что расстраивает меня еще больше.

– Не смешно! – перекрикиваю я ветер. – У меня палатка сломалась, и ее уже не починить.

– Немного смешно.

Вздохнув, я сдаюсь. Даже если поставлю палатку, ветер снесет ее, и тогда я скорее всего разревусь.

– У нас вообще-то есть еще одна.

Пораженно смотрю на Пайка.

– Ты настолько подготовился? Взял еще одну палатку?

– Ты сейчас шутишь?

– В смысле?

Пайк показывает на свою палатку, и жар заливает мне щеки.

– А ты, оказывается, не так хорошо подготовился, да? – спокойно спрашиваю, хотя мне хочется кричать.

Ни за что не буду спать в одной палатке с Пайком Алдером.

– Да, вот я идиот. Не взял с собой запасную палатку.

Не обращая внимания на его слова, я перетаскиваю все вещи из палатки под брезент, где они не так сильно намокнут. Сажусь у костра и пытаюсь согреться. На лес уже опустилась темнота, и теперь я могу разглядеть Пайка только в свете костра.

– Посплю под брезентом, – говорю я.

– Ты, правда, лучше будешь спать здесь с дикими животными вокруг, чем в одной палатке со мной?

– Да, – отвечаю не слишком неуверенно.

Его палатка стоит у горного склона, и ветки на нее вряд ли упадут. Конечно, там куда безопаснее, но я не могу сдвинуться с места.

Пайк смеется и протягивает мне руку.

– Пошли, Грей. Пора уже ложиться спать.

Я смотрю на его руку, не зная, что делать.

Я люблю лес. И могла бы спать под навесом, если бы не буря. Я думаю о Кассандре и проклятье, и мне кажется, что моя жизнь потихоньку скатывается в пропасть. Нет, не хочу быть одна.

Нерешительно беру Пайка за руку, и он сжимает ее.

Он помогает мне подняться, и мы идем к его палатке. Вместе.

Пайк освещает фонариком путь и придерживает вход в палатку, чтобы я залезла. Его рюкзак стоит в углу, а спальный мешок разложен поверх пледа. В палатке тесновато, она явно предназначена для одного. Съежившись, сажусь в углу.

Пайк залезает следом, выключает фонарик и включает тусклый походный, ставит его посередине и застегивает палатку.

– Придется импровизировать, раз твои вещи промокли.

Пайк вытаскивает плед и раскладывает его, затем расстегивает полностью спальный мешок и стелет сверху.

– Спать будет не очень тепло, но места хватит на двоих. Ночь продержимся.

Я не шевелюсь и молчу. Пайк смотрит на меня.

– Хотя если честно, тут тесновато для двоих. Я могу поспать под навесом снаружи, – говорит он.

Но я не хочу оставаться одна, беспокоиться о проклятье, Кассандре и о том, что может случиться, если заклятие обрушится на округу. Не хочу думать об Алексе, той кошмарной ночи на озере и о том, что, вероятно, обрекла Пайка на такую же участь.

Конечно, я не могу ничего рассказать ему, но он хотя бы будет рядом, и я смогу отвлечься от невеселых мыслей.

Я сглатываю и поднимаю на него глаза.

– Не нужно спать под навесом.

– Нет?

Покачав головой, медленно пересаживаюсь на одеяло. Пайк приподнимает спальный мешок, и я ложусь на спину. Он устраивается рядом и выключает фонарь.

Ветер завывает, палатка дрожит. Деревья со скрипом раскачиваются, ветви пытаются противостоять буре. Раздается громкий всплеск, когда что-то большое падает в реку, и я подскакиваю.

– Все хорошо? – спрашивает Пайк.

Я киваю, хотя в темноте он все равно не видит меня.

– Айрис?

– Да, все хорошо, – отвечаю, стараясь говорить спокойно.

Теперь, когда Пайк так близко, я уже не могу забыть, что его жизнь висит на волоске, а он ничего не знает.

Он ничего не знает.

Что бы Пайк сказал, если бы узнал, что я прокляла его? Если бы посмотрела ему прямо в глаза и призналась, что я ведьма?

С ужасом понимаю, что мне хочется сделать это. Сказать слова, которые поклялась никому не говорить, и увидеть, как Пайк себя поведет. Как же я устала скрываться.

Но кроме Пайка, который делает мне десерт и ищет в темном лесу, есть и другой Пайк, который ненавидит ведьм, и я не могу открыть ему свое настоящее лицо. Он не поймет. Да и как мне его винить? Я создала ужасное проклятье для него, которое вообще не должна была писать.

Я прокляла его, и все же хочу, чтобы он понял меня.

Но это невозможно.

Дождь усиливается, барабаня по палатке так, что я вряд ли усну. Впрочем, и без дождя вряд ли мне удалось.

– Надеюсь, Макгаффин держится в такую бурю, – говорит Пайк, и мое сердце начинает бешено колотиться.

– А что такое?

– Дождь опасен для сов. Если у них намокает оперение, они не смогут летать, а значит и охотиться. Из-за мокрых перьев они могут умереть от переохлаждения.

Мне вдруг становится трудно дышать и в груди все сжимается, когда я представляю ужасы, которые могут произойти с Макгаффином, если не успею добраться до него вовремя. Без всякой на то причины я злюсь на Пайка. Он просто рассказал то, что вычитал из учебников, не задумываясь, как эти слова подействуют на меня.

– Ну уж нет, нужно спасти его, – я сажусь.

Оглядываюсь в поисках ботинок, но в темноте ничего не видно.

– Уверен, Макгаффин не пострадал, – заверяет меня Пайк. – Он же дикая птица и привык к дождю.

– Что? То ты надеешься, что с ним все хорошо в такую бурю, то говоришь, что он не пострадал, – тараторю я, чувствуя, как меня охватывает паника.

Я больше не могу находиться в тесной палатке рядом с тем, кто никогда не поймет.

– Так, успокойся, – говорит Пайк и садится. – Я просто так сказал. Уверен, что с Макгаффином все отлично.

– Ты не знаешь этого наверняка. – Я едва не захлебываюсь словами, отчего мне стыдно.

Мне необходимо увидеть Макгаффина, узнать, что он не пострадал, сидит спокойно в дупле и пережидает бурю. Не просто ощутить его с помощью магии и знать, что он никуда не улетел, мне нужно быть уверенной, что он спрятался в надежном месте и защищает проклятье, пока я не приду к нему.

Я шарю по полу палатки и наконец нахожу ботинки.

– Включи фонарь, – прошу я, пытаясь надеть обувь.

– Что? Зачем?

– Я иду за совой.

Мне все равно, насколько нелепо веду себя. Пайк не знает всего, и это не его вина, а значит мне придется делать то, чего он не поймет. Паниковать буду я, потому что Пайк не будет. Он думает, что я поступаю так из-за совы, но на самом деле – из-за него. В этом весь ужас правды.

– Ты шутишь, что ли? – спрашивает Пайк, шурша у фонаря.

Когда он наконец включает его, я уже завязала ботинки и хватаю куртку и телефон.

– Нет, – отвечаю я, ища молнию на палатке.

Пайк берет меня за руку и растерянно смотрит.

– Я не понимаю, – говорит он. В его голосе нет ни злости, ни раздражения, только печаль. Грусть.

Налетает сильный порыв ветра и яростно треплет нейлоновую ткань. Я надеваю куртку и дергаю молнию палатки.

– Тебе не нужно понимать. Но я все равно иду за совой.

– Это же бред, – уже раздраженно говорит Пайк.

– Тогда оставайся.

Включив фонарик, иду к навесу, где лежат мои вещи. Достаю из рюкзака налобный фонарик, включаю его и, спрятав телефон в карман, иду за совой.

Трещат деревья и завывает ветер, по капюшону хлещет дождь, а рядом бурлит река, но я не обращаю внимания.

Кажется, лесу нет конца и края. Повсюду папоротники, мох и кусты черники, по земле извиваются большие корни, лежат поваленные деревья. Природа здесь дикая и прекрасная.

Молния рассекает небо, и раздается гром. Я смотрю наверх. Свет фонарика не достает даже до верхушек деревьев и едва освещает путь.

Я медленно продвигаюсь вперед.

– Айрис! Подожди!

Оборачиваюсь. Пайк спешит за мной, свет от его налобного фонарика колышется вверх-вниз. Горло сдавливает, а в глазах щиплет. Хочется броситься навстречу этому свету и бежать, пока он не ослепит меня.

Но я стою на месте и смотрю, как Пайк пробирается ко мне под дождем. Наконец он подходит так близко, что я могу протянуть руку и дотронуться до него. Но, конечно, не делаю этого.

– Айрис, что ты творишь? – В голосе и взгляде Пайка сквозит гнев и растерянность.

– Мне нужно найти Макгаффина, – отвечаю я нервно.

Надо спешить. Я разворачиваюсь, не желая больше ждать.

– Зачем? Почему именно сейчас? – громче спрашивает Пайк, следуя за мной. – Он же птица. Он знает, как выжить в бурю. – Пайк говорит так, словно это очевидно.

– Не надо. Не надо идти за мной, чтобы просто сказать, какая я идиотка. Я и так это знаю.

Я иду быстрее. Рюкзак за спиной подпрыгивает вверх-вниз, когда я перескакиваю через корни и поваленные деревья.

– Я не говорил такого. – Пайк догоняет меня и идет рядом. – Просто хочу, чтобы ты поговорила со мной. Ты так погружена в свои мысли, что не замечаешь никого вокруг.

– Ага, может, я так погружена в свои мысли, потому что ты не особо погружен в свои, – говорю с досадой. – Ты можешь уйти, раз я не обращаю на тебя внимания.

Пайк вздыхает так громко, что я слышу даже сквозь шум ветра и дождя.

– Это несправедливо. Я же здесь, так? Я хочу быть здесь.

– А по голосу не скажешь.

я поскальзываюсь на камне, но быстро выпрямляюсь.

Пайк хватает меня за руку и поворачивает к себе.

– Потому что сейчас я зол. Злиться-то я могу? Ты ничего не объясняешь и просто убегаешь. В этом нет смысла. Буря усиливается. Нужно вернуться и переждать в лагере, а не идти куда-то по темноте. Но ты все делаешь по-своему, и вот мы стоим посреди леса, потому что ты так захотела.

Я тяжело дышу, глядя на него. Волосы у него прилипли ко лбу, капли дождя стекают по лицу. Губы и взгляд напряженные, и свет от моего фонарика отбрасывает резкие тени на его лицо. Очки залиты дождем, в волосах торчит крошечная веточка, которую мне до боли в пальцах хочется вынуть, но я сдерживаюсь.

Я убираю волосы со своего лица, чтобы лучше видеть Пайка.

– Ты злишься, но все равно пошел за мной.

Он раздраженно вздыхает.

– Ну… выбора у меня не было.

– Ты мог бы остаться в палатке.

– Нет, не мог.

Мне хочется спросить, почему посреди ночи, в бурю он пошел за мной. Хочу знать ответ. Но скорее всего это ерунда, и Пайк идет за мной из чувства долга, чтобы я не поранилась. Потому что считает, что одна я не справлюсь.

Наверное, все это ерунда.

Я отворачиваюсь и следую дальше. Ветер подталкивает меня в спину. Он настолько сильный, что кусты ежевики трясутся, и лес гудит от его порывов. Сова никуда не улетела. Наверняка из-за бури сидит в сухом дупле и спокойно пережидает непогоду.

Вспышка молнии освещает небо. Такая мощная, что я вижу ее сквозь кроны деревьев. Громыхает гром. Буря приближается, сотрясая землю.

Громкий треск разрывает ночь.

– Айрис, берегись!

Я не успеваю сообразить, что происходит, как Пайк хватает меня сзади и опрокидывает на землю. Он накрывает меня собой, и в ту же секунду падает огромная сосна. От удара дерева по земле, меня подбрасывает, и по телу проходит дрожь.

Что-то торчит из моего капюшона, и я медленно тянусь к нему. Огромная ветка нависает над Пайком и слегка касается моей головы. Мое дыхание учащается – дерево упало слишком близко. Если бы Пайк не оттолкнул меня, оно бы раздавило меня.

– Пайк? – тихим и дрожащим голосом зову я, но из-за ветра меня, наверное, не слышно. – Пайк?

Я вылезаю из-под него и свечу фонариком. С ужасом вижу, что Пайка накрыло ветками.

– Пайк! – Я подскакиваю к нему.

Он стонет, и мне хочется выдохнуть от облегчения.

Пайк медленно выползает из-под веток. Он весь в грязи, двигается неуверенно. Поправляет съехавшие очки и смотрит на меня.

– Чтоб ты знала. – Пайк прерывисто выдыхает и вытирает рукой лоб. – Я виню во всем тебя.

Поразительно, как быстро он все может перевести в шутку. Удивительно, но он совершенно не думает, чем это могло закончиться; не представляет, что мы могли сейчас лежать мертвыми под деревом, наши жизни обрывались бы за долю секунды.

– Прости, – дрожащим голосом произношу я, стараясь не поддаваться ужасу.

Сделав несколько глубоких вдохов, пытаюсь успокоиться, а ветер гудит, дождь хлещет, и мир погружен во тьму.

– Как ты?

– Сойдет, – отвечает Пайк. – Нет, ты посмотри на это наглое дерево! Оно же едва не свалилось на нас!

Меня так злят его слова, что хочется закричать.

– Господи, для тебя все шутки?

Я поднимаюсь и отряхиваюсь, хотя толку от этого никакого. Я вся перепачкана. Я чувствую, как грязь просачивается сквозь мокрую одежду и засыхает на лице.

– Нет, – отвечает Пайк, поднимаясь. Он поправляет рюкзак и налобный фонарик. Я щурюсь, когда он светит им прямо на меня. – В основном, нет.

– Тогда почему ты ведешь себя так?

– Потому что мир крайне жесток, и только смех помогает мне жить.

Никогда не слышала, чтобы Пайк говорил так печально. Он пристально на меня смотрит и ждет ответа.

Я опускаю глаза, съеживаясь под его взглядом и злясь на себя из-за этого.

Я ничего не говорю, и Пайк поворачивает к лагерю. У меня нет сил спорить. Весь путь я молча следую за ним, всякий раз вздрагивая, когда хрустит ветка или падает сосновая шишка.

Пайк кидает рюкзак под брезент, и я тоже. Взяв сухие вещи, иду к палатке. Мы с Пайком залезаем в нее и поворачиваемся друг к другу спинами, чтобы переодеться.

Стащив с себя мокрую одежду, я надеваю сухие штаны и медленно поворачиваюсь прежде, чем натянуть толстовку. Пайк снимает рубашку через голову. Он глядит в стену палатки, избегая смотреть на меня, даже когда мы полностью оделись.

– Готово, – говорю тихо я.

Не говоря ни слова, он приподнимает спальный мешок и ждет, пока я залезу, а потом забирается сам. Он отворачивается от меня и выключает фонарь.

Буря все бушует. Я стараюсь не обращать на нее внимания, говоря себе, что такая погода не пугает сову, что птица лучше к этому подготовлена, чем мы.

Я поворачиваюсь спиной к Пайку. Мы лежим совсем рядом друг к другу, но кажется, будто нас разделяет море тайн и обид, волнений и страхов, о которых мы не говорим.

Так много неизвестного.

– Спокойной ночи, Айрис, – произносит Пайк в темноте. И хотя он все еще расстроен, его голос немного успокаивает меня.

– Спокойной ночи, Пайк, – отзываюсь я.

Интересно, чувствует ли он то же самое, когда слышит мой голос?

Пайк пододвигается слегка ближе, и я решаю, что да, он чувствует то же самое.

Когда я просыпаюсь, сквозь палатку льется мягкий голубоватый свет. Ветер стихает, но дождь все еще идет, и его капли убаюкивающе стучат по нейлоновой ткани. Слышится спокойное, ритмичное дыхание. Точно! Пайк же спит рядом.

Медленно поворачиваюсь к нему. Он лежит лицом ко мне. Видимо, ночью перевернулся на другой бок. Левую руку он подложил себе под голову, а правую – мне на бедро. Впервые я вижу его без очков, и внутри у меня все сжимается. Пайк выглядит уязвимым, что совершенно не вяжется с образом того уверенного и язвительного парня, к которому я привыкла.

Выбившаяся прядь спадает ему на лоб, и я невольно тянусь к ней. Нежно заправляю за ухо. Кожа у Пайка теплая. Он слегка шевелится во сне, когда я пальцами касаюсь его лица.

В голове всплывают его вчерашние слова: «Мир крайне жесток». Интересно, какие тайны хранит Пайк, какие обиды и боль прячет за шутками и смехом? Возможно, наши секреты могли бы составить друг другу компанию?

Глупая мысль. Тайны на то и тайны. Мои таятся глубоко в душе, подальше ото всех.

Пайк открывает глаза, и я понимаю, что все еще касаюсь его уха. Резко отдергиваю руку, но поздно. Пайк смотрит туда, где еще секунду назад была моя рука, и переводит взгляд на меня.

– Я без очков почти ничего не вижу, но сдается мне, ты смотрела на меня, пока я спал, – сонно говорит Пайк осипшим голосом.

Во мне поднимается жар. Я смотрю наверх, на молнию палатки, на ботинки – куда угодно, лишь бы ни в его глаза.

– Ты совершенно неправильно понял, что произошло.

– Да ну? – Пайк тянется к очкам, лежащим рядом.

Надев их, он смотрит на меня, и вся его уязвимость рассеивается вместе с рассветом.

– Да, – говорю я. – Должно быть, тебе очень неловко.

Засмеявшись, Пайк переворачивается на спину и потягивается. Он выгибается, и у меня возникает чувство, что я тут лишняя. Наверняка Пайк обычно просыпается один. Возможно, не так много людей видели его таким, и очень странно, что именно я застала его в момент пробуждения.

– Мне редко бывает неловко, – говорит он, глядя на меня.

– Это еще один твой недостаток, – бросаю небрежно я, но мысли у меня мечутся. К такому Пайку я была не готова.

– Какая ты дерзкая по утрам.

Он садится. Я хочу возразить. Пытаюсь вести себя как обычно, чтобы он не ощутил перемен, не заметил, что я заново открываю его для себя.

Прошлой ночью меня захлестнула паника, и я помчалась посреди бури в лес, потому что ничего другого в голову не пришло. Но Пайк не оттолкнул меня, не бросил и не пытался остановить. Он шел за мной в темноте, сквозь сильный ветер и ливень, чтобы я не была одна.

Хотя злился. Хоть и не понимал ничего.

Пайк остался рядом в трудную минуту, но я хочу забыть об этом. Потому что он был очень добр и на долю секунды я задумалась, а каково это, когда тебя понимают и принимают такой, какая ты есть. Принимают полностью.

Хотя не уверена, что другого человека вообще можно принять до конца и понять, а если и можно, у Пайка точно не получится. Я воплощаю магию, которую он ненавидит всей душой.

Пайк выскальзывает из-под спального мешка, но я хватаю его за руку.

– Спасибо…За вчерашнее.

– Пожалуйста.

Он смотрит на меня несколько секунд и вылезает из палатки.

Я призываю магию и тянусь к сове. Выдыхаю. Проклятье мерно бьется в груди Макгаффина в такт его сердцу. Сейчас я понимаю, как же глупо было думать, что птица не сможет пережить бурю. Совы обитают в этих лесах много столетий и точно знают, как выживать в любую погоду.

Но мою тревогу не волнует, что глупо, а что нет. Ужас переполняет разум, сжимает сердце крепче, и в конце концов я больше не могу не обращать на тревогу внимание. За долю секунду что-то незначительное превращается в нечто всепоглощающее. В голове стоит такая плотная завеса тумана, что ничего не помогает: ни дыхание, ни счет, ни визуализация.

Вчера ночью я пошла за совой не потому что хотела, а потому что не могла иначе. Сейчас этот поступок кажется бессмысленным, но я не корю себя.

Одевшись потеплее, я беру мюсли, надеваю ботинки и вылезаю из палатки. Вдыхаю прохладный утренний воздух. После бури кажется, что природа посвежела и обновилась. Наш лагерь усеян сосновыми шишками и ветками. Река бурлит, вздымаясь от дождя.

Костер еще не разведен. Пайк копается в рюкзаке.

– Поешь, – говорю я, протягивая ему пакет с мюслями.

Он берет пакет и проверяет что-то еще в рюкзаке.

Позавтракав, я плотно закрываю пакет и отношу обратно в палатку. Подхожу к Пайку, чтобы обсудить наш план на сегодня, когда вдалеке раздается протяжный стон.

– Медведь? – спрашиваю я.

– Похоже на то. Какой-то он невеселый.

Пайк встает и надевает рюкзак. Мы вслушиваемся, но все тихо.

– У меня есть спрей от медведей, – говорит Пайк. – Макгаффин на том же месте?

– Да. Я проверила, когда проснулась.

– Отлично. Тогда за дело.

Мы покидаем лагерь. Каждый хочет идти первым и не желает уступать. Пайк подчеркнуто тяжело вздыхает. Нехотя протягивает руку и говорит:

– После тебя.

– Спасибо.

Пробираясь через лес, мы подходим к сове все ближе, и я чувствую, как напряжение понемногу отпускает меня.

Если сегодня не освобожу Макгаффина от проклятья и не верну обратно в заповедник, этим займется Кассандра. Но если она найдет его, сразу ощутит проклятие. Его невозможно не увидеть так же, как невозможно не заметить реку посреди пустыни.

– Ты все еще злишься из-за вчерашнего? – спрашиваю я Пайка, чтобы отвлечься от невеселых мыслей.

Мы углубляемся в чащу.

– Обиды тяжело носить в себе. Многие я стараюсь отпускать.

Я думала, он отшутится или перечислит все мои дурацкие поступки за вчерашний день, но Пайк отвечает искренне.

– И мой побег в ночь посреди бури не стоит того, чтобы об этом думать?

– Нет.

Мне хочется спросить, какие обиды он помнит и не отпускает, но я не спрашиваю.

– Ты считала, что поступаешь правильно. Я же не урод какой-то, чтобы доставать тебя из-за этого.

– Да? Ты доставал меня и за меньшее.

Пайк смеется – легкий смех звенит на ветру и исчезает в листве.

– Ты ко мне слишком строга. Иногда я делаю это ради тебя.

– Это что-то новенькое.

– Так и есть. Иногда ты так погружена в свои мысли, что на тебя больно смотреть. Ты словно застреваешь в петле и не можешь из нее выбраться. Но когда я задираю тебя, ты переключаешься на препирательства со мной. Для тебя это своего рода перезагрузка, и ты забываешь о своих беспокойствах.

Замедлив шаг, я оборачиваюсь. Не знаю, что сейчас чувствую. То ли я раздражена из-за его высокомерия и уверенности, что он так хорошо меня знает, то ли тронута его заботой. Наверное, и то, и другое.

– Прости, что на меня так больно смотреть, – говорю я, не представляя, как ответить на его заботу.

– Я не то имел ввиду.

Я смотрю Пайку прямо в глаза.

– Знаю.

Я иду дальше.

– И кто кого задирает, а?

Я собираюсь ответить, как вдруг в нос мне бьет резкий металлический запах. Запах магии, который ни с чем не спутать, но его не должно быть к глуши леса. Сердце начинает учащенно биться, холодный пот выступает на лбу и ладонях.

Магии слишком много.

Пайк ничего не чувствует. Запах должен быть куда сильнее, чтобы обычный человек уловил его, но на меня он обрушивается подобно огромной волне, и я утопаю в этом аромате.

Я спешу туда, где этим утром был Макгаффин. Запах становится сильнее с каждым шагом. Если Кассандра начнет искать сову раньше и опередит меня, тогда все кончено… Она узнает о проклятье, и я ничего не смогу сделать.

Кассандра отведет меня на совет, где меня будут судить за то, что пыталась обратить парня в мага. Хотя и не хотела этого, лишь пробовала справиться с тревогой и неуверенностью. Хотя и перестала испытывать неприязнь к этому парню.

«Он ненавидит ведьм», – напоминаю я себе. Я редко вспоминала об этом в последние дни. Пайк ненавидит ведьм, и я создала проклятье, чтобы обратить его в мага. Вот почему мы пошли в этот поход. Вот на чем я должна сосредоточиться.

Я следую за магическим ароматом, перепрыгивая огромные корни и пробираясь сквозь густые кусты ежевики. Я не обращаю внимания на дождь, бешено колотящееся сердце и вопросы, вертящиеся в голове.

Мы с Пайком пробираемся через чащу и выходим на полянку. Вдруг слышится знакомый рев, отдаваясь болью в ушах и эхом в груди.

Зверь очень близко. Слишком близко.

– Пайк?

Я замираю на месте и вытягиваю руку, чтобы он тоже остановился. В этот момент черный медведь впереди нас оглушительно ревет.

– Черт, черт, – тихо ругается Пайк, медленно снимая рюкзак.

Я смотрю на медведя. Мне страшно применять магию. Сначала нужно понять, что происходит. На спине у зверя большой ожог. Красная обгоревшая кожи и клоки паленого меха. Ожог серьезный. Рядом с медведем на земле разбросаны перья, коричневые, с белыми пятнами. Они все в крови. Я отшатываюсь, понимая, что произошло.

Крыло у Макгаффина еще заживает, и, вероятно, он не стал высоко залетать на дерево, чтобы облегчить себе охоту. Медведь посчитал сову легкой добычей. Мне становится плохо, когда я представляю себе их борьбу. Медведь получил сильный ожог – а в воздухе висит резкий запах металла, – только если Макгаффин пострадал. Он усилитель, и несет в себе много магии, которая при ранении выльется из раны. Вот почему медведь получил ожог, а воздух напитался ароматом магии.

Только так можно все объяснить.

Пайк не превратился в мага, а значит Макгаффин жив и продолжает нести в себе проклятье. Я тянусь к сове, следуя за связью через окутанные магией деревья. Птица совсем недалеко, и я выдыхаю с облегчением.

– Надо что-то делать, – говорит Пайк.

Медведь снова рычит и делает к нам шаг.

– Эгей! – кричит Пайк.

Он вскидывает руки над головой и выпрямляется в полный рост, пытаясь выглядеть как можно агрессивнее.

Так и нужно вести себя. Пайк делает все как надо, но медведь ранен, и я хочу помочь ему. Если приведу его к реке, вода смягчит ожог. Нужно попытаться.

Но тогда придется бежать. Если я поступлю иначе, это вызовет у Пайка подозрения. Ни при каких обстоятельствах он не должен увидеть магию.

Я хватаюсь за куртку и начинаю дрожать, словно от испуга.

– Не волнуйся, Айрис, – успокаивает Пайк, поверив в мой обман.

Я учащенно дышу, и Пайк нежно касается моей руки.

– Он не хочет навредить нам. «Просто ранен», – твердо говорит он.

«Иди за мной», – зову я медведя, отправляя магию зверю и уговаривая подойти ближе.

Медведь послушно делает шаг вперед, глядя прямо на меня. Пайк напрягается и достает спрей из кармана. Но поздно.

Я бегу, и медведь мчится за мной.

Мой план рискован. Я посылаю зверю как можно больше магии, убеждая, что хочу помочь. Но я убегаю, и инстинкты кричат животному напасть на меня, бежать все быстрее.

Медведь может легко меня догнать, и я окутываю его магией, давая почувствовать, что ему ничего не угрожает. Я ощущаю, как бьется его сердце, как лапы ударяются о землю. Он бежит неловко, заваливаясь на здоровый бок, но все же довольно быстро.

Я пробираюсь между деревьями, перепрыгиваю через кусты. Дождь хлещет в лицо, и мне трудно что-то разглядеть. Бегу на шум реки, мои волосы развеваются позади и на душе легко, словно и должна бегать по лесу с животными, которых обожаю. Словно ни проклятье, ни Магический совет, ни одиночество не тронут меня здесь.

Я всегда тщательно продумываю все, проверяю и перепроверяю свои списки, репетирую по ночам возможные разговоры, но я так старательно укладывала жизнь в четко очерченные рамки, что забыла самое главное: я такая же дикая и необузданная, как магия в моей крови, как звездная пыль в космосе, и потому я бегу.

Пайк кричит медведю, и его крик заглушает мое тяжелое дыхание. Он пытается отвлечь зверя на себя. Я чувствую, как медведь хочет побежать к Пайку, и посылаю еще магию, обещая, что скоро все закончится.

Пайк с криками бежит за нами, и я оглядываюсь на него. Он размахивает зажженной сигнальной ракетой над головой, пытаясь отогнать медведя. Картина такая нелепая, что мне хочется смеяться, хотя Пайк и сильно усложняет мне задачу. Я бегу быстрее, начиная задыхаться. Мне срочно нужен ингалятор.

Наконец впереди показывается река. Я обещаю медведю, что скоро ему станет лучше и вода облегчит боль. Подбежав к реке, отскакиваю в сторону, а медведь бросается в воду.

Он выдыхает с облегчением, а я сажусь на берег и пытаюсь отдышаться. Достаю из рюкзака ингалятор и дважды вдыхаю лекарство. Ложусь спиной на мокрую землю и закрываю глаза.

Пайк подбегает и падает рядом. Сигнальная ракета все еще горит в его руке.

– Да убери ее, – выдавливаю я, прерывисто дыша.

Пайк тушит ракету в земле и садится рядом, настороженно поглядывая на медведя. Зверь не обращает на нас никакого внимания и окунает обожженный бок в воду. Он поправится, рана заживет.

– Ты чем вообще думала? – гневно спрашивает Пайк, его лицо напряжено, а брови нахмурены.

– Не знаю… Я испугалась, – отвечаю, надеясь, что он поверит.

– Нельзя бежать от медведя! Ты же об этом знаешь! Он мог убить тебя! – Пайк осматривает меня, словно хочет убедиться, что медведь не ранил меня.

– Да у меня… все мысли из головы вылетели. Прости.

СЯ смотрю на Пайка, в его широко распахнутые глаза, полные беспокойства, и меня пронзает чувство вины. Он думал, что медведь нападет на меня.

– Прости? Айрис, да за тобой медведь гнался! Я думал… думал…

– Со мной все хорошо, – говорю я, глядя ему в глаза. – Я не пострадала.

– Не понимаю. Медведь мог легко догнать тебя.

– У него сильный ожог на боку. Кажется, это меня и спасло.

– Черт, Айрис, – произносит Пайк, проводя рукой по волосам. – Это было очень безрассудно.

– Да.

Мне тошно от того, что я чувствую себя неловко, хотя и побежала в надежде, что так Пайк себя и поведет – разозлится и будет ворчать, но ничего не заподозрит.

Я касаюсь его руки, и он переводит взгляд на наши руки, а потом медленно поднимает на меня глаза.

– Прости, – повторяю с искренностью.

Пайк смотрит на меня, и во мне горит желание подвинуться к нему, провести пальцами по его лицу, свернуться калачиком в объятьях. Я могла бы прижаться к нему, хотя разум и кричит отодвинуться от этого парня.

Могла бы.

Внезапно меня окатывает холодной водой, и я подскакиваю, а течение уносит момент нежности.

– Река выходит из берегов, – говорит Пайк и помогает мне встать.

Мы отбегаем подальше от воды, и я оборачиваюсь. Медведь вылезает на противоположный берег. Он смотрит на меня, понимая, что я для него сделала. Он благодарен.

– Нужно вернуться к лагерю и убрать вещи, иначе их унесет река.

В голосе Пайка все еще звучит напряженность и гнев, и я понимаю, что он расстроен и потрясен. Пайк молча идет к лагерю.

Я вспоминаю, откуда у медведя ожог, и замираю.

– До лагеря час идти, а нам нужно поймать сову. Ты же заметил совиные перья на земле? Макгаффин ранен.

– Мы ничем ему не поможем, если наши вещи унесет рекой.

Пайк уходит дальше от берега, и я нехотя плетусь за ним. Он не поймет, если я пойду искать сову в одиночку, а после случившегося с медведем нельзя, чтобы он начал что-то подозревать. Нельзя, чтобы стал догадываться о магии, которая повсюду здесь. Пайк знает, что я бы никогда не совершила такой ошибки и не побежала от медведя. Он знает, что я поступила бы иначе.

Когда я вспоминаю об ожоге и перьях на земле, внутри у меня все сжимается. Я отстаю, чтобы отыскать с помощью магии сову. Макгаффин совсем недалеко и несет в себе мое проклятье, поэтому я могу изучить его раны и посмотреть, насколько все плохо. Впрочем, для него сейчас куда опаснее хищники, чем раны. Макгаффин может погибнуть в любую минуту.

А если ему грозит опасность, то и Пайку тоже.

Я прислоняюсь к дереву, пытаясь дышать ровно.

Ладно еще, когда Макгаффин был здоров, а у меня в запасе оставалось много времени, чтобы вернуть его в заповедник, но сейчас он ранен и истекает кровью. Он легкая добыча для хищников, и я не могу рисковать. А в одиночку у меня ничего не получится.

Я пойду вместе с Пайком к нашему лагерю, возьму все необходимое и позвоню Кассандре. А если ждать нельзя, и раны совы слишком тяжелые, то отвяжу проклятье от птицы прямо в лесу, даже если Пайк будет рядом.

Я закрываю глаза и осматриваю Макгаффина, пропускаю через него свою магию. Его раны кровоточат, но сердце бьется ровно и дышит он спокойно. Пока он прячется в дупле, ему ничего не грозит.

– Держись, – шепчу умоляюще я. – Не умирай. Я иду к тебе.

Я догоняю Пайка, и он оборачивается на мои шаги.

– Как медведь вообще получил ожог? – спрашивает он скорее себя, чем меня. – Уже сутки идет дождь, а в лесу никого нет, кроме нас.

– Может, молния? – говорю я, надеясь, что мое предположение прозвучит убедительно. – Может, медведь стоял у дерева, когда она ударила?

Несколько минут Пайк молчит, и я уже думаю, что он не ответит.

– Может.

По его голосу, я понимаю, что он пытается собрать вместе все кусочки картины, которая выглядит совершенно бессмысленно. Но ее можно собрать только, если учитывать магию.

Пайк больше ничего не говорит, и наступившее молчание угнетает меня. Как бы мне хотелось знать, о чем он думает. Понимает ли он меня теперь чуть лучше? Кричит ли его разум, что все немного меняется, когда я рядом, а животные становятся спокойнее?

Скоро Пайк все узнает. Когда я позвоню Кассандре, меня отдадут под суд, и ему откроется тайна, которую я так старалась скрыть от него. Ото всех. Пусть и эгоистично, но эти последние минуты я хочу провести с Пайком, чтобы он смотрел на меня с интересом и удивлением.

Я все расскажу ему, когда сниму проклятье и мы вернемся в заповедник, когда его жизнь войдет в прежнюю колею, и ему ничего не будет угрожать. Расскажу все, и тогда он больше не будет смотреть на меня с интересом и удивлением.

Он вообще больше не будет смотреть на меня.

– Зачем ты размахивал сигнальной ракетой? – спрашиваю я, надеясь отвлечь его от мыслей.

– Хотел, чтобы медведь побежал за мной.

– Зачем? – удивляюсь искренне я.

Первой побежала я, а значит мне и иметь дело с последствиями.

– Не знаю. Толком и не думал тогда, но, наверное, не хотел, чтобы ты погибла.

Я догоняю Пайка и нежно касаюсь его руки. Он останавливается и смотрит на меня. Волосы у него прилипли ко лбу. Очки намокли от дождя, а в глазах читается усталость.

– Спасибо.

Я прокляла Пайка, а он пытался отогнать от меня медведя. Я так волновалась, что Пайк опасен для нас с мамой и никогда не задумывалась, как опасна для него я. Это его жизнь висит на волоске, а не моя.

– Ты не выглядела испуганной, – замечает он, пристально глядя на меня. – Когда бежала. Ты не выглядела испуганной.

– А как я выглядела? – спрашиваю я, смотря ему в глаза.

Я не отведу взгляд и не дам ему ни единого повода усомниться во мне.

– Ты была… свободная, – отвечает Пайк. – Дикая. – Он молчит и опускает взгляд. – Прекрасная.

Горло сдавливает, и я не могу вымолвить ни слова. Пайк не знает, что я ведьма, и все же говорит так, будто прекрасно понимает, кто я такая. Это пугает меня и сбивает с толку, но в то же время окрыляет.

Его слова западают мне в душу.

– Кажется, я так и не научилась бояться животных.

«Свободная. Дикая. Прекрасная».

– Кажется, не научилась, – отзывается Пайк.

Мы смотрим друг на друга еще несколько мгновений и продолжаем путь.

Река все больше выходит из берегов, и когда мы добираемся до лагеря, вода уже заливает мой рюкзак. Я ругаю себя – нужно было утром положить его в палатку. Рюкзак едва не уносит рекой, но я успеваю схватить его. Пайк складывает палатку и переносит вещи подальше в лес.

Я вдруг понимаю, что не закрыла рюкзак, и кое-что пропало. Видимо, упало в воду, когда рюкзак перевернулся. Я лихорадочно ищу травы.

– Нет!

В отчаянии вытаскиваю все вещи, отбрасывая их в сторону. В голове стучит, в глазах горит. Вытряхнув все из рюкзака, бросаю его и бегу к реке в надежде, что травы плывут по воде. Но их нигде нет. Лишь ветки и листья.

Смотрю на реку, не в силах смириться со случившимся и надеясь, что травы появятся передо мной. Они нужны мне, чтобы отвязать проклятье. Они смогли бы удержать заклятие.

А теперь их нет.

Запустив руки в волосы, я начинаю расхаживать из стороны в сторону. Успокаиваю себя тем, что с совой все хорошо, но перед глазами стоит образ горящего Алекса на берегу озера. Я представляю Пайка объятым пламенем, и из груди вырывается рыдание. Становится трудно дышать. Я достаю ингалятор из небольшого рюкзака, но лекарство не помогает, и дышать все так же тяжело.

Мне нужна помощь.

Я подбегаю к Пайку, который устанавливает палатку между двумя большими дубами. Здесь склон, и вода сюда не дойдет. У подножия деревьев заросли папоротника, яркие от капель дождя. По дубовой коре ползет бледный лишайник, карабкаясь все выше и выше. Хотела бы я просто наслаждаться природой.

– Пойду к началу тропы, – тараторю я. – Мне надо позвонить маме, но здесь не ловит сеть.

– Все хорошо? – спрашивает Пайк.

– Просто хочу сказать ей, что поход затянется на пару дней.

Пайк внимательно на меня смотрит, потом наклоняется и открывает рюкзак.

– У меня есть спутниковый телефон, – говорит он. – Позвони маме.

– У тебя есть спутниковый телефон?

– Конечно. Я же хорошо подготовился.

– Ты же не взял запасную палатку, так что я начала сомневаться.

Как же приятно шутить вместе с Пайком. Делать вид, что все хорошо.

Пайк смеется и качает головой. Он находит в рюкзаке телефон, включает его, и когда появляется сеть, протягивает мне.

– Спасибо. Сейчас верну.

Отхожу подальше, чтобы Пайк меня не услышал, и нахожу в своем телефоне номер Кассандры.

Сделав глубокий вдох, набираю.

Кассандра отвечает после третьего гудка. Связь не очень хорошая, ее голос звучит словно издалека и прерывается помехами. В глазах у меня начинает щипать. Раньше она была мне как родная, как старшая сестра, но после суда над Эми все изменилось, и услышав ее, меня захлестывают воспоминания и чувства, к которым я сейчас не готова.

– Кассандра Медоуз.

На секунду я теряю дар речи.

– Алло?

Откашлявшись, наконец говорю:

– Кассандра, это Айрис.

– Здравствуй, Айрис. Твоя мама сказала, что ты пытаешься найти ваш потерянный усилитель.

– Да, поэтому звоню, – признаюсь я, теребя край рубашки. – Сова ранена.

Я рассказываю о медведе, но умалчиваю о проклятье.

– Так вот почему энергия в горах изменилась, – говорит Кассандра. – В лесу ощущается большой приток магии. Видимо, он исходит от усилителя.

– Мне нужна твоя помощь. Думаю, птицу можно спасти, если отнести в заповедник, но я не смогла поймать ее.

Кассандра ничего не отвечает и разговаривает с кем-то.

– Ты далеко сейчас от совы?

До медведя мы шли час, а сова улетела еще дальше в лес, где нет троп.

– Часах в двух ходьбы.

– Если есть шанс спасти ее, надо попытаться. Но лучше подождать до утра. Ты далеко от птицы, да еще и дождь идет. Если пойдешь за ней сейчас, обратно придется идти в темноте.

– Нам некогда ждать. Боюсь, сова не переживет эту ночь. – Стараюсь говорить спокойно, но мне сложно. Мое тело дрожит.

– Мы не меньше тебя хотим помочь усилителю, но людьми рисковать не станем. После захода солнца по лесу очень сложно ходить, а в дождь еще сложнее. Подожди минуту, – говорит Кассандра и обращается к кому-то.

– Мы заколдуем птицу, – продолжает она. – Дотянемся до нее при помощи магии, которая вытекает из ее раны. Заклинание замедлит кровотечение и даст сове немного времени, если у нее и правда очень серьезные раны. Долго оно не продлится, но поможет пережить ночь. Утром ты сможешь пойти за ней, а я позже присоединюсь к вам.

Я с облегчением выдыхаю. У Кассандры больше опыта и сил, чем у меня. Если она говорит, что магией поможет сове пережить ночь, значит, так и есть.

– Утром сразу же пойду искать ее.

Я объясняю Кассандре, где мы устроили лагерь. Она находится в нескольких часах от нас, но она все равно придет к нам. Она поможет.

Я думала, что меня охватит ужас, когда Кассандра придет и ощутит проклятье в сове. Что испугаюсь того, что она со мной сделает. И мне правда страшно. Но я также чувствую облегчение. Кассандра поможет, и с Пайком все будет хорошо.

– Увидимся завтра, – прощается она и отключается прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Капли дождя стекают по моему лицу. Сжимая телефон, глубоко вздыхаю. Сегодня последний день – завтра к нам присоединится Кассандра и узнает о проклятье. Сейчас она далеко от совы и даже с помощью магии не увидит заклятия, но ощутит его, когда подойдет ближе.

Сегодня последний день, когда мама будет спокойно спать в счастливом неведении.

Сегодня последний день, прежде чем Пайк узнает о моей тайне.

Я подхожу к нему и отдаю телефон. Пайк любезно отнес мои вещи в новый лагерь. Я тянусь к рюкзаку и случайно опрокидываю его. Карманы я так и не закрыла, когда искала травы. С ужасом смотрю, как из рюкзака вываливается презерватив и падает прямо у ног Пайка.

– Я подниму! – Бросаюсь вперед, но уже поздно.

Пайк, вскинув брови, протягивает его мне.

– Это не то, что ты думаешь. – Выхватываю у него из рук презерватив и запихиваю обратно в рюкзак.

Глядя на Пайка, который едва сдерживает хохот, понимаю, что, наверное, вечно буду припоминать это маме. Сейчас я наверняка красная как рак. Я смотрю куда угодно, лишь бы не на Пайка.

– Да ну? – весело спрашивает он.

– То есть то, но это не мое, – запинаясь, отвечаю я.

У меня никогда не было серьезных отношений. Пару раз влюблялась, пару раз ходила на свидания, но после сегодняшнего я точно никого на найду, потому что умру от стыда.

– А чье это? – спрашивает Пайк, еле сдерживая смех.

– Может, закроем эту тему? Пожалуйста. – Я застегиваю рюкзак и убираю его в сторону.

– Как скажешь.

Пайк качает головой и смеется, а мне ужасно хочется снова взять телефон, позвонить маме и высказать ей все, что думаю. Но это подождет.

– Спасибо, – с трудом выдавливаю я.

Пайк перенес наши вещи довольно высоко, куда вода не достанет. Он даже расчистил место для костра. Здесь относительно сухо. Большой валун лежит у дерева, которое защищает нас от дождя, а рядом сложен каменный круг, похожий на мой дома.

Пайк промок насквозь. Волосы прилипли к лицу, и с них стекает вода. Он смотрит наверх и качает головой.

– Мы не успеем найти сову засветло, – говорит он, и я рада, что мы сменили тему разговора.

– Не успеем.

Мы переглядываемся. Почему, когда он смотрит на меня так серьезно, внутри все сжимается? Почему, когда он задерживает на мне взгляд, мое сердце начинает биться чаще?

– У меня в запасе еще один день, – замечает Пайк.

– А ты не пропустишь свою передачу по телевизору? – спрашиваю я.

Пусть наши отношения станут прежними, пусть обыденность смягчит мои тревоги и волнения.

Пайк не смеется и не бросается колкостями. Но пристально на меня смотрит.

– Нет. Я ничего не пропущу.

И вдруг мне больше не хочется наших прежних отношений. Никакой обыденности. Его слова заполняют пустоту внутри меня и сглаживают острые углы. Я не ожидала ничего подобного.

Это не магия по определению.

Но может быть, как раз она и есть.

Дождь прекращается. Ветер стихает, и его завывания превращаются в нежный шепот, под который уютно засыпать. Костер скоро погаснет. В ночи вспыхивают темно-янтарные язычки пламени.

Раз десять, наверное, я проверила Макгаффина. Он сидит на прежнем месте. Его сердце бьется ровно. Проклятье ждет.

Я снова и снова повторяю, что надо отбросить плохие мысли – Макгаффин выживет. Магия Кассандры очень мощная – намного сильнее моей, – ее заклинание поможет совуну пережить ночь. И все же я постоянно проверяю его, и каждый раз с ним все хорошо, как и обещала Кассандра.

Я чувствую легкое притяжение в магии между мной и Макгаффином, словно он знает, что я здесь. Словно верит, что я скоро приду. Он ждет меня.

– Айрис? – спрашивает Пайк, и магия рассеивается в ночи, а связь с совой прерывается.

– Прости, что ты говорил?

– Где ты только что была? Ты выглядела так, словно вошла в транс.

– Просто задумалась, – говорю я, возвращаясь к действительности. К парню рядом со мной.

Я смотрю на Пайка. Пламя отражается в его очках, отбрасывая теплый рыжеватый свет на лицо. Мне хочется рассказать ему о проклятье и посмотреть, как он сложит всю мозаику. За время нашего похода Пайк много раз удивлял меня и я надеюсь, что это продолжится. Может, я расскажу ему, кто я такая, и он примет мою тайну. Примет меня.

А вдруг мама права? Что если его шутки и колкости ничего дурного не значат? Но я вспоминаю его напряженный взгляд и жестокие слова об Эми, и понимаю, что с ведьмами его связывает нечто очень плохое.

– Вот бы и мне как-нибудь задуматься и затеряться в твоих мыслях, – говорит Пайк, и я смеюсь.

– Поверь, тебе не особо понравится.

Он протягивает мне веточку, и когда касается пальцами моей руки, во мне все дрожит.

– Держи. Вдруг поможет.

– Это что?

– Желание. Мой брат как-то в походе придумал этот обряд. Когда костер будет догорать, загадай на веточке желание и брось ее в пламя. Желание сгорит. Одну его часть подхватит ветер, а другая превратится в пепел.

Как же этот обряд похож на мой ритуал, когда я предаю земле все ненужное. Слезы подступают к горлу. Пайк загадывает желания, а я создаю заклинания. Такие ли мы разные, если подумать?

– Хороший обряд, – шепчу я.

– Мне он тоже нравится. Может быть, прогонит твои навязчивые мысли.

– Может быть, – с трудом произношу я.

Пайк держит свою веточку перед собой.

– Ладно, закрой глаза и загадай желание.

Послушно закрываю глаза и сжимаю веточку. Я желаю завтра утром найти сову и снять с нее проклятье. Желаю, чтобы никто не пострадал, ни Пайк, ни эти земли, которые люблю всем сердцем. Я так сильно хочу, чтобы мое желание исполнилось, что веточка дрожит в руке.

Открываю глаза. Пайк смотрит на меня.

– Готова?

Киваю. Пайк считает до трех. Мы бросаем веточки в костер, и смотрим, как наши желания превращаются в дым и пепел. Обряд приятный и успокаивающий, хотя и не исцеляет так же, как мой ритуал.

Я наклоняюсь ближе к костру и грею руки у затухающего пламени. Последний всполох гаснет, и остаются лишь тлеющие угли с нашими желаниями.

– Завтра рано вставать. Может, пойдем спать? – спрашивает Пайк.

От костра поднимается дым, и я смотрю, как он клубится, закрывая от меня Пайка, а затем рассеивается. Я встаю.

– Могу переночевать снаружи, если хочешь, – предлагает Пайк и гасит водой угли.

– Нет, мне спокойнее с тобой, – признаю я, хотя меня и наполняет тревога, когда мы идем к палатке.

Пайк освещает путь фонариком впереди. Он расстегивает молнию и пропускает меня. Потом залезает сам и включает тусклый свет, и отчего-то в палатке кажется еще теснее.

Мы отворачиваемся и переодеваемся в сухую одежду. Пайк приподнимает спальный мешок, и я ложусь на плед. Наконец перевожу на него взгляд и с разочарованием вижу, что он в спортивных штанах, а не в пижаме.

– Почему ты не надел пижаму? – спрашиваю я, ведь она такая милая.

– К сожалению, она на пережила моего падения, – сетует Пайк. – Ткань тонкая.

– А. – Я едва сдерживаю смех, вспомнив, как он плюхнулся тогда лицом вниз. – Тебе надо купить новую пижаму.

– Уже. Пока мы закупались в магазинчике, я заказал ее в интернете.

– Ну еще бы.

Пайк выключает фонарь, и я укутываюсь плотнее, размышляя, как приятно было бы спать на природе без Пайка Алдера. Каждой частичкой ощущаю, насколько он близко, насколько легко дотронуться до его руки. Спальный мешок слегка приподнимается при каждом его вдохе, и каждый его выдох заполняет пространство между нами и ждет, пока я вдохну. Вдохну его.

И я вдыхаю.

– Ты скучаешь по папе? – вдруг спрашивает Пайк.

Когда мы лежим вот так в темноте, и Пайк не видит моего лица, не может разглядеть моих эмоций, мне хочется сказать то, о чем обычно молчу. Может, для этого у нас и осталась эта последняя ночь. Сказать все, что мы хотим, окутать слова темнотой и передать друг другу.

– Да, но лучше бы не скучала.

– Почему?

– Потому что он причинил нам столько боли и не стоит того.

Пайк ворочается, и спальный мешок скользит. Я лежу неподвижно. Если сделаю глубокий вдох, наверняка, наброшусь на него.

– Справедливо, – тихо замечает Пайк. – Но ты скучаешь ради себя, а не ради отца.

– То есть?

– Это своего рода скорбь. Ты скорбишь, потому что твоих любимых больше нет, потому что они далеко, потому что ты никогда их не увидишь. Тоска по кому-то – это часть скорби.

– Но я не хочу скорбеть по тому, кто бросил меня.

– Не скорби, потому что он ушел, – говорит Пайк. – Скорби, потому что оказался таким козлом.

Я едва сдерживаю смех. Неожиданно услышать подобное в таком деликатном разговоре.

– Мне нравится эта идея.

– Тут главное, с какой стороны посмотреть. Как говорят.

Пайк замолкает, и я уже думаю, что он закончил свою мысль, как вдруг:

– А по мне ты бы когда-нибудь скучала?

– А ты что, куда-то собираешься? – непринужденно спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

– Я серьезно.

Смотрю наверх, хотя ничего и не вижу. Горло сдавливает. Мне страшно задавать вопрос. Делаю вдох.

– А почему ты хочешь, чтобы я скучала по тебе?

– Потому что ты особенная, Айрис. Ты необычная и удивительная, и мне страшно хочется узнать, о чем ты думаешь.

– Ни о чем хорошем, – небрежно говорю я, пытаясь не обращать внимания, что его слова волнуют меня, что сердце начинает учащенно биться, а разум шепчет, что таких прекрасных слов мне еще никто не говорил.

– Да, ты и правда всегда думаешь о чем-то плохом, – соглашается Пайк и натягивает спальный мешок до подбородка.

– Какой ты наблюдательный.

– Это правда. Но я заметил не только это.

– Да ну? И что же ты еще заметил? – весело спрашиваю я.

Весело – это хорошо. Весело – это безопасно.

Пайк поворачивается ко мне. Воздух раскаляется, и я наконец делаю тот самый вдох, наполняю им легкие, надеясь, что Пайк не поймет, как я напряжена и как тяжело мне сдерживаться.

– Ты всегда все перепроверяешь по два раза, а иногда и по три. Ты расхаживаешь из стороны в сторону, когда нервничаешь. Прижимаешь ладонь к груди, когда волнуешься о чем-то. Каждое утро добавляешь витамины в кофе своей мамы, пока она не видит. Собираешь волосы в хвост, когда водишь посетителей по заповеднику, но в остальное время распускаешь их. Когда Сара приносит пончики, ты ждешь, пока возьмут все остальные, даже я, а потом уже берешь сама. Твой любимый цвет зеленый. А когда я говорю что-то раздражающее тебя, ты смотришь на меня так, как не смотришь ни на кого. Поэтому я постоянно вывожу тебя из себя, чтобы ты смотрела на меня так особенно, как ты смотришь только на меня особенно.

Мое сердце бешено стучит, а в голове проносятся его слова.

– Пайк. – Медленно переворачиваюсь на бок, так близко к нему, что чувствую его дыхание. – Мы с тобой прекрасно знаем, как ты можешь бесить.

– Просто я всегда прав, и тебя это выводит из себя, – серьезным тоном говорит он, что не вяжется с его словами.

– Согласилась бы с тобой, – тихо произношу я, – если бы ты был хоть иногда прав.

Пайк смеется почти неслышно, но я чувствую его смех.

– Знаешь, в чем дело. Ты постоянно то витаешь в своих мыслях, то волнуешься о чем-то, но все равно в тебе есть что-то родное, чего я не встречал в других. Не знаю, как это описать, – говорит Пайк и замолкает.

Мне страшно шевелиться, страшно дышать, страшно говорить. Страшно прогнать это мгновение, словно я впервые вижу себя, словно Пайк держит зеркало, и за всеми страхами я нахожу в нем себя.

– Непринужденная, – говорит он о девушке, которой я никак не могу быть. – Ты непринужденная.

Пайк касается моего лица, медленно проводит пальцами по губам. Я судорожно вдыхаю, и понимаю, что идея очень плохая, хуже было только проклятье.

Зажмурившись, приоткрываю губы. Каждой частичкой ощущаю его прикосновение, тело оживает, когда Пайк проводит пальцами по моему подбородку, спускается к шее, а потом отстраняется. В темноте все обостряется, каждый звук, каждое прикосновение, и меня сводит с ума его близость. Я беру его руку и прижимаю к своей талии. Несколько секунд мы лежим неподвижно, слушая шум ветра, реки и наше дыхание. Затем Пайк притягивает меня к себе и касается губами моих губ.

Пайк целует меня медленно, гладит по спине и запускает руку в волосы. Мне нужно отстраниться, рассказать о сове и проклятье. Он должен решить, хочет ли целовать ведьму или нет. Но я лишь прижимаюсь к нему сильнее.

Либо я сниму проклятье и все исправлю, либо нет и все испорчу, но сейчас не хочу, чтобы эти мгновения были связаны с проклятьями и магией. Эти минуты только наши, а утро еще не скоро.

Сегодня ночью я могу побыть девушкой, целующей парня, который ей нравится, а не ведьмой, целующей парня, которого она прокляла.

Я слегка приоткрываю губы. Пайк выдыхает, и звук пронзает меня. Он переворачивает меня на спину. Я беру его лицо в руки, нащупываю очки и замираю.

– Подожди, – говорю я.

Пайк отстраняется.

– Все хорошо?

– Включи, пожалуйста, фонарь.

Он включает тусклый свет, который мягко освещает палатку. Пайк сидит на корточках, глядя мне в глаза. Его дыхание учащенное. Я сажусь на колени перед ним, рассматриваю его при свете.

– Все хорошо? – снова спрашивает Пайк. В его голосе звучит нежность и волнение.

– Да. Я хочу посмотреть на тебя без очков. Увидеть тебя по-настоящему.

Пайк берет меня за руки и подносит их к своему лицу. Медленно я снимаю с него очки и откладываю их в сторону, ни на секунду не отрывая от него взгляда. Пайк моргает, но смотрит на меня. Удивительно, насколько уязвимым он выглядит. Никакого высокомерия, колкостей, идеально сидящих футболок или стильных очков.

Просто Пайк. Искренний, открытый и прекрасный.

У меня перехватывает дыхание. Я нежно провожу пальцами у его глаз и прижимаюсь к его губам. Он обхватывает руками мое лицо и страстно целует. Выключает фонарь и укладывает меня на спину, целуя мне шею.

Когда он проводит пальцами по моему животу, по телу бегут мурашки. Мне хочется стянуть штаны и сблизиться с Пайком так, как не сближалась ни с кем, но глупая надежда говорит подождать – а вдруг Пайк выберет меня и магию. Вдруг я все еще буду ему нужна, когда он узнает.

Я прижимаю его руки к талии и выгибаюсь ему навстречу, сильнее целую его, пытаясь забыть, что ждет меня на рассвете. И что бы сейчас ни происходило, надеюсь, завтра оно не исчезнет.

Кажется, где-то совсем рядом ухает сова, но, возможно, это просто ветер играет со мной. Или мой разум.

Я накрываю нас спальным мешком. Пайк обнимает меня за талию и целует, а наш мир сжимается до крошечной точки в бесконечной вселенной.

И на мгновение я забываю обо всем.

Когда я просыпаюсь, Пайка рядом нет. Слышится пение птиц, сквозь палатку пробивается тусклый свет. Занимается рассвет, и с новым днем возвращаются мои тревоги и страхи. Мысли о страшных последствиях, если я не справлюсь.

Но возвращается и надежда. Горячая надежда.

Я слышу Пайка. Как жаль, что я не видела его, когда он проснулся, уставший, сонный и без очков. У меня перехватывает дыхание, и я тянусь к сове. Мне нужно почувствовать биение ее сердца, ощутить проклятье и узнать, что со вчерашнего вечера ничего не изменилось.

Да. Макгаффин ждет на прежнем месте, как и обещал.

Я вылезаю из палатки и чувствую прилив сил при виде Пайка. Он подогрел булочки и намазывал на них сливочное масло. Сразу видно, что он не раз бывал в походах.

Пайк поднимает на меня взгляд и улыбается. Его мягкая, счастливая улыбка наполняет мою душу теплом.

– С добрым утром, – говорит он.

– С добрым утром.

Я подхожу к костру, не зная, как себя вести. Пайк притягивает меня к себе и нежно целует.

– Как спала?

– Впервые за последние три дня спала как младенец.

– Я тоже.

Пайк протягивает мне булочку, и я с благодарностью его беру, желая скорее начать новый день. Сажусь на плед и вдруг понимаю, какой лагерь чистый.

– Ты собрал вещи?

– Немного прибрался. Ты хотела начать пораньше, и я решил помочь. Надеюсь, ты не злишься.

– Нет, конечно. Спасибо за помощь.

– Сова все там же? – спрашивает Пайк.

Я киваю. Надежда в моем сердце разгорается с новой силой.

– Хорошо. Макгаффин недалеко от нас, но путь до него непростой. Придется идти часа два.

Пайк доедает булочку, откладывает салфетку и подтягивает ноги. Он опирается локтями о колени, его волосы красиво растрепаны после сна. На нем спортивные штаны и толстовка, и сейчас он выглядит родным, по-другому сказать не могу.

Как мои любимые джинсы или плед, который для меня связала бабушка.

И я едва не произношу слова, которые отказывалась говорить последние два года.

«Я ведьма».

Почти произношу эту фразу, словно она ничего не значит, словно я говорю о погоде или о певчих птицах. Почти. Но как мне быть, если Пайк изменится в лице, и я не узнаю его взгляд, а сейчас мне нужно поберечь силы и найти сову. Это самое важное.

Позавтракав, мы прибираемся и складываем все необходимое в небольшие походные рюкзаки. Я прокручиваю в голове, все ли взяла. Проверяю, все ли взял Пайк для ловушки. Когда мы готовы, я закидываю рюкзак за спину и надеваю бейсболку.

Погода пасмурная и прохладная. Земля мокрая от дождя, и я медленно вдыхаю. Сегодня к нам присоединится Кассандра, и мы все исправим. Может, Пайку повезет, и он переживет превращение в мага, а мне хватит сил ему помочь. Возможно, проклятье отразится на этих землях не так сильно, как я того боюсь, и все закончится хорошо.

Но я не хочу выяснять это. Эми была довольно сильной звездной ведьмой для своего возраста, но даже она не смогла спасти Алекса. Когда-то я думала, что именно ее влюбленность привела к трагедии той ночью.

Но это не так. Ее главной ошибкой была самоуверенность. Эми верила, что Алексу не угрожает смерть, потому что у нее хватит сил помочь ему.

Я не совершу той же ошибки.

– Готова?

Делаю глубокий вдох.

– Готова.

Пайк сжимает мне руку.

– Пошли, найдем нашего Макгаффина.

* * *

– А ты знала, что вороны могут затаить обиду на человека? – спрашивает Пайк, когда мы сходим с главной тропы и начинаем подъем по горному склону. И как обычно, не дожидаясь ответа, он продолжает: – Вороны очень умные птицы. Если они почувствуют угрозу от человека, то запомнят его на много лет. А еще они могут предупредить своих собратьев, и те тоже затаят обиду на этого человека.

– Удивительно.

– Да. Лео думал, раз вороны могут обидеться на человека, то вполне могут и полюбить, и начал подкармливать их на нашем заднем дворе. Поначалу птицы не спешили на лакомство, но постепенно стали доверять Лео, а потом и вовсе залетали к нам в дом каждый день в одно и то же время и ждали Лео.

– Здорово! – Я иду рядом с Пайком, и с каждым шагом надежда расцветает у меня в душе.

– Да. Мне жаль, что мы забыли о воронах после смерти брата. Я не кормил их, и когда они поняли, что Лео больше нет, они перестали к нам прилетать. Мне до сих пор нехорошо на душе из-за этого.

– Что произошло с Лео? – мягко спрашиваю я, не зная, стоит ли вообще задавать такой вопрос.

Пайк молчит какое-то время, и я хочу сказать, что он может и не отвечать, как вдруг:

– Лео заболел. Тяжело. У него был рак редкого типа. Когда врачи обнаружили его, Лео можно было лечить лишь одним способом, только от него брату бы стало еще хуже, а никаких гарантий на выздоровление не было.

Пайк переступает через ствол упавшего дерева и тяжело вздыхает.

– Мы все же попробовали, и это было ужасно. Лео было очень плохо. После курса лечения мы сделали томография, и результаты оказались еще хуже, чем раньше. Лечение не помогло. У папы в клубе по гребле была знакомая, которая занималась нетрадиционной медициной, и он спросил ее о раке. Эта женщина уговаривала маму и папу позволить ей заняться Лео. Она сказала, что успешно излечивала детей, даже одного ребенка с таким же раком, как у брата. Родители много ссорились из-за этого. Мама хотела, чтобы Лео оставался дома в кругу семьи, а папа хотел попробовать нетрадиционную медицину. Не знаю, как папа все-таки ее уговорил, но они все же пошли к его знакомой, а та в итоге оказалась обычной мошенницей. Они заплатили ей тысячи долларов. Им пришлось потратить все сбережения. Получив деньги, та женщина уехала из города, а Лео вскоре умер.

– Какой кошмар, Пайк, – говорю я, чувствуя боль во всем теле из-за страшной трагедии в его семье. – Я так сочувствую тебе и твоим родителям.

Пайк останавливается и смотрит на меня.

– Спасибо, – отзывается он, проводя пальцами по лямке моего рюкзака. – Для нас это было тяжелое время. От этой трагедии мы никогда полностью не оправимся. Мама и папа потом долго ходили к психотерапевту, и я рад, что они все же решили не разводиться.

Я киваю. Сколько же сил нужно, чтобы сохранить брак после такого горя. Пайк смотрит на меня. Он явно хочет сказать что-то еще, внутренне споря с собой, стоит ли.

– Ты как-то спросила меня, почему я так ненавижу ведьм, – говорит Пайк, и кровь стынет у меня в жилах. – Вот поэтому. Та женщина была ведьмой. Она убедила папу, что такую тяжелую болезнь можно излечить только магией. Это и была ее нетрадиционная медицины – магия. Которую мы не могли ни увидеть, ни почувствовать. Нам приходилось верить, что она делает что-то, когда привозили к ней Лео и выписывали чеки. А когда она получила последнюю и самую крупную оплату, то просто исчезла. Потом мы узнали, что она обманула много семей и прикарманила больше миллиона долларов.

Я не могу ничего сказать. Не могу думать. Ноги дрожат и кажется сейчас подкосятся.

Его шутки и колкости, высокомерие и насмешки просто чтобы скрыть глубокую, незаживающую рану, оставленную бессердечной ведьмой, которая воспользовалась горем в его семье.

Нужно все рассказать Пайку. Он имеет право знать. Но как сказать, что мы пошли за совой, потому что я ведьма и прокляла его?

Я прокляла его.

В глазах щиплет, а в горле сдавило так сильно, что не могу сглотнуть. Сложно дышать. Я достаю ингалятор из кармана и делаю два вдоха.

– Ты как? – Пайк смотрит мне в глаза с заботой и волнением. С такой искренностью.

– Прости, – говорю я, пытаясь дышать ровно. – Просто я… Это ужасно. Не могу представить, как вам было тяжело.

Крепко обнимаю Пайка, не желая его отпускать. Он кладет голову мне на плечо, а потом слегка отстраняется и целует меня в лоб.

– Спасибо, что выслушала. Я долго никому об этом не рассказывал. Наверное, мне нужно было выговориться.

– Спасибо, что доверился мне, – отзываюсь я, ненавидя себя за каждое слово.

Пайк снова целует меня и идет дальше. Он делится фактами о птицах, особенно тех, которые нравились Лео, и я слушаю его, а внутри медленно нарастает ужас, пожирая надежды и убеждая, что ничего уже не будет хорошо. Даже если я найду сову, и Пайк не узнает, что я прокляла его, вместе нам не быть.

Нельзя любить кого-то, не зная его. Если я откроюсь Пайку, он никогда не примет меня и тем более не полюбит. А я не хочу постоянно лгать только для того, чтобы мы могли встречаться. Пайк не сможет по-настоящему выбрать меня, потому что не знает, кто я. А я хочу, чтобы выбрали именно меня.

Но после того, как одна ведьма обманула его семью, его прокляла другая.

Легкие горят, когда я пытаюсь сделать глубокий вдох, и я прижимаю руку к груди, умоляя тело и разум успокоиться. Только не приступ паники, мне нельзя терять контроль. После того, как Пайк поделился со мной своей трагедией, я не могу изображать из себя несчастную. Это его история, его прошлое, его жизнь, и я должна впитать ее каждой клеточкой, пока мои тело и разум не поймут, какой ужасный поступок совершила.

Я помню тот случай с ведьмой, обманувшей семью Пайка. Тогда в нашем сообществе его широко обсуждали. Ведьму лишили сил и посадили в тюрьму. Редкое наказание. Или было редким, пока не осудили Эми. Помню, как в тот день мы обедали всей семьей и обсуждали произошедшее. Родители и бабушка говорили с отвращением о той ведьме.

Я хочу протянуть руку Пайку, сказать, что не все ведьмы такие и несправедливо обвинять всех из-за одной. Мы с ним можем быть вместе, быть счастливы, а он может мне доверять.

Но это ложь.

Если проклятье вырвется на свободу, оно пронесется через многие километры, обрушившись на Пайка и его родных. А если книга об усилителях и проклятьях не врет, то выживут не все, и в этом буду виновата я.

Этому нет прощения.

Поэтому лучше отбросить надежды на то, что могло бы быть у нас с Пайком в другой жизни и сосредоточиться на этой, на проклятье и сделать все, чтобы оно не коснулось Пайка. Чтобы он смог жить так, как хочется ему, а не с магическим проклятьем, на которое его обрекла симпатичная ему девушка.

Слабый металлический запах, витающий в воздухе, прерывает мои мысли. Он быстро улетучивается, но я знаю, что это. Я замираю и оглядываюсь, пытаясь понять, откуда шел запах, но ветер уже унес его.

И вот снова. Сове хуже. Магия разливается по воздухе, словно яд. Я осматриваю землю в поисках Макгаффина, но его здесь нет. Чары Кассандры рассеялись, и магия мощным потоком вытекает из совы и мчится по горному склону.

Я бегу вперед, все быстрее, ноги уже горят. Если я почувствовала магию, Кассандра вскоре тоже ощутит ее, а может уже ощутила.

– Айрис, ты чего? – кричит Пайк, догоняя меня. – Айрис, стой!

Он хватает меня за руку и останавливает. Я сдерживаюсь, чтобы не вырвать руку и не помчаться к сове.

– Мы уже рядом! – восклицаю я отчаянно, не глядя ему в глаза. – Надо найти Макгаффина!

– Мы и ищем его, – говорит Пайк, растерянно глядя на меня.

Он достает карту и компас, а я, схватившись за голову, в волнении расхаживаю рядом.

– Нам до него минут двадцать, если он никуда не улетел.

Пайк убирает карту и компас в карман и идет вглубь леса, где прячется северная пятнистая сова.

Металлический запах становится все сильнее. Судя по всему, Макгаффину хуже. Возможно, из-за крыла или нападения медведя, а может из-за того и другого. Магия разлита повсюду. Я лишь надеюсь, что деревья поглотят как можно больше, и люди с животными не пострадают.

Все куда хуже, чем я думала. Я не могу успокоиться. Хотя и говорю себе не мчаться так, не устраивать сцен, но не прислушиваюсь к голосу разума. Спешу, высматривая сову на деревьях, в дуплах. Зацепившись за корень, я неожиданно тяжело падаю, сильно ударяюсь коленом о камень и громко вскрикиваю.

– Черт!

Я подгибаю ногу. Боль пронзает колено. Раскачиваюсь взад и вперед, злясь на себя. Какая же я неуклюжая!

Пайк подбегает и опускается рядом.

– Что ушибла? – спрашивает он и кладет мне руку на спину.

– Колено, – отвечаю я сквозь прерывистое дыхание.

– Дай посмотрю.

Кровь просачивается сквозь ткань. Пайк осторожно закатывает мне штанину. Я закрываю глаза, ругаясь про себя. Все плохо.

– Глубокая рана, – говорит Пайк. – Я перевяжу ее, но потом ее нужно зашить. – Он вздыхает и с сочувствием на меня смотрит. – Надо возвращаться домой.

– Что? Нет! – В моем голосе звучит ужас. – Мы совсем рядом.

Я стараюсь не обращать внимание на боль в колене и кровь, льющуюся по ноге.

– Понимаю, но тебе нужно к врачу. Вдруг инфекция попадет в рану.

– Просто перевяжи колено, хорошо? Промоем рану, перевяжем и найдем сову. Потом я сразу же пойду к врачу.

Пайк в нерешительности.

– Пожалуйста. Мы совсем рядом.

Он тяжело вздыхает, а потом достает из рюкзака аптечку. Промывает рану, а я держу ногу ровно и смотрю на деревья. В колене пульсирует и рану щиплет, когда Пайк обрабатывает ее. Я делаю судорожный вдох и задерживаю дыхание, пытаясь сохранять спокойствие.

– Не понимаю, – говорит Пайк, стирая кровь. – Ты сильно разбила колено, рану нужно зашить, но ты только о сове и думаешь. Я не понимаю тебя.

– Макгаффин очень важен. Очень.

Мой голос звучит умоляюще. Я прошу Пайка понять, но как это возможно? Откуда ему знать об опасности, которая ему угрожает?

– Почему он так важен? Объясни, пожалуйста.

– Я уже говорила. Его вид вымирает, а Макгаффин был в нашем заповеднике, и я отвечаю за него.

Понимаю, как глупо и неубедительно это звучит, но больше мне ничего не приходит в голову.

Начинает накрапывать дождь, вскоре переходя в ливень. Вода смывает с моей ноги кровь.

– Ты что-то не договариваешь, – произносит Пайк, не глядя на меня. Он достает бинт. – Ты всегда знаешь, где сова, а иногда кажется, будто ты в трансе, – тихо говорит он, словно размышляя вслух.

И даже теперь, начиная сомневаться, он все равно внимательно и нежно обрабатывает мне рану. Даже понимая, что я не говорю ему всей правды. Что-то во мне надламывается.

– Скажи, что я упускаю.

Пайк так близко, что мне хочется прикоснуться к его лицу, ощутить капли дождя на коже.

– Ничего. Мы сильно устали, поход был долгий. Давай найдем сову, спустимся и займемся моей ногой. – Мои слова звучат неубедительно.

– Не нужно говорить со мной, как с маленьким.

Мне больно, что в его голосе не слышится обиды, скорее печаль. Пайк доверился мне, открыл свою боль, а я не могу рассказать ему правду.

В голове вертятся мысли, но я не способна выговорить ни слова.

Пайк заканчивает перевязку, складывает вещи в рюкзак и поднимает на меня взгляд. Он смотрит пристально, ожидая ответа, но я молчу.

Пайк качает головой и уходит.

Я хочу побежать за ним, но не могу. В глазах темнеет, и сквозь тьму поблескивают крошечные точки света, яркие, словно звезды в ясном небе. Мне становится легче на душе. Кассандра уже продвигается к нам через лес, она ищет меня магией.

Точки света исчезают так же быстро, как появляются. Кассандра узнала все, что ей нужно. Хорошо. Одной мне не справиться, но внутри у меня все сжимается от тревоги, а к горлу подступает комок. Мне нужна помощь Кассандры. Очень. Но сейчас я могу лишь думать о взгляде Эми, когда сестра лишила ее способности ощущать магию. Она выглядела так, словно мир превратился в ничто. В пустоту.

Я рада, что Кассандра идет к нам, что она спасет Пайка и жителей в окрестностях, на которых может сказаться проклятье. Но как же мне страшно за себя.

Поднимаюсь и пытаюсь устоять на ногах, пошатываясь из-за магии Кассандры. Пайк уже довольно далеко. Нужно отпустить его и закончить все самой, но мне невыносимо видеть, как он уходит, видеть его спину и опущенную голову. Мне больно так, что тело ноет. Я проигрываю в голове наш разговор, когда он поделился своей болью и горем. Не могу его отпустить. Не могу.

– Пайк, подожди! – кричу я.

Забыв о сове, бегу к тому, кто стал так близок мне за это короткое время. Боль в колене пронзает меня, кровь стекает по ноге, но я не останавливаюсь.

Пайк продолжает идти, и я бегу за ним, слегка замешкавшись на склоне. Дождь так и льет. Покрытые мхом камни и поваленные деревья скользкие, как лед.

Мне хочется закричать, сказать, что у нас нет времени на детские обиды. Но еще сильнее мне хочется попросить, чтобы он не злился и выслушал меня, когда придет время, ведь я все еще цепляюсь за надежду, что он не бросит меня.

– Пайк, пожалуйста!

Я наконец догоняю его, но он не сбавляет шага. Хватаю его за руку и разворачиваю к себе.

– Пайк, прости! – говорю я, глядя ему в глаза. – Я страшно устала, колено зверски болит. Я боюсь, что сова ранена, скучаю по маме и у меня все внутри перевернулось, когда ты ушел, и мне совсем не нравится это чувство. – Судорожно вздыхаю. – Прошу, не бросай меня. Пожалуйста.

Мне не хватает воздуха. Стук дождевых капель эхом отдается вокруг, я промокла насквозь, но мне все равно.

Пайк выдыхает. Его плечи опускаются. Он напряжен, но я не могу понять, что он чувствует.

– И ты ничего от меня не скрываешь?

Не хочу лгать, но на разговоры у нас нет времени. Я все расскажу, но, когда рядом не будет совы, несущей в себе смертоносное проклятье. Тогда открою правду и попрошу прощения.

Но сейчас я смотрю Пайку прямо в глаза и говорю:

– Нет, я ничего не скрываю.

Мне мерзко от своей лжи, и горло горит от чувства вины.

– Хорошо, – признает Пайк, глядя на меня. – Я тебе верю. Прости, что так ушел. – Он делает глубокий вдох. – Ты не обижаешься?

– Нет, конечно.

От его извинений только хуже. Хочется ободряюще ему улыбнуться, но из-за тяжести лжи у меня ничего не получается.

– Я рад, – говорит Пайк, кажется, ничего не заметив. Он смотрит на меня, наклонив голову. – Почему у тебя все внутри перевернулось, когда я ушел?

Я готова рассмеяться. Типичный Пайк. Но на этот вопрос хочу ответить искренне.

– Тебе не успокоиться, да?

– Хочу знать, что правильно тебя понял, – отвечает он, и как же я рада слышать в его голосе веселые нотки. Рада, что Пайк не отвернулся от меня.

– Ты мне нравишься. Вот что я имела в виду.

Пайк подходит ближе, и его губы трогает улыбка.

– Ты мне тоже нравишься.

Он наклоняется и целует меня. Становится так легко на душе, что я готова рухнуть на мокрую землю. Льет холодный дождь, но его губы теплые, и я вдыхаю Пайка, словно он решение всех моих проблем, словно он важнее всего.

Нехотя отстраняюсь, замечая, как его мокрые волосы спадают на лоб, как капли дождя стекают по очкам. Нам многое нужно сделать, но только не целоваться под дождем.

– Не уходи, пожалуйста, – прошу я, глядя на него. – Макгаффин и твоя сова тоже. И мы совсем рядом с ним.

Пайк хмуро смотрит на мои штаны, пропитанные кровью.

– Ты уверена? Рана серьезная.

– Да ерунда, почти ничего не чувствую, – уверяю я, хотя колено пульсирует от боли.

– А по виду рана очень глубокая.

– Ты все прекрасно понимаешь. Я продержусь еще какое-то время.

– Ладно, но, если потеряешь сознание и умрешь от заражения, я в этом не виноват.

– Хорошо, – соглашаюсь, удивляясь, как Пайк снова так быстро повеселел.

Он поверил мне без дальнейших вопросов и закрыл эту тему.

«Обиды тяжело носить в себе. Многие я стараюсь отпускать».

Его слова всплывают в памяти, и мне хочется плакать, зная о его обиде и боли. Сможет ли Пайк простить мне обман, ведь я одна из ведьм, которых он ненавидит всей душой.

Откашлявшись, я разворачиваюсь и иду вглубь леса. Пайк рядом. Мы продвигаемся медленно из-за моего колена. Каждый шаг дается мне с трудом, рана кровоточит еще сильнее. Но сова все ближе, и это главное.

Дождь постепенно стихает, и я рада, что в лесу никого нет из-за непогоды. Мы идем в гору, не прерываясь на разговоры, отдых или перекус. Мне тяжело дышать, и я достаю ингалятор.

Чувствую, как все меняется. Это наши последние часы. Кассандра уже близко, судя по магии, которую она применяет на мне, а Макгаффин не переживет следующей ночи, потому что ему не помогли ни ветеринары, ни ведьмы. Наш поход скоро закончится. И либо я все исправлю, либо случится что-то ужасное. Ничего другого не остается, когда над нами нависает такое проклятье.

Тянусь магией к сове. Мы близко, но наша связь слабее, чем раньше. Макгаффин потерял много крови и магии. Его время на исходе.

С трудом сосредотачиваюсь на своих шагах, стараясь не думать, что случится, если совун умрет.

Мы в самой чаще. Всюду папоротник, его листья отяжелели от дождя, мох цепляется за камни и свисает с ветвей. Лес окрашен во все оттенки зеленого. Сколько здесь жизни! После дождя лес будто ожил и напитался красками. Я сильнее ощущаю магию в столетних деревьях.

Не знаю, кем буду, если утрачу связь с магией. Папа никогда не понимал этого, Пайк не доверяет магии, но только она всегда имела для меня смысл, и я не хочу терять ее.

– Мы на месте, – сообщает Пайк, глядя на карту.

Он прячет компас обратно в карман и достает бинокль. Я снимаю бейсболку и собираю волосы, пока Пайк ищет сову. Мне некогда притворяться, будто высматриваю птицу среди деревьев. Я уже тянусь к магии, когда вдруг раздается четыре громких уханья. Макгаффин отлетел еще дальше. И почему он не сидит на одном месте? Лучше бы не двигался и не нагружал свое хрупкое тельце.

Но в этом весь совун.

– Слышал?

Пайк смотрит на гору туда же, куда и я. Он кивает, и мы идем на звук. Мое колено умоляет не спешить. Запах металла такой сильный, что сложно дышать. Резкий и жгучий. Магия разливается повсюду, омывает меня и Пайка.

Старая ель вдруг начинает потрескивать и искриться, и я отскакиваю назад. В мгновение ока пламя охватывает мокрое дерево. Деревья поглощают много магии, но со временем разливают ее по всему лесу. Видимо, Макгаффин сидел на этой ели, его магия просачивалась сквозь кору и ветви, наполнив дерево энергией и жаром. Усиленная магия настолько мощная, что ель воспламенилась от одной искры.

Пайк смотрит так, словно увидел перед собой сказочное чудовище. Лес тих и спокоен. Лишь легкий бриз доносит запах моря и мягко покачивает ветви. Пайк зажмуривается и медленно открывает глаза, оглядываясь вокруг, будто пламя плод его воображения.

Я хочу сказать, что огонь настоящий, но должна выглядеть такой же растерянной.

– Что происходит? – спрашиваю тихо, но так, чтобы Пайк меня услышал.

Меня злит, что я так цепляюсь за свою тайну, хотя та раскроется совсем скоро.

– Не знаю, – отвечает Пайк и роется в рюкзаке. – Нужно позвонить пожарным, пока не начался пожар, – неуверенно говорит он дрожащим голосом.

Пайк понимает, что дерево не может воспламениться, когда лес влажный от дождя.

Густой серый дым окутывает меня, и в глазах начинает щипать. Пот стекает по шее и пропитывает рубашку. Жар искажает воздух, и кажется, что я смотрю сквозь мутное стекло.

Меня охватывает ужас, когда представляю Пайка, охваченного пламенем, как эта ель, как Алекс.

«Нет!» – говорю себе и отхожу подальше от дерева.

Меня больше не волнует, что подумает Пайк. Я найду сову, пока не стало еще хуже.

Пайк поднимает спутниковый телефон и ловит сеть, глядя на дерево так, словно то вот-вот двинется к нему.

– Я иду за совой, – говорю я, отвлекая Пайка от пылающей ели.

– Нет. – Пайк мотает головой. – Что-то здесь не так. Нам нужно держаться вместе.

– Сова уже близко. Если потом не найдешь меня, просто крикни. Я буду неподалеку.

Пайк хочет возразить, но на том конце линии ему кто-то отвечает. Я ловлю его взгляд, показываю, что ухожу и поворачиваюсь, не дожидаясь его возражений. Отойдя подальше, я бегу.

* * *

Теперь не нужно притворяться, будто не знаю, где сова. Я чувствую, что уже близко. Колено болит, штанина пропиталась кровью. Стараюсь не обращать внимания на рану и следую по магическому следу. Из совы льется столько магии, что удивительно, как горы не загорелись. Видимо, Макгаффин избегает деревьев после того, как ель воспламенилась. Он любит древний лес не меньше меня и не хочет, чтобы он сгорел.

Я спотыкаюсь о корень и замедляю шаг. Земля влажная и скользкая, а без тропы мне приходится пробираться через заросли и корни, шаткие камни и поваленные деревья. Чем дальше иду, тем гуще лес – идеальное место, чтобы спрятаться.

Воздух пропитан металлическим запахом, и нос щиплет. Кожу покалывает от магии. Значит, я близко.

И вдруг вижу Макгаффина. Он лежит на мокрой земле, потому что не может лететь. Я подбегаю к нему. Он не пытается улететь, даже не вздрагивает. Смотрит на меня пронзительными черными глазами.

– Привет, Макгаффин, – говорю, опускаясь рядом.

Я чувствую его боль раньше, чем призываю магию, и вся моя злость улетучивается. Я лишь хочу, чтобы он выжил.

– Сейчас помогу тебе, – обещаю, глядя на него.

На его левом боку зияет большая рана от лапы медведя, она тянется от живота до самого крыла. Конечно, в дикой природе такое случается постоянно, но в глазах начинает щипать от слез.

Как бы хотела оказаться тогда рядом с Макгаффином и защитить его.

– Я здесь, – успокаиваю птицу, снимая рюкзак. – Я здесь.

Открываю рюкзак и развязываю шнурок. Из-за пасмурной погоды в чаще леса трудно что-то разглядеть. Снимаю бейсболку и откладываю ее в сторону, чтобы лучше видеть. Земля мокрая, папоротник отяжелели от дождя, и я глубоко вдыхаю прохладный, соленый воздух.

Макгаффин спокойно смотрит на меня, и теперь я уверена, что он все это сделал нарочно, чтобы я шла за ним через лес.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю с любопытством.

Больше не злюсь на него и не расстраиваюсь. Просто хочу знать.

Совун смотрит на меня и, моргнув, наклоняет голову.

Вздохнув, вытаскиваю из рюкзака полотенце и аккуратно укутываю птицу, чтобы согреть. Все коробки у Пайка, так что придется подождать, чтобы донести сову. Но я могу согреть Макгаффина и осмотреть его рану.

Поднимается ветер. Ветви шелестят, и кажется, что сегодня спокойный и приятный день, но это обман.

Проклятье дергает за все нити моей жизни и в любое мгновение может ее разрушить.

Я достаю из рюкзака аптечку и роюсь в ней. На землю падают пластыри и дезинфицирующие салфетки. Я не знаю, что искать… Макгаффина нужно отнести в заповедник, ему могут помочь только чистые инструменты и умелые руки моей мамы. Ему требуется помощь ведьмы и ветеринара, а я способна помочь только магией.

Ветви покачиваются на ветру, и еловые иголки сыплются на меня. Мои штаны промокли из-за сырой земли, в груди ноет от страха. Сова не переживет обратной дороги. Нужно что-то делать здесь и сейчас. Надеюсь, у меня получится подлечить Макгаффина и выгадать немного времени.

Запускаю руки в волосы, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Совун смотрит мне прямо в глаза. Из его раны течет кровь, окрашивая алыми полосами белое полотенце. Он смотрит спокойно, но его дыхание неровное.

Надо понять, что с его раной. Может, не все так плохо, как кажется. Вдруг я смогу подлатать Макгаффина и у нас получится донести его до заповедника. Но река унесла мои травы. Мне нечем снять проклятье, а если Макгаффин умрет раньше, чем что-то придумаю, всему конец. Все мои усилия окажутся напрасными. Остается попробовать исцелить совуна сейчас, чтобы он выжил.

Туман окутывает лес, не видно ни покачивающихся верхушек деревьев, ни серого неба, проглядывающего сквозь кроны. Веет приятной прохладой, и становится легче дышать. Я оборачиваюсь. Столп дыма все еще поднимается от дерева, переполненного магией.

Вот что происходит, когда магии слишком много. Это случилось с Алексом, и то же случится с… Я обрываю себя прежде, чем представлю себе эту картину.

Закрываю глаза и обращаюсь к своему особому чувству, вся магия в округе устремляется ко мне. Стараюсь не думать, что Пайк и Кассандра где-то неподалеку, а я, вероятно, использую магию в последний раз.

Отбрасываю все мысли и остаюсь наедине с магией.

Как же чудесно иметь такую связь с окружающим миром, быть одной из немногих, кто может познать вселенную во всем ее великолепии. Магия была здесь с незапамятных времен, и я способна вызывать и направлять ее и чувствовать энергию звезд, из которых она пришла.

Благодарю этому я бесконечна.

Магия собирается вокруг, нагревает кожу, покалывая ее, – мой защитный барьер. Я тянусь к Макгаффину и посылаю ему магию, чувствую его неровное сердцебиение и рваное дыхание. Судорожно вдыхаю, ощутив сильную боль, пронизывающую его насквозь.

Я открываю глаза и перевожу взгляд на совуна. Он смотрит спокойно, не показывая мне свою боль.

Но как же ему плохо.

Макгаффин делает все возможное, чтобы избежать смерти, и выжил лишь, чтобы я нашла его. Возможно, он сожалеет, что похитил мое проклятье, как сожалею я, что написала его. И теперь он держится изо всех сил, чтобы я все исправила, словно мы с ним заодно.

Я закрываю глаза и отправляю поток магии совуну, окутываю его, чтобы унять боль. С тихим свистом он выдыхает, словно от облегчения.

– Вот так, – говорю, отправляя ему больше магии. – Все хорошо.

Рана Макгаффина кровоточит, и мне нужно понять почему, чтобы он дожил до заповедника. Магия очищает его тело, но крови так много, что невозможно определить, откуда она течет.

– Давай приведем тебя в порядок.

Достаю из бокового кармана бутылку с водой, снимаю с Макгаффина полотенце и промываю рану. Вода, красная от крови, льется по перьям и стекает на землю.

Совун выглядит таким хрупким. Мои глаза горят от слез, а горло сдавило от боли, но Макгаффин позволяет промыть ему рану. Я снова подкладываю полотенце и достаю бинт из аптечки. Несколько раз осторожно промачиваю рану марлей.

Магия снова устремляется к совуну. Закрыв глаза, отправляю ее искать источник кровотечения. Сотни частиц скапливаются у пореза на артерии. Слава богу, нашла. Накрываю порез тысячами частиц, укрепляю магией артерию и останавливаю кровотечение, чтобы мы смогли добраться до заповедника.

Я откидываюсь назад, убираю волосы, медленно выдыхаю. Может быть, я все-таки смогу вытащить птицу отсюда.

Вдруг белый бинт окрашивается алым. Моей магии не хватает. Я склоняюсь над Макгаффином и снова посылаю ему магию, но рана слишком глубокая. Магией больше ничего нельзя сделать, совуну нужно больше, чем я могу дать.

Намного больше.

– Айрис! – зовет Пайк.

Кажется, что мое сердце вот-вот выскочит из груди. Время на исходе.

– Сюда!

Я встаю и расхаживаю вокруг совы в ожидании Пайка. Думаю, что ему сказать, но не могу подобрать подходящих слов. Мое проклятье было предназначено для человека, но не знаю, насколько оно мощное, ведь я не звездная ведьма. Может, если Пайк уедет далеко от горы, проклятье не долетит до него. Может, оно погибнет в старом лесу и никогда не найдет его.

Я останусь с Макгаффином и помогу продержаться как можно дольше, чтобы Пайк уехал из леса. Но как убедить Пайка? Как убедить, не открывая тайны? Я не могу сказать ему правду. Нет.

– Дозвонился до пожарных. – Пайк подходит ко мне. – Они скоро будут здесь. – Он смотрит на мои окровавленные штаны и хмурится. – Скверно выглядит.

– Пайк, – говорю я, не обращая внимания на его последние слова. – Послушай меня.

– В чем дело? – Он подходит ближе и смотрит мне в глаза.

– Тебе нужно уходить. Прямо сейчас.

– Что? Ты о чем?

– Доверься мне. – В моем голосе сквозит паника, и я начинаю говорить громче и быстрее. – Тебе опасно оставаться в лесу. Уходи.

– Ты меня пугаешь. Что происходит? Ты нашла сову?

Я показываю туда, где лежит Макгаффин, укутанный в полотенце. Он смотрит на нас, словно этот разговор важен для него. Словно он волнуется.

Пайк склоняется перед птицей и осматривает рану.

– Ох, дружище, мне так жаль.

У нас нет времени для этого.

– Пайк, пожалуйста. Тебе нужно уходить. Беги по тропе к машине и езжай к моей маме. Она все объяснит.

Мама ничего не знает о проклятье, но Пайку лучше быть рядом с ведьмой, если проклятье все же найдет его. Если это случится, мама поймет, в чем дело, и поможет ему. Она знает, что делать.

Пайк поднимается и смотрит на меня, но я не представляю, о чем он думает.

– Никуда я не пойду, пока ты не объяснишь, в чем дело.

– Хватит упрямиться! Послушай меня! Я все потом расскажу, обещаю. Беги к машине и не оглядывайся.

Мне кажется, я плачу, но не уверена, потому что по лицу стекает пот и капли дождя. Голос истерически дрожит. Могу только представить, что Пайк думает.

Но сейчас это неважно.

– Это кто упрямится? Ты мне ни черта не рассказываешь и думаешь, что я послушаю тебя. Несешь какой-то бред.

– Нет времени на споры. Пускай я упрямая и несу бред, только уезжай из леса.

– Нет, Айрис.

Пайк садится на землю и скрещивает ноги. Он внимательно осматривает Макгаффина и медленно поворачивается ко мне.

– На нем нет кольца.

– Что?

– Кольцо. Ты отслеживала его с помощью приложения, но на нем нет кольца с радиомаяком. – Пайк говорит не спеша, словно пытается разгадать загадку, но все кажется бессмысленным.

– Может, упало.

Я раздражена и зла, потому что он меня не слушает.

– Кольцо не может взять и упасть.

– Это сейчас неважно, – говорю, расхаживая из стороны в стороны. Я зла, растеряна и напугана. – Уходи. Ты не понимаешь, какую ошибку совершаешь.

Мне больно говорить эти слова, ведь в магическом превращении нет ничего плохого. Нет. Но оно слишком опасное. Мое проклятье усилено, и Пайк может сгореть заживо, а я – оказаться в суде. К тому же, Пайк превратится в того, кого ненавидит. В этом нет ничего хорошего, и я бы с радостью все исправила, если бы могла. Хотя сама магия прекрасна, и я бы никогда не стала презирать ведьм.

И все же я не стала бы давать Пайку магию, даже если бы он хотел этого, как Алекс. Это слишком опасно и всегда так было. И мне стоило подумать об этом, когда я создавала проклятье.

– Тогда объясни! – резко бросает Пайк.

Не обращая на него внимание, я продолжаю расхаживать, отчаянно пытаясь придумать, как уговорить его уйти. Внезапно меня осеняет, осознание обрушивается подобно лавине. Сердце ноет. К горлу подкатывает тошнота. Смогу ли произнести эти слова? Позволит ли мне тело?

Я не смогу взять их обратно. Пайк увидит, узнает меня. И останется лишь стоять и ждать, примет ли он меня или нет.

Другого выбора нет.

Я медленно опускаюсь и сажусь рядом с Макгаффином. Кладу руки на лицо Пайка и нежно целую его солеными от слез губами. Он отвечает мне не сразу, а потом целует отчаянно и страстно. Возможно, чувствует, что мы целуемся в последний раз, в последний раз обнимаем друг друга.

Я отстраняюсь и смахиваю слезы. Поднимается ветер и треплет мне кудри. Заправляю их за ухо и смотрю на Пайка.

– Ладно, – говорю я. – Твоя взяла.

Пайк смотрит растерянно и напряженно, и в его взгляде сквозит боль, словно он знает, что я растопчу не только его душу, но всего его.

Глубоко вдохнув, закрываю глаза и тянусь к магии, которую он так ненавидит.

Магия устремляется ко мне, она мчится через лес и собирается вокруг. Моя кожа становится горячее. Я призываю магию, чтобы Пайк нашел ответы на свои вопросы и осознал, кто я на самом деле. Призываю магию, чтобы разрушить все, что мы построили.

В глазах у Пайка потемнеет. Лес, сова и я – все исчезнет и уступит место бескрайнему черному морю с крошечными точками света. Звездное небо посреди белого дня.

Магия. Настоящая магия.

Я не мешкаю и посылаю Пайку мощный поток магии, окутываю его сердце и разум, словно пытаюсь отыскать, как до этого искала сову. Как Кассандра искала меня. Его сердце начинает биться быстрее, а внутри все сжимается, когда он понимает, кто я. Мне хочется остановиться и попробовать все объяснить, но я продолжаю. Открываю глаза и смотрю, как магия мчится сквозь него и окутывает его мир чернотой.

Глаза Пайка широко распахнуты, и он несколько раз моргает. Мотает головой и снова моргает, словно это что-то изменит. Он трет глаза, закрывает их руками. Мое сердце разрывается, когда вижу, как он борется с магией. Как борется со мной. В глазах щиплет. Этот образ Пайка будет преследовать меня до конца жизни.

– Прекрати! – кричит он.

Я останавливаюсь. К нему возвращается зрение. Он отползает от меня по сырой земле и поднимается. Я тоже встаю на ноги, но Пайк отшатывается, и я замираю на месте.

– Что это было? – напряженным, низким голосом спрашивает он, вот-вот готовый сорваться.

Хочу ответить, но слова застревают в горле. Не могу произнести ни звука.

– Отвечай! – кричит Пайк.

Я вздрагиваю. Сердце бешено стучит, ладони взмокают. Мир сжимается, и я слышу лишь стук крови в ушах, вижу лишь карие глаза Пайка.

– Ты и сам знаешь, что это, – дрожащим голосом отвечаю я, чувствуя, насколько уязвима сейчас.

– Нет, не знаю. – Пайк мотает головой и запускает руки в волосы. – Потому что если это то, что я думаю… это…

– Магия, – договариваю за него.

Я злюсь на Пайка, потому что он вынудил меня так поступить, и вместе с тем надеюсь, что все образуется. Так глупо этого хотеть

Я смотрю на Пайка, внутренне собираясь. Стены, которые я с таким трудом возводила, рухнули. Я делаю глубокий вдох.

– Я ведьма.

Слова громким эхом проносятся по лесу, и я прижимаю руку к груди. Неужели я и правда произнесла слова, которые поклялась никогда больше не говорить?

Что-то во мне надламывается, словно моя тайна удерживала меня, подобно строительным лесам, и без нее я рассыплюсь.

Мы стоим и, тяжело дыша, смотрим друг на друга. Ждем, кто первым нарушит тишину. Сделает что-нибудь.

Пайк не уходит. Может, все обойдется.

Он отступает на несколько шагов, будто только сейчас осознает, в чем я призналась. Жестом показывает, чтобы не смела подходить к нему.

– Я не сделаю тебе ничего плохого, – говорю мягко я, понимая, что он, наверное, напуган.

– Как мило с твоей стороны.

Порыв ветра проносится среди деревьев, и я обхватываю себя руками. Оборачиваюсь на горящее дерево, дым уже рассеивается. Пожарных в лесу нет, но видимо, ель полностью сгорела, огню ничего не осталось. На душе вдруг становится грустно

Я снова смотрю на Пайка. Готова поговорить, ответить на его вопросы и обвинения. Я открываю рот, но он вскидывает руку, качается головой, и слова застревают у меня в горле.

Пайк отходит, разворачивается и бежит прочь.

Слезы катятся по моим щекам, когда я смотрю ему вслед. Пайк удаляется от меня и Макгаффина. Я хотела, чтобы он убежал, и на самом деле рада, что Пайк так и поступил. Рада. Но мне от этого не менее больно.

Пайк сбегает от меня, и я не забуду этого до конца жизни, как не забуду, что Эми потеряла магию, Алекс сгорел на озере, папа бросил нас с мамой. Напоминания, что магию нужно хранить в тайне и наслаждаться ею в одиночку.

Но теперь секрет раскрыт.

Я присаживаюсь рядом с совуном, и мне кажется, что в его взгляде сквозит сострадание. Может, так и есть. Животные много понимают о людях, гораздо больше, чем мы думаем. Возможно, они понимают нас лучше, чем мы их.

Теперь я могу отвязать проклятье от Макгаффина. И даже сквозь боль, чувствую, как в глубине души зарождается надежда… Может быть, я потеряю лишь симпатию Пайка.

Но думать об этом все равно тяжело. Пытаюсь сосредоточиться на дыхании. Без трав придется придумывать что-то. Я оглядываюсь вокруг.

Тишину пронзает крик.

Пайк.

– Прости, – говорю Макгаффину. – Пожалуйста, потерпи еще немного.

Я посылаю магию в его артерию в надежде выиграть время. Укутываю его магией, чтобы немного унять боль, и, нежно погладив перья, обещаю вернуться.

Я мчусь на крик Пайка.

– Пайк!

Я спешу изо всех сил, но колено дает о себе знать.

– Я бегу!

Раздается стон, но едва слышимый.

– Пайк, где ты?

Останавливаюсь, чтобы расслышать ответ.

Снова раздается стон, и я поворачиваю в ту сторону, но резко замираю, когда земля уходит у меня из-под ног. Я отскакиваю назад и вижу глубокий овраг с деревьями и валунами. Склон неровный и крутой, повсюду опавшие листья и ветви, обломки стволов сосен. Осторожно заглядываю в овраг.

– Пайк я здесь!

Прищурившись, пытаюсь разглядеть его среди ветвей и листвы.

– Айрис? – удивляется он.

Вглядываюсь и наконец нахожу его. Он лежит на дне оврага, перепачканный в земле.

– Держись! Я иду!

Сажусь на корточки и осторожно спускаюсь. Я вздрагиваю, когда острые камни режут ладони, а кустарники цепляются за руки. Подбираю упавшие очки Пайка и засовываю их за воротник рубашки. Медленно скольжу все ниже и наконец слышу дыхание Пайка. Он дышит рвано и неглубоко. Я подползаю к нему. Он лежит на земле, прижимая правую ногу к груди.

– Я здесь, – говорю, внимательно оглядывая его.

Протягиваю ему очки, и он касается моей руки. В голове всплывают образы нашей ночи в палатке. Пайк забирает очки, отнимает руку, и воспоминание рассеивается.

– Давай осмотрю ногу.

Он ничего не говорит, но выпускает колено из дрожащих рук. Я медленно вытягиваю его ногу, закатываю штанину и судорожно вздыхаю.

– Что там?

Я смотрю на него.

– Нога сломана.

– Откуда ты знаешь? – сквозь стиснутые зубы спрашивает Пайк.

– У тебя кость из ноги торчит.

Дыхание Пайка учащается. Он пытается присесть и осмотреть перелом.

– Черт, черт, черт! – с ужасом тараторит он.

Я мягко беру его за руку.

– Все хорошо, не волнуйся, – говорю я. – Ты поправишься.

Пайк ложится и смотрит на небо, морщась от боли.

– Возьми мой спутниковый телефон, – говорит он, пытаясь перевернуться на бок. – Он в переднем кармане.

Я расстегиваю карман и достаю телефон, по которому тянется глубокая трещина.

– Сломан. Наверное, ты ударился о камень, когда падал.

– Черт. – Он ложится на спину, прерывисто дыша. – Иди за помощью. Одна ты меня из оврага не вытащишь.

Я прослеживаю за его взглядом. Над нами стелется туман, скрывая от всех. Сюда даже ветер не долетает, а в лесу ни души.

– И кого я найду? Мы здесь одни.

– Тогда подождем… – Пайк замолкает и судорожно вдыхает. – …пожарных. Они скоро придут.

– Вряд ли. Огонь уже погас.

Он откидывается на спину и судорожно дышит. Кассандра сказала, что присоединится к нам. Она искала меня магией, значит, она где-то неподалеку. Хочется позвонить ей и рассказать, что с совой дела плохи, но телефон сломан и поторопить Кассандру не получится.

Я делаю выдох и запускаю руки в волосы, раздумывая. Могу вывести Пайка из леса; если наложить шину на ногу, чтобы он смог немного на нее наступать, я вытащу его из оврага. Придется притупить боль магией, иначе он не вынесет ее. Если согласится, я смогу ему помочь.

– Я могу тебя вытащить.

Пайк смотрит на меня, и глаза его широко распахиваются, когда он понимает, к чему я клоню.

– Нет. Ни за что.

– Почему? – спрашиваю слегка раздраженно. – Знаешь, мы ведь не все плохие.

– Ты лгала мне с первого дня нашего знакомства, так что слабо верится, – говорит Пайк, скривившись от боли. Он прижимает ногу к груди и раскачивается взад и вперед.

– Я не обязана раскрывать свои тайны, – говорю, поднимая на него взгляд. – Мы всего лишь работаем вместе. Зачем нам делиться своими тайнами или болью? У нас нет права на такое… Его нужно заслужить.

– Да уж. Жалею, что рассказал о своей семье. Ты точно не заслужила этого.

– А ты заслужил услышать мои секреты? – раздраженно спрашиваю я.

Пайк молчит, и я вздыхаю. Дождевая вода стекает по оврагу и ручейком льется среди кустов ежевики и поваленных деревьев. Хотелось бы мне лечь и послушать природу, успокоиться немного, но времени нет.

– Я в овраг полезла не для того, чтобы ссориться, – говорю я. – Давай помогу тебе.

Он ничего не отвечает. Молчание – знак согласия.

– Ты чувствуешь ступню? Можешь двигать ею?

Пайк шевелит ступней, и из его горла вырывается не то хрип, не то кашель.

– Да.

– Хорошо. Я промою твою рану и наложу шину, а потом мы выберемся из оврага.

Нахожу две большие палки и достаю из рюкзака флисовую кофту. Обматываю ногу, не задевая кость, и кладу палки по обе стороны. Перочинным ножом отрезаю кусок от своей рубашки и закрепляю шину полосками ткани.

– Нога скоро начнет опухать. Дай знать, когда будет сильно тянуть.

Пайк кивает. Его дыхание учащается, и он закрывает глаза.

– Эй-эй, не смей терять сознание.

Я касаюсь его щеки. Он открывает глаза и смотрит на меня. Правое стекло очков треснуло и запачкалось. Я снимаю с него очки и, протерев, аккуратно надеваю обратно. Пайк смотрит зло и напряженно.

– Пора выбираться.

– Что ты хочешь сделать?

Даже оглушенный болью, он умудряется говорить о магии с отвращением.

– Пошлю магию к твоим нервам, чтобы уменьшить боль. Ты почувствуешь, как по ноге разольется тепло и боль притупится. Я встану позади, подхвачу тебя под руки и потащу наверх, а ты, опираясь на здоровую ногу, будешь помогать мне.

– Может, наколдуешь какую-нибудь хрень, чтобы мы взлетели? – спрашивает Пайк, и я закатываю глаза.

– Я не могу наколдовать «какую-нибудь хрень». Магия работает в единстве с природой, а не против нее. – Смотрю на него. – Сойдет такой план?

– Выбора у меня нет.

– Вот и ладно.

Закрыв глаза, сосредотачиваюсь на окружающей магии, на мириадах крошечных частиц, знавших это место задолго до того, как здесь выросли деревья.

Я направляю магию в ногу Пайка, обволакиваю его нервы крошечными частицами, которые сработают лучше любого лекарства. Не во всех областях человеческой магии я сильна, но не в этой; люди и животные устроены очень похоже. У нас такие же кости и такая же боль. И в этом я могу помочь Пайку.

Пайк делает вдох, и его веки тяжелеют.

– Боль стала меньше.

– Хорошо. – Встаю позади него. – А сейчас мы вытащим тебя из оврага.

Стараюсь не обращать внимание, как Пайк вздрагивает от моего прикосновения, говоря себе, что ему больно. Но это не так.

Когда мы встречаемся взглядом, я вижу в его глазах вовсе не облегчение, усталость или страх.

Вижу ярость. Жгучую, свирепую ярость.

Я подхватываю Пайка сзади под руки. Его спина выпрямлена и напряжена, и я придвигаюсь ближе, чтобы крепче держать его. На шее у него проступает пот, а когда мое дыхание касается его кожи, по телу у него идут мурашки.

– Расслабься, – говорю я, не обращая внимание на рану в колене, которая, кажется, становится все больше. Но мне будет легче, когда смогу выпрямить ногу, а вот перелом Пайка куда серьезнее.

Пайк не двигается, но потом делает глубокий вдох. На выдохе расслабляется, округляет спину и кладет голову мне на плечо. От его прикосновений тепло, и на мгновение я закрываю глаза, запоминая эти ощущения.

Я готова идти, когда Пайк вдруг тихо и напряженно говорит:

– Подожди. Расскажи что-нибудь правдивое.

– Правдивое?

Он кивает, его голова скользит по моему плечу.

«Правдивое». На секунду задумываюсь. Пайк полностью опирается на меня. Я не вижу его лица, и это придается мне смелости.

– Хочу, чтобы ты узнал меня. Лучше ты узнаешь меня полностью и возненавидишь, чем узнаешь и полюбишь только часть меня.

Пайк молчит, дышит неровно и с трудом.

– Пошли, – говорит он.

Кивнув, сжимаю его крепче. Мои слова повисают в прохладном горном воздухе. Дождь немного стихает, слышится лишь, как капли нежно стучат по камням и листьям.

– На счет три. Я потяну тебя назад. Поднимай правую ногу, а левую твердо ставь на землю и отталкивайся. Готов?

– Да.

– Раз-два-три, – говорю и тяну Пайка вверх, когда он отталкивается.

Я проглатываю крик боли. Рана в колене открывается больше, и теплая кровь стекает по ноге. Но мы сдвинулись с места, и это уже что-то. Медленно, но мы выберемся из оврага.

С каждым шагом идти тяжелее, и я сжимаю Пайка крепче, чтобы он не поскользнулся и не упал. Он так близко, что я ощущаю его рваное дыхание и сильное напряжение. Спустя пару шагов он просит сделать передышку. Я с радостью сажусь и вытягиваю ногу, чтобы немного унять боль. Пайк не перестает опираться о меня. Я говорю себе, это потому, что у него сломана нога и нет сил сидеть прямо. Как бы там ни было, мне нравится, что он так близко.

– Почему ты не можешь вылечить мне ногу? Зачем ждать? – спрашивает Пайк, не глядя на меня.

– Хочешь, чтобы я применила больше магии?

– Нет. Хочу понять, почему ты не исцелишь перелом?

Я вздыхаю. Пайк опирается на меня сильнее, словно вопрос отнял у него силы.

– Магия действует по-другому. Она неотъемлемая часть мира, его продолжение. Она работает вместе с медициной, знаниями и опытом. Магия чтит природу и работает вместе с ней; она не может создать что-то из ничего или разрушить что-то уже существующее. Она действует в границах законов природы.

Пайк молчит. Понял ли он мои слова или посчитал их смешными?

Он опускает голову.

– Не может разрушить существующее. Например, рак. Магия не может разрушить раковые клетки.

Внутри у меня все болезненно сжимается. Я медленно качаю головой.

– Нет. Магия способна облегчить страдания. Укрепить здоровые клетки для борьбы с болезнью. Она может питать и защищать их от побочных эффектов агрессивного лечения. Но магия не уничтожила бы болезнь, нет.

– То есть у Лео не было шанса? – сквозь стиснутые зубы спрашивает Пайк. Его голос звучит хрипло. – Мошенница лгала с самого начала? Даже если бы мы нашли деньги, никакая магия не смогла бы его спасти?

Слезы выступают у меня на глазах, и я быстро смахиваю их.

– Нет. Одна магия не спасла бы его, но возможно вместе с лечением, да.

Пайк судорожно вдыхает. Его плечи сотрясаются, из горла вырывается сдавленный всхлип. Я хочу крепче обнять его, дать отдохнуть, но не смею шелохнуться – боюсь, что Пайк вспомнит к кому прикасается и отшатнется от меня.

Как бы сильно ни хотела утешить его, не могу. Я прокляла его. Написала жестокое заклятие, которое он не заслуживал, и упустила его. И вот мы сидим в овраге, у Пайка сломана нога, у совы разорвана артерия, а я, как и три дня назад, не могу ничего сделать.

Пайк имеет полное право отшатываться от меня и вздрагивать, когда я придвигаюсь ближе; отворачиваться от меня, когда я говорю, что мне не все равно.

В овраге мы сидим долго. Над головой стелется туман. В каплях дождя на камнях отражается лес.

– Нужно идти, – говорю я.

Макгаффин меня ждет. Он лежит на том же месте, но все может измениться за одно мгновение, и, если буду сидеть в овраге, не смогу ему помочь.

Пайк хватается за сломанную ногу, а я подхватываю его под руки, и мы медленно взбираемся по склону. Первые шаги я считаю вслух, но потом мы ловим ритм и двигаемся молча. Когда мы добираемся до вершины, с нас градом льется пот и мы едва дышим. Пайк прислоняется к дереву. Мои живот и грудь обдает холодным воздухом, потому что он больше не согревает меня своим теплом. Он делает глоток воды, а я запускаю руки в волосы и расхаживаю вокруг, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Сова. Нужно идти к сове.

Моя магия дарит Макгаффину минуты жизни, но этого не хватит, чтобы донести его до лагеря, не говоря уже о заповеднике. К тому же много времени я потратила на помощь Пайку. Все пошло не так. Мне хочется вопить, плакать и кричать, обвинить Пайка в том, что он упал в овраг, но я не могу. Во всем виновата я, и с этим мне придется жить до конца дней.

– Я пойду за совой, – говорю, подходя к Пайку. – Принесу Макгаффина, и мы попробуем вернуться к лагерю.

– Возьми коробки из моего рюкзака. – Пайк наклоняется вперед. – Там ему будет удобнее.

– Спасибо. – Достаю коробки. – Давай сначала посмотрю твою ногу.

Пайк сидит у дерева, отвернувшись от меня. Я проверяю повязку на его ноге. Кровь больше не течет, и шина держится хорошо.

– Очень больно? – спрашиваю, осторожно ощупывая ногу.

– Терпимо, – отвечает он, вглядываясь в туман.

– Если больно, скажи. Я помогу.

– Сказал же, все нормально.

Пайк потирает ногу и смотрит на меня, но лучше бы я не видела его взгляда. Пайк никогда не примет меня такой, какая я есть. В его глазах горит ненависть, которую не потушила бы и любовь.

Грань между любовью и ненавистью тонка, как лист бумаги, и остра как лезвие, и мы с ним оказываемся на стороне ненависти. Может, этому суждено было случиться, но почему тогда мне кажется, будто я потеряла что-то хорошее.

– Поешь пока.

Достаю из кармана батончик, не вспомнив сразу о той шутке. Но Пайк смотрит на него так, что у меня в голове вспыхивают воспоминания. Боль в груди становится сильнее. Я закрываю глаза, чтобы Пайк не увидел, как мне больно.

– Поешь. – Протягиваю ему батончик. – Я скоро вернусь.

Я ухожу как можно скорее, не оглядываясь на Пайка. В чаще туманно и серо, земля влажная и мягкая. По телу бегут мурашки, а холодный воздух касается кожи под порванной рубашкой.

Я бегу по магическому следу. Как же мне хочется вернуться к Макгаффину. Чувствую себя ужасно – я бросила его одного посреди леса. Пробираюсь через густые кусты ежевики и вдруг замечаю свою бейсболку, там, где ее и оставила.

Еще шаг, и показывается Макгаффин, а над ним угрожающе нависает койот.

Мое сердце ухает в пятки. Я замираю, чтобы не спугнуть хищника. Какая же я идиотка! Ну почему я не положила совуна на дерево или в дупло, чтобы его никто не тронул? С койотом все в порядке, а значит он пока не трогал Макгаффина.

– Прости, что ушла, – шепчу я.

Надеюсь, он знает, как мне жаль. Поворачиваюсь к койоту.

– Нет, – твердо говорю, глядя ему в глаза. – Уходи отсюда.

Койот не двигается и тихо рычит. Что-то внутри у меня обрывается. Я не призываю магию и не пытаюсь мягко отвести зверя от птицы. Я громко кричу, машу руками и бросаюсь к койоту.

Кажется, хищник сейчас кинется и разорвет меня в клочья, но койот разворачивается и бежит прочь, виляя между деревьями и валунами, а потом скрывается из виду.

Я падаю на землю. Макгаффин смотрит на меня. Он устал. Его взгляд тяжелый и остекленевший, но он рад меня видеть. Не верится, как сильно я привязалась к этому совуну после всех его выходок, но сейчас готова все отдать, лишь бы помочь ему выжить.

– Я тоже рада видеть тебя, – говорю я, снимая с Макгаффина полотенце.

Кровь идет, но новых ран нет.

Промываю рану, промачиваю ее бинтом и посылаю как можно больше магии в артерию. Больше ничего не могу сделать.

Я хочу снять проклятье, но у меня нет трав. Нужно найти что-то другое, но я боюсь надолго бросать Пайка. Если у него начнется заражения, я должна быть рядом.

– Прости, Макгаффин, – говорю я, собирая гнездо, – мне придется отнести тебя в другое место, но оно недалеко.

Я подстилаю полотенце в коробку и осторожно кладу на него сову.

– Пайк будет рад тебя видеть.

Беру бейсболку и осторожно поднимаю коробку.

Макгаффин смотрит на меня, пока я несу его, но потом его веки тяжелеют, и он с трудом держит глаза открытыми.

Придется снимать с него проклятье сейчас, и ни мама, ни Сара, ни кто-то еще мне не поможет. Кассандра так и не появилась, хотя уже должна быть здесь. Она больше не искала меня с помощью магии, и значит, что-то произошло.

Я осталась одна.

Пайк сидит, прислонившись к дереву с закрытыми глазами. На груди у него лежит упаковка от батончика. Я смущаюсь, когда на глазах у меня выступают слезы.

Пайк дергает головой и смотрит на меня. Я моргаю, чтобы прогнать слезы, и откашливаюсь.

– Он умирает. Нужно скорее помочь ему.

– Здесь? – спрашивает Пайк.

– Да.

Он печально смотрит на Макгаффина.

– Может, пришло его время? – спрашивает Пайк.

Он до сих пор не знает о проклятье. Я еще не рассказала ему об этом ужасном секрете.

С трудом сглатываю.

– Я хочу попробовать.

Надеюсь, Пайк не слышит, как срывается мой голос на последнем слове.

Мне кажется, Пайк сейчас начнет задавать вопросы или посоветует успокоиться, но нет.

– Хорошо, – говорит он и садится. – Чем я могу помочь?

«Хотела бы я знать», – думаю я про себя.

Все больше магии разливается в воздухе. С чего начать? Бабушка говорила, что проклятья самые непредсказуемые из чар, потому что у них есть собственная воля. Я боюсь, что вместо трав возьму что-то не то, и проклятье вырвется на свободу и бросится к Пайку. Прежде я никогда не отвязывала проклятья, а сейчас у меня даже нет ничего подходящего под рукой, чтобы сделать это.

В лесу повсюду магия. Наверняка среди этих древних деревьев отыщется что-нибудь сильное, чтобы принять проклятие. Я обыщу весь лес, но найду то, что мне нужно.

Лишь бы Макгаффин немного подождал. Дал мне время. Но у этого удивительного магического создания нет времени.

Туман поднимается выше. Как же долго мы здесь – Кассандра много часов назад искала меня. Прохладный ветер гуляет по лесу и приятно холодит мою разгоряченную кожу. Мокрые листья и крепкие ветви шелестят, вдалеке поют птицы.

– Какой у нас план? – спрашивает Пайк.

Я смотрю на него, внезапно понимая, что мне предстоит сделать. Избавляться от проклятья у него на глазах. Пайк не может уйти, и, если не сделаю все правильно, он пострадает.

Мне становится трудно дышать. Даже воздуха всего мира теперь недостаточно. Я встаю и расхаживаю из стороны в сторону, в ужасе думая, что же дальше.

Как жаль, что рядом нет мамы. Жаль, что спутниковый телефон разбился, и помощи не попросить. Жаль, что не могу поговорить с бабушкой, услышать ее голос, который всегда успокаивал меня. Рядом с ней можно было пережить самые тяжелые мгновения, а самые ужасные дни окрашивались яркими красками. Как же я скучаю по ней.

Сделав два вдоха через ингалятор, я сажусь рядом с совой. Разматываю полотенце и осматриваю рану. Крови слишком много.

Я раскачиваюсь на пятках, не в силах сдержать слезы, льющиеся по щекам.

Сосредоточься.

– В чем дело? – встревоженно спрашивает Пайк.

Перевожу на него взгляд. Он напуган.

– Скажи мне.

Оглядываюсь по сторонам, словно ища помощи, но ее нет. Потом делаю судорожный вдох и сажусь перед Пайком.

Он имеет право знать.

На губах у меня привкус соли, но мне все равно. Пайк видел меня такой разной, и сейчас не важно, что я плачу перед ним.

– Все плохо, – произношу дрожащим голосом. – Очень плохо.

– Господи, Айрис, да скажи уже в чем дело!

Вытираю слезы и киваю.

– Я прокляла тебя, – отвечаю очень тихо.

Пайк пораженно смотрит на меня.

– Что ты сделала?

– Прокляла тебя, – повторяю громче. – Я не хотела. То есть… хотела, но не желала, чтобы проклятие сработало.

Пайк выглядит так, словно ничего не понимает. Он чешет ногу и вздыхает.

– Объясни.

И я объясняю.

– Бабушка научила меня одному ритуалу, чтобы справляться с чувствами, которые не могу отпустить. С волнениями, тревогой, разочарованием, непониманием. Она научила меня создавать заклинания и проклятья, в которые можно вкладывать эти чувства, а затем привязывать заклинания к какому-нибудь предмету, скажем травам, и сжигать их. Это вроде как написать письмо, но не отправить. Я создавала заклинания, которые никогда не собиралась применять, чтобы справиться со своими чувствами. – Замолкаю и смотрю на Пайка. – Вроде обряда с желаниями, который придумал Лео.

Пайк вздрагивает, вероятно, злясь, что поделился своей трагедией со мной… с ведьмой.

– Так, – говорит Пайк и кивает. – Продолжай.

– Ты вряд ли удивишься, но до нашего похода я терпеть тебя не могла. А когда ты с ненавистью заговорил о ведьмах, я перепугалась. Каждый день нервничала, когда видела тебя. Ты же ненавидел магию. А потом ты сказал, что лучше бы тогда сгорела Эми.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на Пайка, его черты расплываются перед глазами.

– Эми была моей лучшей подругой. В ту ночь, когда ее парень сгорел, я была на том озере. После твоих слов об Эми, я испугалась, что ты узнаешь правду обо мне и моей семье и решишь навредить нам. Поэтому я написала проклятье, чтобы унять волнение и страх, но не успела сжечь его – сова слетела с дерева, и проклятье привязалось к ней. А потом сова улетела.

Я снова вытираю слезы и судорожно вздыхаю. Воздуха не хватает.

Пайк смотрит на сову.

– Так значит Макгаффин несет в себе проклятье, – медленно говорит он, обдумывая мои слова.

– Да, и оно связано с его жизнью. Если Макгаффин умрет, проклятье вырвется на свободу.

– Вырвется на свободу, – хмурясь, повторяет Пайк. – Как ты меня прокляла?

Я мотаю головой, не желая отвечать. Вряд ли смогу произнести это. Сдерживаю всхлип и опускаю глаза. Меня трясет от страха. Я создала заклинание, из-за которого Пайк может погибнуть так же, как погиб Алекс. Только когда я писала его, мне казалось, что никакой опасности нет. Я создала столько чар и все отдала земле, так что никто о них не узнал. А теперь мне нужно посмотреть Пайку в глаза и сказать, что сделала это намеренно. Я желала проклясть его и прокляла.

– Айрис, скажи, – просит Пайк.

Он не кричит и не требует. Его голос звучит устало, словно ему все равно… и от этого мне только хуже.

– Я прокляла тебя стать колдуном… Магом.

Сердце бешено колотится, а глаза широко распахиваются. Словно в замедленной съемке вижу, как Пайк вздрагивает и его глаза наполняются слезами.

– Что?

– Прости меня, – говорю поспешно. – Я написала это дурацкое проклятье, чтобы успокоить тревогу… и все. Ты не должен был узнать о нем; оно вообще не должно было воплотиться и сгореть, как мои прошлые заклинания, но помешала сова.

Мне хочется сдержать эмоции, чтобы дать Пайку время прийти в себя, но не могу дышать, не могу говорить спокойно.

– Мне так жаль.

– Тебе жаль? – зло кричит он. – Жаль? Господи, Айрис, ты же обрекла меня стать колдуном!

– Знаю! – кричу в ответ.

Я начинаю расхаживать из стороны в стороны. Не могу сидеть на месте.

– Знаю, – повторяю я.

Что сейчас чувствует Пайк? Он напуган и зол, у него сломана нога. Я вижу, как он чешет ее и напряженно выпрямляется.

– Как твоя нога?

Конечно, ему нужно скорее в больницу, выбраться из леса и оказаться подальше от ведьмы, которая прокляла его, и от совы, которая усиливает заклятие.

– Чертовски болит.

– Давай помогу.

Пайк смотрит на меня покрасневшими от слез глазами.

– Ты уже достаточно сделала!

Его слова ранят в самое сердце, и я прижимаю руку к груди, но боль не уходит. Я сажусь перед Макгаффином и глажу его по голове. Он смотрит на меня, дышит со свистом.

– Попробую отвязать от Макгаффина проклятье, пока он не умер, – говорю я.

Пайк закрывает глаза и прислоняется к дереву.

– Даже если совун умрет, кто-то сможет снять проклятье? Ведьмы из вашего совета?

Я медленно качаю головой и опускаю взгляд. Как сложно смотреть ему в глаза. Хотела бы я дать Пайку надежду, соломинку, за которую можно ухватиться, но ее нет.

– Нет, – отвечаю честно. – Если проклятье находит того, кому оно предназначалось, то все. Оно живет и умирает вместе с ним.

По щеке Пайка стекает слеза, и он поспешно вытирает ее. Я пытаюсь собраться с мыслями, но тщетно.

Он поднимает на меня взгляд.

– Ты правда меня так ненавидела, что прокляла?

На секунду я теряю дар речи. Не могу произнести и слова. Я вспоминаю, каково было работать с Пайком. Долгое время я думала, что терпеть его не могу. А потом Пайк сказал, что доставал меня, чтобы я отвлеклась и перестала себя накручивать. И кажется, это помогало. Может, у меня никогда и не было к нему неприязни.

– Я боялась тебя, – говорю твердо. – После суда над Эми моя жизнь рухнула. Люди стали подозрительными из-за того, что я ведьма, хотя раньше относились ко мне хорошо. Даже папа не смог этого вынести. Мы с мамой решили начать все с чистого листа и переехали сюда. А когда ты заговорил о ведьмах, я решила, что нам снова придется переехать. Начать все сначала. Оставить дом, который полюбила всей душой. – Замолкаю и смотрю на него. – Я очень боялась тебя.

Пайк вздрагивает, когда произношу последние слова.

– Прости, – тихо говорит он осипшим голосом. Потирает ногу и судорожно вздыхает. – Мне жаль, что ты так перепугалась из-за моих слов. Но я же не моральный урод, решивший уничтожить всех ведьм. Я не доверяю магии. Если бы я узнал о тебе, просто бы ушел. Вот и все. Я не стал бы разрушать твою жизнь.

«Просто бы ушел».

Эти слова больно ранят. Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, как мне плохо. Делаю глубокий вдох и секунду собираюсь с мыслями.

– Это уже неважно, – твердым голосом говорю я. – Когда мы разберемся с проклятьем, ты сможешь уйти. Но сейчас послушай меня внимательно. Когда сова умрет, в твоем разуме щелкнет переключатель и ты ощутишь окружающую магию, но управлять ею не сможешь. Тебя будет переполнять волнение и радость и подсознательно ты захочешь притянуть огромное количество магии потому, что можешь. Но твое тело не готово к такому, и магия сожжет тебя. – Замолкаю и тяжело сглатываю. – Если не будешь осторожным, она сожжет тебя дотла.

Перед глазами всплывает образ Алекса, горящего на берегу озера, и я пытаюсь его отогнать, но ничего не получается. Алекс охвачен огнем, Эми в ужасе, я бегу к ним и пытаюсь помочь.

Поморгав, перевожу взгляд на Пайка. Нет, с ним этого не случится. Я не допущу. Ни за что.

– Это случилось с парнем твоей подруги? – дрожащим голосом спрашивает Пайк.

– Да.

Он тяжело сглатывает и откашливается.

– Так, что нам нужно делать?

Сердце разрывается, когда я слышу страх в его голосе.

– Я помогу тебе. Клянусь, я не дам тебе погибнуть.

Пайк кивает, но сложно понять, верит ли он. Мне хочется успокоить его, но Пайк больше не доверяет мне.

Я смотрю на Макгаффина. Тот спокоен. Кажется, он с интересом слушал наш разговор, глядя то на меня, то на Пайка. Я поглаживаю его перышки.

– Но это не самое худшее.

Пайк молча на меня смотрит. Никогда еще на меня так не смотрели, словно я самое большое разочарование в мире. Тяжело вынести этот взгляд, и я отворачиваюсь.

– Сложно определить силу Макгаффина, – с трудом продолжаю. – Он усилитель и увеличивает мощь магии в себе и мощь проклятья. Если не смогу вовремя отвязать от него проклятье, оно превратит тебя в мага, но на этом не остановится. Оно затронет округу. Я не знаю, как это проявится, но в худшем случае оно обратит и других.

– А другие… – говорит Пайк, что-то обдумывая. – Они могут сгореть заживо?

– Да. Такой риск есть. – Стараюсь говорить спокойно, но это звучит скорее бессердечно. – Но не обязательно все закончится плохо, – продолжаю мягче. – Люди и раньше превращались в магов и выживали, но я больше не хочу лгать тебе, поэтому говорю откровенно. Обращение очень опасно.

– Вот черт. – Пайк пытается подняться. – Черт!

Он с трудом встает, но нога у него подгибается, и он падает, закричав от боли.

Я подбегаю, но он отталкивает меня.

– Не трогай меня!

– Давай я облегчу боль, – говорю, пытаясь дотронуться до его ноги.

– Нет! Не подходи. Не трогай меня. Не зови по имени. Делай все что нужно, чтобы спасти сову, снять проклятье, но не смей прикасаться ко мне.

– Хорошо. – Примирительно поднимаю руки. – Но ты ничем не поможешь мне, мучаясь от боли.

– Не говори так, будто это мой выбор, Айрис. Нет. Я здесь из-за тебя, и за эти дни ты ни черта не сделала лучше.

Он дышит быстро и рвано. Морщится, потирая ногу.

– Ты прав. – Отхожу от него подальше. – Но я все равно попытаюсь, а ты отдохни.

Пайк закрывает глаза, потирая ногу, а я приближаюсь к сове. В воздухе висит резкий металлический запах. Странно, что Пайк его не чувствует. Я вдыхаю, и потрескивающий от магии запах щиплет нос.

Поспешно собираю в округе ветки и корешки, чтобы привязать проклятье. В реликтовых лесах магии больше, чем где-либо на планете. Надеюсь, то, что собрала, сможет удержать заклятие.

Собрав побольше веток, я складываю их рядом с совой и приступаю. Отбрасываю мысли о Пайке и закрываю глаза. Сосредотачиваюсь на проклятье, на тех страхах, волнении и разочаровании, которые испытывала, когда создавала его. Представляю, как стою на заднем дворе у сарая, расстроенная, что мама не воспринимает слова Пайка всерьез, злая из-за его бессердечности.

Я лишь хотела отдать свои чувства земле, как меня учила бабушка. Не думала, что все так обернется.

Чувствую, как проклятье обретает форму, собирается в живую сущность, которую я могу забрать у птицы и передать чему-то другому.

Стараюсь дышать ровно, фокусируюсь на единственной цели.

У меня все получится.

Давай.

Макгаффин тяжело вздыхает, и я цепляюсь за проклятье. Когда он выдыхает, вытягиваю заклятие из его груди и бросаю в сосновые ветки, но что-то не так. Проклятье борется.

Я притягиваю его к сосновым веткам и корням. Представляю, как оно цепляется за иглы и впитывается в кору в ожидании, когда его сожгут.

Но ничего не получается.

Я отпускаю проклятье, и оно возвращается к Макгаффину.

Открываю глаза и с ужасом смотрю на совуна. Оглядываю землю, будто она может подсказать, что пошло не так. Наверное, я поторопилась или плохо подготовила сосновые ветки. Закрыв глаза, начинаю заново, более терпеливо. Но и на этот раз проклятье возвращается к сове. Я лихорадочно пытаюсь снова и снова, но ничего не получается.

– Что происходит? – спрашивает Пайк, и в его голосе сквозит ужас. – Ты сняла проклятье?

– Нет. – Мотаю головой, глядя на сову. – Не получается. Не понимаю, что делаю не так.

– То есть как не получается? – громко спрашивает Пайк и приподнимается, словно собирается подойти ко мне и сделать все самому.

Теперь, когда начала ритуал, вижу, как в Пайке зарождается надежда, и он всеми силами цепляется за нее. Надежда – могущественная сила, от которой невозможно просто отвернуться. Она будто маяк на скалистом берегу притягивает к себе все вокруг.

– Не знаю. – Страх разливается по телу, угрожая поглотить меня. – Должно было получиться.

– Так попробуй еще раз.

Он диким взглядом смотрит то на меня, то на сову.

– Пробую, – говорю я, вытирая о штаны взмокшие ладони. – Не получается.

– Так старайся лучше! – кричит он.

– Да замолчи ты! Это не помогает. Дай мне подумать.

Поднимаюсь и начинаю расхаживать по лесу, запустив руки в волосы.

Перебираю в голове все, что знаю о заклятиях и совах, об усиленной магии и привязанных проклятьях и наконец понимаю, почему у меня ничего не выходит.

Когда проклятье привязалось к сове, оно стало мощнее, крепче. Магия птицы усиливала заклятие, подпитывая его кровью и биением сердца. Проклятье, окутанное жизнью, росло и крепло, и теперь я не могу связать его с чем-то безжизненным.

Ему нужно бьющееся сердце.

Схожий сосуд, как говорилось в книге.

Из моего горла вырывается не то всхлип, не то крик. Ноги подкашиваются. Задача почти непосильная для меня, я не знаю, как справлюсь в одиночку. Не знаю, хватит ли сил.

Туман понемногу рассеивается, и сквозь серое полотно пробиваются лучи солнца и освещают деревья, не боясь проклятья, которое здесь обитает. Не боясь трагедии, которая может произойти, если не смогу ничего сделать. Солнечный луч падает мне на лицо, и я закрываю глаза, мгновение наслаждаясь теплом.

Меня осеняет так же внезапно, как солнце неожиданно выглядывает из-за облаков. Я могу привязать проклятье к себе. Сейчас такое редко случается, но раньше, когда не было контроля над магией, ведьм часто проклинали в наказание за преступления. Проклятья писали самые могущественные в общинах, основываясь на совершенном преступлении.

С тех пор прошло много десятилетий, но помню, как я читала о таком наказании в старых семейных текстах. Ведьму можно проклясть, и это сейчас самое важное.

Конечно, полностью это проблему не решит – я не хочу, чтобы Пайк жил в страхе, что со мной может что-нибудь случиться – но пока это единственный выход. Если получится привязать к себе проклятье, я вернусь в заповедник и попрошу о помощи.

Я бросаюсь к Макгаффину и сажусь перед ним. Боль пронзает колено, но я сдерживаю крик и стискиваю зубы, стараясь не обращать на это внимание. Совун тяжело открывает глаза и смотрит на меня. Больше всего на свете я хочу исцелить его и вернуть в заповедник, подарить ему долгую и счастливую жизнь, чтобы он мог следить за кем пожелает, ухать в ночи и летать за мной сколько угодно.

Но сейчас возможно только снять проклятье и подарить ему безболезненную смерть, чтобы он спокойно ушел в мир иной.

Я снова обволакиваю его нервы магией, чтобы ему стало лучше, и приступаю.

Проклятье крепко сидит в Макгаффине. Оно с радостно живет в усилителе, который способен превратить его в страшную трагедию. О таком проклятье пишут в книгах и шепчутся в ночи. О таком проклятье сочиняют жуткие песенки и стишки, чтобы предупредить о могуществе магии.

Такому ужасному проклятью даже не стоит давать названия.

Я осторожно начинаю вытягивать заклятие из совы. Наконец оно отделяется от птицы и повисает в воздухе, тяжелое и грозное. Я дышу ртом, чтобы не чувствовать резкий металлический запах. Открываю магию внутри себя, чтобы принять проклятье.

Частички устремляются ко мне. Древние деревья отдают мне немного магии, чтобы помочь. Кожа нагревается. И даже когда надо мной нависает проклятье, а симпатичный парень в ужасе смотрит на меня, магия мой дом. Она – это я.

Магия выливается из меня, освобождая место для проклятья, чтобы оно могло поселиться в моем теле. В схожем сосуде. Кажется, словно из меня выбили дух, словно часть меня ушла, чтобы дать место заклятию.

Я вдыхаю лесной аромат и выдыхаю, наполняясь проклятьем. Мне не хватает воздуха, когда заклятие проникает в меня и пытается отвоевать себе место. Оно цепляется за меня так, словно хочет избежать падения со скалы.

А потом проносится через мое тело и, не сумев ни за что зацепиться, возвращается к сове.

– Нет! – кричу, ударяя кулаками о землю.

Ничего не понимаю.

– Что случилось? – громко спрашивает Пайк, лихорадочно переводя взгляд с совы на меня и обратно.

– Не получается. Проклятью нужен кто-то живой, и я пытаюсь привязать его к себе, но оно не хочет цепляться ко мне.

Что-то надламывается в Пайке, и его надежда угасает. Маяк рушится и обломки падают в море, а Пайк остается в кромешной тьме. Он выглядит поникшим и очень печальным. Ни сердитым, ни испуганным, ни расстроенным. Печальным.

– Значит, всё?

Поднимаю на него взгляд и смотрю сквозь слезы.

– Нет, – говорю я.

Выясню, почему не получилось.

– Нет, я попробую еще.

Вытерев слезы, выпрямляюсь и пытаюсь снова. Проклятье борется, чтобы остаться в сове. Оно расстроено, что его беспокоят. Я выдергиваю его и с силой тяну, используя всю свою магию, чтобы схватить и удержать в себе.

Оно задерживается на секунду, бурля во мне, но потом снова вылетает. Я пытаюсь еще и еще, загоняя проклятье в свое тело, но оно каждый раз устремляется обратно к сове.

Я падаю на землю, и меня трясет из-за потери сил. Воздух переполнен магией. Кожа горит, но я продолжаю пытаться, потому что не знаю, что еще можно сделать.

– Айрис, хватит. – Рядом раздается голос Пайка.

Я резко открываю глаза. Пайк сидит передо мной. Видимо, подполз, пока я пыталась удержать проклятье. Я смотрю на него с сожалением, отчаянно желая все исправить, но не зная как.

Пайк нежно берет меня за руку и задирает рукав моей рубашки. Моя кожа покрыта ожогами. Я резко вдыхаю, глядя на красные рубцы. Долго так продолжаться не может, иначе меня ждет та же участь, что и Алекса. Никому, в том числе и ведьмам, не позволено пользоваться чем-то без ограничений, будь то магия, земля или океаны.

Нужно подумать.

Каждый вдох Макгаффина теперь сопровождается пронзительным свистом и хрипом.

– Я стараюсь, – шепчу, глядя в его большие черные глаза. – Дай мне еще немного времени. Прошу.

Я раскачиваюсь на пятках, опустив голову и закрыв глаза. Проклятие не привязывается к веткам, потому что у них нет сердца, и оно не привязывается ко мне, потому что…

Я сворачиваюсь клубком и закрываю голову руками. Сердце ухает в пятки.

Проклятье не привязывается ко мне, потому что я ведьма. Оно не может обратить меня, ведь я и так ведьма.

Я хватаю рюкзак Пайка и пытаюсь найти, чем можно приманить зверя.

– Проклятье не привяжется ко мне, потому что я ведьма, – объясняю, раскидывая вещи Пайка по земле. – Мне нужно здоровое животное, чтобы сделать это.

– В лесу очень тихо, – говорит он, оглядываясь вокруг. – Мы здесь одни.

Я смотрю на деревья. Золотистый свет просачивается сквозь ветви и падает на землю. Лес полон жизни, он гудит ею, но у меня нет ничего, чтобы отыскать и поймать животное. Пайк прав. Мы одни.

И даже если найду подходящего зверя, Макгаффин умрет раньше.

– Где же телефон? – спрашиваю, роясь в рюкзаке.

Вытаскиваю спутниковый телефон и поднимаю его, умоляя включиться и поймать сигнал.

– Он сломан, – говорит Пайк.

– А вдруг нет. Может, он просто треснул. Многие телефоны работают с трещинами.

Я держу телефон над головой, уставившись на экран и отчаянно надеясь, что он включится. Нужно позвонить Кассандре, узнать, где она, и попросить о помощи. Я не знаю, что еще делать. Мне нужна Кассандра.

Нужна.

Но телефон не включается.

– Он не заработает, – говорит Пайк, глядя на меня.

Отбрасываю телефон в сторону.

– Уходи отсюда.

Я сажусь перед Пайком и пытаюсь поднять его на ноги. Вряд ли он сбежит от проклятья. Наверное, нет. Но больше ничего не остается.

– Я помогу Макгаффину продержаться подольше, а ты иди к машине и уезжай отсюда. К моей маме. Она поможет, если проклятье настигнет тебя. Иди и…

– Ты же знаешь, что я не могу, – тихо говорит Пайк.

– Я дам тебе еще магии, чтобы уменьшить боль. У тебя все получится. Уходи и ни о чем не думай, – говорю, снова хватаясь за него.

Пайк останавливает меня.

– Айрис. – Впервые за несколько часов он смотрит на меня с нежностью. – Ты же знаешь, что я не успею. Макгаффин скоро умрет.

Я проглатываю рыдание, когда он упоминает Макгаффина, похитившего мое проклятье и мое сердце. Я хочу возненавидеть совуна и перестать волноваться за него, но не могу. Мне нужно, чтобы он выжил.

– Мне так жаль, – говорю я Пайку, Макгаффину и всем, кого коснется мое проклятье.

Надеюсь, мама сейчас вместе с Сарой. Они улыбаются и смеются, не зная, что скоро все изменится навсегда. Не зная, что все невзгоды ничто по сравнению с грядущим.

Я потеряю магию, меня будут судить в Магическом совете и обычном суде. Пайк скорее всего погибнет, многие обратятся в магов, не зная, как использовать магию. Начнется хаос, и все, потому что я написала проклятье для парня, который сказал, что не любит ведьм. Невообразимая трагедия.

– Я в любом случае превращусь в мага, – говорит Пайк, прерывая мои мысли.

Он не спрашивает, скорее утверждает, но я все равно киваю.

– Прости, – повторяю я, не зная, что еще сказать.

– Раз так, если ничего нельзя сделать, привяжи проклятье ко мне.

Я смотрю на Пайка.

– Что?

– Привяжи проклятье ко мне, – повторяет он твердым голосом, уже все решив. – Так никому не будет угрожать опасность. Только мне.

Мы смотрим друг друга. В лесу тихо и солнечно. А ведь Пайк прав. Я так отчаянно хотела спасти его, что не видела очевидного. Я не могу спасти его, но могу остановить проклятье, чтобы оно не задело других. Пайку не станет лучше от этого решения, оно не освободит меня от ответственности за свои действия и не даст новый шанс на отношения с этим парнем, но именно так сейчас и нужно поступить.

И только так.

– Уверен? – спрашиваю, хотя мы оба прекрасно понимаем, что другого пути нет.

На одно мучительное мгновение мне кажется, что Пайк заплачет. Он тяжело сглатывает, выпрямляется и кивает.

– Уверен.

– Хорошо. – Я вытираю слезы и сажусь прямо. – Я сделаю это.

Все вокруг, кажется, замирает. Стихает ветер, замолкают птицы. Не слышно ни воя койотов, ни шуршания зверьков. Словно лес затаил дыхание в ожидании.

Я притягиваю к себе больше магии, и кожа горит – я готовлюсь закончить эту кошмарную неделю.

– Пайк, послушай меня. – Замолкаю, чтобы он посмотрел на меня. – Когда проклятье войдет в тебя, ты захочешь притянуть магию так, словно впервые делаешь вдох. Ты ощутишь благоговейный трепет и восторг, захочешь еще, будешь притягивать все больше магии, пока она не сожжет тебя. Борись с этим желанием! Ты должен остановиться, когда я скажу, и поверить мне, что позже будет еще магия. Первые минуты самые тяжелые – если ты сможешь вытерпеть их, все будет хорошо.

Пайк смотрит на меня. Его глаза широко распахнуты, а руки дрожат. Я касаюсь его, и, к моему удивлению, он не отстраняется.

– Я помогу тебе пройти через обращение. Обещаю. Но мне нужна твоя помощь. Понимаешь?

Пайк тяжело сглатывает, глаза у него красные от подступающих слез.

– Понимаю, – едва слышно произносит он осипшим голосом. Откашливается и повторяет: – Понимаю.

Я сжимаю его руку.

– Хорошо.

Больше всего сейчас я хочу помочь ему успокоиться и расслабиться.

– Расскажи что-нибудь правдивое, – повторяю его слова.

– Что? – спрашивает Пайк, глядя на меня.

– Пока я отвязываю проклятье, расскажи что-нибудь.

Пайк кивает. Кажется, он понимает. Судорожно вздыхает, закрывает глаза и прислоняет голову к дереву. Я поворачиваюсь к сове и приступаю.

– Помню, когда впервые узнал о ведьмах, – говорит Пайк, словно разговаривает сам с собой. – Мне было лет шесть или семь, я играл с соседским мальчишкой. Он сказал, что на свете есть люди, которых называют ведьмами, и они могут использовать настоящую магию, как показывают по телевизору.

В последний раз тянусь к проклятью, слушая голос Пайка, который успокаивает мое бешено колотящееся сердце.

– Я не поверил ему и побежал домой спросить у родителей. Они сказали, что это правда, и с тех пор я был очарован ими. Магией. – Он говорит все тише. Его голос дрожит.

Он напуган и ранен, и ему нужно в больницу.

Замечаю, что он потирает ногу. Я молча отрываюсь от заклятия и посылаю магию Пайку, чтобы частицы уняли боль. Пайк выдыхает, и я знаю, что он чувствует ее и видит звезды.

– У меня было много книг о магии. Мы с ребятами играли в ведьм и колдунов, бегая и раскидывая все вокруг, словно могли изменить мир.

Я улыбаюсь про себя, думая о Пайке, который претворяется колдуном. Напоминает, как мы с Эми учились магии, когда убегали в долину и практиковались в простеньких чарах до самой ночи – я на животных, она на меня.

Возвращаюсь к проклятью и начинаю вытягивать его из совы.

– Когда Лео немного подрос, я рассказал ему о магии. Помню, как он загорелся. Он думал, что это круто. Мы оба так думали, – говорит Пайк, делая вдох.

Его трясет то ли от холода, то ли от страха, а может и от того, и от другого.

Я отправляю Пайку еще магии, чтобы согреть.

– Спасибо, – тихо благодарит он, и сердце у меня сжимается.

Я продолжаю.

– Может, поэтому папа так хотел вылечить Лео магией. – Его голос срывает, словно только сейчас он это понял. – Ведь Лео обожал ее. И как было бы чудесно исцелить сына магией, которую он считал самой крутой на свете.

Пайк делает долгий судорожный вдох, и я понимаю, что он плачет.

– Когда Лео умер, вся моя любовь к магии превратилась в ненависть. Жгучую, лютую ненависть. Я жил одной яростью и долгое время думал, что никогда не оправлюсь. Думал, что она разъест меня изнутри.

Последняя частица проклятья отпускает сову и повисает в воздухе передо мной. Кожа у меня пылает. Стараясь не думать о жаре, продолжаю.

– Ярость все еще во мне. Я пытаюсь спрятать ее за колкостями и шутками, но она не уходит, – говорит Пайк.

Я протягиваю поток магии к груди Пайка, чтобы проклятье вошло в него. Руки дрожат, и я сдерживаю крик боли, когда по ним идут новые ожоги. Почти все.

– Когда-то я думал, что магия классная, – едва слышно шепчет Пайк. – Считал, что в мире нет ничего удивительнее магии.

Поднимается ветер и треплет мне волосы. Пайк смотрит на меня. Я чувствую его тяжелый взгляд и наконец поднимаю на него глаза. Проклятье пульсирует в воздухе, и я больше не могу удерживать его. Кажется, в любую секунду меня охватит пламя.

– Может быть, я снова полюблю магию, – говорит он.

С этими словами я отправляю проклятье к Пайку, прямо ему в грудь. Пайк содрогается, пытаясь отбросить заклятие, но то уже надежно укрепилось. Он кричит, и мне требуются все силы, что сдержаться и не броситься к нему, не вернуть проклятье сове.

Руки дрожат, слезы льются по щекам, но я крепко держу проклятье.

Заклятие разрастается внутри Пайка, и я чувствую, как оно овладевает им, как его щупальца обвивают сердце и легкие, проникают в кровь и бегут к мозгу.

Затем одним резким выпадом заклятие пронзает разум и щелкает переключателем.

Включен.

Пайк задыхается, его мир расширяется. Его перестает трясти, и он замирает.

Наступает тишина. Мы все молчим: Пайк, я, Макгаффин. Молчат даже деревья, звери и ветер.

Вдруг Пайк прерывисто вдыхает, и магия вокруг него оживает.

Всё.

Я опускаю руки и ползу к нему. Всхлипываю от боли, когда одежда трется о мои ожоги, когда рана в колене раскрывается больше.

– Пайк. – Подползаю к нему и беру за руку. – Поговори со мной. Как ты себя чувствуешь?

Он молчит, но от моего прикосновения не вздрагивает и не отталкивает меня. Лежит неподвижно, вдыхая тишину.

– Она… повсюду, – наконец отзывается он, и в его голосе звучит не то удивление, не то отчаяние.

Лес оживает. Поднимается ветер, проносясь свозь ветви и обдувая мне кожу. Звери выбираются их нор, карабкаются по деревьям, птицы поют.

Воздух вокруг Пайка пульсирует энергией, нагреваясь все сильнее. И я понимаю, что он притягивает к себе магию, утопает в ней. Ее слишком много.

– Пайк, не тяни! – говорю я поспешно, пытаясь привлечь его внимание.

Но он меня не слышит. Его глаза закрыты, и он впитывает магию, словно воду, которую не пил несколько дней.

Я трясу его за плечи и вглядываюсь в лицо.

– Пайк, послушай. Если не остановишься, сгоришь заживо. Прекрати!

Пайка начинает трясти, и его кожа нагревается так быстро, что я чувствую жар даже через одежду. Но он не останавливается.

– Пайк! – кричу я.

Он резко открывает глаза и смотрит на меня диким и испуганным взглядом, слезы блестят на его ресницах.

– Я не могу остановиться, – говорит он осипшим голосом так, словно ему потребовались все силы, чтобы произнести эти слова.

Я пытаюсь придумать, как помочь ему. Но я живу с магией всю жизнь и понимаю ее интуитивно. Это все равно, что пытаться объяснить, почему у меня бьется сердце – я не знаю, оно бьется и все.

– Так, – говорю, пододвигаясь ближе. – Скажи, куда твоя магия хочет пойти. Куда она тянется сильнее всего: к сове, деревьям или ко мне?

– Что? Не знаю, – сквозь зубы отвечает Пайк. Он лежит с крепко зажмуренными глазами, его трясет.

– Подумай, Пайк! Куда ее тянет больше всего?

Он открывает глаза и смотрит на меня.

– К тебе, – порывисто отвечает он. – К тебе.

Я отбрасываю мысли о том, что чувствую в эту секунду, когда его слова проникают мне в самое сердце и пробуждают то, чего не смею желать, о чем не смею даже надеяться.

– Сосредоточься на мне. Направь на меня всю свою энергию, свое намерение. Если сосредоточишься на мне, магия последует за твоими мыслями.

– Я не могу, – задыхаясь, произносит Пайк. Его голос напряжен от боли. – Не могу выключить ее.

– И не нужно, – говорю поспешно. – Перенаправь магию на меня.

Его кожа краснеет. У нас мало времени. Собрав все силы, делаю глубокий вдох и тяну магию Пайка к себе. По коже у меня бегут новые ожоги и слезы текут по щекам.

– Пусть твоя магия стремится ко мне. Отпусти ее. Открой глаза и посмотри на меня, – говорю, стиснув зубы, и тяну так сильно, как только могу. – Прямо сейчас.

Пайк переводит на меня взгляд, и я умоляю его понять, умоляю перестать бороться со мной. Мы смотрим друг на друга, затаив дыхание от боли и ужаса. Собрав всю волю в кулак, оттягиваю его магию, цепляюсь за нее и привлекаю к себе. Притягиваю ее с силой, о которой даже не подозревала. Что-то переключается в Пайке, его глаза широко распахиваются, когда магия мчится ко мне волной жара и огня.

Вскрикнув от боли, я падаю, и меня подхватывает прохладная, влажная земля. Внезапно все прекращается. Пайк перестает притягивать магию, и я тоже. Пытаюсь подняться, но не могу пошевелиться. Я дышу учащенно и неглубоко, мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Глаза закрываются, ловя лучики света.

– Айрис? – зовет Пайка, подползая. – Получилось. – Его голос вот-вот сорвется.

Я пытаюсь ответить, но не могу произнести ни слова. Кажется, будто мир охвачен пламенем, но, оглянувшись, я вижу силуэты деревьев и Пайка, склонившегося надо мной. Вижу тысячи оттенков зеленого и солнечный свет, отражающийся в дождевых каплях.

С трудом дыша, выговариваю:

– Ингалятор.

– Да-да, сейчас, – говорит Пайк, хватая мой рюкзак.

Он снова подползает ко мне и подносит ингалятор к моему рту. Дрожащей рукой нажимаю на него и делаю глубокий вдох. Жду несколько секунд и вдыхаю еще раз.

– Спасибо, – говорю наконец.

Почувствовав себя лучше, сажусь и смотрю на Пайка.

– Как ты? – Я внимательно оглядываю его с ног до головы – нет ли у него новых ран или ожогов. Нет, только перелом. В остальном все хорошо. Пайк выжил.

Теперь он маг, но он жив.

– Вроде ничего.

Он оглядывает себя, словно желая убедиться. Тяжело и громко вздыхает.

– Не призывай пока магию, – предупреждаю его. – Я сегодня потратила слишком много сил и не смогу тебе помочь, если ты будешь колдовать. Сегодня можно осознать магию, прочувствовать ее, восхититься, но больше не притягивай ее. Пока не надо.

Пайк кивает и опускает взгляд.

– Тебе было больно из-за меня? – спрашивает он, и мне хочется заплакать. Пайк беспокоится обо мне, хотя я не заслуживаю его сочувствия.

– Я поправлюсь, – отвечаю, хотя кожа у меня адски горит.

И приходится собирать всю силу в кулак, чтобы не разреветься и не потерять сознание. Но я все же беру себя в руки.

– Не знаю, что сказать. Одних извинений никогда не хватит, но мне правда очень жаль. Ты даже не представляешь, как. Я не жду, что ты простишь меня, но все равно хочу попросить прощение. – Замолкаю и делаю судорожный вдох. – Если хочешь, я буду рядом или наоборот уйду. Обещаю. Я верю, что однажды ты полюбишь магию. Ты не выбирал ее, и я ничего не могу изменить, но могу научить тебя любить ее, – говорю дрожащим голосом.

Лес появляется и исчезает перед моими глазами, пока боль накатывает волнами.

Пайк кивает, но ничего не говорит. Его лицо напряжено, губы плотно сжаты. Ему нужно время, чтобы все обдумать, и я дам ему столько времени, сколько понадобится. Но я рада, что он меня выслушал.

Макгаффин судорожно вздыхает, и я обращаю все свое внимание на него. Пытаюсь не замечать боль и оставаться в настоящем моменте, рядом с совуном. В глазах все плывет, и я тру веки, умоляя себя не терять сознание. Держись.

Я подползаю к Макгаффину, дрожа от напряжения. Он смотрит на меня огромными черными глазами.

– Я здесь. Никуда больше не уйду, – обещаю я.

Я останусь с ним в этом магическом лесу, пока смерть не разлучит нас.

Кажется, где-то хрустнула ветка, впрочем, может, и нет. Боль затуманила разум, и я не уверена в том, что слышу, вижу и чувствую. Пайк сидит рядом, и, похоже, ему лучше.

Мне все сложнее двигаться. Боль от ожогов невыносима, и тело сопротивляется, когда я подвигаюсь ближе к Макгаффину. Но я хочу, чтобы он знал: я рядом, он не один. Даже если бы он смог продержаться еще немного, я бы не смогла довезти его до заповедника.

Даже не знаю, как мы сможем добраться до дома.

Сейчас я не могу пользоваться магией, так что от меня никакого толка. Я истратила слишком много энергии и боль не дает мне сконцентрироваться. Нужно поправиться прежде, чем призывать магию. Мама знает, где мы, и Кассандра сказала, что идет к нам. Так или иначе, нам помогут.

Я нежно перекладываю совуна себе на колени. Он с трудом держит глаза открытыми. Его веки слегка приподнимаются и снова опускаются. Я глажу его перья и укутываю в полотенце, чтобы он не замерз. Пайк сидит рядом. Мы молчим, а Макгаффин смотрит то на меня, то на Пайка.

Теперь я точно знаю, что он нарочно улетел в лес, чтобы я пришла за ним. Только не понимаю, почему.

Я глажу Макгаффина, и внезапно перед глазами встает сцена, как мы с Пайком практикуемся в магии на берегу моря. Так же как мы с Эми делали в детстве. Пайк улыбается и целует меня, ветер треплет мне волосы, а над нами кружит стая чаек. Видение такое яркое, что кажется, будто вижу его наяву.

Я отнимаю руку от совы, и видение исчезает так же внезапно, как появилось.

Я моргаю несколько раз, возвращаясь в настоящее, но сердце ноет. Хочется, чтобы видение воплотилось в жизнь. Мне сложно поверить, что Макгаффин решил таким образом свести нас с Пайком, но когда вспоминаю, как тот улетел из заповедника, а потом, когда мы с Пайком спорили в лесу, это не кажется чем-то невероятным.

Когда папа стоял и смотрел, как я сажусь в такси и уезжаю, то решила, что больше никому не буду доверять. Только себе и маме. И мне было этого достаточно. Но я сказала Пайку слова, которые пообещала никогда не произносить вслух. Сказала, что я ведьма, и позволила ему узнать мою сокровенную тайну, но мир не рухнул. Моя жизнь не разрушилась, как я того ожидала.

Дрожь бежит по телу совуна, словно ему холодно, и я теплее укутываю его в полотенце. Он лежит у меня на коленях, и я чувствую, как он успокаивается.

– Тебе больше не нужно бороться, – шепчу я.

Пайк смотрит на Макгаффина, его лицо напряжено, глаза покрасневшие. Он говорил, что они с братом считали магию самой удивительной вещью на свете. Конечно, она не прогонит его боль, горе и гнев, но возможно, что-то изменит. Пайк – звездный маг, и поэтому его магия тянулась ко мне. Звездные колдуны и ведьмы помогают справляться с болью детям и взрослым, облегчая лечение.

Ужасно, что Лео не получил тогда помощи. Непростительно и бесчеловечно. Но теперь Пайк может дать другим то, что требовалось его брату, и это смягчит его боль.

А может, я пытаюсь оправдать себя за превращение, которое никогда не должно было случиться, и Пайк возненавидит магию и меня до конца своих дней.

Но не могу избавиться от ощущения, что нам обоим был нужен этот поход, и Макгаффин знал это.

Не зря совы священны для ведьм. Нет ничего удивительного, что совун помогал мне. Конечно, все произошедшее может быть чередой бессмысленных совпадений, но прожив семнадцать лет с бабушкой, я склонна верить в обратное.

«Что такое совпадение, если не тончайшая магия?».

Папа всегда закатывал при этом глаза, но бабушку это не волновало. Она верила в себя и свои убеждения, и в конце концов папа перестал говорить о совпадениях, чтобы бабушка не повторяла свой вопрос. Но мы с мамой понимали ее и всегда соглашались.

Макгаффин слегка дергается, и я убаюкиваю его. Он едва дышит, биение его сердца почти не слышно.

– Я здесь, – говорю, и впервые за эти дни совун настороженно смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как смотрел, попав к нам в заповедник.

Он зарывается в мои объятья и переводит взгляд на Пайка, а потом снова на меня. Он глядит на меня несколько секунд и медленно закрывает глаза.

Я прижимаю его к себе, когда он делает последний вдох. Чувствую, как магия покидает его тельце и разливается среди деревьев, которые сохранят ее на долгие века.

Ничто не потеряно.

Слезы льются у меня по щекам и падают на перышки Макгаффина. Я раскачиваюсь взад и вперед, не желая отпускать его. И когда больше не могу держать его, когда боль становится невыносимой, делаю единственное, что остается: хороню среди древних деревьев, которые он так любил, окружая листьями папоротника, мхом и многовековой магией.

Я тихо молюсь за Макгаффина, благодарю, что он присматривал за мной, и предаю его земле.

Я долго стою над могилой, а потом бреду к Пайку. Боль от ожогов становится сильнее, и лес перед глазами начинает вращаться. Я ищу что-то, чтобы не упасть, но хватаю лишь воздух.

Глаза закрываются, и я падаю.

Я слышу, как Пайк зовет меня, и ко мне бежит ведьма, похожая на Эми.

* * *

– Айрис! Айрис, ты меня слышишь?

Я с трудом открываю глаза. Все вращается. Кассандра склоняется надо мной и убирает волосы с моего лица. Ее черты расплываются. Я слышу, как Пайк спрашивает, кто она, но не вижу его. Я хочу увидеть, но не могу поднять голову.

– Кассандра, – отвечает она, не отводя от меня взгляда. – Из Магического совета.

Я снова закрываю глаза. Моя голова клонится на бок, но Кассандра говорит что-то еще. Чувствую, как она закатывает мне рукава, потом штанины. Мне хочется оттолкнуть ее, попросить перестать, но не могу произнести и слова.

Как бы я хотела, чтобы мама была сейчас рядом.

– Господи, – выдыхает Кассандра, осматривая меня. – Как она еще жива?

Откуда-то из-за ее спины раздается дрожащий, расстроенный голос Пайка. Я открываю глаза, но не могу разглядеть его лица.

– Я не знал, что она так плоха, – произносит он, глядя на мои ожоги. – Правда не знал.

– Ей нужно в больницу, – спокойно и уверенно, как всегда, говорит Кассандра. – И тебе тоже.

Перед глазами все темнеет и появляются ярко-белые точки, мерцающие в безбрежной пустоте. Я вздыхаю, когда боль отступает, а жар и покалывания на коже ослабевают.

– Спасибо, – говорю, пытаясь разглядеть лицо Кассандры.

Расслабляясь, позволяю магии проникнуть в меня.

Я смотрю Кассандре в глаза.

– Помоги ему.

Кассандра кивает и отходит от меня. Я слышу, как она звонит куда-то и рассказывает о нас. Я выдыхаю. Скоро нас заберут отсюда. Врачи вылечат мои ожоги и перелом Пайка, я увижу маму и Сару.

– Прости, что не пришла раньше, – говорит Кассандра, возвращаясь ко мне. – На меня напал дикий зверь.

– Я не смогла спасти его. – Мой голос срывается, и я не знаю, о ком говорю: о Пайке или о Макгаффине.

– Ты пыталась. Это все, что мы можем сделать.

Кассандра уже видела, как умирают священные совы. Она заботится о них в дикой природе, наблюдает за их поведением, а значит лучше понимает, как они уходят из жизни. В ее голосе звучит боль.

– Скоро прибудет помощь, – говорит она.

Я киваю. На большее сил не хватает.

Кассандра молча сидит рядом, поглядывая на меня и Пайка – все ли с нами хорошо. Я хочу поговорить с Пайком, рассказать про Кассандру и ее работу с усилителями, но у меня нет сил. Нет слов. Я хочу коснуться его, взять за руку, чтобы он знал: я рядом, но он слишком далеко.

– С ним все хорошо, – говорит ведьма и кладет ладонь мне на руку, чтобы я отдохнула.

Я и не поняла, что тянулась к нему.

– Заражения нет, кровотечение почти прекратилось. Он полностью поправится, когда кость срастется.

– Хорошо, – отзываюсь, не открывая глаз.

Хочется спать, но мешают ожоги, и даже магия Кассандры не может полностью унять боль. Хотя она немного ослабла, и я благодарна за это.

– Я рада, что ты здесь, – слабым голосом произношу я.

– Я тоже.

После суда я не видела Кассандру такой нежной и заботливой. Что-то надламывается во мне, когда я понимаю, как суд разделил столько жизней на до и после. Жизнь Эми, Кассандры и мою.

Даже если Кассандра и ощущает, что Пайк маг, она не подает виду и ничего не говорит. Я хочу спросить, почему она молчит; почему не ругает, что я поступила как Эми и подвергла Пайка опасности.

Но мне так больно, что на слова нет сил.

Я молчу, позволяя тишине окутать и успокоить меня в ожидании спасателей.

Пайк несколько раз интересуется, как я. Да, его голос звучит напряженно, гневно и расстроенно, но он все же говорит со мной. А это уже что-то.

– Все нормально, – осипшим голосом тихо отвечаю я.

Не уверена, что Пайк слышит меня, но чувствую что-то на своей ноге и открываю глаза. Приподнимаю голову. Пайк положил руку на мой ботинок и поспешно убрал.

Я лежу, то теряя сознание, то приходя в себя. Я едва ощутила его прикосновение, в глазах все плывет. Может, мне показалось.

Не знаю, сколько времени проходит, когда наконец раздаются шаги. Кассандра встает. Слышатся приглушенные разговоры, но я не могу разобрать ни слова. Солнце уже садится, окутывая лес серовато-синим цветом. Кажется, надо мной пролетела летучая мышь.

Спасатели подходят ко мне с длинными металлическими носилками. Они представляются, кладут меня и Пайка на носилки и несут через лес, а потом спускают по тропе. Мне тошно от того, что не вижу Пайка, его лица, не знаю, больно ли ему? Все ли с ним хорошо? В одно мгновение его жизнь изменилась, и теперь он лежит на холодных носилках в окружении незнакомцев.

Я вздрагиваю при каждом шаге, когда холод металла обжигает покалеченную спину, но магия Кассандры помогает. Она идет за нами, а потом отстает. Наверное, хочет забрать наши вещи из лагеря.

Я открываю глаза. Сумерки сменяются ночью, и в небе мерцают звезды. Как же поразительна магия, которую видят так немного людей. Я приложу все усилия, чтобы Пайк полюбил ее. Надеюсь, что он, как и я, будет восхищаться магией и считать ее самой удивительной в мире, как думал когда-то в детстве. Надеюсь, однажды он перестанет сожалеть о нашем походе.

– Почти пришли, – говорит женщина из бригады скорой помощи, и я чувствую, что мы больше не спускаемся, а идем по ровной земле.

Невдалеке стоят две машины скорой помощи. Мое сердце сжимается, когда я вижу, как Пайка относят в автомобиль. Жаль, что я не могу быть рядом с ним. Мне больно от мысли, что он будет там совсем один, и я борюсь со слезами, щиплющими глаза. Пытаюсь разглядеть его, когда меня несут мимо машины, поднимаю голову и вытягиваю шею, но не вижу его. Я зову, но Пайк не слышит, и я борюсь с желанием, чтобы не спрыгнуть с носилок и не броситься к нему.

Но ведь это я превратила его в мага. Пайк бы не захотел, чтобы я сидела рядом, как не захотел бы, чтобы та ведьма-мошенница пришла на похороны его брата. От этой мысли мне становится дурно.

Я закрываю глаза, когда меня кладут во вторую машину скорой помощи, но когда двери почти закрываются, раздается мамин голос.

– Подождите!

Она забирается в машину.

– Мам? – зову, больше не в силах сдерживать слезы.

Меня пробивает дрожь, когда я вижу ее. Боль от ожогов становится сильнее, когда магия Кассандры ослабевает.

– Сара тоже здесь, малыш. Она с Пайком.

Я киваю. В горле все так сдавило от боли, что не могу говорить, но мне столько нужно сказать.

Мама садится рядом и берет меня за руку.

– Доченька, что случилось?

Мама нежно смотрит на меня сквозь слезы, и я сжимаю ее руку. Как же я рада, что она здесь.

– Я не смогла спасти сову, – всхлипываю я.

– Ничего страшного, – говорит мама. Она гладит меня по голове и целует в лоб. – Ничего страшного. Отдыхай. Потом расскажешь.

Машина трогается с места, ее ало-рыжие огни прорезают черную ночь. Я думаю о Макгаффине, который мирно покоится под деревьями в лесу, и безмолвно прощаюсь с ним. Надеюсь, он почувствует мое прощание.

Может, из-за боли или недосыпа, но, клянусь, я чувствую, как поток магии тянется от горы к автомобилю, последняя связь между Макгаффином и мной.

Ничто не потеряно.

На третий день в больнице меня навещает Кассандра. Я постаралась приготовиться к любому наказанию, которое совет сочтет нужным, но когда она входит в палату, я вздрагиваю. Надеюсь, она не заметила.

Мама сидит на диванчике у окна, покусывая губу. Я рассказала ей о своих злоключениях, как все началось с проклятья и закончилось превращением Пайка в мага. Она знает о последствиях и понимает, что суд имеет полное право лишить меня магии. Мама сидит, нервно покачивая ногой. Она проводит руками по ногам, пытаясь успокоиться. Выглядит она измученной и напуганной, а я так хотела видеть ее счастливой.

Переглянувшись с ней, я одними губами произношу: «Люблю тебя».

– Рада видеть тебя, Изобель, – говорит Кассандра.

Раньше у них были очень хорошие отношения, и они много лет дружили. Кассандра тепло смотрит на маму, но в ее голосе нет былой нежности, с которой она говорила со мной в лесу.

– И я рада видеть тебя, Касс, – отзывается мама.

Странно, что мама называет Кассандру ласкательным именем в такой ситуации, но это в ее духе, и мы все прекрасно это знаем.

Спинка моей кровати приподнята, и когда ведьма садится на стул рядом со мной, я смотрю ей прямо в глаза. Как же она похожа на Эми: такие же длинные темные волосы и большие карие глаза. Если бы не очки в тонкой оправе и не седые пряди, я бы решила, что передо мной сидит моя лучшая подруга.

Кассандра открывает папку с документами и кладет на нее руки, напоминая, что она не Эми и пришла сюда не с дружеским визитом.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Лучше. Спасибо, что помогла нам.

– Жаль, что я не пришла раньше.

Изменилось бы что-нибудь, если бы она пришла раньше? В голове вертится столько вопросов. Интересно, видит ли это Кассандра?

Она заправляет прядь за ухо и внимательно на меня смотрит, словно пытается решить, как говорить со мной: как член совета или как старый друг семьи. Мне никогда не понять, как она решилась вести дело Эми. Она наверняка знала, чем все закончится, но сколько ей понадобилось сил и самоотверженности, чтобы не передать дело другому.

– У меня к тебе пара вопросов. – Кассандра достает ручку. – При работе с усилителями мы не только наблюдаем за их поведением, но и записываем, как они умирают. Такова процедура. На следующей неделе я буду писать отчет о смерти совы, но раз ты была там, расскажи, что произошло.

Ладони у меня взмокли, и я вытираю их об одеяло, глядя на маму. Я думала, Кассандра начнет спрашивать о Пайке, о моем поступке, и не понимаю, она не знает об этом или ждет моего признания.

Мама кивает мне, и я делаю глубокий вдох. Я больше не хочу жить в постоянном страхе, что мой секрет когда-нибудь раскроется. Я жила так два года и страшно устала. Не хочу лгать, чтобы выгородить себя. Пайк не мог защититься от меня, а значит и я не должна искать защиты.

– Сова умерла у меня на коленях. Я держала ее и она умерла мирно. На птицу напал медведь и ранил ее. У нее была порвана артерия и сильное внутреннее кровотечение. К сожалению, не смогла остановить его, и сова погибла. Я похоронила ее в лесу. – Мой голос срывается, и я неловко откашливаюсь, пытаясь взять себя в руки.

Кассандра делает заметки.

– Это в общих чертах, но все куда сложнее.

Она перестает писать и поднимает на меня глаза.

– Я тебя слушаю.

– Сова была проклята. Я написала заклятие, чтобы превратить Пайка в мага, а сова перехватила его. Пайк однажды сказал кое-что, и я забеспокоилась из-за его слов, но правда не хотела, чтобы проклятье вырвалось. Ритуал, которому научила меня бабушка…

– Отдать земле. Я помню, – бесстрастно говорит Кассандра.

Я киваю. Конечно, она помнит о ритуале. Она ведь тоже знала бабушку.

– Сова слетела с дерева как раз в ту минуту, когда я привязывала проклятье к травам. У меня и в мыслях не было по-настоящему проклинать Пайка. Я целую неделю пыталась все исправить, но, когда на сову напал медведь, времени уже не оставалось. Я рассказала Пайку о том, что сделала и он попросил привязать проклятье к нему, чтобы оно не обрушилось на округу. Так я и сделала.

Кассандра слушает, не отрывая от меня взгляда и не делая никаких заметок.

– Надо было сразу позвонить нам, когда сова улетела из заповедника, – говорит она.

– Знаю. Но я не думала, что сове грозит беда. Я хотела принести ее обратно в заповедник, отвязать проклятье и все исправить… – Слова застревают в горле, и на глазах выступают слезы. – Чтобы совет ни о чем не узнал. Чтобы я не потеряла магию.

– Как Эми потеряла свою, – говорит Кассандра.

– Да, – отзываюсь еле слышно.

Она закрывает папку и, посмотрев на часы, переводит взгляд на маму.

– Изобель, там у палаты ждет Пайк. Пригласи его, пожалуйста. И дай нам пару минут наедине, хорошо?

– Пайк здесь? – спрашиваю я, и сердце начинает бешено колотиться.

Я не разговаривала с ним с тех пор, как нас привезли в больницу. Мама сказала, что ему сделали операцию и выписали два дня назад, но он не отвечал на мои сообщения.

Я тяжело сглатываю.

– Я подожду у палаты, – говорит мама и сжимает мне руку.

Она открывает дверь и что-то говорит. С бешено колотящимся сердцем смотрю на ее спину. Мама выходит из палаты, и заходит Пайк.

Мы встречаемся взглядами и он замирает. Он стоит на костылях, сломанная нога в шине до самого бедра, но выглядит он вполне здоровым. Мне хочется потянуться к нему, коснуться, попросить прощения. Сказать, как я волновалась и скучала. Но я не двигаюсь с места.

Кассандра выходит из палаты, а я пытаюсь придумать, что сказать, найти нужные слова, но их нет. Мы смотрим друг на друга, и я собираюсь заговорить, как в палату входит Кассандра со складным стулом, и момент упущен.

– Присаживайся, – говорит она Пайку, и тот садится.

– Перейдем сразу к делу. Превращение в мага считается незаконным, если после обращения человек погибает или получает серьезные увечья или же если его превращают против воли. Но таких случаев мало, потому что риск смерти слишком велик. – Кассандра замолкает.

Наверняка, она сейчас, как и я, думает об Эми.

Она тяжело сглатывает.

– Если ничего из вышеперечисленного не применимо, то случай можно рассматривать как неосторожное использование магии, и последствия этого куда легче. При обычных обстоятельствах я бы поговорила с Пайком наедине, но вчера он попросил лично рассказать о своем решении тебе.

– О своем решении?

Я смотрю на Кассандру, потом на Пайка, но он избегает моего взгляда. Он смотрит себе на колени, его очки немного съехали с переносицы, и он поправляет их. Стекло так и осталось треснутым, и сердце у меня ноет сильнее.

– Пайк жив, ногу он сломал не из-за превращения в мага. Чтобы возбудить уголовное дело, Пайк должен дать показания, что его обратили против воли.

Кажется, будто из палаты резко исчез весь воздух. Я пытаюсь успокоиться и дышать ровно, но меня охватывает ужас. Пайк столько пережил, а теперь ему еще предстоит сделать такое тяжелое решение. Это неправильно.

Он поднимает на меня глаза. Смотрит печально. Сердито. Растерянно.

– Все нормально, – спокойно говорю я, чтобы он поверил.

Это я во всем виновата, а не он, и я приму любое решение, которое ему придется принять.

– Все хорошо, не волнуйся, – заверяю Пайка.

– Пайк, ты что-то решил? – спрашивает Кассандра.

– Да.

Он смотрит на меня еще мгновение и переводит взгляд на Кассандру.

В животе у меня все скручивает. Кажется, что меня сейчас стошнит.

– Я не буду свидетельствовать, что меня обратили против воли.

– Пайк. – Я резко сажусь и ловлю его взгляд. – Не нужно лгать ради меня.

– А я и не лгу ради тебя, – твердо возражает он. – Когда-то я думал, что магия самая удивительная вещь на свете. – Он замолкает и, кажется, что сейчас заплачет, но он делает глубокий вдох и собирается с духом. – Я лучше попробую снова открыть для себя магию, чем всю жизнь буду убеждать себя, что мне плевать на тебя и что с тобой случится. И судя по всему, возможно только одно из двух.

– Я не хочу, чтобы ты потом сожалел, – едва слышно отзываюсь я.

– Я тоже не хочу этого, поэтому принял такое решение. – Пайк поворачивается к Кассандре. – Это мой ответ.

– Хорошо, – говорит она.

– Это все? – спрашивает он.

– Пока да.

Пайк кивает и встает. Он подхватывает костыли и бросает на меня взгляд. Я стараюсь не моргать, боясь, что наша связь исчезнет. Как же рада, что с ним все хорошо, что сейчас он рядом.

– Да, ты прокляла меня, но ты также рисковала своей жизнью, чтобы все исправить. А это что-то да значит, – говорит он.

И уходит.

Я тяжело и громко выдыхаю и откидываюсь на спинку кровати. Силы вдруг покидают меня. Мама молча заходит в палату и садится на диванчик.

– Пайк прав, – говорит Кассандра. Она снимает очки и потирает лицо, и я не уверена, чего ожидать. – Не буду описывать, во что превратилась жизнь Эми после той ночи. Ты была там… Думаю, ты и сама все прекрасно понимаешь. Эти два года я постоянно обвиняла себя, что не смогла найти лазейку в законе, не смогла помочь сестре сохранить ее магию после того, как она потеряла любимого. И об этом я буду сожалеть всю жизнь.

Искренность Кассандры поражает меня. Глаза щиплет от слез. Я не знаю, почему она говорит мне это, но хочу выслушать ее до конца. Мне необходимо выслушать ее.

– Я не хочу снова предавать суду молодую ведьму и нести еще одно бремя. Тем более ведьму, которая когда-то была мне как родная. Вот как мы поступим. Если ты признаешься, что неосторожно использовала магию, я порекомендую совету не проводить судебное разбирательство и попрошу дать тебе шестьдесят часов работы в нашем сообществе.

Я не знаю, что сказать. Наказание куда мягче, чем я заслуживаю.

– Это очень мягкое наказание, – говорит мама, потому что я так и не смогла произнести ни слова. – Спасибо.

– Я не собираюсь взваливать себе на плечи новое бремя. Но, Айрис, с этой минуты тебе запрещено проводить ритуалы твоей бабушки. Никаких заклинаний, никаких проклятий. Какими бы пустяковыми они ни были. Тебе запрещено их делать. Понятно?

– Да, – отвечаю я, теребя простыню.

Это разумно, да и цена крошечная, чтобы отплатить Кассандре за ее помощь, но как же больно отказываться от своих ритуалов. Я вспоминаю об обряде Лео, и к горлу подступают слезы – Пайк сделал мне невероятный подарок. Я все же смогу заменить ритуал бабушки, и на сердце уже не так тяжело.

– Знаешь, ты потрясающе справилась. Немногие ведьмы смогли бы выдержать такой напор магии. К тому же ты пыталась спасти другого человека. Гордись собой, Айрис.

– Спасибо, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

И снова мне хочется вернуться в ту ночь на озере и помочь друзьям.

– И последнее. Теперь ты ответственна за Пайка, и эти шестьдесят часов ты будешь обучать его, как пользоваться магией.

– То есть?

– Ты научишь его быть магом. Как использовать магию и как относиться к ней ответственно. Обучишь нашим законам и правилам, что можно, а что нельзя, и поможешь ему начать новую главу в жизни. Пока он не научится использовать магию самостоятельно, ты за него отвечаешь.

Обучить магии недавно обращенного непросто. Совет обычно нанимает специально подготовленных ведьм или колдунов для такой работы. И Пайку придется согласиться на это, хотя у совета нет никакой власти над ним, ведь он не сделал ничего плохого.

– Может, лучше это сделает кто-то опытный? Я же не знаю, как обучить мага пользоваться магией.

Кассандра кладет руки на папку.

– У Алдеров непростые отношения с ведьмами и Пайк ясно дал понять, что он возьмет академический отпуск и станет обучаться магии только с тем, кому доверяет. А тебе он доверяет.

Я удивленно смотрю на Кассандру.

– Он сам так сказал?

– Да.

От этих слов тепло разливается у меня в груди. После всего случившегося Пайк доверяет мне.

– Хорошо. – Я смотрю Кассандре в глаза. – Я обучу его.

– Отлично. – Она поднимается. – Мы попросим кого-нибудь из совета помогать тебе поначалу. – Она подходит к двери, но замирает. – Мне жаль, что тебе столько пришлось вынести. Я говорю сейчас от лица всего совета. Мы восхищены твоим упорством и силой воли. Ты вытерпела столько боли, пытаясь остановить проклятье. Ты спасла Пайку жизнь, Айрис. Не будь слишком строга к себе.

– Спасибо.

Кассандра переводит взгляд на маму.

– Очень рада была тебя увидеть.

Мама кивает.

– И я тебя.

Она встает и обнимает Кассандру, что-то шепчет ей, а та крепко зажмуривается и слушает.

Мама отстраняется, а Кассандра оправляет жакет и откашливается.

– Кассандра, – зову я.

Она оборачивается.

– А Эми не будет против, если я позвоню?

Улыбка отражается на губах. Такая легкая, едва уловимая.

– Узнаешь, только если позвонишь. – Она открывает дверь и смотрит на меня. – Поправляйся, Айрис.

И уходит.

Через неделю меня выписывают, и мама везет меня в заповедник повидаться с Зимой. Меня не было дома лишь две недели, а повсюду уже расцветает весна. Трава напиталась зелеными красками, а земля – жизнью. Прорастают полевые цветы и птицы поют часами.

Я оглядываю деревья, но совы, которую ищу, там нет. Окинув взглядом ветви еще раз, захожу в вольер с волками.

Зима мчится ко мне и прыгает вокруг, дергая за руки. Она отходит немного, чтобы не сбить меня с ног и не поцарапать. Я присаживаюсь и, обняв волчицу, глажу ее.

– Я скучала по тебе, – говорю, и Зима лижет мне лицо.

Она сидит рядом, спокойная и сильная. Вдалеке бегает волк, которого мы с мамой спасли. Он теперь вместе с сородичами, и я улыбаюсь. Скоро мы выпустим его в лес, в его родной дом. Не всех животных, которых мы берем в заповедник, потом можно отпустить на волю, и всегда радостно, когда кто-то из них возвращается в лес.

Просидев час рядом с Зимой, я забегаю в служебный домик. Сара сегодня приготовила мои любимые блюда, и мне не терпится вернуться домой и сесть за стол с родными. В домике никого, а значит я могу спокойно зайти и ощутить его присутствие здесь.

Пайк.

Понемногу он начал общаться со мной. Мне сложно не видеться с ним; не писать сообщений каждый час, чтобы узнать, как он. Я хочу дать ему время побыть одному, но сегодня страшно скучаю. Я открываю дверь и захожу в офис, где висит толстовка Пайка с логотипом заповедника и кружка с надписью «Крутая утка» и изображением утенка в солнцезащитных очках.

Я провожу пальцами по кружке и толстовке. Мне хочется вдохнуть ее запах, но, если Пайк когда-нибудь узнает об этом, я от стыда сквозь землю провалюсь. После окончания учебного года он будет работать в заповеднике на полную ставку, а я стану обучать его магии. Если он захочет помогать людям, ему придется затем обучиться звездной магии, но я могу научить его основам, нашим законам и правилам и рассказать, как жить с магией.

Я достаю телефон из кармана, чтобы отправить ему сообщение, но останавливаюсь – я всегда так делаю, когда очень хочу написать ему. Пайк сам позвонит, когда будет готов, и мы поговорим.

Убрав сотовый, я собираюсь выйти из офиса, когда замечаю записку, приклеенную к своему шкафчику. Я отклеиваю ее, и мое сердце уходит в пятки. Такую записку мог оставить только Пайк.

«Открывать осторожно! Содержимое внутри может спасти жизнь!»

Смотрю на послание. Когда он успел написать его? Он уже поправился? Улыбался ли, когда писал это? Аккуратно сложив послание в карман, открываю шкафчик.

Я отскакиваю назад. Десятки батончиков вываливаются на пол. Их так много, что ими можно уложить пол в подсобке. Я ошарашенно смотрю на них, а потом разражаюсь смехом так, что живот начинает болеть и глаза слезиться.

– Только представь, сколько можно на них продержаться.

Я оборачиваюсь, и вот он. Стоит в дверях, опираясь на костыли.

Пайк выглядит самим собой: легкая усмешка, растрепанные волосы, новые очки. Мне хочется броситься к нему, но боюсь, что он не обрадуется.

– Пару месяцев точно, – говорю я.

Медленно он подходит ко мне, помогая себе костылями. Наклонившись, поднимает батончик и протягивает мне.

– Надеюсь, ты понимаешь, как мне трудно, – говорит Пайк серьезным тоном.

Я опускаю взгляд, мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Прости. Как бы я хотела…

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу эти батончики, – обрывает он меня.

Я поднимаю глаза и вижу, что на его губах играет усмешка. Меня охватывает радость.

– Ты в своем репертуаре, – фыркаю я.

– Именно, – довольно заявляет Пайк. – Ты не выносила меня, пока мы работали вместе, а что будет, когда ты станешь меня обучать?

Я снова фыркаю и невольно смеюсь.

– Могу себе представить.

Пайк подходит ближе, и я прислоняюсь к шкафчику, опасаясь, что не устою на ногах.

– Прости меня, пожалуйста, – говорю я. – Мне правда очень жаль.

– Знаю.

Он смотрит на меня серьезно. Изучает мое лицо, потом медленно заправляет прядь волос мне за ухо.

– Я всю неделю думал. Вот чем, по сути, занимался. Пытался понять, чего хочу от жизни, куда мне дальше двигаться и что сказать родителям, но не мог сосредоточиться. Каждый раз, когда пытался поразмышлять, мыслями возвращался к тебе.

– Правда? – спрашиваю, с трудом сглатывая.

– Да, и, если честно, это бесило.

– Сожалею, – говорю я, чуть улыбаясь.

– Очень сомневаюсь. – Пайк улыбается, но снова принимает серьезный вид.

Он нежно закатывает рукав моей рубашки, вздрогнув при виде красных вздутых шрамов, которые никогда уже не исчезнут. Мне хочется опустить рукав, чтобы спрятаться от его взгляда, но я больше не желаю скрываться. Пайк закатывает и другой рукав. Осматривает мои руки и болезненно морщится.

– Ты едва не сгорела, пока пыталась спасти меня от проклятья, и вытерпела столько боли, чтобы уменьшить мою. – Он выдыхает и качает головой. – Мне нужно много сил, чтобы ненавидеть тебя, Айрис, а я не хочу тратить силы на это. Лучше я прощу тебя.

– А ты сможешь? – спрашиваю, и во мне начинает теплиться надежда.

Я не жду, что мы вернемся туда, где были той ночью в палатке, когда он целовал и касался меня, и смотрел так, будто ему нужна только я и никто больше. Мне хватит и дружбы, смеха и шуток.

– Заклинание стало для меня проклятьем только потому, что я ненавижу ведьм, так?

– Да. – Киваю. – Я обожаю магию и быть ведьмой. Я бы никогда не посчитала это проклятьем.

Пайк вздыхает и подходит еще ближе. Теперь он стоит так близко, что я могу положить голову ему на плечо или поцеловать. Могу ощутить его дыхание на своей коже.

– Тогда научи меня, как любить магию.

Мы стоим неподвижно и смотрим друг на друга. Я не знаю, как принять его прощение, но точно знаю, как научить полюбить магию; полюбить то, как вселенная оживает от одной мысли. Пайку столько предстоит открыть – целый мир, и я жажду показать ему этот новый мир.

Медленно и нерешительно Пайк наклоняет голову, и я пытаюсь понять – не ошиблась ли? Может, зря надеюсь? Он смотрит мне в глаза, потом на губы, и я уверенно наклоняюсь к нему. Когда касаюсь губами его губ, мне кажется, что я снова могу дышать. Пайк целует меня нежно и спокойно, мягко и осторожно, и на душе у меня становится легче.

Пайк Алдер знает, что я ведьма.

Он знает, что я прокляла его, а теперь и сам стал колдуном.

Он целует меня, и я понимаю, что сейчас он хочет только этого. Прислоняюсь к шкафчику и обнимаю его, запускаю пальцы в его волосы и вдыхаю дыхание. Нежно касаюсь лица и щетины, когда он целует меня.

Мне хочется остаться здесь навсегда, быть в этом мгновении, но я знаю, что будут новые мгновения, новые поцелуи и новая жизнь, наполненная магией.

Пайк слегка отстраняется и прижимается ко мне лбом, закрыв глаза, словно не может вынести разлуки.

– Я скучал по тебе.

– И я скучала.

Неохотно отстраняюсь и смотрю на настенные часы. Мама и Сара ждут меня, да и я сама уже страшно хочу домой.

– Поужинаешь с нами сегодня? – спрашиваю, не желая прощаться.

– С радостью.

Пайк берет меня за руку, и мы пробираемся сквозь море батончиков в прекрасные сумерки.

День морозный. Туман густым полотном стелется по земле, и от него веет приятной прохладой. Мама показывает посетителям заповедник, Пайк еще поправляется, а я снова работаю весь день. Как приятно вернуться к рабочим будням. С улыбкой кивнув посетителям, которых мама провожает к птичнику, я иду к волкам.

Зима следует за мной повсюду, словно я исчезну в любую секунду. Она скулит, когда я ухожу, и ощетинивается, когда мы приносим новых животных. Мне кажется, волчица обижена, что я не взяла ее с собой. Она словно говорит, что могла бы предотвратить все наши злоключения.

Любая работа пока отнимает много времени. Даже с маминой магией кожа у меня все еще очень чувствительная и иногда стоит пошевелить рукой, как от боли на глазах выступают слезы. Удивительно, как меняется мое состояние, от легкого покалывания до непереносимой боли. Не понимаю, почему так происходит.

Но с каждым днем я иду на поправку и рада вернуться к работе.

Кассандра не обманула. Совет прислушался к ней. Меня познакомили с ведьмой, которая будет помогать обучать Пайка в течение шестидесяти часов, назначенных советом. Но надеюсь, что впереди меня ждет еще много часов, недель и лет.

Для меня это совсем не наказание. Вовсе нет.

Я иду через лес к сараю, где мама обычно занимается ветеринарными делами. Дэн должен привезти сегодня раненую лису. Пока мама будет осматривать ее, я обучу Пайка, как магией успокаивать животных. Его магия тянется больше к людям, но ему нравятся наши уроки с животными. Ему приходится отбрасывать свои знания и заново учиться, сплетая науку и магию.

Общение с животными для ведьм и колдунов настоящий дар, и Пайк никогда не принимает его как нечто данное, даже когда расстроен или чувствует вину за то, что радуется магии, которая все еще связана для него со смертью брата.

Я дезинфицирую большой металлический стол и мамины инструменты, а потом раскладываю их. Дверь распахивается, и в сарай на костылях входит Пайк.

– Для чего все это? – спрашивает он, осматривая инструменты.

– Для раненой лисы. Дэн привезет ее через пару часов. Заодно покажу тебя, как успокоить животное магией.

– Обожаю лис. Надеюсь, рана неопасная.

– Дэн сказал, что все серьезно.

Я достаю из настенных шкафчиков перчатки, марлю, шприцы и кладу их у стола. Никогда не знаешь, что тебе понадобится, но некоторые инструменты мы используем почти всегда.

Случайно коснувшись холодного стола, я вздрагиваю и прижимаю руку к животу.

– Ты как? – спрашивает Пайк, обеспокоенно глядя на меня.

Прошло уже полтора месяца, но он всегда спрашивает, как я, если что-то не так.

– Хорошо. – Я касаюсь его руки. – Просто немного болит.

– Научи, как облегчить боль, – просит он уже не в первый раз.

– Научу, но чуть позже. Такая магия сложновата. К тому же, – кладу руку ему на грудь, – мне помогает не только магия.

– Да ну? – Пайк отставляет костыли и опирается на стол. – А что еще?

Я обнимаю его за шею, играя с его волосами.

– Давай покажу.

Он слегка улыбается и поправляет мне выбившуюся прядь, не отрывая от меня взгляда.

– Покажи.

Приподнявшись, закрываю глаза и целую его. Я не прижимаюсь к нему из-за ожогов, но мне хочется крепко обнять его и ощутить всем телом.

Пайк берет мое лицо в руки, чтобы не задеть ожоги, и я чувствую себя бесценной. Словно я сокровище, которое он нашел в горах и привез с собой.

Я приоткрываю рот, наслаждаясь тем, как у Пайка перехватывает дыхание, как он гладит мне волосы и касается лишь шеи, чтобы не задеть ожоги.

Я провожу пальцами по его шее, плечам, спускаюсь к груди и животу. Пайк напрягается. Я кладу руки на его бедра и медленно целую его, а потом с неохотой отстраняюсь.

– Как же я хочу быть ближе к тебе.

Он улыбается.

– Было бы неплохо. Но мне и так нравится.

– Пока сойдет.

Я сжимаю ему руку и отхожу. Кажется, все нужное для мамы я подготовила.

Пайк ловит меня за руку и поворачивает к себе.

– Мне всего хватает, – серьезно говорит он. – Мне хватает тебя.

Я покашливаю и опускаю взгляд. Мне неловко из-за того, что хочется плакать. Что его слова западают мне в душу, словно я ждала их всю жизнь.

– Ты так говоришь, потому что я убираю за тебя вольер с ленивцами. – Недоверчиво гляжу на него. – И я не верю, что гипс мешает тебе это делать.

– Как жестоко и несправедливо. Даже если мне придется чистить вольер каждый день до конца жизни, мои чувства не изменятся.

– Да, конечно.

– Конечно, – со всей серьезностью говорит Пайк. Он замолкает, и на его губах играет легкая усмешка. – Не верится, что ты прокляла меня. Я ведь само обаяние.

– Всего один раз, – фыркаю я.

Я рада, что Пайк теперь шутит об этом, наслаждается магией и принимает ее, но в глубине души меня все равно терзает чувство вины.

Он не выбирал быть магом, и я всегда буду чувствовать себя виноватой. Но его непринужденные шутки и смех помогают мне немного успокоиться и не так часто думать о своем поступке.

Когда он охает от удивления и благоговения, используя магию, мне кажется, что однажды я все же смогу простить себя и поделиться магией, которую обожаю больше всего на свете, с Пайком, который стал мне так дорог.

– Мне нужно еще кое-что сделать, пока не приехал Дэн. Если тебе надо отдохнуть, посиди здесь. Я скоро вернусь.

Ставлю раскладной стул, и Пайк смотрит на меня с благодарностью.

Я выхожу из сарая и иду к служебному домику, но внутренний голос говорит свернуть на лесную тропу. Утренний туман рассеялся и показались верхушки деревьев, неподвижно смотрящие в хмурое небо.

Воздух морозный и свежий, словно после дождя. Я никогда не думала, что можно найти родственную душу не в человеке, а в месте, но именно здесь и обрела ее.

Через пару недель прилетает Эми. Она проведет у нас лето, поможет в заповеднике и немного отвлечется от Небраски. Морской воздух исцеляет и замедляет течение жизни. Надеюсь, Эми станет здесь лучше. Надеюсь, она исцелится. Я уже знаю, что показать ей, где нам погулять, на какие пляжи сходить, хотя уверена, что заповедник ей понравится больше всего.

Я иду в лес, где уже не слышно ни посетителей, ни животных заповедника, ни автомобилей. Впереди пробегает белка. Поднимается ветер, донося соленый воздух с моря, и я немного ежусь от холода.

Вдалеке раздается гудок – Дэн приехал.

Я спешу к сараю. Прячу руки в карманы и опускаю голову, чтобы не споткнуться о камни или корни. Я уже выхожу из леса, когда внезапно раздается звук. Сначала не обращаю на него внимание. В лесу много разных животных. Но есть в этом звуке что-то знакомое, и я медленно поворачиваюсь.

Я возвращаюсь к тропе и замираю, прислушиваясь. Ничего. Ни звуков, ни шелеста. Покачав головой, иду обратно. И вдруг снова.

Долгое уханье.

Тишина.

Два коротких уханья.

Снова тишина.

И последнее уханье.

Как будто ухает моя северная пятнистая сова. Я бегу в лес, оглядывая деревья и дупла. Но совы здесь нет, такого не может быть. Глупо на это надеяться.

А потом вспоминаю мамину историю о ведьме, которая наложила на сову проклятье, чтобы та уничтожила дом мужчины, убившего ее мужа. Легенда гласит, что даже спустя столетия птица до сих пор летает в округе, на веки привязанная к месту проклятья.

– Макгаффин? – спрашиваю я.

Порыв ветра проносится перед моим лицом и треплет волосы. Я от души смеюсь, и на глазах выступают слезы.

Похоже, Макгаффин остался, чтобы преследовать Пайка, как та сова из легенды, которая летала над проклятой землей. С огромной радостью я понимаю, что мы никогда не избавимся от этого несносного, громкого совуна, который отправил нас бродить по лесу, потому что ему просто так захотелось.

– Добро пожаловать домой, – говорю я. – Знаешь, как Пайк будет рад тебя слышать!

Я бегу в сарай.

Я не вижу Макгаффина, но чувствую, что рядом со мной летит северная пятнистая сова.

От всего сердца благодарю, если вы прочитали мою книгу.

Впервые идея для книги пришла мне в голову, когда я подумала «о проклятой птице на северо-западном побережье», и удивительно, но меня горячо поддержали. Я так благодарна, что меня окружают люди, которые верят в мои идеи. Рада, что им нравится то, что я делаю, и рада, что они помогают вернуться обратно на тропинку, когда забредаю слишком далеко.

Спасибо Элане Рот Паркер, моему замечательному агенту, которая помогла мне преодолеть многие трудности, связанные с книгой. Спасибо тебе за все. И всей команде литературного агентства Лоры Дейл. Вы так хорошо отнеслись к моим романам.

Благодарю своего редактора Энни Бергер. Мне повезло работать с тобой. Спасибо за твой энтузиазм, проницательность и неизменную поддержку – твоя вера в меня и мою книгу помогла отбросить все сомнения.

Спасибо всей команде Sourcebooks Fire и тем, кто работает за кулисами, чтобы мои работы увидели свет. Как приятно создавать книги вместе с вами! Бет Оленичак, ты звезда! Благодаря тебе мои книги находят своих читателей. Мэдисон Нанкервис, спасибо за невероятные идеи и то, что книга вышла в свет с такой помпой. Дженни Лопес, Кэсси Гутман и Келси Фенске, спасибо, что подготовили эту книгу для читателей. Спасибо Лиз Дрезнер и Николь Хауэр за шикарный дизайн обложки, а также Мишель Мэйхолл за прекрасный внутренний дизайн книги. Маргарет Коффи и Кейтлин Лоулер, спасибо, что познакомили меня с замечательными библиотекарями, преподавателями и книготорговцами. Эшлин Кейл, а тебе спасибо, что познакомила меня с читателями. И наконец мой издатель Доминик Ракке, благодарю, что твое издательство стало чудесным домом для меня и моих книг.

Кэролин Швейц, спасибо тебе за все время, которое ты мне посвятила.

Благодарю команду северо-западного побережья. Люблю вас! Рейчел Линн Соломон, пускай нас разделяет океан, но я всегда думаю о тебе. Хизер Эзелл, ты голос, которому доверяю в те минуты, когда не доверяю своему собственному. Тара Цай, ты всегда поддерживаешь меня. Джулия Эмбер, спасибо, что ты переехала в Сиэтл и так быстро стала моей подругой. Рози Тор, ты помогла написать конец книги.

Эдриенн Янг, Кристин Дуайер, Адалин Грейс и Дия Мишра, благодаря вам я обожаю свою работу даже в самые худшие дни. Вы мой спасательный круг. Изабель Ибаньес, Шелби Махёрин и Джордан Грей, спасибо за бесконечную любовь и поддержку. Мне повезло, что вы у меня есть.

И конечно спасибо приюту для животных «Хищники сердца». Вы вдохновили меня написать о природном заповеднике. Спасибо и настольной игре «Крылья» (Wingspan), в которую я играла во время пандемии и которая помогла мне с идеей.

Моей собаке Доплер, которая сидит рядом со мной каждый день. Ты моя постоянная спутница, когда я пишу, переписываю и снова пишу.

Чип, благодарю, что ты есть в моей жизни.

Мама и папа, спасибо, что показали мне все волшебные места, где мы живем: Санривер, Кэннон-Бич, Оушен-Шорс, Ливенворт и наш собственный дворик. Я так люблю вас!

Мир, эта книга посвящена тебе, но этого недостаточно. Только благодаря твоей бесконечной поддержке и безусловной любви я смогла написать ее. И как только другие писатели могут жить без тебя? Без тебя моя жизнь не была бы такой яркой и полной.

Тай, я влюбилась в тебя, когда мы гуляли в горах (хоть ты и говорил всегда, что «вот-вот вершина», а до вершины мы так и не добрались). Лучше наших прогулок для меня нет ничего. Спасибо, за твою любовь и дружбу. Люблю тебя всем сердцем.

И, конечно, спасибо Иисусу за чудеса, восторг и любовь.

Рейчел Гриффин – автор бестселлера New York Times «Высшая ведьма». Она родилась и выросла на северо-западе Тихого океана. Рейчел всей душой любит природу: горы, океаны и леса. Она обожает хмурое небо и грозы и надеется, что в ее любимом штате Вашингтон поселятся новые вампиры. В свободное время она бродит по лесу, читает у камина или пьет очень много кофе и чая. Она живет со своим мужем, маленькой собачкой и коллекцией комнатных растений. Посетите ее страничку в социальных сетях @TimesNewRachel или сайт rachelgriffinbooks.com.